Катерина Зверь

Тигровая лилия

© Зверь К., текст, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Глава I

Небо над Ямаррой, белым городом на берегу Эхейского моря, заволокло черными тучами. И все сразу стало серым – и просторные террасы, тянущиеся вдоль скал, как ласточкины гнезда, и многочисленные лестницы, вьющиеся между ними, и стены домов, разогревшиеся на утреннем солнце. Посерели фонтаны, и прозрачная вода превратилась в жидкое серебро, посерели статуи, тянущие руки к заливу, и голубой шелк морской воды превратился в серое рубище нищего.

Этим утром город плакал – и небо плакало вместе с ним.

Сменив повседневные белые одежды на траурные серые, город плакал о семье кожевника Ведхира – истерзанное тело его маленького сына Мехди принесли собиратели фруктов. На рассвете Мехди вместе с другими мальчишками отправился в предгорья; в этот ранний час птицы просыпались и вылетали из гнезд, чтобы напиться росы и набить опустевший за ночь желудок, и ямаррские мальчишки пользовались этим, чтобы набрать яиц. Когда солнце поднялось высоко, все товарищи Мехди вернулись в город, и лишь семья кожевника так и не дождалась своего сына.

А к полудню по Ямарре пронеслась печальная весть: собирательницы фруктов3, возвращавшиеся из леса, наткнулись возле ручья на изувеченный труп ребенка, и только по браслету на левой ноге смогли понять, что перед ними – пропавший Мехди.

Никто из перепуганных женщин не осмелился коснуться тела; один старый Нерим, единственный мужчина, охромевший воин, давным-давно оставивший службу, оказался достаточно крепок духом, чтобы завернуть мертвеца в собственный плащ и отнести в город.

Услышав о случившемся, к дому кожевника сбежались соседи, и вскоре улица огласилась скорбным плачем – громко рыдала Эле, жена кожевника, горько рыдали ее мать и сестры, и другие женщины, собравшиеся возле дома. Мужчины же в большинстве своем угрюмо молчали, старики печально качали головами и перешептывались промеж себя. Испуганные дети жались к матерям, глядя на лежащий на земле сверток, пропитанный кровью.

Словно проникнувшись общим настроем, заплакало и небо – серые тучи роняли скупые слезы на белые камни, и воздух стал гуще и как будто тяжелее. Но дождь все не начинался – небо как будто не торопилось разгонять собравшихся, уважая их горе. Как старый, многоопытный священнослужитель, оно смиренно давало семье кожевника попрощаться с сыном, не давая воли собственным чувствам и не укоряя охваченную отчаянием Эле за те слова, что бросала в небо эта бедная женщина, позабывшая себя от боли и гнева.

– Нужно похоронить его до захода солнца, Ведхир, – проговорил Нерим, коснувшись плеча кожевника. Хромой старик оставался единственным, кто не поддался ни гневу, ни горю, – прослуживший в городской страже многие годы, Нерим повидал достаточно крови, чтобы перестать бояться ее, и достаточно смерти, чтобы разучиться переживать из-за нее. – Мехди умер плохой смертью.

– Разве смерть бывает хорошей? – угрюмо откликнулся Ведхир, оборачиваясь. Нерим покачал головой:

– Не о том сейчас речь, кожевник. Уведи Эле в дом и взгляни на тело как следует.

Ведхир открыл рот, словно собираясь возразить, но осекся под холодным взглядом старого воина и отошел прочь, раздавая указания старшим сыновьям. С большим трудом обоим юношам удалось оторвать убитую горем мать от тела младшего сына. Эле долго не соглашалась уходить, но, наконец, матери и сестрам удалось уговорить ее покинуть крыльцо. Когда женщины скрылись в лавке, Нерим подошел к свертку и аккуратно развернул окровавленное полотно.

Толпа испуганно охнула, понеслись, как шелест листьев на ветру, тревожные шепотки. Одна из соседок, вскрикнув, лишилась чувств.

Ведхир опустился на корточки возле трупа, рассматривая рваные раны, и отцовское горе в его темных глазах ненадолго уступило место профессиональному интересу кожевника.

– Такие раны не нанести ножом, – сказал он негромко. – Скорее всего, Мехди задрали дикие звери, – полувопросительно-полуутвердительно добавил он, с надеждой оглядываясь на стоящего рядом Нерима. Старик не стал приседать – мешала хромая нога – и лишь снова покачал головой.

– Точно такие же раны были на теле Керо, – ответил Нерим. – И у Хеди, и у Семира. Тот, кто убил их всех, убил и твоего сына, Ведхир Веренди.

Толпа зашепталась снова – уже громче и раздраженнее. И все чаще на разные лады звучало слово «демоны».

– Хеди умерла, упав со скалы, – возразил Ведхир.

– Так нам сказала Первая мать, – подал голос один из стоявших рядом соседей, широкоплечий плотник. – Мол, Хеди упала со скалы, и ее тело изувечили падальщики.

– Смерть Керо свалили на разбойников, – добавил второй, молодой и загорелый рыботорговец. – Якобы они напали на него по дороге в лес и убили, не найдя в кармане ни одной монетки.

– А сын несчастной Амиры как будто свалился с лошади, взбрыкнувшей после того, как ей под ноги подвернулась змея! – воскликнула одна из оставшихся женщин, пышнотелая ткачиха. – Вот только отчего же тогда труп бедолаги Семира выглядел так же, как тело маленького Мехди?!

– Демоны убивают наших сыновей и дочерей, а Первая мать закрывает на это глаза! – крикнул кто-то.

– Значит, следует заставить ее открыть их, – хмуро заявил Ведхир, поднимаясь на ноги. – Если Первой матери не хватает духу взглянуть на то, что происходит у нее под носом, пусть не закрывает глаза тем, кто достаточно смел, чтобы смотреть и видеть.

– Первая мать все видит, Ведхир, – негромко проговорил Нерим.

– Первая мать смотрит на город сверху, Нерим, – ответил кожевник. – Она не смотрит на отдельных людей, и ей нет дела до горя одного или двух горожан.

– Она смотрит на нас. И видит твое горе.

– Тогда почему же она глуха к нашим словам? – раздраженно вскинулся Ведхир. Скорбь и гнев плескались в его душе, как морские волны, ища малейший зазор в каменной стене выдержки, чтобы вырваться наружу и обрушиться на тех, кто не успеет спастись. Слова старого калеки бились об эту стену с другой стороны, как камни, что бросают из шалости в ограду бычьего загона глупые мальчишки, и Ведхир уже набрал воздуха в грудь, чтобы выплеснуть злость и боль на голову бывшего стражника, – и осекся, наткнувшись на холодный, спокойный взгляд.

– Обернись и спроси ее сам, кожевник. – Нерим указал глазами ему за плечо.

Ведхир оглянулся и, отшатнувшись, отступил на шаг. Расступилась и притихшая толпа, освобождая пространство вокруг невысокой, крепко сбитой пожилой женщины с белоснежной косой, спускавшейся ниже пояса. Лишь трое человек остались стоять подле нее – разного роста, но в одинаковом облачении, похожем на одежды скальных охотников, пыльно-серого цвета – такого же, как тени на белых камнях.

Старая Руйо, Первая мать Ямарры, управлявшая городом с того самого дня, как был заложен его первый камень, – как давно она стояла на площади, глядя на собравшихся, как долго она слушала их гневные речи?

Когда люди расступились, на лице Руйо не дрогнул ни один мускул. Она лишь подняла руку, шевельнув пальцами, и один из «серых» подошел к свертку и присел на корточки, разглядывая убитого мальчика.

– Первая мать. – Ведхир поклонился с достаточной почтительностью, чтобы его жест не выглядел как оскорбление, однако его тон был далек от почтительного так же, как портовые ярусы города – от торговых ворот. – Ты пришла сюда без повязки на глазах, а значит, не нуждаешься в пояснениях.

– Я стара, но мои глаза еще видят, Ведхир Веренди. – Руйо кивнула.

– В пояснениях нуждаемся мы, Первая мать, – кожевник обвел рукой собравшихся. – Сколько еще слез должны пролить ямаррские матери, чтобы твое сердце дрогнуло? Как долго демоны будут убивать наших детей, прежде чем до Птичьей скалы долетят наши крики?

– На Птичьей скале всё слышат, Ведхир, – спокойно ответила Руйо, глядя кожевнику в глаза. – Мое сердце болит с того дня, как от когтей демонов погиб первый ямаррец.

– Тогда почему вы не ищете средства извести напасть?! – воскликнул торговец рыбой.

– Кто говорит, что мы не ищем, Ясул? – Руйо обернулась. – Птичья скала тратит немало сил и средств, чтобы найти способ избавить город от опасности. Но у нас слишком мало сведений.

– У нас есть четыре трупа! – крикнула ткачиха.

– Верно, – кивнула Руйо. – Но четыре трупа – это всё, что у нас есть. На них всех – одинаковые раны, но стали ли они причиной смертей или кто-то поживился свежим мясом уже после? Если однажды поутру садовник увидит, что ветви яблонь сломаны, кого ему следует проклинать? Сильный ветер, налетевший с моря, соседа, решившего поживиться плодами, или посланника, что остановился у колодца попить воды и не заметил, что его кобыла надумала подкрепиться спелым яблоком? Садовник проклянет ветер – и ветер опрокинет чужую лодку, садовник проклянет соседа – и семью того унесет болезнь, садовник проклянет посланника – и лошадь под ним оступится и сломает ногу; и что будет делать этот человек потом, если окажется, что ветви сломались сами, не выдержав тяжести яблок? Не имея достаточно сведений, я не хочу пускать ложные слухи. То, что говорят на Птичьей скале по поводу предыдущих смертей, – это то, что мы знаем наверняка. Мы могли бы найти сотни виновных по своему усмотрению, но какой от этого прок? Если назначить виновными разбойников, вы начнете подозревать всякого, кто прибывает в город по торговым делам. Если назначить виновными диких зверей, вы начнете истреблять их без счета. Если назначить виновными демонов, вы начнете истреблять всех, кто покажется вам одержимым. Кто поручится, что в погоне за демонами не пострадают невиновные? Кто поручится, что сердца горожан настолько чисты, что никто не назовет «демоном» старого должника или давнего обидчика?

Люди зашептались, переглядываясь. Никто не желал сознаваться в том, что слова Первой матери отозвались в его душе, но всякий ждал, что кто-то другой сознается в этом.

– Я живу на этом свете достаточно долго, – Руйо обвела глазами собравшихся, – и повидала достаточно разъяренных толп. Я не дам ямаррцам резать друг другу глотки, пока мы тщетно гоняемся за тенями, убивающими наших детей. Мы ищем, Ведхир. – Она перевела взгляд на кожевника. – Мы ищем. И мы найдем. Твой сын, как и все прочие, будет отмщен. А пока похорони мальчика как положено. – Вытащив из кармана кошель, туго набитый деньгами, Руйо протянула его Ведхиру.

Кожевник раздраженно вздохнул, но спорить не стал. Слова Первой матери остудили самые горячие головы, но раздражение толпы теперь напоминало похлебку в котле, переставленном на тлеющие угли: перестав выкипать, она, тем не менее, не остыла до конца и грозила вскипеть снова, если случайный ветерок раздует эти угли как следует. Повисшая тишина не принесла облегчения – сгустившийся воздух давил на плечи, и в безмолвии его тяжесть ощущалась особенно остро.

Забрав кошель, Ведхир подошел к свертку, угрюмо зыркнув на сидящего на корточках охотника. Тот, почувствовав чужое присутствие, оглянулся, придерживая капюшон, и поспешно встал, отступая на пару шагов. Сунув кошель за пазуху, кожевник начал заворачивать труп в ткань. Кое-кто из мужчин принялся помогать, кто-то, напротив, отошел в сторону, не желая мешать, оставшиеся не у дел зеваки мялись на месте, беспокойно переглядываясь и не понимая, уходить им или оставаться. Слова Руйо заставили каждого усомниться в себе, но никто не знал, как доказать другим чистоту собственной души. Горе Ведхира разделяли многие, но никто не знал, как помочь ему. Близость смерти, рыщущей вокруг города, наполняла сердца страхом, но никто не знал, как спастись от беды.

Это бессилие злило, терзало, требовало выхода. Как изголодавшийся зверь, оно металось над улицей, ища поживы, силясь найти кого-нибудь, кого можно было бы назвать виновным, но тщетно – Первая мать исчезла в толпе так же тихо и незаметно, как и появилась, и три ее серые тени сгинули вместе с ней.

– Первая мать надеется заткнуть наши рты золотом, – рыботорговец Ясул не выдержал первым, озвучив витавшую в воздухе мысль. – Будто бы золотая пробка в состоянии закупорить сосуд истины! Она говорит, что на Птичьей скале слышат наши голоса, – но, похоже, ямаррские власти не больно-то желают их слушать!

Его возмущение никто не стал поддерживать вслух, но многие откликнулись согласным ворчанием. Ощутив поддержку, Ясул уже набрал воздуха в грудь, но тут его плеча коснулась сухая рука старого Нерима.

– Остынь, Ясул-нэ, – негромко велел калека. – Первая мать во много раз старше тебя. Она старше нас всех. Она уже была стара еще в те дни, когда я мальчишкой ступил на причал Ямарры. Она повидала многое – куда больше, чем ты или я. Утихомирь свое сердце, пока от его жара не сварилась рыба в твоих бочках. Не стоит одному повышать голос там, где прочие молчат, объятые скорбью. – Нерим указал глазами на дом Ведхира, откуда доносились негромкий плач и приглушенные голоса, – семья кожевника готовилась к похоронам младшего сына.

Ясул раздраженно дернул плечом, сбрасывая чужую руку, и, сплюнув, зашагал прочь. Сверху послышался недовольный рокот надвигающейся бури, и сомневающиеся зеваки начали расходиться, торопясь успеть домой до того, как начнется ливень. Некоторые поднялись в дом Ведхира, решившись предложить помощь – а может, и надеясь урвать кусочек на поминальной трапезе.

Нерим взглянул на небо и усмехнулся ему, как давнему другу.

– Вот бы еще на пару минуточек хватило твоего терпения, – проговорил он негромко, – чтобы хромой старик успел добраться до своей лачуги!

Над крышами сверкнуло. Нерим постоял, прислушиваясь, – гром донесся не сразу. Подсчитав что-то в уме, старик удовлетворенно кивнул.

– Успею.

И, усмехнувшись, поковылял вниз по улице.

Глава II

Дождь накрыл бухту прозрачно-серой пеленой, и белые камни, промокнув, потемнели до светло-серых. С крытой галереи, протянувшейся на нижнем ярусе Птичьей скалы, Ямарра напоминала старую ритуальную чашу, вырезанную из камня и когда-то покрытую росписью, но теперь облупившуюся и растерявшую былую красоту. Цветные крыши домов и торговые навесы, паруса рыбацких лодок, пережидавших непогоду у пирса, сады, разбитые на крышах и площадках, – все это сквозь дождь казалось мешаниной цветных пятен, расплывшихся фресками на серых скалах.

Когда-то Птичья скала служила домом лишь многочисленным пернатым, ловившим мошкару в воздухе и рыбу в прибрежных волнах, и, даже после того как здесь появились люди, птицы не сдали своих позиций, продолжая вить гнезда на крышах административных зданий, лепить их на стенах и балконах, прятать в каменных корзинах в руках у статуй рыбаков и виноградарей. Даже сейчас их звонкие голоса перекрывали шум дождя, предвещая скорое возвращение солнца.

Точно так же облепляли каменные стены бухты дома и рынки, склады и лавки, лечебницы и молельни Ямарры – по мере того как город разрастался, обтесывались и отвесные скалы, спускающиеся к самой воде; за годы существования Ямарра, как побеги плюща, поднялась от узкого каменного пляжа до самого верха, отвоевывая ярус за ярусом, и постепенно каменный колодец превратился в огромный амфитеатр, где в самом низу тянулись торговые и рыбацкие причалы, а на самом верху выросли ряды торговых складов, постоялых дворов для прибывающих купцов и целый улей чиновничьих контор, где оценивали и взвешивали, меняли и оставляли в залог, собирали подати и выдавали разрешения.

Птичья скала располагалась на левом краю скальной гряды, окружавшей бухту, – острый выступ, как огромный язык, выдавался вперед, нависая над проливом. На самом краю возвышалась безликая каменная фигура, протягивающая руки к морю, словно приветствуя прибывающие суда. По ночам в ее ладонях вспыхивало яркое пламя – маяк для тех, кто приплывал в Ямарру после захода солнца.

Отсюда, сверху, в ясную погоду можно было разглядеть то, что лежало дальше каменной стены, защищающей верхние подступы к городу, – горы, окутанные зеленью лесов, широкие торговые тракты и дальние пастбища. Сейчас все это скрывала мутная завеса дождя, позволявшая увидеть разве что противоположный край бухты.

У самого начала галереи Руйо остановилась, оглянувшись на сопровождавших ее стражей в серых одеждах.

– Неид, передай Старшей тени весть о смерти Мехди Веренди, – велела она. – Саив, сообщи в казначейство о том, что Первая мать оплатила его похороны. Пусть не тратят бумагу понапрасну.

Тени поклонились и направились дальше по лестнице, на верхние ярусы. Как только они скрылись за поворотом, Руйо перевела взгляд на оставшуюся тень и кивнула в сторону галереи:

– Идем, Джемайя. Расскажи мне, что ты успела разглядеть, пока зажившаяся на этом свете старуха остужала дурные головы.

Не дожидаясь ответа, Первая мать направилась вперед. Тень стащила капюшон, обнажая молодое лицо, встряхнула головой, высвобождая темно-каштановую косу, залоснившуюся под тканью от сырости. Откинув косу за спину, Джемайя поспешно догнала Руйо и сбавила шаг, подстраиваясь под чужую походку.

– Не так уж много, матушка, – сообщила девушка, все еще поправляя капюшон, не желавший лежать на плечах ровно. – А если отбросить все то, что мы уже знаем, – то и вовсе ничего.

– Совсем ничего? – спокойно уточнила Руйо.

– Ничего нового. Те же раны, те же когти.

– Суть повторяющейся новости в том, что она повторяется, – задумчиво проговорила Первая мать, глядя на бухту. – Если раз за разом тебе приходит письмо с одними и теми же словами, значит, вся суть его в том, чтобы ты прочитал его.

– Истинно так, матушка. Но я не думаю, что простых ямаррцев удовлетворит такой ответ. – Джемайя повернулась и взглянула в ту же сторону. Дождь лил все сильнее, водяная завеса из прозрачно-серой стала мутно-белой, и лишь самые яркие пятна по-прежнему угадывались сквозь нее.

– Другого у нас для них нет. – Руйо вздохнула. – По-прежнему нет.

– Тени делают все, что в их силах. – Джемайя качнула головой. – Стражи на входах в город предупреждены, все чиновничьи конторы держат уши торчком, а глаза – широко раскрытыми, поступающие сведения прочесывают даже не сетями – их уже процеживают сквозь ткань, как лекари – колодезную воду. Но ни один из обозов, приходящих в Ямарру, пока не привез никакой ценной информации.

– И ни одного трупа?

– Трупов хватало, – ответила Джемайя. – В город привозили как минимум троих: двое убитых – на один из обозов напали разбойники, – и одного, скончавшегося от застарелой болезни. На днях прибыл один искалеченный, нуждавшийся в помощи лекарей. Он свалился с лошади, как Семир, но на его теле не было ран от когтей, да и у произошедшего хватало свидетелей. Это был один из посыльных, чья лошадь на полном скаку споткнулась, потеряв подкову. Паренек вылетел из седла и сильно расшибся, ему оказали помощь на месте и привезли в Ямарру на одной из телег. У него сломано несколько костей, но умирать он, насколько я знаю, не намерен. – Девушка невесело усмехнулась.

– Значит, демоны убивают только ямаррцев... – Руйо прищурилась, вглядываясь в белую пелену.

– Пока что, – ввернула Джемайя, и Первая мать, не оглядываясь, кивнула.

– Пока что. В каком-то смысле это нам на руку. Если демоны убьют кого-то из пришлых, вести об их смерти могут разойтись далеко. Торговля пострадает, а нам это ни к чему. Зима по всем приметам обещает быть тяжелой, и городские зернохранилища должны заполниться доверху.

Джемайя едва заметно нахмурилась. Торговля всегда имела для Ямарры первостепенное значение. По сути, торговля служила единственным источником дохода для обитателей бухты – весь их огромный, многолюдный город на самом деле никогда не был городом в прямом смысле слова.

В те дни, когда ямаррская бухта носила другое имя, она служила пристанищем лишь мелким контрабандистам. Закрытая со всех сторон, она становилась идеальным убежищем – пара естественных гротов, где ныне располагались ремонтные доки для мелких лодок, использовалась в качестве схронов для ценных грузов; узкий каменный пляж позволял проводить обмен и переговоры на нейтральной территории, а не на палубе чужого корабля, где могла ждать засада; обгрызенные ветром, облизанные морскими волнами скалы обеспечивали сложный, но вполне преодолимый подъем наверх, в заросли, где можно было набрать пресной воды, раздобыть свежих фруктов и дичи.

Затем в бухту приплыли чужаки из дальних краев. И избрав это место своим новым домом, они принялись обживать и обустраивать его – полудикий пляж превратился в крупный порт, вокруг которого наросли дома, склады, меняльные лавки и рынки, лечебницы и постоялые дворы. Через леса и предгорья к отдаленным городам потянулись дороги, обросшие мытными дворами и казармами наемной охраны. Ямарра стала местом торговли и обмена, встреч и переговоров, но при этом не имела ни собственных шахт, ни достаточного количества полей, ни пастбищ, чтобы обеспечивать народ хлебом и мясом. Новости отсюда разносились как перелетные птицы – быстро и во все края, и по суше, и по морю, – и в Ямарре, как нигде, знали цену слухам и репутации. Даже самый маленький грязный слух мог обрубить крупный торговый канал.

А уж слухи о том, что в Ямарре завелся демон...

Джемайя задумчиво прикусила нижнюю губу, вспоминая о тех речах, что звучали возле дома кожевника.

«Кто поручится, что в погоне за демонами не пострадают невиновные? Кто поручится, что сердца горожан настолько чисты, что никто не назовет “демоном” старого должника или давнего обидчика?»

Сюда, в Ямарру, прибывали караваны из самых разных земель. Первая мать никому не делала поблажек, но никогда не вмешивалась в чужие разногласия – до тех пор, пока это не касалось ее города. Здесь, на суше, могли мирно побеседовать те, кто начал бы стрелять друг в друга при встрече в море. Такой возможностью разрешать возникающие разногласия периодически пользовались не только торговые кланы – иногда в переговорных залах Ямарры под видом купцов и курьеров встречались посланники тех или иных властей, пиратские главари и старейшины далеких островов.

Обвинить давнего недруга в том, что именно он привез в Ямарру демона, чтобы посеять хаос на улицах благословенного города и лишить противников места для торговли и переговоров, получить возможность невозбранно обмакнуть руки в его кровь и прослыть не злодеем, а героем, не давшим всем сторонам начать подозревать друг друга и тем самым предотвратившим масштабную торговую войну, грозящую перерасти в войну настоящую... От такого соблазна не откажется ни один человек, хоть сколько-нибудь сведущий в искусстве дипломатии.

Эту проблему следовало решать самостоятельно – и решать как можно скорее, пока слухи еще удается контролировать. Не каждую глотку получится заткнуть золотом, не до каждого сердца можно достучаться мудрыми словами...

Чтобы поймать одну тень, требовалась другая. Но даже они, Тени Первой матери, глаза, уши и руки старой Руйо, облаченные в серое стражи городского порядка, раз за разом оказывались бессильны. Всякий раз, когда обнаруживали очередной труп, установить причину смерти наверняка не удавалось.

Первый убитый, плетельщик корзин Керо, отправился в заросли за лозой – его изодранное тело нашли возле дороги, у самого леса, но тогда следы огромных когтей свалили на диких зверей. Ямаррские охотники вместе с Тенями трое суток прочесывали округу, но не сумели найти никаких следов и в конечном итоге сошлись на том, что потревоженное плетельщиком животное, кем бы оно ни было, предпочло убраться подальше.

Второй убитой стала Хеди, собирательница фруктов, отправившаяся вместе с подругами на свой нехитрый промысел в предгорья. Хеди ушла далеко, и остальные собирательницы, услышав в чаще рык, перепугались и вернулись в Ямарру без нее – а городские стражи, отправившиеся в указанное место, обнаружили тело девушки под скальным выступом. Все указывало на то, что Хеди сорвалась, испугавшись чего-то или кого-то, и уже была мертва к тому времени, когда ее мясом решили полакомиться. Была ли это та же тварь, что напугала ее, или просто какой-то падальщик, оказавшийся поблизости, – этого не мог сказать никто.

Третьей жертвой стал молодой Семир, мальчишка-посыльный, доставлявший срочные письма на своей кобылке. Он погиб совсем недалеко от города – на Семира и его кобылку наткнулся другой курьер, выехавший из Ямарры на рассвете той же дорогой. Лошадь обглодали до самых костей, Семира изрядно исклевали птицы-падальщики, так что понять, что произошло, практически не удавалось – может быть, кобылка Семира упала, сломав ногу, а мальчишка, вылетев из седла, разбил голову, и уже после, пока оба еще не успели остыть, на нежданный пир слетелись стервятники. А может быть, кто-то убил их обоих, чтобы письмо, скрытое в почтовой сумке, не добралось до адресата.

А может быть, демону снова захотелось крови.

Что произошло на ямаррской дороге перед рассветом, ведали только небо, облака и птицы. Но небо молчало, облака слишком быстро улетали дальше, а птицы, хоть и кричали во всю глотку, не владели человеческой речью.

А теперь погиб маленький Мехди Веренди. На нем хватало царапин, висок был разбит, и, если бы не следы тех же самых когтей, угадывавшихся на изъеденном теле, могло бы показаться, что юный собиратель птичьих яиц опрометчиво полез на высокое дерево, приметив очередное гнездо, сорвался и упал, став такой же добычей падальщиков, как Хеди.

Но если это были дикие звери – или птицы, – то вели они себя слишком разумно, оказываясь рядом с умирающим еще до того, как тот успевал остыть, выбирая жертву так, чтобы момент ее смерти никто не видел, оказываясь то в лесу, то на дороге, то вдали от города, то непосредственно рядом... У всякого зверя и птицы есть территория, которую он считает своей. Если тварь одна, она не стала бы перемещаться так часто и так далеко. Если их много – кто-нибудь бы уже наткнулся на следы их существования. Но даже скальные охотники, самые отчаянные из ловцов, уходившие высоко в горы в поисках самой редкой и ценной добычи, не находили ничего странного и подозрительного.

Где оно могло прятаться? Как оно могло выглядеть? Почему оно терзало своих жертв когтями, словно те отчаянно сопротивлялись перед смертью? А если оно пожирало их уже после смерти, то к чему эти раны? Судя по следам зубов, существу не требовались дополнительные меры, чтобы разделаться с кобыльей тушей, а лошадиные жилы и шкура куда прочнее, чем человеческие...

– О чем шепчутся в Сером углу? – спросила Руйо, и Джемайя вздрогнула и оглянулась, сообразив, что ее молчание тянется уже неуместно долго.

«Серым углом» обитатели города называли самое затененное место в саду, куда никогда не заглядывало солнце, и белый камень круглый год казался серым. По поверьям, в таком углу пережидали солнечные дни ночные тени. «В каждом саду свой серый угол», – говорили ямаррцы, имея в виду: «в каждой семье свои секреты».

Серым углом Ямарры называли небольшое двухэтажное здание, прячущееся среди каменных выступов на дальнем краю Птичьей скалы – здесь обитали и обучались Тени Первой матери, здесь же хранились самые важные городские секреты, и сюда, в первую очередь, стекались самые важные слухи. Судьбы города решались не в чиновничьих конторах административных ярусов, а именно здесь, в месте, куда не проникали лучи солнца.

– О разном, матушка, – ответила Джемайя. – Мнения о том, что делать дальше, расходятся. Старшая тень предлагает решительные меры – например, провести полномасштабную облаву в самом городе.

Руйо усмехнулась и покачала головой, улыбнувшись устало и ласково, как пожилая мать великовозрастного сына, услышавшая о том, что он все еще способен на детские шалости.

– Каким образом Дейем предполагает выкурить демона из укрытия, не поднимая лишнего шума?

– Как заставить людей ничего не слышать и не видеть в ночь большой луны? – Джемайя усмехнулась в ответ. – Несколько дней перед этим утомлять их шумом и зрелищами. Дейем предлагает устроить праздничное шествие через весь город, привлекая лекарей и жрецов, чтобы собрать как можно больше зевак, и под прикрытием театрализованных представлений в честь богов здоровья и удачи провести ритуалы, способные открыть местонахождение демонов.

Улыбка Руйо слегка померкла. Первая мать покачала головой и снова взглянула на город.

– По-настоящему отчаянный план. Вполне в духе Дейема. Он всегда отличался горячим сердцем и не менее горячей головой. Пришлось выдать ему двойную порцию ответственности, чтобы он хоть немного научился усмирять свои порывы, и теперь я чувствую себя так, будто навешала на лапы горного орла железных грузил, чтобы хоть как-то удержать его от попыток долететь до солнца. Много ли Теней отбрасывает то же пламя, что и Старшую?

– Не так уж и много, матушка, – созналась Джемайя. – Затею Дейема поддерживают лишь самые юные – те, кто тяготится бессилием и бездействием, и горят жаждой действий – действий вообще, а не каких-то конкретных. Опытные же Тени полагают, что лишний шум в этом деле неуместен – слишком велик риск, что шума окажется слишком много и он долетит до ненужных ушей. Это приводит к спорам о том, до каких пределов стоит уповать на помощь богов.

Руйо вздохнула.

– Кажется, следует навестить Серый угол и напомнить некоторым Теням о том, что боги – любые боги – никогда не дают прямых ответов и никогда не оказывают помощь напрямую. Они могут вытащить из твоего кармана монету, чтобы, наклонившись поднять ее, ты заметил камень, лежащий на дороге, и не споткнулся. Они могут подбросить тебе под ноги удобную палочку, чтобы вытащить упавшее в трещину кольцо, дорогое твоему сердцу. Но не их вина, если ты не услышал звон выпавшей монетки и не сообразил оглядеться по сторонам в поисках подходящего инструмента. Если боги желают помочь нам в этой охоте, значит, оставляют подсказки, которых мы не видим. А если их не трогают слезы и мольбы тех, чьих родных убивают неведомые твари, – вряд ли их тронет дорогостоящий и многолюдный ритуал. Я прожила на этом свете не так много лет, чтобы постичь ход мыслей богов до конца, но достаточно, чтобы приблизиться к его пониманию. А что думаешь ты, Джемайя?

– О затее Старшей тени? – Девушка вопросительно склонила голову набок.

– О том, как поступить дальше.

– Мою тень отбрасывает то же пламя, что и вашу, матушка. Не имея точных сведений, мы не сумеем продумать облаву как следует. Может быть, демон глуп и шум спугнет его. Может быть, он умен и сумеет разгадать замысел – и затаится еще больше. А может быть, и вовсе нет никакого демона, но тот, кто наносит эти раны, окажется в толпе зевак, и кто-то еще пострадает от его рук. Можно гадать до тех пор, пока луна не утонет в море^[1], можно подозревать весь мир – пока у нас нет ничего, что позволило бы заподозрить кого-то конкретного.

Руйо снова кивнула, словно ожидала услышать именно такой ответ.

– Ты уже знаешь, где следует искать дальше?

– Не совсем, матушка. Но я знаю того, кто сможет подсказать мне нужное место.

Первая мать прищурилась, всматриваясь в завесу дождя: ливень постепенно утихал, мутный белесый покров становился все прозрачнее, и цветных пятен на противоположном краю бухты стало как будто бы больше. Зеленые полосы растительности, кажущиеся в грозовом полумраке синевато-серыми, теперь проступали отчетливее, к холодным сизым оттенкам мокрого камня добавились теплые бежевые. Поблекшая под налетевшей бурей, Ямарра проступала снова, как морская тварь, сливающаяся с валунами при приближении хищника и становящаяся видимой, когда опасность уходила прочь.

Несколько мгновений Руйо смотрела на разноцветные пятна, словно выискивая глазами дом того, о ком говорила Джемайя. Затем медленно кивнула:

– Хорошо. Можешь идти – буря скоро пройдет.

Джемайя коротко поклонилась и, развернувшись, зашагала обратно по галерее к лестнице. Руйо проводила ее взглядом и снова посмотрела на Ямарру – и теперь в глазах Первой матери не осталось ни капли спокойного тепла, лишь холодное беспокойство.

Глава III

Город, зажмуривший окна от брызг дождя, поджавший навесы, спасаясь от ветра, теперь снова распахнул веки ставен, расправил крылья шатров, раскрылся навстречу выглянувшему солнцу, высушивая промокшее оперение.

Несмотря на сильный ливень, луж под ногами почти не осталось – вода не задерживалась на каменных мостовых, уходя вниз по затейливой системе сточных канавок, направлявших влагу в сады на крышах и палисадники на улицах. Паутина стоков служила своего рода кровеносными сосудами, соединявшими ярусы; влага, накапливавшаяся на верхнем уровне, стекала на нижний, и так до самого моря – городские уровни подпитывали друг друга, превращаясь в единое целое. Лишь после сильных ливней – таких, как сегодня, – на улицах оставались широкие, мелкие лужи, прогревавшиеся на солнце, и в них с одинаковым удовольствием плескались и птицы, и ямаррская ребятня.

Воздух недолго пробыл свежим и прохладным – выглянувшее солнце принялось высушивать промокшие камни, и улицы окутало влажное тепло, превращая их в бани.

Одежда мигом начала казаться тяжелее, коса неприятно липла к вспотевшей шее, и Джемайя стащила капюшон, встряхивая головой в тщетной попытке проветрить сопревшие волосы. Если на нижних ярусах, куда уже не доставали лучи опускающегося солнца, царила сырая, пахнущая морем прохлада, то здесь, на срединных уровнях, где располагалась большая часть жилых домов, оставалось уповать лишь на прилетающий с залива ветер. Но ветер, как назло, утих, и в воздухе повисла целая смесь запахов: мокрых цветов и сырых тканей, благовоний и жареной рыбы, влажной земли и застоявшихся водорослей.

А вскоре все прочие ароматы перебило зловоние сточных вод. Джемайя, поморщившись, огляделась, выискивая источник запаха. Так и есть – потоки воды повредили сточную трубу, проходящую между двух домов; по всей видимости, этот участок находился в процессе ремонта, часть капитальных стоков заменили временными, и под напором дождевой воды труба сместилась. Нечистоты разлились по земле, а дождь лишь разогнал их еще дальше. Обитателям нижних ярусов оставалось лишь посочувствовать – загрязненная дождевая вода дойдет до моря достаточно быстро, но за время своего путешествия успеет доставить немало неприятных минут тем, чьи дома окажутся возле ливневых стоков. Между тем оставшаяся зловонная лужа быстро просыхала на солнце, источая немыслимый запах, заставлявший прохожих морщиться и не позволявший обитателям соседних домов открыть окна после дождя.

Возле поврежденной трубы ковырялось несколько рабочих-навозников в одеждах из грубой и плотной ткани. Джемайя едва заметно нахмурилась, качнув головой. Все работающие на улицах «навозники» так или иначе заслуживали своей участи, но сейчас их вид вызывал у девушки некоторую жалость. Плотная ткань их одежд, провощенная для лучшей защиты, пропитанные уксусом тряпки, закрывавшие их лица, – в жарком и влажном воздухе такое облачение превращалось в инструмент пытки.

Джемайя уже почти миновала зловонное место, когда навстречу ей попалась пара молодых женщин. Одна из них несла корзину душистых трав, вторая укачивала на ходу ребенка, примотанного к ее груди расшитым платком. Терзаемые запахом, обе ямаррки точно так же оглянулись, выискивая его причину, и Джемайе пришлось посторониться, уступая им дорогу.

Молодая мать, заметив краем глаза вероятную помеху, вовремя обернулась, чтобы не столкнуться с попавшейся на пути Тенью.

Джемайя успела заметить, как покосились на нее обе женщины – точно с таким же презрением, с каким смотрели на «навозников», – и как мать инстинктивно прижала к себе покрепче дитя, словно закрывая от опасности. Однако Джемайя не стала ни обращать на это внимания, ни ускорять шаг, смиренно избавляя горожанок от своего общества.

Она уже давно избавилась от подобных слабостей.

Со стороны бухты налетел свежий ветерок. Ему достало силы, чтобы добраться до срединных уровней, так что он унес зловоние прочь, заменив морской солью, запахом свежей рыбы, просмоленной древесины и совсем чуть-чуть – сушеными травами.

Хмурая морщинка между бровей Джемайи разгладилась – аромат сушеных трав говорил о том, что нужный ей дом уже был совсем рядом.

Жилище того, с кем ей предстояло повидаться, и в хорошую погоду можно было легко отыскать по терпкому запаху душистых трав, сушеных веток и перепревших листьев, сушеных, жженых и сваренных. И даже сейчас, когда воздух насытился влагой, связки трав и цветов болтались под навесом у входа, распространяя резкий, сладковатый запах.

Хозяин дома отыскался тут же – устроившись на узкой лавочке возле крыльца, неловко вытянув одну ногу, он грелся на солнце, жмурясь, как кот, и подставляя теплым лучам обветренное, морщинистое лицо.

Старик не шелохнулся, даже когда Джемайя подошла совсем близко. Несколько мгновений девушка стояла неподвижно, из вежливости дожидаясь, когда он обратит на нее внимание. Но молчание затягивалось, и Джемайя учтиво поклонилась первой:

– Приветствую тебя, достопочтенный Нерим Керемар, да будут дни твои долгими и полными солнца.

– Этот старый калека мог претендовать на звание «достопочтенного» лишь в те дни, когда носил серое и Первая мать звала его своей тенью, – откликнулся хозяин, не открывая глаз. – Сейчас он всего лишь немощный старик, непригодный ни к какому стоящему делу. Поздоровайся нормально.

Джемайя усмехнулась:

– Здравствуй, Нерим-нэ.

– И тебе привет, охотница, – улыбнулся в ответ Нерим, наконец открывая глаза, и выпрямился, усаживаясь поудобнее. – Пришла пополнить свои запасы бальзамов?

– Нет, – Джемайя качнула головой, – бальзамы мне пока ни к чему.

– Ну, раз тебе не нужен бальзам для тела, значит, ты ищешь бальзама для души, – заключил Нерим и похлопал рукой по лавке. – Присядь. Ты ведь пришла спросить о том, где я нашел сына Ведхира Веренди, не так ли?

– Именно так. – Джемайя осторожно, чтобы не задеть подвешенные пучки трав, присела рядом.

В дни своей юности Нерим Керемар носил серое так же, как теперь Джемайя, и был такими же глазами, ушами и, при необходимости, руками Первой матери. Чужак, в далеком детстве тайком приплывший в Ямарру на одном из торговых судов, он оказался на улице, промышляя мелким воровством. В Серый угол Нерим угодил тем же путем, каким туда попадали и прочие Тени: мальчишка-беспризорник, сирота, не нужный никому настолько, чтобы обрести новый дом, но слишком толковый, чтобы прозябать на нижних ярусах, он привлек внимание Первой матери – и Первая мать назвала его собственным сыном так же, как называла детьми всех, кто приходил в Серый угол.

Нерим долгие годы пробыл Тенью, прежде чем получил серьезные раны в одной из стычек с разбойниками. Ходили слухи, что под видом обычных бандитов на торговый караван, везший ценные грузы, напали наемники одного из крупных торговых чинов, пытавшегося таким образом сорвать важную сделку своего конкурента с властями Ямарры. Что произошло в ту ночь на горной дороге на самом деле, знали немногие – но та стычка лишила Нерима пары пальцев на левой руке, зато оставила взамен искалеченную ногу и шрам на лбу, рассекавший надвое левую бровь. Однако она не отняла у Нерима знания и накопленный опыт, так что командование Серого угла предлагало ему остаться в качестве помощника и наставника для молодых теней.

Однако Нерим был непреклонен.

– Хромая тень оскорбляет предмет, который ее отбрасывает, – говорил он. – Так что пришла пора этой старой ящерице выползти из теней на солнышко.

Поселившись на одном из срединных уровней, Нерим присоединился к собирателям фруктов – обычно этой работой занимались молодые женщины и старики, которым не хватало сил и храбрости лазать по деревьям и скалам за птичьими яйцами и дикими ягодами. Он посвятил свои дни сбору и заготовке целебных трав и варке различных бальзамов и мазей – тех, что использовали охотники, чтобы скрыть запах и защититься от мошкары; тех, что использовали лекари, чтобы облегчить боль и прояснить сознание, и даже тех, что обычно не продавались в открытую. Последние зелья дозволялось использовать лишь тем, кто получал особое разрешение, – старшим лекарям, высшим жрецам, а еще – Теням Первой матери. Может быть, Нерим и продавал их кому-то еще в обход клятв и разрешений, но прямых доказательств тому не было.

Джемайе не верилось, что Нерим мог бы злоупотреблять доверием Первой матери так сильно – достаточно и того, что она позволила ему унести из Серого угла полную голову рецептов и варить по ним снадобья для рядовых ямаррцев. Этого уже хватало, чтобы заработать на кусок хлеба и намазать этот кусок медом – к чему старому калеке излишняя алчность, если золото не срастит хромую ногу и не вырастит новые пальцы?

Зато девушка ничуть не сомневалась в другом – Нерим Керемар, умевший читать следы и готовить засады, мог увидеть то, что проглядели бы простые обыватели. Он знал, куда смотреть, а потому наверняка понял и запомнил больше, чем прочие собиратели фруктов, к тому же изрядно перепуганные зрелищем изувеченного трупа. А если учесть, что сильный ливень смыл большую часть следов, оставалось лишь благодарить богов, что именно Нерим оказался тем, кто наткнулся на тело Мехди.

Пока Джемайя устраивалась на лавке, старик подогнул раненую ногу, помогая себе рукой, и, взглянув на море и скалы, задумчиво проговорил:

– Буря не ушла далеко. Она еще вернется.

Джемайя подняла глаза, всматриваясь в чистое голубое небо.

– Кто сказал тебе об этом, Нерим-нэ?

– Моя нога. – Старик усмехнулся. – Потеряв способность убегать от дождя, взамен я обрел способность предчувствовать его приближение и теперь точно знаю, когда лучше остаться дома. Хорошо, что сегодня я решил прислушаться не к нытью правой ноги, а к собственным глазам, – а они сказали мне, что стоит пополнить запасы трав, пока в зарослях еще сухо. Мехди лежал возле тропы, ведущей в Змеиный овраг, – добавил он серьезнее. – Не самая натоптанная тропа, но все местные собиратели о ней знают – в Змеиный овраг почти не суются дикие звери, опасаясь наступить на очередную гадину, так что там пышно растут чернильник и заячий нос – некому их объедать. Но обычно в те места ходят собиратели постарше, уже умеющие смотреть под ноги и отличать ядовитых змей от безвредных.

– Мехди и его товарищи собирают птичьи яйца не первый год. – Джемайя задумчиво коснулась пальцем губы. – Наверняка они знали о том, что детям до определенного возраста запрещено приближаться к оврагу.

– Допустим, Мехди заблудился, – ответил Нерим. – А может быть, заигрался. А может быть, как это часто бывает, решил впечатлить товарищей своей храбростью. Ты ведь не думаешь, что никто из ямаррских детей не лазает в Змеиный овраг, строго соблюдая запреты, охотница?

Джемайя кашлянула, переводя взгляд на разноцветные крыши нижних ярусов. Юные Тени в первые годы обучения частенько совали носы в недозволенные места – знания и навыки, которые им давались, поднимали их над ровесниками настолько, что у некоторых от такой высоты начинала опасно кружиться голова, не позволяя трезво оценивать границы собственных возможностей. Тайком пройти испытание, предназначенное для Теней постарше, и тем самым утереть им нос, забраться туда, куда дозволяется входить только наставникам, утерев нос и им, – что может быть восхитительнее для подростка?

Всякий ребенок норовит ослушаться старших хотя бы тайком, и ямаррские дети в этом смысле не отличались от прочих; однако именно обитатели Птичьей скалы достигали в искусстве шалостей поистине впечатляющих высот.

Нерим, прекрасно понявший причину заминки Джемайи, со смешком покачал головой.

– Даже если предположить, что Мехди оказался на тропе абсолютно случайно, – продолжил он, не давая повиснуть неловкой паузе, – в его смерти было кое-что еще. Ты ведь осматривала его тело, охотница. Заметила что-нибудь странное?

Джемайя помолчала, вспоминая все, что успела увидеть у дома кожевника.

– Помимо следов когтей? Ушибы и царапины. Пробитая голова. Он как будто свалился с дерева.

– Как будто свалился, – кивнул Нерим. – И дыра в его черепе выглядела именно так, как должна была выглядеть рана от удара камнем. Но даже если допустить, что эту рану Мехди получил, сорвавшись с дерева, угодив головой на неудачно подвернувшийся камешек, – то уж точно он не стал бы сползать по дереву спиной, верно?

– Хочешь сказать, что царапины появились на нем позже? – Джемайя обернулась, поднимая брови. – Его тащили по земле?

– Царапины на его спине тянулись снизу вверх. Либо он сползал по стволу вперед лицом и вниз ногами, либо кто-то тащил его по земле за ноги, пусть и недалеко.

– Возможно, Мехди оказался слишком тяжелым для того зверя, который пытался его сожрать, – предположила Джемайя. – Он попытался уволочь тело, не смог и начал жевать на месте, а собиратели его спугнули.

Она взглянула на Нерима, как примерная ученица, ждущая реакции учителя, но старик отрицательно покачал головой.

– Ни один зверь не потащит добычу туда, где пахнет другим хищником. Особенно падальщики – эти вообще не большие любители делиться лакомым куском, ведь им и так не часто удается добыть что-нибудь свежее. Зачем зверю тащить Мехди к тропе, от которой пахнет человеком, да еще и не одним? Ведь не в Змеином овраге же падальщик собирался припрятать свой ужин?

– Значит... – Джемайя задумчиво нахмурилась, постукивая пальцем по губам, но, спохватившись, убрала руку от лица, мысленно обругав себя за то, что так и не избавилась от дурацкой детской привычки. – Значит, тот, кто убил Мехди, так или иначе хотел, чтобы его обнаружили – и как можно скорее, пока трупом не занялись настоящие падальщики. Кто-то приметил его на дереве, швырнул камень, чтобы сбить, оттащил к тропе... и зачем-то изгрыз его труп? – Она осеклась и снова перевела взгляд на старика. – Что-то не сходится, Нерим-нэ.

– А никто и не говорит, что все было именно так, охотница, – ответил тот. – Впрочем, никто и не говорит, что так быть не могло. Но в одном ты, судя по всему, права – кто бы ни убил Мехди, он хотел, чтобы мы нашли его.

– Для дикого зверя подобное желание странно. Остается злодей – из мира людей или из мира духов.

– Порой не знаешь, кто из них страшнее, – вздохнул Нерим. – Доводилось мне повидать первых, оказывающихся страшнее вторых...

– И все же исключение одного варианта из трех – это уже какой-то результат, – заметила Джемайя. – Ловить тень проще, когда понимаешь, какой предмет ее отбрасывает, а обнаружив тень, можно понять, в какой стороне искать предмет.

– Вижу, что в Птичьей скале еще не растеряли основной премудрости, – Нерим снова улыбнулся, – но я тебе вот что скажу, охотница: порой истинную опасность таит не предмет, а тот источник света, из-за которого рождается его тень. Об этом иногда забывают даже в Сером углу.

Девушка согласно кивнула.

Керо нашли у дороги – там, где его нельзя было не заметить. Семира – возле самых ворот, да еще вместе с лошадью, и не увидеть два изувеченных тела мог лишь глухой слепец, не способный расслышать карканье падальщиков и не чующий запаха мертвечины. Мехди ушел в лес – но его специально подтащили поближе к нахоженной тропе. Из ровного ряда выбивалась разве что гибель собирательницы Хеди – та ушла слишком глубоко в заросли. Но ее не стали утаскивать далеко от того места, где прочие женщины слышали рык – ведь именно туда в первую очередь отправились бы искавшие Хеди охотники. Таинственному злодею оставалось лишь не мешать им в поисках.

Зачем их убивали? Ответ напрашивался сам собой – чтобы тела находили. Кто-то очень хотел вселить в сердца ямаррцев страх и ненависть.

Демоны используют эти чувства в качестве пищи, чтобы набраться силы. Люди – в качестве инструмента для достижения собственных корыстных целей.

Кем же был этот странный убийца – демоном или человеком?

Следы когтей заставляли думать о демоне. Но и человеку могло быть выгодно, чтобы о демоне думали в первую очередь.

– Что ты посоветуешь делать дальше, Нерим-нэ? – спросила Джемайя. – Тени в Сером углу до сих пор шепчутся об умелом охотнике Нериме Керемаре – может быть, у него найдется, о чем шепнуть на ухо одной из них?

Старик задумчиво потеребил кончик косы. Ямаррские Тени убирали волосы двумя способами: одни отращивали косы, недлинные – чуть ниже плеч – и туго заплетенные, порой дополнительно обрабатывая их маслами, чтобы ни один волосок не выбился в неудачный момент и чтобы противник не сумел ухватиться за них в бою; другие же попросту брили головы налысо, избегая подобных проблем вовсе. Нерим относился к числу первых и, даже покинув Серый угол, не избавился от старой привычки. К тому же теперь, когда ему не приходилось участвовать в рукопашных схватках, длина волос перестала иметь значение, и потому серебряная коса старика была в добрых два раза длиннее, чем медная коса Джемайи.

– В последний раз я выходил на охоту много лет назад, – усмехнулся Нерим, – сейчас я всего лишь немощный старик, растерявший былую хватку. Но если ты хочешь совета, Джемайя, то я скажу тебе так – не стремись делать за других их работу. Не пытайся обточить неприступную скалу быстрее, чем это сделают ветер и волны. Не старайся вырастить дерево быстрее, чем это сделают дождь и солнце. Есть вещи, которые нам неподвластны. На данный момент противник сильнее вас. Хитрее вас. Умнее вас. Он водит вас за нос, постоянно оказываясь на шаг впереди. А знаешь, почему не всегда хорошо идти первым?

– Идущий вторым уже точно знает, где лежат камни и торчат ветки, – со смешком ответила Джемайя, вспоминая известную присказку юных Теней.

– Именно так. Если враг несется быстрее тебя – позволь ему ощутить вкус победы, позволь взлететь на крыльях триумфа, пусть он на радостях перестанет смотреть под ноги и потеряет бдительность. Не оскорбляй его гордыни, позволь ему упиться ею допьяна, так, чтобы у него закружилась голова. Позволь ему совершить ошибку – и рано или поздно он даст себя обнаружить.

– Но до тех пор он будет убивать, Нерим-нэ, – улыбка Джемайи погасла. – Скольких еще он убьет, пока мы будем ждать?

– А скольких он убьет, пока вы будете впустую гоняться за Тенями? – рассудительно поинтересовался Нерим. – Если каждый раз при разливе реки размывает дорогу, ты постараешься построить мост. Но у тебя всего две руки и пять бревен. Чем тебе поможет знание о том, что дорогу может размыть, пока ты строишь мост, если тебе негде взять ни дополнительных рук, ни дополнительных бревен? Ты лишь будешь в два раза медленнее и в три – невнимательнее, потому что голова твоя будет забита переживаниями. Делай свое дело, охотница, а дело богов оставь богам.

– Не самый-то добрый совет, Нерим-нэ, – вздохнула Джемайя, вставая с лавки. – Но все равно спасибо тебе.

– Другого у меня для тебя нет, – развел руками Нерим. – Разве что могу дать еще один, маленький, – не выходи вечером из-под крыши. Моя нога чует, что буря вернется на закате.

Глава IV

В Ямарру пришла смерть.

Она явилась на рассвете и постучалась в ворота – нагло, самодовольно, не размениваясь на долгие приветствия.

Смерть приходила в город в самых разных обличиях – в облике пиратов, собравших достаточное количество кораблей, чтобы решиться на набег; в облике немощного нищего, пришедшего в город за подаянием и притащившего с собой опасную болезнь; в облике нечистых на руку торговцев, прятавших в ящиках с тканями запасы дурманных трав; в облике фанатичных проповедников, призывавших убивать иноверцев, в облике дикого зверя, подхватившего бешенство, в облике крыс, мух, саранчи и в десятках других воплощений.

В это утро смерть пришла в Ямарру в облике дюжины крепких вооруженных молодцев. Их предводитель, нестарый, но наполовину поседевший мужчина, потребовал аудиенции у городских властей, сообщив, что «дело, заставившее его отряд явиться сюда, не терпит отлагательств».

Руйо согласилась принять его так же, как соглашалась принять каждого, кто являлся в Ямарру, независимо от формы, в которой поступала просьба о встрече, – нейтральный статус города открывал возможности для переговоров с любой стороной, к тому же большинство наемников имели довольно слабые – а порой и откровенно специфические – представления об этикете. Тех же, кто являлся с угрозами и требованиями по указке торговых кланов и преступных сообществ, порой удавалось переубедить и перекупить, избегая лишнего кровопролития.

В торговых – да и преступных – кругах было известно, что Первая мать никогда не отказывается от переговоров.

Впрочем, всякий, кому доводилось попасть в приемный зал Птичьей скалы, помнил о том, что плитки под ногами рассекает затейливая вязь канавок, быстро отводящих грязную воду, льющуюся при мытье полов, и прочие жидкости. Такие же канавки – пусть и не такие красивые, пусть и не так щепетильно вписанные в мозаику пола, – обычно протягивалась в полах скотобоен, лечебниц и пыточных.

Сама Первая мать встречала гостей, сидя на каменном троне, чья резная спинка одновременно являлась частью барельефа, украшающего стену зала, – из-за этого и без того немаленький трон казался еще больше, а Руйо, устроившаяся на накрытом узорчатым покрывалом сиденье, выглядела хрупкой и слабой женщиной, занимавшей чужое место. Такой трон больше пристал бы кому-то другому – высокому, могучему, полному жизненной силы; казалось, что на самом деле Ямаррой правит широкоплечий воин, суровый и решительный владыка, а пожилая женщина, задумчиво опирающаяся на один из подлокотников, – всего лишь его старая мать, дожидающаяся сына из победного военного похода.

Это впечатление усиливалось и тем, что рядом с троном стояли только двое – Дейем Фах, Старшая тень, поджарый мужчина лет сорока, ничуть не похожий на того, в чьих руках находится безопасность всей Ямарры, и Аким Даманаш, верховный казначей, пожилой чиновник, смуглый и тощий, как высохшее дерево, сжимающий тонкими пальцами резной деревянный планшет с миниатюрной чернильницей так, словно опасался, что его вот-вот вырвет из рук ветер. Как будто всех прочих, более достойных, более внушительных, более молодых, забрал с собой тот самый истинный правитель, оставив в помощники матери тех, кто не годился на поле боя. В тенях своего часа дожидалась еще пара младших слуг, но они-то уж точно не представляли собой никакой угрозы.

Те, кто привык решать вопросы грубой силой и нуждался в ее немедленной демонстрации для начала разговора на равных, частенько поддавались этой иллюзии. И эта простая проверка существенно экономила время, отсеивая самых горячих, самых глупых, самых наглых – всех тех, с кем не было ни возможности, ни смысла договариваться. Не все, кто заходил в этот зал, покидали его собственными ногами – за тем, попадется ли очередной гость на уловку Первой матери, всякий раз следило не меньше двух дюжин Теней, таившихся по всему залу, скрытых от глаз простых обывателей.

Джемайя заняла привычное место – на одном из балконов, выступающих из барельефа, где во время торжественных приемов важных гостей располагались хоры и герольды. С этого балкона, расположенного почти что над самым троном, можно было спрыгнуть в случае необходимости и прикрыть Первую мать от нападения, отсюда открывался прекрасный обзор на весь зал, и, что было особенно ценно, – отсюда можно было разглядеть лица гостей, анализируя их реакцию.

Так что рассмотреть того, кто потребовал немедленной аудиенции у городских властей, Джемайя смогла как следует – он вошел в зал первым и направился к трону так, будто уже не раз бывал здесь. Высокий, крепкий, загорелый, этот мужчина был еще не стар – во всяком случае, уж явно не старше Дейема, – но седых прядей в его длинных волосах, небрежно стянутых шнурком, уже насчитывалось куда больше, чем черных. Шагнув в зал, предводитель коротко огляделся, а по дороге к трону бросил пару таких же коротких взглядов на боковые балконы и углы, явно отмечая потенциальные огневые позиции и удобные места для засад. Конечно, вряд ли он мог заметить всех прячущихся в зале Теней, но, когда гость задел взглядом балкон над троном, Джемайя рефлекторно задержала дыхание, словно боясь, что он все-таки увидит ее.

На его лице не отразилось ровным счетом ничего, но девушке отчего-то показалось, что он если не заметил, то как минимум почувствовал чужое присутствие.

Он не купился на уловку Руйо.

Остальной отряд держался в шаге от командира, соблюдая строевой порядок. Остановившись возле ступеней, ведущих к трону, гости не стали преклонять колено или кланяться – они уселись на пятки, сложив на коленях руки так, как это делали уроженцы южных краев. Такой жест уже сам по себе служил проявлением уважения – усевшийся оказывался ниже собеседника, признавая чужую власть.

Руйо, принимая правила безмолвной дипломатической игры, сделала жест слугам, и те обнесли вошедших блюдами с фруктами и виноградом. Джемайя с некоторым облегчением отметила, что по ягодке или дольке взял каждый из них. На дипломатическом языке согласие угоститься значило, что гость не ждет подвоха или яда – а значит, ему нечего скрывать, – и готов разделить трапезу с хозяевами, а значит, готов играть по здешним правилам. «Мы пришли без дурных намерений и хотим поговорить» – вот как толковался этот жест.

– Вы достаточно настойчиво требовали разрешения повидаться со мной, – проговорила Руйо, первой нарушив висящую в зале тишину. – Что ж, вы видите меня. Мои уши открыты для вас. Какая нужда заставила вас явиться сюда?

– Приветствую тебя, достопочтенная Руйо, Первая мать Ямарры. – Предводитель прижал руку к груди и склонил голову – без излишнего пиетета, но все же достаточно уважительно, чтобы это не походило на издевку. – Нужда, заставившая нас проделать долгий путь, не наша нужда – это нужда вашего славного города.

Джемайя внимательно прислушивалась к каждому слову, вылавливая малейшие шероховатости. Незнакомец изъяснялся на эхейском торговом языке^[2] довольно грамотно, но огрублял согласные звуки и слегка обрезал гласные – такой акцент был характерен для южан.

– У Ямарры много нужд, – спокойно ответила Руйо. – О какой именно вы говорите?

– Мое имя – Алар-Аглеш ар-Кешшар. – Предводитель поднял голову, слегка улыбнувшись. – Мы с товарищами промышляем охотой на зверей, которые не по зубам обычным охотникам. До нас долетели слухи, что именно такой зверь завелся в окрестностях Ямарры, и он уже пролил достаточно крови. Мы пришли сюда, чтобы предложить вам свою помощь, Первая мать.

Джемайя нахмурилась, поджимая губы. Со своей позиции она не видела лица Руйо, – впрочем, зная Первую мать, наверняка ее выражение ничуть не изменилось, – но догадывалась, о чем та думает. И вопрос, который вертелся на языке и у самой Джемайи, прозвучал незамедлительно:

– Откуда вы пришли, достопочтенный ар-Кешшар?

– Из Менкара, – ответил охотник. – Мы собирались отправиться вместе с караваном уважаемого торговца шелками Разема Дебо, но задержались в городе, закупая припасы, поэтому прибыли в Ямарру с опозданием.

Джемайя задумчиво коснулась пальцем губ. Караван Дебо прибыл в Ямарру вчера вечером, отряд Алара – сегодня на рассвете. Мехди отправился за яйцами на рассвете, к полудню его уже нашли мертвым и похоронили через пару часов, когда утих дождь. Значит, о гибели Мехди в Менкаре знать не могли.

Выходит, про смерти и раны от когтей стало известно раньше? Когда – после смерти Хеди, после смерти Семира? Дошла ли эта информация до властей Менкара и если да, то почему не поднялся шум?

– В Городе червей знают о происходящем здесь? – голос Руйо по-прежнему звучал спокойно, но Джемайя могла представить, как напрягаются сухие пальцы Первой матери на подлокотнике кресла, как совсем чуть-чуть, едва заметно выпрямляется ее спина.

– Пока нет, – ответил Алар. – Я не стану утомлять тебя бесполезной ложью, достопочтенная, заверяя, будто бы мои действия продиктованы исключительно душевной болью за твой народ. Ты повидала достаточно наемников, так к чему мне делать вид, что я чем-то отличаюсь от них, когда на самом деле это не так? Наемные охотники, кочующие из города в город, слышат и видят многое, а слухи и сведения не тянут карман – их можно отнести далеко-далеко. Пусть твоя душа будет спокойна – в Менкаре немногие знают о том, что здесь происходит, да и у них болтливые рты и излишне чуткие уши залиты нашим серебром. Мы решили прийти сюда и избавить вас от напасти до того, как слухи о ней достигнут ушей высокопоставленных менкарцев...

– ...чтобы запросить за свои услуги еще больше, – закончила Руйо все так же спокойно.

Алар усмехнулся:

– Именно так.

Джемайя по-прежнему ничем не выдавала себя и не видела Первую мать, но ей отчего-то показалось, что Руйо улыбается сейчас – холодно и равнодушно, показывая, что оценила чужую шутку, но не нашла ее смешной.

– Мне нравится твоя прямота, достопочтенный ар-Кешшар, – проговорила Руйо, помолчав. – Правда, я боюсь, что нравится она здесь только мне, – теперь в голосе Первой матери чувствовалась совсем другая улыбка, искренняя и насмешливая, адресованная в первую очередь Дейему, которому сейчас наверняка приходится прилагать определенные усилия, чтобы ничем не выдать собственных эмоций. – Но в целом ты прав – я повидала достаточно наемников. Достаточно, чтобы утомиться от пустой болтовни и начать ценить тех, кто сразу переходит к делу. В какую сумму ты оцениваешь услуги своего отряда?

– Мы охотимся, разбиваясь на группы, – ответил Алар. – По десять золотых за каждого убитого зверя всем членам группы и по сто золотых каждому после того, как напасть будет побеждена окончательно.

– А что насчет надбавки за ваше молчание?

– На то, чтобы запечатать девять ртов и девять пар ушей, у нас ушло двадцать семь серебряных монет. Думаю, будет справедливо, если я попрошу сумму вдвое большую. – Алар позволил себе улыбнуться.

– А если мы откажемся? – поинтересовалась Руйо, и охотник пожал плечами.

– Мы уйдем из Ямарры и отправимся дальше, предоставив вам справляться с бедой по вашему разумению. В этом мире хватает всяких тварей, чтобы наш брат-охотник не сидел без заработка. Если вы переживаете о том, не отправлюсь ли я обратно в Менкар, чтобы сорвать серебряные печати со ртов и ушей, – то на этот счет можете быть спокойны. Мы воины, а не разбойники, Первая мать, и не опускаемся до мелочного шантажа. К чему ускорять события? Слухи так или иначе расползаются по свету и без нашей помощи, а уж у Города червей тем более хватает повсюду и ушей, и глаз. Возможно, завтра в Ямарру явятся другие охотники. Возможно, такие же умелые, как мы. – Алар оглянулся на рассевшихся за его спиной товарищей, молчаливо наблюдающих за переговорами. – А возможно, и нет. Возможно, ваша проблема решится прямо завтра, а возможно – растянется до тех пор, пока ваши люди не выйдут на улицы, требуя ответа, и не разорвется последний торговый договор. Возможно, вы потеряете к тому времени дружбу менкарцев, а возможно, беда настигнет и их. На все воля небес, достопочтенная Руйо. Ты мудра и проницательна, и я уверен, что ты сможешь сделать правильный выбор.

– Разумные слова, Алар ар-Кешшар, – ответила Руйо. – Вижу, ты немало обдумывал их по дороге сюда. Теперь моя очередь обдумать их. Мы обсудим твое предложение и дадим ответ позже.

– Как скажете, – кивнул охотник. – Нам все равно не помешает отдохнуть и перекусить с дороги – путь от Менкара неблизкий, а мы порядочно торопились, не тратя время на привалы.

– В таком случае я больше вас не задерживаю, – проговорила Первая мать, и охотники разом поднялись на ноги и, поклонившись, расступились. Алар, развернувшись, направился к выходу, и его ватага зашагала следом, выдерживая все тот же боевой порядок.

Разбойники не держатся так слаженно, отметила про себя Джемайя. Разбойники даже в самой дружной банде всегда остаются грабителями и убийцами, полагающимися только на себя. Жизнь, ценность которой измеряется деньгами, быстро отучает от доверия – вчерашний друг может всадить тебе в спину нож, если ему покажется, что при дележе добычи ты положил себе на один медяк больше.

Но эти бойцы двигались как единое целое, как те, кто привык к определенным порядкам и до определенных пределов был уверен в своих товарищах. Так двигаются воины, прошедшие бок о бок не одну битву. Возможно, до того как Алар и его охотники начали промышлять наемной охотой, они состояли у кого-то на службе. У кого-то достаточно высокопоставленного, чтобы участвовать в серьезных сражениях, а не в мелких сварах между торговцами средней руки.

Может быть, все проще и Алар ар-Кешшар – сын какого-то влиятельного торговца или правителя, лишившийся права на титул и положение и теперь зарабатывающий на кусок хлеба вместе с товарищами, отправившимися в изгнание вместе с ним?

В любом случае на рядового разбойника он не походил. А значит, следовало быть осторожнее.

Когда двери за охотниками закрылись, в зале воцарилась тишина – и тем оглушительнее показался окрик Дейема:

– Поддерживать в зале сумрак больше нет нужды! Пусть солнце осветит каждый угол!

Послышались тихий шелест одежд и негромкие шаги – Тени покидали свои посты и уходили боковыми коридорами и потайными лестницами, освобождая зал от лишних ушей.

Джемайя рефлекторно шевельнулась, но мысли, занимавшие ее голову, оказались слишком тяжелы, чтобы сдвинуться с места. А еще тяжелее оказалось любопытство. Нерим сказал вчера – дай противнику упиться гордостью, тот совершит ошибку и покажется сам. Алар не произвел впечатления человека настолько глупого и настолько гордого, чтобы явиться в город еще до того, как успела остыть зола погребального костра Мехди Веренди, но что, если?..

– Я смотрю, в некоторые углы следует заглянуть с лампой, чтобы рассеять царящую там тьму? – недовольный голос Старшей тени заставил Джемайю вздрогнуть. Виновато кашлянув, девушка выбралась из своего укрытия и, ловко цепляясь за выступающие части барельефа, спустилась вниз, представая перед Руйо и ее помощниками. Ребячество, конечно, – но потайная лестница от верхней площадки уходила вглубь здания, и для того, чтобы спуститься в зал, пришлось бы делать крюк – а за это время старшие наверняка решили бы, что Джемайя просто сбежала от очередного выговора.

– Если я говорю, что в зал следует впустить солнечный свет, это значит, что освещен должен быть каждый угол, Джемайя Хенна, – выразительно проговорил Дейем, глядя на девушку сверху вниз.

Руйо усмехнулась, покачав головой, и поудобнее устроилась на троне.

– Пусть остается, Дейем.

– Но, матушка... – обернулся тот.

– Так мы, по крайней мере, будем знать наверняка, сколько именно ей удалось подслушать, – улыбка Первой матери стала шире, и Джемайя виновато потупилась. Дейем раздраженно вздохнул, но спорить не стал. Однако весь вид Старшей тени ясно говорил о том, что на языке у него вертится немало колких слов, и они непременно сорвались бы, если бы внимания сейчас не требовали другие, более важные вопросы.

– Аким, – Руйо повернулась к казначею, – ты слышал, какую цену запросил этот охотник. Что скажешь?

– Скажу, что на фоне текущих расценок на рынке слухов, да еще с учетом сложившейся ситуации, названная сумма выглядит более чем приемлемой, Первая мать. А учитывая, сколько сейчас требуют за молчание шантажисты – по крайней мере, те, кому хватает ума и наглости продавать свои знания непосредственно ямаррскому Дому бумаг, – я бы и вовсе сказал, что такая сумма больше смахивает на дружескую помощь за пару бутылок вина, нежели на попытку нажиться на нашей беде. Что же до расценок на его услуги зверолова – здесь, пожалуй, можно было бы поторговаться, если бы речь шла о любом другом городе. Но Дом бумаг потратил слишком много сил и средств, чтобы наладить партнерские связи с червячниками – никто не захочет рисковать сейчас, особенно если ненужных рисков можно избежать.

Руйо нахмурилась и кивнула, задумчиво постукивая пальцами по подлокотнику трона.

Менкар испокон веков служил центром шелкопрядения – сами менкарцы самодовольно именовали себя «шелковой столицей», имея на то все основания. Разведение шелковичных червей являлось для них основным источником дохода – именно здесь выводились определенные виды шелкопрядов, дававшие нити особого качества, и именно здесь ткались особые ткани и процветало искусство вышивки шелком по шелку. Естественно, монополия в таких узких областях позволяла менкарцам назначать любые цены за свои товары и услуги мастеров, но в то же время делала их подозрительными и недоверчивыми. Они свято берегли свои секреты, они строго следили за тем, чтобы ни одна личинка шелкопрядов редких пород не покидала пределы города, а те, кто занимался разведением ценных насекомых, уделяли внимание даже тому, откуда дует ветер, какие цветы цветут в тот или иной срок, как ярко светит солнце и как часто идет дождь. В некоторые части города не впускали не только приезжих, но и самих менкарцев, не состоящих в шелководческих артелях, или тех, кто имеет дело с приезжими и может принести какую-нибудь грязь или заразу, – торговцев, трактирщиков или лекарей.

Контракты с Городом червей были лакомым куском для любого торгово-транспортного узла, будь то город в глубине материка или порт. Ямарра не могла похвастаться удобным расположением – существовали и другие города-порты, расположенные ближе, а более короткая дорога была куда выгоднее – таким образом и уменьшались сроки поставок, и снижались шансы нападения на караван в пути. Но Руйо смогла убедить червячников заключить контракт именно с Ямаррой, потратив на это немало времени, сил, средств и слов – и сладких, как мед, и жестких, как стальной клинок. Условия, выдвинутые червячниками, тоже были достаточно жесткими и далеко не во всех аспектах выгодными. Если прибыль от торговли шелками делилась согласно уговору, то информация о возможных кознях недоброжелателей и выгодных заказах для менкарских мастеров поставлялась ямаррским Домом бумаг бесплатно, «ради укрепления взаимной дружбы и заверения в чистоте намерений».

Конечно, конкуренты не оставляли попыток перебить этот контракт, стремясь предложить червячникам более выгодные условия, – так что любое пятно на безупречной репутации Ямарры могло заставить власти Менкара передумать.

– Крючкотворцы из Дома бумаг не хотят рисковать, – хмуро проговорил Дейем, – но если вы спросите меня, матушка, то я не поручусь, что мы сумеем избежать рисков, соглашаясь на предложение этого охотника. Кто знает, что за лицо прячется под маской этого показного благородства? Может быть, он не так уж хорош как зверолов – просто услышал выгодный слух и поспешил воспользоваться ситуацией, пока сюда не слетелись другие наемники. А может быть, – Дейем прищурился, – он и сам приложил руку к этим убийствам, чтобы заставить нас заплатить, зная о том, как ценны для нас связи с червячниками и как наш город дорожит своей репутацией.

– А может быть, он просто пришел с той же стороны, откуда дул ветер, принесший беду в наш город, – спокойно ответила Первая мать, поднимая глаза. – Тот, кто убивает наших сограждан, не мог возникнуть из ниоткуда. Он откуда-то явился сюда – что мешает охотникам ар-Кешшара пройти той же дорогой, если предположить, что наш враг – существо из плоти и крови, а не демон?

– Ты доверяешь ему, матушка, – полувопросительно-полуутвердительно ответил Дейем, поднимая брови.

– Ничуть. – Руйо качнула головой. – Но и обвинять его пока не в чем. Наш город, как ты верно заметил, дорожит своей репутацией. Даже завзятые преступники являются сюда, зная, что с ними не погнушаются разговаривать. Если мы схватим того, кто пришел сюда якобы нам на помощь, без всяких доказательств, это скверно скажется на нашей репутации. Слухи разлетаются днем так же быстро, как птицы, – но по ночам они разлетаются еще быстрее. Еще хуже будет, если выяснится, что мы ошиблись и Алар-Аглеш – действительно тот, за кого себя выдает.

– Можно арестовать их так, что никто не узнает, матушка. Всю дюжину.

– Любое слово, сказанное вслух, нельзя остановить, Дейем. В любой темный угол рано или поздно заглянет солнце. – Руйо снова покачала головой, и в ее голосе послышалась застарелая усталость: – Мы – заложники собственного положения. Порой, чтобы сберечь собственную честь, приходится идти на поступки бесчестные – но честные поступки ради той же цели требуют еще больше сил и средств.

– Значит, если мы хотим вывести Алара на чистую воду, следует нанять его. – Дейем, помедлив, неохотно кивнул. – Я отправлю в Менкар одну из Теней. Пусть послушает, о чем шепчутся в своих темных углах червячники. И еще кого-то следует приставить к этим охотникам – пусть слушает, о чем шепчутся в темных углах они.

Джемайя, все это время послушно не встревавшая в разговор, коротко вздохнула и сделала шаг вперед:

– Матушка, – позвала она, заставив всех троих участников беседы обернуться, – позвольте мне.

Руйо вопросительно оглянулась на Дейема, и тот кашлянул.

– Я бы предпочел кого-нибудь постарше и поопытнее, матушка. И понадежнее, – добавил он выразительно, переводя взгляд на девушку. – Почему это должна быть ты, Хенна?

– Возможно, мне и впрямь не хватает возраста и опыта, – ответила та, выдержав взгляд Старшей тени, – но в этом и есть мое преимущество. Я молода. Я женщина. И я не так уж красива – в Сером углу есть девушки куда более привлекательные. Алар – гордый человек, к тому же он старше меня. Он сочтет меня легкой добычей, не избалованной мужским вниманием.

– Рассчитываешь его очаровать? – Дейем насмешливо фыркнул.

– Я не настолько сильна в подобных чарах, – Джемайя покачала головой, не поддавшись на укол, – но всего вышеперечисленного хватит, чтобы он ослабил бдительность и доверился мне больше, чем доверился бы соглядатаю-мужчине. В конце концов, на роль акеси выбирают животное похуже. – Она улыбнулась, глядя в глаза Старшей тени. Дейем помрачнел и отвел взгляд.

– Я не говорил, что... – начал он и осекся, снова поднимая глаза на Джемайю. – Ты уверена? Акеси – добыча не только для хищников, Хенна.

– Я знаю, – кивнула девушка.

«Акеси» – так называли особых животных в тех краях, откуда приплыли основатели Ямарры. Животных, служивших приманкой для крупных и опасных хищников, резавших скот. На роль акеси выбиралась самая худая овца, коза или телушка, и несколько дней ее откармливали особой смесью дурманных трав, насыщающих плоть и кровь ядами. Позже жертву-акеси выпускали пастись там, где обитал искомый хищник. Ослабевшее животное, с трудом держащееся на ногах, казалось легкой добычей, хищник набрасывался на него, пожирал отравленное мясо и слабел сам – и тогда становилось проще выследить и убить его.

Но словом «акеси» называли не только жертвенных коз и овец.

Так же звали жрецов и заклинателей, охотившихся на опасных демонов. На роль акеси выбирался тот, кому недоставало сил для открытой борьбы, тот, кто обладал силой раньше, но позже утратил ее, или просто больной и немощный жрец, проживший на этом свете слишком долго. Он точно так же отравлял свое тело и разум дурманом, обрушивал мысленные стены, защищавшие его душу, становясь лакомой добычей для демонов, – и когда порождения тьмы овладевали его телом, другие жрецы, умелые и сильные, уничтожали тварь или запечатывали навеки.

Но сейчас никто не мог с уверенностью сказать, что за неведомый убийца орудовал в окрестностях города – зверь, алчущий крови, или демон, алчущий душ. Вызываясь на роль акеси, Джемайя рисковала и тем, и другим.

Они все это понимали – и хмурящийся Дейем, и молчаливая Руйо, и неловко мнущийся рядом с троном казначей, – но никто из троих не спешил возражать, предоставляя это право другому.

Джемайя мысленно улыбнулась, понимая, что именно делает Первая мать. Она и сама понимала, что Аким Даманаш не будет встревать в этот спор, потому что не имеет права голоса в этом вопросе. Оставался Дейем, которому пришлось бы наступить на горло собственной гордости и попытаться убедить Джемайю в том, что она не так уж плоха, и тем самым искупить все то, что он говорил о ней ранее, за все годы, проведенные ею в Сером углу.

Дейем принял условия этого молчаливого поединка и тоже не торопился открывать рот.

Досчитав до тридцати, Джемайя первой нарушила висящую в зале неуютную тишину:

– Вода утекла – значит, сделка одобрена^[3].

Дейем едва заметно выдохнул. Счет в этом поединке остался в его пользу – он смог сохранить лицо, и никто не посмел бы укорить его за то, что он предоставил Первой матери решать на правах старшей принять окончательное решение. Судя по глазам Руйо, она тоже это поняла – и не одобрила такой уловки. Но материнский выговор решила придержать до лучших времен.

– Хорошо, – проговорила Первая мать, глядя на Джемайю. – Ступай. Но будь предельно осторожна.

– Спасибо, матушка. – Девушка поклонилась и, развернувшись, направилась было к дверям – но, спохватившись, обернулась.

– Матушка...

– Тебе нужно что-то еще? – откликнулась Руйо.

– Мне могут понадобиться бальзамы или припасы и... – Джемайя на мгновение запнулась, но почти сразу же продолжила: – ...оружие.

Ресницы Руйо дрогнули. Она тоже уловила эту заминку. Джемайя мысленно выругала себя за слабость.

В такие моменты она всей душой ненавидела себя и ту дурную кровь, что текла в ее жилах.

– Аким, дай мне планшет, – попросила Руйо. Казначей оторвал от сшитой стопки пару верхних листов и передал Первой матери планшет с чернильницей. Разорвав листок пополам, Руйо небрежно записала на клочке несколько слов и, не поднимая головы, требовательно протянула руку Дейему. Тот вытащил из-за пояса нож. Забрав оружие, Первая мать кольнула острием палец и оставила на бумажке алую точку.

– Возьми. – Руйо протянула записку Джемайе. Девушка благодарно поклонилась еще раз и, забрав бумажку, зашагала к выходу.

Глава V

К полудню ветер улегся; он с самого утра носился над бухтой, как проказливое дитя, трепал навесы, дергал ветки, стряхивая на головы прохожим скопившуюся на листьях росу, хлопал ставнями, заставляя просыпаться в неурочное время, норовил сорвать с веревок чужое белье – а потом, утомившись от собственных проказ, затих и задремал, пригревшись на солнце.

От земли поднимался теплый воздух, сладко пахнущий сеном и медуницей, деловито жужжали шмели, перелетавшие от цветка к цветку, откуда-то сверху доносились визгливые крики чаек. В Ямарре во время штиля в ноздри начинала бить целая смесь запахов – специй и благовоний, преющих на солнце водорослей и копченой рыбы, цветов и древесных смол, свежей известки на стенах домов и плесени в городских канавах.

Но здесь, наверху, вдали от городской стены, пахло совсем иначе. И, когда ветер не приносил сюда запах моря, можно было и вовсе забыть о том, что оно рядом. Здесь пахло сухой травой и луговым разноцветьем, иссохшим конским навозом, остающимся в дорожной пыли после того, как пройдет очередной караван, болотной тиной, нарастающей в лужах, не успевших высохнуть после дождя...

Джемайя любила Ямарру – несмотря ни на что, – но все же за пределами города-бухты дышалось совсем иначе. И если другие Тени, выбираясь из привычного каменного муравейника, начинали чувствовать себя неуютно, то Джемайя ощущала свободу – не ту захватывающую, стылую, колючую свободу, которая наполняет морские просторы, но теплую, уютно-безмятежную свободу, которую обещали луга и леса.

Здесь, вдали от недовольных взглядов и шепотков, становилось спокойно. И Джемайя сбросила капюшон, высвобождая косу, прильнувшую к вспотевшей шее. На солнце темно-каштановые волосы сверкнули начищенной медью.

Полноценной дороги, что тянулась бы от ямаррских ворот до Чаши, небольшой каменной крепости на отдаленном уступе, не существовало – туда вело лишь несколько неприметных тропок, известных только местным.

Раньше, задолго до того как ямаррская бухта обросла домами и рынками, Чаша служила домом для тех, кто впоследствии возвел здесь город. Приплывшие в бухту переселенцы предпочли разбить лагерь наверху, поближе к источникам еды и чистой воды, подальше от тех мест, где высаживались контрабандисты. Место отыскалось самое подходящее: от нахоженных троп, ведущих вниз, в бухту, – тех самых, что позже стали первыми городскими лестницами, – до Чаши можно было легко дойти пешком, даже с полной корзиной рыбы или фруктов; до лесных зарослей было достаточно близко, чтобы не утомиться по пути, но не настолько близко, чтобы постоянно опасаться нападения диких зверей, к тому же с обрыва открывался прекрасный вид на море и вход в бухту, так что ни один корабль не смог бы подобраться незамеченным. Лишь ненастной ночью и в тумане бухта скрывалась из виду – но в такую погоду большие корабли не смогли бы причалить к берегу, а небольшие, маневренные шлюпки, не боящиеся камней, не вместили бы настолько большой отряд, чтобы с ним не смогли справиться часовые.

Долгое время Чаша служила переселенцам первым домом, обрастая постройками и крепкой стеной, опоясывающей лагерь по периметру. Проклюнувшаяся на ямаррской земле чахлым ростком в несколько шатров, Чаша со временем превратилась в круглую крепость, окруженную гладкой стеной почти в четыре человеческих роста, – отсюда и возникло ее название.

