Name: Лелея Хуа Чжи. Том 1
Author: Кун Лю
ISBN: 978-5-04-251551-4

Кун Лю
Лелея Хуа Чжи
Том 1

По роману снята дорама “История Хуа Чжи” и создана манхва “Моя прекрасная Хва Джи”

Для поклонников дорамы “Список архива Ланъя” и романа “Сон в красном тереме”

Хуа Чжи – попаданка из нашего мира, оказавшаяся в теле юной девушки. Когда род Хуа объявляют в немилости, мужчин отправляют в ссылку, а в доме остаются лишь женщины и дети, Хуа Чжи приходится выйти из тени и взять всё на себя.

Она разрывает помолвку с влиятельной семьёй Шэнь, чтобы не бросить близких, собирает последние ресурсы, удерживает дом от распада и решается на рискованную поездку вслед за ссыльными на север. Дорога, холод и чужие интриги превращают её план спасения в борьбу на выживание – где любая ошибка может стоить семье будущего.

Глоссарий

Семья Хуа

Хуа Чжи (花芷) – старшая барышня семьи Хуа, перерождение девушки из другого времени.

Хуа Болинь (花柏林) – младший брат Хуа Чжи, который очень привязан к своей сестрице.

Хуа Ичжэн (花屹正) – дедушка Хуа Чжи, глава семьи. При дворе императора занимал должность второго ранга, но за неосторожные речи был разжалован и отправлен в ссылку вместе с остальными мужчинами своего рода.

Госпожа Цинь (秦氏) – она же Цинь Ваньнян, бабушка Хуа Чжи по отцу, почтенная госпожа Хуа.

Хуа Пинъюй (花平宇) – отец Хуа Чжи, старший сын господина Хуа Ичжэна.

Госпожа Чжу (朱氏) – она же Чжу Сюся, главная госпожа, супруга Хуа Пинъюя, мать Хуа Чжи.

Хуа Пинъян (花平阳) – четвертый сын господина Хуа Ичжэна, наиболее умный и находчивый среди своих братьев, пользуется доверием со стороны своей племянницы Хуа Чжи.

Хуа Пинъянь (花平彦) – второй сын почтенной госпожи Хуа, третий дядюшка Хуа Чжи.

Хуа Боцзюнь (花柏君) – старший сын четвертого дядюшки.

Госпожа Ци (齐氏) – вторая невестка дома Хуа.

Госпожа Ся (夏氏) – третья невестка дома Хуа.

Госпожа У (吴氏) – четвертая невестка дома Хуа; в довольно хороших отношениях с Хуа Чжи.

Хуа Синь (花辛) – младшая сестра Хуа Чжи, вторая дочь из младшего поколения семьи Хуа, ребенок из второй ветви.

Хуа Лин (花灵) – младшая сестра Хуа Чжи, третья дочь из младшего поколения семьи Хуа.

Хуа Боли (花柏礼) – сводный брат Хуа Чжи, ребенок наложницы.

Хуа Босян (花柏祥) – сводный брат Хуа Чжи, ребенок наложницы.

Хуа Жун (花蓉) – сводная сестра Хуа Чжи, дочь наложницы.

Наложница Хэ (贺姨娘) – младшая супруга Хуа Пинъюя.

Наложница Цинь (秦姨娘) – младшая супруга Хуа Пинъюя, дальняя племянница бабушки Хуа.

Хуа Боюй (花柏瑜) – двоюродный младший брат Хуа Чжи.

Хуа Цзиньянь (花槿岩) – родоначальник семейства Хуа.

Слуги семьи Хуа

Инчунь (迎春) – одна из личных служанок Хуа Чжи.

Баося (抱夏) – одна из личных служанок Хуа Чжи.

Няньцю (念秋) – одна из личных служанок Хуа Чжи.

Фудун (拂冬) – одна из личных служанок Хуа Чжи, самая младшая из четырех девушек; обладает талантами в кулинарном искусстве.

Нянечка Су (苏嬷嬷) – служанка, помогающая почтенной госпоже, бабушке Хуа Чжи, ее приближенная.

Нянечка Чэнь (陈嬷嬷) – служанка, работающая во дворе почтенной госпожи, бабушки Хуа Чжи.

Нянечка Линь (林嬷嬷) – служанка, работающая во дворе главной госпожи, матери Хуа Чжи; ее приближенная.

Лю Цуй (柳翠) – служанка во дворе матушки Хуа Чжи, по своему статусу идет после нянечки Линь.

Сюй Дунцзинь (徐东进) – управляющий Сюй, заведует главным поместьем семьи Хуа.

Сюй Цзе (徐杰) – старший сын Сюй Дунцзиня.

Сюй Ин (徐英) – второй сын Сюй Дунцзиня.

Чуньсян (春香) – служанка из дома бабушки.

Нянечка Сун (宋嬷嬷) – служанка во дворе четвертой невестки У.

Цзо Фэй (左飞) – один из доверенных слуг, которых Хуа Чжи привлекла к претворению своих планов в жизнь.

Лю Сян (刘香) – служанка второго ранга во дворе Хуа Чжи.

Лю Хуай (刘槐) – мальчик-прислужник Хуа Болиня, братик Лю Сян.

Лю Юэмин (刘月明) – один из доверенных слуг, которых Хуа Чжи привлекла к претворению своих планов в жизнь.

Лю Цзян (刘江) – крестьянин-дяньху, работавший в загородном поместье семьи Хуа.

Лю Цзюань (刘娟) – сестра Лю Цзяна; преисполненная благодарности к Хуа Чжи, решила стать ее служанкой и ныне работает подле Фудун.

Старушка Лю (刘婆子) – повитуха, принимавшая роды у четвертой тетушки Хуа Чжи.

Лю Ци (刘齐) – прежде слуга дедушки Хуа Чжи, ныне управляющий мастерской в загородном поместье.

Чэнь Цзинь (陈进) – ранее управляющий делами загородного поместья, был человеком почтенной госпожи Хуа.

Чэнь Чун (陈冲) – сын Чэнь Цзиня.

У Да (吴大) – один из доверенных слуг Хуа Чжи, занимающихся сторонними поручениями, ныне работает в мастерской в загородном поместье.

Чэнь Лян (陈良) – управляющий заведениями в переулке Люйтай.

Дунцзы (冬子) – слуга, отправившийся сопровождать Хуа Чжи во время ее поездки в северные земли к родным.

Сяо Шань (萧山) – слуга из дома Хуа, отправившийся сопровождать в ссылке господина Хуа Пинъюя.

Семья Шэнь

Шэнь Чжуй (沈追) – почтенный господин семьи Шэнь.

Почтенная госпожа Шэнь (沈老夫人) – супруга Шэнь Чжуя.

Шэнь Ци (沈淇) – старший сын семьи Шэнь, бывший жених Хуа Чжи.

Семья Чжу

Чжу Бовэнь (朱博文) – дедушка Хуа Чжи по материнской линии.

Почтенная госпожа Чжу (朱老夫人) – бабушка Хуа Чжи по материнской линии.

Чжу Хаодун (朱浩东) – второй сын Чжу Бовэня и почтенной госпожи Чжу.

Госпожа Жэнь (任氏) – старшая невестка, супруга первого сына.

Семья Сун

Сун Чжэнцзу (宋正祖) – главный господин, муж Хуа Цзинь.

Хуа Цзинь (花槿) – старшая тетушка Хуа Чжи по отцу.

Сун Чэнхао (宋成昊) – старший сын Хуа Цзинь.

Семья Ян

Ян Чжэн (杨正) – почтенный господин Ян, чиновник четвертого ранга.

Ян Ци (杨奇) – старший сын Ян Чжэна, муж Хуа Сянь.

Хуа Сянь (花娴) – вторая тетушка Хуа Чжи по отцу.

Ян Суйань (杨随安) – старший сын Хуа Сянь.

Императорский род

Гу Яньси (顾晏惜) – человек со шрамом на лице; наследник, родом из императорской семьи; стоит во главе Управы Цисю.

Лу Яньси (陆晏惜) – псевдоним Гу Яньси, который он использовал, когда устраивался в дом Хуа наставником по боевым искусствам.

Шаояо (芍药) – врачевательница из дома Гу Яньси, его сестра; ныне подруга Хуа Чжи.

Вдовствующая императрица – бабушка Гу Яньси.

Император Великой Цин – дядя Гу Яньси.

Гу Еянь (顾晔延) – младший брат нынешнего императора.

Император Тай-цзу (太祖皇帝) – основатель империи Великая Цин, родом из простой семьи; пришел к власти путем переворота и свержения прежней династии, угнетавшей свой народ.

Другие персонажи

Чэнь Цин (陈情) – главный управляющий в доме Гу Яньси.

Чу Шитан (楚世堂) – семейный лекарь в доме Хуа, заведует лекарской лавкой семьи Чу.

Му Цин (穆青) – учитель из академии клана дома Хуа; ныне также наставник Хуа Болиня.

У Чжэнь (吴真) – отец четвертой тетушки Хуа Чжи, супруги Хуа Пинъяна.

Чэнь Даи (陈达义) – один из учеников Хуа Ичжэна, который вместе со своей женой поддерживал связь с родом Хуа после того, как на эту семью обрушился гнев императора.

Госпожа Лю (柳夫人) – супруга Чэнь Даи.

Чэнь Ту (陈图) – подчиненный Гу Яньси, живущий в одной деревеньке в северных землях; задействован в планах наследника.

Сюй Гуй (徐贵) – человек Гу Яньси, стражник на заставе Иньшань.

У Юн (吴永) – генерал, контролирующий заставу Иньшань.

Лай Фу (来福) – главный дворцовый евнух.

Цинь Чжэн (秦征) – разбойник, напавший на Хуа Чжи.

Госпожа Сюй (许女士) – мать Хуа Чжи (из прошлой жизни).

Линьин (临影) – кличка коня Гу Яньси.

Наставник Божэ (般若大师) – великий наставник из монастыря Дачжо, а также старый друг Хуа Ичжэна.

Юйсян (玉香) – служанка вдовствующей императрицы.

Империя Великая Цин (大庆国)

Переулок Хуалинь (花林巷) – место, где расположена основная резиденция семьи Хуа, было опечатано, а члены семейства переехали в другую усадьбу.

Переулок Люйтай (绿苔巷) – печально известный в столице торговый переулок, так как там ни у кого не получалось открыть прибыльное заведение. Хуа Чжи его выкупила, обновила и превратила в весьма многообещающую улицу с закусочными.

Переулок Цюэчжи (雀知巷) – расположился ближе к главной улице, за любыми нужными вещами жители столицы отправлялись прежде всего в это место, что превратило его в одного из конкурентов переулка Люйтай.

Переулок Бацзяо (八角巷) – выходит на внутреннюю реку, где в любую погоду горожане прогуливались по набережной, так что торговля в этом месте шла тоже весьма недурно.

Улица Ваншуй (望水街) – улица, где расположилось множество лавок, торгующих румянами.

Академия Ханьлинь (翰林院) – государственное учреждение, выполнявшее в разные эпохи различные функции: составление указов, написание исторических трудов, проведение госэкзаменов, цензурная функция.

Гоцзыцзянь (国子监) – главное высшее учебное заведение в стране.

Дворец Фушоу (福寿宫) – резиденция вдовствующей императрицы.

Застава Иньшань (阴山关) – город-крепость в северных землях, куда ссылают опальных чиновников и их семьи; место, куда отправили мужчин семьи Хуа.

Управа Цисю (七宿司) – разведывательная организация, находящаяся в прямом подчинении императора Великой Цин.

Улица Бэйян (北阳街) – улица, где находится лавка почтенной госпожи Чжу, которую она сдала в аренду Хуа Чжи для организации там продажи консервированных фруктов.

Монастырь Дачжо (大拙寺) – буддийский монастырь, где служит великий наставник Божэ.

Уезд Чэньпин (陈平县) – уезд, расположившийся на казенном маршруте, который ведет в северные земли, – место, куда сослали мужчин из семьи Хуа.

Царство Янь (炎国) – страна на юге от Великой Цин, с которой у нее в последнее время установились в каком-то плане союзнические отношения.

Царство Чаоли (朝丽国) – страна на севере, образовавшаяся из остатков прежней династии, правившей на Срединной равнине до прихода Великой Цин к власти.

Глава 1
Благородная семья Хуа

На дворе был самый разгар лета. Солнце, едва повиснув над горизонтом, уже палило так, что от малейшего телодвижения у людей проступала испарина на лбу.

В доме семьи Хуа, занимавшем добрую половину переулка Хуалинь^[1], по обыкновению, царила тишина. Молодые служанки и прислуга в возрасте^[2] бесшумно передвигались по резиденции, лишь подолы их юбок слегка покачивались при ходьбе. Юноши же все суетились, снуя туда-сюда. Но, как бы эти слуги ни торопились, они лишь перемещались по дому ускоренным шагом, не смея переходить на бег.

Семья Хуа вот уже столетиями слыла в обществе как род благородный, чьи правила были строги, а требования к своей прислуге славились своей суровостью. Однако именно благодаря доброму имени этого семейства каждый год несметное множество людей все лелеяли надежду попасть к ним в дом на работу. На фоне других знатных и влиятельных домов и их всевозможных грязных делишек, коих не счесть, лишь чуть более строгие правила семьи Хуа казались сущим пустяком. Тем более что у их слуг была возможность обучиться грамоте. Жаль вот только, что семья Хуа редко покупала себе в резиденцию новых слуг.

Солнце постепенно поднималось выше над горизонтом, стрекотание цикад было все громче, от такой жары люди вдруг ни с того ни с сего становились куда раздражительнее.

В одном из двориков, что расположились на южной стороне, Хуа Чжи, старшая дочь семьи Хуа, немного устав от чтения, отложила книгу и слегка потерла свои глаза. Потом она обернулась к служанке, что обмахивала ее веером:

– Я сижу тут на одном месте, поэтому мне уже и не настолько сильно жарко. Ты пока отдохни немного.

Служанка сдержанно улыбнулась, не размыкая губ:

– Барышня, я ничуть не устала.

Другая же служанка, что рядышком сидела и вышивала, поспешила вымыть руки, а затем принесла охлажденный суп из маша^[3]. Проследив, как ее юная госпожа медленно отпила несколько глотков, девчушка мигом встала позади нее и принялась массировать ей шею.

У входа легонько развевалась занавеска. Служанка в платье цвета персика приподняла ее, и другая девушка, одетая в изумрудный наряд, вошла с тазиком с водой. Вдвоем они помогли Хуа Чжи вымыть руки, затем достали баночки да скляночки со средствами для ухода за кожей своей юной госпожи.

Десять тонких, изящных пальцев с красиво закругленными кончиками, едва заметными костяшками и блестящей белоснежной кожей. Одного взгляда на эти руки было достаточно, чтобы понять, что перед вами была юная госпожа из богатой и знатной семьи, чьи пальчики никогда не знали тяжелой работы^[4].

Уголки губ Хуа Чжи слегка приподнялись, и среди всей этой тишины вдруг раздался ее вопрос:

– Ну так что, вам четверым уже кто-то приглянулся?

Но каждая из служанок просто продолжила заниматься своими делами, так ничего и не ответив своей госпоже.

– Инчунь, давай расскажи все первой.

Руки, делающие массаж, на мгновение замерли, но чуть погодя их движения мигом возобновились с прежней силой.

– Я во всем слушаюсь вас, барышня. За кого вы скажете выйти замуж вашей служанке – за того человека она и выйдет.

Такой ответ нисколечко не удивил Хуа Чжи.

– А что насчет тебя, Баося?

Служанка, массировавшая ей пальцы, подняла на нее свой взгляд, а затем снова склонила голову и продолжила свою работу.

– Я уже говорила, что не собираюсь замуж. Ваша служанка будет прислуживать вам всю свою жизнь.

Няньцю, растиравшая другую ее руку, не дожидаясь адресованного ей самой вопроса, кивнула в знак согласия:

– Я того же мнения, что и Баося.

Оставалась лишь последняя из служанок – Фудун^[5]. Ее можно было и не спрашивать вовсе: она была робкой и послушной среди них четырех, всегда следовала тому, что говорили и делали ее сестрицы.

Хуа Чжи вздохнула с легкой досадой:

– Только вы сами можете понять, сможете ли жить душа в душу со своим будущим супругом. Не я должна вам говорить, кто вам больше подходит. Лучше вам самим посмотреть да выбрать себе мужа, нежели потом страдать в браке.

– Вы ведь сами еще незамужняя барышня, а говорите, словно опыт в таких делах у вас имеется, – пробубнила Баося. – В любом случае я все равно не выйду замуж. А вы, барышня, не вздумайте оставить нас здесь, в доме семьи Хуа. Куда бы вы ни отправились – ваши служанки последуют за вами.

– Что хорошего в том, чтобы переехать со мной в дом моего мужа? Разве в резиденции рода Шэнь может быть лучше, чем в уже привычном всем вам доме семьи Хуа? Вот будь у меня выбор, я бы предпочла остаться старой девой в доме своих родителей.

Няньцю зачерпнула лопаточкой душистую мазь и нанесла на тыльную сторону руки Хуа Чжи, сдерживая улыбку на своем лице:

– Если бы ваша матушка услышала ваши слова, то наверняка тут же расплакалась бы.

И то верно. Смысл поговорки «Женщины были созданы из воды»^[6] в полной мере воплощался в лице ее матери: у нее слезы лились ручьем по любому поводу. Такая хрупкая и нежная натура ее матушки заставляла Хуа Чжи каждый раз с особой осторожностью подбирать выражения. Ведь девушка сильнее всего боялась сказать что-то не то, задеть своими словами материнское сердце, а потом еще полдня сидеть и утешать ее.

Именно поэтому она никогда и не выказывала ни малейшего нежелания выходить замуж. Этот барьер в лице собственной матери ей было не преодолеть.

– Хорошо, раз так хотите последовать за мной в дом семьи Шэнь, то пусть каждая найдет себе пару, тогда я возьму вас с собой. Но если вы приедете служанками, сопровождающими меня как часть моего приданого^[7], а потом мой будущий муж положит глаз на одну из вас, что тогда будете делать? Неужели и правда чуть-чуть посопротивляетесь, а в итоге все равно станете ему младшими женами^[8], мне – младшими сестрами?

Четыре служанки тут же оставили все свои занятия и, опустившись на колени, выстроились в линию перед Хуа Чжи. Самая рассудительная, Инчунь, от лица всех девушек высказала то, что было у них на душе:

– Да мы лучше умрем, чем допустим подобные мысли! Вот только, барышня, все эти годы лишь мы одни ухаживали за вами. Если мы все выйдем замуж и заживем своей жизнью, то, когда вы переедете в дом семьи Шэнь, вам даже поговорить не с кем будет. Не говорите, что возьмете нас, если мы станем замужними дамами. Вот мы, ваши служанки, в себе не уверены: после свадьбы у нас родятся дети, и, боюсь, после этого все наши силы будут уходить на собственные семьи. Как в такой ситуации мы сможем всецело посвящать себя заботе о вас, барышня? Мы уже приняли решение: в день вашей свадьбы мы нарядимся как замужние женщины, дабы все в семье Шэнь знали, что подобных намерений мы не имеем. Думается, в их резиденции и без нас прекрасно обойдутся. Умоляем, барышня, разрешите нам поехать с вами!

– Неважно, согласны вы или нет, мы все равно поступим именно так, – сказала раскрасневшаяся Баося.

Когда они только пришли в этот дом, им было по четыре-пять лет. Эти девчонки ничегошеньки не понимали и постоянно говорили на диалекте своих родных мест. Это юная госпожа взяла их под свое крыло, дала им имена, обучила их письму и счету, рассказала о том, как вести себя с другими людьми. У какой еще служанки была такая прекрасная жизнь, как у них? Да если бы им сказали пожертвовать собой ради юной госпожи, они бы без колебаний это сделали, но расстаться с ней – о таком эти девушки даже подумать не могли.

– К тому же дом семьи Шэнь – это же не какая-то там пучина дракона или логово тигра^[9]... – внезапно прервала ее речь Хуа Чжи. – Баося, сходи посмотри, что там да как.

Баося поднялась и стремительно направилась к выходу, но тут Хуа Чжи вновь окликнула ее:

– Не попадись никому на глаза.

– Слушаюсь.

Доносившиеся снаружи прерывистые звуки слегка обеспокоили Хуа Чжи. В их доме привыкли к тишине, а для такой огромной семьи, как ее, подобные перемены определенно не сулили ничего хорошего.

Заметив, что остальные три девушки по-прежнему стояли на коленях, Хуа Чжи жестом велела им подняться, а сама направилась к дверям.

Но не успела она подойти к ним, как Баося уже прибежала обратно. Ее запыхавшийся вид заставил Инчунь проглотить уже было готовые сорваться с языка причитания по поводу того, что та только что пренебрегла правилами и нормами.

– Барышня, там стражники... Прибыло много стражников из сыскной управы...

От этих слов сердце Хуа Чжи тут же упало. Учитывая, что ее дед занимал должность второго ранга ступени «цун»^[10], как обычные стражники из сыскной управы осмелились объявиться перед их домом? Неужели...

Прислушавшись к шуму снаружи, Хуа Чжи мигом приняла решение:

– Баося, ступай к воротам и наблюдай за происходящим, но не давай им себя увидеть. Инчунь, иди и принеси несколько штук серебряных бумаг^[11], много брать не надо, а золотые слитки вынеси все до единого, вещи, что лежат или стоят на виду, не трогай. Няньцю, подними тот кирпич, что мы раньше передвигали, и сложи все туда, под него. Живо!

– Слушаемся! – Сердца трех служанок тут же бешено заколотились, но, видя, что их госпожа по-прежнему сохраняла самообладание, они тоже успокоились и принялись каждая за свое поручение.

Хуа Чжи была безмерно благодарна за то, что, даже родившись вновь, она не утратила свою способность предчувствовать опасность, а потому заранее соорудила себе тайник в самом неприметном месте. Он было небольшим, туда помещалось лишь немного золота и серебра, но стоило только поставить кирпич обратно, как снаружи уже невозможно было заметить, что эту часть строения можно было как-то двигать.

Быстро приведя все в порядок, девушки разом повернулись и посмотрели на свою юную госпожу, ожидая дальнейших указаний.

Хуа Чжи вернулась на кушетку и вытянула руки:

– Продолжайте то, что делали до этого.

Три служанки вернулись на свои места, но, так как они не сталкивались с подобного рода ситуациями, их руки от волнения слегка затряслись.

Глава 2
Огромный дворец вот-вот рухнет^[12]

Вскоре Баося, напрочь отбросив все обычные нормы приличия и то, чему ее прежде учили, молнией примчалась обратно:

– Барышня, они уже идут сюда.

По звукам, что раздавались снаружи, становилось понятно, что те люди уже были на подходе. Хуа Чжи подняла голову:

– Ступай и продолжай караулить их у ворот. На этот раз пусть они тебя заметят, а затем ты тут же с испуганным видом беги обратно.

Баося, прижав руку к середине груди, послушно выбежала за пределы двора.

– Вам тоже надо будет показать, как вы напуганы. Не подавляйте в себе этот страх, – сказала Хуа Чжи.

– Слушаемся.

Когда источник всего того шума был уже совсем близко, Баося примчалась назад во двор. Она поступила очень умно – принялась кричать прямо на бегу:

– Старшая барышня^[13], там стражники. Прибыло много стражников из сыскной управы!

Хуа Чжи пинком опрокинула маленький столик с баночками да скляночками и вышла ей навстречу.

– Какие такие стражники из сыскной управы? Откуда они взялись в нашем доме?

В этот момент стражники, отставшие от Баося всего на шаг, решительно переступили порог этого двора. Крупный мужчина, облаченный в доспехи, возглавлял этот отряд. Он показал свой воинский жетон со словами:

– По указу его величества императора мы проводим изъятие имущества. Женщин просим удалиться.

Это были не какие-то там обычные стражники! Зрачки Хуа Чжи сузились. Это же императорская гвардия!

Все четыре служанки затряслись от страха, но при этом они по-прежнему изо всех сил старались стоять прямо, окружив свою юную госпожу для ее защиты. Девушки настороженно поглядывали на стражников, что вошли в эту комнату.

Мужчину, казалось, восхитила их преданность своей хозяйке, а потому тон его голоса немного смягчился:

– Прошу вас удалиться, дабы не навредить репутации вашей барышни.

На лице Хуа Чжи читалось лишь одно смятение, но тем не менее она кивнула в знак согласия и уже собралась уйти, как вдруг тот военный вновь обратился к ней:

– Постойте.

Сердца четырех служанок тут же дрогнули.

Мужчина указал на голову Хуа Чжи:

– Оставьте здесь все ваши украшения.

Верно, это же все-таки было изъятие имущества. То, что он просто приказал снять все украшения, уже можно считать проявлением снисхождения к ее особе. Она ведь знала о случае, когда в подобной ситуации целой семье, мужчинам и женщинам, всем от мала до велика, позволили уйти из дома облаченными лишь в одно нижнее одеяние^[14], более ничего с собой не забрав.

Инчунь сняла с юной госпожи все драгоценности, которые только можно было снять, отложила их в сторону, затем сняла украшения со своей головы и рук и сразу же, прикрывая собой Хуа Чжи, вышла во двор.

Фудун, напуганная до такой степени, что даже было слышно, как ее зубы стучали друг о друга, все же набралась смелости сходить в соседний чулан и принести оттуда скамеечку с четырьмя ножками. Она усадила на нее свою госпожу, и четыре девушки встали вокруг и полностью закрыли собой Хуа Чжи, изо всех сил стараясь скрыть барышню от посторонних взглядов.

Спустя примерно четверть часа все, кто был внутри, покинули комнату. Мужчина, облаченный в доспехи, увидев то, как они защищали свою юную госпожу, про себя подумал: «По слугам сразу можно понять, какова их хозяйка. Нравы у семьи Хуа и впрямь хорошие. Эх, какая жалость».

Когда все наконец вышли из дома, Баося на цыпочках подошла ко входу, убедившись, что те стражники и правда покинули этот двор, мигом заперла ворота. Затем ножки ее подкосились, и она, прислонившись к двери, опустилась на землю. Она было попыталась несколько раз подняться, но безуспешно.

Няньцю подошла помочь ей. Хотя она сама еле стояла на ногах, вот только сейчас было не время рассиживаться на земле.

Поддерживая юную госпожу, они все вместе вернулись в ее покои. Увидев перевернутую вверх дном комнату, Фудун прикрыла рот рукой и принялась вытирать хлынувшие слезы. У остальных служанок тоже от этого зрелища все глаза покраснели.

Это было место, где Хуа Чжи провела больше десяти лет. Все здесь было обустроено по ее вкусу. В этих покоях она жила в безмятежности, пока не превратилась в пятнадцатилетнюю старшую дочь рода Хуа. Но теперь славные деньки семьи, что подарила ей эти годы спокойствия, как ни печально было это признавать... клонились к закату.

Хуа Чжи развернулась и вышла из комнаты. Она беспокоилась о своей плаксивой матери и о младшем братишке, которого девушка практически сама и вырастила.

– Барышня, сейчас вам нельзя покидать свои покои... – схватила ее Инчунь. – Они же еще не ушли, вы не можете сейчас выйти.

– Мне нужно проведать матушку и Болиня.

– Я схожу. Барышня, ваша служанка проведает их. А вы оставайтесь здесь и ждите от меня вестей. – Не дожидаясь согласия Хуа Чжи, Баося, вытерев зареванное лицо, тут же выбежала со двора.

– Баося, ты отправляйся к молодому господину, а я – к главной госпоже, – произнесла Няньцю, уже скрываясь за дверью. Губы Хуа Чжи дрогнули, но предпринимать девушка ничего не стала, чтобы не добавлять своим служанкам лишних хлопот.

– Инчунь, собери все самое необходимое. Боюсь, здесь жить мы больше не будем. – Наихудший исход в сложившейся ситуации она не стала озвучивать. Изъятие имущества обычно сопровождалось ссылкой или обезглавливанием. А вот удел женщин чаще всего был куда ужаснее: стать казенными служанками считалось лучшим финалом для них, а если удача не сильно им благоволила, то женскую часть семейства могли сослать в публичные дома.

Хуа Чжи на мгновение тоже растерялась: она не знала, куда сейчас ей было лучше направить все свои силы. В эту эпоху верховенства власти императора у женщин не было никакого права голоса. Она всегда соблюдала местные правила, будучи старшей дочерью своей семьи, которая дома своего не покидает и за пределы внутреннего двора не выходит^[15]. Она не высказывала своего несогласия даже против брака, устроенного по воле родителей и уговорам свахи. Хуа Чжи довольствовалась вот такой вот жизнью, которая, казалось, была лишена свободы, но зато спокойствием не обделена. И никакие перемены ей не были нужны.

Но теперь все уже зависело не от ее желания. Если дело действительно дойдет до такого, то бабушка, скорее всего, выдаст каждому по белой шелковой ленте^[16], и все члены семьи отправятся в путь на тот свет вместе. Зато им не будет одиноко.

Снаружи снова раздался шум. Ворота распахнули пинком ноги. Заметив, как Инчунь с Фудун пытались спрятать Хуа Чжи, прибывший некто усмехнулся и громко объявил:

– Прибыл императорский указ. Просим старшую дочь семьи Хуа прийти в переднюю часть резиденции и принять указ его величества.

Сначала изъяли имущество, затем – указ его величества. Хуа Чжи даже представить не могла, насколько разгневан был тогда император.

Такое важное дело не терпело отлагательств. Юная госпожа со своими двумя служанками быстрым шагом направилась в передний двор. Однако они уже и так успели припоздниться. Хуа Чжи подняла взор и увидела, что бабушка стала впереди всего семейства гордо и прямо, сохраняя невозмутимое выражение на своем лице. Остальные члены семьи Хуа хоть и были напуганы, но тоже не теряли самообладания. Те правила и нормы, которым их обучали с детства, уже пропитали их до самых костей.

Когда дедушки не было дома, бабушка становилась их опорой, словно волшебная игла, повелевающая морем^[17]. Покуда она продолжала непоколебимо стоять, семью Хуа не настигал хаос.

Хуа Чжи подошла к матушке, которая, крепко сжав губы, сдерживала подступившие слезы, и мягко взяла ту за руку, чтобы помочь ей устоять на месте. Другой ладонью девушка схватила своего младшего брата и притянула его к себе.

Главная госпожа, ее матушка, взглянула на дочь и крепко сжала ее руку в ответ. Хуа Болинь же непроизвольно прижался к сестре, не в силах скрыть страх в своих глазах.

– Все на колени. Слушайте императорский указ.

Все члены семьи Хуа, от господ до слуг, опустились на колени.

– Волею неба и велением судьбы император приказывает: глава академии Ханьлинь^[18] Хуа Ичжэн, вместо того чтобы разделять заботы его величества, разжигал вражду между его сыновьями. В связи с этим он лишается своей должности при дворе, его имущество будет изъято. Все мужчины семьи Хуа старше десяти лет подлежат ссылке в северные земли. Благоговейно следуйте этому! Благодарите его величество за оказанную вам милость!

– Да здравствует император! Долгих лет жизни его величеству!

Сердце Хуа Чжи, до этих пор переполняемое тревогой, успокоилось. Десять лет! Болиню до его десятилетия еще несколько месяцев!

Объявлять сей указ прибыл главный дворцовый евнух Лай Фу, приближенный императора. Обычно Лай Фу был в некотором роде жаден до денег, но просто как человек он был довольно неплохой. Видя, что семья Хуа все еще не до конца понимает сложившуюся ситуацию, главный евнух решил сам им все объяснить:

– Вдовствующая императрица своевременно заступилась и защитила вас. Если вам представится возможность, то было бы неплохо отблагодарить ее величество.

Бабушка без лишних слов тут же низко поклонилась в сторону императорского дворца, коснувшись лбом самой земли. Все остальные члены семьи Хуа дружно последовали ее примеру. Даже Хуа Чжи охотно склонилась в поклоне.

Поднявшись, почтенная госпожа обратилась к Лай Фу, почтительно сложив руки:

– Премного благодарны вам, достопочтенный евнух Лай Фу.

Тот тихонько вздохнул:

– Его величество приказал всем мужчинам семьи Хуа старше десяти лет немедленно отправляться в путь.

Почтенная госпожа сделала глубокий вздох, чтобы успокоить свои чувства. Затем она оглянулась на заполонивших весь дом сыновей да внуков семьи Хуа и произнесла слегка дрожащим голосом:

– Кроме четвертого сына Пинъяна, который сейчас в отъезде, все остальные сыновья и внуки нашего семейства сейчас присутствуют здесь. Прошу... вас, достопочтенный евнух, пересчитать их.

Лай Фу развернул шелковый свиток и устроил перекличку, чтобы все сверить. Оказалось, что и правда отсутствовал только Хуа Пинъян, младший сын семьи Хуа.

– Почтенная госпожа, вам известно, куда направился молодой господин Пинъян?

– Вероятно, в нашу загородную усадьбу.

– Премного благодарен вам, почтенная госпожа, за предоставленную информацию. – С этими словами Лай Фу кивнул главе охране внутренних покоев дворца. Тот рукой подал знак своим подчиненным, и вся императорская гвардия, получив четкие указания, двинулась к каждому мужчине семьи Хуа, которому на тот момент было уже десять лет или больше.

Второй сын из боковой ветви их рода совсем недавно достиг десятилетия. Его все время так баловали, что теперь этот мальчишка капризничал и не желал отпускать руку своей матери. Вторая госпожа^[19] тоже рыдала, не в силах совладать с собой. Такой ее вид заставил и других женщин, до этих пор сдерживавших свои слезы, тут же расплакаться.

Почтенная госпожа закрыла глаза и отвернулась, делая вид, что не замечает всего происходящего.

Хуа Чжи крепко держала своего брата за руку, в глубине души испытывая неуместную радость. Что же насчет сводного братца, сына наложницы, которого в этот момент уводила стража, тут она была бессильна как-либо ему помочь.

Глава 3
Предоставьте это мне!

Тех, кого приказали увести, забрали. Все шумно вывалились из зала наружу, внутри остался лишь достопочтенный евнух Лай Фу.

– Почтенная госпожа, у вас есть всего пара часов, чтобы собрать вещи. Это и так уже особая милость со стороны его величества. Прошу вас, подготовить все как можно скорее.

– Конечно, благодарю императора за проявленную доброту. Мы обязательно уложимся в установленный срок и покинем этот дом всей семьей.

Когда Лай Фу тоже вышел из зала, почтенная госпожа Хуа не выдержала и без сил повалилась на пол. Те, кто стоял подле нее, в панике бросились поддержать бабушку. Нянечка Су, служившая почтенной госпоже десятки лет, изо всех сил надавила той на губной желобок^[20], и госпожа Хуа неспешно пришла в себя.

Оглядев комнату, полную напуганных женщин и детей, почтенная госпожа горько улыбнулась, и из уголков ее глаз хлынули слезы. Сейчас перед ней были либо совсем несмышленые дети, либо недальновидные дамы, способные считаться лишь с сиюминутной выгодой. Как же семье Хуа пережить такое бедствие?

Хуа Чжи, глядя на свою безутешно плачущую бабушку, ощутила тяжесть на сердце. Она впервые видела слезы на ее лице. Прежде она всегда сохраняла спокойствие. Привитые ей с детства манеры пропитали ее до самых костей. Стоило ей оказаться в комнате, сесть во главе семьи, как все вокруг тут же обретали душевный покой.

А теперь бабушку сломило это громадное, непредвиденное бедствие, и весь род Хуа прямо на глазах лишился всяческой защиты с ее стороны.

Оглядевшись, Хуа Чжи подумала о том, что среди четырех невесток семьи Хуа ее собственная мать, главная среди них, была известна своей хрупкостью и чувствительностью: она была той, что не могла сдержать слез даже при виде увядшей листвы, устлавшей собой всю землю. В такое время на нее точно нельзя было рассчитывать.

Вторая из невесток, госпожа Ци, из-за того, что ее муж был ребенком младшей жены, не имела в семье права голоса. Даже если бы у нее и было желание что-то предпринять, бабушка ни за что бы ей этого не позволила, да и другие жены семьи Хуа не позволили бы ей, госпоже из ветви, чей глава был рожден наложницей, возвыситься над ними. К тому же у нее и надлежащих способностей-то не было.

Третья невестка, госпожа Ся, среди жен сыновей этой семьи больше всех остальных любила поважничать. В обычное время она обязательно ухватилась бы за такую возможность показать себя во всей красе. Но сейчас, когда столь долгожданного законнорожденного сына их ветви только что забрала стража, когда неизвестно, сколько времени пройдет, пока все наладится, как она могла думать о чем-то таком.

Четвертую невестку, госпожу У, Хуа Чжи на самом деле очень высоко ценила. И происхождение, и кругозор – этим она не была обделена. Вот только...

Глядя на ее уже заметно округлившийся живот, Хуа Чжи горько усмехнулась. Если в обычное время еще можно было рискнуть, то и тогда бы самое большее, на что стоило рассчитывать, – так это то, что четвертая невестка давала бы ей советы, при этом сама оставаясь в тени. Но сейчас как она могла позволить беременной женщине подвергнуться такому давлению?

Огромный знатный род, чья история насчитывала множество лет. А как случилась беда, так не нашлось никого, кто мог бы взять на себя дело сохранения доброго имени их семейства. Да, можно было заметить, что мужчины рода Хуа не утратили былую славу предков, но вот женщины нынешнего поколения и правда оказались уж очень слабы. Все же слишком долго в этом доме царили мир и спокойствие.

Саму Хуа Чжи переполняли неясные чувства: в прошлой жизни ее вынудили стать черствой, жесткой, подобно железу. Девушка думала, что хоть в этой жизни сможет спокойненько дожить до старости, а теперь вновь...

Махнуть на все происходящее рукой? Хуа Чжи снова горько усмехнулась. В такое время, когда семья была единым целым, если семью Хуа постигло несчастье, какие уж ей светят тут хорошие деньки. Ей хотелось лишь одного: чтобы в этой жизни она не закончила так же, как в своем прошлом воплощении.

Подведя младшего брата к матери, Хуа Чжи помогла той подняться, затем отпустила руку мальчика и шагнула вперед. Сердечко Хуа Болиня екнуло, и он поспешно окликнул ее:

– Сестрица!

Хуа Чжи обернулась и с улыбкой поглядела на него полными безысходности глазами:

– Присмотри за матушкой.

Хуа Болинь тогда еще не понимал всего того, что отражалось в этом взгляде, он лишь ощущал невыносимую тяжесть на душе. И только со временем, уже повзрослев, паренек осознал, что его старшая сестра тогда решилась взвалить на себя роль спасительницы, прекрасно понимая, какую цену ей, вероятно, придется за это заплатить. Тогда же он догадался, что ту давнюю тяжесть на душе он на самом деле ощущал из-за того, что сердце его болело за сестрицу.

Хуа Чжи протиснулась сквозь толпу, подошла к бабушке и опустилась рядом с ней на корточки. Встретившись с ней взглядами, она с нежностью спросила:

– Бабушка, вы мне верите?

Верит ли она? Почтенная госпожа подняла руку и погладила личико своей старшей внучки:

– Ты – потомок нашего рода Хуа.

Так как ты потомок нашего рода Хуа, то я, конечно же, верю тебе!

Хуа Чжи кивнула:

– Тогда передайте мне на время право ведать делами нашего дома.

Почтенная госпожа молча быстренько окинула ее взглядом и с радостью обнаружила, что в глазах этой девушки не было и тени тех страха и смятения, которые так явно читались во взглядах остального семейства. Да, вот она – внучка, которую лично воспитал сам почтенный господин!

Схватив девушку за руку, почтенная госпожа сжимала ее все сильнее и сильнее:

– Хорошо, хорошо, хорошо. Женщин и детей, всех, кто стар и млад, – всю семью Хуа я вверяю в твои руки.

Хуа Чжи улыбнулась. Затем поднялась и обратилась ко всем присутствующим:

– У нас есть всего лишь один большой час^[21]. Сейчас прошу всех вас вернуться в свои покои и собрать вещи. Забирайте все, что сможете унести. Для начала нам нужно покинуть это место.

Третья невестка нерешительно спросила:

– Покинув это место... Куда мы потом отправимся?

– Куда бы мы ни держали путь, сперва нам нужно уйти отсюда, – раздался звонкий голос Хуа Чжи. – Это резиденция высшего чиновника второго ранга ступени «цун». Дедушку разжаловали, и мы, соответственно, потеряли всякое право жить здесь.

– Отправимся в усадьбу, что к югу от городской стены, – подхватила почтенная госпожа. – Ее у нас не отнимут.

Никто из присутствующих так и не спросил, почему тот дом не станут изымать. Кто-то все-таки осмелился взвалить на себя эту ношу и принять такое решение, а женщины сего семейства, уже до смерти перепуганные происходящим, ныне лишь просто молили о каком-нибудь спокойном пристанище.

– Не забудьте захватить наколенные пластины и наручи, которые дедушка, отец и остальные мужчины надевают зимой. И действуйте быстро.

В подобный момент никто не посмел оспаривать, правильно поступала Хуа Чжи или нет. Главная госпожа взглянула на свою дочь и, увидев, как та кивнула ей, поспешно крепко схватила за руку едва было не отнятого у нее сына и отправилась с мальчиком собирать вещи.

Хуа Чжи обернулась и посмотрела на бабушку, которая уже успела подняться и оперлась на нянечку Су. По выражению лица женщины казалось, что она теперь немного успокоилась. Не дав внучке ничего сказать, почтенная госпожа махнула рукой:

– И ты тоже быстрее ступай собирайся. Ради нашей семьи Хуа я тоже все вынесу.

– Нужно оставить при себе способных людей, чтобы можно было спланировать нашу дальнейшую судьбу, бабушка. Эта партия еще не сыграна, это не исход, определяющий целую вселенную. У нас еще есть шанс переломить сложившуюся ситуацию. – Хуа Чжи слегка поклонилась и вместе с несколькими служанками быстрыми шагами покинула сию комнату. Два часа – это и правда было совсем немного.

Почтенная госпожа, прикрыв глаза, внезапно рассмеялась:

– Раньше я никак не могла понять, почему почтенный господин пренебрегал воспитанием других своих одаренных внуков, но так горячо любил Чжи-эр. Разве она не была всего лишь послушным ребенком? Так подобных девушек и во многих других семьях немало имеется. И только теперь я, кажется, наконец все поняла. Мой супруг ничуть не ошибался, это я не смогла тогда ее разглядеть.

– Верно, и я раньше не замечала в старшей барышне такой смелости и решительности.

– Пойдем, помоги мне вернуться в свои покои. Времени у нас осталось совсем немного.

Едва достигнув собственного двора, Хуа Чжи тут же принялась раздавать указания:

– Вытаскивайте все вещи и делите на пять кучек – каждая из нас возьмет по одной. Постарайтесь захватить как можно больше одежды на каждый из сезонов. Насчет остальных вещей: если сочтете их нужными, то тоже берите.

Войдя в покои, каждая из девушек взялась за порученное ей задание. Няньцю принялась расспрашивать, пока упаковывала вещи:

– Нас будут обыскивать на выходе из резиденции?

– Да не должны. Они уже и так весь дом осмотрели. А если станут бросать камни на упавшего в колодец^[22], то только навлекут на себя гнев вдовствующей императрицы.

Баося вдруг осенило:

– И то верно! Женщин рода Хуа спасла именно императрица-мать. Если они примутся нас обыскивать, разве это не станет проявлением с их стороны неуважения к ее величеству?

Хуа Чжи подошла к внутренней части бабучуан^[23]. Шкафчик оказался открыт, а по книгам было видно, что их уже кто-то просматривал – вероятно, проверяли, не спрятали ли там серебряные бумаги. А рядом на полу валялись еще два тома.

Она отыскала в шкафчике три книги и сложила их в свой узелок. Прекратив собирать вещи, она села и принялась обдумывать дальнейшие действия.

Дедушка с отцом вместе служили при дворе, занимая там чиновничьи посты в одном и том же ведомстве. Поэтому наверняка их прямо там, на месте, лишили официальных одежд и без промедления отправили в ссылку. А охрана внутренних покоев дворца как раз прибыла в резиденцию семьи Хуа для изъятия имущества. Обыск всего дома занял примерно пару часов. Если добавить к этому время до и после осмотра усадьбы, то дедушка с отцом, должно быть, провели в дороге уже четыре часа. Ей необходимо сделать кое-какие приготовления. Они не могли вот так просто уйти. На севере страны морозы наступали рано. К тому времени, как дедушка с отцом туда доберутся, уже наверняка похолодает, а ведь сейчас на них по-прежнему была лишь легкая одежда...

Потерев лоб, Хуа Чжи закрыла глаза и принялась все тщательно обдумывать. Она и не заметила, как быстро пролетело время.

Глава 4
Переезд в старую усадьбу

– Барышня, время почти вышло.

Хуа Чжи открыла глаза и, увидев в комнате лишь пять небольших свертков, недоумевающе посмотрела на четырех служанок.

Инчунь, придерживая свою хозяйку, повела ее к выходу и тихонько все объяснила:

– Крупные вещи заблаговременно вынесли из вашего дома.

Хуа Чжи более не стала расспрашивать девушку и направилась прямиком во двор своей матушки. У самого входа она столкнулась с младшим братом, который в этот момент как раз выходил из покоев матери.

– Сестрица! – Хуа Болинь быстренько подошел к ней и бросил на девушку нетерпеливый взгляд. Тревога в глубине его глаз заставила сердце Хуа Чжи сжаться в груди. Старший сын и наследник главной ветви их рода, с детства воспитываемый в достатке, не разрыдался, столкнувшись с такой бедой, как это сделали остальные дети. Одно такое поведение с его стороны уже выглядело весьма недурно. Вероятно, он еще и мать как следует утешил, пока та лила слезы. Раньше она непременно похвалила бы его, приговаривая, что ему, еще ребенку, не стоит взрослеть слишком быстро. Но сейчас она не могла позволить себе так поступить.

Хуа Чжи погладила мальчишку по голове:

– Тебе нельзя паниковать, нельзя терять самообладание. Теперь ты – самый старший мужчина в семействе Хуа. Если растеряешься ты, как же тогда быть твоим младшим братьям? В ближайшее время я буду очень занята, потому забота о наших младшеньких ложится на твои плечи. Будущее семьи Хуа теперь будет зависеть от вас, понятно?

Хуа Болинь шмыгнул носом и энергично закивал:

– Я сделаю все, как ты сказала, сестрица.

– Пойдем, время уже на исходе.

* * *

Плохие вести разлетаются по округе быстро. Всего за этот короткий промежуток времени новость о том, что семья Хуа полностью разжалована, стала известна всем в городе. Зеваки столпились у входа в переулок, болтая всякое. Но так как члены рода Хуа обычно не были в числе тех, кого народ недолюбливал, то собравшиеся лишь аккуратно обменялись парой фразочек между собой и, завидев выходящих из резиденции людей, не осмелились громко выкрикивать в их адрес обидные слова.

Хоть лошадей забрали, но повозкам все же нашли применение: по бокам каждой встали слуги по двое и повезли их, доверху заваленные вещами.

Одна повозка особенно выделялась среди этой вереницы: ее не только везли аж четверо слуг, так и вокруг нее сновало множество молодых служанок да прислуги в возрасте. Внутри, тесно усевшись, ехали пять незамужних дочерей семьи Хуа, младшей из которых было всего три года от роду. Даже в такой момент почтенная госпожа не забывала про необходимость оберегать честь своих внучек.

Среди отпрысков мужского пола из главной ветви семьи Хуа в возрасте до десяти лет было семь мальчиков, один из которых был еще грудничком. Жены и наложницы семьи Хуа ехали, прикрывая свои лица платками. Весь народ следовал за повозками. Никогда прежде не становившиеся объектом столь пристального внимания, жены рода Хуа все залились краской и, опустив головы, только и мечтали о том, как бы поскорее добраться до места.

В сравнении с ними почтенная госпожа выглядела особенно невозмутимой: она не позволила прислуге себя поддерживать и, опираясь на свою трость, шла одна впереди всех с высоко поднятой головой. Было похоже, будто она решила лишь своими собственными силами проложить дорогу для своей семьи.

Обсуждающие произошедшее зеваки, увидев ее, гордо идущую, тоже затихли и стали просто молча наблюдать, как сия длинная процессия прошла перед ними и удалилась, как врата резиденции семьи Хуа закрылись и их опечатали.

* * *

Под провожавшими их взглядами члены семейства держались лишь благодаря своей силе воли. Добравшись до южной части города, до заброшенной усадьбы, что стояла настежь открытая в полном беспорядке, они, едва присев, уже более не смогли себя поднять.

Хуа Чжи тоже выбилась из сил. Девушки из знатных семей, которые дома своего не покидали и за пределы внутреннего двора не выходили, конечно, не обладали достаточной физической крепостью. Однако сейчас она не могла позволить себе медлить.

Развязав свой маленький узелочек и попросив у Фудун ее сверток, она пересчитала сложенные внутри ценные бумаги, золото и серебро. Находясь под удивленными взглядами всех присутствующих, она произнесла:

– Едва заслышав шум, я велела служанкам кое-что припрятать. К счастью, они ничего из этого не нашли.

Все с пониманием кивнули. Хотя семью Хуа и застали врасплох, но никто из ее членов не был человеком, хранящим все деньги на виду. У каждой ветви в руках остались какие-то средства, просто не столь много, как оказалось у Хуа Чжи.

– Матушка, вторая, третья и четвертая тетушки, пожалуйста, возьмите людей и сшейте несколько одеяний. Они должны быть достаточно плотными, такими, чтобы если кто-то их принялся прощупывать, то не сразу смог бы обнаружить спрятанное внутри них. Понятно?

Женщины переглянулись, а затем кивнули.

– Начинайте немедленно. Привлеките к работе больше людей и разделите между собой обязанности. У нас на все есть не более пары часов.

Те поспешно принялись за дело. Заняв себя чем-то, женщины перестали так сильно нервничать.

– Фудун, отыщи несколько промасленных листов и хорошенько заверни в них серебряные бумаги. Позже все это зашьют в одежду. Также собери все мелкие слитки серебра, пусть их все тоже заштопают в полы нарядов.

– Слушаюсь.

– Баося, отправляйся к лекарю из лечебницы семьи Чу. Купи у него пилюли и лекарственные мази. Что именно нужно приобрести – обсуди с самим лекарем Чу. Скажи ему, что они понадобятся в северных землях. Кроме того, обязательно прикупи побольше мази для лечения обморожения, не забудь.

– Будет сделано.

Хуа Чжи обернулась к бабушке:

– Бабушка, напишите письмо дедушке. Вы лучше всех знаете, какими словами его можно убедить. Нельзя позволить, чтобы он пал духом.

Почтенная госпожа пристально поглядела на нее:

– Кого ты собираешься туда отправить?

– Я поеду к нему сама. Доверить другим такое я не могу. Нужно, чтобы мужчины семьи Хуа узнали, что у нас все хорошо, что мы будем ждать их возвращения здесь. Управляющий Сюй, мне понадобится лошадь.

– Не беспокойтесь, старшая барышня, я сумею ее вам раздобыть.

Хуа Болинь ухватил сестру за руку:

– Сестрица, я поеду. Я в верховой езде буду получше тебя.

– Я должна отправиться туда сама. – Хуа Чжи не стала ему ничего подробно объяснять. – А ты позаботься о нашем доме.

Хуа Болинь привязался к своей старшей сестре еще с малых лет: он слушал ее бесчисленные истории, тайком пролистывал ее дневниковые записи, видел, как Хуа Чжи вместе с четырьмя старшими служанками готовила всевозможные вкусности и учила их тому, чего он сам и не знал. Он видел ее столь непринужденной и беззаботной, непохожей на тот типичный образ «госпожи из знатной семьи», в котором она представала перед посторонними людьми. Он доверял сестрице, которая со всеми делами столь умело расправлялась, и верил каждому ее слову.

Поэтому он обнажил перед ней свой самый большой страх, спросив:

– Сестрица, отец... Он ведь вернется?

– Вернется. Все мужчины, что принадлежат нашей семье Хуа, вернутся домой.

Этот полный убедительности ответ успокоил Хуа Болиня и придал сил остальным членам семейства. Бабушка попросила нянечку Су помочь ей подняться:

– Я сейчас же все напишу.

Семья Хуа прогневила своего правителя, и Хуа Чжи не осмелилась бы предпринять ничего неподобающего в такой ситуации. Когда другие тоже захотели написать свои письма, она запретила им это делать. Отправить сосланным мужчинам немножечко чего-то из одежды – даже если его величество и узнает об этом, скорее всего, этому еще можно будет найти хоть какое-то объяснение. Однако слишком много писем привлекут к себе лишнее внимание. Юная госпожа также опасалась, что женщины могут написать о чем-то неподобающем, что, оказавшись в руки дотошных да наблюдательных людей, стало бы катастрофой для всего их семейства. В такую пору род Хуа просто не выдержал бы даже малейшего дуновения ветерка.

* * *

Два часа пронеслись словно мгновение. Управляющий Сюй ожидал девушку с лошадью у заднего входа.

Главная госпожа, глядя на свою старшую дочь, одетую в опрятный наряд, только и делала, что открывала да закрывала рот, не в силах вымолвить и слова.

Не пустить ее? Но как можно так поступить? Муж уехал в спешке, у него даже сменной одежды с собой не было, что уж говорить о теплых нарядах. В тех тонких летних одеяниях он, вероятно, заболеет, едва добравшись до места назначения.

Но отпускать дочь... В верховой езде Чжи-эр практиковалась лишь в семейной усадьбе. Обычно ей не представлялось возможности выезжать за пределы резиденции одной, что уж тут говорить о дальних путешествиях. Если она собьется с дороги или повстречает разбойников...

Сейчас Хуа Чжи было не до утешений матери. Она распорядилась разделить вещи на несколько узелков, дабы равномерно распределить вес и они не висели бы одним громадным грузом.

Прикрепив к себе несколько свертков и разместив еще немалую их часть на спине лошади, Хуа Чжи взобралась в седло. Глядя вниз, на множество глаз, с печалью смотрящих на нее, она произнесла:

– Ждите моего возвращения. Болинь, теперь ты в этом доме за старшего, заботься о взрослых и младших братьях и сестрах.

– Хорошо, сестрица.

Главная госпожа, не выдержав, шагнула вперед:

– Чжи-эр...

– Матушка, я скоро вернусь. Можете быть спокойны. Ничего не случится.

Глава 5
Настигшие проводы

Поглядев на небо и не тратя более времени на пустые речи, она крепче ухватилась за поводья и погнала лошадь прочь. Сейчас медлить было нельзя, ведь ей нужно успеть вернуться до закрытия городских врат.

Хуа Болинь сделал несколько шагов, провожая девушку в путь, и крепко стиснул кулаки. Сердце мальчика было полно тревоги за старшую сестру. Неужели она, которая обычно даже в лавку за румянами не желала прогуляться, действительно сможет нагнать отца с остальными?

Нравы и обычаи в империи Великая Цин нельзя было назвать свободными: девушки из знатных семей редко умели просто держаться в седле, не говоря уже о том, чтобы мчаться во всю прыть по дороге.

* * *

У обочины остановилась повозка. Возчик поднял занавеску, и наружу, широко шагая, вышел весьма высокий и изящный господин. Услышав непрекращающийся топот копыт, он неосознанно повернул голову, обнажив шрам на правой щеке, который протянулся от самого уха до уголка рта. Однако этот шрам вовсе не портил его лицо, а, напротив, добавлял его и без того чересчур красивой внешности нотку мужественности.

Разглядев всадницу, мужчина удивленно приподнял бровь.

– Хозяин, не стоит ли разузнать об этой особе?

– Поддержание порядка в столице не входит в число моих обязанностей. – Наблюдая за тем, как та девушка, прежде чем свернуть на главную улицу, сбавила скорость, молодой человек вдруг осознал, что она отнюдь не глупа, понимала, что к чему, а потому повода докопаться до себя никому не даст.

Главную улицу города заполонил народ, повозки и просто прохожие – все сновали туда-сюда. Как бы Хуа Чжи ни торопилась, ей пришлось притормозить лошадь и следить за скоростью своей езды. Нестись стремглав по этой дороге могла лишь боевая конница, а всем остальным, будь то знать или сановники, подобное не было дозволено. Что уж тут говорить о ней, женщине из семьи Хуа, которую только что разжаловали.

Терпеливо выдержав натиск множества взглядов, она наконец пересекла городские врата и стремглав помчалась дальше.

Если бы перед нами была истинная барышня из знатного рода, она бы, разумеется, испугалась, очутившись за пределами собственного дома. Но внутри нее вот уже пятнадцать лет обитала душа взрослого человека из иного мира. Хотя все эти годы она всеми силами старалась быть образцовой дочерью из хорошей семьи, однако она не ограничивалась одним лишь рукоделием, музыкой, игрой в вэйци^[24] да каллиграфией. Эта особа прочитала немало разных книг, прошерстила все географические описания, какие только можно было отыскать в продаже на городском рынке, и даже неоднократно рассматривала у своего дедушки карту государства Великая Цин. Она знала, что на север вело несколько путей, но ссыльных граждан водили туда только по одной казенной дороге. Так что, выбрав этот маршрут, она могла их нагнать.

Проскакав примерно полчаса, Хуа Чжи заметила впереди огромное скопление людей. Заключенные были лишь в нижних брюках и рубашках: отличить их от чиновников в официальных одеждах во всей этой массе не составило труда.

Основатель династии Великая Цин, император Тай-цзу, был родом из семьи простолюдинов, поднявших восстание из-за чрезмерных притеснений народа со стороны прежнего правящего дома. Установленные им позже законы к тому же были гораздо менее суровыми, нежели те, что существовали в предыдущую эпоху. Пользующимся наибольшей благосклонностью среди народа стал указ об отмене наказания за преступление «истребление девяти поколений»^[25]. Теперь, если какой-то чиновник совершал проступок, наказанию подвергался лишь род, ведущий начало от него. Причем вина за ошибку этого должностного лица не распространялась на его дочерей, которые уже вышли замуж.

К примеру, в случае с семьей Хуа в ссылку отправили только членов из основной ветви рода и трех боковых, происходящих от младших братьев Хуа Ичжэна: кровного младшего, сводного от наложницы и двоюродного. Четыре семьи. Всего было сослано пятьдесят четыре человека, а некоторые их преданные слуги добровольно последовали на север за своими господами.

Подъехав ближе, Хуа Чжи увидела, что у дедушки и остальных родственников руки и ноги были закованы в кандалы. От этого зрелища девушке стало невыносимо горько. С каких пор ее дедушка, привыкший менять свои наряды при появлении на них даже малейшей складки, терпел такое унижение?

Топот копыт также привлек ответное внимание и людей впереди. Начальник стражи, подняв руку, остановил колонну и вышел вперед:

– Кто там?

Мужчина притворился, будто не понимал, что сейчас происходило. На самом деле, едва увидев наездницу и нагруженную лошадь, он понял, кто предстал перед ним. Обычно в такие моменты стражники из сыскной управы могли бы поживиться: члены семьи ведь хотели, чтобы с их сосланными родственниками в пути получше обращались. Говорят, даже с прогнившей лодки наберется три тысячи гвоздей^[26], не говоря уже о такой семье, как Хуа, с вековой историей.

Хуа Чжи спешилась и, сделав легкий поклон, сняла один из свертков и протянула его вперед:

– Я родом из семьи Хуа. Вы, уважаемый стражник, должно быть, устали в дороге. Вот, возьмите немного еды, чтобы восполнить силы.

Главный стражник взял узелок, прощупал его, а затем довольно кивнул:

– Что ж, тогда позвольте. Даю тебе время, равное воскуриванию одной палочки благовоний^[27]. Так что излагай все кратко.

– Благодарю вас.

Хуа Чжи подвела лошадь к своим родственникам. Все они устремили свои взоры на нее: они надеялись, что кто-то из домашних все же прибудет сюда, но никто не ожидал, что этим человеком окажется обычно неприметная старшая внучка из главной ветви их семейства.

Ее отец Хуа Пинъюй чуть покашлял, дабы прочистить горло:

– Чжи-эр, как ты сюда попала?

– Кто-то ведь должен был прийти. – Говоря это, Хуа Чжи принялась раздавать привезенные узелки. Из основной ветви их рода в ссылку отправили десяток человек. Передавая вещи своему четвертому дяде, она стиснула его руку, надавив на определенное место в свертке. Тот с пониманием во взгляде кивнул в ответ.

Пятнадцати лет было вполне достаточно, чтобы хорошо изучить характеры всех домочадцев. Отец с третьим дядей пошли все в дедушку: они обладали типичным для ученых мужей характером. Второй же дядя, будучи сыном наложницы, не мог служить при дворе, да и сам он не был каким-то выдающимся человеком и всегда оставался посредственным членом в их семье. Даже если в душе он и замышлял что-то, то его планы все равно не выходили за рамки дозволенного дедушкой.

Только четвертый дядя был исключением среди этих братьев. Если судить по уму и находчивости, то отец с третьим дядюшкой ему в этом уступали. В решении дел на севере Хуа Чжи больше всего полагалась именно на него.

– Там будет холодно, я привезла наколенные пластины и наручи, а еще по комплекту теплой одежды каждому. Матушка вместе со второй и третьей тетушками торопились ее вам пошить. После полоскания в воде она уже будет не так хорошо согревать. Так что носите эти наряды подольше, не торопитесь их стирать.

В семье Хуа глупцов не водилось: они все поняли и согласно кивнули.

– Вдовствующая императрица заступилась за нас, так что остальные члены семьи в полном порядке. Только в старом доме оставаться жить было нельзя, и мы переехали в усадьбу, что в южной части города. – Хуа Чжи взглянула на стоявших поодаль стражников и уже более тихим голосом спросила: – Дедушка, я хочу знать, за какое такое преступление вы понесли наказание.

Хуа Пинъюй нахмурился:

– Чжи-эр, не лезь в дела императорского двора...

– Если Чжи-эр хочет знать – я расскажу ей. – Хуа Ичжэн прервал речь старшего сына и так же тихо продолжил: – Император долго не назначал наследника престола, борьба двух принцев за власть затронула невинных, и я не смог сдержаться и сказал лишнего. В итоге попал под горячую руку и вызвал гнев его величества. Вот и все дела.

Вот оно как. Хуа Чжи с облегчением вздохнула:

– Ничего страшного. На вас, дедушка, просто выместили всю злость: когда все уляжется, у вас будет возможность вернуться. На севере спокойно тратьте деньги, где понадобится, и не беспокойтесь, что их вам не хватит, – я еще заработаю. Но самое главное – берегите себя. Дедушка, вы должны мне это пообещать.

В самый, казалось бы, трудный момент своей жизни Хуа Ичжэн вдруг улыбнулся:

– Твоего дедушку чуйка на людей никогда не подводила, верно?

У Хуа Чжи защипало в носу, а на глаза навернулись слезы. Из всех внуков и внучек в своей семье дедушка с детства выделял лишь ее: лично наставлял, учил писать, сам преподавал ей музыку, игру в вэйци, каллиграфию и живопись. Она считала, что все это время хорошо скрывала, так и не выдав, свою истинную сущность. Потому девушка не понимала, почему вдруг ее дедушка относился к ней иначе, нежели остальные.

Теперь Хуа Чжи наконец осознала. Как бы она ни старалась вести себя как дитя, душа взрослого все равно не могла взаправду размышлять так, как свойственно маленькому ребенку. Когда нужно было бояться – она не боялась, когда нужно было удивиться – не удивлялась, когда нужно было радоваться – не радовалась. Как такой проницательный человек, как Хуа Ичжэн, мог этого не заметить?

– Дедушка, я вас ни за что не подведу.

Хуа Ичжэн похлопал внучку по плечу:

– Позаботься о домашних. Бабушке наверняка тяжело приходится.

– Знаю, так что не волнуйтесь.

Взглянув на стоявших поодаль членов из других ветвей своего рода, Хуа Ичжэн со вздохом произнес:

– Их семьям помоги, если сможешь. Все-таки они пострадали из-за меня.

– Хорошо.

Хуа Ичжэн не спеша зашагал куда-то в сторону и больше ничего не добавил.

Глава 6
Девушка из семьи Хуа

Хуа Пинъюй похлопал свою дочь по руке:

– Чжи-эр, ты... устала.

Хуа Чжи покачала головой:

– Как член семьи Хуа, я должна уметь пользоваться богатствами и быть в состоянии нести ответственность. Отец, берегите здоровье и позаботьтесь о дедушке. Если потребуется решить какие-то дела, поручите это четвертому дяде, он в этом будет поискуснее вас.

– Не волнуйся, я чересчур усердствовать не буду.

Затем Хуа Чжи перевела взгляд на четвертого дядю:

– Дядюшка, в дальнейшем вам предстоит приложить немало усилий.

Хуа Пинъян, этот человек, будучи всегда близким со своей племянницей, с которой у них была разница в возрасте всего девять лет, стер с лица привычное озорство.

– Я все понял. Не беспокойся. Твоя четвертая тетушка на сносях, так что почаще присматривай за ней.

– Конечно. Люди издревле вместе переносили лишения и невзгоды. Все наладится.

– Тебе всегда удается видеть положение вещей яснее других, – улыбнулся в ответ Хуа Пинъян. – А загородная усадьба разве не конфискована?

– На данный момент мне известно лишь, что дом в южной части города они не тронули.

– Тогда и тот, что за городской чертой, опечатывать не станут. Съезди туда, когда подвернется время. Я каждый год пропалывал землю у той большой софоры.

В голове у Хуа Чжи мгновенно промелькнуло множество разных мыслей. Она кивнула в знак согласия, а затем дала несколько наставлений своим младшим братьям, которые были с ней одного поколения. Видя, что все уже поели и свои вещи разобрали, Хуа Чжи больше не стала ничего говорить. Девушка опустилась на колени перед старшими членами семьи на прощание:

– Молю, берегите себя в дороге. Дедушка, вы же сами меня учили: был бы лес, дрова найдутся^[28].

Хуа Ичжэн помог ей подняться.

– Таким мелочам меня не сломить. Заботу о доме поручаю тебе.

– Слушаюсь.

Хуа Чжи подвела лошадь к начальнику стражи:

– Господин стражник, мой дедушка – человек пожилой, а путь вам предстоит долгий и трудный, поэтому прошу оказать ему должное внимание. Семья Хуа непременно как подобает отблагодарит вас за это.

Хуа Чжи обернулась и окинула взором своих родных:

– Мой дедушка не совершал какого-либо непростительного преступления. Император сейчас в гневе на него, но кто знает, может, скоро его величество снова вспомнит о заслугах своего подданного. Все в этом мире меняется: если горы не сдвинутся с места, то реки их обтекут. Вполне возможно, что однажды меж ивами и цветами вновь покажется свет^[29]. Вы так не думаете?

Кто из служащих не обладал жизненным опытом? Естественно, они уловили смысл, завуалированный в этих словах Хуа Чжи. С их стороны радоваться подобным речам, содержащим скрытую угрозу, казалось, было бы невозможно, но, поразмыслив, мужчины осознали, что девушка говорила вполне правдивые вещи. Если бы вина почтенного господина из семьи Хуа заключалась в государственной измене, то тут и говорить было бы не о чем – даже через несколько поколений им бы не удалось поправить ситуацию и, как бы они ни старались, перевернуть обратно свое «судно» они не смогли бы.

Но с Хуа Ичжэном все было иначе: он просто пострадал, словно маленький демоненок в битве богов. С его-то должностью второго ранга ступени «цун», да еще учитывая то, что он находился при дворе двух правителей и был давним подданным нынешнего императора, привыкшего использовать старика в своих делах, возможно, когда гнев его величества утихнет, он о чиновнике Хуа вспомнит вновь. Восстановление в должности – дело секундное.

Девушка потрогала нагретые теплом тела золотые слитки, что были у нее за поясом. Тц, и это они так обыск дома провели!

– Вашу мысль, барышня Хуа, я уловил. Можете быть спокойны. К тому же старший Хуа – почтенный чиновник, положивший большую часть своей жизни во имя нашей династии Великая Цин. Да будь у нас по сотне жизней, нам бы все равно не хватило духу над ним насмехаться. Но и в наших рядах тоже свои правила имеются, поэтому прошу и вас, барышня, войти в наше положение.

– Тогда не смею более обременять вас, господин стражник. От имени нашей семьи Хуа выражаю вам благодарность.

Хуа Чжи окинула взором своих родных одного за другим, затем ловко оседлала лошадь, подстегнула ее и умчалась без оглядки.

Хуа Пинъюй смотрел на удаляющуюся фигуру девушки и бормотал себе под нос:

– А я раньше и не замечал... Я даже гневался на свою дочь из-за того, что Болинь любил постоянно подле нее сновать.

– Да ты много чего не замечал. Эх, моя старшая племянница, жаль только, что ты родилась женщиной, – произнес Хуа Пинъян. Видя, что конвой приготовился трогаться, он, забрав узел у отца, взвалил его вместе со своим тюком на спину и потащил их дальше сам.

* * *

Обратная дорога было спокойнее, чем ожидалось. Домой она вернулась довольно рано.

Няньцю ждала свою госпожу у задних ворот. Услышав топот копыт, она приоткрыла щелочку, оглядела улицу и, убедившись, что это вернулась ее хозяйка, поспешила Хуа Чжи навстречу, чтобы помочь той спешиться.

– Барышня, к нам пожаловали люди из семей боковых ветвей.

– И как они себя повели? Устроили скандал?

– Жена второго дяди вашего отца осыпает всех колкостями, супруга четвертого дяди все время плачет, а жена третьего дяди напрямую стала нас обвинять. Почтенная госпожа велела всем остальным оставаться в своих комнатах и не выходить к ним.

Хуа Чжи нахмурилась:

– Неужели никто не пришел на помощь бабушке?

Няньцю уклончиво ответила:

– Все очень смиренно повиновались ее приказу.

То есть они решили вести себя куда более послушно в этот раз.

Хуа Чжи ощутила некоторую усталость в теле: оно не было натренированным и после этой езды верхом на лошади туда и обратно все буквально разваливалось. Услышав слова Няньцю, она вдруг ощутила горечь даже во рту, полном дорожной пыли.

По сравнению с другими знатными домами внутренние покои семейства Хуа и правда можно было назвать умиротворенными. Хотя между женами и наложницами иногда вспыхивали ссоры, однако невестки из разных ветвей их рода все же действовали, исходя из блага для собственных малых семей. Так что, по обыкновению, между женщинами в речах сквозили лишь скрытые колкости, а в целом все вели себя вполне смиренно и добропорядочно, чем мужчины семьи Хуа были весьма довольны.

Но сейчас, когда род Хуа пал, все их слабости сразу повылезали наружу. Оказалось, что ни одна из четырех невесток не была в состоянии взять на себя ответственность в свалившихся на них делах. В такой ситуации они все и впрямь просто послушно попрятались в своих комнатах, оставив одну бабушку противостоять нападкам прибывших родственников. Право, Хуа Чжи сейчас даже не знала, что и сказать.

Стряхнув пыль с одежды, Хуа Чжи быстрым шагом направилась в главные покои. Управляющий Сюй сторожил у входа и, заметив ее, с нескрываемым облегчением во взгляде вздохнул.

Повышенные голоса слышались даже через плотно закрытую дверь:

– Вот скажите мне, невестка, как теперь это сборище одних стариков да детей будет дальше выживать? Да такой расклад дел просто вынуждает нас пойти и умереть!

– И у меня в семье то же самое творится: все ценное, чтобы было в доме, конфисковали. Как теперь жить-то дальше!

В ответ последовало лишь молчание.

Хуа Чжи не знала, сколько таких претензий пришлось выслушать ее бабушке за все это время. От одной лишь мысли об этом девушке было не по себе.

Хуа Чжи подала Няньцю знак поднять занавеску на двери и, глубоко вздохнув, вошла внутрь. Сначала она отдала почтение своей бабушке, затем поклонилась остальным родственникам.

Присутствие старшей внучки придало почтенной госпоже немного бодрости:

– Ну как, встретилась с ними? Все в порядке?

– Да встретилась, с ними все хорошо, вот только волнуются они о нашем доме. Но после моего визита мужчины все же поуспокоились.

– Вот и славно, вот и славно.

Едва бабушка с внучкой обменялись этими словами, полненькая жена третьего дяди отца девушки тут же спросила:

– А куда это ездила юная госпожа?

– Отвезти кое-какие вещи нашим родным. Разве вы, госпожа, ничего им не посылали? На севере ведь морозно, той одежды, что сейчас на них, было бы недостаточно.

– Я бы и рада что-нибудь послать, вот только мужчин-то у нас всех забрали, кому же ехать туда?

– Что вы, госпожа? На этом свете людьми являются не только мужчины, но и женщины. Но даже если мы все равно не можем им ничего отвезти, разве в доме не осталось способных слуг? – горячо парировала Хуа Чжи, не давая той договорить. – То, что вы только что сказали, я даже снаружи услышала. И это хорошо еще, что к нам в дом пока никто посторонний не зайдет. А то услышал бы чужой человек подобное – и это могло бы обратиться большой бедой для рода Хуа.

– Не запугивай меня! Какой такой бедой? Не я же навлекла на всех нас такое несчастье.

Хуа Чжи потрогала чашу с чаем – та была еще горячей. Девушка поднесла ее и дала бабушке отпить несколько глотков. Не глядя на остальных женщин, она произнесла, уже совершенно не церемонясь с ними:

– Если государь требует от своего слуги умереть, то тот должен выполнить его приказ. И жизнь, и смерть – все это есть милость его величества. Сейчас император покарал дедушку, у семей рода Хуа все отобрали, а ее членов сослали кого куда. Это тоже есть милость его величества. Вы сердитесь на то, что вас вынуждают умереть. Значит, вы так обвиняете своего императора? Или выражаете недовольство изъятием имущества, проведенным согласно его воле?

Глава 7
Счастье, которое нужно вернуть

У жены третьего дяди отца Хуа Чжи аж лицо побелело, четвертая тетушка, которая все время рыдала, наконец прекратила лить слезы, а супруга второго дядюшки вдруг сжала платок, по всей видимости также охваченная страхом.

– Такого рода слова, госпожа, лучше более не произносить вслух, дабы не навлечь на себя беду. Моя бабушка понимает, о чем вы все переживаете. Можете быть спокойны: пока у нас будет хоть что-то съестное, мы не позволим вам голодать. Бабушка, правда?

– Конечно, мы, семейство Хуа, должны держаться вместе. Раз уж нас постигло такое несчастье, то тем более нужно поддерживать друг друга, чтобы люди не судачили о том, что у нашего рода Хуа, лишившегося опоры в лице мужчин, совсем не осталось и капли достоинства. Сегодня нам всем приходится нелегко, так что не стану вас более задерживать. Возвращайтесь к себе домой, успокаивайте собственных домочадцев. И нужно будет отправить одежду мужчинам из ваших семей, чтобы они не замерзли, а то на севере холода наступают рано. Остальные вопросы обсудим позже. Как все поуляжется – я дам вам знать.

Несколько женщин были так напуганы словами Хуа Чжи, что душа аж в пятки ушла и у них не осталось более сил на дальнейшие препирательства. Извинившись, они все вместе удалились.

Нянечка Су стояла с заплаканными глазами, но на ее губах в этот момент заиграла улыбка. Не зря в старину поговаривали, что в беде познается сердце человека. Когда эти люди получали свою выгоду, почему они ни о чем не обмолвились? А как случилась беда, так сразу пришли да завопили, не видя, словно все мигом ослепли, что сейчас у почтенной госпожи даже сидеть сил почти не осталось.

К счастью, старшая внучка вовремя вернулась. Всего несколькими фразами она, умело парируя, припугнула их как следует. Наша старшая барышня и вправду такая одаренная!

Почтенная госпожа взяла Хуа Чжи за руку и похлопала по тыльной стороне ладони:

– Не осуждай их. После всего случившего кто же не впадет в панику? Они просто боятся, как будут дальше жить.

– Как скажете, бабушка. – Хуа Чжи знаком приказала нянечке Су помочь почтенной госпоже подняться. – Сегодня все сильно испугались, так что нужно сначала прийти в себя. А оставшиеся дела обсудим завтра. Может, ужин сегодня разнести всем по своим комнатам?

– Делай как знаешь. Разве забыла, что бразды правления нашим домом я уже вручила тебе?

– Но если не посоветуюсь с вами, мне будет как-то неспокойно.

Какое там «неспокойно», когда уже все было продумано до мелочей и нигде ничего не упущено. Почтенной госпоже от этого полегчало на душе. Небеса не дадут погибнуть нашему роду Хуа. Даже если она сама однажды окажется не в силах о них заботиться, ее это все равно не страшило, ведь семейство Хуа сможет пережить все и не развалиться.

Проводив бабушку в ее покои, Хуа Чжи мигом направилась к главной госпоже. У ее плаксивой матушки, должно быть, уже глаза от непрекращающихся слез опухли. Впрочем, так оно и оказалось.

Поутихшие слезы при виде дочери вновь полились градом. Хуа Чжи вздохнула, взяла у матери платок, чтобы вытереть слезы, но тот уже настолько промок, что хоть выжимай. Пришлось велеть служанке принести им новый.

– С отцом все хорошо. Ради него вам нужно поберечь свои слезы, а то, когда вновь встретитесь, плакать будет нечем.

– Да что ты такое говоришь! – Госпожа Хуа улыбнулась, но слезы по-прежнему не прекращались. – Твоя мать ни на что не годна, ничем не может семье помочь. Теперь еще и дочь меня утешает.

– Если вы просто будете здесь, в безопасности, даже ничего не делая при этом, то у меня станет спокойнее на душе. Вы – моя мать, вы – моя опора. – Хуа Чжи нежно вытирала слезы на лице главной госпожи. Ее матушка, может, и не была способной, но с мужем и детьми и правда была добра. Мягкая по своему характеру, добродетельная женщина, она говорила всегда таким тихим голосом. Она на всю жизнь запомнила, как при первой менструации мать, опасаясь, что дочери может быть страшно, пришла к девочке в комнату спать вместе, обняв, перешептывалась с ней и рассказывала о женских делах. То был самый теплый момент в обеих ее жизнях.

– Матушка, мне вовсе не страшно. С нашей семьей все будет в порядке.

– Да, будет, будет в порядке. – Госпожа Хуа крепко сжала руку дочери и энергично закивала. Немного замешкавшись, она в конечном счете все же не удержалась и спросила: – А твой отец... Он правда сможет вернуться домой?

– Конечно. То, что случилось с дедушкой, – не преступление, карающееся смертной казнью. Так что они все непременно вернутся. – А даже если и нет, то она приложит все силы, чтобы вытащить их оттуда.

Слова дочери мигом успокоили госпожу Хуа, и та закивала:

– Да, вернется, он обязательно вернется. Я больше не буду плакать. Чжи-эр, твоя матушка больше не будет плакать. Так что не беспокойся обо мне. Занимайся своими делами, я не буду тебе мешать.

– Вы мне будете не мешать, а поможете снять часть груза с души. Если что-то вдруг случится, все равно расскажите мне, не держите все в себе.

Главная госпожа погладила дочь по лицу, которое, несмотря на сияющую на нем улыбку, не скрывало охватившей девушку усталости. При виде этого у матери сердце заболело и слезы хлынули еще сильнее. Ее доченька, воспитывавшаяся во внутренних покоях и в обычные дни даже за ворота собственного дома не выходившая, теперь должна хлопотать о дальнейшей судьбе всей семьи. И это ведь только начало, неизвестно, что ждало их дальше. Да еще и вопрос с ее замужеством...

Отбросив все эти мысли, госпожа Хуа крепко сжала руку девушки:

– Возвращайся в свои покои и хорошенько отдохни. Няньцю, как следует разомни барышне все тело, иначе завтра оно у нее все болеть будет.

– Слушаюсь, главная госпожа.

– Тогда я, пожалуй, удалюсь. На ужин хоть немного поешьте, заботиться о здоровье важно.

– Я знаю. Ну, ступай скорее.

Сделав несколько шагов по направлению к своему двору, Хуа Чжи вдруг вспомнила о беременной жене четвертого дяди: она ведь не знала, как у той сейчас обстояли дела. Так что девушке пришлось свернуть и отправиться в другую сторону. Она должна оправдать доверие четвертого дядюшки.

У Няньцю сердце болело за ее хозяйку, которая целый день только и делала, что хлопотала, даже и глотка воды не могла сделать. Служанка хотела было что-то сказать, но, приоткрыв рот, все же сомкнула губы. Ее госпожа ныне глава семьи, а потому должна действовать, принимая в расчет общую картину.

Жена четвертого сына главной ветви Хуа происходила из столичного рода У, в девичестве носила имя Хайтан. Это была женщина круглолицая, от природы наделенная чертами, сулящими удачу. Ее отец У Чжэнь служил заместителем главы судебной палаты. Хотя по сравнению с семьей Хуа их род был несколько скромнее, происхождение у нее все же весьма недурное, и воспитание соответственное имелось, иначе бы госпожа У не приглянулась бы ее бабушке.

Хуа Пинъян хоть и был мужчиной ветреным, но к своей жене относился и правда хорошо. Как бы дядюшка ни развлекался на стороне, а о законной супруге все же никогда не забывал: по крайней мере полмесяца он проводил ночи в ее покоях. И жили они очень даже дружно.

Госпожа У, выйдя замуж три года назад, в первый же год супружеской жизни родила старшего сына. И сейчас она вновь была в положении. Материнство сделало ее сильной: даже после такого удара женщина держалась, и ребенок в утробе вел себя спокойно и не пинался.

Когда пришла Хуа Чжи, госпожа У как раз через силу, глоток за глотком, пила бульон. Увидев племянницу, она поспешила отставить чашу и подняться. Разница в возрасте у них двоих была небольшая. К тому же ее муж очень обожал эту племянницу. Из любви к супругу она тоже хорошо относилась к барышне – как говорится, любишь дом, люби и ворон на его крыше. Поэтому девушки всегда ладили.

Хуа Чжи быстрыми шагами подошла и усадила ее обратно:

– Как ваше самочувствие? Живот не беспокоит?

– Все в порядке, ребенок, видимо, жалеет меня, вот и ведет себя спокойно, – произнесла госпожа У, глядя на нее горящими глазами. – А твой четвертый дядя... Как он?

– Можете быть спокойны. С его-то талантами он приспособится к новой обстановке быстрее, чем кто-либо в нашей семье Хуа. – С этими словами Хуа Чжи горько улыбнулась. – Над ним – престарелый отец да несведущие в житейских заботах старшие братья, а подле него – никогда не знавшие тягот младшие родственники. Он просто не может вести себя иначе.

Госпожа У, конечно, верила в способности своего мужа. Если бы не то, что в семье Хуа уже было двое ученых из академии Ханьлинь да еще цзицзю^[30] из Гоцзыцзяня^[31], которые и так слишком много внимания привлекали, с его талантами он мог бы получить любую должность при дворе.

Схватив руку Хуа Чжи, госпожа У нежно потрепала ладонь девушки:

– Во всей этой большой семье теперь только на тебя одна надежда.

– Своих родных, конечно же, нужно оберегать. Четвертая тетушка, вы только ни о чем не беспокойтесь. Каждый день хорошо питайтесь, пейте побольше, шейте одежку для своего дитя и берегите здоровье, чтобы роды прошли благополучно. Не волнуйтесь, наша семья Хуа не падет.

Посидев еще какое-то время с четвертой тетушкой и слегка перекусив, Хуа Чжи покинула покои той, когда уже совсем стемнело. Вспоминая об этом долгом дне, юная госпожа про себя вздохнула. Ничто хорошее на этом свете не дается даром. Пятнадцать лет она пользовалась благами семейства Хуа, теперь пришло время отплатить им за это.

Однако сейчас она просто хотела как следует выспаться.

Глава 8
Почтенная госпожа заболела

Однако спокойно поспать этой ночью Хуа Чжи так и не удалось.

Из-за событий прошлого дня сон ее был чутким, и, заслышав снаружи чьи-то голоса, девушка тут же очнулась от полудремы. Вскоре послышался звук отворяемой двери, и над ухом Хуа Чжи раздался голос Няньцю:

– Барышня, почтенной госпоже стало нехорошо...

Хуа Чжи мгновенно пришла в себя, резко села и, откинув одеяло, поднялась и спросила:

– Кто принес эту весть? Живо зовите этого человека сюда.

Пока Няньцю помогала ей одеваться, Инчунь привела нянечку Чэнь, приближенную бабушки Хуа Чжи. Та, увидев ее, словно обрела для себя некую опору и нервно затараторила:

– Барышня, скорее ступайте к почтенной госпоже. Она все время что-то говорит в бреду, и все ее тело прямо пылает...

– Который сейчас час?

– Первая четверть часа Быка^[32].

Всего лишь час Быка. Нахмурив брови, Хуа Чжи зашагала к выходу:

– Лю Сян, ты здесь?

Лю Сян отозвалась из-за двери:

– Барышня, я здесь.

– Ступай к вратам внутреннего двора и жди там. Как только рассветет, вели открыть их пораньше, и пусть твой отец отправится за лекарем Чу.

– Слушаюсь.

Лю Сян была служанкой, рожденной в семье слуг дома Хуа: ее родители работали во внешнем дворе, восьмилетний брат был мальчиком-прислужником^[33] при юном Хуа Болине, а сама она работала служанкой второго ранга^[34] в покоях старшей барышни и обычно помогала Инчунь с разными делами. В такой ситуации использовать ее было удобнее всего.

Во дворе почтенной госпожи всюду горел свет, служанки и прислуга в возрасте сновали туда-сюда, переполненные тревогой.

Хуа Чжи быстро вошла в комнату, уселась на край кровати и, протянув руку, прощупала пульс на сонной артерии бабушки. Температура той была пугающе высокой: по расчетам девушки, наверное, что-то около сорока градусов. Оставлять ее в таком состоянии было нельзя: если почтенная госпожа пролежит в такой лихорадке всю ночь, вероятно, потом это перерастет в тяжелую болезнь.

Скинув два одеяла, которыми укутали ее бабушку, Хуа Чжи сказала:

– Уберите их и принесите одеяльце потоньше.

– Юная госпожа...

– Делайте, как я велела.

Так она все равно не пропотеет, и тогда все станет только хуже.

Нянечка Су, стиснув зубы, взяла и все убрала, а нянечка Чэнь поспешно принесла обычное дневное одеяльце и укрыла им почтенную госпожу.

– Найдите немного шаоцзю^[35], если ее нет в женской части дома – ищите во внешней.

– Но, старшая барышня, сейчас на дворе такой час...

– Жизнь бабушки важнее. – Видя, что остальные явно не одобряют ее решений, Хуа Чжи не стала дальше настаивать на своем. В эту эпоху, где честь ценилась дороже самой жизни, даже если бы сама бабушка была сейчас в сознании, тоже, наверное, не позволила бы ей такой вольности. – Ступайте во двор четвертой тетушки и поищите у нее, четвертый дядюшка ведь здесь как-то раньше останавливался.

– Верно, верно, господин в прошлом любил эту желтую настойку^[36], так что у нее в покоях непременно найдется кувшин. – Нянечка Чэнь хлопнула себя по бедру и, спешно переставляя ноги, покинула покои.

– Принесите несколько тазов теплой воды и еще несколько мягких платков. Разденьте почтенную госпожу догола.

Спокойствие Хуа Чжи подействовало на всех собравшихся. Когда у каждого появилась своя задача, люди перестали бестолково сновать туда-сюда и принялись проворно хлопотать.

Когда все было уже готово, Хуа Чжи развернула одеяльце, прикрыв им интимные части тела, и засучила рукава со словами:

– Наблюдайте за тем, как я буду это делать.

Шея, грудь, подмышки, руки, середина ладоней и ступней – Хуа Чжи мягко растирала каждое место мягкой тряпицей.

– Запомнили?

Служанки, которые наблюдали за ее движениями, закивали. А нянечка Су спросила:

– Движения-то сами по себе несложные, но с какой силой нужно это все делать?

– Растирайте нежно. А когда жар спадет – можете прекращать.

– Поняла. – Нянечка Су, не говоря ни слова больше, выбрала нескольких служанок и переняла из рук старшей барышни сию работу. У них самих движения получались даже более точными, нежели у Хуа Чжи.

– Желтая настойка отыскалась. – С этими словами госпожа Чэнь быстро вошла быстро, держа в руках кувшин с алкоголем. – Как ее следует использовать?

Тот прежде еще не открывался. Хуа Чжи смахнула печать с крышки, насыщенный винный аромат тут же ударил в нос. Она макнула палец и попробовала алкоголь, прикинув, что градусов сорок, для этой эпохи это уже было довольно высокой крепостью напитка. Хоть и не совсем то, что требовалось ей сейчас, но можно было просто налить побольше.

Она налила по порции в каждый таз, и на мгновение всю комнату заполонил винный аромат.

– Как там матушка? – Вошла госпожа У, поддерживаемая служанкой. Она и так спала чутко, а когда нянечка Чэнь прибежала просить вина у ее служанок, жена четвертого дяди поняла, что что-то не то творилось в доме. Кому из женщин во всей усадьбе могло вдруг понадобиться вино? Узнав, что почтенная госпожа захворала, разве могла она продолжить спокойно спать? Потому госпожа У торопливо накинула на себя одежду и поспешила в покои бабушки.

– Тетушка, возвращайтесь отдыхать, а то подхватите заразу.

В комнате хотя и было многолюдно, но тем не менее беспорядок не воцарился. Госпожа У, прижав руку к бешено колотящемуся сердцу, при виде этой картины вздохнула с облегчением. С домом Хуа больше ни в коем случае не должно было случиться никакой беды.

Она не стала здесь мешаться и вышла наружу. Опасаясь, что вина не хватит, женщина велела служанке сходить еще за одним кувшином. Ясно понимая, что ее свекровь сейчас была больна, сама идти спать она просто не посмела бы – не такому учили ее в семье У.

* * *

Воду меняли таз за тазом. За вторую половину ночи благодаря общим усилиям температуру бабушке наконец сбили. Вскоре после рассвета в усадьбу привели лекаря Чу, и в сопровождении управляющего и нескольких распорядительниц дома он проследовал во двор почтенной госпожи.

Одежду на почтенной госпоже уже застегнули, полог тоже опустили. Лекарь Чу принюхался: в комнате по-прежнему царил довольно сильный аромат вина.

Хуа Чжи, сделав поклон, сказала:

– Лекарь Чу, прошу вас, пожалуйста, осмотрите почтенную госпожу.

– Старшая барышня, мое почтение.

Чу Шитан был хозяином лекарской лавки^[37], принадлежащей его семье. Род Чу из поколения в поколение занимался врачеванием и еще со времен своего отца лечил членов семейства Хуа. Услышав, что почтенная госпожа больна, он поспешил приехать к ним в дом, опасаясь, как бы с ней опять чего плохого не случилось, что добавило бы бед на голову людей из рода Хуа, словно в зимнюю пору мороз, пришедший вместе со снегами^[38].

Прощупывая пульс довольно длительное время, Чу Шитан принялся расспрашивать о состоянии почтенной госпожи.

Нянечка Су отвечала ему очень подробно. Когда Чу Шитан спросил, какие меры они предприняли, она, лишь получив одобрительный кивок Хуа Чжи, стала объяснять все, что делали этой ночью.

Чу Шитан взглянул на старшую барышню Хуа, обычно ничем не выделявшуюся, и произнес:

– Осмелюсь спросить вас, в чем заключается принцип растирания вином всех этих мест?

Хуа Чжи, естественно, не стала ему пояснять, что испарение спирта способствует тому, что тело быстрее отдает свое тепло, а просто ответила:

– Я всегда любила читать разные книги. Смутно припоминаю, что где-то было об этом написано. В то время у бабушки был сильный жар, она была без сознания, а пригласить лекаря мы не могли. Вот я, набравшись смелости, и рискнула применить сей способ. Не думала, что он действительно нам поможет.

Чу Шитан не стал дальше допытываться до девушки со своими расспросами, только принял все это к сведению, решив потом изучить сей метод.

– Лекарь Чу, каково состояние моей бабушки?

– У почтенной госпожи от сильного душевного потрясения ухудшилось и физическое состояние, сильно подкосил ее здоровье сей недуг. К счастью, вы прибегли к этому методу, а то иначе неизвестно, дожила бы она до моего прихода или нет. Самые опасные часы уже миновали. Как я вижу, пока что ее состояние стабилизировалось. Теперь надо хорошо заняться выхаживанием почтенной госпожи.

– Поняла вас. Благодарю, что пришли к нам спозаранку.

– Не стоит.

Чу Шитан прописал рецепт и передал его управляющему. Собрав свою лекарскую сумку, он, немного помешкав, в итоге сказал:

– Я бы хотел поделиться этим способом с другими, но не знаю, дозволено ли мне? Многие люди не могут позволить себе пригласить лекаря на дом, а такой метод лечения почти не требует от них никаких затрат. Того и гляди, сможет спасти чью-то жизнь.

– Его не я придумала. Так что нет такого правила, чтобы мне можно было им пользоваться, а другим нет. Лекарь Чу, можете распоряжаться им как пожелаете. Только если применять его в лечении детей, вина нужно брать поменьше.

– Запомнил. У вас, старшая барышня, доброе сердце, за что вам непременно воздастся.

– Вашими молитвами!

Глядя на юную госпожу из дома Хуа, которая вела себя тактично и держалась стол непринужденно, Чу Шитан тоже порадовался за судьбу этого рода. Позволив управляющему Сюю нести его сумку, он, неторопливо поклонившись, направился к выходу.

Хуа Чжи оглянулась, а затем вышла следом за мужчиной.

Глава 9
Болезнь

– Лекарь Чу.

Чу Шитан остановился и обернулся.

Хуа Чжи сделала приглашающий жест, и они друг за дружкой покинули пределы двора.

– Лекарь Чу, есть ли какие-то особые предосторожности, которые нужно соблюдать в отношении здоровья моей бабушки?

Чу Шитан не удивился такому вопросу Хуа Чжи. Когда остальные, услышав, что с почтенной госпожой пока что все было в порядке, успокоились, только она одна нахмурилась после его слов.

– Не буду скрывать от вас, если почтенная госпожа отбросит душевные переживания и будет как следует заботиться о себе, то, возможно, и вовсе не нужно будет ее выхаживать. Но заставить ее перестать волноваться, боюсь, будет весьма непросто. Болезнь от ран душевных нужно лечить соответствующим лекарством для души. Я могу лишь временно стабилизировать ее физическое состояние. А дальше вам нужно почаще напоминать почтенной госпоже отпустить гнетущие ее мысли, и тогда все наладится.

Услышав это, Хуа Чжи горько усмехнулась. Чтобы ее бабушка отбросила всякие переживания – для этого нужно, чтобы дедушка прямо сейчас вернулся домой.

– Вам, старшая барышня, не нужно так сильно волноваться, все когда-нибудь пройдет, нужно лишь время.

– Вашими молитвами. Но сейчас есть еще одно дело, в котором мне требуется ваша помощь, лекарь Чу.

– Старшая барышня, прошу, говорите.

– Я хочу заказать у вас немного пилюль и мазей. Лекарства должны быть хорошими, и сосуды с ними нужно запечатать воском. Раз в месяц я буду приходить к вам и рассчитываться за все купленное. Как вы на это смотрите?

– Осмелюсь спросить вас, не собираетесь ли вы отправить их в северные земли?

– Да. Там холодно, да и к врачам обращаться, наверное, будет неудобно. Я хочу побольше запасти и послать им туда.

– У вас, старшая барышня, доброе сердце. Я сделаю все, что в моих силах.

– Премного благодарна. Управляющий Сюй, проводите лекаря Чу обратно в его лекарскую лавку.

Тот поспешно согласился. После такого его отношение к старшей барышне стало еще более почтительным. Даже ее бабушка еще не успела подумать о том, как тяжело будет сосланным мужчинам пережить суровую зиму на севере, а старшая госпожа уже вовсю принялась готовиться. Она еще вчера продумала сей шаг. К всеобщему счастью.

Проводив взглядом тех двоих, Хуа Чжи прикрыла рот рукой и зевнула. За эти сутки неустанных хлопот ее организм немного начал сдавать позиции.

Вернувшись в комнату, она уселась на край кровати и снова потрогала лоб бабушки, а затем тихо сказала:

– Вы все полночи трудились. Нянечка Су, устройте так, чтобы теперь люди по очереди отдыхали. Если не хватит прислуги для ухода за бабушкой, тогда для начала привлеките для этой цели несколько человек из других мест.

– Слушаюсь, я сейчас же распоряжусь об этом. Юная госпожа, вы всю ночь трудились, скорее ступайте отдыхать.

Хуа Чжи не стала геройствовать. Если бы не правила приличия, она бы сама забралась на бабушкину кровать и улеглась там спать.

– Чаще поите бабушку водой. Если температура снова поползет вверх, используйте прежний метод и немедленно сообщите об этом мне.

– Слушаюсь, я все запомнила.

Обычно никогда не знавшая тяжелого труда и потому непривычная к нему, Хуа Чжи была почти доставлена в свою комнату двумя служанками – на первую она опиралась телом, а вторая поддерживала хозяйку за руку. Как только девушка коснулась кровати, то тут же провалилась в сон.

А почтенная госпожа тем временем открыла глаза сразу после ее ухода. Нянечка Су, обрадовавшись, хотела было тут же послать за старшей внучкой, но хозяйка остановила ее:

– Пусть она хорошо выспится. Сейчас в нашей семье Хуа кто угодно может свалиться, только не она.

Видя, что почтенной госпоже лежать неудобно, нянечка Су поспешно помогла ей приподняться, а нянечка Чэнь поспешно подложила за спину подстилку.

– Вы бы знали, как страшно нам всем было прошлой ночью. – Голос нянечки Су дрогнул от волнения. – Вы все бредили, лоб у вас горел так, что дотронуться было невозможно. Мы никак не могли вас добудиться. Если бы не этот способ юной госпожи...

– Раз все обошлось, значит, ничего страшного и не случилось. Свое тело я знаю: было бы хуже, если бы я, держась из последних сил, не заболела, – тяжело вздохнула почтенная госпожа, утешая свою верную служанку, служившую ей несколько десятков лет. – Пойди скажи всем, что сегодня утром приходить справляться о моем здоровье нет надобности, пусть отдыхают у себя во дворах. И не нужно им приходить сюда ухаживать за мной. Да, и передай им, чтобы не тревожили Чжи-эр, пусть хорошенько выспится.

– Слушаюсь.

* * *

Хуа Чжи проснулась и увидела, что четыре ее служанки бесшумно занимались каждая своим делом. Из-за отяжелевшей после сна головы она никак не могла сообразить, какой сейчас час.

Инчунь, обернувшись, увидела, что госпожа очнулась. Девушка поспешно отложила иголку с ниткой и, взяв одежду, поспешила к кровати:

– Барышня, вы проснулись.

– Который сейчас час?

– Первая четверть часа Козы^[39], вы даже ни разу не ворочались за всю ночь.

– Просто тело так устало. – Окончательно придя в себя, Хуа Чжи протянула руки, чтобы Инчунь помогла ей одеться. – Как чувствует себя бабушка? Приходил ли кто из ее покоев с вестями?

– Зная, что вы беспокоитесь о самочувствии почтенной госпожи, нянечка Су сама приходила к вам, передавала, что ваша бабушка очнулась, ее нынешнее состояние в порядке. Так что она велела вам не волноваться.

Умывшись и поев, Хуа Чжи снова направилась во двор к бабушке. Еще на подходе она услышала доносившиеся из внутренней комнаты нежные детские голоса. Во внешней части покоев сидели женщины со всех дворов их дома.

– Ну как, выспалась? – Главная госпожа, заметив столь бодрый вид дочери, тоже поуспокоилась. Хотя прошлой ночью она и слышала из своей комнаты какой-то шум, но даже не догадывалась, что это почтенная госпожа заболела, да еще так серьезно. Хорошо, что Чжи-эр оказалась такой умелой.

– Да, выспалась. Вторая, третья и четвертая тетушки, и вы все здесь собрались.

Вторая невестка мягко ответила:

– Мы тоже должны ухаживать за больной госпожой. А ты одна всю ночь мучилась, заботясь о ней. Почему же не послала за нами?

– Я просто как-то не подумала об этом.

– Мы не виним тебя, просто нельзя, чтобы ты одна-одинешенька всю ночь хлопотала.

Вот каковы были женщины семьи Хуа – кроткие, нежные, но в шелках у них игла-то была припрятана^[40]. Хуа Чжи, отвечая на их вопросы, мысленно вздохнула: она ведь не была мужчиной, чтобы ей нравилось наслаждаться подобной нежностью. Девушке больше по душе оказались дамы прямые и открытые.

Барышня проследовала во внутреннюю комнату. Хуа Болинь, завидев юную госпожу, поспешно поднялся:

– Сестрица.

Остальные в комнате тоже поприветствовали ее.

Здесь собрались все отпрыски главной ветви семьи Хуа: шестеро мальчиков и четыре девочки.

Сев на край кровати, Хуа Чжи потрогала лоб бабушки: температура пока оставалась слегка повышенной, но по сравнению с прошлой ночью состояние ее сильно улучшилось.

– Не волнуйся, теперь мне куда лучше. – Почтенная госпожа взяла ее руки и, сложив их вместе, накрыла своей ладонью. Нежная и сухая кожа так явно контрастировали друг с другом, словно то был символ перехода от старости к молодости.

– Вам просто следует хорошо заботиться о себе, а все остальное предоставьте мне.

– Хорошо, хорошо, буду наслаждаться вниманием моей внучки. – Почтенная госпожа улыбалась, словно и вовсе позабыла о своей болезни и о том, что род Хуа ныне находится в шатком положении.

Хуа Чжи казалось, что, пока на лице бабушки сияла улыбка, в их семье все обязательно должно наладиться. Пока почтенная госпожа с ними, даже если все в душе и были охвачены тревогой, они не теряли надежду на светлое будущее.

– Бабушка, все будет хорошо.

– Будем надеяться, что так все и сложится. – Почтенная госпожа тяжело вздохнула. – Семью коснулась такая большая беда, а эти две тетушки, сестрицы отца твоего, даже не удосужились навестить нас. Такие злобные. Интересно, и в кого это они уродились.

– Если они уже перестали считать себя частью семьи Хуа, то такое поведение вполне объяснимо. Женщина, выйдя замуж и родив детей, всегда начинает меньше думает о себе, а больше – о собственных чадах, – улыбнулась Хуа Чжи. – Со старшей тетушкой, скорее всего, так оно и было, но вот младшая, с ее-то характером, боюсь, уже успела где-нибудь тайком наплакаться.

Да, из всей семьи Хуа только Хуа Цзинь способна полностью отказаться от заботы об отчем доме в столь трудную минуту. Из четырех детей почтенная госпожа больше всех любила свою старшую дочь, но как раз таки она больше всех и ранила ее сердце.

Со вздохом отбросив мысли о тех, кто не стоил ее переживаний, бабушка аккуратно спросила:

– С тем, что наши свойственники решат, можно и не считаться. Но не должны ли мы, род Хуа, разработать свой план действий?

– Тетушки – мои старшие родственницы, я не вправе принимать решения, пренебрегая их мнением. Я всего лишь выскажу вам свои соображения, а вы пока просто выслушайте их.

Глава 10
Надо резать – режь

– Сейчас ты хозяйка в доме, нет ничего такого, о чем тебе нельзя было бы сказать. Созови их всех. Цуйсян, пригласи сюда еще и обеих наложниц.

Цуйсян – таково было имя нянечки Су. Она, откликнувшись, направилась во флигель, куда после приезда детей почтенная госпожа велела перейти наложницам.

Когда все были в сборе, Хуа Чжи без всяких предисловий тут же перешла к делу:

– Я считаю, что лучше всего порвать отношения с вашими кровными родственниками.

От этих слов все жены завертелись на месте. Родная семья – это опора, это мощная поддержка, это те, кто с наибольшей вероятностью поможет им в беде. К тому же их родственники были далеко не последние в стране по своему статусу, а потому, может, они и смогли бы оказать им большую помощь в сложившейся ситуации.

Почтенная госпожа окинула всех взглядом, и женщины тут же присмирели.

– Почему?

– Разрыв отношений станет благом для всех. – Хуа Чжи посмотрела на собравшихся. – Вы считаете их своими родственниками, но для них вы уже выданные замуж дочери. Прежде всего они думают о будущем своих сыновей и внуков: не пострадает ли их карьера, если они продолжат общаться с опальным родом Хуа, навлекшим на себя гнев императора? Не направит ли на них свое недовольство его величество? Не отразится ли вся эта ситуация на их продвижении по службе?

Видя, как все внимательно ее слушали, Хуа Чжи принялась объяснять дальше:

– Я не говорю, что родители совсем не заботятся о вашей участи. Если вы придете к ним с мольбой, они, сжалившись над вами, конечно же, помогут. Но у этой жалости тоже есть пределы. Никто не может сказать, сколько времени потребуется нашему роду Хуа, чтобы вернуть былое величие, и будет ли их родительская любовь длиться весь этот срок. – Затем девушка усмехнулась. – Если сейчас порвать с ними всякие отношения, это покажет им вашу решимость не обременять родную семью. Родственники проникнутся к вам благодарностью за понимание, будут чувствовать свою вину за то, что не смогли оказать помощь в трудную минуту, и, когда в будущем отношения между вами восстановятся, в их сердцах не останется никаких обид. Человек может вести равноправный диалог, только находясь в равном положении с оппонентом. Не пытайтесь испытывать человеческие сердца в моменты собственного падения. Иначе, боюсь, вас постигнет разочарование.

Если бы родители и старшие братья действительно имели такое желание им помочь, разве не могли бы они провернуть это тайно, не предавая огласке? Все дело лишь в наличии или отсутствии у них сего искреннего намерения.

В комнате воцарилась тишина, так что даже дыхание каждого можно было отчетливо различить. Дети, казалось, все поняли и даже принялись дышать еле слышно, боясь помешать разговору взрослых.

– Мне бы хотелось высказывать вам свои возражения, старшая барышня, как-никак в родном доме меня в свое время довольно баловали. Но если хорошенько подумать, ваши доводы как нельзя куда более разумны в этой ситуации. Как бы ни было хорошо в отчем доме, а выйдя замуж, девушка становится там чужой. И делить и славу, и позор отныне она должна с семьей своего мужа. Родные могут где-то помочь ей, но разве смогут они так поступать на протяжении всей жизни? Даже если отец с матерью и захотят поддержать меня, разве жены старших и младших братьев не прибегут в ту же секунду со мной ругаться, говоря, что я стала угрозой их семьям? – заговорила госпожа У, поглаживая свой живот с горькой улыбкой на лице, в душе радуясь, что, не получив прежде позволения свекрови, еще не успела послать весточку домой.

– Верно, как бы родители меня ни любили, разве сыновья и внуки для них не важнее меня? – подхватила третья невестка, госпожа Ся. В этот миг ее переполняла горечь. Вроде и фамилия у девушки с родными одна, а все равно она становится для них чужачкой. Да и в этой, чужой семье невестку тоже не считают за свою. До чего же прискорбна судьба женщин!

Почтенная госпожа сглотнула ком, застрявший в горле.

– Что ж, давайте тогда разошлем весточки по нашим домам. С завтрашнего дня род Хуа закроет двери и более не будет принимать гостей.

– Насчет гостей так и поступим, но закрывать ворота наглухо все же нельзя, бабушка. Нам нужно найти способ раздобыть серебра. В таких местах, как северные земли, без денег для подкупа нашим мужчинам трудно придется.

Почтенная госпожа и сама подумывала об этом, но не знала, как подступиться к этой задаче. Услышав, что внучка, судя по всему, уже имела при себе какой-то план, она тут же выпрямилась:

– Что же ты хочешь сделать? Чтобы задобрить там этих кровопийц, одной лишь малой суммой не обойдешься.

– Человек не может жить без еды, воды, одежды, крова и средств передвижения. Я считаю, что для начала нам надо разобраться с пропитанием. Бабушка, вы же знаете, у меня, вашей внучки, за все это время не было других увлечений, кроме как тяга к лакомствам, которая всем изрядно хлопот доставила. Мои служанки, Инчунь и другие девочки, – все мастерицы вкусно готовить, а Фудун в кулинарном деле может хоть с самим императорским поваром тягаться.

Почтенная госпожа, конечно же, про все это знала: прежде она то и дело получала от нее гостинцы, так что в последние годы образ этой внучки прочно закрепился у нее за разного рода кушаньями. Немудрено, что она проглядела ее способности. Однако...

– В столице торговля съестным и так весьма и весьма процветает. Сможем ли мы заработать на таком деле?

– А как вам были на вкус те мои угощения?

– Разумеется, само превосходство.

– А пробовали вы их где-нибудь еще?

– ...Нет, мне не доводилось, – задумчиво закивала почтенная госпожа. Если торговать тем, чего больше ни у кого нет, прибыль, пожалуй, у них и впрямь будет.

– Я все же попробую для начала. Если дело не пойдет, придумаю иной способ. Как-нибудь да заработаем.

– Хорошо, пробуй-пробуй. – Почтенная госпожа взглянула на нянечку Су. Та понимающе кивнула и достала из потайного отделения в самом низу шкафа шкатулку с деньгами. – Это все ценности, что у меня остались. Одну половину оставлю про запас, а другую – отдам тебе. Если же не хватит, тогда добавите из собственных запасов от каждого двора.

Хуа Чжи хотела было отказаться, но, поразмыслив, все-таки передумала, ведь это дело касалось всех в доме Хуа: пускай каждый вложится, тогда и относиться все к этой затее будут с душой. К тому же чем больше денег, тем проще ей самой будет открыть дело.

В шкатулке, кроме свертка с серебряными деньгами, лежали кое-какие украшения, по виду ныне уже немодные – вероятно, совсем старинные.

Ценных бумаг было восемь штук, по двести лянов^[41] каждая. Хуа Чжи взяла четыре. А когда почтенная госпожа захотела дать ей в придачу еще и украшения, отказалась:

– Рано закладывать драгоценности. Припрячьте их пока, а если мне не хватит, я сама еще к вам приду.

Тогда почтенная госпожа добавила ей еще один лист серебряной бумаги:

– Действуй как полагается. Я верю в тебя.

Чтобы в сердцах тетушек не затаилось обид, Хуа Чжи произнесла следующее:

– Сколько бы мы на этом деле ни заработали, пока все мужчины не вернутся домой, все деньги пойдут в общую казну. А уж как их делить потом – решать дедушке с бабушкой. Хотя, скорее всего, к тому времени большой суммы-то и не останется, тратить в будущем нам предстоит много. И дедушке с другими родственниками на севере деньги, несомненно, нужны будут. Если получится, я и в столице попробую монетой проложить нам дорожку. Дедушка ведь не совершил тяжкого преступления. Так что вряд ли он там навечно застрял.

– П-правда? И вправду смогут вернуться? – взволнованно вскочила госпожа Ся. – Я на все готова, лишь бы мой муж вернулся.

Главная госпожа и четвертая невестка согласно закивали, даже обычно молчаливая вторая госпожа впилась взглядом в Хуа Чжи. Подумаешь, деньги придется потратить! Лишь бы наши мужчины вернулись целыми и невредимыми.

– Старшая барышня, обождите минутку. – Госпожа Ся вихрем вылетела из комнаты, что даже заставило почтенную госпожу улыбнуться. Столько лет была замужем, а все такая же порывистая.

Вскоре госпожа Ся вернулась со шкатулочкой с деньгами. Даже не пересчитывая, она прямо так сунула ее Хуа Чжи:

– Я себе немного на кое-какие расходы оставила, а остальное – это тебе.

Имея перед собой такой пример, как невестка Ся, главная госпожа Чжу, конечно, тоже должна была поддержать дочь. Женщина тотчас же послала служанку за собственными сбережениями: и у нее самой тоже кое-что было припрятано.

Госпожа У и госпожа Ци, что бы они ни таили на душе в этот момент, тоже должны были проявить участие. Стоя с четырьмя шкатулочками с деньгами в руках, Хуа Чжи не стала отказываться от такой помощи:

– Я сделаю все, чтобы эти серебряные бумаги породили новые. Тетушки, вы можете в любое время приходить проверить счета.

По-прежнему взволнованная, госпожа Ся мигом добавила:

– Верим, мы все в тебя верим!

Глава 11
Воспоминания о былом

Хотя даже четыре невестки внесли в общую казну свои личные сбережения, однако младшие жены никак на это не отреагировали. Они не были наделены той уверенностью, что главные жены. Деньги были для них единственной гарантией безбедного дальнейшего существования, потому они не смели расщедриться в подобной ситуации. Те из них, у кого были дети, находились в чуть лучшем положении, но бездетные наложницы при мысли о том, что у них не останется ни гроша, встревожились от одной лишь мысли.

Хуа Чжи собиралась было заговорить о своей помолвке, но, заметив усталость на лице бабушки, решила более не продолжать сию беседу:

– На этом закончим. В ближайшие дни отдохните, успокойтесь и не тревожьтесь понапрасну.

Присутствующие принялись откланиваться и расходиться по своим дворам. Хуа Чжи покинула покои почтенной госпожи последней.

– Бабушка, хорошенько отдохните. И самое главное – берегите свое здоровье.

Почтенная госпожа поглядела на внучку, к которой раньше не относилась как-то особенно, а теперь же находила ее все более приятной девушкой. Похлопав по краю кровати, она жестом пригласила Хуа Чжи сесть. Затем достала из-под подушки счетную книгу и связку ключей. Поглаживая их, она со вздохом произнесла:

– Гора счетных книг да большая шкатулка с ключами от амбаров, а в итоге и такая мелочь еще пригодилась.

Передав все эти вещи Хуа Чжи, почтенная госпожа вновь тяжело вздохнула:

– Раньше мы и не обращали внимания на те малые доходы, что приносили наши усадьбы. Кто же думал, что теперь нам только на них и останется надеяться? Это ключи от местных амбаров. Хотя никакого содержимого в них уже нет, но место там просторное, оставить что-то на хранение все же да можно.

Хуа Чжи немного удивилась. Она думала, что всю-всю собственность семьи конфисковали...

Поняв, о чем та задумалась, почтенная госпожа тихонько усмехнулась:

– У нас осталось еще два неопечатанных дома.

– Как же так? Неужели его величество проявил к нам снисхождение?

– Все благодаря заступничеству вдовствующей императрицы.

Если бы не случившееся с семьей несчастье, Хуа Чжи и не узнала бы, что их род был связан старой дружбой со вдовствующей императрицей. Но и теперь она по-прежнему не знала, кто именно был так близок с ее величеством.

К счастью, почтенная госпожа и не думала скрывать от нее сию правду:

– Вдовствующая императрица старше меня на несколько лет. Моей семье по материнской линии она приходится дальней родственницей. В те годы в ее семье случилась беда, и моя мать, пожалев эту девушку, очутившуюся в затруднительном положении, взяла ее к нам. Мы хорошо ладили, почти два года вместе спали под одним одеялом. Позже, когда она обручилась, моя мать тайком послала ей свадебный подарок. А когда я выходила замуж, уже она прислала нам богатые дары.

Вспоминая молодые годы, почтенная госпожа опустила взгляд на свои уже не столь нежные, как прежде, руки. В этот миг перед ее глазами пронеслись прошедшие годы, а те яркие воспоминания со временем вовсе не потускнели и в последние два года всплывали в ее памяти даже чаще.

– Только вот во дворце свои порядки, обстановка там непростая, а в роду Хуа из поколения в поколение были люди, занимавшие высокие посты при дворе. Чтобы избежать подозрений, нам пришлось меньше общаться друг с другом. Но прежняя привязанность все же осталась в наших сердцах. Так что в этот раз если бы не она, то, боюсь, наш род Хуа...

При одной только мысли о возможных последствиях почтенная госпожа прониклась бесконечной благодарностью к ее величеству.

Хуа Чжи же слегка нахмурилась:

– Особы гарема не должны вмешиваться в государственные дела. Поступая так, вдовствующая императрица, по сути, пошла против воли самого императора. Не вызовет ли это его гнев?

– Очень хорошо, что ты способна прийти к такому выводу, – улыбнулась почтенная госпожа. – Не волнуйся. Те две усадьбы вместе с домом, где мы сейчас живем, – это подарок, который вдовствующая императрица преподнесла мне в те годы на свадьбу. Чиновники, ведавшие описью нашего имущества, несомненно, еще тогда доложили об этом руководству. А раз все проводилось официально, то никто не сможет сейчас к нам придраться.

Вот оно что. Узнав подоплеку, Хуа Чжи успокоилась. Наличие этих двух резиденций значительно облегчало ее нынешнее положение – по крайней мере, можно было не опасаться голода.

– Бабушка, а что это за усадьбы?

– Одна в двадцати ли^[42] к югу от города, другая поближе – в десяти ли к востоку от городских врат.

Так это те два дома! В сердце Хуа Чжи вспыхнула радость. Если память ей не изменяла, одно из поместий примыкало к лесу, где росло немало фруктовых деревьев. Кажется, теперь она знала, с чего ей начать!

– Бабушка, я хотела бы съездить...

Почтенная госпожа вдруг жестом остановила ее, не дав договорить:

– Раз уж я доверила тебе управление домом, не нужно по каждому поводу испрашивать моего разрешения. Со связанными руками да ногами дела не сделаешь. Мне, как твоей бабушке, достаточно лишь знать, что все, что ты предпринимаешь, делается ради блага нашей семьи Хуа.

Доверие бабушки нахлынуло столь внезапно, что Хуа Чжи на мгновение даже опешила, прежде чем серьезно ответить:

– Я обещала дедушке, что не подведу его. Бабушка, и вам я обещаю, что не разочарую вас.

– Я доверяю выбору твоего дедушки.

– Тогда, с вашего позволения, я с размахом возьмусь за это дело. Прошу вас, отдайте мне все купчие на покупку слуг, которые работают в нашем доме.

Почтенная госпожа, разумеется, догадалась о ее намерениях. Она не стала препятствовать и жестом велела нянечке Су открыть сундук, достать шкатулку с купчими и передать ее Хуа Чжи:

– Все лежит здесь.

Хуа Чжи приняла шкатулку обеими руками, поднялась и, сложив руки, сделала поклон:

– Засим откланиваюсь.

Проводив ее взглядом, нянечка Су, не скрывая своего беспокойства, спросила:

– Почтенная госпожа, уж не хочет ли барышня...

– Именно так и следует поступить. Было бы странно, если бы она до этого не додумалась. – Почтенная госпожа пригубила чай. – В нынешнем положении семьи Хуа к чему нам столько прислуги? Пора их отпустить.

– Верно, наша юная госпожа такая смышленая.

Раз уж она взялась управлять домом, как же ей не обладать для этого нужными способностями? Почтенная госпожа не сомневалась, что человек, обученный ее супругом, должен быть достаточно умен. Боялась она другого: как бы по юности лет она не сломалась под давлением при таком положении дел.

* * *

Выйдя наружу, Хуа Чжи тут же распорядилась:

– Пошлите кого-нибудь передать управляющему Сюю, чтобы собрал всех слуг во внешнем дворе. Тех, кто далеко от нашего поместья, включать в их число не надобно. Через четверть часа я к ним подойду.

– Слушаюсь.

Инчунь подозвала Лю Сян, что-то шепнула ей, и та мигом удалилась.

Хуа Чжи не пошла к себе, а присела в прохладной беседке, обдуваемой ветерком. Открыв шкатулку, она принялась рассматривать толстую стопку купчих.

По правилам дома Хуа, слуги, которых приводили с собой госпожи из разных ветвей семьи, должны были передавать свои расписки о продаже почтенной госпоже, чтобы род Хуа управлял ими централизованно. Ежемесячное жалованье им также выплачивалось из общей казны.

– Пересчитайте и доложите мне о количестве.

– Слушаемся. – Инчунь и Баося высыпали все бумаги, чтобы удобнее было вести подсчет. Когда им попались их собственные документы, они невольно задержали на них взгляд, но ни малейшего трепета в этот миг девушки не испытали. Если бы барышня действительно отдала им сии бумаги, для этих двух подобное стало бы поводом для горьких слез.

– Барышня, мужчин – сто семьдесят три человека, женщин – сто пятьдесят одна. Купчих с возможным выкупом – сто девятнадцать, пожизненных договоров – двести пять.

Вот оно каково, когда тебя окружает целая армия прислуги. Хуа Чжи, которая до сих пор сама вкушала прелести такой жизни, повздыхала, а потом спросила:

– А известно, сколько человек уехало на север?

Баося ответила незамедлительно:

– Я узнавала у управляющего Сюя. Уехало пятнадцать человек, все – приближенные слуги наших господ.

Десять хозяев, а сопровождающих слуг – пятнадцать. Это, по крайней мере, говорило о том, что в их доме с людьми обращались по-человечески. Хуа Чжи вытянула наугад одну купчую:

– Кто относится ко мне с добром, тому и я готова платить тем же. Если кто захочет уйти – препятствовать не стану.

Две старшие служанки переглянулись. Инчунь недоверчиво спросила:

– Барышня, вы имеете в виду, что отпустите даже тех, у кого пожизненный договор?

– Да, отпущу. Те, у кого ныне свое на уме, в доме не нужны. Для общего же спокойствия.

Вольная – звучит заманчиво, но все эти люди не простые крестьяне со своей землей, своим полем. Перед лицом неизвестного будущего им куда лучше остаться в доме Хуа. Под большим деревом и укрыться от палящего солнца легче. Хоть древо их рода и надломилось, но эти господа по-прежнему не чета обычным семьям. Возможность наполнить своей желудок для них была куда важнее вольной.

Не у всякого, кто привык к сытой и спокойной жизни, хватит смелости сделать шаг навстречу неизведанному. К тому же дом Хуа еще не оказался в самом безысходном положении: в их мире горы пока не истощились, а вода не иссякла. Но одно дело, если господа сами их оставляют. И совсем другое – если они сами выберут здесь остаться.

Инчунь и остальные почти слепо верили своей барышне. Они уповали на то, что если барышня сказала, что отпустит, значит, на то была причина. Их же дело – просто хорошо выполнять свои обязанности.

Глава 12
Роспуск прислуги

Южное поместье было почти вдвое меньше старой усадьбы. После того как несколько сотен господ и слуг переехали сюда, разумеется, здесь оказалось не так просторно, как в прежнем доме. Скученность людей стала куда заметнее.

Большинство уже догадывались, зачем управляющий Сюй собрал всех в главном дворе. При нынешнем положении семьи Хуа было бы нормально распустить часть служанок и слуг, но пока никто не знал, по какому именно порядку это будет осуществлено.

– Старшая барышня идет! – тихо воскликнул кто-то. Все, кто в открытую, кто украдкой, посмотрели на девушку, входящую через лунные врата^[43].

Никто не ожидал, что после того, как почтенная госпожа захворала, хозяйством начнет управлять именно эта старшая дочь, обычно ничем не выделявшаяся и даже чрезмерно скромная. Но по крайней мере до сих пор она достойно справлялась со всеми задачами.

– Приветствуем старшую барышню! – Все склонились в поклоне.

– Обойдемся без этого.

Инчунь и Баося поставили деревянное кресло с резной спинкой наверху лестницы. Хуа Чжи села: от нее так и веяло спокойствием.

Девушка обвела всех собравшихся взглядом, сцепила пальцы рук и опустила их на нижнюю часть живота:

– Все собрались?

Управляющий Сюй, поклонившись, почтительно ответил:

– По вашему приказу, старшая барышня, собрались все, кто находится в этой усадьбе. В загородный дом и в остальные два поместья пока сообщать не стали, как вы и велели.

– Пошлите кого-нибудь позже известить и их, не забудьте.

– Слушаюсь.

Хуа Чжи слегка приподняла подбородок:

– Разделитесь на две группы: на тех, у кого купчая с возможным выкупом, и тех, у кого пожизненный договор.

Управляющий Сюй немного похлопотал, и все в итоге безмолвно разошлись по двум сторонам.

– Те, у кого купчая с возможным выкупом, идите к Няньцю, получите жалованье за этот месяц. Семья Хуа возвращает вам свободу.

Люди переглянулись. И все? Их просто так отпускают? Даже тех, у кого документы на длительный срок службы? Их не будут перепродавать?

– Тех, у кого пожизненный договор, если искренне желаете покинуть семью, то мы тоже не станем удерживать. – Хуа Чжи взяла у Инчунь шкатулку, открыла ее и бегло просмотрела содержимое. – Вы все в свое время добросовестно служили нашему роду, а когда мы оказались в беде, от чистого сердца защищали своих господ и не учиняли беспорядков до сих пор. Семья Хуа не забудет вашу доброту. Так что можно считать, что ваш долг перед хозяевами был исполнен и на этом вы завершили эти отношения.

Находясь на возвышении, Хуа Чжи хорошо видела всю эту маленькую «вселенную» со всем многообразием человеческой жизни. Лишь спустя некоторое время она поднялась со своего кресла:

– Спешить с решением не нужно. Сообщите о нем управляющему Сюю завтра до полудня.

Как только Хуа Чжи ушла, на главном дворе вновь стало шумно. Одни волновались, другие просто глупо улыбались, а третьи хмурились, погрузившись в глубокие раздумья. Но была и немалая часть людей, которые, заметив, как кто-то со слезами на глазах получил обратно свою купчую, тихо развернулись и покинули место сбора.

То, что дом Хуа стал отпускать людей, было добрым намерением их господ, но в этом мире, покинув семью, увы, не каждый мог выжить.

Управляющий Сюй, наблюдая за происходящим, в душе был преисполнен восхищения. Не говоря уже о другом: те, кто уходил, будут помнить доброту господ из семьи Хуа, а те, кто оставался, ощущали спокойствие на сердце. А когда тревога на душе уляжется, то и в мыслях у них все чуть прояснится.

* * *

Слуги из покоев почтенной госпожи вернулись все до одного. Нянечка Су быстро зашла в комнату и, охваченная тревогой, доложила своей хозяйке о решении старшей барышни:

– Что будет, если все, пользуясь этим случаем, решат уйти?

– А ты сама покинешь мой двор?

– Ваша покорная слуга ни за что так не поступит! – ответила нянечка Су не задумываясь и, закончив фразу, словно потихоньку начала осознавать.

Почтенная госпожа улыбнулась, переполняемая разными эмоциями:

– У молодых хоть и мало опыта, но смелости куда больше, нежели у стариков. Чжи-эр сделала хороший ход. Те, кто хочет уйти, смогут покинуть наш дом, а те, кто пожелает остаться, смогут и дальше тут служить. В итоге все будут довольны.

Нянечка Су хотела еще что-то сказать, но почтенная госпожа покачала головой, и улыбка на ее губах стала чуть сдержаннее.

– Впредь люди из моих покоев самыми первыми должны поддерживать решения Чжи-эр. Если даже я не встану на ее сторону, как же она будет управлять нашим поместьем? Знаю, о чем ты беспокоишься, но давай будем действовать по обстоятельствам. Если у моей внучки ничего не получится, я, конечно же, не позволю ей чинить безрассудство.

– Я осознала свою ошибку.

– Я понимаю, что ты заботишься о семье Хуа. Ступай, скажи всем, пусть действуют по распоряжению старшей барышни.

– Слушаюсь.

* * *

Главные и младшие господа, получив сие известие, отреагировали по-разному. Те, кого это мало коснулось, конечно, обрадовались и были не прочь понаблюдать за дальнейшим развитием событий.

Четыре невестки понесли наибольший ущерб. Вторая госпожа швырнула чашу, третья госпожа, нахмурившись, заскрежетала зубами. Главная госпожа хоть и не была слишком способной, но в нужный момент проявила понимание и без колебаний встала на сторону дочери. Четвертая же невестка, немного поразмыслив, тоже решила поддержать старшую барышню – и все из-за своего мужа и потому, что действия юной госпожи за последние два дня придали ей уверенности.

Хуа Чжи же попивала цветочный чай, ожидая, пока несколько служанок закончат с подсчетом счетов. Баося внесла поднос с фруктами, и в этот миг на лице ее застыло выражение, присущее человеку, который хочет что-то сказать, да не решается.

Хуа Чжи, словно нарочно, не спрашивала ее. Служанки в комнате тихо посмеивались: госпожа так «воспитывала» Баося уже не в первый раз, но та все никак не могла усвоить сей урок.

Служанка сердито зыркнула на них и, махнув рукой на все, первой завела разговор:

– Говорят, вторая госпожа так разозлилась, что даже чашу разбила. Барышня, а вы не боитесь, что она потом будет вам чинить препятствия?

– Мужчин в доме нет, так откуда у нее возьмется время на подобное? – Хуа Чжи не слишком удивилась реакции этой своей тетушки. Второй дядюшка был рожден наложницей, и его супруга, госпожа Ци, хоть и была из не самого низкого по своему статусу рода, вот только точно так же была ребенком наложницы. Правила этикета она усвоила неплохо, но кругозор у нее был все же узковат. Видно, происхождение и впрямь определяет характер человека. Из четырех невесток семьи Хуа вторая госпожа всегда была самой мелочной. То, что госпоже Ци пришлось отпустить своих служанок, не могло не разозлить ее. И ведь не только ее: третья тетушка, наверное, тоже какое-то время не будет приветлива с Хуа Чжи.

– Барышня, все готово. У почтенной госпожи мы взяли восемьсот лянов, у главной госпожи – четыреста лянов, у второй госпожи – шестьдесят лянов, у третьей госпожи – сто лянов, у четвертой госпожи – двести лянов.

– Запишите. Потом, когда все уладится, разделим деньги исходя из того, кто сколько внес. Инчунь, а сколько у меня осталось?

Та, улыбнувшись, поправила прядь волос у виска.

– Бумаг у вас имеется на две тысячи двести лянов, золотых слитков – двадцать, а также немного украшений и серебряных слитков.

Баося округлила глаза: оказывается, они столько сумели спрятать при обыске! А ведь еще раньше часть той суммы отправили почтенному господину и остальным мужчинам!

Хуа Чжи, однако, знала, что на самом деле это не было такой уж большой суммой. Она годами понемногу добавляла в свой сундучок, просто на всякий случай, и вот, к ее удивлению, ее сбережения пригодились.

– В записях укажите тысячу лянов.

Баося хотела было спросить, почему так, но Фудун, проворно закрыв ей рот рукой, опередила девушку:

– Барышня, я пойду посмотрю, всего ли хватает на кухне.

Хуа Чжи с улыбкой наблюдала, как эти две, таща друг друга, удалялись из комнаты. Из четырех служанок Баося была самой прямолинейной: она была смелой до безрассудства и чаще других ходила по другим дворам со всякими поручениями. Инчунь вела себя осторожно и степенно: ей поручалось руководство делами двора в целом. Няньцю была внимательна до мелочей и вела все счета. Фудун была девушкой робкой, замкнутой и мечтала только о том, чтобы целыми днями пропадать на кухне. Тем, что Хуа Чжи каждый день могла наслаждаться вкусной едой, она была обязана как раз таки кулинарному таланту последней.

У каждой из четырех имелись и свои недостатки. Например, Инчунь была чересчур осторожна, действия Баося – всегда порывистые и немного опрометчивые, Няньцю из-за того, что вела счета, – слегка прижимиста, а Фудун – слишком пуглива и легко могла расплакаться. Хуа Чжи ко всем относилась снисходительно и не собиралась ничего в них менять. Ей не нужны были четыре копии, сделанные по одному и тому же шаблону. То, что они выросли такими живыми, было просто замечательно.

Глава 13
Планы на будущее

Инчунь собрала серебро и все пересчитала:

– Барышня, эти слитки...

– Все останется по-старому: вещи хранишь ты, Няньцю ведет учет. Няньцю, для открытых счетов используем прежний метод, а наши личные счета веди так, как я тебя учила.

Обе служанки согласно кивнули.

Хуа Чжи прошлась по дому, остановилась перед порогом и придавила ногой один из кирпичей:

– Сделайте здесь тайник, как в том доме, чтобы снаружи его не было заметно.

– Слушаемся.

– Все, занимайтесь своими делами. Мне нужно обдумать кое-что еще. Так что не пускайте ко мне никого.

Зайдя во внутреннюю комнату, Хуа Чжи уселась за стол, неторопливо засучила рукава, налила немного воды в тушечницу и принялась растирать тушь. Голова ее непрерывно работала: она все обдумывала различные варианты. Затем на бумаге записала все, что необходимо было сделать, и расставила приоритеты.

Пусть сейчас у нее в руках и немало серебра, но такую большую семью нужно как-то кормить и одевать, так что ежедневные расходы предвиделись немалые. Не говоря уже о том, чтобы поддерживать дедушку с остальными, даже на нужды лишь ее семьи денег хватит ненадолго.

В империи Великая Цин чиновникам строго запрещалось заниматься торговлей, но на деле никто этого правила не соблюдал – испокон веков наверху издавали указы, а внизу оказывали противодействие принятым мерам.

Раньше у семьи Хуа было немало прибыльных дел: лавки с украшениями, чайные, с шелками – все они приносили хороший доход. Жаль только, что неизвестно, кому теперь это добро досталось.

Но в случае с нынешней семьей Хуа такие предприятия будут слишком бросаться в глаза. Сейчас им важнее всего затаиться в ожидании своего часа и не привлекать к себе внимания все еще гневающегося на них императора.

Вспомнив о лесе, прилегавшем к поместью, Хуа Чжи нахмурилась. Похоже, ей придется съездить и осмотреть то место самой: из чужих рассказов все равно полностью ничего ясно не было. И дом за городской чертой тоже надобно было осмотреть: интересно, что ей там оставил четвертый дядюшка. Лучше всего, если бы в той усадьбе оказалось золото или серебро, но, зная его отношение к деньгам как к каким-то нечистотам, такой исход был маловероятен.

Думая о четвертом дяде, она невольно вспомнила и остальных. Где же они сейчас? Обычно, живя под одной крышей, эти родственники еще могли по-разному относиться друг к другу, основываясь на личных симпатиях и неприязни, но теперь, когда они расстались, в сердце осталась лишь тоска по каждому из них.

* * *

Для жителей столицы семья Хуа сейчас превратилась в самую обсуждаемую тему. То, что они стали затворниками, никого не удивляло – что еще мог сделать дом, полный одних женщин и детей?

В столице никогда недостатка в новых интересных событиях не было, а потому интерес к семье Хуа постепенно угас. Что бы ни случилось, если это не касается тебя лично, оно просто проходит мимо. Семья Хуа, некогда знаменитая тем, что двое ее членов стали учеными из академии Ханьлинь, превратилась в достояние прошлого.

Вот только почтенная госпожа по-прежнему выглядела подавленной. Вид у нее был унылый, духом она так и не воспрянула, напротив, словно бы ослабла еще больше.

– В столице, – проговорила она, – всегда хватало зорких глаз. Сколько людей раньше хотели породниться с нашей семьей Хуа, столько же сейчас желают никогда с нами не знаться. Но ладно бы другие, но Чэнь Чжи и Юй Чжэнъяо – разве они нам чужие? Твой дедушка после церемониального чаепития^[44] взял к себе в ученики лишь твоих. Какой ученый муж им бы не позавидовал? Разве без моего мужа они бы добились того, что сейчас имеют? Вы только поглядите: из троих лишь один Даи оказался совестливым, сразу же начал хлопотать за почтенного господина, в итоге даже пострадал из-за этого. И даже после случившегося с ним самим, не став избегать нас, этот человек прислал супругу к нам с серебром. Да я, старушка, вовсе не о тех деньгах пекусь, мне супруга своего жалко до слез.

Нянечка Су поддакнула:

– Что правда, то правда. Почтенный господин относился к ним как к родным, можно сказать, чуть ли не считал своими сыновьями. Только одного я не пойму: почему вы велели вернуть госпожу Чэнь и просили ее больше не приходить сюда?

– Именно потому, что он хороший человек, нельзя нам губить его судьбу. Нашу семью Хуа сейчас кто ни коснется – любой пострадает. Даи и так уже хлебнул своего горя сполна, нельзя, чтобы мы во все это и его втянули.

– Вы, как всегда, весьма проницательны, госпожа.

В этот миг в дверях показалась служанка:

– Старшая барышня пришла.

– Впредь, когда приходит моя внучка, не надо мне сперва докладывать, сразу же впускайте ее.

– Слушаюсь.

Хуа Чжи, входя в покои, услышала эти слова. На сердце у нее вмиг потеплело, и она улыбнулась:

– Мне, вашей внучке, тогда нужно почаще радовать вас своими визитами.

– Чем чаще ты будешь приходить, тем сильнее я буду рада.

Нянечка Су поставила круглый табурет у кровати. Хуа Чжи села сбоку, обдумывая, с чего бы начать разговор.

Почтенная госпожа погладила ее по руке:

– Если есть дело, говори прямо, со мной тебе не нужно ничего опасаться.

Хуа Чжи пристально посмотрела на бабушку, у которой в последние дни явно поубавилось и сил, и энергии. А ведь за всю ее жизнь они с бабушкой никогда не были так близки.

Среди всех в семье Хуа лишь дедушка и младший брат Болинь с ней так тесно общались. С остальными, включая собственных родителей, отношения были построены на вежливости, но не обладали какой-то теплотой. Она привыкла к подобному общению и считала, что в такой большой семье, как род Хуа, это был самый что ни на есть уместный вариант.

И действительно, все эти десять с лишним лет они жили бок о бок вполне счастливо. Однако теперь она надеялась, что с бабушкой они все же станут ближе. Эта пожилая женщина обладала редкой для своего возраста широтой взглядов: вряд ли другая на ее месте решилась бы доверить управление домом незамужней девушке.

– Бабушка, я хочу расторгнуть помолвку с семьей Шэнь.

От удивления почтенная госпожа даже привстала с кровати. Она действительно надеялась, что Чжи-эр останется в семье Хуа. Но то было совсем другое дело, чем если бы внучка сама подняла сей вопрос.

– Можешь сказать бабушке, почему ты так решила? Если семья Шэнь не откажется от помолвки, ты вполне можешь выбраться из этого болота. Закон не карает вышедших замуж, а у тебя с ними давняя помолвка – никто не посмеет сказать, что ты поступила как-то неправильно.

Такого рода проверка не была чрезмерной по отношению к девушке, но именно из-за подобного отношения Хуа Чжи никак не могла по-настоящему сблизиться с семьей. Они всегда очень много думали и считали, что и она размышляет так же. Каждую фразу приходилось произносить с намеками, оставляя одну половину недосказанной. Ее это очень утомляло, но она все же считала, что нужно сказать то, что должно.

– Даже если семья Шэнь, памятуя о старых чувствах, все же примет меня к себе, как вы думаете, бабушка, хорошо ли мне будет жить там, если моя родня по-прежнему в упадке? В семье Шэнь много народу, боюсь, я стану там той самой бедолагой, на которую каждый сможет наступить, когда захочет.

Почтенная госпожа усмехнулась:

– Ты не из тех, кого можно так обижать.

Хуа Чжи не стала спорить, а вместо этого привела другой довод:

– Вполне возможно, что семья Шэнь и сама подумывает о расторжении помолвки. Прежней дружбы недостаточно, чтобы они по своей воле рисковали навлечь на себя гнев императора, женя их сына на мне – девушке, от которой им будет мало пользы. Вместо того чтобы доводить дело до разрыва отношений и ущерба обеим семьям, лучше нам самим проявить инициативу, дабы сохранить хоть что-то от былых добрых времен. Если мы сбережем репутацию семьи Шэнь, в трудную минуту они, возможно, не откажут нам в небольшой помощи.

Логично и все вполне по делу. Видно, что она серьезно обдумывала этот вопрос. Почтенная госпожа тоже отбросила всякую проверку своей внучки и, сжав ее руку, произнесла:

– Чжи-эр, не вини бабушку за эгоизм. Ради нашей семьи Хуа я действительно хочу тебя удержать в нашем доме. За эти несколько дней я ясно поняла: раньше ты притворялась, скрывая свои способности. Семье Хуа нужно, чтобы ты взяла все в свои руки... Только... – На лице почтенной госпожи отразилось глубокое сожаление. – Чжи-эр, ты уже достигла брачного возраста^[45]. Если сейчас расторгнуть помолвку, при нынешнем положении нашего рода тебе впредь будет трудно выйти замуж за достойного человека. По крайней мере такого уровня, как у семьи Шэнь, уже не видать. Ты же это понимаешь?

– Тогда я и не выйду вовсе. В семье Хуа я, как ни крути, хозяйка, а в другом доме стану чужой. Уж лучше хлопотать ради семьи, где родилась и выросла, по доброй воле, чем ради домочадцев свекрови.

Эта мысль и впрямь была... довольно смелой. Почтенная госпожа на мгновение растерялась, даже не зная, что и ответить.

Глава 14
Вновь пригласить учителей^[46]

Хуа Чжи взяла чайник и, налив немного чая, сделала пару глотков. Ее невозмутимый вид заставлял людей, которые были куда старше ее, тут же собраться с мыслями.

Почтенная госпожа усилием воли подавила охватившее ее изумление и, слегка кашлянув, произнесла:

– Твое решение приносить нашему роду Хуа только пользу и ни одного вреда, для тебя самой... Однако тут даже я вынуждена нагло согласиться на твое предложение. Впрочем, и спешить с этим не стоит, пусть для начала род Шэнь подсуетится.

Сейчас к Хуа Чжи почтенная госпожа все же испытывала некоторую жалость, поэтому решила потянуть время, посмотреть, не появится ли какой иной выход, хотя она и сама пока не представляла, где его стоило искать.

Хуа Чжи понимала, что таким образом ей желали лучшего, а потому послушно согласилась и сменила тему разговора:

– Сейчас у нашей семьи осталось только два поместья, которые были занесены в официальные учетные документы. Пожалуй, мне стоит придумать, как их можно задействовать.

– С поместий разве что можно получить продукты для собственного пропитания, что еще тут можно организовать?

– Один дом примыкает к лесу, вы же помните про это, бабушка?

– Конечно, помню. Если так посчитать, скоро как раз должны поспеть фрукты. Если их продать, то мы действительно сможем выручить с этого немного серебра.

– Я и собираюсь продавать, но не просто так: сорвали – и на прилавок. Сейчас как раз сезон фруктов, на рынке их много кто предлагает, цену высокую на них не установишь.

– Там в основном растут сочные персики? – Почтенная госпожа посмотрела на нянечку Су.

Та кивнула:

– Да, именно так. Старшая барышня, такие персики ведь долго не хранятся, среди фруктов эти портятся быстрее всех.

Хуа Чжи улыбнулась:

– У меня есть один способ.

– Хорошо, если и вправду так. Если получится хранить плоды подольше, то и заработать мы сможем потом больше. – Почтенная госпожа не стала дальше допытываться, а лишь спросила: – А ведь раньше ты, кажется, хотела заняться торговлей едой?

– И тем и другим. Фрукты нужно собрать в первую очередь, уже сейчас нужно к этому подготовиться.

– Если у тебя есть план – тогда действуй. Если не хватит серебра – скажи мне, я что-нибудь придумаю.

Хуа Чжи поняла, что бабушка хочет стать ей надежной опорой, и заговорила нежнее:

– Серебро я кое-какое припрятала, вдобавок к этому все остальные вместе дали больше тысячи лянов. На первое время должно хватить. Но, бабушка, у нашего рода Хуа ведь изъяли все имущество. Нужно придумать, как нам теперь узаконить имеющиеся деньги.

Почтенная госпожа медленно кивнула:

– Верно, нельзя больше давать им повода к чему-то придраться. Что же ты предлагаешь?

– Я хочу оценить загородное поместье или тот второй дом, а затем выставить на продажу. Но это же дар вдовствующей императрицы, так что я не знаю, можно ли ими так распоряжаться.

Помолчав, почтенная госпожа вздохнула:

– Оценивай и продавай. Нам и этого жилья более-менее хватит. Думаю, даже ее величество, узнав, все поймет и войдет в наше затруднительное положение.

– Хорошо. Тогда я в ближайшие дни съезжу туда и заберу все, что нужно.

