Сара Сук

Встретимся в синий час

1

Йена

Вот такие звуки здесь применили для забвения: свистки паровоза, шорох чемодана на колесиках, который везут по гравию, стук дождевых капель о раскрытый зонтик. Мне это казалось ужасно романтичным, такие звуки можно слушать бесконечно – чем я и занималась. Из всех кассет эта пока что оставалась моей любимой. Но для Пациента 1562 это было больше чем звуки на пленке. Это были воспоминания, которые он хотел стереть.

– Интересно, о чем это?

Я вытаскиваю наушники, пристраиваю провод на шее и прислоняюсь спиной к стене – я сижу на полу в окружении картонных коробок, полных кассет. Даниэль Флорес, мой супервайзер, высовывается из-за кучи коробок – на самом ее верху в небезопасном положении примостился ноутбук.

– Ты о чем? – спрашивает Даниэль. Темная кудрявая прядь упала ей на лоб. Даниэль сдувает ее с глаз.

– О Пациенте 1562. – Я открываю плеер, висящий на поясе моих джинсовых шорт, вынимаю кассету, с мечтательным вздохом укладываю ее обратно в пластиковую коробочку. – Интересно, что за воспоминание он стер. Звучало так красиво, но наверняка это было что-то грустное, раз он захотел забыть.

Даниэль прижимает пальцы к вискам и медленно, глубоко выдыхает.

– Йена, ты хочешь сказать, что все это время ты слушала кассеты вместо того, чтобы, на секундочку, заниматься своей работой?

– М-м-м... Нет. В смысле, не все время.

Меня всего неделю назад приняли в клинику Sori of Us, или, если короче, просто клинику Sori, на должность ассистента архивариуса – звучит круто, но про саму работу этого никак не скажешь, и мой супервайзер от меня не то чтобы в восторге. Не могу сказать, что у меня совсем нет задатков для получения звания работника месяца и все такое, но откуда взять мотивацию на архивацию тысяч кассет, если можно вместо этого просто сидеть и их слушать?

Даниэль не успевает обрушить на меня свою неуклонно растущую – и вызывающую у нее мигрень – ярость. В дверь негромко стучат, и на пороге появляется доктор Мира Пэ с коробкой из Dunkin' Donuts. Я поспешно вскакиваю, отцепляю от пояса плеер, прячу его за спину, а наушники стискиваю в кулаке. Доктор Пэ улыбается нам, а потом замечает выражение лица Даниэль.

– Просто хотела проверить, как у вас тут дела, – говорит она жизнерадостно, но при этом бросает на меня весьма колючий взгляд.

– Здрасьте, доктор Пэ. У нас все отлично, – отвечает Даниэль. Благослови ее Господь. Она, конечно, задвинута на правилах, но не стукачка. – Это пончики?

Даниэль торопливо принимает коробку двумя руками. Доктор Мира Пэ, основательница клиники и одна из ведущих исследовательниц в области стирания памяти, пользуется абсолютно заслуженным уважением у всех в Sori и за ее пределами. Она гений, босс, первопроходец, и я больше ни у кого не видела такого идеального маникюра.

– Даниэль, надеюсь, моя дочь не слишком тебя напрягает, – говорит она.

Ах да. Еще она моя мама.

Даниэль со смехом отмахивается:

– Нет-нет, что вы. Она отлично справляется.

– Просто замечательно, – добавляю я. – В Воспоминарии все прекрасно, как всегда.

Брови доктора Пэ взлетают вверх, и я быстро поправляюсь:

– То есть в Архиве. В Архиве все прекрасно, как всегда.

Я называю это помещение по-разному. Официально оно именуется Аудиоархивом, но для меня это Библиотека звуков, Обитель забытого и – мое любимое – Воспоминарий, комбинация слов «воспоминания» и «колумбарий», место, где стертая память обретает последний приют. Раньше Воспоминарий представлял собой битком набитую кладовку с хлипкими полками при клинике – и впечатляющее собрание картонных коробок, доверху набитых кассетами, в маминой пусанской квартире. Они стояли под боком у холодильника, заполняли гостевую спальню, служили подставкой под телевизор и кофейным столиком в гостиной. Даже сейчас дома я иногда натыкаюсь на кассеты – утраченные воспоминания, забившиеся между диванных подушек или за тостер.

Но по мере того как росла репутация Sori, росла и ее площадь. В этом году у клиники наконец-то появилось новенькое помещение для хранения пленок, новенькие стеллажи и новенькая вакансия для человека, который будет за все это отвечать, – архивариуса. А также вакансия ассистента архивариуса.

Архивариуса на неполный рабочий день нашли быстро, а должность ассистента учредили специально для меня, потому что доктор Пэ ни за что на свете не могла позволить своей единственной дочери окончить школу, не имея ни планов на колледж, ни четкой картины будущего. Если у меня нет плана, значит, мама составит его для меня и заставит выполнять – поэтому, получив школьный диплом, я была вынуждена собрать вещи и прилететь из Ванкувера в Пусан, чтобы все лето трудиться в клинике.

– Не сочтите за наглость, но нам действительно нужен второй человек? – спросила Даниэль, когда я только приступила к работе. – Я могу заниматься Архивом и одна.

– Я в этом не сомневаюсь, Даниэль, но только подумай, насколько быстрее все будет с ассистентом, – сказала доктор Пэ. – К тому же я надеюсь, ты благотворно повлияешь на мою дочь. Йена, ты знала, что Даниэль – писательница? И она приехала сюда из Америки – будет год учиться в Национальном университете Пусана! Я на последнем курсе точно так же поехала по обмену за рубеж. Разве не замечательно? Может быть, однажды и тебе так захочется?

Деликатность однозначно не входит в число достоинств доктора Пэ.

Сейчас я смотрю, как они жизнерадостно болтают. По тому, как мама косится на меня, как она повышает голос, спрашивая Даниэль об учебе, я понимаю: она желает, чтобы я прислушалась, заинтересовалась, захотела все то, что есть у Даниэль, – предмет для изучения, энергию для достижения цели. Чтобы я захотела хоть чего-нибудь. Неважно чего.

Вместо этого я смотрю в потолок и представляю себе, как тянут свою песню поезда в дождливый день. На мгновение я вырываюсь из комнаты, полной пустых полок и картонных коробок. Я попадаю в чью-то жизнь, воображаю себе то, чего Пациент 1562 уже не вспомнит.

– Ну что ж, продолжай в том же духе, Даниэль, – говорит доктор Пэ, когда беседа начинает затухать. – Придешь сегодня на корпоративный ужин?

Даниэль качает головой:

– К сожалению, нет. Нужно писать большую курсовую.

Доктор Пэ понимающе кивает:

– Я и сама не смогу прийти. Надо много всего подготовить к предстоящему исследованию. Йена, а как насчет тебя?

Я удивленно моргаю, пытаясь понять, что пропустила.

– Извини, что?

– Ежемесячный корпоративный ужин, который устраивает Джоанн. Ты пойдешь?

– Ах, это. Нет.

Я даже не утруждаюсь подыскать объяснение. Что мне сказать? Никаких других планов и другой работы у меня нет. Я просто не люблю корпоративные ужины, да и никого в клинике не знаю.

– Хорошо, – после короткой неловкой паузы говорит доктор Пэ. – Увидимся вечером дома, Йена. Меня не жди. Я задержусь в офисе.

Чтобы посчитать, сколько раз с тех пор, как я приехала в Пусан, мы ели вместе, мне бы даже не пришлось загибать все пять пальцев на руке. Я уже поняла, что приходить на работу рано и уходить с работы поздно – мамин естественный распорядок дня.

– Будет исполнено, доктор Пэ. – Одной рукой я салютую маме, а в другой продолжаю держать за спиной плеер.

Она уходит, а Даниэль открывает коробку с пончиками и протягивает мне.

– Похоже, твоя мама так и не оставила затею с университетом, – говорит она.

– Даже ты заметила? – Я беру пончик в форме медвежьей мордочки и мрачно смотрю ему в глаза. – Господи, как у нее развились навыки общения.

– Чисто ради любопытства, а чем ты хочешь заняться? – спрашивает Даниэль. – Потому что очевидно: работать здесь ты не хочешь.

– Я еще молодая. Ты знала, чем хочешь заняться, когда тебе было семнадцать?

– Да. Я хотела писать.

– Ладно, ты плохой пример для иллюстрации моей мысли. – Я пожимаю плечами. – Я пока не знаю. И может быть, не узнаю никогда. К тому же какая разница? Ничто не длится вечно. То, что сегодня у меня есть некая мечта, вовсе не значит, что она будет хоть чего-то стоить завтра, поэтому какой смысл строить планы?

Даниэль склоняет голову набок:

– Интересно.

– Что?

– Ничего. Просто это полная противоположность жизненной философии твоей мамы, – говорит она. – Я в жизни не встречала столь страстно преданного своему делу человека. Есть некоторая ирония в том, что ее дочь пошла совершенно иным путем.

Она говорит это непринужденным тоном, словно просто констатирует факт, но что-то в ее выборе слов задевает меня.

Я отгоняю неприятное чувство и запихиваю в рот пончик-мишку. Отряхиваю руки, глотаю, широко улыбаюсь Даниэль:

– Продолжим разбирать пленки?

– Продолжим? – Даниэль строго смотрит на меня.

– Я могу прилежно трудиться, когда хочу.

И я прилежно тружусь до конца смены. Помогаю Даниэль сортировать пленки по номерам пациентов и году стирания, выбраковываю те, которым – если свериться с базой данных на ноутбуке Даниэль – больше десяти лет. Но, даже работая, разбирая коробку за коробкой, я не могу перестать думать о том, что она сказала.

Полная противоположность страстной преданности. Это напрягает меня больше, чем хотелось бы. Неужели я и вправду такая?

Странно. Раньше я такой не была.

Все начинается со звука.

Это официальный девиз клиники Sori, он стоит в заголовке на главной странице сайта, его печатают на визитных карточках. Sori по-корейски значит «звук», и это слово намекает на сам процесс стирания памяти. Чтобы что-то забыть, пациент должен предоставить набор звуков, связанных с воспоминанием, от которого хочет избавиться. Это могут быть голосовые сообщения, песни, фоновые шумы, что угодно. Чем конкретнее они привязаны к воспоминанию, тем лучше, но подойдут и звуки общего характера, способные запустить достаточно ассоциаций. Процесс, по сути, начинается не когда пациент садится в процедурное кресло, а с собирания звуков.

Здесь также есть намек на новые начинания, которые обеспечивает стирание памяти, – для клиники это главное. Новая жизнь и исцеление.

Понимаю, это может стать серьезным искушением.

Июльская вечерняя жара ложится на кожу липкой испариной, я иду вдоль пляжа Хэундэ, в одной руке – телефон, на другой болтаются сандалии. Я нажимаю на «вызов», смотрю на экран – секунду спустя там появляется знакомое папино бородатое лицо.

– Привет, Йена Пэ! Как дела? – говорит он.

На заднем плане – полки в гостиной нашей ванкуверской квартиры, до отказа забитые растениями в горшках и книгами по садоводству. Даже по фейстайму я вижу, что растения, как обычно, лучатся здоровьем – папа, прирожденный садовник, заботится о них, как о родных детях, хотя проседающим полкам тоже не помешал бы уход. А еще я замечаю на спинке дивана незнакомый женский кардиган. О нем я не спрашиваю.

– Или лучше спросить – где ты? – продолжает папа. – Явно в каком-то красивом месте.

– Привет, папа. Я на Хэундэ. – Я убираю голову из кадра, чтобы показать папе океан за моей спиной, снимаю панораму людного пляжа, чтобы он увидел всех, кто гуляет по песку, делает селфи и сидит под зонтиками. Сегодня тут не протолкнуться, но мне плевать. – Люблю иногда сюда приходить после работы.

– Joketda^[1], – мечтательно произносит папа. – Знаешь, что это значит?

– Я тебя умоляю, это совсем просто. Ты мне дико завидуешь, верно? – Я хитро усмехаюсь.

– Ух ты, похоже, корейский у тебя здесь здорово улучшился. – Папа, кажется, впечатлен.

В детстве оба родителя говорили со мной по-английски, так что мой уровень корейского находится где-то между «начальным» и «еле-еле» – не помогла даже корейская школа по субботам, куда я недолго ходила. В Sori это не проблема, здесь все общаются на двух языках (а мы с Даниэль общаемся исключительно на английском, притом что корейским она владеет явно гораздо лучше меня), но для жизни за пределами клиники мне, наверное, не помешает подтянуть свои познания.

– Ну так как дела? – снова спрашивает папа. Он пытается говорить непринужденно, но по тому, как он чуть наклоняется вперед, по тому, как сдвигаются его брови, я понимаю: он догадывается, что что-то не так. Он в этом мастер. Впрочем, думаю, его должен был насторожить сам тот факт, что я ему позвонила. С тех пор как я уехала в Корею, мы мало разговаривали, обходились техническими сообщениями вроде «жива-здорова, домой добралась». – У тебя все хорошо?

– Пап, я безответственная? – спрашиваю я.

Он оторопело моргает и на мгновение застывает перед экраном.

– Пап?

– Извини, я на связи. Просто не понимаю, что ты имела в виду.

– Да ничего, ерунда. Просто тут мне супервайзер сказала... Ну, конкретно она сказала, что я – полная противоположность преданности делу, а это, по сути, означает, что я безответственная. А еще она сказала, что мне не хватает страсти! Представляешь? Так грубо, правда?

Папа молчит. Я хмурюсь и трясу телефон, чтобы не зависал.

– Алло?

– Я здесь, – отвечает он. И, помолчав, говорит: – Йена, я уверен, что она не имела в виду ничего обидного. Возможно, она просто хотела отметить твою вольную, беспечную натуру.

Я прищуриваюсь:

– Ты с ней согласен.

Папа вздыхает:

– Понимаешь, Горошинка, ты и впрямь ничем и никем надолго не увлекаешься. По крайней мере с тех пор, как Лукас уехал. Ты после этого сильно изменилась.

Ну вот. Сколько лет прошло, а от звука его имени желудок все равно куда-то проваливается. Я отворачиваюсь от экрана и говорю:

– Не понимаю, о чем ты.

Все начинается со звука.

Для нас с Лукасом Паком все началось с потрескивания попкорна в автомате кинотеатра – там и родилась наша дружба. С одиннадцати до четырнадцати лет мы были неразлучны. Он был моим лучшим другом, а я – его лучшей подругой, мы поклялись в этом на мизинчиках и больших пальцах, наша связь была скреплена велосипедными поездками, разбитыми коленками, вечерами перед телевизором, секретами, известными лишь нам двоим. Я почти читала его мысли, а он почти читал мои – так хорошо мы знали друг друга.

А потом он, не сказав мне ни слова, пропал, и я поняла, что совсем его не знала. Тот Лукас, с которым я дружила, ответил бы на мои встревоженные сообщения, на мои звонки, предупредил бы, прежде чем уехать из провинции и словно по волшебству исчезнуть из моей жизни. Раз – и нету.

До меня доходили слухи, что он с семьей перебрался в Альберту. Честно говоря, если бы я об этом не узнала, то решила бы, что Лукас умер. Как можно вот так взять и бросить лучшую подругу? Даже почти четыре года спустя это не укладывается у меня в голове, от одной мысли о Лукасе я становлюсь мрачнее тучи. И чувствую себя из-за этого полным ничтожеством. Пора бы уже двигаться дальше.

– Я его уже почти забыла, – вру я. – И я в состоянии чем-то увлечься. Просто я пока не нашла достойный объект. Но увлечься я могу.

– Что ж, надеюсь, Корея тебе в этом поможет, – искренне говорит папа. Потом он откашливается. – А как дела у мамы?

Говорить с папой о маме и наоборот – пожалуй, одно из самых моих нелюбимых занятий, но я не хочу больше думать о Лукасе, поэтому позволяю папе сменить тему.

– У нее все в порядке. Она, конечно, не в восторге от того, как я распоряжаюсь своей жизнью, но в остальном все прекрасно.

– Наверняка она меня винит в том, как ты распоряжаешься своей жизнью, – фыркает папа.

– Пап, пожалуйста. – Я закатываю глаза. Я не собираюсь признаваться, что вообще-то именно так мама и говорила раз или два. Возможно, больше. Кто будет считать? Точно не я. – Я же просила не втягивать меня в ваш развод и все эти сопутствующие ему сложные отношения?

– Просила.

– Ну вот.

Мы еще какое-то время болтаем о более безобидных вещах, например, о том, как идут дела в папиной садоводческой фирме и прекратит ли когда-нибудь Грег – соседский кот, который захаживает к нам в гости на несколько недель, – оставлять на балконе дохлых мышей. Потом мы прощаемся, я завершаю звонок и стою, глядя на воду.

Возможно, и папа, и Даниэль не так уж и неправы. В старших классах я тусовалась на вечеринках и в школьных клубах, однако отношения с друзьями никогда не заходили дальше совместного веселья и лайков в инстаграме^[2]. И никаким хобби я не могла заниматься дольше недели. Раньше меня это не напрягало. Я даже об этом не думала – все просто шло так, как оно шло. Но, с другой стороны, раньше никто вот так не говорил об этом вслух.

– Кем бы ты был из персонажей? – помню, однажды спросила я у Лукаса, когда мы, как обычно, смотрели вместе кино.

Мы уютно устроились на диване с огромной миской соленых крендельков и начали марафон по всем трем фильмам «Властелин колец». Больше всего мне нравились даже не сами фильмы, а представлять, как я попадаю в них и прохожу сюжет в роли главного героя.

– Не знаю, зато знаю, кем была бы ты. – Лукас ткнул в мою сторону крендельком и ухмыльнулся. – Арагорном.

Сердце у меня затрепетало. Арагорн был моим любимцем.

– Потому что у нас обоих обалденные волосы?

– И это тоже. Но еще потому, что ты самый верный и преданный человек из всех, кого я знаю, и ты готова встать на защиту любого.

Не забрал ли Лукас с собой моего внутреннего Арагорна, когда исчез? Меня бесит эта мысль, бесит то, что я могла так сильно от него зависеть, в то время как он не зависел от меня совсем. Нельзя, чтобы люди, которым на тебя наплевать, крали частичку тебя.

Я отворачиваюсь от воды – солнце печет затылок – и бреду по песку, с каждым шагом ощущая в себе новообретенную уверенность. Пусть папа думает, что после отъезда Лукаса я изменилась, – я покажу ему, как он не прав, докажу, что Лукас для меня – пройденный этап. Я еще удивлю и папу, и Даниэль.

2

Лукас

В любой незнакомой ситуации важно составить план. Так ты сведешь к минимуму вероятность ошибки.

Я открываю в телефоне заметки – там мой план действий по прибытии в Корею. Он гласит:

Разумеется, даже такой простой план может пойти наперекосяк. Например, дядя забудет за тобой приехать, хотя и обещал.

– Ой, Лукас! Ты уже здесь? – раздается в трубке гулкий жизнерадостный дядин голос. Говорит он по-корейски.

– Да, уже здесь. А ты? – отвечаю я тоже по-корейски, осматриваясь вокруг. Рука, которой я сжимаю ручку чемодана, вспотела. Я откатываю чемодан к скамейке, подальше от толпы. Дядю я не видел давно и не уверен, что он меня узнает. С тех пор как я последний раз был в Корее, я, наверное, вырос в два раза. – На мне серая футболка. – Стоит это сказать, как мимо проходят еще пятеро парней в серых футболках. Отличная примета.

– Да, извини. Я почти на месте. Я собирался ждать тебя прямо у дверей с табличкой в руках, но твой дедушка захотел кофе. – Дядя посмеивается.

– Погоди. Дедушка с тобой? – удивляюсь я. – Я же велел ему ждать меня дома!

– И думал, я тебя послушаю? – произносит скрипучий голос сзади.

Я разворачиваюсь – мне ухмыляется до боли знакомое лицо. В каждой руке у дедушки по стаканчику с кофе. Он отдает один из них мне и похлопывает меня по спине.

– Много сливок и сахара, как ты любишь, чудище этакое.

В груди становится тесно от чувств. Это оттого, что дедушка помнит, какой кофе я пью? Или все дело в его голосе, таком родном, в том, как он мешает английский с корейским, как всегда, когда мы с ним разговариваем? Я заключаю его в объятия.

– Я же тебе говорил не приезжать, – начинаю было я, но не могу сдержаться – губы сами растягиваются в улыбке.

– Ага, ага, я тоже рад тебя видеть. – Дедушка отступает на шаг и окидывает меня взглядом. – Так вот как выглядит выпускник старшей школы. Честно признаться, я рассчитывал на что-то более впечатляющее.

– Да что ты такое говоришь? Я поверить не могу, что этот шикарный молодой человек – мой племянник! – Из-за дедушкиной спины появляется дядя, в руках у него бумажный лист с надписью «ЛУКАС ПАК».

– Ох, дядя. Ты и вправду сделал табличку. – От смущения к щекам у меня приливает жар.

– Конечно сделал. Ты же в первый раз прилетел ко мне в Пусан, – отвечает дядя. – Честно говоря, не ожидал, что родители разрешат тебе путешествовать одному. Я же знаю, как бережно они к тебе относятся. Самое меньшее, что я могу для тебя сделать, – так это достойно встретить.

«Бережно» в случае моих родителей, пожалуй, преуменьшение. Кстати, о родителях: я быстро пишу им, что встретился с дядей, и засовываю телефон в карман.

Дядя забирает мой чемодан и куда-то идет.

– Пошли, машина там! Дедушка уж так тебя ждал. И у него сегодня хороший день. Должно быть, потому что он знал, что ты приедешь.

Отхлебнув кофе, дедушка неторопливо следует за дядей. Я пристраиваюсь в хвост процессии.

Я не видел дедушку всего шесть месяцев, но мы еще никогда не расставались так надолго. До того как уехать в Корею к дяде, дедушка жил со мной и родителями в Канаде. Все мое детство он был рядом. Без него в доме как-то странно. Я смотрю на дедушкину спину, пытаясь приметить все изменения, которые в нем произошли.

Возможно, он стал ниже. Возможно, прибавилось седины.

Возможно, его Альцгеймер прогрессирует.

Я гоню эту мысль прочь. Нет, я не буду волноваться об этом. Я уже достаточно наволновался с тех пор, как в конце прошлого года дедушке поставили официальный диагноз. К тому же я прилетел в Корею не переживать о том, что дедушке хуже.

Я прилетел, чтобы дедушке стало лучше.

Мы втискиваемся в дядину машину, дедушка садится спереди, я, с огромной табличкой «ЛУКАС ПАК», – сзади. Поколдовав с магнитолой, дедушка включает The Beatles.

– Знаешь, Лукас, твой дядя так удивился, что я умею пользоваться Bluetooth. – В голосе его звучит самодовольство. – Верно, Тэхун?

– Да, удивился. Честно признаться, с техникой он управляется лучше меня, – отвечает дядя. – Он сказал, что это ты его всему научил, Лукас.

– Да ладно, – говорю я.

– Удивительная штука, – заявляет дедушка. – Я мог смотреть твой выпускной с другого края света по стриму. Будущее наступило!

Дядя фыркает.

– Видел бы ты, как он сидел, приклеившись к экрану. А когда ты вышел на сцену, достал телефон и начал все записывать.

– Знаю. Он прислал мне то, что получилось, по какао-току^[3], – смеюсь я. – Очень расплывчатое видео.

Если что-то и могло помешать дедушке вернуться в Корею, то только страх пропустить мой выпускной. Он всегда обожал отмечать важные моменты в жизни семьи и очень хотел присутствовать на церемонии. «Закончить школу можно всего раз», – говорил он. Но время и обстоятельства распорядились так, что дедушке лучше было уехать до выпускного.

– Это расплывчатое видео – доказательство твоего образования, – строго говорит дедушка. – Важнее этого ничего нет. Сделай погромче, Тэхун.

Дядя делает музыку погромче, и дедушка начинает подпевать. Я откидываю голову на спинку сиденья, усталость после целого дня дороги начинает давать о себе знать. Я плохо сплю в самолетах, но в машине на меня неизменно нападает дремота, как на младенца в колыбели, что покачивается туда-сюда.

Я закрываю глаза и засыпаю под дедушкино пение.

В пять утра я внезапно просыпаюсь, хватая ртом воздух, весь в испарине от ночного кошмара. Я лежу на диване в дядиной гостиной, завернувшись в одеяло. Несколько секунд уходит на то, чтобы вспомнить, как я тут оказался. Я смутно помню, как мы приехали, взяли в ближайшем ресторане сундубу^[4] еды навынос, зашли в квартиру, как я настоял на том, чтобы спать на диване, хотя дядя упорно предлагал расположиться в его комнате. Скорее всего, я отключился, едва опустил голову на подушку.

Я сажусь, выпутываю ноги из одеяла. Этот кошмар я видел уже много раз. В нем я плыву по черной-пречерной воде, и что-то обвивается вокруг моих лодыжек и колен и утягивает вниз, вниз, вниз, в бездну. Иногда у меня получается вырваться, иногда нет, но я неизменно ощущаю ужас и панику.

Стараясь отогнать неприятные чувства, я тянусь за телефоном. Щурюсь, глядя на яркий экран.

Пришло несколько текстовых и голосовых сообщений от родителей, и мама ответила на мое письмо про меню. Это я оставляю на потом, открываю браузер и забиваю в поисковик «Пусан клиника Sori of Us».

Я захожу на их сайт, прокручиваю FAQ и отзывы и добираюсь до раздела «Клиническое исследование восстановления памяти» – с тех пор как я его обнаружил, я перечел его бессчетное количество раз. То ли по привычке, то ли в поисках утешения я снова читаю знакомый текст, едва не проговаривая заученные наизусть слова вслух.

Когда у дедушки диагностировали болезнь Альцгеймера, он решил вернуться в Корею, чтобы провести оставшееся ему время на родине. Я не хотел, чтобы он уезжал, не мог представить, как можно жить, не видя его каждый день, не просыпаясь под одной крышей с ним, но разве я мог возражать? Я был раздавлен горем, но хотел, чтобы дедушка был счастлив, а для счастья ему нужно было вернуться в Корею.

Было решено, что дедушка будет жить у дяди – того как раз повысили и перевели из Сеула в Пусан. У дяди была и большая квартира и деньги, чтобы нанять сиделку – присматривать за дедушкой, пока сам он на работе. А мои родители были вечно заняты в ресторане, и получалось, что так будет лучше для всех. Но мне все равно казалось – что-то закончилось. Все закончилось.

Я часами, днями, неделями напролет изучал болезнь Альцгеймера, читал о разных стадиях, искал несуществующее лекарство. А потом наткнулся на клинику Sori и их исследование – и впервые с тех пор, как дедушке поставили диагноз, ощутил проблеск надежды.

Клиника располагалась в Пусане – там, где жил дядя. Что это, если не рука судьбы?

Когда я нашел сайт клиники, свободных мест уже не было, но это меня не остановило. Первым делом я зарегистрировался в списке ожидания. Потом уговорил родителей разрешить мне после окончания школы съездить на лето к дедушке. Дальнейший план был таков.

В Корее я буду каждый день ездить в Sori и добиваться, чтобы дедушку перевели из списка ожидания в участники исследования. Наверняка кто-нибудь откажется от участия, его место освободится – и я его тут же займу.

Все лето я буду помогать дедушке восстанавливать память. Он еще не знает, что я задумал, но если моему плану ничего не помешает, то скоро узнает. И все будет хорошо.

Я встаю с дивана и иду на кухню, включаю свет над плитой. Клиника откроется только в девять часов, а пока я успокаиваю несущиеся вскачь мысли: промываю рис, исследую дядин холодильник, достаю оттуда кусок тофу, зеленый лук, соевый соус – для завтрака на троих. Будет чем занять руки.

Приготовлю завтрак. Поем. А потом отправлюсь в клинику Sori спасать дедушкину память.

Звук

Машина для попкорна

11 лет

Разумеется, я их помню. Двое ребятишек, нарядившихся для спецпоказа мультфильма студии Гибли^[5], верно?

Я помню всех. Я здесь давно.

Она была одета каким-то мультяшным героем: черный балахон, лицо выкрашено белым, на щеках фиолетовые полосы. Уставилась на меня от прилавка. Довольно жутко. Но при этом она так мило наклонилась вперед, словно в трансе, тихонько кивая в такт танцующим во мне зернам кукурузы – поп, поп, поп. Приятно, когда у тебя есть поклонники.

Она оглянулась, ища своего отца – тот стоял у машины для приготовления арахисовой пасты и, посмеиваясь, болтал с какой-то женщиной. На лице девочки отражалась дилемма. Она хотела попросить у отца попкорн, но не хотела отрывать его от разговора.

– Смотри, Лукас, – сказал пожилой джентльмен в очереди мальчику. – Та девочка тоже нарядилась. А ты переживал, что будешь один такой!

На мальчике серый костюм какого-то зверя – на щеках нарисованы усы, а на носу черный кружок – полагаю, звериный нос поверх человеческого. Он застенчиво поглядел на девочку, и она, явно почувствовав это, повернулась и тоже на него поглядела. Ахнула и подбежала к нему.

– У тебя классный костюм Тоторо!^[6] – воскликнула она.

– Твой костюм Безликого^[7] мне тоже нравится, – ответил он, частично прячась за ногой пожилого джентльмена. И улыбнулся.

Девочка присмотрелась к нему:

– Кажется, я тебя знаю. Ты ходишь в корейскую школу по субботам? В ту, что рядом с лапшичной?

– Э-э, ага, хожу. А ты?

– Да! Похоже, я тебя видела на перемене. Лицо знакомое. А ты меня, наверное, не узнаешь.

Думаю, можно сказать, что я была саундтреком их первого разговора. Их голоса смешивались с моим, а еще с бульканьем разливаемой газировки, с шорохом конфетных оберток, с шарканьем ног в очереди. Пожилой джентльмен купил мальчику пакет попкорна. Девочка тоскливо посмотрела на отца – он до сих пор был поглощен разговором.

– Ух ты, а пакет куда больше, чем я думал, – сказал мальчик. Он откашлялся, покосился на девочку. – Хочешь сесть в зале рядом с нами – и я с тобой поделюсь? То есть ты не обязана. Только если сама хочешь. И если дедушка разрешит.

– Думаю, это отличная мысль, – заявил пожилой джентльмен.

– Я обожаю делиться! – с энтузиазмом воскликнула девочка. Ее отец закончил наконец беседу и искал взглядом дочь. Девочка помахала ему рукой и крикнула: – Папа! Мы сядем рядом с моим новым другом!

И они с мальчиком ускакали прочь, продолжая радостно болтать, и их ноги, словно в танце, отбивали такт, созвучный моему «поп-поп-поп».

3

Йена

Если верить гуглу, бег – отличное хобби для тех, у кого нет хобби. Все, что требуется, – пара крепких кроссовок, которых у меня нет, но, к счастью, у нас с доктором Пэ один размер ноги.

Выбравшись из постели, я отправляюсь на поиски мамы и слышу, как она красится в ванной – дверь чуть приоткрыта. Встала я куда раньше обычного, перед глазами все расплывается – засиделась допоздна, выискивая в интернете способы развить в себе целеустремленность. Но если я хочу поймать маму до того, как она уйдет на работу, сейчас самое время. Зевнув, я уже собираюсь постучать в дверь, но тут слышу мамин голос. Моя рука повисает в воздухе. Она говорит с кем-то по телефону? Я заглядываю в щелку и вижу, как мама приникла к зеркалу, в руке у нее подводка для глаз. Телефона нигде не наблюдается, наушников на маме нет. Она разговаривает сама с собой?

– Знаю, ты волнуешься, и в уравнении до сих пор много неизвестных, но не забывай, в этом смысл исследования. В нем не было бы такой нужды, если бы мы уже все знали, верно? – обращается мама к своему отражению. Закончив макияж, она делает шаг назад и всматривается в свое лицо. Взгляд у нее становится решительным, стальным. – Ты уже совершала прорывы в этой области – и совершишь еще. Ты должна это сделать. Ты справишься, Мира.

Я разворачиваюсь, отступаю на несколько шагов, и тут дверь ванной распахивается. Мама в изумлении смотрит на меня, прижимая руку к груди.

– Господи, Йена. Ты чего так рано вскочила?

– М-м... Мне нужна обувь! – говорю я, стараясь никак не выдать того, что подслушивала. – Можно у тебя одолжить?

Мама растерянно хмурит брови:

– Уточни, пожалуйста. Какая тебе нужна обувь?

– Спортивная. С этого дня я начинаю заниматься бегом. – Я упираю руки в бока и уверенно улыбаюсь. Мама все так же смотрит на меня и кажется еще растеряннее.

– О... кей... Кажется, у меня есть лишняя пара кроссовок в шкафу. Но я опаздываю, так что поищи их сама.

Я бросаю взгляд на часы на стене – круглые, розовые, винтажные, таким место скорее в забегаловке пятидесятых, чем в унылой маминой квартире. В ее жилище это единственная вещь с характером; правда, я не знаю, что за историю таят в себе часы. Они сообщают, что еще нет и половины седьмого.

– В общем, я решила, что сегодня доберусь до работы трусцой, – говорю я. Мама торопится в прихожую, по пути хватает с дивана сумочку, я следую за ней. – Знаю, по утрам ты любишь ходить для здоровья, так что, может, выйдем вместе? Мне только нужно минут пятнадцать, чтобы собраться.

Мама смотрит на часы на запястье, складка между ее бровями становится глубже.

– Если ты хотела пойти на работу вместе со мной, надо было договориться заранее. Сегодня мы в клинике запускаем новое исследование, и надо много чего успеть сделать, так что мне нужно выйти сейчас. Давай в следующий раз?

Ах да. Исследование восстановления памяти. Новая масштабная программа Sori, уникальная в своем роде, уже вызвавшая море ажиотажа. Недавно я видела, как мама дает о ней интервью онлайн – уверенная, собранная, она говорила о своих надеждах. «Мы полагаем, что если звуки способны стирать воспоминания, то могут и восстанавливать их, – заявила она. – И если такое возможно, мы найдем способ претворить это в реальность».

На видео она выглядела такой решительной. Но сейчас, когда она занималась аутотренингом в ванной, от решительности не осталось и следа. Кажется, я услышала кое-что, чего не должна была слышать. Мира Пэ? Волнуется? Неслыханное дело. Мне хочется спросить маму, как она себя чувствует, но она снова смотрит на часы, и я сглатываю готовые вырваться слова.

– Конечно. В следующий раз, – говорю я вместо того, что собиралась. – Никаких проблем.

Действительно, никаких проблем. По крайней мере, так я отвечаю тихо скребущей в груди тревоге. Мне следовало бы подумать, прежде чем преподносить маме такой утренний сюрприз. Мы с ней не жили вместе с тех пор, как она развелась с папой, – мне тогда было двенадцать. К тому же почти сразу после этого мама уехала в Корею, и мы виделись лишь несколько раз в год, когда она приезжала в Канаду или я – в Пусан. Не надо быть гением, чтобы понимать: у доктора Пэ есть свои приоритеты. Она не станет приспосабливать ко мне свой график просто потому, что я с ней живу, особенно в такой важный для клиники момент. Я в состоянии спокойно это принять. Спокойно, как взрослая.

– В следующий раз я пришлю тебе приглашение в гугл-календарь, – говорю я.

– Йена, – вздыхает мама.

– Что? Я тебя не подкалываю. Я серьезно! Ты же обожаешь гугл-календарь.

– Ну что же, тогда ладно, приглашение мне пригодится, – отвечает мама. – Ты уж прости, что я не такая гибкая и спонтанная, как твой отец.

Едва заметная горечь в ее словах заставляет меня скривиться. Родители что, вообще не могут без этого обойтись? Им обязательно надо пороть такую фигню?

– При чем тут вообще папа?

– Ни при чем. Зря я это сказала. – По маминому лицу пробегает тень сожаления, она поворачивается к выходу, берется за дверную ручку. – Попьем сегодня чаю? Я приду домой чуть пораньше, можем перекусить перед сном, – говорит она, не глядя на меня.

– Конечно, мам, – отвечаю я. Я понимаю, что мама протягивает мне оливковую ветвь в знак примирения, и принимаю ее. Это уже что-то. – Звучит отлично.

Быстро кивнув, мама уходит. Несколько секунд спустя мне приходит приглашение в гугл-календарь.

Доктор Пэ в своем репертуаре. Я жму на «принять» и иду к обувному шкафу.

Распахиваю дверцы и начинаю копаться в громадной куче обуви. Мама из тех людей, кто любую понравившуюся вещь покупает в пяти экземплярах разного цвета, и это объясняет, почему в шкафу лежит целая коллекция кроксов. Я отодвигаю их в сторону – вместе с горой сандалий, шпилек и шлепанцев. Резиновый сапог в углу падает набок, и из него вываливается кассета. Честное слово, может, эта женщина и гений в своей области, но дома у нее полнейший бардак.

Я засовываю кассету в карман – потом отнесу в клинику. Наконец нахожу в дальнем углу пару кроссовок. Сдуваю с них пыль и примеряю. Раз уж я не вышла с мамой, можно не торопиться, и я не спеша, мурлыкая себе под нос, завязываю шнурки. Сейчас у меня начнется новая, ответственная жизнь. Я фоткаю себя в кроссовках и отправляю папе. Кто знает, может, к концу лета я буду бегать марафоны. Надо посмотреть, проводят ли их в Пусане, и записаться.

Спустя две минуты бега мне становится ясно, что бегать вообще-то отстойно. А бегать по корейской летней жаре – еще отстойнее. Всего восемь утра, а я уже в испарине от влажного воздуха. Возможно, добираться таким образом до работы было плохой идеей. В клинику я явлюсь пропотевшая насквозь. Но я уже бегу, челка заколота, на поясе – сумка-банан. И самое главное, я уже отправила папе фотку. Я не могу признаться ему, что бросила все, даже не начав. Вот поэтому никогда не надо сообщать родителям, когда собираешься что-то сделать.

Я останавливаюсь, чтобы вставить в уши наушники и вытащить из сумки плеер.

– Откуда ты его взяла? – спросила Даниэль, когда я первый раз достала его на работе. – И ты хоть знаешь, как с ним обращаться?

Я прищелкнула пальцами.

– Ты же вроде писатель, да? Дай догадаюсь: комедийные скетчи пишешь? Сейчас было очень смешно.

– Ты просто мастер сарказма, – сухо ответила Дэниэль.

– Если тебе и правда интересно, я купила его в интернете, когда выяснилось, что я буду работать в Воспоминарии. Доктор Пэ сказала, что для хитроумных машин по стиранию памяти эти записи как сердце, но их можно и слушать через плеер просто так. Я захотела послушать.

– Зачем?

Я пожала плечами:

– Не знаю. Как можно работать среди воспоминаний и не захотеть их послушать?

Вот так все и началось. С обычного любопытства – что таят в себе кассеты на полках? Но чем больше я слушала, тем больше утешения находила в них, тем сильнее к ним привязывалась. К ним – это не к людям, а к их стертым воспоминаниям. Это стало для меня чем-то вроде маленького ритуала: прослушивать звуки, давать им шанс прозвучать вот так, в этой комбинации, последний раз перед тем, как отправить их в архив.

Я открываю плеер, рассчитывая увидеть там кассету Пациента 1562, которую слушала вчера. Но внутри пусто, и я вспоминаю, что вынула кассету, чтобы заархивировать ее. Хорошо, что есть запасная. Я достаю из кармана кассету, которую нашла в обувном шкафу, смотрю, что написано на коробочке. Пациент 201.

– Приятно познакомиться, Пациент 201, – говорю я, вставляя кассету в плеер. – С тобой бежать будет не так ужасно.

Я нажимаю на «пуск» и снова ускоряюсь. Вначале я слышу статический шум. Потом звенит колокольчик «музыка ветра».

Потом что-то стрекочет. Не сразу, но я догадываюсь: это кинопленка на бобине. Я едва не спотыкаюсь от нахлынувшей ностальгии. Этот звук напоминает о наших с Лукасом киновечерах и о том, как мы обнаружили в пыльном чулане корейской школы старый киноаппарат и точно одержимые пытались разобраться в его устройстве. У нас так ничего и не вышло.

Стрекотание сменяется шорохом набегающих друг на друга волн.

Я пробегаю мимо детской площадки, мимо многоквартирника, я уже не в спальном районе, а в более оживленном. Вокруг меня люди бегут, пытаясь успеть на автобус, или просто идут на работу, уставившись в телефоны, стукаясь портфелями и сумками.

На кассете раздается звук, похожий на шум газонокосилки, потом – стук ножа о разделочную доску, потом – треск попкорна. А на заднем плане все шумят волны.

Когда я слышу музыку фургона с мороженым, в душу закрадывается странное чувство. Я сворачиваю за угол, на тихую улицу, полную пока что закрытых кафе и ресторанов, и пытаюсь понять, что со мной. Почему звуки кажутся такими знакомыми?

И тут раздается голос.

«Привет, это я! Встретимся в синий час. Ты знаешь где». Мое сердце останавливается – по крайней мере, так мне кажется. Как будто все внутри и снаружи меня – мои мысли, мои ноги, проходящие мимо люди – застыло, и лишь кассета продолжает играть. Голос раздается снова: «Привет, это я! Встретимся в синий час. Ты знаешь где».

И снова.

«Привет, это я! Встретимся в синий час. Ты знаешь где». Это не просто голос. Это мой голос.

Я останавливаюсь, пячусь, прислоняюсь спиной к стене кафешки. В ушах у меня звенит мой собственный смех. Попкорн. Нож. Завывание ветра и киноаппарат – я судорожно втягиваю в себя воздух. Фургон с мороженым. Тот самый фургон с мороженым. Я выключаю плеер, вытаскиваю наушники, трясущимися руками засовываю их в сумку.

Что происходит? Я изо всех сил пытаюсь это понять. В голову приходит очевидный ответ, но я почти сразу же его отметаю. Должно быть какое-то другое, совершенно разумное объяснение.

Кто-то жестоко подшутил надо мной. Я попала в реалити-шоу. Сейчас меня снимает скрытая камера, навеки запечатлевает взмокшую, перепуганную бегунью-неудачницу.

Но на улице ни души, я здесь одна. И тут до меня наконец доходит.

Это наши с Лукасом воспоминания, вся наша дружба, втиснутая в одну кассету. И если эта кассета существует, значит, ее использовали для стирания памяти.

Я помню о нем все. И это значит, что он все обо мне забыл.

Застывший мир внезапно вновь приходит в движение. Сердце лихорадочно колотится, мысли вопят в голове, пытаясь заглушить друг друга. Одна из них побеждает. Почему? Почему он так поступил?

И тут из-за первой мысли выскакивает вторая: а мама об этом знала?

Мне нужно поговорить с доктором Пэ. Немедленно.