Позже, когда Ямарра разрослась до полноценного города, Чашу оставили – и теперь она служила перевалочным пунктом и точкой сбора для скальных охотников, отправляющихся на дальний промысел, а в межсезонье ее в качестве тренировочной площадки использовали молодые Тени, учившиеся читать следы, находить путь в зарослях и отличать целебные травы от ядовитых.

Сейчас в Чаше расположился отряд Алара ар-Кешшара. Охотник попросил дозволения разместиться где-нибудь за пределами города, чтобы его товарищи могли прочесывать окрестности, не приближаясь к городским воротам без крайней нужды. Они бы оставили на входе собственные запахи и принесли на ногах и одежде запахи чужие – а любой посторонний запах мог помешать охоте. Особенно если учесть, на какого умного и коварного зверя она шла.

Руйо позволила Алару занять Чашу – и отчего-то Джемайе это не нравилось. Чаша никогда не казалась ей уютной настолько, чтобы воспринимать ее как дом, но почему-то тот факт, что в привычном, хорошо знакомом месте завелись чужаки, колол и раздражал, как мелкая заноза.

Ворота в крепость вели только одни – две широкие створки, способные пропустить телегу, и в них же – две створки поменьше, не выше человеческого роста. Это позволяло контролировать приток и отток посетителей и при необходимости могло немало облегчить оборону крепости – или же наглухо запереть в ней тех, кто решил укрыться внутри.

О том, что в Чаше имелся еще один выход, потайной, знали только Тени – и то лишь те, кто прошел обучение до конца и те, кому можно было доверить подобные сведения. Джемайя, прожившая на этом свете чуть больше двух десятков лет, уже была достаточно взрослой – но, увы, в глазах старших Теней еще не начала считаться достаточно благонадежной, чтобы просвещать ее относительно уязвимостей Чаши.

Пришлось воспользоваться парадным входом и постучать в дверь бронзовым молотком так, будто это не Джемайя была ямарркой, а засевшие внутри охотники – пришлыми, а совсем наоборот.

Одна из створок приоткрылась практически сразу – охотники не поленились озаботиться караулом. Возникший в проеме воин – высокий, широкоплечий, с широким шрамом, рассекающим левую щеку, – больше походил на ловца зазевавшихся путников, чем на ловца зверей. Он молча воззрился на Джемайю, дожидаясь объяснений, и девушка мысленно фыркнула. Похоже, эти чужаки и впрямь начали чувствовать себя здесь как дома.

– Приветствую тебя, охотник, – вежливо поклонилась Джемайя, стараясь, чтобы ее голос звучал как можно спокойнее. – Меня прислала Первая мать. Где я могу найти вашего командира?

Здоровяк смерил ее взглядом снизу вверх – как будто оценивал, можно ли наесться такой худосочной девицей, – и, убедившись, что пищевой ценности стоящая перед ним незнакомка не представляет, равнодушно откликнулся:

– Алар в крепости. Парней гоняет. Идем, я провожу.

Джемайя открыла рот, чтобы поблагодарить его, как подобает, но охотник уже развернулся и пошел в крепость, не оборачиваясь. Пришлось оставить благодарности при себе и поспешить следом.

В Чаше все оказалось так, как и всегда, – охотники не стали наводить здесь свои порядки, да и личных вещей у них с собой было совсем немного. Те, кто привык жить на ногах, никогда не таскали с собой лишнего. Пока Джемайя и ее равнодушный провожатый шли через центральную площадку, служившую одновременно и тренировочным полем, и местом сборов, девушка украдкой оглянулась по сторонам. Охотник, встретивший ее возле ворот, оказался единственным часовым – никто не дежурил ни на верхних ярусах, ни внизу. Крепость могла показаться вовсе необитаемой, если бы не еще один охотник, устроившийся в теньке на ящике, затачивая нож оселком, да четверо других – эти, разбившись на пары, отрабатывали приемы ближнего боя на противоположном краю площадки, там, куда лился яркий свет. Присмотревшись, Джемайя заметила, как каждый из бойцов старается заставить другого развернуться лицом к солнцу, чтобы оказаться в более выгодном положении.

– Алар! – рявкнул провожатый, подойдя ближе. – К тебе гости!

Поединщики мигом прервали свой смертоносный танец и оглянулись на Джемайю. Та вытянула шею, высматривая командира ловчего отряда.

Алар обнаружился чуть дальше, возле каменного колодца, сложенного возле стены. Вода поступала в крепость из лесной реки, направляемая через потайные каналы, – тот, кто занимался укреплением Чаши, позаботился о том, чтобы в случае осады у жителей хотя бы какое-то время оставался источник влаги. Колодец выглядел так же, как и городские фонтаны в Ямарре, – украшенный каменным барельефом, он как будто вырастал из стены. Чудовищная каменная морда, изрыгающая водяную струю в каменную же чашу, изображала древнего бога рек и ручьев, младшего брата бога соленых морей, первого, кто решил поделиться водой с людьми, – так, по крайней мере, рассказывали наставники юным Теням, впервые приходящим в крепость. Веру в этого бога привезли с собой основатели Ямарры – а позже забыли и его имя, и его самого.

Склонившийся над чашей охотник выглядел так, будто пришел помолиться древнему богу в жаркий день и испросить пары капель живительной влаги. Он был раздет по пояс, и Джемайя отметила про себя, что все шрамы на его широкой, рельефной спине оставлены или ножом, или когтями – но среди них нет шрамов от плетей, выжженного клейма или следов от его сведения.

Это были шрамы не беглого раба и не закоренелого преступника – но опытного воина.

С фырканьем умывшись, охотник выпрямился и обернулся – и едва заметно улыбнулся, заметив Джемайю. Убрав с лица мокрые пряди, он сделал пару шагов вперед и остановился, скрестив руки на груди, показывая, что не собирается идти дальше.

«Подойди сама», – явственно говорила эта поза.

Коротко вздохнув, Джемайя подошла ближе и поклонилась.

– Пусть солнце освещает каждый твой день, Алар-Аглеш ар-Кешшар, – проговорила она. – Я – Джемайя Хенна, и меня прислала сюда Руйо, Первая мать Ямарры.

– И какие же вести ты принесла нам с побережья? – Алар вопросительно склонил голову набок, глядя на девушку сверху вниз.

– Мне поручено сопровождать вас, достопочтенный ар-Кешшар. – Джемайя, не смутившись, взглянула на него в ответ. Глаза у охотника оказались светлые, бледно-карие, на загорелом лице кажущиеся еще светлее. – Законы Ямарры строги, а нравы достаточно своеобразны – к нам прибывает множество гостей из самых разных краев, и Первая мать следит за тем, чтобы никто из них не был оскорблен неуважением. Она сочла, что вам пригодится помощник, разбирающийся в местных обычаях, хорошо знающий окрестности и способный указать лучшие лавки для покупки припасов.

– Иными словами, нам подсунули соглядатая, чтобы мы ненароком не влезли, куда не просят, не попались на глаза кому-нибудь не тому и не оскорбили кого-нибудь не того. – Алар кивнул, и остальные охотники расхохотались. Джемайя едва заметно поджала губы.

– Тогда почему они не прислали нам кого-нибудь посерьезнее, чем пигалица, которую легко можно связать и бросить в сарай, чтобы не путалась под ногами? – со смешком поинтересовался широкоплечий охотник-караульный.

– Видимо, решили, что девочку не обидят, – ввернул еще один, вызвав новую вспышку смеха. – В самом деле, она одна, а нас здесь целая дюжина – ее разве что на один котел похлебки хватит...

– Ну, будет, будет вам. – Алар покачал головой, улыбаясь уголком рта. – Иначе Первая мать решит, что в наших краях вовсе не имеют понятия о хороших манерах. Меня интересует другое. – Улыбка охотника погасла, и янтарные глаза снова уставились на девушку. – Скажи мне, Джемайя Хенна, как широко простираются полномочия, выданные тебе Первой матерью? Ты собираешься сопровождать нас только во время вылазок в город или в самом деле рассчитываешь присоединиться к нашей охоте?

– Как я уже сказала, вам не помешает кто-то, кто знает окрестности, достопочтенный ар-Кешшар.

– В таком случае я вынужден повторить вопрос, заданный моими товарищами, – из голоса Алара исчезло всякое веселье. – Почему нам не прислали кого-то посерьезнее? Того, кто действительно не помешает нам?

Джемайя глубоко вдохнула и медленно выдохнула. Нет. Злиться сейчас нельзя. Совсем нельзя. Не стоит забывать, зачем она...

«Порченая! Тебе не место здесь!..»

...зачем она пришла сюда.

– Я – Тень Первой матери, достопочтенный Алар ар-Кешшар. Я достаточно хорошо разбираюсь в искусстве охоты – как на двуногих, так и на четвероногих. Если ты желаешь проверить мои навыки в деле – я готова хоть сейчас продемонстрировать их тебе. Испытай меня. – Глаза Джемайи смотрели прямо в глаза Алара: болотная зелень против морского янтаря.

– Испытать?.. – задумчиво протянул охотник, помолчав. – Что ж, это будет справедливо. Но если меня не устроит твое владение клинком, Джемайя Хенна, ты отправишься обратно в Ямарру и передашь достопочтенной Руйо мою смиренную просьбу прислать мне настоящего охотника. Какие клинки ты предпочитаешь? – деловито уточнил он, прежде чем девушка успела возразить.

Джемайя молча вытащила из-за ножен, висящих за спиной, два коротких парных меча, крутанула, перехватывая лезвиями назад, и протянула охотнику.

Алар забрал их, разглядывая, взвесил в руках и, кивнув каким-то своим мыслям, отдал оружие обратно – и, обернувшись, позвал:

– Шиам! Она твоя, – указал он глазами на Джемайю.

Девушка едва заметно нахмурилась, рассматривая молодого охотника, вышедшего вперед, – похоже, тот был самым юным в отряде. Худощавый, жилистый, невысокий, он заметно отличался от остальных присутствующих на площадке и уж точно уступал в габаритах самому Алару. Похоже, командир охотников не воспринял ее слова всерьез.

Что ж. Тем лучше.

Остальные мужчины рассредоточились по площадке, образуя некое подобие круга, – Джемайя отметила, что все они встали так, чтобы ни она сама, ни ее противник не сумели покинуть освещенную часть площадки и оказаться в тени и тем самым получить преимущество. Сейчас, когда солнце било в глаза обоим, они находились в равных условиях – но стоит кому-то из них первому оказаться в тени, и исход поединка будет решен.

Клинки Шиама отличались от клинков Джемайи разве что чеканным рисунком, украшавшим лезвия, – рукояти его мечей были такими же простыми и удобными, без единой лишней детали. Южане обычно предпочитали оружие позатейливее, так что, по всей видимости, свои мечи Шиам раздобыл не в родных краях, а где-то дальше, на Севере.

Сделав мысленную пометку, Джемайя вышла в круг, занимая позицию; они с Шиамом встали так, чтобы солнце освещало их обоих сбоку и изначальные условия были равными.

Несколько мгновений оба противника неподвижно стояли на месте, выжидая, кто сорвется с места первым. Джемайя еще успела подумать, что, может быть, молодой охотник дожидается сигнала от старшего, – но Шиам почти сразу же сместился в сторону, плавно, бесшумно, и, как только Джемайя скользнула прочь, метнулся в сторону противоположную, не давая противнице завершить шаг и перенести вес на другую ногу.

Девушка успела среагировать и отступила назад, отводя пробный выпад одним клинком и блокируя второй удар другим. Они с Шиамом закружили по площадке, обмениваясь ударами, но не ради того, чтобы с первых же секунд пролить кровь, – пока что оба лишь вынуждали друг друга развернуться к солнцу лицом, чтобы занять более выигрышную позицию.

Джемайя очень быстро поняла, что Алар неспроста выбрал ей в противники именно Шиама. Она решила, что охотник попросту недооценил ее, – и таким образом недооценила его самого, а вот Алар, судя по всему, многое понял с первого же взгляда. Шиам был почти что одного с ней роста, длина рук и ног у них практически не отличалась, а худоба не позволяла юноше получить преимущество в инерции замаха. Тактика боев с двумя клинками у разных народов если и различалась, то не настолько, как отличалась бы тактика одного ножа против двух или пары коротких мечей против боевого топора.

Однако вскоре стало ясно, что Шиам ощутимо выигрывает в скорости реакции – он успевал блокировать удары Джемайи, и ложные, и истинные, и наносил свои. Он атаковал, вынуждая ее поворачиваться к солнцу лицом, и постоянные попытки удержать более-менее выгодную позицию привели к тому, что Джемайя быстро оказалась в положении обороняющейся. Она лишь отражала чужие атаки, но не могла атаковать сама.

Так не могло продолжаться долго – Шиам попросту измотает ее и заставит ошибиться.

Поднырнув под очередной замах, Джемайя на долю секунды оказалась у противника за спиной, ударила – но лезвие ее меча налетело на чужое, высекая искры. Шиам ударил в ответ, и девушка отпрыгнула в сторону, тут же смещаясь дальше, уходя от слепящих лучей.

Шиам все больше казался темным, размытым силуэтом – глаза уставали от яркого света, полуопущенные веки ныли от напряжения. Впрочем, движения юноши тоже потеряли былую остроту, а атаки становились резче и злее – свет точно так же мешал и ему, и Шиам удвоил усилия, стараясь вынудить Джемайю ошибиться побыстрее, пока ее ошибка еще могла сыграть в его пользу. Он наверняка понимал, что уставшие глаза могут и не уловить мелких промашек – а крупную его противница не допустит.

Он ждет от нее ошибки? Что ж, значит, Джемайя ошибется.

И она ошиблась – уходя от очередного удара, Джемайя оказалась лицом прямо к солнцу.

И на один удар сердца зажмурившись, закрывая глаза от невыносимого сияния, нырнула в море мигом обострившихся звуков.

В шелест ветра где-то над стенами крепости.

В крики птиц, парящих в вышине.

В шорох одежды и пыли под чужими ногами.

В свист лезвия, рассекающего воздух.

И выставила руку вперед, блокируя чужой удар – и тут же нанесла второй: практически наугад, туда, где должна была располагаться чужая шея, открывшаяся при замахе.

На следующий удар сердца послышался металлический лязг, а на третий все звуки затихли. Открыв глаза, Джемайя обнаружила, что ее меч едва не хлебнул чужой крови – Шиам, чудом увернувшийся от лезвия, на мгновение застыл. Его светло-карие глаза, почти такие же, как у Алара, уставились в глаза Джемайи – и плещущийся в них азарт сменился злостью.

На себя, попавшегося в простую ловушку, и на ту, кто эту ловушку расставил.

Почти сразу же Шиам ударил снова – а затем еще раз, и еще, и еще, заставляя Джемайю отступить сначала на один шаг, затем на другой, а затем и на третий. Он бил, бил, бил, позабыв о всяких правилах, позабыв о ярком солнце. От постоянных блоков у девушки заныли пальцы, а вот Шиам как будто обрел свежие силы, и следующий его удар едва не оставил ее без оружия, а третий и вовсе едва не лишил руки.

Не давая ей передышки, Шиам замахнулся снова – и замер, когда на его запястье сомкнулись чужие пальцы.

– Достаточно, – резко бросил Алар, невесть когда успевший оказаться рядом.

– Алар... – начал паренек, высвобождая руку.

– Я сказал – достаточно. Уймись.

– Ты же сам велел испытать ее, – угрюмо откликнулся Шиам, опуская оружие.

– Я велел испытать, а не убить, – холодно проговорил вожак.

– Я не собирался...

– Tahr-mehr au-rakshi, kama-ne sha charaghash, – рыкнул Алар. Шиам мигом растерял весь боевой задор и, смиренно кивнув, убрал мечи в ножны. Обернувшись к Джемайе, он неохотно протянул руку, безмолвно благодаря за поединок по воинскому обычаю. Девушка, помедлив, сжала его пальцы.

В Ямарру прибывали торговцы и гости из самых разных краев, в том числе и с Юга, но никто из них не говорил на подобном диалекте – сухом, рычаще-шипящем, похожем на шелест гальки, перекатывающейся по иссохшей земле. Обилие резких, рычащих звуков было свойственно южным языкам, но в тех наречиях, которые доводилось слышать Джемайе, гласные звучали иначе – мягче, плавнее, они перетекали друг в друга, как смола, расплавленная на жарком солнце. А так, резко и отрывисто, будто сохраняя дыхание, говорили разве что пустынные кочевники, привыкшие общаться сквозь ветер, горстями бросавший в лицо песок. Возможно, старшие Тени, более опытные, смогли бы распознать, на каком языке прозвучала фраза. Джемайя же не поняла ни слова.

– Полагаю, вы увидели все, что хотели, достопочтенный ар-Кешшар? – девушка вопросительно повернулась, не давая повиснуть неловкой паузе.

– Скажем так – я увидел то, что ты согласилась мне показать. – Охотник фыркнул. – Не исключаю, что позже ты решишься показать больше, – он смерил ее взглядом и снова улыбнулся уголком рта, – но и того, что я увидел сейчас, пока что достаточно. Можешь остаться.

Проглотив рвущийся с языка ответ, Джемайя кивнула. Ее положение здесь по-прежнему оставалось шатким, и не стоило позволять ему заваливаться от малейшей шпильки. Алар все еще не воспринимает ее всерьез, но не нужно вестись на его провокации.

– В таком случае я готова отправиться на охоту немедленно, – ответила Джемайя спокойно. Алар усмехнулся.

– Если готова – отправляйся, я не стану тебя удерживать, – откликнулся он таким же спокойным тоном. – А мой отряд покинет крепость не раньше заката.

Охотники рассмеялись. Джемайя нахмурилась.

– В таком случае я подожду вас здесь.

– Это было бы очень кстати, знаешь ли, – Алар ничуть не смутился, – раз уж тебя прислали сюда как ту, кто знаком с окрестностями. Потому что у меня очень, очень много вопросов. Идем, – махнул он рукой, – побеседуем там, где солнце не будет слепить глаза.

Развернувшись, охотник направился к одной из лестниц, ведущих на второй ярус крепости. Джемайе ничего не оставалось, как последовать за ним.

Остаток дня прошел за разговорами и рисованием карт – Алар велел набросать подробный план окрестностей и нанести туда все важные точки, которые Джемайя могла вспомнить. Девушка догадывалась, что это тоже была своего рода проверка – не только ее компетентности как проводника, но и тех рамок, в пределах которых она была согласна поставлять сведения.

Они устроились в одном из жилых помещений – из всех комнат, расположенных на втором ярусе, Алар выбрал ту, что выходила окнами на дорогу к Ямарре. Впрочем, не считая бумаг и чернильницы на столе и походного мешка, небрежно брошенного на койку, здесь не было ничего, что выдавало бы чужое присутствие. Боевые шрамы и охотничья привычка не оставлять лишних следов, лишних запахов, яркий южный акцент и такие же южные понятия о вежливости – все это складывалось в определенный образ. Слишком продуманный, чтобы не вызывать подозрений.

А значит, Алар и его ватага либо хорошо – даже слишком хорошо, играли, пытаясь произвести определенное впечатление, либо же не играли вовсе.

Помимо самого вожака, к импровизированному совещанию присоединились еще двое охотников – матерых, покрытых такими же рваными шрамами. Они наперебой задавали вопросы, тыкали пальцами в карту, заставляя Джемайю пояснять и дорисовывать, дорисовывать и пояснять...

В первую очередь Алара интересовали источники воды – если охотиться зверь мог где угодно, перемещаясь по всей округе в поисках нужной добычи, то ручей или озеро никогда не покидали насиженных мест. В верховьях рек и ручьев вода была чище, да и удобные спуски к ней встречались не везде. Посещающий одно и то же место хищник оставлял слишком много следов и запахов, поэтому любая достаточно умная тварь будет искать место, где можно безопасно утолить жажду, не боясь, что противник сумеет подкараулить ее в засаде или подкрасться незаметно.

К тому моменту, когда внутренний двор крепости утонул в тени, Джемайя порядочно охрипла, а кончики ее пальцев потемнели от чернил. Она как раз потянулась обмакнуть перо снова, когда Алар отодвинул чернильницу в сторону.

– Достаточно, – объявил он. – Этого хватит на первое время. Скоро вернется дневной отряд, и не помешает подготовиться к ночной вылазке.

Как узнала в процессе совещания Джемайя, охотники Алара работали по простой, но эффективной схеме. Двенадцать воинов разбивались на два отряда – один отряд выходил на охоту днем, второй – ночью, не давая хищникам передышки. Отряды разбивались на две группы по три человека и двигались параллельным курсом, чтобы при необходимости взять зверя в клещи, перерезая часть путей к отступлению. Сам ар-Кешшар возглавлял то один отряд, то другой, в зависимости от того, где в нем больше нуждались. Дневной отряд ушел на разведку в заросли в полдень, сразу после того, как Алар получил разрешение остаться и занять Чашу. Охотники должны были вернуться на закате, уступив место своим «ночным» товарищам. Джемайя задумалась, отчего Алар не ушел на разведку вместе с дневным отрядом сразу же, чтобы поскорее собрать побольше сведений об окрестностях – то есть побыстрее отыскать следы зверя и получить запрошенные деньги. Возможно, он ожидал, что ямаррские власти пришлют кого-то в крепость с проверкой и предпочел встретить посланника лично?

Простые наемники редко отличались осторожностью и проницательностью. А шпион, засланный под личиной южанина, вряд ли бы стал сразу обнаруживать подобные черты перед теми, кого собирался обманывать.

Вариантов было слишком много, а сведений – слишком мало. Одни догадки – но Джемайя, Тень Первой матери, знала, как легко обмануть глаза, заставив тот или иной предмет отбрасывать тень нужной формы. Бессмысленно гоняться за тенями – нужно искать источник света.

До вылазки оставалась еще пара часов, но оставшиеся в крепости бойцы уже вовсю готовились к предстоящей охоте, проверяя оружие и заготовляя припасы.

Когда Джемайя вышла на балкон, опоясывающий весь второй ярус, ноздри тут же пощекотал запах жареного мяса, долетавший с противоположного края двора, где возле каменного рыла-колодца располагалась крепостная кухня и стояли столы и лавки.

Ночной отряд разместился за одним столом, собираясь подкрепиться перед тем, как отправиться на охоту. Джемайя и сама порядочно проголодалась, потратив немало сил на объяснения и карты, поэтому охотно приняла приглашение присоединиться к трапезе. Конечно, стоило внимательнее поглядывать за тем, чьи руки раскладывают по тарелкам еду, – но и демонстрировать свое недоверие открыто не стоило.

Ужин охотников оказался незатейлив – каша, наскоро сваренная в котле, подвешенном над кострищем, куры, обмазанные глиной и зарытые под тем же костром, лепешки из муки, сдобренные душистым маслом, дешевые и сытные. А еще совершенно неожиданно на столе возник десерт в виде мешочка засахаренных фруктов и орешков. Сладкоежкой, поддавшимся искусу, оказался Шиам – именно он занимался закупкой припасов, перед тем как охотники отправились в Чашу, и старшие товарищи мигом подняли мальчишку на смех. Юнец тщетно пытался возразить, что сладкое придает больше сил, но покрасневшие щеки выдавали его слабость. Джемайя, наблюдавшая за их перебранкой, невольно улыбнулась, вспоминая, как сидела за этими же столами с товарищами-Тенями и как ругали их наставники за сладости, украденные во время вылазок. Шиам, заметив ее улыбку, нахмурился, покраснев сильнее, и демонстративно пододвинул мешочек поближе к центру стола.

– Могли бы и поблагодарить меня за проницательность! – заявил он, вздернув подбородок. – К нам на ужин пожаловала благородная госпожа, и, если бы не я, нам было бы нечем угостить ее!

Эта реплика вызвала новую волну смеха. Джемайя покачала головой, но ввязываться в перебранку, тем самым помогая Шиаму спасти лицо, не стала – в конце концов, как говаривали ямаррские рыбаки, ловцу, угодившему в собственную сеть, некого винить.

Следом за мисками с кашей и мясом на столе появились и глиняные кубки с вином – большой кожаный бурдюк передавали из рук в руки, наполняя сосуды до краев. Когда бурдюк дошел до рук Джемайи, девушка замешкалась, не сразу решившись плеснуть себе вина – все-таки для предстоящей охоты требовалась ясная голова. Но, с другой стороны, для южан совместные возлияния всегда имели особенный смысл; в тех краях, где пригодные для питья жидкости порой ценились дороже золота, приглашение выпить вместе означало высшую степень гостеприимства. К тому же южные народы, постоянно раздираемые территориальными спорами из-за источников воды, скудных запасов плодородных земель и ограниченного количества пастбищ, позволявших не зависеть от охоты на диких зверей, всегда с опаской относились к чужакам – и потому совместные возлияния служили своего рода демонстрацией взаимного доверия. Совместное распитие хмельных напитков означало, что участники пира не боятся оказаться уязвимыми в присутствии друг друга, не опасаются яда или того, что кто-то прикончит их пьяными или спящими.

Так что, передавая мех с вином в руки Джемайе, охотники так или иначе испытывали ее – как испытывали в бою крепость ее мускулов, как испытывали на прочность ее выдержку постоянными подначками.

Помедлив, Джемайя плеснула себе в кубок вина, заполнив его пусть и не до краев, а всего лишь до середины, но этого хватило, чтобы продемонстрировать свои намерения.

В конце концов, она – хрупкая девушка. Вряд ли матерые охотники будут всерьез ожидать, что она станет пить наравне с ними.

На вкус напиток почти не отличался от того, что Джемайе уже доводилось пробовать раньше, – всех Теней так или иначе учили различать напитки и определять посторонние примеси. Южные вина всегда отличались небольшой горчинкой, словно ягоды и фрукты в этих суровых землях неохотно расставались с каждой капелькой влаги и норовили отравить свои соки, мстя отнимавшим их людям.

Ужин продолжался, и вот уже погасли последние лучи солнца, еще освещавшие снизу редкие облачка, висящие над Чашей; голубое небо темнело, как созревающий виноград, наливалось алым и фиолетовым.

Ночной отряд до сих пор не возвращался, но, судя по разговорам за столом, его появления ожидали с минуты на минуту. Джемайя отрешенно вслушивалась в чужие голоса, задумчиво вертя в руках опустевший кубок. Остывающие стены крепости отдавали накопленное за день тепло, в каменном кольце кострища плясали языки пламени – сейчас они походили на танцовщиков, развлекающих горожан на фестивале, теряющих к вечеру и азарт, и силы. Они все еще старательно выполняли все необходимые движения, но их прыжки уже не были такими высокими, плавность ушла, а блеск в глазах угас. Зато на смену им пришли тени – подхватив ритм этой огненной пляски, они заскакали по стенам, по земле, по перекрытиям, по столу...

Темнота постепенно сгущалась, и свет костра казался все ярче, а затем в мешанину черного и рыжего примешались белые пятна – луна поднялась достаточно высоко, чтобы ее мертвенные лучи присоединились к этому празднеству.

Черные тени клубились, как ночное море, и рыжие пятна плясали на нем, как лунные блики, и белые пятна примешивались к ним, танцуя в другом ритме, и Джемайе показалось, что и она сама покачивается на этих черных волнах, такая же черная, безликая тень, одна из сотен теней, наводняющих Ямарру...

А потом черная поверхность колыхнулась, и рыжие пятна встрепенулись, и черно-рыже-белое месиво как будто сгустилось, и приподнялось, и подалось вперед, обретая все более четкие контуры...

...чудовищный зверь, наполовину белый, наполовину рыжий, вышел из черной воды, и черные тени липли к его шкуре, как ряска, плавающая на поверхности, оседали и растекались странным узором, как разлитые в воде чернила. Зверь поднял сияющие желтые глаза и уставился прямо на Джемайю, как будто безошибочно узнав ее в лицо среди толпы теней.

И Джемайе стало жутко.

Вот он, тот зверь, тот демон, что убивал жителей Ямарры, – он явился сам, не дожидаясь, пока его отыщут.

Она встрепенулась, потянулась за оружием – и поняла, что не может пошевелиться. Что руки не слушаются, а из раскрытого рта не вылетает ни звука, что ноги потеряли опору и что нельзя ни защититься, ни убежать, ни позвать на помощь...

«Акеси – добыча не только для хищников, Хенна», – послышался где-то в темноте голос Дейема, Старшей тени, одного из сотен безликих черных пятен, и почему-то от этого стало больно и обидно – отчего он сохранил свой голос, отчего сумел скрыть лицо, чтобы этот чудовищный зверь из расплавленного золота, серебра и тьмы не нашел его?

«Матушка, позвольте мне», – донесся до Джемайи ее собственный голос, потерянный где-то в темноте, и от этого стало еще больнее – почему даже собственный голос предал ее, не подчинившись тогда, когда потребовалось позвать на помощь, но прозвучав тогда, когда стоило промолчать?..

Зверь подобрался вплотную, и Джемайя закрыла глаза, сознавая свое поражение. Лицо обдало чужое горячее, влажное дыхание, колючие усы пощекотали щеку и шею, зверь гулко, раскатисто фыркнул прямо ей в ухо...

А потом лица неожиданно коснулся мокрый, шершавый язык.

От неожиданности Джемайя распахнула веки, глядя в светло-желтые глаза, окруженные белыми и черными полосами, то и дело расплывавшимися и перемешивающимися. Девушка моргнула, стараясь сфокусировать взгляд, пятна прекратили бешеную пляску, и вместо чудовищного рыла перед ней возникло чужое лицо – загорелое, украшенное парой мелких светлых шрамов, обрамленное полуседыми волосами.

– Проснулась, охотница? – насмешливо спросил Алар, глядя на девушку сверху вниз. Джемайя шевельнулась и обнаружила, что лежит на койке в одной из комнат крепости, а командир охотников стоит рядом, скрестив руки на груди.

– Все-таки не женское это дело – ловить опасных животных, – продолжил он. – Если уж пара глотков вина одолела тебя так быстро и легко, то что уж говорить о противниках посерьезнее...

Джемайя собиралась возразить, но голос в пересохшем горле нашелся не сразу – как будто он и впрямь уплывал по волнам черного моря, порядочно набравшись соли, и теперь нещадно цеплялся за стенки гортани. Прокашлявшись, девушка хрипло начала:

– Достопочтенный ар-Кешшар...

– «Алар», – перебил ее тот. – Середина четвертого десятка – не тот возраст, когда пора примерять на себя роль старейшины. А уж когда к тебе так начинают обращаться молодые женщины – это и вовсе звучит отвратительно.

– Алар-нэ, – Джемайя подняла глаза, облизнув губы, – клянусь, я не могла опьянеть от...

– Хочешь сказать, что тебе что-то подмешали, чтобы не дать тебе присоединиться к ночной охоте? – перебил ее охотник, нахмурившись. Джемайя потупилась – именно эта мысль пришла ей в голову в первую очередь. – Мы все пили из одного бурдюка. Но ни один из моих товарищей не захрапел под столом. Возможно, дело в том, что среди нас не было других женщин. – Он улыбнулся, демонстрируя отменные зубы – редкое явление для кочевников, питающихся солониной. По всей видимости, доход наемного охотника позволял питаться более разнообразно – а возможно, Алар и впрямь происходил из не самой простой семьи.

– Признаю, я допустила промах. – Джемайя потерла ладонями лицо и снова подняла глаза на охотника. – Но раз уж я женщина, то прошу тебя о небольшом снисхождении, Алар ар-Кешшар. Позволь мне присоединиться к дневной охоте и доказать свою полезность.

Алар смерил ее взглядом и скептически фыркнул.

– Дать тебе шанс на еще одну промашку, если это позволит мне запросить у Первой матери более опытного охотника?.. – задумчиво протянул он. – Что ж, почему нет. В конце концов, Первая мать непременно спросит меня о причине этого запроса – так что убедительная причина и впрямь не помешает... Дневной отряд покинет крепость через полчаса, – сообщил охотник, помолчав. – Не опаздывай.

С этими словами он развернулся и вышел вон.

Глава VI

Ночью прошел дождь – не такой сильный, чтобы превратить тропинки в ручьи, а ручьи – в реки, но все же достаточно увлажнивший землю, чтобы та мягко пружинила под ногами. Оно и к лучшему – на отсыревшей почве легко оставались отпечатки чужих ног и лап.

Солнце, поднимавшееся над горизонтом, силилось отогреть промокшие за ночь луга и леса, щедро разливало тепло, стараясь поскорее просушить траву и ветки, так что и вся округа тонула в мутной, полупрозрачной дымке.

Чем дальше уходили в лес охотники, тем гуще становился туман – здесь, под покровом листвы, прятался от яркого света ночной сумрак, и сизые тени дышали стылой сыростью.

Джемайе так и не удалось выяснить, кто позаботился о ней вчера вечером, – кто-то из охотников не только перенес ее в одну из комнат и укрыл покрывалом, но и любезно стащил с девушки перевязь с ножнами, чтобы та не мешалась за спиной. На разговоры вовсе не оставалось времени – Джемайя лишь наскоро умылась ледяной водой, прогоняя остатки сна, ухватила на кухне одну из оставшихся с вечера лепешек и едва успела натереться травяным бальзамом, скрывающим запахи тела от чутких звериных носов; к тому моменту, когда она спустилась по лестнице, охотники уже выходили за ворота. Алар коротко оглянулся на девушку, нагнавшую отряд, хмыкнул, но возражать не стал.

Они вошли в лес с той же стороны, откуда, предположительно, заходили мальчишки, собирающие птичьи яйца. Прошедшие дожди наверняка смыли большую часть следов, но Алар утверждал, что глаз того, кто знает, что нужно искать, увидит больше, чем самый наметанный глаз самого опытного охотника, выискивающего «хоть какие-нибудь следы». Джемайя подозревала, что отчасти этот путь был выбран для того, чтобы проверить ее слова: на карте, нарисованной ею вчера, за ночь прибавилось пометок – по всей видимости, пока Джемайя отсыпалась после выпитого вина, Алар, вместо того чтобы уйти с ночным отрядом, сверял полученные сведения с тем, что удалось обнаружить отряду дневному.

За допущенную вчера промашку было стыдно – сумев произвести нужное впечатление поначалу, Джемайя благополучно испортила его практически сразу же, – но, с другой стороны, по здравом размышлении выходило, что эта оплошность Джемайе вполне на руку. Ей требовалось убедить ар-Кешшара в том, что она достаточно слаба, чтобы он ослабил бдительность, и вчерашний эпизод годился для этого как нельзя лучше. Пусть Алар видит, что она не опасна. Теперь осталось лишь не допускать других промахов, чтобы он не решил, что Джемайя бесполезна.

Войдя в Чащу, охотники привычно разбились на группы – Джемайя ожидала, что сейчас, когда их не шестеро, а восьмеро, охотиться они будут не по трое, а по четверо, однако Алар заявил, что четыре человека – это уже слишком много. В тумане, клубящемся между деревьев, ориентироваться было сложнее, оставалось полагаться лишь на звуки и запахи, от крупного отряда звуков и запахов исходит достаточно. Чем больше людей, сказал он, тем больше шансов, что кто-то допустит ошибку, выдав остальных.

Джемайя едва заметно поджала губы. Алар вряд ли стал бы так откровенно сомневаться в собственных бойцах, а значит, укол предназначался ей. Это она могла подвести отряд, к которому присоединилась бы. Она уже открыла рот, чтобы предложить «достопочтенному ар-Кешшару» взять ее к себе в группу, чтобы проконтролировать лично, когда Алар, обернувшись, невозмутимо бросил:

– Ты пойдешь со мной, охотница.

– Как скажешь, Алар-нэ, – послушно поклонилась Джемайя.

Он все еще не доверял ей и считал нужным присматривать, не подпуская к остальным; она не доверяла ему и намеревалась следить за ним. Что ж, если они будут действовать отдельно от остальных, им обоим будет удобнее.

Остальные охотники привычно разбились на тройки и разошлись на несколько десятков шагов. Алар и Джемайя держались посередине, на небольшом отдалении, и таким образом замыкали треугольник, способный послужить «клещами» для вспугнутой добычи.

Солнце отчаянно пыталось пробиться сквозь дымку, клубящуюся между деревьев, изгнать последние остатки ночной сырости – но та точно так же упрямо сопротивлялась, цеплялась за ветки, как лоскуты застарелой паутины. Стволы деревьев влажно лоснились в рассеянном свете, будто натертые маслом, сырая трава бесшумно сминалась под ногами.

Ступать приходилось осторожно – напитавшиеся водой мхи становились скользкими, а в мягкой, прогнившей лесной подстилке то и дело попадались твердые палки, ломающиеся с чересчур громким треском, и кривые корни, норовившие угодить под ногу.

В зарослях царила неуютная тишина: звери затаились, понимая бессмысленность охоты в сыром тумане, скрадывавшем запахи и звуки, ночные птицы умолкли, прячась от солнечного света, а дневные не спешили петь, дожидаясь, пока окончательно сгинет стылый сумрак.

Некоторое время Алар и Джемайя шли через лес молча, внимательно глядя под ноги, прислушиваясь к малейшим шорохам, – единственные хищники, вышедшие на охоту в такой неурочный час. В рассеянном свете светло-карие глаза Алара тускло светились золотом, а седина в волосах серебрилась, как нерастаявший иней. Джемайя же, наоборот, еще больше начала напоминать обитательницу болот – темно-каштановые волосы потемнели еще больше, напоминая бурую ряску, а зелень глаз обозначилась ярче.

Охотник не спешил начинать разговор, но и Джемайя не торопилась тоже, кожей ощущая, как повисшее между ними молчание становится все более тяжким. Она чувствовала себя так, словно они с Аларом затеяли бой и теперь кружили друг напротив друга на арене, медленно, без резких движений, глядя друг другу в глаза, дожидаясь, у кого первого кончится терпение, кто первый сделает выпад.

Пока весь остальной отряд охотился на неведомого зверя, Джемайя и Алар охотились друг за другом – но этот танец взаимного изучения не мог продолжаться бесконечно. Рано или поздно кто-то должен был сделать выпад, чтобы начать настоящий бой.

Джемайя не спешила начинать его, вместо этого перебирая в уме слабые места и прикидывая, куда Алар мог бы ударить, если все-таки решится начать первым. Продумывать разговоры заранее бессмысленно, когда собеседник тебе практически незнаком, но неплохо бы продумать ответы на наиболее очевидные вопросы...

Алар остановился возле одного из деревьев, разглядывая тонкие лианы, опутывающие ствол, усеянные крупными красными ягодами. Сорвав одну из ягод, охотник отправил ее в рот, прожевал, сплевывая косточку, и обернулся к Джемайе.

– Мне не дает покоя один вопрос, – начал он и, когда Джемайя вопросительно подняла брови, продолжил:

– Как часто ямаррцы ходят в лес за фруктами и птичьими яйцами? И самое главное – зачем, если Ямарра – торговая столица, где можно купить что угодно, включая самые экзотические плоды?

Вот он, первый выпад. Пробный, обманный, как будто бы провокационный – но на самом деле не настолько, чтобы задеть по-настоящему.

– Именно потому, что Ямарра – торговый город, Алар-нэ, ямаррцы и ходят в лес, – ответила Джемайя. – Здесь даже малые дети знают, что нет смысла переплачивать за то, что можно взять бесплатно.

Пробный выпад отражен – таким же спокойным, разумеющимся движением.

– Ягод и фруктов в лесах не так уж и много, чтобы прокормить весь город, – продолжила девушка. – Но сам сбор давно стал привычным развлечением для ямаррцев. Для детей добыча птичьих яиц – своего рода приключение и способ продемонстрировать свою удаль. Для молодых женщин сбор фруктов и ягод – возможность размять ноги после долгой работы за ткацким станком или пяльцами. К тому же, – добавила она, помолчав, – Ямарра не может похвастаться обильной зеленью. Мы, как морские ласточки, живем на скальных террасах, где места не так уж и много, чтобы выращивать съедобные растения или разбивать обширные сады. Море, небо, ветер – все это пьянит, но даже самое сладкое вино рано или поздно утомляет. Порой хочется вдохнуть воздух, в котором нет соли, и остановить взгляд на чем-то, кроме полированного камня.

Джемайя осеклась, сообразив, что в ее голосе проступило слишком много эмоций. Да, ей самой за пределами города дышалось гораздо легче – но у нее были на то совсем иные причины, отличные от прочих.

Не дожидаясь, пока Алар нанесет удар с открывшегося бока, Джемайя сделала собственный выпад:

– Разве в ваших родных краях дела обстоят по-другому, Алар-нэ? Или ваши женщины охотятся наравне с мужчинами?

Теперь ее очередь проверять его оборону. И выпад Джемайи был куда резче – она, в отличие от Алара, ударила сильнее – и в более слабое место. Складывалось впечатление, что народ ар-Кешшара относился к женщинам более пренебрежительно, а значит, подобный вопрос должен был задеть охотника.

Однако Алар лишь усмехнулся в ответ.

– В наших краях мужчина – воин, а женщина – хранительница, Джемайя. Мужчина охотится и завоевывает, женщина любит и оберегает. Пока наши мужчины уходят за добычей в другие земли, женщины берегут дом – в том числе и от тех, кто приходит из других земель. Так что оружием одинаково хорошо владеют и те, и другие.

Он направился дальше, все так же бесшумно ступая по мокрой траве. Алар явно был привычен к лесным путешествиям – он шел вперед, как будто вовсе не чувствуя под ногами ни путаницы толстых корней, ни гниющих бревен, ни сырого мха, и Джемайе приходилось постоянно делать выбор между тем, чтобы ускорить шаг и не отстать от охотника, наделав достаточно шума, или двигаться тише, но медленнее, рискуя в какой-то момент упустить его из виду.

Удар пришелся мимо цели, но продумать следующий выпад девушка не успела.

– Джемайя... – отрешенно проговорил Алар таким тоном, будто не звал ее, а просто катал слово на языке, пробуя на вкус сочетание звуков. А затем неожиданно повернулся и спросил:

– Кто дал тебе это имя?

– Первая мать, – откликнулась Джемайя. Алар коротко оглянулся по сторонам и, отыскав подходящую веточку, протянул ее девушке:

– Напиши-ка. Ты ведь умеешь писать?

Еще один выпад. Уже более точный и более опасный.

– Зачем тебе? – прищурилась девушка.

Уклонилась, выигрывая пару мгновений.

– Уж точно не для того, чтобы сплести «охотничий узел», – насмешливо оскалился ар-Кешшар. Насмешка над страхом – удар в слабое место. И тут же следующий, не давая передохнуть:

– Зачем связывать имя добычи, которая никуда не убегает?

Джемайя нахмурилась. «Охотничьим узлом» называли обряд, позволявший, согласно поверью, приманить, приручить или подчинить своей воле любое живое существо – достаточно было лишь записать его имя и переправить несколько определенных букв, превращая их в чародейские знаки. Чаще всего такие надписи делали скальные охотники, приманивая определенных зверей, и, как правило, писали нужные слова где-нибудь на открытом месте углем или мелом, чтобы дождь и ветер уничтожили все буквы, чтобы дух убитой добычи не остался привязанным к этому миру навечно и не начал преследовать убийцу. Те же, кто желал проклясть недруга, вырезали имя на дереве или высекали в камне, лишая возможности обрести покой на долгие годы – а то и на века, если надпись не уничтожит чья-то милосердная рука.

Уловив заминку Джемайи, Алар насмешливо фыркнул.

– Боишься? – поинтересовался он, вертя в руках веточку. Удар с неудобной руки, требующий блока и ответа – уклониться нельзя, отступать некуда; любые попытки уйти от провокации будут истолкованы как слабость.

Оставалось только бить в ответ.

Джемайя спокойно сняла с набедренного ремня походный нож, смахнула в сторону кусок мха, притоптала сырую землю – и начертила острием нужные буквы.

Алар взглянул на надпись, а затем присел на корточки и принялся водить по буквам палочкой, исправляя знаки. Джемайя уже набрала в грудь воздуха, но охотник отстранился, позволяя ей разглядеть получившуюся надпись.

– Так это слово пишется на языке наших краев, – сообщил он. – Йемиах. «Скальная лилия». Редкий цветок, растущий в предгорьях, там, где еще не так холодно, но уже достаточно высоко, чтобы не всякий сумел добраться. У наших юнцов добыть для возлюбленной йемиах – способ признаться в чувствах. Почему Первая мать назвала тебя таким именем? Нет ли в твоих жилах нашей крови? – спросил он, оборачиваясь.

От этих слов Джемайя помрачнела. Вся кровь в ее жилах испорчена.

– Понятия не имею, – покачала она головой, хмуро глядя на надпись. – Первая мать называет своими детьми тех, кого больше некому так называть. И я не исключение.

Алар кашлянул, но не стал навязываться с расспросами – по всей видимости, и у него существовали правила честного боя.

– А что значит твое собственное имя? – поинтересовалась Джемайя, не давая повиснуть паузе, позволившей бы противнику выбрать угол поудобнее для следующего удара. Удар пришелся вскользь и с не самого подходящего бока – Алар прекрасно видел, что охотница не доверяет ему, и надпись, сделанная на земле, внушает ей определенное беспокойство. Привычно улыбнувшись уголком рта, ар-Кешшар принялся водить палочкой по земле.

– Увы, ничего столь же выдающегося. «Ар» в нашем языке – «серебро» или «лунный свет», так что «Ал-ар» переводится просто – «наполовину белый». – Он поднялся на ноги и выкинул палочку, отряхивая руки. В рассеянном свете седые пряди в его черных волосах заблестели ярче, словно откликаясь на произнесенные слова.

Расспросить про полное имя Джемайя не успела – откуда-то из тумана донесся переливчатый свист, похожий на крик вспугнутой птицы. Алар, развернувшись, коротко огляделся, определяя направление, и, хитрым образом сложив пальцы, так же переливчато свистнул в ответ.

– Сигнал? – спросила Джемайя, насторожившись.

– Опасности нет, но парни нашли нечто, стоящее внимания, – откликнулся охотник. – Идем, – бросил он и направился в лес, но через пару шагов обернулся и насмешливо добавил:

– Не забудь стереть имена, йемиах. Ну или дорисуй пару черточек, если по-прежнему считаешь, что я попытался «связать» тебя.

С этими словами он зашагал в чащу. Джемайя перевела взгляд на надписи. Соблазн «связать» Алара и вправду был высок – возможно, это значительно облегчило бы процесс завоевания его доверия, – но он ждал от Джемайи подобного шага и наверняка подготовился к нему заранее. Все-таки этот поединок он выиграл. Что ж, эта словесная дуэль стала первой – но не последней.

Затоптав обе надписи, девушка кинула оторванный шмат мха на прежнее место и поспешила следом за охотником.

Туман глушил все звуки, скрадывал расстояния, и казалось, что остальные наемники ушли очень далеко, – однако уже спустя пару минут Алар и Джемайя добрались до того места, откуда раздавался условный свист. Шестеро охотников дожидались на лесной прогалине – солнце пробивалось сюда сквозь расступающуюся листву, разгоняя сырость, так что туман здесь рассеивался, словно пытался отползти к кустам, подальше от обжигающих лучей.

Однако даже в тумане нельзя было не заметить, как сильно повреждено одно из старых деревьев. Нижние ветки были обломаны, а ствол покрывали крупные царапины – как будто кто-то скреб когтями по стволу, пытаясь забраться повыше.

Джемайя подошла поближе к дереву и обглядела землю вокруг. Неподалеку в траве обнаружилось свалившееся птичье гнездо и несколько некрупных голубых яичек в мелкую крапинку, покрытых грязью после недавних дождей.

Алар вытащил из напоясного мешка нарисованную карту и повертел, сверяя направление. А затем достал из кармана верке^[4] – совсем простенькую, из дешевого металла, лишенную всякой чеканки, – и, обнажив угольный стерженек, принялся наносить на карту новые пометки: местоположение дерева и количество времени, потраченного на то, чтобы до него добраться.

Джемайя, подойдя поближе, тоже взглянула на карту. Они зашли в лес неподалеку от того места, где нашелся убитый Мехди, просто с другой стороны – и шли в сторону той самой тропинки, по которой обычно ходили собиратели фруктов. Если это – то самое дерево, на которое мальчик влез в поисках очередного гнезда, то до тропинки, ведущей в сторону Змеиного оврага, должно быть совсем недалеко...

Алар, водивший по карте пальцем, что-то беззвучно бормотал себе под нос – судя по всему, подумал о том же самом и теперь высчитывал расстояние.

– Идем, – наконец скомандовал он, махнув рукой. – Нужно кое-что уточнить. И смотрите по сторонам в оба – обладатель этих когтей может рыскать где-то поблизости.

Тропа и впрямь проходила совсем рядом – шагов сорок пять или сорок семь, Джемайя сбилась со счета, запнувшись об угодивший под ноги корень. В окутанном дымкой лесу отыскать ее оказалось не так-то просто, но все же наметанный глаз охотников мог выхватить среди травы и корней примятые места, да и на некоторых деревьях встречались пометки-ориентиры, оставленные собирателями, – завязанные цветные ленты, насечки на стволах, достаточно заметные, чтобы отыскать путь могли не только опытные охотники, но и молодые девушки, отправлявшиеся за ягодами.

Остановившись на тропе, Алар снова вытащил карту и уголек и сделал еще пару отметок.

– Слишком далеко, – заключил он наконец. – Даже если предположить, что наш хищник прячется в Змеином овраге, не стал бы он тащить добычу по неровной поверхности так долго, вместо того чтобы сожрать на месте. И уж точно не потащил бы ее к тропе, пропахшей людьми, если бы задумал припрятать объедки на черный день...

– Возможно, это и впрямь не просто дикий зверь, – покачала головой Джемайя.

– Может быть... – задумчиво ответил охотник, разглядывая карту. – А может быть, все проще. Возможно, мальчик не так уж сильно ушибся, когда упал с дерева. Или не упал, а решился спрыгнуть сам – страх порой толкает людей на отчаянные поступки. Если зверь подкараулил этого Мехди, когда тот уже влез на дерево, от страха паренек вполне мог спрыгнуть и побежать к тропе в надежде, что там ему встретятся охотники или собиратели. Или он с перепугу надумал добежать до Змеиного оврага в надежде, что зверь не станет его преследовать, побоявшись ядовитых гадов, – разум, воспаленный ужасом, порой способен породить самые безумные планы. И порой они даже срабатывают... Как бы там ни было, похоже, что Мехди в момент встречи со зверем еще был в состоянии передвигаться самостоятельно. У тропы хищник все-таки настиг его и попытался утащить в чащу – отсюда и царапины. А затем зверь либо слишком быстро насытился, либо его что-то спугнуло, не дав сожрать добычу целиком.

– Версия стройная, но из нее выпадают две детали, – ответила Джемайя. – Во-первых, у Мехди была разбита голова, а с такой раной далеко не убежишь.

– Он мог разбить голову позже, когда убегал, споткнулся и упал. Ушибся, потерял сознание, и в этот момент хищник настиг его.

– Мог. Но остается второй вопрос – почему тварь никогда не доедает своих жертв до конца? Судя по следам когтей, зверь не маленький – неужели ему достаточно двух-трех обрезков мяса?

– Насколько я помню, лошадь убитого посланника он все-таки обглодал порядочно. – Алар задумчиво потер подбородок. – Но ты права: он отчего-то не ест людей, лишь дерет их когтями, словно для того, чтобы быть уверенным, что они уже не встанут. Я бы предположил, что он защищает логово – возможно, с детенышами, – но трупы находят в самых разных местах, и не похоже, чтобы зверь защищал какую-то конкретную территорию...

– Алар! – позвал один из охотников, внимательно оглядывавших тропу.

Среди травы и корней обнаружился след – размытый дождем, но все еще достаточно заметный. Похоже, сначала в этом месте побывал какой-то земляной грызун, взрыхливший почву, а затем проходивший мимо хищник наступил на рытвину лапой. Алар снова присел на корточки и, разглядев след, принялся зарисовывать его размер и форму на обратной стороне карты. Джемайя и сама поднесла к отпечатку руку – лапа этого зверя оказалась длиннее на добрых полпальца.

Больше всего отпечаток походил на след какой-то крупной кошки, но пятый, боковой палец отпечатался слишком четко и крупно. Джемайя попыталась представить, как могла бы выглядеть лапа, оставившая его, но все, что приходило в голову, слишком сильно напоминало человеческие руки.

– Судя по положению отпечатка, зверь направился туда, – указала девушка в чащу. – Похоже, он все-таки двинулся в сторону Змеиного оврага. Возможно, ты был прав, Алар-нэ, – оглянулась она, – он не успел сожрать добычу и убежал прочь, рассчитывая спрятаться там, куда люди заглядывают редко.

– Значит, стоит заглянуть в овраг. – Алар кивнул, поднимаясь на ноги.

Отряд направился вперед по тропе, медленно и осторожно. Заросли становились все гуще – в этой части леса, в непосредственной близости от оврага, кишащего ядовитыми змеями, деревья не вырубали человеческие руки, а трав и кустов почти не касались зубы травоядных животных. Корни переплетались под ногами, и приходилось смотреть в оба – не окажется ли следующий корешок затаившейся змеей, не надумает ли обманчиво-неподвижная лиана, висящая над тропой, вонзить в тебя острые зубы?

Листва деревьев смыкалась в густой полог, и вокруг царил сырой сумрак. Джемайя невольно подумала о том, как ловок был в дни своей молодости Нерим Керемар, если даже сейчас, охромев, оставался в силах ходить в Змеиный овраг за ценными травами.

Тропа постепенно пошла вниз, а к запаху сырого леса примешался совсем иной запах – мокрой земли, проточной воды, склизких камней, покрытых ряской, терпкой сладости лесных цветов, не примятых чужой ногой.

Алар, возглавлявший отряд, остановился, поднимая руку. Охотники затихли, прислушиваясь. Откуда-то из чащи доносился мерный, ровный шелест. Через Змеиный овраг тек ручей, но этот шелест не был похож на журчание проточной воды. Шелест становился все громче. Налетевший ветерок, сырой и промозглый, показался ледяным, и Джемайя зябко повела плечами, подтягивая капюшон.

Шипение между тем не умолкало, и Алар оглянулся по сторонам.

– Йемиах, здесь где-нибудь поблизости есть водопад? – спросил он.

– Нет, – покачала головой Джемайя. – Змеиный овраг тянется достаточно далеко, но спуск везде пологий. Ближайшие резкие пороги, откуда вода могла бы падать с таким шумом, – это Лестница Скорби на реке Йериаш, текущей с гор. Змеиный ручей впадает в нее ниже по течению, но Лестница слишком далеко отсюда. Даже если предположить, что шум падающей по Лестнице воды отражается от стен оврага, здесь мы его не услышим.

Алар нахмурился и разочарованно цыкнул, словно до последнего надеялся на другой ответ.

– Это шум дождя, – проговорил он, оглядываясь. – Сильного дождя, наступающего стеной. И этот дождь придет сюда, если ветер не переменится в ближайшее время.

Джемайя поджала губы. Сильный ливень означал, что охота окончена. Если тварь заляжет в овраге, чтобы переждать дождь, ее придется искать – но хозяева оврага вряд ли дадут охотникам пройти. Под корягами и в расщелинах в такую погоду скапливается вода, и змеи вылезают из своих убежищ, выискивая местечко посуше. В дождливом, туманном сумраке, где не видно ни зги, где вода смывает все запахи и следы и не позволяет развести огонь, охотники легко могли превратиться в добычу. А кишащие под ногами змеи вовсе сводили на нет любые попытки устроить полноценную облаву.

Отряд замер на месте, напряженно вслушиваясь в шелест ветра в листве. Шум приближающегося ливня становился все громче – казалось, что откуда-то с гор несется водный поток, и он все ближе подступает к Змеиному оврагу. Птицы, вроде бы осмелившиеся запеть от радости, что солнце добралось до самых укромных уголков, снова замолкли.

Джемайя подняла голову, глядя на листву, – лучи солнца, пробивавшиеся сквозь плотный зеленый полог, померкли, как будто там, снаружи, уже наступил вечер. Девушка стиснула пальцы, молчаливо прося небеса направить ветер в другую сторону. Сейчас, когда они напали на след, совсем не время для дождя, совсем не время...

Однако в душе она знала – молитвы тщетны. В это время года ветры менялись – они приходили с гор, а над морем воцарялся штиль, и жаркое солнце заставляло воду испаряться сильнее. Теплый воздух над побережьем напитывался влагой, а затем приходил горный холод – и над лесами, укрывавшими предгорья, то и дело лили дожди. Вот и сейчас, судя по всему, ветер дул со стороны горного хребта, подгоняя грузные, напившиеся воды тучи поближе к Змеиному оврагу.

Лесной полог зашевелился – первый ветерок, добравшийся до оврага, подергал за ветки, стряхивая с них воду. Они падали и падали, но Джемайя, натянув капюшон поглубже, надеялась, что дождь все-таки обойдет низину стороной. Что сейчас ветер умолкнет и капли перестанут падать.

Но ветерок стих, а капли падали все сильнее.

Алар, выругавшись, натянул собственный капюшон, оглядываясь на товарищей.

– Возвращаемся, – бросил он, махнув рукой, и первым направился обратно по тропе. – Небеса сегодня не на нашей стороне.

Глава VII

– ...Значит, тварь – чем или кем бы она ни была – все-таки существует. – Руйо задумчиво взглянула на бухту, раскинувшуюся внизу. Море, с утра переливавшееся мелкой рябью, к полудню успокоилось, пригревшись на солнце. В воздухе висела легкая дымка, и Ямарра, раскинувшаяся на противоположном краю скального амфитеатра, казалась нарисованной на шелковом пологе, едва уловимо колышущемся от сквозняка. Она переливалась, мерцала, поблескивала под яркими лучами. Личная резиденция Первой матери располагалась на самом краю Птичьей скалы, у подножия статуи-маяка, со стороны бухты; балкон-терраса, где за мраморным столом устроились Руйо и Джемайя, нависал над обрывом, и отсюда, сверху, ровная морская гладь походила на мутное голубое зеркало. Где-то в вышине с криками носились птицы, и Джемайя долго всматривалась в ослепительную синеву неба, щурясь от яркого света, но так и не сумела разглядеть ни одной.

– Все указывает на то, что нам действительно противостоит живое существо, матушка, – ответила девушка, вертя в пальцах ягодку винограда. На столе дожидались целый поднос с гроздьями четырех различных оттенков, пара кувшинов с прохладительными напитками и миска сладких лепешек, но ни Первая мать, ни ее воспитанница так и не притронулись к еде. – По крайней мере, все то, что попадалось нам за время вылазок, – отпечатки лап, следы когтей на коре деревьев. Во время ночной охоты я собственными ушами слышала рык, и это был голос живого существа, а не рев рога и не звук манка скальных охотников.

– В тумане звуки часто искажаются. – Руйо качнула головой, по-прежнему глядя на город. Взгляд ее светлых глаз остекленел так, словно ее душа находилась где-то совсем в ином месте, а здесь, на каменной террасе, осталась пустая оболочка, служившая лишь для получения вестей и передачи ответа. Джемайю это не смущало – Первая мать несла на плечах беды всего города, и все эти беды волновали ее одинаково. Обсуждая один вопрос, она могла одновременно решать в уме другой, не забывая о третьем. Порой девушка завидовала этой способности, но порой откровенно жалела эту старую женщину, не знающую ни минуты покоя. – В ущельях звуки распространяются иначе. То, что ты слышала, могло оказаться рокотом камней, катящихся по отсыревшему склону, треском гнилого дерева, сломавшегося под тяжестью влаги... Ты уверена, что это был голос живого существа?

Джемайя отправила ягодку в рот и принялась неторопливо пережевывать, еще раз перебирая в памяти события позапрошлой ночи.

Ливень, оборвавший дневную охоту, был сильным, но закончился так же резко, как и начался. Ветер, стремясь напоить луга в низинах, погнал тучи дальше, и через пару часов, когда дождевая вода немного сошла, Алар решился на вторую вылазку. Змеи, изгнанные из своих укрытий, уже должны были расползтись по норам – старым, если вода ушла оттуда, или новым, если прежние затопило вовсе, – а звери, пережидавшие непогоду, наверняка выбрались поохотиться, перед тем как сядет солнце. Дождь отнял у них добрых полдня, и любая живая тварь, не желавшая ложиться спать голодной, непременно отправилась бы на поиски пищи. Да и ручей в Змеином овраге должен был выйти из берегов, а значит, на дне, скорее всего, воды по щиколотку – вряд ли искомый хищник стал бы там прятаться. К тому же запах охотников, побывавших на тропе перед этим, смыл все тот же дождь, так что зверя ничто не должно было отпугнуть.

Хмурые серые тучи по-прежнему затягивали небо, как серые хлопья пепла, еще тлеющие с одного края – там, где уходило за горизонт вечернее солнце. Стемнело достаточно быстро, сырой воздух остыл и начал искать местечко потеплее, стремясь забраться в рукава и за шиворот. Туман заметно рассеялся – дневная дымка опала на траву ледяной росой, а завеса туч не позволила солнцу испарить выпавшую воду, – и теперь клубился под ногами, как морская пена.

Охотники не стали зажигать факелы, при необходимости пользуясь лишь мелкими карманными «саламандрами»^[5]. В свете желтоватого пламени клубы тумана под ногами еще сильнее напоминали морскую пену после бури, мутную и грязную.

Впрочем, охотники, как отметила Джемайя, мало полагались на глаза и старались избегать огня, чтобы не привлекать насекомых, – кровососущая мошкара, висящая в сыром воздухе, мигом слеталась к любому источнику света. Отряд продвигался медленно и осторожно, полагаясь на слух и чутье, на мышечную память ног, привыкших к долгим переходам сквозь заросли, – ноги, в отличие от глаз, не обманывались в темноте.

Джемайя старалась не отставать от остальных, хотя идти было трудно – всех Теней обучали охотничьему ремеслу, натаскивали читать следы и объясняли, как выжить в лесу, но все же опыт Джемайи, прожившей на этом свете всего пару десятков лет, не мог сравниться с опытом охотников ар-Кешшара – некоторые из них начали промышлять добычей редких зверей еще до того, как она появилась на свет.

Один раз она все-таки споткнулась и едва не упала; Алар, шагавший рядом, успел рефлекторно подставить ей локоть, и Джемайя так же рефлекторно ухватилась за подставленную опору, прежде чем сообразила, кому принадлежит рука, – и тут же торопливо разжала пальцы, выпрямляясь.

Алар остановился, оглядываясь.

– Обо что ты споткнулась? – негромко спросил он.

– Кажется, о корень, – ответила Джемайя, тщетно всматриваясь в темную землю. – Что-то твердое и неподвижное. Это не змея, Алар-нэ.

– Тебе стоит вернуться, пока мы не ушли слишком далеко, – проговорил охотник. – Дальше будет сложнее.

Сейчас в его голосе не было ни насмешки, ни снисходительности, ни даже раздражения, которое могла бы вызывать у умелого мастера неумелость желторотого юнца, навязавшегося в отряд. Он просто констатировал факт, который нечем было оспаривать. Но если бы Джемайя согласилась вернуться, то признала бы свое поражение – а значит, дала бы ему возможность запросить другого охотника. С какими бы глазами она вернулась в Серый угол к Дейему после этого? И как после этого смогла бы смотреть в глаза Первой матери?

– Я справлюсь, Алар-нэ, – уверенно откликнулась девушка. – К тому же, что бы ни отыскал наш отряд, я должна увидеть это собственными глазами.

Алар вытащил «саламандру» и раскрыл крышечку – язычок пламени, обрадовавшийся свободе, тут же разгорелся ярче. Светло-карие глаза охотника, отражая свет, полыхнули золотом – и по ним явственно читалось, как отчаянно ему хочется возразить. Но возражать было нечего – Джемайя служила глазами и ушами Первой матери, ее прислали сюда, чтобы она могла подтвердить или опровергнуть правдивость слов самого ар-Кешшара.

Необходимость поводка на шее тяготила Алара – Джемайя видела это по его лицу, – но, прислав соглядатая, Руйо загнала его в угол. Он не мог отказаться, но в то же время не мог допустить, чтобы с девушкой что-то случилось. – ведь никто не поверит в случайность, если единственными свидетелями несчастного случая станут товарищи ар-Кешшара. Значит, он будет искать любой повод избавиться от нее. А значит, нельзя давать ему этих поводов, чтобы не подтверждать лишний раз правоту Дейема о том, что ей не место в Сером углу.

Несколько секунд они молча смотрели друг другу в глаза. Алар отвел взгляд первым.

– Держись рядом, – велел он негромко и направился вперед. Тусклый огонек «саламандры» разгонял сумрак, позволяя вовремя замечать корни и ветки; идти стало проще, но Джемайя не торопилась благодарить охотника за помощь. Ни к чему лишний раз подчеркивать собственную слабость.

Продвигаясь по тропе, отряд добрался до самого Змеиного оврага. Двое охотников осторожно спустились по пологому склону. На дне, как и предполагалось, скопилось достаточно воды, лишая укрытия всех его обитателей – и безногих, и четвероногих, – и звероловы, посовещавшись, решили пройти вдоль края оврага и проверить, где еще из него можно выбраться. Там, где не мог бы выбраться человек, вполне сумел бы выбраться дикий зверь.

Отряд успел зайти достаточно далеко в чащу, прежде чем откуда-то из темноты донесся глухой рокот.

Не рокот. Рык.

– Справа или слева? – негромко спросила Джемайя, вертя головой в тщетных попытках разглядеть что-то в темноте.

– Слева, – также тихо откликнулся Алар после секундной паузы.

Рык послышался снова. И теперь Джемайя и сама слышала, что звук доносится слева, из чащи. Если бы зверь по-прежнему скрывался в овраге, то звук отражался бы от стен и разносился иначе.

Значит, он успел выбраться.

Алар захлопнул крышечку «саламандры». Язычок пламени погас, и вокруг на мгновение сгустилась непроницаемая тьма. Прежде чем глаза Джемайи успели привыкнуть к ней, Алар поймал девушку за руку и повел вперед, туда, откуда доносился звук. Джемайя прикусила язык, давя желание отказаться от помощи. Сейчас было не время для очередной ошибки, а в темноте корни снова начали лезть под ноги так отчаянно, словно только и ждали подходящего момента.

Минута тянулась за минутой, лес слился в одно черное пятно, и Джемайе казалось, что они бродят по лесу уже целую вечность. Вполне возможно, что они и вовсе ходили по кругу. Тварь как будто играла с ними – рык доносился еще пару раз, то приближаясь, то отдаляясь, а потом смолк совсем.

Пройдя еще несколько шагов, Алар остановился, вертя головой, прислушиваясь, принюхиваясь, пытаясь разглядеть в темноте хоть что-нибудь. Остальные охотники последовали его примеру. Джемайя замерла, инстинктивно задерживая дыхание, стараясь не шуметь, – и вздрогнула, когда что-то серебристым росчерком метнулось сквозь листья, а затем прямо над их головами раздался оглушительный раскат грома.

Алар, едва не пригнувшийся от неожиданности, негромко выругался на своем странном рычащем языке.

Последовала еще одна вспышка, и еще один раскат – чуть дальше и чуть тише. А затем послышался тихий шелест начинающегося дождя.

– Возвращаемся, – скомандовал Алар угрюмо. Никто не стал с ним спорить – ночью в густых зарослях дождь делал охотников слепыми и глухими.

Обратный путь потребовал немалых усилий – льющаяся с неба вода не давала ни разглядеть толпу, ни разжечь огонь, и отряд с большим трудом добрался до тропы, а к тому моменту, когда охотники выбрались из леса, дождь уже шел сплошной стеной, мешая разглядеть даже наезженную городскую дорогу. Измотанный, замерзший, промокший до нитки отряд кое-как добрался до Чаши, чтобы передохнуть до утра.

Но небеса, судя по всему, порядочно нахлебались морской воды – к утру черные тучи сменились серой завесой облаков, по-прежнему не давая солнцу взглянуть на залив, а ливень превратился в слабый затяжной дождь, растянувшийся до самого вечера.

В такую погоду об охоте не могло идти и речи, и Джемайе пришлось вернуться в город ни с чем.

Но она хорошо запомнила все, что видела и слышала во время охоты.

Утробное рычание, доносившееся из чащи, не было ни рокотом воды вдалеке, ни скрежетом сырых камней, сползающих со склона.

Это был голос живого существа. И это существо как будто бы знало, что на него идет охота.

– ...Да, – уверенно ответила девушка, прожевав ягодку. – Я уверена, что это было живое существо. Но я не уверена, что это голос дикого зверя, матушка.

Руйо обернулась, вопросительно поднимая брови. Взгляд ее остекленевших глаз, пронзительно-голубых, как морская вода в ясный день, прояснился, сфокусировавшись на Джемайе, – и стал холодно-пристальным, словно у змеи. Джемайя, поддавшись этому взгляду, инстинктивно замерла. Первая мать будто видела ее насквозь – и Джемайя судорожно перебрала в уме все заготовленные аргументы, отчего-то показавшиеся глупыми и незначительными, и даже отбросила пару тех, что больше походили на догадки.

Но Руйо вопросительно молчала, не задавая вопросов, и девушке ничего не оставалось, как озвучить те соображения, что все-таки проскочили через сито сомнений:

– Охотники ар-Кешшара не действуют всем отрядом сразу – их тактика похожа на тактику пустынных кочевников Юга: пока одна часть войска атакует, вторая отдыхает и набирается сил, а затем приходит на смену, не давая врагу передышки. Однако кто знает, чем занимается одна часть отряда Алара, пока другая охотится? Возможно, кто-то из «отдыхающих» занят тем, что оставляет «следы» или изображает «рык из чащи». Я сопровождала только группу, возглавляемую самим Аларом, но кто знает, какие указания он раздал оставшимся?

– Значит, ты все-таки полагаешь его обманщиком? – Белесые ресницы Руйо едва заметно дрогнули.

– Я не исключаю такого варианта, – покачала головой Джемайя. – И нам следует проверить это каким-то образом, но при этом не спугнуть его. Появление второго сопровождающего неизменно вызовет вопросы, ведь это совершенно явно покажет, что мы им не доверяем. Охотники не бывают в городе и не нуждаются в дополнительном сопровождении, а за прошедшие дни они успели разведать окрестности достаточно, чтобы им не требовались проводники-следопыты из числа местных. К тому же, насколько я успела увидеть, – добавила она, помолчав, – они способны охотиться даже в тяжелых условиях. Обманщик Алар или нет, но как минимум он не обманывает нас относительно охотничьих навыков своего отряда. Следовательно, появление второго сопровождающего не принесет нам пользы – разве что убедит Алара в том, что за ним идет слежка, и заставит его действовать еще осторожнее. – Она отщипнула еще одну ягодку винограда и отправила ее в рот.

– И завоевать его доверие станет еще сложнее. – Руйо кивнула, больше каким-то собственным мыслям. Джемайя отвела взгляд, будто отвлеклась на пролетающих над бухтой чаек. Ее не оставляло ощущение, что Первая мать непременно прочтет ее мысли, если заглянет в глаза.

Появление второй Тени в Чаше не только доказало бы ар-Кешшару, что ямаррские власти не доверяют ему и предпочитают следить в оба. Оно доказало бы – и не только ему, но и всякой Тени в Сером углу, – что Джемайя и впрямь не способна справиться с задачей, которую добровольно взвалила на свои плечи. Что она недостаточно хитра, недостаточно наблюдательна, недостаточно искушена в искусстве дипломатии...

Что она порченая настолько, что не годится даже на роль акеси.

– Чем опаснее зверь, на которого идет охота, тем меньше должно быть спешки и больше – осторожности. – Руйо первой нарушила повисшее молчание. – Дейем, пожалуй, стал бы настаивать на том, чтобы отправить вторую Тень...

Следующая ягодка показалась Джемайе кислее прочих. Конечно же стал бы.

– ...в то время как я бы предпочла действовать осторожнее. Алара и его наемников следует так или иначе вывести на чистую воду – они могут сослужить городу неплохую службу в том случае, если все их слова окажутся правдой.

Джемайя вопросительно подняла брови, и Руйо равнодушно пояснила:

– Если ар-Кешшар – лжец и все, что он делает, – не более чем инсценировка, то, избавившись от него, мы избавим от напасти не только Ямарру, но и другие города, куда он мог бы явиться и предложить свои «услуги». Но если искомый зверь – или демон – и впрямь существует, то глупо будет отказываться от услуг того, кто умеет выслеживать подобных тварей. Кто знает, сколько их еще? Кто знает, какой город они выберут в следующий раз? Кто знает, не заведется ли такой же хищник в окрестностях Аломы, Энессы, Менкара, не надумает ли следующий зверь попировать на важном торговом пути вроде Афенского тракта или Дороги цепей?

Джемайя понимающе кивнула. Готовый отряд охотников можно было отправить в наем в другие города, укрепив тем самым имеющиеся союзы и наладив новые связи, а заодно поторговаться об оплате не только в золоте или дорогих товарах. Порой несколько вовремя сказанных слов стоили дороже целого каравана. А жизнь некоторых послов иной раз ценилась больше, чем жизни целого города – и критически необходимо было предоставить им по-настоящему надежную охрану.

Не говоря уже о том, что умелые охотники обладали чутким слухом, внимательными глазами и острым чутьем – и могли увидеть и услышать больше, чем хотелось бы их нанимателям, а потом передать эту информацию в нужные руки.

Руйо не собиралась упускать ни одной, даже самой малой возможности укрепить позиции Ямарры на торгово-политической арене. Как истинная мать, она в первую очередь заботилась о благополучии города, своего возлюбленного детища.

– Раз уж речь зашла о Менкаре, матушка, – Джемайя подняла глаза, – есть ли новости оттуда?

– Дейем отправил в Менкар одну Тень, – ответила Руйо и впервые за всю их беседу налила себе в кубок вина. – Это слегка замедляет охоту за слухами, но появление сразу большой группы интересующихся может привлечь ненужное внимание и обратить нашу затею против нас самих. Но пока что все сведения, приходящие из Города червей, подтверждают сказанное ар-Кешшаром. Его отряд действительно побывал в городе, перед тем как отправиться в Ямарру, и в самом деле их видели в паре крупных трактиров – там, где проще всего разжиться свежими сплетнями.

– Пока что все говорит о том, что Алар нас не обманывает. – Джемайя задумчиво коснулась губ пальцами. – По всем признакам, зверь действительно существует, а то, что говорят охотники, так или иначе подтверждается... Выходит, на данный момент разумнее сделать вид, что мы им поверили.

– А что Алар? – Руйо отхлебнула из кубка. – Удалось ли тебе отыскать трещину в стенах его души?

Джемайя отщипнула еще одну ягодку и покатала в пальцах, разглядывая золотистые пятнышки на бледно-розовом бочку.

– Пока нет, матушка, – сказала она, помолчав. – Но я обошла эту крепость по периметру и увидела достаточно, чтобы продумать план штурма. Алар, безусловно, горд и самоуверен, но его гордость и самоуверенность имеют вполне объективные причины – это не гордыня человека зазнавшегося и не самовлюбленность павлина, все достоинство которого – яркий, но ломкий хвост. Он жёсток, но не жесток – по крайней мере, без нужды.

– Вот как? – Руйо снова перевела взгляд на город. – А какой отражаешься в его глазах ты, Джемайя?

– Такой, какой и должна, – ответила девушка. – Он видит во мне молодую неопытную девчонку, отчаянно тянущуюся за старшими.

«Плохо лишь, что он видит меня такой не благодаря моей собственной хитрости, – добавила она себе. – А из-за моих собственных ошибок...»

Спохватившись, Джемайя осеклась, не успев додумать эту мысль до конца, – будто боялась, что даже беззвучные слова все равно так или иначе достигнут ушей Первой матери.

Но Руйо все же обернулась – так, будто и впрямь услышала.

– Главное, чтобы ты сама не поверила в это и не начала вести себя соответственно повешенному на тебя ярлыку, – проговорила она. – Не всякое зеркало отражает предметы такими, какие они есть на самом деле.

– Я не подведу вас, матушка, – покачала головой девушка, и Руйо кивнула, отхлебнув еще вина.

– Я рассчитываю на тебя, Джемайя. Я знаю, что ты способна сделать больше, чем от тебя привыкли ожидать. Я лишь надеюсь, – добавила она, заметив, как ее воспитанница уже открыла рот, чтобы ответить, – что в тот момент, когда ты поймешь, что взятые обязательства тебе не по плечу, тебе хватит мудрости признаться в этом, прежде чем ты совершишь серьезную ошибку.

Джемайя едва заметно нахмурилась, отводя взгляд, и, чтобы ее молчание не показалось Руйо выражением обиды или недовольства, отправила в рот ягодку винограда.

«Признайся – чтобы мы успели заменить тебя вовремя, – вот что имела в виду Первая мать. – На того, кто не ошибется».

На смену съеденной жертве-акеси, слабой и беспомощной, приходят умелые и ловкие охотники. На смену слабому жрецу-смертнику приходят могучие священнослужители, опытные заклинатели.

Но ошибок они избегают не только благодаря опыту и талантам.

Большую часть слабых мест противника вскрывает именно акеси – так бесполезное становится полезным. Так кривая ветка становится частью крепкой дороги. Так неровный камень становится частью горной тропы.

Вот только в легенды входят не ветки и камни – а герои, прошедшие по тропе, поймавшие зверя, уничтожившие врага, доставившие важное послание...

– Каждая Тень в Сером углу приносит клятву служить городу, матушка. – Джемайя подняла глаза. – Я не причиню зла Ямарре ни словом, ни делом.

Руйо смерила ее взглядом – странно теплым для таких льдисто-голубых глаз, – и негромко спросила:

– Чья обида говорит в тебе громче, девочка – обида города или обида личная?

Джемайя глубоко вдохнула и выдохнула.

– Я – Тень, матушка. Обиды Ямарры – мои обиды. Кровь, текущая в жилах горожан, – моя кровь.

Руйо улыбнулась и кивнула:

– Что ж. Тогда ступай – и не забывай своих клятв.

Джемайя поднялась с каменной лавки и, поклонившись, направилась к лестнице, ведущей с террасы вниз.

Через два пролета ступеней, когда терраса скрылась за поворотом, дышать отчего-то стало легче – то ли оттого, что эта часть лестницы пряталась в тени, то ли оттого, что со стороны залива повеял легкий ветерок.

А может быть, просто те серые тени, что шелестели в дальних уголках души Джемайи, слишком уж сильно не любили, когда кто-то заглядывал в эти уголки с фонарем.

«Кровь, текущая в жилах горожан, – моя кровь» – так звучала одна из строчек той клятвы, что приносили Тени Первой матери, облачаясь в серое.

Вероятно, если бы эта клятва приносилась публично, часть горожан предпочла бы покинуть Ямарру навеки, не желая иметь кровного родства – пусть и на словах – с порченой.

«Нет ли в твоих жилах нашей крови?» – спросил тогда Алар.

Джемайя помотала головой, отгоняя ненужные мысли. Возможно, и есть – но разве это имеет значение?..

В последний раз оглянувшись на бухту через каменные перила лестницы, девушка направилась вниз.

«А что Алар?» – спросила Первая мать.

В самом деле, что Алар? Что он такое?

Он уже не юноша. Он сведущ в своем ремесле. Он явно откуда-то с Юга – и не из самой простой семьи. Он нагл и самоуверен, но при этом чует грань, за которую не следует переступать, – как тот, кто помнит свое место, но знает себе цену и, уважая тех, кто стоит выше, не собирается уступать тем, кто стоит ниже.

Она обошла эту крепость вокруг, выискивая слабые места и лазейки, не торопясь заходить в гостеприимно приоткрытые ворота. Алар не спешил их захлопывать – он видел в ней достойную противницу и не торопился гнать, указывая на слабости, хотя вполне мог бы придумать убедительную причину, воспользовавшись допущенными ошибками. Однако он как будто продолжал верить ей, давал возможность проявить себя – в конце концов, по его же собственным словам, женщины его племени сражались ничуть не хуже мужчин, хотя и использовали оружие не для атаки, а для защиты...

От этой мысли Джемайя усмехнулась. Нет, эта тропа явно ведет куда-то не туда – если идти по ней и дальше, можно прийти к мысли, что пришлый наемник верит в нее больше, чем Старшая тень в Сером углу.

С другой стороны, у него нет причин сомневаться в ней, потому что он ничего не знает о ней.

И это тоже немало забавляло: Джемайя ничего не знала об Аларе – и потому не верила ему, Алар ничего не знал о ней – и потому верил.

На ум отчего-то снова пришел сон, приснившийся Джемайе в ту первую ночь в Чаше.

Танец огненных бликов на черных волнах, белые отблески лунного света...

...и чудовищный зверь, выбравшийся из темноты.

Наполовину белый.

Смутный образ чудовища, родившийся в голове Джемайи после того, как она насмотрелась на убитых, переплелся с пугающим образом чужака-наемника. Как будто они оба пугали ее одинаково. Как будто Алар, непонятный и незнакомый, пугал ее даже больше, чем кровожадная тварь, убивающая детей и женщин.

Двойственный образ, соединивший в себе черты зверя и человека, служил воплощением ее задачи.

Приручить или уничтожить.

Однако любое приручение означало выстраивание новой иерархии – или ты даешь понять зверю, что он – часть твоей стаи, или заслуживаешь право стать частью его собственной.

И ни в одной, ни в другой схеме нет места страху. Там, где есть страх, нет уважения – а тому, кто не заслуживает уважения, нет места в любой иерархии – разве что на самом ее дне.

«Нет ли в тебе нашей крови?..»

Если ее имя и впрямь имеет какое-то символическое значение, с точки зрения кочевников-южан, возможно, получится использовать это значение как опору, чтобы заслужить право войти в их стаю. Чтобы подобраться к вожаку достаточно близко.

«Скальная лилия» – так это перевел Алар...

– Йемиах! – раздался его голос, пугающим эхом отразив ее собственные мысли. Слишком громко и слишком близко.

Джемайя, вздрогнув, оглянулась – охотник стоял на каменной площадке, всего на один пролет ниже.

– А я как раз искал тебя, – улыбнулся ар-Кешшар, поднявшись на несколько ступеней вверх, но, заметив кислое лицо девушки, остановился и виновато нахмурился:

– Прости, кажется, я напугал тебя?

– Я просто задумалась, – буркнула Джемайя, покачав головой. – Зачем ты искал меня, Алар-нэ?

