Елена Ляпина

Радогощь

Иллюстрация на обложке kangusha

Иллюстрации на форзацах AriwArt

© Ляпина Е. В., 2026

© ООО «Издательство Азбука», 2026

«Махаон»^®

Они все мертвы, все... Лежат, уткнувшись носами друг в друга, изогнувшись в неестественных позах, бледные, кожа с легким синеватым оттенком покрыта ледяной изморосью, глаза закрыты. Хочется дотронуться до каждого, растормошить, заставить открыть глаза – но страшно даже прикоснуться.

Оглядываюсь в поисках помощи, но ее неоткуда ждать, я здесь одна, никто не придет, не спасет меня. Возможно, скоро и меня ожидает та же участь: я тоже буду мертва и мое тело сбросят в этот колодец...

Глава 1. Неклюдовское

– Да ты только подумай: увидеть настоящий языческий свадебный обряд – это же вообще невообразимо круто! – в который раз уговаривает меня Олеся.

Она падает на кровать, где я сижу по-турецки, завернувшись в пушистый теплый палантин, и читаю статью в ноутбуке, чтобы подготовиться к завтрашнему семинару.

– Ну не знаю, – неопределенно тяну я.

Я правда не знаю. Ехать в тмутаракань, да еще и на несколько дней. Может, там связь вообще не ловит. И где ночевать? В палатке? Вообще-то уже конец сентября, и по ночам холодина.

– Мы можем курсовую об этом написать, будет здорово, тема не избитая, Николай Борисович наверняка одобрит. Он всегда поощряет, когда народ выходит «в поля», чтобы проработать тему, а не тупо сидит в интернете. Наберем материала и за месяц напишем – считай, и пятерки у нас в кармане, и от курсака по-быстрому отделаемся. – Олеся пытается найти новые точки воздействия на меня. Заманчиво, но по хитрому блеску в ее глазах я догадываюсь, что истинная цель поездки совсем иная. И она выдает: – Может, подгляжу какие-нибудь моменты и для своей свадьбы.

Вот оно что. Театрально закатываю глаза. Эта ее навязчивая идея устроить свадебное торжество по древним славянским обычаям меня раздражала. Вернее, сама стилизация прикольная, необычная и даже модная. Бесило другое – я не могла смириться с ее упорством делать это именно сейчас, выскакивать замуж, когда едва исполнилось восемнадцать лет. По мне, так это вообще полный бред. Тем более что познакомилась она с этим парнем совсем недавно, только этим летом. Можно ведь пока так пожить, узнать друг друга получше, необязательно же сразу в ЗАГС бежать. Хотя, наверное, во мне говорил эгоизм: Олеся выйдет замуж, переедет к Антону, и я останусь одна.

Да ладно бы одна, по-любому подселят ко мне в комнату непонятно кого. А с Олеськой мы знакомы с первого класса, вместе учились в школе, вместе приехали в этот город и поступили в университет на один и тот же факультет, попали в одну группу и одну двухместную комнату в общаге. Сама я бы побоялась переезжать, а Олеся меня уговорила, сказала, что будем жить вместе. И вот: всего-то начало второго курса, а подруга уже замуж выходит, к парню перебирается, а меня бросает.

– С этого и надо было начинать, – вздыхаю я, – а то «курсак... Николай Борисович одобрит...».

– Да он правда одобрит, Дарина, вот увидишь, – машет массажной расческой Олеся, сползает с моей кровати и возвращается к зеркалу. Ее светлые волосы рассыпаются по спине.

Какие же они шикарные – густые, приятного светло-русого оттенка (а ведь она их даже не красит!) и длинные, почти до попы. Этим, наверное, и берет. Вьются вокруг нее парни, хоть плеткой отгоняй. Снова грустно вздыхаю и возвращаюсь к статье в ноутбуке.

– Я ребят позвала – Игоря, Свету, Лару, Пашу, Аню... Кирилла... – бросает между прочим Олеся, продолжая расчесывать пряди.

На последнем имени сердце у меня на миг подскакивает и делает сальто, и дальше я не слушаю. Мой взгляд уже не ползет по строчкам, а замирает на одной точке. Кирилл... Как же давно он мне нравится, с начала первого курса, но никто даже не догадывается об этом. Я полгода молча носила в себе эту тайную влюбленность, считала праздником те мгновения, когда случайно видела его в универе, а Олеся в середине весны просто как-то хоп – и сошлась с его тусовкой. Ребята ее приняли, враз посчитали за свою. Ну и благодаря ей я стала видеть Кирилла чаще.

Он учится на третьем курсе, и у него уже есть девушка, но я все равно не могу расстаться со своими чувствами.

– И что, они согласились? – стараясь придать своему голосу равнодушный тон, спрашиваю я и поднимаю на нее глаза.

– Конечно, – кивает Олеся.

Так и хочется уточнить – а Кирилл точно поедет? Зачастую, когда Олеся говорила, что все ребята идут на какую-нибудь вечеринку, его не было. Тогда мне становилось невыносимо одиноко и я жалела, что пришла. Без него все эти тусовки кажутся неинтересными, музыка слишком громкой, а ребята – скучными и... да просто бесят они. Но я об этом молчу.

– А твой Антон? – спрашиваю я.

– Он не сможет, у него работа, – отмахивается Олеся.

– И когда ты меня уже с ним познакомишь? – возмущенно интересуюсь я.

Лучшие подруги, называется. С самого лета, когда Олеся встретила его в какой-то поездке, только о нем и слышу, но так его ни разу и не видела. То он домой уезжает, то работает, то еще что-то. А на нее-то всегда время находит. Начинаю подозревать, что Олеся боится, что я его уведу или сильно раскритикую. Есть у меня такая особенность – многие ребята мне не нравятся. И уж конечно, я вообще не в восторге от ее идеи выходить замуж всего через пару месяцев после знакомства.

– Да скоро, Дарина, скоро, – отвечает Олеся, ерзая на стуле.

Всегда, когда я завожу о нем речь, она начинает нервничать.

Пожимаю плечами и возвращаюсь к статье: глаза ползут дальше по строчкам.

– Ну так что, погнали? – через некоторое время решительным тоном зовет подруга.

– Ладно, – наконец сдаюсь я. – Только если Николай Борисович утвердит, – добавляю я в надежде, что преподаватель не одобрит такую глупость.

* * *

Но он одобряет.

– Какие вы молодцы, девочки. И где вы только это раскопали? – удивляется Николай Борисович, когда на перемене после его пары мы подходим и излагаем суть своей курсовой работы.

– В интернете нашли, – хвастается Олеся. – Вот. – Она достает из кармана смартфон и, быстро найдя нужный сайт, показывает Николаю Борисовичу ту самую статью про свадебный обряд. Колонка небольшая, пара пестрых фотографий: на одной жених и невеста в простой белой одежде на фоне старого высохшего дерева, на второй – богатая ярмарка и пестрые шатры. И совсем немного текста про то, что с 19-го по 25 сентября на Вырае, у реки Иречь, близ села Неклюдовское Окаевского района, проходит когальская свадьба по древнему языческому обычаю. Приглашаются все желающие, вход свободный, питание и проживание по скромной стоимости.

– Вам несказанно повезло: когалы – народ скрытный, никого к себе не подпускают. Живут обособленно, чужаков не любят. Они немногочисленны, и иногда для продолжения рода им все-таки приходится жениться на девушках не из своего племени. Тогда они и устраивают открытую свадьбу, приглашают людей из мира, то есть нас с вами, разделить хлеб и радость. Выезжают на большую поляну, ставят шатры, празднуют громко, с размахом. Редко кому удавалось своими глазами увидеть древний ритуал, которому они следуют испокон веков. В интернете вряд ли найдете описание обряда, племя держит его в тайне.

– Ага, – кивает Олеся. – Я пыталась что-нибудь поконкретнее узнать, но ничего толком не нашла, только пару упоминаний о том, что когалы относятся к исчезающим народам.

Я тоже пыталась что-нибудь раскопать, но нарыла лишь небольшую статейку, где говорилось, что когалы давно вымерли и о них ничего не слышали уже более двухсот лет. Один из ученых археологов и вовсе предположил, что они владели тайным знанием и перешли в другое измерение. Я показала это Олесе, но она лишь посмеялась, сказав, раз они проводят свадьбу, значит, еще существуют, вымерли не все. В общем, сложно разобраться, где тут правда.

– А где они живут? – спрашиваю я Николая Борисовича.

– В лесах, в труднодоступных местах, чтобы чужаки не лезли. Найти их поселения практически невозможно из-за того, что они кочуют. А свадьбы устраивают на больших полянах, куда съезжаются когалы из всех мест. Езжайте, вы соберете отличный материал. Только будьте осторожны, не суйтесь, куда не следует, возможно, у них там много что под запретом... ну они сами скажут, где нельзя ходить.

У меня почему-то сразу мурашки бегут от такого предупреждения, да еще Николай Борисович говорит таким серьезным тоном.

– Они славяне или тюркский народ? – Не успеваю договорить, как он перебивает:

– К сожалению, об их этническом происхождении совсем ничего неизвестно. Повторюсь: это скрытный народ, информации о них мало. Вроде бы я читал какую-то статью. – Тут он потер виски. – Не помню. Нужно порыться в научных журналах... Скорее всего, как и многие племена под влиянием чужих религий, распространенных на этих территориях, были подвержены синкретизму^[1] еще в древности. Так что причислить их к какой-то конкретной группе довольно сложно.

– Но я так и не поняла, где находится этот Вырай, – сетует Олеся, – Неклюдовское я нашла, а Вырая никакого нет.

– Ну это названое место, не географическое. Езжайте, найдете, местные подскажут. Да и огромную поляну с большими шатрами вряд ли можно не заметить, – улыбается Николай Борисович. – Если что – спро́сите.

Увидите, спро́сите – хороший совет.

* * *

Пять часов изнуряющей езды на междугородном автобусе до Окая – и вот мы уже трясемся по кочкам на старом пыхтящем «пазике» до Неклюдовского. Хочется есть и пить. В дорогу я взяла всего одну булочку и маленькую бутылку воды. То и другое давно закончилось.

За окном проносятся осенние пейзажи: холмы и равнины, иногда с россыпью бревенчатых избушек, и далекие темные крыши, едва виднеющиеся из-за высокой травы. Сейчас, когда деревья одеты в золото и багрянец, самое время для фотосессий, но погода подводит – небо хмурится, теряет насыщенный синий цвет, превращаясь во что-то блеклое, серое и невыносимо скучное.

Сначала автобус битком набит, едем стоя, потом рассаживаемся как приходится, в разные концы салона. Нас немного, из всей компании согласились поехать только Кирилл, Аня и Игорь. Единственная радость – что Кирилл рядом. Видеть его, слышать его голос – хорошо выраженный бас, не то что писк этого Игоря – стоит всех пережитых мучений. Как же я завидую Ане и ненавижу ее. За то, что она может так легко касаться Кирилла, целовать, любить открыто. Я же прячу свою любовь от всех.

Даже сейчас они сидят рядышком, держатся за руки. Кирилл, высокий, рослый, с яркими голубыми глазами и неизменно в центре внимания. Аня, конечно, ему под стать: тоже высокая, миловидная, с рыжими кудряшками и точеной фигуркой. Всегда накрашенная, с наращенными ресничками, татуажем бровей и одетая так, словно сошла с обложки модного журнала. Такой можно и покапризничать (что она часто и делает), и Кирилл выполняет все ее прихоти. У Ани только один минус – плохие оценки и постоянные пересдачи. А Кирилл учится хорошо, даже какую-то там особую стипендию заработал за научный труд. Да и все у него хорошо, он просто идеальный, у него нет недостатков!

Неожиданно освобождается место напротив Кирилла и Ани, и туда сразу же пересаживается Игорь. Я его недолюбливаю, он молчун. Нет, с этой парочкой он разговорчив, часто улыбается (ей), а мне вот за все время нашего знакомства и слова не сказал, ни разу ни о чем не спросил. Словно я ему противна. А мне противны его чуть проклюнувшиеся черные усики, которые он почему-то не сбривает.

Останавливаемся еще в одной деревне, и сидевшая рядом с Игорем бабушка, бодро подхватив сумку-тележку, выходит из автобуса. У меня сразу заныло сердце. Так захотелось схватить рюкзак, пройти через весь салон и сесть к ребятам, поближе к Кириллу. Но я этого не делаю. Как всегда.

Вдруг на освободившееся место плюхается какая-то незнакомая девчонка, примерно наша ровесница. Темненькая, с таким наглым лицом, что сразу понятно: палец в рот не клади.

– Привет, – говорит она, обращаясь больше к Кириллу, чем к остальным. – Вы случайно не до Неклюдовского?

– Ага, до него, – отвечает он.

Между ними завязывается разговор, а я кусаю губу, что не пересела. Вспоминаю, как однажды он галантно помог мне надеть пальто, и рана на моем сердце снова кровоточит.

Проезжаем перелесок, и наконец наша остановка. Через пыльное стекло вижу на деревянном доме с высокой крышей надпись: «Неклюдовское». Приехали. Выходим с Олесей через задние двери, потому что нам так ближе, а остальные ребята – через передние.

– А это с нами, – говорит Кирилл, показывая темноволосой девчонке на нас с Олесей. – Знакомьтесь – Олеся и... Динара, кажется.

– Дарина, – хмуро поправляю я.

– А, да, Дарина, – нисколько не смутившись, говорит он.

Даже не извинился. По ходу, ему пофиг.

– А я Лера, – представляется она, – а это мой друг Даня. – И показывает на высокого блондина позади себя, и тот скромно кивает. Непонятно: они просто друзья или что-то большее.

– Тоже на свадьбу едут, – говорит Кирилл.

– Вот здорово! – радуется Олеся.

А я, как всегда, не очень рада незнакомым людям. Осматриваюсь. Мы стоим на пустынном пригорке: не то центр этого села, не то окраина, отсюда не разберешь. Со всех сторон, насколько хватает глаз, видны лишь крыши деревенских домов, а за ними – лес. Никакой поляной с большими шатрами даже не пахнет. И народу ноль. А уже вечер, пятый час, солнце клонится к лесу, и небо заволакивает серыми тучами. Не дай бог дождь пойдет.

– Вы знаете, как добраться до этого Вырая? – спрашивает Кирилл.

– Ну, только приблизительно. – Лера замялась.

– Тогда я до магазина дойду, – кивает он через дорогу в сторону неприметной избушки с распахнутыми красными дверями. – Может, там и помогут.

Надо же, как-то выцепил взглядом, а я даже не заметила.

– Все вместе, наверное, сходим, – подает голос Игорь.

– Ну так пошли, – соглашается Кирилл.

Переходим дорогу и всей гурьбой вваливаемся в маленький тесный магазин. У продавщицы при виде нас увеличиваются и без того большие глаза – она, похоже, ни разу не видела у себя столько народу одновременно.

Ребята наперебой перечисляют, что им нужно, и продавщица выкладывает товары на прилавок. Тут не как в супермаркете, все по старинке. Но из продуктов есть почти все, кроме, возможно, деликатесов. Да и зачем они деревенским?

– Не подскажете, где находится Вырай? – спрашивает Кирилл у продавщицы, расплачиваясь за свои покупки.

У нее еще больше увеличиваются глаза, и она удивленно хлопает длинными приклеенными ресницами. Молча пробивает следующему, напрочь игнорируя вопрос, будто не слышала.

– Ну Вырай, где-то здесь, на реке Иречь, – настойчиво допытывается тот.

Продавщица испуганно поднимает на него глаза и как-то враз съеживается, закусив губу.

– Вы к когалам что ли? – раздается из темного угла. Поворачиваемся на голос, там приземистая старушка, которую мы не заметили. Она уже накупила полную сумку, но уходить не спешит. – Пошто?

Кирилл оборачивается к ней.

– Да-да, – кивает он старушке, – на праздник.

– А, вон че. Так идите вниз к реке, они на старой пожне. – И машет в сторону полок с лапшой.

– На юго-запад, понятно, – быстро соображает Кирилл.

Завидую его способности: находясь в закрытом помещении без окон, он легко может сориентироваться по сторонам света.

– Все вниз и вниз по дороге, потом налево, и увидите реку-то, – досказывает старушка.

– Спасибо! – благодарит Аня.

Ребята быстро расплачиваются и выходят, а я только сейчас подхожу к прилавку:

– Можно минералку и чипсы?..

– Это кто такие? – слышу позади себя голос другой старушки.

– Студенты из города к когалам приехали, – объясняет первая.

– Пошто? – удивляется вторая.

– Праздник тама какой-то.

– Какой праздник?

– А я шо, знаю?

Отдаю деньги под пристальным взглядом продавщицы и быстро сгребаю покупки. Неуютно мне здесь, одной среди чужих.

– Зря вы к ним собрались. Странный они народ, нездешние, всякое чудное про них говорят, – вдруг размыкает она уста.

– Например? – интересуюсь я.

– Нехристи они, – выпаливает она со злостью. – И никогда Христа не знали. Все у них шаманы да колдуньи правят. Язычники они, вот кто. Сунетесь – и вас заколдуют, изведут.

Мне становится смешно, но я ничего не говорю в ответ и поспешно топаю к распахнутым дверям. Краем глаза вижу, как она достает из-под прилавка какую-то штуку, похожую на оберег, и вешает себе на шею. Выхожу на крыльцо. Ребята не стали меня дожидаться, медленно бредут вдоль дороги навстречу заходящему солнцу, ярко-алому пятну в узком просвете между темной кромкой тучи и неровной золотой полосой леса. Интересно, они вообще заметили мое отсутствие? Приходится ускорять шаг, чтобы догнать. Дождь все-таки начинает накрапывать, не такой сильный, чтобы доставать зонт, но неприятный. Накидываю на голову капюшон ветровки.

Ребята как-то странно разбились на пары. Впереди самые высокие – Кирилл и новенькая Лера, следом Аня и Игорь, позади них Олеся рядом с Даней. Догоняю, на узкой обочине встать третьей с Олесей не хватает места, поэтому вышагиваю последней.

Глава 2. Дух реки

Дорога идет под уклон, постепенно закругляясь в южную сторону. Доходим до перекрестка: небольшая улочка – пять домов с одной стороны, пять с другой – упирается в реку. Все. Опять никаких шатров.

– Наверное, нужно пройти еще немного прямо, – решает Кирилл.

– Но она же ясно сказала – повернуть к реке, – мотает головой Лера. – А река же вот.

Останавливаемся в недоумении: дорога дальше снова взбирается на холм и уходит правее, прочь от русла. Почувствовав на себе чужой взгляд, я оборачиваюсь: на пригорке, с которого мы только что спустились, стоят знакомые две старушки и, нисколько не стесняясь, пялятся на нас, а чуть поодаль от них – еще две. На крыльце магазина торчит продавщица. Видимо, все покупатели отвлеклись, и обслуживать стало некого.

Вдруг во всех ближайших домах друг за другом раздернулись занавески и в окнах появились люди, с любопытством глазеющие на нас.

– Они что, по блютусу обмениваются информацией? – бурчит Игорь. Он тоже заметил цепочку передачи.

– По вай-фаю, – смеется Кирилл.

– Ну и куда теперь идти? – вздыхает Аня.

– Считаю, что к реке, – все настаивает Лера.

Смотрю на нее – не нравится мне она, не знаю почему, но не нравится, слишком самоуверенная. Ну вот зачем идти к реке? Что толку? И отсюда видно, что там одни серые валуны и ни намека на поляну с шатрами.

Вдруг мелькает какая-то тень, и из-за груды камней выныривает человек в защитного цвета костюме, какой обычно носят рыбаки или охотники, и, улыбаясь, направляется к нам. На вид он уже в летах, седой дед, но крепкий.

– Вы не знаете, где находится Вырай? – кричит ему Кирилл.

– К когалам туда! – Старик машет рукой в сторону реки. Быстро сообразил, куда нам нужно, или ему уже сообщили по некоему мистическому «вай-фаю»? – Они на той стороне, на старой пожне, – добавляет он.

– Э-э-э-э... – разочарованно тянет Кирилл, – на том берегу? А где мост, не подскажете?

– Так нет тут моста, река в этом месте широко разливается. Мосты только в Дублино и в Щитовке, но с них до пожни не доберетесь, там непроходимый лес – заблудитесь или на дикого зверя набредете. У нас тут волки и рыси есть, а то и медведи...

Пока он говорит, открываю в смартфоне карты, нахожу Неклюдовское. Действительно, здесь настоящее половодье, чуть не целое озеро, хотя возле Дублино и Щитовки тонкая голубая полоска реки и пара мостов, до которых слишком далеко. Светлое пятно нужной нам поляны окаймлено темным лесом. Поднимаю голову, устремляю взгляд на реку, но не вижу того берега. Далеко, да и дождь размывает все очертания.

– И как перебраться? – уныло спрашивает Кирилл.

– Так я вас на пароме перевезу, – с готовностью отвечает старик, – идемте. Сейчас быстро переправлю. – И бодрой походкой устремляется обратно к валунам.

Идем вслед. Мне немного боязно плыть, да и никакого парома что-то не видно, только высокие камыши.

Спускаемся ниже, подходим к самой воде. Она темная, мутная, уже в шаге не видно дна – все черно. Паромом оказывается большой плот из бревен.

– Это и есть паром? – нерешительно уточняет Кирилл.

– А что? – усмехается старик. – Хорошее плавсредство, на воде держится, а грести у меня есть чем. – Он всходит на плот и отбрасывает брезент посередине – под ним оказываются весла. – Во! – восклицает он, – нас как раз восемь, сможем ровно грести.

– Нам еще самим и грести?! – пугаюсь я.

– Да не боись, – смеется он. – Доплывем, Арана пропустит.

– К-кто? – заикаясь переспрашиваю я.

– Арана, – улыбается он. – Она сегодня добрая.

Никуда плыть с этим сумасшедшим я не хочу – не дай бог еще ко дну пойдем. Да и дождь, похоже, скоро разойдется. Лера первая проходит по мосткам и забирается на плот, за ней неотступно следует молчаливый Даня.

– Кирилл, ну ты чего? – улыбается ему новенькая. – Испугался?

Кирилл мнется пару секунд, видимо, тоже не спеша доверить свою жизнь хлипкой посудине, но затем уголки его губ дергаются и приподнимаются в улыбке.

– Да не-е-е. – Он мотает головой, поворачивается к Ане и протягивает ей руку. – Идем.

Они сбрасывают свои рюкзаки в середину, к вещам Леры и Дани. Лера довольна, улыбается Кириллу. Он тоже не отрываясь смотрит на нее. Не нравится мне эта Лера. Она, как ведьма, привораживает парня, а Аня словно ослепла, ничего не замечает: даром рядом стоит, только попусту глазами хлопает. Ведь видно же, какие у Леры намерения. Даня ее тоже никак не реагирует. Хотя непонятно, они просто друзья или все-таки вместе?

Игорь и Олеся тоже не отстают, и я хватаю подругу за руку:

– Ты серьезно собралась плыть на этой штуке?

– Дарин, ну ты чего? Боишься, что ли? – смеется она.

– А если перевернется?

– Дарина, брось! – кричит мне Лера. – Я много раз сплавлялась на плотах и могу точно сказать, что это безопасно.

Я оборачиваюсь к ней и вижу, что на меня все уставились с такими снисходительными и жалостливыми минами, что мне становится стыдно за свой испуг.

– Ладно, – скрепя сердце соглашаюсь на эту авантюру.

Осторожно шагаю вслед за Олесей. Все равно выбора нет: не возвращаться же мне одной обратно в город. Сейчас, может быть, и автобусы уже не ходят.

Старик расставляет нас вдоль плота по краям, ровно распределяя силы, дает каждому по веслу и сам закрепляет их в уключинах на невысоких столбиках. Показывает, как правильно грести.

– А я знаю, – смеется Лера, – я много раз ходила на сплавы.

– Хорошо, – одобряет старик и ставит ее напротив Кирилла. Отвязывает плот и багром отталкивает его от мостка. – Налегай! – весело кричит он.

Налегаем. Плот сдвигается с места, тяжелые темные волны бьются о бревна, брызги летят мне на кроссовки и джинсы. Крепко держусь за весло. Мне страшно, я боюсь много чего... К примеру, темной воды – вдруг там очень глубоко? Конечно, я умею плавать, но в знакомой воде и в купальнике, а в джинсах, кроссовках и ветровке сразу пойду ко дну. Боюсь уронить и потерять весло; что развалится, так и не достигнув берега, плот; и самого берега почему-то боюсь тоже. Вдруг старик отвезет нас туда и кинет одних в лесу?

А паромщик кладет багор и переходит на нос плота. Лезет в нагрудный карман ветровки, достает холщовый мешочек, развязывает узел, и мешочек распадается у него на ладони в четырехугольный кусок ткани. Посередине темнеет кучка – не то отруби, не то разломанный хлеб и еще вроде бы перловка и пшено. Он сыпет все это в воду, что-то приговаривая. Я позади всех и не слышу, что именно он бормочет, только отчетливо вижу, как шевелятся его губы.

– Вы рыб кормите? – спрашивает Олеся.

Он поворачивает голову и хитро улыбается ей, подмигивая.

– Арану привечаю.

– Кто это?

– Дух реки Иречь, – поясняет старик. – Нужно принести дар реке, чтобы она пропустила нас.

Он не успевает договорить, как к крошкам на воде устремляются несколько рыб и радостно и совсем без боязни принимают подношение: высовывают из темной воды свои рты и заглатывают угощение. Какая-то совсем большая рыбина вдруг ударяется о мое весло, я вздрагиваю, опускаю глаза – чешуйчатое серебристое тело проскальзывает у самой поверхности и уходит под плот. Спиной задевает бревна: качает так ощутимо, что я даже инстинктивно расставляю ноги и хватаюсь за столбик, чтобы не упасть. Хвост, так и не ушедший под днище, с размаху бьет по воде, поднимая веер брызг и волну, что перехлестывается через низкий бортик.

В отчаянии оглядываюсь назад. На берег уже высыпала половина улицы, если не вся. Стоят кучками: и у самой воды, и повыше, на круче, разбрелись по камням, выпирающим из камышей. Пялятся на нас: кто с плохо скрываемым страхом, кто с удивлением, но все с явным ожиданием чего-то, словно вот-вот вынырнет гигантское речное чудовище и проглотит паром вместе с гребцами.

Наш плот вдруг начинает двигаться быстрее, будто подхваченный невидимым подводным течением... или словно кто-то тянет его вперед.

– Добре, – улыбается старик, – Арана приняла угощение, Арана ведет нас. Вмиг домчимся.

Этим он только подтверждает мое подозрение, что кто-то под водой тащит нас за веревки, привязанные к бревнам. Судя по рывкам и неровным движениям, их даже несколько, этих тягловых... рыб? Ежусь.