Я снова бегу, ногти впиваются в ладони. Я должна поговорить с ней один на один. Она знала, как на меня подействовал отъезд Лукаса. Сколько раз я, убитая горем, звонила ей в Корею и рыдала? Как она могла скрыть все от меня? Она лично стирала ему память? А папа знает?

Я бегу быстрее, кроссовки стучат по асфальту. Ноги горят, легкие словно вот-вот взорвутся, но я не останавливаюсь. Клиника все ближе, и я прибавляю темп. От жары начинает кружиться голова. Перед глазами мелькают черные точки. Кто-то выходит из-за угла, уставившись в телефон, и я не успеваю остановиться. Я врезаюсь в него на полном ходу, как футболист, падаю назад и приземляюсь на бок, проехавшись локтем по тротуару.

Оглушенная, я лежу на асфальте. Побежав, я совершила ошибку. Ужасную, ужасную ошибку. Зачем люди такое с собой творят?

– С вами все в порядке? – спрашивает по-корейски тот, в кого я врезалась, и смотрит на меня сверху вниз.

Я смотрю на него снизу вверх. Все ясно. От жары у меня начались галлюцинации. Такие дела. Потому что, пусть даже он теперь старше и мы не виделись четыре года, это лицо я узнаю где угодно, и совершенно невозможно, чтобы Лукас Пак стоял сейчас прямо передо мной.

– У вас кровь, – говорит он, взгляд у него озабоченный, и мне как будто снова тринадцать.

– Лукас? – хочу сказать я.

Но молчу, потому что всем известно: нельзя разговаривать с призраками. Я кое-как поднимаюсь на ноги и, уклонившись от его протянутой руки, как можно быстрее ковыляю к дверям клиники. Захожу внутрь, жму кнопку лифта снова и снова, пока он не приезжает и не отвозит меня на двенадцатый этаж.

Джоанн, наша секретарша, взглянув на меня, ахает:

– Йена! Что с тобой случилось? У тебя локоть весь в крови! И где ты оцарапала лицо?

– Небольшой несчастный случай по пути на работу, но все в порядке. – Я стараюсь говорить небрежно, но голос все равно дрожит. – Я сейчас все отмою. И... м-м-м... Не могла бы ты, когда увидишь доктора Пэ, попросить ее зайти ко мне в Воспоминарий?

– Конечно, – отвечает Джоанн. Вид у нее обеспокоенный.

Я бреду в туалет, останавливаюсь у окна, гляжу вниз. Лукас исчез. Но его там, разумеется, и не было. Кассета разбередила мое воображение, заставила увидеть невозможное.

Кассета. Надо во всем разобраться. Встряхнув головой, я отхожу от окна, но, хоть я и знаю, что это была галлюцинация, не могу выбросить из головы его лицо.

Лукас Пак, мой лучший друг, который меня бросил. Мальчик, который стер меня из своей памяти.

4

Лукас

Я смотрю, как девчонка, хромая, бредет к дверям, с локтя у нее капает кровь, и думаю, не пойти ли за ней – убедиться, что все хорошо. Я до сих пор ощущаю отголосок нашего столкновения, а я ведь даже не упал. Не могу даже представить, насколько хуже пришлось ей.

Она исчезает в здании, а я все смотрю на то место, где она стояла. У меня все внутри горит от взгляда, который она на меня бросила. Глаза у нее были красивые, темные, лисьи, но меня приковали не сами они, а мелькнувшее в них чувство. Я толком не понял, что это было – какая-то ранимость. Однако моя помощь девчонке не понадобилась. Когда она умчалась, не сказав ни слова, я невольно ощутил легкое разочарование.

Впрочем, я бы и сам не стал разговаривать с парнем, который так увлечен телефоном, что не видит, куда идет.

– Ну и ладно, – бормочу я себе под нос.

Отхожу в сторонку и снова смотрю в телефон, ищу клинику Sori в навер мапс^[8]. Она должна быть где-то тут.

Но сначала захожу в 7–Eleven и покупаю маленький дорожный набор пластырей. Не потому, что я думаю, будто врежусь в эту девчонку снова. Просто не помешает иметь при себе набор для первой помощи. На всякий случай.

Когда я уже собираюсь выходить, в кармане жужжит телефон. Это мама звонит по какао.

– Алло? – говорю я по-корейски и ухожу в заднюю часть магазина, где стоят несколько столов. За одним из них парочка ест треугольный ролл-кимбап и запивает банановым молоком из пакета, но остальные свободны. Я сажусь. Разговор с мамой – это всегда надолго.

– Лукас, привет! Как тебе в Корее? Ты с дедушкой?

– М-м...

Мои родители, как и дедушка, не знают о моем плане принять участие в исследовании восстановления памяти. Никто о нем не знает. И думаю, пока что родителям не надо знать. Я не хочу, чтобы они разволновались или раньше времени исполнились надежды.

– Он сегодня с сиделкой, – отвечаю я, переходя на английский. С родителями, как и с дедушкой, я говорю на смеси двух языков. – Так что я пока самостоятельно осматриваю Пусан.

Это правда. Сегодня после завтрака к нам пришла женщина по имени миссис Ча, чтобы присматривать за дедушкой.

– Это мой внук Лукас. – Дедушка с гордым видом похлопал меня по плечу. – Он приехал из.

Он запнулся, уголки губ печально опустились.

Я почти видел, как он подыскивает нужное слово – а оно ускользает от него, утекает сквозь пальцы.

– Из.

– Из Канады, – сказал я. – Из Эдмонтона.

– Ах да. Эдмонтон. Канада. – Дедушка кивнул. – Он приехал из Канады.

Дядя говорил, что вчера у дедушки был хороший день. И я почти забыл, что теперь все по-другому – и будет по-другому, если мы ничего не предпримем. Но стоило мне немного пообщаться с дедушкой сегодня утром, как стало ясно: не каждый день у него хороший.

– Ну ты не забывай, что, если дедушке будет не до тебя и ты захочешь вернуться пораньше, надо просто сказать нам. В ресторане нам тебя очень не хватает.

– Мам, я приехал буквально вчера.

– Я на всякий случай.

Я вздыхаю, в глубине души шевелится чувство вины. Родители были не в восторге от моей идеи поехать в Корею на все лето. Пришлось их убеждать, и одним из главных аргументов против поездки было то, что родители лишатся рабочих рук в ресторане. Я работаю в «У Лима» с самого открытия – с тех пор заведение успело стать одним из самых известных семейных ресторанчиков в Эдмонтоне, – и я понимаю, как я там нужен. Даже раньше, когда мы жили в Ванкувере и держали ресторан с тем же названием, я старался помогать везде, где только возможно. Ну, почти везде.

– Когда я вернусь, можно мы наконец поговорим о том, чтобы перевести меня на кухню? – спрашиваю я.

Я чувствую в трубке мамино замешательство.

– Я думала, тебе нравится обслуживать посетителей. Почему ты хочешь еще и готовить?

– Я же говорил, я люблю готовить. И у меня хорошо получается. Дедушка многому меня научил.

– Готовить дома с дедушкой – это одно, а в ресторане – совсем другое, – отвечает мама. – Ты же видишь, как часто я прихожу из кухни с ожогами. Это слишком большой стресс и к тому же небезопасно. Ты для такого еще молод. И ты нам нужен как официант и администратор. Ты очень полезный работник.

Мы обсуждали это уже раз сто. Не то чтобы мне не нравилось обслуживать гостей и заниматься административными вопросами. Просто в ресторане для меня самое увлекательное – стоять у плиты, пробовать новые рецепты, самому изобретать блюда. Именно на кухне мне больше всего нравится помогать, и именно на кухню мама и папа упорно стараются меня не пускать, утверждая, что я еще не готов.

– Ты говорила, что мы сможем это обсудить, когда я окончу школу, – напоминаю я.

– Я хотела сказать... – Мама осекается. – Ладно, хорошо. Обсудим это, когда ты приедешь домой. А теперь расскажи, как у тебя дела.

По тому, как поспешно она меняет тему, я могу заключить, что обсуждать со мной она ничего не собирается. Но я прикусываю язык и спускаю все на тормозах. Вернемся к этому разговору в Канаде.

– Было здорово снова увидеть дедушку, – говорю я. – И дядю тоже.

Мамин голос становится мягче:

– Я рада. Надеюсь только, тебе было не очень тяжело с учетом того, что у дедушки со здоровьем.

Мне хочется спросить, а не было ли тяжело ей. Дедушка, в конце концов, ее отец, но мы никогда это не обсуждали. Прежде чем я успеваю задать свой вопрос, мама говорит:

– Я получила твои замечания по меню. Мне нравится.

– О, правда? Так ведь современнее, верно?

– Верно. Но я думаю, кое-что надо изменить...

Как я и предполагал, разговор затягивается. Я записываю на салфетке все изменения, которые мама хочет внести. Перед тем как попрощаться, она оглашает свой обычный список:

– Обязательно ешь три раза в день. Пей побольше, чтобы не было обезвоживания. В Корее жарко, не забывай. И влажно! Не задерживайся на улице допоздна, возвращайся к дяде до темноты. И никуда не ходи с незнакомцами. Люди всякие бывают.

Все наши разговоры заканчиваются этими предостережениями. Я слышал их уже столько раз, что могу книгу о них написать.

– Мама, мне восемнадцать, – вздыхаю я. – Со мной все будет нормально.

– Ты все равно слишком юн, чтобы так далеко уезжать, – отвечает она.

Это вторая причина, по которой родители не хотели отпускать меня в Корею, – потому-то дядя и удивился, когда они все же согласились. До этой поездки я никогда не ночевал вне дома, и мама с папой чуть с ума не сошли от беспокойства, когда стали воображать все, что может со мной случиться без них. Если честно, из-за влажного воздуха тут и вправду тяжеловато, но это ерунда по сравнению с тем, как я иногда задыхаюсь от вечного родительского контроля.

– Мы с папой просто хотим, чтобы с тобой ничего не случилось и чтобы ты хорошо провел время, – говорит мама.

Мне немедленно становится стыдно за свои мысли. Родители всего лишь пытаются обо мне позаботиться. Я должен быть за это благодарен.

– Спасибо, мама. Со мной ничего не случится.

Мы заканчиваем разговор. Я еще какое-то время сижу за столом, рассматриваю салфетку с записями. Так долго беседовали, а все равно кажется, что никто ничего толком не сказал.

Я складываю салфетку, засовываю в карман и выхожу из 7–Eleven.

Клиника Sori располагается на двенадцатом этаже высокого бетонного здания. Того самого, вдруг понимаю я, в которое вошла та девчонка, что в меня врезалась. За стойкой сидит секретарша, кореянка лет тридцати с небольшим, в шикарном темно-синем блейзере, волосы – темно-каштановые со светлой прядью – изящно обрамляют лицо. Все здесь, начиная с ее костюма и заканчивая блестящей белой столешницей, выстроившимися рядком мягкими стульями из красного дерева – все они заняты – и аккуратными стопками журналов на низких стеклянных столиках, создает ощущение тщательно продуманного дизайна. Мне внезапно становится неловко за свои джинсы и футболку.

– Добро пожаловать в Sori of Us, чем могу вам помочь? – говорит секретарша по-корейски.

На ее бейджике значится «Джоанн Ким», а чуть ниже – «корейский/английский». На сайте Sori я читал, что клиника функционирует в двуязычном режиме и в случае необходимости предоставляет переводчиков с других языков. Если верить сайту, Sori недавно начала добиваться признания за пределами Кореи, и люди со всего мира приезжают сюда специально, чтобы воспользоваться ее услугами. Скользнув взглядом по сидящим в приемной людям, я прихожу к выводу, что так оно и есть: иностранцев и местных поровну. Приемная вообще-то забита до отказа, здесь все пропитано нервным возбуждением. Похоже, дела у клиники идут отлично.

– Привет, – говорю я по-английски, торопливо подходя к стойке. – Мне нужно с кем-то поговорить об исследовании восстановления памяти.

– Вы участник или сопровождающий участника? – спрашивает Джоанн, мгновенно переключаясь на другой язык. Ее пальцы уже зависли над клавиатурой компьютера, она готова искать меня в базе.

– Ни то ни другое, – отвечаю я. – Я хотел бы узнать, есть ли свободные места на это лето.

– О. – Джоанн складывает руки на коленях. – К сожалению, слотов в программе уже нет. Если они появятся, мы сразу же сообщим об этом на сайте, но пока вы можете зарегистрироваться в электронном списке ожидания.

Она уже перевела взгляд на следующего человека в очереди. Я делаю глубокий вдох, активирую в себе внутреннего дедушку. «Всегда задавай вопросы, – говорил он мне, когда у поставщиков не оказывалось необходимых для ресторана продуктов. – Если тебе что-то нужно, старайся в конце разговора предложить какой-то план, не удовлетворяйся отказом».

Дедушка был основателем и шеф-поваром самого первого, корейского «У Лима». Он предоставил моим родителям все, чтобы они смогли открыть ресторан в Канаде, но учеником считал меня и именно со мной делился историями и советами.

«Люди – это самое главное, – как-то сказал он и покатил в мою сторону яйцо. Дедушка учил меня делать свой знаменитый паровой омлет. Мне было двенадцать, я ловил каждое его слово – и яйцо тоже вовремя поймал. – Надо, чтобы они тебя запомнили. Это касается поставщиков, деловых партнеров, клиентов. Иначе как добиться, чтобы они, когда возникнет необходимость, в первую очередь подумали о тебе? Нельзя просто ждать, когда к тебе придут. Нужно держать дверь открытой».

Я мысленно представляю себе дедушку, его чуть кривую улыбку, морщинистые руки, все в ожогах от многолетней готовки. Он всегда так хорошо умел открывать запертые двери – эту черту я от него не унаследовал. Я подавляю искушение сказать: «Окей, большое спасибо». Надо поднажать. «Ты к этому готовился, – напоминаю я себе. – У тебя есть план».

– А можно поговорить о программе с кем-нибудь из врачей? – спрашиваю я.

Джоанн качает головой:

– Поскольку слотов сейчас нет, врачи дают консультации только по вопросам стирания памяти.

– Понимаю. На самом деле это меня тоже интересует. Могу я сейчас записаться на консультацию?

Мне это вовсе не интересно, но если я запишусь на консультацию по стиранию памяти, то, возможно, по ходу дела смогу узнать что-то и о восстановлении. Не самый надежный план, но все же открытая дверь.

– Конечно. – Джоанн печатает что-то на компьютере. – Давайте посмотрим... Есть слот через три недели в четверг, вам подходит?

Через три недели? У меня замирает сердце. Вот тебе и открыл дверь. Три недели – это почти половина моей поездки. Должен быть способ как-то ускорить события.

Я делаю глубокий вдох. Хорошо. Все нормально. Я все равно в списке ожидания. Я буду приходить сюда каждый день, чтобы первым получить освободившееся место, дважды в день, если придется. Я как раз благодарю Джоанн за уделенное внимание, когда замечаю краем глаза какую-то фигуру. Присматриваюсь. Это та девчонка с улицы, она идет через приемную с большой картонной коробкой в руках. Я видел, как она вошла в это здание, но не думал, что мы пересечемся снова, да еще здесь. Девчонка сворачивает за угол и исчезает.

– Простите, я, пожалуй, не буду записываться на консультацию, но нет ли у вас тут уборной? – спрашиваю я Джоанн.

Джоанн показывает мне в коридор, и я иду туда. Но вместо того чтобы зайти в туалет, быстро оглядываюсь через плечо – не смотрит ли на меня кто – и сворачиваю за угол, куда ушла девчонка.

Не знаю, что меня на это подвигло. Но перед моим мысленным взором до сих пор ее глаза. Я не могу забыть ее взгляд, не могу забыть то влечение, что почувствовал к ней. Я, кажется, где-то ее видел – или нет, может, просто лицо у нее такое. Не знаю. Ясно одно: я хочу увидеть ее снова, убедиться, что с ней все в порядке.

«Никуда не ходи с незнакомцами», – эхом отдается в голове мамин голос. Я его прогоняю. Это не считается.

Я ускоряю шаг и второй раз за день врезаюсь в человека, вышедшего из-за угла.

Точнее, почти врезаюсь. Женщина успевает испуганно отпрянуть и избежать столкновения.

– О боже! Простите! Я вас не увидела, – говорит она по-английски.

– Нет, это вы простите, я виноват, – кланяюсь я.

Когда я распрямляюсь, женщина глядит мне в лицо, и ее вежливая улыбка сменяется удивленным выражением.

Ох, черт. Она, наверное, догадалась, что мне нельзя здесь находиться. Судя по планшету у нее в руках и по бейджику, она тут работает. Я присматриваюсь: «Доктор Мира Пэ». Где я мог уже слышать это имя?

Ну разумеется. Я видел его на сайте клиники. Она основатель и глава компании.

Мои мысли немедленно уходят в форсаж. Как все хорошо получилось. Это настоящая удача. Я только что встретился с самым знающим и авторитетным человеком в Sori. Я должен извлечь из этого какую-то выгоду. Открой дверь.

Но я не успеваю. Доктор Пэ прячет свое удивление за нейтрально-деловым выражением и спрашивает:

– Я могу вам чем-то помочь? Обычно тут только сотрудники.

Ее прохладный решительный тон сбивает меня – она, похоже, знает, что мне здесь не место, и знает, что я тоже это знаю. Она внимательно всматривается в меня, словно пытается предугадать следующий мой ход.

– Эм-м... Я просто... искал уборную, – говорю я и буквально слышу, как внутри у меня захлопывается дверь.

Доктор Пэ медленно кивает, ведет меня по коридору обратно и показывает на дверь туалета.

– Вот здесь.

– Спасибо. Должно быть, я его проскочил.

Она улыбается – вроде бы доброжелательно, но в глазах сквозит настороженность, почти что переходящая в подозрительность, и мне становится неуютно. Я ничего плохого не делал, но под ее внимательным взглядом невольно ощущаю себя виноватым. Еще раз кланяюсь и ныряю в уборную.

Когда спустя пару минут я выхожу оттуда, доктор Пэ все еще стоит в коридоре, болтает с одним из сотрудников. Она улыбается мне и говорит:

– Удачного вам дня.

– Спасибо. И вам тоже, – отвечаю я.

Торопливо выходя из клиники, я чувствую на себе ее взгляд. Доктор Пэ, похоже, весьма серьезно относится к вопросам безопасности в клинике. Думаю, ее можно понять. Работа здесь ведется деликатная. Когда приду сюда снова, надо будет вести себя осторожнее, чтобы меня не приняли за чокнутого.

Я слишком взвинчен, чтобы ждать лифта, и спускаюсь по лестнице. Ну что же, это полный провал.

Коробочка с пластырями в кармане джинсов стукается о мою ногу. На завтра надо будет придумать стратегию получше. Я постараюсь не только побольше разузнать о клинике, но и, может быть, снова увидеться с той девчонкой с красивыми глазами. Остаток лестницы я преодолеваю с гордо поднятой головой.

Звук

Нож и разделочная доска

12 лет

А мы ведь предупреждали. Мы говорили, что нечего детишкам играть с ножами. Так и пораниться можно.

Был вечер. Родители мальчика работали допоздна, а девочке было некуда податься. Ее отец пошел на свидание, а мать недавно уехала за границу, так что она отправилась в гости к мальчику. Дедушка спал в кресле рядом с диваном, а по телевизору, на канале Food Network, показывали повторы передач.

Ребята делали уроки, точнее, мальчик делал, а девочка со скучающим видом листала учебник. В животе у нее урчало. Мальчик заметил это и спросил:

– Хочешь перекусить? Или сначала домашку доделаем?

Девочка тут же захлопнула учебник.

– Готово! Что будем есть?

Они пошли на кухню, мальчик пошарил в шкафу, вытащил банку мясных консервов.

– Как насчет жареного риса с кимчи и тушенкой?

– Отказаться невозможно! Три моих любимых продукта разом! Тебе помочь?

– Не надо. Тут ничего сложного.

– Но я хочу помочь. – Ее взгляд упал на нас и зажегся. – Я могу что-нибудь порезать.

– Ладно. Давай тогда ты порежешь тушенку. Маленькими кусочками.

Девочка отсалютовала:

– Будет сделано, шеф!

Мальчик улыбнулся, покосился в сторону гостиной, где спал дедушка.

– Только родителям моим не говори. Они не любят, когда я включаю плиту. Дедушка мне показал, как все делать аккуратно, и он сейчас тут, так что все будет нормально.

Они принялись за работу: мальчик стал искать в холодильнике вчерашний рис и кимчи, а девочка открыла банку с тушенкой. По тому, как она на нас посмотрела, было понятно, что, хоть она и говорила уверенно, все равно немного волновалась – возможно, не привыкла иметь дела с такими острыми предметами. Однако она взяла меня, нож, и шлепнула кусок мяса на меня, доску. С самого начала все пошло неловко и неизящно.

– У тебя там все в порядке? – спросил мальчик, все еще копаясь в холодильнике.

– Ага. Даже забавно. Мама мне ничего не разрешала трогать на кухне.

– Она пару недель назад уехала, да?

– Ага.

Резала она неритмично и неуклюже. При морской болезни чувствуешь что-то похожее? Нас начало мутить.

– Странно это, наверное.

– Не особо. Они с папой расстались год назад. Теперь просто официально развелись.

– Я имею в виду – странно, что она теперь так далеко.

– А. Это да.

Тук, тук, тук. Ее движения стали еще беспардоннее. Как нам было от нее отделаться?

– Я знаю, ты на прошлой неделе плакала в корейской школе... – Мальчик говорил осторожно – вот бы девочка была так же осторожна с нами.

– А, это? Не волнуйся, с этим я уже разобралась. Ерунда.

По тому, как задрожала ее рука, можно было предположить, что это была не ерунда и девочка с этим не разобралась. Нам стало совсем неуютно.

– Точно?

– Ага. Я и вправду. Ай!

Честное слово, мы это не специально. Все случилось само собой. Она дала мне, ножу, скользнуть и с грохотом удариться о меня, доску, – и лезвие полоснуло по ее пальцу. Она отскочила, из пальца потекла кровь.

Подбежал мальчик.

– Что случилось?

– Извини. Просто рука соскочила.

– Не извиняйся. Погоди.

Он покопался в ящиках, нашел коробку с пластырями, отлепил один и аккуратно заклеил девочке палец. Она молча наблюдала за ним.

– Так лучше? – спросил мальчик.

5

Йена

– Эм-м... Что с тобой случилось и что ты делаешь с ноутбуком?

Могу себе представить, как я выгляжу, когда Даниэль с кружкой черного кофе в руке заходит в комнату, видит меня и щурится, чтобы убедиться, что это действительно ее коллега, скорчившаяся в углу Воспоминария, а не какой-то пробравшийся в клинику гремлин. Я едва не шиплю, когда из раскрывшейся двери на меня падает свет.

– Осуществляю важное частное расследование, если тебе так нужно знать, – говорю я и откашливаюсь. – Кстати, раз уж ты здесь, может быть, скажешь мне пароль от ноута? Я уже двадцать минут пытаюсь зайти.

– Ты не ответила на первый вопрос. – Даниэль показывает на мои спешно забинтованные локти в засохших брызгах крови. – На тебя упала коробка с кассетами?

– Я решила пробежаться по дороге на работу и врезалась в человека на улице, – говорю я.

Перед глазами возникает лицо Лукаса. Парень на улице и вправду выглядел совсем как он: те же крохотные веснушки на скулах, тот же серьезный изгиб бровей, из-за которого вечно казалось, будто Лукас погружен в глубокие раздумья. Он, конечно, был старше, чем Лукас, когда я видела его в последний раз, и выше. Со стороны моего мозга было жестоко устраивать мне такие розыгрыши. Это все из-за кассеты.

Я до сих пор слышу треск машины для попкорна, шорох волн, стрекотание киноаппарата и эхо моего собственного голоса. И музыку из того проклятого фургона с мороженым, которую я сильнее всего стараюсь забыть. Сегодня в клинике особенно много дел, и все утро я была на подхвате. Но, едва улучив шанс и пробравшись в Воспоминарий, я схватила ноутбук и попыталась поискать какую-то информацию в файле Лукаса. Сейчас я протягиваю компьютер Даниэль и смотрю на нее с надеждой.

– Так какой пароль?

– Похоже, ты ввела слишком много неверных паролей, и тебя заблокировали. – Покачав головой, Даниэль забирает у меня ноут. – А что это за частное расследование?

Даниэль это не надо. Зачем это ей? Я ей не подруга, я ее ассистент, и она едва меня терпит. К тому же она ровным счетом ничего не знает обо мне и Лукасе. Но, кажется, я понемногу схожу с ума, пытаясь понять, что же я услышала на кассете, и слова начинают сыпаться у меня изо рта прежде, чем я успеваю остановить их.

– В детстве у меня был лучший друг, и однажды он уехал и перестал со мной общаться. Я не понимала, почему он так поступил, но сегодня нашла кассету с нашими общими воспоминаниями, что заставляет меня предположить: он не просто перестал со мной общаться, а стер меня из памяти. Но... это же какой-то бред, верно? Зачем ему это делать? И означает ли это, что моя мама об этом знала? Ведь без ее ведома тут вообще ничегошеньки не происходит. Так получается, что она – не знаю – утаила это от меня? Специально? Спрятала кассету в резиновом сапоге, чтобы я ее никогда не нашла? Ну что же, сюрприз-сюрприз, даже доктор Пэ совершает промашки, потому что вот как все обернулось!

Я тяжело дышу, а Даниэль ошарашенно смотрит на меня. Кажется, сейчас она скажет мне прекратить истерику и заняться работой. Но тут выражение ее лица неуловимо меняется – в нем появляется какая-то мягкость, молчаливое понимание. Не говоря ни слова, она что-то печатает на ноутбуке и передает его мне.

– Введи номер пациента, и появится файл. У нас ограниченный доступ, так что всю информацию мы видеть не можем, но имя и дату стирания тебе покажут.

Доброта Даниэль застает меня врасплох – в уголках глаз выступают слезы.

– Спасибо, – говорю я дрожащим голосом.

Она просто кивает и садится на пол рядом со мной. Я вбиваю в компьютер «Пациент 201».

Меньше чем через секунду на экране появляется информация. Я пробегаю ее глазами раз, другой, третий. И вот оно – то, что я уже знаю, раз, другой, третий. Все сомнения – а не выдумала ли я это? – обращаются в прах. По-хорошему мне следует ощутить облегчение. Я действительно слышала то, что я слышала, я могу себе доверять. Но сейчас мной полностью завладело идущее откуда-то из самых глубин мучительное сосущее чувство, будто что-то пожирает меня изнутри.

Я посмотрела на дату. Он стер меня почти четыре года назад. Именно тогда, когда исчез из моей жизни.

– Сочувствую, Йена, – печально говорит Даниэль. – Я знаю, как это паршиво, когда тебя забывают.

Когда я поднимаю на нее взгляд, то замечаю в ее глазах проблеск сочувствия, но еще – намек на что-то иное, темное, злое. Я уже хочу спросить Даниэль, не случилось ли с ней то же, что и со мной, но она моргает, и загадочное выражение исчезает. Похлопав меня по плечу, она встает.

– Не хочешь отвлечься? Кассеты сами себя не рассортируют.

– Конечно, – отвечаю я. А что мне еще остается? Даниэль уже приступила к работе, начала перебирать пленки. Даже если бы я захотела поговорить о случившемся подробнее, я не знаю, что сказать. Я не знаю даже, что думать. – Давай займемся делом.

Папин телефон весь день стоит на автоответчике. Если верить мессенджеру, он даже не смотрел мое утреннее фото в кроссовках, но, честно говоря, это, наверное, к лучшему. После сегодняшней катастрофы я точно не собираюсь продолжать занятия бегом, и меньше всего мне сейчас нужна очередная беседа с разочарованным отцом о том, как я ничего не довожу до конца. После десятого неотвеченного звонка я пишу ему сообщение.

Каким-то чудом я дотянула до конца рабочего дня, протиснулась сквозь толпу в приемной и потащилась домой. К вечеру тут было еще теснее, чем утром. Народу набралось раза в три больше обычного, полагаю, из-за нового исследования. Посетители гудели так же, как гудело все внутри меня, перешептывались, жаловались на долгое ожидание, на жару, на толчею на лестнице – люди стояли и там, явно в нарушение правил пожарной безопасности. Даже на улице ждали люди, не сумевшие попасть внутрь.

Едва войдя в квартиру, я закинута мамины проклятые кроссовки в свой пустой чемодан, закрыла его и задвинула под кровать. Вот так. Даже думать больше о беге не хочу. Потом я приняла холодный душ, смыла с себя пот и засохшую кровь. Но на душе все равно было тяжело. Хотелось с кем-то поговорить об этом. Но папа пропал с радаров, а до чая с доктором Пэ – которая так и не зашла ко мне в Воспоминарий – оставалось еще несколько часов.

И вот я сижу на диване, в пижамных шортах и футболке-оверсайз, замотав мокрые волосы полотенцем, и пялюсь в телефон.

С кем поговорить? Кто меня поймет? Неужели из близких друзей у меня только папа и супервайзер на работе? Не то чтобы я считала, что дружба – это готовность пять минут послушать мою истерику и пожалеть меня. Я стараюсь об этом не думать, потому что иначе я попросту рассыплюсь в пыль от стыда.

Я смотрю свой инстаграм. В ленте мелькают знакомые лица. Синди – мы вместе ходили на английский, с ней всегда было весело готовить совместные проекты – путешествует с друзьями по Европе, последняя гулянка перед тем, как осенью все отправятся по разным колледжам и университетам. Марти, друг одного приятеля, которого я всего раз видела на вечеринке, волонтерит в местной больнице. Помню, как он рассказывал мне, что мечтает стать врачом, и как был впечатлен, когда я сообщила, что моя мать – основатель Sori.

– Серьезно? Она же легенда, – воскликнул он. – Как же круто – ты из первых уст узнаешь обо всех достижениях в области стирания памяти. Честное слово, для меня это как кино, а для тебя, наверное, обычный разговор за ужином.

Помню, я засмеялась, кивнула и не стала пояснять, что ужинаю я с мамой пару раз в год, когда она приезжает в Канаду, и большую часть ужина она тревожится о том, что я пускаю свою жизнь псу под хвост.

Может быть, тревожится она правильно. Все вокруг отлично проводят время, стремятся к своей мечте. А я?

А я сижу тут, застряла в прошлом.

Звонит телефон. Это мама.

Глубоко вдохнув, я говорю:

– Алло?

– Привет, Йена. Мне ужасно жаль, но наш чай придется перенести. Ты ведь видела, что творилось сегодня в клинике, верно? Столько людей приходят без записи, пытаются попасть в исследование, хотя свободных мест уже нет. И я еще молчу обо всех технических ошибках, в итоге замедляющих нашу работу. В общем, день получился куда безумнее, чем я рассчитывала. Я собираюсь остаться допоздна, чтобы все разрулить.

Почему я не удивлена? И если я не удивлена, почему я все равно разочарована?

– Йена? Ты меня слышишь? – спрашивает мама после долгой паузы.

– Ага. Я тут.

– Прости. Я правда не хотела отменять чай. И мне передали, что ты меня искала, но у меня совершенно не было времени заскочить в Архив. Ты хотела о чем-то поговорить?

Это мой шанс. Я раскрываю рот, но слова не идут. Возможно, потому, что я различаю стресс в мамином голосе. Мне хочется сказать ей, что все в порядке. Мне хочется сказать ей, что нет – все не в порядке. Мне хочется сказать ей, что я нашла кассету Лукаса. У меня столько вопросов, меня переполняет столько чувств, с которыми я не знаю как разобраться. Я весь день ждала, чтобы поговорить с ней, но по телефону об этом не поговоришь, особенно когда она в такой запарке.

– Все нормально. Занимайся своими делами, – говорю я.

– Я все тебе возмещу, – обещает мама.

– Можно наличными, – шучу я, но получается так себе.

Мы прощаемся, и я снова сижу в квартире одна, и ощущение, что, пока весь мир движется вперед и занимается своими делами, я безнадежно отстаю, становится еще сильнее. Это невыносимо тяжело.

– Это неважно. Ничего не важно, – напоминаю я себе вслух. – Просто мир так устроен. Нет смысла за что-то цепляться, когда все в конечном счете меняется.

Когда все в конечном счете тебя бросают.

Это помогает – немного. Так, чтобы прогнать прочь дурные чувства и включить телевизор. Я ставлю «Дрянных девчонок» – этот фильм всегда меня утешает – и смотрю, смеюсь в нужных местах, пока давящая изнутри тяжесть незабывается – почти.

Сегодня у меня выходной, но благослови Боже Джоанн за то, что попросила меня прийти в клинику на пару часов кое с чем помочь, потому что иначе я бы точно весь день провалялась в постели.

– Извини, – сказала она мне по телефону. – Ты, наверное, хотела в свободный день посмотреть Пусан.

Честно признаться, с тех пор как я сюда приехала, Пусана я толком и не видела. Я почти все время либо дома, либо в клинике. Не то чтобы я не хочу познакомиться с городом или на это нет времени, просто я не знаю, с чего начать. И возможно, в глубине души я боюсь одна ходить по незнакомому месту.

– Без проблем, я приду, – ответила я Джоанн.

Но, подойдя к клинике, я вижу, что люди толпятся у дверей, как и вчера, только их стало даже больше. Интересно, сколько из них действительно участвуют в исследовании, а сколько пришли сюда в надежде заполучить освободившееся место? Люди в толпе разные, но большинство пожилые, в сопровождении сыновей, дочерей и внуков. Еще пришли журналисты с микрофонами и камерами, прохожие глядят на них с любопытством. Мама не шутила, когда говорила, что тут творится какое-то безумие. И как мне пробраться сквозь эту толчею?

Протиснувшись сквозь толпу, я каким-то образом ухитряюсь попасть в здание, хотя за спиной у меня ворчат: «Эй, куда без очереди?»

Тони Хэн-Ларсон, мужчина тридцати с чем-то лет, один из ассистентов доктора Пэ – он приехал сюда из Англии, – стоит с планшетом в вестибюле и напряженно озирается. Возможно, он не так представлял себе работу в клинике. Заметить его легко – Тони очень высокий, его коротко стриженная голова возвышается над остальными людьми.

– Йена! – Когда я добираюсь до него, Тони достает из кармана бейджик на шнуре. На нем крупными буквами значится: «СОТРУДНИК». – У тебя такой уже есть? Если нет, надень. Так ты сможешь без проблем проходить сквозь толпу.

– Спасибо. – Поскольку я всего лишь ассистент в Воспоминарии, обычно я бейджик не ношу, но сейчас с радостью надеваю шнур на шею. Я оглядываю забитый вестибюль. – Просто не верится, что набралось столько народу. Я думала, после первого дня станет поспокойнее, но, похоже, обстановка только еще сильнее накалилась.

– Да уж. Думаю, мы все понимали, что исследование восстановления памяти привлечет много внимания, но не предполагали, что столько человек попытается попасть в список ожидания. На этой неделе покажут еще несколько записанных ранее интервью с доктором Пэ, так что нам следует подготовиться – еще больше людей узнают об исследовании, и все это будет продолжаться. – Тони качает головой. – Я устраивался сюда не с толпой управляться.

– Надеюсь, то, что я скажу, не прозвучит как какое-то хамство, но разве нельзя сказать им всем, чтобы шли домой? – спрашиваю я. – Все можно сделать по электронной почте. Можно ведь создать для желающих электронный список ожидания, разве нет?

– Такой список уже есть, и люди о нем знают. Но они, похоже, считают, что если явятся лично со своими страдающими деменцией родственниками, то это поможет им быстрее попасть в программу исследования. – Тони вздыхает и добавляет тише: – Не буду врать, этот метод работает. Я уже пропустил наверх больше людей, чем должен был. Джоанн в ярости.

Я сочувственно морщусь.

– Желаю благополучно выдержать ее гнев. Чем я могу помочь?

– Если ты настроена работать, то не могла бы ты принести из клиники бутылки с водой и раздать их людям снаружи? День жаркий, а там много пожилых.

– Будет сделано, – отвечаю я.

Весь следующий час я езжу на лифте вверх-вниз, забираю в клинике воду и раздаю ожидающим. Толпа мало-помалу редеет – люди либо сдаются, либо решают последовать совету Тони и зарегистрироваться в электронном списке. Несколько человек, действительно участвующих в исследовании, уже преодолели очередь и поднялись наверх.

Когда я спускаюсь в вестибюль в пятый раз, мне начинает казаться, что мы совладали с ситуацией. Вот и хорошо, потому что руки у меня уже отваливаются.

Двери лифта открываются, и, даже не успев выйти, я вижу его.

Россыпь мелких веснушек на носу, задумчивые брови.

Это вчерашний парень, он разговаривает с Тони. И, как и вчера, он выглядит точь-в-точь как Лукас Пак. Мой мозг опять шутит со мной шутки? Закрываю глаза, считаю до трех, снова открываю. Парень все так же стоит рядом с Тони.

– Если вы уже зарегистрировались в электронном списке, вам действительно лучше пойти домой, – говорит Тони по-английски.

– Могу я еще оставить у вас свою контактную информацию? Меня зовут Лукас Пак. Моего дедушку зовут Лим Ханпье. У него болезнь Альцгеймера, и исследование способно оказать ему неоценимую помощь.

Лукас Пак. Лифт вот-вот закроется, и я быстро выскальзываю наружу, оставляю бутылки с водой у дверей. Тони делает пометку на планшете и кивает:

– Хорошо. Я записал ваши данные, но опять же – лучше всего вам следить за электронным списком.

Лукас кивает, печально ссутулив плечи.

– Спасибо, – говорит он и идет прочь.

На секунду я замираю. Лукас Пак. Он сказал, что его зовут Лукас Пак. И тут я срываюсь с места. Я ничего не могу с собой поделать. Словно в трансе, я бегу за ним на улицу, пока едва не утыкаюсь в его спину.

– Лукас?

Он останавливается и поворачивается на звук своего имени. На мгновение его глаза расширяются – он узнает меня, – и в голове у меня проносится миллион мыслей.

Он меня узнал. Он меня помнит. Я столько раз воображала наше воссоединение, но и представить себе не могла, что это случится вот так, в Корее, при столь странных обстоятельствах. Я представляла, что скажу ему, как я это скажу, и каждый раз в своих фантазиях я была крутой девчонкой, которая живет полной жизнью. Лукас, так это ты? Боже мой, сколько лет, сколько зим. Я едва тебя узнала!

Я ни разу не воображала, что буду стоять перед ним затаив дыхание, ожидая, что он вспомнит хотя бы мое имя.

– Привет, – говорю я, а сердце колотится в груди. – Помнишь меня?

– Мы встретились вчера, – отвечает он. И на этот раз говорит не по-корейски, а по-английски, как и я. – Ты бегунья.

Меня словно ударили. «К чему расстраиваться – ты же знала», – шепчет внутренний голос. Но одно дело – знать, и совсем другое – вот так сталкиваться с последствием этого знания.

– Верно, – говорю я, быстро пряча шок за улыбкой. – Как ты? В смысле, после вчерашнего столкновения. И извини, кстати.

– Я? Я в порядке. А как ты? Это ведь ты так нехорошо упала.

– Я нормально. Спасибо, что спросил.

Он слегка улыбается:

– Хорошо.

– Ага. Хорошо.

Между нами повисает молчание. Он отводит взгляд, словно хочет закончить этот разговор с незнакомкой. Я не хочу, чтобы он уходил. Я не хочу, чтобы он считал меня незнакомкой.

Прежде чем я успеваю что-то сказать, он снова глядит на меня и спрашивает:

– Откуда ты знаешь мое имя?

Упс. Что ответить?

– Я слышала, как ты говорил с Тони. – Это правда. Я показываю ему свой бейджик. – Я, хм, тут работаю.

– Вижу. А как тебя зовут?

– Йена. Йена Пэ.

Я всматриваюсь в его лицо в поисках какого-то отклика, узнавания, но он лишь кивает:

– Йена Пэ. Вот, держи.

Он вытаскивает из кармана маленькую коробочку и бросает мне. Я ловлю ее, верчу в руках. Это дорожный набор пластырей.

– На случай, если еще с кем-нибудь столкнешься, – говорит он.

Голос у него серьезный, но в глазах – смех. От приступа ностальгии мне становится больно в груди.

Я не знаю, как выразить то, что я хочу сказать. Я хочу спросить его, почему он меня стер, но, разумеется, не могу этого сделать. Он не знает почему – уже не знает. Он не сумеет ответить при всем желании.

Он уже собирается помахать мне на прощание. Вот и все. Надо отпустить его. Бессмысленно продолжать этот разговор, хоть мне и кажется, что сердце у меня разорвется, если я его закончу. Но когда я открываю рот, оттуда вылетает вовсе не «пока». Я словно со стороны слышу, как говорю:

– Я могу помочь тебе попасть в исследование восстановления памяти.

На его лице мелькает удивление.

– Что?

– Я слышала, как ты рассказывал, что у твоего дедушки Альцгеймер. Я могу помочь включить его в исследование. То есть обещать ничего не могу. Но, похоже, он тебе очень дорог, и я попытаюсь помочь. – Я помахиваю коробочкой с пластырями. – Ну, знаешь. В благодарность.

– Это очень любезно с твоей стороны, – медленно произносит он, словно не зная, верить мне или нет.

– Может, обменяемся телефонами, и я тебе позвоню? – предлагаю я.

Сначала мне кажется, что он откажется. Я бы на его месте отказалась. Но когда он разговаривал с Тони, в его голосе сквозило отчаяние, и сейчас я вижу это отчаяние в его глазах, оно сражается с нежеланием принимать помощь от незнакомого человека. Отчаяние побеждает. Он достает свой телефон.

– Окей. Давай сделаем это, – говорит он.

Мы делаем это, и меня накрывает лавиной перепутавшихся между собой сложных, странных чувств. Но вместе с обидой, растерянностью, ощущением, что меня предали, – я не могла избавиться от него с тех пор, как нашла кассету, – я чувствую что-то похожее на уверенность. Я так долго гадала, почему Лукас меня бросил, и теперь, хоть он и не сумеет мне этого объяснить, получу возможность снова поговорить с ним и попытаться выяснить все окольными путями.

Может, я и застыла во времени, но сейчас лед вокруг меня начинает трескаться. И я не упущу свой шанс.

6

Лукас

Когда я возвращаюсь к дяде, дедушка смотрит новости по телевизору. После встречи с Йеной Пэ на душе у меня легко, я даже исполнен надежды. Я хотел увидеться с ней снова, но не думал, что это произойдет вот так. Я снова проигрываю в голове наш разговор. Не знаю, как мне повезло заслужить помощь Йены, и мой внутренний голос задается вопросом, не слишком ли беспечно я поступил, приняв ее, но выгодное предложение есть выгодное предложение. Я его не упущу.

Я здороваюсь с дедушкой и миссис Ча, которая готовит на кухне чай, а сам продолжаю думать о Йене. После беседы с ней мне кажется, что голос у нее еще красивее, чем глаза.