– Ступай. – Почтенная госпожа сжала руку внучки и похлопала по тыльной стороне ладони с небывалой лаской. – Впредь в том, что касается дел семейных, можешь ко мне не обращаться за советом. В одном доме должен быть лишь один хозяин, дабы не давать повода для разжигания шумихи.

Это был самый желанный для Хуа Чжи ответ. Она не стала ходить вокруг да около и тут же согласилась:

– Бабушка, вы можете спокойно отдыхать. Я не учиню ничего безрассудного.

– Я тебе верю. – Она верила и в прозорливость почтенного господина. Не будь у внучки особых талантов, разве стал бы ее супруг столько лет так старательно ее обучать?

– С этими делами все ясно, но у меня есть и другой вопрос, касающийся будущего рода Хуа, который необходимо обсудить с вами, бабушка.

– Говори.

Хуа Чжи, сжав руку бабушки, мягко ее погладила:

– Академия клана^[47] закрыта, но нельзя же бросать детей нашей семьи на произвол судьбы. Я думаю, ее нужно восстановить. Пригласить наставника, конечно, сложновато будет, но, если постараться, возможно, все получится. Дедушка был великим ученым мужем, не обязательно, чтобы его потомки непременно превзошли его в способностях, но нельзя допустить, чтобы они и приличного сочинения написать-то не умели. Что же тогда станется с честью дедушки?

У почтенной госпожи на глазах выступили слезы. В эти дни, лежа в постели, она только об этом и думала. Люди рода Хуа всегда славились ученостью, как же могли их юные отставать в знаниях от своих старших!

Только вот при нынешнем положении их семьи какой человек, заботящийся о собственной репутации, рискнет с ними связываться? А те, у кого знаний маловато, разве имеют право наставлять детей рода Хуа?

– Я разве не хочу восстановить академию клана? Только, Чжи-эр, некоторые вопросы не так просто решаются.

– Нужно попытаться, прежде чем что-то утверждать. – Хуа Чжи достала несколько именных карточек и жестом велела служанке принести кисть с тушью. Она помогла почтенной госпоже приподняться на постели. – Вам нужно лишь поставить подпись.

Глядя на имена на сих карточках, почтенная госпожа хоть и понимала, что надежды у них было мало, но все же, с покрасневшими от слез глазами, в графе отправителя написала «Госпожа Цинь из рода Хуа»: не хотелось ей остужать пыл внучки, которая искренне заботилась об их роде.

Хуа Чжи, однако, не была настроена столь пессимистично. О наставниках академии клана она имела некоторое представление. Играя с дедушкой в вэйци, она наслушалась его рассказов о разных ученых мужах. Чтобы стать наставником в академии клана Хуа, недостаточно было обладать лишь хорошими знаниями – и характер, и моральные качества у кандидатов должны были быть безупречны. Она сомневалась, что из десятка с лишним наставников все позабудут о былой дружбе с ее дедом.

Попрощавшись с бабушкой, Хуа Чжи велела позвать управляющего, а сама отправилась в восточный боковой двор, который теперь был обустроен как ее личный кабинет.

* * *

Сюй Дунцзинь явился довольно быстро:

– Старшая барышня.

Хуа Чжи отложила кисть, подула на написанное и жестом пригласила его сесть.

– Сейчас в доме остались только женщины да дети. За безопасностью нужно следить куда тщательнее. Пересмотри прежние распоряжения, лучше всего организовать две группы для ночного дозора. Если что случится, хотя бы предупредить смогут.

– Слушаюсь. Сейчас же все устрою. – Сюй Дунцзинь обеими руками протянул книгу. – Новый список уже составлен, прошу вас, госпожа, взглянуть на него.

Няньцю взяла список и положила тот на стол. Хуа Чжи пролистала его. Сейчас в доме Хуа оставалось сто восемьдесят три слуги: девяносто девять мальчишек и восемьдесят четыре девушки. Все работали тут по пожизненному договору. Из тех, кто был тут на таких же условиях, ушли только двадцать два человека.

– В вашей работе, управляющий Сюй, я, конечно, уверена. – Закрыв список, Хуа Чжи посмотрела на почтительно стоящего мужчину. – Мы с бабушкой обсудили и решили провести оценку загородного поместья и выставить его на продажу. Можно и сбавить цену, проворачивать это тайком нет надобности. Пусть все, кто следит за родом Хуа, знают: мы продали поместье, чтобы выручить с этого деньги. Все мои дальнейшие планы можно будет начинать только после продажи дома. Так что нужно поторопиться.

– Слушаюсь. Если у вас, старшая барышня, нет других распоряжений, я немедленно займусь сим делом.

– Не стоит так спешить. Сперва оттуда нужно кое-что забрать. – Хуа Чжи взглянула на Баося. Та поняла, подхватила со стола именные карточки и обеими руками подала их мигом подошедшему Сюй Дунцзиню.

– Лично доставь эти приглашения адресатам. Не нужно чувствовать себя неуверенно. Наш род Хуа лишь пострадал от настигшей его беды, но он еще не пал безвозвратно.

Сюй Дунцзинь невольно выпрямился:

– Слушаюсь. Я все понял.

– Еще мне понадобится несколько человек для выполнения поручений вне дома. Будь добр, управляющий Сюй, спроси у Сюй Цзе, Цзо Фэя и Лю Юэмина, не хотят ли они поработать под моим началом.

Глава 15
Болинь из рода Хуа

Сюй Цзе был старшим сыном Сюй Дунцзиня. Всему, чему он должен, он уже обучил его. Сейчас он работал младшим управляющим во дворе. Получить назначение от нынешней главы рода Хуа – лучшего и желать нельзя.

Прожив в столице всю жизнь и проработав еще при почтенном господине несколько десятилетий, он наблюдал за взлетами и падениями людей на службе, видел бесчисленное множество разорившихся семей. Он понимал, что именно в трудные времена нужно показывать себя с лучшей стороны, и тогда в будущем, когда дела господ наладятся, о тебе точно не позабудут.

Сюй Дунцзинь был так вовлечен в свое дело, что ноги будто сами несли его, а на лице его сияла улыбка. Для него быть при деле было хорошо! Это означало, что род Хуа еще не свалился на самое дно. Старшая барышня была просто поразительная! Она разобралась с делами четко и решительно и обладала необходимой для этого смелостью и силой духа. Не суетясь, она смогла удержать семью Хуа на плаву. Глядя на нее, ему казалось, что он видел перед собой почтенного господина в его молодые годы.

Сюй Дунцзинь вдруг встал как вкопанный. Да! Именно так! Она похожа на почтенного господина. Даже когда обстоятельства накалялись до предела, он всегда одевался с иголочки и в речах своих не торопился, говорил спокойно, заставляя и тех, кто уже был вне себя от нахлынувшей тревоги, тоже прийти в себя.

Сердце Сюй Дунцзиня наполнилось огромной надеждой. Ему нужно было еще добротнее выполнить поручения старшей барышни. А с некоторыми слугами надо было провести серьезную беседу, чтобы они не смели пренебрегать поручениями юной госпожи.

* * *

– Барышня, отдохните немного! Вы ведь все утро работаете. – Инчунь внесла коробочку с едой. Баося, выждав момент, без лишних слов выхватила кисть из рук госпожи, подала ей влажное полотенчико вытереть руки и с некоторой жалостью посмотрела на пальцы девушки, которые от долгого держания кисти уже не могли нормально разогнуться.

После обеда четыре служанки окружили Хуа Чжи своей заботой: кто растирал ей руки, кто мял плечи, кто массировал стопы. Та, ощущая легкость во всем теле, немного вздремнула, прежде чем снова взяться за дела.

Нужно ведь чередовать труд с отдыхом! Это очень важно.

Работы было много, но, к счастью, за столько лет четыре главные служанки неплохо усвоили кое-какие знания, и потому каждая могла помочь своей хозяйке в работе.

Няньцю показала Хуа Чжи предварительный расчет. Та кивнула:

– Достаточно. Теперь составляй подробный план.

– Слушаюсь, – с облегчением выдохнула Няньцю. Раньше в ее жизни были только учеба и тренировки, а применять все на практике ей сегодня пришлось впервые. Хорошо, что она в итоге не допустила ошибки.

– Барышня, пришел шестой молодой господин.

В роду Хуа у братьев и у сестер был свой, отдельный порядок старшинства. Хуа Болинь, хотя и был законным сыном из главной ветви, среди всех братьев считался шестым.

Едва служанка договорила, как Хуа Болинь быстро и решительно вошел размашистыми шагами:

– Сестрица!

Хуа Чжи молча посмотрела на него, заставив брата невольно замедлить шаг. Он выпрямился, расправил плечи. На сердце его тоже поулеглись эмоции, а дыхание стало ровным.

Душа Хуа Болиня, охваченная тревогой последние несколько дней, в этот миг обрела покой. Его старшая сестра никогда не вмешивалась в его обучение, никогда не обсуждала с ним людей за их спиной, но всегда брала его с собой поиграть и рассказывала ему разные истории. Ныне она сидела здесь, будучи надежной опорой их семье. Даже без слов она давала ему понять, что нынешние трудности рода Хуа на самом деле не такая уж и большая беда.

Остановившись перед письменным столом и глядя на еще не высохшие чернила, Хуа Болинь весь покраснел от стыда: сестрице было так трудно управляться со всеми делами семьи, он должен был помогать ей, разделять ее заботы, а не беспокоить по пустякам!

– Болинь, ты что, боишься?

Хуа Болинь поднял голову. Он? Боится? Кажется, страха в душе его сейчас не было. Он просто чувствовал тревогу. Тревогу от всех этих перемен вокруг, тревогу из-за случившегося с его семьей несчастья, тревогу перед неизведанным будущим.

– Я не боюсь, сестрица. Я помогу тебе. Хотя я не очень разбираюсь в бытовых делах, но могу быстро всему научиться.

– Я тебе этого не запрещаю, Болинь. Но твой взгляд должен быть устремлен далеко в будущее.

Хуа Чжи взглянула на Инчунь. Та поняла, оставила все свои дела и, уводя за собой остальных служанок, вышла, закрыв за собой дверь. Встав по обе стороны от входа, они с Няньцю остались сторожить вход в покои госпожи.

Увидев, что сестра манит его рукой, Хуа Болинь подошел ближе. Слегка опустив голову, он смотрел на хоть невысокую ростом, но зато вселявшую в него чувство спокойствия сестрицу.

– Болинь, тебе еще нет и десяти лет, но сейчас в нашей семье ты – старший из оставшихся мужчин. Я взяла на себя ответственность за наш дом. Точно так же и у тебя есть свой долг перед нашим родом.

– Я... Я не знаю, что нужно делать.

Хуа Чжи подняла руку и поправила воротник его одеяния. Этот ребенок, обычно полагавшийся только на свой ум и не особо старательный в учебе, сейчас заставлял себя смотреть трудностям прямо в лицо.

– Болинь, знаешь ли ты, в чем провинился наш дедушка? За что нас наказали?

Хуа Болинь с тревогой спросил:

– В чем? Сестрица, тебе это известно?

– У нынешнего императора шесть сыновей. Сейчас трое из них уже достигли совершеннолетия. Его супруга умерла рано, законных детей не оставила, а новый правитель более не назначал новую императрицу, официальных наследников у него нет. Поэтому по положению принцы все равны, и каждый считает, что достоин занять трон. Из трех братьев первый и третий самые сильные, и борются они ожесточеннее всех остальных. Второй по силам им уступает, но то, что первый и третий принцы дошли до такого противостояния, возможно, не обошлось без его участия. – Хуа Чжи помолчала, а затем продолжила: – Не так давно распря между двумя принцами разгорелась с пущей силой, втянув в их противостояние множество не связанных с этим людей. Вот и наш дедушка в этот раз по какой-то причине оказался вовлечен в эту заваруху. Император из-за этого пришел в ярость, и в итоге род Хуа понес наказание.

Хуа Болинь, как и подобает потомку этой семьи, сразу понял, в чем крылась загвоздка:

– Его величество разгневался на дедушку за участие в борьбе наследников престола?

– Среди не связанных с этим людей оказался четвертый сын.

– Сколько ему лет?

– Пятнадцать.

– Значит, два принца объединились, чтобы устранить потенциального врага? Значит, четвертый сын мог представлять для них угрозу?

Хуа Чжи улыбнулась. Реакция ее братика была очень даже неплоха.

– Мать четвертого принца – гуйфэй^[48].

Хуа Болиню было всего десять лет, но, будучи отпрыском семьи Хуа, он обладал врожденной проницательностью к делам политическим.

– Как сейчас дела у четвертого принца?

– Он находится без сознания. На мой взгляд, он, возможно, по своей воле вступил в эту игру. В его положении лучше действовать самому, чем быть безынициативным участником.

– Его величество ведь так мудр, неужели он не понимает...

– Император прекрасно понимает, что к чему. Именно потому он и перенес свой гнев на нашего дедушку. Ведь пострадал его собственный сын, и ранили его тоже его дети.

Лицо Хуа Болиня залилось краской.

– Дедушка ни в чем не виноват! Наш род Хуа ни в чем не виноват!

Хуа Чжи вздохнула про себя. В эпоху, когда власть императора была абсолютна, что проку от этой их невиновности! «Выучиться наукам и военному делу, чтобы в итоге продать все свои таланты правящему дому» – так люди этого времени реализовывали себя. Нынешнее положение рода Хуа – результат того, что из поколения в поколение они продавали свои таланты императорскому двору. Это было отнюдь не то же самое, что мир, в котором она жила прежде.

Поэтому Хуа Чжи никогда не говорила о свободе, никогда не пыталась выделиться и тем более не собиралась привносить знания из того мира в нынешний. Если бы не беда, постигшая дом Хуа, она бы даже с радостью прожила жизнь, подобающую девушке из хорошей семьи этого времени. Если не жадничать и не желать слишком многого, такую жизнь вполне можно было бы стерпеть.

Болинь с детства любил увязываться за ней, и она со своей стороны тоже заботилась о нем. Она никогда не навязывала ему чуждые этому миру ценности^[49] и мысли. Такие неестественные взгляды принесли бы ему одну лишь гибель.

Самое большее, что она делала, – так это переделывала и адаптировала истории о многих знаменитых и великих людях из того мира, рассказывая их ему как сказки, дабы расширить кругозор братца и показать, как на самом деле велик этот мир, чтобы он не был подобен лягушке на дне колодца^[50].

Глава 16
Первый шаг

К счастью, все прошло успешно. Болинь был не из тех, кто застрял в предрассудках, мышление у него было живое, но при этом, под влиянием устоев нынешнего мира, этот мальчишка оставался верен двору и императорскому роду. Как бы он ни был разгневан, все, что этот юнец сейчас мог сказать: «Где же дедушка так провинился? Чем же семья Хуа заслужила такую участь?»

В отличие от него, она испытывала к императорскому дому лишь злобу. Ведь она родилась и выросла под красным знаменем^[51], получила воспитание, совершенно чуждое здешнему, потому и способна была на такого рода ненависть.

Отпив глоток остывшего чая, Хуа Чжи вернулась к прежней теме:

– Если бы и была вина дедушки, то лишь в том, что он произнес несколько лишних слов. Переполняемый эмоциями, нынешний правитель мог обрушить на него свой гнев, но, когда страсти поулягутся, кто знает, не появится ли возможность поправить нынешнее положение? Я обязательно придумаю, как вернуть наших мужчин домой.

Хуа Болинь энергично кивнул. Мысль о том, что старшая сестра будет столь самонадеянно говорить о подобных вещах, даже не приходила ему в голову.

– Я... Сестрица, а что мне делать?

– А с чем это ты так спешил ко мне? – внезапно сменила тему Хуа Чжи.

– Сестрица, я...

– Не припомню, чтобы я учила тебя мямлить. Или это какой-то другой учитель тебя такому надоумил?

После этих слов Хуа Болинь, забыв о том, уместно ли его желание, поднял голову и как выпалил:

– Я хочу поступить в академию!

– В академии учиться я тебя не отговариваю, вот только сейчас не стоит. – Ей было жаль отпускать взращенного ею мальчишку в самое пекло, где его все будут травить и топтать. Ей не нравился такой способ закалки характера, да и не верила она, что подобный опыт непременно пошел бы ее братцу на пользу. – Я уже отправила управляющего Сюя с визитом к учителям академии клана, посмотрим, сколько человек в итоге придут к нам. Как бы там ни было, а академию клана все равно придется восстанавливать. В ближайшее время ты должен будешь следить за тем, чтобы младшие братья больше читали и упражнялись в каллиграфии, нельзя допустить, чтобы они забросили учебу. – Она сделала небольшую паузу. – И речь не только о детях нашей основной ветви, но и о тех, кто родом из боковых. Я хочу, чтобы ты, братец, стал для всех них хорошим старшим братом, сплотил их. Вы – будущее нашей семьи Хуа. Чем больше будет от вас толку, тем выше шансы, что и дедушка с отцом вернутся.

– Я только с радостью. – Затем Хуа Болинь прикусил губу. – Вот только согласятся ли они?

– Согласятся.

Даже если старшие в душе и таили обиду, никто не стал бы губить будущее собственных детей.

Однако Хуа Болинь не был столь оптимистично настроен. Он не был совсем уж несведущим и понимал, в каком положении сейчас оказалась семья Хуа. Даже если среди учителей академии клана и нашлись бы те, кто помнит о былой дружбе с их домом, много ли человек придет? А если нанимать новых наставников, то теперь, вероятно, никто не решится с ними связываться.

Но, глядя на старшую сестру, которой приходилось ныне думать обо всем на свете, он проглотил все свои опасения. В крайнем случае будет учиться сам, по книгам. Все остальное имущество, может, и конфисковали, но книги-то у них остались. Когда переезжали из старого дома, вывезли с собой бóльшую часть библиотеки дедушки. Неужели он не сможет выучиться по той литературе как следует!

– Я понял, сестрица, не волнуйся, я присмотрю за младшими.

Хуа Чжи смотрела на Хуа Болиня, как на маленький росток китайской капусты, который силой заставили созревать раньше срока. Жалость, конечно, она испытывала, однако и не думала ничего менять. Такие времена не терпели слишком наивных, окружающая среда была школой для каждого. Семья Хуа в одночасье рухнула, и ему, даже без понуканий со стороны, пришлось бы вмиг взрослеть.

И все же... как же было его жаль!

Хуа Чжи хотела было поднять руку и погладить мальчонку по голове, но в последний момент передумала и опустила ее ему на плечо. Как бы ни сжималось сестринское сердце от грусти, виду девушка не подавала.

– Дел дома много, и то, что ты взял на себя самую важную их часть, очень мне поможет. Ты меня сильно выручаешь. Но и к матери не забывай заглядывать, когда подвернется время.

– Слушаюсь, сестрица. – Преисполненный доверия Хуа Болинь выпрямил спину еще сильнее, на лице его так и читалось боевое выражение. Подумаешь, с малышней ему предстояло справиться! Пусть только посмеют не слушаться! – Сестрица, вы занимайтесь своими делами, а я пойду учиться.

– Ступай, но долго не сиди за книгами, не забывай разминаться.

– Хорошо.

Провожая взглядом удаляющегося в лучах солнца мальчишку, похожего на стройный молодой тополек, Хуа Чжи расплылась в улыбке. С таким братом да с бабушкой, которая доверила ей почти все семейное состояние, она непременно сделает все, чтобы поднять с колен свою семью Хуа.

Баося, увидев эту улыбку своей госпожи, тоже обрадовалась:

– Глядя на шестого господина, такого бравого, можно подумать, что он на битву идти собрался!

– Нашим господам на битву ходить не придется. – Инчунь проворно заварила для госпожи новый чай и принялась разминать ей пальцы. – Барышня, Сюй Цзе и остальные пришли, я велела им пока обождать в боковой комнате.

– Зови их сюда. Уже август на дворе, с некоторыми делами медлить нельзя.

– Слушаюсь.

Сюй Цзе, будучи сыном управляющего Сюя, и раньше служил младшим управляющим, поэтому в этой троице он негласно был за старшего.

– Мы прибыли по приказу старшей барышни.

Все трое были потомственными слугами, все члены их семей жили в усадьбе рода Хуа. Поэтому Хуа Чжи не стала тратить время на ненужные любезности и сразу же перешла к делу:

– Отныне вы будете служить мне и выполнять разные поручения.

– Слушаемся, готовы исполнять ваши приказы, старшая барышня.

– Сюй Цзе, вы с Цзо Фэем собирайтесь и как можно скорее отправляйтесь в Цзяннань^[52]. В географических описаниях сказано, что в тех краях растет много цитрусовых. В прежние годы купцы доставляли их на север по воде. Постарайтесь скупить как можно больше и нанять суда для доставки в столицу.

Сюй Цзе не ожидал, что получит такое поручение. Желая уточнить, он переспросил:

– А «как можно больше» – это сколько именно? Не соизволите ли вы, старшая барышня, назвать примерное количество?

– Скупайте все, что только сможете. На обратном пути наймите стражу в какой-нибудь организации.

Так это же, получается, крупная торговля! Неужели старшая барышня изволит заняться продажей фруктов? Сюй Цзе очень хотелось разузнать подробнее, но, вспомнив наставления отца, он сдержался и лишь бодро ответил:

– Слушаюсь!

Няньцю подала ему серебряную бумагу. У Сюй Цзе при виде той суммы все внутри задрожало – целая тысяча лянов! Старшая барышня так доверяла ему!

– Госпожа, можете не волноваться, я все сделаю в наилучшем виде!

– Раз поручаю сие дело тебе, значит, доверяю. – С этими словами Хуа Чжи перевела взгляд на Лю Юэмина: – Насколько я помню, в конце августа в столице вовсю начинают торговать сочными персиками. Они же как раз к этому времени поспевают?

– Докладываю старшей барышне. Думаю, еще дней семь-восемь, и можно будет собирать плоды с деревьев.

Хуа Чжи кивнула:

– Обойди все окрестности и постарайся договориться о покупке этих сочных персиков еще до того, как их примутся собирать. Пусть доставляют их прямиком в наше южное поместье. Ты же знаешь, где оно находится?

– Так точно, я как-то ездил туда с третьим господином.

– Вот и славно. Все персики вези туда.

– Слушаюсь.

Няньцю протянула ему два мешочка с мелким серебром. Лю Юэмин принял их обеими руками.

– Сначала дай задаток и заключи с ними договор. Пусть приезжают в южное поместье с этим документом и получают расчет по факту доставки товара. В договоре обязательно пропиши, что, если кто-то подсунет нам фрукты низшего сорта, мы имеем право не доплачивать им оставшуюся сумму.

– Слушаюсь, я все запомнил.

Хуа Чжи не стала уточнять, как ему быть, если денег не хватит. Тот, кто занимается торговлей, должен сам уметь шевелить мозгами, а не ждать, пока его подтолкнут к правильному решению. Из этих троих она хотела воспитать людей, которые смогут работать вне их поместья. Впереди предстояло много ситуаций, где им пришлось бы принимать самостоятельные решения, марионетки ей были ни к чему.

– Отправляйтесь туда как можно скорее. Сюй Цзе, возьми с собой из дома пару человек. В случае непредвиденных трудностей главное – думать о безопасности.

– Слушаюсь.

Глава 17
Семья Хуа расторгает помолвку

Закончив со всеми делами, которые требовалось организовать, Хуа Чжи вновь предстала перед почтенной госпожой, дабы продолжить беседу о расторжении помолвки.

– Такое лучше не откладывать, – сказала она. – Если дожидаться, пока семья Шэнь предпримет шаги первой, тогда между нами не останется и следа от былых дружеских отношений.

На этот раз почтенная госпожа больше не отвергала ее предложение и лишь спросила:

– Твоей матери об этом известно?

– Я потом объясню ей все. – Хуа Чжи была уверена: стоило сказать матери, что все делалось ради возвращения отца, как та, даже если и была бы против, проглотила бы свое несогласие. И не потому, что она не любила дочь, а потому, что по сравнению с ее браком возвращение мужа домой, несомненно, было важнее.

Почтенная госпожа, конечно же, тоже все это понимала. Она со вздохом произнесла:

– Чжи-эр, можешь быть спокойна, семья Хуа тебя не подведет.

Хуа Чжи сделала поклон, сложив руки. Все стало понятно даже без лишних слов.

– Завтра я собираюсь съездить в загородный дом и в ту, другую усадьбу, переночую там. Бабушка, пожалуйста, не беспокойтесь обо мне.

– Возьми с собой побольше людей: твоя собственная безопасность превыше всего.

– Хорошо.

* * *

Раз решение уже было принято, почтенная госпожа более не медлила: на следующее утро она первым делом отправила человека в семью Шэнь с приветственной карточкой^[53]. Сама же, нарядившись в лазурные одежды, скрепив волосы одной лишь старинной серебряной шпилькой, покинула пределы своей нынешней резиденции.

Семья Хуа, несколько дней не отворявшая ворот, наконец подала признаки жизни. Те, кто следил за ними, заметив, что рядом с паланкином шел пожилой слуга, сопровождавший почтенную госпожу, один за другим обратили на это зрелище свое внимание.

Когда же паланкин внесли в дом семьи Шэнь, никто такому исходу событий не удивился: похоже, семья Хуа все же не выдержала и отправилась искать себе помощников. Всех интересовало: осмелится ли господин Шэнь вмешиваться в дела семьи Хуа?

В семье Шэнь задавались тем же вопросом. Шэнь Чжуй, он же почтенный господин Шэнь, как раз сегодня отдыхал дома. С того момента, как ему вручили приветственную карточку, он медленно бродил по комнате, размышляя, как ему теперь следует поступить.

Два их рода дружили между собой много лет, даже подарки по случаю праздников дарили друг другу вдвое щедрее, нежели те, которыми обменивались другие. Но при нынешних обстоятельствах эти семьи уже не были равны по статусу, к тому же семья Хуа впала в немилость нынешнего императора. Шэнь Чжуй, хоть и помнил об их былой дружбе, все же не осмеливался и дальше считать сию помолвку действительной. Однако сразу же после того, как семью Хуа постигла беда, поспешно отрекаться от общения с ними он тоже не мог: даже если он и не потерял бы расположения его величества, простой народ бы его осудил.

Но кто же мог подумать, что почтенная госпожа решит навестить их именно сегодня? Столько глаз наблюдало за этим, нельзя же было просто взять и выгнать человека из дома. Только вот как ее стоило тогда принять, в качестве кого – над этим господин и ломал голову. Поразмыслив, он решил лично обо всем рассказать своей супруге.

Почтенная госпожа Шэнь не заставила прибывшую гостью долго ждать. Едва та успела сесть и сделать глоток чая, как госпожа Шэнь, поддерживаемая служанками да нянечками, быстро и с улыбкой на лице вошла в комнату, на ходу рассыпаясь в извинениях:

– Я ненадолго задержалась в молитвенном зале буддийского храма, вся пропахла сандалом. Простите, сестрица, что заставила вас ждать.

Хоть почтенная госпожа и ощущала перемену в отношении семьи Шэнь к их роду, такие слова все равно согревали ее душу. Хорошо, что эти люди еще помнят о былой дружбе. Если уж суждено нашим тесным отношениям остыть, словно чай, то пусть это происходит не слишком быстро.

– Это я, старушка, должна извиняться, что побеспокоила вас.

Она назвала себя «старушкой», а не привычным «ваша сестрица», как делала обычно. При таких словах у почтенной госпожи Шэнь во взгляде промелькнула какая-то мысль, но она так и не поняла, с чем же к ней пожаловала гостья.

Обменявшись любезностями, почтенная госпожа сразу перешла к делу:

– Много лет у наших семей были добрые отношения. Перед человеком рассудительным не стану говорить намеками: сегодня я пришла расторгнуть помолвку.

Эти слова и впрямь удивили почтенную госпожу Шэнь. Она даже позабыла, что сама собиралась сделать то же самое, и поспешно спросила:

– Почему же вдруг...

– Не стану скрывать от вас, сестра, – ответила почтенная госпожа Хуа, – таково решение моей старшей внучки. Она твердо решила разделить со своей семьей Хуа все трудности и не желает покидать дом в такое время. Я говорила ей, что семья Шэнь, в отличие от других, не станет жестоко с ней обходиться из-за случившегося с нами несчастья. На что она лишь ответила, что ей не предначертано стать невесткой в семье Шэнь, что судьба ее распорядилось иначе, не даровав ей сего счастья. – Почтенная госпожа Хуа промокнула покрасневшие уголки глаз и продолжила: – У нее слабая мать, младшие братья и сестры на ее попечении – как же ей не тревожиться? Все это и так понятно. Только вот у меня на душе... Как подумаю об этом, так тяжко становится. Прошу вас, сестра, памятуя о нашей прежней дружбе, больше не задавать мне вопросов. Вот же беда: у семьи Хуа изъяли имущество, ценных вещей у нас ныне почти не осталось. Прошу вас подсчитать, сколько серебра было потрачено на выкуп и сговорные дары. Я напишу вам долговую расписку и, когда семья Хуа чуть переведет дух, непременно верну все сполна.

По сравнению с сохранением репутации семьи Шэнь деньги не были проблемой!

Подавив в себе радость, почтенная госпожа Шэнь с сожалением в голосе произнесла:

– Это нашей семье Шэнь не повезло не породниться с такой прекрасной девушкой. О долговой расписке, сестрица, даже не заикайтесь – это будет пощечиной мне, пощечиной всей семье Шэнь. Мы и так чувствуем себя виноватыми перед вами, что ничем не смогли помочь. Если еще и о деньгах будете заводить разговор, то это лишь сильнее испортит наши отношения.

– То разные вещи, – возразила почтенная госпожа Хуа. – Не бывает такого в мире, чтобы помолвку расторгли, а выкуп и подарки не вернули. Я не позволю, чтобы мою Чжи-эр потом за это порицали. Семью Хуа настигла беда, но в нашем роду отродясь не водилось людей, которые бы отказывались от своих обязательств.

Долго они вот так препирались, но в конце концов почтенная госпожа Шэнь, словно уступая, прямо на месте составила долговую расписку. Сумма, разумеется, была указана значительно меньше настоящей. Почтенная госпожа Хуа, конечно же, это заметила. Она низко поклонилась, принимая сию любезность, и поставила отпечаток пальца^[54] на документе.

Можно сказать, что две семьи разошлись на доброй ноте. Почтенная госпожа Хуа, поклонившись на прощание провожавшей ее до самого порога почтенной госпоже Шэнь, села в паланкин, где долго-долго вздыхала. Все вышло так, как и говорила Чжи-эр: и дружеские связи они сохранили, и честь семьи уберегли. Теперь семья Шэнь если и не поможет семье Хуа в каком-то деле, то, по крайней мере, не станет бросать камни на упавшего в колодец.

* * *

А почтенная госпожа Шэнь тем временем поспешила вернуться во внутренний двор и, не смея ничего утаивать, подробно поведала мужу, зачем же приходила почтенная госпожа Хуа. В завершение рассказа она со вздохом добавила:

– Такое благородство, как у рода Хуа, меня поистине восхищает.

Шэнь Чжуй покачал головой:

– По-настоящему благородна та, что предложила расторгнуть помолвку, – старшая дочь их семьи. Какая жалость.

– Я встречала эту девушку несколько раз. Вроде бы и неплоха, но ничего особенного собой не представляла. Неужели она, столь юная, и вправду сама предложила расторгнуть помолвку, как и сказала почтенная госпожа Хуа?

– То, что семья Хуа, очутившись в нынешнем положении, без всяких колебаний сама это инициировала, может означать только одно, – сказал Шэнь Чжуй, подходя к окну. – По сравнению с тем, чтобы породниться с нами, старшая дочь семьи Хуа, оставшись в собственном доме, принесет там куда больше пользы.

– Не слишком ли высоко вы оцениваете ее способности? – удивилась жена. – Что может сделать такая девушка?

Ему тоже стало любопытно, на что та была способна. Шэнь Чжуй, вздохнув, покачал головой. Ему бы очень хотелось, чтобы она действительно что-то сумела провернуть. Изъятие имущества, ссылка – то, до чего довели семью Хуа, взбудоражило сердца многих.

– Впредь почаще приглядывай за ними. Если сможешь чем-то помочь – помоги.

– Я бы и рада так поступить, да боюсь, что наша помощь повредит нам самим.

– Если бы нынешний правитель настолько гневался на семью Хуа, что это уже невозможно было бы поправить, то и вдовствующая императрица не спасла бы женщин этого рода, – произнес Шэнь Чжуй, благодаря своей прозорливости видя всю суть происходящего. – Но даже так добиться того, чтобы император позволил мужчинам семьи Хуа вернуться, будет задачей непростой. Золотые уста, яшмовые речи^[55].

Почтенная госпожа Шэнь вздохнула:

– Боюсь только, что те, у кого имеются старые счеты с семьей Хуа, ухватятся за возможность устроить им пакость, сделать жизнь этих людей куда более невыносимой.

Глава 18
Приданое, подготовленное четвертым дядей

Тем временем Хуа Чжи уже добралась до загородного поместья семьи Хуа.

Дабы выезд за городскую черту проходил комфортнее, она велела управляющему купить пару низкорослых лошадок: в семье осталось немало женщин, без конной повозки им было никак.

Людей она взяла с собой много: из старших служанок оставила дома одну Инчунь, взяла четырех служанок второго ранга, а управляющий Сюй подобрал еще шестерых надежных людей, работавших в переднем дворе. Он также отправил с ней своего второго сына Сюй Ина: так ему было спокойнее.

Это поместье с виду казалось небольшим, но место здесь было очень живописное: вокруг раскинулась бамбуковая роща, ветер гулял между стеблями, так что в такую жару здесь было довольно прохладно.

Четвертый дядя больше всего любил собирать здесь друзей, предаваться пьянству и веселью. Половину лета он проводил в этом же самом месте. Именно отсюда его в прошлый раз и забрали. Интересно, он тогда был пьян или трезв? Впрочем, если даже и захмелел к тому времени, то от страха наверняка пришел в себя.

Представив сию картину, Хуа Чжи невольно усмехнулась, но тут же ее нос защипало от горечи. С его-то характером даже если четвертый дядюшка сначала испугается, то потом быстро остынет и сумеет приспособиться к сложившейся обстановке. Он еще давно говорил: «Все мы кормимся в императорском доме – кому-то в итоге может и не свезти». Вот и до семьи Хуа ныне очередь дошла.

– Барышня... – Баося с тревогой смотрела на свою хозяйку: у нее и самой на душе сейчас было тяжело. Четвертый господин так лелеял старшую барышню, все самое хорошее всегда ей отдавал. Кто знал, как ему сейчас там приходилось, не страдал ли он там?

– Все в порядке.

* * *

Восемь слуг из поместья вышли поприветствовать госпожу поклоном. Хуа Чжи для виду попросила их подняться, а сама вошла во двор. Она заметила, что они старались вернуть вещи на место, но, как ни пытались, прежнего вида было не вернуть: того, что забрали, они воссоздать не могли.

Глядя на опустевшие места, Хуа Чжи снова ощутила горечь на сердце.

Стоило Сыну Неба^[56] сказать свое слово – и кровь тут же лилась рекой. Вот она, власть императора. По сравнению с этим ссылка семьи Хуа была еще удачным для них исходом.

– Сюй Ин останется со мной, а остальные пусть идут и занимаются своими делами.

– Слушаемся.

Сюй Ин, покидая дом Хуа, уже получил наставления от отца, а потому без лишних слов последовал за юной госпожой.

Это поместье все в семье между собой считали местом, где четвертый господин Хуа проводит время, предаваясь удовольствиям, и обычно сюда никто из других членов семейства не заглядывал. Хуа Чжи же бывала здесь несколько раз вместе с четвертым дядей. Каждый раз тот с довольным видом хлопал по стволу большой софоры на заднем дворе да все наворачивал круги вокруг нее.

Четвертый дядюшка думал, что она позабыла свои детские годы. Но он и не догадывался, что она помнила даже первые слова, услышанные при своем рождении. И уж тем более не запамятовала о том, как на ее третий день рождения ее четвертый дядя, тогда еще совсем юный, обнял ее и загадочно прошептал на ухо, что копит на богатое приданое для нее, которое сделает ей честь даже больше, чем знаменитые «красные десять ли»^[57].

В этом мире, где по приданому судят, любима ли дочь в своей семье и будут ли ее уважать в доме мужа, такая забота значила для девушки очень многое. Хуа Чжи это прекрасно понимала.

Поэтому всякий раз, когда четвертый дядя хлопал по той большой софоре, она понимала: его секрет зарыт под деревом. Там было спрятано приданое, которое он готовил для нее.

Хуа Чжи постояла перед деревом, сделала два шага вперед и ткнула носком в одно место:

– Копайте тут.

Таким делом, конечно, женщинам заниматься не стоило. Сюй Ин нашел в доме мотыгу и начал осторожно копать землю под деревом. Почувствовав под лопатой нечто твердое, он взял другой инструмент и аккуратно снял верхний слой земли, открывая их взору большой сундук.

По знаку юной госпожи Сюй Ин вытащил сундук и, покопавшись рядом в яме, доложил:

– Старшая барышня, рядом еще есть. Продолжать раскапывать?

– Продолжай, только осторожнее.

– Слушаюсь.

Яма становилась все шире и глубже, и оттуда повеяло винным ароматом. Хуа Чжи стояла на краю и смотрела на несколько рядов больших кувшинов с алкоголем, запечатанных красной глиной. Левой рукой она сильно сжала запястье правой и прикусила язык: боль напомнила ей, что сейчас нельзя было поддаваться слабости.

В области Цзяннань был обычай: в семьях, где любили дочерей, после рождения девочки закапывали в землю желтую настойку и доставали ее обратно только к свадьбе девушки, дабы угощать сим напитком гостей. Потому это вино еще называли «девичьим».

Неизвестно, откуда четвертый дядя прознал об этой традиции, но он закопал столько вина под этой старой софорой. Если бы не беда, постигшая семью Хуа, на ее свадьбе в следующем году это вино выкопали бы, и сколько же девчонок тому обзавидовалось бы! А она сама, наверное, расплакалась бы при виде такой заботы.

Сюй Ин подумал, что это вино четвертый господин сам для себя заготовил, и поднял голову, чтобы спросить, а как с ним быть-то. Но, увидев выражение лица старшей барышни, благоразумно промолчал.

Помедлив, Хуа Чжи присела на корточки, провела рукой по краю сундука, счищая глинозем, и со вздохом откинула крышку.

Внутри, как она и ожидала, не было ни золота, ни серебра. Вещей было не так много, но однообразием там и не пахло: старинные произведения каллиграфии и живописи, драгоценные камни и даже пара лучистого жемчуга^[58].

Она молча пересчитала – ни много ни мало пятнадцать штук, по числу прожитых ею лет. И все это, пожалуй, было бесценными сокровищами, которые знаменитый во всей столице господин Пинъян хранил тут как зеницу ока.

Вымыв руки, Хуа Чжи взяла один из свитков с каллиграфией, развернула и, увидев подпись, долго не могла отвести свой взгляд.

Она не особенно интересовалась всем этим и не коллекционировала подобные вещи. Но что положено ей знать – она знала. Например, этого Увэнь Цзюйши^[59], знаменитого каллиграфа, жившего две династии назад. Он был известен своей скупостью не меньше, чем мастерством. Поговаривали, что, дабы у людей не оставалось его работ, он, написав очередной свиток и вдоволь налюбовавшись своими трудами, тут же сжигал его. Те немногие произведения, что увидели свет, он дарил друзьям или тем, кому не мог отказать, например тогдашнему правителю.

Из-за своей редкости работы Увэнь Цзюйши были на вес золота: сколько коллекционеров мечтали о них, но так и не могли раздобыть. И где только четвертый дядюшка откопал все это?

Аккуратно вернув свиток на место, Хуа Чжи взяла лежащую в коробке тушечницу, внимательно осмотрела и действительно нашла внизу резную печать и два оттиска. Про одного из этих людей, чье имя было запечатлено на них, подробно писалось в исторических записках, два других тоже принадлежали великим писателям, чья слава прошла сквозь века...

Поглядев на остальное, Хуа Чжи подумала: когда бы во время свадебных песнопений^[60] выставили друг за дружкой все приданое, многие бы покраснели от зависти. Не дай бог сосватают за кого-то из очень высокопоставленной семьи, а то и от воров будет не уберечься.

Она опустила крышку сундука. Если бы все это продать, то вырученной суммы хватило бы на несколько лет содержания семьи Хуа, да еще и серебра осталось бы для отправки на север, чтобы отец с дедушкой могли бы деньгами облегчить себе там жизнь.

Но разве сложно заработать денег? Для Хуа Чжи это нисколько не составляло труда. Загвоздка крылась в ином: как заработанные деньги потратить с толком, чтобы в итоге это помогло мужчинам семьи Хуа вернуться с севера домой, всем до единого.

И потом, столь редкое сокровище – такую заботу ей продавать не хотелось. Четвертый дядя сдержал данное им слово: он и правда накопил для нее приданое. Эти вещи она будет хранить всю жизнь. Даже если она не выйдет замуж, все это все равно будет ее приданым!

– Сюй Ин, возьми остальных и отвези это вино обратно в нашу нынешнюю усадьбу. В пути будьте осторожны, ни одного кувшина не разбейте.

– Но, старшая барышня, вы же еще собираетесь отправиться в ту, другую усадьбу. Как же я посмею вернуться раньше вас?

– Это вино мой четвертый дядя закопал более десяти лет назад к моей свадьбе. – Хуа Чжи не стала объяснять подробнее, но Сюй Ин сразу смекнул, насколько этот напиток был важен, и, опустив голову, ответил согласием на ее поручение.

Глава 19
Злодеяния в поместье

Баося принесла воды и тщательно протерла сундук, затем завернула его в чистую ткань. Няньцю, будучи девушкой предусмотрительной, боялась, что кто-то что-то да заметит, а поэтому нашла другой сундук схожий по размеру, положила в него несколько книг из кабинета, а когда грузили все в повозку, она нарочно уронила его, чтобы те рассыпались у всех на глазах. Так, даже если бы любопытные и принялись выведывать, что господа везли, решили бы, что в обоих сундуках лежали лишь книги.

По дороге в поместье Хуа Чжи все время молчала.

Небо, в котором при выезде из дома еще сияло яркое солнышко, словно вторя ее настроению, постепенно заволокло темными тучами. Баося забеспокоилась: другой дом и эта усадьба располагались в разных направлениях от городской черты – чтобы добраться туда, требовалось не менее двух часов. Как бы им не попасть случайно под надвигающийся дождь.

Видя, что госпожа ее по-прежнему невесела, девушка приподняла полог и приказала:

– Езжайте быстрее.

Услышав ее голос, Хуа Чжи тоже очнулась от своих мыслей, подняла голову и поглядела на небо. Тревога о родных в ее сердце стала еще сильнее: она надеялась, что там у них по-прежнему была хорошая погода, солнце не слишком припекало, не лил дождь, и даже те ее сводные братья^[61], с которыми она в обычные дни и парой слов не обмолвилась, не болели и находились в безопасности.

* * *

Тучи все больше сгущались, и прежде чем дождь успел начаться, они наконец достигли поместья. Как оказалось, как раз к разгару событий.

– Управляющий делами Чэнь, многие видели, что мою сестру увел именно ваш сын. Не мне об этом судить. Однако наша семья все эти годы обрабатывала земли семьи Хуа, питалась рисом семьи Хуа. Мне ничего не остается, кроме как идти к вратам их дома. Поговаривают, там царят строгие порядки. Вот я и хочу спросить, касаются ли эти порядки сего поместья.

Говоривший эту речь мужчина был одет в костюм из грубой ткани^[62], штанины у него были подвернуты – одна повыше, другая пониже, – а на ногах еще остались следы грязи. Он весь покраснел от злости, и, если бы рядом стоящие люди не удерживали его, Хуа Чжи казалось, этот человек тут же бросился бы избивать управляющего Чэня.

Управляющий делами Чэнь, чей живот размерами мог потягаться с животом беременной женщины, что должна была вот-вот родить, заложил руки за спину, задрал голову и держался в разговоре словно эдакий богатый помещик:

– Что за вздор! Лю Цзян, наша семья Хуа относилась к тебе довольно неплохо. Не твоя ли сестра по собственной воле сбежала с кем-то, а ты просто решил взять и свалить это на моего Чуна? Да где это такое только видано!

Лю Цзян сжал кулаки:

– Раз так, то я прямо сейчас пойду к почтенной госпоже из семьи Хуа, пусть она нас и рассудит.

– Только посмей! – Пронзительный голос управляющего делами Чэня аж слух резал. Он подал взглядом знак, и несколько здоровяков тут же плотно окружили Лю Цзяна.

У того был вид человека, уже готового на все в сложившейся ситуации.

– Чэнь Цзинь, если ты сегодня не убьешь меня прямо здесь, то, даже ползком, я все равно доберусь до семьи Хуа. Пусть они увидят, как их цепные псы охраняют этот дом.

Чэнь Цзинь весь покраснел от злости. Цепной пес?! Его посмели назвать цепным псом! Мгновенно потеряв остатки каких-либо приличий, он закричал:

– Бейте! Забейте его до смерти, я беру ответственность на себя! Да убейте же его!

– Кого ты собрался убить? – Хуа Чжи, в окружении своей прислуги, подошла и равнодушно поглядела на Чэнь Цзиня. – Возьмешь ответственность на себя? Да даже твоя жизнь принадлежит моей семье Хуа, как же ты сможешь взять на себя еще и чужую смерть?

Чэнь Цзинь встречал уже эту старшую барышню: три года назад она останавливалась в этом поместье на полмесяца. Та осанка, та стать в свое время произвели на него глубокое впечатление. Естественно, запомнил ее здесь не только он.

Но в этот миг он пожалел, что она вообще тут объявлялась: если бы старшая барышня не приезжала сюда, если бы никто здесь ее не знал в лицо, разве ему не было бы удобнее что-то предпринять в такой ситуации?

К своему счастью, Лю Цзян как раз встречал ее три года назад. В то время, когда Хуа Чжи пожелала прогуляться по окрестностям, проводником у нее была его сестренка. Растолкав окруживших его людей, он бросился к ногам девушки:

– Умоляю вас, старшая барышня, спасите мою младшую сестру!

– Ты уверен, что ее увел именно его сын?

– Уверен. Когда мою сестренку, собиравшую траву для корма свиньям, уводил Чэнь Чун, многие в округе были тому свидетелями. Иначе у меня не хватило бы смелости прийти к управляющему Чэню с требованием вернуть ее мне.

– Если так, то хорошо. – Хуа Чжи повернулась к пятерым привезенным с собой слугам. – У Да, вы пятеро идите внутрь и обыщите все.

– Слушаюсь. – Сюй Ин остался улаживать дела в другом дворе, так что главный по имени У Да повел остальных к главным вратам.

– Старшая барышня... – Чэнь Цзинь, обливаясь потом, заслонил собой вход, пытаясь помешать слугам. В своем-то положении он прекрасно понимал: если начнут обыск, то перевернут здесь все вверх дном.

Хуа Чжи направилась прямиком к нему. Разве посмел бы Чэнь Цзинь преградить путь старшей барышне? Он попятился назад, пока не споткнулся о порог и не рухнул навзничь. Хуа Чжи, даже не взглянув на него, прошла дальше.

Поместье представляло собой дом за двумя воротами^[63]. Во внутреннем дворе жили приезжавшие туда члены семьи Хуа. Семья Чэнь Цзиня жила в переднем дворе. У Да и остальные мужчины работали в главной усадьбе охранниками, а потому имели кое-какой опыт в подобных делах. Прикинув обстановку, они направились к восточной комнате и с ноги выбили запертую дверь. Там никого не оказалось.

У Да навострил уши – в соседней комнате раздавался какой-то шум. По пути он прихватил в коридоре метлу и, подав знак товарищам, со всей силы вышиб дверь. Несколько человек быстро ворвались внутрь.

Картина в той комнате была, мягко говоря, неприятной: невысокий мужчина, раздевшийся до одних исподних штанов, выставил напоказ свой круглый, белый, толстый живот – зрелище отвратительное до тошноты.

В углу комнаты, с растрепанными волосами и в разорванной одежде, стояла девушка, приставив к горлу острый фарфоровый осколок. Она дрожала, но одна рука с оружием, придерживаемая другой, по-прежнему не опускалась.

Глава 20
Злодеяния в поместье. Часть 2

– Вы кто такие, не знаете, что здесь... – не успел договорить Чэнь Чун, как был сбит с ног одним ударом.

У Да стащил с кровати одеяло и набросил на потерявшего сознание Чэнь Чуна, дабы не осквернять сей картиной юную госпожу.

Вошедший следом Лю Цзян, не обращая внимания ни на что вокруг, мигом подбежал к сестренке, накинул на нее свою кофту, выхватил из окоченевших рук фарфоровый осколок и отбросил тот в сторону. Он стиснул зубы, не зная, как подобрать правильные слова, чтобы утешить девушку. Младшая сестра настолько ослабла, что даже не была в силах покончить с собой. Опоздай они хоть на чуточку, Чэнь Чун обнаружил бы это и...

При одной мысли о последствиях Лю Цзяну хотелось разорвать на части отца вместе с сыном.

– Братец? – хрипло позвала его девушка и, проморгавшись, пристально поглядела на Лю Цзяна, словно желая удостовериться. Она снова и снова звала его: – Братец... Братец...

– Я здесь, не бойся, я пришел. – Высокий мужчина с покрасневшими глазами самым мягким, хотя все еще несколько грубоватым тоном успокаивал напуганную сестренку.

– Братец... – Девушка разрыдалась, выплескивая через слезы весь свой страх и обиду. Даже у У Да с остальными парнями, не говоря уже о мягкосердечных служанках, сжималось сердце при виде такого. Сегодня ей очень повезло, что сюда приехала старшая барышня, иначе...

Эх, семейка Чэнь Цзиня – настоящие твари, а ведь семья Хуа относилась к ним очень даже неплохо.

Хуа Чжи с бесстрастным выражением лица слушала этот плач, затем спустилась с крыльца и пошла дальше. Все поспешили последовать за ней.

Сердце у Чэнь Цзиня хоть и колотилось бешено, но особого страха мужчина перед Хуа Чжи все же не испытывал.

– Не знал, что старшая барышня сегодня пожалует...

– Многого же ты не знаешь, и это не в счет. У Да.

– Слушаюсь, старшая барышня.

– Запри всю семью Чэнь Цзиня в дровяном сарае. Разведай, чем они тут промышляли на протяжении всех этих лет.

– Старшая барышня, я человек почтенной госпожи, вы не можете...

– Если почтенная госпожа прознает, чем вы тут занимались, прикрываясь именем семьи Хуа, она первой же с вас головы поснимает. – Хуа Чжи улыбнулась, но улыбка не коснулась уголков ее глаз. – Смех да и только! Хозяева семьи Хуа и то не позволяют себе злоупотреблять положением, а ты тут вот как распоясался. Чего медлите?

У Да немедленно подскочил и скрутил Чэнь Цзиня. Остальные отправились следом, и в итоге всю семью Чэнь заперли в сарае.

* * *

Прогремел гром, хлынул ливень. Хуа Чжи стояла в открытой галерее, рассеянно глядя, как крупные капли дождя разбиваются о землю, превращаясь в мириады брызг.

В это время Лю Цзян, обнаженный по пояс, приобняв сестру, вышел из комнаты. Увидев Хуа Чжи, он мигом просиял, быстро подошел к ней и вместе с сестрой рухнул на колени:

– Благодарю старшую барышню за оказанную милость при спасении сестры!

У Да хотел было остановить его, но не успел и быстро скинул свою внешнюю кофту, набросив на мужчину.

Тут только тот и вспомнил, что был неодет и тем самым оскорблял взор старшей барышни. Он поспешно, не поднимаясь с колен, натянул кофту и принялся снова и снова просить прощения за свою дерзость.

– Встаньте. – Глядя на по-прежнему дрожащую девушку, Хуа Чжи смягчилась. – Я тебя помню. Ты же Лю Цзюань. В прошлый раз, когда я сюда приезжала, ты несколько дней показывала мне окрестности.

Лю Цзюань снова встала на колени и низко поклонилась:

– Я, Лю Цзюань, за милость старшей барышни, спасшей мне жизнь, готова отплатить, усердно служа ей, работая словно вол, паша как лошадь.

– Мне даже неловко принимать от тебя столь низкий поклон. Чэнь Чун – слуга семьи Хуа. Значит, это мы плохо воспитали своих людей, раз подобное случилось. Это мне следует извиниться перед тобой.

Лю Цзюань растерялась:

– Старшая барышня...

Фудун подошла и подняла девушку. Ее голос, и без того мягкий, сейчас звучал еще нежнее.

– Наша барышня не любит, когда ей кланяются. Не стой на коленях. Я в прошлый раз тоже с госпожой приезжала, помнишь меня?

– Помню, ты угощала меня очень вкусными пирожными.

Фудун больше всего на свете любила, когда хвалили ее стряпню. Слова Лю Цзюань словно заставили ее прозреть^[64], и она вся прямо засияла:

– Я как раз собиралась готовить для госпожи пирожные. Поможешь мне?

Лю Цзюань, конечно, хотела согласиться. Она оглянулась на брата, украдкой посмотрела на старшую барышню, не зная, стоит ли так поступать.

Фудун сразу поняла, чем та сейчас была озабочена, и потянула девушку в сторону кухни, приговаривая на ходу:

– В прошлый раз ты ела пирожные из маша? Кстати, сегодня жарко, барышня плохо себя чувствует^[65]. Давай снова их приготовим...

Голоса девушек постепенно стихли. Лю Цзян, глядя, как сестренку одним лишь разговором вывели из прежнего состояния, с покрасневшими от слез глазами снова опустился на колени перед Хуа Чжи:

– С этого дня я, ничтожный слуга, буду в полном вашем распоряжении, старшая барышня. Что ни прикажете – все исполню.

– А ты мне и правда можешь пригодиться. – Хуа Чжи знаком велела ему встать. – Передай всем: с моим приездом в поместье ничего не изменится, здесь все будет по-прежнему. Насколько я помню, наша семья установила оброк в три десятых.

Глава 21
Убить курицу на глазах у обезьян^[66]

Лю Цзян раскрыл широко глаза:

– Три десятых? Еще много лет назад Чэнь Цзинь собирал поземельный налог в размере четырех десятых. Он сказал, что таков приказ главной семьи. Неужели...

Лю Цзян заскрежетал зубами от ненависти. В годы хорошего урожая подать в четыре десятых еще позволяла худо-бедно сводить концы с концами, ведь на полях семьи Хуа не нужно было уплачивать иной оброк. Но в неурожайные периоды после выплаты положенной суммы за весь следующий год невозможно было наесться досыта. А оказалось, что семья Хуа с самого начала установила оброк лишь в три десятых...

Лю Цзян не стал дальше развивать эту мысль, боясь, что не сдержится и отправится убивать Чэнь Цзиня собственными руками!

Во взгляде Хуа Чжи показался холодок.

– В любой неурожайный год семья Хуа непременно отменила бы поземельный налог. Похоже, вам и это не было известно.

Лю Цзян стиснул кулаки, дыхание его стало тяжелым и частым. Глаза налились кровью. Он развернулся и ринулся наружу.

Спокойный голос Хуа Чжи раздался вслед ему:

– Приведи человека во двор, собери всех крестьян-дяньху^[67]. За его темные поступки семья Хуа не станет брать вину на себя^[68].

Лю Цзян на мгновение замер, подошел к госпоже и с силой трижды ударился головой об пол, отвесив той земной поклон.

– У Да, пригляди за ним, смотри, чтобы никто не умер, – холодно усмехнулась Хуа Чжи. – Смерть – конец всем страданиям. Разве можно позволить человеку так легко отделаться?

У слуги Хуа Чжи пробежал холодок по спине, и его отношение к барышне стало еще почтительнее, чем прежде.

Служанка Няньцю снова налила госпоже чай и аккуратно спросила:

– Барышня, следует ли нам доложить обо всем властям?

– Нет, не нужно, – покачала головой Хуа Чжи. – В столь смутное время нельзя вновь впутывать их во все это.

К тому же семье Хуа следовало «убить курицу на глазах у обезьян». Нельзя было допустить, чтобы люди решили, будто дом, полный женщин, можно безнаказанно обижать. Нужно было заново установить все правила, да чтобы исполнялись они должным образом, а не так, как было пока мужчины их рода еще были дома.

Для простого народа обращение к властям было сродни поиску опоры и защиты. Для семьи Хуа же это стало бы проявлением слабости. Они некогда были родом высокопоставленных чиновников. Обращение в органы управления не принесло бы им никакой выгоды, разве что позабавило бы зевак. Куда полезнее было решить дело в собственных владениях способом, наиболее выгодным для их семьи Хуа.

* * *

Некоторое время спустя с передней стороны дома раздались еле различимые крики. Поднялся шум. Хуа Чжи, перелистывая новые счетные книги, составленные Няньцю, делала вид, что ничего не слышит. Другие служанки тоже занимались своими делами, нисколечко не отвлекаясь.

Лю Цзян вернулся к ним лишь спустя почти час, весь промокший под дождем, и снова пал ниц, ударившись головой об пол.

Хуа Чжи знаком велела У Да помочь тому подняться. Девушка не стала его расспрашивать, а только произнесла:

– Сегодня уже поздно, так что ступай домой. Завтра приходи пораньше, есть у меня для тебя кое-какое дельце.

– Слушаюсь.

– Твоя младшая сестра до сих пор напугана. Тебе, мужчине, будет неудобно за ней ухаживать. Пусть сегодня останется здесь, я присмотрю за ней.

– Благодарю вас, старшая барышня. – Лю Цзян был покорен действиями юной госпожи. Мужчина не стал ничего добавлять и быстро покинул ее покои.

У Да подробно рассказал о случившемся. Прекрасно осознавая, что старшая барышня захочет использовать Лю Цзяна, он больше внимания в своем рассказе уделил именно этому человеку.

Хуа Чжи слегка кивнула:

– Главное, чтобы беспричинная ненависть не обрушилась на нашу семью Хуа. Ты говоришь, Лю Цзян увел всех троих – Чэнь Цзиня и двоих его сыновей?

– Да.

Хуа Чжи уже знала обо всех злодеяниях, которые семья Чэнь творила все эти годы, и, естественно, не испытывала к ним ни капли сочувствия. Постучав по столу, она объявила свое решение относительно этой семейки:

– Выделить им три му^[69] земли, пусть платят оброк в четыре десятых, независимо от того, урожайный год выдался или нет.

Семья из восьми человек, и стар и млад, получала всего три му земли, да еще должна была отдавать четыре десятых собственного урожая. Хуа Чжи явно намеревалась расправиться с ними их же методами. Но все присутствующие в комнате почувствовали лишь удовлетворение на душе: с такими неблагодарными людишками именно так и следовало поступить.

К тому же на этих землях жили те, кого семья Чэнь некогда обижала. Кто ж отказался бы бить упавшую в воду собаку?^[70] Можно только представить, как тяжело им будет жить изо дня в день в такой-то обстановке.

Глава 22
Сны о былом

Дождь то прекращался, то начинался вновь. Хуа Чжи, проваливаясь в сон под его монотонный шум, видела давно забытые картины, которые перемежались со стуком капель воды...

Стук капель воды? Еще не до конца прийдя в себя, Хуа Чжи вскочила с кровати, даже не разомкнув веки.

Тихонько ступая босиком, она добралась до корзинки с принадлежностями для рукоделия, взяла оттуда ножницы и на цыпочках подошла к ширме. Зажав рот Баося, она прошептала ей на ухо:

– Тихо. Это я.

От испуга у Баося душа чуть не вознеслась на небеса. Она быстро закивала и, хотя понятия не имела, что случилось, как только Хуа Чжи убрала свою руку, мигом скатилась с кровати и заслонила госпожу собой.

Хуа Чжи похлопала ее по плечу, вышла из-за ее спины и, подойдя к двери, прислушалась. Снаружи было тихо, но она точно знала, что не ошиблась: тот звук, который ей послышался раньше, был похож на падение в воду какого-то тяжелого предмета.

Ночную охрану дома несли две смены, которые по очереди обходили всю территорию. Однако ко внутреннему двору вела крытая галерея, так что страже незачем было выходить на улицу, под дождь. Даже если бы кто-то из них, захотев сократить путь, и поскользнулся, то вряд ли бы стук от этого раздался несколько раз подряд. Люди, воспитанные в доме Хуа, не стали бы так невоспитанно по отношению к остальным вести себя. Если только... не случилось чего.

Хуа Чжи приоткрыла дверь и в тусклом свете фонарей, висевших под крышей крытой галереи, разглядела во дворе несколько темных фигур.

Она, не подавая виду, тщательно осмотрела каждый уголок, который только могла разглядеть, но подозрительных людей не заметила. Однако от этого ей стало лишь тревожнее. Она бы предпочла иметь дело с хаотичной шайкой преступников, чем с хладнокровным и высококвалифицированным врагом.

За эти годы, проведенные в праздности, без физического труда, все, что она когда-то умела, давно забылось. Единственное, на что девушка сейчас могла положиться, – это то, что преступник ее не знал, и свой пока еще достаточно трезвый рассудок.

Она бесшумно прикрыла дверь и перевела дыхание. Подойдя к туалетному столику, она взяла из шкатулки две шпильки: одну закрепила с внутренней стороны нижней одежды в области груди и прикрыла сверху полой халата, вторую же спрятала в правом рукаве так, чтобы можно было сразу выхватить ее оттуда пальцами.

Это были шпильки, сделанные на заказ по ее собственному эскизу. Они, вроде бы простые на вид, отличались тем, что на кончике у них имелась маленькая заклепка, которая не цеплялась за волосы при обычном использовании, но, будучи закрепленной за ткань, позволяла надежно спрятать это украшение в складках одежды.

Благодаря своему опыту из прошлой жизни девушка привыкла быть настороже и сознательно вносила изменения в предметы своего обихода. К сожалению, большинство из них изъяли при обыске. Эти шпильки уцелели лишь потому, что Хуа Чжи заранее припрятала их в тайнике.

Хотя она не совсем была уверена, что справится с теми, кто в тот миг стоял снаружи ее покоев, однако и сидеть сложа руки нельзя было. Если они примутся обыскивать комнату за комнатой, убивая всех подряд, тогда весь дом падет жертвой их злодеяний. В таком случае уж лучше попытать счастье и рискнуть потягаться с ними.

Она убрала ножницы обратно в корзинку. Баося, решив, что опасность миновала, вдруг услышала шепот госпожи:

– Подыграй мне.

Баося от волнения вся раскраснелась. Ей отчаянно хотелось спросить, что задумала госпожа, но она боялась той ненароком помешать. Подавив внутри себя собственные страхи, она вернулась на свою маленькую кроватку за ширмой и, не находя себе места, навострила ушки, ожидая дальнейших распоряжений.

Сев на край ложа, Хуа Чжи закрыла глаза, замедлила дыхание, а затем заговорила, изображая сонный голос:

– Баося.

Та вздрогнула и, прижав руку к груди, отозвалась:

– Барышня, я здесь.

С этими словами служанка встала и направилась в ее комнату.

– Зажги свет, – зевнула Хуа Чжи. – Дождь вновь усилился?

Баося зажгла лампу и, заметив, что госпожа в этот миг указывала на окно, поняла ее намек. Вся бледная, она, стиснув зубы, подыграла и, подойдя к окну, приоткрыла его посильнее:

– Кажется, что дождь стал тише. Он уже не такой сильный, нежели был до того, как вы заснули.

– Стих? А мне вот показалось, что шум дождя лишь усилился.

Глава 23
Борьба за жизнь. Часть 1

Хуа Чжи подошла к окну. Ветер, пахнущий сыростью, овевал ее тело, сдувая остатки летнего зноя. Это было так приятно.

Жаль только, этой ночью чего-то столь же приятного ждать не приходилось.

Она перевела взгляд во внутрь двора и тут же тихо вскрикнула:

– Баося, скорее взгляни, что это там?

Баося посмотрела туда, куда указывала ей госпожа. Ей захотелось завизжать, разбудить всех слуг, дабы защитить свою хозяйку. Но та лишь крепко сжала ее руку. Лишь увидев, как барышня едва заметно покачала головой, Баося смогла подавить охвативший ее порыв. Сглотнув слюну, она тоже шепотом воскликнула:

– Барышня, я пойду посмотрю, что там.

– Похоже, туда что-то упало. Я тоже выйду погляжу.

– Вам нельзя, поздно уже, не ровен час влажность^[71] в организме будет повышенная.

– Все равно мне никак не уснуть. Так что ничего страшного.

Баося отчаянно замотала головой, ее слезы от этого разлетались во все стороны. Она закрыла собой проход, никак не желая выпускать госпожу на улицу.

Хуа Чжи дотронулась до ее побледневшего лица и беззвучно, одним лишь движением губ, передала ей следующие слова:

– Доверься мне.

В обычное время Баося бы так и сделала. Она ведь верила всему, что говорила ее госпожа. Вот только сейчас дела обстояли иначе: ну что толку было в способностях старшей барышни, если даже их стража не смогла справиться с этими разбойниками? Они по-прежнему валялись там. Неизвестно, остались ли живы. Не говоря о прочем, физической силы-то госпоже явно не хватало. Как, как она могла спокойно наблюдать за тем, как ее хозяйка приблизится к разбойнику?

Закусив губу, Баося развернулась и направилась к выходу из покоев. Стоило ей крикнуть, как все бы мигом проснулись. Это явно было лучшим вариантом, нежели позволить госпоже одной отправиться в лапы опасности.

Хуа Чжи схватила служанку за руку. Взгляд ее сейчас был полон суровой решимости и заставил Баося просто опустить голову и приняться безудержно рыдать.

Времени не было. Хуа Чжи, не обращая больше внимания на девушку, переступила порог. И так было ясно: эти разбойники сейчас наверняка следили именно за ее комнатой. Если вызвать подозрения, то все они просто превратятся в рыбу на разделочной доске.

Баося ускорила шаг, снова очутившись перед своей госпожой. Вытерев слезы и выпрямив спину, она несколько раз глубоко вздохнула, затем взяла зонт, отворила дверь и вышла из комнаты. Хуа Чжи, опасаясь, как бы Баося не выдала их присутствия, поспешила за ней.

– Барышня, я схожу проверю, а вы не выходите, снаружи по-прежнему ливень.

Слыша этот, ничем не отличающийся от обычного, голос Баося, Хуа Чжи вздохнула с облегчением и ответила:

– Будь осторожна.

В тот миг, когда Баося выскочила под дождь, Хуа Чжи сама перешагнула порог.

Как же она могла не пойти за ней?

Своим появлением она лишь облегчит разбойнику задачу, а в тесном помещении бороться с ними – это поставило бы ее саму в невыгодное положение.

К тому же ей нужно поднять шум, дабы разбудить всех обитателей поместья. А когда людей много, начинается суматоха. Так что, если повезет, можно будет и улизнуть от них при таком раскладе. Все же лучше, чем лишиться жизни, пребывая во сне.

Она остановилась под навесом, в том месте, где можно было дотянуться рукой до дождевой воды, стекавшей с карниза. На ее лице в этот миг читалась беззаботность, свойственная неискушенной дочери из хорошей семьи. Сама же Хуа Чжи, напрягшись, стояла и прислушивалась. Почти сразу она уловила запах крови. Исходил он не от тех, кто лежал во дворе, а откуда-то позади нее.

В ту же секунду, когда раздался пронзительный крик Баося, кто-то схватил ее со спины. Она тоже закричала, но рот ей тут же зажали, однако желаемый ею результат все же был достигнут. Вскоре во всех комнатах зажгли свет. Кто-то выскочил наружу, даже не успев толком одеться.

– Барышня! – Няньцю с Фудун при виде происходящего с юной госпожой пронзительно завизжали. Трое стражников, как раз заступивших на смену, переглянулись, не зная, как следовало им поступить в такой ситуации.

Баося, бросив зонт, метнулась к госпоже:

– Что тебе нужно? А ну отпусти нашу барышню!

– Стоять! Если кто приблизится хоть на полшага, то я ей первой лицо располосую!

После этих слов никто не осмеливался пошевелиться.

Хуа Чжи, всем своим видом изображая перепуганную девицу, тихонько всхлипывала. Баося-то знала, что госпожа всего лишь притворялась, но даже у нее сердце кровью обливалось в такой-то момент, что уж говорить об остальных.

Те, кого Хуа Чжи взяла с собой в столицу, служили ей верой и правдой много лет. И чем дольше они работали на нее, тем лучше понимали, как на самом деле была добра их госпожа. Сейчас никто и не думал спасаться, прятаться где-то. Напротив, каждый вышел навстречу с врагом. Лю Сян, побледнев, и вовсе оттянула воротник, обнажив свои белоснежные ключицы, дабы тем самым привлечь внимание разбойника.

Некоторое время мужчина не произносил ни слова. Вскоре Хуа Чжи отчетливо почувствовала, как он ослабил свою настороженность: в самом деле, среди этих людей не было ни одного, кто мог бы стать для него настоящей угрозой.

Удерживая Хуа Чжи, разбойник развернулся и двинулся обратно к дому. Служанки запричитали в отчаянии: если госпожа окажется с разбойником в одной комнате, даже если ее и спасут, доброе имя этой барыши будет погублено навеки!

К счастью, разбойник тоже опасался, что его там прижмут к стенке подобно черепахе в кувшине^[72], и, переступив порог, дальше внутрь не пошел. Убедившись, что в комнате никого не было и окруживших его людей можно было не опасаться, он чуть расслабился:

– Принесите поесть. И если попробуете что-то учудить...

Фудун на подгибающихся от страха ногах побежала на кухню. Баося тоже не осмелилась приблизиться, рухнула на колени прямо в грязь и принялась умолять дрожащим голоском:

– Отпусти нашу барышню, молю! Все, что хочешь, за нее отдадим!

Остальные служанки тоже опустились на колени и горько заплакали.

Сдерживая горечь в сердце, Хуа Чжи робким, испуганным голоском представилась разбойнику:

– Я... Я старшая барышня семьи Хуа... Отпусти меня, а не то... Не то семья Хуа с тобой разберется.

– Семья Хуа? – Мужчина ехидно усмехнулся. – Что есть у семьи, которую разорили да в ссылку отправили? Как ты со мной разберешься? А ну, всем молчать! Будете шуметь – первой вашу госпожу и прирежу.

Во дворе воцарилась тишина, слышен был лишь шум дождя.

Фудун принесла миску каши. То была каша, оставленная в теплой печи для госпожи на утро. Она тайком налила лишь полмиски и, стиснув зубы, набралась смелости и приблизилась к мужчине.

– Поставь на порог и отойди подальше.

Фудун на мгновение застыла на месте. Нож, который она прятала в рукаве, чуть не выскользнул из ослабевших пальцев.

Сердце Хуа Чжи екнуло. Внезапно она зарыдала еще громче, выкрикнув сквозь слезы:

– Фудун!

Фудун подняла голову. Она увидела, что госпожа хоть и плачет, но слез на лице ее не видать, во взгляде явно читалось предостережение. При виде этой картины служанка почему-то вдруг успокоилась. Послушно поставив кашу на порог, она попятилась назад.

– Знатный дом Хуа, видать, и впрямь вконец разорился. – Разбойник с презрением посмотрел на миску с кашей, но, несмотря на свое пренебрежение, наклонился, дабы взять ее. Он пощупал тарелку: та была еще теплой, на его лице даже мелькнула некая удовлетворенность. Его изможденному телу сейчас очень нужна была такая горячая пища.

Обрадовавшись, он чуть ослабил хватку.

Разве могла Хуа Чжи упустить такой шанс? Серебряная шпилька, которую она все это время сжимала в ладони, со всей скоростью и силой, на которую она только была способна, вонзилась в открывшуюся из-за наклона шею мужчины.

Что женщина, только что рыдавшая, осмелится напасть на него – такого мужчина просто никак не ожидал. Когда он наконец опомнился, было уже поздно: шея с левой стороны взорвалась острой болью. Ответный удар, который он нанес инстинктивно, пришелся в пустоту: женщина, совершив свою атаку, пригнулась, перекатилась, вырвалась из его захвата.

– Барышня!

– Прочь! – резко крикнула Хуа Чжи. Дыхание ее сбилось, но на лице не осталось и следа от недавней робости.

Баося рванула было к ней, но Фудун, стоявшая рядом, изо всех сил удержала ту, обвив руками. Нельзя было сейчас мешать их госпоже. Но и сидеть сложа руки тоже ведь было невыносимо. Понимая, что барышня еще тогда разгадала замысел Фудун, та ногой подтолкнула к ней по-прежнему скрываемый в рукаве нож, который обычно использовала для нарезки фруктов, и громко крикнула:

– Барышня, у ваших ног!

Хуа Чжи, услышав голос Фудун, сразу поняла, что к чему. Ориентируясь на лязг, она нащупала нож рукой, и это придало ей некую уверенность.

Глава 24
Борьба за жизнь. Часть 2

Конечно, шпилька для волос – оружие с гораздо меньшей пробивной силой, нежели нож. Но все же здесь больше сказалось отсутствие тренировок: она целилась в сонную артерию, но в итоге промахнулась примерно на цунь^[73].

Мужчина, хватаясь за кровоточащую рану, пришел в ярость. Он выдернул шпильку, бросил ее на землю и злобно расхохотался:

– Хорошо же семья Хуа воспитывает своих дочерей! Хорошо, вправду хорошо! Хватает же им смелости!

Только теперь до него дошло, что весь этот спектакль: зажженный свет в доме, выход госпожи со служанкой – все это было подстроено. Он, человек опытный, дал себя вот так провести, словно лодка, перевернувшаяся в канаве.

– Неужели ты думаешь, что с твоими-то жалкими трюками сможешь сбежать от меня? – С искаженным от злости лицом мужчина шаг за шагом приближался к Хуа Чжи.

Та пятилась назад, заманивая его во двор.

Еще даже не разглядев самого мужчину, она уже догадалась, что тот был ранен. Так и оказалось.

Дождь мешал ей отчетливо видеть, но в то же время заставлял кровь мужчины литься с большей скоростью. Если ей удастся протянуть время, дождаться, пока он ослабнет от потери крови, тогда она позовет троих стражников. Возможно, ей удастся измотать этого разбойника до смерти.

Но до этого момента нужно было любой ценой оставаться в живых.

Мужчина стремительно ринулся в атаку. Хуа Чжи не решалась вступать с ним в открытый бой, тем более принимать его удары на себя.

Она бы их просто не выдержала.

Нужно было придумать, как выбить из его рук нож. Все, чему ее учили раньше, было рассчитано на ведение ближнего боя: чтобы использовать те приемы, нужно было подойти к нему вплотную. Но сил у нее было маловато, на одну атаку хватило бы только, и то поплатилась бы она за это собственным же здоровьем.

Однако противник, судя по всему, не собирался давать ей ни минуты передышки. Как бы быстро она ни отступала, он нападал еще стремительнее, и каждый удар кинжала таил в себе смерть.

Хуа Чжи приходилось выкладываться по полной, чтобы уклоняться. Так что вскоре у нее уже появилась одышка.

Это тело не прошло никакой суровой тренировки. Все эти годы единственным ее упражнением были прогулки. Ходила она, конечно, больше, чем положено девушкам из других знатных семей, но сравнивать с телом, которое в прошлой жизни она изнуряла тренировками, было просто нельзя. Конечности не поспевали за командами, которые им давал мозг. Когда кинжал полоснул ее по руке, она, озверев, решилась на отчаянный шаг: снова рискуя получить очередной удар, рванула вперед и атаковала его напрямую. Мужчина инстинктивно вскинул кинжал для собственной защиты, и в этот момент она другой рукой со всей силы вонзила спрятанную в рукаве шпильку для волос в его уже имевшуюся до этого рану на поясе. Тот дико завопил.

Но на этом все не закончилось. Хуа Чжи внезапно убрала шпильку и, схватив нож, с силой вонзила его в рану противника и провернула. В то же мгновение кинжал мужчины вонзился ей в плечо. Если бы она не успела чуть сместиться, он попал бы прямиком ей в горло.

Даже после этого, отступая, она не забыла выдернуть свой нож, при этом оставив кинжал врага у себя в теле. Мужчина наконец остался без какого-либо оружия.

Она всегда умела проявлять безжалостность по отношению к себе. Пока мужчина не пришел в себя, она, зажав зубами скомканный подол одежды, выдернула засевший кинжал из плеча. Кровь тут же брызнула фонтаном.

Все ее тело тряслось от невыносимой боли, но даже это не помешало ей и дальше сражаться. С ножом в одной руке и кинжалом в другой она перешла в наступление. Мужчина прокатился по земле пару раз и быстро вскочил на ноги, глядя на Хуа Чжи взглядом, полным такой лютой ненависти, что казалось, будто он намеревался сожрать ее заживо.

Хуа Чжи, не останавливаясь ни на миг, продолжала его атаковать. Она не могла остановиться: боялась, что стоит ей сделать паузу, как она сама рухнет замертво.

Мужчина изогнулся, словно натянутый лук, готовясь к рывку. В этот момент Хуа Чжи поняла, что все же недооценила его: умалила живучесть этого человека. Возможно, сегодня ей и правда было суждено здесь погибнуть.

Но, даже умирая, она заставила бы его заплатить за содеянное. Еще всего один тяжелый удар по нему, а дальше У Да с товарищами с ним разделаются.

Бaoся и другие служанки, по натуре своей девушки преданные хозяйке, были готовы защищать госпожу во что бы то ни стало, а сегодняшний случай – это спасение их жизней – лишь укрепит их верность. Теперь они непременно станут оберегать Болиня. Только о нем она и могла сейчас думать.

Жаль было только... дедушку.

Переполненная решимости умереть, но не сдаться, Хуа Чжи чуть ускорилась, но разница в силе была слишком велика, и ее жестоко отшвырнуло ударом мужчины в сторону.

Но, даже падая, она не выпустила из рук ни ножа, ни кинжала.

Мужчина с жестокой усмешкой направился к Хуа Чжи. Вид ее беспомощных попыток вновь подняться лишь раззадоривал его, словно возбуждающее средство.

– Барышня!

Служанки с плачем рвались во двор. У Да и остальные, загородив им путь, отталкивали девушек обратно. Переглянувшись, они схватили первое, что попалось под руку, – дубинки, лопаты – и бросились на злодея.

Они ели рис семьи Хуа, они были стражниками и хотя все же испытывали страх, но тем не менее не могли допустить, чтобы юная госпожа из семьи Хуа сражалась там насмерть, пока они прятались бы тут, за ее спиной.

В конце концов, если они в итоге погибнут здесь, семья Хуа не оставит их семьи без поддержки. А если юная госпожа погибнет, а они сами останутся целы, трудно было представить, что их тогда ждать будет.

Трое мужчин, уже мысленно распрощавшись с жизнями, словно обрели в этот миг уверенность и, ускорив шаг, попытались преградить путь злодею.

Но быстрее них оказалась стрела, прилетевшая из ниоткуда.

Ее наконечник пробил кожу злодея, которому оставалось всего три шага до Хуа Чжи. Чудовищная сила удара заставила мужчину отступить на несколько шагов и рухнуть наземь.

Во дворе бесшумно появился отряд, облаченный в шляпы и накидки от дождя, с черными повязками на лицах. Его глава, мужчина с луком в руках, очевидно, и был тем, кто пустил стрелу.

Злодей резко переменился в лице, вскочил, пытаясь сбежать, но кнут, словно живое существо, обвился вокруг него, сбил с ног и со всей силы швырнул оземь. Мужчина завопил от боли: он лишь ощущал, как шпилька, все еще торчавшая в ране, полностью вонзилась в тело.

У Да со своими людьми, воспользовавшись моментом, подбежал к Хуа Чжи, и они все вместе плотно окружили девушку, настороженно поглядывая на внезапно очутившийся здесь отряд.

Баося и другие служанки, позабыв обо всем, попытались прорвать оцепление из облаченных во все черное воинов, чтобы добраться до госпожи. В голове у них была лишь одна мысль: даже если и умирать тут, то только раньше их хозяйки!

Не получив соответствующего приказа, темные воины, естественно, никого не пускали к юной госпоже. Для этого им не нужно было совершать лишних телодвижений: стоило только выставить руку, и все попытки служанок стали тщетны.

Баося рухнула на колени и начала биться головой о землю:

– Умоляю, пропустите нас к ней!

Остальные служанки последовали ее примеру. Звук ударов головами о мокрую землю заглушал даже шум дождя.

Темные воины хранили молчание и не двигались с места.

Их глава отбросил лук и направился к Хуа Чжи. У Да с товарищами попытались преградить тому путь, но он одним ударом ноги отшвырнул каждого в сторону и подошел к девушке, которая с трудом пыталась приподняться.

Мокрые волосы прилипли к телу, нижнее белье пропиталось кровью, лицо и губы стали одинаково белыми: она явно была на последнем издыхании, словно стрела, выпущенная из мощного арбалета, на излете. Рука, сжимавшая кинжал, дрожала, но она все еще держала нож перед собой, готовая к дальнейшему бою. Глава понимал: стоит ему сделать хоть одно подозрительное движение, и она ринется в отчаянную схватку с ним.

Поэтому он не стал подходить близко. Достав из-за пазухи два фарфоровых пузырька, он поставил их на землю и, не проронив ни слова, увел свой отряд так же бесшумно, как они и появились.

Баося, спотыкаясь и падая, доковыляла до госпожи. Вместе с Няньцю они подхватили ее с двух сторон и повели в дом. Слезы девушек смешивались с дождевой водой, ручьями стекая по их лицам.

Фудун несколько раз попыталась подняться, но так и не могла. Так что Лю Сян поспешила помочь ей, поддерживая под руку.

– На кухню. Отведи меня на кухню. – Голос Фудун дрожал от непрекращающихся слез. – Остальные пусть сначала переоденутся в сухое. Скоро госпоже понадобятся люди, которые прислужат ей.

– Слушаюсь.

Баося с Няньцю, всхлипывая, переодевали юную госпожу. Вид трех кровоточащих ран на ее теле заставлял их слезы литься с новой силой.

Глава 25
Кажется, она вовсе не красива?

Перед глазами Хуа Чжи все плыло и темнело. Девушка прекрасно понимала, что жизненно важные органы не были задеты, но при этом она потеряла слишком много крови – от этого у нее и кружилась голова. В дальнейшем, если хорошо заботиться о себе, все можно будет поправить, но вот окружавшие ее люди об этом не знали.

Прикусив язык, чтобы не потерять сознание, Хуа Чжи распорядилась:

– Держите все в тайне. Завтра отправьте кого-нибудь... Нет, Няньцю, завтра ты поедешь к бабушке и скажешь, что здесь скоро поспеют фрукты, поэтому я задержусь на какое-то время, чтобы разобраться с имеющейся работенкой. Инчунь пока тоже ничего не говорите, пусть спокойно занимается своими делами в доме. Передай ей, чтобы через семь дней прислала очередную партию вещей. – С трудом переведя дыхание, Хуа Чжи продолжила: – Попросите управляющего выделить людей для работы: тех, кому мы сможем доверять. Прислугу от второй и третьей тетушек не берите.

– Барышня, в такое время лучше позаботьтесь о себе! – Голос Баося прерывался от всхлипываний, она никак не могла остановить свои слезы.

– Не волнуйся, со мной все будет хорошо. Раны хоть выглядят страшно, но все не смертельные. Проверьте, живы ли те трое, если хоть кто-то из них дышит – приложите все усилия, чтобы спасти этого человека. На рассвете У Да отправится за лекарем. Если я начну бредить, у меня начнется жар – не паникуйте. Протирайте раны вином. Кстати, то, что дал мне тот мужчина, – должно быть, лекарство. Используйте его. Он пришел явно не с враждебными намерениями.

Голова закружилась с новой силой, и Хуа Чжи без сил рухнула обратно на кровать.

– Только нельзя позволить бабушке узнать об этом...

Голос оборвался. Баося, испугавшись, бросилась проверять дыхание. Убедившись, что юная госпожа просто потеряла сознание, она прикрыла рот руками и разрыдалась.

Няньцю изо всех сил щипала себя за ногу, пытаясь сохранить спокойствие:

– Я найду вино. А ты позаботься о барышне.

Снаружи все стояли, томимые ожиданием.

У Да показал два бутылька:

– Госпожа Няньцю...

Та забрала их:

– Те трое еще живы?

У Да гневно потер лицо:

– Чэнь Лян не дышит. У Люцзы и Саньэра по два ножевых ранения. Я велел другим пока за ними приглядывать.

– На рассвете отправляйся за лекарем. – Няньцю не стала тратить лишние слова, но, сделав пару шагов, обернулась, продолжив: – Мне нужны двое. Пойдете со мной за вином. У Да, ты тоже потом протри им раны алкоголем.

– Слушаюсь.

Все тут же засуетились.

Фудун и Лю Сян теплой водой протерли тело барышни. Они своими глазами видели, как при каждом прикосновении смоченной в вине тряпкой к ранам барышню передергивало от боли. Насколько же сильной должна быть боль, чтобы чувствовать ее столь остро, даже находясь без сознания?

* * *

Сидя в кабинете, молодой господин вертел в пальцах серебряную шпильку, слушая доклад подчиненного.

– Господин, мы все выяснили. Прикажете послать людей забрать вещи?

– Не нужно. – Молодой господин поднял голову, открыв взгляду длинный шрам на правой щеке, тянущийся от уха до уголка рта. – Личность установили?

– Да. Это старшая внучка семьи Хуа. – Видя, что господин редко кем так интересуется, докладывающий выложил все, что разузнал. – Вторая и третья барышни из семьи Хуа славятся своими талантами, о старшей же, напротив, никакая молва не распространяется. Юная госпожа редко принимает участие в чаепитиях, а если уж и приходится ей выходить в свет, то она непременно скрывает лицо под шляпой с вуалью. Поговаривают, что она обделена красотой и не одарена любовью своей семьи. Однако, как ни странно, сейчас именно она управляет домом рода Хуа. Не так давно почтенная госпожа Хуа посетила дом семейства Шэнь и расторгла помолвку своей старшей внучки.

Обделена красотой? Мужчина повертел в пальцах шпильку. Уголки его губ чуть приподнялись. Если бы он вчера не видел собственными глазами, при всем том жалком виде, ее редкого изящества, то, возможно, и поверил бы этим слухам. Но еще больше его поразил ее характер.

Кто бы мог подумать, что выросшая в женской половине дома девушка из приличной семьи способна на такую отчаянную ярость, когда ее собственная жизнь уже ставится на кон?

Он подоспел как раз вовремя и застал тот момент, когда она, рискуя получить удар, все же вонзила эту шпильку в старую рану Цинь Чжэна, а затем, ценой еще одного своего ранения, вырвала оружие из его рук. У нее не хватило сил, и в итоге девушка рухнула наземь. Но кто знает, чем бы кончилось дело, будь их в запасе у этой госпожи чуть больше.

Сохранять хладнокровие и ясность ума в подобной ситуации – это не то что не каждая слабая женщина, не всякий взрослый мужчина сумеет.

Семья Хуа так тщательно прятала ее от чужих глаз... Неужели Хуа Ичжэн заранее предвидел, что на его семью обрушится такая беда?!

Или... Она сама всегда так искусно пряталась, что даже Хуа Ичжэн не догадывался, какая у него растет замечательная внучка?

Верно. Он вспомнил ту девушку на несущейся лошади тогда, на улице, как раз в тот самый день, когда мужчин семьи Хуа приговорили к ссылке и изъяли все имевшееся у них имущество. Похоже, именно тогда она и начала заведовать делами дома.

Как интересно все складывалось. Молодой господин опустил взгляд на острую серебряную шпильку, лежавшую на его ладони. Такие вещи из женской шкатулочки не изготавливают настолько заостренными. Она что, не боится пораниться?

– Отправь Шаояо в поместье семьи Хуа, пусть прихватит с собой побольше лекарств.

– Слушаюсь.

* * *

Дождь неизвестно когда, но все же прекратился. На горизонте забрезжил рассвет.

У ворот усадьбы остановилась повозка. Няньцю и У Да разделились и отправились одна – в городскую усадьбу, другой – за лекарем.

В покоях госпожи Фудун в очередной раз сменила той тряпочку на лбу и, пощупав шею, радостно воскликнула:

– Кажется, жар немного спал! Баося, потрогай-ка ты.

Баося тут же протянула руку, и лицо ее тоже засияло от радости.

– Точно, спал!

Обе вздохнули с облегчением: у барышни не было сильного жара, температура лишь немного превышала обычную. Все было гораздо лучше, нежели они опасались.

– И правда хорошее лекарство. Наверное, и те двое поправятся.

Баося решила отдать один флакон с лекарством Люцзы и Саньэру. За годы службы она хорошо изучила характер барышни: как бы ни было жаль, но им пришлось поделиться снадобьем, ведь эти парни пострадали за семью Хуа.

Барышня очень заботлива, она защищает даже свою прислугу, чья жизнь много не стоит.

Жаль только, что лекарства оказалось маловато, если экономить, раза на три только и хватит. Если бы можно было все же оставить тот флакон...

Баося закусила губу, отгоняя эту мысль.

– Сестрица Баося, там пришли, просят принять, – вбежала Лю Сян. – Девушка, в шляпе с вуалью. Говорит, что по поручению прибыла лечить нашу барышню.

Баося нахмурилась. Барышня редко выходила в свет, мало общалась даже со своими сестрами, не то что с посторонними девушками. К тому же все случилось только прошлой ночью, и их хозяйка велела всем держать язык за зубами. Никто не должен был прознать о нападении.

Но она говорит, что ее прислали лечить барышню...

Глава 26
Пион^[74]

Баося посмотрела на госпожу, которая спала беспробудным сном, затем поднялась и сказала:

– Я схожу посмотрю, а ты оставайся здесь, присматривай за барышней.

– Слушаюсь.

Постоянно подменяя свою госпожу в деловых прогулках по дворам, Баося лучше всех научилась запоминать различных людей, потому могла с уверенностью сказать, что эту женщину она никогда раньше не видела, даже еще не встретившись с ней лицом к лицу.

Сделав поклон, Баося с достоинством, не заискивая, произнесла:

– Осмелюсь спросить вас, госпожа, не могли бы вы поведать, кто вас прислал сюда?

Девушка отодвинула вуаль, открыв свое лицо, исполосованное пересекающимися друг с другом шрамами. Заметив, что Баося хоть и испугалась, но не выказала отвращения, та удовлетворенно кивнула и показала лежавший у нее на ладони фарфоровый пузырек.

Баося сразу все поняла и, расплывшись в улыбке, стала приглашать девушку войти в покои:

– Это лекарство и впрямь весьма хорошо действует. Я как раз все беспокоилась, что же нам делать, когда оно закончится. А теперь благодаря еще одному бутыльку наша барышня будет меньше страдать от боли.

Госпожа не стала поддерживать разговор, однако настроение ее все же немного смягчилось: раз служанка так заботится о своей барышне, значит, и она сама, надо полагать, не должна оказаться слишком неприятной особой.

Учуяв в комнате легкий аромат вина, девушка приподняла бровь, проверила пульс и, тщательно осмотрев раны, наконец заговорила:

– Промывали их алкоголем?

Несмотря на такую ее внешность, голос девушки звучал очень живо и не столь отстраненно, как ее манера держаться.

– Барышня перед тем, как лишиться чувств, велела промыть их таким образом. А разве это не правильно?

– Все хорошо.

Если бы не такая решимость этой барышни, то у нее уже давно начался бы жар. Трудно представить, что такая, казалось бы, нежная и слабая девушка может проявлять такую жесткость по отношению к себе. Неудивительно, что наследник относится к ней с уважением.

Снова сменив лекарство, девушка-врачевательница достала из своего сундучка два флакона, поставила их на столик и выписала рецепт. При виде всего этого Баося, тщательно подбирая слова, принялась просить кое-какое лекарство:

– Наша барышня все-таки девушка, оставлять на ее теле шрамы – это нехорошо. Не знаю, нет ли у вас, госпожа, снадобья, которое их уберет...

Внезапно вспомнив, что у стоящей перед ней девушки все лицо было шрамами покрыто, Баося, боясь задеть ту за больное место и тем самым вызвать ее недовольство, поспешно добавила:

– Я ничего такого не имела в виду, просто... Просто я с детства прислуживаю барышне, так что мне тяжело видеть, даже как ее комар кусает. А сейчас она так сильно ранена. По большей части она пострадала, защищая нас. Если у нее останутся эти шрамы, я...

Глаза Баося, и без того опухшие, снова покраснели от подступивших слез. Она вся выглядела так жалобно. Девушка пристальнее поглядела на нее:

– Есть. Но не сейчас.

Это... что значит? Было, но сейчас уже закончилось? Или так-то оно есть, но вот именно сейчас его нет, а позже вновь появится?

Баося захлопала глазами, надеясь, что женщина добавит еще хоть слово.

Та взвалила на спину свой сундучок с лекарствами и направилась к выходу:

– Через два дня я приду к вам снова.

Баося обрадовалась и побежала за ней:

– Могу ли я узнать, как к вам следует обращаться? Когда барышня очнется, она обязательно меня об этом спросит. Прошу вас, оставьте свое имя.

– Шаояо.

– Слушаюсь. Благодарю вас, госпожа Шаояо. – Баося, улыбаясь, шла с ней рядышком, сбоку, и все не переставала говорить. – Могу ли я узнать, госпожа Шаояо, где вы живете? Удобно ли вам сюда добираться?

– Удобно.

– Не могли бы вы сказать мне, на что в плане лечения нашей госпожи следует обратить внимание?

– Пусть все остается так, как сейчас.

– Слушаюсь, тогда я могу быть спокойна. Осмелюсь задать еще вопрос: госпожа Шаояо, вы раньше встречались с нашей барышней?

– Нет. – Сквозь вуаль глядя на эту служанку, которая самыми разными способами, но тем не менее не переходя черту, пыталась разузнать о ней, Шаояо даже захотелось тут задержаться. Произошло такое громкое дело, а информация никуда в итоге не просочилась, служанки ведут себя уместно, везде проявляют заботу о своей госпоже. Чэнь Цин еще ведь рассказывал, что, дабы отвлечь внимание Цинь Чжэна, прошлой ночью одна служанка даже вся разделась, вознамерившись того соблазнить.

Ей было очень любопытно, что это за госпожа такая, раз служанки ради нее готовы на подобное. Она повидала много слуг, встречала и тех, кто искренне заботился о своих хозяевах, но то были лишь единицы. А у старшей дочери семьи Хуа все слуги были преданы ей до такой степени. Должно быть, в ней скрывалось нечто особенное.

* * *

Хуа Чжи очнулась только на следующий вечер.

Служанки окружили ее: все поили водой, кормили кашей, и только после всей этой суеты у нее появилось время спросить, что же сейчас делалось в мире.

Няньцю подхватила разговор:

– Почтенная госпожа велела передать, что дома она сама все уладит, а вы спокойно занимаетесь своими делами. Инчунь я тоже ничего не рассказывала. Она просила передать, что сделает все, как вы и велели. Управляющий Сюй знает, что вам нужны люди, и специально отобрал тех, кто раньше уже прислуживал господам. Он сказал, что они хорошо обучены, помогали хозяевам в делах разных и, если что-то понадобится, им будет легко приступить к работе. Однако...

– Говори как есть. – Хуа Чжи слушала ее рассказ с полузакрытыми глазами. Она все еще чувствовала сильную усталость, и, если бы не необходимость узнать обо всех этих делах, она бы и не стала ни о чем расспрашивать.

– Слушаюсь. – Няньцю получше подоткнула одеяло и тихонько продолжила: – От семьи это еще можно утаить, но вот от пришлых в сей дом – не получится. Я боюсь, они могут послать весточку домой.

– Все это время все эти люди будут жить в этом поместье, возможности передать весточку им не представится. Управляющий Сюй не говорил, кого назначить здесь на эту должность?

– Нет, но он прислал с нами Сюй Ина.

– Сюй Ин с этим хаосом справится, но вот с людьми ему не совладать. У него слишком мало подобного опыта, те, кто помогал еще деду и отцу в различных делах, не станут подчиняться ему. Вы сначала понаблюдайте за обстановкой пару дней, посмотрите, кто нам подходит, а потом представьте мне их имена.

Служанки, давно привыкшие к такой ее манере вести дела, ничего не сказали и просто согласились.

В комнате воцарилась тишина.

Хуа Чжи открыла глаза:

– Неужели так трудно сказать? Все трое стражников погибли?

– Нет-нет. – Баося замахала руками. – Один погиб, двоих все же удалось спасти. Тот человек прошлой ночью оставил два пузырька с лекарством, я один отнесла им. А сегодня, барышня, приходила девушка, сказала, что кто-то попросил ее навестить вас. Она осмотрела вас, оставила точно такое же лекарство, какое было у того человека. Должно быть, это он ее и прислал.

Двоих спасли – такой расклад был уже лучше, нежели она ожидала. Хуа Чжи вздохнула:

– Она что-нибудь говорила?

– Сказала, что вернется через два дня. У этой девушки лицо в шрамах, похоже оставшихся от ножевых ранений. Так что будьте готовы, чтобы не испугаться ее вида.

– Нашу госпожу уже и разбойниками не напугаешь, а тем, что на тебя страху не нагнало, разве может устрашить барышню? – Фудун вошла с чашей черного-пречерного лекарства. Девушки у кровати поспешно расступились.

Еще не выпив, Хуа Чжи уже чувствовала всю ту горечь во рту. Вздохнув, она зажала нос и залпом влила в себя это снадобье. Такая решительность заставила служанок выпучить глаза. Няньцю, сжав в руке цукат, даже позабыла положить его в рот Хуа Чжи, и та потом сама у нее его взяла.

Глава 27
Друзья

Шаояо снова наведалась к ним ранним утром. Хуа Чжи, опершись на кровать, медленно ела кашу. В последние дни она пила только ее да бульоны, отчего ей до умопомрачения хотелось тех самых лакомств, что обычно для нее готовила Фудун.

Выслушав доклад, она поспешно отставила миску и велела Няньцю помочь ей подготовиться к приему гостьи. За эти годы она видела множество госпож и барышень, словно отлитых по одному шаблону, и ей было очень любопытно познакомиться с девушкой совершенно иного типа, какой и была Шаояо.

В эту эпоху, где главенствовали мужчины, было слишком мало женщин, способных выйти за пределы внутренних покоев и найти свое место в мире.

Шаояо, по-прежнему в шляпе с вуалью и с лекарским сундучком за спиной, войдя в комнату, села на круглый табурет у кровати, сняла головной убор и взглянула прямо на Хуа Чжи.

Лицо ее действительно было обезображено порезами от острого предмета, однако Хуа Чжи от этого даже не моргнула. Она видала вещи и пострашнее – лица, залитые кровью, что были подобны демонам. По сравнению с ними эта женщина, окруженная ароматом трав и со столь ясным взглядом, казалась ей богиней, восседающей на лотосовом троне^[75].

Шаояо, понаблюдав немного, тоже нашла эту госпожу крайне приятной. Улыбнувшись, а это она делала довольно редко, врачевательница достала лекарственную подушечку^[76] для лучшего измерения пульса, положила ее на край кровати и жестом предложила Хуа Чжи положить туда свою руку.

– С физической основой все в порядке, неплохо идешь на поправку.

– Благодаря твоим лекарствам.

– Конечно, мои лекарства на вес золота.

Само собой разумеющиеся слова заставили Хуа Чжи улыбнуться.

– Казна семьи Хуа сейчас полностью опустела. Боюсь, за лекарства пока расплатиться не смогу.

– От тебя мне ничего не надо.

Кто же посмеет взять деньги за лекарства, присланные сюда самим наследником? Шаояо снова полезла в сундучок и достала один за другим шесть флаконов разного размера. Указав на самый большой, она произнесла:

– От шрамов.

Баося пришла в восторг и со всей искренностью поклонилась:

– Я благодарю вас, госпожа Шаояо.

– Мазь. – Шаояо кивнула, указывая на средний флакон. Затем акцентировала внимание на маленьком пузырьке. – Для приема внутрь, по одной пилюле в день.

Хуа Чжи приподнялась и слегка поклонилась:

– Словами не выразить мою признательность за великую доброту. Я навсегда запомню сию милость.

– Я выполняла все согласно поручению. – Шаояо наклонила голову, глядя на нее. – Хочешь знать, по чьему приказу я здесь?

– А ты расскажешь?

Кажется, наследник не говорил, что нельзя, но и не велел все раскрывать. Пожалуй, лучше не стоит. Шаояо покачала головой:

– Сначала пойду спрошу.

Хуа Чжи согласно кивнула. Ей вовсе не хотелось узнать, кто это. Судя по манере их поведения в тот день, это явно были люди непростые, да и положение их того не позволило бы, иначе зачем им было скрывать лица за черной тканью? Семья Хуа сейчас нуждалась в покое и стабильности, нельзя было снова ввергать ее в волнения.

К тому же они совершенно точно шли по следам того злоумышленника, и, судя по всему, двигала ими не какая-то мелкая обида. Впрочем, она все равно была им благодарна.

– Ты все время здесь живешь?

– Нет, я тут временно. Нужно дождаться, пока раны заживут настолько, чтобы можно было вернуться к себе.

– Если я буду приходить каждый день, ты не будешь против?

Во взгляде Хуа Чжи отражалась улыбка.

– Буду рада, даже если постучишься в наши ворота в полночь.

– Ночной стук не предвещает добро, не бросайся такими словами.

Шаояо закрыла сундучок, говорила она более расслабленно, а внешне девушка выглядела теперь очень довольной.

– Я завтра вернусь.

– Моя служанка отлично готовит. Приходи к завтраку.

– Хорошо. Тогда я приду пораньше.

Баося проводила гостью до дверей. Убедившись, что та скрылась из вида, Няньцю, бережно убирая флаконы с лекарствами, прошептала:

– Госпожа Шаояо на вид такая холодная женщина, а на деле оказалась очень славной.

– А может, и не такая уж славная. Прикажи своим, чтобы не смели выкинуть чего необдуманного.

– Слушаюсь.

* * *

Вернувшись, Шаояо, даже не положив сумку, побежала в кабинет. Если наследника не было видно снаружи, то он был именно здесь, в месте, где проводил большую часть времени.

– Вид у тебя довольный.

– Да, я довольная, – кивнула Шаояо. – Завтра пойду завтракать к Хуа Чжи.

Наследник приподнял бровь. Шаояо, чрезвычайно проницательная, когда дело касалось людских помыслов, кроме них, своих близких, с кем водилась уже много лет, ни с кем другим толком не общалась. И теперь, когда появилась Хуа Чжи, приглянувшаяся ей, этот господин тоже обрадовался за девушку:

– Если хочешь, можешь пожить у нее какое-то время.

Шаояо серьезно призадумалась, но затем несогласно покачала головой:

– У вас через несколько дней задание. Так что отправлюсь к ней, когда вы все закончите с делами.

Глядя на шрамы на ее лице, наследник вдруг вспомнил, как свирепо выглядела вчера Хуа Чжи, и ему стало понятно, почему Шаояо она пришлась по душе.

– Господин наследник, я могу рассказать ей, кто ты?

– В смысле? Она спрашивала?

С близкими людьми Шаояо становилась куда разговорчивее.

– Нет. Это я спросила, хочет ли она знать. А она поинтересовалась, скажу ли я об этом взаправду. Я ответила, что сначала пойду спрошу разрешения.

Такой проницательный человек, как она, возможно, и не захочет ничего знать. В нынешнем положении семьи Хуа сближение с влиятельными людьми не только не принесет пользы, но и может заставить императора лишнего надумать. Потому она и не спрашивает, и даже от ответа на вопрос ушла.

– Не нужно ей говорить. Просто считай, что она теперь твой друг, и только.

– Друг.

Шаояо несколько раз повторила это слово, и чем больше повторяла, тем ярче становился ее взгляд. Обрадовавшись, она подпрыгнула несколько раз, схватила аптекарский сундучок и, развернувшись, побежала:

– Пойду варить лекарства!

В опустевшем кабинете принц отложил свитки в сторону, выражение лица его было трудно прочесть в этот момент. Друг... Ха, для него это было слишком роскошное слово. У него как у наследника не было друзей. У него как у главы Управы Цисю^[77] их тем более не могло быть.

* * *

Пролежав в постели еще день, Хуа Чжи в итоге настояла на том, чтобы наконец перестать там валяться.

– Фрукты вот-вот нужно снимать с деревьев. Сочные персики хранятся недолго. Если не заняться ими сейчас, сколько потом ни соберем – все мигом испортится.

Поднимая руку, чтобы надеть одежду, она ощутила резкую боль в области раны, но стерпела и даже не подала виду, не желая еще больше тревожить и без того исхудавших от переживаний служанок.

«Будь у меня выбор, я тоже предпочла бы лежать в постели и залечивать раны», – вздохнула про себя Хуа Чжи. Увидев в дверях чью-то тень, она улыбнулась:

– Как раз вовремя. Лю Сян, вели Фудун подавать завтрак.

– Слушаюсь.

Шаояо вошла в комнату, довольная, что сегодня ее пропустили сюда совершенно беспрепятственно:

– Зачем ты встала с кровати?

Пощупав пульс, Шаояо в итоге не выказала особого беспокойства.

– Рана ведь так быстро не заживет, а дела-то делать надо.

Глава 28
Мастерская

Шаояо решила не задавать лишних вопросов, отодвинула аптекарский сундучок в сторону и, словно прикованная, неотрывно следила за Фудун, накрывавшей на стол.

Хуа Чжи, которую эта ситуация забавляла, усадила гостью и взяла для той со стола палочками один весенний рулетик^[78]: это блюдо готовили специально для посетителей. Сама же, с до сих пор не зажившими ранами, сегодня, как несколько дней прежде, довольствовалась лишь пресной кашицей.

Шаояо уплетала съестное, даже не отрываясь от стола, а закончив, спросила:

– А можно мне здесь пообедать?

– Конечно. – Хуа Чжи нравился прямой и бесхитростный нрав Шаояо, и она сама старалась отвечать ей так же просто и ясно. – Мне нужно кое-что организовать. А ты располагайся.

– А можно мне с тобой?

Хуа Чжи улыбнулась:

– Конечно, тебе везде рады. В поместье нет мест, скрытых от чужих глаз.

Шаояо, радостно надев шляпу с вуалью, последовала за ней. Она не помнила ничего о своей жизни до девяти лет, а после постоянно общалась лишь с мужчинами, из женщин знала только нескольких пожилых служанок в своем доме, которые при встрече все твердили ей о надобности учиться манерам. В обычные дни она сама избегала даже встречи с ними, не то что разговоров.

Строго говоря, Хуа Чжи стала ее первым другом из внешнего мира, с которым она познакомилась сама.

Шаояо была в восторге и хотела как можно чаще находиться рядом с этой подругой, словно это помогло бы сделать их дружбу крепче.

* * *

В переднем дворе было многолюдно. Здесь же, в углу, вытягивая шеи и поглядывая в сторону лунных врат, стояли и брат с сестрой – Лю Цзян и Лю Цзюань.

Лю Цзюань, ставшая свидетельницей событий той ночи, в своем отношении к старшей барышне перешла от простой благодарности к прямо-таки поклонению этой девушке. Ее разум, прежде пребывавший словно в тумане, внезапно прояснился, и она твердо решила поступить на службу к Хуа Чжи, прямо как Фудун, и служить ей верой и правдой.

Свободная жизнь, конечно же, лучше, нежели быть служанкой. Но если работать на такую госпожу, как старшая барышня, она согласилась бы и на вступление в ранг цзяньцзи^[79].

Хотя Лю Цзян в глубине души тоже восхищался Хуа Чжи, он не хотел, чтобы Лю Цзюань пошла в ее служанки. Однако обычно послушная сестренка на этот раз проявила невиданное прежде упрямство: в итоге не он убедил ее в своей правоте, а она – его.

– Идут, – взволнованно прошептала Лю Цзюань. С той самой ночи она видела старшую барышню перед собой впервые. Кажется, та слегка пошла на поправку.

Хуа Чжи, поддерживаемая Баося, села в резное кресло под навесом галереи и уже хотела просить подать еще один стул, как заметила, что Шаояо сама притащила его и послушно устроилась рядышком. Вид у нее был такой смирный, что у любого, кто взглянул бы на нее, смягчилось бы сердце, внутри зародилось бы желание заботиться об этой особе.

Скрыв все свои чувства, Хуа Чжи оглядела собравшихся во дворе сорок с лишним человек:

– Я собираюсь создать здесь, в поместье, мастерскую. Отныне будете работать теперь в ней. Если кто-то не желает, обижаться я не стану – найдется для вас и другая работа.

Присутствующие переглянулись. Даже те, кто действительно не хотел участвовать в подобном, не решались высовываться со своим мнением первыми.

– Лю Ци, согласен ли ты стать управляющим этой мастерской?

Не ожидавший того, что сейчас назовут именно его имя, Лю Ци на мгновение опешил, но тут же выступил вперед и с поклоном ответил:

– Слушаюсь. Я согласен.

Лю Ци с самого поступления в дом прислуживал почтенному господину. Когда того приговорили к ссылке, он последовал за ним, но его хозяин отослал его обратно. Сейчас в доме Хуа всем заправляет старшая барышня, и он, естественно, был готов теперь подчиняться ее распоряжениям.

Хуа Чжи встала, стараясь выглядеть куда внушительнее:

– Предупреждаю сразу: я не столь милосердна, как почтенная госпожа. И не думайте, что мой юный возраст позволит легко обмануть меня. Я не стану вас притеснять, но и вы думайте о семье Хуа, берегите ее покой. Если кто-то вздумает преступить закон, я не буду к вам снисходительна. Однако и внакладе не оставлю: пока работаете в мастерской, жалованье будет удвоено.

Так, сочетая сладкие финики с дубинкой^[80], она превратила всеобщее недовольство в радость. Даже те, кто считал себя достаточно важной персоной в этом доме и не желал заниматься подобной работой, смягчились. В доме были при деле и здесь окажутся в таких же условиях. Возможно, в мастерской и потяжелее окажется, но жалованье-то двойное они в итоге получать станут! Так что можно было и потерпеть эти тяготы.

Окинув взглядом присутствующих и сделав еще несколько наставлений, Хуа Чжи отпустила всех, оставив во дворе лишь Лю Ци.

– У Да, погреб вырыли?

– Так точно, все уже сделано. Но пока там сыровато, если еще денек проветрится, должно быть полностью готово к использованию.

Хуа Чжи кивнула и повернулась к Лю Ци:

– Раз мастерская поручена тебе, все распоряжения будешь отдавать рабочим сам. Если кто, возомнив о себе, не станет подчиняться, – докладывай мне. И еще: сочные персики легко портятся, сразу после сбора их необходимо помещать в погреб.

Лю Ци отвечал утвердительно, быстро прикидывая в уме план дальнейших своих действий.

Шаояо, сидевшая рядом и наблюдавшая, как одно за другим госпожой отдавались все эти распоряжения, вдруг подумала, что ее новая подруга удивительно напоминает наследника – та же манера держаться на людях, та же непринужденность. Очень на него похоже.

– Не заскучала? – Отпустив Лю Ци, Хуа Чжи, не в силах больше держаться, вновь опустилась в кресло, поддерживаемая Баося, и, заметив задумчивость на лице Шаояо, улыбнулась.

Та помотала головой:

– Нет. Ты потрясающая.

Хуа Чжи покачала головой в ответ, сделала глоток чая из рук Фудун и, почувствовав, что силы к ней понемногу возвращаются, при поддержке служанок поднялась:

– Пойдем, я покажу тебе один трюк.

Шаояо закивала, отчего ее шляпа с вуалью колыхнулась, словно по воде рябь кругами пошла.

Вернувшись в комнату и немного отдохнув, Хуа Чжи велела принести ведро воды, большой и малый тазы. Когда все было сделано, она сказала:

– Все выйдите. И дверь закройте.

Баося и остальные друг за дружкой покинули покои. Затворив дверь, они вместе с Няньцю встали по обе стороны от входа.

– Отойдите подальше.

Хотя служанки не знали, что задумала их госпожа, но раз даже им знать не было дозволено, значит, то оказалось делом чрезвычайной важности, а потому было лучше и впрямь никому ничего не слышать из разговора двух барышень.

Глава 29
Подарок в знак благодарности

В комнате Хуа Чжи осторожно перевернулась на боку, устраиваясь поудобнее на кушетке-лохани^[81], и указала на два таза:

– Это большой таз, а внутри него – маленький. Налей воды в них доверху.

Шаояо с энтузиазмом исполнила эту просьбу.

Хуа Чжи достала бумажный сверток и протянула ей:

– Высыпи содержимое в большой таз.

Шаояо понюхала кулек:

– Селитра?

– Да.

Шаояо присела на корточки и высыпала селитру в большой таз.

Дальше Хуа Чжи уже не нужно было ничего объяснять. Шаояо своими глазами увидела, как вода в маленьком тазу заледенела. Она ткнула его пальцем, и исходивший оттуда холод мигом пронзил ее до костей.

– Вот как можно использовать селитру?

Хуа Чжи, подперев голову рукой, улыбнулась:

– Шаояо, я не собираюсь расспрашивать тебя, кто тот человек, что стоит за тобой. Однако я действительно в долгу перед ним за спасение собственной жизни. Прошу тебя, передай ему сей способ и мою благодарность. Хоть это и покажется мелочью по сравнению с дарованной мне жизнью, но на данный момент это самое искреннее, что я могу преподнести в знак своей признательности тому господину.

День выдался знойный, и Шаояо, усевшись прямо рядом с тазом с замерзшей водой, спросила:

– Разве семье Хуа не нужнее всего были деньги? Почему ты не достала этот рецепт, пока вас не разорили?

– Тогда моя семья не была стеснена в средствах, а вот сейчас мы не перенесем, если такие деньги у нас вдруг появятся.

Шаояо понимающе кивнула. Зная императора, она была уверена: если бы семья Хуа сразу после изъятия имущества снова начала зарабатывать несметные богатства, его величество разгневался бы еще пуще, и повторная опала случилась бы с большей долей вероятности.

– У тебя есть какие-то условия?

– Это всего лишь мой подарок в знак благодарности. Лед, который буду производить в будущем, пойдет лишь на собственные нужды. Я не стану никого им снабжать. Но если уж и говорить об условиях... – Хуа Чжи задумалась. – Хотелось бы, чтобы никто не выведал, что сей рецепт получили от меня. И еще прошу оказать мне услугу – присылать к нам в поместье немного льда. Мне нужно класть его в погреб, чтобы устроить льдохранилище, тогда фрукты не будут портиться.

– Я передам твои слова. – Шаояо, сидя со скрещенными ногами и подперев щеки руками, спросила: – А мы все еще сможем дружить?

Неужели она считает меня подругой? Хуа Чжи нежно улыбнулась, источая теплоту:

– Конечно. Одно другому не помешает.

* * *

Вернувшись, Шаояо, не вдаваясь в подробности, прямо на глазах у наследника провернула трюк с тазом и льдом:

– Благодарственный дар от Хуа Чжи.

Все оказалось до смешного просто, затраты при таком раскладе были почти нулевые, а потенциальная прибыль – просто невообразимой. Наследник долго смотрел на морозный пар, исходивший от таза с водой.

– Повтори-ка ее слова дословно.

Шаояо слово в слово пересказала их разговор и в конце добавила:

– Мне кажется, она просто не хочет оставаться у тебя в долгу.

– Сей подарок – вещь солидная. – Наследник перевел взгляд на Шаояо. – А тебе? Что она подарила тебе?

– Она сказала, что мы останемся друзьями. – После этих слов Шаояо сразу же расцвела. Друзья! У меня тоже есть друзья!

Она – ее друг, поэтому и слова благодарности не требуются. Он – чужой для нее человек, поэтому в ответ получил такой щедрый дар. У Хуа Чжи все было четко разделено.

Раз уж она хочет свести счеты, пускай.

– Передай ей: сей подарок я принимаю. Лед скоро доставят в ее дом. И еще, если у нее возникнут трудности, я смогу один раз оказать ей помощь.

– Хорошо. Тогда я пойду. – Не дожидаясь его ответа, Шаояо, не в силах больше сидеть на месте, ринулась наружу. Если сейчас она поторопится, как раз успеет к ужину. При одной мысли о стряпне Фудун у Шаояо потекли слюнки, и она помчалась еще быстрее.

Чэнь Цин, стоявший у двери, проводил ее взглядом и, войдя, уже с широкой улыбкой на лице доложил:

– Редко увидишь Шаояо такой счастливой.

Наследник молча опустил свой взор на таз со льдом.

Чэнь Цин проследовал за его взглядом:

– Это же...

Наследник, не говоря ни слова, продемонстрировал процесс изготовления льда у того на глазах.

Чэнь Цин взволнованно прошептал:

– Господин, где вы раздобыли этот способ? Да это же можно открыть дело практически без вложений!

– Благодарственный дар от старшей барышни Хуа Чжи.

Чэнь Цин опешил:

– Это же такое прибыльное дельце! Почему же она сама его не решила использовать? Ведь семья Хуа ныне разорена! Будь у нее этот рецепт, деньги потекли бы к ним в дом рекой!

Именно потому, что случился бы быстрый приток средств, она и не могла им воспользоваться. Роду Хуа сейчас не нужно привлекать к себе лишнее внимание. Боюсь, даже в самой этой семье ни один человек не догадывался, что у нее есть такая прибыльная вещица. Иначе никто бы не позволил ей просто так отдать его кому-то другому.

Наследник не стал ничего объяснять и просто отдал распоряжение:

– Лично займись этим.

– Слушаюсь. – Чэнь Цин даже позабыл, зачем, собственно, пришел. Выскакивая за порог, он думал только обо всех этих деньгах. Огромных суммах! Хотя его господин и не бедствовал, деньги лишними все же не бывают!

Наследник повернулся и заметил серебряную шпильку, лежавшую на свитке. Он невольно вспомнил ту дождливую ночь и владелицу этого украшения, прекрасную в своей ярости.

Глава 30
Начало

Хозяйка серебряной шпильки с некоторым удивлением глядела на стоявшую перед ней на коленях Лю Цзюань. Она не ожидала, что та окажется столь решительно настроена.

– А твой старший брат согласен на это?

Лю Цзюань прикусила губу, а затем произнесла:

– Сначала не был, но потом я его убедила.

Хуа Чжи, подперев голову рукой, на мгновение призадумалась.

– Раз уж ты изъявила такое желание, незачем нам с тобой заключать пожизненный договор. Оформим купчую с возможностью выкупа на три года.

– Я хочу подписать пожизненный договор, прошу вас, госпожа, принять сию презренную служанку.

Вот уже и «презренной служанкой» себя называет. Хуа Чжи поглядела на нее, недоумевая:

– Почему обязательно пожизненный? Что хорошего в том, чтобы всю жизнь прислуживать другим людям?

– Я считаю, что это хороший вариант. К тому же, госпожа, вы берете к себе только тех, кто подписал именно пожизненный договор. А я хочу всю жизнь работать на вас, барышня.

– Это решение не было импульсивным?

– Нет, я думала об этом несколько дней.

Хуа Чжи пристально посмотрела на нее некоторое время, а затем кивнула:

– Баося, займись этим и возьми для нее двадцать лянов серебра.

– Слушаюсь.

– Благодарю вас, госпожа.

– Слышала, ты очень ловкая. Так мне Фудун сказала. Будешь отныне с ней работать.

– Слушаюсь.

Глядя, как Лю Цзюань, сияя от радости, вприпрыжку убегает прочь, Хуа Чжи невольно рассмеялась:

– Вроде бы я так-то служанку к себе наняла, а такое чувство, будто доброе дело сделала.

– Думаю, вы и впрямь совершили благой поступок. В какой еще семье заплатят двадцать лянов за выкуп служанки? – Няньцю с улыбкой на лице поднесла ко рту барышни женьшеневый чай.

Хуа Чжи не нравился его вкус. Она с трудом сделала пару глотков и отодвинула чашу.

– Она так отблагодарить меня пришла. Не возьми я ее, боюсь, она бы потом все время переживала из-за этого. Лучше уж взять, а через несколько лет под каким-нибудь предлогом отпустить на волю. Ты мне об этом напомни, чтобы я ненароком не позабыла и не загубила ей жизнь. Иначе то будет моя вина.

– Слушаюсь, барышня, я все запомнила. – Няньцю, ответив, продолжила: – Уже вырыли четыре погреба, У Да со своими людьми все еще продолжает копать. На дно погребов насыпали первый слой извести и второй слой древесных опилок. Все, что можно сделать для защиты от влаги и сырости, выполнили. Те варочные котелки и прочую утварь, что вы заказывали, доставили сегодня утром и уже все установили. Хворостом закупились у крестьян, обрабатывающих ваши земли, но я боялась, что нам может не хватить, поэтому попросила Лю Цзяна найти еще несколько дворов, чтобы и они нам их подвозили.

Хуа Чжи кивнула:

– Хорошо.

Тут вошла Лю Сян с докладом:

– Барышня, пришел Лю Юэмин.

– Раз сочные персики уже можно снимать, ему и правда пришла пора вернуться. – Хуа Чжи приподнялась, и служанки тут же помогли ей встать с кровати.

Поглядев на хлопочущую Лю Сян, Хуа Чжи вдруг сказала:

– Лю Сян, в тот вечер... ты проявила заботу, я это запомню.

Глаза Лю Сян тут же покраснели. Она не жалела о том, что сделала тогда, но позднее, в душе, конечно, опасалась: опасалась, что, если об этом люди прознают, ей будет стыдно им в глаза смотреть, что ее станут презирать.

Ее мать прислуживала главной госпоже, отец был управляющим у старшего господина, брат – мальчиком-прислужником шестого молодого господина и даже выучил несколько иероглифов. Жизнь всей этой семьи была связана с главной ветвью сего рода. Случись что с барышней, и ей бы не удалось выжить, да и ее семье тоже не поздоровилось бы. А вот если бы она пожертвовала собой, то, даже если бы с барышней что-то и произошло, по крайней мере, ее родных бы не тронули.

Во внешнем дворе сейчас царил полный хаос, да и во внутреннем начиналась паника. Хуа Чжи решила, что лучше велеть Лю Юэмину прийти к ней именно в женскую половину дома.

Лю Юэмин, решив, что у барышни столь нездоровый вид был просто следствием ее недомогания, не осмеливался и дальше более пристально ее разглядывать. Слегка согнувшись в поклоне, он произнес:

– Докладываю госпоже: все деньги, что у меня были, я потратил, однако этой суммы оказалось недостаточно. Тогда я договорился с несколькими владельцами мелких хозяйств: через день-два они начнут возить сочные персики к вам в усадьбу.

– Они согласились на это даже без задатка?

– Задаток я целиком отдал во фруктовые сады. Хоть они и небольшие, но деревьев в них все же больше, чем у мелких землевладельцев. Я проводил сделки открыто, любой мог все узнать и проверить. К тому же они все согласились довериться мне на этот раз.

– Голыми руками поймать белого волка^[82] – это тоже неплохо. – Хуа Чжи осталась довольна его ответом. – Теперь ты пока поживешь в усадьбе. За всеми делами в будущем следить будешь по-прежнему ты.

– Слушаюсь.

– Ты хорошо потрудился, ступай как следует отдохни денек. Работы впереди предстоит еще много.

Лю Юэмин радостно ответил согласием, и тревога на душе мужчины улеглась: выходит, барышня и впредь хотела его задействовать в своем плане!

* * *

Лед ближе к вечеру привез лично Чэнь Цин: двадцать телег, накрытых промасленной бумагой. После дождя в тот день температура воздуха понизилась, так что в пути почти ничего не растаяло.

Хуа Чжи только что поужинала и, услышав новость, захотела сама выйти и встретить его. Но наевшаяся до отвала Шаояо удержала барышню:

– Я с ним знакома. Я и пойду.

Хуа Чжи усмехнулась. Ну раз вы свои люди, то, разумеется, знаете друг друга.

– Тогда полагаюсь на тебя, будь любезна. Баося, вели Лю Ци собрать людей и помочь разгрузить повозки. Лед надобно разложить поровну в четыре погреба.

– Слушаюсь.

Когда они ушли, Хуа Чжи добавила:

– Фудун, сходи посмотри, сколько человек приехало, отправь им еду и напитки.

– Слушаюсь, я вчера напекла много пирожных из маша, они-то нам сейчас и пригодятся. – Фудун скорее засобиралась, Лю Цзюань ловко помогала ей, лица обеих этих девушек выражали такую легкость в сей миг.

Чэнь Цин, хоть и был удивлен такой гостеприимностью семьи Хуа, отказываться не стал и велел всем принять предложенное им угощение. Он поклонился подошедшей старшей служанке:

– Господин велел передать: если понадобится еще, пусть Шаояо только скажет ему – и все будет сделано.

Баося присела в поклоне:

– Слушаюсь, барышня велела передать ее благодарность за ваши труды.

Чэнь Цин поспешил ответить, что не смеет принимать подобную признательность. О Хуа Чжи, старшей дочь семьи Хуа, он был прекрасного мнения. И к этим преданным служанкам, которые защищали свою госпожу, мужчина тоже хорошо относился. Так что все это время он общался с ними с улыбкой на лице.

Чуть позже Хуа Чжи, опираясь на Баося, направилась в погреба. Под землей и так было холодно, а с большими глыбами льда, размещенными там, стало еще холоднее. Перед посещением помещений она накинула теплую одежду, но волоски на теле все равно встали дыбом. Поэтому Баося, едва они спускались, тут же силком вытаскивала ее обратно.

Осмотрев каждый погреб, Хуа Чжи прикинула: температура не должна была быть слишком низкой, иначе фрукты бы померзли и все равно в итоге испортились.

Глава 31
Невинная натура

На следующее утро, когда Хуа Чжи позавтракала и вышла во внутренний двор, сочные персики уже лежали снаружи, насыпанные горкой. Люди все еще заходили, внося с собой плетеные корзины, и высыпали их содержимое на землю.

Легкий фруктовый аромат витал в воздухе. Хотя до золотой осени было еще далеко, уже создавалось ощущение, что наступила пора поспевания богатого урожая, отчего настроение лишь улучшалось.

– Барышня, попробуйте. – Фудун протянула маленькое блюдце. Желтая мякоть, очищенная от кожуры, выглядела очень сочной. Хуа Чжи подцепила кусочек вилочкой^[83] и отправила себе в рот: сладость радостью разлилась в сердце.

– Отберите лучшие и отправьте в главный дом. Боковым ветвям тоже немного пошлите.

– Слушаюсь.

Хуа Чжи оглядела двор, перестроенный согласно ее чертежам. Тонкую работу нужно было проделать непосредственно в помещении, но подготовительные этапы приходилось выполнять снаружи. Опасаясь переменчивой погоды, она велела установить навес. Из-за большого расхода воды, дабы избежать появления луж, на открытом дворике соорудили дополнительный слив.

Двадцать молоденьких служанок и пожилых дам, все одетые в штаны и крутки с зауженными рукавами и голенищем, хлопотали кто где. Одни вот суетились подле колодца: черпали воду, мыли, поднимали корзины. На лицах у всех сияли улыбки. Солнечный свет падал на них, на водную гладь и, отражаясь, играл ослепительными бликами. Все и вся вокруг выглядели такими оживленными и радостными.

Хотя Хуа Чжи любила тишину, но ей также нравилось наблюдать за таким вот оживлением со стороны. Помолчав немного, она тихонько распорядилась:

– Счищать кожуру ножом, как вы раньше делали, нельзя – работа будет течь слишком медленно. Велите вскипятить воду, опускайте сочные персики в кипяток на несколько секунд, тогда кожица с них будет легко сниматься. Обязательно следите за чистотой, делайте все так, как если бы готовили еду для господ в собственном доме. Если из-за несоблюдения этих правил последуют претензии, я всех строго накажу.

– Слушаюсь. Я буду следить за процессом в оба.

Лю Ци оказался загружен другими делами: не мог разорваться, чтобы уследить за всем и вся. Поэтому Хуа Чжи пришлось отправить на подмогу Баося. Людей, которым она могла доверять, было немного, а это первое дело семьи Хуа в сфере торговли, так что в нем нельзя было допустить ни малейшей ошибки.

– С фарфоровыми кувшинами все сделали как положено?

– Да, согласно вашему распоряжению, их вымыли и прокипятили.

– Леденцового сахара кладите строго в указанной мной пропорции, не жадничайте. Это блюдо простое в приготовлении: если не делать все небрежно, то и ошибок не возникнет.

Если бы время позволяло, Хуа Чжи предпочла бы заказать партию красивых кувшинов с голубой росписью для хранения готовых фруктов – они выглядели бы более презентабельно. Сейчас же приходилось довольствоваться обычными белыми кувшинами со светло-лиловым цветочным орнаментом на белом фоне. Конечно, она подготовила и партию емкостей получше, но и цену на них планировали выставить соответствующую.

Сделав еще несколько распоряжений, она услышала, как за воротами Лю Цзюань доложила:

– Барышня, пришла госпожа Шаояо.

С тех пор как Лю Цзюань подписала пожизненный договор, она стала называть Хуа Чжи «барышней». Для нее обращение к ней по титулу старшей дочери семейства и просто слово «барышня» были разными вещами: вторым величали только своих господ.

Так оно и было на самом деле. Хуа Чжи уже и не помнила, с каких пор прислуживающие ей люди ввели такое различие. Насколько она знала, в покоях других сестер такого не наблюдалось.

– Хуа Чжи, ты собралась торговать сочными персиками? – Шаояо, подкидывая в воздух фрукт, вошла во двор. При посторонних она по-прежнему носила шляпу с вуалью.

– Это новый способ употребления этих плодов в пищу. И не только сочные персики у нас будут, я еще послала людей в Цзяннань за цитрусами. Ты же любишь сладкое, думаю, они тебе понравятся.

Шаояо довольно прищурилась. И не только из-за упоминания еды... Хотя и из-за этого тоже: уж очень вкусно готовили у Хуа Чжи. Но больше всего ее тронуло то, что та запомнила про ее пристрастие к сладкому.

– Я могу чем-нибудь помочь?

– Все уже готово. Как мне что-то понадобится – позову.

Шаояо приподняла вуаль, обнажив изогнутые полумесяцем глаза:

– Обязательно позови, я очень способная.

– Хорошо, так и сделаю. – Хуа Чжи улыбнулась в ответ, и взгляд ее смягчился. Шаояо была самым простым и прямодушным человеком, какого она когда-либо встречала за обе свои жизни. Если о ней так хорошо заботятся, но при этом на лице у нее шрамы, значит, нужно обладать невероятно сильным духом, чтобы, столкнувшись с уничтоженной внешней красотой, суметь сохранить чистоту внутреннюю. Окажись Хуа Чжи на ее месте... Она не была уверена, что сама справилась бы с подобным.

* * *

Сочных персиков привозили все больше и больше. Прикинув, сколько можно было переработать сегодня, Баося велела остальное нести сразу в погреб.

Хуа Чжи вымыла руки и лично занялась процессом приготовления: от снятия кожицы до укладки в фарфоровый кувшин и запечатывания горлышка воском. Выполняя каждый из шагов, она всегда объясняла его остальным. Служанки и пожилая прислуга, которым предстояло в дальнейшем выполнять эту работу, слушали ее с особым вниманием.

Хуа Чжи проследила, как они выполняют все сами, поправляла их, если что-то не так делалось. И только когда у каждой из них получилось по одной банке консервированных сочных персиков, она довольная вернулась в свои покои.

Шаояо не отходила от нее ни на шаг, покусывая очищенный персик и спрашивая:

– Разве не говорят, что у благородных барышень пальчики никогда не знают тяжелой работы? Где ты этому всему научилась? Я впервые вижу, чтобы сочные персики ели вареными.

– А много ли из того, что ты у меня ела, можно найти где-то в другом месте?

Шаояо призадумалась, а потом покачала головой. Действительно, многого не сыскать. Ну и ладно, еще одно такое блюдо – теперь не сильно-то большая редкость. Мгновенно все уяснив, она продолжила с наслаждением уплетать персик, ощущая, как по всему рту разливалась сладость.

– Оставь немного места в желудке, Фудун на обед приготовит свинину в кисло-сладком соусе^[84].

Шаояо замерла с куском персика во рту, не зная, то ли глотать, то ли выплевывать. Она однажды пробовала свинину в кисло-сладком соусе – это было просто умопомрачительное объедение!

Кое-как прожевав и проглотив то, что уже было во рту, она перестала запихивать в себя оставшийся в руке фрукт. Подойдя к Хуа Чжи, девушка спросила:

– А какие еще будут блюда? Приготовят тушеные свиные рульки в соевом соусе?

– На обед их не будут подавать. Ты можешь попросить Фудун, и она приготовит все к ужину.

– К ужину... – Шаояо слегка расстроилась. – После обеда мне нужно возвращаться, у меня еще дела есть.

– Тогда пусть она приготовит завтра в обед?

Шаояо надула губы:

– Я в ближайшие несколько дней не смогу приходить сюда.

Хуа Чжи не стала расспрашивать. В конце концов, у отряда, обладающего такой боевой мощью, не может быть за спиной простого прошлого. Затем она добавила с улыбкой на лице:

– Тогда приходи, как освободишься. Фудун никуда не денется.

Они вошли в дом. Хуа Чжи не стала оставлять в своих покоях служанок, и Шаояо сняла свою шляпу с вуалью. Оттого что носила ее очень долго, на лбу уже выступила испарина.

Хуа Чжи протянула ей платок:

– Я пробуду здесь, наверное, еще около половины месяца. Ты за это время-то управишься?

– Дольше нет надобности, если только кто-нибудь не получит тяжелое ранение.

– Если я вернусь в город, ты сможешь меня отыскать?

– Смогу, – с серьезным видом кивнула Шаояо, не решаясь сказать, что вся нынешняя обстановка в семье Хуа уже давно была разложена у наследника на столе.

– Ну вот. Если придешь – заходи через задние ворота, а своих я там предупрежу.

Шаояо сразу же заулыбалась. Если привыкнуть, то и ее лицо со шрамами переставало казаться безобразным.

Этим двум было очень комфортно друг с другом, даже если большую часть времени одна была занята каким-то делом, а другая сама себя развлекала. Иногда Шаояо читала книги по врачеванию или возилась с травами. То ли из-за того, что Хуа Чжи каждый день принимала лекарства, то ли из-за ее собственных снадобий, но в комнате появлялся все более сильный лекарственный аромат. Даже заходившие внутрь покоев служанки тут же пропитывались им.

Уходя, Шаояо получила от Хуа Чжи холщовый мешочек. В руке он ощущался довольно увесистым.

– На досуге будешь зубы точить.

Запах фенхеля заставил Шаояо громко втянуть воздух. Она вытащила одну полосочку и принялась разглядывать:

– Это что? Мясо?

– Вяленое мясо. Сможешь перекусить, когда проголодаешься. – Хуа Чжи старалась нарезать его как можно тоньше, но вкус ее стряпни все равно был далек от той вяленой говядины. Сама она это есть не очень любила, а вот старшим служанкам, наоборот, нравилось. – Из говядины было бы вкуснее, но, к сожалению, ее сейчас трудно достать.

Глава 32
Различные распоряжения

Шаояо больше не приходила к ним каждое утро к завтраку, как было раньше. На Хуа Чжи это еще никак не повлияло, а вот Фудун сразу почувствовала себя как-то непривычно.

– Фудун с утра наготовила лишнего, – сдерживая смех, рассказывала госпоже Баося, дабы развеять ее тоску. – Я ей еще напомнила, а она все равно к обеду снова перестаралась с готовкой. Днем Няньцю пошла и снова ей напомнила, а вечером – вновь случилось то же самое. Она сказала, что завтра вырежет себе напоминание на лбу, чтобы больше не забывать.

Хуа Чжи рассмеялась:

– Редко когда удается поймать ее на ошибке.

– Еще бы. Поймать ее на промахе – это еще как надо постараться, – подхватила Баося, подавая госпоже остуженный чай. – Барышня, ваша рана еще болит?

– Уже нет, но пока что немного чешется.

– Потерпите, не чешите. Госпожа Шаояо говорила, что, когда рана затягивается, зуд – это дело нормальное. Значит, заживает. Лекарство госпожи Шаояо и правда очень действенное. – Баося на мгновение запнулась, потом вздохнула и снова с улыбкой произнесла: – Вот ведь как получается – мы уже даже соскучиться по ней успели.

С таким человеком, как она, кто бы ни познакомился, все бы тут же ее полюбили. Хуа Чжи сделала несколько глотков чая, глядя на лучи уходящего солнца, и вдруг ощутила весьма обманчивое чувство, будто в этот миг наступило умиротворение и все наладилось.

– Как там дела в мастерской?

– Все идет хорошо. Как вы и говорили, работа несложная, научиться ей легко, а когда люди чаще ее выполняют, то и скорость потом уже набирают.

Хуа Чжи кивнула:

– А где Няньцю?

Няньцю, услышав свое имя, вышла из комнаты. В руках у нее были счетные книги.

– Барышня, я здесь.

– Съезди-ка еще раз домой, попроси бабушку подобрать несколько ловких и расторопных служанок. С сочными персиками еще управиться мы сможем, а когда привезут цитрусовые, их-то придется чистить дольку за долькой, снимать все эти волокна – работенка станет куда хлопотнее. Заодно привези партию кувшинов. Передай Инчунь, пусть закупает их как можно скорее, а то потом, когда фрукты будут готовы, не в чем будет все это добро хранить.

– Слушаюсь. Завтра с утра же и отправлюсь по делам, – кивнула Няньцю, но, взглянув на счетные книги, с некоторой тревогой добавила: – Барышня, у нас серебра осталось совсем немного.

– Сколько?

– Кроме той суммы, которую вы велели ни в коем случае не трогать, если мы заплатим владельцам садов, то почти ничего и не останется.

Хуа Чжи на мгновение задумалась:

– Съезди спроси управляющего Сюя, продали ли тот дом. Если нет, то можно еще немного сбавить цену.

– Слушаюсь.

Хуа Чжи, которая и в этой, и в прошлой жизни никогда не испытывала нужды в деньгах, сейчас не особенно-то волновалась. Для нее заработать деньги никогда не было проблемой. Даже если не придумывать ничего нового, то нужно было лишь продержаться пару месяцев, а потом, как только наступят холода, те консервированные фрукты, что она уже приготовила, можно будет продать за немалые деньги.

Но, конечно же, просто так сидеть сложа руки тоже не входило в ее правила.

* * *

Няньцю в тот же день вернулась с хорошими вестями:

– Управляющий Сюй сказал, что дом продали несколько дней назад. Покупатель оказался очень сговорчивым, нисколечко не торговался. Почтенная госпожа полагает, что это, возможно, кто-то из старых друзей почтенного господина, и хотела запомнить имя этого человека, который оказался так добр к нам. Но когда оформляли сделку, та сторона прислала от себя лишь своего управляющего, так и не удалось узнать, кто же это был. Так что пока воспоминания о его благом поступке сохранили в сердце, а дальше видно будет.

Хуа Чжи не удивилась. У дедушки было много старых друзей и учеников, которых он опекал. Кто-то, возможно, не решается открыто общаться с семьей Хуа, но желающие помочь тайком – такие-то наверняка найдутся.

– За сколько продали?

– Три тысячи пятьсот лянов. Управляющий Сюй сказал, что они оценивали дом: сам участок хороший, и расположение тоже, три с половиной – это с запасом на случай торгов. А они в итоге и не стали сбавлять цену.

Хуа Чжи рассчитывала примерно на две тысячи семьсот – две тысячи восемьсот, так что эта сумма стала для нее приятным сюрпризом.

В заднем дворе становилось оживленно: постепенно собиралось все больше народу. Хуа Чжи, чтобы не смущать работающих, большую часть времени проводила в своих покоях.

Ее поили бульонами да отварами, а еще вдобавок и лекарствами. Так что восстанавливалась она быстро, и внешне она заметно посвежела.

Глава 33
Возвращение домой

Хлопоты, хлопоты. Хуа Чжи провела в усадьбе целый месяц. Порезы на ее теле уже почти зажили, и тот, кто не знал всей предыстории, ни за что бы не догадался, что она вообще была ранена.

В последний раз спустившись в погреб, Баося привычно открыла кувшин, зачерпнула угощение и подала его госпоже.

Хуа Чжи съела маленький кусочек, отпила глоток сока и удовлетворенно кивнула:

– Нужно вот так все и готовить.

– Слушаюсь, – с улыбкой ответила Баося.

Не только они, личные служанки госпожи, но и те, кто работал в мастерской, каждый день получали свою порцию. Распробовав вкус, все, кто раньше беспокоился, сохранятся ли заготовки или будут ли они вкусными, обрели на душе своей покой. Когда наступит зима, время, скупое на фрукты и овощи, этот товар точно пойдет нарасхват.

Взглянув еще раз на погреб, полный золотистых, налитых соком персиков, Хуа Чжи ощутила, как и ее сердце наполнялось удовлетворением и спокойствием.

Осеннее солнце все еще припекало. Постояв немного на свету, Хуа Чжи почувствовала, как от нее отступил холодок, царивший в погребе.

Девушка повернулась к Баося и прошептала наказ:

– Постепенно передавай другим дела в мастерской. Лю Ци и Лю Цзян – ребята способные, с ними ничего не случится. Сюй Цзе приедет самое позднее через четыре-пять дней. Научи их обрабатывать мандарины и возвращайся к своим обязанностям.

Баося тихо согласилась. Ей вовсе не хотелось покидать свою госпожу, но в то же время она и никогда бы не осмелилась ослушаться ее приказа.

Мастерская теперь делилась на две части: внутреннюю и внешнюю. Лю Ци был управляющим внутреннего отдела: он заведовал ключевыми этапами работы в заднем дворе.

Хуа Чжи заключила с Лю Цзяном договор с возможным выкупом, сделав его управляющим внешнего отдела, отвечающим за людей в переднем дворе. С каждым она обмолвилась парой слов и только потом села в свою повозку.

* * *

Уезжая в тот день, она не давала каких-то особых распоряжений. А оставшись тут на целый месяц восстанавливать силы, Хуа Чжи полагалась лишь на то, что там, в главном доме, была бабушка, которая не допустила бы возникновения хаоса. Поэтому, едва переступив порог дома, даже не переодевшись, она первым делом направилась в покои бабушки с повинной.

– Ну вот, вернулась – и хорошо. Как там дела в мастерской? – Почтенная госпожа лежала на кровати, опираясь на подушки. В глазах ее читалась легкая настороженность. Она не верила, что Чжи-эр задержалась бы в той усадьбе на столь длительный период без особой на то причины, даже ради мастерской. За несколько дней общения она успела понять, что внучка ее была не из тех, кто действовал наугад.

Хуа Чжи, будто ничего не замечая, с улыбкой ответила:

– Вы бы, бабушка, если б поехали в ту усадьбу, наверное, и не узнали бы ее – так там сейчас все кипит. Я привезла немного готового продукта, чтобы вы могли отведать его.

Фудун вошла с пиалой в руках. В прозрачном, искрящемся соке лежало несколько кусочков золотистых, сочных персиков. Стоило поднести миску ближе, и можно было уловить тот легкий фруктовый аромат.

Хуа Чжи сама подала бабушке кусочек. Почтенная госпожа не спеша прожевала и одобрительно кивнула:

– Неплохо. В самый раз – не слишком мягко, но и не жестко. Детям и старикам должно понравиться.

Хуа Чжи улыбнулась:

– А когда их только-только изо льда достаешь – они еще вкуснее. Сейчас, когда фруктов много, их прелести и не прочувствуешь. А вот когда наступит зима и на рынке почти ничего не останется, тогда этот товар будет нарасхват.

– Звучит логично. Зима в столице долгая, можно будет продавать длительный период. А если здесь сбыт товара пойдет туго, можно на север их отправить, там зима еще дольше царствует. Ладно, ты столько времени усердно трудилась. Ступай поприветствуй мать, а потом иди к себе и хорошенько отдохни. Нельзя себя сильно изнурять.

– Как скажете.

Хуа Чжи собралась уходить, как вдруг вспомнила, что в тот день, когда она уезжала в усадьбу, бабушка как раз отправилась в семью Шэнь разрывать ее помолвку. Повернувшись, девушка поспешно спросила:

– Бабушка, а как же семья Шэнь...