С неба начинает хлестать все сильнее, крупные капли шлепают по доскам, собираясь в потоки. Вот только ливня как раз и не хватает! Кутаюсь, радуюсь, что надела теплое худи, вытягиваю манжеты кофты из рукавов ветровки и прячу в них замерзшие ладони. Вскоре берег от нас скрывает плотная завеса дождя, и от воды поднимаются белые завитки тумана. Ничего не видно: ни впереди, ни позади. Дрожу теперь не только от холода, но и от вновь подступившего страха. И ребята, похоже, тоже напряглись: замолкли, лица у всех серьезные.

Вдруг Лера поворачивается к Кириллу и улыбается. Его лицо расслабляется, и он улыбается ей в ответ.

– Сушить весла! – командует старик.

Ребята непонимающе переглядываются.

– Ну, из воды вынимайте, – поясняет он и первым поднимает весло. – Они сейчас только мешать будут.

Сушим. Я с трудом затаскиваю свое, со всей силы опираясь на рукоятку. Но плот продолжает плыть. Из-за густого тумана непонятно, куда мы движемся. Вдруг из темной воды высовывается какой-то столб, на котором высечена страшная рожа. С удивлением его рассматриваю, вижу впереди другой, потом еще и еще, и на всех такие злые лица, что меня передергивает. Смотрю на остальных ребят – как им такое?

– Что это? – спрашивает Кирилл.

– Зарубы, древние идолы, охраняющие проход к когалам, – тихо и как-то таинственно объясняет наш проводник. – Без спросу никому хода нет: сунешься, зарубы не пропустят.

– А мы как? Без спросу же, – смеется Олеся.

– Ну, вы со мной, – хитро улыбается старик.

Лера оборачивается, видит мое испуганное лицо и подбадривает:

– Не бойся, это просто столбы.

Смущаюсь, мне неудобно, что я такая трусиха. Резчик по дереву, конечно, постарался: рожи с перекошенным оскалом реально жуткие до дрожи.

– Это предупреждение. Если чужой наткнется на такого заруба, то поймет, что вторгаться не стоит, – говорит старик, пристально глядя мне в глаза. Он что, читает мои мысли?

Вскоре хмарь скрывает от нас заставу столбов, и мы вновь плывем по тихой темной воде. Вдруг плот притормаживает, словно меняется течение или тот, кто тянул его, решил передохнуть. Снова чувствую, как что-то ударяется о днище, слышу позади всплеск. Оглядываюсь и натыкаюсь на сотканный из тумана женский силуэт. Как будто в воде девушка, и она изо всех сил пытается мне что-то сказать, но ее не слышно. И хотя сгусток белесой дымки на месте лица кажется мне знакомым, я не могу припомнить откуда.

– Дарина, не смотри туда, – говорит Лера, внезапно оказавшаяся рядом со мной, и ладонью с силой отворачивает мою голову в сторону.

– Что? – Я вздрагиваю – ее ладонь ужасно холодная. Отстранившись, снова оглядываюсь – но там ничего, видение исчезло. – Что там такое было? Ты видела?

– Ничего там не было, это мираж, – смеется она, возвращаясь на свое место.

Хмуро смотрю на нее. Что за игры?

– Весла в воду! – командует старик.

Слушаемся.

– Налегай!

Налегаем. Пара взмахов – и мы вырываемся навстречу солнцу.

Глава 3. Когальский шатровый городок

Это происходит так быстро, что я инстинктивно щурюсь от слепящих лучей. Бирюзовое небо на удивление чистое, свинцовая туча обрывается ровно на полосе тумана. Впереди, за высокой травой, снова виднеются столбы, но другие, гладкие, без всяких страшных рож и украшенные разноцветными лентами. Ветер треплет их, отчего они красивой волной поднимаются ввысь.

Мы приближаемся к высокому берегу, уже слышен шум барабанов и перезвон колокольчиков. С холма к реке спускается какая-то процессия: цветастые колпаки то выныривают из зарослей, то теряются среди низеньких желто-золотых берез и ярко-красных кустарников. Если приглядеться, то сквозь редкие деревца можно разглядеть белоснежные конусы шатров.

– Отлично! – радуется Лера и оборачивается ко мне. – Дарина, все хорошо?

– Да, – киваю я.

Но какая резкая перемена! Только что было все серо и дождливо – и вдруг ясное небо, солнце и чуть ли не летнее тепло.

– Давайте еще поднажмем, раз-два! – командует старик.

Гребем из последних сил, всем уже не терпится побыстрее оказаться на берегу. Солнце пригревает, и в ветровке становится жарко, расстегиваю молнию. Пришвартовываемся к мосткам, опоры и перила тоже опутаны лентами. Старик цепляется своим багром за столб и, подтянув плот к берегу, привязывает канат. Перевожу дух.

– Идите вверх по тропинке. – Он машет рукой, указывая направление.

Опускаю весло, подхожу к нашим вещам. Лерин рюкзак лежит на моем, хватаю его и подаю ей. Какой-то он слишком легкий – она что, ничего не взяла?

– Спасибо. – Улыбается.

Переходим по мосткам на берег и поднимаемся по петляющей по взгорью тропинке. На кустах с обеих ее сторон развешаны разноцветные ленты и лоскутки. Выходим на небольшую полянку, где нас и встречают. Женщины в платках, одетые в пышные пестрые платья, похожи на матрешек. Мужчины в ярких красных или синих рубахах. Все смеются, поют, кричат приветствия и что-то еще на непонятном языке, осыпают нас зерном. Стоим смотрим на них, не зная, как реагировать.

Внезапно к нам направляется высокая крупная женщина в платье неизмеримой ширины. В руках у нее поднос, а на нем высокий хлеб, похожий на пасхальный кулич, только верхушка не облита сахарным сиропом, а посыпана солью. По бокам лежат два раскрашенных яйца.

– Хлеб да соль! – кричит она чисто по-русски зычным голосом.

– Нужно отломить кусочек хлеба с солью и съесть, – подсказывает старик. Он уже закрепил плот, убрал весла и догнал нас. – Отказываться нельзя, не по обычаю.

Лера первая отламывает кусочек, где посолоней, и отправляет в рот, зажмурившись от удовольствия.

– Как же вкусно, – аппетитно жует она.

По очереди подходим и угощаемся.

– Воды? – спрашивает все та же крупная женщина.

– Обязательно, – кивает Лера, и ей подают большой деревянный ковш.

Она с жадностью делает несколько глотков, затем передает ковш мне. И хотя я тоже хочу пить, резкий кислый запах отталкивает. Заглядываю – вода там какая-то мутная, белесая, и я отказываюсь. Достаю из рюкзака минералку.

– Ну и зря, – говорит Лера, – она лечебная.

Пожимаю плечами.

Между тем женщины продолжают петь, осыпая нас зерном.

– Зачем они это делают? – спрашивает Олеся нашего проводника.

– Желают вам богатого урожая, – отвечает он.

Мне нравится наряд одной из них, делаю к ней шаг, тянусь, чтобы пощупать ткань... но когалка вдруг взвизгивает и бьет меня по руке пучком вонючей полыни.

– Эй, нельзя, нельзя так делать! – тут же вмешивается старик, качая головой.

– Почему? Я просто хотела потрогать ткань, – обиженно отвечаю.

– Вы пришлые, чужие, пока не очиститесь от того мира, вам нельзя никого из них касаться, – объясняет он.

– В смысле? – Мы с Олесей переглядываемся.

– Ну таков обычай: чужак может быть заразен.

– Да в смысле?! – взбрыкиваю я. – У нас все прививки есть, можем показать QR-код.

– Не только болезнями, но и злыми духами, – втолковывает старик. – Нужно покамест вам в карантинной зоне побыть, очиститься.

– Фигеть, – закатываю глаза.

– Дарина, не спорь, ну таков обычай, – улыбается Лера. – Знаешь же пословицу «Со своим уставом в чужой монастырь не лезь».

– Вот-вот, верно, – поддакивает старик.

– А как вас зовут? – спрашивает она. – Я Лера, а это мои друзья – Даня, Кирилл, Аня, Игорь, Олеся и Дарина. – Она с таким видом тычет в каждого из нас, будто давно знает.

– Зовите меня Аверьян Егорыч, – кивает он.

– А меня – Пуления Авсеевна, – громко представляется женщина с подносом.

Вся процессия вдруг разворачивается и движется в обратную сторону, так же задорно напевая и повязывая ленты на ветки.

– Идите за мной, – зовет Пуления Авсеевна и, передав поднос помощнице, ведет нас вверх по другой тропинке.

Дружно топаем. Солнце начинает здорово припекать, снимаю ветровку. Идти недалеко, все прямо, вдоль кустов с яркими красными листьями, и вот мы на холмистой площадке, усеянной большими шатрами. Повсюду шум да гам: где-то играет музыка, где-то стучат в барабаны.

– Как же жарко! – вырывается у меня. – На том берегу дождь, холодно, а у вас тут лето.

– Это все шаманы, – улыбается Пуления Авсеевна, показывая на вереницу пляшущих людей на склоне холма. Там их человек пять-шесть. Укутались в шкуры, на головах какие-то маски с оленьими рогами, бьют в огромные бубны и изгибаются в дикой пляске. – Они тучи разгоняют, чтобы солнышко привечать. Радогощь!

– Что? – не понимаю я.

– Радогощь. Осеннее равноденствие. После него день идет на убыль, а холода крепчают. Священный праздник у когальского народа. В это время подсчитывают урожай, восхваляют и благодарят природу за плодовитость, готовятся к зиме. В такую пору свадьбу может сыграть только ал-когал, то есть выходец из наивысшего сословия, если точно перевести на русский язык, – встревает Аверьян Егорыч. – Вон видите белые шатры на вершине холма? Там ал-когалы, туда женщинам нельзя, только мужчинам.

– Ясно, – киваю я.

Что с них взять, у них небось все как в девятнадцатом веке: женщинам ничего нельзя.

Выходим на огромную поляну: тут много разномастных шатров, каждый огорожен небольшим кругом из веток, камней и того, что попалось под руку. Незамысловатые изгороди украшены лентами и вениками из трав, в основном вонючей полыни. Мне кажется, что весь воздух пропитался этим отвратительным запахом. Ну моя ветровка уж точно, когда по ней прошлись точно таким веником.

– Зачем столько полыни? – спрашиваю.

– Чтобы злых духов отгонять, – улыбается Пуления Авсеевна.

– А, ну ясно, – хмыкаю я.

Глазею по сторонам. Внутри каждой оградки разведен костер, женщины готовят еду, мужчины – кто строгает, кто играет на домре или кубызе; рядом носятся ребятишки. Все в таких же странных нарядах, как и наши встречающие. За шатрами видны повозки и скот: много лошадей и коров.

Наш шатер последний, у самой кромки леса, чуть ли не на болоте. Если сделать два шага в сторону, то под ногами уже хлюпает густая няша и стеной высятся камыши.

– Оставляйте вещи, и идемте, вас уже ждут, – приглашает Пуления Авсеевна, открывая нараспашку две узкие деревянные дверцы.

Смешно – шатер, а с дверями. И интересные какие, филенчатые, по краю замысловатый орнамент (если присмотреться, можно как будто разглядеть людей с рогами на головах), а наверху – сквозные окошечки с деревянной узорной решеткой вместо стекол. Заходим – тут везде ковры, и по стенам, и на полу. По периметру высятся стопки сложенных одеял и башни из подушек. Больше и нет ничего.

– Тут и спать будете – расстелите на полу и ложитесь, одеял и подушек всем хватит, – говорит Пуления Авсеевна.

– А где оплачивать? – спрашивает Кирилл.

– Да не нужно ничего, вы же гости у нас, – машет она рукой.

– Так на сайте же было написано...

– Ну мало ли что там написано, – перебивает она. – Радогощь, негоже в такой праздник с людей деньги брать. Кладите вещички, и вперед, заждались уж, без вас не можем начать.

– Почему? – удивляется Игорь.

– Обычай такой – сначала гостей привечать, накормить, напоить...

– ...и спать уложить, – смеется Кирилл.

– Оно и верно, – улыбается Пуления Авсеевна, – ну-к, поторапливайтесь! И не боись, никто ваше добро не тронет, среди когалов воров нет. Не такой мы народ, чтобы чужое брать.

Прикольно. Наверное, хорошо жить в обществе, где никто не ворует. Сбрасываю с плеч рюкзак и прислоняю его к стопке одеял, но на всякий случай достаю из кошелька деньги, карту и смартфон и распихиваю по карманам джинсов. Пусть при мне будут. Кидаю на рюкзак ветровку, худи тоже снимаю, но беру с собой – вдруг похолодает, вечер уже – и завязываю рукава кофты на поясе.

– Идемте, идемте, – торопит нас Пуления Авсеевна.

Топаем за ней между рядами пестрых шатров, пока не выходим на поляну к сухому дереву. Дерево огромное, высоченное, ствол толстый и гладкий из-за давно облезшей коры. Голые и высохшие ветви вытянуты кверху и сплетены меж собой, образуя круг или колесо. Но только непонятно, что это за дерево, не определить даже, хвойное или лиственное. Под кроной стоят несколько низких столиков, крытых белой скатертью с вышитыми узорами. Все уже сервировано, все готово к трапезе.

– Сначала сюда, умыться с дороги! – кричит Аверьян Егорыч.

Он уже снял современный охотничий костюм и переоделся в средневековую белую рубаху, подпоясанную красным кушаком. Возле него стоят несколько деревянных бадеек с водой и ковшик, тоже деревянный. Рядом и девушки с полотенцами и вениками из полыни. Подходим.

– Как с гуся вода – так с тебя худоба, – приговаривает старик, опрокидывая каждому из нас по ковшику в подставленные ладони, – хорошенько руки мойте и лицо, смывайте дорожную пыль и гоните прочь проклетов, что прицепились к вам в миру. Негоже их тут держать, во святом месте.

Вдруг девушки набрасываются на нас и начинают хлестать своими вениками – опять, похоже, злых духов изгоняют. Меня разбирает смех. Я уворачиваюсь, подставляю руки для воды, и Аверьян Егорыч снова наполняет мои ладони. Умываюсь. Вода прозрачная, но с тем же кисловатым запахом. После духогонения и омовения нам выдают полотенца.

– Все? Мы теперь чистые? – спрашиваю я у Аверьяна Егорыча.

Ничего не говорит, лишь лукаво усмехается.

Прежде чем вернуть полотенце, разглядываю его – оно с вышивкой, на орнаменте изображены девушки с вениками.

– Добро пожаловать к столу, – приглашает Пуления Авсеевна.

Для нас накрыто особняком. Сторонятся нас, привечают, а близко не подпускают: видимо, не до конца мы еще очистились. Присаживаемся прямо на ковры вокруг столика. С нами и Аверьян Егорыч. Тут отдельный самовар и деревянные блюда со всякой стряпней. Тяну руку к хворосту.

– Дарина, нельзя пока! – Лера хлопает меня по руке и тихонько объясняет: – Видишь, никто не ест? Значит, ждут чего-то.

Озираюсь. Лера права: никто еще не притронулся к еде, все смотрят на главный стол. Мне становится неловко.

Судя по всему, за большим столом собрались самые уважаемые люди племени – седовласые деды с длинными белоснежными бородами. Один из них встает и что-то говорит на когальском, обращаясь не только к своим, но и к нам.

– Что он говорит? – шепотом спрашивает Олеся.

– Объявляет начало Радогощи, подводит итоги уходящего лета, радуется изобилию злаков, овощей и иных плодов. Приветствует вас на своей земле и надеется, что с вашим приходом природа еще более расщедрится на дары.

– При чем тут мы? – удивляется Аня, хлопая глазами.

– Ваше прибытие может поспособствовать богатому урожаю на следующий год, – объясняет Аверьян Егорыч.

– Все равно ничего непонятно, – бурчит Аня.

Между тем старик-когал подзывает к себе мужчину богатырского телосложения. Тому лет сорок, кудрявые рыжие волосы всклочены, борода под стать, нос картошкой, смотрит исподлобья... Медведь медведем, другого слова и не подберешь.

– Это жених, у которого свадьба будет в Радогощь, – снова переводит нам Аверьян Егорыч. – У него уже есть две жены, а нынче появится третья.

Олеся вдруг тихонько вскрикивает и зажимает рот ладошкой.

– Как третья?! Разве они мусульмане? – вырывается у меня: как и Олеся, я возмущена этим обстоятельством.

– Нет. У когалов это обычное дело: если муж здоров и обеспечен, и две жены мало плода приносят, то шаман может разрешить ему взять третью, – поясняет Аверьян Егорыч.

– Ничего себе, – выдыхаю я. – Вот так порядки. – Чувствую, как Олеся больно стискивает мне руку. – Ты чего? – поворачиваюсь к ней.

– Да так, ничего, – отмахивается Олеся, но я замечаю, что она заметно побледнела.

– А где невеста? – интересуется Аня.

– Вон там. – Наш проводник показывает пальцем на маленький белый шатер на склоне холма. Он стоит от всех поодаль, окруженный высокой изгородью с какими-то шашечками на столбах. – До свадьбы никому ее видеть нельзя.

– Почему?

– Чтобы злые духи и проклеты не прознали и не испортили свадьбу.

– Странные порядки, – бурчит Аня, надувая губки. – А как же девичник?

Я прыскаю. В голове не укладывается: шумный современный девичник в этом средневековом племени. Остальные тоже заулыбались. Аня, кажется, не понимает, над чем мы смеемся. Она хлопает глазами и начинает нервно гладить свои волосы, распрямляя кудряшки.

Седобородый старик, закончив свою речь, отпускает жениха и, сев за стол, надламывает пирог – и тут же все оживают, начинают переговариваться, смеяться, тащат со стола ватрушки, шанежки. Еды много – всякой разной. Наконец добираюсь до хвороста.

Пуления Авсеевна разливает из самовара чай.

– Кушайте, гости дорогие, у нас тут все свое: и чай на травах, не ваш магазинный, и мед с целебным сбором, и варенье, – нахваливает она.

Все у них тут, что ли, с сорняками? Откусываю пирог с рыбой – и там какая-то местная приправа, но вкусно, ничего не скажешь. С осторожностью пробую чай – вдруг он опять на кислой лечебной воде? Но ничего не чувствую: возможно, травы перебивают. А вот еще одна странность: на каждом столе опять стоит блюдо с высоким «куличом», хлебом, посыпанным солью, и двумя крашеными яйцами по бокам.

– А зачем куличи, не Пасха же? – спрашиваю я Аверьяна Егорыча.

– Это символ плодородия, чтобы больше урожая было, зерна и плодов, скота и птицы, чтобы семья разрасталась, – отвечает он.

Пока солнце было высоко, трапезничали, но вот оно касается верхушки холма – и над поляной раздается барабанный бой. Все тут же встают и кланяются столу.

– Благодарят за добрую пищу, – поясняет Аверьян Егорыч. – Ну и нам пора, солнышко провожать.

Глава 4. Дух земли

Встаем и вместе со всеми идем к холму, на вершине которого уже разложен огромный кострище. Яркое пламя алыми языками вздымается к сумеречному небу, багровые отсветы падают на бесчинствующих подле него шаманов. Их тела обмазаны глиной, поверх наброшены шкуры со звериными головами. Кто волк, а кто медведь, но почему-то все увенчаны длинными изогнутыми рогами. Шаманы улюлюкают, рычат по-звериному, кривляются, скачут, извиваясь в дикой пляске под ритм гулких барабанов.

Темнеет быстро: вроде вот только солнце стояло высоко, как вдруг одним махом ухнуло за холм, и резко повеяло осенним холодом. Поежившись, развязываю на поясе рукава теплого худи и быстрее кутаюсь в него.

Между тем адские пляски достигают своего апогея, и внезапно воцаряется тишина: барабаны смолкли, замерли шаманы. Что-то движется на вершине холма, мелькает. Шевелятся искривленные тени, но ничего не разглядеть. Мгновение – и огонь вспыхивает еще ярче, устремляется еще выше, и из его чрева выкатывается гигантское деревянное колесо. Оно поворачивается вокруг своей оси, раскидывая огненные всполохи, крутится быстрее и быстрее, и мне мерещится, что в этом огненном круге я вижу знакомые символы. Вдруг колесо вздрагивает, словно сходя с оси, и, подпрыгивая на кочках, катится по склону в сторону реки. Ветер развевает позади него огненную мантию, и сотни ярких искр рассыпаются в темноте. Прекрасное и страшное зрелище!

– Огненное колесо – символ уходящего солнца, – не дожидаясь вопросов, объясняет Аверьян Егорыч.

Пылающая громадина врезается в воду, немного прокатывается по дну и с мощным плеском падает в реку. Огонь и вода сходятся вместе, все шипит и кашляет черным дымом. Колесо тонет, но на поверхности воды еще долго теплятся язычки пламени.

– Как колесо скатывается, так и солнышко от нас убегает. День на убыль, тепло на стыль, жизнь замирает, – продолжает Аверьян Егорыч.

Тут вновь раздается барабанный бой, да такой невообразимо громкий, что с каждым ударом все больше дрожит под ногами земля. Шаманы опять пускаются в пляс, набрасываются друг на друга, врезаются рогами, будто борются, кто из них сильнее. И вдруг люди вокруг нас тоже начинают прыгать, плясать, дергаться и что-то грубо выкрикивать на своем языке. Мне становится не по себе и хочется уйти.

БУМ-БАМ-БУМ-БАМ!

Темп ускоряется. Все мельтешит у меня перед глазами, и наконец раздается ужасный грохот, как если бы от землетрясения рушилась скала. В ту же секунду кто-то невидимый словно разом рвет мембраны на всех ударных, и воцаряется тишина. Шаманы падают на колени, люди смолкают и испуганно застывают. Некоторые и вовсе сидят на своей пятой точке и держатся за траву, не иначе как боясь, что земля сейчас взбрыкнет и исчезнет из-под ног. И она правда вздрагивает – резко, обрывисто, будто кто-то толкает пласты грунта изнутри. Я не удерживаюсь и падаю на колени, хватаясь за что придется – за толстые стебли цветков, траву, колючий репей, – и меня раскачивает, как пьяную.

БУМ-БАМ-БУМ-БАМ!

Теперь гремит из-под земли, словно запоздалое приглушенное эхо повторяет уже отзвучавшие барабанный бой и людские крики. Гул нарастает. Земля ходит ходуном, ветер крепчает и свистит в ушах. Хочется зажмуриться, но я продолжаю смотреть – закрыть глаза страшно. Медленно восходит полная багровая луна и заливает все вокруг призрачным светом. Она висит очень низко и кажется огроменной.

С появлением луны утробный гул затихает, люди поднимаются с травы, оживают, улыбаются. Снова звучит музыка, но гораздо тише и мелодичнее, женщины запевают что-то тоскливое на непонятном языке.

– Что это было? – спрашиваю я, вставая на ноги и отряхивая джинсы.

– Дух земли открыл родники, – отвечает Аверьян Егорыч. – Во время Радогощи можно пополнить запасы живой и мертвой воды, ведь они уже на исходе.

– Живая и мертвая вода? – переспрашивает Аня. – Прям настоящая, как в сказке?

– Ну что она опять несет! Наверное, просто целебная вода с какими-то особыми свойствами, вот и все, – шепчет мне Олеся.

Вспоминаю, что кислую воду нам подавали как лечебную. Может, про нее и речь?

– Да, настоящая, – неожиданно кивает Аверьян Егорыч.

– И любой человек может ее взять? – не унимается Аня.

– Нет, не любой, – качает он головой. – Страж родников Аргаст любого не пропустит. Он сам выбирает, кому можно набрать воды, а кому нет. Кто ему не по душе придется – тому живым не уйти.

– У-у-у-у... страсти какие! – смеется Олеся. – А посмотреть-то хоть можно?

– Не советую, – совершенно серьезно отвечает Аверьян Егорыч.

Переглядываемся. Олеся на меня смотрит, а мне что-то совсем не по себе. Пора бежать из этого странного места, и прямо сейчас.

– Время позднее, – вдруг говорит Аверьян Егорыч, – давайте провожу вас до шатра.

Провожает. Так бы не нашли в темноте: фонарей нет, костры у многих потушены. Хоть луна и светит, все равно не заметишь, как заблудишься. У шатра нас встречает Пуления Авсеевна.

– Ну все, ложитесь и не шастайте. Ночь – время духов и иных существ, напоретесь еще на кого не надобно, – предостерегает она.

– А умыться и в туалет хоть можно? – вздыхаю я.

– Все удобства – за шатром, – говорит она и машет в сторону леса. – И я вам свежего чаю заварила, хорошего, травяного. Выпейте перед сном.

– Во сколько завтра свадьба будет? – спрашиваю ее.

– Завтра только предсвадебные обряды и ярмарка.

– Так что, не завтра?! – удивляюсь я. – А мы хотели послезавтра утром уезжать.

– Да ладно, – говорит Олеся, – останемся еще на день.

– А как же лекции в понедельник? Еще и семинар у нас, ты не забыла? – пеняю ей.

– Прогуляем, ничего страшного. – Она беспечно машет рукой. – Зря, что ли, мы тащились в такую даль? Нужно обязательно посмотреть весь свадебный обряд, такое нельзя упустить.

Вздыхаю: бесполезно спорить. По очереди идем умываться, мы с Олесей последние. Нас довольно нагло подвинули, хотя я первая спросила насчет удобств и... Впрочем, со мной так часто бывает.

Уборной оказывается место, отгороженное легкой занавеской: к врытому столбу прибит деревянный умывальник. А в туалет, видимо, нужно на болото ходить – а там еще кто-нибудь вынырнет и за попу цапнет. После таких «удобств» мне еще сильнее хочется свалить.

– Как тебе жених? – спрашивает Олеся, склоняясь над самодельной раковиной, напоминающей корыто.

– Страшный, – отвечаю я. – Бедная невеста, за такого старого, да еще и третьей женой – бррр...

Беру в руки кусок необычного мыла и принюхиваюсь. Похоже, оно сварено вручную с добавлением цветов и трав. Вкусно пахнет и мылится хорошо.

Замечаю, что Олеся замерла и смотрит на меня как-то странно.

– Что? – не понимаю я.

– Да нет, ничего, – отмахивается она.

– Я бы сбежала от такого, – продолжаю я, ополаскивая руки.

– А вдруг девушка не может сбежать?

– Почему? – удивляюсь я. – Думаешь, ее караулят? Держат в шатре, чтобы не сбежала?

– А может быть, в этом нет ничего плохого? Ведь главное – не внешность, а внутреннее содержание. – Подруга пожимает плечами.

– Ага, конечно, – смеюсь я. – Ты бы пошла за такого? Третьей женой, да еще с чужими детьми?

Олеся вдруг судорожно сглатывает.

– Ты правда считаешь, что он такой страшный? – тихо спрашивает она.

– Ужасно страшный, к тому же старый и рыжий, – отвечаю я.