– Уф, – говорит дедушка, беря пульт. – И что люди в этом находят? Не понимаю.

Я смотрю на экран. Там рассказывают, как у клиники Sori собралась толпа желающих принять участие в исследовании восстановления памяти. Внутри у меня все холодеет. Не попал ли я в кадр? К счастью, картинка сменяется интервью с доктором Мирой Пэ – она разъясняет суть исследования. По телевизору она такая же, как и в реальности, – уверенная и ухоженная женщина-профессионал.

– Только представьте себе возможности применения уже существующей звуковой технологии в области восстановления воспоминаний. Это коренным образом изменит нашу жизнь – и даже больше, – заявляет она. – Мы стоим на пороге новых открытий и с огромным нетерпением ожидаем результатов исследования.

– Тебе не кажется, что это интересно? – спрашиваю я дедушку, стараясь говорить непринужденно.

– Интересно? Да это чушь, – отвечает он. – Нельзя играться с людской памятью.

– Но ты же сам недавно утверждал, что технологии – удивительная штука, – говорю я. – Помнишь, как ты смотрел по стриму мой выпускной?

Дедушка глядит на меня так, словно у меня отросла вторая голова.

– Да ладно, это не одно и то же! Стрим и копаться у человека в воспоминаниях! Это против природы – вот так ковыряться в мозгах.

Мной овладевает нехорошее чувство. Я специально не говорил дедушке о своем плане, чтобы не внушать ложных надежд – вдруг ничего не выйдет? – однако мне даже в голову не приходило, что план может дедушке совершенно не понравиться. Понимаю, модификация памяти – технология неоднозначная, но как можно в его состоянии хотя бы не попытаться ей воспользоваться, чтобы помочь своему здоровью?

– А что, если тебя можно вылечить? – не сдаюсь я. – Это же будет бесценно.

– Конечно, но я, пожалуй, не доверю восстанавливать свою память людям, которые обычно занимаются ее стиранием. – Дедушка выключает телевизор, и экран гаснет. – Если они могут уничтожать воспоминания, это вовсе не означает, что они сумеют их вернуть.

Миссис Ча приносит нам чай из ягод лимонника – холодный, потому что сегодня жарко, – и ставит на кофейный столик. Моя былая надежда испаряется. Даже с помощью Йены – как я сумею убедить дедушку, что исследование ему нужно? Что это его единственный шанс?

Я сажусь рядом с дедушкой, и мы с ним и миссис Ча пьем чай. Я вполуха слушаю, как миссис Ча рассказывает, чем они занимались утром. Миссис Ча убирает пустые чашки, приглашает меня прогуляться – а я все ломаю голову, как заставить дедушку передумать.

– Кстати, твоя мама звонила, – говорит дедушка, когда мы идем в его комнату. – Она переживает из-за ресторана.

– Она всегда переживает из-за ресторана, – отвечаю я.

Мама уже прислала мне девять сообщений о том, как идут дела в заведении, – и явно пришлет еще. Меня немного напрягает то, что ее сообщения, с учетом разницы часовых поясов, приходят в любое время суток. Я невольно задумываюсь, спит ли мама вообще.

– Ресторан – это тяжелая работа. – Дедушка достает из шкафа флисовую куртку. – Ты знаешь, что я управлял когда-то рестораном?

Я замираю.

– Да. Конечно. Первым рестораном «У Лима».

– Ресторан был весьма известный. – Дедушка надевает куртку, застегивает молнию до подбородка. – Особенной популярностью пользовался паровой омлет. Никто не умел готовить яйца, как я. Однажды я тебе о нем расскажу.

Перед глазами у меня встает воспоминание: дедушка – теперь он моложе – катит в мою сторону яйцо. Я храню в памяти все его рецепты, все его уроки. Люди – это самое главное. Надо, чтобы они тебя запомнили. Но какой смысл в том, что люди тебя помнят, если ты сам себя не помнишь?

– Разумеется, – глотаю я ком в горле. – С радостью послушаю. А теперь давай ты возьмешь на прогулку что-нибудь полегче. Сегодня жарко.

Дедушка смотрит на куртку, словно не понимая, зачем он ее надел. Я помогаю ему переодеться в тонкую летнюю ветровку, и мы выходим из спальни. Я жду, что дедушка начнет обуваться, как и миссис Ча, но он идет в гостиную и садится на диван.

– Дедушка? – окликаю его я.

– Хм-м?

– Мы же собирались пойти погулять.

– Погоди. Сначала миссис Ча нам сделает чай.

Я раскрываю рот, но слова не идут. Я не знаю, что сказать. Миссис Ча, похоже, это чувствует – она мягко кладет руку мне на плечо, а потом идет к дивану и помогает дедушке встать.

– Чаю мы уже попили. Теперь пора размять ноги, – говорит она.

Мы выходим из дома, а слова так и застряли у меня в горле. Если бы я только знал, как правильно ответить, но в голове у меня крутится одно: я должен все исправить. Во что бы то ни стало я должен убедить дедушку, что исследование восстановления памяти – наш единственный шанс его спасти. Может, я и не могу найти правильных слов, но упорства мне хватит на троих.

Я стою у кафе, где мы договорились встретиться, жду ее. Я пришел на двадцать минут раньше – не хотел заблудиться по дороге. Кафе «Маргаритка» обставлено просто: большие окна, деревянные столы, на стенах пастельные картинки с солнцем и луной.

Я вижу Йену прежде, чем она замечает меня, – она идет по другой стороне улицы, в ушах наушники, провод уходит в вязаную сумку на плече. На ней зеленый сарафан, волосы держит белая изогнутая заколка-крабик, челка падает на лоб. Она останавливается на переходе, смотрит, нет ли машин.

Она видит меня. Я поднимаю руку и машу.

Она машет в ответ, на светофоре загорается зеленый, и она бежит через дорогу ко мне.

Внезапно меня посещает дежавю, словно бы все это уже происходило когда-то. Ощущение такое сильное, почти физическое, словно кто-то стискивает мне пальцами голову. Странно. Я встряхиваю головой, и ощущение пропадает. Я придерживаю для Йены дверь. Мы заходим в кафе.

– Спасибо, что пришел, – говорит она, когда мы садимся за столик, я – с холодным кофе с молоком и сахаром, она – с матча-латте. – Сладкое любишь? – кивает Йена на мой стакан.

– Только кофе сладкий пью. По-другому не люблю, – отвечаю я. – Но ты же не кофейный сноб, судить меня не будешь? Дедушка вечно из-за этого надо мной насмехается.

Я говорю это легким тоном, в шутку, но при упоминании дедушки Йена хмурит брови.

– Сочувствую, что твой дедушка в таком состоянии, – говорит она. – Вы с ним, наверное, близки, если ты так стараешься включить его в исследование.

Я кручу соломинкой в стакане, кубики льда стукаются о стекло.

– Ну да. Я всю жизнь с ним прожил. Родители много работали, и растил меня он. Думаю, мы очень близки. – От мыслей о дедушке мне вдруг становится тяжело. – Мы жили в Канаде, но после того как ему поставили диагноз, он вернулся в Корею. Я просто приехал к нему на лето.

– Вот как, – говорит она и, помолчав, добавляет: – Я вообще-то тоже из Канады.

– Серьезно? Откуда?

– Из Ванкувера.

Как же тесен мир.

– Я там долго жил, пока мы не перебрались в Эдмонтон, – говорю я. – Интересно, могли мы с тобой пересекаться в Ванкувере?

– А что? – спрашивает она и с любопытством улыбается. – Я кажусь тебе знакомой?

Что-то в ней есть такое, смутно узнаваемое, как в книжке, которую читал в детстве, но забыл название. Но я не хочу показаться чудиком, поэтому лишь смеюсь и говорю:

– Да нет. Просто Ванкувер маленький. Так что ты делаешь в Пусане?

– Моя мама – основатель Sori. Скажем так: она весьма и весьма огорчена тем, что ее единственная дочь после школы не имеет никаких планов на жизнь, так что она привезла меня сюда работать у нее, пока я не соберусь с мыслями.

Говорит она легким, небрежным, непринужденным тоном, словно ей на все наплевать. Но что-то в том, как напрягаются ее плечи, как она крепче стискивает свою кружку, заставляет меня предположить: это лишь кажущаяся невозмутимость. Впрочем, мне, наверное, не стоит гадать, что у нее на уме. Я ее почти не знаю.

– Погоди. Твоя мама – доктор Мира Пэ? – спрашиваю я. До меня наконец дошло, что у них одинаковые фамилии. – Ух ты.

– Верно, ты сейчас фактически говоришь с представителем научной аристократии. – Лицо у Йены делается серьезным. Она выпрямляет спину и протягивает мне руку, точно принцесса: – Приятно познакомиться.

Я смеюсь, но когда беру ее руку, то чувствую, как краснеют щеки. Она сама-то понимает, какая она симпатичная?

– Что ж, мне повезло, что ты мне помогаешь. Спасибо.

– Насчет этого... – Она убирает руку, откидывается на спинку стула, виновато хмурится. – Я кое-что посмотрела, но свободных мест совершенно нет. В списке ожидания тебе, скорее всего, придется провести не меньше шести месяцев.

У меня сердце уходит в пятки.

– Но я уезжаю в конце лета.

– Есть кто-нибудь, кто может сопровождать твоего дедушку на исследовании, когда место освободится?

В ушах у меня раздается ворчливый дедушкин голос: «Нельзя играться с людской памятью».

Пока я тут, у меня еще есть шанс его убедить, но если меня тут не будет? Сам дедушка точно не пойдет в клинику, и я понятия не имею, одобрит ли подобную инициативу дядя. Он прилежно заботится о дедушке, но это не значит, что он захочет сделать для него что-то нетрадиционное.

– Не думаю, – говорю я.

Помедлив, Йена достает из своей сумки какой-то тонкий черный прямоугольный прибор и кладет на стол передо мной.

– Что это? – спрашиваю я.

– Диктофон, при помощи которого пациенты Sori собирают звуки, – говорит Йена. – Ты знаешь, как устроена процедура стирания памяти?

Она внимательно смотрит мне в лицо, словно проверяет меня.

– Только из интернета, – отвечаю я. – Все делается при помощи звука, верно? Ты приносишь в клинику собрание звуков, связанных с тем, что ты хочешь забыть, и врачи используют их, чтобы определить, какой участок памяти надо стереть.

Йена кивает.

– Да, суть в этом. Так вот, теперь в клинике пытаются понять, нельзя ли делать наоборот – тем же методом восстанавливать утраченные воспоминания. Или хотя бы на какое-то время укреплять при помощи звука слабеющую память у тех, кто постепенно ее теряет. И начинается все вот с этого. – Она постукивает пальцем по диктофону. – Я поспрашивала, и выяснилось, что сначала пациент должен принести звуки, связанные с воспоминаниями, которые он хочет вернуть или укрепить.

Я беру диктофон, верчу в руках.

– Это первый шаг?

– Это первый шаг, – подтверждает Йена. – Знаю, официально ты в исследовании еще не участвуешь. Но я подумала, что, если ты хочешь, можешь начать делать то, что делают участники. И если скоро освободится место, я скажу, что ты уже готов приступать. Никакой гарантии нет, но я смогу хотя бы передвинуть тебя в начало списка.

В голове у меня одновременно проносятся десятки мыслей. Пусть даже гарантии нет, лучше делать хоть что-то, чем не делать ничего. Первый шаг – это уже не нулевой. Йена сделала мне невероятно щедрое предложение. Я пристально смотрю ей в глаза, пытаюсь понять, почему она мне помогает. Она неловко ерзает под моим взглядом.

– Ты не хочешь этого делать? – спрашивает она.

– Нет. Еще как хочу. Я просто не могу понять, зачем ты делаешь это для меня.

Йена барабанит пальцами по столу и смотрит на картинки с солнцами и лунами.

– Моя мама считает, что у меня нет будущего, а мой супервайзер считает, что мне не хватает страсти. Папа с ними согласен. – Она снова смотрит на меня, склоняет голову набок. – Я думаю, они правы. Мне давно уже ничем не хочется заниматься. Но почему-то хочется помочь тебе. Значит, в этом что-то есть, верно?

Мне снова кажется, что она чего-то недоговаривает. Лицо у Йены честное, но настороженное, и я не знаю, что сказать, что спросить и не лучше ли вообще не лезть не в свое дело.

Ее волосы выпадают из заколки, и она собирает и закалывает их заново. И снова – как когда она переходила улицу – на меня обрушивается сокрушительное, почти телесно ощутимое дежавю, словно я уже видел, как Йена совершает это движение. И я не могу объяснить это, но я понимаю ее, когда она говорит: «Но почему-то хочется помочь тебе». Потому что и меня почему-то тянет к ней. Я не знаю, что это за чувство, но я будто магнит, а она будто железо. И хотя отчасти я осознаю, что и так уже злоупотребляю ее временем и ее добротой, я не хочу, чтобы все закончилось, я уже придумываю, как нам увидеться еще.

– Спасибо, – говорю я. – Я очень тебе признателен. Ты не будешь сильно против, если я попрошу еще об одном одолжении?

Йена удивленно поднимает брови.

– О каком?

Я беру диктофон.

– Пойдем со мной собирать звуки? Просто поможешь мне приноровиться. Не хочется все запороть уже на первом шаге.

Йена ухмыляется, и я воспаряю духом.

– Конечно. Это я могу.

Звук

Газонокосилка

13 лет

Мальчик всегда ее ждал. По утрам в субботу, когда трава отрастала и наступала пора мне прогуляться по лужайке, он стоял у перехода и поджидал ее. Случалось, она приходила вовремя, но по большей части опаздывала – прыгала и махала ему на другой стороне улицы.

– Подожди, пока зеленый загорится! – кричал он, когда она, быстро глянув на дорогу, пускалась бежать, не дожидаясь сигнала светофора.

И дальше они бежали вместе. Судя по всему, в какую-то школу – у них были рюкзаки. Иногда, в дождливые дни, они шли с зонтиками – раскрытыми или закрытыми, под мышкой, на всякий случай. Иногда мальчик приносил ей что-нибудь перекусить: пончик-плетенку в сахарной пудре, пакетик сока, рисовый шарик. А иногда девочка давала ему один наушник, и они шагали нога в ногу.

– Эта газонокосилка всегда так шумит, – сказала она в один из таких дней.

– А мне вообще-то нравится, – ответил он. – Так я хоть не один тебя жду, когда ты опаздываешь.

Девочка показала ему язык.

Менялась погода, менялись детали. Но одно оставалось неизменным.

Он ждал ее, и каждый раз, когда она появлялась, его лицо светлело, словно он видел ее впервые. Когда она перебегала через дорогу, он пытался спрятать свое волнение за маской небрежного спокойствия, как будто это просто обычный день.

А на самом деле? Это был просто обычный день. Один из множества самых обыкновенных дней.

Но я невольно задавалась вопросом: не потому ли так загораются его глаза? Ведь всякий раз, когда он ее видел, он понимал, что ему предстоит насладиться «просто обычным днем» с ней.

7

Йена

Он все тот же, но другой.

Я смотрю на его спину – Лукас идет впереди, показывает путь. Он всегда был серьезным, вдумчивым, прежде всего заботился о других. Эти черты я мгновенно в нем узнала – были и другие моменты, что заставили меня рассмеяться про себя и подумать: «Ну конечно». Ну конечно, кофе у него почти белый – в детстве он тайком лил сливки и сыпал сахар в дедушкину кружку, потому что не понимал, как можно пить кофе по-другому. Ну конечно, он пришел к кафе заранее – он никогда не опаздывал, даже когда мы были детьми.

Но кое-что меня удивляет. Он стал более настороженным, более замкнутым. Раньше я читала его как открытую книгу, но теперь не могу угадать, о чем он думает. Может, так и должно быть, когда вас разделяют время, расстояние и стертая память. Ну, знаете, я просто предполагаю.

– Куда мы идем? – спрашиваю я.

Я не особо хорошо знаю Пусан, но понимаю, что сейчас мы в районе под названием Чонгсапо. Я узнаю маяки-близнецы, красный и белый – видела их в журнале в приемной Sori. Мы идем вдоль набережной, на волнах покачиваются разноцветные рыбацкие корабли. Я всегда любила море и хотела бы рассмотреть их подробнее, но Лукас уже переходит улицу, направляется прочь от воды к шеренге набитых людьми кафе и ресторанов.

– Здесь есть знаменитый туристический поезд, я думал его записать, – говорит он. – Пляжный поезд. Не каталась на нем?

Я качаю головой:

– Я особо по Пусану не хожу. Если честно, я здесь вообще не ориентируюсь.

У Лукаса удивленный вид.

– Вот как? С тех пор как я сюда приехал, дядя мне без устали шлет сообщения с советами, куда пойти. Наверное, ему неловко от того, что он не может сам меня никуда сводить из-за работы, но, если честно, рекомендаций он мне надавал на два года вперед.

Я смеюсь, но невольно думаю: а маме не неловко от того, что она не может показать мне Пусан? Она даже ни одного кафе мне не порекомендовала. Стоп. А доктор Пэ вообще ходит в кафе? Кажется, при мне она не ходила никуда, помимо клиники.

– Если хочешь, могу поделиться с тобой дядиными советами, – предлагает Лукас.

– Конечно, – отвечаю я, хотя мысли мои сейчас заняты другим.

Мы проходим мимо кафе и ресторанов и добираемся до станции – люди с фотоаппаратами уже ждут там прибытия поезда. Железнодорожные пути проходят прямо по улице, а над нами возвышается монорельс, по которому медленно ползут разноцветные кабинки, словно пасхальные яйца на конвейере.

– Что это? – спрашиваю я, запрокидывая голову, чтобы разглядеть их получше. Внутри кабинок, точно в аттракционе, сидят люди.

– Это «Небесные капсулы». Кажется, в них можно добраться отсюда до пляжа Хэундэ, – отвечает Лукас.

– Какие милые, – говорю я.

Я и не знала, что в Пусане такое есть. Может, мне действительно пригодится список Лукаса.

Мы стоим у рельсов, ждем поезда. Вот еще чего я не ожидала от Лукаса – что он пригласит меня собирать звуки. В конце концов, я для него до сих пор чужой человек. Но он, похоже, всецело сосредоточен на том, чтобы правильно сделать все для дедушки.

В сердце как будто кольнуло. Я помню дедушку Лукаса. Он был забавный, он любил готовить, и он всегда был ко мне добр. Я видела его чаще, чем родителей Лукаса. Со своими бабушкой и дедушкой я никогда не была близка, поэтому втайне считала дедушку Лукаса вроде как и своим дедушкой тоже. Я сказала Лукасу, что хочу ему помочь, и я помогаю ему – по многим причинам, среди которых есть довольно сложные и даже эгоистичные. Но при этом я искренне сочувствую его дедушке.

– А почему поезд? – спрашиваю я.

Сначала мне кажется, что он не ответит. Засунув руки в карманы, Лукас смотрит на рельсы. Повисает неловкая тишина, и я уже собираюсь сказать, что он вовсе не обязан ничего говорить, если не хочет, но тут он объясняет:

– На поезде мы первый раз ехали с дедушкой вдвоем. Мы тогда только перебрались в Эдмонтон, и я с трудом привыкал к новому месту.

Ладони у меня становятся липкими от пота. Я вытираю их о сарафан и как можно более непринужденным тоном спрашиваю:

– Почему вы переехали?

– В Альберте более доступное жилье, – отвечает Лукас. – К тому же у моих родителей ресторан. В Ванкувере дела шли не особо успешно, и мама с папой решили сменить место. Это оказалось правильным решением. Теперь у нас все гораздо лучше, чем до переезда.

– А... – Внутри у меня словно вырастают острые шипы, и слова вылетают из моего рта как будто покалеченными: – Наверное, трудно было расставаться с друзьями?

Лукас пожимает плечами:

– Не особо. У меня было несколько приятелей в школьной спортивной команде, но близких друзей не имелось. Попрощаться со всеми оказалось несложно.

Я понимаю, что он не хотел сказать ничего обидного, но эта небрежная реплика больно задевает меня. Теперь уже я молча пялюсь себе под ноги, засунув руки в карманы. Возможно, идти с Лукасом было плохой идеей. Все это время мне было любопытно, о чем он думает, и вот теперь, наконец услышав это, я чувствую, что все неправильно и меня здесь быть не должно.

– Знаешь, я думаю, тяжелее всего мне далась резкая смена обстановки, – говорит он. – Родителям как никогда требовалась моя помощь в ресторане, все это сильно давило на меня, начались ночные кошмары и мигрени. Дедушка хотел, чтобы я развеялся, и на выходные повез меня на поезде в Скалистые горы, на свежий воздух.

Повернувшись ко мне, он улыбается – невероятно прежней, убийственно знакомой улыбкой.

– Тогда для нас это было, наверное, дороговато, но, черт возьми, это были лучшие выходные в моей жизни. Мы их до сих пор вспоминаем. Точнее, вспоминали. Не уверен, что дедушка их не забыл.

Тут его улыбка слегка блекнет, и Лукас, которого я знала когда-то, меркнет и превращается в Лукаса сегодняшнего.

– Потому и поезд, – выдавливаю я, отвлекаясь от своих мыслей и показывая на рельсы.

– Потому и поезд, – соглашается Лукас. – С дедушкой у меня связаны одни из самых счастливых воспоминаний. Если он все забудет и помнить буду только я, не получится ли так, что этого и вовсе не было? Что я все придумал? Это как когда говоришь с человеком на одном языке, а потом однажды просыпаешься – а он больше тебя не понимает. Когда ты что-то помнишь, но больше этого не помнит никто, это... не то. – Он виновато встряхивает головой, щеки его краснеют. – Извини. Не знаю, зачем я все это наговорил. Чепуха, наверное.

Но никакая это, разумеется, не чепуха. Он высказал все, что я чувствую, облек в слова то, что я не могла выразить. Как у него получается, даже теперь, знать меня лучше, чем я сама себя знаю? Вот только нет – он меня не знает. Он не знает, как я его понимаю, и никогда не узнает.

Я хочу сказать – все в порядке. Хочу сказать – я догадываюсь, о чем ты. Хочу сказать – а как же наш с тобой язык? Он у нас тоже был один на двоих. Почему ты его стер? Почему оставил меня в одиночестве?

– Поезд едет! – восклицает кто-то.

Ожидающие начинают волноваться. Лукас быстро достает из кармана диктофон.

– Надо просто нажать на «запись»?

– Ага, – еле нахожу я силы ответить. – А когда закончишь, снова нажми на ту же кнопку.

Лукас жмет на кнопку, поднимает диктофон. Пляжный поезд приближается. Он бело-синий, с надписью Haeundae Blueline Park на боку. Дизайн у него винтажный, словно кто-то достал игрушечный поезд из чьей-то детской и увеличил, чтобы люди могли кататься вдоль побережья. Есть тут что-то трогательно-ностальгическое. Я понимаю, почему народ это привлекает и почему многие фотографируются с поездом. Раздается свисток – поезд подъезжает к станции. Синие вагоны проезжают мимо меня, и я слышу эхо своего голоса.

Встретимся в синий час.

Лукас поворачивается ко мне, улыбается, снова нажимает кнопку на диктофоне.

– Хочешь проехаться на «Небесной капсуле»? В награду за помощь.

– Вообще-то мне пора, – говорю я с трудом из-за угрозы подступающих слез.

Это уже слишком. Зачем я с ним встретилась сегодня? С чего я взяла, что все будет хорошо?

Улыбка Лукаса гаснет – он чувствует перемену моего настроения.

– Все в порядке?

– Ну да. В полном. С диктофоном ты теперь разобрался?

– Кажется...

Он хмурится, словно пытаясь понять, что происходит. Но я уже иду прочь, обеими руками вцепившись в сумку, чтобы хоть за что-то держаться, потому что если я останусь здесь еще хоть на минуту, то совершенно расклеюсь.

И как я ему объясню, что со мной?

В итоге я иду на пляж Хэундэ.

Лукас всегда ненавидел толпу, но мне в ней уютно. В толпе ты словно становишься частью чего-то большего. Здесь, среди огромного множества людей, сражающихся за место, где можно расстелить полотенце и поставить зонтик, никакого значения не имеет, что я растерянна, дезориентирована и измучена. Никто на меня не смотрит. Я просто аноним.

Я снимаю обувь, сажусь на песок, вытягиваю ноги и достаю плеер. Вставляю наушники, палец зависает над кнопкой «пуск». С тех пор как я послушала кассету Лукаса, я думала о ней не переставая, но при этом включить ее снова не решалась. Я включаю ее сейчас – торопливо нажимаю на кнопку, чтобы не успеть передумать, закрываю глаза, слушаю статический шум.

Начинает звенеть колокольчик. Стрекочет киноаппарат, шуршат волны. Я пытаюсь угадать, что за воспоминания таятся за этими звуками. Какие-то распознать легче, какие-то труднее, но я стараюсь внимательно вслушиваться во все звуки, в последние свидетельства нашего с Лукасом языка.

Я собираюсь с духом, готовлюсь к музыке фургона с мороженым, но, когда мелодия раздается, я все равно поджимаю пальцы ног. Какое воспоминание означает этот звук, гадать не надо. В отличие от прочих, которые подходят ко многим случаям, этот мучительно конкретный. Я как сейчас вижу тот день: нам по четырнадцать лет, мы сидим на бордюре рядом с фургоном, мороженое тает в руках. Кроме нас, покупателей не было. Я помню, как повернулась к нему, чтобы сказать что-то смешное, но тут он сам повернулся ко мне. Я помню, как мы едва не соприкоснулись носами, как его глаза вспыхнули золотом в солнечном свете и как мое сердце странно забилось – оно билось так, лишь когда он был рядом.

До этого момента я представляла сотню разных способов, как признаться ему в чувствах, объяснить, что, похоже, он для меня больше чем лучший друг. Но я и вообразить себе не могла, что в один прекрасный день просто выпалю посреди улицы: «Кажется, я тебя люблю», сидя в нескольких дюймах от него, пока мороженое будет капать с моей руки. Что было после этого, я помню плохо. Он вроде бы удивился, и вроде бы к фургону подбежали какие-то ребята, и нам пришлось встать с бордюра. Я точно растерялась и убежала домой, прежде чем он успел что-то ответить.

Оглядываясь назад, я понимаю, что, наверное, надо было остаться, потому что тогда мы виделись в последний раз. Сразу после этого Лукас исчез из моей жизни.

Но теперь снова появился. Неужели мое признание было так ужасно, что он решил стереть меня из своего сознания? Боже. От мысли об этом мне хочется зарыться в песок и умереть.

Запись на кассете заканчивается, я вытаскиваю из ушей наушники, зажимаю их в кулаке. «Я самый жалкий человек на свете!» – вою я в небо. Плевать, что люди оборачиваются. Пусть пялятся. Правда есть правда.

– Но почему ты так считаешь? – р аздается голос за моей спиной.

Я в изумлении оборачиваюсь. Позади меня стоят Джоанн и Тони из клиники. У Джоанн в руке сумка с продуктами, у Тони – упаковка энергетиков.

Да уж, неловко вышло. Попасться на глаза коллегам в разгар нервного срыва – бесценно. Я пытаюсь придумать какое-то объяснение, но в голове пусто.

– А вы двое что тут делаете? – спрашиваю я.

Отлично, Йена, превосходный отвлекающий маневр.

– Сегодня работать придется допоздна, и мы вышли купить всем поесть, – говорит Джоанн. – Точнее, я вышла. Тони предложил мне помочь.

– Разве продуктовый не рядом с клиникой? – спрашиваю я. – Как вы оказались на пляже?

– Еще Тони предложил вернуться длинной дорогой.

– Мне просто надо было вырваться ненадолго из офиса, – стонет Тони, ставит энергетики рядом со мной и садится на песок. – Не говори своей маме, но она меня достала.

– Доктор Пэ тебя достала? – удивляюсь я.

Джоанн вздыхает и тоже садится на песок. Роется в сумке, достает и протягивает мне пакет медовых чипсов.

– Твоя мама очень озабочена тем, чтобы исследование продвигалось как следует, а дела идут не так гладко, как она надеялась. Она в стрессе, и это влияет на остальных сотрудников.

– Дела идут настолько гладко, насколько это возможно на данном этапе, – говорит Тони, массируя себе виски. – Еще и недели не прошло! У нее завышенные ожидания, и она слишком многого от нас требует. И это я говорю как ее главный профессиональный фанат.

Я открываю пакет и забрасываю в рот чипсину.

– Ты хочешь сказать, что ты сильнее всех от нее фанатеешь или что фанатеть от нее – твоя профессия?

– Второе, – прищелкивает пальцами Тони. – В области науки о памяти буквально никто не делает того, что делает доктор Пэ. Я постоянно изучал ее деятельность в магистратуре. Когда после выпуска я устроился к ней работать, моя мечта воплотилась в жизнь. Я чертовски ее уважаю. Но она адский босс-трудоголик.

От смеха чипсина едва не вылетает у меня изо рта.

– Тони, – осторожно говорит Джоанн. – Йена – ее дочь.

– Значит, она понимает, о чем я, – отвечает Тони. – Верно, Йена?

Я киваю. Может, я не понимаю этого так, как понимают они, но я, разумеется, в курсе, что мама помешана на работе и стандарты у нее невозможно высокие. Но такая уж она есть – и всегда такой была. Люди обычно восхищаются этими ее качествами, но полезно послушать того, кто честно выскажется о другой стороне монеты.

– Ну что ж. Доктор Пэ работает за двоих, потому что у нее в два раза больше врагов, чем у остальных. Женщине нелегко заниматься наукой в такой этически сложной области, – говорит Джоанн и, помолчав, добавляет: – Правда, я бы с удовольствием сходила когда-нибудь в отпуск.

– Согласен со всем вышесказанным, – говорит Тони. – Доктор Пэ прекрасна. И отпуск тоже.

Тони и Джоанн глубоко вздыхают, и какое-то время все мы молча сидим, глядя на океанские волны. Я обдумываю слова Джоанн о том, что стирание памяти – этически сложная область. Теоретически я это знаю, но никогда особо глубоко об этом не задумывалась. Я всегда считала так: хочешь стереть память – стирай, не хочешь – нестирай.

Но после всего, что произошло с Лукасом, мне невольно хочется, чтобы процедуры стирания памяти не существовало вообще. Мне никогда не приходило в голову, какую боль могут ощущать люди, оставшиеся на той стороне. На стертой стороне.

– Как вы считаете, стирание памяти – это хорошо? – спрашиваю я.

– О, в моей семье это любимая тема для разговора за ужином, – холодно отвечает Тони.

– Я серьезно!

– И я серьезно. Честно? Это не хорошо. И не плохо. Это технология, которая существует в нашем мире, и ты можешь по своему выбору использовать ее или не использовать, как и другие технологии. Но если оставить в стороне вопрос «хорошо или плохо», стирание памяти неизбежно. Его уже открыли, пути назад нет. Мы никогда не будем жить в мире без него, но пока технология находится на ранней стадии развития. Мы еще многого не знаем о том, как стирание памяти будет существовать в нашем обществе, и я хочу быть одним из тех, кто это выяснит.

Я слушаю и киваю. Я никогда об этом вот так не думала, но то, что говорит Тони, кажется не лишенным смысла.

– Ты об этом рассказываешь своим родственникам на праздничных посиделках?

– Да, я просто душа компании.

– Моя сестра стерла себе память, – задумчиво говорит Джоанн. – После смерти отца она хотела избавиться от определенных воспоминаний о нем. Он был тяжелым человеком, абьюзером, и сестра сказала, что лучше будет жить с последствиями стирания, чем нести бремя прошлого, исправить которое невозможно. Я не последовала примеру сестры, но, зная о ее отношениях с отцом, понимаю, почему она поступила так, а не иначе.

Я обдумываю услышанное. Тони и Джоанн были со мной так искренни и откровенны, что я говорю:

– Недавно я встретила лучшего друга детства и обнаружила, что он меня стер.

Джоанн кладет руку мне на плечо.

– Это наверняка было тяжело.

– Да уж, – отвечаю я дрогнувшим голосом. – Я хочу поговорить об этом с мамой, но сами знаете. Она занята.

Это по большей части правда. Вчера мы с мамой остались наедине в комнате для персонала, а этим утром пересеклись дома. Но время было неподходящее. Когда мама спросила, как у меня дела, я подумала: «Она в запарке. Сейчас не тот момент, чтобы об этом разговаривать» – и ответила: «Отлично». Вот так я себя и уговариваю, стараюсь не обращать внимания на ноющую боль внутри, что становится все сильнее.

Я хочу поговорить с ней, но не говорю. Я хочу получить ответы на свои вопросы – но и не хочу. С Лукасом так же: я хочу во всех подробностях знать, как он жил эти четыре года, но на самом деле это для меня чересчур. Что, если мне не понравится то, что я узнаю? К черту. Я практически уверена, что мне не понравится то, что я узнаю, – если судить по недавним событиям. Как можно так отчаянно жаждать правды и одновременно так ее бояться?

Однажды увиденное нельзя развидеть, и меня охватывает ужас при мысли о том, что я почувствую, когда не смогу больше отворачиваться от правды и меня накроет с головой.

– Я постараюсь убедить ее взять паузу, – говорит Тони. – Господь свидетель, пауза нужна нам всем.

– Кстати, нам нужно отнести все это ребятам, чтобы они тоже могли сделать паузу. – Джоанн показывает на сумку.

Джоанн и Тони ободряюще хлопают меня по плечу, встают, отряхивают одежду от песка. Я не рассчитывала, что сегодня меня кто-то утешит, тем более – они, но все же сейчас мне намного лучше, чем когда я пришла на пляж.

– Спасибо, ребята. За то, что пообщались.

– Без проблем, – говорит Джоанн. – Приходи на следующий корпоративный ужин. Будем очень рады тебя видеть – но только если сама захочешь, конечно.

Никогда бы не подумала, что захочу сходить на корпоративный ужин или познакомиться поближе с коллегами – но вдруг это не такая уж плохая идея?

– Окей. Я подумаю, – честно отвечаю я.

– Да, Йена, и вот еще что... – говорит Тони, поднимая упаковку энергетиков.

– Что?

– Если снова увидишь своего друга, будь поосторожнее. Если он целиком стер тебя из своей памяти, это значит, что он прошел через весьма серьезную процедуру и может быть сильнее подвержен побочным эффектам, если будет слишком много триггеров.

Я озабоченно хмурю лоб.

– Что за побочные эффекты?

– Мигрени, тошнота, галлюцинации, спутанность сознания... список длинный. Обычно они проявляются по минимуму, но одно дело – стереть пару воспоминаний, и совсем другое – вычистить из памяти целого человека. Просто помни об этом.

Помахав мне на прощание, Джоанн и Тони направляются в клинику. Я тоже машу им, обдумывая слова Тони, потом обуваюсь и собираю свои вещи. Телефон в сумке мигает, и я понимаю, что пропустила несколько сообщений от Лукаса.

Мои пальцы зависают над экраном. После сегодняшней эмоциональной катастрофы мне лучше с ним не видеться. Особенно если я могу послужить триггером и вызвать у него побочные эффекты. Это было бы скверно. Реально скверно.

Но почему-то я не могу заставить себя отказать ему. Если я отпущу его сейчас, то больше уже никогда не увижу. И что дальше? Жить как жила, застыв во времени, и так и не узнать, почему он сделал то, что сделал?

Я позволяю сиюминутным эмоциям взять верх над разумом. Печатаю сообщение, жму на «отправить» и, не давая себе времени передумать, засовываю телефон обратно в сумку.

8

Лукас

Дядя сказал, что Чагальчхи – самый большой рынок морепродуктов во всей Корее, и он не шутил. Мы с Йеной встретились у дверей и едва вошли внутрь, как оказались в окружении бесконечных прилавков и ларьков, где торговали морскими ушками, кальмарами, устрицами, осьминогами и такими здоровенными креветками, каких я в жизни не видел. И это мы даже до середины не дошли. Раньше я ходил с дедушкой покупать продукты для ресторана, но в таких местах не бывал никогда. Здесь сыро, полно народу и явственно воняет рыбьими потрохами.

Пожилые женщины в цветастых фартуках и резиновых перчатках стоят за прилавками, наперебой предлагают взглянуть на свой товар. Интересно, Йена так же переполнена впечатлениями, как я? Впрочем, глаза у нее округлились от радости, и она уже бежит впереди меня, хочет посмотреть рыбу.

Если честно, я немного удивился, когда она согласилась встретиться со мной сегодня. После того как она так внезапно ушла в прошлый раз, я не знал, как у нас все получится. Но когда мы встретились у рынка, она сразу же извинилась и объяснила, что пришлось убежать потому, что она плохо себя почувствовала. У меня сильное ощущение, что она чего-то недоговаривает, но, как бы мне ни хотелось расспросить ее о том, что случилось на самом деле, я не буду торопить события – ведь сейчас Йене так весело.

– Все такое свежее! – восклицает она.

Свежее – это мягко сказано. Рыба в контейнерах с водой еще живая, плавает и плещется. Я замечаю, как из одного контейнера пытается выбраться краб.

– Отдам по хорошей цене, – говорит по-корейски продавщица за прилавком и заталкивает краба обратно. – А съесть его можно прямо на втором этаже.

– Ага. – Йена понимающе кивает и отвечает по-корейски: – Мы сначала тут все посмотрим.

До меня доходит, что раньше Йена говорила при мне только по-английски – что логично, ведь так нам удобнее. Но удивительно, как другой язык меняет голос человека и показывает его с иной стороны.

– Что? – спрашивает Йена, и я понимаю, что уставился на нее.

К щекам приливает жар, и я быстро перевожу взгляд на яркие потолочные светильники.

– Ничего.

– Оцениваешь мой корейский? – догадывается она. И, должно быть заметив удивление на моем лице, шутливо ухмыляется: – Знаю, он ужасный. В корейской школе я была худшей ученицей.

– Я думал про твой корейский, но не про то, что он ужасный, – говорю я. – Я думал о том, что, когда ты говоришь по-корейски, ты другая.

– Вот как? – Она подходит ко мне, склоняет голову набок. – В чем другая?

– Другая... более неуверенная? Но не в плохом смысле. – Я задумываюсь. – А в том смысле, что ты становишься более любопытная и открытая. И голос становится нежнее.

– Хм. Надо стараться чаще говорить по-корейски, – замечает Йена. – Даже вспомнить не могу, когда меня последний раз называли любопытной и нежной. Мне нравится.

– Ты мне на любом языке нравишься, – говорю я.

Она широко распахивает глаза. Ой. Кто это сказал? Обычно я так не откровенничаю ни о чем и ни с кем, особенно с девчонками, с которыми познакомился меньше недели назад. Но в Йене есть что-то такое, от чего мои слова словно бы обретают собственный разум. Даже когда мы ждали Пляжный поезд, я вдруг понял, что она первая, кому я поведал о дедушке и о том, почему мне так важно спасти его воспоминания.

Может, все дело в ее особом вайбе – она просто слушает и не судит, – и именно от этого мне так хорошо.

Может, все дело в том, что она мне, по сути, чужой человек и говорить ей правду легко.

А может, между нами что-то такое есть, и неспроста меня к ней тянет с того самого момента, как она врезалась в меня на улице. Я никогда не верил в любовь с первого взгляда и никогда ничего подобного не испытывал, но вдруг это то самое? Или что-то вроде того? Какая-то мгновенная, облегчающая общение связь?

Йена задумчиво пятится, она вот-вот врежется в контейнер с живыми угрями. Я поспешно хватаю ее за плечо и тяну – как раз вовремя. Она спотыкается, падает на меня, ее ладонь прижимается к моей груди. Несколько мгновений Йена стоит неподвижно – чувствует ли она, что мое сердце забилось быстрее?

Кажется, я не дышу. И она, кажется, тоже.

И тут она отступает назад, убирает руку от моей груди и говорит:

– Саннакчи!^[9]

Я удивленно моргаю.

– Что?

– Только сейчас вспомнила. Вчера я читала в интернете про Чагальчхи и что там советуют попробовать и в списке рекомендаций видела саннакчи. Тут же где-то есть осьминоги, верно?

Она устремляется вперед. Выдохнув, я спешу за ней.

– Ты это когда-нибудь ел? – спрашивает Йена, останавливаясь перед ларьком, где стоит контейнер с маленькими осьминогами.

– Э-э... нет. Это ведь живой осьминог, так? – Я видел ролики, где люди это ели, щупальца шевелились, обвивались вокруг палочек, когда их засовывали в рот. – Родители говорили, что тут есть риск задохнуться.

– Да ладно. Я читала, что осьминог на самом деле не живой. Просто нервные окончания еще активны. Будет весело. И вкусно.

Я качаю головой:

– Можешь попробовать.

– И попробую! – Она машет женщине за прилавком. – Ajumma!^[10] Одного маленького осьминога, пожалуйста!

Сам не знаю, как так получается, но пару минут спустя я сижу с Йеной на фуд-корте на втором этаже, и между нами на столе стоит тарелка с извивающимися осьминожьими щупальцами.

– И вправду шевелится, – говорю я, не в силах отвести глаза.

– Это самое классное, – радостно заявляет Йена. – Jal meok-getseumnida!^[11]

Хлопнув в ладоши, она берет палочками кусочек осьминога, макает в кунжутный соус и кладет в рот. Я смотрю, как она жует. Глаза у нее медленно расширяются. Йена прикрывает рот ладонью и говорит:

– Кажется, он присосался к моей щеке.

– О господи.

Йена проглатывает осьминога и смеется:

– Но это реально очень вкусно! Точно не хочешь попробовать? Ты же обожаешь морепродукты.

Я поднимаю брови. Я действительно обожаю морепродукты, но не припомню, чтобы я ей это говорил.

– Откуда ты знаешь?

– Ой, просто догадка. Ты похож на человека, который обожает морепродукты. – Неловко кашлянув, она кладет в рот большой кусок осьминога.

– Осторожно. Прожуй как следует, чтобы не застряло, – предупреждаю я.

Она не отвечает – начинает кашлять. Вначале чуть-чуть, потом все сильнее.

– Йена?

Она трясет головой, показывает на свой рот, стучит себя кулаком в грудь.

– О черт, ты же задыхаешься.

Меня охватывает паника. Я вскакиваю со стула, бросаюсь к ней. Я уже хочу постучать ей по спине, но тут Йена выкашливает осьминога на салфетку. Она делает глубокий вдох, в глазах ее стоят слезы.

– Уф, еле пронесло, – смеется она и отпивает воды.

– Ты в порядке? – встревоженно спрашиваю я.

– В полном. Теперь буду жевать лучше.

Я вздыхаю, сажусь обратно, паника превращается в смесь облегчения и раздражения.

– Говорил же тебе – осторожно. Какая ты беспечная.

– Да слышала я, слышала, – сухо отвечает она, старательно пережевывая очередной кусок. – Знаешь, это вкусно, но для меня слишком много. Боюсь, всего осьминога я не одолею.

