Уилл Дин

Смертельная глубина

Will Dean

THE CHAMBER

Copyright © Will Dean 2024

© Кучина С., перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Глоссарий

Насыщенные погружения – это отдельный удивительный мир. Технологии постоянно развиваются, снаряжение и протоколы обновляются. Водолазные системы различаются между собой – от страны к стране, от судна к судну. В этой книге речь пойдет о технологиях и системах, которые были в ходу в начале 2000-х годов. Ниже перечислены некоторые из наиболее часто встречающихся терминов.

Погружение на обогащенном воздухе – Погружение с пуповиной, а не с аквалангом, но без насыщения.

Беллман – Дежурный водолаз внутри колокола.

Кессонка/заломай – Декомпрессионная болезнь. В тканях организма после гипербарического воздействия образуются пузырьки.

ВДС – Встроенная дыхательная система. Резервная система в барокамере, обеспечивающая подачу дыхательных смесей, отличных от основного газа, используемого для создания давления.

Продувка – Процесс нагнетания газа для повышения давления в замкнутой камере или колоколе.

Закон Бойля – Мариотта – Зависимость между давлением и объемом газа при постоянной температуре.

Барокамера – Герметичная камера для погружения, оснащенная люками для входа и выхода, а также системой подачи пригодного для дыхания газа.

Балласт – Бетонный груз для натяжения и стабилизации спускового колокола.

Декомпрессия – Падение давления, испытываемое водолазами в конце погружения или пребывания в камере; процесс выхода инертных газов из тканей организма в этот период.

Дельта-пи – Поток, вызванный разницей давлений.

Спусковой колокол – Камера меньшего размера, подвешенная на тросах и используемая для перемещения водолазов в СОВР и обратно.

СОВР – Судно обеспечения водолазных работ.

СДП – Система динамического позиционирования.

Продуваться – Выравнивать давления в ушах и носовых пазухах при погружении.

Грузовой шлюз – Шлюз среднего размера в подводном рабочем понтоне, предназначенный для передачи водообогреваемых гидрокостюмов и другого оборудования.

Шлем – Водолазный шлем с системой подачи дыхательной смеси, освещением и средствами связи.

Гелиокс – Дыхательная кислородно-гелиевая смесь.

ИПБ – Инспекция по безопасности.

Водообогреваемый гидрокостюм – Специальный костюм с системой трубок, по которым непрерывно подается горячая вода для защиты от переохлаждения.

ОСЖ – Оператор систем жизнеобеспечения. Специалист, управляющий системами жизнеобеспечения в жилых и рабочих барокамерах.

Стыковка – Процесс герметичного соединения одной барокамеры с другой (например, спускового колокола с подводным понтоном).

Медшлюз – Небольшой шлюз в барокамере для передачи пищи, медикаментов, белья, записок и т. д.

О-ринг – Кольцевая механическая прокладка для создания герметичности в соединениях.

Система возврата газа – Система для сбора и очистки отработанной кислородно-гелиевой дыхательной смеси с целью ее повторного использования.

Работа на насыщении – Метод длительных погружений, при котором водолазы живут под давлением неделями, а ткани их тел насыщаются газом. Декомпрессия проводится однократно по завершении работы.

Поглотитель – Патрон с химическим составом для удаления углекислого газа из дыхательной газовой смеси.

Акваланг – Автономный ранцевый аппарат для дыхания под водой.

Переходная камера, ПК – Герметичная камера для перехода под давлением из жилого отсека в спусковой колокол или спасательную капсулу. Часто служит санузлом. Также известна как «мокрая камера».

Пуповина – Рукав, объединяющий шланги подачи газа и горячей воды, электрические и коммуникационные кабели, а также соединяющий водолаза с колоколом, а колокол – с судном обеспечения.

Декорректор – Электронное устройство для преобразования искаженной гелиевой смесью речи водолазов в разборчивую.

Глава 1

Море не волнуют ваши личные драмы или разбитое сердце. Его не задевают ваши страхи, травмы, простые человеческие желания. Море, раскинувшееся по всему миру, скрывающее в своих глубинах истину и ужас, верно лишь самому себе. Любовь или ненависть – морю все равно на них.

Море просто есть.

Я оставляю Абердин позади и поднимаюсь на сходни «Дип Топаз», нашего СОВР – судна, обеспечивающего водолазные работы. Время для прощаний прошло. Соленый бриз бьет по глазам, ветер щиплет, и я забираюсь на борт с сумкой. Майк Эллиот уже ждет меня, солнце подсвечивает его обветренное лицо, зеленые глаза и сверкающие серебром брови.

– Был тяжек день, но вместе и прекрасен.

Десятилетие в Северном море смягчило его акцент уроженца Сан-Диего.

– Диккенс?

– Тот, второй. Как жизнь?

– То же судно, новый день.

Он улыбается, и я мельком замечаю военные наколки на его предплечьях. Часть из них нетронута, другая покрыта свежими рисунками. Сожаления и ошибки. Переосмысление. Я достаю видеокамеру, он извиняется и оставляет меня в одиночестве.

Неловко направляю ее на себя, и на поворотном экране появляется мое бледное заострившееся лицо. Ни макияжа, ни укладки. Волосы, которые я красила сама, слишком короткие, чтобы толком собрать их в хвост. Мама когда-то говорила, что я могу быть красивой, если как следует постараюсь, но это, конечно, сильно сказано.

– Здесь мы проживем следующий месяц, – неловко произношу я. – Двадцать восемь дней мы проведем под давлением или, как говорим между собой, «на глубине». По крайней мере, Майк, я и четверо других водолазов. Мы будем жить на борту этого корабля в маленькой герметичной барокамере и парами спускаться в водолазном колоколе на морское дно, чтобы работать там посменно. Зарплата здесь в пять или десять раз выше, чем мы могли бы заработать на суше, занимаясь строительством. Нам хорошо компенсируют риск.

Я останавливаю запись. Одна из крупнейших водолазных компаний Шотландии смонтирует из отснятого материала короткометражный фильм, чтобы привлечь в нашу отрасль больше женщин. Считаю, мой долг хотя бы попытаться это сделать.

В глубине судна я нахожу Джамбо, опытного водолаза из Ливерпуля. Другие назвали бы его моим «папой», ведь когда-то именно он взял меня под свое крыло. Но мы это прозвище никогда не использовали. Джамбо невысокий, темноволосый и мускулистый, со взглядом человека куда более старого, чем он есть. Его мать из Ирландии, отец из Сент-Люсии, а он сам пользуется огромным уважением среди водолазов, которые работают в британских водах.

– Уши, – говорит он, и, несмотря на десятилетия жизни в Коудоре, к востоку от Инвернесса, его шотландский акцент все еще очень силен. – Готовь уши, Брук.

Я здороваюсь с медиком Гонсалес.

– Эллен Брук?

Я киваю, она велит мне присесть. Скорее всего, мы единственные женщины на корабле. У нее длинные вьющиеся черные волосы и серьезное, напряженное выражение лица. С помощью отоскопа она осматривает мои уши, ведь именно они особенно чувствительны к перепадам давления. Много лет назад Джамбо сказал мне: «Водолазам в насыщении нужны чуйка и здоровые уши».

Гонсалес измеряет мне давление и проверяет дыхание, хмурясь еще сильнее.

– Все хорошо? – спрашиваю я.

Она кивает, мы обмениваемся взглядами. Я не знаю, что это значит. Кажется, ей не по себе. Приходит черед Джамбо, он снимает рубашку. Его тело покрыто шрамами, душа – тоже, и вместе они несут на себе следы многолетнего тяжелого труда. Он не флиртует и не выпендривается, когда раздевается, а лишь доказывает, что еще не слишком стар для нашей работы. Я в нем не сомневаюсь, но боюсь, что он начинает сам в себе сомневаться.

Медики обладают удивительной властью над водолазами. Это им решать, будем ли мы работать или поедем домой. У них есть доступ к сильнодействующим лекарствам. А еще могущество и почти полное отсутствие контроля со стороны – по крайней мере, на борту судна.

Я знавала тех, кто своей властью упивался.

Пронзительно кричит чайка.

«Дип Топаз» устремляется в Северное море мимо впадины Бьюкен, к востоку от Абердина. Пустынный горизонт лишен примет и опоры. Мир кажется чистым и нетронутым, но морское дно под нами пересекает обширный лабиринт из устьев скважин и трубопроводов, коллекторов и соединений. Это невидимая вселенная, доступ к которой есть только у водолазов на насыщении.

Инструктаж от капитана Леннокса мне снимать не разрешают. Он серьезно и почти грубо велит нам беречь себя. Говорит, что каждый из нас может в любой момент скомандовать «Стоп, машина!». Технически это так. Но, учитывая, что каждый день работы судна стоит больше ста тысяч фунтов и единственная причина, по которой оно вообще вышло на воду и обслуживается почти девяноста членами экипажа, заключается в том, чтобы обеспечить нам, шестерым водолазам, выживание, причина на это должна быть очень веская. Капитан велит нам не торопиться и избегать травм.

Другие водолазы сидят по обе стороны от меня. Майк и Джамбо, крепкий длинноногий американец и коренастый британец, – самые старшие и наиболее опытные. Оба бывшие военные. Я, Андре и Спок – младше их по возрасту. А еще есть Пакетик, местный салага.

– Я Эллен Брук, – говорю я, протягивая руку, хотя и сомневаюсь, что он не знает, кто я. – Почему тебя так прозвали?

Пакетик пожимает плечами.

Андре, получивший свою кличку в честь популярного в 70-х и 80-х рестлера, говорит:

– Пацан так чай пьет. Да, Пакетик? Любишь покрепче.

Я предполагаю, что Пакетик лет на десять младше меня. Ему около тридцати. Оливковая кожа, большие карие глаза, квадратная челюсть. До того как мы взошли на борт, я услышала, как он на другом языке говорил по телефону с матерью. Когда человек пытается успокоить родителей, это всегда понятно – и не важно, на каком языке он говорит.

Он отвечает:

– Я люблю чай крепче, чем ты, Андре. И ослиную мочу пить не стану.

Андре улыбается во весь рот, показывая зубы, – между передними у него внушительная щель. Он спрашивает с сильным говором уроженца Ноттингемшира, глядя на салагу сверху вниз:

– Третий раз в баке?

Пакетик сглатывает, расправляет плечи.

– Второй.

Улыбка Андре смягчается. Он выглядит почти довольным.

– С тобой все будет нормально, пацан.

Мы надеваем водолазные комбинезоны и каски и выходим на палубу. Бушует ветер, волны разбиваются о борт и шумят. Матросы проверяют клапаны и кабели, крановщик сверяется с контрольным списком. К нам подходит высокий стройный мужчина с аккуратной белой бородкой и пронзительными голубыми глазами. Я улыбаюсь, как только узнаю его. Это Халвор Магнуссен.

– Должно быть несложно, – говорит он довольно мягко, несмотря на свой вид. Он не любит бессмысленные разговоры. Халвор сам был легендарным глубоководником – в те времена, когда жизнь в нашей профессии была гораздо короче, чем сейчас. – Балласт на полторы тонны.

Халвор рассказывает нам о работе, иногда его норвежский акцент прорезается сильнее, иногда слабее. Мы слушаем. Море неспокойное, но и не штормит. Последние чайки поднимаются в воздух и улетают, когда мы направляемся в более глубокие воды. Все, кроме одной. За спинами коллег я вижу большую черную птицу, распростертую на палубе и раскинувшую крылья. Шея чайки сломана, голова болтается и повернута под каким-то неестественным углом. Клюв слегка приоткрыт. Мне следует прислушаться к техническим пояснениям Халвора, но я слежу за тем, как молодой матрос в каске аккуратно поднимает чайку рукой в перчатке – перья развеваются на ветру, глаза сверкают, как драгоценные камни, – и бесцеремонно выбрасывает ее за борт корабля.

– Повторяю, вопросы есть?

– Нет, – ответила я, возвращаясь в реальность, к Халвору. – Все ясно.

– Как я уже сказал, должно быть несложно. Первое погружение в пять утра. Главное, чтобы погода не помешала. Не будем загадывать наперед.

Мы вшестером идем на склад снаряжения, а Халвор отправляется туда, где проведет ближайший месяц, – на пункт управления. На большинстве судов главным нервным центром является мостик, и капитан наслаждается неоспоримой властью. Но на СОВР все иначе. После погружения центром вселенной становится пункт управления, а Халвор фактически превращается в бога. Задача мостика – и она чрезвычайно важна – состоит в том, чтобы удерживать судно неподвижным в любых условиях, используя GPS и систему динамического позиционирования с помощью подруливающих устройств. Если судно сместится, то следом сместится и колокол, и тогда у любого водолаза, работающего на дне, оборвется пуповина. Он останется в полном одиночестве – без связи, горячей воды и подачи воздуха, в непроглядной глубине.

Я спрашиваю парней, можно ли заснять проверку снаряжения.

– Меня не снимай, – отвечает Спок, не извиняясь и не объясняясь, что меня не удивляет. Лео (это его настоящее имя), крутой водолаз и участник ультрамарафонов, предпочитает держаться особняком. Его торчащей челке мог бы позавидовать любой участник бойз-бенда, ни у кого больше я такую не видела. Всегда ухоженный и спокойный, Спок относится к водолазному делу так же серьезно, как и к воспитанию своих четырех дочерей. Большинство водолазов пашут без продыху, а он всегда следит за тем, чтобы проводить достаточно времени на суше и иметь возможность разделить ответственность и все самое главное со своей женой. На этом корабле нет никого более загадочного, чем он.

– Без проблем, – отвечаю я.

Осмотрев свой шлем – шапку, как мы называем между собой этот предмет желтого цвета весом больше двадцати килограммов, которая позволяет нам оставаться в живых на глубине, – я снимаю то, как Андре и Джамбо проверяют передатчики.

Андре пригибается, заходя на пункт управления, расположенный примерно в десяти метрах от барокамеры, которая скоро станет нашим домом. Он говорит:

– Проверка камеры, – и Джамбо сдвигает шлем.

– Работает?

– Да, – отвечает Андре.

Джамбо говорит:

– Проверка освещения, брат.

Андре нажимает на одну из сотен кнопок на панели управления, и мощная подсветка шлема включается и выключается.

– Освещение работает, – радостно сообщает Джамбо.

– Отключаю связь, – отвечает Андре.

Эти двое очень близки. Не только потому что много лет работают вместе, но еще и из-за того что, возвращаясь на сушу, становятся собутыльниками. Андре на голову выше Джамбо, кожа у него в десять раз светлее, но если не считать этого, они бы сошли за братьев.

Я ставлю камеру на полку и снимаю то, как проверяю собственный шлем. Я закручиваю болты и проверяю защелки. Снарягу мы проверяем сами – как десантники, складывающие свои парашюты. Когда ты работаешь на глубине более ста метров, предосторожности не бывают лишними. Ты полагаешься на свои умения, коллег, снаряжение и характер. Если запаникуешь, тебе конец. Главное – думать, а не реагировать. Если что-то пойдет не так, важнее всего будет побороть инстинкт всплыть на поверхность. Потому что это не выход. Мы помогаем самим себе и команде. Все шестеро. Если один из нас лишится руки или пальца во время гипербарической сварки, что случается значительно чаще, чем я об этом думаю, другие его подлатают и поделятся обезболивающим.

Я смотрю в камеру:

– Со шлемом все хорошо.

Мы подбираем себе обувь и водообогреваемые комбинезоны. У большинства есть предпочтения. Андре выбирает самый большой размер, Джамбо – самый маленький. Споку, мне кажется, все равно. Он не похож на человека, на чей выбор могли бы повлиять ностальгия или суеверия. Я совсем другая. Когда я работала в Мексиканском заливе, мы часто использовали такие же комбинезоны, но там от них не зависела наша жизнь. На дне Северного моря нас ждут шестичасовые погружения при температуре примерно на три градуса выше нуля. Если пуповина перестанет подавать горячую воду, я умру от гипотермии за несколько минут.

– Будешь снимать, как мы принимаем душ в мокрой камере, Брук? – спрашивает Джамбо, показывая на мою камеру.

– Только батарейку зря сажать, – отвечаю я.

Он улыбается, в уголках губ появляются ямочки, и надевает комбинезон.

Барокамера вот-вот нас поглотит. Я навожу объектив на систему. Трубы, клапаны, стальные заклепки. Голос звучит не так уверенно, как хотелось бы.

– Это наш новый дом. Мы будем жить на судне примерно при том же давлении, что и в ста метрах под водой. Барокамера маленькая, размером примерно с заднюю площадку автобуса, и вшестером мы проведем целый месяц. Внутри – двухъярусные кровати, стол со скамьями и мокрая камера, которая служит одновременно ванной комнатой, складом снаряжения и капсулой для транспортировки. Пищу, лекарство и чистое белье нам будут передавать через маленький шлюз, когда установится постоянное давление. Камбуз судна не так далеко, поэтому еда будет прибывать к нам еще горячей. Дышать мы будем не воздухом, а смесью гелия и кислорода, поэтому, возможно, это мои последние слова, которые вы поймете без субтитров.

– Я тебя и сейчас не понимаю, – говорит Майк. – Этот твой каджунский говор, Брук. Нельзя вывезти Луизиану из девушки.

Я не обращаю на него внимания. Майк иногда производит угрожающее впечатление, но вообще-то он милашка.

– Наша шестерка будет жить, есть и спать здесь, в этой крошечной капсуле на корабле, – продолжаю я. – В общей комнате есть небольшие иллюминаторы, через которые операторы систем жизнеобеспечения и их помощники смогут наблюдать за нами, а мы – за ними. В Штатах помощников называют Бетти. Они остаются на судне, пока мы вшестером каждый день поднимаемся и опускаемся, чтобы работать на дне. Нас ждут попарные смены, каждая длится восемь часов, из которых шесть внизу. Мы будем есть и спать в камере на судне и каждый день в колоколе спускаться на грунт.

Я останавливаю запись. «Дип Топаз» покачивается на волнах, но мы в центре судна, и здесь это ощущается не так сильно. Снаружи грузового шлюза из толстой стали беспорядочно свалены мешки. На каждом написано имя.

Джамбо – или, как его зовут на самом деле, Гэри Питчард, бывший водолаз-подрывник военно-морского флота, – самый старший в нашей команде. Вместе с Пакетиком он единственный не белый водолаз, ныне работающий в Северном море. Любитель бега по пересеченной местности и отличный повар, Джамбо – наш опытный старейшина. Его темно-зеленый вещмешок и ноутбук потрепаны не меньше хозяина.

Майк Эллиот, отставной «морской котик», страстный автолюбитель и фанат калистеники, обожает «Корветы» и мотоциклы. У него спортивная сумка, а прозвища нет. Думаю, никто не смог его придумать. Я виделась с его многолетней подружкой, Эмили, образованным британским архитектором, и она мне очень понравилась. Вместе они отнюдь не выглядят идеальной парой, но как-то справляются. Как и многие в нашей профессии, Майк лишился кончика большого пальца левой руки.

Спок, тихий семьянин с необычной прической, всегда сдержан; отсюда и кличка. Даже сумка у него незапоминающаяся – мягкая, серая, фирмы «Пума». Спок обладает телосложением квотербека НФЛ, но, несмотря на это, показуха ему не свойственна. Однажды он отказался от хорошо оплачиваемого погружения в Средиземном море, потому что его дочке нужно было удалить аденоиды. Не знаю, кто еще из водолазов принял бы такое решение.

Андре, жилистый спец по сварке, бывший игрок в регби и нынешний – в карты, почти ровесник Джамбо, но мудрости ему недостает. Его сумка – из дорогой коричневой кожи, но он настолько высокий, что его вечно дразнят – мол, в его руках она выглядит как кошелек. Андре частенько цитирует сразу по несколько строк из шекспировских пьес. Когда голос искажен гелием, это звучит весьма своеобразно. А еще – заразительно.

Пакетик – или, если верить ярлычку на сумке, Джавад Ассар, – пока что тайна. Это всего лишь вторая его работа с насыщением, и он привез с собой новенький рюкзак, который, как это часто бывает у новичков, значительно больше, чем сумки всех остальных.

Он пока не осознал, насколько тесные и аскетичные условия нас ждут.

Колокол – это капсула поменьше, которая функционирует с тем же давлением, что в барокамере и на дне. Он соединяется с коротким туннелем над мокрой камерой и поднимается, перемещается и опускается через колодец судна на стальных тросах. Мы проверяем оборудование, изучаем пуповины и резервные газовые баллоны. Встав кругом, мы вытягиваем соломинки, чтобы определить, кто займет нижние койки. Нервы шалят от предвкушения и страха. Я, естественно, вытаскиваю короткую. Меня ждет верхняя койка, а значит, меньше пространства и возможности уединиться. Парни расходятся и занимаются тем, что успеют сделать за оставшиеся пять минут до нашего заключения в барокамере. Андре выкурит последнюю сигарету. Джамбо наверняка позвонит подружке попрощаться. Майк будет стоять на палубе и в последний раз за следующие четыре недели вдыхать свежий воздух – да, в общем-то любой, и сделает пару упражнений. Понятия не имею, чем занимается Спок. Я проверяю шлем в последний раз и пишу Джилли, моей невестке из Хэрроугейта.

Джилли отвечает моментально. Сколько бы ни прошло лет, она каждый раз переживает за меня.

Пакетик первым забирается в камеру, и мы по цепочке передаем ему сумки, сетчатые гамаки для колокола и водонепроницаемые несессеры. На мне толстовка, тренировочные штаны и шлепанцы, потому что я знаю, что ждет впереди. Захожу последней и скольжу сквозь шлюз с двумя наволочками в руке: с Человеком-пауком с кровати Генри и белой в синюю полоску от Лоры Эшли^[2] с постели Лизы.

Оператор спрашивает:

– Все внутри?

– Все внутри, – отвечаю я.

– Увидимся через месяц.

Металлический лязг.

Шлюз закрывается.

Глава 2

Джамбо, щеголяющий в кипенно-белых носках и шлепанцах «Рибок», стискивает стальные поручни и ступней давит на шлюз.

Люк задраен.

Продувка – нагнетание давления в камере – начинается.

Наш дом на следующие четыре недели, чем-то напоминающий маленькую подводную лодку, помещение размером с совмещенный санузел, начинает шипеть и скрипеть. На посту управления нам постепенно повышают давление. Азот, главная причина кессонки, изгоняется и постепенно заменяется другим инертным газом, гелием. Койки не заправлены. Оператор системы жизнеобеспечения, которого я впервые увидела час назад, обходит барокамеру, проверяя ее на предмет протечек. Стоит ему убедиться, что все хорошо, как давление продолжает нарастать.

Десять метров.

– Все хорошо, ребята? – спрашивает Халвор с поста управления. Его узнаваемый голос передается с микрофона на наш встроенный интерком. Нас он сможет услышать благодаря такому же микрофону и декорректору.

– Да, босс, – отвечает Джамбо. Он говорит за всех не потому, что мы выбрали его лидером, или из-за того, что официально он старше остальных. Просто для него естественно ответить.

Мы заправляем койки. Один из ключевых принципов для водолазов – оставь все, как было. Во многом мы живем по смягченному военному кодексу. Говорим «Прием», «Отбой» и «Так точно», по крайней мере, когда не находимся лицом к лицу. Многим из нас нужно сбросить давление, уж простите за каламбур, в течение пары дней перед тем, как мы вернемся к родным после месяца работы. Нелегко неделями подряд изъясняться военными аббревиатурами, а потом вернуться к полноценной гражданской жизни и болтать об отношениях, эмоциях и школьных забегах. Переходный период может быть неприятным для всех участников.

Пятьдесят метров.

Мы по-прежнему на борту судна, но живем не так, как остальная команда.

Ответственный за газ знает, что торопиться не стоит, иначе он сварит нас живьем. Думаю, не только мне снятся кошмары об огромной вышедшей из-под контроля скороварке. Показания настенного датчика подскакивают, и мы достигаем температуры, с которой обычно сталкиваешься, покинув кондиционированное пространство самолета и сойдя с трапа в тропической стране. Порыв жара и влажности из открытых дверей. Моментальная перемена.

Раздается громкий хлопок, и Пакетик делает два шага к своей полке.

Бутылка с шампунем взорвалась и залила постельное белье.

– Грубая ошибка, Пакетик, дружок, – говорит Андре, потянувшись, чтобы дотронуться до потолка.

– Приберись, – добавляет Спок, выражение его лица не меняется.

– Со мной такое тоже однажды случилось, – произносит Джамбо, ухмыляясь, у него на щеке капля шампуня. – Второй раз не попадаешься. Открывай все бутылочки заранее, капитан.

Нелегко застилать постель, когда по бокам от тебя тем же заняты крупные мужчины. Условия у нас теснее, чем у подводников, теснее, чем у любовников в капсульном отеле в Токио. Но все же нам удается обитать в этом пространстве. Мы точно знаем, сколько места занимает каждый, и редко сталкиваемся друг с другом. Это похоже на балет «синих воротничков», необычный танец, исполняемый сварщиками и бывшими военными водолазами, каждому из которых не терпится создать себе личное пространство.

Пакетик сидит на жесткой скамье за пределами спальной зоны и обмахивается синим полотенцем, чтобы на лицо попал свежий воздух. Не воздух, уже нет. Газ. Мы дышим гелиоксом, смесью гелия и кислорода, насыщая им ткани наших тел, и с этого момента, благодаря нашим искаженным высоким голосам, все, что я смогу записать на камеру «Сони», потребует субтитров.

Я смотрю на Пакетика и показываю ему большой палец; он отвечает тем же. На предплечье у него выгоревшая татуировка. Мне стоит присматривать за этим юным водолазом. Я хочу спросить, как прошло его первое погружение, где он работал и с кем, но сейчас лишнее внимание ему не нужно. Пакетик должен сосредоточиться на том, чтобы удержаться от невыносимого желания поддаться панике и схватиться за рукоятку шлюза.

Показатели датчика поднимаются не так уж плавно. Иголка застывает на мгновение, показывая, что давление растет, и я по глазам Пакетика вижу, что он борется с животным инстинктом выживания, который хорошо мне знаком, пусть я и научилась его подавлять.

В таких условиях даже самый закаленный и спокойный профессионал может моментально потерять контроль.

Майк сидит напротив Пакетика и читает журнал «Американское железо». Он медленно и методично изучает статью о мотоциклетных гонках в Красных скалах Юты, держа журнал на вытянутой руке. Однажды на суше я заметила его в очках для чтения, и он тут же их снял. Пот капает с кончика его носа, Майк вытирает его каплю со столика из нержавеющей стали с помощью бумажной салфетки и антибактериального спрея, – машинально, почти рефлекторно, – а затем помещает скомканную бумажку в прозрачный пакет, свисающий с крюка на изогнутой металлической стене. Развел бардак – немедленно приберись. Бактерии молниеносно размножаются в этих влажных смрадных условиях. Каждый из нас страдал от ушной гнили или грибка стопы. Серьезные инфекции распространяются с ужасающей скоростью. Микробы расползаются. Они приумножаются и мутируют. Шесть человек может за несколько часов погибнуть в такой замкнутой безвоздушной камере. Майк это знает. Как и все мы.

– Всем удобно? – спрашивает Дункан через интерком на стене. Он наш шотландский руководитель, босс Халвора, который следит за нами с пункта управления.

– Да, – отвечает Майк. – Все хорошо, шеф.

Датчик давления показывает шестьдесят метров, и я каждые пару минут вытираю пот с лица. Все койки заправлены, стальной столик разложен на максимальную длину. Он покрыт газетами, моими и Спока. Это одна из множества вещей, с которыми нам помогают операторы. Они заряжают наши МР3-плееры, приносят нам что-нибудь почитать и кормят нас. Удовлетворяют любой каприз. Некоторые из них шутят, что мы ленивые, но большинство не обменяли бы свободу и свежий воздух на наше влажное заключение. Мы во всем полагаемся на них и на остальную команду снаружи. Если бы им захотелось, они могли бы сварить нас заживо, заморозить до смерти, уморить голодом и убить газом. В какой-то степени все это похоже на научный эксперимент, вышедший из-под контроля: мы ничем не управляем, а список способов, которыми они могли бы причинить нам вред, если бы захотели, чрезвычайно велик. В основе лежит фундаментальный дисбаланс, и единственная причина, по которой мы на него соглашаемся, – это деньги.

Нам, понимаете ли, отлично платят. Это единственный ручной труд, который оплачивается настолько высоко. Несмотря на это, большинство водолазов на насыщении, или крыс, как нас иногда называют, не становятся богачами, потому что, подобно пиратам, морякам и другим авантюристам, мы склонны проживать каждый день как последний. Потому что, как говорила моя матушка из Флориды, «Однажды, милая, день и правда будет последним».

Наш дом круглый, словно бочка с пропаном. Стены того самого серо-бежевого цвета, которым отличаются психиатрические больницы и морги. Институциональный сежевый; все поверхности моющиеся.

Пакетик поворачивается к Майку с таким видом, словно десять минут набирался смелости, и спрашивает:

– Ты был «морским котиком»?

Майк не отвлекается от журнала о мотоциклах:

– Никем я не был, сынок.

– Что? – говорит Пакетик.

Майк знает, что юный водолаз с трудом его поймет, учитывая тот объем гелия, который мы сейчас вдыхаем. Мультяшным голосам тоже нужно акклиматизироваться. Датчик на стене показывает семьдесят метров. Майк повторяет, на этот раз медленнее:

– Я сказал «никем я не был».

Пакетик не знает, куда девать глаза после этого ответа.

Я иду к своей койке.

Полтора шага.

На ближайший месяц это будет мое единственное личное пространство, да и то это преувеличение. У меня есть тонкий матрас, подушка и синяя простыня. Занавеска. Другая койка – Джамбо, аккурат под моей, украшенная маленьким флажком футбольного клуба «Ливерпуль» и фотографией его семьи. Моя постель нависает над его, прикрепленная стальными цепями к потолку. Гнезда для наушников и место для книги. Если нам захочется посмотреть телевизор, то это придется делать через крошечное отверстие, прижавшись друг к другу. Когда я лежу, то могу вытянуться так, что сумею прикоснуться к каждой койке. Это попросту нелепо. Дома, в нашей сонной деревушке к северу от Хэрроугейта, графство Йоркшир, моя спальня в четыре или пять раз больше всей этой камеры. Мы со Стивом специально ее так спроектировали: чтобы было много воздуха и света. Для себя он построил еще и небольшую бревенчатую хижину с зеленой крышей – что-то вроде кабинета, где он сможет чинить и обслуживать наручные часы. Он выбрал древесину для пола в доме, а я выбрала обои.

Здесь, когда я лежу, моя ступня почти касается Пакетика, сидящего на скамье и вытирающего лицо.

Я достаю камеру и начинаю запись.

– Три койки в форме буквы «П». Шесть постелей. Нижние койки, доставшиеся Споку и Андре, прикрывают шлюз, через который мы сюда вошли. У Андре с собой крем для рук и очки для чтения, потому что он стареет.

Я поворачиваю камеру в другую сторону, к нашему жилому пространству.

– Вот и все.

Голос у меня писклявый; я не могу ничего с этим поделать. Лиза называет его «креветочным», а Генри считает, что я говорю как Дональд Дак. Внезапно я ощущаю такую тоску по ним, что становится больно. Щипаю себя за нос и объясняю в камеру, как продувать пазухи.

– Скамья слева, скамья справа, столик в центре. Обычно мы складываем его так, чтобы в центре камеры оставалась только одна секция. Его можно увеличить, когда мы садимся есть.

– Счастливые семьи, – говорит Спок, его глаза как всегда пусты. Я слышала, что некоторые из его коллег ощущали себя чрезвычайно неуютно рядом с ним, пока не прошли вместе несколько погружений. После этого они осознавали, что он не только стабилен, надежен и спокоен под давлением, но еще и является одним из самых физически сильных – и честных – водолазов, с которыми им приходилось работать. Сейчас он читает «Файненшл Таймс».

– Посоветуешь, куда инвестировать? – спрашиваю я.

Он смотрит наверх, почесывает черные волосы и отвечает:

– Покупай нефть.

Вот почему мы здесь. Нефть – причина того, почему наше СОВР с девяноста членами команды на борту, чье содержание обходится в сотни тысяч фунтов в день, движется к северу от Чертовой дыры на месячную морскую вахту. Мы здесь, потому что нефть должна качаться. Мы подчиняемся Халвору, нашему руководителю, хотя Джамбо и Майк могут оспорить это заявление, а он подчиняется Дункану и ночному суперинтенданту – довольно противоречивой фигуре в нашей области. Те же, в свою очередь, отвечают перед операционным менеджером. В конечном счете, так или иначе, все отчитываются перед нефтяной компанией и ее акционерами.

Джамбо смотрит на Пакетика и спрашивает:

– Держишься, пацан?

Пакетик кивает.

– Уверен? Говори, если поплохеет. У нас тут секретов нет.

Джамбо не напоминает ему, что нужно продолжать продуваться, шевеля челюстью, пока в ушах не защелкает, потому что это звучало бы снисходительно. Вместо этого Джамбо сам начинает продувку, невзначай демонстрируя это Пакетику, и тот понимает намек. Обучение без слов. С одной стороны, причина в том, что Джамбо – честный малый, отеческая фигура и добрый человек, а с другой – в том, что Пакетик в нашем мире пока новичок, а он сам – очень опытный коммерческий водолаз, который много лет учился тому, что умеет теперь. Погружение с насыщением – это вершина водолазной индустрии, которой достигают лишь несколько десятков человек в год. Мне пришлось целых восемь лет погружаться на обогащенном воздухе, собирать все свои дипломы и сертификаты, все бумажки, прежде чем мою кандидатуру в принципе стали бы рассматривать. Погружение на обогащенном воздухе (когда дышишь именно воздухом, а не особой смесью газов) – это тоже коммерческая работа, непростая, но не настолько суровая и хорошо оплачиваемая, как наша. У меня это заняло столько времени, потому что не все были готовы запереть женщину в барокамере. Большинство раздражала сама мысль об этом.

По сей день нас в профессии чрезвычайно мало.

Я смотрю на то, как Джамбо продолжает следить за нашим новым товарищем, новым братом. Он задает ему вопросы и смеется над его шутками.

На подушке две наволочки сразу. Я могу лечь после тяжелого погружения, душа и еды, а потом уснуть, вдыхая запах моих детей. Благодаря этому мне удастся пережить тяжелые времена, а когда работаешь в море, их не миновать.

Я прикрепляю фото детей к изогнутой металлической стене с помощью магнитов, затем добавляю наш со Стивом совместный снимок в Риме, его загорелая рука обнимает меня за плечи. Мы помогаем друг другу преодолевать неизбежные жизненные трудности. Я даже не думала, что встречу такого мужчину, как он. Я практически сдалась.

Халвор объявляет:

– Продувка окончена. Все хорошо себя чувствуют?

Майк отвечает за нас:

– Все в норме.

Впереди двенадцать часов хода, прежде чем мы достигнем нашей безликой цели: набора координат, которые показывают, что мы находимся примерно в ста метрах над определенным коллектором.

– Меню на подходе, – раздается из интеркома на стене.

Я подхожу и открываю то, что мы называем медшлюзом. В девяноста девяти случаях из ста он используется для передачи горячей воды или свежепостиранных футболок, а не чего-либо медицинского, но мы продолжаем так его называть. Это небольшой шлюз, через который можно передавать предметы после того, как давление установлено. Я открываю люк и достаю карточку с меню.

Джамбо забирает ее у меня и с сильным шотландским акцентом, который из-за влияния гелия делает его речь еще более непонятной, объявляет:

– Булочки. Говяжий стейк. Бедро цыпленка. Запеченная пикша. Стандартные соусы. Фруктовый салат. Сыр и крекеры. Шоколадный бисквит.

Каждый из нас говорит, что хочет на ужин, и он делает пометки карандашом. Сжимает его изящно, словно упражняется в каллиграфии. Этот процесс будет повторяться несколько раз в день в течение следующих недель.

Я предполагаю, что во время работы съедаю пять или шесть тысяч калорий в день – и эта цифра в два раза больше той, в которую укладывается мое питание дома.

Температура примерно девяносто градусов, как в прохладный вечер на озере Чарльз двадцать лет назад. Я сидела среди кипарисовых пней на берегу Контрабандной протоки с упаковкой пива и переносным радио, слушала станцию KBYS и мечтала о том, какой могла бы быть карьера успешного водолаза.

Я и представить себе не могла свою нынешнюю жизнь.

Еда поступает к нам час спустя, в контейнерах из алюминиевой фольги с картонными крышками. Мы едим плечом к плечу. Джамбо, самый небольшой из нас, потом Спок, Майк, Пакетик, Андре и я. У каждого из нас своя баночка с витаминами и заранее выбранный острый соус. Гелий, которым мы дышим, оказывает на тебя физиологический эффект, и он заключается не только в мультяшном голосе. Первое: у нас плохо с терморегуляцией. Нам нужно, чтобы в камере было тесно и жарко, иначе мы замерзнем. Второе: по каким-то странным причинам мы плохо чувствуем вкус. Чтобы побороть это, мы создали неофициальный клуб любителей острых соусов.

– Снова «Хот Гейтор»? – спрашивает Майк, щурясь на мою бутылочку.

– Обижаешь, – отвечаю я. – Он в прошлом. Не острота, а одно название.

– Огненный атомный соус от Рэя Шеклза? – интересуется он, его голос звучит глубже, чем у остальных, толстые вены на руках и предплечьях ярко очерчены.

Я качаю головой:

– Рэй Шеклз? Для любителей. У меня тут экстракт крови сатаны. Настоящее ракетное топливо.

Мы вытряхиваем соусы из бутылочек на нашу безвкусную еду. Я не имею в виду, что все британские блюда такие, хотя порой это правда. Я к тому, что под давлением для нас еда не имеет вкуса.

Каждый из нас принимает душ, потому что в настолько тесном помещении есть неписаное правило: никаких телесных запахов. Иногда ты оказываешься среди людей, которые не в курсе этого, но, к счастью, нашей команды это не касается.

Я нажимаю на запись и говорю:

– Ванная. Давайте я покажу.

Я беру два полотенца и захожу в мокрую камеру, также известную как переходная камера, или ПК для краткости.

– Мокрая камера – это отсек между барокамерой и колоколом. Здесь мы надеваем снаряжение, а еще моемся и ходим в туалет.

Я показываю на унитаз из нержавейки.

– Парни запросят воду, помоются, вытрутся и вернутся обратно, обернув полотенце вокруг бедер. Для меня все не так просто, но я разработала свой способ. Стратегически расположив одно полотенце вот здесь, я могу быть уверена, что никто из Бетти не будет на меня глазеть. Это против правил, но пока никто не жаловался. Затем я запрашиваю воду. Ее подают. Я быстро моюсь, вытираюсь, надеваю треники и футболку и возвращаюсь.

Никто не знает, как быть женщиной, когда ты водолаз на насыщении. Черт, как быть здесь мужчиной, тоже никто не знает. Это одна из причин, по которой я все записываю, хотя и не рассказала об этом парням. Хочу, чтобы в нашей профессии было больше женщин. Я бы хотела успеть пару раз погрузиться с крутыми специалистками до того, как выйду на пенсию.

Пол камеры скрипит.

Системы жизнеобеспечения гудят, пока мириады труб и каналов несут газы к нам или от нас. Мы должны верить в то, что ребята снаружи не перепутают направление.

Смены расписаны, и я узнаю, что выйду первой в четыре утра, с Андре в качестве беллмана. Я рада тому, что сбегу отсюда, смогу потянуться, изучить морское дно, поплавать и прогуляться. Он наверняка еще сильнее меня хочет потянуться, потому что здесь не может даже выпрямиться во весь рост.

Свет гаснет, и болтовня стихает.

Занавески задернуты.

Мы стараемся отдыхать и спать, когда можем. То есть большую часть времени.

Я смотрю на фото на стене и прижимаюсь к подушке, погружаясь в два чудесных запаха: тонкие, почти незаметные, но тем не менее успокаивающие меня. Я начинаю засыпать, в мыслях – лица и голоса моих детей.

А потом, когда мой разум отключается и наполняется снами, раздается пронзительный сигнал тревоги.

– К шлюпке, немедленно.

Глава 3

Мы пробираемся в переходную камеру. Все знают, что это учения, пусть и начавшиеся очень не вовремя. И все же я вижу тревогу, отпечатавшуюся на одурманенных сном лицах остальных. Забираться в гипербарическую спасательную шлюпку непросто даже на тренировке, и воображение пытается разыграться во всех возможных направлениях.

– Лучше бы три часа назад все это устроили, – бормочет Майк, сжимая и разжимая кулаки.

Из интеркома не доносится ни звука.

– Я уже успел отключиться, – говорит Джамбо. – Мне нужен сон для красоты.

– Для красоты тебе нужна кома, – откликается Андре.

– Два развода, и это не предел, – отвечает Джамбо. – Тебе бы тоже не помешало.

Я раздумываю, не заснять ли учения, но понимаю, что это будет невозможно из-за того, что нам предстоит сделать дальше.

Нужно открыть шлюз на потолке и по очереди взобраться по трапу в изогнутый стальной ствол, своего рода вертикальный туннель, – и все это под одним и тем же давлением, на нашей рабочей глубине, поднимаясь все выше и выше, пока мы не достигнем спасательной шлюпки. Шесть червяков, ползущих по узкой трубке. Когда мы оказываемся в шлюпке, между нами не остается пространства. И воздуха. Мое плечо впивается в твердую спину Спока, а на мою ногу давит костлявое бедро Андре. Сардины в герметичной консервной банке. Мы стоим прямо, насколько это возможно, пока суперинтендант все проверяет. Мой рост пять и восемь, и то голову приходится пригнуть, так что для Майка и Спока дела обстоят еще хуже, а Андре и вовсе согнулся в три погибели. Неприятное дыхание: выдохи мужчин, которые засыпали на ходу, забираясь сюда.

Я замедляю собственное дыхание. Один из простых, но жизненно важных девизов водолазов на глубине: никогда не лезь вперед шлема. Таких фразочек-мантр предостаточно. Запаникуешь, умрешь. Поверхности не существует. Колокол – единственная надежда. Оставь все как было. Доверяй не инстинктам, а навыкам.

– По-моему, чудесная прогулка, – говорит Джамбо, ухмыляясь, его писклявый голос почти не разобрать. – Тебе нравится, Пакетик, сынок?

– Бывало и хуже, – отвечает Пакетик, изо всех сил пытаясь покрасоваться.

– Почему тебя называют Пакетиком?

– Мы это обсуждали.

– Но ведь мне ты не говорил.

– Что?

– Мне не сказал, говорю.

Пакетик кивает. Он родился в Британии, но его родители курды.

– Когда я работал в Красном море, оставил пакетик в чашке, а потом так чай и выпил. Кличка прилипла.

Неудивительно. В прошлом году я познакомилась с бывшим водолазом по кличке Арахис, который подавился орешком еще в 1973-м. Тридцать лет он провел с этим прозвищем.

Проверки с пункта управления продолжаются.

– Все в норме? – спрашивает Джамбо.

Мы киваем и утвердительно кряхтим.

Какой бы пугающей ни была эта так называемая спасательная шлюпка, водолазы постарше помнят времена, когда ее у нас не было. Я слышала столько баек. Не люблю их рассказывать, пока нахожусь в «баке», как мы называем это между собой, но периодически они всплывают в разговоре. СОВР тонут во время бурь. Экипаж судна покидает его на собственных шлюпках, но если гипербарических нет, у водолазов в барокамере нет шанса выбраться. Они наблюдают за тем, как корабль тонет, и ощущают это. Принимают свою судьбу, я бы сказала, потому что иного выбора нет. Операторы будут, сколько сумеют, сновать вокруг барокамеры или камер, обезумевшие и обеспокоенные. Водолазам могут сообщить об их судьбе – или оставить их на ее произвол. Сигналы тревоги и сирены. Удручающий приказ «Покинуть судно».

Но опять же, у водолазов такого варианта нет. У нас вообще нет вариантов. Если кто-то откроет шлюз, мы моментально погибнем. Превратитесь в клубничный джем, как это называл мой первый суперинтендант. Так что водолазы ждут. Голоса перестают звучать из интеркома. Стопки полотенец и простыней снаружи камеры начинают падать в тот момент, когда судно переворачивается, это видно сквозь крошечные окошки. Возможно, водолазы наблюдают за тем, как морская вода заливает палубу и трапы, поднимается вокруг изогнутых стен барокамеры. Может отключиться электричество. Полная и абсолютная темнота. Шесть водолазов произносят последние слова и думают последние мысли. Если дно глубже, чем давление, под которым они находились, шлюзы выбьет, и все шестеро утонут. Если люки выдержат, водолазы умрут от гипотермии.

Такой была судьба множества храбрых водолазов до нас.

В наши дни в случае бедствия наша судьба будет иной, но такой же страшной. Кто-то скажет, даже хуже. Мы будем пристегнуты к узким жестким сиденьям. Каждый на шлюпке такого размера будет страдать от морской болезни. Здесь нет туалета или раковины. Мы вшестером будем блевать и мочиться, или кое-что похуже, в герметичной камере, обездвиженные. Мы будем обезвожены и потеряны. Ни окон, ни помощи, ни поста управления – никто не даст нам воды, одеял или ответов, никто снаружи не свяжется с нами. Мы будем предоставлены сами себе. А потом, если нас случайно найдут не те люди, люди, которые не понимают законов давления, те, чей порыв будет, несмотря на все предостерегающие знаки, которые нанесены на шлюпку снаружи, открыть шлюз и помочь выжившим водолазам, которые будут протестовать писклявыми голосами... Что ж, они убьют нас – и могут сами пострадать в процессе.

Мы сидим слишком близко.

Мы дышим тем же газом, который выдохнули.

Погружения с насыщением, несмотря на очевидные риски, статистически более безопасны, чем плавание с аквалангом, подводное или пещерное. После «Пайпер Альфа» вся нефтяная промышленность Северного моря обновила протоколы безопасности и оборудование.

Я не могу дождаться, когда нас выпустят. Наша барокамера тесная, но к ней я привыкла. Там хотя бы есть окна. На этой шлюпке – ничего похожего.

Стальной гроб.

– Учения окончены. Спасибо, парни.

Я не против, когда меня тоже так называют. На самом деле мне это даже нравится. Мы спускаемся по тому же трапу, протискиваемся через металлическую трубу обратно в мокрую камеру. С моего лица капает пот.

Мы ложимся на койки, не произнося ни слова.

На стене над моей головой написано «Драсс», это итальянская компания, которая произвела эту систему. Я снова говорю спокойной ночи моим прекрасным детям и любимому мужу, а потом отворачиваюсь к изогнутому металлу и, словно выходя из колокола на глубину, пытаюсь сбежать из замкнутого пространства в собственный разум.

Моя койка не успела остыть за время учений. Мы ведем в чем-то монашескую жизнь, хотя большинство из нас далеки от монахов настолько, насколько это возможно. Здесь не ловит телефон. Вайфай для ноутбуков в лучшем случае плохой, а частенько его вообще нет. Есть гнездо для наушников, через которое можно слушать музыку, но так бывает не в каждой системе. У нас есть проводной телефон, но большинство водолазов им не пользуются, поскольку наши друзья и родные не могут ни слова разобрать из нашей речи. В последний раз, когда я звонила Стиву из барокамеры на десятую годовщину нашей свадьбы, он так и не понял, что я говорила, и звонок расстроил нас обоих. Понадобился почти час медитации в стиле Джилл, прежде чем я смогла отправиться домой. Поэтому на протяжении долгих периодов каждой вахты мы молчим. Бак – это место для размышлений, работы и сна.

Суставы болят от давления и гелия. Но, что очень важно, пазухи не заложило. Дело в том, что перепады давления воздействуют на любой замкнутый воздушный карман, вызывая повреждения тканей. Мы должны избегать подобной баротравмы любой ценой. Вот почему уши и пазухи – ключ к успешной карьере водолаза.

Я знаю, что побудка в четыре. Мне отчаянно нужно поспать, но я не могу перестать думать о шлюпке. Мы все кого-то потеряли. Таково наше ремесло. Джамбо был на Фолклендах и потерял больше близких, чем мы все, вместе взятые.

Однажды я спросила его, страдает ли он ПТСР.

С горящими глазами он велел мне больше никогда и никому не задавать такие вопросы, пока мы в море.

Глава 4

– Так, сейчас четыре утра и начинается ваша смена, – говорит Малколм, довольно гнусавый ночной суперинтендант. – Мне передали, что завтрак скоро будет. Отбой.

Малколм попал под служебное расследование с десяток лет назад после инцидента с перепутанными газовыми смесями в норвежских водах. Его в итоге оправдали, но шлейф того происшествия, справедливо это или нет, продолжает за ним тянуться.

Я разминаю мышцы и слезаю с койки, стараясь не делать внезапных движений, которые могли бы разбудить Джамбо, спящего подо мной, или кого-то еще из тех, кто лежит в паре дюймов. Андре уже отодвигает занавеску в сторону, собираясь зайти в жилое пространство. Он склоняет голову, чтобы не задевать потолок. Я потираю глаза подушечками пальцев и следую за ним.

Желтый свет жесток, и Андре под его лучами выглядит хуже. Он кажется изможденным, и, скорее всего, я смотрюсь не лучше. Гелиокс давит на легкие. Можно подумать, что в это безбожно раннее время я мечтаю вернуться в постель, но на самом деле мне больше всего хочется забраться в колокол и сбежать из тесной барокамеры. Я жажду пройтись по дну, поплавать и сделать сальто на грунте.

Я с нетерпением жду, когда окажусь там в одиночестве.

Мы открываем медшлюз и достаем контейнеры из фольги и чайные баночки из нержавейки. Свежее молоко и вкуснейший ледяной сок с мякотью. Еда важна, это не только топливо, но и способ нас подбодрить. Большая часть работы внешней команды направлена на то, чтобы поддерживать в нас боевой дух. Вкусная еда подается горячей. Водолазные костюмы – идеально сухими. Музыка и новости через наушники; футбольные матчи на экране через крошечное окошко. Письма из дома и свежие газеты с журналами. А еще то, чем мы сами себя обеспечиваем: черный юмор, дикие байки, болтовня и дружба.

Все это, чтобы оставаться в балансе.

Разложив столик, мы сразу же начинаем есть, потому что до работы остался всего час. Я спокойно поглощаю хлопья с отрубями и рулет с беконом, затем ем фруктовый салат и два обычных йогурта. Андре жует сэндвич с колбасками вместе с «Олл-Брэн» и яичницей-болтуньей. Нам нужна энергия. А еще нам требуются отруби, потому что, как красноречиво выразился многоопытный канадец на моем первом погружении, «Самый ценный навык любого глубоководного водолаза – способность какать по команде». Он имел в виду, что мочиться на работе мы можем, когда захотим – и, насколько мне известно, это единственная профессия, в которой такое поведение допускается, – но вот все остальное на глубине тяжко. Реально, но очень неприятно.

Андре первым ступает в переходную камеру, пока я в последний раз проверяю наши разнарядки. Потом я помещаю грязные пластиковые стаканчики в прозрачный пакет, использованные контейнеры – в медшлюз и тщательно протираю все поверхности. Мы не можем здесь заболеть. Нужно делать все, что в наших силах, чтобы снизить риск инфекции или расстройства.

Появляется Андре в своем комбинезоне размера XL и подвеске. Сегодня он не станет погружаться, если только не случится что-то непредвиденное. В качестве беллмана он отвечает за пуповину, по которой мне поступает горячая вода – в достаточном количестве, я не хочу покипятиться на морском дне, – и стоит на стреме. На самом деле он будет поглядывать на датчики и во время моего нахождения на рабочей площадке прочитает примерно половину книги в мягкой обложке, сидя в веревочном гамаке над открытым люком. Шесть часов – это слишком долгий срок, чтобы провести его в колоколе размером с небольшой лифт, набитый трубками и снаряжением, с дырой в основании, которая выходит прямо в темные глубины океана.

Мы почти ничего друг другу не говорим, потому что Андре по утрам может быть угрюмым. Я не снимала его за завтраком, но спрашиваю:

– Ты не против, если я присоединюсь к тебе на проверке колокола, чтобы все заснять?

– А они не возражают? – отвечает он вопросом.

Андре имеет в виду Халвора и суперинтенданта.

– Нет.

На самом деле я понятия не имею, что они думают. Обычно беллман заканчивает проверку до того, как водолаз – или команда – присоединяются к нему в колоколе.

Андре вздыхает:

– Ладно уж.

Я задерживаюсь в переходной камере, чтобы протереть лицо и почистить зубы. Для включения воды в маленькой стальной раковине нужна помощь снаружи. Спустить в туалете – проблема похлеще: это шесть этапов, с использованием множества клапанов. Это слабое место в системе барокамеры, одно из многих.

Я смываю все с помощью шланга. Оставь все как было. Чистота и безопасность. Будь внимательна. Не торопись. Не паникуй. Думай.

Мантры для выживания.

Я надеваю тренировочные штаны и кофту с длинным рукавом, а сверху – комбинезон для погружений и веллингтоны. Натягиваю подвеску и с помощью альпинистских карабинов прикрепляю гаечные ключи и нож. Затем открываю дверь Андре, и мы проверяем снарягу друг друга, пока не слышим слова «Колокол на месте» от Халвора через интерком. Это самое слабое место в любой системе погружения, мы оба это знаем. Колокол закреплен на нашей переходной камере с помощью короткого куска трубы у нас над головами: по сути, это металлический туннель длиной около трех футов. Герметичность обеспечивается резиновым уплотнительным кольцом. Наши жизни и жизни тех, кто может находиться снаружи камеры, зависят от него.

Мы открываем люк.

Глава 5

Вы бы удивились или были разочарованы количеством ржавчины. Морская вода поглощает все металлическое. У всего в море есть свой срок годности, и у нас шестерых тоже. Однажды я сравнивала рабочие части системы погружения с технологиями НАСА, оказавшимися на стройке 70-х годов.

Новейшие системы жизнеобеспечения и кувалды.

Андре взбирается на последнюю ступеньку трапа и подтягивается внутрь колокола с помощью веревки с узлами. После смены на морском дне нижняя часть колокола может быть затоплена, так как это помогает нам подняться, но сейчас подобное не предусмотрено. Рост Андре мешает ему. Я примерно на половину фута ниже, и даже мне кажется, что я заперта в холодильнике.

Закрепляю бутылку с водой и забираюсь по трапу следом. Хотелось бы заснять процесс, но я понимаю, что будет невозможно ровно удержать камеру во время подъема, и мне не хочется напрягать Андре, пока он на дежурстве. Ему будет чем себя занять.

Как только мы оба оказываемся внутри, стесненные условия из плохих превращаются в ужасные. Ржавый металл, множество датчиков давления, баллоны с газом, аптечки и пуповины, длинные и громоздкие, занимающие большую часть пространства даже в аккуратном свернутом виде, что само по себе является искусством. Джамбо и Майк любят работать вместе, и, поскольку у них очень конкретные понятия о чистоте в колоколе, мы предоставляем им право ее наводить. Я начинаю снимать, бормоча в камеру, что не стоит волноваться о следах любительского на вид ремонта изолентой. Все тщательно проверено и одобрено. Андре награждает меня обеспокоенным взглядом.

Мы все еще прикреплены к системе. Обычно внутри находится только беллман, проводящий проверку вместе с постом управления. Я молчу и снимаю, как он делает свою работу. Завтра он будет трудиться в воде, а я займу колокол.

Одна мокрая смена, одна сухая.

– Ты видел копию плана погружения? – спрашивает Халвор, медленно и четко. – Ты понял план погружения?

– Да, – отвечает Андре. Декорректор в пункте управления работает хорошо. У наших родных такого оборудования нет.

– Подтверди, что показания газоанализатора имеют зеленый статус.

– Подтверждаю.

– Системы оповещения работают?

– Да.

– Ты проверил лебедку для подъема водолаза?

– Да.

– Инструменты?

– Все хорошо.

– Пуповины?

– Все в норме, все в норме. Пуповины проверил. Проверка газа систем и готовности тоже завершена.

– Отлично, беллман. Мостик передает, готовность пятнадцать минут.

– Принято.

– Мы проверим подводные коммуникаторы, – говорит Халвор. Он произносит «в» как «ф».

Андре подключает устройство:

– Проверка, проверка.

– Слышу тебя громко и четко, – отвечает Халвор. – Повторяю, готовность пятнадцать минут.

Мы еще раз проверяем снаряжение, закрываем люк, и Андре подвешивает гамак. Он сплетен из тонкой веревки и довольно удобен. Особенно если сравнивать с положением стоя, расставив ноги по обе стороны водяного затвора, или сидеть на узкой скамье.

Балласт опускается сквозь колодец судна перед нами. Многотонный, выкрашенный в белый цвет кусок бетона, который находится в нескольких метрах над морским дном, стабилизирует колокол, пока мы работаем на глубине.

Андре выглядит спокойным. Я прикрепила камеру к стене колокола с помощью изоленты и шнурка, но он или не заметил, или ему все равно.

Мы начинаем погружаться в воду.

– Двадцать пять метров, – говорит Халвор через интерком.

Я сжимаю нос и продуваюсь, несмотря на то что изменения в давлении минимальны. Андре делает то же самое. Я надеваю свой желтый шлем, и это то еще зрелище, поскольку он весит столько же, сколько битком набитый чемодан. Андре помогает мне. Завтра я подсоблю ему, когда мы повторим эту операцию. Если вы думаете, что жить внутри барокамеры с пятью мужчинами – это кошмар клаустрофоба, то представьте, каково быть запертой в маленьком колоколе, который быстро опускается все глубже и глубже в ледяную морскую воду, и все это – пока вы пытаетесь втиснуть голову в тяжелый жесткий шлем.

– Пятьдесят метров.

Андре проверяет мою пуповину, фонарик, горячую воду, рацию. Он закрывает и закрепляет шлем. Тот не создан для ношения вне воды.

Он такой тяжелый, что может сломать вам шею.

– Семьдесят пять метров.

Я замедляю дыхание. Ощущаю невероятную толщу воды снаружи этих холодных металлических стен. Андре одет в практически точно такой же комбинезон, но держит шлем наготове на случай, если придется меня спасать. Мы направляемся к рабочей глубине. В некоторых зонах Северного моря она может быть примерно в два раза ниже, чем мы сейчас, что означает восемь или больше дней декомпрессии вместо четырех. Самый долгий период у меня был девять дней, и это, мягко говоря, стало психологическим и физическим испытанием.

– Сто метров, – говорит Халвор. – Все хорошо?

– Все хорошо, – отвечает Андре.

– Я вижу вас обоих ясно и четко. Так, беллман, открывай дверь.

Андрей открывает люк, и я смотрю вниз, на маленькую лужицу воды, заглядываю в глубину; вид, казалось бы, невозможный. Мы почти на дне, абсолютно сухие, и я мысленно готовлюсь войти в воду, погрузиться в небытие, надеясь, что обнаружу грунт на расстоянии в десять, а не тысячу метров.