– Да ему даже сорока нет, какой он старый? – бросает Олеся. – Ты просто не разбираешься в мужчинах, – неожиданно заявляет она. – У тебя никогда не было парня, ты ничего в этом не смыслишь и рассуждаешь как ребенок.

С удивлением поднимаю взгляд. На такое впору и обидеться.

– Ладно, извини, – смягчается она, – я так, ляпнула не подумав. Он и правда не особо красивый.

Возвращаемся в шатер. Ребята уже разложили одеяла полукругом, ногами к центральному столбу, и спят. Кирилл посерединке, с одной стороны его Аня обнимает, а по другую уже Лера пристроилась. Игорь и Даня – поодаль.

Вот откуда эта Лерка вообще взялась? Если бы не она, то, вполне возможно, получилось бы и мне рядышком где-то лечь. Совсем рядом с ним... Смущаюсь от этой мысли и еще больше начинаю ненавидеть новенькую.

На низком столике стоит приготовленный для нас горячий чайник. Олеся наполняет единственную чистую кружку. Хотя их столько же, сколько и нас, но кто-то умудрился использовать сразу две.

– Будешь? – спрашивает она, не выпуская чайник из рук. – Только сходи сполосни кружку.

– Не-а, – мотаю головой, – не хочу.

На самом деле мне просто лень снова выходить. Да и страшно одной, а Олеся точно не пойдет, она уже разделась. И еще обидно, что они впятером испачкали шесть кружек, а о нас даже не подумали.

– Ну ладно. – Олеся ставит чайник и делает несколько глотков. – Чай вкусный. Терпкий немного, а так ничего.

Вздыхаю, достаю из рюкзака минералку. Снимаю джинсы и худи и укладываюсь вместе с Олесей у самого края одеяла, что служит нам периной. Одеяла толстые, удобные, видать, много пуха набито. И на них мягко, и под ними тепло. С наслаждением вытягиваюсь в полный рост.

Олеся вырубается после пары фраз, а ко мне, как назло, сон не идет. Вроде и устала, плечи болят от гребли, но уснуть не могу. Все мерещится, что кто-то ходит вокруг, топчет траву большими ступнями, неуклюже продирается сквозь ряды шатров, задевая тонкие стенки.

Достаю телефон, чтобы пошарить в интернете, но тут не только интернет – и обычную связь не ловит. Вздыхаю, прячу телефон под подушку, ложусь и бессмысленно таращусь по сторонам.

Смотрю на сонного Кирилла в окружении девчонок, и у меня снова щемит сердце от неразделенной любви. Опять вспоминаю, как он в кафе подал мне пальто. Счастливый момент. Была бы я посмелее, и не было бы Ани...

Они встретились где-то за неделю до того, как я впервые его увидела. В том самом кафе Кирилл и рассказал красивую историю их знакомства. Однажды он перепутал корпуса, зашел в аудиторию под нужным номером, а там красивая девушка со слезами на глазах решала контрольную по высшей математике. Преподша забрала у нее смартфон, тетрадь с лекциями и ушла, заперев в пустом классе. Кирилл опаздывал на практику по химии и ворвался в кабинет, не заметив, что выдернул язычок хлипкого замка. Увидев, что, кроме заплаканной девушки, никого нет, а аудитория и отдаленно не напоминает лабораторию, он сначала растерялся, а потом понял, что ошибся зданием. Ехать на пару уже не имело смысла (он все равно бы не успел даже к концу), а тут такая красавица. Он помог ей выполнить все задания, а затем, выходя из аудитории, с силой хлопнул дверью, чтобы язычок замка встал на место. Потом дождался Аню в вестибюле, и остаток дня они провели вместе. Как и ночь.

Вздыхаю. Ну почему меня никто так не спасает?

Через окошечки в дверях проникает чистый лунный свет и ровным квадратом ложится на противоположную стенку шатра. Сквозь щели веет ночной прохладой, натягиваю одеяло до самого носа и смотрю на небо, слушаю лесные звуки. Откуда-то издалека доносится приглушенный гул – то ли бьют барабаны, то ли что-то ворочается в глубинных слоях земли.

Вдруг огромная тень заслоняет окно, на миг мне даже кажется, что я вижу большой яркий глаз. Вздрагиваю и с головой ныряю под одеяло. Воображение рисует огромного великана, заглядывающего в наш шатер, недаром Пуления Авсеевна как-то странно говорила про ночных существ.

Сердце бешено стучит, я боюсь пошевелиться: вдруг он заметит меня и ворвется! Ребята спят, а мне до ужаса страшно и хочется кричать. Я слышу сиплое дыхание и топот переминающихся больших ног. Неужели я все это придумала... Или там на самом деле стоит великан?

Чуть-чуть отгибаю край одеяла и подглядываю через щель, но не в сторону дверей (туда слишком страшно смотреть), а вбок. На тонкой стенке шатра белый квадрат лунного света, на котором отчетливо выделяется темная печать большой головы. Через мгновение тень исчезает, словно ее смахнул ветер, и до меня доносится громкий всплеск, словно тот великан шлепает в лес через болото. Шаги удаляются, и наконец все стихает.

Некоторое время лежу, прислушиваясь, но потом все же высовываю нос из-под одеяла. За дверями никого, оглядываю ребят – все спокойно, спят как убитые. А вдруг дело в чае? Я же единственная не пила его.

Да нет, не может такого быть. С чего когалам опаивать нас? Отмахиваюсь от этой мысли и плюхаюсь обратно на подушку. От страха голова плохо соображает. Видела ли я кого-то на самом деле или просто на несколько минут отключилась и это все мне приснилось?

Сердце по-прежнему колотится. Силюсь расслабиться и, хотя вздрагиваю от каждого шороха, все же незаметно погружаюсь в сон.

Сновидения приходят какие-то нервные, дерганые. Чудится, что я все лечу и лечу в непроглядную пропасть – и никак не достигну дна. Вдруг от длительного падения перехватывает дыхание, словно там, в этой глубине, закончился воздух. Больно сжимаются легкие, я хватаю ртом бесполезную пустоту и никак не могу вдохнуть. Краешком мозга понимаю, что это все, что это конец...

Внезапно меня ослепляет яркий свет и, вздрогнув, я с трудом разлепляю глаза.

Кто-то распахнул настежь двери, впустив утренние лучи восходящего солнца. Зеваю.

Глава 5. Похищение

– Подъем, ребятки, подъем!

В дверях появляется Пуления Авсеевна и начинает обмахивать проем веником из разнотравья: видимо, опять злых духов прогоняет. Трем глаза и выползаем из-под одеял.

– Мы всегда рано встаем, с первыми лучами солнца, – улыбаясь, говорит она, не отвлекаясь от своего занятия. – Поднимайтесь, ребятки, уже и завтрак готов.

До меня долетает противный запах полыни, и я вдруг вспоминаю о ночном происшествии. Оставшись возле умывальника наедине с Олесей, делюсь своими ночными страхами и спрашиваю, не слышала ли она чего-нибудь.

– Вообще ничего, – смеется она, – спала как убитая.

– Понятно. – Вздыхаю и опять гоню противную мысль, что чай был непростой.

– Да не переживай ты так, – улыбается Олеся. – Это все лесные звуки. Просто ты не привыкла спать на природе.

Вернувшись к шатру, застаем всех возле костерка. На низком столике уже накрыт завтрак – пирожки, перепечи и шаньги. Если постоянно этим питаться, можно быстро растолстеть. Котелок над огнем уже плюется кипятком, Пуления Авсеевна ловко подхватывает ручку через толстое полотенце и наполняет большой заварочный чайник.

Усаживаемся с Олесей по-турецки на ковер возле столика. Из носика заварочного чайника поднимается завитками ароматный травяной пар, от костерка веет теплом и запахом березовых поленьев – вдыхаю, и все мои тревоги разом улетучиваются. И вот я вместе со всеми уже смеюсь, пью чай и угощаюсь свежей румяной выпечкой.

Вскоре к нашей полянке подходит Аверьян Егорыч, но не один, с ним еще три молодых парня. Одеты по-когальски: в белых свободных рубахах, подпоясанных красными кушаками, и широких штанах, заправленных в узкие сапоги. Один из парней очень внимательно смотрит на меня, отчего мне становится не по себе. Даже аппетит пропадает, и я кладу недоеденный пирожок на блюдце.

– Доброго утра, – здоровается старик. – Хлеб да соль.

– Здравствуйте, – отвечаем ему хором набитых ртов.

– Попейте с нами чайку, – приглашает его Пуления Авсеевна.

– Можно, да некогда, – отвечает Аверьян Егорыч. – Мы к вам за подмогой, – обращается он к парням. – Нужно кое-что собрать-сколотить, а вы, я смотрю, ребята здоровые, сильные. Вместе вмиг сработаемся, а?

Игорь морщится от этих слов, видимо, ему лень отрываться от такого пира и идти работать. Лера наклоняется к Дане и что-то шепчет, он кивает и тут же встает на ноги.

– Без вопросов, я готов, – говорит он.

Кирилл и Игорь сидят: наши-то мальчики городские, не привыкли к физическому труду, да и не рассчитывали на такое. Мы-то отдыхать сюда приехали.

Когалы о чем-то переговариваются на своем языке и загадочно поглядывают на нас.

– Ну чего сидите? Видите же, ребятам помощь нужна. Они же нас бесплатно накормили и приютили, – говорит Даня, глядя то на Кирилла, то на Игоря.

– Ладно, поможем, – вздыхает Кирилл и тоже поднимается.

Игорь следует его примеру.

– Я с вами, – тут же подскакивает Аня.

– Э-э-э, нет, – качает головой Аверьян Егорыч. – Я их отведу на мужскую половину, к ал-когалам. Туда женщинам нельзя.

– А как же я? – испуганно возмущается Аня.

– Ты с девочками тут побудешь. – Кирилл обнимает ее за плечи и целует. – Я скоро.

– Таков обычай, – твердым голосом заявляет Аверьян Егорыч, давая понять, что бессилен что-либо изменить.

– Ладно, – вздыхает Аня, надувает губки и усаживается обратно.

– Ну, показывайте, с чем вы там не можете справиться, – смеется Кирилл.

– Нам туда. – Старик машет рукой в сторону холма, где на фоне голубого неба сверкают облачной белизной высокие шатры.

Смотрю вслед уходящим парням; один из них, тот, что пялился, оглядывается и опять долго не сводит с меня взгляда. Передергиваю плечами, все тело покрывают мурашки. Я не привыкла к такому вниманию. Обычно меня не замечают, а бывает, что при встрече здороваются только с Олесей, глядя как-то мимо или сквозь меня, будто я в мантии-невидимке. Смущенно опускаю голову.

– А вы чего сиднем сидите? – вдруг всплескивает руками Пуления Авсеевна. – Идите прогуляйтесь, там свадебная ярмарка в самом разгаре.

– О, здорово! – тут же вскакивает Олеся. – Хочу посмотреть. Идемте.

– Я не пойду, буду ждать Кирилла, – все так же капризничает Аня. – И вы тоже оставайтесь, а то мне одной страшно.

Олеся удивленно таращится на нее. Меня тоже не радует перспектива все пропустить ради чужих капризов.

– Ладно, идите вдвоем, я с ней посижу, – предлагает Лера, обнимая Аню за плечи.

Собираемся. В этот раз я не беру смартфон и карту, а прячу их на дне рюкзака, в толчее недолго и потерять. Да и сеть все равно не ловит.

– Ну и пусть сидит, если так хочет, – ворчит Олеся, когда мы порядочно отдаляемся от шатра. – Я проехала столько километров совсем не для того, чтобы тупо куковать в шатре. Незачем было тогда и тащиться сюда.

– Хоть есть кому наши вещи покараулить, – вставляю я.

– Точно, – смеется Олеся.

* * *

Шатры стоят рядами. Идем до конца, поворачиваем и выходим прямо на ярмарку. Тут вовсю идет торговля, с шумом, с гамом, повсюду толчея и суматоха. Продавцы расхваливают товар, покупатели нескромно торгуются и делают это так артистично, так отчаянно жестикулируя... в общем, не нужно знать когальского, чтобы понять, о чем речь. Повсюду мелькают женщины в пышных цветных юбках (неизвестно, сколько нижних юбок им пришлось пододеть) и таких же ярких рубашках с длинными рукавами и огромными плечами. В такой одежде не разберешь, стройная девушка или полная. Платки на их головах стоят остроконечными треугольниками, будто надетые на жесткий каркас, водруженный на макушку. Мужчины выглядят попроще: все в таких же рубашках, которые были на парнях, пришедших с Аверьяном Егорычем.

Сегодня нам улыбаются, угощают, не сторонятся, как вчера. Пробуем все – и мед, и варенья, и сыры, и разные колбасы, и что еще попадется. Идем дальше и попадаем на ремесленный рынок. За первым прилавком мастер крутит гончарный круг, и прямо при нас из-под его ловких пальцев появляется красивый кувшин с вытянутым горлышком. Следующие ряды – кожемяки. Здесь продаются и самодельные сапоги, и ремни, и даже кожаные плащи. Потом плетельщики. Перед ними разложены груды плетеных корзин всевозможных размеров – от самой маленькой, пригодной, наверное, только для хранения наперстков, до огромной, куда даже мы с Олесей легко поместимся. А вот и кузнечные ряды. Изящные кованые подсвечники, рамы для зеркал, столики, флюгера в виде животных. Тут же и холодное оружие: кинжалы с филигранью, мечи, охотничьи ножи. Чуть дальше – лавки мастериц-рукодельниц с одеждой, платками, скатертями, полотенцами. Все расшито вручную когальскими орнаментами. Глаза разбегаются от изобилия.

От ремесленников попадаем в загоны, где продают животных. Лошади и коровы и еще какие-то странные могучие быки с длинной, густой, свалявшейся бурой шерстью. Дальше яки, овцы, козы, ламы, кто-то даже притащил с собой альпак, которые вытягивают свои длинные шеи из-за повозок и испуганно посматривают на проходящих. Их я уж никак не ожидала здесь застать. А еще мы видели верблюда. Важный такой, жует что-то там себе, свысока поглядывая на нас.

На просторной лужайке за торжищем проводят какие-то соревнования: скачут на лошадях, забрасывая кольца на невысокие столбы. Зрелище нас невольно захватывает.

– Ой, там жених, – вдруг подает голос Олеся.

– Где?

Прослеживаю ее взгляд. Недалеко от нас кучкой стоят мужчины, и в одном из них я действительно узнаю жениха с противной рыжей бородкой. Он пристально смотрит на Олесю. Она распустила свои длинные шикарные волосы, а перед ними мало кто может устоять. Только чего это он на нее пялится? У него же невеста, вот пусть ее и разглядывает.

Соревнования заканчиваются, и народ разбредается по полю. Мы тоже пересекаем лужайку, направляясь к огромному разноцветному шатру у дальнего края. Навстречу идут когалы, которые утром зазывали наших мальчиков на подмогу. Среди них, конечно, и тот, кто не сводил с меня глаз. Наши взгляды встречаются, и я снова чувствую, как по спине пробегают мурашки. Таких красивых глаз я еще не видела – яркие, томные, под веером густых длинных ресниц.

Пока я смотрю на него, не замечая ничего вокруг, сзади вдруг проносится какой-то вихрь вперемешку с топотом, и внезапный Олесин вскрик заставляет меня подскочить на месте.

Оборачиваюсь, а ее рядом нет, словно провалилась сквозь землю. Зато я вижу быстро удаляющихся всадников, и, кажется, у одного из них что-то – или кто-то? – перекинуто через спину коня. По светлым длинным волосам, выбивающимся из-под наброшенного сверху черного полотна, узнаю свою подругу. Что?!

У меня перехватывает дыхание, я не знаю, что предпринять: бежать за ними или звать на подмогу? Между тем всадники уже достигли вершины холма и скрылись из виду.

Я кричу, но на меня не обращают внимания. Вдруг вижу Аверьяна Егорыча, бросаюсь к нему, хватаю за руки и сбивчиво, дрожащим, надрывающимся голосом рассказываю, что произошло.

– Да это обычное дело – похищение девушек перед свадьбой, – машет он рукой, добродушно улыбаясь.

– И что? – не понимаю я.

– Традиция такая – нужно обязательно украсть красивую девушку. Не беспокойся, ничего плохого с ней не случится: покатают по полям и привезут. Иди к своему шатру, может, она уже там.

Он говорит мягким, успокаивающим тоном, но меня трясет. Я успокоюсь только тогда, когда Олеся опять будет рядом со мной. Несусь к шатру.

Но вернуться обратно, оказывается, не так-то просто. Продираюсь сквозь толпу когалов, дорогу мне преграждают то какие-то телеги, поставленные поперек, то стадо овец, то огромный як. От последнего я сама отскакиваю и нетерпеливо жду, когда его проведут.

В суматохе теряюсь и не сразу нахожу верное направление, мечусь вокруг ярморочных рядов. Такое впечатление, будто прилавки специально развернули, чтобы еще больше меня запутать. Все рябит перед глазами, яркие наряды сливаются в одно сплошное пятно. Наконец, я вырываюсь из заколдованного круга и вижу наш шатер...

Столик убран, костер почти погас. Распахиваю дверцы и врываюсь внутрь. Одеяла, служившие нам постелью, сложены высокой стопкой у стенки, на них, как султанша, восседает Лера и копается в смартфоне. Олеси здесь нет, как и Ани. Лера вздрагивает от моего неожиданного появления и зачем-то прячет телефон.

– Где Олеся? – громко спрашиваю я.

С минуту она обескураженно смотрит на меня, затем удивленно отвечает:

– Вы же вдвоем уходили, у тебя и нужно спросить.

– Она не возвращалась?

– Нет, – мотает головой Лера, спускаясь со своего пухового трона.

– А Аня где?

– Вернулся Кирилл, Аня ему сказала, что хочет домой, что ей тут не нравится, и они ушли, – равнодушно сообщает Лера.

– В смысле «ушли»? Куда ушли?! – Я вконец теряю самообладание и просто кричу.

– Взяли рюкзаки и пошли. Кирилл договорился с кем-то, чтобы их переправили через реку, – пожимает плечами Лера.

– А Игорь?

– Про него не знаю. Может быть, тоже с ними отправился.

Стою как громом пораженная. Олесю неизвестно куда увезли когалы, Кирилл, Игорь и Аня просто бросили нас и, ни слова не сказав, свалили домой. Обшариваю глазами шатер. Мой рюкзак на месте, Олесин и Лерин (я его еще тогда на плоту заприметила) тоже, а вот вещи Кирилла и Ани пропали. Еще лежит объемный синий рюкзак и один небольшой сбоку: то ли оба Данины, то ли один из них Игоря, я не помню.

– Это чьи рюкзаки, твоего парня? – спрашиваю ее.

– Не знаю, – вглядываясь, отвечает она, – а что?

– Ты не знаешь, какой рюкзак у твоего парня?! – снова срываюсь на крик.

– Тише ты, дай подумать, – ворчит Лера. – Синий точно его. А зеленый... может, тоже его.

Молчу, нервно кусая нижнюю губу. Аня еще могла так поступить, она эгоистка, и ей плевать на всех. А вот Кирилл... был для меня воплощением идеального мужчины, поэтому никак не хотелось верить, что он способен бросить на произвол судьбы двух девушек в незнакомом странном месте, даже не предупредив. «Но он же не знал, что Олесю похитили, – тут же нахожу ему оправдание. – Может, думал, что нам тут хорошо, что мы развлекаемся...»

– Дарина, что вообще происходит? Чего ты так взбудоражилась? – спрашивает Лера, прерывая ход моих мыслей.

– Олесю похитили, – говорю я дрожащим голосом.

– Как похитили?! Кто?!

– Когалы! – Еле сдерживаюсь, чтобы не разреветься. Падаю на колени перед своим рюкзаком и начинаю судорожно искать смартфон. – Схватили, завернули во что-то черное, перекинули через круп лошади и ускакали в неизвестном направлении.

– Шутишь?! – выдыхает Лера и опускается на корточки рядом со мной.

– Нет.

Наконец нахожу телефон, набираю код разблокировки... сигнала нет. Конечно нет. Его и вчера не было. В отчаянии сжимаю бесполезный гаджет в руке и выбегаю из шатра. Лера бежит за мной:

– Дарина, ты куда?

Тут я соображаю, что это мой оператор не ловит, а у Леры может быть другой. Что она там смотрела, когда я вошла?

– Лера, дай мне свой телефон. – Резко останавливаюсь и оборачиваюсь к ней.

– Зачем? – с подозрением прищуривается она.

– У меня не ловит, а у тебя работает, ты лазила в интернете, когда я вернулась. Дай мне, я наберу им, – уже требую я.

– Нет, у меня тоже не ловит, – как-то испуганно говорит она. – Я просто фотки смотрела, которые наснимала. И он в шатре остался. – И показывает мне свои пустые руки.

Разворачиваюсь и бегу дальше.

– Дарина! – кричит она мне вслед.

Мчусь тем же путем, каким мы пришли сюда с реки. Может, ребята еще недалеко уплыли, и если я крикну, то они услышат и вернутся. Спускаюсь с кручи, огибаю кусты и выбегаю на мостки. Плота нет. Вглядываюсь в горизонт, но тщетно: вода и туман, все белым бело. Неужели они уже так далеко?

– Кирилл! – кричу я изо всех сил, набрав в легкие побольше воздуха. – Аня! Игорь! Вернитесь!

– Кирилл! Аня! Игорь! – вдруг слышу за спиной. Лера вбегает на мостки и тоже вопит что есть мочи.

Рвем глотки, но все напрасно. Не слышно ни ответных голосов, ни всплеска весел. Не видно никаких силуэтов.

– Они, наверное, уже на том берегу. Ори, не ори – не услышат, – наконец сдается она. – Пойдем.

– Куда? – всхлипываю. – Может, перевозчик вернется, и я у него спрошу.

– А если не вернется? А если он там останется? Мы же не знаем наверняка. Лучше пойдем поищем Олесю. Поспрашиваем у людей, кто русский знает, – предлагает Лера.

Ее доводы кажутся убедительными, и мы поднимаемся наверх. Обстановка в шатровом городке заметно изменилась. Народ слинял, словно все попрятались по шатрам и сидят там, боясь высунуть нос. Ярмарка опустела, только голые прилавки, редкий мусор, оставленный торговцами и покупателями, да примятая трава указывали на то, что недавно тут шумел толкучий рынок.

Пытаемся заговорить со встретившимися по пути когалами, но они шарахаются от нас и лепечут что-то на своем. То ли правда не знают русского, то ли притворяются.

В итоге мы возвращаемся к своему шатру ни с чем. Пуления Авсеевна хлопочет с обедом, накрывает на стол. Я проголодалась ужасно, но сейчас даже крохотный кусочек в горло не полезет.

– Что вы такие невеселые? – удивляется она, когда мы подходим ближе.

Рассказываю ей, что Олесю похитили, а ребята нас бросили.

– Да не выдумывайте вы ничего понапрасну, это обычай такой у нас, ни одна свадьба не обходится без представления с якобы похищением, – отмахивается она, громко смеясь.

– Тогда где она? Почему ее не вернули? – вскидываюсь я.

– Рано еще. На закате обычно возвращают. Да видела я ее. Цела-целехонька ваша Олеся, улыбается, – говорит вдруг Пуления Авсеевна.

– Где?! – вскрикиваю я.

– Да в шатре.

– В каком?! Покажите!

– Да сядь уж, поешь толком, а потом я вас отведу, – обещает Пуления Авсеевна. – Не то остынет.

И накладывает в деревянные миски кашу. Не могу определить, из какой крупы, но пахнет вкусно, еще и с травами.

– Кстати, пока вас не было, приходил один ваш мальчик, сказал, что его пригласили пожить к себе ал-когалы. Забрал свои вещи и ушел, – сообщает Пуления Авсеевна.

– Что?! – вспыхиваю я. Пока я бегала, нас еще кто-то бросил? Нужно было оставаться в шатре! – Кто приходил, Игорь или Даня?

– Он не назвался, – пожимает плечами Пуления Авсеевна.

– Низкорослый и темненький или высокий блондин?

– Светловолосый, но не тот высокий, а пониже, – отвечает когалка.

– Даня, – медленно говорю я и смотрю на Лерину реакцию.

– А, ладно, – машет рукой Лера, будто ей все равно.

– Ты не будешь переживать, что парень тебя кинул? – удивляюсь я.

– Нет. А зачем? И он меня не кинул, с чего ты взяла? – вспыхивает Лера. – Видимо, ему там, у этих ал-когалов, понравилось. Ну и пусть побудет в чисто мужской компании, освоится.

– Освоится с чем?

Она пропускает мой вопрос мимо ушей, с аппетитом уминая кашу.

– Но ты же остаешься совсем одна, – не унимаюсь я.

– Почему одна? – удивляется. – С тобой и с Олесей.

Я встаю и заглядываю в шатер. Теперь нет обоих рюкзаков. Значит, все-таки Данины. Следом за мной заходит Пуления Авсеевна.

– Дарина, иди поешь, пока с пылу с жару. Ну же, давай, – говорит она и тянет меня за руку.

Позволяю себя увести, сажусь рядом с Лерой, смотрю на полную миску каши... выглядит аппетитно.

– Поешь нормально, а потом найдем твою Олесю, если ты без нее и пяти минут прожить не можешь, – выговаривает мне Лера как маленькому ребенку.

Вздыхаю: я действительно не могу без Олеси. Мы с первого класса вместе, она всегда за меня решала проблемы и строила планы. Без нее я бы и в университет не поступила. Завидую смелости Леры: вот так просто осталась одна в незнакомом месте и абсолютно спокойна.

Придвигаю к себе миску, беру деревянную ложку, пробую кашу. Необычная на вкус, так и тает во рту, будто долго томилась в русской печке. Может, так оно и было – ну не в настоящей большой печи, а в какой-нибудь маленькой, передвижной, и обязательно на дровах. Сама не замечаю, как уплетаю все без остатка, даже скребу ложкой по дну, подбираю все крупиночки.

Пуления Авсеевна наливает нам чай из самовара, опять с ароматными травами. Кружки красивые, фарфоровые, с изогнутыми ручками и росписью людей в когальских народных костюмах.

От пары глотков по телу разливается приятное тепло, и я понемногу успокаиваюсь. Теперь мне кажется, что я зря подняла панику и с Олесей все в порядке.

– Какие у вас кружечки красивые, – говорю, чтобы как-то отвлечься. – Вы сами их делаете?

– Ой, нет, что вы, – машет руками Пуления Авсеевна. – Наши гончары только горшки умеют лепить. А это тонкий фарфор из Китая, еще старинных мастеров работа. Погляди через нее на солнце.

Поднимаю вверх пустую кружку, смотрю сквозь нее на небо – стенка у чашечки почти прозрачная, и видно яркое солнышко. Дивлюсь, что у простого лесного народа в обычном обиходе такое сокровище.