– Что? Жалко же, – говорю я. Дедушка учил меня никогда ничего не оставлять на тарелке, если только я не собираюсь доесть это на следующий день. – И домой его не возьмешь.

Йена пожимает плечами:

– Оставлю тут.

Я поджимаю губы и секунду спустя вздыхаю и беру палочки.

– Ладно. Я тебе помогу.

– Я тебя не просила, – нараспев тянет она, и я понимаю: она прекрасно осознает, что делает. Как она догадалась, что остатки еды – моя слабость?

Я опасливо беру кусочек осьминога и макаю в острый соус. Щупальце дергается. Все в порядке. Все нормально. Он на самом деле не живой. Я повторяю это себе, чтобы преодолеть психологический барьер, мешающий съесть нечто, шевелящееся так, словно оно пытается убежать. Помедлив пару мгновений, я засовываю осьминога в рот, яростно прожевываю и глотаю.

– Ну как? – спрашивает Йена.

– Это было... вкусно. Вообще-то реально вкусно. Мне нравится.

– Ха! Я так и знала! – Вид у нее довольный. – В смысле, это же вкусно, вот тебе и понравилось, – добавляет она.

Сегодня у меня был план. Сходить на рынок Чагальчхи, записать несколько звуков для дедушкиных воспоминаний и получше узнать Йену. В заметках у меня нигде не значилось, что я буду есть саннакчи и что мне понравится, но вот как получилось. Мы уплетаем все до последнего кусочка и последней капли соуса.

Потом я достаю диктофон и записываю, как гремят тарелки на фуд-корте, как покупатели разговаривают с продавцами по-корейски. Это напоминает мне о дедушке, о том, как мы вместе ели, о том, как я слушал его деловые разговоры. Когда мы уходим с рынка, все пункты моего плана выполнены. Я рад.

Оказаться на улице тоже приятно, хоть день и жаркий. Мы садимся на скамейке у воды – люди рядом фотографируются с огромным знаком «Я ЛЮБЛЮ ЧАГАЛЬЧХИ». Йена указывает на мой диктофон и спрашивает:

– Ты записал все, что хотел?

– Кажется, да, – отвечаю я. – Надеюсь, для исследования это пригодится.

– Надеюсь, скоро для тебя появится свободное место, – говорит Йена.

– Дело не только в этом. Как только появится свободное место, надо будет убедить дедушку принять участие в исследовании. Он не в восторге от идеи модификации памяти.

– Вот как? – Йена, притянув колени к груди, смотрит наводу. – Почему?

– Он говорит, что это против природы и что играть с воспоминаниями нельзя.

Йена молча закручивает и закалывает волосы.

– Возможно, он прав, – наконец произносит она.

Я удивленно гляжу на нее. Наверное, я решил, что раз Йена работает в Sori и ее мать – основатель клиники, то она сторонница модификации памяти. Не говоря уже о том, что она помогает мне готовиться к исследованию.

– Ты о чем?

– О том, что, возможно, это против природы и играть с памятью нельзя.

Лицо у Йены становится суровым, и я не знаю, как это понимать. Мне внезапно хочется дать ей отпор. Если у нее такие взгляды, то что же она думает о моем плане? Она считает, что я поступаю неправильно?

– Я с тобой не согласен, – говорю я. – Я считаю, это великолепная возможность.

– Ну да. Для тех, кто восстанавливает память, – может быть, но для тех, кто ее стирает? Ты считаешь, что любые манипуляции с памятью – это великолепная возможность? – Она поворачивается ко мне, в глазах – вызов. Я не понимаю, что происходит. При чем тут стирание памяти? Почему она вообще меня задирает?

Я пожимаю плечами:

– Ну, для кого-то – думаю, да. Все зависит от личных обстоятельств.

Йена плотно сжимает губы.

– Что ж, надеюсь, у этих людей все будет замечательно. Но вообще, забавляться с памятью – это не для всех. Возможно, тебе стоит прислушаться к своему дедушке на этот счет.

– Он передумает, – говорю я. Желание дать Йене отпор становится все сильнее. – Он просто пока не понимает, что для него лучше.

Едва сказав это, я мысленно вздрагиваю, но назад своих слов не забираю.

– А ты знаешь? – спрашивает Йена.

– Да.

– Откуда ты это знаешь?

– Просто знаю, и все.

– Откуда?

– Знаю, потому что у меня есть план!

Я не хочу повышать голос, но ничего не могу с собой поделать. Ее вопросы проникают мне под кожу, и мое отчаяние нарастает.

– Зачем ты вообще мне помогаешь, если не веришь в то, что я делаю? – резко спрашиваю я. Получается грубее, чем я хотел.

Йена моргает и отворачивается, опускает ноги на землю.

– Хороший вопрос. Может, мне и не стоит больше тебе помогать.

Как мы до этого дошли? Несколько минут назад все было отлично. А теперь мы ссоримся из-за... собственно, из-за чего? Я попросту не могу понять. Я вздыхаю, пытаюсь подавить свою злость и гордость.

– Слушай, давай отмотаем назад? Что случилось? – говорю я. Точнее, пытаюсь сказать. Я едва успеваю произнести первые слова – череп пронзает острая боль.

Я морщусь, хватаюсь за висок. Йена оборачивается ко мне, суровость на ее лице мгновенно сменяется озабоченностью.

– Лукас? С тобой все хорошо? – спрашивает она, кладя руку мне на плечо. – Что такое?

– Не знаю, просто голова внезапно заболела, – отвечаю я. Перед глазами все немного белеет по краям, и я моргаю, пытаясь прояснить зрение. Становится лучше, но голова словно на части раскалывается. – Похоже, мигрень. Раньше они у меня часто случались, но это было давно. И так плохо мне не приходилось никогда.

Йена взволнованно прикусывает нижнюю губу.

– Надо отвезти тебя домой. Пошли. Я вызову такси.

– Йена? – Я хочу сказать ей – я не совсем понимаю, что сейчас между нами произошло, и хочу попросить прощения за то, что огрызнулся. Но из-за боли трудно думать, а Йена уже вскочила со скамейки и подзывает такси. Даже когда мы забираемся на заднее сиденье – на всякий случай Йена едет со мной, – я не могу выдавить из себя ничего, кроме «спасибо».

– Отдохни, – говорит она, и вот я дома, а она уехала, и я невольно думаю, что, хотя много чего сегодня пошло по плану, куда больше было провалов.

Звук

Колокольчик «музыка ветра»

13 лет и только-только 13 лет

Дедушка помогал мальчику делать меня из стеклянных бусин и морских ракушек. Он так старательно меня изготовлял, что было ясно: он хочет, чтобы я хорошо смотрелся и ладно пел. Я чувствовал, что он может мной гордиться. Талант есть талант.

– Что ты делаешь? – спросил отец мальчика.

– Колокольчик Йене на день рождения.

Мальчик не видел, какой взгляд его отец бросил на мать за его спиной. Зато дедушка это заметил и сказал:

– А что? Разве не чудесный подарок?

– Тебе не кажется, что ты стал слишком много времени проводить с Йеной? – спросила мать. – Как же твои остальные друзья?

– Я с ними все время тусуюсь в школе, – ответил мальчик, не отрываясь от ракушек. – А Йену вижу только по выходным.

Отец покачал головой:

– Ты постоянно опаздываешь в корейскую школу, потому что ждешь ее. Мне не нравится, что это вошло у тебя в привычку.

– Знаешь, ты мог бы проводить выходные в ресторане, – сказала мать. – Ты уже совсем большой, стал настоящим помощником. Мы на тебя не нарадуемся.

Она нежно взъерошила ему волосы. Мальчик плотно сжал губы и посмотрел на дедушку, ища помощи.

– Йена – отличный друг. Пусть он сделает ей отличный подарок, – сказал дедушка. – И мне кажется, он и так достаточно времени проводит в ресторане.

– Хорошо, хорошо, – сказала мать.

Скоро меня закончили. Я сверкал на свету. Пришло время для моего первого выступления.

Мальчик аккуратно завернул меня в бумагу и положил в пакет, сел на велосипед и поехал к девочке. Когда она открыла дверь, он сунул ей пакет – совсем изнервничался и не мог ждать.

– С днем рождения, – сказал он.

– Ух ты! Спасибо. Заходи.

Мы зашли в квартиру, с нами поздоровался отец девочки:

– Лукас! Ты как раз вовремя, мы собирались есть торт.

Девочка открыла пакет, достала меня и ахнула:

– Ты сам его сделал?

– Ага, – застенчиво ответил мальчик и прокашлялся. – Дедушка помогал.

– Папа, смотри! Лукас сделал мне колокольчик. Откуда ты знал, что я всегда такой хотела? Погоди, это потому, что мы тогда зашли в тот магазин и мне понравился там колокольчик, но он не продавался?

– Да? Что-то не помню такого.

Врун. Он рассказывал эту самую историю дедушке, пока они меня делали.

– Очень красиво, Лукас, – сказал отец девочки. – Где его повесить?

Девочка выбрала место у окна, но настояла на том, чтобы повесить меня самой – и едва не упала со стула, пока делала это. И вот я оказался наверху. Тот самый момент настал. Девочка распахнула окно, впуская ветер.

И я впервые запел.

– Идеально, – сказала она.

– Ага, – поддакнул мальчик, глядя на нее.

– Кто хочет торт-мороженое? – спросил отец.

В тот день я звенел и звенел – и понял, в чем мое предназначение. Это было лишь первое мое выступление, но с него все началось. Мальчик гордился мной, и я оказался в точности таким, как сказала девочка. Я был идеален.

9

Йена

– Так, давай разберемся. Ты встретила этого так называемого друга, который тебя стер, потому что он в Пусане пытается записать своего дедушку в исследование восстановления памяти. Ты сказала, что поможешь ему попасть в вышеупомянутое исследование. А потом провела с ним кучу времени, помогая записывать звуки?

– Эм-м. Что ты подразумеваешь под «кучей времени»? Потому что мы на самом деле встречались только два дня.

Даниэль пристально смотрит на меня через стол.

– Это немного жестоко, ты не находишь?

С моей прогулки с Лукасом прошла пара суток, я снова на работе. Мы с Даниэль обедаем бургерами в комнате для персонала – маленькой каморке с микроволновкой, электрическим чайником и столиком на двоих, – и я только что рассказала ей обо всем, что случилось.

Папа так мне и не ответил, и этот факт с каждым днем беспокоит меня все больше и больше. Сколько усилий надо приложить, чтобы ответить на одно несчастное сообщение? А на сообщение о чрезвычайной ситуации? Неважно. Такой уж папа человек. Пора бы мне уже привыкнуть.

С мамой я тоже еще не говорила. Вчера я едва не завела беседу, когда мы обе были дома. Мама делала себе растворимый кофе, и я осмелела настолько, чтобы сказать:

– Слушай, мам.

– Да? – ответила она.

В голове у меня со страшной скоростью пронеслись слова. Ты знала, что Лукас меня стер? Ты знаешь, почему он это сделал? Как ты могла скрыть это от меня? Как ты могла как ты могла как ты могла?

– Ты не могла бы... и мне сделать кофе? – спросила я.

Я решила пока отложить разговор. Подожду немного.

Вот так в результате странного развития событий Даниэль оказалась единственным человеком, которому во всех подробностях известно, что сейчас происходит в моей жизни. Ничего, пусть так. Мне нужно поговорить хоть с кем-то.

– Я бы не сказала, что это жестоко. – Я беру себе картошки фри. – Мне было скорее любопытно. А тебе не было бы любопытно на моем месте?

– Если бы я оказалась на твоем месте, Лукас был бы для меня все равно что мертв, – сухо говорит Даниэль. – Разве ты не зла на него за то, что он сделал?

– Да. Нет. Я не знаю! Не уверена, что «зла» – подходящее слово.

Все сложно. Я однозначно чувствую гнев, но еще – смущение, обиду, растерянность и где-то посреди всего это – волнение от того, что мы снова общаемся. Я ничего не могу с этим поделать. Несмотря ни на что, мне нравится быть с ним. Он теперь другой, я теперь другая, но у нас все равно есть что-то общее, очевидная связь – даже после стольких лет, и я просто рада, что она вернулась. Точнее, была рада, пока все не испортила: рассердилась на Лукаса и спровоцировала у него мигрень на рынке. С тех пор мы не общались.

Возможно, Даниэль права. Возможно, я поступаю жестоко.

– Откуда мне знать, что мне чувствовать, если я не знаю, почему он это сделал? – говорю я.

– А что тут знать? Он сделал то, что сделал. – Даниэль откусывает от своего бургера, вид у нее раздраженный. – Существуют поступки, простить которые нельзя, и причины тут значения не имеют.

Я вспоминаю тот день, когда Даниэль помогла мне найти файл Лукаса в ноутбуке. Что она тогда мне сказала? «Я знаю, как это паршиво, когда тебя забывают». Даниэль чего-то недоговаривает, но я не знаю, как ее спросить.

– Кто тебя обидел? – непринужденно интересуюсь я. Даниэль кидает на меня сердитый взгляд.

Ой. Неверная тактика.

– То есть я хотела сказать спасибо за твое сочувствие и за то, что ты на моей стороне во всем этом, – смущенно продолжаю я. – Но я просто подумала... Не случилось ли у тебя чего? Ты очень лично все это воспринимаешь.

Сначала мне кажется, что Даниэль не ответит. Но потом она вздыхает и говорит:

– Знаешь, как я узнала о клинике Sori?

Заинтригованная, я подаюсь вперед. Мы с Даниэль работаем вместе уже несколько недель, но я практически ничего не знаю о ее жизни.

– Как? – спрашиваю я.

– Когда я училась в старших классах, моя мама заболела и скончалась. Отец не мог совладать с горем, и знаешь, что он сделал? Он разузнал о Sori, прилетел в Корею и стер маму из памяти. Он думал, что будет лучше забыть ее, чем жить, страдая от утраты.

Рассказывая это, Даниэль не смотрит на меня. Голос у нее ровный, почти равнодушный, но я чувствую в нем напряжение.

– Даниэль, – потрясенно бормочу я.

– Меня и моих братьев и сестер он не стер, но предоставил нам справляться с горем самостоятельно, – продолжает Даниэль. – В каком-то смысле он и о нас забыл. Бросил нас, когда был нам нужнее всего, и я считаю, что оправдания этому нет.

– Да, все так, – тихо говорю я.

Мало-помалу я начинаю понимать, какую серьезную цепную реакцию вызывает стирание памяти. Я вспоминаю кассеты в Воспоминарии – те, что я уже слушала, и те, что еще не слушала. Я думала лишь о тех, кому принадлежали воспоминания, но как же их родные? Их друзья? Их возлюбленные? Все, кто до сих пор помнит то, что они забыли? Как им жить с человеком, чья память стерта?

– Спасибо, что поделилась со мной, – говорю я. – Мне очень жаль, что тебе пришлось через такое пройти. И ты права. Это крайне паршиво, когда тебя забывают.

В глазах Даниэль мелькает какое-то чувство, и она коротко кивает мне. Она встает, собирает обертки от своего обеда.

– Вернемся к работе?

– Ага. – Я тоже встаю. – Даниэль, если честно, я удивляюсь тому, что ты решила пойти работать в Sori после такого. Тебе не тяжело здесь находиться и невольно вспоминать о прошлом?

Она пожимает плечами:

– Я не могла упустить такой шанс. В конце концов, стирание памяти – уникальная узкоспециализированная область науки. Мой наставник в колледже сказал, что это послужит ценным опытом для меня и материалом для творчества. И он был прав. Я многому могу здесь научиться.

Профессионал всегда и везде профессионал. Я по-новому смотрю на Даниэль. Думаю, я всегда уважала ее, пусть и неохотно, но теперь ее личность заиграла для меня новыми красками. Могу представить, сколько чувства и глубины будет в ее книгах – с таким серьезным отношением к делу.

Даниэль бросает обертку от бургера в мусорный бак и усмехается мне:

– А может, я просто жестокая, как ты.

Я остаюсь в клинике намного дольше необходимого – Даниэль уже давно ушла, и от перекладывания кассет начинают болеть руки. Я не хочу идти домой главным образом потому, что боюсь оставаться со своими мыслями. Здесь по крайней мере есть чем себя занять. Я то расставляю кассеты по полкам, то слушаю их, но бесконечно занимать себя чужими воспоминаниями невозможно. Я собираю вещи и выхожу.

– Засиделась допоздна, Йена? – спрашивает Джоанн в приемной.

Похоже, им с Тони не удалось убедить доктора Пэ сбавить обороты. Каждый раз, как я встречаю их в клинике, вид у них все более и более усталый, а тени под глазами у Джоанн определенно все темнее. Однако, как бы она ни была сейчас вымотана, она душевно улыбается и протягивает мне миску со сливовыми конфетами, которую держит у себя на столе.

– Ну, до тебя мне далеко, – замечаю я, беря одну.

У Джоанн всегда лучшие вкусняшки.

– Я тоже скоро пойду. У нас с сестрой запланирован ужин.

Я застываю с полуразвернутой конфетой в руках.

– Слушай, можно спросить у тебя кое-что личное? Нехочешь – неотвечай.

Обычно я так не поступаю, не завожу столь внезапных разговоров, но беседа с Даниэль настроила меня на некую волну.

– Конечно. О чем речь?

– Когда твоя сестра стерла память об отце... Я помню, ты говорила, что поняла, почему она так поступила, но не жалела ли ты о ее решении? Тебе вообще сложно – помнить то, что она забыла?

Лицо у Джоанн становится задумчивым.

– Конечно, есть трудные моменты. Говоря о папе, приходится избегать определенных тем, и я не могу предугадать, как она отреагирует, когда что-то напомнит ей о нем, но она не будет понимать, в чем дело. Она стерла те воспоминания, что причиняли ей самую сильную боль, однако сама боль от этого не исчезла, и мне тяжело видеть, как она пытается с ней справляться, – а поговорить с ней об этом я не могу. И знаешь, есть определенное одиночество в том, чтобы быть единственным, кто помнит о чем-то.

Я сочувственно киваю, и Джоанн понимающе улыбается мне.

– Но, с другой стороны, даже без стирания памяти такова человеческая жизнь, – говорит она. – То, о чем ты будешь помнить вечно, другие забудут или не захотят вспоминать, потому что каждый по-своему справляется со своими чувствами. Даже если бы моя сестра не прошла эту процедуру, мне было бы тяжело и одиноко.

Я обдумываю то, что услышала. Было бы мне тяжело и одиноко, даже если бы Лукас не стер меня? Возможно, да. Я уверена, что да, хотя мне трудно представить что-то тяжелее, чем то, через что я прохожу сейчас. Но я все же кладу слова Джоанн на дальнюю полку памяти, чтобы заняться ими позже.

– Спасибо, Джоанн. Я очень тебе благодарна. – говорю я. – Приятного ужина с сестрой.

– И тебе приятного вечера, Йена. Да, и будь осторожнее. Репортеры вернулись.

– Серьезно? Почему?

Я удивлена. С тех пор как мы запустили исследование восстановления памяти, толпы перед клиникой успели рассеяться. Ничего необычного уже не происходит.

Джоанн медлит. Она склоняется ко мне и тихо говорит:

– Мне, наверное, не следует тебе об этом рассказывать, но, думаю, всем сотрудникам полезно это знать для их собственной безопасности. Недавно в рамках исследования произошел неприятный инцидент. Одна из процедур закончилась тем, что было стерто воспоминание, тесно связанное с тем, которое хотели восстановить.

Я судорожно втягиваю воздух.

– Ты шутишь. То есть вместо восстановления...

– Стерли еще больше, – мрачно произносит Джоанн. – Доктор Пэ об этом не распространяется, но, похоже, информация сегодня как-то просочилась наружу. Сейчас у клиники стоят протестующие и требуют немедленно свернуть исследование.

О боже. Плохие новости.

– Как это могло произойти?

– Но это же всего лишь исследование. Участников предупреждали, что нечто подобное может случиться, и они подписывали документы, в которых говорилось, что они предупреждены. К счастью, стертое воспоминание было не слишком значительным, но все равно это скверно. – Джоанн вздыхает. – В общем, я лишь хотела тебя предупредить. Будь осторожнее, хорошо?

– Хорошо. Спасибо, Джоанн.

В ожидании лифта я достаю телефон и набираю сообщение маме.

Мой палец замирает над кнопкой «отправить». Расстроится ли мама, когда узнает, что мне все известно? Захочет ли вообще говорить об этом со мной?

Нажимаю на «удалить» – и сообщение исчезает. Лучше побеседовать с глазу на глаз.

Точнее, если я наберусь-таки мужества заговорить с мамой. Я еду на лифте вниз, морально готовясь к встрече с людьми у дверей клиники. На улице стоит куча репортеров, их микрофоны и камеры направлены на толпу протестующих с плакатами.

Это серьезно, но спасибо Джоанн, что предупредила, – я к этому готова. Опустив голову, я пытаюсь прошмыгнуть мимо.

Но вот к чему я не готова, так это к тому, что репортер посмотрит прямо на меня и скажет:

– Йена Пэ?

Я совершаю ошибку – поднимаю глаза.

Все камеры, микрофоны и протестующие немедленно поворачиваются ко мне. Репортеры подбегают и берут меня в кольцо. Я в шоке отшатываюсь назад, но бежать некуда. Я окружена.

– Йена, вы не могли бы прокомментировать стремление вашей матери контролировать воспоминания других людей? Что вы думаете о ее деятельности?

– Правда ли, что исследование восстановления памяти пошло наперекосяк? Воспоминания участников стирают против их воли?

– Вы считаете, что манипулировать человеческой памятью – этично?

– Я... я...

Я не знаю, что сказать. Я не знаю, куда бежать. Я даже не понимаю, что происходит. Я едва понимаю вопросы, что мне торопливо задают на смеси корейского с английским, – все они сливаются. Откуда репортеры узнали, кто я такая? Как мне спастись?

Мне уже кажется, что сейчас я задохнусь от их напора, но тут чья-то теплая рука мягко берет мою. Я оборачиваюсь и встречаюсь глазами с Лукасом – он стоит снаружи репортерского круга. Я изумленно моргаю. Мне это снится? Это и правда он? Я вспоминаю тот день, когда врезалась в него у дверей клиники, – тогда я подумала, что вижу призрака. Но это действительно его рука – она осторожно тянет меня, – и его губы шепчут:

– Бежим.

И прежде чем я успеваю что-то подумать, он выдергивает меня из репортерского круга – и я бегу.

Мы мчимся по тротуару, сворачиваем в закоулок, задеваем плечами всех встречных, оставляя позади себя шлейф из «извините!». Вначале я слышу позади топот бегущих ног, но чем дальше мы бежим, тем тише он становится. Лукас заводит меня на узкую улочку, уставленную поянгмача – палатками с едой. Мы ныряем под один из навесов, садимся за столик в углу подальше от входа. Когда мы заказываем себе оден^[12], я уже не сомневаюсь, что от репортеров мы оторвались, но сердце все равно колотится. Из-за бега, из-за адреналина, из-за него.

Я смотрю на Лукаса и вдруг понимаю, что до сих пор держусь за его руку. Открываю рот, чтобы что-то сказать – «Спасибо»? «Извини»? – но слова в моей голове заглушает мой собственный бешеный пульс. Большой палец Лукаса легонько касается моего запястья – интересно, он его тоже слышит, тоже чувствует?

Приносят оден, и я неохотно отпускаю руку Лукаса. Между пальцами становится холодно, и я вытаскиваю из горячего бульона шпажку с рыбными пирожками, чтобы как-то отвлечься.

– М-м, спасибо тебе, – говорю я, прочистив горло. – Что вытащил меня.

– Да не за что. Ты как, в порядке? – спрашивает Лукас.

Щеки у него все еще раскрасневшиеся от бега, брови озабоченно нахмурены.

– В порядке. Кажется. – Я опускаю шпажку, так и не откусив, и издаю жалкий смешок: – Это было крайне неожиданно и неприятно.

– Я так и понял, когда увидел, – говорит он. – Что случилось?

Я медлю с ответом. Я не уверена, стоит ли говорить Лукасу, чего хотели протестующие. Джоанн поделилась со мной конфиденциальной информацией, впрочем, утечка из клиники уже случилась, и когда Лукас обо всем узнает – лишь вопрос времени.

– Во время исследования восстановления памяти произошла ошибка, – признаюсь я. – Участнику нечаянно стерли воспоминание, связанное с тем, которое пытались восстановить.

– О. – Лукас хмурится, похоже, он глубоко погружен в свои мысли. Изменит ли он свое мнение об исследовании? Но он явно не хочет говорить об этом, потому что быстро произносит: – Рад, что смог тебя выручить.

Втайне я чувствую облегчение. Не знаю, готова ли я снова говорить с Лукасом о стирании памяти.

– Ага, я тоже рада. Ты меня просто спас. Слушай, а как ты там оказался?

– О, я? – Щеки у Лукаса становятся еще краснее, и теперь уже он берет шпажку, но не откусывает, а рассеянно вертит ее между пальцами, подыскивая слова. – Если честно, я хотел тебе написать. Или позвонить. Но я не знал, что сказать. В последний раз, когда мы виделись, все закончилось как-то странно, и я хотел извиниться. Кажется, я был с тобой слишком замкнут и резок.

Я качаю головой:

– Нет, это мне нужно извиниться. У меня тогда был трудный день, и я все на тебя вывалила.

Я уже раз сто прокрутила в голове нашу ссору у рынка Чагальчхи, металась между чувством острой обиды на Лукаса и угрызениями совести из-за того, что сорвалась. Он не знает того, что знаю я. Я не вправе ожидать, что он поймет, почему его слова так меня задели. Но это нечестно.

Он должен знать. Я этого не выбирала. И все начинается по новой.

Но мне и впрямь очень стыдно, а это самое близкое к правде из того, что я могу ему сейчас сказать.

– Нам обоим жаль, – говорит Лукас. – Ну так... Мы можем снова тусоваться вместе?

– А как твоя мигрень? – спрашиваю я. Тони предупреждал меня, что, если я буду слишком много времени поводить с Лукасом, у него могут проявиться побочные эффекты – и вот что вышло. Среди моих спутанных эмоций явственно просматривается сильное чувство вины. – Тебе лучше?

– Еще как лучше. Я поспал, а когда проснулся, все как рукой сняло. Но с того дня, как мы ходили на рынок, я не записывал звуков и был бы рад снова сходить пособирать их с тобой.

Мне становится гораздо легче. Но все равно, наверное, надо быть осторожнее. Ради его физического и моего душевного здоровья.

«Если бы я оказалась на твоем месте, Лукас был бы для меня все равно что мертв», – звенит у меня в ушах голос Даниэль.

Но я не Даниэль. Я – это я. И чем бы это ни кончилось, я знаю: я не смогу сказать Лукасу «нет», когда он вот так сидит напротив меня, ждет моего ответа с надеждой на лице. Потому что когда я смотрю на него, то вижу не только Лукаса. Я вижу ту себя, что исчезла, когда исчез он. Я вижу ту Йену, что не боится общаться с людьми, любит открывать для себя что-то новое и от души смеется. Снова встретив Лукаса этим летом, я поняла, что, как бы сильно я по нему ни скучала, по прошлой себе я скучала еще сильнее.

Меня до сих пор одолевают вопросы: почему он уехал, почему стер меня? Думаю, я не смогу отпустить Лукаса, пока не узнаю ответов или хоть как-то не смирюсь с их отсутствием. Но какая-то часть меня хочет видеть Лукаса снова и снова – может быть, так я смогу вернуть потерянную Йену.

Меня снова охватывает чувство вины – что, если я вызову у Лукаса новые побочные эффекты? Я прогоняю эти мысли. Ему уже лучше. Сейчас с ним все в порядке, я буду за ним приглядывать, чтобы так продолжалось и дальше.

– Окей, – говорю я. – Пойдем собирать звуки.

10

Лукас

Мы в книжном переулке Посудона – книги здесь повсюду. Реально повсюду. Здесь бесконечные ряды книжных магазинов – книги лежат стопками, стоят на полках, занимающих целые стены. Фонари освещают переулок, и обложки сверкают в сумерках.

Дедушка не особо любил читать, но был человеком недюжинного ума. По крайней мере, так он всегда о себе говорил. Он учился у людей, которых встречал на кухне, у истории, у жизни и ее событий. Мама всегда тихонько фыркала, когда он что-то такое изрекал, но я ему верил. И сейчас верю.

Может, он не любил все книги подряд, но кулинарные – обожал. Что за кухня, на каком языке – неважно. Дедушка черпал знания везде.

– Я хочу записать шелест страниц, – говорю я Йене, когда мы входим в один из магазинов. – Чтобы запечатлеть времена, ког да мы вместе читали кулинарные книги.

– Приятные воспоминания, – отвечает она. – А готовили вы тоже вместе?

– О да. Дедушка научил меня всему, что я знаю о готовке, – говорю я. – Он долгое время управлял рестораном, который потом передал моим родителям. Надеюсь, однажды я тоже буду готовить там. Было бы здорово продолжить дедушкино дело.

– Понимаю, – улыбается Йена. – Когда ты говоришь об этом, у тебя в голосе появляется особое волнение. Не сомневаюсь, дедушка еще будет тобой гордиться.

Я улыбаюсь в ответ, но от слов Йены мне становится тяжело на душе. Если бы только мама с папой понимали все так же, как она. Когда они наконец пустят меня на кухню, будет ли дедушка хотя бы осознавать, как это важно и как много это для меня значит? Будет ли дедушка вообще с нами?

– Как думаешь, звук должен быть именно от страниц кулинарной книги? – спрашиваю я, отгоняя мрачные мысли как можно дальше и углубляясь в магазин. Я провожу рукой по корешкам стоящих на полке книг. – Для тебя, наверное, разницы нет?

– Для нас с тобой, наверное, нет, – отвечает Йена. – Но истинный любитель кулинарных книг, возможно, различит разницу.

– Верно.

Я все ищу. Нахожу несколько кулинарных книг, но они завернуты в пленку – не откроешь. Наконец мне попадается та, которую можно листать. Я достаю диктофон, неловко держу его в одной руке, а другой – перебираю страницы. Тут Йена приходит мне на помощь. Когда я передаю ей книгу, наши пальцы чуть соприкасаются. По коже у меня словно разбегаются искорки, и я убираю руку медленнее, чем следует.

Нажимаю на «запись». Йена подносит книгу к самому микрофону, раскрывает и шелестит страницами.

Внезапно перед глазами у меня все расплывается по краям. Я моргаю, пытаясь привести зрение в норму, но когда я смотрю на Йену, то вижу двух Йен, стоящих бок о бок. Только в глазах у меня не двоится – не совсем так. Йены неодинаковые. Одна – та Йена, которую я знаю, сосредоточенно листает кулинарную книгу. А другая выглядит младше и со скучающим видом листает учебник. Она поднимает голову, и, хоть она и совсем маленькая, очевидно, что это Йена – блеснув проворными лисьими глазами, она захлопывает учебник и говорит:

– Готово!

Я зажмуриваюсь и трясу головой, а когда снова поднимаю веки, второй Йены уже нет, и зрение снова четкое. Йена-подросток пристально смотрит на меня.

– Лукас? Все хорошо? – спрашивает она.

– Ага. Полный порядок. Ты сказала «Готово»?

– Я ничего не говорила. Но мы дошли до конца книги.

– О, отлично.

Я выключаю диктофон и снова трясу головой. Что-то у меня с глазами. Надо сходить к врачу провериться. Я не знаю, что означают все эти зрительные и слуховые галлюцинации, но с тех пор, как вернулась мигрень, мне как-то не по себе. Возможно, необходимо полное обследование организма.

– Тебе надо вернуться домой, – недавно сказала мне мама по видеозвонку.

Я совершил ошибку – рассказал ей про мигрень, и она принялась звонить мне по несколько раз на дню, чтобы справиться о моем самочувствии.

– Я же тебе говорил, мне уже лучше, – заверил я ее. Мы с дедушкой как раз смотрели реалити-шоу по телевизору – т ам знаменитости путешествовали по Корее дикарями. Я извинился и вышел из комнаты. – Мне просто нужно было поспать.

Я не врал. Мне стало где-то на девяносто процентов лучше, правда, иногда я все же отключался от реальности и в голове мутилось. Маму мои слова, похоже, не убедили.

– Не клади трубку, папа хочет с тобой поговорить, – сказала она.

Раздался шорох – мама передавала телефон.

– Лукас! Почему ты там не заботишься о своем здоровье?

Папа почему-то никак не может понять, как надо держать телефон во время видеозвонка, – я видел лишь его лоб.

– Я забочусь о своем здоровье, – ответил я. – Это просто мигрень. Раньше они у меня часто были, помнишь?

– Но их у него не случалось уже много лет, – сказала за кадром мама. – Я думаю, от Кореи у него слишком сильный стресс.

– Да, зачем ты стрессуешь? – воскликнул папа. – Не стрессуй!

– Я не стрессую.

– Это из-за дедушкиного состояния?

– Нет. Все в порядке.

– Я так и знала, что ему вредно будет проводить столько времени с дедушкой, он только расстроится, – сказала мама. Она понизила голос, но я все равно ее слышал, потому что мои родители не понимают, как работает мобильный телефон. – Не надо было его отпускать.

Меня охватило раздражение. Дедушка – ее отец, а она говорила о нем так, словно он просто какая-то обуза.

– Мне надо идти, – сухо произнес я. – Мы с дедушкой кое-чем заняты.

– Обязательно спи побольше и не допускай обезвоживания. – Мама забрала у папы телефон.

– Хорошо, – ответил я и нажал на отбой, прежде чем мама успела сказать что-то еще.

В гостиной дедушка переключал каналы.

– Привет, Лукас. Я тут как раз ищу, что бы нам посмотреть. – Он остановился на том самом реалити-шоу, прищурившись, вгляделся в экран. – Вроде забавно. Давай это посмотрим?

Если все эти странные ощущения у меня из-за стресса, то дедушка не виноват. Я просто еще не приноровился. Я убираю диктофон и достаю телефон, торопливо записываю в заметках.

– Не хочешь присесть? – спрашивает Йена.

Вид у нее встревоженный. Я киваю, и мы выходим из книжного, садимся во дворике, между высокими стопками комиксов-манхва. Я не хочу, чтобы Йена за меня волновалась, и не знаю, как объяснить ей, что сейчас случилось. Я до сих пор как в тумане. Мозг болит. Я устал думать. Так что я, не думая вообще ни о чем, кладу голову Йене на плечо и закрываю глаза.

Вначале я чувствую, как она напрягается от неожиданности. А потом расслабляется, поворачивается так, чтобы мне было удобнее.

– Спать хочется? – спрашивает она.

– Просто устал после пробежки, – говорю я. – Ничего, если я минутку отдохну?

– Конечно. Первая минута бесплатно, дальше буду брать по тарифу.

Я смеюсь с закрытыми глазами.

– Хорошо. Расскажи мне еще раз, как я тебя спас.

– Хм-м-м. Я это говорила?

– Ага. Ты, кажется, еще говорила, что я твой герой или что-то такое?

– Вот этого я совсем не припомню, – смеется она. Мне приятно слушать ее смех.

Я открываю глаза, смотрю на наши ладони – они лежат на каменном бортике, так близко друг к другу, что если я самую чуточку подвину руку, то коснусь ее пальцев. Моя ладонь до сих пор помнит ее тепло – после того как мы забежали в поянгмача, она не сразу отпустила меня, и я не сразу отпустил. Это казалось так естественно. Любовь с первого взгляда? Или что-то такое? Моя рука едва заметно подвигается к ее руке.

И тут у меня звонит мобильный, и мы оба вздрагиваем.

Я вытаскиваю телефон из кармана. Это мама. Я уже почти решаюсь не отвечать, но мне не хочется, чтобы она подумала, будто со мной случилось что-то ужасное. Учитывая то, как она нервничает последнее время, она наверняка вообразит себе самое худшее.

– Извини, надо ответить, – говорю я.

Йена кивает, и я беру трубку:

– Алло?

– Лукас? Привет. Думаю, нам с папой нужно, чтобы ты прервал свою поездку и вернулся домой пораньше.

Я вздыхаю. Снова-здорово.

– Я уже сказал, что со мной все в порядке. Мне не надо возвращаться домой пораньше.

– Нет-нет. Тут не в тебе дело. А в нас.

Внутри у меня все переворачивается. Теперь уже я воображаю себе самое худшее. Папино здоровье пошатнулось. С мамой произошел несчастный случай. Ресторан сгорел. И наш дом тоже.

– Что ты имеешь в виду? С вами все хорошо?

– Да, с нами все хорошо, – отвечает мама. – Но в ресторане дела идут совсем туго. Сотрудники увольняются один за другим. Сегодня ушел еще один человек, и теперь, кроме нас с папой, почти никого не осталось.

Окей. Я выдыхаю. Никаких пожаров, никаких несчастных случаев. Уже хорошо.

– Почему все увольняются? А как же Джо Аджуши? И те новые сотрудники, что пришли в начале лета?

– Джо Аджуши – наша последняя опора. Только на него можно положиться. Все новенькие ни на что не годятся. – Мама вздыхает, и я почти вижу, как она в стрессе прижимает ладонь ко лбу. – В наши дни хорошего сотрудника найти трудно. И с холодильником была куча проблем. Кажется, он доживает последние дни. Нам сейчас необходима вся возможная помощь.

Мамины слова повисают между нами.

Уехать из Кореи? Сейчас? Когда я еще не записал дедушку в исследование восстановления памяти? А как же Йена? Я украдкой смотрю на нее. Она притворяется, что не слушает мой разговор, но, разумеется, все слышит. Мы только познакомились. Неужели уже пора прощаться?

– Можно я тебе перезвоню попозже? – спрашиваю я.

Я понимаю – это не то, что мама хочет услышать.

– Ладно, – говорит она устало. – Прости, Лукас. Хотела бы я, чтобы не пришлось тебя об этом просить. Я и правда хотела, чтобы ты хорошо провел каникулы.

– Я знаю, мама. – Вина в ее голосе лишь заставляет меня почувствовать себя самого виноватым. – Я тебе скоро перезвоню, обещаю.

Мы завершаем звонок. Я смотрю на телефон, не представляя, что делать дальше. Такое в мой план не входило.

– Хочешь пройтись? – спрашивает Йена, уловив мое настроение.

– Давай. Хорошая идея, – отвечаю я.

Вначале движение мне помогает, но потом мозг уходит в перегрузку. Я чувствую, как теряю контроль над собой, мысли мчатся по кругу. Я пытаюсь понять, как прийти в себя.

Надо отвлечься от мыслей. Я поворачиваюсь к Йене.

– А твои родители – они какие?

– Мои родители? – задумчиво переспрашивает она. – Ну, мой папа чудесный. Он садовник. Он добрый, веселый, мы с ним как друзья. В смысле, когда он рядом. – Она корчит гримасу. – Я до сих пор жду, когда он мне перезвонит. Уже долго жду.

– Такое часто случается?

– Только когда у него новая подружка. Мои родители в разводе, а папа любвеобильный. Когда на него находит, ради женщины он готов бросить все. – Йена пожимает плечами. – Я бы волновалась, что с ним что-то случилось, но он не первый раз вот так пропадает с радаров. А моя мама... – Йена останавливается, поднимает голову. Я слежу за ее взглядом. Над нами большая арка с надписью «Пусанский международный кинофестиваль». До меня доходит, что мы забрели на фестивальную площадь. Помню, она была в дядином списке.

Фестиваль проходит здесь каждую осень.

– Я и не знала, что здесь проходит кинофестиваль! – восклицает Йена. – Обожаю кино.

– Правда? Я тоже, – говорю я. – В детстве я мечтал стать режиссером.

– Знаю.

– А?

Йена моргает и быстро улыбается.

– Я не договорила. Я хотела сказать: «Знаю, та же фигня». Я тоже хотела быть режиссером. Но мама решила, что киноиндустрия – плохой карьерный выбор. Готова поспорить, сейчас она хотела бы, чтобы я туда пошла. Она была бы счастлива, найди я себе хоть какую-то цель.

– Ты собиралась про нее рассказать, – говорю я.

– Попозже расскажу. Пойдем, ты только посмотри на это! – Она жестом зовет меня за собой, и я слушаюсь.

И медленно начинаю-таки отвлекаться от своих мыслей. Я прекращаю думать о родителях, и о ресторане, и обо всем том, на что я не знаю, как реагировать, – по крайней мере, пока разглядываю отпечатки рук знаменитых актеров и актрис на тротуаре, пока смотрю на раскинувшиеся перед нами палатки с едой.

Мы съедаем на двоих порцию обжигающих пельменей-манду и сят ходеок – блинчики с подсолнечными семечками, измазываем пальцы в корице. Я записываю звук шипящего масла, гул толпы и рассказываю Йене, какие блюда раньше готовил дедушка, каких людей он угощал, а она рассказывает, какие фильмы разыгрывала дома со своими мягкими зверюшками: «Титаник» в ванной, «Человек-паук» с игрушками, подвешенными к потолку на зубной нити. Интересно, понимает ли она, что дает мне сейчас то, в чем я нуждаюсь больше всего, – свободу? Я невольно думаю, что если бы взялся собирать звуки своей собственной жизни, то захотел бы записать отголоски этого вечера – смех Йены и шум фестивальной площади в июле.

Это дает мне повод для размышлений.

Я записывал только те дедушкины воспоминания, которые знал сам. Но ведь он прожил целую жизнь до того, как стал дедушкой, и даже до того, как стал отцом. Как быть с этими звуками? Захочет ли он их помнить?

Я хочу спросить его об этом, но, когда прихожу домой, дедушка уже спит. Я записываю в заметки поговорить с ним утром и несколько мгновений спустя отключаюсь на диване.

Во сне меня поджидает вода.

Кошмар начинается как обычно – я плыву в темноте. Я что-то ищу – возможно, берег, но я не вижу его, и кажется, что чем дольше я ищу, тем он дальше. И тут ноги внезапно наливаются тяжестью. Нет, это не просто тяжесть. Что-то тянет меня вниз.

Я хватаю ртом воздух, вода накрывает меня с головой. Я должен остаться в живых. Я должен сопротивляться. Я должен дотянуть до утра и расспросить дедушку обо всем, что он хочет помнить.

Но вода слишком сильна. Грудь стискивает паника, и я кричу, но изо рта идут лишь пузыри. Вот и все. Это конец.

– Лукас!

От неожиданности я охаю и просыпаюсь. Дядя стоит надо мной, его ладони лежат на моих плечах – он меня разбудил.

– Кошмар? – спрашивает он.

– Ага.

– Давай-ка, сходи попей воды.

Я поднимаюсь – на лбу выступила испарина – и иду за дядей на кухню. Он, должно быть, только что вернулся с работы. Он все еще в галстуке, рукава закатаны до локтей. Дядя наливает мне стакан воды, ставит на стол, и я пью. Это чуть-чуть помогает успокоить нервы.