Губы охотника снова растянула улыбка:

– Моему отряду нужно восполнить кое-какие припасы перед следующей охотой. Тебе поручили сопровождать меня и моих товарищей. Наверняка тебе ведомы лучшие оружейные лавки Ямарры и ты точно знаешь, кто из торговцев на рынке не подсунет испорченную снедь, верно?

Джемайя взглянула на него сверху вниз – их по-прежнему разделяло несколько ступеней. Алар спокойно выдержал ее взгляд, дожидаясь ответа.

– В самом деле, – кивнула девушка, – Теням Первой матери известно, что происходит в темных углах города. Идем, я покажу, где можно купить все необходимое.

Она направилась вниз по лестнице. Поравнявшись с охотником, она остановилась и вопросительно оглянулась, но Алар, театрально поклонившись, приглашающе махнул рукой, уступая ей право вести.

Джемайя пожала плечами и зашагала вперед. Алар предоставил ей выбрать путь самостоятельно – вероятно, в том числе и для того, чтобы оценить степень ее доверия, поглядеть, что и в каком объеме она позволит ему увидеть. Следовательно, самые дорогие городские лавки покажутся ему пусканием пыли в глаза, попыткой угодить, а излишняя скрытность лишний раз подтвердит, что ему не доверяют. Что ж, значит, Джемайя будет вести себя так, будто ничего из ряда вон выходящего не происходит – пусть теперь достопочтенный ар-Кешшар поломает голову, разгадывая ее мотивы.

Глава VIII

Лабиринт лестниц, опутывающий всю Ямарру, пожалуй, дотянулся бы до самого неба, если бы кому-нибудь вздумалось соединить вместе все пролеты до единого. Среди местных жителей, преодолевающих за день не один десяток ступеней, бытовала шуточная легенда, что Ямарре отведено столько лет, сколько ступеней в ее лестницах, и что в тот день, когда будет заложена последняя ступень, море поднимется по ним вверх и затопит всю бухту. Но бояться нечего – ветер и влага разъедают ступени то там, то здесь, и их постоянно приходится менять, так что тот день, когда рабочие возложат последний камень в последнюю лестницу, не наступит никогда.

Паутина лестниц усложняла штурм города при высадке с моря, предоставляя ряд преимуществ обороняющимся, но для тех, кто посещал город с мирными намерениями, многочисленные спуски и подъемы становились настоящим испытанием.

Еще до того, как отрывистые скальные стены превратились в многоуровневый амфитеатр, грузы доставляли наверх с помощью винтовых подъемников, приводимых в движение сначала людьми, а позже – лошадьми и волами. Еще позже чашу амфитеатра разрезали на ровные части более покатые спуски, по которым спускались и поднимались крепкие деревянные платформы вроде тех, что использовались для перемещения кораблей по суше. На отполированной каменной поверхности вырезались ровные колеи, не позволявшие колесам платформ смещаться в стороны. Таким образом наверх отправляли товары, привозимые по морю, и сгружали вниз те, что привозились по суше. По каждой подъемной трассе курсировали три платформы: одна – крупная, как следует укрепленная, поднимавшая грузы и скот, и две более мелких, более легких, двигавшихся в два, а то и в три раза быстрее и предназначенных для перевозки людей.

Добраться до Птичьей скалы, возвышающейся над бухтой, было куда проще от городских ворот, точно так же лежащих наверху, но о том, чтобы спускаться оттуда пешком на торговые уровни, не стоило и думать. Поэтому Джемайя повела своего спутника нижним ярусом Птичьей скалы, к ближайшей подъемной трассе. Нижние уровни административного яруса днем практически пустовали. В основном они предназначались для торжественных встреч важных гостей и дипломатических делегаций, поэтому перила здесь обвивали зеленые лианы, покрытые ароматными цветами, а стены украшали затейливые барельефы. Отсюда открывался восхитительный вид на город, способный немало впечатлить гостей, а до Дома Бумаг и приемного зала оставалось всего несколько пролетов – не так много, чтобы утомить прибывающих, но ровно столько, чтобы напомнить им, кто здесь хозяин. В то же время Первая мать, спускаясь по этим ступеням на площадку, демонстрировала свою готовность идти навстречу. К тому же открытое пространство позволяло оценить размеры и состав очередной делегации и принять соответствующие меры – ходили слухи, что за барельефами в некоторых местах расположены потайные камеры, где скрывались наблюдатели, порой вооруженные ядовитыми дротиками или склянками с усыпляющим составом. Однако если эти слухи и впрямь имели под собой какую-то почву, то наверняка об этом знали только старшие Тени.

В остальные дни здесь почти никого не было – срочные курьеры Серого угла пользовались отдельным подъемником, недоступным простым горожанам, а чиновники не высовывали носа из Дома Бумаг до конца рабочего дня.

Поэтому единственным спутником Алара и Джемайи служил влажный морской ветерок, а свидетелями их прогулки становились лишь молчаливые каменные лики барельефов. Охотник отрешенно разглядывал их в ответ, и Джемайя чувствовала, что затянувшееся молчание его тяготит, но не торопилась заводить разговор первой. Пусть те вопросы, что вертятся у него на языке, сами договорятся о том, в каком порядке выходить наружу.

– Ты как будто не рада меня видеть, йемиах, – как бы между прочим заметил охотник, по-своему истолковав причину молчания спутницы. Джемайя мысленно усмехнулась. Разве прежде Алар не искал причин избавиться от нее?

– Как справедливо заметил достопочтенный ар-Кешшар, Первая мать поручила мне сопровождать его, в том числе и в городе. Мой удел – не оценивать ее поручения, а исполнять их, – спокойно откликнулась она.

– Ну вот, опять «достопочтенный». – Алар разочарованно цыкнул, убирая за ухо седую прядь, и демонстративно оглянулся: – Из меня вроде бы еще не сыплется песок.

– Гостеприимство – главный закон Ямарры, – покорно согласилась Джемайя. – Если достопочтенному ар-Кешшару приятнее считать, что песок под его ногами принес ветер, я с уважением отнесусь к его просьбе, ибо желание гостя – закон для хозяина.

Алар хмыкнул, покачав головой.

– Юнцов в наших краях недаром предупреждают, что побеги скальных лилий полны ядовитого сока, – проговорил он. – Что ж, раз удел этой лилии – служить моей проводницей, то пусть она расскажет мне о городе что-нибудь, прежде чем мы спустимся туда. Ведь твоя задача – следить, чтобы я не сунул нос, куда не надо, и не посмотрел косо на того, на кого вовсе нельзя смотреть, так ведь?

Укол за укол. Алар прекрасно понимал, что городские власти ему не доверяют, и это лишний раз доказывало, что второй сопровождающий только усложнит и без того непростую ситуацию. Первая мать права – Джемайя должна сама отыскать щели в стенах этой крепости.

Или все же рискнуть и зайти в ворота?

– Ямарра ничего не скрывает, Алар-нэ. – Девушка приглашающе махнула рукой в сторону изукрашенной стены. – Она многое может рассказать тем, кто умеет слушать.

Алар остановился, рассматривая барельефы, и Джемайя послушно замерла рядом. Перед их глазами на каменной стене разворачивалась сцена проводов, полная грусти и отчаяния: девушка в свадебном уборе спускалась по высокой лестнице к бушующим морским волнам, а по обе стороны ступеней толпились люди, проливающие горькие слезы. Впрочем, сама невеста была далека от того, чтобы оплакивать свою участь. Напротив, на ее каменном лице виднелась легкая улыбка той, что не жалела о принятом решении.

– Эту женщину приносят в жертву морю? – спросил Алар, указав глазами на невесту.

– Можно сказать и так. – Джемайя кивнула. – Это легенда о Йериаш, Дочери Гор, чье имя носит река, стекающая по Лестнице Скорби в Эхейское море.

– Лестница Скорби – это те самые речные пороги, которые ты упоминала? – Алар подошел ближе и коснулся резных ступеней рукой.

– Они самые. Если верить этой легенде, – Джемайя повернулась, глядя на город, – то задолго до того, как бухта стала городом, сюда явился чудовищный морской змей и пригрозил разорить все побережье и затопить и луга, и леса, и даже горы. Он видел, что на лугах растут прекрасные цветы, лес полон сладких ягод и птичьих песен, а горы достают до самого неба, и его черное холодное сердце наполняли злоба и зависть – ведь на дне морском царят холод и темнота, рыбы не умеют петь, а морские волны, как высоко бы ни вздымались, не могут достичь облаков. Старейшины всех племен собрались, чтобы найти способ отвести погибель от своих народов, и в конечном итоге придумали, как задобрить чудовище. Ему предложили жениться на одной из дочерей старейшин – таким образом змей вошел бы в число обитателей побережья, а значит, смог бы считать, что и леса, и луга, и горы принадлежат и ему тоже, и нет нужды завидовать кому-либо. Однако дочь леса отказалась выходить замуж за чудовище, а затем и дочь луга, и дочь болот, и дочь рек – все они не пожелали становиться женой страшного змея. И только Йериаш, дочь гор, согласилась отдать свою жизнь ради спасения побережья. В день свадьбы все племя собралось, чтобы проводить ее, и, пока невеста спускалась по каменной лестнице вниз, навстречу бушующим волнам, люди плакали, и слезы катились по ступеням настоящей рекой и катятся до сих пор, потому что горы и по сей день оплакивают свою возлюбленную дочь.

– А что, змей все-таки сожрал ее? – с интересом обернулся Алар. – Или они все-таки жили долго и счастливо?

Джемайя пожала плечами.

– Общепринятая версия легенды заканчивается тем, как Йериаш уходит к змею в море, хотя существует немало сказок по ее мотивам, где судьба девушки раскрывается так или иначе. Священнослужители утверждают, что Йериаш мученически погибла ради Ямарры, матери рассказывают детям о том, как чудовищный змей обернулся прекрасным мужчиной, морским королем, и сделал Йериаш своей королевой.

– А какой вариант тебе самой больше нравится?

Джемайя повернулась, глядя на каменную невесту.

Обиды Ямарры – мои обиды. Каждая пролитая капля крови – моя.

– Не знаю, – ответила она, помолчав. – Я никогда не задумывалась об этом.

Алар хмыкнул и медленно пошел вдоль стены, изучая следующие картины. Наконец, возле одной из сцен он остановился и указал рукой на очередную фигуру:

– А вот эта девушка похожа на Руйо – если бы та была лет на сорок помоложе.

Джемайя улыбнулась.

– Это легенда об основании Ямарры, Алар-нэ.

Охотник прищурился, повнимательнее вглядываясь в изображение. Отвесные скалы окружали пустынный морской берег, куда причаливала небольшая лодка, полная людей, – кое-кто уже выбрался на мелководье, помогая вытолкать суденышко на берег, кто-то еще медлил, всматриваясь вверх и гадая, какие опасности могут поджидать там. А навстречу прибывшим выходили другие – из скальных пещер, с дальнего края берега, с мелководья. Видимо, это местные жители торопились взглянуть на нежданных гостей. Девушка, напомнившая Алару Первую мать, стояла в воде практически по пояс, протягивая к чужакам руки – словно появление лодки застигло ее во время купания, заставив покинуть морские волны. Ее мокрые волосы ниспадали на плечи, а подол рубахи будто переходил в морскую пену.

– Летописи утверждают, что основатели Ямарры прибыли сюда из далеких северных краев в поисках солнца, – продолжила Джемайя. – В их собственных землях пробудился огромный вулкан, и черный дым заволок небо, лишив их племя тепла и света. Их предводитель не желал ни крови, ни поживы, он искал новый дом для тех, кто решился уплыть вместе с ним. Но те, кто населял побережье, не больно-то обрадовались нежданным гостям, и, возможно, прогнали бы их со своей земли. Однако одна из местных девушек, – Джемайя указала глазами на фигуру в морских волнах, – полюбила храброго капитана и пожелала стать его женой. Их брак объединил оба народа, научив их жить в мире. Основанный ими город назвали Ямаррой – «Общим морем», – а молодая жена стала его первой матерью. Во всех смыслах.

– А на барельефе ей придали черты текущей правительницы, – понимающе кивнул Алар. – Должен признать, весьма символично. Что? – обернулся он, услышав, как девушка негромко рассмеялась.

– Это она и есть, Алар-нэ, – ответила Джемайя.

Охотник недоуменно поднял бровь и снова перевел взгляд на барельеф.

– Хорошая шутка, – протянул он, внимательно разглядывая каменный лик, – полагаю, в эту ловушку угодило немало иноземных гостей.

– Я не шучу, Алар-нэ. – Джемайя помотала головой, и охотник снова обернулся, глядя ей прямо в глаза, но девушка спокойно выдержала этот взгляд.

– Ямарра была основана слишком давно, чтобы это было правдой, йемиах. Или ты нарочно пытаешься сбить меня с толку и убедить, что все, что изображено на этих стенах, – чистая правда?

– Не мне решать, чему согласится поверить достопочтенный ар-Кешшар. – Джемайя снова пожала плечами. – Как я уже говорила, Ямарра много рассказывает тем, кто согласен ее выслушать.

– Морские змеи существуют на самом деле, – Алар оглянулся на соседний барельеф, – и я вполне допускаю, что какой-нибудь из них мог вырасти до таких размеров, чтобы войти в легенды. И скормить ему красавицу местные племена вполне могли – традиция задабривать богов и чудовищ существует у многих дикарей, и с них бы сталось объявить змея-переростка богом, а потом, когда он насытился и уплыл, заключить, что он просто принял их жертву. Но если у легенды о Йериаш вполне может найтись разумное объяснение, то чем объяснить остальные сказки? – Он снова вернулся к рассматриванию портретов основателей.

– Если иные змеи могут вырасти так, чтобы их начали считать богами, отчего бы иным женщинам не прожить столько, чтобы начали считать богами и их? – равнодушно поинтересовалась Джемайя.

– Люди столько не живут, – покачал головой Алар.

– Руйо прожила.

– И ты хочешь убедить меня в том, что она – человек? – охотник невесело усмехнулся. – Что она такое, йемиах?

– Она – Первая мать Ямарры, Алар-нэ, – ответила Джемайя, и, развернувшись, зашагала дальше. – Идем. Торговые ярусы достаточно обширны, и нам потребуется немало времени, чтобы отыскать все, что нужно.

Алар, не сразу оторвавшись от рассматривания барельефа, торопливым шагом нагнал ее и поинтересовался:

– Ты упоминала, что Первая мать зовет своими детьми обитателей Серого угла.

– Первая мать зовет своими детьми всех ямаррцев.

– Но ведь, если легенда не врет, у нее были и собственные дети? И где они теперь?

– Выросли и рассеялись по свету. – Джемайя повела плечом. – Как поступают все взрослые дети. Возможно, кто-то из них побывал и в твоих родных землях.

Алар задумчиво умолк, но затем покачал головой.

– Если кто-то из них и заглядывал в наши края, то я об этом не слышал.

* * *

Выяснив, какие именно товары интересуют охотника, Джемайя повела его в самый низ бухты – туда, где торговали всевозможной снедью.

Большой рынок – так в Ямарре называли главные торговые ярусы, – располагался на четырех уровнях, лежащих у самой воды. На самом нижнем, Морском, расположенном у самых причалов, торговали рыбой и водными гадами рыбаки; на ярусе повыше разворачивали прилавки торговцы овощами и фруктами; на третьем, куда уже не долетали морские брызги, пестрели шатры торговцев тканями и ароматными маслами, а четвертый, самый верхний, занимали лавки с товарами дорогими и редкими – оружием, книгами, драгоценностями и разными диковинами, привозимыми в Ямарру морем и сушей.

Колеи подъемников, рассекавшие город на равные части, как огромный слоеный пирог, разделяли и торговые ряды, отделяя друг от друга торговцев цветами и мясом, рыбой и фруктами, сладостями и специями, так что здесь не чувствовалось характерной для всякого рынка смеси запахов – аромат жареных лепешек не перебивала вонь вчерашнего улова, а благоухание масел на травах не перепутывалось с резкой сладостью корицы и ванили. Не витало здесь и запаха навоза или лошадиного пота; скот пригоняли в Ямарру по суше и размещали наверху, вместе с Малым рынком – так горожане называли пару дюжин торговых прилавков со всякой мелочью, наросших наверху, возле городской таможни и почтовой станции. Вниз, к торговым рядам и причалам, спускали лишь разделанные туши, реже – по три-пять голов лошадей и волов редких пород, предназначенных для погрузки на корабли.

Грузовые платформы не предназначались для одновременной перевозки большого стада, и порой на то, чтобы перегрузить на корабль табун, перегнанный по суше, уходил целый день – животных спускали вниз и на грузовых плотах отправляли из бухты в открытое море, где дожидались огромные парусники, готовящиеся отплыть в дальние страны.

Это создавало определенные неудобства и для продавцов, и для покупателей, но вместе с тем невозможность использовать подъемники для быстрой транспортировки большого количества лошадей и всадников не позволяла использовать Ямарру в качестве точки высадки крупной армии – и тем самым не давала втянуть город в тот или иной военный конфликт. Может быть, в иной ситуации некоторые горячие головы и решились бы обратиться к Руйо с предложением, от которого она не смогла бы отказаться, шантажом и угрозами склоняя ее к участию в чужой сваре на той или иной стороне, – но физическая невозможность выполнить некоторые требования остужала эти головы лучше самой ледяной воды. Поэтому, сколько бы ни обращались к Первой матери торговцы с просьбой модернизировать подъемную систему, сколько бы денег ни предлагали они вложить в эту реконструкцию, Руйо не торопилась исполнять их просьбы.

Стоило Джемайе и ее спутнику шагнуть с деревянной платформы на каменный помост, как к ним тут же подлетела стайка мальчишек-посыльных, готовых доставить покупки «в любую точку города». Следом подошел и немолодой полный мужчина – один из тех, кто заправлял рыночной службой доставки. Шуганув мальчишек, наперебой предлагающих свои услуги, он деловито осведомился, не требуются ли уважаемому гостю помощники. Алар, обменявшись с толстяком парой реплик, оставил ему пару монет задатка и отправился следом за Джемайей вглубь торговых рядов.

– Если бы мне не довелось побеседовать с Первой матерью раньше, я бы решил, что этот человек зарабатывает на беспризорниках, – негромко проговорил охотник, когда платформа оказалась достаточно далеко. – Но, судя по всему, в Ямарре даже беспризорники так или иначе призреваются?

– Не всякий сирота способен стать Тенью, – ответила Джемайя, – но Первая мать заботится о всех детях. Если бросить щенка на улице – он вырастет в бродячего пса и может кого-нибудь загрызть. Поставь ему миску с водой, укажи на тех, кого нельзя кусать, – и получишь охранника, не требующего жалованья. Безусловно, истинные доходы таких людей, – она коротко оглянулась на толстяка, – отличаются от тех цифр, которые они передают в Дом бумаг, но все же сироты из посыльной службы имеют крышу над головой и миску каши, а это лучше, чем вовсе ничего. К тому же, – девушка улыбнулась, – каждый подросток, занимающийся доставкой, хорошо знает город, и у каждого из них есть пара внимательных глаз, чутких ушей и быстрых ног.

Алар одобрительно хмыкнул.

– Может быть, та легенда о капитане и девушке и впрямь произошла на самом деле, – сказал он, – но если ты спросишь меня, то я вот что скажу, йемиах: на огромного змея из сказки о Йериаш эта женщина похожа куда больше. Ее длинный хвост, кажется, опутал весь город.

– Первая мать Ямарры заботится о своем детище, – откликнулась Джемайя, не оборачиваясь.

Рынок походил на морское мелководье – яркий, пестрый, светлый, полный суеты. Но на морском дне царила тишина, а торговый ярус шумел, кричал, смеялся и плакал, торговался и спорил, визжал и пел сотней птичьих глоток. В разгар дня здесь хватало народу – продавцы расхваливали свои товары, покупатели перемещались от одного прилавка к другому, сновали туда-сюда мальчишки-посыльные, до хрипоты спорили об условиях поставок представители торговых сообществ, но больше всего суетились многочисленные птицы. Чайки норовили ухватить рыбешку с прилавка у зазевавшегося рыбака или отнять недоеденную лепешку у отвлекшегося ребенка, птахи помельче охотились за виноградом и иными ягодами. Поэтому многие торговцы брали с собой за прилавок малолетних чад, чтобы те помогали вовремя отогнать пернатых воришек.

Алар неторопливо шел вдоль прилавков, порой останавливаясь и разглядывая тот или иной товар, отсчитывая несколько монет и договариваясь об отправке покупки к нужному подъемнику. Джемайя не мешала ему, лишь подсказывала, в какой части ряда искать нужные товары. Заговорила первой она только один раз, когда предложила купить для Шиама мешочек засахаренных орешков, чем изрядно развеселила охотника. Сама девушка еще в начале торгового рынка прихватила с одного из прилавков румяное яблоко, кинув стоящему рядом мальчонке пару медяков – этот нехитрый прием помогал отсеять назойливых разносчиков всякой уличной снеди, полагающих, что всякий пришедший на рынок буквально умирает с голоду и следует немедленно спасти его с помощью их товара. Алару повезло меньше – один из разносчиков прицепился к нему, уговаривая «дорогого гостя великой Ямарры» угоститься сырной лепешкой: «всего три дархи^[6], достопочтенный, и вы не будете знать голода до самого заката!» Охотник то ли не пожелал вступать в спор, то ли и впрямь проголодался, но, отсчитав указанную сумму, безошибочно забрал с услужливо подставленного лотка самую свежую из лепешек – Джемайя даже не успела открыть рот, чтобы подсказать ему, какую лучше выбрать. Видимо, жизнь, проведенная в странствиях, научила его разбираться в уличной еде – а может быть, сказывалось охотничье чутье.

– И впрямь недурно, – кивнул Алар, надкусив лепешку, и, когда разносчик открыл рот, чтобы поблагодарить за комплимент, добавил:

– А теперь скройся с глаз, пока я не припомнил тебе «достопочтенного».

Торговец, виновато поклонившись, торопливо направился дальше, мигом растворяясь в толпе.

– Он правда не желал тебя обидеть, Алар-нэ, – усмехнулась Джемайя и бросила огрызок яблока на край дороги, где копошилась стайка крохотных птичек. Те тут же слетелись к неожиданному угощению, принимаясь склевывать остатки мякоти.

– Торговцы здесь и впрямь удивительно любезны, – согласился Алар, – на рынках где-нибудь в Имате я бы уже охрип, торгуясь с местными упрямцами.

– Ямарра живет торговлей. Здесь всякий покупатель на вес золота, а уж тот, кто прибыл из дальних краев, драгоценен вдвойне – если он не увезет домой товар, то как минимум понесет дальше знания о нем.

Расправившись с лепешкой, охотник сделал пару глотков из фляги, висевшей у него на поясе. Джемайя вопросительно указала глазами вперед – «идем дальше?» – и Алар кивнул, вытирая рот тыльной стороной ладони.

На Морском и Скотном рядах птиц собиралось не меньше, чем возле прилавков с фруктами, – запахи мяса и рыбы привлекали мошкару, так что мелким пичугам и здесь находилось чем поживиться. От некоторых прилавков расходился ароматный дымок – над углями коптились связки золотистой рыбы, в каменных чашах жаровен томилось мясо – в меду, в уксусе, в сладком плодовом вине.

Спустившись с лестницы в это море запахов, Алар остановился на мгновение и, прикрыв глаза, глубоко вдохнул и медленно выдохнул.

Джемайя вопросительно оглянулась.

– Тебе дурно, Алар-нэ? Запах рыбы в жаркий день не всякому по вкусу.

Охотник открыл глаза и с улыбкой покачал головой:

– Напротив. Запах мяса на углях напоминает мне о тех днях, когда я был мальчишкой. Всякий раз, когда охотники возвращались в деревню, вся наша община собиралась возле огромного костра, и мясо – или рыбу – жарили сразу же, и порой мы, деревенские дети, пировали вместе со старшими до самого утра. Славное это было время, – он мечтательно усмехнулся, – тогда мне не приходилось бегать за добычей самому.

– И как давно ты бегаешь за ней сам? – поинтересовалась Джемайя. Она еще не решалась зайти в ворота этой крепости, но заглянуть в них не помешает.

– Подольше, чем иные живут на свете, – насмешливо откликнулся Алар и, не дожидаясь ответа, направился вперед, к прилавкам с копченостями и солониной.

К выбору мяса и вяленой рыбы охотник отнесся куда более придирчиво, нежели к фруктам и лепешкам, и пару раз основательно поспорил с торговцами, попытавшимися расхвалить перед иноземцем свою продукцию. Джемайя с интересом наблюдала за этими перепалками, отмечая малейшие детали. Алар неплохо разбирался в тонкостях заготовления мяса и рыбы – по всей видимости, он и впрямь был выходцем из какого-то кочевого южного племени. Кочевники всегда отличались щепетильностью в подобных вопросах – во время длинных переходов через опасные земли от качества припасов зависела жизнь всего каравана, и умение сберегать воду и сохранять надолго любые продукты ценилось выше, чем умение обращаться с оружием.

Один из торговцев, поняв, что столкнулся с человеком знающим, довольно быстро признал свое поражение и со смиренным поклоном предложил «уважаемому покупателю» взглянуть на товары на иных прилавках; второй, напротив, задал несколько уточняющих вопросов и даже внес пару пометок на листке планшета, а после заявил, что предложил бы гостю скидку в благодарность за ценные сведения, «однако если мой товар недостаточно хорош для вас, господин, то мой брат ярусом выше торгует отменными специями из самой Гнарры и непременно уступит вам кое-какие товары подешевле, если вы скажете, что брат Джамаль прислал вас». Так что распрощались они с охотником весьма тепло.

Наконец, у одного из прилавков Алар остановился, отыскав мясо по своему вкусу. Джемайя отошла на пару шагов, чтобы не мешать беседе охотника с продавцом, отрешенно глядя на гирлянды копченой рыбы, развешенные над противоположным прилавком. Заметив, как сбоку что-то блестит, девушка обернулась – на соседнем прилавке обнаружилась горка копченых данарий^[7]. Золотой блеск привлек не только взгляд Джемайи – на край навеса спорхнула яркая мелкая птичка, заинтересованно посматривая вниз. У прилавка никого не было, и Джемайя, задумавшись о чем-то своем, отрешенно наблюдала за ней, дожидаясь, чья возьмет – удастся ли пернатой воровке ухватить блестящую добычу, или хозяин все-таки заметит ее.

Птичка, оглядевшись, слетела вниз, и Джемайя рефлекторно сделала шаг вперед, махнув рукой.

– Эй, пошла прочь! – раздался голос совсем рядом.

Джемайя обернулась и сообразила, что молодой продавец, вернувшийся к прилавку, обращался вовсе не к ней, а к птичке – та все-таки успела схватить одну рыбешку, прежде чем улететь. Рыботорговец тоже понял, как двусмысленно прозвучал его оклик, и повернулся, открыв рот, – но, разглядев лицо Джемайи, нахмурился.

– А тебе что здесь надо, порченая? – хмуро бросил он, возвращаясь за прилавок.

– И тебе привет, Ясул Асум, – усмехнулась Джемайя, – да будут дни твои долгими и полными солнца.

– Чтобы день был полным солнца, солнце не следует заслонять тенью, – холодно ответил Ясул, поправляя палкой блестящую рыбную кучу. – Проваливай отсюда.

– Эта тень и в мыслях не имела заслонять солнце, чтобы мешать твоему товару блестеть. – Джемайя подняла руки.

– Достаточно того, что ты трешься рядом с прилавком, навозница, – раздраженно буркнул рыботорговец. – Убирайся, пока покупатели не решили, что гнильем несет от моего товара.

– Отойди оттуда, йемиах, – послышалось из-за спины у Джемайи. Девушка обернулась, глядя на подошедшего Алара.

– Запах гнили и впрямь довольно прилипчивый, – спокойно добавил охотник. – Отойди, пока он не прицепился к твоей одежде.

Ясул, изумленно взглянувший на подошедшего незнакомца, судя по всему, разглядел в нем чужака и мигом натянул дежурную улыбку.

– Достопочтенный гость... – начал было он, но осекся, когда желтые глаза Алара уставились прямо на него.

– Я-то думал, откуда этот запах, – проговорил охотник все тем же спокойным тоном. – Может быть, какая-то рыба испортилась на жаре? Но теперь я вижу, что это воняет гнилое нутро торговца. Твои хозяева нарочно выбрали для своего товара самого гнилого продавца, чтобы его вонь перекрывала вонь несвежей рыбы?

– Вся рыба свежая, господин... – возразил было Ясул, но Алар фыркнул.

– Мне говорили, что ямаррцы дорожат репутацией своего города.

– Все так, господин, и мы бы никогда не осмелились продать...

– Тогда закрой рот, – резко оборвал рыботорговца Алар, – или мне придется разнести по всем краям печальную новость о том, что в великой Ямарре чужаков ценят больше, чем собственную тень. Идем, йемиах. – Он подцепил Джемайю за локоть и повел дальше. – Мне еще многое нужно отыскать.

Девушка коротко оглянулась – Ясул сейчас и сам напоминал рыбину вроде тех, что лежали на его прилавке, бессильно раскрыв рот и выпучив глаза, – и, кивнув, направилась вместе с Аларом к лестнице.

Они преодолели целых два пролета, прежде чем Алар выпустил ее локоть. Оглянувшись на торговый ряд – с лестничной площадки разноцветные тканевые навесы походили на лоскутное одеяло, – охотник цыкнул и покачал головой.

– Не было нужды вмешиваться, Алар-нэ, – негромко заметила Джемайя, – слова Ясула ничуть не задели меня.

– А по-моему, стоило напомнить этому рыботорговцу о правилах его собственного города, – ответил Алар спокойно. – Стая, в которой грызут своих, обречена на развал.

Джемайя хотела возразить, но, поразмыслив, оставила возражения при себе. У кочевников Юга узы братства ценились превыше всего, и, как бы свято ни почитались законы гостеприимства, любой южанин вставал горой за тех, кого считал своими. Всякая связь, возникавшая в этих пустынных, каменистых краях, проходила такие проверки на прочность, какие могли выдержать лишь по-настоящему крепкие узы. И если связь выдерживала эти испытания, то уже не рвалась никогда.

Возможно, Первая мать и впрямь поступила правильно, вознамерившись завоевать верность Алара и его стаи, – единожды присягнув кому-то на верность, южане держали слово до конца дней.

Джемайя невольно задумалась, чего бы ей хотелось больше: чтобы Алар, странный и непонятный, оказался обманщиком, которого она смогла бы вывести на чистую воду, доказав тем самым, на что способна, – или чтобы он и его люди и впрямь оказались кочевниками с Юга, с жестким, хоть и своеобразным кодексом чести. Этот человек мог бы стать неплохим клинком в руках Первой матери – если только на его рукояти не окажется яда; Джемайе доводилось слышать о таких подарках, когда рукоять меча или сабли, с почестями переданных важному гостю, оказывалась напитана ядом и впоследствии убивала своего владельца.

– Мне и моим людям не помешало бы кое-какое оружие, – проговорил Алар, словно услышав ее мысли, и Джемайя едва не вздрогнула от неожиданности.

– Лучшее оружие на Большом рынке можно отыскать в лавке Юсефа Эсеида, Алар-нэ.

– Веди, – коротко кивнул охотник.

Глава IX

Они миновали еще два пролета, выбравшись на самый верхний ярус – туда, где располагались самые дорогие магазины и лавки, полные экзотических товаров, привозимых в Ямарру из самых дальних уголков обитаемых земель. Яркий солнечный свет слегка померк – море, по всей видимости, решило, что недурно будет остудить разогревшийся город, и сероватые облачка, налетевшие со стороны залива, принялись брызгать раскаленные камни мелкой моросью так, как опрыскивали свой товар продавцы свежей зелени.

Оружейная лавка Юсефа Эсеида ничем не выделялась среди прочих магазинов, расположенных вдоль улицы, – ее каменные стены, покрытые белой известью, не украшали ни резные барельефы, ни затейливая роспись, ни гирлянды из ярких лоскутов, ни головы зверей, добытых охотниками, закупавшими здесь снаряжение. Лишь деревянная вывеска с изображением двух скрещенный ножей говорила о том, что за товары продаются в этом месте. На фоне прочих лавок заведение господина Эсеида выглядело более чем скромно – по всей видимости, хозяин полагал, что репутация лавки служит лучшим ее украшением.

Джемайя посторонилась, пропуская Алара вперед. Охотник толкнул дверь, и колокольчик, висящий над ней, приветливо звякнул. Остановившись на пороге, Алар огляделся и негромко присвистнул.

Скромное внешнее убранство лавки с лихвой компенсировал ее богатый ассортимент. Оружие и все, что могло понадобиться к нему, – ремни и крепления, инструменты для чистки и заточки, емкости для смазки и ядов, – занимало все доступные поверхности, от пола до потолка. Прилавки с клинками теснились рядом со стойками для луков, простые метательные ножи соседствовали с экзотическими приспособлениями, иные из которых выглядели так странно, что оставалось лишь гадать, как правильно их использовать.

В лавке царил уютный полумрак; узкие окна пропускали не так уж много света, и в основном темноту разгоняли масляные лампы. В их теплом сиянии блестели отполированные лезвия, мерцали камни в рукоятях, переливалась затейливая чеканка. Подобное освещение поддерживалось в лавке нарочно – опытный глаз многое мог понять о сплаве и заточке уже по тому, как блестит лезвие ножа.

Сам хозяин обнаружился за центральным прилавком; услышав звон колокольчика, Юсеф Эсеид поднялся с места, похожий на древнего бога кузнечного ремесла. Высокий, крепкий, широкоплечий, с короткой черной бородой и пронзительными темными глазами, Юсеф и впрямь больше походил на кузнеца, чем на торговца. Ходили слухи, что раньше Юсеф подвизался оружейных дел мастером на другом берегу Эхейского моря и успел снискать немалую славу – однако впоследствии, разругавшись с владыками родных земель, перебрался в Ямарру.

– Приветствую, уважаемый, – голос торговца оказался под стать внешности: гулкий, низкий, похожий на рокот разбуженного вулкана, – чем тебе может угодить Юсеф Эсеид? Чьей бы крови ни алкала твоя душа, здесь ты найдешь подходящий инструмент, чтобы пролить ее. Лучшие клинки Фелассы, кехайские гастрофеты, ядовитые дротики от стеклодувов Гнарры – нет такого врага, против которого не нашлось бы оружия в моей лавке. Куда лежит твой путь – на войну или на охоту?

– На охоту, – ответил Алар.

Юсеф указал могучей рукой в один из углов:

– Взгляни на вот те две стены, уважаемый. Левая сторона моей лавки – для охотников, правая – для воинов.

Дождавшись, пока Алар отойдет к указанным стойкам, Юсеф поманил Джемайю к себе. Когда девушка подошла ближе, он наклонился через прилавок и спросил, тихо и сурово:

– Зачем ты пришла сюда, Хенна?

Джемайя вздохнула. Она была готова к подобным вопросам, но ей вовсе не хотелось отвечать на них в присутствии Алара.

– Первая мать прислала меня, Юсеф-нэ. Я сопровождаю достопочтенного ар-Кешшара во время охоты и прогулок по городу.

Оружейник смерил ее долгим, внимательным взглядом и требовательно протянул широкую ладонь.

– Докажи.

Джемайя нашарила за воротом рубахи шнурок и выпростала висевший на шее кулон, похожий на простенький чехол для верке. Вытащив из него свернутый в трубочку обрывок бумаги – тот самый, на котором Руйо начеркала несколько строчек, заверив их собственной кровью, – Джемайя протянула его торговцу. Юсеф внимательно изучил написанное и, кивнув, протянул бумажку обратно. Джемайя торопливо убрала ее обратно.

– Клянусь, я ничего не замыслила, Юсеф-нэ, – проговорила она негромко.

– Первой матери виднее, – буркнул торговец. – Не мне с ней спорить.

Оставив Алара разглядывать стойку с метательными ножами и капканами, Джемайя отошла к прилавку, где поблескивали короткие мечи, одноручные и парные. Ее вполне устраивала та пара клинков, что дожидалась своего часа в ножнах за спиной, но в лавке Юсефа всегда можно было отыскать оружие из других стран, красивое и опасное, – и даже если Джемайя не собиралась покупать его, стоило поглядеть, что нынче в ходу в других краях, чтобы опознать при случае клинок в руках вероятного противника.

К тому же она помнила, каким оружием сражались товарищи Алара. Конечно, оружие попадало в руки наемников самыми разными путями – но, по крайней мере, зная о том, в каких краях они могли его приобрести, можно было прикинуть, где они успели побывать, и...

Додумать свою мысль Джемайя не успела – на прилавке с комплектами парного оружия обнаружились мечи, которые она никогда не видела собственными глазами – и не была уверена, что когда-либо увидит.

Два черных полумесяца, блестящие в свете ламп, как гладь ночного моря под светом луны, среди серебристых ножей и сабель смотрелись чужеродно и пугающе, как черные орлы-могильники в стае белых чаек. Рукояти, отделанные чешуйчатой кожей, походили на пальцы гигантского чудовища с острыми отполированными когтями.

Н'ха-дэлбе, «Когти дракона». Оружие народа дэвлибе, называющих себя «драконами Южного моря». Архипелаг, где обитали дэвлибе, лежал далеко на Юге – там, где, по поверьям, спал под водой великий огнедышащий дракон. Дым и пламя, вырывавшиеся из его пасти во сне, выходили наверх через жерла вулканов, а порой дракон ворочался, грозя вот-вот проснуться, – и тогда весь архипелаг содрогался, а море вздымалось высокими волнами. Говорили, что чернокожие дэвлибе – дети этого дракона. Говорили, что клинки свои они куют из черного обсидиана и закаляют в пламени вулканов.

О дэвлибе рассказывали многое – но немногие могли подтвердить или опровергнуть эти рассказы, потому как драконье племя ни с кем не торговало и не заключало дипломатических союзов. Дэвлибе, как и ямаррцы, не имели возможности заниматься земледелием или развернуть широкое производство, но предпочитали торговле грабежи и набеги. Жизнь в постоянном кровопролитии позволяла драконам Южного моря весьма преуспеть в искусстве войны – поговаривали, что кровь их мифического предка позволила дэвлибе подчинить себе самое пламя, – и они по праву считались истинными мастерами оружейного дела. Они не гнушались ничем, чтобы раздобыть сведения о тех или иных оружейных новшествах, но собственные секреты берегли строго – ни один из кораблей не удавалось взять на абордаж, потому что драконы предпочитали уйти на дно, лишь бы не дать противнику доступа к своим технологиям, и ни один воин дэвлибе не позволял взять себя в плен. Закаленные жизнью в суровых условиях, драконьи дети переносили любые пытки и умирали, не выдавая тайн своего народа.

Джемайя осторожно провела пальцем по черному лезвию, гадая, каким путем подобный трофей мог попасть в лавку Юсефа. Сколько же обычных ножей пришлось сломать ради того, чтобы заполучить один драконий коготь...

Если к выбору припасов Алар относился довольно буднично, закупив в продуктовых рядах лишь то, что можно было легко взять с собой и приготовить на костре, то оружие он, как и ожидалось, выбирал долго и придирчиво, то и дело задавая хозяину лавки очередной вопрос, порой достаточно каверзный. Джемайя не вмешивалась в их разговор. Юсеф отвечал на все вопросы спокойно и со знанием дела, но по его темным глазам было видно, как он доволен визитом покупателя, по-настоящему сведущего в оружии. Весь товар, проходящий через лавку, Юсеф Эсеид отбирал лично, ремонтировал и ухаживал за теми видами оружия, с которыми ему доводилось иметь дело, разбирал и изучал новые, незнакомые – и потому достаточно щепетильно относился к тому, в чьи руки отдает очередной нож или самострел. Тому, кто просто отправлялся «в лучшую лавку города» и требовал дать ему «лучшее оружие», Юсеф запросто мог отказать – но не облапошить.

Но Алар знал толк в своем деле, и их беседа растянулась на добрый час, а конечный список покупок занял половину листа. Наскоро подсчитав итоговую сумму, Юсеф протянул лист охотнику.

– Здесь все, о чем просил уважаемый гость, – пророкотал торговец. – Включая доставку до Чаши.

Алар пробежал глазами строчки и, удовлетворенно кивнув, принялся отсчитывать монеты из кошеля, висевшего на поясе.

– Скажи, Юсеф-нэ, – позвала Джемайя, – сколько ты хочешь за эту пару клинков? – Она указала на «Когти».

Юсеф обернулся и нахмурился:

– Недолго же ты оставалась верна своей клятве, Хенна. Вижу, в Сером углу пронюхали о редком товаре в лавке Юсефа Эсеида, и ты нашла способ добраться сюда быстрее остальных, чтобы урвать их с положенной скидкой?

– Теням Первой матери положена скидка? – поднял глаза Алар.

– В Доме бумаг это называют «налогом на защиту города», – пояснила Джемайя под суровым взглядом торговца. – Тени имеют право покупать необходимые припасы – оружие, провиант, зелья, – с определенной скидкой. Но, Юсеф, – она обернулась, – честное слово, я и в мыслях не имела...

– Ты-то? – Бородач смерил ее тяжелым взглядом и невесело хмыкнул. – Ладно, допустим, я поверил тебе, Хенна. Считай, что слова Первой матери меня убедили. Но эти мечи, – он указал глазами на черные лезвия, – я не продам ни одной Тени. Это слишком редкий товар, и я собираюсь отдать его за соответствующую цену. И в соответствующие руки, – добавил он, помолчав.

Джемайя едва слышно вздохнула, отводя глаза.

– Думаю, в Сером углу найдется немало тех, кого твои слова огорчат, Юсеф-нэ. Такие мечи украсят любую руку.

– Любой вещи – свое место, – спокойно откликнулся Юсеф. – Не место башмаку бродяги на царской ноге, но и царскому перстню не место на руке раба.

Джемайя поджала губы, но ограничилась легким кивком.

Дождавшись, когда Юсеф пересчитает деньги, Алар забрал у него расписку и первым направился к двери. Джемайя выскользнула следом.

За то время, пока они были в лавке, город омыло легким дождем, остудив разогретые камни и прибив пыль, умыв уставшие от дневного зноя цветы и деревья. Мелкая морось еще щекотала лицо, а над заливом еще висели хмурые тучи, но со стороны гор уже вовсю проглядывало солнце, перевалившее зенит, освещая верхние ярусы золотым светом.

– Желает ли Алар-нэ приобрести что-то еще? – поинтересовалась Джемайя.

– Нет, я нашел все, что нужно, – откликнулся тот. – Пора возвращаться в Чашу – парням уже наверняка привезли закупленные гостинцы, и хорошо бы проследить, чтобы те не сожрали все сразу же.

Джемайя усмехнулась, но вышло не больно-то весело. Все-таки слова Юсефа оцарапали ее сильнее, чем хотелось бы.

Они направились к ближайшему подъемнику – тот располагался всего в сотне шагов от оружейной лавки. Через пару минут ступенчатого деревянного помоста достигла и медленно поднимающаяся платформа, пока что совершенно пустая. Воспользовавшись вынужденным уединением, Алар негромко поинтересовался:

– Скажи мне, йемиах, отчего ямаррские торговцы так не любят Теней? Неужели скидка, которую они обязаны предоставлять, так велика, чтобы наносить ущерб их делу? Я понимаю, что закон гостеприимства для горожан свят, а репутация стоит на первом месте, – но разве это дело, что со мной, чужеземцем, лавочники раскланиваются любезнее, чем с тобой, дочерью Первой матери, защитницей города?

Джемайя оперлась на ограду платформы, глядя на бухту. Молчать в ответ на прямой вопрос бы было невежливо, сбегать на ближайшем ярусе от ответа – невежливо вдвойне, если она хочет заслужить какое-то доверие этого человека. А отвечать...

– Дело не в скидке, Алар-нэ, – нехотя проговорила она. – Дело... во мне.

– Поясни, – попросил охотник, опираясь на перила рядом с ней.

Джемайя пожевала губами, раздумывая, с чего начать. Окинув глазами ярусы, остающиеся внизу, она указала рукой на один из них.

– Взгляни вот туда, Алар-нэ. Видишь?

Охотник прищурился, глядя в указанном направлении, – там между домов копошилась группка «навозников», ремонтировавших сточные трубы, пострадавшие после недавнего дождя. Их грубые одежды были перепачканы бурой грязью, а лица, наполовину закрытые тряпками, раскраснелись от зноя.

– Подобной работой в Ямарре занимаются воры и убийцы, – продолжила Джемайя. – Те, кто родился человеком, но затем перестал им быть.

Чиновники из Дома бумаг называли их «керендже» – «муравьи-рабочие». Именно так эта категория людей звалась в официальных сводках. Простые же ямаррцы называли их «навозниками» – как тех мелких, безмозглых жуков, собирающих нечистоты, тех, кого не хочется видеть рядом и кого не жалко раздавить ногой.

Эти люди не имели никаких прав и фактически являлись рабами в собственности у города. У них даже не было собственных имен – лишь номера да прилипавшие прозвища – от надзирателей или других «навозников». Керендже занимались самой тяжелой, самой черной работой – обтесывали каменные склоны, чинили канализационные стоки и многочисленные лестницы, расчищали от мусора и грязи рыночные уровни внизу и загоны для скота наверху, возле городской стены, разгружали и загружали товары на причалах.

«Навозниками» становились преступники – убийцы и разбойники, воры и насильники, казнокрады и осквернители святынь; с последними ямаррское правосудие обходилось особенно сурово, ведь уважение к различным религиям являлось одним из тех столпов, на которых покоился дипломатический статус Ямарры. Сюда прибывали самые разные люди из самых разных краев, верующие в самых разных богов, – и некоторые из этих народов враждовали между собой столь давно, что их вражда уже воспринималась так же, как дождь или ветер – естественно и привычно. Однако в Ямарре, гостеприимно встречавшей любого, кто пришел с миром, царили жесткие правила, требовавшие уважения к вере местной и не допускавшие распрей между представителями прочих конфессий – разногласия религиозные были опаснее разногласий экономических, и малейшее оскорбление могло обернуться кровавой резней. Поэтому зачинщиков подобных конфликтов карали строже прочих.

Даже молельни, где чествовали тех или иных богов, занимали отнюдь не весь «ярус ста богов» – так называли уровень, отведенный для религиозных служений, проводимых городскими жрецами, и где прибывающие в Ямарру дипломатические миссии могли вознести молитвы собственным богам, – а только два его края, разделенные проливом. Храмы и часовни располагались так, чтобы свести на нет вероятность случайных встреч между давними врагами, чтобы песнопения и музыка, доносящиеся из храма одной веры, не оскорбляли слух посетителей храма другого. Конечно, ничто не мешало встретиться им посередине яруса, в самом городе, но Руйо шутила, что «за то время, пока разгоряченный фанатик обогнет всю бухту, он успеет изрядно остыть».

Иными словами, керендже, трудившимися во имя благополучия города, становились те, кто прежде угрожал этому благополучию тем или иным образом, а потому ни один из «навозников» не считался достойным жалости и сочувствия. Ямаррцы с материнским молоком впитывали понимание того, насколько важно поддерживать репутацию города и сколь многое зависит от сохранения дипломатического статуса: одного убийства или ограбления могло оказаться достаточно, чтобы половина города осталась без зерна, сырья для лекарственных снадобий или других товаров, необходимых для комфортного существования.

Все «навозники» без исключения считались собственностью города, и все их дела велись чиновниками Дома бумаг – в Ямарре не держали личных рабов. Сироты и бедняки считались такими же детьми Первой матери и находились в ведомстве Птичьей скалы, так что даже самые обеспеченные горожане нанимали в свои дома слуг путем официального запроса в соответствующее учреждение. Беженцы и нищие, прибывавшие в город по суше и морю, могли точно так же обратиться за помощью к городским властям – или наняться на любой из прибывающих кораблей, выбыв из-под юрисдикции Птичьей скалы вовсе.

Поэтому к рабам в Ямарре относились вполне однозначно – для среднестатистического горожанина слово «раб» было тождественно слову «преступник», и потому даже на рабов, служивших высокопоставленным гостям, прибывавшим из других краев, ямаррцы смотрели с прохладцей.

Это не мешало некоторым из влиятельных гостей привозить в дар Первой матери живой товар – в иных краях рабы считались не менее ценным подарком, чем породистые кони и дорогие ткани. Крепкие юноши, красивые девушки порой служили такой же валютой, как золото и специи.

Один из высокопоставленных купцов, прибывший в Ямарру, сделал Первой матери подобный подарок в благодарность за помощь в налаживании выгодных торговых связей. Совсем юная девушка, почти девчонка, которую он передал Первой матери, была рабыней с самого рождения. Эту девочку, дочь пары «самых лучших, самых любимых рабов», подарили, как котенка от кошки редкой породы, как щенка от лучшей охотничьей собаки.

Руйо приняла подарок. И оставила на Птичьей скале вместо того, чтобы передарить или перепродать. Девочка пополнила ряды ее личной прислуги, однако шепотки все равно ходили по коридорам и постепенно разлетелись и за их пределы, как сухие листья, подгоняемые ветром.

Первая мать не обращала внимания на шелест этих листьев – она знала правду о происхождении подаренной девушки, а переламывать всю устоявшуюся в городе систему ради нее одной не считала нужным. Оправданный раб мог стать опасным прецедентом – остальные керендже, настаивающие на своей невиновности, могли начать требовать сочувствия, а сочувствие всегда сродни яду – лечебное в малых дозах, при избыточном потреблении оно становится смертельным. Иные слабые сердца или ограниченные разумы, преисполняясь сочувствием в избытке, начинали оправдывать то, что оправдывать не следовало; а оправдание, в свою очередь, преисполняясь избыточной силой, могло привести к помощи оправдываемому или, что еще хуже, к подражанию.

Однако, сколь бы ни шептались в темных углах Птичьей скалы, никто из слуг не стремился отравить подаренной девчонке жизнь. За ее собственной душой не водилось тяжких грехов, и всю доверяемую ей работу она выполняла прилежно, стараясь отблагодарить Первую мать за ее покровительство – в родных краях рабыню ждала бы куда более печальная участь.

Увы, ее скромное счастье продлилось не так долго, как хотелось бы.

Спустя несколько лет из Ямарры в Фелассу отправился один высокопоставленный дипломат, намеревавшийся убедить местную торговую элиту заключить несколько выгодных соглашений. Он вез немало ценных даров – запасов масла для колес телеги его аргументов, чтобы та лучше катилась по колее уговоров и убеждений. Бывшая рабыня оказалась в числе слуг, сопровождавших посольский караван, – и, когда по дороге тот подвергся атаке разбойников, угодила в плен вместе с несколькими прочими служанками.

Банду искали, и кого-то из ее членов даже нашли. Но о судьбе захваченных пленниц эти разбойники не смогли рассказать практически ничего.

Однако позже рабыня вернулась в Ямарру сама. Возможно, ей удалось бежать, возможно, ее пощадили или выкупили, или она попросту надоела бывшим хозяевам, но как бы там ни было, она сумела вернуться в город: измученная, истерзанная – и беременная.

Отцом ее ребенка был кто-то из пленивших ее разбойников – это все, что она могла сказать.

Руйо приняла ее обратно. Руйо не стала осуждать ее. Руйо не дала ей оборвать собственную жизнь и жизнь ребенка, вся вина которого заключалась лишь в том, что он появился на свет. Но перенесенные испытания отняли у несчастной девушки слишком много сил, и телесных, и духовных, и, разрешившись от бремени, она умерла, оставив новорожденную дочь Первой матери и ее Теням. Не имевшая отца, малютка не имела и родового имени, так что все, что осталось ей от родителей, – это прозвище Хенна, то же самое, что носила ее рыжеволосая мать^[8]. А личное имя девочка получила от Руйо, заменившей ей мать так же, как и множеству других ямаррских сирот.

– Моя мать была рабыней, и город видел в ней преступницу, – добавила Джемайя, помолчав. – Мой отец был преступником. Для ямаррцев я – порченое мясо. Дурная кровь. Дочь двух «навозников».

– И они тебя ненавидят не за то, что ты сделала, – но за то, что могла бы сделать?

– Как говорят в Сером углу, даже самые добрые соседи будут ворочаться по ночам, если каждый из них знает, что у другого есть нож.

– Но ведь этот человек овладел твоей матерью силой, – заметил Алар. – Разве в этом есть ее вина?

– В том, что она попала в плен, вины нет. – Джемайя качнула головой. – Но она не избавилась от меня, а значит, пожелала родить ребенка от преступника. Значит, в ее глазах он был не таким уж мерзавцем – а тот, кто не морщится при запахе нечистот, исходящем от «навозника», фактически становится «навозником» сам. А теперь я, рожденная в нечистотах, стала Тенью Первой матери. С точки зрения некоторых горожан, я забралась слишком высоко и позабыла свое место.

– Тогда почему ты стала Тенью? – спросил Алар, помолчав. – Неужели Первая мать не дала тебе выбора?

– Мне не дает выбора моя собственная кровь, Алар-нэ, – неохотно ответила Джемайя. – Если ты знаешь, что продавец рыбы когда-то охотился в заповедных водах, что хозяин мясной лавки уже ославился тем, что кормил своих коров ядовитыми травами, ты будешь относиться к его товарам с опаской – не подсунет ли он и тебе негодную снедь? И ты пройдешь мимо этих лавок, пусть даже товары в них будут высочайшего качества, а все бумаги оформлены должным образом. Так и со мной – всякий раз, когда я беру в руки оружие, люди невольно гадают зачем – для того, чтобы защищать, или для того, чтобы убивать?

– Но разве нельзя сделать так, чтобы не брать оружие в руки вовсе, йемиах? Показать всем, что ты безвредна?

– Кто доверится мне как лекарке, зная, что я могу убить? Кто возьмет меня на работу в лавку, зная, что я могу украсть? От меня ждут убийств – так пусть хотя бы видят, что оружие в моих руках разит лишь тех, кто угрожает городу, и что Первая мать крепко держит мою цепь.

Алар нахмурился и отвел взгляд, и его глаза сверкнули желтизной, отражая свет вечернего солнца. Несколько мгновений он молчал, глядя на город, – платформа подъемника успела подняться высоко вверх, оставляя внизу и рыночные ярусы, и копошащихся возле канавы керендже.

Джемайя видела, что ее слова задели охотника за живое. Она была готова к тому, что услышанное Алару не понравится – в конце концов, теперь он будет знать, что его прогулки по городу в подобной компании могут выглядеть не самым достойным образом, – но все же в глубине души ворочался маленький, но колючий ледяной комочек.

– Прости, что огорчила тебя, Алар-нэ, – негромко проговорила девушка, и охотник покачал головой.

– Я не огорчен, йемиах. Честно говоря, мне безразлично, что себе думает каждый житель Ямарры, – я пришел сюда не ради того, чтобы заглядывать в их души, – ответил он спокойно, но Джемайя кожей чувствовала холодок, сочащийся сквозь тонкую корку его напускного равнодушия. А может быть, это просто легкий ветерок незаметно долетел со стороны бухты. – Но я знаю, и знаю слишком хорошо, что это такое, когда о тебе судят по одному лишь происхождению. Я и сам – плод отчаянного мезальянса, – добавил Алар, невесело усмехнувшись, – мой отец был отпрыском знатного рода и происходил из одного племени, а мать относилась совсем к другому, и кровь в ее жилах текла самая простая. Они вступили в связь добровольно, но пропасть между ними все равно оставалась слишком широкой.

Джемайя задумчиво взглянула на бухту – со стороны моря еще висели хмурые черные тучи, и белые птицы, кружащие над Птичьей скалой, будто сверкали на ярком солнце.

То, что сказал ар-Кешшар, увязывалось с ее прежними догадками. Джемайя давно подозревала, что охотник происходил не из самой простой семьи. И сейчас многое стало понятнее – кочевые племена в южных землях всегда отличались относительной малочисленностью, так как большому народу требовалось больше воды и пищи. Ограниченный выбор женихов и невест требовал внимательного отношения к чистоте крови – больные дети, рождавшиеся от дурных союзов, не выживали в суровых пустынных краях. Многое зависело и от крепости союзов между племенами – вражда с другим племенем могла привести к потере источника воды или охотничьих угодий, поэтому братскими узами кочевники дорожили превыше всего, а союзы между семьями старейшин порой расписывались на два, а то и три поколения вперед. К союзам с чужаками, если те не приносили серьезной выгоды, кочевники и вовсе относились неприязненно – и, если мать Алара происходила из народа оседлого или, как мать Джемайи, оказалась в южных краях вместе с торговым или посольским караваном, неудивительно, что эта связь не встретила одобрения. И Джемайя могла представить себе, как смотрели сверстники на Алара, зная, что в его жилах течет кровь чужачки.

– Это поэтому ты покинул родные края? – спросила девушка.

– Не только, – откликнулся Алар после паузы. – Жизнь в наших краях в принципе не так уж сладка. Мало кто согласится оставить прочный дом, мягкую постель и полную кладовую запасов ради того, чтобы бродить по лесам, спать на голой земле и ежедневно рисковать собственной шкурой.

– В самом деле, – кивнула Джемайя, не зная, что еще ответить. Разговор становился в тягость им обоим, и девушка коротко оглянулась по сторонам, выискивая подходящий повод отвлечься. Словно услышав ее молитву, ветерок, подувший с гор, разогнал дымку над горами, и опускающееся солнце засияло ярче.

– Взгляни-ка, Алар-нэ! – Джемайя указала рукой на скалы. Над заливом повисла радуга – полупрозрачный разноцветный мост соединил обе скалы, служившие воротами в бухту. – Вот уж повезло сегодня тем влюбленным, кто вовремя поднимет голову! Радуга над скалами – добрый знак, – пояснила она, когда Алар вопросительно обернулся. – У нас его зовут Мостом сердечных уз. Говорят, что в стародавние времена, когда на ярусе ста богов еще только начали строительство храмов для пребывающих гостей, в Ямарру одновременно приехали послы от двух народов, враждовавших между собой. Чтобы избежать споров и столкновений, храмы для них было решено построить на разных краях яруса – оттуда и пошел закон о размещении храмов враждующих религий, – но вышло так, что один юноша из числа послушников в одном храме полюбил девушку из другого. Конечно, ни о каком союзе речи быть не могло, и все, что оставалось влюбленным, – смотреть на соседний храм со своей скалы и уповать на то, что случай позволит им встретиться в городе. Но их сердца наполняла такая тоска, а молитвы, которые они возносили своим богам, были такими отчаянными, что высшие силы услышали их. Между богами разгорелся жаркий спор, и от этого спора на земле поднялась буря, и небо заволокло черными тучами, а волны поднимались выше гор... – Словно в подтверждение слов Джемайи ветер подул сильнее, озорно дернул за выбившиеся из косы темно-рыжие пряди, и девушка, убрав с лица прядку, продолжила:

– ...Но в конце концов боги пришли к соглашению, и буря улеглась, и солнце снова показалось на небе. А две скалы соединил сияющий разноцветный мост, и влюбленные бросились навстречу друг другу – и, встретившись посередине, уже никогда больше не расставались. С тех пор радуга над скалами считается добрым знаком для тех, кто боится открыть свои чувства предмету обожания, а влюбленным предвещает долгие годы счастья...

Щеку обожгло теплом чужих пальцев, и Джемайя, вздрогнув, обернулась. Алар, потянувшийся убрать с ее лица прядь волос, снова свесившуюся от ветра, точно так же вздрогнул и отдернул руку.

– Извини, – кашлянул он. – Клянусь, я не имел в виду ничего такого...

– Допустим... – протянула Джемайя, прищурившись. – Но, должна отметить, момент был выбран подходящий.

– Проклятье, – Алар смущенно потер загривок, – я готов поклясться чем угодно, йемиах, что не имел никакого тайного умысла. Мой народ совсем иначе относится к прикосновениям, и я в самом деле не подумал, как это будет выглядеть...

Джемайя закусила губу, давя рвущийся наружу смех. Для смеха сейчас вовсе было не время, но Алар, охотник на хищных зверей, сейчас сам напоминал смущенного хищника. Не хватало лишь прижатых ушей и длинного хвоста, нервно обернувшегося вокруг лап. И даже привычная насмешливость из янтарно-желтых глаз исчезла. Южане и впрямь относились к прикосновениям совсем иначе – ночи в пустыне, в противовес жарким дням, были ледяными и ветреными, и совместный сон для кочевников разумелся сам собой так же, как любая другая взаимопомощь. Но наблюдать за тем, как тот, кто стремился поддеть ее, угодил впросак сам, было забавно – и, что уж там, довольно приятно.

– Хорошо, Алар-нэ, – проговорила Джемайя как можно более суровым тоном. – На этот раз я поверю тебе.

В этот момент платформа подъемника, наконец-то достигшая верхнего яруса, дернулась и замерла. Охотник первым шагнул на деревянный помост – с заметным, как показалось Джемайе, облегчением.

Оплошкой противника следовало воспользоваться, чтобы закрепить преимущество. Спустившись с помоста на каменную мостовую верхнего яруса, Джемайя уже открыла рот, чтобы задать еще один провокационный вопрос, но Алар, обернувшись, негромко заметил:

– Раз уж сегодня мы сделали друг другу пару шагов навстречу, позволь мне еще один вопрос, йемиах: откуда у тебя этот шрам? – Он коснулся пальцами собственной скулы в том же месте, где перед этим касался щеки Джемайи.

Девушка нахмурилась. Воспоминания, накатившие от этого вопроса, смыли торжество от ее маленькой победы, как набежавшая волна – рисунок на песке.

Она взглянула на Алара. Нет, просто так незащищенный бок он ей не подставит – в искусстве словесного боя ар-Кешшар был сведущ не менее, чем в искусстве боя на клинках.

Джемайя отрешенно коснулась пальцами едва заметной царапины на скуле. На нее так давно никто не обращал внимания, что Джемайя уверилась, что шрам совсем не заметен. Но Алар заметил. И спросил. И что-то требовалось ответить ему – но девушка кожей чувствовала, что он раскусит всякую ложь. Он приоткрыл ворота собственной крепости, приглашая зайти, – и, возможно, стоило хотя бы шагнуть к порогу.

– Это давняя история, – проговорила Джемайя.

– Порченая! Уходи отсюда!

...Незрелые яблочки-дички стучат по стене, по земле, под свист и улюлюканье городских мальчишек.

– Иди, поиграй в сточной канаве – там тебе самое место!

...Одно из яблочек летит прямо в лицо – слишком жесткое, слишком острое, – и больно ударяет по щеке.

Главное – не плакать. Не плакать хотя бы до тех пор, пока она не вернется в Серый угол.

...Яблочко падает на землю со стуком, совсем не характерным для фрукта.

– Один мальчишка зашвырнул в меня камнем, когда я была совсем маленькой.

– Дети бывают жестокосерднее хищников. – Алар покачал головой. – Надеюсь, теперь этот мальчишка набрался ума?

Джемайя невесело усмехнулась:

– Теперь этот мальчишка торгует рыбой на углу Морского яруса.

Алар хмуро оглянулся на город, хотя отсюда, с верхних уровней, Большой рынок казался не более чем пестрой лентой, опоясывающей синее зеркало бухты.

– Ясно, – сказал охотник наконец. – Что ж, как говорят в моих краях – боги видят все, а то, что не видят боги, видят бесы. Я отправлюсь на охоту с ночным отрядом, – добавил он более будничным тоном. – Ты присоединишься к нам?

– Да, – с готовностью кивнула Джемайя. – Я приду в Чашу после слепого часа, когда откроется вход в бухту.

Прикусив язык, девушка мысленно выругалась – Алар, как и ожидалось, вопросительно уставился на нее, не поняв и половины сказанного.

– «Слепой час»? – переспросил он. – Разве на закате городские ворота закрываются? Или... – он внимательнее взглянул ей в лицо и понимающе улыбнулся, – ...это тоже какая-то легенда?

– Прости, Алар-нэ. – Джемайя покачала головой. – Я сказала так по привычке, забыв, что ты не местный.

– Судя по всему, легендами в этом городе пропитан каждый угол, – усмехнулся Алар. – Просвети меня.

Джемайя вздохнула. Их разговор затягивался, и инициатива снова отошла противнику. Так не годится.

– Достопочтенный ар-Кешшар еще не устал от местных легенд?

– Не в тягость слушать того, кто умеет рассказывать. – Улыбка охотника стала шире, а в глазах сверкнул лукавый огонек. – В конце концов, разве не за этим Первая мать приставила тебя к моему отряду?

Джемайя едва заметно поджала губы. Убедительных возражений – кроме простого и безликого «мне пора идти», больше напоминающего оправдание бегства с поля боя, – не нашлось, а Алар смотрел на нее так внимательно, что отмалчиваться дольше было попросту невежливо.

– Вон там, видишь? – Она указала рукой поверх городской стены на горный кряж. В одном месте хребет рассекло надвое – как будто кто-то ударил по горам топором, выворачивая могучие скалы, – и две горы, возвышавшиеся по краям разлома, напоминали сторожевые башни ворот. – Эти горы зовутся у нас Привратниками. Старший – тот, что повыше, Младший – тот, что пониже. По поверьям, они стерегут вход в загробный мир, через который солнце уходит, чтобы освещать небо мертвых. Говорят, что оно проходит по подземному небу, а затем выныривает из моря на востоке. – Джемайя кивнула в сторону бухты. – В тот час, когда оно опускается совсем низко, его лучи падают ровно между скал, служащих входом в Ямарру, и бьют прямо в глаза морякам. В это время заходить в залив нельзя – считается, что ослепшие моряки, следуя за солнцем, могут уплыть за ним в мир мертвых. Но если солнце каждое утро возвращается на небо, то для живых нет пути назад. Ходит слух, что один корабль все-таки пренебрег этим предостережением, направился в бухту в слепой час и угодил в загробный мир, но солнце пожалело моряков и попыталось спасти их. Оно напитало корабль и его команду своим золотым светом, и мертвецы приняли их за солнце и выпустили – но, даже оказавшись в родном море, позолоченные люди не смогли вернуться домой. Слишком много силы солнца бурлило в их жилах, и они больше не нуждались ни в еде, ни в отдыхе. Все чувства в их сердцах сгорели от яркого света, и они позабыли и дом, и родных. Так что теперь этот золотой корабль носится по морским просторам, слепя своим сиянием встречные экипажи, лишая их зрения и обрекая на гибель.

– Мне доводилось слышать о золотом корабле, – задумчиво кивнул Алар. – По морю слухи разносятся дальше, чем по суше. Но этот корабль везде считается предвестником беды.

– Моряки везде суеверны, – откликнулась Джемайя.

– Охотники тоже, – хмыкнул Алар. – Что ж, спасибо тебе за сказку. Будет что рассказать у костра юнцам вроде Шиама, – добавил он, и Джемайя улыбнулась. – А теперь мне пора идти, пока парни и впрямь не слопали все припасы. Да, – спохватившись, Алар запустил руку в карман, вытащил оттуда небольшой розовый шарик и сунул его Джемайе. – Вот, возьми. Считай это благодарностью за сегодняшнюю прогулку. Я буду ждать тебя в Чаше, охотница. Приходи, когда солнце скроется в мире мертвых.

Не дожидаясь ответа, Алар развернулся и зашагал к городским воротам. Проводив его взглядом, Джемайя опустила глаза на шарик – тот оказался намирским персиком. Видимо, Алар прихватил его с одного из прилавков на рынке, «забыв» оставить взамен монетку.

Интересно, охотник стащил его, намереваясь съесть позже, или специально припас персик для нее?

Пожалуй, спрашивать будет бессмысленно, подумала девушка, надкусывая бархатистый бочок.

Глава X

Ветер, пригонявший в Ямарру одну грозу за другой, наконец-то переменился, и вот уже несколько дней небо над бухтой до самого заката оставалось ярко-голубым, без малейшего белого пятнышка. С утра и до самого вечера солнце заглядывало во все уголки и закоулки, изгоняя сырость, и воздух пропах разогретым камнем, сухой пылью и мхом, а наверху, у городских ворот, при каждом порыве ветра ноздри щекотал аромат высохшей травы и луговых цветов.

Заглянув к полудню в Серый угол, солнце застало Джемайю на тренировочной площадке. В середине дня здесь, как правило, никого не было, так что никто не мешал девушке разминаться и думать.

Лучше всего ей думалось в компании пары клинков и тренировочных чучел – бессловесные и слепые, они не отвлекали от размышлений неуместными замечаниями и шутками.

А поводов для размышлений имелось немало.

Куда больше, чем времени для действий, сказать по правде.

Четыре дня назад Джемайя, как и было условлено, явилась в Чашу – на закате, когда солнце уже скрылось в горной расщелине, открывая кораблям дорогу в бухту. Но крепость встретила девушку тишиной и накрепко запертыми воротами. К одной из створок охотничьим ножом был приколот обрывок бумаги. Чья-то умелая рука всадила нож так глубоко, отыскав невидимую глазу трещинку, что Джемайе едва хватило сил вытащить его.

Обрывок сплошь оказался исписан строчками на торговом наречии – торопливым, размашистым почерком, с характерными ошибками в безударных гласных, свойственных тому, кто большую часть слов запоминал на слух.

Алар сообщал, что буквально перед самым слепым часом в крепость вернулся дневной отряд, притащив полные карманы важных новостей: на тропе, уходящей в предгорья, обнаружились свежие следы лап.

«Этого стоило ожидать, – говорилось в записке, – учитывая, как долго шли дожди. В низинах полно воды, соответственно, меньше дичи и больше змей, а зверь наверняка порядочно изголодался, не имея возможности как следует поохотиться. И люди, и травоядные в такую пору забираются повыше, туда, где вода уже схлынула, так что я подозревал, что зверь отправится за ними следом. От голода животные теряют осторожность, и их становится проще поймать».

Охотники не стали мешкать и отправились в предгорья немедленно. Алар не извинялся за столь неожиданную смену планов, но заверял, что они непременно вернутся.

Дочитав до этих строчек, Джемайя не удержалась от смешка.

Вернутся. Конечно же. Не иначе, как в тот день, когда в последнюю лестницу Ямарры будет положен последний камень.

Открыв потайной замок на служебной дверце сбоку от ворот, Джемайя зашла внутрь и обыскала оба этажа, но крепость и впрямь оказалась пуста. Охотники забрали с собой и закупленные припасы, и оружие, и немногочисленные пожитки. Разве что на одном из столов возле кострища нашелся смятый обрывок тонкого пергамента – в такие бумажки ямаррские торговцы заворачивали засахаренные фрукты и орешки.

После этого Джемайя внимательно осмотрела и основную дорогу, и те тропы, что уходили от крепости в лес и в луга, и даже сумела найти частичные следы – но охотники, как и всегда, озаботились тем, чтобы даже самый зоркий глаз не сумел определить количество человек в отряде, а дальше следы и вовсе терялись. Алар и его товарищи старались не оставлять следов в большом количестве рядом с городом на тот случай, если искомая тварь прячется где-то поблизости, – она могла запомнить их запах. Но сейчас, в свете столь поспешного бегства, заметание следов выглядело совершенно иным образом.

И этот образ ничуть не красил ни самого ар-Кешшара, ни его товарищей.

Вернувшись в Чашу, Джемайя поднялась на второй этаж, устроилась в караульной комнатке, располагавшейся над самыми воротами, – даже если бы она ненароком уснула, то стук засова и скрежет открываемых створок непременно разбудили бы ее, – и приготовилась ждать.

Но охотники так и не появились – ни на рассвете, ни позже, когда солнце выглянуло из-за кромки моря.

Джемайе ничего не оставалось, кроме как вернуться в город. Не теряя времени, она отправилась прямиком на Птичью скалу.

Руйо приняла ее в малом переговорном зале, где перед этим беседовала с торговыми делегатами из Фелассы, приехавшими обсудить условия выхода на ямаррские рынки набивных тканей, созданных руками местных мастеров. Малый переговорный зал выглядел куда скромнее, чем основной приемный, и не был залом в полном смысле этого слова – он являл собой крытую террасу, увитую зеленью, выходившую не на город, а на море. Джемайя отметила про себя, что для феласских посланцев это, пожалуй, добрый знак – в таком укромном и по-своему уютном месте Руйо принимала лишь хорошо знакомых гостей, на которых не нужно было производить того или иного впечатления. К тому же в малом зале имелось в разы меньше подходящих местечек, где могли бы таиться Тени, поэтому здесь, среди ажурных кованых стен, увитых побегами винограда, дозволялось находиться лишь тем, кому Первая мать доверяла достаточно.

Здесь же велись разговоры, не предназначенные для ушей избыточно любопытных – в том числе и для ушей Теней, способных притаиться в подходящем углу или достаточно глубокой нише.

Руйо верила своим детям – но верила им как мать, хорошо знающая каждого отпрыска, а потому, невзирая на все доверие, предпочитала не вводить их в искушение.

– То есть ты полагаешь, что Алар сбежал из Ямарры? – спросила Первая мать, выслушав доклад воспитанницы и просмотрев оставленное охотниками письмо.

– Очень на то похоже, матушка, – откликнулась Джемайя. – По всей видимости, его спугнула мрачная перспектива закончить свои дни городским керендже, если обман его отряда вскроется. Суровые законы отпугивают многих преступников – особенно там, где они строго соблюдаются. – Девушка улыбнулась.

– Суровые законы – как норовистый конь, – ответила Руйо, откладывая записку на стол. – Труса он отпугнет, а наглец, напротив, пожелает непременно оседлать его. Алар-Аглеш не показался мне трусом.

– Он не трус, матушка. Однако он осторожен, рассудителен и практичен, в некоторых вопросах, пожалуй, практичен избыточно. Это необходимые качества для любого обманщика – они умеют просчитывать риски лучше любого казначея Дома бумаг. Вероятно, Алар счел, что риск в данной ситуации несоразмерен ожидаемой прибыли.

– Ты по-прежнему считаешь его обманщиком? – Светло-голубые глаза Первой матери по-змеиному пристально уставились на девушку. Джемайя едва заметно нахмурилась, отводя взгляд.

Она отчего-то вовсе не сомневалась, что Руйо знает, какая мысль не давала ей покоя со вчерашнего вечера. И это царапало, как булавка, оставленная в шве рубахи невнимательным портным. Джемайя гнала эту мысль прочь, но та, как докучливая муха, возвращалась снова и снова.

Алар знает, кто она такая. Алар знает, как будут смотреть на него, если он продолжит якшаться с ней.

Не это ли стало причиной, что он предпочел уйти на охоту без нее? Судя по записке, он ничуть не раскаивался в своем неожиданном исчезновении – а значит, его ничуть не заботило, что подумает Джемайя, не застав охотников в крепости.

Впрочем, этого следовало ожидать. Его вообще не должны были волновать подобные мелочи.

Поэтому обида, шевелящаяся в душе Джемайи, казалась неуместной даже ей самой – но отчего-то никак не желала затихать.

– Я не знаю, матушка, – ответила Джемайя, помолчав. – Я узнала об этом человеке не так много, чтобы наверняка считать его обманщиком. Но того, что я узнала, достаточно, чтобы подозревать его в обмане.

Руйо качнула головой. Ее взгляд снова стал задумчиво-отрешенным, как будто в эту самую минуту на улицах города произошло нечто, что заставило Первую мать обратить мысленный взор в ту сторону.

– Сегодня в Ямарру из Менкара вернулся Фарран Керр – та Тень, которой было поручено проверить достоверность слов ар-Кешшара. Алар не соврал – ни в том, что был в городе, ни в том, что заткнул пару ртов, ни даже в том, какую сумму он на это потратил. За те дни, что он охотился на зверя, мы убедились, что он также не соврал в том, что он и его люди – умелые охотники. Его невозможно обвинить в том, что он затягивает процесс умышленно, – никто не в силах отменить дождь и отогнать ветер, и ни один ямаррский охотник точно так же не сунулся бы в Змеиный овраг в грозу. Он честно расплачивался за все товары, в которых за эти дни возникала нужда...

Джемайя кашлянула, смущенно вспомнив прихваченный с чьего-то прилавка персик.

– ...Этого достаточно для того, чтобы подпитать твои подозрения, девочка? – Руйо вопросительно склонила голову, глядя воспитаннице в глаза.

– Этого недостаточно, чтобы не верить ему, – признала Джемайя. – Но этого недостаточно и для того, чтобы поверить.

Руйо кивнула и, встав из-за стола, подошла к проему в резной стене, глядя на то, как носятся над синей гладью моря белые чайки. Сейчас она вовсе не походила на владычицу крупного торгового города – в простой одежде, с простой седой косой, Руйо напоминала пожилую рыбачку, дожидающуюся у окна сыновей, ушедших в море на промысел.

– Я и сама не хочу спешить с выводами, – сказала она, помолчав. – Проблема в том, что все, что у нас есть, – это твои слова, Джемайя. Не только Дейем был недоволен, когда я поручила это дело тебе. – Она обернулась. – В Сером углу хватает тех, кто не одобряет это решение. И поэтому я спрашиваю тебя еще раз – чья обида в тебе говорит громче: обида города или твоя собственная?

– Обиды Ямарры – мои обиды, матушка, – сухо ответила Джемайя, но Руйо снова покачала головой.

– Подумай еще раз, девочка, подумай как следует, отчего тебе кажется, что Алар – обманщик, когда все имеющиеся факты говорят об обратном? Что громче говорит в твоем сердце – чутье и опыт Тени или личная неприязнь к этому человеку? Ты чувствуешь, что он обманщик, потому что твои глаза видят нечто, чего не видят глаза чужие, – или это твой разум заставляет глаза видеть то, что хочется?

Джемайя поджала губы, едва заметно нахмурившись.

– У меня нет причин не верить этому человеку, матушка, но у меня также нет причин верить ему. И, пока я не знаю ничего наверняка, я предпочитаю не верить. Я взялась за это дело, чтобы отомстить за обиды, нанесенные моему городу, и я хочу отыскать того, кто стоит за всеми этими убийствами.

Руйо устало потерла лицо рукой, как будто неожиданно вспомнила, сколько лет прожила на этом свете. И еще больше начала походить на старую, мудрую, но бесконечно одинокую женщину, пережившую всех, кто был ей дорог.

– Ты хочешь докопаться до истины – или стать той, кто отомстил за нанесенные городу обиды? Алар дал тебе повод считать его обманщиком? Или ты хочешь, чтобы он оказался таковым, потому что он сам пришел в город, а значит, можно не искать других виноватых, а объявить, что твой план сработал, записать на свой счет триумфальную победу и утереть носы Дейему и всему Серому углу?

Джемайя сжала зубы, сглатывая подступивший к горлу комок. Первая мать не сказала ничего такого, чего Джемайя не говорила себе сама уже добрую сотню раз, но все равно оказалось нелегко выслушивать, как кто-то другой озвучивает все твои сомнения, – так становилось очевидно, что они слишком заметны со стороны. Так становилось очевидно, что завеса напускной уверенности слишком тонка, и сквозь нее просвечивают все страхи и слабости.

– Мы не знаем наверняка, отчего Алар так поспешно скрылся, матушка. – Джемайя покачала головой. – У меня нет доказательств его вины, но нет и доказательств невиновности.

– Именно, – сухо ответила Руйо. – Как нет их ни у меня, ни у Дейема, ни у кого-либо еще. Все, что у нас есть, – твое слово. А теперь подумай сама, – светло-голубые озера глаз Первой матери словно подернулись инеем, – что произойдет, если окажется, что ты ошиблась. Если это по твоему слову ямаррские власти осудят невиновного.

Джемайя вздохнула, отводя глаза. Она чувствовала себя так, словно ищет в болоте привычную тропу, но отчего-то никак не может найти – куда ни сверни, под ногами вместо твердой земли оказывается вязкая трясина, засасывающая с каждым шагом все глубже.

Старшие Тени всегда учили, что выбраться можно из любого леса, из любого болота – достаточно лишь повернуть обратно по той тропе, по которой ты зашел туда.

«Я лишь надеюсь, – сказала тогда Первая мать, – что в тот момент, когда ты поймешь, что взятые обязательства тебе не по плечу, тебе хватит мудрости признаться в этом прежде, чем ты совершишь серьезную ошибку».

Она могла бы признать свою слабость и отказаться. Согласиться со всеми сомнениями, озвученными Руйо.

И с тем, что о ней всегда говорили в Сером углу.

– Я не стану выдвигать обвинений до того, пока не получу убедительные доказательства, матушка, – проговорила Джемайя как можно спокойнее. – Алар покинул Чашу, и нам остается лишь ждать, что будет дальше. Вернется ли охотничий отряд, проявит ли себя за это время зверь – или демон, – на все воля судьбы. Пусть охотники Ямарры продолжают вылазки в лес, пусть собиратели фруктов пока подождут разрешения продолжать лесные прогулки – пока мы не убедимся, что опасность миновала.

Руйо согласно кивнула.

– Умение в нужный момент положиться на волны и ветер – навык, важный для любого, кто идет морем жизни, – сказала она, но почти сразу же нахмурилась и перевела взгляд куда-то за плечо Джемайи. Та обернулась – на ступенях лестницы, ведущей на террасу, показался Дейем Фах. Выражение лица Старшей тени было таким же хмурым – судя по всему, новости, которые он нес Первой матери, основательно тянули карман.

Заметив Джемайю, Дейем нахмурился еще больше.

– И ты здесь, Хенна, – проговорил он вместо приветствия. – Что ж, это хорошо – не придется искать тебя по всему городу. Раз ты явилась сюда с самого утра, то, по всей видимости, уже знаешь последние новости?

Джемайя коротко оглянулась на Первую мать, но Руйо ответила ей таким же недоуменно-прохладным взглядом и, вопросительно приподняв бровь, обернулась к Дейему.

– Если достопочтенный Дейем-нэ принес весть о том, что отряд ар-Кешшара спешно покинул Чашу, то об этом мне известно, – кивнула Джемайя. – Именно эта новость и привела меня сюда.

– Алар ушел? – Дейем помрачнел. – И до сих пор не вернулся?

– Он ушел вчера на закате, Дейем-нэ, – Джемайя указала глазами на записку, лежащую на столе Первой матери, – и у нас есть основания полагать, что он не вернется вовсе.

– Скверно. – Дейем покачал головой. – Потому что у меня есть основания полагать, что его слово – единственное, что может сейчас помочь тебе.

– Прошу прощения? – Джемайя подняла брови.