Почтенная госпожа с улыбкой кивнула:

– Все вышло как ты того и хотела.

И не только. Хуа Чжи расплылась в улыбке: как бы то ни было, она была рада, что удалось сбросить с себя эти оковы. Невелика радость – делить мужчину с другими женами. Да и всю жизнь отыгрывать роль добродетельной женушки – тоже та еще морока.

– Все свадебные дары забрали, – продолжила бабушка. – Я им написала долговую расписку. Будем отдавать постепенно. Да, так и следует поступить.

– Верно, вы правы.

Глава 34
Наставления братцу

Нянечка Су проводила старшую барышню до входа во двор и вернулась обратно в покои. Почтенная госпожа неподвижно смотрела на полог своей кровати. По ее голосу сейчас нельзя было понять крывшихся в сердце чувств.

– Что-то заметила?

Нянечка Су подошла, подложила за спину почтенной госпоже подушку, чтобы той было удобнее сидеть в кровати, и тихо произнесла:

– От старшей барышни исходил очень слабый запах лекарств. Сначала я думала, что она просто пропиталась им в этой комнате, но, если бы это было и впрямь так, ветер должен был бы его выдуть, как только она вышла за дверь. Однако я чувствовала этот запах от старшей барышни на протяжении всего времени, что находилась подле нее. Служанки, которые ее сопровождают, тоже слишком уж осторожничают. Не знаю, верны ли мои догадки, но, может, стоит послать кого-нибудь наведаться в ту усадьбу?

Почтенная госпожа помолчала, затем покачала головой:

– Она намеренно скрывает это от меня, от всех в семье. Значит, не хочет, чтобы мы волновались. Оставь ее в покое, обойдемся без этих мелких уловок. Мастерскую она создала своими руками, если мы сразу пошлем людей туда, как она это воспримет? Скажи управляющему Сюю, чтобы никто без приказа Чжи-эр не смел ехать в ту усадьбу. И ты проследи, чтобы несмышленые и не сведущие в нынешних делах не докучали ей.

– Слушаюсь.

* * *

Едва Хуа Чжи прошла через лунные врата, как чье-то «сестрица» заставило ее замереть на месте, и на лице девушки невольно появилась улыбка.

Хуа Болинь подбежал и схватил старшую сестру за руку. Глаза мальчишки блестели. Радость прямо-таки переполняла его через край.

– Сестрица, наконец-то ты вернулась.

– Когда уезжала, я не думала, что задержусь в той усадьбе на столь длительный срок. Это моя вина.

– Сестрица, ты ни в чем не виновата! Просто, когда тебя нет, на душе мне неспокойно. – Глядя на похудевшую сестру, Хуа Болинь чувствовал горечь на сердце. Если бы не нужно было кормить всю семью Хуа, разве девушке из женской части дома пришлось бы вот так разъезжать по делам?

Хуа Чжи похлопала его по груди и, ведя за собой, направилась внутрь двора.

– Матушка в порядке?

– Да, с ней все хорошо, я каждый день нахожу времечко, чтобы побыть рядом с ней. – Оглядевшись по сторонам, Хуа Болинь принялся говорить тише: – Вторая и третья тетушки часто приходят в комнату к матушке, и все их разговоры сводятся к тому серебру, которое они тебе дали. Мол, ты позарилась на их сбережения, и они теперь ждут, когда ты вернешься и все им объяснишь. Матушка рассердилась, сказала, что соберет нужную сумму и вернет им. Потом бабушка вызвала их и отчитала, только тогда они угомонились.

Хуа Чжи трудно было представить, как выглядела ее рассерженная мать. За всю жизнь она ни разу не видела, чтобы эта женщина, словно из воды созданная, выходила из себя. Ее весьма удивило, что мать так рьяно ее защищала.

Эта женщина, которую баловали в родной семье, а после замужества оберегал муж, всегда вела себя столь наивно. Хотя она часто плакала, но в ее взгляде не было печали. Отец никогда не позволял наложницам обижать ее. До рождения Болиня он даже не позволял им приводить двух своих сыновей к законной жене, чтобы те могли своими чадами похвастаться перед ней. Он верил, что у него будут и законные наследники, и даже не поднимал вопроса о том, чтобы передать сыновей наложниц на воспитание главной супруге.

Подобные мелочи говорили о том, что отец с радостью оберегал эту ее невинность. Имея прежде такую мать, как дама Сюй, Хуа Чжи была несказанно рада столь добродушной матушке и всеми силами готова была ее защищать.

– Сестрица, не обращай внимания на этих неблагодарных...

Хуа Чжи остановилась и бросила взгляд на братца. Хуа Болинь мгновенно проглотил остаток фразы.

– Знаешь, почему говорят, что у женщин языки длиннющие? Потому что им нравится судачить за спиной окружающих. У Чжан Сяня^[85] разбилась всего одна миска, а сплетни обернули это так, будто он разгромил собственный дом целиком. Жена Ли просто прослезилась от радости, а по тому, что говорили о том окружающие, вышло, что она изменила мужу и он в итоге ее побил. Язык может быть таким же острым оружием, как кисть писателя.

Хуа Чжи перевела взгляд на несколько дворов, расположившихся неподалеку: те любители все разнюхивать прятались от них не очень-то и умело.

– Если в твоем сердце помещаются только такие мелкие сплетни из женской части дома, как я могу надеяться, что ты вырастешь великим мужем, который сможет защитить нашу семью Хуа?

Сестрица и впрямь рассердилась! Хуа Болинь, который давно не видел сестру в гневе, даже испугался. Машинально он крепче ухватился за ее руку, боясь, что она оттолкнет его:

– Сестрица, я виноват! Я виноват! Не сердись, я больше так не буду! Сестрица, прости меня на этот раз.

– Прощу я тебя или нет – это не столь важно. – Хуа Чжи подняла руку и прижала ладонь к груди Хуа Болиня. – Важно то, есть ли здесь, – с этими словами она слегка на нее надавила, – место для великих замыслов. Няньцю.

– Слушаю, барышня.

– Пойди к управляющему Сюю, пусть он одолжит у кого-то или где-нибудь раздобудет лошадь. Отыщи нескольких человек, чтобы сопроводили Болиня в загородную усадьбу.

– Сестрица! – Хуа Болинь запаниковал. – Я правда осознал свою вину, не прогоняй меня! Сестрица, сестрица...

Хуа Чжи, разумеется, было жаль братца. Однако лицо ее оставалось невозмутимым.

– В усадьбе много мест, где можно объездить лошадь. Даю тебе три дня, чтобы выпустить наружу всю ту горечь, что накопилась в сердце. Через три дня я хочу увидеть пришедшего в себя Хуа Болиня.

На лице мальчишки все еще читался испуг.

– То есть, сестрица, ты меня не прогоняешь?

– Твой дом здесь. Пока я жива, никто не посмеет тебя прогнать. – Выражение лица Хуа Чжи смягчилось. Девушка поправила мальчишке воротник. – Не паникуй. Семья Хуа, конечно, уже не та, что прежде, но Небеса все равно не рухнут. А даже если и они падут, будут и те, кто повыше ростом окажется: они их удержат. Со всеми этими делами в доме я справлюсь сама. Мир мужчин – снаружи, при дворе. Когда ты сумеешь там прочно закрепиться, вот тогда ты по-настоящему поможешь мне.

– ...Слушаюсь, я осознал свою вину.

– Ну, ступай.

Хуа Болинь не посмел ослушаться и, опустив голову, ушел.

– На земле изречения совершенномудрых слышны ли?

Инстинктивно подняв голову и затаив дыхание, он, только дойдя до лунных врат, осмелился обернуться. При виде худой спины удалявшейся от него сестры у мальчишки нос сильно защипало от подступивших слез.

В прошлый раз старшая сестра так наставляла его два года назад. Он не хотел учиться, притворился больным, отпросился у учителя и целый день гулял с другом из соседской семьи Линь. Вернувшись домой, парнишка тут же был схвачен людьми сестрицы и заперт в своей комнате. Пять дней он пролежал в постели, не двигаясь, ел только пустую кашу с пресными закусками. А еще каждый день ему насильно вливали в рот горький отвар из корневища коптиса^[86]. Тогда он вдоволь «поболел» и с тех пор больше никогда не смел лгать.

Хуа Болинь вытер глаза. Сейчас в душе его поселилось горькое сожаление. Как он мог забыть, что старшая сестра даже своим служанкам не позволяла сплетничать, а он произнес при ней столь гадкие слова. Это он разочаровал свою сестру.

«Такого больше не повторится», – поклялся себе Хуа Болинь. Он решил, что вырастет таким, каким его хочет видеть сестрица, и больше никогда ее не разочарует.

Глава 35
Откровенный разговор матери с дочерью

Войдя во двор, Хуа Чжи на мгновение застыла на месте, затем сделала еще несколько шагов и перед матерью грациозно опустилась на колени в поклоне:

– Матушка, я вернулась.

Госпожа Чжу поспешно помогла ей подняться и оглядела ее всю с ног до головы:

– Похудела, и цвет лица ухудшился.

– За пределами дома, конечно, не так хорошо, как в родных пенатах.

Хуа Чжи слегка присела в поклоне перед двумя женщинами, стоявшими за спиной матери:

– Наложница Хэ, наложница Цинь.

Те не посмели принять ее низкий поклон и, позволив девушке сделать его лишь наполовину, поспешно подняли ее. Наложница Цинь, что была чуть ниже ростом, то и дело причитала:

– Похудела, похудела, – и, подтащив стоявшую за спиной дочь, выдвинула ее вперед для приветствия.

У Хуа Чжи не сложилось какого-то особого впечатления об этой младшей сводной сестренке. Сказать по правде, во всем доме, кроме Болиня и Боцзюня, старшего сына четвертого дядюшки, о других братьях и сестрах у нее оставались в голове лишь смутные представления. Видя, что та послушно расплывается в улыбке, она тоже улыбнулась в ответ.

У отца было всего две наложницы. Наложница Хэ была его первой наложницей из числа служанок, которая родила ему сына. Обычно она была немногословна, а после того, как ее сына сослали, и вовсе стала произносить за день лишь несколько фраз, и только.

Наложница Цинь была дальней племянницей бабушки. После того как мать родила Хуа Чжи, она долго не могла забеременеть, и бабушка устроила ее в дом как младшую жену из старшей ветви. Она оказалась женщиной плодовитой и оправдала себя: через год после вхождения в дом родила сына, а на второй год – дочь. Хуа Чжи тогда думала, что в их ветви, видно, отныне поднимется шумиха. Но девушка никак не ожидала, что отец нанесет в ответ прямой удар: он большую часть времени за последующие полгода вообще не ночевал в покоях наложницы Цинь, лишь только навещал своих детей. Вся ее спесь за тот период посбилась, а позже, когда мать родила Болиня, она и вовсе присмирела.

Это были не столь уж хитрые приемы, но они очень эффективно утихомирили готовую вот-вот уже разгореться распрю между женами. Хуа Чжи тогда впервые поняла, что ее отец – не просто человек, читающий лишь писания совершенномудрых и не ведающий ничего о делах посторонних. Да и правда: если мужчина сам тверд характером и праведен, откуда в женских покоях будет взяться тайным гнусным интригам?

Руку юной госпожи сжали мягкие, словно без костей, пальцы. Хуа Чжи услышала голос матери:

– Мы с Чжи-эр поболтаем, а вы ступайте по своим делам, не нужно здесь задерживаться.

– Слушаемся.

* * *

Мать и дочь вернулись в покои. Хуа Чжи собственноручно налила пиалу сладкого сока с сочными персиками и поставила перед матерью:

– Это продукт из нашего загородного поместья. Отведайте.

– Тот самый, что ты приготовила? – Госпожа Чжу сделала глоток, и ее взгляд тут же засиял. – Вкусно!

– Оно самое. Я немного привезла с собой, позже велю доставить сюда еще несколько кувшинов.

– Моя дочка такая умелая! – Госпожа Чжу отставила пиалу и, рассеянно помешивая ложкой сок, тяжело вздохнула. – Ты и не знаешь, как я волновалась, когда ты сказала, что возьмешь на себя управление домом. Не то чтобы я тебя плохо знала, но ты же всегда была такой ленивой девчонкой, заботилась только о своем маленьком мирке, а лишнего брать на себя не желала. А ведать делами дома – разве это легкая ноша? Ты раньше никогда этим не занималась, вдобавок род Хуа ныне в таком положении... Я боялась, что ты, стараясь изо всех сил, в итоге не получишь никакой благодарности.

Затем госпожа Чжу улыбнулась и покачала головой:

– Кто же знал, что ты справишься лучше, чем все мы того ожидали.

Это был первый за все время с момента беды, постигшей род Хуа, задушевный разговор матери с дочерью. Хуа Чжи снова удивилась: она думала, что увидит мать, захлебывающуюся в собственных слезах...

– Это я, ваша дочь, заставила вас волноваться.

– У меня всего двое детей – ты да брат твой. Если мне не о вас волноваться, то о ком же? – При мысли об отце, сосланном далеко-далеко, госпожа Чжу с трудом сдержалась, чтобы не заплакать; но глаза ее все же покраснели. – Твой отец никогда не корил меня за мою никчемность. А вот теперь я сижу и думаю: может, лучше бы упрекал? Обвинил бы – я бы и исправилась. А так... Старшая невестка рода Хуа, а такая бесполезная, что даже ее дочери пришлось хозяйство брать на себя. Расскажи кому – тут же засмеют.

– А над чем тут смеяться? Разве я такая не потому, что вы меня хорошо воспитали?

– Не льсти мне, неловко как-то даже, – тихонько рассмеялась госпожа Чжу, промокнула глаза и добавила: – Я не буду плакать. Приберегу слезы до возвращения твоего отца и утоплю его в них. И ты обо мне не тревожься. Раз ты у меня стоишь впереди, заслоняешь от ветра и дождя, то я, твоя мать, не посмею плохо себя чувствовать.

– Матушка...

Госпожа Чжу сжала ее руку и похлопала по ладони:

– Болинь всегда тебя слушался. Хорошо учи его, я вмешиваться не стану. Наследник старшей ветви не должен у меня вырасти никчемным человеком.

Хуа Чжи сразу поняла, что мать видела и слышала произошедшее несколькими мгновениями ранее. И это даже хорошо. Болинь теперь не будет постоянно торчать в женской части дома, не будет видеть и слышать ничего лишнего. Если в сердце этого не держишь, то и в мыслях всплывать не будет.

Госпожа Чжу вдруг улыбнулась:

– А как ты меня напугала, когда Болинь притворился больным! Вроде бы ты всегда заботилась о нем больше всех, а тогда сумела так жестко его проучить. И ведь он все равно к тебе тянется, при любой возможности к тебе бежит. А я тогда боялась, что он от тебя после того случая отдалится.

Хуа Чжи заморгала: она-то думала, что отец с матерью ничего не знали о той истории.

– Отец ни о чем не ведает. Я тебя прикрыла. – Вспоминая то время и сравнивая с нынешним периодом в их жизни, госпожа Чжу помрачнела, и улыбка на ее лице постепенно померкла.

– Матушка, все наладится. Все обязательно наладится.

– А ты? С тобой все будет хорошо? – Госпожа Чжу крепко сжала руку дочери и дрожащим голосом прошептала: – Помолвка с родом Шэнь уже расторгнута. Что ты теперь будешь делать?

– Матушка, вы должны верить в способности вашей дочери. Раз уж я смогла поднять на ноги весь огромный род Хуа, то уж свою-то собственную жизнь я смогу устроить и подавно.

– Ты же понимаешь, я сейчас не об этом.

Хуа Чжи, разумеется, понимала. Но она осознавала и другое: это точно не тот ответ, который мать желала от нее услышать.

– Когда лодка подойдет к мосту, то поплывет прямо вместе с водным потоком^[87]. Кто знает, что там ждет нас впереди?

– Скажи честно. Я же вижу, ты все уже для себя решила.

– Матушка...

– Рассказывай матери!

Госпожа Чжу проявила редкую для нее настойчивость. Хуа Чжи посмотрела на нее и выдала всю правду:

– Не нужно будет прислуживать мужу и свекрови, не нужно будет сталкиваться с наложницами и борьбой за милость в чужой семье. По правде говоря, я даже рада этому.

– Любая женщина мечтала бы избежать всего этого. Но ты подумала о том, с какими сплетнями и осуждением столкнется женщина, которая так и не выйдет замуж?

Госпожа Чжу, вся дрожа, заливалась слезами, но сдерживалась, чтобы не разрыдаться в голос.

Хуа Чжи вытирала ее слезы. Их становилось все больше, и казалось, им не будет конца. Голос ее был нежен, но в то же время решителен.

– Вы же сами говорите, что я ленива. Вы же наблюдали за мной все эти годы: много ли раз я покидала нашу усадьбу? Пусть они там треплют языками сколько угодно – я этого все равно не услышу. А потом я куплю себе небольшой, изящный домик, запрусь в нем и буду жить как захочу. Не полезут же они ко мне через стену по своим лестницам, чтобы поругаться? – Она тихо усмехнулась и продолжила: – Если бы не страх, что вы станете рыдать и что девушкам из рода Хуа потом трудно будет выйти замуж, я бы хотела отказаться от замужества еще тогда, когда бабушка обручила меня с семьей Шэнь. А теперь все в итоге сложилось так, как мне и хотелось.

– Но ведь жизнь так длинна! Как же ты будешь все время одна? Мы с твоим отцом уйдем раньше тебя, и некому будет за тебя заступиться.

– Всего-то несколько десятков лет – они пролетят, не успеешь и оглянуться. Разве вы за эти годы видели, чтобы у меня что-то было не так? Пожалуй, никто не жил лучше меня. Болинь вырос у меня на глазах. Если даже мужчины нашего рода еще не вернутся, а семья Хуа будет к тому времени уже в его руках, разве он даст меня в обиду? А если вернутся – так все станет еще лучше. Я, можно сказать, героиня, сохранившая дом, ради собственного семейства даже замужеством пожертвовала. Тогда я спокойно передам бразды правления. Если кто посмеет меня в будущем тронуть, не побоится ли, что о нем судачить станут? Матушка, я все хорошо обдумала. Кому нести убытки – так это только не мне.

Сказать «не волнуйся» легко. Но пока мать еще живет на этом свете, она непременно будет беспокоиться за свою доченьку. Однако госпожа Чжу все же сдержала слезы. Лишь после того, как они вместе пообедали и дочь отправилась отдыхать, женщина уткнулась лицом в одеяло и вдоволь нарыдалась.

Глава 36
Предательство своих хозяев

Хуа Чжи долго стояла на улице. Приглушенные рыдания ее матери были сдержанными, но полными горести. Та, что никогда прежде не знала печали, сейчас грустила из-за нее. Хуа Чжи была тронута такой заботой, но в то же время ее злил тот факт, что кто-то воспользовался ее отсутствием, дабы мутить воду.

Скользнув взглядом вокруг себя, Хуа Чжи посмотрела на Инчунь. Та кивнула ей в ответ.

Только когда рыдания постепенно стихли, Хуа Чжи бесшумно покинула двор. По пути она взглянула на служанку, которую удерживали две крепкие старушки, засунув той в рот тряпку, а затем направилась прямиком к себе.

* * *

После возвращения к привычной ей обстановке на лице Хуа Чжи проступила легкая усталость. Сначала долгая дорога в повозке, потом, по прибытии, вновь ни минуты покоя – ее ослабленный организм с трудом выдерживал такое.

Отпив два глотка женьшеневого чая, Хуа Чжи поглядела на нянечку Линь.

Ее мать славилась своей мягкосердечностью. Однако, несмотря на эту черту ее характера, все эти годы в их дворе царило благополучие, никогда не случалось никаких происшествий. И заслуга в этом во многом принадлежала нянечке Линь. Бабушка по материнской линии, видимо тоже осознав, что дочь безнадежна, словно ил, из которого стену не слепишь, заранее воспитала для нее помощницу.

С защитой отца во внешнем мире и помощью нянечки Линь внутри дома мать, даже имея уже взрослых детей, сохранила ту свою чистоту души. При всей преданности нянечки Линь просто не могло такого случиться, чтобы после падения семьи Хуа она перестала заботиться о своей госпоже.

– Нянечка Линь, что приключилось с матушкой в мое отсутствие?

Та распласталась на полу, и уже по голосу можно было понять, как ей сейчас было стыдно.

– Это все моя вина. Недавно заболел мой сын, я отпросилась у госпожи на три дня, чтобы ухаживать за ним. Вернувшись, заметила, что с хозяйкой моей что-то не так. Расспросив, узнала, что третья госпожа сболтнула лишнего и ваша матушка приняла сказанное ею близко к сердцу. А тут еще в тот же день прислали людей от старшей невестки из рода Чжу, и те между делом дали понять, чтобы наша госпожа больше не отправляла писем в родительский дом, дабы не создавать трудностей их старшему сыну. Еще сказали... Сказали, что наша старшая барышня уже расторгла помолвку, а девушкам из рода Чжу еще только предстоит замуж выходить...

Хуа Чжи горько усмехнулась: расторжение ее помолвки может повлиять на замужество девиц из семейства Чжу? Тогда девушкам из семьи Хуа, может, сразу взять белую шелковую ленту и удавиться, чтобы никому более не мешать?

Несколько служанок тоже раскраснелись от гнева. Кто это раньше постоянно приходил к госпоже и докучал ей? Падение семьи Хуа случилось совсем недавно, но даже если люди в итоге и забывают других, словно чай остывает после совместной беседы, то охладели их чувства все же чересчур быстро!

– Матушка отправляла письма в дом Чжу? Поднимайся. Рассказывай.

Нянечка Линь встала, но глаза ее по-прежнему были опущены.

– Не только наша госпожа, другие ветви семьи тоже отправляли письма своим. Вы велели всем прекратить связи с родными домами, потом почтенная госпожа еще раз напомнила, и после того все стали реже посылать такие весточки.

– Ты знаешь, что было в письме?

– Знаю, госпожа беспокоилась, как бы не написать чего запретного, потому просила меня взглянуть. Я посмотрела: там лишь слова о тоске по родным и беспокойство за почтенного и главного господ, не было просьб о помощи или заступничестве. Не пойму, с чего вдруг старшая невестка семьи Чжу решила, что это может создать трудности старшему сыну их рода.

Хуа Чжи, однако, поняла ход мыслей той женщины. Мать была младшей дочерью в своей семье, любимицей родителей и братьев еще с детства. Ее слова о переживаниях за главного господина в глазах старшей невестки выглядели как намек на то, чтобы родные приложили определенные усилия в разрешении этого вопроса. Прислали человека, скорее всего, тайком от других, рассчитывая, что мягкая по своему характеру мать не посмеет вынести сие на суд бабушки Чжу.

К их сожалению, была тут и одна не столь добродушная.

Хуа Чжи взяла чашу с чаем, вдохнула аромат женьшеня и с отвращением отставила ее обратно.

– Третья тетушка, видно, оправилась от потрясения после ссылки ее сына?

Нянечка Линь с серьезным лицом подхватила:

– Думаю, да. В последнее время она стала часто наведываться во двор почтенной госпожи.

– Даже на этом разбитом корабле семьи Хуа тоже надо все средства в ход пускать, чтобы захватить власть? С таким-то кругозором бабушка доверила бы ей управлять домом? – Хуа Чжи улыбалась, но в глазах был один лишь холод. – Я покажу ей, в чем между нами разница. Нянечка.

– Слушаю.

– Присмотри среди людей матушки кого-нибудь толкового, возьми к себе, обучи хорошенько, чтобы и в твое отсутствие он мог защитить госпожу.

– Будет сделано.

– Потом съезди в дом Чжу, при старшей невестке перед бабушкой разрыдайся и расскажи все, что та натворила. Моя мать может стерпеть обиду, но не я. – Хуа Чжи холодно усмехнулась, – Не бойся кого-то обидеть. Я ни на чью помощь не рассчитываю, да и не нуждаюсь в ней.

Нянечка Линь громко крикнула, соглашаясь, и вместе с этим возгласом, казалось, вышла наружу вся душившая ее обида.

– Ступай. Прямо сейчас.

– Слушаюсь. В таком случае осмелюсь удалиться.

Няньцю поднесла чай с женьшенем:

– Барышня, выпейте еще два глоточка.

– Налей мне нормального чая. Если и дальше такое пить, меня начнет выворачивать от одного его запаха.

Няньцю ничего поделать не могла, а потому пошла за стаканом теплой кипяченой воды. Чай – и не подумаю. Барышня сейчас раны залечивает, если из-за чайных листьев цвет обновленной кожи потемнеет, плакаться потом станем и помощи негде будет сыскать.

– Приведите Лю Цюй.

* * *

Лю Цюй, дрожа, рухнула на колени перед Хуа Чжи:

– Старшая... Старшая барышня.

– Лю Цюй, сколько ты служишь моей матери?

– Семь лет, с девяти лет я во дворе у госпожи.

– Семь лет. – Хуа Чжи пристально посмотрела на нее. – У моей матери такой мягкий характер, думаю, ты и горя не знала.

Лю Цюй встревожилась и покорно поддакнула:

– Госпожа сердцем добра и к нам, служанкам, относилась лучше некуда.

– Значит, ты рассчитала, что, даже если она узнает о твоем предательстве, тебе все равно ничего не будет?

Лю Цюй так и рухнула на пол. Губы ее задрожали, она онемела и не могла вымолвить ни слова.

Хуа Чжи и так была уверена лишь на три десятых, а после этой уловки сомнения все полностью исчезли.

Нянечка Линь была женщиной осмотрительной, она хорошо знала характер госпожи, которой служила столько лет. Уезжая, она не могла не оставить совсем никаких распоряжений. Если после этого госпожу люди третьей тетушки Хуа Чжи все же умудрились каким-то образом ущемить, значит, все дело было в этой Лю Цюй, чей статус уступал лишь непосредственно нянечке Линь. Будь она на месте, те, чье положение ниже ее собственного, не посмели бы самовольничать.

– Что пообещала тебе третья тетушка?

Лю Цюй закусила губу и распласталась прямо на полу, так и не произнеся ни слова. Она боялась говорить: сколько раз прежде она лично видела старшую барышню, никогда не испытывала такого давления с ее стороны, как в этот миг.

– Не хочешь говорить – ну и ладно. Мне не так уж и интересно. – Все тело ныло, требуя отдыха, но Хуа Чжи как ни в чем не бывало отряхнула рукава и, опираясь на подлокотники кресла, встала. – Возьмите ее.

– Старшая барышня... – Лю Цюй вдруг вцепилась в ногу Хуа Чжи, отчего та пошатнулась и едва не упала. Инчунь с Няньцю разом подхватили свою госпожу и гневно уставились на Лю Цюй.

Замешкавшиеся было женщины ринулись к Лю Цюй и со всей силы прижали ту к земле. Девушка вскрикнула от боли, но рот ей тут же заткнули. И вот тогда-то в ее душе зародился настоящий страх.

Глава 37
Колесница против колесницы, пушка против пушки ^[88]

Хуа Чжи спокойно смотрела на все еще отчаянно сопротивляющуюся Лю Цюй:

– Желаешь молить меня о пощаде?

Глаза Лю Цюй наполнились надеждой, она энергично закивала, издавая приглушенные вскрикивания.

– А когда на мою мать нападать стали, ты думала о том, чтобы помочь ей? Когда она плакала, уткнувшись в одеяло, испытывала ли ты угрызения совести? Пощадить тебя? Да ты, наверное, шутишь.

Хуа Чжи, пройдя мимо нее, направилась к двери.

– Приведи ее в порядок, чтобы третья тетушка не подумала, будто мы как-то истязали ее приспешников.

Лю Сян, сжав губы, улыбнулась:

– Барышня, можете не волноваться, я обязательно приведу ее в должный вид.

* * *

Почтенная госпожа как раз собиралась отдохнуть после обеда, но при звуках возвращения Хуа Чжи веки ее невольно дернулись. Этот ребенок действовал так, что и не подкопаешься, и если она пришла к ней в такое время, вероятно, вопрос было не из шуточных.

Войдя, Хуа Чжи первым же делом извинилась:

– Простите, что потревожила ваш отдых, бабушка. Но это нечто такое, что застряло в моем сердце, словно рыбья кость в горле, и вызывает крайне неприятное ощущение внутри меня. Если не разобраться с этим немедленно, то мне никак не удастся прийти в себя.

Почтенная госпожа и нянечка Су переглянулись. С тех пор как Хуа Чжи взяла управление домом в свои руки, они видели лишь ее умение легко справляться с различными делами, но такие слова, демонстрировавшие ее слабость, они услышали от нее впервые.

Почтенная госпожа тоже не могла больше спокойно лежать у себя в постели. Она приподнялась и собралась уже было спуститься с кровати. Но Хуа Чжи поспешно остановила ее:

– Не вставайте. Иначе это еще больше выставит вашу внучку несмышленой.

Почтенная госпожа похлопала девушку по руке, наступила на туфли и, опираясь на ее руку, все же поднялась:

– Все равно лежать тяжело. Рассказывай, что тебя так рассердило.

Хуа Чжи оглянулась. Инчунь поняла намек и, подтолкнув Лю Цюй, ввела ту в покои, заставив тут же опуститься неподалеку на колени.

– Разве это не старшая служанка твоей матери? Что она сделала?

– Действительно, она работает у моей матушки, но, к сожалению, находится в лагере Цао, а думает о Хань^[89] – сердцем предана она другому человеку.

Почтенная госпожа нахмурилась. Никто не любил слуг, предавших своего хозяина. Призадумавшись, кто же мог быть этим «другим», она все поняла.

– Жена третьего сына?

– Бабушка, лучше пригласите третью тетушку сюда, и мы, как колесница против колесницы, пушка против пушки, все выясним напрямую. Чтобы я потом случайно не ошиблась и не обидела ее понапрасну.

Почтенная госпожа подсознательно захотела задушить эти разборки в зародыше. В такой семье, как их, даже обо всем известных вещах говорили, скрываясь ширмой из приличий, и, даже имея серьезные разногласия, все по-прежнему старались поддерживать видимость отношений «все мы тут друг к другу хорошо относимся». Это было обычным делом для знатных родов. Ситуацию, где вот так, как Чжи-эр сейчас, напрямую вызывают соперника на разговор, она видела впервые.

Но всякие отговаривания, что готовы были сорваться с губ, она просто сглотнула. Сейчас домом управляла ее внучка, нехорошо, если в сердце у нее затаится обида. К тому же ей и самой на самом деле не нравилось поведение жены третьего сына. Семья Хуа сейчас оказалась в таком незавидном положении, а она вместо того, чтобы думать, как помочь удержать на плаву дом, еще пускала в ход такие подлые приемы ради борьбы за власть. Что тут еще делить-то было в их семье Хуа?

– Нянечка Су, ступай-ка.

Та, склонившись в поклоне, согласилась, а затем бросила на старшую барышню мимолетный взгляд.

* * *

Госпожа Ся прибыла довольно скоро. Еще не переступила она порог, как до присутствующих в комнате донесся ее смеющийся голос:

– Матушка, что за спешка, даже послеобеденный сон не дали до... И старшая барышня здесь?

При виде Хуа Чжи в покоях сердце ее, и так бешено колотившееся всю дорогу, забилось куда сильнее. А когда она разглядела сидящую на коленях с мертвенно-бледным лицом Лю Цюй, то мигом все поняла.

Когда Лю Цюй увели, она осознала, что дела плохи, но не ожидала, что все они начнут действовать так скоро. Она думала, свекровь просто тихонько замнет это дело и даже если станет ее упрекать, то только с глазу на глаз.

– Это не бабушка вас звала, третья тетушка, а я. – Хуа Чжи по всем правилам приветствовала ее. – Если вы желаете осведомиться о делах в доме моей матери, то лучше прямо спрашивайте об этом меня. О чем знаю, то непременно расскажу вам без утайки.

– Что ты такое говоришь, старшая барышня, – выдавила улыбку госпожа Ся. – С какой это стати мне без особой на то причины выведывать информацию о делах в доме старшей невестки?

– А если причина все же имеется? Например... право управлять домом семьи Хуа. Если бы мою мать, третья тетушка, в итоге уговорили, и она, опасаясь того, что я часто открыто появляюсь на людях^[90] и, не дай бог, так и не выйду замуж, настояла бы на том, чтобы я отказалась от права ведать делами нашего семейства. А как мне, как почтительной дочери, следовало бы поступить: сложить полномочия или нет? И если отказаться, кому тогда перейдет управление сим домом?

Хуа Чжи с улыбкой на лице анализировала ситуацию, и каждое ее слово словно било молоточком по сердцу госпожи Ся.

– Бабушке необходим покой, на мою мать надежды нет, вторая тетушка неразумна в своих речах и действиях, четвертая тетушка на сносях... Как вы думаете, на ком в конце концов остановится выбор, кому досталось бы право управлять поместьем?

Госпожа Ся, чуть не паникуя, отвела взгляд в сторону:

– Я поговорила с твоей матерью по душам, посочувствовала ей, спросила о твоей помолвке, но у меня и в мыслях не было ничего другого. Ты все не так поняла.

– Так я поняла или не так – мы обе прекрасно знаем ответ на этот вопрос. Раз Лю Цюй – ваш человек, третья тетушка, прошу вас забрать ее обратно к себе. Думаю, вы будете милосерднее моей матери и не допустите в такое время еще одного убийства, которое может привлечь к нам внимание властей. Позвольте мне еще раз проявить дерзость напомнить вам кое о чем. – Хуа Чжи пристально посмотрела на госпожу Ся. – Хотя и говорят, что и с прогнившей лодки наберется три тысячи гвоздей, но только на эти гвозди не прокормить несколько сотен ртов семьи Хуа. Раньше наши годовые расходы доходили до десяти тысяч лянов, и это еще не считая покупки старинных книг и старинных вещиц старшими и младшими господами, а также румян и украшений госпожами да барышнями. Но сейчас у нас на руках всего-навсего две-три тысячи лянов. Вы задумывались, как потратить эти деньги, чтобы семья Хуа не осталась в конечном счете без пропитания? Сможете ли вы заставить одни деньги порождать новые?

Ее слова словно душили госпожу Ся, кровь приливала к голове, и она в итоге выпалила:

– Если я не могу, то ты, значит, у нас сможешь?

– Я-то сумею это провернуть, – твердый и решительный ответ заставил всех в этой комнате замереть. – И не только это. Я еще смогу обеспечить нашей семье Хуа спокойное пребывание на том клочке земли, что у нас остался; чтобы те, кому положено учиться, учились, те, кому положено заниматься рукоделием, вышивали. Чтобы можно было радостно смеяться и вдоволь лить слезы, не живя в постоянном страхе и тревоге. Третья тетушка, можете мне не верить. Можете стоять в стороне и смотреть, на что я способна. Но прошу вас лишь об одном: больше не учиняйте никаких других интрижек. Самое главное для нас сейчас – вернуть всех родных обратно домой. Даже если у нас и будут в дальнейшем споры и мы не сойдемся во мнениях, эти разборки должны обождать и встать в очередь за решением сего вопроса. Что вы на это скажете?

Лицо госпожи Ся все побелело. Она выпрямилась, но так и не проронила ни слова.

Почтенная госпожа отвернулась. После мощной и убедительной речи Хуа Чжи в комнате воцарилась тишина, где, казалось, можно было услышать даже падение иглы.

Спустя некоторое время молчание нарушила почтенная госпожа:

– На этом дело закончено, и впредь никто не смеет поднимать этот вопрос. Третья невестка, забирай Лю Цюй и ступай. Несколько дней можешь не приходить ко мне с приветствиями. Хорошенько подумай, как тебе следует поступать во имя блага семьи Хуа. И не забывай про одну вещь: ты – невестка семьи Хуа. Если с семейством все в порядке, то будет хорошо все и у тебя, и у твоих детей.

Казалось, дело, поднятое с таким шумом, так легко разрешили, но все же все в этот миг услышали, что почтенная госпожа безоговорочно встала на сторону Хуа Чжи. Госпожа Ся только и мечтала, чтобы земля разверзлась и поглотила ее прямо здесь и сейчас. Небрежно поклонившись, она поспешно вышла из комнаты, и все увидели, как жалко она в этот момент выглядела.

Лю Цюй, распластавшись на полу, дрожала всем телом. Она не хотела идти к третьей госпоже: у нее ей точно было не видать ничего доброго.

Не дожидаясь распоряжения почтенной госпожи, нянечка Су махнула рукой, и две мощные служанки, подхватив ее с обеих сторон, чуть ли не волоком вытащили вон.

Только тогда почтенная госпожа повернулась. Глаза у нее покраснели, но в то же время на лице отчетливо читалась улыбка.

– Ах ты... С виду такая молчунья, а потом как возьмешь и вспылишь. Прямо как твой отец, любишь атаковать напрямую, прямиком в лицо, бьешь по самому видному месту. В те годы, когда твой батюшка поднимал шум, мне его поведение очень не по нраву приходилось. А сейчас – до чего же отрадно было наблюдать за тобой!

Глава 38
Причитания

Почтенная госпожа улыбнулась так, что ее недавно появившиеся морщинки тут же разгладились:

– От твоих слов мне так радостно на душе стало. «Те, кому положено учиться, учились, те, кому положено заниматься рукоделием, вышивали». Если в семье и правда воцарится такой покой, разве не наладится и все остальное? Когда внутри семьи все мирно – любое дело по плечу. Теперь я и впрямь могу не волноваться.

Хуа Чжи хотела было встать на колени и признать свою вину, но не успела она коснуться пола, как ее тут же подхватили.

– Я знаю, что ты хочешь сказать, и не виню тебя. Это твоя третья тетушка перешла всякие границы. Ты тоже не держи на нее зла. Кругозор у нее узкий: видит лишь то, что под носом, но злого умысла за душой не имеет. Как ты и сказала, вы все – одна семья. А в семье бывают разногласия, бывают ссоры, но тем не менее все родные всегда остаются одним целым. Если она окажется в затруднительном положении, ты все равно поможешь ей, защитишь ее. Верно я говорю?

– Да, смысл ваших слов, бабушка, я понимаю. Я не буду держать зла на свою третью тетушку.

– Я знаю, что ты у нас хороший ребенок. Твоя тетушка, видимо, просто не осознает всего и думает, что быть главой семьи есть удача. Она не ведает, сколь велико ныне давление на главу нашего дома и как тяжела эта ноша. – Поглядев на исхудавшую внучку, почтенная госпожа вздохнула. Будь у нее самой силы справиться со всем этим, она бы не пожелала взваливать такие заботы на девушку, едва достигшую совершеннолетия.

Сжав тонкую руку внучки, почтенная госпожа тихо промолвила:

– Тяжко тебе пришлось.

– Я даже не почувствовала этого. – Хуа Чжи вспомнила, что нужно было доложить еще об одном деле, и, пользуясь случаем, тут же сменила тему: – Еще хочу поставить вас, бабушка, в известность: когда я ездила в поместье, я наказала Чэнь Цзиня и его семью, выделила им три му земли – пусть теперь обрабатывают ее.

– Меня с его семьей связывает давняя история. Ладно, раз уж наказала.

Хуа Чжи покачала головой:

– Если бы это была просто мелочь, я бы не осмелилась. Знаете ли вы, что он натворил? Едва я приехала в поместье, как столкнулась с тем, что его сын силой забрал девушку из семьи крестьян дяньху. Не подоспей я вовремя, ее честь была бы запятнана. А попадись девушка с крутым нравом, осталась бы она в живых? В итоге с кого бы спросили сей должок? А потом, когда я все проверила, выяснилось, что установленную вами арендную плату в три десятых на деле в поместье взимали как оброк в четыре десятых. В неурожайные годы, когда вы велели освободить земледельцев от уплаты, там такого никогда не случалось: все так же взимали подати сполна – те же четыре десятых. Он нажил на этом кучу серебра, а вся дурная слава легла тенью на нашу семью Хуа. Если таких людей вот так просто отпускать, как потом нам удастся завоевать уважение остальных?

Почтенная госпожа так разгневалась, что у нее аж руки затряслись. Она, конечно, знала, что эта семья все эти годы не упускала своего шанса нажиться, но полагала, что Чэнь Цзинь осмелится лишь утаивать от них немного продовольствия. Кто же мог подумать, что он дойдет до такой наглости!

Хуа Чжи мягко погладила старушку по груди, успокаивая:

– Я рассказываю вам это не для того, чтобы вы гневались на них понапрасну. Вы проявляли к Чэнь Цзиню чрезмерное великодушие, это все понимают. Наказала его я, и впредь все эти заботы лягут опять же на меня. Вы же надежный столп нашей семьи Хуа, словно волшебная игла, повелевающая морем. Пока вы здоровы, и семья будет непоколебима. Бабушка, вы ведь верите мне, правда?

– Верю. Конечно, верю. – Почтенная госпожа, придя в себя, сжала руку внучки. Сначала она доверилась из-за почтенного господина, а теперь же верила самой Хуа Чжи! По сравнению с ней жена третьего сына была уж слишком самонадеянной.

– Семья Чэнь за эти годы купила себе дом. Я послала людей уладить этот вопрос. Вырученные серебряные бумаги и слитки я считала отдельно от их владений. Нельзя же хранить все яйца в одной корзине – я планирую воспользоваться ими для других целей.

– Я знаю, что ты все постоянно держишь в своей головке. – Почтенная госпожа кивнула нянечке Су. Та поняла ее намек и достала из-под подушки несколько серебряных бумаг. – Это выручка от продажи дома за городом. Ее я тоже передаю тебе.

– Хорошо. Когда дело будет сделано, я приду и в подробностях доложу обо всем вам, бабушка. Даже если вы мне и так верите, считаю, что вы все равно должны прекрасно понимать, на что пошли эти деньги.

Видя, что бабушка устала, Хуа Чжи помогла ей подойти к кровати, присела на край постели, сняла обувь с ее ног и помогла прилечь.

– Я виновата, что пришла беспокоить вас именно в такой час, когда вам следует отдыхать. Время раннее, так что поспите еще.

– Старость. Что уж тут поделаешь: то и дело клонит в сон, а спишь в итоге все равно мало. Ты столько работала за пределами нашего дома. Ступай и тоже отдохни хорошенько. Вижу, ты сильно исхудала, нельзя же загонять себя.

– Хорошо, бабушка, я вас поняла.

* * *

В это время в доме семьи Чжу тоже поднялся шум. Нянечка Линь, распластавшись на полу, рыдала, не в силах вымолвить и слова:

– Слова старшей невестки из дома матери и вправду ножом вонзились моей госпоже в сердце! Разве с тех пор, как семью Хуа постигло несчастье, моя госпожа хоть раз обмолвилась, чтобы ее родные оказали ей помощь? Выросшая в любви и заботе, разве стала бы моя хозяйка и вовсе не думать о своих близких, затягивая и род Чжу в эту трясину? А тут еще судачили, что, мол, расторжение помолвки старшей дочери окажет влияние на замужество девушек из рода Чжу. Да это же равносильно тому, чтобы обрекать старшую барышню на смерть!

Бах!

Чаша разбилась вдребезги, и чай залил весь пол. Почтенную госпожу Чжу всю трясло от гнева, а ее голос словно сыпался на окружающих ледяной крошкой.

– Хорошо. Хорошо. Просто замечательно. Я и не знала, что в моем семействе Чжу есть столь замечательная невестка, которая так рьяно печется о семье мужа!

Главная госпожа Жэнь вся побледнела и рухнула на колени, не смея сказать и слова в свое оправдание. Она не ожидала, совсем никак не ожидала, что обычно столь покладистая и смирная золовка вдруг поступит таким образом.

Нянечка Линь, словно ничего не замечая, продолжала свою речь:

– В семье Хуа люди и сами прекрасно понимают, что ныне им, лишенным милости императора, негоже втягивать во все это родню да старых друзей. Тем более они знают, что слово его величества есть закон: даже если прибегнуть к помощи остальных, самих господ из семьи Хуа это не вернет. Потому и велели женам каждой ветви отправить письма в родные дома с предложением оборвать связи. И не было у них тех намерений, что приписывает главная госпожа из дома матери моей хозяйки. Прошу почтенную госпожу рассудить сие по справедливости.

Почтенная госпожа Чжу закрыла глаза, пытаясь успокоиться.

– Жена старшего сына, выйди-ка для начала.

– Матушка...

– Вон!

Главная госпожа Жэнь, прикусив губу, низко склонила голову и покинула комнату. Нужно подумать, надо прикинуть, как исправить ситуацию. Пусть накажут меня, я стерплю, лишь бы это не дошло до супруга.

Почтенная госпожа приказала удалиться и остальным:

– Линь Шуан, вставай. Рассказывай.

Нянечка Линь поднялась, как и ей было велено. Глаза ее еще были опухшими, и слезы на лице пока не высохли.

– Кто тебе велел устроить здесь такую сцену?

Линь Шуан колебалась, не зная, стоит ли рассказывать правду.

– Нрав своей дочери Ся-эр я знаю как свои пять пальцев. Даже если бы невестка Жэнь так ей докучала, она бы уткнулась в одеяло и просто плакала, но и не подумала бы идти ко мне жаловаться. Это все Чжи-эр или Болинь?

– От почтенной госпожи ничего не утаишь. Это старшая барышня велела мне прийти к вам. Она сказала: ее мать добродушна, но есть и та, что не столь снисходительна. – Линь Шуан не могла скрыть гордости за юную госпожу. – Еще поставлю почтенную госпожу в известность: ныне в семье Хуа всем заправляет старшая барышня. Когда старшая невестка из вашего дома прислала своих людей, она по кое-каким делам отлучилась в загородное поместье. Вернувшись сегодня, старшая барышня сразу обнаружила, что что-то неладное приключилось с моей госпожой, мигом выявила перебежавших слуг и велела мне отправиться в ваш дом Чжу. – Помедлив, Линь Шуан переменила тон: – У старшей барышни и в мыслях не было сеять смуту между нашими родами. Просто она пожалела свою матушку, потому и поступила таким образом. Еще она сказала... сказала...

– Говори прямо.

– Слушаюсь. Старшая барышня сказала, что ни на кого не рассчитывает и ни в ком не нуждается. Более того, предложение о том, чтобы женщины каждой ветви прекратили общение с родными домами, выдвинула именно старшая барышня Хуа. И почтенная госпожа, и главная госпожа вовсе не собирались просить помощи у вашего рода Чжу.

Глава 39
Почтенная госпожа Чжу

У Линь Шуан и вправду накопилось много чего, что она хотела бы рассказать. С нравом-то госпожи, прежде находившейся под защитой своего супруга, да и при том факте, что она имела под боком законного наследника, так или иначе никто не осмеливался ее притеснять.

Но сейчас главного господина не было дома, старшая барышня хоть и проявила себя, но вскоре уехала в загородную усадьбу. В последние дни хоть и нельзя было сказать, что ее хозяйку обижали, но настойчивость третьей невестки дома Хуа в борьбе за власть не была пустым звуком. Госпожа Жэнь, будучи родственницей со стороны жены, в такое время еще и бросала камни на упавшего в колодец. Теперь, когда появился случай гордо выпрямить спину, поднять голову вверх, слова ее прозвучали особенно весомо.

Но, закончив свою речь, она снова пожалела. Пожалела, что сболтнула лишнего.

Почтенная госпожа Чжу всю жизнь сама заведовала хозяйством семьи и слишком хорошо понимала все эти тяготы. Нахмурившись, женщина спросила:

– Старшая барышня взяла на себя управление домом Хуа по собственной инициативе или же этого потребовала почтенная госпожа?

– Старшая барышня сама выдвинула сие предложение. В тот же день, когда все имущество рода Хуа описали, почтенная госпожа тут же слегла с болезнью. В доме тогда царил полнейший хаос, никто не ожидал, что старшая внучка Хуа возьмет и выступит с такой идеей.

– И как она себя проявляет? Что ты думаешь на этот счет?

– Справляется со всем с легкостью.

Почтенная госпожа была весьма удивлена:

– Вот как? Раньше я и не замечала за ней такого поведения. Даже с родней со стороны матери эта девушка редко общалась; думала, она сама добропорядочность. Обладая такими способностями, она их так искусно скрывала – это куда лучше тех, кто, будучи поверхностными личностями, болтается без дела, мня себя невероятно умной особой.

Линь Шуан склонила голову еще ниже.

Почтенная госпожа Чжу была искренне рада услышать подобные вести. Вот уж действительно, плохой бамбук дал хороший росток^[91]. Не то чтобы она не ценила собственную дочь, но с ее-то нравом вырастить тигра, умеющего кусаться? Непонятно, где что-то пошло не так, но результат получился знатный. Раз у нее есть такая умелая дочь-защитница, даже если мой зять сейчас отсутствует дома, голодать они не станут.

– А как там Болинь поживает? Я уже договорилась с почтенным господином: как только внимание к семье Хуа поуменьшится, мы заберем его к нам. Учебу нельзя бросать. Он – основа будущего семьи Хуа, нельзя такого столпа лишать их род.

– Молодой господин недавно провинился, и старшая барышня наказала его, отослав в другую усадьбу. Вернуться разрешено только через три дня. – Линь Шуан помедлила, но все же сказала: – Я полагаю, что старшая барышня вряд ли позволит молодому господину переехать в дом родителей их матушки.

Почтенная госпожа нахмурилась:

– Сейчас не время упрямиться. Моя невестка поступила некрасиво, но разве важность будущего юного Болиня может зависеть от этой их обиды?

– Почтенная госпожа, вы ошибаетесь. Старшая барышня не из тех, кто не понимает, где и как будет лучше. Через несколько дней после описи имущества старшая барышня уже начала поиски учителя. Академия клана в доме Хуа продолжит свою работу, место для школы уже готово. Они лишь ждут, когда учитель приступит к занятиям.

– Правда?

– Да, я не посмела бы лгать.

Почтенная госпожа легонько кивнула. Если так, то Болиня вывозить и нет надобности. До того как с семьей Хуа приключилась беда, эти два дома были равны по своему положению в обществе. В те времена внук ее мог сколько угодно жить в доме Чжу, проблем бы это им не доставило. Но теперь, приехав сюда, Болинь оказался бы на правах иждивенца. И эта проблема не решилась бы тем, насколько по-родственному они к нему бы стали относиться.

– Послушав твои речи, я теперь чувствую себя намного лучше. С тех пор как семью Хуа постигло несчастье, на душе у меня не было ни капли покоя. – Почтенная госпожа достала из рукава две серебряные бумаги. – Услышав, что ты пришла, я подумала передать немного денег Ся-эр на ее нужды. Теперь, вижу, ей давать не стоит, вручи их Чжи-эр.

– Я не посмею их взять. – Линь Шуан не стала подходить за бумагами. – Я не посмею ставить старшую барышню в затруднительное положение. Если для старшей дочери семьи Хуа и правда настанут тяжелые времена, я, презренная служанка, даже рискуя навлечь на себя негодование юной госпожи, непременно вернусь и попрошу вашей помощи, почтенная госпожа.

Эти финальные слова Линь Шуан убедили почтенную госпожу Чжу. Кивнув, она ответила:

– И то верно. Пусть будет по-твоему.

* * *

В сумерках, когда Чжу Бовэнь, занимавший в то время должность первого заместителя министра палаты финансов, вернулся со службы, он увидел, что его супруга ожидала его у входа во двор. Такого приема господин уже давно не видывал, и что еще реже ему удавалось застать – так это улыбку на ее лице.

– В дом пришла радость?

– Да.

Супруги прошли в комнату. Почтенная госпожа помогла своему мужу снять чиновничьи одеяния и переодеться в удобные одежды, попутно в подробностях повествуя ему о событиях дня.

Чжу Бовэнь слушал ее очень внимательно, и его нахмуренные брови постепенно распрямлялись. Семьи Чжу и Хуа дружили поколениями: они все знали друг друга с детства, их отношения длились десятилетиями, что ни шло в сравнение с обычными связами между знатными домами. Брак их детей был заключен, когда родители увидели, что их чада питали чувства друг к другу. Когда его старого друга постигла беда, Чжу Бовэнь не то чтобы не хотел за него похлопотать, он просто не мог ничего сделать в этой ситуации.

Нынешний правитель обвинил семью Хуа в создании фракции и заговоре против нынешней власти. Если бы он решил объединиться с другими семьями и заступиться за него, это лишь подтвердило бы сие обвинение. Не то что семью Хуа не спасли бы, но и сами все до одного не сносили бы головы. Единственное, что Чжу Бовэнь мог сейчас сделать, – это наладить связи в северных землях, чтобы мужчины из рода Хуа там хоть чуточку меньше бедствовали.

А с остальным спешить не дозволялось. Надо было действовать постепенно.

Больше всего раньше он опасался, что внутри семьи Хуа начнутся распри, а это было вне его досягаемости. Теперь же, видимо, обстановка там стала куда лучше, нежели он предполагал. Только вот не ожидал он никак, что Чжи станет тем самым человеком, который примется за это дело.

Вспоминая ту немногословную, ничем не примечательную внучку, Чжу Бовэнь никак не мог связать ее с образом девушки, действующей решительно и властно, о которой рассказывала его почтенная супруга.

– Раз она посмела сказать подобное, значит, у нее есть на то основания. Пусть делает как считает нужным. Но есть кое-что, с чем ей, вероятно, голову тоже поломать придется.

– Что же это такое?

– Некоторое время назад я слышал разговоры о том, что почтенная госпожа рода Хуа рассылала приглашения тем, кто раньше преподавал в их академии клана. Откликнулись всего единицы.

– Бесчувственные, неблагодарные твари! – Почтенная госпожа от злости заскрипела зубами. – Семья Хуа к ним относилась ведь хорошо. Без покровительства друга в лице почтенного господина откуда у них было бы взяться такой громкой славе?

– Стремиться к удаче и избегать бед – это то, что присуще обычному человеку, такое поведение вполне нормально. Простых учителей семья Хуа, боюсь, и не примет. У меня же есть одна кандидатура для них. Хоть известности у него никакой и звания он не имеет, но знания у этого человека подлинные. Я уже послал своих людей пригласить его. А ты пошли кого-нибудь к Чжи-эр, передай, чтоб не волновалась.

Почтенная госпожа, немного поколебавшись, высказала супругу свое намерение:

– Я вот думаю, не съездить ли мне к ним самой? Пока своими глазами не увижу, что у них все хорошо, сердцу моему не видать покоя.

– Если соблюсти должную осторожность, то почему бы и нет. Она требовала лишь, чтобы женщины семьи Хуа перестали просить помощи у родни, но не говорила, что родня не сможет тайно оказывать им помощь и поддержку. Эту нашу внучку я, признаться, раньше недооценивал.

– Еще бы! Слушая Линь Шуан, я все время думала: не может быть, чтобы эта девушка была моей внучкой. – Почтенная госпожа с улыбкой покачала головой. – Такой характер «дал слово – держи» – интересно, и в кого это она пошла?

Чжу Бовэнь поправил воротник одежды и с ноткой раздражения в голосе произнес:

– Супруга старшего сына на этот раз сильно переборщила. Я еще не успел отойти в мир иной, так что не ей сейчас учить уму-разуму выданную замуж нашу дочь.

– Да и я сама виновата. Все думала, что женщинам в чужой семье нелегко живется. Раз уж такую, как Ся-эр, семья Хуа смогла как следует защитить, то я считала, почему же это в семье Чжу надо невесток держать в строгости. Только вот не учла, что не каждая выдержит такие послабления, как Ся-эр. Раз так, пусть теперь учит правила приличия, да как следует.

– Хорошо, что ты это осознала.

– Да, поняла, что к чему. – Почтенная госпожа вдруг снова улыбнулась. – Чжи-эр все продумала. Если бы она выбрала время, когда мы все были бы дома, и отправила бы Линь Шуан сюда рыдать, в покоях старшего сына, пожалуй, отныне не было бы тишины.

– Пусть наша невестка воспримет все это как должное, а не будет помнить о произошедшем для того, чтоб лишь обиды копить.

– Хорошо.

Глава 40
Кашель с кровью

На следующий день Хуа Чжи рано утром отправилась в покои своей бабушки, чтобы вместе с ней позавтракать.

Аппетит у девушки всегда и так был неплохой, а теперь, когда дел прибавилось, расход энергии увеличился, так что есть она стала, естественно, больше обычного. Почтенная госпожа при виде нее тоже поела немного больше привычной ей порции.

Нянечка Су, подавая отвар для ополаскивания полости рта, улыбнулась:

– Вот бы старшая барышня почаще приходила сюда завтракать! Тогда и почтенная госпожа смогла бы есть побольше.

– Я бы с радостью, если только бабушка не возражает, что я столько съедаю, – беспомощно вздохнув, посетовала Хуа Чжи. – Служанок я своих совсем избаловала – все в рационе моем контролируют: что можно есть, что нельзя. А тут у бабушки так хорошо: лишь бы я ела с аппетитом, а что именно – уже не столь важно.

– Тогда уж лучше кушай у себя. Я вижу, твои служанки хорошо трудятся, знают, как о своей хозяйке заботиться.

Подшучивая над внучкой, почтенная госпожа мысленно перебрала все утренние блюда и, довольная, для себя отметила, что поскольку сама ныне была нездорова, то и в ее пище не могло быть никаких раздражителей^[92], так что можно было не опасаться нечаянно нарушить рацион Чжи-эр.

Немного поболтав о том о сем, Хуа Чжи наконец заговорила о деле:

– Вчера я поинтересовалась и выяснила, что только один господин Му согласился продолжить преподавать в нашей академии клана. Я такой наивной оказалась.

Почтенная госпожа вздохнула:

– Я удивлена даже тем, что господин Му в итоге согласился. Думалось мне, совсем никто к нам не придет. Выходит, добро твоего дедушки все-таки не позабыли.

– Одного учителя будет слишком мало.

Тем более что это господин Му. У Хуа Чжи даже голова разболелась. Еще до того, как случилась беда, играя с дедушкой в вэйци, она слышала, как тот говорил, что господин Му просил об отставке, желая вернуться в родные края. Она думала, что из всех, кому разослали приглашения, он меньше всего окажется склонен вернуться к ним. И вот надо же – он стал единственным, кто в итоге согласился.

– Я пока еще подумаю. Если совсем ничего не выйдет, то возьмусь за обучение сама.

Господин Му поставил справедливость и долг превыше всего, и я не могу, пользуясь этим, его здесь удерживать. Необходимо отыскать ему замену. Мне самой не хватает лишь опыта в преподавании, немного потренируюсь – и все получится.

Почтенная госпожа оторопела, потом легонько похлопала ее по руке и рассмеялась:

– Не говори чепухи. Такая старушка, как я, столько лет на этом свете прожила, а о женщине-учителе и не слышала.

– Это не чепуха, бабушка. Все, на что способен господин Му, умею и я. Дедушка часто проверял мои знания. Преподавать что-то сложное, может, и не получится, но «Тринадцатикнижие»^[93] я ведь изучила основательно.

Хуа Чжи и вправду собиралась поступить именно так, как и сказала. В семье Хуа детей начинали учить основам с четырех лет, в шесть – отдавали в академию клана. Если так подсчитать, сейчас вместе с детьми из основных и боковых ветвей наберется почти тридцать человек младше десяти лет. Возраст у всех разный, и багаж знаний у каждого свой. Одного господина Му точно не хватит, без меня никак.

Почтенная госпожа не знала, что и сказать, и просто, похлопав внучку по руке, прекратила сей разговор.

Как только Хуа Чжи ушла по делам, почтенную госпожу сотряс такой сильный, раздирающий грудь кашель, что казалось, от него небеса вот-вот рухнут и земля разверзнется.

Нянечка Су, взглянув на алое пятнышко на платке, в ужасе вытаращила глаза:

– Я сейчас же пошлю за лекарем!

– Не надо. – Почтенная госпожа, ухватив ее за руку, с трудом выдавила эти два слова и тут же вновь зашлась кашлем.

Нянечка Су, с красными от слез глазами, мягко, размеренно поглаживала хозяйку по спине. Прошло немало времени, прежде чем приступ кашля начал стихать.

Прополоскав рот, дабы избавиться от привкуса крови, почтенная госпожа легла в постель и, прикрыв глаза, хрипло произнесла:

– Держи рот на замке, никому ни слова.

– Почтенная госпожа! – Нянечка Су от волнения разрыдалась и, опустившись на колени у кровати, взмолилась: – Так нельзя! Нельзя! Почтенная госпожа, умоляю вас, подумайте о старшей барышне, подумайте обо всей семье...

– Думаешь, Чжи-эр не знает о моей болезни? Если бы это было так, разве взяла бы она на себя все эти хлопоты? Лекарь Чу навещает меня каждые три дня – это все она и устроила. Будь у меня легкое недомогание, к чему бы ей все это понадобилось?

Во взгляде почтенной госпожи застыла грусть. Она не то чтобы сама ничего не понимала. Она просто боялась даже думать о таком. Опасалась, что не дождется возвращения почтенного господина, что семья Хуа распадется и потом ей будет стыдно смотреть в глаза своим предкам.

Поэтому, даже если ей придется в итоге жечь свою жизнь, подобно фитилю в лампе, еще некоторое время она протянуть сможет. По крайней мере до тех пор, пока Чжи-эр окончательно не возьмет бразды правления в семье в свои руки. Только тогда она сможет выдохнуть и обрести покой.

Нянечка Су плакала навзрыд, слезы текли по ее лицу ручьем. Обычно такая энергичная, сейчас она оказалась совершенно беспомощна и не знала, как ей быть.

Почтенная госпожа похлопала ее по руке:

– Встань, посиди подболтай со мной.

Нянечка Су присела на краешек круглого табурета у кровати, все еще всхлипывая и икая:

– Вы бы отдохнули. А потом можно будет и побеседовать.

– Сначала поговорим. – Почтенная госпожа открыла глаза и уставилась на верх полога. – Как думаешь, Чжи-эр сказала это всерьез?

Нянечка Су, все еще погруженная в свою печаль, не сразу поняла, о чем сейчас была речь.

– Ну, про то, что станет учительницей.

Нянечка Су вытерла слезы, немного поразмыслила, а затем ответила:

– По-моему, ее слова были похожи на правду. Не будь у нее такой уверенности, она бы подобных речей и не говорила.

– Я тоже не думаю, что то было лишь шуткой. Помню, когда узнала, что почтенный господин сам занимается с ней, я еще подумала: «Ну, это же девчонка, что с нее взять-то? Все равно замуж выдадут. Так какая разница, образованная она или нет? Чиновником ей не стать». А потом две другие наши барышни одна за другой прославились своими умениями, а она все сидела да помалкивала. Я в те годы еще подсмеивалась над почтенным господином. А теперь как вспомню, так стыдно становится.

Почтенная госпожа тихонько усмехнулась, но тут же вновь закашлялась. После всех этих усилий она совсем ослабла. Но, засыпая, бабушка не забыла наказать:

– Чжи-эр ничего не говори. В дела академии не вмешивайся. Если кто из наших будет себе лишнее позволять, припугни их, используя мое имя.

– Слушаюсь, госпожа. Я все поняла.

Слушая ее тяжелое дыхание, поглядывая на высоко вздымающуюся, а затем низко опускающуюся грудь, нянечка Су, пытаясь сдержать свои рыдания, в итоге все равно залилась слезами. Она закрыла рот рукой и плакала молча. Внутри нее все тихонько разрывалось от горя.

* * *

Выйдя от бабушки, Хуа Чжи отправилась взглянуть на уже подготовленную академию клана. Хотя помещение оказалось меньше прежнего, в остальном все выглядело примерно так же, как и раньше. Сейчас там находилось множество редисок^[94]: кто сидел читал, кто занимался каллиграфией. Взрослых не было, но тем не менее никто не шумел и не ссорился.

При виде этой картины взгляд Хуа Чжи смягчился, и по лицу девушки медленно разлилась улыбка.

Вот она – надежда семьи Хуа, ее будущее. Если с ними все будет хорошо, то и род Хуа обязательно воспрянет.

Ее же задача заключалась в том, чтобы подготовить плодородную почву, дабы они могли вырасти крепкими и здоровыми.

Тихонько покинув здание академии, она заметила ожидающего снаружи управляющего Сюя.

– Старшая барышня.

Хуа Чжи кивнула:

– Кто сейчас занимается делами академии?

– Докладываю старшей барышне: шестой молодой господин.

Хуа Чжи не удивилась такому повороту. Видимо, к ее словам Болинь прислушался, раз в академии клана собрались не только ребята из основной ветви, но и немало детишек из боковых.

– Смотрите, чтобы у них всего хватало: и бумаги, и туши, и кистей, и тушечниц. Старайтесь снабжать их лучшим – на этом экономить нельзя. И еще: сами съездите к господину Му, передайте приглашение, скажите, что через три дня академия клана в доме Хуа возобновляет свою работу.

– Слушаюсь.

– И есть у меня еще кое-какое дельце. – Хуа Чжи остановилась и обернулась в открытой со всех сторон галерее. – В тот день, когда в усадьбе объявился разбойник, Чэнь Лян погиб, защищая меня. Есть ли у него кто-то из родных?

Сюй Дунцзинь на мгновение опешил, потом, немного подумав, ответил:

– Были младшие брат с сестрой. В свое время они втроем очутились в безвыходном положении, Чэнь Лян продал себя в услужение в ваш дом, а брат с сестрой остались людьми свободными. Сейчас они, должно быть, уже обзавелись своими семьями.

– Разузнай, что они за люди – эти брат и сестра, как они к нему относились. Если были с ним добры, расскажи все как есть и дай им побольше серебра. Если же относились без особой искренности, просто вручи немного денег и скажи, что Чэнь Ляна срочно отправили по кое-каким делам и он не успел зайти к ним попрощаться. А могилой его пусть наша семья Хуа займется.

– Будет сделано.

– Бабушке об этом деле сообщать не нужно.

– Слушаюсь.

Глава 41
Вторая корзина куриных яиц

Придя в боковой двор, Хуа Чжи развернула лист бумаги и записала на нем несколько имен, затем подула на еще не высохшие чернила:

– Инчунь, Няньцю, вам нужно как можно скорее разузнать обо всех этих людях, они мне потом понадобятся.

– Слушаемся.

Люди в этом списке были теми, кто некогда служил господам этого дома. До того как у рода Хуа изъяли все имущество, многие из них управляли заведениями этой семьи. Способности к такого рода делам у них точно имелись. Если они по-прежнему хранили им верность, то это были самые подходящие люди для нынешних планов Хуа Чжи.

– Кроме того, мне нужен внешний управляющий. Есть ли у вас подходящие кандидаты на эту должность?

Эти девушки с детства воспитывались самой Хуа Чжи и давно привыкли к ее манере ведения дел. Перебрав в уме всех, кто был в поместье, посовещавшись, Инчунь ответила:

– Барышня, мы, ваши служанки, считаем, что лучше всего вам подойдут Сюй Цзе, сын управляющего Сюя, и Чэнь Лян^[95].

– Тогда остановимся на Чэнь Ляне. Если Сюй Цзе хорошо справится с порученным мною делом, то большую часть времени ему, скорее всего, придется быть в разъездах, занимаясь закупкой фруктов. Пусть Чэнь Лян зайдет ко мне.

– Слушаемся.

Когда Хуа Чжи привела в порядок дальнейшие планы в своей голове, прибыл Чэнь Лян и, склонившись, с достоинством, без подобострастия, поприветствовал госпожу. Хуа Чжи поняла, почему обе служанки выбрали именно его кандидатуру.

– Чэнь Лян, ты знаешь переулок Люйтай^[96]?

– Да, госпожа, мне о нем известно.

– Тогда расскажи.

Чэнь Лян немного подумал и, собравшись с мыслями, начал:

– В переулке Люйтай всего двадцать пять торговых зданий. В столице он печально известен как «загнивающий переулок». Говорят, там все организовано с нарушением принципов фэншуя^[97], какие-то помехи в токе энергии, и за много лет все люди, чем бы там ни торговали, несли убытки.

Хуа Чжи кивнула:

– А ты знаешь, в чем там кроется настоящая проблема?

Чэнь Лян на мгновение запнулся – вопрос стал для него неожиданностью, – но все же изложил то, что знал:

– Я думаю, во-первых, дело в его расположении. Перед ним переулок Цюэчжи^[98], позади – Бацзяо^[99]. Переулок Цюэчжи ближе к главной улице, так что людей там, естественно, больше. Если кому-то что-то требуется, то они идут сразу туда, их выбор не падает на переулок Люйтай, отрезанный тупиком от города с одной стороны. А переулок Бацзяо выходит на внутреннюю реку: там и в ясную, и в дождливую погоду горожане гуляют, так что и торговля там идет неплохо. Переулок Люйтай же оказывается отрезан от всего этого. К тому же товар у них постоянно меняется: несколько раз наведаешься туда, а потом оказывается, что уже не то продают. И народу, конечно же, от этого становится лишь еще меньше.

Хуа Чжи осталась довольна ответом Чэнь Ляна.

– Раз сказал «во-первых», значит, есть и «во-вторых». Продолжай.

– Слушаюсь. – Чэнь Лян сглотнул, смочив горло. – Во-вторых, они неправильно выбирали ассортимент, которым собрались торговать. В одном переулке есть и лавка с погребальными одеяниями, и лавка с готовой одеждой для живых людей. Даже если там и продают все подешевле, мало кто захочет из-за такой небольшой выгоды идти против примет. Да и остальные лавки торгуют бог знает чем – все у них как попало. Разумеется, в таком случае торговля не пойдет.

– А есть ли там лавки, которые сейчас выставлены на продажу?

– Конечно. Насколько мне известно, большинство хозяев хотят поскорее избавиться от своих убыточных мест, да только никто до сих пор так и не решился что-то там взять из заведений.

– А какова цена?

– Я знаю только, что она дешевле, нежели в других местах. Точную сумму нужно еще будет разузнать.

– Тогда ступай.

– Слушаюсь.

Как только Чэнь Лян ушел, Баося не удержалась от смеха:

– Ну и дубина же он!

– На самом деле такие люди весьма неплохи и работают как следует. – Хуа Чжи перевела взгляд на Няньцю: – Сколько у нас еще осталось денег, которые можно пустить в дело?

– Три тысячи пятьсот лянов от продажи усадьбы и девятьсот, найденных в доме у Чэнь Цзиня. Наши собственные золотые слитки мы пока не трогали.

– Должно хватить.

Инчунь подлила немного воды в тушечницу и, растирая тушь, спросила:

– Барышня, вы хотите купить лавки в переулке Люйтай? Судя по словам Чэнь Ляна, цена должна быть не очень высокой. Если купить несколько заведений, до золотых слитков дело, наверное, все равно не дойдет.

– Я собираюсь скупить их все.

Рука Инчунь скользнула, и она вся перемазалась в туши. Няньцю взволнованно спросила:

– Все двадцать пять?

– Да. – Хуа Чжи протянула Инчунь влажную тряпочку. – Многие люди, когда начинают заниматься торговлей, не хотят иметь под боком конкурентов. А на самом-то деле если взять и собрать торговые лавки схожего типа в одном месте и создать там целый специализированный район – все может обернуться очень даже неплохо.

Няньцю задумалась:

– Это как если мы хотим купить румяна, то в первую очередь вспоминаем про улицу Ваншуй^[100], где целый ряд с такого рода лавками.

– В этом-то и суть. В том ряду всего шесть-семь торговых точек. А что, если я куплю все двадцать пять и открою в них похожие заведения?

Служанки переглянулись: идея госпожи показалась им довольно смелой. Двадцать пять лавок, где будет продаваться один вид товара? Не слишком ли много? Они же будут сами с собой соревноваться наперебой!

Но ведь все, за что бралась барышня, всегда удавалось. Раз она говорит делать так, значит, будем именно так делать!

– Барышня, а чем нам заниматься?

Хуа Чжи окинула их взглядом и без удивления заметила, что Фудун снова отсутствовала. Наверное, опять хлопочет на кухне.

– Вкусные были вчера жареные шарики^[101]?

Девушки дружно закивали, и у них тут же от их упоминания потекли слюнки: снова захотелось отведать то блюдо.

– А чанфэнь^[102], что ели позавчера?

Девушки снова закивали, и их звуки сглатывания слюнок рассмешили Хуа Чжи.

– А есть ли такие же блюда снаружи, в городе?

Конечно, нет! Девушки мигом поняли, что желала сделать их госпожа!

За все эти годы они съели более чем двадцать пять разновидностей уникальных блюд! Если в каждой лавке они стали бы продавать только по какому-то одному, прибыль бы они точно получили с этого!

– Барышня, пора ужинать... – Войдя в комнату и столкнувшись с несколькими парами горящих глаз, Фудун перепугалась и застыла прямо на пороге, не зная, стоит ли ей сейчас входить.

Девушки опомнились и поспешно занялись своими делами. Хотя они, госпожа да служанки, не ели за одним столом, но все равно питались одними и теми же блюдами, просто в разное время и в разных местах.

В перерыве за ужином они размышляли: «С таким-то мастерством, как у Фудун, можно и целую закусочную открыть!»

Видя, что той под их взглядами совсем не по себе, Хуа Чжи с улыбкой пришла девушке на выручку:

– Фудун, поручаю тебе задание.

Та, словно спасаясь, отставила миску и подошла к госпоже:

– Барышня, говорите.

– Запиши все кушанья, которые ты готовила нам все эти годы. Те, что и так продаются за пределами нашего поместья, не учитывай.

Фудун кивнула и, подводя итог, произнесла:

– То есть те, рецепт которых вы, барышня, мне подсказывали.

Хуа Чжи улыбнулась:

– А что я тебе подсказывала-то? Ты у нас сама до всего додумалась.

Фудун упрямо покачала головой:

– Без ваших, барышня, подсказок я бы ничего такого не придумала и не приготовила.

Хуа Чжи не стала с ней спорить:

– Запиши все это. А потом уже будем выбирать из их числа.

– Слушаюсь.

* * *

Когда вернулся Чэнь Лян, солнце уже клонилось к закату.

– Я все разузнал, госпожа. Лавки в переулке Люйтай никогда по высокой цене не выставляли на продажу. Думаю, можно будет взять примерно за сто сорок лянов.

При нынешних ценах в Великой Цин такая стоимость и правда была очень низкой. Видимо, хозяева очень желали поскорее от них избавиться. Хуа Чжи призадумалась:

– А лавки все одинаковые по своему размеру?

– Я днем сам ходил их осматривать. Кроме той, что в самом конце, который примыкает к внутренней реке, – она будет чуть больше, – остальные двадцать четыре примерно одинаковые.

Денег, что у нее есть, вроде бы должно было хватить. Но ведь эти торговые лавки мало просто купить, потом у них еще планировалось много других расходов. Хуа Чжи нахмурилась. До последнего ей не хотелось бы трогать те золотые слитки: это были последние средства, что остались у семьи Хуа.

Глава 42
Родня

– Барышня, у нас еще есть дом, выставленный на продажу...

Верно, у них еще был тот дом. Чэнь Чун хоть и не осмелился нарушить установленные правила и купил лишь скромный домишко с двумя дворами, но расположение у него было неплохое, так что выручить за его продажу можно было примерно восемьсот – девятьсот лянов. При нынешних, более скромных расходах семьи Хуа этих денег хватило бы, чтобы продержаться до тех пор, пока она не вернет вложенные в торговлю средства.

– Чэнь Лян, займись этим делом.

Чэнь Лян, хотя и догадывался о планах старшей барышни, все же не удержался и переспросил, получив от нее сие распоряжение:

– Старшая барышня, вы имеете в виду приобрести все двадцать пять лавок?

– Да, скупить их все.

Получив утвердительный ответ, Чэнь Лян больше не стал задавать лишние вопросы и с поклоном вышел.

Сначала Сюй Цзе, Цзо Фэй, Лю Юэмин, теперь Чэнь Лян... Хуа Чжи подумала, что в семье Хуа и впрямь имелось немало способных людей. В этом и заключалось одно из преимуществ родовитого семейства.

Лю Сян молниеносно вбежала в покои: если бы Чэнь Лян не увернулся вовремя, они бы столкнулись лбами.

– Барышня, прибыла почтенная госпожа Чжу.

Хуа Чжи приподняла бровь, и та легкая грусть, что еще теплилась в ее душе, рассеялась.

– Она отправилась в покои к моей матери или к бабушке?

– Нет, направляется сюда, с минуты на минуту будет здесь.

Тут Хуа Чжи и правда немного удивилась, поспешно встала и вышла той навстречу. В такое время те, кто еще решался прийти к ним с визитом, были их настоящей родней.

Не успела она выйти со двора, как тут же заметила почтенную госпожу, входящую через врата: та шла бодрой, величественной походкой.

– Хуа Чжи приветствует свою бабушку. Пусть ваша жизнь будет полна благополучия.

Почтенная госпожа ускорила свой шаг, подошла и помогла внучке подняться. Она принялась разглядывать эту девочку, которая прежде ничем особенным, казалось, и не выделялась.

Действительно, она стала другой: во взгляде раскрываются ее таланты. Ныне она далека от той прежней безучастности ко всему, что творилось в мире. Теперь я вижу в ней решимость. Наверное, это и есть ее истинное лицо. Просто, когда семья Хуа пребывала в благополучии, она не желала сего показывать. Но сейчас выбора у нее просто не осталось.

Ласково взяв внучку под руку, почтенная госпожа Чжу спрятала переполнявшие ее чувства в глубине души, и они, приобняв друг друга, проследовали в дом.

Инчунь подала чай и увела с собой всех служанок.

Окинув взглядом комнату, почтенная госпожа Чжу тихонько спросила:

– Здесь теперь ты решаешь все дела?

Хуа Чжи не стала спрашивать, что именно было известно ее бабушке, и лишь утвердительно кивнула.

– Твоя мать не справилась бы с такими заботами. Тяжко же тебе пришлось.

– Вам не нужно корить себя за то, что не обучили мою матушку всему получше, а мне теперь приходится столько хлопотать. – Хуа Чжи слегка улыбнулась. – У каждого своя судьба. Матушка обладает счастьем не беспокоиться о житейских мелочах.

– Да, таково ее счастье.

В родительском доме ее берегли отец с братьями, в этой семье муж ее баловал, уберегая от трудностей. Теперь, когда опора в лице супруга рухнула, нашлась способная дочка, что взяла на себя сию ношу. Из всех женщин Поднебесной у нее есть все, о чем только можно мечтать. Разве это не есть счастье?

Почтенная госпожа Чжу вновь вздохнула про себя: ведь внучке-то ее сейчас приходилось нелегко.

– Я сегодня пришла передать тебе слова твоего дедушки Чжу. Он послал людей искать учителя. Говорит, есть у него на примете один человек. Тот хоть и не знаменит, но обладает истинным талантом, будет не хуже тех, чье имя гремит по всей стране. Однако он находится в постоянных разъездах, учится вдали от дома, так что, видимо, пройдет немало дней, прежде чем его отыщут. Твой дедушка велел передать: «Не пытайся все сделать за раз, не торопись».

Да это же словно уголь во время сильного снегопада!^[103] Хуа Чжи торжественно поклонилась:

– Хуа Чжи от лица всей нашей семьи благодарит дедушку Чжу за столь великую милость.

– К чему все эти благодарности? Отношения между семьями Чжу и Хуа всегда отличались от остальных. – Почтенная госпожа подняла ее и с заботой спросила: – Есть ли у тебя какие-то другие трудности? Не считай бабушку чужой. Если семья Чжу сможет чем-то помочь, то сделает все без малейших колебаний.

Она ни слова не сказала о своей невестке, но смысл выразила предельно ясно: в семье Чжу, пока не супруги их сыновей были хозяйками дома, имелись у них другие, кто и принимал все решения!

Хуа Чжи ощутила, словно внутри ее обволокло теплой водой. Это тепло разлилось по всему телу, заставив сердце смягчиться.

Родные бывают разными: одни ради выгоды готовы возжелать твоей смерти, другие же всецело тебя поддерживают, боятся, как бы ты ни в чем не нуждался. В прошлой жизни ей, к несчастью, довелось столкнуться с первыми. Теперь же, по счастливому стечению обстоятельств, она обрела вторых.

Почтенная госпожа ее недолгое молчание истолковала по-своему, как нерешительность, отчего голос ее стал еще мягче.

– Не нужно стесняться, говори прямо.

– Я просто думала о том, как судьба ко мне благосклонна. – Хуа Чжи подняла голову, в ее взгляде и на губах медленно распустилась улыбка. – Когда у меня за спиной такая опора, никакие трудности меня уже не сломят.

Улыбка девушки была дерзкой, даже немного горделивой. Но при взгляде на нее сердце невольно радовалось. Почтенная госпожа Чжу пыталась разглядеть в ее лице притворство, но была покорена сей уверенностью. От этого камень, что все это время лежал у нее на душе, будто сдвинулся – беспокойство за семью Хуа чуть поутихло.

Погладив внучку по руке, почтенная госпожа Чжу не стала больше расспрашивать ее и, поднявшись, произнесла:

– Линь Шуан сказала мне, что твоя бабушка Хуа заболела. Раз уж я здесь, надобно навестить ее. Я привезла с собой кое-какие лекарства. Если чего-то не хватит, не трать деньги зря, покупая у кого-то на стороне, а просто пошли Линь Шуан к нам, в дом Чжу.

– Хорошо, тогда я впредь не буду стесняться обращаться за помощью.

– Вот это правильно, не надо всех этих церемоний. Занимайся делами, не нужно провожать меня.

Хуа Чжи тоже надеялась, что ее бабушка по отцу, которая столько времени держалась молодцом, наконец найдет с кем поговорить по душам. Проводив гостью до ворот двора, она остановилась и посмотрела на удалявшуюся фигуру, залитую солнечным светом, отчего на душе у нее стало так непривычно легко.

Предательство, пережитое в прошлой жизни, не прошло для нее бесследно. Приезд бабушки Чжу неожиданно развеял всю мглу внутри нее, а там снова показалась луна. Словно кто-то бережно прибрался у нее в сердце и теперь все вновь было на своих местах.

Зная, что бабушка Чжу решила отправиться в покои матери, она не стала сейчас сама туда наведываться. Ее маменька-плакса, верно, теперь вдоволь сможет пролить слез. Если бы еще и дочь ее пришла, той бы пришлось сдерживаться. Так что лучше было не ходить, а дать ей выплакаться сполна. Если слишком долго терпеть и не выпускать эмоции наружу, боюсь, как бы ей не разболеться от переполняющей сердце тоски.

Она лишь велела служанке караулить у входа во двор матери и, когда узнала, что почтенная госпожа Чжу собралась уезжать, заранее положила в ее повозку четыре банки консервированных сочных персиков, специально охлажденных во льду.

Увидев, что после визита бабушки Чжу матери ее стало намного лучше, Хуа Чжи и сама успокоилась. Большую часть дня она проводила в боковом дворе, и только когда братик Болинь вернулся из другого поместья, она заметила, что, как оказалось, незаметно пронеслись вот уже три дня.

* * *

Мальчишка загорел, выглядел посвежевшим, в его облике больше не осталось и следа от былой мрачности. Он весь сиял, и в его взгляде читалось лишь улыбающееся выражение – именно таким Хуа Чжи больше всего любила его видеть.

– Видел мастерскую?

В восторженном тоне Хуа Болиня слышалось даже некоторое восхищение работой старшей сестры:

– Видел. Я думал, там будет какая-то маленькая мастерская, а она оказалась просто огромной.

– Конечно, она маленькая. – По крайней мере, для Хуа Чжи она была именно такой. – С завтрашнего дня начинаются занятия. Сообщи всем: кто хочет прийти – пусть приходят, а кто не хочет – не заставляй.

– Сестрица, ты уже пригласила учителя?

– Будут господин Му да я.

Хуа Болинь от удивления забыл как моргать. С-с-с-старшая сестрица станет нашим учителем?

– Никак не можешь принять сей факт? Или же считаешь, что я не обладаю достаточными знаниями и опытом?

Хуа Болинь поспешно замотал головой:

– Я знаю, что познания моей сестрицы не хуже, чем у любого из наставников. Просто... Просто раньше я прежде не слышал о женщинах-учителях...

– Ну вот, скоро услышишь. – Хуа Чжи осталась довольна реакцией братца и поручила ему еще одно задание: – От младших братьев можешь это не утаивать, подготовь их ко всему заранее. Справишься?

Хуа Болинь мгновенно выпрямился и твердо, решительно ответил:

– Справлюсь!

Глава 43
Академия клана вновь открывает свои двери

Услышав доклад слуги, Хуа Болинь понимающе произнес:

– Сестрица, я сначала пойду поприветствую почтенную госпожу, а потом загляну к матери в покои.

– Ступай. Поведай бабушке о чем-нибудь радостном, проведи с ней побольше времени.

– Хорошо.

Ожидавшие ее снаружи управляющий Сюй и Чэнь Лян, увидев юного господина, поспешили его поприветствовать. Хуа Болинь, заложив одну руку за спину, а другую слегка приподняв в ответном жесте, удалился по своим делам широким шагом. В нем поубавилось прежней юношеской суетливости и появилось больше степенности.

Они переглянулись, про себя радуясь за старшую барышню. За последние дни они могли ясно наблюдать то, как даже самый активный и находчивый из всех молодых господ рода Хуа, шестой юный господин, который и перед отцом своим умел пускать в ход мелкие хитрости, перед старшей барышней вел себя смирно. И эта покорность происходила не из страха, а из уважения.

Управляющий Сюй первым доложил:

– Старшая барышня, тот дом уже продан. В спешке покупатель немного сбил цену, и я позволил себе согласиться. Всего выручили семьсот восемьдесят лянов серебра.

Это было немного меньше ожидаемого, но в целом приемлемо. Хуа Чжи перевела взгляд на Инчунь, которая приняла серебряные бумаги и слитки, и произнесла:

– Управляющий Сюй, оставьте у себя немного серебра, чтобы закупить все необходимое для оплаты учебных нужд. Подходите ко всему с большей щедростью: выбирайте лучшее из того, что семья Хуа сейчас может себе позволить.

– Слушаюсь.

– Чэнь Лян, как обстоят дела у тебя?

– Докладываю старшей барышне: двадцать пять торговых лавок уже полностью выкуплены. Однако в некоторых из них еще велась торговля, потому нужно подождать пару дней, пока они полностью освободят помещения.

– Сто шагов уже почти пройдено, осталось совсем чуть-чуть. Но и готовиться нам следует уже сейчас. Сходите и замерьте их. Лавки снаружи нужно полностью обклеить бумагой, снаружи тоже освежить покраску. Вывески я уже заказала, через пару дней придет плотник выполнять сию работу. Сотрудничайте с ним.

Проработав под началом старшей барышни несколько дней, Чэнь Лян понял, что она прислушивается к словам других людей, и, поколебавшись, в итоге высказал свое мнение:

– Не слишком ли велики будут расходы?

– В торговле едой прежде всего важна чистота. Когда все лавки в переулке станут опрятными и аккуратными, люди, видя это и чувствуя прекрасный аромат, что будет исходить от них, охотно купят немного наших блюд на пробу. Если наша еда и впрямь вкусная, по их мнению, то со временем дела хорошо пойдут. Такие вложения стоят того результата.

– Слушаюсь, я все понял.

– Управляющий Сюй, у меня здесь есть несколько чертежей. Возьмите их, сходите в стекольную мастерскую, обсудите с ними, смогут ли они изготовить такое. Если смогут, то срок им дай самое большое полмесяца. Нужно сперва дождаться, когда эти вещи будут готовы, прежде чем открывать сами лавки.

Баося, державшая чертежи, передала их управляющему Сюю. Тот взглянул и, склонившись в поклоне, принял сей приказ.

В Великой Цин стекло уже существовало, но степень прозрачности оставляла желать лучшего, поэтому знать и чиновники его не особо-то жаловали. Простой же народ считал его хрупким и недолговечным, и спрос на этот товар был невелик. Поэтому, когда Хуа Чжи готовила консервированные сочные персики, она даже и не рассматривала возможность использовать стеклянные банки. Ведь сбыт консервированной продукции был нацелен на богатых, и в их глазах фарфоровые кувшины смотрелись куда более презентабельно.

Однако для самого прилавка стекло очень даже подходило. Если поставить такую вещь у входа, покупатели могли бы рассмотреть продукты, выставленные внутри, чтобы понимать, из чего было сделано покупаемое ими блюдо. Да и с эстетической точки зрения такой ход был выигрышным по сравнению с деревянными прилавками.

* * *

Повторное открытие академии клана стало большим событием для семьи Хуа. Почтенная госпожа с утра все приготовила и, опираясь на руку Хуа Чжи, направилась к переднему двору. Невестки тоже пришли, но держались от них чуть поодаль.

Если бы мужчины семьи Хуа были сегодня здесь, женщинам, разумеется, не пришлось бы выходить на люди, показывать свое лицо. Но сейчас обстоятельства сложились особые, и потому почтенная госпожа не стала придерживаться всех этих формальностей.

Хуа Болинь, возглавляя двадцать четырех братьев из основной и боковых ветвей, шел впереди всех. Прямая осанка, решительный взгляд. Ему хотелось оглянуться на старшую сестру, но он все же сдержался. Сейчас он должен был служить хорошим примером для своих младших.

– Учитель, проходите, пожалуйста.

Господин Му не ожидал, что семья Хуа устроит ему такую торжественную встречу. При виде всех этих людей, заполнивших двор, он даже на мгновение оторопел и замер на месте.

Хуа Болинь вместе с младшими братьями, почтительно сложив руки, низко поклонились:

– Ученики приветствуют наставника Му.

Следом за ним в глубоком поклоне склонились и все остальные юноши из рода Хуа.

Господин Му поспешно шагнул вперед, чтобы помочь ему подняться:

– Мы же не впервые видимся, к чему же такие формальности? Встаньте поскорее.

– Учитель, вы это заслужили.

Глядя на этого некогда самого озорного из всех учеников, который за короткое время превратился в столь зрелого человека, господин Му, тронутый такими переменами до глубины души, в то же время испытал на сердце огромное облегчение.

Немало людей, прознав о том, что он принял приглашение почтенной госпожи Хуа посетить их дом, советовали ему еще раз хорошенько все обдумать. Хотя у каждого из них были при всем этом свои корыстные интересы и некоторые, возможно, не желали, чтобы на их фоне другие как-то выделялись, обнажая их собственную немощность, тем не менее слова тех людей не были лишены здравого смысла.

Но имелась у него и одна причина, благодаря которой он не поколебался: отношение юных господ Хуа к учебе. Даже Хуа Болинь, который раньше изо всех сил старался избегать занятий в академии, никогда не относился к школьным заданиям небрежно. И те, кто не был особо одарен, руки не опускали. Мелкие ссоры, конечно, иногда у них случались – конфликты были неизбежны, но в отношении к учебе молодые господа Хуа могли служить примером для любого из других семей.

Похлопав Хуа Болиня по плечу, господин Му направился к почтенной госпоже Хуа. Не успел он еще поклониться, как она сама уже присела в поклоне, а следом за ней склонились и стоявшие позади нее женщины. Он же поспешно отступил в сторону, избегая таких церемоний в свой адрес:

– Почтенная госпожа, что вы! Ни в коем случае!

– Ваши высокие моральные качества, учитель Му, вполне заслуживают такого поклона. – Почтенная госпожа выпрямилась, держась за руку нянечки Су. – Отныне прошу вас взять на себя заботу о потомках нашего рода Хуа.

– Я приложу все силы в их обучении, – торжественно ответил господин Му Цин. Он понимал, что отныне легко ему не будет, и приготовился к подобному заранее. Раньше в академии клана было всего четырнадцать учителей. Он, например, специализировался на «Чуньцю»^[104] и преподавал именно эту летопись. Теперь же ему предстояло взять на себя все остальное.

– Не смею взваливать всю тяжесть только на ваши плечи. Еще один учитель прибудет к нам через некоторое время. – Почтенная госпожа взглянула на стоявшую рядом внучку. – А до тех пор обязанности наставника временно возьмет на себя Чжи-эр.

Господин Му, услышав это, с удивлением посмотрел на юную Хуа Чжи. Из-за существующего разделения между мужчинами и женщинами^[105] он очень редко видел женщин семьи Хуа. Мужчина знал, что перед ним стояла старшая барышня, лишь потому, что она была родной сестрой Хуа Болиня и эти двое очень тесно общались. Но если бы на ее месте оказалась вторая или третья барышня, он бы не удивился столь сильно – те-то девушки имели некоторую известность в кругах общественных благодаря своим талантам. А вот о способностях старшей дочери Хуа никогда ничего слышно не было.

Глава 44
Под снос

Почтенная госпожа, словно прочитав его мысли, неторопливо произнесла:

– Чжи-эр с детства обучалась под руководством почтенного господина, знания у нее тоже очень даже приемлемые. Если к тому времени вы, уважаемый учитель, сочтете, что ей чего-то не хватает, пусть она тогда уступит место более достойному. Да, именно так и поступим.

Господин Му отбросил свои мысли и ответил:

– Это дело семьи Хуа, обучать будут также отпрысков сего рода. Я не в том положении, чтобы вмешиваться. Если семья Хуа считает, что так им будет хорошо, значит, так тому и быть.

Такое отношение превзошло все ожидания Хуа Чжи. Она думала, что господин Му самое малое выразит свои сомнения, но не ожидала, что его душа окажется столь широкой.

Хуа Чжи вышла вперед и, присев в поклоне со сложенными руками, поприветствовала его. Му Цин сделал ответный поклон.

Почтенная госпожа добавила еще несколько слов благодарности и повела остальных обратно в женскую часть дома. Хуа Чжи, проводив бабушку, сказала:

– Болинь, для начала отведи всех к себе.

– Слушаюсь, сестрица.

Проводив взглядом эту группу больших и маленьких детей, Хуа Чжи повернулась к господину Му и заметила, что тот, неизвестно когда, отошел на два шага назад, увеличив расстояние между ними.

– Господин Му, я хотела бы обсудить с вами разделение братьев по классам.

Господин Му с пониманием кивнул:

– Как старшая барышня желает это организовать?

– Делить их, как раньше, конечно, нельзя. Вот я и подумала, не устроить ли нам проверку знаний ребят. Неважно, сколько лет, тех, чей уровень знаний будет примерно одинаков, следует объединить в один класс. Всего получится два класса. Как вы на это смотрите?

– Прекрасная мысль, старшая барышня.

Господину Му не требовались долгие раздумья, чтобы счесть эту идею удачной. Ребенок, начавший обучение в шесть лет, ни в каком отношении не мог сравниться с детьми девяти-десяти лет. Если учить их вместе, младшие точно не поспеют за старшими, а если подстраиваться под первых, это задержит остальных. Разумеется, учить их по отдельности было лучшим вариантом.

Хуа Чжи, прошедшая через совершенно иной тип образования, улыбнулась:

– Как организовать занятия, обдумаем после того, как станут известны результаты экзаменов.

– Поступайте как считаете нужным, старшая барышня.

В тот же день они вдвоем составили задания. В них вошло все из «Четверокнижия»^[106] и «Тринадцатикнижие» – то, что дети уже успели пройти. Господин Му впервые видел такого рода экзамен, где все свалили в одну кучу, и нашел сие весьма занятным. У него появилась некоторая уверенность в способностях старшей барышни как наставника.

Когда результаты наконец были объявлены, в старшей группе, которую возглавил Хуа Болинь, оказалось пятнадцать человек, в младшей – девять.

Распустив детей по домам, двое учителей обсудили распределение предметов. Дети семьи Хуа начиная с четырех лет уже наизусть знали «Байцзясин»^[107], «Саньцзыцзин»^[108], «Цяньцзывэнь»^[109] и тому подобное. С шести лет, поступив на обучение в школу, они начали осваивать «Луньюй»^[110]. Семья Хуа, с ее традицией передавать знания через канонические литературные труды, заложила для обучения этих детей хорошую основу.

Господин Му был ученым мужем. Он прошел через предварительные государственные экзамены^[111], а потом получил степень цзюйжэня^[112]. Приехал он в столицу, чтобы сдать экзамен на следующую степень^[113], но никак не ожидал, что с ним случится такая беда. Если бы не почтенный господин Хуа, некогда спасший его, его бы, вероятно, сейчас уже не было в живых.

Хуа Чжи, понимая свои возможности, взяла на себя только «Луньюй», «Юсюэ Цюнлинь»^[114], «Саньли»^[115] и «Шаншу»^[116]. Кроме «Шаншу», предназначенного для старшей группы, остальные три предмета были для младшей и главным образом учили, как быть настоящим человеком. Она сама больше ценила это, нежели простое обладание неким багажом знаний.

Господин Му не возражал, хотя на самом деле он полагал, что ему придется взвалить на себя все.

Уходя, Хуа Чжи взяла у Баося корзину, накрытую красным шелком, и протянула ему:

– В дальнейшем вам предстоит много работы.

Господин Му без колебаний принял ее и слегка поклонился Хуа Чжи. Та тоже ответила поклоном. На том они и разошлись.

В покачивающейся повозке господин Му сдернул красный шелк и с удивлением уставился на содержимое корзины. Открыв красный конверт^[117], он даже немного пожалел, что так легко принял сей дар. Этот подарок был щедрее, чем тот, что он получил ранее в семье Хуа. Он ведь пришел отблагодарить их за добро, семье Хуа совсем не обязательно было так поступать!

* * *

Хуа Чжи, отдыхавшая после обеда, проснулась из-за зудящей раны. Только она собралась почесать ее через одежду, как подбежавшая Инчунь привычным движением перехватила ее руку и принялась слегка надавливать на рану, тем самым облегчая зуд.

Сон как рукой сняло. Хуа Чжи не стала дальше валяться в постели.

– Давай-ка съездим посмотрим на переулок Люйтай.

Раньше Хуа Чжи только проезжала мимо этого переулка, но чтобы зайти туда – сегодня это должно было случиться впервые. Пока они были в повозке, юная госпожа велела объехать несколько улиц и переулков в том районе. Купленный ею участок был действительно самым запущенным и безлюдным среди всех остальных.

Двери нескольких лавок были наполовину отворены, внутри, насколько можно было разглядеть снаружи, царил полнейший беспорядок – видимо, шла подготовка к переезду.

Хуа Чжи не стала им мешать. Она велела своей повозке ехать прямо в конец переулка и, подняв занавеску, посмотрела на самое большое из двадцати пяти заведений.

– Чэнь Лян.

– Я здесь.

– Снеси эту лавку. Какие формальности потребуется соблюсти – все их выполни. Главное – не создать себе проблем, деньги использовать не бойся. Большие суммы и так уже были пущены в дело, так что еще немного затрат проблемой не станут.

Чэнь Лян почти мгновенно осознал, что задумала старшая барышня. Эта лавка загораживала проход, превращая переулок в своего рода тупик. Если ее снести, открыв проход к реке, то это место оживет!

– Я непременно все как надо устрою.

Хуа Чжи передала ему еще один список:

– Эти люди пока учатся у Фудун. Когда закончат обучение, каждый из них станет заведовать одной из лавок. Ты будешь главным управляющим всеми заведениями. Помнится мне, ты умеешь кое-что читать и писать.

– Так и есть, по милости господина Мэна выучил несколько иероглифов.

– До открытия лавок найди время сходить в боковой дворик и поучиться вести счета у Няньцю. Записи о расходах по двадцати пяти лавкам, прибыль за месяц, за квартал, за год – по твоим книгам все должно быть ясно и понятно с первого взгляда. Мне нужен не управляющий, которого нужно подталкивать, чтобы он зашевелился, а человек, способный разделить со мной заботы, который будет в состоянии самостоятельно решать мелкие вопросы. Ты же понимаешь, о чем я?

Чэнь Лян понимал буквальный смысл сказанных слов, но ему не совсем было ясно, какую самую большую самостоятельность в принятии решений старшая барышня решилась бы ему позволить. Хотя в семье Хуа с прислугой обращались хорошо, но, если бы кто-то из них посмел решать что-то за своих хозяев, это ни за что в доме Хуа не потерпели бы. А старшая барышня сейчас говорила, чтобы он сам решал всякого рода мелкие вопросы...

Глубоко вздохнув, Чэнь Лян переспросил:

– Ваш слуга глуп. Осмелюсь спросить вас, старшая барышня, по какому принципу разделять крупные и мелкие дела?

– То, что ты в силах решить, есть мелкие задачи. То, что ты решить не в состоянии, – крупные. – Хуа Чжи была очень довольна, что он проявил инициативу и задал ей сей вопрос. Это уже не было поведением того, кого нужно постоянно направлять. Это было признаком того, что человек думал своей головой. – Всем, кого я беру к себе на службу, я даю один шанс на ошибку. Но я надеюсь, что он никому из вас никогда не понадобится.

– Слушаюсь. Я не посмею разочаровать вас, старшая барышня.

Сюй Цзе, Цзо Фэй, Лю Юэмин, Чэнь Лян... Хуа Чжи тихонько выдохнула. Пока ее производство только начинало разворачиваться.

Глава 45
Уроки Хуа Чжи

Кроме занятий по «Шаншу», которые проводились раз в два дня после полудня, Хуа Чжи поставила все свои уроки на первую половину суток. Она разделила свое время на две части: первая отводилась на преподавание, вторая – на ведение дел дома. Ни то ни другое друг другу не мешало.

В первый день официального начала своей преподавательской деятельности на первом уроке в младшей группе изучали «Луньюй». Хуа Чжи не стала нарочно одеваться, как то делали другие учителя: она лишь надела простой, скромный наряд, длинные волосы аккуратно собрала. Ей не подобало сидеть на полу, скрестив ноги, как мужчины, поэтому она села, поджав ноги под себя.

Девять маленьких редисок вытаращили свои глазенки, глядя на поднявшуюся на возвышении старшую се... кхм, учительницу, и ждали, когда та начнет говорить. Ведь Болинь сказал, что, если кто-то из них не будет ее слушаться, с тем он тут же разберется.

Хуа Чжи окинула взглядом собравшихся и улыбнулась. В эту эпоху, когда женились уже в шестнадцать – семнадцать лет, дети были умны не по годам.

Чтобы потомки боролись за будущее, предки рода Хуа установили несколько сотен семейных правил. Одно из них гласило, что в два года ребенка забирали у матери и поселяли вместе с другими братьями – по четыре человека в один двор, прислуживали им мальчики-слуги, а служанкам без приказа приближаться к юным господам запрещалось. Выросшие в таких условиях дети, конечно, не были столь изнеженны, и никто не мог затолкать в их головы то, что им в этом возрасте знать не полагалось. Хотя они и были весьма умны для своих лет, но не обладали большой хитростью и оборотливостью.

Именно поэтому даже среди побочных сыновей семьи Хуа мало кто обладал дурной репутацией. Ну, такой человек, как ее четвертый дядюшка, был исключением.

При мысли о нем выражение лица Хуа Чжи немного омрачилось. Поспешно отбросив эти посторонние мысли, она раскрыла книгу, а также развернула свои заранее подготовленные записи.

Она никогда не была учителем, но, проведя много лет в качестве ученицы, кое-что усвоила. Так что подготовить урок для нее не составляло труда.

– Был перерыв в несколько дней. Потому не будем торопиться учить новое, сначала повторим то, что освоили ранее...

Голос Хуа Чжи звучал спокойно, на лице ее, как всегда, играла легкая улыбка. Она быстро завоевала сердца этих детей, так рано покинувших своих матерей. Каждый раз, когда она задавала им вопрос, они дружно хлопали глазами, всем своим видом как бы говоря: «Спросите меня, спросите меня!» Они были еще малышами и пока не успели вбить в свои головы, что женщина быть учителем не могла. Так что угрозы Хуа Болиня им даже не понадобились – они очень быстро приняли эту наставницу.

Господин Му послушал их урок за дверью немного и для себя уяснил: старшая барышня из семьи Хуа либо не берется за дело вовсе, либо, если все же решается его выполнить, поражает всех и вся достигнутым результатом. Даже он сам, будучи опытным учителем, признал, что не смог бы объяснить эти передававшиеся вот уже много лет знания из «Луньюя» так глубоко, но при всем этом столь просто и доступно.

В столице каждый год выбирали талантливых юношей и девушек. Ему и самому было любопытно смотреть на их поэтические творения^[118]. Шедевры иногда попадались, но в основном то были не оправдавшие своего имени стихотворения: неестественные, притворная скорбь^[119] в строках – это было хуже, чем то, как старшая барышня досконально разбиралась в этой книге. Вот где скрывался истинный талант.

Покорить старшую группу детей этой девушке тоже не составило особого труда. «Шаншу» – это, по сути своей, была история, а она уже несколько лет рассказывала Болиню разные случаи. Когда историй больше не оставалось, Хуа Чжи придумывала свои сюжеты. С таким-то опытом она преподносила непростой материал из «Шаншу» столь интересно, что даже господин Му, еще недолго краем уха послушав ее урок, вернувшись, долго листал сию книгу, но так и не смог найти в ней того богатого и увлекательного содержания, о котором она рассказывала ребятам.

Среди учеников тоже находились те, кто хотел было возразить учительнице, но, не успев придумать, к чему придраться, они уже так сильно увлекались ее рассказом и вспоминали, что хотели сделать, только когда урок заканчивался и Хуа Чжи покидала аудиторию. Им оставалось лишь, почесав в затылке, вернуться домой и получить свой выговор от старших.

Почтенная госпожа специально посылала нянечку Су разузнать у господина Му, как обстояли дела в академии. Тот лишь сказал, что не зря старшую барышню обучал сам почтенный господин, что он и сам многое узнал. Из любопытства бабушка Хуа, держась за руку нянечки Су, сходила послушать уроки внучки в академию клана. Покидая школьное здание, она ощутила некую легкость на душе. Раньше женщина еще беспокоилась о том, что старшая внучка бралась за все это лишь потому, что не получалось у них найти учителя. Теперь же оказалось, что это она еще просто скромничала. Судя по реакции детей, эта учительница не вызвала недовольства, а если оно и имелось у кого-то, то Чжи-эр сумела его незаметно для всех устранить.

«Как же хорошо», – подумала почтенная госпожа. Если бы в семье Хуа было побольше таких, как Чжи-эр, она могла бы быть спокойна. От этих мыслей на душе ее похорошело.

Почтенная госпожа остановилась:

– Я помню, что вторая и третья барышни тоже в какой-то степени славятся своими талантами. Как ты думаешь, каковы они по сравнению со старшей внучкой?

Нянечка Су в душе не считала их ровней Хуа Чжи, но не могла сказать об этом прямо, а потому лишь уклончиво ответила:

– Если их величают талантливыми девушками, значит, они не должны ей уступать.

Почтенная госпожа сейчас испытывала небывалое доверие к двум другим барышням из семьи Хуа и не расслышала неискренности в ответе своей служанки. С улыбкой на лице, от которой морщинки в уголках ее глаз стали еще заметнее, бабушка Хуа сказала:

– Как вернемся, поговорю с Чжи-эр, пусть эти две внучки тоже попробуют поработать в академии. Им не обязательно самим становиться учительницами, но, когда Чжи-эр будет занята, ее сестры смогут помочь, подменить ее. Вот будет славно.

Нянечка Су не ожидала, что почтенная госпожа задумает такое, и попыталась отвлечь ее от подобных мыслей:

– Менять учителей туда-сюда – это нехорошо. Ваша служанка видит, как сильно юные господа любят старшую барышню. Если ее заменить младшими сестрами, еще неизвестно, возымеют ли их уроки тот же эффект.

– Все равно мы это делаем у себя дома. Пробовать не вредно. – Почтенная госпожа подняла голову и, глядя на небо, спокойно произнесла: – Мы-то знаем, что Чжи-эр за это время многое чего организовала, но другие-то не ведают всего этого. Надо дать и этим двум шанс проявить себя. Если они за него ухватятся, значит, то будет их заслуга. А если не смогут, то пусть жалуются хоть на небеса, хоть на землю^[120], винят себя, а не меня с Чжи-эр.

– Вы мудро рассуждаете, госпожа.

* * *

С опозданием на несколько дней наконец вернулся Сюй Цзе. Он чуть похудел, но выглядел воодушевленным:

– Приветствую старшую барышню.

– Вставай скорее. – Хуа Чжи наклонилась, словно пытаясь поддержать его, и по его внешнему виду уже поняла, что поездка завершилась удачно. – Все дела благополучно уладил?

– Как вы и говорили, в области Цзяннань мандаринов в избытке, цены на них очень низкие. Я, ваш слуга, человек там новый, доверия у местных ко мне не было. Поэтому я сначала преподнес всем щедрые дары, чтобы завоевать расположение местных в порту. Затем в одной известной там судоходной конторе внес половину задатка и взял у них большой корабль. Когда он у меня появился в качестве гарантии, местные жители мне тут же доверились. На оставшееся серебро я закупил часть насыпного груза у разных торговцев. А у кого были в распоряжении большие сады, тем только задаток оставил и пригласил их прибыть по воде с товаром в столицу. Когда разгрузятся, вместе с моим кораблем и вернутся на родину.

– Специальную стражу не нанимал?

– Не понадобилось. На этом корабле служат больше двадцати человек, к тому же груз не особо ценный, речные разбойники на него и не позарятся.

Хуа Чжи слегка кивнула, прикидывая размеры этого корабля. Ходить по судоходным рекам – это совсем не то, что по морю: течение спокойное, уровень опасности ниже. На таком же судне членов команды бывает куда меньше, чем на морском. Но даже при этом больше двадцати человек – видимо, это и правда был самый большой корабль, какой только мог ходить по рекам.

– Посчитал, сколько нам еще не хватает?

– Не хватает двести восемьдесят лянов.

– Включая остаток платы за судно?

– Да. Вот счетные книги, прошу вас, старшая барышня, взглянуть на них.

Няньцю взяла книги, пролистала и кивнула госпоже. Это было даже меньше, чем она предполагала. Хуа Чжи поднялась:

– Подожди меня немного, я с тобой в гавань съезжу, посмотрю что да как.

– Слушаюсь.

Глава 46
Речная гавань

Оживленность гавани определяла то, насколько процветал город. Нынешняя Великая Цин, хоть и не могла сравниться с периодом своего расцвета, все еще оставалась богатой страной с зажиточным народом. Будучи самым сердцем сего государства, гавань столицы, естественно, была местом многолюдным и невероятно оживленным.

Хуа Чжи специально не стала надевать мужскую одежду, а взяла наряд Инчунь, слегка изменила свою внешность и свободно затесалась в толпу.

Следовавшие за ней Няньцю и Сюй Цзе оба от волнения покрылись испариной, изо всех сил оберегая юную госпожу и боясь, как бы ее кто в такой толкучке не задел.

Она стояла на пристани, вслушиваясь в ритмичные рабочие запевки, наблюдая за грузами и людьми, поднимающимися на корабли и сходящими с них. При виде этих портовых рабочих в ветхой одежде, со сгорбленными спинами, таскавших тяжелые тюки и с трудом добывавших себе на пропитание, и важных управляющих, кто, задрав подбородки, подгонял их окриками, в душе Хуа Чжи воцарилось полное спокойствие.

Дело не в том, что она не могла бы вмешаться и попытаться изменить это положение, а в том, что это было невозможно. Где бы ты ни был, человек должен подчиняться правилам, а не пытаться их изменить, потому что правила затрагивают не только интересы власть имущих, но и устройство самой эпохи в целом.

Если поступать опрометчиво, выгоду получат те, кто владеет капиталом, а жизнь и без того бедных простых людей станет куда тяжелее. Разве что... Она стала бы тем человеком, который устанавливает эти правила, тем, кто решает, как делить торт^[121].

Но она никогда и не задумалась о том, чтобы становиться таким человеком. Поэтому все эти годы не выходила из своего дома, не слушала и не смотрела, что делалось в округе, и, по сути, ничего о других знать не знала, уютно устроившись в своем маленьком мирке и чувствуя себя преспокойно.

– Барышня, мой корабль вон там. – Сюй Цзе указал на большое судно неподалеку.

Хуа Чжи проследовала за его рукой. Действительно, большой корабль. Больше, чем два соседних, вместе взятые. Окинув взглядом всю гавань, она поняла, что это, пожалуй, было самое большое судно из всех пришвартовавшихся. На берегу возле него уже стояли портовые рабочие, опершиеся на шесты^[122] и любопытно разглядывавшие сей корабль в ожидании начала работ. Для них такая глубокая осадка судна означала, что сегодня им предстояло хорошенько потрудиться.

Когда эти трое подошли ближе, Сюй Цзе нерешительно спросил:

– Старшая барышня, вы желаете подняться на борт? Сегодня безветренно, судно сидит глубоко, так что качать его не должно.

– Да, я поднимусь. – Хуа Чжи первой ступила на сампан^[123].

Сюй Цзе сначала было забеспокоился, что старшая барышня испугается: внизу ведь была вода, хоть и мелко, но какая же юная госпожа не побоится свалиться туда? И дело ведь заключалось не только в том, утонешь или нет.

Но этот его страх длился лишь мгновение. Глядя на то, как старшая барышня ступила на лодочку так твердо, словно стояла на земле, да даже увереннее, чем он сам, ему оставалось лишь поспешить за ней, стыдливо вспомнив, как он сам впервые поднялся на корабль.

Те, кто там сейчас находился, увидев, что Сюй Цзе привел с собой кого-то, дружно вышли на палубу и стали их ожидать.

– Это наша барышня, что заведует всеми делами. Она проверит товар и со всеми рассчитается. Прошу вас, окажите любезность, обождите снаружи.

То есть на корабле им находиться было нельзя? Собравшиеся на палубе люди, впервые в жизни попавшие в столицу, переглянулась и согласно закивали.

Спустившись в трюм, Хуа Чжи увидела расставленные повсюду золотистые цитрусы. Она осмотрела их, то и дело выбирая один, очищая и пробуя дольку. Из десяти семь-восемь оказались сладкими, остальные два-три, хоть и с кислинкой, но зато со своей, естественной, тоже были вполне приемлемыми.

Видя, что старшая барышня все молчит, Сюй Цзе вдруг забеспокоился и, не зная, как завязать разговор, начал:

– Перед погрузкой я все лично проверил, плодоножки у всех зеленые, сорвали фрукты недавно. В пути было весьма ветрено, мы все равно каждый день открывали трюм и проветривали все плоды. Сейчас, конечно, мандарины не такие свежие, как те, что только с дерева, но, думаю, они по-прежнему неплохи.

– Недурно. – Хуа Чжи хлопнула в ладоши и взглянула на взволнованного Сюй Цзе. – Раз уж знаешь, что дело сделано хорошо, то чего боишься-то? Думаешь, я тебя стану ругать?

– Что вы, я бы не посмел...

– Я тебя не виню. Раз дело выполнено добротно, значит, все будет в порядке и никто к тебе не придерется. Мне угодить вообще-то не столь трудно. Поместье к югу от города знаешь?

– Да, я бывал там пару раз.

– Вези все туда.

– Слушаюсь.

Выходя из трюма, Няньцю прикрыла рот рукой и рассмеялась:

– Барышня, вы даже доброту проявляете как-то холодно и отстраненно.

– Уж очень у тебя низкие требования к доброте, – усмехнулась Хуа Чжи. – Ступай рассчитайся с ними.

– Слушаюсь.

Няньцю пошла выполнять поручение своей хозяйки, а та снова сошла на берег и медленно побрела по пристани.

Все мирское разнообразие можно было здесь наблюдать сполна. Она же словно странница бродила среди них, не разделяя ничьих радостей или печалей.

Еще одно судно причалило. Увидев, что то был обычный пассажирский корабль, она мигом отвела взгляд и направилась туда, откуда доносился аромат моря.

С палубы пассажирского судна наследник наблюдал за этой беззаботно прогуливающейся девушкой. Лишь когда его корабль окончательно пришвартовался, он отвернулся и тихонько приказал:

– Первая группа направляется в дом Ху. Вторая группа следует за мной.

– Слушаемся.

Бросив с высоты последний взгляд в ту самую сторону, он увидел, что тот силуэт уже затерялся в толпе. Нисколько не заботясь о всех тех правилах, кои связывали женщину, она наслаждалась свободой, ничем не обремененная.

Она рассчитывает, что в гавани ее никто не узнает? Наследник оседлал коня, вспомнив, что эта особа годами носа из дома не казала. Вероятно, не только в гавани, но и на любой улице города ее вряд ли кто просто так опознал бы, не говоря уже о том, что она вообще-то изменила свою внешность перед этой поездкой.

Он снова вспомнил ту дождливую ночь и то холодное, почти суровое выражение ее лица.

* * *

Когда Няньцю отыскала свою барышню и вытащила ту из толпы, она была готова разрыдаться. Если ее госпожа явится домой, пропитавшись этим запахом гавани, то, даже не дожидаясь гнева других господ, Инчунь ей сама как следует задаст!

– Я велела хозяину лавки завернуть всяких морских деликатесов, сходи заплати.

– Такую пахучую штуку и в дом-то не пронести...

– Мне не дадут войти?

Няньцю онемела. Кто посмеет не впустить юную госпожу в дом, особенно теперь, когда она всем заправляет? Но эта еда была и вправду...

Отправив рассчитываться с владельцем сего заведения свою чуть не рыдающую служанку, Хуа Чжи понюхала собственный рукав. Запах несильный: пока дойдем, уже выветрится.

Столица находилась на севере, там, где мясо ценилось куда больше рыбы. В богатых и знатных семьях разве что те, кто следит за здоровьем, ели ее побольше. Эти сушеные морепродукты обычно покупали разве что бедняки, чтобы разнообразить свой скудный трапезный стол. Спросом они не пользовались, поэтому и торговлей таким товаром никто толком не занимался. Изредка какой-нибудь корабль попутно привозил их. Сегодня Хуа Чжи повезло наткнуться как раз на один из них, и она, конечно же, не упустила эту возможность. Вот бы еще свежей морской рыбки раздобыть... При одной только мысли слюнки текут.

Глава 47
Снова свиделись

Чу Шитан удивился, заметив Хуа Чжи. Закончив осматривать очередного пациента, он передал остальных другим лекарям и пригласил девушку пройти во внутреннюю комнату побеседовать с ним.

– Простите, что отвлекаю вас, лекарь Чу.

У Чу Шитана при виде ее наряда и изменившейся внешности дернулось веко, но, соблюдая нормы приличия, он не стал задавать лишних вопросов.

– Вы сегодня пришли, госпожа, по поводу тех лекарств, что заказали у меня в прошлый раз?

– Это одна из причин. А еще я хотела бы расспросить о недуге почтенной госпожи. Дома говорить об этом было бы не совсем удобно.

Чу Шитан понимающе кивнул:

– Я лечу семью Хуа вот уже много лет, и, если память мне не изменяет, почтенная госпожа в последние годы редко болела.

– Да, бывало, что и за год ни разу не хворала.

Чу Шитан, поглаживая бороду, с осторожностью произнес:

– Известно ли вам, что после рождения четвертого господина у почтенной госпожи случился выкидыш на восьмом месяце беременности?

Хуа Чжи с легким удивлением покачала головой:

– Я не слышала об этом. Прошу вас, лекарь Чу, расскажите мне обо всем подробнее, чтобы я понимала, с чем мы можем столкнуться в будущем.

– Это не какая-то там великая тайна. Тогда почтенная госпожа во время послеобеденного отдыха упала с кушетки, что привело к повреждению ци плода. Ребенок родился живым, но вскоре умер. Почтенная госпожа тогда была уже не столь молода, и это сильно подорвало ее здоровье. Полгода она не вставала с постели. Позже болеть она стала редко, но так бывает с организмом, спустя какой-то период наступает час взыскать долги. Вот почему почтенная госпожа сейчас так плохо себя чувствует.

На душе у Хуа Чжи стало тревожно. Ей показалось, что в словах лекаря Чу крылся неведомый ей смысл.

– Говорите прямо, я все смогу принять.

– Позавчера, когда я осматривал почтенную госпожу, вас не было дома, а рассказать об этом другим я не мог. Ее болезнь усугубилась.

– Сильно?

– Да, ситуация очень серьезная. Если так продолжится и дальше, почтенная госпожа долго не протянет.

Но ведь до того, как с семьей Хуа приключилась такая беда, ее бабушка была совершенно здоровой! Прошло совсем немного времени, а тут вдруг...

Хуа Чжи надавила на точку хукоу^[124].

– Неужели нет никакого способа?

– Если бы семью Хуа не постигло сие несчастье и почтенная госпожа не страдала бы из-за случившегося столь сильно, возможно, болезнь и не обострилась бы до такой степени. Каждый раз, навещая почтенную госпожу, я прошу ее не принимать все близко к сердцу. Но вы должны понимать: никому не удается легко пережить подобное. Никому не ведомо, что выпало на долю почтенной госпожи. К тому же...

– Что?

– Я полагаю, почтенная госпожа и сама догадывается о своем нынешнем состоянии.

Хуа Чжи вспомнила, как бабушка вела себя в последнее время. Все было как обычно. Если же бабушка действительно о чем-то догадывается...

Хуа Чжи встала и низко поклонилась:

– Прошу вас, лекарь Чу, сделайте все возможное. Не стоит жалеть на это дорогих лекарств, я смогу их достать.

– Не стоит, госпожа, не кланяйтесь. – Чу Шитан отступил в сторону, не смея принять сие проявление любезности. – Я сейчас же выпишу новый рецепт. А вы, старшая барышня, почаще приводите к почтенной госпоже братьев и сестер. Пусть ее внуки будут рядом. Может быть, глядя на них, ваша бабушка обретет душевный покой?

– Вы верно рассуждаете, лекарь Чу.

Выйдя из аптеки, Няньцю с узелком, полным склянок да баночек, направилась к повозке. Хуа Чжи медленно брела следом, и сердце ее постепенно уходило в пятки.

Что значит «крыша протекает, значит, дождь будет идти всю ночь»^[125] – теперь прочувствовала на себе в полной мере. Даже если она ощущала в себе силы, даже если верила, что сможет все выстоять, – это вовсе не подразумевало, что она может вот так просто потерять свою бабушку, которая служила опорой их рода.

Хуа Чжи глубоко вздохнула и, подняв голову, увидела стоявшего рядом с лекарской лавкой человека. То был высокий мужчина в черной одежде. Шрам на лице заставлял его выглядеть устрашающе, а по руке, безжизненно свисавшей вдоль тела, стекала кровь, падая на землю. Прохожие обходили этого человека стороной.

Хуа Чжи невольно вспомнила Шаояо, которую не видела вот уже несколько дней. На лице этого мужчины всего один шрам – а вон уже какие взгляды на себе ловит. Интересно, как эта девушка жила раньше.

Сердце ее дрогнуло. Подойдя к повозке, Хуа Чжи тихонько сказала что-то Няньцю. Та, взглянув на мужчину, кивнула и направилась к нему.

Достав около четырех-пяти лянов серебра россыпью, Няньцю протянула их мужчине и прошептала:

– Моя госпожа, по доброте душевной, просила передать вам это серебро. Лекари в лавке Чу очень хорошие. Скорее ступайте, покажитесь им.

Не дожидаясь ответа, Няньцю сунула деньги ему за пазуху и убежала. Хуа Чжи опустила занавеску на окошке повозки и велела возчику ехать домой.

– Господин наследник... – Чэнь Цин беззвучно вывел коня из переулка и, глядя на удаляющуюся повозку, подумал, что старшую барышню Хуа и его господина связывали какие-то странные отношения. Однако не каждый осмелился бы подойти к наследнику.

Господин сжал врученное ему серебро в ладони:

– Все улажено?

– Да, Сяо У заканчивает со всеми делами.

Господин поднял голову, взглянул на вывеску аптекарской лавки, схватил поводья и оседлал своего коня.

* * *

Вернувшись домой, Хуа Чжи умылась, переоделась и только потом отправилась навестить бабушку. Рассказав о своих планах насчет мастерской, она как бы невзначай упомянула, что заезжала в лавку к лекарю Чу.

Почтенная госпожа с невозмутимым видом, но с ноткой тревоги спросила:

– Зачем ты туда ездила? Тебе нездоровится? Почему не пригласила лекаря в дом?

– Не волнуйтесь, я здорова. Я заказывала у господина Чу лекарства: мы договорились забирать их у него раз в месяц. Со всеми этими делами я совсем об этом забыла, вот только сегодня удалось выбраться. – Хуа Чжи незаметно наблюдала за бабушкой и продолжала свой рассказ: – Еще примерно через месяц с делами в доме все наладится. Я планирую в конце октября или уже в ноябре наведаться в северные земли.

– В северные земли? – От удивления голос почтенной госпожи сорвался. Она слегка прокашлялась, отодвинула чай, который подала ей нянечка Су, и, пристально глядя на Хуа Чжи, переспросила: – Ты собираешься в северные земли?

– Сначала я думала съездить туда после того, как отметим Праздник весны^[126]. К тому времени у меня будет побольше денег, с которыми можно будет что-то там устроить. Но потом, поразмыслив, решила, что надо побывать в тех местах до праздников. Зима там суровая, а у них всего по одному теплому комплекту одежды. Хотя деньги у них имеются, но дедушка наверняка помогает обедневшим родственникам и тратится на связи. Средств, скорее всего, осталось мало. Если кто-то из них заболеет, они же просто будут мучиться, и все тут. Я очень за них беспокоюсь.

Глава 48
Четвертая тетушка

Почтенная госпожа, конечно же, была только рада такой идее. Там находились ее муж и сын, они были для нее всем в этом мире. Стоило ей лишь подумать, что они где-то там, вдали от нее, вынуждены терпеть лишения, как ее сердце тут же сжималось от боли.

Она намеревалась собрать теплую одежду и передать ее с верными слугами. Денег у нее самой было немного, но можно было бы попытаться раздобыть еще кое-какую сумму. Отправить все это, чтобы хоть как-то помочь им пережить эту зиму.

Предложение Чжи пришлось как нельзя кстати, но она и мысли не допускала, что туда отправится незамужняя девушка.

– Чжи-эр, твою почтительность к старшим^[127] я и так прекрасно вижу. Но ты с самого детства никуда не выезжала из столицы. Северные земли отсюда за две с лишним тысячи ли, даже на быстрой лошади добираться восемь-девять дней. Разве ты, юная девушка, выдержишь такую долгую дорогу? Почтительность же ты свою проявишь, если соберешь для дедушки и отца побольше вещей.

Хуа Чжи покачала головой:

– Нет, я должна поехать. Увидев меня, дедушка сможет по-настоящему быть спокойным за родных, оставшихся дома. А когда на душе спокойно, то и болезни все отступают. За остальных я не так тревожусь: молодые люди все же повыносливее будут. Но дедушка уже в том возрасте, когда человек познает волю Небес^[128], всю жизнь жил окруженный заботой. Я должна своими глазами увидеть, что с ним все в порядке, только тогда тревожиться перестану.

– Но...

– Я понимаю ваши опасения, – перебила Хуа Чжи. – На самом деле я неплохо держусь в седле, просто обычно мало в этом практикуюсь. В ближайшее время собираюсь больше тренироваться, так что все будет хорошо. С остальным я тоже разберусь.

Почтенная госпожа все еще не была согласна с ее предложением, но еле сдерживаемый кашель в этот миг вырвался наружу. Пришлось ей прерваться и, прикрывая рот платком, тихонько прокашляться. Хуа Чжи заметила, что бабушка сдерживается, хотела было подойти и погладить ее по спине, но нянечка Су опередила и, словно не замечая ее намерения, сама склонилась к почтенной госпоже.

Хуа Чжи задумчиво скользнула взглядом по ним, но ничего не сказала.

Когда кашель стих и стало заметно, как бабушка сильно ослабела, Хуа Чжи поднялась попрощаться:

– Бабушка, вам нужно как следует отдохнуть. Это дело несрочное, обсудим все позже.

– Хорошо, – кивнула почтенная госпожа. – И ты береги себя, не переутомляйся.

– Хорошо.

* * *

Выйдя со двора, Хуа Чжи повернулась и шепотом переговорила с Инчунь. Та понимающе кивнула и ушла.

Хуа Чжи обернулась на двор, укрытый тенью большого камфорного дерева. Словно его хозяйка, он тоже казался каким-то увядшим. Хуа Чжи думала: «Я могу зарабатывать серебро. Могу, сочетая доброту и строгость, заставить всех в нашем доме сплотиться воедино. Но как мне не пустить человека на порог смерти? Может, мне стоит выглядеть менее способной, чтобы бабушка пожалела меня и не смогла оставить? Или, наоборот, быть еще более умелой, чтобы она могла спокойно уйти к предкам?»

– Чжи-эр.

Хуа Чжи обернулась и увидела четвертую тетушку, которая медленно приближалась к ней, опираясь на свою служанку.

– Тетушка, вы пришли проведать бабушку? – спросила Хуа Чжи. – Она сейчас неважно себя чувствует, отдыхает.

– В такой час какие могут быть визиты? Я просто прогуливаюсь, накапливаю силы перед родами. – Отпуская служанку, госпожа У с тревогой посмотрела на племянницу. – Что-то случилось? У тебя вид неважный.

Хуа Чжи взяла тетушку под руку, и они вместе продолжили путь. Служанки же держались поодаль.

– Да так, мелкие хлопоты, – уклончиво ответила Хуа Чжи. – А у вас живот, кажется, еще больше стал?

– Еще месяц до родов остался. Я бы больше волновалась, если б он не рос. – Женщина жестом указала на скамью в крытой галерее неподалеку, приглашая присесть. – Не меняй тему разговора. Ты уже давно так спокойно и умело решаешь любые задачи, что заставить тебя перемениться в лице может только нечто серьезное.

Хуа Чжи велела своим служанкам тоже отойти и, усадив тетушку на скамью, поглаживая ее живот, прошептала:

– Со здоровьем бабушки не все так хорошо.

Госпожа У вся побледнела и, оглядевшись, так же тихо переспросила:

– Это лекарь Чу тебе так сказал?

– Еще до моей поездки в загородную усадьбу лекарь Чу поведал мне без утайки. Душевная рана да возраст вдобавок – в общем, дела плохи. Иначе зачем бы я взвалила на себя все заботы? Можно было бы просто помогать бабушке по мере необходимости.

– Ну ты, конечно! Зачем же было так все утаивать? Какие лекарства ей нужны? Ты только скажи. Вчера от моей матери приходили люди, принесли серебра да снадобий. Сначала все это матушке Хуа отдадим.

Хуа Чжи знала, что семья У присылала сюда своих людей. Из всех свойственников пока только семьи Чжу и У нанесли им визит.

– То, что прислали, – это вам специально для родов приготовлено. Трогать сие нам никак нельзя, – решительно возразила Хуа Чжи. – Моя бабушка по матушке уже давно обещание дала: нам нужно лишь сказать ей, и все сразу пришлют. Сегодня я была у лекаря Чу, он выписал новый рецепт. Некоторые ингредиенты там хоть и дорогие, но раньше в доме Хуа все это тоже имелось. В семье Чжу они, конечно, тоже отыщутся. Я уже отправила нянечку Линь к бабушке Чжу.

Госпожа У сжала ее руку и похлопала по ладони:

– Хорошо, что ты обладаешь такой выдержкой. У меня от этой новости сразу на сердце так неспокойно стало.

«Та, что уже однажды умерла, ныне не так легко теряет самообладание», – с горькой усмешкой подумала Хуа Чжи, но вслух сказала иное:

– Пусть это останется между нами. Никому больше ни слова. Иначе в доме начнется переполох.

– Понимаю, не волнуйся, – кивнула госпожа У, а затем вздохнула. – Тебе бы побыстрее взять бразды правления домом в свои руки. Если вдруг случится худшее... Тьфу-тьфу, что это я такое говорю.

– Я все понимаю. Вы о себе сейчас думайте. Еще месяц до родов, говорите?

– Примерно. А что?

Хуа Чжи снова погладила ее живот:

– Я собираюсь на север. Сроки поездки пока не были определены, но теперь, думаю, можно назначить точную дату. Четвертый дядя будет очень рад узнать, что вы благополучно родили.

Госпожа У неплохо знала характер своей племянницы и понимала: раз она так сказала, значит, решение уже принято и отговаривать ее было совершенно бесполезно. Но отправиться одной, да так далеко...

– Ты точно хорошо все обдумала? Мало того что путь неблизкий, так еще и через месяц там уже похолодает. Ты никогда не знала тягот жизни, выдержишь ли?

– Никто не рождается готовым к страданиям. Когда выбора нет, приходится себя пересилить. Если не умрешь, значит, выдержала.

– Но у тебя-то выбор есть.

Хуа Чжи не стала ничего объяснять и лишь сказала:

– Соберите вещи для четвертого дяди. Только не слишком много. Со мной поедут не более четырех человек.

Госпожа У хотела еще что-то добавить, но стоило разговору зайти о ее муже, как всякая неловкость и стыдливость отошли на второй план. Она без особых колебаний позволила тоске по супругу одержать верх. Женщина понимала, что такое поведение было эгоистичным, но кто в этом мире не проявляет корысти? Она всего лишь одна из множества.

В воздухе повисла неловкая пауза. Хуа Чжи не хотела мучить беременную женщину угрызениями совести и, слегка улыбнувшись, сказала:

– Дедушка вообще никогда в жизни своей не знал лишений. Если я не поеду и не увижу все своими глазами, то не видеть мне покоя ни днем ни ночью.

Заметив приближающуюся Инчунь, Хуа Чжи привстала, воспользовавшись моментом:

– У меня еще дела. Я, пожалуй, пойду.

– Конечно-конечно, ступай. Я тоже скоро вернусь в свои покои.

Хуа Чжи сделала прощальный поклон и удалилась. Госпожа У смотрела ей вслед и тяжело вздыхала. Все же она поступила эгоистично. Хорошо бы в будущем на этой почве между нами не возникло неприязни. Она тут же усмехнулась своим мыслям. Вон какая жадная: сама человека ни во что не ставлю, а жду, что она будет ко мне хорошо относиться.

Глава 49
Шаояо осматривает больную

Вернувшись в свой дворик и отослав прислугу, Хуа Чжи оставила подле себя только Инчунь.

– Разузнала что-нибудь?

– Конечно. – Инчунь понизила голос: – У старой госпожи люди рта не размыкают. Мне пришлось изрядно похлопотать, чтобы выведать кое-что у одной младшенькой служанки. Оказывается, почтенную госпожу в последнее время мучит сильный кашель. Каждый день нянечка Су приносит на кухню какие-то вещи и лично сжигает их. Я велела одной девочке последить за выносом мусора из покоев почтенной госпожи и сразу же мне обо всем доложить. Попробую порыться в нем – вдруг найду какой платок или что-то в этом роде.

– Действуй осторожно.

– Слушаюсь. Я не посмею допустить, чтобы почтенная госпожа о чем-то догадалась.

– Бабушка уже и так все знает. Мне нужно остерегаться других. – Хуа Чжи жестом показала, что та может удалиться. Попребывав немного в беспокойстве, она подошла к письменному столу и принялась практиковаться в каллиграфии.

Говорят, что почерк подобен натуре человека. Хуа Чжи, не веря этому, специально отточила изящный мелкий почерк кайшу^[129], которым и писала на людях, точно так же, как в повседневной жизни старалась казаться послушной и милой девушкой. Только дедушка знал, какими свирепыми и необузданными бывали ее письмена, когда его внучка оставалась наедине с собой.

Выплеснув через каллиграфию часть накопившейся внутри нее тоски и гнева, Хуа Чжи велела подать воды.

Инчунь, как и сотни раз до этого, приготовилась убрать исписанные листы и сжечь их, но вдруг услышала приказ госпожи:

– Оставь пока.

– Слушаюсь.

– Нянечка Линь уже вернулась?

– Вернулась. Приходила ранее доложить, что все лекарства доставила, и госпожа Чжу велела ей прихватить с собой еще кое-что. Видя, как вы заняты, я не разрешила ей беспокоить вас.

– А где лекарства?

– На хранении у Фудун.

– Пусть приготовит отвар по рецепту и лично отнесет его бабушке.

– Слушаюсь.

– И скажи тем, кто у задних ворот: пусть будут начеку. Вели, чтоб, как только Шаояо появится, немедленно проводили ее сюда. Докладывать о ее прибытии не нужно.

– Не волнуйтесь, барышня. Шаояо им будет легко узнать. – Няньцю, обернув руки госпожи полотенцем, мягко вытирала их. – Вы хотите, чтобы она осмотрела почтенную госпожу?

– Я доверяю диагнозу лекаря Чу. Но раз Шаояо, будучи столь юной, уже служит у таких высокопоставленных людей, то уровень ее навыков наверняка весьма высок. Может, у нее есть и иные методы лечения? – Хуа Чжи вышла в галерею и поглядела на хмурое небо. Собирался дождь.

* * *

Осенний дождь резко принес с собой и холод. Застигнутые им врасплох четверо детей в семье Хуа заболели. Хуа Чжи даже после визита лекаря Чу все никак не могла успокоиться. В этом мире, где даже обычная простуда могла убить, она не смела относиться к этому столь легкомысленно.

Проследив, чтобы бабушка приняла свое лекарство, Хуа Чжи объявила о своем решении:

– Я хочу пригласить учителя боевых искусств. Хотя наш род Хуа из поколения в поколение ценил канонические литературные труды, однако крепкое тело нам тоже не помешает, хотя бы чтобы реже болеть.

– Мысль хорошая, но у нас в семье одни женщины, потому не всякого можно пригласить в дом. Не будь учитель Му человеком надежным, я бы и ему не позволила сюда приходить.

– С этим вопросом я обращусь к дедушке. Если он лично одобрит человека, значит, тот наверняка окажется достойным.

Почтенная госпожа в душе все еще противилась такой затее: ради репутации женщин семьи Хуа ей не хотелось, чтобы в доме появлялся еще один посторонний мужчина. Однако предложение внучки в то же время было не лишено смысла.

– К тому же наша стража слишком слаба. Я хочу отобрать несколько человек, которые тоже у него поучатся. По крайней мере, когда отправимся на север, они не станут мне обузой.

Возражения застряли у почтенной госпожи в горле. Раз речь шла о поездке на север, то спутники Чжи-эр и правда должны были быть сильными, чтобы в пути суметь защитить ее.

– Тогда придется побеспокоить уважаемого свата.

Вошедшая Лю Сян что-то прошептала Инчунь на ухо. Та кивнула и, приблизившись, тихо доложила:

– Барышня, вернулась Баося. И с ней госпожа Шаояо.

– Наконец-то. – Хуа Чжи распорядилась: – Ступай встреть их и проводи Шаояо сюда.

– Слушаюсь.

– Чжи-эр, это твоя подруга? Я в столь неприглядном, болезненном виде, что мне сейчас неудобно принимать гостей. Ступай, развлекай ее сама.

– Она – врачевательница. – Хуа Чжи не стала вдаваться в подробности. Что касалось нынешнего состояния бабушки, тот тут между ними установилось странное молчаливое взаимопонимание: обе знали, что другая обо всем догадывается, но вслух ничего не произносили.

* * *

Вскоре послышались шаги. Хуа Чжи встала у двери встречать гостью. Шаояо была в том же наряде, что и раньше. Войдя, она тут же сняла шляпу с вуалью. Хотя ей не хотелось пугать людей, основные правила приличия она же знала: перед ней была бабушка ее подруги, непозволительно было прятать лицо и тем самым вызывать недовольство почтенной госпожи. Так что она сняла головной убор, даже понимая, что без него она, скорее всего, вызвала бы у остальных лишь еще большее отвращение.

Младшенькая служанка тихо ахнула. Почтенная госпожа, хоть и испугалась, внешне осталась невозмутимой. Оставив в покоях лишь нянечку Су, она жестом отослала остальных прочь.

– Бабушка, это Шаояо, моя подруга, с которой я познакомилась в другой усадьбе. – Хуа Чжи, словно ничего не замечая, взяла Шаояо за руку и тепло представила ее. – Шаояо, это моя бабушка. Я позвала тебя, чтобы ты осмотрела ее.

Шаояо нравилось в Хуа Чжи именно вот это: прямота, отсутствие притворства. И правда, чего ей было стесняться? Это не что-то прямо уж постыдное, а другие все в голове рассчитывают, что стоит говорить, а что нет. Ее подруга была вовсе не такой!

Обрадованно хлопнув себя по груди, Шаояо заявила:

– Положись на меня!

Почтенная госпожа начала понимать, почему эта девушка с обезображенным лицом снискала особое расположение ее внучки. В их семье такие особы были редкостью.

Не смущаясь тем, что перед ней неизвестная девушка-врачевательница, она сама протянула руку, чтобы та измерила ее пульс, и добродушно улыбнулась:

– Ну-ка, проверь, уважаемая врачевательница.

Шаояо, особо чувствительная к настроению окружающих, видя сию искреннюю улыбку, тоже прониклась симпатией к этой женщине. Присев на круглую табуретку у кровати, она принялась тщательно прощупывать пульс.

Чем серьезнее становилось ее выражение лица, тем яснее Хуа Чжи понимала: дела обстояли плохо. Незаметно надавив Шаояо на спину, она заставила ту поднять голову и взглянуть на себя. Выражение лица Шаояо постепенно смягчилось. Помолчав, юная врачевательница спросила:

– Здоровью почтенной госпожи много лет назад уже был нанесен вред?

Почтенная госпожа опешила: она ведь совсем не связывала нынешнюю болезнь с тем давним случаем.

– Да, было дело. Тогда я была уже немолода. На восьмом месяце беременности по неосторожности повредила ци плода и потеряла ребенка. Года два потом восстанавливала силы. А что, это как-то связано с тем случаем?

– Корень болезни так и остался в вашем теле. Теперь у недуга появился повод, и он проявил себя. Можно взглянуть на рецепт, который вам прописали?

Хуа Чжи подхватила беседу:

– Рецепт у Фудун, она тебе его покажет. А что насчет самой болезни бабушки – легко ли ее вылечить?

Не «можно ли излечить», а «легко ли вылечить». Уловив намек подруги, Шаояо ответила пространно:

– Причина некоторых болезней кроется не в теле, а в сердце. Когда на душе легко, то никакая хворь к человеку не пристанет. У почтенной госпожи застой ци печени. Видимо, в последнее время слишком много тревог и печали у нее. Если она сможет отпустить эти мысли, то вместе с целебными отварами для восстановления тело поправится. Но все лекарства этого мира лечат лишь физическую оболочку, а не духовную. Попрошу почтенную госпожу не принимать все близко к сердцу.

Разве она сама не хотела бы отпустить все печали? Но у нее десятилетиями был такой вот характер. Разве его можно взять и так легко изменить? Почтенная госпожа горько усмехнулась:

– Поняла. Благодарю тебя, врачевательница.

Глава 50
Шаошао? Яояо?^[130]

Шаояо подняла взгляд на подругу, как бы спрашивая глазами: «Так нормально?»

Хуа Чжи успокаивающе похлопала ту по плечу:

– Я сначала отведу Шаояо выписать вам рецепт.

Слушая звуки удаляющихся шагов, почтенная госпожа со вздохом произнесла:

– Интересно, что же все-таки случилось в той усадьбе, что она в итоге познакомилась с этой девушкой-лекарем, весьма известной среди знатных особ.

Нянечка Су подала чай своей госпоже:

– Это та самая врачевательница?

– Если не считать ее скверного, грозного характера, которого я сейчас при нашей встрече в ней не разглядела, то все остальное сходится. – Почтенная госпожа постучала по груди, внутри которой стало так тяжело от всей этой духоты. – Как думаешь, насколько откровенна она была?

– Конечно, сказанное ею было самой что ни на есть правдой. Эта девушка пришла к нам из других мест, у нее не было времени сговориться со старшей барышней.

– Думаешь, я не заметила тех маленьких жестов, которыми они обменивались? – Почтенная госпожа улыбнулась, покосившись на пожилую служанку, и смотрела на ту до тех пор, пока она не опустила голову. – В тех ее словах, безусловно, была правда. Однако поведала она нам далеко не все. Чжи-эр боится не того, что я вдруг обо всем узнаю. Она опасается, что об этом станет известно другим членам нашей семьи. Она остерегается этих людей!

– Наша старшая барышня такая умелая.

– Да, она у нас способная.

Именно потому, что она вела себя так, ей и приходилось брать на себя столь огромную ответственность. Те же, кто оказался обделен сими талантами, жили себе спокойно под ее защитой и даже не испытывали к ней благодарности. Они не думали о том, как бы ей помочь, а только считали, чего же им недодали.