– Твоя мама меня за такой вопрос убила бы, но не хочешь еще чего-нибудь? – Дядя открывает холодильник и достает бутылку макколли^[13].

– Хм, давай, – говорю я.

Ухмыльнувшись, дядя садится рядом со мной, наливает нам в чашечки рисового вина. Он прав, мама бы этого однозначно не одобрила. Но, подумав о маме, я тут же думаю о ее просьбе уехать из Кореи пораньше – и прогоняю эти мысли подальше. Мы с дядей чокаемся и пьем.

Макколли терпкое, крепкое и чуть сладковатое. Несколько секунд я привыкаю ко вкусу, но второй глоток уже приятнее.

– Твоя мама мне рассказала про ресторан, – говорит дядя, ослабляя галстук.

Вот тебе и прогнал мысли о маме.

– А, – говорю я.

Дядя сочувственно смотрит на меня.

– Ей стыдно, что приходится на тебя столько взваливать.

Я вздыхаю.

– Я не хочу, чтобы ей было стыдно. И не то чтобы я не хотел помогать. Ресторан мне тоже дорог. – Я покачиваю в руках чашечку с макколли, смотрю на нее. – Но иногда мама перегибает палку. У меня такое ощущение, что мы ни о чем не говорим, кроме как о ресторане. И о том, как они с папой за меня постоянно переживают.

– Ну ты же знаешь, это для нее самое главное в жизни. Ресторан и ты, – задумчиво произносит дядя. – Понимаю, тебе, должно быть, нелегко, но, как бы эгоистично это ни звучало, я отчасти рад, что все именно так.

Я поднимаю брови.

– Рад?

– Угу. У меня никогда не было способностей ни к кулинарии, ни к ресторанному бизнесу. Но твоя мама пошла по дедушкиным стопам. Я знаю, как тяжело она работает, чтобы сохранить «У Лима», это дедушкино наследие. – В глазах у дяди смесь печали и гордости. – Мы однажды говорили об этом – после того как ему поставили диагноз. Она сказала, что понимает: однажды дедушка забудет все свои рецепты, – но она хочет, чтобы все, кто ел в ресторане «У Лима», запомнили его блюда навсегда.

– Мне она никогда ничего подобного не говорила, – удивляюсь я.

Мне кажется, что с тех пор, как дедушке поставили диагноз, мама избегала говорить о нем и о том, что она чувствует из-за его состояния. Похоже, она просто спряталась в работе. Думаю, теперь я понимаю почему.

Возможно, узнай я об этом раньше, это помогло бы нам с мамой сплотиться. Возможно, она поняла бы, почему я хочу работать на кухне. Возможно, еще не поздно. Я всег да говорил ей, что просто люблю готовить, но дядины слова задевают какую-то струну внутри меня. Наследие.

Дядя издает негромкий смешок.

– То был редкий для нее момент слабости. Что же до тебя – твоим родителям нелегко было завести ребенка. А когда все-таки получилось, ты родился так рано, что едва выжил. Однако все же выжил – и стал для твоих папы и мамы чудом. Я согласен, что они могли бы поменьше за тебя переживать, но я рад, что им есть за кого переживать. Мне по душе, что у меня имеется племянник.

Он ухмыляется, доливает себе и мне, и я невольно улыбаюсь в ответ. Я люблю говорить с дядей. Ничего из того, что он сказал, не изменило создавшуюся ситуацию, но мне почему-то стало лучше, словно дядя снял с моих плеч тяжелую ношу. И не только это – еще он напомнил мне, что мама есть мама, но у нее есть и своя история, пусть даже я о ней не знаю.

Кстати, об историях...

– Дядя, как ты думаешь, что дедушка хотел бы вспомнить из своего детства? – спрашиваю я.

– Из детства? Трудно сказать. Он никогда особо о своем детстве не говорил. Но я знаю, что он вырос в Тамяне.

– Где это?

– Примерно часах в трех езды отсюда.

Это не слишком далеко. Можно обернуться за один день.

– Как думаешь, дедушка захотел бы туда поехать?

– В Тамян? – спрашивает дядя. – Я никогда ему этого не предлагал. А что? Хочешь посмотреть места, где он родился? Сделать пару фото, чтобы простимулировать его память?

– Что-то вроде того, – говорю я.

Несколько мгновений дядя молчит.

– Ты славный паренек, ты знаешь это, Лукас?

– А то! – Я смеюсь и делаю глоток макколли.

– Нет, серьезно. Хотел бы я иметь возможность проводить с папой больше времени. Я бы порасспрашивал его о всяком. Но я был так зациклен на работе, и я жил здесь, а он – в Канаде, с твоей мамой, и ничего не вышло. Звучит как будто я оправдываюсь, да?

– Ты еще можешь проводить с ним время. Он же еще с нами.

– Думаю, ты прав. – Вид у дяди делается задумчивый, а потом он, словно приняв решение, кивает. – В эту субботу у меня отгул. Как тебе идея съездить втроем в Тамян?

– Серьезно?

– Ага.

– Здорово! – Возможно, следующую фразу меня заставляет произнести макколли, но я, не подумав, выпаливаю: – А можно подружку взять?

– У тебя есть друзья в Пусане? Конечно. Места в машине хватит, – говорит дядя. Он поднимает свою чашечку с вином. – За то, что у нас еще есть время.

– За время.

Мы чокаемся.

Звук

Голосовая почта

14 лет

«Привет! Это я. Встретимся в синий час. Ты знаешь где». Он отправился на велосипеде, как велело сообщение, к месту.

К их месту. К поросшему травой холму позади игровой площадки – сейчас там почти никого не было, потому что солнце уже садилось. Он жмурился от яркого света, паркуя свой поцарапанный велосипед, вешая шлем на руль.

Она явилась несколько мгновений спустя – неловко прикатила на своем велосипеде.

– Привет. Я боялась, что опоздаю сегодня.

– Не. Ты как раз вовремя.

Он сел на траву, и она устроилась рядом, легла на спину, чтобы глядеть в небо, раскинула руки. Они смотрели, как солнце прячется за горы, окрашивая облака в нежный дымно-розовый оттенок.

Она подняла большой палец и закрыла один глаз, пытаясь заслонить луну.

– Отсюда она кажется такой маленькой, верно?

– Ага. Представляешь, какими маленькими мы кажемся луне.

– Крохотными. Ничтожными. Тут поневоле задумаешься: а есть ли в нас хоть какой-то прок, м-м?

Он лег рядом с ней.

– Итак. Синий час?

Синий час. Он знал, что это код, означающий «надо поговорить». Не так, как они говорили обычно, но так, как когда ты на телефоне в два часа ночи или когда ты сидишь в лагере у костра, завернувшись в одеяло, смотришь, как догорают угли, и знаешь: что бы ты сейчас ни сказал, твоим секретам ничего не угрожает. Но им не нужно было засиживаться допоздна или разжигать костер, чтобы вот так побеседовать. Достаточно было кода.

Она опустила руку, положила ее на живот.

– Знаешь, почему это мое любимое время суток? – спросила она.

Он покачал головой. Она никогда ему не говорила.

– В это время небо любит себя сильнее всего. Смотри. Оно похоже на все на свете одновременно. День и ночь, свет и тьма, храбрость и робость. Ему не надо скрываться или быть чем-то одним. Оно может быть всем сразу.

Она повернулась к нему:

– Мне кажется, с тобой я могу так же.

Он улыбнулся:

– Аналогично.

– И это все, что ты скажешь? Я изо всех сил стараюсь быть поэтом, а ты отвечаешь: «Аналогично»?

Его улыбка померкла.

– Эм, я хотел сказать... И я тоже.

Она рассмеялась:

– Окей. Неважно. Я знаю, что на языке Лукаса это многое значит.

Он облегченно вздохнул. Потому что она была права. Это и вправду многое значило. Она много значила для него, так много, что он был неспособен это выразить, даже не осознавал этого толком. Он просто знал: ему нравится, что у них есть свое место и свое время, когда небо принадлежит только им двоим. Нравится то чувство, что возникает, когда она рядом, нравится, что они могут поговорить о чем угодно.

И они говорили. Они говорили обо всем на свете, от школы и друзей до пропасти, растущей между ней и ее матерью, и стресса, который терзал его оттого, что родители взваливали на него все больше и больше работы. Он думал, каково это будет – протянуть руку и коснуться ее руки. Она думала о том же. Никто из них этого не сделал, но каждый раз, когда кто-то из них чуть ворочался и задевал локоть или носок кроссовка другого, внутри у обоих одинаково трепетало.

Но вскоре небо потемнело – пора было возвращаться домой. Единственным недостатком синего часа было то, что длился он совсем недолго.

– Слушай, – сказала она, поднимая свой упавший велосипед.

– А?

Она хотела признаться ему, за что еще она любит синий час. Она любила думать о том, что весь остальной город замедляется, готовится ко сну, пока она спешит к нему. «Встретимся в синий час, – хотела она сказать. – Я буду ждать тебя».

Но она струсила. Не хотела показаться глупой. А как же ночные клубы, сторожа, работающие на кладбище, все прочие места в городе, что с закатом только оживали? Она создала для себя романтическую, но, пожалуй, не совсем точную картинку. К тому же она понимала, что, по всей вероятности, это он будет ее ждать. Эх. Трудно быть поэтом.

Так что она просто запрыгнула на велосипед и сказала:

– Наперегонки!

И они умчались в ночь под лучами фонарей.

11

Йена

– Так-так-так, смотрите, кто тут у нас, – говорю я, скрещивая руки на груди.

Папина сконфуженная улыбка расплывается во весь экран видеочата.

– Знаю. Прости. Я хотел позвонить, – он складывает ладони. – Прости меня, Горошинка!

Я вздыхаю.

– Как ее зовут?

– Кого – ее? – с невинным видом спрашивает папа.

Я строго смотрю на него, и он откашливается.

– Ее зовут Элис. Она библиотекарь. Она тебе понравится, Йена. Она умная, веселая и делает домашнее мороженое. Ты же обожаешь мороженое!

– Ну да, поглощать всенародно обожаемый десерт и любить папину новую подружку – это ведь одно и то же, – замечаю я, разглядывая свои ногти.

– Йена...

– Папа.

Обычно на этом этапе мы играем в гляделки – папа смотрит на меня умоляюще, а я молча его осуждаю – минут пять, после чего я смягчаюсь и прощаю его. После этого все снова будет хорошо, как обычно, пока папа снова не влюбится и не потеряет голову.

Висит неловкое молчание, я ерзаю, уже готова сдаться, но тут папа говорит:

– Ну будет тебе, Йена, пожалуйста, не сердись. Мне хочется узнать, как у тебя дела. И как ты начала бегать! Это, кстати, здорово. Я тобой горжусь.

Секундочку. Мы что, правда не разговаривали с тех пор, как я отправила ему фотку себя в кроссовках? Я кошусь на чемодан под моей кроватью – они лежат там с того самого дня, как я поклялась никогда больше не бегать. Кажется, это было целую вечность назад. Столько всего успело случиться, а папа ни о чем не узнал, хоть я и посылала ему отчаянные сообщения.

Я смотрю на родное лицо на экране, и впервые мне не хочется спускать все на тормозах и делать вид, будто мне плевать. Если я действительно хочу попытаться вернуть прежнюю себя – ту Йену, что умела общаться с людьми, умела все чувствовать, а не застывала во времени, – для начала нужно быть честной.

– Но я не могу не сердиться на тебя, папа, – говорю я. – Я писала, что ты мне нужен, а ты не отвечал. И это уже не в первый раз. Ты и сам знаешь. Это случается всякий раз, когда у тебя новая подружка. Дело не в том, что я не рада за тебя и Элис и ее домашнее мороженое. Я просто хочу тебе напомнить, что я тоже существую.

На папином лице отражается череда чувств. Удивление, печаль, стыд, сожаление и снова удивление.

– Йена, мне так жаль, – говорит он. – Я знаю, каким могу быть, и знаю, что это может раздражать, но я понятия не имел, что это так на тебя действует.

– Думаю, потому что я в этом никогда не признавалась, – отвечаю я. Голос у меня ровный, но колени под столом трясутся. – Но сейчас признаю́сь, потому что хочу, чтобы ты знал.

– Нет, я рад, что ты это сделала. Мне следует это знать, и я сам давно должен был догадаться. – На лице у папы застывает что-то среднее между стыдом и сожалением. Он смотрит мне прямо в глаза – насколько это возможно в видеочате. – Спасибо, что сказала мне.

Я улыбаюсь ему, чувствуя, как с плеч падает груз. Колени больше не трясутся. Папа грустно улыбается мне в ответ.

– Папа! Ты плачешь? – спрашиваю я.

– Как бы я хотел сейчас тебя обнять. Почему ты так далеко? – говорит он и шмыгает носом.

– Ну так что, готов услышать, как у меня дела?

– Пожалуйста, расскажи.

Я делаю глубокий вдох.

– Я видела Лукаса. Он здесь, в Корее, и он не помнит, кто я такая.

Папа изумленно моргает, его слезы мгновенно высыхают.

– Извини, что?

Я рассказываю все с самого начала, с кассеты, и до звонка от Лукаса сегодня утром – он спрашивал, не хочу ли я в эти выходные съездить с ним и его семьей на денек в Тамян. Я куда подробнее, чем в беседе с Даниэль, описываю свои мысли и чувства, и говорить обо всем этом странно – я словно не верю в то, что это реально. Странно, но терапевтично.

Все это время я не свожу взгляда с папиного лица, пытаясь высмотреть какие-то признаки того, что он знал о том, что Лукас меня стер. Но папины глаза лишь делаются все больше и больше, а под конец он слушает меня с раскрытым ртом.

– Мне надо было позвонить раньше, – говорит он.

– Однозначно, – говорю я.

– Однозначней не бывает.

Я медлю – спрашивать не хочется, но надо.

– Пап, ты знал о том, что Лукас стер себе память?

Он прикладывает руку к груди.

– Клянусь, не знал.

Мое облегчение, кажется, руками можно потрогать. Я и не представляла, как боялась услышать, что папа обо всем знал и скрывал от меня. Это в корне изменило бы наши с папой отношения и уничтожило бы доверие между нами.

– Ты уже говорила об этом с мамой? – осторожно спрашивает папа.

– Нет... пока что.

Я чувствую, что с каждым днем мне все труднее найти нужный момент, нужный подход, нужные слова, чтобы поговорить с мамой о Лукасе. Она ужасно занята, поймать ее трудно, но всякий раз, когда у меня появляется шанс, я нахожу отговорки.

У нее стресс. Каждое утро, выходя из своей комнаты, я вижу все больше скомканных бумажек на полу – свидетельств ее ночных изысканий, – и в раковине громоздится все больше грязных кружек. Если бы я не знала, в чем дело, то подумала бы, что мама идет на новый мировой рекорд. Или нет времени. Я сделала в гугл-календаре десяток приглашений на чай и все их стерла, не отослав, в надежде на то, что волшебный идеальный момент придет сам собой. Он до сих пор не пришел, а если бы и пришел, то, что греха таить, я бы его, наверное, упустила.

– Хочешь, я поговорю с мамой об этом первым? – спрашивает папа.

Я молчу. Хочу ли я? Было бы легче, если бы папа позвонил ей и если бы ответная информация прошла через него. Мне всегда было легче общаться с папой. Но я качаю головой.

– Нет. Я должна сделать это сама, с глазу на глаз. Скоро я это сделаю.

Папа кивает:

– Хорошо.

– Ну так что ты обо всем этом думаешь?

Не знаю почему, но я нервничаю, ожидая папиного ответа. Он назовет меня жестокой, как Даниэль? Или эгоистичной – за то, что развлекаюсь с Лукасом, зная, что это может ему навредить? Может быть, он скажет, что надо двигаться дальше, но это я тоже не готова услышать.

Папа глубоко вздыхает, упирается локтями в стол, аподбородком – вкулаки.

– Послушай, Йена. Я помню, в каком отчаянии ты была, когда Лукас уехал и оборвал вашу дружбу. Я знаю, что уже говорил это, но с тех пор ты стала совсем другой. И мне было очень тяжело это видеть. Ты словно убедила себя, что тебе на все наплевать. И я не пытаюсь свалить все на Лукаса. Господь свидетель, у нас в семье много чего происходило и я много чего мог бы сделать лучше, чтобы быть тебе достойным отцом. Но вот что я хочу сказать: твой мир когда-то вращался вокруг этого мальчика – и разбился. Я не хочу, чтобы это случилось снова. Делай то, что считаешь нужным, но будь осторожна.

Я смотрю на клавиатуру, провожу пальцем по краю ноутбука, смаргиваю внезапно подступившие к глазам слезы. Почему я плачу? Я вытираю глаза ладонью. Возможно, все от того, что кому-то я не безразлична, и этот кто-то в этом признался. Или дело просто в нежности, сквозившей в его словах.

Вращался ли раньше мой мир вокруг Лукаса? Вращается ли он вокруг него сейчас? Я понимаю, почему папа об этом волнуется, но в глубине души знаю: дело тут далеко не только в Лукасе. Я разбираюсь в себе, и на этот раз я твердо настроена не разбиться.

– Спасибо, папа. Я тебя понимаю.

– Я тебе доверяю, – говорит он. – И знаешь, я хочу, чтобы ты мне обо всем сообщала. Я серьезно, особенно о поездке в Тамян. Я буду вовремя отвечать, обещаю.

– Поживем – увидим, – фыркаю я, но улыбаюсь.

Я знаю, папа говорит это серьезно, и это отличное начало. Он посылает мне воздушный поцелуй.

– Люблю тебя, крошка.

Лукас сказал мне, что мы поедем в Тамян с его дедушкой и дядей. Ночью перед поездкой я лежу в постели без сна, думаю о том, каково будет снова увидеть дедушку Лукаса. Узнает ли он меня? Что делать, если узнает? Что делать, если не узнает? Даже если он помнит, кто я такая, то наверняка не знает, что Лукас меня стер, так что, наверное, он ничего не скажет. Но если скажет? Что если что если что если? Что же до дяди Лукаса, то я никогда с ним не встречалась, но Лукас сказал по телефону, что он «...славный. Говорить с ним легко. Очень шумный». Описание оказывается чрезвычайно точным.

Раннее субботнее утро. Дядя Лукаса сигналит, подъезжая к нашему дому, – я жду снаружи. Он опускает стекло.

– Лукас, ты мне не говорил, что твоя подружка – модель! – восклицает он по-корейски.

– Извини, он всегда такой, – говорит мне Лукас с заднего сиденья, тоже открывает окно.

Я смеюсь, заглядываю в окно и кланяюсь:

– Annyeonghaseyo^[14].

И тут я вижу на пассажирском сиденье дедушку, и у меня перехватывает дыхание. Есть что-то сюрреалистическое в том, чтобы смотреть на него, – как будто одной ногой стоишь в прошлом, другой в будущем. Он выглядит таким, каким я его помню, только стал старше, кажется утомленным, хрупким. Он всегда был таким крепким, полным энергии – такими бывают только люди, живущие на всю катушку. Он поднимает на меня глаза, и сердце у меня начинает бешено колотиться.

– Annyeonghaseyo, – снова говорю я. Мой корейский за последнее время улучшился, но от волнения произношение снова делается корявым. – Я Йена Пэ. Рада знакомству.

На лице дедушки мелькает что-то похожее на узнавание, но тут же исчезает.

– Geurae, geurae^[15], – говорит он, принимая мое приветствие. И жестом приглашает меня в машину: – Залезай.

Я устраиваюсь на заднем сиденье. Лукас улыбается мне, я улыбаюсь в ответ, но мне не по себе. Пусть дедушка и ответил мне так, как я ожидала, я невольно гадаю – мой образ расплылся в его памяти из-за болезни или он притворяется ради Лукаса? В любом случае я расчувствовалась больше, чем ожидала, – приходится проглотить набухший в горле ком.

– Ладно, поехали, – радостно объявляет дядя Лукаса. Он поворачивается к дедушке: – Включишь нам музыку?

– Музыку? Конечно. – Тот пробегает пальцами по кнопкам на приборной доске. – Напомни, где тут радио?

– У нас Bluetooth, забыл?

– Bluetooth? – переспрашивает дедушка – Что это?

Краем глаза я замечаю, как мрачнеет Лукас, и понимаю: дедушка не из-за возраста забыл, что такое Bluetooth. Дядя Лукаса прокашливается и включает радио.

– Вообще-то я уже давно не слушал радио. Хорошая идея, – говорит он.

Играет музыка, и мы отправляемся в путь.

– Знаешь, я тут вырос, но все так изменилось. Хотел бы вам показать, как тут было раньше. Вы бы сказали: «Ух ты! Это то же самое место? Не верю».

До маленького города Тамяна ехать нужно где-то три часа. По пути мы делаем остановки, чтобы размяться и перекусить, а когда приезжаем, то сначала отправляемся в дедушкин старый район. Точнее, туда, где он находится, если верить адресной книге, которую нашел дядя. Не знаю, что здесь располагалось раньше, но теперь тут многоэтажки и современные детские площадки – подозреваю, во времена дедушкиного детства их тут не было. Но даже при том, что все стало другим, само пребывание в Тамяне действует на дедушку: шаг его становится увереннее, голос – живее. Как будто его тело узнало родной город, хоть глаза и не узнали.

– Мы с твоей бабушкой познакомились здесь, в средней школе, – говорит дедушка Лукасу. – Она была самой умной девочкой в классе.

– А школа до сих пор стоит? – спрашивает Лукас. – Как она называется?

– Ой, это так давно было, – говорит дедушка.

– Школа есть в адресной книге! – восклицает дядя.

Мы едем к школе – она до сих пор стоит, – а потом обедаем фирменным тамянским тток-кальби^[16]. Я замечаю, что Лукас записывает звуки. Голос дедушки, крики детей на школьном стадионе, шипение котлет на сковороде в ресторане, где мы сидим за маленьким столом, звяканье металлических палочек для еды о пиалы с рисом.

Он пытается запечатлеть все это для дедушки, и на меня снова накатывают чувства. Возможно, из исследования восстановления памяти ничего не выйдет. Даже если Лукас туда попадет, что, если все пойдет не так, как он надеется? Я не знаю, как Лукас отнесся к моему рассказу о допущенной в ходе процедуры ошибке, но, похоже, он не собирается пока отступать от своего плана. Честно говоря, он, кажется, преисполнился еще большей надежды все исправить.

Я так погружена в мысли, что не слышу жужжащего в кармане телефона, пока Лукас не пихает меня в бок.

– Тебе, кажется, звонят, – говорит он.

– Ой, извини. – Я смотрю на экран.

Доктор Пэ.

Странно. Мама никогда мне не звонит.

– Я на минутку. – Я выбираюсь из-за стола.

Выйдя на улицу, я подношу телефон к уху:

– Алло?

– Привет, Йена. Ты где? Я наконец взяла полноценный отгул и подумала, что мы можем провести время вместе, но тебя нет дома. – Голос у мамы усталый, словно она не спала несколько дней.

У меня не было смен в клинике с того дня, когда я столкнулась с репортерами, но, судя по тому, что пишут в соцсетях, протестующие не успокоились. Наоборот, их стало только больше.

– У тебя все нормально? – осторожно спрашиваю я.

Не хочется первой поднимать тему протестов.

– Просто на работе было много дел, – говорит мама.

В подробности она не вдается.

– Ясно. Слушай, я прямо сейчас вообще-то не в Пусане. Я в Тамяне.

– Что?

– Ты про Тамян? Это маленький город...

– Я знаю, что за город Тамян. Почему ты в Тамяне? Это далековато от Пусана, нельзя ездить на такие расстояния одной.

Тон у нее строгий, озабоченный – сказывается усталость. Вот это да. Не ожидала от мамы такого. С каких это пор ей есть дело до того, где я?

– Я не одна, – отвечаю я. – С другом и его семьей. Они пригласили меня в поездку на день.

– Что за друг?

Теперь моя очередь ощетиниться.

– Просто друг, – сухо говорю я.

В мамином молчании явственно чувствуется подозрение. Но я не собираюсь сообщать ей о Лукасе вот так, по телефону, когда он и его семья сидят буквально в паре шагов.

– Я была бы тебе признательна, если бы ты предупреждала меня о своих поездках, – говорит мама. – Ты все еще подросток, и я твоя мать.

– Я не то чтобы уехала, никого не предупредив. Я сказала папе, – раздраженно выдыхаю я.

Я плохо подобрала слова. Мамино молчание становится ледяным – из трубки так и веет холодом.

– Хорошо. Что ж, если ты сказала папе, то все в порядке. Увидимся, когда ты вернешься, – коротко говорит она и кладет трубку, прежде чем я успеваю что-то ответить.

Я стою, уставившись на экран телефона. Я в отчаянии, я хочу перезвонить ей, хочу достучаться до нее. «Ты не имеешь права на меня злиться! – хочу я крикнуть. – Только не после того, как ты годами скрывала от меня правду».

Дверь ресторана открывается, звенит колокольчик.

– Йена, – говорит Лукас, выходя наружу, – все хорошо?

– Ага. Просто мама проверяла, как я там, – отвечаю я, и вдруг боевой дух покидает меня и я начинаю плакать.

Встревоженный Лукас подбегает ко мне и обнимает. Инстинкты велят мне отстраниться, не позволить ему увидеть меня такой, но в его объятиях так тепло, так безопасно. Я утыкаюсь лицом ему в плечо и даю волю слезам. Слезам отчаяния, слезам злости, слезам печали. Почему мама не может просто быть для меня нормальной мамой? Почему я вечно ее разочаровываю?

Наконец слезы стихают, и я отступаю назад, икая.

– Прости. Ничего страшного не произошло, честно, – говорю я, сгорая со стыда. – Ой, твоя рубашка.

Лукас смотрит на мокрое пятно на плече.

– Ничего.

– Я ходячая катастрофа.

– Ты... Может, и катастрофа. Но на этот раз у тебя хотя бы кровь не идет. Помнишь, как мы познакомились?

Никогда бы не подумал, что бег трусцой таит в себе столько опасностей.

Голос у него серьезный, лицо – тоже. Я смеюсь. Но на самом деле мне хочется сказать: «Когда мы познакомились, я была в костюме Безликого. Ты был Тоторо, и ты хотел попкорн. Вы с дедушкой пригласили меня сесть с вами, потому что пакет с попкорном был слишком большой. Оказалось, что мы ходим в одну и ту же корейскую школу, а потом? Были долгие годы вот таких моментов, ты обнимал меня, когда я плакала, потому что мама сказала, что уезжает в Корею. Почему она не может остаться со мной? – причитала я. – Почему ей нужно уезжать так далеко? Она могла бы открыть клинику здесь. Она могла бы остаться. Но она сделала иной выбор. Она решила оставить меня в прошлом».

Я хочу сказать: «Я катастрофа, я всегда была катастрофой, и я даже не могу сосчитать, сколько твоих футболок я промочила своими слезами. Ты никогда не был особо многословен, но всегда смешил меня своим серьезным лицом, держал в объятиях, пока я не успокаивалась».

Ничего из этого я не говорю. Но на эмоциях меня посещает желание попытать счастья, и я быстро, чтобы не осталось времени пожалеть, говорю:

– Слушай. Выражение «синий час» что-нибудь для тебя значит?

Лукас озадаченно улыбается:

– Это вроде бы такой промежуток времени сразу после заката?

Я киваю, сердце бешено стучит в груди.

Говорят, что иногда воспоминания просыпаются самым причудливым образом. Вопреки распространенному мнению, в нашем мозгу нет единого банка памяти. Я узнала это в Sori. Воспоминания больше похожи на созвездия, в которых каждая звезда представляет собой часть целого: одна звезда показывает, как звучит воспоминание, другая – каково оно на запах, третья – как оно выглядит. Звезды рассыпаны по небу так же, как эти частички информации рассыпаны по нашему мозгу, но, увидев одну звезду, можно легко отыскать все созвездие.

Так в клинике Sori стирают память. Находят главную звезду, а по ней – все созвездие. Но мне все же кажется, что созвездие в сознании Лукаса не исчезло, оно до сих пор светится в небе, ждет, когда на него посмотрят и появится нужная подсказка. «Пожалуйста, – думаю я, глядя на Лукаса. – Вспомни меня».

– Мы в это время должны вернуться в Пусан? Чтобы успеть до темноты? – спрашивает он.

Моя надежда тает. Размечталась.

– Ага, – говорю я. – Точно.

– Тогда нам лучше зайти обратно. – Лукас открывает для меня дверь.

Я возвращаюсь в ресторан, смаргивая слезы, стараясь подавить разочарование. А чего я ждала?

Как будто это так просто – вернуть звезду.

12

Лукас

Перед тем как покинуть Тамян, дядя хочет свозить нас в самое популярное место в городе – бамбуковый лес. Дедушка никогда там не был, его открыли уже после того, как он уехал, но дядя настаивает: раз уж приехали, надо посмотреть.

– Когда мы еще сюда попадем? – говорит он, покупая нам билеты в будке у входа. – Надо воспользоваться этой возможностью. Верно, Йена?

– О, конечно, – отвечает Йена. – Спасибо, что взяли меня в компанию. Было здорово.

В лесу дядя с Йеной оживленно болтают, а мы с дедушкой идем за ними следом. Как я и думал, дядя с Йеной отлично поладили. Йена смеется, от ее расстройства не осталось и следа. Или она его скрывает. Я до сих пор чувствую, как она, плача, прижималась к моему плечу, совершенно раздавленная. Она сказала, что ничего страшного не случилось, но я подозреваю, все дело было в телефонном разговоре с матерью.

В голове пульсирует тупая боль, и я морщусь. Дедушка замечает это и спрашивает:

– Все в порядке?

– Ага, – отвечаю я. – Просто голова болит.

Она болит с самого обеда. Мне реально надо поскорее сходить к врачу.

Тамянский бамбуковый лес, оказывается, огромный. Всюду, куда хватает глаз, тянутся к небу громадные деревья. Когда они раскачиваются на ветру, зрелище просто фантастическое. Я поднимаю диктофон, записываю звук ветра в деревьях. Хорошо бы дедушка смог это запомнить.

В лесу полно ухоженных тропинок, мы выбираем себе маршрут и неспешно пускаемся в путь.

– Она милая, – говорит дедушка. Дядя и Йена уже ушли так далеко, что их почти не видно. – Хорошо, что вы так давно дружите.

– С кем? С Йеной?

Дедушка кивает. Я смеюсь и говорю:

– Да, кажется, что давно, но на самом деле мы познакомились всего несколько недель назад.

– Недель? Ты хотел сказать лет? Я в жизни не встречал такой крепкой дружбы. Но если ты меня спросишь, я скажу, что ты в нее втюрился с первого же дня. – Дедушка хихикает.

Я хмурюсь. Я так и не знаю, как реагировать, когда дедушка начинает говорить что-то непонятное, но обычно дело бывает в том, что он что-то забыл. Он еще никогда не говорил о том, чего никогда не было. Мне его поправить или оставить все как есть?

– Знаю, твои родители от нее не в восторге, но я рад, что ты на ее стороне. – Дедушка похлопывает меня по плечу.

– Почему мама с папой ее не любят? – против собственной воли спрашиваю я. Встряхиваю головой. Соберись, Лукас. Это все не взаправду.

Дедушка хмурит брови.

– Полагаю, они считают, что она на тебя дурно влияет. Однажды ты почти...

– Эй! Слоупоки!^[17] – раздается издалека дядин голос. – Вы идете?

– Да! – кричу я в ответ. И поворачиваюсь к дедушке: – Что ты говорил?

Но он уже отвлекся.

– Какие удивительные деревья. А где это мы?

– Мы в тамянском бамбуковом лесу, дедушка.

– Тамян! Ты знаешь, что я тут вырос?

В голове снова пульсирует боль, я спотыкаюсь и роняю диктофон. Дедушка подбирает его, вертит в руках.

– Что это? – спрашивает он, возвращая мне девайс.

Я медлю с ответом. Можно сказать ему, что это за устройство, и наврать, что у меня новое хобби – саунд-дизайн. Но что, если это мой шанс снова поговорить про исследование? С тех пор как Йена рассказала мне о допущенной Sori ошибке, я еще больше думаю о том, как побеседовать об этом с дедушкой. Плохо, конечно, что такое произошло, но пока ученые лишь тестируют технологию. Нельзя рассчитывать, что все пройдет гладко, но мне все равно кажется, что потенциальная польза в конечном счете перевешивает риски. Однако я знаю: дедушка со мной не согласится.

Но, учитывая, что мама с папой хотят, чтобы я поскорее вернулся в Канаду, нужно уже начинать его уговаривать. В самом крайнем случае, если мне придется уехать раньше, я смогу «передать дела» дяде, и дедушка все равно попадет в исследование, когда появится свободное место. Не самый лучший план Б, но все-таки план. Надо только, чтобы дедушка согласился.

– Я собираю звуки твоих воспоминаний, – говорю я. – Чтобы ты мог восстановить их, если забудешь, и укрепить, пока не забыл.

Дедушка останавливается и пристально на меня смотрит. Ветер шумит в бамбуковых деревьях так, словно лес что-то шепчет, словно беспокойная толпа ждет его ответа.

– Как звуки в этом помогут? – спрашивает он.

– Это подготовка к исследованию восстановления памяти в клинике Sori. Им нужны звуки, чтобы работать с твоей памятью.

Дедушка мрачнеет. Шепот деревьев становится громче.

– Лукас. Ты хочешь сказать, что записал меня в исследование?

– Не совсем. – Я не могу глядеть дедушке в глаза, поэтому гляжу на тропинку под ногами. – Свободных мест сейчас нет. Я просто внес тебя в лист ожидания и начал подготовительную работу.

– Ну так можешь прекращать, потому что я этим заниматься не буду, – строго говорит дедушка.

Я поднимаю взгляд и вижу в его глазах упрямство.

Голова раскалывается, боль бесит меня – я скрежещу зубами.

– Ты не можешь хотя бы подумать над этим? – спрашиваю я. Выходит резче и грубее, чем я хотел. – Это же ты всегда учил меня держать дверь открытой. Почему ты так противишься исследованию? Возможно, в нем твое спасение.

Дедушка качает головой, его упрямство переходит в железную упертость.

– Нет, Лукас. Я этого не хочу. Разговор окончен.

Разговор окончен? Дедушка никогда так меня не обрывал. Никогда. Он снова идет вперед, и я гляжу ему в спину.

– Откуда ты вообще знаешь, чего хочешь? – кричу я ему. – Ты вообще еще можешь доверять собственному мозгу?

Дедушка останавливается, и я тут же жалею о том, что сказал. Зачем я это сделал?

Как забрать слова обратно?

Дедушкины плечи поднимаются и опускаются – он тяжело вздыхает и идет дальше, не оборачиваясь. Я плотно сжимаю губы, стараясь не заплакать, и иду за ним следом.

Ветер стихает, и теперь я слышу лишь молчаливое осуждение деревьев и звук моего сердца, бьющегося в груди в такт моему сожалению. Стыдно. Стыдно. Стыдно.

Дядя предлагает поужинать пораньше перед отъездом и ведет нас на Куксу Кеори, что буквально значит «лапшичная улица». Это улица рядом с бамбуковым лесом, на берегу реки, и вся она уставлена палатками с лапшой. В любой другой день я бы такому обрадовался. Я обожаю лапшу. Но теперь мы сидим за столиком на улице с пиалами тонкой лапши в бульоне из анчоусов, и я думаю лишь о разговоре с дедушкой и никакого вкуса не ощущаю. Я даже не в силах смотреть на него, на дядю и на Йену – до того мне совестно. Дедушка тоже ничего не говорит, и дядя с Йеной явно понимают – что-то не так. Йена ловит мой взгляд и осторожно улыбается.

– Ты в порядке? – шепчет она.

Я пытаюсь улыбнуться в ответ, но лицо меня не слушается. Вместо этого я только еще сильнее хмурюсь – вспоминаю, что дедушка сказал о Йене в лесу. О том, что мы дружим много лет.

Он принял ее за другую? Или просто запутался? Я мог бы списать это на его состояние, но в голову вдруг приходит вопрос Йены: «Выражение „синий час“ что-нибудь для тебя значит?»

Меня охватывает странное дежавю, как в тот день, когда я увидел ее на переходе. Должно ли это выражение что-то для меня значить? Я что-то упускаю?

Дедушка смотрит на реку – там компания друзей катается на ярких катамаранах в форме автомобилей. Они похожи на увеличенные детские игрушки, болтающиеся на воде.

– Я хочу прогуляться вдоль реки, – говорит дедушка и встает.

– Сейчас? – Дядя поднимает лицо от пиалы, изо рта у него свисает лапша. – Мы еще едим.

– Я уже все.

– Ну ты просто подожди, пока мы закончим, и прогуляемся вместе.

Но дедушка уже собрался идти.

– Я недалеко. Если волнуешься, можешь следить за мной из-за стола.

Дядя хмурится.

– Ну хорошо. Только недалеко.

Дедушка уходит, заложив руки за спину, а дядя смотрит одним глазом на него, другим – на еду. Внутри у меня все сжимается. Дедушка всегда ходил гулять, когда что-то задумывал. Похоже, на него наш разговор тоже сильно подействовал.

Странные дела. Раньше дедушка был самым независимым человеком из всех, кого я знал. Он мог делать на кухне пять разных дел одновременно, ничего не упуская и не отвлекаясь. А теперь ему нужно разрешение сына, чтобы сходить на прогулку? Думаю, я никогда не привыкну к тому, как все поменялось.

Я возвращаюсь к еде, вяло тыкаю палочками в лапшу, а дядя и Йена между тем уже допили последнюю каплю бульона. Дедушка точно так же готовил лапшу для меня, печально вспоминаю я. У него были периоды, когда он зацикливался на каком-то рецепте, и мы много дней ели одно и то же. Был период холодного супа с лапшой. Период лапши в черном соусе. Был даже период молочного чая – впервые попробовав его, дедушка вдохновился идеей воссоздать напиток в домашних условиях.

Как я мог наговорить ему таких ужасных вещей? Я уже думаю пойти прогуляться вместе с ним и извиниться, но тут с реки доносится громкий всплеск.

Я выпрыгиваю из-за стола, не успев даже понять, что делаю, палочки выпадают из рук. Дядя резко поворачивается к воде.

– Где дедушка? – спрашивает он, вскакивая. – Он был здесь секунду назад.

– Я его не вижу, – встревоженно говорит Йена.

С реки снова доносится плеск, кто-то бьется в воде. Дядя уже бежит к берегу, я за ним.

Точнее, мне кажется, что я бегу. Я бегу мысленно.

В реальности же я застываю, не сводя глаз с реки. Во рту пересохло. Я не могу пошевелиться. Не могу говорить. Овладевший мной страх так велик, так тяжел, меня словно пронзили насквозь копьем, пригвоздив к месту.

«Дедушка тонет, – думаю я, – и я ничего не могу сделать».

Паника спиралью завивается в животе, стискивает легкие. Я не могу дышать. И дедушка тоже не может. Я пытаюсь двинуться, двинуться, двинуться, черт побери! Но я так дрожу, что не могу сделать и шага.

И тут передо мной встает Йена.

– Я сейчас положу тебе руки на плечи, хорошо? – говорит она. Голос у нее тихий, но твердый. Я киваю, и она опускает ладони мне на плечи, глубоко вдыхает и выдыхает. – А теперь дыши со мной.

Когда она вдыхает снова, я вдыхаю вместе с ней, а когда выдыхает – тоже выдыхаю. Мы проделываем это снова. И снова. Шум в ушах делается чуть тише. Руки трясутся чуть слабее.

– Все хорошо. Ты в безопасности, – говорит Йена. – И знаешь что? Твоему дедушке тоже ничего не грозит.

– Что? – спрашиваю я.

Йена показывает в сторону реки – на берегу, частично скрытые за деревом, стоят дядя с дедушкой. В воде – один из парней, что катались на катамаранах-автомобилях, он плывет к пристани, а остальные смеются и кричат.

– Поверить не могу, что ты вывалился, пытаясь сделать селфи!

– Нас всех чуть инфаркт из-за тебя не хватил.

Я падаю на стул.

– С дедушкой все в порядке? Он не упал в реку?

Йена качает головой.

– Нет. Он не упал. Держи. – Она протягивает мне мою чашку с водой, и я делаю глоток. – Как ты себя чувствуешь?

– Нормально, только... немного неловко.

Дедушка просто-напросто стоял за деревом. Надо было всего лишь присмотреться, а не психовать вот так.

Да и с чего бы ему падать в воду? Я вздрагиваю, вспоминая свой повторяющийся кошмар. Как глупо: мой вызванный стрессом сон в реальной жизни превратился в фобию.

Йена улыбается, ее лицо светлеет.

– Слушай, мы сравняли счет.

– Счет?

– Ага. Сейчас неловко тебе, а до этого было неловко мне – когда я тебе всю рубашку соплями измазала.

– Не всю.

– Не будем зацикливаться на малозначимых деталях, тем более что я до сих пор вижу пятно у тебя на плече, Лукас, – серьезным тоном произносит она, а потом снова расцветает. – Я веду к тому, что наши неловкости обнуляют друг друга. Так что больше никому из нас ничего стесняться не надо.

– Думаю, можно и так на это посмотреть, – говорю я, слабо улыбаясь.

Дядя и дедушка возвращаются с берега. Дядя машет нам рукой и кричит:

– С ним все в порядке!

Йена улыбается и машет рукой в ответ, потом бежит к ним навстречу. В лесу дедушка сказал еще кое-что странное. Что мои родители считают, будто Йена дурно влияет на меня. Я понимаю: это неправда, потому что такого попросту не может быть. Сейчас Йена только помогает мне не терять почву под ногами.

Для порядка я делаю еще один глубокий вдох. Делаю еще один глубокий выдох. И бегу к остальным.

Звук

Киноаппарат

13 лет

Приятно, когда тебя ценят. Мне ли не знать. Мне не уделяли такого внимания очень давно.

Пока они меня не нашли. Мальчик с девочкой забрели в кладовку случайно.

– Нам сюда нельзя, – тревожно сказал мальчик. – Нам надо оставаться на том этаже, где наши классы, помнишь?

– Расслабься, перемена же. Никто не узнает, – сказала девочка. – Я просто хочу посмотреть, что еще есть в этом здании, кроме корейской школы. Погоди... что это?

– Где?

– Вот!

– Не пугай меня так, Йена. Я понятия не имею, о чем ты.

Она сняла с меня крышку – в воздух поднялась пыль – и ахнула.

– Это же старый киноаппарат?

– Что? Да ладно!

Тревога мальчика превратилась в возбуждение – он подбежал к девочке. Посмотрел на меня с восхищением, и впервые за долгие годы я вновь почувствовал себя красивым.

– Вот это круть, – сказал мальчик.

– Думаешь, он еще работает?

– Не уверен. Я понятия не имею, как эти штуки работают.