– Когда поступит горячая вода, она может выходить, беллман, – говорит Халвор. – Проверь на протечки в процессе.

Я делаю глубокий вдох и спускаюсь на первую перекладину трапа.

Голова у меня сухая, а сапоги мокрые.

Я погружаюсь.

Глава 6

Невесомость.

Я карабкаюсь вниз по балласту и проверяю пуповину. Всегда проверяю пуповину. Для выживания она важна точно так же, как и анатомический канатик, в честь которого названа.

Я здесь для того, чтобы обслужить коллектор – конструкцию, в которой множество переходов соединяются в единый канал. Подводная нефтяная инфраструктура требует постоянного технического обслуживания. К счастью для нас, работа никогда не заканчивается.

– Переработка на все сто, – говорит Халвор через интерком в моем шлеме.

Он имеет в виду, что судно восстанавливает гелий, который я выдыхаю. Мне рассказывали, что этот газ стоит больше, чем десять баксов за вдох, так что его перерабатывают и закачивают обратно в барокамеру. Водолазы дышат без пузырьков. Мы ближе к морским обитателям, чем к людям.

– Подтверди отсутствие протечек, Первый.

– Подтверждаю.

– Продолжай, когда будешь готова. Отбой.

Я спрыгиваю с балласта и медленно плыву к морскому дну вниз. Губы растягиваются в улыбке. Свобода. Одиночество и открытое пространство. Неописуемая безмятежность. Я гребу руками, мягко, невесомо, опускаясь все ниже в толщу подводного царства.

Вода похожа на джин. Кристально чистая. Опустишься глубже, и станет темной. К югу отсюда, где течения сильные, словно подводный ветер, видимость падает до пары футов или меньше. Но в этом месте сегодня, хотя бы в эту секунду, я могу разглядеть неизведанный мир, простирающийся передо мной.

– Ты готова к рабочему утру, Брук?

– Всегда готова.

– Задание такое. Мы спускаем тебе трубу и коннектор, имей в виду. Прямо сейчас на лебедке. Отбой.

– Так точно.

Я прохожу по морскому дну, периодически глядя наверх в ожидании снаряжения. Прогулка. Воскресный променад, как однажды сказал мой муж. Когда ты занимаешься снорклингом в отпуске или плывешь в паре футов от поверхности воды в бассейне, подводный мир воспринимается не так. Я зависла в толще воды. Грациозна, как черноперая акула. Ладно, не настолько грациозна, но такой спокойной и расслабленной я не была с момента восхождения на СОВР в Абердине. Меня окружает пустота. Тысяча морских звезд – или, как мой младший сын их называет, звездочек – облепили коллектор размером с дом. Угри и обычные серые рыбы. Стайки мерцающих мальков. Я хожу вокруг, совершенно одна, и наблюдаю, как коннектор и катушка мягко падают на морское дно с лебедки наверху.

Перевернутое пространство.

Реальность жизни акванавта.

– Получила, – говорю я.

– Принято. Я четко и ясно вижу оборудование через камеру твоего шлема. Продолжай, когда будешь готова, первый.

Я подхожу, горячая вода разливается вдоль моих рук и ног, чтобы защитить тело от переохлаждения. Катушка может весить в два раза больше меня, но здесь, в воде, я с ней справлюсь. Для более тяжелых конструкций мне мог бы понадобиться подъемный мешок, но эту катушку я спокойно тащу к коллектору.

– Дыши ровнее, Первый.

– Так точно.

Я замедляюсь.

– Проверь, чтобы пуповина не обмоталась вокруг катушки. Не торопись.

Я не тороплюсь. Я провела здесь уже час, потому что на морском дне при постоянном давлении в десять атмосфер все требует гораздо больше времени. Я делаю передышку, а потом подтаскиваю катушку на оставшиеся метры. С каждым моим движением в воде поднимается песок.

– Инструмент при себе, Первый?

– Подтверждаю. Инструменты при себе.

– Очень хорошо.

Генри нарисовал мне открытку, кажется, на тридцать восьмой день рождения, раскрасил ее бледно-синим цветом и изобразил толстых косаток, осьминога и женщину на морском дне с маской для плавания и в длинных ластах. Он всегда рисует мне после того, как побалуется, потому что считает, что тогда я сразу его прощу. Такой он умник. Ту открытку я держу на прикроватной тумбочке дома. Я всегда буду ей дорожить. Он подписал ее не маме, а Эллен Брук, водолазу.

Люди сравнивают нас с космонавтами. Но правда в том, что наш мир гораздо более таинственный и пугающий. Вообразите, что гуляете по другой планете, но космос вокруг вас заполнен песком, и вы не видите корабль, из которого вышли. А потом представьте, что в этих условиях вам нужно работать в скафандре, вот только вы не в невесомости. Вы скорее зависли в пространстве, поэтому, стоит вам лишь поднять инструмент или что-то из снаряжения, как вы чувствуете не легкость вакуума, а сопротивление и давление. Нам сложнее. На космической станции медленную утечку можно залатать. У вас есть время. Мы, в свою очередь, лишены подобной роскоши. Мы немедленно погибнем, а те, кто станет разбираться с последствиями, будут долгие годы страдать от кошмаров и нуждаться в психотерапии. Они могут так и не оправиться. Космонавты против водолазов? Не стоит и сравнивать.

А теперь представьте, что вы по-прежнему идете по другой планете, пространство не кристально ясное, видимости вообще нет, вы обливаетесь потом от напряжения, а потом, ни с того ни с сего, когда вы в полном одиночестве, по вашим бедрам сзади вдруг скользит огромное живое существо. Вообразите, насколько вы запаникуете и испугаетесь.

Как я уже сказала, не стоит и сравнивать.

СОВР нависает сверху. Завязанная на GPS система динамического позиционирования удерживает судно ровно. Если бы она сломалась, меня бы протащило по дну, ударяя о трубы и устья скважин, разрывая якорными цепями. Мне не стоит думать об этом, но я не могу остановиться. Иногда мысли просто тебя предают; мои – так точно. И я уже ясно вижу эту картину.

– Дыши ровнее, Первый.

Я стираю нежеланный мысленный образ.

Замедляюсь.

– Посмотри направо, Первый.

Я делаю то, что велено.

– Теперь вверх. Вот так. Расчисти эту область, чтобы я мог рассмотреть все как следует.

Руками в перчатках я убираю грязь, налипшую на соединители – набор ярко-желтых кабелей, которые подсоединены к коллектору, – и теперь их можно разглядеть. Видимость упала с пятидесяти метров до двух или трех из-за того, что я тащила по дну катушку.

– Мы ждем подтверждения с платформы, чтобы начать замену, Первый. Это может занять какое-то время. Отдохни пока.

Обычное дело. Проверки и перепроверки. Подтверждения. Никто не хочет, чтобы нефть потекла до того, как все соединения будут установлены, а клапаны закрыты. Так же, как никто не желает разрядить тысячу вольт в неудачный момент.

– Это займет какое-то время, – снова говорит Халвор. – Минут тридцать, я так понимаю.

Моим конечностям тепло благодаря шлангам, которые распределяют вдоль рук, лодыжек и шеи воду температурой, как в теплой ванне. Дыхание замедляется.

– Можете на время отключить мне фонарь? Прием.

– Ты уверена? Отключить? Подтверди. Прием.

Дыхание становится еще медленнее.

– Отключите фонарь, пожалуйста.

– Отключаю фонарь. Отбой.

Все становится чистейше-черным. Как в утробе. Всплывает рефлекс или воспоминание. А потом, когда глаза привыкают, пространство делится на грифельно-серые и яркие, темно-синие оттенки. Накрывает полнотой окружающего мира. Спокойного, лишенного войн или разложения. Тихий собор; чудесная, спрятанная вселенная. Киты проплывают вдалеке, невидимые и неслышимые. Я позволяю телу обвиснуть, держась на воде. Зависаю в позе эмбриона, спокойно дышу – и закрываю глаза.

Глава 7

Вернемся в более ранние времена. Мама, живущая в сельской местности в штате Огайо, к югу от Коламбуса, беременна мной и безумно влюблена в моего отца и его грубоватые, почти байкерские манеры. Я, парящая. Они, счастливые вместе хотя бы какое-то время. Возможно, я имела определенное представление о том, что снаружи есть что-то еще, какой-то мир, но в то же время была совершенно довольна тем, каково мне в материнском лоне. А может, и нет. Теплые густые околоплодные воды, дающие то же ощущение, что и мой обогреваемый комбинезон. Физическая связь с матерью и ее кровотоком. Слои изоляции и защиты. Я, зависшая, обмякшая, спокойная, находящаяся в безопасности.

Я не сплю на морском дне, хотя раньше и делала это: в Каспийском море, в Мексиканском заливе, у побережья Индии, когда пыталась развернуть свою карьеру в сторону Северного моря. Гораздо чаще я грежу с закрытыми глазами. Стив, Генри, Лиза. Семья. Троица, о которой я думаю, когда просыпаюсь среди ночи. Мои мысли о них. Всегда. Дыхание успокоилось, насколько это возможно, и мой сердечный ритм соответствует сердцебиению взрослого малого полосатика: медленный и сильный. Именно здесь я та, кто я есть.

Халвор понимает, что не надо прерывать драгоценный миг покоя и одиночества. Он честный малый, сам много лет был водолазом – и находился на моем месте.

Я вспоминаю одно из первых свиданий со Стивом, то, как он удивительным образом нервничал и запинался, то, как меня очаровали его глаза и складки у рта от улыбки. Это был июль, мы сидели в саду у паба в предместье Рипли. Дул ветер, периодически начинался ливень. Он взял с собой своего страдающего от артрита лабрадора Финна, который не отставал от меня ни на миг. Старый добрый Финн. Он был одним из помета, который завели Джилли и ее партнер. Мне жаль, что Финн не дожил до встречи с Генри и Лизой. Он бы обожал их обоих.

Я сглатываю слюну, но она попадает не в то горло, и мне приходится делать глубокий вдох.

Все меняется в один миг.

Я не могу выровнять дыхание.

Шлем слишком тесный.

Спина, прямая как палка, напрягается, и я кашляю прямо в шлем, а потом хриплю, чувствуя, как глаза вылезают из орбит.

Давление.

Слишком много давления.

Мир снаружи сжимается одновременно с тем, как пропадает мое периферическое зрение.

– С тобой все хорошо, Брук? – спрашивает Халвор.

От умиротворения к ужасу.

Я не могу ему ответить.

– Первый. Прием. Ответь.

Я отхаркиваюсь и хриплю, кашель стихает.

– Я в норме, – отвечаю скрипучим голосом.

– Газ поступает, Брук? Водообогрев есть? Пуповина?

Я прочищаю горло. Мне нужно продуть уши, но невозможно ущипнуть себя за нос, когда ты в шлеме, поэтому я вжимаюсь лицом в ту его часть, которая предназначена для этой задачи, и продуваюсь.

– Я в норме, – повторяю я, втягивая в себя газ. – Не могла продохнуть. Все хорошо.

– Отлично.

Однажды я видела, как из-за устья скважины появился групер – тогда я работала на компанию в Луизиане, которая обычно занимается глубоководными зонами месторождения Мэд Дог. Групер размером с чертов фургон. Я отвернулась от сварочного аппарата, и глаз рыбины размером с мою голову мелькнул возле шлема – я взвизгнула. Это был первый и последний раз, когда я взвизгнула во время работы. Парни не дали мне этого забыть.

Следующие два часа я провожу, снимая гайки с соединителя. Эта работа не должна занимать столько времени, но на глубине, с плохой видимостью, с туго закрученными гайками она занимает именно столько. Рука болит и горит к тому моменту, когда соединитель наконец-то освобожден.

– Поверни голову налево, Первый.

Я подчиняюсь.

– Чуть дальше. Посмотри вниз, чтобы мне было видно.

Я наклоняю голову.

– Отлично, Первый. Передохни и продолжим.

Подключение занимает еще час. Под водой все такое громоздкое. Представьте, что вы размахиваете кувалдой на дне океана, волочите ее по воде, преодолевая сопротивление. Неудивительно, что мы так много едим.

Много лет назад, когда я работала в Азии в колоколе на троих человек, нас окружили медузы, когда мы поднимались обратно по пуповинам. На глубине примерно 150 метров меня и малайского водолаза накрыло целое облако, и их тянущие щупальца жалили нас обоих сквозь комбинезоны. На подъеме, зажатая внутри старого колокола, я была уверена, что у меня начинается анафилактический шок. Боль была всепоглощающей. После того как мы закрепились и добрались до мокрой камеры, я попросила адреналин или антигистаминные, но единственное, что мне дали, – это бутылку ледяной «Столичной». Она помогла, и последние дни на вахте, тяжелый период медленной декомпрессии, прошли более терпимо. Но в наши дни на судах Северного моря подобной формы медицинской помощи не сыщешь днем с огнем. Минусом стало только то, что один из членов команды клеился ко мне. Он не вел себя назойливо или напористо, но это было неуместно. Я решила не сообщать руководству, но, вернувшись на сушу, донесла до него, что именно чувствую по этому поводу.

Он ушел из профессии на следующий год.

– Отходи от коллектора, Первый. Платформа подтвердила, что начнет тестовый запуск в течение пяти минут. Уходи на безопасное расстояние, пожалуйста.

Если что-то пойдет не так, я им в эпицентре не нужна. Я спрыгиваю с конструкции, чтобы отплыть метров на десять к морскому дну.

Но что-то за что-то цепляется.

Меня разворачивает.

Шлем дергается вверх, так сильно выворачивая шею, что кажется, мне вот-вот оторвет голову. На лицо внезапно льется ледяная вода.

– Все нормально, Первый?

Я поворачиваюсь, чтобы взобраться обратно на коллектор, за что-нибудь ухватиться, снять натяжение с пуповины, но продолжаю падать в ил внизу.

Ледяная вода заливает мне нос.

Соль жжется.

– Первый, все в порядке? Пожалуйста, ответьте. Прием.

Темнота.

Мне некому помочь, кроме меня самой.

– Пуповина застряла, – выпаливаю я, рот наполняется водой. – Нужно продуть... шлем.

Я смотрю наверх, включив фонарик на шлеме, чтобы понять, что не так с пуповиной. Но мне не видно. Я подняла слишком много ила и песка со дна.

Морская вода заливает глаза.

– Первый, не торопись. Мы остановим процесс. Делай все в своем темпе. Я пришлю беллмана, если нужно.

Рвотный рефлекс. Вода поднялась до глаз. Шлем наполняется. Я подтаскиваю себя вверх по пуповине и останавливаюсь, цепляясь за коллектор.

Вода продолжает заполнять шлем.

Глава 8

Я продуваю шлем газом.

Резкое, сбитое дыхание.

Я собираюсь и возвращаю себе контроль, отнимая его у той темной силы, которая его перехватила.

Пуповина зацепилась за место соединения. Когда я понимаю, что произошло, то улыбаюсь себе, высвобождаю ее и снова обретаю способность нормально двигаться.

Видимо, из-за натяжения пуповины была повреждена шейная прокладка.

– Шлем продут, – говорю я.

– Повтори.

– Шлем успешно продут. Все хорошо. Прием.

– Молодец, Первый. Не торопись. Не суйся вперед шлема.

Я делаю несколько глубоких и спокойных вдохов и передвигаюсь выше, подтягиваясь на пуповине – так, как будто карабкаюсь по канату.

Повсюду морские звезды. Огромные скопления.

Я отдыхаю.

– Со шлемом все хорошо, Первый?

– Теперь да.

– Пуповина? Водообогрев?

– Все штатно.

– Ты хочешь вернуться в колокол? Мы можем проверить соединитель во время следующего погружения. Это длится почти шесть часов. Прием.

Темная, плотная, мутная вода со всех сторон. Подводный мир размером с Францию, абсолютно пустой. Ладно, не весь. Возможно, внизу сейчас работают полдюжины водолазов, разделенных многими милями.

– Нет, давайте сейчас.

– Уверена? Если вымоталась, возвращайся в колокол.

– Я отхожу от коллектора.

– Осторожнее с пуповиной. Следи за пальцами и ступнями, Первый. Не торопись.

Я спрыгиваю с конструкции, убедившись, что пуповина свободна.

– Отхожу. Прием.

– Отлично, Первый.

– Я на расстоянии.

Клубок ржавого металла и желтых кабелей.

– Проверка начинается, Первый. Ожидай.

Сердце постепенно возвращается к привычному для этих воды и веса ритму. На этой планете сейчас, возможно, лишь дюжина людей находится глубже в воде – ходит, работает. Может, две дюжины.

Я знала одного суперинтенданта в Нигерии. Голландца. Умного и серьезного. Он был водолазом-подрывником в Королевских военно-морских силах Нидерландов, обычное дело. Однажды у побережья Египта его морская карьера подошла к концу. Один из его водолазов, опытный мужчина из Сиэтла, с пятью годами погружений за плечами, то ли запаниковал, то ли поехал крышей на морском дне, когда менял насос.

Видимость была хорошая. Никаких технических сбоев. Водолаз находился в тридцати метрах от колокола, шла середина смены – и в этот момент его охватило безумие. Я не хочу вспоминать его имя. Не из суеверия, у меня просто нет желания принимать эту историю близко к сердцу, пока я здесь, на дне. Водолаз, очень опытный, начал бормотать и кричать. Голландский суперинтендант пытался его успокоить, поговорить с ним, но ни слова не мог понять. «Выкрики, искаженные гелием», – вот как он описывал мне эту ситуацию. Водолаз пищал и кричал, и тогда суперинтендант попросил беллмана-валлийца надеть шлем и подготовиться к спасательной операции. Пострадавший продолжал кричать и стенать, как будто испугался чего-то к югу от дельты Нигера. На глубине 120 метров он отошел от колокола еще дальше и очень твердым голосом сказал суперинтенданту, что ему нужно на время снять шлем. Тот попытался его отговорить, пообещал, что помощь уже в пути, беллман готовится и будет в воде через пару секунд. Но водолаз не послушался и утонул. Он погиб, пока голос суперинтенданта продолжал умолять его подождать сквозь интерком в шлеме, который лежал в паре метров. Он умер, и никто так и не узнает, чего он так сильно испугался.

Осьминог пробирается сквозь слой песка и удаляется от меня.

Не нужно думать о таком, когда ты на глубине. Для меня важно управлять своими мыслями. Голландец после такого не смог задержаться на своей должности. Из-за пережитого часть его души навсегда осталась на морском дне. В барокамере об этом думать тоже не стоит. Как я уже сказала, иногда разум выходит из-под контроля.

– Проверка соединения окончена. Поток восстановлен. Хорошая работа, Первый.

– Отлично. Я вымоталась.

– Спокойно возвращайся к колоколу.

Я должна была закончить это задание сегодня. Я пережила с дюжину происшествий куда хуже, половину из них – после того как вернулась к работе после перерыва. Обычное дело на поле, как сказали бы мои друзья-водолазы, которые увлекаются гольфом. Джамбо однажды выдал мудрость о том, что некоторые задачи решаются легко, а другие тяжело. Невозможно избежать стрессовых ситуаций, но с ними можно и нужно разбираться как профессионал. Паника – наш вечный враг, и сам по себе ты со дна не поднимешься.

Этот первородный инстинкт нужно подавить.

Поднимаюсь по пуповине, мои предплечья горят после того, как я откручивала и закручивала гайки. На балласте я отцепляю инструменты и кладу их в ящик для следующего водолаза.

Никогда не оставляй инструменты на дне.

Никогда ничего не оставляй на дне.

Когда я оказываюсь лицом к лицу с трехтонным грузом, а до колокола остается всего несколько метров по истертой лесенке, все вокруг темнеет. Стайка рыб размером с палец шарахается в сторону и скрывается во тьме. Я чувствую – за спиной что-то есть. Что-то крупнее, чем водолазный колокол. Рыбы очень пугливы. С замиранием сердца я подбираюсь к основанию лестницы. Теперь я оказываюсь в тени чего-то серого и доисторического, чего-то огромного, с немигающим взглядом.

Я чувствую исходящую от него силу.

Вижу огромную отброшенную им тень.

Заставляю себя сказать:

– Поднимаюсь в колокол.

Ощущаю, как нечто движется.

Оно где-то за моей спиной – сердце, мозг, пасть.

Глава 9

Халвор говорит:

– Первый поднимается, беллман.

Я карабкаюсь вверх по трапу быстрее, чем обычно, и встаю – наполовину в колоколе, голова внутри, наполовину в диком подводном мире, ноги в воде, – и та тень продолжает без усилий двигаться вокруг меня.

Я ее не вижу, но чувствую.

– Залезай, – говорит Андре.

Я хватаюсь за две веревки с узлами, по которым забиралась в колокол из мокрой камеры, и подтягиваюсь. Из состояния невесомости к крайней перегрузке, тяжелый шлем заставляет шею согнуться. Андре отсоединяет крепления и снимает груз с моих плеч. Какое облегчение. Я полностью забираюсь внутрь и помогаю ему затянуть в колокол пуповину.

– Выглядишь потрепанной, Брук.

– Ну а ты выглядишь старым.

Он ухмыляется, и я замечаю, какие ровные и белые у него зубы, даже несмотря на щель между передними. Многие водолазы живут, не заботясь о завтрашнем дне, некоторые болтаются на грани алкоголизма, но мы все ухаживаем за зубами. Никому не хочется столкнуться с острой зубной болью на месячной вахте.

Он передает мне большую бутылку воды, и я выпиваю ее за один присест.

– Угри? – спрашивает он.

Я качаю головой.

– Кое-что покрупнее.

Он кивает, и больше мы об этом не говорим.

– Шлем потек?

– Да.

Он дает мне полотенце, чтобы вытереть волосы. На самом деле влажные они скорее от пота, но я не говорю об этом Андре.

Когда я начала работать в Северном море, Андре был рыжим. Потом поседел. А теперь его пряди оттенка «лесной орех» из-за краски для волос.

– Закрой люк, беллман, – говорит Халвор через интерком. Голос его после погружения звучит устало.

Мы подчиняемся.

– Люк задраен.

– Принято.

– Молодец, Брук, – говорит Андре. – Отличное погружение.

Я прижимаюсь к стене, к снаряжению, к датчикам, к скрученной пуповине.

– Как раз наоборот.

– Ты сделала свою работу.

Я закрываю глаза и вдыхаю затхлый, густой газ внутри колокола. Представьте чашку, перевернутую вверх дном, в чаше с водой; это скопление газа. А теперь вообразите, что ее опускают на дно моря.

– Хочу в душ, – говорю я. – В горячий душ.

Мы начинаем подъем.

– К тебе когда-нибудь цеплялся спинорог? – спрашивает Андре.

Я качаю усталой головой.

– Нет. Я много раз их видела, но ко мне они не лезли.

– Помешанный на границах поганец не оставлял меня в покое. Западная Австралия. Все таранил меня, торопил. Наезжал на меня, ведь я оказался на его территории, понимаешь ли. Как маленький злобный коротышка в пабе, куда ты пришел впервые. Я чуть не запаниковал.

– Хуже медуз у меня ничего не было.

– Они противные, но этот спинорог меня заколебал. Как будто на глубине он был хищником, а я добычей. Продолжал приставать, не отступал. Гонял меня по морскому дну. А сам-то размером дай бог два фута.

– Ты сам напросился, друг.

– Я отплывал от него насколько мог. Две секунды – и он уже был тут как тут.

– Решил, ты пришел за его дамочкой.

Он качает головой и смеется над воспоминанием, но потом внезапно становится серьезным и смотрит наверх, как будто на судно.

– Я выдержал, но, если честно, чуть не свихнулся. Чуть не вышел из себя. Из-за крохотной рыбки.

Я выпиваю еще воды, и Андре включает для меня отопление, потому что я никак не могу согреться. Слишком сильно устала. Он хочет поболтать, но у меня нет сил. Когда ты беллман, тебе быстро становится скучно и одиноко. Первые два часа – облегчение, возможность побыть в одиночестве, несмотря на то что ты сидишь в каморке из стимпанковской антиутопии. Ты занят помощью водолазу, контролем за пуповиной, проверкой датчиков. Но потом твой мозг начинает над тобой издеваться. Давление, гелий, чернота за пределами крошечного отверстия. В подобной ситуации оставаться наедине со своими мыслями и воспоминаниями не слишком полезно. Хорошо бы чем-то себя занять. Лучше всего – находиться в воде, где ждет тяжелая работа.

Мы вместе скручиваем пуповины для следующей смены, и вдруг что-то начинает шипеть.

– Что это? – угрюмо спрашивает по рации Халвор.

Шипение усиливается.

– Я не знаю, – отвечаю я.

– Утечка, вашу мать, – восклицает Андре. – Черт.

– Немедленно закройте клапаны, – орет Халвор. – Живо!

Колокол наполняется паром.

Резкая декомпрессия.

Брешь.

Неприкрытый страх в глазах Андре, который на долю секунды замирает.

Зарождается паника.

Глава 10

Шипение нарастает.

Мы быстро теряем давление.

– Продувайтесь, – говорит Халвор настойчиво.

Андре что-то кричит, но сквозь шум я не могу разобрать, что именно.

Я проверяю нижние клапаны. Андре – верхние.

– Закрывайте клапаны, ребята, – говорит Халвор. – Немедленно.

В голове шумит.

– Вашу мать, – говорит Андре.

Ушам больно.

Тесный колокол заполнен туманом. Чем-то вроде дымки.

Я знаю, что будет дальше.

– Продувайтесь! – вопит Халвор.

Не важно, ближе мы к поверхности или к дну. Быстрая декомпрессия убьет нас обоих моментально.

– Клапаны! – кричит Халвор. – Сосредоточьтесь. Закройте их.

Я разбираюсь еще с двумя, и тут шипение останавливается. Протечку нашел Андре. Водоотвод рядом с люком. Он спасает нас обоих.

– Немедленно продувайтесь, – говорит Халвор через интерком, голос звучит твердо. – Восстановите давление. Сейчас же.

Андре продувает нас. Его почти трясет от напряжения и облегчения.

– Что случилось? – спрашивает он, и его искаженный гелием голос звучит еще более пискляво, чем обычно.

– Продолжайте продуваться, – говорит Халвор. – Оба в норме?

– Да, – отвечаем мы по очереди. А потом ловим взгляды друг друга – и видим этот застывший налет ужаса, осознание того, что мы едва избежали смерти.

– Продолжайте продувку, – с облегчением говорит Халвор. – Вы молодцы, оба.

А потом я слышу, как он шепчет себе под нос «Jævla», ругаясь на родном языке, и добавляет «Helvete».

Я достаточно работала с норвежцами и на норвежских судах, чтобы понять, что он имеет в виду.

– Я думал, что мы превратимся в клубничное варенье, – говорит Андре с безумной улыбкой и гоготом. – В клубничный джем, да.

Я отвечаю таким же маниакальным смехом и шлепаю его по руке.

Мы оба знаем в подробностях о том, что случилось на «Байфорд Долфин» в 1983-м. Думаю, мы все время от времени вспоминаем о той катастрофе. О том, как на буровой установке люк камеры открылся преждевременно, и это привело к взрывной декомпрессии. О том, с какой силой одного человека затянуло в узкую щель. Его тело разорвало на части за долю секунды, а позвоночник обнаружили на расстоянии тридцати футов. О том, что печень того водолаза нашли отдельно, словно кто-то положил ее на морское дно. Он и его товарищи, все погибли мгновенно, у них кровь закипела в жилах.

Воздух теплеет, и мы оба замолкаем.

Тишина.

Размышления двух людей, которые чуть не встретились со своим создателем.

Колокол поднимается через колодец в центре судна, дергаясь и сотрясаясь из-за волнения моря.

Еще не шторм, но, возможно, он скоро начнется.

Есть еще одна причина, по которой я предпочитаю работать в воде, а не дежурить как беллман. В воде тебе нужно подстраиваться под течения; бывают дни, когда приходится напрягать все тело, чтобы оставаться на месте и работать. Но ты не болтаешься на тросе, поднимаясь и опускаясь с каждой волной на поверхности воды. За шесть часов подобной тряски любого укачает.

Очередные проверки и перепроверки, и вот наконец колокол снова оказывается над мокрой камерой.

– Откройте дверь, – говорит Халвор.

Мы делаем это и смотрим на то, как вода в основании колокола уходит в мокрую камеру. Морская вода в нашей ванной.

Мы вернулись.

– Закройте клапаны, – говорит Халвор. – Перекройте клапаны для продувки на выходе.

Непрошеные образы сломавшихся клапанов и того, как мы не успеваем выбраться. Кровавая баня. Осколки костей и «клубничное варенье» повсюду.

Я изгоняю эту картинку из головы.

Глубокий вдох.

Я спускаюсь первая, ноги у меня дрожат, а потом Андре передает мне шлемы один за другим – и у него трясутся руки. Он протягивает вниз пустые бутылки из-под воды, гамак, свою книгу. Оставь все как было.

Наконец Андре спускается по трапу, и мы задраиваем люк.

Стоим, вспотевшие с ног до головы, и смотрим друг на друга.

Очередной день на вахте.

Глава 11

Бывают погружения, когда ты даже не чувствуешь, что провел шесть часов на дне моря, а бывают такие, как сегодня. Адреналин покидает мою кровь, и накатывает потрясение. На самом деле я нуждаюсь в том, чтобы Стив крепко меня обнял. Сварил мне кофе. Чтобы я почувствовала на себе его знакомые руки и зарылась носом в его шею. То, что я не могу этого сделать, доставляет боль.

– Ты как, дружок? – спрашивает Андре. – Жестко вышло. Ты такая бледная.

– Это моя вина.

Он хмурится.

– Нет. «Жизнь – только тень минутная».

– В смысле?

– Работа у нас такая. Вот я о чем.

– Водоотводный клапан. Предохранитель сбился. Видимо, я случайно задела его ногой. Я чуть не убила нас обоих, Андре.

– Нет, дружок, – уверенно говорит он. – Да пошло оно все, Брук. Я серьезно. Это вообще невозможно. Предохранитель должен был быть отлажен. Я поговорю об этом с суперинтендантом, мы предупредим Джамбо, Майка и остальных. Это точно не твоя вина.

Я киваю, не убежденная его словами, и снимаю резиновые сапоги. Он поступает так же.

– Наше время придет вовремя. Понимаешь, о чем я? Лучше ярко сгореть, чем всю жизнь тлеть, как говорил мой папаша. Какой-то там клапан нас не прикончит.

Меня напрягает ржавчина. Водолазные системы становятся все безопаснее. Компании типа «Кирби-Морган» и «Горски» создают, разрабатывают и испытывают снаряжение и комплексные модульные системы с использованием современных материалов, усиленными протоколами безопасности и усовершенствованными фланцами. На большинстве судов установлены современные ТНПА, дорогостоящие подводные роботы, которые способны заснять и выполнить глубоководные работы там, куда мы никогда не смогли бы добраться даже под насыщением. А ржавчина никуда не девается. Не знаю, беспокоит ли она остальных. Но каждая точка соприкосновения с морской водой остается напоминанием о неумолимой разрушительной силе матери-природы. Мы можем сколько угодно развлекаться футуризмом. В конце концов, победит соленая вода.

Я указываю на его книгу.

– Читаешь, как разбогатеть, Андре?

– Я уже богат, – отвечает он с блеском в глазах. – Как и все мы. А учусь я тому, как стать зажиточным. Тонкое отличие.

– Инвестиции?

– Так точно, – отвечает он, пролистывая «Богатого папу, бедного папу». Я подозреваю, что он увидел кого-то из представителей заказчика с этой книгой и взял с него пример. – Заработанные в море деньги должны работать на нас. Нужно полагаться не на постоянную занятость, а на пассивный доход. Играть вдолгую и приобретать материальные активы.

– Мне нужен новый телик, – говорю я, собираясь с последними силами ради шутки. – Это считается?

– Я серьезно, Брук. Тебе под сорок, да?

– Если бы.

– Мне сорок четыре, – говорит он. – Но я выгляжу на пятьдесят семь. Одиннадцать лет на насыщении, а это почти в два раза больше, чем в среднем в нашей профессии. И последствия сказываются самым разным образом. Мы не сможем вечно этим заниматься, как Джамбо и Майк. Эти ребята из другого теста. А столько дежурных никому не нужно. Приходится думать наперед.

– Ясно. Ты мне больше нравился, когда все деньги тратил на пиво и тачки.

– Тачки никуда не делись.

– Я снимаю шляпу, Андре, честно. Когда я пришла в профессию, инструктор сказал мне, что один из пятидесяти водолазов на насыщении занимается этим всю жизнь. Теперь я знаю, что всю жизнь – это десять лет или чуть больше. Те, кто выдерживают больше, – исключение, а не правило. Так что, может, и одолжу у тебя книжку, когда дочитаешь.

– Я всего тридцать страниц прочел. Дай мне пару недель.

– У тебя было шесть часов, – говорю я.

– Большую часть времени я листал «Автокар». Я кто, по-твоему? Интеллектуал?

– Я бы тебя так не назвала.

В Мексиканском заливе мы называли друг друга чувак, приятель или брат. Там даже меня звали братом. В Азии и на Средиземном море все было примерно так же, в зависимости от команды. В Нигерии, Австралии и на Северном море привычнее дружок. Но в каком-то странном, дисфункциональном плане мы правда братья и сестры. Я росла единственным ребенком, но весь местный сброд напоминает мне родню больше, чем кто-либо еще.

– Клубничный джем, – говорит Андре. – С мякотью.

Я вздрагиваю.

– Не смей.

– Зернышки и шкурки.

Громкий удар снаружи. Или на палубе. Или на посту управления.

– Выпить бы, Брук, после всего этого. И чего покрепче.

– Если повезет, тебе достанется крепкий чай.

По ту сторону двери, из жилой зоны, раздается крик. Похоже на Майка.

Странно.

Майк никогда не кричит.

– Надеюсь, завтра погружение будет попроще, а? – говорит Андре, подходя к люку, ведущему в нашу барокамеру.

Если бы мы оба были мужчинами, то сняли бы снарягу в мокрой камере, и один бы принимал душ, пока второй ждет. Но мы мужчина и женщина, поэтому отворачиваемся к противоположным стенам и переодеваемся, соблюдая приличия.

Я впихиваю наши комбинезоны в отделение для снаряжения, пока Андре открывает люк.

То, что мы видим по другую сторону, заставляет нас обоих замереть.

Глава 12

– Медика! – кричит Джамбо.

Я не сразу понимаю, что и с кем происходит. Спок стоит в жилой зоне, чтобы не мешать. Вид у него бесстрастный. Джамбо и Майк втиснулись в узкий проход между нашими койками. Когда я говорю узкий, то имею в виду, что туда и один человек едва влезет. Занавеска сорвана со стены. Постельное белье валяется на полу, и я замечаю свой разбитый МР3-плеер под голыми ногами Майка. Сначала мне кажется, что тут была драка. Нам это не впервой; я даже слышала о водолазах, которые сцепились в колоколе.

Но все гораздо хуже.

Дело в Пакетике.

Мой первый порыв – подбежать и помочь. Я проходила обучение на медика. Думаю, как и все мы. Как минимум, четверо из нас. Но места нет. Мы с Андре остаемся рядом со Споком.

– Что произошло? – спрашиваю я.

Спок по-прежнему невозмутим.

– Мы не стали будить Пакетика.

Даже на гелии его голос звучит ровно, как у робота.

– После учебной тревоги ночью они с Джамбо никак не просыпались. Мы думали, они оба просто спят.

– Тактические ножницы, – угрюмо говорит Майк.

Джамбо достает их из аптечки и передает ему. Я даже не могу разглядеть, что происходит, не то что помочь. Мы ограничены крайне тесными условиями нашей камеры.

– Доложите обстановку, парни, – спрашивает Халвор через интерком.

Майк разрезает ткань.

– Пульса нет, – говорит он.

– Медик уже на подходе, – говорит Халвор. – Вот-вот будет.

Я подумала, что-то загорелось. Когда мы с Андре вышли из мокрой камеры, я почувствовала запах дыма. Знакомый водолаз из Италии однажды сказал мне, что это была бы худшая смерть. Пожар – постоянная угроза. Именно по этой причине нам нельзя брать с собой в барокамеру масло для волос или лосьон после бритья.

Список запрещенки огромен.

Майк считает, проводя СЛР, его покрытые татуировками предплечья напряжены, он сильно давит Пакетику на грудину. Скорее всего, сломает ему несколько ребер.

Давай, юноша.

– Двадцать семь, двадцать восемь, двадцать девять, тридцать, – говорит Майк, отодвигаясь от безжизненного тела Пакетика.

Джамбо тут же занимает его место, надевая мешок Амбу Пакетику на лицо так, чтобы закрыть рот и нос. Он уже подсоединил его к ВДС, нашей встроенной дыхательной системе, а теперь сжимает дважды, чтобы подать юному водолазу два глубоких вдоха. Потом он отодвигается.

Майк продолжает массаж грудной клетки. Наша камера кажется еще меньше, чем на самом деле. Я могу протянуть руку и коснуться любого из этих пяти мужчин. Я стою плечом к плечу с Андре и Споком, но, если наклонюсь, смогу потрогать ноги Пакетика в носках, резко дергающиеся от каждого нажима на грудь, или плечо Майка с выступающими сухожилиями и мышцами, или Джамбо, самого маленького и самого старого из нас, стоящего рядом с маской. На его лице написаны надежда и отчаяние одновременно.

Пять полных кругов по тридцать нажатий на грудную клетку, следом – два вдоха через мешок Амбу. Я знаю протокол. Мы сто раз это отрабатывали.

– Пульса нет, – говорит Майк в очередной раз, продолжая СЛР.

– Пульса нет, – повторяет Спок, чтобы Халвор точно услышал.

Халвор не отвечает, потому что знает, что мы делаем. Ни иллюминатора, ни камеры наблюдения, направленных на койки, нет – на месяц, который мы проведем здесь взаперти, нам оставляют хоть какую-то возможность уединения, – но Халвор знает. Он всегда молчит, когда слова излишни.

Лицо медика прижимается к стеклу того иллюминатора, который расположен рядом с медшлюзом.

– Пульс есть? – спрашивает она.

Спок отвечает в микрофон:

– Нет.

Гонсалес говорит:

– Передаю укол адреналина через шлюз.

Это следующий протокол. В барокамерах не работают дефибрилляторы. Может, к следующему году что-нибудь придумают, может, это займет еще лет десять. Но для нас здесь и сейчас дефибрилляторы не являются ни безопасными, ни эффективными.

Спок открывает медшлюз и забирает шприц.

– Сделайте укол после следующего круга, – говорит Гонсалес.

Спок стоит прямо, держит шприц, пока Майк продолжает СЛР.

– Черт, ну давай, – бормочет Майк сквозь сжатые зубы. – Держись, братишка.

Джамбо присоединяется.

– Давай, пацан. Борись. Ну давай, дружок.

Секунды тянутся как часы, часы как секунды. В герметичной капсуле нет ощущения времени. Перспектива отключена. Я представляю себе остановившуюся кровь внутри сосудистой системы пациента, часть которой пытается циркулировать по организму благодаря действиям Майка.

Искусственное движение.

Тот еще фарс.

– Тебя сменить? – спрашивает Андре Майка.

Майк качает головой, не глядя на нас. Он весь в поту, капли падают с кончика носа и скул на подбородок. Его безрукавка с «Металликой» пропитана насквозь.

Джамбо снова использует маску.

Они повторяют цикл еще один раз, а потом их сменяют Спок и Андре.

– Пульса нет, – говорит Спок, потому что нам привычно все произносить вслух. Коммуникация – ключ. – Адреналин ставить?

Медик отвечает:

– Подтверждаю. Давай.

– Ввожу адреналин.

Спок втыкает иглу в обнаженную грудь Пакетика, а потом возобновляет массаж грудной клетки. Майк сидит напротив, закрыв лицо руками.

Он уже понял.

Как и мы все.

В барокамере пугающе спокойно. Через некоторое время я берусь за маску, пока Джамбо делает СЛР, его позеленевшие, давнишние татуировки вздуваются и растягиваются с каждым толчком. Мы не сдаемся еще двадцать минут. Сорок минут. Час.

Гонсалес связывается с пунктом управления, чтобы поговорить с Халвором.

– Думаю, это конец, – говорит Халвор, его голос сквозь интерком кажется низким и медленным. – Пора остановиться, ребята. Все кончено.

Майк встает и прикасается к шее Пакетика, проверяя пульс.

Мы продолжаем реанимацию еще сорок пять минут.

Молча.

Мы не бросим нашего младшего водолаза.

В какой-то момент мы смотрим друг на друга, а потом на его посеревшее лицо.

Его юное гладкое посеревшее лицо.

Мы не обсуждаем наше решение. Ни единого слова друг другу не говорим.

Мы просто останавливаемся.

Глава 13

Майк сильно бьет себя по бедру.

Мы собираемся в тесной жилой зоне, и Джамбо говорит:

– Босс, можно я снова повешу занавеску?

Я понимаю, о чем он. Тело слишком близко. И эта дистанция ужасает, потому что нам некуда бежать. У нас нет возможности хоть как-то отдалиться от юного водолаза, который лежит на полу. Представьте, что вы оказались заперты в крошечном помещении с трупом и еще пятью взрослыми людьми. Нам всем нужна эта тоненькая занавеска – барьер, чтобы сохранить Пакетику хоть каплю достоинства.

– Пока ничего не трогайте, пожалуйста. Суперинтендант связался с Абердином и ждет инструкций.

Мы сидим, подавленные, на жестких скамьях, установленных по обе стороны нашей камеры. Воспоминания о моей запутавшейся пуповине, о вышедшем из строя клапане в колоколе теперь кажутся невероятно далекими.

В нашем мире все может измениться за мгновение.

Я слишком хорошо это знаю.

В иллюминаторе появляется лицо Халвора. Его аккуратная седая бородка.

– Мне очень жаль, – говорит он со всей серьезностью и спокойным стоицизмом деда или городского старейшины. – Вы сделали все, что могли.

Я сдерживаю слезы, уткнувшись лицом в сгиб локтя и крепко сжимая веки, чтобы не позволить себе выпустить эмоции.

Мы ничего не говорим.

– Ты в норме? – спрашивает Джамбо.

Я шмыгаю и убираю руку, а потом киваю.

– Они общаются с прокурором на берегу. Мы узнаем, что делать, через несколько минут. Прошу, ребята, держитесь.

Я уже видела мертвецов. Как и все мы. Майк в Ираке. Джамбо на Фолклендах, а еще в Северном море. Андре – на месте крушения «Эстонии». Однажды Споку пришлось задержаться после окончания смены, а затем отправиться на восток на поиски вертолета и его пассажиров на морском дне за пределами Шетландских островов. Я впервые увидела труп в Нигерии, на палубе нашего корабля. Авария на подъемном кране. Следующий – на платформе в Мексиканском заливе, недалеко от острова Саут-Марш. Один погибший и еще один парень в коме. Каждый случай оставляет шрамы в довесок к тем, которые у тебя уже были. И этот день не станет исключением.

– Новичок, – говорит Джамбо, нарушая тишину, его голос дрожит. – Хороший парень, Пакетик. Только получил разрешение. Даже за учебу еще не расплатился.

Никто не отвечает.

Джамбо известен тем, что дает водолазам в долг, чтобы они смогли оплатить обучение. Однажды он помог мне и Стиву выкопать пруд в саду. Он помогал многим самыми разными способами.

Пять минут спустя операторы системы жизнеобеспечения спрашивают, нужна ли нам горячая вода для чая, и мы отвечаем, что нет.

– Что за прокурор? – спрашиваю я, вспоминая, что уже слышала название этой должности, но не понимаю, за что он отвечает.

– Это коронер, – говорит Спок без эмоций. – Шотландская версия, точнее. Типа окружного прокурора.

Майк трет глаза костяшками пальцев.

– Ребята, – говорит Халвор, вернувшийся на пункт управления. – Ответ получен. Нам придется оставить Джавада на месте на некоторое время. Не накрывайте его ничем и ничего не трогайте. Я начну декомпрессию. Через четыре дня вы выйдете. Мне жаль, что все так сложилось.

На наших лицах – сложные, меняющиеся, но не смешивающиеся эмоции. Нефть и вода. Две субстанции нашей жизни. Я оглядываюсь. Облегчение, что скоро мы выйдем. Четыре дня. И тревожность, что нам не заплатят. Я знаю, звучит бессердечно, но мы и правда об этом думаем. Это неотъемлемая часть происходящего. Обычно нам платят подневно за каждый день «в баке». Всем нужно оплатить счета, отдать алименты, рассчитаться с карточными долгами, выплатить микрозаймы компаниям, которых не волнуют оправдания, даже такие. Я оглядываюсь. Есть и другие, менее заметные эмоции. Счастье, что скоро все увидятся с родными, и отвращение от того, что в такой момент есть место радости. Размышления, грусть, ужас, вина.

Полный набор.

Неужели он был чем-то болен, а медкомиссия пропустила? Врожденный порок сердца или закупорка мозга? Такое может случиться с каждым из нас. Ученые до сих пор не до конца понимают, как изменение давления влияет на физиологию человека.

Гонсалес возникает в иллюминаторе размером с кулак.

– Вы сделали все как положено, насколько я могу судить.

Я хмурюсь. Насколько я могу судить? Что она пытается сказать?

– Я с вами, – говорит она. Но это не так. Совсем не так. – Кому-нибудь что-нибудь нужно? Легкое успокоительное? Если да, просто дайте мне знать.

Мы этого не делаем.

Я помню, как была в барокамере много лет назад, в начале карьеры, с парнем по кличке Большой Джим. Он был ростом с Андре, не женатый, без детей. Он был невероятно близок со своими родителями-ирландцами, которые переехали в Портсмут, и постоянно баловал их крупными суммами. Пока однажды, во время работ на норвежском трубопроводе, наш суперинтендант не сказал ему, что его мать погибла во время схода поезда с путей. Большой Джим был самым надежным человеком на глубине из тех, кого я знала, спокойным и собранным, как Спок, опытным, как Джамбо. Но эти новости выбили его из колеи. Он потребовал ускоренной декомпрессии, но ему не пошли навстречу. Он не смог поговорить с отцом по телефону, потому что из-за гелиевого голоса тот бы его не понял. Ему ничего не угрожало, но в тот момент он потерял контроль над своей психикой. Я тогда еще не прошла обучение на медика, но остальные трое водолазов в нашей барокамере имели сертификаты. Один из них против воли Джима дал тому успокоительное, и до конца декомпрессии тот оставался в ступоре. Больно было видеть, как он стонет на своей койке, бормочет и плачет.

Иногда нам приходится действовать немыслимым образом – или, как минимум, не слишком адекватным, как решил бы любой, незнакомый с нашей профессией.

– Он был в форме, – говорит Андре. – Молодой парень. Выглядел уж точно спортивнее меня. Мог подтягиваться без счета.

В обычной ситуации все бы переругивались и подшучивали друг над другом. Как на стройплощадке.

Но не сегодня.

Я смотрю на наши разоренные постели.

Он лежит среди простыней и упаковок от шприцев. Кожа у него темно-красная. Возможно, это из-за давления – или из-за того заболевания, которое его убило.

Не хочу давить на Халвора, но если в ближайшее время тот не получит инструкции насчет того, что делать с телом, я не смогу сомкнуть глаз ни разу за все четыре дня декомпрессии.

Не знаю, что будет тяжелее: видеть Пакетика внизу, безжизненного и недвижимого, или спать в нескольких футах от разоренной, пустой койки.

Глава 14

Гонсалес говорит через интерком:

– Все остальные чувствуют себя нормально? Нет боли в груди или проблем с дыханием?

Джамбо трогает горло.

Майк потягивается.

Вегетативные реакции.

Команда снаружи беспокоится из-за газов, которыми мы дышим. Если бы вы видели помещение с баками, вы бы тоже волновались. Старые металлические баллоны, наполненные смесями под высоким давлением, точное соотношение в которых рассчитано специально под каждую смену. Сложная система трубопроводов, на вид древняя и ветшающая, датчиков больше аналоговых, чем цифровых. Они – стрелка, движущаяся по циферблату, – более надежны, чем современные варианты. Поэтому мы их и используем, но в эпоху мониторов и компьютеров они не внушают доверия.

– Физически я в норме, – говорит Джамбо со слезами на глазах.

– И я, – отвечает Майк.

Андре смотрит на нас, потом на остывающий труп в нескольких футах от места, где сидит он сам, и добавляет:

– С легкими все нормально.

Спок потирает бровь кончиком пальца и отвечает:

– Я в норме.

Я говорю:

– Ни боли, ни дискомфорта. Вы знаете, что с ним случилось?

Гонсалес не отвечает на мой вопрос.

Наконец слышится голос Халвора:

– Сейчас мы общаемся с властями на берегу, ребята. Инспекция по безопасности на связи. Я сделаю все возможное, чтобы держать вас в курсе. Прямо сейчас погодный фронт набирает силу, так что вы можете ощутить некоторое движение. Мостик сделает все возможное, чтобы нас не задело.

Долгая пауза. Наверное, он говорит с кем-то еще.

– Медик считает, что вам нужно попить чего-то горячего. Чай, кофе, с сахаром. Мы отправим вам два чайника.

Это значит, что кто-то из нас может впасть в шок. Дело не только в трагической смерти молодого человека, но и в том, что нам приходится находиться так близко к телу. Мы не можем уйти. Когда кто-то погибает в больнице или из-за несчастного случая на работе, выживших немедленно отстраняют от трупа – о них заботятся, за ними наблюдают, их допрашивает полиция. Мы не остаемся со своими мертвецами, и так заведено не зря.

Два чайника горячей воды отправляют нам через медшлюз.

Джамбо наливает нам чай и кофе, потому что сейчас его очередь и на это ничто не влияет.

Я думаю о том, чему мы все учились. Расширенные и повторяющиеся протоколы. Нам показывали, как справляться с отказом водообогреваемого комбинезона на глубине, что делать с пострадавшим водолазом, аварийным подъемом колокола, протечкой, переохлаждением, потерей пальца, как зашить рану, как быть, если лопнула ушная перепонка или началась экзема. Самым пугающим, по крайней мере, для меня, стало обучение экстренной реанимации непосредственно в колоколе.

Я много раз этому училась, и каждый был мучительным. В колоколе нет плоской поверхности, на которую можно было бы уложить человека. Он круглый и битком набит снаряжением. Решение, к которому пришли в итоге, мягко говоря, неидеально. Водолаза, потерявшего сознание, подвешивают к потолку на ремнях безопасности. На шею надевают жесткий воротник и вводят в глотку трубку для дыхания. Затем колокол наполняют морской водой, чтобы уменьшить застой крови в теле пострадавшего. Следующий шаг – здоровый водолаз должен начать СЛР, крепко держа бессознательного коллегу и вдавливая голову ему в грудь. Вам буквально нужно долбиться головой в другого водолаза, чтобы вернуть его к жизни в затопленном колоколе, потому что – вот это да! – других вариантов нет. Если тело коллеги слишком низко или ваша голова слишком высоко, то по протоколу в грудь следует давить коленом. Нужно бить подвешенного товарища в самое сердце – снова и снова, изо всей силы.

Я солгу, если скажу, что мне не снились кошмары об этом.

Чайник из нержавейки, который нам прислали, погнулся из-за перепада давления. Мы вчетвером – я и Спок, Андре и Джамбо – пьем крепкий и очень сладкий чай. Переглядываясь и осторожно похлопывая друг друга по рукам и плечам, мы проверяем состояние товарищей. Джамбо, кажется, потрясен больше всех, но я замечаю, что Андре жует щеку изнутри или скрежещет зубами, потому что у него вздуваются щеки. Майк, по натуре стойкий перед любыми переменами, пьет черный кофе. Прошло лет десять с тех пор, как Стив заставил меня попробовать йоркширский чай. Он сделал это незаметно. Я тогда пила крепкий черный чай, а по утрам – капучино, который варила кофемашина, стоявшая рядом с плитой. По утрам он приносил мне кофе на подносе, иногда со свечой и печеньем с шоколадной крошкой. Все началось как шутка, но постепенно я его полюбила, и теперь, когда еду в Штаты повидаться с семьей, то всегда беру с собой коробку йоркширского чая в пакетиках.

Барокамера скрипит.

На меня волнами накатывает усталость. Обычно после тяжелого погружения я отдыхаю на своей койке после того, как приму душ и поем. Мы все много отдыхаем. Но сейчас я есть не могу и уж точно не стану ложиться на койку, пока Пакетик вот так безжизненно лежит на полу.

– Вы знаете, что нам велят сделать, – говорит Майк.

– Шлюпка, – добавляет Джамбо.

– Он был крупным парнем, – обеспокоенно замечает Андре.

Они правы. Скоро нас попросят положить его в мешок для трупов и прикрепить к носилкам, а потом протолкнуть через узкий вертикальный тоннель в гипербарическую шлюпку над барокамерой. Мы знаем, чего ожидать, потому что не раз к этому готовились. Но по-настоящему никто из нас этого никогда не делал. Есть большая разница между тем, чтобы тренироваться с живым человеком, который подстроится или поможет тебе в процессе, сознательно или нет, и поднимать настоящий мертвый груз.

– Ребята, послушайте, – говорит Халвор. – Мы спускаем новую камеру через медшлюз. Одному из вас нужно будет сфотографировать Джавада со всех возможных углов, это срочный запрос с берега. Фотоаппарат цифровой, у него объемная карта памяти, и нам нужно столько снимков, сколько вы сможете сделать, не трогая и не двигая его. Кто готов?

Спок отвечает, что согласен.

Я вспоминаю, что дома у него есть подземная темная комната. Спок почти не рассказывает о своих хобби, но однажды вечером в прошлом году он поделился со мной тем, что обожает фотографировать замки, развалины и мрачные пейзажи. Он упоминал Форрес, Дунсинан и Файф.

Спок открывает шлюз и забирает фотоаппарат, изучает настройки и кнопки. В отличие от всех остальных, у него ухоженные руки. Ногти выглядят аккуратными. Он тратит десять минут на то, чтобы сфотографировать Пакетика со всех возможных углов, некоторые из снимков делая со вспышкой, другие – в резком желтом освещении камеры. Мы наблюдаем за тем, как он наклоняется над телом, поставив ноги в белых носках на койки по обе стороны от трупа, чтобы его не коснуться. Потом Спок возвращает камеру обратно через медшлюз.

– Ребята, вы как там физически, в норме? – спрашивает Дункан, суперинтендант.

Мы отвечаем, что да.

– Лады, – говорит он с резким аргайлским выговором. – Перед тем как продолжать и переместить погибшего на шлюпку для ускоренной декомпрессии, нам придется сделать кое-что еще. То, чему никто из нас не учился. Я передам вас Халвору, он все объяснит. Отбой.

Майк и Джамбо смотрят друг на друга, а потом на меня.

– Суперинтендант общается с Абердином, – говорит Халвор. – Они подготовили оперативный штаб. В такую погоду они не смогут прислать на судно людей, и, поскольку мы не можем быстро достать Джавада, придется сделать кое-что... необычное.

– Скажи, что, – говорит Майк. – Мы это сделаем.

– Это не по правилам, но мне сказали, что других вариантов нет. Требование сверху.

– Говори, – просит Андре.

– Отказаться, я боюсь, не выйдет.

Мы ждем.

– Я в деталях расскажу, как вам нужно будет осуществить то, что, как мне сказали, называется удаленной аутопсией.

Глава 15

Мы смотрим друг на друга.

– Повторите, пожалуйста, босс, – просит Джамбо. – Мы не поняли, что вы сказали.

Долгая пауза.

Мы слышим, как он перепроверяет информацию у суперинтенданта, который, скорее всего, запрашивает подтверждение у кого-то еще выше из Абердина.

– Поскольку декомпрессия гипербарической шлюпки займет не один день, даже если мы ускорим процесс, нам нужно будет взять образцы немедленно. Мне сказали, что долгое время под давлением и разложение повлияют на химический состав тканей Джавада.

Мы не отвечаем.

Что тут скажешь?

Майк сидит, глядя на свои ступни, обутые в черные шлепанцы «Рибок», и качает головой.

– Гонсалес будет пошагово вас направлять. – Халвор изо всех сил пытается звучать нормально. – Мне сказали, что иначе никак. Действовать нужно быстро, уважительно и осторожно. Несколько чиновников неоднократно нам повторили, что нужно сделать все, чтобы снизить риск заражения.

Гонсалес снова появляется в иллюминаторе. У нее мешки под глазами и набухающая болячка на губе.

– Мы отправим вам заранее заготовленный набор для сбора улик, – говорит она. – К нему я приложу пипетки с широким отверстием, нитриловые перчатки, одноразовые шприцы для подкожных инъекций, маски и стерилизованные контейнеры.

Мы впятером протираем руки, смочив их алкоголем.

Через несколько секунд Спок открывает медшлюз.

– Пожалуйста, наденьте маски и перчатки перед тем, как прикасаться к остальным предметам, – говорит Гонсалес.

На заднем плане слышно суперинтенданта. Дункан и Халвор работают вместе много лет.

Мы выполняем просьбу Гонсалес. Хорошо, что никто из нас не страдает от клаустрофобии. Узких перчаток и маски в дополнение к тесной барокамере, где лежит труп, пока вокруг бушует шторм, а мы дышим плотным газом, достаточно, чтобы слететь с катушек.

Халвор и Гонсалес описывают нам процесс, на минуту подключается береговой патологоанатом. Она представляется и направляет их. Они снова и снова объясняют, как пользоваться пакетами для сбора улик, как собирать образцы, что делать с личными вещами Пакетика, как сделать все для того, чтобы обеспечить правильное сохранение и передачу вещдоков.

Передача вещдоков.

Я полагаю, что эта формулировка используется в отношении сбора любых физических носителей, и Халвор никоим образом не имел в виду, что речь идет о преступлении, но мне все равно становится не по себе. Пока мы с Андре были в колоколе, здесь что-то произошло?

Халвор просит одного из нас собрать образцы. Он говорит, что важно снизить риск повторного загрязнения. Спок вызывается. Он не упоминает, что из всех нас с медицинской точки зрения наиболее квалифицирован, да это и не нужно. Мы в курсе. Он снова подготовлен лучше всех.

Я сижу на скамье, голодная, и проклинаю себя за то, что в такой момент мне захотелось есть.

– Остальным ждать в мокрой камере, шеф? – спрашивает Джамбо.

– Нет, нам велели не открывать шлюз до тех пор, пока улики не будут собраны. Если не случится ничего неожиданного, вам четверым следует сидеть на месте. Брук, ты должна заснять процедуру на свою камеру.

– Мне неприятна мысль о том, что мы, ну, распотрошим пацана, – говорит Джамбо, прочистив горло. – Честно, нет. Только не здесь. С этим нужно подождать.