Человек может проявлять недовольство, но он не может не знать, что есть хорошо, а что – плохо.

* * *

По дороге в свой двор Хуа Чжи окинула взглядом Шаояо. Наблюдая за тем, как та шла по этому огромному, обширному поместью, никак на все это не реагируя, юная госпожа осознала, что та, должно быть, видала вещи и не хуже, чем те, что имелись в семье Хуа. По правде говоря, в глубине души ей было интересно, что за человек был тот мужчина на самом деле, но любопытство оказалось не настолько сильным, чтобы она пожелала выяснять все подробности.

Любопытство сгубило кошку. И это была не просто поговорка.

– Хуа Чжи, а что вкусного Фудун приготовит сегодня на обед?

Юная госпожа невольно рассмеялась, и все прежние мысли в ее голове развеялись.

– Прознав о том, что ты пришла, она обязательно приготовит несколько дополнительных блюд в честь этого. Если не спешишь, вечером попрошу ее потушить свиные рульки в соевом соусе.

– Не спешу, не спешу. Я не уйду. – Шаояо вспомнила, что еще вообще-то не спросила разрешения у хозяйки дома. Схватив Хуа Чжи за руку, она приблизилась к ней и, слегка склонившись, спросила: – Я могу пожить у тебя?

– Конечно, можешь. Ты уже закончила со своими делами?

– Да, господин устроил мне выходные. – Шаояо была вне себя от радости, ведь она заранее даже сменную одежду и все нужные вещи с собой прихватила.

Фудун, увидев ее, и правда очень обрадовалась этой встрече:

– Я сейчас же пойду добавлю к столу еще несколько любимых блюд госпожи Шаояо.

Шаояо сглотнула слюну, а глаза ее в этот момент засияли. Вид у девушки был такой, будто она готова была ринуться за Фудун прямиком на кухню. Хорошо еще, что она пока помнила о том, что подруга ее была важнее.

Когда все вошли в комнату, Баося, с улыбчивыми глазами, поклонилась. После возвращения к своей госпоже она чувствовала себя прекрасно во всех отношениях.

– В мастерской все хорошо, барышня, вы можете не волноваться. Управляющие проявляют старание в работе. За это время не случилось ни одного происшествия.

Дав знак младшенькой служанке подать фарфоровый кувшин, она налила полную чашу и поднесла своей госпоже:

– Эти цитрусы сделаны в полном соответствии с вашими требованиями. Обработку сочных персиков уже закончили, со вчерашнего дня начали работать с цитрусами. Вот готовый продукт. Прошу, попробуйте.

После добавления леденцового сахара сок стал прозрачным, с легким желтым оттенком. Внутри плавало несколько долек мандарина. Из чаши доносился легкий фруктовый аромат, от которого слюнки тут же начинали течь.

Хуа Чжи помешала ложечкой – сок был густой. Даже не попробовав их еще на вкус, по одному их внешнему виду уже можно было сказать, что сей эксперимент удался.

Она зачерпнула ложечку и отправила ее в рот. Медленно прожевав, девушка слегка кивнула:

– Тот самый вкус.

Баося с явным облегчением выдохнула и, сомкнув губы, слегка улыбнулась, а затем сказала:

– Это сделала я, ваша служанка. То, что обработали другие, я лично пробовала – вкус ничем не отличается от моей заготовки.

Инчунь легонько ткнула ее пальцем в лоб:

– Еще и хвастаешься? Не стыдно тебе? Если бы после того, как наша барышня лично тебя обучила, ты бы не смогла сделать все хорошо, разве ты после этого посмела бы называться ее приближенной?

Баося показала язык и тут же замолчала.

– Действительно, все сделано очень хорошо. В награду ты получишь новое пирожное, приготовленное собственноручно Фудун.

– Фудун снова испекла новый десерт? – Баося еще ничего не успела ответить, как Шаояо тут же вклинилась в беседу и с сияющими глазами задала сей вопрос.

– Да, я планирую открыть торговые лавки с едой. В последнее время она, помимо готовки, все остальное время и сама размышляла над этим. Не волнуйся, ты у нас наешься досыта.

Радостная Шаояо довольно хихикнула.

– Сколько погребов заполнили персиками в собственном соку? Поместятся ли туда еще все те цитрусы с большой лодки?

– Кое-как мы их там разместили. После вашего отъезда У Да с остальными вырыли еще два довольно крупных погреба. Потом оттуда, от госпожи Шаояо, снова приходили те люди, и я по своему усмотрению попросила их доставить нам еще льда – они все сделали. Если бы не эти два новых погреба, цитрусы точно негде было бы хранить.

Хуа Чжи кивнула. По сравнению с теми, кто по каждому поводу спрашивает ее указаний, эти ее старшие служанки уже были очень даже опытными управляющими.

– Когда с продажей этой партии кувшинов с фруктами мы вернем потраченные деньги, нужно будет отремонтировать ту усадьбу и организовать там настоящую мастерскую. А пока нам придется довольствоваться тем, что имеем на данный момент.

– Барышня, вы хотите в будущем основательно заняться торговлей этим продуктом?

– А почему нет? Можно готовить не только персики и цитрусы, но и яблочные груши, и личжи^[131], и вообще многое другое. Даже если потом у нас появятся подражатели и попытаются присоседиться к этому огромному пирогу^[132], он все равно останется нашим. Позже вы сами поймете, насколько все это является прибыльным делом.

– Раз, барышня, вы говорите, что оно прибыльное, значит, так оно и будет. – Баося отвесила поклон. – Я пойду поговорю с Фудун. Если она приготовит мало, то моя награда, боюсь, целиком окажется в животе у госпожи Шаояо.

Шаояо закивала:

– Да-да, пусть Фудун побольше сделает. В последнее время я так по ней скучала.

– Вы, наверное, по ее пирожным соскучились.

– Ну конечно же.

Все в комнате дружно рассмеялись. Инчунь, заметив, что у ее госпожи немного разгладились прежде нахмуренные брови, с облегчением вздохнула и покинула покои вместе с остальными.

– Хуахуа^[133], ты так хорошо воспитала своих служанок. Дело не в том, что они все у тебя правила соблюдают, а в той ауре, которую они источают. Они совсем не такие, как прислуга в домах других семей.

Хуа Чжи удивленно приподняла бровь:

– Хуахуа?

– Звать по полному имени слишком официально. А меня ты можешь звать Шаошао. Ну или Яояо?

– ...А есть другие варианты?

Шаояо потрогала свое лицо:

– Хэньхэнь?^[134]

Тогда уж лучше Яояо. Хуа Чжи убрала ее руку от лица.

– У тебя в детстве было молочное имя?^[135]

– Не знаю. Я не помню ничего, что происходило со мной до десяти лет. Когда очнулась, мое лицо уже было таким...

Хуа Чжи закрыла ее рот рукой:

– Не будем об этом.

Глава 51
Цветочек и травинка

Шаояо рассмеялась, схватила подругу за руку и слегка потрясла ее:

– Все хорошо, мне вовсе не грустно. Мои товарищи всегда ко мне хорошо относились. Господин нашел для меня просто замечательного учителя, чтобы я училась врачеванию. Тот сказал, что если я буду стараться, то через десять лет стану лучшим лекарем во всей Поднебесной. А теперь я еще и подругу нашла! Я так счастлива!

Хуа Чжи понимающе посмотрела на нее. В сияющих глазах Шаояо не скрывалось ни тени печали. Ее господин и товарищи хорошо о ней заботились, и благодаря им она осталась столь открытой и искренней.

– Я – твоя первая подруга, и ты для меня тоже. А значит, у такого человека должны быть какие-то преимущества, верно?

Первая! Шаояо от радости тут же закивала.

– А чего ты хочешь? Я все для тебя могу достать! Мой господин очень могущественный.

– Дело совсем не в этом. – Хуа Чжи, глядя на ее восторженный взгляд, мягко улыбнулась. – Я придумаю для тебя ласковое прозвище. Оно будет использоваться только между нами.

Шаояо вновь закивала, да так, что голова чуть не отвалилась.

Хуа Чжи рассмеялась:

– А знаешь, что в этом мире самое сильное, самое стойкое и самое живучее?

Шаояо могла бы назвать много сильных, много стойких и много живучих вещей, но чтобы вот так все вместе и сразу – с ходу она и не могла припомнить.

– Это трава. Та, что растет повсюду, которую даже огонь не может выжечь полностью, а весной она снова пробивается сквозь снега. И ты точно такая же: сильная, стойкая, полная жизненной силы. Я буду называть тебя Цаоцао^[136]. Тогда мы вместе будем Хуахуа и Цаоцао^[137].

Получив столь уникальное имя, Шаояо пришла в неописуемый восторг. Она выбежала во двор и по очереди обняла всех старших служанок, потом забежала к Фудун и стащила у той пару кусочков еды и лишь потом вернулась обратно в комнату Хуа Чжи.

* * *

Юная госпожа не стала останавливать свою подругу. Вместо этого она взяла с изголовья кровати толстую книгу для записей и принялась ее перелистывать.

Это была одна из трех книг, которые она привезла с собой из старого дома семьи Хуа. В ней упрощенными иероглифами, кривыми, косыми, были записаны кое-какие вещи. Некоторые из них в этой жизни ей никогда не пригодятся, но она все равно записывала все, что только вспоминала. Опасаясь, что сии сведения могут попасть в чужие руки, она специально использовала для этих целей свой «бешеный» почерк, из-за которого даже разобрать написанное было весьма непросто, а если бы кто и разобрал, то Хуа Чжи могла бы просто начать все отрицать. Ведь те, кто видел ее почерк, говорили, что он такой же аккуратный и искусный, какой она была сама.

Время от времени она просматривала свои записи, что-то добавляла или, наоборот, вычеркивала.

Услышав шум, она тут же подняла голову. Увидев входящую Шаояо с набитыми едой щеками, она налила чашу чая и пододвинула ее к ней.

Проглотив мясо и запив его, Шаояо довольно причмокнула:

– Наконец-то поела! Хуахуа, ты не представляешь, как тяжело мне недавно пришлось. Мы отправились на задание, и нас всех столкнули в воду. Все припасы испортились. Хорошо, что у меня было вяленое мясо, которое ты мне дала, – мы не умерли с голоду. Кстати, завтра должны привезти говядину. Ты говорила, что вяленая говядина вкуснее свинины.

...Настоящая обжора. Хуа Чжи не стала отказываться. В Великой Цин забив коров без особого разрешения был запрещен, и за год они могли поесть говядину всего несколько раз. Ей и самой хотелось ее попробовать. К тому же, если она откажется, Шаояо расстроится.

– А куда ты велела ее доставить?

– Я подумала, что ты уже должна будешь вернуться, и велела привезти прямо сюда. Только не забудь послать кого-нибудь к задним воротам встретить товар.

– Только не привлекайте особого внимания.

– Хорошо. Господин сказал, что все будет сделано тихо.

Хуа Чжи кивнула:

– С моей бабушкой все так плохо?

Шаояо вдруг сделалась серьезной:

– Очень плохо. У нее и так было подорвано здоровье, а тут еще и эти мысли, что тяготят ее. Даже та я через десять лет не смогла бы ее вылечить. Рецепт я посмотрела – с ним все верно. Тот ваш лекарь очень искусен. Я бы сама лучшего не придумала. Если нет более подходящего рецепта, то лучше его и не менять. Пусть пока принимает это лекарство. Завтра я съезжу домой, полистаю книги по врачеванию, которые оставил мне мой учитель. Может, найду какой-нибудь иной способ.

– Спасибо, что отправишься это проверить. Ты же знаешь, каково наше положение. Бабушка не должна умереть.

– Хуахуа, я не буду тебя обманывать. Ты должна быть готова к такому исходу. Если она сама не захочет отпустить все эти свои мысли, то с каждым днем ей будет становиться только хуже.

– Но все равно нужно попытаться. – Хуа Чжи ощутила во рту сильный привкус горечи. Она рассчитывала, что сможет все вывезти сама: и подзаработать, и связи наладить. А внутренними делами заниматься не собиралась. Пока бабушка еще была жива, а она сама приносила в дом деньги, то эта девушка смогла бы заткнуть рты всем недовольным. Но теперь... У нее просто не оставалось иного выбора. Бабушка, видимо, уже знала о своем положении, но все равно решила не давить на нее со всем этим. Наверное, она понимала, что внучка и сама не горит желанием такими делами заниматься.

– Хуахуа, не грусти. Господин говорит, что нет таких рек, которые нельзя переплыть. Все зависит от того, насколько сильно ты этого пожелаешь. Ты такая способная – тебя ничто не остановит.

Хуа Чжи прогнала охватившую ее грусть и поддразнила свою подружку:

– Все у тебя «господин говорит». А этот твой господин, оказывается, любитель поболтать?

– Вовсе нет. Обычно он вообще молчаливый. Но он очень хороший человек и прекрасно ко мне относится.

Хуа Чжи пожалела, что сказала подобное. О некоторых людях нельзя было вот так просто шутить. Поэтому она тут же сменила тему:

– Я хочу пригласить учителя боевых искусств. Дети в нашей семье не должны быть столь хилыми. Я не могу обещать, что сделаю для них все возможное, но, по крайней мере, позабочусь о том, чтобы никого из них не потерять.

– Это правильно! Многие так поступают. А раньше в семье Хуа не было такого наставника? Они все у вас только читать учились?

– Ну, примерно так. Наверное, в семьях, которые из поколения в поколение передают знания из канонических литературных трудов, присутствует некая горделивость, что они занимаются именно подобным трудом, а потому они глядят свысока на грубое кулачное боевое искусство.

Шаояо подперла щеки руками и спросила:

– А ты уже нашла этого учителя?

– Пока нет. С этим вопросом я хочу обратиться за советом к дедушке Чжу.

Шаояо захлопала глазами. Ее подруга нуждалась в помощи. А значит, настал ее черед действовать. Она ничего не сказала, а просто пообедала с ней, потом поужинала и, сославшись на то, что хочет прогуляться после трапезы, отправила кое-какое сообщение. Она не стала использовать то данное наследником Хуа Чжи обещание – тратить его на такие пустяки было бы слишком расточительно.

* * *

Сладко проспав всю ночь, утром Шаояо вышла из комнаты и увидела Хуа Чжи, уже полностью собранную. За ней шла Лю Сян с какой-то корзинкой в руках.

– Хуахуа, а ты куда? А как же завтрак со мной?

– Иду в академию клана учить детей. Я уже позавтракала. Ступай скорее, Фудун приготовила рыбную лапшу^[138].

– Ты будешь у них учительницей? – Глаза Шаояо загорелись. – А можно я потом приду посмотреть?

– Если только не сочтешь это скучным, то приходи.

– Такого не будет, не будет!

Шаояо и правда пришла. Боясь напугать окружающих, она надела шляпу с вуалью и еще придерживала ее рукой для надежности. Здесь жила семья ее подруги, и она не хотела, чтобы они ее невзлюбили.

Она последовала за доносившимся из аудитории голосом, потом остановилась у стены и долго слушала, как Хуа Чжи вела урок. Только когда занятие завершилось и настало время отдыха, она в спешке убежала оттуда. По дороге девушка все думала: «Какая же у меня замечательная подруга!»

Глава 52
Принц замыслил стать наставником по боевым искусствам. Часть 1

Баося как раз руководила людьми, которые заносили во двор корзины с говядиной, когда увидела вернувшуюся Шаояо и поспешила доложить:

– Госпожа Шаояо, вы как раз вовремя! Человек, доставивший говядину, хочет вас видеть.

Меня? Неужели наследник что-то наказал передать? Шаояо поспешила к задним воротам, а когда увидела того человека, ее глаза чуть не повылезали из глазниц. Боясь ошибиться, она даже откинула полы своей шляпы с вуалью, чтобы разглядеть стоявшего перед ней мужчину получше.

– Наслед... Госпо... Ой, а ты как сюда попал?

Все, кто был рядом с наследником, знали, что господин относился к юной Шаояо по-особенному. Те, кому были известны все детали связывавших их обстоятельств, относились к ней с еще большим почтением. Они привыкли к тому, что Шаояо вела себя с ним непринужденно, словно с другом общалась, ведь это господин сам такое попустительство допускал.

Наследник жестом приказал ей следовать за ним. Они отошли чуть дальше, и он прошептал:

– Порекомендуй меня Хуа Чжи как наставника по боевым искусствам.

– Нет уж. Хуахуа – мой друг, ты не можешь что-то против нее замышлять.

– Что мне у нее выведывать-то? Или ты хочешь, чтобы в дом Хуа попал чужак и погрузил все в хаос?

Шаояо огорченно нахмурилась:

– Вряд ли такое случится. Хуахуа сказала, что попросит семью матушки порекомендовать кого-нибудь. Она обязательно пригласит того, кому можно доверять.

– Ты можешь доверять такому человеку?

– Я же его не видела, какое там доверие!

– Тогда чего ты сомневаешься?

Шаояо все время казалось, что здесь что-то не так, но под таким напором наследника ей пришлось повести его к ожидавшей у ворот Баося.

Баося хоть и была настороже, но питала определенное доверие к человеку, которого привела к ним Шаояо. Однако решать такое самостоятельно она все же не могла, поэтому велела обоим обождать снаружи, а сама незамедлительно отправилась докладывать обо всем юной госпоже.

Шаояо огляделась по сторонам и, желая похвастаться, тихонько произнесла:

– Ты знаешь, чем сейчас занимается Хуахуа? Она стала учительницей! Это же невероятно! Хуахуа умеет просто все!

Наследник был только рад отвлечь ее внимание, но тем не менее и сам весьма удивился этим словам:

– Разве они уже не пригласили учителя?

– Одного, но он не справляется со всей нагрузкой в одиночку. Я только что слушала, как Хуахуа объясняла все детям, – это было так здорово! Тоже бы хотела стать ее ученицей, вот только я уже слишком взрослая для этого. – Немного погрустив, Шаояо снова воодушевилась: – Наследник, Хуахуа придумала мне ласковое прозвище! Только для нас двоих. Оно особенное.

Взгляд наследника стал серьезнее. Шаояо не так-то легко обмануть: кто к ней искренен, а кто притворяется – она никогда в этих вещах не ошибалась. Наверное, Хуа Чжи действительно относится к ней очень хорошо, раз Шаояо до сих пор вспоминает обо всем этом с таким теплом.

Возможно, даже сама Хуа Чжи не замечала, что ее сострадание к слабым так же глубоко засело в крови, как и жестокость к врагам. Поэтому она готова была жизнью защищать выросших с ней служанок, со всей искренностью относилась к обезображенной Шаояо и даже пожалела его самого, хотя все остальные встреч с ним лицом к лицу избегали.

Как только Шаояо прислала весточку, он и не думал посылать сюда кого-то другого. Ему хотелось поближе посмотреть, что же это за человек такой, своими глазами увидеть, во что превратилась бы семья Хуа в ее руках, и узнать, как она намеревалась справляться с родственниками, которые мешали бы ей. Будет ли она горевать? Насколько безжалостной она сможет быть?

Такая девушка, наверное, даже если ей и станет больно, никому этого не покажет. Почему-то он был в этом уверен.

Глядя на Шаояо, которая ждала от него расспросов и взглядом подгоняла его наконец заговорить, наследник, уступив ей, произнес:

– Что же это за имя?

– Цаоцао! Она – Хуахуа, а я – Цаоцао. – Шаояо довольно покачала головой. – Хуахуа сказала, что я как травинка: сильная, стойкая и полная жизненной силы.

Наследник и не подумал, что сие имя было подобрано небрежно. На его взгляд, оно оказалось очень проникновенным. Без достаточной силы в таких условиях не выжить, без стойкости, лишившись памяти и с обезображенным лицом, она не смогла бы стать такой, какой была сейчас.

– Очень красивое. Тогда я тоже буду называть тебя Цаоцао?

– Нет! Так меня может звать только Хуахуа!

Во взгляде наследного принца мелькнула теплая улыбка, он поднял глаза и посмотрел на приближавшуюся к ним девушку.

Шаояо тоже заметила ее и, улыбаясь, подбежала:

– Что сказала Хуахуа?

Баося поклонилась в сторону наследника:

– Барышня велела передать: раз это товарищ госпожи Шаояо, значит, он отличается от других людей. Прошу вас, молодой господин, проследовать за мной.

Они прошли несколько шагов, и тут Шаояо внезапно осенило: «Эй, не так все просто! Можно ведь было просто прислать сюда своего человека. С чего бы тогда в доме Хуа воцарился хаос? Наследник меня обманул!»

Шаояо украдкой метнула в него сердитый взгляд, но тот лишь отвернулся, делая вид, что ничего не заметил.

Баося проводила его в главный зал. Когда младшенькая служанка подала чай, та снова сделала поклон:

– Барышня подойдет через некоторое время. Прошу вас, господин наставник, немного подождать. В доме много женщин, поэтому, пожалуйста, не бродите повсюду.

– Я непременно буду соблюдать сии нормы приличия.

Баося всю дорогу наблюдала за Шаояо и ее спутником. Убедившись, что они действительно хорошо относились друг к другу, она сама немного успокоилась. Подпускать в дом чужого мужчину – это та вещь, из-за которой переживала не только почтенная госпожа, но и служанки, прислуживающие старшей барышне. Случись что – их хозяйке бы пришлось взять на себя всю ответственность.

Как только Баося покинула зал, Шаояо сбросила шляпу с вуалью. В этот миг ее обида стала почти осязаемой.

– Ты меня обманул!

– Я не причиню ей вреда.

– Но ты же не сможешь постоянно находиться в доме Хуа! – Она плюхнулась рядом с ним. – Ты постоянно мотаешься по свету, так еще то и дело во дворец ездишь. Что тогда будет делать Хуахуа? Она ведь не сможет тебя подменять.

– Я все устрою.

Шаояо действительно ничего не могла поделать с наследником, и потому ей оставалось лишь тихонько злиться в сторонке. Она очень жалела, что в итоге пошла на это, и боялась, как бы не навлечь на подругу неприятности. Под «неприятностями» она, конечно, подразумевала те случаи, когда наследнику надобилось разъезжать по делам. А так большую часть времени, когда он был бы рядом... Ей, честно говоря, от этого даже спокойнее становилось.

* * *

Академия клана тоже находилась в передней части усадьбы, оттуда доносилось чтение книг звонкими детскими голосами. Наследник встал и подошел к дверям, уставившись на то, как слуги сновали туда-сюда по крытому переходу. В их поведении не было видно ни паники после изъятия всего имущества, ни какого-либо беспокойства. Будто поместье этой семьи по-прежнему оставалось тем самым домом Хуа, где сразу двое членов их рода были учеными из академии Ханьлинь.

Наверное, так было потому, что она вовремя выступила вперед и стала новым стержнем для своей семьи. В доме Хуа еще не успели начаться раздоры, как она уже повела их за собой. Слуги знали, чем заниматься, управляющие понимали, перед кем следовало доклад держать, а открытие академии клана вновь сплотило их большую семью.

Эта девушка незаметно распространила свое влияние с основной ветви на боковые. Насколько ему было известно, сейчас эти ее родственники значительно присмирели.

Две младшенькие служанки принесли два блюда со сладостями. Опустив головы, они старались не смотреть на постороннего гостя, сделали поклон и поставили угощение перед Шаояо. Одна из них озорно подмигнула ей.

Шаояо улыбнулась и подмигнула в ответ: со служанками из двора Хуахуа, и старшими, и младшими, у нее были прекрасные отношения.

Наблюдая за этой сценой, наследник почувствовал, как и его взгляд смягчился. Такой непринужденности в его собственном доме он позволить себе не мог.

Глава 53
Принц замыслил стать наставником по боевым искусствам. Часть 2

Хуа Чжи подошла, когда солнце уже было высоко в небе.

Наследник стоял у входа и наблюдал за тем, как она неторопливо приближалась. Солнечный свет окутывал ее сияющим ореолом, из-за чего она казалась ему кем-то иллюзорным.

Словно ощутив его взгляд на себе, она оглянулась в ответ: смотрела на этого человека прямо и не отводя глаз.

Наследник думал, что она сочтет это за дерзость, но даже издалека он понял: ее взгляд был полон спокойствия. Так смотрит человек, переживший многое, которому нет дела до чужого любопытства.

Это ощущение было довольно необычным, но, учитывая, что речь шла о Хуа Чжи, он счел его вполне естественным.

Впрочем, ему следовало бы быть сдержаннее: Хуа Чжи не стала бы держать в доме слишком явно себя проявляющего человека.

– Хуахуа, ты уже закончила вести уроки? – Шаояо выбежала из-за спины наследника, игриво схватила Хуа Чжи за руку и слегка потрясла ее.

Юная госпожа промокнула платком уголок ее рта и повела в главный зал, на ходу заметив:

– Знай меру. Скоро обед. Стоит ли из-за нескольких пирожных лишать себя удовольствия от хорошей еды?

– Но кто же виноват, что у Фудун пирожные такие вкусные?

– Ах, так ты еще и на нее всю вину сваливаешь? Может, завтра велим ей поменьше испечь?

– Нет-нет, не буду ее ни в чем винить! Она еще обещала завтра приготовить холодную говядину в остром соусе!^[139] Если судить по ее описанию, я, кажется, могла бы съесть целый котелок такого блюда.

В этот момент они как раз подошли к дверям главного зала. Хуа Чжи остановилась:

– Не представишь нас?

– А, это... – Шаояо, только что думавшая о холодной говядине в остром соусе, внезапно осеклась. Как же его представить? Не скажешь же: «Это наследник Гу Яньси, на колени...»

– Ваш покорный слуга Лу Яньси приветствует старшую барышню.

Хуа Чжи уже узнала его: ни у кого иного, как у него, шрам на лице не смотрелся бы так красиво.

Если он из тех, кто тесно общается с Шаояо, то это вполне объяснимо. Обычные люди не получают ранения просто так.

– Мне жаль, что в тот раз вы стали свидетелем той неловкой сцены.

– Хотя я и был удивлен, мне и в голову не пришло бы как-то высмеять произошедшее. Ваши служанки куда смелее, нежели в других домах.

Хуа Чжи усмехнулась и жестом пригласила гостя:

– Прошу, садитесь.

Шаояо наконец сообразила:

– Вы уже встречались?

– Однажды виделись мельком. Тогда он был ранен и стоял у входа в лекарскую лавку. Я еще решила, что у него нет денег на лечение. – Хуа Чжи с самоиронией усмехнулась и вернулась к делу. – Семья Хуа действительно намеревается нанять наставника по боевым искусствам, но лишь для того, чтобы дети обучались кулачному бою и укрепляли тело. Такой учитель, как вы, господин Лу, – это слишком ценный человек для столь малого дельца, мы просто попусту растратим ваш талант.

– Хуахуа, он из своих. А своим доверять лучше, нежели чужакам, о которых ничего толком не знаешь, – заволновалась Шаояо. Хоть ей и было досадно, что ее обманули, но по сравнению с посторонними людьми наследник все же был тем, кто заслуживал большего доверия.

Хуа Чжи, естественно, могла спокойнее положиться на товарищей Шаояо. Кем бы ни являлся на самом деле тот человек, спасший ее в ту ночь, после нескольких встреч она осознала: он не был коварным злодеем. Его подчиненному она тоже могла довериться чуточку больше, нежели кому-то еще.

Но таких людей нынешняя семья Хуа была нанять не в силах.

Гу Яньси догадывался, какие сомнения терзали Хуа Чжи. Опустив глаза, он с невозмутимым видом продолжил себя расхваливать:

– Старшей барышне, должно быть, известно, что из-за той раны мне еще долго не удастся исполнять свои обязанности. А обучать детей – это как раз мне по силам. Даже если у меня не получится вести занятия длительное время, то в таком случае я смогу рекомендовать кого-то из своих товарищей. Не стану скрывать от вас, старшая барышня, что для нас ваше поместье также стало бы хорошим местом для передышки.

Хуа Чжи хотела спросить, чем же оно им так приглянулось, но тут же осознала: для тех, кто постоянно видел перед собой лужи крови и сверкание клинков, живые, полные сил детишки, вероятно, были лучшими из тех, с кем можно иметь ныне дело.

Неужели Цаоцао тоже обычно приходится сталкиваться с убийствами? Хуа Чжи посмотрела на нее и увидела, что эта глупышка с надеждой глядела на нее.

Улыбнувшись, Хуа Чжи слегка сжала запястье: в последнее время от долгих часов записывания всякого оно стало побаливать.

– Цаоцао воистину моя счастливая звезда: она помогла мне решить столь большую проблему.

Эти слова означали ее согласие. Счастье Шаояо ясно читалась на ее лице. Радость же Гу Яньси осталась сокрыта внутри, хотя он и сам не понимал, почему это чувство он ощущал в сердце своем столь ясно.

– Ваш покорный слуга приложит все усилия.

– Хотя вы и знакомы с Цаоцао, я должна кое-что оговорить заранее, чтобы ее добрые намерения не обернулись обратным.

– Старшая барышня, прошу, говорите.

Хуа Чжи сделала глоток чая и краем глаза заметила, что Шаояо, закончив с одним блюдцем, уже потянулась к другому. Быстро шлепнув ее по руке, она отодвинула блюдце подальше:

– Обедать-то будем?

Шаояо хотела сказать, что осилит и то и другое, но, увидев строгий взгляд своей Хуахуа, сразу притихла и послушно взялась за чашу с чаем.

Глядя на этих двух, Гу Яньси понял, каковы были их отношения. Хуа Чжи баловала Шаояо – то было правдой; относилась к ней прекрасно – тоже не являлось ложью, но потакала ей во всем юная госпожа далеко не всегда.

– В доме семьи Хуа много женщин, правила у нас строгие. Обычно они не выходят за пределы внутреннего двора. Прошу вас, господин Лу, также не заглядывать туда, дабы избежать недопониманий. Сейчас большие и средние врата семьи Хуа закрыты, вход и выход осуществляется через боковые двери, через которые вы сегодня и прибыли сюда. Кроме того, в нынешних особых обстоятельствах вам надлежит покидать дом до часа Петуха^[140]. Если же вам, господин Лу, негде жить вне нашего поместья, я велю арендовать поблизости дом для вашего проживания. Согласны ли вы на такие условия?

– У меня есть свое жилье, снимать для меня что-то отдельно не нужно. Требования ваши, старшая барышня, вполне разумны, ваш покорный слуга непременно их соблюдет.

– Вот и славно. Жалованье составит двадцать четыре ляна серебра в месяц. Если у вас нет возражений, прошу приступить к сей работе.

– Благодарю вас, старшая барышня, за то, что сочли меня достойным наставником для вашей семьи.

В столице учителя боевых искусств делились на три ранга. Двадцать четыре ляна – это относилось к высшему из них. Понимая, что его оценили по достоинству, Гу Яньси пребывал в прекрасном расположении духа.

– Уже завтра я смогу приступить к занятиям. Как будет построено расписание?

– Начало – в четверть часа Зайца^[141]. Достаточно будет заниматься один час, дабы размять тело, – это не помешает их учебе. Если кто-то пожелает заниматься дополнительно, тогда договоримся на этот счет отдельно.

– Слушаюсь. Я все понял.

Хуа Чжи поглядела на солнышко за окном.

– Тогда не смею вас задерживать.

Гу Яньси посмотрел на Шаояо и, поклонившись, направился к выходу. Та, хоть и не очень охотно, но не смея ослушаться, поднялась следом:

– Хуахуа, я провожу его.

Понимая, что им нужно поговорить, Хуа Чжи не стала препятствовать и лишь сказала:

– Только быстро, скоро обед.

Шаояо, приободрившись, охнула и выбежала следом.

Баося вошла с улицы:

– Барышня.

– Что ты заметила?

– Я полагаю, что госпожа Шаояо и господин Лу должны быть хорошо знакомы. Госпожа Шаояо держится при нем очень свободно. Видно, что доверяет ему.

Если бы Хуа Чжи не видела сего доверия, она бы и не согласилась с ним сотрудничать. Хотя этот мужчина и сдерживал исходившую свою внутреннюю мощь, она все равно чувствовала, что он был не таков, каким казался. Хоть взгляд его выражал покорность, во внешних чертах сквозила отстраненность, а такое было несвойственно тем, кто привык подчиняться.

Впрочем, раз уж тот хозяин Шаояо терпит рядом такую, как она, неудивительно, что среди его подчиненных завелся и такой человек, как господин Лу.

Глава 54
Предложение почтенной госпожи

Шаояо вышла следом за ним из боковых ворот и, увидев, что наследник продолжал идти дальше вперед, забеспокоилась. Быстро нагнав, она ухватилась за полу его одежды:

– Мне нужно поскорее вернуться, чтобы поесть...

Гу Яньси в отчаянии остановился и посмотрел на нее. Всего один день здесь прожила, а уже говорит «вернуться». Если пробудет у них подольше, станет ли помнить о том, где ее настоящий дом?

– Запомни мое нынешнее имя. В обычные дни называй меня братец Янь. Относись ко мне как к простому товарищу.

– Можно называть братцем Янь?

– Раз я говорю «можно», значит, можно.

Шаояо, не испытывая никакого страха, тут же звонко крикнула:

– Братец Янь!

В глазах Гу Яньси что-то мелькнуло, но Шаояо, целиком поглощенная мыслями о возвращении к обеду, этого не заметила. Она только ждала, когда же наследник поскорее отпустит ее.

– Ты не надела свой головной убор.

Шаояо инстинктивно поднесла руку к голове – действительно не надела. Но пока они шли сюда, им встретилось несколько человек, которые даже кланялись ей. Если бы кто-то из них проявил хоть малейшее отвращение или испуг, она бы это заметила, но...

Гу Яньси, ухмыльнувшись, произнес:

– Ступай есть.

– Угу. – Шаояо послушно развернулась и побрела обратно. Всю дорогу она думала о той реакции прислуги на нее. Когда входила в ворота, специально заострила на этом свое внимание: слуги при виде нее отвесили поклон и продолжили свои дела.

Пока шла вглубь усадьбы, встречающиеся по пути люди также кланялись ей и величали «госпожой Шаояо». Самое большее, что ей удалось заприметить, – это то, что некоторые вовсе не смотрели на нее, но тем не менее на их лицах не было ни тени неприязни или отвращения.

Шаг Шаояо становился все мягче, и наконец, применив технику легкого тела^[142], она с радостью вбежала во двор подруги:

– Хуахуа!

Хуа Чжи вышла встретить ее у входа:

– Скорее иди мыть руки, будем обедать.

Шаояо сразу заприметила свой головной убор, лежавший на полочке. Сияющими глазами она ухватилась за подругу и прошептала:

– Хуахуа, твои слуги совсем не боятся моего лица.

– Ты этому очень рада?

Шаояо энергично закивала. Очень-очень рада!

Хотя дома она тоже не носила эту шляпу, но то было совсем другое. Там жили по большей части ее товарищи, а слуги были всему обучены. Однако и там поначалу некоторые обсуждали ее, пока наследник сурово всех не наказал – тогда и перестали.

А она тут, в доме Хуа, пробыла меньше двух дней!

У Хуа Чжи от ее взгляда, словно перед ней сейчас был набедокуривший щеночек, сердце растаяло. Она повела ее мыть руки, приговаривая:

– Это же обычное дело. Только невежды поднимают шум по пустякам.

Шаояо, сощурившись, улыбнулась. Она-то знала, что ее случай вовсе не казался чем-то заурядным. Но раз Хуахуа говорит, что он самый обычный, значит, все именно так и есть.

– В следующий раз, когда придешь в поместье Хуа, тоже можешь шляпу не надевать. В холода она хотя бы защищает от ветра, но в жару в ней так душно будет.

– Угу, хорошо.

* * *

Во второй половине дня занятий не было. Хуа Чжи предложила Шаояо вздремнуть на своей кровати. Проснувшись, юная госпожа увидела, что та свернулась клубочком – приняла позу, которая давала понять, что у нее на душе отсутствовало какое-либо чувство безопасности. Как бы оптимистично и стойко Шаояо ни вела себя в обычной жизни, то, что с ней случилось тогда, не могло пройти бесследно. Хуа Чжи не могла даже представить, насколько ужасным было происшествие, если ее мозг предпочел напрочь позабыть его.

Поправив ее одеяло, Хуа Чжи бесшумно спустилась с кровати, знаком приказала Инчунь взять ее одежду, и они вместе вышли в другую комнату.

Одеваясь, она тихонько распорядилась:

– Я схожу к бабушке. Велите всем передвигаться по дому потише.

– Слушаюсь.

* * *

Почтенная госпожа тоже только что встала. Увидев внучку, она сразу же поняла, какова была цель ее визита. О том, что утром в дом приходил посторонний мужчина, знала не только она – обе невестки тоже оказались в курсе дел. Вторая и третья госпожи тогда же приходили к ней, в открытую и намеками выражали свой протест, но почтенная госпожа все с ними уладила сама.

Решение внучки не было ошибкой, и тревоги на сердце юной девушки она и сама прекрасно понимала. Четверо детей в их семье разом заболели. Нельзя было винить внучку за то, что она взяла и устроила такую шумиху из-за пустячного дела.

– Бабушка, вы хорошо отдохнули?

– Хорошо. «Осенний тигр»^[143] ныне лютует. Тебе даже по важному делу не стоило сейчас ко мне приходить, а то ненароком голову напечет.

Хуа Чжи от ее слов стало тепло на душе. Она знала, что бабушка не могла не знать о приходе Лу Яньси, но, говоря так, почтенная госпожа тем самым давала ей свое молчаливое согласие.

– Когда солнце немного скроется, вам тоже стоит выйти подышать воздухом. Это полезно для вашего здоровья.

Почтенная госпожа с улыбкой кивнула:

– Хорошо. Послушаюсь тебя.

Хуа Чжи улыбнулась ей в ответ, приняла из рук нянечки Су женьшеневый чай, подула на него и подала бабушке. Дождавшись, пока та выпьет полчаши, Хуа Чжи лишь тогда заговорила о деле:

– Шаояо знала, что я хочу пригласить наставника по боевым искусствам, и без моего ведома привела кое-кого. Это ее товарищ, его мастерство намного выше, нежели у обычных учителей. По сравнению с тем, кого мог бы прислать дедушка Чжу, этот человек внушает больше доверия. Поэтому я и согласилась. Завтра, когда он придет, не могли бы вы сходить в передний двор и сами оценить его?

– Кто еще эта Шаояо, кроме как врачевательница? Может ли от нее с этим товарищем исходить какая-то опасность для семьи Хуа?

– Их точное происхождение мне до сих пор неизвестно. Но по нескольким встречам могу судить, что они не какие-то там коварные злодеи. По мне, какая разница, кто они? Что у семьи Хуа еще можно пожелать отнять? В столице всем известно, что мы под защитой вдовствующей императрицы. Сам император это признал. Кому в такое время придет в голову связываться с нами?

Почтенная госпожа, поразмыслив, поняла, что так оно и было. Она взяла и усложнила проблему, а если разобраться, то все было очень даже просто. А раз нечего было страшиться, то те, кто в такое время оказался готов помочь семье Хуа, заслуживали от них благодарности.

– Раз ты все обдумала, то можешь смело действовать. Эта женщина-врачевательница, на мой взгляд, достойна того, чтобы с ней дружить.

– Да. Мало кто, пережив столько страданий, способен сохранить чистоту души. Большинство в этом мире уступают ей в такой невинности. А потому я готова доверять и ее товарищам, которых она сама считает надежными.

Почтенная госпожа похлопала внучку по руке и вдруг переменила тему их беседы:

– Твои вторая и третья сестры имеют кое-какую известность в столице как образованные барышни. Я хочу, чтобы они тоже попробовали свои силы в делах академии клана. Что думаешь на этот счет?

Хуа Чжи приподняла бровь:

– А они сами что говорят об этом?

– Конечно, надо сперва заручиться твоим согласием, а потом уже обсуждать все с ними. – Почтенная госпожа говорила так, словно это само собой разумелось. – У тебя и без того дел много. Я подумала, может, они смогут подменять тебя, когда ты будешь очень занята, и помогать тебе с проведением уроков у детей.

Хуа Чжи не стала ни соглашаться, ни возражать, но и прямо отказывать не решилась.

– Ваши намерения, бабушка, безусловно, прекрасны. Вы поговорите с сестрами, и пусть они через два дня прибудут в академию клана на пробный урок. Мы их все послушаем, оценим. Как вам такое предложение?

– Превосходно. – Почтенная госпожа с улыбкой согласилась, и внутри себя она ощутила полное удовлетворение таким раскладом дел. Раньше она немного опасалась, что Чжи-эр не потерпела бы, если сестры вышли бы вперед, но теперь осознала, что напрасно думала, что ее внучка могла оказаться такой мелочной.

Хуа Чжи прекрасно понимала, что бабушка ее сейчас испытывала. Но она искренне надеялась, что те две окажутся и впрямь способными. Дел в доме будет лишь прибавляться, а ей еще предстояла поездка на север. Если нашелся бы тот, кто смог бы ее подменить, она была бы только рада этому.

Жаль только, бабушку, скорее всего, постигнет разочарование. Дедушка же тогда так оценил поэтические навыки сестер: «Иероглифы-то они знают, да только складывают их в единое целое не очень».

Хуа Чжи тоже читала их небольшие творения. В том мире, где она жила прежде, их, возможно, и назвали бы образованными девушками. Но в Великой Цин, где любой грамотный человек мог сложить несколько стихотворений, их уровень просто недотягивал. Лучше уж им было, как она, не показывать свои скромные навыки на публике.

Глава 55
Наставник по боевым искусствам берется за дело

– У меня к вам есть еще одно дело, – тихонько произнесла Хуа Чжи. – Четвертой тетушке скоро рожать. Пора бы уже подготовить повитуху и все необходимое для родов, чтобы, если вдруг они начнутся раньше срока, не возникла бы в доме нашем суматоха.

Почтенная госпожа хлопнула себя по лбу:

– Ну надо же! Такое важное дело, а совсем из головы вылетело. Цуйсян, ступай отыщи старушку Лю, пообещай ей хорошую плату и пригласи к нам в дом.

– Слушаюсь, госпожа. Сейчас же отправлюсь на поиски.

До изъятия имущества все это в семье Хуа всегда готовили заранее, никогда так не откладывали. Нельзя было винить бабушку, что та забыла об этом. Даже она сама только что вспомнила о скорых родах.

Подумав, что Шаояо, должно быть, уже проснулась, Хуа Чжи поднялась и откланялась.

В крытой галерее Баося тихонько спросила:

– Барышня, это почтенная госпожа сама хочет выдвинуть других барышень, чтобы те состязались с вами?

– Бабушка так поступает не ради личной выгоды.

Она, понимая, что сама была слаба здоровьем, боялась, что долго не протянет, пока еще занимала пост старейшины своего рода. Почтенная госпожа хотела выискать в семье Хуа еще двоих, кто смог бы ей помочь. Такое проявление заботы Хуа Чжи была обязана принять.

– Выбери подходящее время, наведайся к ним. Скажи, что им нужно подготовить.

– Слушаюсь.

* * *

В кабинете Гу Яньси перебирал серебряную шпильку и несколько лянов серебра в деревянной шкатулке, одновременно заслушивая доклад Чэнь Цина.

– Все ловушки расставлены. Ждем, когда они попадутся в них.

– Внедри человека ко второму сыну.

Сердце Чэнь Цина екнуло.

– Господин наследник, он же ребенок императора. Внедрять человека к такой особе... Чем бы сие дело ни кончилось, но, если его величество обо всем прознает, вам несдобровать...

– Поэтому император и не должен ничего узнать. Пошли Цюй Ци.

– Господин наследник...

Гу Яньси наконец поднял на него свой взгляд:

– Неужели мне у тебя нужно испрашивать разрешения, прежде чем что-то из своих задумок исполнить?

Чэнь Цин упал на колени, но все же не желал уступать своему хозяину:

– Ваш слуга превысил полномочия. Но это дело императорской семьи. Как бы его величество вам ни доверял, они со вторым принцем – отец и сын. Я боюсь, что вас постигнет та же участь, что и почтенного господина Хуа: навлечете в итоге на себя гнев правителя.

Чэнь Цин был не простым подчиненным. Они с Гу Яньси были ровесниками, этот человек еще с юных лет служил тогдашнему маленькому господину. После смерти супруги принца они вместе хлебнули горя сполна и едва не погибли. Позже господин обрел новую жизнь, завоевал расположение императора, и Чэнь Цин, дабы не стать ему обузой, несмотря на свой возраст, упорно отрабатывал отличные боевые навыки. В итоге благодаря собственным заслугам стал главным управляющим в доме Гу Яньси.

Естественно, наследник относился к нему иначе.

Шкатулка с глухим стуком захлопнулась. Гу Яньси все же счел нужным объясниться:

– С апреля по сей день в столице отловили пять лазутчиков. Их показания по отдельности сомнений как бы не вызывают. Однако если сложить сказанное ими вместе, то можно проследить некую закономерность. Я подозреваю, что они вышли с кем-то на связь. Однако тот, кто на самом деле за всем этим стоит, действует крайне осторожно: даже лазутчики не знают, с кем в итоге должны были встретиться. Только несколько дней назад, взявшись за изучение обстановки в семье Хэ, я убедился в своих подозрениях.

Чэнь Цин, не веря услышанному, вскрикнул:

– Вы подозреваете второго сына его величества?

– Сейчас он находится под бо́льшим подозрением. Но, взявшись за семью Хэ, мы словно ударили по траве и спугнули змею^[144]. В ближайшее время прикажи всем залечь на дно. Цюй Ци пока тоже не должен принимать неосмотрительных решений. Пусть ждет моего приказа.

– Может, сначала сообщить обо всем его величеству?

– Незачем, – горько усмехнулся Гу Яньси. – Ты сам сказал: они друг для друга отец и сын. Пока у нас нет неоспоримых доказательств, то, если доложить обо всем наверх, второй принц самое большее впадет в немилость, а остальное они просто скроют. А я приму на себя весь гнев и от отца, и от сына.

– Но если вы представите доказательства, вам тоже будет несдобровать!

– Это смотря как их им преподнести. Например, пусть первый с третьим принцы передадут их, как тебе?

Чэнь Цин вдруг прозрел:

– Я все понял! Немедленно отправлюсь уведомить обо этом Цюй Ци.

– Не торопись. – Гу Яньси открыл шкатулку и опустил взгляд. И та его мрачная одержимость, что была мгновение назад, куда-то испарилась. – Найди дом к югу от города, неподалеку от семьи Хуа. Не слишком большой, чтобы нам с Шаояо хватило места. В ближайшее время я буду пребывать в поместье Хуа, по неотложным делам меня не беспокоить.

Чэнь Цин не понимал, что задумал его господин. Похоже, он ищет способ приблизиться к старшей барышне из семьи Хуа?

– В чем дело?

Чэнь Цин поспешно покачал головой:

– У вас есть дом к югу от города, за ним в настоящее время постоянно присматривают, можете прямо там и поселиться.

– Тот слишком большой. – Прикинув состояние, коим мог располагать мастер боевых искусств, Гу Яньси решил: – Одного двора будет достаточно, самое большое – два. И побыстрее.

– ...Слушаюсь.

Глядя на шкатулку, которую господин все не выпускал из своих рук, Чэнь Цин все больше убеждался в своей догадке. В душе у него возникло странное чувство, словно у старика радость в душе разлилась^[145]. Ох, как непросто-то. Молодой господин, которому уже стукнуло двадцать четыре, наконец-то повзрослел! Теперь, когда император вновь предложит сыскать для него невесту, у наследника будет причина отказаться от его предложения!

* * *

На следующий день, едва рассвело, Гу Яньси тут же отправился в семью Хуа.

Детям из этого дома еще вчера сказали, что сегодня утром они будут учиться кулачному бою у господина Лу, дабы укрепить свое тело. В таком возрасте мальчишкам еще были интересны боевые искусства, так что большинство ребят встретили сию новость с воодушевлением, даже те немногие, кому не хотелось ходить на такие занятия, сделали вид, что тоже обрадовались.

Хуа Чжи хоть и жалела детей, так как им приходилось так рано вставать, но тем не менее и не думала менять их распорядок. Поговорка «Планы на день строятся с утра»^[146] здесь у них работала в полной мере. Поэтому чиновники вставали в час Тигра^[147], ученики – чуть позже, в час Зайца. Никто, кроме избалованных детей-гуляк богачей, не вставал поздно, когда солнце уже было очень высоко.

Представив господина Лу мальчишкам, Хуа Чжи ушла по своим делам. Как завоевать их уважение, как заставить их добровольно продолжать учебу после того, как отведают трудностей, то было делом уже самого наставника по боевым искусствам. Ее интересовал лишь результат.

Метод Гу Яньси был прост и груб. Достаточно было явить детям одну десятую его мрачной ауры, чтобы те притихли. Заставлял их делать то да се, и они слушались его беспрекословно.

Подглядывавшая Шаояо чуть не покатилась по земле со смеху, мысленно осуждая господина за то, что пользуется своим положением и обижает маленьких, но в то же время забавляясь сим спектаклем. Наследник – учитель боевых искусств для кучки редисок? Ха-ха-ха, до чего же хочется вернуться и рассказать об этом братьям!

А на следующее утро после того, как Гу Яньси до этого показал еще один изящный и величественный набор техник, дети явились на занятие все до одного.

Какой мальчишка не мечтал погеройствовать? Когда перед ними был такой пример силы, им тоже хотелось стать такими же!

Детям к тому же оказалось весьма важно сохранить свое лицо. Даже если тело болело при каждом движении. Видя, что остальные братья держались как ни в чем не бывало, они тоже делали вид, что все у них было в порядке. Скрежеща зубами, упорно следуя за наставником, мальчишки выполняли одно упражнение за другим, не подозревая, что их братья точно так же терпели эти тренировки из последних сил.

Так, соревнуясь друг с другом, все они шли бок о бок в изучении боевых искусств.

Глава 56
Наследник подслушивает

После окончания занятия по боевым искусствам оставалось еще четверть часа на отдых: можно было съесть немного пирожных и передохнуть перед началом занятий.

Краем глаза заметив, как Хуа Чжи вошла в школу, Гу Яньси медленно направился следом за девушкой. Люди в переднем дворе знали, что он учитель боевых искусств, приглашенный старшей барышней, поэтому никто его и не посмел останавливать.

Подойдя ближе, он уже мог уловить голос Хуа Чжи, проводившей занятие. Ясный, спокойный, он проникал в самое сердце, заставляя того невольно вслушиваться.

Гу Яньси прислонился к колонне и, прищурившись, поглядел на небо. Жаль, что Хуа Чжи родилась женщиной. Будь она мужчиной, род Хуа оказался бы невероятно могуществен! Даже эту беду, возможно, она смогла бы предотвратить заблаговременно. Быть заточенной во внутренних покоях – такое слишком ограничивает ее настоящие возможности.

Когда до него донесся шум голосов детей, Гу Яньси вдруг обнаружил, что простоял так, слушая ее рассказы, вот уже час. Убегать было уже поздно, и он, решив не прятаться, просто вышел из-за колонны. Хуа Чжи он не увидел, зато заметил Му Цина.

Утром они мельком пересеклись, так что сейчас оба знали, кто стоял перед ними.

Гу Яньси, уважая того как личность, первым сложил руки в приветственном поклоне:

– Учитель Му.

Му Цин ответил тем же:

– Наставник Лу.

Они посмотрели друг на друга, одновременно улыбнулись и разошлись каждый своей дорогой. Дружба благородных мужей пресна, как вода^[148], так что пока им не стоило вступать в серьезные разговоры при столь поверхностном знакомстве.

Видя, что Хуа Чжи еще не вышла из аудитории, Гу Яньси воспользовался случаем покинуть академию. Он направился в восточный дворик, где Хуа Чжи отдыхала между занятиями. С первого взгляда молодой господин заметил Шаояо, растиравшую толкушкой во дворе свои лекарства. Неудобно было входить сюда без разрешения, потому он рукой подозвал ее к себе:

– Откуда у тебя лекарства?

– Я попросила сюда их прислать. Кстати, Хуахуа дала мне это. – Шаояо, словно сокровище, достала из своей сумки, где обычно хранила разные снадобья, книгу и поднесла ее к лицу Гу Яньси.

– «Канон врачебной науки рода Жао»? – Гу Яньси был несколько удивлен, что лекарская книга, которую он сам долго искал и не мог все никак найти, оказалась в доме семьи Хуа. Впрочем, учитывая их собрания разной литературы, это было вполне возможным вариантом. – Они вывезли все книги?

– Большую часть. Хуахуа сказала, что из двадцати повозок, которые сюда прибыли, пятнадцать были загружены книгами. Она велела мне сначала прочитать эту, а потом поищет еще что-нибудь. Видимо, и другие у нее имеются.

Гу Яньси немногих людей уважал. Основатель семьи Хуа был как раз одним из таких. За сто семьдесят лет с момента основания Великой Цин осталось лишь пять родов, передающих свои традиции из поколения в поколение вот уже более сотни лет. Четыре других когда-то пришли в упадок, самый несчастный из них едва не прекратил свое существование. Лишь род Хуа стабильно пребывал в этом мире до сих пор.

Многие императоры прошлых лет поговаривали, что основатель рода Хуа, Хуа Цзиньянь, дослужившийся при жизни до первого министра, был человеком, наделенным великой мудростью. Пока род Хуа не предаст предков и не отступит от их заветов, пока будет следовать семейным устоям – этот род не рухнет. Одно-два поколения, не отличившихся особыми достижениями, не подорвут прочную основу их семьи.

Даже сейчас они, невинно пострадавшие от гнева правителя, лишились имущества, были сосланы – казалось бы, упали на самое дно. Но, глядя на этих детей, в глазах которых всегда сиял свет, он понимал: новое возвышение рода Хуа было лишь вопросом времени. Эти дети – искорки тлеющего огня. Когда они вырастут, поднимется и их семейство. А с Хуа Чжи, человеком, способным даровать стабильность их судьбе, – тем более.

Шаояо приблизилась и прошептала:

– Нас... Братец Янь, ты что, подслушивал ее?

– Я в открытую слушал их занятия.

– Ну, в любом случае ты ее послушал. Ну как тебе? Здорово Хуахуа материал объясняет?

– Раз ты сама все понимаешь, значит, уровень преподавания у нее действительно неплохой.

Шаояо ничуть не обиделась на его слова, напротив, с пониманием кивнула:

– Это точно. Через некоторое время я собираюсь принести скамеечку и сидеть снаружи школы, слушать Хуахуа.

– Почему «через некоторое время»?

– Потому что тогда я стану ближе к семье Хуа и, даже если меня увидят, не заподозрят в каких-то злых намерениях. Сейчас пока рано, слуги семьи Хуа по-прежнему настороже!

Такой вот и была Шаояо: она на самом деле обладала высокой проницательностью к настроению окружающих. Гу Яньси смахнул с ее рукава приставшую пыль от лекарств.

– Я велел купить поблизости дом. Хочешь отправиться туда со мной, чтобы запомнить дорогу?

– Нет, я буду жить с Хуахуа.

– ... – Гу Яньси пришлось возвращаться одному.

* * *

На этот день были назначены занятия для второй и третьей барышень.

Хуа Чжи пришла немного раньше обычного. Мальчики рода Хуа во главе с Хуа Болинем подтянулись на занятия боевыми искусствами. Кулачки их сжимались все крепче и крепче.

Гу Яньси велел им продолжать тренировку, а сам подошел поприветствовать юную госпожу:

– Старшая барышня.

Хуа Чжи слегка поклонилась:

– Сегодня младшие сестры прибудут в передний двор. Потому попрошу вас, господин Лу, ненадолго удалиться.

Гу Яньси сразу понял, что она имела в виду, и ответил:

– После урока я сразу покину двор.

– Прошу прощения за беспокойство.

– Старшая барышня, право, не стоит.

Гу Яньси закончил занятие немного раньше и, более не задерживаясь в поместье, удалился через боковой вход.

Узнав об этом, Хуа Чжи стала только лучше к нему относиться. Ей нравились люди, понимающие ее с полуслова и знающие меру. Жаль лишь, что этого человека нельзя было привлечь на свою сторону.

– А где Цаоцао?

– Пристает к Фудун, хочет жареной рыбки^[149]. – Баося прикрыла рот рукой, сдерживая смех. При первой встрече она и слова лишнего не говорила, старалась быть проще, с виду казалась им неприступной. А теперь, когда все познакомились, оказалось, что она такая простая и легкая в общении. Чтобы получить порцию жареной рыбки, с самого утра заваливала комплиментами.

Хуа Чжи ничуть не удивилась. С таким ценителем еды, как она, мастерство Фудун, похоже, вновь улучшится.

– Пока вторая и третья сестры не уйдут, не выпускай ее с моего двора.

– Слушаюсь, барышня, я все поняла.

– А Инчунь чем занята?

– Пришел получить расчет хозяин лавки фарфоровых изделий, поставляющей кувшины для нашей мастерской. Вот она ушла с Няньцю.

Хуа Чжи не стала больше расспрашивать. Цаоцао как-то сказала, что ее служанки хорошо всему обучены, – такую похвалу она и правда могла принять. Во всей столице вряд ли сыскалось бы несколько служанок, сравнимых с теми, что работали у нее. И конечно же, все это она получила благодаря своему доверию и попустительству: обычные дела ныне вообще не требовали ее участия, все решалось наилучшим для нее образом.

Лю Сян мелкими шажками вошла с докладом:

– Барышня, прибыли вторая и третья юные госпожи.

Стоявшие в комнате служанки мгновенно выпрямили спины, приняв свой самый лучший вид. Хуа Чжи с улыбкой наблюдала за этим, но ничего не говорила, позволяя им таким образом поддерживать ее собственное лицо.

В роду Хуа издавна повелось, что девушкам давали имена из одного иероглифа, а юношам – из двух. Особых правил не было, просто следовали примеру старших.

Вторая девушка рода Хуа, Хуа Синь, была дочерью из второй ветви. Хотя по возрасту, внешности и прославленности своих талантов она не проигрывала третьей, Хуа Лин, но, поскольку ее отец был сыном наложницы, она постоянно уступала той первенство. Даже по тому, как они вошли к Хуа Чжи, все это было очень заметно: как бы быстро вторая дочь ни шла, Хуа Лин неизменно опережала ее на полшага, занимая главенствующее положение.

– Сестрица.

На этот раз их приветствие прозвучало дружно. Хуа Чжи слегка улыбнулась в ответ, поднялась и сказала:

– Время занятия уже почти наступило. Вы пока ступайте. Сегодня не нужно придерживаться определенного расписания. Между собой решите, кто будет вести уроки первой. Просто учите тому, в чем сами сильны.

Девушки переглянулись, в душе все трепеща от волнения.

Раньше они и мечтать о таком не смели. Но когда узнали, что старшая сестра стала учительницей, в сердце словно зажглось пламя. Если Хуа Чжи, не славившаяся своими способностями, могла стать наставницей, то они, известные собственными талантами, разве не были более достойны такой роли?

Не успели они еще придумать, как уговорить на это почтенную госпожу, как возможность сама постучалась к ним в двери!

Глядя, как они уходят, преисполненные боевого духа, Хуа Чжи вздохнула:

– Хорошо быть молодой.

– ... – Служанки переглянулись. Их барышне, кажется, еще и шестнадцати не было. Это ли не молодость?

Глава 57
Открытое противостояние

Почтенная госпожа подъехала на открытом паланкине, который несли четыре мощные женщины. Заслышав ее тихий кашель, Хуа Чжи нарочно замедлила шаг, чтобы бабушка могла прокашляться вволю.

Когда кашель поутих, девушка наконец подошла:

– Бабушка, пойдемте, скоро начало.

Промокнув рот платком, почтенная госпожа слегка кивнула:

– Хорошо.

Открытый паланкин доставили прямо к галерее перед школой. Служанки уже поставили там три стула, один из них – чуть поодаль.

Хуа Чжи тихонько объяснила:

– Внутрь заходить не будем, чтобы не отвлекать детей. Младшие сестры и так будут волноваться. Я также пригласила учителя Му, моего уровня недостаточно, чтобы судить таланты других.

– Ты, как всегда, слишком скромничаешь.

После того как отослали всех служанок и нянечек, учитель Му вышел из другой аудитории, поприветствовал почтенную госпожу и сел на стоявший поодаль стул.

Благодаря тому что расположились они близко к входу, проводимые внутри занятия были очень хорошо слышны. Не говоря уже о содержании уроков, запинки, паузы, повторы, неровное дыхание, нервозность – все это было отчетливо различимо. А если вслушаться в содержание, то там было в основном простое повторение учебника и ни капли собственных комментариев и осмыслений прочитанного.

Учитель Му взглянул на силуэт старшей барышни. Без сравнения две ее сестры еще выглядели бы ничего, но при столь блестящем примере, драгоценном камне перед глазами, как старшая барышня Хуа, две другие дочери этого семейства казались слишком далекими в плане учености.

Ожидания почтенной госпожи сменились полным разочарованием. Краем глаза взглянув на внучку с ее невозмутимым выражением лица, она подумала: «Я слишком жадная. Мало того что одна оказалась так превосходна, так теперь еще хочу, чтобы и другие в семье стали на нее похожи. Чжи-эр, должно быть, понимает мои мысли, потому и помогает, ни на что не жалуясь. Но все же я так не хотела сдаваться!»

Что бы за мысли ни таились у них в голове, все трое все же не ушли раньше окончания занятий. Лишь когда звуки внутри совсем стихли, две барышни поспешно выбежали.

При виде снаружи этих троих растерянность перед бабушкой, негодование перед Хуа Чжи, стыд перед учителем Му – все смешалось, и сестрам захотелось провалиться сквозь землю и больше не появляться на людях.

Они ничего не понимали: они же так готовились, даже репетировали со служанками, почему же, когда дошло непосредственно до дела, все обернулось так плохо? Перед ними сидели же лишь их младшие братья! Они же вроде и не боялись!

Почтенная госпожа, прикрываясь платком, тихо покашляла и, опираясь на руку нянечки Су, встала. Хуа Чжи поспешно поддержала ее с другой стороны.

– Учитель Му, вы нас простите за такое.

Господин Му поспешно склонился по пояс:

– Это честь для меня. У девушек из других семей не хватило бы смелости на такое.

Почтенная госпожа, утешенная этими словами, почувствовала себя немного лучше. Усевшись в открытый паланкин, она слегка поклонилась господину Му, затем взглянула на Хуа Чжи:

– Я поеду.

– Хорошо, бабушка, отправляйтесь к себе отдохнуть.

Потрепав ее по руке, почтенная госпожа вздохнула. Нянечка Су, заметив взгляд старшей барышни, поторопила крепких женщин поднять паланкин и отправляться обратно в покои хозяйки.

Проводив их до выхода со двора, господин Му вернулся в школу. Хуа Чжи, беспокоясь, что младшие дети будут переживать, не обращая внимания на Хуа Синь с Хуа Лин, вошла в аудиторию.

Никто из детей и впрямь ничего не читал. Все как-то приуныли. Увидев ее, мальчишки поспешно выпрямились и с надеждой уставились на свою учительницу.

Тот, кто был посмелее, не удержался и спросил:

– Сестрица, теперь вторая и третья сестры станут нашими учительницами?

Стоило одному начать, как и остальные наперебой зашумели:

– Сестрица, мы все тебя любим. Так что ты продолжай быть нашей наставницей!

– Сестрица, то, что ты говоришь, мне вот ясно, а то, что рассказывают вторая и третья сестры, я совсем не понимаю.

– Сестрица, я быстро вырасту, смогу тебе помогать, ты только не бросай нас.

– Сестрица, мы назвали тебя учительницей, и ты согласилась на это, так что ты теперь навсегда будешь ею для нас.

– Сестрица...

У Хуа Чжи сердце смягчилось. Она вовсе не собиралась проверять на этих детях, насколько они ее любили, и даже не думала использовать их, чтобы таким образом уколоть своих младших сестер. Но то, что мальчишки так распереживались, была ее вина – она тогда не подумала обо всем как следует.

Девушка подняла руку, призывая к тишине. Все тотчас замолчали. Хуа Чжи смягчила голос:

– Это я виновата, что не объяснила вам заранее. Вторая и третья сестры пришли сюда не как учительницы, а просто попробовать провести занятие, понять, чего им самим не хватает. Теперь они это осознали, и, когда восполнят пробелы, может, придут к вам снова. Тогда вы должны будете относиться к ним так же, как и ко мне.

– А вторая и третья сестры потом будут объяснять так же хорошо, как ты, сестрица?

– Конечно, обязательно будут, когда придут сюда снова.

Во взгляде детей показалось понимание, и на их лицах снова заиграли улыбки.

Хуа Чжи не считала, что их было так легко одурачить: просто они верили этим словам, потому что их произнесла она. Дети из рода Хуа были очень смышлеными.

– Я сейчас отлучусь по делам. Вы пока сами почитайте, поупражняйтесь в каллиграфии. Только не шумите, чтобы не мешать старшим братьям, понятно?

– Хорошо, сестрица.

В галерее до сих пор стояли Хуа Синь с Хуа Лин. Хуа Чжи ничуть не удивилась, заметив там их.

– Сестрица.

– Раз уж вам это не по душе, то можете не кланяться. Меня это не задевает. – Хуа Чжи не собиралась говорить с ними о жизни, учить чему-то и сразу перешла к делу: – Ступайте к себе. Я пойду проведаю бабушку.

С этими словами Хуа Чжи пошла дальше, как вдруг сзади донесся резкий, хотя и приглушенный голос Хуа Лин:

– Сестрица, ты, наверное, очень рада? Из-за того, что мы такие невежественные, ты выглядишь еще лучше на нашем фоне и бабушка теперь будет еще больше ценить тебя!

Хуа Чжи обернулась, но выражение ее лица оставалось спокойным.

– Ценить меня? А что я с этого получу? Дом Хуа? Ту самую семью Хуа, из которой можно выжать лишь немного серебра, но которой нужно кормить сотни людей? Хотите ее себе? Если вы глупы – не вините в этом других, невежество вам не навязывал кто-то. Ваша так называемая известность – сколько в ней от одной нашей фамилии Хуа, вы сами, думаю, понимаете.

– Даже если все благодаря именитому роду – это все равно известность! А у тебя даже этого нет!

– Ах да, у меня ее нет. Но что ты хочешь этим доказать? Что ты лучше меня? Образованнее? Ну вот и славно. Только какая от этого польза дому Хуа? С тех пор как с семьей приключилась беда, те, кто раньше вас превозносил, хоть на словах заботу о вас проявили? – Хуа Чжи теперь не щадила своих сестер. Она ненавидела людей, которые не знали своего места и задирали нос.

– Ты... – Хуа Лин, которую затыкали при каждом ее слове, ощутила боль в груди, а по лицу девушки потекли слезы.

– Хочешь возразить – иди почитай побольше. А не можешь этого сделать – тогда ступай вышивай. Считай, что приданое себе заранее готовишь.

Сестры с изумлением смотрели вслед удаляющейся Хуа Чжи. Эта девушка... Эта девушка действительно Хуа Чжи? Как такое возможно?

Учитель Му, сидя в аудитории, все думал: «Вроде и смешно, и голова от всего этого болит. Спорили бы сестры где-нибудь в другом месте! Вон у мальчишек лица уже сводит от попыток сдержать смех. Особенно у этого Хуа Болиня. Ну чем тут гордиться-то!»

А Хуа Болинь и правда преисполнился гордости. То была его старшая сестра! Его сестра!

Раньше дома все превозносили вторую и третью сестер, говорили о том, какие они талантливые и образованные. А что в итоге? По сравнению с моей-то сестрицей они ничто! Даже язык у них плохо подвешен! Как говорит сестрица: «Слабовата у них боевая мощь!»

Глава 58
Предложение Хуа Чжи

Встречая свою госпожу у ворот, Инчунь приблизилась и тихонько сказала:

– Почтенная госпожа сильно раскашлялась.

Хуа Чжи огляделась по сторонам:

– А где Цаоцао?

– Я только что ее видела... Вон там.

Шаояо вышла из флигеля, неся пиалу, и быстро, но плавно приблизилась к Хуа Чжи:

– Это отвар для твоей бабушки.

Вода в пиале была светло-зеленого цвета, кончики пальцев Шаояо тоже окрасились в зеленый. Хуа Чжи взяла чашу и спросила:

– Это от кашля?

– Угу, хоть это и не лечит саму первопричину, но не позволять же ей так сильно кашлять.

Поэтому-то, когда она попросила прислать лекарственные травы сюда в поместье, она специально заказала несколько видов трав от кашля.

– Я оставила немного сушиться, как будут готовы – сотру в порошок. В обычные дни можно будет заваривать их как чай, это облегчит ее страдания.

– Хорошо, спасибо тебе за твою работу.

– Хе-хе, мне нетрудно, я люблю готовить лекарства.

Хуа Чжи вошла в комнату с пиалой и, увидев бабушку, раскрасневшуюся от кашля, не стала ничего лишнего говорить, а просто подошла к ней и поднесла чашу к губам.

Нянечка Су только что сама слышала их разговор снаружи, поэтому поспешила помочь поддержать почтенную госпожу.

Бабушка Хуа пила, прерываясь прокашляться. Когда наконец выпила весь отвар, она еще немного покашляла, и постепенно ей стало лучше.

Заметив заглядывающую с порога Шаояо, почтенная госпожа вытерла губы и тихонько рассмеялась:

– Немного горьковато, но потом остается сладкое послевкусие. Совсем непротивный отвар.

Шаояо за дверью слегка улыбнулась и убежала дальше перебирать лекарственные ингредиенты. Конечно, он не был противным. Эти травы она сама собрала глубоко в горах, оставила для рассады и собственноручно вырастила, даже в лекарской лавке таких было не купить.

Хуа Чжи, глядя на удаляющуюся спину Шаояо, тоже улыбнулась:

– Она очень послушная.

– Ты раньше тоже такой была.

– Но не столь живой. – Хуа Чжи знала, каким характером раньше обладала, почти не отличалась от деревца.

Почтенная госпожа усмехнулась с некоторой самоиронией:

– Они с досады осерчали на тебя?

– Я не позволила им одержать надо мной верх.

– Вот и славно. Ты теперь глава семьи, и даже если бы они оказались полезны, нельзя позволять им садиться тебе на шею, а уж тем более в такое время, когда на них нельзя положиться. Если все столичные образованные девицы такими талантами наделены, то в будущем, когда будем выбирать невест для сынов семьи Хуа, не стоит искать среди таких.

Хуа Чжи, видя, что бабушке полегчало, и сама повеселела:

– Вы одним шестом переворачиваете всю лодку с людьми^[150]. Сила образованных девиц не обязательно в знании «Луньюя» или «Чуньцю», их талант в поэзии. Велите второй и третьей сестрам сочинить стихотворений, и вот увидите, они непременно вас порадуют.

– Не пытайся обмануть такую старушку, как я. Разве можно, не выучив основ, написать хорошее стихотворение? То, что ты сумеешь написать подобное, я еще поверю.

– Тут вы, боюсь, разочаруетесь – я не сильна в поэзии.

Почтенная госпожа легонько коснулась пальцем ее лба: этим ее словам она не поверила и наполовину. Раньше Хуа Чжи действительно была словно деревце и никак себя не проявляла, а что в итоге? Что она, как оказалось, не умела-то?

При мыслях о двух других внучках, обычно показывающих себя с лучших сторон, улыбка почтенной госпожи погасла. Она вздохнула и сказала:

– Думала, найду кого-то, кто поможет тебе разделить сию ношу, но, видимо, все равно тебе одной придется хлопотать.

– Я тут кое-что придумала.

– Говори скорее, что это такое?

Фудун с остальными служанками подали несколько блюдец со сладостями и молча удалились.

Хуа Чжи пододвинула тарелочку к бабушке:

– Туда добавили мед, он полезен при кашле.

У ее бабушки хоть и не было аппетита, но тем не менее она все же взяла маленький кусочек и положила себе в рот. Мягкое, нежное, сладкое лакомство оказалось на удивление вкусным, и почтенная госпожа съела еще два кусочка.

Мысленно отметив, что теперь надо каждый день присылать ей порцию, Хуа Чжи приступила к рассказу о своей идее:

– Я хочу, чтобы Болинь, когда меня не будет дома, взял на себя обязанности учителя для младшей группы.

Почтенная госпожа опешила:

– Болинь? Где это видано, чтобы такой маленький мальчик был наставником.

– Когда прежде делили их на группы, то мы с учителем Му проверяли их знания. Болинь набрал баллов больше всех. Видно, что, даже когда академия клана закрыла свои двери, он не расслаблялся. Поручить ему учить младших тоже будет полезно: чтобы обучать других, сначала нужно самому все разузнать. А пересказывать материал другому – значит еще раз закреплять его в собственной памяти. Естественно, так все запомнится крепче и фундамент из основных знаний станет прочнее.

– Но ведь он сам еще всего лишь ученик. Если он пойдет обучать других, не запустит ли он собственные занятия?

– На этот счет у меня свои планы. Я хочу, чтобы Болинь официально пригласил господина Му стать своим наставником.

Официальное приглашение кого-то в наставники означало войти в число последователей учителя Му. Насколько ей было известно, у того пока таких не имелось.

– Учитель Му, по словам дедушки, обладает глубокими познаниями. Если бы потом он не оставил мысль о дальнейшей сдаче экзаменов, то непременно бы одержал на них победу. Но еще больше я ценю его моральные качества. Как по мне, они важнее знаний.

Раз сам почтенный господин хвалил его, значит, этот человек и впрямь был неплох. Почтенная госпожа тоже оказалась очень довольна учителем Му, который согласился преподавать в академии клана после того, как их семейство Хуа пошатнулось. Жаль только, что его собственная семья была не столь родовита. Однако...

– Болинь – законный наследник старшей ветви. Все же ему нужно побольше времени уделять своей учебе.

– Конечно, ему следует учиться прилежно. Но как учиться – к этому вопросу можно подойти более гибко, не обязательно ограничиваться лишь стенами академии. Думаю, учитель Му тоже на это согласится.

Если так посудить, то ее слова тоже верны. Почтенная госпожа слегка кивнула:

– Приглашение в наставники – дело серьезное. Раз уж ты теперь глава семьи, решай все сама, на меня не нужно оглядываться.

– Хорошо.

* * *

Хуа Чжи всегда была человеком слова: если сказала, значит, исполнит. В полдень, пообедав вместе с Болинем, она изложила ему свой план.

Услышав, что ему предлагают стать учителем для младших братьев, Хуа Болинь сначала обрадовался, но потом энергично замотал головой:

– Сестрица, в какие учителя я сейчас гожусь? У меня точно ничего не получится.

– То, что учат в младшей группе, ты сам уже проходил. Почему же не получится? Или ты все-таки не усвоил тот материал?

– Конечно, усвоил! Но как же я могу стать учителем...

Хуа Чжи хорошо знала своего братца: он был смелым, и идея стать учителем ему казалось интересной, но Болинь боялся, что у него окажется знаний недостаточно и он не справится с возложенными на него обязанностями.

Отпив глоток чая, Хуа Чжи неожиданно сменила тему:

– Когда четвертая тетушка родит, я собираюсь съездить в северные земли.

– Съездить в северные земли? – Голос Хуа Болиня резко взлетел вверх, он вскочил с места. – Сестрица, так нельзя! Это слишком далеко! Ты женщина, как ты сможешь отправиться в такую даль? Ни в коем случае! Нельзя!

– Я женщина, но сейчас преподаю в академии клана, разве нет? – нахмурилась Хуа Чжи. – Болинь, я учила тебя сохранять спокойствие в любой ситуации. Чего ты так раскричался-то! Садись!

Хуа Болинь, пытаясь унять внутреннее волнение, присел на краешек стула и, не в силах больше терпеть, как выпалил:

– Сестрица, я против этой твоей поездки! Когда четвертая тетушка родит, будет уже ноябрь. Наступят холода. Ты же этого не выдержишь!

Хуа Болинь чем больше об этом думал, тем сильнее пугался, что старшая сестра уедет и не вернется. От волнения у него даже голос задрожал.

– Сестрица, поеду я! Ты меня пошли! Я мужчина, я ничего не боюсь!

– Ха, вон какой маленький, а все туда же: «Я мужчина». – Хуа Чжи промокнула платочком уголки его глаз. – Я поеду не одна. Ты должен верить своей старшей сестре.

– Но сестрица, тебе-то самой сколько лет... – Сдерживаемые до этого слезы у маленького мужчины от утешения Хуа Чжи все же хлынули из глаз. – Сестрица, я не пущу тебя!

– Внешний мир не так страшен. Сейчас в Великой Цин относительно спокойно, всю дорогу я буду передвигаться по казенной дороге, так что со мной ничего не случится.

Хуа Болинь, мотая головой, все плакал и плакал. Ему было слишком страшно. Даже когда он узнал, что отца сослали, ему не было столь боязно.

Глава 59
Наследник снова подслушивает

На душе у Хуа Чжи стало тепло и как-то сладостно-горько. Она придвинулась ближе и легонько ущипнула братика за загривок, но, встретив его умоляющий взгляд, ничуть не смягчилась:

– На севере гораздо холоднее, чем в столице. Дедушка уже немолод, если он там заболеет, какие последствия нас будут ждать? Ты об этом подумал? Хоть я тогда и приготовила для них немного серебра, но дедушке нужно заботиться не только о нашей ветви, но и о боковых, которые из-за него пострадали. Этих денег будет им мало. А в тех гиблых, холодных краях даже за серебро многого не купить. Мне нужно везти им вещи из столицы.

– Но не обязательно же тебе туда ехать, сестрица. Дома столько слуг, пусть они и отвезут все, разве нельзя так поступить?

– Они не носят фамилию Хуа, – тихонько вздохнула Хуа Чжи. Болинь не понимал, что, только если поедет кто-то из рода Хуа, сосланные мужчины смогут успокоиться и избавиться от тревог за будущее их семей.

– Не волнуйся, я тоже не с пустыми руками туда отправлюсь, кое-какие расчеты у меня есть. А сейчас вернемся к нашему предыдущему разговору. Пока меня не будет дома, ты станешь для младших братьев наставником. Справишься?

Хуа Болинь решительно кивнул. Раз сестрица отправлялась в такой дальний путь, как же он мог позволить ей еще и о таких пустяках беспокоиться.

Во взгляде Хуа Чжи мелькнула улыбка.

– Тогда поговорим о следующем. Скажи мне для начала: как тебе господин Му?

– Он очень хороший. Лучше всех остальных учителей.

– А хотел бы ты пригласить его к себе в наставники?

Глаза Хуа Болиня засияли.

– Господин Му согласен взять меня в ученики?

– Приглашение человека в наставники – дело серьезное. Естественно, сначала нужно спросить об этом тебя. Если я все решу единолично, а господин Му тебе, как окажется, не понравится, разве это не станет добром во вред? Само собой разумеется, если ты не придешься по душе господину Му, значит, не судьба вам стать учителем и учеником, и в душе твоей не должна затаиться обида на него. Запомнил?

– Да, сестрица.

Хуа Чжи легонько ткнула его в лоб:

– То плачешь, то смеешься – и не стыдно тебе? Быстро иди умойся.

* * *

После уроков Хуа Чжи окликнула Му Цина, собиравшегося уже уходить. Ради приличия они заговорили об этом деле прямо в крытой галерее.

Господин Му, хлопнув в ладоши, рассмеялся:

– Скажу прямо, не боясь ваших насмешек, старшая барышня: я души не чаю в шестом молодом господине. Просто думал, если предложить сию затею сейчас, то это будет выглядеть уж слишком чересчур, словно я воспользовался вашим трудным положением. Разве заслуживаю я, человек заурядный, того, чтобы потомки рода Хуа стали моими учениками?

– По моему скромному мнению, господин Му, вы вполне достойны звания учителя.

Для Му Цина никакая похвала не имела такого веса, как сии слова. Это было высшей наградой за его многолетний труд в качестве наставника.

Он почтительно склонился в поклоне, но Хуа Чжи поспешно отступила в сторону, не принимая его.

– В таком случае я доложу почтенной госпоже. Мы выберем удачный день и свершим сие доброе дело.

– Как скажете, старшая барышня.

Гу Яньси, полагаясь на свой чуткий слух, даже издалека расслышал их разговор почти полностью и в душе очень даже одобрил решение Хуа Чжи.

Он только что навел справки о Му Цине. Тот был родом из полнившегося талантами Янчжоу^[151], сдал экзамены и на первую, и на вторую ученую степени и уже было отправился в столицу держать экзамен и стать чжуанъюанем^[152].

В свое время он свалился с этой вершины из-за юношеской горячности, а также потому, что некто другой воспользовался своей властью, чтобы притеснить его. Хуа Ичжэн, ценя талант этого человека, спас его. А после того как его собственная семья Хуа пострадала, Му Цин вызвался им помочь: он стал учителем, который, даже рискуя очутиться в беде, был готов прийти в сей дом. Отдав Хуа Болиня в его ученики, она точно не прогадала.

– Братец Янь, ты все еще не ушел?

Хозяева еще не торопят, а свои уже подгоняют. Гу Яньси покосился на Шаояо, которая, хоть и толкла в ступке всякие травы, все не могла усидеть на месте. В этот миг его вдруг охватило странное чувство, будто он выдавал свою дочь замуж.

– Что случилось утром в академии клана?

Шаояо сначала прикрыла рот рукой и посмеялась, а когда убрала ладошку, вокруг губ остался след от лекарства.

– Вторая и третья госпожи из семьи Хуа тоже пошли в академию клана в качестве учительниц. Угадай, чем все кончилось?

Гу Яньси и думать не нужно было.

– Само собой, ничем.

– Я тайком ходила их послушать... – Заметив, что наследник нахмурился, Шаояо поспешно объяснилась: – Да не совсем тайком, просто с той стороны академии, через стену. Они просто не знают, что я там все слышу.

– Ты в доме Хуа, вести себя нужно осмотрительнее, не создавай Хуа Чжи проблем.

– Да знаю я. – Шаояо и сама чувствовала, что поступила не совсем правильно, и прежняя радость в голосе ее резко сникла. Если бы кто-то меня обнаружил, для Хуахуа это точно бы ничем хорошим не закончилось. Надо быть внимательнее, нельзя ронять достоинство моей Хуахуа.

Гу Яньси снова взглянул на крытую галерею:

– И что ты там услышала?

– Запинались, делали паузы. Куда им до Хуахуа! Они словно небо и земля. А мнят о себе столько. Хмпф, – сказала она с таким гордым видом, будто на том небе именно она и находилась.

Гу Яньси покосился на нее и снова перевел взгляд на Хуа Чжи.

Выучить наизусть – не значит овладеть, овладеть – не значит научиться объяснять доходчиво. Хуа Чжи легко с этим справлялась, но это не значило, что другие тоже так умели. Быть учителем – не такое уж и простое дело.

Увидев, что Хуа Чжи направлялась к ним, Шаояо подбежала к девушке:

– Хуахуа, Фудун сказала, вечером будем есть тушеное мясо в соевом соусе^[153].

– Она, наверное, так преуспела в кулинарном искусстве именно благодаря тебе. – Вытерев платком лицо Шаояо, Хуа Чжи посмотрела на Гу Яньси: – Как раз нужно было кое-что обсудить с вами, господин Лу.

Гу Яньси приподнял бровь:

– Старшая барышня, прошу.

– Среди всех нанятых охранников и слуг есть ли, по вашему мнению, способные люди?

Гу Яньси вел занятия в доме Хуа у двух групп: одна – дети рода Хуа, их уроки поставили по утрам, другая – стража и слуги дома Хуа, которых Хуа Чжи отобрала отдельно: то были и верные, и телом крепкие люди, чтобы, если что, и силу свою умели применить.

– Осмелюсь поинтересоваться, старшая барышня, для какого дела вам нужны люди? Чтобы я мог продумать свой ответ как следует.

– Нужны такие, кто выдержит долгую дорогу и справится с парой-тройкой разбойников, – произнесла Хуа Чжи с безразличным видом. Она снова вытерла платком то место на лице Шаояо, которое та недавно почесала.

Гу Яньси почти сразу понял, для какого такого дела Хуа Чжи понадобились эти люди. Прокрутив в голове примерный список, прикидывая, кого добавить, а кого убрать, он спросил:

– Сколько человек требуется старшей барышне?

– Четыре – шесть.

– Таких набрать можно будет.

– Тогда прошу вас, господин Лу, увеличить для этих людей нагрузку во время тренировок. Через некоторое время они мне понадобятся.

– Слушаюсь.

Хуа Чжи слегка склонилась в поклоне и, обойдя его, направилась во внутренний двор. Сделав несколько шагов, девушка остановилась и обернулась:

– Если я захочу укрепить собственное тело, сможете ли вы, господин Лу, что-нибудь для меня придумать?

Гу Яньси еще не успел ответить, как Шаояо закричала:

– Я тебя научу, Хуахуа, я научу!

Хуа Чжи опешила, но тут же улыбнулась ей в ответ:

– Верно, как же я о тебе позабыла-то. Тогда не буду вас беспокоить, господин Лу.

Гу Яньси с нарочитым изяществом сложил руки в прощальном жесте и удалился, бросив перед уходом взгляд на Шаояо. Та вздрогнула и запоздало осознала, что сделала что-то не так. Поразмыслив немного и не найдя за собой никакой вины, она снова прильнула к Хуа Чжи:

– Хуахуа, чему ты хочешь научиться? Я знаю технику легкого тела, она для сбора трав лучше всего подходит. Еще умею обращаться с мечом, но пользуюсь им редко. А! Еще я знаю технику владения ладонью^[154], в исполнении она очень красивая. Хуахуа, я тебя научу, у тебя выйдет даже еще прекраснее.

– ... – Красивая техника владения ладонью – Хуа Чжи не хотелось этому учиться.

Глава 60
Желает дерево покоя, да ветер не прекращается ^[155]. Часть 1

В конце концов Хуа Чжи вместе с Шаояо выучила только одну технику с кулаками. Когда-то она много лет занималась ближним боем, поэтому осваивать подобное ей было легко.

Она не хотела никого пугать, поэтому каждый раз тренировалась только в своем дворе. Служанки, пережившие то происшествие в усадьбе, тоже захотели немного подучиться. Хуа Чжи всем им позволила, ведь лишние навыки никому не помешают, усвоение чего-то нового лишь на пользу шло.

Раз уж юная госпожа и старшие служанки усердно учились, то и остальная прислуга во дворе, старшая и младшая, не осмеливалась лениться. Даже работницы кухни выучили несколько приемов. Шаояо, ставшая во главе этого женского отряда, каждый день работала с огромным энтузиазмом. Особенно после того, как обнаружила, что у Хуа Чжи есть к этому делу способности, она вознамерилась передать ей все свои знания.

Пока они укрепляли здоровье, подошел и день церемонии принятия в ученики.

Му Цин прекрасно понимал ситуацию в семье Хуа. Он не придавал значения формальностям и просил все устроить как можно проще.

Хуа Болинь, одетый в новую одежду, трижды поклонился статуе Конфуция, затем встал на колени перед Му Цином, трижды совершил земной поклон и поднес чай. Ритуал был завершен.

Му Цин подарил ему прекрасный набор четырех драгоценностей рабочего кабинета^[156]. От хорошего настроения он даже наставлять своего новоиспеченного ученика принялся с улыбкой:

– Вступив в мои ученики, ты должен стать благородным человеком, действиям твоим следует быть чистыми и непорочными. И не пытайся хитрить на пути постижения знаний. В учебе нет коротких путей: сколько вложишь, столько и получишь – здесь все по справедливости. Сейчас ты уже смог обрести внутренний покой, чему я весьма рад. Впредь продолжай в том же духе.

– Слушаюсь, я внемлю вашему наставлению.

Му Цин удовлетворенно кивнул и, с улыбкой взглянув на почтенную госпожу, сидевшую в сторонке и наблюдавшую за сей церемонией, произнес:

– Осмелюсь просить почтенную госпожу об одолжении.

– Господин Му, говорите. Я слушаю.

– Я живу в столице вот уже семь лет. Когда уезжал, моему малышу было всего три года. Раз уж я решил остаться, то планирую перевезти в столицу и родителей, и жену, и детей, чтобы воссоединиться со своей семьей. Несколько дней назад я уже отправил весточку домой, чтобы они готовились. Хочу попросить у вас, почтенная госпожа, людей для сопровождения их в столицу.

Та, разумеется, готова была хоть тысячу раз согласиться. С тех пор как узнала, что у господина Му были планы вернуться на родину, она все боялась, что в один прекрасный день он попросит об отставке. А теперь он намеревался перевезти семью сюда – значит, не собирался уезжать! Так или иначе, этого учителя им удалось удержать подле себя!

Переглянувшись с внучкой, на лице которой тоже отразилась радость, почтенная госпожа встала и склонилась в поклоне:

– Семья Хуа в большом долгу перед вами, учитель Му.

Господин Му поспешно уклонился от сего поклона:

– Что вы, что вы. По правде говоря, скорее это я тут в выигрыше.

– Семья Хуа сделает все, о чем вы просите. Чжи-эр, выбери несколько способных людей и пошли их к семье Му. Непременно доставь его родных в столицу в целости и сохранности.

– Слушаюсь, бабушка.

* * *

Хуа Чжи обдумала все про себя, а затем отправилась к господину Лу.

Узнав, что речь идет о сопровождении семьи учителя Му, Гу Яньси без колебаний выделил тому пятерых человек. За такое короткое время чему-то научить было невозможно, и эти пятеро не были отобраны специально для тренировок для поездки с Хуа Чжи, но для сопровождения такого рода вполне годились. Что касалось вопроса преданности, то люди из семьи Хуа были вполне достойны доверия.

Хуа Чжи собралась поблагодарить, как вдруг в небе раздался оглушительный раскат грома, такой силы, что земля, казалось, содрогнулась. Еще не было и полудня, а небо нависло над ними давящей чернотой. Она о чем-то подумала в этот миг и быстро направилась в академию клана.

Гу Яньси без раздумий последовал за ней.

Едва ступив на крытую галерею, она увидела Му Цина, выходящего из класса для старшей группы. Заметив Хуа Чжи, он остановился, слегка кивнул ей и снова зашел внутрь. Раз уж пришла сама старшая барышня, видимо, его участие сейчас не требовалось.

Из-за утренней церемонии принятия Хуа Болиня в ученики Хуа Чжи велела младшей группе заниматься самостоятельно: читать или упражняться в каллиграфии – как кому было угодно.

Гром грохотал: раскат за раскатом, огромные молнии, казалось, раскалывали небо пополам. Классы периодически освещало вспышками молний. Дети хоть и сидели каждый на своем месте, но было совершенно очевидно, что они сейчас очень беспокоились.

Хуа Чжи вбежала, схватила ближайшего ребенка, прижала к себе, села на его место и поманила остальных, изо всех сил старавшихся сохранять спокойствие:

– Идите к сестрице.

Дети гурьбой бросились к ней – кто прислонился, кто ухватился за рукав или полу одежды, кто уселся у ног. Всего мгновение – и они успокоились, испуг на их лицах почти исчез.

Раньше они почти даже не вспоминали об этой своей старшей сестре. Но за последнее время они прониклись к ней уважением, а еще больше – любовью. На ее уроках они чувствовали себя умными, потому что она объясняла весь материал очень доступно. Теперь они совсем не боялись ходить в школу. Хотя дома у них имелось много сестер, которые тоже были с ними добры, они знали, что сестрица Хуа Чжи была особенная. Они и сами не могли объяснить почему, но даже когда она требовала от них читать или писать, то все равно лишь сильнее нравилась им.

Едва прогремел гром, они стали надеяться, что к ним заглянет старшая сестра. И вот она действительно пришла, обнимала их, защищала!

Гу Яньси, стоя в дверях, наблюдал за этой сценой, и взгляд его смягчился.

Он впервые видел человека с таким противоречивым характером и поступками: холодная по своей натуре, но дарила тепло; взвалила на себя ответственность вынужденно, но, казалось, исполняла все добровольно и с полной отдачей. На ее месте любой другой, наверное, уцепился бы за брак с семьей Шэнь и изо всех сил старался выбраться из этого болота, в котором погрязла семья Хуа.

Слушая, как она ласково успокаивала перепуганных детей, Гу Яньси перевел взгляд за окно. Такой гром был редкостью, такой сильный ливень в столице случался раз в год, не чаще.

Когда послышались торопливые шаги, сердце Гу Яньси екнуло – внезапно у него появилось нехорошее предчувствие.

Служанка даже не заметила молодого господина, вбежала в комнату и закричала:

– Старшая барышня! Четвертую госпожу перепугал гром, ци плода пришла в движение, и у нее начались схватки. Повитуха говорит, что она, кажется, рожает!

Хуа Чжи похлопала ребенка, которого держала:

– Лю Сян, найди Шаояо, попроси ее проверить пульс четвертой тетушки.

Лю Сян понимала всю серьезность этого дела и, не говоря ни слова, ринулась наружу. У самого порога ее настиг окрик госпожи:

– Не забудь надеть на нее шляпу.

– Слушаюсь.

Хуа Чжи тоже нужно было спешить. Она осторожно опустила ребенка и уже собралась что-то сказать, как у входа снова послышались шаги. Она нахмурилась и оглянулась. При виде Чуньсян со двора бабушки сердце ее рухнуло вниз.

– Старшая барышня, почтенную госпожу перепугал гром.

Хуа Чжи мысленно сделала глубокий вдох, присела на корточки и посмотрела на малышей:

– Еще боитесь?

– Уже нет. Сестрица, иди скорее к бабушке. А мы тут будем прилежно читать книги.

– Вот и молодцы.

Хуа Чжи вышла из аудитории и, увидев господина Лу, быстро поклонилась ему, а затем, направившись в женскую часть дома, подозвала младшенькую служанку:

– Найди Лю Сян, пусть сначала ведет Шаояо к бабушке.

– Слушаюсь.

Тут к ней быстрым шагом приблизилась Инчунь:

– Барышня, Баося с людьми пошла запирать все четыре боковых входа. Без вашего разрешения никто не войдет и не выйдет. Я уже попросила управляющего Сюя пересчитать всех домашних слуг, кроме самых необходимых, всех остальных запереть по домам. Няньцю и Фудун ушли во внутреннюю часть поместья пересчитывать людей во дворах, от вашего имени просят всех женщин хорошенько следить за своей прислугой. Как вы на это смотрите, годится ли такое распоряжение?

Глава 61
Желает дерево покоя, да ветер не прекращается. Часть 2

Хуа Чжи не считала, что та подняла шум из-за какого-то там пустяка. Роды четвертой тетушки не были поводом для столь сильного беспокойства, но дело ведь еще касалось и почтенной госпожи.

Если бы случившееся с почтенной госпожой было чем-то незначительным, она непременно утаила бы ее и не дала бы об этом знать остальным. Раз уж сообщили Хуа Чжи, значит, проблема оказалась нешуточной и могла ввергнуть семью Хуа в хаос. Ее поколение было младше, ей не хватало влияния, чтобы всех разом утихомирить. Ради всеобщего спокойствия лучше было подлатать крышу, пока не пошел дождь^[157], нежели потом прибегать к полному разрыву отношений.

– Отбери из лекарств, присланных бабушкой Чжу, лучшие и самые подходящие и отправь их в покои четвертой тетушки.

– Слушаюсь. – Инчунь приняла приказ и спросила: – А как быть с академией клана? Нужно ли отдать какое-то распоряжение?

– Нет необходимости. Пусть и они получат из этого какой-то да опыт.

Она не могла вечно растить их словно нежные цветочки в теплице – из таких ничего путного не вышло бы.

– Слушаюсь.

Гу Яньси наблюдал за всем со стороны. Кто бы ни приходил с вестью, как бы тот человек ни паниковал, Хуа Чжи ни разу не переменилась в лице. Ее спокойствие передавалось и другим, заставляя их прийти в себя. Хуа Чжи была очень сильна духом, и, когда возникала необходимость проявить жесткость, она и правда становилась безжалостна.

А ее служанка за такое короткое время уже отдала несколько весьма продуманных распоряжений: в этом она ничуть не уступала придворным дамам, а в чем-то даже и превосходила их. Все это было заслугой Хуа Чжи.

Пройдя по крытой галерее ко вторым вратам, Хуа Чжи наказала:

– Их надобно запереть, а ключ – передать мне.

Четыре служанки в возрасте тут же переглянулись.

– В чрезвычайные времена требуются соответствующие меры. Дело не в том, что я вам не доверяю. Вы должны по-прежнему хорошо охранять это место. Если что случится – незамедлительно докладывайте обо всем мне.

– Слушаемся.

Забрав ключ, Хуа Чжи ускорила шаг и направилась вглубь женской части дома. По пути она спросила:

– Как там почтенная госпожа?

Чуньсян получила строгий наказ молчать, а потому все запиналась и не решалась что-либо говорить.

Хуа Чжи все поняла:

– У почтенной госпожи начался кашель с кровью?

Чуньсян удивленно посмотрела на старшую барышню. Она же ей ничегошеньки не сказала!

– Выкладывай.

Хуа Чжи нахмурилась, и в этот миг от нее повеяло такой давящей властностью. Чуньсян аж вся побледнела: хотела было рассказать, но все не решалась. Она была служанкой из покоев почтенной госпожи и потому не смела ослушаться ее приказа.

Инчунь, наблюдая за этим, прониклась к ней симпатией. Если бы кто-то принуждал ее выдать тайны своей хозяйки, она тоже ни за что ничего бы не стала рассказывать. Но сейчас ситуация была совершенно иной, и ей, естественно, следовало помочь своей госпоже.

Инчунь переглянулась с барышней. Хуа Чжи слегка кивнула и пошла дальше – сейчас она очень переживала за свою бабушку.

Нынешний гром оказался, конечно, весьма необычным, но почтенная госпожа была не из тех, кто не мог с таким справиться. То, что она так испугалась грома, могло означать лишь одно: ее здоровье слишком истощилось. А ведь сколько времени уже прошло...

Проводив Хуа Чжи, Инчунь ласково взяла Чуньсян за руку и остановилась с ней в галерее. Здесь, на открытом со всех сторон месте, лучше всего было перешептываться.

– Да не таись ты! Когда придет лекарь, он ведь тоже об этом спросит. Неужели вы и от него будете все утаивать? Барышне все равно рано или поздно станет известно, верно? Утаивая, вы лишь вредите самой почтенной госпоже!

Как только старшая барышня ушла, Чуньсян на душе стало намного легче. Та, прежняя, старшая барышня внушала ей страх. А когда Инчунь сказала, что утаивание вредит ее почтенной госпоже, она не удержалась и тут же выложила все как есть:

– Когда грянул гром, почтенная госпожа как раз отдыхала после обеда. Видимо, она испугалась: резко села и тут же рухнула обратно, а после чуть не задохнулась. А потом начался такой сильный кашель... и пошла кровь изо рта. Два платка сменили. После она вообще сознание потеряла.

– Почтенная госпожа запретила вам звать к себе нашу барышню, да?

– Угу. – Чуньсян, наконец решившись, выложила все как есть. Слова из ее уст вылетали, словно бобы из бамбуковой трубки^[158]. – У почтенной госпожи уже не в первый раз так кровь идет. Раньше она строго-настрого приказывала нам никому об этом не говорить. И в этот раз тоже. Только когда почтенная госпожа потеряла сознание, нянечка Су велела мне срочно бежать за старшей барышней.

У Инчунь сердце рухнуло вниз. О состоянии почтенной госпожи они уже и так догадывались. Если с ней что-то случится, то семья Хуа...

Вздохнув про себя, Инчунь тихонько спросила:

– Чуньсян, не хочешь ли ты служить старшей барышне?

Та, кто прислуживает самой почтенной госпоже, конечно, была девушкой неглупой. Чуньсян понимала: здоровье почтенной госпожи ослабло, неизвестно когда... И тогда старшая барышня непременно станет главой семьи Хуа.

Но она также не хотела прослыть предательницей. Если она оставит у новой хозяйки такое впечатление о себе – это станет для нее концом всего.

– Сестрица Инчунь, я ведь прекрасно все понимаю, но...

– Твои сомнения, твои опасения мне ведомы. Мы не вынуждаем тебя предавать почтенную госпожу и докладывать нам о каждом ее шаге – кем бы мы тогда сами стали? – Инчунь улыбнулась. – Барышня беспокоится о здоровье своей бабушки, а почтенная госпожа не хочет, чтобы наша барышня за нее тревожилась. В конце концов, они обе заботятся друг о друге. Мне от тебя нужно лишь одно: сообщать нам об переменах в состоянии почтенной госпожи. И лучше с подробностями. Врачевательница Шаояо очень искусна. Зная о том, как протекает болезнь почтенной госпожи, она сможет вовремя менять рецепты лечения. Разве это не лучше, чем если почтенная госпожа будет просто терпеть всю эту боль?

Почтенная госпожа не была излишне требовательна к свои слугам, и Чуньсян желала ей лишь добра. Поразмыслив, она скрепя сердце согласилась. В конце концов, никто из них не стремился причинить вред другому.

* * *

Тем временем Хуа Чжи уже добралась до двора бабушки. Шаояо, опередив ее лишь на самую малость, уже сидела у кровати, прощупывала пульс почтенной госпожи.

Хуа Чжи подошла ближе. При виде осунувшегося, пожелтевшего, словно бумага, лица бабушки на душе у нее стало горько. Она никак не могла связать эту слабую старушку на кровати с прежней почтенной госпожой Хуа, которая еще два месяца назад выглядела такой молодой. Она не понимала, почему здоровье человека могло столь быстро разрушиться, словно вдруг внутри той все вмиг опустело.

Шаояо подняла голову и взглянула на подругу:

– Почтенная госпожа сильно испугалась. Ей потребуется немало дней, чтобы оправиться. Я сейчас же изменю рецепт лечения.

Хуа Чжи кивнула:

– Когда бабушка очнется?

– Хорошо, если она поспит подольше. Эти несколько ночей нужно будет ухаживать за ней особенно тщательно. Почтенную госпожу могут мучить кошмары. Не спешите ее будить, нужно выводить ее из состояния сна... Лучше уж я сама все сделаю, вы не знаете, как надо.

Нянечке Су лучшего и придумать не могла. С тех пор как почтенная госпожа начала принимать лекарства Шаояо, приступы кашля заметно сократились. Уже за одно только это она стала верить каждому слову Шаояо.

– Нянечка Су, присмотрите здесь за бабушкой. Я сначала проведаю четвертую тетушку, а потом вернусь к вам.

– Слушаюсь, старшая барышня, можете не беспокоиться.

Глава 62
В родильный зал

Выйдя в галерею, Хуа Чжи прошептала:

– Рассказывай.

Шаояо, теребя свою косу, вполголоса ответила:

– Почтенная госпожа просто постарела. У человека есть три хунь и семь по^[159], а в старости их трудно удержать вместе в одном теле. Вот и получилось, что удар грома перепугал ее аж до такого состояния. На самом деле мне показалось, что на душе у нее все же немного полегчало. Если постепенно выхаживать физическое тело, возможно, и наступит улучшение.

Неожиданные слова заставили глаза Хуа Чжи заблестеть.

– Правда?

– Когда я щупала пульс, у меня возникло такое ощущение. Завтра осмотрю еще раз. Если ее душевная болезнь пройдет, тогда и с остальным все будет хорошо.

– Было бы славно, если она и правда смогла все эти тревоги отпустить.

* * *

Пройдя через лунные врата, девушка заметила, как здесь стало явно оживленнее.

Три невестки старшего поколения семьи Хуа собрались во дворе четвертой госпожи. Госпожа Чжу приободряла ее звонким голосом:

– Побереги силы. Раз уж одного родила, со вторым быстро управишься. Я велела сварить лапшу, поешь, а потом уже тужься – и сразу ребенок выйдет.

Хуа Чжи редко видела, чтобы ее мать проявляла такие качества, присущие старшим невесткам. В последнее время одно дело сменялось другим, и ее сердце, которое все это время пребывало в напряжении, на миг немного расслабилось.

Вторая госпожа Ци заметила барышню первой и поспешно произнесла:

– Чжи-эр пришла.

Госпожа Чжу и госпожа Ся одновременно оглянулись на нее.

Хуа Чжи присела в поклоне. Госпожа Чжу, жалея доченьку, не дала той сделать полный поклон и тут же подняла ее:

– Разве ты не в переднем дворе ведешь занятия? Зачем пришла, девушка незамужняя здесь все равно ничем не поможет. Ступай заниматься своими делами.

Сказано сие было без задней мысли, но на лицах невесток Ци и Ся отразилось недовольство. Им показалось, что в словах матушки Хуа Чжи словно нарочно было запрятано хвастовство перед ними тем, что ее дочь еще и учительницей может быть.

– Как там четвертая тетушка?

– Это ее вторые роды, по срокам получилось, что начались они чуть менее чем на двадцать дней раньше. Плод уже полностью сформировался. Так что, должно быть, ничего страшного это не предвещает.

Хуа Чжи слегка кивнула, а затем повернулась и взяла Шаояо за руку:

– Мы зайдем проведаем четвертую тетушку.

– Нельзя! – схватила Хуа Чжи госпожа Чжу. – Где это видано, чтобы незамужняя девушка входила в родильный зал? Ты что, связывать себя узами брака больше не собираешься?

– Матушка, я все равно схожу.

Шаояо тоже была незамужней барышней, но, раз Хуа Чжи посылала ее, не могла же она сама оставаться снаружи из-за таких предрассудков.

– Ничего, Хуахуа, я проведаю ее одна. – Шаояо легонько сжала ее руку, думая про себя: в конце концов, она сама все равно никому не была нужна.

Хуа Чжи не ответила, лишь резким движением высвободила руку из хватки матери:

– Матушка, мне нужно туда войти.

Госпожа Чжу прикусила губу, на лице все еще читалось неодобрение, но она больше не стала удерживать дочь. Женщина вспомнила слова, которые в прошлый раз сказала ее собственная мать: да, она не должна преграждать путь дочери. Хуа Чжи была способнее ее самой, она не должна была стать для этой девушки обузой. Как и говорила ее матушка, если чего-то не понимаешь – это не страшно, главное – поддерживать дочь во всем, что бы она ни делала.

Увидев это, невестки Ци и Ся поспешно подтолкнули главную госпожу. Госпожа Ся заторопилась:

– Как же можно пускать девушку в такое нечистое место, как родильный зал!^[160] Если об этом прознают, нашим девушкам из рода Хуа вообще замуж не выйти будет, что ли?

Даже если Хуа Чжи мужа не найдет, но у них у самих тоже дочери были!

Госпожа Чжу была человеком, легко поддающимся на уговоры, она снова собралась было заговорить, но Хуа Чжи тут же остановилась и обернулась:

– Если там такого не стерпят, то ваших дочерей правда стоит туда отдавать? Не пытайтесь подначивать мою матушку. В конечном счете она послушает меня.

Невестки Ци и Ся, пораженные этими самоуверенными речами, не нашлись что сказать в ответ. С каких это пор мать должна слушаться дочь? Только такая мягкотелая, как старшая невестка, на такое способна. Будь на ее месте кто-то из наших дочерей, они бы на такое не осмелились!

– Лапшу принесли.

Хуа Чжи взяла миску с едой:

– Инчунь, останься здесь, позаботься о моей матери.

– Слушаюсь.

Госпожа Чжу хотела сказать, что не нуждается в присмотре, но, увидев недовольные лица двух невесток, тут же проглотила эти слова. Она очень боялась ссор и споров, да и не видела в них смысла: считала, что если уступить – от нее самой все равно ничего не убудет. Но раз дочь желала ее защитить, она решила, что пусть будет так. На душе у нее все равно сейчас от всего этого стало как-то радостно.

* * *

Дверь была приоткрыта, внутри пахло кровью. Хуа Чжи постояла на пороге, сделала несколько вдохов, привыкая к нему, и только потом вошла.

Госпожа У во рту зажала палочку. Видимо, ей было очень больно – волосы на лбу намокли.

Увидев ее, все в комнате опешили. Госпожа У вынула палочку и прикрикнула на Хуа Чжи:

– Ты зачем сюда пришла? Думаешь, взаймы силы дашь, чтобы мне родить? Живо выходи!

Хуа Чжи подтолкнула вперед Шаояо:

– Осмотри ее.

Шаояо послушно присела на край кровати, взяла госпожу У за запястье и начала прощупывать пульс.

Госпожа У опешила, но сердце, которое до сих пор колотилось от страха из-за преждевременных родов, вдруг успокоилось. Мужчинам и женщинам было положено соблюдать дистанцию, даже во времена расцвета семьи Хуа лекарь лишь ежедневно навещал беременную для проведения осмотра, но, когда начинались роды, его более не звали. Да и ни один врачеватель сам не пошел бы в подобное помещение. Потому роды для женщины приравнивались к спуску в ад.

Благодаря Чжи-эр ей выпала удача, доступная разве что дворцовым наложницам.

– Пульс в порядке.

Хуа Чжи посмотрела на повитуху:

– Ребенок расположен в утробе правильно?

Повитуха часто бывала в богатых и знатных домах. Нескольких юных господ и госпож из семьи Хуа принимала как раз она. Со старшей дочерью семьи Хуа эта женщина тоже встречалась. Но, войдя в их усадьбу в этот раз, она узнала, что ныне делами заправляет именно эта барышня и что семья Хуа далеко не в таком бедственном положении, как поговаривали снаружи: насколько она могла судить, внутренний двор почти не изменился.

Она восхищалась старшей дочерью семьи Хуа и отвечала ей почтительно:

– Да, сейчас положение плода правильное.

Знаком велев служанке приподнять четвертую тетушку, Хуа Чжи села на край кровати, поднесла палочками лапшу к ее рту и совершенно спокойно произнесла, словно сие место, куда девушкам входить воспрещалось, было для нее чем-то обычным:

– Слышали? Пульс в норме, положение плода правильное – все в порядке. Просто тужьтесь и рожайте, а обо всем остальном я позабочусь.

У госпожи У глаза покраснели. Она большими глотками съела целую миску лапши с бульоном дочиста.

– Я ценю твою доброту. А теперь ступай скорее.

Хуа Чжи не стала упрямиться и, забрав Шаояо, вышла наружу.

Госпожа Чжу тут же подошла к ней:

– Ну как? Как там четвертая невестка?

– Все хорошо. А где нянечка Линь?

– Раз ты велела запереть всех в доме, я оставила ее там за остальными присматривать.

– Кстати, – вмешалась госпожа Ся. – Чжи-эр, ну чего такого, что четвертая невестка рожает? К чему быть такой строгой? Уж не боишься ли ты, что мы что-нибудь сделаем?

Тогда Чуньсян, видимо, слишком спешила и потому крикнула довольно громко: оба класса в школе, наверное, тоже ее услышали. Хорошо еще, что она сказала только «почтенная госпожа испугалась», а не «потеряла сознание». Хуа Чжи вообще-то и не собиралась этого скрывать. Можно сказать, она действовала весьма открыто.

– И почтенная госпожа, и четвертая тетушка испугались раскатов грома. Я, опасаясь возможного хаоса, велела запереть людей. Это моя вина, что не объяснила как следует и заставила вас, тетушки, поволноваться.

Невестки переглянулись. Почтенная госпожа испугалась? Они ничего такого и не слышали!

– Шаояо осмотрела ее. С почтенной госпожой все в порядке. Раз она не хочет поднимать шума, вы пока сделайте вид, что ни о чем не знаете.

Госпожа Чжу все же с сомнением спросила:

– Но мы ведь уже знаем, как же сможем делать вид, что не ведаем ничего?

– Когда я покидала ее покои, почтенная госпожа только-только уснула. Если вы сейчас отправитесь туда, то только потревожите ее отдых. – Таким образом Хуа Чжи поставила точку в этом деле. – Матушка, пошли кого-нибудь за нянечкой Линь, пусть войдет и поможет четвертой тетушке.

– Ах, хорошо.

Глава 63
Выживание

Вот так и прождали они до самой ночи.

Госпожа Ци и госпожа Ся давно нашли предлог покинуть это место, даже госпожу Чжу Хуа Чжи уговорила вернуться к себе в покои. Снаружи остались лишь она с Шаояо. Томимая ожиданием, ее подруга еще дважды за этот период заходила внутрь.

Сквозь дверь слышались приглушенные стоны. Шаояо изо всех сил сжала руку Хуа Чжи.

Та повернулась к ней:

– Страшно?

– Нет. – Шаояо покачала головой. Страха она действительно не испытывала, с господином наследником она и не такое повидала. – От ее криков у меня самой живот заболел.

Хуа Чжи невольно улыбнулась и подняла голову к небу, усыпанному звездами. Днем разыгралась такая буря, но после урагана снова выглянуло солнце, и, судя по ночному небу, завтра их опять ожидала хорошая погода.

Прошло уже почти десять часов. Если предки рода Хуа и правда за ними приглядывают, они должны уберечь четвертую тетушку и помочь ей благополучно родить дитя. Семья Хуа очень ждет появления этой новой жизни.

Тазы с кровавой водой все выносили, тазы с горячей водой – заносили. Прошло еще два часа, как вдруг с громким криком госпожи У раздался детский плач.

Хуа Чжи резко встала:

– Родила!

Вскоре нянечка Линь вышла с запеленатым младенцем, дабы сообщить им радостную весть:

– Поздравляю вас... старшая барышня, у нее родился сын.

Эти слова прозвучали слегка неловко не только для нянечки Линь, но и для самой Хуа Чжи. Если бы семья Хуа не оказалась в беде, то служанке полагалось бы сказать: «Поздравляю четвертого господина», а затем ее счастливый четвертый дядюшка взял бы ребенка на руки.

Вот только его сейчас здесь не было, и он не мог в скором времени вернуться домой.

Хуа Чжи посмотрела на сморщенного младенца и осторожно взяла его на руки:

– Твой отец будет тебя очень любить. Мы вместе будем ждать его возвращения.

У нянечки Линь покраснели уголки глаз.

– Старшая барышня, вы правы: четвертый господин больше всех любит детей.

Вернув ребенка на руки служанке, Хуа Чжи тихонько вздохнула.

– Старшая... Старшая барышня! Скорее! Скорее ступайте внутрь! – пронзительный крик повитухи заставил сердце Хуа Чжи, которое только было начало успокаиваться, снова екнуть. Подобрав подол, она вбежала в комнату и, увидев лужу крови, поняла все и без слов повитухи.

Случилось самое страшное, чего только можно было ожидать.

Кровотечение!

Как такое могло произойти!

Шаояо быстро подбежала, взяла госпожу У за запястье, проверяя пульс, затем достала из лекарского сундучка набор золотых игл и сорвала с себя шляпу с вуалью, чтобы та не мешала обзору.

Прикусив язык, Хуа Чжи резко приказала повитухе:

– У тебя же большой опыт, живо ищи способ остановить кровотечение!

Повитуха ущипнула себя за бедро, чтобы успокоиться, и начала мягко массировать живот руками. За свои долгие годы она еще не видела женщин со столь сильным кровотечением, которых удавалось бы спасти. Для роженицы то был самый трудный момент, где она оказывалась на грани между жизнью и смертью, и сейчас повитуха могла лишь делать свое дело, полагаясь на волю Небес.

Хуа Чжи подошла к изголовью кровати и склонилась к уху четвертой тетушки:

– Четвертая тетушка, не закрывайте глаза, смотрите на меня.

Госпожа У изо всех сил боролась с затуманивавшимся сознанием и с трудом открыла глаза. Мокрая нижняя часть тела и нарастающая слабость давали ей понять, что ее положение сейчас оказалось весьма плачевно.

– Четвертая тетушка, не сдавайтесь. Шаояо – самый лучший лекарь. Пока она рядом, с вами ничего не случится.

Госпожа У через силу дернула уголками губ, словно в ответ, а веки ее то поднимались, то опускались.

Хуа Чжи взяла на руки ребенка и, решившись, шлепнула его по попке. Младенец громко заплакал.

– Четвертая тетушка, посмотрите на своего ребенка. Вы родили четвертому дядюшке еще одного сына.

Госпожа У, делая над собой усилие, снова открыла глаза и посмотрела на дитя, которое родила ценой таких мучений. Черты его лица напоминали ей собственного мужа.

– Четвертая тетушка, лишь вы сами сможете изо всех сил защищать своего ребенка. Только мать может дать ребенку надежное убежище. Не надейтесь ни на кого другого! Даже на четвертого дядюшку – и то не надо полагаться.

Грудь госпожи У стала чаще вздыматься. Шаояо взглянула на нее и продолжила ставить иглы.

– Как вы думаете, Боцзюнь хорошо отнесется к ребенку, который с самого рождения станет причиной смерти его матери?

– Если четвертый дядюшка узнает, что вы погибли, чтобы подарить ему сына, будет ли он чувствовать вину или воспылает ненавистью? Сможете ли вы поручиться, что он не станет винить во всем свое дитя?

– Ребенку, которого не любит отец и не защищает старший брат, сколько придется вынести, чтобы вырасти?

– Четвертая тетушка, ваша жизнь принадлежит не только вам. Она принадлежит Боцзюню, принадлежит этому дитя.

Госпожа У вдруг обрела силы. Она широко открыла глаза, кусала губы, прикусывала кончик языка, изо всех сил стараясь оставаться в сознании.

Как она могла умереть здесь! Как!

Ее муж еще не вернулся, старшему сыну всего три года от роду было, младший только-только родился. Если она умрет, на кого надеяться ее детям? Даже если муж однажды вернется домой, он ведь не будет до конца дней хранить верность умершей жене. У нее не было уверенности, что Хуа Пинъян окажется настолько преданным ей, да и семья Хуа не позволила бы ему оставаться одиноким всю жизнь.

Неужели она еще должна надеяться, что будущая мачеха будет хорошо относиться к ее детям?!

Как она могла сейчас умереть!

Сильная воля к жизни вдруг вспыхнула в госпоже У. Ее глаза, уже потерявшие блеск, вновь зажглись. Она смотрела на уснувшего на руках у Хуа Чжи ребенка и из последних сил боролась с Янь-ваном^[161] за собственную жизнь.

Золотые иглы входили в ее тело одна за другой. Шаояо кое-как вытерла пот со лба и вонзила последнюю иглу в точку гуаньюань^[162].

Кровь не остановилась.

Повитуха уже отошла в сторону, совершенно бессильная что-либо сделать. Шаояо снова проверила пульс, достала из сундучка два пузырька. Один из них она тут же открыла и вылила содержимое прямо в рот госпоже У:

– Глотайте, ни капли не пролейте.

Госпожа У с трудом сглатывала, от напряжения на шее вздулись вены, а черты лица исказились.

Во втором пузырьке тоже была какая-то жидкость. Шаояо достала новый набор игл и перед каждым уколом обмакивала иглу в это содержимое. Закончив эту спасительную акупунктурную процедуру, Шаояо обессиленно рухнула на пол и больше не могла пошевелиться. Если даже это не поможет, значит, Янь-ван просто не хочет отпускать обратно сию душу.

– Остановилось, остановилось! – пронзительно завизжала повитуха, но сейчас никто не обратил на это внимания. Шаояо тут же подошла проверить пульс.

Хуа Чжи, передав ребенка на руки нянечке Линь, подошла к краю кровати и взглянула на простыню. Темно-бурые следы крови на ней внушали ужас, но сейчас главным было то, что кровотечение и впрямь прекратилось.

Сколько же крови она потеряла? Сколько времени понадобится, чтобы полностью восстановиться?

– Как она?

– Ее ци и кровь истощены, организм сильно ослаблен, но жизнь удалось сохранить.

И вряд ли она теперь сможет снова забеременеть. Но об этом лучше было сказать Хуа Чжи наедине. Шаояо подняла голову, вид у нее был такой жалобный.

– Я есть хочу.

– Ты сегодня хорошо потрудилась. – Хуа Чжи погладила ее по голове и вытерла платком пот со лба. – Вернемся, и Фудун сразу приготовит тебе что-нибудь вкусненькое.

Шаояо тут же расплылась в улыбке. Даже повитуха, которая сначала побаивалась ее, теперь взглянула на нее иначе, и страх перед этой девушкой у нее почти рассеялся.

Видя, что четвертая тетушка из последних сил пытается не заснуть, Хуа Чжи взяла ее за руку:

– Все уже позади. Спите. А когда проснетесь, все уже наладится.

Госпожа У через силу приподняла уголки губ и в следующее мгновение провалилась в глубокий сон.

Шаояо убрала иглы, и они с подругой вдвоем вышли из комнаты.

Глава 64
Разочарование

Никто не ожидал, что снаружи их будет ждать так много людей, и Хуа Чжи пришлось мгновенно спрятать собственную усталость.

– Все в порядке? – поспешила спросить госпожа Чжу, подходя к дочери.

– Да, все в порядке.

– Ты так устала. – Госпожа Чжу похлопала ее по прохладной руке и невольно вспомнила себя в свои пятнадцать-шестнадцать лет. В том же возрасте она, вся застенчивая, ожидала свадьбы, а ее дочь уже постепенно становилась главной опорой семьи Хуа.

Госпожа Ци и госпожа Ся все еще не могли с этим смириться, но, поглядев на все произошедшее, подумали: «Разве не Чжи-эр принимала все решения? Разве не она брала на себя всю ответственность?»

Две невестки тоже поспешили выразить свое сочувствие, но их взгляды то и дело скользили по лицу Шаояо. Неудивительно, что она всегда носит шляпу – оказывается, ее лицо обезображено. Интересно, где старшая барышня только откопала эту девушку? И почему почтенная госпожа не только не возражает, но и велит относиться к ней с должным уважением?

Хуа Чжи не нравились эти их взгляды. Она шагнула вперед, заслоняя собой Шаояо, и те, смутившись, тут же отвели глаза.

Нянечка Сун, прислуживавшая госпоже У, вместе с толпой старших и младших служанок низко поклонилась. Хуа Чжи, ныне не имея сил на подобные любезности, сделала приглашающий жест и распорядилась:

– Хорошенько приберитесь в комнате, постарайтесь избавиться от запаха крови. Завтра будет хороший день. Если ветер окажется несильным – распахните ненадолго окна и двери. Не бойтесь сквозняков, это лишь пойдет на пользу четвертой тетушке.

– Слушаемся.

– Когда четвертая тетушка очнется, спроси ее, не хочет ли она послать весточку в дом родителей. Если изъявит желание, то сразу ступай и отправляй, не нужно снова испрашивать разрешения.

– Слушаюсь. Я от имени своей госпожи благодарю старшую барышню за сию великую милость.

Хуа Чжи махнула рукой, а затем посмотрела на нянечку Чэнь:

– А как там бабушка?

– Все по-прежнему, как и днем. Постоянно дремлет, но подолгу не спит: сразу просыпается, не проваливаясь в глубокий сон. Узнав, что у четвертой госпожи роды начались, хозяйка велела мне здесь ожидать вестей.

– Передай бабушке, что с четвертой тетушкой все в порядке.

– Слушаюсь.

– А мы вернемся, переоденемся и тогда проведаем бабушку.

Получив четкий ответ, нянечка Чэнь, не говоря ни слова, поклонилась и ушла. Хотя она понимала, что старшая барышня, должно быть, очень устала, но, раз дело касалось почтенной госпожи, ей пришлось сделать вид, что она не замечала ее изнеможения.

Хуа Чжи повернулась к старшим родственницам:

– Матушка, вторая и третья тетушки, возвращайтесь в свои покои отдыхать. Вы все очень устали.

Госпожа Чжу поправила на дочери пропахшую кровью одежду.

– Ты у нас устала больше всех. Ступай скорее, не беспокойся о своей матери.

– Хорошо.

На людях она еще могла держаться, но, войдя в собственный двор, Хуа Чжи почувствовала, что теперь даже пальцем пошевелить не в силах. Переодевалась она, опираясь на Инчунь и Няньцю.

У Шаояо, которая тоже казалась вялой, при виде того, как Фудун с младшими служанками накрывали стол, что уже ломился от еды, тут же загорелись глаза, силы к ней вернулись, и она принялась усердно есть, уткнувшись в свою тарелку.

У Хуа Чжи аппетита не было. Сделав несколько глотков супа, она отложила палочки в сторону.

Фудун хотела уговорить юную госпожу поесть еще немного, но Инчунь слегка покачала ей головой, подала хозяйке чай с женьшенем и, уговорив отпить немного, начала докладывать о том, что Хуа Чжи сейчас как раз и интересовало:

– Днем наставник Лу добавил молодым господам час занятий по военному делу, поэтому они вернулись позже обычного. Но я заметила, что у молодых господ настроение было просто прекрасное. Шестой господин все спрашивал, где вы, я скрывать это от него не стала. Позже он пошел во двор почтенной госпожи, а когда покинул его, то забрал всех младших братьев к себе, сказав, что сегодня вечером хочет побеседовать с ними.

Хуа Чжи мысленно вздохнула: «Обстоятельства заставляют людей взрослеть. Болинь в последнее время словно на дрожжах растет». Для семьи Хуа это было очень даже хорошо, но, как старшая сестра, она переживала за те трудности, с которыми ему в этот период придется столкнуться.

Доброту господина Лу она тоже должна была запомнить. Ведь он оказался тем, кто искренне заботился о семье Хуа и делал это по собственной воле.

Взглянув на Шаояо, которая все ела, не поднимая головы, Хуа Чжи не спеша распорядилась:

– Фудун, говядина, наверное, уже пропиталась маринадом? Когда приготовишь, отправь немного каждого вида мяса учителю Лу.

– Слушаюсь.

Шаояо, с набитым ртом, подняла голову и, указывая на себя пальцем, промычала:

– М-м-м?

– И тебе хватит.

Хуа Чжи не хотела спрашивать, насколько ценное лекарство Шаояо сегодня использовала для четвертой тетушки. Все, что Шаояо так бережно хранила в своем аптекарском сундучке, было вещами хорошими, которые и за тысячи золотых просто так не купить. Но для такой простой девушки, как Шаояо, даже самые дорогие вещи не сравнились бы с искренней дружбой. Хуа Чжи это понимала и поэтому не хотела ее разочаровывать.

– Есть еще одно дело.

Хуа Чжи посмотрела на Инчунь.

– Приходил человек от второй госпожи Хуа^[163], но, как назло, сегодня все четыре входа уже заперли. Стражник у ворот не посмел разбираться с сим вопросом самостоятельно и доложил об этом мне. Я не решилась впускать его и велела прийти завтра.

– Наконец-то хоть какие-то вести. Интересно, порадуют они нас или нет.

– Если бы это была ваша старшая тетушка, я бы не смогла ответить на ваш вопрос точно, но в случае со второй госпожой Хуа – думаю, она вас не разочарует.

Две сестры главного господина Хуа были совершенно разными по своему характеру. Старшая тетушка Хуа Чжи, она же законная старшая дочь, всегда была властной и деспотичной – грубо говоря, из тех, кто домашних тиранит. Вторая же госпожа Хуа, рожденная наложницей, по натуре своей была мягкой и доброй женщиной, подобной цветку повилики^[164]. Пока семья Хуа обладала тем былым могуществом, ее жизнь складывалась весьма неплохо. Но теперь, когда их род пал, неизвестно, будет ли семья мужа по-прежнему помнить о прежней дружбе между ними?

– Известие доставили третьей почтенной госпоже-наложнице семьи Хуа?

– Я ходила туда получить его сама.

Хуа Чжи оставила эту тему. Она прекрасно знала способности своих служанок, которых лично и обучила.

* * *

А в это время почтенная госпожа как раз слушала рассказ нянечки Чэнь о делах четвертой невестки.

– Я слышала совершенно отчетливо: у четвертой госпожи действительно было сильное кровотечение. Не знаю, какое средство применила госпожа Шаояо, но она сумела сохранить госпоже У жизнь. Поистине вырвала ее из рук Янь-вана.

– А что делали госпожа Чжу и остальные в это время?

Нянечка Чэнь колебалась, не зная, стоит ли рассказывать правду.

– Говори.

– Слушаюсь. – Нянечка Чэнь опустила голову. – Нянечка Линь от главной госпожи вошла в комнату и помогала, а саму главную госпожу служанки старшей барышни проводили обратно. Вторая и третья госпожи, видимо заметив, что главная госпожа ушла, тоже удалились с того двора. Вернулись они, только когда узнали о кровотечении у вашей четвертой невестки.

Почтенная госпожа не скрывала собственного разочарования. Даже Чжи-эр, незамужняя девушка, нашла в себе смелость войти в родильный зал, а те, кто сами прежде рожали, и не подумали зайти помочь. В последние годы она слишком распустила их. Невестки не знали, как себя вести, и это она, как свекровь, их тому не научила.

Нянечка Су, подавая почтенной госпоже целебный чай, аккуратно отметила:

– Госпожа, зачем вам расстраиваться из-за них? Подумайте лучше о старшей барышне. Найдется ли где-нибудь еще такая способная девушка?

Выражение лица почтенной госпожи немного смягчилось. Сделав пару глотков чая, она отодвинула чашу:

– Расскажи-ка мне еще раз о том, как она все тогда устроила.

Нянечка Су усмехнулась про себя: «Почтенная госпожа уже дважды слушала этот рассказ».

Но, подумав так, она тут же, без промедления в мельчайших подробностях пересказала все, что старшая барышня предприняла после того, как грянул гром.

Слушая сей рассказ, почтенная госпожа постепенно избавилась от гнетущего ее чувства, вызванного недостойным поведением невесток. Она все размышляла: даже если бы она сама взялась за дело, то вряд ли бы справилась лучше и предусмотрительнее, чем ее внучка Чжи-эр.

– В последнее время я все думаю: то, что никто не ведал, что старшая барышня оказалась в итоге такой способной, – это моя вина: проглядела все ваша служанка. Но вы посмотрите на ее старших служанок – каждая из них одна на тысячу. И ведь столько лет никто никак себя не выдавал! Видно, правду говорят: какова госпожа, такова и ее служанка. Только старшая барышня могла воспитать таких девушек.

Глава 65
Кошмарный сон

Эти слова задели почтенную госпожу за живое. Она родилась и выросла в столице, а став женой мужчины из рода Хуа, с ранних лет представляла семью в других домах знати. Каких только служанок она не повидала! О дворцовых она и помыслить не смела, но даже те, кто служил в поместьях императорских особ, по ее мнению, не могли сравниться с Инчунь и остальными девушками.

Даже скрывать свои таланты мало кто способен на протяжении стольких лет неизменно. Но в их семье Хуа не только ее старшая внучка все это время скрывала собственные способности, но и служанки ее ничем себя не выдали. Вот оно – истинное умение!

Нянечка Су по выражению лица почтенной госпожи поняла, что сказала сейчас нужные слова, и, продолжая в том же духе, высказала то, что действительно хотела донести до своей хозяйки. Хотя женщина и не могла сравниться в умениях с теми служанками Хуа Чжи, но в преданности своей почтенной госпоже, как ей казалось, она могла поспорить с любой из них.

– Вы все переживаете, что старшей барышне некому помочь, – заговорила нянечка Су. – А я думаю, что зря вы так. Не говоря уже о ее четырех старших служанках, даже те две девушки из прислуги второго ранга в ее покоях весьма искусны, каждая может помочь чем-то своей хозяйке. К тому же ее собственные умения хорошо обучать людей и сейчас очень кстати приходятся. Разве те, кем она ныне руководит, не полны рвения в работе своей? Как по мне, так на других можно и вовсе не рассчитывать, пусть лучше просто слушаются старшую барышню, а она уж своих не обидит.

На душе у почтенной госпожи постепенно становилось все легче и легче. Вместо того чтобы насильно приставлять к Чжи-эр кого-то, кто будет ей лишь помехой, лучше уж вовсе никак не мешать. С добродушным характером Чжи-эр, даже если ей кто-то из родных и приходился не по душе, она все равно о них не позабыла бы. Зачем же ей, почтенной госпоже, самой создавать Чжи-эр лишние трудности?

Снаружи донеслись голоса, приветствующие хозяев. Нянечка Су поспешила слегка прибраться в комнате и подложила почтенной госпоже под спину подушку, когда шаги послышались уже у самых дверей.

Хуа Чжи и Шаояо, которая все еще носила шляпу с вуалью, вошли, взявшись за руки.

– Чжи-эр приветствует свою бабушку.

Шаояо тоже образцово поклонилась в знак приветствия.

– Вставайте скорее, это я должна благодарить госпожу Шаояо.

Чжи-эр помогла девушке подняться:

– Она моя подруга, ей следует вас поприветствовать.

Голова Шаояо в шляпе с вуалью закивала так, что головной убор весь затрясся. Почтенная госпожа улыбнулась и кивнула в ответ:

– Чжи-эр права, что-то я погорячилась и упустила суть.

Хотя почтенная госпожа улыбалась приветливо и ласково, а Шаояо, казалось, послушно ей отвечала, в душе у той не было и тени желания сближаться с этой женщиной. Единственный посторонний человек, с которым она готова была сблизиться, была ее подруга Хуахуа.

– Цаоцао, подойди осмотри бабушку.

Шаояо немного подержала ее руку, прощупывая пульс, а затем сказала:

– Получше. Вам не нужно держаться из последних сил, хотите спать – спите. Хороший сон восстанавливает силы.

– Хорошо, хорошо. – Почтенная госпожа перевела взгляд на внучку: – Вам не нужно меня сторожить, ступайте скорее отдыхать. Сейчас никто в доме так не устает, как ты.

– Мы уйдем, как только вы уснете.

Они не ушли. В лекарском деле Хуа Чжи очень доверяла Шаояо. Раз та сказала, что бабушку будут мучать кошмары, значит, так и будет. Если рассуждать здраво, то после испуга ночью редко бывает спокойно, тем более что бабушка была слабой пожилой женщиной.

Нянечка Су и Инчунь постелили им на полу. Шаояо придвинулась к Хуа Чжи и прошептала:

– Хуахуа, ты поспи сначала, а я послежу.

Хуа Чжи подавила зевок и, похлопав ее по спине, ответила:

– Ты устала больше меня, спи первая. Будем меняться.

– Не смотри на меня свысока, я столько лет занимаюсь боевыми искусствами, здоровье у меня хорошее. Давай быстро засыпай.

Они уставились друг на друга, выпучив глаза. Шаояо первой, прикрыв рот, рассмеялась. Глаза Хуа Чжи тоже изогнулись от улыбки. В итоге, коснувшись друг друга головами, они сомкнули веки. Не могли же они не спать всю ночь напролет, нужно было улучить момент и отдохнуть хорошенько.

* * *

Когда на кровати показалось какое-то движение, первой среагировала Шаояо. Как только девушка пошевелилась, тут же проснулась и спавшая чутко Хуа Чжи. Они переглянулись и вместе бросились к кровати.

Почтенная госпожа с измученным выражением лица, закрыв глаза, тихонько выкрикивала:

– Дорогой супруг... Дорогой супруг, вернись, скорее вернись, нельзя туда идти, нельзя... Я с тобой! Дорогой супруг! Юй-эр, Янь-эр, Ян-эр, где вы? Где вы? Идите к маме, скорее бегите к маме...

Шаояо прошептала:

– Хуахуа, окликни ее ты.

Хуа Чжи кивнула, приблизилась и тихо позвала:

– Бабушка, бабушка, ты слышишь меня? Это Чжи-эр, мы здесь, мы все здесь. Бабушка... Бабушка...

Шаояо налила на ладонь несколько капель жидкости, растерла их, чтобы согреть, влезла на кровать и начала мягко массировать бабушке Хуа загривок. Постепенно вокруг распространился довольно сильный аромат. Спустя некоторое время взволнованная почтенная госпожа понемногу успокоилась, и, хотя брови ее по-прежнему были нахмурены, она перестала кричать.

Шаояо остановилась:

– Достаточно.

– И все?

– Я имею в виду на это время. – Шаояо широко зевнула и вернулась на свою постель на полу. – Ночью еще несколько раз подобное повторится. Ты тоже быстро ложись спать.

Хуа Чжи жестом велела давно ожидавшей в комнате нянечке Су принести воды, намочила платок и вытерла руки Шаояо.

– Засыпай.

За ночь почтенную госпожу кошмары мучили четырежды, и промежутки между приступами становились все короче.

– Кажется, все. – Шаояо выглядела утомленной. Девушка достала из аптекарского сундучка кусочек палочки благовоний и протянула его нянечке Су: – Палочки хватит на три дня. Не трогайте ее, пусть догорит сама. Она успокаивает дух.

Нянечка Су с почтением приняла благовония и низко поклонилась:

– Благодарю вас, госпожа Шаояо.

– Благодарите Хуахуа. – Шаояо уткнулась лицом в грудь Хуа Чжи и замерла. – Очень есть хочу.

– ...Вечером ты съела больше, чем я за целый день.

– Но я все равно хочу есть.

Хуа Чжи обняла ее и, словно кошечку, погладила по загривку:

– Это все ложь, на самом деле ты просто хочешь спать. Возвращайся к себе, ложись, а я скоро подойду.

– Посплю здесь. И ты давай спи.

Хуа Чжи сама и вправду очень устала. Не говоря больше ни слова, они вместе улеглись обратно на пол.

Ей нужно было дождаться, пока с бабушкой точно станет все в порядке, чтобы покинуть ее покои. Из ста шагов было уже пройдено девяносто восемь, осталось совсем чуть-чуть.

Пожилые люди всегда спят чутко. Даже после столь беспокойной ночи женщина проснулась в привычное для нее время.

Незнакомый аромат витал в воздухе, но был ей не противен. В комнате не зажигали свет, и в полумраке ничего не получалось ясно разглядеть.

У входа послышался шорох. Цуйсян, неся маленький светильник, на цыпочках приблизилась к кровати. Встретившись со взглядом почтенной госпожи, она ничуть не удивилась, а, напротив, приложила палец к губам, призывая к тишине, и указала на пол.

Почтенная госпожа приподнялась, опершись на локоть, и поглядела вниз. При слабом свете она увидела, как две барышни, прильнув друг к другу, сладко спали.

Чего уж тут было непонятно почтенной госпоже? Она втайне досадовала на себя, что стала для них обузой, но на душе у нее разлилось теплое чувство. Эта ее старшая внучка воистину была во всем хороша: и в моральных качествах, и в добродетели, и в умениях, дарованных природой, – ну ни к чему не придраться.

Глава 66
Пустяковое дело

Когда Хуа Чжи проснулась, только-только начинало светать. Убедившись, что на кровати все было спокойно, она отдала кое-какие распоряжения и вместе с Шаояо вернулась в свой двор. Позавтракав, она уложила Шаояо в постель отдохнуть, а сама поспешила в переднюю часть усадьбы.

Сон можно восполнить и позже, а вот уроки пропускать нельзя.

Гу Яньси с первого взгляда заметил ее усталость, но не стал как-то это комментировать. Даже если прошлой ночью его не было в семье Хуа, он мог догадаться, что ей пришлось очень нелегко. В семье Хуа те, кто способен на многое, действительно были очень умелы, но те, кто таковым не являлся, оказывались совершенно беспомощными, и соотношение этих двух типов людей было далеко не равным.

Хуа Чжи заметила, что он на нее смотрит, и, подумав, что молодой господин просто был удивлен отсутствием Шаояо, пояснила:

– Вчера вечером Шаояо переутомилась, я велела ей еще поспать.

Гу Яньси кивнул, не став говорить, что на самом деле он вовсе не о ней сейчас думал.

Хуа Чжи, слегка присев в поклоне в сторону Гу Яньси, произнесла:

– Благодарю вас, учитель Лу.

За что именно благодарит, Хуа Чжи не сказала, но разве Гу Яньси мог этого не понять? Он сделал жест, словно хотел приподнять ее, и ответил:

– Госпожа, вам не стоит беспокоиться, это всего лишь пустяковая услуга.

«Но твоя пустяковая услуга для меня как уголь во время сильного снегопада. Начиная со спасения жизни в дождливую ночь и до сих пор, от поступков господина Лу до помощи Шаояо, а затем и милости их господина, если так задуматься, то я уже стольким им обязана, что и не счесть. Даже если эти люди окажутся преступниками, когда настанет час расплаты, мне, наверное, придется помогать им творить зло. Остается надеяться, что моя удача не настолько плоха», – подумала про себя Хуа Чжи.

Проводив ее взглядом до входа в академию клана, Гу Яньси отряхнул рукава и неторопливо удалился.

* * *

Сегодняшний дом семьи Хуа, казалось, ничем не отличался от вчерашнего – отовсюду веяло спокойствием и безмятежностью. Кто учился, кто отрабатывал боевые приемы, кто прихорашивался. Только во дворе четвертой госпожи раздавался детский плач.

Госпожа У, повязав голову платком, смотрела на ребенка на руках у кормилицы. Ее душевное состояние все еще оставляло желать лучшего – цена за спасение от смерти оказалась немалой.

Нянечка Сун подала хозяйке куриный бульон, как раз остывший до нужной температуры. Выпив половину чаши, госпожа У отодвинула его – слишком уж жирным тот оказался.

– Госпожа, даже если невкусно, выпейте еще немного. В послеродовой период нужно обязательно восполнить то, что было потеряно, иначе потом вам придется туго.

Госпожа У с трудом сделала еще несколько глотков.

– В следующий раз снимай побольше жира. Слишком тяжелый бульон получился, совсем в горло не лезет.

Нянечке Сун пришлось убрать пиалу.

– Где сейчас хлопочет Чжи-эр?

– Ушла в академию клана. Я узнавала, что вчера вечером старшая барышня и госпожа Шаояо ночевали во дворе почтенной госпожи, вышли оттуда только на рассвете, вид у обеих был неважный.

Госпожа У горько усмехнулась:

– Даже я так перепугалась из-за грома, что уж говорить о почтенной госпоже. Интересно, какой ужас она пережила прошлой ночью.

– Да уж. Но и помочь никто не мог. А юная госпожа хоть и устала, а все равно с утра пораньше отправилась в академию.

Госпожа У вздохнула. В пору расцвета семьи Хуа это было не так заметно: в одном семействе и сразу двое ученых из академии Ханьлинь. Во всей столице только семья Хуа обладала такой честью. Слава ее была несравненной. Но стоило роду рухнуть, как тут же проявились все скрытые изъяны. Одним словом – внешне-то были сильны, а внутри оказались слабы.

Лишившись своего ореола славы, оставшись без мужчин, которые могли бы заслонить их от ветра, инея, дождя и снега – всех-всех невзгод, женщины семьи Хуа оказались совершенно неспособны сами справиться со всеми делами.

И не только три невестки, но и она сама. И в родительском доме, и после замужества в семье Хуа они жили слишком спокойно и беззаботно, утратив способность противостоять внешним бурям. Что ее удивляло, так это откуда у Чжи-эр, у которой и опыта, и знаний было куда меньше, чем у них, взялась такая сноровка?

Впрочем, какой бы вес она сама в этой семье ни имела, а по окончании послеродового периода ей тоже нужно будет приложить руку к домашним делам. Заставлять младшую родственницу одну тащить на себе целый дом, а самой думать лишь о личной выгоде – на такое она не была способна.

Когда дверь отворилась, госпожа У даже не обратила на это внимания, но, услышав слово «малютка», резко обернулась, и глаза ее тут же покраснели.

– Матушка...

– Не плачь, не плачь, побереги глазки. – Хотя старшая госпожа У и говорила подобные слова, а у самой слезы тоже текли ручьем. – Как ты себя чувствуешь? Те, кто прибыл к нам с весточкой, говорили сбивчиво, я и расспросить толком не успела. Все прошло благополучно?

– Я могла вас больше не увидеть, матушка. – Госпожа У, уткнувшись в грудь матери, разрыдалась. Страх перед смертью, от которой она только что спаслась, казалось, только сейчас вырвался наружу. Она до сих пор не могла поверить, что выбралась живой из всех этих испытаний.

– Как так? Что случилось? А ребенок? Ребенок здоров?

Нянечка Сун, вытирая слезы, рассказала о случившемся. Матушка У все без конца твердила «О Амитабха!»^[165], радуясь, что, отбросив всякие сомнения, собралась и приехала сюда лично. Наверное, малютке моей тогда было очень страшно.

– Почему сразу не послала за мной? Я ничем другим помочь не смогла бы, но хоть поддержать тебя – это-то было в моих силах.