Где-то в здании зазвенел колокольчик. Мальчик с сожалением посмотрел на дверь.

– Перемена закончилась, – сказал он.

Девочка не шевелилась, все еще завороженная моей красотой.

– Йена, – сказал мальчик.

– Окей, окей, иду. – Она неохотно вернула крышку на место, но перед этим наклонилась ко мне и прошептала: – Я еще вернусь.

И она вернулась, на следующей же неделе, вместе с мальчиком. А через неделю после этого они пришли опять, и еще через неделю тоже. Каждый раз они чуть дольше задерживались после звонка. Вначале они пытались меня починить и привести в прежнее, рабочее состояние. Но дни моей славы давно миновали, и я боялся, что им надоест и я снова останусь в одиночестве.

Но к моему удивлению, им не надоедало. В конце концов они оставили попытки меня починить, но они приходили ко мне в кладовку, снимали с меня крышку и включали на своих телефонах звук, поразительно похожий на тот, что когда-то издавал я. Тик-тик-тиканье моего дыхания – не думал, что еще когда-нибудь услышу его. И – самое замечательное. Они приносили компьютер и ставили на нем фильм, почти что притворяясь, что его проигрываю я.

Не помню, когда в последний раз я был так счастлив. Я ужасно скучал по фильмам, и смотреть их вместе с этой парочкой было все равно что обрести вторую жизнь.

Но все хорошее рано или поздно заканчивается. Учителя обнаружили, что мальчик с девочкой несколько недель прогуливали занятия, и позвонили их родителям. Девочка пришла одна, чтобы попрощаться.

– Я буду по тебе скучать, – сказала она, нежно коснувшись моего бока. – Но родители Лукаса реально разозлились из-за того, что он прогуливал, и он пообещал, что больше так делать не станет. Кажется, они считают, что во всем виновата я. Я тоже постараюсь вести себя поприличнее, но чтобы ты знал: мне куда лучше здесь, с тобой и Лукасом, чем в классе.

Она послала мне воздушный поцелуй и в последний раз накрыла меня крышкой. Больше я их не видел. Но время, проведенное с ними, озарило мою жизнь светом, и иногда, когда я в кладовке один, я снова слышу, как во мне крутится фильм.

13

Йена

Ну и денек выдался.

Когда мы подъезжаем к моему дому, все мы, кажется, на последнем издыхании. По дороге обратно мы в основном молчали. Но, выходя из машины, я ловлю взгляд Лукаса, и он улыбается мне. Улыбка усталая – и я вижу, что Лукас сейчас думает о чем-то своем, – но при этом хитрая, как будто у нас с ним есть секрет. Я давно не видела этой улыбки, и, когда я прощаюсь и машу вслед удаляющейся машине, сердце у меня разрывается.

Я медлю у входа. Будет ли мама дома? Она сказала, что взяла отгул. Если она дома, я должна войти и поговорить с ней. Я делаю шаг к двери, но потом разворачиваюсь – меня охватывают сомнения.

Что я ей скажу? Сначала надо все обдумать. Составить список того, о чем хочу поговорить, на случай, если я забуду или запнусь.

А может быть, лучше пустить все на самотек и посмотреть, куда беседа нас заведет. Я не хочу, чтобы все выглядело чересчур отрепетированным. Я снова шагаю к двери и снова разворачиваюсь. А может, лучше вообще ни о чем не говорить. Пока все нормально, верно? Что нам стоит еще немного помолчать? А может...

Я застываю на месте. Сквозь стеклянные двери я вижу, как кто-то идет через холл. Кто-то очень похожий на доктора Пэ.

О господи. Это и есть доктор Пэ.

Я поспешно прячусь за кустом, а мама выходит из здания. К счастью, она говорит по телефону и не замечает меня.

– Да, Тони, я знаю, что у меня отгул, – произносит она, выходя на тротуар. – Но мне в голову только что пришла новая теория, и я должна с кем-то ей поделиться, пока все не выветрилось.

Я жду, пока она не отойдет подальше, пока не свернет налево и не скроется за углом, – и иду за ней.

Я держусь на солидном расстоянии от мамы – так, чтобы она не пропадала из моего поля зрения, но чтобы успеть убежать, если она вдруг обернется. Я не слышу, что она говорит Тони по телефону, но вижу, как она бурно жестикулирует, – она так поглощена своим рассказом, что, подозреваю, не заметила бы меня, даже если бы я шла рядом.

Сначала мне кажется, что она идет в клинику, потому что куда же еще. Она всегда идет либо на работу, либо домой. Но тут до меня доходит, что мы движемся в противоположном направлении. На моих глазах мама переходит дорогу и заходит на каток.

Каток? Вот это внезапно.

Как только на светофоре загорается зеленый, я бегу через дорогу и захожу в здание вслед за мамой.

На катке «Звездная пыль» ты словно попадаешь в другой мир. Здесь царит оживленная ретроатмосфера, горят розовые и фиолетовые огни, из динамиков несется кей-поп, а под потолком сияет диско-шар. Люди всех возрастов крутятся, спотыкаются и танцуют на громадном катке, смеются, держатся за руки, забываются в музыке. На одной стене висят круглые неоновые часы, показывающие время в разных городах мира: Пусан, Париж, Куала-Лумпур, Лима. Я присматриваюсь к часам. Они очень похожи на те, что висят у мамы дома, единственный небезликий предмет в ее квартире.

– Хотите взять ролики напрокат? – спрашивает меня по-корейски девушка в спортивной футболке с надписью «Звездная пыль».

– О, нет, спасибо, я не кататься пришла, – отвечаю я.

И замираю. А зачем я сюда пришла? Я двинулась за мамой, повинуясь мгновенному импульсу, тело пришло в движение прежде, чем мозг успел осмыслить ситуацию. Сейчас я замечаю маму посреди катка, она ездит так, словно занималась этим всю жизнь. Она больше не разговаривает по телефону. Я еще никогда не видела маму такой расслабленной – она кружится под музыку с довольной улыбкой на лице.

Сев на одну из стоящих вдоль катка скамеек, я наблюдаю за ней. Кто она? Здесь она фактически другой человек. Не трудоголичка доктор Пэ и не вечно отсутствующая мама. Просто женщина, которая любит ролики.

Все это так странно, что я совершенно теряюсь и даже не замечаю, как проходит почти час. И тут мама выходит с катка и видит меня. Она замирает, плечи ее снова напрягаются, и я немедленно жалею о том, что пошла за ней. Что бы это место ни значило для мамы, меня тут явно быть не должно.

– Йена? Что ты здесь делаешь?

– Я... катаюсь, – неубедительно отвечаю я.

Мама опускает глаза на мои ноги – на них сандалии, никаких роликов рядом не видно.

– Ладно, я не катаюсь, – признаю я. – Я увидела, как ты вышла из дома, и пошла за тобой, потому что нам нужно поговорить. Я просто не хотела тебя отвлекать, потому что ты была так.

Счастлива. Именно это слово приходит на ум. Вот почему она так изменилась на катке. На работе она не такая. И со мной не такая.

– увлечена, – говорю я вместо этого. – Так что я ждала тебя здесь. Извини.

– О. – Стоя передо мной на роликах, мама выглядит неловко. – Ничего страшного. Не надо извиняться.

Мама забирает свою обувь и садится рядом со мной, молча снимает ролики. Она так близко, я различаю темные круги у нее под глазами, спутанные немытые волосы, которые она пыталась замаскировать, убрав в хвост. Совершенно очевидно, что она крайне устала, и мне стыдно за то, что я огрызнулась на нее по телефону. Маме и без меня хватает стресса.

– Хорошо провела время в Тамяне? – сдержанно спрашивает она. – Если не хочешь, не рассказывай. Я уверена, что ты уже поговорила об этом с папой.

Мой стыд мгновенно испаряется. Я хотела по-хорошему, но, если мама желает начать с того самого места, на котором мы закончили в прошлый раз, – пожалуйста.

– Брось, мам. Прости, что не сказала тебе про Тамян. Я честно думала, что тебе до этого нет никакого дела.

– Почему ты думала, что мне до этого нет никакого дела? – спрашивает она, не глядя на меня, переобуваясь.

– Серьезно. Я не стою у тебя в приоритетах.

Мама вздыхает.

– Ты же в курсе, сколько у нас было работы с новым исследованием. Если бы ты знала, с чем мы имеем дело в клинике, ты бы понимала, почему последнее время я остаюсь сверхурочно.

– Я все понимаю, – раздраженно отвечаю я. Почему она вечно уходит в глухую оборону? И зачем переворачивает все с ног на голову, чтобы получалось, будто это я виновата в том, что мало знаю? – Поверь мне, мам, слухи разлетаются быстро. Я знаю, что исследование идет отнюдь не гладко. Довольно трудно было не заметить протестующих и репортеров, которые набросились на меня после работы.

Мама поднимает на меня глаза, челюсть у нее отвисает.

– На тебя набросились?

– Задавали вопросы. Похоже, они знали, что я твоя дочь.

Мама мгновенно хватается за телефон, переходит в деловой режим. Ее пальцы летают по экрану.

– Это неприемлемо. Я немедленно разберусь.

– С чем разберешься?

– Если эти репортеры считают, что могут доставать тебя... – Она осекается, пристально на меня смотрит. – Почему ты не сказала мне раньше?

– Мам, я тебя умоляю! Ты хоть слушаешь, что я говорю? – Я произношу это громче, чем хотела, – мама вздрагивает, компания подростков, надевающих ролики на соседней скамейке, тоже пугается. У меня такое ощущение, что мы ходим по кругу, и терпение мое на исходе.

«Твои родители – они какие?» – в голове снова звучит вопрос Лукаса, и я невольно задумываюсь, как бы я ответила на него абсолютно честно, ничего не скрывая. О маме я знаю то, что я ничего о ней не знаю. Я всегда восхищалась ей как доктором Пэ, восхищалась ее преданностью своему делу, но какая она мама? Я не знаю, как с ней говорить. Я не знаю даже, как быть самой собой.

– Тебя не было рядом. И я имею в виду не эти несколько недель в Пусане. Я имею в виду всю мою жизнь, – говорю я. – Знаю, работа важна для тебя, и у тебя всегда миллион и одно срочное дело, но иногда ты как будто забываешь, что я вообще существую. А я твоя дочь! Это имеет для тебя какое-то значение?

Компания подростков с соседней скамейки выходит на каток. Музыка все так же гремит, диско-шар сияет, розовые огоньки танцуют на мамином лице – она плотно сжимает губы, глаза у нее блестят, словно она сдерживает слезы.

– Имеет, – тихо, как будто сама себе, отвечает она. И повторяет громче: – Конечно же, имеет.

Я чувствую, как между нами что-то сдвинулось, что-то осторожно приоткрылось. Мы никогда раньше не разговаривали об этом. О ее отъезде сразу после развода, о нас с ней, о том, что мы на самом деле друг о друге думаем. Как было бы хорошо раскрыться, высказать все, что у меня внутри.

Но я не могу. Я не могу говорить об этом с ней, пока она не ответит на главный вопрос.

Я хочу знать. Я не хочу знать. Я словно разрываюсь, страх все сильнее и сильнее сдавливает мне грудь от одной мысли о том, чтобы встретиться лицом к лицу с правдой. Я выдыхаю, прогоняю его – и в голове проясняется. Мне нужно это знать. Сейчас или никогда.

– Я кое о чем хотела тебя спросить, но все не получалось, – говорю я.

– О чем?

Я ищу правильные слова, теряю их, потом говорю как могу:

– Помнишь моего друга детства Лукаса Пака?

Мама застывает, и внутри у меня все переворачивается. Она знает, о чем я собираюсь ее спросить. Она знает, что он меня стер. Я с самого начала знала, что она это знает, но боялась услышать это от нее, боялась, что это меня раздавит, и правильно боялась. Я не могу унять дрожь в руках.

– Я нашла его кассету, – говорю я, смотря маме прямо в глаза, боясь, что если отведу взгляд, то моя храбрость пропадет и я не смогу продолжить. – Он стер меня из своей памяти. Ты это знала?

– Йена, – говорит мама, но ничего не добавляет.

Я сглатываю.

– Это ты проводила процедуру?

«Скажи „нет“, – мысленно умоляю я. – Скажи, что это была не ты».

Мысли тут не помогут, но я ничего не могу с собой поделать.

Мама не говорит «нет». Вместо этого в ее глазах появляется выражение, которого я у нее раньше не видела. Сожаление.

– Прости, – говорит она.

– Почему ты мне не сказала? – Тут мой голос ломается. И не только голос. Я ломаюсь вся – целиком. Я рассыпаюсь на части. Мама отворачивается, словно не в силах больше меня видеть.

– Информация о пациентах конфиденциальна, – тихо говорит она.

Мое сердце разбивается.

Мама еще жила с нами, когда я подружилась с Лукасом. Даже после того, как она уехала в Корею, она видела его, когда приезжала в гости. А когда он исчез, она слушала, как я плакала по телефону: «Куда он пропал? Как можно вот так взять и исчезнуть?»

«Ничто не длится вечно, Йена, – говорила она, пытаясь меня утешить. – Некоторым людям суждено пробыть в твоей жизни совсем недолго. Это никак не умаляет того, что вы пережили вместе». Она знала, как много Лукас значит для меня, и знала, куда он уехал. Но она годами скрывала это от меня. Предполагать что-то – это одно, но столкнуться с этим в реальности – совсем другое. Правда – холодная, уродливая.

– Сегодня я ездила с ним в Тамян, – говорю я. – Он в Корее, пытается включить своего дедушку в исследование восстановления памяти. Я встретила его возле клиники.

Мама болезненно морщится, но странное дело – я думала, она сильнее удивится тому, что Лукас в Пусане.

– Ты сообщила ему то, что тебе известно?

– Конечно нет. Как я могла? – Я вспоминаю свою сегодняшнюю жалкую попытку разбудить его память, вспоминаю, как все те дни, что мы провели вместе, пыталась восстановить нашу историю. Но сколько бы времени я ни провела с Лукасом, думаю, он не сможет дать мне то, чего я хочу. – Ты знаешь, почему он это сделал? Почему стер меня?

Начав задавать вопросы, я уже не могу остановиться. Как я могу так злиться на маму и одновременно так надеяться, что она спасет меня от бешено крутящихся в голове мыслей? Скажи мне, что была причина. Скажи мне, где я совершила ошибку. Я внезапно вспоминаю, как мы с Лукасом сидели у фургона с мороженым. Это потому, что я слишком многого хотела? Это потому, что меня было слишком много?

Мама открывает рот, снова его закрывает, а потом произносит таким тоном, будто разговор на этом следует закончить:

– Это было давно. Я вижу много пациентов, и иногда подробности забываются.

Я не знаю, правда это или нет, но это неважно: она свое слово сказала, и мне уже ничего не хочется выяснять. Я больше ни о чем не хочу с ней говорить. Я больше ни в чем не хочу ей доверять. Я чувствую, как внутри меня растет стена, становится выше, чем когда-либо.

– Ну, думаю, на этом можно закончить, – говорю я.

Встаю со скамейки и как можно быстрее выхожу с катка.

Снаружи меня мгновенно обволакивает теплый вечерний воздух. Я даже не заметила, какой сильный в «Звездной пыли» кондиционер. Я вся дрожу. А может, температура воздуха тут ни при чем. Мама выходит за мной, хочет взять за руку.

– Йена, постой, – говорит она.

Я поворачиваюсь, позволяю ей остановить меня и невольно снова ощущаю надежду.

– Что?

– Не знаю, имею ли я право давать тебе какие-то советы как мать, но, пожалуйста, поверь мне сейчас. Не надо больше с ним видеться. В конечном счете это лишь навредит вам обоим.

Это не то, что я хотела услышать, но я понимаю: мама права.

Еще Тони предупреждал меня о том, что, проводя время с Лукасом, я могу причинить ему вред. Так и случилось.

Мигрень на рыбном рынке, замешательство в книжном переулке – и сегодня, в Тамяне. Я знаю, он не хотел этого показывать, но я видела: что-то не так – он морщился и прикладывал руку к голове, когда думал, что никто не смотрит, словно пытался облегчить боль. Я все понимала и все равно продолжала встречаться с ним, продолжала подвергать его риску.

А я? Насчет меня мама тоже права. Как бы я ни старалась не обращать на это внимания, с каждой нашей встречей мое сердце разбивается все сильнее. Как скоро от него останутся лишь осколки?

– Если ты пообещаешь мне, что не будешь больше видеться с Лукасом, я найду для него место в исследовании, – говорит мама.

Я широко распахиваю глаза.

– Это подкуп?

– Нет. Я прошу тебя сделать нечто трудное и предлагаю что-то взамен. – Мама стискивает мою руку и отпускает. – Подумай об этом. Хорошо?

Подумать об этом? Как? Я даже не представляю, как уложить в голове события этого лета.

Что мне теперь делать?

* * *

На следующее утро я – удивительное дело – вытаскиваю из-под кровати чемодан и открываю его: мамины кроссовки так там и лежат. Я долго смотрю на них, а потом вынимаю, надеваю и зашнуровываю. Когда я смотрюсь в зеркало, чтобы завязать волосы, на меня оттуда безо всякого энтузиазма глядит бегунья.

Я говорила себе, что больше никогда не буду этим заниматься, но, когда я написала Даниэль сообщение с просьбой поговорить, она ответила, что по воскресеньям бегает утром в национальном парке Тхэчжондэ и ловить ее лучше всего там. Итак, мой второй шанс.

До парка надо долго ехать на автобусе, и я сижу, прислонившись головой к оконному стеклу, слушаю кассету Лукаса. Уже знакомые звуки машины для попкорна и киноаппарата сопровождают меня всю дорогу до Тхэчжон-дэ – у входа я вижу Даниэль, она делает растяжку.

– Я и не знала, что ты бегаешь, – говорю я, подходя к ней.

– Ты же меня никогда об этом не спрашивала, – отвечает Даниэль, выпрямляясь. И удивленно улыбается мне: – Не ожидала, что ты и впрямь ко мне присоединишься.

До меня доходит, что я впервые вижу ее вне клиники. Это немного странно – как увидеть учителя вне школы, – но и круто тоже. По примеру Даниэль я делаю растяжку.

– У меня такое впечатление, что ты суперкрутая бегунья, – говорю я, глядя, как уверенно она разогревается. Даже одежда на ней как в спортивной рекламе. – Просто хочу тебя предупредить, что я не такая.

– Поверь, я помню, как ты выглядела в тот раз, когда бежала до работы, – смеется Даниэль. – Я буду бежать медленно. Готова?

– Нет, но погнали.

Мы бежим. Хотя еще довольно рано, парк уже начинает наполняться людьми – местными и туристами. Вдоль океана идет длинная, обрамленная деревьями тропа, она ведет к смотровой площадке и маяку. Пока что все довольно приятно, и Даниэль держит слово – бежит так, что я могу за ней угнаться.

– Так о чем ты хотела поговорить? – спрашивает она.

Мне приходится постараться, чтобы привыкнуть к ритму, позволяющему бежать и говорить одновременно. Не знаю, как у Даниэль это так легко получается.

– Я вчера говорила с мамой, – сообщаю я между выдохами. – О Лукасе.

– Вот как?

Я рассказываю Даниэль о нашей беседе и о сделке, которую мы заключили в итоге.

– Если я больше не буду видеться с Лукасом, она обещала выделить ему место в исследовании. Но я не знаю, что делать, – говорю я. Всю ночь я почти не спала, размышляя об этом, и в результате только поняла, что не в состоянии принять решение сама. Мне необходимо с кем-то поговорить. С кем-то, кто поймет, что это такое – быть на забытой стороне. – Я подумала, если тебе это не тяжело... Не могла бы ты рассказать мне больше о твоем отце и о вашей жизни после того, как он стер вашу маму?

Мне трудно предугадать, каким будет ответ Даниэль. Она не самый эмоциональный человек на свете, но раньше она уже удивляла меня своей открытостью.

– Это нелегко, – говорит Даниэль, глядя прямо перед собой. – Моя ситуация явно немного отличается от твоей. Папа не мог стереть все воспоминания о маме. Перед процедурой он выкинул все фотографии, где они с мамой были вместе, все мамины вещи, все, что могло о ней напомнить, но он не мог избавиться от меня и моих братьев и сестер. А как бы он объяснил наше присутствие, если бы стер маму целиком? Насколько я знаю, он стер свою память до такой степени, что не мог вспомнить о маме ничего конкретного, но знал, что у него есть дети от кого-то, кого сейчас нет рядом. Так что все было реально очень странно: ради отца нам приходилось притворяться, будто мамы никогда не существовало, хотя мы были живым доказательством обратного.

Даниэль, похоже, затерялась в собственных мыслях: физически она здесь, в Тхэчжондэ, со мной, наши ноги стучат в такт, но душой – дома, в Ирвине, вновь переживает прошлое.

– Я была так зла, когда он выбросил все мамины вещи. Так зла. Я пошла в благотворительный секонд-хенд, куда он пожертвовал ее одежду, и выкупила все, что смогла найти. Но маминого запаха уже не было.

Мы добегаем до смотровой площадки, и Даниэль останавливается. Я с облегчением шлепаюсь на скамейку – отдохнуть. Даниэль садится рядом, и мы вместе смотрим на океан. Вода здесь такая яркая, бьющиеся о камни волны расцвечены всеми оттенками синего.

– Ты с ним все еще разговариваешь? – спрашиваю я. – С отцом?

Даниэль вытягивает ноги перед собой, рассеянно стукает носками кроссовок друг о друга, думает.

– Немного. Это до сих пор тяжело, потому что такое ощущение, будто огромный кусок наших отношений выпал – есть то, о чем мы не сможем поговорить никогда. А отец – человек тяжелый. Он стер маму, но не смог стереть свое горе. Его тело до сих пор помнит ее, хоть мозг и забыл, и он часто бывает растерянным или злым.

Я киваю. То же самое Джоанн говорила о своей сестре. Та стерла воспоминания, причинявшие ей сильную боль, но сама боль не ушла.

Даниэль вздыхает.

– Но то, что я продолжаю с ним общаться, не значит, что я его прощаю. Не знаю, смогу ли я когда-нибудь его простить. Как раньше уже не будет.

– Понимаю, – говорю я.

Не знаю, в чем тут дело, – может, в океанском виде и свежем воздухе, но – мне очень легко разговаривать с Даниэль. Все напряжение, которое было между нами в клинике, исчезло, и я ужасно благодарна Даниэль за то, как она откровенна со мной, особенно при обсуждении такой личной темы. Это заставляет меня задуматься: смогу ли я когда-нибудь окончательно простить Лукаса, на что будут похожи отношения с человеком, который никогда не вспомнит того, что помню я? Смогу ли я так? Хочу ли я этого?

– Мама считает, что если я продолжу видеться с Лукасом, то лишь наврежу себе, – говорю я. – И я знаю, что она права. Мне нелегко быть с ним, но при этом я впервые за несколько лет чувствую себя собой. Это ведь не пустяк, верно?

– Это не пустяк, – соглашается Даниэль. – Но в конечном счете это тебя доконает – помнить то, чего он не вспомнит никогда, и вечно мучаться из-за этого.

– А что, если я ему все расскажу? – спрашиваю я.

С тех пор как мы съездили в Тамян, я не могу избавиться от этой мысли. Для него я больше не незнакомка. Он мне доверяет. Он знает меня – по крайней мере знает, кто я для него сейчас. Он поверит, если я скажу ему правду, если признаюсь, что мы были знакомы раньше, что наша история дольше, чем он думает.

– Ты можешь так сделать, – говорит Даниэль. – Но если ты одним своим присутствием рядом вызываешь у него побочные эффекты, как думаешь, что произойдет, если ты расскажешь ему все?

Если честно, я не знаю. Надо было спросить об этом маму или Тони. Но даже если нет никаких особых рисков, хочу ли я взваливать ему на плечи правду? Он не просто так стер меня. Возможно, он не хочет меня вспоминать.

– Хорошо бы он сам все вспомнил, чтобы мне ничего не пришлось говорить, – вздыхаю я. – Ну почему бы у него просто не случилось прозрение? Как в кино, когда людей с амнезией ударяет чем-то по голове или бьет молнией, и они внезапно все вспоминают?

Даниэль смеется, но потом замолкает. Она встает, протягивает мне руку.

– Давай, побежали дальше. Мы почти добрались до маяка.

Мы двигаемся трусцой, и на этот раз я ни о чем не говорю. Не только потому, что буквально физически не могу бежать и связно разговаривать одновременно, но и потому, что обдумываю все услышанное ранее.

Лукас снова вошел в мою жизнь, и теперь я могу удержать его. Но я понимаю, что буду вечно пребывать в сомнениях. Я долгие годы притворялась, что со мной все в порядке и мне на все наплевать, однако я знаю: я никогда не смогу избавиться от мучающих меня вопросов и от обиды, которую ношу в себе, если буду вспоминать о них всякий раз, как буду видеть его.

Господи, хоть бы был другой выход. Но если я сейчас попрощаюсь с ним, он сможет включить дедушку в исследование восстановления памяти, а именно этого он и хотел. И на этот раз, когда мы расстанемся, он меня запомнит. Я буду девчонкой, с которой он как-то встретился летом, девчонкой, которая помогала ему собирать звуки.

От этой сладко-горькой мысли мне делается больно. Но тут мы сворачиваем за угол, спускаемся по ступенькам и оказываемся лицом к лицу с океаном, с солнцем и сияющим белым маяком, охраняющим берег. На мгновение хаос в моей голове стихает, и я иду за Даниэль к утесам, мы забираемся на камни, чтобы удобнее было смотреть на воду. Может, бег – это не так уж и плохо.

Ветер бьет мне в лицо, и здесь, рядом с безбрежным океаном, летний влажный воздух кажется уже не таким горячим.

14

Лукас

Я сижу у дяди на кухне и уже в десятый раз перечитываю письмо – нет, больше чем в десятый. Поверить не могу. Дедушку включили в исследование.

Моя первая мысль – позвонить Йене. От волнения я чуть не роняю телефон. Гудки, гудки – и звонок переключается на голосовую почту.

– Привет, это Лукас, – торопливо говорю я, не в силах унять радость. – Перезвони мне, когда сможешь. Хочу поделиться с тобой новостями. И... я был бы счастлив с тобой увидеться.

Я жму на отбой, даже не заморачиваясь насчет того, как Йена поймет последнюю фразу и не кринжово ли она прозвучала. Мы не виделись с поездки в Тамян, а это было уже несколько дней назад, и я хочу, чтобы Йена знала: я о ней думал. Хочу, чтобы она знала: я хочу снова увидеть ее лицо. Телефон звонит, и я тут же отвечаю, думая, что это Йена.

– Алло?

– Лукас, наконец-то! Где ты был? Все в порядке?

Это мама. Моя радость тает.

– Привет, мам. Извини, я был занят. Я не игнорировал тебя специально.

Но, в общем-то, так и было. Я не хотел думать о преждевременном возвращении в Эдмонтон, поэтому всякий раз, когда мама звонила, мой телефон как бы случайно оказывался в беззвучном режиме, и я писал ей сообщения о том, что со мной все хорошо и я перезвоню позже.

– Ты подумал о том, что я тебе говорила? – спрашивает мама.

Голос у нее усталый, такого усталого голоса я у нее давно не слышал. Я думаю о том, что сказал мне дядя, о том, что при помощи ресторана мама как бы сохраняет дедушкино наследие. Я тоже хочу его сохранять, но я не могу уехать сейчас, когда только получил письмо.

– Я очень серьезно об этом подумал – и, мама, можно мне еще остаться? Я знаю, что я нужен вам с папой, но я не могу уехать прямо сейчас. Может, раз уж на то пошло, вам воспользоваться возможностью и самим взять перерыв? Закрыть ресторан ненадолго и отдохнуть?

– Перерыв? – в изумлении переспрашивает мама. – Лукас, о чем ты говоришь? Мы не можем закрыть ресторан и устроить себе каникулы. Сейчас худшее время для этого.

– Я не предлагаю вам закрыться надолго. Недели или, может быть, даже нескольких дней вам хватит, чтобы немного выдохнуть. Когда ты последний раз устраивала себе каникулы? Или брала отгул? – настаиваю я. – Возможно, позаботиться необходимо не только о ресторане. Тебе нужен отдых.

Мама глубоко вздыхает, и, когда начинает говорить снова, голос у нее мягкий, но покровительственный:

– Я тебя услышала, Лукас. Gomawo^[18] за то что думаешь обо мне и папе. Я это ценю. Но сейчас не время брать перерыв. Нам надо платить по счетам и выдавать зарплату сотрудникам, и твоя помощь нам бы очень пригодилась.

Сейчас подходящий момент, чтобы рассказать ей об исследовании. О том, что для дедушки нашлось место и что, возможно – возможно, – это поможет значительно улучшить его состояние. Но что-то меня останавливает.

В памяти всплывает наша ссора с дедушкой. Мои жестокие слова, то, как он ушел вперед, не оборачиваясь. С тех пор мы об этом не говорили. Если у меня есть планы насчет его будущего, он должен узнать о них первым, прежде остальных членов семьи.

Я говорю:

– Я просто не знаю, когда еще смогу вот так провести время с дедушкой. Мне не хотелось бы терять это время. И у меня тут появилась подружка. Мы отлично веселимся вместе, и недавно я даже познакомил ее с дедушкой и дядей.

– Вот как? – Маме явно становится любопытно. – Как славно. Где вы познакомились?

Я медлю. Как ответить на этот вопрос, не упомянув об исследовании?

– Она вообще-то из Ванкувера, – говорю я, тщательно подбирая слова. – Она здесь работает летом в клинике у своей мамы. Называется клиника Sori of Us. Слышала о такой?

Я жду, как мама отреагирует на название клиники. Она тоже не любит, когда вмешиваются в память? Но в ответ я слышу лишь тишину и думаю, что звонок сорвался.

– Алло? Мама?

– Я здесь. – Голос у нее странно напряженный.

– Ты слышала, что я сказал? – спрашиваю я, не совсем понимая, что между нами только что произошло. – Про клинику Sori? Они изучают память.

– Послушай, Лукас, – мягкость исчезает из маминого голоса, – ты меня извини, но, думаю, мы уже проявили к тебе достаточно терпения. Нам нужно, чтобы ты вылетел домой. Завтра.

– Завтра? – восклицаю я. – Ты шутишь.

Я должен был провести с дедушкой еще месяц. Даже если бы я согласился уехать пораньше, я не думал, что мама хочет настолько пораньше. Все это слишком неожиданно.

– Тогда послезавтра. У тебя будет более чем достаточно времени собраться, – говорит она. – Сегодня я поменяю тебе билет на самолет.

– Мама, ты не можешь...

Я не успеваю закончить фразу – мама дает отбой. Я перезваниваю, но она не отвечает. Я в ступоре. Что сейчас произошло? Такая поспешность не в мамином духе. И совсем не в ее духе заканчивать разговор, не выдав мне порцию советов.

В отчаянии я прячу лицо в ладонях. Как она могла так поступить? Поменять мне билет, как раз когда дедушку включили в исследование!

Исследование. Я поднимаю голову и спешу в дедушкину комнату. Стучусь. Если мама настроена серьезно, нужно поторопиться. Есть еще план Б – передать дела дяде, но, поскольку дядя весь день на работе, план это неидеальный. И дядю тоже придется сначала убеждать.

Я должен сделать это. И быстро.

Дедушка не отвечает, и я приоткрываю дверь и заглядываю в щель. Он мирно спит в постели, но от скрипа двери просыпается.

– Тэхун? Это ты? – хрипло спрашивает он.

– Нет, дедушка, это я, Лукас, – отвечаю я.

Дедушка последнее время много спит, даже больше обычного. Я не хочу ему мешать, но он уже сел и жестом подзывает меня.

Я сажусь в изножье кровати.

– Тебе принести чего-нибудь? Попить? Поесть?

– Нет-нет, ничего не надо, – говорит дедушка.

– Хорошо.

Я так спешил несколько секунд назад, но теперь, сидя перед дедушкой, неожиданно медлю. С чего начать? Как убедить его после нашего ужасного прошлого разговора?

Но я ничего не успеваю сказать – дедушка меня опережает:

– Я рад, что ты зашел, Лукас, потому что я только что вспомнил: мне надо кое за что перед тобой извиниться.

– Извиниться? Передо мной?

– Да. За то, что произошло в Тамяне, – говорит он. – Прости, что я прервал тебя в середине разговора. Я был не прав.

– Что? Нет. Это я должен извиниться, – потрясенно отвечаю я. – Я сказал тебе ужасную вещь. Я тут же об этом пожалел.

– Я знаю. – На губах у дедушки появляется добрая улыбка. – Мы оба сожалеем. И мы простим друг друга?

– Ну, тут все не так просто, – нервно говорю я. – Разумеется, я тебя прощаю. Но я должен кое-что сказать тебе прежде, чем ты меня простишь. – Я делаю глубокий вдох. Ничего. – Я получил письмо из клиники Sori касательно исследования восстановления памяти. У них появилось место для тебя. И я правда считаю, что тебе надо об этом подумать. Я знаю, ты им не доверяешь, но сходи туда хотя бы один раз, чтобы посмотреть, на что это похоже. Вдруг ты изменишь свое мнение? Разве оно того не стоит, если есть маленький шанс, что исследование тебе поможет?

Я говорю быстро, стараясь вывалить все прежде, чем перетрушу, но не отваживаюсь глядеть дедушке в глаза.

Я понятия не имею, что он мне ответит, и я не хочу снова ссориться.

Дедушка берет мои руки в свои. Я даже не заметил, что крепко стиснул кулаки, но тут дедушка разжимает их, расправляет мои пальцы.

– Расслабься. Что я тебе говорил про такое положение рук?

– Что так я разобью яйца, – тихо отвечаю я.

– Верно. – Дедушка делает жест, словно катит в мою сторону яйцо, совсем как когда мы на кухне делали омлет. – Ты вечно слишком крепко цепляешься за жизнь. Если будешь продолжать в таком духе, получишь лишь разбитые яйца. Иногда нужно просто позволить жизни течь как она течет и не пытаться все контролировать.

Он мягко приподнимает мой подбородок. Глаза у него ясные. У дедушки бывают хорошие дни и плохие дни, и последнее время плохих, кажется, было больше. Но сейчас он такой, каким я его всегда помнил.

– Я не пойду на это исследование, Лукас.

– Пожалуйста, дедушка, – говорю я. – Ты должен пойти. Тебе будет становиться только хуже, и я не могу... не хочу... не хочу тебя потерять.

Но по решимости на дедушкином лице я понимаю: он не передумает. Мое отчаянное стремление исправить и как-то изменить будущее растворяется у меня на глазах, и я изо всех сил вцепляюсь в дедушкину руку.

– Я не хочу тебя терять. – Мой голос дрожит.

– Я здесь.

– Я хочу, чтобы ты остался со мной.

– Я здесь.

– Разве тебе не страшно?

– Мне ужасно страшно, – говорит дедушка, и в глазах его блестят слезы. – Мне страшно оттого, что я становлюсь обузой для семьи. Мне страшно оттого, что я сам себя не узнаю́. Останусь ли я собой без памяти? Я не знаю. – Он улыбается, слезы стекают по щекам. – У меня нет ответа. Хочется верить, что да, но поживем – увидим. Но как бы мне ни было страшно, Лукас, я не стану рисковать и не пойду на эксперимент, чтобы спастись от своего будущего. Я уже видел, что делают с человеком манипуляции с памятью. И это не по мне.

– Что значит – ты уже видел? – Я вытираю слезы с его лица, стараюсь проглотить ком в горле. – Ты уже делал это раньше? Когда?

– Я? Нет, я говорю о тебе. Хотел бы я как-то это предотвратить. Больше всего в жизни я сожалею об этом.

Я не свожу с дедушки глаз.

– Что?

Но он уже смотрит куда-то мимо меня, взгляд его становится все более рассеянным. Я буквально вижу, как его мысли куда-то уносятся, наша беседа выдыхается.

– Дедушка? – окликаю я.

Похлопав меня по руке, он спускает ноги с кровати и надевает тапочки.

– Знаешь, от чего нам обоим, думаю, получшеет? От арбуза. У нас ведь есть один в холодильнике? Надо его съесть. Лето – лучшая пора для арбузов.

Он идет на кухню. Я следую за ним. На кухне дедушка тут же забывает, за чем пришел, и заваривает себе чай. Я делаю глубокий вдох, пытаясь мысленно приспособиться к внезапно произошедшей в нем перемене, потом сам достаю из холодильника арбуз. Но голова так и гудит от нашего с дедушкой разговора.

Что он хотел сказать? Он намекал на то, что мою память изменяли? Потому что звучало все именно так.

Нарезая арбуз треугольными кусками, я вспоминаю нашу прогулку в бамбуковом лесу. Там дедушка тоже говорил странные вещи – про Йену, как будто мы с ней давно знаем друг друга, так давно, что мама с папой успели составить о ней мнение, хотя они ее никогда не видели. Или видели?

Я встряхиваю головой. Совсем заморочился. Все это просто невозможно.

Но тут... Я представляю себе лицо Йены, пряди ее волос, когда она закалывает их, вспоминаю дежавю, когда она бежала ко мне через дорогу.

Выражение «синий час» что-нибудь для тебя значит?

Когда она плакала, а я обнимал ее, готов поспорить, она чувствовала, как колотилось в груди мое сердце – от страха, что она так близко, и одновременно от желания быть еще ближе к ней. Но даже тогда все казалось несомненно знакомым. Мы словно идеально подходили друг к другу. Мы словно уже сто раз так обнимались.

Я так задумался, что случайно задеваю палец ножом. Вздрагиваю, морщусь, смотрю, как на коже распускается кровавый бутон. И тут точно призрак шепчет мне на ухо – я вспоминаю, как кто-то сказал: «Мое первое кухонное ранение. Теперь я шеф-повар, как ты, да?»

Я испуганно озираюсь по сторонам, как будто кто-то может стоять за моим плечом. Но на кухне нет никого, кроме дедушки – он переставляет тарелки в буфете, напевает что-то про себя, забыв про свою чашку чая.

Что происходит?

Звук

Фургон с мороженым

14 лет

Едва люди слышат мою музыку, как уже знают, кто это едет. Они бегут за мной по улице, машут мне руками, стремясь привлечь мое внимание, хотят, чтобы я остановился для них. Думаю, можно сказать, что популярность моя распространяется далеко. Но должен признать, тот день выдался неприбыльным. Настолько неприбыльным, что мой водитель припарковал меня на улице в жилом районе и стал ждать, пока кто-то подойдет, – он устал безуспешно разъезжать туда-сюда. Впрочем, я уверен: он просто выбирал неудачные улицы. Наконец ко мне за автографом подошли мальчик и девочка.

Мальчик взял фруктовый лед в форме головы Человека-паука, а девочка – ванильный рожок в шоколадной глазури, посыпанный арахисом. Они сели на бордюре рядом со мной и принялись есть и болтать, мороженое стекало с их пальцев, а солнце припекало им головы.

Мальчик явно нервничал. Может, из-за моего присутствия? Он, похоже, набирался духу, чтобы сказать что-то девочке. Он повернулся к ней – и в тот же момент она повернулась к нему.

Они уставились друг на друга, словно не ожидали оказаться так близко, а потом мальчик открыл было рот, чтобы что-то сказать, но девочка опередила его и выпалила:

– Кажется, я тебя люблю.

Мальчик так и застыл с открытым ртом, ничего не говоря. А потом дальше по улице раздался крик, и ко мне подбежала компания детишек. Мои фанаты! Они вклинились прямо между мальчиком и девочкой и разъединили их. Девочка зарделась, вскочила с бордюра и сказала:

– Я совсем забыла, мне надо домой пораньше. Увидимся!

– Погоди! – крикнул ей мальчик, но она уже убегала.

Он вздохнул, прижал кулак ко лбу. Я меж тем был занят раздачей автографов. Одному – мороженое-сэндвич, другому – сливочное.

Когда толпа ребятишек рассеялась, мальчик все еще сидел на бордюре, смотрел вглубь улицы – туда, где скрылась девочка. Его фруктовый лед давно растаял – как и она.

– Тяжелый день? – сочувственно спросил водитель, высовываясь из окошка.

– Что-то вроде того, – ответил мальчик и покачал головой. – Мои родители хотят перебраться в Альберту. У меня все никак не получалось ей сказать, но сегодня я собирался это сделать.

– Вот как. Значит, это было прощальное мороженое.

Мальчик взглянул на водителя.

– Нет. То есть я хотел сказать ей, что мои родители хотят переехать, но я никуда не поеду. Я останусь с ней. Я не могу ее бросить.

– Так почему ты ничего не сказал?

– Я не ожидал, что она скажет то, что она сказала. – Он снова посмотрел на улицу и добавил так тихо, что только я мог расслышать: – Я хотел сказать это первым.

Я до сих пор иногда думаю о мальчике с девочкой. Интересно, уехал ли мальчик, перестала ли девочка убегать? Что-то в них было такое, что заставляло меня надеяться: все будет хорошо. Что я могу сказать, сердце у меня мягкое. Время от времени я посвящаю им песню, когда играю на улице свою музыку.

Девочка, которая сказала «я тебя люблю», и мальчик, который хотел сказать это первым, – это для вас.

15

Йена

Сколько раз можно попрощаться с человеком?

Я сижу в кафе «Маргаритка», жду Лукаса. Поговорив с Даниэль, я решила принять мамино предложение, но несмотря на то, что ее условием было больше не видеться с Лукасом, я решила, что могу позволить себе одно последнее свидание. В конце концов, прочие наши прощания на самом деле не были таковыми – во всяком случае, для меня. Это прощание будет настоящим, и на сей раз оно пройдет на моих условиях.

Лукас заходит в кафе, видит меня. Я машу ему, внутри все сжимается.

– Привет, – говорит он и садится. – Спасибо, что пригласила. Был очень рад.

– Не за что, – отвечаю я. Теперь, когда он сидит здесь, напротив меня, я внезапно понимаю, что не знаю, как действовать. Я не знаю, как попрощаться. Оттягиваю момент, пододвигаю Лукасу холодный латте. – Вот, заказала тебе. Экстрасладкий.

– Когда ты успела выучить мои кофейные преференции? – спрашивает он, польщенный.

– Я быстро учусь, – отвечаю я. – В сообщении ты писал, что есть новости.

– Ага. – Он крутит в стакане соломинкой – звякают кубики льда – и улыбается. – Сегодня утром мне пришло письмо из клиники – в исследовании восстановления памяти появилось свободное место, и я следующий в листе ожидания. Дедушка может принять участие, если захочет.

Ух ты. Доктор Пэ действует быстро.

– Невероятно! Ты же этого и хотел, верно?

Он кивает, но в нем чувствуются какая-то неуверенность и печаль. Я думаю о том, какие слова он употребил. Если дедушка захочет.

– Дедушка до сих пор не согласился? – спрашиваю я.