Халвор несколько секунд молчит. А потом говорит:

– Мне сказали, что ничего подобного в камере мы делать не будем. Только соберем образцы.

На секунду его голос затихает.

– Извлечем биологические жидкости.

Майку явно становится легче.

Как и всем нам.

Спок достает иглы, бутылочки и пакеты из набора, а потом располагает их на койке, накрытой тонкой клеенкой.

– Ты готов, Лео? – спрашивает Спока Халвор.

– Готов.

– Передаю тебя Гонсалес.

Она говорит, наблюдая через иллюминатор:

– Мне сказали, что в первую очередь нужна кровь. Нам нужен доступ к той, которая меньше всего пострадала от посмертного застоя. Это венозная или из бедренной артерии Джавада. Ты понял?

– Так точно, – говорит Спок.

Лицо Гонсалес блестит от пота.

– Тактическими ножницами разрежь ему штанину. Возьми образец, когда будешь готов. Тебе нужны дополнительные подробности или инструкции?

– Нет. Не нужны.

– Потребуется примерно тридцать миллилитров.

Спок разрезает пижамные штаны Пакетика, а потом достает шприц и иглу из упаковки. Майк не поднимает головы. Он странно выглядит без кепки. Он всегда носит кепку, снимая ее в последний момент перед тем, как надеть водолазный шлем. Джамбо пялится в потолок. Андре сидит, крепко зажмурившись. Но из-за того что я снимаю, мне приходится смотреть. Других вариантов нет.

Спок быстро находит вену или артерию и тянет вверх поршень шприца. Темная кровь Пакетика наполняет пластиковый цилиндр. Я представляю, как кровь продолжает течь, заполняет шприц, льется на пол, на стены, забрызгивает потолок и всех нас. Я прогоняю эту мысль. Спок мягко достает иглу, кладет шприц в пакет и запечатывает его.

– Кровь собрана.

Я снимаю абсолютно все, как и было велено.

Голос Гонсалес звучит уверенно:

– Ватной палочкой собери любые частицы рвоты, желчи или слюны изо рта погибшего.

Спок затихает на какое-то время. Он делает то, что сказано, а потом говорит:

– Образцы собраны и запечатаны.

– Молодец, Лео. Теперь, пожалуйста, возьми мазки со слизистой.

Спок делает глубокий вдох и продолжает.

– Мазки взяты и запечатаны.

– Нас спрашивают, сможешь ли ты взять отдельные соскобы из-под ногтей, а затем поместить каждый из них в чистый контейнер. Если будет не хватать расходников, дай знать, мы пришлем еще.

Проходит несколько минут.

Майк и Джамбо проверяют состояние друг друга самым незаметным образом, церемонно кивая.

– Соскобы из-под ногтей взяты и запечатаны.

– Очень хорошо. Теперь ты мог бы собрать примерно сто волосков с головы погибшего вместе с луковицами? Мне передали, что, если это возможно, их нужно выдернуть из разных участков на коже головы, чтобы не оставлять залысину.

Майк поднимает голову и грустно ухмыляется.

– Вряд ли Пакетик теперь расстроится.

Мы все улыбаемся.

– Образцы волос собраны и запечатаны, – говорит Спок без единой эмоции в голосе.

Я вспоминаю обучение, которое когда-то проходила в Сиэтле. Вполне стандартный очный курс, где говорили о законе Бойля и изучали декомпрессионные таблицы ВМС США. Протоколы безопасности, обновленные в связи с крушением «Пайпер Альфа», из-за чего почти все морские меры предосторожности изменились моментально, особенно в Северном море. Одну из лекций читал специалист по инфекционным заболеваниям из университета Вашингтона. У нее были торчащие черные волосы и зеленые глаза, как у кошки. Она предупредила нас о почти невероятной скорости распространения бактерий в такой влажной среде, как колокол или барокамера. О том, насколько жизненно необходимо постоянно протирать руки и поверхности. Что пользоваться общими столовыми приборами нельзя, а остатки еды нужно немедленно утилизировать через медшлюз. Она сказала, что не представляет иных условий, в которых бактериальная или вирусная инфекция могла бы так быстро распространиться и представлять такую опасность. Ее задачей было донести до нас, насколько важна гигиена при погружении под давлением.

Удивительно, но теперь, когда каждый из нас надел перчатки и маску, мы все почувствовали себя более непринужденно.

Все снова стало таким, каким и должно быть: здесь соблюдаются протоколы, а кто-то, обладающий властью, руководит нашими действиями, пусть и удаленно. Все под контролем, и Спок справляется.

Халвор подключается, чтобы сказать, чтобы мы не трогали одежду Пакетика. Потом Гонсалес просит Спока взять образец мочи, всадив иглу глубоко в мочевой пузырь погибшего.

Спок отступает на полшага и врезается в другую койку.

– Есть другой способ? – спрашивает он. – Через катетер?

Тишина. Пять секунд. Десять.

Затем Халвор говорит:

– Нам сказали, что иначе нельзя.

Спок смотрит на новую иглу.

– Нет, – отвечает он. – Мне это неприятно.

Я встаю.

– Давайте я.

Глава 16

Я занимаю место Спока между койками и в этот момент пихаю ступню Пакетика в носке. Замираю на мгновение. Спок не встречается со мной взглядом, когда мы меняемся местами и сталкиваемся руками.

Постельное белье на полу. Подушка. Мой МР3-плеер. Этот юноша еще сегодня был жив. У него впереди была вся жизнь, подводная карьера, может, дети, а возможно, однажды и внуки. Теперь все эти будущие жизни уничтожены.

Его кожа местами побледнела, а кое-где осталась темно-красной.

Гонсалес объясняет, что я должна сделать: ввести иглу прямо над лобковой костью.

Я делаю то, что она велит, и помещаю образец мочи в контейнер.

Джамбо снимает процесс на мою камеру.

Затем Халвор инструктирует нас насчет того, как передать контейнеры через медшлюз. Это занимает много времени. Каждая крышка должна быть расположена достаточно свободно, чтобы содержимое не пострадало из-за перепада давления. Внезапно в голове всплывает еще одна непрошеная картинка, на этот раз о жидкости, которая разлетается во все стороны, задевая нас, заражая, и о том, что будет после – уборке и бесконечной дезинфекции. Я сосредотачиваюсь на своей задаче. Передаю контейнеры одна, чтобы снизить риск заражения. Запечатанные конверты и ватные палочки в тубусах. С другой стороны операторы системы жизнеобеспечения в перчатках помогают Гонсалес защелкнуть крышки и организовать образцы. Методично, под камерой, они наклеивают на них ярлыки и складывают в сумку.

Халвор говорит:

– Вы все молодцы.

– Что теперь, шеф? – спрашивает Майк.

– Мы отправим вам мешок для тела, – говорит Халвор, и его норвежский акцент становится гораздо заметнее, голос звучит низко. – Для того чтобы, скажем так, упаковать его, понадобятся двое из вас.

Мы молчим. Сидим в масках и перчатках и молчим.

– А родственники? – в конце концов спрашивает Майк.

– Мы с этим разберемся, – отвечает Халвор.

Мешок для тела передают через медшлюз. Насколько я понимаю, на судах такого размера на случай возможной трагедии они есть всегда.

Майк и Спок вызываются упаковать тело. Это очень неловкий процесс, стесненный койками по обе стороны от них, и он занимает время. Большую его часть Майк и Спок действуют, устроившись на нижних койках. Они работают спокойно и осторожно, изо всех сил стараясь обращаться с Пакетиком уважительно. Когда молния закрывается и тело оказывается в мешке, мы все выдыхаем с облегчением. Это очень человеческое желание – не видеть нашей неумолимой судьбы. Барьер, пусть и иллюзорный, между нами и тем, во что мы все однажды превратимся, приносит утешение.

– Нам поднять его в шлюпку, шеф? – спрашивает Майк.

– Пока нет, – говорит Халвор. – Нужно подтверждение от Абердина. Ждем.

– Можно нам хотя бы снять маски и перчатки? – спрашивает Андре. – Тут как в сауне. Дышать трудно.

– Сначала я попрошу вас упаковать все личные вещи Джавада. Мы уже загружаем специальные пакеты в медшлюз. Ждите.

Он говорит с кем-то на берегу.

– Потом мы попросим вас снять с его койки постельное белье, простыни и наволочки. Все по пакетам – и запечатать.

Его речь звучит не так непринужденно, как всегда.

Халвор в таком же шоке, как и все мы.

Мы делаем то, что велено. Футболка команды «Челси», молескин, три неоткрытых письма. Весь процесс занимает больше времени, чем я ожидала, потому что нам негде развернуться, и мы делаем все возможное, чтобы не задеть мешок с телом.

Меня потряхивает, сахар в крови упал слишком сильно. Как будто прочитав мои мысли, Джамбо спрашивает:

– Как думаете, когда вы сможете прислать нам меню, босс?

В интеркоме раздается треск, и Халвор говорит:

– Как только закончим.

Его голос смягчается:

– Уже скоро.

Просьба Джамбо может показаться бессердечной, но если у нас будет мало сил, мы не сможем оказать друг другу помощь в случае шторма или перенести Пакетика в шлюпку. Нам, как и нашему судну, нужно топливо.

– Камера выключилась, Брук, – говорит Спок.

Я проверяю – он прав. Батарейка села. Я думала, еще на пару часов хватит.

– Передаю камеру через медшлюз для подзарядки, – говорю я.

– Принимаем.

– Халвор, нам нужно будет дождаться перезарядки камеры, чтобы записать перенос Джавада на шлюпку? – спрашиваю я.

– Уточняю у Абердина, – отвечает Дункан, суперинтендант. – Ждите.

Джамбо говорит:

– Я бы сейчас дохлую лошадь сожрал.

Не знаю, улыбается ли кто-нибудь еще, потому что у всех на лицах маски, но я готова биться об заклад, что да.

– Ответ отрицательный, – говорит Халвор. – Не нужно ждать перезарядки камеры для переноса мешка с телом на гипербарическую шлюпку. Вы все равно не сможете заснять процесс, это небезопасно. Слишком тесно. Можете начинать. Дали добро.

– Понятно, – отвечаю я. – Принято. Мы начнем.

– Я сейчас должен быть в воде, – бормочет Спок, который берется за мешок со стороны головы. – Я должен плавать в свое удовольствие. Разминать ноги. Крутить сальто, прыгая с коллектора.

Он говорит почти капризно, и это само по себе напрягает. Я никогда не слышала, чтобы в голосе Спока звучала хоть какая-то эмоция.

Слышать его таким неприятно.

Майк берется за мешок со стороны ног. Андре, Джамбо и я убираем с их пути все возможные препятствия – и убираемся сами, открыв люк в мокрую камеру. Когда парни заходят туда и готовят носилки, закрепляя на них мешок с телом, Джамбо говорит:

– Наверное, теперь мы можем все это снять, да?

– Можно снять маски и перчатки, босс? – спрашивает Андре.

– Ответ положительный.

Мы стягиваем маски и перчатки и кладем их в прозрачный мешок для мусора. Гигиена – это главное. Мы все выглядим как чудовища. Глубокие борозды от масок на лицах, вспотевшие красные руки, уставшие глаза. Пункт управления продолжает инструктировать нас по поводу того, как открыть в потолке люк, ведущий к туннелю и шлюпке, и я вспоминаю новые подробности о том единственном разе, когда сталкивалась с прокурором. Это было лет десять назад, так что процедуры могли измениться. Я ожидала увидеть патологоанатома или детектива, но тот прокурор на заседании напоминал судью. Он казался главным. Я была свидетелем. Один водолаз из нашей команды на глубине пострадал от токсичных углеводородов и потерял сознание в колоколе при подъеме. Меня не было на погружении; я спала у себя на койке. Когда ребята вернулись и прошли через мокрую камеру, у пострадавшего был слабый пульс. Он нуждался в помощи, и оказывали ее мы под руководством доктора с берега. Водолаз пережил декомпрессию, но позднее умер в больнице. Дома в Гейтсхеде у него остались жена и новорожденный ребенок.

Я вспомнила все, что мы обсуждали в суде. Записи из бортового журнала пункта управления. Точные координаты судна в момент происшествия. Показания специалистов и свидетельства операторов системы жизнеобеспечения. Снабженные комментариями фотографии внутренней обстановки нашего колокола и загрязненного водообогреваемого комбинезона. Химический состав углеводородов. Подробности каждой медицинской процедуры, проведенной в камере: лекарства, сколько и когда было принято, кем они были переданы, жизненные показатели в разное время, точный расчет газовой смеси. И теперь, я полагаю, все те же подробности скрупулезно записываются командой снаружи барокамеры.

Тщательный контроль и надлежащая правовая процедура.

Очередные уроки, которые всем нам следует извлечь.

– Так, ребята, – говорит Халвор. – Теперь передохните. Будет непросто.

Глава 17

Мы все привычны к физической работе. На дне пункт управления может приказать нам осторожно вытащить соединитель или аккуратно поставить на место сменную деталь. Мы обязательно попробуем. Но если руководство увидит на мониторе, что у нас ничего не получается, мы можем поинтересоваться, нельзя ли как следует подсобить себе кувалдой. Обычно после этого дальнейшие действия утверждают у инженера, и нам дают предварительное разрешение. Тогда мы приступаем. Сегодня все будет так же. Перенос Пакетика в самоходную гипербарическую шлюпку станет задачей, которая потребует технических навыков, командной работы и, что самое главное, физической силы.

Мы все в достаточно хорошей форме. Майк и Спок – именно в таком порядке – самые сильные, а Андре, Джамбо и я примерно равны. Нам нужно заниматься спортом, потому что наши жизни и жизни коллег зависят от этого.

– Хотите колу или энергетик перед тем, как мы займемся делом? – спрашивает Джамбо.

Мы заказываем их через Бетти и выпиваем, стоя в камере, плечом к плечу. Мешок с телом так и лежит на полу.

Напитки без газа, потому что он не может пережить перепад давления. Но даже негазированная кола дает кофеин и прилив энергии за счет сахара.

– Я знаю, что вы это уже делали, но на всякий случай буду направлять вас через интерком, – говорит Халвор.

Мы все киваем.

Джамбо и Андре начинают забираться по трапу в туннель. Я вижу татуировку в виде ежика Соника на лодыжке у Джамбо, которую он набил в прошлом году, чтобы порадовать свою внучку.

Мы с Майком проверяем, что застежки на гибких узких носилках для экстренных случаев держатся крепко. Мы не хотим, чтобы этот груз сорвался, когда его будут проталкивать в туннель. Из-за этого может повредиться не только тело, но и пострадать один из нас. Носилки ярко-оранжевого цвета, подготовленные к передаче с судна на судно или к подъему на вертолете – то есть главным способам спасения для всех, кроме нас, водолазов, – и изготовлены из облегченного полимера и алюминия.

Мы слышим, как Халвор просит Андре и Джамбо закрепить люк к шлюпке в открытом положении.

Майк карабкается по трапу в тоннель. Точно так же, как крупный мужчина пытался бы влезть в воздуховод над потолочными панелями, он кое-как втискивается внутрь, извиваясь и корчась, и присоединяется к Андре и Джамбо. Достает высокопрочный канат. Закрепляет его наверху, а потом спускает сквозь туннель, пока конец не оказывается в вытянутых руках Спока.

В голове всплывает обучение, и я едва не дергаюсь проверить, что голова пострадавшего водолаза закреплена на носилках. Одергиваю себя, и мы привязываем канат к головному концу носилок.

Я замедляю дыхание, поджимая губы.

– Все нормально? – спрашивает Спок.

– Вполне, – отвечаю я.

– Выглядишь погано. Дать маску?

– День тяжелый. Я в норме.

Он кивает, сам понимая, что я еще до всего этого отработала полное шестичасовое погружение.

Когда мы тренируемся, один из нас обычно пристегнут к носилкам, и мы не в барокамере. Процесс тяжелый, даже если дышишь воздухом: подъем на веревке через узкую трубу взрослого человека в тесных и неудобных условиях может вызвать панику. Хуже всего – попасть в экстренную ситуацию и действительно забираться в шлюпку, закрывая за собой люк. Отрезая путь назад.

Такие шлюпки спроектированы для того, чтобы дать водолазам продержаться семьдесят два часа. Без наблюдения операторов. Без Бетти, которые присылают нам еду, горячую воду и чистую одежду. Без поддержки весьма немаленького СОВР вроде «Дип Топаз», опытный экипаж которого сделает все, чтобы не попасть в бурю. Мы катались бы вверх-вниз по волнам, как на бесконечных американских горках. Даже морская болезнь превратилась бы в угрозу жизни, пока мы вшестером были бы пристегнуты к пластиковым сиденьям. Никаких иллюминаторов и мудрого голоса в интеркоме. Никакого понимания, найдут ли нас и сможем ли мы спокойно пережить декомпрессию. Тошнота была бы невыносимой. Наши организмы избавлялись бы от всего, что мы съели, вперемешку с желчью и желудочным соком. Темнота. Значительный риск нарушения процесса смешения газов. Потому что проверить смесь было бы некому. Никакого внешнего управления. Метан тоже стал бы проблемой. Угарный газ и двуокись углерода могли бы погубить нас. Моча и фекалии. Плотный газ, без воздуха, без выхода, без пространства для движения. Подступающее безумие. Лодка дергалась бы и ныряла, крутясь в гигантских волнах. Мы сидели бы на местах. И каждый час поднимали бы голени и вращали ими, чтобы избежать тромбоза глубоких вен из-за неподвижности. Мы бы полагались на систему очистки газа и принимали бы антимускариновые таблетки, тщетно надеясь предотвратить морскую болезнь, будь у нас на это время.

От одного водолаза я слышала вполне серьезное замечание, словно он долго размышлял на эту тему: выживание такой ценой, возможно, того не стоит.

Глава 18

Мы перепроверяем, насколько хорошо сверхпрочный канат прикреплен к головному концу носилок. Как и множество задач в море, особенно при погружении под давлением, мы делаем это общими усилиями. Нас направляют голоса снаружи – людей, которые тоже когда-то работали в подобной барокамере. Но спасать самих себя ежедневно и ежечасно должны только мы сами.

Мы со Споком расправляем тросы таким образом, чтобы носилки можно было подтянуть вверх. Не тренируйся мы заранее в нормальных обстоятельствах, сейчас, в полевых условиях, у нас бы ничего не вышло.

Спок выглядит уставшим и эмоционально опустошенным. Раньше я его таким не видела.

– Ты в норме? – спрашиваю я.

– Да.

Мы работаем в команде, делая все для того, чтобы носилки не застряли на лестнице.

Как только их поднимают, я карабкаюсь следом. Шлюпка даже во время тренировки кажется тесной и темной, она маленькая и без окон, но сейчас все гораздо хуже. Я борюсь с паникой. Деваться некуда. Газ плотнее, чем обычно. Пространство кажется невероятно маленьким, как будто мы в багажнике машины или в крошечном подземном бункере. Давление со всех сторон. Постоянное желание заорать и попытаться найти выход. Но его нет. Парни управляются с носилками и, согласно протоколу, придвигают их к сиденьям на левой стороне. Бесконечные повторения. Никто не оказывается на высоте в беде; остаются только вызубренные навыки.

– Держитесь? – спрашивает Майк.

Мы кряхтим и киваем.

– Почти закончили, – говорит Джамбо.

Мы стоим, ссутулившись, опустив головы, – не из почтения, а по необходимости, из-за изогнутого потолка спасательной шлюпки. С носа Андре капает пот.

– Кто-нибудь хочет... что-то сказать? – спрашивает Джамбо.

Мы, сгорбившиеся, смотрим на мешок с телом Пакетика, лежащий на носилках. Нам всем есть что сказать, о чем спросить, с кем примириться, но мы храним молчание.

– Задрайте люк на обратном пути, ребята, – говорит Халвор.

Голос у него торжественный.

Мы спускаемся по трапу в туннель.

– Ступайте осторожно, пожалуйста, – говорит Халвор. – Берегите руки и ноги.

Мы оказываемся в мокрой камере и переходим к себе.

– Меню в медшлюзе, – говорит оператор системы жизнеобеспечения. Халвор, видимо, взял перерыв. Или занимается необходимыми приготовлениями к отправке тела с СОВР после завершения ускоренной декомпрессии и окончания шторма.

Заказывать еду обычно приятно. Шуточки на тему того, кто взял салат, а кто стейк полной прожарки. Подколы в стиле малолеток, потому что тревожность часто выражается через школьный юмор.

Мы с Майком и Джамбо заказываем стейки. Все с кровью, хотя я сильно сомневаюсь, что так и будет. Спок выбирает свинину, а Андре – курицу. Пять заказов. На листе меню есть пустое место, бросающееся всем нам в глаза.

Мы вытираем поверхности и прибираемся перед тем, как пришлют еду. Мы делаем это по той же причине, по которой нужно было так быстро переместить тело. Гигиена. Чистота. Постоянная и скрупулезная задача по дезинфекции металлических поверхностей. Мы живем во влажном пузыре и дышим газом друг друга. Именно так – это не воздух. Воздух нам не полагается.

Джамбо раскладывает стальные секции стола, и мы садимся – трое на одну скамью и двое напротив.

Дисбаланс.

– В прежние времена, – говорит Джамбо, – тело зашивали в парусину и хоронили в море. Последний стежок делали сквозь ноздрю, чтобы убедиться, что человек и правда мертв.

– Замечательно, – говорит Майк, поправляя бейсболку.

– Многих похоронили в море, – продолжает Джамбо. – Герберта Уэллса, Альфреда Хичкока. Даже Джека Кеннеди.

– Бред, – говорит Майк. – Эти парни умирали на суше, в больнице или на военной базе, а потом их кремировали и после прах развеивали над морем. Это вообще другое.

– Ты видел настоящие морские похороны, когда служил на флоте, Майк? – спрашиваю я.

Он качает головой. Потом смотрит на Джамбо.

Тот зажмуривается, а потом, не открывая глаз, спрашивает:

– Когда будет еда?

Никто ничего не отвечает. Даже Бетти.

Джамбо говорит:

– Я был пацаном. Мало что видел.

Спок смотрит на него, глаза темные, брови нахмурены. Он осторожно проводит рукой по волосам.

– Мы вышли из Портсмута, следуя за «Инвинсибл», нашим флагманом, – продолжает Джамбо. – На самом деле мы были лишь небольшой частью флота. Нам махали тысячи гражданских. Повсюду были британские флаги. Я даже не думал, что мы отправимся на войну. Ну какая это война. Миновав остров Вознесения, мы направились на юг. Капеллан говорил с ребятами, помогал им все это побороть. Можно сказать, побороть их демонов. Хороший был мужик, тот капеллан. Родом из Блэк-Кантри. Ладно, как бы то ни было, помню, я находился на палубе во время похорон, стояла тишина, и светило солнце. Я был совсем рядом, когда капеллан сказал что-то вроде: «Мы предаем его тело пучине». Потом он еще что-то добавил из Библии, я уже не помню что, но закончил все строчкой «когда море отдаст своих мертвецов». Помню, у меня на затылке волосы дыбом встали. Я, пацан из Ливерпуля, третий из шести в семье, ничему толком не учившийся и ничего не умевший, наблюдал за тем, как в Южной Атлантике творится история.

– Два чайника горячей воды в шлюзе, – произносит голос.

Андре открывает шлюз и достает горячую воду. Он заваривает нам чай и делает кофе, потому что ближе всех и потому что сейчас его очередь.

– Я такого никогда не видел, ни в бою, нигде больше, – говорит Майк. – Но одного офицера в отставке хоронили у берегов Северной Каролины, к востоку от Сидар-Айленда. Я пропустил литургию, но помню, как вахтенный крикнул: «Приготовиться хоронить усопшего!» – и в меня словно поезд врезался. Приготовиться хоронить чертова усопшего. Флаг был приспущен. Облачный день в Восточной Атлантике, делаварские чайки кричали и боролись с ветром. Заиграл горнист. Птицы, казалось, застыли в небе, борясь с желанием вернуться назад. Ты вот сказал, что волосы дыбом встали; я чувствовал то же самое. Залп. А потом похороны.

Мы долгое время молчим.

Еду передают в алюминиевых контейнерах. Мы получаем пять банок воды без газа. По ошибке нам достается шесть наборов столовых приборов, и нам приходится смотреть на нож, вилку и ложку, лежащих на том месте, за которым должен был бы сидеть наш юный друг. Андре уважительно накрывает их бумажной салфеткой.

– Ребята, не хочу прерывать трапезу, но есть две новости, – говорит Халвор. – Первая – прямой радиоэфир больше включить не получится, но музыку слушать можно. Вторая – по телефону можно пообщаться с капелланом, если кому-то нужно. Решайте сами.

Мы начинаем есть, не поднимая головы от контейнеров. Иногда забываешь, что каждое сказанное нами слово подслушано и изучено. Некоторые фразы могут быть даже записаны в бортовой журнал пункта управления. Когда мы под давлением, их дело – следить за нами.

Наших хрупких разумов это тоже касается.

Никто не хочет, чтобы водолаз в барокамере съехал с катушек.

Глава 19

Я не знаю, едим ли мы так много из-за давления или из-за отложенного шока. А может, потому что именно этим мы тут и заняты. Едой, работой, сном. Я хотя бы заслужила трапезу, потому что сегодня единственная реально была в воде.

Вы не поверите, если я опишу размеры порций. Квадратные контейнеры, примерно такие, в которых можно приготовить лазанью на целую толпу. В них – пюре, стручковая фасоль, стейк, поливка, куриные крылышки и картошка фри. И еще булочки.

Мы едим как в последний раз.

Андре отодвигает фруктовый салат и говорит:

– Я объелся. Никто не возражает, если первым пойду в душ?

Все качают головами. Майк говорит:

– Только всю горячую воду не трать, ладно?

Он шутит. Вот чего на СОВР полно, так это горячей воды. Андре просит стопку свежих больших полотенец, и их незамедлительно передают нам через медшлюз. Одно он берет себе и уходит в мокрую камеру, чтобы побыть в относительном одиночестве.

Нас остается четверо.

Двое с каждой стороны камеры, между нами – стол, заставленный контейнерами из-под еды и банками воды без газа, тут же свежий номер журнала «Тайм».

Спок поворачивается к Джамбо и говорит:

– У вас на Фолклендах были похороны в море? Не слышал об этом.

Джамбо отвечает:

– Это забытая война, Лео. У меня есть приятели, которые так и не справились с травмой. Многих я потерял по той же причине. Мы не можем забыть ту войну. А гражданские – ее вспомнить.

Майк продолжает смотреть на еду, пережевывая каждый кусочек медленно и обстоятельно.

– Сколько похорон ты там застал? – спрашивает Спок.

Майк на мгновение перестает жевать. Он дышит глубже, виски пульсируют. Потом он продолжает есть.

– Всего одни, – отвечает Джамбо. – Но церемоний было несколько, на разных кораблях. Это было давно, приятель. Не десятки и не сотни, не как во Вторую мировую. Но все равно слишком много.

Он распахивает глаза, пытаясь побороть подступающие чувства.

– Видишь все эти спеленатые тела, которые сбрасывают в воду. Занятно, как всю дорогу пытаешься не дать людям упасть за борт, а потом своими руками отправляешь их туда. Офицеры стараются сделать все уважительно и достойно. Вроде бы стежок через ноздрю больше не практикуют, но ходят слухи, что к телу привязывают парочку пушечных ядер. Сомневаюсь, что это правда. Где, блин, взять пушечное ядро на современном эсминце? Но кто же разберет этот королевский флот. – Он улыбается. – Призадумаешься тут.

– Стежок через ноздрю, – повторяю я с содроганием.

Андре выходит, обернув полотенце вокруг талии.

– Душ свободен.

– Да, мы заметили, – говорит Спок. – Никто не возражает, если теперь пойду я?

Мы не возражаем.

Андре садится. Для меня это привычная ситуация – сидеть на лавке, будучи зажатой между двумя водолазами, на которых нет ничего, кроме полотенец. Я с этим давно смирилась. У меня никогда не было проблем с коллегами, но однажды один из Бетти попытался за мной подглядывать, пока я переодевалась в мокрой камере. Возможно, мне показалось, но с тех пор я стала заклеивать иллюминатор стикером. В конце концов суперинтендант сказал, что так делать нельзя, им нужно всегда иметь возможность видеть, что происходит в камере, на случай чрезвычайных ситуаций. Тогда я научилась использовать запасное полотенце, чтобы прикрыться, и стала принимать душ, стоя лицом к стене. Извлеки максимум пользы из того, что имеешь, как говорил отец Стива и Джилли. Помни, лучшее – враг хорошего.

– Что за стежки через ноздрю вы тут обсуждали? – спрашивает Андре, наливая себе воды из кувшина, который Бетти передали через медшлюз.

– Хочешь сказать, ты не слушал? – отвечает Джамбо.

– Если я откинусь, ребята, разрешаю вам воткнуть нитку с иголкой мне в лицо, – говорит Андре. – Убедитесь, что я не просто отрубился, ладно? Моя жена говорит, что когда я сплю, то похож на мертвеца. Так что с вас стежок. Лучше даже крестик.

Не поднимая головы, Майк произносит:

– В прежние времена многих хоронили заживо.

– В море? – уточняю я.

– Возможно, – рычит он в ответ. – Но я имел в виду сушу. Говорят, что гробы откапывали годы спустя и обнаруживали, что крышка изнутри вся исцарапана ногтями. Я читал, что кто-то даже оставил послание, написанное кровью. Как раз на тех досках, которые были у него над лицом.

Андре опускает кувшин.

– Ты опять начитался «Нэшнл Инкуайрер», Майки?

Майк берет целую ложку фруктового салата и глотает, почти не жуя.

– Многих это беспокоило. И те, кто побогаче, заказывали специальный гроб с отверстием и шнуром, который был привязан к колокольчику над землей. Они даже заранее платили сторожам, чтобы те сидели у могилы.

– Чушь собачья, – говорит Джамбо.

Майк смотрит на него, под тенью от козырька его глаз почти не видно.

– Я никогда не слышала о кладбищенских колокольчиках, – говорю я. – Колокольчики?

Майк смотрит на свой фруктовый салат.

– Некоторые люди, и мы сейчас говорим о Европе девятнадцатого века, о богатых дворянах и купцах, делали в склепах лестницы и маленькое окошко. Они платили слугам, чтобы те следили, не запотеет ли стекло от дыхания.

– Я думаю, – говорит Джамбо, – нам стоит обсудить футбол. Конкретно – «Ливерпуль».

На стене мерцают желтоватые лампочки. При таком давлении их не хватает надолго.

– Я читал о матери, которая потеряла маленькую дочку, – продолжает Майк. – Она как раз заказала такую лестницу. Спускалась в склеп и читала девочке сказки и утешала ее, если можно так сказать, когда на улице была гроза. Когда и сама мать умерла, ее похоронили рядом и заложили окошко, оставив только ступени. Я видел фотографию. Лестница, ведущая в никуда.

– Ребята, – говорю я, сдвигая остатки сыра и крекеров на одну сторону узкого стола. – Возможно, Джамбо прав. Нам стоило бы сменить тему. Я больше не могу.

У мужчин виноватый вид.

Спок открывает люк и выходит в одном полотенце.

– Сменить какую тему? – спрашивает он.

– Маленькие девочки викторианской эпохи, – строго говорю я. – Мертвые.

Спок хмурится.

Майк снимает кепку.

– Мне пора в душ.

Глава 20

Я прошу включить воду, чтобы принять душ. Моя косметичка не больше, чем несессеры Майка или Спока. Я мою голову и использую гель для душа без запаха. Такова техника выживания. Или, может, трусость, не знаю даже. Я всегда понимала, что должна вписаться в компанию парней и не выделяться. Давно уже решила, что буду вызываться выполнять сложные задачи, которые никому не нравятся, и пахать так же, если не больше, как мои коллеги-водолазы. Это несправедливо, но, как мама не уставала мне напоминать, жизнь вообще несправедлива, дорогуша. Будь в Северном море еще одна женщина-водолаз, я бы спросила ее, избегает ли она лосьонов и гелей с отдушкой так же, как это делаю я. Я бы поинтересовалась, как она переживает месячные в барокамере и не влияет ли давление на боль в животе. Но прямо сейчас на глубине в Северном море нет других женщин, так что я адаптируюсь и тяну лямку.

После того как я вытираю следы воды в мокрой камере, то открываю люк и, держась за поручень над проходом, проскальзываю через короткий желоб в жилое помещение. Джамбо и Майк лежат на своих койках, но занавески не задернуты. Слышится низкий гул. Он сродни белому шуму и в сочетании с напряженным физическим трудом приводит к тому, что мы обычно спим как забитые насмерть тюлени. Это неприятное сравнение я подцепила у какого-то норвежского водолаза и теперь не могу от него избавиться.

Андре играет в «Змейку» на своей новой «Нокиа», его очки в толстой черепаховой оправе держатся на кончике носа. Спок читает «Файненшл Таймс». Я хочу как-нибудь глупо пошутить на тему инвестиций и бондов, но сил на это уже нет.

– Ребята, особенно не расслабляйтесь, – говорит через интерком Малколм, ночной суперинтендант.

Мы с Андре смотрим друг на друга. Обычно это значит, что нас ждет срочная тренировка. Проверка дыхательных систем, тушение воображаемого пожара и все в таком духе. Хотя бы мы знаем, что речь не о шлюпке, ведь на ней уже запустили декомпрессию.

– У нас на связи старший детектив-инспектор Адриан Макдуфф из полиции Грампиана, – продолжает Малколм. – Ему нужно поговорить с каждым из вас по отдельности. Стандартная процедура. Он попросил передать вам, что прокурор поручил ему расследование, но пока нельзя с уверенностью сказать, стал ли Джавад жертвой преступления.

Мы смотрим друг на друга. Глаза Джамбо распахиваются. Ночной суперинтендант продолжает, словно читая по бумажке.

– Так поступают, когда кто-то неожиданно или внезапно умирает. Мы будем проводить беседы один на один в переходной камере и постараемся закончить побыстрее, чтобы вы могли лечь спать. Старший инспектор предпочел бы переговорить лично, с помощью иллюминатора, так сказать, с глазу на глаз, но из-за бури ему до нас не добраться. Поэтому беседовать будем через декорректор, чтобы он смог вас понять. Говорите четко и ясно, потому что техника несовершенна, как вы сами знаете. Вызывать вас будем в алфавитном порядке. Джо Аткинс первый.

Это Андре.

– Потом Лео Бабич.

Спок.

– Следом Эллен Брук.

Ваша покорная слуга.

– Затем Майк Эллиот. После Гэри Притчард.

Речь о Джамбо.

– Джо, пройди, пожалуйста, в мокрую камеру, я пока обеспечу связь.

Андре встает.

Майк и Джамбо остаются на койках и продолжают читать. Спок смотрит на меня, пока я сушу волосы полотенцем. Его лицо ничего не выражает.

– Стандартная ерунда, – говорит Джамбо в попытке развеять наше невысказанное беспокойство. – Я с десяток раз с этим сталкивался за все годы работы. Инспекция по безопасности и все в подобном роде. Наверное, так они пытаются выяснить, как еще больше обезопасить нам работу.

Десять минут спустя возвращается Андре, лицо у него бледное. Он говорит Споку:

– Ты следующий.

Спок исчезает.

– Чайник горячей воды, пожалуйста, – просит Андре у техника.

– Подаем.

– Чертов длинный день, – бормочет Андре, пригнув голову. – Лучше бы я работал утром. Мне бы сейчас в воду.

– Ты хотя бы спускался туда, приятель, – говорит Майк. – Остальные так и торчали на судне.

Через пять минут появляется Спок, и меня просят занять его место.

– Задрай люк, Эллен.

Конечно, я это сделаю. Ночной суперинтендант – что-то с чем-то. Я делаю вдох. Устала до чертиков, но не время выходить из себя.

– Сейчас я подключу тебя. С тобой будет говорить старший детектив-инспектор Макдуфф.

– Эллен Брук?

– Да, – отвечаю я, как будто ожидая, что сейчас он скажет: «Вы арестованы по подозрению в убийстве Джавада Ассара. Вы имеете право хранить молчание, но...» Я снова медленно вдыхаю. Мне нужно держать себя в руках. Не лезь вперед шлема, Брук.

– Я старший детектив-инспектор Макдуфф из полиции Грампиана. Прошу прощения за то, что после такого тяжелого дня вам приходится беседовать со мной. У меня всего лишь пара вопросов.

– Ладно.

Он слегка шепелявит.

– Расскажите, что случилось после того, как вы вернулись в водолазный колокол после завершения смены.

– Мы с Андре, то есть Джо Аткинсом, закончили погружение и поднялись. У нас была проблема с клапаном из-за моей ошибки, и...

– Простите, что перебиваю, но я с трудом разбираю ваши слова. Вы сказали клапан? В чем именно была ваша ошибка?

Я прикусываю губу.

– В колоколе началась декомпрессия. Я случайно сдвинула клапан, нам пришлось закрывать его вручную и продуваться. Мы не пострадали.

– Продолжайте.

– Мы с Андре вошли в мокрую камеру, как ее обычно называют, она же переходная. Мы убрали шлемы и комбинезоны в шкафчик для снаряжения. А потом открыли люк в жилое помещение.

Я умолкаю.

– Продолжайте, пожалуйста.

– Мы увидели, как они реанимируют Джавада.

– Вы сказали они. Кто именно проводил реанимацию?

– В тот момент Майк. Майк Эллиот.

– Непрямой массаж сердца или искусственное дыхание?

– Массаж. Джамбо – простите, Гэри Притчард, – помогал с маской. Нас всех этому учили.

– И Джавад все это время был без сознания? Вы не замечали, чтобы он приходил в себя?

– Нет, ничего такого я не заметила.

Пауза.

– Как долго продолжался непрямой массаж сердца?

– Точно не знаю. Парни провели пять полных циклов, по стандарту, потом проверили пульс.

– Смогли нащупать?

– В тот момент это делала не я, но нет, по-моему, пульса мы так ни разу и не почувствовали.

– Не рвало ли Джавада в это время? Были ли у него судороги?

– Я не знаю, мне со скамьи было плохо видно. Позднее я заметила, что между его лицом и стеной камеры осталось что-то, похожее на следы рвоты.

– Вам передавали лекарства?

– Адреналин. Эпинефрин. Медик помогала нам через иллюминатор. Она расскажет подробности.

– Гонсалес?

– Да.

– Могла ли Гонсалес наблюдать за пациентом через иллюминатор? Я не знаком с точным планом вашей барокамеры.

– Нет, Джавада ей не было видно. Наши койки не попадают в объектив камеры или поле обзора иллюминатора.

– Понятно. Как вы считаете, все процедуры были выполнены правильно?

Я замолкаю. Так ли это было? Я вспоминаю, что Майк однажды сказал мне во время другого погружения в глубокие норвежские воды. Нас было двенадцать человек, огромное судно, срочная работа на трубопроводе, но перед первым погружением отказали двигатели системы позиционирования, и в итоге все отменилось. Он сказал: «Пока не получишь по носу, у тебя всегда есть план». И добавил: «После столкновения с врагом планов не остается».

– Да, все действовали по инструкции, – говорю я. – Мы все квалифицированы оказывать помощь на глубине. Все, кроме Джавада.

– Как Джавад вел себя вчера вечером перед тем, как вы легли спать?

– Да вроде нормально. Я не слишком хорошо его знала.

– Он не говорил вам или вашим коллегам о беспокойстве или тревожности?

– Я ничего такого не слышала.

– На боль или самочувствие не жаловался?

– Опять же, насколько я знаю, нет.

– После отбоя вы его не слышали? Ничего не заметили ночью?

– У нас была тренировка по эвакуации в спасательную шлюпку.

– Простите, вы не могли бы повторить?

– Я сказала, что у нас была тренировка по эвакуации в спасательную шлюпку. Она заняла минут тридцать.

– В ходе нее Джавад нормально выглядел?

– Вроде бы да.

– А что было потом?

– Мы легли спать. Все шестеро.

Глава 21

Детектив задает еще целую кучу вопросов.

– Повторите, пожалуйста, – просит он.

– Говорю, я не была с ним раньше в одной команде. Вроде бы он всего лишь второй или третий раз работал под давлением.

– Если вы вспомните еще что-нибудь, – произносит он, – не важно, значительное или нет, днем или ночью, попросите соединить вас со мной.

– Так точно.

– Спасибо, Брук. Попросите Майка Эллиота присоединиться ко мне, пожалуйста.

Когда я открываю люк в камеру, на меня наваливается усталость. Нам так жить еще почти четыре дня. Переживать допросы, ходить мимо пустой койки Пакетика, касаться ее руками и ногами, ждать, пока стрелка на датчике давления поползет вниз: такой вот обратный отсчет.

– Остались одни ветераны, – говорит Спок.

Я не думаю, что он имеет в виду армейских ветеранов. В эту группу вошли бы не только Майк и Джамбо, но и Пакетик. Он говорит о водолазах. О наших старейшинах. Даже если они старше меня всего на пару лет, как, например, Майк. В Мексиканском заливе койки распределяли по старшинству. Когда я работала в тех водах, моя очередь выбирать приходила последней. И поэтому я значительно чаще других получала верхнюю койку – ее никто не хочет занимать, ведь тогда ты будешь чаще просыпаться, а твои вещи могут сломаться, упав с нее среди ночи. Но худший вариант – верхняя койка в конце камеры, ведь тогда и твоя голова, и твои ноги оказывались за чужими койками. Здесь, в Северном море, мы тянем соломинки, как было в этот раз, или кидаем бумажки с номерами в пластиковый стаканчик. Демократично. В других местах, насколько я знаю, дело решается игрой в бурре, или системой взяток, или даже по принципу «кто первый встал, того и тапки». Когда ты постоянно живешь в таких условиях, выбор койки становится жизненно важным.

– Кипяток передали, – говорит Джамбо. – Погрейся.

– Я все, – потираю глаза. – Тяжелый день.

Пробираясь к койкам, я испытываю жуткий порыв сдернуть постельное белье и открыть люк. Мне приходится прижаться к стене, чтобы побороть это желание.

Открой.

Я улыбаюсь сквозь стиснутые зубы, потому что это не мой голос. Это голос стресса.

Открой люк и вали отсюда.

Хватит.

Ты выберешься через пару минут. На свободу.

Я стискиваю зубы и дышу.

Порыв тает.

Андре уже в постели, как и Спок. Я жду, пока Майка и Джамбо допросят, а потом проскальзываю в мокрую камеру, чтобы почистить зубы.

Нежелательные мысли преследуют меня с юности. Они всплывают, когда я слишком устала или на меня очень давят. Я их понимаю – и знаю, как с ними бороться.

Когда я ложусь на койку, мне кажется, что она превратилась в двуспальную кровать в шикарном отеле. Мы со Стивом однажды останавливались на две ночи в отеле «Балморал» в Эдинбурге, пока Джилли и ее партнер следили за Лизой и Генри. Мы нуждались в том, чтобы побыть вдвоем. Это были чудесные деньки, и я больше ни разу не спала на такой удобной кровати.

Занавески задернуты, и личные лампочки гаснут одна за другой. Никто не желает друг другу спокойной ночи, потому что мы не бойскауты и потому что о спокойствии говорить не приходится. Наше жилище похоже не на палату в лагере, а на тюремную камеру, разве что у заключенных условия получше. Им можно выходить на прогулку и покупать еду в киоске. Им можно звонить близким, и те их поймут. Это очень несправедливое сравнение, я понимаю. Мы выбрали такую жизнь, и нам отлично платят за работу. Целая очередь аквалангистов только и ждет, чтобы занять наше место, даже после такой трагедии, как сегодня. И теперь, я так полагаю, у одного из самых опытных, обучившихся и получивших допуск из этих желающих появится шанс это сделать.

Я не могу уснуть.

Теперь, когда мы потеряли Пакетика, все пошло наперекосяк.

Бывают недели в баке, которые пролетают молниеносно. Рутинная работа, еда, которую кто-то уже приготовил, посуда, которую не нужно мыть. А бывают дни, которые тянутся вечно. И сегодня один из них. Нюхая наволочки и желая спокойной ночи фотографиям, которые прикреплены к стене камеры, я прикусываю щеку, чтобы не развалиться. Я так по ним обоим скучаю. Скучаю по тому, чтобы мыть им голову, читать сказки, ворчать, чтобы доедали побыстрее. Я вжимаюсь лицом в подушку и вдыхаю запах своих детей. Камера жаркая, влажная и запертая, но здесь лучше, чем в тюрьме.

Спросите, откуда я это знаю.

Глава 22

Личное отгороженное пространство. Я лежу, справа от меня – изогнутая металлическая стена, снизу – койка Джамбо, надо мной – изогнутый металлический потолок, слева – занавеска. Я могу потянуться и дотронуться до остальных. Я на своей койке внутри барокамеры, которая расположена на ветшающем СОВР где-то в Северном море.

Если бы меня спросили, я бы предположила, что Майк и Джамбо уже вырубились. Спок, Андре и я обычно крутимся, вертимся, размышляем, переживаем. Майк и Джамбо могут, по-моему, уснуть в любых условиях.

Видимо, у них чистая совесть.

Жизнь в море влияет на циркадные ритмы настолько сильно, что это сложно осознать. Месяц, проведенный здесь, – это двадцать восемь закатов и рассветов, которые мы пропустили. Отсутствие воздуха в течение четырех недель. Никакого ветра или перемен погоды. Мы даже луну не можем видеть, а это одна из базовых человеческих потребностей. Один водолаз в Мексиканском заливе сказал мне, что это все равно что оказаться запертым в казино в Лас-Вегасе – без окон, без естественного освещения и с кислородом, поступающим через вентиляционные отверстия, лишь бы никто не отвлекался от азартных игр. Думаю, примерно так оно и есть, только с гелиоксом.

Мы рискуем жизнями ради того, чтобы получить средства к существованию.

Деньги, острые ощущения и дух товарищества в обмен на крайне невыгодное положение.

Когда в прошлом году я рассказала Андре о своем недолгом пребывании в окружной тюрьме Оклахомы, он ответил, что никогда даже не дрался по-настоящему. Я хмуро посмотрела на него. Серьезно? Он сказал, что в любом затруднительном положении может отговориться. Умения забалтывать и угрожающего роста всегда было достаточно.

Я попала в заварушку в разливухе неподалеку от трассы I-240. Обычно я приходила туда, чтобы восстановиться после декомпрессии. У меня дома был кубинский любовник-басист, который ждал меня после нескольких недель, проведенных в море. Думаю, я могла бы назвать его бойфрендом. Он был порядочный парень, молодой вдовец. Но перед встречей с ним после работы на нефтяных месторождениях я нуждалась в паре ночей, проведенных в одиночестве. Мне требовалось настроиться на сухопутный манер. Переключиться с так точно и повторите на разговоры о чувствах и обсуждение того, какую еду мы закажем на дом. С жив, сыт и ладно, что расшифровывается как «все штатно» и, как я слышала, используется бывшими заключенными, ветеранами и теми, кто работает в море, – на реальную жизнь и все ее неизбежные сложности.

Драка вышла жалкая. Тогда я перепила текилы и наблюдала, как парень в дорогом костюме пытался выйти из бара с пьяной девушкой. Они только что познакомились. У него был ужасный взгляд – как у хищника, смотрящего на добычу.

В тот момент его спутница находилась в полубессознательном состоянии. Я поддержала ее, попыталась помочь добраться до такси – и его это взбесило. В итоге парень отделался разбитой губой, сломанным носом и разорванной курткой. Я дралась не на жизнь, а на смерть, и так сильно повредила руку, что в полиции после ареста с огромным трудом сдала отпечатки пальцев. В тюрьме я уяснила главное – как бы мне ни нравилось работать в замкнутом пространстве типа барокамеры, принять то, что меня заперли против моей воли, я не могу.

Этот урок я не забуду никогда.

Трюм кренится, и я могу представить себе, как команда стойко держится на мостике, погружаясь с головой в каждую набегающую волну, ритмично наклоняясь вперед и назад, чтобы справиться с ее силой. Здесь, в центре СОВР, мы защищены от самой сильной тряски. Колодец закрыт, а все, что может болтаться, закреплено. Мы изолированы от внешних рисков, но тут и без них есть чего опасаться и с чем приходится бороться.

Потерять водолаза тяжело. Я поправляю подушку и думаю о родных и близких Пакетика, а еще – об остальных мужчинах в барокамере. Как каждый из них по-своему справляется с потерей.

Майк, возможно, перед сном прочитал молитву, потому что, несмотря на сходство с героем боевика, он убежденный христианин. Андре, должно быть, записал свои мысли в дневник, как делают многие водолазы. Это помогает отмечать течение времени в отсутствие небесных светил и естественного освещения. Возможно, он написал хронологию событий дня или изложил свои собственные страхи и мысли на бумаге. Андре пишет больше, чем все мы, вместе взятые.

В прошлом году Спок сказал мне, что часто считает, чтобы заснуть. Этому его научила бабушка из Хорватии. Он думает о своей жене, учительнице начальных классов, которая скоро станет завучем, и о маленьких дочках, а затем быстро, беззвучно считает про себя, пока не начнет дремать.

К сожалению, Джамбо успокаивает себя перед сном другим образом – если вы понимаете, что я имею в виду. Об этом на курсах для водолазов не рассказывают, но вообще-то многие коллеги так поступают. Подавляющее большинство придумывают способ сделать этот процесс тихим и приватным. Джамбо в том числе. Те, кто издает слишком много шума и чьи койки трясутся, как правило, не задерживаются в море надолго. Если вы делаете что-то, что действует на нервы коллегам, ваши дни в качестве водолаза, скорее всего, сочтены.

Снова болтанка и качка.

Мы не можем переместиться в спасательную шлюпку, потому что там Пакетик и уже запущена декомпрессия. Если корабль внезапно затонет – это маловероятно, но не невозможно, – нас унесет на дно морское, на максимальную глубину, и останется лишь надеяться, что поблизости есть другие водолазы, которые нас спасут. Наша огромная семья выходит за границы этих барокамеры и СОВР. Мы – целая сеть из британцев, малайцев, норвежцев, индийцев, американцев, южноафриканцев и австралийцев. Каждый из нас находится на дне этого водоема и каждый способен и готов прийти на помощь другим, если его попросят. Таково братство глубоководных ныряльщиков.

Джамбо храпит, будит сам себя, потом снова проваливается в сон.

Мне не всегда хочется спать. Когда я чувствую, что повторяющийся кошмар вдруг снова поднимает уродливую голову в моем подсознании, то могу резко проснуться и сесть прямо, изо всех сил пытаясь продышаться. Я жду некоторое время, чтобы убедиться, что дурной сон ушел. Образы всегда одни и те же. Пляж. Горизонтальный дождь. Осознание того, что я натворила. Я копаюсь голыми руками во влажном песке, пытаясь найти останки.

Когда я работала на судне у берегов Луизианы, неподалеку от Гарден Бэнкс, мы попали под ураган на судне размером поменьше и оснащенном хуже, чем это. Волны поднимались на восемьдесят футов, ветер развивал скорость до восьмидесяти узлов. Большинство из нас трудились на палубе, были чернорабочими, матросами и рядовыми. Старые водолазы еще помнят ту пору и уровень риска. Вы начинаете с самого низа и карабкаетесь наверх. И если вам повезет – очень повезет, – вы окажетесь в баке. Прямо сейчас, пока я лежу в тепле и сухости на своей койке, на палубе пашут ребята, которые получают гроши. Они часть команды, которая поддерживает всех нас на плаву. Во многом они настоящие герои.

Утешает меня в этот ужасный день лишь то, что на самом деле в таких условиях мы не стали бы погружаться, даже если бы Пакетик был жив. Из-за поверхностной турбулентности колокол бы ходил вверх-вниз, что не слишком повлияло бы на водолаза в воде, зато могло бы вызвать сильную морскую болезнь у беллмана.

Я сплю. Слава богу, без снов. Просыпаюсь, гадая, день сейчас или ночь. Солнечно или облачно, ветрено или штиль? Существует ли еще мир там, на суше? Я засыпаю еще на несколько часов, затем резко просыпаюсь. Вся в поту. Мутный осадок ночного кошмара улетучивается, а я остаюсь задыхаться. Так тихо, как только могу, соскальзываю со своей койки и приземляюсь на прохладный металлический пол. Спок за столом, читает книгу и пьет ромашковый чай.

Он поднимает на меня глаза.

Я ничего не говорю. Не хочу будить остальных.

Рядом со Споком лежат упаковка таблеток от несварения желудка, фотография и моя видеокамера. Я думаю, снимок он использует в качестве закладки. На нем его жена и четыре дочки на пляже, каждая одета в плащ, перчатки и шарф. Его жена держит на поводке гладкошерстного терьера.

– Милое фото, – шепчу я.

Спок возвращается к чтению.

Глава 23

Наше СОВР работает двадцать четыре часа в сутки. Для моря это обычное дело. Любой, кто работал на лодке или корабле, знает об этом. Преимущество дневных смен – у большинства они по двенадцать часов – в том, что тебе дают побольше времени на восстановление дома. Я тысячу раз чувствовала себя виноватой за то, что выбрала такую жизнь. И ощущаю вину до сих пор. Я пропустила дни рождения, школьные выступления и спортивные матчи. Даже дважды пропустила Рождество. Самое худшее – это прощания. А самое лучшее – воссоединение. Давление объятий, клубок рук. То, как в первые несколько дней дома мы не отлипаем друг от друга. Лиза и Генри каждое утро в пижамах бегут проверить, что я еще здесь, что я существую. Мы вчетвером пьем чай и едим тосты в постели. Такие простые радости. Я испытываю жуткую вину. Не раз замечала, как другие мамы у ворот школы злобно на меня зыркают, но Стив всегда поддерживал мой выбор.

Оставляя Спока и возвращаясь на свою койку, я спрашиваю:

– Сколько им?

Он смотрит на фото перед собой и улыбается:

– Два, четыре, семь, десять.

– Почти футбольная команда, – говорю я.

– Две из них играют в футбол.

– Милые девчушки.

– Их маме нехорошо. Тревожность. У нас все сложно, а она не хочет обращаться к врачу.

Я думаю сесть напротив него, но боюсь, что он снова закроется. Осторожно, чтобы не спугнуть, спрашиваю:

– Ей есть с кем еще поговорить? Может, с викарием или подругой?

Он качает головой.

– Она хорошая мать, – говорит он, пожевывая губу. А потом, отвернувшись от меня, бормочет: – Хорошая мать.

– Может, если...

– Не сейчас, – отвечает он. – Зря я поднял эту тему. Она для суши.

Я киваю, поворачиваюсь и забираюсь в постель, задергивая занавеску как можно тише. Возможно, это было что-то вроде прорыва. Старт. Я предполагаю, что, вернувшись из моря, мы с ним сходим выпить кофе или пива. Для суши или только на берегу – это код, который мы все используем для любых тем, которые могут быть слишком напряженными или сложными для обсуждения в замкнутом пространстве.

Нелегко быть партнером, который ждет на берегу.

Я это слишком хорошо понимаю.

Декомпрессия замедляет время: нет возможности размять ноги или вспотеть за работой. И ощущение торможения только усиливается, если происходит несчастный случай или едва удается избежать трагедии. Однажды я проживала ее у берегов Нигерии, в первые дни работы в том, что мы называем «черной водой» – при нулевой видимости, – с человеком из Лиссабона, опытным бывшим водолазом COMEX, который свихнулся. Он не причинил вреда ни себе, ни кому-либо еще – в отличие от того парня, который снял шлем на глубине, – но слетел с катушек. К счастью, суперинтендант не потерял адекватности, и я получила разрешение насильно дать помешавшемуся успокоительное. У нас на борту на случай таких историй припасены очень сильные лекарства. Иногда, чтобы спасти жизни, приходится принимать прагматичные решения. Так было и вчера, с так называемой удаленной аутопсией или предваряющей ее процедурой, когда мы проводили забор образцов. На суше такое бы не разрешили, но здесь, при давлении, которое может вскипятить телесные жидкости за долю секунды, жизненно важно подстраиваться, импровизировать и преодолевать.

Сверху доносится долгий подозрительный скрип.

Металл. Подстраивается.

Мы все еще в неспокойных водах, я это чувствую. Мои уши – тонкий вестибулярный аппарат. Несмотря на то что я заперта в барокамере, уровень эндолимфы в лабиринте внутреннего уха дает мне знать, что происходит с морем. Я знаю все это в подробностях, потому что меня хорошо обучили. Мы все многое знаем об ушах. Шторм усиливается. Представьте, что вы лежите ночью без сна, и тут кровать начинает наклоняться, как бы подталкивая вас вперед, а потом переворачивается и откидывается назад, так что ноги оказываются едва ли не выше головы.

Снова чувство вины. Ее оттенки, глубина. Я стараюсь не поддаваться ей, особенно за работой. Насильно очищаю разум от чувства вины, паники и клаустрофобии, точно так же как очищала на морском дне свой шлем. Я очищаюсь снова и снова, потому что у меня нет другого выбора. Парни чувствуют то же самое, я это знаю, но женщинам, быть может, приходится тяжелее. Конечно, так быть не должно, но куда деваться. На мужчин смотрят как на героев и добытчиков, которые работают здесь по месяцу, изредка получая сообщения или письма из дома. И в то же время я прекрасно понимаю, что многие люди, как в море, так и на суше, видят во мне мать, которая постоянно бросает любимых детей. Мой самый ярый критик, конечно, я сама.

Некоторое время назад я сделала перерыв в карьере, но, услышав о легендарной Марно Слабински, осознала, что могу вернуться. Именно услышав о том, что существует такая женщина – успешно работающая водолазом в Мексиканском заливе, уважаемая коллегами, опытная, получающая хорошие деньги, в общем, вызывающая восхищение. Она пробила все стеклянные потолки. Но больше всего я уважаю ее не за практичное и деловитое отношение к работе, свойственное всем лучшим водолазам, а за то, что она отдает должное другим женщинам, которые работали в Мексиканском заливе до нее. Может быть, они и не погружались под давлением, как она, но были потрясающими аквалангистками, служили матросами, трудились на мостике. Она уважает их всех. Благодаря рассказам о ее блестящей карьере я поняла, что у меня по-прежнему есть шанс.

Четыре утра. В этот момент нас с Андре должен разбудить интерком. Меню завтрака. Омовение. Подготовка к дневному погружению. Мы должны вставать и заказывать бутерброды с колбасой, запеченную фасоль и яичницу-болтунью. Плюс отруби. Время протирать глаза и мысленно готовиться к спуску. Обсуждать план погружения и травить байки. Но сегодня этого не произойдет. Датчик на стене показывает глубину восемьдесят шесть метров, а также давление и температуру. Медленное, постепенное возвращение к нормальной жизни.

Но не для Пакетика.