Дейем вытащил из кармана сложенный вчетверо лист, заверенный печатью Дома бумаг, и, развернув, протянул Руйо. Первая мать забрала документ и принялась изучать текст, написанный ровным почерком какого-то чиновника. Взгляд светло-голубых глаз потемнел, как темнеет морская вода под набежавшей тучей. Джемайя вытянула шею, стараясь разглядеть написанное, но уже по печатям поняла, что ничего хорошего в этом донесении не сообщалось – узоры печатей четко свидетельствовали о характере этой бумаги.

Официальная жалоба от кого-то из горожан.

– Семья Асум обратилась в Дом бумаг сегодня утром, – сообщил Дейем. – Ясул Асум, средний сын рыботорговца Хакима Асума, не вернулся вчера вечером домой. Самостоятельные поиски, организованные родными, не дали результата. Зато, – он перевел взгляд на Джемайю, – нашлись свидетели вашей перебранки на рынке.

– У нас не было никакой перебранки, Дейем-нэ, по крайней мере, ничего такого, чтобы... Погоди, – осеклась Джемайя и шагнула ближе, заглядывая в документ уже без всякого стеснения. – Они что, обвиняют в его пропаже меня?

– Впрямую – нет, – лицо Старшей тени исказила холодная гримаса, – но они вполне аргументированно объясняют в своем заявлении, почему ты видишься им основной подозреваемой. Достаточно аргументированно, чтобы ямаррские судьи прислушались к их словам. Ясул неоднократно оскорблял тебя на протяжении многих лет...

– Я никогда не отвечала ему.

– Ты – Тень Первой матери, – Дейем произнес эти слова таким тоном, что почетное звание больше напоминало издевку, – тебя учили скрытности, а значит, ты могла отомстить тайно. К тому же, – добавил он, прищурившись, – от тебя давно ожидают чего-то подобного. И, когда после той сцены на рынке вы с Аларом отправились в оружейную лавку Юсефа Эсеида, многие сочли, что не только охотник покупал там оружие. Тем более что в лавке ты интересовалась клинками «драконов» Южного Моря. Кое-кто считает, что и это неспроста. Некоторые злые языки и вовсе утверждают, что и предыдущие жертвы пали от твоей руки и что платят тебе за это вовсе не ямаррские власти, но кто-то в Сером углу обеспечивает тебе безнаказанность.

– То есть вся моя вина в том, что я... – Джемайя задохнулась, – это я?

Пальцы заныли, и Джемайя не сразу поняла, что стоит, крепко сжав кулаки.

От нее ждали, что однажды она преступит закон, потому что в ее жилах течет порченая кровь. И этого ожидания оказалось достаточно, чтобы семья Асум поверила, что терпение Джемайи лопнуло и она нарушила клятвы, данные Первой матери, городу и старшим Теням, обратив свои знания и умения в оружие личной мести?!

Джемайя разжала кулаки, несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула и спросила как можно более спокойным тоном:

– Как семья Ясула собирается доказать, что это я виновна в его исчезновении?

– А как Серый угол может доказать, что ты не виновна, Хенна? Где ты была этой ночью?

– В Чаше, Дейем-нэ. Отряд ар-Кешшара ушел до моего появления там, и я осталась до рассвета на тот случай, если они все-таки вернутся.

– Кто-нибудь видел тебя? – Дейем вопросительно склонил голову набок.

Джемайя поджала губы.

– Нет. В крепости никого не было к тому моменту, когда я пришла туда, и никто не появлялся там вплоть до моего ухода.

– Значит, только караульные у городских ворот видели, как вечером ты выходила из города и как вернулась на рассвете. И в эту же ночь Ясул пропал, а у нас нет ничего, кроме твоего слова, которому вся цена – пара дохлых динарий!

– Мы по-прежнему не знаем, продолжает ли охоту зверь, убивший четырех человек, – спокойно ответила Руйо, до сих пор молчавшая, и отложила бумагу на стол. – Почему семья Асум предполагает, что у виновника две ноги, а не четыре?

– Ясул и его родные – из тех, кто не верит в существование зверя, матушка, – мрачно ответил Дейем, – в хоре тех, кто считает его выдумкой, созданной городскими властями для прикрытия других проблем, их голоса звучали достаточно громко. Все, кто видел следы зверя, кто слышал его голос, – это Хенна, – указал он глазами на девушку, – и охотники ар-Кешшара. Первая сегодня ночью была за городом – по крайней мере, так утверждает она сама, не имея никаких внятных доказательств, – а вторые и вовсе исчезли без следа.

Джемайя почувствовала, как глаза начинает щипать. Бессильная злость перехватила горло, так что слова получилось вытолкнуть не сразу:

– Дейем-нэ, что мне теперь делать?

– Молиться, Хенна, – голос Старшей тени звучал резко и холодно. – Молиться всем богам, чтобы мы нашли зверя в ближайшие дни или чтобы охотники вернулись, чтобы подкрепить теорию его существования хоть чем-нибудь. Или чтобы нашелся сам Ясул – целый и невредимый. Потому что его труп припишут тебе, а следы «Когтей» – твоему ножу. Семья Асум недвусмысленно дала понять, что готова биться за правду до конца, если окажется, что Серый угол тебя прикрывает.

Джемайя опустила голову, до крови закусывая губу. Ей многое хотелось сказать, но она понимала, что стоит ей открыть рот – и слов выльется больше, чем следует. Ей хотелось кричать, кричать так громко, чтобы ее услышал весь город, – кричать о том, что она не виновата, что она не просила свою мать сохранять ей жизнь, что она – не рабыня и не преступница и что кровь в ее жилах такая же красная, как кровь любого ямаррца...

– Дейем, – голос Руйо в повисшей тишине показался оглушительно громким, хотя Первая мать практически никогда не повышала его, – а как считаешь ты сам? Кому ты веришь – Джемайе или семье Ясула?

Тот замолк, в упор глядя на девушку. Джемайя по-прежнему не поднимала головы – ей вовсе не хотелось смотреть ему в глаза, – но она кожей ощущала жгучий взгляд Старшей тени.

– У меня нет доказательств ее вины, матушка, – наконец проговорил Дейем, – но нет и доказательств невиновности. Я не верю, что Хенна могла убивать всех, кто якобы пал от когтей неведомого зверя, – но я ничем не могу доказать, что от ее руки не пал Ясул Асум. Если он пал, а не валяется в какой-нибудь канаве в обнимку с бурдюком дурманного цилейского вина, – добавил он раздраженно.

Джемайя не стала спорить, но про себя и впрямь попросила небеса, чтобы Ясул нашелся – к вечеру ли, на следующее ли утро...

Но ее молитвы остались без ответа. Ясул Асум не вернулся домой ни к вечеру, ни на следующий день. Поиски, проведенные Серым углом, не дали никаких результатов – рыботорговец сгинул без следа; его не удалось обнаружить ни в городе, ни в окрестностях, ни в той части леса, которую обследовали Тени вместе с местными охотниками, – ни живого, ни мертвого.

Дейем также распорядился проверить записи о кораблях и лодках, покинувших бухту в ночь исчезновения Ясула на тот случай – молодой торговец мог отправиться за редким товаром вместе с кем-то из местных рыбаков и по каким-то причинам задержаться в месте промысла, например из-за поломки или непогоды; а может быть, ему в голову взбрело изменить привычный образ жизни и перебраться в другие края, поэтому Дейем затребовал списки не только кораблей, но и сухопутных караванов – если Ясул пожелал покинуть город втайне от семьи, то мог спрятаться в чьей-нибудь телеге. В конце концов, нельзя было исключать вариант насильственного исчезновения – Ясула могли опоить и забрать на борт одного из кораблей, если тому не хватало гребцов или матросов. А может быть, выйдя в море на чьей-то лодке, он повздорил с рыбаками и утонул – случайно или нет.

Серому углу предстояло проверить все имеющиеся варианты – и как можно скорее: семья Асум требовала ответа, и чем дольше молчала Птичья скала, тем сильнее становилось их недовольство.

– Нам нужен зверь, матушка, – сказал Дейем спустя два дня.

– Мы даже не можем утверждать наверняка, существует он или нет, – ответила Руйо.

– Нам нужен зверь, даже если его нет, – темные брови Старшей тени угрюмо сошлись к переносице. – Нам нужна убедительная версия, которую можно дать нашим горожанам. Чем дольше мы будем пытаться удержать лицо перед торговыми партнерами, тем больше будут негодовать наши собственные сограждане. Ямаррцы нуждаются в ответах на вопросы, матушка. Лишая их ответов, мы напоминаем садовников, лишающих воды собственный сад, чтобы важные гости не боялись запачкать подол одеяния о сырую траву. Но засуха не может длиться вечно. Чем дольше мы будем иссушать Ямарру, тем меньшей искры в итоге хватит, чтобы город вспыхнул. Сейчас о том, что мы дорожим чужими больше, чем собственными гражданами, шепчутся только в углах. Но если мы не отыщем убийцу в ближайшее время, об этом заговорят в полный голос.

Джемайя, стоявшая возле кресла Первой матери, невольно вздрогнула.

«...мне придется разнести по всем краям печальную новость о том, что в великой Ямарре чужаков ценят больше, чем собственную тень», – сказал тогда Алар.

– Серый угол занимается поисками убийцы с тех самых пор, как был найден первый труп, – спокойно откликнулась Руйо. – Все сведения о том, что нам удалось отыскать на сегодняшний день, в том числе и отчеты Фаррана Керра из Менкара, находятся в архивах Дома бумаг, где с ними может ознакомиться любой чиновник, принимающий жалобы от горожан.

– Все равно находятся те, кто считает, что на Птичьей скале знают больше, чем говорят. – Дейем покачал головой.

– А еще в городе хватает тех, кто считает, что автократы Фелассы ведут свой род от болотных змей, а Драконы Южного моря на самом деле вовсе не люди и рождаются из жерла вулкана. А некоторые матери пугают детей, что ямаррские керендже и впрямь превращаются в огромных жуков за свои прегрешения и потому носят маски, закрывающие лица, – ответила Руйо все тем же спокойным тоном. – Если собрать все городские заблуждения вместе, во всем Доме бумаг не найдется достаточно бумаги, чтобы записать их.

– Я не понимаю твоего спокойствия, матушка, – начал было Дейем, но осекся, когда светло-голубые глаза уставились на него в упор.

– Скажи мне, Дейем, – голос Руйо по-прежнему звучал ровно, но Джемайе отчего-то представилась обманчиво-тихое море, где в глубине бурлили ледяные подводные течения, – если я сейчас паду перед тобой на колени и буду с плачем рвать свои косы, ты приведешь убийцу до заката? Или хотя бы уважишь свою старую мать и вытащишь из кармана письмо, где тот кается в своих проступках и обещает сдаться сегодня же?

Дейем поджал губы и покачал головой:

– Нет, матушка.

– Тогда к чему тратить силы впустую, казня себя за промахи и призывая на помощь богов, если эти силы можно направить в более продуктивное русло? – Руйо вопросительно склонила набок голову – как мать, подталкивающая малыша самостоятельно найти ответ на глупый вопрос.

Дейем раздраженно вздохнул.

– Я хотел бы последовать твоему совету, матушка. Но теперь вместо того, чтобы искать тех, кто убивал моих сограждан, Серый угол будет заниматься отмыванием репутации этой... великой охотницы, – указал он глазами на Джемайю. – Я уже говорил, матушка, и повторю еще раз – было большой ошибкой доверить поиски зверя ей.

Джемайе отчаянно хотелось возразить, напомнить Старшей тени, что и Серый угол ничуть не продвинулся в своих изысканиях. Ей хотелось кричать, громко кричать, требуя таких же убедительных доказательств ее вины, какие требовались для ее невиновности.

Но она понимала, что это бесполезно.

Ее обвинения в адрес Алара подвергались сомнению и требовали дополнительных доказательств, потому что без них ее слова – слова порченой – не стоили ничего.

Но слова семьи Ясула не требовали дополнительных доказательств – наоборот, они требовали дополнительных опровержений, потому что ее слава – слава порченой – уже сама по себе служила доказательством вины.

«Они тебя ненавидят не за то, что ты сделала, – но за то, что могла бы сделать?..»

...Размахнувшись, Джемайя нанесла еще один удар тренировочному манекену. На крепкой древесине осталась глубокая зазубрина. Конечно, и клинкам приходится несладко, и позже их наверняка придется показать оружейнику, но сейчас девушке было все равно.

Сейчас никто не видел ее, никто не слышал ее мыслей, и можно было бить бессловесных деревянных кукол так, как было угодно ее душе, воображая на их месте семью Асум – а вместе с ними и прочих ямаррцев.

Джемайя чувствовала себя диким зверем, угодившим в петлю ловушки и теперь мечущимся на привязи, не имея возможности отбежать ни в одну сторону, ни в другую.

Угодивший в ловушку зверь отгрызал себе лапу.

Чего ждали от Джемайи те, кто загонял в ловушку ее?

«Дай противнику упиться собственной гордостью, позволь ему совершить ошибку», – сказал старый Нерим Керемар.

Не совершила ли она сама ту же самую ошибку, вообразив, будто и впрямь справится со всем самостоятельно?..

Чья обида говорила в ее душе сильнее – обида города или ее собственная?

Чего она хотела, взваливая себе на плечи эту ношу – донести груз до нужной точки или услышать за это слова благодарности?..

Если бы она тогда явилась в Чашу хотя бы на час раньше! Если бы она вызвалась проводить Алара...

Если бы не отвлеклась на проклятые легенды...

Если бы он не слушал ее тогда так внимательно, если бы не делал так убедительно вид, что ему и впрямь интересны местные суеверия...

Джемайя стиснула зубы, нанося удар за ударом. Челюсть ныла от напряжения, а глаза щипало – то ли от яркого солнца, то ли от ветра, приносящего пыль, то ли от злых, бессильных, непрошеных слез, от обид, копившихся в ее душе...

Очередной замах отдался болью в руке, и сразу же послышался грохот и треск. Изувеченный манекен рухнул на землю, переломившись сразу в нескольких местах. Джемайя несколько секунд стояла, пытаясь отдышаться, чувствуя, как скользят рукояти мечей в мокрых ладонях, как отчаянно чешется лицо от пыли, прилипшей к испарине. Джемайя сморгнула – и ощутила, как по щекам ползут горячие капли. Она яростно вытерла лицо рукавом, а затем, убрав мечи в ножны за спиной, оттащила на край площадки обломки манекена и пошла умыться.

Здесь, в Сером углу, из стены бил точно такой же фонтан, как в Чаше, но вместо морды древнего божества воду изрыгала голова морского змея – точно такие же головы украшали все городские питьевые фонтаны, позволявшие ямаррцам утолить жажду в жаркий день.

Джемайя набрала в горсть воды и сделала несколько жадных глотков, а затем ополоснула лицо. Тонкая рубашка неприятно липла к вспотевшей спине. Девушка огляделась по сторонам – в этот час на площадке не было никого, но лишняя предосторожность не помешает, – и, раздевшись по пояс, отбросила рубашку на лавку, свернула в узел растрепавшуюся косу и принялась ополаскиваться, склонившись над каменной чашей фонтана.

Прохладная вода принесла блаженное облегчение, комок в горле разжался, глаза прекратило щипать. Налетевший ветерок приятно остудил влажную кожу, забирая болезненный жар. Джемайя как раз наклонилась, чтобы еще раз умыть лицо, как позади раздался насмешливый голос:

– Помнится, я говорил, что однажды ты решишься показать мне больше. Но не думал, что за несколько коротких дней ты доверишься мне настолько, чтобы подставить обнаженную спину.

Джемайя судорожно выпрямилась и замерла, машинально прикрывая обнаженную грудь одной рукой, а второй – убирая прилипшие к лицу мокрые пряди.

Аккуратно покосившись через плечо назад, она увидела Алара – тот стоял чуть поодаль, отвратительно живой и здоровый, разве что на штанах виднелись мелкие пятна грязи, а кожаные сапоги запылились после долгой дороги. За плечом у охотника виднелся небольшой походный мешок – судя по всему, Алар направился сюда сразу же, как только вернулся в Ямарру.

Джемайя, все эти три дня молившаяся, чтобы он вернулся поскорее, малодушно пожалела, что он не задержался еще хотя бы на пару минут.

Ситуация складывалась неловкая и до невозможности дурацкая – и до странности напоминала их первую встречу, когда Джемайя явилась в Чашу и застала охотников на тренировке. Вот только для Алара эта встреча не была чем-то из ряда вон выходящим – да и нынешняя, судя по всему, тоже. Кочевые племена Юга совсем иначе относились к наготе, как к своей, так и чужой; в суровых условиях пустынь частенько было не до церемоний, а нехватка воды заставляла местных жителей изобретать иные – порой донельзя странные – способы очищать тело от грязи.

Застигнутая врасплох, Джемайя не сразу нашлась, что ответить, – все то, что пришло на ум в первую очередь, вовсе не годилось для дипломатических бесед, – а затем, когда испуг и смущение схлынули, почувствовала, как в груди закипает злость.

А Алар стоял и улыбался, ничуть не торопясь отвести глаза. У Джемайи отчаянно зачесались кулаки стереть эту ухмылку с загорелого лица, и, пожалуй, она бы и впрямь начала разговор с хорошей пощечины – если бы могла повернуться.

– Не желает ли достопочтенный ар-Кешшар полюбоваться тем, как заходят в бухту рыбацкие лодки или как кружат птицы над синими волнами? – выразительно поинтересовалась Джемайя, отворачиваясь.

– Эта скромная лилия и впрямь полагает, что достопочтенный ар-Кешшар никогда не видел ни лодок, ни птиц, ни женского тела? – насмешливо поинтересовались сзади, и Джемайя вздрогнула, когда на плечо ей легла ее собственная рубашка – Алар, как и все охотники, умел перемещаться практически бесшумно. – Одевайся, я не смотрю.

Отчаянно хотелось ответить ему что-нибудь эдакое, что заставило бы его надолго прикусить язык. Однако на ум так и не пришло ничего стоящего, и Джемайя молча натянула рубашку и повернулась, скрестив руки на груди.

– Достопочтенный ар-Кешшар соизволил почтить нас своим присутствием еще раз? – хмуро поинтересовалась она.

– А ты как будто вовсе не рада меня видеть, йемиах. – Улыбка Алара померкла, и он недоуменно спросил:

– Ты что же, злишься на меня? Неужели ты все-таки подумала, что я сбежал?

– А что я должна была подумать, Алар-нэ?

– Эй, я ведь предупредил, что вернусь! Я знаю, что пишу с ошибками, – нехотя признал охотник и смущенно потер загривок – точно так же, как тогда, когда случайно коснулся ее щеки. – Но вроде бы делаю их не так много, чтобы нельзя было понять, о чем идет речь.

Джемайя, нахмурившись, опустила взгляд себе под ноги, подбирая слова, – злость и обида все еще говорили в ее душе слишком громко, но начинать серьезный разговор с голословных обвинений было бы неправильно. К тому же она не знала, в каком объеме стоит выдавать ему последние новости – узнав об обвинениях в ее адрес, Алар наверняка откажется от ее сопровождения...

Стоило сознаться хотя бы самой себе – она на самом деле не ожидала, что он вернется. И не озаботилась тем, чтобы подготовиться к очередному словесному поединку.

Алар, заметив ее заминку, подошел ближе и протянул руку, словно собирался подцепить ее под подбородок и заставить поднять голову. Уловив его движение, Джемайя подняла глаза.

– Йемиах, – позвал Алар серьезно и тихо, – что-то произошло, пока меня не было?

– Достопочтенный ар-Кешшар отсутствовал достаточно долго, чтобы успело произойти многое.

Стащив мешок с плеча, охотник аккуратно положил его на землю, по-хозяйски устроился на лавке и коротко велел:

– Рассказывай.

Янтарные глаза смотрели на Джемайю так же пристально, выжидательно, как и в прошлый раз, когда Алар попросил рассказать ему очередную ямаррскую сказку. Вот только тогда Джемайя выписывала образ города яркими цветными красками – а сейчас ей предстояло рисовать черным углем не только городские нравы, но и собственный портрет.

Однако молчание затягивалось, и Джемайя, присев рядом на лавку, неохотно заговорила – о том, как пришла в Чашу на закате, о том, как осталась там до утра, и о том, как за эту же ночь пропал Ясул Асум.

Алар слушал не перебивая, лишь коротко усмехнулся – привычно-снисходительно, – когда Джемайя, описав сложившуюся в Сером углу обстановку, добавила:

– Надеюсь, за прошедшие три дня твой отряд сумел отыскать что-нибудь стоящее, Алар-нэ.

«Что-то, чем можно оправдать твое поспешное бегство», – явственно говорил ее тон.

– Иногда отсутствие новостей – это тоже новости, – ответил охотник и, заметив, как у Джемайи разочарованно вытянулось лицо, пояснил:

– Мы три дня провели в предгорьях, разбившись на четыре мелких отряда, йемиах. Если бы зверь был там, мы бы непременно наткнулись хоть на какие-то следы. Я не первый год охочусь на зверей, которые не по зубам простым охотникам, и скажу тебе так – их повадки не сильно отличаются от повадок обычных хищников. Мне доводилось выслеживать настоящих чудовищ, рожденных от самых странных сочетаний – пресытившиеся богатеи Юга порой развлекаются тем, что выводят странных существ, чтобы разнообразить охотничьи забавы, и порой случается так, что добыча сама превращается в охотника. Но всякий зверь так или иначе остается зверем. Как я и ожидал, дожди загнали повыше многих животных, и за время охоты в предгорьях мы могли бы набить столько дичи, что шкур хватило бы на полгорода и еще осталось бы на пару славных кожаных сапог для достопочтенной Руйо. Зверю, которого мы выслеживали, было, чем поживиться – и если бы он был голоден, то непременно постарался бы утолить этот голод. Но мы не нашли даже следов его трапезы, хотя нам попадались трупы животных, недоеденных местными хищниками.

Джемайя хмуро покачала головой:

– Достопочтенный ар-Кешшар хочет сказать, что зверя не существует вовсе?

«...и, если Ясул, живой или мертвый, не отыщется, нам придется выдумывать его».

– Может быть, и так, – ответил Алар спокойно. – А может быть, мы просто не там ищем, йемиах.

– Мы обыскали весь лес, прилегающие равнины, дороги и предгорья, Алар-нэ. – Джемайя повела плечом. – Что нам осталось? Море?

На ум отчего-то пришла черная гладь, лунные блики – и чудовищный зверь, выходящий на сушу. Джемайе стало прохладно – возможно, не стоило натягивать рубашку на мокрое тело.

– Город, – просто ответил Алар. – Если наш зверь не прилетел по воздуху, остается только одно место. Город.

Джемайя недоуменно обернулась, глядя на охотника.

– Это невозможно, Алар-нэ, – не сразу ответила она. – В городе слишком много углов, где шелестят Тени. Даже если предположить, что кто-то провез в город опасного хищника, его не удалось бы долго держать незамеченным – крупному зверю нужна клетка, еда, к тому же запах нечистот его выдал бы. И как впускать и выпускать его в лес так, чтобы этого не заметили караульные?

– Тени ищут зверя, йемиах. И мы с тобой ищем зверя. Поэтому все твои вопросы – это вопросы того, кто ищет зверя.

– Мы видели следы когтей и лап. Мы видели обглоданный труп лошади и истерзанные тела людей. Человек не мог такого сделать, Алар-нэ.

– Зверь не может выйти из города. Но человек может. Человек не может обглодать до костей целую лошадь. Но может зверь. Значит, наш враг – ни то и ни другое. Он и то и другое одновременно.

Феркераш.

Почему-то именно это слово, древнее, забытое, упоминающееся только в старых книгах, пришло Джемайе на ум первым, хотя у этих созданий было много имен на самых разных языках. Но в тех легендах, что привезли с собой основатели Ямарры, на их родном, рычаще-шелестящем, певучем речном наречии именно так звались те, кто не был ни зверем, ни человеком.

«Феркераш» – сухой стук гальки, перекатываемой приливной волной, сменяется шипением пены на песке.

«Феркераш» – «Те, кто прошел путь до середины». Те, кто еще не стал зверем, но уже перестал быть человеком. Те, кто, как приливная волна, то выходил далеко за пределы родного моря, но затем возвращался туда, растворяясь среди сотни таких же волн. Те, кто изменял свою суть, но затем снова возвращался к ней и терялся в толпе среди сотен и тысяч смертных.

Отчего-то именно это слово показалось Джемайе самым уместным, хотя она не сомневалась, что в языке Алара у них тоже есть имя. Но она почему-то не нашла в себе сил ни спросить об этом у охотника, ни назвать их по имени самой – как будто, назвав их вслух, она признавала их существование и тем самым выпускала в этот мир окончательно.

– Значит, нам нужно заставить его каким-то образом себя обнаружить, – проговорила девушка, не давая повиснуть неуютной паузе.

– Я слышал, что в северных землях существует обычай выманивать хищных тварей на жертвенного зверя, предварительно накормив его каким-нибудь ядом, – задумчиво откликнулся Алар. – Точно так же в некоторых сказках ловили демонов иные заклинатели...

Он вопросительно обернулся к Джемайе, и той стало неуютно под этим внимательным взглядом. Как будто Алар, как и Руйо, умел видеть, что происходит в чужой голове. Но если обнажать внутренние сомнения перед Первой матерью Джемайе было стыдно, то раскрывать иные тайны перед Аларом было попросту опасно. Впрочем, кажется, сейчас он всего лишь дожидался подтверждения, обоснованно считая Джемайю сведущей в городских суевериях.

– Я тоже слышала эти сказки, – ответила девушка как можно спокойнее. – В местных легендах таких жертв называли «акеси»...

«Порченые».

– ...и если ты прав, то стоит продумать следующий шаг как следует. С каждым новым днем недовольства в городе все больше, а времени на поиски все меньше. А ваш отряд и так потратил три дня впустую.

– Как я уже сказал, порой отсутствие результата – тоже результат, – хмыкнул Алар, ничуть не обидевшись. – К тому же кое-что я все-таки нашел. – Он поднял мешок и без лишних церемоний положил его Джемайе на колени. – Держи. Это тебе.

Девушка вопросительно подняла бровь и аккуратно расправила завязки мешка.

В мешке обнаружился небольшой куст, заботливо выкопанный прямо с корнем. От него тянуло влажной землей – то ли Алар вытащил его с насиженного места на рассвете, пока не успела просохнуть роса, то ли разделил с ним содержимое фляги, чтобы куст пережил обратный путь.

Джемайя осторожно высвободила странный трофей из мешка, разглядывая темно-зеленые стрелки листьев, покрытые серебристым пушком, и серо-голубые цветы с нежной желтой серединкой.

– Что это? – недоуменно оглянулась Джемайя. Насмешливая улыбка Алара стала еще шире.

– Это йемиах. Скальная лилия. Та самая, чье имя ты носишь.

Джемайя растерянно перевела взгляд обратно на цветок. Вопросы в ее голове толкались, как разбуженные в улье пчелы, каждый из них норовил выбраться первым, не давая прохода остальным. Наконец, один, самый мелкий и самый глупый, протиснулся в рот и вылетел наружу:

– Зачем ты принес ее с корнями?

– В этом весь смысл йемиах, – развел руками охотник. – Я упоминал, что в наших краях юнцы добывают этот цветок для возлюбленных. Так вот, основная сложность не в том, чтобы отыскать его – скальные лилии неприхотливы и растут во многих краях, – но в том, чтобы принести его целым и невредимым. Йемиах не боится ни солнца, ни холодного ветра, ни засухи, ни снега, однако ее побеги хрупки и не любят грубого обращения, а сок ядовит и легко может убить того, кто задумает причинить ей зло, будь то голодный зверь или жадный до чужой красоты человек. Если сорвать йемиах грубой рукой, она погибнет – но при этом отравит и тебя. А если обращаться с ней бережно, то она поселится возле твоего крыльца и будет долгие годы радовать взор и сердце. Точно так же и с любовью – тот, кто требует ее по праву сильного, кто пытается завладеть ею, не считаясь со средствами, погубит и ее, и себя. А тот, кто не спешит, кто готов заботиться о ней, оберегать и подпитывать, может наслаждаться ею до самой смерти.

Джемайя осторожно коснулась пальцем бархатистого лепестка.

– Это... очень красивое поверье, – протянула она медленно. – Но зачем ты принес ее мне, Алар-нэ?

– Наткнулся на куст йемиах во время вылазки и подумал, что это – отличный повод наведаться в Серый угол перед тем, как я отправлюсь на поклон к Первой матери, – буднично ответил охотник, вставая с лавки. Судя по всему, он посчитал их разговор законченным, но у Джемайи по-прежнему оставалось слишком много вопросов. Она дернулась встать следом, но помешал цветок, лежащий у нее на коленях, – хрупкие веточки наверняка сломаются, если просто отбросить его в сторону. Однако мысль о том, что Алар, даже понимая, как выглядит его неожиданное исчезновение, в первую очередь отправился сюда, царапала. Самая очевидная причина выглядела слишком... странно, чтобы поверить в нее.

– Достопочтенный Алар-нэ уверял меня, что его уход не был побегом, – прищурилась Джемайя. – Какая же нужда заставила его пренебречь приличиями и явиться в Серый угол, вместо того чтобы поделиться своими соображениями с Первой матерью?

– Хотелось взглянуть на твое лицо, – спокойно ответил Алар, деловито отряхивая штаны от застарелой грязи.

Джемайя озадаченно кашлянула. Она никогда не слышала, чтобы кто-то хотел ее видеть – просто так, без всякой причины. И слышать подобные слова от чужака оказалось еще более удивительно.

– Достопочтенный ар-Кешшар хотел посмотреть, как я отреагирую на его подарок или просто соскучился за прошедшие три дня? – поинтересовалась она как можно более язвительным тоном. Любой яд служит лекарством, если использовать его в нужной дозе, придавая сил или притупляя боль – или, как сейчас, не давая голосу дрогнуть в самый неподходящий момент.

Джемайя ожидала, что, как и в прошлый раз, слова охотника окажутся не более чем очередным проявлением специфической южной фамильярности, однако Алара ее вопрос, судя по всему, ничуть не смутил.

– Пожалуй, и то, и то, – ответил он со смешком и, не дожидаясь ответа, направился прочь.

Глава XI

Синий ночной сумрак постепенно рассеивался – где-то за морем сонно шевельнулось пробуждающееся солнце, выпустило первые, золотисто-красные лучи. В этот ранний час Ямарра напоминала менкарскую невесту: улицы как будто закрылись алой фатой из тончайшего шелка, придающей белым камням и стенам нежный розоватый оттенок.

На жилых ярусах еще царила сонная тишина. Шум доносился лишь снизу, где потихоньку просыпался Большой рынок, где у причалов перекрикивались уходящие на промысел рыбаки и собирались первые носильщики, готовые встречать прибывающие торговые суда.

Точно так же шумно было и наверху, возле городской стены, где оживал после ночной дремы Малый рынок, мычали дожидавшиеся утренней дойки коровы в загонах Скотного ряда, ржали почтовые лошади.

У северных городских ворот народу и вовсе хватало – эти ворота располагались ближе всего к Птичьей скале, поэтому именно здесь находилась почтовая станция Дома бумаг, где обрабатывались дипломатические сообщения, принимались и отправлялись самые ценные, самые важные посылки. Из-за этого возле северных городских ворот вечно толпились курьеры, прибывающие и отбывающие, и наемники, предлагающие свои клинки для охраны писем и посылок. Хватало здесь и обычных торговцев, продающих нехитрую снедь и полезные мелочи, и вездесущих мальчишек-разносчиков, готовых за небольшую мзду передать письмо, отнести посылку или «мигом сбегать на Большой рынок, если достопочтенный гость забыл что-то купить в дорогу».

На Джемайю, вышедшую из ворот, никто не обращал внимания. Караульные у самого входа лениво скользнули по ней взглядами, и один, узнавший ее в лицо, ограничился приветственным кивком, но не более того. Но девушка никак не могла отделаться от ощущения, что все смотрят прямо на нее и что каждый, попадавшийся ей на пути, замечает и узнает ее – так неуютно чувствовала себя всякая Тень, выбираясь на свет из темного угла.

От привычной одежды, удобной, прочной и неприметной, пришлось отказаться: Джемайе предстояло отправиться в лес вместе с другими собирательницами фруктов, так что облачение Тени пришлось сменить на обычный наряд ямаррской горожанки. Недлинное платье-рубаху с разрезами до пояса, свободные штаны и полусапожки из мягкой кожи, защищающие ноги разве что от утренней росы, пришлось одолжить у одной из служанок Серого угла – у самой Джемайи отродясь не водилось подобных вещей, так как она никогда не испытывала в них нужды. Ее стезей были разведка, охота и уничтожение врагов города; небеса не одарили ее особенной красотой, но зато наградили сомнительной репутацией, так что о том, чтобы вращаться в дипломатических кругах, обольщая высокопоставленных гостей, выведывая ценные сведения, думать не приходилось. Поэтому с тех самых пор, как Джемайя облачилась в серое, она предпочитала одежду крепкую, удобную и простую и сейчас чувствовала себя вырядившейся как на праздник, а простенькая вышивка на вороте платья и голенищах сапожек казалась ей избыточным украшательством. Невозможность укрыться отвлекала и раздражала – голову Джемайи сейчас закрывал платок, чьи длинные концы были на традиционный манер вплетены в косу. Бесспорно, в лесу это было удобно, но Джемайя то и дело по привычке тянулась натянуть поглубже отсутствующий капюшон, скрываясь как от посторонних глаз чужаков, прибывших в город издалека, так и от любопытных взглядов собратьев-ямаррцев. Лишенная привычного укрытия и всякого оружия – не считать же за оружие убогий ножик для обрезки трав, лежащий на дне корзинки! – Джемайя ощущала себя беспомощной улиткой, вытащенной из раковины, оставленной на растерзание солнцу, ветру, птицам и копытам проезжающих лошадей.

Возле торгового шатра, откуда вкусно пахло жженым сахаром и жареным тестом, уже собралась группка женщин, как зрелых, так и совсем молоденьких, с мешками и корзинками. Две девушки – судя по всему, подруги – о чем-то переговаривались между собой, то и дело заходясь звонким смехом, негромко беседовали три женщины постарше – эти выглядели куда более обеспокоенными.

Власти Ямарры не торопились делать официальные заявления о том, что опасность миновала, однако Тени Первой матери зашелестели по углам, распространяя нужные слухи. Детей из города по-прежнему не отпускали, но шелест Теней звучал достаточно успокаивающе, чтобы страх потихоньку отступил – ровно до той степени, чтобы взрослые ямаррцы решились на вылазку в лес, рассчитывая, что на большую группу хищник напасть не осмелится.

Именно на это и рассчитывали охотники и старейшины Серого угла. Если феркераш и впрямь укрывался где-то в городе, то, во‑первых, был в курсе новостей и слухов, а во‑вторых, умудрялся всякий раз выскользнуть из города незамеченным. А это, в свою очередь, означало, что его человеческая ипостась покидала город достаточно часто, чтобы ее уход воспринимался как должное и соседями, и караульными на воротах.

Кто покидал город чаще всего, кто мог оказаться в лесу, у реки или на дороге?

Кто мог настигнуть на дороге посыльного, не напугав его? Такой же посыльный.

Кто мог подобраться вплотную к собирательнице фруктов или ребенку, ищущему птичьи гнезда, так, чтобы те ничего не заподозрили? Такой же собиратель.

Кто мог увязаться за посыльным или за собирательницей, не вызвав подозрений у караульных на воротах, привыкших внимательно следить за всеми, кто приходил и уходил в течение дня?

Охранник-наймит, которому по долгу службы полагалось сопровождать уходящих.

И если подозрения Алара и догадки Джемайи оправдаются, то кто-то непременно увяжется сейчас следом за женщинами, собиравшимися возле ворот. Джемайя знала, что и у южного входа в город сейчас должна отираться похожая компания – охотницы за фруктами чаще всего отправлялись на утренний промысел через северные ворота, располагавшиеся ближе к лесу, а южные служили точкой встречи тем, кто отправлялся подальше, в скалы, где гнездились морские птицы, а между сырых камней в изобилии водились жирные улитки.

За обоими отрядами присматривали охотники Алара. Джемайя украдкой огляделась по сторонам, высматривая знакомые лица. И, кажется, даже заметила пару – у одного из наемных охранников, дожидавшихся подходящих клиентов, лицо пересекал точно такой же шрам, как у одного из бойцов ар-Кешшара, а один из посыльных, стоявший возле коновязи и как будто готовившийся к отъезду, заметив взгляд девушки, поспешно отвел глаза, поддергивая капюшон.

От мысли о том, что спину все-таки кто-то прикрывает, стало спокойнее. Но все же не ощущать за спиной привычную пару ножен было странно и неприятно.

Собирательницы, судя по всему, дожидались кого-то еще – смешливые девицы нетерпеливо переминались с ноги на ногу, а старшие женщины, беседовавшие между собой, периодически оглядывались на ворота. Они первыми заметили подошедшую Джемайю и умолкли, настороженно глядя на нее. Девушки, уловив перемену настроения, прервали свою веселую беседу и оглянулись. Одна из них, разглядев Джемайю, слегка поморщилась – так, будто налетевший ветерок донес легкий запашок гнили. Вторая же спокойно поинтересовалась:

– Зачем ты пришла сюда, Тень?

В этом вопросе не было ни недовольства, ни страха – лишь вежливый интерес и некоторое удивление. Судя по всему, молодые собирательницы и впрямь поверили, что угроза миновала, и теперь недоумевали, отчего к ним в компанию набивается защитница города. А вот старшие женщины, судя по встревоженным взглядам, истолковали ее присутствие совершенно конкретным образом и ожидаемо забеспокоились.

Скверно. Джемайя не могла сказать им правду – перепуганные женщины могли передумать, или же, напротив, начать так старательно изображать отсутствие страха, что феркераш непременно почует неладное. Так что лгать требовалось как можно более убедительно.

– Я хотела набрать целебных трав для нужд Серого угла, – ответила она, перехватывая корзинку поудобнее.

Девушка, задавшая вопрос, кивнула, мигом теряя к Джемайе интерес, – видимо, такой простой ответ полностью удовлетворил ее любопытство. А вот ее подруга нахмурилась еще сильнее.

– Все говорят, что Тени Первой матери – искусные воины и охотники, – проговорила она недовольно. – Почему ты решила отправиться с нами? Боишься ходить в лес в одиночку?..

Порченая. Тебе не место здесь.

– Потому что я попросил ее об этом, – раздался насмешливый голос сзади, и все три девушки обернулись – к ним торопливо ковылял Нерим Керемар, подволакивая изувеченную ногу.

– Джемайя Хенна не боится ничего, – продолжил он. – А вот этот калека стар, хром и потому труслив, так что ему не помешала бы вторая пара ног, молодых и крепких, и вторая пара рук, на которых целы все пальцы.

– Здравствуй, Нерим-нэ. – Хмурые морщинки на лице девушки разгладились, но не до конца. – Зачем просить о помощи... – она запнулась, проглатывая рвущуюся с языка «порченую», – Хенну, когда ты мог попросить любую из нас?

– Потому что Хенна разбирается в травах лучше любой из вас, и мне не придется объяснять ей, чем «птичий кулачок» отличается от «бус невесты», Мунира, – Нерим улыбнулся шире. – Поди-ка ты лучше купи медовых лепешек на дорожку – возле самых ворот сегодня торгует старая Рена, а ее лепешки – лучшее средство от хмурых морщин во всей Ямарре! Ты же не хочешь растерять красоту раньше времени? – по-отечески ласково спросил он.

Мунира открыла рот, чтобы ответить – как показалось Джемайе, из чистого упрямства, – но не успела сказать ни слова: стоявшая рядом подружка ухватила Муниру под локоть и со смехом увлекла прочь, к лоткам со съестным. «...Даже Нерим говорит тебе, что ты злюка!» – долетел до ушей Джемайи тихий веселый шепоток.

Старик проводил девушек насмешливым взглядом, а затем отошел к старшим женщинам, вытаскивая из напоясной сумки пару глиняных пузырьков.

– Вот твой бальзам, Велана, – проговорил Нерим, передавая бутылочки одной из собирательниц. – Если уж мои кости с его помощью жалуются на погоду гораздо тише, то уж твои и вовсе перестанут стонать и плакать.

Женщина, рассыпавшись в благодарностях, убрала пузырьки в корзинку и потянулась к напоясному кошельку, но Нерим отрицательно покачал головой и шагнул прочь. Джемайя заметила, что собирательница все равно запустила руку в кошелек и поспешно коснулась рукой плеча старика, успев привлечь его внимание прежде, чем вспыхнет спор. Велана разочарованно вздохнула, оставляя кошелек в покое.

– Спасибо за помощь, Нерим-нэ, – негромко сказала Джемайя. – Твои слова прозвучали вовремя.

– Этот старик скопил за долгую жизнь немало подходящих слов, охотница, – усмехнулся Нерим. – Бери, сколько нужно. Мои ноги, может быть, и не так резвы, как прежде, а вот язык не растерял былой прыти.

Улыбка Джемайи слегка угасла.

– Нерим, в лесу до сих пор небезопасно и... – тихо начала она, но старик упреждающе поднял руку.

– Не говори ничего, Хенна. Слова – не псы, послушно сидящие возле хозяйских ног, а вольные птицы, устремляющиеся в небо сразу же, стоит тебе открыть дверцу клетки. А здесь слишком много лишних ушей. Этот старик не один год проносил серое и прошуршал в темных углах достаточно долго, чтобы понимать, откуда по городу расползаются слухи. Никто не увидел ни туши зверя, ни преступника в кандалах, а по городу уже разнеслась весть, что опасность миновала. Тот, кто запустил этот слух, либо глуп, либо хитер. Раз ты здесь, значит, Дейем все-таки хитер, а не глуп, – Нерим улыбнулся – как старый дядюшка, гордящийся подросшим племянником.

– Хорошие слова, старик, – раздался негромкий рык совсем рядом. – Но если глава Серого угла скорее хитер, чем глуп, то ты, похоже, скорее глуп, чем хитер.

Джемайя обернулась – и наткнулась на пристальный взгляд знакомых янтарных глаз. Алар и впрямь умел перемещаться абсолютно бесшумно и теперь стоял совсем рядом, скрестив руки на груди, хмуро глядя на старого травника. Этим утром охотник сменил привычную одежду на облачение посыльного, и его характерную седину прикрывал глубокий капюшон из плотной ткани.

Нерима же, похоже, ничуть не смутило суровое выражение лица ар-Кешшара. Он по-прежнему мягко улыбался, спокойно глядя на охотника.

– Если ты раскусил весь замысел с самого начала, – продолжил Алар, – то зачем навязываешься сегодня в компанию собирателей? Если ты не глуп, то и сам понимаешь, что в случае нападения хищника будешь путаться под ногами, а то и вовсе погибнешь первым. К чему этот бессмысленный риск? Неужели на рынках Ямарры так скверно с лечебными травами, что ты не сможешь подождать еще пару дней?

– К чему платить за то, что можно взять даром? – Нерим шутливо развел руками. – Не переживай, посыльный, – добавил он. – Может, этот старик и лишился пары пальцев, но у него по-прежнему с собой пара глаз и пара ушей.

– На охоте пара резвых ног важнее, чем пара ушей, – сухо ответил Алар.

– Порой от пары толковых ушей пользы больше, чем от пары самых быстрых ног, – ответил Нерим. – Большую часть жизни я проносил серое, посыльный. И пусть сейчас я провожу на солнце куда больше времени, но, как говорят ямаррские старики, можно снять одежду, но нельзя снять знания и опыт.

Алар раздраженно выдохнул. Джемайя, наблюдая за их спором, закусила губу, давя непрошеную улыбку. Алар и Нерим были практически одного роста; длинная коса старика давно побелела, но и в черных волосах охотника хватало седых прядей, так что со стороны их разговор напоминал перебранку между пожилым отцом и взрослым сыном.

Несколько мгновений они смотрели друг другу в глаза, и, наконец, Алар первым отвел взгляд.

– Поступай как хочешь, старик. Но если с тобой что-то случится – пусть твой оскорбленный дух не преследует меня.

Он развернулся и направился к коновязи, туда, где толклись остальные посыльные, готовящиеся к отбытию, а вместе с ними и замаскированные охотники.

– В чем-то ар-Кешшар прав, Нерим-нэ, – негромко заметила Джемайя. – В лесу нас может поджидать опасность. Ты уверен, что стоит рисковать сегодня? Я могла бы собрать для тебя нужных трав.

– Не бери на себя лишних хлопот, охотница, – покачал головой калека. – К тому же на роль акеси стоит выбирать овцу поплоше, а? – Он заговорщически подмигнул. Джемайя нашла в себе силы улыбнуться в ответ.

В этот момент вернулись Мунира и ее подруга, успевшие разжиться целым мешочком сладких лепешек, и вся компания наконец-то тронулась в путь.

Джемайя держалась позади всех, не навязывая свое общество ни молодым, ни более взрослым товаркам – первые не желали общаться с ней, а со вторыми ей не о чем было беседовать.

Охотники собирались выдвинуться следом через несколько минут, предварительно убедившись, что за собирательницами никто не увязался от самых ворот. Удара в спину можно было не опасаться, но даже так Джемайе ничуть не становилось спокойнее.

Алар имел полное право не одобрять присутствие Нерима – потому что, сказать по правде, никто в Ямарре лучше него не представлял, с чем им придется иметь дело.

Джемайю, как и всех остальных Теней, учили обращаться с оружием, узнавать потенциальных шпионов, уходить от соглядатаев, незаметно нападать и так же незаметно уходить с поля боя. Воспитанники Серого угла умели противостоять наемным убийцам, обезвреживать сумасшедших и фанатиков и управлялись с дикими зверьми ничуть не хуже городских охотников.

Но мало кто из них сумел бы совладать с феркераш.

За годы существования Ямарры в Сером углу скопилось достаточно знаний о богах и демонах. Многочисленные торговые связи позволяли городским властям собирать сведения о верованиях и обрядах, практикуемых в самых разных землях. Официальные доклады, слухи, байки и сказки – все это собиралось и изучалось, в первую очередь для того, чтобы поддерживать добрососедские отношения с приезжающими делегациями, выбирать наиболее подходящие места для размещения молелен и по возможности не оскорблять те или иные традиции.

Но была и еще одна причина – негласная, но куда более важная, чем вопросы дипломатии.

Изучение обрядов и верований позволяло отделить зерна от плевел, выудить из массы местечковых суеверий те, что и впрямь имели под собой сверхъестественную почву, отделить ярмарочные фокусы и шарлатанские практики от полезных ритуалов и настоящего целительства. Подобная практика давала Птичьей скале еще несколько преимуществ как на поле дипломатии, так и в вопросах медицины. К тому же накопленные знания позволяли отличать умелых чародеев от тех, кто лишь звался таковыми. И если в мире теневой торговли и черного наемничества Ямарра находилась на хорошем счету, то среди обманщиков, заигрывающих с потусторонними силами, напротив, пользовалась дурной славой.

Однако у любой палки есть два конца – и если один из них упирался в грудь всякому лжеколдуну, вздумавшему поохотиться за чужими кошельками, то вторым Руйо ловко направляла собственных горожан в нужную сторону. Знания о том, насколько эффективен тот или иной ритуал на самом деле, не разлетались дальше Птичьей скалы, и относительное невежество горожан в вопросах колдовства, помноженное на взращенную уверенность, что власти непременно отличат шарлатана от настоящего заклинателя, заставляло простых ямаррцев думать, что все обряды, проводимые городскими жрецами, непременно принесут результат.

Именно на это и рассчитывал Дейем, когда несколько недель назад предлагал провести показательный обряд с участием толпы горожан; тогда еще глава Серого угла не верил в существование опасного хищника и уж тем более – кровожадного демона. Убийства посыльных и собирателей казались ему делом рук или сумасшедшего, или злодея, старающегося посеять в городе страх и недовольство властями.

Массовые обряды в большинстве своем воздействовали на людей впечатлительных и безумцев, искренне полагавших себя одержимыми. В расставленную Дейемом ловушку с наибольшей долей вероятности угодил бы городской сумасшедший, при виде магических знаков впадавший в истерику, чем тот, кто и впрямь отягощен тем или иным проклятием. Если бы заброшенный невод оказался пустым, это лишний раз доказало бы, что в Ямарру пришел не безумец, но злодей.

Но в сеть угодил не безумец и не злодей.

И сейчас Джемайя ощущала себя пауком, в чью сеть, расставленную на мелкую мошку, влип разъяренный шершень.

Против безумия помогали лечебные травы и целительские обряды. Против зла – закон, железо и огонь, камни и веревки. Против порождений иных миров – чары и обереги.

И будь их противник демоном, тварью, пришедшей из-за грани, с ним можно было бы совладать. Для того чтобы проникнуть в мир живых, сверхъестественным сущностям требовался сосуд, как живой – зверь или человек, – так и неживой, из камня, дерева, глины или кости. И, конечно же, воплощаясь в мире живых, эти существа начинали подчиняться его законам.

Но с феркераш дело обстояло куда сложнее. «Дети двух миров» – так дословно переводилось их название с древнего языка. И, как все дети смешанных браков, стоявшие на стыке двух миров, двух культур, двух жизней, они по сути не являлись частью ни одной из них, не подчинялись до конца ни законам одного мира, ни законам другого. Их можно было уничтожить в их телесном воплощении, их можно было запереть в ипостаси человеческой или звериной, не давая перешагнуть грань ни в одну, ни в другую сторону, но для этого их требовалось поймать.

А способов выявить феркераш практически не существовало. В своей демонической ипостаси феркераш не боялись того, чего боялись бы люди, а на их человеческую ипостась не действовали чары, опасные для демонов. И это делало их опаснее всего.

Да, целители, работавшие с душой и телом, знающие толк в проклятиях любого рода, могли обнаружить феркераш, могли уловить остаточные эманации одной ипостаси в другой, но для этого тварь должна была угодить им в руки.

Джемайя задумчиво обвела взглядом собирательниц, тщетно гадая, кто из них мог бы оказаться чудовищем. Хмурая Мунира, по-прежнему недовольная присутствием навязавшейся «порченой», или ее смешливая подружка? Или кто-то из старших женщин – вон та, полуседая и усталая женщина с мягкой улыбкой, или та, с длинной черной косой, в ярком голубом платке, или вот эта, пышнотелая и рыжеволосая – кажется, раз в несколько дней она приходит на Малый рынок продавать простенькие браслеты из ниток, якобы приносящие удачу в дальней дороге...

– О чем задумалась, охотница? – негромко поинтересовался Нерим. Поначалу старик хромал впереди, вместе с остальными, но, заметив, что Джемайя отстала, тоже сбавил шаг.

– О том, что может ждать нас в лесу, – ответила та шепотом. Говорить о феркераш вслух было не с руки; «не зови беду по имени там, где она может услышать твои шаги», – частенько говаривали наставники Серого угла.

– Той, что привыкла быть тенью, странно теперь отбрасывать тень самой? – понимающе улыбнулся Нерим.

– Пожалуй, что так, – честно ответила Джемайя, – особенно, когда эта тень – от солнца чужих земель.

– Порой приходится набраться смелости и засиять самому, чтобы осветить нужный угол, – продолжил старик. – Но ты все делаешь правильно, охотница. Не сомневаюсь, что враг, проливающий кровь ямаррцев, очень скоро даст о себе знать. Вы сделали все, чтобы подпитать его гордыню.

Джемайя не была уверена, что использование беззащитных ямаррок в качестве наживки можно назвать «правильным», как не была уверена и в том, что Нерим и сам верит в сказанное им, а не просто хочет поддержать ее перед опасной вылазкой. Но в это утро она не была уверена ни в чем, а потому молча пожала плечами.

Лес встретил их сонной тишиной и сырой ночной прохладой; если луга уже пробудились и наполнились жужжанием шмелей и стрекотом кузнечиков, криками птиц и шелестом трав на ветру, а город и вовсе не засыпал даже ночью, то лес еще только-только просыпался, потягивая ветки деревьев, отяжелевшие от утренней росы, неохотно выбирался из-под мягкого покрывала предрассветного тумана.

В траве серебристой лентой заблестел ручеек – один из тех, что убегали вглубь леса, в Змеиный овраг, а оттуда вместе бежали дальше, к Лестнице скорби. Здесь тропинка расходилась надвое.

Мунира первой остановилась у развилки и оглянулась на остальных собирательниц.

– Как далеко мы пойдем в лес? – спросила она, перехватывая поудобнее корзинку. – Мы с Лией хотели набрать немного медвяники, а медвяника любит открытые места, где больше солнца...

Мунира вопросительно оглянулась на остальных женщин, как бы невзначай скользнула взглядом по Джемайе, дожидаясь ответа.

– Медвяника только-только начинает созревать, так что ее сейчас мало, – подала голос рыжеволосая толстушка, – пусть девочки соберут ее, а мы тогда пойдем за паучьим виноградом.

Джемайя едва заметно нахмурилась. Паучий виноград, наоборот, предпочитал места темные и сырые – его тонкие усы оплетали камни изящной зеленой паутинкой, сетью растягивались среди старых деревьев. Мунира, судя по всему, искала повод уйти подальше от «порченой»; медвяники, сладкой сочной ягоды, хватало и на Большом рынке – она пользовалась немалым спросом у ямаррских виноделов, так что ее в изобилии свозили на рынок со всех краев, и вовсе не обязательно было искать ее в лесу в неурочное время года. Но другие женщины поддержали предложение рыжеволосой и принялись договариваться о том, как далеко и как надолго разойдутся и где встретятся позже.

Джемайя открыла рот, чтобы возразить, но не нашла ни одной убедительной причины, способной удержать собирательниц вместе – если только не запугивать их тем, что кровожадный феркераш бродит где-то в этих кустах.

– Что-то не так, охотница? – пальцы Нерима аккуратно коснулись ее плеча.

– Они сейчас разойдутся, Нерим-нэ. И я не смогу уследить за ними.

– А разве это твоя задача, Хенна? – добродушно усмехнулся старик – так, будто объяснял взрослой дочери, почему бессмысленно сердиться на дождь и ветер. – Разве наши спины не прикрыты?

Джемайя виновато обернулась. «Я все равно не прощу себя, если с кем-то из них что-то случится», хотелось сказать ей. Нерим понимающе кивнул.

– Мы с тобой пойдем вдоль ручья, – сказал он. – Чуть дальше будет низина, где славно разросся белосонник. Давно хочу сходить да набрать его про запас, но моя хромая нога не одобряет излишней сырости. А еще, – добавил он, подмигнув, – там прекрасно слышно все, что происходит в окрестной чаще.

Джемайя благодарно улыбнулась.

– Мои ноги не боятся сырости, Нерим-нэ. Покажи мне, где эта низина.

* * *

Земля под ногами мягко проседала, кое-где чавкал влажный мох – ручей здесь разливался, заболачивая полянку перед тем, как устремиться дальше, и в воздухе попахивало характерной сыростью. Мелкие, густые кустики белосонника, покрытые облачками крохотных белоснежных цветочков, виднелись в траве, похожие на клочки ночного тумана. Собирать их приходилось аккуратно, надолго задерживаясь на одном месте, так что полусапожки Джемайи очень быстро отсырели и теперь неприятно холодили ступни.

Она в очередной раз пожалела, что на ней нет хотя бы привычной обуви – в сапогах Теней можно было как подниматься в горы, так и безбоязненно пересекать вброд лесные реки.

Однако отведенную ей роль приходилось соблюдать строго – нельзя было давать феркераш ни малейшего повода заподозрить возможную ловушку. Акеси полагалось выглядеть максимально беззащитно – куда уж тут надевать обувь, в которой легко можно убежать быстро и далеко?..

Поэтому Джемайя не жаловалась, сосредоточившись на своей работе. Бережно срезая стебельки белосонника, она складывала их на широкий лист, оторванный Неримом с какого-то колючего куста, – старик предпочитал заворачивать все виды собранных трав по отдельности, но ни бумага, ни обрезки ткани, по его мнению, для этой задачи не годились: оба этих материала слишком хорошо впитывали влагу, соки и запахи, и завернутые в них травы и ягоды быстро начинали преть, теряя нужные свойства.

Белосонник пах терпко и сладко; целители Ямарры использовали его для изготовления снотворных настоев – считалось, что именно он насылает самые уютные, самые светлые сны. В одной из сказок о Йериаш говорилось, что хитрая девушка вплела цветы белосонника в свой свадебный венок, а затем подбросила их в еду и пищу жениху на свадебном пиру. Когда чудовище уснуло, Йериаш убила его и сбежала обратно на волю.

Интересно, подумалось Джемайе, нельзя ли усыпить подобным образом феркераш?..

«Если только удастся каким-то образом запихать эти цветы ему в пасть».

Срезав очередную веточку, Джемайя оглянулась на Нерима – старик устроился чуть поодаль, там, где было посуше. Неловко подогнув больную ногу, он выбирал какие-то мелкие ягоды – а может быть, грибы, – из корней старого дерева, орудуя одним из двух ножей. Девушка с завистью подумала, что даже Нерим вооружен лучше, чем она, хотя два маленьких ножа – один короткий и совсем тонкий, второй чуть пошире, похожий на метательный, – вряд ли тянули на гордое звание оружия.

У самой Джемайи ножик был только один, и то сгодился бы разве что для чистки яблок – она прихватила его с кухни, когда одалживала городское платье. Такой годился разве что для битвы с травами и корнями, но уж никак не с кровожадным хищником.

Который, возможно, сейчас смотрел прямо на нее.

С того самого момента, как собиратели вошли в лес, Джемайю не оставляло ощущение чьего-то взгляда – пристального, но спокойного. «Как будто сам лес смотрит тебе в спину» – так описывали это ощущение суеверные ямаррские охотники.

Возможно, феркераш и впрямь сейчас кружил вокруг разделившихся собирателей, выбирая из предлагаемых блюд самое привлекательное.

Возможно, это парни ар-Кешшара, притаившиеся за деревьями, присматривали за своими подопечными.

А возможно, это собственные страхи Джемайи сбивали ее с толку, заставляя тратить силы впустую. «Ни один разум не может жить в ожидании опасности постоянно», – говорили наставники Серого угла. «Привыкая искать врага везде, человек забывает, что можно жить иначе – и, так и не встретив врага, начинает его выдумывать».

Может быть, они и вовсе сейчас одни в этом лесу. Может быть, феркераш и впрямь увязался за женщинами еще от самых ворот, и Алар со своими охотниками давно поймали его, так что бояться и вовсе нечего...

Но Джемайя все равно то и дело поднимала глаза, когда откуда-то из зарослей доносилось пение птиц, – всякий раз девушке вспоминался переливчатый условный свист охотников, одновременно похожий и не похожий на птичьи трели; когда шелестели на ветру ветки или шуршала трава под лапами какого-нибудь мелкого зверька, прибежавшего к ручью утолить жажду.

Она как раз потянулась срезать очередную веточку белосонника, когда откуда-то из-за деревьев донесся сухой раскатистый треск.

Джемайя повертела головой, пытаясь определить источник звука. Длинный и гулкий, он не походил на шум веток, ломающихся под чужой ногой – или лапой. Скорее на скрежет падающего дерева, изъеденного гнилью изнутри...

В этой части леса хватало старых деревьев – тот же паучий виноград очень любил старые, кривые стволы, опутывая их ветки так, что порой нельзя было понять, что за странное растение перед тобой; в конечном итоге под весом густой лианы, увешанной ягодами, иные деревья ломались...

Звук повторился – уже чуть ближе и чуть громче.

Джемайя прислушалась – и похолодела.

Это был не треск – но рык, точно такой же, какой доносился из чащи во время ночной охоты.

...однако в тот раз он звучал...

...иначе?

Тогда зверь рычал, предупреждая чужаков о своем присутствии, напоминал о том, что они зашли на его землю, и предлагал убраться подобру-поздорову.

Сейчас рык звучал как будто бы... жалобно?

Словно зверю было... больно? ... страшно?

Джемайя не могла понять, отчего именно по ее спине побежали мурашки.

Что-то было не так.

Что-то было не так с самим зверем.

– Ты тоже это слышал, Нерим-нэ? – спросила она, поворачиваясь. Старик, замерший под деревом, настороженно прислушался и медленно кивнул.

– Справа или слева? – негромко уточнила Джемайя.

Справа от заболоченной низины лежала полянка, где Мунира с подругой должна была собирать медвянику, если только не ушла чуть дальше в лес. А слева земля резко уходила вниз – когда-то здесь тянулась река, от которой теперь осталась лишь паутина мелких ручьев. В пересохшем русле среди валунов в изобилии рос паучий виноград.

– Слева, – точно так же негромко откликнулся Нерим.

Значит, пересохшее русло.

Джемайя торопливо сложила белосонник в корзинку, кинула туда же нож и бросилась сквозь чащу к обрыву.

Цепляясь за торчащие корни, она спустилась по размытому земляному склону и, коротко оглянувшись по сторонам, свернула направо, где опустевшее русло поворачивало, петляя между каменных обломков.

Кажется, рык донесся еще раз – а может быть, это скрипнули под чьей-то ногой сырые камни, или хрустнула, ломаясь, случайная ветка. Джемайя остановилась, переводя дыхание и прислушиваясь. В низине отчаянно несло сырой землей и заболоченной водой; ночной туман рассеялся достаточно, но далеко впереди кусты еще тонули в белесой дымке.

Откуда-то послышались голоса – совсем близко, но Джемайя знала, как далеко может разноситься звук, отражаясь от стен оврага, и как он может искажаться за время этой пляски. Собирательницы могли находиться куда дальше.

А зверь – куда ближе.

Размытые склоны, испещренные корнями, постепенно стали более пологими, а зелени на них прибавилось – земля здесь оказалась мягче, и древняя река смогла размыть ее, разлиться, образовав небольшое озерцо, постепенно пересохшее. О том, что когда-то здесь была вода, напоминал разве что песок, скрипящий под ногами, и крупные камни, то и дело встречавшиеся среди деревьев.

Яркий голубой платок одной из собирательниц Джемайя заметила издали – его хозяйка, устроившись возле заросшего валуна, аккуратно высвобождала мелкие гроздья ягод из густой паутины стеблей. Остальные женщины собирали ягоды совсем рядом, со старого дерева – то заросло виноградом так густо, что уже напоминало комок зеленой кудели на толстой палке.

Джемайя огляделась. Кроме собирательниц, среди камней не было никого, а сами женщины ничуть не выглядели обеспокоенными. Увлеченные своей работой, они не заметили даже появления Джемайи...

Облегченный вздох застрял у девушки в горле.

...неужели они с Неримом ошиблись и звук доносился со стороны поляны?.. Боги, только бы...

Додумать свою мысль Джемайя не успела.

Зверь не выскочил из кустов – он как будто бы вытек из зарослей на поляну. Тени от деревьев словно всколыхнулись, как шелковые ленты, и хищник выскользнул на свет.

Больше всего он напоминал тигра – огромного полосатого зверя, обитающего в жарких, влажных лесах Юга. Но у тигров, о которых доводилось читать Джемайе, не было настолько длинных и острых клыков, торчащих из пасти.

Хищник двигался совсем бесшумно – Джемайя была единственной, кто заметил его, и не окажись ее сейчас на поляне, он подобрался бы к своей добыче вплотную невидимым и неслышимым...

Но вместо того, чтобы напасть, тигр отчего-то замешкался, поводя мордой по сторонам, и разразился громким, жалобным рыком.

Собирательницы оглянулись, и низину огласил истошный визг. Рыжеволосая толстушка мешком упала на землю. Ее пожилая товарка, рванувшаяся было прочь, кинулась приводить ее в чувство, но, заметив, как зверь сорвался с места, позабыла о подруге и устремилась к ближайшему дереву.

Но тигр как будто не заметил ее, сосредоточившись на ярком голубом пятне. Перепуганная собирательница замерла на месте, и Джемайя, выхватив ножик, отшвырнула корзинку на землю и устремилась наперерез полосатому чудовищу.

– Не стой! – крикнула она, понимая, что ее крик привлечет и тигра, лишая ее преимущества. – Не стой, залезай куда-нибудь!

Черноволосая, вздрогнув, очнулась и лихорадочно завертела головой, выискивая подходящее убежище. Не углядев поблизости ни одного дерева, она побежала к каменной насыпи на одном из склонов.

Джемайя мысленно выругалась – зверю не составило бы труда запрыгнуть по камням вверх, но собирательница, перепуганная до потери памяти, думала только о том, чтобы «куда-нибудь залезть». Однако страх придал ей лишних сил, и она взлетела по камням с проворством вспугнутой белки.

Тигр снова заревел – как будто недоуменно, – и начал карабкаться следом, неловко и неумело...

...как человек в неподходящей одежде, отчего-то подумалось Джемайе.

Как будто он не владел собственным телом.

Она уже почти добралась до насыпи и даже успела прикинуть, куда будет лучше нанести удар – ее нож не годился для боя, а значит, шанса на второй удар у нее уже не будет, – как сбоку послышался рев.

Джемайя рефлекторно оглянулась – и замерла как вкопанная.

Между двух валунов стоял еще один тигр, сердито помахивая хвостом.

Их двое.

Все это время их было двое?..

Тигр, заметив девушку, ощерился, прижимая уши, и сделал шаг вперед. Джемайя аккуратно сместилась вбок, стараясь повернуться так, чтобы краем глаза видеть первого хищника – тот по-прежнему скреб лапами по камням, заходясь жалобным рычанием. Собирательница в голубом платке успела взобраться по насыпи достаточно высоко, но не сумела отыскать очередную подходящую опору и остановилась на полпути, неловко цепляясь за камни. Джемайя не была уверена, что она продержится там долго, – но странная неуклюжесть хищника давала ей несколько секунд запаса.

Второй хищник медленно направился вперед, принюхиваясь – а затем разразился оглушительным ревом и бросился на Джемайю. Каким-то чудом та успела дернуться в сторону, и зверь пронесся мимо, задев ее боком и свалив на землю. Он не сразу сумел затормозить, пробежав по инерции еще несколько шагов, и Джемайя успела перевернуться и поудобнее перехватить нож. Тигр с утробным рыком направился к ней – и неожиданно тонко взвизгнул, подскочив на месте, словно что-то ужалило его в бок.

Он завертелся на месте, и Джемайя заметила тонкое черное перо, торчащее между черных полос.

Метательный ножик Нерима.

Девушка оглянулась – старик обнаружился возле одного из валунов. Возле его ног валялась отброшенная корзинка.

Раненый тигр пронзительно зашипел и совсем по-человечески оглянулся в ту же сторону. Увидев Нерима, он безошибочно узнал в нем своего обидчика и устремился мстить, но уже без прежней ловкости – нож старика угодил в сухожилие, фактически лишив зверя одной лапы. Поэтому разбежаться как следует хищник не смог – но и Нерим, хромой на одну ногу, не отличался особой проворностью. А тигр даже на трех лапах двигался слишком быстро.

Смертельного удара когтей Нерим сумел избежать – оттолкнувшись от камня, он нырнул в сторону и перекатился по земле, затем оттолкнулся руками от земли, принимая позу поудобнее. На двух ногах старик был не более чем хромым калекой, однако на трех конечностях двигался достаточно ловко, чтобы увернуться от очередной атаки.

Джемайя вскочила на ноги и поспешила ему на помощь.

Зверь успел прижать Нерима к земле и оскалил острые зубы, и тут же взревел и затряс головой – второй нож старика вонзился ему прямо в глаз. Джемайя рыбкой нырнула вперед, запрыгивая тигру на спину, ухватилась за загривок и всадила собственный нож в другой глаз чудовища.

Истошно заревев, тигр взметнулся на дыбы, сбросив свою невольную наездницу, успел несколько раз взмахнуть лапами – и рухнул на бок, едва не придавив тушей Нерима.

Джемайя, приподнявшись, увидела стрелу, пробившую зверю висок.

Спохватившись, девушка оглянулась – второй тигр бездыханным лежал возле каменной насыпи. Его шкуру пронзило сразу несколько стрел: одна угодила в бок, еще две – в голову и основание шеи.

Из-за каменных валунов показались охотники – четверо мужчин, разодетых в одежды курьеров и наемников. Следом по склону спустились и еще двое, а вместе с ними – встревоженные девушки. Мунира, заметив убитых чудовищ, по-детски испуганно охнула и уцепилась за локоть сопровождавшего ее охотника. Тот коротко оглянулся, но не стал раздраженно сбрасывать ее руку.

Посыльный в сером плаще подошел к Джемайе и, ухватив за руку, рывком поднял ее на ноги – в его светло-карих глазах плескалась почти такая же ярость, какой горели ярко-желтые глаза убитого тигра.

– Зачем ты полезла в бой?! – рявкнул Алар, стаскивая капюшон. – Мы с самого начала обсудили обязанности всего отряда, Хенна! Ты – глаза Руйо, твоя задача – наблюдать!

Джемайя раздраженно поджала губы. Азарт боя постепенно отпускал, но напряжение никуда не делось – и, получив подпитку, лишь усилилось.

– То есть я должна была стоять и наблюдать, как кровожадный хищник терзает тех самых горожан, которых я поклялась защищать? – огрызнулась девушка.

– Ценой собственной жизни? У тебя даже оружия не было! – Алар сурово взглянул ей прямо в глаза, но Джемайя не отвела взгляда.

– Если понадобится – ценой собственной жизни, – сухо проговорила она. – Я – Тень Первой матери. Моя задача – защищать горожан. Обиды Ямарры – мои обиды.

Алар открыл рот, чтобы добавить что-то еще, но, передумав, закрыл его обратно. Несколько долгих мгновений он молча смотрел на Джемайю, и в его глазах плескалась странная смесь эмоций – презрения, бессильной злости и... как будто бы уважения?

Наконец он сплюнул и, развернувшись, отправился раздавать указания своим товарищам – те уже вовсе принялись ломать молодые деревца, чтобы соорудить носилки для звериных туш. Его отрывистые, сухие приказы на резком южном наречии и сами чем-то напоминали звериный рык.

Джемайя все еще смотрела охотнику вслед, когда чьи-то пальцы осторожно коснулись ее локтя. Девушка оглянулась – позади стояла Мунира. Лицо молодой собирательницы было бледным, и она явно старалась не смотреть Джемайе в глаза, неловко вертя в пальцах какую-то резко пахнущую травку, вроде бы для того, чтобы извлечь из нее побольше запаха и отогнать дурноту, – но Джемайя видела, что Мунире просто отчаянно требуется чем-то занять руки, чтобы скрыть беспокойство.

Охотница вопросительно подняла брови. Мунира взглянула на лежащую рядом тушу, а затем все-таки взглянула Джемайе в лицо и неожиданно тихо буркнула:

– Прости.

И, не дожидаясь ответа, торопливо зашагала к остальным собирательницам, приводившим друг друга в чувство. Рыжеволосая толстушка уже пришла в сознание и теперь надрывно рыдала, спрятав лицо в ладони, а черноволосая женщина, кое-как спустившаяся с насыпи, неподвижно сидела, разглядывая собственные руки, покрытые кровью, – похоже, она изрядно ободрала их о камни, но ощутила боль только сейчас.

Недоуменно взглянув Мунире вслед, Джемайя подошла к Нериму, по-прежнему сидящему на земле. И без того искалеченную ногу старика рассекла широкая царапина.

– Нужно попросить охотников сделать еще одни носилки, – заметила Джемайя.

– Не стоит, – отмахнулся тот. – Одной царапиной больше, одной царапиной меньше – этой ноге уже без разницы.

Джемайя распустила косу, стаскивая с головы платок, и принялась перевязывать Нериму ногу.

Тигров было двое.

Как минимум двое – еще неизвестно, как прошла вылазка у второй группы собирателей.

Может быть, по возвращении в город их будут ждать хорошие новости.

А может быть – очень плохие.

Глава XII

Ночью снова прошел дождь, и с утра Ямарра хмурилась, как озябшее, невыспавшееся дитя, готовое вот-вот выразить свое недовольство плачем; серое небо еще несколько раз обрызгало горожан мелким дождем, но затем сквозь завесу облаков проступило солнце – и Ямарра, окончательно проснувшись, улыбнулась и посветлела. Засияли белые стены домов, заблестела гладь бухты, а цветы на городских улицах, сжавшие лепестки на ночь, раскрылись, готовые щедро делиться нектаром.

Во второй половине дня, когда ветер окончательно улегся, а вода у поверхности прогрелась, бухта расцвела множеством цветных парусов. Ночной дождь взбаламучивал воду у побережья, набегающие волны приносили с собой водоросли и песок, медленно оседавший на дно, и, когда ветер успокаивался, а солнце снова начинало припекать, рыба поднималась поближе к поверхности, где вода была чище и теплее, чем на дне.

Отсыревшие камни охотно отдавали накопленную влагу, и здания на противоположном краю бухты как будто закрывал полупрозрачный шелковый занавес, подрагивающий от легкого ветерка. Воздух казался густым, и всякий запах повисал в нем надолго – терпкий аромат специй и дымка из чьей-то коптильни, удушливо-сладкий запах цветов, уже потихоньку начинающих умирать, сухой, солоноватый запах вяленой рыбы, тяжелый дух белья, отсыревшего на веревках...

Запах сушеных трав и тлеющих углей пощекотал Джемайе ноздри задолго до того, как она переступила порог жилища старого Нерима Керемара. Дверь была открыта настежь – Нерим хлопотал возле стола, на котором пучки трав и веток теснились со ступками, жаровенками, пузырьками и целым арсеналом всевозможных ножей. От одной из жаровен поднимался ароматный дымок, над второй сердито булькал маленький металлический котелок, от которого сладко пахло настоем каких-то ягод. В комнатке витал такой тяжелый травяной дух, что одного лишь распахнутого окна было недостаточно.

Остановившись на пороге, Джемайя вежливо стукнула пару раз костяшками пальцев по деревянному косяку.

– Здравствуй, Нерим-нэ, – проговорила она. – Да будут твои дни долгими и полными солнца.

– И тебе привет, охотница, – добродушно откликнулся старик, настругивающий на каменной доске какие-то белесые корешки. – Пожалуй, пара лишних лучей солнца этому дому и впрямь не помешает, – добавил он со смешком, когда Джемайя подошла ближе, – а то в последнее время здесь стало темновато. Тени приходят сюда одна за другой, и это не считая той, что и так уже живет здесь.

– Кто-то из Серого угла уже приходил сюда? – Джемайя заинтересованно вытянула шею, заглядывая в котелок.

– Фарран Керр заглядывал ко мне вчера вечером, чтобы разжиться какой-нибудь успокаивающей смесью для своей лошади – в последнее время та стала очень раздражительной и плохо слушается поводьев. А что привело сюда тебя? – Нерим стряхнул нарубленные корешки в котелок и перевел глаза на Джемайю.

– А я пришла проведать ногу, раненную вчера, и ее хозяина. – Джемайя с улыбкой взглянула на старика в ответ.

Нерим хмыкнул и, взяв еще одну порцию корешков, принялся строгать их ножом.

– Первая все так же жалуется на погоду, а второй даже рад слышать ее жалобы – раз он чувствует боль, значит, все еще жив.

Улыбка Джемайи померкла.

– Это моя вина, Нерим-нэ, – вздохнула она. – Алар был прав – мне отводилась роль глаз Первой матери, а не рук, и, если бы я не полезла в бой, тебе не пришлось бы отвлекать зверя на себя. Видимо, некоторые овцы настолько паршивы, что не годятся даже на роль акеси. – Она невесело усмехнулась.

– Или, наоборот, слишком хороши, – невозмутимо откликнулся Нерим. – Этот калека и в свои-то годы, как видишь, не удержался от схватки, а уж будь у него две ноги и вдвое меньше прожитых лет... Мы – Тени Ямарры, Хенна, – добавил он, оборачиваясь. – Когда ямаррец бросается бежать, может ли его тень остаться на месте? И разве может сбежать тень, когда ее хозяин остается лежать на земле?

Джемайя понимающе кивнула.

Перед глазами у нее снова всплыли картины вчерашнего дня – рыжеволосая торговка оберегами, мешком рухнувшая на землю, испуганная собирательница в голубом платке, обдирающая до крови руки в попытке забраться на каменную насыпь...

Об убитых зверях удалось выяснить не так уж и много – феркераш, вопреки красивым легендам, после смерти оставались в том обличье, в котором она их настигла; они не принимали человеческий облик в языках магического пламени, шкура не ссыпалась с них пеплом и серебристым песком, как утверждали сказки о несчастных проклятых, умиравших на руках возлюбленных. Да, шрамы, имевшиеся на человеческой коже феркераш, оставались и на звериной шкуре, но узнать по ним человека, запертого в этой шкуре, могли лишь самые близкие родственники или супруги. А для этого требовалось отыскать их.

Убитые звери оказались двумя самцами и от обычных тигров отличались в первую очередь лапами – это отличие Джемайя заметила еще во время предыдущих вылазок в лес. Пять пальцев располагались так, что больше напоминали человеческую руку, нежели лапу животного. И клыки у них были заметно длиннее – от этого феркераш становились похожи на демонических существ из древних книг. По состоянию зубов в первую очередь удалось определить примерный возраст; тот, что набросился на Джемайю, был довольно молодым, и в человеческом обличье ему могло быть от восемнадцати до двадцати пяти, а вот второй, который поначалу показался девушке менее опытным, наоборот, оказался гораздо старше – в человеческом обличье ему было не менее сорока. Возможно, это были отец и сын...

– ...а возможно, и нет, – заметил Нерим, когда Джемайя пересказала ему результаты осмотра обеих туш охотниками.

– Возможно, – согласилась девушка. – Если предположить, что тигры – друг другу родственники, в лесу могла остаться самка-мать. Но второй отряд собирателей, промышлявший на южных скалах, за весь день никого не встретил, а сопровождавшие их охотники не видели и не слышали ничего подозрительного. На Птичьей скале не исключают, что зверей было три, но подтвердить или опровергнуть эту версию пока нечем.

– Я уже сказал тебе однажды, – спокойно проговорил Нерим, стряхивая в котелок вторую порцию корешков, – не так опасен предмет, отбрасывающий жуткую тень, как тот источник света, что озаряет его. Не так важно то, сколько зверей бродит в лесу, охотница. Куда более важно, кто из них был первым.

Джемайя задумчиво посмотрела на отвар, булькающий в котелке. В сладком аромате ягод проступили пряные нотки. Светлые корешки, плавающие в алой жидкости, напоминали чьи-то косточки.

Нерим был сотню раз прав. Если звери явились сюда целой семьей, то их не могли не заметить – семья из двух человек со взрослым сыном нуждалась бы в жилье и работе, в еде, одежде, лечении, а значит, не могла не появляться на людях. Если предположить, что зверь явился сюда один, женился на женщине со взрослым ребенком и обратил их обоих – или хотя бы только сына, – их смерть все равно не осталась бы незамеченной. Сейчас, когда жители города напуганы, неожиданное исчезновение из-под одной крыши сразу двух человек – а то и трех, если предположить, что самка-мать скрывается в чаще, – мгновенно привлекло бы внимание соседей. Слух о том, что было убито сразу два зверя, уже вовсю порхал над городом, так что пропажа целой семьи неизбежно насторожила бы всех, кто ее знал.

Выходит, звери вряд ли были друг другу родственниками. И тогда снова возникал вопрос, кто из них был первым и почему обратил второго. И самое главное – что толкнуло его самого перешагнуть грань между мирами и скольких еще он успел увести за собой...

Они ведь не смогут выманивать зверей на акеси вечно, подумалось Джемайе. Ни одна, даже самая хитроумная ловушка никогда не срабатывает дважды. Да и вряд ли найдется еще кто-то, кто согласится рискнуть жизнью, – собирательницы уже наверняка поделились с соседками у колодца своими вчерашними приключениями. Особенно если учесть, что Птичья скала выплатила каждой из женщин компенсацию в двадцать золотых монет. Вообще-то такая же сумма полагалась и Нериму, да еще и с надбавкой за полученную рану. Но в Сером углу шептались, что старик отказался от денег, основательно повздорив с Дейемом, явившимся лично, чтобы передать ему всю сумму.

– Ну, повздорили мы с ним отнюдь не из-за денег, – откликнулся Нерим, когда Джемайя спросила, насколько правдив шепот, доносящийся из темных углов. – Дейем по-прежнему не теряет надежды заманить меня обратно на Птичью скалу.

– В этом он не одинок, Нерим-нэ, – созналась Джемайя. – Многим в Сером углу не помешает твой совет. Ты ведь так много знаешь!

– Да, – вздохнул старик, ополаскивая нож. – Порой даже кажется, что слишком много. В этой голове так много знаний, что она слишком тяжела – попробуй-ка потаскай такой груз по ямаррским лестницам, когда ты хром на одну ногу! Мои двери всегда открыты для тех, кому нужна помощь или добрый совет, – он кивнул в сторону распахнутой двери, – но что касается Серого угла... Я скажу тебе так: боги играют в сложные игры, и правила этих игр сложно постичь простому человеку. Но когда тебе все-таки удается это сделать, в эти игры уже не хочется играть.

Джемайя недоуменно нахмурилась и открыла рот, чтобы спросить, что он имеет в виду, но не решилась задать вопрос – что бы ни заставило Нерима покинуть Серый угол, эти воспоминания явно не доставляли ему радости, и не стоило ворошить старую рану, когда свежая – полученная в том числе и по вине Птичьей скалы, – еще не успела затянуться.

– Ты мог хотя бы взять деньги, Нерим-нэ, – проговорила девушка, пожав плечами. – Деньги никогда не бывают лишними.

Нерим усмехнулся:

– Я давал такие же клятвы, как и ты, охотница. Можно снять серое, но нельзя смыть клятвы. Какая тень защищает Ямарру за золото? К тому же среди женщин были те, кому эти деньги нужнее, – добавил он уже серьезнее. – Сирона Хем – та, черноволосая, в голубом платке, – не так давно потеряла мужа и растит троих детей в одиночку. Одному хромому старику требуется куда меньше, чем троим детям. Так что я сказал Дейему, чтобы он отдал положенную мне сумму ей.

Джемайя невольно насторожилась. Сироне по виду было лет сорок, и если они с мужем успели прижить троих детей, то вряд ли он был сильно моложе своей жены.

А твари, упорно преследовавшей ее, испуганной, жалобно рычащей, в человеческом обличье должно быть столько же...