Глава 6. Прощание с невестой

После обеда Пуления Авсеевна, как и обещала, ведет меня к Олесе. Шатер, куда ее отвезли, стоит далеко от общего шатрового городка, в ложбинке между холмами. Он небольшой и такой белый, что от контраста с серо-голубым небом режет глаза. Окружен наскоро сплетенным забором, на прутья которого зачем-то насажены черепа животных. От этого зрелища становится жутковато.

Заходим внутрь. Олеся и впрямь тут, в центре на низкой скамейке. На ней длинное белое одеяние с вышитым по вороту орнаментом, подол задран так, что видны худые бледные ноги. Вокруг, кто на коленях, а кто и по-турецки, сидят женщины-когалки в разноцветных платьях и в смешных квадратных шапочках и о чем-то поют. Хор у них дружный, спетый, невольно заслушаешься, хотя ничего непонятно. Одни просто поют, другие обмазывают Олесины голые лодыжки темно-зеленной грязью.

– Олеся! – вскрикиваю я.

– А, Дарина, – улыбается она мне, – как хорошо, что ты пришла.

Сажусь рядом с ней на сбитую полутвердую подушку.

– Ты как? Все в порядке? – осторожно спрашиваю я.

– Все отлично, – улыбается она и смотрит на меня как-то загадочно.

– Что это они тебе делают? – киваю я на ее ноги, уже полностью облепленные неприглядной жижей, из которой торчат сломанные стебли, перемолотые листья и травы.

– Что-то вроде депиляции народными средствами, – беспечно отмахивается она.

– А зачем?

– Чтобы кожа была гладкая и нежная, – щурится она. – Я же замуж выхожу.

– Так не скоро же.

– Дарина, я завтра замуж выхожу, – уточняет она, и улыбка сходит с ее лица, глаза становятся немного печальными, но в глубине все равно светятся ожиданием счастья.

– В смысле? – не понимаю я. – Мы же завтра не успеем вернуться. Да и к свадьбе не все готово. Ты ведь так и не сообщила точную дату...

– Я здесь замуж выхожу, – перебивает она меня.

– Как здесь?

– Так... – улыбается она. – За того жениха, которого нам показывали вчера.

– Шутишь?! – вспыхиваю я. – Олеся, ты в своем уме?!

– Нет, Дарин, я не шучу, все серьезно. – Она обхватывает мою ладонь своими теплыми руками и заглядывает прямо в лицо. – Я поняла, что настоящей женщиной и матерью я смогу быть только здесь, вдали от суматошного и сумасшедшего большого города.

От такой неожиданной новости у меня перехватывает дыхание и леденеет сердце. Несколько мгновений я оторопело на нее смотрю, не зная, что сказать.

– Ты же согласилась, что он страшный, – наконец мямлю первое, что пришло мне в голову.

– Не было такого, – отказывается она. – Когалы – настоящие мужчины, не то что наши городские. Сильные, крепкие, надежные. Чтобы поддерживать здоровье рода, они время от времени берут себе жен из других племен, и вот, выбрали меня. Знаешь, я по-настоящему счастлива. Советую и тебе выйти здесь замуж, и мы будем жить вместе. Я замолвила за тебя словечко, – загадочно добавляет она, стискивая мои пальцы.

– Ты с ума сошла?! – Я отдергиваю руку.

Олеся, как всегда, решила все наперед и за нас обеих, но чтобы еще и мое замужество устроить по своему желанию... это перебор!

– Ты с ума сошла?! – вновь кричу я. – Сватаешь меня непонятно за кого! А если у него уже есть жена?

– Значит, будешь второй. Это даже очень хорошо, быть второй женой: одной с большим домом и хозяйством не справиться.

Не узнаю Олесю: словно это говорит не она, а кто-то другой.

– А как же твой Антон? – едва слышно спрашиваю я, надеясь, что она опомнится и придет в себя.

Олеся смотрит на меня чуть виновато.

– Ты все потом узнаешь. – И она снова кладет свою ладонь на мое запястье.

– Олеся! – Я перехватываю ее руку и с силой дергаю. – Очнись! Тебе нельзя выходить замуж за когала! Ты их не знаешь! Тебя чем-то опоили?

– Никто меня ничем не опаивал, – смеется она. И вдруг льнет ко мне, крепко-крепко прижимается и стискивает в своих объятиях. – Как хорошо, что ты пришла попрощаться, – шепчет она мне в ухо. – Мы больше не увидимся такими, как сейчас. В следующий раз я буду уже другой... и ты можешь измениться, если сама этого захочешь. – Она отстраняется и пристально смотрит мне в глаза. Я ничего не понимаю, и мне хочется плакать как маленькой. – Я буду рада, если ты тоже обретешь новую себя, – говорит она. – А теперь иди, мне нужно подготовиться к обряду.

– Олеся! – только и вырывается у меня.

Я хочу еще что-то сказать, привести какие-то доводы, но слова опять застревают в горле. Меня оттаскивают от Олеси, выталкивают из шатра, опускают полог и плотно закрывают дверцы. Пуления Авсеевна берет меня под руку и ведет прочь.

Наверное, нужно было кричать, отбиваться, пытаться влезть обратно, если надо – грызть эти двери зубами, рвать холстину и войлок, чтобы пробить дыру в стене, но вытащить подругу. Она на моем месте так бы и поступила, а я... я позволяю себя увести, да еще и злюсь на Олесю за то, что она и меня втянула в эту авантюру.

Оглушенная, я не сразу замечаю, что вместо нашего шатра меня отводят к высокому засохшему дереву. Складывается впечатление, что мы долго петляли, и меня водили туда-сюда, чтобы запутать и совсем сбить с толку. Но зачем?

Пуления Авсеевна усаживает меня на ковер и располагается рядом, держит мою руку в своих ладонях, гладит. Чувствуя тепло ее морщинистой кожи, я понемногу успокаиваюсь, хотя сердце все еще колотится. Как поступить? Кирилл, Аня и Игорь, как назло, бессовестно свалили, оставили нас здесь одних. Может, мне удастся снова поговорить с Олесей? Хоть я не запомнила дорогу, все равно найду ее и силой заставлю прийти в себя.

– Все будет хорошо, не переживай, – говорит Пуления Авсеевна.

Отдергиваю руки и обхватываю себя за плечи. Солнце быстро садится, налетает пронзительный холодный ветер. Ежусь, жалею, что ветровка осталась в шатре, но подняться на ноги и сходить за ней нет сил. Сижу как загипнотизированная. Вокруг собирается народ, и я догадываюсь, что сейчас что-то произойдет. Грудь сковывает тревога.

Солнце опускается так низко, что запутывается в сухих корявых ветвях старого дерева. Вдруг вновь ударяют в барабан, и я, подскочив на месте, оглядываюсь.

К нам приближается процессия. Впереди шаман, высокий и такой худой, что на голом торсе выпирают ребра. Плечи прикрыты черной шкурой, а на макушке – голова волка. Он вышагивает чинно, размеренно, ни на кого не глядя, и люди перед ним почтительно расступаются. Крепкая жилистая ладонь бьет в огромный бубен, и натянутая кожа издает гулкий «БОМ», от которого у меня перехватывает дыхание.

Позади него кривляются другие шаманы, на них устрашающие маски животных и огромные кривые рога. Следом идут когалки, все в тех же разноцветных платьях и квадратных шапочках. Их головы опущены, словно женщины чем-то опечалены. Меж них я замечаю и Олесю – в длинном белом платье и скрывающей лицо полупрозрачной накидке наподобие фаты. Ее подводят к дереву и ставят спиной к сухому стволу. К ней подбегают «звериные морды» с рогами, в руках у них яркие алые ленты. Опутав ими невесту, они крепко привязывают ее к дереву. Затем шаманы разбредаются в разные стороны и скрываются среди низеньких елочек. Оттуда слышатся звериное рычание и возня.

Внутри все сжимается оттого, что я ничего не успела предпринять. И зачем они ее привязали? Безуспешно ищу глазами жениха и вдруг вспоминаю, что свадьба только завтра, а значит, еще не все потеряно. Тогда что это за обряд? Обручение? Спрашиваю об этом Пулению Авсеевну.

– Сегодня прощание с невестой, – с готовностью отвечает она.

– Это что значит?

– Что она переходит из одного статуса в другой.

– Из девушки в замужнюю женщину? – уточняю я.

– Нет, не то. – Когалка качает головой.

– А что тогда?

– Мне сложно это объяснить, – чуть помолчав, говорит она, – ты не поймешь сразу, нужно время, чтобы осознать. Попозже все узнаешь. Кащь проведет ее, не беспокойся, они справятся.

– Кто такой Кащь? – спрашиваю я, а у самой мурашки бегут от какого-то неосознанного страха.

– Кащь – это шаман, который помогает совершить переход.

Хмурюсь – не нравится мне все это. Хочется, чтобы поскорее кончился обряд, а ночью я попытаюсь пробиться к Олесе и увести ее оттуда. Мы сбежим из этого странного места во что бы то ни стало и забудем все как страшный сон. Закусываю губу и в который раз проклинаю друзей, бросивших нас здесь одних.

Между тем шаман кладет на траву свой большой бубен и что-то кричит приведшим Олесю женщинам. Те с воплями и рыданиями падают на колени и начинают голосить, чуть ли не раздирая на себе одежду. Позади них методично стучат в барабаны: БУМ-БУМ-БУМ-БУМ.

– Что происходит?

– Кащь спросил, попрощались ли они с невестой, – отвечает Пуления Авсеевна. – И они показывают, что они очень опечалены расставанием с ней.

– Как-то все это странно, – качаю головой я, не замечая, что говорю вслух.

– Таков обычай, – усмехается она. – Ведь Олеся из другого племени, а потому должна пройти обряд прощания до самого конца.

– До конца? – Перевожу на нее взгляд.

Она хитро улыбается, посматривая на меня, и больше не добавляет ни слова. Вспоминаю, что мы, кажется, проходили на семинаре: в древности, выдавая невесту замуж, родные оплакивали ее будто умершую, потому что она навсегда уходила из своей семьи. Может, здесь так принято до сих пор. Сейчас поплачут и разойдутся.

Поворачиваюсь обратно к Олесе. Женщины сняли фату, открыв спокойное, ненакрашенное и оттого кажущееся болезненно бледным лицо. Волосы тут же подхватывает ветер и развевает красивой волной. Ее и не узнать совсем, Олеся всегда-всегда красится, при любых обстоятельствах. Вдруг позади нее что-то вспыхивает, и сухой ствол охватывает огонь. Но Олеся не видит этого, не чувствует обжигающего жара. Я хочу закричать, но в горле встает тугой ком. Хочу вскочить на ноги и подбежать, вырвать ее из пламени, но тело предательски не слушается, будто этот мерный барабанный бой гипнотизирует, сковывает все мышцы. Остается только смотреть.

К шаману с волчьей головой подходит ряженый с длинными рогами, в руках у него поднос, накрытый вышитым полотенцем. Кащь рывком сбрасывает покров и, взяв с подноса длинную саблю, поднимает руку над головой. Острая сталь сверкает на солнце. Кащь издает страшный сдавленный крик и, взмахнув саблей, делает резкое движение...

Мои глаза не успевают за ним проследить, вдруг на изогнутом лезвии откуда-то появляются алые капельки. Я смотрю на Олесю: она застыла столбом, а на ее лебединой шее, на нежной белой коже, как в замедленной съемке, проступает узенькая красная полоса. Сначала совсем тонюсенькая, едва различимая, она все утолщается – и вот кровь уже пузырится и брызжет, а Олесина голова просто-напросто съезжает с шеи и падает в траву. Пламя поднимается стеной и поглощает обезглавленное тело.

Немой крик застревает у меня в горле, все вокруг кружится, сливаясь в одно большое пестрое пятно. Я падаю на ковер, больно стукнувшись подбородком, и у меня перехватывание дыхание. Хочу вдохнуть, но не могу, словно вдруг разучилась дышать. Меня скручивает такой спазм, что кажется, сейчас он выдавит из тела мою душу.

Чувствую, что меня бьют по щекам, хватают за руки, но это будто бы не со мной, будто я вне собственной физической оболочки. И вдруг я делаю вдох и наконец могу пошевелиться. Поднимаю голову и ищу глазами Олесю: не верю в то, что увидела, этого просто не могло быть, это какой-то сон, мое дурное воображение, но никак не правда.

Гигантского пламени уже нет, только ветер разгоняет завитки дыма. Старое дерево абсолютно цело, нет ни черных отметин, ни хлопьев седого пепла, ни запаха гари – ни следа страшного обряда. Нет и Олеси – только алые ленты болтаются на голом стволе.

На земле неподалеку вижу самодельные носилки, и догадываюсь, что там, под белым покрывалом, лежит обезглавленное и обгоревшее Олесино тело. Рядом кладут ее отрезанную голову. Ряженые поднимают носилки и уносят их прочь – белая ткань быстро становится ярко-красной. В этот миг гаснет последний солнечный луч, небо затягивается темной пеленой, и на землю опускается тягучая холодная мгла.

Глава 7. Мертвая вода

Просыпаюсь я как-то вдруг. Открываю глаза словно от толчка и пытаюсь унять загнанное сердце. Я все еще слышу устрашающий крик шамана и вижу, как падает отсеченная голова лучшей подруги. Тяжело дышу и с трудом фокусирую взгляд. Темно. Понимаю, что я в нашем шатре, но не помню, как в нем очутилась. В голове туман. Поворачиваюсь на бок, чтобы разбудить Олесю и рассказать ей свой кошмар, но рядом никого нет. Я здесь совершенно одна.

И тут до меня доходит ужасное: Олеси больше нет, все это не было сном, ее убили на самом деле. Всхлипываю, выбираюсь из одеяла, тянусь к своему рюкзаку. Вытаскиваю смартфон – а вдруг ловит? Но телефон даже не включается: аккумулятор сел, и в лесу заряжать негде. Достаю минералку и делаю несколько больших глотков. По щекам текут слезы, и я не в силах унять их.

Бежать, бежать отсюда во что бы то ни стало. Расплескивая воду, дрожащими руками завинчиваю крышку. Хорошо, что я легла спать в джинсах и худи, поэтому быстро надеваю кроссовки, хватаю ветровку с рюкзаком и выскакиваю из шатра.

На улице мрак. Небо затянуто густыми черными тучами, не видно ни звезд, ни луны. Холодно, будто на дворе глубокая осень, и в воздухе узнаваемо пахнет снегом. На ходу кутаюсь в ветровку. Тороплюсь скорее выйти к берегу.

Вбегаю на мостки в надежде, что плот на месте, но его нет. Да и будь он тут, смогла бы я справиться с ним в одиночку? На тяжелой неповоротливой посудине с одним веслом переплыть широкую реку ночью?

От этой мысли передергивает, только какой толк сейчас думать об опасностях на воде – плота-то нет. Всматриваюсь вдаль, пытаюсь различить огни деревни на том берегу, но тьма такая плотная, что ничего не разглядеть.

Вдруг что-то булькает совсем рядом со мной, и по темной воде расходятся круги. Пячусь, сама не зная почему. Вспоминаю про деревянных идолов, воткнутых по дну реки, и сердце на миг замирает. Сухие камыши шуршат, но не от ветра – сейчас штиль, нечему их всколыхнуть, но все же кто-то их потревожил, проползя под водой. Вглядываюсь и замечаю меж сухого тростника чьи-то блестящие глаза. Они наполнены такой злобой, что по спине у меня бегут мурашки. Вижу, как это существо открывает свой маленький сморщенный ротик, полный острых зубов, и издает громкий не то каркающий, не то клокочущий звук, от которого в ушах начинает бешено стучать. И вот уже из камышей сверкают несколько пар глаз.

Вскрикиваю и, не помня себя от страха, несусь прочь от реки. Бегу не разбирая дороги, лишь бы поскорее убраться подальше от воды, от этих страшных, неизвестных мне козябр. Ветки хлещут по рукам и ногам, но я упорно продираюсь через кустарники, в темноте потеряв всякие ориентиры и где-то сойдя с тропы. О том, чтобы вернуться обратно и поискать эту самую тропу, и речи нет. Я слишком напугана. Вдруг где-то совсем рядом играет мелодия мобильного и резко обрывается. Иду в ту сторону практически на ощупь и внезапно врезаюсь во что-то мягкое, чувствую прикосновение рук. Ору и пытаюсь отбиться.

– Дарина! Дарин, что с тобой?! – слышу знакомый голос.

Это отрезвляет, и, перестав дергаться, я поднимаю глаза, чтобы разглядеть, кто передо мной. Лера.

– Да что с тобой такое? – обеспокоенно спрашивает она.

С трудом перевожу дух.

– Там, – слабо ворочая языком, говорю я, показывая рукой в сторону реки, – там кто-то есть. У них глаза светятся.

– У кого? У рыб?

– Да нет же, – раздражаюсь на ее тупое предположение. – Там какие-то странные... не знаю кто, не разглядела в темноте, они маленькие...

– Лягушки?

– Какие лягушки! – взрываюсь я. – Что я, дурочка какая-то, по-твоему, лягушек пугаться?

– Ну мало ли.

– Там какие-то злобные существа в воде, много.

– А зачем ты вообще пошла к реке посреди ночи? Пойдем обратно в шатер. – И она берет меня за руку.

– Я... – начинаю я и спотыкаюсь на полуслове.

Как-то неудобно и, наверное, глупо рассказывать, что я собиралась уплыть. Получается, я бы бросила Леру. Сама ругала за это друзей и чуть не поступила так же. Хотя Лера мне не подруга, она мне вообще никто. И к тому же у нее тут остался парень, а у меня никого. Вспоминаю об Олесе и шмыгаю носом.

– Они Олесю убили, – шепчу я.

– Что?! – Лера резко останавливается и оборачивается. – Что ты такое говоришь?!

– Отрезали ей голову и сожгли тело.

– Чушь какая-то, – отмахивается она, – такого просто не может быть. Они же не дикие и не сумасшедшие. – Она снова идет вперед, тянет меня за руку.

– Я это видела собственными глазами!

– Ну мало ли что тебе могло показаться, – не верит Лера.

– А где она тогда, если жива? – парирую я.

– Думаю, в том шатре, куда тебя когалка водила, – невозмутимо отвечает Лера.

– Ты пойдешь со мной? Ну, туда? – Я хватаю ее за локоть.

Не знаю, что хочу там увидеть. Мертвое тело Олеси с отрезанной головой?

– Прямо сейчас, ночью? – удивляется она.

– Да, прямо сейчас. Я все равно не смогу уснуть, пока...

– Ладно, – соглашается она.

Поднимаемся по круче.

– А это сейчас твой телефон звонил? – резко остановившись, спрашиваю я.

– А? Что? – как будто не расслышав, переспрашивает она. – Нет, здесь не ловит связь.

И внезапно начинает спешить, как будто хочет побыстрее убежать от разговора. Догоняю ее.

– Покажи свой телефон, – требую я.

– С чего вдруг я должна это делать? Это личное.

– Я хочу убедиться, что он у тебя точно не ловит.

– Он в шатре, – говорит она и еще быстрее торопится, что даже поскальзывается и падает, неуклюже раскинув руки. Помогаю ей встать.

Выходим к шатрам. Откуда-то издалека доносится печальная песнь. Забираемся в наш шатер, и Лера перетрясывает все одеяла в поисках своего телефона.

– Куда же он делся? – бурчит она.

Я снимаю за лямки свой рюкзак и кладу на ковер, хорошо, что Лера не спрашивает, зачем я брала его с собой. Помогаю ей в поисках, но тщетно, телефона нет.

– Блин, – хлопает она себя по лбу и улыбается, – я же была в гостях по приглашению одной семьи, поди, там и оставила.

Хмуро на нее смотрю, бросая на одеяло поднятую подушку.

– Ночью? – уточняю я.

– Почему ночью? – удивляется она. – Ночью я спала рядом с тобой, ты чего? Ладно, завтра к ним загляну и заберу.

– Когда я проснулась, тебя не было в шатре, – говорю ей.

– Я вышла в туалет, а когда вернулась, тебя уже нет. Пошла на поиски и вдруг услышала крик, – объясняет она. – Ты очень странно себя ведешь.

– Странно? – усмехаюсь я, вытирая выступившие слезы.

– Да, – кивает она.

Молчу. Не знаю, что на это ответить. Может, со стороны я и похожа на сумасшедшую: вскакиваю посреди ночи, вижу каких-то существ, твержу, что убили Олесю. А если я правда сошла с ума и живу в своих видениях? И с Олесей все хорошо, просто у меня глюки?

Мы выходим на воздух и идем по шатровому городку. Темно, но кое-где горят костры и врытые в землю факелы. Время от времени выглядывает луна, бросая на землю призрачные лучи, но полностью не показывается, скрывается за вуалью облаков. Иногда поодаль мелькают силуэты людей, но мы не подходим к ним, и они к нам. Плач, такой печальный, что от тоски щемит сердце, разносится по всей пожне. Кажется, что поют почти в каждом шатре, но до того слаженно, будто всеми руководит один вездесущий дирижер. И в унисон, эхом из пустот в грунтовых слоях, доносится слабый стон. Ступнями чувствую легкое подергивание, словно дышит сама земля.

Каким-то чудом выхожу к тому самому шатру. Обычно я и днем-то ничего не могу найти, а тут в темноте – и отыскала. Стоит в стороне от других, все так же окруженный плетеным забором с насаженными на прутья звериными черепами, которые тускло поблескивают в неровном лунном свечении. Внутри трепещет слабый отсвет, как от свечей. Судя по колышущимся теням, там есть кто-то живой.

Обходим забор по периметру, но калитки нигде нет, словно он сплошной. Не могу вспомнить, где мы тогда заходили, и в отчаянии хватаюсь за прутья: прикидываю, смогу ли перебраться?

– Полезешь туда? – шепотом спрашивает Лера.

– Конечно. – Я сглатываю.

Дергаю, проверяю, выдержит ли меня хлипкое ограждение – как бы не рухнуть вместе с ним на землю. От тряски костяные репки гулко стукаются друг об друга.

– Осторожнее, – вдруг раздается позади нас хриплый голос. – Не разбейте черепушки.

От неожиданности подскакиваю на месте и резко оборачиваюсь. Передо мной стоит Аверьян Егорыч, словно призрак, укутанный тьмой. Как он так неслышно подкрался?

– Нельзя туда заходить, – мотает он головой. – Не зря же шатер огорожен.

– Я хочу увидеть Олесю, – тихо произношу я.

– Сказано – нельзя, значит, нельзя, – строго говорит он. – Не время еще. Позже увидитесь. Не мешай ей делать переход.

– Какой переход? – не понимаю я.

– Как какой? – кряхтит он. – Тот самый.

– Она умерла. Вы отрезали ей голову, а потом сожгли, – зло выпаливаю я.

– Ты хочешь, чтобы ее голова вернулась на место? – вдруг спрашивает он.

– Конечно! – кричу не задумываясь.

– Это от тебя зависит, – говорит он.

– В смысле? – Я непонимающе смотрю на него. Что за чушь?!

– Окропишь мертвой водой, и части ее тела срастутся воедино, – поясняет он.

– Как же они срастутся от воды?

– Это не просто вода – это мертвая вода. Она соединяет вместе. А окропишь живой, Олеся откроет глаза.

– Оживет? – не верю я.

– Оживет, оживет, – улыбается он. – Пусть будет по-твоему, если тебе так проще понять.

– И где я возьму мертвую воду? – спрашиваю его.

Не то чтобы я поверила в эту сказку, но мне так хотелось видеть подругу живой и невредимой, что я была готова на любой абсурд, лишь бы вернуть ее.

– Идем, я покажу.

Поворачиваюсь к Лере спросить, пойдет ли она со мной, но ее и след простыл, как сквозь землю провалилась. Когда успела смотаться? Как увидела, наверное, этого старика, так и смылась, не предупредив меня.

– Хорошо, – киваю я.

Он ведет меня в сторону леса. Шатры все дальше, деревья все ближе. Высокие густые ели с длинными опущенными лапами. И сосны не отстают – толстоствольные, нижние ветви тянутся во все стороны как скрюченные пальцы. Жутко.

В лесу тихо, слышен каждый шорох, падение каждой шишки. Тонкие молодые сосенки раскачиваются на ветру; старые же чинно стоят, не шелохнутся. Еще мне кажется, что за нами следят. Кто-то огромный крадется по следу, скрываясь под покровом ночи, втаптывает большими ступнями дерн, обжигая наши спины горячим дыханием. Одна бы я ни за что не осмелилась пойти в эту чащу.

Взбираемся на кручу. Хорошо, что луна все-таки пробивается сквозь тучи и делится своим светом, а то можно было бы и сорваться: споткнуться о торчащий корень или соскользнуть с гладкого камня. Дорога наверх сильно петляет, и я с трудом поспеваю за стариком, часто останавливаясь, чтобы отдышаться.

Наконец мы наверху. Я обхватываю ствол корявой сосны, причудливо согнувшейся от ветра, и гляжу вниз – страшно высоко. Отсюда шатровый городок виден как на ладони, в ночи белеют треугольники, горят огни. Нахожу глазами шатер Олеси, в нем снуют, мигают тени, и до меня снова доносится печальное пение. Все грустят о ее безвременной кончине.

Осматриваюсь. Я стою словно на ободке каменной чаши, наполненной темной жидкостью, чуть дальше еще одна такая же. В выступах нависающей скалы оставлены глиняные черепки.

– Это мертвая вода, – говорит Аверьян Егорыч. – Обольешь ею свою подругу, и ее голова тотчас прирастет.

Сжимаюсь под тяжелым взглядом. Боязно, какой-то неосознанный страх мурашками пробегает по спине. Осторожно заглядываю в чашу – вода темная, густая, будто и не вода вовсе, а ртуть. Лунный луч пропадает в ней словно в черной дыре. С поверхности поднимается едва заметный сизый пар, и от него исходит ужасный кислый запах и веет холодом. Осторожно делаю шаг назад: возле воды мшистые камни, влажные, как бы не поскользнуться.

– Просто зачерпни, сколько получится, – наставляет он.

– Почему я?

– Олеся – твоя подруга, ты же хочешь, чтобы она вернулась, – усмехается старик. – Если не хочешь, то пошли обратно, пусть все остается как есть. – Он поворачивается, чтобы уйти.

– Нет, я попробую, – отвечаю твердо.

Беру самую глубокую глиняную миску, хватаюсь за ветку сосны, наклоняюсь, чтобы зачерпнуть – и вдруг замечаю, что чаша-то вовсе не из глины, а из человеческого черепа. Вскрикиваю, роняю ее в воду. Нога соскальзывает с влажного камня, ветка, вырвавшись из руки, хлещет иголками по щеке, и я лечу вниз.

Глава 8. Страж родников

Я неуклюже плюхаюсь в колодец, сильно приложившись головой и ногой о каменные столбы, которые подобно сталагмитам поднимаются к поверхности. От удара летят искры из глаз, боль резкая, сильная, но тут же проходит, словно мне обезболили шею и лодыжку. Перед падением я не успеваю вдохнуть, но воздух мне вроде бы и не нужен: я не дышу, не захлебываюсь, я просто погружаюсь на глубину, и даже быстрее, чем если бы была с грузом.