Я целый час читаю «Каникулы Рэйчел», книгу, которую подарила мне Джилли, и время от времени думаю о том, что сказал мне Спок. У его жены четверо маленьких детей, и то, что ей приходится нелегко, вполне нормально. Абсолютно. Услышав, что кто-то зашевелился, я откладываю книгу и решаю встать пораньше и сделать растяжку и поприседать в мокрой камере перед завтраком. Нам нужно оставаться сильными и гибкими.

Андре и Джамбо уже сидят за столом. Самый высокий – и главный коротышка. Из-за шторма свежих газет нам сегодня не передали и вряд ли смогут раздобыть их в ближайшее время, но Бетти отправили в камеру новые журналы и два чайника кипятка. В углу нашего жилища расположены три полки с запасами. Острые соусы, в том числе закупоренная бутылка Пакетика, «Хилбилли Хуч». Это вкусный соус, я его пару раз пробовала. У Майка – «Экстра Белая Молния Паппи», а у Спока – ямайский острый. Его я вижу впервые. Соль, перец, кетчуп, мускатный орех, майонез. Мед, сахар, подсластитель, кленовый сироп, соевый соус. Все это устойчиво держится на бурных волнах благодаря сетке и проволоке.

Следующие три дня мы будем спать, читать, болтать и слушать музыку через разъемы для наушников у наших коек. Кроме того, обновим резюме и начнем планировать поиск следующей работы. Мы не штатные сотрудники, а работаем по подряду. Каждому из нас приходится гоняться за заработком. Ближайшие дни будут тянуться очень медленно, а наши нервы, как это всегда и бывает, в конце концов сдадут. Возможно, из-за того что Андре каждый раз, когда принимается за еду, чавкает, как свинья над корытом, или потому что Спок никогда не сердится, не грустит и не расстраивается, что странным образом может бесить. Может быть, широченные плечи Майка будут занимать слишком много места или черный юмор Джамбо, отдающий мертвечиной, проберет до костей даже нас.

Я сажусь напротив Андре и Джамбо.

– Хорошо спалось? – спрашивает Андре.

– Отключалась и просыпалась, – отвечаю я. – А ты?

– По большей части не просыпался, – говорит он. – Джамбо считает, что не сомкнул глаз из-за воздержания.

– А ты решил воздерживаться, Джамбо? – интересуюсь я. – Не похоже на тебя.

– Из уважения, – произносит тот.

– Как думаешь, твоего уважения хватит еще на три дня? – уточняю я.

– Ну я же не Супермен, – говорит он.

Завтрак передают для нас троих. Майк и Спок продолжают спать.

На скамье удобнее сидеть, когда вас меньше. Как будто мы в барокамере, а остальные работают на дне. Как будто появляется пространство и условия становятся почти выносимыми.

Джамбо понижает голос:

– Вы заметили, что Майк посреди ночи возился с люком?

Андре уточняет:

– С люком?

Джамбо кивает.

– Проверял, я думаю.

А потом договаривает:

– Я надеюсь.

– В этом нет ничего плохого, – говорю я.

Андре кивает.

– Типичный Майк. Уравновешенный. Спец по техническому обслуживанию и составлению планов на случай непредвиденных обстоятельств.

Джамбо говорит:

– Наверное, ты прав.

– Думаешь, он пытался его открыть? – спрашиваю я.

Джамбо делает глубокий вдох носом и качает головой.

Андре доедает сэндвич с беконом и говорит:

– На палубе была черная чайка, когда мы выходили из порта.

Джамбо говорит:

– Что-что?

– Мертвая чайка, – повторяет Андре. – Крылья в стороны, сломанная шея, голова свесилась набок. Матрос скинул ее за борт.

Я киваю – и Джамбо кивает.

Мы не слишком верим в эзотерическую сторону морских традиций, но лично я предпочла бы не испытывать судьбу.

Я принимаюсь за переваренную кашу с сахарным сиропом и в этот момент чувствую острую тоску по детям. Обычно мы завтракали с видом на внутренний дворик, с которого открывалась панорама на холм Джиббет на севере. Если день был хорошим, Стив отправлялся на длительную пробежку вдоль реки Нидд или чинил часы в мастерской, а мы с детьми бездельничали, вооружившись комиксами, книжками-раскрасками, приставкой, газетами, круассанами и кашей, приготовленной на медленном огне на плите «Ага». Я стала наполовину британкой и больше не зову это блюдо овсянкой. Сколько лет я билась с тем, чтобы научиться готовить на «Ага». В конце концов, меня обучила Джилли. Жаль, что сегодня утром я не могу убедиться, что каша у детей не слишком горячая, и добавить в нее немного морской соли, не поддаваясь их просьбе подсыпать сахара и подлить сиропа. Как бы я хотела прямо сейчас вернуться к ним.

Мы заканчиваем завтракать, отправляем чистые мусорные мешки и использованные контейнеры обратно через медшлюз и тщательно все протираем. Оставь все как было.

Андре и Джамбо играют в шахматы на маленькой магнитной доске, а я принимаю душ.

Когда я выхожу из мокрой камеры в полотенце, Майк начинает орать во весь голос, а Андре отчаянно пытается показать что-то технику системы жизнеобеспечения через иллюминатор. Взмахи руками и перекрикивающие друг друга искаженными голосами мужчины.

Я делаю еще один шаг, заходя дальше в камеру.

Дело в Споке.

Глава 24

– Ребята, – говорит Майк, глядя прямо в камеру на стене. – Нам немедленно нужен медик.

Андре и Джамбо поднимают вялое тело Спока с койки и кладут на пол.

Белый шум усиливается, и на мгновение я оказываюсь парализована.

Это снова происходит.

Страх в глазах Андре.

– Брук, – говорит Майк резко. – Брук, послушай меня.

Я была в мокрой камере, а когда вернулась сюда, еще один человек оказался умирающим? Что происходит, когда меня здесь нет?

– Брук, – говорит Майк, его рука крепко сжимает мое плечо. – Посмотри на меня. Аптечка.

Я прихожу в себя и снимаю аптечку со стены.

Когда трое мужчин переговариваются искаженными гелием голосами, сложно понять, чего от тебя хотят и о чем спрашивают.

– Пульса нет, – говорит Андре. – Начинаю СЛР.

Он кладет крупные ладони на грудную клетку Спока и нажимает так сильно, как будто пытается вдавить его в металлический пол камеры. Однажды я работала с водолазом на Красном море, которому коллега сломал шесть ребер из-за того, что погружение пошло не по плану и он слишком долго оставался без газа. Тот ныряльщик больше не погружался. Он сказал, что оправиться после перелома ребер и грудины было сложнее, чем после остановки сердца.

Гонсалес возникает за иллюминатором, у нее влажные волосы. По выражению на лице все ясно.

– Адреналин передают через медшлюз, – говорит она настойчиво. – Ждите.

Циклы СЛР – и Джамбо проверяет пульс. Пока он это делает, Майк светит в глаза Споку фонариком, а потом смотрит на меня.

Я гляжу на него в ответ.

Андре продолжает массаж сердца.

– Что еще мы можем сделать, док? – спрашивает Майк. – Скажите нам. Что еще?

Она не доктор, скорее фельдшер или старшая медсестра.

– Воспользуйтесь ножным отсосом. Прочистите дыхательные пути. Смажьте ротовую полость. Продолжайте СЛР.

Джамбо повинуется. Он скрупулезен и организован.

– Брук, можешь подготовить и вставить плечевую канюлю?

Я смотрю на нее.

– Ему в руку.

Я в курсе, куда вставляется плечевая канюля, но никак не могу осознать, что все это происходит снова. Какая-то проблема с газом? Летучий патоген? Вирус, от которого нам не спастись?

Майк делает Споку инъекцию адреналина, а затем я ввожу канюлю.

Он волновался за жену, за ее моральное состояние.

Снова СЛР. Джамбо сменяет Андре. Тот помогает мне подготовить капельницу с физраствором, хотя руки у него красные и болят. Ему приходится убрать маленькое полотенце, полотенце Спока, с крючка на койке, чтобы подвесить прозрачный мешок.

– Пульса нет, – говорит Майк, его голос звучит ровно.

Гонсалес объясняет нам, как надеть на Спока маску с газовым клапаном, которую она называет «маска Лаэрдал», и подключить ее к нашей ВДС.

Лео Бабич, Спок, отец четырех маленьких девочек, получил инъекцию адреналина, его дыхательные пути прочищены. Ему поставили капельницу и делают непрямой массаж сердца.

– Чем еще мы можем помочь, док? – снова говорит Майк, голос звучит немного расстроенно. – Мы должны сделать для него что-то еще.

Я знаю, что дефибриллятора у нас нет. Очень многие медицинские приборы не переживут давления в медшлюзе. Стетоскоп, например, здесь работать не будет. Любые устройства с газовыми полостями или вентиляцией могут выйти из строя или оказаться ненадежными. Кроме того, нам нужно постоянно следить за тем оборудованием, использование которого может привести к возгоранию.

Андре сменяет Джамбо.

– Давай, Спок, красавчик. Не бросай нас, друг. Ну же. Тебя дома ждут.

Вены на руках Андре вздуваются так же сильно, как жила на лбу. Он выглядит так, как будто сам вот-вот упадет в обморок.

Мы работаем в команде. Маска с клапаном, пульс, СЛР, капельница, больше адреналина.

Проходит сорок минут.

– Вам нужно остановиться, ребята, – говорит Халвор через интерком. – Вы сделали для него все, что могли.

Но мы не останавливаемся.

Мы продолжаем.

Его ждут жена и четверо детей.

Золотое правило глубоководных ныряльщиков – всегда делать то, что тебе велели. Если ты работаешь на дне и тебе приказывают сделать перерыв, ты не задаешь вопросов и останавливаешься. Если тебе велят оставить инструменты и вернуться в колокол, ты сразу же слушаешься. Если тебе говорят продуть колокол, как сказали нам вчера, ты продуваешь его. Однако в нынешних обстоятельствах и только в них мы не выполняем приказ Халвора и пытаемся вернуть нашего брата.

Когда мы наконец останавливаемся, то падаем как лепестки с увядающего цветка.

Мы сидим, тяжело дыша, вокруг валяются упаковки от шприцев, переплетенные трубки ВДС и капельницы, грудь Спока выглядит красной и побитой из-за постоянного давления.

Эта работа заставляет тебя смириться со множеством невидимых угроз. Факторов, которые мы не можем увидеть или унюхать, но которые могут тысячей разных способов нас прикончить. Давление, смесь газов, грамотрицательные бактерии с названиями типа клебсиелла, протей или кишечная палочка.

Майк смотрит в камеру и, не отводя взгляда, медленно произносит:

– Господи боже, что здесь происходит?

Глава 25

Я никогда не видела, чтобы Майк или Джамбо лишались хладнокровия. Ни разу. Я заметила нервозность в глазах Андре, когда колокол вошел в резкую декомпрессию, и сегодня утром уловила что-то похожее во взгляде Спока в четыре утра. Был ли это страх? Подсказывало ли ему чутье, что он больше не увидит своих дочек?

Слышится голос Халвора:

– Мне очень жаль. Я знаю, как вам тяжело. Мы снаружи пытаемся сделать все, что в наших силах. Декомпрессия идет настолько быстро, насколько возможно, чтобы это было безопасно.

Если бы эти слова сказал суперинтендант, или ОСЖ, или кто-то другой, мы бы усмехнулись. Но Халвор пережил больше, чем любой из нас. На глубине он был свидетелем ужасных трагедий.

Или мы оба?

Я пытаюсь замедлить пульс, стараюсь дышать ровнее.

– Мы усиливаем протоколы проверок, отбора проб и очистки. Продуваем камеру и обновляем газ. Буря сменила направление, поэтому мы уже направляемся в Абердин на всех парах, и вскоре у нас будут ответы на некоторые ваши вопросы. Держитесь.

А что нам еще остается?

Если ты инженер или старпом, у тебя всегда есть возможность передохнуть. Прогуляться по палубе, ощутить капли дождя на лице, прочувствовать колючий гнев природы, побыть наедине со своими мыслями хотя бы пять минут. Здесь нам деваться некуда. И передохнуть невозможно. Единственный вариант – заглянуть внутрь себя, заняться самоанализом, встретиться лицом к лицу с самым темным пространством из всех. С той барокамерой, которая находится у тебя внутри.

– Один из самых сильных парней, с которыми я работал, – говорит Джамбо, отводя плечи назад. – Однажды он ослабил болт, который мне не поддавался. Я выложился на все сто, но ничего не получалось. Спок все сделал за меня и ни слова потом не сказал. Никаких шуточек. Ничего.

Майк кивает и смотрит в иллюминатор. Он говорит Гонсалес:

– Если вы думаете, что мы будем тыкать в него иголками и брать образцы телесных жидкостей, подумайте еще раз.

– Послушайте, ребята, – говорит суперинтендант. – У нас снова прокурор на линии. Прежде чем мы начнем запускать протоколы, я предлагаю каждому из вас провести минуту-другую в мокрой камере. Умойтесь холодной водой, помойте руки, а потом обсудим, что делать дальше, договорились?

Майк опускает голову.

Джамбо идет первым.

Теперь нас в камере четверо. И один мертвец на полу. Еще один – в шлюпке в паре метров над нами. У меня пересыхает во рту. На этом судне что-то идет совсем не по плану.

Майк уходит в мокрую камеру. Я слышу, как он ударяет по чему-то металлическому, а потом кричит что-то неразборчивое. Гортанный крик отчаяния и изнеможения; в нем больше животного, чем человеческого. Следующим идет Андре, а за ним я. Я прошу, чтобы подали воду. Беру чистое полотенце. Умываю лицо и смачиваю волосы. Потом я возвращаюсь в барокамеру и кладу все использованные полотенца в медшлюз. Мы натренированы на то, чтобы избавляться от предметов, которые испачкали или с которыми физически контактировали. Полотенца нужно постирать – скорее даже прокипятить, – и я ощущаю внезапный и не то чтобы иррациональный порыв протереть все поверхности в камере. Дезинфекция и изоляция. Что навредило двум этим молодым здоровым мужчинам?

Неприятно видеть, как взволнованы непоколебимые водолазы. Если мужчина, который был в бою, добровольно побежал на линию обстрела и обезвредил боеприпасы в зоне активных военных действий, начинает терять хладнокровие, то что говорить обо мне?

Горячий неподвижный газ окружает нас со всех сторон.

Постоянное жужжание.

Ни погодных явлений, ни естественного освещения, ни признаков того, что время вообще идет.

– Для Лео спасательной шлюпки не будет, – говорит Андре, словно самому себе. – Уже идет декомпрессия. Ему придется остаться здесь, с нами.

Он поворачивается к камере на стене, к постоянно наблюдающему немигающему глазу.

– Нам придется оставить его здесь? Тут нет места. Мы не можем спать рядом с ним.

Потом он поворачивается ко мне.

– Не при такой влажности. Он скоро начнет разлагаться.

– Ребята, прошу вас, – говорит Халвор, – выдохните, ладно? На линии старший инспектор Макдуфф. Он хотел бы поговорить со всеми вами. Будьте наготове.

Глава 26

Пронзительный электронный визг доносится из интеркома.

Я закрываю уши руками.

– Это старший детектив-инспектор Макдуфф из полиции Грампиана. Вчера я говорил с каждым из вас. Ваше руководство сообщило мне о случившемся с Лео Бабичем, вашим коллегой. Я знаю, что ситуация очень тревожная, но прошу вас всех сохранять спокойствие. Полагаю, легкие успокоительные, если потребуется, можно получить у судового медика. Знайте, если бы я мог вытащить вас из барокамеры прямо сейчас, то сделал бы это. Но мир такой, какой есть, а не каким бы мы хотели его видеть. Пока я соединю вас с патологоанатомом. Сделайте все, что она просит, и у нас очень скоро будет ответ на вопрос о том, что случилось с вашими товарищами-водолазами.

Товарищи-водолазы. Это словосочетание мне нравится больше, чем коллеги. Братья тоже подходит. Я не против, когда меня называют братом или приятелем. Отношения между братьями обычно сложные, близкие и живые.

Мы ничем не отличаемся.

Тот же патологоанатом, что и раньше. Эдинбургский акцент. Четкая дикция. С помощью медика она объясняет Андре, как взять образцы слюны, крови, мочи, волос и соскобы из-под ногтей. Майк, надевший чистую футболку «Пантер», на этот раз берет на себя организацию процесса, распределяя взятые образцы, а потом мы с Джамбо переправляем их через медшлюз Гонсалес.

Весь процесс занимает больше часа. Нас направляют патологоанатом и медик, пока за всем удаленно наблюдает полиция Грампиана и, возможно, прокурор. Мы все в масках и перчатках. В конце нам говорят, что в шлюзе со снаряжением в мокрой камере есть еще один мешок для тела. Он не влезет в медшлюз; это другая модель, не такая, как та, которую мы использовали для Пакетика. Этот мешок темно-синий и прочный. Мы берем его, как носильщики на похоронах. Мы поднимаем Спока, напрягая сухожилия, задевая стены бедрами и локтями, и как можно осторожнее укладываем его в плотный синтетический пакет.

Наш друг в мешке.

Спрятан и застегнут.

И, к сожалению, нам некуда его девать.

Начинается разговор о том, укладывать ли Лео на его койку или переносить в мокрую камеру. Две жалкие альтернативы. Мы останавливаемся на койке. Это кажется более гуманным, хотя и не имеет рационального смысла. Возможно, никто из нас просто не хочет оставаться наедине с трупом, пока принимает душ или чистит зубы перед сном.

Пока мы оставляем Спока на полу. Нет, я больше не могу его так называть. Мы оставляем Лео на полу, пока снимаем постельное белье с его койки, кладем в пакеты и отправляем в медшлюз. Процесс ужасен во всех отношениях, включая то, что мне приходится изогнуться под невероятным углом, чтобы снять со стены фотографии его родных и при этом не наступить ему на торс. У меня перехватывает дыхание, пока я смотрю на снимки, осторожно снимая магнит за магнитом. Четыре девочки, все в синей школьной форме, кроме самой младшей. Привлекательная рыжеволосая жена в джинсах и футболке. Рядом с ней – любимая собака.

Два водолаза?

Я замечаю, что у Джамбо дергается правый глаз.

После того как с койки все снято, мы дезинфицируем ее салфетками, которые немедленно передаем через медшлюз наружу. А потом кладем на кровать Лео в мешке.

Майк снова спрашивает:

– Кто-нибудь хочет что-то сказать?

Мы все смотрим на пол.

Проходит много времени, прежде чем Майк говорит: «Крепкий водолаз» – и задергивает занавеску у койки.

Глава 27

Остаток дня нас допрашивают по очереди. Как и в прошлый раз, нас вызывают в мокрую камеру, чтобы поговорить со старшим детективом-инспектором Макдуффом в Абердине при помощи поста управления и их декорректора. Детективу явно не нравится тот факт, что погиб еще один человек, а он не может попасть на место преступления – потому что это, даже не сомневайтесь, или умышленное убийство, или непредумышленное, или сговор, или грубая халатность.

Я спрашиваю старшего инспектора, какие меры предосторожности принимаются, чтобы сохранить жизнь остальным до завершения декомпрессии. Он уверяет меня, что находится на постоянной связи с капитаном и суперинтендантом. Потом он задает мне ряд вопросов о нашем взаимодействии с операторами системы жизнеобеспечения и их помощниками, людьми, которых мы с Майком называем Бетти. Он спрашивает о Халворе, о суперинтенданте и о ночном суперинтенданте, о том, были ли у нас какие-то проблемы с уборщиками или поварами, пока мы ехали к нефтяным месторождениям. Старший инспектор Макдуфф обладает способностью говорить обеспокоенно, обвиняюще и почти как священник одновременно. У него тон серьезного, но доброжелательного руководителя.

Я устала, поэтому сажусь на пол в мокрой камере, скрестив ноги, и тогда он просит меня встать, потому что не может четко расслышать мои ответы. Он расспрашивает о семье, об ипотеке, о моем психическом здоровье, о проекте, для которого я снимаю происходящее на камеру, о судебной тяжбе, которая осталась в далеком прошлом, с ныне несуществующей водолазной компанией, которой руководил Халвор. Затем, поколебавшись, он задает мне более личные вопросы о Джаваде и Лео. Ладили ли они. Были ли у них с кем-то конфликты на борту судна. Действительно ли они оба играли в карты с высокими ставками перед тем, как уйти под насыщение. Я сказала, что никаких карт не видела, потому что легла спать пораньше перед продувкой. Я не рассказала ему о том, что партия тогда вышла из-под контроля и что помощник из газовой команды ушел спать с фингалом под глазом. Я не стукачка. Никто из нас не стукач.

Отвечая на последовавшие вопросы о том, как мы относились к обоим погибшим, я сосредотачиваюсь на датчике давления на стене. Кессонный датчик, вот как он называется. Один из них есть в камере, второй здесь, у душа, еще по одному – в колоколе и в шлюпке, где сейчас лежит Пакетик, разлагаясь и проходя декомпрессию одновременно. Старший инспектор Макдуфф расспрашивает меня о медике Гонсалес и о том, как мы взаимодействовали во время медосмотра перед отправкой в бак. Он спрашивает меня, замечала ли я между ней и другими водолазами враждебность и известно ли мне о каких-либо слухах на тему ее возможных отношений с водолазом. Я отвечаю, что все прошло стандартно, а никаких сплетен я не слышала. Говорю, что мы все хотели поскорее приступить к работе. В каком-то смысле мы и сейчас желаем того же.

Когда я возвращаюсь, Андре читает роман Томаса Харриса, шлепанцы свисают с его длинных и костлявых пальцев ног. Майк и Джамбо лежат на койках. Майк спрыгивает и молча проходит мимо меня в мокрую камеру, взяв чистое полотенце. Я сажусь и наливаю себе стакан воды. Он начинает подтягиваться, не закрыв люк. Мы ничего не говорим.

– Меню в медшлюзе, – говорит оператор системы жизнеобеспечения.

Андре достает их.

Я подношу к губам пластиковый стаканчик с водой и вдруг замираю.

– Ты чего? – говорит Андре, наблюдая за мной.

Мы почти соприкасаемся ступнями.

– Я не знаю.

Я сижу совершенно неподвижно, глядя на поверхность воды.

– Расскажи. Вдруг это важно. О чем ты думаешь?

Джамбо отдергивает занавеску, но остается на койке.

– Да так, ничего, – бормочу я.

Джамбо спрыгивает.

– Коп тебе что-то рассказал?

Я качаю головой.

– Майки, – говорит Джамбо.

Майк возвращается, тяжело дыша.

Беру свою «Нокию» с койки, осторожно, чтобы не коснуться занавески, за которой лежит мешок с телом Лео, и все смотрят на меня, когда я возвращаюсь к столу.

– Смотрите, – говорю я, начиная печатать сообщение на телефоне. – Смотрите, что я пишу.

Майк жует жвачку.

Они совсем рядом. Мы дышим друг на друга. Я чувствую их жар.

Глава 28

– Не, – говорит Джамбо. – Кто-то облажался. Как это всегда и было.

Я качаю головой и показываю на телефон.

– Подожди минутку, – говорит Андре. – Притормози. Я не успел прочитать последнее предложение. Вернись.

Я не возвращаюсь. Продолжаю печатать.

Трое мужчин смотрят друг на друга.

Майк, продолжая жевать, открывает рот, и я вижу жвачку, приставшую к его зубам. Потом он снова молча поджимает губы.

Андре говорит:

– Настоящий страх не так страшит, как бред воображенья.

Джамбо хмурится и отвечает:

– Давай без этих твоих цитат. Не сейчас.

Потом он оборачивается ко мне и говорит:

– Можно одолжить, Брук?

Я отдаю ему «Нокию».

Он что-то печатает, а потом говорит:

– Телефон меняет мои слова, как будто сам пишет.

– Это Т9, – отвечаю я, – продолжай печатать.

Его лоб напрягается от сосредоточенности. Он кладет телефон на стальной стол и поворачивается к нам.

Майк говорит:

– Так точно.

Андре выглядит встревоженным.

Джамбо продолжает.

Он прав. Джамбо видел больше, чем все мы, вместе взятые. Если мы будем следить друг за другом, возможно, поставим кого-то дозорным, наша четверка сможет выжить.

Андре берет телефон, и, пока он неловко печатает, его длинные пальцы выглядят как клешни краба. Он пишет:

Майк и Джамбо качают головами.

А потом я понимаю, что операторы системы жизнеобеспечения, Халвор и суперинтендант все это время были нашими проводниками при разговорах с полицией. Возможно, мы общаемся с детективом через тех людей, которые наносят нам вред.

Я беру телефон.

Глава 29

Мы садимся на койки, сбившись в кучу, рядом с задернутой занавеской Спока.

Я, Андре, Майк, Джамбо. Четверо самых опытных водолазов. Все квалифицированные медики. Все напуганы, потому что нам неизвестно, что именно здесь творится.

– Два Бетти, – говорит Майк, тихо и прикрыв рот ладонью. – Папа длинноволосого – руководитель в компании клиента.

Он говорит что-то еще, но мы его не слышим.

– Я сказал, что тощий и сам хочет однажды стать водолазом, – повторяет он.

– Они кажутся нормальными ребятами, – говорит Джамбо. – Ни один из них со мной не конфликтовал.

– Я к тому, что они оба относительные новички, – продолжает Майк. – В отличие от Халвора, суперинтенданта и ОСЖ.

– Халвору я бы жизнь доверил, – говорит Андре.

– Как и все мы, – добавляю я. – Мы это сделали.

– Думаю, я могу поручиться за суперинтенданта, – говорит Андре. – Ночного суперинтенданта я почти не знаю, он в основном работал в вашей части света.

Он смотрит на нас с Майком.

– Мы с ним пересекались, – говорит Майк, сжимая нос, чтобы продуться. – Но я не слишком хорошо его знаю. В восьмидесятые была та история с газом.

– В начале девяностых, – говорю я.

– И Пакетик, и Спок погибли в его смену, – добавляет Джамбо. – Оба умерли на своих койках между полуночью и утром. Ночной суперинтендант отвечал за смену оба раза.

– Ребята, – говорит Дункан через интерком на стене. – Один из вас всегда должен оставаться перед камерой, хорошо? Чтобы мы понимали, что с вами все нормально.

Мы возвращаемся в основную часть камеры. Путешествие длиной примерно четыре фута.

Андре берет дневник и листает до конца. Он достает ручку из эластичной петли, в которой та закреплена, и начинает писать.

Он смотрит на нас, убеждаясь, что мы прочли его слова.

Я киваю. Мы все киваем.

Майк забирает у него блокнот.

Мы все снова киваем.

Джамбо берет блокнот, роняет ручку на пол и быстро поднимает.

Я смотрю в иллюминатор и вижу лицо длинноволосого помощника оператора системы жизнеобеспечения. Он отходит сразу же, как мы встречаемся взглядами.

Джамбо продолжает писать.

Андре забирает блокнот, разворачивая его на блестящем столе. У него дрожит рука. Он останавливается, но потом все равно продолжает писать, его почерк напоминает детские каракули.

Мы смотрим друг на друга. Я давлю на носовые пазухи, чтобы продуться.

Андре продолжает писать.

Майк смеется:

– Да к черту.

Джамбо забирает блокнот.

Майк и Андре кивают.

Мы в ловушке.

В ловушке, как аквалангисты в пещере.

Я забираю блокнот.

Майк сжимает козырек кепки, чтобы согнуть его сильнее.

– У вас все нормально? – говорит суперинтендант.

Мы дышим их газом.

Мы закрыты.

Заперты.

– Все хорошо, босс, – говорит Джамбо, показывая в камеру большой палец.

Все не хорошо.

Все настолько далеко от хорошо, насколько я могу вообразить.

Глава 30

– Господа, нам нужно сейчас же поговорить с вами, – заявляет Джамбо, глядя прямо в объектив камеры.

– Так точно, – отвечает суперинтендант. – Я слушаю.

– С этого момента мы бы хотели получать еду в запакованном виде. Запечатанную. Воду в бутылках, а не в кувшинах. Мы сидим тут взаперти и беспокоимся, что еда может быть заражена вирусом, бактерией или каким-то токсином. Мы должны быть уверены, что наша пища абсолютно безопасна.

Длинная пауза.

Тишина.

– Это возможно. Вы должны знать, что никто из нас не болен, и мы все питаемся тем же, чем и вы. Но я прекрасно все понимаю. Запечатанная еда до конца периода декомпрессии. Меню игнорируйте, я попрошу составить список того, что есть на камбузе, и мы пришлем его как можно скорее. Отбой.

Облегчение.

– Дело может быть в соусе, – говорит Майк, хмурясь. – Они ели один и тот же соус? Лео добавил его в свинину?

– Не знаю, – говорю я.

– Я думаю, Пакетик одолжил соус у Джамбо в первый вечер, – подает голос Андре.

Джамбо говорит в микрофон:

– Босс, сделай одолжение. Можешь посмотреть по записям, Джавад и Лео ели один и тот же соус?

– Понял, понял. Вернусь к вам.

Сидим по двое с обеих сторон камеры. Сложенный стальной столик – руку протяни, и коснешься другого – разделяет нас. Когда нам доставят еду, мы будем есть в том же самом пространстве, в капсуле размером с внедорожник, в которой по-прежнему лежит мертвое тело.

Нездоровая обстановка.

Ни для разума, ни для тела.

Джамбо утирает пот с бровей.

– Дело было в середине девяностых вроде бы. Мы были у берегов Ливана, так глубоко я, пожалуй, больше и не залезал. Двести двадцать метров. Декомпрессия длилась девять дней. Работенка та еще, чинили устьевое оборудование. Видимость нормальная, но система старая. С колоколом были проблемы, чертовы помощники выдали нам мокрые комбинезоны.

– Самое гнусное из преступлений, – говорит Майк.

– Десять дней в камере, которая на ладан дышит. Моргун Макги вел себя так, словно он самый главный, помыкал нами, выпендривался.

– Моргун Макги? – переспрашиваю я.

– Моргал он как проклятый, – поясняет Джамбо. – Пять дней, как начали сбрасывать давление, все уже от скуки помешались, и тут экипаж свалился с пищевым отравлением. Двое наших Бетти пропали, мы сразу поняли, что дело нечисто.

Он собирается налить себе воды из кувшина, но Андре отодвигает его и протягивает запечатанную бутылку.

– Пришлось объяснять, куда делись Бетти. Люди, которых мы даже не знали, приносили нам еду и полотенца, забирали наше грязное белье. Суперинтендант-южноафриканец, Фрути, в итоге отдувался за всех. Никогда в жизни я не чувствовал такой уязвимости из-за того, что вынужден полагаться на тех, кого не знаю.

– Ты этой байкой решил поднять нам настроение? – спрашивает Майк, снимая бейсболку в первый раз с того момента, как он подходил к Лео.

– Я хочу, чтобы вы поняли, – говорит Джамбо, его лицо принимает серьезное выражение, – что нам нужно быть чертовски внимательными. Сложно расслабиться из-за тех, кто заботится о нас снаружи, но, когда причалим в Абердине, все может стать еще тяжелее – потому что там будут те, кого мы видим впервые в жизни. Нас осталось четверо. И что бы сейчас ни происходило, пищевое отравление тут рядом не стояло. Нас уже четверо. И должно быть столько же, когда люк откроется.

Глава 31

– Мне нужно сменить профессию, – говорит Андре. – Я слишком стар для этой.

После еще нескольких воспоминаний о пищевом отравлении в Каспийском море мы начинаем все энергично протирать, стараясь не задеть ступни или плечи Лео, когда проходим мимо его койки.

– Нам бы чайник кипятка, ребята, – говорит Джамбо, который внезапно выглядит вымотавшимся. Как иначе, если истории закончились, а нам в этой реальности теперь жить?

– Нет, – говорит Андре, качая головой. – Никаких чайников, Джамбо. Помнишь, что мы говорили?

Нельзя пить их воду.

Только из бутылок.

Стерильно и безопасно.

– Хочешь сказать, с кофе тоже прощаемся? – говорит Майк низким голосом.

– Это всего на пару дней, – откликаюсь я.

Майк стискивает зубы и резко, сильно выдыхает через нос.

Ни кофе, ни чая, ни острых соусов, ни нормально приготовленной еды. Дома это было бы не так страшно, но в барокамере размером со встроенную сауну любые отклонения от наших ожиданий – и речь может идти даже о проблемах с туалетом или регуляцией отопления, не говоря уже о двух смертях, – сводят с ума невероятным и неожиданным образом. Наши жизненные условия и так тяжелые, а если они не будут дотягивать до привычных стандартов, все станет еще хуже.

– Ребята, – говорит суперинтендант, – мне передали, что мы можем связать вас с профессиональным психотерапевтом. Если кому-то нужно, пообщайтесь с ним через мокрую камеру.

Мы ничего не отвечаем.

– Никаких насмешек и наездов, – продолжает он. – Просто поговорите с тем, кто готов выслушать. На дворе не 50-е. Я знаю, что на вашем месте точно согласился бы.

И мы вновь молчим.

Наша четверка чувствует себя необычайно сильной. Возможно, из-за того, что мы пережили вместе в последние дни. Бурю, проблему с клапаном, две СЛР, допрос полиции, перенос Пакетика в шлюпку. Теперь мы принимаем необходимые меры, чтобы обезопасить пищу и воду, возвращаем контроль над ситуацией себе – и переживем все, что с нами происходит. А потом добавим эту историю в длинный список баек, которые водолазы рассказывают друг другу в пабе после пары бокалов.

Большинство из них начинаются со слов: «Вы в жизни не поверите», или «Вот вам крест, ребята, это в прошлом году было», или «Здоровяк-шотландец меня поддержит, дело было у берегов Малайзии, да, и там...»

Мы вспоминаем прошлое, потому что пережили его.

Какими бы мучительными ни были эти ситуации, именно они, как ни странно, вселяют уверенность.

Скрипят болты и заклепки, на которых держится барокамера.

Знакомое жужжание никак не умолкнет, и серо-зеленые стены начинают давить на меня. Они кажутся грязными и мрачными, хотя я прекрасно знаю, что это не так. Изгиб стен не добавляет радости. Формой это пространство похоже на камеру смертника или септик^[3]. Лампочки горчичного цвета и постоянно мигают. Я снова и снова протираю полы, а потом вижу иллюминатор. Размер окошек никогда меня не напрягал. Я смотрела финалы спортивных матчей и Суперкубков сквозь эти отверстия, но теперь, помня об опасности снаружи, будь то халатность или злой умысел, мне кажется, что это прицелы, направленные прямо на нас.

Глава 32

Когда ты не в силах сбежать тем же путем, которым вошел, и у тебя нет возможности или времени побыть в одиночестве, приходится путешествовать иначе. Виртуально, сквозь время и пространство. Мы вспоминаем Австралию в начале девяностых и превосходные и отвратительные блюда, которыми нас потчевали на норвежских СОВР.

Андре говорит:

– Вам троим нормально. А я могу спокойно потянуться или на дне, или на койке.

Он встает, чтобы показать нам, как его лысина прижимается к потолку камеры.

– Теперь у меня осталась койка, но она слишком близко.

Он показывает на задернутую занавеску Лео.

– Передаем банки с лимонадом, ребята. И еще шоколадки.

Джамбо открывает медшлюз и достает напитки. Фанта, две колы и «Лукозейд» для Майка. Андре агрессивно встряхивает банку в руке, а потом открывает.

Раздается слабенькое шипение.

Мы вспоминаем рабочие смены и обучающие курсы, где впервые познакомились, и колоколы, в которых вместе работали. Мы не едим молочный шоколад «Кэдберис» и батончики «Марс», пока не проверяем каждый из них на предмет проколов. И я вдруг чувствую, что скучаю по «Хершис» из моего детства. Когда шоколадки достали из медшлюза, обертки тесно их облепили – как будто их запечатали под вакуумом, чтобы сохранить свежими.

Наши профессиональные пути переплетаются.

Джамбо пару лет назад спас Майка и Андре от увольнения. Они пропустили отправление вертолета. Водолазная компания потратила восемь часов на поиски сменных работников – и бог знает, какую невероятную компенсацию тем успели пообещать. Джамбо рассказал суперинтенданту, что Майк и Андре попали в автомобильную аварию. Сказал, что они перепугались, но целы. На самом деле эта парочка улетела в Лондон, чтобы попасть на вечеринку одного из старых приятелей Майка, тоже «котика», а потом завалилась в казино. Несмотря ни на что, им удалось успеть к вылету обратно в Абердин. Водолазы в этом отношении очень пунктуальны.

Вот только их рейс отменили.

Майк – причина, почему я вообще здесь оказалась. Я много времени проработала водолазом на воздухе, выполняла сложнейшие задачи. А еще служила на разных судах и прошла все необходимые сертификации. Я плавала с аквалангом, на воздухе, на смеси газов, успела побыть спасателем – прошла все круги и заплатила за это большую цену. Но чтобы попасть в бак, тебе нужна блестящая репутация. Ветераны в профессии должны относиться к тебе настолько тепло, насколько возможно, – и тогда они дадут тебе шанс. У меня не было ни малейшей возможности попасть в Мексиканский залив или на Северное море, но Майк взял меня на смену в Красном, убедив в принятии этого решения начальство. Он поручился за меня и наверняка преувеличил мои достоинства. Длилась работа всего десять дней, и я была в ужасе от замкнутых пространств – успокаивала себя мантрами, чтобы не свихнуться от клаустрофобии. Вдобавок суставы кошмарно болели от давления. Работала я вполне приемлемо, но мне тогда не хватало сил, чтобы раскрутить гайки, и уверенности – чтобы подсобить себе сапогом. Голос Майка, которым тот пользуется отнюдь не часто, имеет большой вес в сообществе глубоководников. Без него у меня не было бы нынешней жизни.

Поэтому мы не подозреваем друг друга ни в чем дурном. Мы полагаемся друг на друга. Полностью доверяем членам нашей команды – и нуждаемся в каждом из них.

Любые другие варианты немыслимы.

Андре спасал мою шкуру не раз. И это не говоря о последнем происшествии, когда он моментально среагировал и закрыл клапан, который я сбила. Был один случай в норвежских водах в девяносто седьмом, когда газ испортился. На глубине я вырубилась, и он выбрался из колокола, чтобы спасти меня. Я не помню, что пошло не так и как ему удалось затащить меня обратно, но без его силы, которая помогла взобраться по пуповине со мной на руках, я бы оставила Стива вдовцом, а Генри и Лизу сиротами.

Живот наливается свинцом.

Я скучаю по ним так, что не могу выразить словами.

Когда я в последний раз видела Стива, мы повздорили. На самом деле даже ссорой это назвать нельзя. Мы просто действовали друг другу на нервы. Я помешала ему, когда он чинил весьма сложный механизм двойного хронографа, вещицу, которая была ему едва по силам, как часовщику. Между нами порой проскальзывает напряжение, когда я ухожу в море, потому что это очень непросто – для нас обоих. Надо было в тот день просто обнять его и поцеловать со всей любовью.

Как жаль, что я не воспользовалась шансом.

– Так, ребята, есть хорошие новости, – говорит суперинтендант через интерком. – Мы все ближе к Абердину, благо восточный ветер пошел дальше. Сейчас четыре часа дня, так что половина декомпрессии позади. Осталось два дня. Держитесь там, ясно?

Внутри этой капсулы – металлической камеры размером с диван в закусочной или спускаемый аппарат «Аполлона» – у нас абсолютное взаимное доверие. Четыре водолаза-ветерана, которые десятки раз заботились друг о друге, помогали друг другу, спасали друг друга.

Вот только о людях за пределами наших стен нельзя сказать того же.

Глава 33

Когда я сижу и пью вторую за много часов банку газировки, меня поражает, что мы рассказываем друг другу о Лео и время от времени поглядываем на его койку, на его тело, скрытое за занавеской. Мы как будто забыли о юном Джаваде. Отчасти дело в дистанции. Джавад – в гипербарической спасательной шлюпке: с глаз долой, из сердца вон. Как и положено трупам, он изолирован от нас. Но нельзя отрицать и того, что в нашем мире он был относительно новичком. У нас нет никаких баек о нем. Мы едва знали этого парня.

Майк открывает «Милки Вэй» и осматривает батончик так, как будто ищет признаки заражения. Его глаза налиты кровью, и он выглядит таким же нервным, как алкоголик, который в завязке всего пару дней.

– Ты помнишь Крэгги? – спрашивает Джамбо. – Я видел его на похоронах месяц назад.

Андре улыбается.

– Человек-миф, легенда.

– Как он выглядит? – спрашивает Майк.

– Крэгги прикатил на своем «Роллс-Ройсе Сильвер Шэдоу», – отвечает Джамбо. – Я был удивлен, что эта колымага все еще на ходу. Особые номера все еще на месте, стратегически подклеенные изолентой. Вы в курсе, парни, что после каждой декомпрессии он ездил в Лондон?

– Я один раз поехал с ним, – говорит Андре.

– Я этого не знал, – откликается Джамбо.

– Мы тогда только начинали, ну, точнее, я. – Андре улыбается своим воспоминаниям. – Мы выехали из доков Ньюкасла и приехали в отель «Савой». Прикиньте, грязные, с мутными глазами. Он отдал ключи от тачки парню у входа, разодетому и в ливрее, и мы сняли два номера повышенной комфортности. Конечно, Крэгги оплатил оба. После купания в бассейне и парочки мартини с оливками в баре «Американ» он отвел меня через дорогу – в «Рулз», поужинать.

– А ведь у него до сих пор нет своего жилья, – говорит Джамбо. – Я как-то спросил его об этом. Его брат получил дом от властей в маленьком городке в Кенте, и они живут там вместе. Не парятся. Крэгги сказал мне, что каждый год дарил определенным людям, которых я не стану называть, новые часы, чтобы умаслить их и гарантировать себе столько дней на глубине, сколько нужно, чтобы удовлетворить свою тягу к роскоши. Двум из них он однажды вручил по «Ролексу Си Двеллер».

Подобный скрытый подкуп продолжается и по сей день. Я это знаю точно, потому что в тот год, когда вернулась к работе, сама подарила двоим «Омега Мастерс».

– Чьи были похороны? – спрашивает Андре.

– Смити, бывшего партнера Халвора по бизнесу. Из той их обанкротившейся компании.

Андре и Майк смотрят на меня. Они оба знают о судебной тяжбе.

– Ребята, проведем тренировку по использованию ВДС. Идите к маскам, отбой.

Мы выполняем все, что положено, дышим добавочным воздухом, проверяем маски, готовимся к тому, что будем делать, если газ испортится или в камере внезапно начнется пожар.

– Тренировка завершена. И хочу сообщить вам, что старший инспектор Макдуфф вылетает к нам на вертолете – погода позволяет это сделать. Образцы, которые вы собрали с тел Джавада и Лео, отправят в Шотландию на этой же вертушке.

– Можно нам посмотреть новости по телику? – спрашивает Джамбо.

– Пока нет. Проблема на всем судне.

– А радио через наушники? – спрашиваю я. – Хотелось бы быть в курсе новостей.

– Мы работаем над этим.

Мы смотрим друг на друга: квартет выживших. Каждый глубоководник в какой-то момент своей карьеры ожидает какого-нибудь травматического происшествия или несчастного случая на глубине. А еще вы понимаете, что вполне можете оказаться тем, с кем это случится. Но вы не предполагаете, что это случится в барокамере, без очевидной причины и без доступа к достоверной информации с суши. И вы, конечно, не думаете, что это произойдет дважды за пару дней.

Глава 34

Я провожу некоторое время в мокрой камере в одиночестве. Из-за перепада давления раздается скрип. Я смотрю на люк, который ведет в спасательную шлюпку с барокамерой. Пакетик лежит там, в мешке для трупов, совершенно один, на полу у сидений по левому борту. Скоро его заберут.

– Мальчики, можно мне смыть воду?

Как неуместно просить помощников операторов по жизнеобеспечению, Бетти, спустить мне воду в туалете и сделать что-то настолько простое и личное, когда мы подозреваем, что кто-то из них нам вредит.

Клапаны открываются и закрываются по порядку. Когда вода всасывается в унитаз, слышится гортанный звук. Я пользуюсь шлангом, чтобы убрать следы своего пребывания.

Оставь все как было.

Я мою руки и при этом странном искусственном свете вижу, что у меня покраснели кончики пальцев и ногти. Кажется, будто я порезалась, но на самом деле это не так. Я тру их снова и снова.

Потом вытираю раковину.

Я проскальзываю обратно в барокамеру и смотрю на датчик на стене. Стрелка опускается. Мы все ближе и ближе к свободе. И, надеюсь, к ответам.

Мои часы «Джи-Шок» издают звуковой сигнал, и я возвращаюсь к себе на койку – так же, как стараюсь делать в этот момент каждый вечер.

Это время, когда Лиза и Генри идут в постель. Я ложусь и смотрю на их фотографии. Я дышу ими через наволочки. Лиза выглядит старше, чем она есть. Мудрая и много всего знающая для своих лет. Она, Генри и Стив – без сомнений, лучшее, что когда-либо случалось со мной.

– Меню в медшлюзе, ребята.

Мы собираемся вокруг стального стола, нам любопытно, что команде удалось собрать для нас. Импровизированное меню важно не только для удовлетворения голода, но и для поддержания боевого духа.

Выглядит оно смехотворно.

Шоколадные батончики, сладкая выпечка фабричного производства в пластике, острые колбаски «Пеперами» – тоже в индивидуальной упаковке. Мы ставим галочки в клеточках и убираем лист с меню обратно в медшлюз.

– Весь этот корабль был создан для того, чтобы гарантировать нашу безопасность, – размышляет вслух Андре. – Это судно, обеспечивающее водолазные работы. Экипаж из почти сотни человек нужен, чтобы помочь нам добраться до дна и потрудиться в море. Не в этот раз.

– Никогда в жизни я так сильно не хотел витаминов, как сейчас, – говорит Майк, сжимая в руке баночку с таблетками. – После двадцати восьми дней я обычно чувствую себя ужасно, но на этот раз все хуже. Мне нужна инъекция солнца из Майами.

Он выбрасывает наполовину пустую баночку в чистый мусорный пакет.

– Я, возможно, попрошу новую запечатанную упаковку, – говорит Андре.

– К черту витамины, – подает неожиданно кислый голос Джамбо. У него снова дергается веко, и он выглядит злым. Я его таким раньше не видела. – Всего полтора дня. Я не буду класть в рот то, что не обязательно.

– Ты про пепси и сыр? – с улыбкой спрашивает Майк.

– Это жизненная необходимость, – невозмутимо отвечает Джамбо.

Майк читает какую-то историю о сериале HBO «Клан Сопрано». Я его пока не смотрела. Джамбо листает книгу Андре «Богатый папа, бедный папа». Андре – биографию Тайгера Вудса, которая принадлежит Джамбо.

– Народ, вертушка прилетела и улетела. У детектива сейчас собрание, а потом он спустится к вам. Спрячьте непристойные журнальчики, а? Образцы забрали с судна. Я буду держать вас в курсе. Отбой.

Мы смотрим друг на друга.

– Ставлю сто фунтов на то, что детективу поплохеет меньше чем за восемь часов, – говорит Майк.

– А я за другой вариант, – подхватывает Андре. – Коп – спец по нефти и энергетике, разве суперинтендант не говорил об этом? Из группы взаимодействия. Небось раз в пару месяцев бывает в море.

Майк протягивает правую руку, на большом пальце которой не хватает костяшки, и Андре пожимает ее.

– Это у тебя после службы или уже здесь потерял? – спрашивает Андре.

Майк скребет подбородок.

– Зацепился за скобу у берегов Бразилии.

Джамбо показывает нам левую руку, на которой не хватает двух пальцев.

– Иран. Пришлось спецбортом лететь в Израиль на операцию.

Майк говорит:

– Члены элитного клуба идиотов.

Андре спрашивает:

– Что случилось в морской пехоте, Майк? Нам можно рассказать.

– О, вам можно рассказать?

– Не стесняйся.

Майк поднимает взгляд из-под козырька кепки.

– Если я расскажу вам байку про погружение, ты отстанешь?

– Зависит от байки, – говорит Андре. – Может, мы ее уже слышали. Или это будет та, которую я сам придумал.

– Мексиканский залив, 1989 год. – Майк делает глубокий вдох. – Я работал на компанию из Миссисипи. На судне был один парень, Мерфи. Имя ирландское, но, по-моему, он был наполовину латиноамериканцем. Лицо ирландское, но волосы темные. Настоящий дамский угодник. Так вот, он был неплохим водолазом, умел постоять за себя, научил меня кое-чему, потому что я тогда был совсем зеленым. Мы пробыли в море двадцать шесть дней, а потом он сказал мне, что в баре у шоссе I-55 нас ждут две женщины. Вроде как его троюродные сестры, которые хотели пару дней потусоваться и повеселиться. Так вот, я забыл вам сказать, что у Мерфи тогда были жена и трое детишек. И брак был третий. И дети от трех разных матерей. Черт ногу сломит в этой арифметике. Классический глубоководник-алиментщик, короче. Каждый раз, возвращаясь после долгой смены, он устраивал себе выходные, чтобы привыкнуть к суше. Называл это «методом двойной декомпрессии». Не знаю, была ли в курсе его жена, но он так поступал каждый раз.

Майк внезапно вздрагивает.

– Что это было?

Мы озираемся.

– Что-то скрипнуло, – говорю я, – продолжай.

Майк хмуро смотрит на стены и кусает губу:

– Итак, мы с ним поехали в Вайнону на дерьмовом «Мустанге», перекрашенном в оранжевый, и всю дорогу он лихачил как сумасшедший. На подъезде к Сенатобии привод сломался, и Мерфи отказался вызывать кого-то на подмогу и сам приварил его обратно. Проделал достойную работу. В Мемфисе мы подобрали женщин примерно моего возраста и взяли напрокат два «харлея» неподалеку от продуктовой лавки Эмилио. Все это Мерфи оплатил наличными. На закате мы рванули в пустыню, и он купил кое-чего у кубинца в ковбойской шляпе на пару размеров больше, чем нужно. Дальше последовали три дня и три ночи пьянок в родео-барах, ночевок на улице у мотоциклов и наслаждения компанией двух пьяных деревенских девчонок. Он научил меня мстить тем, кто причинил мне зло, но не торопиться с этим. Никаких спонтанных драк или необдуманных решений. Спланируй, подожди, подожди еще немного, а потом приведи план в исполнение. Он научил меня, что оставлять неуважение безнаказанным – значит проявлять слабость. У Мерфи никогда не было своего дома, и ничто не привязывало его к какому-то определенному месту, за исключением, наверное, коллекции детишек. Он сводил счеты со всеми, кто его обидел, даже если тратил на это годы. Жил по своим правилам. Машина, о которой он всегда мечтал, куча соток в кармане, знакомые дилеры и никаких планов на пенсию.

– Рад за него, – говорит Андре. – Теперь расскажи нам о службе.

Глава 35

Майк настаивает, что рассказывать не о чем.

Джамбо пытается сменить тему:

– Этот твой приятель в Мексиканском заливе. Мерфи? Неужели он ни разу не попадался с положительным анализом? И ты тоже?

– Он кое-что принимал, – говорит Майк. – Считал, ничего не заметят. Не знаю, правда ли это или байка глубоководников. Вообще, мне кажется, проверяющих больше всего волновала выпивка.

– Надежда, что нам дадут выпить, призрачная? – уточняет Андре, показывая на камеру на стене и изображая, что пьет из бокала. А потом бормочет: – Мне подлечиться надо.

Мои мысли начинают лихорадочно метаться. Призрачная. Привидения. Две души, которые не смогут выбраться из этой запечатанной системы под давлением. Пакетик и Лео. Погребенные призраки.

– Однажды нам дали красное вино, – произношу я вслух, заставляя себя переключиться. – Мое второе Рождество на насыщении. Мне пришлось постараться, чтобы добиться той работы. Маленький бокальчик красного каждому – и индейка в контейнере из фольги. Я даже не поняла, что это вино.

– Ну хоть приятно было? – спрашивает Джамбо.

Я скребу зачесавшуюся голову:

– Конечно.

Андре снова смотрит в камеру:

– Один бокальчик, пожалуйста. Маленький?

– Ответ отрицательный, Джо, – говорит ночной суперинтендант.

Андре поворачивается к Майку:

– Сколько времени ты отслужил? Не хочешь, можешь не говорить.

– Андре, приятель, – говорит Джамбо. – Уймись.

Мы все застываем. Воздух искрит как перед грозой. В иллюминаторе появляется глаз.

– Я просто подтруниваю, – говорит Андре.

– Я вообще говорил, что был «морским котиком»? – спрашивает Майк.

– Нет, – отвечает Андре. – Что типично для них.

– Ирак, – покорно и устало произносит Майк. – Первая волна. До первой волны – в 1991 году.

Мы замолкаем. Как дети, которым удалось спрятаться в комнате, где включен телевизор, после того как они должны были лечь спать, мы перестаем суетиться и даем ему высказаться, стремясь хоть на несколько минут отвлечься от ситуации, в которой оказались.

– Моя третья высадка. Я лишь пару лет как вышел из учебки. Чувствовал, что наконец-то заслужил свою нашивку. Мои первые две высадки были учебными: на Гуам и в Бахрейн. Затем Буш и Чейни решили прийти на помощь Кувейту, поэтому нас направили туда для выполнения миссии с корабля ВМС США «Николас». Приборы ночного видения тогда были не такими уж совершенными – по сравнению с нынешними я бы назвал их практически бесполезными, – поэтому из воды мы вышли с первыми лучами солнца. Большинство из нас никогда не находились в бою. Мы были физически крепкими и хорошо тренированными, нас учили последние ветераны Вьетнама. Храбрые люди. Солнце вставало над океаном.

Он бросает взгляд на пустую койку Лео и тяжело сглатывает.

– Над нефтяными полями Эд-Даура уже вовсю плыло марево. Командир отвел нас к точке на нефтяной платформе, и мы были готовы принять бой – насколько к этому вообще можно быть готовыми.

Он замолкает, снимает кепку, чешет голову, надевает снова.

– Я считал себя очень крутым. Мы взбежали по лестницам и проходили одну за другой секции платформы, не встречая сопротивления. Взяли несколько иракцев в плен, они почти не сопротивлялись. Все было пугающе легко. Раздался отдаленный выстрел, затем безошибочно узнаваемый звук взламывания бронированных дверей, но с нами никто не сражался. Мне было чертовски жарко, куртка промокла от пота, и я чувствовал, что начинается обезвоживание. Мы зачистили пункт управления, где было трое техников, которые, опять же, не стали сопротивляться. Вдалеке послышались крики. Мы продолжали карабкаться по металлическим лестницам, зачищая помещения, а затем добрались до одной из секций, которую удерживали иракские морпехи.

Он смотрит на Джамбо, и тот опускает взгляд.

– У тех ребят был боевой опыт после войны с иранцами, – продолжает Майк. – Они знали, что делают. Мы оказались под жестким давлением. У парня передо мной была осколочная граната, и он готовился ее применить. Короче, одному богу известно почему, но я застыл. Вокруг меня раздавались крики, команда двигалась так же, как на учениях, плавно и медленно, а я был совершенно бесполезен. Старшина заорал мне в лицо, один из товарищей попытался привести меня в чувство, но я как будто заморозился. Меня оттащили в тыл и велели быть начеку. Какое отвращение было у парней на лицах. Мы годами тренировались, и я не смог включиться, когда увидел настоящий бой.

Хуже всего, что в нас даже не стреляли. Остальные сделали то, чему их учили. Они двигались и переговаривались. Подходы и повторения. А я все это время стоял как идиот. После миссии – нам повезло, никто серьезно не пострадал – меня отправили работать на судах. Большой ВМФ. Два моряка решили пройтись по мне за то, как я тогда себя вел, причем за моей спиной. Один из наших, а другой – из союзных войск. Они меня даже не знали. Я преподал одному из них урок, который он никогда не забудет. Мне потребовалось восемь лет, чтобы разыскать его и проучить. Я потерял пальцы в Бразилии, но честь – в Ираке. Подвести свое подразделение в бою – самый большой позор в моей жизни, и я буду нести его до самой смерти.

Глава 36

– Не осуждаю, друг, – говорит Джамбо. – Это вообще был не ты, а твоя симпатическая нервная система. В произошедшем нет твоей вины, винить тебя не за что.

– Скажи это людям, которых я подвел. Людям, которых могли убить из-за меня.

Джамбо кивает. Очевидно, что нам с Андре добавить нечего, поэтому мы молчим.

– Не твое это, брат, – говорит Джамбо. – Не каждый может с таким справиться. Я же говорю – не осуждаю. Многие бы даже не сунулись туда.

Повисает тишина.

– Поэтому я никогда не говорю, что был «морским котиком», – внезапно говорит Майк. – Я не рассказываю об учебке, о том, как мы вышли из Колорадо, о своих высадках, о том, как мы с операторами союзников безобразничали. Я не имею права на свои воспоминания.

Мы ничего не говорим.

Майк еще сильнее понижает голос.

– Раньше я волновался, что, если заведу детей, они вырастут такими же трусами, как их старик. Эта глупая мысль зрела в моей голове долгие годы, становилась все крепче. А потом я встретил Эмили, и ей хватило недалекости со мной съехаться, а потом и уговорить на детей.

Он чешет кадык.

– Она сказала, что наши дети вырастут нормальными, если мы правильно их воспитаем.

Майк поджимает губы.

– А потом врачи огорошили нас тем, что родителями нам, скорее всего, не быть. У обоих проблемы. Без шансов. Так что и тут я всех подвел.

– Я ничего об этом не знал, – говорит Андре. – И я вообще мало что знаю в этой жизни. Кроме того, что ты водолаз мирового уровня.

– Так точно, – говорит Майк, кивая. – С этим, мать его, не поспоришь.

– Ребята, к вам спускается детектив Макдуфф. Вы уже общались с ним по интеркому. К полуночи будет у вас.

Я смотрю на часы рядом с датчиком на стене. Стрелка опускается, но давление как будто становится сильнее. Пять минут до полуночи. Мы не чувствуем время внутри барокамеры. И пространство тоже. Мы живем в дюйме от реального мира, от вашего мира, от вселенной, где работают законы и правила, но при этом существуем в другой галактике. Полиция Грампиана, прокурор и ИПБ якобы имеют над нами власть, но на самом деле это не так. Когда мы находимся под давлением, то одновременно неприкасаемы и чертовски уязвимы.

– И еще кое-что. Послушай, Брук, – говорит Халвор. – Батарейки для камеры зарядили, передадим через медшлюз. Но детектив попросил ничего не удалять и не записывать ничего нового, пока он не даст тебе отмашку. Отбой.

Я хмурюсь.

– Так точно.

Я достаю батарейки из медшлюза и устанавливаю в камеру. У меня осталось места на двадцать семь минут видео.

Новые полотенца лежат на койке ровно там же, где обычно сидел Лео, когда ел яичницу, раскладывал пасьянс или что-то писал.

– Ими можно пользоваться? – говорю я, показывая на стопку.