Госпожа У неспеша покачала головой:

– Раз уж было сказано порвать связи с родным домом, не было смысла снова вас тревожить. К тому же, учитывая вчерашнюю ситуацию, даже если б я и послала весточку, вы бы все равно не смогли войти.

– Это почему же?

– Моя свекровь тоже захворала. Старшая барышня велела запереть все четыре входа, никого не впускать и не выпускать.

Матушка госпожи У на мгновение растерялась, не зная, о чем спрашивать сначала: о болезни свояченицы или о том, что за человек эта их старшая барышня.

Госпожа У вытерла слезы и вполголоса, опуская не самые важные детали, рассказала о том, что происходило в семье Хуа в последнее время, особо заострив внимание на том, как вчера Хуа Чжи спасла ей жизнь.

Ее мать помолчала, а потом тяжело вздохнула:

– Я знаю, какой характер у трех твоих невесток. Думала, что все заботы лягут на твои плечи. Но ведь издавна заведен порядок: есть старшие, а есть младшие. Негоже, перескочив через них, передавать тебе бразды правления. Я все думала, как тебе, беременной, придется нелегко. Кто же знал, что в итоге все так обернется. И все же, – переспросила матушка госпожи У, дабы удостовериться, – всем действительно заправляет она?

– Именно так. Не то что вы, матушка, даже я сама, когда это случилось, была поражена не меньше вашего. – Госпожа У, прислонившись к материнскому плечу, продолжила: – Вы, матушка, послушать-то послушайте, но никому более об этом не рассказывайте. Чжи-эр не из тех, кто любит выставлять себя напоказ, ей не нужна слава за пределами дома.

– Знаю. Даже жене твоего брата не скажу. – Старшая госпожа У погладила дочь по щечке. – Не вини ее. Она супруга мужчины из рода У, для нее нет никого важнее собственных мужа и детей. Не то что ты, уже выданная замуж дочь, даже ее собственная родня у нее ныне не на первом месте.

– Я и не виню ее. То, что она печется о семье У, меня тоже радует. По сравнению с тем, какими оказались родственники из других ветвей, невестка еще очень достойно себя повела.

Старшая госпожа У вздохнула. Женщина еще немного поговорила с дочерью, навестила больную свояченицу и, не оставаясь на обед, уехала к себе домой. Она все же должна была думать о семье У. Приехала сюда на неприметной повозке и уехала, стараясь не попадаться никому на глаза.

Хуа Чжи, получив доклад об этом, лишь хмыкнула в ответ как знак того, что все услышала. Она велела Фудун приготовить легкие и питательные блюда и отправить их четвертой тетушке, а сама, пользуясь случаем, решила прилечь вздремнуть – очень уж клонило ее сейчас в сон.

Закончив послеобеденные уроки и покинув стены академии, она столкнулась с Инчунь, которая тут же доложила:

– Барышня, прибыл человек от второй госпожи Хуа. Следуя вашему распоряжению, его сразу провели в покои третьей почтенной госпожи-наложницы.

– Она как на это отреагировала: плакала или смеялась?

– Плакала. Судя по всему, у второй госпожи в доме мужа дела идут неважно.

Глава 67
Приготовления

– Это было ожидаемо. С таким характером, как у второй тетушки, без поддержки родного дома ее только обижать и станут.

Родной дом для вышедшей замуж женщины служил опорой – так повелось с давних времен.

– Но вторая госпожа Хуа все же не позабыла о своих родных и велела передать домой серебро. Часть отдала третьей почтенной госпоже-наложнице, а еще одну часть прислала лично для почтенной госпожи Хуа.

Хуа Чжи вспомнила свою старшую тетушку, ту, что всегда хотела быть первее и сильнее всех. Даже презираемая семьей мужа дочь наложницы знала о трудностях родного дома. А что же та, которую прежде так баловали и любили? Неужели она решила полностью отречься от семьи Хуа?

Большая часть серебра в итоге попала к Хуа Чжи. Она велела Няньцю отдельно записать долю третьей почтенной госпожи-наложницы. Ей было неважно, большая там сумма набралась или маленькая, но она ценила сам этот жест и в будущем непременно собиралась отблагодарить во сто крат.

* * *

Роды у четвертой тетушки случились неожиданно рано, и потому Хуа Чжи приняла решение отправиться в северные земли тоже пораньше. Чем дальше откладывалась поездка, тем холоднее становилось. Да и не хотелось ей лишний раз мучиться.

– Баося, сходи к лекарю Чу, попроси его приготовить побольше лекарств. Через десять дней я все заберу.

– Слушаюсь.

– Фудун, как там те люди? Уже могут работать самостоятельно?

– Большинство да, но есть еще несколько, кому, по моему скромному мнению, пока не хватает мастерства.

– Через восемь дней, независимо от того, благоприятное то будет время или нет, мы должны открыть улицу закусочных. – Хуа Чжи посмотрела на свою самую застенчивую среди старших служанок: – Фудун, хоть этими лавками и будет заведовать Чэнь Лян, ты тоже должна следить за обстановкой. Все, что связано с едой, отныне касается и тебя. Ты будешь тем управляющим, руководящим из-за кулис. В мое отсутствие все решения принимать придется тебе.

Фудун закусила губу так, что та покраснела, и тихонько произнесла:

– Ваша служанка... Ваша служанка сделает все возможное. Но... но я ведь не сильна в управлении...

– Управлять лавками и вести сами дела тебе не потребуется. Твоя задача – подготовить достаточно учеников и хорошо их умения изучить, а не только разбираться в одной еде, а обо всем остальном и малейшего представления не иметь. – Глядя на жалобное выражение лица Фудун с влажными от подступивших слез глазами, Хуа Чжи смягчила тон. – Я знаю, ты готова проводить на кухне все двадцать четыре часа в сутки. В будущем я обязательно позволю тебе это. Но сейчас дела в закусочных можешь контролировать только ты.

– ...Слушаюсь. Я постараюсь сделать все хорошо.

– Баося.

– Да, барышня.

– Я арендовала у бабушки Чжу лавку на улице Бэйян^[166]. Возьми людей, приведи ее в порядок. Внешнему виду уделите особое внимание. Пусть все будет как можно изысканнее. Если не понимаете, как это провернуть, спросите совета у четвертой тетушки, она в этом толк знает. А когда станет еще холоднее, там можно будет продавать фрукты в собственном соку из того поместья.

Баося с громким стуком опустилась на колени:

– Барышня, прошу, возьмите меня с собой!

Инчунь тоже встала на колени:

– Барышня, как бы ни обстояли дела, прошу, возьмите с собой хоть кого-то из нас. У Баося силенок побольше будет, если она отправится с вами, мы сможем быть спокойны.

Служанки, находившиеся кто в комнате, а кто за ее пределами, все разом опустились на колени. На миг комната и двор заполнились стоящими на коленях девушками.

У Хуа Чжи слегка разболелась голова. Она не знала, как объяснить этим служанкам, что взять их с собой в дорогу – значит обременить их. Какими бы хорошими ни были их физические данные, они не выдержали бы долгой поездки верхом на лошади.

– Почему это у Баося силенок побольше? По-моему, так это я лучше всех в этом плане.

В комнате воцарилась тишина, а затем все взгляды устремились на Шаояо, которая одной рукой держала тарелку, а другой отправляла в рот пирожное.

В сердце Хуа Чжи что-то екнуло, но она тут же покачала головой:

– Если бы речь шла о паре дней, я бы с радостью тебя взяла. Но эта поездка туда и обратно займет как минимум дней двадцать. А что, если твоему господину что-то понадобится, а тебя не будет на месте?

Это легко решить! Шаояо выбежала во двор:

– Пойду спрошу его.

* * *

Когда Шаояо отыскала Гу Яньси, тот от скуки как раз сидел под деревом, вертя в руке листок. Неподалеку от него шестеро слуг из дома Хуа, дрожа, держали стойку всадника^[167].

Шаояо с жалостью посмотрела на них: «Попались в руки наследника. Ныне судьба у них горькая!»

– Зачем пришла? – отщипнув кусочек от пирожного с ее тарелки и не спеша жуя, спросил Гу Яньси, будто не замечая, как Шаояо пыталась спрятать от него тарелку.

Понимая, что с наследником ей не тягаться и пирожные все равно не уберечь, Шаояо быстро надкусила каждое из двух оставшихся и только после этого, успокоившись, заговорила:

– У тебя в ближайшее время будут дела?

– А что?

Шаояо честно призналась:

– Хуахуа собралась в дальнюю дорогу, я хочу поехать с ней.

– В северные земли? Вроде бы она собиралась в ноябре отправиться, разве нет? – Гу Яньси, будто размышляя вслух, добавил: – Ах да, ребенок ведь уже родился, можно и пораньше.

– Братец Янь, я хочу поехать.

– А кто тебя держит?

Шаояо радостно подпрыгнула:

– Тогда я пойду расскажу Хуахуа!

– Погоди.

Шаояо с подозрением уставилась на него:

– Отказываться от своих слов нельзя!

– Когда выезжаете?

– Дней через десять... То есть где-то через полмесяца. Хуахуа сказала, через десять дней пойдет забирать лекарства... Стой! Я ведь тоже могу делать лекарства! Почему она не ко мне обратилась? – Шаояо ринулась обратно.

Гу Яньси приподнял бровь, в очередной раз отмечая про себя, как же хорошо Хуа Чжи относится к Шаояо.

Хуа Чжи, не знавшая, что ее только что одарили карточкой «хороший человек»^[168], успокаивала рассерженную Шаояо:

– Лекарь Чу кое-что понимает в лечении обморожения, его мази очень хороши. К тому же, когда я заказывала у него лекарства, я тебя еще не встретила!

– Но теперь ты ведь меня знаешь, могла бы и у меня все заказать!

– Эти лекарства не требуют твоего участия. – Хуа Чжи вытерла платком крошки с рук Шаояо. – Если у тебя будет время, сделай для меня немного укрепляющих тело пилюль для моего дедушки. Он уже немолод, а северные земли – не лучшее место для таких людей. Я боюсь, что он просто-напросто этого не выдержит.

Шаояо наконец повеселела и с радостью закивала, пообещав, что проблем с этим не будет.

– Инчунь, проверь, какие у нас есть лекарственные травы, составь список и отдай Цаоцао. Пусть сделает на их основе пилюли. Пока у нас нет лишних денег, чтобы покупать дорогие ингредиенты.

– Слушаюсь.

Шаояо тоже с улыбкой на это согласилась, но про себя подумала: «Это у тебя нет, а у меня есть! У меня целый огород целебных трав и еще целый склад припасов. Если не хватит, попрошу у наследника – в любом случае всего будет в достатке».

* * *

Определившись с днем отъезда, Хуа Чжи пошла к бабушке.

Почтенная госпожа посмотрела на нее:

– Решила ехать сама? Ты к этому готова?

– Да.

У почтенной госпожи все же перевешивали муж и сын в сторону «за». Так что она кивнула:

– Хорошо. Поедешь раньше – значит и вернешься скорее. Может, еще и минуешь снегопады. Сколько человек с собой возьмешь?

– Шестерых. Еще Шаояо поедет со мной. Бабушка, скажите, пожалуйста, остальным ветвям семьи, чтобы подготовили вещи, которые хотят передать родным. Много брать нельзя – нас ведь всего несколько человек, столько не увезем просто.

– Я поняла.

Когда стало известно, что Хуа Чжи едет в северные земли, вся семья Хуа пришла в движение. Хотя все еще находились те, кто не верил, что девушка, выросшая во внутренних покоях, сможет преодолеть такой путь, события последнего времени постепенно так или иначе заставили разные ветви семьи проникнуться к Хуа Чжи доверием. Если место окажется недостаточно, то вещи просто вернут нам обратно. Но что, если они все уместятся?

Именно потому, что все так думали, приготовленных вещей оказалось куда больше, чем Хуа Чжи могла увезти. Распоряжение почтенной госпожи оставить лишь одну десятую часть заставило все семьи снова повозиться, отбирая лишь самое необходимое.

Глава 68
Человек по своей природе всегда предвзято смотрит на вещи

Хуа Чжи не обращала на это внимания и в свободное время заходила к четвертой тетушке, которая соблюдала послеродовой покой.

Увидев ее, госпожа У улыбнулась:

– Если ты будешь так часто меня навещать, главная госпожа приревнует.

– Я только что от нее. – Хуа Чжи, опустив голову, смотрела на крепко спящего младенца. Всего за несколько дней его личико округлилось, стало нежным и белым, не осталось и следа от той сморщенности, с которой он родился.

Жестом велев служанке поставить художественный станок, Хуа Чжи сказала:

– Позовите Боцзюня, я нарисую вас втроем. Пусть четвертый дядюшка хоть так развеет свою тоску.

Губы госпожи У дрогнули, но она никак не могла отказаться от этого предложения. Нянечка Сун, не дожидаясь приказа, поспешно вышла за дверь.

– Если люди узнают, скажут, что ты поступаешь несправедливо.

– Помыслы человека по сути своей изначально необъективны, разве чье-то сердце находится ровно в золотой середине? – Хуа Чжи, настраивая художественный станок, сказала: – Если я, желая нарисовать для кого-то картину, должна думать о том, не будут ли другие против, то лучше мне и не браться за управление этим домом.

От этих слов госпоже У стало тепло и приятно на душе, она почувствовала, что ее муж не зря так любил эту свою племянницу.

Когда Боцзюнь вошел и увидел Хуа Чжи, он звонко окликнул ее:

– Сестрица.

В последнее время он больше времени проводил со старшими братьями, уже не так сильно льнул к матери и, казалось, стал немного более сознательным.

Вот так оно все и есть – окружающая среда заставляет человека взрослеть.

– Я встану с кровати.

– Не надо, лежите. Если долго сидеть, вам станет плохо. – Хуа Чжи велела служанке передать ребенка тетушке: – Это надолго, найдите удобное положение. Боцзюнь, прижмись к матери. Ближе, обопрись на нее и расслабься. Да, вот так. Понимаешь же, что придется посидеть вот так какое-то время?

– Да, сестрица.

Размяв пальцы, Хуа Чжи взялась за кисть и начала тщательно вырисовывать линии, время от времени поднимая глаза на сию троицу – мать и двух сыновей.

– Не напрягайтесь, ведите себя естественно. – Поза Хуа Чжи во время рисования была очень непринужденной, она сидела как ей было удобно и при этом еще находила свободные минутки на разговоры. – Здоровье бабушки неважное. Когда меня не будет дома, тетушка, пожалуйста, присмотрите за ней.

– Ухаживать за свекровью – моя обязанность, я буду к ней внимательна. Даже если третья невестка окажется этим недовольна, я просто сделаю вид, что ничего не замечаю.

– Не обращайте на нее внимания.

Госпожа У с укоризной взглянула на нее:

– Эти слова говори при мне, и ладно. А то если она их услышит – беды не оберешься.

– Я только здесь и рассуждаю так.

От ее близкого, теплого отношения улыбка госпожи У стала еще искреннее.

– Она ведь человек незлой. То, о чем она думает в душе, – обычное дело для любой женщины, обитающей во внутренних покоях. Вся жизнь заперта в этом маленьком мирке, о чем еще можно мечтать, кроме как о такой малости?

– А вы, тетушка, тоже такого хотели бы?

– В доме родителей, бывало, задумывалась об этом. Но после помолвки с твоим четвертым дядей подобные мысли оставила. Он – четвертый по старшинству, самый безнадежный из всех братьев. Как бы там все ни сложилось, не мне, четвертой невестке, управлять этим домом. Думать об этом – только душу травить.

– Четвертый дядя самый способный в своем поколении. Если честно, он больше моего отца подходит для чиновничьей карьеры. Жаль только, он четвертый сын, семья Хуа не может позволить себе еще одного человека на государственной службе.

– Дело не только в этом. – Голос госпожи У прозвучал задумчиво. – Даже если бы твой четвертый дядя был ровесником деверя, свекор все равно выбрал бы не его. Семья Хуа передает знания через канонические труды. Твой отец с его глубокими познаниями лучше справляется с этим наследием своего рода. А твой четвертый дядюшка... Ему больше подходит его прежняя жизнь. Общаясь с разными людьми, он, сам того не замечая, сближал нашу семью с некоторыми другими влиятельными кланами. Можно сказать, он по-своему тоже приносил пользу всем нам.

Хуа Чжи на мгновение отложила кисть, прежде чем продолжить:

– Я была неправа.

– Я и сама только в последние дни это осознала. Раньше думала, что все его знакомые просто товарищи по выпивке, что среди них нет искренних друзей. Но когда случилась беда, моя родная семья еще не успела ничего сказать, а они уже один за другим стали присылать серебро. Видно, не зря твой дядя столько лет выпивал с ними.

Хотя серебро она тогда и не приняла, но всех, проявивших доброту, запомнила.

– Когда встретишь четвертого дядюшку, кое о чем лучше ему не рассказывай.

Зная, что тетушка имеет в виду свое сильное кровотечение во время родов, Хуа Чжи кивнула в знак согласия.

Глядя на ее спокойное лицо, госпожа У вдруг высказала благодарность, которую до сих пор все никак не решалась произнести:

– Спасибо тебе за тот день.

– Я должна была. В такой ситуации каждый сделал бы все возможное.

Но если бы ты случайно не знала ту искусную врачевательницу, если бы ты, не обращая внимания на запреты, не вошла в родильный зал, если бы ты не нашла тех слов, что поддержали меня, я могла бы и не выжить. Это же порог между жизнью и смертью для каждой женщины, сколько его так не переходят. Мне повезло, я смогла выкарабкаться.

Но даже если я скажу ей об этом, Чжи-эр, наверное, просто отмахнется парой пустых фраз. Эта девушка, которая в одночасье заменила всех мужчин и взвалила на свои плечи целый дом Хуа, заставляет меня забывать, что ей совсем недавно исполнилось пятнадцать.

– О домашних делах не беспокойся. Всем, чем смогу помочь, я помогу. Пусть твои служанки прямо ко мне обращаются.

– Я им так и наказала. – Хуа Чжи слегка коснулась мочки уха младенца. Этот ребенок был удивительно похож на четвертого дядюшку, даже мочки такими же крупными оказались. – С большинством дел они справятся сами. Но эти девушки все же служанки, и даже если у них и имеются способности, кое-чего они сделать не в силах. Тогда-то и придется вмешаться вам. Если и вы не справитесь, пусть нянечка Линь идет просить помощи в дом моих дедушки и бабушки по матери. Но, конечно, пока семья Хуа может решить любой вопрос сама, так поступать не следует. Даже с самыми близкими, если просить их о помощи слишком часто, отношения испортятся.

– Я понимаю.

* * *

Восемнадцатое октября, благополучная дата.

Рано утром переулок Люйтай, много дней запертый на замок, наконец открылся, явив миру свое новое лицо.

Перед каждой лавкой соорудили навес, соединив их все в единую длинную галерею, так что даже в дождь можно было не бояться тут промокнуть.

Под крышей, где обычно вешались вывески, их не оказалось. Вместо них были прибиты длинные прямоугольные деревянные таблички с надписями вроде «остро-кислая крахмальная лапша»^[169] и указанием цены снизу. Внутри же стояли сплошь стеклянные витрины, в которых были разложены образцы ингредиентов – красные, белые, чистые и опрятные.

В самих лавках стояло по нескольку столов со стульями, стены были обклеены светло-голубой бумагой – весьма просто, но со вкусом и опрятно.

Хуа Чжи прошлась от начала переулка до конца, затем вышла к реке и немного побродила по берегу. Повернув голову и взглянув на стоящую рядом Шаояо, она невольно улыбнулась. Хотела было спросить, какое у той впечатление, но, увидев взгляд, который не могла скрыть даже дорожная шляпа с вуалью, поняла, что это было ни к чему.

– Дома же все это уже пробовала?

– Да, было вкусно. – Шаояо обхватила руку Хуа Чжи и начала трясти. – Хуахуа, я еще хочу.

Хуа Чжи просунула руку под вуаль и слегка потискала ее покрытые шрамами щечки:

– Здесь все, что продается и покупается, нужно учитывать. За это все платят деньги. Лучше вернемся домой, и пусть Фудун приготовит тебе что-нибудь вкусненькое?

Шаояо от неожиданности замерла. Эту щеку, кроме нее самой, никто никогда не трогал. Никому не нравится ощупывать эту бугристую кожу, даже ей самой. А Хуахуа сейчас так естественно схватила ее...

Хуахуа действительно любила ее – то была правда. Шаояо глупо улыбнулась, уже не думая обо всех этих угощениях. Раз Хуахуа сказала «Отправимся домой и поедим», значит, так им и следовало поступить!

Глава 69
Случайная встреча в ресторанном дворике

В день открытия улицы закусочных Хуа Чжи не стала устраивать никакого продвижения. Она и безо всех этих уловок верила, что сие место будет приносить ей прибыль.

Хотя это и были просто закуски, цены она установила на свои блюда отнюдь не низкие. Например, одна порция остро-кислой крахмальной лапши стоила двести вэней^[170]. Она целилась не в простой бедный люд, а в тех, у кого имелись в ходу деньги.

Когда объемы продаж вырастут, и прибыль станет весьма внушительной.

Конечно, ее нельзя было бы сравнить с большим бизнесом вроде ювелирных лавок, но это маленькое дельце очень даже подходило семье Хуа, у которой изъяли все имущество и у которой почти не осталось за душой никакого капитала. Только вот некоторым могло показаться, что семья Хуа возьмет и пропитается вонючим запахом медяков^[171].

Однако по сравнению с целью выжить имело ли все остальное значение?

Хуа Чжи выбрала одну лавку, вошла внутрь и села. Глядя на пустой переулок, она словно не замечала беспокойства на лицах слуг, наряженных в чистую зеленую одежду.

– Приготовь-ка мне одну порцию.

Слуга поспешно засуетился. В его лавке пока делали только цзяньбин гоцзы^[172]. Выглядел весь процесс немного суматошно, но, к счастью, мастерство этот человек уже отработал на практике. Фудун обычно была подобна фигурке из клейкого риса^[173]: характером такая мягкая, но, когда учила других готовить еду, оказывалась не так проста – покинуть ряды ее учеников и начать работать самостоятельно было трудно.

Вкус цзяньбин гоцзы действительно оказался весьма неплох. Хуа Чжи съела небольшую порцию, а большая досталась Шаояо.

Баося подошла расплатиться. Слуга, конечно, не посмел взять деньги и с надеждой посмотрел на стоящего в стороне управляющего Чэнь Ляна.

– Наша старшая барышня всегда отделяет личное от общественного, берите. – Чэнь Лян подошел, чтобы долить юной госпоже чаю, и тихонько пояснил: – Все немного волнуются, боятся не оправдать ваших надежд, старшая барышня.

– Ты пробовал то, что здесь готовят. Как тебе на вкус?

Объедение! Когда он сопровождал главного господина по делам, ему тоже доводилось пробовать кое-что, но если говорить о дороговизне блюда, то эти закуски, конечно же, не шли ни в какое сравнение с теми яствами. Однако, если судить именно по вкусу, он считал, что те изысканные блюда уступают здешним.

Чэнь Лян поклонился, а затем выпрямился:

– Я понял.

– Соберись с силами и другим тоже не давай падать духом.

– Слушаюсь. – Чэнь Лян расправил плечи, глубоко вздохнул и медленно выдохнул. Тревога в его душе улеглась.

– Старшая барышня, наслаждайтесь неспешным отдыхом, а я пойду посмотрю, как обстоят дела снаружи.

Хуа Чжи кивнула. Она высоко ценила деловые качества Чэнь Ляна: строительством переулка она лишь руководила на словах, а уже Чэнь Лян со своими людьми воплощал все это в жизнь. Результат почти полностью совпал с ее замыслами, что было очень неплохо.

* * *

Гу Яньси стоял у входа в переулок, осматривая это преобразившееся место, и тут заприметил повозку, остановившуюся вдалеке, в самом конце улицы.

– Пусть наши люди заходят небольшими группами по очереди, – распорядился он, медленно прогуливаясь все дальше вглубь переулка, преисполненный ясной целью.

Чэнь Цин и остальные переглянулись, в очередной раз убеждаясь, что их наследник действительно положил глаз на старшую барышню из семьи Хуа.

Гу Яньси заглядывал в лавку за лавкой, а когда увидел Хуа Чжи, даже с наигранным удивлением приподнял бровь и совершенно фамильярно вошел внутрь:

– Я думал, что же сегодня не удалось мне в поместье застать старшую барышню, а оказывается, вы все время были здесь. В академии клана сегодня выходной?

– Я договорилась с учителем Му, чтобы Болинь меня подменил. – Хуа Чжи не стала этого скрывать и налила Гу Яньси чашу чая. – Не думала, что вы, учитель Лу, придете сюда.

Гу Яньси еще несколько дней назад узнал от Шаояо, что сегодня должно было состояться открытие улицы с закусочными, и догадывался, что Хуа Чжи, скорее всего, по этому случаю сюда заглянет. Поэтому сразу после утренних занятий отправился прямиком в переулок Люйтай, даже не обратив внимания, что Хуа Болинь подменил Хуа Чжи, временно став учителем в академии.

Прямо не знаешь, кто из этих брата с сестрой смелее.

Отпив безвкусного чая, Гу Яньси выглянул наружу:

– Услышал, как Шаояо об этом обмолвилась, вот и зашел посмотреть. Очень необычно получилось.

Шаояо в душе закатила глаза. Какое там «услышал, как Шаояо об этом обмолвилась»? Он же сам выспрашивал у меня все до мельчайших подробностей!

– Оригинальность запоминается. Господин Лу, не хотите отведать здешнюю еду?

За время, проведенное в семье Хуа, Гу Яньси не раз пробовал стряпню Фудун, и, зная, что этих людей обучала она лично, ни капли не колеблясь, кивнул:

– Я как раз проголодался.

Без лишних указаний слуга проворно захлопотал. Благодаря недавнему опыту он уже не так нервничал и не суетился, как раньше. Вскоре горячий, щедро наполненный всякими вкусностями цзяньбин гоцзы был готов.

Гу Яньси протянул кусочек серебра весом примерно в один лян.

– Сдачи не надо. На оставшуюся сумму приготовьте мне еще несколько таких же и заверните с собой.

Слуга взглянул на старшую барышню и, немного поколебавшись, ответил:

– Осмелюсь доложить господину, этот цзяньбин гоцзы вкусен, только пока горячий. А когда остынет, совсем не тот уже будет.

Гу Яньси внимательнее посмотрел на него: черты лица у этого человека были правильные, честные. Хуа Чжи умела выбирать людей.

Как раз в это время Чэнь Цин, делая вид, что забрел случайно, подошел к лавке. Гу Яньси указал на него:

– Как сделаешь – отдай ему. Те, кому их съесть, в итоге найдутся.

Слуга ничего больше не сказал, развернулся и принялся за работу.

Чэнь Цин, войдя, по привычке хотел поклониться, но под давящим взглядом наследника вспомнил его прежние наставления, слегка изменил направление движения и, чуть склонившись перед Хуа Чжи, произнес:

– Старшая барышня.

– Управляющий Чэнь. – Хуа Чжи встала, отвечая на его поклон. Она уже несколько раз имела дело с Чэнь Цином и прекрасно понимала, что этот управляющий, помогавший заведовать поставками льда, занимал немаловажное место рядом с тем таинственным человеком.

Чэнь Цин, конечно, не посмел принять ее поклон и, не привлекая внимания, уклонился.

– Слышал от Шаояо, что всю здешнюю еду она прежде сама пробовала и что каждое блюдо невероятно вкусное. Вот мы с братьями и решили сегодня зайти попробовать.

Шаояо снова захотелось закатить глаза. Я же все эти дни вообще не выходила из дома Хуа, от какой такой Шаояо ты это только слышал?!

Гу Яньси недовольно взглянул на него:

– Не стой здесь столбом.

Чэнь Цин не посмел смотреть на наследника, который в этот момент обеими руками держал цзяньбин гоцзы и неторопливо ел. Он, не поднимая глаз, прошел к соседнему столику и сел. Ему было боязно рассмеяться сейчас вслух: когда это их разборчивый в еде наследник ел что-то, позабыв о своем образе? Даже выполняя задания снаружи, он всегда должен был сохранять достоинство и соблюдать рамки приличия.

Как только еда попала ему в рот, он понял, что вкус у этого блина действительно был отличный, начинки много. Неудивительно, что наследник это все ел, а Шаояо даже домой перестала возвращаться и за эти несколько дней заметно округлилась.

– Барышня, снаружи собралось много народу, пришедшего купить поесть, – прибежала с докладом радостная Баося. В этот миг словно камень упал с души: успех или неудача этого предприятия напрямую влияли на положение барышни в семье. Если бы на этот раз ничего не вышло, то, когда юная госпожа в следующий раз пожелала бы что-то организовать, у остальных точно возникли бы возражения. А если в итоге все получится. Хм, тогда в семье Хуа все будет так, как скажет барышня!

В отличие от неуверенности Баося, Хуа Чжи даже бровью не повела. Раз в ее прошлом мире эти лакомства могли покорить сердца людей, то и здесь, в мире с однообразной и скудной пищей, они тем более не могли остаться невостребованными – это было лишь вопросом времени.

Гу Яньси, глядя на нее, вновь с сожалением подумал: как жаль, что Хуа Чжи не родилась мужчиной. Если бы она была юношей в семье Хуа, вместе с воспитанным ею Хуа Болинем и ныне обучающимися у нее отпрысками их рода это поколение стало бы самым выдающимся во всей столице, теми, кто вознес бы семью Хуа на вершину.

Но даже притом что она-то была женщиной, это поколение семьи Хуа не стало вдруг чем-то хуже. Если так подумать, то крах Хуа Ичжэна для их семьи в общем-то не так и плох оказался. Хуа Чжи смогла скрывать свой талант столько лет, и, если бы в семье все было благополучно, она, несомненно, с радостью продолжала бы так поступать, а потом, как и каждая девушка из приличной семьи, вышла бы замуж, родила детей, а спустя время наблюдала бы за своими внуками и правнуками, заполонившими дом...

Гу Яньси вдруг расхотелось есть.

Глава 70
Прибыль

Переулок Люйтай был хорошо известен в столице. Когда сие обновленное место вновь открыло свои двери для гостей, проходящие мимо люди не жалели времени, дабы заглянуть на разведку.

Чэнь Цин всегда умел вести дела. Он не пускал людей внутрь сразу гурьбой, а, заметив колеблющихся у входа в переулок, посылал кого-нибудь, чтобы те первыми, прямо перед ними, зашли. В итоге, поддавшись стадному чувству, сомневающиеся посетители тоже следовали за ними.

Когда внутри становилось людно, формировался добродетельный цикл. Ему уже не нужно было подсылать людей, чтобы заманивать прохожих, – они сами, безо всяких опасений, забегали удовлетворить собственное любопытство.

К тому времени, как солнце уже поднялось высоко, в переулке стало многолюдно и оживленно.

Итак, дело было сделано.

Если только еда здесь не окажется совсем уж невкусной, в будущем сие место непременно станет одним из любимых торговых переулков жителей столицы. И именно этого момента Хуа Чжи опасалась меньше всего.

Стоя у реки, протекающей в пределах города, и глядя на снующих туда-сюда людей, Хуа Чжи отдала следующее распоряжение Чэнь Ляну:

– Нам нужно наладить хорошие отношения. Можно даже несколько понизить планку: семья Хуа все равно уже утратила свою былую славу. Но и унижаться незачем, мы лишь хотим тихонько зарабатывать, а не рвать наше достоинство в клочья, втаптывая семью Хуа в грязь.

– Слушаюсь, госпожа. Я все понял.

– Я могу быть спокойна, раз ты занимаешься этим делом. В будущем вопросы, связанные с едой, решай напрямую с Фудун.

– Слушаюсь.

Хуа Чжи села в повозку и, приподняв занавеску, взглянула на стоящего снаружи высокого и стройного Гу Яньси:

– Дома еще есть дела, так что я поеду.

Гу Яньси сложил руки в почтительном поклоне:

– Старшая барышня, как вам угодно.

Проводив взглядом удаляющуюся повозку, Гу Яньси обернулся и встретился с изучающим его Чэнь Цином. Его нежная аура постепенно рассеялась.

– Если есть что сказать – говори.

Чэнь Цин, конечно, не посмел сказать, что сейчас наслаждался весельем, которое устроил его господин. К счастью, у него действительно было нечто иное для доклада, и он поспешно ответил:

– Как и каждый год, из дворца его высочества прислали приглашение в вашу усадьбу, господин наследник.

– О таких пустяках можно и не докладывать. Вот когда у них там кто-нибудь умрет, тогда можно будет меня и поздравить.

Гу Яньси обернулся и посмотрел на оживленный переулок Люйтай. Вспомнив взгляд тех глаз в дождливую ночь, он постепенно успокоил бурлящую в нем ярость. В этом мире были такие, как Гу Еянь, которым следовало умереть, но они так и не умерли, и такие, как Хуа Чжи, кто жил, ясно и отчетливо понимая законы этого мира.

* * *

Вернувшись домой, Хуа Чжи сразу же направилась в академию клана. Войдя в галерею, она увидела стоящего под навесом учителя Му, который, слушая занятие, согласно кивал.

Услышав шаги, Му Цин обернулся и, улыбнувшись, кивнул ей. Они постояли под навесом какое-то время, внимательно вслушиваясь. Голос Болиня был звонким и ровным, преисполненным юношеского задора. Он не просто читал информацию по учебнику, а преподносил сухой книжный материал очень живым языком. Хотя ему не хватало степенности, для обучения детей шести – восьми лет он подходил идеально: это было видно по реакции самих учеников.

Они обменялись приглашающими жестами и один за другим направились дальше по опоясывающей здание галерее.

– Сначала ваше предложение, старшая барышня, казалось мне несколько нелепым. Как можно позволять такому юнцу быть учителем? Это же не игра в семью^[174]. Но сейчас я понимаю, что, похоже, ошибался. Болинь хоть и молод, но оказался очень способным в преподавании.

– Это всего лишь вынужденная мера, когда иного выхода просто нет. Можно считать это игрой старшего брата с младшими. Сейчас Болинь – старший сын в доме, заботиться о младших братьях – его прямая обязанность.

Му Цин наглаживал свою короткую бородку, заново для себя открывая то, что старшая барышня, слава о которой прежде нигде не гремела, обладала решительностью и смелостью, в чем даже многие мужчины могли ей уступить.

Хуа Чжи вдруг присела в поклоне перед Му Цином:

– Я уже решила отправиться в путь через четыре дня. Прошу вас, учитель Му, приложить все усилия во благо академии клана.

Му Цин поспешно несколько раз приподнял руки, словно говоря ей подняться:

– Старшая барышня, не нужно таких церемоний. Я, получая жалованье от вашей семьи Хуа, естественно, должен выполнять свои обязанности как учитель. К тому же Болинь – мой единственный последователь, и ради него я обязательно постараюсь изо всех сил.

Хуа Чжи не стала больше говорить слова благодарности. Многократное повторение подобных речей, наоборот, вызывало лишь бо́льшую неловкость.

– Старшая барышня, путь вам предстоит долгий и дальний. Берегите себя и ни в коем случае не рискуйте понапрасну. Был бы лес, дрова найдутся. Не бойтесь, что не с чем будет вернуться.

– Да, я запомню ваши слова.

* * *

Ближе к вечеру, перед тем как закрылись вторые ворота, Няньцю забрала у Чэнь Ляна счетные книги. Вернувшись и подведя итоги, она не поверила своим глазам. Не обращая внимания на торопящую ее Баося, она снова пересчитала все по книгам, и выражение ее лица так и осталось слегка ошеломленным.

Баося в нетерпении толкнула ее:

– Да говори же ты! Я сейчас умру от любопытства!

Няньцю, заикаясь, произнесла:

– Ба-барышня, сегодня мы заработали триста двадцать два ляна.

Не только служанки в комнате, но и сама Хуа Чжи несколько удивилась:

– Это за вычетом расходов?

– Да, за вычетом расходов, чистая прибыль.

Вот что значит не стоит недооценивать мелкую торговлю! Если все выполнить хорошо, это окажется очень прибыльным делом!

Надо отметить, что она никак не продвигала свои заведения. Тех, кто проведал, что этот переулок превратился в улицу закусочных, было еще не столь много. А когда об этом станет известно всем, тогда и дела у них пойдут по-настоящему хорошо!

Инчунь захлопала глазами:

– Выходит, мы скоро вернем все свои вложения?

Няньцю, прижимая к груди счетные книги, взволнованно кивнула. Вместе с непосредственно покупкой лавок они потратили всего несколько тысяч лянов, так что меньше чем через месяц смогут вернуть все затраты!

– Я... я пойду придумаю еще несколько видов угощений. – Фудун, запинаясь от волнения, закончила фразу и убежала. Лю Цзюань тут же последовала за ней.

Несколько служанок переглянулись и, прикрывая рты, рассмеялись.

– Няньцю.

– Слушаю, барышня.

– Подсчитай все наши слитки и имеющиеся в ходу серебряные бумаги, а потом доложи мне итоговую сумму. Пошли кого-нибудь пригласить сюда нянечку Линь.

Инчунь вышла к вратам и послала за ней младшую служанку.

– Пока меня не будет, вы хорошенько ведите все счета. Если кто захочет посмотреть счетные книги, то пусть ждет моего возвращения.

Няньцю заколебалась:

– А если четвертая госпожа захочет вмешаться...

– Она не станет, – решительно ответила Хуа Чжи. Насчет других у нее такой уверенности не было, но в госпожу У она верила. – Остерегайтесь второй и третьей тетушек.

– Слушаемся.

Хуа Чжи окинула взглядом своих ближайших старших служанок:

– Вы – мои люди, вы – мое лицо. Наседать на вас – значит ударить меня по лицу. Так что смело давайте сдачи таким людям, даже не стесняйтесь. Если что, я потом все улажу. Ни о чем не беспокойтесь, запомнили?

Те энергично кивнули. А Инчунь добавила:

– Мы как следует присмотрим за домом и будем ждать вашего возвращения.

Глава 71
Дуракам везет

Нянечка Линь явилась довольно быстро. Хуа Чжи отослала всех прочь, оставив только Инчунь ей прислуживать.

– Хоть и не принято дочери устраивать дела матери, но, нянечка, вы и сами знаете ее нрав. Если за ней не приглядывать, она, того и гляди, пострадает, а сама будет радоваться, полагая, что на самом деле большую выгоду в такой ситуации получила.

Нянечка Линь опустила глаза:

– Моя госпожа всегда споры вести не умела.

Хуа Чжи взяла чашу^[175], одной рукой приподняла крышечку, легонько провела ею по краю, смахивая плавающие листья на другую сторону, сделала маленький глоток и, подняв голову, произнесла:

– Нянечка, вы давно служите моей матери, всегда заботитесь о ней. Однако кое о чем я все же хочу рассказать вам, дабы самой быть спокойной.

– Слушаю, старшая барышня, говорите.

– Переулок Люйтай – доходное дело. Завистников будет много, и обязательно найдутся те, кто попытается мутить воду, пока меня нет дома. У моей матери доброе сердце, она по натуре своей простодушна. Боюсь, ее могут обмануть лестными речами. Потому хочу попросить вас, нянечка Линь, в это время хорошенько потрудиться: по возможности не отходите от матушки и в нужный момент подскажите ей, как быть. – Хуа Чжи встала и, подойдя к двери, подняла голову к небу, затянутому темными тучами. – Не боюсь я, что она что-то сделает. Опасаюсь, что потом она будет о случившемся горевать. Она у меня такая, если уж до этих лет не научилась хитростям и уловкам, то и делать ей это теперь ни к чему. Я сама сумею ее защитить.

– Для моей госпожи счастье, что у нее есть вы и шестой молодой господин.

Кто бы спорил. Ее мать была истинным примером того, что дуракам везет. Впрочем, такой человек и неприязни обычно не вызывает.

– Когда кто-то приходит к матери, вы не должны отходить от нее ни на шаг. Что бы они ни задумали, смело все пресекайте, отправляйте их к бабушке или ждите моего возвращения. А если и тогда не отстанут, скажите им: сколько они тогда в общее дело вложили, я готова вернуть им в десятикратном размере. Однако с этого момента ни слава, ни беды семьи Хуа к ним отношения более иметь не будут.

– Слушаюсь, старшая барышня. Я все запомнила.

– И еще: потрудитесь съездить в дом Чжу, к моей бабушке по матери, и попросить ее обменять немного золотых слитков и золотых «семечек»^[176].

Нянечка Линь склонилась в поклоне:

– Не смею счесть подобное за труд, старшая барышня. Вам и впрямь тяжело приходится. Берегите себя в дороге, будьте осмотрительны во всем.

– Непременно.

Видя, что юная госпожа больше не имела распоряжений для нее, нянечка Линь низко поклонилась и удалилась.

Инчунь заварила госпоже новый чай:

– Барышня, я заметила, что вы с нянечкой Линь говорили на редкость учтиво.

– Это ты к тому, что я с вами недостаточно вежлива?

Инчунь прикрыла рот рукой, хихикая:

– Если бы вы и впрямь начали с нами церемониться, мы бы забеспокоились.

Хуа Чжи покосилась на нее, и в глазах ее тоже таилась улыбка. Она действительно ценила неизменную десятилетиями преданность нянечки Линь. Благодаря ей ее мать и в свои-то годы оставалась простодушной, как невинное дитя. И не только потому, что отец ее берег, но и потому, что была рядом та, которая разбиралась за нее со всеми хлопотами.

Все эти годы наложницы отца периодически пытались строить козни. Но отец узнавал обо всем первым, и дело тут же пресекалось, даже не затронув самой ее матушки, той еще милой простушки. И без участия нянечки Линь здесь явно не обошлось.

Раз уж такой человек был рядом с матерью, она могла не волноваться.

* * *

Наутро Хуа Чжи со счетными книгами отправилась к бабушке.

Почтенная госпожа ничуть не удивилась ее приходу. Она позвала внучку для начала позавтракать вместе и только потом взяла книги. Хотя накануне она посылала людей разузнать что да как, но, увидев на листах бумаги, где четко было все расписано, бабушка Хуа удивилась.

– Неужели это так прибыльно?

Хуа Чжи улыбнулась:

– И это только начало. Когда весть разнесется по городу, дела пойдут в гору.

Почтенная госпожа не могла сдержать улыбку:

– Если и впрямь все так, то впредь семье Хуа не придется за жизнь свою волноваться. Можно будет жить на доходы от этих небольших лавок, да еще и откладывать для родных в северных землях.

С этими мыслями почтенная госпожа велела нянечке Су достать шкатулку, вынула оттуда все серебряные бумаги и украшения:

– Все это возьми с собой.

– Я кое-что уже приготовила, да и выручку от продаж в лавках за эти дни тоже с собой возьму. Украшения оставьте себе, семья Хуа еще не дошла до того, чтобы закладывать такие вещи. – Хуа Чжи взяла серебряные бумаги, но украшения вернула. Раз уж и в такое время сумели сберечь эти несколько вещиц, значит, они ей особенно были дороги.

Почтенная госпожа не стала настаивать. Погладив старомодную золотую шпильку с подвесками^[177], она с нежностью произнесла:

– Это приданое от моей бабушки. Когда я выходила замуж, она отдала ее мне. Старая вещь, памятная.

– Тем более ее надо беречь.

Почтенная госпожа улыбнулась и спрятала шпильку в шкатулку:

– Я знаю, что ты в эти дни многое устроила. Жена четвертого дяди обязана тебе стольким, что о твоей просьбе она непременно позаботится. Да и я пригляжу за домом, не дам им испортить то, что ты организовала.

– Пока вы дома, бабушка, я могу быть совершенно спокойна.

Почтенная госпожа похлопала внучку по руке. Рука ее, такая сухая, выдавала немолодые годы, на тыльной стороне у нее уже проступили возрастные пигментные пятна. Хуа Чжи понимала: бабушка и вправду была в годах, постарела внезапно, неотвратимо, и ничего с этим нельзя было поделать.

Глава 72
Отправляемся в путь

В день отъезда в доме семьи Хуа все засуетились раньше обычного.

Старшие служанки сновали туда-сюда, снова и снова проверяя и пересчитывая вещи, боясь что-либо упустить. Если бы можно было, они бы с радостью отправились в путь вместо своей госпожи.

На Хуа Чжи был костюм для верховой езды: верхнее платье и штаны, на ногах – кожаные сапоги. Волосы она собрала на макушке. Так что со стороны трудно было понять, кто сейчас предстал перед ними – юноша или девушка.

В сердце госпожи Чжу всколыхнулась волна нежелания отпускать дочь, но в то же время из-за тревоги о муже она не могла сказать, чтобы та никуда не ехала. Словно муха без головы^[178], она кружилась вокруг дочери.

Хуа Чжи ничего не говорила. Она села перед туалетным столиком и, взглянув в зеркало, принялась гримировать лицо. Уже через мгновение ее слишком яркие, выдающие черты лица были скрыты, и она стала похожа на довольно симпатичного юношу.

Осмотрев себя со всех сторон и решив, что этого было достаточно, Хуа Чжи отложила кисть для бровей. Выбрав с туалетного столика несколько вещей и отложив их в сторону, она жестом приказала Лю Сян убрать их. Все это понадобится ей в пути.

– Чжи-эр...

– Не плачьте, – с сожалением в голосе произнесла Хуа Чжи, не зная, как справиться со своей мягкосердечной матерью. – Я ведь не навсегда уезжаю...

– Тьфу-тьфу-тьфу! Невинный детский лепет по ветру развейся!^[179] – Госпожа Чжу шлепнула дочь по руке. Говорить такие слова перед дорогой было плохой приметой.

Хуа Чжи усадила мать рядышком:

– Пошлите за Болинем, поедим вместе всей семьей.

Хуа Болинь стоял как вкопанный за вратами, задрав голову к небу. Ему казалось, так печаль немного отступала, а непослушные слезы не катились ручьями по щекам.

Как старший брат и наставник для своих младших, он уже лишился права плакать.

Хуа Чжи, хорошо знавшая братца, не стала смущать этого постепенно крепнущего маленького мужчину, а просто поманила его рукой:

– Иди поешь с матушкой и старшей сестрой.

За столом никто не съел много. Хуа Чжи хотела позавтракать плотнее – в дороге ведь будут довольствоваться лишь тем, что имеется, – но, глядя на их нежелание что-либо класть себе в рот, она расхотела есть. В конце концов она отложила палочки и произнесла:

– Матушка, если не будете знать, как поступить, просто советуйтесь с нянечкой Линь. А если кто-то начнет говорить вам что-то прямо в лицо, передайте им, что пусть подождут моего возвращения.

Госпожа Чжу, не скрывая слез, кивнула:

– Поняла, я не создам тебе проблем.

Хуа Чжи не стала с ней спорить на этот счет и повернулась к брату:

– Болинь, сейчас ты – самый главный мужчина в семье Хуа.

– Я буду хорошо заботиться о братьях и присматривать за домашними, – ответил Хуа Болинь, покрасневшими глазами глядя на старшую сестру. – Сестрица, я справлюсь, не беспокойся о доме. В пути обязательно береги себя. Нет ничего важнее тебя.

Ему ведь всего десять лет... Хуа Чжи подошла и крепко обняла его, пряча внутри собственную боль.

– Если столкнешься с тем, с чем не можешь справиться, просто закрой покрепче свои врата и не обращай внимания на то, что творится снаружи. Жди моего возвращения.

Хуа Болинь крепко вцепился в рукав сестры, изо всех сил сдерживая слезы. Его желание стать сильным достигло в этот миг своего апогея. Он хотел бы защищать сестру так же, как она оберегала его, хотел бы взять на себя все тяготы вместо нее, хотел бы, чтобы она снова жила спокойной и беззаботной жизнью, как прежде. Он желал стать тем, кто поддержит семью Хуа и защитит своих родных!

Похлопав брата в последний раз по плечу, Хуа Чжи отправилась прощаться с бабушкой.

Почтенная госпожа протянула ей запечатанное письмо:

– Это передай своему дедушке. Доберись туда благополучно и так же благополучно возвращайся домой. Семья Хуа не сможет без тебя.

– Слушаюсь. Я сделаю все, что в моих силах. – Хуа Чжи опустилась на колени и отвесила земной поклон на прощание. – Бабушка, пожалуйста, непременно берегите себя. Вы – основа спокойствия этого семейства.

Почтенная госпожа знаком велела нянечке Су помочь внучке подняться. Хотела еще что-то наказать, но поняла, что в общем-то никаких наставлений у нее и не осталось. Эта ее внучка была настолько способной, что ей не требовались указания о том, как следовало бы поступать. Напротив, она уже обо всем сама заранее позаботилась.

– Непременно вернись целой и невредимой.

– Хорошо. – Хуа Чжи подняла голову и взглянула на свою явно постаревшую бабушку. – Я пойду.

Едва Хуа Чжи ушла, как все это время не показывавшаяся Шаояо неизвестно откуда вынырнула и прошмыгнула во двор почтенной госпожи. В душе она очень не хотела приходить сюда. Хм! Наследник всегда создает мне трудности!

* * *

В переулке у восточных боковых ворот семьи Хуа стучали копытами и фыркали несколько резвых лошадей. С первого взгляда было ясно, что они не чета тем, что сдают в конюшнях в аренду. Это Шаояо их раздобыла.

Рядом с Хуа Чжи стояла ее подруга, за ней – шестеро верных слуг из дома Хуа, а еще дальше – провожающие домочадцы как из основной ветви, так и из боковых.

Господин Му вместе со всеми учениками академии клана тоже пришел попрощаться. Он хотел, чтобы эти ученики запомнили, кто поддерживал семью Хуа в самую трудную минуту. Чтобы, когда они вырастут, когда их крылья окрепнут, когда в их сердцах зародится себялюбие, они не забывали о вкладе старшей барышни в эту семью.

Хуа Чжи не стала ничего говорить. Оглядев всех, она слегка поклонилась и направилась к выходу.

Хуа Болинь выбежал следом и увидел, как сестра ловко вскочила в седло. Дернув за поводья, она умчалась, ни разу не обернувшись.

Госпожа Чжу, будучи не в силах сдержаться, разрыдалась, заражая своей печалью всех остальных, у которых тоже покраснели глаза от подступивших слез. Какие бы личные расчеты они ни имели, в этот миг в их сердцах была лишь искренняя благодарность Хуа Чжи.

* * *

Выехали они рано, так что, когда добрались до городских ворот, их только что отворили. Вместе с остальным потоком людей выбравшись за город, Хуа Чжи уже собралась подстегнуть лошадь, как вдруг увидела всадника, медленно приближавшегося к ней. Силуэт этого человека на коне был ей до боли знаком.

– Господин Лу, вы...

– Шаояо сказала, что вы впервые отправляетесь столь далеко, и попросила меня поехать с вами. Раз уж я в последнее время все равно свободен, то согласился.

Шаояо отчаянно хотелось трясти Хуа Чжи за плечи и кричать, чтобы та ему не верила, что ни одно из этих слов не имело к ней никакого отношения! Я вовсе не просила об этом братца Яня! Да как бы я посмела просить наследника быть нашей охраной?!

Но она не посмела. Когда Хуа Чжи посмотрела на нее, она лишь уныло кивнула в знак согласия:

– С братцем Янем будет безопаснее.

Хуа Чжи все же считала это неподходящим. С Шаояо она могла вести себя по-простому, без церемоний, но господин Лу был не из тех людей, с кем дозволялось бы так общаться. Не желая отказывать напрямую, ей пришлось сказать:

– А если вы, господин Лу, уедете, как же в доме...

– Старшей барышне не стоит беспокоиться, я попросил одного своего товарища временно подменить меня.

– Моя бабушка вряд ли согласится впустить в дом чужого мужчину...

Шаояо тихонько призналась:

– Я уже говорила об этом с почтенной госпожой.

Хуа Чжи зыркнула на нее. Как можно было скрывать от нее такое?

В душе Шаояо стало до того обидно. Но пожаловаться-то было некому. Наследник ведь пригрозил, что если она ему не поможет, то он ее саму никуда не пустит!

Глава 73
Попутчики. Часть 1

Дорога предстояла долгая, и Хуа Чжи никого из своих сопровождающих не собиралась задерживать, тем более что это была просьба Шаояо. Пришлось ей скрепя сердце согласиться.

– Что ж, тогда прошу вас, господин Лу, позаботиться о нас в пути.

Глаза Гу Яньси засияли, а брови приподнялись. Хоть он и изъездил всю Великую Цин вдоль и поперек, в душе его в этот миг тоже зародилось радостное чувство, словно он и сам предвкушал сию дальнюю дорогу.

Оглянувшись на могучие городские стены, Хуа Чжи перевела взор на то, что ждало ее впереди, на бескрайнее небо, и сердце ее наполнилось решимостью. Всего-то две тысячи ли? Что это значило для нее!

Взмахнув кнутом, Хуа Чжи подстегнула лошадь, и корпус девушки чуть подался вперед.

– Но!

Гу Яньси похлопал своего коня по спине. Черный скакун, давно рвавшийся вперед, взметнулся, издал протяжное ржание и, стуча копытами, поскакал следом. Уже почти поравнявшись с Хуа Чжи, Гу Яньси натянул поводья и поехал рядом с ней.

Шаояо, которая ехала по другую сторону от Хуа Чжи, оказалась оттеснена назад. Пользуясь тем, что из-за шляпы с вуалью ее никто не видит, Шаояо закатила глаза, косясь на наследника.

Перед выездом Хуа Чжи как следует подготовилась и прихватила с собой собственноручно составленную карту. В полдень, во время привала, она достала ее, чтобы прикинуть, куда держать путь.

Шаояо, перекидывая с руки на руку подогретую лепешку, только было собралась встать, чтобы отнести ее Хуа Чжи, как перед глазами у нее что-то промелькнуло, и лепешки не стало. Она воочию увидела, как наследник с этой лепешкой направился прямиком к Хуа Чжи! Шаояо возмутилась тому, что наследник вознамерился отобрать у нее подругу!

Гу Яньси обернулся и взглянул на нее:

– Испеки еще несколько.

Шаояо сразу поникла. Надув губы, она присела на корточки и, взяв новую лепешку, принялась ее жарить, все думая про себя: «До чего же противно! Зачем только наследник увязался за нами!»

Гу Яньси подошел к Хуа Чжи и сел рядом. Протянув лепешку с вяленым мясом, он произнес:

– Ешьте, пока горячая.

– Благодарю.

В древности карты были предметом первостепенной важности, в простых семьях таких не имели. Хуа Чжи сложила карту, убрала ее и взяла лепешку.

– Вы правильно сделали, что выехали заблаговременно. В этом году холода наступили раньше обычного, велика вероятность попасть в снегопад. Кто поедет позже, тому тяжелее придется.

– Господин Лу, вы хорошо знаете эту дорогу?

– Много раз по ней ездил.

Хуа Чжи подняла голову, ее ясный взгляд упал на Гу Яньси, отчего у того почему-то сердце екнуло.

– Чем дальше на север, тем холоднее. В уезде Чэньпин^[180], наверное, уже и снег лежит, а что нас ждет дальше – тут и говорить нечего.

Уезд Чэньпин расположился посередине всей дороги. Если вдруг пойдет снег, то дневной путь сократится примерно на четверть. В таком случае, возможно, у них не всегда будет получаться останавливаться на ночлег на почтовых станциях.

– Если вы, старшая барышня, питаете ко мне доверие, тогда, может, позволите мне распоряжаться дальнейшим маршрутом?

Шаояо, сама не заметив, когда только успела, подобралась поближе и на этот раз встала на сторону наследника:

– Да-да, Хуахуа, в этом деле лучше положись на... братца Яня. Он часто разъезжает по всей стране, так что очень хорошо знает эту дорогу.

– А ты думаешь, я собиралась упрямиться, желая похвастаться своими способностями? Значит, на этом отрезке дороги положусь на господина Лу.

Гу Яньси бросил на Шаояо одобрительный взгляд:

– Раз уж увязался, должен быть хоть чем-то полезен. Не беспокойтесь, с пути не собьемся.

Хуа Чжи, повернув голову, увидела мордашку Шаояо, измазанную сажей, словно то были кошачьи усики, и невольно рассмеялась:

– Это что, уже в роли шута на сцене выступать собралась?

Шаояо в ответ лишь хлопала глазами, ничего не понимая. Хуа Чжи поднялась и, взяв ее за руку, повела умываться. Гу Яньси сам выхватил у той из рук лепешку.

Вытянув ноги, он удобно устроился на земле и смотрел им вслед. Машинально отщипнул кусочек лепешки, пожевал и вдруг замер, взглянув на руку. Это же... была та самая, которую ела Хуа Чжи.

Когда юная госпожа, умыв Шаояо, вернулась и взяла у Гу Яньси лепешку, она так и не заметила, что от той уже откусили кусочек.

Гу Яньси смотрел, как она жует, и сам невольно задвигал челюстями, проглатывая кусок, который все еще держал во рту. А ничего так, вкусно.

– Шаояо, принеси-ка мне лепешку.

Шаояо только что испекла новую и собралась было откусить, как вдруг услышала эти слова. Ей на ум сразу же пришло выражение «вырывать пищу из пасти тигра»!^[181]

Видя ее недовольную мордашку, Хуа Чжи невольно улыбнулась, затем поднялась и сказала:

– Отдай эту господину Лу. Я тебе сама испеку.

Шаояо сразу забыла обо всех обидах. Мигом подлетела, сунула лепешку в руку наследнику, а затем любезно подала Хуа Чжи другую, неразогретую лепешку и уставилась на нее в ожидании, не отводя глаз.

Хуа Чжи насадила лепешку на вилочку, велела слуге найти мешочек с приправами и, поворачивая то одной, то другой стороной, поджарила ее. Посыпала солью, зирой и порошком из жгучего перца. Когда лепешка стала мягкой, она разломила ее посередине, положила внутрь кусочки вяленого мяса, снова приправила и, сложив воедино, еще немного подержала над костром. Вскоре приятный аромат разнесся по всей округе.

Шаояо, сглатывая слюну, торопила:

– Очень вкусно пахнет, Хуахуа! Уже можно есть.

– Если подержать подольше, мясной сок пропитает лепешку, от этого она станет еще вкуснее. Возьми промасленную бумагу и заверни в нее, а то горячо.

– Я горячего не боюсь! – С этими словами Шаояо схватила лепешку голыми руками, тут же принялась перебрасывать ее с ладони на ладонь – то левая, то правая, то снова левая. Руки обжигало, но девушка все равно, не боясь еще и губы к горячему подносить, откусила кусок и восторженно воскликнула:

– Вкусно! Вкусно!

Гу Яньси вдруг почувствовал, что его собственная лепешка сделалась совсем аппетитной. Он с трудом сдержался, чтобы не отобрать у них это лакомство, и просто отвернулся, стараясь даже не смотреть в ту сторону.

Вскоре послышались шаги:

– Господин Лу, вот. Возьмите горяченькую. А то лепешки на холоде быстро жесткими становятся.

Прямо перед носом разлился аппетитный запах. Гу Яньси повернул голову и увидел Хуа Чжи, стоящую на солнце. На носу у нее блестели капельки пота, и она с улыбкой протягивала ему лепешку двумя руками.

Гу Яньси среагировал чуть медленнее обычного. Приняв лепешку, он произнес:

– Благодарю.

Глава 74
Попутчики. Часть 2

Они быстро продвигались по маршруту, и, как и сказал Гу Яньси, чем севернее они оказывались, тем холоднее становилось.

Крупные хлопья снега плавно падали на землю. Начальник стражи у городских врат взглянул на небо и уже было собрался приказать своим людям закрывать ворота, как вдруг вдалеке послышался нарастающий топот копыт.

Подняв взгляд, он увидел несколько всадников, направлявшихся прямо к городским вратам.

Подъехав ближе, они замедлили ход. Хуа Чжи поправила капюшон и, посмотрев на открытые врата, с облегчением выдохнула. Хорошо, что успели.

Гу Яньси вышел на коне вперед, достал жетон^[182] и протянул им. Начальник стражи внутренне содрогнулся и едва не рухнул на колени прямо на месте.

Гу Яньси решительно произнес:

– Проводи нас. На лучший постоялый двор в уезде.

Начальник стражи поспешно отступил со своими людьми в сторону.

Гу Яньси развернул лошадь и подъехал к Хуа Чжи:

– Поедемте. Становится все холоднее.

У Хуа Чжи руки и ноги уже онемели от холода, а внутренняя сторона бедер просто пылала из-за непрерывного трения о седло. То озноб, то жар – это заставляло ее лишь стискивать зубы и плотно сжимать рот, чтобы, не дай бог, не вырвался стон боли.

Она лишь кивнула и, подстегнув лошадь, направилась в город.

Она не спрашивала Гу Яньси, что за жетон он показывал. Без сомнения, это было нечто, удостоверяющее его личность. Она вовсе не желала выведывать истинное происхождение того человека, который стоял за ними.

Начальник стражи проводил их до самого большого постоялого двора в уезде. Когда все остальные вошли внутрь, Гу Яньси бросил ему серебро и сказал:

– Держи рот на замке.

– Да-да, слушаюсь. Слушаюсь, господин.

* * *

Хуа Чжи, собрав последние силы, добралась до комнаты. Просидев за столом довольно долго, она почувствовала, что тело перестало быть таким окоченелым. Встав, она скинула накидку и, нечаянно задев горящие, словно в огне, бедра, зашипела от боли.

В дверь постучали. Послышался голос Шаояо:

– Хуахуа, я войду?

– Да, входи.

Шаояо сначала просунула голову, осмотрелась, затем пропустила прислугу из дома Хуа, которая занесла горячую воду, и наконец, поспешно выпроводив их, с грохотом захлопнула дверь. Подбежав к подруге, она воскликнула:

– Хуахуа, иди скорее помойся, согреешься!

Завтра предстояло снова отправиться в путь, потому Хуа Чжи не стала упрямиться. Медленно раздевшись и встав на маленькую скамеечку, она погрузилась в деревянную бочку-ванночку. Под воздействием горячей воды натертая кожа заболела еще сильнее.

Шаояо, увидев, как сильно пострадали бедра, нахмурилась:

– Нельзя долго лежать, раны сильно намокнут.

Хуа Чжи, закрыв глаза, лишь хмыкнула в ответ. Пять дней непрерывной быстрой езды, и ее тело было вымотано до предела. Сейчас она держалась только благодаря своей силе воли. При одной мысли о том, что на предстоящем пути их ожидала такая же погода, у нее подкашивались ноги.

Шаояо хотела еще что-то сказать, но, поглядев на такую вот Хуахуа, проглотила свои слова. Достав походный аптекарский сундучок, девушка принялась в нем копаться. Нужно приготовить для Хуахуа лекарство. Если раны так серьезны, как же ей завтра отправляться в путь?

– Шаояо.

Голос господина Лу! Хуа Чжи открыла глаза, быстро поднялась, вышла из бочки, окутанная паром, поспешно оделась, а затем отошла в сторону и кивком попросила Шаояо выйти.

Шаояо приоткрыла дверь:

– Братец Янь, что-то случилось?

Гу Яньси вроде и раздражал, а в то же время немного забавлял ее настороженный вид. Неужели он посмел бы войти?

Протянув кое-что на ладони Шаояо, Гу Яньси произнес:

– Отдай это старшей барышне.

Шаояо взяла, понюхала, и глаза ее засияли. Панацея от всех болезней прямиком из дворца!

Из всех дворцовых лекарств, пожалуй, это было самым лучшим. Кто ж не знает, что и благородные госпожи, и наложницы во дворце иногда совершают ошибки? Лекари разных династий так долго над этим голову ломали, что к временам Великой Цин мазь достигла своего совершенства: нанесешь ее – и отек спадает, а главное, никаких следов не остается. Как раз то, что сейчас было нужно Хуахуа!

С грохотом захлопнув дверь, Шаояо подбежала, подтолкнула Хуа Чжи к кровати и повалила. Затем девушка потянулась снимать штаны, приговаривая:

– Хуахуа, я нанесу лекарство. Вот так отдохнешь ночь, а к завтрашнему дню почти все пройдет.

Хуа Чжи, привыкшая к ее порывистости, сама помогла снять штаны, но потом взяла у нее мазь со словами:

– Я сама. Это лекарство от господина Лу?

– Да, у него много хороших вещиц имеется. Так что ты не стесняйся.

Своим-то можно было не стесняться, но у них с господином Лу отношения не столь близкими были. Хуа Чжи запомнила для себя эту милость с его стороны и, наклонившись, начала наносить мазь. Прохладная, освежающая мазь мгновенно сняла жжение. Не говоря уже о конечном эффекте, уже за это Хуа Чжи была ему благодарна.

Шаояо самодовольно заметила:

– Хорошее, правда? Лекарство отличное, да?

– Да, мне намного лучше.

Мазь быстро высохла. Хуа Чжи надела штаны, встала с кровати и прошлась. В теле появилась необычайная легкость.

Она открыла дверь, собираясь спросить служанок, как там с ужином, и увидела господина Лу, который вел пару слуг с двумя большими подносами. Каждая миска на подносах была накрыта крышкой.

– Поешьте горячего.

Хуа Чжи распахнула дверь, приглашая его войти. Слуги расставили еду, сняли крышки – от каждой миски шел пар.

Хуа Чжи пригласила к столу:

– В дороге ни к чему все эти церемонии. Господин Лу, присоединяйтесь.

– Тогда я, повинуясь вашему приглашению, не стану отказываться. – Гу Яньси без тени смущения первым уселся за стол. Еды было много: явно не с расчетом на двух девушек.

Съев горячий ужин и заварив чай, привезенный из дома, Хуа Чжи подняла чашу:

– Выпьем чая вместо вина. Благодарю господина Лу за помощь в пути и за лекарство. Оно мне очень помогло.

– Старшая барышня, вы слишком любезны. Хотя бы за то, что моя подруга тут у вас в доме даром ест, я должен хоть как-то отплатить.

Шаояо, которую назвали «дармоедкой», подняла на него недовольный взгляд, но разоблачать не стала.

Хуа Чжи улыбнулась и погладила Шаояо по макушке. От этого привычного успокаивающего жеста Шаояо пришла в совершеннейший восторг и тем более не стала спорить с наследником. Вот со мной Хуахуа будет так обращаться, а с ним – ни за что!

Гу Яньси покосился на нее, а потом заговорил о том, что сейчас больше всего волновало Хуа Чжи:

– Дальше дорога будет становиться все труднее. Боюсь, мы можем задержаться в пути.

Хуа Чжи нахмурилась:

– Может случиться так, что негде будет переночевать?

– Да. Откройте-ка карту.

За несколько дней совместного пути Гу Яньси, разумеется, узнал о существовании сей карты. Впрочем, и Хуа Чжи уже перестала ее от него прятать.

Указывая на следующий участок пути, Гу Яньси пояснил:

– Северные земли пустынны. На этой дороге всего две почтовые станции. Если погода хорошая, обычно проблем не возникает. Но в нынешних условиях, да еще и в спешке, люди-то выдержат, а вот лошади нет. Скорость снизится. В любом случае нам никак не успеть.

Хуа Чжи покачала головой:

– Нельзя же ночевать под открытым небом. В такую погоду ночь на улице – верная смерть от обморожения. Есть ли какие-нибудь постоялые дворы, где можно переночевать?

– Есть. Но, как говорится, бесплодные земли порождают коварных людей. Лучше с ними не связываться. Если вы, старшая барышня, доверяете мне, то есть у меня на примете одно место.

– Раз уж вы согласились ехать со мной за тысячу ли, терпя все тяготы, то как же я могу не доверять вам? Просто ведите нас дальше по этой дороге, господин Лу.

В глазах Гу Яньси, казалось, затаилась радость, уголки губ приподнялись. Шаояо показалось, что их наследник сейчас настолько смягчился, что даже перестал походить сам на себя.

Глава 75
Совместная поездка

После ночного отдыха рана на бедре значительно улучшилась – прикосновения уже не вызывали боли, однако усталость от многодневной скачки все еще давала о себе знать, оставляя Хуа Чжи по-прежнему в подавленном состоянии.

Вероятно, ее вялость была слишком заметна, так что даже Шаояо присмирела. Когда принесли завтрак, она в первую очередь подложила в миску Хуа Чжи самые лучшие кусочки.

Аппетита у Хуа Чжи не было, но она заставила себя съесть побольше. За окном стояла зима, и без достаточного количества питательных веществ организм просто не выдержал бы столько времени на холоде.

Небо постепенно светлело. Хуа Чжи запахнулась поплотнее в теплую накидку и хотела было спросить Шаояо, куда подевался наставник Лу, как вдруг с самого утра отсутствовавший молодой господин ворвался внутрь, весь в снегу, с большим узелком в руках:

– Снегопад усилился.

Хуа Чжи глубоко выдохнула:

– Что ж, продолжим путь сквозь ветер и снег.

Гу Яньси пристально посмотрел на нее, затем развязал узелок, и огненно-рыжий мех сразу бросился ей в глаза. Хуа Чжи соображала быстро и потому тут же с удивлением взглянула на Гу Яньси.

– Обратился к одному хорошему другу.

Гу Яньси бросил взгляд на Шаояо, и та мгновенно поняла, что он хотел этим сказать: девушка тотчас шагнула к Хуа Чжи, распустила завязки ее старой накидки и накинула на плечи новый плащ – с мехом, во много раз плотнее и теплее прежней одежды. Обойдя спереди, она завязала его, действуя решительно, не оставляя Хуа Чжи ни малейшей возможности отказаться от такого подарка.

Хуа Чжи погладила мягкий, пушистый воротник и, ощутив приятное тепло, приняла сей дар:

– Благодарю.

Гу Яньси смотрел на слишком бледное лицо Хуа Чжи в обрамлении огненно-рыжего меха и снова вспомнил ту дождливую ночь: хрупкая, но несгибаемая девушка, тот взгляд, не признающий поражения. Сейчас ее цвет лица был немногим лучше, чем тогда.

* * *

За окном снежная буря лишь усиливалась. Хуа Чжи надела на голову капюшон, постояла на пороге, привыкая к холоду, а затем вышла, вскочила в седло и, подстегнув лошадь, пустилась во всю прыть.

Ветер пронизывал до самых костей, холодный воздух проникал в ноздри, и казалось, что все тело просто стыло изнутри. Крепко сжимая поводья, Хуа Чжи твердила себе: «Скоро, совсем скоро я увижу родных».

Конь Гу Яньси то и дело вырывался вперед. Всякий раз, оборачиваясь и встречая сияющий, почти обжигающий взгляд Хуа Чжи, он чувствовал, будто его касалось само пламя. Он был словно человек, обнаруживший несметное сокровище, тайком раскапывающий его один и в душе ликующий, от жадности своей не желавший, чтобы кто-то еще прознал о нем.

Он не мог объяснить словами это невыразимое, но такое понятное чувство. Знал только, что ему невероятно нравилось это состояние, в котором он сейчас пребывал.

И именно из-за пристального догляда за барышней он первым заметил, когда Хуа Чжи едва не выпала из седла. Не раздумывая, он соскочил со своего коня и опустился на ее лошадь. Молодой господин обхватил девушку руками, усадил покрепче и, защищая ее, прижал к себе.

– Хуахуа! – Шаояо поспешно подъехала ближе. – Все в порядке? Что случилось?

Хуа Чжи горько усмехнулась:

– Руки и ноги окоченели.

Шаояо перепугалась:

– Братец Янь, придержи коня! Я сейчас...

Слова «возьму Хуахуа» так и застряли в горле под его взглядом. Шаояо сглотнула и поправила себя:

– Я посмотрю, не поранилась ли Хуахуа.

– Все хорошо. – Хуа Чжи успокоила Шаояо, но ехать вот так, прижатой к кому-то, было неудобно. Ей лично было все равно на такие запреты, как «мужчины и женщины, передавая что-либо друг другу, да не соприкасаются»^[183], но в эту эпоху это имело большое значение. – Господин Лу, может, найдем место передохнуть? Я пройдусь, разомнусь, и, должно быть, после этого мне полегчает.

– Если нам придется спешиваться через каждые несколько ли, сегодня мы не доберемся до места ночлега. Продолжим путь так.

Хуа Чжи, поразмыслив, согласилась: путь на сегодня и без того предстоял долгий, а если останавливаться через каждые несколько ли, в лучшем случае они одолеют за этот день половину. Впрочем, был и иной выход.

– Не смею утруждать господина Лу. Цаоцао, вези меня ты.

– У вас обеих обычные лошади, двух барышень им не вытянуть.

Это была сущая правда, и Шаояо не могла ничего возразить. Посмотрев на Хуа Чжи, она кивнула:

– Нашим лошадям далеко до скакуна братца Яня.

Ведь то был царь среди коней, укрощенный самим наследником!

Гу Яньси и не думал давать Хуа Чжи время на раздумья: обхватив ее за талию, он взмыл в воздух и перенесся в седло своего коня. Тот, крайне понятливый, сам сбавил шаг, подстраиваясь под действия своего хозяина.

Сердце Хуа Чжи подпрыгнуло и тяжело ухнуло вниз, пульс невольно участился. Удобство владения цингуном она ощутила, только вот впечатления были не самыми приятными.

Гу Яньси распахнул свою накидку и укрыл ею Хуа Чжи. Руки, прежде плотно ее обнимавшие, теперь лишь слегка придерживали, а себя он держал на расстоянии, чтобы у Хуа Чжи не возникло ни малейшего ощущения, что ее пытались оскорбить.

– Держитесь.

Хуа Чжи кивнула и инстинктивно потянулась к поводьям, забыв, что это не та лошадь, на которой она ехала прежде. Поводья этого коня были в руках господина Лу, и потому она наткнулась на мужскую ладонь, а затем тотчас отдернула руку:

– Прошу прощения.

Зная, что Хуа Чжи не могла разглядеть его лица, Гу Яньси улыбнулся:

– Ничего страшного. Ставьте ноги мне на ступни, упирайтесь посильнее, не бойтесь, что можете как-то сделать мне больно.

Но как бы крепко она ни упиралась, при отсутствии опоры для рук лошадь то и дело ее встряхивала, и Хуа Чжи поневоле отклонялась назад. Сначала она пыталась выпрямиться, но спустя какое-то время просто сдалась: в конце концов, если кто и оказывался в невыгодном положении, так это она сама, и если она не возражала, то, вероятно, и господин Лу не стал бы слишком уж к ней придираться.

Гу Яньси, конечно, ничуть не возражал. Он даже незаметно слегка тряхнул поводьями, заставляя лошадь бежать быстрее.

* * *

Хотя погода была отвратительной, этот день оказался для Хуа Чжи самым легким за все время путешествия, и до почтовой станции они добрались раньше, чем предполагалось.

Когда после ужина она вернулась в свою комнату, там уже стояла большая бочка с горячей водой, от которой поднимался пар. Хуа Чжи, не в силах более терпеть, разделась и погрузилась в воду. Раны на бедрах, уже покрывшиеся коркой, за день снова стерлись, покраснели и припухли. Она не решилась долго нежиться в ванночке и выбралась, едва согрелась изнутри.

Шаояо, прислушивавшаяся снаружи, рассчитала время и, постучав, вошла с лекарством в руках.

Хуа Чжи внезапно спросила:

– У господина Лу есть семья, жена?

Шаояо замерла:

– С чего вдруг такой вопрос? Неужели...

– Что ты выдумываешь! – Хуа Чжи рассмеялась и погладила Шаояо по макушке. – Ехать вдвоем на одном коне – это все же нарушения правил приличия. Если у господина Лу уже есть жена, завтра же надо будет что-то придумать, чтобы больше его таким не утруждать. А ты уже подумала, будто у меня неподобающие мысли на его счет возникли.

Шаояо успокоилась и хмыкнула:

– С чего бы это тебе иметь неподобающие мысли? Скорее уж это он о таком подумывает! Но ты не переживай, нет у него ни жены, ни семьи. Будь иначе, я бы ни за что не позволила ему тебя таким образом везти. Пусть лучше ехали бы медленнее, но я не дала бы тебя в обиду.

Хуа Чжи, улыбаясь, смотрела на подругу, которая целиком и полностью была на ее стороне, и снова погладила ту по макушке.

– Хуахуа, можно тебя спросить? – Шаояо осторожно заткнула пробку в пузырьке. – Что ты думаешь о братце Яне?

– Ничего такого не думаю. В этой жизни я замуж не собираюсь. Когда настанет подходящее время, найду себе маленький домик и буду жить укромно, встречая рассветы и провожая закаты, неспешно и беззаботно.

Она не хотела гадать, что означали поступки господина Лу, и лишь надеялась, что эти ее слова, сейчас сорвавшиеся с губ, достигнут его ушей.

Глава 76
Нравится

В соседней гостевой комнате окно было распахнуто настежь. Завывающий ветер вместе со снегом врывался внутрь. Мужчина, сидевший на подоконнике, позволял полам одежды развеваться, а сам же оставался неподвижен, словно совсем не чувствовал холода.

Гу Яньси и сам не ведал, о чем думал. Но о чем бы он ни размышлял, в конце концов перед его рассеянным взором неизменно возникал этот взгляд – то хладнокровный, то озадаченный, то яростный, то решительный, выдающий истинную натуру хозяйки, которую та пыталась скрыть.

Он видел множество женщин. Большинство из них располагали личными расчетами, а те, что оказывались добры, никогда не доживали до конца своих дней. Они вольно или невольно очерняли свои души, стремясь стать финальными победительницами в это игре.

Ему постоянно думалось: а как бы поступила Хуа Чжи, окажись она в такой среде? Влилась бы в нее, дабы защитить себя? Или, будучи умнее остальных, поднялась бы на самую вершину?

Но все, что он узнал о ней за время их совместного путешествия, заставило его понять, что он ошибался на ее счет. Будь это Хуа Чжи, она, вероятно, вообще бы пренебрегла этим и давно придумала бы, как покинуть эту арену. Даже высокие стены и глубокие дворы не смогли бы удержать ее, если только она сама не была бы на то согласна, как прежде соглашалась жить во внутренних покоях семьи Хуа.

Он никогда не думал, что однажды сможет восхищаться женщиной. И это чувство росло в нем с каждым днем.

Он также прекрасно понимал, что означает такой живой интерес к девушке. Это чувство было таким новым для него! Прожив двадцать четыре года, он впервые почувствовал, что женщина может вызывать такое восхищение, казаться такой приятной во всех отношениях. Если он упустит ее, кто знает, повезет ли ему еще встретить такую же? А ему обычно в этой жизни удача не улыбалась.

Гу Яньси горько усмехнулся. Кончиком пальца он поймал снежинку и принялся наблюдать, как она таяла, растекаясь по руку. Похоже, его удача начала налаживаться. Ведь как нелегко было встретить женщину, которая его не испугается. К тому же она еще так хорошо ладила с Шаояо.

В дверь постучали. По ритму стука он сразу понял, кто к нему пришел. Гу Яньси, не оборачиваясь, сказал:

– Входи.

Шаояо сначала просунула голову, осмотрелась, отыскала его глазами, а затем закрыла дверь и подобралась поближе. Она нервно теребила край одежды. На лице девушки читалась нерешительность.

– Что сказала Хуа Чжи?

Шаояо вздрогнула:

– Насле... Братец Янь, ты подслушивал!

– Если бы я подслушивал, мне бы не нужно было спрашивать тебя, что она сказала. – Гу Яньси посмотрел на немного поправившуюся Шаояо. Но взгляд его по-прежнему оставался неизменно равнодушным.

Видя такого наследника, Шаояо, напротив, чувствовала облегчение. Она знала, что настоящий он вовсе не так мягок и покладист, каким показывал себя перед Хуа Чжи.

Вспомнив о подруге, Шаояо помрачнела. Прислонившись спиной к стене, она присела на корточки:

– Братец Янь, на самом деле я тоже не полностью позабыла свое прошлое.

Гу Яньси опустил на нее свой взор.

– Иногда мне снятся кое-какие события. Я знаю, что это было очень давно, когда я была совсем маленькой. Я была вот такой. – Шаояо показала рукой свой рост. – Носила пучки, любила бегать за одним старшим братиком. Он был ко мне очень добр, носил на руках, вкусностями угощал. Во сне часто появлялась еще одна невероятно красивая женщина. Она улыбалась мне, расчесывала волосы, говорила, что, когда я вырасту, она выдаст меня замуж в семью поближе, и если муж вдруг посмеет меня обидеть, то велит старшему братику прийти и разобраться с ним.

Шаояо подняла голову и, встретив взгляд Гу Яньси, расплылась в невинной улыбке:

– Я знаю, что тот старший братик – это ты, братец Янь, а та женщина – наша мать, верно?

Гу Яньси не кивнул, но и не покачал головой. О том прошлом было слишком тяжело вспоминать. Хватало того, что он хранил его в своей памяти. Раз Шаояо предпочла забыть, пусть лучше никогда ни о чем и не узнает.

Шаояо это, впрочем, и не волновало. Она для себя все равно уже решила. Чэнь Цин много лет служил братцу Яню, и она видела, что к ней он относится иначе, чем к другим. Она не хотела знать, что случилось с ними прежде. Наверняка ничего хорошего, судя по ее нынешнему лицу. Ей достаточно было знать, что братец Янь – ее настоящий старший брат.

– Я больше кого бы то ни было хочу, чтобы Хуахуа стала моей невесткой. Она такая хорошая. Наверняка она из тех, кто и слова плохого о своих сказать не даст, если кто вдруг начнет меня осуждать. Но, братец Янь, это не та жизнь, которую хочет вести сама Хуахуа. Для нее звание супруги наследника не столь важно, как вольная жизнь. – Шаояо запрокинула голову и посмотрела на эту заурядную гостиницу. – Только что Хуахуа спросила меня, есть ли у тебя жена. Я еще подумала, что она к тебе что-то испытывает. Но она всего лишь беспокоилась, что, если у тебя уже есть супруга, а она сама вновь поедет с тобой на одном коне, это будет нарушением правил приличия. Хуахуа сказала, что уже оставила мысль о замужестве. Когда придет время, она найдет себе маленький изящный домик, будет жить там, смотреть на восходы и закаты, не спеша коротать дни. Братец Янь, она сказала это и для тебя в том числе.

Гу Яньси слушал и не находил в этом ничего удивительного. Он перешел границы дозволенного. Такая умная женщина не могла этого не заметить. Она не стала притворяться непонимающей и даже не подумала искать себе покровителя. Она уверена, что сама была в состоянии поднять свою семью Хуа.

Как и в этой поездке на север. Не отправился бы он с ними, Хуа Чжи бы все равно выдвинулась бы в место ссылки своих родных. Просто ей было бы тяжелее в дороге, пришлось бы больше страдать.

Никто не знал, насколько сильной она могла быть.

Не дождавшись реакции наследника, Шаояо не выдержала и спросила напрямую:

– Братец Янь, тебе нравится Хуахуа?

Гу Яньси посмотрел на нее с таким выражением, словно она говорила какой-то вздор.

Шаояо и сама поняла, что сказала глупость. Он и к императору-то с таким рвением не относился, как к этой девушке. Если она ему не нравилась, то что же это тогда было? Тогда...

– Насколько сильно?

Гу Яньси серьезно задумался:

– Хочу вернуть ее родных обратно, чтобы ей не пришлось мотаться на север ни в лютую стужу, ни в адскую жару. Это насколько сильным считается?

Шаояо поразмыслила немного, но так и не поняла, какой уровень был у его чувств. Тогда она снова спросила:

– А ты хочешь на ней жениться?

– Если проблемы семьи Хуа все еще не решены, думаешь, она выйдет замуж? А как ты думаешь, что станет с семьей Хуа без нее?

Рассыплется, словно черепица! Шаояо понимающе кивнула. Но, зная Хуахуа, она понимала, что та не просто так говорила о своем нежелании становиться чьей-то супругой.

– Братец Янь, ты не будешь ее принуждать?

– Я хочу взять себе жену, а не нажить врага. – Гу Яньси снова вспомнил ту дождливую ночь, и уголки его губ дрогнули в улыбке. – Если бы я действительно вздумал с ней так обращаться, разве смог бы спать спокойно по ночам?

Шаояо не могла не согласиться:

– Хуахуа непременно потянула бы тебя за собой.

Гу Яньси посмотрел в окно. Ветер кружил снежные хлопья. Та, кем он восхищался, на кого все время смотрел, была именно такой – несгибаемой, ответственной, способной отправиться на край севера всего лишь с парой человек. Даже ее редкая свирепость казалась ему милой. Но это не значило, что он хотел бы стать объектом этой самой ярости.

Насколько сильно?

Хотеть разделить ее тревоги, делать то, чем занимается она, думать о том же, о чем размышляла она, защищать то, что оберегала она. Желать быть с ней плечом к плечу, видеть ее улыбку, обращенную к нему. Желать укрыть ее от ветра и дождя. Надеяться стать тем, к кому она обратится в первую очередь, столкнувшись с трудностями...

Что это был за уровень чувств?

Наверное, то было желание стать единственным в ее сердце.

– Сегодня ты поедешь на моем коне и возьмешь ее с собой.

Шаояо моргнула:

– Братец Янь, ты что, позабыл, как меня твой же конь однажды лягнул и я лицом всю землю пропахала?

– Сегодня такого не случится.

Шаояо поняла: раньше его скакун позволял себе так брыкаться, потому что брат Янь это ему разрешал.

Глава 77
Линьин

На улице только начинало светать, когда Хуа Чжи вышла из гостиницы и сквозь пелену крупного снега увидела у ворот мужчину, похлопывающего по голове черного благородного скакуна и словно шепчущего ему что-то на ухо.

Заметив ее, тот улыбнулся и подвел коня к ней:

– Сегодня с вами поедет Шаояо.

Хуа Чжи присела в почтительном поклоне:

– Благодарю вас, господин Лу.

Благодарю как за вашу уступку, так и за ваше понимание.

Губы Гу Яньси тронула легкая усмешка. Не говоря ни слова, он передал ей поводья.

Шаояо, наблюдавшая за этой сценой со стороны, вся извелась от тревоги. В прошлый раз стоило ей лишь приблизиться, как этот конь сразу же лягнул ее. А Хуахуа и рядом с ним столько... про... Почему, когда дело касается ее, он норовит ударить копытом, а как доходит до Хуахуа – так сразу заискивающе трется об нее?! А куда же делась та величественность царя лошадей?!

Хуа Чжи взяла поводья и, не в силах сдержать восхищение, осторожно погладила коня. Шерсть у него была гладкой и лоснящейся, на ощупь – само наслаждение. Верхом она научилась ездить не в этом мире: когда-то у одного ее делового партнера был свой ипподром, она купила там лошадь и держала ее у него же. Когда на душе становилось тяжело или тоскливо, девушка приезжала туда и наматывала круги, верхом на своем скакуне.

Но все лошади, которых она видела прежде, не шли ни в какое сравнение с этим конем. Не то чтобы какие-то отдельные их качества были хуже. Нет, по сути, вообще ничто из того, чем те обладали, не шло ни в какое сравнение с ним.

– Нравится?

– Такого чудесного скакуна, наверное, невозможно не полюбить. У него есть имя?

– Линьин^[184]. Так, просто первое, что пришло в голову.

«Просто первое, что пришло в голову»? Скорее уж подошло бы что-то вроде Таюнь Чжуйюэ ^[185]. А Линьин... Если это отсылка к строкам «В тень тетивы вонзился лунный свет, на острие меча застыла россыпь звезд»^[186], значит, в господине Лу живет дух благородного странника. А раз так, то и хозяин, которому такой человек готов служить, вряд ли окажется коварным злодеем. Похоже, мне не стоит опасаться, что в будущем придется помогать Чжоу^[187] творить беззакония.

При виде ее восхищения в глазах Гу Яньси зажглась искорка тепла. Женщин, любящих скакунов, было не так уж и много, а тех, кого мог принять сам Линьин, – и того меньше. Он, Гу Яньси, мог приказать коню позволить кому-то оседлать себя, но заставить его выказывать такое расположение был не властен.

Молодой господин обернулся и взглянул на Шаояо, в душе которой боролись тревога и восторг. Даже тот случай, когда конь лягнул и сбил ту с ног, был еще проявлением его снисходительности. Свирепость Линьина – редкость даже для царя лошадей.

– Садитесь в седло. Сегодня нам предстоит путь длиннее вчерашнего, да и метель сильнее. Медлить нельзя.

Шаояо, осторожно погладила Линьина. Конь фыркнул, но не лягнул ее. Шаояо сразу успокоилась и, довольно хихикая, погладила его еще пару раз.

– Хуахуа, ты садись первой.

Хуа Чжи, поставив ногу в стремя, забралась в седло и тут же заметила, что оно чем-то отличалось от вчерашнего. Мягкое на ощупь, оно было несравненно удобнее прежнего, жесткого. И еще двое стремян добавили, так что появилась возможность поставить обе ноги каждой из наездниц. Не нужно было гадать, кто все это устроил. Хуа Чжи, сидя на коне, слегка поклонилась господину Лу.

Гу Яньси приподнял бровь, подвел к себе лошадь, на которой раньше ехала Хуа Чжи, и ловко вскочил в седло.

– Выдвигаемся.

* * *

Чем дальше, тем труднее становился путь. Даже когда снегопад прекратился, холод ничуть не ослабевал. Хуа Чжи держалась из последних сил, упорно стараясь сохранять пристойный вид, но шестеро слуг, взятых ею из дома, выглядели уже совершенно измученными.

На почтовой станции Хуа Чжи, сжимая в руках чашу с горячим чаем, задумчиво смотрела на карту. Оставалось еще триста ли, но казалось, что от места назначения их отделяли тысячи гор и рек^[188].

Раздался стук в дверь. Три удара, твердых и уверенных. Это пришел господин Лу.

Хуа Чжи поставила чашу и поднялась:

– Войдите.

Гу Яньси, оказавшись внутри, сразу заметил на столе карту. Он повернулся и распахнул обе створки двери настежь, на ходу спрашивая:

– Беспокоитесь, что дальше дорога будет плохая? Или боитесь, что я завтра поведу вас не туда?

Хуа Чжи покачала головой и, приглашая молодого наставника присесть, сказала:

– Как можно не доверять вам, господин Лу? Просто погода все сильнее портится. Боюсь, что люди, которых я взяла с собой, просто этого не выдержат. В столице разве бывали такие сильные снегопады? К тому же они не привыкли к долгим странствиям. За эту дорогу они, наверное, вымотались до своего предела.

Вот что больше всего его поражало. Разве могли слуги из дома Хуа быть слабее, чем сама старшая барышня этой семьи? Но, судя по всему, даже те уже не выдерживали, а вот юная госпожа, выросшая во внутренних покоях, все еще могла сидеть здесь и беспокоиться о других.

Подумав об этом, Гу Яньси, однако, не стал высказывать эти слова вслух, а, подхватив ее мысль, спросил:

– И какое же решение пришло на ум старшей барышне?

– Впереди у нас всего два-три дня пути. Вот я и подумала: может быть, завтра задержаться здесь еще на денек? Все как следует отдохнут, переведут дух, а потом снова тронемся в путь. Как вы считаете, господин Лу?

– Старшая барышня, вы так печетесь о слугах. Но подумали ли вы о том, что будет, если ослабить тетиву, которая и так уже натянута до предела?

Потом сил и вовсе не будет. Хуа Чжи слегка прикусила губу. Она понимала это. Но...

– Если тетиву натягивать все время, она ведь лопнет.

Это было очень разумным доводом, даже и возразить было нечего. Потому Гу Яньси кивнул в ответ.

– А почему бы старшей барышне не пойти и не спросить у них самих: хотят они еще отдохнуть или желают продолжить путь?

Хуа Чжи, поразмыслив немного, так и поступила: подошла к двери соседней комнаты и постучала. Но открыли дверь в другой, что расположилась рядом.

– Старшая барышня.

Взглянув на слугу, который отчаянно приглаживал рукой взлохмаченные волосы, пытаясь их привести в порядок, Хуа Чжи вспомнила: этого человека звали Дунцзы.

– Вы все живете в той комнате?

– Именно так. Старшая барышня, какие у вас будут распоряжения? Я сейчас же созову всех...

– Обсудим все в комнате. Снаружи холодно.

Остальные, уже подошедшие к двери, переглянулись и попятились обратно. Откуда ни возьмись вынырнувшая Шаояо уцепилась за руку Хуа Чжи и вместе с ней вошла в комнату. Гу Яньси, скрестив руки на груди, остановился на пороге. По выражениям лиц этих людей он уже понял, какое решение те примут.

Умение семьи Хуа обучать своих слуг – это редкое качество, с которым мало кто из столичных родов мог сравниться.

– Когда мы выезжали, я и не думала, что попадем в такой снегопад. Вы еще нормально держитесь?

Дунцзы, наконец-то пригладивший волосы, заговорил от имени всех:

– Если даже вы, старшая барышня, можете вытерпеть такое, как же мы, ничтожные слуги, можем статься более почетными особами, нежели наша госпожа? За эти дни мы уже более-менее привыкли к погоде. Старшая барышня, вы можете за нас не беспокоиться.

Шаояо усадила Хуахуа, а слуги почтительно отступили на пару шагов.

Хуа Чжи обвела всех взглядом:

– Все эти дни вы так уставали. Я вот думаю: может, остановимся здесь еще на один день, отдохнем? Что вы на это скажете?

Дунцзы и остальные никак не ожидали, что старшая барышня придет спрашивать их мнения в таком вопросе. От этого сердца у них забились чаще.

– Все будет так, как решите вы, старшая барышня, – пробормотали они.

Хуа Чжи улыбнулась:

– Я предлагаю отдохнуть. А господин Лу говорит, что, если мы расслабимся, потом всем будет лишь еще тяжелее. Поэтому я и пришла спросить ваше мнение. Отвечайте прямо.

Все взгляды устремились на Дунцзы. Этот вопрос они и сами как раз обсуждали.

У Дунцзы волосы, которые он с таким трудом пригладил, снова встали дыбом. Ну почему именно ему выпало докладывать обо всем старшей барышне? Ему и самому-то было не по себе! За эту дорогу они все прониклись к своей госпоже глубочайшим уважением. Ну кто еще из барышень был способен, как старшая внучка Хуа, в такую погоду мчаться за тысячу ли? И это не в упрек другим будет сказано, но для них всего день продержаться уже стало бы сродни подвигу!

Хуа Чжи, проследив за их взглядами, тоже посмотрела на Дунцзы:

– Говори ты, Дунцзы.

– Слушаюсь. Мы как раз только что обсуждали сей вопрос и пришли к единому мнению: лучше уж, затаив дыхание, добежать до конца. Если же дух переведем, боюсь, потом и вовсе не сумеем подняться в дорогу.

– Тогда, как говорят, меньшинство подчиняется мнению большинства. Хорошенько отдохнем и завтра же продолжим путь.

– Слушаемся.

Глава 78
Согревая друг друга

Возможности человека безграничны. Когда переживаешь самые трудные времена, понимаешь, что способен выдержать куда больше.

Снега намело уже весьма много, но он даже не думал останавливаться. К тому же сегодня поднялся ветер, который вздымал снежные вихри и все завывал; от его сильных порывов холод пробирал до костей.

В такую леденящую погоду стоило лишь подойти к двери, как тут же хотелось вернуться обратно. Хуа Чжи усилием воли заставила себя выйти и не отступать.

Гу Яньси подвел коня и встал рядом с ней.

– Сегодня мне придется позволить себе кое-какую вольность.

Шаояо, стоявшая рядом, поддержала:

– Хуахуа, погода сегодня слишком плохая. Я недостаточно хорошо езжу на этом коне. Боюсь, что не справлюсь.

Хуа Чжи без лишних колебаний кивнула и первой взобралась на скакуна.

Гу Яньси последовал за ней. Он расправил свой теплый плащ и укрыл им Хуа Чжи. Температура их тел слилась воедино, и даже в такой ледяной пустыне Хуа Чжи смогла ощутить исходящее позади нее тепло.

– Но!

Конь постепенно набирал скорость, мчался все быстрее.

Седло было не столь большим: хотя эти двое не сидели вплотную друг к другу, но свободного места между ними все равно не оказалось. Они то и дело соприкасались. Сначала Хуа Чжи старалась держаться прямо, но со временем это стало просто невозможно. Подумав, что у спутника все равно семьи не имелось, она решила больше не церемониться. В конце концов, если кто и в проигрыше, так это она сама. А если Хуа Чжи это устраивало, то и не стоило так переживать на сей счет.

Как только она расслабилась, они оказались прижаты друг к другу почти вплотную. Преимущество такой поездки было очевидным: опираясь на него, Хуа Чжи стало находиться в седле гораздо удобнее.

Гу Яньси незаметно пошевелился, чтобы Хуа Чжи было удобнее сидеть, и больше не делал никаких движений. Он считал это своего рода самосовершенствованием^[189] и прекрасно понимал, что каждое его действие сейчас определяло его образ, который затем сложится у Хуа Чжи. Для завоевания ее доверия нынешнее поведение молодого господина в этой поездке было крайне важным моментом.

Каждый думал о своем, но действовали они вместе все слаженнее. Хуа Чжи периодически брала поводья, давая Гу Яньси передохнуть и восстановить силы. Так, сменяя друг друга, к концу дня они почувствовали себя гораздо легче.

* * *

Сегодняшний отрезок маршрута оказался таким, что до почтовой станции им было не добраться, и Гу Яньси привел этот отряд в одну деревеньку.

Стук копыт всполошил местных жителей. После непродолжительного собачьего лая и кудахтанья куриц из домов начали выходить люди, вооруженные кто палками, кто топориком для хвороста. Все они глядели вдаль настороженно.

Хуа Чжи вспомнила недавние слова Гу Яньси. Увидев все своими глазами, она наконец поверила в поговорку о суровом и воинственном нраве северян.

– Не слезайте с лошадей. Я схожу к ним один.

Хуа Чжи инстинктивно схватила его за руку, державшую поводья, и обернулась.

Гу Яньси почувствовал, как в груди растеклось тепло, и аккуратно успокоил девушку:

– Не волнуйтесь, у меня здесь есть знакомый.

Хуа Чжи посмотрела в сторону деревни:

– Я пошлю с вами Дунцзы и еще двоих.

Гу Яньси не стал отказываться от ее заботы. Спешившись, он посмотрел на Шаояо. Та чуть заметно кивнула, и Гу Яньси успокоился. Лекарства и яды всегда шли рука об руку, и, по правде говоря, Шаояо разбиралась во вторых даже лучше, чем в первых.

Проводив их взглядом до деревни, Шаояо подъехала к Хуа Чжи и остановилась с ней рядом.

– Братец Янь силен. Если кто и вздумает напасть на него, мне их будет жаль... Линьин, ты слишком уж предвзят!

Шаояо поспешно отъехала подальше и с возмущением уставилась на коня, который, поглаженный Хуа Чжи по голове, сразу же сделался таким послушным. Неужели этот скакун даже другим лошадям не позволяет и близко подходить? Вот наглец! Шаояо стало немного обидно: почему даже с конем ей приходилось делить Хуахуа?

– Озорник. – Хуа Чжи погладила коня по холке. Линьину просто нравилось вот так играться с Шаояо, но он делал это столь правдоподобно, что всегда своим поведением пугал девушку.

Вдалеке послышался шум. Хуа Чжи поспешно подняла голову и встретилась взглядом с Гу Яньси. Они задержали свои взоры друг на друге на несколько мгновений. В глазах Гу Яньси мелькнула улыбка, и он едва заметно кивнул. Хуа Чжи это успокоило.

– Это Чэнь Ту, мой давний знакомый. Чэнь Ту, обращайся к этой госпоже «старшая барышня».

– Старшая барышня. – Чэнь Ту выпалил это необычайно легко. Учитывая, как наследник к ней относился, то он бы ее и «супругой наследника» назвал без малейших раздумий.

Хуа Чжи спешилась и, присев в поклоне, сказала:

– Простите нас за беспокойство.

Чэнь Ту поспешно отступил в сторону:

– Старшая барышня, что вы. В пути у каждого могут возникнуть трудности. Метель ныне сильная разыгралась, давайте скорее пройдем в дом.

Дом Чэнь Ту стоял у въезда в деревню, до него было рукой подать. Хуа Чжи окинула взглядом окрестности и заметила, что те, кто вышел раньше, попрятались, а двери их домов снова плотно закрылись.

В доме и на улице – то были словно два разных мира. Выпив кружку кипятка и посидев у жарко натопленной печи, Хуа Чжи вскоре развязала теплую накидку. Она прошла в комнату, сняла с себя верхнюю одежду и умылась горячей водой. Когда девушка вышла, на столе уже лежали горячие лепешки, от аромата которых у всех, кто в полдень жевал лишь сухой провиант, животы так громко заурчали, словно сейчас барабаны забили.

Чэнь Ту вошел широким шагом, неся с собой большой глиняный кувшин, и радушно заговорил:

– Скорее перекусите чем-нибудь горячим, так и согреетесь. Погода ныне и правда лютая.

Гу Яньси неловко взял миску, чтобы налить суп. Чэнь Ту ни за что не посмел бы позволить наследнику прислуживать, потому поспешно протянул руку, чтобы забрать у того миску, но молодой господин в ответ сунул половник ему, а пиалу, наполненную более чем наполовину, поставил перед Хуа Чжи.

– Лепешки жестковаты, ешьте их с супом.

– Благодарю.

Горячий суп с яйцом^[190] согрел все тело. Хуа Чжи даже вспотела и отодвинула стул подальше от огня.

Гу Яньси, проглотив последний кусок лепешки, напомнил:

– Садитесь поближе, пропотеть сейчас будет полезно.

Хуа Чжи пришлось снова придвинуться к печи. Расслабленная, она выглядела какой-то ленивой. Гу Яньси, впервые видя Хуа Чжи именно такой, невольно засмотрелся. Он подсел к ней, найдя особенно убедительный предлог для беседы:

– Давайте посмотрим карту.

Шаояо, проявив редкую сообразительность, сходила в комнату, принесла карту и протянула ее наследнику.

Гу Яньси разложил свиток у себя на коленях, посмотрел на него и сказал:

– Ехать нам еще два дня.

Хуа Чжи наклонилась, чтобы разглядеть все получше. Гу Яньси, словно это было само собой разумеющимся, придвинул свой стул ближе к ней.

– Послезавтра будем на месте или послепослезавтра?

– Послепослезавтра. Чем ближе к северу, тем холоднее. Ради лошадей нам нельзя мчаться слишком быстро. – Гу Яньси сложил карту. – К полудню доберемся.

Два с половиной дня... Хуа Чжи смотрела на пляшущие языки пламени. Вероятно, это от тепла и сытости мысли ее текли медленнее обычного.

– Сколько вы, старшая барышня, планируете там пробыть?

– Двое-трое суток. Мне нужно хорошенько отдохнуть пару дней, чтобы набраться смелости на обратную дорогу. – Хуа Чжи подперла щеку рукой, чувствуя, как леность разливалась по всему ее телу. – Обратный путь, боюсь, будет еще тяжелее.

Гу Яньси не стал говорить вещи, которые могли бы еще сильнее подорвать ее боевой дух, а только заметил:

– Может, нам повезет и к тому времени, как поедем обратно, снег уже перестанет идти.

– Будем надеяться. – Хуа Чжи улыбнулась, сделав вид, что не знала о том, что, когда снег таял, бывало куда холоднее^[191]. – Сегодня ночью я хочу поспать здесь, у огня.

Чэнь Ту поспешно отметил:

– Кан^[192] в доме я уже протопил, так что там сейчас еще теплее. Если вы, старшая барышня, устали, не лучше ли пройти в комнату и отдохнуть?

– Куда же это годится – занимать постель хозяина...

– Не стоит беспокоиться. Обычно я ночую в западном крыле, там такой беспорядок, что негоже приглашать старшую барышню туда.

Хуа Чжи сразу все поняла, перестав отказываться, поднялась со стула и потянула Шаояо за собой:

– Тогда я не буду церемониться.

– Ни к чему все эти вежливости, старшая барышня, чувствуйте себя как дома.

Глава 79
Прибытие на место

Чэнь Ту провел наследника в западное крыло. Внутри был вовсе не такой хаос, как он прежде рассказывал, на кане было прибрано, все лежало аккуратно.

Чэнь Ту торжественно отдал почести:

– Ваш подчиненный приветствует наследника.

– Оставь это. – Гу Яньси уселся на кан и остановил взгляд на неизменно почтительном Чэнь Ту. – Есть ли что-то необычное в северных землях?

– Докладываю наследнику, не так давно я ездил на север. Все кажется совершенно нормальным, но меня все не покидает предчувствие, будто что-то там не так. Что именно – сказать не могу. – Чэнь Ту опустился на колени, прося прощения: – Ваш подчиненный справился с заданием плохо, прошу наследника наказать меня за провинность.

– Внутри заставы или за ее пределами?

– За ее пределами. Внутри заставы же место ссылки. Кроме того, что в этом году сосланных людей оказалось больше, чем в прошлые лета, ничего иного необычного я не заметил.

Того, что ссыльных стало больше, чем в прошлые годы, уже было весьма большой проблемой. Гу Яньси опустил взгляд. Император старел, а настороженность в его сердце росла с каждым днем. Даже самого молодого господина, которого его величество часто хвалил и величал превосходным скакуном^[193] императорского дома, не обошла стороной эта его подозрительность – не по этой ли причине он изуродовал свое лицо?

Великая Цин предъявляла строгие требования к чиновникам, одно из них – люди с внешними изъянами не могли прибывать ко двору, не говоря уже о том, чтобы занять трон. С тех пор как он изуродовал лицо, несколько принцев перестали его опасаться, а способы привлечь его на свою сторону в этих играх лишь множились.

В последние два года борьба между принцами обострялась с каждым днем, в нее затягивало все больше людей. Для Великой Цин это точно не сулило ничего хорошего.

– Я пошлю людей на север. Передай им информацию о том, что творится за пределами заставы, а сам сосредоточься на том, что происходит внутри. О любых, даже самых малейших, изменениях незамедлительно сообщай мне.

– Слушаюсь.

Выражение лица Гу Яньси становилось все более суровым. За последние два года немало чиновников было сослано в северные земли. Если вдуматься, большинство из них были военными. Если они объединятся и окажутся вовлечены в чей-то план или если у них появятся мысли об измене...

– Передай весточку нашим людям на севере, что я прибыл и хочу их видеть.

– Слушаюсь. – Видя, что у наследника не осталось других распоряжений, Чэнь Ту с поклоном удалился, но вскоре вернулся с горячей водой, чтобы прислуживать Гу Яньси во время умывания.

* * *

Этой ночью все спали хорошо. Наутро метель неожиданно прекратилась, но Хуа Чжи явно чувствовала, что сегодня стало еще холоднее, нежели вчера. Хорошо, что при езде на коне вдвоем она получала хоть немного тепла.

Несколько раньше запланированного времени отряд наконец добрался до места назначения.

Обширные земли делились на внутренние и внешние угодья благодаря сооруженным там высоким стенам. Они были мишенью, но в то же время и ярким светочем, говорящим возвращающимся: как только доберетесь до этого рубежа – считай, вернулись на родину.

Эта застава когда-то множество раз останавливала врагов, желавших войти внутрь. Даже после основания Великой Цин, когда боевые действия стихли более чем на сотню лет, это место не пришло в упадок. У сосланных сюда людей была лишь одна задача – укреплять сию заставу.

Хуа Чжи, привыкшая к процветанию, впервые оказалась в таком пустынном, унылом месте. Она вдруг ощутила всю эту суровую реальность. Это была эпоха холодного оружия. Этот город строили на крови. Стоит только прозвучать приказу свыше, и здесь все утонет в море трупов.

Победа или поражение – всего этого они достигнут, идя по чужим бездыханным телам.

Она надеялась, что в этой жизни ей не придется увидеть такое воочию, и еще более отчаянно желала, чтобы семья Хуа оказалась подальше от этого места.

Гу Яньси взглянул сверху на нее и погнал коня в город.

Из-за важности этой заставы на въезде и выезде людей проверяли с особой строгостью, а для того, чтобы покинуть ее пределы, еще и требовалось специальное разрешение. К счастью, очередь у врат выстроилась недлинная, и скоро дошли и до них.

Начальник стражи, охранявший вход, несколько раз взглянул на Гу Яньси. Этот человек внушал ему слишком сильное чувство опасности, и потому он инстинктивно насторожился.

Хуа Чжи заметила, что господин Лу, в отличие от прошлого раза, не предъявил свой жетон, и, поразмыслив, встала перед ним. Начальник стражи явно тоже был более расположен общаться с ней, нежели с ее спутником:

– Вы вместе? Лица какие-то незнакомые. Зачем прибыли?

– У нас здесь родственники, приехали передать им кое-что. – Хуа Чжи обернулась и указала на большие и маленькие тюки на лошадях. – В основном теплая одежда вроде ватных халатов. Господин стражник, можете спокойно их проверять.

Начальник кивнул двум другим, чтобы те пошли осмотреть груз. Когда дошли до тюка с лекарствами, Хуа Чжи сама достала два пузырька и протянула:

– Это мазь от обморожения, очень эффективная. Господин стражник, попробуйте. Если понравится, в следующий раз я привезу побольше.

Если говорить о том, какая болезнь являлась самой распространенной в северных землях, то обморожение занимало в этом списке первое место. Стоило ей хоть раз проявиться, потом она очень легко возвращалась и редко когда взаправду проходила полностью. Мало кто не страдал от этой напасти.

Эти воины, день и ночь стоящие у врат, были еще большими жертвами этого недуга: тыльные стороны ладоней у них все распухли и почернели. Даже уже свыкшись с этой болью, кто бы не хотел от нее избавиться.

Начальник не стал церемониться, сунул пузырьки за пазуху и, отступив в сторону, махнул рукой, пропуская их в город.

Когда отряд скрылся из вида, один из стражников тихонько спросил:

– Командир, а ты не боишься, что это лазутчики?

– Кто будет выбирать в лазутчики такую приметную особу? Уже из-за одних этих лекарств я готов поверить, что они действительно приехали передать вещи родным. Только родные и могут позаботиться о таком.

– Командир, а ты прав.

* * *

Въехав в город, Гу Яньси спешился и повел коня, взяв того под уздцы, а Хуа Чжи он позволил остаться в седле. Хуа Чжи хотела было что-то сказать, но не могла же она пригласить его сесть с ней вместе? В конце концов она просто спокойно приняла такой расклад дел. Сейчас у нее было состояние, как в той поговорке: «Много вшей зуд не вызывает, много долгов не печалит»^[194].

– Господин Лу, вы бывали здесь раньше?

– Бывал. – Гу Яньси обернулся и взглянул на нее. – Ссыльные обычно живут в южной части города. Мы можем сразу отправиться туда.

Хуа Чжи, разумеется, согласилась. Попав сюда, даже при ее выдержке она больше не могла уже терпеть.

Глава 80
Застава Иньшань^[195]

Северные земли были общим наименованием этих мест, все уже привыкли так их звать. Если говорили «застава Иньшань», многие, пожалуй, задумывались, прежде чем вспомнить, что это и было настоящим названием здешних угодий.

Застава Иньшань с древних времен была важным военным пунктом, она была куда больше обычных городов. Внутри нее то и дело можно было встретить патрулирующих стражников, да и простые жители все были опрятно одеты, такие высокие и отважные – от них так и веяло суровой мощью.

Хуа Чжи, сидящая высоко на лошади, все осматривалась по дороге. Тревога и волнение, что были у нее на душе поутихли, когда она наконец добралась до места.

Даже если это было местом ссылки, оно в итоге оказалось не таким, как она себе представляла: только надсмотрщики да каторжники. На первый взгляд здесь все не так уж и сильно отличалось от других мест. Разница была лишь, наверное, в отсутствии той свободы, что имелась в остальных городских поселениях.

Раз там, где можно было решить любое дело деньгами, все оказалось очень даже хорошо, она не смела требовать большего.

Въехав через восточные врата, они проскакали еще почти час, пока не добрались до южной части города. По сравнению с восточным районом здесь было явно хаотичнее: народу – гораздо больше, и, соответственно, патрулирующих стражников – тоже больше.

По большим и малым тюкам за спиной у группы Хуа Чжи сразу было понятно, что они приезжие. Но, как ни странно, никто их притеснять не стал, некоторые, наоборот, даже доброжелательно им улыбались. Один мужчина, стоявший со скрещенными на груди руками, указал на постоялый двор вдалеке и посоветовал:

– Идите туда, там комнаты убирают чисто и цена сходная.

Хуа Чжи на мгновение опешила, но тут же поблагодарила и действительно направилась в ту сторону.

Мужчина, видя, что с ней можно было поговорить, подошел поближе и представился:

– Меня зовут Ху Гуа. Вы, наверное, приехали передать вещи? Давненько тут не видали чужаков.

Хуа Чжи сначала лишь смутно догадывалась, а теперь, услышав его слова, все полностью осознала: ситуация в южной части города была особой, и о том, зачем сюда приезжали посторонние, здесь наверняка все прекрасно знали.

В законах Великой Цин говорилось только, что сосланные на север люди не имели права самовольно покидать место ссылки, но и не запрещалось их родным навещать их. У кого не было трех – пяти родственников или друзей? Но тех, кто действительно приезжал навестить ссыльных в такое место, были лишь единицы. Со временем эта застава стала своего рода проверкой человеческих чувств.

На душе у Хуа Чжи стало как-то не по себе, настороженность ее мгновенно рассеялась. Она сделала голос погрубее и сказала:

– На севере холодно и сурово, боюсь, как бы родные не настрадались, вот, теплую одежду им привезли.

– Зимы здесь и правда тяжелые.

Мужчина прихрамывал при ходьбе, но скорость не сбавлял. Он заметил, что Хуа Чжи даже не обращала внимания на это лишний раз и общалась с ним как с обычным человеком, отчего он проникся к ней еще большей симпатией. Для него эта «обычность» являлась самым ценным.

– Молодой господин, а кого вы ищете? Я здесь всех знаю, может, и знакомых ваших встречал.

– Я ищу членов семьи Хуа. Они должны были прибыть сюда в сентябре. Не знаете ли таких?

– Семья Хуа? А, знаю, знаю. Они живут здесь неподалеку, я даже с одним из их слуг знаком. Скоро обеденное время, нам надо поторопиться.

Наконец-то. Хуа Чжи с облегчением выдохнула и искренне поблагодарила:

– Спасибо большое, вам старший братец.

– Э, да что вы, не стоит! Уже за то, что вы, такой щуплый, решились ехать в такую даль, я с радостью вас к ним провожу. – С этими словами Ху Гуа собрался было хлопнуть Хуа Чжи по плечу, но Гу Яньси, не растерявшись, ловко вклинился между ними и натянул на ее голову капюшон получше.

Ху Гуа сначала удивился, но потом рассмеялся при виде этого его движения:

– И правильно, наденьте получше. Здесь не то что в других местах. Холодно!

Хуа Чжи с благодарностью взглянула на Гу Яньси и, улыбнувшись Ху Гуа, кивнула:

– Не попади мы сюда, не ведали бы, что погода бывает такой холодной.

– Это уж точно, – произнес Ху Гуа и вдруг ткнул пальцем вперед. – Вон тот, знаешь его?

Молодой человек в ватной куртке поверх легкой одежды, обхватив руками какую-то ношу, быстрыми шагами шел откуда-то с запада. Хуа Чжи действительно узнала его: это был Сяо Шань, пришедший сюда с ее отцом.

Она оглянулась. Дунцзы понял свою госпожу без слов и быстро побежал к нему. Увидев этого слугу, Сяо Шань опешил, а когда услышал, что приехала старшая барышня, едва не выронил свою ношу. Дунцзы поспешно подхватил ее. Освободив руки, Сяо Шань подбежал и рухнул на колени с поклоном:

– Сяо Шань приветствует с...

Дунцзы пнул его ногой. Тот поднял голову, увидел наряд госпожи и тут же поправился:

– Сяо Шань приветствует молодого господина.

– Вставай быстрее. Ты это отцу и дядюшке обед несешь?

– Да, несу обед главному и третьему господам. Теперь все мужчины разделились, и я пекусь о вашем отце и третьем дядюшке, о других господах заботятся остальные.

Хуа Чжи кивнула, обернулась и знаком велела Дунцзы достать из тюка фарфоровый пузырек и протянуть тот Ху Гуа.

– Это мазь от обморожения, приготовленная одним почтенным лекарем, говорят, очень хорошая. Попробуйте, старший братец Ху.

Предложи она серебра, Ху Гуа еще мог бы скорчить недовольное лицо, но от мази от обморожения отказаться не решился. Он ухмыльнулся, принимая пузырек, и сказал:

– Ну, тогда я не стану отказываться. Я здесь много лет живу, если что понадобится узнать, молодой господин, просто приходите ко мне. Сяо Шань знает, где я живу.

– Хорошо, обязательно обращусь, старший братец Ху.

Едва Ху Гуа ушел, у Сяо Шаня, который до этого момента изо всех сил крепился, тут же покраснели глаза.

– Старшая барышня... Не ожидал, что вы приедете.

– Пойдем, обсудим все по дороге, а то еда остынет.

– Слушаюсь. – Сяо Шань вытер глаза и, приняв от Дунцзы заботливо укутанную большую обеденную коробочку, прижал ее к груди.

– Дедушка здоров? А как там остальные? Чем сейчас занимаются? Все уже освоились?

– У почтенного господина еще в дороге развился кашель, к лекарю обращались, но до конца так и не вылечили сей недуг. Четвертый господин, похлопотав, устроил вашего дедушку на легкую работу – переписчиком. Но здесь вообще мало несложных делишек. Наша семья Хуа прибыла сюда позже остальных: истратили немало серебра, но пристроили лишь почтенного господина и нескольких немолодых господ из боковых ветвей. Остальным так или иначе пришлось несладко. Молодым господам особенно тяжело: за эти дни несколько уже успели переболеть чем-нибудь.

Говоря это, Сяо Шань снова расплакался, но, поскольку руки были заняты, ему оставалось только тереться лицом о плечо.

Выражение лица Хуа Чжи не изменилось. Молодым людям было полезно немного хлебнуть трудностей – они еще перетерпят подобные невзгоды. Главное, чтобы ее дедушка и отец жили чуть комфортнее. Но даже эти условия получше были лишь в сравнении с каторжным трудом.

– Были ли у вас какие-нибудь неприятности?

– Когда только приехали, местные пытались притеснять, но четвертый господин со всеми справился. В последнее время он еще больше наладил отношения с начальством. К тому же нас, членов семьи Хуа, немало, просто так никто не рискнет задирать.

– Внешними делами полностью занимается четвертый дядюшка?

– Да.

Как я и думала, всеми хозяйственными делами приходится заниматься именно ему. С отцовским-то нравом ученого мужа он, гляди, едва что-нибудь вымолвил, как сразу всех бы против себя настроил. Второй и третий дядюшки тоже не годятся для этого.

Глава 81
Встреча с близкими. Часть 1

Всю дорогу Хуа Чжи все расспрашивала, а Сяо Шань по мере возможностей подробно отвечал. В тот момент, когда он увидел старшую барышню, то понял: именно она станет их опорой.

– Сяо Шань! Что-то ты сегодня припозднился. Твой господин уже заждался. Старший Хуа, Сяо Шань вернулся!

Хуа Пинъюй вышел из врат и, увидев ту, что стояла рядом с Сяо Шанем, изумленно вытаращил глаза. Да это же... Это же...

Хуа Чжи всегда считала, что ее отношения с отцом не были столь близки, что их связывало лишь кровное родство. Но сейчас она отчетливо ощутила ту врожденную прочную связь между ними, заложенную в генах.

Она быстро подбежала чуть вперед и, опустившись на колени, поклонилась:

– Отец...

Хуа Пинъюй поспешно помог ей подняться. Губы его несколько раз дрогнули, но он так и не смог произнести и слова. Появление дочери настолько выходило за границы его ожиданий, что в итоге застало врасплох. Зато стоявший рядом человек с удивлением воскликнул:

– Старший Хуа! Это твой сын? Но постой, разве в вашей семье не всех старше десяти лет сослали сюда? Да это же обман самого императора!

Хуа Пинъюй ни за что не желал принимать на себя такое обвинение. Его взгляд тут же похолодел.

– Глаза-то пошире раскрой и взгляни нормально! Это моя старшая дочь. Женщин рода Хуа не приговаривали к ссылке!

Эти слова вызвали смех у собравшихся. Дочь из семьи Хуа, славящейся своей ученостью и традициями, приехала из самой столицы сюда, на заставу Иньшань? Да кого они пытаются обмануть?

– Старший Хуа, сочиняй больше. Посмотрим, поверит ли тебе генерал.

Хуа Чжи обернулась и не спеша сняла капюшон, открывая взору чистые и ясные черты лица. Холодный взгляд скользнул по собравшимся.

– Неужели вы, господа, решили, что девушку из рода Хуа можно безнаказанно обижать?

Голос хоть и прозвучал сурово, но все, кто был здесь, еще не успели оглохнуть: они ясно слышали, что это был именно женский голос. Получше приглядевшись к внешности, они увидели присущую женщинам нежность и изящество, которые даже под мужской одеждой невозможно было скрыть!

Неужели и правда какая-то девушка приехала из столицы на заставу Иньшань!? Тут уже никто не смеялся. Глаза у всех чуть ли из глазниц не повыскакивали!

На лице Хуа Пинъюя появилась сдержанная отцовская гордость.

– Обождите здесь немного, а я пойду отпрошусь у начальства.

Хуа Чжи послушно согласилась, не задавая вопросов о том, удастся ли ему это. Хоть отец и обладал присущей ученому мужу высоконравственностью, но, прослужив много лет на чиновничьем посту, все, что должно было уметь, мог выполнить.

– Сяо Шань, позаботься о Чжи-эр.

– Слушаюсь.

Хуа Пинъюй поспешно удалился. Хуа Чжи снова набросила на голову капюшон и больше не смотрела на все прибывающую толпу любопытных. Гу Яньси нахмурился и, ведя за собой Линьина, шагнул вперед, заслоняя ее от всех этих взглядов.

Шаояо подошла к Хуа Чжи и, обняв ее за руку, пожаловалась:

– Эти люди такие противные!

Хуа Чжи успокаивающе похлопала ее в ответ.

Вскоре во вратах раздался шум. Хуа Чжи обернулась и встретилась с отцом взглядом, в котором читались и растерянность, и с трудом скрываемая гордость.

Хуа Пинъюю не нравилось, что его дочь так разглядывают, но в то же время в душе он был несказанно рад ее приезду, так что сам не знал, какое выражение лица ему следовало сейчас надеть на себя.

Хуа Чжи вышла из-за коня и, обращаясь к тем, кто стоял у входа, сделала поклон. Она понимала: эти люди в будущем станут сослуживцами отца. Пусть они даже не чиновники, но, если вознамерятся чинить неприятности отцу, ему тогда несдобровать. Лишняя вежливость сейчас очень даже не помешала бы.

Всеобщий шум и гам мгновенно сменились молчанием. Сколько ни слушай рассказы, но все же ничто не сравнится с тем, когда ты сам лицезреешь все воочию. У каждого имелись родные и близкие, и приезжавшие их тут навестить – такие тоже были. Но чтобы девушка из женской половины дома преодолела тысячи ли, дабы попасть сюда, – подобное случилось сегодня впервые.

У многих в душе от зависти или от ревности уже успело зародиться недовольство, но теперь его заменил лишь глубокий вздох, наполненный множеством переживаний. Один из собравшихся мужчин, хлопнув старшего Хуа по плечу, сказал:

– Путь неблизкий, так и быть, отпускаю тебя до вечера.

Хуа Пинъюй, просивший всего лишь свободный большой час, от такой неожиданности обрадовался и, обернувшись, низко поклонился своему начальству.

Хуа Чжи, услышав это, тоже сделала поклон в сторону говорившего те слова мужчины. Тот, словно придерживая ее на расстоянии, махнул рукой и, заложив руки за спину, удалился. Что за прекрасную дочь воспитали в семье Хуа! В смелости и уме она, глядишь, и мужчинам не уступит!

Хуа Пинъюй, стряхнув с себя привычную хмурость, с высоко поднятой головой повел дочь туда, где находился ее дедушка. Всю дорогу он без умолку расспрашивал о домашних делах и чем больше узнавал, тем яснее понимал, как мало внимания уделял этой дочери прежде.

Краем глаза он заметил женщину в шляпе с вуалью, шедшую рядом с Хуа Чжи, и еще одного человека, выглядевшего необычайно величественно. Хоть ему и было любопытно, кем они являлись, но расспрашивать он не стал. После всего, что случилось, он уже безгранично доверял дочери во всем.

* * *

В тусклой каморке старик Хуа Ичжэн все кашлял, но его рука, державшая кисть, по-прежнему была тверда подобно скале. Внезапно свет стал ярче. Подняв голову, он увидел, что это его младший сын поднял у двери циновку и вошел с коробочкой для еды. Почтенный господин отложил кисть и отошел в сторону помыть руки.

То, что у него была отдельная комната для работы, что угля было хоть и не такого, как раньше был у них в доме Хуа, но в достаточном количестве, что еда и одежда были сносными – все это далось им большой ценой. Больше половины серебра, заготовленного Чжи-эр, уже успели потратить. Однако, даже несмотря на это, Хуа Ичжэн никак не останавливал младшего сына: он должен был выжить и вернуться к жене. Им самим здесь было тяжело, но разве легче жилось женщинам рода Хуа, оставшимся в столице и пребывавшим в постоянном страхе?

– Как они?

Зная, о ком спрашивал отец, Хуа Пинъян не стал ничего от него утаивать:

– Еще спят. У вашего четвертого внука жар все никак не спадает.

Хуа Ичжэн немного помолчал, а затем вздохнул:

– Постарайтесь сделать все возможное. Род Хуа не должен понести потерь.

– Слушаюсь, отец, – с улыбкой ответил Хуа Пинъян, пряча в душе свою грусть. Серебра оставалось уже немного, а трат была уйма. Поправишь что-то одно – придется стеснить себя в другом.

Все они когда-то жили в довольстве и роскоши. Сейчас же, когда только-только наступил ноябрь, уже несколько человек успели заболеть. А ведь чем дальше, тем холоднее. Как им пережить эту зиму – никто не ведал.

Отец с сыном молча сидели друг напротив друга, в таких обстоятельствах и кусок в горло не лез.

Когда за дверью послышался шум, Хуа Пинъян, воспользовавшись случаем, отставил миску и вышел проверить. Увиденное едва не заставило его глаза выпасть из глазниц!

– Отец! Отец, идите скорее...

Сердце Хуа Ичжэна екнуло. Он хорошо знал способности своего младшего сына. Если уж тот потерял самообладание...

Хуа Ичжэн поспешно отставил миску и, придерживая полы халата, быстро зашагал к выходу. Увидев стоящих за дверью, он понял, почему сын оказался так потрясен. Ему бы и в голову не пришло, что внучка, которая должна была сейчас находиться в столице и держать в их поместье все под контролем, вдруг окажется здесь!

Глядя на хоть и прилично одетого, но явно постаревшего дедушку, Хуа Чжи, с покрасневшими глазами, поклонилась.

Даже повидавший многое Хуа Ичжэн и то почувствовал, как у него защипало в носу и жаром обдало глаза. Борода его слегка задрожала. Он шагнул вперед и помог ей подняться, прохрипев:

– Вставай. Вставай скорее.

Из соседних комнат, больших и малых, повыходили люди и принялись молча наблюдать за этой сценой. Те, кто еще что-то жевал, замерли с набитыми ртами – зрелище было таким забавным, вот только сейчас всем оказалось не до смеха.

Глава 82
Встреча с близкими. Часть 2

Никто из находившихся здесь не был в действительности таким уж законченным преступником, чтобы не заслуживать ни малейшего прощения, но по воле императора они провели здесь вот уже полжизни. Даже если поначалу в них кипело негодование и горечь от несправедливости, выпавшей на их долю, со временем у всех ссыльных осталось лишь привыкание. Они тоже когда-то надеялись на свои кланы и родных, но годы все шли. Много ли к настоящему времени осталось тех, о ком еще не успели позабыть близкие?

Все здесь знали, за что семья Хуа впала в немилость, и понимали, что в столице от их рода остались лишь женщины да малые дети. В этом пожирающем людей месте суметь защитить себя и то считалось большой удачей. Но сейчас перед ними, за тысячи ли от дома, появилась женщина, а потому потрясению их не было предела.

Хуа Пинъян сжал плечо племянницы, затем развернулся и направился к главному зданию. В такой день, даже если это сочли бы за проявление неуважения к начальству, ему все равно нужно было попытаться выпросить для отца выходной.

Хуа Чжи сняла с себя теплую накидку и набросила на плечи дедушки, завязывая ее с весьма решительным видом. Огненно-рыжий воротник странно смотрелся рядом с постаревшим лицом.

Гу Яньси молча снял с себя свою накидку и надел ее на Хуа Чжи. Так как он был намного выше ее, то подол его одеяния на девушке волочился по земле. Шаояо подошла и завязала ее так же, как ее подруга, которая только что сама одевала дедушку. А потом она укутала голову своей подруги в капюшон. Потрогав белоснежный мех воротника, Хуа Чжи не стала отказываться.

Хуа Ичжэн, прищурившись, разглядывал Гу Яньси. Где это Чжи-эр могла познакомиться с такой личностью, явно не привыкшей кому-либо подчиняться?

Заметив этот взгляд дедушки, Хуа Чжи взяла за руку Шаояо и тихонько ее представила:

– Дедушка, это моя хорошая подруга Шаояо.

Говоря это, Хуа Чжи приподняла край ее головного убора. Хуа Ичжэн, увидев ее лицо, сразу понял, что этим хотела сказать его внучка.

– Я понял: прослежу, чтобы все отнеслись с должной вежливостью.

Гу Яньси, слушая, все яснее осознавал, как все-таки хорошо Хуа Чжи относилась к Шаояо, раз учитывала даже такие мелочи.

Юная госпожа отошла в сторону.

– А это господин Лу, сейчас он обучает младших братьев боевым искусствам, дабы те укрепляли тело, и наши стражники тоже учатся у него различным приемам.

Гу Яньси с невозмутимым видом посмотрел на Хуа Ичжэна и сложил руки в приветствии, принятом среди странствующих воинов:

– Я Лу Яньси. Приветствую почтенного господина.

Учитель боевых искусств для семьи Хуа? Взгляд у него довольно чистый и ясный: он не должен оказаться злым или коварным человеком. Интересно, где это Чжи-эр только его отыскала.

Хуа Ичжэн кивнул ему в ответ:

– Добавили же мы вам хлопот, господин Лу.

– Что вы. Старшая барышня платит мне за обучение неплохое жалованье.

Хуа Пинъян быстро вышел из главного здания с улыбкой на лице.

– Отец, поехали домой.

Хуа Ичжэн кивнул и, сложив руки, поклонился в сторону большого заведения.

Хуа Чжи тоже сначала делала поклон в том же направлении, а затем помогла дедушке добраться до их дома.

С самого основания Великой Цин застава Иньшань служила местом ссылки, и здесь уже успела полностью сформироваться система определенных правил: золото и серебро тут были особенно действенны.

Здания, где селились государственные преступники, конечно, были не самыми лучшими. Прибыв сюда, Хуа Пинъян первым делом прибег к связям и взял в аренду небольшой дом, где и разместил всю семью. Жили тесно, но условия все же оказались в этом месте куда лучше, да и к тому же все были вместе под одной крышей.

Хуа Чжи родилась и выросла в роскоши. И даже когда они позже переехали в дом в южной части столицы, там по-прежнему были и беседки, и террасы, и мостики с текущими под ними ручьями. Увиденный ею сейчас домишко не шел ни в какое сравнение даже с тем поместьем за городской чертой, которое она использовала под мастерскую. Интересно, как ее разборчивый дедушка сумел ко всему этому приспособиться?

Сдерживая горечь в сердце, она помогла почтенному господину сесть в весьма простом главном зале и вновь поклонилась ему, отцу и четвертому дяде, каждый раз опускаясь на колени и склоняясь до самого пола.

Когда очередь дошла до Хуа Пинъяна, он после первого же земного поклона поспешил поднять свою племянницу:

– Хватит, хватит. Главное – внимание ты мне и так оказала.

Хуа Ичжэн, преисполненный радости, поглаживал свою бороду. Даже непрекращающийся кашель сейчас не мог испортить ему настроение. Но Хуа Чжи это терпеть не могла:

– По словам Сяо Шаня, дедушка, вы все время кашляете. Лекарь вас осматривал? Что он сказал?

Хуа Ичжэн мельком взглянул на собиравшегося заговорить Хуа Пинъяна.

– Я просто еще не привык к здешнему климату. Ничего страшного.

Хуа Чжи, однако, не поверила его словам. Пришедшая из другого пространства и времени, она хорошо знала, что затяжной кашель может перерасти в серьезную болезнь, например чахотку, которую в эту эпоху вылечить было невозможно.

– Цаоцао, осмотри, пожалуйста, дедушку. – После этого Хуа Чжи повернулась к удивленным родственникам: – Шаояо – врачевательница, и ее методы лечения очень хороши.

Хуа Ичжэн охотно положил левую руку на подлокотник кресла:

– Тогда извольте, юная госпожа.

Шаояо радостно улыбнулась. Дедушка Хуахуа отличался от других, и этим он ей понравился.

Внимательно прощупав пульс, Шаояо слегка нахмурилась:

– У почтенного господина была температура?

Хуа Пинъян понял, что раз Чжи-эр этой врачевательнице так доверяла, то та, несмотря на то что была женщиной, и правда обладала талантом в этой области. Не обращая внимания на взгляд отца, он поспешил ответить первым, не давая тому и рта раскрыть:

– Была. Постоянно то поднималась, то спадала. После нескольких приемов лекарств немного снижалась, но полностью жар так и не проходил. Врачевательница, вы знаете, отчего так?

– При кашле выделяется мокрота?

– Да.

– В мокроте кровь присутствует?

Хуа Пинъян посмотрел на отца, тщательно припоминая все детали, а затем покачал головой:

– Кажется, не было такого.

Голос Шаояо сделался серьезным.

– Почтенный господин, откройте, пожалуйста, широко рот, позвольте я взгляну.

Хуа Ичжэн к этому моменту уже убедился, что эта девушка действительно кое-что смыслила во врачевании, и стал относиться к своему осмотру куда внимательнее. Ему тоже не хотелось оставаться с затяжной болезнью, тем самым заставляя детей и внуков страдать вместе с ним.

После всесторонней проверки – осмотра, прослушивания, опроса и прощупывания пульса^[196] – все в комнате с надеждой глядели на Шаояо, ожидая определенного ответа. За это время они уже наслушались от лекарей слишком много расплывчатых диагнозов.

– Недостаток энергии инь в легких^[197]. Жар внутри от истощения^[198]. А этот продолжительный кашель вредит вашей ци. Если еще дольше медлить, все это может перерасти в неизлечимую болезнь.

Хуа Чжи с облегчением выдохнула:

– Сейчас еще не поздно, ведь так?

– Конечно, Хуахуа, ты должна мне верить.

По голосу было слышно, что Шаояо была в хорошем настроении. Хуа Чжи правой рукой нажала на точку хукоу на левой ладони, медленно вдыхая и выдыхая, стараясь успокоить слишком часто колотившиеся сердце.

Сыновья дедушки Хуа тоже вздохнули с облегчением. Болезнь пожилого отца все это время лежала у них на душе тяжелым камнем, и сейчас этот булыжник наконец-то чуть сдвинулся.

Хуа Пинъян вдруг кое о чем вспомнил:

– Отец, нужно ли сообщить второму и третьему братьям об этом и позвать их домой?

– Не нужно. Если все члены семьи Хуа разом прекратят работать, это привлечет слишком много внимания.

Хуа Пинъян кивнул, оставив эту затею.

Долго молчавший Гу Яньси наконец выступил вперед:

– Старшая барышня, я пойду поищу место, где мы сможем разместиться.

Хуа Чжи поднялась и уже собралась было снять с себя его накидку, но Гу Яньси, конечно, не позволил ей этого сделать. В комнате даже жаровни с углями не имелось, если она не оделась бы тепло, то обязательно потом разболелась бы. Он окликнул Шаояо, и той пришлось последовать за ним.

Когда они ушли, Хуа Ичжэн спросил как бы невзначай:

– Господин Лу и юная врачевательница знакомы?

– Да, дедушка. Я сначала встретила Шаояо, а потом, когда Шаояо узнала, что я собиралась найти учителя боевых искусств, она порекомендовала мне господина Лу. Эта девушка так чиста и невинна, так что тому, кого она готова рекомендовать, я могу куда охотнее довериться.

– Вот оно что.

Хуа Ичжэн, повидавший на своем веку множество людей, и сам хорошо понимал натуру Шаояо, и потому его отношение к Гу Яньси тоже стало лучше. Оставив эту тему, он решил спросить о другом, что в это время тревожило его сердце:

– Как там твоя бабушка? Здорова ли?

Глава 83
Встреча с близкими. Часть 3

Хуа Чжи достала несколько писем, которые носила при себе, и протянула самое верхнее из этой стопки, с невозмутимым видом говоря все как есть:

– Все хорошо, только вот очень скучает по вам. Это письмо от бабушки.

Затем передала два других письма отцу и четвертому дядюшке:

– Письма от матери и четвертой тетушки. Ах да, вот еще это.

Хуа Чжи развязала сверток и, достав два рисунка, завернутые в промасленную бумагу, вручила каждому по свитку. Оба поспешно развернули их. Четвертый дядя вскрикнул от удивления:

– Это... Как такое возможно? Если считать по срокам, должно быть это случилось совсем недавно.

Хуа Ичжэн тоже очень обрадовался:

– Четвертая невестка родила? Мальчика или девочку?

– Да, родила мальчика.

– Хорошо, хорошо, хорошо! Это большая радость!

Хуа Пинъян просто не мог оторвать взгляда от рисунка, его лицо сияло от неподдельной радости:

– Я-то надеялся на девочку, думал, когда немного подрастет, отдам ее тебе на воспитание. Не прошу вырастить еще одного Болиня. Но вот если бы хоть немного на тебя похожую дочурку – вот было бы славно.

– Глупости, – усмехнулся Хуа Ичжэн. – К тому времени Чжи-эр уже выйдет замуж. Ты что, ее в дом к мужу моей дочери отправишь воспитываться?

При этих словах радость на лицах всех троих постепенно угасла. Да, если бы семья Хуа по-прежнему оставалась благополучной, Чжи-эр уже готовилась бы к своей свадьбе.

– Я расторгла помолвку.

Слова эти раздались как гром среди ясного неба. Хуа Ичжэн в гневе широко раскрыл глаза и, хлопнув ладонью по столу, резко встал.

– Как посмели эти Шэнь! – выкрикнул он, но тут же зашелся в сильном кашле.

Хуа Чжи поспешила подойти к дедушке и придержать его за спину, а Хуа Пинъюй с пиалой чая наготове стоял рядышком. Руки его дрожали от гнева, и он уже мысленно проклял весь род Шэнь.

Хуа Пинъян осторожно разгладил только что смятые на рисунке складки:

– Чжи-эр, мы не останемся здесь навечно. Девушкам из нашего рода Хуа не придется горевать о женихах.

– А разве я этого боюсь? – спокойно произнесла Хуа Чжи. – Это я попросила бабушку саму пойти в дом Шэнь и расторгнуть мою помолвку.

Хуа Ичжэн поднял на нее глаза и сразу все понял. И от этого осознания печаль на сердце стала лишь сильнее.

– Вы не о том думаете. – Хуа Чжи покачала головой. – Если бы я сама хоть самую малость этого не желала, разве не могла бы просто дождаться, пока семья Шэнь сама придет расторгать помолвку?

– Вряд ли они посмели бы так поступить.

Хуа Чжи улыбнулась и покачала головой, а затем вернулась на свое прежнее место и уселась чинно, однако слова ее сейчас прозвучали довольно дерзко.

– Даже если бы семья Шэнь не посмела расторгнуть помолвку и я бы вышла в итоге замуж, разве жизнь моя могла сложиться бы благополучно? Семьи ныне неравны по своему положению: любой мог бы начать смотреть на меня свысока. И не исключено, что муж еще и винил бы меня в том, что я стал помехой его богатству и знатности. Чем доводить до такого, лучше уж нашей семье было сделать шаг первой – так мы и лицо свое сохранили, и род Шэнь еще и остался у нас в долгу. К тому же мы вроде как сберегли репутацию их самих: согласись они расторгнуть помолвку первыми, хорошие семьи вряд ли захотели бы потом отдавать к ним в дом своих дочерей.

Хуа Пинъян с трудом находил слова:

– В нынешних обстоятельствах это был для тебя наилучший выход. Да, характер у тебя такой: выйдя замуж, ты бы все равно не бросила родную семью на произвол судьбы. Но, Чжи-эр, ты все же поступила импульсивно.

– Если бы род Хуа оставался прежним, я бы вышла замуж. Почему бы и нет? – Хуа Чжи тихонько рассмеялась. – Он – старший законный сын дома Шэнь, я – старшая законная дочь дома Хуа. Родственны по положению – да, мы были самой подходящей парой. Раз уж замужества было не избежать, такой жених, как он, оказался вполне неплох. Но теперь все сложилось иначе. Зачем выбирать путь, где меня ждут лишь одни лишения, если есть иной выход?

– А ты подумала о будущем?..

– О чем тут думать-то? Неужели, дядюшка, вы считаете, что я с этим не справлюсь? Или думаете, Болинь посмеет ко мне плохо относиться?

Хуа Пинъян провел ладонью по лицу и усмехнулся:

– Даже дай ему волю – не посмел бы.

– Ну вот. А раз так, стоит ему предоставить мне свою защиту – и у семьи Хуа всегда найдется для меня местечко.

– Я пока еще жив! – твердо произнес Хуа Пинъюй. – Посмей он только обидеть тебя – я ему ноги переломаю.

Хуа Чжи на мгновение опешила, а потом расцвела улыбкой, теплой, как весенний денек:

– Да, у меня ведь еще есть отец!

Хуа Пинъюй вдруг поднялся и, забрав свиток с рисунком и письма, направился к выходу:

– Пойду посмотрю, чем там Сяо Шань занимается.

Хуа Пинъян тоже встал и, похлопав племянницу по плечу, последовал за братом.

В комнате, где остались только дедушка да внучка, на мгновение воцарилась тишина. Хуа Чжи пересела поближе к почтенному господину и прошептала:

– Дедушка, если честно, я никогда особенно-то и не хотела замуж выходить. То, как все сложилось сейчас, просто совпало с моим желанием. Я вовсе не чувствую себя обиженной, и вам не нужно считать себя должным мне.

– Ты можешь и не чувствовать себя обиженной, но я считаю, что твою душу все равно ранили. – Гнев Хуа Ичжэна все еще не улегся. Шэнь Ци из рода Шэнь всегда стремился ввысь по службе, за ним не водилось грязных делишек, к тому же мой Пинъюй для него, считай, неофициальным наставником стал. Я выбирал его так тщательно, из многих кандидатур, думая: «Может, с ним у Чжи-эр сложится гармоничный союз, словно цинь и сэ в аккорде^[199], и даже в том большом доме, если между ними самими будет все ладно, моя внучка сможет жить счастливо». Кто ж знал, что я так ошибусь в этом человеке.

– Твой отец, наверное, теперь долго будет горевать.

Хуа Чжи и не ожидала, что отец так остро на это отреагирует, и от этого на душе у нее стало как-то тепло.

– Но сейчас ведь все хорошо.

Пожалуй, только она одна так и считала. Чем больше Хуа Ичжэн обо все этом думал, тем тяжелее становилось у него на сердце. Он решил сменить тему:

– Сколько дней ты провела в пути? Как раз попала под снегопад? Если уж так беспокоилась о нас, могла бы просто послать кого-то, не обязательно было ехать самой. Ты никогда не путешествовала столь далеко, это ведь слишком опасно.

– Я подготовилась как следует, прежде чем отправиться в дорогу. Не повидав все своими глазами, я бы все равно не смогла обрести покой. Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать от других. А такие трудности своего путешествия я могу вынести.