Ледяная вода обволакивает меня, но я не чувствую влаги, не чувствую, как намокла одежда, и вообще ничего не чувствую. Не в силах пошевелиться, я только смотрю. Догадываюсь, что все это не случайность и меня нарочно столкнул сюда коварный старик.

Я быстро иду ко дну между каменными столбами, облепленными темно-зеленым слизистым илом, и в стороны от меня время от времени разбегаются прыткие прозрачные мальки, у которых видны кровеносные сосуды и маленькие бьющиеся сердечки. Я не сильна в биологии, но это точно не рыбы и не лягушки... это вообще непонятно кто.

Вскоре приближаюсь к чему-то большому и темному. Вглядываюсь и с ужасом узнаю... Аню. Нет никаких сомнений, что это она – и одежда ее. Аня словно прилипла спиной к стене, неживые глаза широко распахнуты, а волосы колышутся, подхваченные течением. Сколько часов она уже здесь? А выглядит как живая, только застыла. Хочу схватить ее за руку, но не могу двигаться, словно и сама заморожена. Лечу мимо прямиком в бездну.

Так, значит, она не отправилась домой? Лера наврала мне, но зачем? Или они сказали ей, что уезжают, а сами не уплыли?

И Кирилл тогда здесь, и Игорь?

Смотрю по сторонам, но нигде их не вижу. Погружаюсь все глубже и глубже в темноту и вдруг снова различаю очертания чьего-то тела. Оно уже распухло от воды и обгрызено до неузнаваемости, по остаткам платья понятно, что девушка. Ниже еще несколько, но это уже скелеты в лохмотьях.

Падаю вдоль зеленых осклизлых каменных столбов и вдруг в одной из расщелин замечаю какое-то шевеление. Оттуда выскакивает кто-то, не совсем похожий на человека: лицо и все тело покрыто зеленоватой шерстью, глаза огромные, блестящие, на макушке тонкие, чуть изогнутые рога. Его руки и ноги оснащены плавниками, а вместо ступней – ласты. Существо отталкивается от каменного выступа и словно взлетает в прыжке. Всего лишь единожды взмахнув длинными руками, легко догоняет меня, хватает узловатыми пальцами с присосками за ногу и тянет на себя. Повинуюсь не хуже тряпичной куклы, не могу ни закричать, ни оттолкнуть этого подводного монстра, и он тащит меня в темноту. Вот круглый вход в боковой туннель, где вода бурлит и кружит словно в омуте. Похититель подталкивает меня к этой дыре, и меня затягивает внутрь. Закрываю глаза...

* * *

...и прихожу в себя как-то неожиданно. Стою на чем-то твердом, хотя кроссовки наполовину провалились в черный ил. Шевелю ногой, и он поднимается вверх. Надо же. Я могу стоять и могу двигаться.

Но где я? Вроде бы ночной лес – надо мной высятся корявые ветви, – но в то же время кажется, что я стою под толщей воды, на самом дне. С далекого неба льется тусклый, зеленоватый свет. Я по-прежнему не чувствую влажности, хотя одежда давно должна была намокнуть и потяжелеть. И словно опять не дышу, не захлебываюсь.

Делаю пару шагов вперед, как вдруг моя правая нога перестает слушаться. Оказывается, мою лодыжку опоясывает железное кольцо, которое я сначала не заметила, и от него тянется цепь к высокой скале. Там, на каменных выступах, лежат черепа, явно человеческие, из некоторых выточены чаши. От этого зрелища становится жутко. Нагибаюсь, пытаюсь сорвать кольцо, но понимаю, что не вырваться. Кто и зачем нацепил это на меня?!

Откуда-то из-за камней выныривают те странные существа, похожие на мальков, только у этих тельца побольше и уже не такие прозрачные, а из широкой пасти торчат маленькие, но остренькие зубки. Они собираются в косяк с явным намерением атаковать. В страхе отступаю и упираюсь спиной в неровную каменную стену.

Внезапно на меня падает большая тень, вынудив хищных мальков в страхе прыснуть в разные стороны, и я, вздрогнув, поднимаю глаза. Тот самый монстр, утянувший меня в омут, плывет сюда, хвостом взбивая со дна толстый слой ила. Немного не добравшись до меня, он вдруг резко тормозит и оборачивается, раздувая ноздри и пуская в воду крупные пузыри, словно что-то учуял.

– Зачем ты явился? – булькает он в сторону темных деревьев. На каком бы языке он ни говорил и говорил ли вообще, я каким-то образом все поняла.

Черные ветки обвешаны воздушными корнями, как бывает у южных растений, и те колышутся – то ли из-за течения, то ли оттого, что кто-то тревожит их, продираясь сквозь дебри.

– Хочу с тобой поговорить, страж родников Аргаст, – раздается звонкий голос, кажется, на когальском. Но каким-то чудным образом мне тоже все ясно.

– Так перестань прятаться и говори, – рычит монстр. – Или боишься?

– Нет.

Некто мелькает за деревьями и наконец выходит на свет. Узнаю парня, который смотрел на меня, когда Кирилла, Игоря и Даню звали на подмогу. Он идет к нам, ступает осторожно, словно проверяя, надежна ли почва под ногами, подходит ближе, вскользь оглядывает меня. Его взгляд все так же пронзителен, брови нахмурены: он не боится чудовища. На поясе у него короткие ножны – похоже, он вооружился.

– Страж родников, – начинает он, – я пришел просить за твою пленницу. – Говорит спокойно, но твердо. И тоже не захлебывается: видно, вода тут какая-то особая.

– Зачем она тебе нужна? – удивляется Аргаст.

– А тебе зачем? У тебя вон сколько девиц. А ее я заберу обратно наверх, будет женой одному из наших.

Вздрагиваю. Я не хочу оставаться здесь, но и перспектива уехать в какую-то глухомань, жить в когальской деревне и стать женой первого встречного пугает меня не меньше.

– Ты думаешь я так просто ее отдам? – смеется монстр, и от его злобного смеха у меня внутри все сжимается. – Ты глуп, раз явился сюда.

– Я хочу выкупить ее. Пожертвую свою кровь, – спокойно говорит когал и внимательно смотрит на Аргаста.

Тот возбуждается, начинает нервно дышать, пуская еще больше пузырей.

– Кровь? – переспрашивает он. – Ты дашь мне своей крови за нее? – Он небрежно кивает в мою сторону.

– Да. – Когал заворачивает рукав рубахи, обнажая руку до самого локтя, затем вынимает из ножен кинжал. – Ну так что, ты согласен?

Аргаст облизывается, мечется, вертя большими выпуклыми глазами. Он не хочет отпускать меня, но и кровь когала для него, видимо, большая ценность. Только зачем она ему?

– Ну так как? – спрашивает парень и, поднеся острый конец кинжала к сгибу локтя, прижимает его к синей вене.

– Давай, – жадно кивает Аргаст, хватает с каменного выступа чашу из черепа и, взмахнув хвостом, подскакивает к парню.

– Э, нет, – усмехается когал, отталкивая кинжалом чашу, – сначала освободи ее.

Подводный монстр рычит сквозь зубы, но возвращается ко мне, подтягивает цепь и, едва коснувшись ее длинным острым когтем, разрывает железо. Звенья дрожат, словно по ним пропустили электрический ток, и тяжелый обруч на моей ноге лопается, распадаясь на обломки. Вздрагиваю и несусь прочь, прячусь за спину парня, хотя и ему тоже не доверяю. Но он хотя бы человек, а не невиданное чудовище.

– Подставляй чашу, – говорит когал и, снова прикоснувшись лезвием к руке, рывком проводит прямую линию от сгиба локтя до запястья, вспоров кожу. Ярко-красная кровь тут же проступает, пузырится, соприкасаясь с водой, собирается в тонкий ручеек и стекает по его пальцам.

Аргаст с быстротой молнии подставляет черепушку и успевает поймать первую каплю, не дав ей упасть в черный ил. Чаша потихоньку наполняется, когал заметно бледнеет, хмурится, и я уже боюсь, как бы из него не вытекла вся кровь. Но вот он вскидывает руку, отрывает рукав рубахи и, скрутив его в жгут, туго вяжет выше локтя, затянув узел зубами. Мне бы помочь, но я стою как каменная и молча наблюдаю за кровавой сценой. Монстр морщится, ему хочется еще.

– Достаточно, – твердо говорит когал.

Аргаст недовольно фыркает, но подносит чашу ко рту, жадно пьет, причмокивая толстыми губами. По пупырчатому зеленоватому подбородку бегут алые струйки.

Парень тем временем хватает меня под руку и тянет в гущу деревьев так, что еле за ним поспеваю. Меня ужасно клонит в сон, ноги будто налиты свинцом и с трудом волочатся.

– Поторапливайся! – И он тянет еще сильнее.

Послушно и бездумно следую за ним. Вокруг почти полная темнота. Иногда откуда-то выныривают огромные рыбины, но, едва заметив нас, испуганно шарахаются в стороны. Я то и дело спотыкаюсь о камни и о длинные изогнутые корни, торчащие из ила. Под кроссовками гулко хрустят ракушки.

– Давай быстрее, – опять понукает он, – или ты хочешь снова попасть в лапы Аргасту?

– А разве ты не заключил с ним сделку? – удивленно спрашиваю его, сама не понимая, как могу говорить под водой.

– Когда он опустошит чашу, тут же забудет о своем обещании, – объясняет когал.

От страха у меня начинают дрожать ноги.

– Да что же ты такая медлительная! – в сердцах бросает мой спаситель, выталкивая меня вперед. – А, вон оно что! Он умудрился нацепить на тебя поводок. Ух, Аргаст, ну и хитрюга!

Оглядываюсь: от моего пояса и впрямь тянется тонкая серебристая нить и теряется во мраке. Как я это не почувствовала? Парень, дернув за нить, отрывает ее и, схватив проплывающую мимо рыбину, прицепляет поводок к ее плавнику и отпускает. Едва почуяв свободу, рыбина стремительно уносится прочь, бешено работая хвостом. И в тот же миг где-то позади раздается нарастающий гул, вода вспенивается, обдавая нас волной, и я бы обязательно упала назад, если бы когал вовремя меня не подхватил.

– Аргаст бросился в погоню, – говорит он, обеспокоенно оглядываясь на деревья, и у меня от ужаса сжимается сердце. – Бежим!

Теперь бежать легче, словно с меня сняли гири, но двигаться в толще воды все равно сложнее, чем по земле. И разум мне подсказывает, что Аргаст в своей стихии гораздо быстрее нас.

– Сюда! – Когал тянет меня в узкую расщелину. – Спрячемся здесь. – Он впихивает меня в теснину и сам протискивается следом. Как раз вовремя – в ту же секунду, словно водяной вихрь, мимо нас проносится монстр. От напора новой волны дрожат скалы, а у меня трясутся руки и ноги. – Не бойся, – шепчет мне когал, – он помчался за рыбой.

Парень стоит так близко, он такой высокий – хотя, может, просто я маленькая. Эти его слова о том, что я стану женой кого-то из племени, пугают меня. Я еще ни с кем не встречалась, и мне не по себе от мысли, что меня насильно выдадут замуж за дикаря. Еще и сделают второй, а то и третьей женой!

Вдруг я вижу, как стискивающие нас камни шевелятся, ворочаются, словно живые. Скалы начинают двигаться, острые выступы – смыкаться.

– Бежим! – Когал хватает меня за руку и выдергивает из расщелины. Позади нас с громком скрежетом сжимаются каменные челюсти.

– Это еще что? – спрашиваю я, с содроганием представляя, что было бы, если б мы замешкались. Раздавило бы в лепешку.

– Рыба-камень, – объясняет он. – Огромная рыба-камень. Притворяется скалой и лениво ждет, когда в нее кто-нибудь заплывет, чтобы спрятаться от хищников. Ну вот как мы с тобой. А она – ам! – и сомкнет свои страшные челюсти.

– Какой ужас! – поражаюсь я. Никогда не слышала о каменной рыбе.

– Ладно, идем, нам нужно успеть выбраться до того, как Аргаст поймет, что мы его провели, – говорит когал и тянет меня за рукав худи.

– Сколько тут еще всяких чудовищ? – спрашиваю я, поеживаясь.

– Не знаю, – пожимает плечами он, – это же не наш мир, мы здесь чужие, незваные гости. Идем скорее.

– Куда?

– К выходу.

– А где он?

Я задираю голову, надеясь увидеть какую-нибудь лестницу наверх, к пятну света, но ничего подобного не нахожу.

– Там, – говорит он, отодвигая темную, скользкую от ила ветку, чтобы протиснуться между двумя стволами. – Уже недалеко.

Мы идем по мрачной водяной чаще. Я вздрагиваю от каждого движения, но это всего лишь небольшие рыбешки выскакивают из щелей и впадин и, завидя нас, удирают в разные стороны.

– Это Аверьян Егорыч столкнул меня, – вдруг выпаливаю я.

– Знаю. Поэтому я и пришел за тобой, – отвечает он. – Это была его ошибка.

– Нормальная такая ошибка, – язвлю я. – Он хотел убить меня. – И вдруг вспоминаю про Аню. – Боже, Аня! Ее тоже «по ошибке» убили?

Он морщится:

– Дарина, ты многого не знаешь, поэтому и не понимаешь всего.

– А что тут понимать? Я видела Аню, она мертва, – говорю я, и у меня наворачиваются слезы. Не знаю, получится ли плакать под водой и как это будет выглядеть.

– Пришли. – Парень вдруг кивает на черный колодец.

Заглядываю в него – так глубоко, что ничего не разглядеть.

– Это выход? – недоверчиво спрашиваю его.

– Да.

– И что, нужно прыгать?

– А у тебя есть еще варианты? – усмехается он. – Если хочешь, оставайся здесь.

– Ну уж нет, – протестую я. Но прыгать во тьму и неизвестность? Хотя выбор невелик: погибать там или здесь.

– Забирайся давай, я тебя подержу. – Когал подает мне руку, помогает залезть на колодец. – А теперь прижми руки к груди и прыгай.

Но я не отпускаю его руку, будто цепляясь за последнюю крохотную надежду, которая может удержать меня в этой жизни. Мой взгляд падает на другую его руку – повязка уже основательно пропиталась кровью.

– Твоя рука...

– Не обращай внимания, прыгай, – перебивает он. – Я сразу следом за тобой.

Размыкаю пальцы, смотрю в черную дыру и никак не решаюсь сделать шаг. Он чуть толкает, и я срываюсь вниз. Не так быстро, как было бы по воздуху, но все же. Обхватываю себя за плечи и зажмуриваюсь...

* * *

Почувствовав прикосновение к своей руке, открываю глаза. Я сижу на камнях возле двух родников. Рядом со мной на корточки опустился молодой когал.

– Ты как, в порядке? – Теперь он говорит на русском с легким интересным акцентом.

– Вроде да, – сбивчиво отвечаю, хлопая ресницами.

Парень помогает мне встать, и я осматриваюсь. Солнце уже поднимается, подсвечивая розовым облака, с вершины хорошо виден его огненно-красный краешек над лесом. Шатровый городок спит, не потревоженный зарей. Кое-где догорают костры: огня уже нет, но по земле стелется дымок, и все вокруг присыпано пеплом.

– Ну и хорошо. – Когал отходит от меня и берет глиняный кувшин. Приглядываюсь – нет на скальном выступе никаких чаш из черепов, привиделось мне что ли? Зачерпнув воды из первого родника, парень подает сосуд мне. – Осторожно держи, это мертвая вода, не вздумай пролить, – серьезным тоном предупреждает он.

Беру из его рук кувшин и заглядываю внутрь. Вода все такая же темная, непрозрачная, кажется, что тягучая, и ужасно отдает кислятиной. Когал зачерпывает в другой кувшин воды из второго родника.

– А это живая, – говорит он. – Идем.

Медленно спускаемся по тропинке. Я двумя руками держу тяжелый кувшин, а парень свободной рукой поддерживает меня за локоть. Когда кроссовки скользят на гладких камнях и я боюсь кубарем улететь со скалы, он крепко держит меня, не дает упасть. Оказавшись внизу, на твердой ровной земле, я с облегчением перевожу дух. Руки дрожат от усталости, но молчу, не жалуюсь. Когал вон потерял много крови, а не только кувшин нес, но еще и меня страховал весь спуск.

Идем между шатров. Там, на вершине, было солнце, а тут до сих пор темно, хотя небо уже заметно посветлело.

Когал ведет меня туда, где лежит мертвая Олеся. Вспоминаю все, что произошло накануне, и на душе становится тоскливо, по щекам снова текут слезы, я не могу их остановить. Спокойно проходим через изгородь – проем снова открыт – и заходим в шатер.

Олесино тело, накрытое льняным покрывалом, лежит на ковре. Вокруг сидят женщины в черных одеяниях и платках и хором тянут тоскливую мелодию, похожую на долгий стон. Глаза у всех закрыты, головы опущены, они медленно качаются из стороны в сторону словно в трансе. Только услышав нас, женщины друг за другом распахивают глаза и отодвигаются, давая нам пройти.

Мой спаситель первый подходит к телу Олеси и осторожно стягивает покрывало ей до пояса. Руки покойной сложены на груди. Пламя не тронуло ни ее тело, ни платье. Отрезанная голова приложена к шее, и, если бы не рваная красная полоса со сгустками крови, можно было бы подумать, что она вовсе не отделена от тела. Кожа уже стала синеть, особенно на веках, а реснички словно склеились одна с другой. Даже не прикасаясь, чувствуешь разящий от нее холод, неестественный и... безжизненный.

– Полей ей шею по всему разрезу. Только аккуратно, все не выливай, – тихо учит когал.

Подхожу ближе, лью тонкой струей, стараясь попасть на обе половинки раны. Мне так горько смотреть на мертвую подругу, слезы не переставая сочатся из глаз, и сквозь их пелену я не сразу замечаю, что окропленная кожа сомкнулась и стала срастаться. Кровавые сгустки словно всосало внутрь, и вскоре на месте разреза белела лишь едва различимая полоса шрама. Голова вновь приросла к телу!

Не веря своим глазам, всхлипываю, судорожно глотая слезы. Когал осторожно забирает из моих рук кувшин с мертвой водой и отдает его женщинам.

– Все в порядке, – говорит он и теперь уже живой водой обдает всю Олесю.

Смотрю на нее – и вдруг посиневшие было веки распахиваются. Она видит меня, и ее губы растягиваются в улыбке.

Вздрагиваю, делаю шаг назад. Не верю своим глазам. Это что – сон? И тут мне на голову набрасывают черное покрывало...

Глава 9. Сон или явь?

Прихожу в себя после того, как одеяло будто взбрыкнуло подо мной. Даже слышу под землей гул, прокатывающийся и расходящийся все дальше и дальше. Вскакиваю, держась рукой за шею и грудь: мне кажется, что легкие полны воды, я пытаюсь откашляться, но вода не выходит. Задыхаюсь, словно так и не выбралась из колодца, словно там и утонула.

– Дарина! Дарина, что с тобой? – Кто-то трясет меня за плечо. С трудом фокусирую взгляд и вижу Леру и наш шатер. Мгновение – и приступ кашля отпускает меня. – Плохой сон?

– Нет, не сон. – Я мотаю головой.

Захлебываясь слезами, рассказываю ей все: как убили Олесю и как меня столкнули в родник, и про мертвую Аню, и про подводного монстра, и про когала, который спрыгнул туда, чтобы вытащить меня.

– Ты меня бросила, – выпаливаю, отшатываясь от нее, – ты свалила, как только увидела этого старика.

– Погоди, это все сон, – говорит Лера, хватая меня за руки. – Не было ничего такого. Никуда мы не ходили, и ты нигде не тонула, мы спали тут, в шатре. Тебе, должно быть, приснился кошмар, успокойся и выпей воды.

Лера наливает из большой стеклянной бутыли полную кружку мутной и кислой воды и подает мне. Отталкиваю кружку. Шарю рукой в рюкзаке, нахожу минералку. Жадно делаю несколько глотков и пытаюсь обдумать ее слова. Все же было так реально, по-настоящему. Лера врет? Но произошедшее само по себе за гранью реальности, такого просто не может быть... Неужели мне и правда все это привиделось?

– Это сон, и ничего больше, – ласково повторяет Лера, словно прочитав мои мысли, и убирает с моего лица выбившуюся прядь, чтобы волосы не мешали пить.

Вдруг я чувствую, что вкус у минералки совсем не такой, какой был, вода будто прокисла. Сплевываю все на землю и вытираю губы рукавом.

– Я хочу увидеть Олесю, – твердо заявляю я.

– Сейчас? Посреди ночи? И все из-за какого-то дурацкого сна? – усмехается Лера. – Может, хотя бы подождешь до утра?

Хмуро на нее смотрю: как она не понимает, что я хочу как можно быстрее убедиться, что с моей лучшей подругой все в порядке. Но Лера ложится обратно и, закутавшись в одеяло, засыпает. Тоже откидываюсь на подушку, смотрю на небо сквозь окошечко, а там уже светло, облака подкрашены розовым. Все как в моем «сне».

Закрываю глаза, и мне вновь кажется, что я погружаюсь в темную воду, захлебываюсь, не могу дышать. От недостатка кислорода в груди горят и разрываются легкие, в висках непрерывно стучит, голова трещит, будто лоб стянут тяжелым железным обручем.

Вскрикнув, снова подскакиваю на постели, хватаясь за шею, скованную спазмом. Опять не могу вдохнуть.

– Да что же за беспокойное хозяйство! – цокает языком Лера, поворачиваясь ко мне. – Снова кошмар?

– Ага, – киваю я, судорожно проглатывая вставший в горле ком. – Лера, ну пойдем сходим, – жалобно прошу я, – уже почти рассвело.

– Ладно, – вздыхает она. – Все равно ведь не дашь поспать.

Одеваемся и выходим наружу, идем к шатру в стороне.

– Ну, смотри, – втолковывает мне по дороге Лера, – вот если бы все это было взаправду, то твои волосы и одежда были бы мокрые.

Трогаю джинсы и худи – все сухое. Она права: не успело бы высохнуть так быстро. Но хотя это никак не вписывалось в рамки разумного, мне легче поверить, что весь этот бред случился по-настоящему, чем в то, что это был ночной кошмар. Я же не сумасшедшая, могу отделить явь от сна. Или нет? Судорожно сглатываю.

Подходим к шатру, и у меня начинает бешено колотиться сердце. Хочу увидеть Олесю и не могу найти в себе силы преодолеть последние пару метров, ноги словно одеревенели.

– Ну ты чего? – Лера обнимает меня, легонько поглаживая по спине, и мне становится легче.

Она ведет меня к изгороди с наколотыми черепами, проем оказывается открытым. Вдруг я обращаю внимание, что тоскливого пения, к которому я уже успела привыкнуть, больше не слышно.

Толкаем филенчатые двери и входим внутрь. На подушках сидит кто-то, закутанный в белое покрывало – а мне кажется, это саван. Вроде бы Олеся, фигура очень похожа, из покрывала высовывается только краешек бледной стопы да локон светлых волос.

Часть шатра перегорожена серым холщевым полотном, за ним шорох, суета, перешептывание. Чуть погодя оттуда выходят несколько женщин. Только они уже не в черном – теперь они в цветастых широких юбках и рубашках с огромными плечами.

– Уходите, не нужно вам тут быть, – с легким акцентом говорит одна, по виду самая старшая.

Но я не уйду, пока не удостоверюсь, что Олеся в порядке. Хочу подойти ближе, но мне не дают, отталкивают.

– Олеся! – кричу, пытаясь дотянуться до нее.

Я вижу через тонкую вуаль, что она смотрит на меня – но почему никак не реагирует? Почему молчит и не снимает покрывало, чтобы я наконец увидела ее лицо и успокоилась? В ярости расталкиваю теток и, прежде чем меня оттесняют, успеваю ухватиться за край ткани и рывком сдернуть ее. Покрывало спадает, и на меня смотрит совсем другая девушка – да, похожа на Олесю, те же глаза, волосы, – но это не моя подруга.

С минуту она испуганно таращится, затем вскакивает и с громким хохотом исчезает за холщевым полотном. Воспользовавшись моим замешательством, меня выталкивают из шатра и закрывают двери. Слышу, как защелкивается замок.

– Пустите! – ору я и стучу ладонями по двери. – Пустите! Олеся! Где Олеся?!

– Перестань, Дарина, не надо, – тихо говорит Лера, пытаясь меня увести.

Отмахиваюсь от нее, встаю на цыпочки и пытаюсь заглянуть в дверное окошечко, но его занавешивают изнутри. Слышу шепот и смех, и это очень раздражает: словно все это какой-то заговор против меня.

– Дарина, – шепчет мне в ухо Лера, обнимая меня за плечи, – давай уйдем, вернемся позднее, когда они не будут нас ждать. Что толку ломиться в запертые двери?

Всхлипываю и соглашаюсь.

– Ладно, – говорю я и даю ей себя увести.

Мы идем в сторону нашего шатра, я утираю слезы, поднимаю голову и взглядом упираюсь в лес. В голову тут же приходит мысль: если все это был сон, значит, на вершине той скалы не будет родников? Решительно сворачиваю с тропы.

– Дарина, ты куда? – Лера догоняет меня и хватает за рукав худи. – Да-ри-на, что с тобой опять? – вздыхает она. – Ну куда ты?

Не останавливаясь, в трех словах объясняю.

– Ты серьезно? – удивляется она и закатывает глаза.

– Вполне, – киваю я и твердо шагаю в сторону леса.

Лера идет за мной, уговаривая меня вернуться, но я не реагирую, и вскоре она замолкает и просто молча идет рядом. Я рада, что она пошла со мной, одной в лесу страшно.

Удивительно, но здесь все именно так, как я помню. Каждая елочка, каждая сосенка, изгиб ветки, обломанный сучок, выпирающий из земли острый камень – все так, и никак иначе. Опять закрадывается сомнение – точно ли это был сон?

Поднимаемся вверх по тропинке, забираемся на скалу. Солнце здесь заливает все, горячими лучами ласкает мою кожу, золотит осенние листья, так что даже хвоя кажется рыжеватой. Осторожно подхожу к каменному ободку одной из чаш и заглядываю вниз. Пусто. Ровный сухой камень с тонкими трещинами, будто кто-то положил сверху крышку.

– Что ты хотела здесь увидеть? – спрашивает Лера.

– Тут был родник, глубокий как колодец, – шепчу я, опускаясь на корточки. Перегибаюсь через ободок и ладонью провожу по камню: глазам уже доверия нет, нужно пощупать, чтобы убедиться.

– В твоем сне? – с иронией уточняет Лера.

– Да, в моем сне, – сухо отвечаю я, поднимаясь. Заглядываю во второй колодец – то же самое.