– Полотенцами? – уточняет Андре.

Я пожимаю плечами.

Джамбо говорит:

– Полагаю, что да. Суперинтендант сказал, что вертолет доставит почту? Я правильно запомнил?

Майк отвечает:

– Про почту он не говорил. Только про то, что образцы с тел отправят обратно вертолетом.

– По-моему, речь шла о свежих журналах и газетах, – добавляет Андре. – Чтобы вам, луддитам^[4], было что почитать.

– Ты словарь проглотил? – спрашивает Джамбо.

– Клетчатки не хватало, – откликается Андре.

Мы улыбаемся. Когда мы отпускаем глупые шутки, становится спокойнее. Кажется, что все нормально. И что мы, возможно, выберемся живыми из этого стального саркофага.

Сквозь иллюминатор я краем глаза замечаю Макдуффа, хотя его и не подводят к нам. Новое лицо на корабле. Он похож на человека, который привык, чтобы его слушали, и который без стеснения войдет в любые двери. И вместе с тем здесь он как будто лишний. Удобные кожаные ботинки, темно-серые, чуть тесноватые брюки, усы с проседью.

Майк ложится на койку.

Макдуфф исчезает из виду.

Я начинаю писать письмо Стиву и детям.

Глава 37

Проходит время.

Не будь у нас работающих часов, мы бы думали, что сейчас ночь. Не потому, что мы не видим мир. Освещение не подстраивается. Частота появлений Бетти не меняется, потому что СОВР работает двадцать четыре часа в сутки, и те, кто трудится в море, всегда на смене. Сейчас мне нужно было бы спать, чтобы проснуться в четыре, успеть подготовиться и к пяти быть в колоколе. Но вместо этого я лежу на койке, неподалеку от мертвого человека в мешке, и пытаюсь ощутить запах своих детей с наволочек для подушки.

Нет, единственное, что указывает на время, это снижение уровня шума на судне. Мы расположены недалеко от открытой палубы «Дип Топаз». На колоколе мы должны спускаться через колодец, а оборудование со снаряжением и инструментами нам обычно передают крановщики и такелажники. Днем мы слышим удары и ощущаем создаваемую ими вибрацию. Промышленное оборудование, как правило, тяжелое, потому что ему нужно противостоять силам, властвующим на дне моря, – течениям и агрессивной соленой воде. Мы работаем в темном царстве, где вообще никто не рад нашему присутствию.

Время от времени с палубы доносятся негромкие звуки. Там работают мужчины и женщины, и их служба так же опасна, как и наша, просто с другим привкусом риска. Им приходится пахать под дождем в неудобном снаряжении, сапогах, спасательных жилетах и касках, на скользкой открытой палубе, какая бы ни была погода. С моря их накрывают волны, а им приходится цеплять к крючкам и сетям разнообразное оборудование. Когда-то я была одной из них и всегда буду невероятно уважать каждого из работников палубы за то, что они умудряются делать за небольшую часть нашей зарплаты.

Майк сидит в жилой части камеры и что-то пишет в дневник с кожаным переплетом.

Я переворачиваюсь на койке и придвигаюсь поближе.

Какая-то схема? Похоже на чертежи или что-то в этом духе.

Он замечает, что я смотрю на него, и закрывает дневник.

– Брук? – спрашивает ночной суперинтендант.

– Все еще здесь.

– Андре?

– Дышу.

– Джамбо?

Ответа нет.

Глава 38

– Джамбо? – кричит Майк. – Гэри, ленивый британский ублюдок. Ты с нами, дружок?

И снова нет ответа.

У меня на затылке выступает пот.

Камера гудит.

Майк прыгает и рывком отдергивает занавеску Джамбо.

Я все вижу со своей верхней койки.

У меня билет в первый ряд.

По моей спине стекает капелька пота.

Джамбо резко открывает глаза.

– Что? – спрашивает он.

– Ты жив, придурок?

– Жив ли я? – говорит он с ужасом, машинально проверяя пульс на шее. – Вроде бы да. Конечно, мать вашу, я жив. Господи боже, Майк, у меня чуть сердечный приступ не случился. Жив ли я, блин.

– Принято, – говорит Майк, на губах – улыбка от облегчения. Он отходит к скамье.

Джамбо поправляет занавеску и снова ее задергивает, ругаясь себе под нос, и я сама не могу сдержать улыбки. Два наших товарища мертвы, а мы по-прежнему воспринимаем новые предосторожности и проверки как нечто неудобное. Шок часто превращается в расстройство и нетерпение. Возможно, Майк и Джамбо так разговаривают друг с другом из-за того, как их обучали много лет назад. Они ночевали в джунглях и пустыне без намека на укрытие. Им нужно было делать свое дело. Они спали тогда, когда выпадал шанс.

Детектив задал мне сегодня так много вопросов, что я не могу перестать перебирать их в голове, лежа на койке и ногой в носке касаясь занавески. Он спрашивал о наших отношениях с другими членами команды, с операторами системы жизнеобеспечения, с Халвором. Голос ему как будто не подходит. У Макдуффа пышные усы, и они темнее, чем остатки волос на голове. В них застряли крошки. Я спросила, в курсе ли наши родственники и связался ли кто-то с семьями на берегу. Он ответил, что нам обязательно сообщат обо всем и что он изучил все подробности о моих предыдущих местах работы, чтобы разобраться, кто из нас уже пересекался в прошлом. Очевидно, что у него есть доступ ко всем записям. Он очень много спрашивал о Стиве и детях, а еще о нашей ипотеке и о той проблемке с полицией Йоркшира. Речь шла о штрафе за превышение скорости, но он все равно у меня это уточнил.

Я зажимаю нос и продуваюсь.

Четыре утра.

Еще целых полтора дня до того, как мы сможем открыть люк.

Тридцать шесть часов в этом чистилище.

Детектив Макдуфф и суперинтендант уточнили, не против ли мы дополнительной камеры, когда доберемся до Абердина. Они спросили, можно ли установить ее так, чтобы записывать происходящее на койках. Мы ответили, что никто не возражает.

Я вообще буду этому рада.

Желтоватые лампочки на стене мигают.

Остальные тоже постоянно начеку? Я все время на взводе, краем глаза слежу за происходящим, постоянно оглядываюсь. При этом знаю, что могу и должна доверять этим троим мужчинам. Они того заслуживают. Но тем не менее я слежу за ними – отчасти потому, что заметила: они тоже наблюдают за мной.

Я бы двадцать баксов отдала за кружку горячего шоколада. Или за один из тех солодовых овсяных напитков, которые мама пила перед сном. Она читала Стивена Кинга или Даниэлу Стил – ужастик или любовный роман, два своих любимых жанра, – а потом делала глоток из обожаемой чашки с надписью «Я люблю штат Мэн» и переворачивала страницы. А нам теперь остались только закрытые бутылки апельсинового сока, газировка без газа и вода.

Я слышу, как Майк переворачивает страницу в блокноте. Не знаю, дневник это на самом деле, ежедневник, черновик для стихов – или все одновременно. Судя по той страничке, которую я увидела, он, возможно, придумывает новое снаряжение для погружений. Водолазы иногда этим занимаются. Им что-нибудь приходит в голову, они ни с кем не делятся своей идеей, а потом идут к патентному поверенному, после чего, если прототип купят, обеспечивают себя безбедной жизнью на пенсии. Майк из тех ребят, кого ты никогда не заподозришь в баловстве писательством или разработке новой системы фланцев. Но одновременно он же является одним из тех, кто постоянно удивляет окружающих. Например, он изучает биохимию ради удовольствия, а дома его ждет метис пуделя по имени Саманта.

Во всех нас есть противоречия. Джамбо слушает треш-метал и обожает виолончель. Андре ведет себя так, как будто читает с трудом, и при этом знает Шекспира и Йейтса и порой цитирует их по памяти, весьма раздражая коллег. Однажды он в колоколе произнес монолог из «Гамлета» целиком, и его товарищ, ирландец по имени О’Мэлли, попросил больше никогда не ставить их в одну смену.

Стрелка датчика давления дергается. Я клянусь, она немного сдвинулась. Осталось полтора дня. Они будут тянуться очень медленно. Я бы почку отдала за то, чтобы быстрее попасть домой.

А потом я понимаю, что забыла спросить детектива Макдуффа кое о чем.

Допрашивают только нас? Или остальную команду тоже?

Глава 39

Мы спим по очереди, меняясь, чтобы каждый мог немного вздремнуть. Я думала, что мы сможем собраться и пережить это время без еды, воды и сна. Но наши тела воспротивились. Однажды я смотрела документалку о том, как виновные подозреваемые спокойно засыпают в допросных комнатах полицейских участков, пока ждут, что к ним придут детективы. Это явление называется «сон преступника» и представляет собой защитный механизм, который запускает организм, чтобы пережить очень сильный стресс. Ты отключаешься и вырубаешься. В нашем случае это целая травматическая смесь из того, что мы уже пережили, необходимости выжить под таким давлением и выдержать четырехдневную декомпрессию во время бури, не имея понятия о том, что или кто напало на наших товарищей.

Двое из нас дремлют на койках, а еще двое сидят на скамьях – дежурят. Я представить не могла, что случится подобное. Многие из нас готовы к тому, что в какой-то момент фланец сломается или клапан начнет протекать, потому что устаревшее оборудование в сочетании с человеческим фактором может привести к катастрофе. Но не к такому.

Доверие строится долгие годы.

А разрушить его можно за минуты.

Мы с Майком сидим друг напротив друга, под камерой. Джамбо и Андре на самом деле не спят; они наслаждаются тем, что Майк называет «тактической передышкой». А я на самом деле не читаю – у меня слишком устали глаза. Майк опустил научно-популярную книгу, которую одолжил у Андре. У каждого из нас на лице выражение измученной покорности судьбе.

– Ты будешь пялиться на нас оставшиеся тридцать четыре часа? – говорит Майк тоном, более сердитым, чем его слова, глядя Бетти в глаза через иллюминатор. Само стекло бог знает насколько толстое и окружено шестью болтами. Я считаю их, а потом пересчитываю. По часовой стрелке, против часовой стрелки. Это техника преодоления трудностей, одна из многих. Когда у меня навязчивые, темные, нездоровые мысли, я ищу что-нибудь надежное и измеряемое вокруг, а потом считаю и пересчитываю, как будто пытаясь подтвердить, что реальность и истина могут в какой-то степени быть заслуживающими доверия. Никто и никогда не советовал мне так делать, я сама вычитала этот способ в книге в библиотеке Хэрроугейт на Виктория-авеню.

Оператор системы жизнеобеспечения остается на месте.

Одна мысль продолжает вытеснять все остальные: что, если это один из нас? Водолаз? Но это невозможно. Мы спасали друг друга бессчетное число раз. Если я позволю своему разуму развивать эту идею, она приведет к безумию, к успокоительным против моей воли, к полному бессилию.

– Представляю себе поиски новой работы после такого, – серьезно говорит Майк.

Я жестом прошу пояснить.

– Такие случаи, когда товарищ погибает в баке, могут до конца карьеры тебя преследовать, особенно если расследование не выявит никаких злоупотреблений. Многие и в ситуациях попроще оказывались за бортом.

Я найду способ вернуться, даже если снова придется работать очень далеко.

Мне нужна эта жизнь.

Бетти наблюдает за нами. Я обливаюсь потом и делаю короткие, хриплые вдохи удушающего газа, который наполняет камеру.

Мексиканское противостояние, но под давлением в несколько атмосфер.

Майк поворачивается ко мне, еще более взволнованный.

– Выглядишь погано.

– А ты выглядишь так, как я себя чувствую.

Он стискивает зубы, встает и начинает разминаться. Ему не вытянуть руки наверх – заденут потолок. Ему не раскинуть их в стороны – заденут окружающие нас скругленные стены, попадут мне по лицу или по безжизненным ногам Лео. Майк за многие годы придумал определенный порядок. Он может сделать несколько подходов – растяжка подколенных сухожилий, квадрицепсов, плеч и спины, – занимая при этом почти столько же места, как и когда он просто стоит. Он открывает люк в мокрую камеру и одним движением проскальзывает туда. Не закрываясь, он начинает ежедневную порцию подтягиваний и скручиваний.

Я начинаю снимать его на камеру, рассказывая о важности режима, упражнений, силы, хорошего сна. Займет это меньше минуты. Макдуфф не станет возражать, если этот проект поможет мне не свихнуться. Майк возвращается, и я прекращаю запись.

– Два чайника горячей воды в шлюзе. Завтрак через пару минут, – говорит оператор.

Я хмурюсь и открываю шлюз. Потом с силой закрываю его.

– Только запечатанная еда и вода, – зло говорю я. – Я бы убила за кофе, но все-таки принеси нам бутылки с водой. Это важно. И какие-нибудь батончики с гранолой.

Андре подходит, пошатываясь, его глаза налиты кровью.

– Может, ради нормального кофе рискнем? – Голос у него хриплый и низкий. – Не уверен, что смогу пережить этот день без горячего напитка, Брук.

– Смирись, долговязый ублюдок.

Он зевает, и дыхание у него неприятное.

Майк двигает рукой, и я замечаю, что он пишет в своем блокноте. Похоже на цитаты из Библии. Я не могу разобрать, поэтому притворяюсь, что потягиваюсь, и придвигаюсь ближе.

Такое я не рассчитывала увидеть.

Жду, когда Майк на мгновение отвлечется на койки, и смотрю еще раз. Печатные буквы. Четкие и крупные.

Отмщений? Это из Библии? Я сгибаю шею и смотрю еще раз.

Майк снова поворачивается, так что я резко сажусь и прочищаю горло.

– Тебе нужно подкрепиться, Андре, – говорит Майк, все еще не сводя с меня глаз. – Кожа да кости. Ты единственный из тех, кого я знаю, кто может принять душ и не промокнуть.

– Не останавливайся, – говорит наш дылда. – Что у тебя еще в запасе?

– Запечатанный завтрак сейчас будет у вас, ребята, – говорит ночной суперинтендант. – Простите за путаницу. Новая смена, все дела. Отбой.

Андре не впечатлен.

Цитаты из Библии крутятся у меня в голове. Я не знаю, что они значат для Майка, но, видимо, что-то важное, раз он записал их.

– Мне передали, что Джавада скоро заберут из гипербарической шлюпки, – говорит ночной суперинтендант. – Потребуется время, чтобы ее проверить, подготовить, а полиции – устроить передачу тела на берег, но потом мы сможем принять на нее Лео. Отбой.

– Принято, – говорю я сквозь зубы.

Мы получаем бутылки апельсинового и яблочного сока, а также холодный чай и напитки «Маркс». Шоколадки, зерновые батончики, запечатанные упаковки нарезанных фруктов и целый ассортимент пончиков.

– Новый способ нас прикончить, – говорит Майк, разглядывая один. Упаковка врезалась в глазированную поверхность пончика. – Это не еда.

Джамбо улыбается.

– Что? – спрашивает Майк. – Смешно тебе?

Мне не нравится эта перемена в атмосфере.

– Нет, ты прав, – говорит Джамбо, обороняясь. – Это не настоящая еда. Я просто подумал о дяде. О его воспоминаниях о Второй мировой войне. Пайки. Проблемы с транспортировкой. Он всегда говорил, что чувствовал себя полуголодным, терял рассудок и силу, аж ребра торчали.

Джамбо качает головой.

– Он жаловался, что ему пришлось проделывать в ремне новые дырки перочинным ножом. А потом он и его товарищи в составе 11-й танковой дивизии освобождали лагерь Бельзен. После того что он увидел там, дядя больше никогда не жаловался на голод.

Майк стискивает зубы, а потом, после долгих минут размышлений, отвечает:

– Так точно.

Напряжение в камере хотя бы временно, но стабилизируется.

Струйки пота стекают по моей спине как будто бы через равные промежутки времени.

– Мой дедуля Лейф, – говорит Майк, – был на борту корабля «Индианаполис».

Джамбо качает головой.

Майк решает, что это просьба продолжить.

– Его судно было потоплено торпедой у берегов Филиппин.

– Разве такие темы мы не оставляем для суши? – спрашиваю я.

Майк меня игнорирует. Он уже открылся сильнее, чем когда-либо на берегу, и как будто впал в транс.

– Дедуля говорил, что Господь бы такое не позволил. Он сказал, что Бог, должно быть, не видел, в каком они тяжелом положении. Вот что мы с братом услышали от него, пока ехали по Айове. Грузовик трясся и дребезжал, и слова деда запали нам в душу навсегда.

– Я помню речь из «Челюстей», – говорит Андре.

– Не смотрел, – отвечает Майк.

– Не смотрел? – удивленно переспрашивает Андре.

– И я скажу тебе, почему. – Майк прищуривается и делает еще одну длинную паузу. – После того как судно затонуло, дедуля и его товарищи оказались в воде, покрытые нефтью, многие с травмами. Шлюпки спустить не успели. Корабль слишком быстро пошел ко дну. И очень скоро они увидели торчащие из воды плавники. Сотни, если не тысячи. Дедуля говорил, крики были невыносимые. Люди плавали всего в десятке футов от него, разорванные на части, истерзанные, и он все видел, чувствовал, слышал их стоны и ждал своей очереди. Иногда кто-то умудрялся погибнуть не сразу, но под водой от него уже ничего не оставалось. Они молились снова и снова. Молились так громко, что заглушали крики вокруг, стоны молодых мальчишек, которые звали матерей и своих возлюбленных.

Камера издает такой сильный скрип, что мы все оглядываемся в поисках протечек и в ожидании сирены.

Я знаю, зачем Майк это делает. Даже самая жуткая история – это способ отвлечься. Нам нельзя сталкиваться с суровой реальностью. Мы можем не выдержать.

Майк продолжает:

– Он продержался всю ночь, но на следующее утро его встретило палящее безжалостное солнце. Ни передышки, ни тени, ни питьевой воды. Некоторые из его товарищей наглотались морской воды, а после потеряли рассудок. Сотни людей ждали дождя. Ждали даже акул. Многие просили, чтобы их убили. Храбрецы умоляли, чтобы их утопили.

Он делает глубокий вдох.

– Целые дни дрейфования и безумия. Моряки с пустыми глазами, которые больше не могли молиться из-за жажды. Дедушка сказал нам, что в воде не было атеистов. Ни одного. Он дружил с одним парнем из Техаса, и дедушке пришлось наблюдать за тем, как тот испустил дух и умер. Тени плавников, кружащие вокруг, постоянно были рядом. Грязные спасательные жилеты покачивались на воде вдалеке. Крики было слышно до того, как они замечали, кто их издает. Мужчины рыдали среди мертвых тел, а акулы продолжали сновать рядом и убивать одного за другим. Спасения не было. Один самолет нашел их и забрал. Три сотни с чем-то выживших из тысячи двухсот членов команды. Дедушка однажды рассказал нам все это. И это был главный урок.

Мы ничего не говорим.

– Он научил меня, что нужно жить. Не сожалея. И прислушиваться к своей чуйке.

После небольшой паузы мы получаем стопку журналов. «Мэнс Хэлс», «Джи Кью», «Гарденерс Мансли», «Ридерз Дайджест».

– «Ридерз чертов Дайджест?» – спрашивает Джамбо, разрывая молчание и вставая с койки. Он берет журнал: – Я что, настолько старый?

– Вообще-то да, Джам, – говорит Андре с облегчением в голосе. – Ты фактически ископаемое.

– Это уж точно.

Мы перебираем стопку, и каждый выбирает по три штуки. Нам положили «Космополитен» и «Вог», их забирает Андре, потому что мне подобное неинтересно.

– У меня такое ощущение, что я здесь уже месяц, – говорит Майк. – Мне нужны новости. «Сан». «Таймс». «Уолл-стрит Джорнал». Чтобы забыть об этом корабле.

– Не положено, – говорит Джамбо, проводя языком по зубам.

Андре хмурится. Жестом просит объяснить.

– Ты сам они и есть, малыш, – говорит Джамбо. – Новости. Так мне думается. Мы все тут новости. Нам ведь не пришлют анализы и отчеты о том, что случилось с Пакетиком и Споком, верно? И радио тоже не включат, помнишь? «Технические неполадки». Да, конечно. «По всему судну». Естественно. Никаких новостей мы не получим. Так проще всего свести нас с ума. Они управляют всей информацией, которую мы получаем.

Глава 40

Атмосфера в барокамере напоминает студенческую кухню утром после ночной попойки. Мы не грязные и не потрепанные, – потому что в нас вбили чистоплотность десятком разных способов, армейских и гражданских, – но мы устали и не в себе. У нас нет похмелья, хотя на самом деле есть: здесь все постоянно гудит, нет кислорода, гелий впитался в наши мягкие ткани, стрелка датчика давления раздражает нас своим едва заметным движением.

Гипотеза Джамбо о том, что поступающую к нам информацию контролируют, пускает мой разум в пляс, а мне, запертой здесь, только этого и не хватало. Я уточнила у команды, когда мы получим письма и газеты, когда услышим радио. Теперь мне придется заставить себя думать о чем-то другом.

Мы едим, потому что знаем, что скоро нам понадобятся силы на то, чтобы стащить Лео с койки, перенести его и протолкнуть в мокрую камеру, в люк на потолке, в узкий туннель, а потом и в саму гипербарическую шлюпку. Питание для водолазов жизненно важно. Конечно, порой мы жрем как свиньи, но если вы хотите долго оставаться на плаву, вам нужно иметь возможность положиться на свое тело в выполнении самых сложных задач тогда, когда это потребуется.

По совету с пункта управления мы проверяем жизненные показатели друг друга: температуру, пульс, дыхание, кровяное давление.

Никаких новостей о шлюпке. Возможно, мы услышим, как они откроют люк и достанут тело. Может, даже ощутим, ведь мы все связаны.

– Пинокль или пики?

– Пики, – говорит Андре.

– Бурре, – говорит Майк.

– Нет, – хором отвечают Джамбо и Андре. В бурре всегда выигрывает Майк.

Мы очищаем столик и скамьи, а потом убираем мешки с мусором в медшлюз и протираем люк и крюки.

Андре раздает карты, его ноги занимают слишком много пространства у стола.

– Что случилось в первый вечер за той партией, когда мы сели за стол? – спрашивает Андре.

– Не важно, – говорит Майк, забирая свои карты.

– Да ладно, – подначивает Джамбо.

– Что? – говорит Майк. – Они хотели сыграть, я согласился. Заняло меньше часа. Я же говорю, не важно.

– Кто они? – спрашивает Андре.

Майк поднимает подбородок. Теперь я вижу его глаза под козырьком кепки.

– Один из Бетти, тощий, который очень хочет работать по эту сторону люка. И один парень с камбуза, выглядит как старший и более уродливый брат снежного человека. И еще один крановщик. Сообразили на четверых.

Андре заканчивает раздавать карты:

– И?

– Как сам думаешь?

– Ты выиграл.

– Да, – говорит Майк. – Я выиграл.

– И? – повторяет Андре.

– Мы в карты играть будем?

– Бурре – игра опасная, – говорит Джамбо.

– В ту ночь точно была, – говорит Майк без улыбки.

– Хотела бы я прогуляться, – добавляю я.

Они все смеются.

– И что тут еще скажешь? – говорит Майк.

Я смотрю на него.

– Мы сыграли партию, – повторяет он, поправляя кепку. – Атмосфера слегка... накалилась. Все как всегда. Я выиграл у парня с камбуза немного наличных. Ничего серьезного. А еще ключи у крановщика, бывшего морского офицера. Тоже мелочь какую-то.

Андре хмурится:

– Ты сказал «ключи». От дома или от машины?

– От мотоцикла, – говорит Майк. – «Хонда», пятьсот кубов. Я не забрал их, а выиграл. Посмотрим, что мне достанется, когда выйду из бака. Учитывая, какой я везучий, скорее всего, ржавое ведро.

– А тот, другой парень, Бетти, который отвечает за нашу жизнь? – спрашивает Андре.

– Больше не будет дурить.

– Сколько он тебе должен, Майк? – спрашиваю я.

– Достаточно.

Я глубоко вздыхаю.

– Сколько?

– Пятнадцать штук.

Глава 41

Я сижу с затуманенным взглядом, уставившись в иллюминатор, а мимо проходят многочисленные люди в форме, в касках, с наушниками, свисающими с шеи, направляясь на палубу и обратно.

Мы приближаемся к Абердину. Все эти ребята отлично выспались, а теперь отправятся домой, а нам предстоит сидеть взаперти еще сутки с четвертью.

– Я все, – говорит Андре.

– Хватит жаловаться, – отрезает Джамбо. – Мы пережили эту ночь. Майк?

– Чего тебе? – раздается грубый голос с койки.

– Мы все пережили эту ночь.

– Большое дело.

– Итак, теперь мы знаем, что кто-то затаил злобу, – говорит Джамбо. – И этот кто-то портит нашу еду и воду, возможно, объединившись с дружком с камбуза.

– Все эти сложности из-за игры в бурре? – спрашивает Андре.

Он не черствый. Я к тому, что любому, кто не является водолазом, его комментарий показался бы возмутительным. Но здесь, внизу, юмор у нас примерно такой же черный, как нефть, которую мы помогаем добывать с морского дна. Андре однажды сказал мне: Мы смеемся над всем. И все можем исправить. Что бы ни было, мы сами с этим разберемся.

– Я хочу сэндвич с беконом и томатным соусом, – говорит Джамбо. – Хрустящий бекон, сливочное масло, дешевый белый хлеб. Я готов рискнуть.

Он шутит.

Я надеюсь.

Мы все выглядим ужасно. Словно разлагаемся. Физические нагрузки – это одно, но все эти моральные пытки с замедленным временем, отсутствием доверия к людям снаружи, чья работа заключается в том, чтобы поддерживать в нас жизнь, высасывают энергию.

Джамбо чешет лодыжку, скребя пальцами рядом с татуировкой с Соником, и жалуется, что не может вспомнить свой ПИН-код, дату рождения дочери и новый номер мобильного телефона. Мы называем такое состояние «мозг в пузырях». Слишком много часов на насыщении влияют на наш разум каким-то странным неисследованным образом.

Мы начищаем все поверхности и вытираем пыль. Джамбо протирает поручни, Андре моет полы, я сосредотачиваюсь на столе. Лиза однажды сказала мне, – а ей тогда было не больше семи лет, – что первые два дня дома после окончания четырехнедельного контракта в море я была ненастоящим человеком. Она заявила, что я вела себя как инопланетянка, потому что постоянно терла стол и кухонные поверхности.

Андре внезапно кажется измученным. В глазах у него злоба. Словно он готов защищаться.

– Все нормально? – я шепчу одними губами.

Он заговорщически смотрит на Джамбо и Майка, как будто ему пришла в голову какая-то мысль. Гипотеза или вывод. Потом он кивает мне и глядит на пол.

– В прежние времена, – говорит Джамбо, рассеянно листая «Ридерз Дайджест», – здесь было спокойнее. Я имею в виду, камера давала возможность сбежать. Мы читали гораздо больше книг. Не было всех этих роскошных «Нокиа» и «Сони Эриксон» со «Змейкой», никаких цифровых МР3-плееров или чего-то в этом духе. Ты заходил сюда и оказывался наедине с собой. Боролся со своими демонами – или хоронил их настолько глубоко, что они больше никогда не выбирались наружу.

Глава 42

Я внезапно заснула, сидя на скамье. Дрема. Мы все проваливались в сон в последние часы и после пробуждения не выглядим и не чувствуем себя более отдохнувшими.

В Мексиканском заливе из-за бурре чего только не случалось. У меня смешанные воспоминания о тех днях. Я работала с одними из лучших людей, которых когда-либо знала, многому научилась, впервые в жизни зарабатывала приличные деньги, была независимой, смеялась так много, что у меня болели бока. Вода там была теплее и прозрачнее, чем здесь, в Северном море. Но уровень безопасности и комфорта оказался ниже, и я замечала, что слишком много водолазов теряли там самообладание.

У нас был один крановщик, молодой, наполовину гаитянин из Морисвилля, которого водолаз обвинил в том, что тот спал с его женой. Тот водолаз, чьего имени я называть не буду, был огромным лысым мужчиной, чьи руки походили на лопаты. Женился он в четвертый раз. До него дошли слухи, что какой-то молодой крановщик был замечен на той же парковке торгового центра, что и его новая жена. Он услышал эти сплетни, заходя на насыщение. И узнал еще больше – когда оказался на глубине. Там нас было двенадцать водолазов, и большинство немедленно захотело выйти. Большой человек, настоящий ветеран индустрии, легенда, чье имя произносили с одинаковой долей благоговения и страха, довел себя до невменяемого состояния. Мы не понимали, набросится ли он на одного из нас, попытается ли открыть люк и тем самым убить всех. Он расхаживал по комнате, делал, может, три шага, снова и снова, кипя от злости. Ощущение, как будто нас заперли в герметичном фургоне с разъяренным быком. Это стало одним из самых невыносимых для меня переживаний в барокамере. К счастью, там оказалась более усовершенствованная система, и декомпрессию можно было проводить в соседней специальной камере. Мы выперли его наружу через пару дней. Он, как это было принято, прошел декомпрессию с еще одним водолазом, и его отправили на берег. Три недели спустя он выстрелил крановщику между глаз из пистолета калибром 45 миллиметров возле стейк-хауса в Лафайете.

Бурре и тогда стала источником проблем. Тот самый наполовину гаитянин, ни в чем не виновный, выиграл значительную сумму у водолаза, которого я назову Мо. Вместо того чтобы отдать ему деньги, Мо пустил слух о жене быка. Он заставил быка заплатить за его проблемы убийством того, кому он был должен. Он манипулировал ситуацией, чтобы бык и крановщик разобрались вместо него.

Любовь, деньги, месть.

Андре садится рядом со мной.

– Акулы.

Я смотрю на него, словно пьяная.

Он говорит:

– Говори, Брук.

Я хмурюсь.

– Я сказал, говори.

Я не в настроении. Если хочу выжить, мне нужно сохранять самообладание и не спускать глаз с моих товарищей-водолазов и команды снаружи.

Не время для разговоров.

– Не сейчас, – говорю я.

– Майк. Что насчет акул? – спрашивает Джамбо.

Нет ответа.

– Майк, – говорит Андре. – Акулы.

И снова молчание.

– Майк. Акулы. Ну же, – говорю я срывающимся голосом.

Снова ничего.

– Ленивый бездельник, – говорит Андре, шлепая Майка по ноге, не вставая со скамьи. – Акулы. Ты как-то рассказывал мне о боевом обходном маневре у берегов Сан-Диего. Когда все чуть к чертям не полетело.

Тишина.

Джамбо садится.

Я встаю.

– Все в порядке? – спрашивают с поста управления через интерком.

Я подхожу к койке Майка.

Глава 43

– Положите его на пол, – говорю я. – Возьмите за ноги.

С губ Майка течет жидкость. Он лежит лицом к изогнутой стене камеры. Бывший спецоператор в позе эмбриона. Мы перемещаем его. Из уголка рта снова течет рвота.

Я в ужасе смотрю на него.

Андре говорит: «Раз, два, три», и мы опускаем его на пол.

Джамбо бросается к иллюминатору и в отчаянии колотит по стене:

– Медик! Майк не реагирует!

Нельзя было ложиться на койки.

Беда происходит именно там.

– Медик уже в пути, – отвечает суперинтендант.

Я пальцами вычерпываю рвоту изо рта Майка, пытаясь прочистить дыхательные пути.

– Я нащупал пульс, – торжествующе говорит Андре. – Слабый, но пульс.

В иллюминаторе появляется не медик, а Халвор. Он выглядит затравленным, потирая лицо руками.

– Нам нужна помощь, – говорит Андре, в голосе внезапно прорезается паника. – Нам прямо сейчас нужна помощь. У него есть пульс, босс.

– Капельница, – говорит Халвор. – Нужно стабилизировать состояние. Медик уже идет.

Могла ли она стоять за всем этим? У Гонсалес есть доступ к лекарствам, к специализированному оборудованию, к еде. Не пошаманила ли она над дозами адреналина, которые передает нам через медшлюз?

Старший инспектор Макдуфф прибывает на место происшествия и пытается проинструктировать нас по оказанию неотложной медицинской помощи, но вскоре понимает, что мы гораздо более квалифицированы в этом отношении, чем он. Андре мастерски вводит иглу в безжизненную руку Майка, прокалывая татуировку в виде трезубца, которую позднее перебили на якорь и цепь. Гонсалес передает мешок для капельницы через медшлюз, и Джамбо встает с ним в руках над Майком.

– Я не могу нащупать пульс, – говорю я. – Андре, попробуй.

Он нажимает пальцами на шею Майка и прислушивается, прижавшись ухом к коже Майка.

– Пульса нет, – говорит. – Начинаем СЛР.

Джамбо передает мне мешок от капельницы и приступает к СЛР. Это он умеет лучше меня. Мы никогда не обсуждали этого вслух, но оба интуитивно понимаем и знаем, что для Майка нужно сделать все возможное.

Я отшатываюсь, не веря своим глазам.

Нам никто не помогает.

Андре ударяется головой о койку, когда Джамбо вдавливает ладони глубоко в грудную клетку Майка, наваливаясь всем весом, повторяя циклы по пять нажимов. Это не помогло другим, почему должно помочь ему? Но ведь может. Майк сильнее других. Он больше прошел, он больше пережил.

– Давай, друг, где твоя бутылка? – говорит Джамбо, слюна слетает с его губ. – Ты можешь больше, разве нет? Майк? Слышишь, братишка? Ты крепкий орешек, да?

Жидкость течет изо рта Майка. Видеть это ужасно.

Безнадежно.

– Что мы должны делать? – говорит Андре с расширенными глазами, поворачиваясь к иллюминатору в поисках ответов.

Гонсалес передает дозы адреналина. Андре их вводит. Она просит, чтобы мы использовали маску, присоединенную к ВДС. Мы используем. Мы пробуем все. Мы не бросим нашего друга.

– Кто теперь будет таскать лодки? – сквозь слезы выкрикивает Джамбо. – Или бревна? Кто будет таскать эти чертовы лодки, Майк? И бревна?

Он говорит об учебке. Майк однажды рассказывал нам, как ему пришлось проходить отбор, периодически бегая с товарищами по команде, которые ночью тащили тяжелые лодки и промокшие бревна, натирая ноги песком. Он был в команде Смурфиков, которая состояла из самых маленьких претендентов. Он говорил нам, что за ними ходили с колокольчиком на колесиках, чтобы те, кто хотел сдаться и прекратить эту муку, звонили в него.

– Не звони в колокольчик, Майк, – говорю я, голос отказывает. – Не бросай нас, друг.

Андре сменяет Джамбо, я продолжаю держать мешок капельницы.

Джамбо подходит к иллюминатору и прижимает лицо к армированному стеклу, давя на него носом:

– Бога ради, не стойте там просто так. Помогите нам.

Глава 44

Семьдесят минут СЛР.

Никто не произнес ни одного лишнего слова, кроме тех, которые были необходимы для смены делающего СЛР, дополнительных инъекций адреналина, следования инструкциям Гонсалес и проведения дальнейших вмешательств.

Но мы все уже поняли.

Мы продолжаем бороться, потому что это Майк, но все уже видели подобное. То, как здесь жизнь покидает людей.

– Я констатирую смерть, – говорит Гонсалес.

– Да пошла ты, – громко отвечает Джамбо, вскакивая, сменяя меня и давя на безжизненную грудную клетку Майка. Наваливаясь всем телом. Раз, два, три, четыре, пять. Через несколько минут он не выдерживает, начинает плакать, а затем бьет Майка в грудину. Бьет еще раз, изо всей силы. Потом проверяет пульс.

Тишина.

– Вытащите нас, – рычит он, – прямо сейчас. Вытащите нас отсюда к чертовой матери.

Халвор сменяет старшего инспектора Макдуффа в иллюминаторе.

– Скоро, Гэри. Очень скоро. Если ускорить декомпрессию, всем будет плохо, и ты это знаешь. Хотел бы я изменить законы физики.

Джамбо встает. Он наклоняется и осторожно, кончиками пальцев, опускает Майку веки, а потом крестится. Я никогда прежде не видела, чтобы Джамбо хоть как-то раскрывал в себе верующего.

– Я не буду брать у него образцы, – говорит Джамбо, еле дыша, прямо у иллюминатора. – Мы с ним огонь и воду прошли, ясно вам?

Халвора сменяет старший инспектор Макдуфф. Его усы. Его уставшие глаза.

– Вам не придется, – говорит он. – Остальные помогут.

Джамбо бьет в металлическую стену камеры:

– Занимайся своим делом, инспектор. Нас осталось трое. Ты хоть представляешь, каково быть запертым с погибшими товарищами? Ты в курсе?

Старший инспектор Макдуфф на мгновение опускает взгляд, а потом говорит:

– Чуть позже этим утром мы прибудем в Абердин. Мы привлечем новую команду и усилим надзор. И сегодня же получим результаты судебной экспертизы. Соболезную вам.

Его сменяет Гонсалес. Она выглядит потрясенной.

– Я передаю инструменты для сбора образцов тканей и жидкостей. Мне жаль, что я не могу снять с вас этот груз. Я бы хотела сама все это сделать.

Неверие во мне смешивается с суровым принятием, когда я беру образцы рвоты и слюны, а также соскобы из-под ногтей. Этот отвратительный протокол больше не вызывает эмоций. Проколоть бедренную артерию погибшего друга. Запечатать образцы крови. Выдернуть несколько примятых кепкой волосков. Передать все это в нужном порядке через медшлюз.

– Передайте мешок для тела, – говорит Андре.

– Не можем, – отвечает Халвор. – Они закончились.

Глава 45

Джамбо заворачивает тело Майка в чистую бледно-голубую простыню.

– Ни в коем случае не прикасайтесь к нему, – говорит Гонсалес. – Мне передают, что мы не должны его накрывать.

– Нет никаких «мы», – говорит Андре. – И он уже укрыт. Мы не сможем находиться здесь, если оставить его так.

Его голос спокоен, но тверд.

– Ясно, – говорит Халвор. – Принято.

Андре бормочет:

– Вам следовало запасти побольше мешков для тел.

Теперь на скамье нас осталось трое.

Половина.

Пакетик был водолазом-новичком. Мы не очень хорошо его знали. Лео оправдывал свое прозвище, но мы уважали его, и все погружались с ним по нескольку раз. Но теперь и Майка больше нет? Для многих Майк был кем-то вроде отца. Старейшина общины, говорящий медленно, но веско. Однажды я услышала, как один из боссов сказал: «Майк никогда не пытается утаить шило в кармане».

И все же мы не можем скорбеть по нему. Отчасти потому, что все еще находимся в этом кошмаре в режиме реального времени, но также из-за того, что за нами наблюдают через камеру и иллюминаторы. Чужие глаза следят за нами тремя, сидящими здесь в неверии. Они утверждают, что защищают нас.

Новости правда недоступны или их намеренно скрывают от нас?

Джамбо трет глаза.

– Что происходит? – спрашивает Андре, ни к кому конкретно не обращаясь. – Чем мы заслужили такое? Кто за этим следит?

– Мы ничем этого не заслужили, приятель, – говорит Джамбо себе под нос. – Надо пересидеть, а потом убраться отсюда. Это моя последняя вахта на насыщении. Я знаю, что уже заявлял об этом раньше, но сейчас я серьезен. Мне надоело сидеть в баке.

Никто из нас ничего не говорит в ответ.

Гул усиливается.

– Послушайте, – я перевожу дыхание. – Мы больше не можем пить воду. И есть тоже. Вообще ничего. Ни глотка, ни кусочка. Рисковать нельзя. Мы изолируем себя от внешнего мира целиком – за исключением газа. Отключимся. Осталось двадцать шесть часов. На койках спать тоже нельзя. Парни легли на них и больше не проснулись.

– Как можно спать там? – говорит Андре, показывая на лежащего на полу Майка, его ноги в носках торчат из-под простыни. – Они все там умерли.

Джамбо издает нечто среднее между сдавленным смешком и кашлем:

– Ни воды, ни еды. Никакого сна. К черту.

Потом он говорит что-то неразборчивое.

– Что? – переспрашиваю я.

– Жив, сыт и ладно, Брук.

Он произносит мое имя с таким сильным ливерпульским говором, что я слышу его даже через гелий.

– Так мы говорили на службе. Мы обеспечены всем необходимым, чтобы выполнять свою работу. Горячая еда и койка для сна. В тюрьме говорят так же.

Киваю.

Я знаю эту поговорку.

– Жизнь проста, когда у тебя есть еда и спальное место, – продолжает Джамбо. – Определенным людям это помогает. Позволяет сосредоточиться на работе. Парни с подобным складом характера вписываются в эту сделку на выгодных условиях. А теперь благодаря этим бездумным ублюдкам, – он показывает на койку, где лежит Лео в мешке для тела, и на пол, где покоится Майк под простыней, – мы лишились базовых привилегий.

Старший инспектор Макдуфф появляется в иллюминаторе. Его усы прижимаются к стеклу:

– Скоро прибудем в порт Абердина. Я только что был наверху и видел несколько афалин.

Андре прижимается лицом к нашей стороне стекла и рявкает:

– Вы говорите нам это после того, как мы потеряли товарища?

– Я видел набережную Покра, – продолжает Макдуфф. Он не выглядит задетым и не похож на человека, готового отступить. – Хотел напомнить вам, что экипаж полностью заменят. Новые люди на камбузе, новые операторы, новые помощники, новые техники.

– Но Халвор остается с нами до конца декомпрессии? – спрашивает Джамбо, выпрямляя спину.

Я трогаю его за руку и шепчу:

– Ты думаешь, это правильно?

Глава 46

Мы просим дать нам две минуты личного времени без иллюминаторов и камеры, но старший инспектор Макдуфф отвечает, что сейчас это невозможно.

Я пишу на листке бумаги:

Джамбо бормочет: «Черт побери» – и пишет:

Андре говорит:

– Я соглашусь.

Я вспоминаю об иске, о финансовых и репутационных рисках, о последующем расследовании ИПБ их неортодоксальных протоколов. Но мы с Халвором сразу же помирились. Он проявил себя как настоящий джентльмен, в отличие от его партнеров по бизнесу.

– Мы оставим Халвора, – говорю я глазу в иллюминаторе. Несмотря ни на что, я верю ему больше, чем кому-либо за пределами камеры. – Но всем суперинтендантам нужна супервизия, если вы меня понимаете.

– Все уже устроено, – говорит старший инспектор Макдуфф. – Как только мы доберемся до берега, предпримем ряд дополнительных мер по обеспечению вашей безопасности. Не мог бы кто-нибудь из вас передать камеру через медшлюз?

Я делаю то, что он просит.

– Как только мы пришвартуемся, у нас будет больше оборудования для наблюдения, чтобы обеспечить вашу безопасность.

– Афалины, – бормочет Джамбо, когда старший инспектор покидает зону снаружи водолазной системы. – Он с луны свалился?

– Он пытается перевести наше внимание на что-нибудь другое, – говорит Андре, кивая самому себе. – Позволить нам мысленно покинуть барокамеру хотя бы на пару мгновений. Он знает, что мы сломаемся, если нам будет не за что держаться снаружи.

Джамбо выглядит так, как будто хочет отпустить язвительный комментарий, но все-таки проглатывает его. Его накрывает, и он быстро пытается прикрыть это кашлем. Мы с Андре осторожно хлопаем его по спине. Нас осталось трое, и мы без слов пытаемся поддержать друг друга.

Проходит десять минут.

– Я должен Майку пятьдесят фунтов, – мрачно говорит Андре. – Ставка на Пасху. Он мне не напоминал, а теперь я никогда не смогу вернуть долг.

– Отдай деньги его девушке, – говорит Джамбо. – Заплати Эмили.

Я закрываю глаза. Девушку Майка, Эмили, я видела всего один раз. Его родители в Калифорнии. Жена Лео и четыре дочки. Семья и друзья Пакетика. Столько скорби. Каждый будет справляться с дурными новостями по-своему: неверием, яростью, усталостью, отчаянием, безжалостностью, бессонницей, виной. Кто-то из них вырастет, а кто-то увянет.

Могла ли я непреднамеренно повлиять на то, что случилось? Может, упустила какую-то меру безопасности, как в колоколе? Была ли я небрежна? Что-то внутри меня, некая нелогичная, темная часть глубоко в сознании, подсказывает, что да. Это похоже на повторяющийся сон, где я вижу себя копающейся в мокром песке на пустынном пляже. В этом кошмаре всегда ветрено и сумеречно. Я под дождем копаю землю голыми руками, отгребая песок в сторону, пока яма, которую я рою, заполняется соленой водой. Мне кажется, что кто-то приближается издалека. Очередь из людей. Кончики моих пальцев кровоточат. Ноги начинают слоиться и чернеть. Молния освещает горизонт, ее отблески озаряют небо. Я все копаю и копаю, пока не натыкаюсь на палец, потом на кисть. И вдруг в последние мгновения перед пробуждением вспоминаю, затаив дыхание от паники, что сама зарыла это тело несколько недель назад.

Глава 47

Корабль заходит в Абердин.

Мы не видим, как он швартуется; нам разве что обмолвились, что это происходит. Нам снова приходится доверять той информации, которой нас снабжают. Грохот на палубе. Я чувствую, что СОВР иначе движется в воде, за счет подруливающих устройств мы стыкуемся с пристанью, снаружи царит суматоха. Вдалеке проходят мужчины в касках. Фургоны репортеров уже там? Фотографы из желтой прессы с телеобъективами? Я наблюдаю за двумя матросами из нашего кукольного домика. Оранжевые комбинезоны, бороды, рации на лацканах. Они так же напуганы, как и мы?

Нет.

Вовсе нет.

Камеру передают обратно.

Двадцать минут спустя снаружи собираются люди.

Суперинтендант сообщает нам, что он остается вместе с Халвором и одним из операторов системы жизнеобеспечения. Остальные сходят на берег. Суперинтендант говорит нам, что они, как всегда, регистрируются, но весь процесс снимается на видео под независимым контролем команды специалистов из полиции Грампиана. Он сообщает, что помощник главного инспектора Сивард и прокурор Фиона Кэйтнесс прямо сейчас знакомятся с кораблем и пройдут мимо барокамеры, но у них не будет времени поговорить с нами.

– Слишком важные, чтобы общаться с нами, глубоководными крысами, – говорит Джамбо.

– Вовсе нет, – отвечает суперинтендант, и его аргайлский выговор отчетливо слышно. – Мне сказали, это обычное дело. Вам будет приятно услышать, что свежие припасы уже поступают на камбуз. Весь процесс также контролируется и записывается в целях вашей безопасности.

– Мы не будем есть, – сказал Андре. – Ни кусочка. Пить и спать тоже.

Из интеркома раздается еще один голос. Это новый оператор системы жизнеобеспечения.

– Мы обсудили ситуацию и решили, что вам нужно есть и пить, – говорит он. – В случае экстренной ситуации у вас должно быть достаточно энергии, чтобы помочь себе или коллегам.

Мы смотрим друг на друга.

Три пары налитых кровью тревожных глаз.

Мы ничего не говорим, но я знаю, что есть их еду никто не станет.

Детектив Макдуфф просит нас надеть маски и перчатки, чтобы упаковать вещи Майка, включая бутылку с водой на его койке, и передать их через медшлюз для сбора и маркировки. Это трудоемкий процесс, и нам приходится быть внимательными, чтобы не наступить на тело друга, пока мы собираем все требуемые предметы.

– Он казался непобедимым, – говорит Джамбо, глядя на простыню и проступающий под ней нос Майка. Он стискивает зубы. – Я был уверен, что помру первым.

– Теперь, когда мы в доке, у нас появится вай-фай? – спрашиваю я, зная, что у Джамбо с собой ноутбук. – Мы вообще-то хотим написать родным.

Долгая пауза.

– Мы работаем над этим. Будем держать вас в курсе. Отбой.

Андре качает головой:

– Они не хотят, чтобы мы читали новости, да?

Он говорит почти шепотом.

– Никаких сообщений, никакой «Дэйли Мэйл». Они не желают, чтобы мы узнали правду.

Джамбо садится на скамью и негромко произносит:

– Я не уверен, что хочу знать. Что мне делать здесь с полученной информацией? Я скучаю по старым временам, когда мы не скачивали рингтоны, чтобы побесить друг друга. В прежние времена было спокойно. Мы спали больше. Как будто снова становились подростками.

– Ребят, – говорит суперинтендант, – передаем мешок для тела через шлюз для оборудования. Ждите.

Глава 48

Мы с Андре забираем мешок для тела из шлюза для оборудования, который расположен в мокрой камере. Он того же цвета, как и тот, в котором лежит Лео. Мы проскальзываем через люк и находим Джамбо в одиночестве, на коленях, бормочущего что-то старому другу.

Мы останавливаемся.

Ничего не делаем.

В таком месте, как это, где личного пространства нет, мы сразу все понимаем. И решаем не мешать Джамбо.

– Лучше бы пробку свинтили, – говорит Андре. – Кессонку проще пережить, чем провести здесь еще хоть одну ночь.

Он имеет в виду, что лучше бы рискнул и прошел декомпрессию быстрым и небезопасным способом. Безопасность, кажется, вообще относительна. Андре обозначает ускоренную декомпрессию выражением «свинтить пробку», потому что, с его точки зрения, мы находимся в бутылке кока-колы, которую как следует растрясли. Пост управления свинчивает пробку очень медленно, потихоньку выпуская сжатый газ, и заворачивает ее обратно. Процесс контролируется и достаточно устойчив для того чтобы, если все правила будут соблюдены, не пролить ни капли кока-колы – или, в нашем случае, гемоглобина.

Джамбо забирает у нас мешок и встряхивает его, расправляя. Мы кладем его рядом с Майком, но места так мало, что большая его часть опускается сверху на простыню. С пункта управления нас просили не сдвигать простыню, и я не понимаю – для того ли, чтобы защитить нас от вида Майка в процессе трупного окоченения, или чтобы сохранить потенциальные улики преступления. Джамбо держит мешок у головы. Мы у ступней, рядом со сложенным столиком и скамьями. Места, чтобы что-то сделать, нет. Так уважительно и осторожно, как только можем, мы поднимаем обмякшее и тяжелое тело Майка и кладем в мешок. Все получается не так гладко, как нам бы хотелось. Майк был крупным мужчиной. По лбу и носу Джамбо течет пот. Наконец после некоторой заминки мы убираем тело в мешок.

Пока мы ждем носилки, чтобы переправить Майка и Лео в освободившуюся спасательную шлюпку, Джамбо рассказывает нам о том, как они с Майком погружались у берегов Индии. Он говорит, что работали они тогда на обогащенном воздухе, но глубина была такая, что на насыщении, возможно, было бы лучше. Их цель заключалась в том, чтобы спуститься на глубину и как можно быстрее починить фланцы, далее вынырнуть и провести немного времени в палубной барокамере, проходя декомпрессию, а потом взять выходной до конца дня. Загорать после такого погружения не стоит, это против правил, но можно расслабиться в баре и поболтать с местными. Джамбо смеется:

– Мы с Майком были засранцами.

– В прошедшем времени? – говорит Андре.

– В его случае так и оказалось, – отвечает Джамбо, показывая на мешок для тел.

Я не могу сдержать смешок. Господи, прости меня.

– Мы опьянели от азота. Кессонка слегка нас затронула, забыли, какой день на календаре. В итоге мы сумели с этим справиться. И лучше работы в Индии у меня, пожалуй, и не было.

– Носилки в переходной камере.

Я забираю их из шлюза для снаряжения.

Передавая их парням, я чувствую, что голова кружится. Я как будто окаменела и дрожу одновременно. Измученная, голодная, потерянная в пространстве, без какой-либо точки опоры.

Я расплываюсь.

– Все хорошо, Брук? – спрашивает Андре.

– Скоро будет.

Мы кладем мешок с телом Майка на легкие гибкие носилки. Джамбо все еще не застегнул молнию, поэтому мы видим бледно-голубую простыню, закрывающую лицо нашего товарища. Как будто Джамбо оставил ему возможность дышать.

Мы стоим, Андре и я снова у ног, Джамбо у головы.

– Он бы скоро перестал работать в баке, – говорит Джамбо. – Из него получился бы неплохой суперинтендант, мне кажется. И даже со временем ночной суперинтендант.

– Я мог бы это вообразить, – добавляет Андре.

Джамбо берется за собачку молнии здоровой рукой и срывающимся голосом спрашивает нас:

– Кто-нибудь хочет что-нибудь сказать?

Андре скрещивает руки над пахом и смотрит себе на ступни.

Я качаю головой.

Джамбо кашляет, прикусывает верхнюю губу, прочищает горло, дергает челюстью и отвечает на собственный вопрос:

– Сильный водолаз.

Потом он застегивает мешок для тела.

Глава 49

– Подтверждаем, что гипербарическая спасательная шлюпка была очищена, обработана, запечатана и продута. Она готова к приему двух пар носилок. Отбой.

Мы смотрим друг на друга.

Джамбо смеется.

Андре хмурится.

– Простите, – говорит Джамбо. – Но это нелепо, признайте. Я был на войне на другом конце света, почти двадцать лет провел на насыщении, пару раз чуть не протягивал ноги, и тут вдруг такое.

– Никто бы не сказал, что профессия у нас скучная, – говорю я.

– Будете готовы через пять минут, ребята?

Я смотрю на парней и отвечаю:

– Так точно.

Мы не готовы. Мы эмоционально и физически раздавлены. Не ручным трудом в море – для нас это все равно что легкая прогулка по сравнению с тем, что происходит, – а постоянным давлением, гулом, влажностью, необходимостью оставаться стойкими в борьбе с невидимым врагом. Трое потерянных водолазов, запертых внутри. Угроза идет снаружи. Иначе и быть не может.

Любой другой вариант просто немыслим.

– Мы справимся, – говорит Джамбо. – Давайте приступим.

Мы встаем.

Я доверяю Джамбо и Андре.

– Сначала Лео, – говорит Андре.

Неужели я слишком наивна?

Ты не можешь им доверять.

О нет, только не сейчас. Надо глубоко подышать. Медленно посчитать.

Ты безумна, если веришь любому из них.

Я прикусываю губу, чтобы прекратить это.

Рубашка липнет к спине, к шее. Я открываю люк в мокрую камеру, а потом в проход. Поднимаюсь по трапу и протискиваюсь через закрытое пространство без естественного освещения к спасательной шлюпке. Вероятно, ее стоит переименовать. Я открываю люк и делаю глубокий вдох. Нелепая идея. Я ожидаю, что в новом помещении почувствую свежий воздух, но его здесь нет. Только тяжелый, переработанный, выдохнутый нами гелий. Десять баксов за вдох. Двенадцать за крик.

Если я буду подозревать любого из них, то потеряю самообладание.

Мне нужно сосредоточиться.

И успокоиться.

Я закрепляю канат на лебедке и дважды проверяю крепления. Затем кричу:

– Канат закреплен, все готово.

– Принято, – говорит суперинтендант. – Ребята, поднимайте первого, когда будете готовы.

Я жду.

Они поднимают уже сутки как мертвого Лео на носилки, нелепо перенося этот груз над и вокруг все еще теплого тела Майка, чтобы не уронить одного на другого. Отвратительная канитель. Они подносят его к люку. Вспоминается протокол и заученные навыки. Мы сто раз проходили учения. Они берут небольшую тряпочку, предназначенную для минимизации трения, и кладут на соединительный туннель между жилым помещением и мокрой камерой. Теперь один проскользнет туда, носилки подтолкнут, а потом пролезет второй водолаз. Мы делаем все это, а Джамбо ведь даже в воде в этот раз не побывал.

– Спускаю канат, – говорю я.

Делаю это и наблюдаю, как Джамбо его ловит. Белки его глаз сверкают в этом зловонном, темном туннеле. Он закрепляет канат на переднем конце носилок, затем взбирается по трапу, упираясь татуированными костяшками пальцев, и маневрирует носилками, чтобы те не задевали перекладины. Если они завалятся или упадут на этом участке, у нас будут серьезные проблемы. Андре помогает снизу. Канат выдерживает нагрузку, но его надо отрегулировать. И не один раз. Невообразимый запах. Тело Лео поднимается вертикально вверх – словно прелюдия к некоему духовному восхождению, – и после двадцати минут совместных усилий нам удается перенести его в спасательную шлюпку. Настроение мрачное. Задыхаясь от напряжения, мы ставим носилки у сидений по левому борту, на то же самое место, где когда-то лежал Пакетик.

Вытаскиваем наших погибших братьев одного за другим.

– Оставьте достаточно места для Майка, – говорит суперинтендант.

Мы на это не отвечаем.

Конечно, мы оставим для Майка достаточно места.

Андре пристегивает карабин к переднему концу вторых носилок, и Джамбо говорит: «Четко». Мы тяжело дышим, с наших лиц стекает пот, пока мы поднимаем Майка наверх. У Джамбо на лбу уже вздулась вена, и теперь она пульсирует от напряжения.

– Перестарался, приятель, – шепчет он своему павшему другу, сдерживая слезы и улыбку.

Мы поднимаем его так плавно, как только можем, стараясь не задеть ни одно из жестких пластиковых сидений по бокам тесной спасательной шлюпки.

Никто из нас не может даже частично выпрямиться.

Два тела.

Мы подходим друг к другу, сгорбившись, в промокших футболках, и у нас нет слов.

Запретный запах смерти витает вокруг нас.

Мы отвязываем канат.

– Пожалуйста, закройте люк, когда будете выходить, – говорит суперинтендант.

– Люк закрыт, – говорю я. – Отбой.

Мы спускаемся вниз.

Стоя в мокрой камере, мы втроем утираем пот с лиц, а потом возвращаемся в жилое помещение. Кабели, серо-зеленые стены, огнетушители, крашеный металл.

Джамбо подходит ближе к иллюминатору.

– Хватит, – говорит он, оскалившись стиснутыми зубами. – Больше никто не пострадает, ясно? Оператор системы жизнеобеспечения, да? Так делай свою гребаную работу.

Глава 50

Наша металлическая камера скрипит, пока давление продолжает снижаться. Железный шарик, который надувают и сдувают. Целостность каждой отдельной заклепки жизненно важна.

Стрелка на датчике двигается настолько медленно, насколько только возможно. С каждым снижением атмосферного давления мы теряем одного человека. Какая-то жестокая, испорченная игра «Выйди из комнаты». Если вы продержитесь до тех пор, пока давление не сравняется с тем, какое во внешнем мире, у вас может появиться шанс выбраться.

Я чувствую слабость. Веки тяжелые, а дышать трудно.

Андре выглядит так, будто может потерять сознание в любую секунду.

– Они смотрят, как мы принимаем душ, как мы вместе ужинаем. – Его голос напоминает хрип. – И все же им не под силу вычислить, кто или что нам вредит?

На связь выходит оператор системы жизнеобеспечения:

– Ребята, у нас для вас есть кино, если хотите что-нибудь посмотреть. Отвлечетесь. Сказали, есть новый фильм с Джоди Фостер.