– Уперся насмерть, – отвечает Лукас. – Ты была права тогда, на рыбном рынке, когда сказала, что мне надо к нему прислушаться. Я просто думал, что смогу его переубедить.

Все лето он реализовывал свой план, но теперь выглядит растерянным, почти в тупике. Я знаю, как важно это было для него, и мне больно видеть его таким.

– Я тебе очень сочувствую, Лукас, – говорю я. – Если он в конце концов все-таки передумает, у тебя уже будут наготове собранные звуки. Ты идешь на шаг впереди.

– Да, верно, – кивает он, но голос у него какой-то убитый. – Я хотел сказать тебе еще кое-что.

– Что? – спрашиваю я.

– Моим родителям нужна помощь в ресторане. Они сократили мою поездку и хотят, чтобы я вернулся в Эдмонтон послезавтра.

У меня замирает сердце. Он это серьезно? Я не для того пришла сюда, чтобы он бросил меня первым. Это я сейчас должна сказать «прощай». И в том, что Лукас должен так скоро вернуться в Канаду, есть нечто окончательное – вот и все, финал. Наше время вместе истекло, и его было так мало. Его всегда мало.

– Ох, – только и могу выдавить я.

– Я не хочу ехать. Я все еще пытаюсь убедить родителей передумать. – Он пристально смотрит на меня, в его глазах я вижу вопрос, который не могу расшифровать. – Но если ничего не поделаешь и мне придется уехать, мы ведь будем на связи, верно?

Он хочет быть на связи. Это не прощание – для него. Почему-то от этого становится в десять раз тяжелее. Я хочу дотянуться до него через стол, обнять, сказать, что никогда больше его не отпущу.

Но в глубине души я знаю, что не могу сделать этого. Когда вчера я вернулась с пробежки с Даниэль, то посмотрела на себя в зеркало в ванной – румяные щеки, мокрый от пота конский хвост, одежда прилипла к влажному телу – и увидела намек на ту девчонку, которой я была когда-то, которая просто живет свою жизнь и старается двигаться в правильном направлении, что-то делает, пусть не идеально, а не застывает в бездействии. Время, проведенное здесь с Лукасом, заставило меня ее вспомнить, но, кроме того, я поняла, как сильно я пренебрегала ею и насколько необходимо снова начать о ней заботиться. А это означает, что нужно делать трудный выбор, а не прятаться от него.

Я не хочу это делать. Не заставляйте меня это делать. Насколько легче позволить жизни течь мимо и почти ничего не чувствовать. Потому что когда я что-то чувствую, то окунаюсь в чувство с головой – это слишком. Однако, возможно, пришла пора принять эту часть себя и перестать от нее убегать. И теперь выбирать придется вот так. Вот так придется себя принимать.

Я делаю вдох и улыбаюсь Лукасу своей лучшей, самой убедительной улыбкой.

– Можем попробовать, но, если честно, у меня такое не особо хорошо выходит. Дружба на расстоянии – не для меня.

– А как насчет больше-чем-дружбы на расстоянии? – спрашивает он.

Я замираю. Я словно прилипла к стулу. Его лицо такое серьезное, такое открытое – душа нараспашку. Никогда за все те годы, что я его знаю, я его таким не видела. Я не знаю, что сказать. Нет, неправда. Я знаю, что я хочу сказать. Я точно знаю, что я хочу сказать.

Если бы я позволила говорить своему сердцу, то завопила бы: «Да!» Я вскочила бы со стула, схватила бы его лицо в ладони и поцеловала бы его прямо в кафе, и этим поцелуем я сказала бы ему все, что хотела сказать за все эти годы. Мы бы целовались и целовались, пока нас не выгнали бы из «Маргаритки», и тогда мы бы выбежали на улицу и продолжили целоваться. В конце концов, прошлое надо оставить в прошлом. Важно, кто мы теперь, а остальное – ерунда.

Но нет, это не ерунда. Для меня это не ерунда. Как бы сильно я этого ни хотела, как бы сильно я ни хотела Лукаса, я никогда не смогу забыть нашу историю. И я не хочу быть единственной, кто ее помнит. Если я скажу то, что действительно хочу сказать, все получится точно так, как сказала мама. В конце концов я лишь наврежу себе и наврежу Лукасу еще сильнее, чем уже навредила. Достанется обоим.

– Лукас, я так рада... – Мой голос невольно срывается, я прокашливаюсь, начинаю снова: – Я так рада, что мы встретились этим летом. Ты помог мне многое осознать, больше, чем ты думаешь. Но мне удаются только недолгие отношения. Я человек непривязчивый. Давай просто порадуемся тому, что у нас было, и если я еще когда-нибудь встречу тебя, то буду считать, что мне повезло.

Лукас смотрит на меня так, словно знает, что я не говорю ему всей правды. Он пристально глядит мне в глаза и говорит:

– Мы встречались раньше?

Вопрос застает меня врасплох.

– Что?

– До этого лета. Мы встречались?

Он знает? Он помнит? Это что-то меняет? Пожалуйста, пусть это что-то изменит.

Теперь моя очередь пристально на него смотреть – я пытаюсь разглядеть то, что видит он. Сердце бешено бьется. Возможно, в глубине души Лукас начал что-то подозревать, что-то припоминать. Что, если я сейчас расскажу ему все?

«Ты можешь так сделать, – звучит в голове Даниэль. – Но если ты одним своим присутствием рядом вызываешь у него побочные эффекты, как думаешь, что произойдет, если ты расскажешь ему все?» Я стискиваю руки. Нет, я не могу пойти на такой риск. Я помню инструкции, которые выдают пациентам Sori перед стиранием памяти. Уничтожьте все следы того, о чем собираетесь забыть. По возможности устраните все потенциальные триггеры. Наше сознание хрупко. Если вы вспомните то, что намеренно забыли, если вы даже просто узнаете о том, что стирали себе память, это может навредить вашему разуму. К тому же все это никак не изменит того факта, что Лукас стер меня по некой причине – какой бы она ни была.

Я не буду взваливать на него это бремя.

– Не думаю, – говорю я. – Но мне говорили, что у меня специфическое лицо. Многим людям кажется, что они меня уже где-то видели.

– Вот как, – говорит Лукас.

Между нами повисает молчание. Вид у Лукаса растерянный, смущенный, печальный, и я чувствую себя так же – эмоции переполняют меня, кажется, я сейчас взорвусь. Я хватаю со спинки стула свою сумку и встаю.

– Слушай, мне вообще-то надо идти. Удачи тебе со всем, окей? С исследованием. С рестораном. С дедушкой. Желаю тебе всего хорошего.

Я не так представляла себе прощание – я словно отпускаю его с собеседования. Но если я останусь здесь еще хоть на какое-то время, то не смогу удержать себя в руках. Я бросаю на Лукаса последний взгляд, стараюсь запомнить его лицо до последней черточки. Серьезность, мягкость, веснушки, точно пылью покрывающие его щеки. У него до сих пор душа нараспашку. И ей больно.

– Пока, Лукас, – успеваю сказать я прежде, чем расплакаться.

Тут я выбегаю из кафе и даю волю слезам.

Мне хреново. Даже хуже, чем хреново. Папа с тех пор, как пообещал быть внимательнее, пишет мне каждый день, спрашивает: «Как Тамян?», «Поговорила уже с мамой?», «Все хорошо?», «SOS?», – но теперь уже я оставляю сообщения непрочитанными.

Я не хочу говорить об этом.

Я ни о чем не хочу говорить.

На следующий день после прощания с Лукасом я просыпаюсь с готовым планом – сказаться больной и весь день проваляться в постели, смотреть кино и съесть всю коробку «Чоко Пай». Даниэль я не нужна. Воспоминарий уже почти полностью разобран.

Но когда я звоню в Sori, Джоанн говорит мне:

– Йена, как хорошо, что ты позвонила. Ты слышала, что Даниэль только что уволилась?

Я сажусь в постели, половинка «Чоко Пай» скатывается с одеяла.

– Что?

– Сегодня утром она сообщила, что уходит, и извинилась за то, что не сказала раньше. Я думала, ты что-то знаешь.

– Нет, я ничего не знала, – отвечаю я. Я уже выбираюсь из постели, снимаю пижамные шорты, надеваю джинсы. – Это все, что она сказала?

– Да. Ой, и еще она оставила тебе посылку.

Посылку?

– Сейчас приеду, – говорю я.

Я спешу на работу, по дороге звоню Даниэль. Звонок переадресовывается на голосовую почту, и я торопливо набираю сообщение.

Когда я добираюсь до здания клиники, меня так раздирает нетерпение, что нет сил даже ждать лифта. Я бегу по лестнице, перепрыгивая через ступени, пока не врываюсь в приемную Sori. Джоанн разговаривает по телефону.

Она тут же открывает ящик стола и достает коричневую прямоугольную коробочку. Передает ее мне, шепнув:

– От Даниэль.

– Спасибо, – шепчу я ей и спешу в Воспоминарий. По пути туда я прохожу мимо комнаты для персонала, и людей там гораздо больше, чем обычно, – честно говоря, людей там гораздо больше, чем комната способна вместить. Кажется, я никогда не видела, чтобы в ней сидело больше двух человек, но сейчас тут по меньшей мере семеро членов исследовательской команды. Они радостно болтают, сталкиваются плечами над бутылкой грушевой газировки. Тони ловит мой взгляд и машет мне, приглашает внутрь.

– Йена! Заходи, выпей с нами в честь праздника, – ухмыляется он. – Алкоголь в рабочее время запрещен согласно правилам доктора Пэ, но грушевая газировка вполне себе хороша!

– А что за праздник? – спрашиваю я.

– Большой прорыв в исследовании, – отвечает Тони. – Ты ведь слышала о пациенте, которому мы нечаянно стерли память? Доктор Пэ придумала, как ее восстановить, и все сработало! Этим утром мы успешно осуществили процедуру. – Он наклоняется ко мне, понижает голос: – Разумеется, над восстановлением воспоминаний, потерянных по другим причинам, еще работать и работать, но по крайней мере теперь мы можем вернуть все, что случайно сотрем сами. Это огромное облегчение и, возможно, большой шаг вперед в деле поиска других методов восстановления памяти. – Он поднимает свой стакан и снова говорит громко: – За это надо выпить, верно, ребята?

Остальные разражаются радостными возгласами, чокаются разномастными чашками и кружками.

– Ну так что, будешь газировку? – спрашивает Тони.

– Мне вообще-то надо идти, но поздравляю! – говорю я искренне. Это громадная победа для команды и для мамы. Пусть даже я до сих пор на нее злюсь, я рада, что для исследования настала светлая полоса. Может, теперь в новостях скажут наконец-то о клинике Sori что-то хорошее.

Я захожу в Воспоминарий, закрываю за собой дверь. На полках почти полный порядок, картонные коробки, которые в начале лета были под завязку заполнены кассетами, теперь лежат у стены, аккуратно сложенные, их отправят на переработку или используют где-то еще. Казалось, этой тягомотине просто конца-края не будет, но теперь я вижу, какого прогресса мы добились.

Я опускаюсь на пол и рассматриваю посылку, что дала мне Джоанн. На ней липкая бумажка, на которой аккуратным почерком Даниэль выписано мое имя. Йена Пэ.

Я открываю коробочку.

Внутри сложенная записка и кассета, помеченная «Пациент 202». На секунду мне кажется, что это кассета Лукаса. Я отдала ее Даниэль в Тхэчжондэ. Я себя знаю – я бы, скорее всего, как ненормальная крутила эту кассету всю оставшуюся жизнь, и, если я решила отпустить Лукаса, я не хочу, чтобы мне постоянно что-то о нем напоминало. «Поставь ее на полку и больше не давай мне ее трогать», – сказала я Даниэль.

Но Лукас был Пациентом 201. Кто же номер 202? Сначала я разворачиваю записку. И читаю:

Это, пожалуй, самое загадочное послание из всех, что мне доводилось видеть. Я перечитываю записку. Конец совсем непонятный. Что будет дальше? Почему мне будет от этого больно? И постскриптум – что я должна подтвердить?

Внутри у меня расползается дурное предчувствие. Я беру в руки кассету. Слова про усугубление ситуации мне тоже непонятны, но эту загадку я могу разрешить прямо сейчас. Я роюсь в сумке, вытаскиваю плеер, открываю его. Я не знаю, что, по мнению Даниэль, я хочу услышать, но есть лишь один способ это выяснить.

Я засовываю кассету в плеер, надеваю наушники и жму на «пуск». Уши наполняются звуком воды. Волн, бьющих о причал. Я закрываю глаза и как будто стою там, стараясь сохранить равновесие. Раздается всплеск – кто-то нырнул. Снова всплеск. Снова всплеск. А потом – знакомый голос:

– Йена! Ты опять заснула посреди фильма. Вот тебе за это. Когда проснешься, твой телефон будет забит видео со мной. Ах да, и еще видео с храпящей тобой. Можешь не благодарить.

Мои глаза широко распахиваются. Какого черта?

– Не забудь про соревнование, на которое ты меня вызвала, на озере на следующей неделе, – продолжает голос Лукаса. – Не забудь, проигравший отвечает правду на любой вопрос или выполняет любое задание победителя. И да, я уже придумал тебе и вопрос, и задание.

Я выдергиваю наушники из ушей и из плеера, швыряю их в шоке через всю комнату. В голове гудит.

Что это такое? Почему я слышу на кассете голос Лукаса? Голос Лукаса, говорящего со мной?

Судя по голосу, Лукасу здесь лет четырнадцать, но я совсем не помню это голосовое сообщение. И что за видео? О каком соревновании на озере он говорит?

Я пытаюсь собраться с мыслями, чтобы вспомнить, не обращая внимания на растущую в голове боль. Вполне естественно, что я забыла какие-то мелкие детали наших взаимоотношений. Возможно, это просто одна из них.

Но что-то в глубине души подсказывает: дело не в этом. Здесь что-то неладно. Что-то очень неладно.

Я беру записку Даниэль, гляжу в постскриптум. 22Cactus-WrapperJar.

На случай, если тебе понадобится подтверждение. Это пароль для ноутбука. Дрожащими руками я хватаю его с полки. Вбиваю пароль, открываю базу данных. Ищу номер пациента.

И вот оно – высвечивается на экране так же отчетливо, как и на бумажке, что была наклеена на коробочку.

16

Лукас

Мне остался лишь один день в Корее. Вчера, когда я получил письмо из Sori, казалось, что этого времени не хватит ни на что. Сегодня я сижу на диване, пялюсь на стену, не зная, что вообще предпринять.

Что теперь? Что дальше?

Как бы я ни старался держать ситуацию под контролем, я никогда в жизни не чувствовал себя таким потерянным. С дедушкой все пошло не так, как я надеялся. И с Йеной тоже.

У меня больше нет плана. В заметках больше нет списков дел, способных изменить расклад. Но я все равно заполняю документы для клиники и назначаю визит на сегодняшний вечер – почти по привычке, словно, если чем-то заняться, можно отвлечься от того факта, что вариантов у меня больше нет. Я понимаю, это бессмысленно. Дедушка не передумает, и, нравится мне это или нет, придется принять, что я не могу заставить его сделать то, чего он категорически делать не хочет.

Я совершаю какие-то движения – в голове туман – и стараюсь не думать о Йене, потому что вспоминать наш разговор в кафе больно. Я не был уверен, что она питает ко мне такие же чувства, что и я к ней, но я не предполагал, что она со мной распрощается. Только не так. И меня невольно охватывает кринж от того, как я спросил, не встречались ли мы раньше. Это, наверное, прозвучало как последняя отчаянная попытка ее удержать. Круто выступил, Лукас. Великолепная финальная нота.

Но все же. Я рад, что спросил, потому что я не мог отделаться от этого ощущения и сейчас не могу – от чувства, что я что-то упускаю, и всем это понятно, кроме меня.

Звонит телефон – неизвестный абонент. Обычно я такие звонки игнорирую, но сегодня я в таком раздрае, что отвечаю не думая.

– Yeoboseyo?^[19] – говорю я по-корейски, ожидая, что кто-то ошибся номером.

– Здравствуйте, это Лукас Пак? – спрашивают меня по-английски.

Я выпрямляюсь, чуть выхожу из своего летаргического состояния. Номером все-таки не ошиблись.

– Да. Кто это?

– Меня зовут Даниэль Флорес, я из клиники Sori. У меня для вас посылка. Скажите, пожалуйста, вы можете подтвердить адрес, указанный в вашем файле?

– Это для исследования восстановления памяти? – спрашиваю я.

Вспоминаю письмо из клиники – говорилось ли там что-нибудь про посылку? Я точно помню, что читал про оборудование, необходимое для исследования, но думал, что мне его выдадут во время визита.

– Что-то вроде того, да. Это верный адрес? – Она зачитывает дядин адрес.

– Да, – осторожно отвечаю я. – Верный.

– Отлично. Посылка будет доставлена вам в холл в течение часа. Спасибо.

Она вешает трубку, прежде чем я успеваю что-то спросить. Я, нахмурившись, гляжу на телефон. На всякий случай проверяю номер – не левый ли он? Номер есть на сайте Sori.

Окей, значит, все правильно. Как мне и велели, примерно через час я спускаюсь в холл, и там на полу меня ждет коробочка, надписанная моим именем. В уголке – адрес клиники. Я беру коробочку, встряхиваю. Внутри что-то шуршит – как будто пластик по пластику.

Все равно что-то тут нечисто – но по всем признакам коробочку открывать можно. Внутри лежат кассета, плеер с наушниками и записка.

Я отношу все это в дядину квартиру. Дедушка еще гуляет с миссис Ча, так что я могу спокойно исследовать посылку.

Вначале я разворачиваю записку.

Даниэль Флорес – это ведь она мне звонила?

Я смотрю на кассету. На ней написано «Пациент 201». Тут меня осеняет. Это кассета из тех, что используют в клинике для стирания воспоминаний. Зачем Даниэль мне ее прислала?

Мной мгновенно овладевает подозрение и становится все сильнее, когда я вынимаю кассету из футляра. Я никогда раньше не пользовался плеером, так что приходится немного повозиться, чтобы понять, как с ним обращаться, но наконец я подключаю наушники и жму на «пуск».

Звенит колокольчик «музыка ветра». Потом стрекочет киноаппарат. Волны. Я невольно морщусь и жду, когда звук прекратится: газонокосилка, стук кухонного ножа, щелканье попкорна. Музыка фургона с мороженым. А потом девчачий голос: «Привет, это я! Встретимся в синий час. Ты знаешь где».

Голос повторяет те же слова.

«Привет, это я! Встретимся в синий час. Ты знаешь где». И еще раз.

«Встретимся в синий час. Ты знаешь где».

Выражение «синий час» что-нибудь для тебя значит?

Запись заканчивается, и я даже не осознаю, что плачу, пока на плеер не начинают капать слезы, и только тогда понимаю, что они мои. Голова болит, как в начале мигрени. Что происходит? Меня не покидает отчетливое ощущение, что я должен это знать, что где-то в глубине души я это знаю, но разгадка ускользает от меня. Девчачий голос похож на голос Йены, но я не понимаю, что означают эти звуки, и не понимаю, почему плачу. Я перематываю кассету на начало, снова прокручиваю, не обращая внимания на усиливающуюся головную боль, и пытаюсь вспомнить, изо всех сил, но ничего не выходит. После третьего прослушивания я не перематываю кассету и просто сижу на диване, опустошенный. Я не знаю, что я должен чувствовать.

«...Ты, скорее всего, прочтешь об этом в интернете и соберешь пазл воедино» – было сказано в записке Даниэль. Я вытаскиваю наушники из ушей и беру телефон. Ищу «Даниэль Флорес, клиника Sori».

Первой выскакивает статья, написанная Даниэль, опубликованная всего час назад. Но у нее уже тысячи просмотров, комментариев и перепостов. Заголовок гласит:

Впервые я услышала о клинике Sori of Us в шестнадцать лет. Первая в своем роде, клиника Sori of Us – или просто Sori – располагается в Пусане, в Южной Корее, специализируется на стирании памяти. Технологию, которая раньше считалась атрибутом научной фантастики, разработала доктор Мира Пэ, причем любопытным методом: собирала звуки, связанные с выбранным воспоминанием, записывала их на кассету и с ее помощью стирала память.

Одни только невероятность и эстетика уже вызвали острый интерес. Инновационная технология – пусть даже столь причудливая, – связанная с наследием нашего прошлого, пробуждает в людях подсознательную ностальгию.

Вначале я любопытствовала, как и все прочие подростки из калифорнийского округа Ориндж, издалека. Но потом моя мать скончалась, и мой отец решил, что лучшим способом оправиться после ее смерти будет полностью стереть ее из памяти. Он убрал из дома все, что напоминало о матери (кроме меня и моих братьев и сестер), отправился в Южную Корею и устранил мать из своего сознания. Он забыл ее улыбку, забыл, что она была неформальным чемпионом по шахматам в нашем местном парке, забыл, какой она была в своем любимом желтом платье. Он забыл об их отношениях, забыл любовь, которой они были наполнены и которая могла бы жить дальше, если бы отец не похоронил ее в месте, куда больше не мог добраться. Что происходит с горем, когда ты стираешь из памяти того, по кому горюешь? Я знаю, что случилось с отцовским горем – оно было заперто в его груди, словно дикий зверь, не осознающий своего заточения, – но как это происходит у других? Принесло ли стирание памяти пользу хоть кому-нибудь или оно неизменно вызывало лишь еще большие страдания? Эти вопросы мучили меня. Когда во время учебы в Южной Корее мне представилась возможность поработать в клинике Sori, я не могла упустить шанс увидеть все своими глазами. Я подала заявку. Меня приняли.

Хотя работа, которую мне поручили, была сугубо административной, в клинике я многое узнала. Я пообщалась с протестующими, которые поделились со мной историями о своих близких, прошедших через процедуру стирания памяти – в результате у них лишь развилась зависимость от нее. Едва в их жизни возникали какие-то трудности, они просто стирали их вместо того, чтобы научиться с ними справляться. Мне рассказывали о людях, стиравших воспоминания о своих проступках, чтобы избавиться от чувства вины, о людях, после процедуры страдавших от хронических мигреней и тошноты, и о людях, которым и вовсе стерли не те воспоминания, что они хотели уничтожить.

«Наша технология неидеальна», – сказала доктор Мира Пэ в интервью Boston Globe. Но разве, когда речь идет о таком деликатном явлении, как память, технологию не следует довести до максимально возможного совершенства, прежде чем выпускать в массы? Разве на пике успеха и роста клинике не следовало осуществлять эту изменяющую жизнь процедуру с большей аккуратностью? Надо отдать ей должное, доктор Пэ, несомненно, блестящий ученый и уникальный талант. Работая с ней, я обнаружила, что она мудрый руководитель и самый преданный своему делу человек из всех, что я встречала. Я ни в коей мере не собираюсь умалять ее достоинств и достижений. Я ставлю вопрос так: достойно ли существования стирание памяти как таковое?

Одна из моих коллег в Sori обнаружила, что друг ее детства стер ее из памяти. Случайно встретившись с ним, она была потрясена и вынуждена столкнуться с мучительными вопросами – каково это, когда тебя вот так намеренно и бесповоротно забыли? И что здесь самое странное? Эта коллега не кто иная, как дочь доктора Миры Пэ. Если доктор Пэ даже своих близких не может защитить от последствий своей технологии, то кто может считать себя в безопасности?

Помнить кого-то означает осознавать его роль в твоей жизни – хорошую или плохую, большую или маленькую. Стерев из памяти эту правду, какой бы болезненной она ни была, означает создать дыры в своей жизни, и рано или поздно ты в них провалишься и утянешь за собой других. Факт остается фактом: люди, стирающие память, забывают о том, что на другой стороне остаются те, кто помнит; и, если ты разрываешь цепь совместных воспоминаний, не стоит удивляться, когда все вокруг начнет рушиться.

17

Йена

Я читала статью. Разумеется, я ее читала.

Она первая выскакивает в поиске при запросе Sori of Us, и все в клинике о ней говорят. Праздничное настроение в комнате для персонала сдулось, грушевую газировку убрали. Но я не отвечаю на сочувственный взгляд Джоанн и не останавливаюсь поболтать с Тони, когда он пытается встретиться со мной глазами в приемной. Нет, я иду прочь из клиники, прямиком в Национальный университет Пусана.

– Даниэль, это Йена. Нам надо побеседовать, – говорю я в телефон. Это уже десятое голосовое сообщение за последние полчаса. – Я в кампусе, у главного входа. Я не знаю, где твое общежитие, но ты уж поверь, я буду стучать во все двери подряд, пока не найду тебя, и буду вопить в коридорах твое имя, пока ты мне не ответишь. Да, я это тебе обещаю, и да, я постараюсь, чтобы ситуация была максимально неловкой. Перезвони мне.

Я жму на отбой, сердце колотится в груди.

Я не понимаю, что я только что узнала. Как я могла стереть кусок своей памяти? Это не то же самое, что сделал Лукас. Он меня даже не узнает. Но я помню о нем все, кроме одного. Я просто... не могу даже сказать, что это такое.

Я на грани срыва. Слишком много всего на меня свалилось. Я поднимаюсь на лестницу, сажусь на ступеньку, зажимаю голову между коленями, меня мутит. Головная боль то подступает, то отступает, но я не знаю, является ли тошнота очередным побочным эффектом или просто естественной реакцией на потрясение. В любом случае, кажется, меня вот-вот вывернет. Студенты летних курсов проходят мимо меня – в руках книги, на плечах рюкзаки, но я их едва замечаю. Я слишком занята – схожу с ума.

На меня падает чья-то тень, и я поднимаю голову.

Передо мной, сцепив руки на животе, стоит Даниэль.

– Привет, – говорит она.

Привет. Такое обычное приветствие в столь необычный день, от наглости Даниэль меня пробирает смех. Получается он тоскливым и невеселым.

Даниэль садится рядом со мной, не расцепляя рук, перебирая пальцами. За все то время, что я ее знаю, я еще никогда не видела, чтобы она нервничала, – но сейчас она нервничает.

Всю дорогу сюда я думала о том, что скажу ей, но внезапно не могу найти слов. Меня просто переполняют эмоции. Я не знаю, с чего начать и чем закончить.

– Когда ты говорила, что пишешь. – наконец произношу я.

– Я журналист, – отвечает Даниэль.

– «Я работала под прикрытием в клинике Sori of Us, и вот что я узнала», – цитирую я. – Ты стала планировать эту статью, едва получила работу?

– Нет. Я планировала ее, еще когда подавала заявку.

Я вспоминаю наши отношения. Были ли какие-то намеки? Знаки? Если и были, то я их проглядела. Даниэль просто, затаившись, делала свою работу. Думаю, это означает, что она хорошо умеет действовать под прикрытием.

От ее предательства в горле у меня словно разливается желчь. Я встаю, начинаю ходить туда-сюда – сидеть я не могу, желчь вот-вот меня удушит.

– Когда ты рассказала мне о своем отце, – говорю я, – я спросила тебя, не тяжело ли работать в клинике, где все постоянно напоминает об этом. И ты сказала, что наставник поощрял тебя, говорил, что это послужит ценным опытом для твоего творчества.

– Я тебе никогда не врала, Йена, – отвечает Даниэль. – Это все была правда.

Если честно, я не знаю, лучше мне от этого или хуже.

– Значит, когда я рассказывала тебе о Лукасе, когда я нашла кассету – ты делала в уме заметки, чтобы использовать это в своем разоблачении?

Тут ее лицо темнеет. Она смотрит на свои руки, потом снова поднимает взгляд на меня. В ее глазах – желание извиниться, но нет раскаяния.

– Сначала я не планировала включать в статью твою историю. Но, Йена, ты дочь доктора Пэ. Я просто не могла пройти мимо этого личного момента. Я не называла твоего имени...

– Да могла бы и назвать! – выкрикиваю я. – Репортеры знают, кто я такая. Они ко мне уже приставали.

Секунду. Откуда репортеры узнали, кто я такая? В тот вечер, когда они окружили меня у клиники, а вокруг стояли протестующие с плакатами, они знали мое имя. Они его назвали.

– Это ты им сказала? – спрашиваю я.

– Я не говорила им, кто ты такая, – поспешно отвечает Даниэль. – Но... я могла упомянуть это в разговоре с кем-то из моих приятелей-протестующих. И я не знаю, кому они сказали. – Она опускает голову, прикусывает губу. – Прости, что поставила тебя в опасное положение. Я даже не думала, что такое может случиться. И протесты были такие мирные.

Удар за ударом. И я еще не спросила о главном.

– А моя кассета? – тихо произношу я.

– Я заметила, что в базе данных имя пациента с кассеты 202 было скрыто, и очень долго искала саму кассету. Она оказалась спрятана в той секции архива, про которую доктор Пэ сказала, что уже разобрала ее, – говорит Даниэль. – Она как будто что-то скрывала, и я обратилась за помощью к другу-хакеру. Когда я увидела твое имя, то прослушала кассету и решила, что тебе надо об этом знать. Это единственная причина, по которой я ее тебе отдала. – Помедлив, Даниэль спрашивает: – Я поступила неправильно?

Поступила ли она неправильно? Я пока не знаю. У меня столько вопросов про меня и Лукаса, а теперь к этой головоломке добавился новый огромный кусок. Что это было за воспоминание? Почему я его стерла?

Я снова сажусь на ступеньки рядом с Даниэль, притягиваю колени к груди. Я совсем запуталась, но где-то в глубине души чувствую почти облегчение от того, что узнала правду, пусть даже пока я не вижу всей картины. Возможно, кого-то такое знание сломало бы, и всего неделю назад я относила себя к числу таких людей. Но теперь ощущение такое, как будто нечто во мне вскрылось и на поверхность выступило что-то, о чем я никогда не должна была забывать.

– Ты кое о чем не упомянула в своей статье, – говорю я. – Готова поспорить, люди набросились бы на историю о том, как дочь доктора Пэ сама стерла себе память.

Даниэль слегка улыбается:

– Мне показалось, что эта история должна остаться при тебе.

– У тебя весьма размытое представление о границах, – говорю я.

Даниэль осторожно протягивает руку и кладет мне на плечо. Я не отстраняюсь.

– Прости, Йена, – говорит она. – В записке я написала правду. Я никогда не хотела причинить тебе вред и предать твое доверие. Но стирать память неправильно, и я должна была сказать об этом. Стирание памяти лишь загоняет вглубь то, что загонять вглубь нельзя, и в конечном счете заставляет человека страдать.

Зная, какой вред причинила клиника Sori семье Даниэль, могу ли я обвинять ее за ее позицию? За ее статью? Я всегда знала, что есть люди, выступающие против маминой деятельности. Протестующие и раньше являлись к ее дверям, и раньше появлялись статьи против стирания памяти. Но раньше это так меня не ранило.

Как мама с этим справляется? Последние годы я жила вдалеке от нее, и это означало, что она не присутствовала в моей жизни, – но также и то, что я не присутствовала в ее жизни. Я понятия не имею, как она разруливает все это день за днем. И я вообще не представляю, каково ей было, когда я стерла себе память.

Я думала, что больше никогда не захочу ни о чем с ней разговаривать, но теперь понимаю, что мне еще есть что ей сказать.

– Слушай, Даниэль, – говорю я. – Я реально зла на тебя за то, что ты вставила меня в свою статью. И мне кажется, что это противоречит журналистской этике – публиковать информацию без разрешения, разве нет?

– Это было журналистское разоблачение, – говорит Даниэль, но тут на лице ее мелькает раскаяние.

– Ага. Ладно. Я не могу помешать тебе писать то, что ты хочешь, пусть даже это свинство с твоей стороны. И хотя меня бесит твой поступок... – Я делаю глубокий вдох. – Меня бесит и то, что Sori причинила тебе такую боль. Я не могу себе представить, через что ты прошла со своими родителями.

Мне трудно говорить это – боль от предательства еще так свежа, – но, когда я читала статью Даниэль, кое с чем я была согласна. И это тоже меня бесит – я хочу ненавидеть ее еще сильнее, но в глубине души я ее понимаю, и неважно, что Даниэль мрачно смотрит на меня, не находя слов.

– Спасибо, – наконец произносит она тихо. – И пожалуйста, пожалуйста, прости меня.

Я киваю и встаю, собираясь уходить. Но в последний момент оборачиваюсь.

– Лукас ведь тоже прочтет эту статью, верно? – говорю я. – Что ты сделала с его кассетой?

Даниэль тоже встает.

– Я устроила ему озарение.

18

Лукас

Кабинет доктора Пэ безупречно чистый и, откровенно говоря, довольно скучный. Стены белые, столешница стеклянная, нигде ни растений, ни безделушек. Правда, на стене висят розовые ретрочасы – смотрятся они очень неуместно, но придают в общем безликому, как на стоковом фото, помещению какой-то шарм.

– Лукас Пак, – говорит доктор Пэ, когда я стучу в дверь и захожу. – Добро пожаловать. Я рада, что мы смогли найти для вас место в нашем исследовании восстановления памяти.

– Я тоже, – отвечаю я.

В голове до сих пор гудит, но, к счастью, это еще не полноценная мигрень. Я сажусь напротив доктора Пэ, а она просматривает заполненные мной документы.

Я не видел ее с того дня, когда впервые явился в Sori и столкнулся с ней в коридоре. Тогда она была просто доктор Пэ, выдающийся руководитель клиники и лидер в области стирания памяти. Теперь я смотрю на нее и вижу сходство с Йеной. У них одинаковые глаза.

– Как я понимаю, вы записались в исследование для своего дедушки, – говорит доктор Пэ. – В этом письме сказано, что он будет на нашей встрече. Он подойдет?

– Вообще-то, – отвечаю я, – ситуация слегка поменялась. Я сам хочу участвовать.

Доктор Пэ молчит, все еще перебирая мои бумаги.

– Сами? Вы тоже страдаете от потери памяти?

Я достаю из кармана кассету и толкаю ее к ней по столу.

– Что-то вроде того.

Сердце колотится в груди. Я не знаю, правильно ли поступаю. Когда подошло время назначенной встречи, я принял импульсивное решение. У меня есть вопросы. Мне нужны ответы. И если я не могу убедить дедушку принять участие в исследовании, то приму участие сам.

Доктор Пэ смотрит на лежащую между нами кассету, помеченную «Пациент 201». На лице ее ничего не отражается, и профессионально-непринужденным тоном она произносит:

– Похоже, это одна из наших кассет. Откуда она у вас?

– Мне ее прислала ваша сотрудница Даниэль Флорес. Точнее, следует сказать «бывшая сотрудница».

При упоминании имени Даниэль доктор Пэ вздыхает, сжимает переносицу. Полагаю, статью она читала. Я бы очень удивился, будь это иначе. Статья набирает все большую популярность, ее перепостили все соцсети. В комментариях высказывают тысячи разных мнений, одно громче другого.

«Мой друг стер себе память, и я никогда раньше не видел его таким умиротворенным, – написал один комментатор. – Некоторым людям требуется небольшая помощь, чтобы отпустить какие-то события в своей жизни, особенно если они травматичные, и здесь нет ничего плохого».

«Откуда вы знаете, каково вашему другу на самом деле? – ответил другой комментатор. – А если он до сих пор несчастен, как он может поговорить об этом, если не знает, о чем говорить?»

Кто-то согласен с Даниэль, кто-то защищает доктора Пэ, кто-то не пишет ничего полезного и просто разводит шум. Я не знаю, что думаю по этому поводу сам. Но с самого начала меня больше всего интересовало не забвение, а возможность вспоминания.

– Я хотел бы попытаться восстановить воспоминания с этой кассеты, – говорю я. – Звуки у нас уже есть, записаны и готовы. Можем мы это сделать?

Вначале доктор Пэ молчит. Покрутив кассету в руках, она снова кладет ее на стол.

– Сначала ответьте мне на несколько вопросов, Лукас, – говорит она. – Вы знаете, что пытаетесь восстановить? У вас есть какое-то представление о том, что вы вспомните, если откроете эту дверь памяти?

Я думаю о звуках с кассеты, о голосе Йены, о синем часе, о странных словах дедушки и еще более странных вещах, происходящих внутри моего сознания.

– Точного представления у меня нет, – медленно отвечаю я. – Но мне кажется, это что-то важное. Что-то, чего я не должен был забывать.

– Вы стерли эти воспоминания не без причины, у вас была цель, – замечает доктор Пэ.

– Цели могут меняться, не так ли?

Она внимательно глядит на меня.

– Я должна предупредить вас обо всех рисках, которым вы подвергнетесь, пытаясь восстановить эти воспоминания. Не исключено, что ничего не выйдет. Вы можете вспомнить, а можете и нет. И худший вариант – вы можете даже лишиться каких-то воспоминаний, связанных с этими. Об этом мы говорим всем участникам исследования, и они приходят к нам гораздо более подготовленными, чем вы сегодня, с сопровождающими, которые будут помогать им и дадут нам представление о том, что, собственно, мы пытаемся восстановить. Если вы попросите моего профессионального мнения, я не советую вам проходить процедуру.

Я с усилием сглатываю. Когда я планировал записать в исследование дедушку, любой риск казался оправданным с учетом потенциальной пользы. Но, сидя напротив доктора Пэ и слушая, как она откровенно повествует о возможных опасностях, я невольно начинаю нервничать. После процедуры у меня может оказаться меньше воспоминаний, чем до. И если я все правильно понимаю и звуки на кассете связаны с Йеной, тогда воспоминания о времени, проведенном с ней этим летом, окажутся наиболее уязвимыми, если что-то пойдет не так.

Я думаю о том, как она в буквальном смысле ворвалась в мою жизнь, врезавшись в меня рядом с клиникой. Ее глаза, ее голос, извив ее волос, когда она их закалывает. Я думаю о том, какое лицо у нее было в окружении репортеров, об облегчении, прозвучавшем в ее смехе, когда мы от них благополучно убежали, о том, как мы ели оден в палатке, как записывали шорох страниц, порхавших под ее пальцами. Я могу забыть тепло ее тела в моих объятиях, ощущение ее ладоней на моем лице, когда она велела мне дышать.

Я не хочу забывать.

От одной мысли об этом меня охватывает ужас. Как будто я уже забыл.

– Могу я кое-что у вас спросить? – говорю я.

– Вы можете спрашивать что угодно.

– На данный момент были ли у вас случаи успешного восстановления воспоминаний, утерянных в результате болезни или повреждения мозга?

– Нет.

– А как насчет превентивных мер по защите воспоминаний, которые можно потерять по этим причинам?

– У нас пока недостаточно данных, чтобы что-то говорить. Время – первостепенный фактор.

– Окей. Последний вопрос. Вам удавалось восстановить воспоминания, потерянные в результате стирания?

Тут губы доктора Пэ изгибаются в легкой улыбке.

– Да, у нас была одна успешная процедура, подходящая под это описание. Нам удалось полностью восстановить ранее стертые воспоминания. Это многообещающий шаг вперед в исследовании границ возможностей восстановления памяти.

Я делаю глубокий вдох.

– Мой случай подходит под это описание, не так ли?

Доктор Пэ думает.

– Технически да, – медленно произносит она. – Хотя должна сказать, что в том успешном случае рабочего материала у нас было больше, чем в вашем. Пациент с помощью сопровождающего его члена семьи смог предоставить нам звуки недавних событий, которые помнил и которые были связаны с теми событиями, что он забыл. Мы переплели звуки забытых воспоминаний со звуками незабытых – и этого оказалось достаточно, чтобы вернуть память. Но у вас есть лишь звуки того, что вы забыли. Я не могу гарантировать аналогичный результат.

– Недавние воспоминания, связанные с тем, что я забыл, – говорю я, прикидывая последствия того, что сейчас сделаю. Я достаю из кармана диктофон, который носил с собой все лето, и кладу на стол. – Это подойдет?

Доктор Пэ поднимает брови.

– Знаете, мне уже стало любопытно, сколько еще предметов собственности клиники у вас собой.

– Я не знаю, что конкретно я пытаюсь вспомнить, но знаю, что оно имеет отношение к этой девочке, – говорю я. – Здесь звуки того, что мы делали вместе этим летом. И я все это помню.

Я не упоминаю имя Йены, но уверен – доктор Пэ знает, о ком я говорю, и раньше мы с ней встречались. Однако в детали я предпочитаю не вдаваться. Она мастер своего дела. Если я хочу вспомнить, мне нужна ее помощь, и я не хочу затрагивать тему, способную привести к конфликту интересов.

– Я понял все, что вы рассказали о рисках, – говорю я. – Но как участник исследования восстановления памяти я готов их принять. Я считаю, что цель того стоит, и я должен сделать все возможное, чтобы вернуть свою память.

Произнеся это вслух, я понимаю, как сильно я в это верю. Я верил, что все получится с дедушкой, и верю, что все получится со мной, только теперь я осознаю, что нельзя заставить другого человека принять такого рода решение, какими бы искренними ни были твои намерения. Я не могу контролировать других людей, да и вообще почти ничего в жизни не могу контролировать. Я могу лишь делать свой собственный выбор.

Повисает долгая пауза, и мне кажется, что сейчас доктор Пэ скажет «нет». Но тут она решительно кивает и берет со стола кассету и диктофон.

– Хорошо, – говорит она. – Давайте приступим.

Мы идем по коридору к процедурной, и с каждым шагом в ушах у меня все громче отдается стук моего сердца.

Перед тем как мы покинули кабинет доктора Пэ, она представила мне выбор – пройти процедуру сегодня или назначить ее на более поздний срок.

– Я понимаю, что вы, возможно, психологически не готовы сделать это немедленно, неважно, с каким намерением вы сюда пришли, – сказала она. – Это совершенно нормально. Если вы хотите сделать это сегодня, то у нас есть слот прямо сейчас. Вы можете договориться с кем-то, чтобы вас отвезли домой, или, если хотите, это сделает наш сотрудник. Вся процедура занимает от одного до трех часов, это зависит от количества памятного материала, с которым мы работаем. Если вы решите провести процедуру позже, то ближайший слот будет на следующей неделе, и на сегодня мы можем закончить.

– Сегодня, – сказал я. – Я сделаю это сегодня.

Завтра меня уже не будет в Корее.

– Вы хотите договориться с кем-то, чтобы вас отвезли домой?

Я представил, как сообщаю дедушке или дяде о том, что собираюсь сделать. Как вообще объяснить им все?

– Нет, – сказал я. – Я выбираю вариант с вашим сотрудником. Но мне действительно понадобится помощь?

– Во время процедуры вам дадут наркоз, поэтому нам нужно удостовериться в том, что за вами будет кому присмотреть. Впрочем, вы можете побыть в одной из наших комнат отдыха, пока не придете в себя. Обычно, когда мы стираем память, предпочтительнее, чтобы пациент проснулся дома и не знал, что был в клинике, но в вашем случае все, конечно, иначе.

Тогда я подписал отказ от претензий и пошел вслед за доктором Пэ. Я иду по коридору и, как бы я ни нервничал, отказываться от своего решения не собираюсь. Я хочу это сделать. Я должен это сделать.