– Нерим-нэ... – позвала Джемайя, задумчиво коснувшись пальцем губ, – ...а как давно пропал муж Сироны?

Старик поднял глаза – по его взгляду Джемайя поняла, что он поймал за хвост ту же самую мысль, которую она только что ухватила за шкирку.

– Несколько недель назад, насколько мне известно. Я не так часто беседую с собирательницами, в лесу мы и вовсе расходимся – женщины собирают фрукты и ягоды, а я ухожу за травами. Но я слышал кое-какие обрывки разговоров по пути в лес, и Сирона несколько раз упоминала о том, как трудно растить детей в одиночку. Тебе стоит поговорить с ней самой.

– Зачастившие в ее дом Тени могут насторожить остальных зверей, если те существуют и прячутся где-то в городе, – начала было Джемайя. – Мне придется выдумать достаточно убедительный повод, чтобы...

– Любая ложь звучит совсем иначе, если приправить ее толикой правды, – улыбнулся Нерим. Доковыляв до шкафа, стоявшего в углу, он достал с полки небольшой глиняный пузырек.

– Скажи Сироне, что зашла проведать старого Нерима Керемара, а он попросил тебя передать целебное снадобье, заживляющее ссадины. Растить троих детей без мужа сложно, но еще сложнее делать это без рук.

– Спасибо, Нерим-нэ, – улыбнулась Джемайя, забирая пузырек. – Пожалуй, тебе и впрямь стоит подумать о том, чтобы вернуться в Серый угол.

– Старые кости лучше греть на солнце. – Калека с усмешкой покачал головой.

* * *

Нижние ярусы города постепенно тонули в тени, но здесь, наверху, улицы по-прежнему пылали золотом, и от камней под ногами исходило мягкое тепло. Дом Сироны Хем лежал на три яруса выше, чем дом Нерима, к югу от центральной оси подъемника. Здесь в изобилии росли низкие, густые кусты чернокровника, уже потихоньку начинавшие покрываться ягодами. Самые ранние ягодки осыпались, попадая под ноги прохожих, и на светлых камнях оставались густые фиолетовые пятна, похожие на темную, нечеловеческую кровь. В зарослях сновали мелкие птицы, выискивающие ягоды поспелее, и казалось, что кусты колышутся, как морские волны.

Джемайя еще издали приметила яркое голубое пятнышко возле городского колодца и направилась прямо к нему. Голубое пятнышко оказалось ярким платком на голове у молоденькой девочки, совсем подростка, возившейся с ведрами возле городского колодца. На вид девчушке было не больше тринадцати. Из-под платка торчала длинная черная коса, такая же, какая была у Сироны.

– Эй, – окликнула девчушку Джемайя, – ты, случайно, не из семьи Хем?

Девочка обернулась, настороженно глядя на стоящую перед ней охотницу. По одежде она поняла, что перед ней – Тень Первой матери, и теперь явно пыталась сообразить, к худу эта встреча или к добру.

– Я Веида Хем, – ответила она наконец. И, помолчав, добавила:

– Мамы нет дома.

– А когда она вернется? – спросила Джемайя как можно более будничным тоном.

Веида пожала плечами.

– Должно быть, скоро. Она отправилась в храм, чтобы омыть руки священной водой. А потом собиралась заглянуть на Большой рынок. Она ушла еще в полдень, так что наверняка вернется с минуты на минуту.

Веида зачерпнула воды из чаши и, засопев от натуги, кое-как вытащила ведро обратно. Поставив его на край, она перевела дух, прежде чем опустить ведро на землю.

– Давай-ка я помогу тебе. – Джемайя подошла ближе и взяла оба ведра. Веида растерянно кивнула и направилась вверх по улице, к одному из домов, прятавшихся за плетеным заборчиком. Два ведра, полных воды до краев, и впрямь ощутимо оттягивали руки, так что Джемайя с трудом представляла себе, как эта худосочная девчушка таскала их домой, когда мать отлучалась по делам.

В маленьком дворике играли двое мальчишек; одному было лет десять, второму – не больше семи. Младший с рычанием гонялся за смеющимся старшим, скаля молочные зубы и скрючив пальцы в «когти». Заметив вошедших, мальчишки притихли и скрылись за углом дома, откуда сразу же донесся смех.

Дотащив ведра до крыльца, Джемайя пристроилась на стоявшей рядом лавке.

Судя по голубым платкам, семья Хем происходила из Имата; в этом пустынном краю, лежащем на юге, царил культ супружеской пары богов – Джемайя так и не смогла вспомнить, как их зовут. Бог-мужчина, владыка пустынь, считался покровителем земли, его жена, верховная богиня, владычица воды, покровительствовала небесам, с которых проливался благословленный дождь, наполняя жизнью сухую почву. Эта богиня также покровительствовала женщинам, даруя счастливое замужество и помогая деторождению, так что женщины-иматани носили голубые платки, символизировавшие отрезы от покрова небесного, сотканного владычицей для того, чтобы укрыть землю от несчастий.

Значит, Сирона отправилась в иматское святилище, располагавшееся на южном краю яруса сотни храмов, – вода, освященная жрицами богини, считалась целебной. Однако семья Хем, судя по всему, не особо усердствовала в вере – Джемайя не заметила на обоих мальчишках поясов из бежевой ткани, которые правоверные мужчины-иматаны носили в честь владыки пустынь.

Ожидание растянулось на целый час. За это время Джемайя успела помочь Веиде развесить постиранное белье и поиграть с младшими сыновьями – сорванцы затеяли игру в ножички, стащив из дома тяжелый, громоздкий нож для очистки фруктов и принявшись неловко швырять его в старый мешок с хламом, валявшийся в углу. Джемайя, посмотрев на это, присоединилась к игре, поделившись с мальчишками собственным ножом, куда больше пригодным для метания, наглядно объяснив, как кидать его так, чтобы не пострадал никто, кроме мешка. Иначе к моменту возвращения Сироны кто-нибудь из них точно порезался бы – а зрелище окровавленных сыновей и стоящей над ними Тени, особенно с учетом вчерашних событий, вряд ли поспособствует доверительной беседе.

Наконец, калитка скрипнула, пропуская во дворик уже знакомую собирательницу в ярко-голубом платке, тяжело нагруженную покупками, – одной рукой она неловко прижимала к себе корзину, накрытую тканью, второй придерживала завязки плотно набитого мешка. Руки женщины были обмотаны тканью, успевшей изрядно запачкаться. Джемайя, в этот момент как раз собиравшаяся показать мальчишкам очередной бросок, убрала нож обратно в сапог и поспешила на помощь. Женщина, в этот момент пытавшаяся закрыть за собой калитку, благодарно кивнула, позволяя забрать корзину.

Она, конечно же, узнала Джемайю в лицо и, судя по всему, ничуть не удивилась.

– Приветствую тебя, достопочтенная Сирона-нэ, – вежливо проговорила Джемайя, – да будут твои дни долгими и полными солнца.

– Пусть солнце не забудет прогреть и Серый угол, Тень Первой матери, – откликнулась женщина. – Что привело тебя сюда?

– Нерим Керемар попросил меня передать тебе целебный бальзам, – ответила Джемайя, мысленно поблагодарив старика еще раз.

– Ох, старый Керемар так добр... – Сирона потянулась, чтобы забрать корзину обратно и освободить Джемайе руки, но та покачала головой и протянула руку, предлагая в свою очередь забрать мешок.

– Позволь мне помочь тебе.

Сирона улыбнулась, благодарно и смущенно, позволила Джемайе забрать покупки и отвела в дом, где подала плошку воды – иматские традиции велели хозяйке дома благословлять всякого вошедшего глотком живительной влаги. Впрочем, после часа ожидания на солнце Джемайя ничуть не возражала против того, чтобы немного освежиться.

Следом в дом зашла и Веида. Узнав об устроенной в ее отсутствие стирке – а заодно и о посильной помощи Джемайи, – Сирона покачала головой и решительно заявила, что просто обязана отблагодарить гостью.

– Вчера достопочтенная Тень рисковала жизнью ради нас, – проговорила женщина. – А сегодня почтила мой дом еще раз, принеся с собой целую пригоршню доброты. Законы Имата не допускают неблагодарности.

Джемайя смущенно кашлянула, но не стала сознаваться в том, что никакой доброты в ее поступках не было и в помине. Пока Сирона накрывала на стол, Джемайя осторожно завела разговор о том, как ей живется в Ямарре после пустынного Имата.

Сирона Хем оказалась женщиной вполне словоохотливой – по всей видимости, после пережитого она прониклась к Джемайе некоторой симпатией, а может быть, как и все одинокие женщины, просто обрадовалась свежим ушам, готовым внимать ее горестям. Поэтому Джемайя, аккуратно задавая вопросы так, как учили наставники Серого угла, смогла выяснить достаточно.

Семья Сироны переехала в Ямарру давно; ее отец зарабатывал на хлеб резьбой по камню и, овдовев, перебрался сюда вместе с двумя дочерьми – Сироной и ее младшей сестрой Кириной. Как раз в те годы ямаррские власти активно налаживали связи с Иматом, на ярусе сотни храмов было заложено иматское святилище, и отец Сироны прибыл в город вместе с другими строителями, скульпторами и художниками, приглашенными из пустынного края. Строительство храма заняло не один год, поэтому семья Сироны успела обжиться как следует. Кирина, приехавшая в бухту босоногой девчонкой, за это время подросла и превратилась в привлекательную девушку, на которую обращали внимание многие ямаррские мужчины. Особенно ее руки добивался рыбак по имени Ахман Хем, и отец Кирины был не против этого брака: в Имате, где вода считалась даром богини, глубоко уважали всякого, кто мог покорить волну, будь то моряк, рыбак или кораблестроитель.

Однако Кирина не захотела видеть Ахмана своим женихом. Во-первых, Ахман был старше ее на добрых семь лет, во‑вторых, наглядевшись на обеспеченных купцов и мореплавателей, девушка мечтала стать женой капитана роскошного торгового судна или какого-нибудь богатого купца, владевшего целой флотилией.

Раздосадованный несколькими отказами, Ахман в отместку посватался к старшей сестре молодой упрямицы – дескать, та еще юна и глупа и не понимает истинную цену вещам, и лишь взрослая женщина, набравшаяся ума, оценит предлагаемое по достоинству.

К тому времени Сирона уже засиделась в невестах, по меркам иматани, и потому согласилась на предложение рыбака, считавшегося, по тем же меркам, неплохой партией.

Однако отомстить Кирине как следует демонстративным счастьем с ее сестрой Ахман не успел – через год девушка сбежала из Ямарры с моряком с одного из крупных торговых кораблей, пришедших в бухту откуда-то с Севера. Может быть, и впрямь полюбила, а может быть, женитьба настойчивого ухажера все-таки оскорбила ее в какой-то степени.

Как бы там ни было, с сестрой Сирона больше не виделась, а с мужем жила ни шатко ни валко. Между ними так и не возникло особенной любви, и, хотя они и прижили троих детей, разногласий с течением времени в их семье становилось все больше.

Ахман все чаще старался прийти домой попозже, проводя вечера в компании товарищей за кружкой чего-нибудь хмельного, что конечно же не могло не приводить к новым ссорам. И как-то раз, явившись домой основательно пьяным, Ахман в пылу очередной ссоры ушел из дома, хлопнув дверью, – «искать счастья в другом месте», как он выразился.

После этого он так и не вернулся. Сирона обращалась к властям с просьбой найти его, но смогла лишь выяснить, что в тот злополучный вечер Ахман и впрямь покинул город – его видели дежурившие на воротах караульные. Может быть, он ушел и осел где-то в другом месте, а может быть, угодил в лапы разбойникам, обобравшим и убившим пьяницу, а может быть, свалился куда-нибудь в канаву – об этом знают только боги.

Сирона осталась с детьми одна, и деньги, полученные от Птичьей скалы, оказались весомым подспорьем. И уж тем более не были лишними монеты, отданные семье Хем Неримом Керемаром.

– Достопочтенный Нерим-нэ так добр ко мне. – Сирона взглянула на собственные ладони, щедро смазанные заживляющим бальзамом. – Передай ему мою благодарность, когда снова переступишь порог его дома, Джемайя-нэ.

– Непременно передам, – кивнула та.

К тому времени, когда Джемайя вышла из маленького дворика, жилые ярусы уже утонули в тени, а из-за горизонта с любопытством выглянула луна – как дитя, привставшее на цыпочки, чтобы рассмотреть блюда на праздничном столе. Холодный ветерок носился между разогревшихся за день домов, отбирая у камней последние крохи тепла.

Джемайя не спеша пошла по улице к подъемнику, перебирая в уме все мысленные пометки, сделанные во время беседы с Сироной.

Ахман пропал несколько недель назад – незадолго до того, как феркераш начал свою кровавую жатву. Его пристрастие к хмельному вполне могло возникнуть именно из-за необходимости сдерживать внутреннего зверя, потому что тот просил крови. Старший из зверей преследовал именно Сирону – и если предположить, что это и впрямь пропавший Ахман, то он вполне мог узнать ее по яркому голубому платку. Он был напуган и в зверином обличье ощущал себя скованно – возможно, Ахман до последнего не смог ужиться со своим вторым обликом...

Вот второй зверь, более молодой, оказался более агрессивным и сразу же распознал врага именно в Джемайе, безошибочно вычислив хищника среди овец-акеси...

...или он просто тоже узнал ее?

Джемайя остановилась, пораженная догадкой.

Ахман был рыбаком. Он должен был сбывать кому-то свой товар.

Семья Асум торговала рыбой.

Молодой Ясул, ненавидевший Джемайю всеми фибрами души, пропал совсем недавно.

И если предположить, что вторым зверем был Ясул...

Джемайя почувствовала, как у нее подгибаются колени, и судорожно ухватилась за ближайший забор.

...это означает, кровь Ясула все-таки запачкала ее руки.

Аккурат после того, как Птичья скала объявила Ясула Асума павшим от когтей зверя, а его семья приняла эту версию, отозвав обвинения в адрес Джемайи.

Джемайя не удержалась от нервного смешка, и зажала себе рот рукой, чтобы не привлекать ненужного внимания.

Что ж, если все и впрямь так, то все сходится. Кроме одного – каким образом сам Ахман стал феркераш?

У него было только два пути – долгое освоение этой науки или обращение кем-то другим.

Изучать подобные чары незаметно простой рыбак не смог бы – это не те знания, которыми может овладеть любой, кому взбрело в голову перешагнуть грань между мирами. Ему требовался доступ к закрытым архивам или достаточно умелый наставник, который и сам должен был хорошо прятаться, чтобы не привлечь внимания Серого угла.

Можно было бы предположить, что это Ахман обратил Ясула, а Ясул – Ахмана, но Ахман пропал раньше, а Ясул – позже...

Нет. Гадать можно бесконечно – Джемайе отчаянно не хватало сведений о том, что происходило в жизни Ясула последние несколько месяцев. С его родными стоило побеседовать, но они не станут говорить с Джемайей. А если отправить к ним другую Тень, это может спугнуть их. Что, если они так легко согласились признать сына жертвой зверя, потому что так было проще скрыть, что и он сам был зверем?

Нужен кто-то, кто смог бы задать нужные вопросы, не вызвав ненужных подозрений.

Джемайя выпрямилась и решительно зашагала к лестнице.

Кажется, придется попросить Нерима помочь еще разок.

* * *

Луна медленно поднималась выше и уже показалась в полный рост, круглая и яркая. Как ребенок, углядевший на праздничном столе яркую резную свечу, она разглядела над городом огонек маяка-статуи и теперь старалась влезть повыше и дотянуться до него рукой.

На жилых ярусах постепенно сгущались сумерки. Над крыльцами домов зажигались первые масляные фонарики, и холодные сизые тени в их мягком свете приобрели фиолетовый оттенок, стали теплее и уютнее. Из окон полился золотистый свет ламп и очагов.

Свежий вечерний бриз разогнал дневные запахи, принеся на смену им терпкий душок водорослей и отсыревших камней. Развеялся и аромат трав, непременно витавший вокруг жилища Нерима Керемара. Да и в самом доме было темно – приоткрытое окно позволяло разглядеть, что внутри не горит ни светильник, ни жаровня.

Джемайя оглянулась на бухту – луна висела аккурат посередине двух скал, на уровне храмового яруса. А Нерим редко ложился спать раньше, чем она оказывалась в руках Девы моря – так ямаррцы называли тот час, когда луна поднималась достаточно высоко. В этот час с жилых ярусов она выглядела так, будто статуя-маяк поддерживает ее ладонями.

Может быть, сегодняшние труды утомили старика быстрее обычного? Все-таки рана, полученная вчера, до сих пор беспокоила его...

Помедлив, Джемайя подошла к двери и постучалась. Выждав пару минут, она постучалась еще раз, но ответа так и не последовало. Подойдя к неплотно закрытому окну, девушка аккуратно заглянула внутрь. В доме было темно, тихо и резко пахло травяными настоями.

Рядом скрипнула еще одна дверь и Джемайя поспешно отпрянула от окна. За забором соседнего дома показалась немолодая женщина с ведром помоев. Не заметив притаившуюся в тенях девушку, она направилась к ближайшей сточной канаве.

– Достопочтенная! – окликнула ее Джемайя, и женщина, вздрогнув, обернулась. – Подскажите, пожалуйста, дома ли Нерим Керемар?

– А, он ушел еще до заката, – откликнулась соседка, остановившись. – Я как раз заходила к нему попросить глазных капель, когда прибежал мальчишка-посыльный с верхних ярусов и принес письмо. Нерима позвали к конюшням у северных ворот, так что он попросил меня приглядывать за домом в его отсутствие. Может быть, кто-то из курьеров заболел в дороге или чья-то лошадь захворала, – задумчиво добавила женщина, поудобнее перехватывая ведро. – Нерим взял с собой целый мешок снадобий.

– Спасибо, достопочтенная, – кивнула Джемайя. Женщина кивнула в ответ и пошла дальше.

Джемайя задумчиво коснулась рукой подбородка. Вчера за снадобьем для лошади к Нериму заглядывал Фарран Керр. Видимо, животное основательно разболелось, если Нерима с его снадобьями позвали еще раз и он до сих пор не вернулся.

А ведь именно Фарран ездил в Менкар, чтобы проверить правдивость слов Алара...

Джемайя развернулась и поспешила к ближайшему подъемнику.

Суета возле северных ворот не стихала даже с наступлением ночи – срочные курьеры отбывали и прибывали в любое время суток, привозили и увозили важные грузы, требовавшие быстрой доставки. Здесь, как и утром, пахло свежей выпечкой, доносились голоса коробейников, предлагавших различные мелочи, полезные в дальней дороге, – поток возможных покупателей не иссякал ни днем, ни ночью, а вместе с ним не прекращалась и торговля.

В конюшнях было светло и достаточно шумно – наступало время вечерней кормежки, и молодые мальчишки-конюшие растаскивали по денникам шуршащие охапки сена. Отловив одного из пробегавших мимо пареньков, Джемайя поинтересовалась, не появлялся ли в конюшне Нерим Керемар.

– Может, и появлялся, – конюх пожал плечами, – мне незнакомо это имя.

– Высокий старик с длинной седой косой, хромой на одну ногу, – пояснила Джемайя. – Он умелый травник, и его позвали сюда, чтобы взглянуть на захворавшую лошадь.

Паренек задумчиво потер нос, засвербевший от сенной пыли.

– Не уверен, что смогу помочь, достопочтенная Тень, – ответил он. – Я не слышал, чтобы какая-то из наших лошадей заболела настолько, чтобы приглашать травника. И мы бы наверняка запомнили его, с такой-то приметной внешностью.

Джемайя обеспокоенно нахмурилась и, помолчав, спросила:

– Где стоит лошадь Фаррана Керра?

Паренек пару мгновений помолчал, вспоминая, а затем сообщил:

– Двадцатый денник в южном крыле, достопочтенная. Только сейчас ее там нет – Фарран-нэ уехал сегодня днем из Ямарры.

Джемайя недоуменно моргнула. Если Фарран уехал еще днем, чью лошадь собирался осматривать Нерим?..

Если вообще собирался.

Коротко поблагодарив конюшего, она торопливо направилась к воротам, чтобы расспросить караульных.

– Да, я видел его, – кивнул один из стражей в ответ на вопрос. – Нерим Керемар отправился в лес.

– На ночь глядя? – нахмурилась Джемайя.

– Я спросил его о том же самом. Нерим сказал, что некоторые травы нужно собирать в определенное время, например в ночи большой луны. – Караульный указал глазами в сторону бухты. Отсюда луну еще не было видно за скалами, но статуя Девы моря уже озарялась снизу ее белесым светом. – Старик часто уходит за травами в неурочное время, – добавил он, пожимая плечами. – То перед рассветом, то на самом закате, когда выпадает роса...

Он говорил что-то еще, но Джемайя слушала вполуха, пытаясь сложить все элементы в одну картинку. Но в то, что ей хотелось увидеть, детали не складывались, а в то, во что они складывались, ей не хотелось верить.

Нерим и впрямь порой уходил за редкими травами ранним утром или поздним вечером, когда раскрывались определенные цветы или засыпали кусачие насекомые, не позволявшие набрать нужных ягод днем, при свете солнца. Он частенько наведывался в Змеиный овраг – тот самый, где, по изначальным предположениям охотников, скрывался феркераш, тот самый, куда уходили следы.

Тот самый, возле которого нашли убитого Мехди.

Нерим – бывшая Тень. Он знает, куда надо смотреть, чтобы видеть, он умеет слушать так, чтобы слышать. Он с самого начала помогал Джемайе советами и, разгадав замысел Птичьей скалы, отправился в вылазку за фруктами, зная, что зверь может нанести удар, – и подставился, понимая, что хромоногий старик лучше прочих годится на роль жертвы, что зверь с большей долей вероятности выберет жертву послабее, и предпочел рискнуть, чтобы отвести удар от женщин...

Нерима знали многие ямаррцы, к нему то и дело обращались за целебной мазью или настоем. Если он смог вычислить Ахмана Хема – и наверняка подтвердил бы подозрения Джемайи насчет Ясула, – то, ухватившись за эту нить, смог бы размотать весь клубок.

Зверь наверняка забеспокоился и предпочел избавиться от него заранее. Если бы только Нерим остался в Сером углу, под защитой Теней...

Подумав об этом, Джемайя вздрогнула.

Фарран Керр.

Фарран Керр – такая же Тень Первой матери, как Джемайя.

Именно Фарран обращался к Нериму вчера за снадобьем для лошади – и именно из-за нее Нерим отправился наверх, к конюшням. И пропал.

Именно Фаррана отправили в Менкар, чтобы проверить правдивость слов Алара и его охотников.

Нерим по какой-то причине ушел из Серого угла. «Когда ты узнаешь полные правила игры, в которую играют боги, тебе уже не хочется в нее играть», – сказал он.

Выходит, старик или уже знал то, что знать не следовало, или догадался о чем-то, о чем не следовало догадываться. Фарран отправился в Менкар по указанию Дейема – означает ли это, что Старшей тени уже было известно нечто, о чем не стоило распространяться вслух?

Но почему Дейем ничего не сказал Джемайе? Неужели и впрямь настолько не доверял ей?..

От этой мысли под ложечкой болезненно засосало. В Сером углу играли в самые разные игры, порой не совсем честные и не совсем справедливые, но ни одна из Теней не пошла бы против Ямарры и Первой матери, против клятв, приносимых в тот день, когда впервые надевала серое. Вряд ли Дейем втянул бы Джемайю – а через нее и Алара, – в какие-то тайные игры против города.

Можно было бы предположить, что все это «расследование» было своего рода проверкой ее компетентности, чтобы раз и навсегда закрыть вопрос о том, что «порченой» не место в Сером углу.

Но трупы были настоящими. И звери были настоящими. Никто не стал бы проливать кровь простых ямаррцев лишь для того, чтобы одна молодая девчонка смогла проявить себя.

А значит, Дейем, скорее всего, тоже не знает о том, какую игру ведет Фарран. О том, что зверь, вероятно, все это время прятался у них под носом.

И если именно Фарран первым перешагнул грань между мирами...

Если Нерим узнал в Фарране зверя и тот это понял...

Нужно отыскать его. Как можно скорее.

Джемайя оглянулась на встающую луну. Совсем скоро окончательно стемнеет. Дневной отряд охотников наверняка уже вернулся в Чашу, а ночной вот-вот уйдет – ар-Кешшар собирался продолжить вылазки в течение ближайших дней, чтобы удостовериться, что зверей только два и в их семействе нет матери.

Он еще не знает, что звери друг другу не родня. Он не знает, что искать надо вовсе не зверя...

Распрощавшись с караульными, Джемайя поспешила к почтовым конюшням, моля всех богов, чтобы там нашлась свободная лошадь.

Ей повезло – на почтовых конюшнях возле всех трех городских ворот всегда имелась пара свободных лошадей под седлом, на тот случай, если понадобится срочно отправить курьера с письмом или посылкой. Одну из них забрал посланник торговой гильдии прямо перед тем, как Джемайя явилась на верхний ярус, а вторая дожидалась своего седока – с храмового яруса пришел запрос на свободную лошадь. Однако Тени, защитники города, всегда имели приоритет в подобных запросах, так как действовали в интересах всей Ямарры. Поэтому Джемайя забрала оседланную кобылу и направилась к южному берегу.

Постепенно темнело, но луна светила достаточно ярко, и девушка подняла кобылу в легкий галоп, надеясь застать охотников в Чаше.

Луна поднялась повыше, и темную махину крепости было видно издалека. Там не горел ни один фонарь, и Джемайя в отчаянии подхлестнула лошадь. Возможно, охотники уже ушли, но, возможно, она еще успеет их догнать...

Подъехав ближе, Джемайя разглядела возле ворот темные фигуры и наугад позвала:

– Алар!

Одна из фигур встрепенулась и поспешила навстречу, на ходу стягивая капюшон плаща. В свете луны инеем заблестела седина в черных волосах.

Джемайя торопливо спешилась.

– Йемиах? Что-то случилось? – спросил охотник, подходя ближе, и, оглянувшись, махнул рукой остальным, дожидавшимся у ворот.

– Как хорошо, что я застала тебя, Алар-нэ. – Джемайя несколько раз вдохнула и выдохнула, переводя дух, – сердце колотилось так, будто всю дорогу бегом бежала не лошадь, а она сама. – Нерим Керемар пропал.

– Нерим Керемар? Это тот хромоногий старик, потащившийся с нами в лес? – Алар вопросительно нахмурился.

Джемайя кивнула:

– Мы должны отыскать его. Ему может грозить опасность.

– О чем ты говоришь? – Охотник недоуменно склонил голову. Джемайя коротко пересказала ему все, что удалось выяснить, добавив к этому и собственные соображения. Алар слушал не перебивая, но его глаза, поблескивающие янтарем, беспокойно щурились.

– Йемиах, – проговорил он, когда девушка умолкла, – ты уверена, что опасность грозит Нериму?

– Он узнал слишком много, Алар-нэ. И кому-то это явно не понравилось.

– А ты не задумывалась, откуда он узнал это все? – спокойно поинтересовался охотник, и Джемайя, уже открывшая рот, осеклась и закрыла его обратно. – Ты уверена, что он отправился в ту вылазку, потому что клятвы Серого угла велели защищать простых ямаррок, а вовсе не потому, что лучше всего прятаться на самом видном месте?.. Ты уверена, что он вывел тебя на Ахмана Хема, чтобы помочь обнаружить зверя, – а не скормил его тебе, чтобы отвести подозрения от себя?

Джемайя сжала зубы. Эта мысль приходила в голову и ей, но она отчаянно загоняла ее поглубже – однако Алар со свойственной ему прямотой бесцеремонно вытащил эти мысли из ее души, заставляя взглянуть им в глаза.

– Нерим – мой друг, – сказала она. – Я хорошо знаю его. Он не мог такого сделать. Он не может оказаться зверем.

Алар вздохнул – устало и слегка снисходительно.

– Знаешь, что первым делом говорят те, кто слышит дурные вести? «Я знаю его, он не мог». Убийцы, предатели, шпионы, одержимые – все они живут среди людей, йемиах, и у каждого из них есть тот, кто может сказать, что «знает его», что «он не мог». Однако и убийцы, и предатели, и одержимые откуда-то берутся. Они не падают с неба и не выходят из морских волн навстречу кораблям, полным честных, благородных людей. Откуда же они появляются, если никто из нас «не может этого сделать»?

Джемайя нахмурилась, опуская глаза. Ей отчаянно хотелось возразить, но слова не желали находиться.

– Если бы все было так, как ты говоришь, то Нерим не стал бы сбегать сейчас, – проговорила она наконец. – Он не мог не понимать, как подозрительно это будет выглядеть.

– У него не было выбора, – ответил Алар и, взяв Джемайю за плечи, заставил повернуться и взглянуть на сияющий диск, висящий над городом. – В ночи большой луны зверь входит в полную силу, йемиах. Его становится гораздо сложнее сдерживать, особенно если он голоден. Нерим ослаблен раной, и удержать зверя в такие ночи ему будет еще сложнее. Если он почувствовал, что теряет власть над звериным обликом, то мог уйти подальше от города, зная, что его не остановят – ведь всем известно, что старик часто ходит в лес собирать травы.

– Тогда его тем более надо отыскать, – упрямо покачала головой Джемайя.

– Мы отыщем его. Если он в лесу, мы отыщем его.

– Я пойду с вами, Алар-нэ. Я должна увидеть его. Увидеть и поговорить.

– Ты никуда не пойдешь, йемиах, – заявил Алар сухо.

– Что? – Джемайя взглянула ему в глаза. – Почему это?

– Нерим – твой друг. – Алар крепче сжал ее плечи. – Разве ты сможешь оставаться спокойной, если столкнешься с ним в зверином облике? Разве ты сможешь убить его, если он набросится на тебя?

– Я могу поклясться тебе, что...

– Мне не нужны твои клятвы. Ни одна клятва не способна сдержать сердце, охваченное беспокойством, ни одно слово не сдержит разум, терзаемый ложными надеждами. Я видел, как безрассудно ты бросаешься в заведомо проигрышный бой, и не хочу рисковать снова.

Джемайя сжала кулаки.

– Я знаю, что ты не веришь в меня, Алар-нэ, – проговорила она со злостью. – Да, я моложе, я слабее, я глупее, и ты считаешь, что я буду мешаться под ногами, но...

Охотник не дал ей договорить. Бесцеремонно поймав Джемайю за подбородок, он оборвал ее излияния жестким, властным поцелуем.

Злость, клокотавшая в груди Джемайи, не утихла, но замерла, как разъяренный хищник, облитый ледяной водой. От неожиданности она застыла, но Алар уже отстранился, выпуская ее лицо.

– Я просто не хочу, чтобы с тобой что-то случилось, йемиах, – проговорил он, снова положив ей руки на плечи. – Возвращайся в город. Мы отыщем Нерима. Семир, Гиарен! – позвал он, оглядываясь на остальных охотников. – Проводите ее до городских ворот. В такие ночи не стоит разгуливать без охраны. Мы пойдем краем леса и будем ждать вас возле первого перекрестка центральной дороги.

– Алар-нэ... – начала было Джемайя, и охотник повернулся, снова взглянув ей в глаза.

– Я не повторяю приказы дважды, Хенна, – отрезал он и направился к дожидавшимся товарищам. Бросив им что-то на ходу на родном южном наречии, он зашагал дальше, и охотники двинулись следом.

«Кто ты такой, чтобы мне приказывать?!» – хотелось крикнуть ему в спину Джемайе. Но губы все еще жгло прикосновение чужих губ, сухих и горячих, и в этом огне сгорали все рвущееся наружу слова.

Возле ворот остались только те двое, кого Алар отрядил в качестве охраны – вернее, в роли конвоя, призванного проследить, чтобы ушлая Тень не увязалась следом за отрядом. Один из охотников взял под уздцы кобылу Джемайи; животное, почувствовав чужую руку, забеспокоилось, мотнув головой, переступая ногами на месте, и очень неохотно подчинилось, когда охотник потянул за узду, увлекая его за собой.

Джемайе не позволили сесть в седло, видимо, опасаясь, что она попытается сбежать, так что до южных ворот они добрались пешком и в абсолютном молчании – никто из охотников даже не отпустил шуточки по поводу выходки командира. Джемайя кожей чувствовала их недовольство, так что не навязывалась с лишними расспросами. В конце концов, они имели право негодовать – вместо того чтобы в ответственный момент отправиться в лес вместе с остальными, обоим пришлось сопровождать взбалмошную пигалицу, возомнившую себя умелой охотницей...

У южных ворот оседланную кобылу передали конюшим на почтовой станции – один из них тут же вскочил в седло и направился к северным воротам, чтобы вернуть ее на законное место. А Джемайю охотники проводили до самого городского подъемника. И лишь когда деревянная платформа мягко пошла вниз, Семир и Гиарен отправились обратно к городским воротам.

Джемайе отчаянно хотелось сойти на следующем же ярусе, подняться по лестницам и броситься за ними следом. Она еще могла бы настичь их, бесшумной тенью проскользнуть следом, сквозь заросли, добраться до перекрестка...

...и что дальше?

Алар был прав. Ей не хватает опыта. За время предыдущих вылазок она убедилась, что охотники ар-Кешшара ориентируются в ночном лесу гораздо лучше, чем сама Джемайя. Хватит ли ей навыков, чтобы добраться до Змеиного оврага, не привлекая к себе внимания, не заблудиться и не наступить на очередную ядовитую гадину?

И, если Нерим и впрямь обратился в зверя, если в такую ночь он и впрямь отчасти лишился разума и не узнает ее при встрече – сможет ли она совладать с ним, если они столкнутся в темной чаще до того, как на след феркераш выйдут охотники?..

«Сможешь ли ты убить его?» – спросил ее Алар.

Сможет ли она?..

Подбородок все еще саднило там, где его сжали пальцы ар-Кешшара. Джемайя старалась отогнать мысли об этом прикосновении, об этом неожиданном поцелуе, но кожу все равно неприятно пекло. Девушка рефлекторно потерла челюсть пальцами, стараясь унять зуд, и обнаружила, что на подбородке осталась крохотная царапинка, как от случайной ветки. Ей негде было оцарапаться – видимо, Алар в порыве раздражения задел ее ногтями...

Джемайя задумчиво оглянулась на луну, гадая, как быть дальше. Если на Птичьей скале знают о том, что Фарран – феркераш, то в опасности может оказаться ее собственная жизнь. Но если Дейем не знает о том, что зверь прячется под самым его носом, то опасность будет грозить всему Серому углу.

Гадать Джемайя могла вечно. Но вечности у нее не было. А способ проверить любые догадки существовал только один.

Дождавшись, когда подъемник поравняется с очередным помостом, Джемайя шагнула с платформы и поспешила вдоль яруса на северный край, туда, где располагался другой подъемник – потайной, ведущий прямиком на Птичью скалу.

Глава XIII

...По лицу хлестнула ветка, оставив болезненный росчерк, под ногами то и дело путались густые корни. Не успела стихнуть жгучая боль, грызущая щеку, как следом все лицо окутало тончайшим щекочущимся шелком. Паутина.

Джемайя, не сбавляя шага, провела рукой по лицу, стряхивая липкие нити, и устремилась дальше, в чащу леса.

Останавливаться нельзя.

Она должна найти Алара.

Должна рассказать ему...

Джемайя уже давно потеряла счет времени – в ночном лесу было слишком темно, чтобы понять, как далеко она ушла в чащу, как давно она бродит здесь. Может быть, всего несколько минут, а может быть, уже целый час, может быть, она все еще рядом с дорогой, а может быть, она уже полночи кружит по лесу, сворачивая не туда...

Возможно, все это время Алар и его отряд были где-то рядом. Возможно, еще пара шагов – и она отыщет их.

А возможно, они ушли далеко в предгорья. И не услышат зова Джемайи, сколько бы она ни кричала.

Но кричать нельзя.

Где-то здесь, в чаще, бродит зверь.

Нерим, потерявший разум.

Фарран, лгавший всему Серому углу.

Чем дальше Джемайя уходила в лес, тем светлее становилось вокруг. Густые черно-синие тени приобретали красно-бурый оттенок, белесый лунный свет уступал место яркому золоту.

Поначалу Джемайе показалось, что это встает солнце. Что она так и провела всю ночь в лесу, потратив драгоценное время на бессмысленные поиски...

Но оранжевый свет разливался все сильнее, окутывая чащу.

Пожар.

Где-то в сердце ночной чащи бушевало пламя.

Где-то там же – Алар и его отряд.

Их непременно нужно найти.

Джемайя, сама не понимая зачем, бросилась вперед, туда, откуда лился свет, – как будто все еще надеялась, что успеет, что сможет спасти, что сможет рассказать, что...

Она выскочила на залитую светом поляну – и в этот момент чья-то сильная рука встряхнула ее за плечо.

– Хенна, проснись.

Джемайя вздрогнула, открывая глаза. Спросонок ей показалось, что вокруг – ясный день, но, моргнув, она сообразила, что яркий золотой свет льется сквозь распахнутую дверь из коридора, освещенного яркими масляными лампами. Приподнявшись, Джемайя обнаружила, что лежала все это время на кушетке в комнате ожидания, примыкавшей к рабочему кабинету Старшей тени, и кто-то даже успел прикрыть ее тонким шерстяным покрывалом. За окнами царили хмурые предрассветные сумерки, и комнату окутывал неуютный полумрак, но далеко на горизонте, над самым морем, уже показались лучи встающего солнца.

Девушка потерла лицо, отгоняя остатки сна, и вопросительно взглянула на стоящего рядом Дейема.

– От северных ворот пришли вести, – сообщил тот хмуро. – Отряд ар-Кешшара вернулся в город. Они скоро будут здесь.

Сонливость мигом схлынула. Внутри заворочался ледяной ком.

– Нерим с ними? – спросила Джемайя, но Дейем уже развернулся и направился прочь из комнаты, не удостоив ее ответом.

Ледяной ком подкатил к горлу.

Откинув покрывало, Джемайя вскочила с кушетки – мышцы тут же недовольно заныли, жалуясь на сон в неудобной позе. Повращав плечами, чтобы разогнать застоявшуюся кровь, девушка поспешила следом за Старшей тенью.

Она провела на Птичьей скале всю ночь, дожидаясь возвращения охотников; однако к тому моменту, когда Джемайя добралась от южных ворот до Серого угла, ночной ветерок успел остудить ее разгоряченную голову достаточно, чтобы к ней вернулась способность мыслить трезво. Она, как и собиралась, направилась прямо в административное крыло – в конце дня Дейем обычно принимал отчеты от Теней, патрулировавших Ямарру днем, поэтому застать его на рабочем месте можно было до самой полуночи.

Джемайя рассказала ему о пропаже Нерима, внимательно следя за реакцией Старшей тени, особенно в тот момент, когда упоминала о Фарране. Дейем Фах не первый год стоял во главе Серого угла и умел контролировать свои эмоции в достаточной степени, чтобы большинство собеседников не могли прочитать по его лицу лишнего.

Однако Джемайя, как и все прочие Тени, знала, куда нужно смотреть, чтобы увидеть.

К тому же она достаточно хорошо знала Дейема.

И замечала знакомые характерные морщинки, обозначившиеся в уголках глаз, между темных бровей, в уголках губ...

Дейем, как и она, беспокоился и не совсем понимал, что происходит. И, как и она, не верил, что Нерим Керемар, в свое время бывший его собственным наставником, может оказаться зверем, проливавшим кровь невинных горожан.

По крайней мере, так казалось со стороны. Что на самом деле происходило в душе Старшей тени, Джемайя не знала и предпочла не рисковать, раскрывая все карты сразу. Поэтому догадки о звериной сущности Фаррана она решила придержать до тех пор, пока не вернутся охотники. Пока не подтвердятся самые страшные опасения. Или пока не объявится сам Фарран; Дейем подтвердил, что тот покинул Ямарру еще днем, отправившись в Менкар, чтобы узнать последние новости.

Выслушав Джемайю, Дейем отправил ко всем городским воротам младших Теней из числа учеников с приказом немедленно сообщить о появлении охотников и передать им указание явиться на Птичью скалу – с добычей или без.

После этого оставалось только ждать. Джемайя и ждала, глядя в окно на окутанную темнотой бухту, на торговые и жилые ярусы, постепенно погружающиеся в сон, на противоположный край храмового яруса, где переливались стайки цветных фонариков и виднелись огни факелов – в некоторых святилищах в ночи большой луны проходили обряды, призывающие благословления богов, скрепляющие брачные союзы или отгоняющие злых духов, входящих в это время в полную силу.

Алар тоже сказал, что в полнолуние зверя становится труднее контролировать.

Внизу, вдоль причалов, горели фонари, и на черной поверхности моря плясали желтые блики, смешивались с белесыми полосами лунного света.

Рыжие и белые пятна, черные блестящие полосы...

Джемайе снова невольно вспомнился тот странный сон о звере, выходящем из черного моря. О кровожадной твари, отчего-то не решившейся сожрать ее саму.

Белые и черные полосы – совсем как седина в волосах у Алара...

Джемайя машинально коснулась губ и, спохватившись, отняла руку от лица.

«Я не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось», – сказал он. И его можно было понять – погибни Джемайя на охоте, там, где этого никто не видел, и Алар оказался бы первым подозреваемым.

А ты бы хотела, чтобы он и впрямь беспокоился за твою жизнь?

Джемайя помотала головой.

Нет. Это было бы совсем ни к чему.

...почему?

«Подумай еще раз, девочка, отчего тебе кажется, что Алар – обманщик, когда все говорит об обратном? Ты чувствуешь, что он обманщик, потому что твои глаза видят нечто, чего не видят глаза чужие, – или это твой разум заставляет глаза видеть то, что хочется?»

Голос Первой матери прозвучал в ее голове так громко, что Джемайя едва не оглянулась проверить, не стоит ли Руйо за ее спиной. Конечно, рядом никого не оказалось.

Это просто усталость, подумала Джемайя, помотав головой еще раз. Усталость, беспокойство и переизбыток разговоров. Отсюда и мысли, которым в голове не место.

Увлеченная попытками отогнать их, Джемайя сама не заметила, как задремала – и вскоре провалилась в сон так глубоко, что даже не почувствовала, когда кто-то укрыл ее покрывалом.

Спустившись вслед за Дейемом вниз, во двор, она пожалела, что оставила покрывало на кушетке, – утренний бриз приносил на Птичью скалу сырой холодок, пробиравший до костей.

Руйо, дожидавшаяся у подножия главной лестницы, тоже зябко куталась в теплую тканую шаль. Невысокая, жилистая, сейчас владычица Ямарры походила на пожилую рыбачку, дожидавшуюся сына из дальнего плавания. Впрочем, все Тени были ее детьми, и Нерим Керемар, несмотря на почтенный возраст, приходился ей таким же названым сыном.

Поравнявшись с Первой матерью, Дейем что-то негромко спросил, но Руйо молча качнула головой. А вот Джемайя уже не успела поприветствовать ее – едва нога девушки коснулась последней ступени, когда в воротах показался охотничий отряд.

Внутри у Джемайи все сжалось: четверо охотников тащили носилки, собранные из веток и лиан. И на них под куском плотной ткани лежало что-то большое и явно тяжелое.

Точно так же в Ямарру доставили туши зверей, в которых Джемайя подозревала Ахмана Хема и Ясула Асума.

Но сейчас разум девушки отказывался верить в то, что видели ее глаза.

Может быть, это совсем другой зверь.

Может быть, это Фарран.

Может быть, это даже и не феркераш, подумалось ей; может быть, Алар, чтобы не возвращаться с пустыми руками, распорядился набить обычной дичи. Эта мысль звучала глупо, даже дико, но Джемайя цеплялась за нее так, как цепляется за траву неудачливый путник, угодивший в болото, понимая, что его попытки тщетны, но не оставляя надежды спастись.

Алар, возглавлявший отряд, заметил стоящую на лестнице девушку и слегка нахмурился. Подтащив носилки поближе, охотники опустили их на землю, и ар-Кешшар, шагнув вперед, коротко поклонился Первой матери, прижав к сердцу кулак.

– Приветствую тебя, достопочтенная Руйо, Первая мать Ямарры. Мой отряд вернулся с охоты с добычей. Пожелаете ли вы взглянуть на нее?

Вопрос не требовал ответа и служил скорее данью этикету. В другое время Руйо наверняка ответила бы не менее цветистым приветствием, но в этот раз лишь едва заметно кивнула.

Алар стащил покрывало с лежащей на носилках туши.

Это оказался крупный, явно немолодой тигр. Ярко-рыжий, ничуть не похожий на того полубелого зверя, являвшегося Джемайе во сне. Из распахнутой пасти торчали неестественно длинные клыки и свисал бледно-розовый язык, покрытый коркой запекшейся крови. Точно так же слиплась и шерсть на загривке и под челюстью – судя по всему, зверя сначала подстрелили из лука, а затем добили ножом.

Джемайя, не выдержав, бросилась к туше и, практически рухнув рядом с ней на колени, схватила одну из передних лап.

Так и есть. На лапе не хватало двух пальцев.

Джемайя дрожащей рукой коснулась массивной головы, ощупала лобную часть там, где у человека располагались бы брови. В жесткой, гладкой шерсти нашелся небольшой, но вполне ощутимый шрам. Несколько мгновений Джемайя отрешенно поглаживала его – то, что сразу обнаружили пальцы, далеко не сразу смог воспринять разум, а затем негромко проговорила:

– Это Нерим... – Она подняла глаза. – Дейем-нэ, это Нерим Керемар. Это и впрямь Нерим Керемар... – ее голос задрожал.

Руйо шевельнула рукой, указав на девушку. Дейем, кивнув, подошел к Джемайе и заставил подняться на ноги и отойти прочь.

Сил хватило лишь на пару шагов. Джемайя замерла на месте, зябко обхватив себя руками.

Сейчас ей еще сильнее не хватало того злосчастного покрывала.

Неужели все это время зверь был настолько близко?

Неужели Нерим, добродушный, улыбчивый старик, бывший добрым наставником и для нее, и для многих других молодых Теней, все это время лгал им в лицо?

Неужели он лил ядовитый мед лицемерных утешений в уши Ведхиру Веренди, оплакивающему маленького сына, зная, кто убийца, и варил целебный бальзам для Сироны Хем руками, испачканными в крови ее мужа?..

Дейем присел на корточки возле убитого зверя, потрогал искалеченную лапу и покачал головой.

– У меня в голове не укладывается, что все это время хищник был так близко, – проговорил он. – Нерим – бывшая Тень. Зачем ему проливать кровь тех, кого он поклялся защищать?..

– Я охочусь на подобных зверей не первый год, достопочтенный Дейем-нэ, – откликнулся Алар. – И скажу так: чаще всего именно такие, как Нерим Керемар, решаются шагнуть за грань человеческого мира. Те, кто имел многое, но затем всего лишился, – могучие воины, доверенные советники, влиятельные торговцы. Нерим был умелым бойцом, всю свою жизнь посвятившим ратному делу. Он охотился на хищников, угрожавших городу, как на четвероногих, так и на двуногих – и, охромев, лишился смысла жизни. Он стал обузой для самого себя. Однако Тени отчаянно верны Ямарре. Вероятно, Нерим так и не сумел примириться со своей увечностью и начал искать способ продолжить службу городу. Многие из тех, кто лишился силы человеческой, начинают искать силы иной. Тем более что Нерим занимал достаточно высокое положение среди обитателей Серого угла и имел доступ к накопленным здесь знаниям. Возможно, он счел, что, шагнув за грань, избавится от слабости и снова станет полезен. Но не рассчитал свои силы и не сумел контролировать зверя как следует.

– Если бы Нерим надумал заглянуть в закрытую часть архива, я бы об этом узнал, – покачал головой Дейем, вставая. – Точно так же, как узнал бы, если бы он попросил кого-то другого раздобыть для него нужные книги.

– Судя по тому, что мне довелось узнать о специфике работы Теней, они в курсе всей подноготной жизни города, – заметил Алар. – Допустим, Нерим не заглядывал в архивы сам. Но, возможно, знал кого-то в городе, кто мог обеспечить его нужными сведениями. Сюда пребывает множество людей со всех краев света.

– Это уже более вероятный вариант, – согласился Дейем. – Но это уже не ваша охота, достопочтенный ар-Кешшар. Ловить преступников в пределах городских стен – задача Серого угла.

– Как скажете, Дейем-нэ. – Алар покорно кивнул. – В таком случае мы не станем злоупотреблять вашим гостеприимством дольше необходимого. Сегодня ночью, пока луна в полной силе, мы еще раз заглянем в Змеиный овраг – Нерим часто бывал там, а значит, скорее всего, успел обустроить логово. Нужно убедиться, что оно опустело окончательно. Судя по тому, что старик предпочитал покидать город в ночи большой луны, он не так уж хорошо контролировал своего зверя. И если за прошедшие несколько недель он успел обратить двоих горожан, то нельзя исключить, что жертв может быть больше. Я не думаю, что за сутки он успел натворить что-то серьезное, однако по опыту знаю, что ни одно логово нельзя оставлять непроверенным. Если все пройдет благополучно, завтра мы рассчитаемся с вами, а затем расстанемся – надеюсь, добрыми друзьями. – Он слегка улыбнулся, хотя в его глазах не было ни капли веселья.

– Я тоже надеюсь на это, Алар-нэ. – Дейем протянул ему руку. Охотник с готовностью пожал ее.

– Как мы поступим с телом? – спросил он, оглядываясь на убитого зверя. – Нерим был Тенью Первой матери. – Алар взглянул на Руйо. – Возможно, Тени как-то по-особому заботятся о своих мертвецах?

– Нерим Керемар перестал быть Тенью в тот момент, когда его руки обагрила кровь невинных горожан, – сухо ответил Дейем. – Мы сожжем его труп так же, как сожгли предыдущих убитых зверей.

Алар снова кивнул и жестом велел товарищам накрыть тушу. Пока охотники заматывали зверя в покрывало и поднимали носилки, чтобы оттащить на задний двор Серого угла, Алар подошел к Джемайе и аккуратно коснулся ее плеча.

– Мне жаль, йемиах, – проговорил он негромко. – Мне правда жаль.

Джемайя подняла глаза – и тут же отвела взгляд снова. Лицо Алара было слишком близко, и со вчерашнего вечера Джемайя не могла спокойно смотреть в эти светло-карие глаза.

Не дождавшись ответа, ар-Кешшар убрал руку и направился следом за Дейемом и охотниками, потащившими носилки к боковым воротам.

Они ушли, и Джемайя наконец-то осмелилась поднять голову и взглянуть на Руйо – Первая мать все это время неподвижной статуей стояла на ступенях, закутавшись в шаль. Бледно-голубые глаза поблекли и казались серыми, как морская вода в ненастный день. Первая мать не мигая смотрела вслед ушедшим охотникам, отчего-то напомнив Джемайе змею, замершую на месте.

– Нет никого страшнее, чем дитя, считающее себя нелюбимым и желающее порадовать матушку, – проговорила Руйо негромко.

– Возможно, если бы Нерим остался в Сером углу, все было бы иначе, – откликнулась Джемайя таким же тихим тоном, и Первая мать оглянулась на нее.

– Возможно. И, возможно, сейчас на его месте лежал бы кто-то другой. Кому бы от этого стало легче, девочка? Сироне Хем? Ведхиру Веренди? Или кому-то другому, кого погубил бы другой зверь?..

Джемайя вздрогнула, очнувшись от скорбного оцепенения. Терзаемая болью потери, она едва не забыла о самом главном.

– Другой зверь и впрямь может существовать, матушка, – сообщила девушка. – И, возможно, он прячется ближе, чем мы думаем.

Руйо вопросительно нахмурилась, слегка склонив голову набок – как змея, уловившая странный звук.

Джемайя вкратце пересказала ей все то, о чем не стала рассказывать Старшей тени.

– Дейем ведет себя так, словно не знает об этом, – добавила она, и Руйо едва заметно качнула головой.

– Дейем и впрямь не знает, девочка. Если бы знал он – знала бы и я.

– Однако Дейем отправил в Менкар именно Фаррана, чтобы тот подтвердил слова ар-Кешшара и его охотников. А тот, в свою очередь, явился из Менкара вскоре после того, как начались убийства. Слишком уж удачно все совпало.

– Насколько мне известно, Дейем не выбирал посланца специально. Когда я приказала отправить в Менкар кого-то из Теней, он просто обратился к тем, кто был свободен от прочих задач, – задумчиво проговорила Руйо. Ее взгляд по-прежнему оставался ледяным, но глаза как будто снова насыщались цветом, и тусклая серость сменялась привычной голубизной. – Фарран Керр сам вызвался отправиться в Менкар.

Джемайя задумчиво коснулась пальцами губ.

Фарран вызвался сам – сразу после того, как по душу зверя явились охотники. Как будто искал повод уехать из города. Он вернулся – но зверь никак не проявлял себя. А затем, как только Нерим начал распутывать весь этот клубок, подбросив пару ниточек и самой Джемайе, снова уехал из города – аккурат в ночь большой луны, когда зверю требовалось больше крови...

С одной стороны, все сходилось достаточно гладко. С другой – если первым зверем и впрямь был Нерим, то он мог воспользоваться тем, что Фарран уехал, чтобы свалить вину на него.

«...Но если ты хочешь совета, Джемайя, то я скажу тебе так – не стремись делать за других их работу. На данный момент противник сильнее вас. Хитрее вас. Умнее вас. Он водит вас за нос, постоянно оказываясь на шаг впереди», – так сказал ей Нерим после убийства Мехди.

Как будто он уже тогда знал, где прятался зверь. И это было задолго до того, как из Менкара явился Алар. Но если Нерим знал – или догадывался, – что зверь где-то в городе, отчего он еще тогда не дал Джемайе более точных подсказок? Потому что тогда не успел доплести паутину так, чтобы пауком показался кто-то другой?

А тут так не вовремя явился отряд Алара...

Или наоборот, подумалось Джемайе. Слишком вовремя.

Возможно, конечно, все и впрямь совпало – если боги услышали молитвы простых ямаррцев и сплели тропы так, что одна из них привела в город спасителя.

Но если Алар уже знал – или догадывался, – что в Ямарре мог появиться зверь...

Что, если он шел по следу того, кто толкнул за грань Нерима Керемара?..

Тогда почему он так долго ловил зверя в лесу, если знал – или догадывался, – что тот может прятаться в городе?..

Или он все-таки не знал?..

Джемайя спохватилась, что молчит слишком долго. Руйо смотрела на нее привычно внимательно, так что девушке в очередной раз показалось, что Первая мать слышит ее мысли, однако это вовсе не означало, что она и впрямь знает о том, что происходит в голове ее воспитанницы.

– Матушка, – позвала Джемайя, и Руйо вопросительно подняла брови. – Есть ли способ попасть в Чашу незамеченной?

Видимо, она все-таки рассуждала вслух – Первая мать ничуть не удивилась этому вопросу.

– Ты хочешь узнать, что известно достопочтенному ар-Кешшару о зверях на самом деле? – спросила она.

– Нет, – покачала головой Джемайя. – Я хочу узнать, сколько ему было известно до того, как он явился в Ямарру. Ты предостерегла меня от того, чтобы не сделать ошибок. Чтобы по моему слову не осудили невиновного.

Она взглянула Первой матери в глаза – болотная зелень против ледяной морской воды – и добавила:

– Я хочу убедиться наверняка, что не сделала ошибки.

* * *

В «слепой час», когда солнце спускалось в подземный мир через охраняемый Привратниками ход, жизнь в бухте замирала. Рыбацкие лодки таились возле причалов, грузовые плоты и гребные баржи, доставлявшие товары на борт больших кораблей, останавливались у грузового пирса передохнуть, как натруженные работяги порой присаживаются перевести дух, сделать глоток воды и поболтать пару минут, пока бригадир сверяет документы. Большие парусные суда, гордые, красивые, усмиряли свою гордость и покачивались на волнах за пределами бухты, дожидаясь, когда солнце скроется за горным кряжем окончательно.

В «слепой час» зайти в бухту не мог никто – солнце немилосердно било в глаза всякому, кто осмеливался бросить ему вызов.

Однако это вовсе не означало, что никто не мог из нее выйти.

Джемайя прошла вдоль рыбацкого причала, где теснились маленькие парусные лодочки, до самого конца, где покачивался на волнах неприметный тонкий каяк. Такие лодки использовали курьеры, отправлявшиеся с мелкими поручениями к близлежащим островкам, ныряльщики за жемчугом и диковинными раковинами, охотники за крабами и птицами, промышляющими на ближайших отмелях. Такие каяки не годились для дальнего плавания, но вполне выдерживали бой с морскими волнами, если путь предстоял короткий.

А Джемайя и не собиралась выходить в море далеко.

Ей предстояло выйти из бухты и обогнуть берег, чтобы добраться до места, откуда наверх, к скалам, вела потайная лестница, некогда вырубленная теми же контрабандистами, что основали Чашу. Вопреки слухам, лестница не вела в саму крепость, но выходила на поверхность в непосредственной близости от нее. Так что сбежать из окруженной Чаши незаметно все-таки было невозможно. А вот подобраться поближе, чтобы понаблюдать за охотниками и послушать, о чем они говорят, когда думают, что вокруг нет лишних ушей, – вполне.

А большего Джемайе и не требовалось.

Алар и его отряд собирались в очередную вылазку ночью, когда взойдет луна, – если Нерим Керемар и успел обратить кого-то еще, кроме тех двух бедолаг, убитых охотниками, то он сделал это совсем недавно. Контролировать зверя в первое время достаточно сложно, и, если кто-то из жертв Нерима все еще прячется в чаще, его будет проще обнаружить.

Это означало, что до заката охотники останутся в крепости. И в «слепой час» будут вовсю готовиться к выходу, не ожидая нежданных гостей. Особенно со стороны моря – ведь Алар, наслушавшийся от Джемайи ямаррских легенд, полагает, что в эти часы бухта закрыта...

Оставалось лишь пройти вдоль берега, не выходя далеко в открытое море, чтобы каяк нельзя было заметить сверху.

Джемайя аккуратно забралась в каяк, поплотнее натянула капюшон плаща и, взяв простенькое двухлопастное весло, оттолкнулась от причала.

Откуда-то сверху раздался протяжный гул, и девушка оглянулась на город: ей показалось, что где-то на храмовом ярусе подули в рог.

Звук смолк, и лишь его эхо еще какое-то время носилось наверху, в лабиринте жилых кварталов.

А затем послышался снова – уже тише и как будто ниже.

Ветер стих, смолкли и крики неугомонных птиц, носившихся над водной гладью. Словно вся бухта замерла, прислушиваясь к протяжному вою.

Сообразив, откуда доносится этот звук, Джемайя крепче сжала весло.

Это пела Ямарра.

Низкий, протяжный гул, то затихающий, то усиливающийся, раздавался в бухте нечасто, но достаточно регулярно. Порой этот странный звук напоминал вой ветра в печных трубах, порой – скрежет огромного колеса подъемников, а порой до боли походил на голос живого существа.

Чаще всего бухта «пела» в дни полнолуния, когда луна, «солнце мертвого мира», вставала над миром живых во всей красе, и порождения тьмы, как утверждала молва, набирали силу. В народе этот звук считался предвестником беды. Некоторые говорили, что это плачет сама Ямарра, оплакивая своих детей – как погибших, так и тех, кому предстоит погибнуть; а некоторые утверждали, что это стонут души умерших, не получивших достойного погребения, – тех, кто сгинул в море, тех, за чью душу некому было молить богов, тех, чьи имена были связаны «охотничьим узлом» и кто не мог обрести покой. Все эти души желали уйти в мир мертвых, но, будучи навеки прикованными к миру живых, плакали, глядя на полную луну.

Говорили также, что это плачут моряки, уплывшие в мир мертвых вслед за уходящим солнцем. Те, кто из-за гордыни или глупости направился в Ямаррскую бухту в «слепой час».

Джемайя никогда не была особенно суеверной. В Сером углу любые суеверия тщательно собирались и изучались, превращаясь в эффективный инструмент манипулирования. Как говорили наставники, слова, сотканные из звуков, – такое же оружие, как клинок, выкованный из железа, и со словами, как и с любым другим оружием, следует уметь обращаться, чтобы не пораниться самому. «Пение» же наставники связывали с приливами и отливами, изменявшимися в полнолуния, объясняли, что где-то, вероятно, открываются – или, наоборот, затапливаются – пещеры, куда задувает ветер, и что перемещение большого количества морской воды тоже способно порождать странные звуки...

И все же сейчас ей было не по себе.

Феркераш тоже считались одной из легенд. Одержимыми, безумцами, мнившими себя кровожадными хищниками. Но легенда оказалась реальной. И в ночи большой луны, «солнца мертвого мира», эта легенда входила в полную силу.

Может быть, сейчас, когда солнце заливает бухту золотом, перед тем как пройти Врата, и впрямь становится слышно голоса моряков, невольно уплывших следом.

Может быть, шальная волна сейчас унесет легкий каяк по золотой дороге следом за солнцем, туда, откуда нет возврата.

Может быть, это мертвецы сейчас зовут Джемайю к себе, в черные волны – те самые, откуда в Ямарру пришел бело-рыжий зверь...

Девушка выдохнула и налегла на весло с удвоенной силой, щурясь от золотого сияния, отражавшегося от скал.

Ей невольно вспомнился тот сон, что приснился под утро, – вокруг точно так же разливался золотой свет, и сердце сжималось от страха, а где-то там, впереди, дожидались Алар и его охотники.

Во сне Джемайе требовалось рассказать ему о... она и сама не помнила о чем. Возможно, о Фарране. Или о том, что Дейем может быть замешан в этом деле больше, чем казалось поначалу.

А что бы она сказала ему сейчас?..

Вопросов в голове роилось достаточно – но не все из них Джемайя рискнула бы задать охотнику в лицо.

В устье течение стало сильнее, и стало уже не до размышлений. Каяк выскользнул из бухты, и на него тут же набросился морской ветер – как дожидавшийся в засаде зверь. Он ударил в лицо, дернул капюшон и полетел дальше в поисках более сытной добычи. Поправив капюшон, Джемайя направила каяк правее и поплыла вдоль скал, внимательно вглядываясь в серо-коричневые стены, обтесанные ветром и волнами. Солнце скрылось за тушами Привратников, и скалы окутали сизые тени, так что приходилось смотреть в оба, чтобы не пропустить нужное место. Чаша располагалась над обрывом, но отсюда, снизу, ее нельзя было заметить, так что приходилось выискивать ориентиры внизу, в сырых морских сумерках.

Наконец, когда руки уже начали уставать от борьбы с морскими течениями, Джемайя заметила груду округлых валунов – когда-то эта часть скалы обвалилась, и неутомимые волны принялись обтесывать куски камня, как гигантские жемчужины. Обогнув насыпь, Джемайя присмотрелась повнимательнее.

Вот он. Страж-камень – так назывался этот валун, отдаленно похожий на свернувшуюся клубком собаку. На рисунках в старых архивах, где описывалось местоположение тоннеля, камень имел куда более четкую форму, но время и волны сгладили животные черты – и все же не настолько, что их нельзя было узнать.

Подогнав каяк поближе к камням, Джемайя закрепила его веревкой и перебралась на насыпь. Удержаться на ней оказалось не так уж и просто – отточенные волнами до гладкости, покрытые водорослями камни казались намазанными маслом. Кое-как вскарабкавшись на спину Стража, Джемайя огляделась и обнаружила, что в одном месте скала покрылась солью, странно покоробившись. Девушка осторожно коснулась сероватой корки рукой – и та легко подалась под пальцами. В нос ударил сырой, затхлый запах ряски. Когда-то это был кусок парусины, закрывающий потайной лаз, но время, волны и ветер пропитали его солью и грязью, замаскировав вход от посторонних глаз.

Задержав дыхание, Джемайя аккуратно оттянула корку в сторону – та с хрустом выгнулась, запросто отходя от камня, – и пробралась в открывшийся проем. Парусина с шелестом встала на место, и Джемайя оказалась в полной темноте.

Пошарив по карманам, девушка вытащила «саламандру» и, запалив огонек, огляделась.

Лаз оказался не таким уж и мелким – контрабандисты использовали его в том числе и для доставки припасов наверх, к крепости, так что потайной ход был прорублен на совесть – узкий, но достаточно высокий, чтобы не приходилось постоянно пригибаться. Грубо вытесанная лестница, уходившая вверх, за прошедшие годы раскрошилась от влаги, и никто не подумал укрепить ее. Так что подниматься приходилось осторожно, проверяя, выдержит ли очередная ступень.

Судя по всему, лестницу прорубали так, чтобы не углубляться в берег слишком уж далеко – ступени то и дело заворачивали вбок, как на винтовых лестницах храмовых башен. Иной раз в стене обнаруживались маленькие, но глубокие дыры, из которых с воем дул сквозняк – по всей видимости, вентиляционные отверстия, обеспечивающие в подземном тоннеле приток хоть какого-то воздуха. Эти отверстия как будто превращали подземный ход в гигантскую флейту – в замкнутом пространстве вой ветра смешивался с гулом волн, резонировал по всем пролетам, отражаясь от каменных стен.

Этой вой до дрожи напоминал пение Ямарры.

Потолок лестницы становился все ниже, и в какой-то момент Джемайе пришлось прикрыть голову рукой; сделав еще пару шагов, она ощутила, как шероховатый камень сменился колючими, шершавыми досками.

Она добралась до верхнего люка.

Джемайя загасила «саламандру» и, аккуратно толкнув крышку, с готовностью прищурилась, рассчитывая, что наконец-то выберется из тесной, гулкой тьмы...

Но снаружи оказалось гораздо темнее – пока Джемайя поднималась по лестнице вверх, солнце торопливо спускалось вниз, в мир мертвых, и к тому времени, когда девушка взобралась на скалы, в небе догорали последние лучи. А луна, бледная, круглая, уже показалась над морем во всей красе.

Джемайя выбралась наружу и прикрыла за собой люк, зябко кутаясь в плащ. Отчего-то сгустившиеся сумерки показались ей особенно неуютными. Она и впрямь чувствовала себя сейчас жрецом-акеси, отправившимся за грань на охоту за демонами, проплывшим по золотым волнам следом за солнцем до самой границы миров, прошедшим по горному коридору через Врата и выбравшимся с противоположной стороны в мире мертвых, где ярко светила луна.

Пожалуй, Джемайя ничуть не удивилась бы, если бы оказалось, что здесь, среди серых камней и темных кустов, бродит лишь ее сознание, а смертная оболочка покоится в чародейском сне где-нибудь на Птичьей скале.

Оставалось выяснить, где прячется тот демон, за которым она сюда явилась.

Люк располагался среди скал неподалеку от обрыва, и если Страж-камень служил хоть каким-то ориентиром для тех, кто приплывал к Чаше с моря, то верхний ход был спрятан надежно – отойдя на несколько шагов, Джемайя оглянулась и лишь по камням и кустам смогла понять, откуда только что выбралась. Возвращаться обратно предстояло в полной темноте, так что запоминать приметные камни и вешать на кусты яркие платки смысла не было – вряд ли Джемайя сможет обнаружить их, особенно если уходить придется быстро. Попадись ей под руку подходящая пара веток, она сложила бы охотничью метку, но в сгустившихся сумерках на их поиск уйдет слишком много драгоценного времени.

Значит, стоит действовать осторожнее, не лезть на рожон и дождаться, пока охотники уйдут в лес, чтобы вернуться к южным городским воротам привычной тропой. Или же отойти подальше и обогнуть крепость по широкой дуге и выйти на центральную дорогу – там в любое время дня и ночи хватает телег и всадников, так что ей не составит труда примешаться к какому-нибудь торговому каравану и вернуться в город незамеченной...

Поглубже натянув капюшон, Джемайя бесшумной тенью скользила между камней и деревьев к Чаше, громадным темным пятном маячившей впереди. В крепости не горело ни одного окна, но Джемайя знала, что охотники Алара не любят лишнего света.

Главное – застать их на месте. Если сегодня днем половина отряда снова ходила в лес, то как раз в это время они должны вернуться в Чашу, передавая смену своим «ночным» товарищам. Алар, насколько успела заметить девушка, предпочитал охотиться по ночам, но даже если в этот раз он отправился в дневную вылазку, то сейчас наверняка задержится, чтобы раздать указания второй половине отряда и сообщить последние новости...

Луна, круглая как блюдце, поднялась достаточно высоко, освещая берег. Подобравшись поближе к крепости, Джемайя огляделась по сторонам. Покинуть крепость можно было только через ворота – по крайней мере, если не отыскать какие-нибудь дополнительные ходы, наверняка предусмотренные строителями. Но охотники вряд ли отыскали бы их самостоятельно – если уж даже про лестницу, ведущую наверх, знали только старшие Тени.

Откуда-то донеслись голоса, и Джемайя, насторожившись, проскользнула вперед. Обогнув крепость, она отыскала среди камней и кустов местечко, откуда были видны ворота, и осторожно выглянула.

И почти сразу же увидела говоривших – из ворот крепости показались сразу четверо мужчин, о чем-то негромко споривших. Резче всего звучал голос Алара – лидер охотников явственно был недоволен чем-то, и его рычащий южный говор проступал заметнее. Двое охотников отвечали ему куда сдержаннее, а третий – более молодой, уступавший им ростом и шириной плеч, напротив, возражал и пытался спорить.

Впрочем, недолго – после очередной реплики Алар что-то сказал ему, тихо и резко, и молодой человек виновато умолк.

Джемайя не сразу поняла, почему их разговор так царапает ей уши.

И лишь потом сообразила, что голос молодого охотника кажется ей слишком знакомым.

Она уже слышала его раньше – задолго до появления Алара и его собратьев в городе.

Джемайя рискнула поднять голову повыше, придерживая капюшон плаща, в темноте сливавшегося с серыми камнями.

Луна светила ей в лицо, а охотникам – в спину или бок, но все же ее света хватало, чтобы разглядеть их как следует.

Судя по всему, охотники готовились к выходу из крепости и занимались тем, что отбивали запах собственного тела: Алар и один из его товарищей были раздеты по пояс, на двоих одежды не было вовсе, в том числе и на том молодом парне.

А еще у него были слишком приметные кудри – темные, коротко остриженные, издалека напоминавшие шапку из шерсти диковинного зверя.

Ни у кого из охотников Алара не было кучерявых волос.

Но этот юноша и не был охотником.

Фарран Керр.

Джемайя нахмурилась.

Фарран явно готовился к охоте вместе с остальными. А Алар и его товарищи воспринимали его присутствие как должное.

Возможно, Фарран вернулся в город и, узнав последние новости, попытался втереться ар-Кешшару в доверие точно так же, как и сама Джемайя, сделав вид, что его прислал Серый угол на замену девушке, убитой скорбью по погибшему Нериму.

Вряд ли Алар поверил ему – но вполне мог сделать вид, что поверил, чтобы понаблюдать и поймать зверя на живца.

Если ему удастся поймать Фаррана, то через него удастся выйти и на того, кто первым начал учить Теней переходить грань между мирами...

Один из обнаженных охотников скрылся где-то в тенях. Алар, проводив его взглядом, что-то сказал оставшемуся соратнику, а затем обернулся и рыкнул Фаррану какой-то приказ. Молодой человек так же коротко откликнулся и, повернувшись...

...нырком бросился вперед, на дорогу и приземлился уже на четыре лапы.

У Джемайи свело желудок. К горлу подкатил ледяной комок.

Она пришла сюда в поисках демона – и она нашла его.

Полосатый зверь отряхнулся, мотнул головой и бесшумно устремился куда-то в чащу.

А Алар... лишь проводил его равнодушным взглядом и развернулся, чтобы уйти обратно в крепость.

Джемайя почувствовала, как ее ноги становятся ватными.

Осознать, что произошло на ее глазах, она не успела – налетевший с берега ветерок пошевелил кусты, подергал ветки тонких деревьев, и Алар обернулся на шорох, всматриваясь в тени среди камней.

Джемайя замерла, дыша медленнее и тише.

Охотник, не заметив ничего подозрительного, фыркнул и скрылся в воротах крепости.

Выждав пару мгновений, Джемайя торопливо скользнула прочь.

Она увидела достаточно.

Возвращаться кружным путем теперь было опасно – она не знала, куда направился Фарран, ушел ли он в лес, остался ли патрулировать окрестности крепости или устремился к городу, чтобы подкараулить очередную жертву.

Джемайя помнила, как неуклюже выглядел Ахман Хем в шкуре зверя, как грубо действовал Ясул, больше полагавшийся на злость и силу, чем на обретенную мощь и ловкость. А вот Фарран, судя по всему, прекрасно контролировал свою звериную ипостась, несмотря на полную луну.

Да, серый плащ делал Джемайю практически невидимой в сгущающемся ночной сумраке, да, ее собственный запах надежно скрывал бальзам, изготовленный еще Неримом Керемаром...

...вспомнив о старике, Джемайя на мгновение нахмурилась. Его снадобья пригождались не только Теням, и, конечно, его смерть – большая потеря для города. Найдется ли в Ямарре другой такой травник, столь же опытный – и столь же великодушный?..

Но, как бы там ни было, лишний раз рисковать не стоило. Лучше потратить несколько минут на поиски потайного люка, чем кружить в темной чаще, рискуя столкнуться со зверем, вошедшим в полную силу и при этом сохранившим человеческий разум.

Джемайя осторожно перемещалась от камня к камню, от куста к кусту, от деревца к деревцу, то и дело замирая и прислушиваясь.

И, если вокруг все было тихо – ветер улегся, дневные птицы умолкли, а ночные пока не торопились запевать собственные песни, – то в душе у девушки бурлил настоящий шторм противоречивых эмоций.

Громче всех в этом хоре пели боль и обида. Боль от собственной слепоты и невнимательности, от того, как близко все это время был зверь, скольких жертв можно было бы избежать... Обида на Фаррана, нарушившего клятвы, данные Ямарре и Первой матери.

Обида на тех, кто все эти годы ждал подобного предательства от самой Джемайи.

И в то же время сейчас отчего-то стало легче.

Она все-таки не ошиблась. Она не доверилась кому не следовало. Дейем Фах не замешан в этой грязи, а Алар...

...Алар все-таки злодей.

И больше не нужно гадать, что происходит в его душе. Можно не думать о том, насколько он искренен в своих словах.

Он лжец. Все его слова – ложь.

В том числе и те, что не относились к охоте.

Сделав еще несколько шагов, Джемайя остановилась и огляделась по сторонам. Камни в этом месте, невзирая на сгустившуюся тьму, показались ей знакомыми. Кажется, именно здесь должен располагаться люк потайной лестницы.

Подобравшись к кустам, примеченным в прошлый раз, Джемайя устроилась на корточках, расправив плащ, и вытащила из кармана «саламандру». Прикрывая огонек рукой так, чтобы его свет падал только на землю, она принялась искать люк.

Налетевший ветерок шевельнул язычок пламени, пошелестел в кустах, заставив девушку на секунду замереть, съеживаясь сильнее.

Шелест смолк, но Джемайе отчего-то стало не по себе. Как тогда, во время похода в лес в компании собирательниц, когда она не могла отделаться от ощущения, что кто-то пристально смотрит ей в спину.

Загасив «саламандру», Джемайя медленно оглянулась, потянувшись рукой к рукояти клинка.

Тихий шелест повторился снова. Девушка вскочила на ноги – и на мгновение ей показалось, что она все-таки спит. Что здесь, в мире мертвых, в мире снов, путешествует лишь ее дух.

Из черноты кустов, как из черных волн моря, медленно показался зверь.

В ярком свете луны на его голове и загривке отчетливо проступили светлые полосы, перемежавшиеся черными, похожими на прилипшие водоросли.

Зверь бесшумно выскользнул из черноты и остановился, глядя на Джемайю, раздраженно помахивая полосатым хвостом.

Тот самый зверь, что явился ей во сне.

Наполовину белый.

Джемайя застыла, лихорадочно соображая, что делать.

Фарран все-таки учуял ее.

Он знает ее в лицо. Он знает, что все это время она охотилась за ним.

Он не даст ей уйти живой.

Она не успеет даже вытащить оружие – стоит ей потянуться за клинками, и зверь набросится на нее.

Бело-рыжий тигр с тихим рыком пригнулся, готовясь к прыжку, и Джемайя медленно отступила на шаг назад – и бросилась прочь, но буквально через два шага, ухватившись за оказавшееся рядом деревце, развернулась, устремившись в противоположную сторону. Зверь, не успевший погасить инерцию, сделал еще пару скачков, прежде чем успел повернуть следом, и пара выигранных мгновений пригодилась Джемайе, чтобы развязать шнурок плаща. Она швырнула плащ в зверя, и тот, угодив в ловушку мордой и лапами, с рыком кувыркнулся, пытаясь избавиться от неожиданной помехи.

Джемайя бросилась прочь, на ходу пытаясь вытащить клинки. Ей не хватило буквально пары мгновений – выпутавшись из плаща, зверь в несколько прыжков настиг ее, набросился сзади, повалив на землю. Страх и злость придали девушке сил; каким-то чудом она успела перевернуться на спину и выставить локоть, упираясь зверю под челюсть и не давая вцепиться зубами.

Почти сразу же голову словно обожгло раскаленным железом – могучий удар когтистой лапы рассек ей висок. Мгновение спустя зазвенело в ушах, а от лба до затылка растеклась горячая боль.

Перед глазами все поплыло, и Джемайя ощутила, как руки перестают слушаться.

Она еще успела взглянуть зверю в глаза – тошнотворно-разумные для животного, – а затем липкая черная темнота накрыла ее с головой.

Глава XIV

На дне черного моря царили тьма и холод. Там не было ни песка, ни раковин, только гладкий, холодный камень. Видимо, Джемайя пролежала на нем слишком долго – из мутной, болезненной дремы ее выдернула ноющая боль в затекшем теле.

С трудом пошевелившись, девушка открыла глаза.

Но они отчего-то не открылись.

Джемайя поморгала – веки определенно двигались, но кромешная тьма вокруг не спешила рассеиваться. Коснувшись лица рукой, девушка поняла, что ее глаза открываются и закрываются, как положено, вот только темнота никак не исчезала.

...она ослепла?

Горло свело от страха. Джемайя на ощупь приподнялась и судорожно завертела головой по сторонам, надеясь, что сумеет увидеть хоть что-нибудь.

И увидела – на возвышении, шагах в десяти от того места, где она лежала, светлел прямоугольник голубоватого света.

Джемайя попыталась встать, но голова все еще кружилась от удара, ноги не слушались, и поначалу девушке удалось только сесть повыше, опираясь спиной на шершавую ледяную стену. Рукотворную – Джемайя ощупала ее рукой и обнаружила места стыков между обтертыми каменными блоками.

Дождавшись, пока отступит слабость и утихнет накатившая тошнота, Джемайя без особой надежды охлопала себя руками.

Она не ожидала, что ей оставят оружие, но с досадой обнаружила, что и все остальные вещи пропали. А «саламандра» сейчас пригодилась бы как никогда...

Джемайя осторожно встала, держась рукой за стену, и побрела вперед, к светлеющему проему.

Под ногами обнаружился уклон – странная... пещера? камера? келья?.. напоминала узкий тоннель, уходящий вверх под небольшим углом. Здесь пахло отсыревшим камнем и мокрой землей, сопревшим сеном и нечистотами – звериными и человеческими.

Джемайя старалась двигаться как можно осторожнее – ноги по-прежнему держали скверно, да и тварь, притащившая ее сюда, по-прежнему могла бродить где-то поблизости.

Знать бы еще, где находится это «сюда», подумалось девушке. Если Фарран притащил ее в логово феркераш в Змеином овраге, – возможно, то самое, где отсиживался Нерим, – то в такой темноте вполне можно наступить на какую-нибудь ядовитую дрянь, облюбовавшую прохладный сырой уголок в качестве убежища. Змеи любят тепло, и если Джемайя пролежала в пещере достаточно долго, какая-нибудь из гадин могла подползти поближе...

Перед глазами постепенно прояснялось, к тому же в проем заливал свет луны, позволяя разглядеть каменные стены и утоптанный пол тоннеля.

Луна по-прежнему висела высоко, так что, по всей видимости, Джемайя не так уж долго пробыла без сознания.

Мысли в голове все еще путались, вопросы возникали один за другим, переплетались друг с другом, но ни на один из них Джемайя не могла отыскать ответа.

Почему Фарран не убил ее на месте? Зачем ему потребовалось тащить ее сюда?

Он не мог не понимать, что живой она для него опасна.

Ей никто не придет на помощь. Никто не знает, что эта самая помощь ей нужна. Фарран мог убить ее, и даже Алар не узнал бы об этом...

«Возможно, Алар запретил ему убивать меня», – промелькнула неожиданная мысль.

Но уж Алар-то в первую очередь нашел бы способ избавиться от нее так, чтобы не навлечь подозрения на отряд. Он мог попросту скинуть ее тело в море с обрыва, преподнеся все так, будто она утонула, пытаясь добраться до Чаши с моря.

А если учесть, что она поплыла через бухту в «слепой час», когда открываются ворота в мир мертвых, ее смерть даже не удивит суеверных горожан – разве что даст пищу для очередных баек...

Но это было бы слишком сложно. К тому же Алар не знает, сколько ей известно и сколько она успела рассказать Первой матери. А значит, вариант, что он захочет обменять ее жизнь на жизнь Фаррана, можно отбросить...

Но тогда остается только одна причина, по которой ей сохранили жизнь.

...Джемайя вздрогнула и отшатнулась, едва не налетев на толстые металлические прутья, перегораживающие выход из пещеры. В лунном свете девушка разглядела кусты и деревья, растущие в нескольких шагах от пещеры.

...откуда в овраге металлическая решетка?..

А если пещера не в овраге, то куда же Фарран оттащил ненужную свидетельницу?..

В Чаше не было подобных узилищ, так что, судя по всему, ее успели отволочь куда-то еще.

Вспомнить хотя бы одно подходящее место, где могли бы обосноваться звери, Джемайя не успела – кусты в паре шагов от решетки шевельнулись. Лунные блики на темных листьях всколыхнулись, как на поверхности черной воды, и из теней бесшумно выскользнул огромный полосатый хищник. Его желтоватые глаза отсвечивали мертвенной зеленью, отражая белесый свет, белые полосы на голове и загривке казались еще более яркими, а рыжая спина – бурой, как болотная ряска.