– Как называется? – спрашиваю я.

Оператор бросает взгляд на обложку диска:

– «Комната страха».

Андре и Джамбо обмениваются взглядами.

– Я шучу, – говорит ОСЖ. – Правда, шучу. У нас есть «Форсаж».

Нам не нравится то, что он сам включил себя в наш клуб любителей черного юмора. Это неправильно, а тем более в нашей сфере. У него нет на это права. Он не заслужил членства.

Раздается голос Гонсалес:

– Я общаюсь с командой из университета Эдинбурга, и мы хотели бы немедленно прописать вам курс антибиотиков широкого действия в качестве меры предосторожности. Пока не доказано, что проблема в бактериальной инфекции, но лучше это предупредить.

Андре встает:

– Я говорю только за себя, но вы можете засунуть себе свои меры предосторожности туда, где не светит солнце. Я не возьму ничего из того, что вы передадите через медшлюз.

Джамбо кивает:

– Мы пересидим, док, спасибо. Ничего личного. Никому не хочется тут случайно отравиться, понимаете?

Громкий скрип.

Мы все смотрим на люк, на ручку.

Я вытираю шею от пота и говорю:

– Осталось двадцать четыре часа.

Потом делаю глубокий вдох:

– Думаю, мы справимся.

Наше братство не похоже на солдатское. Мы всего лишь водолазы, работающие по контракту, отчаянно желающие заключить следующий, конкурирующие, переживающие о том, что подводные дроны лишат нас карьеры в будущем. Но при этом мне так сильно хочется утешить семью Лео, будто бы я с ним вместе сражалась в Могадишо или во Вьетнаме.

– Передаем новую камеру, ребята, – говорит суперинтендант. – Поставьте ее туда же, куда прежнюю. Все помещение должно попадать в кадр. Каждый угол.

Здесь нет углов.

Я достаю камеру из медшлюза и включаю. Потом размещаю ее на стене.

Так много записывающих устройств и так мало ответов. Недостаток информации плохо на нас действует. Мы не чувствуем себя самостоятельными.

– Антибиотики? – буркает Андре, закатывая глаза. – Я помню, как мы работали в России для вы знаете кого. Большой Фрэнк был суперинтендантом глубинного погружения. Я бы сказал, слишком глубинного для нашей команды.

Джамбо выглядит разбитым, пока слушает историю Андре, наблюдая за ним.

– Молодой парень, моряк, имени я называть не буду, обнаружил у себя прыщ на груди. Во время медосмотра его не заметили. Всего лишь маленький прыщик. Но после дня на насыщении он перерос в фурункул, затем в кисту. Нашего медика это не слишком обеспокоило, но он прописал парню антибиотики. А тот как-то после погружения решил сам с этим прыщом разобраться. Сжал его и выдавил, я точно не знаю. И тот лопнул. Вероятно, на все это повлияло давление. К счастью для парнишки, все остальные спали, а я был в мокрой камере. Когда я вошел, он вытирал стены, а по рубашке у него текла кровь. В воздухе пахло гнилью. Я спросил его, что случилось, и он ответил, что прыщ просто взорвался. Мы тогда использовали столько дезинфектора, что хватило бы на то, чтобы прикончить маленького кита. Все вымыли и простерилизовали, а потом протерли спиртом и еще одним набором салфеток. Парню наложили чистую повязку на грудь, еще раз провели очистку, а все использованные материалы передали через медшлюз, дважды завернув в пакеты.

– Это что, должно нас подбодрить? – ровным голосом спрашивает Джамбо.

Андре ему не отвечает.

– У парнишки была стафилококковая инфекция. И простой прыщик превратился в весьма зловещую штуковину. Возможно, мы упустили капельку гноя на стене или, может, что-то в воздухе смешалось с газом, я не знаю. В итоге свалились все, зараза распространилась, как лесной пожар. А декомпрессия шла бы восемь дней.

Джамбо, съежившись, чешет запястья.

– Хватит, – говорю я.

Андре игнорирует меня.

– Мы все принимали сильные антибиотики, но все равно заболели. Заболели всерьез. Суперинтендант созвал совещание и решил немедленно отправить нас на декомпрессию. Боссы оказались в ярости. Они, должно быть, лишились тогда миллионов. В любом случае, у большинства из нас были симптомы гриппа, что само по себе и так плохо, но у одного парня, шотландца, выявили что-то еще.

– Продолжай, – говорю я, желая, чтобы он закончил. В горле першит от обезвоживания.

Андре почесывает место между губой и носом и говорит:

– У него появились высыпания на ноге, потом на лице. До открытия люка оставалось около шести дней, но бедняга был в агонии. Мы давали ему все обезболивающие, какие только могли. Но инфекция медленно пожирала его заживо. Некроз. Нам пришлось сидеть рядом и наблюдать за ним, слушать его стоны и мольбы по ночам. Пытаться утешить, не подходя слишком быстро.

– Андре, – говорит Джамбо, – остановись, приятель.

– Он потерял половину челюсти до открытия барокамеры, – говорит Андре. – Мы видели корни его зубов через дырки в деснах.

Глава 51

Шесть коек друг над другом, в форме буквы «П».

Три из них не заняты.

В первые дни, до появления современных протоколов безопасности, водолазы менялись койками, как подводники. Заканчивали длительное погружение, принимали душ в мокрой камере, ели, завернувшись в полотенце, а потом спали на чьем-то постельном белье. Протоколы и стандарты, как правило, совершенствуются только после катастрофы. Травма порождает инновации. Интересно, какие улучшения будут внесены в ближайшие месяцы, чтобы гарантировать, что ничего подобного, что бы у нас тут ни творилось, больше никогда не повторится?

Джамбо отжимается в мокрой камере. Люк открыт. Он подолгу отдыхает между подходами, потому что, несмотря на свою природную жилистость и подтянутость, в запасе у него не так уж много сил.

Я слышу, как он начинает всхлипывать.

Он закрывает люк в мокрую камеру.

– Мне нужно прилечь, Брук, – говорит Андре, покусывая губу. – Я больше не могу стоять. Мне нужно полежать. Очень нужно.

– Ты только занавеску не задергивай, – прошу я.

– Ты можешь... Ладно, это так, глупость. Что со мной вообще?

– Говори.

Он морщится:

– Можешь время от времени проверять, как я?

У меня падает сердце. Я не могу ему ответить, поэтому просто киваю. Могу ли я проверять, как он? Генри часто просил меня об этом, когда я уезжала работать в море на месяц или больше. Когда ему было четыре или около того, он просил меня зайти к нему в комнату, когда я вернусь, чтобы проверить, все ли с ним в порядке. Даже если это было в три часа ночи. Как будто я могла бы удержаться от того, чтобы зайти к нему и Лизе, поцеловать их в щеки, в лоб, посмотреть, как они спят, понюхать их. У Генри был старый ночник в форме светлячка, и он запретил мне рассказывать об этом его одноклассникам.

Я широко раскрываю глаза, чтобы не заплакать.

Кашляю.

– Я за тобой послежу.

Он ничего не говорит, но показывает мне поднятый большой палец, подходя к своей койке.

Я сажусь, почти в одиночестве, на скамью и достаю блокнот.

Андре возвращается с койки через несколько секунд.

Он сокрушенно качает головой и устраивается напротив.

Используя ручку, которую я стащила у Стива и которую ему прислал продавец часов, я пишу своим любимым. Не совсем стихотворение, потому что их я сочинять не умею, но и не письмо тоже, сейчас это было бы слишком фаталистично. Я не знаю, что получится, потому что только начала.

Глава 52

Часовая стрелка перемещается по циферблату настенных часов в противоположную сторону от стрелки датчика давления.

Нас снова допрашивает полиция.

Я едва могу держать глаза открытыми.

Андре опять вспоминает прежние времена, когда он пил и играл в азартные игры.

У меня чешутся уши. Я не могу концентрироваться на его словах. Я теряю способность сосредотачиваться.

Мы снова пытаемся сыграть в пики.

Полное безумие. Я должна находиться на морском дне, спокойно работать и слышать только свое собственное дыхание, спокойное, размеренное, и ритмичный стук сердца в ушах: тук-тук, тук-тук, тук-тук. От заточения до абсолютной свободы, от могилы до открытого космоса: и чтобы ни человека на мили вокруг.

Океан только для меня.

– Мне нужно разослать резюме, – говорит Андре. – Время на исходе. График поехал.

Он выглядит расстроенным. Заведенным.

– Нужно найти следующую работу.

В каком-то смысле он прав. Я его не осуждаю. В последний день декомпрессии мы обычно суетимся в поисках нового контракта. Потому что он не гарантирован, и даже не сомневайтесь, нам всем приходится торопиться, чтобы обеспечить его себе, а места на СОВР весьма ограничены. Как потопаешь, так и полопаешь, сказал мне однажды Джамбо. Если ты не нравишься начальству, суперинтендантам или клиентам, у тебя не будет шансов. Если совершаешь ошибки или ненадежен, тебе не предложат работу. Если в ситуациях, когда что-то идет не так, ты психуешь и превращаешься в обузу, никто тебя не возьмет. А когда ты провел столько же времени, сколько мы, на курсах подготовки и переподготовки, тебе нужно выпрыгнуть из штанов, чтобы получить работу во что бы то ни стало.

Стены камеры издают нереальные звуки. Это не скрип, а какие-то тихие стоны. Металл прогибается. Уровень давления постепенно регулируется.

То, что я рада их уходу, ужасно? Я о Пакетике, Лео и Майке. Их нет. Я не рада тому, что они умерли, я не настолько бессердечна. Я буду по ним скучать, особенно по Майку. Но теперь здесь значительно больше места. Непростительное замечание, да? Я чудовище. Я не рада их уходу – конечно, нет. Но в то же время да. Я снова могу дышать. Скамьи кажутся больше. И мои плечи не всегда упираются в чужие. А когда мы сидим, бедрам достаточно места.

Джамбо устало трясет головой.

– Время ужина. Дома я сажусь за руль «Ленд Ровера» и еду за рыбой с картошкой. Треска, крупные куски картошки, соль и уксус, промасленная бумага. Я ем на пляже Терстэтсон и смотрю на воду. Я бы сейчас все отдал за рыбку с картошкой. Попросил бы, конечно, в запечатанной упаковке, чтобы меня не отравили.

Андре фыркает.

– Чертова работа, – говорит Джамбо. – Не надо было мне сто лет назад лезть в бак.

– У тебя есть шанс, – говорю я, – стать отличным суперинтендантом, Джам. Несколько лет последишь за аквалангистами, потом поработаешь на берегу, а потом займешься нами.

– Ты так считаешь? – говорит он.

На самом деле Халвор предложил мне тоже подумать над этим вариантом. Он считает, что со временем я стану отличным суперинтендантом. Это большая ответственность, и я не уверена, что готова. Время двигаться дальше, Брук, повторяет он.

– Я был бы доволен, будь ты снаружи, приятель, – говорит Андре. – Ты всякое повидал.

– Вы намекаете, что я плохо пахну? – Джамбо нюхает подмышку. – От меня воняет?

– Да, – говорит Андре, возвращаясь к книге, у него опускаются веки. – Именно на это мы и намекаем.

Я так хочу пить. В это время мы обычно наслаждаемся ужином – стол разложен, на нем тетрис из алюминиевых контейнеров. Мы смеемся и расслабляемся, нам скучно, мы уже готовы вернуться. Мы рассказываем древние байки, но в основном ждем момента, когда снова увидим родных. Ты всегда странно себя чувствуешь после работы. Слегка не в себе. Конечно, суставы болят, но я, скорее, о психологическом состоянии. Я обычно чувствую себя иначе в первые несколько дней, пока заканчиваю домашнюю часть декомпрессии. Учусь нормально разговаривать без всех наших шуточек. Забываю о черном юморе. Смягчаюсь.

Водолазы часто строят планы на заработанное. Я – ответственное исключение, потому что плачу ипотеку и откладываю деньги на налоги. Некоторые тратят все полученное за пару дней. И это куда более заметно на Ближнем Востоке или в Австралии. У нас на руках наличные, мы взвинчены и возбуждены, а рядом всегда есть трудолюбивые и занимательные местные жители, которые отлично владеют самыми разнообразными методами избавления нас от этих самых наличных. На предыдущих контрактах я часто тратила время на планирование будущих поездок с детьми в тематический парк, составление списков всего, что будет необходимо для школы – новая форма, пеналы и спортивная обувь, – пока мои товарищи-водолазы выстраивались в очередь в ночные клубы и к эскортницам, садились за партию в покер с высокими ставками и перекидывались эсэмэсками со случайными знакомыми.

– Мне нужно снотворное, – говорит Джамбо.

– Нет, – говорю я. – Не нужно. Оно тебе не понадобится. Посмотри на себя.

Здесь нет зеркала, но он знает, как выглядит, потому что это видит у нас. На его лице та же усталость, смешанная со страхом. Вопросы без ответов. Ощущение, что ты пережил слишком многое.

Старший инспектор Макдуфф снова допрашивает нас.

Десять вечера.

Нас просят заменить видеокамеру на новую. Сколько они их закупили? Я представляю, как какой-нибудь младший детектив бегает взад-вперед по Юнион-стрит и скупает все видеокамеры на батарейках, которые есть в продаже.

Одиннадцать вечера.

Мы втроем играем в карты – на этот раз в джин-рамми – и едва понимаем, что вообще делаем.

– Босс? – спрашивает Джамбо.

– Чем я могу тебе помочь, Гэри? – спрашивает ночной суперинтендант.

– Если кто-то из нас заснет сидя, не могли бы вы нам подсобить и разбудить через интерком?

– Конечно, – отвечает суперинтендант. – Можешь на меня рассчитывать.

Глава 53

Ранние часы нашего последнего утра.

Мы живы.

Один бывший «морской котик» и два гражданских. Джамбо, в отличие от нас, никогда не приходилось платить за «корочки».

Мне кажется, что Андре внимательно за мной наблюдает. Следит за каждым моим движением.

Или я, возможно, окончательно теряю связь с реальностью.

Два часа ночи.

Я продолжаю слышать собачий лай. Псы и правда могут лаять снаружи, в порту. Но я уж точно не смогла бы расслышать их здесь, внутри.

Травма, потеря, шок. Я слишком хорошо знаю, что при сильном стрессе чувства могут меня обманывать. Нужно себя успокоить.

Подышать.

На стене тикают часы.

Теплый газ. Отдает горечью.

Мое тело дергается.

Не знаю, отключилась ли я на несколько минут или это была галлюцинация. Запах удушающий. Слишком влажно. Мы моемся; операторы жизнеобеспечения напоминают нам, если мы забываем. Они говорят чистить зубы, но мы отказываемся это делать, потому что тогда нужно будет использовать воду, и напоминают нам подтираться, как будто мы можем об этом забыть. Но газ, которым мы дышим, кажется несвежим.

Мне приснился кошмар. Не знаю, был это сон или греза. Осознанное сновидение? Я была совершенно уверена, что бегу по длинному серому пирсу, красивому металлическому сооружению в викторианском стиле, вот только с каждой милей он удлинялся. У меня перехватывало дыхание. Я бежала, широко раскрыв рот, глотая свежий воздух и капли дождя, но мне так и не удалось добраться до конца.

Люк откроется сегодня в четыре часа дня.

И тогда нам придется разбираться с тем, что произошло в барокамере. Вернуться к нашим родственникам, к друзьям, отвечать на их вопросы, даже если они будут неспособны понять наши ответы. Годы спустя, под покровом ночи, всем нам придется встретиться лицом к лицу с каждым из своих демонов.

Все закончится в четыре часа дня.

Осталось четырнадцать часов на насыщении. Стрелка датчика движется в обратную сторону. Двое наших друзей в спасательной шлюпке переживают свою собственную декомпрессию, и им там гораздо теснее, чем нам здесь.

Андре высовывает язык и прикусывает его.

Я смотрю на него.

– Все хорошо? – спрашиваю я.

Он глядит на меня как человек, которого контузило на великой войне, последней из всех.

– Тебе что-нибудь нужно? – продолжаю я.

– Получить я ничего не смогу, – говорит он. – Вообще ничего. Если не спишь и не ешь, самое естественное – лечь спать. Чтобы убить время. Мы даже это не можем себе позволить.

Джамбо выпрямляется и смотрит на него:

– Ты ужасно выглядишь, Андре. Я видел египетских мумий, которые казались живее тебя.

Андре усмехается. Даже в этом желтоватом свете его зубы сверкают белизной.

У каждого из нас развилась этакая особая толстокожесть. На насыщении нельзя ввязываться в драку. Не следует даже таить обиду или выходить из себя. Некоторые делали это в прошлом – даже внутри колокола, даже на морском дне. Но большинство учится проглатывать свои чувства и впоследствии справляться с ними за пределами камеры. Потому что знают – в противном случае, возможно, они больше никогда не получат работу.

– Расскажи нам о «Морских котиках», Джамбо, – говорит Андре.

– Воздержусь, спасибо.

– Да ладно.

– Это сто лет назад было. Я половину уже и не помню.

– Ты помнишь, – предполагаю я.

Джамбо смотрит на меня, делает глубокий вдох и слегка обмякает:

– Да, наверное.

Мне следует сказать ему, что он не обязан ни о чем нам рассказывать, если ему неуютно, но я сдерживаюсь. Какая-то эгоистичная, недобрая часть моей личности хочет, чтобы ее хотя бы на пару минут забрали из этой мрачной реальности. Я потеряю последние крохи рациональности, если буду сидеть тут и терпеть еще четырнадцать часов ничегонеделанья, пока мы следим друг за другом, а за нами следят снаружи. Мне нужна его байка. Я жажду ее.

– Вы это уже слышали, – говорит Джамбо.

– Я не слышала, – возражаю я.

– Ну давай, – говорит Андре. – У меня сегодня по плану ничего нет.

Джамбо печально улыбается:

– Я был совсем салагой.

Мы с Андре обмениваемся взглядами, но не произносим ни слова.

– Восемьдесят второй. Я обычный прыщавый паренек, который хотел свалить из дома и закончить школу. Мы были британскими пацанами, которые на другом конце света сражались с пацанами из Аргентины. Я ведь даже никогда не слышал о Фолклендских островах.

Он смотрит на глаз, наблюдающий за нами через иллюминатор.

– По правде говоря, я был самым обычным водолазом-сапером. Ничего такого, поверьте.

– Я верю, – бормочет Андре.

Джамбо хмурится.

– Мы думали, что будем собирать все то, что флотские уронили в воду. Будем командой по очистке. Не могли даже представить, что столкнемся с опасностью. – Он сглатывает. – Но вот какое дело, аргентинцы использовали «Экзосет». А это было ого-го какое оружие, тем более в то время! Мощное, нечто среднее между торпедой и ракетой. Летели прямо над поверхностью моря, а потом – бум.

Мгновение он смотрит на нас обоих.

– Один раз под угрозой было наше судно. В жизни не забуду тот ужас. Истребители без дела не болтаются, так что обратный отсчет был быстрым. «Пятнадцать миль. Четырнадцать миль к западу. Тринадцать миль. Двенадцать миль. Одиннадцать миль». Вот как быстро он летел. «Четыре мили. Три мили. Держимся, держимся, держимся».

Джамбо смотрит на недвижимый глаз того, кто стоит снаружи, оператора системы жизнеобеспечения или детектива, потому что точно мы не знаем, и крепко стискивает кулаки.

– «Одна миля к востоку. Две мили. Три мили». Мы все выдохнули. Нас чуть не задело. Самолеты нацелились на другое судно из нашего флота, и я не должен был чувствовать облегчения, но все же ощутил его. Бессмысленная война.

Он вытирает пот со лба.

– Все они чертовски бессмысленны. Большие вражеские бомбы не взрывались, потому что их сбрасывали с маленькой высоты, чтобы избежать нашей обороны. Наша работа заключалась в том, чтобы разбираться со всем, «что могло грохнуть, но не грохнуло». Нам нужно было это исправить. Бомба, ребят, находилась на судне «Антилопа». Неразорвавшиеся боеприпасы, с которыми разбирались инженеры Ее Величества. Отличные были парни. Сильные водолазы, не валяли дурака. Бомба взорвалась и убила одного из наших ребят.

Он делает паузу. Потирает руки, и я замечаю, что Джамбо сдерживает дрожь. Его трясет.

– Мы это слышали и почувствовали. На следующий день пришлось работать на судне «Аргонавт». На этот раз две бомбы. Тысячефунтовые. На следующий день после смертельного инцидента на «Антилопе». Но работу-то никто не отменял, верно? Вот так вот. Если бы этого не сделали мы, пришлось бы кому-то другому, поэтому мы продолжили. По правде говоря, моя роль была незначительной. Другие ребята оказались лучше меня, опытнее. На ту бомбу в итоге мы потратили пять дней.

Он почесывает подбородок и наклоняет голову:

– Я порою выпиваю с некоторыми парнями из Гус-Грин, из бухты Блафф. По сравнению со мной они храбрецы. И вот что странно, никто о Фолклендах больше не говорит. Я же сказал, это забытый конфликт. Прямо как мы с вами вот здесь. О нас позабыли. Мы были детьми, воевавшими с детьми, и ради чего? Один парень из моего паба был младшим медиком в гвардии Уэльса. Мы никогда не рассказываем об этом родным или друзьям, говорим только друг с другом, и даже этот медик молчит, пока не выпьет несколько пинт. Как и в нашей работе, понять это могут только те, кто сам там был. Он лечил раненого аргентинца на поле боя. Сделал для него все, что мог. Да, тот был вражеским бойцом, но мой приятель залатал его настолько хорошо, насколько мог, обработал ему раны так же, как и любому из наших. Аргентинец немного говорил по-английски, и это было хуже всего. Этот мой знакомый рассказывает, что тот солдат сказал ему: «Мы не враги. Не враги». Один пацан сказал это другому в Южной Атлантике. А потом погиб у него на руках.

Глава 54

Долгое время мы молчим.

Все отпечаталось на наших лицах. Давление, потеря, голод, подозрения, невозможность понять то, чем Джамбо с нами поделился.

Я на мгновение задумываюсь о том, что такого рода травма может сделать с человеком. Травма, которая смешана с последствиями многолетнего погружения на насыщении. Не было бы почти ничего удивительного, потеряй человек после этого рассудок. Соверши он отвратительное преступление. Я не уверена, что суд вообще признал бы его виновным.

Я смотрю на Джамбо.

Насколько же ты травмирован?

– Так, водолазы, – громко говорит ночной суперинтендант через интерком, и я едва не подпрыгиваю. Тон, как у отца или священника.

– Хочу проверить, как вы там. С физической точки зрения. Могу, если нужно, пригласить медика, если нужно что-то проконтролировать или кого-то осмотреть с этого момента и до четырех дня. Прием.

Андре трет глаза:

– Я в норме, босс.

– Я в норме, – говорю я.

– У нас все нормально, – произносит Джамбо, но если судить по его виду, то все в точности наоборот. – Не нужно будить Гонсалес. Здесь хорошо и тихо.

Я подозреваю, что Гонсалес уже сменили.

– Выше нос, – говорит ночной суперинтендант. – Огромная команда теперь следит за вами. Осталось совсем чуть-чуть.

Джамбо кивает:

– Последний день. Давайте возьмем себя в руки, ребята.

Я чувствую вину за то, что сомневалась в здравости рассудка Джамбо.

Если кому и нужен психотерапевт, так это мне.

– Я не знаю, смогу ли держать глаза открытыми, – говорит Андре. – Я устал даже думать о том, насколько устал.

– Чушь собачья, – говорит Джамбо. – Мы с тобой порой засиживались и дольше. Лучше расскажи нам о том, как жил с учеными у побережья Флориды.

Андре качает головой:

– Я слишком вымотался, приятель.

– Золото, – говорю я, глядя на Джамбо, пытаясь сквозь его карие глаза заглянуть ему в душу. – Ты никогда всерьез не рассказывал нам о золоте.

– Рассказывал, – отвечает он.

– Только не мне.

Он выглядит удивленным. Затем смиряется.

– Не уверен, что мой измученный декомпрессией мозг справится с этой историей. Это ведь тоже было сто лет назад.

– Ты же не слабак, – говорит Андре, но голос его звучит более уязвимо. – Нам всем нужно отвлечься.

Джамбо делает глубокий вдох:

– Судно королевского флота «Эдинбург» выполняло миссию по доставке золотых слитков из СССР, с арктического побережья, обратно в Англию. Коммунистам нужно было заплатить за часть военной техники, которую мы отправляли. Это было в далеком 1942 году, если я правильно помню. Миссия проходила нормально, конвой был маленький, но потом их обнаружили подводные лодки. Пошли торпеды, не знаю, насколько много, и судну пришлось повернуть обратно в тот советский порт, откуда оно вышло. Вот только немцы его не отпустили. Не знаю, были ли они в курсе, насколько драгоценный перевозился груз, но судно отследили. В конце концов, они потопили его примерно на двухстах сорока пяти метрах.

Услышав эту цифру, мы с Андре одновременно втягиваем воздух сквозь зубы, мгновенно понимая, что это значит.

Джамбо указывает на нас и говорит:

– Да.

– Когда это было? – спрашивает Андре, едва приоткрыв веки.

– В сорок втором, дружок. Не отключайся. Хочешь кофе?

Желтоватые лампочки мигают снова и снова.

Они стабилизируются.

Джамбо бы не причинил вреда Майку. Он не смог бы. Это кто-то снаружи. Мне нужно перестать в нем сомневаться, иначе я слечу с катушек.

– Судно оставалось на дне десятилетиями, – говорит Джамбо. – Минобороны присвоило этому месту статус воинского захоронения, чтобы никто не думал туда соваться. В восемьдесят первом собрали консорциум. Наше Минобороны, коммунисты, пара водолазных фирм. Такой себе клуб по интересам. Я в этом не участвовал, тогда еще служил, но им удалось погрузиться на рекордную по тем временам глубину и прожечь отверстие в борту корабля. Никаких темных делишек, потому что это, как я уже сказал, была могила. Не важно, в общем, оттуда смогли вытащить четыреста тридцать два слитка.

– Неплохой гонорар, – сказал Андре.

– Есть, кстати, даже видеозапись. Боссы сказали парням, уходящим на насыщение: «Вытащите оттуда все». Рядом болтались советские корабли. Это был пик холодной войны. Россье нашел золото. Слышали о Джоне Россье?

Мы оба качаем головами.

– Они оставили там двадцать девять слитков. Те лежали в арсенале, окруженные старыми боеприпасами. А теперь перемотаем на восемьдесят шестой год, когда меня и группу ребят попросили нырнуть туда и забрать эти оставшиеся слитки.

– Классная работа, как по мне, – говорю я.

Джамбо трет глаз и отвечает:

– Да не особенно. Вся слава досталась парням в восемьдесят первом. По сравнению с ними мы выполняли рутинное погружение. Судно казалось зловещим. Такой корабль-призрак. Мы тренировались на «Белфасте» на Темзе.

– Я там был с детьми, – говорит Андре.

– Суда-близнецы. – Джамбо сжимает нос, чтобы продуться. – Почти идентичные. Мы посещали «Белфаст» частным образом, чтобы изучить арсенал и все измерить. А потом, когда мы спустились на дно, то увидели один в один то же самое, что и на судне в центральном Лондоне. Нереально. Мне не понравилось работать на «Эдинбурге». Идеальное судно, вот только застывшее во времени.

– Ты стащил слиток? – спросил Андре.

– Я помню, что пост управления велел нам не возвращаться в колокол, пока последний кусок золота не погрузят в металлическую корзину. Это было самое глубокое погружение, которое мы когда-либо совершали, а верхи больше беспокоились о драгоценном металле, чем о благополучии водолазов. Теперь вместо золота у нас нефть, но принципы остались прежние. Если уж на то пошло, ребята, мы расходный материал. По-моему, по работе это ясно. С нами обращаются, как с набором инструментов.

Глава 55

Андре и Джамбо играют в карты, но первый постоянно роняет свои на пол.

– Андре, – говорит оператор системы жизнеобеспечения. – Джо, с тобой все хорошо? Ты засыпаешь? Прием.

Андре без улыбки и с большим трудом поднимает два больших пальца.

На последних страницах дневника я ручкой набрасываю схему наших двухъярусных коек. Получается неплохо, хотя, возможно, перспектива хромает. Ощущение глубины не слишком соответствует нашей реальности. Я принимаюсь за штриховку. Странно, что я не валяюсь на своей койке. Если потянусь, смогу дотянуться до каждой из шести, но делать этого мне не хочется. На этих кроватях гибнут водолазы. Я рисую изогнутые стены, пытаясь передать их округлость довольно посредственной растушевкой. Более жирными штрихами обозначаю сами койки, на которых теперь нет постельного белья – с одной стороны, потому что об этом нас попросили с поста управления, а с другой – чтобы не искушать самих себя. А я испытываю искушение лечь. Переутомление здесь совсем не то, что снаружи. Там с недосыпом можно справиться, особенно с помощью кофеина, телевизора и прогулок на свежем воздухе. Здесь, когда нечего есть и нечего пить, когда так влажно и скучно, когда мы постоянно испытываем давление и дышим густым газом, усталость сама по себе опасна для жизни. Обычно на смене я сплю часов по десять-двенадцать. В баке иначе никак. Работа изматывает, и само выживание в этих условиях доводит организм до предела. Лампочка на стене теперь кажется почти зеленоватой, свет падает на фотографии над моей койкой. У них начали загибаться края. Три магнита: два круглых и один квадратный. Магниты с нашего холодильника, которые должны держать школьные фотографии и списки покупок дома, а не болтаться на стене в этом аквариуме.

Я слегка поворачиваю голову и замечаю, что Джамбо украдкой заглядывает в мой блокнот.

– Можешь загнать рисунок прессе, – говорит он. – «Дэйли телеграф» отвалит за него кругленькую сумму, Брук, как считаешь?

Андре явно хочет возразить, но это желание растворяется в гелиоксе. У него по-прежнему опускаются веки, и он знает, что теперь наше терпение к хождению по камере взад-вперед сильно уменьшилось.

Нас стало сильно меньше.

Они продолжают играть в карты.

– Когда Джам оберет тебя до нитки, сыграем в шахматы, Андре?

– Я не смогу осилить шахматы, дружок, – говорит Андре. – Я слишком измотан. Думать не могу.

– А мне не нужны его деньги, – говорит Джамбо. – Мы играем на лучшую койку при следующем погружении.

– Ты шутишь, – говорю я.

– А что? – переспрашивает Джамбо. – Я совершенно серьезен.

– Проверка вашего самочувствия, ребята, – говорит ночной суперинтендант, чья смена скоро подойдет к концу. – Мы можем вам что-нибудь предложить?

Мы все стонем хором.

– Нет, спасибо, – говорю я.

– Вода? Горячие напитки? Закуски в упаковке?

Джамбо сурово смотрит в камеру:

– Мы сказали «нет».

– Понял, понял. Мне передали, что старший инспектор скоро приедет поговорить с вами. До его приезда еще минут двадцать. Надеюсь, нам не придется вас будить.

– Не придется, – говорит Андре.

– Тут кое-что происходит, – сообщает ночной суперинтендант.

Мы все выпрямляемся и напрягаемся.

– Что происходит? – взрывается Андре. Мы жаждем новостей и информации. – Вы знаете, что происходит, босс? Скажите. Черт возьми, ну же. Скажите сейчас же. Кого-нибудь задержали?

– Я ничего не знаю, – отвечает суперинтендант. – Я правда ничего не знаю. Это дела полиции.

– Скажите, что знаете, – просит Джамбо, от усмешки у него морщится нос. – Вы не имеете права держать нас в неведении. Как же ваш долг?

– Не надо было ничего говорить, – откликается суперинтендант. – Старший инспектор скоро приедет. Я просто хотел, чтобы вы знали – тут все круглосуточно занимаются этим делом. Главная цель – чтобы наружу вы вышли живыми и здоровыми и чтобы удалось понять, что произошло внутри.

Мысли сменяют одна другую. Ужасные мысли. Я пытаюсь отмахнуться от них. Мысли о быстрой декомпрессии, о пожаре, о... поножовщине. Библейские цитаты Майка о мести и убийстве сирот. Образ моих рук, мокрых, покрытых чем-то багровым, – и сухих, с коркой на ногтях, в крови, застывшей будто бетон. И я тру их, тру до боли, и они снова кровоточат. Я начинаю дышать медленнее и прогоняю эти мысли. Они немедленно возвращаются. Несчастные случаи, драки, выколотые глаза, рвота, желчь...

– Как скоро он будет здесь? – поспешно выпаливаю я.

– Минут через двадцать или меньше, – говорит суперинтендант.

Я киваю, на лбу у меня выступают капельки пота.

Они где-то там. Обычные люди, в двух шагах от корабля, прогуливающиеся по порту перед тем, как пойти в кино или поужинать в рыбном ресторане. Нет, подождите, сейчас раннее утро. Они будут плестись домой после смены, наслаждаясь морским воздухом, а потом позавтракают в кафе чем-нибудь жареным. И им никакого дела нет до нашего бедственного положения.

– Восьмидесятые ты не застал, – говорит Джамбо, давая Андре карту.

– Не все такие старые, как ты, Джам.

– Ты не застал «Пайпер», я вот к чему. «Хералд оф Фри Энтерпрайз». «Байфорд Долфин». Ты пропустил все крупные события.

Андре качает головой.

– Нет? – переспрашивает Джамбо.

– Нет, приятель.

– Что?

– Я их не пропустил.

– Ну так давай, – говорит Джамбо. Теперь он завелся и выглядит дерганым. – Ты заставил меня поделиться своей историей. Причем в подробностях. По справедливости, теперь твоя очередь.

– Нет у меня никаких историй.

Джамбо хмурится еще сильнее. Нахохливается.

– Нам торчать тут еще двенадцать часов. Сейчас почти четыре утра, и каждая минута длится как три часа. Если не сейчас, то когда?

Андре улыбается вымученной, ненастоящей улыбкой и сбрасывает карты.

– Меня там быть не должно было.

Джамбо откидывается на спину стула:

– Так. Продолжай.

Андре качает головой:

– Я об этом не рассказываю. Точнее, не могу рассказать. Я не хочу, приятель, и даже вспомнить ничего толком не могу. Судно затонуло в 1994 году. Я думал, что знаю все. Наличные жгли мне карман. Я уже купил «Тойоту Супра» и разъезжал на ней как придурок.

– Ничего не изменилось, – говорю я.

Андре закрывает глаза и не открывает их.

– Нам сказали, что «Эстония» затонула в Балтийском море.

Его кожа выглядит серой и дряблой.

– Но до места кораблекрушения мы добрались несколько недель спустя. Это не было военное захоронение или что-нибудь типа того, о чем ты рассказывал, Джам. Там были семьи с детьми.

У него срывается голос.

– Много семей с маленькими детишками. Об этом только на берегу можно говорить. Не хочу я ничего рассказывать, ясно?

– Ты не обязан, – произношу я.

– Обязан, – говорит Джамбо с сердитым рыком. – Мы твои братья. Никто, кроме нас, тебя не поймет. Расскажи. Тебе это поможет. Если не мы поймем, то кто?

– Спроси ее. Заставь ее рассказывать.

– Нет, – говорит Джамбо. – Я заставлю рассказывать тебя. Тебе это на пользу.

Андре стискивает руки, словно воду из тряпки выжимает.

– Спуск метров на восемьдесят. Мы погрузились. Нужно было забрать с мостика бортовые журналы. Там были тела. В плохом состоянии. В ужасном. Рыба... Я не знаю, как это описать. Кошмарно. Дантов ад. Если бы я нырял с аквалангом, то продул бы баллоны за считаные минуты. Суперинтендант говорил нам сохранять спокойствие и дышать медленно, как обычно, но это было просто невозможно. Все эти семьи. На том корабле погибло девятьсот человек. Простите, с меня хватит. – Он прикрывает рот рукой. – Я не хочу даже мысленно это видеть. Я этого не вынесу.

Я подталкиваю его ногой и говорю:

– Не нужно больше ничего говорить, Андре, приятель.

Он кивает.

– Ты проиграл, – холодно говорит Джамбо, собирая карты. – Нижняя койка при нашем следующем погружении достанется мне. Я не забуду.

Глава 56

На этом этапе декомпрессии, обычно через двадцать семь или двадцать восемь дней после начала работы, я бы уже скрежетала зубами от раздражения, слушая, как мои товарищи-водолазы жуют, глотают, храпят – и того хуже. К этому времени я бы уже могла распознать, кто и что ест, по тем специфическим звукам, которые они издают. Я бы лежала на койке, натянув голубую простыню до шеи, и угадывала бы, кто чем занимается. В девяти случаях из десяти я оказалась бы права. Иногда я бы даже точно угадывала, что они едят и в какой позе сидят на скамьях.

Но не сегодня.

Я скучаю по этим звукам. Сложно объяснить, насколько раздражающим может быть причмокивание губами и ковыряние в зубах, когда вы сидите взаперти в течение месяца. И как могут выводить из себя мужчины, которые громко вздыхают после того, как глотнут газировки, или скребут столовыми приборами по дну контейнеров из фольги. Но все же сегодня я бы все отдала за то, чтобы услышать эти звуки – и самой их тоже издавать.

Джамбо в мокрой камере, скорее всего, просит, чтобы за ним смыли. Он начал недоверчиво поглядывать на нас обоих. Я никогда ничего подобного от него не ожидала. Ловлю себя на том, что продолжаю вести себя честно, если можно так сказать, не прячу блокнот или телефон. Как будто хочу убедить его, что от меня не исходит угроза.

Андре сидит напротив, он ушел в себя и выглядит как военнопленный, который наконец-то сдался. Его тело продолжает жить, но глаза утратили искру.

– Внимание, вы трое, – говорит ночной суперинтендант. – Детектив идет вниз.

Джамбо открывает люк мокрой камеры и протискивается к нам. Он кажется костлявым. Один день без еды и воды здесь дает тот же эффект, что неделя голодовки снаружи. В этой герметичной консервной банке мы отнюдь не процветаем. Мы держимся из последних сил.

Джамбо вытирает руки о шорты, и в иллюминаторе появляется лицо старшего инспектора Макдуффа, обрамленное шестью промышленными болтами.

– Эллен, Гэри, Джо. Я слышал, вы отказываетесь от еды и питья?

– А как иначе? – спрашивает Джамбо.

– Могу ли я лично принести вам закупоренные бутылки с водой? И передать их через этот маленький люк? – Он указывает на медшлюз.

– Не выйдет, – говорит Андре, облизывая потрескавшиеся губы. – Нам тут осталось одиннадцать часов, шеф. Мы справимся. У нас есть три бутылки на случай, если кому-то поплохеет. Незачем рисковать. Как я уже сказал, мы справимся.

– Я не хочу, чтобы кому-то из вас стало плохо, – говорит Макдуфф.

– Другие варианты хуже, – бормочу я.

Сквозь толстое стекло инспектор выглядит угрюмым. У полицейских, как и у спасателей, медсестер, солдат, врачей и пожарных, должно быть, тоже есть свой особый черный юмор, который помогает им пережить тяжелые времена. И все они слегка отличаются.

– Патологоанатомы изучают тела ваших коллег, – говорит Макдуфф через интерком. – Результаты токсикологии мы пока не получили, но есть подозрение, что речь идет об отравлении.

– Я же говорил, – реагирует Джамбо, резко выпрямляясь и глядя на нас обоих по очереди.

– Какой яд? – спрашивает жаждущий подробностей Андре.

– Извините, вы не могли бы повторить? – просит Макдуфф. – Я не расслышал.

– Какой яд? – повторяет Андре. – Отравленный газ, что ли?

– Мы пока не знаем, – отвечает Макдуфф. – Больше информации получим в течение следующих пары часов. Состоялось срочное совещание представителей Отдела координации с нефтегазовыми компаниями, а также специалистов из департамента судебной медицины университета Глазго и королевской больницы Абердина. В качестве меры предосторожности мы решили положить в водолазный колокол активированный уголь.

– Вы имеете в виду барокамеру? – спрашивает Джамбо.

– Простите, – хмурится Макдуфф. – Повторите, пожалуйста.

Джамбо вздыхает. Ему требуются титанические усилия, чтобы произнести каждое слово.

– Барокамеру, а не водолазный колокол.

– Верно. Извините. Медик расскажет вам, как в случае необходимости применять уголь.

– Это обезвредит яд? – спрашивает Андре.

– Я не знаю всех подробностей, но полагаю, это поможет противостоять широкому спектру токсичных веществ. А вот и врач. Я вас оставлю. Не падайте духом.

Появляется Гонсалес, с ней парамедик в униформе. Она выглядит почти такой же измотанной, как и мы.

– Передаю таблетки активированного угля через медшлюз, – говорит она. – Проглотите их, если подозреваете, что вас отравили. Обратите внимание на стесненность дыхания, жжение в груди, позывы к рвоте, головокружение. Если вам кажется, что у коллеги проблемы, помогите ему принять их перорально. Это простое средство с минимальным количеством побочных эффектов.

Джамбо ждет несколько секунд, а потом с подозрением открывает медшлюз. Обычно в это время нам подают горячий чай. Подносы из фольги с яичницей, хрустящим беконом, колбасками, поджаренным хлебом и настоящим соленым ирландским маслом.

Сегодня у нас есть только сухой уголь.

– Спасибо, док, – говорит Джамбо. – И вам тоже, Макдуфф.

Мы снова садимся, между нами на столе черные таблетки, а рядом – роман Никки Френч и книга под названием «Бегущий за ветром».

Глаза Андре медленно закрываются. Я толкаю Джамбо.

Джамбо кричит:

– Проснись, Андре, ты, ленивый болван. Держи глаза открытыми, сынок.

– Дайте мне немного поспать, – бормочет Андре. Он снова прикрывает веки.

– Я сказал, открой глаза, дружок, – говорит Джамбо. – Расскажу последнюю байку. Слушай. «Пайпер Альфа».

Глаза Андре широко распахиваются.

Глава 57

Я смотрю на таблетки активированного угля.

– Не уверен, что у меня хватит на это сил, – говорит Джамбо.

– Хватит. Рассказывай, – просит Андре.

Джамбо зажимает нос, чтобы продуться.

Стрелка движется по циферблату.

– Восемьдесят восьмой, – начинает Джамбо, закрывая глаза на несколько секунд, прежде чем посмотреть на меня. – Брук, ты тогда работала на насыщении?

Я качаю головой:

– На воздухе. В Мексиканском заливе.

Джамбо кивает:

– Останови меня, если я начну повторяться. Башка уже не та, что раньше. Ты наверняка многое уже слышала.

– Нет, – говорю я. – О той ночи все молчат.

У меня возникает внезапное желание записать его рассказ на видеокамеру. Чтобы сохранить эту драгоценную историю. Я подхожу ближе.

Нет, он замкнется.

Или вместо этого записать решат меня.

Я оставляю видеокамеру на скамье.

Джамбо вытирает лицо и шею влажной салфеткой и кладет ее в прозрачный пакет для мусора.

– После «Пайпер Альфа» все изменилось, – говорит Андре.

Джамбо проводит языком по зубам:

– Я работал в Нигерии, когда случился взрыв. На тот момент «Пайпер Альфа» была самой большой буровой установкой в мире. Ну, самой производительной уж точно. Почти триста членов экипажа. Человеческий фактор, пара проблем с оформлением оборудования, а потом отказ. Погибло сто шестьдесят семь человек.

Андре хмурится.

– Я слышал об этом от Самуэльсона. Вы знаете Самуэльсона?

Мы оба киваем.

– Он сказал, что в ту ночь как будто явился дьявол. Даже море было объято огнем. Люди бросались с вышки. Высота в сорок этажей. Оказавшись в воде, они понимали, что она тоже горит. Храбрые парни на шлюпках пытались подобрать выживших. Кого-то из них убило обломками или повторными взрывами.

Андре говорит:

– В ту ночь я был на СОВР в пяти милях оттуда. Резервным водолазом.

– Я не знал об этом, – говорит Джамбо, он явно застигнут врасплох. – Знал бы, в жизни бы не стал рассказывать, приятель.

Андре качает головой:

– Мне нечего сказать. Мы видели пожар издалека. Слышали взрыв. Но помочь ничем не могли.

– Ты был в Нигерии, Джамбо? – спрашиваю я.

– Я работал на установке муфты. «Пайпер» была позже. Нам приказали погрузиться и обыскать жилой блок. – Он сглатывает, чешет руку, на коже остаются белые следы от ногтей. – Он затонул после пожара. На морском дне оказался в перевернутом виде, и нам нужно было поднять его и погрузить на баржу на поверхности.

– Надо было лучше учиться, – говорит Андре с грустной улыбкой. – Мы бы всего этого избежали.

– Я старался, – говорит Джамбо. Его голос затихает. – Мы зашли. В блоке было полно обломков. Все перевернуто, мы шагали по потолку. Выжить там ни у кого не было шансов. Помню, я старался дышать помедленнее, держать себя в руках, а сам шел среди них, среди всех этих мертвых людей, пытаясь уследить за пуповиной. Тел было слишком много. Слишком много загубленных жизней, понимаете. У меня потом были кошмары, мне не стыдно в этом признаться. Я как будто ходил там внизу среди могил. Среди разрытых могил. Какое-то святотатство.

Джамбо склоняет голову набок.

– Все хорошо, Джам? – спрашиваю я, повысив голос. – Гэри, ты в норме? Медика позвать?

– Нет, – говорит он, словно придя в себя. – Я просто устал. Медик не нужен. Гонсалес, отойди.

Он трет глаза.

– Ты уверен, что все нормально? – спрашивает Андре. – Ты выглядишь, словно...

Чей-то голос его прерывает.

Старший инспектор Макдуфф снаружи камеры. Я не заметила, как он подошел.

– Мы получили заключение от криминалистов, – говорит он, затаив дыхание. – Мы считаем, что трое ваших коллег умерли от отравления цианидом.

Он выглядит удовлетворенным этим открытием. Как он вообще может испытывать такую эмоцию?

– Цианидом? – переспрашивает Джамбо.

– Цианидом? – вскрикивает Андре, по очереди глядя на всех нас.

– Есть новости получше, – говорит Макдуфф. – Я имею в виду для вас троих. Мы разыскали антидотный комплект, и уже сейчас курьер на мопеде везет его сюда. Скоро доставит. Мне передали, что цианид может быть в твердой, жидкой или газообразной форме. Он может быть побочным продуктом различных промышленных процессов или появиться, например, в результате пожара. Мы пока не знаем, что случилось в конкретной ситуации, но скоро получим ответ на этот вопрос. Надеюсь, вас это немного утешит.

Глава 58

Джамбо тасует колоду карт.

Андре бормочет:

– Цианид? Это ведь ядовитый газ?

В моем воображении это слово вызывает образы Евы Браун и других представителей нацистской элиты в Берлине. У каждого из них была таблетка с цианидом, чтобы отправиться на тот свет до прибытия союзников. Цианид ассоциируется у меня с трусостью.

– Его использовали в газовых камерах. В Освенциме, – говорит Джамбо. Он протягивает руку, чтобы коснуться стен нашей собственной камеры. Она кажется меньше, чем когда-либо. – Либо кто-то снаружи ненавидит нас, либо, как только нас выпустят, начнется жуткое расследование по поводу охраны труда и техники безопасности.

Как газообразный цианид может воздействовать только на половину из нас, если мы все дышим одной смесью?

Я слишком измучена и голодна, чтобы искать в этом хоть какой-то смысл.

– Шпионы использовали цианид, – бормочет Андре как сквозь сон. – Я как-то читал об этом в книге. Кажется, как раз сидел в колоколе у берегов Малайзии. Или, может, видел по телевизору. Возможно, я был в Индонезии?

– Шпионы? – переспрашивает Джамбо.

– Оперативники советской эпохи, – говорит Андре. – Им в зубы прятали таблетки цианида. Не знаю, правдивый факт это или байка. Почти уверен, что прочел об этом в книге.

Я смотрю на датчик на стене.

Мы в десяти с половиной часах от свободы.

– Витамины, – предполагаю я, указывая на полку. – У нас была целая куча баночек и блистеров. Витамин D, С, рибофлавин, железо, мультивитамины. Майк пил собственные пищевые добавки из США. У Лео были какие-то, купленные во Франции, думаю, еще во времена работы в COMEX. Может, они что-то напутали?

– Я знаю только то, – говорит все еще подавленный Андре, – что мы пережили эту ночь. Нам нечего было есть или пить, мы ничего не брали снаружи. Никаких таблеток или лекарств. Мы не ложились на койки. И мы все еще живы. «Дождемся дня, хоть беспросветна ночь». А у тебя есть что рассказывать, Брук?

Я качаю головой.

– Ты можешь с нами поделиться, если хочешь, – говорит Джамбо. – Ты мало рассказываешь о прежних погружениях или... Ну, о жизни на берегу.

– Я никогда не служила в армии, – говорю я, встав и двигаясь в сторону койки, повернувшись спиной, словно щитом. Искушение забраться в постель, натянуть на голову одеяло и заснуть невероятно велико. Я соскучилась по мягкости матраса, по уединению, по личному пространству.

– Ты среди друзей, – говорит Андре.

Я поднимаю наволочку и прижимаю ее к лицу, вдыхаю. Одна наволочка в другой. Я вдыхаю и изо всех сил пытаюсь различить запахи.

– Расскажешь – и станет легче, дружок, – мягко торопит Джамбо. – Я знаю, ты просила нас не говорить об этом в море, предупреждала, что эта тема только для суши. Но тебе правда станет легче.

Неправда.

Легче не станет.

Ничто и никогда их не вернет.

Глава 59

Я не могу. Здесь нельзя об этом говорить.

Открой люк.

Я смотрю на него. На рукоятку.

Выбирайся, пока можешь. Чего ты ждешь?

Я прочищаю горло и отталкиваю эту мысль, а потом подтягиваю ноги на скамью. Раньше я никогда так не сидела, потому что здесь нет места и потому что так не делается. Я стараюсь максимально походить на парней.

Я не буду об этом говорить.

Я не могу.

На суше разговоры были. Пинта с Джамбо, три месяца спустя. Долгая поездка с Майком, когда ему нужно было вернуться из Ньюкасла. Они пытались поддержать меня, но я не пустила их в свою душу тогда и сейчас не стану.

Глубокий вдох.

Если на остальных подействовал цианид, он попал сюда снаружи – или был здесь. Они или мы. Случайно или нарочно. Таблетки и газы или порошок и жидкость? Мой пузырящийся мозг не способен это объять.

– Вы как там, хорошо себя чувствуете? – спрашивает ночной суперинтендант. – Скоро я передам дела Дункану.

Я показываю большой палец в камеру, и Андре делает то же самое. Джамбо говорит:

– Увидимся на той стороне, босс.

– Четыре часа, – говорит тот. – Я заведу будильник, чтобы выселить вас лично.

Я пытаюсь собраться. Не хочу говорить об этом с ними. Особенно здесь.

Расскажи им, что случилось на самом деле.

Я кашляю.

Они смотрят на меня.

Ждут.

– Вы в целом знаете, о чем речь?

Они кивают.

Я наклоняю голову в ответ. Слова даются нелегко. Я продолжаю их подбирать.

– Три с половиной года назад. Но кажется, прошло три недели. Или тридцать лет. У меня с тех пор другое ощущение времени. И не только.

Я смотрю на свои ноги. Не могу глядеть никому из них в глаза.

– Стив опаздывал, храни его бог.

Глубокий вздох.

– Я узнала на третьей неделе работы на нефтяном месторождении Шихаллион. Поняла, что что-то случилось, едва услышала голос суперинтенданта через интерком. Осознала, что моя жизнь уже не будет прежней. Он сказал мне, что произошла, – я сбиваюсь, подтягиваю колени к груди, – серьезная автомобильная авария. И что мне нужно немедленно пройти декомпрессию в другой барокамере с Фредом Наклзом. Фред был ко мне очень добр. Процесс длился пять дней, и это было хуже, чем сейчас.

– Господи, – говорит Джамбо. – Пять дней, узнав такое.

– Я слегка двинулась, если честно. Тихонько свихнулась. Не билась в стены и не пыталась открыть люк, нет. Но я свихнулась в камере. Наклзу пришлось говорить со мной, утешать. Он говорил, я должна держать себя в руках из-за того, что будет дальше.

– Хороший он парень, этот Наклз, – говорит Андре. – Мы с ним в Саудовской Аравии работали.

– Он добрый. – Я сглатываю ком в горле. – Мне дали таблетки, чтобы я пережила декомпрессию. А когда я вышла наружу, меня уже ждали психолог, полицейский и кто-то из компании-работодателя. Они сказали мне, что Стив и Лиза погибли в аварии из-за пьяного водителя в восемь сорок вечера на пригородной дороге. Стив часто опаздывал, в чем я виню себя. Нелегко справляться самому, когда твоя жена на месяц уходит в море, да?

– Так у всех супругов, – говорит Джамбо.

– Да, – отвечаю я. – Наверное.

Нет.

Ты была плохой матерью.

Открой люк, ну же.

Чтобы приглушить этот голос, я выпаливаю громче, чем прежде:

– По дороге в больницу я думала, что смогу жить дальше, что не могу со всем этим покончить, потому что я должна держаться ради Генри. Что мне придется стать ему не только матерью, но и заменить отца с сестрой. Я знала, что сосредоточусь на том, чтобы он пережил горе, смог вернуться в школу, справиться с подростковым возрастом. Мне нужно было собраться ради сына.

У меня срывается голос.

Чувство вины было невыносимым.

Во время декомпрессии, тогда, на дороге.

И сейчас тоже.

Ужасный, удушающий, разъедающий стыд давит на меня. Мое сердце по-прежнему разбито вдребезги.

Их сердца разбиты вдребезги.

Зайди в мокрую камеру и открой люк.

– Нет, – говорю я сквозь стиснутые зубы.

– Твоему сыну повезло, что у него была такая мама, как ты, – говорит Андре.

Я смотрю на него и качаю головой:

– Я приехала в больницу, Генри лежал в реанимации. Я хотела обнять его, стиснуть в руках, защитить, вырвать капельницы и трубки, позаботиться о нем. Но не могла. Он был подключен к стольким аппаратам, что я толком не могла его обнять.

Я вытираю глаза, но слезы тут же наворачиваются вновь:

– Я просто хотела забрать его домой и заботиться о нем. Беречь его.

– Виноват тот пьяный кретин, а не ты, – говорит Джамбо.

– Знаю, – говорю я и киваю. – Я держалась. Но Генри умер на следующий день после моего приезда. Обширные травмы внутренних органов. Он так и не пришел в сознание, но я хочу верить, что он почувствовал – в последние часы я была рядом с ним.

Глаз в иллюминаторе на мгновение исчезает.

– Медсестры были словно ангелы. Мне позволили остаться на ночь и напоили чаем. Но все было кончено. Моя жизнь оборвалась. Джилли, моя невестка, отвела меня домой, а я как будто окаменела. Спрашивала себя, неужели завтра снова придется жить? И проходить через все это снова? И так каждый новый день? Она не хотела оставлять меня одну, но я настояла на этом. Из Штатов прилетели мои родные, и я полностью сосредоточилась на организации похорон.

Вкус крови и желудочного сока во рту.

– Я никому и ничего не позволяла делать. Сама все решала, для меня это была словно миссия, расписанная по таблицам и спискам. Наверное, многие на меня за это обиделись. Теперь я сожалею. Но тогда мне хотелось, чтобы все было идеально, специально для них. Ведь больше я уже ничего не могла им дать.

– Мне жаль, – говорит Андре и трет глаза.

– Помню, что спросила Джилли, была ли я хорошей матерью. Ее добил этот вопрос. Это было за сутки до похорон, и я никогда не видела, чтобы она настолько теряла выдержку. Она была опорой для всей семьи. Да, Джилли плакала, но пока я не задала этот вопрос, она держалась. – Я делаю глубокий вдох. – Похороны прошли как в тумане. Я плохо помню, но церковь была набита битком, и люди стояли в очереди снаружи, под дождем. Десятки, если не сотни человек. Включили колонки. На кладбище вырыли три ямы. Три ямы, медленно наполняющиеся водой.

Глава 60

Я чувствовала такую обиду на весь мир. Такой жгучий гнев. Я так и не поняла, как справиться с этими эмоциями. Потерять ребенка – это невообразимо больно, но лишиться всей семьи из-за аварии? Я даже не смогла сразу поехать в больницу, чтобы побыть с сыном. Пять дней декомпрессии. Что это за издевательство?

Тогда за что ты борешься?

Слабачка. Открой люк.

Я изо всех сил прикусываю язык, чтобы отогнать этот голос.

– Признаю, я был в шоке, когда услышал, что ты хочешь вернуться в бак, – говорит Джамбо. – Мы все не знали, что и думать.

Я делаю глубокий вдох.

– Это смелый поступок, – говорит Андре.

Я качаю головой.

– Наоборот. Помнишь свои слова? «Жив, сыт и ладно»? Вот что было мне нужно. Дни, наполненные тяжелой, изнуряющей работой, хороший сон и полное обеспечение. Друзья, на которых я могу положиться. Черный как смоль юмор, который не понимают люди снаружи. Мне было невыносимо оставаться дома, проходить мимо их комнат, проезжать мимо их школы, видеть безупречный верстак Стива с инструментами и лупами, на котором он чинил часы, спать каждую ночь в постели, где рядом должен лежать он. Мне нужно было насыщение, чтобы убежать от реальности. Но даже тогда мне пришлось упорно бороться, чтобы вернуться в море.

– Многие были категорически против, – говорит Джамбо.

– И я в том числе, – извиняющимся тоном признает Андре. – Ничего личного, Брук. Я думал, как и многие, что тебе нужно больше времени на восстановление. Я сказал начальству, что тебя надо посадить за бумажную работу.

– Вот почему я снова работала в Азии. За меньшие деньги. В какой-то степени вернулась к азам, чтобы доказать, что все еще могу выходить в море. Потом меня согласились принять в офисе на беседу. Сказали, что я все еще не готова. Я продолжила пахать по всему миру и приходить в офис, когда приезжала домой. Верхи увидели, что я говорю серьезно, что я включаюсь, и, возможно, Халвор чувствовал неловкость из-за того судебного иска много лет назад и всех неприятностей, которые он мне причинил. Руководство хорошо меня знало – они поговорили с моими работодателями в Азии, проверили записи, поспрашивали тех и этих, чтобы убедиться, что на меня по-прежнему можно положиться. Два года вне барокамеры были похожи на пытку.

– Акт мазохизма, – говорит Андре, сглатывая с большим трудом.

И я могу его понять.

Цианид не выходит у меня из головы. Газ, поступающий через вентиляцию, рука, капающая ядовитую жидкость в алюминиевые контейнеры с едой перед тем, как уйти с кухни.