Доктор Пэ останавливается у двери и открывает ее.

– После вас.

Я захожу внутрь. Не знаю, что я ожидал увидеть, но это похоже на помесь зубоврачебного кабинета со студией звукозаписи. Здесь стоит откидывающееся назад кресло – очевидно, для пациента, а на стойке рядом висят странные наушники. Выглядят они почти как обычные беспроводные, только из них, как паучьи лапы, торчат фиолетовые провода. Будка звукозаписи обустроена сложнее, там целую стену занимают кассетные проигрыватели, экраны и табло, подсвеченные лампочками разных цветов.

Доктор Пэ знакомит меня со своим ассистентом Тони, который уже сидит в будке и будет помогать ей во время процедуры. Он выходит пожать мне руку. Его ладонь теплая и надежная. А моя начинает обильно потеть.

Доктор Пэ объясняет, как все будет происходить, но я так разволновался, что слушаю вполуха. Она говорит что-то о том, как я надену эти специальные наушники – провода подсоединят к моей голове, и информация поступит на экраны, за которыми следит доктор Пэ, – а я проведу большую часть процедуры во сне.

– Вы ничего не почувствуете, – говорит она.

– Угу, – говорю я.

Тони подводит меня к креслу, откидывает его назад и начинает готовить наркоз.

– Подействует не сразу, – говорит он. – Вы заснете под звуки кассеты. Хотите о чем-нибудь спросить, прежде чем мы продолжим?

У меня полно вопросов, но ни на один из них Тони не сможет сейчас ответить. Я качаю головой.

Тони вводит мне наркоз, закрепляет на моей голове наушники, подсоединяет провода и исчезает в будке вместе с доктором Пэ. Вначале я не слышу ничего. А потом слышу колокольчик.

Внезапно меня охватывает паника. Что, если все пойдет не так? Что, если я забуду Йену?

Киноаппарат. Ее смех. Гудение рыбного рынка.

Я не хочу потерять ее. Я не хочу забывать ее.

Пляжный поезд. Газонокосилка. Нет. Я не забуду ее.

Шипящее масло в уличной жаровне и шум волн.

Я не забуду.

И тут, когда в мое сознание начинает пробираться голос Йены, я перестаю слышать что-либо.

Звук

Вода

14 лет

Они хотели устроить соревнование.

Девочка бросила мальчику вызов несколько недель назад, когда узнала, что поедет с его семьей на озеро. Она сказала, что победитель сможет потребовать у проигравшего ответить правду на любой вопрос или выполнить любое задание. Мальчик согласился. Он уже знал, что потребует у девочки, если выиграет.

Это был прекрасный день на озере. Родители мальчика устроили себе выходной и принесли гриль. Его дедушка жарил длинные шипящие полоски свиного желудка, и все ели их с рисом, завернув в салат.

– Как любезно было со стороны твоих родителей пригласить меня, – сказала девочка, когда они пришли на берег, ко мне. – Я всегда думала, что я им не особо нравлюсь.

– Ты им нравишься, – возразил мальчик, но прозвучало это неубедительно.

Девочка нахмурилась.

– А дедушка тебя любит, – сказал мальчик.

Это прозвучало правдоподобнее, и девочка улыбнулась. Однако что-то в слове «любит» заставило ее щеки подернуться румянцем.

Мальчик, похоже, тоже это заметил – он неловко откашлялся и произнес:

– И насчет вчерашнего, у фургона с мороженым...

Девочка прикрыла глаза рукой от солнца и перебила его:

– Как будем соревноваться? До плавучего причала и обратно?

Мальчик помедлил, но не стал возражать против смены темы.

– Звучит славно. А чтобы было еще интереснее, сделаем три заплыва?

– Договорились. – Девочка протянула руку для пожатия. – Три заплыва.

Погода стояла теплая, но я была холодной, и ни мальчик, ни девочка, забежав в озеро, этого не ожидали. Девочка взвизгнула.

– Сейчас же вроде лето!

– Прости, что ты сказала? Я слишком занят – побеждаю тебя, – бросил мальчик через плечо, заныривая в меня.

Они состязались – до плавучего причала и обратно. Сначала выиграл мальчик, потом – девочка, а потом – снова девочка.

– Я победила! – воскликнула она, плюхаясь на песок и делая пальцами знак V.

– Погоди, погоди, погоди, – сказал мальчик. – Давай сделаем пять заплывов. В последний раз меня задержал застрявший каяк.

– Серьезно?

– Серьезно. Если только... ты не устала?

Девочка резко села.

– Еще чего. Я могла бы плыть вечно. – Она помолчала. – Но сначала давай перекусим?

Они перекусили, поели чипсов и печенья «Орео», повалялись на солнце, поиграли с дедушкой в волейбол.

И совсем не заметили, как день начал клониться к вечеру, и родители мальчика принялись собирать вещи.

– Подождите! Нам еще надо закончить соревнование, – сказал мальчик.

– А? Опять плавать собрались? – удивился его отец.

– Мы забыли о времени. Нам надо закончить.

Мальчик уже бежал ко мне, девочка – за ним.

– Мы сейчас вернемся! – крикнула она через плечо.

Солнце медленно садилось, и я стала еще холоднее, но это их не остановило. Вопя и дрожа, они запрыгнули в озеро и поплыли. На этот раз мальчик выиграл.

– Пока ничья, – сказал он, – последний заплыв все решит.

– Тогда давай сделаем еще интереснее, – предложила девочка. – Поплывем еще дальше. – Она прищурилась и показала куда-то за плавучий причал. – Видишь тот буй?

– Вон там? Это очень далеко.

– Испугался?

Он усмехнулся:

– Еще чего. Готова? Три, два, один... вперед!

Они оба были хорошими пловцами. Они чувствовали ритм моего пульса и подлаживались под него, они были все ближе и ближе к бую. Небо уже приобрело цвет индиго, стемнело настолько, что с берега плывущих детей было даже не рассмотреть. Было невозможно заметить, как один из них внезапно застыл на месте, пораженный судорогой в ноге, и уж точно нельзя было расслышать, как он начал было: «Эй, погоди...» – потому что не успел он это проговорить, как волна накрыла его с головой, погребла под собой его голос.

Я ринулась ему в уши, и он был поражен тем, какой громкой, какой оглушающей я могу быть. Возможно, все дело было в проплывшем неподалеку катере – он поднял сильные волны – или в том, что солнце зашло и было непонятно, куда плыть, но мальчик забился. Он боролся со мной, пытался вырваться на поверхность, но судорога тянула его вниз, а паника не давала сориентироваться.

Нет. Он хотел и должен был победить. Он уже придумал и вопрос, и задание.

Если бы она выбрала вопрос, то он спросил бы: «Как ты отнесешься к тому, что я тоже тебя люблю?»

Если бы она выбрала задание, он сказал бы: «Могу я тебя поцеловать?»

И пусть даже по правилам проигравший был обязан подчиниться, он не стал бы ее заставлять. Он просто знал, что сегодня он должен рассказать ей о своих чувствах. О том, что он любит ее. О том, что он хочет ее поцеловать.

А вместо этого он умирает.

Ему казалось, он слышит, как ее голос выкрикивает его имя. Два голоса выкрикивают его имя. А потом, когда его легкие, казалось, уже готовы были разорваться, пара рук обвилась вокруг него и вытащила на поверхность.

Он стал хватать ртом воздух. Дедушка крепко держал его и плыл к причалу.

– Все хорошо, – повторял он. – Все хорошо.

Мальчик рухнул на причал, к нему подбежала девочка, обняла его за шею, ее плечи содрогались от рыданий.

– О господи. О господи. Я так испугалась.

– Со мной все хорошо, – просипел он.

Дедушка забрался на причал рядом с ним, похлопал его по спине. У берега, наполовину в воде, словно собираясь нырять вслед за дедушкой, стояли родители мальчика. Он неохотно помахал им, давая понять, что все в порядке.

Вид у родителей был не особо довольный.

После этого я стала колыбельной его снов. Он не мог от меня избавиться: иногда он пробивался на поверхность, а иногда тонул. Но он неизменно думал о ней. Даже после того как ее образ стерся в его памяти и он больше не мог облечь чувства в слова, в его снах сохранялась горечь потери от того, что он так и не сказал ей о своей любви.

19

Йена

Я едва не отклоняю приглашение, но в конце концов принимаю его. Я понимаю, что мне надо поговорить с ней. Весь день я отчаянно пыталась разобраться со своими чувствами относительно всего того, что я узнала, и я понимаю: я так и не разберусь до конца, пока не увижусь с мамой, пока все части головоломки не встанут на место.

Когда я прихожу в «Звездную пыль», она уже там, сидит под розовыми лампами, зашнуровывает ролики. Она поднимает голову и видит меня. Хотя она всего лишь на другом конце зала, ощущение такое, словно нас разделяет целый океан. Я стою неподвижно, смотрю на нее.

Мама поднимается, подъезжает ко мне и протягивает вторую пару роликов.

– Хочешь покататься? – спрашивает она.

Я в растерянности. Она пригласила меня сюда покататься?

– Я никогда не пробовала, – говорю я.

– Я тебе покажу. Пойдем.

Моя растерянность растет, но вместе с ней растет и любопытство. Я осторожно беру ролики, надеваю их и выезжаю вслед за мамой.

Мы скользим под диско-шаром – точнее, мама скользит. Я неловко ковыляю, а она объясняет, как двигаться вперед, как поворачивать, как останавливаться. Когда я наблюдала за ней издалека в первый раз, то отметила, как естественно она движется. Но только теперь, находясь рядом с ней, я понимаю, как хорошо она катается.

– Как давно ты сюда ходишь? – спрашиваю я.

– Очень давно. Я обнаружила этот каток, еще когда училась здесь по обмену на последнем курсе, – говорит мама. – Тогда-то я и влюбилась в Пусан по-настоящему.

Я пытаюсь представить, как мама-студентка приходит сюда кататься с друзьями, танцует, подпевает кей-попу из динамиков, как это делают сейчас люди вокруг нас. Неделю назад я бы и вообразить себе такого не могла. Но теперь, когда я вижу маму здесь, в родной стихии, поверить в это несложно.

– Это место было для меня убежищем в тяжелые времена, – говорит она. Я наконец понимаю, как ехать, и мы медленно описываем большой круг. – Стоило лишь надеть ролики, и я забывала обо всех своих тревогах. Об учебе. О ссорах с друзьями. Именно сюда я пошла, как только узнала, что моя мама скончалась.

– Ты никогда о ней особо не говорила, – отмечаю я.

О бабушке мама рассказывала мне лишь то, что она умерла до моего рождения.

– Мы были не очень близки, – говорит мама. – У нее была зависимость от азартных игр, и она звонила мне лишь для того, чтобы одолжить денег, – пока я не перестала отвечать. Я была совсем молодой и сильно обижалась на нее. Но все равно, когда она умерла, я пришла сюда, каталась и плакала несколько часов.

– Ох...

На сердце у меня тяжелеет от этой истории, и я глубоко вздыхаю. Мама была на последнем курсе, всего на несколько лет старше меня, когда все случилось.

– И именно здесь мне пришла в голову идея основать клинику Sori, – говорит мама.

– Правда?

Я не знала. Если подумать, я не так уж много знаю о том, как мама стала доктором Пэ. У меня никогда не было возможности ее расспросить.

– Я уже занималась нейробиологией с уклоном в исследование памяти. И я подумала – что, если я смогу выкристаллизовать это чувство забвения и дать его людям, которые страдают, которым нужна дополнительная помощь, помимо роликов и всего того, что мир может им предложить? Что, если я смогу дать новую надежду тем, кто чувствует себя в тупике?

Она едет задом наперед, чтобы смотреть на меня, и я ясно представляю себе молодую великолепную маму, амбициозно мечтающую о еще не существующем будущем.

– Все получилось так, как ты задумала? – спрашиваю я.

Мама молчит, размышляет над моими словами.

– В каком-то смысле все мои надежды сбылись. Многие ожидали, что я потерплю крах, и до сих пор ожидают. Таких людей, должно быть, с каждым днем становится все больше, но, несмотря на все испытания, у меня было порядочно побед. Благодаря Sori множество людей получили то, что было им необходимо, и у меня чудесные, умные, профессиональные сотрудники, руководить такой командой настоящая честь. – Она слабо улыбается. – Однако я бы покривила душой, сказав, что никогда не думала все бросить. Я всегда понимала, что работаю в неоднозначной области, но не осознавала, сколько энергии потребуется, чтобы справляться с делами. И разумеется, мне постоянно кажется, что я либо терплю поражение, либо вот-вот потерплю.

– Ты? Терпишь поражение? – Я даже не пытаюсь скрыть своего изумления. – Мама, я тебя умоляю. Ты самый успешный человек из всех, кого я знаю. И как же победы, о которых ты говорила?

– Когда что-то получается – это всегда радость, но, порадовавшись, я тут же снова задерживаю дыхание в ожидании очередной неприятности, – откровенно говорит мама. – Я знаю, какой сильной могу быть, но я как никто другой знаю свои слабости и знаю, как страстно люди желают мне провала.

Мы заходим на второй круг, и я невольно гадаю: каким получилось бы это лето, если бы я с самого начала знала, что мама тоже иногда бывает не уверена в себе? Рассказала бы я ей о Лукасе раньше? Было бы мне не так страшно поднимать острые вопросы? У нас с мамой никогда не было идеальных отношений, но мне довольно долго удавалось притворяться, что все более-менее в порядке. Что бы изменилось, если бы мы обе притворялись поменьше?

– Насчет провала – это ты про статью Даниэль? – спрашиваю я.

– Ну да. И про множество других статей, и репортажей, и телефонных звонков, что я получаю. Впрочем, Даниэль – единственная, кому удалось разговорить мою дочь. – Мама серьезно смотрит на меня, изучает мое лицо. – С тобой все хорошо?

Тревога и забота в ее голосе застают меня врасплох. Когда последний раз она спрашивала что-то подобное? Я на несколько секунд отворачиваюсь, сосредотачиваюсь на роликах, ищу подходящие слова.

– Думаю, все хорошо, – говорю я. – Сегодня я побеседовала с Даниэль, и даже при том, как я ужасно зла на нее за то, что она сделала, я все же не могу ее винить. Клиника Sori реально испортила ей жизнь.

Мама мрачно кивает:

– Я знаю.

– Правда, мы с Даниэль говорили и кое о чем еще, – замечаю я. В горле внезапно пересыхает, но я заставляю себя продолжить: – Я хотела что-то у тебя спросить.

– О твоей кассете?

У меня отвисает челюсть.

– Как ты узнала?

– Я заметила, что кто-то взломал нашу систему, чтобы посмотреть твой файл в базе данных, – говорит мама. – А обнаружив, что из архива пропала твоя кассета, я догадалась, что ее взяла либо ты, либо Даниэль – и когда она покажет ее тебе, лишь вопрос времени.

Я так и еду с раскрытым ртом. Не нахожу слов.

– Давно ты знаешь?

– Совсем недавно узнала. Но я уже очень-очень давно хочу поговорить об этом с тобой. Раньше я не знала, с чего начать и стоит ли вообще заводить эту беседу, но с учетом всего того, что случилось этим летом, думаю, сейчас самое время. – Теперь она явно нервничает. – Не только Лукас стер себе память четыре года назад. Ты тоже это сделала.

Мои глаза широко распахиваются. Я так потрясена тем, что мама взяла и сама сказала мне это, что чуть не теряю равновесие и едва не падаю. Мама берет меня под руку, помогает выпрямиться. Мы так и едем, я морально готовлюсь к тому, что скажет мама.

– Однажды ты поехала с семьей Лукаса на озеро и вызвала Лукаса на состязание, – говорит она. – Вы плыли наперегонки. Стемнело, ты заплыла слишком далеко. Обернувшись, ты не увидела Лукаса. Ты говорила, что запаниковала и попыталась найти его, но не смогла. Ты позвала на помощь, и дедушка Лукаса бросился в воду. К счастью, он был хорошим пловцом и успел спасти Лукаса. Лукас не пострадал. Но потом у него начались кошмары и панические атаки. Ты говорила, что его родители больше не хотели, чтобы ты с ним виделась, говорила, что тебе кажется – они винят во всем тебя. И ты позвонила мне. Ты спросила, могу ли я стереть это происшествие из памяти у вас обоих. Даже тогда ты боялась потерять его. Ты не хотела ничего менять.

Я теснее прижимаюсь к маме, а она рассказывает эту историю дальше. Мою историю. Я не помню ни тот день на озере, ни как звонила маме и просила стереть наши воспоминания, но, слушая ее, я что-то ощущаю – то же самое чувство было, когда сегодня я разговаривала с Даниэль. Как будто что-то во мне вскрылось. И голова от маминых слов снова начинает болеть – все сильнее и сильнее.

– Ты согласилась, – тихо говорю я. – Ты стерла нам память.

– Вы оба были несовершеннолетними, и требовалось согласие родителей. Я не хотела его давать, но родители Лукаса согласились, и я согласилась тоже. Вы прилетели в Корею и привезли звуки для процедуры. Твой папа думал, что ты просто едешь в гости. Мы знали, что он не одобрит стирания памяти. Я сказала ему, чтобы в будущем он не упоминал при тебе тот случай на озере, якобы потому что ты больше не хочешь об этом говорить.

– Я помню ту поездку. Кажется.

Я знаю, что ездила к маме в Корею на неделю, но почти не помню, чем мы занимались. Теперь понятно почему.

– Когда родители Лукаса пришли в клинику, я заметила, что на их кассете далеко не только воспоминания о происшествии на озере. Когда я спросила, не хотят ли они перепроверить звуки, они отказались. – Мама смотрит куда-то в сторону и сосредоточенно едет вперед. – Родители Лукаса попросили меня целиком стереть тебя из его памяти. Они сказали, что еще до происшествия планировали переехать, но Лукас не хотел тебя бросать. Это – и психологическая травма из-за того, что он чуть не утонул, – очень плохо на нем сказывалось. Родители хотели, чтобы он начал новую жизнь в новом городе, и опасались, что ты помешаешь. Они не знали, о чем просили.

Когда она снова смотрит на меня, в глазах у нее стоят слезы. Мы останавливаемся под диско-шаром.

– Когда я говорила о провале, я имела в виду не только работу. Я потерпела крах и как мать. Знаю, я столько раз тебя подводила, но больше всего меня мучает то, что в тот день я не встала на твою сторону. Отчасти мне казалось, что я виновата в случившемся на озере – из-за того, что я уехала, ты стала более безрассудной, безответственной. Согласившись на их просьбу, я хотела все исправить, но мне следовало подумать о тебе. Прости меня.

Вот оно. Ответы на все мои вопросы. Я молчу, глаза у меня тоже щиплет от слез. Какая ирония – идея стереть память изначально принадлежала мне, все произошло из-за моего страха потерять любимого человека.

Нет, говорю я себе. Все не так. Это не из-за меня. Я была ребенком. Я была испуганным ребенком, который среагировал на возникшую ситуацию, а другие люди приняли решения, изменившие мою жизнь и жизнь Лукаса, ничего не сказав нам. Все это время я беспокоилась, что это я виновата в том, что Лукас меня стер, мучилась вопросом, что же я могла сделать не так, как довела все до столь безжалостного финала. Я думала, что проблема во мне, потому что проблема всегда во мне. Но это был не мой выбор. И не выбор Лукаса.

– Верно, мам, – говорю я, а слезы выкатываются из глаз и стекают по щекам. – Ты должна была принять мою сторону.

Она берет мои руки в свои – я не сопротивляюсь, – подтягивает меня к себе и обнимает. Я чувствую, что она тоже плачет, ее тело дрожит, а может, это я дрожу или мы обе. Мы стоим вот так и плачем, а вокруг нас катаются люди, мы оплакиваем ошибки, которые совершили, время, которое потеряли, слова, которые так давно надо было сказать друг другу. Я задаюсь вопросом, что думают о нас другие люди на катке, и понимаю: мне все равно.

– Что теперь? – спрашиваю я, когда мы наконец отпускаем друг друга.

У мамы заплаканное лицо, и у меня, скорее всего, тоже. Я вытираю глаза тыльной стороной ладони.

Уводя меня с катка, мама говорит:

– Что ж, статья Даниэль заставила меня задуматься. О том, что воспоминания не принадлежат лишь одному человеку, и о том, как чье-то забвение способно нарушить цепь общих переживаний. – Она усаживает меня на скамейку, жестом предлагает снять ролики. – Я решила, что вы оба должны восстановить утерянную информацию, чтобы цепь вновь обрела целостность.

– Оба? – растерянно переспрашиваю я.

Мама передает мне мою обувь.

– Тебе пора идти. Кое-кто ждет тебя в клинике.

Долгое время я гадала, какой во всем смысл, если ничто не вечно. Даже близко не вечно. То, что тебе дороже всего на свете, может исчезнуть в мгновение ока, как бы крепко ты ни держался за свои сокровища, как бы сильно ни старался, чтобы ничего не менялось.

Я сворачиваю за угол, вхожу в клинику, открыв маминым ключом заднюю дверь, чтобы избежать столкновения со снова собравшейся у главного входа толпой протестующих и репортеров – вне всякого сомнения, они пришли сюда, прочитав статью Даниэль. Я однозначно не хочу сейчас с ними общаться. Никем не замеченная, я проскальзываю внутрь и поднимаюсь в наш офис.

Может, вечности не существует. Но ведь бывают особые моменты. Как когда я вхожу в комнату отдыха, а там на кровати сидит Лукас, смотрит в окно на заходящее солнце, а небо окрашено в голубые, розовые и оранжевые цвета. На несколько коротких минут на небе повисают и солнце, и луна, и Лукас поворачивается ко мне, по глазам его совершенно ясно видно: он меня узнает, он словно тысячу лет ждал, чтобы меня вспомнить. Он встает и идет ко мне через комнату, и я осознаю, что хочу запечатлеть это в памяти до мельчайших подробностей. Не для того, чтобы это длилось вечно, но потому что я знаю – вечным это не будет, и если этот момент не стоит того, чтобы хранить его, как сокровище, то я не знаю, что стоит.

Лукас уже прямо передо мной.

– Привет, – хрипло говорит он. Он все тот же, но другой. Лукас, которого я всегда знала, Лукас, с которым я познакомилась этим летом.

– Привет, – отвечаю я.

Он показывает на небо за окном.

– Синий час. Время, когда небо сильнее всего любит себя.

И я обвиваю руками его шею и целую его. Целую его так, как всегда хотела поцеловать, вкладываю в этот поцелуй всю себя, всю свою душу, и он целует меня так же, его руки обнимают мою талию, путаются в волосах. Я отстраняюсь, чтобы коснуться его щеки, чтобы напомнить себе: это – реальность.

– Я скучала по тебе, – говорю я.

– Взаимно. – Он прижимает свой лоб к моему. Я смеюсь.

– И это все?

Он касается ладонью моего лица, смотрит мне в глаза.

– Я скучал по тебе. И я люблю тебя. Я хотел сказать тебе это так давно. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Прости, что я забыл.

В горле у меня набухает ком. Я приникаю к нему, обнимаю так крепко, как только могу.

– Взаимно, – говорю я.

Небо темнеет, мы стоим, прижавшись друг к другу в угасающем свете. Синий час. Когда весь город замедляется, готовится ко сну, он спешит ко мне, а я жду его. И каким-то невероятным образом, вопреки всему, мы снова дома.

20

Лукас

Я аккуратно держу яйца в одной руке, разбиваю их прямо в каменную миску. Дедушка что-то напевает себе под нос. Я взбиваю яйца, сидя за столом.

– Жарко сегодня, – говорит дедушка.

– Сделать кондиционер посильнее?

– Не хочу, чтобы было слишком холодно.

– Вот. – Сбегав в его комнату, я приношу портативный вентилятор и протягиваю ему. – Он будет тебя обдувать. Твой любимый вентилятор.

– Любимый вентилятор. У меня есть любимый вентилятор? – усмехается дедушка.

Я улыбаюсь и начинаю готовить омлет.

С тех пор, как я восстановил воспоминания с кассеты, прошла почти неделя. Вначале я чувствовал себя очень странно и неудобно – в память возвращалось все то, что так долго было вытеснено из сознания. Это было как раздвинуть занавески после того, как несколько лет просидел в темноте, и снова учиться смотреть на свет. Первые дни меня мучили мигрени. Доктор Пэ прописала мне лекарство от них, и мало-помалу боль прошла.

Но мне до сих пор странно. У моего мозга повысилась чувствительность, если только такое возможно. Каждый раз, увидевшись с Йеной, я перебираю старые воспоминания и спрашиваю себя: «Это действительно было? Или я это нафантазировал?» Такое ощущение, что я пока еще не могу полностью доверять собственному сознанию.

Объяснить всем, что произошло, тоже оказалось непросто. Каким бы противником манипуляций с памятью ни был дедушка, он с пониманием отнесся к моему решению и был рад, что все удалось. Правда, я не уверен, что он запомнил нашу беседу и тот факт, что я забыл Йену. Каждый раз, когда ее имя возникало в беседе, он говорил о ней так, как говорил в тамянском лесу, словно мы с ней были друзьями всю жизнь.

Дядя, конечно, был в шоке и задал мне кучу вопросов, но по-своему он меня поддержал. Я был еще не готов говорить с родителями, поэтому он сделал это за меня, сообщил им, что я не вернусь в Канаду раньше и что мне нужно многое обдумать. Когда я спросил его, как мама с папой все восприняли, он выдержал долгую паузу и сказал: «Полагаю, им нужно как следует поразмышлять о своем поступке».

Увы, я не могу избегать родителей вечно, и на сегодня у нас запланирован видеозвонок (мама передала эту просьбу через дядю). Почти в назначенное время я вижу в телефоне входящий вызов. Помедлив, я захожу в дедушкину комнату, закрываю за собой дверь и жму на «ответить».

На экране появляются мама с папой, они сидят бок о бок. У мамы встревоженный, озабоченный вид, глаза припухли, словно она плакала. У папы вид мрачно-стоический, руки он скрестил на груди.

– Привет, Лукас, – осторожно говорит мама. – Ты уже поел?

– Как раз собираюсь.

Мой голос звучит холодно, равнодушно. Йена рассказала мне все о том, как и почему нам стерли память, а доктор Пэ вскоре после процедуры пригласила меня к себе в кабинет и лично извинилась за произошедшее. Я понимаю, что Йене после того, как она все выяснила, нужно самой заново научиться доверять матери, но как мне быть с моими родителями? Я даже не знаю, с чего начать. Каждый раз, как я думаю о том, что они сделали, меня мутит. Не знаю, станут ли наши отношения прежними.

– Как дедушка? – спрашивает мама.

– Хорошо.

Повисает неловкая пауза.

– Послушай, Лукас, – папа наклоняется вперед, так что на экране я вижу лишь половину его лица, – мы с мамой звоним тебе, чтобы объясниться. И чтобы попросить прощения.

Я ничего не отвечаю, но и на отбой не жму.

– Вы с Йеной были так близки, – говорит мама. – Иногда мы волновались, что дружба у вас слишком крепкая для столь юного возраста. Она очень сильно на тебя влияла, и мы не всегда были уверены в том, что это хорошее влияние. А потом мы решили переехать в Эдмонтон, и ты так расстроился. Ты говорил, что не поедешь, что останешься, потому что не хочешь расставаться с Йеной. Ты почти перестал с нами разговаривать. А потом, после того, что случилось на озере, ты еще больше отстранился. Ты не ел, у тебя были кошмары, тебя одолевала тревога. Мы не могли видеть тебя таким. И когда представилась возможность все исправить и дать тебе новую жизнь, мы ей воспользовались. – Помолчав, мама добавляет: – По крайней мере, мы думали, что можем все исправить.

– И для этого вы залезли мне в голову и тайно стерли мне память? – от изумления и злости я повышаю голос.

– Ты был еще ребенком, – говорит папа. – Мы думали, так будет лучше для тебя и для нашей семьи.

– Мне было четырнадцать. Вы могли спросить меня, чего я хочу.

– Ты прав, – кивает мама. – Мы могли спросить. Мы должны были спросить.

У меня начинает болеть голова – я заметил, что в последнее время, когда у меня стресс, это происходит чаще. Если ничего сейчас не предпринять, боль станет жуткой.

– Подождите, – говорю я, отключаю камеру и кладу телефон на дедушкин стол. Иду на кухню – выпить стакан воды и успокоиться, пока не стало хуже.

Наливая себе воду, я краем глаза замечаю дедушку – он включает и выключает вентилятор. Пробует, как он работает, обдувает себя, легкий ветерок взметает пряди его волос. Я замираю на месте.

Разве всего пару недель назад я не думал, что знаю, как будет лучше для дедушки? Разве я не думал, что я прав, а дедушка ничего не понимает? Разве я не был убежден, что если дедушка просто посмотрит на ситуацию моими глазами, то поймет, насколько полезная штука – исследование восстановления памяти?

Но это другое. Лечение и профилактика болезни Альцгеймера – не то же самое, что тайно стереть кому-то память. Однако я все думаю. Был риск, что в процессе восстановления дедушке сотрут какие-то воспоминания, и я все равно думал, что оно того стоит, пусть дедушка и не согласен. Ситуации разные, но все равно есть над чем поразмышлять.

Я знаю, что это такое – быть готовым пойти на все, лишь бы помочь тому, кого ты любишь, даже если он против такой помощи.

Я допиваю воду и возвращаюсь в дедушкину комнату, беру телефон и снова включаю камеру.

– Спасибо, что извинились, – говорю я родителям. – Не знаю, смогу ли я простить вас сейчас или когда-нибудь, но я вас услышал. Обсудим это подробнее, когда я вернусь.

Мама с папой переглядываются, и, решив, что это на данный момент лучший вариант, папа кивает:

– Хорошо. Увидимся, когда ты вернешься в конце августа.

Я не могу не спросить:

– В ресторане все в порядке?

Мне было трудно отделаться от чувства вины из-за того, что, оставаясь в Корее, я бросаю ресторан в трудной ситуации, но я должен был напомнить себе: мне необходимо жизненное пространство, и я имею на него право. Как бы я ни переживал о ресторане, мое собственное благополучие на первом месте.

– Мы справимся, – говорит мама. – Вообще-то мы с папой решили последовать твоему совету и закрыть ресторан на несколько дней, чтобы отдохнуть. Мы поняли, что загоняем себя и всех сотрудников, и это тоже не идет на пользу делу. Так что, надеюсь, перерыв поможет нам восстановиться. – Помедлив, она продолжает: – И может быть, когда ты вернешься, мы поговорим о том, чтобы тебе работать на кухне? Я думаю, мне очень пригодится там твоя помощь.

Возможно, мама, чувствуя свою вину, всего лишь пытается меня задобрить, но от ее слов на душе у меня становится легче. Как бы я ни злился на родителей, я рад слышать, что они собираются отдохнуть.

– Окей, – говорю я. – И вы правильно сделали, что устроили себе перерыв. Поговорим тогда позже.

– Лукас? – говорит мама.

– Да?

– Я слышала, у вас там очень высокая влажность. В Корее сезон дождей. Не забывай брать с собой зонтик, чтобы не промокнуть.

– Хорошо, мама. Пока.

Мы завершаем звонок. Несколько секунд я стою неподвижно и глубоко дышу. Вдох. Выдох. Помириться с родителями будет непросто, но я пережил первый разговор, а это уже что-то. А сейчас я задвигаю мысли о родителях подальше и снова иду на кухню – обедать.

Я включаю плиту, заканчиваю готовить взболтанные яйца и накрываю на стол: две миски черного риса, тушенные в соевом соусе яйца и мясо, кимчи из огурцов и, разумеется, пышный паровой омлет. Я приготовил его именно так, как учил меня дедушка.

– Выглядит все отлично, Тэхун, – говорит он.

– Я Лукас, дедушка.

Он улыбается мне, и я чувствую укол боли в сердце. Не знаю, свыкнусь ли я когда-нибудь с тем, что дедушкина память угасает, но, возможно, это нормально – грустить из-за чего-то, не пытаясь ничего контролировать. Возможно, это нормально – просто горевать из-за того, что все так, как оно есть.

Дедушка пробует ложку омлета, глаза его широко распахиваются.

– Как вкусно!

– Вкусно? – ухмыляюсь я, садясь рядом и тоже беря себе ложку. – Может быть, однажды я научу тебя это готовить.

21

Йена

В этот жаркий, липко-влажный день Лукас попросил меня встретиться с ним в Чонгсапо, и я иду туда. Жду его под навесом мини-маркета, смотрю, как на другой стороне улицы у воды сидят рыбаки, забрасывают в море удочки.

– Ты рано, – произносит голос за моей спиной.

Я оборачиваюсь и вижу улыбающегося Лукаса. Он целует меня в щеку, и я улыбаюсь в ответ так широко, что лицу становится больно.

– Ну мне же все-таки сегодня восемнадцать, – говорю я. – Новая я, новая глава в жизни, все такое.

– Это так принято говорить? – смеется Лукас. Он берет мою ладонь в свою, и мы идем, наши руки синхронно покачиваются. – С днем рождения, кстати. Чем занималась утром?

– Бегала в Тхэчжондэ.

Эта привычка появилась у меня после нашей пробежки с Даниэль. Я сама в шоке, но с удовольствием езжу в парк раз в неделю. Иногда я вижу Даниэль, и мы молча бежим вместе. И хотя отношения между нами до сих пор странные и все общение сводится к легкому кивку, я замечаю, что Даниэль снижает темп, чтобы я могла за ней угнаться.

– Возьмешь меня как-нибудь туда? – спрашивает Лукас.

– Хм-м-м, не знаю. Я теперь довольно быстро бегаю. Прямо как спортсменка. Не уверена, что ты за мной поспеешь.

Он ухмыляется.

– Значит, надо начинать тренироваться. Но смотри – мы пришли.

Мы на станции, где когда-то записывали звук Пляжного поезда. Лукас ведет меня на верхний этаж и вытаскивает из кармана два билета на «Небесную капсулу».

– Серьезно? – говорю я. – Ты купил билеты заранее?

– Конечно. У тебя же день рождения.

Растроганная, я беру его под руку.

– А ты точно купил билеты не потому, что разочаровался в прошлый раз, когда мы так и не покатались?

– Да, вообще-то так и есть. Это подарок для меня. А потом мы пойдем в кино.

– Звучит как идеальный подарок.

– Для тебя или для меня? – поддразнивает Лукас.

– Хм-м-м... – Я притворяюсь, что думаю. – Для нас обоих.

Отстояв в очереди, мы садимся в желтую капсулу. Она медленно ползет по монорельсу, я гляжу в окно и фотографирую на телефон.

– Кажется, отсюда видно клинику.

– Правда?

– Вообще, трудно сказать. Эти офисные здания почти все на одно лицо.

В Sori теперь многое изменилось. Хотя стирание воспоминаний осталось ее главной услугой, доктор Пэ стала уделять больше времени, внимания и ресурсов изучению восстановления памяти. Кроме того, она повысила Джоанн, назначив ее главой новой постпроцедурной программы, предназначенной для людей, чьи родные и друзья стерли себе память и чья жизнь теперь изменилась и стала сложнее. Несмотря на новое рабочее расписание, Джоанн все равно находит время организовывать ежемесячные корпоративные ужины. На этой неделе я первый раз туда пойду.

Мама по уши в делах, но каким-то образом ей удается выкроить время, чтобы дважды в неделю поесть вместе со мной. Я получаю приглашения в гугл-календаре каждый понедельник.

– Мне давно было любопытно спросить тебя кое о чем, – сказала я во время нашего последнего завтрака.

– Конечно, спрашивай.

– Твои розовые часы. Единственное украшение в квартире. Они подозрительно похожи на часы в «Звездной пыли».

– Это вопрос?

Я подняла брови.

Мама вздохнула.

– Ладно. Хорошо. Дизайн – это не мое. У меня нет на это ни времени, ни способностей. Но когда я думаю о месте, где я чувствую себя дома, это «Звездная пыль». Так что я украла у них со стены парочку часов.

– Украла? – вскрикнула я, не в силах сдержать улыбку. – Парочку? Доктор Пэ! Я в шоке!

– Знаю, знаю, надо было просто попросить, – сказала она, покраснев. – Но я не хотела выглядеть глупо. И у них так много этих часов! Наверное, однажды надо будет признаться, как ты думаешь?

– Я пойду с тобой, – сказала я. – Я хочу лично посмотреть, как в полиции тебя будут фотографировать анфас и в профиль.

Между нами до сих пор лежит пропасть из потерянных лет и утерянного доверия, и мы пытаемся строить мост, но я полна надежды. Я знаю, что мы с мамой стараемся изо всех сил.

– Я тут вот о чем подумал, – говорит Лукас. Я отворачиваюсь от окна, чтобы взглянуть на него. Похоже, он нервничает. – Нам, конечно, осталось еще две недели в Пусане, но ведь потом мы поедем домой, так? Я в Эдмонтон, ты в Ванкувер.

– Верно, – говорю я.

Какими бы сложными ни были в последнее время отношения Лукаса с родителями, я знаю: он все равно хочет вернуться в семейный ресторан «У Лима», чтобы помогать вести дела, а к дедушке в Пусан приезжать как можно чаще. И хотя я до сих пор не представляю, чем хочу заняться дальше, мне не терпится вернуться домой и выяснить это – никогда бы не подумала, что буду так озабочена своим будущим. Папе тоже не терпится меня увидеть, особенно после того, как я ему обо всем рассказала. Он уже отменил все мероприятия на той неделе, когда я приезжаю, чтобы побыть со мной наедине. Впрочем, я попросила его включить в расписание «мороженую» вечеринку для меня, него и его девушки Элис.

– В общем, я подумал... – Лукас смотрит на потолок капсулы, а потом – снова на меня. – Ты до сих пор против отношений на расстоянии?

Мое сердце трепещет, но мне удается сохранить на лице каменное выражение.

– Смотря какие отношения. Мы говорим о дружбе на расстоянии или о больше-чем-дружбе на расстоянии?

Лукас ухмыляется, придвигается ко мне. Его лицо так близко, что я могу сосчитать веснушки на его щеках.

– А сама как думаешь?

Он наклоняется ко мне, слегка касается своими губами моих, и я не сомневаюсь, что он ощущает мою улыбку, когда я целую его в ответ. Мне никогда не надоест это чувство – такое чудесное, такое правильное. Кто-то стучит в окно нашей капсулы, и мы испуганно отстраняемся друг от друга. Мы приехали на станцию Хэундэ, и сотрудник «Небесных капсул», скорчив гримасу, открывает дверь.

– Спасибо, что выбрали «Небесные капсулы», – говорит он. – А теперь, пожалуйста, выходите.

Мы быстро выбираемся наружу и спешим прочь с платформы. Выйдя со станции, мы переглядываемся и начинаем хохотать.

Внезапно на нос мне падает капля дождя. А потом еще одна и еще, а потом с неба извергается поток воды.

– Сезон муссонов! – восклицает Лукас, пытаясь прикрыть наши головы руками. – Я оставил зонтик дома.

– Я тоже, – говорю я. – Пошли!

Я хватаю его за руку, и мы бежим, смеясь, стараясь обогнать дождь, одному восемнадцать, другой – только-только исполнилось восемнадцать, еще немного – и нас никто не остановит. Если бы я хотела увековечить нас на кассете, то выбрала бы вот такие звуки – летний муссон и две пары бегущих ног. И это были бы самые прекрасные звуки на свете.

Благодарности

Я написала эту книгу. А потом переписала ее заново, сохранив лишь имена персонажей, общий замысел и одну фразу из первоначального текста. Я долго сочиняла историю Йены и Лукаса, но я невероятно горда тем, что получилось, и должна поблагодарить множество людей, которые помогли достигнуть этого результата.

Спасибо моему редактору Дженифер Анг – я всегда говорю, что без нее мои книги не были бы такими, какие они есть, но здесь это ощущение вышло на новый уровень. Спасибо за то, что была компасом, ведущим меня к сердцу истории, когда мне казалось, что я совсем заблудилась.

Спасибо Линде Эпштейн, моему агенту и чемпиону, за ее неисчерпаемую поддержку. И спасибо моему агенту по правам на коммерческое воспроизведение в других странах Тэйрин Фэйгернесс за весь тот энтузиазм, с которым она распространяет мои истории по всему миру.

Я считаю, мне невероятно повезло, что мое имя стоит на такой прекрасной обложке, за которую следует поблагодарить Дэвида Кертиса. Я обожаю эту обложку во всех ее вдумчивых и изобретательных подробностях. Это идеальный оттенок синего.

Раз мы заговорили о тех, кто делал эту книгу красивой, спасибо моему литературному редактору Джессике Уайт, корректору Кристин Вэхали и выпускающему редактору Эрин Десалваторе – без них книга была бы намного путанее, чем сейчас. Хочу выразить свою признательность всей команде Quill Tree Books за то, что предоставили такой замечательный дом для «Встретимся в синий час».

Спасибо Канадскому совету по делам искусств за поддержку, оказанную при создании этой книги.

Одна из величайших радостей в моей писательской жизни – окружающее меня сообщество. Спасибо книготорговцам, библиотекарям, книжным блогерам и коллегам-авторам, которые своим присутствием обогатили мою жизнь. Вы неустанно укрепляете во мне веру в то, что книжные люди – лучшие люди.

Я благодарна своим друзьям – как в издательской сфере, так и вне ее – за то, что они есть на свете, и за возможность быть рядом с ними. Особое спасибище вам, Экси О, Сунни Чен, Кори Лью и Генки Фергюсон. Спасибо за смех, за дружбу и за то, что вы всегда вдохновляете меня своим творчеством! Грэйси Ким, Джессика Ким, Сьюзан Ли и Грэйс Шим – вы мои родные души. И хотя эта книга прошла через множество переделок, я никогда не забуду наши изначальные мозговые штурмы, когда мы собирались вокруг стола, ели пончики моти и смотрели на море.

Спасибо Саре Харрингтон, Грэйс Ли и Карли Уэттер – лучших крестных матерей для этой книги невозможно придумать. Больше всего я люблю обсуждать свои истории именно с вами. Спасибо моей семье – 아빠, 엄마, 언니, 오빠, Джону, 세연언니^[20], Эмори, Джоне и Хлое. В самые тяжелые моменты работы над книгой вы были бальзамом для моей души просто потому, что находились рядом. Я люблю вас!

И конечно, спасибо Сью О, моей главной помощнице. Во всех взлетах и падениях – в литературном труде и в жизни – лучшим подарком было переживать их вместе с тобой.

И наконец, спасибо тебе, читатель. Эта книга уже не только моя, но наша, и я так рада, что могу разделить ее с тобой. Спасибо за то, что прочел ее. Спасибо, спасибо и еще раз спасибо.

언니 (Сэен-онни) – «старшая сестра Сэен», то есть близкая подруга по имени Сэен.