Хуа Ичжэн прекрасно понимал, что она намеренно уходила от ответов на трудные вопросы, но виду не подал и согласно кивнул:

– Ты всегда скрывала свои таланты. И я даже не ведаю, на что ты на самом деле способна. Но одно знаю точно: пока ты там, дома, – мне спокойнее.

– Только не надейтесь на меня слишком сильно. Когда вы вернетесь, вековое безупречное имя семьи Хуа, боюсь, уже изрядно пропахнет медяками.

– Безупречное имя не накормит вас досыта. Какая от него польза? – Хуа Ичжэн запахнул плотнее теплый плащ. Он не хотел спрашивать, сколько трудов стоило Чжи-эр поднять на ноги такое большое семейство, да и не хотел выспрашивать, как там сейчас поживали остальные. Никто лучше его не понимал, на что способна была эта его внучка, которую он растил лично и которую он все равно по-прежнему не сумел разгадать полностью. Узнав, что она не вышла замуж, он, по правде говоря, даже испытал некое облегчение. И именно от этого на душе у него стало потом еще тревожнее.

До чего же все плохо: приходится опираться на внучку, чтобы удержать семью на плаву. Это стало его поражением. И поэтому он тем более должен был вернуться к родным целым и невредимым. Только если он выживет, никто в семье не посмеет обидеть Чжи-эр! Только если он останется в живых и приведет всех мужчин своего рода обратно, усилия его внучки не пропадут даром.

Видя, что дедушка был явно не в духе, Хуа Чжи понимала: ее утешения здесь ничем сейчас не могли помочь. Она просто развязала сверток, который приготовила прошлой ночью, и, заметив, что золотых слитков там больше, чем она сама положила, сперва опешила, но тут же, сделав вид, что ничего такого не случилось, произнесла:

– Дома я занялась торговлей, каждый день от наших лавок мы получаем доход. Все деньги, какие могла взять с собой, я захватила. Большую часть обменяла на золотые слитки, остальное – серебряные бумаги и просто серебро, на мелкие расходы. Дедушка, о деньгах можете не беспокоиться, я сумею их вам заработать. Так что вы здесь не отказывайте себе ни в чем.

Глядя на сверток с золотыми слитками, Хуа Ичжэн через силу улыбнулся. Он не стал расспрашивать, какой именно торговлей она занялась, а лишь сказал:

– Ты всегда все делаешь осмотрительно. Так что твой дедушка может быть спокоен.

– Да, я сохраню семью Хуа и буду ожидать вашего возвращения.

Глава 84
Дела на заставе Иньшань. Часть 1

Пока Хуа Чжи в доме беседовала с родными о том, что они все испытали в разлуке, за стенами здания Гу Яньси тоже занимался своими делами.

– Шаояо, не отходи от нее ни на шаг.

Та поспешно закивала:

– Братец Янь, а куда ты направляешься? Хуахуа ведь будет спрашивать.

– Встречусь кое с кем, до наступления темноты обязательно вернусь, скажи ей, чтобы не переживала.

– Хорошо.

Шаояо хоть обычно и не вмешивалась в его дела, но совсем несведущей в этих вещах тоже не была. На самом деле когда они вместе отправлялись на задания и сталкивались там со сложным выбором, то даже полагались на ее развитую интуицию. Того Чэнь Ту она уже встречала: однажды он был тяжело ранен и чуть не погиб, и это она двое суток просидела у его постели, вырвав его из рук Янь-вана.

Раз наследник пристроил его в той маленькой деревушке, значит, на то были свои причины: дело это оказалось серьезным. А сейчас наследник даже отдохнуть не успел и сразу же отправился на встречу с кем-то, значит, Чэнь Ту доложил ему тогда о чем-то важном, и это «что-то» было связано с заставой Иньшань.

«Некоторые люди просто невыносимы», – подумала Шаояо, прислушиваясь к звукам из дома.

Гу Яньси не сразу пошел на встречу. Сначала он прогулялся по городу, а затем, изменив себя внешне, поскакал в нужное место.

Среди всех ведомств в управе на заставе Иньшань департамент доходов был известен как самый прибыльный и труднодоступный. У каждого служащего там была своя «крыша»^[200] над головой. Ходили они, горделиво задрав головы, свысока поглядывая на простых людей.

В это время несколько дежуривших служащих как раз обсуждали приезд барышни из семьи Хуа, проделавшей столь долгий путь из столицы, и в их речах чувствовалось восхищение.

Семья Хуа была не простой род, даже в столице о них большая слава ходила. Если судить по тому, как несколько человек из них сразу по приезде слегли, то можно представить, насколько они все изнежены. И тем не менее эта барышня отважилась приехать сюда, считай, в одиночку. Не говоря уже о такой ужасной погоде, что даже вода замерзает всего за миг, – это уже, наверное, доставило ей немало трудностей.

– Будь у меня такая дочь, я бы и без сына, что разбивает глиняный таз^[201], прожить жизнь сумел бы.

– А кто ж спорит. Такая дочь – редкость еще та.

– Говорят, барышня их еще и весьма недурна собой. Интересно, какой семье так повезет.

Сидевший у дальнего стола и все это время молчавший молодой человек фыркнул:

– Да будет вам. Возьмут ли в столичных семьях такую, что по свету мотается? Им нужны барышни, что из внутреннего двора носа не кажут, чтобы удобно было при себе держать. К тому же семья Хуа сейчас в таком положении, так что кто рискнет-то?

Слова эти хоть и звучали неприятно, но и поспорить с ними было непросто. Влиятельным и богатым крупным семьям требовались благородные девицы, а на такую барышню из семьи Хуа, похоже, действительно никто бы и не позарился.

Эти люди и сами бы хотели посватать за нее своих сыновей или племянников, но и у них хватало ума понять, что на дочь семьи Хуа, пусть даже ныне и впавшую в немилость, они не могли рассчитывать.

Стражник отдернул тяжелую циновку, впустив поток морозного воздуха, и с вожделением поглядел на жаровню в доме, но подойти не осмелился. Остановившись у двери, он доложил:

– Господин Сюй, какой-то человек, величающий себя господином Лу, просит о встрече.

Мужчина, который только что охладил пыл сослуживцев, прищурился и равнодушно произнес:

– Не знаю я никакого господина Лу. Не пускать.

– Слушаюсь, сейчас же так и передам.

Во всей управе знали, что с Сюй Гуем из департамента доходов трудно было иметь дело. Были те, кто пытался подставить ему подножку, но он с самого начала как занял свое место, так с него и не сдвинулся. Со временем все поняли, что у него крепкая «крыша» над головой имеется и лучше просто с ним не ссориться.

Позже, пообщавшись с ним поближе, сослуживцы осознали, что он никогда и словом хорошим не обмолвится, но по сравнению с теми, кто пакостит за спиной, такой человек куда лучше. Так, неожиданно для всех, он приобрел среди своих неплохую репутацию.

Видя, как он решительно отказал в приеме, один из сослуживцев подошел с советом:

– А вдруг это важный человек и по серьезному делу? Сейчас же ты не занят, почему бы не принять?

– Верно, сходи прими. Кто ж в такую стужу по пустякам поедет к нам?

Сюй Гуй только тогда отложил кисть, привел в порядок бумаги на столе и не спеша накинул на себя ватный халат и вышел за дверь.

Увидев человека снаружи, Сюй Гуй с невозмутимым видом подошел поближе:

– Ты кто? Зачем явился?

– Я от семьи Сюй.

Выражение лица Сюй Гуя смягчилось. Он отломил кусочек мелкого серебра и бросил стражнику:

– Сходи скажи управляющему делами Юю: ко мне из дома приехали, отпрашиваюсь на вторую половину дня.

Стражник звонко крикнул в ответ, и в следующее мгновение ноги сами понесли его бегом во двор управы.

Сюй Гуй повел человека в свое жилище. Это был отдельный домик: небольшое, но тихое местечко. Закрыв дверь, он проворно опустился на колени:

– Ваш подчиненный приветствует наследника.

– Встань и рассказывай.

Куда делся тот неприятный и богам, и демонам человек из управы?! Сейчас Сюй Гуй, кроме прежней внешности, полностью преобразился.

– Есть ли какие-то странности на заставе Иньшань?

Сюй Гуй, поколебавшись мгновение, все же высказал свои подозрения:

– На первый взгляд на заставе все спокойно, но я чувствую что-то неладное. С начала прошлого года и до сих пор сюда сослано уже девять военачальников. А за предыдущие пять лет, вместе взятых, сослали только четверых. Не знаю, как обстоят дела в столице, но застава Иньшань – важная пограничная крепость. Сосредоточение здесь ссыльных из числа военных чиновников, по-моему, к добру не приведет. – Помедлив, Сюй Гуй продолжил: – Я все подсчитал: каждый военачальник привез с собой более сорока слуг – это только те, кто прибыл на заставу открыто. Были и пробравшиеся тайно, но точное число я так и не установил. И слуги эти непростые, каждый, как я погляжу, с неплохой физической подготовкой.

Гу Яньси про себя одобрил, что не зря он поставил здесь дотошного Сюй Гуя.

– Перед встречей с тобой я прошелся по городу и заметил, что чужаков, прибывших из других стран, здесь гораздо больше, чем в мой прошлый приезд. Но ведь на заставе уже давно прикрыли торговлю, зачем они здесь? Что говорит У Юн?

Сюй Гуй вдруг снова упал на колени:

– Ваш подчиненный плохо справился со своей задачей! Только недавно выяснил, что генерал У Юн болен уже три месяца, а известие доставили только три дня назад.

Гу Яньси нахмурился:

– Что за болезнь?

– Это дело держится в строжайшем секрете. Я с тех пор, как узнал, все пытаюсь выяснить, но пока безрезультатно. Он не приглашает посторонних лекарей, время от времени появляется на людях, и по нему не скажешь, что свалился с болезнью. Если бы не неопровержимые доказательства, я бы и сам усомнился, хворает ли он вообще. Однако то, что контроль генерала У над городом ослаб, – это факт.

Гу Яньси встал и начал ходить взад-вперед. Если бы это была обычная хворь, У Юн не стал бы так скрытничать. Чем сильнее он прятался, тем яснее становилось, что нечто нешуточное тут развернулось.

Род У из поколения в поколение охранял заставу Иньшань. Для них она являлась не просто важной стратегической точкой, но и их домом, местом, где они пустили корни, где жили и несли службу. Никто не желал спокойствия заставе больше, чем они.

Они также прекрасно знали, что для генерала в приграничной зоне боевая мощь – это самое важное. Поэтому детей в роду У испокон веков сначала учили сидеть в седле, а потом уж писать иероглифы, и владели они настоящими, выверенными годами боевыми техниками. Но есть вещи, которые от человека не зависят. Генерала У Юн был единственным мужчиной в своем поколении, что подвергало это место большой опасности. Случись с генералом нечто непоправимое...

– Распорядись, чтобы установили за ним слежку. Глаз пусть не спускают с него. Подмога уже в пути.

– Слушаюсь.

– И еще, – посмотрел на него Гу Яньси. – Если на заставе начнутся волнения, постарайтесь защитить семью Хуа и обратитесь за советом к почтенному господину Хуа. Что бы он ни сказал, даже если ваши люди не согласятся, выполнять все немедленно.

– Слушаюсь, ваш подчиненный это запомнил.

Глава 85
Дела на заставе Иньшань. Часть 2

Хуа Чжи, выйдя и не заметив господина Лу, не стала его искать. Она никогда не считала его подчиненным семьи Хуа. В душе она отводила ему роль помощника извне, пришедшего в их дом благодаря Шаояо.

А раз он был помощник извне, значит, ей следовало лишь помнить об этой его услуге. Вмешиваться в его дела – не ее задача.

– Братец Янь уже снял комнату на постоялом дворе, ту самую, про которую нам тот человек сказал.

В этом доме жили одни мужчины. Хоть они и были родственниками, но оставаться здесь было все же неудобно. Лучший вариант – остановиться на постоялом дворе.

Хуа Чжи кивнула и, обернувшись к Сяо Шаню, спросила:

– А когда здесь начинается комендантский час?

– Старшая барышня, ровно в час Петуха.

То есть в пять часов вечера. В такую погоду в пять уже, наверное, совсем стемнеет.

Хуа Чжи достала серебряную бумагу и протянула ему:

– Ты должен знать, где вкусно кормят. Ступай закажи несколько хороших блюд.

– Слушаюсь, старшая барышня. Сейчас же выдвигаюсь.

Хуа Ичжэн как раз вышел из своей комнаты. Увидев, что тот скрылся за воротами подобно рассеивающемуся дыму, он с улыбкой заметил:

– Смышленый малый, смекнул, что сейчас твое слово – закон.

– Если бы у него не хватило ума это понять, лучше бы ему тогда вернуться вместе с нами в столицу, – повернулась к дедушке Хуа Чжи. Увидев, что на нем ее накидка оказалась коротковата, а плащ Гу Яньси на ней – длинноват, она просто поменялась с почтенным господином верхней одеждой.

Хуа Ичжэн знал толк в вещах. Увидев накидку, он понял, что та была очень хорошего качества, а взяв в руки, полностью осознал ее ценность.

– А возвращать разве не нужно?

– Я купила ее у него. Здесь слишком холодно, без хорошей накидки никак.

– Твой дедушка не настолько уж немощен.

– Но то, что вы сейчас нездоровы, тоже ведь факт.

– ... – Хуа Ичжэн покачал головой и рассмеялся, не став с ней спорить. Такая внучка казалась ему на удивление цветущей. Раньше не то что спорить – и слов-то от нее лишних было не добиться. Словно закупоренная тыква-горлянка^[202] – того гляди зачахнет.

* * *

Когда стемнело, члены семьи Хуа один за другим стали возвращаться домой. Увидев Хуа Чжи, все от удивления едва не лишились дара речи, а потом их охватило необъяснимое, непередаваемое воодушевление. Даже те подловатые мужчины из боковых ветвей сейчас все до единого сияли улыбками, будто надеясь по лицу Хуа Чжи прочесть новости о своих близких.

Хуа Чжи даже отказалась от приветственных поклонов – сейчас всем было не до этих церемоний. На нее смотрели горящими глазами, ожидая, что она расскажет хоть что-то о делах в поместье.

Хуа Чжи, словно забыв, что из-за позднего времени может не успеть вернуться на постоялый двор, рассказывала каждому о тех, о ком тот или иной человек беспокоился, и сообщила всем, что сейчас академия клана вновь открыла свои двери и ни один из детей, которым должно было заниматься, не пропустил учебу.

В разгар радости кто-то вдруг выпалил:

– Значит, не зря те учителя столько лет кормились за наш счет. Каждый из них, выходит, отнесся к нам с должным уважением.

У Хуа Чжи пересохло в горле от долгих речей. Она воспользовалась моментом, чтобы сделать вид, что пьет чай, и уклонилась от этой темы. Но разве старшие члены семьи, которым удавалось сохранить положение семьи Хуа в столице на протяжении многих лет, не заметили бы эту попытку улизнуть от ответа?

В комнате на мгновение воцарилась тишина.

Хуа Ичжэн задал вопрос от лица всех:

– Как сейчас обстоят дела в академии клана?

Раз уж спросили, Хуа Чжи не стала скрывать:

– В настоящее время в академии преподаем только мы с учителем Му.

– Неужели... Неужели пришел только один Му Цин? – с трудом сдерживая гнев, воскликнул Хуа Пинъюй. – А всем ли были разосланы приглашения?

– Да, приглашения рассылались от имени бабушки Хуа. Кто-то нашел предлог отказаться, кто-то просто оставил без внимания. Господин Му, получив свое, сразу же согласился. Более того, он попросил у меня людей, чтобы перевезти свою семью в столицу. Как бы то ни было, этот учитель от нас уже никуда не денется.

Но мужчин семьи Хуа это ничуть не рассмешило. Они невольно подумали об одном: каково же тогда в столь ужасной ситуации приходилось их близким, оставшимся в столице? И какую роль во всем этом сыграла эта девушка, что стояла сейчас перед ними, сохраняя спокойствие под столькими взглядами?

Кому-то так и хотелось сказать: «Как ты, женщина, можешь быть наставником в академии клана?» Но при виде нее, такой хрупкой, эти слова просто застряли у них в горле.

До встречи с Хуа Чжи они и подумать не могли, что кто-то из семьи доберется до этих мест. Женщинам полагалось сидеть во внутренних покоях – это само собой разумелось. Без служанок они и по столице-то побоятся прогуляться, дабы не заблудиться. А Хуа Чжи преодолела тысячи ли, добралась до заставы Иньшань и предстала перед ними. Раз уж она смогла проделать столь долгий путь, какое уж там дело было до какой-то должности учительницы в академии клана.

В дверях показался Сяо Шань. Он хотел было что-то сказать, но промолчал. Хуа Чжи поднялась:

– Еда скоро остынет. Давайте сначала поужинаем. Я пробуду здесь еще несколько дней, если появятся вопросы – обсудим завтра. Дедушка, мне нужно на постоялый двор, скоро комендантский час.

Хуа Ичжэн взглянул на клепсидру и поспешно ответил:

– Да, уже пора. Пусть четвертый дядюшка проводит тебя, он здесь многих знает.

Хуа Пинъян тут же поднялся и подошел к племяннице. Хуа Чжи не стала отказываться и перед уходом стала кланяться всем по кругу. Родственники из одного с ней поколения поспешно отступили в сторону, остальные тоже замахали руками, говоря ее не церемониться.

Выйдя из комнаты, Хуа Чжи увидела господина Лу и Шаояо, о чем-то беседовавших. Шаояо подбежала и схватила ее за руку:

– Хуахуа, мы идем на постоялый двор?

– Да. Уже стемнело, нам нужно поторапливаться.

Дунцзы с остальными мужчинами Сяо Шань отвел отдыхать в комнаты для прислуги. На постоялом дворе должны были остановиться лишь Хуа Чжи, эти двое и конь Гу Яньси, к которому никто, кроме хозяина, не смел приблизиться.

* * *

Улица, еще недавно полная народа, ныне опустела. Двери домов по обеим сторонам были наглухо заперты. В окружении толстого слоя снега на крышах у Хуа Чжи возникло странное ощущение, словно она попала в сказку.

Послышался топот копыт. Всадники, должно быть, заметили эту группу людей и направились прямиком к ним, окружив плотным кольцом:

– Кто вы такие? Не знаете, что сейчас комендантский час?

Хуа Пинъян поспешно заслонил собой путников и, сложив руки в почтительном жесте, ответил:

– Я Хуа Пинъян из семьи Хуа. Провожаю племянницу, прибывшую из столицы, в постоялый двор. По незнанию нарушили сие правило, прошу господ стражников проявить к нам снисхождение на этот раз.

Человек на лошади вдруг спешился. Гу Яньси неприметно шагнул влево, Шаояо – вправо, оба приготовились в случае чего действовать.

– Снимите шляпу и капюшон.

Хуа Пинъян, разумеется, воспротивился. Девушка из семьи Хуа была не той, на которую все, кто только пожелает, взглянуть могли. Тем более на племянницу, которую он знал с самого ее рождения. Даже если семья Хуа сейчас находилась в опале, это все равно не являлось поводом позволять всякому садиться себе на шею.

Хуа Чжи остановила дядю, спокойно сняла капюшон, приподняла вуаль со шляпы Шаояо и, сделав поклон, сказала:

– Девушка из семьи Хуа нарушила запрет. Прошу господина стражника учесть, что мы здесь впервые, и проявить снисхождение.

Гу Яньси нахмурился. Ему было больно видеть Хуа Чжи такой. Она могла созерцать огонь с противоположного берега^[203], могла не обращать внимания, могла оставаться безучастной, но не должна была так поступать.

Ожидаемых придирок не последовало. Тот человек взглянул на Хуа Чжи, убедился, что перед ним действительно женщина, знаком велел остальным отойти, вскочил в седло и бросил напоследок:

– Проходите быстрее, не задерживайтесь на улице.

Хуа Пинъян немедленно согласился и, словно боясь, что ситуация могла перемениться, быстро повел племянницу на постоялый двор.

Проводив их взглядом до того момента, как эти четверо скрылись в темноте, помощник командира подъехал к нему:

– Командир, это та самая девушка из семьи Хуа? С виду, между прочим, не просто «миловидная». Те днем что, совсем ослепли?

– Преодолевая тысячи ли, она, что же, по-твоему, не могла прибегнуть к каким-то средствам самозащиты? – Командир развернул коня и повел отряд дальше патрулировать окрестности. Вспомнив того мужчину рядом с Хуа Чжи, он нахмурился: столь опасный взгляд не был тем, что встретишь среди обычных людей. Если бы он действительно замыслил что-то недоброе, его бы уже, наверное, хорошенько проучили.

Глава 86
Разоблачение: раскрывая истину

Внутри постоялого двора было очень тепло. Хуа Чжи немного подождала на пороге, привыкая к этому, прежде чем войти.

Слуга уже подбежал. Заметив Гу Яньси, он сразу узнал своего постояльца и повел путников наверх:

– Как вы и велели, господин, все привели в порядок, постельное белье сменили на новое. Взгляните, все ли вам по душе. Еду тоже приготовили, как и было приказано. Вам подать сейчас или чуть позже?

Хуа Пинъян невольно бросил еще один взгляд на Гу Яньси. Он сам был человеком опытным и теперь все больше убеждался, что от этого молодого господина добра ждать не стоило.

– Сначала принеси горячей воды, а еду подашь примерно через четверть часа.

– Слушаюсь!

У слуги было приветливое выражение лица – так называемый прирожденный настоящий торговец. Хуа Чжи, глядя на него, подумала, что неплохо бы переманить такого человека в свою лавку.

– Кстати, открой-ка еще одну комнату рядом. Четвертый господин, чтобы не создавать лишних проблем, вам тоже лучше сегодня не возвращаться.

Хуа Пинъян, не говоря ни слова, согласился. И не только сегодня – пока племянница здесь, он решил пожить тут вместе с ней несколько дней!

– Слушаюсь! Сейчас, господин, мигом принесу ключ.

* * *

Вода была обжигающе горячей. Хоть рядом стояло полведра холодной, но Хуа Чжи не стала ее добавлять. Кончиками пальцев, осторожно взяв платок, она медленно его отжала, расправила и приложила к лицу. С наслаждением выдохнув, она позволила себе расслабиться на мгновение, и на лице, скрытом тканью, незаметно проступила усталость.

– Хуахуа, на этом постоялом дворе так вкусно готовят! – бодро впрыгнула Шаояо, и Хуа Чжи, глядя на нее, готова была овладеть великим искусством поглощения звезд^[204], чтобы хоть немного перетянуть ее энергии себе.

– Еду уже принесли?

– Да, в комнату четвертого господина.

Снова смочив платок, Хуа Чжи накрыла им лицо Шаояо и подшутила над ней:

– Знаешь, что значит «съесть тайком еду, да не вытереть рот»^[205]? Вот ты – классический пример такого.

– Хи-хи. – Шаояо кое-как вытерлась и уже собралась бросить платок обратно на полку, но, краем глаза заметив взгляд Хуахуа, послушно подошла, прополоскала его и повесила сушиться.

– Пошли.

Двери справа и слева открылись одновременно. Хуа Чжи сегодня соображала туговато: на мгновение замешкалась, а затем кивнула Гу Яньси.

Тот подошел и, указав на комнату справа от нее, сказал:

– Четвертый господин здесь.

Дверь не была закрыта, Хуа Пинъян сидел за столом в ожидании остальных. На столе стояло несколько больших мисок, накрытых крышками.

– Проходите скорее. – Хуа Пинъян встал и одну за другой снял крышки. Сильный, насыщенный аромат ударил в нос: большие куски мяса и кости, даже овощи, добавленные ко всему остальному, были нарезаны крупно.

– Здесь всем заправляет сам хозяин, говорят, у них это семейное дело, передается по наследству. Не смотри, что на вид блюда не очень изысканны, на вкус – просто объедение!

Хуа Чжи, прожившей две жизни, и без слов дяди по запаху уже стало ясно, что еда была отличная. Но, видимо, из-за сильной усталости, хотя время обеда уже давно прошло, аппетита до сих пор не было, а собственное утомление девушке уже с трудом удавалось скрывать.

Кое-как доев одну пиалу риса, она подняла голову и обнаружила, что все смотрят на нее. Хуа Чжи инстинктивно провела рукой по губам – ни рисинки, ни кусочка зелени там не прилипло.

Шаояо поставила пиалу, громко зевнула и потянулась:

– Как спать хочется! Хуахуа, пойдем в комнату, поспим?

– ...

Как же неумело она притворяется! Хуа Чжи приняла ее доброту. Пусть ее дядя думает, что ей просто захотелось спать. Так будет лучше, нежели ему станет известно, что она сильно вымоталась в дороге. Она не хотела, чтобы семья чувствовала себя виноватой перед ней. В конце концов, все, что она делала, совершалось ею по собственной воле.

Хуа Пинъян и Гу Яньси остались сидеть напротив друг друга, молча доедая ужин. Вскоре вернулась Шаояо:

– Как только коснулась кровати, сразу же уснула. Я проверила пульс: она просто устала. Увидела тех, кого хотела, и прежнее напряжение разом спало.

Хуа Пинъян почувствовал, что еда вдруг стал какой-то безвкусной. Даже самые ароматные блюда в горло не лезли. Он через силу усмехнулся:

– Садись скорее есть, а то остынет.

Шаояо ела с огромным аппетитом: с бо́льшим, чем оба мужчины.

После ужина Хуа Пинъян зашел в комнату Гу Яньси:

– Всю дорогу о наших людях заботились вы, господин Лу, семья Хуа безмерно вам за это благодарна.

Гу Яньси знал о Хуа Пинъяне еще до знакомства с Хуа Чжи.

Двое ученых из академии Ханьлинь в одной семье – это, безусловно, снискало сей семье честь и славу. Но для самого Хуа Пинъяна стало препятствием. Почтенный господин Хуа, возможно, и понимал, что младший сын был самым талантливым в своем поколении, но из-за того, что старший уже стал ученым мужем, ему пришлось перекрыть Хуа Пинъяну путь к голубым облакам^[206].

Другой на его месте мог бы возненавидеть всех, озлобиться, но Хуа Пинъян не стал так поступать. Он по-своему делал все возможное для семьи Хуа, даже если большинство родных об этом даже не догадывалось, а он сам снискал в семейных кругах репутацию повесы.

Когда Гу Яньси узнал об этом человеке, то сразу понял: это был по-настоящему умный мужчина, с очень широкой душой. Жаль только, что родился он столь поздно. Будь он старшим сыном в семье Хуа, возможно, справился бы лучше, чем тот же Хуа Пинъюй.

Поэтому Гу Яньси нисколько не удивился, что Хуа Пинъян что-то заподозрил.

– Я получаю жалованье от семьи Хуа – стало быть, должен добросовестно исполнять свои обязанности.

– Только поэтому?

В глазах Гу Яньси, поднятых на него, мелькнула усмешка.

– Человека вроде меня не каждый сможет нанять. Раз уж я сам предложил свои услуги дому Хуа, значит, преследую кое-какие свои цели. Но время еще не пришло, говорить об этом сейчас – лишнее.

Хуа Пинъян не ожидал от него такой прямоты и после стал относиться к нему с бóльшим уважением. Впрочем, он по-прежнему полагал, что его Чжи-эр никто не достоин. Раньше ее обручили с Шэнь Ци только потому, что тот вырос у них на глазах, был знаком их роду не понаслышке, вот все и думали, что ничего плохого не случится. Кто же знал, что того, кто днями напролет охотился на диких гусей, потом одна из этих птиц возьмет и в глаз клюнет?^[207]

Вспомнив о Шэнь Ци, Хуа Пинъян незаметно заскрежетал зубами. Вот вернется он домой и переломает тому ходули! Все три!

– Сейчас семью Хуа, вероятно, все избегают, как каких-то исчадий ада. А ты не боишься ввязываться во все это? – усмехнулся Хуа Пинъян, а его лицо в этот миг выражало какие-то непонятные эмоции. – С характером Чжи-эр, если она и выйдет замуж, то обязательно с этим своим грузом – семьей Хуа – за плечами. Последствия таких отношений выдержишь ли?

– То, что вы оставили Хуа Чжи, она не тронула. А после того как я оказал ей одну услугу, старшая барышня дала мне рецепт приготовления льда – считайте, поделилась вещью на вес золота. Господин Хуа, для Хуа Чжи заработать деньги никогда не являлось проблемой. У нее множество способов в запасе имеется. Она думает и заботится вовсе не о том, как бы раздобыть серебра, чтобы прокормить большую семью. А о том, как бы, сохранив честь и славу рода Хуа, вызволить вас отсюда.

Их взоры встретились. Ни один из мужчин не отвел взгляда, до конца не уступая другому.

Сердце Хуа Пинъяна сжалось от этих слов, и он наконец, не выдержав, прошептал:

– Что ты хочешь этим сказать?

Гу Яньси перестал сдерживать свою врожденную гордость:

– Внешность, происхождение, таланты – все это для меня неважно. Мне нравится в Хуа Чжи то, как она защищает свою семью. Нравится ее отчаянная решимость: даже если ей суждено погибнуть, она все равно прежде всех остальных ступит на тропу опасности. Я надеюсь, что однажды она и меня сможет считать своим человеком и так защищать, пряча за своей спиной. Рядом с искусными бойцами она уязвима и хрупка, но ее внутреннюю силу не так-то просто сломать. Многое из того, что другие считают великим или почетным, она даже не воспринимает всерьез. – Гу Яньси достал острую шпильку для волос, которую всегда носил с собой, и показал ее Хуа Пинъяну. – Только с этой маленькой штучкой она схватилась с человеком, который сбежал от меня, и чуть не погибла вместе с ним. Но, даже почти лишившись жизни, она не отступила ни на шаг. Скажите, найдется ли кто-нибудь, кто сравнится с такой девушкой?

Хуа Пинъян смотрел на эту шпильку, и губы его дрожали. В их отсутствие через что же пришлось пройти его Чжи-эр?

Глава 87
Дела на заставе Иньшань. Часть 3

Сжав серебряную шпильку в ладони, Гу Яньси продолжил:

– Обо всем этом она не рассказывала даже родным, оставшимся в усадьбе, и уж тем более не стала бы говорить вам. Но я считаю, вы должны знать. Не думайте, что ей все столь легко дается, и не принимайте как должное то, что она делает ради вас всех.

Хуа Пинъян горько усмехнулся. Мужчина хотел было сказать, что в семье Хуа никто так и не думал вовсе, но понял, что слова сейчас были излишни.

– Ту, кого сам выбрал, я не позволю себе лично унижать легкомысленным отношением к ее особе. Пока Хуа Чжи не ответит мне согласием, я буду соблюдать все приличия и держать себя в рамках. Это мое вам обещание.

Хуа Пинъян низко поклонился, благодаря молодого господина, и удалился. На самом деле он больше верил самой Чжи-эр, чем этому обещанию. Выражал же благодарность он за то, что этот человек, втайне от них, от семьи Хуа, уже столько раз помогал там, куда им сейчас было не добраться. Он не хотел выспрашивать, знает ли племянница о чувствах молодого господина, не хотел допытываться, что она сама там задумала. Все, о чем четвертый дядюшка должен был сейчас думать, что должен был предпринимать, – это то, как вернуть семью Хуа в столицу, не потеряв никого из их рода.

А до тех пор все эти разговоры были пустыми, не более.

Гу Яньси тщательно протер шпильку и снова спрятал ее на груди. Затем распахнул окно и отошел в сторону. Вскочивший через подоконник Сюй Гуй, увидев, что наследник переодевается, поспешил помочь. Гу Яньси развел руки в стороны:

– Себя не раскрывай. Оставайся пока здесь и охраняй нас. Если кто посмеет сунуться ночью – тут же убей его!

– Слушаюсь! – Глаза Сюй Гуя горели неистовым пламенем. Он уже вот как четыре года находился на заставе Иньшань, четыре года как притворялся. Больше всего на свете он тосковал по той приятной остроте ощущений, когда выполнял задания вместе с самим наследником. И сейчас одно лишь это слово «убей», пропитанное жаждой крови, заставило его трепетать от волнения.

* * *

Ночь была темна. Две фигуры бесшумно скользили по крышам резиденции генерала. Шаояо про себя все бормотала: «В такую темную ветреную ночь только и делать, что убивать да дома поджигать»^[208], но тело ее, распластанное на снегу, не двигалось ни на цунь, словно она и не чувствовала холода.

Гу Яньси подал знак рукой. Шаояо кивнула, и они слаженно приступили к выполнению миссии: один проник внутрь, другая осталась наблюдать.

Гу Яньси, прекрасно знавший устройство подобных резиденций, направился прямиком к главной спальне.

В безмолвной ночи любой, даже самый тихий звук усиливался во сто крат. Поэтому, когда один из этих двоих даже не пытался затаиться, а другой оставался настороже, спавший на кровати человек тут же вскочил, сжимая в руке меч:

– Кто там?!

Гу Яньси вышел из тени. Он не скрывал лица, не стал специально облачаться в черную накидку. Он просто предстал перед ним в аккуратной и удобной одежде. Спокойно, как у себя дома, молодой господин подошел к столу посреди комнаты и зажег лампу.

– Генерал У, давно не виделись.

У Юн, разглядев незваного гостя, сначала вздрогнул, но тут же испытал облегчение. Приди кто другой – ни за что бы тому не поверил. Но этот человек был из Управы Цисю, и одно это уже успокоило его.

О том, что наследник Гу состоял в этой организации, У Юн узнал еще тогда, когда они вместе расследовали одно громкое дело. Вспомнив порядочность молодого господина и того, кто стоял за его спиной, У Юн, несколько месяцев блуждавший в потемках, наконец узрел проблеск надежды.

Гу Яньси внимательно оглядел приблизившегося к нему У Юна и сразу понял, почему дотошный Сюй Гуй раньше не заметил, что тот захворал. По сравнению с тем, каким он его видел четыре года назад, У Юн выглядел внешне возмужавшим, и в его облике не было и следа болезненности.

– Зачем наследник пожаловал ко мне? С указом?

– Сначала я прибыл по личному делу, но, оказывается, здесь тоже зреет скрытая угроза.

У Юн горько усмехнулся. Он и сам почувствовал себя в этот момент ничтожеством.

– Слышал, вы больны. Но что-то не похоже.

– Я и сам думаю, что не болен. Но по факту – хворь меня подкосила, а причину тому найти не могу. – У Юн пронзительно посмотрел на Гу Яньси. – Не знаете ли вы, господин наследник, кому я перешел дорогу? Семья У живет далеко на границе, мы никогда не вмешивались в дворцовые интриги и борьбу фракций. Кто бы ни садился на трон, мы лишь охраняли эту заставу Иньшань. Кому вдруг понадобилось уничтожить род У?

– А ты уверен, что это дело рук не внешнего врага?

– Я проверял: это не они. Даже если они и замышляли вторжение на наши территории, то не стали бы пользоваться подобными методами – медленно, словно тупым ножом, сводить меня в могилу, да так, что и причины не сыскать. Так могут поступать только свои, те, кто, совершая подлость, еще и прикрывает свои стыд и срам тряпочкой.

Род У в этом поколении хотя и имел лишь одного потомка-мужчину, но голова у него работала лучше, чем у всех предыдущих поколений, вместе взятых. Гу Яньси был хорошего мнения об У Юне, поэтому решил говорить с ним начистоту:

– Я не могу ответить точно. Если бы я сейчас был в столице, то и не узнал бы, что на заставу Иньшань посыпались угрозу со всех сторон. Тех, у кого хватило бы на это возможностей, не так уж и много. К тому же этот человек неплохо осведомлен о деятельности Управы Цисю и остерегается нас. Вы же, зная о смуте на заставе, не докладывали в столицу. Что-то в итоге обнаружили?

– Раз уж моей жизни угрожают, почему бы мне не защищаться? – У Юн взглянул на него, затем подошел к письменному столу, коснулся в нескольких местах, и стол раздвинулся надвое, открыв внутри потайной ящик. Он достал оттуда несколько предметов и протянул Гу Яньси: – У меня в подчинении есть человек, искусный в подделке почерка. Перехватив эти письма, я учинил им небольшую пакость.

Гу Яньси одно за другим просмотрел письма, затем развернул тонкий, как крыло цикады, шелковый свиток. Даже такой невозмутимый человек, как он, невольно сузил зрачки от удивления. Это была искусно выполненная карта, охватывающая всю северную границу!

Вот это да! Достойно!

Гу Яньси поднял голову, глаза его были полны леденящего душу холода.

– Эти вещи я у вас заберу. Если есть еще что-то – тоже отдавайте.

– Все здесь. Противник наш тоже не дурак, столько улик мне бы не оставил.

Медленно сложив вещи и убрав их за пазуху, Гу Яньси бесстрастно произнес:

– То, что род У охраняет заставу Иньшань, установлено высшим указом самого императора Тай-цзу. Перед смертью он наказал: «Покуда у рода У не возникнет мыслей об измене, застава Иньшань навеки останется за ними». Вы, поколение за поколением, не преступали черты дозволенного, и императоры не помышляли вмешаться в дела сего места. Доверие императорского дома к роду У передавалось от правителя к правителю. У Юн, не нужно приписывать происки одного человека всей Великой Цин. Он этого не стоит.

Глава 88
Дела на заставе Иньшань. Часть 4

В семье У считалось, что настоящие мужчины не плачут, а проливают кровь. В поколении У Юна, поскольку он был там единственным мужчиной, женщины семьи баловать его баловали, но, когда дело касалось тренировок, там его старшие загоняли до смерти.

Осознав, что его обманули, он сильно разгневался из-за обиды за себя, за то, что род У не оценили по достоинству. Поэтому он хоть и понимал, что некоторые вещи происходили в окрестностях заставы, но делал вид, что не замечал того; знал ведь, насколько серьезными могли бы быть последствия, но в душе испытывал злорадную радость. Но в этот миг ему стало неловко даже голову поднять. Не потому, что он считал себя неправым, а потому, что его мужская честь оказалась втоптана в грязь.

Гу Яньси встал и направился к двери. У Юн невольно окликнул его:

– Наследник!

Гу Яньси, не обращая на него внимания, открыл дверь и дважды хлопнул в ладоши. Вскоре у входа показалась Шаояо.

– Осмотри его.

Шаояо не носила сейчас шляпу с вуалью. Увидев такое лицо ночью, кто угодно перепугался бы. У Юн, будучи обычным человеком, тоже отшатнулся в испуге, но быстро взял себя в руки, подошел к столу и сел, протягивая руку:

– Прошу вас, врачевательница.

Шаояо в общем-то было все равно, как к ней относился У Юн, но его последующий жест все же немного порадовал ее. Она села напротив и прикоснулась к его запястью. Спустя мгновение девушка попросила другую руку, снова тщательно проверила пульс и, нахмурившись, промолчала.

Ее отношение, напротив, вселило в У Юна надежду.

– Говорите прямо, госпожа врачевательница, я все выдержу.

Шаояо так прямо и ответила:

– У вас, генерал У, в последнее время все ли благополучно в делах интимных?

Для мужчины это был вопрос, который касался его достоинства. А его еще и женщина задала. У Юн не знал, что сказать, и умоляюще посмотрел на наследника.

Гу Яньси стоял, скрестив руки на груди:

– Она лекарь.

У Юн сглотнул и, набравшись смелости, ответил:

– Раньше проблем не было, но примерно два месяца назад вдруг... вдруг стало немного не по силам, хоть и хочется.

Шаояо кивнула:

– А не замечали ли вы, генерал У, в паховой области двух очень тонких темных линий?

У Юн опешил и покачал головой:

– Обычно не обращал на такое внимания.

– Тогда прошу вас сейчас проверить. Если они есть, можно считать мой диагноз полностью подтвержденным.

Услышав, что можно было наконец точную болезнь установить, У Юн тут же забыл обо всем. Лучше было опозориться, чем умереть.

За ширмой послышалась какая-то возня. Гу Яньси посмотрел, как Шаояо, подперев голову рукой, смотрит на лампу, и покачал головой. Другая женщина на ее месте, наверное, уже сгорела бы со стыда, а она, наоборот, держится молодцом, так что это другим становится неловко.

Вскоре У Юн быстро вышел, тяжело дыша:

– Есть. По одной с каждой стороны, очень тонкие и весьма длинные.

Они тянулись туда, куда он уже не мог заглянуть! Если бы не слова врачевательницы, зимой он бы ни за что не заметил, что на теле появились две черных полосы, которые явно не предвещали ничего хорошего!

– Тогда все ясно. – Шаояо подняла голову, глядя на наследного принца. – Это отравление.

– Вылечить можно?

– Можно, но есть одна сложность. – Шаояо озадаченно почесала голову. – Этот яд называется «Черная паутина». Для приготовления противоядия нам он сам и понадобится, иначе ничего не получится. Сможешь связаться с наставником? Помнится, этот яд приготовил именно он.

Гу Яньси, конечно же, не истолковал слова Шаояо так, будто отравил генерала ее учитель, и кивнул:

– Я напишу ему.

– Я раньше просила у него этот яд, но он отказался: сказал, что это вещество слишком опасно себя ведет в организме человека и что он уж тем более никому бы не стал его давать. – Они переглянулись, и Шаояо продолжила: – Нужно торопиться, генералу У осталось не больше месяца.

Гу Яньси посмотрел на У Юна. На вид он не походил на человека, которому был отведен всего месяц жизни.

– Я сейчас говорю не об угрозе жизни. Да он и через три месяца и не умрет. Я говорю о том, что если в течение месяца не нейтрализовать действие яда, то его мешочек с потомством^[209] утратит свою силу.

– ...

Гу Яньси потер переносицу. Он не знал, как сказать Шаояо, что женщинам не стоит быть столь прямолинейными. Даже если и говорить о таком, то тихонько. Разве он сам не видел, каким сделалось лицо У Юна?

– Наставник говорил, что самое подлое в этом яде то, что он постепенно превращает мужчин в импотентов. За четыре месяца яд не нейтрализовали – даже если потом жизнь и спасли, то мужское «это самое»...

– Хорошо, – прервал ее Гу Яньси. Он уже знал, с кем счеты сводить. – Есть способ замедлить действие яда? Твой наставник ушел в западные горы за одним редким растением, может не успеть приехать в течение месяца.

Шаояо, которую прервали на полуслове, была не очень довольна таким поведением и медленно проговорила:

– Мое иглоукалывание золотыми иглами может замедлить действие яда.

– Так используй.

– Нет! Я должна вернуться с Хуа Чжи!

Гу Яньси помолчал мгновение, и, когда Шаояо уже почти согласилась, он сказал:

– В свое время этот перевал удерживала семья У, потерявшая почти всех мужчин. Сколько лет существует Великая Цин, столько же семья У живет здесь. До сегодняшнего дня у них остался один мужчина – У Юн. Шаояо, они охраняют наши владения, у нас с тобой есть долг – не дать роду У пресечься.

– Значит, я действительно из рода Гу?

– Если ты решила забыть обо всем, то и не стоит теребить прошлое. Это не принесет тебе радости.

Шаояо улыбнулась во весь рот:

– Мне достаточно знать, что братец Янь – мой родной брат, а та красивая женщина во сне – моя мать. Остальное неважно. Ну, подумаешь, приходить каждый день ставить иглы в акупунктурные точки. Я согласна на это.

Гу Яньси стоял, Шаояо сидела. В таком положении было очень удобно погладить девушку по голове, что Гу Яньси и сделал. Впервые за многие годы такая нежность в его действиях. Шаояо сначала опешила, потом прищурилась и улыбнулась. Братец Янь действительно оказался ее кровным братом!

Лицо, покрытое шрамами, в этом улыбчивом выражении выглядело не очень красиво, но почему-то У Юну оно вовсе не казалось уродливым. Особенно глаза – чистые, ясные, будто подсвечивающие все отвратительное, что только было в этом мире.

Шаояо вдруг повернулась к нему:

– В этом месяце и не думайте о близости. Яд начнет действовать быстрее.

У Юн закашлялся, пытаясь оправдаться:

– Врачевательница, я и не думал.

– Вот и славно. И своим наложницам скажите держаться подальше. Раз отравились – сидите смирно. Оттого, что будете их видеть, но не сможете приблизиться, станете только более раздражительным, а это вредно для здоровья.

У Юн не знал, смеяться ему или плакать. Что стоило на это ответить? Если он не ослышался, перед ним – принцесса, дочь члена императорской семьи, да еще и та, которую наследник лично признал и держал при себе. Он не желал продолжать этот разговор ценой своей жизни.

Гу Яньси подумал, что надо бы обязательно поговорить с Хуа Чжи, дабы та научила Шаояо тому, какие вещи женщине можно говорить, а какие – нельзя. Раньше он как-то не замечал, что его сестра болтала все, что в голову взбредет!

О состоянии У Юна нельзя было сообщать посторонним и заинтересованным в этом лицам. Договорившись, что придут завтра вечером, они вернулись на постоялый двор. Шаояо тихонько вошла в комнату, увидела, что Хуа Чжи спала в прежней позе, и с облегчением похлопала себя по груди. Но при мысли о том, что придется расстаться с Хуа Чжи самое малое на месяц, ей показалось, что сегодня ночью она глаз не сомкнет.

Вскоре в тихой комнате раздалось похрапывание.

Глава 89
Общая картина

Спала Хуа Чжи на этот раз крепко и долго. Девушка проснулась только на следующий день ближе к полудню. В голове было пустота, и она даже не сразу сообразила, какой сейчас был день и час.

– Хуахуа, ты проснулась! – Шаояо бросилась к ней и прижалась, всем своим видом выражая обиду. Братец Янь уже много раз меня пугал, но она ведь правда просто спала!

Мысли постепенно вернулись в норму, Хуа Чжи села и взглянула на окно: там все было залито белым светом, очевидно, день давно наступил.

– Который сейчас час?

– Уже час Козы. Проголодалась? Вставай быстрее, в комнате есть горячая вода – умойся, а я пойду принесу еду.

Хуа Чжи улыбнулась, наблюдая за тем, как она вприпрыжку добежала до двери, уже открыла ее, а потом развернулась, подошла за шляпой с вуалью и надела ее. Прислонившись к изголовью кровати, она позволила себе немного полениться: после такого долгого сна сил почему-то стало еще меньше.

Съев больше обычного, Хуа Чжи наконец почувствовала, что восстанавливается.

Гу Яньси, рассчитав время, вошел с чайником. Чай в нем был отличный, тот самый, что он вчера вечером одолжил у У Юна.

Хуа Чжи от природы была одарена языком феникса^[210], она лучше всех знала толк в хорошем чае. Отпив, она сразу поняла, что это за сокровище, и даже не стала спрашивать, откуда оно. Допив одну чашу, сама налила себе вторую, перехватив инициативу.

Во взгляде Гу Яньси промелькнула тень радости, а тон его заметно смягчился.

– Четвертый господин отправился в управу. Перед уходом велел передать, что члены семьи Хуа днем заняты делами, и просил вас хорошенько отдохнуть. Сегодня он постарается устроить все так, чтобы ваш отец вернулся пораньше. А послезавтра у них выходной – тогда и сможете спокойно побеседовать.

Хуа Чжи кивнула, давая тому понять, что все уяснила. Глядя на этого неизменно спокойного и невозмутимого человека, она спросила:

– Господин Лу, похоже, вы хорошо знакомы с этими местами.

– Когда-то бывал здесь. Если у вас, старшая барышня, есть какие-то вопросы, можете смело задавать из мне. О чем знаю – расскажу без утайки.

– Меня волнует лишь одно: как сделать так, чтобы мои родные поменьше страдали. Есть у вас какой-нибудь способ это решить?

Гу Яньси встретился взглядом с ее глазами, все так же решительно смотрящими на него сквозь легкую пелену поднимающегося пара.

– Старшая барышня, вы слишком много беспокоитесь. До вашего приезда члены семьи Хуа обид не терпели. За короткое время они уже устроили нескольких человек на непыльную работу. Если мужчинам потребуется защита с вашей стороны в лице младшего поколения, что станется с их гордостью?

Хуа Чжи не нашлась что ответить. В самом деле, это ведь не женщины из внутренних покоев, нуждающиеся в ее защите. До того как семья Хуа рухнула, именно они держали на своих плечах небо, висевшее над ней самой, пятнадцать лет укрывая ее от невзгод и обеспечивая богатство и почет.

Хуа Чжи встала и, поклонившись Гу Яньси, произнесла:

– Благодарю господина Лу за наставление. Я мыслила ошибочно.

Гу Яньси сделал жест рукой, словно приподнимая ее:

– Не стоит благодарности. Старшая барышня, вы ведь просто переживаете за своих близких.

Они снова сели. Сделав еще несколько глотков чая и вновь наполнив чашу Гу Яньси, Хуа Чжи спросила теперь о другом:

– А безопасно ли здесь, на заставе Иньшань?

– На самом деле вы желаете узнать, нет ли признаков того, что народы за заставой готовятся к вторжению, верно? – Увидев кивок Хуа Чжи, Гу Яньси улыбнулся. – На севере пока все спокойно. На востоке – не очень.

«Пока спокойно» означало, что не было абсолютной уверенности в том, что так продолжится и дальше. А что касалось востока...

Хуа Чжи с детства обучал лично дедушка. Наравне с мужчинами в семье она досконально изучала исторические хроники. Когда девушка подросла, то почтенный господин, заметив ее интерес к внешнему миру, расстилал перед ней карты и рассказывал ей о географии, о местных обычаях и нравах, объяснял, что мир не ограничивался небом над внутренними покоями, что существовала не только Великая Цин, но и иные огромные земли за заставой, по площади превосходящие их государство. Там страны не процветали, народ жил небогато, и славная империя Великая Цин для них стала лишь лакомым куском отборного мяса.

Кроме кочевых племен, занимавшихся охотой и скотоводством и перекочевывавших туда, где имелись трава да вода, за стенами расположились еще две страны. Одна – царство Янь – на юге. Другая – царство Чаоли, происходившее от бывшей династии, которую Великая Цин изгнала за заставу.

Народ Чаоли сам был родом из тех земель, что за сей стеной раскинулись. Когда-то почти сто лет Срединная равнина^[211] находилась под их контролем. И за это столетие эти люди едва не уничтожили саму основу, на которой зиждился этот регион. Бесчисленные классические каноны и древняя литература – все было сожжено. Блестящая культура Срединной равнины почти исчезла. Чтобы контролировать эти земли, они истребили совершенномудрых, тогдашним образованным людям приходилось скрываться, а если их обнаруживали, то тут же хватали и убивали. То были темные времена. Великой Цин потребовались многие годы, чтобы вдохнуть в Срединную равнину новую жизнь.^[212]

Более ста лет самые боеспособные войска Великой Цин всегда дислоцировались на восточной заставе Шоуай^[213]. Сидящие там военачальники никогда не относились к числу каких-то посредственностей. И кто бы ни сидел в тот или иной момент на троне, все прекрасно это осознавали.

Дедушка когда-то преподавал в Частной академии для принцев^[214] и рассказывал ей, что первый урок для всех членов императорской семьи, поступавших туда, – это не изучение канонов совершенномудрых, а доскональное знание истории предыдущей династии. Это незыблемое правило установил сам император Тай-цзу.

За сто семьдесят лет истории Великой Цин не все ее правители оказывались наделены великими талантами и стратегическим умом, но, какими бы бездарными они ни были, в назначениях людей на заставу Шоуай они никогда не ошибались.

Те сто лет стали болезненным воспоминанием для всех жителей Срединной равнины.

Хуа Чжи, конечно, знала об угрозе, которую Чаоли представляло для Великой Цин, но больше всего ее внимание привлекал юг, который вел себя подозрительно спокойно. Она все разыскивала и читала всевозможные книги о царстве Янь.

Смочив палец в чае, Хуа Чжи начала рисовать на столе. Пятиугольники, треугольники, квадраты, прямоугольники и круг в центре – построенная ею схема позволила Гу Яньси мгновенно все осознать. Он обошел стол и встал у нее за спиной.

Хуа Чжи, словно не замечая этого, продолжала рисовать дальше. Различные фигуры то соединялись, то оказывались зажаты другими, и в итоге весь стол был заполнен этими схемками.

Затем она провела по столу рукой, и мокрые разводы слились в одно сплошное пятно.

Гу Яньси уже все и так понял. Он не стал садиться обратно, а подошел к окну и сквозь приоткрытую щель принялся наблюдать за проходящими мимо людьми.

И не только он – весь двор насторожился. Они опасались севера, опасались востока, даже запада, но никто и не думал, что с юга может прийти какая-то беда. Царство Янь действительно вело себя слишком спокойно на протяжении довольно долгого времени. Последний конфликт с Великой Цин у них произошел сорок лет тому назад. И в последнее время между двумя странами установились отношения, весьма похожие на союзнические.

– За эти годы я прочла немало книг, и от дедушки тоже слышала о делах в царстве Янь. Я обнаружила, что с этим государством связана одна очень любопытная вещица. – Поправив рукава, Хуа Чжи продолжила таким тоном, словно обсуждала сегодняшнюю погоду: – Государство Янь уже пятнадцать лет подряд в знак своей доброй воли и во имя укрепления дружественных отношений между нами поставляет зерно в Великую Цин. Нет. Если считать и этот год, то уже шестнадцать получается. И каждый раз император в ответ одаривает их вещами, намного превосходящими стоимость этого зерна. К тому же, если они выдвигают какие-то просьбы, не слишком выходящие за рамки дозволенного, им тоже всегда идут навстречу. Например, обнаруженное на границе двух государств месторождение железной руды, для Великой Цин это не что-то столь значимое, и потому наш император великодушно отдал его им.

Гу Яньси повернулся к ней:

– То месторождение было небольшим, из полученной там руды нельзя изготовить много оружия. Они говорили, что им нужно железо для создания сельскохозяйственных орудий, дабы распахивать новые земли.

– Железное оружие не сделаешь, а наконечники для стрел? – Хуа Чжи встала, оказавшись с ним лицом к лицу. – В царстве Янь растет много бамбука, самых разных видов. Есть среди них один исключительного качества, из него получаются отличные луки и стрелы. Единственный недостаток – прочность наконечников у них чуть ниже, и, следовательно, поражающие свойства слабоваты. – Затем Хуа Чжи спокойно улыбнулась. – В государстве Янь можно собирать урожай трижды за год. Менять относительно дешевое для них зерно на железную руду – это настолько выгодная сделка, что я сама в таком восторге от этого пребываю.

Гу Яньси прекрасно понимал: сейчас ему следовало немедленно доложить об этом наверх, свести возможную угрозу к минимуму. Но, глядя на такую Хуа Чжи, он даже ни на миг и не задумывался о деле. Все его мысли, все его существо были заполнено безумной идеей: такая женщина должна была стать его при жизни, а потом лежать в одной могиле с ним после смерти.

Глава 90
У них... не было дома

Некоторое время молодые люди смотрели друг на друга, а затем Гу Яньси заговорил голосом более низким, нежели обычно:

– Вы считаете, что юг сейчас опаснее, чем восток?

– Нет. Угроза от народа Чаоли куда серьезнее. Как бы мы их ни презирали, нельзя недооценивать их военную мощь, особенно конницу. Великой Цин требуются два всадника, чтобы сдержать одного их наездника. А если столкнутся элитные войска – еще неизвестно, выстоят ли наши. Их умение разводить лошадей – тоже дар, коим они наделены от рождения. Сколько бы ни старалась Великая Цин все эти годы, мы в этом плане по-прежнему далеко позади. Поэтому в нашей стране не должно возникнуть смуты: как только начнется хаос, они непременно придут за своим кусочком. Что касается царства Янь...

Хуа Чжи подошла к окну и приподняла раму повыше, в лицо пахнуло холодом.

– Я мало знаю о военной мощи царства Янь. Интересно, господин Лу, насколько вы осведомлены об этом вопросе?

Гу Яньси развернулся и встал с ней рядом.

– Я знаю ровно столько, сколько они нам показали.

Хуа Чжи улыбнулась. Посмотрите, как легко общаться с умным человеком. У нее не было больших амбиций, но она прекрасно понимала: в перевернутом гнезде не сыщешь целых яиц^[215]. Государства устроены удивительно: когда страна процветает, до тебя ей может и не быть дела, но, когда ей плохо, и ты не жди себе добра.

– Кстати, я хочу купить тот ваш плащ. Но смогу отдать деньги, только когда вернемся.

Гу Яньси никак на это не отреагировал и не сказал, что тот плащ был сшит из шкуры снежной лисицы, добытой самим императором. Ни одному из принцев он не достался, только ему – и за деньги такую вещь было не купить.

– И золотые слитки – про них я тоже помню. Буду возвращать вам постепенно. – Хуа Чжи повернулась к нему. – Вы, господин Лу, так много для нас сделали, я даже не знаю, смогу ли когда-нибудь с вами расплатиться.

– Не смею присваивать себе чужие заслуги. Золото то принадлежало Шаояо. Не стоит ее недооценивать: после одного визита к пациенту она может привезти целую повозку разного добра.

Это была чистая правда. Сейчас женщины во дворце очень доверяли Шаояо: если у кого-то болела голова или поднималась температура, то жены и наложницы из гарема предпочитали звать к себе ее. И каждый раз ее одаривали весьма щедро. Поэтому перед отъездом он велел Шаояо взять с собой побольше золота. Зная характер Хуа Чжи, если бы он сделал для нее что-то еще, это лишь насторожило бы ее. Шаояо же находилась для нее в безопасной зоне, и с ней ей было спокойнее.

Как он и предполагал, как только Хуа Чжи узнала, что то золото от Шаояо, ее напряжение заметно улеглось. Друзьям можно было ей помогать, и в будущем она, конечно, тоже сделает для Шаояо все возможное со своей стороны.

Они замолчали, но в воздухе не повисла неловкость.

Шаояо заглянула в дверь и нахмурилась, но в конце концов не решилась войти и помешать этим двоим.

Как бы ей, с одной стороны, ни хотелось, чтобы Хуахуа стала ее невесткой, с другой – она еще больше боялась, что это и впрямь могло случиться. Среди членов императорской семьи и кланов отношения были слишком запутанными, кругом увивалось столько женщин, вечные интриги – даже смотреть на это уже утомляло. Она совсем не желала, чтобы Хуахуа жила такой жизнью.

Но если Хуахуа стала бы ее невесткой, братец Янь был бы счастлив. А она очень хотела, чтобы ее брат обрел счастье.

Как бы ни доверял ему император, как бы добра ни была к нему вдовствующая императрица, на самом деле у братца Яня тоже не было своего дома. Так же, как и у нее. Они были родными друг другу людьми, но места, куда можно было бы вернуться, не имели.

Вот почему она так привязалась к Хуахуа. Вот почему братец Янь, скрывая свою истинную личность, оставался рядом с ней.

– Цаоцао? – Хуа Чжи вышла и увидела Шаояо, сидевшую на полу. Та выглядела такой жалкой, словно брошенный всеми ребенок.

Девушка вскочила, и в ее улыбке растаяли все печали.

– Хуахуа, когда ты уезжаешь? Я сама, пожалуй, останусь здесь ненадолго.

Хуа Чжи удивилась:

– Почему ты хочешь остаться?

– Я нашла здесь одно лекарственное растение, оно растет только в этих краях. Скоро должно будет созреть, так что нужно остаться и подождать.

Судя по виду Шаояо, она не притворялась. Хуа Чжи тоже подумала, что только такое дело было способно увлечь ее подругу. Она легонько щелкнула ту по лбу и, обернувшись, посмотрела на господина Лу. Неизвестно, согласится ли тот их хозяин.

Гу Яньси улыбнулся:

– Для нее это обычное дело. В прошлом году она ушла в горы собирать травы и пропала на три месяца. Уже зима наступила, а ее все не было видно. Я боялся, что она замерзнет в горах, и послал нескольких братьев на поиски.

– Если человек одержим своим делом, то непременно добьется успеха. Цаоцао в будущем станет великой врачевательницей.

Шаояо гордо вскинула подбородок:

– Я уже сейчас великая врачевательница.

Хуа Чжи взяла ее за руку и повела вниз по лестнице:

– Тогда пойдем, о великая врачевательница Шаояо, займемся лечением и спасением людей.

– Что? Кто-то заболел?

Захворали младшие отпрыски семьи Хуа. Один из них – двенадцатилетний сводный брат Хуа Чжи, Хуа Боли.

Увидев старшую сестру, тот попытался подняться, чтобы поклониться, но она жестом велела ему дальше лежать и не вставать:

– Не двигайся. Пусть врачевательница тебя осмотрит.

Хотя Хуа Боли был старшим сыном от наложницы в главной ветви их рода, но в их доме первостепенны семейные устои, поддерживавшие порядок, а отец, Хуа Пинъюй, всегда благоволил законной жене, так что этот ребенок вырос неиспорченным и вполне разумным юношей.

Хуа Чжи обычно почти не общалась с остальными братьями и сестрами, кроме Хуа Болиня, и с этим сводным братом даже парой слов редко обменивалась. Заметив, что он украдкой на нее поглядывал, она сделала вид, будто не замечала, и спокойно ожидала результатов осмотра Шаояо.

– Если коротко – он не приспособился к здешнему климату. Организм слишком слабый. Я выпишу два рецепта: один для приема внутрь, другой для ванн. Подправим физическую основу.

– Хорошо. Посмотри еще и остальных.

Проблемы у всех были схожие – изнеженные, не привыкшие к трудностям дети просто не сумели сразу адаптироваться к такой погоде. Попади они к плохому лекарю, могли бы и вовсе подорвать здоровье. Шаояо же, пользуясь случаем, могла укрепить их организм – вот в чем крылась разница между искусным врачевателем и шарлатаном.

Едва расстелили бумагу, как вернулся Хуа Пинъюй, весь запыхавшийся, – видимо, всю дорогу бежал.

Комнату хорошенько протопили углем, температура внутри была куда выше, нежели снаружи.

Знаком показав Шаояо продолжать выписывать лекарства, Хуа Чжи придвинула к жаровне стул, помогла отцу сесть, а потом сходила за влажной теплой тканью.

– Погрейтесь скорее.

Хуа Пинъюй приложил полотенчико к лицу, и уголки его губ под ним незаметно приподнялись. Такой близости у них с дочерью и дома-то было не видать. Ему всегда казалось, что Хуа Чжи относилась к нему равнодушно, и он отвечал ей тем же. Вот так все тянулось вот уже много лет.

Когда он вытер руки и лицо, в ладонь ему тут же скользнула чаша горячего чая.

– Хуахуа, готово.

Хуа Чжи взяла два рецепта и взглянула: все ингредиенты были обычными, весьма распространенными, что успокоило девушку. Юная госпожа подозвала Сяо Шаня:

– Ступай за лекарством. Возьми побольше. А рецепты сохрани: этот – от простуды, если кто-то дома еще приболеет, он вам еще пригодится. Этот – для ванн. Ах да, Цаоцао, эти рецепты для любого человека подойдут?

– Нет, не для каждого. Твоему отцу, например, эти лекарства принимать нельзя. Только для младших братьев. Я потом еще другие вам выпишу.

– Хорошо, тогда сделай еще один: для отца, для дедушки, для всех, кому может понадобиться.

– Поняла.

Шаояо быстро написала третий рецепт и, еще не высохший, протянула Сяо Шаню. Тот бережно принял его, словно драгоценность, и осторожно держал в руках, опасаясь нечаянно смазать иероглифы.

– Посчитай, сколько у нас человек в семье. Каждому приготовить по одному такому набору.

– Слушаюсь, старшая барышня. Сейчас же отправлюсь.

Хуа Пинъюй чинно попивал чай, даже не глядя в ту сторону, но уши навострил, впитывая каждое сказанное слово, и в уголках глаз его невольно прорезались морщинки – он улыбнулся.

Мужчина и представить не мог, что человек может так искусно скрывать свои способности, обманув в итоге всю семью Хуа. Но при мысли, что этим человеком оказалась его дочь, Хуа Пинъюя переполняла гордость.

Это же была его дочь!

Глава 91
Беседа отца с дочерью

Хуа Чжи отдала последние двести лянов серебра, что были при ней, Сяо Шаню и наказала ему покупать лекарственные травы только высшего сорта.

Шаояо, немного поразмыслив, решила отправиться вместе с ним: она боялась, что в здешних аптекарских лавках попытаются всучить Сяо Шаню лекарства похуже.

К тому же юная врачевательница уже смекнула: раз она сейчас находилась здесь, то можно было не по каждому рецепту лекарство покупать, а сразу взять охапку целебных трав, и все тут!

Вернувшись к жаровне, Хуа Чжи заметила, что чаша отца опустела, и поднялась, чтобы налить еще, но Хуа Пинъюй поспешно сказал:

– Мне пить не хочется, ты садись, отдыхай.

Хуа Чжи снова уселась на стул, такая же послушная, как и много лет до этого.

Сердце Хуа Пинъюя дрогнуло. Хотя он был несведущ в житейских делах и неумел в общении с людьми, в душе он прекрасно понимал: в конечном счете это он пренебрегал ею, будучи родным отцом. Раньше он думал, что Болинь тянется к старшей сестре только потому, что та его балует. Он и не задумывался о том, что, если бы она не умела найти к нему подход, разве этот необузданный сорванец слушался бы ее так беспрекословно?

Тут Хуа Чжи заговорила о самом важном для Хуа Пинъюя:

– С матушкой все хорошо, она теперь не так часто плачет. Говорит, копит слезы, чтобы, когда вы вернетесь, вас ими затопить.

Хуа Пинъюй горько усмехнулся. Вернусь... Когда это произойдет-то?

– У нее характер мягкий, ты ее оберегай. А наложницы Цинь и Хэ ведут себя смирно? Если начнут пакостить – просто прогони их. Род Хуа сейчас впал в немилость его величества, так что, возможно, они и сами не захотят здесь оставаться.

– Если бы у них не было детей, может, и появились бы такие мысли. Но они уже стали матерями, обе не бессердечные и не жестокие женщины. Ради детей они – выстоят или нет – продолжат держаться до конца.

– Я знаю, что ты очень умна, но иногда лучше быть не столь проницательной. Понимать все до самых мелочей – это утомительно для твоей же души.

– А что я могу поделать? Я такой родилась. – Хуа Чжи чуть опустила взгляд и улыбнулась, в ее облике не было и тени досады. – Кроме жизни и смерти, нет ничего более важного. Я и решила считать все, что с этими двумя понятиями не связано, пустяками.

– Вот ведь ты... – Хуа Пинъюй покачал головой, клещами поправляя угли. – А Болинь? Возмужал хоть немного?

– Я велела ему пойти в ученики к господину Му.

– Му Цин – человек добродетельный, знания у него глубже, чем у тех, кто лишь одной славой и обладает. Но ты должна знать меру, человеческое сердце переменчиво.

Кто сказал, что Хуа Пинъюй всего лишь образованный человек, не умеющий приспосабливаться к обстоятельствам? Уголки губ Хуа Чжи чуть приподнялись. Ее отец прекрасно все понимал, просто раньше, когда за его спиной была поддержка рода Хуа, ему не нужно было заставлять себя делать то, чего не хотелось.

– Я все понимаю, отец. Сейчас наша семья Хуа слишком сильно полагается на учителя Му, но после наступления нового года все станет чуть легче. Дедушка Чжу помог отыскать еще одного учителя, но он сейчас не в столице, так что требуется некоторое время, чтобы он смог прибыть к нам.

Хуа Пинъюй повернулся к ней:

– Твой дедушка по материнской линии...

– Бабушка Чжу приезжала к нам. О том, что ищут учителя для нашей академии, рассказала именно она. Еще бабушка привезла нам много всего нужного. Отец, не волнуйтесь, семья Чжу не отвернулась от нас.

В горле Хуа Пинъюя заклокотало. Он отвернулся обратно к жаровне, в глазах его показалось свечение: то ли отблеск пламени, то ли слезы радости.

– Дедушку Хуа обвинили в создании фракции и участии в борьбе за власть. Ему нужно вести себя осторожнее, дабы не подставить под удар еще и семью Чжу и не подтвердить тем самым обвинение в свой адрес. Но вы, отец, возможно, не знаете, но как только стало известно, что семью Хуа сошлют за заставу Иньшань, дедушка Чжу начал налаживать здесь связи. То, что вы все смогли благополучно устроиться в северных землях, возможно, случилось не без его помощи.

– Мой отец уже догадался об этом. А я, зять почтенного господина Чжу, все сомневался в них, думал, что они поступят как все остальные, – горько усмехнулся Хуа Пинъюй. Когда стена валится, все ее тут же подталкивают^[216]. Он так боялся, что у рода Хуа не останется никого, кто бы решился им помочь. К счастью, семья родителей жены стала для них опорой.

Хуа Чжи вернула их беседу в прежнее русло, вновь заговорив о младшем брате:

– Когда я уезжала, то велела Болиню заменить меня и вести занятия у младшей группы.

– Младшей группы? Болинь будет вести у них уроки? – Глаза Хуа Пинъюя округлились. – Что за вздор! Он же сам еще ребенок, пока что не усвоил науки в полной мере, как он может в таком возрасте стать учителем? Это же и себе, и другим вредить! Лучше уж пусть проходят все помедленнее – это не столь страшно. А как ты вернешься, вы с ними все наверстаете, времени много такое не займет!

– Я разделила детей дома на две группы: старшую и младшую. Старшую учит господин Му, младшую вела я, – сказала Хуа Чжи, все так же спокойно улыбаясь. – Вы недооцениваете Болиня. Базовые знания у него заложены хорошие. Раньше он хоть и любил порезвиться, но нужного не упускал. А после того, что случилось с нашей семьей, после всех тревог, что нас настигли, он стал куда серьезнее. Я слушала, как он сам проводит уроки, – проблем у него с этим нет. Болинь понимает, какая на нем лежит ответственность, и не посмеет отнестись к делу небрежно.

– Верно говоришь, когда чувствуешь внутри себя ответственность, тогда и дело выполняешь с усердием.

В натопленную комнату, обдав всех собравшихся холодом, вошел Хуа Ичжэн. На лице его сияла улыбка, и мужчина шутливо погрозил пальцем Хуа Чжи:

– Но все же не стоит так уж геройствовать.

В глубине души Хуа Ичжэн даже с нетерпением ждал этого: ему хотелось увидеть, как изменится род Хуа, когда бразды правления перейдут в руки Чжи-эр, как далеко зайдет Болинь, которого она обучала, какими вырастут остальные дети их дома. Он также верил в то, что, пока его внучка держит кормило, род Хуа не пойдет ко дну.

Хуа Чжи поспешно поднялась, поддержала дедушку, взяв под руку, и усадила поближе к жаровне. Слуга принес горячей воды, она поставила таз перед почтенным господином Хуа, чтобы тот ополоснул руки, а потом умыл лицо.

Держа в руках чашу с чаем, Хуа Ичжэн с улыбкой смотрел на хлопочущую вокруг него внучку.

– Как это тебе в голову пришло отправить Болиня учить младших?

– Он сейчас старший мужчина в доме, это его долг – приносить пользу своей семье. – Хуа Чжи вымыла руки, присела и рассказывала обо всем так спокойно, словно то было самым обычным делом для нее.

Но разве все на самом деле было так? В улыбке Хуа Ичжэна показалась тень грусти. Уже сам его вопрос звучал странно. Если бы не крайняя нужда, кто бы позволил ребенку, не достигшему и десяти лет, стать чьим-то наставником?

Сдвинув циновку у входа, в комнату широким шагом вошел Хуа Пинъян:

– А я хотел за вами зайти и вместе вернуться, да в итоге разминулся с вами.

Хуа Ичжэн нахмурился, глядя на него:

– Ты чего это тоже пораньше ушел? Не боишься, что люди потом скажут?

– Отец, вы не волнуйтесь. Сейчас все знают, что из столицы к нам прибыла старшая барышня семьи Хуа. Это сам начальник велел мне уйти сегодня пораньше. – Хуа Пинъян, глядя на племянницу, довольно заулыбался. – Теперь все только и говорят, что семья Хуа вырастила славную дочь.

Хуа Ичжэн сразу понял. Застава Иньшань была местом ссылки для провинившихся чиновников. В столице ее окрестили гиблым местом, но как только ссыльные попадали сюда, то понимали: местные люди на самом деле были куда человечнее остальных.

Наверное, потому, что большинство было отвергнуто собственными семьями, родственниками, старыми друзьями. И когда к кому-то действительно приезжали близкие, они не только завидовали белой завистью своим товарищам, но и по мере сил старались бы всячески посодействовать их комфортному здесь пребыванию. Они слишком хорошо понимали: сам факт приезда кого-то из семьи уже являлся большим счастьем для живущих здесь. А уж чтобы девушка приехала за тысячи ли – это и вовсе небывалое проявление любви к опальным родственникам. Сколько лет они жили здесь, а такого еще ни разу не видывали.

Хотя Хуа Ичжэну и не нравилось, что его внучка превращалась в тему для разговоров, однако он понимал, что такое было неизбежно. Он вообще и сам, когда впервые увидел здесь Чжи-эр, был настолько потрясен, что и слова вымолвить не мог.

Глава 92
Нападение и оборона

За время пребывания на заставе Иньшань большую часть времени Хуа Чжи спала, а после пробуждения отправлялась в дом, чтобы поговорить с родными и рассказать им о тех членах семейства, о которых они хотели бы узнать.

Идя по улице, она ощущала на себе множество взглядов. На постоялом дворе каждый раз, когда она спускалась вниз, на мгновение воцарялась тишина. В этих взглядах читалось любопытство или же удивление, но не было и тени враждебности.

Перед отъездом она специально отыскала и прочла немало книг, связанных с заставой Иньшань. Она изучила ее географическое положение, хорошо знала местный рельеф, могла рассказать о знаменитых людях рода У, который более столетия охранял сию крепость, и событиях, связанных с ними. Девушка даже разузнала побольше о здешних обычаях и нравах. Она боялась нарушить какие-нибудь запреты, из-за которых семье Хуа пришлось бы здесь еще труднее. Она была женщиной, а в некоторые места женщинам вход был воспрещен. Хорошо, что застава Иньшань не входила в их число.

Она также опасалась, что с северянами будет трудно поладить. В семье Хуа все были изнеженными образованными людьми, и в случае конфликта ее родным пришлось бы несладко. Но, оказавшись здесь, она поняла, что и сама поддалась распространенному заблуждению. Местные жители действительно были рослыми и крепкими, в такую морозную погоду они могли запросто оголиться по пояс и начать растираться снегом. Однако они вовсе не притесняли ссыльных только потому, что те были физически слабее их. Напротив, они как будто бы даже негласно защищали их, относились к ним как к своим.

На самом деле это было вполне объяснимо: лишь единицы из тех, кого ссылали сюда, могли вернуться обратно в процветающие земли. Большинство пускало здесь корни, старилось и умирало в этих местах.

«Наверное, и семью Хуа причислили к таким же», – подумала Хуа Чжи. Но она не готова была смириться с такой судьбой. Ни за что.

Даже если указ его величества и незыблем, но он же так погибнет тут! Пятьдесят лет – такова средняя продолжительность жизни правителей Великой Цин. Когда взойдет на престол новый император, можно будет что-то придумать.

Она сделает так, чтобы Болинь далеко пошел, чтобы новый правитель смог его заметить, внять его словам и мольбам.

Выйдя с постоялого двора, девушка оказалась под лучами ослепительно-белого солнца. Тело почти не ощущало тепла, но на душе словно тоже в этот миг все засияло. Хуа Чжи показалось, что выражения лиц прохожих вокруг стали как-то приветливее.

– Мне пора возвращаться.

Господин Гу Яньси кивнул. Он не удивился: они пробыли здесь уже три дня, цели своей достигли, и, учитывая положение ее семьи, Хуа Чжи больше не могла здесь задерживаться.

Юная госпожа взглянула на него, но в конце концов ничего так и не сказала. Поправив накидку, она направилась к дому, расположившемуся неподалеку.

Проводив ее взглядом до ворот и убедившись, что она вошла внутрь, Гу Яньси развернулся и ушел. Ему тоже нужно было кое-что подготовить.

* * *

Сегодня был выходной. Даже тем, у кого обычно таковых не имелось, все равно дали день отдыха – так велел почтенный господин.

Младшее поколение собралось во дворе, то и дело поглядывая на ворота. Завидев Хуа Чжи, они наперебой стали с ней здороваться. Хуа Чжи улыбнулась братьям, с которыми когда-то могла даже не видеться месяцами, и подошла к входу в главный зал. Но тяжелая циновка уже была приподнята кем-то изнутри.

Хуа Боли стоял там, стройный, подобно молодому тополю, с блестящими глазами:

– Сестрица!

– Похоже, тебе уже гораздо лучше, – с этими словами Хуа Чжи вошла в комнату и отвесила положенный поклон всем старшим родственникам, собравшимся там.

В голосе Хуа Ичжэна слышалась радость.

– Не только они поправились, даже мой кашель поутих.

Сделав вид, что не заметила, как дядюшка поманил ее к себе рукой, Хуа Чжи встала рядом с отцом.

– Моя подруга останется здесь на некоторое время, как раз чтобы как следует вас всех подлечить. Нужно полностью выкорчевать болезни.

– Она не поедет с тобой обратно? Есть ли ей где жить?

– Об этом можете не беспокоиться, пусть остановится там, где пожелает. Тот, кто за ней стоит, – человек очень влиятельный, да и сама она отлично владеет боевыми искусствами, так что вряд ли кто-то сможет ее обидеть.

Хуа Ичжэн был человеком умным и сразу все понял, поэтому не стал больше расспрашивать.

Хуа Пинъюю наконец-то представилась возможность высказаться. Он с важным видом слегка откашлялся, прочищая горло, и небрежно распорядился:

– Боли, принеси сестре стул, пусть сядет, а потом продолжим беседу.

Если бы здесь находились только старшие из основной ветви, Хуа Чжи могла бы и сесть – все же свои, никто бы не осудил. Но сегодня собралось все мужчины семейства Хуа, в том числе и старшие из боковых ветвей. Как она могла сидеть наравне с ними? Она уже хотела попросить Боли принести маленький табурет, но заметила, что сводный брат уже поставил как раз такой стульчик у ног отца. Хуа Чжи улыбнулась ему, и глаза Хуа Боли засияли еще ярче.

По обыкновению, она снова ответила на вопросы, которые либо только что пришли собравшимся в голову, либо уже задавались не раз. К тому времени, как интересовавшие их темы иссякли, наступил полдень. Тогда Хуа Чжи объявила о своем решении:

– Я думаю завтра пуститься в обратный путь.

В комнате воцарилась тишина. Хуа Пинъюй машинально спросил:

– Почему так скоро? Ты ведь и нескольких дней здесь не пробыла.

– Дома я беспокоилась о вас, а здесь начала беспокоиться о доме. Если считать время, проведенное в дороге, то я отсутствую в поместье уже довольно долго.

– Надо ехать, – согласился Хуа Ичжэн. – Чем дольше здесь останешься, тем холоднее будет и тем тяжелее придется на обратном пути. – Он распорядился: – Сяо Шань, сходи посмотри, как там обстоят дела с приготовлением еды. Скажи, пусть поторопятся.

– Слушаюсь.

– Вы за несколько дней уже, наверное, все, что можно было, переспросили. После обеда расходитесь. Кто хочет, чтобы Чжи-эр что-то увезла с собой в поместье, ступайте все подготавливать. Только ничем тяжелым ее не нагружать.

Все дружно ответили согласием.

* * *

Тихо-мирно пообедав, Хуа Чжи вслед за дедушкой вернулась в его комнату.

Хуа Ичжэн указал на доску для вэйци:

– Сыграем партию.

Хуа Чжи была настоящим «человеком с двумя лицами». Она одинаково хорошо владела и диким стилем цаошу^[217], и изящным стилем кайшу. Точно так же в вэйци она могла как упорно обороняться, так и стремительно атаковать.

Раньше в партиях с дедушкой она в основном придерживалась тактики активной защиты. Но сегодня она сменила манеру игры и с первых же ходов перешла в яростное наступление.

Размах расстановки ее камней был просто грандиозен. Все ловушки оказались прямо на виду, но, избежав одной, Хуа Ичжэн сразу попадал в другую, а выбравшись в итоге из второй, обнаруживал себя плотно окруженным со всех сторон.

Хуа Пинъян смотрел на игру со все большим изумлением. Такая Хуа Чжи была подобна обнаженному мечу – невероятно остроумна. Его отец еще мог парировать ее удары и играть с внучкой на равных, но если бы на его месте был он сам, то уже давно бы ей проиграл.

Хуа Ичжэн тоже играл с небывалой серьезностью. Каждый свой ход он продумывал на пять или десять шагов вперед, что было неудивительно для человека, посвятившего этому искусству десятки лет. Но постепенно он заметил, что Чжи-эр делала все то же самое: каждый раз, когда он совершал свой ход, она тут же ему отвечала. С какой бы скоростью он ни играл, она поспевала за ним. Когда он замедлялся, она продолжала активно его преследовать.

– Ничья. – Глядя на доску, сплошь усеянную черными и белыми камнями, Хуа Пинъян уже и не знал, как описать свои нынешние чувства. Чжи-эр на самом деле сыграла вничью с отцом.

На лбу Хуа Чжи проступила легкая испарина. Она действительно выложилась по полной.

– Дедушка, вы мне поддались.

– Нет, такого не было. Я так обычно и играю. – Взгляд Хуа Ичжэна не отрывался от доски, точнее, он был прикован к длинной цепи из черных камней. Ему с большим трудом удалось ее заблокировать, и его преследовало такое ощущение, что она вот-вот вырвется из его оцепления. Еще один шаг – и он бы проиграл.

– Чжи-эр, а раньше, когда ты играла со мной, насколько полно свои умения задействовала?

– Полностью. – Хуа Чжи провела рукой по шершавой доске, вспоминая свой любимый, теплый на ощупь набор для вэйци, которым обычно пользовался ее дедушка. – Обороняться всегда труднее, чем наступать. По сравнению с этим наступление мне дается легче.

Хуа Ичжэн улыбнулся. При нынешнем положении семьи Хуа, только уповая на оборону, им было не возродиться.

Глава 93
В молодости – супруги, на старости лет – верные спутники

Ополоснув руки, Хуа Чжи заварила чай для дедушки с четвертым дядюшкой, а затем села на свое место подле них в ожидании, когда те завяжут беседу.

Она не стала им говорить, что впредь планировала приезжать хотя бы раз в год. В сложившихся обстоятельствах, когда все считали, что встретиться в будущем им будет трудно, у дедушки наверняка имелось то, что он хотел бы всем сказать.

Хуа Пинъян взглянул на отца и, достав из-за пазухи письмо, протянул ей:

– Я велел твоей четвертой тетушке отпустить наложниц. У этих женщин нет детей, которые связывали бы их с нами, незачем им оставаться в семье Хуа до самой смерти. Ты и так все понимаешь, уговори четвертую тетушку не чинить им препятствий. Не нужно, чтобы они меня дожидались.

– Прежде вместе делили богатство и славу, а в трудный час вот так их отпустим? У четвертой тетушки едва ли хватит на это великодушия.

– Потому я и прошу тебя уговорить ее, – с горькой усмешкой ответил Хуа Пинъян. Он знал свою жену: она была весьма терпима, но все же не относилась к числу так называемых глиняных статуэток, которые ни за что не вспылили бы в любой ситуации. Она не позволила бы, чтобы в четвертой ветви семьи в минуту опасности все принялись спасаться бегством. Однако эти женщины ни в чем перед ним не провинились, и расстаться на хорошей ноте было правильным решением.

Хуа Чжи опустила взгляд на толстое письмо в руке:

– Четвертый дядюшка, вы больше заботитесь о четвертой тетушке или о своих наложницах? Смотрю я, к наложницам-то вы лучше отнеслись?

– Разве можно сравнивать жену и наложниц? Твоя четвертая тетушка – мать моих детей, та, с кем мне суждено лечь в одну могилу. Ей не сбежать, да я и не позволю ей этого.

Хуа Чжи поняла, что эти слова – одновременно и жестокие, и полные любви – непременно придутся по душе четвертой тетушке. Женщина этой эпохи никогда не ждала, что муж всю жизнь будет принадлежать лишь ей одной. Меньше наложниц в семье уже считалось за проявление высшего уважения. Такие, как четвертый дядюшка, у кого дети имелись только от законной жены, редко в эти времена встречались, как перья феникса или рог цилиня^[218].

Хуа Чжи улыбнулась и кивнула:

– Я непременно передам ей и эти ваши слова.

Хуа Пинъян тоже улыбнулся:

– Очень на это надеюсь.

– Кхм, – кашлянул Хуа Ичжэн и тоже протянул письмо. – Это бабушке. Чжи-эр, скажи мне честно, как у нее обстоят дела со здоровьем на самом деле?

– Дедушка, почему вы вдруг спрашиваете?

– По почерку в письме бабушки видно, что она слабо на кисть надавливала и писала в несколько заходов. Будь она здорова, до такого бы не дошло.

Хуа Чжи аккуратно положила оба письма рядом, но тон голоса ее ничуть не изменился.

– От вас ничего не утаишь. В начале зимы бабушка простудилась. Лекарь Чу осматривал ее, я также просила Шаояо проверить пульс. Оба сказали, что ничего серьезного. Когда я отправлялась в путь, она уже почти полностью поправилась.

Хуа Ичжэн пристально посмотрел на нее:

– Правда?

– Не смею вас обманывать. Будь у бабушки все плохо, я не отправилась бы в эту поездку.

– Ну вот и славно. – Выражение лица Хуа Ичжэна заметно смягчилось. – Она всегда здорова была. Видно, я только зря тревожился.

У Хуа Чжи почему-то защипало в носу. То был брак, устроенный по воле родителей и уговорам свахи. Однако за несколько десятилетий совместной жизни они настолько сблизились, буквально срослись друг с другом, что стали единым целым. В молодости – супруги, на старости лет – верные спутники, и никакое благоухание, созданное красными рукавами^[219], тут не могло сравниться.

Раздался стук. Хуа Пинъян быстро подошел открыть дверь:

– Старший брат?

Хуа Пинъюй сжал кулак, вид у него был немного смущенный, но перед младшим братом он все же гордо выпрямил спину:

– Хочу переговорить с Чжи-эр...

Хуа Ичжэн слишком хорошо знал старшего сына и, услышав этот его голос, улыбнулся. Он озорно подмигнул внучке и позвал Хуа Пинъюя:

– Входи.

Хуа Чжи, опустив взор, пыталась спрятать улыбку. Раньше она не замечала, каким ее отец, самый настоящий ученый муж, был простым и даже, можно сказать, милым.

Она поднялась, приветствуя отца, и стала заваривать ему чай:

– Я как раз собиралась к вам зайти. У вас есть письмо для матушки?

– Да. – Хуа Пинъюй достал письмо, чувствуя, что это был повод вполне уважительный, и охватившее его смущение отступило. – Береги ее, передай, что у меня все хорошо. Пусть обо мне не тревожится.

– Хорошо, отец.

Хотя он и сказал, что хотел о чем-то переговорить с Хуа Чжи, на деле же большего ничего мужчина не сказал. Он не знал, как общались другие отцы с дочерями, но в то же время сам чувствовал, что с его Чжи-эр любые слова были излишни.

Его дочь оказалась слишком способной девушкой. Все, о чем он мог и не мог подумать, Чжи-эр уже успела устроить наилучшим образом, все приготовила. Ему не нужно было ни давать ей указаний, ни наставлять.

Но ему хотелось стать с дочерью ближе.

Видя смущение старшего брата, Хуа Пинъян тактично перевел беседу в другое русло:

– А как сейчас обстоят дела в доме? Врата на замке, никого к себе не впускаете?

– Да. Бабушка также велела всем женам и наложницам оборвать связи с родными домами.

Хуа Ичжэн задумчиво кивнул:

– Твое предложение было?

– Да. Так будет лучше для всех.

Хуа Ичжэн спросил снова:

– Куда ныне дует ветер в столице? Не удумал ли кто чинить вам препятствия?

– В столице все знают, что вдовствующая императрица взяла нас под свою защиту. Пока никто не рискует навлечь на себя ее гнев, выступая против нас.

Однако все в комнате понимали: если в ближайшее время вдовствующая императрица не окажет семье Хуа большей помощи, эффект от такого потрясения общественности постепенно сойдет на нет. И те, кто давно враждовал с семьей Хуа, возможно, не останутся сидеть в сторонке тихо-смирно.

Хуа Чжи отпила чуть остывшего чая и продолжила:

– Всего лишь потопчут нас – это не более чем побросать камни на уже упавшего в колодец. Никто не осмелится истребить нас полностью. Одно дело – прогневить Сына Неба и понести за это наказание, и совсем другое – если кто-то попытается уничтожить наш род. Против этого восстанут все ученые мужи Поднебесной. Доброе имя нашей семьи звучало в стране целое столетие. Не может быть, чтобы мы лишились всякого покровительства и защиты.

При таком балансе сил с разных сторон для семьи Хуа в этом мире всегда найдется местечко.

– В столице больших изменений нет. Первый и третий принцы оба получили выговор от императора и месяц пробыли за закрытыми дверьми, размышляя об ошибках. Теперь снова появляются во дворце его величества. Четвертый принц, напротив, из беды извлек выгоду: он получил признание отца, и правитель теперь часто берет его с собой.

Хуа Ичжэн еще держался, но Хуа Пинъюй весь покраснел от гнева, а неискушенный в придворных интригах Хуа Пинъян и вовсе не смог сдержать возмущения:

– На нашу семью Хуа необоснованно свалилась такая беда. Мужчин сослали на север, и неизвестно, когда мы теперь вернемся. А два принца, которые все это учинили, всего лишь месяц просидели в своих покоях, переосмысливая свои поступки?

– А ты думал, что должно быть иначе? – спокойно произнес Хуа Ичжэн. – А источник сей информации достоверный?

– Да. В столице об этом знает почти каждый.

А ее информаторами служили учитель Му и господин Лу. У каждого свои методы добычи сведений имелись. Она узнала об этом раньше остальных, и ей тоже стало от такого исхода невыносимо горько. Но что с того? Таково было общество с абсолютной властью императора, где люди, достигшие высот в литературе и военном деле, продавали свои таланты и умения правящему дому.

– Его величество, видимо, недоволен первым и третьим принцами, иначе не стал бы приближать к себе четвертого, тем самым сталкивая его с двумя братьями. Решил задействовать его как точильный камень?

Хуа Чжи не была согласна с таким мнением четвертого дядюшки:

– Думается мне, что четвертый принц не обязательно вступил в игру против своей воли. Будучи членом императорской семьи, он не может отринуть желание заполучить трон. Даже если сам не захочет, найдутся те, кто заставит его так поступить. Его братья желают ему смерти, не борись он за себя, тогда только в иной мир ему прямая дорога и лежит.

– Опасные слова ты говоришь, – с ноткой строгости в голосе заметил Хуа Ичжэн, но не сказал, что внучка его была в чем-то неправа. На самом деле он был очень этим удивлен. Для женщины досконально разбираться во внутренних делах семьи считалось вполне нормальным явлением. Смелость и решительность могли быть врожденными качествами. Но обладать такой проницательностью в государственных делах... – С другими об этом не беседуй.

– Слушаюсь, я только при вас так и рассуждаю.

Глава 94
Задумывались ли вы о последствиях?

Комендантский час приближался, когда Хуа Чжи наконец вышла из дома своих родных. Гу Яньси с сестрой ждал ее у дверей. Заметив свою подругу, Шаояо хотела ринуться той навстречу, но молодой господин тут же проворно схватил ее.

Хуа Чжи обернулась к провожавшим ее людям, присела в поклоне, сказала им беречь себя и направилась к выходу. Все, о чем можно было переговорить, она уже обсудила, а что затрагивать не следовало – о том она умолчит и впредь.

Хуа Боли последовал за ней и остановился лишь у самых ворот. Ему уже исполнилось двенадцать, он прочел много книг и понимал различные истины. Он знал: тепло ощущалось не только когда пылал огонь или палило солнце. Бывали такие люди, которым стоило лишь взглянуть на тебя – и их глаза тут же согревали твою душу.

Выйдя за ворота, Хуа Чжи вдруг обернулась. Она стояла внизу у ступеней, Хуа Боли – наверху. Он был и так чуть выше старшей сестры, а теперь из-за лестницы казался еще более рослым.

Юноша поспешно спустился на две ступени, чтобы сестрица могла смотреть на него прямо, не задирая голову.

– Не хочешь передать письмо своей матушке? – спросила она.

Глаза Хуа Боли засияли. Конечно, он написал весточку, но не осмеливался просить сестру передать ее. Он знал, что Хуа Чжи недолюбливала его мать. Наверное, дети от главной жены всегда так относились к отпрыскам наложниц.

– Можешь написать сегодня вечером и завтра утром принести ко мне на постоялый двор. И Босяну тоже мои слова передай.

Хуа Боли поспешно закивал, не доставая уже готовое письмо. Так у него будет повод проводить в обратный путь старшую сестру завтра утром.

– Береги себя. И береги отца.

– Хорошо, сестрица.

Хуа Чжи взглянула на двор, на тех, кто еще не разошелся, и, развернувшись, зашагала прочь. Полы ее накидки взметнулись. В движении девушки чувствовалась решимость смело идти, прокладывая остальным новую тропинку. С виду хрупкая, нежная барышня, словно и курицу-то связать у нее сил не хватит^[220], но сейчас она была полна такой неиссякаемой силы, словно никто не мог ее одолеть.

Гу Яньси несколько раз переводил на нее свой взгляд. Он знал, что Хуа Пинъян наблюдал за ним, но все же не стал скрывать собственных чувств. Он не собирался прятаться и утаивать свою симпатию. С самого начала единственным препятствием для него была не семья Хуа, а сама Хуа Чжи.

* * *

Вечером Хуа Чжи, укладывая вещи, болтала с прильнувшей к ней Шаояо:

– Болезнь дедушки нужно вылечить полностью. Ты приходи к нему почаще. Если он будет о чем-то спрашивать, ничего не отвечай, просто говори, что не знаешь. Особенно о болезни моей бабушки ни в коем случае ему не рассказывай.

Шаояо уныло кивнула.

– Здесь холодно, не задерживайся надолго. Как соберешь нужные травы – сразу же возвращайся в поместье. Не стоит кичиться своим способностями, здесь тебе не столица.

– Угу.

– Если будет время, подлечи отца и братьев. – Хуа Чжи завязала последний узелок и усадила Шаояо рядом с собой на кровать. – Я очень боюсь, что они простудятся. Здесь и правда очень холодно.

– Хуахуа, ты слишком плохого мнения о других людях. Учитель говорит, что человек – наиболее умеющий приспосабливаться вид живых существ во всем мире. Попадая в новое место, он к нему через время привыкает.

И то верно. Сколько могучих видов кануло в реке истории, а крохотные людишки выжили и передают жизнь из поколения в поколение. И так будет длиться еще очень долго.

Погладив неровную кожу на личике Шаояо, Хуа Чжи спросила:

– Ты же сама искусная врачевательница. Тебе не под силу убрать эти шрамы? А что твой учитель? У него есть какой-нибудь способ?

– У учителя способ-то имеется, но вот ингредиенты для лекарства сложно раздобыть. Уже несколько лет собираем, да пока все никак.

– Если на свете есть хоть что-то, способное их убрать, то когда-нибудь мы это отыщем. Пока можно и подождать.

Шаояо энергично кивнула:

– Братец Янь то же самое мне говорит.

Девушки проболтали полночи и уснули, прильнув друг к другу. Услышав ровное дыхание Хуа Чжи, Шаояо открыла глаза, тихонько приподнялась, взяла одежду, затем отошла подальше от кровати, оделась и, словно воришка, украдкой выскользнула за дверь.

В темноте Хуа Чжи открыла глаза. Она услышала, как отворилась и закрылась соседняя дверь, а потом, хоть никаких звуков больше не доносилось, поняла, что они покинули постоялый двор.

Она всегда спала чутко. В первую ночь их вылазку не заметила, потому что сильно уставшей была, но в последующие два дня разве могла она не почувствовать, что под утро рядом с ней никого не оказывалось?

Возможно, она и правда разыскала здесь хорошие травы, но истинной причиной, по которой Шаояо решила тут задержаться, была необходимость уходить куда-то по ночам.

* * *

Внизу постоялого двора Шаояо и Гу Яньси привычной дорогой отправились в дом генерала.

У Юн уже ожидал их появления. Мужчина хотел было первым что-то сказать гостям, но Шаояо уже опередила его:

– Снимайте одежду!

– ... – У Юн подумал, что ему надо бы отнестись к этому проще. Раз уж девушка не придавала значения таким вещам, ему и подавно следовало быть попроще. Подумаешь «раздеться», и что с того? Вот и сниму!

Стиснув зубы, У Юн разделся догола и вытянулся на кровати. Тело его было так напряжено, словно перед ней находился окоченевший труп. Шаояо сдержалась и не произнесла это сравнение вслух. Она подвинула лампу поближе и, разложив свои золотые иглы, взяла одну из них.

Золотые иглы были не такими жесткими, как серебряные. Чтобы правильно ввести их, требовалось приложить всю свою внутреннюю силу. Вот почему работать золотыми иглами было так утомительно.

Большая часть игл вонзалась в область живота. Шаояо втыкала их, даже не моргая, словно перед ней и правда разлегся какой-то труп. У Юн в душе радовался, что сейчас он и впрямь не в форме, иначе такое разглядывание у любого мужчины могло бы вызвать ответную реакцию. Впрочем, случись что такое – и наследник, наверное, не ограничился бы одним лишь мрачным видом.

– Завтра я уезжаю, – сказал Гу Яньси, предпочитая не смотреть на все это. Он сел за стол и налил себе чаю.

– Старшая барышня из семьи Хуа возвращается домой? – В голосе У Юна прозвучала насмешка. В эти дни на заставе Иньшань только и судачили, что о приезде старшей дочери семьи Хуа из столицы. Сначала он просто восхищался ее поступком, но, когда узнал, что наследник, которого император воспитывал как родного сына, сопровождал ее в качестве учителя боевых искусств, его восхищение переросло в глубокое уважение!

Она была вторым человеком на всем белом свете, кто осмеливался приказывать наследнику Гу.

Первым был его величество.

Раз уж эта девушка оказалась способна на такое, то было вполне ожидаемо, что она еще и на заставу Иньшань сумеет прибыть. Да хоть за пределы ее стен она отправилась бы – это тоже его не удивило бы. Разве стал бы наследник обращать внимание на какую-то обычную женщину?

– Раз знаете, то побольше заботьтесь о семье Хуа.

Не ожидая такого прямого признания, У Юн невольно перевел взгляд на молодого господина. Он даже приподнялся, но Шаояо мгновенно уложила его обратно:

– Лежите смирно.

– Простите-простите, – поспешно лег У Юн. Он немного побаивался Шаояо. Но ничего поделать с этим не мог: эта врачевательница вела себя слишком бесстрашно. Порой казалось, что она вообще себя женщиной не считала.

Глава 95
Обещаю!

Зимние ночи длинны, но сколько бы они ни царствовали на земле, им все равно приходил конец.

Бледное рассветное зарево на фоне снега казалось намного ярче обычного: куда ни глянь – всюду было белым-бело.

Снова начал тихонько идти снег.

Заслышав за стеной какое-то движение, Гу Яньси отошел от окна. Легкий ветерок кружил снежинки и занес их в комнату, где те тут же растаяли.

Хуа Чжи вышла из дверей и, увидев его, с некоторым сожалением сказала:

– Снег пошел.

Гу Яньси не стал уговаривать ее отсрочить отъезд. На севере снег не перестал бы идти через час-другой, три – пять дней снегопада тут были обычным делом. Хуа Чжи беспокоилась о семье, она не стала бы ожидать его окончания.

– Постарайтесь одеться как можно теплее.

– Мне уже и так сейчас кажется, что передвигаться стало тяжеловато, – улыбнулась Хуа Чжи и, заметив вышедшего из соседней комнаты Хуа Пинъяна, поспешила сделать почтительный поклон.

– Я велел слугам подать завтрак сюда.

Завтрак здесь и так был сытнее, чем в столице, а сегодня – тем более. С самого утра подали большие миски с мясом.

Хуа Пинъян наполнил ее миску доверху:

– В такую погоду без мяса не продержаться. Ешь побольше, господин Лу, вы тоже берите побольше. В пути нам пока придется полагаться на вас.

– Это мой долг. – Гу Яньси, не желая обижать Хуа Пинъяна отказом, взял несколько кусочков и стал медленно есть, сохраняя при этом свои изящные манеры.

Он был истинным отпрыском императорского рода: его отец – родной младший брат нынешнего императора, мать – законная дочь гогуна^[221]. Хотя мать рано ушла из жизни, позже сам император взял его к себе на воспитание, и во всем, что ему полагалось освоить, он был наравне с остальными принцами. Если говорить о знатности, то он немногим им уступал.

А когда он официально возглавил Управу Цисю, то, кроме его величества, ему уже не нужно было подстраиваться под настроение никого другого.

Но когда в его сердце поселилась такая девушка, как Хуа Чжи, для этого молодого господина все его происхождение, вся его слава, все его величие стали лишь оковами.

Хуа Чжи смотрела на все это свысока. И так как он это прекрасно осознавал, то при ней скрывал свое истинное лицо. К той императорской власти, перед которой трепетали другие, она относилась даже с некоторым презрением. Просто она хорошо это скрывала, и никто не замечал в ней проявления такого непочтения.

Ах, Хуа Чжи!

Гу Яньси покосился на сидящую рядом девушку. Барышня потихоньку ела свою еду: явно без всякого аппетита, но все же заставляла себя запихивать в рот мясо. Возможно, она и сама за собой не замечала, что не умела отказывать тем, кто к ней хорошо относится.

И это как раз был его шанс.

После завтрака выпили по чаше горячего чая. Прикинув, что городские ворота скоро должны были отворить, Хуа Чжи приготовилась выдвигаться в обратный путь.

За воротами постоялого двора собрались все здешние Хуа, никого не упустили.

Старших поставили под навес, укрыв от снега, младшие стояли прямо под падающим белыми хлопьями, время от времени притопывая ногами или прохаживаясь, дабы согреться.

Хуа Чжи, запахнув получше плащ, вышла и уже хотела было накинуть капюшон, как вдруг заметила этих собравшихся. Куда уж там теперь было до укутывания головы! Быстро подойдя к дедушке, она взяла его руки в свои, пряча их от холода, – к счастью, его ладони пока не очень замерзли.

– Давно стоите?

– Только что подошли, проводить тебя собрались. – Хуа Ичжэн смотрел на внучку, укутанную с ног до головы. Сколько же трудностей ей предстояло испытать в этой дороге, прежде чем вернуться домой! А их ожидание перед постоялым двором – что оно значило в сравнении с этим?

– Не думал, что сегодня снова пойдет снег. Тепло ли оделась?

– Целых два ватных халата натянула, боюсь, как бы теперь на лошадь суметь взобраться, – пошутила Хуа Чжи, пытаясь хоть немного уменьшить тревогу на сердце дедушки. Когда она ехала сюда, то уже успела испытать, каково это – мчаться сквозь летящий в лицо снег. Всего лишь просто повторить тот же путь – для нее это не казалось чем-то страшным, она уже морально ко всему подготовилась.

Но куда тяжелее для нее было лицезреть такую вот сцену прощания.

Глядя на родных, смотревших на нее с такой теплотой, Хуа Чжи почувствовала, как в горле у нее встал ком. Если бы у нее был выбор, она бы предпочла, чтобы семья Хуа не распадалась, чтобы она по-прежнему оставалась старшей дочерью семьи Хуа, ожидающей замужества, и единственной ее заботой было бы – нужен ли ей муж, которым уже кто-то воспользовался до нее.

На самом деле она была очень рада, что предыдущие пятнадцать лет у нее не было возможности как-то проявить себя.

На самом деле она бы очень хотела и дальше быть той Хуа Чжи, которая в игре в вэйци выбирала только оборонительную тактику, а в каллиграфии писала лишь изящным мелким почерком кайшу.

Взгляд ее упал на Хуа Боли, смотревшего на нее с надеждой. Хуа Чжи протянула ему руку. Он поспешил подойти и обеими руками вручить ей письмо. Сначала он хотел передать с ней кое-какие мелочи, чтобы утешить свою матушку, но, увидев, сколько всяких свертков уже взгромоздили на лошадей, не решился их достать.

– Помни, что пообещал мне.

Хуа Боли вытянулся еще прямее:

– Сестрица, можете не сомневаться, я обязательно сдержу данное мною слово.

Хуа Чжи кивнула и другому младшему брату, тоже сыну наложницы. Хуа Босян, по натуре более тихий, молча подошел и, почтительно вручив письмо, тихонько поблагодарил.

– Береги отца.

– Слушаюсь, сестрица.

Хуа Чжи глубоко вздохнула и опустилась на колени прямо в снег, но не успела она склонить голову до земли, как отец тут же поднял ее. Обычно сдержанный, никогда не повышавший голоса мужчина дрожащими губами залепетал:

– Не намочи одежду, мокрое на ветру сразу заледенеет.

– Хорошо. – Хуа Чжи опустила глаза. – Отец, берегите себя.

Хуа Пинъюй похлопал ее по плечу. Для него это был самый теплый жест, на который он только был способен по отношению к своим детям.

Хуа Ичжэн, смотря на них с улыбкой, мягко произнес:

– Ну, отправляйся, только не мчись во всю прыть, главное – безопасность.

– Слушаюсь, дедушка. И вы берегите себя. Все вы позаботьтесь о себе.

Хуа Чжи вскочила в седло, подстегнув лошадь, развернулась и приподняла подбородок. На лице ее показалось выражение, которого никто никогда раньше не видел, – уверенность, смешанная с дерзостью.

– Я обещаю, что столетняя безупречная репутация семьи Хуа нисколько не пострадает, пока наш дом в моих руках. Обещаю, что мальчики семьи Хуа вырастут образованными людьми, полностью впитавшими все знания из канонических текстов, и никто не посмеет смотреть свысока на девушек нашего рода. Обещаю, что, когда вы вернетесь, семья Хуа будет той самой, которую вы все знаете, которую сам основатель сей империи окрестил как «передающую знания через канонические литературные труды»!

Эти звонкие слова заставили многих мужчин семьи Хуа прослезиться. То была всего лишь незамужняя девушка, но в сей миг в их глазах она казалась могучим гигантом, подпирающим головой небо, ногами упираясь в землю.

Вот какую девушку вырастила их семья Хуа!

Младшие чуть ли не с обожанием смотрели на юную всадницу. Они уже и не могли припомнить, какой была Хуа Чжи раньше. В их сердцах, в их памяти запечатлелся именно этот ее образ!

В будущем, когда им покажется, что силы их иссякли, они вспомнят сие мгновение, вспомнят Хуа Чжи, явившуюся к ним сквозь метель и уехавшую в такую же снежную бурю, – и поймут, что не существует ничего непреодолимого.

Стук копыт удалялся, пока не стих вовсе. Все мужчины Хуа, да и собравшиеся зеваки, еще некоторое время стояли, глядя вдаль.

Если раньше кто-то и сомневался в достоинствах дочери семьи Хуа, то, увидев эту сцену, больше не находил никаких слов для возражений. Может, речи ее и были слишком громкими, но кто же не хотел бы иметь в своей семье такую решительную и смелую девушку?!

У Юн, держа зонт, стоял в переулке, провожая ее взглядом. Теперь он не то что не беспокоился, что наследник Гу не оправдает доверия императора, – он скорее опасался, как бы этот молодой господин не оказался отвергнут этой девицей Хуа. Ха-ха-ха!

Кто был зачинщиком того, что семья Хуа оказалась в таком положении? Разве не люди из императорского дома? А какова фамилия наследника? Он из рода Гу. Если Хуа Чжи узнает правду, разве это будет сулить ему что-то доброе?

Видать, нелегко придется наследнику Гу в его стремлении заполучить красавицу. Но почему же его, У Юна, это так развеселило?

Генерал У опустил зонт пониже, пряча злорадную ухмылку. Взглянув на стоящую у входа на постоялый двор врачевательницу в шляпе с вуалью, он некоторое время замешкаля, но так и не решился подойти к ней. Лучше уж им было повидаться вечером!

Как главный виновник того, что ей пришлось тут задержаться, он предпочел бы еще пару дней скрываться от нее.

Глава 96
Тепло и уют

Для выезда из города требовалось провозное свидетельство, но, когда Хуа Чжи протянула его, проверяющий даже не взял сей документ, а махнул рукой, просто пропуская их. Еще бы – старшую дочь семьи Хуа теперь на заставе Иньшань каждый знал.

Хуа Чжи поблагодарила и, едва миновав врата, тут же вскочила в седло. Подстегнула коня и пустилась в обратный путь, несясь навстречу ветру со снегом.

Но даже при всей спешке в такую погоду быстро не поскачешь.

Слишком морозно было ныне. Пробирающий до костей, всепоглощающий холод.

Гу Яньси приблизился к ней на своем коне:

– Высуньте ноги из стремян.

Хуа Чжи, не говоря ни слова, сделала, как и было велено. В тот же миг кнут обвил ее талию, и, словно паря на облаках, она перенеслась на спину Линьина.

Черная-пречерная плотная накидка укрыла ее, и в одно мгновение Хуа Чжи оказалась в объятиях человека со знакомым ароматом. Тепло, исходящее сзади, со спины, манило ее, и она, почти сдавшись, откинулась назад.

Руки уже онемели настолько, что не могли удержать поводья, ноги – сжать бока лошади. Даже если бы господин Лу не сделал этого, она бы все равно продержалась недолго и попросила бы у него помощи.

Губы Гу Яньси тронула легкая улыбка. Поверх ватной куртки и накидки Хуа Чжи он бережно приобнял ее и прошептал на ухо:

– Застегните накидку поплотнее, не впускайте холодный ветер.

Хуа Чжи послушалась, оставив открытой лишь половину лица.

– Но!

Ветер со снегом дул прямо в лицо, по-прежнему было холодно, но руки и ноги постепенно отогревались. Температура человеческого тела – около тридцати семи градусов. Даже если эти двое разденутся догола и прижмутся друг к другу, до тридцати восьми она не подскочит. Но когда снаружи бушевал мороз – даже такие объятия могут согреть.

В непрекращающейся метели мысли Хуа Чжи блуждали бесцельно у нее в голове.

У девушки были сомнения насчет личности господина Лу. После этой поездки они лишь укрепились. Но винить его она не смела. Ведь, не считая того, что молодой господин не произносил этого вслух, перед ней он, по сути, ничего и не скрывал. Будь то его осведомленность о заставе Иньшань, его ночные вылазки, эта накидка, что была сейчас на нем, – она поняла, что это был соболиный мех, та вещь, которую за деньги не купить, а те, у кого она имелась, продавать не взялись бы.

Но господин Лу надел эту накидку на следующий же день после того, как она заставила его продать ей свою предыдущую. И она не могла обманывать себя, считая, что обычный человек мог быть способен на такое.

Кроме этого, еще и его манера держаться, что несвойственна простым людям. Но все это не имело к ней никакого отношения, а потому она не собиралась докапываться до истины.

Пусть так все и останется – они просто будут понимать друг друга и без слов. Когда в будущем их пути разойдутся и каждый пойдет своей дорогой, больше их ничто связывать не будет.

* * *

Тем временем Хуа Пинъян, сославшись на кашель почтенного господина, пригласил Шаояо пройти к ним в дом.

Шаояо была простодушна, но никак не глупа. Она сама занималась здоровьем почтенного господина и знала его состояние, как никто другой. Никак не могло быть, чтобы за столь короткое время у него снова усилились приступы кашля.

Но, раз ее позвали, она все же пришла. Кто же она была такая? Она являлась подругой Хуахуа, а эти люди были семьей, которой так дорожила Хуахуа!

Почтенный господин ожидал ее в кабинете.

Семья Хуа передавала знания через канонические тексты из поколения в поколение. Даже оказавшись в ссылке в этих дальних краях, они обустроили небольшой кабинет, приложили немало усилий, чтобы раздобыть кое-какие книги, а некоторые каноны просто переписывали по памяти сами члены семьи Хуа.

Вместе с почтенным господином ждал ее прибытия и Хуа Пинъюй. Остальные ушли по делам.

Хуа Пинъян привел Шаояо, а сам встал у двери, оставив ее распахнутой настежь.

Хуа Ичжэн выглядел величественно, говорил медленно, словно взвешивая каждое слово:

– Осмелились пригласить вас, уважаемая врачевательница, чтобы спросить... о состоянии здоровья моей внучки.

Сердце Шаояо екнуло. Откуда они узнали только? Хуахуа же не могла сказать, и она не говорила...

Братец Янь?

Слова Хуа Пинъяна лишь подтвердили ее догадку.

– Господин Лу кое-что нам поведал, поэтому мы и решились пригласить вас, госпожа, чтобы узнать подробности.

Шаояо молчала. Из-за вуали не было видно ее нынешнего выражения лица.

Хуа Ичжэн, повидавший на своем веку множество людей, с первой же встречи раскусил Шаояо и прекрасно понимал, о чем та думала. Он не стал прибегать к хитростям, а лишь тяжело вздохнул, и его голос стал звучать еще более искренно.

– Даже если нас разделяют тысячи ли и мы ничего не можем для нее сделать, даже если нашу боль приходится прятать глубоко в сердцах, мы должны знать, что она предприняла и чем пожертвовала. Все это мы обязаны сохранить в своей памяти. Если в будущем найдется какой-нибудь неблагодарный потомок семьи Хуа, который будет плохо к ней относиться, то, когда я стану ломать ему ноги, смогу рассказать попутно, через какие муки прошла Чжи-эр ради нашего семейства.

Шаояо теребила пальцы. Ей хотелось засунуть их в рот и начать грызть.

Хуа Пинъюй поднялся и низко поклонился Шаояо:

– Прошу вас, уважаемая врачевательница, рассказать все нам.

Шаояо поспешно отскочила подальше:

– Я не могу! Уходя, Хуахуа строго-настрого наказала мне не сболтнуть вам лишнего.

Эти слова словно говорили им: Чжи-эр, оказывается, скрывала от них еще столько всего. Все эти дни она рассказывала лишь о хорошем, а если и упоминала что-то дурное, то это были какие-то пустяки, не стоящие особого внимания. Они и сами это заметили, но им было неловко ей допрос устраивать. Им оставалось лишь во всем потакать этой девушке, в глазах которой читалась усталость, но на лице по-прежнему играла легкая улыбка, дарящая им спокойствие.

– Но мы уже знаем, что она была ранена и именно из-за этого вы и познакомились. – Хуа Пинъян неторопливо подводил ее к нужному разговору. – Вы только расскажите нам, как она поранилась, насколько серьезно и как сейчас обстоят дела с ее выздоровлением. Это не будет нарушением данного ей обещания.

Шаояо понимала, чего добивался Хуа Пинъян, да ей и самой очень хотелось рассказать. Хуахуа сделала так много, так тяжело ей приходилось все это время – конечно, люди должны узнать об этом! Женщин семьи Хуа можно было этим не пугать, но эти люди – мужчины, уж они-то должны выдержать такие вести.

Подумав так, Шаояо глубоко вздохнула и в подробностях описала события той ночи. Сама она этого не видела, но расспросила нескольких человек, которые ей все досконально пересказали.

Шаояо встала и показала на несколько мест на себе:

– Хуахуа ранили сюда, сюда и вот сюда. Она сумела защитить себя, жизненно важные органы не были задеты. Вот только крови потеряла слишком много. Боясь, что дома узнают, она прожила в усадьбе целый месяц, прежде чем вернуться к своим. Даже сейчас, по правде, она еще полностью не оправилась от тех ранений.

Видя, что лица троих мужчин помрачнели, она поспешно добавила:

– Но вы не волнуйтесь, неприятностей не последует. Я для нее все лекарства готовила из самых лучших трав. Но потеря крови и раны на теле – это разные вещи, восстанавливаться нужно постепенно, чтобы вернуть былые силы. Я обязательно поправлю ей здоровье!

Будучи ее отцом, Хуа Пинъюй, олицетворяя всех троих в этом кабинете, снова низко поклонился Шаояо:

– Премного благодарны.

– Да что вы, не за что, Хуахуа – моя подруга. Она ко мне очень хорошо относится, и я к ней тоже. Нам не требуются слова благодарности.

Хуа Ичжэн все это время сидел с закрытыми глазами. Никто не знал, о чем он думал. Только Хуа Пинъян, обладавший зорким глазом, заметил, что у его отца, который не поморщился, даже когда их сюда сослали, сейчас едва заметно задрожали руки.

Глава 97
Старшая дочь семьи Хуа

Здоровье Хуа Чжи всегда тщательно берегли, но после того, как она пострадала в усадьбе, ее руки и ноги уже не были такими теплыми, как прежде. Не говоря уже о нынешней поездке в метель – она часто замерзала до такой степени, что не чувствовала своих конечностей.

Если бы всю дорогу ей не помогал господин Лу, она бы не доехала до заставы Иньшань, а если бы и добралась кое-как, то обратно уже не вернулась бы. Она недооценила эти холода, царствующие в северных землях, и, только выехав за пределы уезда Чэньпин, она снова смогла ехать самостоятельно.

Все еще было холодно, но для Хуа Чжи это уже оказалось вполне терпимой температурой.

А в это время в доме Хуа нарушилась тишина, царившая там много дней, – вернулась старшая дочь предыдущего поколения семьи Хуа, Хуа Цзинь.

Услышав доклад слуги, почтенная госпожа не смогла сдержать эмоций, и уголки ее бровей и глаз дрогнули в улыбке. Женщина тут же велела нянечке Су приготовить угощения и чай. Чтобы выглядеть бодрее, она не стала лежать в постели, а поднялась и села возле стола.

Послышались шаги. Поправив волосы на висках, госпожа подняла полный радости взгляд на дверь:

– Наконец-то...

Бах!

Перешагнув порог, Хуа Цзинь, не говоря ни слова, опрокинула напольную вазу у входа. Все ценные вещи в этой усадьбе были изъяты, Хуа Чжи, видя, как здесь все было непритязательно обставлено, велела управляющему Сюю найти кое-что и поставить в комнату бабушки, в том числе и эту пару напольных ваз.

Следом раздался еще один удар – вторая ваза тоже разбилась.

Почтенная госпожа положила руки на колени, крепко сжав их, спина ее выпрямилась, а пылающее сердце чуть охладело. Она взмахом руки велела остальным выйти, выражение ее лица сделалось отстраненным, и она, не произнося и слова, пристально посмотрела на свою старшую дочь.

Разбив в ее покоях все, что только можно было, и опрокинув то, что было не дозволено трогать, Хуа Цзинь с искаженным от злобы лицом выкрикнула:

– Двадцать лет замужем за сыном семьи Сун, даже слова поперек никто не смел сказать, а теперь из-за того, что я – дочь преступника, они смеют мне перечить! Дочь преступника! Как я успела ею стать-то?!

– Позволь напомнить тебе, что уже четыре месяца как ты дочь преступника.

Хуа Цзинь с грохотом сбросила на пол последний уцелевший чайный сервиз со стола, ее крик так и резал слух.

– Разве не ты учила меня, как быть главной женой в доме мужа? Разве не ты гордилась тем, что отец тебя уважает и любит? Почему ты не остановила его, когда он забрел в тупик? Надо было остановить даже ценой своей жизни! Зачем ты втянула во все это еще и меня?! Почему за ваши ошибки должна расплачиваться я?! Почему?! А?!

– Потому что ты носишь фамилию Хуа. Потому что ты полжизни пользовалась богатством и почетом этой семьи. Потому что ты – дочь Хуа Ичжэна. – Почтенная госпожа до боли зажала ногтями точку хукоу возле большого пальца, но голос ее оставался спокоен. – Раз пользуешься богатством и славой семьи Хуа, то должна нести на себе и ее тяготы. Если боишься, что тебя заденет, порви с нами всякие отношения – выданных замуж дочерей закон не карает, тебя это не затронет.

– Ха-ха, ха-ха-ха, не затронет! У меня никакой опоры нет, а ты говоришь, что меня все это не затронет! Раньше твой зять, даже когда в публичные дома ходил, прятался и скрывался, боялся, как бы я не прознала. А теперь он уже и людей в наш дом водить не стесняется, говорит, наложницу хочет себе взять! Как ты смеешь говорить, что меня это не коснется?!

– И чего же ты хочешь? Семья Хуа пала, твоей опоры больше нет – это факт, который никак не изменишь. Твоя родная семья больше не сможет тебе помочь. Ты двадцать лет замужем за господином семьи Сун, родила двух сыновей и дочь, не может быть, чтобы без родни ты совсем на ногах не устояла.

– Есть еще один способ, матушка. Если ты поможешь мне, то выход для меня найдется.

Почтенная госпожа сразу поняла, что предлагаемый ею способ не сулил ничего хорошего. Но это была ее старшая дочь, ее первое дитя. Она до сих пор помнила то чувство, когда впервые стала матерью. Даже если эта дочь сейчас совершенно изменилась, даже если с момента своего появления здесь она не спросила об изможденной, иссохшей матери и лишь продолжала вонзать ей нож в сердце – она все равно была тем ребенком, которого она когда-то любила, в воспитание которого вкладывала всю душу.

– Говори.

– Отдай мне одного человека.

– Кого?

– Фудун, служанку, приближенную Хуа Чжи.

Ногти почтенной госпожи впились в ладонь.

– Зачем она тебе?

– Муженьку нравятся такие кроткие, словно белые кролики, женщины, как она. А Фудун еще и внешне – первая красавица, не говоря уже о том, что пирожные она умеет готовить отменно. – Хуа Цзинь говорила с воодушевлением, словно это и вправду могло осуществиться.

Почтенная госпожа прикрыла глаза:

– Ты забыла добавить еще кое-что: если Фудун отправится с тобой, с ее характером этой девушке не вырваться из твоих рук.

– Матушка, ты же меня понимаешь...

– Это невозможно. – Почтенная госпожа усмехнулась то ли над собой, то ли над фантазиями Хуа Цзинь. – Отдать служанку внучки зятю в наложницы – семья Хуа не способна на такой позорный поступок.

Выражение лица Хуа Цзинь резко переменилось, она бросилась к матери и схватила ее за плечи, ее голос больно резал уши.

– Нет больше семьи Хуа! Семья Хуа пала!

Почтенная госпожа погасила последний лучик света в своем сердце и, прямо глядя ей в глаза, твердо произнесла:

– Я здесь, дети и внуки семьи Хуа тоже здесь. Пока мы есть, семья Хуа однажды снова встанет на ноги. Хуа Цзинь, открой глаза и смотри внимательно, наблюдай, как мы поднимемся вновь. А сейчас – вон! С этого дня семья Хуа с тобой не имеет ничего общего! Ни слава, ни позор семьи Хуа тебя не касаются! Вон!

– Хорошо, уйду! Думаешь, мне так хотелось приходить!

Хуа Цзинь развернулась и направилась к выходу.

Выйдя во внешнюю комнату, она увидела невесток из разных ветвей семьи Хуа. Их одежда и украшения были далеко не так роскошны, как прежде. Она с гордым видом поправила прическу у виска, фыркнула и, вздернув подол, быстро зашагала прочь.

– Почтенная госпожа!

Из комнаты донесся испуганный крик. Госпожа У ясно увидела, что Хуа Цзинь, уже вышедшая за дверь, на миг остановилась, а затем зашагала дальше, даже не обернувшись.

Взгляд госпожи У тоже похолодел. Она никогда не любила эту старшую сестру мужа, но никогда прежде не испытывала к ней такого отвращения, как в этот миг!

Быстро войдя в комнату, несколько женщин побледнели от вида крови на столе и на полу. У свекрови, разрывавшейся от кашля, в уголках рта виднелись пугающие алые пятна.

Госпожа У, подобрав юбки, подбежала и тревожно спросила:

– Что случилось? Отчего у матушки вдруг начался кашель с кровью?

Не дожидаясь ответа нянечки Су, она тут же вышла за дверь и громко распорядилась:

– Немедленно позовите лекаря Чу в усадьбу. Живо!

Вспомнив, как Чжи-эр раньше изо всех сил помогала скрывать от остальных членов семьи болезнь бабушки, госпожа У горько усмехнулась: на этот раз, видно, было уже не утаить. Будда, храни свекровь, пусть с ней все будет хорошо. В противном случае она и представить не могла, как потом смотреть в глаза Чжи-эр!

Внутри комнаты госпожа Чжу легонько поглаживала свекровь по спине. Видя, что кашель никак не прекращался и кровь все текла из уголков рта, она не смогла сдержать слез:

– Неужели ничего нельзя сделать? Она так и будет все время кашлять?

Нянечка Су покачала головой. За последнее время почтенной госпоже стало значительно лучше, обычно, выпив немного лечебного чая, она за день и пары раз не кашляла. Такого тяжелого приступа, как сейчас, раньше не случалось.

Нянечка Су не смела больше думать об этом, сначала велела послать кого-нибудь во двор старшей барышни, чтобы побыстрее приготовили отвар и принесли его сюда, в покои, потом подозвала нянечку Чэнь, и они вместе помогли почтенной госпоже лечь в кровать, подложив под спину два одеяла, чтобы та могла полусидя разместиться.

Спустя долгое время кашель почтенной госпожи наконец успокоился. Нянечка Су взяла у нее из рук платок и тут же залилась слезами – он весь уже успел пропитаться кровью.

Глава 98
Я сделаю все возможное, преклоняясь перед волей Небес

Взгляд почтенной госпожи скользнул по невесткам.

– Четвертая невестка, останься. А остальные выйдите из комнаты.

Третья госпожа почувствовала легкое недовольство, но не посмела перечить свекрови. Проследовав за госпожой Чжу, она покинула покои. Госпожа Чжу не забыла закрыть дверь и лично встала у входа, веля остальным отойти подальше.

Она сама не разбиралась во всех этих домашних интригах, но когда дочь уезжала, то сказала ей, что если она не будет знать, как поступить в решении дел внутренних покоев, а нянечки Линь не окажется рядом, то нужно следовать тому, что предпримет четвертая тетушка. О способностях ее дочери было всем известно, и сомнений они не вызывали. Так что если она последует ее совету, то точно не ошибется.

Третья госпожа Ся подошла поближе и прошептала:

– Даже старшую невестку выгнали. Матушка слишком уж пристрастна к нам.

– Четвертая невестка способнее. Оставить ее там куда полезнее, нежели меня.

Невестка Ся запнулась. И почему на свете еще находятся люди, которые так легко признают собственную бесполезность!

Тем временем в комнате почтенная госпожа тяжело дышала. Нянечка Су поднесла ей чай:

– Прополощите рот.

Во рту чувствовался привкус крови, почтенная госпожа хотела прополоскать рот, но перед глазами все плыло, и она поняла: дела плохи. Прикусив язык, она собрала ускользающее сознание и обратилась напрямую к четвертой невестке:

– Занятия в академии клана следует прекратить, учителей, преподающих каноны и боевые искусства, попросить покинуть наше имение. Дом Хуа запереть наглухо, кроме как за покупкой самых необходимых вещей никому не входить и не выходить. Хайтан, ты должна взять управление домом в свои руки. Используй любые средства, но продержись до возвращения Чжи-эр.

Почтенная госпожа почти без остановки выпалила свою речь, после чего ее грудь начала сильно вздыматься, дыхание стало тяжелым, и шумным, словно кузнечные мехи, которые со всей силы резко сжимали и отпускали.

Взгляд ее был таким настойчивым, и госпожа У, не раздумывая, решительно кивнула. В семье Хуа издавна существовала гармония между свекровью и невестками. Видя, как еще недавно бодрая матушка за короткое время превратилась в подобие хвороста, она ощутила сильную горечь на сердце.

– Ноша семьи Хуа слишком тяжела, только Чжи-эр под силу ее вынести. Хайтан, ты должна хорошенько ей во всем помогать. Она сказала, что вернет мужчин семьи Хуа, и, возможно... возможно, она действительно сумеет это сделать. Ты непременно должна как следует ей помогать.

Эти слова, похожие на предсмертные распоряжения, заставили нескольких пожилых служанок разрыдаться так, что они едва не задохнулись от своих всхлипываний. У госпожи У слезы тоже потекли ручьем, она не могла вымолвить ни слова и только, сжимая руку свекрови, отчаянно кивала.

Взгляд почтенной госпожи постепенно рассеивался, и она, смеясь над собой, прошептала:

– Бесполезная я...

– Матушка!.. – Дрожащей рукой госпожа У потянулась проверить дыхание свекрови. Убедившись, что та еще дышала, она обессиленно рухнула на пол. – Почему до сих пор не прибыл лекарь Чу? Пошлите кого-нибудь поторопить его!

Баося быстро вошла, неся в руках пиалу с лекарством. Обычно его приносила Фудун и заодно подавала почтенной госпоже пирожное, чтобы перебить горький привкус. Но сейчас, узнав от служанок о том, что случилось в покоях бабушки Хуа Чжи, Баося возненавидела старшую госпожу Хуа и, повинуясь своему чутью, спрятала Фудун подальше.

Госпожа У обернулась:

– Это то же лекарство, что обычно принимает почтенная госпожа?

Нянечка Су поспешно ответила:

– Да, приготовлено по рецепту госпожи Шаояо. Почтенной госпоже от него становилось гораздо лучше.

Госпожа У поняла ее намек и кивнула:

– Поднимите матушку.

Но лекарство она проглотить не смогла! Госпожа У, стиснув зубы, разжала челюсти, но и это не помогло. Сколько вливали, столько и вытекало: почтенной госпоже уже не хватало сил глотать.

Госпожа У с покрасневшими глазами закрыла лицо ладонью и лишь через мгновение, успокоившись, помогла нянечке Су сменить свекрови одежду, у которой уже весь воротник промок.

– Лекарь Чу пришел! – выкрикнула нянечка Чэнь таким голосом, каким никогда не говорила в обычные дни.

Госпожа У поспешно освободила место:

– Лекарь Чу, взгляните скорее на матушку.

Чу Шитан при виде всей этой ситуации позабыл обо всем на свете. Схватив иссохшее запястье, чтобы послушать пульс, он сам едва не лишился чувств от удивления. Брови его очень сильно нахмурились.

– Как же так? Несколько дней назад, когда я приходил проверять ее здоровье, ее состояние определенно значительно улучшалось!

Семейные неурядицы негоже было распространять за пределы дома, и потому госпоже У пришлось уклончиво ответить:

– Почтенная госпожа разгневалась. Лекарь Чу, моя матушка...

Чу Шитан посмотрел на лежащую в постели мертвенно-бледную почтенную госпожу Хуа и тяжело вздохнул:

– Я сделаю все возможное, преклоняясь перед волей Небес.

Госпожа У изо всех сил сдержалась, чтобы не рухнуть на пол. Неужели... Неужели все настолько серьезно!

– А та врачевательница... Не могли бы вы пригласить ее?

Госпожа У горько усмехнулась:

– Она сейчас не в столице.

Чу Шитан мысленно посетовал на собственное невезение, затем склонился над столом и, прописав рецепт, сказал:

– Ступайте за лекарством. Вам нужно спешить.

Молчавшая до сих пор Баося внезапно произнесла:

– Осмелюсь просить позволения взглянуть на ваш рецепт. Госпожа Шаояо оставила здесь много лекарств. Если только чего-то слишком редкого не понадобится – у нас все и так найдется.

Чу Шитан передал ей рецепт прямо в руки:

– А те лекарства, что раньше принимала почтенная госпожа, они тоже ею выписаны были? Нельзя ли и мне на ее рецепт взглянуть?

– Да. Я сейчас вам все принесу.

Сверяясь с рецептом Шаояо, Чу Шитан, тщательно обдумав, заменил в своем парочку компонентов:

– Такие у вас найдутся?

Баося взглянула и тут же кивнула:

– Да, у нас все это есть.

– Хорошо, я пошлю своего ученика с тобой за лекарством.

Чу Шитан провел акупунктурную процедуру: девять игл, и все были воткнуты в голову.

Находившиеся в комнате затаили дыхание, боясь помешать лекарю Чу. Нянечка Су все лила слезы, но не издала ни звука.

Госпожа У вышла, чтобы отдать кое-какие распоряжения.

Вскоре господину My и присланному Гу Яньси господину Ван Жуну было велено немедленно покинуть поместье и в ближайшие дни не приходить на занятия. Господин My хоть и недоумевал, но лишнего не стал расспрашивать, а Ван Жун был начеку. Ненавязчиво постояв в нескольких местах, он уловил суть происходившего сейчас в имении Хуа.

Вспомнив, как его господин относится к старшей барышне Хуа, он не посмел медлить и тут же отправил гонца с вестью. А чтобы не случилось чего, пришлось ему стать «благородным мужем на балке»^[222] и несколько дней подряд тайно посиживать на крыше дома Хуа.

Наблюдая, как поместье охватил хаос, как одну за другой вносили пиалы с лекарством и со слезами выносили мокрое одеяние, как некогда полные сил люди становились растерянными и беспомощными, он понял: дом Хуа рушился. И процесс этот начался внутри самого семейства.

Он отправил господину еще одно письмо.

Гу Яньси не решился сказать Хуа Чжи ни слова, только под предлогом срочных дел в столице они вновь помчались вдвоем на двух лошадях.

Хуа Чжи чувствовала его нетерпение, но ни о чем не стала спрашивать. Пусть ее бедра стерлись в кровь и опухли – она не проронила ни звука. Ночью она накладывала мазь и снова пускалась в путь на следующий день.

Она еще ничего не знала.

Глава 99
Скончалась!

Двадцать четвертого ноября в столице выпал первый снег. Небольшие снежинки, кружась в воздухе, ложились на крыши домов тонким белым слоем.

Снег на земле, однако, не задерживался: вскоре таял, пропитывая влагой улицы.

Именно в это время в город и прибыла Хуа Чжи. Хотя она сильно вымоталась в пути, сердце ее ликовало.

Дом был уже совсем близко.

Если бы только в городе можно было скакать во всю прыть, она бы непременно хлестнула лошадь, чтобы вихрем домчаться до поместья, увидеть родных, а потом провалиться в крепкий сон.

Хуа Чжи взглянула на своего спутника Гу Яньси:

– Господин Лу, если у вас есть дела, то можете идти. Дальше меня провожать нет надобности.

Взгляд Гу Яньси был серьезен. Но в конце концов он так ничего и не сказал, лишь настоял на том, чтобы проводить девушку до переулка за домом семьи Хуа.

Он наблюдал за тем, как она постучала в боковую дверь, как люди внутри попадали ниц перед ней с криком:

– Старшая госпожа! Вы наконец вернулись! Почтенная госпожа при смерти!

Хуа Чжи задержалась на пороге на мгновение, затем повернулась к Гу Яньси, сделала поклон и широким шагом вошла в дом.

Плащ столь резко взметнулся, и за ним, казалось, последовали раскаты грома в яростную бурю.

Слуга у двери тоже поспешно поклонился и, закрыв ворота, бросился следом за госпожой.

Ван Жун опустился на колени перед Гу Яньси.

– Как обстоят дела?

– Госпожа так и не приходила в сознание. Лекарь сказал, что не продержится и двух дней, но сегодня уже четвертые сутки пошли.

Почтенная господа не могла испустить дух, не дождавшись возвращения Хуа Чжи. И вот теперь та, кого она так ждала, наконец вернулась.

Гу Яньси поднял голову к небу. Снегопад, похоже, затянется на несколько дней.

* * *

От боковой двери до внутренних покоев расстояния было достаточно, чтобы Хуа Чжи по дороге успела узнать обо всем случившемся. С бесстрастным лицом она выслушала рассказ. Ее рука, сжимавшая кнут, напряглась, а шаги становились все быстрее: слугам приходилось бежать, чтобы поспеть за ней.

В северном крыле царила давящая атмосфера. Двор был заполонен слугами, в доме собрались отпрыски рода Хуа, а во внутренней комнате – жены четырех ветвей семьи и лекарь Чу.

Чу Шитан вздохнул и покачал им головой: он уже испробовал все что мог.

Госпожа Чжу тут же разрыдалась.

Госпожа У сжала платок в руке и хрипло произнесла:

– Уважаемый лекарь Чу, прошу вас, помогите найти действенный способ! Чего бы это ни стоило, нужно продержаться еще немного!

Потому что не вернулась та, кому действительно было под силу успокоить душу почтенной госпожи. Вести, которые она с собой принесет, будут для той самыми желанными.

Лекарь Чу хотел было ответить, но тут снаружи внезапно поднялся шум. Смутно донесся чей-то возглас:

– Старшая госпожа!

– Сестрица!

Это восклицание Хуа Болиня подтвердило возвращение Хуа Чжи. Госпожа У ринулась к двери быстрее госпожи Чжу. Она и не знала, что нести на плечах целый род настолько тяжело, а ведь Чжи-эр удалось удержать семью Хуа на плаву в самые трудные времена, и выглядела она при этом так, словно это было сущим пустяком. Вот в чем заключалась их с Чжи-эр разница.

– Чжи-эр...

Хуа Чжи кивнула ей и вместе с порывом ветра со снегом вошла в комнату. Казалось, все помещение вмиг заполнил холод. Она сняла теплый плащ, положила его на стол вместе с кнутом и перчатками, а затем прижала ладони к лицу, чтобы согреть руки.

После девушка опустилась на колени на скамеечку у кровати и, слегка теплой рукой взяв ладонь бабушки, нежно окликнула ту:

– Бабушка, я вернулась. Дедушка передал вам письмо. Если вы сейчас же не проснетесь, я его сама открою и прочту!

Пальцы почтенной госпожи дрогнули, словно она в этот миг боролась с чем-то. Видя это, Хуа Чжи продолжала звать ее. Спустя мгновение почтенная госпожа наконец медленно открыла глаза, губы ее шевельнулись, но звука не последовало.

Хуа Чжи обернулась и взглянула на лекаря Чу. Ей не нужно было ничего говорить – Чу Шитан тут же сел подле кровати, но, пощупав пульс, понял: его присутствие здесь уже не имело смысла. Огонек лампы жизни почтенной госпожи угасал. Он покачал головой, глядя на Хуа Чжи.

Хуа Чжи закрыла глаза на мгновение, затем повернулась, налила чашу воды и поднесла ее к губам бабушки. Госпожа У, видя это, поспешила приподнять свекровь.

На этот раз почтенная госпожа не отвергла питье, как раньше. Она выпила всю воду, а затем с надеждой посмотрела на внучку.

Хуа Чжи поняла ее без слов. Достав из-за пазухи бумажный сверточек, скрученный в несколько слоев, она развернула его, взяла самое верхнее письмо и поднесла бабушке:

– Я прочту вам.

Но почтенная госпожа покачала головой. Дрожащими, но упорно тянущимися руками она взяла письмо и попыталась открыть его, но безуспешно.

Хуа Чжи, не говоря ни слова, сама взяла конверт, разорвала его, достала письмо, развернула и положила на ладони бабушки.

Почтенная госпожа медленно читала письмо, и по мере чтения на лице ее появлялась улыбка, брови и глаза изгибались от радости, словно в те самые времена, когда она сама была юной девушкой.

Спустя долгое время почтенная госпожа медленно сложила письмо и указала на красный сундук.

Нянечка Су, прислуживавшая ей всю жизнь, лучше всех понимала желания своей хозяйки. Утирая слезы, она вынула из красного сундука несколько шкатулок, поставила их у кровати и одну за другой открыла.

– У семьи Хуа почти ничего не осталось. Эти шкатулки с украшениями вы, четверо, разделите поровну – пусть будет память обо мне.

Голос ее был слаб, очень медлителен, но в нем не слышалось и капли нерешительности. Почтенная госпожа знала, что времени у нее осталось немного.

– Остальное все – для Чжи-эр.

В одной шкатулке лежали ключи, в другой – купчие. Третья была почти пуста, лишь две нефритовые печати аккуратно ютились в ней.

Печати выглядели довольно старыми. Почтенная госпожа посмотрела на них, словно вспоминая собственные чувства, которые испытывала, принимая их много лет тому назад.

– Белая – печать рода Хуа, передается от предков из поколения в поколение. Они олицетворяют не только твоего дедушку, но и весь наш род целиком. Эта печать передается только главе семьи. Пока я доверяю ее тебе на хранение. Кому передать ее потом, решит почтенный господин. А эта, из нефрита куриной крови^[223], – моя личная именная печать. Ее я тоже оставляю тебе.

Хуа Чжи изо всех сил кивнула в ответ. Никто не заметил, что рот бабушки уже наполнился кровавой пеной. Почтенная госпожа вновь окинула взглядом своих четырех невесток:

– Что бы ни случилось с семьей Хуа в будущем, вы должны жить в мире, помогать друг другу, поддерживать Чжи-эр в деле возрождения чести нашего рода. Если кто-то вознамерится разрушить основы нашего семейства, я, даже став призраком, их не прощу!

Четверо женщин опустились на колени и коснулись лбом пола:

– Ваши невестки запомнят сей наказ.

Почтенная госпожа, опираясь на Хуа Чжи, повернулась к ним. Она не была плохой свекровью, и ее невестки не были злыми. Просто отведенное им время совместной жизни под одной крышей оказалось коротко.

– На этом все. Ваш ждет дальнейший путь. Идите по нему достойно.

Четыре женщины, умываясь слезами, трижды опустились на колени и совершили девять земных поклонов^[224], после чего, пятясь, вышли из комнаты.

Почтенная госпожа, прислонившись к плечу внучки, немного перевела дух. Голос ее стал еще слабее, чем прежде.

– Чжи-эр... С ними ведь все в порядке, да?

– Да. Ваш муж, ваши сыновья, ваши внуки – все они в порядке. Дедушку пристроили на легкую работу. Единственное – там куда холоднее, чем дома. Других трудностей у них нет.

– Вот и славно. – Почтенная госпожа с усилием повернула голову, глядя на внучку. – Чжи-эр... Ты должна простить свою бабушку. Простить за то, что я взвалила на тебя такую ношу. Простить за то, что я оказалась столь немощной. Ты должна простить свою бабушку...

Слезы покатились по щекам почтенной госпожи. Ее внучке скоро исполнялось всего-то шестнадцать – то был возраст ее расцвета, – а теперь судьба привязала ее к роду Хуа, и неизвестно, когда она сможет от них освободиться. И вот теперь она, ее бабушка, уходила, оставляя ее одну нести на своих плечах всю тяжесть. Она была виновата перед ней.

Выражение лица Хуа Чжи оставалось спокойным, как и всегда. В голосе даже промелькнула тень радости.

– Уходите с миром. Я здесь! Я помню все, что обещала вам. Я организую все так, что семья Хуа будет жить тихо-мирно, в таких условиях, где будет кому учиться и вышивать. Я добьюсь возвращения мужчин нашего рода, и однажды семейство Хуа непременно вернет себе былую славу. Я обязательно сделаю это.

– Бабушка верит тебе... Верит. – Почтенная госпожа приподняла руку, но в итоге смогла лишь слегка пошевелить пальцами.

Хуа Чжи взяла ее ладонь и приложила к своей щеке:

– Бабушка, ступайте с миром.

Почтенная госпожа медленно закрыла глаза. Рука ее бессильно скользнула вниз, письмо, которое она сжимала другой рукой, тоже упало. Уголки губ ее были слегка приподняты, словно сейчас она погрузилась в сладкий сон.

В тот год она узнала, что выходит замуж за прославленного в столице своими талантами сына семьи Хуа. Прослышав, что он собирается на загородную прогулку, она тайно сняла комнату неподалеку на постоялом дворе и, выглядывая сквозь щель в ставнях, увидела молодого человека в голубых одеждах, который слегка обмахивался складным веером, – он выглядел таким выдающимся и изящным. После этого ее глаза были устремлены лишь на него.

В тот год она, в красном свадебном наряде, вышла за него замуж – свадьба прошла с размахом. Она держалась за красный шелк^[225] с одного конца, он – с другого. Они совершили ритуальные поклоны^[226] и стали мужем и женой. В опочивальне, на кровати, он красной свадебной палочкой-весами^[227] приподнял красное покрывало и, улыбаясь, смотрел на свою невесту. Она, застенчиво краснея, опустила лицо.

В тот год у них родился их первенец.