– Я раньше проезжала по утрам мимо ворот их школы. Парковалась и смотрела на то, как другие дети идут на учебу, с тяжелыми рюкзаками на плечах, с развязанными шнурками, и не могла понять, почему Генри и Лизы среди них нет. Они были невинными детьми. Они никому не причинили вреда.

Джамбо трет глаза и продувается.

– Ничего не помогало. Разговоры с родными. С психологами. Лекарства. А потом я пошла на собрание в группу для переживших горе в церкви Святого Марка на Лидс-роуд, и что-то щелкнуло. Никто меня не понимал, профессионалы не могли встать на мое место, но те люди сумели это сделать. У кого-то близкий покончил с собой, и боль на их лицах была самым страшным, что я видела в своей жизни. А я снова смогла засмеяться, как бы ужасно это ни звучало. После первого смешка я долго чувствовала вину. Какая мать может смеяться, если ее дети погибли? Но в группе мне помогли. Все там были абсолютно сломлены, как и я. Мы делились болью. Она приходила волнами, по крайней мере, у меня. Сначала они шли плотным потоком, высокие, накрывающие, не дающие вздохнуть; как будто тебя снова и снова сбивает с ног. А потом они начали расходиться, и мне удалось вздохнуть. Затем пробел между ними стал постепенно расширяться. Я смогла начать снова заботиться о себе. Иногда мне нужно побыть наедине со своим горем. Сесть и позволить ему накрыть меня очередным цунами. Именно это я делаю, когда оказываюсь на дне и жду инструментов с поверхности. Отяжелевшая, обмякшая, я погружаюсь в горе, отключив фонарик в шлеме. И в колоколе то же самое. Шесть часов, чтобы побыть наедине с горем. Прожить его.

– Никогда об этом так не думал, – говорит Андре. – Я про колокол. Я там просто читаю.

Вытираю глаза.

Они оба неловко похлопывают меня по руке.

Я дергаюсь от их прикосновений.

– Когда я погружаюсь с новыми людьми и они спрашивают, есть ли у меня муж, я отвечаю, что да. Так я сказала Пакетику. Если спрашивают про детей, говорю, что у меня их двое. Интересуются про возраст – называю тот, в котором они меня оставили. И для меня это правда. Моя правда. Ничего другого я сказать не могу.

– Сколько лет дали тому водителю? – спрашивает Джамбо.

– Четырнадцать. Я хочу его простить – и знаю, что должна это сделать ради самой себя, ради того, чтобы не обезуметь. Но пока не смогла. Понимаю, что так для меня будет лучше, что прощение исцеляет. Я знаю все логичные аргументы и хочу это сделать, но не могу. Мне не хватает сил.

– Ты одна из самых сильных водолазов среди тех, кого я знаю, – говорит Джамбо.

– Только не горячись, – произносит Андре.

Я смеюсь.

– Это я так, по-дружески, – добавляет Андре. – Он прав. На тебя можно положиться, Брук.

Глава 61

Я скучаю по побудкам Халвора и даже по тому, как завтракала, зная, что нужно заглянуть в уборную до погружения. Я скучаю по колоколу и по тому, как приходилось тащить в него тяжелый и неудобный шлем из переходной камеры. Я скучаю по тому, как надевала обогреваемый комбинезон. По предвкушению того, что сейчас мы погрузимся на глубину. По прыжку веры, когда люк открыт, шлем закреплен и пройдены все финальные проверки перед тем, как я опускаюсь сквозь воду на балласт. Скучаю по тишине на дне, по ощущению космоса, вечности и побега. По неизвестным созданиям и красоте. По сальто и прыжкам. По тому, как в конце успешной смены забираюсь вверх, держась за пуповину. Я скучаю даже по желтым сапогам.

– Вы уверены, что не хотите позавтракать запечатанной едой? Мы можем открыть ее снаружи барокамеры, чтобы вы сами все видели, а потом передать через медшлюз.

Мы все качаем головами.

Нет уж, извините, у нас тут цианид.

Я не могу перестать думать о беконе, и во рту появляется слюна. Хрустящий бекон и яичница-глазунья. Тост из цельнозернового хлеба с настоящим маслом. Вкусный кофе и острый соус к яичнице.

– Я только что осознал, – говорит Джамбо, – что Майка и Спока оставили в гипербарической шлюпке. Но они бы прошли декомпрессию одновременно с нами, если бы их оставили здесь. А нам не пришлось бы тащить их туда на носилках.

– Нам пытаются придумать занятие, чтобы мы не свихнулись, – говорит Андре, снова облизывая губы. Мои, как и его, кровоточат. Никто из нас не хочет рисковать из-за бальзама для губ, и мы распадаемся на части, клетка за клеткой, в этой влажной и грязной консервной банке.

– А еще у людей в природе шарахаться от запаха смерти, – продолжает он. – Это заложено в мозге. Мы чувствуем смерть и идем в другую сторону. Это первобытный инстинкт. Тела надо было убрать, потому что мы никуда не смогли бы от них деться.

Мы с Джамбо долго думаем об этом. А потом он спрашивает:

– Босс?

Суперинтендант отвечает через интерком:

– Да, Гэри?

– Когда привезут антидот? Есть новости?

– Он уже в пути, – говорит суперинтендант. – Мне сказали, доставка не займет много времени. Мы пытаемся параллельно найти еще парочку. Буду держать вас в курсе. Прием.

– И нашим семьям тоже сообщите.

– Принято. Команда на берегу занимается именно этим. Отбой.

Этот суперинтендант новичок, наполовину итальянец. Они с Дунканом работают вместе, перепроверяют решения друг друга. Он невысокий и широкоплечий. В конце семидесятых он был одним из первопроходцев, одной из первых ласточек в те времена, когда о стандартах безопасности еще слыхом не слыхивали. Благодаря тому, что он отлично говорит по-итальянски и по-английски, ему удается работать на большем количестве погружений, чем его коллегам. Для водолазов на насыщении язык очень важен. Итальянцы работают вместе. Норвежцы работают вместе. Индийцы тоже. Конечно, иногда есть пересечения, но обычно важна не национальность, а язык. По большей части из-за того, что гелиокс и так слишком сильно искажает нашу речь.

Мы втроем сидим, сгорбившись, и наблюдаем друг за другом.

Теперь мы более бдительны и ищем улики.

Мог ли кто-нибудь оставить яд в камере до нашего прибытия? Мне трудно поверить, что его пронес на корабль кто-то из нас.

Джамбо начинает что-то строчить в дневнике.

Манометр дрожит за стеклом.

Он протягивает блокнот нам. Почерк у Джамбо неразборчивый, но он написал заглавными буквами:

Глаза Андре расширяются за стеклами очков для чтения.

Я забираю у Джама ручку и пишу:

– Босс? – громко говорит Джамбо.

– Прием, – откликается суперинтендант.

– Нам нужно срочно поговорить. По телефону. Вдвоем.

Глава 62

Джамбо подходит к койке и поднимает трубку.

Он говорит, но прикрывает микрофон рукой, чтобы его слова не были слышны ни через интерком, ни через новейшую камеру на стене.

Согнувшийся, Джамбо выглядит уязвимым. Старше, чем обычно. На нем белые шлепанцы, туристические шорты и халявная синяя футболка с логотипом производителя шлемов.

Он вешает трубку и возвращается к нам.

– Ну что? – спрашиваю я.

– Смена другая. Сейчас на вахте новый медик. Под наблюдением.

– Что это значит? – уточняет Андре.

Я пожимаю плечами:

– А что вообще все это значит? Нас постоянно натаскивают, тренировки из ушей лезут, вот только научить справляться с потерей половины команды невозможно.

У меня чешется ухо. Я знаю, в чем дело. Начинается наружный отит. В ухе бактериальная гниль. Я не буду никому рассказывать и принимать антибиотики, пока не уберусь отсюда.

Джамбо начинает тасовать колоду карт, но потом кладет ее обратно.

– Вы нормально себя чувствуете? Меня потряхивает. Пузырьковый мозг глючит.

– У тебя его и на суше глючит, – говорит Андре.

– Не надо, – отзывается Джамбо. – Не поднимай эту тему. Мы это уже обсуждали.

Андре в шоке встает, потому что в барокамере мы так друг с другом не разговариваем. Ни при каких обстоятельствах. Мы насмехаемся друг над другом, издеваемся, смеемся над самими собой, но никогда и никого вот так не обрубаем.

Андре открывает люк в мокрую камеру и исчезает внутри.

– Проверить твои жизненные показатели, Джам? – спрашиваю я успокаивающе. – Как ты?

Он качает головой и что-то неразборчиво бормочет.

– Дай-ка я тебя быстренько осмотрю.

Он вздыхает и смягчается:

– Андре думает, я слишком стар для нашей работы.

Я молча осматриваю его зрачки, светя фонариком в каждый глаз. Белки налиты кровью, из слезных протоков что-то выделяется, но реакция на свет нормальная. Расширились, сжались. Я проверяю пульс, прикасаясь к его запястью и наблюдая за секундной стрелкой на часах. Обычный. Измеряю давление. Немного повышено, но в пределах нормы. Все хорошо. Слушаю дыхание. Использовать стетоскоп нельзя, но я прикладываю ухо к его груди. Ничего необычного.

Обычно я лежала, прижавшись ухом к груди Стива, прежде чем мы засыпали. Дома я сплю в пижаме, но ему вечно было жарко, и он ложился в трусах. Я клала голову ему на грудь и вдыхала его запах. Он читал, или мы просто лежали и болтали. Делились мыслями о прошедшем дне, о том, как Генри поладил с одноклассниками после того, как столкнулся с хулиганом, о том, нравятся Лизе или нет уроки игры на виолончели. Идеальное завершение дня на суше. Уложить детей – в случае с Генри со второй или третьей попытки – и немного побыть наедине друг с другом.

– Будешь жить, – говорю я Джамбо.

– Спасибо, док.

Я вытираю стол и скамьи, кладу салфетки в прозрачный пакет для мусора, а потом проталкиваю его через медшлюз. Мне вдруг кажется, что я едва держусь на ногах. И я задаюсь вопросом, можно ли было трогать влажные салфетки. Возможно ли травить нас через кожу? Ведь это самый крупный орган тела. Я начинаю паниковать, вытираю руки о брюки, проклинаю Андре за то, что он до сих пор не вернулся. Мне нужно вымыть руки водой. Чистой водой. Нужно их сполоснуть. Высушить. Вымыть еще раз. Но насколько безопасна эта вода?

Сзади раздается какой-то шум.

Я оборачиваюсь и вижу, как Джамбо падает на колени.

Сильный мужчина, ветеран, бегун.

Он будто складывается.

Глава 63

– Андре! – кричу я.

Джамбо не резко падает, он просто обмякает.

– Джамбо. Гэри. Ты меня слышишь?

У него закрыты глаза. Он без сознания, но дыхательные пути чистые. Я чувствую пульс.

Андре у меня за спиной, смотрит на все огромными глазами.

– Давай уложим его. Он пытается нам что-то сказать.

Мы пытаемся положить его в устойчивое положение на боку, но в такой тесноте это трудно.

– Медика. Живо, – говорит Андре.

– В чем дело, Джамбо? Повтори.

Стон. Слов не разобрать.

Он обмякает окончательно.

Я поднимаю Джамбо веко и свечу в глаз фонариком точно так же, как и десять минут назад.

– Можешь дать уголь? – спрашивает Андре, подготавливая маску.

Я отхожу к сложенному столику, чтобы достать из блистера черные таблетки.

– Ох, держись, дружок, – говорит Андре. Я оборачиваюсь. Джамбо рвет. У него распахнуты глаза, а руки вытянуты, как когтистые лапы.

Его начинает трясти в конвульсиях.

– Медика! – кричу я.

– Таблетки! – орет Андре. – Сейчас же! Дай сюда!

Мы кладем две капсулы активированного угля Джамбо в рот и массируем ему горло, чтобы он их сглотнул. Риск отравления сейчас перевешивает вероятность подавиться. Одна таблетка выходит обратно.

Я проверяю пульс.

– Пульс есть, – говорю я.

В голове образ педиатрической реанимации. Гудки приборов.

Джамбо брызжет слюной.

Андре опускается на колени и прочищает ему дыхательные пути с помощью отсоса.

– Держись, Гэри, приятель, прошу тебя.

Его трясет.

Уже знакомая безнадежность.

Его тело дрожит и изгибается.

Новый медик командует нами. Искусственное дыхание. Компрессия грудной клетки. Адреналин. Все то же самое. Мы придерживаемся ее инструкций.

Пульса нет.

Ничего.

Андре заканчивает массаж, и я надеваю на Джамбо маску, подключенную к ВДС.

Пять циклов.

В ушах звенит.

Пульса нет.

Это цианид?

Я продолжаю массаж, потому что Андре совершенно измотан. Давлю на грудную клетку Джамбо так сильно, как только могу, и в голове пролетают образы. Мои кошмары. Я отгоняю их. Но тело на пляже никуда не девается. Люди идут ко мне сквозь дождь, слышно, как волны разбиваются о гальку. Я зажмуриваюсь и давлю еще сильнее.

– Андре, держись, – говорю я, открывая глаза и видя, что ему нехорошо. – Не отключайся. Ты мне нужен.

Он кивает.

А потом встает на колени рядом, в руках у него шприц.

Я впервые чувствую себя напряженной из-за того, что он так близко ко мне.

Одна доза адреналина. Через какое-то время медик велит нам ввести вторую. И третью.

Один из шлепанцев свисает с татуированной ноги Гэри.

Он мертв.

Глава 64

Андре опускается на пол у столика.

У него вырывается первобытный крик.

Суперинтендант дает нам дальнейшие инструкции, но мы оба слишком устали, чтобы понять их. Они не имеют никакого значения. Мы не можем вернуть Джамбо.

– Почему Джамбо? – спрашивает меня Андре с безумными глазами. – Что, черт возьми, произошло, пока я был в мокрой камере, Брук?

Я качаю головой и кричу:

– Не знаю!

Отчаяние. Я вою, словно раненый зверь.

– Не знаю, – тихо повторяю я. Чувствую себя побежденной.

– Ничего не произошло. Он потерял сознание. Шагнул к койкам и осел там, где стоял.

– И больше ничего?

Андре начинает кашлять, а потом его тошнит.

– Ты в норме? – Я хватаю таблетки угля.

Он держится за грудь и пытается успокоить дыхание.

– Джам ничего не сказал, – говорю я. – Он ни на что не жаловался.

– Что не так с этими койками? Ты ничего ему не давала, пока меня не было? – Андре отодвигается от меня.

Я стою посередине и потираю глаза в неверии. Вся барокамера пятнадцать футов в длину и шесть в ширину. Половину помещения занимают стол и скамьи, половину – койки. Мы садимся друг напротив друга и смотрим на Джамбо так, словно теперь он находится в ином мире.

– Через две минуты привезут противоядие, – говорит суперинтендант. – Курьер уже в порту.

Я встаю и смотрю на Андре, пытаясь прочесть его мысли.

Кто этот человек? Кто он на самом деле за этой морской маской, которую мы все надеваем во время работы? У каждого из нас есть версия самого себя для суши – и для насыщения.

На стене висит огнетушитель.

Проломи им его череп.

Спасайся.

– Стой. То есть послушай, – говорю я сбивчиво, отодвигаясь от огнетушителя. – Мы сможем дать противоядие Джамбо?

– Немедленно дайте его сюда, – рычит Андре в интерком на стене. – Притащите его сюда сами!

Мы подходим к медшлюзу, и новый медик объясняет нам, как антидотный комплект выглядит и что будет внутри него. Гонсалес увели на допрос? Ее сменщица говорит медленно и четко. В комплекте три вещества. Первое – амилнитрит. Нам нужно будет сломать пломбу и поднести его к ноздрям. Далее – нитрат натрия. Нас никогда такому не обучали.

Последний – тиосульфат натрия. Медик спрашивает, все ли нам понятно.

– Да, – говорю я. – Но у него так долго нет пульса, это вообще сработает?

Она задумчиво смотрит в иллюминатор:

– Просто постарайтесь. Я здесь, с вами.

Снаружи опять суматоха.

Халвор передает комплект медику, она кладет его в медшлюз.

Упаковка той же формы и размера, что обеденный контейнер Генри.

После того как давление выравнивается, я открываю люк и достаю комплект.

Мой мозг поражает ужасная мысль, в которой мне стыдно признаться самой себе.

Антидот всего один.

Стоит ли использовать его ради человека, который давно в отключке?

Или лучше приберечь его для себя?

Глава 65

Андре открывает коробку, и мы раскладываем все, что внутри, на стальном столике.

– Амилнитрит, – говорит медик четко, наблюдая, как мы разглядываем ампулу.

Я поднимаю ее, открываю и передаю Андре:

– Амилнитрит.

Он подносит ампулу к носу Джамбо:

– Давай, приятель. Ну же. Вернись, Гэри.

Ничего не происходит.

– Попробовать еще раз его реанимировать? – кричит Андре.

Мы выполняем остальные пункты протокола и проводим еще несколько циклов непрямого массажа сердца, но уже становится понятно, что это не помогает. Мы опоздали. Из-за случайности, или преступления, или неудачного стечения обстоятельств в виде красного сигнала светофоров наш друг лежит без движения на полу барокамеры, а у нас больше нет средства, чтобы спастись, если с нами случится то же самое.

Медик говорит с доктором. Тот, одетый в джинсы и спортивную куртку, объявляет время смерти и уходит.

Я отхожу от Андре.

Старший инспектор Макдуфф появляется с другой стороны иллюминатора.

– Мне жаль, – говорит он. – Руководитель криминалистов скажет, что будет дальше. Патологоанатомы передали мне, что вам не нужно собирать образцы, поскольку декомпрессия завершится сегодня же. Они попросили оставить Гэри на том месте, где он лежит сейчас. Мои коллеги передадут стерильную простыню, и вы сможете ей его накрыть. Вы очень многое пережили, и мне жаль.

– Восемь часов, – говорит Андре, смаргивая слезы. – Ему нужно было продержаться еще восемь часов, и он бы ушел отсюда. Восемь часов – это мелочь, одна смена. Я не понимаю, что происходит. Он умер от отравления цианидом?

Я так хочу пить, что почти не могу говорить. Периферическое зрение практически отказало. Пузырьковый мозг и пересохшее горло.

– Они тоже не знают, что происходит, – выдавливаю я. – Ты не видишь? Несмотря на всех этих ученых и специалистов, несмотря на наблюдение и образцы крови. Как Джамбо мог проглотить цианид? Если они не знают, то как, черт возьми, можем знать мы?

Глава 66

Нас допрашивают по отдельности. Меня в мокрой камере, Андре в жилом помещении.

Неужели за всем этим стоит Андре? И так ли это? Его даже не было в жилом отсеке, когда Пакетик и Джамбо потеряли сознание.

По старшему инспектору и его тону я понимаю, что, несмотря на стаж и опыт, он потрясен тем, через что мы проходим. Наверное, он чувствует себя таким же разочарованным и бессильным, как мы с Андре. И в какой-то степени ответственным за это. Со стороны его начальства, прессы, ИПБ к этому делу будет особое внимание. Ему нужно будет представить прокурору улики, которые они с командой собрали. Может быть, проведут даже судебное заседание или собрание Специального комитета Палаты общин. Детектив спрашивает меня о том, как выглядел Джамбо, когда потерял сознание. Ел ли он что-нибудь или пил. Он задает серьезные вопросы о его самочувствии в последние часы. О жизненных показателях. Детектив спрашивает о том, протирал ли Джамбо стол дезинфицирующими салфетками, и тогда я огрызаюсь и говорю:

– Вам же видно, что мы делали. Что делаем. Ради всего святого, мы не делали ничего. Мы просто один за другим умираем от отравления, а вы спрашиваете о соблюдении гигиенического протокола?

– Простите, если мой вопрос показался бестактным, – отвечает Макдуфф.

Я расхаживаю по мокрой камере, качая головой, почесывая ее, зудящую и немытую, и говорю:

– Нет, это вы простите. Вы не заслужили такого отношения. Я просто схожу с ума от непонимания. Вы не замечали, Андре ничего странного не делал?

– Что вы имеете в виду?

– Ничего. Я чувствую слабость. Мне нужно присесть.

К тому времени, когда я открываю люк и проскальзываю обратно в жилой отсек, Андре уже сидит и пьет чай.

– Нет, – говорю я, протягивая ладони. – Нет!

Он пожимает плечами и указывает на накрытое тело Гэри между койками.

– Он ничего не пил и все равно умер, Брук. – В его голосе слышится отчаяние. – Послушай, сейчас у нас в общей сложности четыре комплекта средств против цианида. Их передали, пока ты была в мокрой камере. Снаружи, возможно, есть еще. Если у кого-то из нас проявятся хоть малейшие симптомы, мы будем готовы. Я так больше не могу, не знаю, как ты. Я сделал два глотка чая и уже начинаю мыслить более ясно. Тебе налить?

Я качаю головой.

– А я думаю, тебе надо попить.

Как и все остальное в барокамере, это теперь кажется неуместным. Нельзя пить чай, когда тело твоего друга и наставника остывает у тебя за спиной.

– Я не знаю, Андре. Не знаю, что делать.

– Я на тебя не давлю, – говорит он, делая еще один глоток и вздыхая от преувеличенного удовольствия.

Я жду.

Попей.

Выпей чашечку чая.

– Наливай, – говорю я сквозь стиснутые зубы.

Через интерком к нам обращается новый техник по жизнеобеспечению, которого я знаю много лет.

– За персоналом на камбузе постоянно наблюдают. Все продукты и напитки снимают при передаче в барокамеру. Воду наливают из только что откупоренных бутылок.

Я показываю камере большой палец, а потом беру кружку и дую на нее.

Крепкий сладкий горячий чай.

Живительное средство.

Что делать, когда твои друзья падают замертво один за другим? Я достаточно долго прожила в Великобритании, чтобы знать. Ты пьешь чай и пытаешься осознать происходящее.

– Когда мы вернемся домой, все будет восприниматься по-другому, – говорит Андре, дуя на свой чай. – Сейчас сработал какой-то базовый животный механизм защиты. Когда мы работаем в воде, происходит то же самое. Нельзя обдумывать происходящее здесь и сейчас, сперва нужно попасть в безопасное место.

Я смотрю на четыре коробки на столе между нами.

Противоядие.

Я думаю о том, что сказал Андре. Он прав. Мы товарищи по водолазному делу, но нам приходится заодно выступать в роли врачей-недоучек и священников. Мы латаем друг друга и храним покой, когда возникает дисгармония.

Андре выпрямляется.

Он отодвигает кружку.

– Медик, – говорит он, царапая горло, хватаясь за шею. – Медик. Мне нехорошо.

Глава 67

Я раскрываю коробку с противоядием.

Андре стоит перед иллюминатором, спина у него прямая как палка.

– Джо, поговори со мной. Ты можешь дышать?

Он смотрит на меня через плечо, потом снова поворачивается к иллюминатору.

– Да, кажется. Вроде все нормально. Дайте мне секунду.

Он делает несколько глубоких хриплых вдохов.

– Брук, проверь, пожалуйста, его жизненные показатели.

– Хочу пить.

Воду проталкивают через медшлюз. Он, обливаясь потом, зорко наблюдает за тем, как я отворачиваю пробку у него на глазах и подношу бутылку к его губам.

– Сердечный ритм в норме, – говорю я новому медику, одним глазом глядя на часы.

Суперинтендант обращается через интерком:

– Я привел вам старого друга.

Раздается уверенный голос Халвора:

– Передохни минутку, водолаз.

Андре улыбается, сдерживая слезы. Я наблюдаю, как он успокаивается после этих слов.

Мы сидим рядом, пока он восстанавливает дыхание. Я убираю антидотный комплект, чтобы он был наготове, если вдруг понадобится.

– Осталось шесть часов, – говорит Халвор. – Осталось шесть часов, как слышите?

– Вас понял, – отвечаю я.

– Шестнадцать ноль-ноль. Четыре часа дня. И дверь распахнется. Вы оба должны дождаться. Прием.

Андре глубоко вздыхает:

– Вас понял.

Мы решаем больше не пить чай. Возможно, в реакции Андре был какой-то невысказанный страх перед тем, чтобы снова что-нибудь проглотить внутри барокамеры, нечто подсознательное. Или это вообще никак не связано. Хотя я мечтаю о ролле с беконом и кетчупом, мы оба решаем голодать до тех пор, пока не поймем, как именно сюда попадает токсин.

– Медшлюз, ребята, – говорит новый Бетти, которую я смутно узнаю, с норвежского СОВР.

Я открываю шлюз. Шесть свежих журналов. «Нэшнл Джиографик», «Эф Эйч ЭМ», «Прайвет Ай», «Топ Гир», «Мэнс Хэлс» и номер «Космополитена». Я почти улыбаюсь, представляя, как один из ассистентов бежит по крутому трапу к ближайшим газетным киоскам, а потом стоит, разинув рот, у прилавка, соображая, что бы я хотела почитать.

Однако новостей по-прежнему нет. Ни одного реального сообщения из внешнего мира. Что там говорят о нас?

Медик просит еще раз проверить показатели Андре. Она задает ему вопросы через интерком.

Джамбо больше нет.

Я подозрительно наблюдаю за Андре, а потом ругаю себя.

В моих мыслях ноль логики.

Некоторые, если уж на то пошло, вообще не мои.

Мы не понимаем, что творится с нашими циркадными ритмами. Иногда, когда погружаешься в темную воду, вокруг ил или мелкий песок, как в Мексиканском заливе, ты теряешь способность определять, в какой стороне верх. Зависнув, не имея никаких ориентиров, ты можешь обнаружить, что медленно вращаешься в морской воде, не зная, смотришь ты на поверхность или на дно. Как неудачный выход в открытый космос. Пуповина в таких обстоятельствах – единственный ориентир; ты держишься за нее и по ней добираешься до безопасного места – колокола.

Моя личная связь с внешним миром очень запутана. Халвор успокаивает меня, как и дневной с ночным суперинтенданты, как и операторы системы жизнеобеспечения, но моя виртуальная пуповина, моя связь с реальностью больше похожа на нитку, чем на прочный трос. Одна-единственная ниточка, тонкая, как паутинка.

Когда я посещаю встречи церковной группы в Хэрроугейте, то почти всегда слышу одно и то же. Мы задаем друг другу похожие вопросы и даем смутно схожие ответы. Горе сложно и просто одновременно. Но один вопрос, который задают мне, а другим нет, звучит так: «Ты продолжаешь работать водолазом на насыщении, потому что тебе все равно, выживешь ты или умрешь?»

Я была в шоке от этого вопроса, когда его задали впервые. Это сделала женщина на пять лет старше меня, которая потеряла сына, покончившего с собой. Она спросила с добротой и искренним интересом, но я смогла ответить ей только через неделю. По правде говоря, я сама не знала, что сказать. Я отправилась на пробежку и выгуляла собаку Джилли, потому что это всегда помогает мне найти ответы и обрести уверенность. А потом вернулась в церковь и сказала, что продолжаю работать, потому что хочу жить, а не умереть, но мне нужна возможность куда-то сбежать. Я чувствую себя живой, когда погружаюсь. Как будто я вношу свою лепту в какой-то большой проект, более важный, чем я сама. Я могу помочь ребятам, и вместе мы сделаем что-то значимое. Я пыталась объяснить, что, несмотря на то что мой страх смерти уменьшился и огромная часть меня желает воссоединиться с мужем и детьми, пусть даже и в одной могиле в старости, я правда хочу жить. Я лелею воспоминания. Не даю своим близким умереть, когда говорю о них, пишу им письма, слушаю голосовые сообщения Стива, делаю пожертвования от их имен. Моя жажда жизни стала меньше, во многом ее заменили боль и пустота, но оставшиеся мне годы – это привилегия, и я не отношусь к ним как к должному.

Я не потрачу зря шанс, который не достался другим.

Глава 68

Я наблюдаю за Андре, но думаю о музыкантах. Представьте себе группу – пусть там будет шесть человек, – которая едет в турне на целый месяц без выходных и перерывов. И у них нет рейсового автобуса нормального размера, только фургон. Три пары коек друг над другом и складной столик. А теперь вообразите, что все их концерты внезапно отменили, но выйти из фургона нельзя. Если кто-то откроет дверь, все погибнут. Представьте себе близость, раздражение, запахи, товарищество, конфликты. А теперь добавьте наш гелий и влажность. И это только начало. Фургон трясет от бурь и сильного ветра. А потом музыканты внутри начинают погибать один за другим.

От группы осталось только два человека.

– Если кому-то из вас нужна поддержка, если вы хотите поговорить с капелланом, мы можем это организовать, пока вы на насыщении, – говорит суперинтендант.

– Лучше бы вы ускорили декомпрессию, босс, – говорит Андре. – Осталось пять часов? Почему бы не ускориться до трех?

– Мы уже это обсуждали. Боюсь, ответ отрицательный. Отбой.

– Ну конечно, – ворчит Андре себе под нос.

Он начинает протирать поверхности, стены, ту зону, где обычно висят мусорные пакеты, полки, где мы раньше хранили соусы, витамины и добавки. Сейчас это не требуется. Он почти без сил, рука едва двигается, спина согнута. Андре выглядит побежденным.

Мы скоро уйдем отсюда, а это место чище, чем когда-либо бывало. Возможно, потому что мы снова находимся в замкнутом пространстве вместе с трупом. А может, это какой-то рефлекс, который мы не можем отключить.

– Когда я после работы отправляюсь домой, – говорю я, – то и там все протираю.

– Хочешь сказать, я не один такой? – говорит Андре, сплевывая в салфетку и кладя ее в чистый мусорный пакет. Он переживает, что проглотил что-то?

– Не ты один надраиваешь все как маньяк.

– Моя бывшая жена смотрела на это, скрестив руки на груди. Думала, я так намекаю на то, что она плохая домохозяйка.

– Я раньше вставала и занималась этим, когда Стив засыпал. Тихонько кралась на первый этаж и протирала все кухонные поверхности и холодильник. Протирала пыль на его станке, потому что, по его словам, тот должен был блестеть. Мне так хорошо после этого спалось.

– Тяжелая у нас работа, да? И как только попадаешь на крючок, уже не сбежать. От этого братства и этих денег.

– Моя невестка считает, что это крайняя форма избегания. Джилли говорит, что я продолжаю работать, потому что только так могу сбежать от того, что произошло.

– Возможно. Мы все от чего-то убегаем.

– От чего убегаешь ты?

Он облизывает губы, покрытые струпьями, и говорит, продолжая все протирать:

– Когда я был маленьким, мы с моим папашей ходили в долгие прогулки. Шотландия, Пик-Дистрикт, Бодмин Мур. Нам было плевать, какая на дворе погода. Он отлично себя чувствовал на природе и пусть говорил мало, но я многому от него научился. Наверное, это были лучшие дни в моей жизни. Он никогда ничего подобного не говорил, такими словами уж точно, но я знаю, как он дорожил простотой этих тихих, спокойных ночей под брезентом. Мы выживали в основном на овсянке и на ланчах в каком-нибудь пабе, если такой попадался по дороге. Он был серьезным человеком, ветераном войны, и явно наслаждался, когда мы ели прямо из котелка, сидя на пеньках, покрытых полиэтиленовыми пакетами, и любуясь озером или горным склоном. Ему нравилось спать на холоде, стоптав все ноги, в такой влажности, что с палатки капало, и справлять нужду в кустах. Он наслаждался возможностью умываться в ручье. У мужчин в то время было очень много ответственности и очень мало свободного времени. Для него эти походы были тем, чем для меня стало водолазное дело. Конечно, различий тысяча, но это некий повторяющийся физический опыт существования.

– Он еще жив?

Андре качает головой:

– Три года назад я работал в Красном море, зарабатывал хорошие деньги. В основном с трубопроводами: короткие погружения на кислороде и насыщении, чтобы выплатить микрозаймы. Сестра позвонила и сказала, что я должен вернуться домой и повидаться с ним. Я ответил, что у меня полно работы, мне нужно еще как следует заработать. А потом мне перезвонил ее муж и сказал, что время пришло. Ее муж легавый, серьезный мужик. Я прыгнул на следующий самолет домой и поехал прямиком в больницу. Ему было всего шестьдесят два. Все мои были вымотаны от усталости. Сестра, кузина и мама. Истощены. Я велел им идти домой, отдохнуть и нормально поесть. Сказал, что ночное дежурство на мне, а они пусть возвращаются утром. Обещал придумать систему, чтобы мы менялись и они все не выгорели одновременно и не свалились. Они, в отличие от нас, не понимают, как ценна посменная работа.

Глаза у Андре заблестели.

– Я просидел у его постели всю ночь. Иногда он вроде как приходил в себя, но ему вкололи слишком много обезболивающих. Если честно, дядя мне всегда был ближе. Он был настоящим мужиком, который умер героем, так я думал. Я процитировал отцу несколько строф из «Макбета», но вряд ли он что-то понял. Он провалился в сон снова и снова, а я сидел там и держал его за руку. У моего отца были большие ладони, обтесанные десятилетиями ручного труда. Тогда я взял его за руку впервые с детских времен.

Когда он пришел в себя, мы вспоминали наши походы, Дартмур, тот раз, когда за ним погнался бык, но оказалось, что это была просто большая корова. Как однажды он забыл взять плитку, поэтому по утрам мы ели холодную кашу, а он говорил, что так я стану настоящим шотландцем с волосатой грудью. Он улыбнулся сквозь боль, когда я об этом напомнил. В ту ночь он не сказал, что гордится мной или что-нибудь в этом роде, не таков он был. Он не сказал, что любит меня, как говорит мне мой сын, но спросил, занимаюсь ли я еще водолазным делом и нравится ли мне. Я ответил, что да. Он спросил: «Там ведь хорошо платят?», и я это подтвердил. «Рад, что ты получаешь достойные деньги, – сказал он. – Ты заслуживаешь этого, парень, учитывая то, как ты пашешь». Это было самое сильное, что он когда-либо говорил мне, потому что я знал, как он уважал умение вкалывать. Он всю жизнь проработал в команде и не переносил тех, кто из-за лени был рад свалить свою ношу на других.

– Похоже, он был хорошим человеком, – говорю я.

Андре кривит лицо и моргает.

– Когда мама с сестрой пришли на следующее утро, я сказал, что уезжаю. Они спросили, вернусь ли я вечером. Я дал им посменное расписание и ответил, что отправляюсь обратно в Красное море работать. У сестры начали дрожать губы. Я сказал, что мы с папой уже попрощались. И что за эти двенадцать часов мы говорили больше, чем за всю жизнь. Два дня спустя я находился на суше неподалеку от Хургады, и мне позвонили. Я тогда был не на насыщении, на кислороде. Папа ушел. Мне не было грустно, если честно. Что есть, то есть. Пролежал он четыре недели. Его бы взбесила долгая изматывающая болезнь. Мы оба говорили о том, что не могли представить себе старение. Он прожил хорошую жизнь, а я смог с ним попрощаться. Подержать за руку. Не так ведь и плохо?

– Совсем неплохо, – отвечаю я, глядя на накрытое тело Джамбо.

Глава 69

На этой стадии декомпрессии я бы обычно лежала на своей койке. Я предпочитаю отключаться, спрятавшись за занавеской из простыни, под музыку, пульсирующую в наушниках. Встаю только чтобы поесть и изредка отодвигаю простыню, чтобы поболтать с парнями, но чем дальше заходит обратный отсчет, тем глубже я прячусь. Чтобы прожить предстоящий переход от водолаза к гражданскому, подумать над завершенной работой, над проблемами внутри и снаружи колокола и эмоционально подготовиться к тому, чтобы снова увидеть дом. Пустые спальни. Их куртки, висящие на крючках в коридоре внизу, потому что я не могу заставить себя убрать их или отдать на благотворительность.

Пока нет.

Сегодня койки у меня нет. Она на месте, я ее вижу, но мне не хочется переступать через Гэри, чтобы добраться до нее. Не то чтобы его это волновало – он бы сказал мне не париться, – но я ни секунды не хочу проводить в той части барокамеры до тех пор, пока люк с шипением не откроется и мы не выйдем наружу.

– У него не было пенсии, – говорит Андре.

Я хмурюсь.

Он показывает на тело на полу.

– Ни пенсии, ни инвестиций, ни собственного дома после развода. Никакого плана Б для Гэри. Баловал подружек, дочь, внучек и самого себя. Но я не уверен, что он тоже порадовался бы старости.

Я не отвечаю ему.

Большинство водолазов не доживают до седин. Не потому что сама по себе работа опасна – благодаря мерам безопасности и обучению она не так страшна, как кажется, – но потому что эта сфера привлекает любителей адреналина и бунтарей. Длительность жизни короче, потому что нас ни за что не загнать к врачу, мы паримся там, где другие не станут, и не строим планы на много лет вперед.

– Послушаем музыку? – спрашивает Андре.

– Не знаю, – говорю я, глядя ему в глаза, а потом на коробку с противоядием.

– Что нравилось Гэри?

– То есть? – спрашиваю я.

– Какая музыка?

Я улыбаюсь:

– Босс?

Оператор системы жизнеобеспечения спрашивает через интерком:

– Хендрикс?

Я киваю.

– Минутку.

Мы сидим, листая журналы, пока через динамики играет «День и ночь на дозорной башне»^[5]. Веки тяжелеют, и я не могу сосредоточиться на страницах. Хендрикс поет о том, что легче не станет. Я открываю шлюз и достаю новые закупоренные бутылки воды и пакет с чистым бельем. За каждым иллюминатором по глазу. Мы постоянно под надзором.

Четыре комплекта с противоядием на столе. Один из них уже открыт и частично использован.

Если нас осталось всего двое.

То шансы ухудшаются.

Я беру камеру и нажимаю на запись.

– Серьезно? – говорит Андре. – Сейчас?

– Нам нужно как-то скоротать время. Других вариантов нет.

С некоторой неохотой он рассказывает об обучении, о первых днях пребывания в Азии, о несчастных случаях и чуть ли не пропавших без вести, о том, что все больше женщин идут в коммерческие водолазы.

– Знаешь, я все время думаю об этом, – говорю я, опуская камеру. – Четверо погибших. Все это можно было предотвратить, обеспечив нас антидотными комплектами, и теперь это станет важной вехой в изучении вопросов охраны труда и техники безопасности. Об этом случае напишут кучу отчетов, так же как это было с «Пайпер Альфа» и «Байфорд Долфин». Но, рассуждая логически, причина отравления или внутренняя и намеренная. То есть это или я, или ты. Или внешняя и намеренная, то есть это один или несколько человек за пределами барокамеры, но точно на судне. Или это просто случайность.

Один из людей, наблюдающих за нами, отходит, и на его место тут же встает другая темная фигура.

Зеленый глаз сменяет карий.

Андре медленно надевает очки для чтения:

– Партию в шахматы?

Глава 70

Мы достаем магнитные шахматы, которые были придуманы для того, чтобы дети в салоне трейлера могли поиграть, пока их родители ругаются по поводу маршрута и остановок на перекус.

Я пытаюсь, но собраться для игры не выходит. Говорю Андре, что фигурки слишком маленькие и у меня не получается сфокусировать на них взгляд.

На самом деле мне хочется быть чуть подальше от него.

– Можем поиграть позже, – говорит Андре, очевидно раздраженный.

У нас осталось примерно три часа, и минутная стрелка тащится медленнее, чем прежде. Время, оказывается, и правда относительно. Относительно и жестоко. Мы сидим, наблюдая за датчиком на стене и зная, что ничто не приблизит побег туда, в безопасность. Даже если мы жестоко нападем друг на друга.

Мне приходит мысль.

– Вайфая так и нет? – бормочу я.

– Есть новости по вайфаю? – спрашивает Андре.

– Мы работаем над этим. Отбой.

– Они над этим не работают, – шепчу я.

– Вообще-то они тебя слышат.

– Они не позволят нам читать новости, – говорю я. – Или сообщения. Представь, что они точно знают, что здесь творится, но не могут сказать нам. Они наверняка что-то скрывают. Возможно, знание о том, как к нам попадает цианид.

– Мы это обсуждали. Давай не будем снова начинать. Я этого не выдержу. – Он стискивает челюсти и смотрит на упаковку с противоядием.

– А что, если они знают, что это ты или я виновны в смерти четверых невинных людей? Что, если они знают, что Гонсалес виновна?

– Она не виновна, – взрывается он. – Она работает где-то там. Я видел ее какое-то время назад, она занималась капельницами. Хватит, Брук. Прекрати.

– Ребята, воды хватает? – спрашивает Халвор.

– Да, – говорю я, потирая глаза, неспособная формулировать мысли. – Давай предположим, что ты виновен.

Руки начинает покалывать.

– Они ведь не могут сказать нам, что знают об этом? Представь последствия.

У меня дрожит голос. Горло пересохло.

– Они не могут войти и помочь мне и не могут арестовать тебя. Поэтому удерживают нас в этом искусственном стазисе.

– Давай какое-то время просто помолчим, – говорит он, потирая глаза костяшками пальцев.

– Пузырьковый мозг, – говорю я, постукивая по голове. – Депривация сна и низкий сахар в крови. Прости.

Он не отвечает.

Мне не жаль.

Через несколько минут я ловлю себя на том, что меня бесит его дыхание. Преувеличенно глубокие вдохи. Раздувающиеся ноздри.

Волна унизительного отвращения.

А потом вина.

Я не могла немедленно оказаться у койки сына. Я осознанно поставила работу выше детей. А потом другая, еще более глубокая вина, многослойная, будто пласт горных пород. Если бы это случилось неделей позже, это я бы отвозила их обоих в школу. Если бы я решила отказаться от той работы и согласилась бы на более короткое и менее денежное погружение у берегов Голландии, которое я даже не рассматривала из-за разницы в оплате, то сидела бы в той машине и погибла со своими детьми. И сложная, постыдная вина от мысли, что, возможно, я смогла бы увернуться от фургона. Мои реакции всегда были гораздо быстрее, чем у Стива, он сам это признавал. Я водила в разы лучше. Возможно, я бы нас спасла.

Глава 71

Нам дают разные мелкие задачи, чтобы чем-то занять. Осталось два часа сорок минут.

Проверяя снаряжение и выполняя упражнения на проверку остроты мышления, я постоянно одним глазом поглядываю на Андре.

Слежу за его руками.

Нам не нужно напоминать о том, чтобы протирать поверхности, убирать старые мусорные мешки и держать пространство в максимальном порядке, что весьма непросто, когда на полу лежит труп. Я не бессердечная, я не думаю о Гэри как о трупе – он помог мне прийти в эту сферу и позвал на крещение своего первого внука, – но он не был моим родным. И мне нужно держать хоть какую-то эмоциональную дистанцию и не тонуть в чувствах, если я хочу выбраться из барокамеры живой. Диссоциация? Это так называется? Я не разбираюсь в терминологии, зато знаю, что когда работаю на глубине сотни метров, то должна вытеснить из разума все, кроме работы, которую нужно сделать. По этой же причине Майк никогда не брал в камеру фотографии Эмили и частенько отключался, когда водолазы затевали долгие беседы о своих детях. Во время работы он хотел думать только о деле.

Нас просят провести пошаговую тренировку по применению противоядия от цианида. К нашим комплектам добавили дополнительное медицинское и реанимационное оборудование, хотя новый медик долго рассказывал о том, что его пока не протестировали под таким давлением. Поскольку мы почти прошли декомпрессию и сейчас давление низкое, я полагаю, в данный момент мы для них идеальные лабораторные крысы.

Показали ли родителям Пакетика тело сына? Меня беспокоит этот вопрос. Он был молодым, и я по какой-то причине полагаю, что у него с ними близкие отношения. Наверное, я почерпнула это из наших коротких бесед. Интуитивно. Я хочу, чтобы родители смогли лично попрощаться с сыном. Прикоснуться к его руке.

– Грибок стопы и «Ролексы», – говорит Андре, глядя на часы и подкручивая безель обратного отсчета погружения, словно выставляя таймер до того, о чем известно только ему. – Наша жизнь.

Я киваю, а потом мне приходится откашляться.

Как будто газ становится плотнее.

На палубе какое-то движение. Мы слышим громкий звук, а потом видим, как на заднем плане куда-то торопятся люди. Мы наблюдаем за ними через иллюминатор, они движутся в сторону палубы корабля. Глаз в окне исчезает. За нами никто не следит. Я отхожу от Андре. Он пытается понять, что там происходит, пока я слежу за ним, за его карманами, его длинными пальцами. Снаружи как будто хаос. Сикх в полицейской форме гонится за человеком, убегающим в недра корабля. Человек похож на Лео. Он буквально его точная копия: те же симметричные черты темнокожего лица и широкие губы. Тот же странный вихор на голове.

– Что происходит, босс? – нервно спрашивает Андре.

– Проблемы на палубе, – спокойно говорит суперинтендант. – Их уже решают.

– Возьми противоядие, – говорит Андре, кидая мне одну упаковку и хватаясь за другую для себя.

– Почему?

– Я не знаю, – кричит он, поражая меня. – Просто держи его. Нам может срочно понадобиться помощь. Они больше ничего не контролируют. Смотри.

Снаружи крики. Еще два полицейских в униформе бегут мимо барокамеры.

Суперинтендант говорит:

– Неавторизованный персонал на судне. Разбираемся. Отбой.

– Не дайте им подобраться к нам, – говорю я, дрожа.

Внезапно мне становится очень холодно.

– Полиция решает вопрос. Отбой.

У меня стучат зубы.

– Так точно, – говорит Андре, прижимая упаковку с противоядием к груди.

Мы оба смотрим на люк.

Глаз возвращается к иллюминатору. Неизвестный человек, которому он принадлежит, показывает нам два больших пальца, но уверенности это не прибавляет.

Я шепчу Андре:

– Он выглядел как Спок.

Андре качает головой и садится на скамью.

Я опускаюсь напротив него.

– Протестующие? – спрашивает он, игнорируя мои слова. – «Гринпис» или антинефтяники?

– Возможно. – Я потираю руки, чтобы согреться. – Может, журналист пытался что-то разнюхать? Всего-то и надо было добраться до доков и запрыгнуть на борт, пока никто не смотрит. Не то чтобы там много охраны.

– Я бы продал свою историю за пятьдесят тысяч, – говорит Андре.

– Не говори так, – отвечаю я, показывая на накрытое тело Гэри.

– Он был бы только рад, правда, приятель? Слушай, если ты свою историю не продашь, ты тупица.

Я ругаюсь на него сквозь зубы. Вспоминаю количество знакомых, которые внезапно решили рассказать прессе об аварии, даже не спросив меня. Кто-то ради денег, кто-то из-за пяти минут местной славы. Эти люди и тогда, и сейчас кажутся мне отвратительными.

Дрожь.

Я клянусь, что вижу перед глазами бледное облачко, когда выдыхаю.

– Может, разъяренные родственники, – предполагает Андре. – Пришли напасть на суперинтенданта за то, что не уберег их племянника.

Может, они правы. Это могут быть разгневанные родители, братья или партнеры, которых до подобных действий довела потеря, ужасная судьба их любимых, и они пришли отомстить. Может, у Лео был близнец? Брат? Я снова потираю ладони и натягиваю рукава на запястья. Но что именно им сказали? Кого они считают ответственным за случившееся? Возможно, они хотели напасть на пункт управления или на владельца СОВР.

А может быть, они приехали сюда, чтобы сделать что-нибудь с нашей барокамерой.

Они могли прийти за одним из нас.

Глава 72

– Спектакль окончен, ребята, – говорит Халвор через интерком. – Приношу свои извинения. Прием.

Андре поднимает взгляд:

– Протестующие? Кто-то пытался добраться до нас?

– Ответ отрицательный, – говорит Халвор. – Два репортера пробились через кордон и запрыгнули на палубу, серьезно рискуя здоровьем, а потом пробежали полкорабля в поисках вас двоих в барокамере. Их уже задержали и разбираются с ними.

– Разбираются? – уточняю я.

– Их арестовали или предъявили обвинения. Вынесли предупреждение, – говорит Халвор. – Старший детектив-инспектор Макдуфф объяснит тонкости. Они помешали полиции, и их увезли в патрульной машине. Простите за беспокойство. Мы работаем вместе с полицией над тем, чтобы больше никто не забрался на борт незамеченным.

У меня так много вопросов. Что такого знают репортеры, о чем неизвестно нам? Частенько они именно те, кто копает глубже всего. Журналисты-расследователи. Они могут знать или подозревать, что виноват один из нас.

Два часа и двадцать минут.

Андре ставит на стол магнитные шахматы.

– Нет, – твердо говорю я, удивляя саму себя.

– Значит, поиграю сам с собой. Ты знаешь, что нас обяжут, да?

– Что?

– Пройти психотерапию. – Он выплевывает эти слова. – Никто не скажет, что это обязательно, но я очень сомневаюсь, что нас допустят к работе без завершения длиннющего курса терапии на суше у мозгоправа с кучей дипломов.

– Ты после этого вернешься на насыщение?

Он передергивается, сидя на скамье, и начинает постоянно моргать:

– Мне надо ипотеку выплатить, дружок. Куча обязательных платежей.

Он крепко зажмуривается, как будто борется с болью.

– Ты в норме?

Андре кивает, но его продолжает передергивать.

Я для себя посчитала психотерапию очень сложной. А потом однажды совершенно случайно дошла до местной церкви. Я вообще не религиозна или, если быть точной, не была такой раньше. И это даже оказалась не та церковь, у которой упокоились мои любимые и которых я, когда нахожусь на суше, навещаю каждую неделю. Это было крошечное здание у паба. Я дошла туда в жуткий шторм, с волосами, прилипшими к лицу, и надеялась, что смогу тихонько посидеть в уголке, пока маленькая паства поет традиционные гимны, а викарий читает усыпляющую проповедь. Я открыла старинные деревянные двери и обнаружила сидящий в нефе кружок из восьми людей, среди которых находился и викарий. Они говорили о потере, скорби, бессоннице, смерти любимого пса. О боли во всех возможных формах. Совсем не моя тема, но викарий, мужчина лет за семьдесят, улыбнулся. Он не поприветствовал меня вслух, но я поняла по его поведению, по его молчаливо выраженному принятию, что, если я хочу остаться, мне тут будут рады. Я подошла к людям. Если бы мне стали задавать вопросы, я бы, наверное, развернулась. Но меня никто не тронул.

Я замечаю, что Андре играет в шахматы сам с собой, поворачивая миниатюрную доску после каждого шага, с безумным огнем в глазах.

Вспоминаю о первой сессии, в которой участвовала. Я говорю не о том непогожем дне, когда просто сидела и наблюдала, а о следующей неделе, когда пришла раньше всех. После того как все они рассказали о супругах, которых забрал рак груди или инсульт, или о взрослых детях, которые умерли из-за передозировки, я заговорила об аварии. Первый раз, когда я смогла все это из себя выпустить. Давление было невероятным – как если бы затворы дамбы открылись и наружу прорвалась вода. Люди в группе показали свою уязвимость. Показали себя на самом дне, разделили боль, и их щедрость позволила мне поступить так же. Я не могла, сколько бы ни пыталась, сделать это среди людей, которые не находились в острой стадии горя. Под церковным сводом – в месте, куда я возвращалась множество раз, чтобы слушать и чтобы говорить, – мне помогли найти смысл в том, в чем смысла не было. Нечто большее, чем все мы. Мне помогли понемногу прожить это и приспособиться. Мне помогли понять, что я всегда буду ощущать огромную черную дыру в груди. Она никогда не исчезнет. Но я смогу, даже с этой дырой, с этим провалом, расти, жить дальше и помнить своих любимых.

В голове мелькает нежеланная мысль, куда хуже, чем все предыдущие.

Голос. Нежный голос Лизы.

Открой люк, мама.

Я откашливаюсь, чтобы прогнать его.

Помолчи, малышка.

Если не можешь, иди в мокрую камеру и открой клапаны.

Я задерживаю дыхание.

Тихо, малышка.

Схвати Андре за волосы и ударь его лицом о металлический стол.

Я заставляю мысли уйти. Это точно не она. И точно не я.

Сделай это.

Иди к нам.

Глава 73

Я знаю, что это не мои мысли. Я уверена в том, что контролирую себя и никому не наврежу, включая саму себя. Где-то в глубине души у меня с самого детства есть окрашенное стыдом понимание этих мыслей и голосов. Когда мне было семь лет, моя семья поехала на день рождения в Прин, штат Луизиана. Лучшему другу моего отца, его однокурснику из колледжа, исполнялось сорок лет. День был спокойный: местечко у озера, батут для детей, водяные пистолеты, жареное мясо, раки, гамбо и джамбалайя, много смеха и забав. Кейтлин тоже там была. Пять лет, хвостики и голубые глаза, младшая дочка наших радушных хозяев. У нее оказалась красивая комната, чуть больше моей, и я помню, что там царили чистота и порядок. Мы пообедали, и взрослые пили пиво и курили сигары у озера. Кейтлин показала мне новую настольную игру, которую ей подарили родители, и в моей голове возникла вспышка. Лучше я этого описать не смогу. Мысль вспышкой проникла в сознание, как будто слайд спроецировали у меня перед глазами. Я видела, что сделаю. Я буквально видела, как душу маленькую девочку и убегаю с ее новой игрой.

Конечно, я этого не совершила.

Вот что важно.

Андре принимает душ, и я остаюсь наедине со своим блуждающим разумом.

О навязчивых мыслях вслух не поговорить. Я открыто рассказывала о своей скорби, об алкоголизме моей матери, я обсуждала, как тяжело женщинам попасть на работу в море и получить за это адекватные деньги. Но говорить о таких темных и неприятных мыслях, какие бывают у меня, невозможно. Мне повезло больше, чем многим, – у меня они возникают только при стрессе. Возможно, это какая-то реакция на кортизол.

Во время первого глубоководного погружения, спускаясь в колодец, я ловила себя на разных мыслях. В тот момент, когда я стояла за церковной кафедрой и сосредоточила все свои силы, всю свою волю на том, чтобы продержаться и произнести надгробную речь – а точнее, три, потому что я настаивала, что каждый из них заслуживает отдельной, – я боролась со множеством вспышек и ужасных мыслей. Это даже с психотерапевтом не обсудишь. Он может позвонить в полицию, несмотря на все заверения о конфиденциальности терапии. Это могут истолковать, как бы абсурдно это ни звучало, как то, что я совершила или вот-вот совершу преступление, а значит, от этики можно отступить.

Я не смогла рассказать Джилли, моей самой лучшей подруге на свете, или другим скорбящим в церковной группе, как я снова и снова представляла себя ковыряющейся в нашем семейном авто перед тем, как уйти в море. Воображала себя ослабляющей тормозные шланги, применяющей все свои инженерные знания для того, чтобы они гарантированно отказали. Я пытаюсь вытряхнуть эту уродливую картинку из головы.

Однажды, много лет назад, я поделилась подобными мыслями с одноклассницей, которую считала лучшей подругой и которой очень доверяла. Она рассказала об этом самой популярной девчонке в нашей параллели, и я надолго стала изгоем в школе.

В тот день я выучила важнейший урок.

Выдергивая меня обратно в реальность, Андре открывает люк мокрой камеры и проскальзывает обратно в одном полотенце.

Я вижу его ребра: татуировки протянулись по всем выпуклостям и впадинам.

Он стоит у иллюминатора.

– Полицейских стало еще больше. Они пытаются не попадаться мне на глаза, но я вижу их отражения на стекле и на газовых трубах.

Он поворачивается к микрофону.

– Говорю же, легавых видно.

– Вас понял, – откликается суперинтендант.

Андре, приняв душ, стал выглядеть еще более уязвимым. Волосы прилипли к черепу, выделяя его шишковатые очертания.

– Нам нужно подумать о похоронах, – говорю я. – О мемориальном фонде.

Он стискивает зубы и отвечает:

– Не сейчас, Брук. Осталось меньше двух часов, так? Я хочу подумать о чем-то другом. С этим мы разберемся, когда выйдем, лады? Да? Тема только для суши. Ладно? Да?

Он смотрит на меня.

– Шахматная доска в медшлюзе, – говорит техник системы жизнеобеспечения.

– Ты попросил еще одну шахматную доску? – спрашиваю я.

Он скрежещет зубами и забирает доску из медшлюза.

– В магнитные ты играть отказалась. Так что я попросил настоящие. Теперь-то согласишься?

Глава 74

Я забираю у Андре сложенную деревянную доску.

– Она запечатана, – говорит техник системы жизнеобеспечения. – Мы ее не открывали.

Я снимаю пластиковую упаковку. Трещит статическое электричество. Доска представляет из себя коробку с петлями посередине. Темно-коричневые и кремовые фигуры сделаны из мягкой древесины.

Я медленно расставляю фигуры на стальном столике. Андре отодвигает четыре упаковки противоядия чуть выше, ближе к ступне Гэри.

– Черными или белыми? – говорит Андре.

– Бросим монетку.

Андре тянется над телом Гэри и достает пенни со своей койки.

– Счастливая монетка. Аверс или реверс?

– Аверс.

Один выиграет. Другой умрет.

Хватит.

Я в это не верю.

Что есть, то есть.

Голоса смешиваются.

Глубокий вдох.

Он подбрасывает монетку, и та падает на столик. Вращается на месте, и мы оба как будто слишком долго на это смотрим. Глаз за стеклом иллюминатора. Пенни замедляется и дрожит. Мы заворожены. Дрожь усиливается. Металлический гул.

Она вращается все более неравномерно и наконец падает.

– Аверс, – говорит Андре.

Я выбираю играть белыми. Преимущество первого хода. Мы расставляем фигуры, и он выглядит смертельно серьезным, как будто мы играем на деньги, но в его взгляде сквозит неприкрытый страх. Андре обожает соперничать, и я чувствую, что ему нужна эта передышка, эта возможность. Я дам ему то, в чем он нуждается, потому что его спокойствие в моих интересах. После четырех дней ужасных потерь ему требуется победа.

– На сколько играем? – спрашивает он, наклонившись над доской и выгнув длинную спину.

– Не на деньги.

Он смотрит на меня:

– Проигравший расскажет все жене Лео, когда мы выйдем.

– Нет. – Я выплевываю это слово, на моем лице отражается отвращение. Воспоминания о том, как я услышала, что моих любимых больше нет. Воспоминания о людях, которые из лучших побуждений пытались объяснить мне то, что я переживала.

– На это мы играть не будем. Я не стану.

Он как будто не понимает моей реакции.

Лампочки на стенах моргают. Становятся ярче и тухнут.

– Победитель первым выйдет отсюда через... – я смотрю на часы, – час и сорок пять минут.

– По рукам.

Суперинтендант передает нам новую камеру через медшлюз. Я не понимаю, то ли у них там бесконечный запас «Сони», то ли они просто меняют кассеты и заряжают аккумулятор. Там могут быть и две камеры, и два десятка. Детектив, не старший инспектор Макдуфф, наблюдает за передачей камеры через иллюминатор над плечом Андре.

Я двигаю пешку вперед на две клетки.