Спускаемся. Я всю дорогу молчу, размышляя, что это все значит. Кусаю манжету на рукаве. Нет у меня ответов.

– Ну что ты, все будет хорошо, – примирительно говорит Лера и сжимает мое плечо.

– Угу, – бурчу я.

* * *

Солнце встает над лесом, и шатровый городок потихоньку просыпается. Люди начинают хлопотать по хозяйству. Никто не обращает на нас внимания. Мы возвращаемся к себе, я падаю на подушки и зарываюсь в одеяло. Хочется спать, но в таком состоянии не уснуть. Долго лежу. Лера ходит рядом, стараясь не шуметь, словно боится лишний раз потревожить. Раздумываю: может, как-то сбежать отсюда? Вдруг плот уже пригнали? Нет, я вовсе не собираюсь бросать Олесю. Просто доберусь до того берега, заряжу телефон и сообщу ее родителям, полиции, всем, кто может ее спасти. И мы вытащим ее отсюда.

Вдруг распахиваются двери, и к нам врывается Пуления Авсеевна...

– Чего это вы? Спите? Так свадьба же сегодня! Ну-ка, поднимайтесь! – зовет она зычным голосом. – Дел невпроворот.

– Сегодня? – спрашиваю я, приподнимаясь на локте. Со всеми этими событиями у меня напрочь вылетела из головы эта дурацкая свадьба.

– Конечно, – смеется Пуления Авсеевна.

Выползаю из-под одеяла, чувствую себя совершенно разбитой. Никогда еще мне не приходилось быть в столь безвыходном положении.

После завтрака идем помогать Пулении Авсеевне и другим женщинам украшать поляну: нам с Лерой поручили повязать белые ленточки на ветви сухого дерева. Делаю все машинально, не понимая, что вообще происходит и как лучше поступить. Заикаюсь Пулении Авсеевне о том, что хочу увидеть Олесю.

– До свадьбы нельзя тревожить невесту, потом увидитесь, – говорит она.

Смотрю на Леру в поисках поддержки. Но она не воспринимает меня всерьез.

– Ты забрала свой телефон? – напоминаю ей.

– А, точно! – спохватывается она. – Как все повесишь, иди в наш шатер, я скоро приду.

Лера отдает мне свои ленточки и уходит, теряясь среди россыпи шатров. Закончив работу, возвращаюсь на место нашего ночлега, жду, но она что-то не торопится. Наконец приходит.

– На, а то ведь не отстанешь, – вздыхает она, подавая смартфон.

С нетерпением выхватываю его из ее рук, нажимаю на боковую клавишу включения, экран слабо светится, успеваю увидеть маленькую надпись «нет сигнала» и пустые деления индикатора, прежде чем дисплей окончательно тухнет. Тоже сел. Разочарованно возвращаю его хозяйке.

– Я же говорила, что тут нет никакой сети, – ухмыляется она. – Убедилась?

Вроде придраться не к чему, но меня не покидает ощущение, что тут явно что-то не так, будто подстроено. Слишком уж подозрительно она радуется тому, что у нее не ловит сигнал. А если допустить, что это ее телефон действительно звонил ночью? Почему она так быстро убегала от меня? А если она спецом тогда свалилась, чтобы закинуть его подальше в траву? А потом нашла и заменила симку или вовсе вытащила? Или это все мои фантазии?

После обеда Пуления Авсеевна приносит нам широченные цветастые платья, чтобы принарядить к обряду. Лере идея нравится, и она с готовностью переодевается. А я не хочу.

– Будешь белой вороной, – с укоризной говорит Лера.

– Ну и что? – Я пожимаю плечами.

Мне все равно, я хочу домой. Тем более что я собираюсь сбежать отсюда и не участвовать в этом действе, а в джинсах и худи сделать это намного удобнее, чем в сотне юбок.

Говорю, что мне нужно в туалет, выхожу из шатра, но не иду за занавеску, а бегом спускаюсь к реке. От солнца на воду больно смотреть, на гребнях волн сверкают искорки, но тот берег по-прежнему теряется в белесой дымке. И плота нет. Грустно вздыхаю и плетусь обратно.

Пока меня не было, Лера облачилась в когальский наряд, и платье это словно по ней сшито. Она снова предлагает мне переодеться, но я отнекиваюсь. Только вот расчешусь, пожалуй. Проснувшись, я просто собрала волосы в хвост и затянула резинкой. Беру расческу, открываю карманное зеркало – и... прихожу в ужас, увидев растекшийся по всей шее темно-фиолетовый синяк. И главное – Лера ни слова мне не сказала!

Вспоминаю, что, когда старик столкнул меня в колодец, я очень сильно ударилась о камни. Кажется, даже шея хрустнула, но боль мгновенно прошла, и я забыла об этом. Прикасаюсь пальцами, ощупываю синяк, но дискомфорта не чувствую. Может, только чуть-чуть. А ведь при таком синячище я уже должна была взвизгнуть от боли.

Блин, я же еще и лодыжкой стукнулась! Закатываю штанину, снимаю носок, осматриваю ногу. Лодыжка и стопа в темно-фиолетовых разводах, даже есть небольшая припухлость, но мне не больно. Могу пошевелить пальцами, могу встать на ногу и попрыгать на ней. Весь день же проходила и ничего не почувствовала.

Если все это было сном, то откуда синяки? Или Лера врет, и все это было взаправду. Но зачем ей это? Хмуро гляжу на нее. И еще с этим телефоном. Что-то тут нечисто...

– Ты чего? – спрашивает она, заметив, что я уставилась.

Я уже надела носок, расправила штанину и расчесала волосы, поэтому она вряд ли догадалась, о чем я думала.

– Да так, пойду прогуляюсь, – отвечаю я, поднимаясь с одеял.

Внутренний голос подсказывает мне не выдавать, что я подозреваю ее.

– Ну прогуляйся, – тянет она.

Мне приходит в голову мысль, что есть человек, который может окончательно разрешить мои сомнения. Выхожу из шатра с твердым намерением найти его. Иду вдоль рядов, ища глазами того самого когала. Маловероятно, что я не пропущу его в такой толчее... ну а вдруг?

Я нахожу его – не сразу, но все же нахожу. Он стоит в окружении других парней, одетый, как и они, в праздничную белую рубаху с пестрым орнаментом, подпоясанную расшитым кушаком. Иду в его сторону, но не осмеливаюсь приблизиться. Я вообще никогда сама не подходила к мальчикам, и сейчас мне почему-то страшно. Стою, переминаясь с ноги на ногу, и надеюсь, что меня заметят и так. Через какое-то время его глаза скользнули по мне, но я не смогла понять, узнал ли он меня на самом деле. Его взгляд был какой-то пустой и совсем на мне не задержался. Вздыхаю.

В итоге решаю взять все в свои руки, хотя даже не знаю, с чего начать. Делаю шаг... а они вдруг уходят: зовут в шатер. Туда я точно не пойду. Сажусь на небольшую чурку и просто смотрю вокруг. Все ходят нарядные, повсюду смех, играет музыка. Вдруг случайно замечаю, что тот, кого я жду, выходит из шатра и идет к костру. Не ожидала, что он так быстро появится. Вскакиваю и бегу в его сторону.

– Эй! – кричу я.

– Да? – Он поворачивается ко мне и смотрит как-то равнодушно, будто не узнает. Будто ничего ночью не происходило, и не прыгал он в тот проклятый колодец, чтобы спасти меня. Это сразу сбивает меня с толку.

– Э-э-э-э... – Слова вертятся на языке, но я не могу их собрать в нормальную фразу. Сначала хочу спросить: «Не спасал ли ты меня ночью от подводного чудовища?» – но потом понимаю, как это глупо звучит, и просто тупо стою и молчу. В голове такая белиберда, что спроси сейчас, как меня зовут, – не отвечу.

Парень нагибается и подхватывает с костра кипящий чайник. Рукава у него закатаны по локоть, и я замечаю, что на обеих руках ровная гладкая кожа и нет и следа той страшной раны, которую он себе нанес, чтобы слить кровь и откупиться от монстра. Теряюсь еще больше.

– Вы что-то хотели? – спрашивает он с легким акцентом. От его пронзительного взгляда из-под густых бровей у меня начинают дрожать ноги. Похоже, он правда не помнит меня. Или не было ничего, просто мой глупый сон. Молча разворачиваюсь и сбегаю как последняя трусиха.

Заползаю в наш шатер. Леры нет. Я снова забираюсь под одеяло, зажмуриваюсь и стискиваю зубы. Хочу быстрее проснуться и оказаться в своей комнате в общежитии: все происходящее ну никак не может быть реальностью – это все сон, просто сон. Изо всех сил стараюсь вырваться из этого кошмара, но напрасно. Открываю глаза – я все еще в этом шатре, на этой поляне, среди этих странных, страшных людей.

Мой взгляд упирается в Лерин рюкзак. Не отдавая себе отчета в том, что делаю, протягиваю руку и подтаскиваю его к себе. Я не имею привычки лазить по чужим сумкам, но почему-то очень хочу заглянуть в эту. Рюкзак легкий, интересно, что она взяла с собой? Расстегиваю молнию и заглядываю внутрь. То, что я вижу, вгоняет меня в ступор. Там лежит только небольшая декоративная подушка из синтепона – и все. Ни запасной одежды, ни обычных походных вещей, ни-че-го. Такое впечатление, что подушку положили только для того, чтобы рюкзак не выглядел тощим. Засовываю ее обратно, застегиваю молнию и возвращаю его на место. Падаю на одеяла и не знаю, что и думать.

Глава 10. Свадьба

Солнце быстро садится, бросая длинные тени, и в шатре становится темно. Слышу шум, какую-то возню на улице. Иногда распахиваются двери и ко мне заглядывают когалы. Они что-то говорят на своем языке, но я не понимаю, и тогда они смеются, смотря на мое недоуменное лицо.

Лера больше не возвращается. Может, это и к лучшему. Я не смогу притворяться, что ничего не знаю, а выдавать свои подозрения, наверное, не стоит. Решаю все же пойти на свадьбу, чтобы увидеть Олесю. Выбираюсь из одеял и выхожу из шатра.

Все направляются к широкой поляне, где утром украшали старое дерево белыми лентами. Иду за остальными, ни к кому не приближаясь. Вечернее солнце золотит сухие корявые ветви. Это такое величественное и прекрасное зрелище, что моя рука невольно тянется в задний карман джинсов, чтобы достать телефон и сделать снимок. Уже нащупав смартфон, вспоминаю, что он давно разряжен и бесполезен.

Когалы подходят к дереву и располагаются возле него полукругом на коврах. Я догадываюсь, что все самое важное будет разворачиваться на недавно сколоченном помосте у самого ствола, поэтому прохожу вперед, в первый ряд, если можно так выразиться. Никто меня не останавливает, и я опускаюсь на расшитые подушки, разбросанные по красному ковру, ближе всех к «сцене».

Разглядываю людей вокруг. Женщины напоминают матрешек – такие же пышные и объемные в своих традиционных нарядах, с треугольными платками, которые четко держат форму: то ли так накрахмалены, то ли под них что-то подкладывают. Мужчины в расшитых белых рубахах навыпуск, подпоясанных разноцветными кушаками. Все балагурят, суетятся, кто-то играет на старинных музыкальных инструментах, кто-то поет. Чувствуется во всем этом непринужденная веселость и ожидание главного праздничного события.

Лера права, я действительно белая ворона в своем худаке и джинсах. Может быть, из-за этого никто и не подсаживается на мой ковер, а занимают другие: там уже и мест свободных нет, но ко мне не суются. Это и к лучшему: мне привычнее одной, а с незнакомыми неуютно. Внезапно приходит осознание, что я давно уже не слышу запах полыни, передо мной больше не машут вениками для изгнания злых духов. Хороший ли это признак?

Вдруг позади раздаются громкие удары в барабан, и все одновременно обрывается – музыка, песни и говор. Все замерли и ждут. И я жду. Не знаю чего, но мурашки ползут по моей спине в предчувствии неизвестного и будоражащего.

БУМ-БАМ-БУМ-БАМ!

Удары повторяются, и даже те, кто еще о чем-то шептался, шуршал и суетился, затихают. Воцаряется мертвая тишина. Все застыли, не шелохнутся, опустили головы, не смотрят. Ну а я не выдерживаю и оглядываюсь.

Между расстеленными коврами оставлен широкий проход, по которому движется странная процессия. Впереди шествует высокий шаман в волчьей шкуре, он важно вышагивает, властно и грозно посматривая на окружающих. Я узнаю его: это все тот же Кащь, волчий шаман. Его черные глаза сверкают из-под густых бровей, и от этого становится не по себе – слишком злым он мне кажется. Это он, Кащь, бьет в большой барабан, чинно взмахивая длинной палкой с круглым шарообразным наконечником. От каждого удара у меня сжимается сердце. За ним идут другие шаманы, тоже в волчьих шкурах. Эти прыгают, извиваются, ударяя в позвякивающие колокольчиками бубны. Время от времени Кащь рычит, как вожак, а ряженые подвывают подобно молодым волкам. Это кажется мне таким диким и страшным, что я невольно обхватываю колени, прижимаю их к себе, но не зажмуриваюсь – мой взгляд прикован ко всему, что происходит.

Вслед за шаманами идут несколько человек с носилками, на которых возвышается что-то белое, как треугольная крыша... или гроб. Меня охватывает мелкая дрожь.

Процессия останавливается возле помоста. Полы балдахина на носилках раздвигают, и с них сходит девушка, укутанная в белое. Ее лицо прикрыто, так что не понять, Олеся это или незнакомка, выдававшая себя за нее. Ее берут под руки, помогают взобраться на помост и, поставив спиной к старому дереву, обвязывают алыми лентами.

Вдруг сзади опять раздается неясный шум и крики, я оглядываюсь и вижу новое шествие. Теперь тащат не носилки, а что-то вроде ступы, в которой сидит старая женщина. Она размахивает метлой, не то подметая землю, не то пытаясь оттолкнуться и взлететь. И время от времени кричит.

– Мать жениха! – раздается восторженный возглас.

То ли все разом заговорили на русском, то ли я внезапно стала понимать когальский. Прислушиваюсь, но больше никто не произносит ни слова.

Ступу также оставляют возле помоста и помогают старой женщине выбраться. У нее деревянная нога, и она, опираясь на костыль, ковыляет к невесте. В руке у нее уже нет метлы, она держит что-то другое. Присматриваюсь – серп.

Немой крик застревает у меня в горле: неужели они опять собрались убивать Олесю?! Но может, там все-таки не Олеся?

Старуха подбирается к девушке, поднимает руку с длинными костлявыми пальцами и резким движением сбрасывает с ее головы платок. Теперь я вижу ее лицо, и да, это моя Олеся. Вздрагиваю и напряженно выпрямляюсь. Солнце светит ей прямо в спину, и от этого кажется, что вся она озарена закатными багрово-золотистыми лучами. Да и дерево охвачено красноватым свечением, будто снова объято пламенем, даже белые ленточки отливают алым. Горит и сталь на серпе старухи. Что же будет дальше? Мое тело, все мои мысли словно скованы льдом. Вскочить бы со своего места, вбежать на помост и, может быть, успеть предотвратить очередную трагедию... но я не смею.

Олесины волосы заплетены в толстую длинную косу, старуха дотрагивается до них, гладит, затем вдруг дергает на себя и взмахивает серпом. Я вскрикиваю... но старуха только срезает косу и размахивает ею словно победным флагом.

Смотрю на подругу и не могу сдержать слез: ведь она всегда тщательно ухаживала за своими локонами, так их берегла. А сама Олеся, похоже, вовсе не огорчена, улыбается.

– Готова ли ты воссоединиться с мужем? – спрашивает Кащь.

– Готова! – еще ярче улыбается она.

Кащь делает широкий жест, и на помост поднимается жених, старый и страшный. Волчий шаман разрывает алые ленты, берет Олесю под руку и отводит к жениху. Я все надеюсь, что Олеся очнется, рассмеется и скажет, что это все шутка, а я, глупенькая, поверила. Но ничего такого не происходит. Шаман передает ее жениху, и теперь уже тот ведет ее под руку.

Я вижу, как им обертывают руки вышитым полотенцем, надевают на головы венки из осенних листьев, поздних цветов и ярко-красных ягод. Шаман говорит что-то на когальском, женщины поют, покрывают головы жениха и невесты льняным полотном, ведут их к большому шатру, украшенному цветными ленточками и пучками трав. По дороге бросают в них целыми горстями пшено, ягоды и что-то вроде мелких монет. Все это время я сижу как в воду опущенная, не понимая, что происходит и что мне делать.

Солнце скрывается за кромкой леса, и мгновенно темнеет. Могла ли я в своем забытьи не заметить, как проходит время, или ночь и впрямь наступает слишком уж быстро, будто кто-то набрасывает на землю покрывало?.. Холодно, пронзительный ветер гуляет по поляне, и я ежусь, обхватываю себя за плечи. Разгораются костры, повсюду слышится смех, визги. Барабанная дробь выстукивает замысловатый ритм, и веселье становится громче. Кто-то слегка касается моей спины, оборачиваюсь – но никого уже нет: стайка молодых парней и девушек, держась за руки, пробегает мимо.

Иду к костру. Людей не разглядеть, только мечущиеся тени – и я не сразу соображаю, что они прыгают через пламя. Огонь роняет красноватые отблески на их обнаженные тела, но вместо человеческих лиц у них большие звериные маски. Из темноты доносятся недвусмысленные стоны, подвывание, звериное рычание и хрипы. От этого мне становится так жутко, так дико, что я падаю в траву, сжимаюсь в комок и утыкаюсь лицом в колени. Кто-то накрывает меня черным платком, и я вновь проваливаюсь в бездну тьмы и беззвучия...

* * *

Просыпаюсь от громких ударов.

БУМ-БАМ-БУМ-БАМ!

Ощущение, что бьют под ухом. Дергаюсь и открываю глаза. Непонятно: то ли светлая ночь, как бывает в начале лета, то ли серое утро. Тишина вокруг, но в голове все еще эхом гудит барабан. Я снова в шатре, но не помню, как здесь оказалась. Выползаю из-под одеяла, открываю двери и вижу свинцовые тучи, медленно затягивающие небосвод. Пахнет дымом и чем-то кислым. Не могу понять, который час: часов у меня нет, а смартфон уж давно сдох.

Надеваю кроссовки, завязываю шнурки и все пытаюсь вспомнить, как я вчера вернулась и легла спать. Но как ни напрягаюсь, ничего не получается. Единственное, что осталось в памяти, – это дикие звуки и сплетение голых тел в темноте.

Выхожу из шатра, оглядываюсь по сторонам – пусто, тихо, словно все вымерли. Костры прогорели, только угли иногда вспыхивают, а над ними летают сгустки черного пепла. Гляжу на лес, а там за елками стоит какой-то великан: вижу могучую спину и гигантскую голову. Или это так причудливо сложились облака? Отсюда толком и не разглядеть... Вот он поворачивается и уходит, растворяясь в туманной завесе. Тут же поднимается ветер и подхватывает листья, пыль и пепел, колышет тонкие стены шатров. Отворачиваюсь – не хочу, чтобы попало в глаза. Замечаю вдалеке какого-то человека, приглядываюсь... вроде бы это Игорь. Игорь? Но он же свалил вместе с Кириллом и Аней. Но Аня же погибла! Или нет? Или это мой дурацкий сон? Да, конечно же, сон! Не бывает никаких подводных монстров! Игорь там или нет, я все же быстрым шагом иду в его сторону.

Подхожу к костру. Парень сидит ко мне боком, задумчиво глядя на маленькое пламя, пробирающееся по свежему полену. Ворочает прутом головешки, отчего время от времени взметаются искры, и костер еще больше дымит. Не остается сомнений, что это Игорь, только он какой-то слишком серьезный, даже грустный, и кожа более темная, словно он за эти дни успел загореть.

– Игорь! – вскрикиваю я.

Он поднимает на меня глаза и смотрит с изумлением:

– Дарина?! – Вскакивает на ноги и от удивления чуть ли не падает навзничь.

– Ты не уплыл? – спрашиваю его.

– Нет, – быстро отвечает он, – я думал, вы уплыли.

– Что?! – Теперь моя очередь удивляться.

– Кирилл сказал, что девочки просятся обратно, что он всех проводит до плота с теми, кто тоже собирается в Неклюдовское, и вернется.

– Что? – От шока я повторяю одно и то же как попугай.

– Вы что, остались? – спрашивает Игорь.

– Да, как видишь, – хмыкаю я. – А где Кирилл? Он вернулся?

– После того как он сказал, что проводит вас, я его больше не видел. Сам ищу его. – Игорь трет переносицу, оставляя на коже черную полосу сажи.

Ничего не понимаю. Какая-то загадка. Кто из них врет – Кирилл или Игорь? Может, Кирилл вернулся и нашел в шатре только Аню. Как и говорила Лера, Аня запросилась домой. Они не стали нас ждать или искать – наверное, плот уже уходил. А Лера просто отказалась ехать. Значит, потом он все-таки вернулся! Или нет? Неужели в итоге Кирилл уплыл вместе с Аней? Бросил и Игоря, и нас с Олесей? Но он не мог так поступить! Он же такой классный, красивый, смелый...

– Разве ты не видел Олесю на свадьбе, как ее замуж выдали? – судорожным голосом спрашиваю его, уже не зная, кому верить.

– Я издалека смотрел, обратил внимание, что немного похожа, и все. Я же был уверен, что вы все уплыли, – отвечает он. – Потом плот вернулся.

– Ты видел плот?! – ахаю я.

– Конечно, совсем недавно.

Меня охватывает волна радости: плот на месте, можно плыть!

– Не думаешь, что нам пора валить отсюда? – спрашиваю его. – Нас уже, наверное, потеряли: мы же четвертый день здесь торчим, а ехали всего на два. Ты как хочешь, а я возвращаюсь домой.

Хотя как я смогу одна преодолеть реку?

– Хочешь сказать, что мы поплывем вдвоем? – спрашивает он.

– Нет. Я сейчас навтыкаю Олесе, и, если потребуется, притащу ее на плот силой. А ты попытайся разыскать Кирилла.

Он кивает, и я вдруг выпаливаю то, что меня давно уже мучает:

– Но мне кажется, что он уплыл и не вернулся. Ты так не думаешь?

– Возможно, – вздыхает он. – Эх, как жаль, что не позвонишь – телефон не ловит и вообще разрядился. Ну я ему все припомню, когда вернемся.

– Но ты на всякий случай поищи его, вдруг он все-таки вернулся. И давай встретимся примерно через час на мостках, – предлагаю ему.

– Ладно, – кивает он. – А с этими двумя что?

– С Лерой и Даней?

– Ну.

– Если их найдешь, то спроси. Хотя мне кажется, что Лере тут нравится, и она не поедет. Но кто ее знает, – пожимаю плечами.

– О’кей, тогда до встречи...

Мы расходимся, и я бегу к тому шатру, куда вчера увели жениха с невестой. Не успеваю добежать, как распахиваются дверцы и появляется Олеся.

– Дарина! – радостно кричит она, завидев меня.

– Олеся! – Несусь в ее объятия.

Мы обнимаемся, я разглядываю ее, не веря своим глазам – жива, здорова, улыбается. Кожа белая, гладкая, никаких ожогов. Ее короткие волосы треплет ветер. Олеся в простом когальском платье без всяких пышных поддевок и выглядит замечательно.

– Твои волосы... – Я трогаю кончики, мне так жалко ее длинных густых прядей.

– Так принято у когалов, это такой обряд, – улыбается она. – Мать жениха отрезает невесте косу, и девушка становится замужней женщиной.

– А когда... – начинаю я и тут же осекаюсь, увидев едва заметную белую полоску, которая разделяет ее шею пополам. Меня обдает жаром. – Тебе отрезали голову – это тоже была часть обряда? – все-таки договариваю и жду, что она мне скажет, что ничего такого не было, это все мне привиделось и я сумасшедшая.

– Ну да, – к моему удивлению, кивает она, беря меня под руку. – Ты просто еще не понимаешь. Но придет время, и ты во всем разберешься.

– Так, значит, это не было сном? – спохватываюсь я.

– Не думай об этом, – говорит она, ласково поглаживая меня по щеке.

– Олеся! – Я хватаю ее за руки и крепко сжимаю. – Какие у тебя холодные руки!

– Не холоднее твоих, – усмехается она.

Трогаю свои собственные пальцы – и правда холодные, просто ледяные. Наверное, это от нервов.

– Давай вернемся домой, – жалобно прошу я.

– Ты чего, глупенькая, – громко смеется она. – Я не могу никуда уехать, это мой дом. Я вышла замуж и теперь буду жить здесь.

– В этом шатре?

– Ну конечно же нет. Мы здесь на Радогощь, а потом уедем.

– Куда?

– Вглубь лесов. Там находятся деревни когалов. Мой муж все рассказал, и мне так не терпится поскорее туда отправиться! – с таким жаром восклицает она, что у меня наворачиваются слезы.

– Олеся. – Я еще сильнее стискиваю ее руку. – Ну а как же твои родители?

– Они все поймут и одобрят, не переживай. Как и твои.

– Что «мои»? – Не понимаю, о чем это она.

Олеся немного смущается, видимо осознав, что сболтнула лишнего.

– Ты о чем? – Тереблю рукав ее когальского платья. – При чем тут мои родители?

– Да ни при чем, – отмахивается она. – Я просто так сказала, не подумав.

– Нет, ты что-то имела в виду. – Я мотаю головой.

– Ну, может быть, – как-то неопределенно тянет она.

– Что же?

– Мм-м...

– Говори! Олеся, ты же знаешь, я не отстану!

– Ну а вдруг ты тоже захочешь...

– Захочу чего?

– Замуж, – смеется она.

– Ты опять шутишь?

Олеся лишь улыбается.

– Олеся, – кричу я, – ты в своем уме?! Как тебе вообще пришло в голову выходить замуж за первого встречного, за старика, да еще и быть ему третьей женой?!

Я не понимаю, что происходит. Мне хочется отлупить Олесю по щекам, чтобы она пришла в себя и уехала вместе со мной из этого странного места.

– Я давно это решила, – вдруг заявляет она.

– Что?

– Помнишь мою летнюю поездку? Я была у когалов, и мне понравилось жить среди этих людей. Тогда и решила выйти замуж за одного из них, чтобы стать такой же: покинуть суетный мир и обрести покой наедине с природой и ее силой, – говорит она.

– А как же Антон?

– Так это и есть мой муж! – радуется Олеся. – Меня давно уже выбрали, еще летом. Тогда мне сказали только имя моего жениха. А увидела я его только здесь, перед самой свадьбой.

– То есть... – до меня начинает доходить, – когда ты сюда ехала, ты уже знала, что выйдешь замуж?

– Конечно, – улыбается она и хватает меня за руки.