Зверь плавно сделал шаг вперед, и Джемайя попятилась – и едва не упала, позабыв, что земля уходит вниз под наклоном.

Зверь фыркнул – и, плавно скользнув вплотную к решетке, оттолкнулся передними лапами от земли, вставая на дыбы, и плавно, бесшумно, тошнотворно-красиво сменил облик на человеческий.

Его с трудом удавалось разглядеть в ночной темноте, а луна, проглядывая сквозь листву, светила ему в спину. Но этот человек, этот феркераш был высоким – куда выше, чем Фарран в его человеческой ипостаси, – а длинные волосы, ниспадавшие на плечи, напоминали гриву. Белесый свет обрисовывал его силуэт – мощное тело, крепкие руки и ноги, и никаких когтей, лап и прочих звериных черт, согласно легендам, присущих демонам. Лишь глаза, все так же отражая сияние луны, поблескивали желтовато-зеленым, как болотные огоньки.

Джемайя не видела его лица. Но белые пряди, инеем серебрившиеся в черных волосах, не узнать не могла.

«...Алар?..»

– Эту клетку сделали люди, чтобы держать в ней зверей, – от звука знакомого голоса у Джемайи сжалось сердце. – А теперь зверь держит в ней человека. В этом есть определенная ирония, а?

Охотник шагнул ближе к решетке. Светящиеся глаза уставились на Джемайю насмешливо-холодно.

Как на крупную мышь, угодившую в ловушку.

По спине пополз холодок, а в ногах разлилась противная слабость.

Все это время зверь был рядом с ней.

Все это время зверь лгал ей в лицо.

Джемайя почувствовала, как от разливающейся внутри бессильной злости у нее сжимаются кулаки. Совсем как тогда, когда Дейем сообщил ей, что семья Асум считает ее убийцей.

Но кровь Ясула и впрямь обагрила ее руки – что же, значит, судьба и в этот раз не оставит ей выбора?..

– Ты пришел сюда, чтобы убить меня? – Джемайя вскинула подбородок и даже сама удивилась, как твердо прозвучал ее голос. Видимо, обиды в ее душе и впрямь скопилось достаточно.

Алар издал странный звук – то ли по-звериному фыркнул, то ли по-человечески усмехнулся.

– Я пришел, чтобы не пришли другие, йемиах, – ответил он. – Тебе повезло, что я учуял тебя. Потому что любой другой из моих собратьев убил бы тебя на месте.

Кулаки сжались так сильно, что пальцы свело от боли.

Он учуял ее. Она допустила ошибку. Ей снова не хватило опыта.

– Ты не мог меня учуять, – проговорила Джемайя медленно, больше для того, чтобы успокоить себя саму. – Бальзам Нерима отбивает любой запах.

Алар снова фыркнул – и теперь это куда больше походило на усмешку.

– Нерим Керемар, всегда выручавший, в этот раз и сгубил тебя, йемиах. Во время всех наших вылазок в лес ты была рядом со мной. Я хорошо запомнил, какими травами ты отбиваешь собственный запах. Другие – нет. Поэтому из всей стаи я – единственный, кто мог узнать тебя по запаху. Но я – единственный, кто не стал бы тебя убивать. Так что Нерим, сгубивший тебя, можно сказать, сам же и спас.

«Из всей стаи?»...

Джемайя ощутила себя так, словно все эти дни смотрела на мир сквозь мутное, забрызганное грязью стекло, и сейчас, когда новые сведения лились потоком, картина за этим окном становилась все ярче, все четче...

Фарран пришел к Нериму незадолго до полнолуния – в те дни, когда внутренний зверь начинал рваться на волю, лошадь Фаррана начала бесноваться, учуяв совсем рядом опасного хищника...

...точно так же, как забеспокоилась лошадь Джемайи, когда та явилась в Чашу в ночь перед охотой, как неохотно позволила охотникам Алара взять поводья. Не будь Джемайя так обеспокоена исчезновением Нерима, возможно, она бы задумалась, отчего вышколенная кобыла, привыкшая к поездкам в любое время дня и ночи, неожиданно заупрямилась.

И тогда все обернулось бы совсем иначе.

Выходит, их здесь целая стая?..

Джемайя подалась вперед, рефлекторно касаясь прутьев решетки, вглядываясь в стоящее перед ней существо. Есть ли вообще в отряде Алара хотя бы один... человек?

– Значит, все это время вы ловили собственную тень?.. – спросила она.

Алар накрыл ее пальцы своими, заставляя крепче сжать прутья. Холод металла неприятно контрастировал с жаром чужих рук, и Джемайя попыталась высвободиться, но чужие пальцы сомкнулись крепче.

– Можно сказать и так, – ответил Алар спокойно. – Но в Ямарре оказалось слишком светло, и у меня неожиданно завелась вторая тень. Впрочем, я поднаторел в искусстве ловли теней, так что поймал и ее.

Джемайя поджала губы, до боли стискивая решетку. Охотники с самого начала водили за нос весь город. Они вовсе не собирались искать зверя.

Они с самого начала знали, где он прячется.

– Что вы такое, Алар? – спросила Джемайя, глядя в светящиеся глаза. – Что ты такое?

– У нас много имен, – спокойно откликнулся тот. – В разных краях нас называют по-разному: «проклятыми тварями», «людоедами», «демонами», «чудовищами», «порождениями зла»... А на языке тех краев, откуда пришел первый из нас, мы зовемся «рахшù».

Джемайя вздрогнула. Ей доводилось слышать байки, приносимые на одеждах кочевниками Юга вместе с дорожной пылью, о кровожадных зверях, обитавших в сырых джунглях на юго-востоке. Существовало поверье, что тигры в тех краях, единожды попробовав человеческой крови, уже не представляют себе иной пищи и превращаются в одержимых убийц, предпочитающих исключительно двуногую добычу. Не добыв человека, рахши могут сожрать и обезьяну, чье племя напоминает людское, но ни кровь, ни мясо обезьяны не утолит его голод.

Людская молва, склонная преувеличивать всякий слух, со временем превратила тигров-рахши в демонов; якобы с каждым убитым человеком тигры набирались разума, а те, кто пожирал заклинателей, обретали колдовскую силу, и именно они первыми научились принимать облик своей добычи, чтобы подобраться к ней поближе.

Но до сих пор Джемайе казалось, что все рассказы о рахши – такие же сказки, как поверья о феркераш, одна и та же легенда, что разъехалась по разным странам вместе с торговыми караванами, грузовыми кораблями и, пролетев по сотням разных ртов и ушей, приобрела местечковые отличия.

Однако сейчас она видела эту легенду собственными глазами. Эта пугающая байка, жуткая сказка стояла перед ней, и руки, сжимающие ее пальцы, были горячими и вполне настоящими.

– Будем считать, что достопочтенному ар-Кешшару удалось меня удивить, – процедила Джемайя, неохотно отводя глаза.

– А вот ты меня вовсе не удивила, йемиах, – откликнулся тот со смешком. – Напротив, я даже рад видеть тебя здесь.

– Ты... рад, что я тебя раскусила? – Девушка недоуменно подняла брови.

– Я рад, что не ошибся в тебе. И что успел учуять тебя первым. Было бы досадно, если бы кто-то из моих парней опередил меня. Мне и сейчас, прямо сказать, стоило немалых трудов убедить их тебя не трогать. – Алар оглянулся через плечо на лес, где, судя по всему, дожидались во мраке его товарищи.

– Зачем я тебе понадобилась?

– Видишь ли, – охотник наконец-то убрал руки, и Джемайя тут же выпустила неприятно нагревшиеся прутья, – кочевая жизнь приучает к рачительности. Минимум лишнего, максимум полезного. Поэтому я не привык разбрасываться ценными ресурсами.

– Значит, я, с твоей точки зрения, «ценный ресурс»? – Джемайя недоверчиво усмехнулась.

– А разве нет? – Лицо Алара с трудом удавалось разглядеть в темноте, но по голосу было слышно, что он улыбается. – Тебя многому научили. Ты умная и наблюдательная девочка, к тому же неплохо обращаешься с оружием. Единственный твой недостаток – неопытность, но эта болезнь легко вылечивается временем. Скальные лилии неприхотливы, но даже они цветут гуще и дольше там, где солнца и влаги больше. Ты могла бы достичь гораздо большего, если бы тебя не стреножили. За прошедшие дни я достаточно насмотрелся на то, сколько ты отдаешь Ямарре, – добавил охотник серьезнее, – и чем она платит тебе взамен. Тебе не место здесь, йемиах.

Джемайя сжала зубы.

«Порченая! Тебе не место здесь!»

– И где же, по-твоему, для меня подходящее место? – поинтересовалась она как можно спокойнее.

– Там, где тебе дадут вздохнуть полной грудью. Где тебе не придется оглядываться по сторонам, ожидая одобрения. Где твоему внутреннему чудовищу не придется стыдиться своего существования. В моей стае найдется для тебя местечко, Хенна. Из тебя вышла бы отличная тигрица, знаешь ли.

Джемайя рассмеялась – нервно, зло, без капли веселья. Она и сама понимала, что глупо смеяться в лицо врагу, в чьей власти она находится, что, возможно, она прямо сейчас подписывает себе смертный приговор, – но не смогла сдержать рвущийся наружу хохот.

– Ты и впрямь думаешь, что я соглашусь, ар-Кешшар? – спросила она, отсмеявшись. – В самом деле?

– У меня есть основания так полагать. – Алар, казалось, ничуть не обиделся. – Как я уже сказал, ты умная девочка. И сама понимаешь, что расклад отнюдь не в твою пользу. У тебя нет времени – я не буду держать тебя здесь вечно. Мой отряд якобы отправился в очередную вылазку, поэтому задержаться в лесу мы сможем от силы на день-два. У тебя нет выбора – ты в любом случае станешь зверем, вопрос лишь в деталях. Ты можешь обрести силу и свободу от всех уз, что душили тебя с самого детства. А можешь отказаться – и мы предъявим Серому углу твой труп и сообщим, что это ты была первозверем.

– Тебе не поверят, – качнула головой Джемайя.

– Ой ли? – хмыкнул Алар. – Все знают, что ты была на короткой ноге с Неримом Керемаром и зналась с Фарраном Керром. Все знают о твоей давней и взаимной неприязни с Ясулом Асумом – ведь именно тебя в первую очередь заподозрили в его убийстве. Все знают, что поисками зверя занималась ты – и что ты сама вызвалась сопровождать мой отряд, все это время тщетно ловивший зверя. В ночь исчезновения Ясула тебя не было в городе, а в тот вечер, когда исчез Нерим, ты приходила к нему домой незадолго до пропажи. К тому же добрая часть Ямарры считает тебя порченой, и лишь авторитет Первой матери прикрывает тебя от неприязни горожан. От тебя ждут злодейств, йемиах. И даже если мне не поверит Первая мать – мне охотно поверит весь город. И как отреагирует весь город, если Серый угол попытается обелить твое имя вопреки очевидным доказательствам твоей вины? Разве для этого ты всю жизнь доказывала свою полезность – чтобы в итоге войти в историю как преступница, принесшая в город зло, вонзившая зубы во вскормившую тебя руку?

Джемайя сглотнула подступивший к горлу комок.

Алар был прав.

Раздери этого ублюдка тьма и все дети ее, но он был прав.

– Ты можешь сохранить верность клятвам, данным тем, кто с легкостью откажется от тебя при первой возможности, и умереть глупой, бесполезной смертью, – продолжил Алар. – А можешь избавиться от этих уз и пойти своим путем. Ты отдала этому городу достаточно. Подумай наконец и о себе – пока еще есть время. Я вернусь позже.

С этими словами Алар развернулся и одним прыжком нырнул вперед, почти бесшумно приземлился на четыре лапы и скрылся в зарослях.

Джемайя несколько мгновений смотрела ему вслед, а затем, когда шелест в кустах смолк окончательно, развернулась и побрела вниз, подальше от решетки. Ноги почти не слушались, и приходилось опираться на ледяную стену.

Глаза уже привыкли к темноте, и теперь ей удалось бы разглядеть гораздо больше – если бы в ее узилище было на что смотреть. Но вокруг темнели лишь голые стены, каменный потолок и утоптанный земляной пол, на котором валялись остатки сена и клочки чьей-то шерсти. Джемайя на ощупь отыскала ту тряпку, на которой лежала, когда пришла в себя, – это оказался ее собственный плащ, видимо, подобранный Аларом возле Чаши, – и, устроившись на нем, уткнулась лицом в колени.

И завыла, хрипло, тонко, тихо, не имея сил ни вздохнуть, ни расплакаться.

События в последние часы сменяли друг друга так быстро, что она не успевала ни толком осознать их, ни разозлиться, ни испугаться как следует.

И все эти чувства – страх, злость, отчаяние, бессилие, усталость, обида, – кружившие поодаль, как птицы-падальщики, дожидавшиеся своего часа, теперь набросились всей стаей, вонзая в сердце острые когти, расклевывая глаза, стремясь добраться до старательно сдерживаемых слез...

Смерть Нерима, обвинения семьи Асум, клятвопреступление Фаррана, собственные ошибки и горькая, обжигающая правота Алара – удары сыпались один за другим. И пусть за годы обучения в Сером углу Джемайя сумела выстроить достаточно прочные стены вокруг собственной души, ни одна стена не способна стоять вечно.

И слезы все-таки просочились наружу – сперва одна, затем вторая... Джемайя со злостью терла глаза, стараясь прогнать их прочь, но на место одной приходили две, а на место двух – целая дюжина.

А затем слезы кончились – а вместе с ними кончились и силы.

Джемайя устроилась на плаще поудобнее, прижалась гудящим виском к стене – холод камня облегчал зудящую боль в ушибленном месте. Порез, оставленный когтями Алара, уже перестал кровоточить, и волосы слиплись, образуя мерзкую корку.

Возможно, было бы лучше, если бы он все-таки убил ее и закончил эту историю раз и навсегда.

Глаза все еще резало – на смену слезам пришла болезненная сухость, – и Джемайя прикрыла веки. Все чувства, бурлившие в ее душе, вышли вместе со слезами, осталась одна холодная, гулкая пустота. Ни страха, ни боли, ни горечи...

И от этого стало легче. Теперь ничто не мешало подумать как следует.

«Подумай о себе».

«Если рядом с тобой нет друга, способного указать лучший путь, спроси совета у врага своего – он укажет тебе, каким путем идти не следует» – так говорили наставники в Сером углу.

Алар не оставил ей выбора. Алар полностью лишил ее оружия – и не только привычных мечей.

Запертая в загоне, способном удержать дикого зверя, лишенная сил, оружия и малейших инструментов, ослабленная, окруженная демоническими тварями, способными выследить ее по запаху и настигнуть в два прыжка, Джемайя не могла противопоставить своим противникам ровным счетом ничего.

Она не могла сделать ход – потому что некуда было ходить. Оставалось лишь уступить право хода Алару – сейчас инициатива полностью в его руках. Значит, пусть думает так и дальше.

«Если враг несется быстрее тебя – позволь ему ощутить вкус победы. Не оскорбляй его гордыни, позволь ему упиться ею допьяна так, чтобы у него закружилась голова. Позволь ему совершить ошибку» – так говорил покойный Нерим Керемар.

Поистине мудрый совет – для тех, у кого есть время. Но Алар не даст ей времени.

Значит, придется искать трещину в стене крепости его души, чтобы подтолкнуть его к пропасти поскорее.

Он сохранил ей жизнь, сочтя «ценным ресурсом» для собственной стаи. Можно ли верить его словам?..

В душе снова всколыхнулось то странное, смутное... то ли раздражение, то ли недоумение, которое вызывали у нее слова охотника.

«У наших юнцов добыть для возлюбленной йемиах – это способ признаться в чувствах».

Когда Джемайя увидела его вместе с Фарраном у ворот Чаши, ей показалось, что она наконец-то поняла, где правда, а где ложь. Что Алар – обманщик и верить его словам – в том числе и о чувствах – нельзя.

Но он сохранил ей жизнь, вопреки желанию остальной стаи.

Может быть, именно здесь и кроется та самая трещина, за которую удастся зацепиться.

Он считает себя сильнее. Умнее. Хитрее.

И здесь он прав.

Но именно таких, как Джемайя, – слабых, глупых, порченых, – и выбирали на роль акеси.

Всякая лавина начинается с маленького камня.

Задача акеси – не победить противника сильного. Задача акеси – заставить его обнажить слабость.

Пожалуй, следует хотя бы попытаться. Возможно, получится выведать о слабостях тигров-рахши. И даже передать эту информацию в Серый угол.

Или хотя бы заставить Алара совершить ошибку – чтобы другие жрецы, более умные, более сильные, совладали с этим демоном, пробравшимся в Ямарру, и навеки изгнали его обратно за грань.

Увлеченная раздумьями, девушка не заметила, как мысли, идущие ровным потоком, начали спотыкаться и путаться; они текли все медленнее, становились все причудливее, сплетались перед глазами в фантастические картины поимки чудовищного зверя с бело-рыжей шкурой... темнота, напоминавшая о липких, черных водах, рассеивалась, сменяясь ярким светом солнца, и на очистившейся глади моря заиграли ослепительные белые блики... они переливались, как рыбья чешуя, и в какой-то момент девушке показалось, что прямо перед ней серебрится блестящий чешуйчатый бок. Она протянула руку, чтобы коснуться его...

...и схватила лишь воздух, едва не завалившись вперед.

Встрепенувшись, Джемайя открыла глаза. Похоже, она успела задремать.

Снаружи уже рассвело. Из зеленых зарослей, видневшихся сквозь прутья решетки, лились звонкие птичьи трели.

Джемайя осторожно приподнялась, проверяя, держат ли ноги. Желудок недовольно заурчал, и девушка с трудом припомнила, что в последний раз ела вчера, еще до заката.

Алар сказал, что не будет держать ее в заточении долго. Однако, если он надумает лишить свою добычу еды и воды, чтобы сделать ее сговорчивее...

Джемайя едва успела коснуться прутьев решетки, как сбоку послышался шорох и из зарослей показался Алар – в человеческом обличье, привычно одетый в свои видавшие виды штаны и свободную рубаху. Длинные волосы охотника уже снова стягивал шнурок, и белые пряди поблескивали на ярком солнце. Теперь Джемайя не могла воспринимать их как седину – только как отголоски странного окраса тигриной шкуры.

Алар подошел ближе, и Джемайя рефлекторно отступила от решетки. Она не боялась – но все же на человеческую ипостась ар-Кешшара было куда легче смотреть. И простая человеческая одежда была как нельзя кстати. Не то чтобы Джемайя смущалась наготы, но одетым Алар куда больше... походил на человека. Так было куда проще заставить себя забыть о кровожадном хищнике, прячущемся под этой личиной, и сосредоточиться на том, что видели глаза. Представить, что перед ней не демон, охочий до чужих жизней, а наемник из кочевого племени, явившийся не из-за грани миров, но из далеких южных земель.

Куда более понятный. Куда менее опасный.

– Доброе утро. – Алар белозубо улыбнулся. – Я дал тебе достаточно времени на раздумья, йемиах. Так что же ты выберешь: героическую, но глупую смерть во имя давней клятвы или все-таки сделаешь вид, что согласилась поиграть по моим правилам – хотя бы до тех пор, пока не выберешься отсюда?

Джемайя нахмурилась. Все-таки ар-Кешшар умел задавать вопросы так, что ответ на них становился совершенно очевиден. Их разговоры раз за разом напоминали поединки, и в этот раз Алар начал бой с грязной лобовой атаки.

Проверял, насколько истончилась за ночь ее оборона.

– Если достопочтенный ар-Кешшар прекрасно знает, что моя покорность – не более чем игра, отчего он так уверен, что я не ударю ему в спину при первой же возможности? – медленно поинтересовалась Джемайя.

– Может быть, пока ты спала, я связал твое имя «охотничьим узлом» и знаю, что ты никуда не денешься, – с усмешкой ответил охотник и добавил уже серьезнее: – А может быть, я просто знаю, что ты умная девочка и сама прекрасно видишь, что не справишься с рахши в открытом бою. И даже одержав победу, ты не убежишь далеко – нас здесь целая стая, а ты одна, ты слаба, безоружна и понятия не имеешь, где находишься. Ответ очевиден.

Джемайя раздраженно отвела взгляд, чувствуя себя маленькой девочкой, застигнутой врасплох наставниками, но почти сразу же подняла глаза, глядя на Алара в упор.

– И достопочтенный ар-Кешшар поверит мне, если я сразу же соглашусь на его предложение? – поинтересовалась она. Этот удар не тянул на полноценную провокацию, но все же ясно давал понять, что у добычи по-прежнему есть зубы.

Алар рассмеялся. Смех у него был неприятный – хрипло-рычащий, как будто иссушенный горячим пустынным ветром.

– Конечно же нет, йемиах. Поэтому ты согласишься не сразу, чтобы не вызвать ненужных подозрений, и какое-то время старательно будешь корчить из себя благородную недотрогу, притупляя мою бдительность.

Джемайя рефлекторно сжала пальцы, словно ловя невидимый клинок, выбитый из руки коварным ударом.

Возможно, она переоценила собственные силы.

– А если ты знаешь, что я лгу, зачем нужны эти пляски? – спросила девушка, подходя к решетке.

Алар взглянул ей в глаза – в свете солнца мертвенная прозелень из его собственных глаз исчезла, оставив лишь чистую, теплую желтизну янтаря, – и улыбнулся уголком рта.

– Отчего бы не потанцевать, когда звучит музыка? Особенно когда ты знаешь, чем закончится эта пляска. Как я уже сказал – ты умная девочка, Хенна.

Джемайя смерила его долгим взглядом и криво усмехнулась в ответ.

– Достопочтенный ар-Кешшар умнее меня. И не может не понимать, что решения о клятвопреступлении не принимаются быстро. Да еще на голодный желудок. Вряд ли голодная и злая тигрица украсит его стаю.

Алар снова издал тот странный звук, – то ли смешок, то ли фырканье, – и, пошарив в карманах штанов, извлек связку ключей.

– Чаще всего подобные решения именно так и принимаются, – заявил он, лязгая потайными замками решетки. – Но ты права. Даже если ты все-таки решишься умереть, твой труп должен выглядеть в меру прилично.

Джемайя проглотила рвущийся с языка ответ. Алар давал ей передышку в бою, и не стоило упускать эту возможность.

В конце концов, он должен убедиться в ее слабости.

Решетка открылась без особого скрипа – петли, судя по всему, регулярно смазывали, а это, в свою очередь, означало, что в этом месте частенько бывали люди. Джемайя сделала мысленную пометку. Приоткрыв решетчатую дверь, Алар протянул девушке руку, словно проверяя готовность сотрудничать. Джемайя, помедлив, приняла ее, и Алар, крепко сжав ее пальцы, повел узницу прочь от подвала.

Ладонь у него оказалась загрубевшей, с жесткими мозолями; было бы странно обнаружить нежные и мягкие пальцы у того, кто большую часть жизни провел в дороге, а на кусок хлеба зарабатывал кровью и смертью, однако Джемайя никак не могла отделаться от ощущения, что ее руку сжимает звериная лапа с жесткими, шершавыми подушечками.

Солнце уже поднялось достаточно высоко, прогрев остывшую за ночь землю, наполнив воздух влажным теплом. После сырого подвала Джемайя ощущала себя так, словно зашла в городскую баню.

Место и впрямь оказалось не заброшенным. Загон, в котором Джемайя провела остаток ночи, прилегал к небольшому каменному зданию в два этажа высотой, с небольшими окнами, забранными такими же прочными решетками. Рядом виднелась пара глинобитных сараев, чьи стены потемнели от времени.

Охотничья заимка, сообразила Джемайя. Такое же временное поселение, каким теперь служила Чаша. Подобные заимки частенько встречались и в предгорьях, и выше. В определенный сезон в них селились ямаррские охотники и собиратели редких растений, отправлявшиеся на промысел. При необходимости подобные лагеря могли служить пристанищем и военным отрядам, и тайным курьерам, и даже Теням. А порой некоторые из них подолгу пустовали, и поэтому стены выстраивали на совесть, чтобы выдержать дождь и ветер, а окна и двери забирали решетками и ставнями, чтобы в отсутствие законных хозяев местечко не облюбовали незваные гости – как двуногие, так и четвероногие. Как правило, на первом этаже располагались служебные помещения, хранилища для ценной добычи, сушильни и коптильни для убитой дичи или загоны для редких зверей – вроде того, в котором заперли Джемайю.

Вероятнее всего, стая Алара наткнулась на заимку во время вылазок в лес, обнаружив ее по запаху. Если учесть, что Джемайя угодила в плен непосредственно возле Чаши, лежащей на южном берегу, и Алар перетащил ее на заимку еще до рассвета, выходило, что сейчас они находились не так уж далеко от города. Как бы быстро ни перемещались тигры, пусть даже и обладавшие человеческим разумом, крыльев у них не имелось.

Но если ее догадка верна и заимка располагается в южной части предгорья, помощи ждать неоткуда – в дождливые сезоны зверье откочевывало на север, выше в горы, поэтому здесь вряд ли кто-то появится в ближайшее время.

Однако такие заимки чаще всего обустраивались неподалеку от ручья или реки – проточная вода всегда оставалась свежей, в то время как оставленный без внимания колодец, даже закрытый крышкой, в жаркую погоду довольно быстро зарастал ряской и превращался в пристанище для всевозможной мелкой, но неприятной живности.

Так что если бы Джемайя направилась вдоль ближайшей речушки, то наверняка смогла бы выйти к берегу моря и вернуться в город кружным путем...

...если бы не рыскающие вокруг заимки тигры, мысленно закончила девушка, заметив возле сарая две полосатые туши, растянувшиеся на земле, подставив солнцу рыжие бока. Услышав приближающиеся шаги, один из тигров поднял голову и встопорщил уши. Второй просто выгнул шею, внимательно глядя на проходящих мимо, перекладывая с места на место полосатый хвост.

От их взглядов – слишком человеческих – Джемайе стало неуютно.

– Алар-нэ, – позвала она, – не разозлится ли твоя стая от того, что ты не позволил им убить меня? Что, если кто-нибудь из них решится выступить против тебя?

– Я уже десять лет их вожак, – откликнулся тот спокойно.

– И что же, за все эти годы никто не осмеливался бросить тебе вызов?

– Осмеливался.

– И чем это закончилось?

– Как видишь, я все еще их вожак.

Они миновали одну дверь, двойную, запертую на засов, – судя по запаху, именно там располагалась кухня с коптильней; следующая дверь, одинарная, оказалась приветливо приоткрыта. Алар выпустил пальцы Джемайи и гостеприимно махнул рукой, приглашая пленницу зайти первой.

Джемайя помедлила, понимая, что, если она сейчас сделает шаг, Алар окажется у нее за спиной, но все же смогла взять себя в руки и шагнула на низенькое крыльцо.

Охотник не заметил ее заминки. А может, просто сделал вид.

Стоило Джемайе зайти, как в нос ударил запах сушеных трав, просмоленного дерева и разогретых углей, до боли напомнив о доме покойного Нерима. Окна в небольшом помещении тоже закрывали решетки, еще более мелкие, преграждая путь не только ворам, но и любопытным животным. И все же они пропускали достаточно света, чтобы можно было оглядеться как следует.

Судя по всему, здесь располагалась баня, где охотники могли ополоснуться после очередного похода. В одном из углов, возле небольшой каменной печи, теснилась деревянная купель. На одной из стен виднелись торчащие гвозди, рядом темнела стойка для оружия, над головой тянулись веревки для сушки белья, а небольшой деревянный шкаф был полон сосудов, ящиков с травами и свертков чистой ткани, предназначенных для обработки ран.

Джемайя подошла к бадье – та оказалась полна чистой теплой воды. Как и следовало ожидать, здесь где-то поблизости река или ручей.

– Это для меня? – поинтересовалась Джемайя, оборачиваясь.

– Тебе не помешает привести себя в порядок. – Алар кивнул. – Да и твоя одежда выглядит так, словно ты не отправилась в вылазку с отрядом охотников, а наткнулась на стаю кровожадных хищников.

– Достопочтенный ар-Кешшар удивительно обходителен, – нарочито спокойным тоном ответила Джемайя, изо всех сил давя желание надеть ему на голову ведро. Словесный поединок продолжался, и не следовало поддаваться эмоциям. Так что вместо этого она нанесла ответный удар, такой же легкий и скользящий:

– Могу ли я рассчитывать на подобную обходительность и в прочих вопросах?

– О, безусловно. – Алар с демонстративной покорностью поднял руки. – Этот южный варвар груб и дик, но и ему не чужды понятия о приличиях.

Он отвернулся, целиком сосредоточившись на содержимом шкафчика с бальзамами, и Джемайя, воспользовавшись моментом, принялась стаскивать с себя одежду. Плащ остался на полу загона, а ремни с оружием и снаряжением у нее забрали еще раньше. Стянув рубашку, Джемайя потянулась поправить болтавшийся на шее кулон с запиской...

...и обнаружила, что тот исчез.

– Алар-нэ, – позвала девушка, – кто обыскивал меня, пока я была без сознания?

– Я сам, – откликнулся тот, не оборачиваясь. – Не беспокойся, я не позволил себе лишнего.

– Об этом я не беспокоюсь, – сухо ответила Джемайя, рефлекторно касаясь пальцами того места, где должен был висеть кулон.

От пары строк, написанных рукой Первой матери, здесь, посреди чащи, толку не было – и все же без кулона девушке стало неуютно. Без дюжины слов поддержки, заверенных подписью, которую не могла подделать ни одна живая сила, Джемайя отчего-то ощущала себя так, словно с нее стащили незримый защитный покров, спасавший от чужого недоверия и подозрительности. И теперь она снова стояла, открытая сотне осуждающих взглядов, внимательно следящих за каждым ее шагом.

Спохватившись, Джемайя отогнала эти мысли прочь. Они подтверждали правоту Алара – а выдавать врагу дополнительное преимущество не следовало.

Жрец-акеси, подманивающий демона, должен быть готов к тому, что порождение тьмы испробует на нем весь арсенал уловок – и противостоять ему следует с холодной головой.

Избавившись от перепачканных штанов и сапог, Джемайя бесстрашно забралась в бадью – и судорожно втянула воздух сквозь зубы: стоило ей оказаться в воде, и многочисленные мелкие ссадины, оставшиеся после ночной стычки с хищником, тут же дали о себе знать.

– О, выходит, ты не возражаешь против моих прикосновений? – насмешливо поинтересовался Алар, подходя к бадье и расставляя прямо на полу бутылочки с бальзамами. – Это хорошо, потому что в ямаррских лесах крайне скверно обстоят дела со служанками. Вероятно, в это время года они откочевывают на Север.

Джемайя хмыкнула.

– Достопочтенный ар-Кешшар не там охотится. На ямаррских рынках подходящие девицы встречаются в изобилии.

– И что бы я сказал ей? – не поддался на укол Алар и добавил, подражая сальному тону трактирных ухажеров:

– «Эй, красавица, мы тут поймали Тень Первой матери, не поможешь ли ты привести ее в достойный вид, чтобы она сошла за кровожадное чудовище?» И впрямь восхитительный способ завязать разговор. Готов поспорить, что никто из городских бабников не додумывался до такого прежде!

Джемайя закусила губу, давя непрошеную улыбку.

– Ты мог бы просто соврать что-нибудь, – ответила она, распуская взлохмаченную косу. – В конце концов, у тебя хорошо получается.

– А может быть, мне просто хотелось поухаживать за тобой самому, – усмехнулся Алар, помогая ей расправить спутанные пряди. Джемайя убрала руки, чтобы не мешать ему, и едва удержалась, чтобы не втянуть голову в плечи.

– Закрой глаза, – велел охотник и тут же добавил: – Не бойся. Я просто промою ссадину.

– Я не боюсь, – ответила Джемайя. – Просто не понимаю, к чему вся эта заботливость, Алар-нэ. Как ты справедливо заметил, я не противник для вас, бежать мне некуда, и я целиком в твоей власти. Ты мог бы получить все что хочешь, не спрашивая моего дозволения.

– И чем бы я в таком случае отличался от твоего отца? – резонно поинтересовался тот. Ответить Джемайя не успела – на голову ей полилась теплая вода, вынуждая закрыть рот и зажмуриться. Рану, оставленную когтями, тут же нещадно защипало, так что весь заготовленный Джемайей ответ так и остался внутри – засохшая корка крови отошла не сразу, и, несмотря на то что Алар действовал предельно аккуратно, неприятных ощущений девушке хватило с лихвой. Шипеть сквозь зубы что-нибудь эдакое было бы глупо, а потом молчание уже затянулось настолько, что возобновлять разговор на эту тему стало бессмысленно – к чему наносить удар противнику, уже давно оставившему поле боя?

Очистив рану, Алар нанес заживляющий бальзам, жгучий зуд сменился легким холодком, и Джемайя позволила себе облегченно выдохнуть. Но расслабиться толком не успела – наскоро расчесав ее волосы деревянным гребнем, охотник умело свернул их узлом и закрепил все тем же гребешком, принимаясь за ссадины на спине и плечах.

Он действовал уверенно и ловко, словно опытный лекарь – чего, впрочем, и следовало ожидать от кочевника, охотника, вожака стаи кровожадных хищников. Джемайя невольно задумалась, как часто Алару приходится штопать повздоривших товарищей и сколько раз заштопывали его самого. Она помнила многочисленные шрамы, украшавшие его спину, – и теперь гадала, чьи когти и зубы оставили их: добычи, за которой он охотился, или сородичей, покусившихся на его место в стае.

Закончив с плечами, Алар молча протянул Джемайе домотканое полотенце – за месяцы хранения грубоватая ткань пропахла углем и травами, – и жестом велел выбираться из лохани. И лишь когда девушка вылезла из воды и торопливо обтерлась, не давая оставшейся влаге забрать с собой все тепло, коротко скомандовал:

– Повернись.

Джемайя неохотно повернулась к нему спиной, прикрываясь полотенцем лишь спереди и ловя себя на том, что без привычного облачения в присутствии опасного противника ей слишком тревожно. Сейчас, когда спину не закрывала ни плотная ткань рубахи, ни выделанная кожа жилета, не так-то просто оказалось заставить себя подставить ее врагу.

Приходилось прилагать усилия, чтобы не напрягать плечи и не задерживать дыхание, и Джемайя малодушно надеялась, что Алар спишет ее зажатость на стеснительность.

Возможно, было бы куда проще, если бы он попытался воспользоваться ситуацией и дать волю рукам, или хотя бы отпускал очередные шпильки в адрес ее скромности.

Если бы он вел себя как злодей. Как демон.

Так было бы проще.

Понятнее.

Так он отличался бы от тех, с кем Джемайя всю жизнь прожила бок о бок в Ямарре, – в худшую сторону.

Но Алар не позволял себе ни лишних движений, ни колких замечаний. Напротив, он прикасался к ней осторожно, почти ласково – куда нежнее, чем лекари Серого угла.

Он отличался от ямаррцев в лучшую сторону.

И это злило. Сбивало.

Закончив смазывать ссадины, Алар собрал пузырьки и, когда Джемайя обернулась, указал глазами на сверток, лежащий рядом с лоханью.

– Можешь одеваться, – равнодушно проговорил он и отошел к шкафчикам, расставляя бальзамы по положенным местам.

Джемайя взяла сверток – это оказалась свободная рубаха, такая же, как на Аларе; по всей видимости, охотник позаимствовал у кого-то из товарищей запасную, потому как ему самому она была бы великовата, а уж на Джемайе и вовсе смотрелась эдаким платьем деревенской сумасшедшей. Рукава свисали ниже колен, и девушке пришлось подвернуть их несколько раз. Подняв руку, Джемайя принюхалась – от рубахи едва уловимо пахло костром и речной тиной, по всей видимости, после недавней стирки и сушки.

В этот момент чужая рука коснулась ее плеч, и девушка вздрогнула, поднимая глаза. Алар всегда ходил тихо – даже в ночном лесу, где под подошвы сапог из плотной кожи то и дело норовил угодить очередной корень или сухая ветка. А босиком он и вовсе перемещался бесшумно, и Джемайя не заметила, в какой момент он успел оказаться рядом.

Девушка мысленно выругалась. Стоит держать себя в руках. Если она так и будет дергаться от каждого прикосновения, Алар увидит, что она так и не доверилась ему – и, естественно, не доверится ей сам.

– Идем, йемиах, – позвал охотник, увлекая ее к дверям, ведущим куда-то вглубь здания.

Джемайя послушно направилась за ним, первой шагнула в указанную дверь – и оказалась возле лестницы, ведущей на второй этаж дома.

Единственной, отметила про себя девушка.

Охотничьи домики строились так, чтобы при необходимости обороняться от разбойников, так что лестницы и двери в подобных местах можно было пересчитать по пальцам одной руки. Конечно, в каждом из таких домов, как и в Чаше, имелся потайной ход на случай возможного окружения, пожара или других несчастий, но, как правило, знали о нем лишь командиры ловчих или военных отрядов. Возможно, приложив некоторые усилия, Джемайя смогла бы отыскать его самостоятельно – если бы кто-то позволил ей разгуливать по всему зданию.

Алар, конечно же, не собирался выпускать драгоценную добычу, так что попросту сменил один загон на другой; проводив Джемайю наверх, где располагались жилые комнатушки, он подтолкнул девушку к ближайшей двери.

– Располагайся, – проговорил он, едва Джемайя успела переступить порог, – я скоро вернусь.

Джемайя обернулась, открыв рот, – и в этот момент дверь захлопнулась перед ее носом.

Послышался лязг замка.

Колотить в дверь, проверяя ее на прочность, девушка не стала. Ямаррские охотничьи заимки возводились на совесть.

И уж точно не на такую, какой обладал – если вообще обладал – Алар-Аглеш ар-Кешшар.

Оставалось последовать совету и «располагаться».

Что ж, по крайней мере, оббитая просмоленными досками, прогретая солнцем комнатка была уютнее, чем сырой полуподвал, пропахший звериной мочой.

Богатством обстановки она, конечно же, похвастаться не могла – комнатушки на втором этаже служили в основном местом безопасной, сухой и теплой ночевки, где можно было перевести дух после блужданий по чаще. Так что всю мебель составляли лишь пара старых матрасов, сваленных в углу, несколько покрывал, сложенных неаккуратной стопкой, колченогий стол, годящийся разве что для того, чтобы скоротать вечер за игрой в карты или кости, пара деревянных креплений на стене, куда можно было пристроить плащ или лук, и притулившаяся в углу помойная кадушка с крышкой, способная при необходимости послужить отхожим местом.

И никаких подходящих мест, где мог бы располагаться люк потайной лестницы.

Джемайя все равно простучала половицы, но, как и ожидалось, ничего не нашла.

Подойдя к окну, девушка пошире распахнула ставни, впуская в комнату солнце. Проем, как и все прочие, был перекрыт прочной решеткой, с которой чья-то заботливая рука смахнула паутину.

Джемайя осторожно выглянула наружу. Окно выходило на утоптанную площадку позади дома. Чуть поодаль виднелись коновязь и пустые поилки. Рядом валялось бревно, кое-как обтесанное, – по всей видимости, его притащили сюда позже. На бревне, по пояс раздетый, сидел один из охотников Алара – матерый, широкоплечий, с покрытым шрамами лицом. Джемайя узнала его – этот охотник вместе с товарищем сопровождал ее к южным городским воротам в ту ночь, когда пропал Нерим. Кажется, его звали Семир...

Джемайя пару минут понаблюдала, как охотник затачивает оселком нож, – и поймала себя на том, что сейчас, когда она узнала правду о стае Алара, нечто звериное начало мерещиться ей в повадках его подчиненных.

В этот момент сбоку что-то мелькнуло – из-за сарая показался крупный тигр-рахши, тускло-рыжий, с чернильно-черными полосами. Он неторопливо потрусил через площадку, и, проходя мимо сидящего на бревне товарища, лениво мазнул пушистым боком по его ногам. Охотник досадливо шлепнул зверя по полосатому крупу и вернулся к своему занятию.

«Мой народ совсем иначе относится к прикосновениям», – сказал как-то Алар.

В самом деле крупные коты частенько терлись друг об друга, передавая запах. Джемайя и сама замечала, что охотники ар-Кешшара постоянно касались друг друга – пожимая руки при встрече, дружески пихая в плечо, ероша друг другу волосы...

Охотник, словно почувствовав ее взгляд, поднял глаза на окно, и Джемайя торопливо отошла прочь.

Не стоит привлекать к себе лишнее внимание – она и так до сих пор жива лишь милостью Алара.

Устроившись на матрасах, Джемайя вытащила из волос гребень, распуская стянутый чужой рукой узел, и тряхнула головой, заставляя каштановые пряди рассыпаться по плечам. А затем прислонилась спиной к стене, отрешенно глядя на клетчатое пятно света на полу.

Ей некуда было бежать. И нечем было сражаться.

Оставалось лишь ждать, пока противник сделает свой следующий ход.

И надеяться, что этот ход приведет его к ошибке.

Глава XV

От дверей донесся шорох и лязг, и Джемайя мигом распахнула глаза, подскакивая на матрасах. Сев поудобнее, она торопливо потерла руками лицо, отгоняя сон. Кажется, она все-таки успела задремать, разомлев после купания. Прошедшая ночь отняла у нее достаточно сил, а полусон-полубред на ледяной земле, сморивший ее перед рассветом, с трудом можно было назвать отдыхом.

Покосившись на яркое пятно света, падающего из окна, Джемайя заметила, что оно ощутимо сместилось. Выходило, что вынужденный сон отнял у нее добрых пару часов драгоценного времени.

Интересно, где все это время пропадал Алар. Джемайя, сама того не желая, подарила ему достаточно времени на то, чтобы придумать и воплотить какую-нибудь хитрость. А он, конечно же, не стал будить ее, чтобы она не мешалась под ногами.

Джемайя поморщилась, досадуя на собственную слабость, и в этот момент дверь с тихим скрипом открылась, впуская в комнату Алара с деревянной доской, заменявшей поднос, на которой теснились глиняная миска и такой же глиняный стакан, пара печеных лепешек вроде тех, что продавались возле городских ворот, и несколько свежих, прозрачно-алых гроздьев вдовьих сережек, явно сорванных совсем недавно, – судя по всему, где-то возле заимки. Сережки частенько сажали в качестве живой ограды в тех местах, что хуже всего просматривались из окон охотничьего домика: плотные колючие кусты обеспечивали относительную защиту подступов, а крупные, сладкие ягоды годились в пищу.

Неужели Алар не поленился собрать их собственной рукой? Или все-таки отправил кого-то из подчиненных? Вряд ли – его стая не больно-то рада пленнице, а значит, скорее всего, он собирал ягоды сам.

Эта заботливость отчего-то разозлила – и еще больше Джемайю разозлила мысль, что она в принципе списала этот жест на заботливость. Возможно, Алар попросту решил полакомиться ягодами, а затем подумал, что будет неплохо побаловать и пленницу, чтобы предстать перед ней радушным хозяином.

Джемайе неожиданно вспомнился тот злосчастный персик. Тогда она точно так же не могла понять, для кого изначально Алар прихватил его.

Почему ее вообще волнуют подобные вопросы?..

Алар направился к столу, и Джемайя рефлекторно поджала вытянутые ноги, хотя они ничуть не мешали охотнику.

– Не зазорно ли вожаку стаи прислуживать собственной добыче? – поинтересовалась девушка. Пробный укол не достиг цели – Алар лишь улыбнулся уголком рта.

– Я уже сказал, йемиах, – я никого не подпущу к тебе. К тому же, – он отщипнул одну ягодку и отправил ее в рот, – я полагаю, что у тебя накопилось изрядное количество вопросов, а времени на то, чтобы получить на них ответы, остается все меньше.

Да. Отряд Алара «ушел на охоту». На «день-два, не больше».

– Угощайся. – Алар приглашающе махнул рукой. – Как ты правильно заметила, голодная и злая тигрица мою стаю не украсит.

Джемайе отчаянно хотелось огрызнуться, но желудок предательски заурчал – сон окончательно отступил, и голод, притихший ненадолго, снова дал о себе знать. На этот раз куда громче.

Поэтому девушке ничего не оставалось, кроме как затолкать гордость поглубже и устроиться возле стола. Миска оказалась полна горячей каши, а стакан – до краев наполнен вином. Джемайя потянулась к стакану, но вспомнила о том, как в прошлый раз потеряла целую ночь из-за пары глотков вина.

Сейчас она не могла позволить себе подобную роскошь. Если сослаться на то, что голова все еще болит после удара, возможно, Алар согласится принести ей простой воды...

– Пей, не бойся, – проговорил охотник, правильно истолковав сомнения пленницы. – Это человеческое.

– В каком смысле? – недоуменно нахмурилась девушка.

– В самом прямом. Это вино из местных запасов, сделанное людьми для людей. Видишь ли, – Алар присел напротив, украдкой стащив еще ягодку, – рахши куда выносливее людей, и нам не так страшны жара, холод и болезни. Мы куда легче переносим воздействие ядов, способных свалить человека с ног. И для того, чтобы захмелеть, рахши нужно выпить чего-нибудь побольше – или покрепче. Так что многие мои сородичи, желающие отрешиться от мирских забот, добавляют в вина дурманные травы...

Джемайя со свистом втянула воздух сквозь зубы, не сразу найдя слова.

– Значит, тогда, в том вине все-таки что-то было?.. – выдохнула она наконец. – Но ты же говорил совсем другое – мол, я женщина, и...

– А разве я где-то ошибся? – Алар выразительно поднял бровь. – Насколько я успел разглядеть, ты все-таки женщина...

Он с таким нарочитым недоумением уставился на ее грудь, что Джемайя едва удержалась, чтобы не прикрыться рукой – словно охотник мог что-то разглядеть через плотную ткань рубахи.

– Запас здесь не такой уж большой, – невозмутимо предупредил Алар, заметив, как Джемайя потянулась к стакану. – Так что, если ты сейчас выльешь вино мне на голову, придется опять пить тигриное.

– Я и не думала ничего выливать, – процедила девушка, показательно делая большой глоток.

Солгала, конечно. На самом деле она бы не только вылила Алару на голову весь стакан, но и с превеликим удовольствием нахлобучила бы следом миску с кашей. Но вино только сильнее раззадорило пустой желудок, так что Джемайя взяла ложку – увы, деревянную, ничуть не годящуюся на роль оружия, – и принялась за еду.

После нескольких ложек каши желудок перестал отвлекать на себя все внимание, и теперь получалось думать не только о том, как бы унять его голодный плач. Отламывая по кусочку от лепешки, отщипывая очередную ягодку, Джемайя украдкой наблюдала за Аларом. Охотник с удобством устроился на полу, привалившись спиной к стене, и как будто бы задумался о чем-то своем, терпеливо дожидаясь, когда пленница насытится.

Но Джемайя знала – он тоже за ней наблюдает.

Ей доводилось читать о том, как охотятся тигры в своих родных лесах далеко на юго-востоке. Как они неподвижно замирают в тенях среди зарослей, становясь практически неразличимыми среди сухой травы, земли и теней деревьев, – и как неотрывно они следят за своей жертвой, дожидаясь подходящего момента для смертоносного удара.

Алар, как истинный тигр, притаился и выжидал, позволяя Джемайе подставиться самой.

Он знал, что у нее полно вопросов. Их не могло не быть. И позволял ей самой определить, какой из этих вопросов стоит задать первым – так она показала бы ему, что у нее на душе. Что ее волнует, что интересует сильнее всего, насколько она готова пойти ему навстречу.

Вопросов и впрямь хватало, но их следовало задать так, чтобы он не смог уклониться от ответа. Или хотя бы так, чтобы очередная ложь вышла как можно более очевидной.

Алар своим равнодушным видом провоцировал ее нанести первый удар самой. Такое спокойствие в сложившихся условиях просто не могло не разозлить ее.

Оно и злило.

Это спокойствие, эта уверенность в собственных силах невероятно злила.

Но в то же время эта его наглость невероятно восхищала.

Сама Джемайя подобной самоуверенностью похвастаться не могла, о чем в некоторые моменты отчаянно жалела.

Что ж, раз от нее требуется убедительно изображать слабость – значит, она будет действовать так, как от нее ожидают.

Отхлебнув вина, чтобы голос не дрогнул в самый неподходящий момент, Джемайя позвала:

– Алар-нэ?

Охотник с готовностью повернулся, вопросительно поднимая брови.

– Расскажи мне, как рахши приходят в этот мир, – попросила девушка.

– Точно тем же путем, как и все остальные. – Алар усмехнулся. – Полагаю, ты не хуже меня знаешь, откуда берутся дети. По крайней мере, – продолжил он уже серьезнее, – так появляются на свет истинные рахши. Что же до тех, кто присоединился к стае позже... – Алар на мгновение умолк, слегка нахмурившись. – Мне бы хотелось рассказать тебе красивую легенду, йемиах. Вроде той, про мост между скалами. Про какого-нибудь храброго тигра, пострадавшего в схватке с другим зверем, и про прекрасную деву, перевязавшую ему раны... Но у рахши нет красивых сказок. Вся история нашего племени пропитана кровью. Даже как-то неудобно перед тобой, право слово, – добавил он, хмыкнув, но усмешка вышла невеселой.

– В Ямарре хватает жутких сказок. – Джемайя вежливо улыбнулась в ответ, и Алар ответил такой же холодной улыбкой.

– У нас говорят, что первый рахши был не тигром, отведавшим крови заклинателя, а, наоборот, человеком. Умелым воином, безжалостным к любым врагам своего племени. И пролил столько их крови и заслужил на свою голову столько проклятий от их семей, что в конечном итоге их слова сработали не хуже заклятия. Скорбные крики и мольбы о возмездии, обращенные к богам, сплелись в одно заклинание, столь крепкое и страшное, что все вышло по сказанному. Воин лишился человеческого облика и стал чудовищем, не знавшим ничего, кроме неутолимой жажды крови. Со временем ему удалось побороть эту жажду и даже сбросить тигриную шкуру. От него и пошло наше племя. Племя тех, кто живет в мире со своим внутренним зверем.

Джемайя слушала рассказ охотника, гоняя остатки вина в стакане. Сейчас Алар выглядел совсем иначе. Таким она еще не видела его – отрешенно-задумчивым, начисто лишенным своей обычной ироничности, словно обращающимся не к ней, а к кому-то другому, живущему в его собственной памяти. В словах Алара не ощущалось ни привычного яда, ни самодовольной снисходительности, и от этого сам его голос как будто зазвучал по-другому, стал глубже и мягче...

Такой голос и впрямь годился для того, чтобы рассказывать истории у костра, и Джемайя поймала себя на том, что ей нравится его слушать.

Так не годится.

– Ахман Хем не выглядел так, словно живет в мире со своим зверем, – заметила она, нарочно сбивая создавшийся настрой – и Алару, и себе. – Совсем наоборот, шкура как будто пришлась ему не по размеру.

– Такое бывает, – кивнул охотник. – Рахши, как и все прочие, появляются на свет от отца и матери, но обратить человека в зверя можно и другим способом. Нужно лишь сделать его своим кровным родичем. Кровь можно выпить, можно влить через тяжелые раны. Порой таким образом пытаются спасти тех, кто оказался на грани гибели. Но такой путь куда опаснее – если человек находится в беспамятстве, то при попытке обращения зверь может вырваться наружу до того, как хозяин тела придет в себя, и его собственная личность навеки останется запертой в дальнем уголке души, а зверь получит власть над телесной оболочкой. В худшем случае ты станешь безмозглым хищником, ведомым жаждой крови, в лучшем – ущербным полуразумным существом, не зверем и не человеком, с трудом отличающим своих от чужих. Такое существо не сможет ни жить по звериным законам, ни вернуть себе человеческий облик. Что и произошло с Ахманом, – добавил Алар, помолчав. – Ему хватило разума узнать жену, но не хватило силы воли вернуться к ней. Полноценным рахши может стать тот, кто достаточно крепок духом, кто понимает, на что идет, и может удержать зверя на привязи. Поэтому истинные рахши выходят из тех, кто сознательно идет на этот шаг и принимает кровь, будучи в здравом уме и трезвой памяти. Именно поэтому я не обратил тебя через рану на голове, пользуясь твоей беспомощностью. – Алар улыбнулся уголком рта, и Джемайя нахмурилась. Этот вопрос и впрямь вертелся у нее на языке. Рядом с ним теснились и другие. И их тоже следовало задать.

Но в глубине души Джемайя не была уверена, что хочет услышать на них ответы.

– Достопочтенный Алар-нэ хочет сказать, что Фарран Керр, принесший Ямарре те же клятвы, что и эта скромная охотница, сознательно перешагнул грань между мирами? – поинтересовалась она как можно более спокойно.

Видимо, все-таки не так уж и спокойно, как хотелось бы, – улыбка Алара стала шире.

– А ты полагаешь, что обиды на этот город – только у тебя одной, йемиах? Полагаешь, ты единственная тень в Сером углу, кто чувствует себя недооцененным и нелюбимым?

– Первая мать любит всех своих детей одинаково. – Джемайя мотнула головой.

– В самом деле? – Янтарные глаза насмешливо прищурились. – Тогда почему же Первая мать, прикрывая свою порченую дочь от народного гнева, позволяет ей выслужиться перед городом, но не дает таких же возможностей другим детям, не отмеченным дурной кровью?

Джемайя застыла, сжимая в руке стакан. Алар позволил ей переварить услышанное и продолжил:

– Авторитет Первой матери, безусловно, укрывает тебя как менкарский шелк. Вот только он и тебе самой мешает разглядеть все как следует, Хенна. Фарран ненамного моложе тебя, он не менее талантлив, и, в отличие от тебя, в его жилах – кровь нескольких поколений добропорядочных ямаррцев. Он бы и вовсе не стал Тенью, если бы трагическая случайность не лишила его семьи и крова.

Джемайя неохотно кивнула. Историю семьи Керр она знала в общих чертах. Отец и мать Фаррана, как и его дед, торговали рыболовными снастями, и потому регулярно наведывались на дальние острова, где разбивали лагеря ямаррские рыбаки. Лов не всегда проходил гладко. В зимние месяцы, в самый разгар сезона штормов мимо островов частенько проходили крупные косяки редких видов рыб, в обычное время обитавших на дальних просторах, так что рыбаки, невзирая на риск, выходили на промысел. Но штормовые волны прибивали к берегам всевозможный мусор, а мусор рвал сети, портил снасти, так что товар семьи Керр приходился как нельзя кстати. Рыбаки, торопившиеся воспользоваться редкой возможностью, были готовы платить двойную цену – доставка сетей на острова позволяла не тратить время на возвращение в бухту, чтобы купить новые.

Во время одного из плаваний суденышко, на котором плыли отец и мать Фаррана, перевернулось. Оба родителя погибли, а вместе с ними сгинуло и закупленное снаряжение. В неполные семь лет Фарран остался сиротой, а все имущество пропавшей семьи ушло в оплату долгов, оставшихся после потери товара. Так Фарран Керр оказался на Птичьей скале, а позже надел серое.

Но в его жилах не было ни капли порченой крови.

До сих пор, добавила про себя Джемайя.

– Он тебе завидовал, если хочешь знать, – продолжил Алар. – Считал, что тебе, «навознице», уделяют больше внимания, чем следует. Когда пошли слухи о таинственном хищнике, Фаррану подумалось, что это его шанс показать, чего он стоит. Но эту задачу опять-таки отдали тебе. И когда Дейему Фаху понадобилось отправить кого-то из Теней в Менкар в качестве шпиона, Фарран вызвался первым. Ему показалось, что он хоть так сможет принести пользу в этой охоте.

– А вы перехватили его по дороге, – закончила девушка.

Алар кивнул.

– Мы ожидали, что Первая мать захочет проверить наши слова. Ямарра – не первый город, где заводятся хищники. – Он улыбнулся краешком губ. – Так что мы присматривали за всеми городскими воротами. Если бы Фарран не согласился выполнять наши указания добровольно, то стал бы очередной жертвой кровожадного зверя. Мы бы совсем чуть-чуть не успели ему помочь. – Алар отщипнул от полысевшей грозди сережек ягодку и покатал ее в пальцах. – Однако он решил, что в моей стае у него будет куда больше возможностей. Мне не составило труда его уговорить. – Охотник отправил ягодку в рот и неторопливо разжевал. – Не то чтобы он питал к тебе какую-то особую ненависть, йемиах, но... задумайся, сколько еще таких «Фарранов» может быть в Сером углу.

Джемайя стиснула пальцы. Ледяная горечь, которую она старательно заталкивала внутрь всю свою жизнь, снова шевельнулась где-то на самом дне ее души.

Она снова стала причиной беды. И снова всему виной оказалась та порченая кровь, что текла в ее жилах.

«Тебе не место здесь».

Выходит, ей не место даже в Сером углу. Единственном месте, которое она считала по-настоящему своим.

– По крайней мере, Фаррану хватило выдержки обуздать зверя, – проговорила она, лишь бы нарушить гнетущее молчание, повисшее в комнате. Лишь сказать хоть что-нибудь, перебить те мысли, что лезли ей в голову, толкаясь цепкими лапками, больно царапаясь коготками.

– Да, он и впрямь крепкий парень для своих лет, – хмыкнул Алар. – А вот Ясулу Асуму, если хочешь знать, выдержки не хватило. Такой дерзкий и храбрый, такой бойкий на язык, он скулил и просил пощадить его. Как это часто бывает, самая брехливая псина в стае – самая же трусливая. Фарран лишь слегка припугнул его, и тот сломался, как сухая ветка.

«Значит, Ясула выманил из города Фарран?..»

Эта мысль заставила Джемайю нахмуриться. Фарран, такая же Тень, мог и знать о вражде своей вынужденной соратницы с Ясулом. И если он завидовал ей, то вполне мог подставить, чтобы ее отстранили от охоты.

Но неужели он все-таки настолько ненавидел ее?

Нет. Алар – умелый лжец. Он хочет, чтобы Джемайя усомнилась в своих товарищах.

– Зачем Фарран это сделал? – спросила она, взглянув в янтарно-желтые глаза.

– Потому что я приказал ему, – просто ответил охотник.

– Зачем? – недоуменно подняла брови девушка.

– Ясул оскорбил тебя. Мне это не понравилось.

Джемайя озадаченно моргнула.

– Тебе вовсе не обязательно было мстить за меня, ар-Кешшар. За всю жизнь я наслушалась от Ясула достаточно и привыкла не обращать на него внимания.

Алар фыркнул:

– В том-то и беда, йемиах. Это неправильно – привыкать к оскорблениям. Когда в тебя постоянно кидают нечистоты, когда твоя одежда постоянно перепачкана, ты начинаешь воспринимать сопровождающую тебя вонь как должное. Хотя стоит лишь надеть чистое – и ты обнаружишь, что мир вокруг пахнет не дерьмом, а цветами и морем. Я уже говорил – чего не видят боги, то видят бесы. Морские боги твоего города за двадцать лет не защитили тебя, значит, стоит пустынным бесам сделать это.

Джемайя не сразу нашлась что ответить. Первая мать никогда не попрекала ее происхождением, но и не выделяла среди прочих – она воспринимала Джемайю как еще одну Тень, такую же, как и все прочие воспитанники Серого угла. Именно она научила Джемайю воспринимать себя такой же ямарркой, какими были ее товарищи по учебе. Наставники относились к ней по-разному – кто-то разделял точку зрения Первой матери, считая, что дочь «навозника» ничем не отличается от беглого каторжника или малолетнего портового воришки, и если кому-то из них находилось место в Сером углу, то отчего бы не найти здесь уголок и для всех остальных? Ведь в сумраке, как гласила известная поговорка, серым становится даже менкарский шелк. Кто-то, как Дейем Фах, не выказывал неприязни в открытую, но не забывал при случае напомнить Джемайе о том, кто она такая. А кто-то эту самую неприязнь не скрывал вовсе, пусть и удерживался в тех рамках, в которых оскорбления еще могли сойти за учительские нотации.

Но никто и никогда не вступался за Джемайю вот так – жестко, безжалостно, затыкая чей-то грязный рот не умело подобранным словом, а суровой оплеухой.

Девушка машинально потерла старый шрам на щеке.

Отчего-то мысль о том, что Ясулу тоже было больно, что, угодив в лапы стаи Алара, он чувствовал себя слабым, беспомощным и абсолютно одиноким, оказалась неожиданно приятной.

Настолько, что Джемайе стало страшно.

Алар снова оказался прав.

Но это осознание, напротив, помогло взять себя в руки.

Отвлечься от старых обид на новые, разозлиться не на себя, а на него.

– Ты хотел помочь мне, а вместо этого добавил хлопот, – сухо проговорила Джемайя. – Семья Асум обвинила в убийстве Ясула меня, и Птичьей скале пришлось бы потратить немало времени и сил на этот вопрос, если бы твоя стая задержалась в лесу надолго.

– Зато ты все увидела собственными глазами, йемиах, – ничуть не смутился Алар. – Даже когда те, кто несправедливо обижал тебя, получают по заслугам, ты все равно остаешься виноватой. Сейчас ты спросишь меня, – добавил он, заметив, как Джемайя открыла рот, – отчего лжец, мерзавец и убийца так добр к тебе. Лучше спроси себя – почему люди честные, благородные, добропорядочные так к тебе недобры? Почему эти честные, благородные люди не принимают тебя в свою стаю, почему честные, благородные люди смотрят на тебя свысока и зовут «порченой» лишь потому, что ты родилась не у тех родителей? Может быть, эти честные, благородные люди не так уж честны и благородны?..

Удар оказался болезненным. Слишком болезненным. Джемайя сжала зубы, понимая, что начинает злиться по-настоящему. Ей требовалось что-то ответить. Ей требовалось нанести ответный удар.

Акеси должна быть слабой. Алар должен видеть, что загнал ее в угол.

Но злость, растущая внутри, не желала быть загнанной в угол. Злость требовала боя. Она требовала стереть эту самодовольную полуулыбку с лица убийцы, запачкавшего руки кровью невинных ямаррцев.

И если смерть Ясула была оправданна – пусть боги осудят Джемайю за эту слабость! – то смерть остальных...

Вот оно.

Вот он, незащищенный бок.

– Ты говоришь, что убил Ясула из-за того, что он посмел оскорбить меня, – холодно проговорила Джемайя. Удар требовалось выверять точно – второй раз демон не подставится так просто. – Ты упрекаешь горожан, не принимавших меня в свою стаю. Тогда зачем вы убили Нерима Керемара, Алар? Нерим – такая же Тень Первой матери, мы с ним – одна стая. Он был моим другом и наставником и ни разу не позволил себе худого слова в мой адрес, разве что в шутку журил за глупые ошибки. Так кому и за что отомстил благородный ар-Кешшар, мой заботливый защитник, убив этого человека?

Атака вышла рискованной. Джемайя и сама опасно раскрывалась, нанося его, подставляла не уязвимый бок, но ничем не прикрытый живот.

Она помнила слова Алара о раненых хищниках и о хромоте Нерима. И больше всего боялась услышать, что старый калека добровольно нарушил клятвы, данные городу. Если все и впрямь окажется так, ответный удар Алара станет смертельным. Она проиграет этот бой.

Но самодовольная ухмылка охотника погасла, и Джемайя почувствовала облегчение.

Попала.

– Я не хотел его смерти, йемиах, – проговорил Алар после паузы. – Клянусь, я не хотел этого. И мне очень жаль, что так вышло.

Джемайя разочарованно поморщилась.

Они все так говорят. Они все «не хотели». Им всем «очень жаль».

Подобных речей она в достатке наслушалась еще в годы обучения, когда незримой тенью присутствовала на допросах, проходящих в Сером углу. Юных Теней расставляли по невидимым укрытиям точно так же, как во время приемов важных гостей, – старшие товарищи присматривали за порядком, младшие – смотрели, слушали, изучали и запоминали.

Убийцы, воры, государственные преступники и разжигатели войн – почти все они произносили одни и те же слова. Им было очень жаль. Они не хотели, и если бы не обстоятельства, подтолкнувшие их пролить чужую кровь или присвоить чужое имущество, они бы, разумеется, никогда...

Алар, ставивший себя выше всех прочих, на самом деле ничем от этих прочих не отличался.

И это злило.

– Что же заставило благородного ар-Кешшара совершить столь неблаговидный поступок? – холодно поинтересовалась Джемайя.

Алар нахмурился, глядя куда-то в пространство – словно в лицо тем, кто толкнул его под руку.

– Фарран... – начал он неохотно, – ...сглупил. Недавно обращенный, он еще не выучился должной осторожности. Не привык к тому, что люди – его заклятые враги, которым нельзя доверять. И, когда его лошадь начала беспокоиться, учуяв хищника, по старой привычке обратился за успокоительным снадобьем именно к Нериму. Но старик – бывшая Тень. Он знал слишком много, он умел смотреть так, чтобы видеть, и слушать так, чтобы слышать. К тому же он помнил, что охота идет на демона, умеющего изменять облик. И конечно же не мог не задуматься о том, отчего лошадь Фаррана Керра начала бояться собственного хозяина. Пришлось слегка переусложнить наш план там, где я вовсе не собирался этого делать. Но тут ты неожиданно помогла мне сама, – он снова улыбнулся, поднимая глаза на девушку, – подбросив идею о том, как обставить смерть Нерима. Конечно же я не стал упускать такую возможность.

Джемайя почувствовала, как у нее холодеют пальцы.

Сама того не желая, она оказалась убийцей. Кровь Ясула и на ее руках тоже. Как и кровь Нерима.

Неужели и впрямь она обречена стать злодейкой из-за того гнилого яда, что течет в ее жилах?

Во рту пересохло, и все слова, рвущиеся наружу, неприятно царапали горло.

– Мне правда жаль, что так вышло, йемиах, – продолжил Алар, качая головой. – Я знал, что Нерим Керемар тебе близок и что его смерть тебя огорчит. Я не планировал убивать его. Знаешь, – добавил он, убирая за ухо седую прядь, выбившуюся из хвоста, – это может прозвучать странно, но мне все-таки не чужды понятия о милосердии. И я никогда не убиваю больше, чем нужно.

Джемайя глубоко вдохнула и медленно выдохнула.

Не злиться. Только не злиться. Она будет думать, что прошла через Врата вслед за солнцем в царство мертвых и перед ней – демон, ищущий слабости в ее душе.

Она не будет поддаваться ему.

Она все равно не сможет убить его прямо сейчас.

– Нужно для чего? – спросила она. Голос звучал сухо и хрипло. – Чтобы посеять в городе панику и заработать пару золотых на ловле несуществующих хищников? Ты убиваешь ради денег женщин и детей, ар-Кешшар, – и при этом рассказываешь мне о жалости и милосердии?

Алар обернулся, глядя Джемайе в глаза. Спокойно. Холодно. Лишь слегка прищурился, и морщинки в уголках его глаз и между бровей обозначились чуть резче.

Их словесный поединок, начавшийся так же, как все предыдущие, с пробных уколов, перешел в бой до первой крови.

Вот только хищники, учуявшие кровь, приходят в ярость. Самообладание начинает отказывать им, и поединок начинает идти не до крови – но до смерти кого-то из противников.

Джемайя неожиданно ярко ощутила, как хрупок тот лед, на который она вступила.

Алар смерил ее долгим взглядом и покачал головой – и в этом движении ощущалась не злость, но какая-то странная тоска.

– Было бы лучше, если бы мы выжигали ваши деревни дотла? Если бы мы убивали всякого, кто попадается нам на пути, – ребенка ли, старика, воина или хромого калеку, женщину, пришедшую к ручью набрать воды? Если бы мы обращались с вашим племенем так же, как вы обращаетесь с нашим? Нас никто не жалеет, йемиах, – добавил он, заметив, что Джемайя собралась возразить. – Нас убивают ради денег. Ради наших шкур и черепов. Нас гонят прочь в безводные пустоши, потому что считают кровожадными чудовищами. Тот, кто породил нас, был безжалостным зверем, и теперь мы все расплачиваемся за его грехи. Теперь всякий рахши в глазах людей – безжалостный, опасный зверь, которого следует убить до того, как он убьет тебя. А он непременно убьет. – Алар горько усмехнулся. – Потому что в наших жилах течет порченая кровь, которая непременно даст о себе знать рано или поздно.

Джемайе стало холодно. И в этот раз виной был вовсе не сквозняк, долетающий из распахнутого окна.

– Знаешь, почему я ушел из родной деревни? – Охотник поудобнее устроился на полу, вытягивая одну ногу. – Потому что от нее ничего не осталось. Люди сожгли ее до последнего дома. Много лет назад мою родную стаю прогнали в пустошь, но тигру нужна добыча. И постепенно мое племя перебралось чуть ближе к лесам, где дичи было больше. Мы жили, не трогая людей. Нам хватало воды и пищи. А потом один из наших мальчишек зарезал овцу. Он даже не украл ее – она сама отбилась от стада и забрела достаточно далеко, чтобы угодить ему в лапы. А он совсем недавно научился изменять облик, и это была его первая самостоятельная добыча, да еще такая крупная... Он сиял от гордости, когда притащил ее в селение... А мы, те, кто был помладше, завидовали ему – и не понимали, отчего взрослые не радуются за него. Но взрослые рахши уже тогда понимали, чем это грозит.

Алар на секунду умолк и снова взглянул куда-то вдаль – как будто сквозь доски стен проступал образ его родного края.

– И они оказались правы. Люди пошли искать овцу и наткнулись на следы хищника, а по ним отыскали и нашу деревню. И вернулись уже снова – чтобы сжечь ее. Потому что рахши – всегда угроза. Хотя мальчишка зарезал всего одну овцу и ни он, ни другие тигры не собирались трогать людей. Но люди решили, что им грозит опасность. Что мы явимся ночью к ним, чтобы убить их детей. И тогда они явились ночью к нам, чтобы убить наших. Они перебили половину деревни, йемиах, – проговорил он, помолчав. – А когда те, кто уцелел, явились, чтобы отомстить за пролитую кровь, они назвали чудовищами нас.

Охотник хмыкнул и покачал головой.

– А знаешь, почему вы, люди, так ненавидите нас? – спросил он, поднимая глаза на Джемайю. – Потому что вы смотрите нам в глаза и видите там свое отражение. Вы видите перед собой демонов, не понимая, что эти демоны – вы сами. Вы ждете от нас зла, потому что меряете всех той же мерой, по которой скроены сами.

Джемайя шевельнула губами, но слова нашлись не сразу. Алар, заметив, как она набрала в грудь воздуха, вопросительно склонил голову набок, поднимая брови.

– Алар... – начала девушка, и собственный голос показался ей чужим. – Алар, этот путь приведет ваш род к погибели. Сея зло, вы пожнете только зло. Кто-то... кто-то должен донести до людей, что с рахши можно жить в мире...

Она и сама понимала, как нелепо звучит то, что слетает с ее языка. Как жалко выглядят эти речи о мире с людьми перед тем, чьи близкие пали от человеческой руки. Но другие слова не находились.

– И кто же возьмется это сделать, Хенна? – угрожающе-ласково спросил Алар. – Кто сделает этот первый шаг навстречу тем, кто годами ненавидит весь его род? Кто сможет стоять и спокойно наблюдать, как терзают его сородичей, которых он поклялся защищать? Ты умеешь рассказывать красивые истории, моя лилия, ну так расскажи мне о жалости и милосердии. Расскажи мне о том, по какому праву моему племени нельзя делать с вашим то же самое, что ваше племя делает с моим. Ты обвиняешь нас с том, что мы – звери. А почему бы не обвинить людей в том, что они – люди? Мы жили как рахши, но люди пожелали, чтобы мы жили как люди. Они заставляют нас выбрать – стать людьми или умереть. И мы стали людьми, Хенна. Подлыми, коварными, жестокими в большей степени, чем необходимо для выживания. По крайней мере, – добавил он с хищной, холодной мягкостью, – теперь мы с вами квиты. Теперь справедливость торжествует с обеих сторон.

– Ты считаешь это справедливостью?.. – тихо спросила Джемайя. – Значит, вот что ты чувствуешь, убивая человеческих стариков и детей?

Алар рассмеялся.

– Ты так говоришь, как будто сама почувствовала что-то другое, узнав, что Ясул получил по заслугам, а перед смертью скулил от страха, как побитая псина.

У Джемайи перехватило дыхание. Алар поднялся с места, и девушка, вздрогнув, привычно потянулась за спину, позабыв о том, что пояса с ножнами на ней нет.

Но охотник лишь спокойно забрал со стола доску-поднос с грязной посудой.

– Нам еще есть о чем побеседовать, йемиах, – продолжил он, – но, как бы этому грубому варвару и убийце ни хотелось задержаться еще на часок, дела требуют его присутствия в других местах. Так что придется тебе поскучать немножко. Если тебе что-то понадобится, крикни в окно – парни охраняют заимку со всех сторон, так что кто-то из них непременно тебя услышит.

С этими словами Алар вышел из комнаты. Почти сразу же лязгнул замок.

Джемайя несколько мгновений смотрела на захлопнувшуюся дверь, не сразу вспомнив, как дышать.

Больше всего уход Алара походил на бегство.

Не на позорное бегство того, кто поджал хвост и признал поражение. На бегство того, кто в последний момент не решился нанести смертельный удар.

Она все-таки изранила его сильнее, чем ему бы хотелось. Израненный зверь пришел в ярость и потребовал крови.

И лишь одним богам ведомо, сколько сил потратил ар-Кешшар, чтобы удержать его на привязи.

Джемайя бессильно опустилась на матрасы, зажимая рот рукой. Тело вспомнило, как дышать, но с каждым новым вдохом к горлу все ближе подступал комок, а глаза все отчаяннее щипало. Джемайя закрыла их – и почувствовала, как по щекам ползут горячие капли.

Она только теперь осознала, что все это время дергала тигра за хвост, проверяя, насколько хватит его терпения, – и не думая при этом, что будет делать, когда он разозлится по-настоящему.

А ведь ее жизнь зависит от него.

Одно его слово – и завтра ее полосатую тушу пронесут по улицам Ямарры.

Завтра весь город сочтет злодейкой ту, что защищала этот самый город до последнего вздоха, поверив на слово лжецу и убийце.

Нас убивают ради денег. Ради наших шкур и черепов.

Джемайя съежилась, зажимая уши так, словно голос охотника звучал не где-то внутри, а доносился снаружи. Как будто он залетал в раскрытое окно, просачивался в щель под дверью, а вовсе не вырывался из глубин памяти, как побег из оброненного семени.

Алар – лжец. Лжец.

Он лжет. Он лжет.

Он лгал всегда. Он лгал и на этот раз.

Он все выдумал. Он придумал душераздирающую историю, чтобы сделать пленницу сговорчивее.

Он даже не злился на нее. Он не злился на нее, он просто хотел, чтобы она думала, что он злится, и теперь не находила себе места в ожидании расплаты.

В конце концов, именно так и поступают демоны.

Они дергают за самые тонкие струны чужой души, задевают самые чувствительные места, бьют в самые слабые точки, чтобы добиться своего, так что и Алар...

Он не лгал.

Джемайя могла бы вечно повторять себе – «это ложь». Как заклинание. Как молитву, отгоняющую демонов.

Но в глубине души она знала – Алар не лгал ей сейчас.

Потому что она слишком хорошо знала эти интонации. Этот взгляд. Это напускное спокойствие, это показное равнодушие, которым прикрывают боль и злость – как старой ветошью накрывают кострище в тщетной попытке не дать углям разгореться. Но старая ветошь лишь ненадолго прикрывает крохотное пламя. Старая ветошь начинает тлеть – и в конечном итоге разгорается не хуже всяких дров.

Убрав руки от лица, Джемайя несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула, заставляя себя успокоиться. И, открыв глаза, обнаружила оставленную на столе веточку сережек, общипанную наполовину.

Похоже, Алар и впрямь сорвал ее нарочно, чтобы побаловать свою пленницу.

Глаза снова начало щипать, и Джемайя судорожно утерла их тыльной стороной ладони, словно пытаясь затолкать подступающие слезы обратно.

Она – не только пленница Алара. Оба они – пленники жестокого водоворота, в который оказались втянуты задолго до своего рождения.

Алар видит в людях врагов. И у него есть на то причины. Но она ничего не сможет поделать с этим, потому что она – человек, и при этом – его враг. Алар говорит, что люди убивают рахши, потому что видят в них чудовищ и боятся, что рахши убьют их детей, – но он сам и есть чудовище, убивающее их детей. Он стал чудовищем – и, совершая поступки, которых ждали от него, вынуждает Джемайю поступать так, как ожидает он.

И теперь он в очередной раз окажется прав – потому что сам все для этого сделал.

«Кто сделает первый шаг навстречу тем, кого годами ненавидел весь его род?» – спросил он, уверенный, что уже знает ответ.

И ошибся.

Этот шаг могла бы сделать Руйо. Первая мать Ямарры.

Владычица, протягивающая руку всем, кто пришел в ее город с миром. Принимающая на официальную службу городу разбойников и убийц, шпионов и даже религиозных фанатиков, направляющая их если не на путь искупления и раскаяния, то хотя бы на ту тропу, где они причинят меньше зла.

Приняла бы она под свое крыло стаю нелюдей, демонов, умелых охотников, сильных воинов?

Джемайя не знала этого наверняка, но отчего-то была уверена, что Первая мать, всегда ценившая мастеров своего дела, не отказалась бы рассмотреть возможность укрепить позиции города парой-тройкой ручных тигров, обладающих человеческим разумом.

Но Алар, уверенный в том, что рахши нигде нет места, сам сделал все, чтобы его стае не нашлось места и в Ямарре.

Дотянувшись до стола, она взяла в руки веточку ягод. Отщипнула одну, катая в пальцах, но съесть так и не решилась. Полупрозрачная ягода с алым соком отчего-то начала напоминать каплю крови, и при мысли о том, чтобы положить ее в рот, челюсть сводило от отвращения.

Джемайя перевела взгляд на дверь. Как далеко ушел Алар? В самом ли деле он сбежал, опасаясь, что в порыве злости может навредить ценной пленнице, или караулит где-то совсем рядом, проверяя, как быстро прорастут те семена, что он заронил в ее душу?

Отложив ягоды, Джемайя тихонько встала с матрасов и на цыпочках подкралась к двери, прислушиваясь. Но не услышала ничего – лишь из раскрытого окна долетали шелест листьев и трели лесных птиц.

Подождав пару минут, Джемайя так же тихо вернулась обратно на матрасы, поджав озябшие босые ноги.

Что ж, по крайней мере, коротать ожидание в сухом и теплом доме с мягкой подстилкой было приятнее, чем в сыром подвале на голой земле...

Главное – не задумываться о том, чего именно она может дождаться.

Возможно, Алар даст ей помучиться в раздумьях пару часов, чтобы потом явиться и продолжить бой. А возможно, оставит ее терзаться сомнениями до завтрашнего утра, позволяя как следует перепугаться и разозлиться.

Джемайя снова глубоко вдохнула и медленно выдохнула.

Он хочет, чтобы она боялась и злилась.

Значит, она постарается не поддаваться ни страху, ни злости.

В тишине время потянулось медленнее. Если до этого Джемайе казалось, что время несется вперед неудержимым потоком, утекает сквозь пальцы как песок, то теперь оно текло лениво и плавно, как масло из разбитой бочки, просачивалось сквозь пальцы неохотно, как вязкий речной ил.

Его неожиданно стало много. Слишком много.

Это время можно было бы потратить на то, чтобы придумать какой-нибудь план, – но неизвестность и невозможность предсказать дальнейшие действия Алара сводили на нет все попытки продумать действия собственные. Это время можно было бы потратить на тренировки, размять затекшие ноги, разогнать по жилам застоявшуюся кровь – но Джемайя не знала, сколько сил ей понадобится позже и согласятся ли ее пленители еще раз принести ей воды или еды.

Алар сказал ей – позови, если тебе что-то понадобится. Кто-нибудь непременно услышит тебя.

Но явится ли этот «кто-то» на зов? И не надумают ли прочие рахши воспользоваться тем, что пленница сама позвала их наверх, чтобы разделаться с ней?

Комнатка постепенно начала казаться маленькой и узкой. Дощатые стены, пол и потолок как будто сжимались, пожирали свободное пространство, и чем дальше, тем сильнее Джемайя ощущала себя запертой в деревянном ящике.

Кажется, в какой-то из сказок жрец-акеси поймал подобным образом демона, хитростью заманив его в деревянный ларец.

Не зная, чем себя занять, Джемайя снова осмотрела всю комнату, простучала все доски в поисках потайных ходов или незакрепленных половиц. Но, как и в прошлый раз, ничего не нашла. Она была заперта здесь и даже не могла попросить кого-то из стражей выпустить ее по нужде, чтобы оглядеть свое узилище как следует и прикинуть, где может скрываться тайный люк или лестница – стоящая в углу помойная кадушка перечеркивала любые аргументы, которыми девушка могла бы подкрепить свою просьбу. А для того, чтобы «подышать свежим воздухом», в комнате имелось окно.

Наглухо забранное решеткой.

Джемайя подошла к окошку, вглядываясь в лес. Сквозь прутья дул прохладный ветерок, принося слабый запах дыма. Повертев головой, девушка попыталась разглядеть поблизости хотя бы одного тигра или человека, но не увидела никого, кроме пары мелких птичек, скачущих по нагревшейся земле. Небо из ярко-голубого стало синевато-сизым – день поворачивал к вечеру.

Постепенно к голубому, серому и зеленому начал примешиваться алый – солнце уходило на покой, расцвечивая облака золотом и киноварью, слишком густой и слишком уж красной. По всей видимости, к ночи погода грозила испортиться.

Если ночью пойдет дождь, о побеге думать и вовсе не придется – в темноте и сквозь ливень Джемайе будет трудно отыскать дорогу через лес, так что тиграм не составит никакого труда настичь ее.

Стоило ей подумать об этом, как за дверью послышались шорох и стук, зазвенел открывающийся замок.

Джемайя с готовностью обернулась и уже набрала в грудь воздуха, чтобы задать вопрос, – но в комнату вошел один из охотников, высокий, крепкий, с проседью в коротко стриженных волосах и обветренным лицом, покрытым шрамами. В руках у него была такая же доска, но угощение на ней оказалось куда проще – кувшин воды, пара давно остывших сырных лепешек и слегка помятая груша, видимо, завалявшаяся в чьем-то походном мешке.