А потом были долгие-долгие годы совместной жизни.

Глава 100
Начало траура

В доме и во дворе все опустились на колени, преисполненные скорби и печали. Слышался сдержанный плач.

Хуа Чжи некоторое время обнимала бабушку, одной рукой тихонько похлопывая ее, словно убаюкивая, а затем опустила тело на кровать, осторожно сложив руки внизу живота. Все ее движения были столь нежными, будто она боялась разбудить спящую.

Остановившись у постели, Хуа Чжи посмотрела на застывшее лицо почившей почтенной госпожи.

– Приготовили ли траурное одеяние?

Нянечка Су, почти задыхавшаяся от рыданий, всхлипывая, ответила:

– При... приготовили. Почтенная госпожа... Почтенная госпожа, когда узнала, что ей стало хуже, сама все и организовала.

– Отыщите его, облачим бабушку.

Нянечка Су отыскала саван, а расторопные служанки внесли воду. Хуа Чжи засучила рукава, вымыла руки и принялась расстегивать на бабушке застежки.

Нянечка Су поспешно шагнула вперед:

– Старшая барышня, позвольте мне...

– Это должна сделать я.

У нянечки Су снова полились слезы. Она кивнула и не стала спорить, лишь сновала рядышком, помогая.

Омыв тело бабушки и облачив ее в саван, Хуа Чжи еще раз поправила погребальное одеяние и, не оборачиваясь, распорядилась:

– Сжигайте ритуальные деньги^[228]. И зажгите неугасимые лампады^[229].

– Слушаемся.

Сжигание ритуальных денег – иначе именуемое сожжением бумаги вслед за последним вздохом. Нянечка Чэнь собиралась было сделать это во дворе, но тут же услышала приказ старшей барышни:

– Откройте главные ворота, жгите их у входа. Скажите управляющему Сюю, что мы начинаем нашу траурную скорбь согласно принципу сыновней почтительности.

Главные ворота поместья семьи Хуа были заперты с тех пор, как все родственники сюда переехали. Кто бы мог подумать, что их распахнут по такому поводу? У нянечки Чэнь снова потекли слезы. Она поклонилась и поспешно удалилась.

Хуа Чжи в последний раз взглянула на бабушку и наконец развернулась. На лице ее не было и тени печали.

– Нянечка Су, теперь вы все будете служить мне.

Нянечка Су подняла залитые слезами глаза. Только что старшая барышня сказала...

– В моем дворе не хватает нескольких нянечек-распорядительниц.

Нянечка Су, конечно, была полностью согласна, но, если они возьмут и уйдут, что станется с остальными людьми из покоев почтенной госпожи? Как она могла допустить, чтобы сразу после кончины ее хозяйки все разбежались, будто обезьяны с падающего дерева^[230]?

Словно понимая ее сомнения, Хуа Чжи решила развеять тревоги женщины:

– Я не дам в обиду никого, кто предан семье Хуа.

Та успокоилась и вместе с двумя другими нянечками из покоев сделала низкий поклон.

Успокоив их, Хуа Чжи направилась к выходу. Служанка спешила за ней, неся огненно-красный плащ, но юная госпожа не стала его надевать.

– Сестрица! – заметив ее, позвал Хуа Болинь, стоявший на коленях во главе всех. Голос его звучал столь вяло.

Хуа Чжи посмотрела на него:

– Бабушка покинула нас.

Глаза Хуа Болиня мгновенно наполнились слезами, но он упрямо вскинул голову и выпрямил спину.

– Ты – самый старший мужчина в нашей семье, тебе и проводить все обряды.

Хуа Болинь не знал, что именно нужно делать, но это не помешало ему кивнуть в ответ. Если не умеет, значит, овладеет, некому учить его, значит, будет расспрашивать, но сумеет все изучить.

– Хуа Синь.

Та, что стояла на коленях с другой стороны, не ожидала, что ее вдруг окликнут, и поспешно хрипло отозвалась.

– Возьми братьев и сестер, ступайте во внутреннюю комнату сидеть у гроба бабушки. Смотрите, чтобы неугасимые лампады не потухли.

Хуа Синь невольно взглянула на мать. Госпожа Ци энергично закивала ей.

Девушка ответила согласием, затем взяла за руки двух самых младших и вошла в покои. Остальные дети последовали за ней.

Тут же вмиг изрядно опустело. Госпожа У, столкнувшись с новой главой семьи Хуа, отреагировала быстрее всех:

– Скажи, Чжи-эр, что нам делать, мы обязательно тебе во всем поможем.

Остальные три невестки тоже закивали.

– Я молода и не столь хорошо понимаю похоронные ритуалы. Эти дела вам придется взять на себя. Что покупать, что выполнять – не нужно согласовывать со мной, сами напрямую отдавайте все распоряжения. У меня к вам лишь одно требование. – Хуа Чжи пристально посмотрела на четырех старших родственниц. – Не дайте никому смотреть на нашу семью Хуа свысока.

Госпожа У ответила за всех:

– Мы все понимаем. Но сейчас не время для пышных церемоний...

– Не нужна нам показная роскошь, главное – это искренность.

– Поняли, мы все устроим.

Хуа Чжи вышла во двор. У нее не было времени говорить утешительные слова остальным, не было времени успокаивать мать, у которой уже глаза опухли от слез. Сейчас ей предстояло сделать и так слишком много дел.

– Где управляющий Сюй?

Инчунь еще не успела ответить, как мужчина отозвался сам:

– Я здесь, госпожа.

Управляющий Сюй вошел во двор. Он знал, что старшая барышня будет его искать, и все это время ожидал ее снаружи.

У Хуа Чжи подкосились ноги. Не желая пересиливать себя, она развернулась и снова вошла в дом. Управляющий поспешил за ней.

Баося бесшумно подала своей госпоже чай. Хуа Чжи залпом его выпила. Управляющий Сюй, воспользовавшись моментом, вошел во внутреннюю комнату и отвесил почтительный поклон перед покойной почтенной госпожой.

– Нужно отправить людей с известием о похоронах.

Управляющий Сюй вытер глаза:

– Слушаюсь. А кому именно об этом сообщить?

– В дом, откуда родом моя бабушка, в боковые ветви семьи Хуа, в семью жены четвертого дядюшки, ко второй госпоже Хуа и к учителю Му. – Хуа Чжи сделала паузу, но все же решила не упоминать господина Лу. – В остальные дома можно сообщить чуть позже. Посмотрите сами, кого еще нужно включить и составьте список.

– Слушаюсь. – Затем Сюй Дунцзинь быстро взглянул на старшую барышню. – А к старшей госпоже Хуа...

Все навострили уши в ожидании ответа Хуа Чжи. Смерть ее бабушки по большей части лежала на совести Хуа Цзинь. Но, как бы то ни было, она все же была из числа старшего поколения. В этом случае любое предпринятое Хуа Чжи действие могли счесть за ошибку. Однако, проглоти она сидевшую в ней обиду, вряд ли смогла бы сохранить свое лицо.

Хуа Чжи погладила пальцем закругленный край чаши, глаза ее слегка прищурились.

– Как же можно ее не позвать? Я сама за ней схожу.

– Чжи-эр... – забеспокоилась госпожа Чжу. За те годы, что она прожила в семье Хуа, она успела достаточно натерпеться от Хуа Цзинь и всегда ее побаивалась. Услышав, что дочь собирается противостоять этой женщине, сердце ее сжалось от тревоги.

– Она всего лишь домашний тиран. Такие обижают лишь тех, кому дороги. А мне она безразлична.

Хуа Чжи, которая и не собиралась отправляться к той в дом сию же секунду, вдруг почувствовала, что больше не может ждать ни минуты.

– Принесите мне траурное одеяние.

Чтобы предстать во всей красе, нужно было облачиться в именно такие белые одежды, это было чистой правдой. Хуа Чжи надела траурное платье, повязала голову траурным платком. И стала вдруг от этого еще красивее.

К тому же после долгой дороги цвет лица у нее оставлял желать лучшего, а в этом белом одеянии она становилась еще более хрупкой, отчего ее властность несколько поубавилась.

– Инчунь, Баося.

– Да, барышня.

– Нам больше не нужно скрываться. Возьмите управление домом Хуа в свои руки и организуйте все как следует. Пусть все видят, на что вы способны.

Хуа Чжи накинула другую накидку – белоснежную. Тот же цвет, но он не только не добавлял слабости, но и вернул утраченную ранее властность, сделав ее даже мощнее себя прежней.

Инчунь и Баося переглянулись и энергично ответили:

– Слушаемся!

Глаза Хуа Чжи были полны холодной решимости. Она собиралась показать Хуа Цзинь, что без бабушки та лишится всего!

Глава 101
Тетушка, не забудьте хорошенько поплакать

Снег усиливался.

Хуа Чжи вышла из внутреннего двора и через вторые ворота направилась в переднюю часть усадьбы. Все, кто встречался ей на пути, низко кланялись.

В усадьбе Хуа уже все облачились в траурные холщовые одежды, весь дом вдруг побелел.

Главные ворота распахнули настежь. Нянечка Чэнь жгла там ритуальные деньги, не переставая вытирать текущие по лицу слезы и не замечая появлявшихся после этого черных полос от сажи на лице.

За воротами кто-то наблюдал. Хуа Чжи догадывалась, что это могли быть как друзья, так и враги, но сейчас делала вид, что не заметила их. В этот момент не было ничего важнее того, что она задумала осуществить.

Сюй Цзе, в траурном одеянии, держал под уздцы лошадей, запряженных в украшенную траурными лентами повозку. Увидев старшую госпожу, он поспешно поклонился.

Хуа Чжи взглянула на две повозки и холодно усмехнулась:

– Одной будет достаточно.

– Слушаюсь.

Хуа Чжи села в повозку, отдернула занавеску и обратилась к настойчиво следовавшей за ней Няньцю:

– Останься. Вели организовать здесь, снаружи, небольшой навес. Такой, чтобы в него мог поместиться один человек.

Няньцю совсем не хотела оставаться. Девушка вознамерилась было возразить, но один взгляд госпожи заставил ее тут же замолчать. Никогда она не видела свою хозяйку такой: та не сказала ничего особенного, даже выражение лица не изменила, но Няньцю не осмелилась вымолвить и слова.

Хуа Чжи перевела взгляд на четырех крепких служанок-тетушек в траурных одеждах, которых сама позвала ранее:

– Сегодня вам придется потрудиться.

– Можете быть спокойны, старшая барышня. Мы, ваши служанки, ничем таким не обладаем, зато физическая сила у нас имеется в достатке.

Хуа Чжи кивнула:

– Поехали.

Когда-то Хуа Цзинь считалась женщиной, вышедшей замуж за человека ниже своего положения. В те времена род Сун был всего лишь пятого ранга. Почтенная госпожа выбрала их потому, что они тоже ценили ученость и передавали канонические знания из поколения в поколение, а господин Сун хоть и не обладал высоким чином, однако отличался честностью и порядочностью. К тому же Сун Чжэнцзу благодаря собственному труду стал цзюйжэнем, что для молодого человека было весьма многообещающе.

Но она не учла, что люди меняются. Честному и порядочному человеку не нужно много времени, чтобы стать изворотливым. А многообещающий юноша, если с возрастом не добивается большого успеха, превращается в заурядность, а затем и вовсе падает в бездонную пропасть.

Ныне господин Сун дослужился уже до третьего ранга ступени «цун»^[231]. Не случись краха семьи Хуа, Хуа Цзинь по-прежнему могла бы творить в доме Сун что ей только заблагорассудится. Но, увы, непогода может наступить весьма неожиданно^[232].

Служанка откинула полог. Хуа Чжи подняла голову, глядя на высокие ворота дома Сун, и сердце ее охватил холод. Захотели посмеяться над семьей Хуа? Еще посмотрим, позволю ли я вам это!

– Сюй Цзе.

– Слушаю, старшая барышня.

– Стучись в ворота. Скажи охранникам, что семья Хуа прибыла с печальным известием и просит старшую госпожу из рода Хуа немедленно вернуться домой для проведения похоронной церемонии.

Голос Хуа Чжи звучал чисто и звонко, так что все, кто сейчас наблюдал за ними, услышали эти ее слова. Когда же до них дошел смысл – кто именно покинул сей мир, – все принялись переговариваться. Вот уж воистину, беда не приходит одна: мужчин сослали, у их рода осталась одна почтенная госпожа, державшая весь дом, и та теперь скончалась. Что же будет с женщинами и детьми семьи Хуа?!

Охранники дома семьи Сун не посмел проявить нерадивость: один остался сопровождать гостей, второй бросился докладывать своим хозяевам.

Хуа Цзинь как раз в это время препиралась со свекровью. Подавляемая ею столько лет почтенная госпожа Сун наконец-то в последнее время расправила брови и вздохнула свободно. Теперь она придумывала разные способы, чтобы досадить старшей невестке. Но Хуа Цзинь тоже была не промах. Они обе устроили в поместье настоящий переполох, так что мужчинам и вовсе разонравилось появляться дома.

Услышав доклад стражника, Хуа Цзинь словно разом растеряла все мысли. Как... Как же так...

А почтенная госпожа Сун в душе возликовала: «Лишилась последней опоры. Посмотрим теперь, как ты будешь со мной бороться».

Однако внешне она притворно промокнула уголки глаз:

– Как же это вдруг... Старшая невестка, поезжай скорее, помоги чем сможешь.

Хуа Цзинь подсознательно не желала ехать. Она боялась.

Она не смела обманывать себя, утешая, что смерть матери никак с ней не связана. Да нет, я вообще тут совершенно ни при чем! Мать и так была при смерти, я тут ни при чем!

Теребя в руках платок, Хуа Цзинь ответила:

– Я соберу кое-что из вещей. Торопиться некуда.

Охранник поспешно произнес:

– Осмелюсь доложить госпоже, люди из семьи Хуа ожидают снаружи и велели передать, чтобы вы немедленно возвращались домой.

Почтенная госпожа Сун, опасаясь, как бы невестка не перетаскала добро из ее дома в помощь собственной родне, тут же подхватила:

– В доме Хуа сейчас, наверное, полная неразбериха. Ты же старшая дочь – на тебя вся надежда. Поезжай скорее. А что нужно собрать, скажи мне, я позже все пришлю.

Хуа Цзинь от злости кусала губы, но поделать ничего не могла. В Великой Цин сыновняя или же дочерняя почтительность была превыше всего. Посмей она отказаться ехать на похороны матери, и дом Сун имел бы полное право дать ей отпускную^[233] и был бы прав.

– Не смею утруждать вас, матушка. Ваша невестка пойдет переоденется и сразу же отправится в путь.

Хуа Цзинь тянула время, переодеваясь, и изо всех сил терла глаза, чтобы они наконец покраснели. У нее совесть была нечиста, поэтому женщина не только не взяла с собой детей, но даже не решилась взять свою приближенную служанку – боялась, что кто-то из семьи Хуа сболтнет лишнего и это повредит ее репутации.

Прошло много времени, а Хуа Цзинь все никак не выходила. Те, кто явно или тайно наблюдал за происходящим, начали перешептываться. Хуа Чжи сидела в повозке, сохраняя полное спокойствие: спина прямая, выражение лица бесстрастное, и все сопровождающие ее люди тоже терпеливо ждали.

Наконец в дверном просвете показалась Хуа Цзинь. Она выбежала с красными глазами и, увидев Хуа Чжи, спрятала удивление во взгляде и залилась слезами раньше, чем заговорила:

– Чжи-эр, матушка... матушка... Она...

Хуа Чжи слегка подалась вперед:

– Бабушка скончалась.

– У-уа... – Хуа Цзинь закрыла лицо платком и зарыдала так горько и красиво, ее лицо залили слезы подобно тому, как дождь окропляет цветы груши^[234]. Такое ее вид мог заставить сердца других сжаться от боли.

Хуа Чжи не обращала на это никакого внимания. Она просто смотрела на ее плач, пока Хуа Цзинь не почувствовала, что рыдать дальше было как-то неловко, и лишь тогда заговорила:

– Тетушка всегда была почтительной дочерью. Наверняка вы намерены всю дорогу домой проплакать, скорбя по усопшей. Ваша племянница всецело это одобряет.

– ... – Хуа Цзинь привыкла командовать в семье мужа и при этих словах нахмурилась, готовая разразиться гневом, но вовремя опомнилась – они же пока стояли у ворот поместья семьи Сун. Она приблизилась и сквозь зубы прошипела: – Снег же идет...

– Весь путь, сквозь снег и ветер, проплакать так до самого вашего дома – разве это не покажет всем вашу дочернюю почтительность? – Хуа Чжи знаком велела служанкам опустить занавеску, и ее голос донесся уже изнутри: – Поехали.

Хуа Цзинь хотела еще что-то сказать, но четыре рослые, на полголовы выше ее, крепкие служанки уже обступили женщину и, не делая резких движений, подтолкнули вперед. Со стороны казалось, будто она шла сама.

Из повозки донесся спокойный голос Хуа Чжи:

– Тетушка, не забывайте плакать. Вон сколько людей на вас смотрит!

– Хуа Чжи! – приглушенно крикнула Хуа Цзинь. – Ты так со своей родной теткой обращаешься?

– Мне еще учиться и учиться у вас, тетушка.

– Хуа Чжи!

– Поехали. – Повозка медленно двигалась рядом с Хуа Цзинь. Хуа Чжи не боялась, что ее осудят за неуважение к старшим, не боялась, что приплетут несоблюдение принципа дочерней почтительности. Если дурная слава могла помочь положить конец благополучной жизни Хуа Цзинь – она была согласна на все это.

То, что сделать ей полагалось, сейчас только-только начиналось.

Глава 102
Резать мясо тупым ножом^[235]

Дом семьи Сун находился в северной части города, там же раньше был и прежний особняк семьи Хуа, а теперь они переехали в южный район.

Всю дорогу сквозь снегопад Хуа Цзинь шла так, словно то было хуже самой смерти.

Она была старшей законной дочерью семьи Хуа, с рождения купалась в любви и внимании, выйдя замуж в семью Сун, полжизни пробыла там хозяйкой дома, наслаждаясь всеми благами. Когда же она прежде терпела такие лишения? Боясь, что кто-то услышит, она осмеливалась ругаться лишь шепотом: женщина ругала Хуа Чжи за непочтение к старшим, за отсутствие совести и воспитания, ругала семью Хуа за то, что там не осталось никого нормального и они позволили младшему поколению так над ней издеваться, ругала слуг за то, что они не знали своего места...

Слушая это всю дорогу, уже перед самым своим домом Хуа Чжи наконец неторопливо заговорила:

– Была прекрасной девушкой из семьи Хуа, а теперь превратилась в настоящую сварливую бабу. Интересно, если бы бабушка об этом узнала, было бы ей больно?

Опираясь на руку служанки, Хуа Чжи вышла из повозки и, стоя на подножке, сверху вниз посмотрела на побледневшую Хуа Цзинь:

– Ах да, я и забыла, что бабушка уже не может огорчаться. Благодаря твоим усилиям.

– Хуа Чжи! Что ты хочешь этим сказать?

– Ровно то, что сейчас и сказала. – Хуа Чжи указала на небольшой навес, уже установленный за воротами. – Бабушка сказала, что с этого дня у семьи Хуа с тобой больше нет ничего общего, поэтому, естественно, ты не можешь войти в ворота дома Хуа. Но, будучи почтительной дочерью, как же тетушка может не соблюсти траур по матери?

Глядя на тех, кто в открытую или тайно наблюдал за происходящим, Хуа Чжи слегка усмехнулась:

– Старшая законная дочь семьи Хуа добровольно согласилась использовать землю вместо циновки и сторожить гроб своей матери. Тронутая твоей почтительностью, старшая госпожа, семья Хуа, естественно, не смеет в таком отказать. Тетушка, прошу.

Глаза Хуа Цзинь расширились от гнева, ей хотелось ринуться вперед и разорвать Хуа Чжи на части, но сейчас она ничего не могла поделать. Она была старшей невесткой в семье Сун, и, поскольку родная семья больше не могла служить ей опорой, она ни в коем случае не должна была позволить той старой ведьме ухватиться за эту возможность. Она думает, что меня можно вот так просто заставить подчиниться? Мечтай больше!

– Хуа Чжи, я ведь тебе тетушка! Прежде чем что-то делать, лучше подумай о том, что тебе самой еще выходить замуж. Репутация для женщины важнее всего. Может, мне стоит тебе это разъяснить?

Хуа Чжи вдруг осенило:

– Ходят слухи, что для моей двоюродной сестры уже ведут брачный сговор. Тетушка, тебе стоило бы подумать хорошенько. Ведь если разойдется слух, что у нее есть мать, которая вынудила родную матушку умереть, посмеет ли кто-нибудь ее такую взять в жены?

– Клевета!

– Если это всего лишь клевета, чего же ты так волнуешься? – Хуа Чжи легонько стряхнула снежинки с траурной одежды. – В дом Хуа тебе не войти, соверши земные поклоны прямо здесь, у ворот. Впрочем, ты можешь выбрать вернуться в дом семьи Сун.

Хуа Чжи больше не обращала на нее внимания и направилась прямиком к входу. Четыре крепкие служанки, больше не держа Хуа Цзинь, последовали за ней.

– Хуа Чжи! А ну стой! – Увидев, что она действительно уходит, Хуа Цзинь запаниковала. Не могла же она в самом деле остаться здесь соблюдать траур по матери, на виду у всех. Что они тогда о ней подумают? Но если вернуться в поместье Сун... Та старая ведьма как раз ищет повод меня проучить. А если я даже по родной матери траур соблюдать не стану...

Хуа Цзинь впервые ощутила на себе, что такое настоящая паника.

Но Хуа Чжи даже шага не замедлила, и женщина только и могла, что смотреть, как та исчезала за вратами.

Подул ветер, снежинки сыпались в лицо, обдавая холодом. Обхватив себя руками, Хуа Цзинь, стиснув зубы, вошла под маленький навес.

По сравнению с крошечным навесом, куда по требованию Хуа Чжи мог поместиться только один человек, этот был явно больше стандартного, внутри могли бы разместиться трое – пятеро.

На земле лежала циновка, рядом стояла маленькая скамеечка. Вот и все, собственно.

У Хуа Цзинь потемнело в глазах от злости. Хуа Чжи хочет моей смерти. Она хочет моей смерти!

Хорошо, хорошо, я здесь посижу, а когда потеряю сознание, посмотрим, как она приплетет мне обвинение в проявлении непочтения к старшим!

Только она так подумала, как сзади раздался шум. Думая, что это вернулась Хуа Чжи, она с усмешкой обернулась и увидела двух слуг, несущих жаровню, в которой ярко горел уголь.

Следом принесли одеяло, выглядевшее весьма плотным, но на ощупь оказавшееся совсем легким, коробку с остывшими сладостями, доверху наполненный горячей водой чайник и даже маленькую коробочку чая.

Слуга громким голосом, который было слышно на всю улицу, объявил:

– Старшая барышня велела передать, что если старшая госпожа желает проявить дочернюю почтительность – это, несомненно, похвально, но надо и о себе позаботиться. Если вам что-то понадобится, достаточно сообщить об этом слугам, и семья Хуа непременно все предоставит.

У Хуа Цзинь в глазах снова потемнело. Хуа Чжи этим отрезала ей все пути к отступлению!

Она не могла выскочить и заявить, что делает это не по своей воле, не могла повернуться и уйти, а уж тем более не осмеливалась бежать к вратам дома Хуа – кто знал, вдруг ее слуги остановят. А если именно так и произойдет, как потом ей объясняться перед людьми? Женщина, которую в свой родной дом даже не пускали. Что о ней подумают теперь в семье мужа?

От одной только мысли Хуа Цзинь бросало в дрожь.

Глядя на разложенные вещи, любой бы подумал, что семья Хуа так заботится о своей выданной замуж дочери!

Она не могла поверить, что ее старшая племянница, на которую она никогда даже не обращала особого внимания, оказалась такой жестокой особой! Нет, не может быть, это наверняка супруга третьего брата. Нет, может, жена четвертого братца? В доме только у них двух голова работает, так что это точно одна из них!

Ну погодите, все вы у меня получите!

* * *

Едва Хуа Чжи вошла через врата, как к ней тут же подбежал управляющий Сюй. Слушая распоряжения старшей барышни, он испытывал огромное удовлетворение, но вместе с тем беспокоился, не повредит ли это ее собственной репутации. Он осторожно заметил:

– Старшая госпожа все же ваша тетушка, вам бы...

– Старшая госпожа непреклонна в своем искреннем желании проводить свою мать в последний путь. Какое отношение это имеет ко мне, девушке из младшего поколения?

Управляющий Сюй весь засиял, и шаги его даже стали легче, на лице показалась улыбка.

– Верно изволите говорить, старшая барышня. Старшая госпожа Хуа выказывает дочернюю почтительность, нам не следует ей мешать.

Хуа Чжи посмотрела на уже начавший обретать очертания траурный зал. Тоска в ее душе не развеялась ни на мгновение: что бы она ни делала, какую бы цену ни заплатила в итоге Хуа Цзинь – бабушку было уже не вернуть.

Хуа Цзинь! Я научу тебя, что значит «резать мясо тупым ножом»!

– Приставь человека следить за старшей госпожой. Обо всем, что она будет делать, докладывать мне. Не забывайте подкладывать угли, не дайте ей повода сказаться больной.

– Слушаюсь, старшая барышня, я все запомнил. – Сюй Дунцзинь также спросил: – А если придут из дома Сун? Или если прибудет ваша двоюродная сестра с остальными?..

– Пусть все идет своим чередом. Хуа Цзинь сама знает, как поступить.

– Слушаюсь.

Усадьба вся утопала в белом шелке, даже глаза заболели. Хуа Чжи незаметно отвела взгляд и, избегая смотреть в ту сторону, вернулась в свой двор.

Инчунь как раз быстрым шагом выходила оттуда и, увидев ее, поспешила поклониться.

– Где остальные?

– Все работают, барышня. Я созову их.

– Не надо. Позови Фудун и вели принести воды в комнату.

– Слушаюсь.

Фудун была не где-нибудь, а на кухне, варила для госпожи бульон. С тех пор как узнали, что Хуа Цзинь выдвинула такое требование, Инчунь и другие берегли эту девушку как зеницу ока и никуда не пускали.

Но Фудун, обычно такая пугливая, на этот раз не забоялась, ведь она знала, что барышня непременно ее защитит.

Служанка пришла вместе с бульоном и, увидев, как юная госпожа выпила все до дна, расплылась в улыбке.

Хуа Чжи тоже попыталась улыбнуться, но усталость была настолько сильной, что она просто не смогла. Пришлось оставить тщетные попытки.

– Помоги мне переодеться.

Фудун была очень внимательной и, увидев состояние своей госпожи, поняла, что дела обстояли не очень хорошо, поэтому прикасалась к ней с особой осторожностью. Но когда девушка увидела, что внутренняя сторона бедер барышни превратилась в кровавое месиво, она перепугалась и заплакала.

– Ничего страшного. Только никому ни слова.

Глава 103
Я не могу сдаться!

Хуа Чжи очень хотелось принять ванну, но у нее не было на это времени, а даже если бы и нашлась свободная минутка, эта упрямая девчонка Фудун ни за что не дала бы ей залезть в воду.

Рана на ноге выглядела просто ужасно, но на самом деле была не столь серьезной: всего лишь повредились кожа и мышцы. Однако боль она испытывала самую настоящую.

Фудун выжала полотенце, обтерла госпожу, затем взяла новое полотенце и осторожно принялась очищать рану.

Хуа Чжи, видя, как та боится к ней прикоснуться, просто выхватила у нее из рук полотенце и сделала все сама. Так же как если бы обрабатывала рану кому-то другому, она быстрыми движениями очистила ее, даже не обращая внимания на проступающие капельки крови.

– В свертке на шкафу есть лекарство, принеси его.

Это лекарство дала ей Шаояо по дороге сюда, оно было очень эффективным. Как только его нанесли на ноющую рану, сразу же повеяло прохладой. Хуа Чжи тихонько выдохнула, подняла голову и с некоторым бессилием посмотрела на залитую слезами Фудун.

– С чего вдруг такой вид? Я же сказала, что ничего серьезного.

Фудун ни за что бы ее словам не поверила. Если бы ничего серьезного не было, лицо не было бы таким бледным, не выступала бы от боли испарина на лбу. А ведь юная госпожа с этой самой раной решилась проводить почтенную госпожу в последний путь, отдала кучу распоряжений и еще съездила в семью Сун.

Если бы семья Хуа была такой, как прежде... Как хорошо тогда жилось бы барышне! Ни о чем не нужно было бы думать, просто читай книги, отдыхай – вот так счастливо проводи себе время.

А сейчас? Прежние шрамы еще не успели полностью исчезнуть, как появились новые. Если так пойдет дальше, барышня и вовсе жизни лишится.

Смахнув слезы, Фудун пошла сменить воду, отжала полотенце, обтерла им лицо госпожи, затем тщательно и аккуратно вымыла ей руки.

Хуа Чжи позволила ей делать все, что та хотела. Тишина и немногословность Фудун давали ей возможность хоть немного перевести дух.

И правда, лишь немного. Хуа Чжи не спала, она просто на какое-то время опустошила голову.

Фудун быстро и ловко прибралась в комнате и замерла в ожидании рядом с девушкой.

– Страшно тебе?

Фудун поняла, о чем спрашивала ее хозяйка. Она кивнула, но затем покачала головой:

– Я слышала, что произошло. Почтенная госпожа прямо на месте отказала старшей госпоже. Хотя я и испугалась, но все же не слишком сильно. Я знала, что вы, барышня, скоро вернетесь, и, даже если бы почтенная госпожа действительно отдала меня в тот дом, вы бы непременно потребовали меня назад.

– Даже если бы и потребовала, было бы уже поздно. – Хуа Чжи сжала ее руку. Но если бы бабушка и правда, воспользовавшись ее отсутствием, раздала ее людей, тогда до смерти довела бы ее не Хуа Цзинь, а она сама, родная внучка!

Она всегда отвечала окружающим тем же: если кто-то относился к ней с уважением, равным одному чи, она отдавала им целый чжан. И точно так же, если кто-то поступал с ней плохо, она не забывала обид и платила тем людям сполна. Око за око.

– Позови Болиня.

Вошел не только Хуа Болинь, но и госпожа Чжу.

С нежным, хрупким лицом, в траурной одежде ее мать казалась куда более несчастной. Она и правда очень боялась Хуа Цзинь. Увидев дочь, женщина поспешно заговорила:

– Чжи-эр, впусти свою тетушку. Ты не знаешь эту женщину, с ней лучше не ссориться. Если она начнет говорить о тебе что-то на стороне, учитывая ее положение, ее словам могут и поверить. Что тогда с тобой станет? Давай уступим, это ведь не страшно. Чжи-эр, послушай матушку, хорошо?

– Матушка, Хуа Цзинь довела бабушку до смерти.

– Я... я знаю. – По лицу госпожи Чжу текли слезы. – Но та, которая ушла, уже не вернется. А ты жива. Я не могу думать ни о чем другом, кроме как о том, чтобы с тобой все было хорошо.

Сердце Хуа Чжи слегка смягчилось, но...

– Матушка, я не могу отступить. Я не только ваша дочь, я еще и глава семьи Хуа. Ваша дочь может спрятаться, может отступить, может даже многим пожертвовать. Но глава семьи – нет. Такой человек в первую очередь думает об интересах целого рода Хуа. Нельзя при каждой трудности пятиться назад – тогда такой род будет ждать лишь гибель. А я не могу допустить, чтобы наше семейство пало. Я не могу допустить, чтобы дедушка, отец и остальные мужчины, вернувшись, не смогли отыскать свой дом.

Госпожа Чжу рыдала, не в силах совладать с собой. Если бы было можно, она с радостью приняла бы все это на себя, лишь бы избавить дочь от страданий.

Хуа Чжи, пересилив себя, продолжила:

– Бабушка держалась из последних сил, ждала моего возвращения не для того, чтобы я стала черепахой, которая тут же прячет голову в панцирь^[236]. Я не могу обмануть ее доверие. Возможно, вы не до конца понимаете смысл поговорки «Немощный солдат – то беда лишь его самого, слабый генерал – не свезло целому войску»^[237], но вы должны помнить, что случилось в свое время с семьей Хэ.

Госпожа Чжу, всхлипнув, замерла. Как она могла об этом забыть? В столице никто не мог этого выкинуть из воспоминаний. Когда она еще юной девушкой жила в родительском доме, мать чаще всего рассказывала ей именно о семье Хэ.

Хотя род Хэ не был столь древним, как их род Хуа, в пору своего расцвета он даже оказался помогущественнее. Можно сказать, по праву носил звание «первого клана во всей столице».

Но когда Хэ сделали неверную ставку, поддержав проигравшего принца, никого из мужчин их рода не пощадили. Женщин спасли благодаря тому, что все чиновники императорского двора – и гражданские, и военные – встали на их защиту. Даже в лучшие свои времена этот род редко позволял себе бесчестные поступки и за многие свои дела снискал любовь народа.

Однако женщины рода Хэ не смогли удержать своих позиций. Мужчины-то у них были способными, но вот жен они выбрали весьма недальновидных. Те были и слабы, и жадностью не обделены. Сначала они подумали было закрепиться, выдавая девушек замуж, но при каждой попытке чужаков притеснить их тут же отступали. А позже даже их собственные замужние дочери возвращались в родной дом, чтобы урвать оттуда кусок да задобрить этим своих свекровей.

Когда госпожа Чжу была еще молодой, мать твердила ей лишь об одном: «Не бери пример с семьи Хэ». Она всегда помнила об этом. Но когда все последствия опалы семьи Хуа легли на плечи ее дочери, она тут же забыла обо всем на свете.

Хуа Чжи обняла плачущую женщину:

– Матушка, ради Болиня я тем более не могу отступить.

Госпожа Чжу развела руки, обняла дочь в ответ и разрыдалась так горько и безутешно, как никогда прежде. Никогда еще она столь сильно не ненавидела собственную беспомощность.

Хуа Чжи же улыбнулась. Эта женщина хоть и была слаба характером, но в ее сердце сначала шел муж, потом – сын и только затем – она сама, ее дочь. Но они трое как раз и составляли весь ее мир.

Немного погодя Хуа Чжи взглянула на Линь Шуан. Та присела в поклоне и почти насильно, но в то же время с нежностью облокотила госпожу на себя.

– Я отведу ее переодеться.

– Позаботься о матушке.

– Слушаюсь, старшая барышня.

Все это время молчавший Хуа Болинь выглядел таким мрачным. Он смотрел на старшую сестру, надеясь получить от нее хоть какой-то совет или указание.

– Не знаешь, что делать?

Хуа Болинь кивнул:

– Все, до чего мог додуматься, я уже сделал.

– Тогда ступай, постой возле гроба бабушки.

– Сестрица...

– Болинь, камень, который движется только тогда, когда его толкнут, далеко не укатится. А то и вовсе останется лежать на месте, потому что мимо него, возможно, никто никогда так и не пройдет.

Хуа Болинь совсем приуныл. Он ничегошеньки не умел.

– В этом деле самый опытный человек – не я, а управляющий Сюй. – Хуа Чжи все же было жаль брата, она не могла смотреть на его растерянный вид и потому подсказала ему верное направление.

Хуа Болинь резко вскинул голову и увидел в глазах сестры усталость, которую та не успела скрыть. Он только сейчас вспомнил, что его сестрица только что вернулась из далеких северных земель, что раскинулись за тысячи ли отсюда, и даже не успела как следует отдохнуть.

– Ступай. Если столкнешься с какими-то трудностями – задействуй свою голову.

Хуа Болинь прикусил кончик языка, заглушая болью пощипывания в носу, ответил согласием и направился к двери. Переступив порог, он обернулся:

– Сестрица, а остальные придут проститься с бабушкой?

Хуа Чжи ответила ему спокойно и решительно:

– Придут.

По крайней мере, семья Чжу обязательно пришлет своих людей.

Хуа Болинь, словно успокоившись, широким шагом вышел наружу.

Хуа Чжи подошла к кровати и выдвинула ящик. Внутри аккуратными стопками лежали две пачки писем.

Те, что она привезла с севера. Кроме одного письма, которое она отдала бабушке, все остальные девушка оставила себе. Во время траура не нужно устраивать ничего радостного, что могло бы разогнать скорбь.

Глава 104
Наставник Божэ

Род Хуа сейчас жил в усадьбе, состоящей из четырех дворов, расположенных один за другим, и сада. Каждый из них был окружен небольшими внутренними двориками – так называемый большой дом в уединенной обстановке, и только.

Хуа Чжи, укутанная в белую меховую накидку, шла по крытой галерее в сторону покоев бабушки. Слуги при виде ее почтительно кланялись, выказывая еще большее уважение, нежели прежде.

Остановившись у входа, она смотрела, как старшие родственницы из боковых ветвей семьи, стоя у кровати, горько рыдали, размазывая слезы. Было видно, что их горе было ненаигранным. Десятилетия отношений между ними как невестками – за те годы случались и ссоры, и раздоры, но они знали друг друга довольно долго, вместе делили и радость, и горе.

– Чжи-эр вернулась.

Хуа Чжи по всем правилам отвесила собравшейся троице земной поклон. Те поспешили подойти и поднять ее.

Третья тетушка погладила ее тоненькую ручку, и глаза ее вновь покраснели.

– Похудела. Как похудела-то.

Невестки из боковых ветвей, стоя на коленях внутри и снаружи комнаты, с надеждой смотрели на нее. Но Хуа Чжи не стала ничего говорить лишнего и обратилась к четвертой тетушке:

– Как проходит подготовка?

– Только что послали человека все разузнать. Траурный зал будет полностью готов не раньше чем к позднему вечеру.

– Я смутно припоминаю, что для переноса тела на погребальное ложе^[238] есть предписания по времени... – Хуа Чжи вдруг вспомнила, что упустила. – Посылали за отцами-наставниками^[239] для проведения заупокойной службы?

Госпожа У, разумеется, позаботилась об этом. Кивнув, она ответила:

– Я велела управляющему Сюю отправиться в монастырь Даянь^[240]. Он пока еще не вернулся.

Монастырь Даянь? Хуа Чжи нахмурилась. Это был небольшой храм, монахов в нем меньше двадцати человек, да и те не могли все вместе покинуть свою обитель. Отправляющих службу будет слишком мало.

Госпожа У с горечью произнесла:

– Я тоже хотела пригласить людей из монастыря Дачжо^[241], но нынешний род Хуа вряд ли сможет себе это позволить.

– Нужно попытаться, прежде чем что-либо утверждать. – Хуа Чжи обвела взглядом присутствующих. – Болинь.

Хуа Болинь, как раз складывавший с младшими братьями шкатулочки из бумаги, поспешно подошел.

– Напиши приглашение и попроси наставника Божэ^[242] из монастыря Дачжо проводить бабушку в последний путь.

– Я сейчас же все отправлю.

– И еще, – посмотрела на него Хуа Чжи. – Все извещения о смерти будешь писать тоже ты.

– Сестрица, я уже все написал. Завтра же вместе с другими братьями пойду разносить.

– Уже все распределил между вами?

– Да.

Хуа Чжи не стала произносить никаких похвал, лишь похлопала паренька по плечу. Хуа Болинь обрадовался, ведь старшая сестрица больше не была разочарована в нем.

Взяв готовое приглашение, Хуа Чжи передала его госпоже У:

– Пошлите кого-нибудь встретиться с управляющим Сюем, пусть откажется от службы монастыря Даянь и отправится в храм Дачжо.

– Но если нам там откажут?..

– Не откажут. Наставника Божэ и дедушку связывает давняя дружба.

Госпожа У, успокоенная ее ответом, поспешно удалилась.

Три почтенные госпожи из других ветвей рода Хуа переглянулись, в их взглядах сейчас читалось любопытство.

Вдруг супруга четвертого дяди сказала:

– Чжи-эр, ты только погляди, ветер и снег усиливаются. К ночи, боюсь, станет еще холоднее. Не прикажешь ли Хуа Цзинь войти в дом?

– Раз она со всей искренностью желает почтить память бабушки, я, конечно, должна ей в этом посодействовать.

– Мы-то знаем, как все обстоит на самом деле. В хорошую погоду я бы слова не сказала, но, если она в такую стужу замерзнет и заболеет, убыток в конечном счете понесешь ты сама.

– Какую бы цену ей ни пришлось заплатить, но войти в поместье семьи Хуа ей все же не позволят. До самой своей смерти пусть и не мечтает переступить порог этого дома!

– Если она будет настаивать...

– Она не посмеет. – В глазах Хуа Чжи мелькнула насмешка. – Я бы даже хотела, чтобы она все-таки попыталась войти.

Она охотно подпортила бы себе репутацию, стала бы крайней, лишь бы рассказать людям, каких «славных» дел натворила Хуа Цзинь. Ну ничего, скоро все узнают.

Супруга четвертого дяди хотела еще что-то добавить, но жена третьего дядюшки дернула ту за рукав и едва заметно покачала головой: раз Хуа Чжи решила наказать Хуа Цзинь, им незачем было ссориться со старшей барышней из-за этой женщины, Хуа Цзинь того не стоила.

Хуа Чжи велела слугам принести доску для рисования. Она не собиралась приглашать художника, а решила сама написать портрет бабушки.

Тем временем Гу Яньси от Чэнь Цина тоже узнал о том, что семья Хуа приглашала монахов для проведения обряда. Он немедленно набросал письмо:

– Отправь кого-нибудь в храм Дачжо. Сейчас же.

– Слушаюсь.

Чэнь Цин вышел, но вскоре вернулся.

Гу Яньси все еще был в парадной одежде, он сам только что прибыл из дворца. Дядюшка-император становился все более вспыльчивым. Узнав, что в царстве Янь приняли его за простачка какого-то, он едва не отдал приказ войскам окружить то южное государство. Гу Яньси потратил немало времени, чтобы усмирить его гнев.

– Какая сейчас обстановка в доме Хуа? Кто-нибудь чинит ей препятствия?

Чэнь Цин покосился на господина, но не стал говорить, кто кому тут создавал трудности. Он полдня следил за Хуа Чжи и видел лишь, как она «воспитывала» Хуа Цзинь. Но, вспомнив, что натворила эта самая Хуа Цзинь, он и сам ощутил некое удовлетворение.

Подробно доложив обо всех делах в семье Хуа, Чэнь Цин добавил:

– До моего возвращения госпожа Хуа Чжи уже направила человека в монастырь Дачжо. Судя по ее словам, наставника Божэ и почтенного господина Хуа связывает старая дружба.

Гу Яньси, заложив руки за спину, стоял у окна. Холодный ветер со свистом врывался внутрь, вещи на столе, вздымаемые его порывами, звенели.

Связи существуют, пока жив человек. Когда он покидает сей мир, такие вещи перестают кого-либо волновать. Наставник Божэ, возможно, и вспомнит о дружбе с Хуа Ичжэном и возьмется за это проведение ритуала, но другие монахи храма Дачжо – тут гарантий не было. Не все служители буддийских монастырей стояли обособленно от всей этой мирской суеты.

А если обряд будет проводить только один монах – это ударит по чести семьи Хуа, даже если этим самым человеком будет сам наставник Божэ.

– Отправь еще письмо старшему Юю. Пусть как можно скорее едет к заставе Иньшань и передаст Шаояо, что почтенная госпожа скончалась. Нужно, чтобы она вернулась как можно быстрее. И еще: о смерти почтенной госпожи Хуа нельзя сообщать мужчинам семьи Хуа.

– Слушаюсь.

Думая о положении, в котором сейчас оказалась Хуа Чжи, Гу Яньси невольно нахмурился. Сначала долгая дорога, потом сразу же все эти хлопоты. Семь дней скорби, и ей придется стоять все это время подле гроба, так еще и постоянно обо всем заботиться. Любой бы на ее месте не выдержал.

Знал бы он раньше, обязательно позволил бы Шаояо вернуться вместе с ней. Пусть было бы что было с тем У Юном: не столь важно уже было, дожил бы он до приезда старшего Юя или нет.

Чэнь Цин приблизился к наследнику на пару шагов и осторожно спросил:

– Может, мне стоит сходить к нескольким семьям и намекнуть, чтобы они пришли выразить свои соболезнования?

– Не нужно.

Если придет много посторонних, Хуа Чжи будет трудно разглядеть, кто из них по-прежнему со всей искренностью относится к семье Хуа. А это, должно быть, то, что она больше всего желает понять в этой ситуации. Это определит, как в будущем семья Хуа будет общаться со столичными кланами. И ей нужно прояснить для себя истинное положение семьи Хуа в настоящее время.

Когда портрет покойной был закончен, уже начало смеркаться.

Все члены семьи Хуа, кроме Хуа Болиня, только сейчас узнали, что старшая барышня обладает столь искусными навыками в живописи и умела столь точно передавать реальность на холсте. Даже прославленные Хуа Синь и Хуа Лин вынуждены были признать, что им до нее было еще далеко.

Хуа Чжи нарисовала не ту старушку, что лежала бездыханной на кровати, а почтенную госпожу, какой она была до того, как семью Хуа постигло несчастье, – ухоженную, полную достоинства, источавшую богатство, улыбающуюся хозяйку дома с добрым и приветливым выражением лица.

Тогда ее щеки еще были пухленькими, на лице не виднелось столько морщин, волосы не поседели и была она такой же живой и энергичной, какой ее и изобразила Хуа Чжи.

Несколько почтенных дам застыли, глядя на портрет, сдерживая желание коснуться собственных седых висков, и все вместе прослезились.

Разве в те годы они сами не были такими же полными сил женщинами?

Хуа Чжи молча смотрела на портрет, затем развернулась и вышла из комнаты, остановившись под крышей галереи.

Странная штука – человеческие чувства. Столько лет мы были словно чужие и лишь несколько коротких месяцев по-настоящему опирались друг на друга, но в сердце зародилось столько привязанности, ныне переросшей в такую боль.

Управляющий Сюй, придерживая полы одежды, быстро вошел во двор со стороны ворот:

– Старшая барышня, монахи из монастыря Дачжо уже на подходе к переулку, всего прибыло сорок девять человек.

Даже невозмутимая Хуа Чжи на мгновение опешила, не говоря уже о госпоже У, которая воскликнула:

– Сорок девять человек? Как так? Все монахи из храма Дачжо?

– Да, – ответил управляющий. Хотя он сам их приглашал и радовался тому, как все сложилось, всю дорогу, сейчас его голос по-прежнему звучал взволнованно. – Все они учителя из монастыря Дачжо, а возглавляет сию процессию великий наставник Божэ.

– Приготовьтесь встречать монахов, – сказала Хуа Чжи, возвращаясь в комнату. – Болинь.

– Слушаюсь, сестрица.

– Возьми младших братьев и иди к переднему двору встречать наставников, проводи их в усадьбу. Нужно поторопиться.

– Слушаюсь. – Хуа Болинь подхватил на руки самого младшего, Боцзюня, и велел остальным, взяв за руки самых маленьких, быстро, почти бегом, выйти из комнаты.

Хуа Чжи тоже нужно было спешить. Она взглянула на Хуа Синь и остальных:

– Будьте внимательны, следите, чтобы неугасимые лампады не потухли.

Те согласно закивали.

Хуа Чжи поклонилась трем двоюродным бабушкам:

– Младшие сестры еще малы, прошу вас, бабушки, присмотреть за ними.

– Не волнуйся, положись на нас.

Хуа Чжи старалась идти как можно быстрее. Хотя рана на ноге от трения снова начала болеть, она не обращала на это внимания и просто пыталась ступать как можно более плавно. Сейчас все домашние смотрели на нее: если она будет сохранять спокойствие, то и все остальные проявят такую же твердость духа.

Процессия из сорока девяти монахов для столицы не была чем-то таким уж великим; в семьях знати и чиновников на похоронные обряды обычно приглашали самое большое число – девяносто девять человек.

Но для нынешней семьи Хуа возможность пригласить сорок девять человек уже превзошла все возможные ожидания, не говоря уже о том, что это были монахи именно из Дачжо.

Услышав доносящиеся издалека звуки чтения сутр и удары в деревянных рыб^[243], Хуа Чжи на мгновение замерла, прежде чем продолжить путь.

Казалось, лишь сейчас, слушая эти сутры, вдыхая аромат сандала во дворе, глядя на уже полностью готовый траурный зал, она по-настоящему осознала, что бабушки больше не было в этом мире. Той почтенной госпожи, которая пусть и не жаловала когда-то дедушку за его особое отношение к ней, но, несмотря на отсутствие заслуг, коими могла бы прославить почтенного господина Хуа, никогда не притесняла Хуа Чжи. Этого человека и правда не стало.

За главными вратами сорок девять монахов, ударяя в деревянные рыбы и продолжая чтение сутр, очень медленно, ритмичной поступью приближались к входу в дом Хуа. Все было торжественно и величественно. Даже Хуа Цзинь, в голове которой роилось множество мыслей, и та распростерлась на земле в поклоне, не смея шелохнуться.

Хуа Болинь с младшими братьями почтительно стоял на коленях с левой стороны ворот, Хуа Чжи – с правой. Слушая, как читающие сутры приближались, как монахи, пройдя мимо нее, вошли в ворота, она поднялась и, ведя за собой братьев, последовала за процессией.

Лишь когда все вошли в траурный зал, эта не терявшая своей торжественности атмосфера постепенно стихла. Управляющий Сюй уже заранее расстелил круглые молитвенные коврики. Наставник Божэ сел в центре, сорок восемь монахов расположились по обе стороны от него, и вновь зазвучали сутры под удары в деревянных рыб.

Хуа Чжи с братьями стояла на коленях в траурном зале. Она не знала, правильно ли так делать, но в душе чувствовала, что должна была поступить именно таким образом.

Великий наставник Божэ приоткрыл все это время полуприкрытые глаза и, даже не взглянув на Хуа Болиня, устремил взор прямиком на Хуа Чжи, слегка кивнув ей.

Хуа Чжи низко поклонилась. Она не понимала, почему монастырь Дачжо прислал так много людей, и могла объяснить это только личными заслугами самого наставника.

Обряд длился недолго. Едва стихло чтение сутр, управляющий Сюй велел слугам подать растительную пищу и чай, а также приказал поднести в траурный зал жаровни с углями, чтобы протопить помещение.

– Не нужно, – мягко отказался наставник Божэ. – Мы, люди, ведущие аскетичный образ жизнь, не боимся этого холода. К тому же почтенной госпоже пока предстоит стоять в ожидании похорон; слишком сильное тепло повредит ее сущностному телу^[244].

Управляющий Сюй поспешил приказать слугам убрать жаровни.

– Вы тоже вставайте. Оденьтесь теплее, переносить гроб с телом будут в час Тигра.

Монахи, которые как раз ели растительную пищу, с некоторым удивлением посмотрели на настоятеля. Великий наставник Божэ соблюдал обет молчания и славился своей немногословностью, но к семье Хуа он проявил особое отношение.

Хуа Чжи не знала всех этих тонкостей, но и без этого девушка почувствовала добрую волю этого монаха. Поклонившись, она попыталась подняться, но не смогла – тело слишком устало.

– Сестрица. – Хуа Болинь, стоявший рядом на коленях, поспешил поддержать ее.

Хуа Чжи, не подавая виду, отстранила его руку и встала сама, успокаивающе похлопав того по ладошке:

– Отведи братьев поесть, всем нужно хорошенько подкрепиться.

Хуа Болинь открыл было рот, но в итоге проглотил все, что хотел сказать, вместе со своей тревогой и увел братьев. Сейчас любые его слова были бы излишними. Единственное, что он мог сделать, – это как можно больше помогать по хозяйству, чтобы его сестрица хоть немного отдохнула.

Великий наставник Божэ, наблюдавший за этим, когда Хуа Чжи перевела взгляд в его сторону, поманил ее к себе. Хуа Чжи подошла на несколько шагов и сложила руки в приветственном поклоне:

– Великий наставник.

– Почтенный господин Хуа рассказывал мне о тебе. Сегодня я и сам вижу, что все в точности как он и говорил. – С этими словами мастер Божэ снял с руки свои четки и протянул ей. – Пусть хранят тебя и даруют здоровье.

– Благодарю вас, великий наставник. – Хуа Чжи приняла четки обеими руками и низко поклонилась. В такое время любая, даже самая малая, капля доброты отпечатывалась в ее сердце.

– Семья Хуа множество добрых деяний творила. Непременно наступит день, когда гексаграмма «Пи» достигнет своего предела и ей на смену придет гексаграмма «Тай»^[245].

– Да, я тоже так думаю.

А если она этого дня не дождется, то добьется хороших перемен сама!

Наставник Божэ кивнул и вновь прикрыл глаза. Хуа Чжи еще раз поклонилась и надела четки на запястье. Внемля добрым пожеланиям монаха, она надеялась, что будет здорова и избежит болезней. Болеть ей сейчас было никак нельзя.

За пределами траурного зала ее ждал управляющий Сюй.

– Как там Хуа Цзинь?

– Сидит под тем навесом, если кто-то проходит мимо, то она тут же рыдать бросается.

Выражение лица Хуа Чжи постепенно похолодело.

– Велите отнести ей еще одно одеяло, такое же, как первое, – чтобы казалось теплым. И углей тоже. И все это тащите туда с должным шумом, чтобы все увидели.

– Слушаюсь.

Хуа Чжи смотрела на седые волосы, видневшиеся на голове старика, когда тот склонил голову, и вспомнила, что он был одного возраста с ее дедушкой, отчего на душе у нее стало немного не по себе. Она смягчила тон:

– Если что-то понадобится, пусть Сюй Цзе выполнит. А вы ходите помедленнее, дороги сейчас скользкие, берегите себя, не упадите.

У управляющего Сюя на глазах выступили слезы – и от умиления, и от благодарности.

– Я служил почтенному господину всю свою жизнь, сейчас хочется хоть чем-то быть полезным, иначе на сердце уж очень... очень тяжело становится.

Хуа Чжи подняла голову к черному ночному небу и замолчала.

Глава 105
Похороны. Часть 1

Когда скончалась бабушка, внукам полагалось соблюдать глубокий траур и в течение года не вкушать ничего мясного.

Фудун изощрялась как могла, чтобы приготовить еду повкуснее. Хуа Чжи, хотя и не чувствовала вкуса, заставляла себя есть. Пользуясь тем, что все отдыхают, она поспала часик. Но она не ожидала, что чем дольше будет спать, тем сильнее станет ощущать усталость.

Инчунь, глядя, как ее госпожа даже веки разомкнуть не могла, не выдержала и с болью в сердце посоветовала:

– Снаружи все улажено. А вы поспите еще немного.

Хуа Чжи покачала головой, надела башмачки и слезла с кровати. Если она продолжит лежать, то сегодня уже точно не встанет.

– Меня никто не искал?

– Четвертая госпожа приходила, но, увидев, что вы спите, велела нам вас не беспокоить.

– Ничего не передавала?

– Нет. – Инчунь помогла ей сесть и потянулась снять штаны. – Барышня, позвольте, я наложу мазь.

Хотя мазь накладывали уже один раз перед едой, вид окровавленной плоти все равно до смерти пугал служанок. Если бы Хуа Чжи не напомнила, что эту мазь больше негде взять, они, наверное, вылили бы на ее бедра весь бутылек.

* * *

Во всей усадьбе семьи Хуа горели огни, всюду чувствовалась суета, но то была суматоха организованная: все выглядело упорядоченно.

Хуа Чжи очень нравилось то состояние, в котором сейчас пребывала ее семья Хуа. Ни у кого не было времени думать о чем-то постороннем: и стар и млад – все, кто мог, трудились, занимаясь делами, связанными с похоронами почтенной госпожи. Сплоченность была просто немыслимая.

Четвертая госпожа как раз руководила слугами, расчищавшими снег в проходе. Увидев бледное, почти бескровное личико Хуа Чжи, еще сильнее подчеркнутое белым траурным одеянием, она нахмурилась и охрипшим голосом сказала:

– Пока что я справляюсь сама. Иди отдохни как следует. Когда после полуночи начнут переносить гроб, даже если захочешь отдохнуть, возможности уже не будет.

– Я уже немного поспала, пришла в себя. Тетушка, распределите людей так, чтобы все могли в итоге отдохнуть по два больших часа. Гроб надо будет сторожить семь дней, нельзя, чтобы кто-то свалился с ног.

Госпожа У подумала, что это прозвучало вполне разумно, и кивнула в знак согласия.

Хуа Чжи вошла в комнату, взглянула на мать и двух тетушек, задержав взгляд на второй из них. Эта тетушка, рожденная наложницей, была самой слабой здоровьем из четырех невесток.

– Тетушка, ступайте для начала отдохните два больших часа. А потом обязательно возвращайтесь. – Хуа Чжи посмотрела на мать и третью тетушку: – Когда вторая с четвертой тетушки вернутся, вы с матушкой тоже ступайте и поспите столько же.

Никто не возразил.

– Болинь, вы тоже должны отдыхать по очереди. Время распредели между вами сам.

– Слушаюсь, сестрица.

Сделав еще кое-какие мелкие распоряжения, Хуа Чжи вскоре освободила комнату более чем наполовину, осталось лишь несколько человек, продолжавших стоять подле гроба.

Хуа Чжи поправила фитилек в лампе и, не обращая внимания на испуганные взгляды Хуа Синь и остальных, села на край кровати и потрогала окоченевшие, холодные пальцы почтенной госпожи. Словно обращаясь с уснувшим человеком, она подтянула повыше погребальное одеяло. Потом она долго сидела так, и никто не ведал, о чем она призадумалась, но тем не менее не осмеливался ее тревожить.

Хуа Чжи отличалась от них всех. С этой ночи Хуа Синь именно так и решила это для себя.

* * *

Хотя перенос гроба был назначен на час Тигра, монахи начали читать сутры уже в час Быка.

А раз нужно было переносить гроб, монахам, само собой, требовалось пройти войти во внутреннюю часть дома.

Хуа Чжи велела всем женщинам, включая служанок, перейти в другой дворик. Она, как глава семьи, должна была остаться и держать все под контролем.

Госпожа Чжу крепко вцепилась в ее руку, не отпуская, и, заливаясь слезами, замотала головой.

Хуа Чжи высвободила руку и вложила ладонь матери в руку четвертой тетушки.

– Закройте ворота. Без моего приказа никому не входить и не выходить.

Четыре дюжие служанки-тетушки, ходившие с ней в дом Сун, откликнулись на ее приказ громко и бодро. Отныне главной в доме стала старшая барышня, и они были очень рады, что она обратила на них свое внимание.

Но, разумеется, в такой момент радоваться было непозволительно.

Ворота медленно закрывались. Те, кто остался внутри, сквозь сужающуюся щель наблюдали за тем, как от них удалялась маленькая, худая спина Хуа Чжи. Кто-то тихо всхлипывал. Их доброе имя было спасено, но что же в итоге станется с Хуа Чжи? Что будет со старшей барышней из семьи Хуа?

Хуа Чжи была не одна. Четверо старших служанок во главе с Инчунь наотрез отказались уходить и, не отступая ни на шаг, следовали за ней. Нянечка Су и другие пожилые служанки почтенной госпожи незаметно окружили ее, обеспечивая максимально возможную защиту. А уж Хуа Болинь с младшими братьями, словно щеночки, охраняющие свою еду, стояли впереди старшей сестры. Вот только ростом они еще не вышли, и им было не скрыть ее от чужих взглядов.

В этот момент каждый должен был признать: семья Хуа – это был один большой сплоченный род.

Стук деревянных рыб приближался. Вслед за наставником Божэ сорок восемь монахов вошли через вторые ворота усадьбы, а затем направились во двор почтенной госпожи.

Восемь человек вместе с наставником Божэ вошли в покои бабушки Хуа Чжи, остальные монахи чинно расселись во дворе. Стук деревянных рыб переплелся с чтением сутр.

По знаку управляющего Сюя Хуа Чжи повела младших братьев в комнату и опустилась на колени. Управляющий Сюй передал каждому по циновке, чтобы стоять на коленях на них было не столь холодно.

Все лишнее из комнаты уже вынесли. Несколько крепких служанок с почтительным видом переложили тело почтенной госпожи с постели на деревянное погребальное ложе. Девять монахов уселись вокруг этой кровати. Хуа Чжи не понимала, что они читают, лишь слышала, как их голоса сливались воедино с голосами остальных сорока человек снаружи.

Это действо продолжалось вплоть до третьей четверти часа Тигра, когда наконец завершилось перенесение гроба.

Хуа Чжи поднялась при помощи Инчунь. Сначала она поприветствовала наставника Божэ и попросила управляющего Сюя проводить его вместе с монахами отдохнуть. Затем она подошла к правой стороне траурного зала и подозвала нянечку Су:

– Повесьте здесь занавеску. Второй барышне и остальным надлежит здесь стоять охранять тело.

Нянечка Су никогда не слышала, чтобы женщинам дозволялось сторожить гроб в траурном зале. Она открыла было рот, чтобы возразить, но в итоге ничего так и не сказала, а просто пошла готовить все необходимое. Раньше такого не случалось, но это не значит, что так не могло быть и впредь. Великая Цин не запрещала женщинам охранять гроб покойного в траурном зале.

Повесили не только одну лишь занавеску. На пол постелили солому, на солому – циновки, на циновки положили старые одеяла. Женщины были слабы, и Хуа Чжи не собиралась мучить их так, как поступала сейчас с Хуа Цзинь.

Вспомнив о тетушке, Хуа Чжи решила отложить пока дела и выйти наружу.

Глава 106
Похороны. Часть 2

Под навесом Хуа Цзинь, укутанная в два ватных одеяла, дремала у костра. Ее голова то и дело клонилась вниз, но стоило телу чуть накрениться в сторону, как она тут же выпрямлялась, даже не размыкая век: видимо, она уже приспособилась спать в таком положении.

Хуа Чжи стояла неподалеку, наблюдая за этой картиной леденящим взглядом. Ей очень хотелось подбежать, убрать жаровню, отобрать одеяла и, схватив Хуа Цзинь, поставить ее на колени прямо на снег, чтобы та вымаливала прощение у бабушки. Но это были лишь ее мысли. Она не собиралась делать ничего, что позволило бы Хуа Цзинь вызвать к себе сочувствие.

– Старшая барышня, пойти разбудить ее?

Хуа Чжи покачала головой и, развернувшись, ушла. Впереди их ждало еще семь ночей, это было только начало.

В траурном зале нельзя было оставлять умершего один на один с собой. Отослав всех остальных спать, Хуа Чжи опустилась на колени на круглый молитвенный коврик и, обхватив себя руками, устроилась у неугасимых лампад. Она не знала, что неподалеку, на крыше, Гу Яньси, превозмогая ледяной ветер, провел с ней вот так половину ночи.

Все ждали рассвета.

* * *

В северном крыле дома семьи Чжу, помогая почтенному господину надеть парадное одеяние, его супруга прошептала:

– Интересно, как там обстоят дела в семье Хуа? Вчера я уже было собиралась поехать, но подумала: наверняка у них там сейчас столько хлопот, что мой приезд лишь отвлечет их от дел, перетянет внимание на меня. Вот и отказалась от этой мысли. Но сегодня, как ни крути, надо съездить. И пораньше.

Чжу Бовэнь согласно кивнул:

– Поезжай первой. Сегодня большое собрание при дворе, мне никак не вырваться оттуда. Завтра я возьму отгул на полдня и приеду выразить свои соболезнования. Возьми с собой нескольких самых толковых людей, помоги, чем сможешь.

– Поняла. – Госпожа Чжу промокнула уголки глаз. – И как же так, скажи на милость, случилось: был человек – и нет его теперь? Как только род Хуа рухнул, так и она следом сдалась. Ушла, бросив всех, такая безжалостная. Без нее, без ее твердой руки, этих малышей из семьи Хуа теперь будут обижать все кому не лень.

Чжу Бовэнь вздохнул:

– Чужая помощь может поддержать лишь временно, но не на постоянной основе. Им придется учиться стоять на своих ногах. Вот только интересно, кому почтенная госпожа передала управление домом?

– Конечно же, своей невестке, не может же она... – Госпожа Чжу запнулась. – Ты хочешь сказать, она могла передать дела Чжи-эр?

– Поезжай и сама все посмотри. А если бразды правления теперь и правда у Чжи-эр, тем более надо ей помогать.

– Даже если бы ей бы их и не передали, я бы все равно ей помощь оказывала. У меня сердце не каменное все-таки, чтобы спокойно смотреть, как моя дочь и внуки мучатся.

Чжу Бовэнь не стал объяснять жене, что он вкладывал в слово «помогать» несколько иной смысл, и просто кивнул в знак согласия.

Госпожа Чжу прикинула, что в доме Хуа сейчас, наверное, много чего не хватало, все нужно было им закупать на стороне. Она нашла в хранилище немало всяких вещиц, доверху нагрузила две большие повозки и взяла с собой двух самых опытных распорядительниц, кого сама всегда использовала для разных поручений.

– Матушка.

Госпожа Чжу, уже собиравшаяся садиться в повозку, обернулась, заслышав, как кто-то ее окликнул. Это был ее второй сын, Чжу Хаодун.

– Я поеду с вами.

Почтенная госпожа Чжу, конечно, не стала отказываться. Она и не требовала от сыновей и невесток особой поддержки для ее выданной замуж дочери. Но если они проявляли участие, матери, разумеется, это было только приятно.

* * *

В доме семьи Хуа свет горел всю ночь.

Перед воротами слуги непрерывно подметали, поддерживая дорожки в чистоте. Сновавшая туда-сюда прислуга была полна печали, но внешне весьма сдержанна: каждый их шаг и движение говорили о том, что даже после крушения дома они не попрали доброго имени своих хозяев.

Хуа Цзинь, с осунувшимся лицом, стояла под навесом, укутавшись в одеяло, и безучастно смотрела в точку перед собой. Мысли ее унеслись куда-то далеко-далеко.

Она помнила, как ее баловали и лелеяли в родительском доме, помнила, как младшие братья, даже просто выезжая на прогулку за городскую черту, непременно привозили ей букет свежих цветов, помнила свои «красные десять ли» приданого, помнила, как в каждый ее приезд домашние всячески ей угождали, как невестки боялись лишнее слово сказать, лишь бы ее не расстроить, помнила...

Как же ей было не роптать? Если бы мать тогда удержала отца, если бы он по-прежнему оставался чиновником второго ранга ступени «цун», она бы и сейчас была почитаемой старшей дочерью дома Хуа, в семье Сун ее бы по-прежнему носили на руках и во всем бы ей уступали. С такой поддержкой родительского дома дочери Хуа Цзинь можно было бы найти жениха и повыше рангом, а сыновья получили бы помощь, несравнимую с тем, что могли дать другие члены клана Сун.

А теперь всего этого она лишилась. Она превратилась в упавшую в воду собаку^[246], которую каждый в семье Сун норовил пнуть. Так как же ей не роптать?

Матушка должна была ее понять! Она думала, что уж мать непременно ей поможет. Подумаешь, служанка! В доме несколько сотен слуг, одним больше, одним меньше – какая разница? А для нее, ее дочери, эта девушка стала бы огромным подспорьем! Как же можно было не отдать ее своей Хуа Цзинь?

Женщина все больше убеждала себя, что она-то как раз и была права. Вернувшись мыслями в настоящее, она увидела, что угли в жаровне почти догорели. Раннее утро – самая холодная пора. Даже укутанная в два одеяла, которые почти никак не грели, Хуа Цзинь дрожала от холода.

Но она не собиралась сдаваться так просто. Семья Хуа, если они желали и дальше выдавать своих девушек замуж, не осмелится распускать о ней дурные слухи. И тогда... тогда она им покажет, что значит «подняв камень, себе же отшибить ноги»^[247].

О поведении Хуа Цзинь доложили Хуа Чжи. Но та даже утруждать себя мыслями о ней не стала. Ей было даже интересно, какой большой скандал учинит тетушка Хуа Цзинь.

Зато госпожа У высказала некоторое беспокойство:

– Я с ней несколько лет знакома, она не из тех, кто стерпит обиду. Ты так с ней обошлась, что она тебя теперь точно возненавидит. Будь осторожна. Мой супруг говорил, что раньше она иначе себя вела. Не знаю, когда она успела так измениться, стать такой несносной.

– Слишком благоприятная жизнь вскружила ей голову, она возомнила себя на самой вершине, где главнее ее лишь небо да земля. А когда увязнет в болоте, тогда и поймет, кто она есть на самом деле. – Хуа Чжи не стала продолжать разговор о ней. – Сегодня, вероятно, придут люди выразить соболезнования. Со старшим поколением я попрошу помочь двоюродных бабушек. Если придут жены из других домов, принимать их придется тебе, тетушка. Госпожа Ци по статусу для этого не подходит. Моя мать, наверное, сможет принять только свою семью Чжу. Остальное ляжет на тебя и третью тетушку.

– Не волнуйся, с этим мы справимся. – Затем госпожа У спросила: – А если придут мужчины?

– Пусть их примет Болинь.

Госпожа У изумилась:

– Болинь же еще совсем ребенок! Куда ему гостей встречать! Если придет кто-то из поколения свекра, а принимать его будет юнец, не поднимут ли нас после такого на смех?

– Болинь сейчас самый старший мужчина в доме Хуа. Принимать больше некому.

Госпожа У потеряла дар речи. В самом деле, если не Болиня посылать, то кого? Вот был огромный род Хуа, как вдруг...

У госпожи У защипало в носу, она опустила голову и промокнула уголки глаз. Когда же она подняла лицо, те лишь чуть-чуть покраснели.

– Ладно. Тогда ты хорошенько объясни Болиню, что и как надо делать, чтобы не опозориться перед гостями.

– Он знает, как поступить. Людей обстоятельства закаляют. Столкнувшись с чем-то, тут же всему научишься. Никто не появляется на этом свете сразу всезнайкой.

– А вот я на тебя гляжу – и ты прямо родилась именно такой, всеведущей. Никто столько не знает, сколько тебе ведомо.

Хуа Чжи чуть изогнула губы в улыбке. Это потому, что она уже однажды жила на этой земле – с трех лет и до двадцати восьми училась разному и даже перед смертью взялась за освоение нового языка. Если бы у кого-то еще был такой же опыт, тот человек тоже многое бы знал.

Тут вбежала Няньцю:

– Барышня, приехала почтенная госпожа Чжу, ваша бабушка! И с ней второй дядюшка Чжу!

Никто не ожидал, что семья Чжу приедет так рано. Госпожа У поспешно поднялась:

– Иди скорее встречать их. Это так мило с их стороны!

Что тут было говорить? Хуа Чжи сделала поклон и быстрым шагом отправилась навстречу семье Чжу.

Глава 107
Похороны. Часть 3

Почтенную госпожу Чжу поддерживал под руку сын, помогая выйти из повозки. Подняв голову и увидев дверную перекладину, украшенную траурными парными полотнищами, она не смогла сдержать слез.

Их связывало не только родство по факту брака детей. Они знали друг друга еще юными девушками, когда жили в домах своих родителей. Она была старше на два года, и на различных девичьих собраниях они часто виделись. Не то чтобы близкими подругами были, но отношения между ними сложились более теплые, чем у большинства знакомых.

И так уж совпало, что после замужества их семьи, и без того дружившие на протяжении многих поколений, породнились. Чем чаще они общались, тем ближе становились. Именно потому, что она хорошо знала, за кого выдает замуж свою неспособную дочь, она и решилась отдать ее в дом к Хуа.

Но кто же мог подумать, что человек, моложе ее самой на два года, вдруг уйдет столь внезапно.

Рядом неожиданно раздался громкий плач. Почтенная госпожа Чжу повернула голову и увидела Хуа Цзинь. Заметив, что на нее обратили внимание, Хуа Цзинь низко поклонилась, исполняя свой дочерний долг.

Почтенная госпожа сделала жест рукой, словно приподнимая ее, но не стала, как та ожидала, спрашивать, почему она находится здесь, снаружи, а не в доме.

Дожив до таких лет, почтенная госпожа Чжу повидала многое и хорошенько усвоила одну истину: все, что отклонялось от нормы, таило в себе зло^[248]. К тому же Хуа Цзинь ей никогда не нравилась. Из всех детей семьи Хуа она больше всех не выносила эту кичащуюся своей властью старшую дочь. Ее дочь у свекрови особых обид не знала, зато от Хуа Цзинь успела несколько раз пострадать. И если бы не зять, который хорошо ее защищал, неизвестно, как бы еще эта золовка стала потом над ней измываться. Почтенная госпожа Чжу сама никогда не поднимала эту тему, но это не значило, что она не придавала этому значения.

В это время Хуа Чжи уже вышла им навстречу вместе со своим младшим братом. Они переступили порог и опустились на колени с поклоном.

Где уж там почтенной госпоже было помнить в этот момент о какой-то Хуа Цзинь! Быстро шагнув вперед, она одной рукой подняла одного, другой – другого и принялась причитать, называя их своими сокровищами. В речах ее отчетливо слышалась душевная боль.

Хуа Чжи позволила бабушке подержать себя. Так они немного побеседовали, после чего девушка поприветствовала Чжу Хаодуна:

– Второй дядюшка.

– Не надо этих церемоний.

Всего несколько месяцев прошло, а брат с сестрой изменились так, что он поначалу и не узнал. Болинь из озорного мальчишки превратился в степенного юношу, однако перемены в Чжи-эр поразили мужчину куда больше.

В его воспоминаниях она была тихой девушкой, которая никогда не говорила ничего лишнего, а ее поведение и манеры могли служить эталоном для остальных благородных девиц. Нынешняя же Чжи-эр тоже держалась с достоинством, но тем не менее он не мог не заметить эти изменения: в ее глазах появились решительность и непреклонная воля, которых раньше в ней никогда не было.

Или, возможно, они все просто прежде не разглядели в ней эти качества.

Брат с сестрой, поддерживая почтенную госпожу, проводили ее в траурный зал, где та воскурила благовония. Младшие члены семьи Хуа, выстроившись в ряд, опустились на колени в знак благодарности. Заметив за занавеской чьи-то тени, Чжу Хаодун решил приглядеться внимательнее.

Почтенная госпожа, прижимая к глазам платок, искренне лила слезы некоторое время, после чего брат с сестрой проводили ее в соседний зал для отдыха, где ее уже ожидала госпожа Чжу.

Увидев мать, госпожа Чжу, словно ласточка-птенчик, вернувшаяся к себе в лес, разрыдалась с пущей силой, и от ее плача все внутри разрывалось на куски.

Хуа Чжи, присев в поклоне, произнесла:

– Бабушка Чжу и второй дядюшка, пожалуйста, оставайтесь здесь и отдыхайте. Мы с Болинем должны вернуться в траурный зал, потому не сможем и дальше быть с вами.

– Не беспокойся о нас, ступай скорее, занимайся своими делами.

Почтенная госпожа не стала предлагать помощь своих людей. С самого прихода она все наблюдала и заметила, что в доме Хуа все оказалось организовано безупречно: ни малейшего хаоса не возникло, и ни в чьей посторонней помощи они не нуждались.

– Ну будет, хватит плакать. – Почтенная госпожа Чжу знаком велела сыну прикрыть дверь, приобняла дочку, усаживая ее, и тихо спросила: – Расскажи-ка мне в подробностях, что тут за эти два дня произошло. Кто сейчас в доме всем заправляет?

– Чжи-эр. Свекровь дом на нее оставила.

Всхлипывая, госпожа Чжу пересказала события двух последних дней, особо заострив внимание на истории с Хуа Цзинь.

Почтенная госпожа Чжу в гневе так хлопнула по столу, что тот весь затрясся.

– Тварь, настоящая тварь! И когда же это Ваньнян к ней плохо относилась? Берегла ведь ее словно зеницу ока! И вот чем она матери отплатила? Неудивительно, что Чжи-эр не пустила ее на порог. Поделом ей! Ся-эр, я тебе говорю, не смей перед Чжи-эр за нее заступаться, это только поставит твою дочь в затруднительное положение. Если у нее не хватит твердости духа, как она потом будет домом управлять? Как заставит всех подчиняться своей воле?

Чжу Сюся вспомнила, как вела себя раньше, и, устыдившись, опустила голову.

Почтенная госпожа Чжу с одного взгляда поняла, в чем дело. Рассердилась она на ее бесхарактерность, но по-настоящему сказать что-то резкое язык у матери не поворачивался. Постучав дочери по лбу, она спросила:

– Разве я не наказывала тебе не вмешиваться в дела Чжи-эр? Что бы она ни сказала, так и делай. Мои слова что же, мимо твоих ушей словно ветер пронеслись?

У госпожи Чжу снова хлынули слезы.

– Но ведь это же ее тетушка по отцу! Если она пойдет и станет про Чжи-эр дурные слухи распускать – кто же ей не поверит? Не подпортит ли это доброе имя моей доченьки?

Почтенная госпожа на мгновение даже не нашлась что и ответить. Дочь рассуждала вполне здраво.

Чжу Хаодун, который все это время молча слушал, не вмешиваясь, вдруг спросил:

– А сама Чжи-эр что об этом думает?

– Чжи-эр сказала... – Чжу Сюся снова опустила голову, и голос ее стал тише. – Чжи-эр сказала, что не должно ей отступать. Сказала, нельзя, чтобы семья Хуа повторила судьбу рода Хэ.

Чжу Хаодун про себя подивился: эта обычно ничем не примечательная девушка на самом деле видела все куда яснее остальных. Мужчина про себя вздохнул, осознав, что он ее недооценил.

– Если бы она отступила, кто знает, может, семья Хуа со временем и вовсе сменила фамилию на Сун, вслед за Хуа Цзинь.

– Но ведь семье Хуа теперь почти нечего и делить-то...

Почтенная госпожа Чжу, обессилев, вздохнула: то, что дочь у нее выросла такой, была целиком ее, как матери, вина. Это она не сумела ее воспитать как следует.

Чжу Хаодун принялся объяснять младшей сестре:

– Уже одного имени семьи Хуа достаточно, чтобы многие захотели налететь на вас стаями, словно утки^[249]. Ты даже представить себе не можешь, какую огромную сеть связей благодаря своему влиянию создала семья Хуа за сотню с лишним лет. То, что сейчас к вам никто не приходит, не подтверждает обвинения, выдвинутые против почтенного господина Хуа в создании фракции и заговоре.

Чжу Сюся все равно не понимала:

– Но ведь ни одна из жен других чиновников не пришла нам помочь...

Мудрый человек, прежде чем помогать другим, сначала убедится, что самого себя уберег. Чжу Хаодун покачал головой, решив больше не вдаваться в сложные отношения между людьми, но про себя отметил, что надо будет, когда все это закончится, непременно поговорить с Чжи-эр. У семьи Хуа ведь не только старые друзья имелись, но и немало политических противников они приобрели. К тому же почтенный господин Хуа всегда ценил таланты, многие ученые мужи были ему обязаны, но из-за этого же он нажил себе и множество недоброжелателей. Сложи одно с другим, и получится, что, когда шумиха вокруг семьи Хуа поутихнет, кое-кто наверняка начнет исподтишка им препятствия чинить.

– Слушайся Чжи-эр, знает, что к чему. Даже ради тебя, ради Болиня она себе не позволит потерпеть поражение, поняла?

Чжу Сюся поспешно закивала:

– Я запомнила.

Почтенную госпожу Чжу больше волновала реакция остальных членов семьи Хуа.

– А твои золовки – они как, не против, что Чжи-эр всем заправляет?

– Насчет двух других не могу сказать точно, но четвертая невестка, по-моему, совсем не против. У них с Чжи-эр всегда были хорошие отношения. И последние два дня все распоряжения отдавала Чжи-эр, а четвертая невестка ее во всем слушалась.

Хоть одна помощница у нее есть. Почтенная госпожа вздохнула с облегчением за свою внучку.

– В дела семьи Хуа мне лучше не вмешиваться, чтобы люди почем зря не судачили. Глядя на Чжи-эр, я все поняла: характер у нее волевой, она у вас способная, она справится и лишний раз помощи просить не станет. Ты за ней присматривай. Если у нее трудности возникнут, пошли Линь Шуан ко мне. Обязательно постараюсь помочь, чем только смогу.

Именно она поможет, а не род Чжу. Почтенная госпожа тоже оставила себе пространство для маневра. Чжу Сюся этого не уловила, но Чжу Хаодун понял все сразу. Взглянув на младшую сестру, которая с доверчивым видом прижималась к матери и все капризничала, он невольно отвернулся.

Глядя на свою дочь, почтенная госпожа погладила ту по голове и с горечью подумала про себя, что она прежде всего хозяйка рода Чжу и лишь потом – мать Сюся.

Глава 108
Похороны. Часть 4

Хуа Чжи велела слугам приготовить несколько грелок, сказала Болиню позаботиться о младших братьях, потом взяла несколько штук и, откинув полог, вошла внутрь.

– Сестрица! – находившиеся внутри девушки, увидев ее, поспешно встали.

– Сидите. – Сунув каждой по грелке, Хуа Чжи села на свободную циновку рядом и подложила углей в жаровню. – Когда не идет служба, вы отдыхайте, а то так долго стоять на коленях просто-напросто не выдержите. Не наживите из-за этого себе проблем со здоровьем в будущем.

Те подчинились. Обычно они редко общались со старшей сестрой и даже в глубине души всегда с некоторым презрением на нее поглядывали. Сейчас, находясь с ней недалеко друг от друга, они не понимали, как могли с ней сблизиться.

Тепло от грелок постепенно разлилось по телу, и когда и оно отогрелось, то, казалось, жаром обдало и саму душу. Хуа Синь посмотрела на сидящую напротив Хуа Чжи и вдруг почувствовала себя гораздо спокойнее.

Хорошо, что в семье Хуа есть такая старшая сестрица, которая может взять на себя ответственность. По крайней мере, мы знаем, что нам и как делать. Хуа Чжи не важничает и не пытается перед нами самоутвердиться. Можно даже сказать, что она на самом деле всеми силами защищает нас.

«Не знаю, как другие, а я впредь буду уважать старшую сестрицу», – решила для себя Хуа Синь.

Хуа Жун, сводная по отцу сестра Хуа Чжи, считая, что была в куда более близких отношениях с ней, нежели с Хуа Синь и Хуа Лин, пододвинулась к сестре и тихонько спросила:

– Сестрица, мы все время должны здесь находиться?

Хуа Чжи посмотрела на нее:

– А ты не хочешь?

– Нет. – Хуа Жун подняла на нее глаза и снова опустила. – А если придут гости-мужчины...

– В траурном зале нет разделения на мужчин и женщин. Вы должны помнить только одно: вы все – внучки своей бабушки. Кто бы ни пришел, мужчина или женщина, нам не должно быть до этого дела. Долг всех нас – достойно исполнять свои обязанности, будучи почтительными детьми и внуками.

– ...Хорошо, – раздосадовалась Хуа Жун. Она подошла поближе, надеясь заслужить особое расположение старшей сестры, а не стать той, которую еще и отчитывают при всех, как в поговорке «Выступающее стропило загнивает первым».

– Следующие несколько дней легкими не будут. Я не смогу постоянно находиться здесь, в траурном зале. Вы должны помогать друг другу и грамотно рассчитывать собственные силы.

– Слушаемся, сестрица.

Хуа Чжи не думала, что этими несколькими фразами можно было завоевать их расположение. Сейчас ей требовалось лишь одно: чтобы они эти несколько дней вели себя прилично. Услышав снаружи шум, она приподняла полог и выглянула. Разглядев прибывших, девушка поспешно вышла им навстречу.

Хуа Сянь, поддерживаемая старшим сыном, громко рыдала. Вид у нее был изможденный. Несведущий человек мог бы решить, что это она и являлась законной старшей дочерью семьи Хуа.

Хуа Чжи еще издали опустилась на колени в поклоне, и в этот миг на душе у нее полегчало.

Почтенная госпожа была милосердна: хотя она всегда больше всех любила старшую дочь, но и к детям наложниц относилась весьма неплохо, никого не обижала. Давала им все необходимое, приглашала учителей, чтобы те учились тому, что им нравилось. К приданому перед замужеством щедро вещей разных добавляла, таким образом исполняя свой долг законной жены.

Хорошо, что эта тетушка не свернула на кривую дорожку и помнила о сделанном ей добре.

У Хуа Сянь не было много детей – только один сын, Ян Суйань. Ему было всего четырнадцать, но он уже много чего понимал и примечал. Вслед за матерью он опустился на колени и с почтением, трижды коснувшись лбом земли, воскурил благовония.

Когда Хуа Сянь немного выплакалась, Хуа Чжи подошла и прошептала:

– Тетушка, берегите себя. Почтенная госпожа будет рада, узнав, что вы пришли.

Хуа Сянь подняла голову, сквозь слезы глядя на старшую племянницу, и сердце ее захлестнула волна горечи. Родной дом и так уже рухнул, а тут еще и почтенная госпожа покинула этот мир... Что же теперь станет со всей огромной семьей Хуа!

Она ненавидела бессердечность семьи мужа. Когда они могли поживиться, то и дело торопили ее съездить проведать родной дом. А как только семья Хуа впала в немилость, тут же заперли ее у себя в поместье. На этот раз даже разводом пригрозили, чтобы она к родственникам только не ездила. Но это же был ее родной дом! Пусть даже семья Хуа лишилась своего богатства и почета, она все равно оставалась местом, где Хуа Сянь родилась и выросла. И сейчас, когда умерла главная супруга ее отца, как она могла не приехать проводить в последний путь?

При этой мысли слезы у Хуа Сянь полились с еще пущей силой. Тепло и холод людских отношений. Но разве у кого-то вообще сердце было не из плоти и крови?

Хуа Чжи знаком подозвала нянечку Су:

– Проводите госпожу в комнату почтенной госпожи-наложницы.

– Слушаюсь.

Хуа Чжи посмотрела на Ян Суйаня, не зная, каковы были его планы, и спросила:

– Братец, а ты...

– Я пришел, чтобы почтить память бабушки.

Хуа Чжи на мгновение призадумалась, затем знаком велела ему следовать за собой и отвела в безлюдную галерею:

– Семья Ян не хотела отпускать тетушку?

Ян Суйань не знал, как обстояли сейчас дела в семье Хуа, и неудобно было вот прямо отвечать старшей сестре на сей вопрос, поэтому он уклончиво сказал:

– Матушка должна была приехать.

Что тут могла не понять Хуа Чжи? Опустив голову, она усмехнулась и мысленно поставила жирный прочерк рядом с именем семьи Ян.

– Суйань, ты пока подожди, и увидишь, кто окажется быстрее – твоя семья Ян или моя семья Хуа. К тому времени, даже если твой отец и пожелает прийти отвесить земной поклон могиле моей бабушки, на родовое кладбище семьи Хуа ему будет не попасть.

Ян Суйань устыдился и не стал оправдывать отца. Все было и так очевидно, спорить оказалось бесполезно. Будучи зятем семьи Хуа, он должен был приехать, как только вчера получил известие о смерти почтенной госпожи. Но он не только сам не приехал, но и жену запер дома, не пуская к родным. Если бы он, Суйань, не воспользовался отсутствием отца и не вывел мать из поместья силой, она бы и сейчас сидела взаперти, носа не казала бы.

Раньше, когда его дедушка Хуа был при дворе, разве отец вот так относился к матери? До чего же расчетливый человек! Сейчас даже ему, сыну его, стало стыдно.

– Суйань, я все запомнила.

Ян Суйань поднял глаза на старшую сестру.

Хуа Чжи смотрела на траурный зал, слушая доносящееся оттуда чтение сутр, и не стала ничего больше объяснять.

– Ступай к Болиню.

Ян Суйань, отойдя уже далеко, снова оглянулся и увидел, что старшая сестра уже повернулась к нему спиной. Он, конечно, понял, что означали ее слова. Но мог только сделать вид, что смысл ее речей не уловил. Так или иначе, семья Ян – это его родной дом. Другие могли его род презирать и унижать, но только не он сам.

Хуа Чжи, переварив все эмоции, вернулась в траурный зал. С самого утра, кроме второй тетушки, приехавшей на похороны, с соболезнованиями пришла лишь семья Чжу. Сердце у Хуа Чжи рухнуло вниз, но на лице ее ничего из ее переживаний не отразилось. Закрыв глаза, она под звуки чтения сутр и удары в деревянных рыб продолжила читать «Мантру перерождения»^[250].

Внезапно раздался голос, объявляющий гостей:

– Господин Лу прибыл с соболезнованиями!

Хуа Чжи резко открыла глаза и посмотрела на молодого господина, входящего в главные врата. Черный плащ делал его еще более высоким и статным. Строгое выражение лица добавляло даже шраму на его щеке каплю суровой решимости.

Он взял благовония и поклонился трижды. Хуа Чжи вместе с братьями и сестрами ответили на его поклон.

Сдерживая порыв броситься вперед и помочь им подняться, Гу Яньси низким голосом произнес:

– Прошу вас встать.

Все поднялись. Хуа Чжи, обращаясь к Гу Яньси, снова сделала поклон, сложив руки:

– Благодарю вас, господин Лу.

Благодарю, что скрыли правду и что доставили меня домой столь быстро. Спасибо, что, пока меня не было, прислали людей присматривать за семьей Хуа. Еще раз спасибо вам.

Гу Яньси кивнул, принимая ее благодарность:

– Примите мои соболезнования.

– Благодарю.

Они обменялись взглядами. Гу Яньси развернулся и ушел. Появился так же быстро, как и исчез.

Он был родственником императора, наследником, приемным сыном, которого сам император растил с раннего детства. Но лицо свое он лично изуродовал.

У него официальных титулов было настолько много, что иногда он и сам забывал, кем же являлся на самом деле. Однако его истинное лицо всегда оставалось в тени. Тех, кто его хорошо знал, можно было пересчитать по пальцам. Родного отца он видел редко. Близкий человек был только один – единокровная сестра, потерявшая память. В его руках была огромная власть, но, чтобы приехать сюда, ему все равно нужно было явиться во дворец и дать императору, своему дяде, более-менее правдоподобное объяснение для своего визита в поместье Хуа.

В его руках была огромная власть, но на самом деле у него не было ничего.

А теперь все стало иначе.

Глава 109
Приход Чэнь Даи

В полдень пришел Чэнь Даи с супругой.

Будучи учеником почтенного господина Хуа, Чэнь Даи, едва прибыв, совершил поклон по всем правилам – три коленопреклонения и девять челобитий, преисполненных искренности. Когда же Хуа Чжи и остальные собрались ответить на его поклон, он уклонился, не приняв этого.

– Я должен был приехать раньше, но сегодня состоялось большое собрание при дворе. Хотя у меня нет права там присутствовать, мне все равно строго-настрого запретили покидать управу, – с полным сожаления выражением лица произнес Чэнь Даи и рукой подозвал жену подойти ближе. – Сейчас я не могу взять отгул на какое-то время. Если попрошу отпустить сейчас, потом будет сложно получить дополнительные выходные еще. Пожалуй, лучше подожду до дня похорон и тогда вновь приду к вам. А пока пусть моя жена поможет со всем здесь. Я же буду приезжать после работы в управе.

Хуа Чжи не стала отказываться. У нее не было на это права.

Супругу Чэнь Даи звали госпожа Лю. Фамилия у нее была хорошая, но сама она была отнюдь не мягка по натуре своей, во всем соблюдала порядок. Благодаря ей и госпоже У, которая тоже везде помогала, Хуа Чжи полностью освободилась от множества мелких хлопот.

Вскоре после ухода Чэнь Даи приехал Му Цин, тоже с женой и детьми.

Хуа Чжи со всей серьезностью ответила на его приветствие.

Му Цин достал холщовый сверток:

– Некоторые не смогли приехать лично и попросили меня передать подношения на похороны. Старшая барышня, я знаю, у вас характер такой, что всю эту мирскую пыль и суету вы просто не примечаете. Но на этой земле все сущее не делится лишь на черное и белое. Эту истину я познал лишь спустя много лет, потому не хочу, чтобы вы постигали ее, обжигаясь на собственных ошибках.

Хуа Чжи недолго помолчала, а затем, склонившись в поклоне, ответила согласием.

Каждый лучше всех знает свои собственные возможности и слабости. Она хорошо понимала себя: насколько была упряма, а насколько нетерпима к соринкам в глазу. Из-за этого она много страдала в прошлой жизни и до сих пор так и не изменилась. Но не потому, что не понимала, что так будет лишь труднее, а потому, что не было у нее стимула стремиться к переменам.

Она предпочитала разбираться со сложными проблемами, нежели сталкиваться с неприятностями дома.

Однако нынешняя семья Хуа – уже не те люди, что и в прошлой ее жизни. У них, возможно, имелись свои корыстные интересы, но желания вредить ей в их головах не существовало. Матушка хоть и была слаба, но всегда оберегала ее. Младший брат хоть и был мал, но уже понимал, как встать на защиту сестры. В этот раз у нее был дедушка, который ей доверял, и четвертый дядюшка, который больше десяти лет готовил для нее приданое. Ради них она была готова меняться.

Му Цин, впрочем, не ожидал, что его поймут с полуслова, и решил, что она просто так согласилась с его наставлением. Он жестом приказал слуге, чтобы тот отнес принесенные деньги на поминальный стол для внесения их в общий список пожертвований.

Госпожа Му, женщина мягкая и приветливая, взяла Хуа Чжи за руку и тихо, ласково заговорила, успокаивая ее. Хуа Болинь, воспользовавшись паузой в разговоре, проводил учителя и его семью во флигель отдохнуть.

До самого вечера никто более не приходил. Госпожа У уже несколько раз тайком вытирала слезы. Хуа Чжи делала вид, что не замечала этого: она сейчас ничем не могла ее утешить.

* * *

Наутро второго дня траура приехал Чжу Бовэнь с сыновьями и внуками.

Хуа Чжи весьма удивилась этому. Она-то думала, что приезд бабушки и второго дяди – это уже предел того, на что сейчас мог пойти род Чжу, демонстрируя свою отношение к нынешней семье Хуа. Она не ожидала, что приедет и сам дедушка, да еще и приведет с собой всех мужчин семьи Чжу.

После воскуривания благовоний и поклонов Хуа Болинь, с покрасневшими от подступивших слез глазами, подошел:

– Дедушка...

Чжу Бовэнь похлопал юнца по плечу, затем обернулся к собравшимся сыновьям и внукам и сказал:

– Останьтесь здесь и сожгите побольше ритуальных денег. Чжи-эр, пойдем со мной, прогуляемся.

– Хорошо.

Хуа Чжи собралась проводить дедушку в галерею – там было весьма удобно говорить, – как вдруг услышала его слова:

– Слышал, ты снова открыла академию клана. Пойдем-ка посмотрим.

Академия была закрыта с тех пор, как почтенная госпожа потеряла сознание. Двор выглядел пустынно и уныло. Из-за стен доносились смутные, неясные звуки, которые казались им какими-то ненастоящими.

Чжу Бовэнь осмотрелся и наконец присел в небольшой восьмиугольной беседке^[251]. Он посмотрел на внучку, которую давно не видел и которая ныне выглядела совершенно иначе:

– Хочешь о чем-нибудь спросить?

– Я очень удивлена вашим сегодняшним приездом.

– Боишься, что род Чжу пострадает из-за связи с вами? – усмехнулся Чжу Бовэнь. – Наши семьи дружат десятки лет, к тому же мы с Хуа связаны брачными узами наших детей. Если бы его величество собирался покарать всех причастных к семейству Хуа, он бы уже давно так и сделал. Но на деле же он не тронул никого, кто водил бы дружбу с вашим домом. О чем это говорит? Я избегал наших встреч лишь затем, чтобы император поскорее позабыл о случившемся, чтобы поскорее вывести вас из его поля зрения. Не приди я сегодня, его величество, возможно, еще и сказал бы, что мой род Чжу такой бессердечный. Раз мы приехали, то, что бы правитель ни думал, все эти негодяи, должно быть, поумерят свой пыл и побоятся нападать на вас в такое время.

Хуа Чжи нахмурилась:

– Кто-то хочет навредить семье Хуа?

– Вам нужно остерегаться двоих семей – Фэн и Вэй. Дочь из рода Фэн в свое время положила глаз на одного только что одержавшего победу на императорских экзаменах ученого юношу. Не посмотрев на то, что у него дома уже имелась молодая женушка, она велела ему написать той отпускную и войти в дом Фэн в качестве зятя. Тот ученый, человек с большим достоинством, предпочел умереть, нежели согласиться на такое. Славного, полного сил юношу они чуть было не загубили. Твой дед, не в силах смотреть на это, пустил в ход одну хитрость и спас его. Род Фэн затаил обиду и в последние годы не раз чинил препятствия ему при дворе. Они не брезгуют никакими способами и даже не подумают смягчить свое отношение к вам лишь оттого, что в доме Хуа остались одни женщины да дети. Напротив, вообще всякий страх потеряют. Будь осторожна. Что касается рода Вэй, то тут дело чисто в политических разногласиях. Действия Вэй Цзина не отличаются каким-то достоинством, но в последние годы этот человек пользуется особым расположением его величества. Ты уж получше приглядывай за домашними, старайтесь не сталкиваться с людьми из рода Вэй.

– Слушаюсь, ваша внучка все запомнит.

– После того как похоронишь бабушку, я попрошу твоего старшего дядю специально приехать и рассказать тебе обо всех столичных семьях. Ты все эти годы сидела взаперти во внутренних покоях и не видела, что творилось снаружи. Но раз уж стала главой семьи, должна знать все это, иначе можешь в будущем много чего натерпеться, даже не понять, за что все это на вашу семью свалилось.

Хуа Чжи поднялась и с почтением поклонилась:

– Благодарю вас.

– Мы же свои люди, не нужны все эти церемонии. – Чжу Бовэнь кивком указал ей сесть. – В последние два года в столице воду так и мутят. Пока не назначат наследника престола, спокойной обстановки здесь не видать. Я и сам шаг ступаю, на три вперед смотрю, боясь нечаянно попасть в ловушку. Тебе же нужно быть еще осмотрительнее. Боюсь, как бы кто не позарился на вашу семью Хуа.

Хуа Чжи внимательно слушала и начинала понемногу понимать:

– Кто-то хочет воспользоваться добрым именем семьи Хуа? А сейчас он разве не боится, что эта репутация, рухнув, ему же ноги и переломает?

– Чжи-эр, ты недооцениваешь влияние семьи Хуа, которым она обладает уже более сотни лет. Ты знаешь, каким авторитетом и славой пользуется твой дедушка среди ученых мужей? Если бы не боязнь, что ему приплетут еще и обвинение в завоевании народных симпатий, те люди уже давно подняли бы шум. Позже, когда Болинь и другие начнут постепенно выходить из дома в свет, ты увидишь, какова его сила на самом деле. Для простых людей она бесполезна, но для некоторых она имеет огромное значение.

Чжу Бовэнь указал пальцем в небо, подтверждая догадку Хуа Чжи. В конечном счете все дело заключалось в тех неугомонных принцах. Они не только довели ее дедушку до ссылки, но еще и позарились на его доброе имя, желая воспользоваться им в собственных целях.

Вот же, размечтались!

Хуа Чжи холодно усмехнулась про себя. Она лучше разорвет эту репутацию в клочья, чем позволит кому-то использовать ее в личных интересах!

В этом мире нет непобедимых. Даже принцы к числу таковых не относятся. Смысл пословицы «Враг моего врага – мой друг» она усвоила еще в прошлой жизни.

– Ты особенно не волнуйся. Пока еще, наверное, они на такое не решатся. Как бы то ни было, подождут, пока стихнет интерес к семье Хуа, тогда и начнут действовать. Чжи-эр, я знаю, что ты уже набросала собственный план. Ты хорошенько продумай, что и как делать. Если понадобится помощь рода Чжу – ты только скажи мне.

– Хорошо. Я запомню ваши слова.

Глава 110
Тепло и холод людских отношений

После того как семья Чжу столь большим составом с шумом прибыла, другие родственники и старые друзья семьи Хуа тоже начали понемногу как-то себя проявлять.

Однако в основном все присылали к ним в дом управляющих делами. Семья У, на которую так надеялась четвертая невестка, тоже прислала человека – им оказался второй сын, не пользующийся особым уважением в семье и не сделавший выдающейся чиновничьей карьеры.

Увидев, как побледнела сестра, старший брат из рода У вздохнул:

– Отец вполне может пойти выше при дворе, сейчас для него самый ответственный момент. Дома никто не смеет действовать опрометчиво. Дело не в том, что отец с матерью тебя не жалеют, Хайтан. Не вини их. Если отец действительно сможет подняться, в будущем он сумеет помогать тебе и твоим детям куда больше. Даже если ты захочешь вернуться с детьми в родной дом жить, это будет вполне осуществимо.

– Я не вернусь.

– Сестренка...

– Я не вернусь. – Госпожа У подняла голову, глаза ее покраснели, но слез не было. – Сейчас вы можете из-за того, что отец вот-вот получит повышение, отгородиться от семьи Хуа, а потом сумеете по разным причинам взять и просто бросить меня. Я уже стала женой мужчины из рода Хуа. Все ваши опасения я и так прекрасно понимаю. Но ты, братец, тоже должен войти в мое положение. – Голос госпожи У сделался хриплым. – Говоря начистоту, род У ради собственного богатства и будущего отказался от меня, своей дочери. Смогли отказаться в первый раз, сумеют и во второй. Я бы пренебрегла наставлениями матери, если бы до сих пор надеялась, что родной дом действительно примет меня обратно.

– Сестра, ты надумываешь лишнего, все не столь серьезно.

– Так это или нет, мы с тобой оба про себя все равно все понимаем. Братец, возвращайся домой.

– Сестра...

– В любом случае ты ведь изначально все равно не собирался оставаться здесь и помогать мне, не так ли?

Лицо старшего брата У пошло белыми и красными пятнами: он и устыдился, и почувствовал себя немного виноватым. Третья сестра высказала все, как было у нее на душе, но она ведь не ошиблась: иначе бы сегодня приехал не он.

– Возвращайся. Передай матери, я тоже желаю родному дому благополучия. В будущем... лучше нам не общаться. В семье Хуа меня не оставят без еды и одежды, как-нибудь да проживу.

Старший брат У в итоге больше ничего не сказал, просто пожелал беречь себя и удалился. Он был просто передающим слова между сторонами и не мог принимать никаких решений. Но, глядя на сестру, которую с детства так любил и которая сейчас оказалась в таком положении, как же он мог не ощутить боль на сердце?

Только вот... когда в дело вмешиваются личные интересы, все тут же меняется.

Госпожа У, закрыв лицо руками, плакала навзрыд, не в силах сдержать подступившие слезы. Она все понимала, все осознавала, но кто же сейчас позаботился бы о ее печали?

Неподалеку стояла Хуа Чжи, с бесстрастным видом наблюдая за этой сценой. Когда семья У долго никак не связывалась с ними, она уже тогда начала кое о чем догадываться. Те, кто по-настоящему жалел своих дочерей, как бабушка по материнской линии, пришли бы еще тогда, на рассвете, не стали бы ждать до сегодняшнего момента.

Что тут сказать. На этих похоронах она в полной мере увидела, каков этот мир на самом деле. Вот они – тепло и холод людских отношений.

Похоже, все решили, что семья Хуа просто окончательно развалится.

– Барышня, прибыл человек из семьи Сун.

Хуа Чжи развернулась, и ушла и, только отойдя подальше, спросила:

– Кто именно приехал?

Баося, скрежеща зубами, ответила:

– Приехал только старший молодой господин.

Хуа Чжи на мгновение остановилась, а затем продолжила свой путь к траурному залу.

* * *

Старшего сына Хуа Цзинь звали Сун Чэнхао, ему было восемнадцать. При виде всех он расплывался в улыбке, был необычайно красноречив и некогда очень нравился почтенной госпоже Хуа. Но Хуа Чжи всегда обходила его стороной: этот человек обладал редкостной бессердечной натурой – его улыбка никогда не касалась глаз.

Сейчас Сун Чэнхао, воскурив благовония и совершив земные поклоны, захотел с кем-нибудь поговорить. Но, окинув взглядом присутствующих, увидел лишь неискушенных детей, и на его лице проступило пренебрежение: «Семье Хуа действительно пришел конец».

– Кто сейчас главный в доме?

Из-за истории с Хуа Цзинь в семье Хуа его никто не жаловал, но не обращать внимания на человека не позволяли правила собственного же дома. Хуа Болинь уже набрался сил ответить, как из-за пределов траурного зала донесся голос старшей сестры:

– Я.

Сун Чэнхао обернулся и посмотрел на нее, нахмурившись:

– Старшая двоюродная сестра?

Хуа Чжи подошла ближе.

– Если мой двоюродный брат хочет оплакать смерть бабушки, я сейчас же велю принести траурную одежду.

– Не стоит.

Но, сказав это, Сун Чэнхао сам почувствовал, что отказался слишком поспешно. Прикрыв рот рукой, он прокашлялся и пояснил:

– Двоюродная сестра, ты, наверное, не знаешь, у меня уже несколько дней простуда. Если бы не слег с болезнью, не стал бы тянуть с приездом до сих пор. Я, конечно, хотел бы постоять на страже подле гроба бабушки, но боюсь, как бы это не доставило хлопот семье Хуа.

Какая хорошая причина, как вовремя пришлась болезнь! Хуа Чжи, пройдя мимо него, опустилась на колени на циновку, порвала ритуальные деньги и по одной бумажке стала класть в таз.

– Тогда прошу двоюродного брата возвращаться и как следует лечиться. Ведь важнее искренность, а не формальности.

Сун Чэнхао никак не мог понять, что означали эти ее слова. Хотел расспросить, но побоялся, что она прямо выдвинет доводы в пользу того, чтобы он остался здесь скорбеть. Поэтому просто сменил тему:

– Значит, сейчас в семье Хуа всем заправляешь ты, двоюродная сестра?

– Если у тебя есть ко мне дело, говори прямо.

– Тогда скажу: почему моя мать находится не в траурном зале, а на улице в такую-то стужу?

– Мне нечего тебе на это ответить. – Хлопнув в ладони, перепачканные золой, Хуа Чжи обернулась и посмотрела на него. – Спроси у нее сам.

Сун Чэнхао нахмурился еще сильнее. Неужели было здесь что-то, чего он не знал? Подумав так, он действительно развернулся и направился к воротам.

Хуа Болинь смотрел на это, разинув рот.

– Он... он правда вот так взял и ушел? Когда бабушка была жива, она так его любила, а он... он...

– Того, кто его любил, уже нет на этом свете, а от семьи Хуа он больше ничего не получит. – Хуа Чжи взглянула на управляющего Сюя. Управляющий Сюй тут же все понял, подозвал младшего сына и что-то тому приказал. Сюй Ин побежал к воротам.

* * *

Под навесом изможденная Хуа Цзинь уже не сидела, закутавшись в одеяло, у огня. Она встала и, вытянув шею, уставилась на происходящее у входа. При виде сына глаза ее засияли.

– Хао-эр...

Сун Чэнхао сел на единственный табурет у огня и с ходу, как есть, спросил:

– Что все-таки произошло? Не пытайтесь меня обмануть. Если бы у семьи Хуа не было уверенности в собственных силах, они бы так себя не вели.

Осаженная сыном, Хуа Цзинь ощутила, как в ней начал закипать гнев, но сдержалась. Из слов ребенка она поняла, что Хуа Чжи, как она и предполагала, ничего не сказала, и потому тут же успокоилась. Вытирая уголки глаз, она ответила:

– Да вот так у них все, как видишь. Что еще могло случиться? Я просто хочу от чистого сердца соблюсти траур по твоей бабушке. Ты же и сам знаешь, как хорошо она ко мне относилась. Неужели считаешь, что я не могу так поступить?

Причина прозвучала весьма убедительно. Однако Сун Чэнхао по-прежнему чувствовал, что здесь не могло быть вот так все просто. Он с подозрением несколько раз взглянул на мать и решил, что, возможно, именно так, как она сказала, все и было. С ее-то характером, если бы люди из семьи Хуа намеренно ее обижали, разве не подняла бы она там весь дом на уши!

Видя, что сын успокоился, Хуа Цзинь спросила о домашних делах:

– А твой отец почему не пришел? А младшие брат и сестра?

– Отца я последние пару дней не видел. Бабушка сказала, он уехал в родовое поместье. Младших брата с сестрой бабушка держит в комнатах, говорит, морозно, а потому им не стоит выходить.

Хотя Хуа Цзинь тоже не хотела, чтобы ее дети оставались здесь и мерзли, но эти слова, сказанные той старой ведьмой, звучали как-то странно. Она уже собралась дать сыну наставления, как вдруг услышала:

– На улице холодно, я поеду обратно. Матушка, продолжайте стоять тут и оплакивать бабушку. В день похорон я еще раз приеду.

– !.. – Хуа Цзинь, не веря тому, что только что услышала, смотрела, как старший сын, запахнув накидку, садился в повозку. Ни слова о том, не холодно ли ей, ни капли проявления заботы, ни предложения остаться тут с ней. Он, юнец, просто взял и сказал, что ему холодно стало. А заботило ли Сун Чэнхао, что его матери было уже почти сорок?!

Хуа Цзинь вздрогнула, обхватила себя руками и почувствовала, как холод пробрал ее до костей.

Женщина подняла голову, глядя на врата с фамильной табличкой «Хуа». Сознание помутилось, и ей почудилось, будто она увидела себя молодую, выходящую из этих самых ворот, а за ней следовали трое младших братьев, наперебой кричащие «сестрица».

Вот только... Почему же все в итоге так обернулось?

Сюй Ин стоял позади навеса и отчетливо слышал весь разговор матери с сыном. Затем он слово в слово пересказал его Хуа Чжи.

Слушая его доклад, Хуа Чжи сожгла для бабушки побольше ритуальных денег. Погодите, бабушка, никто провинившийся не останется безнаказанным. Не жалейте вы ее так.

Глава 111
Бабушки больше нет

Шел уже седьмой день, как гроб бабушки поместили в траурный зал, и все в семье Хуа к этому времени смертельно устали.

О Хуа Цзинь и говорить было нечего: всего за несколько дней она осунулась, сильно постарела, и в волосах у нее даже показалась седина. Люди, небезразличные к происходящему, считали, что такое проявление дочерней почтительности заслуживало похвалы.

Хотя на самом деле все было совсем иначе, Хуа Цзинь не стала ничего объяснять: неприятные последствия она все же приняла, значит, и эти похвалы она заслужила.

На первой утренней заупокойной службе Хуа Чжи вместе с монахами прочла «Мантру перерождения» и медленно сжигала ритуальные деньги, бумажка за бумажкой, и в это время на ее лице проступал легкий румянец.

Буддийское песнопение стихло. Хуа Чжи повела младших братьев и сестер приветствовать монахов. Те ответили на их поклон, не проявив и тени пренебрежения, – тем самым полностью они признавали в ней главу семьи.

Если поначалу к юной госпоже относились с почтением лишь из-за наставника Божэ, то теперь, видя, как под ее четким руководством все в доме шло гладко, выполнялись задачи без единой ошибки, учителя монастыря Дачжо прониклись к ней самым искренним уважением.

Болинь сам повел монахов завтракать. Хуа Чжи, глядя на осунувшихся, измученных братьев и сестер, не выдержала:

– Лю Сян, пойди скажи Фудун, пусть приготовит что-нибудь вкусненькое для детей. Но смотри, чтобы все было сделано по правилам.

– Слушаюсь.

– Нянечка Су, отведи их отдохнуть. Пусть поедят, придут в себя и только потом возвращаются.

Нянечка Су кивнула служанкам и слугам, чтобы те увели своих юных господ, а сама опустилась рядом с Хуа Чжи и тихонько сказала:

– Старшая барышня, вы бы тоже отдохнули. Я тут за всем присмотрю.

– Ничего, я вчера выспалась.

Всего четыре часа, но ей и этого хватило. В последнее время она спала мало, никак не могла заснуть: струны в ее голове были слишком уж туго натянуты.

Нянечка Су видела, что Хуа Чжи, медленно сжигая ритуальные деньги, о чем-то напряженно думала, и не стала ей мешать. Отвернувшись, она украдкой вытерла уголки глаз и тоже взяла эти бумажки, чтобы сжигать их вместе со старшей барышней. Почтенная госпожа всю жизнь прожила в достатке, нельзя, чтобы на том свете ей не хватило денег.

Хуа Чжи мысленно перебирала списки, которые вела последние дни, и чем больше думала, тем холоднее становилось у нее на душе. У семьи Хуа было столько родственников и старых друзей! Кроме семьи ее матери, рода Чжу, и семьи Цинь – родни покойной бабушки, которые пришли сюда большим составом, многие остальные прислали лишь управляющих воскурить благовония от их имени.

Человек уходит – чай остывает^[252]. Человек уходит – чай остывает. Вот только случилось это слишком быстро!

Хуа Чжи закрыла глаза. Хань Синь пережил унижение и пролез между ног^[253], и она стерпит эту обиду. Горы высоки и реки далеки^[254]. Поживем – увидим!

* * *

Поев горячей и вкусной еды и хорошенько отдохнув, дети, вернувшись в траурный зал, наконец-то стали выглядеть живыми.

Хуа Чжи заметила, что Боцзюнь тер коленочки, взяла его на руки и принялась легонько массировать ему ножки. Этот мальчишка всегда был близок со своей старшей сестрой. Прильнув к ней, он тихо спросил:

– Сестрица, я теперь никогда больше не увижу бабушку?

– Да, не увидишь.

– А что же нам делать, когда дедушка вернется? Бабушки-то нет!

Детский лепет, а сокрытая в нем правда так душу ранит.

Хуа Чжи показалось, что вся печаль резко обрушилась на нее природным бедствием, снеся высокий порог, который она возвела в своем сердце. Она вдруг согнулась, придавив прильнувшего к ней Боцзюня. Мальчик боялся пошевелиться, а потому лишь тихо окликнул ее:

– Сестрица?

Хуа Болинь бросился поддержать старшую сестру, другой братик осторожно вытащил Боцзюня из ее объятий. Остальные, замешкавшись, с тревогой глядели на Хуа Чжи.

Сейчас Хуа Чжи была для них подобна небу над головой. А рухнет небо – падет и вся семья Хуа!

Спустя мгновение Хуа Чжи выпрямилась, лицо ее, как всегда, выражало спокойствие, только голос утратил прежнюю звонкость:

– Голова вдруг закружилась. Ничего страшного.

Все облегченно вздохнули, но Хуа Болинь не поверил словам сестрицы: он чувствовал, что она, прильнувшая к нему, сейчас даже не в силах была держаться прямо.

Он не стал ничего говорить, просто остался сидеть на корточках подле нее.

Переведя немного дух, Хуа Чжи встала:

– Пойду отдохну немного. Болинь, ты...

– Старшая барышня! Скорее, вдовствующая императрица прислала своего человека! – Управляющий Сюй, поддерживаемый Сюй Цзе, вбежал, спотыкаясь на ходу, и даже сорванный, хриплый голос не мог скрыть его волнение.

Хуа Чжи глубоко вздохнула, окинула взглядом траурный зал, а затем распорядилась:

– Нянечка Су, велите все еще раз хорошенько здесь прибрать. Вторая сестра, ты с остальными оставайся внутри. Когда человек войдет в зал, тогда и выйдите здороваться. Болинь, бери братьев, пойдете со мной.

– Но, сестрица, ты...

– Даже если бы я сейчас умирала, прежде чем испустить последний вздох, я бы заставила себя продержаться еще некоторое время.

Она никогда не забывала о том, что, когда семья Хуа попала в беду, именно вдовствующая императрица первой протянула им руку помощи. И сейчас ее приезд, несомненно, служил предупреждением всем недоброжелателям.

Хуа Чжи повела младших братьев и сестер преклонить колени за воротами. Они смотрели, как неподалеку остановился паланкин. Из него вышла придворная дама, поддерживаемая служанкой. Одернув одежду, она торжественно направилась ко входу в дом в сопровождении четырех девушек, несших шкатулки.

– Хуа Чжи от имени всей семьи Хуа вместе с детьми приветствует уважаемую госпожу.

В Великой Цин придворных дам из гарема тоже величали «уважаемыми» госпожами^[255]. Женщина жестом велела ей подняться:

– Встаньте скорее. Служанка Юйсян по велению вдовствующей императрицы пришла воскурить благовония перед гробом почтенной госпожи Хуа от ее имени. Проводите нас.

– Слушаюсь. – Хуа Чжи поднялась, и даже прибывшие из императорского дворца не нашли бы в ее движениях ничего, к чему можно было бы придраться. Юйсян мысленно одобрила ее манеру поведения, которая подняла семью Хуа в ее глазах еще выше.

Люди не страшатся беды, пока они полны решимости, у них еще может появиться шанс вновь подняться, подобно отшельнику с Дуншань^[256]. Боязно, когда потомки не оправдывают надежд, утрачивают свои корни, до смерти пугаются всего и вся и лишаются право входить в мир знатных семей.

В мелочах видна суть большего. Очевидно, семье Хуа такое не грозит.

Юйсян почтительно воскурила благовония и велела служанкам передать шкатулки в руки Хуа Чжи:

– Это дар вдовствующей императрицы, велено положить с почтенной госпожой в гроб. Берегите их как следует.

– Слушаюсь, уважаемая госпожа, я все поняла.

Юйсян не стала спрашивать, почему вместо невесток всем заправляла незамужняя девушка: для императорского двора это не было секретом. Она лишь сложила ладони в приветствии перед наставником Божэ и, не сказав Хуа Чжи больше и слова, покинула поместье. Эта женщина появилась столь внезапно и исчезла так же быстро.

Но сам ее приход был знаком: всем стало ясно, что вдовствующая императрица не позабыла о семье Хуа! Этот визит символизировал ее покровительство роду Хуа, исполнение ее сестринского долга перед почтенной госпожой.

Однако Хуа Чжи прекрасно понимала, что такое отношение со стороны ее величества не могло длиться вечно. Если семья Хуа не сможет подняться на ноги сама, вдовствующая императрица не станет и дальше защищать их всю жизнь.

Опустив взгляд на четыре шкатулки разного размера с запечатанными крышками, Хуа Чжи одну за другой положила их рядом с бабушкой.

Хуа Болинь, все время находившийся подле старшей сестры, сейчас прошептал:

– Сестрица, ступай отдохни. Я здесь за всем присмотрю.

Хуа Чжи слегка кивнула и, поддерживаемая Инчунь, направилась к себе во двор.

Спать ей не хотелось. Она просто желала найти место, где никого бы не было, чтобы побыть одной и подумать о том, что, когда дедушка вернется, бабушку он тут не найдет. Что же делать?

Глава 112
Дядя с племянником во дворце

В тихой комнате витал аромат сандала.

Будучи самой почитаемой женщиной Великой Цин, вдовствующая императрица была одета на удивление просто: из всех украшений на ней остался лишь нефритовый браслет, который уже нельзя было снять.

Сейчас она тоже не читала каноны, а просто сидела, прислонившись к подушке, и отдыхала с закрытыми глазами, изредка прикрывая рот рукой и покашливая.

– Матушка-императрица, Юйсян вернулась.

Вдовствующая императрица открыла глаза:

– Пусть войдет.

Юйсян, стряхнув с себя снег у входа и немного погревшись у жаровни с углями, толкнула дверь и вошла в тихую комнату:

– Матушка-императрица, я вернулась.

– Ну как, посмотрела?

– Да. – Юйсян опустилась на колени подле вдовствующей императрицы, осторожно выпрямила ее ноги и начала массировать их с подобающей силой, попутно рассказывая: – Я увидела, что это весьма хорошая девушка. Умеет быть и нежной, и твердой, обладает немалой смелостью и, похоже, пользуется среди своих авторитетом.

– Раз Ваньнян ждала именно ее возвращения, прежде чем испустить последний вздох, думаю, она должна быть весьма неплохой барышней. Уже было начала беспокоиться, что она не сможет совладать со старшими, но, похоже, я ее недооценила. А Хуа Цзинь?

– Все еще под тем навесом сидит. Когда мы прибыли туда, она при мне горько плакала. А когда покидали поместье, я заметила, что пламя в жаровне под навесом горело ярко, одеял было навалено много. Похоже, к ней не отнеслись с пренебрежением.

Вдовствующая императрица тихонько усмехнулась:

– Ты же знаешь, что здесь не все так просто? Трудно даже представить, что этот ребенок смог все столь тщательно продумать. Мне интересно посмотреть, как она в конце концов разберется с Хуа Цзинь. Если она ничего не предпримет, мне придется действовать самой.

Улыбка по-прежнему сияла на лице вдовствующей императрицы, но от нее почему-то веяло каким-то холодком. Прожив большую часть жизни в императорском дворце, она не столько научилась чему-то иному, сколько самостоятельно постигла все эти смертоносные уловки.

– Ваша старая служанка полагает, что вряд ли, матушка-императрица, вам представится такой случай. Эта девушка, похоже, обладает достаточной решимостью. Но раз Хуа Цзинь все же ее тетушка по отцу, чтобы не ударить в грязь лицом, ей придется что-то да придумать.

– Вроде едят тот же рис, пьют ту же воду, а в итоге все вырастают такими разными. – Вдовствующая императрица, вспомнив своего второго сына, еще больше прониклась сочувствием к Ваньнян. – А Яньси сегодня во дворце?

– В последние дни его величество каждый день вызывает наследника во дворец. – Подняв взгляд на госпожу, Юйсян тихонько добавила: – Я нечаянно услышала краем уха, будто наследник ездил в семью Хуа выразить свои соболезнования и государь был этим недоволен.

– Яньси ездил в поместье выразить соболезнования Ваньнян?

Об этом вдовствующая императрица не знала. Во дворце ее почитали как прародительницу, и сама она уже много лет не вмешивалась во все эти дела. Но когда же Яньси только успел познакомиться с семьей Хуа?

– К кому он приезжал?

Юйсян опустила голову:

– Я не осмелилась расспрашивать о визите наследника подробно. Лишь услышала краем уха о том, что он там был.

Вдовствующая императрица слегка нахмурилась:

– Ступай. Скажи, что я соскучилась по нему, пусть придет ко мне пообедать.

– Слушаюсь.

* * *

Во внутренних покоях императорской читальни Гу Яньси, на лице которого не было видно шрама, а вся его нынешняя внешность лишь на три десятых соответствовала обычному виду, держал его величество, пока придворный лекарь вынимал из головы того серебряные иглы.

Как только хватка ослабла, император оттолкнул его и тут же вскочил на ноги, покрутил головой в разные стороны: теперь он чувствовал он себя намного расслабленнее. Покосившись на племянника, он рассмеялся и в шутку отругал его:

– Я смотрю, ты в край осмелел, уже на меня руку поднимаешь! Выходит, раз владеешь этим приемом, то можешь его вот так самолично на моей особе испробовать?

– Да.

Император тут же взмахнул рукой и щелкнул его по лбу, но в душе его величеству сейчас стало очень даже приятно. Не будь у Яньси некоего мотива, стал бы он так дерзить правителю? А вот сыновья его: те так превозносят его, уста их полны пожеланий здоровья и долгих лет жизни, на словах они сильную заботу о нем проявляют. Однако по сравнению с поступками Яньси эти принцы просто рот открывают, а речи их – не более чем самые обычные пустышки.

– Ладно, не обижайся на меня. Если бы ты раньше рассказал мне, что Хуа Ичжэн оказал тебе услугу, я, возможно, обошелся бы с ним помягче. Съездил к ним – и ладно, ничего страшного.

По сравнению с теми семьями, что, опасаясь за свою репутацию, поспешили разорвать связи с родом Хуа, поступок Яньси лишь ярче подчеркивал его честность и открытость остальных его действий.

– Наведывайся иногда и домой. А то, я смотрю, ты уже скоро совсем позабудешь, в какую сторону открываются врата дворца его высочества.

– Забуду – значит забуду. Мне есть где жить, – довольно равнодушно ответил Гу Яньси. – Если у вас больше нет указаний, ваш подчиненный с вашего позволения покинет дворец.

– Не спеши, останься, пообедай со мной. Потом пойдешь.

Гу Яньси уже собрался было отказаться, как вдруг послышался голос евнуха Лай Фу:

– Докладываю вашему величеству, вдовствующая императрица прислала человека пригласить его высочество наследника.

– Видно, мне придется подождать до следующего раза. Ступай, у матушки-императрицы в последнее время настроение неважное, побольше с ней разговаривай.

– Слушаюсь, с вашего позволения откланяюсь.

Гу Яньси широкими шагами вышел за пределы покоев. В каждом его движении, в каждом жесте не было ни той чрезмерной боязни правителя, что свойственна обычным чиновникам, ни подобострастного желания угодить, присущего принцам. Он шел неторопливо и свободно, словно находился у себя дома.

А разве это не его дом? Губы императора скривились в холодной усмешке. Его сыновья забыли, что он для них не только император, но и отец, а дворец – место, где решаются дела Поднебесной, – это также и их дом.

Ему нравился прямолинейный нрав Яньси: тот говорит о деле, когда это требуется, а когда нет – во дворец не заявляется. Хотя от него было не услышать лестных речей, зато не приходилось гадать, какое слово он произносил с искренностью, а какое – с притворством. Он сразу переходит к делу, как и сегодня: стоило императору обмолвиться о головной боли, как его тут же усадили и всего утыкали иглами. Во всей Поднебесной только один Гу Яньси был способен на такую дерзость по отношению к его величеству.

Император взглянул на Лай Фу:

– Человек, посланный матерью-императрицей в семью Хуа, вернулся?

– Да, ее величество велела своей служанке передать немного вещей, которые положат в гроб вместе с почтенной госпожой, поставить благовония и сразу возвращаться.

– А вот это уже интересно. Я покарал семью Хуа, а матушка-императрица связана старой дружбой с почтенной госпожой этого рода. Яньси, в свою очередь, в долгу перед Хуа Ичжэном. Выходит, я один тут выгляжу бессердечным человеком.

У Лай Фу внутри вдруг холод пронизал, но на лице его ни тени беспокойства не отразилось. Он без запинки произнес искусную речь, чтобы, так сказать, четырьмя лянами передвинуть тысячу цзиней^[257]:

– Разве может какая-то личная дружба сравниться с вашим величеством? Разве вдовствующая императрица не дождалась, пока вы покараете мужчин семьи Хуа, чтобы защитить женщин их рода? И разве наследник не съездил на похороны почтенной госпожи только сейчас, когда вам стало известно, что он в долгу перед почтенным господином Хуа? Видно, что и вдовствующая императрица, и наследник ставят вас на первое место. Выше вас никого для них нет.

Император, польщенный этими речами, расплылся в улыбке, слегка погрозил Лай Фу пальцем и сказал:

– Какие же блага тебе посулил Яньси, что ты так за него заступаешься?

– Ваш старый слуга ни в чем таком не повинен. Учитывая нрав наследника, то, что сегодня он не разобрался со мной за неподобающее услужение, уже является проявлением снисходительности с его стороны.

Император громко рассмеялся: очевидно, он остался этим очень и очень доволен. В конце концов, это был племянник, который вырос у него на глазах, и, по правде говоря, его чувства к этому молодому господину были ничуть не слабее, чем к собственным сыновьям.

Лай Фу тайком перевел дух: в такой морозный день спина у него так взмокла.

– Сколько уже Хуа Ичжэн находится в северных землях?

Лай Фу быстро прикинул в уме:

– Почти четыре месяца.

Император, заложив руки за спину, прошелся взад-вперед:

– Пошли кого-нибудь, кто умеет рот на замке держать, на заставу Иньшань, посмотри, как там ведут себя люди семьи Хуа.

Лай Фу, склонившись в поклоне, ответил согласием, а затем украдкой поднял взгляд на фигуру императора, уже не такую прямую, как прежде. Губы его дернулись, но он так и не решился напомнить правителю, что сосланы туда были не только члены семьи Хуа. По сравнению с ними, учеными мужами, куда опаснее были те военные чиновники.

Но он не посмел и заикнуться об этом. В последнее время его величество становился все более вспыльчивым и непредсказуемым, в этом месяце умерло уже семь людей из дворцовой прислуги, ему не хотелось становиться восьмым.

Император внезапно хлопнул в ладоши, поднялся и зашагал к выходу:

– Я тоже давно не обедал с матушкой-императрицей. Нельзя позволять этому парнишке одному завоевывать ее расположение.

Глава 113
Никогда бы не встречаться

В дворце Фушоу^[258] императрицы-матери Гу Яньси поприветствовал ее величество, назвав бабушкой.

Вдовствующая императрица рукой подозвала его, приглашая сесть поближе:

– Слышала, дядя-император отчитал тебя за то, что ты ездил в дом Хуа выразить соболезнования.

– Не думал, что эта весть дойдет и до вас. Не волнуйтесь, все не столь серьезно. Обычно я с семьей Хуа не общаюсь, но так как в этот раз столь внезапно поехал к ним выразить свои соболезнования, то дядюшка заинтересовался этим и задал несколько вопросов, но не более.

– Мне тоже интересно. Расскажи и мне, своей бабушке, тоже.

Гу Яньси опустил взгляд:

– Если расскажу, вы опять расстроитесь.

– Ничего страшного, одной печалью больше, одной меньше.

Недолго помолчав, Гу Яньси сказал:

– Когда я сбежал из дворца его высочества, то был весь в крови. Кто меня ни встречал – все сторонились. Если бы почтенный господин Хуа Ичжэн не проезжал как раз мимо, не посадил меня в свою повозку, не отвез в лекарскую лавку, то кто знает, встретились бы мы с вами ныне или нет.

Гу Яньси говорил спокойно, а вдовствующая императрица себе уже чуть ноготь не отломала. В тот год именно в доме лекаря император и нашел израненного Яньси!

– Поэтому я и не хотел вам рассказывать. Стоит вам узнать, как тут же вспомните дела минувших дней и опять расстроитесь! Это все случилось так давно. Не стоит по-прежнему хранить те события в сердце.

Вдовствующая императрица с жалостью похлопала его по руке, а ее нежность к нему стала лишь еще сильнее.

Гу Яньси опустил взгляд. Во всей этой истории, от начала до конца, не было никакого Хуа Ичжэна. В тот год он сам как мог уходил от преследователей и добрался до дома лекаря.

Но только если приплести сюда Хуа Ичжэна, дядюшка-император не станет глубоко копать. Те прогнившие дела прошлого, связанные с Чу Нянем, никто не желал ворошить: от этого только становилось противно и себе, и другим.

Он полагался и на доверие к нему со стороны дядюшки. Он обладал полномочиями надзирать за сотнями чиновников, но за ним самим никто не доглядывал. Поэтому он и осмелился, не получив императорский указ, отправиться с Хуа Чжи на заставу Иньшань. Поэтому он и осмелился, скрыв свои имя и фамилию, пойти в дом Хуа учителем боевых искусств.

И по этой же причине принцы хотя и опасались его, но и пальцем тронуть не смели.

– Твой отец...

– Бабушка, – Гу Яньси поднял голову, – не будем о нем.

– Хорошо, хорошо. Не будем, не будем сейчас о нем.

Из всех внуков и правнуков вдовствующая императрица больше всех любила этого ребенка с горькой судьбой. Ей было жаль видеть его находящимся хоть в малейшем затруднении. А потому, поняв его нежелание вести такой разговор, она тут же сменила тему:

– Бабушка присмотрела для тебя несколько девушек из хороших домов. И характер у них хороший, не вздорный, и семьи у них не из тех знатных и могущественных родов; тебе не придется беспокоиться о том, что... – Вдовствующая императрица похлопала его по руке. – Нельзя тебе все одному болтаться. Жалко мне тебя. И твой дядюшка-император уже несколько раз об этом разговор заводил. Яньси, ты уж не вини его за некоторые вещи. Его величеству на этом месте нелегко приходится. Но как бы там ни было, он тоже желает тебе жить спокойно, мирно и обзавестись семьей.

– Я никогда не винил дядюшку-императора. Как можно-то? – Выражение лица Гу Яньси было необычайно кротким, совсем не похожим на привычную его отстраненность. – Даже принцы, мои братья, вряд ли удостоились большего внимания, чем я: я-то у дядюшки во дворце ночевал, а они – нет.

Вдовствующая императрица тоже улыбнулась:

– И то верно. Все это ты должен хорошенько помнить. Будешь хранить эти воспоминания, и о некоторых вещах можно будет не беспокоиться. Так ведь?

– Да. Можете не волноваться, у меня никакие такие мысли не появятся. То, из-за чего они готовы друг другу головы поотрывать, мне не нужно. Я и не думаю за это бороться. Даже если в один прекрасный день они захотят забрать у меня мою власть, я с радостью самолично обеими руками вручу им ее. Бабушка, можете быть спокойны, я не стану лезть во все эти дела. Лучше уж жить вольно. Вот наступит новый год, погода наладится, я наведаюсь к дядюшке-императору, скажу, что возьму вас с собой в поездку за город, поживем с вами там некоторое время. Если вечно в этом императорском городе сидеть, то даже красивые виды приедятся.

Вдовствующая императрица обрадовалась, совсем как самая обычная бабушка из простой семьи, даже глаза прищурила:

– Не думай, что раз уж развеселил меня, то я взяла и забыла про то дело. Ты сам-то посмотри: у кого в столице из наследников знатных семей в твои годы еще нет жены? Не боишься, что люди тебя засмеют?

«Мне же не нужно было ради борьбы за тот трон любыми способами получить преимущество», – подумал Гу Яньси, но вслух произнес иное, успокоив бабушку:

– Есть одна девушка, которая мне приглянулась. Только сейчас время неподходящее. Как оно настанет – я обязательно вам сообщу.

Вдовствующая императрица пришла в восторг и даже тут же выпрямилась:

– Не обманываешь свою бабушку?

– Я бы не посмел так с вами поступить.

– Из какой же она семьи? Расскажи скорее! Что значит «время неподходящее»? Оно уже давно для тебя наступило! Говори же!

Гу Яньси только головой качал: сколько вдовствующая императрица ни угрожала, ни уговаривала – он не проронил ни полслова.

Император, который довольно долго слушал их разговор за дверью, ушел так же неслышно, как и пришел. Стоявшие на коленях служанки переглянулись: у всех на душе было неспокойно.

Гу Яньси скользнул взглядом за пределы зала и продолжил выдерживать бабушкин допрос.

* * *

Ночь прошла, солнце поднялось довольно рано. Ныне должен был быть хороший день.

Под звуки буддийских песнопений крышка гроба медленно закрылась. Хуа Чжи смотрела, как лицо бабушки мало-помалу скрывалось, и наконец – бах! – гроб захлопнулся, и теперь ей было воистину вовеки не свидеться с бабушкой.

Гроб наглухо заколотили. Все плакали – и свои, и чужие, и большие, и малые, и стар, и млад. Рыдали все, а Хуа Чжи – нет.

От начала и до конца она не проронила и слезы.

Юная госпожа только стояла впереди всех, выпрямив спину, а остальные невольно смотрели на нее, следовали за ней, слушались ее. Еще не успев опомниться после того потрясения, в семье Хуа быстро перешли от почтенной госпожи к новой главе семьи.

Время пришло.

Настоятель Божэ передал табличку с именем умершей в руки Хуа Болиня, а посмертный портрет, на удивление всем, вручил Хуа Чжи.

Хуа Чжи не стала спрашивать почему. Держа в руках картину, которую она сама и нарисовала, девушка вместе со всеми младшими братьями и сестрами стояла на коленях снаружи траурного зала в ожидании выноса гроба. Еще вчера вечером барышня распорядилась, что сама она поведет младших братьев провожать бабушку в последний путь, а сестры останутся дома.

Звучавшие среди буддийских песнопений удары в деревянных рыб тихонько отзывались в самой глубине души.

Гроб подняли крепкие слуги. Несли гроб Ян Суйань, Сун Чэнхао, Чэнь Даи, а также племянники и внучатые племянники почтенной госпожи со стороны ее родни. Смотрелось все организованным кое-как, да еще и бедновато.

Гроб тронулся. Все оплакивающие, поддерживаемые пожилыми слугами, вышли за врата. Все стали кланяться и выражать свое почтение, слышались крики, звучали буддийские песнопения и удары в деревянных рыб. Стоял гул человеческих голосов, напоминавший клокотание кипящего котла. И в этот миг горечь как-то сама собой рассеялась. Хуа Чжи надела накидку и подумала: за семь дней, наверное, вся печаль из нее уже полностью вышла.

Гроб вынесли за главные врата. Хуа Цзинь, стоя на коленях, плакала навзрыд, но из семьи Хуа – господ и слуг – никто не подошел: все лишь холодно наблюдали за ней со стороны. Тут уж даже самые несмышленые поняли, как семья Хуа теперь относилась к Хуа Цзинь. В конце концов Сун Чэнхао, сопровождаемый взглядами толпы, отвел свою мать в сторону.

Он ужасно жалел, что все-таки оказался здесь сегодня! Отец его не явился, братья и сестры – тоже, а он пришел! И так опозорился! С таким вот отношением семьи Хуа к его матери никак не могло быть все в порядке, как Хуа Цзинь утверждала до этого!

Сун Чэнхао на душе стало от этого противно, но движения его по-прежнему были нежны. И только Хуа Цзинь, которую он поддерживал, чувствовала, с какой силой он ее взял.

Женщина, терпя боль, опустила голову и заплакала. Та маленькая, настоящая печаль, что еще была в ее сердце, мгновенно улетучилась, осталась лишь лютая злоба!

Я должна перехватить инициативу. Тогда Хуа Чжи, хоть сто ртов имей, не сможет грязью поливать меня, свою старшую. И еще дом Сун – надо придумать, как им обхитрить.

С такими мыслями Хуа Цзинь подняла глаза на Хуа Чжи и неожиданно встретилась с ее взглядом, холодным, полным презрения, словно она на мусор смотрела.

Она... Да как она посмела!

У Хуа Цзинь потемнело в глазах. Если бы сын не держал ее крепко за руку, она бы, кажется, бросилась и разорвала в клочья эту мелкую, осмелившуюся смотреть на нее такими глазами.

Глава 114
Хуа Цзинь, я тебя не прощу

Похоронная процессия медленно покидала переулок.

Хуа Чжи шла спиной к началу шествия и потому не видела, что происходило позади нее. Когда раздались удивленные возгласы, а процессия с паланкином на мгновение остановилась, сердце ее рухнуло вниз. Пренебрегая правилами, она тут же обернулась, и увиденное заставило сбиться ее дыхание.

На главной улице южной части города через каждый шаг стояли маленькие столики. На тех столиках воскуривали благовония, зажигали свечи и отправляли ритуальные деньги в загробный мир. Люди были в головных уборах гуаньцзинь^[259]. Все облачились в наряды для малого траура^[260]. В воздухе витала торжественная, тихая скорбь.

Когда процессия приближалась к какому-то из столиков, стоящий за ним человек совершал земной поклон и поднимался лишь после того, как родственники с гробом продвигались дальше.

Хуа Чжи вместе с младшим братом отвечала на поклоны собравшихся. Прежняя печаль, казалось, вернулась к ней. А среди самой процессии вновь раздались чьи-то рыдания.

Даже обычные зеваки, смотря на то, как некогда процветавшая семья Хуа за несколько месяцев лишилась дома и пала, невольно горько вздыхали, проникаясь некоей жалостью, словно лисы, горюющие о смерти зайца^[261]. Если уж семья Хуа, простоявшая незыблемо целое столетие, столь странным образом рухнула, кто знает, когда настанет наш черед.

Вереница людей, пришедших почтить память, тянулась до самого родового кладбища дома Хуа. Хуа Чжи не получала никаких известий и потому совершенно не догадывалась, что здесь уже воздвигли алтарь, где воскуривали благовония, горели свечи, жгли ритуальные деньги, были расставлены фрукты и подношения. Этот алтарь был небольшим, но таким исполненным искренности.

Хуа Чжи вместе с братом низко поклонилась, благодаря этих людей как за их участие в похоронах, так и за их верность долгу перед старшим поколением.

Возможно, кому-то из них в свое время помог дедушка Хуа Чжи, а кто-то получил милость от ее отца. Но главной причиной, побудившей стольких людей прийти сегодня сюда, оказалось лишь то, что все они были людьми учеными: они чтили ее деда, чтили всю семью Хуа – этот живой символ, воздвигнутый людьми образованными. Потому они и предпочли, рискнув навлечь на себя гнев императора, прийти и почтить память усопшей.

Она приняла эту благодарность от имени своего дедушки, от имени всей семьи Хуа.

Обе стороны совершенно искренне поклонились друг другу.

По правилам, незамужним дочерям не разрешалось ступать на территорию родового кладбища. Хуа Чжи не стала оспаривать существовавшие устои. Она передала посмертный портрет двоюродному брату Боюю, а сама, опустившись на колени у входа, провожала процессию взглядом, пока та не скрылась из вида. Лишь тогда девушка, опираясь на Инчунь, решила подняться.

К этому времени толпа еще не разошлась. Все собравшиеся разглядывали старшую внучку семьи Хуа. За последние несколько дней весть о том, что почившая почтенная госпожа Хуа в обход четырех невесток передала бразды правления старшей внучке, уже все слышали.

В столице было много праздношатающихся господ из богатых семей, которые посылали людей разузнать о Хуа Чжи. Но собранные сведения оказались весьма скудны: кроме того, что она расторгла помолвку с семьей Шэнь, о ней сказать-то и нечего было.

Она родилась и выросла в столице, никогда не участвовала в любимых остальными барышнями собраниях вроде любования цветами или прогулок по садам. Не сыскалось у нее в городе и близких подруг среди дочерей знатных домов. Она жила во внутреннем дворе семьи Хуа словно невидимка и только сейчас вдруг объявилась на людях.

Всем было любопытно: каков ее характер, какова ее внешность. Если бы не те, кто встретился с ней на похоронах, а затем разнес слух о ее неземной красоте, подобной феям, все бы решили, что законная внучка семьи Хуа просто слишком уродлива, чтобы показываться на людях.

Многие в этот миг надеялись, что налетит ветер и сорвет с ее головы накидку, позволив им увидеть, сколь же прекрасна была старшая барышня Хуа!

Но, как назло, ветер так и не поднялся, и Хуа Чжи просто села в повозку.

Та медленно тронулась. Ван Жун, затесавшийся в толпе, подал знак, и несколько человек, скрывавшихся в тени, последовали за ним, не отставая ни на шаг.

Хотя жители южной части города и не могли сравниться с обитателями роскошных северных особняков, в этот район тоже не всякий был вхож. Когда провожали в последний путь почтенную госпожу, проживавшие здесь люди тоже сооружали маленькие алтари и прощались с ней, а в двух семьях церемонией руководили лично главные госпожи.

Под навесом громко рыдала Хуа Цзинь, и ее плач болью отзывался в сердцах остальных. Вид у нее в этот момент был, прямо сказать, неважный: волосы растрепались, седые пряди на висках уже невозможно скрыть, глаза покраснели и распухли, лицо все морщинами покрылось – одним словом, жалкое зрелище. Где уж тут прежний величественный вид этой дамы!

Она втайне ненавидела Хуа Чжи, которая и довела ее до такого состояния, и, озлобившись, не стала приводить себя в порядок, а нарочно сделала вид, что ей было куда хуже, ожидая, что это заметят и другие.

После предыдущей сцены всем теперь хотелось выведать, что же произошло между Хуа Цзинь и ее родным домом. Вскоре нашлись люди, которые подошли утешать ее якобы потому, что она им была небезразлична, и тут же принялись расспрашивать, что же с ней приключилось.

Хуа Цзинь, качая головой, стала рыдать еще громче, выкрикивая во время плача «матушка моя».

Видя, как она горько слезами обливалась, люди, естественно, не могли не проникнуться сочувствием к этой особе.

– Зачем скрывать такое? Если обижают замужнюю дочь, когда тело ее матери еще даже остыть не успело, – это уже перебор.

– Никто меня не обижает, нет...

– Столько народу своими глазами все видело, разве можно младшим так обходиться со старшими? Нет на свете такого правила, которое бы им это позволяло. Скажите, разве я не права?

Под навес зашли еще несколько женщин, проживавших по соседству. Подошли они, видимо, чтобы послушать не доходившие до посторонних ушей семейные разборки дома Хуа. Но, живя в столице, они умом не были обделены, а потому лишь мычали да отнекивались, не высказывая никакого собственного мнения.