– И тебе все равно, какого мужа тебе выбрали?! – ахаю я. Я просто в шоке от Олесиного поступка и готова разреветься в голос.

– Так для счастья это же не главное, глупенькая, – смеется она. – Ты не думай, я и о тебе позаботилась.

– В каком смысле? – Меня начинает потряхивать.

– Подобрала жениха, ты будешь в восторге. – И Олеся одаривает меня такой улыбкой, словно исполнила мое заветное желание. – Вот будет здорово, если и ты выйдешь замуж! Тогда мы с тобой не расстанемся, будем жить рядом. Разве не об этом мы мечтали?

– Совершенно не об этом! – ору я. – Я что, по-твоему, безмозглая дура?! Совсем с катушек слетела – выскакивать замуж за первого встречного и переезжать в деревню к дикарям, чтобы жить по средневековым законам и странными языческими обрядами?!

– Это же прекрасно, – улыбается она.

– А как же университет? Наша учеба?

– Это все не то, – отмахивается Олеся. – Главное – семья. Оставайся со мной, отпусти все старое, слейся воедино с природой...

– Олеся, тебя чем-то опоили? Загипнотизировали? – Я до сих пор не верю, что этот выбор она сделала осознанно.

– Нет, конечно, глупенькая, – смеется она и снова проводит ладонью по моей щеке. Олеся всегда ведет себя как старшая сестра и опекает меня, но еще никогда она не заходила так далеко. И это пугает меня еще больше.

– Пойдем со мной, – говорит она, берет меня за запястья и тянет к шатру, – тебе нужно подготовиться к свадьбе.

– Нет! – вырываюсь я. – Олеся, я не собираюсь выходить замуж за незнакомца! Не собираюсь вообще за когала! Понятно тебе?

– Но уже все решено, ничего не изменишь, тебе придется, – настаивает она, вцепившись в рукав моего худи. – Как только ты увидишь своего будущего мужа, ты тут же согласишься, поверь мне. Он молодой, красивый. Сейчас его как раз подготавливают. Правда, у него сразу будет две жены, но это не страшно, я уверена, он не менее горячо будет любить тебя и твоих будущих малышей.

Я выдергиваю свой рукав из ее хватки и начинаю медленно отходить. Она не бежит за мной, стоит на месте.

– Глупенькая, – улыбается она, – ты уже ничего не сможешь изменить.

– Я сбегу отсюда! – кричу я, продолжая удаляться от нее.

– Тебе это не удастся. – Улыбка так и не сходит с ее лица.

Я разворачиваюсь и опрометью несусь к нашему шатру.

Глава 11. Побег

Бегу за рюкзаком и по дороге думаю, что надо бы раздобыть съестного. Мало ли как обернется: хоть в Неклюдовском и есть магазинчик, вдруг он будет закрыт. Плохо, что тут нет ларьков, даже булочку не купить. Но долго думать не приходится – возле нашего шатра накрыт стол, а там опять пирожки и перепечи. Да Пуления Авсеевна хлопочет рядом.

– Вот, пришла наконец, – радуется она. – Куда ты спозаранку запропала? Ну садись, завтракать будем. – Она наливает в большую кружку травяной чай и придвигает ко мне блюдо со стряпней. Есть хочется, да и перед дорогой нужно подкрепиться. Осторожно беру горячую кружку, отпиваю и чувствую немного горьковатый привкус, и во рту как-то терпко, хочется простой воды. Вспоминаю, что у меня в бутылке осталось немного минералки, но, кажется, она прокисла. А вдруг мне туда что-то подлили? Чтобы опоить меня и сбить с толку?

– А тут есть где-нибудь питьевая вода? – спрашиваю я.

– Да вон, в бочке. – Она показывает на телегу, где, зачем-то закутанный в шкуры, виднеется край деревянной бочки.

– Спасибо, – роняю я.

А в мыслях уже крутится, как бы потихоньку наворовать еды. Беру нож и начинаю отрезать кусок пирога. Верхняя корочка жесткая, гладкая, нож соскальзывает, и я со всего маху располосовываю себе палец. Вскрикиваю от неожиданности и даже не успеваю почувствовать боль, как Пуления Авсеевна уже поливает рану из кувшина. Морщусь, ожидая, что сейчас защиплет, но нет, все хорошо, даже кровь не выступила. Чуть раздвигаю края ранки – порез очень глубокий, но кожа розовая, чистая, ни намека на кровь.

– Это потому, что вода целебная, – отвечает Пуления Авсеевна на мой немой вопрос, – все раны лечит. Этим и пользуемся. Все лучше, чем ваша химия.

Сжимаю, разжимаю пальцы – боли не чувствую, может, и правда чудо-вода. Бывает же такое.

Когда Пуления Авсеевна отворачивается, успеваю стащить несколько пирожков и, завернув их в салфетку, спрятать под худи. В шатре перекладываю припасы в рюкзак, достаю бутылку и, вылив минералку, иду к телеге с бочкой. Откручиваю кран и наполняю бутылку. Отлично, вода в дорогу есть.

Прячу в рюкзак ветровку и незаметно выбираюсь из шатра. Обхожу вокруг и бегу к реке. На мостках меня уже ждет Игорь. Подхожу ближе – плота нет.

– Плота нет, – сокрушаюсь я.

– Вижу, – кивает он. – Наверное, кто-то переправляется. Будем ждать?

Вглядываюсь в даль. Несмотря на ясную погоду, над рекой по-прежнему вьется туман. Сколько до того берега? Когда добирались сюда, мне показалось, что плыли мы очень долго.

– Неизвестно, сколько ждать: вчера я караулила день напролет, а все без толку. Удивительно, как ты вообще его застал, – говорю я.

– А я уже не уверен, что видел его, – вдруг задумчиво отвечает Игорь.

– Это в каком смысле?

– Сейчас, когда я смотрел с обрыва, мне тоже показалось, что плот на месте. А когда спустился вниз, то увидел, что его нет. Наверное, с высоты я принял мостки за плот. Я же только край видел, там деревья мешают, – объясняет он.

– Скорее всего, так и было, – вздыхаю я.

– А где Олеся?

– Она решила остаться со своим новоиспеченным мужем, – хмурюсь я. – А Кирилл?

– Я не нашел его, зато встретил Даню. Позвал его с нами, но он сказал, что не собирается покидать когалов. А что Лера?

Ой, я напрочь забыла про нее.

– Не знаю, – пожимаю плечами, – ее я тоже не видела.

– Что будем делать? Возвращаемся обратно? – спрашивает он.

– Нет, – тут же возражаю я.

Ни за что на свете я не хочу обратно. Олеся мне еще свадьбу устроит. Ведь она всегда решает за меня. С самого детства я ходила в кружки, которые нравились ей; подростком – на вечеринки, которые выбирала Олеся; даже в этот университет она меня уговорила поступить. А сейчас подруга обнаглела до того, что выбрала мне мужа, не спросив! Злюсь на нее.

– И что ты предлагаешь? Вплавь? – усмехается Игорь. – Вода, конечно, вроде теплая, но все равно осень уже.

– Нет, – мотаю головой. – Идти по лесу.

– По лесу? – удивляется он. – И в какую сторону? И куда выйдем?

– Когда я рассматривала карту в смартфоне, там за лесом был мост. Теоретически можно просто пойти вдоль реки, дойти до моста и перейти на тот берег, – объясняю я.

На словах-то все легко, но на деле? В лес идти страшно. Вдруг там дикие звери?

– И как идти? – хмурится Игорь.

– Просто вдоль берега. – Я машу в сторону так удачно попавшейся тропы.

– А долго, как думаешь?

– Не знаю. Мне показалось, что недалеко. Думаю, к вечеру выйдем к мосту, – отвечаю я.

– Ну тогда пошли, – соглашается он.

Игорь мешкает, и мне приходится идти впереди. Тропинка, немного изгибаясь, ведет нас вдоль воды. Поднимается ветер, шуршат камыши, то и дело заставляя меня вздрагивать. Мне все время кажется, что за ними прячутся те странные глазастые существа, поэтому я постоянно оглядываюсь на реку.

Тропинка уводит нас довольно далеко от шатрового городка... и вдруг обрывается возле груды огромных мшистых валунов. Их как будто кто-то специально сюда принес и выложил неприступную стену. Все это очень походит на заслон, словно кто-то очень не хочет, чтобы выходили из четко очерченного круга. Может быть, тот самый великан, которого я постоянно вижу? Ну нет, это вообще бред... Стараюсь успокоиться, но ноги все равно начинают подрагивать.

Узкий зазор между двумя самыми высокими валунами напоминает дверной проем, притолокой которому служит широкий плоский камень, неожиданно аккуратно положенный сверху.

– Тут не пройти. Если только лезть наверх, – замечает Игорь.

Показываю ему на расщелину.

– Ого, а я и не увидел, – оживляется он. – А камни не рухнут? Не хочется быть заживо погребенным.

– Не рухнут, – уверенно обещаю я.

Снимаю с плеч рюкзак и протискиваюсь, Игорь следует за мной. Вроде не такой уж и глубокий проем, но сердце почему-то колотится все быстрее. Кажется, что камни гудят, вдруг до меня доносится оглушительный треск и топот, словно к нам мчится великан, ломая на ходу деревья. От его тяжеленых шагов дрожит земля, валуны подпрыгивают и сдвигаются вместе, вот-вот расплющат нас в лепешку. Видимо, Игорь это тоже ощущает, потому что вдруг в довольно грубой форме требует, чтобы я поторопилась.

И только мы выскакиваем из каменной расщелины на ту сторону, как поднимается пронзительный холодный ветер, срывает с деревьев желтые листья и золотым дождем осыпает нас. По ту сторону заслона подозрительно сильно качаются сосны, скрипят и гнутся, с треском падая на землю. Я боюсь, что сейчас великан покажется из-за груды камней, увидит нас и схватит, но ничего такого не происходит. Внезапно все успокаивается, будто это был всего-навсего порыв ветра.

Погода резко портится, небо уже не такое кристально-голубое, и до самого горизонта простирается рваная темная туча. Падают первые тяжелые капли. Я невольно вздрагиваю и достаю из рюкзака ветровку.

– И куда теперь? – спрашивает Игорь, не видя больше тропы.

– Все так же вдоль берега, – отвечаю я, застегивая молнию и натягивая капюшон.

– Счас, как же, – ухмыляется он. – Тут фиг пройдешь.

Вдоль берега и правда не пройти – там высокий камыш и стоит вода.

– Ну тогда обойдем лесом, – беспечно заявляю я.

Но нам приходится углубиться в чащу больше, чем я рассчитывала. Болото тянется широкой полосой, и даже там, где нет камыша, не пройти: липкая жижа ненадежна, наступишь – и утянет. Может, и не с концами, но все равно изгваздаться по колено в грязи – мало приятного.

Деревья тут густые, высоченные, растут сплошняком, так что продираемся с боем, рискуя порвать одежду. Скрученные сухие ветви так и норовят зацепиться за мою ветровку, ведут себя как надоедливый ухажер: то дернут за капюшон, то залезут в карман, оставив там кусочки черной коры и обрывки сухих листьев, то как-то умудрятся обвиться вокруг пуговиц, пытаясь их оторвать.

Уходим все глубже, и у меня появляется страх заблудиться. Понимаю, что река должна быть справа, но лес такой густой, что стоит только крутануться на месте, и потеряешь всякий ориентир. То, что нам говорили в школе, – что к югу ветви гуще и длиннее, тянутся к солнышку, а на северной стороне на стволе больше мха – почему-то не работает. У всех сосен ветви от самой земли расположены равномерно и перпендикулярно, словно лестница, по которой можно спокойно забраться наверх. Ели острыми пиками устремляются в небо, а широкими пушистыми лапами заслоняют весь свет. Да был бы он еще. Солнца нет, его закрывают плотные темные облака, и определить, где восток, а где запад, сложно. А еще пепел. Он как снежные хлопья, только черные, кружится в небе, но не падает.

Вскоре попадаем в очень странное место. Можно подумать, что тут бушевал великан: гигантские деревья вывернуты из земли и разбросаны по округе. Они валяются как попало, сцепившись друг с другом ветвями, висят вверх корнями с плотной юбкой земли. И так-то трудно пробираться по этому лесу, а теперь нужно еще подлезать под толстыми стволами, или далеко обходить, или перелезать через них, рискуя поскользнуться на гладком сыром стволе, или рухнуть внутрь, продавив трухлявую древесину.

Ужасно все-таки не иметь часов. Привычка, что смартфон всегда под рукой, вышла нам боком. Сколько времени уже мы бредем по этому лесу? Темнеет быстро, и не ясно – дело к вечеру или просто сгустились еще больше тучи, снова обрызгав нас кратким дождем.

От ходьбы жарко, хочется пить, останавливаюсь, достаю бутылку и делаю несколько глотков. Вода противная, словно тоже прокисла. Но как? Или я набрала такую из бочки? Смотрю на Игоря, у него своя вода.

– Кислятина, – морщится он.

– Почему-то у них вся вода такая, – поддакиваю я.

– Целебная. Так они сказали. Может, поэтому и кислит, – объясняет Игорь.

Во время короткого привала съедаем по две перепечи – я угощаю, так как он не додумался запастись съестным, – и отправляемся дальше. После отдыха двигаться труднее, мышцы словно деревенеют, веки наливаются тяжестью, и такое чувство, что я засыпаю на ходу. Наконец Игорь останавливается.

– Девочки направо, мальчики налево, – ухмыляясь, говорит он.

Мне страшно оставаться одной даже на короткое время, но не пойду же я за ним.

– Давай, – киваю я, – только чтобы не потеряться. Вот у этой изогнутой березки и встретимся.

Я оставляю возле дерева рюкзак. Игорь сбрасывает свой и скрывается за большим раскидистым кустом. Вздыхаю и иду в другую сторону. Земля под ногами становится влажной, все кочки да кочки, и лучше ступать по ним, иначе можно провалиться.

Выбирая место поудобнее, я удаляюсь глубже в лес, чем хотела бы, и на обратном пути вдруг понимаю, что потеряла ту изогнутую березу. Страшная паника охватывает меня, требуя немедленно куда-то бежать и орать что есть мочи.

– Ау! Игорь! – кричу я.

Тишина. Только ветер шуршит по макушкам деревьев, и на меня сыплются иглы, кора и листья.

– И-и-игорь! – кричу я уже гораздо громче.

И снова нет ответа. На глаза наворачиваются слезы. Ну что, молодец, иначе не скажешь – заблудиться в лесу без хлеба и воды. Просто отлично!

– И-и-игорь, ну ты где?! Отзовись!

До меня доносится какой-то треск. Я поворачиваю голову на звук и вижу, как качаются ветки кустарника, словно их кто-то раздвигает. Мое испуганное сердце замирает. Что-то черное и мохнатое выползает из кустов.

Первая моя мысль – это волк, или дикая собака, или лисица, или еще какая-нибудь лесная живность. Существо встает на задние лапы и чуть выпрямляется, совсем как человек, но маленький, будто пятилетний ребенок, с ног до головы покрытый черной свалявшейся шерстью. Оно поворачивает голову, видит меня и по-звериному ощетинивается, рычит, пытаясь напугать, и скалит клыки. Но я и без того напугана, не смею ни бежать, ни кричать, стою как вкопанная.

– Да-ри-на, – шипит оно вперемежку с лаем.

Сначала я подумала, что мне показалось, но существо повторяет еще раз, уже отчетливее:

– Да-ри-на, ты стала как они...

– Ч-ч-что? – с трудом выдавливаю я.

Существо вдруг бьет длинным черным хвостом с большой бомбошкой на конце, и я вздрагиваю. Я смотрю ему прямо в большие голубые сияющие глаза со зрачками-щелочками, и они завораживают.

– Бойся места, где встречаются четыре стихии, оно будет для тебя последним... и ты навсегда уйдешь из этого мира... – теперь уже совершенно отчетливо произносит оно, словно с каждым словом его умение говорить человеческим языком возрастает.

– Что? – опять туплю я. – Что за место? Какие стихии?

– Огонь, вода, земля и воздух, – рычит оно и встряхивает головой.

Теперь я замечаю у него на макушке маленькие рожки рядом с торчащими большими ушами. Звереныш до ужаса напоминает анчутку, но я всегда считала, что это вымысел и их не существует.

– Кто ты? – наконец спрашиваю я, дрожащим от страха голосом. – Откуда ты знаешь мое имя и почему умеешь говорить?

– Тебе ни к чему обо мне знать, – шипит анчутка, изгибаясь и вставая на четвереньки, словно готовясь к прыжку. При этом хвост у него начинает бить из стороны в сторону. – Меня забудь, а слова мои помни.

И в тот же миг существо исчезает. Хоп – и нет никого. Только примятый дерн хранит отпечатки лап, да взметнувшиеся желтые листья медленно оседают на землю.

Стою, уставившись на пустое место, и только глазами хлопаю. Может, мне от усталости и от нервов привиделось черт-те что черт-те где... или сам черт и явился...

– Да-ри-на, ау-у-у... где ты там? – слышу вдруг и снова дергаюсь. Но это всего лишь Игорь.

Срываюсь и как ошпаренная бегу на голос. Теперь я вижу изогнутую березку и самого Игоря. Он тоже замечает меня, хмурится.

– Да блин, куда ты провались? Чего так долго? Я уж думал, с тобой что-то случилось, – ворчит он.

– Я потерялась. Кричу тебе, кричу, а ты не отзываешься, – оправдываюсь.

– Я не слышал. Сам уже минут десять ору, – отвечает он.

– А я тебя не слышала, – мотаю головой я.

– Ладно, – вздыхает он. – Хорошо, что нашлась, идем.

Топаем дальше, и с каждым шагом лес становится гуще, деревья толще и выше, земля под ногами мягче – под тонким слоем дерна ощутимо хлюпает вода. Темнеет быстро, посветить нечем, и опять охватывает страх – как тут ночевать? Но, оказывается, у Игоря есть обычный фонарик на батарейках, а у меня даже спичек нет. И я понятия не имею, как выживать в лесу и что делать, если мы заблудимся. Наверное, это моя самая большая глупость – вдруг сорваться с места и кинуться в лес: там, на поляне, хоть были люди и еда, а здесь? Еды нам не раздобыть, и до кучи не хватает еще наткнуться на диких зверей и самим стать обедом.

Яркий луч фонарика освещает немного пространства, и от этого окружающая тьма кажется еще темнее и страшнее. Корявые сучья отбрасывают черные тени, и мерещится, что за каждым деревом прячется по ужасному монстру. Вдруг кружок света выхватывает какое-то строение: избушка не избушка, сарай не сарай – но что-то явно сложенное из бревен, только высоко поднято на двух столбах.

Глава 12. Лесной отшельник

– Избушка на курьих ножках, – смеется Игорь. – А я-то гадал, когда же мы ее встретим.

– И правда похожа, – соглашаюсь я.

Не на курьих, но на двух точно. Вокруг копья с насаженными на них черепами зверей, а к некоторым привязаны за ноги огромные птицы с черным оперением. Вроде глухари, но я не уверена.

– Тут и переночуем, – предлагает Игорь.

Мне почему-то страшно ночевать в зловещей и странной избушке, но другого выхода нет – не в лесу же на голой земле.

– А как туда забраться? – спрашиваю я.

По гладкому столбу мне точно не вскарабкаться, только если взлететь.

– Мм-м...

Игорь сосредоточенно водит фонариком и вдруг радостно вскрикивает, нагибается, откидывает ветки, разгребает руками мох и сухие листья... и поднимает с земли длинную лестницу, которая как раз достает до крыльца.

– Прошу, мадам, – смеется он.

– Ты знал? – удивляюсь я.

– Не знал, но догадался, – отвечает он. – Вряд ли хозяин этого лабаза добирался до него по воздуху.

Тяжело вздыхаю. Со всей этой чертовщиной я не удивлюсь, если окажется, что у хозяина избушки действительно есть крылья. Осторожно вскарабкиваюсь по лестнице, ступаю на крыльцо, дергаю за ручку, но дверь не открывается. Заперто? А замка нет. Ни навесного, ни замочной скважины.

– Закрыто, – сообщаю я.

Игорь забирается следом, светит на дверь.

– Ну-ка, отойди. – Он отодвигает меня в сторону, со всей силы наваливается, и дверь со скрежетом и противным скрипом распахивается.

Входим. Тут темно, окон нет, если не считать крошечного под самой крышей. На полу валяется немного листьев и птичьих перьев – наверное, занесло через это самое окошко. Комната квадратная, у одной стены стоит что-то вроде печки с открытым очагом, полным золы, у другой настил с ворохом сухой травы.

– Ну неплохо, – заключает Игорь. – Сейчас перекусим и на боковую.

– Может, втащить лестницу сюда? – предлагаю я. – А то мало ли? Вдруг она упадет, как мы спустимся? Прыгать же высоко.

– Логично, – соглашается он.

Вдвоем втаскиваем лестницу, и Игорь с трудом захлопывает сильно разбухшую от сырости дверь.

Съедаем по пирожку и перепечи, оставив совсем немного. Очень надеюсь, что завтра до темноты мы выйдем на какую-нибудь дорогу, которая приведет нас в деревню к людям. К нормальным людям.

Запиваю водой из своей бутылки и опять чувствую кислятину. Но заменить нечем.

Ложимся спать на настил с сухой травой. Игорь выключает фонарик и быстро засыпает, а я ворочаюсь: никак не могу улечься поудобнее. То какая-то травинка колет щеку, то что-то твердое упирается в бок. Несмотря на усталость, сон опять не идет. От травы исходит приятный аромат, но к нему примешивается все тот же горьковато-приторный запах, который словно всюду преследует меня.

На небе полная луна, ее лучи через окошко освещают избушку – наверное, специально так построено. Ветер шуршит макушками сосен, они качаются, скрипят. Где-то ухает филин. Слышать ночной лес так близко – очень непривычно. Вдруг до меня совершенно отчетливо доносятся чьи-то шаги. Кто-то подходит к избушке, ворошит сухие листья – наверное, ищет лестницу?

Сердце начинает учащенно биться. Кто это там внизу – хозяин дома или лесной зверь? Может, кто-то учуял нас и выследил до лабаза? Радуюсь, что мы не остались ночевать в лесу.

Открыть дверь и посмотреть, даже речи быть не может, настолько мне страшно. Осторожно бужу Игоря.

– Ну и что? – Он зевает. – Все равно ему сюда не забраться, так что спи давай. – Игорь поворачивается на другой бок и снова спокойно засыпает.

А я не могу, слишком тревожно. Зверь шуршит, возится, изредка доносится его глухое рычание. Мне кажется, что он грызет деревянные опоры: те вот-вот рухнут, он ворвется сюда и сожрет нас обоих.

Вскоре усталость берет свое, и я наконец проваливаюсь в забытье. Все, что происходит дальше, кажется полнейшим бредом.

* * *

Я слышу вой, сначала вдалеке, а потом все ближе и ближе и как будто с разных сторон. Словно одни подают какие-то знаки, а другие им отвечают. Потом снизу доносится яростное рычание, уже не одного зверя, а нескольких. Они словно собрались на сходку. Топчутся, бросаются друг на друга, возятся в сухой листве, время от времени врезаясь в столбы, отчего избушка ощутимо дрожит. Меня разбирает огромное любопытство: хочется встать, забраться повыше и выглянуть в окошко – посмотреть, что там за звери такие. Я пытаюсь сползти с лежанки, но мне не хватает сил подняться. Поэтому просто лежу, глядя на сочащийся в комнату лунный свет. Или мне только снится, что я его вижу?

Вдруг луну затмевает тень, и в окошко с трудом протискивается огромный черный ворон. От страха мне хочется закричать, но я словно онемела, а голову заволокло туманом.

Оказавшись внутри, он расправляет свои исполинские крылья, и меня обдает ветром. Вздрагиваю, сжимаюсь, не в силах пошевелиться. Облетев комнату, ворон приземляется, тут же превратившись в кого-то очень косматого с огромным мешком на плече. Он стоит ко мне спиной – большой, сутулый, от него пахнет зверем, – скидывает на пол мешок, поворачивается, и я вижу, что это человек, обернутый в шкуру с перьями.

Оборотень, или кто он там, не обращает на нас никакого внимания, словно ему все равно и это обычное дело: заходят на ночь какие-то люди и дрыхнут в его постели.

Дрожь сотрясает все мое тело, мне хочется зарыться поглубже в сухую траву, чтобы полуворон-получеловек меня не заметил. Но шуршание сразу выдаст меня, поэтому замираю и лежу, гляжу, размышляю. Возможно, это какой-то лесной колдун-отшельник. Разглядываю его. Он стар, все лицо изрезано глубокими морщинами, седые волосы волнистыми прядями спадают на плечи, в них торчат пух и перья. У него длинный острый нос и выпуклые глаза, но зрачков не различить – сплошь чернота.

Хромая, словно ему непривычно и больно ходить на человеческих ногах, он ковыляет до печи и дует в очаг. Зола летит во все стороны, и внутри разгораются угли, бросая на лицо отшельника и на бревенчатые стены алые отсветы. Откуда ни возьмись, словно по волшебству, в очаге появляется котел. Возможно, он стоял в глубине печи, а мы в темноте и не заметили – да мы туда и не заглядывали.

Вода в котле довольно быстро закипает, он подтаскивает поближе свой мешок, развязывает и достает оттуда черепа: белые человеческие черепа, тщательно отчищенные от плоти. Он поочередно бросает их в кипяток, и пар вдруг начинает виться совсем по-иному, словно заплетаясь в косу. И эта зыбкая коса вьется лентой по кругу, все ширясь и ширясь, занимая почти всю комнатушку.

Вдруг внутри этого круга проясняется картинка – там город, мой город. Не тот, где я учусь в университете, а другой, где ходила в школу и где осталась моя семья. Вон центральный проспект, а рядом сквер со старыми липами, а за ним моя школа. Все такое знакомое, близкое, родное, что у меня наворачиваются слезы. Я вижу, как едет трясущийся троллейбус, сверкая в темноте электрическим светом; вижу людей, неспешно прогуливающихся по проспекту. На уличном табло сверкает дата: 02.10. Вздрагиваю: октябрь?! Как такое может быть?! Подсчитываю в уме. Мы приехали 21 сентября, Олесина свадьба была 23-го, как раз в Радогощь, то есть вчера. Сегодня должно быть 24 сентября, и никак не 2 октября – ну не девять же дней мы бродили с Игорем по лесу!

Вдруг в толпе узнаю своих родителей... мама в темно-бордовой вязаной шапке с цветочком сбоку и папа в удлиненной светлой куртке с кучей карманов. Идут печальные, опустив голову. Но как это вообще возможно?!

Дымчатый круг оседает ниже, приближается почти вплотную к отшельнику. Тот делает шаг, ступает в его пределы... и оказывается в городе! Идет по тротуару в длинном черном плаще, ветер треплет его седые волосы, и никто не обращает на него внимания, никому нет дела до того, откуда он взялся.