Охотник взглянул на замершую пленницу и насмешливо улыбнулся. Глаза у него оказались такие же, как и у вожака, – светло-карие с желтым отливом.

Джемайе стало не по себе. Если Алар не стал подниматься сам, возможно, его сейчас и вовсе нет в лагере. Она ничего не просила ей принести, а значит, тигр решил сам навестить ее... Зачем?

– А где Алар? – спросила девушка, слегка нахмурившись.

– Отправился в Чашу по делам. – Охотник пристроил поднос на стол. На торговом наречии он говорил с таким жутким южным акцентом, что Джемайя с трудом разобрала его слова. – Нам пришлось покинуть крепость побыстрее и пораньше, чем он планировал. – Тигр взглянул на пленницу так, что пояснять причину столь торопливого отступления не потребовалось. – А что, ты уже соскучилась?..

Джемайя помрачнела и отвернулась к окну. Охотник усмехнулся, но на продолжении беседы настаивать не стал и молча скрылся за дверью.

В комнате снова повисла тяжелая, вязкая тишина. Умолкли даже птицы за окном в ожидании подступающего ненастья.

Еда дожидалась на столе, и Джемайя взяла в руки грушу, повертела, разглядывая, но все же положила обратно.

Если Алар и впрямь разозлился на нее по-настоящему, то вполне мог отдать перед уходом пару распоряжений своим охотникам. И, возможно, в еде – яд или те самые дурманящие травы, которые сделают ее более сговорчивой. Что, если от одного глотка воды она уснет так же, как уснула от того «тигриного» вина, и ее обратят прежде, чем она успеет прийти в себя? Или, может быть, Алар вовсе передумал жалеть пленницу и оставил ее на попечение своих товарищей с расчетом, что у кого-то из них лопнет терпение?..

А возможно, и нет. И все эти глупости ей шепчут в уши собственные страхи.

Но если ливень застигнет Алара в дороге, он может задержаться, чтобы переждать его. А его стая вполне может решить, что вожака поймали городские власти, взволнованные долгим отсутствием Джемайи. И неизвестно, как охотники решат поступить с ней в этом случае...

А еще нельзя исключать вариант, что Алар прямо сейчас занят тем, что отрезает ей пути к отступлению, запуская на городские улицы слухи, что зверем-убийцей была порченая.

Чем больше Джемайя размышляла об этом, тем больше к ее тревоге примешивалась злость.

История с пропажей Ясула повторялась – сперва Джемайя отчаянно злилась на побег Алара, но затем начала отчаянно желать, чтобы он поскорее вернулся, чтобы с ним ничего не случилось, потому что тогда от этого зависела ее собственная репутация.

Совсем как сейчас. Но теперь от ар-Кешшара – будь он трижды проклят! – зависела ее жизнь.

Между тем голод, поначалу совсем легкий, становился все сильнее, да и во рту пересохло после недавних рыданий, так что спокойно смотреть на стоящую на столике еду становилось все сложнее.

Джемайя снова взяла в руки грушу. Алар – хитрец, умеющий играть на струнах чужих душ, и наверняка поступил бы так, как пленница меньше всего ожидает. А меньше всего Джемайя ожидала, что в еде не окажется ни яда, ни дурмана.

В конце концов, сказала она себе, если бы ее хотели убить, то убили сразу – когтями, клыками, ножом, – но не стали бы обрекать на мучительную смерть от яда. Куда проще списать ее смерть на зверя, а не тратить время и силы, выдумывая, где и чем могла отравиться сведущая в ядах Тень.

Расправившись с грушей, Джемайя рискнула отщипнуть кусочек лепешки, а затем отхлебнула из кувшина. Подождала немного для верности, но никаких подозрительных симптомов не ощутила и принялась за еду, досадуя на собственную слабость.

Алар приучил ее бояться каждого куста. Так не годится.

Еда придала сил и слегка отогнала тревогу – но не прогнала насовсем. В комнатке не нашлось ничего, чем можно было бы отвлечься, и Джемайя некоторое время расхаживала из угла в угол, то и дело распуская и заплетая косу. Стянутые волосы практически сразу же начинали давить на затылок, но стоило распустить каштановые пряди, как их тут же становилось слишком много.

За окном постепенно стемнело, и в комнате сгустились сумерки, разгоняемые лишь тусклым светом луны, проглядывающей сквозь черные тучи, торопливо проплывающие над лесом. Ветер гнал их на восток, к побережью, как гнали в Ямарру стада черных коров, предназначенных для продажи. Он задувал в комнату, шевелил открытые ставни, выдувал тепло, накопившееся за день, но Джемайя не решалась закрыть ставни. В комнате не было ни лампы, ни свечи, и луна служила единственным источником света.

При мысли о том, что придется сидеть в полной темноте, Джемайе становилось... страшно.

В очередной раз проходя мимо окна, она остановилась и аккуратно выглянула, раздумывая, не позвать ли кого-нибудь из стражей, не попросить ли у них хоть какой-нибудь огонек.

Но, поразмыслив, Джемайя отказалась от этой идеи. Да, охотник, принесший еду, не причинил узнице вреда. Но что, если на зов откликнется кто-то другой, куда менее терпеливый и покладистый? А если этим «кем-то другим» окажется Фарран Керр, присоединившийся к товарищам и узнавший, что Джемайя раскрыла его секрет?..

Кстати, где он? Отправился ли в Менкар или вернулся в Ямарру?.. Или отсиживается где-то в лесу, выжидая, когда старшие товарищи получат деньги за охоту и покинут город насовсем?..

Озябнув, Джемайя вернулась в привычный угол. Отчаянно стараясь не поддаваться тревоге, она пристроилась на матрасах, завернувшись с ногами в покрывало, пахнущее костром и сырым деревом.

В окно что-то стукнуло, как мелкий камешек. Затем еще раз, и еще, а там и забарабанило без остановки. Дождь все-таки начался – крупный, частый, грозящий затянуться на всю ночь.

А Алар до сих пор не вернулся.

Джемайя неожиданно резко осознала, что впереди у нее вовсе не осталось никакого времени. Одна ночь, а может быть, и того меньше – если дождь закончится к рассвету, охотники не станут задерживаться на заимке надолго. Ведь уже завтра они должны будут вернуться в город или хотя бы сообщить на Птичью скалу о причинах своего долгого отсутствия, сообщить какие-то новости о нынешней вылазке – ведь эта охота должна была стать последней.

Руйо ждет результатов – от Алара и его стаи, якобы отправившейся на очередные поиски зверя, от Джемайи, отправившейся за ними следить.

И вполне может статься так, что уже к утру охотники предъявят Первой матери эти самые результаты.

И, возможно, этими «результатами» окажется труп самой Джемайи.

Задумавшаяся девушка не сразу услышала, как за дверью послышались шорох и скрип, и потому лязг открывающегося замка застал ее врасплох.

Дверь осторожно открылась – и царивший в комнате мрак разогнал мягкий свет масляной лампы. Вошедший Алар аккуратно притворил дверь бедром – вторая рука у него оказалась занята бутылкой вина и парой деревянных чарок. Одежда охотника выглядела сухой, лишь на плаще, небрежно наброшенном на плечи, виднелись мелкие темные пятнышки, оставленные редкими каплями, а вот волосы влажно лоснились – по всей видимости, он бегал по ночному лесу в зверином обличье и, вернувшись на заимку, попросту как следует отряхнулся.

Интересно, неожиданно подумалось Джемайе, куда рахши складывают одежду, принимая тигриный облик? Таскают с собой в прочном кожаном мешке? Представив себе мокрого тигра с мешком в зубах, деловито трусящего сквозь ночные джунгли, Джемайя закусила губу, чтобы не улыбнуться – Алар мог принять эту улыбку на свой счет и решить, что пленница рада его видеть.

Если честно, Джемайя и впрямь была рада его видеть. Но ему вовсе не обязательно об этом знать.

– Соскучилась? – Охотник повернулся к Джемайе, насмешливо улыбнувшись. В желтоватом свете огонька его глаза сверкали, как янтарь в лучах солнца. – Извини, пришлось немного задержаться. Но я прихватил бутылочку винца из запасов в Чаше – в такую погоду пара глотков доброго вина не помешает никому, а тигриные напитки ты не пьешь... пока что, – добавил он со смешком, пристраивая бутылку на стол. – Но, может быть, ты голодна?..

– Я не голодна, – покачала головой Джемайя. Алар кивнул каким-то своим мыслям.

– Эти паршивцы в мое отсутствие затравили косулю и сожрали, не оставив ничего собственному вожаку, – проговорил он, обернувшись к окну, а затем снова перевел глаза на девушку. – Тебе перепал кусочек?

Джемайя отрицательно покачала головой, и Алар разочарованно цыкнул.

– Клянусь, я оторву Рамиру его облезлый хвост. Я ведь оставил его за старшего...

По всей видимости, Рамиром звали того матерого рахши, что приносил ей еду, отметила про себя Джемайя. Теперь понятно, отчего тот оказался таким покладистым – Алар все-таки отдал им приказ не трогать пленницу до его возвращения.

Значит, все это время она маялась страхами совершенно зря.

– Они не обязаны заботиться обо мне, – повела плечом Джемайя. – В конце концов, в их глазах я – чужачка. К тому же чужачка опасная.

– Тем не менее это не повод забывать о законах гостеприимства. – Алар отошел от стола, стаскивая с плеч плащ. Джемайя, улучив момент, скользнула к окну, прикрывая ставни. Холодный сырой сквозняк пробирал до костей, и сейчас, когда тьму разгонял огонек лампы, можно было не переживать о луне.

– Сожалею, но большая часть моей стаи – невоспитанные южные дикари, – продолжил Алар, пристраивая плащ на гвоздь. – Так что они частенько вспоминают о вежливости только тогда, когда я стою рядом. Впрочем, мне есть чем утешить тебя и искупить их безобразное поведение. Я принес тебе подарок, йемиах.

Джемайя развернулась и уже открыла рот, чтобы сказать, что не нуждается в подарках, что у нее нет никаких столь серьезных обид на стаю Алара, чтобы их требовалось искупать тем или иным образом, – и обнаружила, что охотник, как всегда бесшумный, успел оказаться прямо у нее за спиной. Инстинктивно отшатнувшись назад, Джемайя наткнулась спиной на деревянные ставни.

Бежать было некуда.

Алар взглянул ей в глаза – сверкающий янтарь против мутной болотной зелени – и одним резким, по-змеиному плавным движением выхватил из-за спины пару клинков, крутанул в руках, заставляя темные лезвия полыхнуть золотом в свете пламени, и всадил в стену с двух сторон от пленницы, словно отрезая ей пути к отступлению.

Лезвия вошли в сухое дерево легко, словно в живую плоть.

Джемайя замерла, но Алар неожиданно выпустил рукояти ножей и отступил на полшага, скрестив руки на груди, дожидаясь реакции на свое маленькое представление.

Джемайя медленно повернула голову, разглядывая один из клинков, и, помедлив, ухватилась за затейливую рукоять. Оружие выскользнуло из досок так же легко, как и вошло. На темном изогнутом лезвии полыхнул медовый блик, будто эбеново-черный клинок и впрямь хранил в себе искорку вулканического пламени.

Сердце пропустило удар.

Н'ха-дэлбе. «Когти дракона».

Джемайя повертела нож в руках, разглядывая чешуйчатую рукоять. Та казалась приятно теплой, будто навеки пропитавшись жаром подземного огня. Словно нож и впрямь когда-то был когтем живого существа, мифического чудовища.

– Где ты их взял? – спросила девушка, поднимая глаза.

– Купил, – пожал плечами охотник. – В лавке достопочтенного Юсефа Эсеида.

Джемайя нахмурилась, проводя пальцем по лезвию – такому гладкому, будто не выкованному из металла, но вырезанному из обсидиана.

– Сколько же Юсеф запросил за них?

– Много, йемиах. Очень много, – с чувством ответил Алар. – Но они того стоят, согласись? Неудивительно, что Юсеф искал для них достойные руки.

– Значит, он счел твои руки достойными?

– Представь себе. – Алар улыбнулся уголком рта. – Руки лжеца, нелюдя и убийцы показались ему достойнее рук той, что готова отдать жизнь за него, его семью, его лавку и его город.

– Но он ведь ничего не знает о тебе... – начала было Джемайя.

– Зато он достаточно знает о тебе. – Улыбка охотника стала шире. – И все равно предпочел продать эти ножи чужеземцу.

– Зачем ты даришь их мне, Алар? – спросила Джемайя, помолчав. – Неужели тебе вовсе не жаль расставаться с таким оружием?

Улыбка Алара погасла.

– Я уже говорил тебе, йемиах, – я знаю, каково приходится тем, кого проклинают из-за порченой крови. Я видел, как ты сражаешься, и знаю, что «Когти» придутся тебе по руке. И я, в отличие от Юсефа, не считаю, что ты жаждешь заполучить их ради того, чтобы тут же начать проливать кровь невинных людей.

– Юсеф смотрит на меня много лет, а ты взглянул лишь раз – и разглядел каждый уголок души? – Джемайя посмотрела в янтарно-желтые глаза.

– Тот, кто ходит одной и той же улицей каждый день, привыкает не обращать внимания на трещины в камнях и пятна на стенах, – ответил Алар спокойно. – А чужак, оказавшийся в городе впервые, заметит их все до единой – и поймет о городе многое.

Джемайя снова опустила глаза на нож. Желтые блики скакали по черному лезвию, как маленькие духи огня.

Она понимала, куда клонит Алар. Ради чего он делает ей столь роскошный подарок.

Этими ножами он рассчитывал нанести решающий удар. Поразить в самое сердце. Оглушить ее болью предательства, выбить почву у нее из-под ног.

И в каком-то смысле этот удар достиг цели.

Внутри снова всколыхнулись злость и обида.

На Юсефа. На толпу горожан, следующих за слухами и тем самым подставляющими слабый бок любому чужаку. На собственную мать, не нашедшую сил оборвать свое существование тогда, когда следовало это сделать.

На себя саму, привыкшую к той грязи, что выплескивали на нее окружающие.

И на Алара с его клятой проницательностью.

Джемайя взвесила нож в руке – а затем кончик острого лезвия уткнулся охотнику в яремную ямку. Лезвие скользнуло вниз – клинок рассек шнуровку на чужой рубахе, как тонкую паутинку, – и замерло аккурат напротив сердца. Алар даже не шевельнулся.

– Я могла бы убить тебя прямо сейчас, – проговорила Джемайя, поднимая взгляд.

– Могла бы, – согласился Алар равнодушно. – Но ты этого не сделаешь.

– Почему же?

– Потому что ты умная девочка, йемиах. Что тебе даст моя смерть? Пару минут торжества, не более того. Ты убьешь меня, выберешься из комнаты – и что дальше? Как далеко ты уйдешь одна по ночному лесу, да еще в такую погоду? Мои товарищи настигнут тебя достаточно быстро. Да, теперь у тебя есть оружие. Да, ты успеешь убить одного, двух, может быть, даже трех, если хорошо постараешься. А остальные прикончат тебя. А затем вернутся в город – и обратят столько людей, сколько успеют. Да, возможно, их всех перебьют твои собратья-Тени. Да, возможно, они перебьют и всех обращенных. Но к тому времени не одна и не две ямаррские улицы успеют окраситься кровью. Зачем тебе это?..

– Может быть, все и вправду будет так, как ты говоришь, – холодно ответила Джемайя, не убирая ножа. – Но ты-то этого уже не увидишь.

– А тебе хочется, чтобы я непременно увидел твою победу? – Алар иронически улыбнулся, склонив голову набок.

Джемайя не ответила. Алар втягивал ее в очередной словесный поединок, заведомо безнадежный.

Значит, он хочет, чтобы ей стало больно и обидно? Чтобы от этого удара она сломалась?

Она – акеси. Она должна сломаться. Она должна испытывать злость, обиду, боль, чтобы демон счел, что победа близка.

Он почти не оставил ей времени. И ей нужно любой ценой выиграть хотя бы еще один день. Любой ценой убедить Алара не убивать ее на исходе ночи. Нужно дать ему сделать следующий шаг, чтобы, улучив момент, подставить подножку – но для этого необходимо остаться в живых.

Что ж, пусть он считает, что победил в этой схватке.

Джемайя опустила нож и, дотянувшись, осторожно коснулась губами губ охотника. Из-за разницы в росте ей пришлось приподняться на цыпочки и опереться на его плечо, но Алар, разгадав ее намерения, сам наклонился к ней, охотно отвечая на поцелуй. При этом он одним мягким движением поймал ее за руку, по-прежнему сжимающую «Коготь», аккуратно, но настойчиво заставляя разжать пальцы. Нож с тихим лязгом упал на деревянный пол. Джемайя дернула рукой, пытаясь высвободиться, но Алар прижал ее за запястье к стене.

– Знаешь, – проговорил он, второй рукой приподнимая лицо девушки за подбородок, – иной на моем месте, пожалуй, начал бы ревновать тебя к твоему собственному городу. Ради него ты готова пожертвовать многим, даже собственным телом.

– Достопочтенный Алар-нэ так старался склонить меня на свою сторону, – Джемайя постаралась как можно убедительнее изобразить разочарование, – неужели теперь, когда я все-таки поддалась его уговорам, он не верит мне?

Алар рассмеялся и покачал головой.

– Не верю. Но отказываться не буду. Во-первых, грешно отказываться от изысканного угощения, когда хозяин сам предлагает тебе отведать его. А во‑вторых, – охотник наклонился, и его лицо оказалось совсем близко, и глаза как будто полыхнули золотом, отражая случайный блик, – мне по-настоящему интересно, как далеко ты готова зайти ради людей, которые с радостью вонзили бы нож тебе в спину.

Ответить Джемайя не успела. Алар с неожиданной легкостью подхватил ее на руки, и от этой легкости захватывало дух – Джемайя только сейчас по-настоящему поняла, насколько ар-Кешшар сильнее ее, насколько вообще рахши сильнее людей. И запоздало осознала, что она и впрямь ему не противник – и что ее отчаянное геройство тогда, в поединке с обращенными ямаррцами, могло закончиться гораздо хуже.

Алар в два шага перенес свою добычу к матрасам, бережно опустил – и Джемайю на миг охватил страх, чистый, неподдельный, глубинно-животный страх перед крупным и сильным хищником.

Огонек лампы испуганно заплясал то ли от небрежного взмаха руки, то ли от просочившегося в комнату сквозняка. По углам заскакали длинные, кривые тени – как бесы, слетевшиеся на запах чужого страха. Но, несмотря на сгустившийся полумрак, глаза Алара по-прежнему сверкали зеленоватым золотом, совсем как прошлой ночью.

Джемайя напряглась, лихорадочно соображая, как быть. Искусство обольщения не было для нее секретом – пусть она и не входила в число выдающихся красавиц Серого угла, коих с самых ранних лет обучали использовать свою внешность как оружие и способ добычи важных сведений, но основы этой науки, как и всех прочих, преподавались всем Теням без исключения. Всякому, кто приносил клятвы городу, предписывалось овладевать хотя бы основными приемами владения любым оружием, годящимся для защиты от всевозможных угроз, будь то острый клинок, смертоносный яд или ласковая улыбка. Теней обучали как очаровывать, так и противостоять чарам.

Но все оружие, с которым Джемайю учили обращаться, предназначалось для людей. И чары, которым ее обучали сопротивляться, были чарами людскими.

А сейчас перед ней был демон.

Но отступать стало некуда. Алар умело отразил очередную атаку и загнал свою добычу в угол. Если Джемайя начнет сопротивляться, откажется сделать последний шаг, то покажет ему, что он был прав – и семена сомнения все-таки проросли в ее душе. А если она согласится, то докажет, что был он прав – и она действительно готова пожертвовать ради города всем.

Он не оставил ей выбора.

Джемайя взглянула на нависшего над ней охотника – в глазах Алара будто плескалось расплавленное золото, чуть тронутое желтизной.

Точно такие же глаза были у чудовищного зверя, являвшегося ей во снах.

Алар наклонился, касаясь губами ее виска, скулы, щеки, и Джемайя прикрыла глаза – свесившиеся черно-белые пряди щекотали ей лицо. Пришлось и вовсе обнять охотника за шею, убирая их прочь. Алар охотно ответил на эти объятия, одной рукой прижав добычу к себе, запуская руку под подол ее рубашки, задирая повыше.

Джемайя не стала останавливать его.

Она – кусок скверного мяса. Жертвенное животное, напитанное ядом, чья задача – ослабить хищника.

– Я больше никому не позволю обижать тебя, – обжег ухо тихий, хриплый шепот.

Она – Тень Первой матери. Обиды Ямарры – ее обиды.

– Идем со мной. Ты достойна участи лучшей, чем вечно сидеть на цепи.

«Порченая! Убирайся отсюда! Тебе не место здесь!»

– Идем со мной, Джемайя. Тебе не место здесь.

Джемайя закрыла глаза, чувствуя чужие руки – шершавые, горячие, легонько царапающие кожу острыми ногтями.

Она точно помнила, что ногти Алара коротко острижены. Но еще она помнила, как сейчас сверкают зеленоватым золотом его глаза – и совсем не хотела знать, как сейчас выглядят его руки.

Наверное, так чувствовали себя жрецы-акеси, позволяющие демонам овладеть их телом.

Масло в лампе, похоже, заканчивалось – огонек еще судорожно дергался над тонким носиком, но его пляска походила на предсмертную агонию. Темнота в комнате сгущалась, но теперь Джемайя не боялась ее. Напротив, даже была благодарна ей отчасти – темнота скрывала многое, и так легче было забыть обо всем, что могло помешать.

О том, кто она и чему ее учили. О том, что клинки лежат совсем рядом. О том, что люди, ради которых она это делает, с радостью вонзили бы эти клинки ей в спину.

Она – акеси. Она – его ловушка. Его погибель.

– Ты – моя лилия. Моя йемиах.

Огонек лампы вздрогнул, из последних сил сопротивляясь подступающему мраку, – и погас.

Глава XVI

Из объятий сна Джемайю вырвали чьи-то настойчивые прикосновения – кто-то щекотал ей щеку и нос, добиваясь, чтобы она открыла глаза. Но когда девушка подняла веки, оказалось, что докучала ей всего лишь прядка собственных волос, выбившихся из растрепавшейся косы.

Потолок и стену рассекла надвое сияющая золотая полоска – сквозь неплотно запахнутые ставни в комнату заглядывало встающее солнце. Дом успел прогреться после ночного ливня, и на смену стылому холодку пришло влажное тепло, от которого покрывало казалось тяжелее, а по телу разливалась благостная лень.

Джемайя осторожно повернула голову – и наткнулась взглядом на черно-белые полосы.

Возле матрасов, прямо на полу, дремал огромный полосатый зверь. Джемайя тихонько, стараясь не шуметь, перевернулась на бок и приподнялась на локте, разглядывая лежащую тушу.

Тигр спал, пристроив голову на массивные лапы, привалившись спиной вплотную к матрасам. Мохнатый бок мерно вздымался и опускался в такт сонному дыханию.

Когда он успел сменить ипостась? Ночью Алар был с ней исключительно в человеческом обличье и, судя по всему, перекинулся в зверя уже позже, когда она уснула, – в облике тигра его слух и нюх становились острее, и даже сквозь дрему он успел бы услышать шум за окном или шаги на лестнице, если бы кто-то из его товарищей решился на какую-то глупость. И уж точно успел бы среагировать, если бы пленница попыталась улизнуть или хотя бы дотянуться до «Когтей», оставшихся возле стола.

Джемайя устроилась поудобнее, подперев голову рукой, рассматривая узор черных полос на двуцветной шкуре. Было так странно видеть наяву, при свете солнца, кровожадное чудовище, являвшееся ей то во сне, то в зловещем сиянии полной луны, – и при этом не испытывать никакого страха. Сейчас спящий зверь напоминал ей старую статую в одном из ямаррских храмов, где высеченные из мрамора изваяния расписывались яркой глазурью. Многие верующие, считавшие, что прикосновение к идолу приносило удачу, стремились погладить священное животное или дотянуться пальцами до одежд богини, и яркие краски постепенно стирались. Тигр, наполовину белый, выглядел так, будто и его слишком часто касалась чужая рука, и рыжая краска, оказавшаяся самой непрочной, облупилась на голове и загривке.

Увлеченная этой мыслью, Джемайя осторожно протянула руку и коснулась пальцами черной полоски, взлохматила шерстинки, нарушая ровную линию. Тигр не шевельнулся, и девушка, набравшись смелости, погладила пальцем белое пятнышко на черном ухе.

Зверь сонно дернул ухом, как будто отгоняя назойливую муху, и это выглядело так... по-детски глупо, что Джемайя даже закусила губу, чтобы не рассмеяться.

Этот большой, жуткий, коварный хищник вел себя, как огромный кот. Сейчас, когда он спал, вытянув задние лапы, с него полностью слетел всякий лоск, и он вовсе перестал казаться демонической тварью.

Джемайя погладила белое пятнышко еще раз, нажимая пальцем чуть сильнее. Тигр снова дернул ухом и, сонно рыкнув, поднял голову, оглядываясь прямо на нее. Мотнув головой, он поднялся с места и потянулся, выгибая спину, задрав повыше хвост, скребя острыми когтями по деревянным половицам. Джемайя не успела подняться следом – зверь забрался на матрасы, нависая над ней, и с добродушным фырканьем принялся обнюхивать, щекоча лицо жесткими усами.

– Фу, прекрати! – Девушка зажмурилась, попытавшись отпихнуть здоровенную морду ладонью, и зверь лизнул ее шершавым языком.

Совсем как тогда, во сне, когда он явился из черных волн.

От этой мысли стало неуютно, и валяться на матрасах сразу же расхотелось.

Джемайя каким-то чудом умудрилась вывернуться из-под мохнатой туши – кажется, тигр вознамерился развалиться поверх и хорошенько умыть ее языком, – торопливо подскочила на ноги и отошла на пару шагов, подбирая валявшуюся на полу рубашку. И тут же нахмурилась, заметив, что та основательно покрыта тигриной шерстью.

Не иначе как этот паршивец провалялся на ней остаток ночи, чтобы уж наверняка не дать своей добыче сбежать.

Тигр не стал бросаться вдогонку за убежавшей добычей – игнорируя укоризненный взгляд Джемайи, он с удобством развалился на освободившихся матрасах с царственным видом кота, изгнавшего с постели хозяев, зевнул во всю пасть, демонстрируя огромные клыки, и принялся лениво вылизывать бок.

Кое-как отряхнув рубашку от соринок и шерсти, Джемайя натянула ее и отошла к окну, чтобы распахнуть ставни. Отчего-то при виде развалившегося на матрасах тигра ей в голову пришла донельзя странная и донельзя же дурацкая мысль – а как ведут себя рахши, живущие в парах? Предпочитают ли они отдавать друг другу супружеский долг в одной и той же ипостаси, или среди них находятся... любители некоторого разнообразия?..

Впрочем, задать этот вопрос Алару Джемайя не рискнула – в красках представив себе его лицо, она постаралась затолкать неуместное любопытство подальше и, отворив ставни, выглянула сквозь решетку, наслаждаясь теплом и солнечным светом. После хмурой, ненастной ночи, полной изматывающих переживаний, так приятно было видеть яркое солнце, умытую, посвежевшую зелень, все еще дремлющую под тонким покрывалом утреннего тумана...

В конце концов, подумалось Джемайе, с удовольствием вдыхающей запах влажной земли и цветов, какое ей дело до того, как...

Снизу раздался низкий, утробный рык, и девушка мигом позабыла обо всех неуместных вопросах.

На площадке, куда выходило окно ее комнатушки, мерились силой два крупных рыжих тигра. И пусть ни один из них не стремился нанести противнику серьезных ран, от зрелища их схватки захватывало дух. Под полосатыми шкурами перекатывались мышцы, а мощные лапы украшали длинные острые когти – Джемайя уже видела, как легко такие когти царапают деревянные доски, и вдоволь насмотрелась на то, что эти когти могут сотворить с человеческой плотью. Оба зверя громко рычали, скаля острые зубы и прижимая уши к голове, но Джемайя заметила, что они осторожничают, нанося удары, и скорее обозначают их, мимолетно касаясь чужой шкуры, нежели лупят друг друга всерьез. Еще два тигра, такие же рыжие, разлеглись чуть поодаль, грея бока на утреннем солнце. Со стороны казалось, что разворачивающееся на площадке действо им безразлично, и лишь подрагивающие хвосты выдавали их интерес.

Еще несколько охотников, в разной степени раздетых, наблюдали за поединком в человеческом обличье, подбадривая тигров насмешливыми криками.

Джемайя закусила губу, наблюдая за боем. Утро резко перестало казаться ей светлым и спокойным, расслабленные после сна мышцы напряглись, словно заранее готовясь к атаке.

Сегодня – последний день. Сегодня ей нужно что-то решить. Что-то придумать.

Сзади послышался шорох, и Джемайя оглянулась. Алар успел сменить ипостась и уже возился с завязками штанов. Джемайя мысленно порадовалась, что превращение проходило бесшумно и она не обернулась на пару мгновений раньше – при виде того, как тошнотворно легко, как неестественно красиво одно существо становилось другим, у нее до сих пор все сжималось внутри.

А еще она наконец разглядела все шрамы на теле Алара.

Их было много. Очень много. Он светлели на смуглой коже, как иноземные письмена, нацарапанные на деревянной доске. Как «охотничьи узлы», навеки связавшие охотника и души убитых им людей и животных.

Наверное, среди них есть и имена других рахши, подумалось Джемайе. Раз уж Алару неоднократно приходилось бороться за свое место вожака...

Словно услышав, о чем она думает, охотник повернулся. Один из шрамов – следы огромных когтей, – по диагонали пересекал его грудь. Такую метку вряд ли оставил бы обычный тигр.

По всей видимости, нравы в стаях рахши оставляли желать лучшего. А если учесть, что женщины их племени сражаются наравне с мужчинами...

Вряд ли Алар ожидал, что Джемайя будет пробивать себе дорогу наверх когтями и зубами. Скорее рассчитывал, что она сделает все, чтобы удержаться на месте подруги вожака, как на самой выгодной позиции в его стае. Остальные тигры вряд ли будут бояться ее когтей – скорее ума и хитрости.

Значит, если она хочет прожить подольше, нужно соответствовать этим ожиданиям. Алар должен видеть, что она достаточно умна, чтобы быть для него полезной, а остальные – что она умна не настолько, чтобы представлять для них опасность.

Джемайя почувствовала себя так, словно вновь оказалась на тренировке в Сером углу и идет по тонкой доске, стараясь не завалиться ни на одну из сторон и молясь, чтобы доска не треснула прямо у нее под ногами.

В этот момент раздался недовольный рык, и девушка снова выглянула в окно. Драка между тиграми закончилась – один из противников прижал другого к земле лапой и прихватил зубами за шкирку. Поверженный зверь, прижавшись к земле, раздраженно плескал хвостом, утробно урча, но не спешил вырываться. Подождав несколько мгновений и не дождавшись сопротивления, тигр-победитель разжал зубы и отстранился под одобрительные крики товарищей. Проигравший поднялся, недовольно отряхнулся и медленно побрел прочь. Один из наблюдавших за поединком – молодой паренек, в котором Джемайя узнала Шиама, – привычно быстро стащил остатки одежды и нырнул вперед, приземляясь на четыре лапы. Осторожно подкравшись к победителю, все еще смотрящему вслед предыдущему противнику, Шиам на мгновение прижался к земле, а затем напрыгнул на товарища сзади. Тот с рычанием развернулся, замахиваясь лапой, но Шиам уже отпрыгнул прочь.

Завязалась новая драка.

– Алар? – позвала Джемайя, не отрывая глаз от поединка. И даже сумела не вздрогнуть, когда охотник, бесшумно оказавшийся у нее за спиной, обнял девушку сзади.

– Ты больше не зовешь меня «достопочтенным», – усмехнулся он прямо ей в ухо. – Похоже, этой ночью я сумел доказать тебе, что не так уж и стар?..

Он по-тигриному фыркнул ей в ухо, и Джемайя мотнула головой, но вырываться из его рук не стала. Он должен видеть, что она сдалась.

К тому же его объятия оказались... до неприятного приятными. В теле Алара скрывалась огромная мощь, и его прикосновения походили на прикосновения морских волн к босым ногам – волн, в иное время способных утянуть в пучину, оглушить и сбить с ног, но сейчас – кротких, ласковых, застенчиво лижущих щиколотки. И весь страх, инстинктивный, животный страх, который внушали Джемайе звери, дерущиеся внизу, на мгновение отступил. Чувствуя спиной чужое тепло, чужую силу, она на секунду ощутила себя в полной безопасности. Поверила, что Алар и впрямь никому не позволит обидеть ее, стоит лишь попросить его.

И стало хорошо и спокойно.

Так спокойно, что можно было легко забыть о том, что самый опасный враг прямо сейчас стоит у Джемайи за спиной.

Если бы этой ночью ар-Кешшар вел себя как хищник, как убийца и насильник, как демон – все было бы проще. Было бы проще возненавидеть его. Было бы проще его осудить.

Но он обращался с Джемайей бережно, как с цветком скальной лилии. Как с драгоценностью.

Так, как никто и никогда не обращался с ней раньше.

Джемайя прикрыла глаза и глубоко вздохнула, отгоняя все мысли прочь. В каждой душе, говорили наставники Серого угла, есть множество дверей, через которые демоны непременно попытаются зайти. И этими дверями служат не только дурные чувства – страх, злость, обида... Напротив, в эти двери демоны не торопятся – ведь они, как правило, заперты на несколько замков. Но другим чувствам, светлым, теплым, каждый человек сам с радостью распахнет дверь. Всякий потянется отпереть засов, увидев на пороге счастье, любовь, радость... Вопрос лишь в том, как быстро ты сможешь разглядеть под маской демоническое рыло, успеешь ли отдернуть руку, прежде чем засов выскользнет из петель.

С площадки внизу то и дело доносились рыки – старший тигр не стал церемониться с Шиамом и теперь гонял его по всей площадке.

– О чем ты задумалась, йемиах? – пощекотал ухо хриплый шепот, и Джемайя сообразила, что слишком долго молчит, засмотревшись на звериный бой.

– О том, что на месте Шиама вполне могла оказаться я. Примут ли меня твои соратники, Алар? – спросила она, оглядываясь.

– Ох, да Ранджив с ним ласков, как с котенком! – рассмеялся охотник и тут же посерьезнел. – Не переживай. Они тебя примут. Не принимай их настороженность на свой личный счет – просто любой рахши довольно быстро приучается к осторожности. Ты – человек, ты чужая для них, и они, естественно, относятся к тебе с опаской. Если – когда – ты станешь такой же, как и они, все изменится. Отчасти процесс превращения служит доказательством намерений человека – я уже говорил тебе, что для успешного обращения необходимо желание обращаемого. Если они увидят, что ты смогла – что ты захотела – обуздать внутреннего зверя, то убедятся, что ты такая же, как и они.

– И их не будет смущать, что я когда-то была человеком?

Алар усмехнулся.

– А кем, по-твоему, были все прочие? Из всей стаи лишь трое, как и я, родились от тигриц, йемиах. Лишь трое ушли со мной, когда я решил покинуть родную стаю. Все прочие присоединились позже.

Джемайя нахмурилась, внимательнее разглядывая охотников, собравшихся на площадке.

– Кем они были?

– Такими же, как и ты. Теми, кому не нашлось места в человеческом обществе. – Алар пожал плечами, не размыкая объятий. – Кто-то из них был рабом и пожелал свободы. Кто-то отчаялся добиться справедливости законным путем и решил покарать убийцу, грабителя, насильника самостоятельно – и за то был объявлен злодеем и преступником. А кто-то, как и ты, виновен лишь в том, что родился не у той матери не от того отца. Наша стая держится не на взаимной любви, йемиах. Нельзя заставить десяток отбросов, набранных по разным городам, любить друг друга так, как любили бы друг друга братья, выросшие в одном племени. Нас держат вместе куда более прочные узы.

– Общий враг?.. – невесело хмыкнула Джемайя.

– Слабость, – ответил Алар, заставляя ее недоуменно оглянуться. – У каждого, кто приходит в мою стаю, есть цель, но нет силы достичь ее. Я даю им эту силу, йемиах. Я даю им силу достичь желаемого. Кому-то нужна месть, кому-то – свобода, кому-то – возможность жить, не оборачиваясь на чужие осуждающие взгляды. Они приходят, полные слабости и страха, – и я, избавляя их от слабости, помогаю избавиться от страха.

Джемайя порадовалась про себя, что стоит к Алару спиной и он не видит ее лица. Ей страстно хотелось ввернуть какую-нибудь колкость. Съязвить, что подобные мысли встречались ей в старинных книгах, в древних легендах, где такие же самовлюбленные речи произносили демоны из мира мертвых или ослепленные гордыней злодеи из мира живых.

Она обернулась и даже открыла рот, готовая добавить пару капель яда в кубок чужого самодовольства, но, взглянув Алару в глаза, осеклась.

В этих глазах не было ни гордости, ни привычной ироничной снисходительности.

И Джемайе стало не по себе.

Потому что глаза, смотревшие на нее сквозь прорези в маске коварного злодея, хитроумного обманщика, принадлежали отнюдь не жуткому демону, явившемуся из-за грани.

Это были глаза испуганного мальчишки, в которых до сих пор не угасли отблески пламени, пожравшего его родную деревню.

И Джемайя поняла – он убивает не из злобы. Не из обиды на все племя людское.

Он убивает из страха.

Есть много способов побороть страх. Заглушить его пение, заставить себя не слышать его шепот. Но единственный способ избавиться от страха насовсем – стать чудовищем пострашнее. Сделать так, чтобы боялся не ты – чтобы боялись тебя.

«Мы стали такими же», – повторял Алар, убеждая себя самого, что теперь он такое же страшное чудовище. Убивая за деньги женщин, стариков и детей, он чувствовал себя таким же, как те, кто пришел в свое время за его родными.

И все эти жуткие, кровожадные хищники, эти могучие убийцы, собравшиеся на площадке внизу, – такие же запуганные мальчишки.

Их гонит вперед не жажда наживы и мести.

Их гонит вперед страх.

Страх быть убитым. Страх быть отвергнутым. Страх стать чужой вещью. Страх оказаться недооцененным...

От этой мысли Джемайе невольно вспомнился Фарран Керр.

– Алар, – позвала она, и охотник вопросительно поднял бровь. – Если я и впрямь присоединюсь к твоей стае, как ты поступишь с Фарраном? Ты говоришь, что даешь своим соратникам способ достичь желанной цели, но цель Фаррана – выслужиться и доказать, что он лучше меня. Но если мы окажемся в одной стае, ему вновь придется терпеть мое общество и доказывать уже тебе, что он не хуже меня.

– Я еще не решил, что оставлю его в стае, – покачал головой ар-Кешшар. – По правде сказать, я не уверен в нем.

– А во мне уверен? – Джемайя прищурилась.

– И в тебе я не уверен тоже, – Алар улыбнулся, сверкнув зубами, – но будем честны, йемиах, у тебя ума побольше, чем у него. Впрочем, – добавил он, оглядываясь на тигров внизу, – ты сможешь побеседовать с ним сама, когда он... вернется из Менкара в Ямарру.

«Когда он вернется из Менкара».

Значит, Фарран отсиживается сейчас где-то в лесу. Возможно, прячется недалеко от города, следя за тем, куда отправляют посыльных. А может быть, он и впрямь отправился в Менкар. Это не важно. Главное – что сейчас его нет в Ямарре.

А это означает, что он еще не знает о том разговоре, который произошел у Джемайи с Руйо после смерти Нерима. Он еще не знает, сколько именно известно Первой матери.

Руйо еще не знает, что Фарран стал рахши. Но она уже знает, что за ним стоит присматривать поподробнее. Она умеет задавать нужные вопросы и, когда Фарран вернется в город, наверняка постарается расспросить его о некоторых вещах подробнее. Особенно если учесть, что Джемайя, отправившаяся следить за охотниками, исчезла, а стая Алара покинула Чашу.

Этих кусков недостаточно, чтобы сложилась вся мозаика, но Руйо хватит и этого, чтобы догадаться, что может быть изображено на недостающих частях.

Ей просто нужно дать немного времени, чтобы она успела придумать собственный план. А задача Джемайи – помочь ей сделать так, чтобы этот план, каким бы он ни был, сработал.

Нужно просто немного времени...

– Ночи большой луны уже прошли. – Джемайя снова подняла голову. – Не упустил ли ты подходящий момент, чтобы обратить меня в зверя, Алар?

– Вовсе нет, – спокойно откликнулся тот. – Напротив, обращать людей гораздо лучше в ночи, когда луна умирает – в это время зверь слабее всего и его проще удержать даже тем, в чьей душе остаются сомнения. В ночи большой луны с ним не всегда удается совладать даже урожденным рахши. Так что впереди у нас достаточно времени, йемиах. – Алар снова улыбнулся и убрал с ее лица прядь, выбившуюся из растрепанной косы, – и не сразу отнял руку, коснувшись большим пальцем шрама на скуле. – Мы успеем завершить охоту, получить деньги и уйти достаточно далеко от Ямарры.

– Я не могу бросить все и сбежать. – Джемайя качнула головой, заодно уклоняясь от чужих прикосновений. – Я – Тень. Если на Птичьей скале не увидят мой труп – не важно, в каком обличье, – меня объявят предательницей и будут искать. Нужно сделать так, чтобы меня не искали. Чтобы как минимум в Сером углу сочли, что я мертва. А для этого нужно, чтобы у моей гибели были свидетели. К тому же, – она невесело улыбнулась, – даже с самой скверной жизнью не так-то легко порвать. Возможно, если я увижу, что по мне никто не горюет, что люди рады избавиться от... «порченой», – ненавистное слово слетело с языка практически без запинки, и Джемайя мысленно похвалила себя за это, – мне будет легче осознать, что в этом мире меня ничто не держит. И проще перешагнуть грань мира вашего.

Улыбка Алара стала шире, а янтарные глаза слегка прищурились. Сейчас он как никогда походил на большого сытого кота.

– В который раз убеждаюсь, что не ошибся в тебе, – проговорил он. – Ты совершенно права. Тебе нужно уйти красиво. В наших землях есть поговорка – «хочешь узнать, кто тебе враг, а кто друг, – пригласи обоих на собственные похороны». Нужно лишь придумать, как покрасивее их обставить. Впрочем, в Ямарре полно красивых легенд. Уверен, вместе мы что-нибудь придумаем.

Джемайя усмехнулась. Да, в Ямарре полно красивых легенд. И в одной из них рассказывалось о демоне, одолевавшем молодую вдову под личиной богатого красавца. Наконец, бедная женщина обратилась за советом к знахарке и приготовила для злокозненного поклонника ловушку. Она сделала вид, что уступила его притязаниям, и позвала его в дом, вручив ключ от задней двери и велев прийти потихоньку, поздно вечером, чтобы не дать соседям повода для сплетен. Демон явился на крыльцо ее дома и смело шагнул в дверь, предвкушая скорую победу, – и угодил в котел с кипящим маслом, дожидавшийся в полу прямо за порогом.

Джемайя только что сама вручила Алару ключ от двери, которая, как он считает, ведет в тайный уголок ее души. Он постарается подать ей вести о том, как в Ямарре восприняли ее смерть, под нужным соусом, чтобы заставить ее поверить в нужный ему вариант.

Останется лишь приготовить под этой дверью ловушку.

Но у нее нет ни мудрой знахарки, ни кипящего масла. И ее противник слишком силен, чтобы его можно было одолеть в поединке.

Но акеси и не требуется вступать в поединок. Она – сама по себе оружие.

Снизу послышался громкий, требовательный рык, свист и улюлюканье. Джемайя оглянулась – Ранджив успел поймать Шиама зубами за шкирку и несколько раз основательно встряхнул. Рычание младшего тигра стало жалобным, и, когда старший разжал зубы, Шиам судорожно подскочил, встряхнувшись. Ранджив напоследок наподдал ему лапой, и Шиам, поджав хвост, потрусил прочь с площадки под хохот товарищей.

Джемайе вовсе не показалось забавным то, что происходило внизу. Оглянувшись на Алара, она осторожно коснулась ладонью шрама на его груди, покрытой волосками – такими же черно-белыми.

Белых среди них было больше, и они явственно напоминали о белом тигрином брюхе.

Как будто Алар был единственным, кто явился из черных волн. Единственным демоном, пришедшим из-за грани, в окружении порабощенных им людей.

Но ведь он говорил, что еще как минимум трое его соратников были рождены тигрицами, вспомнила Джемайя, оглядываясь на рыжих тигров внизу.

– Алар, – задумчиво позвала она, – почему твой зверь такой странной расцветки?

Охотник потянулся накрыть ее руку своей, но Джемайя убрала пальцы – и он неловко отдернул руку, словно не сразу сообразив, куда ее теперь девать.

– Как я уже говорил, я – плод мезальянса, – неохотно проговорил Алар, потирая собственный загривок. – Увы, в нашем племени, в отличие от племени человеческого, подобные вещи скрыть практически невозможно.

Джемайя вопросительно нахмурилась.

– Если вас и впрямь так часто убивают, как ты говоришь, разве не должен быть каждый детеныш на вес золота? – спросила она, и Алар покачал головой.

– За слиток чистого золота, как и за слиток чистого серебра можно купить многое. Но переплавь их воедино – и полученный слиток, будучи в два раза больше, будет стоить в два раза меньше.

Из дальнейших объяснений Джемайя поняла, что золото и серебро были отнюдь не фигурами речи; племя рахши и впрямь делилось на два вида – ау-рахши, «солнечные» тигры с привычной рыжей шкурой, и ар-рахши, «лунные», белые. Последних насчитывалось слишком мало, и потому белый род занимал в тигриной иерархии высшую ступень, считаясь чем-то вроде царской крови. Ар-рахши выполняли роль старейшин, верховных вождей, объединявших под своим началом несколько мелких стай. В основном ар-рахши заключали браки внутри рода, но время от времени «лунную» кровь, чтобы та не застаивалась, разбавляли «солнечной». Конечно, женихи и невесты из числа ау-рахши подбирались со всем тщанием, с учетом многих нюансов, начиная от чистоты крови потенциального супруга и состояния его здоровья и заканчивая географическим положением его родной стаи – ведь принадлежность к правящей семье даровала многие права даже тем, чья шкура отливала золотом. И уж тем более ни один ар-рахши не связал бы себя узами брака с обращенным.

Однако заключение браков сопровождалось не только политическими сложностями. Куда сложнее было подобрать пару так, чтобы их звериные ипостаси приняли друг друга. Как пояснил Алар, знакомство у рахши проходило фактически два раза – в обличье человеческом и обличье зверином. И если люди были в силах наступить на свою гордость в угоду политическим соображениям, то звери заглушить голос инстинктов не могли. Таким образом, некоторые взаимовыгодные браки среди ар-рахши срывались лишь потому, что жених и невеста не понравились друг другу «в полосатом платье».

Отец Алара носил лунную шкуру – наследник одной из правящих семей, он отправился через западные пустоши знакомиться с будущей невестой, подобранной его матерью, главой стаи. Молодой человек не особо желал этой свадьбы, но, как гласила старая поговорка, «белая шкура тяжелее рыжей» – этот брак предполагал объединение двух крупных территорий и расширение охотничьих угодий.

Когда караван в очередной раз остановился передохнуть, юноша потихоньку покинул стоянку и отправился поохотиться, желая напоследок насладиться личной свободой. Но, увы, увлекшись погоней за каким-то мелким зверьком, он нарвался на ядовитую змею, пригревшуюся среди камней. Рахши выносливее людей, но и они бессильны перед некоторыми отравами. Юноша сумел добраться обратно до стоянки, но яд уже проник в его кровь, и ему отчаянно требовалась помощь.

Но в западных пустошах некому было помочь им, а обратиться за помощью к людям рахши не могли. И к тому времени, когда они достигли ближайшего селения, где обитали их сородичи, молодой человек был совсем плох и смерть уже ерошила костлявыми пальцами его шерсть, примериваясь, как бы половчее схватить его за загривок.

К счастью, местный лекарь весьма поднаторел в искусстве врачевания змеиных укусов – его стая, выселенная людьми из родного леса, обитала среди пустошей не первый год, и змеи докучали местным жителям достаточно часто. Каравану пришлось остановиться в селении, дожидаясь, пока незадачливому жениху не станет лучше.

Деревня жила небогато – в этих краях неоткуда было взяться особенной роскоши, – но молодого ар-рахши окружили всевозможными почестями и постарались обеспечить все возможные удобства. Лекарь не пускал в свой дом посторонних, не сведущих во врачевании, чтобы те не нарушали покой больного и не испортили каких-нибудь снадобий, так что обязанности личной прислуги наследника взяла на себя девушка по имени Зейнат, одна из сирот, помогавших старику в его работе. В каждой стае обычно хватает осиротевших детей – как правило, их забирают к себе ремесленники и мастера, потерявшие собственных котят, а уж во врачевании и вовсе не бывает лишних рук, так что в доме деревенского лекаря жило сразу несколько сирот.

Но именно Зейнат приглянулась молодому ар-рахши, пока он выздоравливал, – и, к его радости, ответила на его чувства.

– А если... – Джемайя замялась, подбирая нужные слова, – ...если решающий голос в вопросах брака у рахши остается за звериной ипостасью, то разве не проще было бы... просто заводить потомство от нужных кандидатов в нужное время? Бывает ли у вас... – она с неудовольствием почувствовала, что щеки начинают слегка гореть, – ...весенний гон или что-то в этом роде?

Алар расхохотался – искренне, во весь голос, – и покачал головой.

– Нет, йемиах, мы не настолько, кхм, животные, – ответил он, все еще посмеиваясь. – И, когда речь идет о браках в высших кругах, политические вопросы у нас, как и у вас, стоят на первом месте. Но у нас бывает то, что вы, люди, называете «любовью с первого взгляда». У нас говорят – «учуял и полюбил». Впрочем, – улыбка охотника погасла, – у этой любви все равно не было никакого будущего. Молодой ар-рахши провел с Зейнат лишь несколько недель, пока не пришла пора отправляться дальше. Они не могли пожениться, да и наложницей ему она бы не стала – наложница все равно могла принести ему котят, а тот, кто носит лунную шкуру, не имеет права заводить потомство от кого попало. Так что мой отец не смог ни жениться на моей матери, ни даже признать родившегося сына.

Джемайя вздохнула, задумчиво потирая щеки, разгоняя нахлынувшую краску. Сейчас этот румянец был совсем неуместен. В последний раз бросив взгляд за окно – собравшиеся на площадке охотники и тигры потихоньку начали разбредаться кто куда, – она поинтересовалась:

– Но, по меркам рахши, ты все равно выходишь кем-то вроде царевича?

Алар едва заметно нахмурился и покачал головой:

– Я не царевич, йемиах. Я выродок. По мне сразу видно, что я – плод мезальянса, дитя порицаемой связи. Ни одна урожденная женщина-рахши, ни лунная, ни солнечная, даже не взглянет на меня. Кому охота связывать свою жизнь с тем, в чьих жилах течет царская кровь, и знать, что твой супруг никогда не будет царствовать? Мои котята будут носить ту же метку, а кому захочется иметь детей, обладающих владетельными правами, и знать, что они никогда не сумеют ими воспользоваться? Это все равно что иметь мешок золота, за которое ничего нельзя купить, или бочку вина, от которого нельзя опьянеть. Постоянное напоминание о том, чем ты мог бы завладеть – и чем не завладеешь никогда. Если бы мой отец признал меня, возможно, все повернулось бы иначе. Но ему никто не позволил этого сделать.

Алар отошел от окна, поднимая с пола сброшенную рубаху, и натянул ее. Потянулся завязать шнуровку на горловине и, обнаружив, что шнуры слишком короткие, удивленно опустил глаза – но тут же хмыкнул, вспомнив, когда они успели пострадать.

Джемайя, наблюдавшая за ним, закусила губу. Со стороны могло показаться, что Алар просто озяб, – ветерок, задувавший в окно, все еще был полон утренней сырости, – но девушка прекрасно понимала, что означает этот жест на самом деле.

Алар, судя по всему, не лгал сейчас, рассказывая о себе. И, обнажая душу, чувствовал себя слишком уязвимым – и потому стремился хотя бы прикрыть тело, человеческое, слабое, лишенное плотной тигриной шкуры.

– А твоя мать? – спросила Джемайя. – Разве она не пыталась?..

– Она погибла, – равнодушно откликнулся ар-Кешшар, кое-как подтягивая остатки шнуров. – В ту ночь, когда люди принесли в нашу деревню огонь. Я уже рассказывал тебе, что наши женщины защищают дом наравне с мужчинами, а порой и отчаяннее их. Теперь ее голова, вероятнее всего, украшает чей-то зал трофеев – черепа рахши пользуются немалым спросом на рынке диковин.

Джемайя поежилась, зябко обхватывая себя руками. Тон Алара был таким будничным, будто речь шла о торговле рыбой на рынке. И кто-нибудь другой на ее месте, пожалуй, даже поверил бы ему и решил, что перед ним – бессердечный злодей.

Но Джемайя слишком хорошо знала этот тон. Точно таким же тоном она обычно рассказывала о себе, замазывая штукатуркой показного равнодушия трещины в стенах крепости собственной души.

Штукатурка выходила скверная. Она плохо держалась, быстро осыпалась – порой в самый неподходящий момент, обнажая трещины и выбоины снова и снова. И Джемайя порой задумывалась о том, что будет, когда трещин под штукатуркой станет слишком много.

– Сколько тебе было лет, когда?.. – неожиданно для себя самой спросила она.

– Десять.

Почти как Мехди, подумалось Джемайе. И это его труп наутро после той злосчастной ночи мог лежать на земле, истерзанный, завернутый в окровавленную тряпку. Вот только над Мехди рыдали отец и мать и многие другие родственники их семьи. А над Аларом некому было бы лить слезы.

Но ведь рахши так часто теряют сородичей, что должны дорожить каждым тигренком, хотелось воскликнуть Джемайе. Ведь Зейнат была не единственной сиротой, нашедшей приют в доме лекаря, – неужели никто не согласился взять под крышу одного-единственного мальчишку?

«А кто бы взял под свою крышу тебя, порченая, если бы Первая мать Ямарры не согласилась назвать тебя своей дочерью? – ответил ей собственный внутренний голос. – Кто бы согласился взять в дом навозное отродье, рожденное рабыней от преступника?..»

– Алар... – позвала Джемайя, чтобы заглушить эти хлесткие слова, – ...а разве...

Она и сама не знала, о чем хотела спросить, – просто молчать было слишком уж тягостно. Но ар-Кешшар не дал ей закончить и, подойдя поближе, легонько шлепнул девушку пальцем по носу, заставляя умолкнуть на полуслове.

– На голодный желудок я крайне скверный рассказчик, йемиах, – проговорил он насмешливо, хотя в янтарных глазах не было ни капли веселья. – Да и тебе, полагаю, не помешает чем-нибудь подкрепиться. Продолжим нашу беседу позже. Надеюсь, парни удосужились хотя бы каши сварить. – Алар оглянулся на открытое окно, и, прищурившись, добавил: – Я еще не простил им вчерашнюю косулю.

Он вышел, захлопнув за собой дверь, и Джемайя услышала, как снаружи щелкнул замок. Алар по-прежнему не больно-то ей доверял, но сейчас это заботило ее меньше всего.

Он удрал, поняла Джемайя, глядя на запертую дверь. Тишина, повисшая в комнате, давила на уши.

Он удрал.

Точно так же, как удрал после того неловкого разговора, когда он якобы невзначай коснулся ее волос в первый раз. Точно так же, как удрал на середине их спора о том, чья вина тяжелее.

Охотник, убийца, не стеснявшийся лгать в глаза власть имущим, он до смерти боялся смотреть в лицо собственным демонам.

И отчаянно ненавидел выглядеть уязвимым.

Джемайя подошла к столу и заглянула в кувшин, оставленный вчера Рамиром. Обнаружив, что в нем по-прежнему есть вода, она сделала несколько глотков прямо из горлышка. Затем плеснула на ладонь и провела по лицу – щеки отчего-то горели.

Алар рассказал ей о многом, но подобная откровенность, если вдуматься, не удивляла. Ему нечего было бояться. Или Джемайя поверит его россказням и станет частью стаи – или он убьет ее, и все знания умрут вместе с ней, сгорят на костре вместе с ее полосатой тушей.

Но больше всего Джемайю беспокоило другое.

Она давно жаждала услышать от Алара хоть слово правды. Хотя бы одно-единственное слово, которому можно будет поверить.

А сейчас, наслушавшись этой самой правды, поняла, что вовсе не готова была ее услышать.

Возможно, это и вовсе не было никакой правдой. Возможно, это очередные россказни, нужные лишь для того, чтобы разбудить в ее душе жалость, заронить зерна слабости.

В процессе обучения искусству расспросов – и допросов – молодые Тени учились понимать и язык тела. Анализировать направление взгляда и позу собеседника.

Алар не лгал. Но даже сейчас, когда его лицо, его жесты, его глаза свидетельствовали об искренности, Джемайе отчаянно хотелось, чтобы его слова оказались очередной ложью.

«Подумай, девочка, подумай как следует, – всплыл в памяти спокойный голос Первой матери, – отчего тебе так хочется, чтобы ар-Кешшар оказался злодеем?..»

Потому что злодея проще ненавидеть.

Его проще осудить.

Потому что добро должно победить, потому что зло должно быть наказано.

И когда перед тобой злодей, гораздо проще подписать ему приговор, не задумываясь.

Потому что иначе придется задуматься. Придется взять на себя роль судии, раскладывать на весы каждый поступок, не позволяя себе ошибиться, – как опытный аптекарь раскладывает в чаши весов яды, не позволяя себе насыпать больше тех или иных снадобий.

Потому что цена ошибки – смерть невиновного.

Но как определить, кто больше виновен и кого следует казнить, а кого миловать? Кто большее зло – рахши или люди? Кто из них – злодей, если все они поступают так, как поколение за поколением поступали их предки?

Но отступать было некуда. Алар собственноручно лишил Джемайю – а вместе с ней и себя самого – возможности свернуть с этого пути.

Его грехи слишком тяжелы, чтобы Первая мать простила его так же, как прощала убийц и преступников, ищущих в Ямарре убежища.

А Джемайя знает слишком много, чтобы он отпустил ее живой.

Она снова ощутила волну липкого, ледяного бессилия – совсем как тогда, после смерти Ясула. Но тогда Джемайя чувствовала себя щепкой, подхваченной бурным потоком, способной лишь молиться, чтобы случайная волна прибила ее к берегу.

А сейчас она казалась себе рабом, раскапывающим берег, чтобы изменить русло самого потока. Чтобы напоить собственную деревню водой, отнятой у жителей других деревень. Рабом, понимающим, что творят его руки, но не имеющим ни сил, ни права бросить работу.

Все, что ей оставалось, – копать. Играть свою роль до конца. Придумывать план, учитывая все имеющиеся у нее сведения.

В Ямарре много легенд, сказал ар-Кешшар. Нужно просто выбрать подходящую.

Джемайя уселась на матрасы, отрешенно глядя на белые шерстинки, оставшиеся на покрывале, перебирая в уме ямаррские легенды и суеверия.

И впервые почувствовала себя так, словно из них двоих демоном был вовсе не Алар.

Глава XVII

– ...Есть некая ирония в том, что свадебное ложе богов станет таковым и для нас, а? – спросил Алар, глядя вниз – туда, где за краем обрыва бурлил могучий речной поток.

Джемайя осторожно подошла ближе. Постоянно орошаемые брызгами, скалы здесь поросли мягким мхом, проседавшим под ногами и превращающимся в скользкую сырую кашу. Грохот падающей воды отражался от каменных стен, удваивался, утраивался, отчаянно давил на уши, и Джемайя то и дело начинала дышать ртом, чтобы избавиться от этого тягостного ощущения.

Свадебным ложем ямаррские охотники и следопыты называли самую широкую ступень Лестницы Скорби – небольшое плато, которым оканчивался каскад водопадов, спускавшийся с гор к самому морю. Чуть ниже по течению еще попадались мелкие выступы, разбивавшие поток, но крупных водопадов уже не было.

Легенды утверждали, что именно здесь чудовищный змей, явившийся из морских волн, встретил Йериаш, провожаемую плачем слуг и родных. Именно здесь он назвал ее своей женой, прежде чем утащить на морское дно.

И именно Свадебному ложу выпал жребий стать местом последней охоты.

Охоты, во время которой Джемайе полагалось «погибнуть» и присоединиться к стае ар-Кешшара. Сам Алар шутил, что у некоторых народов свадебные обряды напоминали похоронные – в процессе невеста «умирала» для своей семьи и воскресала другим человеком, членом рода мужа. Джемайе и самой доводилось читать о подобных ритуалах; в иных краях невесту – или жениха, если тот обрывал связи со своей семьей и становился названым сыном родителям невесты, не имеющим наследника мужского пола, – могли закопать на некоторое время в землю или в песок, поместить в саркофаг или погрузить в воду, символически «похоронив» или «утопив» для последующего воскрешения. Даже легенда о Йериаш порой рассматривалась точно с такой же точки зрения – одна из версий описывала «утопление в море» именно как обряд «смерти» местной девушки перед тем, как ее выдали за ино- земца.

Алар, услышав об этом, сказал, что за те десять лет, пока он водил собственную стаю, ему доводилось несколько раз проворачивать подобный трюк с теми, кто желал присоединиться к его братству и обрести свободу. Сбежавшего преступника никто не будет искать, если преследователи увидят, как огромный полосатый хищник набросился на него и рухнул со своей добычей с обрыва в воду – если беглеца не убьет вода, то уж точно убьет чудовище.

– И стражникам никогда не хотелось убедиться, что сбежавший преступник действительно погиб? – нахмурилась Джемайя.

– Много ли ты знаешь городов, где стражи порядка ценят жизни преступников выше собственных? – улыбнулся в ответ ар-Кешшар.

Джемайе хотелось ответить, что ямаррские Тени, дающие клятвы беречь город от обид, непременно довели бы дело до конца. Но затем она вспомнила о Фарране, и все колкости застряли у нее на языке.

А Алар, увлеченный высказанной ею идеей, почти сразу же предложил план – простой и по-своему изящный. Для начала на Птичью скалу требовалось отправить сообщение, что охотники сумели отыскать логово самого первого феркераш, однако совладать с матерым хищником оказалось не так-то просто.

– Самыми опасными противниками становятся те, кто не сумел обуздать зверя до конца, – проговорил ар-Кешшар, задумчиво разглядывая карту – ту самую, нарисованную Джемайей, заметно пообтрепавшуюся за прошедшие дни и покрывшуюся густой вязью пометок и подписей. – Они теряют человеческое сознание и забывают, как вернуть человеческий облик, но все равно отличаются от обычных зверей почти человеческим умом и коварством. Они ведут себя не как обычные звери, но и людской мерой их мерить нельзя. Так что на них невероятно сложно охотиться, потому что невозможно просчитать, каким путем пойдут их мысли. Конечно, – Алар улыбнулся уголком рта, – это не относится к тем, кто разбирается в повадках и людских, и звериных одновременно.

«Зверь», на которого им предстояло «охотиться», предполагался именно таким – проносившим полосатую шкуру слишком долго и потерявшим человеческий облик, но не растерявшим коварства. И, согласно замыслу, во время последней вылазки, когда охотники Алара якобы обнаружили его логово, зверь напал первым – на группу, возглавляемую самим ар-Кешшаром.

И убил его.

Алар, как и полагалось благородному лидеру отряда, отвлек тварь на себя, закрывая товарищей – особенно Джемайю, сопровождавшую его группу в привычной роли проводника и наблюдателя, – и в итоге пожертвовал собственной жизнью, хотя остальным охотникам тоже пришлось несладко. Если Джемайя, по легенде, отделалась лишь легкой раной на руке, то остальные охотники получили серьезные травмы. Вот почему Птичьей скале требовалось прислать нескольких охотников в помощь отряду – опытные ловцы опасных зверей, соратники ар-Кешшара действовали по определенным схемам, в которых каждому отводилась своя роль. Ямаррские охотники должны были подменить «раненых» и стать теми свидетелями «смерти» Джемайи, кто отнесет весть в город.

А самому Алару отводилась в этом представлении главная роль. Роль зверя, на которого будет идти охота.

– Половина успеха любого представления – подходящая сцена. – Алар разгладил карту, стараясь не смазать угольные надписи. – Так что все, что нам нужно, – отыскать местечко, которое лучше всего сгодится для «облавы».

Джемайя задумчиво уставилась на карту, теребя нижнюю губу.

По правде сказать, план Алара ей нравился. Простой, изящный, продуманный, явно проворачиваемый не в первый раз. При всей неприязни к этой стае лжецов и убийц она не могла не восхищаться тем, как старательно они прорабатывают свои схемы обмана, как тонко играют на струнах человеческих душ.

Точно так же учили действовать и Теней – изучать повадки противника, играть на его слабостях, учитывать страхи и пристрастия...

Алар и его товарищи могли бы принести Ямарре немало пользы, с тоской подумалось ей.

– Йемиах, ты так таращишься на эту несчастную карту, что она вот-вот вспыхнет, – негромко позвал охотник, и Джемайя, спохватившись, подняла глаза.

– Есть одно место, – ответила она, не давая повиснуть неловкой паузе. – Кажется, вполне подходящее для твоего замысла. Вот здесь, в низовьях реки Йериаш, в конце Лестницы Скорби. Верхом туда можно добраться достаточно быстро, если воспользоваться вот этими тропами. – Джемайя провела пальцем по трем кривым линиям, тянущимся от главного торгового тракта. Алар развернул карту к себе, разглядывая пометки.

– Напрямик будет короче, – заявил он, но Джемайя покачала головой.

– Там слишком густые заросли. Опытные охотники знают пару звериных тропок, но и по ним мы будем идти пешком несколько часов. И даже если выдвинемся сразу же, то прибудем в нужное место не раньше полудня.

– Это если идти на двух ногах. – Алар насмешливо оскалился. – А мы пойдем на четырех.

От этих слов Джемайе стало не по себе – неужели он вознамерился обратить ее прямо сейчас?..

Но ар-Кешшар, услышав ее вопрос, только рассмеялся.

Чуть позже выяснилось, что страх Джемайи был абсолютно беспочвенным. Никто не собирался ее обращать. И если рахши собирались идти к Лестнице Скорби на четырех ногах, то ногам Джемайи и вовсе не грозило касаться земли.

Верховой езде обучали всех Теней без исключения; некоторым воспитанникам Серого угла, отправлявшимся с тем или иным заданием в другие края, доводилось ездить на самых различных животных. Однако еще ни одной Тени – по крайней мере, из тех, о ком доводилось слышать Джемайе, – не выпадала возможность прокатиться на огромном полосатом хищнике.

К тому же хищнике разумном.

Но, как узнала Джемайя, рахши стаи Алара были вполне привычны возить поклажу. Ее догадка о мешках из выделанной кожи, непроницаемых для воды, оказалась довольно близка к истине – на небольшие расстояния тигры и впрямь перемещались, таская вещи в зубах. Но во время дальних переходов вероятность натолкнуться на разбойников, охотников или другого зверя – опасного хищника или дичь, пригодную в пищу, – возрастала в разы, и в этом случае мешок становился обузой. Когти и зубы требовались для боя, к тому же мешок легко можно было потерять или забыть при бегстве.

Поэтому перед дальней дорогой рахши выбирали троих-четверых тигров, которым предстояло везти пожитки всего отряда, и навьючивали по несколько мешков на каждого из них с помощью ремней. «Тяжеловозы» при этом отвечали за сохранность поклажи, и в боях, если таковые случались в пути, как правило, не участвовали.

В этот раз роль «тяжеловозов» Алар отвел исключительно урожденным рахши – тем троим собратьям, что в свое время покинули родную деревню вместе с ним. Они и впрямь казались более крепкими и держались чуть более уверенно, но Джемайе показалось, что Алар попросту доверяет им больше, чем соратникам-обращенным. Одним из урожденных оказался Рамир – тот самый седовласый охотник с лицом, покрытым шрамами, что присматривал за Джемайей в отсутствие вожака; вторым – Ранджив, крупный, матерый тигр, от которого с утра досталось на орехи Шиаму. Третий назвался Даудом, но Джемайя с трудом вспомнила его лицо – Дауд входил в «южный» отряд, так что на вылазки в лес они ходили порознь и почти не пересекались. Бок Дауда в тигрином обличье пересекал длинный шрам, рассекавший черные полосы строго посередине, а хвост оказался короче, чем у остальных – видно, часть его досталась кому-то на память.

Новость о том, что поклажи в этот раз будет «немного больше», все трое восприняли с понимающими смешками, и Джемайя почувствовала, как у нее горят щеки.

Ей доводилось пару раз проехаться верхом на лошади без седла, да и за ремни держаться было, безусловно, удобнее, чем за чужой загривок, постоянно боясь либо упасть, либо сжать пальцы сильнее, чем нужно, и причинить боль.

И все-таки при мысли о том, чтобы взгромоздиться на разумное существо верхом, Джемайе становилось не по себе.

Да, вместе с завтраком она с утра получила обратно и всю одежду – и с удивлением обнаружила, что рахши потрудились как следует ее вычистить. На кожаном жилете и сапогах не осталось грязи, а рубашка и штаны пропахли речной водой и кострищем – похоже, их сушили прямо здесь же, в коптильне. Перед тем как натянуть одежду, Джемайя спустилась в баню и истратила все остатки теплой воды, смывая чужие прикосновения, – и все равно опасалась, что даже сквозь резкую вонь костра чуткие носы остальных рахши уловят запах Алара.

Конечно, вряд ли кто-то из стаи не знал, что вожак провел ночь в комнате пленницы. И уж точно никто из стаи не думал, что они скоротают эту ночь за игрой в камешки и обсуждением феласской поэзии. Но Джемайя все равно чувствовала себя не в своей тарелке. Следы чужой страсти, оставшиеся на коже, можно было скрыть наверняка. Но запах отбить сложнее, и там, где человеческий нос не учуял бы ничего, нос рахши мог уловить многое.

И эта мысль беспокоила ее, как будто вместе с чужим запахом остальные тигры могли учуять и ее обман.

Скорее всего, они решат, что пленница просто сломалась, говорила она себе. Они ведь знали, что их вожак умеет убеждать, обольщать и обманывать, к тому же он – что уж греха таить! – весьма недурен собой. Большая часть стаи видит в Джемайе самоуверенную пигалицу, возомнившую себя хитроумной охотницей, и не воспринимает всерьез. А от остальных...

От остальных Алар прикроет ее сам. Она нужна ему – хотя ради того, чтобы выдать за последнего зверя и получить обещанные деньги.

Но сильнее всего Джемайю угнетало вовсе не то, что ее обман может раскрыться. И даже не то, что рахши, раскрыв этот обман, убьют ее и выдадут за корень всех зол.

Отчего-то сильнее всего ее беспокоила сама необходимость обманывать. Необходимость лгать в лицо и Алару, и его товарищам.

Как и все прочие Тени, Джемайя умела это делать. Их всех учили правильно формулировать мысли, грамотно задавать вопросы, по крупицам вылавливая нужные сведения и создавая нужное впечатление. Возможно, причина этой неловкости крылась в том, что Джемайе в ее двадцать с небольшим не хватало практического опыта. Куда уж ей было до Алара, который привык лгать так давно, что, кажется, и сам верил в собственную ложь...

А может быть, и нет. Может быть, все дело было в том, что слова, сказанные ар-Кешшаром, никак не шли у нее из головы, путались среди ее собственных мыслей, царапались на языке, мешая убедительно лгать. И чем больше Джемайя думала о том, как заманить в ловушку полосатого демона, тем больше она чувствовала себя... человеком.

Человеком вроде тех, кто ненавидел племя рахши. Кто считал, что им не место на этой земле. Кто был готов явиться с факелом в чужую деревню, чтобы покончить с угрозой, которой не было – но которая могла бы быть.

«Они тебя ненавидят не за то, что ты сделала, – но за то, что могла бы сделать?..»

Вместе с одеждой Джемайя получила обратно и мелочи, валявшиеся в карманах, вроде «саламандр» и зеркальца. Алар не вернул ей только оружие, забрав «до поры до времени» и «Когти дракона», пообещав выдать их непосредственно перед охотой, – «парням будет гораздо проще везти тебя, если они будут знать, что ты не всадишь нож им в затылок».

Среди прочих вещей обнаружился и кулон с запиской от Руйо. Джемайя вскрыла его, проверяя, на месте ли заветная бумажка. Та оказалась целехонькой, сложенной как положено – видимо, Алар не стал ее трогать, памятуя о ее предназначении.

Развернув кусочек пергамента, Джемайя пробежала глазами по ровным, уверенным строчкам, выведенным рукой Первой матери: «Сим документом подтверждаю, что Джемайя Хенна действует от моего имени и с моего одобрения, и мне известно о всех ее просьбах, будь то товар или услуга».

Подписью на бумажке служила маленькая ярко-алая точка – самые важные документы Птичьей скалы Руйо всегда заверяла собственной кровью.

Джемайя, одна из тех, кому доводилось видеть эту подпись достаточно часто, знала о причине такого решения.

Кровь Первой матери, в отличие от всякой прочей, никогда не тускнела и не расплывалась. И пятнышко, украшавшее документы, всегда оставалось ярко-алым, словно только что оставленным, независимо от того, на какой бумаге они были записаны и где успевали побывать – на солнце или в сырости.

Взглянув на эту красную точку, Джемайя как будто почувствовала незримое присутствие Руйо. И от написанных слов ненадолго стало легче. Словно Первая мать поддерживала ее на выбранном пути и заранее прощала ей все.

В том числе и обман.

Но позже, сидя за картой, Джемайя снова почувствовала, как ее сердце сжимается от непонятной тоски. И смотреть на Алара, склонившегося над картой с хищным любопытством – как огромный кот, выискивающий, в какой же норе спряталась самая жирная мышь, – отчего-то становилось трудно.

Устраиваясь на мощной тигриной спине, Джемайя искренне надеялась, что остальные рахши спишут ее хмурое лицо на беспокойство обычной смертной девчонки, впервые оказавшейся верхом на демоне. Впрочем, в зверином облике рахши теряли способность разговаривать на человеческом языке, так что неудобных вопросов и едких колкостей можно было не опасаться – как минимум до следующего привала.

До Лестницы Скорби отряд добрался меньше чем за три часа, сделав в пути лишь пару остановок. Пока Алар сверялся с картой, наносил новые пометки, отмечая пройденный путь и подсчитывая затраченное время, тигры-«тяжеловозы» переводили дух, передавая друг другу «ценную поклажу».

Вскоре сквозь шелест листвы послышался гул текущей воды. Постепенно он становился все громче, пока, наконец, не заглушил все остальные звуки. Деревья расступились, и перед стаей предстала река Йериаш, спускающаяся по каменным ступеням к самому Эхейскому морю.

Алар первым сменил ипостась и жестом велел остальным последовать его примеру. Охотникам предстояло осмотреть берега и определить, насколько Свадебное ложе годится для «облавы» и где лучше всего разместить «ловчие отряды».

Рамир и Ранджив первыми изменили облик, с легкостью выворачиваясь из грузовой упряжи, тут же ставшей слишком просторной – в полосатом обличье рахши были в разы крупнее обычных тигров. Джемайя торопливо слезла со спины Дауда, на котором ехала последнюю часть пути. Забывшись, она рефлекторно похлопала его по массивной голове так, как похлопала бы хорошо потрудившуюся лошадь, и тут же смущенно отдернула руку, запоздало вспомнив, что перед ней – разумное существо.

Дауд удивленно обернулся и фыркнул. Джемайя, окончательно смутившись, отступила на шаг и уже открыла рот, чтобы извиниться, как что-то уткнулось ей в ладонь – колючее, прохладное и влажное.

Джемайя оглянулась и обнаружила совсем рядом еще одного тигра, помоложе. Это его нос ткнулся ей в руку, а когда девушка отдернула ее, тигр с добродушным фырканьем боднул ее лбом в бедро, лукаво заглядывая в глаза.

«Ты не боишься гладить больших зверей, да? – как бы говорил его насмешливый взгляд. – Ну так погладь и меня тоже!»

Остальные рахши – те, что уже успели сменить облик, – расхохотались, и Джемайя, не зная, как исправить оплошность, беспомощно оглянулась на Алара. Рахши оглянулся тоже – и съежился под суровым взглядом вожака, явно недовольного происходящим. Опустив голову, зверь торопливо потрусил к мешкам с одеждой. Джемайя снова оглянулась на Алара – охотник раздраженно покачал головой и повернулся спиной, натягивая одежду.

Наконец, отряд рассредоточился по берегам. Плато находилось в самом низу каскада водопадов, и дно здесь было неровным – за долгие годы по Лестнице Скорби спустилось немало камней, песка и мусора. Кое-где их скопилось столько, что перебраться на другой берег по мелководью с легкостью смог бы обычный человек, не говоря уж о тигре. А кое-где, наоборот, было так глубоко, что даже самые высокие из соратников Алара с трудом смогли обнаружить дно.

Над бурлящей рекой то и дело раздавался переливчатый свист, перекрывая мерный гул, – охотники обменивались сигналами, условными жестами сообщая друг другу о результатах разведки. Сведения передавались с одного берега на другой, по цепочке доходя до Алара, устроившегося на каменном выступе, с которого просматривалось практически все Ложе.

Охотник уселся на самом краю, то и дело оглядываясь, когда откуда-то доносился очередной свист или оклик. Приладив на коленке перевернутую карту, ар-Кешшар вытащил из кармана штанов изрядно попользованную верке и наскоро зарисовал на ней Ложе и оба берега, а после принялся отмечать все, о чем докладывали товарищи. Всякий раз, дорисовывая очередную деталь, Алар поднимал руку, сложив пальцы условным жестом – так он сообщал, что все доставленные сведения записаны.

Джемайе не нашлось никакого дела – она уже выполнила свою задачу, предложив Ложе в качестве места облавы, а с разведкой рахши справлялись куда лучше человеческой девицы. Охота была их стезей, и Джемайя предпочла не мешаться под ногами. Поэтому она осталась рядом с Аларом и с любопытством и даже некоторым восторгом наблюдала, как под пальцами охотника в считаные минуты расцветает подробная карта берегов.

На мелководье и на берегах, среди камней и кустов, то и дело мелькали полосатые туши – кое-кто из разведчиков ориентировался по запаху, старался увидеть и услышать больше, чем увидел бы простой человек, проверял, где можно переплыть или перепрыгнуть. Все результаты сразу же передавались вожаку, и тот отмечал их на карте, сопровождая пометки условными значками. Приглядевшись, Джемайя уловила закономерность – одна половина значков означала тигров, вторая – людей. «Десять человеческих шагов», «тигр переплывет», «два прыжка»... Настоящий план штурма.

Джемайя, как и все Тени, разбиралась в тонкостях разведки, хотя ее стихией были городские улицы. И потому не могла не оценить, как умело и слаженно работала стая Алара. Та походила на добротный клинок – правильно закаленный, грамотно сбалансированный, идеально заточенный. Можно было лишь восхититься талантом кузнеца, сковавшего его, – и пожалеть, что это оружие не попало в руки того, кто смог бы оценить его качества.

– Местечко и впрямь подходящее, – задумчиво проговорил Алар, возвращаясь из собственных мыслей, и, оглянувшись на Джемайю, одобрительно хмыкнул. – В очередной раз убеждаюсь, что не ошибся в тебе, йемиах. Тебе и впрямь самое место в моей стае. – Он взглянул вниз, на бурлящий речной поток. – Есть некая ирония в том, что свадебное ложе богов фактически станет таковым и для нас, а?

Джемайя аккуратно шагнула ближе, стараясь не поскользнуться на сыром камне. Внизу, чуть поодаль, среди мутной пены виднелась рыжая полосатая спина – один из тигров плескался на мелководье. На секунду Джемайе показалось, что это Дауд – но издалека сквозь толщу брызг она не могла разглядеть его как следует. Зверь то и дело отряхивался от летящих брызг – а затем неожиданно нырнул вперед, и Джемайя внутренне напряглась, ожидая, что он сменит облик. Но тигр снова показался на мелководье, держа в зубах огромную рыбину.

– И какое же именно место ты мне отводишь, Алар? – спросила она, не сразу обернувшись. – Что я буду делать, присоединившись к твоим собратьям? Убивать за деньги стариков и детей, мстя за чужие обиды?

Улыбка Алара на мгновение померкла – но тут же засияла снова.

– А разве в твоей жизни что-то изменится, Хенна? Сейчас ты точно так же мстишь за чужие обиды и имеешь за это кусок хлеба и крышу над головой. Ты человек, и обиды Ямарры – твои обиды. Когда ты станешь рахши, обиды рахши станут твоими. Но ни те, ни другие – не твои личные обиды.

Джемайя открыла рот, чтобы возразить, – и в очередной раз не нашла возражений.

– К тому же, – продолжил Алар, закрывая колпачок верке и убирая ее в карман, – запугивание селян – далеко не единственный способ заработать. Да, мы – дикие кочевники Юга, отребье, набранное с самого дна, но ты – девочка образованная, ты разбираешься в политической обстановке, и тебе знакомы обычаи и суеверия самых разных народов. Уверен, вместе мы сможем придумать что-нибудь в разы интереснее, чем убийство простых горожан и вытягивание денег из их перепуганной родни.

Джемайя раздумчиво закусила губу, отгоняя прочь желание ввязаться в очередной словесный поединок.

Алар – кто угодно, но только не дикий южный варвар. Он умен, хитер и безжалостен, он достаточно беспринципен – и в то же время не лишен определенного благородства. И в самом деле, если бы он вошел в высшие торговые круги, то добился бы многого.

В Ямарре ему нет места. Он сам сделал все, чтобы этого места не появилось никогда.

Но Ямарра – не единственный город в этих краях...

На секунду Джемайе показалось, что она видит в бурном потоке судьбы огромный валун, за который можно было бы зацепиться – и хотя бы перевести дух, набраться сил, а там, чем не шутят демоны, может быть, даже выбраться на берег.