Хуа Цзинь это и не было нужно – ей требовалось лишь одно: чтобы через них сия весть разнеслась по всей округе.

Помявшись изрядно, Хуа Цзинь наконец заговорила, все всхлипывая:

– Матушка перед кончиной велела мне прийти в родительский дом и наказала впредь помогать семье. Не думала я, что через несколько дней она покинет нас. Ничего я у них не брала. Семья Хуа и так в таком положении, где уж мне совесть просто позволит еще что-то из родного дома тащить. Отчего же мне никто не верит? Я ведь тоже дочь семьи Хуа, хоть и выданная замуж!

Ссоры из-за личной выгоды – обычное дело в знатных семьях. А потому в это и поверили столь легко. Более того, на лицах женщин появилось выражение, так и говорившее «мы так и знали». Было ясно, что ее слова их не удивили, просто не ожидал никто из собравшихся женщин, что в семье Хуа, столь славящейся своими порядками, случится нечто подобное. Стоит эти слухам поползти, как сто лет поддерживаемая репутация рода Хуа обратится в прах!

В глазах женщин светилось сдержанное воодушевление. Наслаждение от возможности что-то разрушить лишь больше распаляло их чувства, они даже не заметили, как повысили свой голос:

– Это старшая барышня Хуа, верно? Она ведь сейчас в семье Хуа всем заправляет? И как это почтенной госпоже пришло в голову в обход собственных невесток передать бразды правления ей?

Хуа Цзинь не подтверждала, но и не отрицала их догадки, а лишь плакала куда пуще прежнего.

Что уж тут еще можно не понять? Женщины переглянулись, и одна из них, подойдя, стала увещевать:

– У честного человека совесть и так чиста, ему не надо оправдываться. Семья Хуа так с тобой обошлась, а ты в такую стужу до конца соблюла траур – это ли не свидетельство твоей искренности? Почтенная госпожа в загробном мире непременно обрадуется, что не зря тебя так баловала.

– Верно говорите, у честного человека совесть и так чиста, – вышла Хуа Чжи, словно не замечая их смущения. Она не подходила близко, а стояла у своей повозки и спрашивала: – Тетушка, хочешь сказать, что племянница тебя обижает?

Хуа Цзинь считала, что перехватила инициативу, что Хуа Чжи, как ни крути, не переспорить, ведь она – ее старшая тетка. Но, услышав столь прямолинейные слова, она заподозрила что-то неладное.

Не дожидаясь ее ответа, Хуа Чжи кивнула и добавила:

– Впрочем, ты не ошибаешься, это действительно я запретила тебе входить в дом семьи Хуа.

Зеваки расступились, но ушки навострили. После таких вот слов они удивленно уставились на Хуа Чжи. Лица под накидкой полностью видно не было, но по открытой их взору половине уже можно было судить о красоте девушки, молва о которой разлетелась по всему городу. Вот только было ли у нее, кроме симпатичной внешности, что-то еще?

Хуа Цзинь не знала, какой ход задумала сделать Хуа Чжи, но не могла упустить подвернувшуюся ей возможность перебить ее. Подняв изможденное лицо, она проговорила, попутно всхлипывая:

– Я лишь хотела вернуться домой, чтобы соблюсти траур по матери, не более.

– Следуя предсмертному наказу бабушки, отныне слава и бесчестие семьи Хуа не имеют к Хуа Цзинь никакого отношения. Тетушке Хуа Цзинь запрещено переступать порог этого дома!

У Хуа Цзинь приоткрылся рот, ей вдруг стало по-настоящему страшно. Она испугалась, что Хуа Чжи сейчас скажет что-то еще более ужасное. Женщина хотела было остановить ее, но опоздала.

– Не сумев удержать собственного мужа, во время тяжелой болезни бабушки ты явилась к ней просить служанку из покоев собственной племянницы себе в наложницы, довела почтенную госпожу до такого состояния, что у нее началось кровохарканье, а затем она умерла. Тетушка, так кто же кого в итоге обидел?

– Я не... Ты... Все это клевета! – запаниковала Хуа Цзинь. Не так должно было все быть! Как посмела Хуа Чжи проявить такую дерзость! Неужели она не боится, что девушки из семьи Хуа больше никогда не смогут выйти замуж? Неужели не боится, что сама останется никому не нужной? Как она посмела!

Хуа Чжи бросила на нее холодный взгляд:

– Хуа Цзинь, я тебя не прощу.

Ту боль, что тогда испытала бабушка, ты прочувствуешь вдвойне. Нет, вдвойне слишком мало. Без десятикратных, двадцатикратных страданий тут никак не обойтись.

Что ж, будем действовать постепенно.

Глава 115
Наведаться ночью в женскую половину дома

Хотя Хуа Чжи родилась и выросла в столице, у нее было телосложение, свойственное южанкам: узкие плечи, тонкая талия и лебединая шея^[262]. Ростом она была невысока, но выглядела весьма стройной.

Когда она желала остаться незамеченной, в глазах других она была просто красивой барышней из благородной семьи. Но стоило ей холодно посмотреть на человека, у кого при этом была нечиста совесть, как он уже не осмеливался даже поднять взор на нее.

Сейчас под ее пристальным взглядом Хуа Цзинь невольно попятилась, ноги ее подкосились, и она опустилась на землю. Оказавшись в столь неловком положении, она попыталась была встать, но эти ее несколько попыток не увенчались успехом.

Все сейчас устремили на нее свои взоры.

Люди из семьи Хуа, обычные зеваки – никто не подошел, чтобы помочь ей подняться. От стыда и досады по ее щекам потекли слезы, выглядела женщина жалко, словно обиженная всеми особа.

Но кто бы мог подумать? Эта, казалось бы, достойная жалости женщина до смерти довела родную мать и пыталась еще сильнее взбаламутить воду в доме своего отца, забыв о благодарности за свое рождение, забыв о благодарности за свое воспитание, забыв о сестринской любви, забыв, что всем, что у нее сейчас имелось, она была обязана семье своих родителей.

Хуа Чжи с высоты своего положения смотрела на Хуа Цзинь. Когда все уже думали, что она скажет еще более резкие слова, девушка вдруг развернулась и стала подниматься по лестнице. Полы ее накидки развевались на ветру, и капюшон вдруг слетел с головы.

С того места, где стояли те женщины, был виден лишь ее профиль, действительно прекрасный: высокая переносица, белая кожа, на фоне которой черные волосы казались еще темнее.

Нянечка Су поспешно надела на голову старшей барышни капюшон и, поддерживая ее, вошла с барышней в ворота.

Управляющий Сюй, будучи уже немолодым, не пошел с процессией и сейчас встречал их у входа:

– Старшая барышня, а как быть с той, что снаружи...

– Не обращайте на нее внимания. Если она посмеет переступить порог дома семьи Хуа, велите людям гнать ее вон.

– Можете быть спокойны, старшая барышня, она сюда не войдет!

Траурный зал уже разбирали. Хуа Чжи стояла там, молча наблюдая за процессом, а спустя время сказала:

– По правилам, монахи должны будут еще вернуться сюда?

– Да, должны прийти еще на час почитать сутры, чтобы прогнать злых духов и оградить дом от несчастий.

– Приготовьте растительную пищу и фрукты, примите гостей как следует.

– Слушаемся.

* * *

Вернувшись в комнату и ополоснувшись, Хуа Чжи не решилась принимать ванну, боясь, что если расслабится, то уже не сможет поднять себя сегодня.

Траурные одежды она больше не надевала, переодевшись в наряд серебристо-голубого цвета, который почти не отличался от предыдущего. Всем отпрыскам семьи Хуа предстояло соблюдать траур целый год, и она не знала, была ли у остальных подходящие одеяния неярких цветов.

Если торговля пойдет хорошо, нужно будет сшить всем по нескольку комплектов такой одежды.

– Барышня, выпейте немного бульона. – Фудун поднесла пиалу прямо к губам Хуа Чжи. Содержимое источало очень аппетитный аромат.

Хуа Чжи сделала несколько глотков:

– Положила грибное масло^[263]?

– Да, барышня, я сама его приготовила. Поспрашивала – это не нарушает правил.

Целый год. Нельзя же весь этот период питаться лишь постными растительными блюдами, организм такого просто не выдержит.

– Сделай побольше и отнеси его на главную кухню.

– Слушаюсь. – Фудун радостно отозвалась и вприпрыжку выбежала.

Инчунь, тщательно разминая затекшие плечи барышни, пробормотала:

– Бегает, скачет. Ну что это за манеры? Все правила, что ли, позабыла?

– Говори это ей, а мне незачем. – Хуа Чжи закрыла глаза, позволяя телу подстроиться под такт движений служанки. Было немного больно, но в целом терпимо.

Инчунь замолчала. Если бы не то, что Фудун пережила такое потрясение, она бы не стала так этой девчонке ни в чем потакать.

* * *

Монахи вернулись уже после полудня, и после еще часа службы все наконец закончилось. На этот раз они съели больше блюд, чем в предыдущие дни: за весь этот период они и правда очень устали.

Проводив монахов до ворот, Хуа Чжи низко поклонилась наставнику Божэ.

Тот сложил руки в ответном поклоне, воспел имя Будды и удалился вместе с остальными.

Хуа Чжи услышала чей-то вздох. Взглянув на навес, управляющий Сюй все понял и, склонившись, доложил:

– Она ушла, старшая барышня. Я сейчас же прикажу разобрать его.

Хуа Чжи кивнула:

– Закрывайте ворота. Все устали, так что определите очередь и ступайте отдыхать. Пусть Сюй Цзе зайдет ко мне.

– Слушаюсь.

* * *

Тем временем Хуа Цзинь вернулась в дом семьи Сун. Вести еще не успели разнестись по всей округе, и почтенная госпожа Сун, заметив растерянный вид невестки, решила, что та еще не пришла в себя после смерти матери. Проявив неожиданную доброту, она не стала придираться и отпустила женщину в свои покои.

Хуа Цзинь не спросила ни о муже, ни о детях. Вернувшись в комнату, она принялась грызть ногти, продумывая, как ей выйти из такой ситуации. Ей нужно было обелить свое имя. Пока те люди не разнесли слухи по городу, она должна была заставить всех поверить, что ее просто оклеветали. Да, именно оклеветали.

В душе негодуя, Хуа Цзинь изо всех сил терла глаза, чтобы они покраснели. Настроившись на нужный лад и дождавшись, когда слезы потекут ручьями по лицу, она подозвала свою служанку. Чтобы убедить других, сначала нужно было заставить поверить в это тех, кто рядом с ней.

* * *

Врата семьи Хуа были наглухо заперты. Уставшие за эти дни, и господа, и слуги, кроме оставленных на страже людей, – все, не разбирая, какое сейчас было время суток, погрузились в глубокий сон. Весь дом Хуа накрыло куполом тишины.

Ночью Гу Яньси бесшумно проник в спальню Хуа Чжи. На маленькой кроватке сладко спала служанка, совершенно не подозревая, что кто-то в этот момент приблизился к ее госпоже.

Хуа Чжи спала беспокойно, нахмурив брови. Гу Яньси было жаль ее, но он не осмеливался прикоснуться к девушке. Никто лучше его не знал, насколько Хуа Чжи была бдительной. Даже несмотря на огромную разницу в их физической силе, стоило ему сделать хоть одно резкое движение, и она обязательно проснулась бы.

Он мог лишь сидеть на краю кровати, не смея даже смотреть на нее слишком пристально. Глядя на бледное лицо юной госпожи, он ощутил такое знакомое чувство.

Как тогда, на пути в северные земли. Как тогда, когда он узнал о кончине почтенной госпожи Хуа. В этот миг в сердце нарастала та же ноющая, вызывающая оцепенение боль.

Когда бабушка спросила его о невесте, он сказал, что время еще не пришло. Но на самом деле в тот миг он ощутил порыв ей ответить, что это Хуа Чжи, Хуа Чжи из дома Хуа. Он верил, что, учитывая дружбу его бабушки с почтенной госпожой Хуа и ее любовь к нему самому, она бы обязательно одобрила этот союз. А раз у него на руках будет указ ее величества, то через год траура, даже если Хуа Чжи окажется против этого брака, ей все равно придется выйти за него. В его мыслях промелькнуло, что можно было бы сыграть свадьбу даже в течение периода глубокой скорби.

Но сии эмоции, охватившие его на мгновение, прошли, и он успокоился. Наследнику было жаль ломать ее крылья, жаль запирать ее в женских покоях. Он не желал видеть в ее глазах, обращенных на него, отвращение или неприязнь.

Он хотел, чтобы она по доброй воле надела для него красное свадебное одеяние и стала его женой.

Он также хотел посмотреть, куда же придет семья Хуа под ее руководством.

Он мог и был готов ждать.

* * *

Проснувшись, Хуа Чжи чувствовала ломоту во всем теле, словно налитом свинцом. Каждый шаг давался ей с огромным трудом. Стараясь скрыть свое нынешнее состояние, она перебралась в переднюю часть дома.

Дальше вести дела во внутренних покоях было неудобно. Она велела привести в порядок дворик, где раньше отдыхала между занятиями, и теперь решала все вопросы там.

– Барышня, у вас снова рана болит? – Всю дорогу терпевшая, Инчунь наконец не выдержала и спросила. Но ведь рана на ноге барышни уже затянулась.

– Рана заживает, и образуются молодые ткани. Вот все и чешется, – равнодушно объяснила Хуа Чжи и повернулась к Няньцю: – Расскажи мне о доходах за этот период.

– Слушаюсь. – Няньцю раскрыла счетные книги и начала докладывать звонким голосом: – Вы отсутствовали тридцать два дня. За это время доход с переулка Люйтай составил четыре тысячи сто шестьдесят два ляна. Вычет расходов – около шестисот восьмидесяти лянов. С наступлением холодов торговля поутихла, зато увеличилось число покупателей, посылаемых к нам из богатых домов. Полагаю, когда потеплеет, доходы обязательно взлетят в разы.

Глава 116
Шэнь Ци

Выручка превзошла все ожидания Хуа Чжи. Девушка думала, что в такую холодную погоду мало кто выйдет из дома, но, очевидно, она недооценила стремление людей к вкусной еде. К тому же в этом мире существовала прислуга. Однако того, что большие семьи станут постоянными клиентами заведений в переулке Люйтай, она никак не ожидала.

– Как продаются консервированные фрукты?

Служанки переглянулись и дружно покачали головами.

– В чем дело? – Хуа Чжи была несколько удивлена. Она думала, что эти вещи должны были хорошо продаваться, ведь на севере в это время года свежих фруктов не найти.

– В первые два дня после открытия покупатели были. Так как заведением владеет семья Чжу, то все думали, что это, соответственно, их торговля. Потом кто-то сказал, что это принадлежит нам, семье Хуа, и торговля постепенно сошла на нет.

Вот как. После того как семья Хуа впала в немилость у императора, даже наши продукты стало нельзя есть? Хуа Чжи задумчиво провела крышечкой по краю чаши и спросила:

– В городе появлялись консервированные фрукты, похожие на наши?

– Я тогда тоже подумала, что кто-то пожелал перехватить это прибыльное дело, и специально отправляла людей поискать на рынках, но ничего такого они не обнаружили.

Значит, проблема все-таки в семье Хуа. Главное, чтобы никто не позарился на этот способ заработка. Человек не может жить без еды, воды, одежды, крова и средств передвижения.

– Если есть еще какие-то дела, докладывайте о них сразу.

За исключением того, что почтенную госпожу дочь довела до смерти, в последние дни в семье Хуа было очень спокойно. Закрыть ворота, запереть целое поместье – иногда такой способ является проявлением слабости. Те, у кого осталась хоть капля великодушия, не станут связываться с семьей, где остались одни старики да дети. А те, кто хотел вцепиться в них мертвой хваткой, пока тоже не решатся начать действовать.

Баося взглянула на свою госпожу. Было ей кое-что известно, но служанка не знала, стоило ли об этом рассказывать.

Хуа Чжи взглянула на нее:

– Говори.

Инчунь сердито посмотрела на нее: «Зачем рассказывать барышне о том, что вызовет у нее беспокойство?»

Баося посмотрела в ответ: «Это дело касается нашей барышни, она должна знать».

Отведя голову в сторону, Баося звонко произнесла:

– Барышня, господин Шэнь Ци просил о встрече с вами, но почтенная госпожа тогда не пустила его.

Шэнь Ци...

Хуа Чжи помнила этого человека. Он был учеником ее отца, и Хуа Пинъюй всегда его очень любил, часто брал с собой и всему обучал, потому она уже встречала его несколько раз.

Насколько она знала, он не был бессердечным человеком, однако почему-то до сих пор ни разу у них в поместье не объявился. Раньше она думала, что, возможно, ошиблась в нем, но просить о встрече, когда семья Хуа закрыла врата, оградившись от остального мира, – это не было похоже на поведение человека, который желал избежать неприятностей.

– Он что-нибудь просил передать?

– Нет. Почтенная госпожа даже не впустила его на порог дома.

В поместье живут практически одни женщины, как бы она могла впустить его? Хуа Чжи не испытывала к Шэнь Ци романтических чувств, но она надеялась, что он был привязан к ее отцу, как ученик к учителю. По крайней мере, чтобы Хуа Пинъюй потом не считал, что тот решил остаться в стороне. Когда она была на заставе Иньшань и рассказывала родным о расторжении помолвки, отец был по-настоящему огорчен таким исходом. Наверное, он не ожидал, что Шэнь Ци сможет бросить камень на упавшего в колодец.

– Баося, если он придет снова, встреться с ним и послушай, что этот господин скажет.

– Слушаюсь.

Тут у дверей раздался голос Лю Сян:

– Барышня, управляющий делами Сюй просит вас принять его.

Управляющий делами Сюй – этим человеком был Сюй Цзе. Войдя, он сразу же опустился на колени:

– Я не справился с поручением, прошу старшую барышню назначить наказание.

Сюй Цзе сильно похудел и загорел. То, что товары, на которые ушла большая часть денег семьи Хуа, не продаются, сильно давило на него. Но Хуа Чжи не винила его в случившимся. В конце концов, ему чуть больше двадцати, и жизненного опыта маловато.

– Встань и рассказывай.

– Я лучше стоя на коленях обо всем доложу. Я не справился с поручением, так мне будет спокойнее.

– Ну, стой на коленях, раз хочешь. Корень проблемы не в тебе. Даже если ты простоишь так, пока ноги не сломаешь, ее все равно будет не решить.

Сюй Цзе был умным человеком и сразу понял, что госпожа хотела этим сказать. Ничуть не обидевшись на ее насмешку, он поспешно спросил:

– У вас, старшая барышня, есть способ решить сию проблему?

– Не стоит так торопиться. Зима долгая. В крайнем случае я отвезу эти фрукты вглубь на север. Хороший товар всегда найдет своего покупателя.

– Верно, вы правы. Наши товары настолько вкусные. Не может быть, чтобы они не продавались.

Баося снова налила госпоже горячего чая и, покосившись на Сюй Цзе, спросила:

– Раз понял, тогда чего все еще стоишь на коленях? Ждешь, пока барышня попросит подняться?

Сюй Цзе проворно встал, и выражение его лица стало спокойнее. Он действительно боялся, что товары попросту пропадут. Столько денег было вложено, и их юная госпожа столько сил потратила. Если дела пойдут плохо, каким же ударом это станет для нее. Тем более что Хуа Чжи только начала самолично управлять семьей, ей как раз требовалось укрепить свой авторитет.

– Скоро год заканчивается. Хотя семья Хуа соблюдает траур, к таким событиям готовиться все равно нужно. Управляющий Сюй стар, ты ему побольше помогай. Необходимые деньги получишь у Инчунь.

– Слушаюсь.

Отправив Сюй Цзе, Хуа Чжи повернулась к Инчунь:

– Сколько потратили на похороны?

– В общей сложности около двух тысяч шестисот лянов.

– Включая пожертвования монастырю Дачжо?

– Да, включая эту тысячу лянов. Если бы гроб, который почтенная госпожа заранее приготовила, не остался в прежнем доме, откуда его сейчас не достать, нам бы не пришлось покупать новый, тогда бы и траты составили бы меньшую сумму.

При упоминании почтенной госпожи служанки опечалились. Инчунь продолжила:

– Деньги, полученные от пришедших выразить соболезнования, составили пять тысяч девятьсот пятьдесят лянов. Вот соответствующая учетная книга.

Эта сумма намного превысила ожидания Хуа Чжи. Барышня открыла книгу. Первым в списке значился ее дедушка по материнской линии, а подаренная им сумма составила целую тысячу лянов.

Хуа Чжи поджала губы и продолжила читать дальше. Остальные свойственники давали по сотне лянов, словно заранее об этом договорились. Суйань отдельно принес пятьсот лянов: вне всяких сомнений, это вторая тетушка добавила из своих личных сбережений.

Му Цин – двести лянов, Чэнь Даи – пятьсот лянов, семья Цинь – восемьсот лянов. Листая дальше, Хуа Чжи вдруг остановила взгляд на паре заметок.

Лу Яньси – тысяча лянов.

Шаояо – тысяча лянов.

Шаояо все еще на заставе Иньшань. Эти две тысячи лянов явно от господина Лу. Она не совсем понимала, зачем он так поступил, но это не помешало ей и дальше помнить о его доброте.

– Барышня, этот господин Лу... – Инчунь тщательно подбирала слова. – Слишком богат для учителя боевых искусств.

– Он и не учитель боевых искусств на самом-то деле. Но другие его личности нас не касаются, нам не нужно ничего про него выведывать.

– Слушаюсь.

Хуа Чжи закрыла книгу:

– Сверьте счета с Няньцю. Если все будет в порядке, доложите мне.

– Слушаюсь.

– Баося, пошли кого-нибудь оповестить все ветви нашего рода: через четверть часа собираемся в западном дворике, я хочу кое-что всем сказать.

– Слушаюсь.

Разминая затекшие бедра, Хуа Чжи медленно побрела к выходу. Четверти часа должно было хватить, чтобы добраться до западного дворика во втором дворе.

Пройдя несколько шагов от комнаты, Хуа Чжи вдруг остановилась и прислушалась. Ей не послышалось: кто-то сейчас читал книгу вслух!

– В академии кто-то есть?

Сопровождавшая ее Лю Сян ответила:

– Да, шестой господин с самого утра повел всех юных господ в академию клана.

– Учитель Му пришел?

– Я не слышала, чтобы господин Му приезжал в поместье.

Глава 117
Три дела

Хуа Чжи внезапно ощутила небывалую легкость в теле, подобно той, что у ласточек была: вся ломота и боль разом исчезли. Она словно на крыльях полетела в сторону академии клана.

Чем ближе она подходила, тем отчетливее становились доносившиеся из здания звуки. Определенно, то были голоса не одной группы детей, а сразу двух.

Одна группа читала «Луньюй», другая – «Чуньцю».

В классе старшей группы сейчас не было учителя, но размеренные покачивания головами и эти юношеские голоса звучали так слаженно. В классе младшей группы на возвышении стоял Болинь и наставлял малышей, заставляя их заучивать «Луньюй».

В голове у Хуа Чжи словно взрывались фейерверки, такие ослепительные, что весь мир вокруг окрасился во всевозможные цвета. Она подумала: «С такими-то отпрысками как семье Хуа не процветать и дальше! С этими детьми никакая, даже самая черная, туча не затмит небо над нашим родом!»

Замешкавшись у входа в академию, Хуа Чжи в итоге пришла на место сбора последней. Ее старшие, например две двоюродные бабушки, состроили недовольные лица.

Госпожа У, лучше всех знавшая свою племянницу, понимала: если бы не срочное дело, та не позволила бы себе опоздать и дать повод для осуждения. Опередив остальных, она с улыбкой спросила:

– Ты же сама нас созвала, а пришла позже всех. Чем занималась?

– Заходила в академию клана. – Хуа Чжи с невозмутимым видом уселась на главное место. – Все дети собрались там. Все до единого.

Госпожа Ци оторопела:

– Разве не ты, старшая барышня, велела им пойти на занятия? Мой Жань-эр с самого утра убежал туда.

– За последнее время они сильно вымотались. И хотя я хочу, чтобы они и дальше совершенствовались в учебе, это не значит, что я не дам им отдохнуть. Однако, раз они сами стремятся к знаниям, негоже им мешать. Я уже отправила письмо учителю Му: с завтрашнего дня занятия в академии возобновятся.

Хотя сердца женщин и кольнула жалость к своим детям, но никто не посмел возразить барышне. Из поколения в поколение все в семье Хуа были учеными людьми, и все женщины клана единодушно считали, что их дети непременно должны были получать образование.

Хуа Чжи перешла к основной теме их беседы:

– Я позвала всех вас, чтобы объявить о нескольких решениях. Итак, первое. Лю Сян, покажи всем.

Лю Сян взяла у юной госпожи книгу, где были учтены все пожертвования за время похорон, и передала ее сидевшим недалеко почтенных госпожам-наложницам. Две двоюродные бабушки Хуа Чжи, относившиеся к самому старшему поколению их семьи, пролистали ее вместе и передали дальше.

Хуа Чжи молчала и не торопясь попивала чай в ожидании, пока все ознакомятся с записями.

Госпожа У, пролистав, передала книгу Хуа Синь из младшего поколения и, опустив голову, скрыла покрасневшие от слез глаза. Ее родной дом... Ее родной дом принес всего лишь сто лянов!

– Общая сумма составила пять тысяч девятьсот пятьдесят лянов. Похороны бабушки обошлись примерно в две тысячи шестьсот лянов. Остаток поступит в общую казну семьи. В настоящее время учет денежных средств ляжет на плечи Няньцю.

Госпожа Чжу приоткрыла было рот, но, вспомнив наставления собственной матери и старшего брата, плотно закрыла его. Отныне она станет слушаться Чжи-эр.

– Может, стоит нанять счетовода? – осторожно спросила госпожа Ся.

– Няньцю обучалась у меня. Все, чем владеют счетоводы, может выполнить и она, и что те не в состоянии выполнить – она тоже умеет. Общая казна открыта для всех членов семьи, вы в любой момент можете все проверить. Счетоводам со стороны я не доверяю. Записи в нынешних счетных книгах семьи Хуа не должны стать известны посторонним. – Хуа Чжи произнесла это тоном, не терпящим возражений, а затем перешла ко второму пункту: – С завтрашнего дня закупками для дома занимается вторая младшая сестра. Хранилище переходит к четвертой младшей сестре. Третья сестренка, ты отвечаешь за все необходимое для академии клана. Каждые три месяца будете меняться.

Никто в семье Хуа и предположить не мог, что Хуа Чжи, едва взяв в свои руки бразды правления, начнет делить полномочия. Если с закупками и хранилищем все было понятно, этим всегда заведовали женщины из внутренних покоев, то поручить юной госпоже заниматься снабжением академии клана...

Хуа Лин никак не ожидала, что старшая сестра доверит это дело именно ей. Удивление сменилось столь трепетным волнением, у девушки аж дух захватывало. Академия клана – это что было за место? Это была основа основ любого рода! И сестрица именно мне первой доверила хлопоты, связанные со школой! Не значит ли это, что она меня и правда ценит?

Увлекшись переживаниями, Хуа Лин и не заметила, что радость ее была не совсем к месту.

Хуа Чжи не стала ничего объяснять более подробно и просто сказала:

– Если вопросов нет, тогда на том и порешим.

Каждая ветвь получила из этого свою выгоду, поэтому возражений, естественно, не последовало.

– Третье дело. С наступлением нового года я начну еще одну торговлю. В ней буду задействованы и боковые ветви семьи Хуа. Предупреждаю вас заранее. У кого есть возражения – лучше скажите об этом сейчас. После того как дело будет запущено, никаких претензий я слушать не стану.

Госпожа Ся после того случая побаивалась Хуа Чжи, но тут, видя, как выгода уплывает в чужие руки, все-таки не сдержалась:

– Мы сами еще не встали на ноги, зачем же еще и их тащить на себе?

– Потому что они тоже носят фамилию Хуа.

«Хуа-то много в стране – всех не перечесть», – подумала про себя госпожа Ся, но вслух возразить не посмела.

Молчавшая до сих пор вторая почтенная госпожа-наложница неожиданно подала голос:

– Решение старшей барышни, безусловно, верное. Но, может, не стоит так торопиться? Вон сколько засахаренных фруктов в кувшинах лежит в хранилище.

То, что консервированные фрукты не продавались, в семье Хуа, разумеется, знали. В это дело ведь и их собственные деньги вкладывались! Как тут им было не волноваться? Успех лавок в переулке Люйтай вселил в женщин уверенность, но не успели они вдоволь нарадоваться, как другое предприятие нанесло им удар. Все боялись, что деньги окажутся потрачены впустую.

Хуа Чжи ничуть не удивилась, что об этом вдруг заговорили. Неспешно, не выказывая и тени волнения, она ответила:

– Я их продам. Не волнуйтесь, они не пропадут.

– А... Как насчет торговли в переулке Люйтай? Выручка тоже пойдет в общую казну? Хотелось бы это уточнить. – Госпожа Ся, договорив, и сама почувствовала неловкость и потому поспешно добавила: – Я не к тому, что хочу потребовать прибыль разделить, просто хочу разъяснить для себя, все ли доходы от торговли семьи Хуа поступают в общую казну.

– Верно. Отныне все доходы нашего дома пойдут в общую казну.

То есть у нас тоже имеется своя доля в этой курице, несущей золотые яйца? Госпожа Ся вся засияла: после такого ответа все остальные вопросы отпали сами собой.

Остальные тоже не возражали. Пусть сейчас ничего и не получим, но, раз торговля идет, когда-нибудь настанет и наш черед.

– Тетушки тоже без дела не сидите. Обсудите подготовку к первой седмице^[264] траура по бабушке и организуйте все сообща. И еще: в июне – июле следующего года я снова отправлюсь в северные земли. У кого будет время – сшейте побольше теплой и легкой одежды, а также изготовьте обувь. Четвертая тетушка, ты и с теми семьями из других ветвей переговори. В те месяцы погода хорошая будет, так что я, возможно, найму целый обоз: побольше вещей сможем увезти.

Распределив все дела одно за другим, никого не обделив и никому не отдавая какого-либо предпочтения, Хуа Чжи увидела, что женщины, уяснив наконец, чем им теперь нужно было заниматься, успокоились. Взгляд их невольно теплел, когда они друг с другом переговаривались.

Хуа Чжи молча наблюдала за ними, и постепенно взгляд ее тоже смягчился. Она любила эту семью за то, что здесь у всех было сердце: все они желали дому Хуа добра. Именно поэтому их и удалось столь легко сплотить.

Даже самая слабая рука, стиснутая в кулак, обретает силу.

– Старшая барышня, прибыл молодой господин, ваш двоюродный брат.

Суйань? Хуа Чжи перевела взгляд на дверь. В голове пронеслось множество мыслей, и все они сводились к образу второй тетушки, готовой вот-вот расплакаться.

Увидев синяки на лице Суйаня, она поняла, что ее догадки оказались верны. Третья почтенная госпожа-наложница вскочила со своего места:

– Что случилось? Кто тебя обидел?

Глава 118
Суйань просит о помощи

Ян Суйань с грохотом опустился на колени перед Хуа Чжи:

– Сестрица, умоляю, пришли людей, чтобы забрать мою мать из семьи Ян!

Он просил о помощи не родную бабушку по материнской линии, а Хуа Чжи. Одних похорон почтенной госпожи Хуа хватило, чтобы осознать, кто ныне в доме Хуа всем заправлял.

Если бы Хуа Чжи была просто обычной женщиной, способной управлять лишь внутренними покоями, Ян Суйань не пришел бы к ней с подобной мольбой. Но он понимал, что эта девушка была не такой! Старшая сестра осмелилась не пустить на порог родную тетушку. Старшая сестра осмелилась пренебречь общественным мнением, позволив женщинам оставаться в траурном зале. Старшая сестра осмелилась отправиться за тысячи ли в северные земли. Он верил, что такая девушка защитит их семью, даже если дело касалось уже выданной замуж родственницы.

Все смотрели на Хуа Чжи, гадая, что же предпримет новая глава их дома.

Выражение лица Хуа Чжи ничуть не переменилось. Она не удивилась такому раскладу дел, ведь, когда родной дом рушится, судьба вышедших замуж дочерей, если те сами не в силах за себя постоять, редко складывается хорошо. А вторая тетушка никогда не умела контролировать мужа.

– Не спеши. Для начала встань и расскажи мне все подробно.

Ян Суйань не хотел предавать огласке семейные ссоры, но сейчас ради матери он отбросил это чувство.

– Вчера, когда мы вернулись... отец еще хорошо ко мне и матери относился. Бабушка попыталась ее отчитать, но он за нее заступился. А сегодня утром я пошел поприветствовать матушку и увидел, что вся ее прислуга стояла снаружи, а она была в комнате и плакала. Слуги меня не пускали. Я все же ворвался и увидел, что матушка... Она даже не была толком одета, а на лице и шее у нее – сплошные синяки. Я выведал у нее, что отец сказал, если семья Хуа ничем ему не поможет, то он ее просто выгонит из дома! Сестрица, моей матери нельзя более оставаться в семье Ян. Последние несколько месяцев они ее там так изводили, даже на кухне осмелились урезать ей количество блюд. Матушка и так слаба здоровьем, если все продолжится в том же духе, она долго не протянет. Сестрица, умоляю тебя!

Говоря это, Ян Суйань снова рухнул на колени. Ему не зазорно было кланяться женщине, если она в итоге сможет вытащить его мать из этой огненной ямы.

– У великого мужчины под коленями золото^[265]. Кланяйся Небу, Земле, предкам, наставникам^[266] – этого будет достаточно. Ко мне твои коленопреклонения отношения пусть не имеют. – Хуа Чжи знаком велела управляющему поднять юношу. – Так-то родной дом не должен бросать своих уже выданных замуж дочерей в беде. Если мы и на это не откликнемся, то барышням дома Хуа в будущем и вовсе счастливой жизни будет не видать.

У Ян Суйаня покраснели глаза. Он боялся, что сестрица ответит: «Выданная замуж дочь – что пролитая вода» – и не захочет вмешиваться. К счастью... К счастью, сестрица оказалась не из тех, кто уходит от ответственности.

– Лю Сян, пойди позови Болиня.

– Слушаюсь.

Ян Суйань опешил. Зачем понадобилось звать младшего брата?..

– Если я пойду сама, боюсь, семья Ян станет смеяться, что, мол, в доме Хуа и людей-то не осталось. Болинь хоть и мал, но сейчас он – самый старший мужчина в нашем роду. Если пойдет он, все правила будут соблюдены. Но я должна кое о чем тебя спросить.

– Спрашивай, сестрица.

– Готова ли твоя мать покинуть семью Ян?

Ян Суйань прикусил губу. Мать его, разумеется, не захочет этого. Он много раз ее уговаривал, ведь род Хуа хоть и пал, но его остов все еще держался, они не бросили бы дочь в беде, и жизнь у нее в отчем доме была бы не так уж и плоха. Но мать, всегда такая мягкая, в этом вопросе не шла на уступки.

Хуа Чжи ясно видела всю ситуацию:

– Думаю, она на самом деле и не против. Просто не может оставить тебя, так как волнуется о сыне. В доме Ян она изо всех сил защищала тебя, заслоняла от всего дурного как могла. Но если она там больше не будет жить, все эти невзгоды лягут на твои плечи. Ты об этом подумал?

Ян Суйань остолбенел. Он всегда думал, что мать не желала уходить, потому что не могла бросить отца.

– Ты хочешь, чтобы мать ушла? Даже зная, что после ее ухода тебе придется вытерпеть все это?

– Хочу. – Ян Суйань ответил, ни секунды не колеблясь. – Я ношу фамилию Ян, ради своей репутации они не посмеют сделать мне ничего плохого. К тому же, если мать покинет этот дом, я смогу просто поселиться в академии. Вот только ее приданое, боюсь, не защитить: за эти годы и так уже многое растащили.

– Это все вещи неодушевленные. Пропадут – и ладно. Если семья Хуа так и не поднимется вновь, то оно рано или поздно все равно станет собственностью семьи Ян. А если мы встанет на ноги, то их род полностью и по справедливости восполнит недостающую часть приданого: ни одного медяка они не посмеют нам недодать.

Ян Суйань энергично закивал в ответ.

Хуа Чжи видеть двоюродного брата таким, как сейчас, тоже было приятно. Она не страшилась разбираться с чужими проблемами: в прошлой жизни уже привыкла к подобному. Но ей хотелось, чтобы тот, кому она помогает, сам не был безнадежным, дабы помощь ее не оказалась напрасной.

Хуа Болинь прибежал очень быстро. Увидев такого Ян Суйаня, он очень удивился, но, будучи уже не тем прежним несдержанным мальчишкой, на пороге отвесил положенные поклоны старшим и направился прямо к Хуа Чжи:

– Сестрица.

– Вторую тетушку Хуа обижают в семье Ян. Ступай к управляющему Сюю, возьми людей, сорок рослых слуг, и, если понадобится, примени силу, но забери оттуда тетушку и привези обратно в наш дом. Нянечка Су, возьми с собой нескольких крепких служанок и ступайте с ними.

Нянечка Су олицетворяла собой покойную почтенную госпожу, ее доброе имя, даже почтенная госпожа Ян не посмела бы отнестись к ней пренебрежительно. Она понимала замысел старшей барышни и с покорностью ответила согласием.

– Суйань.

Тот мгновенно выпрямил спину:

– Слушаю, сестрица.

– Если вторая тетушка не согласится уйти, используй себя, чтобы надавить на нее. Как именно все провернуть – решай сам.

– Да, я знаю, что следует делать.

Хуа Чжи взглянула на третью почтенную госпожу-наложницу:

– Как вы считаете, так годится?

Та, с покрасневшими глазами, но с улыбкой на лице, ответила:

– Старшая барышня, ты организовала все наилучшим образом.

Хуа Чжи кивнула:

– Болинь, ты – мужчина, который теперь поддерживает дом Хуа. Выходя за порог, ты действуешь от лица всей нашей семьи. Твоя позиция – это позиция целого дома Хуа. Ты также и опора для всех выданных замуж дочерей нашего рода. Смогут ли они гордо держать спину прямо, зависит от того, сумеешь ли ты их защитить. Поэтому ты не имеешь права проявлять слабость. Понимаешь?

Взгляд Хуа Болиня был полон решимости:

– Я все понял. Сестрица, не волнуйся, я обязательно привезу вторую тетушку обратно в наше поместье.

– Тогда ступайте.

Хуа Болинь развернулся и широким шагом вышел за пределы дворика. Ян Суйань отвесил Хуа Чжи земной поклон и поспешил за ним.

Как только они ушли, в комнате внезапно воцарилась тишина. Женщины, привыкшие к неторопливому стилю почтенной госпожи, были поражены стремительностью, с которой старшая барышня решала все дела. У них участился пульс, пальцы судорожно стискивали платки, но в душе растеклось чувство удовлетворения.

Кто сказал, что женщины всегда слабы? Наша старшая барышня вовсе не такая!

– Да, совсем забыла о еще одном деле из-за всей этой суеты. Я привезла с севера много всякого, позже вам раздам. Четвертая тетушка, долю семей из остальных трех ветвей отвезете вы.

Не только госпожа У поняла, но все остальные уловили замысел Хуа Чжи. Отныне общение с боковыми ветвями семьи ляжет на четвертую невестку.

Госпожа У согласилась и, пользуясь случаем, заговорила о делах, касающихся боковых ветвей:

– Раньше главной женщиной рода была матушка Хуа. Теперь, когда ты управляешь домом, эта роль перешла к тебе. По правилам, женщины из боковых ветвей должны официально засвидетельствовать тебе свое почтение. Как думаешь, не назначить ли день, чтобы они все собрались и приехали к нам?

– Не спешите. Все эти пустые формальности меня не волнуют.

Тем более дедушка и остальные, возможно, скоро вернутся! Тогда главной женщиной рода непременно станет кто-то из жен дома Хуа. Хотя ее мать и была слаба характером, но по праву эта роль должна была перейти именно к ней. А она, Хуа Чжи, будет стоять подле нее и всегда поможет, чем сможет.

Госпожа У хотела еще что-то сказать, но невестка Ся незаметно покачала головой: она уже уяснила, что старшая барышня все твердо для себя решила. А эта ее тетушка, прежде ослепленная корыстью, словно разум ее жиром заплыл^[267], только об одном и думала: как за все это с ней побороться. По сравнению со старшей барышней все ее мелкие расчеты оказались просто ничтожны. Она бы и не потянула такую ответственность.

Глава 119
Хуа Болинь показывает свою мощь

Хуа Болинь и Ян Суйань разделились. Ян Суйань пошел короткой дорогой к дому через задние ворота, чтобы подготовиться к отбытию матери из поместья Ян. А если семья Ян попытается его задержать, он вместе с двоюродным братом совместными усилиями дадут им отпор – ударят одновременно изнутри и извне.

Хуа Болинь же, верхом на лошади, в сопровождении сорока рослых слуг, двинулся по главной улице. Они демонстративно несли паланкин, намеренно привлекая к себе этим всеобщее внимание. Многие семьи даже отправили свою прислугу проследить за ними, гадая, что же это за представление намеревалась устроить семья Хуа, которая столько времени вела себя очень тихо.

При виде всей этой процессии охранники семьи Ян перепугались и поспешили запереть врата. Один человек остался сторожить у входа, другой побежал докладывать своим господам.

Хуа Болинь спешился и громко произнес:

– Я, Хуа Болинь из рода Хуа, прибыл, чтобы забрать госпожу из нашей семьи домой!

Как только прозвучали эти слова, начался огромный переполох. Семья Хуа, находясь в таком положении, все еще хочет забрать выданную замуж дочь обратно? Неужели им кажется, что она тут уж слишком хорошо живет? А возглавляет процессию желторотый юнец! Род Хуа и впрямь поредел!

Хуа Болинь не обращал внимания на эти пересуды. Его все еще по-детски звонкий голос раздался вновь:

– Я, Хуа Болинь из рода Хуа, прибыл, чтобы забрать госпожу из нашей семьи домой!

Крепкие слуги из семьи Хуа дружно крикнули, придав происходящему бо́льшей внушительности!

Тут уж все поняли, что семья Хуа не была намерена решать дело мирным путем!

При таком их напористом желании войти в дом, если семья Ян закроет двери и откажется с ними видеться, в будущем ее члены больше не смогут показаться в столице. К тому же сегодняшний день оказался выходным, и все мужчины семьи Ян как раз были дома.

Вскоре главные врата семьи Ян распахнулись. Ян Чжэн, почтенный господин Ян, чиновник четвертого ранга, облаченный в новое парадное одеяние, вышел, заложив руки за спину. За ним следовали все мужчины рода. Выражения их лиц оказались не очень приятными, да и на Хуа Болиня они смотрели весьма недружелюбно.

– Интересно, что означает это прибытие семьи Хуа на порог нашего дома с такими требованиями? – Одной фразой Ян Чжэн попытался определить суть произошедшего.

Он думал, что Хуа Болинь, каким бы понятливым он ни был, всего лишь ребенок, и наставить его на путь истинный окажется довольно легко. Откуда же ему было знать, что Хуа Болиня воспитывала лично Хуа Чжи?

А она всегда учила его одному принципу: перед лицом могучей силы все уловки – это лишь бумажные тигры^[268]. Она также учила его, что мужчина должен вести себя благородно, даже если нужно кого-то перехитрить, ступать все равно нужно по правильному пути и действовать открыто. Истории, которые она ему рассказывала, были самой сутью пятитысячелетней культуры Хуася^[269]. Даже заурядный человек научился бы с их помощью защищать себя, а Хуа Болинь от природы был наделен выдающимися талантами.

Он поклонился, соблюдая существующий этикет как ученик, а затем с достоинством произнес:

– Слова почтенного господина Яна о «прибытии семьи Хуа на порог вашего дома с требованиями» я, Хуа Болинь, не смею принять. Я лишь услышал, что тетушка, соблюдая траур по бабушке, подорвала собственное здоровье. Почтенная госпожа-наложница беспокоится о ее состоянии, дома слезами умывается. Поэтому я и подумал забрать тетушку домой на некоторое время, чтобы она могла хорошенько отдохнуть. Однако она все же невестка семьи Ян. Я не хочу, чтобы у вас стали говорить, будто род Хуа был лицемерен в своих действиях. Потому я и привел этих людей, дабы вы, почтенный господин Ян, воочию убедились в искренности наших намерений. Надеюсь, вы соблаговолите оказать нам милость и позволите мне проявить свое почтение к моей старшей родственнице.

Что такое «нести чушь с открытыми глазами»^[270]? Это оно и есть!

Но мог ли почтенный господин Ян возразить? Нет! Хуа Болинь выстроил в своей речи логичное обоснование, каждое его слово преследовало лишь одну цель: объяснить, что семья Хуа желает забрать домой замужнюю дочь, которая прохворала, пока скорбела о смерти почтенной госпожи, дабы та могла у них в поместье поправить здоровье. Ни единого плохого слова о семье Ян не прозвучало. Более того, он показал им всем так называемую «искренность» собственных намерений!

У почтенного господина Яна не было причин препятствовать юноше. Он также подумал, что позволить невестке пожить несколько дней в родном доме не было чем-то страшным. Так или иначе, он ведь не собирался сейчас окончательно ссориться с семьей Хуа.

Он уже хотел было согласиться, как вдруг стоявший за ним старший сын, Ян Ци, прошептал:

– Отец, соглашаться нельзя.

Почтенный господин Ян обернулся и посмотрел на него вопрошающим взглядом.

Но Ян Ци лишь покачал головой, ничего тому не объясняя. Почтенный господин Ян сразу заподозрил что-то неладное. Видимо, Ян Ци сделал нечто, как-то обидел Хуа Сянь, о чем стало известно семье Хуа, и вот теперь они явились за ней.

Он сурово поглядел на старшего сына, в душе испытывая горькое разочарование. Вот же дрянь недальновидная! Ну и что, что семья Хуа рухнула? Их свойственники, семья Чжу, еще держатся на ногах! Да и множество ученых мужей, стоящих за спиной Хуа, никуда не делись! Кто в столице не слышал о том, какие толпы собрались на похоронах почтенной госпожи?

Болван!

Но, как бы ни было велико отцовское разочарование, сейчас ему пришлось вызволять сына. Почтенный господин Ян натянул улыбку и аккуратно произнес:

– Я понял, что желает сказать молодой господин Хуа. Однако, как ты сам заметил, Хуа Сянь – невестка семьи Ян. Даже если она нездорова, то и лечиться должна у нас же в поместье. Нет причин возвращаться в родной дом, чтобы поправить здоровье. Если мы позволим ей уехать, поползут слухи, будто семья Ян жестоко обращается со своей невесткой.

Хуа Болинь сделал вид, будто призадумался, а затем спросил:

– Тогда можно ли навестить тетушку?

Если не разрешить забрать человека и даже не дать на него просто посмотреть, то любой дурак поймет, что тут что-то нечисто. Почтенному господину Яну пришлось согласиться:

– Конечно, можно.

– Отец...

– Помолчи! – прикрикнул Ян Чжэн и, чуть посторонившись, первый жестом пригласил Хуа Болиня пройти внутрь. Выглядело это достаточно учтиво, но заодно он пытался таким образом устроить для того ловушку.

Хуа Болинь, ведя за собой нянечку Су, четырех крепких служанок и четверых слуг, поднялся по лестнице. Остановившись на одну ступеньку ниже почтенного господина Яна, он сделал приглашающий жест рукой, не переступая черты дозволенного.

Почтенный господин Ян смотрел на Хуа Болиня с явным одобрением. Мысленно сравнив его со своими детьми и внуками, он несколько утешился: к счастью, Суйань всегда показывал себя с неплохой стороны и не слишком уступал этому юноше.

Почтенный господин Ян, конечно, не мог все время сопровождать какого-то мальчишку; едва войдя в ворота, он удалился. Ян Ци подал знак своему мальчику-прислужнику, и тот, поняв намек хозяина, незаметно ускользнул вперед.

Нянечка Су заметила это и украдкой дернула шестого господина за рукав. Хуа Болинь понял, что она хотела ему сказать, и отклонил приглашение Ян Ци пройти в кабинет и взглянуть на уникальную рукопись:

– Простите меня, дядюшка, но я слишком беспокоюсь о тетушке Хуа. Вот когда встречусь с ней, тогда и прогуляюсь с вами до кабинета, хорошо?

Ян Ци, разумеется, сейчас меньше всего хотел пускать его к жене, поэтому поспешил продолжить уговоры:

– Рукопись действительно редкая, принадлежит кисти почтенного учителя Суня. Я потратил большую сумму, чтобы ее выкупить. И именно потому, что сам не уверен в ее подлинности, хочу, чтобы ты оценил ее и высказал свое мнение. Так мне будет спокойнее.

Почтенный учитель Сунь прошлой династии был великим ученым, презиравшим всю эту мирскую пыль. Тогдашний император приказал обезглавить его и истребить весь его род, а его огромный труд – сжечь дотла. Если эта уникальная рукопись действительно принадлежала его кисти, то эта книга была невероятно ценным и редким экземпляром.

В другое время Хуа Болинь, конечно, захотел бы на нее взглянуть. Но сегодня все было иначе.

Юноша улыбнулся:

– Меня просила почтенная госпожа-наложница сначала проведать тетушку. Если вы, дядюшка, столь торопитесь, почему бы не принести рукопись в покои тетушки Хуа? Я уже видел подлинную работу почтенного учителя Суня в библиотеке дедушки, так что думаю, смогу определить, чьей кисти принадлежит ваш экземпляр.

Точнее, он видел ее у старшей сестры. Это был подлинник, вышедший из-под кисти почтенного учителя Суня. Дедушка сам отдал его Хуа Чжи.

Хуа Болинь поклонился и, ведя за собой нянечку Су с четырьмя служанками, проследовал во внутренние покои. Четверо слуг остались у входа в женскую часть дома. Уходя, Хуа Болинь оглянулся на них, и те, поняв его намек, кивнули в ответ.

Служанка, которая должна была их сопровождать, видимо получив соответствующие указания, попыталась поводить Хуа Болиня кругами по дому. Хуа Болинь оскалился:

– Я и сам помню, где находится дворик тетушки, так что не буду утруждать тебя, сестрица.

Служанка испуганно опустила голову, не осмеливаясь больше ни на какие уловки. Как только они ушли, она тут же выбежала за вторые врата. Ян Ци расхаживал там взад-вперед. Увидев ее, он переменился в лице, оттащил ее подальше и тихонько спросил:

– Почему так быстро?

Служанка тоже обиженно ответила:

– Молодой господин Хуа сказал, что сам знает дорогу, и прогнал меня.

Ян Ци нахмурился. Этот мальчишка был здесь всего несколько лет назад, еще совсем маленьким. Неужели он и правда запомнил дорогу?

– Быстро! Беги к моей матери, скажи, чтобы она любым способом их задержала.

– Слушаюсь.

Глава 120
Возвращение домой

Хуа Болинь, разумеется, помнил, где находится дворик второй тетушки Хуа. Память у него всегда была отменная, к тому же планировка всех усадеб в целом была схожей.

Едва он миновал лунные врата, как его тут же подловил Гуйцзы, мальчик-прислужник Ян Суйаня. Хуа Болинь по его побитому лицу сразу понял, что тот пострадал, защищая его двоюродного брата. Так же как и его мальчик-прислужник Лю Хуай, Гуйцзы с детства следовал за двоюродным братом Болиня; этих двоих связывали особые узы.

Потому и отношение Хуа Болиня к нему тоже было иным.

– Старший брат у тетушки? – спросил он.

– Да, старший молодой господин велел, как вы придете, проводить вас к нему.

Лишь войдя во двор тетушки, Хуа Болинь понял, почему двоюродный брат прислал за ним этого слугу. Это был не тот двор, где он бывал раньше. Иными словами, тетушка ныне съехала из главного двора.

Лицо Хуа Болиня мгновенно омрачилось. Род Ян слишком притесняет ее! Что могло означать выселение главной госпожи из главного же двора? Юноша не верил, что ни Ян Ци, ни Ян Чжэн этого не осознавали!

Он не стал врываться опрометчиво, а, остановившись за дверью, громко произнес:

– Вторая тетушка Хуа, Болинь пришел проведать вас.

Внутри что-то зашуршало, и лишь спустя мгновение раздался голос Ян Суйаня:

– Братец, скорее входи!

В комнате было темно, к тому же Хуа Сянь уклончиво отвернулась, но Хуа Болинь все равно разглядел синяки на ее лице и шее.

С трудом подавив вспыхнувший гнев, Хуа Болинь поклонился:

– Вторая тетушка, я приехал, чтобы забрать вас домой.

Плечи Хуа Сянь затряслись. Домой... Она тоже хотела уехать домой. Так сильно этого желала! Но если она вернется, это лишь опозорит семью Хуа, опозорит сына. Пусть ее осуждают и ругают. Как она может втянуть во все это родную семью и своего мальчика? Иногда она думала, что уж лучше взять белую шелковую ленту и покончить с собой.

Ян Суйань опустился у ее ног и прошептал:

– Матушка, вы же обещали мне.

– Но, Ань-эр, если я вернусь в дом родителей, люди из рода Ян не только станут обижать тебя, но и даже твои соученики поднимут тебя на смех. Как же я могу... Как я могу...

– Если вы останетесь в доме Ян, я, ваш сын, буду связан по рукам и ногам. Эти люди лишь недальновидные выскочки, дальше одного цуня ничего не видят. Я никогда не воспринимал их всерьез.

Хуа Сянь оторопела. Выходит, она все это время была для сына обузой?

Да, ее сын столь умен, как он мог не справиться с теми, кто не мог ничему толком научиться, ничего сделать как следует. Ее ребенок не был похож на нее, такую слабую, которая, кроме как лить слезы, ничего не умела. Я такая бесполезная. Такая бесполезная!

– Может, тебе было бы лучше, если бы матери не стало?

Сердце Ян Суйаня екнуло, но он, сдерживая дрожь в голосе, решительно ответил:

– Мне станет хорошо лишь тогда, когда я буду знать, что вы живете прекрасную жизнь в каком-нибудь другом месте, что вас никто не обижает, что вы каждый день счастливы и радостны. Матушка, ваш сын желает лишь этого. Чтобы с вами все было хорошо. Чтобы с вами все было хорошо...

Ян Суйань, склонив голову на колени матери, позволил сдерживаемым слезам пропитать ее одежды, проникнуть в самое ее сердце. Хуа Сянь погладила сына по голове. Какой же он был умный, стоило ей лишь обмолвиться – и он тут же все понял.

– Тетушка, я привел сорок слуг. Сестрица велела: если вы согласитесь уйти, даже силой вас забрать отсюда. Еще она сказала, что замужние дочери рода Хуа все равно остаются членами нашей семьи и нет такого правила, чтобы семья Хуа не вступилась, если тех стали обижать в доме мужа. Тетушка, я обещал сестрице, что обязательно верну вас домой.

Домой. Она так хотела туда вернуться. Вернуться в ту усадьбу, где хоть она жила дочерью наложницы, но никогда не знала ни притеснений, ни обид.

Хуа Сянь закрыла глаза и дрожащим голосом произнесла:

– Я вернусь домой.

Ян Суйань, вне себя от радости, живенько вытер глаза, взвалил на спину уже заранее приготовленный узелок и, поддерживая мать, собрался уходить, как вдруг на входе возникла чья-то тень:

– Болинь, ты ведь пришел проведать тетушку? Что же это получается – проведал и собрался ее с собой увести?

Хуа Болинь, соблюдая все правила этикета, отвесил поклон и с улыбкой ответил:

– Как раз собирался прийти поприветствовать вас, но вы меня опередили. Ах да, хочу поставить вас в известность: тетушка соскучилась по дому, я заберу ее к нам на несколько дней погостить.

Весьма дородная почтенная госпожа Ян, опираясь на руку служанки, вошла и, словно хозяйка, расселась в покоях второй тетушки. Ее взгляд, острый, как игла, впился в Хуа Сянь:

– Старшая невестка, ты хорошо все обдумала? Правда хочешь вернуться в дом Хуа?

Даже сквозь багрово-синие синяки на лице Хуа Сянь можно было разглядеть смертельную бледность. Ей хотелось спрятаться, убежать, повиниться. Но перед ней стоял ее сын, заслоняя ее собой, а рядом был племянник из родной семьи, готовый поддержать ее. Если она спрячется, убежит или признает свою вину, как потом посмотрит им в глаза? Как посмотрит в глаза Чжи-эр, которая за нее заступилась?

Она стиснула кулаки и впервые в жизни не отступила:

– Да, матушка, я хочу на время вернуться в родной дом.

Почтенная госпожа Ян опешила, но тотчас же воспылала гневом. Ну надо же, уже перечить начали! Неужели она и правда думает, что ее захудалый родной домишко сможет за нее заступиться?

– А если я не позволю?

Хуа Сянь сглотнула подступивший к горлу комок и продолжила стойко держаться:

– Нет такого правила, чтобы невестке запрещали навещать родных.

Почтенная госпожа Ян грохнула кулаком по столу, собираясь выступить с гневной речью, как вдруг в комнату, с притворной улыбкой на устах, вошла нянечка Су.

– Однако же грозны вы, почтенная госпожа Ян! Даже при родственниках со стороны жены так себя ведете. Я и подумать боюсь, как же наша вторая госпожа Хуа жила все эти годы в вашем доме.

Почтенная госпожа Ян опешила:

– Нянечка Су?

– А я уж думала, вы, почтенная госпожа, при своей-то важности и позабыли обо мне, а оказывается, вы все еще помните. – Нянечка Су поддержала Хуа Сянь, которая уже едва держалась на ногах. – Не позволяете второй госпоже Хуа вернуться в родной дом. Интересно, почтенная госпожа Ян, какими такими правилами вы это объясните?

Губы женщины сжались в тонкую линию, и на ее полном лице проступила свирепость.

– В обычное время, конечно, можно было бы. Но сейчас она ослабла здоровьем и должна прежде хорошенько подлечиться. Вернуться в родной дом можно и позже. Незачем нам спешить.

– Ах да, – резко перебил Хуа Болинь. – А вот эти синяки по всему телу моей второй тетушки как объясните, почтенная госпожа?

– Да что тут объяснять? Просто шла неосторожно, упала и ушиблась. Скажи, старшая невестка, так ведь все было?

Под этим взглядом, готовым, казалось, испепелить ее, Хуа Сянь сделала маленький шажок назад. Но потом остановилась. Ногти ее впились в ладони, боль напомнила ей о ее нынешнем положении, о тех осуждениях и побоях, которые она вытерпела сегодня утром.

Она была труслива, не смела сказать, что ее избил муж. Но и признать, что упала по собственной неосторожности, она тоже не желала. Стиснув зубы, она в итоге молчала.

Ян Суйань шагнул вперед, желая вывести всех на чистую воду, но Хуа Болинь незаметно преградил ему путь и сказал:

– А давайте-ка вынесем это дело на всеобщий суд, пригласим главных женщин из всех родов, чтобы они посмотрели и оценили. У них глаз наметан, опыта побольше моего, они уж точно смогут объяснить, что к чему здесь. И мне тоже было бы интересно узнать, как это моя тетушка так ловко упала и столь сильно ушиблась, что такие ровные синяки по всему телу пошли.

Почтенная госпожа Ян промолчала. Она-то прекрасно знала, откуда они взялись, и не осмелилась согласиться на проведение такого собрания.

– Раз уж почтенная госпожа Ян не желает приглашать главных женщин всех родов, то не препятствуйте хотя бы семье Хуа позаботиться о лекаре для тетушки. – Хуа Болинь тоже подхватил вторую госпожу Хуа с другой стороны. – Я, неразумный юнец, позволил себе лишнего в речах, прошу великодушно простить меня, почтенная госпожа. Засим откланяюсь. Тетушка, пойдемте.

Глава 121
Покидая дом семьи Ян

Ноги у Хуа Сянь подкашивались, но в этот раз она не желала показывать свою слабость. Шаг за шагом она покинула комнату, и, взглянув на солнце за дверью, внезапно разрыдалась.

Нянечка Су бережно вытирала ей слезы, а ее взгляд упал на слуг, стоявших на коленях во дворе. Здесь были не только люди из семьи Ян, но и служанки, привезенные как приданое из дома Хуа. Нянечка-распорядительница уже скончалась от болезни, а несколько ближайших служанок шпилькой закололи волосы в пучок и навели красоту на своих лицах^[271], их наряды были даже богаче, чем у их хозяйки Хуа Сянь, – все они стали наложницами Ян Ци.

И ведь никто из них не сообщил семье Хуа о том, как жилось второй госпоже в доме Ян!

Выражение детского личика Хуа Болиня похолодело, и на его лице постепенно проступала мощь, присущая лицам высокопоставленным.

– Братец, эти слуги больше ни на что не годятся. Продай их.

– Благодарю, что как раз напомнил мне об этом. – Ян Суйань вернулся в комнату, игнорируя по-прежнему сидящую там почтенную госпожу Ян, достал из шкатулки пачку купчих, перебрал их и снова вышел во двор. – Похоже, вы позабыли, у кого в руках ваши договоры. Гуйцзы, возьми их и ступай к своднице^[272]. Скажи ей, что цена обсуждаема, а если она сможет забрать людей прямо сейчас, я хоть за бесценок буду готов их продать.

– Слушаюсь.

– Старший молодой господин, пощадите! – Толпа прислуги разом побледнела, некоторые от страха громко заплакали. Редко кому из перепроданных везло, особенно тем нескольким служанкам, что уже «открыли лицо», – их могли продать в какое-нибудь отвратительное место.

Девушка в зеленом одеянии была особенно хороша собой. Она со всей силы дала себе пощечину, упала ниц и, разрыдавшись, закричала:

– Я позабыла свой долг, умоляю старшего молодого господина простить меня на сей раз. Клянусь, я больше никогда не посмею так поступить!

– Простить тебя? Если я пощажу тебя, чем я заглажу боль, причиненную моей матери? Цююй, когда ты забиралась в постель главного господина, думала ли ты о том, как мать прежде к тебе относилась? Ты забыла о своем долге. Будучи родом из семьи Хуа, ты даже не носила траур по их почтенной госпоже. Кто ты такая, чтобы просить меня простить тебя? Гуйцзы, немедленно уведи их.

– Слушаюсь.

Нянечка Су помогла Хуа Сянь забраться на спину крепкой служанки-тетушки. Хуа Болинь придерживал ее сбоку. Когда они вышли со двора, вокруг бродило много людей, так невзначай, но никто так и не осмелился к ним приблизиться.

У вторых ворот стоял Ян Ци со множеством домочадцев, почти перекрыв им проход. При виде Хуа Сянь на спине служанки сердце его екнуло: он-то думал, что мать сможет ее удержать.

– Дядюшка, что это значит? Неужели дом Ян – это такое же опасное место, как и пучина дракона да логово тигра: войти можно, а выйти нельзя? – Не дожидаясь ответа Ян Ци, Хуа Болинь усмехнулся. – Какое совпадение, я как раз люблю ходить в такие места. Пошли. Ну, посмотрим, кто посмеет меня тронуть.

Ян Ци действительно не посмел тронуть Хуа Болиня. Он сам ступал по пути ученого мужа и знал, насколько велико было влияние семьи Хуа. Иначе бы он тогда не стал, не брезгуя руки распускать, заставлять Хуа Сянь согласиться с его предложением и вернуться домой просить их помочь ее муженьку через свои связи.

Но вот тронуть своего сына он мог. Подойдя к Ян Суйаню, он со всей силы влепил ему пощечину:

– Мерзавец! Что ты творишь? А? Объединяешься с чужаками против собственной семьи Ян?

Ян Суйань не знал, вложил ли его так называемый отец всю силу в этот удар. Ему лишь показалось, что половина лица вместе со ртом резко онемела. Изо рта что-то потекло. Он поднес руку – оказалось, что то была кровь.

Юноша обернулся и холодно посмотрел на отца. В глазах не было ни капли чувств к своему родителю.

Хуа Сянь же словно сошла с ума. Она, барахтаясь, слезла со спины няньки. Нянечка Су едва успела поддержать ее, чтобы та не упала на землю. Вторая тетушка бросилась к сыну, хотела было прикоснуться, но так и не решилась. В одно мгновение лицо ее залили ручьи слез.

– Я никуда не уйду. Ань-эр, матушка никуда не уйдет...

– Раз остаешься, тогда живо возвращайся в комнату, – обрадовался Ян Ци и тут же хотел подойти поднять Хуа Сянь.

Но Хуа Болинь встал у него на пути и гневно крикнул:

– Еще посмотрим, посмеет ли кто-то прикоснуться к моей тетушке!

Слуги семьи Хуа, включая нескольких служанок в возрасте, выступили вперед, свирепо глядя на слуг дома Ян. Они все обучались у наставника по боевым искусствам и как раз захотели проверить, пригодятся ли их эти знания и умения!

Ян Суйань помог матери подняться, кивнул служанке, чтобы та присела. Поддерживая мать, юноша помог ей снова сесть на спину той женщине, а затем пошептал:

– Если вы останетесь, тогда я напрасно получил эту пощечину. Пойдемте.

Нянечка Су поддерживала госпожу сбоку. А та крепкая служанка подхватила Хуа Сянь и направилась прямиком к выходу. Хуа Болинь с остальными своими людьми прикрывал путь отступления. Слуги семьи Ян лишь осмеливались следовать за ними, но подойти вплотную не решался никто, включая самого Ян Ци.

Лишь когда все вышли за врата и увидели поджидавших снаружи слуг семьи Хуа, Хуа Болинь позволил себе слегка расслабиться.

К этому времени у входа в усадьбу Ян собралось куда больше людей, кто наблюдал за всем в открытую, кто – тайно. Хуа Болинь взглядом подал знак нянечке Су.

Она легонько похлопала служанку-тетушку по плечу. Та все поняла и опустила Хуа Сянь. Две другие женщины повели ее под руки к паланкину.

Следы побоев на теле второй госпожи Хуа были слишком заметны. Со всех сторон послышались приглушенные возгласы. Хуа Сянь низко склонила голову, сгорая от стыда, готовая провалиться сейчас сквозь землю.

Неудивительно, что семья Хуа подняла такой шум. Оказывается, их госпожу обижали в доме Ян. Кто же ее вызволение организовал... Неужели та самая старшая барышня семьи Хуа, что ныне всем хозяйством заведует? Однако характером она весьма тверда!

В этот момент Ян Чжэн, наконец узнав о случившемся, выбежал следом. Но было уже поздно. Он взглянул на старшего внука с распухшей половиной лица и попытался хоть как-то спасти положение:

– Суйань, в конце концов, это же дело семейное. Не надо придавать подобное всеобщей огласке.

Ян Суйань тоже не хотел, чтобы посторонние глазели на сие представление. Он подошел к дедушке и прошептал:

– Дедушка, что он ударил меня – я готов это принять. Я могу с этим смириться. Но моя матушка этого не вынесет. Еще один такой раз – и она просто умрет. Я не смею рисковать ее жизнью. Если я не сумею защитить собственную мать, если я не посмею встать на ее защиту, то буду недостоин зваться ее сыном, буду недостоин тех усилий, что вы много лет вкладывали в мое воспитание. Дедушка, у меня есть только одна мать. Она слабая, неспособная, сейчас у нее за спиной даже нет процветающего родительского дома. Но она все равно моя мать. – Ян Суйань опустился на колени и трижды поклонился до земли. – Если вы признаете меня, тогда я старший внук семьи Ян. Если же нет – я все равно останусь Ян Суйанем.

Ян Ци от злости заскрежетал зубами:

– Если уйдешь сейчас, то даже не вздумай потом когда-либо возвращаться! Мне не жаль такого сына. На наследство семьи Ян можешь не рассчитывать...

– Ян Ци! – Ян Чжэн готов был прибить этого глупца какой-нибудь палкой на месте. У него был не один этот внук, но из всего остального младшего поколения лишь этот юноша был наделен наилучшими способностями!

– Мне никогда не были нужны твои вещи. В будущем я сам, честно, добьюсь всего, чего пожелаю. – С этими словами Ян Суйань поднялся. – Дедушка, берегите себя.

– Суйань.

Ян Суйань обернулся.

– Ты – старший внук моей семьи Ян, и это никогда не изменится. Здесь твой дом, твои корни. Ты должен всегда помнить об этом. В семье случаются размолвки, это неизбежно. Однако семья всегда остается семьей. Чужими друг другу мы не станем. – Ян Чжэн сделал два шага вперед, улыбаясь, как ласковый старший. – Почаще навещай своего дедушку.

– Да, непременно. – Произнося это, Ян Суйань ни разу не взглянул на Ян Ци. В этом доме он будет помнить лишь одного дедушку. Хотя он знал, что у того имелись собственные интересы во всем этом, но полученное им в свое время от него добро было самым настоящим и искренним.

Проводив взглядом людей семьи Хуа, Ян Чжэн развернулся и направился обратно в дом:

– Закрыть врата.

– Отец...

Шлеп!

Ян Чжэн с разворота отвесил тому пощечину.

– Иди встань на колени в храме предков. Когда поймешь, в чем ошибся, тогда и выйдешь оттуда.

Глава 122
Так называемая семья

Еще до того, как члены семьи Хуа добрались до дома, слухи о случившемся уже успели разнестись по всему городу.

Шэнь Ци и его дедушка, почтенный господин Шэнь, прервали партию в вэйци, как только слуга принес им сию весть. Дальнейшая игра тут пошла наперекосяк.

Шэнь Чжуй положил камень, вытер руки и, взяв чашу, отхлебнул чая.

– Если бы ты с самого начала заявил о своем намерении жениться только на ней, твоя бабушка не оказалась бы столь решительно настроена расторгнуть вашу помолвку.

– Не оказалась бы столь решительно настроена, но все равно расторгла бы ее, – с горькой усмешкой ответил Шэнь Ци. – Если бы я знал, что полгода странствий обернутся такой огромной потерей, я бы никуда не поехал.

Шэнь Чжуй тоже считал прискорбным такой исход событий. С тех пор как впал в немилость Хуа Ичжэн, семья Хуа не распалась, ее не постиг хаос. И даже после того, как, ко всеобщему сожалению, умерла почтенная госпожа, они все равно осмелились отправить людей прямо в дом Ян, чтобы забрать подвергшуюся унижениям дочь своего рода. Это говорило не просто о какой-то там смелости. Барышня из семьи Хуа, которая все это организовала, оказалась очень непростой особой.

Если бы ей действительно суждено было войти в семью Шэнь как супруге старшего внука, стоило ли беспокоиться о том, что во внутреннем дворе после не будет спокойно, как прежде? Но, как и сказал Шэнь Ци, даже если бы семья Хуа не расторгла помолвку сама, семье Шэнь впоследствии пришлось бы все равно так поступить. Их статусы более не были равны друг другу, как они смогли бы заключить такой брак?

Шэнь Ци закрыл лицо руками, его сердце переполняло чувство поражения. Всего полгода! Он отсутствовал всего полгода! Наставника сослали, невеста тоже исчезла. Когда он, получив сие известие, поспешил назад, было уже слишком поздно. Он не смел даже представить, что подумает о нем наставник, узнав про расторжение помолвки. Что я оказался бессердечным и неблагодарным? Хуже свиньи да собаки?^[273] Так или иначе, куда хуже скотины какой-нибудь.

А Хуа Чжи... Что подумает обо мне она? Если расторжение помолвки было для нее лишь проверкой, то она, наверное, тоже сочтет меня непорядочным и бездушным.

Разве это не так? Позиция дедушки была крайне очевидной: если семья Хуа тогда не проявила инициативу и не отказалась от этого брака по собственной воле, позже их бы все равно вынудили именно так поступить. Вспомнив прекрасную девушку, о чем-то весело беседующую со служанкой, Шэнь Ци ощутил на сердце еще большую горечь.

Он видел Хуа Чжи несколько раз. После помолвки он тайно уговаривал Болиня ему что-нибудь да рассказать и в итоге узнал от него кое-что о старшей сестре. Так, ему было известно, что эта девушка обладала обширными познаниями, знала толк в музыке, игре в вэйци, каллиграфии и живописи, умела даже приготовить что-то вкусное тайком от всех, что Болинь многим был обязан именно участию Хуа Чжи в его обучении, что этот мальчишка больше всех почитал именно свою старшую сестру.

Тогда он подумал, раз такая замечательная девушка станет его женой, как же прекрасна будет потом его жизнь! Юноша решил, что это путешествие станет его последним: женившись, он больше не оставит жену одну и никуда не уедет. Но кто же мог предположить, что, вернувшись из этого самого странствия, он столкнется с таким положением дел?

Ему не следовало ехать в те далекие края. Даже если и отправляться в путешествие, то нужно было выбрать место поближе к дому.

– Дедушка, я... – Шэнь Ци поднял голову и, встретившись взглядом с дедом, замолчал. Он понял, что говорить что-либо было бесполезно, дедушка ни за что бы на такое не согласился.

Шэнь Чжуй поставил чашу и равнодушно произнес:

– Считайте, что вам не судьба быть вместе. Не настаивай. Даже если бы ты сейчас захотел просить ее стать твоей супругой, она, скорее всего, не согласилась бы. Ци-эр, она больше не просто барышня из рода Хуа, теперь она – глава своей семьи. Они не могут без нее обойтись. А мы берем к себе в дом только невестку, а не еще и всю ее семью в придачу.

– Да. – Шэнь Ци через силу дернул уголками губ и, опершись на подлокотники, поднялся. – Я устал, пожалуй, пойду к себе.

– Ступай.

Дверь отворилась и закрылась. Шэнь Чжуй посидел еще немного в тишине, а затем тяжело вздохнул. На таком месте должно думать о своем роде. Если бы речь шла лишь о личных чувствах, разве захотел бы он совершать такой жестокий поступок, разорвав с ними близкие отношения?

Шэнь Чжуй снова тяжело вздохнул. Впредь нужно будет им помогать, чем сможем.

* * *

У Гу Яньси же не было таких забот. Услышав о случившемся, он отправился на крышу дома Хуа. У Чэнь Цина, сопровождавшего наследника, аж голова разболелась: то и дело ему приходилось одергивать хозяина и прятаться – сейчас ведь была не ночь, стоило поднять голову, как тут же раскрыли бы. Если семья Хуа прознает, будет ли господин по-прежнему занимать должность учителя боевых искусств?

Вереница повозок въехала в переулок. Ворота дома Хуа распахнулись настежь и закрылись лишь после того, как внутрь внесли паланкин.

Хуа Чжи знала, насколько важен был для второй тетушки момент возвращения домой. Отклонив предложение третьей почтенной госпожи-наложницы впустить их через боковые ворота, она велела им зайти через главные, пояснив:

– Когда-то вторая тетушка, выходя замуж, величественно покинула родительский дом именно через главные врата. Сегодня пусть столь же торжественно вернется обратно. Хоть это и не те же самые врата, но все же это дом, где живет ее семья Хуа.

Третья почтенная госпожа-наложница снова закрылась у себя и долго плакала. У нее была только одна эта дочь. Узнав тогда, как той тяжело жилось в семье мужа, она почувствовала, что от ее сердца словно отрезали кусок. Оно болело настолько сильно, что приходилось дышать аккуратнее, чтобы внутри нее не пылало все в большей агонии. Но теперь все осталось позади. Хорошо, что она вернулась. Хорошо, что смогла вернуться.

Когда Хуа Сянь вышла из паланкина, третья почтенная госпожа-наложница увидела ее плачевное состояние и чуть было не лишилась чувств прямо на месте. Обняв дочь, она разрыдалась так, словно сердце ее сейчас рвали на кусочки:

– Будь они прокляты, это семейство Ян! Как они посмели?! Как они только посмели!

Хуа Сянь лишь сейчас, когда ее вот так, по-настоящему, обняла родная мать, а со всех сторон ее окружили близкие, осознала, что и впрямь вернулась домой. Не в гости к родне приехала, а именно вернулась в лоно семьи, которое ей больше никогда не придется покидать!

Глядя на седые пряди на висках матери, Хуа Сянь почувствовала себя ужасно неблагодарной дочерью. Но в то же время на душе у нее стало так спокойно. Она вернулась домой. По-настоящему вернулась сюда!

– Матушка! – Мать и дочь разрыдались в объятиях друг друга. Остальные женщины семьи Хуа тоже стояли и утирали слезы. Госпожа Чжу, самая чувствительная из всех, плакала навзрыд, и вид у нее был немногим лучше, чем у Хуа Сянь.

Ян Суйань украдкой отвернулся и вытер глаза, а затем подошел к Хуа Чжи:

– Сестрица.

Хуа Чжи кивнула и, не став мешать горюющим, тихонько спросила:

– Ты собираешься возвращаться домой?

Ян Суйань покачал головой:

– Я не могу оставить мать одну. Слова, которые она говорила прежде, тревожат меня.

– В семье Ян тетушку довели до крайнего отчаяния, вот у нее и появились подобные мысли. Здесь, дома, она о таком помышлять не станет. Она не бросит тебя, да и мать свою ей тоже жалко будет.

Взгляд Ян Суйаня скользнул по всем собравшимся в доме Хуа. Он не ожидал, что все выйдут к ним навстречу во внутренний двор. Уже один лишь этот теплый прием успокоил его матушку.

– Позаботьтесь о моей матери, прошу вас.

– Мы свои люди, ни к чему все эти любезности. Она вернулась домой, а не погостить приехала. Среди родных она скоро обретет на сердце покой. Не волнуйся, а лучше усердно занимайся своей учебой. Как будут выходные, приходи к нам. Я велела подготовить для тебя комнату в дворике Болиня, будешь жить с ним.

– ...Да. – Голос Ян Суйаня дрогнул. Он широко раскрыл глаза, изо всех сил сдерживая слезы. Он не мог заплакать. Для слез была его матушка.

Когда рыдания понемногу стихли, Хуа Чжи подошла со словами:

– Вторая тетушка, может, поселитесь пока в дворике третьей почтенной госпожи-наложницы? Как вам?

Хуа Сянь была этому только рада: она и так мечтала вновь поспать с матерью на одной кровати.

– Чжи-эр, тетушка тебе так благодарна!

Если бы не согласие Чжи-эр, как бы мать Хуа Сянь ни жалела ее, она бы ничего не смогла поделать и уж тем более не смогла бы столь решительно забрать ее из семьи Ян. Она была благодарна своей племяннице от всего сердца.

– Дочь семьи Хуа, выданная замуж, – не пролитая водица. Родной дом сделает все возможное, чтобы быть для вас опорой.

Эти слова были обращены не только к Хуа Сянь, но и к нескольким барышням семьи Хуа. Хуа Синь и Хуа Лин уже достигли возраста, когда наступала пора вести брачный сговор. Хотя сейчас семье Хуа трудновато будет сватать своих дочерей, замуж выходить барышням все равно придется. Так что Хуа Чжи желала, чтобы они запомнили ее сегодняшние слова раз и навсегда.

Она и забыла, что сама тоже являлась незамужней девушкой из рода Хуа.

У госпожи У, все это время изо всех сил сдерживавшей слезы, вдруг покраснели глаза, и она поспешила отвернуться.

Гу Яньси лежал на крыше этого поместья и глядел на небо. Он лучше, чем кто-либо из семьи Хуа, понимал смысл ее слов. Хуа Чжи не причисляла себя к барышням семьи Хуа, ожидающим своего замужества, потому что она вообще не собиралась связывать себя с кем-то узами брака.

Глава 123
Повод

Хуа Сянь слишком долго держалась одна, а сейчас, успокоившись и прильнув к материнской груди, тут же провалилась в сон. Хуа Чжи велела доставить ее на носилках во двор двоюродной бабушки.

Сама же вместе с Суйанем направилась в западный дворик.

– Ты знаешь, почему твой отец вдруг выдвинул такое требование?

– Кое-что мне известно. – Ян Суйань поджал губы. – Должно быть, его вдохновила та сцена в день похорон бабушки Хуа, когда ученые мужи тоже пришли проводить ее в последний путь. Он хотел через семью Хуа обзавестись полезными знакомствами. Ему нужно было заполучить влияние на эту прослойку общества, чтобы самому продвинуться по службе.

– А твоя мать отказалась?

– Матушка сказала, что в семье Хуа сейчас одни лишь женщины, а младшее поколение еще слишком юное, так что они не станут связываться с теми людьми, чтобы не давать повода для слухов. Тогда этот человек взял и ударил ее. Думаю, он хотел запугать мать побоями, чтобы она в итоге подчинилась его воле. – Сидя у жаровни с углями, Ян Суйань все равно чувствовал, как его до сих пор пробирала дрожь.

– Раньше он поднимал руку на тетушку?

– Нет. Он мог общаться с ней холодно и язвительно, подолгу не бывать в ее покоях, намеренно заигрывать с ее служанками, но бить – никогда. Наверное, тогда он еще не осмеливался.

– Раз ты знал об этом, почему не вернулся и не рассказал обо всем дедушке? Не говори, что это потому, что матушка твоя – дочь наложницы. Дедушка никогда не обделял вниманием ни одного из своих детей.

Ян Суйань опустил голову:

– Мне стало известно кое о чем лишь незадолго до смерти бабушки Хуа, а потом я стал копать глубже и постепенно узнал куда больше. Матушка всегда говорила мне, что сама захотела переехать из главного двора, что ей там просто не нравилось. Каждый раз, когда я возвращался, она всегда сияла от радости. Не было ничего, что говорило бы о том, что ее к чему-то принуждали... Вот я и... – Ян Суйань уткнулся лицом в колени, голос его дрожал от подступивших слез. – Мне следовало лучше заботиться о матери.

Хуа Чжи подбросила в жаровню еще немного угля и смотрела, как эти черные куски постепенно разгорались. Она не пыталась утешить рыдавшего юношу, у которого от всхлипываний плечи все дрожали. Внезапно она осознала, что уже давно перестала думать, будто дети не должны слишком рано брать на себя ответственность. После того, что случилось с семьей Хуа, она ясно поняла, что никто добровольно не постигает то, что следует ему знать в столь юном возрасте. Всех вынуждают это сделать внешние обстоятельства.

Болинь как раз был таким. И Суйань – тоже.

* * *

В столице никогда не случалось нехватки тем для пересудов. В последнее время главным героев всех бесед за чашей чай стала старшая барышня семьи Хуа.

Сначала мужчин из рода Хуа приговорили к ссылке, затем скончалась почтенная госпожа. Люди уже судачили, что, мол, большой род, видно, совсем распадется. Но не успели они договорить, как эта девушка отправила своего десятилетнего брата с прислугой силой забрать обратно обижаемую тетушку. Это ничуть не было похоже на перепуганную случившимся особу. В одночасье, казалось, вся столичная округа заинтересовалась старшей барышней семьи Хуа.

Вместе с этим возросла и слава ее братца Хуа Болиня. Едва десять лет от роду, а в делах рассудителен, знает, как поступить, держится с достоинством. В схватке с господином Яном не струсил. Говорят, люди семьи Ян окружили их, не давая покинуть поместье вместе с тетушкой, но он с горсткой своих людей прорвался через эту блокаду силой. Даже многие взрослые не справились бы лучше.

Баося живо пересказывала все это своей госпоже. Остальные служанки выглядели так, будто это их личная заслуга. И только сама героиня последних дней оставалась по-прежнему невозмутима. Она отложила кисть, подула на написанное и передала лист Баося:

– Отдай Фудун, пусть попробует приготовить по этому рецепту.

– Барышня!

– Ты хочешь, чтобы я похвалила их за все эти слухи? – ухмыльнулась Хуа Чжи. – Или лично предстала перед ними, чтобы они поглядели, какова же я из себя красавица?

Баося, осознавшая свою оплошность, наконец вспомнила, какой нрав был у ее госпожи. Она, состроив раскаивающееся личико, опустила голову, но вид у нее был такой неискренний, что Инчунь даже смотреть на нее сейчас не могла. Она подтолкнула Баося к двери:

– Иди уже, не докучай барышне.

Баося показала той язык и убежала.

Хуа Чжи погрозила пальцем Инчунь. Та виновато улыбнулась в ответ.

Хуа Чжи была рада, что они ладили между собой. Если бы при ней эти девушки начали строить козни друг другу – она бы этого не потерпела.

В комнату вошла Лю Сян с корзиной в руках:

– Барышня, пора идти в академию клана.

– Хорошо. – Хуа Чжи вымыла руки и, надевая верхнюю одежду, распорядилась: – Сестры только начали учиться управлять хозяйством. Если у них возникнут вопросы и они пришлют служанок к вам, вы все хорошо тем объясните.

– Любая другая на вашем месте крепко держала бы все в своих руках после того, как только-только получила власть. А вы, едва начав управлять домом, спешите передать полномочия другим. – С этими словами Инчунь надела на нее теплую накидку. Взгляд Хуа Чжи упал на висящий в шкафу огненно-рыжий плащ. Девушка застыла на мгновение. Верно, она ведь еще задолжала господину Лу немало серебра.

– Барышня?

– Все нормально. – Хуа Чжи запахнула плащ. – Стоит ли дорожить столь малой властью? Если получится обучить их и они смогут сами заниматься всеми домашними делами, да я буду только рада освободиться от этой ноши. Няньцю, запомни: веди общие счета прежним способом, понятным всем. Не используй тот метод, которому я тебя учила.

Няньцю неохотно кивнула. Если бы можно было пользоваться методом барышни, все бы стало гораздо удобнее и быстрее.

Перед уходом Хуа Чжи снова обернулась и наказала:

– За второй тетушкой Хуа присматривайте повнимательнее. Все, что есть у других, должно быть и у нее. Помню, раньше детям в нашей семье лет четырнадцати-пятнадцати полагалось двадцать лянов в месяц. С этого месяца выдавайте столько же и Суйаню. И еще: не жалейте для него бумаги, кистей, туши, тушечницы – все, что есть у Болиня, должно выделяться и ему. Запомнили?

– Да, барышня, я лично обо всем позабочусь.

Хуа Чжи кивнула, снова получше запахнула плащ и, засунув ладошки в рукава с грелкой, вышла за дверь. В лицо тут же ударил ледяной ветер. С каждым днем становилось все холоднее. В такую стужу ей совсем не хотелось выходить из своих покоев.

– На следующий год в академии клана надо провести «подземного дракона»^[274]. Лю Сян, напомни мне, а то еще забуду.

– Слушаюсь.

Примечания

花林巷 (кит.) – досл.: переулок «Цветочный лес».

仆妇 (кит.) – данный термин обозначает служанок в возрасте. Впервые встречается в романе Цао Сюэциня «Сон в красном тереме» (кит. 红楼梦), где под этим словом подразумевалась низкоранговая прислуга, занимавшаяся обычными повседневными делами.

Традиционный китайский суп, помогающий справиться с летней жарой. Обычно готовится из маша, воды и сахара; обладает жаропонижающим эффектом, выводит вредные вещества из организма, утоляет жажду, позволяя спастись от жары.

十指不沾阳春水 (кит.) – все десять пальцев никогда не возились в весенних водах реки (у человека не было необходимости в мартовские холода стирать в реке белье). В дальнейшем это выражение превратилось в метафору, описывающую людей (чаще девушек) из богатых семей.

Инчунь (кит. 迎春) – в ее имени присутствует иероглиф 春 («весна»), а все вместе переводится как «встречающая весну». Баося (кит. 抱夏) – в имени этой служанки присутствует иероглиф 夏 («лето»), а все вместе можно дословно перевести как «обнимающая лето». Няньцю (кит. 念秋) – одна из личных служанок Хуа Чжи, в ее имени присутствует иероглиф 秋 («осень»), а все вместе переводится как «думающая об осени». Фудун (кит. 拂冬) – в имени этой девушки присутствует иероглиф 冬 («зима»), а все вместе можно перевести как «идущая наперекор зиме».

女人是水做的 (кит.) – отрывок фразы из романа «Сон в красном тереме»: «Женщины, – говорит он, – созданы из воды, мужчины – из грязи. При виде женщин меня охватывают радость и блаженство, а когда я вижу мужчин, от их зловония меня тошнит» (Цао Сюэцинь «Сон в красном тереме», пер. с кит. – В. Панасюк, Л. Меньшиков). С тех пор эту часть фразы используют как метафору для описания нежной, эмоциональной натуры женщин, а также их стойкости и умения адаптироваться к разным условиям и других качеств. Более того, в китайской литературе встречается еще одно выражение, связанное с водой, – «женщина, подобная воде» (кит. 如水女人): это сравнение берет свое начало из высказывания Лао-цзы «Высшая добродетель подобна воде» (кит. 上善若水; обр. в знач.: вода оказывает пользу всем вещам, но не соперничает ни с одной, такие качества и есть высшая добродетель); а поэт Ли Бо (Ли Бай, кит. 李白) написал такие строчки «В чистой воде рождается лотос, что от природы уже так прекрасен», где акцент делается на естественной красоте.

陪嫁丫鬟 (кит.) – незамужние личные служанки, что отправлялись со своей госпожой в дом ее супруга и прислуживали ей уже в новой семье и собирали для нее информацию о других наложницах. Также такие девушки до свадьбы юных господ навещали будущего мужа и проводили с ним ночь, чтобы выяснить, имеются ли у него какие-то физические недуги, каков его характер и т. п. Кроме того, по своему статусу в новой семье они были выше обычной прислуги и, по сути, приравнивались к наложницам: если их госпожа болела, не могла заботиться о своем супруге или родить ему детей – это все выполняла одна из таких ее служанок.

Наложницами.

龙潭虎穴 (кит.) – обр. в знач.: смертельно опасное место.

从二品 (кит.) – относится к системе девяти рангов и восемнадцати ступеней/классов, где существовало девять рангов, каждый из которых делился на две ступени: «чжэн» (кит. 正, т. н. основной), «цун» (кит. 從/从, т. н. вспомогательный). Следовательно, второй ранг ступени «цун», по сути, был на четвертом месте в этой системе и относился к высшим чиновникам. Был учрежден в период Северной Вэй. Его полномочия охватывали такие области, как наместничество, военное дело и др., а непосредственно занимаемые таким человеком должности различались при разных династиях.

银票 (кит.) – самые ранние расчетные ассигнации в Китае; также считаются самыми первыми в мире бумажными деньгами. Появились в период Северной Сун в Сычуани, где изначально их выпускали частные торговцы. Затем власти Северной Сун учредили официальные госструктуры, занимавшиеся выпуском таких документов, подкрепленных монетным резервом государства.

大厦将倾 (кит.) – обр. в знач.: безнадежная ситуация, что-то/кто-то скоро потерпит крах. Впервые было употреблено в книге «Вэньчжун-цзы. Служение государю» (кит.《文中子·事君》) времен династии Суй, авторства Ван Туна (кит. 王通).

В знач. «старшая (незамужняя) дочь семейства».

中衣 (кит.) – нижнее платье или брюки и рубашка, которые надевались поверх нижнего белья и под верхнюю одежду; как верхняя/парадная часть наряда не носились.

大门不出，二门不迈 (кит.) – в древности девушкам, согласно этикету, не разрешалось самовольно покидать свой дом: было нельзя как покидать саму усадьбу через главный вход, так и появляться за пределами ее внутреннего двора, куда посторонним мужчинам вход был запрещен. Также используется в китайском языке в значении «домосед».

白绫 (кит.) – имел особое ритуальное значение: использовалась как средство для самоубийства через повешение (по повелению императора). В «Уголовных установлениях Тан с разъяснениями» (кит. 唐律疏议) было установлено, что чиновникам третьего ранга и выше, совершившим тяжкие преступления, могло быть даровано право самим лишить себя жизни, причем в качестве орудия самоубийства чаще всего использовался шелк. С этим способом казни связана смерть Ян-гуйфэй (кит. 杨贵妃), любимой наложницы императора Тан Сюаньцзуна (Сюань-цзуна; кит. 唐玄宗) во времена мятежа Ань Лушаня.

定海神针 (кит.) – одно из названий волшебного посоха Сунь Укуна (кит. 金箍棒) из романа «Путешествие на Запад»; обр. в знач.: основная стабилизирующая сила, опора.

翰林院 (кит.) – государственное учреждение, выполнявшее в разные эпохи различные функции: составление указов, написание исторических трудов, проведение госэкзаменов (кэцзюй), цензурная функция, которая усилилась при династии Цин, и др. Существовала с 738 по 1911 г.

В т о р а я г о с п о ж а – жена второго сына семьи.

Здесь находится точка жэньчжун (кит. 人中), которая является центром тела, местом пересечения заднесрединного меридиана (кит. 督脉); проходит вдоль спины до глаз и носа с меридианами толстой кишки (кит. 手阳明大肠经) и желудка (кит. 足阳明胃经). Является важнейшей акупунктурной точкой для оказания первой помощи при обмороке, обладает бодрящим эффектом, гармонизирует инь и ян, успокаивает дух, снимает спазмы и способствует проходимости сосудов путем стимулирования жизненной деятельности.

一个时辰 (кит.) – одна двенадцатая часть суток, равная двум часам.

落井下石 (кит.) – обр. в знач.: добивать лежачего.

拔步床 (кит.) – тип деревянной кровати, распространенный в южных регионах (где водится множество москитов) Китая периодов Мин и Цин. Представляла собой «комнату в комнате»: кровать, обнесенная так называемым коридором (где можно было разместить небольшую мебель) со своим полом, ограждениями и дверьми; на каркас вешалась москитная сетка.

Представляет собой размеченную линиями доску, на которой два игрока стараются оградить своими камнями (фишками) как можно большую территорию. Другие названия: и-го (Япония), падук (Корея).

Подразумевается система коллективной ответственности за совершенное преступление.

烂船还有三千钉 (кит.) – метафорично о знатной семье, пришедшей в упадок, но тем не менее сохранившей свое богатство.

Примерно 30 минут.

留得青山在，不怕没柴烧 (кит.) – досл.: «были бы горы Циншань (гора, покрытая зеленью), а хворост найдется».

В деле произошел поворот к лучшему.

祭酒 (кит.) – чиновник, совершающий возлияние жертвенного вина.

国子监 (кит.) – букв. «Академия сынов государства», главное высшее учебное заведение императорского Китая, в настоящее время является музеем в Пекине.

丑时(кит.) – время с 1:00 до 3:00.

М а л ь ч и к-п р и с л у ж н и к – мальчик, прислуживающий хозяину и его детям (во время учебы), а также выполняющий всякие мелкие поручения.

Служанки второго ранга, в отличие от прислуги первого ранга, не ухаживали за своими хозяевами напрямую, не находились постоянно подле них, а наоборот, сновали туда-сюда по дому, выполняя порученные им задания.

Ш а о ц з ю – то же, что и байцзю (китайская водка, крепость которой варьируется от 20 до 70 градусов).

Ж е л т а я н а с т о й к а – так называли крепкий алкоголь, который имел желтоватый оттенок.

Имеется в виду лавка (кит. 药堂), где торговали лекарствами, применяемыми именно в китайской медицине.

雪上添霜 (кит.) – обр. в знач.: несчастье за несчастьем; одна беда за другой.

未时 (кит.) – время с 13:00 до 15:00.

绵里藏针 (кит.) – (в данном случае) обр. в знач.: быть мягким снаружи, но при этом обладать внутренней силой.

两 (кит.) – служил весовой (50 г) и денежной (в основном слиток серебра весом в 37,3 г) единицей в Китае.

里 (кит.) – китайская мера длины, равная 0,5 км.

月亮门 (кит.) – традиционный элемент китайских построек, круглый (овальный) проход (между дворами китайского дома).

Человек подносил чай (символ скромности, уважения и добродетели) желаемому наставнику, тот принимал предложенную им чашу, выпивал напиток, что символизировало установление между ними отношений «учитель – ученик».

Ей исполнилось пятнадцать лет. В Древнем Китае по достижении данного возраста девушка впервые убирала волосы в пучок и закалывала шпилькой.

族师 (кит.) – в данном произведении наставники в академии клана; в контексте истории – должность в эпоху Чжоу (была зафиксирована в «Чжоули» (кит. 周礼; досл.: «Чжоуские ритуалы»), досл.: «наставник рода». Такой чиновник находился в подчинении у советника по делам воспитания и просвещения. Цзуши ведал ста дворами. Он был одновременно исполнителем государственной политики на местах, занимался административными вопросами и регулировал порядок в клане.

族学 (кит.) – бесплатное учебное заведение, основанное одним или несколькими кланами.

贵妃(кит.) – титул императорской жены 1-го ранга, букв. «любимая супруга» или «драгоценная наложница».

三观 (кит.) – имеются в виду три основы мировоззрения: «взгляд на мир» (кит. 世界观), «взгляд на жизнь» (кит. 人生观), «взгляд на нравственные ценности» (кит. 价值观).

井底之蛙 (кит.) – человек с ограниченными взглядами, узким кругозором; источник – трактат «Чжуан-цзы», глава «Осенний разлив» (кит. 《庄子 · 秋水》).

Государственный флаг КНР.

Ц з я н н а н ь – историческая область Китая, занимающая земли к югу от нижнего течения реки Янцзы.

Оповещала о намерении отправителя нанести визит господам.

Вместо подписи.

金口玉言 (кит.) – обр.: о словах, произнесенных императором.

С ы н Н е б а – титул императора в Китае.

十里红妆 (кит.) – это старинный обычай ханьцев: церемония проводов невесты в дом жениха, сопровождавшаяся длинной процессией из разнообразного приданого, которое везли следом за девушкой.

Фигурировал в китайских легендах. В классических сочинениях символизировал редкие, необычные сокровища. Современная наука говорит о том, что это были люминесцирующие минералы, содержавшие в себе редкоземельные металлы.

无闻居士 (кит.) – псевдоним каллиграфа, досл.: «Бесславный отшельник».

唱嫁 (кит.) – старый китайский обычай: такие песни девушки семьи исполняли накануне свадьбы, во время проводов невесты; для самой невесты такой обряд был способом выразить свою благодарность и признательность семье, которая ее воспитала.

Имеются в виду те братья, которых родили наложницы.

Одежда простолюдинов.

Чаще всего это был тип постройки сыхэюань (кит. 四合院), включавший в себя внешний и внутренний дворы и по форме своей напоминавший иероглиф «солнце» (кит. 日).

В ориг. «открыли меридианы жэнь и ду» (кит. 打通任督二脉): входят в число восьми необычных меридианов (кит. 奇经八脉); первый регулирует потоки ци и крови в иньских артериях, второй – в янских.

上火 (кит.) – страдать от избытка внутреннего жара, что проявляется разными симптомами: воспаление слизистой оболочки носа, конъюнктивит, запор и др.

杀鸡儆猴 (кит.) – обр. в знач.: наказать кого-то в назидание другим.

佃户 (кит.) – крестьянин, арендующий землю.

背黑锅 (кит.) – досл.: «взвалить на себя черный котел», здесь «котел» (кит. 锅) созвучно с «ошибка» (кит. 过).

亩 (кит.) – мера земельной площади, равная 60 кв. чжанам (кит. 丈), что соответствует примерно 0,07 га (667 кв. метров).

打落水狗 (кит.) – обр. в знач.: бить лежачего, добивать кого-либо.

湿气 (кит.) – в традиционной китайской медицине различают внешнюю (погодные условия) и внутреннюю (к примеру, неправильное питание, пониженная функция селезенки и желудка) влажность, что проявляется в таких симптомах, как белый налет на языке, усталость, жидкий стул, вздутие живота и др.

瓮中捉鳖 (кит.) – обр. в знач.: верная добыча, гарантированный успех в деле, все под контролем.

寸 (кит.) – китайская мера длины (около 3,33 см).

芍药 (кит.) – букв.: бот. пион молочноцветковый, здесь – имя девушки Шаояо.

Л о т о с о в ы й т р о н (буддийских святых) – трон Будды (в форме ненюфара).

Набитая лекарственными травами.

七宿司 (кит.) – досл.: «Управа Семи Созвездий».

春卷 (кит.) – обжаренный рулет из пшеничного или рисового тонкого теста, внутрь кладется разнообразная начинка: овощи, мясо, морепродукты (способ приготовления зависит от региона, а также есть и современные интерпретации данного блюда).

贱籍 (кит.) – «подлый люд», одно из законодательно закрепленных социальных сословий в Древнем Китае, которое относилось к особой категории населения, не входящей в четыре прослойки (служилые люди, земледельцы, ремесленники, купцы). Их статус приравнивался к домашнему скоту, передавался по наследству и не мог быть изменен. К ним относились люди «низших профессий»: рабы, певцы, актеры и др.

Аналог «кнут с пряником».

罗汉床 (кит.) – похожа на деревянный диван, у которого слева, справа и сзади имеются спинки (появилась как результат эволюции кушетки времен династии Хань – та (кит. 榻). Это кушетка, на которой можно было сидеть, лежать (спать), принимать гостей.

空手套白狼 (кит.) – кит. поговорка; обр. в знач.: большая выгода без особых затрат (белый волк в древности был символом удачи).

Вероятно, десертная вилочка из кости.

咕噜肉 (кит.) – она же гулужоу (где «гулу» (кит. 咕噜) – это «урчать», «бурчать в животе», а «жоу» (кит. 肉) – «мясо»; т. е. мясное, при виде которого урчат животики.

Ч ж а н С я н ь – имя неопределенной личности, как Иванов, Петров или Сидоров.

К о п т и с – растение, использующееся в традиционной китайской медицине, например, для удаления излишней влаги или жара из организма.

船到桥头自然直 (кит.) – обр. в знач.: выход всегда найдется, все уладится само собой.

Название фигур в сянци (кит. 象棋), аналог западных шахмат. Колесница похожа на ладью, пушка передвигается по полю как шахматная ладья.

身在曹营心在汉 (кит.) – обр. в знач.: душа/сердце находится в ином месте. Идиома основана на сюжете романа Ло Гуаньчжуна «Троецарствие».

Раньше девушки не могли открыто появляться в общественных местах – это считалось нарушением конфуцианских моральных устоев.

歹竹出好笋 (кит.) – обр. в знач.: у обычных родителей родились выдающиеся дети.

Те продукты, которые могут легко спровоцировать высыпания на коже или обострить какие-то заболевания.

十三经 (кит.) – свод конфуцианских канонических книг: «Ицзин / Книга перемен» (кит. 易经), «Шуцзин / Книга истории» (кит. 书经), «Шицзин / Книга песен» (кит. 诗经), «Чжоули / Чжоуские ритуалы» (кит. 周礼), «Или / Образцовые церемонии и правила благопристойности» (кит. 仪礼), «Лицзи / Книга ритуалов» (кит. 礼记), «Чуньцю Цзочжуань / Летопись весен и осеней с преданием Цзо» (кит. 春秋左传), «Чуньцю Гунъянчжуань / Летопись весен и осеней с преданием Гунъяна» (кит. 春秋公羊传), (кит. 春秋穀梁传), «Луньюй / Беседы и суждения» (кит. 论语), «Сяоцзин / Канон сыновней почтительности» (кит. 孝经), «Эръя / Приближенный к правильному языку» (кит. 尔雅), «Мэнцзы» (кит. 孟子). В Китае вплоть до нач. прошлого столетия эти книги служили основой традиционной философии, науки, системы образования и государственных экзаменов.

Обр. в знач.: малыши, дети.

Это другой человек. Погиб Чэнь Лян (кит. 陈亮), а сейчас в истории появился Чэнь Лян (кит. 陈良) – иероглифы в личных именах у них отличаются.

绿苔巷 (кит.) – досл.: «переулок, поросший зеленым мхом».

风水 (кит.) – геомантия, определение по условиям местности наиболее благоприятного места для могилы или жилища; считалось, что фэншуй так или иначе влиял на судьбу (периоды счастья и неудач) рода и последующих поколений.

雀知巷 (кит.) – досл.: «переулок воробьиных вестей».

八角巷 (кит.) – досл.: «восьмиугольный переулок».

100

望水街 (кит.) – досл.: «улица, с которой смотрят на водную гладь».

101

炸丸子 (кит.) – блюдо китайской кухни, овощные или мясные шарики/фрикадельки, обжаренные в масле.

102

肠粉 (кит.) – досл.: «рисовое тесто в форме кишок»; блюдо провинции Гуандун, впервые его стали там готовить в 1930–1940-х гг. Это своего рода рулетики из тонких пластов теста из рисовой муки с начинкой из мяса, овощей или рыбы, приготовленные на пару.

103

雪中送碳 (кит.) – обр. в знач.: оказать помощь в самую трудную минуту, протянуть руку в час нужды.

104

春秋 (кит.) – досл.: «Весны и осени»; это один из конфуцианских канонов, представляющий собой анналы древнекитайского царства Лу, охватывающие события с 722 по 481/479 гг. до н. э.

105

Относится к конфуцианской морали. Существовали гендерные границы, не позволявшие женщинам часто контактировать с посторонними мужчинами, особенно наедине и будучи незамужними.

106

四书 (кит.) – также «Сышу», первая часть конфуцианского канона, состоящая из: «Луньюя» (кит. 论语; «Беседы и суждения»), «Дасюэ» (кит. 大学; «Великое учение»), «Чжунъюн» (кит. 中庸; «Учение о срединном и неизменном»), «Мэнцзы» (кит. 孟子) – текстов, оказавших значительное влияние на духовную культуру как самого Китая, так и других государств конфуцианского культурного региона. «Сышу» было сформировано китайским философом и комментатором конфуцианских канонов Чжу Си (кит. 朱熹; 1130–1200).

107

白家姓 (кит.) – также «Фамилии ста/всех семей», «Все фамилии», «Сто фамилий». Текст представляет собой рифмованный реестр китайских фамилий, служивших одним из традиционных учебных материалов для заучивания иероглифов наизусть. Вместе с такими произведениями, как «Цяньцзывэнь» и «Саньцзыцзин», входит в число трех самых популярных списков, вместе сокращенно именуемых «Саньбайцянь» (кит. 三白千; «Три, сто, тысяча»).

108

三字经 (кит.) – также «Троесловный канон / Троесловие»; представляет собой строфы из рифмованных четырех строк, состоящих из трех иероглифов каждая (что соответствует названию данного произведения). Обучение в школе начиналось в первую очередь с этого текста. Сообщаемые в нем философские, исторические и другие сведения представлены в сжатом объеме (раздел истории периодически пополнялся).

109

千字文 (кит.) – также «Тысячесловный текст / Тысячесловник / Тысячесловие». Самый древний и наиболее формализованный из трех основополагающих подготовительных трактатов традиционного образования Китая. Поэтический текст состоит из неповторяющихся знаков, строки – из четырех иероглифов, строфы – из двух рифмующихся строк. По формату содержания схож с «Саньцзыцзин» и является своего рода энциклопедией.

110

论语 (кит.) – это сборник высказываний Конфуция, составленный его учениками. Входит в упомянутое ранее базовое собрание канонов «Четверокнижие».

111

Предварительные испытания, которые служили допуском к провинциальным экзаменам (кит. 乡试) в системе государственных экзаменов кэцзюй (кит. 科举), – в провинциальных экзаменах могли участвовать только те, кто занял первое, второе или третье место в предварительных.

112

举人 (кит.) – вторая из трех ученых степеней в системе кэцзюй при дин. Мин и Цин, получали ее путем сдачи провинциальных экзаменов. Такие люди имели возможность занять чиновничий пост.

113

贡士 (кит.) – гунши, представляемый (рекомендуемый) ко двору, государю ученый; при системе кэцзюй такое звание получали выдержавшие столичные экзамены (кит. 会试) и, соответственно, допущенные к дворцовым экзаменам (кит. 殿试) на соискание высшей ученой степени цзиньши (кит. 进士).

114

幼学琼林 (кит.) – также «Драгоценная коллекция знаний для начинающих». Книга была составлена во времена династии Мин (1368–1644), а затем ее содержание неоднократно дополнялось. Представляет собой сборник начальных знаний более чем в тридцати областях (география, этика и др.). Текст состоит из лаконичных рифмованных двустиший.

115

三礼 (кит.) – три конфуцианские книги об этикете, обрядах и нормах общественных отношений: «Чжоули / Чжоуские ритуалы» (кит. 周礼), «Или / Образцовые церемонии и правила благопристойности» (кит. 仪礼), «Лицзи / Книга ритуалов» (кит. 礼记).

116

尚书 (кит.) – также (в зависимости от трактовки первого иероглифа 尚 («древность»/«почитание»/«правитель») «Книга истории», «Почтенные писания» или «Книга правителей». Это альтернативное название древнего трактата «Шуцзин / Книга истории» (кит. 书经). Представляет собой собрание записей преданий, сказаний, мифов, их историзированных версий, а также исторических событий, правительственных обращений, распоряжений, поучений чиновникам и др.

117

В котором лежал денежный подарок.

118

К примеру, на императорских экзаменах присутствовал раздел с поэзией, где проверялись навыки сдающих в области стихосложения.

119

Отсылка на «Чоунуэр*. Пишу на стене по дороге в Бошань» (кит. 丑奴儿·书博山道中壁) и военачальника периода Южная Сун – Синь Цицзи (кит. 辛棄疾; 1140–1207). В данном стихотворении лирический герой в пору своей юности выдумывал себе душевные переживания, чтобы написать новые поэтические строки. Данное произведение на русском языке можно прочитать в переводе Л. З. Эйдлина.

^*Это цыпай (кит. 词牌) – название мелодии, на которую слагались стихотворения в поэтическом жанре цы (кит. 词).

120

怨天怨地 (кит.) – обр. в знач.: постоянно на все жаловаться.

121

В знач.: распределение общественных богатств.

122

В знач.: коромысло.

123

舢板 (кит.) – она же «шаньбань», маленькая лодка, шлюпка, на которой сплавляются по рекам или вдоль побережья.

124

虎口 (кит.) – акупунктурная точка «пасть тигра», она же хэгу (кит. 合谷); находится в части ладони между большим и указательным пальцами, на меридиане толстой кишки. Используется в разных целях, например, чтобы избавиться от головной или зубной боли, локальных мышечных спазмов; надавливание на эту точку может оказывать успокаивающий эффект и др.

125

屋漏偏逢连夜雨 (кит.) – обр. в знач.: беда не приходит одна; пришла беда – отворяй ворота. Происходит из строк стихотворения танского поэта Ду Фу (кит. 杜甫; 712–770) «Стихи о том, как осенний ветер разломал камышовую крышу моей хижины» (на русском языке можно прочитать в переводе А. И. Гитовича), которые в дальнейшем были переработаны в данную поговорку минским писателем Фэн Мэнлуном (кит. 冯梦龙; 1574–1646) в его сборнике «Слово бессмертное, мир пробуждающее» (кит. 醒世恒言).

126

Новый год по лунному календарю. Также именуется «Чуньцзе» (кит. 春节; отмечается 1-го числа 1-го месяца по китайскому лунному календарю; выпадает на один из дней между 21 января и 21 февраля).

127

Речь о принципе сыновней почтительности (кит. 孝) – это одна из категорий конфуцианской этики, выступавшая как «основа [всех принципов] безупречного поведения» («Сяоцзин» в переводе С. И. Кучеры), подразумевала почитание (уважение) родителей; преданность (усердное служение) родителям и т. д.

128

О достижении пятидесяти лет (из «Луньюя»).

129

楷书 (кит.) – китайский каллиграфический стиль; он же «нормативное (уставное) письмо»; для него характерны прямые и ровные черты, иероглифы квадратной формы.

130

Речь идет об удвоении имени подруги главной героини, что является вариантом уменьшительно-ласкательного обращения к человеку (может удваиваться фамилия, первый или второй слог личного имени, если имя двусложное).

131

Они же китайские личи.

132

В знач.: приумножить богатства.

133

Удвоение имени (в данном случае не личного, а фамилии) главной героини как вариант уменьшительно-ласкательного обращения к человеку.

134

痕 (кит.) – хэнь, означает «шрам, рубец».

135

乳名 (кит.) – оно же «детское имя», используется лишь в кругу близких.

136

草草 (кит.) – досл.: «Травинка».

137

花花草草 (кит.) – досл.: «Цветочек и травинка».

138

鱼粉 (кит.) – блюдо в провинции Хунань. Основные ингредиенты – рыба и рисовая лапша, а также различные добавки (например, имбирь, толченый чеснок).

139

麻辣牛肉 (кит.) – традиционное блюдо сычуаньской кухни; основные ингредиенты включают в себя говядину, тофу, горох и др. Мясо получается острым, сочным и ароматным.

140

酉时 (кит.) – время с 17:00 до 19:00.

141

卯时 (кит.) – время от 5:00 до 7:00.

142

轻身术 (кит.) – это часть цингуна (кит. 轻功), совокупности техник, часто встречающейся в боевых сценах в литературе и кинематографе (часто в гиперболизированном варианте), в реальности это приемы чем-то схожие с паркуром. Сама же техника легкого тела является одним из 72 искусств Шаолиня и нацелена на повышение ловкости и прыгучести человека. Практикующие данную технику могли, например, передвигаться по песку или снегу, не оставляя за собой следов.

143

秋老虎 (кит.) – обр. в знач.: жаркая осень.

144

打草惊蛇 (кит.) – обр. в знач.: вспугнуть, насторожить, привлечь внимание противника.

145

老怀大慰 (кит.) – обр. в знач.: радость, счастье или удовлетворение, которое испытывают пожилые люди, когда видят успехи своих детей/внуков, когда в семье у них становится все прекрасно.

146

Аналог «Утро вечера мудренее».

147

寅时 (кит.) – время с 03:00 до 05:00.

148

Отрывок из фразы «Дружба благородных мужей пресна, как вода; дружба малодушных людишек приторна, как сладкое вино» (кит. 君子之交淡如水，小人之交甘若醴). Обр. о чистых отношениях, о соблюдении моральных принципов в первом случае и выстраивании связей, пока имеется некая выгода в этом, – во втором.

149

炸小鱼 (кит.) – блюдо из свежей мелкой рыбы. Сначала ее потрошат, солят и маринуют в имбирном порошке. Затем обваливают в муке и обжаривают в масле дважды до золотистой корочки.

150

一竹竿打翻一船人 (кит.) – обр. в знач.: обвинять всех из-за ошибки одного человека; бросаться в крайности; перегибать палку.

151

扬州 (кит.) – ранее являлся одной из девяти областей Древнего Китая, ныне – городской округ в провинции Цзянсу.

152

状元 (кит.) – первый из сильнейших (победитель на дворцовых экзаменах, первый кандидат на высокую должность).

153

红烧肉 (кит.) – имеется в виду тушеная свинина в горшочке. Является блюдом нескольких провинций Китая. Как считается, распространенный вариант ее приготовления придумал Су Ши (кит. 苏轼; 1037–1101) – поэт, эссеист, художник, каллиграф и государственный деятель при династии Сун; также известен под псевдонимом Су Дунпо (кит. 苏东坡).

154

掌法 (кит.) – один из трех комплексов в китайских боевых искусствах, завязанных на руках (наряду с техникой кулачного боя (кит. 拳法) и техникой владения локтем (кит. 肘法)).

155

树欲静，风不止 (кит.) – обр. в знач.: не получается, как хочется: вопреки желаниям.

156

文房四宝 (кит.) – кисть (кит. 笔,) тушь (кит. 墨), бумага (кит. 纸) и тушечница (кит. 砚).

157

未雨绸缪 (кит.) – обр. в знач.: подготовиться заблаговременно, заранее принять меры.

158

竹筒倒豆子 (кит.) – обр. в знач.: все высказать, выложить напрямик.

159

魂魄 (кит.) – два типа душ (души небесные/земные, разумные/животные, янские/иньские). В даосизме считается, что:

хунь ответственна за эмоции и ментальные процессы (например, сон), во время которых эта душа могла временно покидать тело и действовать автономно, также после смерти человека она была способна восходить на небо, превращаясь в духов-шэнь (кит. 神);

по ответственна за физиологические процессы и двигательные функции физического тела, после смерти возвращается в землю – Желтый источник.

Чаще всего упоминается о наличии у человека трех хунь и семи по. Ввиду того что характеристики этих двух типов астральных тел в письменных источниках весьма расплывчаты, китайцы пришли к выводу о необходимости крайне осторожного обращения с ними, особенно в момент погребения тела, иначе совершенные в этом ритуале ошибки могли привести к воздействию всех хунь и по покойного на живых людей, особенно близких родственников: мертвецы могли, например, вернуться на землю, вселиться в чье-либо тело, превратиться в голодного духа-гуя (кит. 鬼).

160

В древности родильный зал считался местом нечистым по разным причинам. Так, например, из-за того, что во время родов отходят околоплодные воды, есть кровавые выделения (а это все относилось к этой категории «нечистого»), знатным людям (не только мужчинам, но и женщинам) и в целом тем, кто к этому процессу отношения не имел, входить в такое помещение не следовало.

161

阎王 (кит.) – он же Яньло-ван (кит. 阎罗王; от санскр. यम राज Ямараджа) – в китайской мифологии является владыкой загробного мира, а также главой пятого судилища ада/Диюя (кит. 地狱).

162

关元 (кит.) – акупунктурная точка срединного меридиана, на три цуня ниже пупка. Применяется при лечении различных проблем, в том числе и связанных с органами репродуктивной системы (как мужской, так и женской).

163

Имеется в виду тетушка Хуа Чжи по отцу.

164

Обвивается вокруг растения-хозяина и живет за счет него. Используется для описания человека, неспособного выживать самостоятельно.

165

阿弥陀佛 (кит.) – одно из употребительнейших молитвенных причитаний у буддистов; ср. «о господи», «слава богу».

166

北阳街 (кит.) – досл.: «улица северного солнца».

167

马步 (кит.) – базовая стойка в ушу.

168

发好人卡 (кит.) – в современном языке в плане романтических отношений означает «отвергнуть кого-то».

169

酸辣粉 (кит.) – это традиционная закуска, популярная в провинциях Сычуань, Гуйчжоу, в городе Чунцин. Главные особенности этой лапши – это то, что она жирная, но не приторная, пряная и очень острая.

170

文 (кит.) – мелкая медная монета с отверстием в середине (один лян серебра можно было обменять на 1000 вэней).

171

铜臭味 (кит.) – вонючий запах меди; обр. о нечестно заработанных деньгах или о людях, которые готовы пойти на все, чтобы их заработать.

172

煎饼果子(кит.) – традиционная сладко-острая закуска, распространенная в городах Северного Китая (считается, что произошла она от шаньдунских блинчиков). Основными ингредиентами этого блюда являются яйца, пшеничная мука и кукурузный крахмал. В итоге получается своего рода жареный блин с завернутой в него начинкой из различных ингредиентов.

173

面人儿 (кит.) – вид народного искусства, заключающийся в лепке маленьких человечков из окрашенного рисового теста.

174

Аналог игры дочки-матери.

175

Скорее всего, имеется в виду гайвань (кит. 盖碗) – пиала с крышкой (элемент китайской чайной утвари).

176

金瓜子 (кит.) – небольшие слитки золота, формой напоминающие семечки, могли выступать в качестве платежного средства, а позже стали еще использоваться и в качестве подарков от императора.

177

金步摇 (кит.) – это разновидность женских украшений, называемая цзиньбуяо, досл.: «золотая шпилька, покачивающаяся при каждом шаге», так как к этой шпильке крепились подвески, которые и раскачивались со звоном во время ходьбы.

178

无头苍蝇 (кит.) – обр. в знач.: слепо метаться; не иметь цели.

179

Что-то наподобие фразы, символически устраняющей негативный посыл прежде сказанного.

180

陈平县 (кит.) – досл.: «уезд древней гармонии».

181

虎口夺食 (кит.) – обр. в знач.: заниматься опасным делом.

182

令牌 (кит.) – своего рода удостоверение личности.

183

男女授受不亲 (кит.) – цитата из главы «Лилоу» книги «Мэн-цзы» (кит. «孟子·离娄上»).

184

临影 (кит.) – досл.: «Приближающаяся тень».

185

踏云追月 (кит.) – досл.: «Несущийся по облакам в погоне за луной».

186

Отрывок из стихотворения «Во время проводов шаофу* Чжэна в Ляоян вместе с ним слагаем стихи о том, как благородный странник** отправляется в далекие земли нести военную службу».

* 少府 (кит.) – иное название должности сяньвэя (кит. 县尉; чиновник, отвечавший за охрану общественного порядка в уездных административных органах Древнего Китая в разные эпохи).

** 侠客 (кит.) – прежде это слово обозначало преданного человека, обладающего также мастерством в боевых искусствах; позже оно стало употребляться в значении «доблестный, храбрый, честный воин, готовый сражаться за справедливость».

187

助纣为虐 (кит.) – обр. в знач.: помогать злодею в его преступлениях (Ди-синь (кит. 帝辛; имя – Чжоу, также именовался как Шоу) – последний правитель династии Шан; стал синонимом крайней жестокости и тирании).

188

千山万水 (кит.) – обр. в знач.: долгий и трудный путь.

189

Как в даосских/буддийских практиках.

190

鸡蛋汤 (кит.) – традиционный суп китайской кухни (основной ингредиент – взбитые куриные яйца, варящиеся в кипящем бульоне).

191

Отсылка на распространенное в Северном Китае выражение «В снегопад не мерзну, а когда все таять начинает, холод так и пробирает» (кит. 下雪不冷消雪冷; из-за поглощения тепла при сходе снега и повышенной влажности).

192

炕 (кит.) – традиционная система отопления в ряде азиатских стран. Существуют разные версии насчет того, где и когда он впервые возник. Кан изготавливался из кирпича и представлял своего рода лежанку, сверху накрытую циновками. Глиняные трубы, соединенные с дымоходом, проводили тепло из печи под невысокие каны в доме. Такие «печки-лежанки» использовались не только во время сна, но и, например, за обедом.

193

千里驹 (кит.) – обр. в знач.: талантливый юноша.

194

虱子多了不痒，债多了不愁 (кит.) – обр. в знач.: все равно, быть безразличным к чему-либо; ср. снявши голову по волосам не плачут.

195

阴山 (кит.) – горы Иньшань (горная система на севере Китая, на юге Внутренней Монголии), рядом расположен участок Великой Китайской стены.

196

望闻问切 (кит.) – четыре основных метода освидетельствования больного.

197

肺阴 (кит.) – инь легких; питательная жидкость, увлажняющая дыхательные органы.

198

虚热 (кит.) – в большинстве случаев такое состояние вызывают, например, затяжная болезнь или чрезмерное переутомление, что приводит к дисбалансу в работе внутренних органов, ведущему к лихорадке из-за физической слабости.

199

琴瑟和鸣 (кит.) – обр. о супружеском согласии (сэ (кит. 瑟) – старинный струнный музыкальный инструмент (цитра) с 25 струнами; цинь (кит. 琴) – семиструнный щипковый музыкальный инструмент (цитра)).

200

Имеется в виду негласная поддержка, покровитель, блат.

201

摔盆 (кит.) – важная часть погребальных обрядов в сельских районах Северного Китая: перед непосредственным выносом гроба старший сын семьи выходит и развивает глиняную миску, что символизирует пожелание «мира и благополучия из года в год» (слово «разбитый» (кит. 碎碎; suìsuì) созвучно с фразой «каждый год» (кит. 岁岁; suìsuì), а также служит воплощением принципа сыновней почтительности и выражает надежду, что оставшиеся на этой земле смирятся с утратой и продолжат хорошо жить дальше.

202

闷葫芦 (кит.) – обр. в знач.: молчун; рот на замке; нем как рыба.

203

隔岸观火 (кит.) – обр. в знач.: не прийти на помощь, оставаться безучастным к чужому несчастью; аналог: моя хата с краю.

204

吸星大法 (кит.) – техника из романов писателя Цзинь Юна (кит. 金庸; 1924–2018), заключающаяся в поглощении чужой внутренней энергии и заключении ее в свой даньтянь (кит. 丹田; место сосредоточения жизненных сил) или перенаправлении в восемь необычных меридианов.

205

偷吃不擦嘴 (или же 偷食唔抹嘴) (кит.) – выражение из кантонского диалекта. Буквально означает «быть пойманным с поличным после того, как съел чужую еду тайком», в переносном – «не суметь скрыть улики и быть уличенным в противоправных действиях».

206

青云路 (кит.) – обр. в знач.: успешный карьерный рост.

207

终日打雁，叫雁啄了眼 (кит.) – пословица, обр. в знач.: человек, всю жизнь пытавшийся кого-то или что-то обуздать, сам в итоге оказывается под их контролем.

208

Это выражение берет свое начало в юмористическом сборнике «Фучжанлу» (кит. 拊掌录; досл.: «Сборник рассказов, от которых все захлопают в ладоши»). Юань Хуай (кит. 元怀) – герой одной из историй, во время застольной игры с сочинением поэтических строк, где бы описывались тяжкие преступления, сказал: «Безлунная ночь – иди других убивать, ветер поднялся – ступай дом поджигать» (кит. 月黑杀人夜，风高放火天).

209

Мешочек с потомством – эвфемизм вместо слова «мошонка».

210

Одарена языком феникса – метафора, означающая, что у героини острое обоняние, вкусовая чувствительность.

211

中原 (кит.) – историческая область, очерчиваемая южной частью Великой Китайской равнины и средним и нижним течением реки Хуанхэ, колыбель китайской цивилизации; обр. Китай.

212

Данный отрывок, вероятно, отсылает читателя к таким историческим событиям: сожжение канонов согласно приказу Цинь Шихуана (Империя Цинь), основание династии Хань (Лю Бан (кит. 刘邦) – первый ее император – был выходцем из крестьянской семьи (как и основатель Великой Цин в данном произведении). Однако само произведение, скорее всего, не базируется на какой-то одной конкретной эпохе, а является вымышленным мифом, основанным на древнекитайской культуре разных периодов.

213

守隘关 (кит.) – досл.: «застава, охраняющая горное ущелье».

214

上书房 (кит.) – реально существовавшее учреждение, где обучались сыновья императора (при династии Цин).

215

覆巢无完卵 (кит.) – обр. в знач.: в большой катастрофе ничто не может уцелеть; не избежать беды; первое упоминание этого чэнъюя встречается в «Вэнь-цзы» (один из древнейших даосских трактатов).

216

墙倒众人推 (кит.) – обр. в знач.: навалиться на слабого, добивать лежачего. Впервые встречается в тексте романа Цао Сюэциня «Сон в красном тереме».

217

草书 (кит.) – скорописное письмо, досл.: «травяной стиль». Делится на:

уставную скоропись / чжанцао (кит. 章草) – появилась из стиля лишу (кит. 隶书), официального письма при династии Хань, и сохранила в себе некоторые присущие ему черты;

современную/новую скоропись / цзиньцао (кит. 今草) – так называемый следующий этап развития скорописи, создавался на основе чжанцао, но в данном случае черты стали более витиеватыми;

дикую скоропись / куанцао (кит. 狂草) – ему присущи непрерывные (пишутся иероглифы без отрыва кисти), извилистые черты, а также многообразие изменчивых форм иероглифов.

218

麒麟 (кит.) – в древнекитайской мифологии чудесный зверь – единорог, внешне обладающий сходством с различными реальными животными, например, у него тело оленя, хвост быка и др. Цилинь являлся людям лишь раз в несколько столетий. Он символизировал мир и процветание, обычно возвещал о рождении великого мудреца.

219

红袖添香 (кит.) – старинный чэнъюй; дословно переводится как «красные рукава дополняют благоуханием»; обр. о девушке, составляющей компанию ученому во время занятий. Изначально означало девушку, во время занятий ученого добавляющую ароматические вещества (например, в виде пилюль) в курильницу. Впервые подобное сравнение встретилось в стихотворении «Цюэцяосянь*. Провожая Лу Мяньдао в Чанлэ», написанном сунским поэтом Чжао Яньдуанем (кит. 赵彦端). Позднее стало часто использоваться для описания сцены, где ученого мужа во время занятий сопровождала прекрасная спутница.

* 鹊桥仙 (кит.) – это цыпай; досл.: «Небожители на сорочьем мосту» (отсылает к легенде о Пастухе и Ткачихе – разлученных влюбленных, которым позволили видеться один раз в году (День влюбленных Циси, кит. 七夕).

220

手无缚鸡之力 (кит.) – обр. в знач.: слабый, бессильный; фраза из юаньской драмы (цзацзюй) «Обмануть Куай Туна» (кит. 赚蒯通).

221

国公 (кит.) – третий из девяти почетных феодальных титулов; так называемый удельный князь.

222

梁上君子 (кит.) – обр. об интеллигентном воре, спрятавшемся на чердаке дома. Выражение берет свое начало в «Истории династии Поздняя Хань. Рассказ о Чэнь Ши» (кит. 《后汉书·陈寔传》) авторства Фань Е (кит. 范晔): Чэнь Ши говорил своим детям, что человек по природе своей неплохой, но если он каждый раз будет давать себе слабину и творить зло, то вскоре у него подобное войдет в привычку и вместо благородного мужа он превратится в ничтожного человечишку. А ярким тому примером был пробравшийся к нему в дом в тот самый вечер вор, которого господин так и прозвал – «благородный муж на балке».

223

鸡血玉 (кит.) – особый вид нефрита в Китае, содержащий киноварь и железо, из-за чего он и приобрел такой схожий с куриной кровью алый цвет; входит в число «трех драгоценных камней для изготовления печатей».

224

Поклон, выражающий наибольшее почтение; именно в этой форме был введен в эпоху Цин.

225

红绸 (кит.) – символ радости и счастья, изгнания злых духов и мольбы благословения неба, а также пожелания счастливой супружеской жизни.

226

拜堂 (кит.) – часть свадебного обряда: поклоны предкам, изображениям духов неба и земли, родителям и друг другу.

227

喜秤 (кит.) – свадебный атрибут, используется как раз для того, чтобы приподнять покрывало (аналог фаты) на голове невесты. Это красная палочка от весов, что в свою очередь символизирует дальнейшее счастье в супружеской жизни, честность и справедливость в отношениях между мужем и женой.

228

烧纸 (кит.) – сжигались во время похоронной церемонии или на могиле в качестве платы за проход в загробный мир и для того, чтобы обеспечить дальнейшую жизнь в загробном мире умерших родственников или близких (так как считалось, что после смерти человек все равно продолжает жить, но уже в царстве мертвых).

229

长明灯 (кит.) – это светильник, используемый во время традиционных китайских похоронных обрядов. Его зажигают в период, когда гроб с покойником оставляют, например, в храме перед погребением, чтобы осветить усопшему путь в загробном мире. Родственники должны постоянно находиться у гроба покойного, вплоть до завершения похорон.

230

树倒猢狲散 (кит.) – обр. в знач.: когда вожак теряет власть, разбегаются все его приспешники; крысы бегут с тонущего корабля. Впервые эта фраза встречается в истории «Жена Цао Юна» из сунского сборника «Таньсоу / Интересные беседы» (кит. 《谈薮·曹咏妻》) Пан Юаньина (кит. 庞元英).

231

从三品 (кит.) – также относится к системе девяти рангов и восемнадцати ступеней/классов. Третий ранг ступени «цун», по сути, был на шестом месте в этой системе и относился к средней прослойке должностей. Такие чиновники могли занимать важные должности в центральном и местном управлении.

232

天有不测风云 (кит.) – обр. в знач.: некоторые вещи нельзя предугадать.

233

一纸休书 (кит.) – выдавалась жене, возвращаемой родителям после развода.

234

梨花带雨 (кит.) – чэнъюй, которым изначально описывали плачущую Ян-гуйфэй, а затем стали применять в речи, говоря в принципе о любой красавице, горько льющей слезы.

235

钝刀子割肉 (кит.) – обр. в знач.: медленно работать, с трудом принимать решения.

236

缩头乌龟 (кит.) – обр. в знач.: трус. Такая негативная коннотация образа черепахи берет свое начало в литературе конца династии Юань.

237

兵熊熊一个，将熊熊一窝 (кит.) – обр. о важности роли лидера для всей команды.

238

灵床 (кит.) – это кровать, которую ставили в комнате перед тем, как тело положат в гроб и захоронят.

239

Имеются в виду буддийские монахи.

240

大雁寺 (кит.) – досл.: «монастырь диких гусей».

241

大拙寺 (кит.) – досл.: «монастырь великой простоты».

242

Буддийский термин «праджня» (кит. 般若; санскр. प्रज्ञा – «знание», «понимание») – высшая мудрость.

243

木鱼 (кит.) – в буддизме: деревянное било в форме круглой или вытянутой рыбешки, на котором, в зависимости от формы, соответственно отбивается такт при чтении молитв или для предостережения людей.

244

Будд. дхармакая – высшее из трех тел Будды, также именуемое телом Закона/Истины. Дхармакая постигается только в состоянии бодхи (просветления).

245

否极泰来 (кит.) – досл.: «когда гексаграмма “Пи” (“Упадок”) достигает своего предела, приходит гексаграмма “Тай” (“Процветание”)»; обр. в знач.: за горем следует радость, после черной полосы идет белая.

246

落水狗 (кит.) – обр. в знач.: попавший в беду негодяй.

247

搬起石头砸自己的脚 (кит.) – обр. в знач.: по глупости вредить самому себе, самому угодить в вырытую для другого яму; рубить сук, на котором сидишь.

248

Восходит к «Чуньцю Цзочжуань. 15-й год правления Сюань-гуна»: «Когда небо идет против самого времени – случится большая беда; когда земля противится естеству всего сущего, то сила нечистая проявила себя; когда народ попирает добродетель – хаос грядет; а он беды и стихийные бедствия порождает».

249

趋之若鹜 (кит.) – обр. в знач.: ринуться/наброситься со всех сторон на вещь, за которую ведется борьба конкурирующих сторон.

250

往生咒 (кит.) – она же «Дхарани Возрождения Чистой Земли Амитабхи», мантра в китайском буддизме Школа Чистой земли (кит. 净土宗; учение о будде Амитабхе и посмертном возрождении в Чистой земле – буддийском рае). Основная цель чтения этой мантры – это устранение кармических препятствий.

251

八角亭 (кит.) – восьмиугольная эта беседка, вероятно, потому, что есть такой чэнъюй «ветер со всех (восьми) сторон» (кит. 八面来风 ), который означает удачу, счастливые возможности; соответственно, данная форма символизирует благополучие.

252

人走茶凉 (кит.) – обр. в знач.: ушедшего быстро забывают; с глаз долой из сердца вон.

253

Хань Синь (кит. 韩信) – военачальник; один из «трех выдающихся личностей начала династии Хань» наряду с Чжан Ляном (кит. 张良) и Сяо Хэ (кит. 萧何). В пору его юности (в те времена он жил бедно и часто питался за чужой счет, за что его недолюбливали) его оскорбляли, называя трусом, а как-то раз некто сказал Хань Синю: «Если смерти не страшишься – тогда заколи меня мечом, а если боишься умереть – тогда проползи у меня под задом». Хань Синь поразмыслил, а затем лег на землю и прополз у того между ног. Тогда его все на смех подняли. Однако позже он в итоге стал блестящим стратегом.

254

山高水远 (кит.) – обр. в знач.: дальняя дорога.

255

Главная героиня обращается к придворной даме, используя в речи слово 大人 (досл.: «большой человек»), которым величали знать, высокопоставленных чиновников, родителей, в целом старшее поколение.

256

东山再起 (кит.) – государственный деятель государства Восточная Цзинь, Се Ань (кит. 谢安; 320–385), уйдя в отставку, стал жить в уединении на Восточной горе – Дуншань, а спустя время вернулся на службу и вновь занял высокий пост. Обр. в знач.: возобновить деятельность/карьеру, вернуться (к делам, работе, должности), возродиться.

257

四两拨千斤 (кит.) – обр. в знач.: не силой, а умением; побеждать малыми силами (один цзинь в Китае равен 10 лянам). Относится к технике тайцзицюань, впервые описываемой в «Рассуждениях о тайцзицюань» Ван Цзунъюэ как искусство, где победа достигается за счет высочайшего мастерства, а не грубой силы.

258

福寿宫 (кит.) – досл.: «дворец счастья и долголетия».

259

纶巾 (кит.) – он же повязка Чжугэ Ляна (так как полководец царства Шу носил подобный головной убор); это мягкий головной убор из шелковых лент, который был распространен в Китае в период последних лет династии Восточная Хань и в эпоху Вэй-Цзинь (III–V вв.), затем оказывал влияние на культуру при династии Сун (X–XIII вв.).

260

Было два вида траура: большой (大孝) и малый (小孝). При соблюдении малого (не для близких родственников) носили траурные головные уборы и пояса, во время большой скорби – еще и траурный халат, подвязанный пеньковой веревкой.

261

兔死狐悲 (кит.) – обр. в знач.: страшиться такой же участи; оплакивать (о чужом или даже враждебном человеке).

262

Традиционное описание красавицы.

263

菌油 (кит.) – приправа из городского округа Сунцзы провинции Хубэй, приготовленная из рыжиков, тушенных в кунжутном или рапсовом масле. Технология приготовления входит в список нематериального культурного наследия Сунцзы с 2010 г.

264

После смерти в течение сорока девяти дней (семи седмиц), начиная с седьмого дня со смерти человека, семья усопшего проводит погребальные жертвоприношения (каждые нечетные седмицы) и соблюдает ряд правил, чтобы душа их родственника, в это время находящаяся в промежуточном состоянии между смертью и следующим воплощением (относится к буддийской концепции), могла спокойно уйти в иной мир и переродиться.

265

男儿膝下有黄金 (кит.) – обр. в знач.: настоящий мужчина не должен становиться на колени в невзгодах или просьбах.

266

Объекты поклонения и почитания в конфуцианстве (кит. 天地宗亲师), в число которых также входит и государь.

267

猪油蒙心 (кит.) – китайская пословица; обр. о человеке, одержимом собственными желаниями и переставшем трезво оценивать ситуацию, поступающем против совести.

268

纸老虎 (кит.) – обр. в знач.: что-либо величественное, могущественное с виду, но слабое по сути.

269

华夏 (кит.) – древнее название Китая.

270

睁眼说瞎话 (кит.) – аналог выражения «врать не краснея».

271

Готовясь к собственной свадьбе. Конкретно выражение «навести красоту на лице» или «открыть личико» (кит. 开脸) в древности означало удаление пушка с лица с помощью скрученной нитки.

272

牙婆 (кит.) – женщина, служившая посредником в купле-продаже людей; такая деятельность была особо распространены в период начиная с Сунской эпохи (X–XIII вв.) и заканчивая династиями Мин (XIV–XVII вв.) и Цин (XVII–XX вв.); относилась к числу «трех матушек и шести бабок» (кит. 三姑六婆; монахини буддийские, даосские и гадалки; сводницы, свахи, шаманки, хозяйки публичных домов, знахарки и повитухи – девять женских профессий в Древнем Китае).

273

猪狗不如 (кит.) – обр. в знач.: хуже некуда, сволочь; чэнъюй, самое ранее его употребление встречается в тексте «Четырех поколений под одной крышей» (кит. 四世同堂) Лао Шэ (кит. 老舍, 1899–1966).

274

地龙 (кит.) – система отопления пола, состоящая из вырытых под зданием дымоходов, по которым циркулировал горячий воздух, выделяемый в процессе горения древесного угля в специальных жаровнях. Получалось что-то наподобие большого кана для целого здания.

Кун ЛюЛелея Хуа ЧжиТом 1

Глоссарий

Семья Хуа

Слуги семьи Хуа

Семья Шэнь

Семья Чжу

Семья Сун

Семья Ян

Императорский род

Другие персонажи

Империя Великая Цин (大庆国)

Глава 1Благородная семья Хуа

Глава 2Огромный дворец вот-вот рухнет[12]

Глава 3Предоставьте это мне!

Глава 4Переезд в старую усадьбу

* * *

* * *

* * *

Глава 5Настигшие проводы

* * *

Глава 6Девушка из семьи Хуа

* * *

Глава 7Счастье, которое нужно вернуть

Глава 8Почтенная госпожа заболела

* * *

Глава 9Болезнь

* * *

Глава 10Надо резать – режь

Глава 11Воспоминания о былом

* * *

Глава 12Роспуск прислуги

* * *

* * *

Глава 13Планы на будущее

* * *

Глава 14Вновь пригласить учителей[46]

* * *

Глава 15Болинь из рода Хуа

* * *

Глава 16Первый шаг

Глава 17Семья Хуа расторгает помолвку

* * *

* * *

Глава 18Приданое, подготовленное четвертым дядей

* * *

Глава 19Злодеяния в поместье

* * *

Глава 20Злодеяния в поместье. Часть 2

* * *

Глава 21Убить курицу на глазах у обезьян[66]

* * *

Глава 22Сны о былом

Глава 23Борьба за жизнь. Часть 1

Глава 24Борьба за жизнь. Часть 2

Глава 25Кажется, она вовсе не красива?

* * *

* * *

Глава 26Пион[74]

* * *

Глава 27Друзья

* * *

* * *

Глава 28Мастерская

* * *

Глава 29Подарок в знак благодарности

* * *

Глава 30Начало

* * *

Глава 31Невинная натура

* * *

Глава 32Различные распоряжения

* * *

Глава 33Возвращение домой

* * *

Глава 34Наставления братцу

* * *

Глава 35Откровенный разговор матери с дочерью

* * *

Глава 36Предательство своих хозяев

* * *

Кун Лю
Лелея Хуа Чжи
Том 1

Глава 1
Благородная семья Хуа

Глава 2
Огромный дворец вот-вот рухнет^[12]

Глава 3
Предоставьте это мне!

Глава 4
Переезд в старую усадьбу

Глава 5
Настигшие проводы

Глава 6
Девушка из семьи Хуа

Глава 7
Счастье, которое нужно вернуть

Глава 8
Почтенная госпожа заболела

Глава 9
Болезнь

Глава 10
Надо резать – режь

Глава 11
Воспоминания о былом

Глава 12
Роспуск прислуги

Глава 13
Планы на будущее

Глава 14
Вновь пригласить учителей^[46]

Глава 15
Болинь из рода Хуа

Глава 16
Первый шаг

Глава 17
Семья Хуа расторгает помолвку

Глава 18
Приданое, подготовленное четвертым дядей

Глава 19
Злодеяния в поместье

Глава 20
Злодеяния в поместье. Часть 2

Глава 21
Убить курицу на глазах у обезьян^[66]

Глава 22
Сны о былом

Глава 23
Борьба за жизнь. Часть 1

Глава 24
Борьба за жизнь. Часть 2

Глава 25
Кажется, она вовсе не красива?

Глава 26
Пион^[74]

Глава 27
Друзья

Глава 28
Мастерская

Глава 29
Подарок в знак благодарности

Глава 30
Начало

Глава 31
Невинная натура

Глава 32
Различные распоряжения

Глава 33
Возвращение домой

Глава 34
Наставления братцу

Глава 35
Откровенный разговор матери с дочерью

Глава 36
Предательство своих хозяев

Глава 37
Колесница против колесницы, пушка против пушки ^[88]

Глава 38
Причитания

Глава 39
Почтенная госпожа Чжу

Глава 40
Кашель с кровью

Глава 41
Вторая корзина куриных яиц

Глава 42
Родня

Глава 43
Академия клана вновь открывает свои двери

Глава 44
Под снос

Глава 45
Уроки Хуа Чжи

Глава 46
Речная гавань

Глава 47
Снова свиделись

Глава 48
Четвертая тетушка

Глава 49
Шаояо осматривает больную

Глава 50
Шаошао? Яояо?^[130]

Глава 51
Цветочек и травинка

Глава 52
Принц замыслил стать наставником по боевым искусствам. Часть 1

Глава 53
Принц замыслил стать наставником по боевым искусствам. Часть 2

Глава 54
Предложение почтенной госпожи

Глава 55
Наставник по боевым искусствам берется за дело

Глава 56
Наследник подслушивает

Глава 57
Открытое противостояние

Глава 58
Предложение Хуа Чжи

Глава 59
Наследник снова подслушивает

Глава 60
Желает дерево покоя, да ветер не прекращается ^[155]. Часть 1

Глава 61
Желает дерево покоя, да ветер не прекращается. Часть 2

Глава 62
В родильный зал

Глава 63
Выживание

Глава 64
Разочарование

Глава 65
Кошмарный сон

Глава 66
Пустяковое дело

Глава 67
Приготовления

Глава 68
Человек по своей природе всегда предвзято смотрит на вещи