Андре отражает мой ход.

Я переставляю коня вперед.

Андре повторяет за мной.

– Ноль баллов за оригинальность, – бормочу я.

Он сосредоточен на доске.

Так странно смотреть по сторонам и видеть пустые койки, накрытое тело нашего друга на полу, глаза за стеклом. В барокамере такого размера, на шесть человек, должны быть чистые мусорные пакеты, провода от наушников, бутылки острого соуса, вывешенные на просушку полотенца и задернутые занавески у коек.

– Мой дедушка играл в шахматы, – говорит он как будто самому себе. – Научил дядю. Дядя научил меня.

Я делаю три хода пешками.

Он парирует, выводя вперед слона и двух пешек.

Я угрожаю еще одной пешкой.

Тепло вернулось. Я чувствую это по газу, которым мы дышим. В глотке он ощущается горячим. Плотным и удушающим.

Он отступает.

Я делаю ход ферзем, готовясь к следующей атаке.

– Брук, – спрашивает Андре, поднимая на меня глаза. – Что тут происходит?

Глава 75

Я слежу за тем, как он ходит конем. Его пальцы дрожат.

– О чем ты?

Он смотрит на меня, когда я выдвигаю ладью, чтобы обойти ферзя с фланга. Андре чувствует, что его обставили, я понимаю это по его дыханию.

Я начинаю потеть.

Почему здесь так жарко?

– Я вот о чем, – говорит он сквозь сжатые зубы. – Вы с Джамом были тут вдвоем. Что случилось?

Я смотрю на тело Джамбо и хмурюсь.

Он кивает.

– Мы не... знаем, – говорю я. – Ты ведь в курсе, как и я. И, возможно, нам не скоро станет об этом известно.

Он стирает пот со лба:

– Не играй со мной.

– У вас все нормально? – спрашивает Халвор.

Андре его игнорирует:

– Как ты думаешь, что случилось, Эллен?

Мне приходится уводить ферзя. Он отвечает двумя слонами.

Сильный шаг.

Резкий.

– Я не собираюсь бросаться гипотезами, не зная фактов. Когда мы выйдем, на свежем воздухе, туда, где я смогу открыть любую дверь, мы все это обсудим.

Он сжимает челюсть:

– После Джамбо это прекратилось. Ты заметила?

– Как я могла не заметить?

Я делаю рокировку.

Он тоже, и с его прямого острого носа на стол капает одна капля пота.

Пока ни одна фигура не взята.

Счет равный.

Он вытирает пот.

– Три парня погибли, – говорит он, держась за фигуру прежде, чем сделать ход. – Потом умер Джам, и все прекратилось.

Я беру одного из его слонов.

Он приближает голову к доске, покрывая ее своей тенью еще больше.

– Мы думаем, что все прекратилось, – говорю я, глядя на глаз в окне.

Он берет потерянного слона и крутит в пальцах.

– Ты теряешь темп, – говорит он.

– У нас впереди еще час сорок.

– Теперь можем хотя бы этим заняться, – говорит он, забирая мою ладью.

Он думает, я этого не ожидала.

Он считает, что обыгрывает меня.

Я переставляю пешку так, чтобы через пару минут он мог ее забрать.

Запланированная жертва.

Я приподнимаю воротник, чтобы проветриться.

Он немедленно забирает пешку.

Любитель.

Заглотил приманку.

– Мы пока не знаем, от чего умер Джамбо, – говорит он едва слышно.

Я наклоняюсь ближе:

– Предполагаю, от того же, от чего трое остальных.

Я придвигаю коня к его ферзю.

– Не предполагай, – говорит Андре, у него тяжелое горячее дыхание, волосы все еще липнут к выступающим шрамам на голове. – Мы с Джамбо были не более близки, чем все остальные, но, возможно, у него имелись какие-то терки с Пакетиком, Лео и Майком. Он отравил их воду или пищу, а потом умер от сердечного приступа и стресса.

– Ты не в себе. – Я беру его ладью.

Он выглядит расстроенным из-за этого хода. Как будто не предвидел такой возможности. Но он должен был.

Я разыграла блеф как по учебнику.

Кажись сильным, когда ты слаб, и слабым, когда силен.

– Я не куплюсь на «естественные причины», – говорю я, выпрямляясь. – Да и на остальное тоже. Зачем Джаму поступать так с тремя водолазами? Не в обиду ему, но он не был похож на преступного гения. А такие штуки нужно планировать.

– У него были приводы.

Я размышляю над тем, чтобы взять пешку, шевелю пальцами, но передумываю.

– У всех глубоководников они есть. У меня был в Луизиане.

– После него все прекратилось, – говорит Андре, его лицо блестит. – Ты не понимаешь?

– Хватит, – говорю я громко, забирая его второго слона, еще больше уменьшая его способность атаковать.

Он отвечает, забирая моего ферзя:

– Так точно.

Я смотрю на доску.

Неужели это выступление было для того, чтобы отвлечь меня? Это он обыгрывал меня, пока я думала, что сама обыгрываю его?

Я размышляю над следующим ходом.

Не тороплюсь.

– Хорошо, что это не шахматы на скорость, – говорит он.

– Можем в следующий раз играть на скорость, если хочешь.

У него дергается нос:

– Может, это ты что-то сделала.

Его несвежее дыхание повисает в плотном газе между нами.

Я смотрю на него, на его красные глаза:

– Я что-то сделала? Что я сделала, Джо?

Он смотрит на меня в ответ.

У него краснеют щеки, и он не отводит взгляда.

– У вас все нормально, ребята? – спрашивает через интерком суперинтендант.

– Супер, – говорит Андре, глядя прямо на меня.

– Отлично, – говорю я, отрывая кусочек омертвевшей кожи с губы.

Я иду в атаку, начинаю угрожать его королю.

– Никто не стал бы тебя подозревать, – почти неслышно говорит он. – Женщина на насыщении. Первая в Северном море.

Конструкция вокруг нас скрипит.

– Не мели языком, – бормочу я, двигая пешкой.

Он берет именно ее:

– У тебя ведь и алиби наготове?

Я отвожу глаза от доски и смотрю на него, стиснув зубы.

На языке вкус железа.

Он смотрит вниз, а потом двигает ферзя через всю доску.

Я отвечаю конем.

– Скажи вслух, – требую я. – Если есть что сказать, делай это громко, как мужчина.

Его губы раскрываются.

Он переставляет ладью, глядя прямо на меня:

– Шах и мат.

Глава 76

– Твоей ладьи тут не было, – говорю я, изо всех сил пытаясь оставаться спокойной.

– Была. Я сделал ход с G4.

У меня волосы встают дыбом.

Он играет нечестно.

– Твоей ладьи там не было, дружок.

– Подожди секунду, Брук, дружок. Ты думаешь, что я жульничал? – Он стискивает зубы. – Дружок?

Я утираю пот с верхней губы.

Потолок снова скрипит, но тон звука другой. Он как будто деформируется.

– Человеческий фактор. – Я сердито смотрю на него. – Со мной бывает.

– Прямо сейчас.

Я смотрю на глаз по другую сторону люка.

– Сыграем еще раз? – предлагаю я.

– «Что сделано, то сделано». Зачем мне играть еще раз, если ты уже солгала?

– Солгала?

Он кивает и поднимается, чтобы занимать больше места.

– Джо, Эллен, это суперинтендант. Хочу проверить ваше состояние. Мы выходим на последние метры давления. – Его голос одновременно звучит властно и тревожно. – Последний круг на треке, как говорится. Прием.

Я говорю, что все хорошо, но мои кулаки сжаты так сильно, что обрезанные ногти впиваются в мягкую плоть ладоней.

Андре смотрит мне прямо в глаза и отвечает:

– Никаких проблем, босс. Играю без крученых мячей, как и всегда.

Долгая пауза.

– Вас понял. Держитесь, вы оба. Я помню последние десять метров и знаю, что это тяжелое время, даже когда все идет по плану. Будьте подобрее друг к другу. Отбой.

– Реванш? – говорю я, на линии роста волос выступают капли пота.

Он шлепает по столу ладонью:

– Жаждешь наказания.

Боль в животе. Ноль сахара в крови.

– Я просчитала твою атаку за десять шагов до нее. Расслабься, Андре, приятель. Это просто игра.

Он встает.

Я тоже поднимаюсь.

Кончик моего носа – на уровне его груди.

– Я хочу, чтобы вы разделились, – слышу я голос детектива, тон поспешный. Ему явно сложно держать себя в руках.

– Все скоро закончится. Эллен, я предлагаю тебе провести следующие полчаса в мокрой камере, чтобы мы могли задать тебе еще несколько вопросов о деле. Джо, я попрошу тебя остаться в основном помещении.

– Мы вам не подчиняемся, – холодно отвечает Андре, все еще стоя и глядя прямо на меня. Мы оба знаем, что у полиции нет над нами реальной власти. Они не смогли бы остановить ссору.

– Мы подчиняемся пункту управления.

– Сделайте то, что просит старший инспектор Макдуфф. Оба, – говорит суперинтендант.

Я смотрю на Андре.

– Я тебя вижу. И видела, как ты передвинул ладью. Я наблюдаю за тобой.

Он рычит и толкает доску, когда я отхожу. Фигурки падают на металлический пол.

Если он бросится на меня и последнюю стадию декомпрессии ускорят, нас обоих может свалить кессонка. Мы можем даже погибнуть. Я знала одного водолаза, который работал в туннеле под рекой Тайн и скончался после рабочей смены, потому что слишком быстро поднялся с, казалось бы, безопасной глубины.

Открывая люк и собираясь проскользнуть в мокрую камеру, я поворачиваюсь к Андре и говорю:

– Проблема с клапаном в колоколе. Ничего не хочешь рассказать?

Я ускользаю, не дожидаясь его ответа.

Мокрая камера пахнет соленой водой и снаряжением. Это не тот запах, что обычно. У каждого иллюминатора по глазу, хотя обычно нам дают хотя бы какое-то уединение.

– Как вы держитесь, Эллен? – спрашивает детектив.

Я делаю глубокий вдох и вытираю лицо. Странно слышать, как тут меня называют по имени.

– А вы бы как держались на моем месте?

Он кивает.

– Осталось недолго.

– Вы знаете, как ощущается час, инспектор? Как несколько дней.

– Я хочу избежать лишнего напряжения между вами, вот и все. Вы плохо влияете друг на друга. А я не смогу войти и помочь вам, если что-то произойдет.

– Почему вы думаете, что помощь понадобится мне?

– Я не имел этого в виду.

– Простите. Экспедиционное бешенство. Камерное бешенство.

– Вы не заметили ничего, что могли пропустить раньше? Может, тошноту или головокружение? Не вспомнили ничего о ваших товарищах, которым стало нехорошо после еды?

– Ничего не приходит в голову. Я не обращала внимания, пока мы не начали умирать один за другим.

Он кивает.

Я фокусируюсь на нем сквозь толстое стекло.

– Мы слышали гипотезу, которую вам высказал Джо, – говорит Макдуфф. – О возможной вине Гэри. Что вы думаете по этому поводу?

Из основной камеры доносится громкий звук.

Макдуфф отходит от иллюминатора.

– Что происходит? – спрашиваю я, вытягиваясь, чтобы что-то разглядеть.

Он возвращается:

– Ничего. Итак. Гипотеза Джо о Джамбо.

– Полный бред, – говорю я. – И о мертвых нельзя говорить дурное.

– Возможно, все не так однозначно, если мертвый причинил кому-то вред. Мораль не абсолютна.

– Я не буду дурно говорить об умершем, старший инспектор. Особенно о Джамбо.

– Это достойно уважения. Эта позиция у вас с детства, вас так воспитывали? Или она стала тверже после смерти ваших ближайших родственников?

Смерти? Моих ближайших родственников? У меня краснеет лицо. Я ненавижу эти формулировки. Они не умерли, их убили. Мой муж и дети были умерщвлены. Пьяный водитель их убил.

– Как вы объясните то, что некоторая часть видеозаписи за последние часы была удалена? – спрашивает детектив.

– То есть?

– Что произошло, Эллен? Двадцать минут были стерты. Мы убедились по записям с камер наблюдения, что вы вели съемку. Огонек горел. Двадцать минут исчезли.

– Я ничего об этом не знаю. Может, стер кто-то снаружи? Наверняка. Кто-то там все это творит. Никто внутри не имел доступа к камере, кроме меня.

– Кроме вас?

– Это кто-то снаружи.

Он устало качает головой:

– Нет, Эллен, боюсь, дело не в этом.

– Что?

– Расскажите мне, что происходит, Эллен. Здесь только мы вдвоем. Облегчите душу.

Вмешивается суперинтендант:

– Простите, что прерываю, старший инспектор. С вашего разрешения нам нужно перевести Брук обратно в общее помещение. И сделать это нужно немедленно.

Глава 77

Снаружи камеры что-то происходит.

Я чувствую вибрацию, создаваемую бегущими мужчинами в тяжелых ботинках.

Что-то похожее на тревогу. Команды.

– Возвращайтесь, Брук.

Я открываю люк и проскальзываю в жилое пространство.

Андре скрещивает руки на груди.

– Они сказали, нам срочно нужно собраться вместе. Объяснили, почему? Это твоя идея?

– Босс, что происходит?

Мне отвечает не Халвор, не суперинтендант и не оператор системы жизнеобеспечения. Нет, я слышу знакомый голос Гонсалес.

– Нам нужно, чтобы вы оставались вместе в жилом помещении до конца декомпрессии. Пятьдесят минут. Разделяться вам нельзя.

– Что не так с мокрой камерой? – спрашиваю я. – Суперинтендант рядом?

– Пятьдесят минут? – ревет Андре, тыкая пальцем в датчик на стене. – Времени осталось гораздо меньше.

– Перерасчет, – отвечает суперинтендант, сменяя Гонсалес у микрофона. – Осталось пятьдесят минут. Отбой.

Я хочу спросить Андре о стертых фрагментах видео. Спросить его прямо в лицо. Он что-нибудь сделал с камерой, пока я была в соседнем отсеке? Но что-то меня останавливает. Может быть, Макдуфф планирует допросить его на эту тему.

– Оставайся на своей стороне, – говорю я, показывая на спальную зону и дальнюю сторону стола.

– Ты мной не командуй.

– Яд, – говорю я, хмурясь, оглядываясь, рассматривая тени. – Цианид. Мокрая камера заражена? Поэтому меня перевели?

– В мокрой камере все нормально, но вы должны оставаться вместе. В одном отсеке. Такой протокол.

– Объясните, – говорит Андре, кусая ногти.

– Система поддержки, – отвечает суперинтендант. – Вы должны быть способны немедленно помочь друг другу в случае заражения.

– У нас четыре упаковки противоядия, – говорит Андре.

– Сядьте, я объясню вам, как ими пользоваться, – говорит Гонсалес.

Мы оба отказываемся, стоя по разные стороны стола.

Гонсалес указывает через стекло:

– Внутри упаковок лежит по несколько компонентов. Я поясню их назначение.

– Нас уже обучили, – говорит Андре, ударяя ладонью об стол.

Шахматная доска трясется, и с нее падают несколько фигур, включая его короля.

– Тогда вы поймете, что, возможно, не будете иметь возможности ввести противоядие сами себе в случае контакта с цианидом в любой форме. Как вы могли увидеть на примере своих коллег, эта субстанция воздействует очень быстро. С этого момента вам постоянно нужно находиться на близком расстоянии, чтобы иметь возможность вмешаться и спасти жизнь другому водолазу.

– Противостояние, – бормочет Андре.

– Не поняла, – откликается Гонсалес.

– Даже если виновен один из нас, второй должен оставаться рядом с ним. Мы должны быть вместе, и сбежать некуда.

– Вы должны оставаться вместе. – Ее голос звучит серьезно. – Полиция знает о новом протоколе. Это решение медиков. Нам дали добро.

Андре трясет головой и стирает пот с глаз.

– Упаковки, которые лежат у вас на столе, содержат три активных элемента, – говорит Гонсалес. – Я еще раз все подробно расскажу. Если кто-то из вас почувствует боль в груди, затрудненное дыхание, головокружение или спутанность сознания, второй водолаз должен немедленно ввести ему противоядие. Тут важна скорость. Пострадавший водолаз может испытывать судороги. Первый шаг – подключение кислорода через ВДС, а потом надо взять ампулы с амилнитритом. Их необходимо вскрыть и подносить к ноздрям пациента на пятнадцать-двадцать секунд каждые две-три минуты. Затем нужно сделать укол нитрата натрия. Десятимиллилитровые ампулы лежат там же, как и стерильные перчатки, шприцы и иглы. Следом вводите тиосульфат натрия. В упаковке лежат пятидесятимиллилитровые бутыльки. Это полный курс неотложной терапии. С этого момента я подключусь и буду помогать с последующими указаниями и кислородом. Нам нужно будет работать сообща, чтобы отслеживать жизненные показатели.

– По вашим словам кажется, – говорит Андре, – что одному из нас точно придется это делать. Что вам известно такое, о чем мы не в курсе?

Глава 78

Тридцать восемь минут.

Тридцать семь с половиной.

Еще чуть-чуть. Если они не решат снова сбросить счетчик.

Я как ястреб наблюдаю за Андре, но уже думаю о жизни за пределами камеры. Все, что у меня есть сейчас, – это семейство уток, один родитель и два утенка. Джилли следит за ними, пока я здесь. Периодически их подкармливает. Она думает, мне стоит завести щенка: живое, дышащее, домашнее животное, о котором нужно заботиться. Наверное, она права. Она говорит, я смогу оставлять его у нее, когда и если буду уходить на работу в море. Она произносит «когда и если», потому что хотела бы, чтобы я бросила водолазное дело. По ее мнению, мне бы больше подошла приятная офисная работа, и, если я возьму деньги со страховки Стива и в будущем продам мой теперь уже слишком большой дом, даже о приличной зарплате беспокоиться не придется.

Но разве это справедливо по отношению к собаке?

Андре осторожно, чтобы не задеть его, тянется над телом Джамбо и начинает собирать свои вещи, периодически поглядывая на меня через плечо. Старший детектив-инспектор Макдуфф попросил нас собрать все, что у нас есть, в чистый пластиковый мешок. Он сказал, что забрать вещи мы не сможем, пока их не проверят, а полиция не сфотографирует камеру.

Он удалил записи с камеры.

Не спускай ему это с рук.

Позволяю мыслям накрыть меня. Я слишком вымоталась, чтобы бороться с ними.

– Ты понимаешь, что это только начало? – говорит Андре, чуть задыхаясь. – Ты когда-нибудь участвовала в расследовании Инспекции по безопасности?

Я чешу затылок и качаю головой.

Тридцать три минуты до открытия люка.

– А ты когда-нибудь участвовал в расследовании? – спрашиваю я.

Он кивает, затягивает свой пакет и тяжело опускается на скамью.

Я жестом прошу его продолжать.

– «Эстония». Я не могу говорить об этом.

– Ясно.

Он чешет голову, злобно запуская ногти в скальп, а потом сталкивает упаковку с противоядием со стола и наклоняется, чтобы поднять.

– Судовая компания и спасатели дали показания. Они знали, что пошло не так – носовой визор отделился от корабля, трап сдвинулся. Они говорили об ужасах той темной ночи. А мы могли рассказать только о том, что видели потом, когда опустились вниз, полагая, что понимаем, чего ожидать.

– А внизу было что-то, чего вы не ожидали?

– Не дави на меня! – кричит он, почесывая шею.

Я вздрагиваю. Прижимаюсь спиной к изогнутой стене камеры.

– Мне трудно спать, если я вспоминаю о том, что видел.

Он резко трясет головой, перхоть сыплется во все стороны, а потом Андре улыбается:

– Я люблю добрые истории, понимаешь? С хорошим концом.

Я притягиваю упаковку с противоядием ближе к себе:

– Что ты имеешь в виду?

Тридцать одна минута.

Мое дыхание ускоряется.

В сознание проникает настолько темная мысль, что я кривлюсь. Мне приходится оторвать заусенец, чтобы выгнать ее.

– Тихо, – бормочу я самой себе. Смотрю на упаковку в руках, а потом на глаз в иллюминаторе.

– Ты велишь мне молчать? – говорит Андре.

Двадцать девять минут.

Что-то не так. Даже по сравнению с тем, как было прежде.

– Пожалуйста, откройте люк, – прошу я.

– Двадцать восемь минут, – говорит Халвор.

Мои суставы и ткани буквально кипят.

Все покалывает.

Тяжесть в груди.

Долго ты так не продержишься.

Я смотрю глубоко ему в глаза.

Не доверяй ему.

Ты знаешь, что будет дальше.

Глава 79

Двадцать пять минут.

– Дельта-пи не дает мне спать, – говорит Андре. – Не риск утонуть, замерзнуть или оторваться от корабля. Дельта-пи.

– Водолазы, проверяем ваше состояние. Осталось двадцать три минуты в барокамере. Отбой.

Я хочу выйти.

В ушах шумит.

Помню, как когда-то объясняла Стиву, что такое дельта-пи. Я сказала ему, что это разница между давлением: вода передвигается из зоны с высоким давлением в зону с низким. Я пояснила, что для многих водолазов это самый главный страх.

– Индия, – говорит Андре устало, опустив плечи. Он замолкает, чтобы продуться.

– Середина девяностых. Русский водолаз по имени Олег, здоровяк, ростом под два метра – выше меня. Он был на глубине, стоял на решетке во время прокладки трубопровода. Настоящий зверюга, один из самых волосатых мужиков, с кем я когда-либо работал, с широченными плечами. Кто-то допустил ошибку в порядке проведения работ. Суперинтендант отлучился на пять минут. Человеческий фактор. Давление было огромным.

Его передергивает от воспоминания.

– Все произошло за считаные секунды, и я этого никогда не забуду. На решетке остался только шлем Олега. Сам по себе. Все остальное перемололо и втянуло сквозь металлическую решетку.

– Клубничный джем.

– Прояви хоть каплю уважения.

Не смей шевелиться, Андре.

– Ты сам так говорил.

Он встает.

Реванш в шахматы без доски.

Он пытается заставить меня делать то, чего ему хочется.

Глава 80

Дурно.

Кажется, меня сейчас стошнит.

– Мне плохо. Нужно в мокрую камеру.

– Ответ отрицательный, – говорит суперинтендант. – Люк заблокирован. Используй пакет. Отбой.

Голова как будто сейчас взорвется, но, если я скажу об этом вслух, нас снова опустят вниз, может быть, на самую глубину, может быть, метров на пятьдесят. Я этого не вынесу. Мне нужно выйти.

Двадцать две минуты.

– Водолазы, проверьте упаковки еще раз.

Мы проверяем все четыре комплекта лекарств, максимально не сближаясь друг с другом. Повторяем, что нужно будет делать, если у одного из нас проявятся симптомы отравления, но правда в том, что нам осталось продержаться двадцать минут, а потом нами смогут заняться медики и обученные люди снаружи. Лекарства вызывают доверие и наверняка работают, но я хочу, чтобы меня отвезли прямо в Абердинский королевский госпиталь, если случится самое страшное.

– Этот пузырек, – говорит Андре напряженным голосом.

Я непонимающе смотрю на него.

– Маленький. Проверь.

Я поднимаю склянку на желтоватый свет.

На стекле трещина.

С пузырьком что-то не то.

– Эта упаковка повреждена, – говорю я. Почти кричу. – Нам срочно нужна замена. Прием.

– Подтвердите: упаковка повреждена? Прием? – спрашивает техник системы жизнеобеспечения.

Андре смотрит на меня и открывает следующий комплект. Мне кажется, что все нормально. Он достает ампулы амилнитрита и изучает их. Перчатки, шприцы и иглы.

– В этой упаковке ампулы тоже повреждены.

Он швыряет упаковку на стол.

Это случилось из-за перепада давления в медшлюзе? Или кто-то специально постарался?

Глава 81

– Не доверяй никому и ничему, – говорит Андре. У него дрожат руки, взгляд мечется по камере. – Возможно, там везде цианид внутри.

Я смотрю на упаковки с противоядием, у меня потеют ладони. Андре оставался здесь, когда я была в мокрой камере. Он мог что-нибудь сделать, повернувшись спиной к камере наблюдения.

– Босс, – говорю я, – нам нужны четыре новых комплекта. От другого поставщика, если это возможно, и за их передачей должны следить с того момента, как заберут у курьера и положат в медшлюз. Это реально?

– Так точно, – отвечает суперинтендант. – Будет сделано. Отбой.

Осталось двадцать минут.

Мы смотрим друг на друга.

– Ничем не хочешь поделиться? – спрашиваю я.

– Что?

– Сейчас самое время.

Стрелка на манометре почти подобралась к значению уровня поверхности.

– Ничем, – говорит он, скрещивая руки.

– Ничем?

Он неловко ерзает на скамье и поправляет коробки на столе, чтобы те стояли ровно.

– Я уверена, что с лекарствами все нормально, – говорю я скорее для того, чтобы успокоить себя. Поверхностное дыхание никак не облегчает мое состояние. – У нас паранойя.

– Погибли четверо из шести водолазов, – гавкает Андре сквозь сжатые зубы. – У нас есть все причины для чертовой паранойи, не думаешь?

Он встает и кричит:

– Работаем сообща, ребята. Вы должны показать себя на все сто.

Пока Андре произносит эти слова, его трясет от гнева или от страха. На его длинной шее проступает краснота. Невозможность поспать и злость.

– Ты с ними заодно? – говорит он. – Почему ты нас снимала? Почему продолжаешь погружения?

У меня падает челюсть. Я не знаю, с чего начать.

– Меньше двадцати минут, – гремит голос Халвора. – Осталось совсем чуть-чуть. Отбой.

Я понимаю, что сдираю кусочки кожи с пальцев. Защитный механизм. Когда жизнь становится слишком тяжелой или мысли чересчур донимают, я начинаю обдирать заусенцы или тонкую кожу на костяшках. Когда проводишь в барокамере месяц или около того, кожа с верхнего слоя ладоней отслаивается и сходит хлопьями – мы это называем «рука водолаза». И обдирать ее становится гораздо проще и приятнее.

– Девятнадцать минут, – говорю я.

– Четверо человек мертвы, – говорит Андре, в его хриплом голосе звучит сожаление. – А мы сидим тут и ждем чертовых часов.

– Новые упаковки уже едут к вам с курьером, – говорит суперинтендант. – Мне сказали, будут через пять минут. Отбой.

Восемнадцать минут.

Андре начинает сипеть.

– С тобой все нормально, Джо? – спрашивает суперинтендант. – Джо?

– Выживу, – говорит Андре, утирая рот рукавом.

Может быть.

А может быть, и нет.

Мой правый указательный палец начинает дергаться.

– У моего друга должен был родиться ребенок, – говорит Андре.

– Что?

Андре продолжает, не глядя на меня:

– Началась буря, и капитан баржи скомандовал покинуть корабль. Водолазы через иллюминаторы наблюдали за тем, как команда оставляет судно. Потом баржа затонула. Когда они оказались на дне, все люки выбило и водолазы утонули, включая моего друга. Их нашли с прощальными письмами на груди.

Он подходит ко мне с распахнутыми глазами.

Я отстраняюсь:

– В чем дело?

– Я не написал чертово письмо. – Он выглядит как безумец, глаза горят. – Нужно это сделать. Черт. У тебя есть бумага и ручка?

– Осталось четырнадцать минут, Андре.

– За четырнадцать минут многое может случиться, Эллен, – говорит он, почти выплевывая мое имя. – А мне нужно кое-что сказать.

Глава 82

Осталось тринадцать минут.

Я надеваю свитер, потому что воздух в барокамере внезапно остыл к окончанию декомпрессии.

– Мне нужна бумага. – Он суетится, копошится, ищет. – Эллен? Бумага?

Я вырываю около десяти листков с обратной стороны дневника и передаю ему.

Двенадцать минут.

Мы неловко сидим друг напротив друга, так же как когда играли в шахматы, и пишем.

Я продолжаю поглядывать на люк, мечтая, что он распахнется, а потом кошусь на лист Андре.

Он пишет яростно, его рука мечется зигзагами. Он до безумия хочет выплеснуть все то, что накопилось. Я, напротив, не тороплюсь. Я пишу Стиву, так же как делала много раз прежде. Я пишу о том, что мы потеряли четверых товарищей, и о том, что я без сомнения понимаю – мои дни в баке сочтены, хочу я того или нет.

Андре переворачивает лист, смотрит на часы, потом на меня и продолжает писать. Я со своего места не могу расшифровать его почерк. Слов под углом не разобрать, и он мычит, пока пишет.

Я рассказываю Лизе и Генри, что играла в шахматы, пусть и не так хорошо, как их папа, и что журналист пытался пробраться на корабль, чтобы сфотографировать барокамеру.

Короткая передышка, чтобы понаблюдать за Андре. Он в другом мире. Поглощенный и увлеченный своим занятием так сильно, словно под столом тикающая бомба или шашка с запаленным фитилем и отсрочить конец не получится.

Убийца.

Он поднимает взгляд:

– Что?

Он помешался.

– Ничего.

– Ты что-то сказала? Что именно?

– Ничего!

Он стискивает зубы и продолжает строчить, периодически облизывая ручку, чтобы освежить чернила. Андре почти втыкает ее в бумагу.

Я пишу отдельные письма Халвору и девушке Майка, еще одно взрослой дочери Джамбо и такие же родителям Пакетика и жене Лео.

А потом я пишу записку Андре, который сидит напротив меня, но адресую ее Джо. Прикрываю текст от его глаз, на тот случай, если он посмотрит в мою сторону.

Все письма похожи по тону.

Все они начинаются с одних и тех же слов.

Мне жаль.

Глава 83

Я складываю письма и кладу на столе перед собой.

Андре заканчивает свое, подписывает росчерком внизу листа и немедленно начинает писать новое.

Я слежу за ним, стараясь не издавать ни звука. Ему нужны тишина и покой, чтобы излить мысли на бумаге. Это меньшее, что я могу сделать.

– Пять минут, – говорит техник системы жизнеобеспечения.

Андре убирает ручку и тяжело дышит, складывая листки. Он выглядит так, словно успел закончить контрольную как раз к звонку. Он написал в три раза больше меня. Скорее всего, потому что я уже примирилась с большинством своих демонов.

А он со своими еще борется.

– Нужно закрепить их на груди, – говорит Андре скрипучим голосом.

– Что?

– Тогда, что бы ни произошло, они будут знать, кто и что написал. У них останутся наши письма.

– Осталось пять минут. Четыре с половиной. Мы в порту. Мы не утонем.

– Я не собираюсь рисковать.

Он оборачивает свой торс скотчем снова и снова, чтобы закрепить письма спереди на футболке.

Я делаю то же самое. Сначала склеиваю их вместе в плотную пачку. Потом прижимаю к торсу, как раз под ребрами, и оборачиваюсь скотчем снова и снова. Это традиция, и мы ее соблюдаем.

– Предупрежу о том, что будет, когда люк откроется, – говорит суперинтендант. – Думаю, вы понимаете, что процесс будет отличаться от привычного. Вам не нужно убирать барокамеру или выносить мусор. Не сегодня.

– Выпустите нас, босс, – говорит Андре, вытягиваясь, чтобы закрепить скотч. – Откройте сейчас же.

– Так точно, очень скоро откроем. Когда это случится, вас разделят и сразу же проведут медосмотр. Медики хотят убедиться, что с вами все нормально, полиция будет наблюдать. Каждый на корабле готов действовать. За вами обоими присмотрят. Мы просим вас не забирать из барокамеры ничего, кроме надетой на вас одежды. Пожалуйста, не выносите свои несессеры или личные вещи.

– Можно мне забрать снимки? – говорю я.

Долгая пауза.

– Мне сказали, что ты должна оставить их на прежнем месте. Магниты тоже. Просто выходи в одежде и сандалиях. Это все.

Я все равно их заберу.

Не оставлю здесь.

Андре трудно дышать. Он жестом просит дать ему воды.

Я делаю это, а потом аккуратно кладу снимки в карман.

– Когда вы пройдете медосмотр, старший детектив-инспектор Макдуфф и его коллеги отвезут вас на беседу в полицию Грампиана. Он расскажет все в подробностях, когда вы выйдете на свежий воздух. Отбой.

– Две минуты, – говорит Андре, и рука, которой он указывает на часы, дрожит. Манометр показывает давление, равное тому, что снаружи. Мы ждем шипения, которое сопровождает открытие люка.

Андре, заикаясь, произносит:

– Я не знаю, что на той стороне.

Это мне знакомо. Экспедиционное бешенство наоборот. Странно, но иногда выйти наружу очень сложно.

– Все хорошо, Джо. Я с тобой.

Глава 84

Нам нужно будет переступить через тело Джамбо, чтобы поднять койки и добраться до люка наружу.

Громкое шипение.

Бурная деятельность снаружи. Шаги. Разговоры. Кажется, я слышу сирены.

Последние мгновения.

Андре подходит к телу Джамбо.

– Осталась примерно одна минута, ребята. Подготовьтесь. Отбой.

Шипение нарастает.

Иллюминаторы темнеют.

Одного из нас на выходе арестуют? От нас что-то скрыли?

– Мы должны вынести его наружу, – говорит Андре, глядя на накрытый труп. – Это наш долг.

– Ответ отрицательный, Джо. Полиция просит оставить тело в том же положении, насколько это возможно. Подтверди.

– Так точно, – бормочет Андре.

– Еще чуть-чуть, – шепчу я.

– Зал вылета, – говорит Андре немного невнятно. – Заканчивается посадка.

Он всегда так говорит, когда люк должен вот-вот распахнуться.

Звук шипения меняет тон.

Словно становится глубже.

– Не подпускайте к нам журналистов, – говорит Андре.

Никто не отвечает.

Вибрация.

Пульс стучит в ушах. Колет и царапает. Челюсть начинает болеть, и я чувствую жуткую боль в глазах.

Люк открывается.

Глава 85

Я переступаю через Джамбо и помогаю поднять койку. Первая в очереди. Снаружи нас ждет десяток человек. Я вижу Гонсалес. С ней еще трое медиков, с тонометрами и другими приборами наготове. Она выглядит напряженной. Тревожной.

Я хватаюсь за поручень над люком и выскальзываю.

– Ты в норме? – спрашивает Халвор, у него удивленное или непонимающее выражение лица.

Я киваю:

– Теперь да.

Мой голос начинает становиться нормальным.

Настроение на палубе меняется. Люди торопятся к люку, толкают меня в сторону, и я оборачиваюсь, чтобы увидеть, как Андре оседает. Он медленно опускается на пол внутри барокамеры, наполовину на тело Джамбо.

– Медики! – кричит Халвор.

Суперинтендант продолжает тянуть меня прочь, но я пытаюсь вернуться.

– Ему нужно лекарство.

Меня держат.

– Противоядие!

Андре выносят наружу и кладут на ребристый металлический пол палубы. Кислород. Звон разбитого стекла. Амилнитрит под нос. Парамедики в униформе, дефибриллятор наготове.

– Эллен Брук, – говорит женщина за моей спиной, и мне на руки надевают наручники. – Вы задержаны в соответствии с разделом четырнадцатым уголовно-процессуального кодекса Шотландии 1995 года, поскольку подозреваетесь в совершении преступления, наказуемого тюремным заключением... А именно, в убийстве.

Глава 86

Я вытягиваюсь, чтобы видеть Андре.

– Больше амилнитрита. Дайте ему кислород.

У меня слабый голос.

Полицейский тянет меня за запястья и отталкивает.

– Что вы делаете? Мы должны его спасти.

Отвращение на лице суперинтенданта, техника системы жизнеобеспечения, старшего детектива-инспектора Макдуффа.

Вспышки и пронзительный вой сирен – я впервые почти за неделю выхожу на естественный свет.

Над головой парит вертолет.

Теперь мой голос звучит нормально: воздух заменил гелий. Я щурюсь, когда меня уводят.

– Вы делаете мне больно.

Палубный кран стоит неподвижно. Оператора нет. Тросы лебедки и оборудование аккуратно убраны, и на причале установлены экраны, чтобы оградить меня от репортеров, но этого недостаточно. У фотографов длинные объективы, и я вижу их камеры, пока иду к трапу. Запястья горят, а сухожилия в предплечьях, кажется, вот-вот треснут. Почему они считают, что я виновата в случившемся? Полицейский ненавидит меня, я это чувствую по тому, как он тянет мою руку и толкает.

– Почему вы меня уводите?

Он не отвечает.

Женщина в гражданском идет перед нами и держит куртку, чтобы оградить меня от выжидающих журналистов. Я слышу, как по другую сторону барьера кричат люди. Что им рассказывали в последние пару дней? Что тут происходило, пока мы ничего не знали? Женщины скандируют лозунги против судоходной компании, правительства, меня и Андре. Что им известно? Как давно они в курсе?

Об Андре они пока не знают.

Начинается дождь.

Свежий, чистый дождь на моих веках и щеках.

Я наклоняю голову, чтобы почувствовать каплю чего-то настоящего, незапечатанного и естественного, чего-то безопасного и надежного. Полицейский тащит меня к трапу.

Я спотыкаюсь.

Мы спускаемся вместе, он за моей спиной, под очень крутым углом.

Я оборачиваюсь:

– Что с ним? Он выжил?

Полицейский не отвечает.

Капли дождя стекают с кончика моего носа.

Я ступаю на гранитную набережную, первый кусочек суши за много дней. На ней стоит фургон с открытой дверью, готовый принять меня.

Нет.

Только не еще одно закрытое помещение под замком.

Я волочу ноги и напрягаюсь.

– Что произошло внутри, Эллен? – кричит репортер. – Где Джо Аткинс? Что ты с ним сделала?

Полицейский кладет широкую плоскую ладонь мне на затылок и толкает в фургон, убедившись, чтобы я не ударилась лбом.

Вспышки камеры разрезают след от капель дождя, стекающих по окну.

Дверь закрывается.

Четыре недели спустя

Мне нравится сидеть здесь в тишине, размышлять и вспоминать. Особенно по утрам.

Одно замкнутое пространство сменилось другим.

Без свежего воздуха.

В тесноте.

В школе много народу.

Мне нравится наблюдать за суетой, когда подростки выходят из автобусов, а дети помладше ерзают, пытаясь избежать полных любви поцелуев своих мам. Я улыбаюсь, сидя в безопасности машины. Генри обычно говорил мне, что, если мне так хочется, я могу поцеловать его дома, но не у школы. Против быстрых объятий он не возражал. Лиза никогда не была против, несмотря на то что в ее возрасте хотелось пойти в торговый центр с друзьями и побыть независимой. За все эти годы я, наверное, тысячу раз высаживала их на этом тротуаре. А потом, работая на шельфе, я представляла, как мои дети прорываются сквозь металлические ворота вместе с друзьями, тяжелые рюкзаки оттягивают плечи, а юбки и рубашки с большим трудом согласуются со школьным дресс-кодом. И я говорю им обоим, иногда с самого морского дна, что люблю их.

Гудок фургона вырывает из грез, и я замечаю, что кто-то пялится на меня с другой стороны дороги, а потом показывает пальцем. Так что я смотрю в зеркало заднего вида и уезжаю. Это точно не журналисты – те от меня отстали. Наверное, глядели вообще не на меня, а просто в мою сторону. Или узнали меня с тех времен, когда я приезжала сюда постоянно, в хорошие годы, а потом увидели мое фото в новостях и не могут понять, зачем я опять притащилась сюда, если у меня больше нет детей.

У меня есть дети.

У меня всегда будут дети.

Вернувшись домой, я задаюсь вопросом, как вообще добралась сюда. На автопилоте, как я иногда функционирую под водой. Человеческий мозг – любопытный орган: таинственный, мощный, необъяснимый. Он темный и глубокий, как любой океан, и единственным инструментом для его анализа является он сам. Какой-то конфликт интересов. Мозг может ополчиться на тебя без предупреждения. И каждый из нас переживал такие дни, проезжая бессчетное число светофоров, объезжая перекрестки с круговым движением, даже не осознавая, что именно делает.

Разум берет верх.

Сбой.

У лавровой изгороди висит табличка агента по недвижимости. «Продается. Просмотр по предварительной записи». Я ясно дала понять, что никого не хочу водить по дому сама, но согласилась поддерживать в нем порядок. Мне ответили, что все нормально, мои обстоятельства понятны и мне пойдут навстречу, чтобы сделать процесс продажи максимально удобным.

Мои обстоятельства непонятны.

Никому.

Включая меня.

Лесной голубь нежно воркует с аккуратно подстриженного соседского остролиста.

Я спускаюсь к пруду в конце сада, и там меня уже ждут. Красивая заботливая мама-утка и двое ее утят. Их перья блестят и колышутся на прохладном ветерке. Малыши так сильно выросли с тех пор, как я вернулась домой.

Над головой пролетает самолет, и мама-утка хлопочет над своим потомством.

Я оставляю их.

Боль глубоко внутри меня. Пустота, нужда.

Улыбаюсь про себя, вспоминая реакцию агента по недвижимости, когда я сказала ему, что дом будет абсолютно чист. Я никогда не убиралась столько, сколько за последний месяц. Леди Макбет умывает руки: я тру и вытираю их так, словно до сих пор не вышла из барокамеры. Я заказываю еду навынос, потому что мне нравится есть из алюминиевых контейнеров, а моя входная дверь – это импровизированный медшлюз. Когда я по утрам ставлю чайник, чтобы заварить себе чай – используя воду из закупоренных бутылок, – я вслух прошу у себя «чайник кипятка».

Я не сумасшедшая, просто учусь справляться. Чем-то похоже, но совсем не одно и то же. Мешки для мусора у меня прозрачные, и я опускаю их в баки на улице в тот же миг, как только в них оказывается даже самый крошечный грязный предмет, потому что стремлюсь избежать малейшего шанса подхватить инфекцию на глубине.

Оставь все как было.

Халвор отказывается обсуждать со мной следующую работу. Никто в отрасли этого не одобрит. Я связывалась с ним десять или двадцать раз, чтобы обсудить возможность заключения разных контрактов, и он снова и снова говорит мне, что еще слишком рано. Знаю, что это так, но мне нужен какой-то график, какой-то план, какая-то надежда на то, что я смогу погружаться в будущем, – или мне придется искать другую сферу.

Халвор и его коллеги перенаправили меня к психотерапевту.

И попросили больше с ними не связываться.

В полиции говорят, что, возможно, пригласят меня на еще один допрос. Не знаю, зачем. Я рассказала все, что знаю. Макдуфф потребовал, чтобы я сообщила ему, если уеду из Йоркшира.

Андре все еще в больнице. Мне не разрешают его навещать. Он в стабильном состоянии, поправляется, оставаясь под арестом в особой палате. Я представляю себе, что его наручниками приковали к кровати. Он чувствует себя хорошо в замкнутых пространствах. В колоколе, когда у нас возникла неожиданная проблема с клапаном, он действовал спокойно и сообразительно. Инженеры провели расследование и пришли к выводу, что к этому происшествию он не имел отношения. Он выжил и выкарабкается, но я никогда не пойму, что заставило его сотворить все то, что он сделал.

Андре утверждает, что не совершил ничего плохого. Иногда это утверждение приводит меня в ярость. Иногда я его понимаю. Даже соглашаюсь с ним. Андре заявляет, что понятия не имеет, почему полиция обнаружила капсулы с цианидом, спрятанные внутри полой черепаховой оправы его очков для чтения. Оказалось, что на заднем плане записи, на которой я объясняю, как нужно продуваться, Андре сидит на своей койке и возится с очками. Возможно, это важная улика, а может быть, это ничего не значит. Полиция полагает, что Андре отравил Пакетика, Лео и Майка во сне, но с нападением на Гэри все иначе.

Рабочая гипотеза – Джамбо стало плохо от истощения, а потом, когда, как мы полагали, Андре пытался ему помочь, на самом деле он его отравил. Положил крошечную таблетку, целую или растолченную, Джамбо в рот. Когда газетчики стали копаться в личной жизни Андре – развод, свидетельства об угрозах, неадекватные текстовые сообщения, показания одной из его взрослых дочерей, которая с ним не общается, огромный долг некоторым весьма агрессивным ростовщикам, – стал вырисовываться образ человека, которому нечего терять. Водолаз, чья карьера скоро закончится, обозленный на весь мир, особенно на своих коллег вроде Майка и Джамбо, которых ждало будущее.

Я все еще не понимаю, во что верить.

Мой адвокат уже сомневается в том, что полиция действовала правильно и согласно процедуре, арестовав меня и отпустив. В дни декомпрессии мы были под пристальным вниманием прессы. Адвокат полагает, что на полицейских сильно давили, толкая на решительные действия.

Андре помог мне. Он всем нам помогал. В целом мы были сплоченной командой – достойными ребятами. Он много раз говорил, что предпочитает нырять со мной. Не знаю, связано ли это с моим полом, характером, навыками или тем, насколько он мне доверял. Возможно, именно поэтому Андре пощадил меня. Об этом говорят, как о худшем происшествии в водолазной сфере за последние годы, но не из-за количества погибших, а потому что это было преднамеренное убийство.

Власти, возможно, придут к другому выводу, но я полагаю, что частично произошедшее могло быть следствием «пузырькового мозга» – малоизвестного и плохо изученного состояния. Оно подействовало на психику и нервную систему Андре из-за десятилетий, проведенных под давлением, на насыщении и в декомпрессии, из-за того, как он справлялся – или нет – со своими травмами. Не так давно водолазы, вышедшие на пенсию, Джордж Сейтон и Самуэль Флинс, два хорошо известных и очень любимых в нашем сообществе человека, выступили с заявлениями о том, что ранее в этом году, во время попойки в Инвернессе, Андре угрожал кому-то и говорил нечто непонятное о мести, колдовстве, зле и упущенных возможностях. В то время они решили, что дело в количестве выпитого, и не придали его поведению большого значения.

А потом они увидели новости.

Оказалось, что дядя Андре как раз в возрасте своего племянника спился и умер. Он был по уши в долгах и спасался от преследователей. И дедушка Андре по отцу, бродячий актер, игравший в спектаклях по Шекспиру, задушил свою вторую жену, а потом повесился на дереве.

Он тоже был ровесником Андре, когда покончил с собой.

Я открываю новую запечатанную пачку антибактериальных салфеток и вытираю гранитную столешницу кухонного островка.

Также сообщили, что полиция обнаружила в мусорном баке у дома Андре инструменты и несколько сломанных пар аналогичных очков для чтения с полыми оправами. Пресса переполнена спекуляциями, но на сегодняшний день официального подтверждения нет.

С церковной группой не сложилось. Я пошла туда, как обычно, чтобы поделиться, поговорить о скорби и о потере, в восемь сорок вечера, но на меня там посмотрели странно. Я бы даже сказала, с подозрением. Возможно, из-за слухов в интернете, постов в блогах и разных теорий. Члены группы не спросили меня о барокамере напрямую, но я видела, как некоторым из них отчаянно этого хотелось. Они не верили тем фактам, которые уже обнародовали.

И теперь я понимаю, что никогда туда не вернусь.

Проверь улицу.

Я смотрю в кухонное окно в поисках людей, рыщущих за пределами дома. Все чисто. Хуже всех был журналист одной из общенациональных газет. Он убедил меня открыть дверь под выдуманным предлогом, а потом заговорил о том, что я еще очень долго, возможно, никогда, не получу работу на насыщении и он может облегчить мое финансовое бремя – раз уж мне, к сожалению, приходится продавать семейный дом – приличной суммой за эксклюзив.

Я велела ему больше никогда не возвращаться.

Халвор и все остальные никак не могут понять, что если я однажды не вернусь на работу, то свихнусь окончательно. Мне нужно на дно, чтобы снова спать. Джамбо и Майк это понимали. Они пережили то же самое в армии. Есть определенная роскошь в том, чтобы работать каждый день и никогда не переживать из-за готовки, уборки, ревнивых партнеров, домашних дел, полиции, неоплаченных счетов, соседских ссор или чего угодно более сложного, вроде невыносимого горя или вины. Работай, ешь, спи. Мне нужен этот режим, чтобы держаться и чтобы мои мысли оставались именно мыслями. Возможно, я адаптировалась и изменилась таким образом, что нормально спать теперь могу только под сильнейшим давлением. Мне нужно ощущать его – со всех сторон, словно утяжеленное одеяло, – чтобы мой расщепленный рассудок успокоился.

Я провела бессчетное число часов на допросах. В полиции, страдая от воспоминаний о кратком пребывании в оклахомской окружной тюрьме, а потом в инспекции по безопасности и, наконец, на встречах с представителями компании. Мы просматривали записи, включая те, что были на моей камере. Мне сказали, что теперь другие ребята на насыщении, те, кто работает далеко, в Бразилии и Малайзии, просят, чтобы перед погружением барокамеру обыскивали со служебными собаками и заодно оснащали ее антидотными комплектами и камерами наблюдения с большим охватом. Кто-то даже хочет, чтобы койки тоже попадали в объектив.

Я рада, что у случившегося есть хоть какие-то хорошие последствия.

Какой-то прогресс.

Не буду лгать, мысли приходят и уходят. Я развешивала постиранное белье на веревке в саду и вдруг резко вспомнила, как два года назад купила шесть таблеток цианида, вернувшись с погружения после смерти моих родных. Это были мои самые темные, самые тяжелые дни. «Вспомнила» – неверное слово. Это навязчивое и очевидно ложное воспоминание. Не знаю, покупала ли я их для пьяного водителя, его родных или себя.

Потом несколько дней все было нормально – и вдруг в мыслях возникла картинка: я вожусь с парой очков той же марки и модели, какие носил Андре, используя инструменты Стива для ремонта часов, выпиливая в них полости и ломая четыре штуки подряд, прежде чем взяться за новые. Этого, конечно, никогда не было. В латексных перчатках и маске я осторожно помещала таблетки в полости. По три с каждой стороны. Пузырьковый мозг.

«Слишком долго ты просидела в баке, – сказал бы Халвор. – Пора подниматься в мир».

Когда я встретилась с женой Спока, чтобы выпить кофе в сетевом отеле неподалеку от Лидса, меня вдруг посетила идея подсыпать ей что-нибудь в чашку. Конечно, я сразу же ее прогнала. Слишком большой стресс. Она была абсолютно измотана, бедная женщина, и злилась на Андре за то, что он отнял у нее любимого человека. Я отлично знаю, что она чувствует. Когда у тебя вот так резко забирают партнера, жизнь меняется в мгновение ока. Мне, слава богу, больше не снится тело на пляже. Хоть какое-то облегчение. Я больше не вижу того, как мои руки копают землю и находят бледный раздувшийся труп – только для того, чтобы понять, что он принадлежит мне самой. Но прошлой ночью, пока я пыталась заснуть, мне вдруг привиделось, что я подсыпала что-то в воду Андре перед тем, как выйти из барокамеры. Я надеюсь, что, когда перееду, эти мысли меня покинут. Мне срочно нужно отсюда уехать.

Телефон издает сигнал.

Сообщение от Джилли.

Может, на самом деле Халвор и прав. Может, мне пора сменить карьерный вектор?

Да, пора.

У меня полно дел.

Андре сам так поступил, и мы, возможно, никогда не поймем, как и почему, сколько бы расследований ни проводилось. Возможно, пришло время услышать совет Халвора и уйти с насыщения. Начать наблюдать за водолазами вместо того, чтобы быть одной из них. Я думаю, что, наверное, готова к этому. Следить за ними двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю – в барокамере, в колоколе, в воде. Управлять камерами и микрофонами, давать им команды. Обосноваться в пункте управления и отслеживать любое действие и перемены давления.

Заботиться о водолазах – чтобы ничего подобного больше никогда не произошло.

Мое письмо Стиву

Письма Андре

(написаны в трех экземплярах)

«Дип Топаз»

Список членов экипажа

Марк Бейтман – Старший помощник капитана

Виктория Робак – Моторист

Кэролин Скуман – Кок

Марк Вент – Судовой архитектор

Стивен Элрик – Второй помощник капитана

Марк Хэтфилд – Моторист

Мелисса Кокс – Матрос первого класса

Лейтон Кернс – Судовой архитектор

Эмма Килнер – Второй помощник капитана

Пенни Картер-Фрэнсис – Моторист

Порция Жасмин Бирд – Матрос первого класса

Натали Джексон – Судовой архитектор

Марк Уайлз – Второй помощник капитана

Мэттью Крейг – Моторист

Трейси Харриман – Матрос первого класса

Элисон Бланделл – Судовой архитектор

Рэйчел Маккрейт – Третий помощник капитана

Кристин Мэпп – Моторист

Эдвард Дебаес – Матрос первого класса

Дэррил Баллантайн-Уоттс – Инженер-конструктор сосудов под давлением

Уилл Карпентер – Третий помощник капитана

Керидуэн Экклс – Масленщик

Никола Тилли – Матрос первого класса

Шарлотт Макфолл – Инженер-конструктор сосудов под давлением

Бенджамин Клут – Третий помощник капитана

Дафни Михайлиду – Масленщик

Глен Пирс – Матрос первого класса

Роксанн Батчер – Инженер-конструктор сосудов под давлением

Клэр Хилл – Главный инженер-механик

Никола Манро – Масленщик

Адам Росс Паттерсон – Оператор судна

Анита Хакл – Инженер-конструктор сосудов под давлением

Лора Джейн Брид – Второй механик

Нэт Баварчи-Грант – Масленщик

Меган Бейли – Оператор судна

Кирсти Сиббли – Инспектор по сосудам под давлением

Борис Смит – Второй механик

Келли Бимиш – Масленщик

Нур аль-Коки – Оператор судна

Шармейн Азам – Инспектор по сосудам под давлением

Карен Уэнборн – Третий механик

Зои Билверстоун – Масленщик

Сью Мэнли – Оператор судна

Кэтрин Реншоу – Инспектор по сосудам под давлением

Сара Смилли – Третий механик

Рич Джепсон – Морской биолог

Хелен Сэвигар – Оператор судна

Лекс Брукман – Инспектор по сосудам под давлением

Стю Камминс – Третий механик

Сара Уолфорд – Морской биолог

Питер Флеминг – Менеджер по операциям

Жаклин Колдер – Техник по обслуживанию

Крис Стэмфорд – Судовой инженер-механик

Кестрел Кэрролл – Морской биолог

Нил Тейбор – Специалист отдела операций

Сэм Спенсер – Техник по обслуживанию

Бри Дэвис – Судовой инженер-механик

Сол Лоредо – Морской биолог

Кевин Андерсон – Специалист отдела операций

Элисон Бланделл – Техник по обслуживанию

Люк Зволф – Боцман

Мария Слусарчук – Морской биолог

Сьюзи Грант – Технический суперинтендант

Дженнифер Эдвардс – Техник по обслуживанию

Кристин Тейлор – Боцман

Кэтрин Боултон – Техник-судомеханик

Пирс Глен – Технический суперинтендант

Бен Эсквит – Техник по обслуживанию

Антонелла Грамола Сандс – Боцман

Гарри Дикс – Техник-судомеханик

Наоми де Стюрлер – Технический суперинтендант

Лора Коху – Инспектор (по инженерной части)

Кристин Тейлор – Боцман

Лиза Стивенс – Техник-судомеханик

Дженнифер Кристал Мэнсон – Технический суперинтендант

Лиэнн Миллиган – Инспектор (по инженерной части)

Лорен Рей – Матрос

Салли Милтон – Техник-судомеханик

Анжела Питман – Заместитель менеджера судна

Натали Фриман – Инспектор (по инженерной части)

Мелани Бэрстоу – Матрос

Элисон Рив – Техник-судомеханик

Стеф Госсип – Заместитель менеджера судна

Дженнифер Рэй – Инспектор (по инженерной части)

Келли Уиггинс – Матрос

Энджи Плант – Шеф-повар

Рошин Макманус – Заместитель менеджера судна

Кевин Андерсон – Инспектор (по инженерной части)

Джуд Райт – Матрос

Элис Каммингс – Кок

Джульетт Рин – Заместитель менеджера судна

Мэнди Соханпал – Консультант по морской среде

Мария Амарал – Матрос

Джоди Маскрейв – Кок

Анастасия Булис – Аналитик по эффективности судна

Барри Джексон – Консультант по морской среде

Шерил Друри – Матрос

Бреда Гай – Кок

Хлоя Браун – Аналитик по эффективности судна

Стэйси Уолден – Консультант по морской среде

Линдси Кросс – Матрос

Шэррон Фаррелл – Консультант по морской среде

Капитан благодарит всех вас за службу.

Благодарности

Моему литературному агенту Кейт Берк и команде «Блэйк Фридманн» (Изобель, Джулиану, Конраду, Анне, Джульетте, Сайан, Лиззи, Джеймсу, Сьюзи, Николь, Дейзи и другим) – спасибо.

Моему редактору Джо Дикинсон и команде «Ходдер» (Элис, Аленне, Сорче, Кейт, Дженни, Нику, Саре, Кэтрин, Ричарду, Шинейд, Доминику и другим) – спасибо.

Всем моим международным издателям, редакторам, переводчикам – спасибо.

Всем книготорговцам, блогерам, библиотекарям, рецензентам и коллегам-авторам – спасибо. Читатели получают огромную пользу от ваших рекомендаций и энтузиазма.

Я один из них. Отдельное спасибо каждому читателю, который потратил время на то, чтобы оставить отзыв где-нибудь в интернете. Ваши оценки помогают другим находить книги. Спасибо.

Моей семье и особенно моим родителям – снова благодарю вас за то, что в детстве позволяли мне часами играть в одиночестве. Спасибо, что водили в библиотеку за книгами. Спасибо, что разрешили мне построить (столько) «домиков», в которых я мог читать, рисовать и мечтать. Спасибо, что (почти) не мешали мне самому выбирать книги для чтения. Спасибо, что (часто) давали мне заскучать. Это был удивительный дар, который нынче редко встретишь.

Моим друзьям – спасибо за непрекращающуюся поддержку (и терпение, и любовь).

Библиотекарям – и снова спасибо. Без библиотек я не стал бы писателем. Вы помогли мне найти мое место в жизни.

Храбрым водолазам, работающим на насыщении и продолжающим это делать, – спасибо. Я бы не смог делать то, на что способны вы. Я восхищаюсь вами.

Отдельное спасибо моему умершему дедушке за то, что преподал мне столько ценных уроков. Он учил меня относиться ко всем одинаково и с уважением. Не судить ни о ком заранее слишком строго. Прислушиваться к советам, даже если я не собираюсь им следовать. Получать удовольствие от чего-то простого и недорогого. Защищать природу и ценить ее. Страстно читать. Никогда не осуждать и не смотреть ни на кого свысока. Быть добрым. Самому выращивать себе еду, даже если речь только о зелени на подоконнике. Поддерживать жизнь в любопытном внутреннем ребенке.

Всем стеснительным и неловким в общении детям – я вас вижу. Я был таким же. Станет легче, честное слово. Вы это преодолеете.

Моим жене и сыну – спасибо. Я люблю вас. Вовеки.