Ямарра – не единственный крупный город. Руйо не помешала бы пара зорких глаз и чутких ушей в других городах, с которыми Ямарра ведет торговлю. Возможно, Джемайе удалось бы убедить Первую мать дать стае Алара возможность искупить пролитую кровь. Сделать так, чтобы не пришлось проливать ее снова. Может быть, еще не поздно хотя бы попытаться разорвать этот кровавый хоровод взаимной ненависти...

Да, Алар убийца. Убийца, подлец, обманщик, коварная, злобная тварь – но можно хотя бы попробовать сделать так, чтобы он перестал проливать кровь мирных людей.

И доказать ему, что он ошибается, – даже если ради этого Джемайе придется поступиться собственными принципами и заткнуть глотку собственной гордости.

– Алар... – осторожно позвала Джемайя, глядя на плещущихся внизу зверей, – ...ты никогда не думал о том, чтобы наняться к кому-то на службу?

Охотник невесело хмыкнул:

– Ты и впрямь считаешь, что кто-то способен принять нас, йемиах? Самый первый зверь, избавившись от своего проклятия, занялся тем, что начал убивать своих потомков. Искупать вину перед людьми – так он это называл. Даже тот, кто породил нас, оказался не в силах принять нас такими, какими сам же и сделал. Даже он, снова вернувшись в мир людей, тут же увидел в нас чудовищ. Что уж говорить о тех, кто с материнским молоком впитывал ненависть и страх?

– Во многих краях рахши полагают не более чем легендами, – не отступила Джемайя. – Твои сородичи рассеялись по всему материку, а ты сам обошел немало земель. Неужели и впрямь нигде не нашлось того, кто протянул бы вам руку?

Алар досадливо скривил рот.

– Я понимаю твое желание оправдать свое положение, йемиах. Собаке, всю жизнь просидевшей на цепи, ее жизнь кажется единственно правильной – потому что она не знает другой. Но я тебе вот что скажу – я достаточно нагляделся на собак, сорвавшихся с цепи и сбежавших в лес, но ни разу не видел волка, который вышел бы из леса и сел на цепь. Знаешь, – добавил он, помолчав, – я неоднократно задавался вопросом: если боги простили нашего предка и избавили от проклятия, то отчего же они не сняли это проклятие со всех, кому он успел передать его? Почему все его потомки все равно стали зверьми? Каким богам еще нам молиться, когда среди тех, кто смотрит на нас сейчас, не нашлось ни одного, кто ответил бы на наши молитвы? И если уж даже боги глухи к нашим просьбам, что уж ожидать от людей? Все эти бедолаги, – Алар кивнул на тигров внизу, – тоже отчаялись дождаться помощи – и людей, и богов, – и взяли свою жизнь в собственные руки. Я освобождал их от одних цепей не для того, чтобы пересадить на другие.

– Служба – не всегда оковы, Алар, – начала было Джемайя, но охотник покачал головой.

– Разве ты сама не уяснила еще, как люди поступают с теми, кого считают опасным? – спросил он. – Ты ведь и сама знаешь, что это такое – когда тебя ненавидят не за то, что ты сделал, но за то, что мог бы сделать. А теперь предлагаешь моей стае сесть на крепкую цепь и ждать, что в любой момент от них могут отвернуться, а то и убить – только потому, что кто-то сочтет их опасными. Мы должны дать вырвать себе когти и зубы в надежде на то, что найдется достаточно щедрый хозяин, который согласится кормить нас в награду за нашу покорность? Нет, йемиах. Рахши не место на цепи. – Алар поднялся с насиженного места и принялся аккуратно сворачивать набросанную карту.

Обманчиво-удобный валун оказался слишком скользким. Надежда на спасение промелькнула – и тут же сгинула в безжалостном потоке, потащившем Джемайю дальше.

Она взглянула на Алара – тот стоял на краю валуна и отрешенно наблюдал за своими товарищами, рыскающими по берегам Ложа, – и едва слышно вздохнула, украдкой покачав головой.

Насколько же он на самом деле одинок, подумалось ей. Одинок, искалечен, ослеплен собственной болью. Сколько же там, внутри, таилось слез, невыплаканных мальчишкой, потерявшим мать; стонов отчаяния, проглоченных юношей, отвергаемым сверстницами; рыков боли, сдержанных молодым воином, бившимся за место вожака собственной стаи.

Она наконец-то заглянула в ворота этой крепости – но за прочными стенами обнаружила лишь выгоревшие руины.

Но страшнее всего было то, что Алар не только все глубже погружался в пучину ненависти. Он утягивал за собой и всех своих соратников. Он не верил, что из этого круга можно выбраться, – и тем самым не давал выбраться другим. Он играл на чувствах тех, кто присоединялся к его стае, направляя их тем путем, которым шел сам, он внушал им уверенность в том, в чем не сомневался сам.

И тому же самому пытался научить и Джемайю.

Она наконец-то поняла, отчего в ее сне бело-рыжий зверь выходил из черной, липкой воды.

Он явился, чтобы утащить туда и ее саму.

Алара нужно остановить. Иначе он продолжит утягивать в эту черную муть заблудшие души.

Он и впрямь был демоном. И вовсе не из-за полосатой шкуры.

И все же... все же он не родился таким, с тоской подумалось Джемайе. Просто он так же, как и многие другие, угодил в водоворот ненависти и страха, и некому оказалось его вытащить...

Эта картина отчего-то представилась ей так ярко, что сердце болезненно сжалось. И Джемайя, сама не понимая, что творит, рефлекторно потянулась к чужой руке, словно хотела ухватить, удержать, не дать окончательно погрузиться в черные волны...

В этот момент сквозь грохот льющейся воды снова послышался знакомый свист. Алар встрепенулся и повернул голову, безошибочно определив, откуда доносится звук.

Джемайя, вздрогнув, отдернула пальцы и оглянулась.

– Вон там. – Алар указал рукой. На противоположном берегу виднелась человеческая фигура – один из охотников отчаянно махал руками, о чем-то сообщая.

– Судя по всему, парни нашли что-то интересное. – Алар махнул ему в ответ и убрал сложенную карту в карман. – Пойдем посмотрим.

Не дожидаясь ответа, он направился вниз, легко шагая по скользким камням. Джемайя слегка отстала – ей приходилось ступать в разы осторожнее. Уходя, она оглянулась на сверкающие потоки воды.

Алар как-то спросил ее, какой вариант легенды о Йериаш ей нравится больше. Джемайя знала много версий этой истории. Но больше всего ей нравилась та, в которой Йериаш все-таки стала женой морского змея, где тот, восхищенный решимостью своей невесты и ее преданностью своему народу, полюбил ее всем сердцем – пусть она и не была так прекрасна, как дочери лесов и рек, пусть ее красота и была грубой, холодной красотой дочери гор. Жестокое сердце морского чудовища оттаяло, и Йериаш полюбила его в ответ. И плодом этой любви стала Руйо, девушка со змеиными глазами, вернувшаяся из морских волн на твердую землю.

Впрочем, этот вариант Джемайя придумала сама, еще в детстве, когда смотрела на барельефы, украшавшие лестницы Птичьей скалы, и гадала, отчего девушка, выходящая из волн навстречу первым переселенцам, так похожа на Первую мать. Наставники поговаривали, что это она и есть, но маленькая Джемайя не могла понять, шутят они или нет, и потому выдумала сказку, объяснявшую все, что казалось ей тогда непонятным.

Но даже став старше, она так и не узнала наверняка, с кого скульпторы древности срисовали образ той девушки – как и в случае легенды о Йериаш, об основателях Ямарры рассказывали множество разных баек, и сведения в архивах расходились, порой противореча друг другу. Поэтому Джемайя привыкла считать объяснением выдуманную в детстве сказку – ведь других объяснений у нее не было. И на вопрос Алара о том, кто изображен на барельефе, она привычно отшутилась так же, как отшучивалась сотню раз до этого – ведь не пересказывать же было наивную, романтическую выдумку маленькой девочки. Она только дала бы охотнику новый повод для колких шуточек.

И все же, глядя на поток, ниспадающий с гор до самого моря, Джемайя испытывала странное чувство, похожее и на тревогу, и на восторг одновременно – то самое, что испытывают дети, слушая страшные, но такие захватывающие сказки. Водяные струи мерцали и переливались, напоминая о той белой, сверкающей чешуе, что примерещилась ей в одном из снов.

Спохватившись, Джемайя помотала головой, отгоняя наваждение, и поспешила следом за охотником.

* * *

Солнце казалось раскаленной медной монетой, случайно оброненной на лиловый шелк вечернего неба и как будто опалившей его – темно-синее облако, проплывавшее совсем рядом, выглядело обугленным пятном на ровной фиолетовой глади. Горы, видневшиеся днем на горизонте, сейчас как будто пропали, растворились во тьме, наступающей с моря. Сизовато-синие, они стали почти неразличимы на фоне сизовато-синих туч, подгоняемых ветром.

Ночь, судя по всему, может выдаться ненастной – и это будет скверно.

Если и в эту ночь пройдет очередной дождь, камни на берегах Свадебного ложа станут еще более скользкими. Это может здорово помешать во время облавы.

Ветер носился где-то высоко, задевал, пролетая мимо, кроны деревьев, но как будто не торопился спускаться к земле. Лес, душный, сырой, подернувшийся туманом, притаился, гадая, пройдет ли буря стороной или все же обрушит на него свой гнев.

Но пока что внизу было тихо и спокойно. Дневные птицы умолкли, а ночные не торопились петь, словно опасались, что резкие звуки могут привлечь непогоду. Вся природа затаилась, как будто задержала дыхание – словно некое жестокое, вспыльчивое божество проплывало мимо по небу, и всякая живая тварь боялась шевельнуться лишний раз, чтобы не привлечь его внимание, не рассердить чем-нибудь...

Лишь только какой-то сверчок мерно стрекотал где-то совсем рядом. Как будто глупое насекомое не сознавало всей опасности. А может быть, Джемайя, сидящая на ящиках возле каменной стены, казалась ему куда более страшной – стоило девушке шевельнуться, как сверчок ненадолго умолкал. И только когда она замирала, начинал стрекотать снова.

Не чувствовали разлитой в воздухе тревоги и охотники – а может быть, попросту не обращали на нее внимания, давно перестав беспокоиться о том, что подумают о них какие-то боги. За углом слышались их голоса и смех, грохот сдвигаемых лавок и столов, стук ящиков и лязг бутылок.

На обратном пути от Ложа стая наткнулась на оленя, пришедшего к одному из ручьев утолить жажду. Теперь его разделанная туша болталась на крюках в коптильне, а рахши вовсю хозяйничали под навесом, готовясь к вечернему пиршеству. В воздухе пахло дымом и жареным мясом, сырой землей и разогретым камнем. Стена основного здания, напитавшись за день теплом, отдавала его неохотно, остывала медленно и приятно грела Джемайе спину. Девушка пристроилась с краю, чтобы не путаться у охотников под ногами. Ей не хотелось мешать – но еще меньше ей хотелось участвовать в общем веселье.

Стая Алара ждала грядущую облаву с нетерпением. Эта охота должна была стать последней в череде вылазок в ямаррские окрестности. «Убив» зверя и получив оставшуюся часть оплаты, они наконец-то смогли бы отправиться дальше. Возможно – пополнив собственные ряды.

Сам Алар не торопился обсуждать дальнейшие планы – ни с Джемайей, ни с кем-либо из товарищей. Когда девушка задала ему прямой вопрос, он привычно отшутился и сказал, что в некоторых вопросах он суевернее иных северян и никогда не планирует следующую охоту до завершения текущей. «Охота – как женщина, – добавил ар-Кешшар, – а никакая женщина не потерпит, если ее мужчина начнет заглядываться на другую».

Однако до ушей Джемайи долетали обрывки разговоров и шутки, которыми перебрасывались другие рахши. Они ничуть не хуже вожака понимали, что знания Джемайи могут открыть им пути к более интересным способам охоты и, соответственно, новым способам заработка. Возможно, кто-то из них сам пришел к этой мысли, а может быть, об этом обмолвился Алар, когда убеждал стаю в том, что угодившую к ним в руки добычу целесообразнее оставить в живых.

Неважно. Как бы там ни было, Джемайе вовсе не хотелось смотреть охотникам в глаза.

Потому что с каждым новым разговором ей все больше приходилось лгать. И каждый раз очередная ложь давалась ей все тяжелее.

Вернувшись на заимку, Алар разложил на столе нарисованную карту и собрал своих товарищей, чтобы обсудить все тонкости грядущей облавы, расставить ловчие отряды по местам и подобрать для ямаррских помощников места, откуда они смогут разглядеть достаточно, не мешаясь под ногами. На Птичью скалу требовалось передать уже готовый план, предусматривающий каждую мелочь.

– Чем меньше задач мы оставим для ямаррских охотников, тем меньше у них будет пространства для маневра, – проговорил Алар, вертя в руке исписанную верке. Подушечки его пальцев потемнели от угольной пыли. – Городские власти должны видеть, что мы проработали достаточно внятный план облавы и не нуждаемся в их подсказках. Чем меньше они будут делать по-своему, тем проще.

Джемайя, сидевшая рядом, задумчиво закусила губу и уставилась на карту, сделав вид, что пытается запомнить ее как следует. Она старалась дышать как можно ровнее и держать лицо, хотя в душе у нее бушевал настоящий ураган.

Продуманный план облавы должен был отправиться на Птичью скалу ближе к вечеру. Не настолько поздно, чтобы городские власти не успели подобрать охотников на замену «раненым» товарищам Алара, но и не настолько рано, чтобы в Сером углу успели продумать собственный план действий.

Алар расставлял свою ловушку достаточно умело, и чем четче вырисовывался план облавы, тем яснее Джемайя понимала – ему некому помешать, кроме нее.

К тому же из всех, кто сейчас находился на заимке, она была единственным человеком – во всех смыслах этого слова, – кто знал, что в плане Алара есть один маленький, но важный изъян.

Выплетая свою паутину, ар-Кешшар отталкивался от того, что в Ямарре по-прежнему ничего не знают об истинной сущности Фаррана. Но Джемайе было известно, что Руйо знает об этом.

А вот Алар об этом не знал. И это сводило на нет все его усилия.

Джемайя не сомневалась, что того рахши, который доставит в Ямарру вести о грядущей облаве, задерживать не будут, чтобы не спугнуть остальных. Их наверняка постараются накрыть всех разом, а значит, Руйо позволит облаве начаться.

Значит, следует переживать не о том, как начнется завтрашняя охота, – а о том, как она закончится.

«Того самого» зверя, которого все это время якобы выслеживали охотники, собирался изображать Алар. И это означало, что у него самого будет куда больше шансов улизнуть, если что-то пойдет не по плану. Тем более что, по его словам, стая проворачивала подобный трюк уже не один раз, а значит, у него наверняка имелся запасной план. Пара его «раненых» товарищей, формально выбывших из завтрашней охоты, вполне могла притаиться где-нибудь в чаще и при необходимости изобразить убегающего в лес хищника, чтобы отвести подозрения от командира. Да и сам Алар, выбравшись ниже по течению, мог скрыться в лесу и, пользуясь тем, что его объявили мертвым, вернуться позже и попытаться вытащить кого-то из собратьев, захваченных ямаррскими охотниками.

Но даже если у него ничего не выйдет, он вряд ли сдастся, подумалось Джемайе. Он достаточно благороден, чтобы рискнуть ради своих собратьев, но в то же время достаточно умен, чтобы понимать, в какой момент риск превращается в безрассудство. И если он не сможет спасти этих охотников – он попросту уйдет и наберет других. И даже если он сбежит из Ямарры, спасая собственную шкуру, он не прекратит убивать. Наоборот – получит новый повод для мести людскому племени.

В его душе слишком много тьмы, чтобы дать ему уйти живым.

Можно сколько угодно скашивать сорные травы – но лишь выдернув корень, удастся покончить с ними раз и навсегда.

Джемайя понимала, что она ему не противница – он сильнее, быстрее, крупнее, хитрее, старше и опытней. Ей не одолеть его в человеческой ипостаси, и уж тем более не совладать с ипостасью звериной.

Но ядовитой змее не нужно быть большой. Ей не нужно быть сильной. Ей достаточно просто подпустить врага поближе, чтобы вонзить в него зубы.

Алар должен был напасть на нее в обличье зверя, и все, что требовалось от Джемайи, – позволить ему сбить ее в воду.

И если она успеет в нужный момент нанести удар, Свадебное ложе станет для него ложем погребальным. «Когти дракона» достаточно остры, чтобы одного удара оказалось достаточно.

Но и Алар, скорее всего, успеет нанести ответный удар. Он утащит ее с собой в бушующий поток, откуда ей не выплыть без его помощи.

А значит, они сгинут оба.

От этой мысли по спине начинал ползти холодок. И ноги отчего-то налились слабостью, и Джемайя порадовалась, что уже сидит на лавке, – в противном случае ей пришлось бы присесть, выдавая собственную слабость. И тогда ей точно не удалось бы избежать расспросов.

Мысль о неминуемой смерти оказалась... как будто бы слишком большой. Она не помещалась в голове, и ее было чертовски сложно спрятать.

Джемайя пыталась отогнать ее прочь. Пыталась забыть о противном холоде, облизывающем спину шершавым языком. Не обращать внимания на мерзкую слабость в ногах, словно вместо крови в ее жилах потекло густое масло.

Но не могла.

Она – акеси, напомнила она себе. Она – Тень Первой матери, давшая клятву защищать Ямарру до последнего вздоха. Даже ценой собственной жизни, если понадобится.

Джемайя провела в Сером углу всю жизнь и с самого детства осознавала свое место в этом мире. И клятва, которую давали все молодые Тени, надевая серое, была для нее не пустым звуком.

Но именно сейчас она в полной мере осознала, в чем поклялась. Впервые за долгие годы Джемайя осознала, что смерть, которой она пообещала без страха взглянуть в лицо, закрывая город плечом, уже встала у нее за спиной. Теперь она мягко касалась плеча Джемайи, прося обернуться. И от прикосновений ее ледяных пальцев вдоль позвоночника бегали мурашки.

Все, что требовалось, – оглянуться. Посмотреть ей в глаза.

И это оказалось не так-то просто.

В памяти снова всплыл бой в пересохшем русле старой реки, когда Джемайя бросилась спасать ямаррских женщин от зверя, не имея при себе почти никакого оружия. Тогда она не задумывалась об опасности, не боялась умереть – но все же тогда она вмешалась в бой не потому, что давала клятву. Просто чувство вины перед теми, кого она обманом превратила в приманку, давило на плечи слишком сильно, и Джемайя ни за что не простила бы себя, если бы с женщинами что-то случилось.

А сейчас... сейчас у нее было слишком много времени на размышления.

И чем больше Джемайя размышляла, тем больше осознавала, что заставить себя взглянуть смерти в лицо не так-то просто.

Большая часть сил уходила на то, чтобы удержать лицо. Чтобы не дать Алару заподозрить, что у нее есть собственный план. Чтобы не дать ему забеспокоиться и передумать. Так что Джемайя заставила себя поддержать обсуждение плана и послушно написала собственной рукой отчет для Первой матери – Руйо должна была убедиться, что Джемайя жива и в сознании, чтобы добавить плану Алара убедительности. Она подробно описала, как, добравшись до Чаши, обнаружила, что охотники выяснили приблизительное местонахождение логова их главного противника и собирались в очередную вылазку; она описала, как присоединилась к их отряду и отправилась на юг, в предгорья, где возле Лестницы Скорби прятался коварный хищник; она в красках описала героическую гибель ар-Кешшара, спасшего жизни товарищей ценой своей собственной, упомянула о ранениях, полученных ею самой. А затем добавила короткое описание плана грядущей облавы, снабдив его простенькой схемой реки и берегов, и, уколов палец лезвием ножа, заверила собственной кровью. Не то чтобы ее кровь отличалась какими-то волшебными свойствами, но Джемайе отчего-то показалось, что это придаст ее письму убедительности.

Алар, пробежав глазами по написанным строчкам, одобрительно кивнул.

– Этого будет достаточно, – заявил он.

В Ямарру отправился Рамир – в отсутствие Алара он, как правило, принимал на себя командование стаей, поэтому после «гибели» вожака именно ему полагалось возглавить отряд. Упаковав одежду и письмо в мешок, Рамир сменил ипостась – на четырех лапах от заимки до города можно было добраться куда быстрее. Алар что-то сказал ему напоследок на южном наречии, и зверь, фыркнув, подхватил мешок в зубы и скрылся в чаще.

Последующие несколько часов растянулись на целую вечность – по крайней мере, так показалось Джемайе. От нее больше ничего не требовалось, заняться на заимке было нечем, а общаться со стаей ей не хотелось вовсе – Джемайя всерьез опасалась, что, измученная страхом перед завтрашней охотой, сорвется и наделает глупостей.

Отойдя на несколько шагов в чащу, она принялась тренироваться с «Когтями дракона», чтобы убить время и отогнать тревоги прочь. Лезвия рассекали древесную кору, со свистом перерезали лианы – приятно-легко, как мягкое масло. Нетрудно было представить, с какой легкостью они рассекут завтра чужую плоть...

Рискнет ли Алар оставить ей эти клинки перед охотой? Или вернет ее собственные мечи, или же и вовсе предпочтет вооружить чем-нибудь попроще – старым охотничьим ножом, который точно не сможет пробить его шкуру?

Джемайя старалась отгонять эту мысль точно так же, как любые другие мысли о грядущей облаве, но раз за разом возвращалась к ней – а следом за мыслями об охоте приходили и мысли о смерти. И ноги снова наливались тошнотворной слабостью, дышать становилось труднее, а по спине вновь начинали бегать мурашки.

Чем дольше тянулось ожидание, тем чаще Джемайя ловила себя на том, что по-детски глупо, по-детски отчаянно надеется, что Рамира задержат в Ямарре. Что ему не поверят. Что его схватят. Что все ее догадки были ошибочными, что у Первой матери совсем другой план, что никакой облавы завтра не будет, что ей вовсе не придется умирать...

Но на закате Рамир вернулся. Живой, невредимый, с официальным ответом с Птичьей скалы, припрятанным в мешке среди одежды.

Первая мать одобрила план, предложенный Аларом.

Джемайя несколько раз перечитала доставленное письмо – знакомые буквы не желали складываться в слова, глаза постоянно соскальзывали с одной строчки на другую, словно не могли, не желали читать собственный смертный приговор.

А Джемайя поняла, что совершенно не готова умирать.

Несмотря на все клятвы. Несмотря на все слова, которые она с такой легкостью швыряла Алару в лицо.

Выходит, она лгала ему. И не только ему. Она лгала всему Серому углу, принося клятвы. Она лгала всему городу, заявляя, что готова умереть ради ямаррцев.

Клятвопреступница. Порченая. Порченая по всем меркам.

Они были правы – все те, кто обличительно тыкал в нее пальцем.

И Алар... тоже во многом был прав.

Глядя на то, как рахши со смехом и разговорами готовятся к ужину, Джемайя окончательно стала омерзительна сама себе.

Она больше не могла лгать. Ни себе, ни им, ни кому-либо еще.

Поэтому она отошла подальше, пристроившись на ящиках с припасами возле теплой стены, чтобы не вертеться под ногами, и прикрыла глаза, вслушиваясь в шум вечернего леса.

В шелест листвы на ветру. В стрекот сверчков, не ведающих горя. В приглушенные песни ночных птиц, рискнувших подать голос перед ненастьем.

Уловив шорох чужих шагов, Джемайя открыла глаза – перед ней, закинув на плечо туго набитый мешок, стоял один из старших рахши, Ранджив. Сероватая ткань была перепачкана черной пылью – по всей видимости, Ранджив ходил в подсобный сарай за новой порцией угля.

В зверином обличье Ранджив казался истинным демоном пустыни – огромный, крепкий, с многочисленными шрамами, с длинными, острыми клыками и не менее длинными когтями, с тускло-рыжей шкурой, будто выгоревшей на южном солнце. А в человеческой ипостаси он больше напоминал какого-нибудь торговца с рыночных ярусов – плотный, явно склонный к полноте, с дружелюбной ухмылкой и ямочками на обветренных щеках. Если бы он встретился Джемайе где-нибудь на улицах города, она ни за что бы не заподозрила в нем демона и убийцу. Разве что подивилась бы, с какой легкостью этот человек держит полный мешок угля, – Ранджив небрежно придерживал его одной рукой, будто бы внутри был не уголь, а сухое сено.

– Ты чего такая хмурая, Хенна? – поинтересовался Ранджив таким будничным тоном, словно столкнулся на улице с молоденькой соседкой погожим утром.

– Мне страшно, – вырвалось у Джемайи, и она прикусила язык. Сознаваться в собственной слабости ей не хотелось – но отчего-то после того, как эти два простых слова сорвались с ее губ, Джемайя ощутила странное облегчение.

Возможно, из-за того, что впервые за долгое время сказала правду.

Ей в самом деле было страшно. Страшно – и стыдно за собственный страх.

– Умирать всегда страшно, – понимающе кивнул Ранджив, и Джемайя испуганно подняла глаза – на мгновение ей показалось, что ему каким-то образом стало известно о ее замысле. – Даже если знаешь, что вскоре вернешься в этот мир на четырех лапах. Идем, выпьем винца, – махнул он рукой и поправил лежащий на плече мешок. – У нас еще осталась бутылочка человеческого – специально для тебя придержали!

С этими словами Ранджив направился к навесу, где за общим столом уже рассаживались остальные. Джемайя взглянула ему вслед и едва слышно вздохнула.

Умирать всегда страшно. Особенно когда знаешь, что не вернешься – ни на четырех лапах, ни на двух.

Присоединяться к чужому веселью ей не хотелось – но еще тяжелее было сидеть одной. Если рахши не навязывали Джемайе свое общество, то ее собственные мысли никак не желали оставить ее в покое, преследовали весь день, куда бы она ни пошла. Так что соблазн выпить вина и впрямь был велик – вино помогло бы отогнать эти мысли хотя бы ненадолго.

Однако Джемайя опасалась, что, захмелев, натворит каких-нибудь глупостей или сболтнет лишнего. Так что о вине пришлось забыть.

Помедлив, Джемайя все-таки слезла с ящиков и присоединилась к компании за столом. Ее появление было встречено смешками и одобрительными возгласами; охотники тут же потеснились, освобождая ей место на лавке, один услужливо пододвинул блюдо с жареным мясом, второй сунул стакан – и недоуменно поднял брови, услышав просьбу плеснуть в стакан воды.

– Перед ответственными заданиями не пью. – Джемайя изобразила обворожительную улыбку. – А то как бы завтра рука не дрогнула.

Охотники расхохотались. Джемайя украдкой покосилась на Алара, сидящего у противоположного края стола. Вожак улыбался, явно оценив шутку куда больше остальных товарищей.

Джемайя наблюдала, как охотники наливают ей воды, и вспоминала, как точно так же сидела с ними в самый первый день. Тогда она еще не знала, кто они такие, и считала их кочевниками с Юга. Не так уж и ошиблась, если вдуматься...

В прошлый раз они подсунули ей «тигриного» вина, и сейчас стоит глядеть в оба, чтобы и в воду не подмешал что-нибудь «для веселья» какой-нибудь доброхот, считающий, что у нее слишком хмурое лицо. Но не успела Джемайя подумать об этом, как ей на колени легло что-то тяжелое. Опустив глаза, девушка обнаружила перед собой одного из рахши в тигрином обличье – тот нахально пристроил ей голову на ноги, требовательно глядя в лицо.

Девушка смутилась и оглянулась на Алара – в прошлый раз тот сразу же приструнил полосатого наглеца (или это был другой тигр?.. У того вроде бы было слегка надорвано ухо...) – но охотник был слишком увлечен разговором с товарищами и смотрел совсем в другую сторону. А может, просто делал вид.

Рахши фыркнул, поудобнее укладывая голову на коленях, и Джемайе ничего не оставалось, как начать гладить мохнатую башку, почесывая уши. Тигр довольно зажмурился, как большой кот. Джемайя попыталась представить себе его человеческий облик, но сообразила, что понятия не имеет, кто сейчас лежит возле ее ног.

Да и к чему вообще переживать об этом, подумалось ей.

Завтра все это закончится.

Глава XVIII

За ночь буря прошла стороной. Тяжелые тучи, видневшиеся над горизонтом, проползли дальше, отдав всю накопленную влагу обратно в море, не оставив ни капли лесу. Ветер как будто был недоволен тем, что ему не удалось повеселиться всласть, и теперь тряс кроны деревьев, как капризный ребенок, требуя, чтобы они пошелестели еще.

Редкие белые облака быстро проплывали мимо, словно торопились догнать основную стаю, ушедшую далеко вперед, и небо было чистым и ослепительно-голубым, как иматский платок.

Когда стая покинула заимку, солнце успело подняться достаточно высоко, и Джемайя, ехавшая на спине Ранджива, щурилась от яркого света и ветра, дувшего в лицо.

Обычно ямаррские охотники выходили на промысел незадолго до рассвета – в это время ночные хищники уже прятались по логовам и не представляли особенной угрозы, а дневные животные только-только просыпались и выбирались из укрытий, терзаемые голодом и жаждой.

Но обычно они охотились на обычных зверей.

А сегодня им предстояло охотиться на демона.

Продумывая план облавы, Алар выбрал точкой встречи перекресток двух дорог – крупного торгового тракта, уходящего на юго-запад и дальше, в горы, и объездной дороги, тянущейся через лес на юг, вдоль побережья. Этой дорогой частенько пользовались почтовые курьеры и торговцы мелкими товарами; навесной мост, пересекающий реку Йериаш, располагался выше того места, откуда начинались водопады Лестницы Скорби, – там, где поток сужался и расстояние между берегами было меньше всего. Этот мост не мог выдержать крупный обоз, но небольшой возок или одинокого всадника вполне переживал, – не говоря уже о пешем отряде, – и тем самым позволял сократить путь на добрых полдня.

Поэтому обе дороги были порядочно наезжены, а это означало, что на них скопилось достаточно следов и запахов. Ни один зверь не сунулся бы к такой дороге близко – мешанина запахов охотничьих собак, людского и лошадиного пота, душистых масел и специй, перевозимых на продажу, сбила бы с толку даже самого чуткого хищника и не позволила бы вовремя учуять новую опасность.

А хищник, на которого шла охота, мыслил как человек, – и он скорее ожидал бы, что охотники явятся в лес потайными тропами, стараясь не спугнуть его, но уж точно не со стороны торгового тракта, широкого, шумного и хорошо просматриваемого.

К тому же, как утверждалось в письме, отправленном на Птичью скалу, охотникам удалось ранить зверя – не настолько тяжело, чтобы он перестал представлять опасность, но достаточно, чтобы эта рана мешала ему добывать пищу. Охотиться на крепких, здоровых животных ослабевший хищник не мог, а значит, ему придется искать добычу попроще. Это позволяло предположить, что зверь, скорее всего, будет отсиживаться в логове до самого полудня, чтобы не столкнуться с другими хищниками, выбиравшимися на промысел с утра, голодными и полными сил. А к полудню, когда солнце взойдет высоко, к Йериаш и ее притокам потянутся утомленные зноем травоядные, чтобы утолить жажду и немного охладиться. В такую пору у воды полно слабой, легко уловимой добычи; самки приводят на водопой детенышей, старые и больные животные, измученные жарой и жаждой, тянутся к прохладе, и никто из них не ждет нападения, так как хищники и сами пережидают полуденный зной в теньке, чтобы не тратить силы понапрасну.

Поэтому зверь, скорее всего, отправится на охоту в тот момент, когда его добыча меньше всего ждет удара.

И подставится под удар сам.

Будь их противник обычным зверем, охота шла бы иначе. Но он мыслил как человек, и это позволяло предугадывать его действия с большей точностью – человеку гораздо проще понять логику другого человека, чем дикого зверя.

Или демона.

Пока Джемайя набрасывала на бумаге краткий план охоты, ей невольно думалось, что и их с Аларом охота друг на друга выглядит точно так же.

Они во многом схожи. Куда сильнее, чем ей хотелось бы.

С одной стороны, это делало его понятнее, позволяя вычислить слабые места, а с другой – лишало и саму Джемайю тактического преимущества, ведь и она сама была понятна Алару как никому другому.

Подобные бои всегда были самыми сложными. Когда противники бьются одинаковым оружием, когда они воспитаны одной школой боя, мало что зависит от мастерства – все решают лишь запас сил и крепость духа.

И если предел своих телесных сил Джемайя представляла хорошо, то в пределах сил душевных сомневалась куда больше. Но сейчас некому было поддержать ее или дать совет.

Оставалось лишь молиться богам. И надеяться, что ее молитвы, в отличие от молитв Алара, они все-таки услышат.

На четырех мощных лапах добираться до места встречи было куда проще – рахши, куда более крепкие и выносливые, шли через чащу быстрее, чем это делали бы люди, и не нуждались в нахоженных тропах. Поэтому перекрестка двух трактов стая достигла раньше условленного времени, несмотря на то что выдвинулась в путь, когда солнце уже поднялось над лесом. Когда за деревьями показался просвет, стая устроила короткий привал, чтобы сменить ипостась и надеть припасенную одежду, перед тем как выйти на тракт.

Ранджив, везший поклажу, остановился и фыркнул, слегка приседая на лапах. Джемайя аккуратно слезла и расстегнула на нем ремни, на которых болтались сумки с пожитками. Ранджив потянулся, выгибая спину, и, встряхнувшись, поднялся – сначала на четыре ноги, а затем и на две.

Джемайя отошла в сторону, чтобы не мешать охотникам натягивать одежду и крепить снаряжение. Прислонившись спиной к дереву, она отрешенно потерла занывшее плечо: ночью Алар в порыве страсти прихватил ее зубами – так, как прихватил бы в зверином обличье тигрицу.

Она сама попросила его остаться вчера вечером. Общий ужин закончился незадолго до полуночи – когда подошли к концу запасы копченого мяса и вина, – и Алар вызвался проводить Джемайю наверх, в отведенную ей комнату. Поначалу девушке подумалось, что он привычно охраняет ценную пленницу, но, столкнувшись с охотником взглядом, она на мгновение испугалась, что он догадывается о ее планах – слишком уж серьезно, слишком внимательно и обеспокоенно смотрели янтарные глаза. Алар и во время трапезы то и дело посматривал на Джемайю, как будто ждал, что она вот-вот выскочит из-за стола и бросится в ночную чащу.

Сказать по правде, чем дольше тянулось застолье, тем больше Джемайе хотелось это сделать – вскочить и бежать, бежать, подальше от этого чужого веселья.

Подальше от мыслей, что завтра ее ждет смерть.

Возможно, Алар что-то прочел по ее лицу. Разглядел то, что она старательно прятала за натянутой улыбкой.

А возможно, просто счел, что она слишком сильно нервничает перед грядущей охотой, перед необходимостью довериться ему, а затем – покинуть родной город навеки и встать на четыре лапы. И забеспокоился, что со страху она может натворить глупостей.

Неважно. Джемайю не устраивали оба варианта. Алар должен видеть, что она согласилась следовать его плану.

К тому же она все равно не смогла бы уснуть, оставшись наедине с собственными мыслями, лишь проворочалась бы до утра и не набралась бы сил перед охотой.

Да и что ей было терять?

Завтра они оба умрут, думала Джемайя, отвечая на его ласки. Завтра они оба умрут, так что пусть хотя бы сегодня Алар-Аглеш ар-Кешшар, бесконечно одинокий, бесконечно заледеневший, почувствует себя любимым и нужным. И каждым прикосновением, каждым поцелуем она как будто извинялась перед ним.

За свое предательство. За свою ложь. За все племя людское, лишившее его семьи и крова.

Алар как будто почуял эту перемену. И вел себя совсем иначе. В нем не было той хищной, почти звериной властности, с которой он овладевал Джемайей в первый раз. Он снова, как и в прошлую ночь, шептал ей ласковые слова, но теперь в них было куда больше нежности.

Он стал мягок с ней, потому что думал, что впереди у них общая жизнь. Общая работа. Общая стая.

А Джемайя была мягка с ним, потому что знала – впереди их ждет лишь общая гибель.

Открыв глаза поутру, она ожидала, что снова увидит рядом огромного полосатого зверя, охраняющего добычу.

Но увидела человека.

Алар спокойно спал, разметавшись на матрасах, и его черно-белые волосы рассыпались по тюфяку, заменявшему подушку.

Изумленная таким доверием, Джемайя на мгновение задумалась, не убить ли его прямо сейчас. И тут же отогнала эту мысль прочь. Эта смерть не изменит ничего. Она все равно погибнет в когтях тигров, а затем они отправятся в Ямарру, чтобы отомстить за убийство вожака. Или сбегут прочь и продолжат заниматься своим кровавым ремеслом.

К тому же... она не сможет убить его не в бою, поняла Джемайя. Она не сможет заставить себя подло ударить спящего – точно так, как ударили бы те люди, что отучили Алара доверять кому бы то ни было.

Нет. Она не сделает этого. Не после того, как он доверился ей. Она и так достаточно лгала ему. И если им суждено умереть вместе – по крайней мере, они умрут в честном бою.

Джемайя приподнялась на локте, разглядывая спящего. А потом аккуратно потрогала за ухо – такое же надорванное, как и в тигриной ипостаси, выглядевшее так, словно когда-то давно там была серьга, а потом ее оторвали вместе с куском хряща, – и улыбнулась, поймав себя на мысли, что на полном серьезе ждет, что Алар сонно дернет им точно так же, как дергал в зверином обличье.

Дергать ухом он, конечно же, не стал. Однако все последующее утро в его речах не было привычной ироничности, хотя Джемайя ждала, что он непременно что-нибудь скажет о том, как легко она согласилась разделить с ним ложе второй раз.

Но Алар, вопреки обыкновению, все утро был серьезен и собран, да и вся остальная стая вела себя куда тише в сравнении со вчерашним вечером. Перед тем как выдвинуться в путь, охотники проверяли снаряжение, складывали пожитки в мешки и проверяли крепость ремней грузовой упряжи. Они переговаривались друг с другом вполголоса, время от времени перебрасываясь дежурными шутками, но во дворе заимки не было слышно ни громких откликов, ни хохота, ни тигриных рыков.

И, хотя с самого утра было ясно, а порывистый ветер уносил прочь любую, даже самую маленькую тучу, Джемайя чувствовала странную тяжесть, как перед приближающейся грозой.

Это ощущение не оставляло ее всю дорогу, и даже сейчас, когда над деревьями голубело чистое небо, дышать как будто было труднее обычного.

Как будто кто-то смотрел на них сейчас сверху – кто-то настолько старый, настолько древний и столь бесконечно далекий от человеческого мира, что от одного его взгляда волоски на коже вставали дыбом.

Словно боги и впрямь заинтересовались сегодняшней охотой и решили взглянуть с вершин гор на разворачивающееся внизу зрелище.

Может быть, если попросить их о помощи сейчас, они услышат?

«Мне известно о всех ее просьбах», – написала Руйо в своей записке. Кулон по-прежнему висел на шее у Джемайи, и ей невольно подумалось – узнает ли Первая мать и об этой просьбе?

Между тем охотники закончили приводить себя в порядок. Алар, по-прежнему остававшийся в тигрином обличье, обвел взглядом стаю и одобрительно кивнул – совсем как человек. Рамир, занявший место командира отряда, кивнул в ответ, и Алар бесшумно скользнул прочь, в заросли. Следом за ним ускользнули и еще две рыжие тени – те двое охотников, что якобы были «ранены» во время предыдущей вылазки.

– Идем, парни! – окликнул Рамир остальных и вопросительно оглянулся на Джемайю. Девушка кивнула, отлипая от дерева, и вместе с отрядом направилась сквозь чащу.

Довольно быстро лес расступился. Охотники выбрались на тракт, пустой и широкий, утоптанный сотнями ног, копыт и колес. Несколько минут отряд шел вперед, а затем тракт резко свернул вправо, к тому самому перекрестку.

Троих человек, дожидавшихся возле резного каменного указателя, Джемайя узнала издалека. Дейем Фах, Старшая тень, явился взглянуть на охоту лично – и при виде командира Джемайя испытала болезненную смесь облегчения и горечи. Она никогда не питала к Дейему каких-то особо теплых чувств – как и он к ней, – но все же его присутствие в каком-то смысле грело ей душу. Как бы они ни относились друг к другу, но на сегодняшней охоте Дейем оставался единственным, кто не был для нее чужим.

Двух его спутников Джемайя знала не настолько хорошо. С одним из них ей доводилось общаться раньше – тот обучал молодых Теней находить дорогу в лесу и отличать ядовитые растения. Второго она видела лишь несколько раз – иноземец, прибывший в Ямарру несколько лет назад, искусный стрелок, одинаково хорошо владеющий луком и гастрофетом, он натаскивал тех Теней, чьей основной задачей являлись тихие убийства. Поговаривали, что этот человек в состоянии попасть в глаз летящей птице.

Что ж, возможно, ему и удастся подстрелить сегодня какую-нибудь стоящую дичь, пусть даже и не полосатую – согласно плану, ямаррские охотники должны были прикрывать пути отступления, так что им нарочно отводилась самая дальняя точка, чтобы они не мешались под ногами у основных актеров.

Заметив приближающийся отряд, Дейем приветственно махнул рукой – и тут же нахмурился, заметив на руке Джемайи тканевую повязку, прикрывающую несуществующую рану, якобы полученную на охоте. Он явно забеспокоился, что эта рана помешает Джемайе сегодня.

Но девушка не стала заострять на этом внимание. Она знала, что мешать нечему, а Дейем...

...какая разница, о чем он думает сейчас?

Она и так слишком долго пыталась заслужить его одобрение.

– Достопочтенный Дейем Фах, – приветственно кивнул Рамир ямаррцам. – Вижу, в отсутствие наших товарищей будет кому прикрыть наши спины.

– Можете не беспокоиться, Рамир-нэ, – кивнул Дейем в ответ. – Сегодня в вашем распоряжении лучшие руки и глаза Ямарры. Рад видеть тебя живой, Хенна, – добавил он, повернувшись к Джемайе. – Признаться, твое долгое отсутствие нас обеспокоило.

– Не всегда удается угадать, что принесет с собой ветер, Дейем-нэ, – аромат цветов или вонь погребального костра, – откликнулась Джемайя. – Несколько дней назад ветер принес запах зверя – и мы не стали ждать, пока этот ветер переменится.

Заготовленные слова слетали с языка легко, как птицы, наконец-то дождавшиеся, когда кто-то откроет клетку. Джемайе и самой хотелось избавиться от них, избавиться от скопившейся во рту лжи, надоедливой и жгучей, как резкие иматские специи.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил Дейем, покосившись на ее руку.

– Я в порядке, Дейем-нэ, – ответила Джемайя и невесело улыбнулась: – Спасибо, что спросил.

Черные брови Старшей Тени недоуменно изогнулись – Дейем явно не ожидал этой благодарности. Но Джемайе вовсе не хотелось портить их последний разговор очередными резкостями – они и так наговорили друг другу достаточно резких слов.

Затем Рамир достал карту, чтобы напоследок сверить важные детали и убедиться, что ямаррцы хорошо представляют свою задачу. Хмурая морщинка между его бровей была вполне искренней – Джемайя и сама знала, как неудобно работать с кем-то чужим, пришедшим в давно сработавшийся отряд. Чужаки воспринимались как нечто инородное, и даже тем, кто принес такие же клятвы, далеко не всегда удавалось довериться.

А у Рамира вовсе не было поводов доверять Дейему и его охотникам.

Джемайя молча стояла рядом, дожидаясь, пока они договорятся, и ощущала спиной чужой взгляд. Она знала, что Алар прячется где-то в зарослях, полосатой тенью скользит среди кустов и деревьев, следя за тем, как идут последние приготовления, и потому изо всех сил сдерживалась, чтобы не оглянуться – и тем самым выдать его присутствие.

Сверив план, Рамир убрал карту, переливчато свистнул, привлекая внимание остальных, и принялся раздавать указания. Охотники разбились на небольшие группы: половина направилась сквозь чащу к берегу Свадебного ложа, а вторая половина, в том числе и ямаррцы, пошли вперед по дороге, чтобы добраться до переправы.

Так, согласно плану, запахи тракта скрыли бы их собственный запах.

Место, по задумке, отведенное Джемайе, находилось ниже по течению, где скальный берег резко уходил вниз, размытый текущей водой. Огромные валуны, оставшиеся с тех пор, когда река только пробивала себе путь от гор к морю, рассекали мощный поток, и взметающиеся брызги оседали на берегу, напитывая землю влагой.

Влажный воздух, пахший водорослями, напомнил Джемайе запах моря. Остановившись среди деревьев, она прикрыла глаза, вслушиваясь в гул текущей воды.

– Вода смывает все, – сказала как-то Руйо. – Кровь, грязь, слезы... Нет ничего, что она не смогла бы унести. И порой достаточно войти в воду, чтобы стать кем-то другим.

К мерному шуму воды примешался другой звук – резкий, пронзительный свист, похожий на птичий крик.

Условный сигнал для охотников.

Знак, что кому-то из них удалось отыскать убежище зверя и выкурить его оттуда.

Знак для Алара, что ему пора на сцену.

Этот свист говорил о том, что осталось совсем недолго. Но вместо того, чтобы пробудить страх, он неожиданно отрезвил. Изгнал прочь грустные мысли и придал сил.

Пора перестать жалеть себя, подумала Джемайя. Демоны принимают разные формы – они являются в образе гнева, зависти, жажды славы и чужого одобрения, тоски по любви, уныния... И если она и дальше будет переживать о своей скорой гибели, то демон жалости к самой себе заставит ее броситься в другую сторону, нарушив план, толкнет под руку, не дав нанести решающий удар...

Она – Тень Первой матери. Обиды Ямарры – ее обиды.

Она дала клятву. И исполнит ее – любой ценой.

Где-то позади зашелестела листва. Хрустнула задетая ветка. К шуму текущей воды примешался тихий утробный рык.

Алар, как и было условлено, позволил Джемайе услышать его приближение.

Шелест становился все громче, а затем кусты шелохнулись совсем рядом и рык послышался еще раз – громкий и злой.

Этот рык служил таким же условным сигналом, и Джемайя, коротко оглянувшись, приметила среди листьев бело-рыжего зверя – и бросилась бежать через лес.

Тигр преследовал ее, держась на расстоянии в несколько шагов. Джемайя знала, что если бы он захотел, то легко настиг бы свою добычу в три прыжка. И глубоко внутри, где-то под сердцем, шевелился инстинктивный страх – а что, если он все-таки решит убить ее? Что, если весь его план окажется таким же обманом, каким был и ее собственный? Что, если он все-таки предъявит ее труп Дейему?..

Но тигр гнал ее через лес, как косулю, не отставая и не приближаясь, не давая остановиться, но и не заставляя выбиваться из сил.

Заметив старое, обломанное дерево, служившее ориентиром, Джемайя резко свернула в сторону – туда, где за стволами брезжил свет.

Шум воды становился все громче, постепенно скрывая все прочие звуки, в том числе и шелест листьев и веток за спиной. Сейчас тигр мог ударить в любой момент – Джемайя не услышала бы за гулом реки его приближение.

А затем деревья резко расступились, колючая поросль болезненно оцарапала руки напоследок – и в лицо Джемайе ударили солнечный свет и сырой холодный ветер.

Она едва успела остановиться, проскользив по влажному мху, устилавшему камни.

Да. Именно здесь они вчера разговаривали с Аларом.

Именно здесь он отказался от последнего шанса, который давала ему судьба в лице Джемайи.

Она могла бы стать его спасением. Но станет его погибелью.

Джемайя коротко взглянула вниз, на бурлящую воду. На мгновение представила, каково будет оказаться там, в этом ледяном потоке. От этой мысли кожа девушки покрылась мурашками.

Порой достаточно войти в воду, чтобы стать кем-то другим.

Возможно, они и впрямь станут кем-то еще. Возможно, освободившись от этих тел, их души вернутся в мир в другом обличье. Не отягощенном чужими грехами. Может быть, Алар наконец-то освободится от своего проклятия.

Позади снова послышался рык. Джемайя обернулась и, заметив показавшегося из кустов зверя, рефлекторно отступила назад и потянулась за оружием. Рукояти «Когтей» легли в руки легко, будто и сами обрадовались возможности наконец-то покинуть ножны и глотнуть свежей крови.

Зверь с рычанием сделал шаг вперед. Джемайя медленно извлекла ножи и одним привычно-плавным движением приняла боевую стойку.

Алар шагнул вперед – и, оскалив пасть, басовито зашипел, прижав уши к голове. Встопорщив шерсть на загривке, он припал на передние лапы, словно готовясь к прыжку.

Их взгляды на мгновение встретились, и Джемайе стало ясно – он все понял.

Он разгадал ее замысел.

Он знал, что она будет биться насмерть.

Он знал – и поэтому медлил, не желая умирать вместе с ней.

Джемайя замерла, сжимая в руках оружие. Ладони покрылись испариной.

Она должна атаковать. Нельзя давать ему возможность уйти.

Но если она шевельнется, Алар, скорее всего, бросится в чащу. И догнать его уже не получится.

Напряженные мышцы ныли, требуя боя, во рту появился металлический привкус крови – похоже, Джемайя привычно закусила губу и сжала зубы слишком сильно...

Тигр шевельнулся первым. Взрыкнул – тихо, зло, – припал еще ниже к земле, собираясь прыгнуть...

И в этот момент над рекой прокатился резкий, короткий раскат грома, похожий на пушечный выстрел. На мгновение этот грохот перекрыл все прочие звуки, заглушил рев реки, шелест листьев, вой ветра...

Тигр, испуганно вздыбив шерсть, отступил на пару шагов, прижимаясь к земле. Джемайя оглянулась на Ложе – и застыла на месте.

В первый миг ей показалось, что река неожиданно устремилась вверх – над поверхностью Ложа взметнулся столб воды и белой пены. Во все стороны полетели брызги, заставив Джемайю прикрыть глаза рукой. Но вода оседала, а белая пена рвалась вверх, серебрилась на солнце, совсем как...

...как та чешуя, что пригрезилась ей во сне.

Столб рос и рос, сверкая все ярче и ярче, истончался, принимая форму.

И если бы Джемайя не забыла, как дышать, то, наверное, закричала бы, разглядев огромную белую змею, поднявшуюся из воды.

Легенды описывали шкуру морского змея по-разному – как глубокий цвет ночного моря, как черноту звездной ночи, полную сверкающих звезд, как мутную серую зелень штормовых волн.

Но ни в одной легенде не упоминалась белая чешуя.

Змея на секунду замерла, шевельнула огромным раздвоенным языком, а затем распахнула пасть и пронзительно зашипела.

Джемайя не слышала этого шипения. Кажется, человеческое ухо не могло услышать его вовсе. Просто на миг все звуки пропали, череп сдавило, словно неслышный звук резонировал где-то внутри. Собственное тело на миг показалось Джемайе чужим – оно как будто само выпустило из рук клинки и зажало уши, пытаясь спастись от звука, не существующего на самом деле.

А потом змея захлопнула пасть.

И Джемайя будто проснулась. И вспомнила, как дышать, и убрала руки от головы, и всего тут же стало невероятно много – воздуха, звуков...

Змея медленно повела мордой по сторонам, шевельнув языком еще раз. Затем плавно опустила морду к скале, и Джемайя взглянула ей в глаза.

Пронзительно-голубые, как морская вода под ясным небом. Бесконечно мудрые и такие же бесконечно старые.

Глаза Руйо, Первой матери Ямарры.

Джемайя осторожно протянула ладонь и коснулась гигантской морды. Мокрая ледяная чешуя на ощупь напоминала сырые морские камни.

Несколько долгих мгновений они стояли так, а потом змея так же неспешно отстранилась – и серебристым белым обручем нырнула обратно в воду, взметнув целое облако брызг. Потревоженные воды Йериаш облизнули берега и снова вернулись в привычное русло. Ледяные капли обдали Джемайю, принося с собой странное спокойствие, смывая всякий страх.

Отдышавшись, девушка провела рукой по лицу, стряхивая воду и убирая прилипшие мокрые пряди. Подобрав оброненные «Когти», Джемайя обернулась.

Алар лежал на земле. Он снова был в человеческом облике, обнаженный и мокрый, похожий на рыбу, выброшенную на берег.

Вода смывает все, сказала Первая мать. Боль, кровь, страх...

Обман.

Уловив движение среди деревьев, Джемайя подняла глаза. Из зарослей показались вооруженные люди в серых одеждах.

Заметив их, девушка усмехнулась. Она просчитала все правильно.

Теней, пришедших с Дейемом к Ложу, было куда больше двух.

Перехватив клинки поудобнее, она первой подошла к лежащему на земле Алару. Услышав шорох ее шагов, охотник с трудом открыл глаза. Увидев Джемайю, он дернулся встать – и замер, увидев перед лицом хищно поблескивающее лезвие.

– Представление окончено, – проговорила Джемайя. И сама удивилась, как сухо, холодно и чуждо прозвучали эти слова.

Алар медленно опустил веки.

– Вижу, на некоторые молитвы боги все-таки откликаются, – сказал он.

И рассмеялся – хрипло, горько, почти безумно.

Глава XIX

Начало зимы в Ямарре всегда сопровождалось шумом и толчеей – жители материка торопились сбыть собранный урожай, выгоднее продать подращенный скот, чтобы не кормить его до самой весны, и всевозможные ремесленные изделия, чтобы не голодать всю зиму самим. В порту день и ночь горели огни, грузовые плоты и челноки один за другим выходили из бухты и возвращались обратно, готовые принять следующую партию товаров. Смотрители подъемников запасались прочными канатами – тяжело нагруженные платформы безостановочно ползали вверх и вниз, и веревки изнашивались гораздо быстрее.

Торговцы на рыночных ярусах до хрипоты зазывали покупателей, стремясь поскорее очистить прилавки, а мальчишки-посыльные стаптывали ноги в кровь, разнося покупки и важные документы. Чиновники Дома бумаг только и успевали выписывать верительные грамоты и освидетельствовать заключенные договоры.

Всякий спешил продать и купить как можно больше, договориться с поставщиками вперед конкурента и успеть получить залоговые суммы. Зимой морская торговля замирала – ветер менялся, принося с собой холод и бури, и судоходство в южной части Эхейского моря снижалось в разы. Замирала и торговля на самом материке – сменившийся ветер не приносил с собой вожделенных дождей, и воцарявшаяся сушь выпивала все соки из кустов и деревьев, гнала травоядных подальше от привычных пастбищ. Оголодавшие хищники становились опрометчивыми и шли искать поживы возле людских селений. Горные дороги становились опаснее, повышалась и стоимость охраны, так что редкий торговец соглашался отправить караван достаточно далеко.

Поэтому вся Ямарра в осенние дни напоминала шумную семью, готовящуюся к большому празднику, хлопочущую на кухне, прибирающуюся в комнатах, украшавшую двор, спорящую из-за подарков и нарядов – чтобы потом, в первый день зимы, когда официально заканчивалась последняя торговая неделя, обессиленно рухнуть на кушетку и долго переводить дух. До самой весны, пока ветер не переменится и не принесет с собой теплые, мягкие дожди и не наступит пора засеивать пашни, окрашивать сотканные за зиму ткани, удобрять навозом яблоневые сады и выгонять на зазеленевшие луга молодых телят, спускать на воду лодки, всю зиму продремавшие под одеялами из парусины.

Все шумные, суетные осенние месяцы Джемайя провела в предгорьях, вдали от Ямарры, любопытных глаз и докучливых языков. В торговые недели в Ямарру прибывали десятки и сотни чужеземцев, в том числе и достаточно высокопоставленных; и любому из них, кто услышал бы слухи, много недель носившиеся над городом вместе с крикливыми чайками, наверняка захотелось бы взглянуть на избранную.

«Избранная».

Никто не называл так Джемайю в лицо – но это слово шелестело у нее за спиной всякий раз, когда она покидала Серый угол.

На нее, «навозницу», порченую, дочь рабыни и преступника, теперь смотрели совсем иначе.

Неодобрение в глазах ямаррцев сменилось страхом. А брезгливость – благоговением.

Возле Свадебного ложа в тот день оказалось достаточно свидетелей, чтобы не получилось списать произошедшее там на игру света на воде, на ветер, взбаламутивший реку, на видения, рожденные страхом, на глупую выдумку или жестокую шутку.

Вместе с Дейемом к Лестнице Скорби явился внушительный отряд Теней. Как и предполагала Джемайя, у Первой матери имелся собственный план; Фарран Керр, еще не зная, что о его истинной сущности стало известно на Птичьей скале, вернулся в Ямарру без всякого страха – и угодил в расставленную сеть. «Я разговорила его», – коротко ответила Руйо на вопрос Джемайи о том, как ей удалось вытащить из Фаррана нужные сведения.

Что бы он ни рассказал, этих свидетельств хватило, чтобы руководство Серого угла, изучив письмо Джемайи, разглядело то, что пряталось между строк. Дейем привлек лучших травников, чтобы составить новый бальзам, маскирующий запахи, – бальзам, чей аромат еще не примелькался в стае Алара. Отряд Теней прибыл к Лестнице задолго до рассвета и успел как следует подготовиться к встрече охотников.

Но ни одна из Теней не была готова к тому, что произошло дальше. Ни одна из Теней не ожидала, что в самый разгар охоты из пенных волн явится древнее божество, чтобы благословить одну из дочерей Ямарры. И все, кому было предначертано стать свидетелями гибели Джемайи, стали свидетелями ее вознесения.

Голос божества, неуловимый для человеческого уха, не нанес никакого вреда ямаррцам – но совсем иначе подействовал на чужеземных демонов. Охотники падали на землю, зажимая уши, лишаясь всяких сил. Тех двоих, что прятались в чаще в зверином обличье, тоже удалось поймать. Когда стало ясно, что облава пошла не по плану, охотники бросились на выручку товарищам – и поднятые могучим хвостом брызги смыли с них полосатую шерсть точно так же, как смыли ее с вожака.

Всю стаю, скованную по рукам и ногам, в тот же день доставили в Ямарру; несмотря на то что многие требовали немедленной казни, Первая мать велела устроить полноценный суд и вынести законный приговор.

– Даже если чья-то вина очевидна, – сказала она, – стоит позаботиться о том, чтобы она была очевидной для всех.

Все те дни, пока в Доме бумаг проводились все необходимые юридические процедуры, охотников держали в закрытой тюрьме, расположенной в подбрюшье Птичьей скалы. Окна в камерах выходили на море, и в ясные дни казалось, что проем затянут ярко-голубым иматским платком – таким ослепительно-синим казалось чистое небо. А внизу плескались морские волны, и в бурные ночи они взметались достаточно высоко, стучались в стены и пол.

Джемайя знала, что в один из дней Руйо навестила Алара, запертого в отдельной камере, и их разговор продлился добрых несколько часов. Выяснить, о чем шла беседа, не представлялось возможным, но тем не менее мысль об этом разговоре не давала Джемайе покоя. Она ждала, что Первая мать, всегда находившая нужные слова, найдет их и в этот раз.

Что она все-таки сумеет объяснить Алару, что он не прав.

Что он хоть в чем-то окажется не прав.

Что правда на стороне Джемайи.

Зная о том, что официальное расследование не затянется, она рискнула сама спуститься в казематы и навестить пленника.

Она ждала привычных колкостей. Словесных ловушек, изворотливой лжи, надменной холодности, снисходительной ухмылки.

Но Алар как будто вовсе не заметил ее появления. Он сидел на лавке возле стены, закрыв глаза, как будто вслушивался в шелест волн и крики чаек, носившихся за окном.

Он не мог не услышать ее. Не мог не учуять ее запах. Однако даже когда Джемайя подошла к решетке вплотную, он продолжал сидеть неподвижно, не поднимая век.

Джемайя осторожно коснулась пальцами холодных прутьев. Они снова смотрели друг на друга через решетку, подумалось ей. Но только Алар, лжец и убийца, обманом загнал ее в клетку, чтобы спасти. А Джемайя, верная защитница Ямарры, загнала его обманом в тюрьму, чтобы убить.

– Есть в этом некоторая ирония, – проговорила она, первой нарушив гнетущую тишину, – сначала зверь запер в клетке человека, а затем человек – зверя.

Алар усмехнулся, не открывая глаз:

– А ты жестокая женщина, йемиах.

– Алар-нэ сам говорил, что побеги скальной лилии полны яда.

– И, как видишь, оказался прав. Я ж говорил тебе – мы с тобой во многом похожи. – Охотник наконец-то соизволил приоткрыть глаза. Ярко-желтый янтарь как будто померк и в полумраке камеры больше походил на медь.

Джемайя нахмурилась:

– Убийца всегда ждет удара в спину, а обманщик никому не верит на слово, Алар-нэ.

– А разве ты не обманывала меня все это время? – Алар поднял брови в притворном недоумении. – Или сейчас ты постараешься оправдаться тем, что я лгал исключительно ради личной выгоды, а ты – во имя великой и благой цели и посему безгрешнее меня?.. – Он усмехнулся и покачал головой. – Благо у каждого свое, йемиах. И каждый борется не за благо, но за собственное понимание такового. Все зло в мире не от того, что кому-то под этим солнцем не хватает благ. А от того, что понятие о благе порой не совпадает слишком сильно, чтобы этот спор разрешился без крови.

Джемайя закусила губу, опуская взгляд, бессильно сжимая прутья решетки. Не к такому Алару она пришла. Не с таким Аларом она хотела поговорить.

Ей было непривычно, больно и даже, пожалуй, страшно видеть его таким. Всесильный злодей, волевой, донельзя уверенный в себе, он выглядел сейчас угасшим и разбитым. Как будто даже те обгоревшие остовы прежних зданий, что прятались за стенами крепости его души, рассыпались прахом.

Он в очередной раз убедился, что прав. Все вышло так, как он и говорил.

Он собственными глазами увидел, что даже древние боги охотнее откликаются на молитвы человеческие.

И это сломало его. Обрушило те обугленные подпорки, что еще поддерживали остатки его крепости.

И Джемайе было больно и горько осознавать, что это она сделала все, чтобы так вышло.

Потому что Алар сделал все, чтобы она не смогла поступить иначе.

– Алар-нэ сам лишил себя всех благ, – проговорила Джемайя, качая головой. – Первая мать готова протянуть руку тем, кто приходит в Ямарру с миром. И если бы ты не солгал ей с самого начала... – Она подняла глаза и вздрогнула: Алар неожиданно рассмеялся. Этот смех, сухой, холодный, прозвучал в тишине каменных стен неуместно и жутко.

– Я не солгал ей, йемиах. Ни единым словом, – ответил Алар, отсмеявшись. – Я с самого начала сказал ей, кто я такой. Но она не поняла, и в этом, – он развел руками, – уже нет моей вины.

А затем он замолк и снова закрыл глаза. И больше не проронил ни слова.

Джемайя ушла, заключив, что нет смысла продолжать этот разговор. Если уж даже Первая мать не нашла нужных слов – то откуда их было взять молодой и не больно-то опытной Тени?

Официальное разбирательство не заняло много времени; через три дня, после того как Джемайя навестила Алара в тюрьме, на внешней площадке, примыкавшей к тюремному крылу, начались приготовления к казни.

Отчего-то это показалось Джемайе достаточно символичным – помост с плахой водрузили так, что он закрывал следы тех костров, на которых сгорели туши убитых зверей.

Эту казнь, как и многие предыдущие, назначили на Золотой час – считалось, что души казнимых, покидая тела, следовали за солнцем, спускавшимся в мир мертвых. Такую казнь жрецы называли более милостивой – души, покидавшие тела на рассвете, следовали за солнцем весь день и могли заблудиться, отстать и навеки застрять в мире живых, лишившись возможности обрести покой.

Алар и его банда и без того были достаточно заблудшими душами, чтобы позволять им блуждать в этом мире дольше необходимого.

В назначенное время охотников вывели на площадку, по-прежнему скованных по рукам и ногам. Все они держались достойно – кроме Фаррана Керра, шедшего самым последним. Он брел, низко опустив голову, не имея сил поднять глаза. Нетрудно было догадаться, о чем он думает сейчас: одних предал, вторых подвел...

Вот уж чья душа долго не сможет обрести покой!..

Джемайя смотрела на него, пытаясь понять, жалеет она своего бывшего товарища или презирает. И не находила в своей душе ни жалости, ни презрения для него – как для червяка, весь грех которого заключался лишь в том, что он слеп и уродлив.

А вот Алар держался как истинный вожак – спокойно и уверенно, с истинно царским достоинством. Словно перед лицом смерти в нем пробудилась кровь «лунного» отца, заставлявшая держать голову прямо и смотреть в глаза своим пленителям.

Сейчас он снова походил на зверя – не на чудовище из ночных лесов, обуреваемое жаждой крови, а на царственного хищника, сильного и благородного. В лучах уходящего солнца его янтарные глаза снова засияли так ярко, что даже Джемайя, стоявшая на пролете каменной лестницы, различала их, как две блестящие золотые монеты.

Алар шел первым – он вел свою стаю на смерть так же, как прежде вел к свободе и богатству. Он шагал к тому каменному возвышению, где располагались Руйо и высшие чиновники Птичьей скалы, с таким же видом, с каким много недель назад впервые шагнул в приемный зал.

И вся его стая, как и тогда, держалась позади – ровным порядком, на расстоянии пары шагов. Даже теперь. Они шли за ним на смерть так, как шли на свободу – с поднятыми головами.

И Джемайя, как и тогда, не смогла не восхититься ими. Их слаженностью. Их опытом.

И в очередной раз не могла не пожалеть, что Алар избрал такой путь.

Ему бы нашлось место в Ямарре.

Когда охотники поднялись на невысокий помост, на площадке на мгновение повисла тишина. А затем, повинуясь жесту Руйо, глашатай, назначенный Домом бумаг, начал зачитывать обвинения.

Сказать по правде, в этом не было особой нужды – на площадке не нашлось бы никого, кто не знал, в чем заключаются прегрешения осужденных. Сюда не приглашали посторонних – взглянуть на казнь пустили только Теней, участвовавших в облаве у Лестницы, и чиновников Дома бумаг, занимавшихся официальным разбирательством.

Джемайю никто не приглашал лично, но те, кто замечал ее на лестнице, воспринимали ее присутствие как должное. Впрочем, никто из них не стал беспокоить ее расспросами – весть о благословлении разлетелась по всему Серому углу, и далеко не все успели понять, как теперь вести себя с той, что отмечена богом.

Алар слушал перечисление обвинений так спокойно, как выслушал бы скучную, уже сотню раз слышанную новость. И лишь когда глашатай обмолвился о «справедливом решении», насмешливо поднял бровь, окончательно становясь таким, каким Джемайя привыкла его видеть.

– Вы говорите о справедливости, уважаемые судьи, – начал он, и на площадке неожиданно стало тихо. – Что ж, жизнь за жизнь – вполне справедливый размен. Но разве то, что вы творите сейчас, справедливо? Я не вижу здесь ни бедной Сироны Хем, ни кожевника Вехенди, ни рыботорговцев из семьи Асум. Вы твердите о справедливости – так разве не справедливо ли будет, чтобы нашу кровь пролили их руки? Или чтобы их глаза увидели, как карают убийц их родных? Почему наша казнь проходит здесь, а не там, где у торжества вашей справедливости будет куда больше свидетелей, достопочтенная Руйо? Над телом убитого нами Мехди рыдали все соседи, отчего бы не дать им порадоваться при виде наших тел?

Над площадкой зашелестели шепотки, послышались недовольные голоса.

– Вы обвиняете нас в том, – продолжил Алар, ничуть не смутившись, – что мы убили нескольких ямаррцев, а затем подбрасывали их трупы, чтобы нагнать страху на других людей. Что сейчас сделаете вы? – Он обвел площадку взглядом. – То же самое. Убьете нас вдали от чужих глаз, а затем предъявите наши трупы, чтобы запугать тех, кого нужно вам, – других преступников. Разве между нами такая уж большая разница, Первая мать Ямарры? И если наше место здесь, на помосте – то где же тогда ваше?

Шепотки смолкли.

Джемайя невольно стиснула каменные перила. Она видела, что делает Алар. Конечно же, он не был настолько глуп, чтобы пытаться переубедить Руйо в чем-либо, и уж точно не старался заронить зерно сомнения в ее мудрую душу.

Но в эту минуту на площадке хватало и других ушей. Молодых. Менее опытных. Более резких в суждениях.

Таких, какой несколько недель назад была и сама Джемайя.

И эти молодые Тени все видели. Они все слышали. И запоминали.

И кто знает, когда и в какой ситуации слова Алара придут им на ум? Кто знает, не прорастут ли оброненные им зерна в цепкие побеги, что позже принесут ядовитые плоды?..

Руйо молчала, и Джемайя украдкой оглянулась – с лестничного пролета ей не так хорошо было видно лицо Первой матери, как лицо осужденного. Но и того, что она разглядела, оказалось достаточно, чтобы понять – Первая мать улыбалась.

Одними глазами, так, как умела лишь она одна.

Но она улыбалась.

Спокойно, даже снисходительно – как улыбнулась бы старая, мудрая змея, глядя, как маленький тигренок силится открыть пошире крохотную пасть, чтобы укусить за толстый чешуйчатый хвост.

– У каждого – свое понятие о справедливости, Алар-Аглеш, – проговорила Руйо негромко, однако ее голос отчего-то был слышен даже Джемайе, стоявшей далеко на лестнице. – И каждый из нас борется не за справедливость, а за свое понимание таковой. Зло в этом мире рождается не оттого, что тот несправедлив, а оттого, что понятие справедливости порой не совпадает слишком сильно, чтобы спор удалось решить, не проливая крови. Однако законы Ямарры не требуют бесконечного кровопролития. Наши законы просты: те, кто может принести городу пользу, должны ее принести, те, кто угрожает благополучию Ямарры и ее жителей, должны быть уничтожены. Такие, как вы.

– Такие, как мы? – Алар холодно усмехнулся, обводя взглядом собравшихся на площадке. – Что ж, в таком случае вам придется убить куда больше, чем там бесова дюжина, что сейчас стоит перед вами, достопочтенная.

– Мы убьем всех, кого потребуется. – На лице Руйо не дрогнул ни один мускул.

Алар оглянулся, словно ища кого-то глазами. Джемайя не сразу поняла, кого он высматривает, и даже успела забеспокоиться, не успел ли он перетянуть на свою сторону кого-то еще так же, как перетянул Фаррана...

И в этот момент охотник взглянул прямо на нее. И улыбнулся.

Джемайе стало холодно. Может быть, это ледяной морской ветер принес слишком много брызг...

Поспешно отойдя от парапета, Джемайя направилась вверх по лестнице.

Алар наверняка решил, что она сбежала. Что она струсила.

Пускай.

Даже если он и прав – в очередной раз! – то эти мысли все равно останутся при нем, он унесет их с собой на тот свет, а что уж там будут думать о ней местные бесы – не имеет значения.

А еще в тот момент она поняла, что не хочет видеть, как охотников казнят. Эта казнь станет еще одним доказательством правоты Алара, невыносимо ярким доказательством. И громче всех прочих чувств в душе Джемайи звенело разочарование.

Ей было горько знать, что все закончилось вот так. Что никто, даже Первая мать, оказался не в силах разорвать этот проклятый круг. Она надеялась, что Руйо все-таки согласится – и сумеет – найти нужные слова, что она сумеет предложить Алару что-то. И что он, лишившийся надежды, ухватится за эту соломинку.

Но он не ухватился. А может быть, Первая мать ничего и не предложила.

Неважно.

Солнце опустилось ниже, залив площадку медным светом, словно поторапливая палачей отпустить грешные души поскорее.

И стаю Алара казнили. Всех до единого, а вместе с ними и Фаррана, Тень, предавшую свой город.

После этого в городе наконец-то воцарилось спокойствие. Лишь шелестели по самым дальним, по самым темным углам, мелкие, докучливые слухи, но вскоре замолкли и они, утонули в череде хлопот, начинавшихся перед последними торговыми неделями.

Джемайя надеялась, что эти хлопоты помогут ей отвлечься. В такие дни в город стекалось множество новых людей, а вместе с ними и множество новых слухов и новых проблем. Так что предаваться печальным размышлениям не было ни времени, ни сил.

Но слова Алара не выходили у Джемайи из головы. И хищный, слегка лукавый взгляд янтарных глаз нет-нет да вспоминался, стоило ей взглянуть на ночное небо, где постепенно вызревала новая луна.

Может быть, Алар и впрямь что-то сделал с ней. Перестраховался, ожидая ее отказа.

Так что ночей большой луны Джемайя ждала с опаской. И когда в одну из таких ночей, незадолго до начала торговых недель, она почувствовала себя дурно, то сразу же отправилась к старшему лекарю Серого угла.

И ее страх подтвердился – но совсем не так, как она ожидала.

Джемайя носила под сердцем ребенка Алара ар-Кешшара.

Убийцы. Демона. Зверя.

«Вам придется убить куда больше, чем та бесова дюжина, что стоит перед вами», – сказал Алар.

«Мы убьем всех, кого потребуется», – ответила Руйо.

Джемайя не знала, хватит ли ей духу убить дитя, чей грех, как и ее собственный, заключался лишь в дурной крови. Но Первая мать, явившаяся в лазарет Серого угла, лишь покачала головой, выслушав эту новость.

– Твое сердце болело от того, что тебе не хватает сил разорвать этот круг, девочка, – сказала она спокойно. – Боги дали тебе такую возможность. Используй ее.

И эти слова, тихие и мудрые, смыли слезы Джемайи так же, как смыли ее страх брызги ледяной воды.

В самом деле, если это дитя вырастет в Ямарре, оно с самого рождения будет таким же преданным городу, как и его мать. Наблюдая за тем, как оно взрослеет, все прочие увидят, что рахши могут быть не опасны.

А глядя на то, как живет это дитя, и другие звери могут решиться последовать его примеру.

И Ямарра станет хотя бы одним местом в этом мире, где им не нужно будет бояться и ненавидеть.

После этого Первая мать распорядилась отправить Джемайю в одно из дальних имений – туда, где обычно располагались особо важные гости и где велись переговоры с теми, кто по тем или иным причинам не желал появляться в городе. «Подальше от посторонних глаз и ненужных волнений», – сказала Руйо.

Вместе с Джемайей туда отправились лишь несколько слуг и стражей, да одна из лекарок Серого угла, сведущая в деторождении. Беременность существенно ограничивала возможности тренировок, поэтому остаток осени и весь зимний сезон Джемайя провела в компании книг, старых свитков и документов из архивов Птичьей скалы, изучая быт и нравы тех краев, откуда, по слухам, пошли рахши. Некоторые из этих книг не имели ни архивных клейм, ни малейших пометок, позволявших понять, кому они принадлежали раньше, и Джемайя подозревала, что это книги из чьей-то личной библиотеки.

Изучая язык и нравы, девушка неожиданно для себя обнаружила, что слова Алара о том, что он «сказал Руйо правду с самого начала», были вовсе не очередной колкостью. Если верить тому, что ей удалось отыскать, «ар-Кешшар» практически означало «белолицый» – как ритуальная кукла из дерева и бумаги, лишенная всяких черт. Тот, кого нельзя прочитать. Кого нельзя понять. Чьи слова могут оказаться отчаянной ложью – или обжигающей правдой.

«Полукровка Аглеш, лжец и обманщик» – так он представился Руйо при встрече.

Действительно ли она не поняла этого?..

Позже Джемайя не раз и не два спрашивала себя, почему этот лжец и обманщик поверил ей. В какой момент эта каменная крепость дрогнула?

И сама же находила ответ.

Когда она перестала лгать.

Когда он увидел в ее глазах искреннее сострадание – пусть и неверно истолковал его причину.

Он отчаянно боялся быть отвергнутым – и, ослепленный этим страхом, сделал все, чтобы его отвергли.

Он так и не смог заставить ее полюбить его. Но и она не смогла заставить себя его возненавидеть.

Заботливый лжец. Нежный убийца. Понимающий мерзавец. Вожак целой стаи, которой он дал цель и силу достичь ее, измученный собственным одиночеством.

Он нанес городу обиды, и, как Тень, она осуждала его. Но он не нанес ей личных обид, и, как Джемайя Хенна, она не могла осуждать его.

Даже убийство Нерима, ее друга и наставника, не было ударом лично по ней. Алар не злорадствовал и не торжествовал при виде ее горя – наоборот, боль в его глазах была такой же искренней, как и в глазах Джемайи.

Ее личная ненависть металась в поисках поживы, искала, во что бы вонзить острые когти, но так и не находила. Она недовольно клекотала, глядя на ненависть Тени, получившую достаточно пищи, но никак не могла зацепиться хотя бы за что-нибудь.

Пожалуй, Джемайя смогла бы полюбить его, встреться они в другое время и в другом месте.

Они оба могли бы полюбить друг друга, если бы глаза им не застилали привычные страхи и давние обиды. Разглядев в Джемайе отражение собственной боли, Алар ждал – надеялся? – что она полюбит его. Он сказал тогда, что защита Первой матери застилает Джемайе глаза как покров – но он и сам, не снимая, носил покров не менее плотный, сотканный из ненависти и страхов, застилающий ему глаза еще больше. И этот покров заставил его сделать все, чтобы досуха высушить ту почву, где мог бы расцвести цветок их любви.

В родных краях Алара цветком любви считалась йемиах, скальная лилия. Та, что он добыл для Джемайи как будто бы ради шутки. Та, что сейчас росла, прикопанная в каменистом уголке, в цветнике Серого угла, где лекари выращивали целебные травы.

«Нет ли в тебе нашей крови?» – спросил Алар, услышав ее имя.

Джемайя не знала ответа на этот вопрос. Как не знала и причин, по которым Первая мать нарекла ее Скальной лилией.

Но, расшифровав имя самого Алара, она все больше задавалась вопросом, не стало ли ее имя тем крючком, что зацепил охотника в первую очередь? Тем ярким пятном в общей массе ямаррских цветов, что пробудил в нем интерес?

Но даже если бы Джемайю нарекли иначе, разве она не вызвалась бы сопровождать его стаю?..

Она не привлекла бы внимания Алара, не будь она такой, какая есть. Но она выросла такой лишь благодаря стараниям Руйо, оставившей жизнь дочери разбойника и рабыни...

Из всех ямаррских Теней именно Джемайя Хенна как нельзя лучше годилась на роль акеси. И никто иной, кроме нее, не следовал бы клятвам с таким упорством...

Мысли цеплялись одна за другую, как кусочки мозаики, сплетались в кусочки побольше, а те, в свою очередь, складывались в общую картину – и чем отчетливее Джемайя понимала, что изображено на ней, тем громче в ее голове звучали слова покойного Нерима Керемара.

«Боги играют в сложные игры, и правила этих игр сложно постичь простому человеку. Но когда тебе все-таки удается это сделать, в эти игры уже не хочется играть».

Странность, на которую обратил внимание перед казнью Алар, стала еще одним кусочком мозаики. В тот день на площадке не было лишних глаз. Всех рахши до единого казнили в человеческом обличье. Все, что знали обычные ямаррцы – что опасность миновала, что Алар-Аглеш и его банда были причастны к нападению зверей на город, однако никому, кроме непосредственных участников облавы, не были известны все подробности. Словно Руйо не хотела, чтобы в сердцах горожан оставался страх перед рахши.

Словно уже тогда, задолго до самой Джемайи, знала о ребенке и сделала все, чтобы общество приняло его.

Как будто ей все было известно с самого начала. И она сделала все, чтобы события текли нужным ей чередом. Так, чтобы рахши в конечном итоге поселились в Ямарре. Чтобы укрепили ее рубежи и дали преимущество перед остальными городами.

Все для Ямарры. Для ее любимого детища.

Осознав свою роль, Джемайя долго не находила себе места. Теперь, когда покров с ее глаз окончательно спал, она слишком хорошо понимала, отчего Нерим покинул Серый угол, несмотря на все уговоры.

Он слишком хорошо видел, что такое Первая мать.

И оставалось лишь гадать, какая роль в ее замысле в свое время отводилась ему.

У маленького рахши, которому предстояло родиться, тоже была своя роль – и эта роль была известна с самого начала. Но Джемайя пообещала себе, что этот ребенок, кем бы он ни был, получит ту материнскую любовь, которой не знала она сама. К тому же мысль о том, что и она теперь не будет одинокой, что в этом мире будет хотя бы одно живое существо, которое будет любить ее просто так, приятно грела ей душу.

И эта мысль помогала примириться со всем остальным.

Месяцы зимнего затишья сменились проливными весенними дождями, напитавшими истосковавшуюся землю влагой. Горные реки, исхудавшие за время засухи, располнели и зашумели, неся по всем предгорьям весть, что лес снова полон воды и пищи.

Ребенок Джемайи пришел в мир с первым летним штормом, когда в бухте завывал ветер, а большие торговые корабли, оставшиеся в море, качались на волнах, как игрушечные лодочки. Но как бы ни бесновалась стихия, она лишь краем задевала предгорья, и если в самой Ямарре ветер дергал лавочные навесы и хлопал ставнями окон, то по крыше загородного дома лишь мягко постукивал дождь, как будто утешая роженицу, а ставни лишь слегка покачивались, словно любопытному сквозняку не терпелось взглянуть на новорожденного.

Спустя пару недель, когда шторм окончательно утих и размытые дороги просохли, навестить Джемайю явилась сама Первая мать. Вместе с ней приехал и чиновник из Дома бумаг, призванный засвидетельствовать рождение ребенка и внести в городской архив соответствующую запись.

– Ты уже выбрала имя для дочери, девочка? – спросила Руйо, пока они вместе с Джемайей шли по дорожке к крыльцу. – Должна заметить, этот вопрос давно занимает умы тех Теней, что шелестят в Сером углу. Даже Дейем Фах, скажу тебе по секрету, не удержался от того, чтобы не примкнуть к одному из заключаемых споров. Перед тем как приехать сюда, я выслушала немало предложений об имени.

Джемайя усмехнулась:

– Боюсь, достопочтенного Дейема-нэ ждет немалое разочарование, матушка. Я уже выбрала подходящее имя.

Получив от чиновника планшет с закрепленным листом бумаги, Джемайя не раздумывая вписала туда несколько букв.

Размышления о том, как назвать ребенка, не отняли у нее много времени. Подходящий вариант сам пришел на ум, когда она изучала записи о южных землях, так что рука сама вывела затейливую вязь из букв того рычащего, шипящего языка, на котором говорила стая Алара.

«Рах-ше-миах».

Рашмайя.

Тигровая лилия.