Я тоже хочу туда! Я безумно хочу домой! Все просто – нужно попасть в этот круг, и я дома. Только шаг, и закончится весь этот ужас!

В один миг соскакиваю с настила, напрочь забываю и про свой рюкзак, и про Игоря, который останется здесь один – проснется, а меня нет, – и сломя голову бросаюсь в призрачный круг... но в тот же самый момент картинка исчезает, и наступает полная темнота. Ничего не ощущаю: стою ли я, лежу или плыву... и я ли это?

* * *

Просыпаюсь от голоса Игоря:

– Дарина, вставай!

Тру глаза и с трудом разлепляю веки. Поднимаюсь, сажусь на настиле, спускаю ноги на пол, с тоской оглядываю избушку. Спасение было так близко! Хотя, скорее всего, это очередной сон. Вон и в очаге нет никакого котла.

– Ну и спишь же ты, с трудом тебя добудился, – ворчит Игорь. – Поднимайся давай быстрее. Завтракаем и в путь. Если не успеем до темноты добраться до людей, то навряд ли нам опять повезет отыскать избушку на курьих ножках. И тогда точно придется ночевать под открытым небом, – усмехается он.

Его последние слова побуждают меня поторопиться. Зеваю, потягиваюсь и встаю. Достаем еду и питье: по одному холодному, уже черствому пирожку и та же кислая вода.

– Сколько примерно километров до моста по карте? – спрашивает меня Игорь.

– Не знаю. Это была просто карта местности. – Я пожимаю плечами.

Отхожу к печке и сажусь на приступочку. Мне кажется, что тут как-то теплее. Провожу рукой – от угольков под золой до сих пор идет жар. Неужели мне не приснилось? От этой мысли по спине бегут мурашки.

– Что с тобой? – спрашивает Игорь, видимо заметив мое изменившееся лицо.

– Тут все горячее, – шепотом говорю я. – Мне ночью показалось или приснилось, что вернулся хозяин этого дома и разжег печь. Но этого же не может быть?

Игорь подходит ко мне, тоже проводит рукой над золой и хмурится:

– Нет, конечно. Я бы услышал. Наверное, еще вчера печь была горячая, мы же не проверяли. Поэтому и не замерзли ночью, – приводит он вполне убедительный довод.

Так оно было на самом деле или нет, приходится только догадываться.

Смотрю на эту золу – и мне кажется, что я вижу там что-то белое, возможно, в ней зарыт череп, но проверять нет никакого желания. Встаю и отхожу подальше от печи.

Быстро съедаем наш скудный завтрак, собираемся. Игорь опять не без труда справляется с дверью, опускает вниз лестницу. На всякий случай мы смотрим, нет ли поблизости какого крупного зверья, и, убедившись, что никакой хищник нас не поджидает, выбираемся из избушки.

Прячем лестницу в листве на том же месте, откуда взяли. Я тщательно осматриваю дерн, но каких-то явных следов не обнаруживаю, а вмятины и глубокие рытвины могли появиться и раньше.

Прощаемся с приютившей нас на ночь гостеприимной избушкой, поправляем на плечах рюкзаки и шагаем в лес.

Глава 13. Небыдовка

Бредем по лесу весь день, постоянно пытаясь определить, где река, но подойти ближе к берегу, чтобы ее увидеть, не удается: земля там мягкая и влажная, так что мы всерьез опасаемся увязнуть в ней по уши в прямом смысле. Остается только гадать: правильно ли мы идем или давно сбились с курса и заблудились? Походники, блин, – ни карты, ни компаса, только то, что я запомнила в интернете. Хорошо еще, что диких зверей не встретили, только белок и, кажется, раз зайца и полевую мышь.

Я ужасно устала, ноги гудят, и каждый шаг дается с трудом. Я вообще не хожу в походы, и такое путешествие для меня – жесткое испытание. Рюкзак становится все тяжелее и тяжелее, словно туда с каждым часом добавляют по кирпичу, и лямки режут плечи. Я постоянно спотыкаюсь о полусгнившие поваленные деревья и падаю. Игорь же идет быстро, будто совсем не устал, и ему все время приходится останавливаться и поджидать меня.

Грибов в лесу видимо-невидимо – собирай не хочу. И все крупные, и шляпки не червивые. Но тащить лишнего не хочется, да и что мы будем с ними делать, не сырыми же есть? Хотя, может, и придется, если нам предстоит еще долго так брести. Все лучше, чем ничего.

Неожиданно мы выходим на просеку, и это так внезапно, что мы сами удивляемся. Выныриваем из-под густых еловых лап – и вдруг она. Угадывается, что тут раньше проходила узкоколейка, но шпалы и рельсы давно растащили, остались только вмятины, которые потихоньку зарастают травой и деревцами. Мы приободрились: раз есть следы присутствия человека, значит, и до тех, кто их оставил, недалеко.

Останавливаемся в раздумьях. Что делать? Не хочется снова уходить в лес и бродить там неизвестно сколько в поисках моста, которого может и не быть вовсе. Лучше идти по просеке – больше вероятность, что выйдем к людям. Только вот в каком направлении двигаться? В итоге выбираем ту сторону, по которой, как нам кажется, выйдем к реке – а то и к мосту?

Но узкоколейка, проведя нас немного вдоль приречного болота, вдруг резко сворачивает в совершенно противоположную сторону и начинает петлять словно заманивая все глубже и глубже в чащу. Ориентира по солнцу нет: с самого рассвета по небу стелется белесая дымка, затмевая светило, и понять, где восход, а где закат, невозможно. И еще пепел роем черных мух кружит в высоте. В конце концов мы сбиваемся с пути, и нам ничего не остается, как покориться судьбе и положиться на просеку.

По насыпи идти легче, под ногами твердые камни, и поваленных деревьев нет, но есть и минус – на месте шпал остались рытвины, и шагать равномерно не получается. И тут я замечаю, что там, где были проложены рельсы, тоже есть какие-то странные углубления, похожие на две колеи.

Наверное, железную дорогу разобрали давно. Лес успел вплотную подойти к насыпи, перекинул свои длинные широкие ветви на противоположную сторону, образовав зеленые арки. Кое-где свешивается густая паутина с прилипшими к ней желтыми листьями и иголками. Местами, пробиваясь сквозь щебенку, уже прорастают елочки, пройдет еще немного времени, и лес сольется воедино. Никто даже не вспомнит, что здесь когда-то проходила железка.

Вдруг до меня доносится гул приближающего поезда и скрежет колес. Я в страхе оглядываюсь, словно поезд мчится позади нас и вот сейчас настигнет, но ничего такого нет, только елки до сосенки. И тут мне становится смешно: как здесь может оказаться поезд – ведь рельсы и шпалы давно сняли. Смотрю на Игоря, он тоже от неожиданного звука обернулся и даже отступил вбок.

– Что это было? – спрашиваю его.

– Вроде бы поезд, – отвечает он.

– Так ведь рельсов нет, – говорю я.

– Ну, – пожимает плечами он.

Идем дальше, и гул снова повторяется, под ногами явная вибрация, маленькие камешки скатываются с насыпи. Снова в страхе оборачиваемся: кажется, что сейчас из-за поворота на всех парах вылетит скорый поезд. Раздается противный металлический скрежет так громко и так близко, что я вздрагиваю, меня обдает ветром, верхушки низких сосен качаются.

– Может, тут где-то недалеко действующая железная дорога? – предполагаю я.

– Тогда мы бы еще долго слышали стук колес, – задумчиво возражает Игорь. – Ты видела ее на карте?

Зажмуриваюсь, пытаясь восстановить в памяти картинку. Всплывает очертание Неклюдовского, река Иречь, расширяющаяся между пожней и селом, лес, два моста и, соответственно, две дороги, уходящие в какие-то отдаленные деревни. Но никакой черной линии, какими обычно обозначают железную дорогу, вспомнить не могу.

– Нет. – Открываю глаза и мотаю головой.

– Ну вот.

– Тогда что это было? – спрашиваю я.

– А я почем знаю, – бросает он, ускоряя шаг. – Может, ветер так задувает в этой местности.

– Такое разве возможно?

– Почему нет? – Игорь опять пожимает плечами.

Дальше идем молча, не тратим силы на разговоры. Кто знает, сколько нам еще топать... Больше всего я боюсь, что мы выйдем к какой-нибудь заброшенной шахте и нам придется разворачиваться. Поэтому, когда уже в приближающихся сумерках мы сначала видим бетонный забор, а затем упираемся в железные ворота, у меня замирает сердце.

Никакого замка на воротах нет, просто толкни и входи, что мы и делаем. Со скрипом открываем ржавую дверь и попадаем внутрь заброшенного промышленного предприятия. Что здесь было раньше, определить сложно – все заполонило высокой травой и кустарниками. И сюда наступает лес – сплошной стеной высится молодняк. В сгустившейся темноте отчетливо белеют бетонные руины обвалившихся цехов. В зарослях темнеют остовы брошенной производственной техники. Кажется, люди покинули это место вечность назад, но пройдя чуть дальше и взобравшись на небольшое возвышение, мы замечаем среди деревьев треугольные крыши домов.

– Там, похоже, какая-то деревня! – радостно вскрикивает Игорь.

– Неужели? – с облегчением выдыхаю я.

Выбираемся через дыру в бетонном заборе и выходим на дорогу. Когда-то она была заасфальтирована, но покрытие давно потрескалось, и трава пробивается к свету. Впереди виднеется завалившийся указатель.

– «Небыдовка», – читает Игорь.

Кажется, что первые две буквы вручную приписаны черной краской, но в сумерках разобрать сложно.

– Интересное название, – говорю я.

Доходим до поселения, оглядываем улицу с темными очертаниями покосившихся домов – свет нигде не горит. Окна черные, запыленные, ни занавесок, ни цветочного горшка на подоконниках.

– По-моему, деревня заброшена, – тоскливо заключает Игорь.

– Похоже на то, – вздыхаю я.

Тут дорога совсем заросла, даже границ ее четко не определить – все сливается с высокой травой.

– Ну хоть колодец есть, – кивает он в сторону.

Прослеживаю за его взглядом – на небольшом участке между домами высится оголовок колодца, огороженный полусгнившим забором. Калитка распахнута и болтается на одной петле.

– Отлично, – слегка приободряюсь я. – Можно набрать воды.

Проходим через калитку и открываем колодец. Все на месте: и ведро, и цепь – а я боялась, что, раз никто не живет, и то, и другое давно утащили. Игорь крутит ручку, цепь наматывается на бревно, и из подземных недр появляется ведро, полное чистой прозрачной воды. Игорь уступает очередь мне. Я набираю воды в ладони, умываю лицо, руки и жадно пью. До чего же вкусная вода: пью – и не могу напиться. Кислая когальская, пусть и лечебная, осточертела, от нее уже воротит. После того как мы оба напились, я выливаю из бутылки на землю остатки противной воды и наполняю колодезной.

– Ой, кто-то сюда идет, – вдруг шепотом говорит Игорь.

Поворачиваю голову и смотрю на дорогу. Из полумрака, едва различимая из-за черной одежды, к нам медленно бредет сгорбившаяся старушка, которой на вид лет сто. Она опирается на длинную тонкую палку, выше ее роста с крючковатым навершием.

– Здравствуйте! – кричит ей Игорь, выходя на дорогу.

Старуха поднимает голову, видит нас... и замирает на месте.

– Не подскажете... – начинает Игорь, делая к ней шаг.

Но старуха вдруг подскакивает и совсем не со стариковской прытью опрометью несется в обратную сторону и скрывается в темноте.

– Вот и поговорили, – ухмыляюсь я, когда он возвращается обратно к колодцу.

– Ага, – кивает Игорь. – Надеюсь, не одна она тут живет, есть и нормальные люди и мы все-таки сможем узнать дорогу в Неклюдовское.

Игорь закрывает колодец крышкой, и мы выходим на дорогу. Улица пустынна, быстро темнеет, и вскоре нас накрывает непроглядная тьма. Как-то странно и страшно, что ни в одном из домов не горит свет. Вдруг позади нас раздается жуткий вой: не то собачий, не то волчий. Вздрагиваю и машинально хватаю Игоря за рукав. Тут же совсем рядом отзывается блеянье, раздвигаются кусты, и перед нами появляется маленькая козочка. Ее белая шерсть отчетливо выделяется во мраке ночи. Она перестает жевать и с любопытством смотрит на нас.

– Ну вот, живность есть, значит, и люди есть, – оживился Игорь. – Идем.

– Да, поскорее бы уж найти кого-нибудь, – вздыхаю я. – А вдруг это волк выл?

Игорь хмурится, видимо, подумал о том же. Идем вдоль домов, заглядываем в слепые нежилые окна.

– Если тут никто не живет, то почему стекла в окнах целы? – шепотом спрашиваю я. – Вроде бы когда уезжают насовсем, то снимают весь оконный блок, а проемы заколачивают. Ну или воры утас-кивают.

– Откуда я знаю? – Он пожимает плечами.

Доходим до более или менее приличного дома.

– Попробуем сюда. – Игорь толкает калитку, входит во двор, поднимается на крылечко и стучится. Я остаюсь возле забора, осматриваю дом. В принципе такой же, как и все тут, с виду тоже кажется заброшенным. Вон и забор местами покосился.

Никто не открывает, но Игорь не отступает, стучит сильнее. Я оглядываю улицу. Вдруг мне кажется, что там, откуда мы пришли, стали расползаться какие-то черные тени. Что это такое, в темноте не разобрать, но они движутся в нашу сторону. В гуще тьмы поблескивает что-то маленькое, словно чьи-то глаза. От страха у меня мурашки бегут по спине.

– Если никого нет, то, может, попробуем забраться внутрь? – дрожащим голосом предлагаю я. Делаю шаг к дому и закрываю за собой калитку, будто это отгородит меня от странных преследователей. – Лучше уж в заброшенном доме переночевать, чем вообще без крыши над головой остаться. Не так страшно.

– Попытаюсь открыть ставни, – соглашается Игорь.

Не успевает он сделать шаг к окну, как звякают железные засовы и дверь чуть-чуть приоткрывается. Будто хозяин дома услышал наш разговор и, испугавшись, что мы взаправду выломаем окна, решил обойтись малой кровью.

– Кто там? – доносится глухой голос.

– Извините, – говорит Игорь. – Мы заблудились. Не пустите переночевать?

– Кто такие?

– Студенты мы. В лесу потерялись.

Дверь приоткрывается шире, и на крыльцо выходит пожилая женщина в наброшенной на плечи шали. Подслеповато щурится, оглядывая нас.

– Двое? – уточняет она.

– Двое, – кивает Игорь.

– Ну, заходите, что с вами делать, – наконец сдается она. – Только побыстрее давайте. – И машет мне рукой, испуганно озираясь по сторонам.

Я мигом взлетаю на крыльцо и следом за Игорем вхожу в дом. Хозяйка захлопывает за нами дверь, в темноте слышно, как она задвигает многочисленные засовы и шаркает в комнаты.

– Разувайтесь тута и в горницу проходите, – распоряжается женщина.

С облегчением скидываю кроссовки и топаю за ней. Как же все-таки хорошо вдруг оказаться в нормальном доме, подальше от жуткого леса и когалов!

– А почему у вас темно? Электричества нет? – спрашивает Игорь.

– Опять на подстанции что-то стряслось, – объясняет она. – У нас вечно так, я уж привыкла. – Она чиркает спичкой, огонек озаряет ее морщинистое лицо и печку с занавеской, и вот маленькое пламя уже садится на свечку. Хозяйка идет вперед, я за ней, и через узкий коридорчик мы попадаем в большую комнату. Окна задернуты длинными плотными шторами.

Женщина подходит к столу и от огарка зажигает свечи в канделябре, украшенном резьбой. Света становится больше, и я уже могу рассмотреть обстановку. Тут уютно: посередине большой круглый стол, у окна диван, напротив сервант с сервизом и высокая этажерка с книгами, где на верхней полке стоят старинные часы и отряд маленьких фарфоровых слоников. На стене в деревянной раме с орнаментом висит большая картина, но не настоящая, репродукция. Больше похоже на иллюстрацию к детской книге: Баба-яга в ступе, в одной руке держит что-то наподобие длинного копья с шишковатым наконечником, в другой – березовую палку. Задерживаюсь возле картины, рассматриваю мельчайшие детали, особенно мухоморы. Замечаю внизу подпись художника: «Билибин». Знакомая фамилия.

– Голодные, поди? – спрашивает хозяйка. – Наблудились, что живот к спине прилип?

– Есть такое, – кивает Игорь и садится за стол.

– Голодные, – поддакиваю я.

– Сейчас я вас мигом картошечкой накормлю, – улыбается она. – Картошка у меня – объедение.

– Спасибо, а как вас зовут? – спрашиваю я.

– Серафима Трофимовна я, Ягодина, – представляется женщина. – А вас как величать?

– Дарина и Игорь, – отвечаю я. – Серафима Трофимовна, может, вам помочь?

– Ничего не надо, Дарина. Садись отдыхай, ноги небось ломит от беготни по лесу-то? – усмехается она. – У меня кухонька тесноватая, я сама быстро управлюсь. И как вас только угораздило заблудиться-то? – качает она головой и топает на кухню.

– Так уж вышло, – тихо отвечаю я.

Не знаю, услышала она меня или нет, но рассказывать всю эту историю с когалами сейчас не хочется.

Неровный свет брезжит за печкой, слышно, как на конфорку водружается тяжелая сковородка. От нечего делать сажусь за стол напротив Игоря и разглядываю замысловатый канделябр. Вроде бы он серебряный, но почернел от времени, а то, что я вначале приняла за резьбу, при ближайшем рассмотрении оказывается нагромождением черепов. У меня екает сердце – сразу вспомнились изгородь около Олесиного шатра и тот отшельник с мешком. Но я отмахиваюсь, все хорошо. Может, раньше в моде были такие вещицы.

Вскоре по всему дому разносится божественный запах жареной картошки. После черствых пирожков, которыми мы сегодня от безысходности питались весь день, у меня текут слюнки.

– Скоро будет готово, – уверяет Серафима Трофимовна, выныривая из кухоньки. – Вы пока умойтесь с дороги, у меня все устроено, и полотенце чистое. Идемте, – машет она рукой, и мы выходим из-за стола.

Она отводит нас в закуток, ставит подсвечник на полку. Тут крашеная железная раковина и медный кран с вентилем каких-то древних времен. Вода течет из бака, поэтому открываем немного, тоненькой струйкой – наверное, тяжело бабушке воду таскать. Умываемся и идем обратно, прихватив подсвечник.

Входим в комнату, а все уже на столе. Посередине на железной подставке – большая чугунная сковорода золотистой картошки, рядом на тарелочках маринованные грибочки, соленые огурчики с помидорами и квашеная капуста.

– Садитесь, ешьте, не стесняйтесь, – приглашает хозяйка.

Садимся, пробуем все – никогда не думала, что такая простая еда может быть настолько вкусной. Или потому что мы полуголодные два дня бродили по лесу, и теперь все таким кажется? А может, это из-за того, что у Серафимы Трофимовны все свое, деревенское?

– У вас тут вся деревня заброшенная? – спрашивает Игорь, быстро орудуя вилкой. Успевает и есть, и говорить. – Как вы тут живете?

– Не деревня, а поселок при комбинате, – гордо поправляет его Серафима Трофимовна. – И почему заброшенный? – удивляется она. – Обычный поселок. Правда, не так много нас теперича осталось, многие уехали. Их место пришлые заняли. Ничего, справляемся, только вот дорог у нас нет. А вы как к нам вышли?

– По узкоколейке, – отвечает Игорь. – Прямо по ней и дошли.

– Ух ты! – вдруг всплескивает руками Серафима Трофимовна. – И не сшибло вас? Там вагонетки без конца гоняют – того и гляди снесут, и ойкнуть не успеешь.

От ее слов я вздрагиваю и, с трудом проглотив, спрашиваю:

– Так там нет рельсов. Как же они гоняют?

– Да таким и не нужно, – отмахивается она. – В следующий раз тама не ходите – сшибут и фамилию не спросят.

Удивленно переглядываюсь с Игорем.

– А что у вас за производство было? – спрашивает он.

– Да горно-обогатительный комбинат, – небрежно говорит она и вдруг спохватывается. – Почему был? Он и сейчас есть. Столько шума от него: бренчат, стучат, дробят целыми днями, перемалывают руду – аж голова кругом идет. Меня звали туды дишпетчером, да куда уж, старая я.

– Э-э-э... – только и тяну я.

Ведь мы проходили через производственную территорию, там одни дебри. Смотрю на Игоря, он слегка машет мне рукой: мол, не зацикливайся, ну мало ли, может, от старости у бабушки крыша едет, до сих пор живет тем временем, когда все работало.

– Как понять – дорог нет? – уточняет он.

– Ну вот так, – пожимает она плечами. – Были, были – да исчезли. Еще до того, как пришлые тут обосновались.

Снова переглядываемся с Игорем: если дороги исчезли, то откуда пришлые взялись? Но молчим, больше вопросов не задаем.

После ужина Серафима Трофимовна укладывает нас спать в этой же комнате.

– Тебе на диване постелю, – говорит она мне и поворачивается к Игорю: – А тебе, уж не серчай, на раскладушке у печки. Ну-к, помоги.

– Мне нормально, спасибо, – кивает Игорь, отгибая ножки у старой раскладушки.

Укладываемся спать, Серафима Трофимовна желает нам спокойной ночи и, забрав с собой канделябр, уходит в соседнюю комнату и плотно прикрывает за собой дверь.

Диван старый, продавленный, чувствую все пружины, но это все же лучше, чем ночевать на улице или в той лесной избушке. Укутываюсь в одеяло, от постельного белья немного пахнет затхлостью. Закрываю глаза и стараюсь уснуть как можно быстрее, но сон опять не идет, хоть и устала. Игорь засыпает быстро, слышу его равномерное дыхание.

Вдруг раздается вой, тот же волчий или собачий, и я вздрагиваю. А вдруг это волки учуяли нас, по нашим следам вышли в деревню и сейчас идут по улице? Там остался маленький козленок, его же сожрут! Мне становится страшно за бедное животное.

Слышу за окном какой-то шорох, но отдернуть шторку и выглянуть на улицу боязно. Лежу и вслушиваюсь. Мне все кажется, что там кто-то бродит, переступая тяжелыми лапами. А еще доносится странный визгливый скрежет, будто косят траву – но кому понадобилось делать это ночью? Смотрю на занавешенное окно, но шторы очень плотные, ничего за ними не видно.

Диван стоит изголовьем к окну, закутываюсь в одеяло и сажусь на подушки. Осторожно отодвигаю штору и сразу замечаю на темной улице слабое движение: какие-то люди в длинных, до земли, плащах с надвинутыми на лоб капюшонами действительно косят траву. Но почему ночью?! Полная луна то и дело тонет в лохмотьях туч. Вот она снова выныривает, я смотрю на косарей и отчетливо вижу тонкие белые пальцы сжимающие длинные литовки. Пальцы, лишенные плоти, голые кости... Я вскрикиваю, и мне кажется, что один из них, стоящий ближе всех к дому, медленно поворачивается к окну, словно услышав крик. Мне бы скрыться с глаз, но я, как приклеенная, остаюсь на месте, хотя уже заранее знаю, что под капюшоном не будет привычного лица, что там, скорее всего, череп.

Вдруг кто-то вырывает из моей руки штору и плотно задергивает ее. От неожиданности вскрикиваю и отскакиваю от окна.

– Негоже туда смотреть, – ворчит Серафима Трофимовна.

– Что там такое? Кто эти люди? – дрожа от страха, спрашиваю я.

– Много будешь знать – скоро состаришься, – усмехается она, и я вижу, что глаза у нее сверкают в темноте, словно у кошки. – Это нелюди. Ложись давай да скорее засыпай.

После увиденного я уж точно не усну, но все же послушно ложусь на подушку. Чувствую на своем лбу сухую морщинистую руку Серафимы Трофимовны, она прикрывает мне глаза, и я непроизвольно вздрагиваю, хочу оттолкнуть ее...

– Спи-и-и-и... – повелительным тоном произносит она, и я тут же проваливаюсь в забытье.

* * *

Сон приходит ко мне дерганый, рваный. Сначала я вижу себя в лесу: бреду одна, постоянно проваливаясь в мягкий дерн. Вокруг полно всякой живности, все с любопытством смотрят на меня, не боятся. То пара оленят выглянут из-за пушистой еловой ветки; то зайчата перебегут дорогу, юркнув прямо мне под ноги; то огромный матерый волк, разлегшийся под кустом, проводит меня тоскливым взглядом. Надо мной кружат вороны, и вдруг огромная сова, пролетая мимо, задевает меня крылом. От неожиданности я оступаюсь и проваливаюсь в болото. Пытаюсь выбраться, но меня засасывает еще сильнее.

– Ну зачем ты от нас убежала? Я же за тебя свою кровь отдал, а ты...

Поворачиваюсь на голос и вижу того когала, который спас меня от подводного монстра. Он стоит на твердой земле и смотрит, как меня затягивает болотная жижа.

– Пожалуйста, помоги! – умоляю я.

– Ладно, – вздыхает он.

Наклоняется, хватает меня за шкирку и, одним рывком выдернув из болота, бросает на твердую землю. Поднимаю голову, чтобы отблагодарить, но его уже рядом нет, а я лежу на гравии, на той самой насыпи, по которой шли мы с Игорем. Рельсов и шпал все так же нет, растащены, остались только вмятины. Вдруг слышу громкий скрежет, в страхе оглядываюсь – из-за поворота прямо на меня несется тяжелая вагонетка с людьми в черных накидках. Железные колеса врезаются в колеи, с противным скрипом перемалывая мелкие камешки, гравий веером взлетает позади вагонетки. Она приближается, и я узнаю ездоков – это косари-нелюди. Черные капюшоны надвинуты низко, так что черепов с пустыми глазницами не видно. Полы рваных плащей развеваются на ветру. Нелюди смеются, улюлюкают, размахивают длинными литовками, косовища которых метра три, не меньше; на темных древках белеют тонкие, без плоти, кости. Острые лезвия сверкают в ночи, отражая лунный свет.

В ужасе вскакиваю на ноги и спрыгиваю под откос, кубарем скатываюсь в колючие кусты, раздирая одежду, царапая ветками лицо, разбивая губы в кровь. Мимо меня скользят острые лезвия литовок, словно хотят зацепить, достать, срезать мне голову, как смахивают цветки со стеблей. Но у них ничего не выходит, и они уносятся ни с чем, оставив меня лежать в пыли дорожной насыпи. Закрываю глаза.

Глава 14. Исчезающие дороги

– Утро доброе! – слышу громкий и звонкий голос.

Испуганно подскакиваю на постели и потираю глаза.

– Подымайся давай, солнышко уж давно встало. Я вам чайку с травами заварила, попьем с баранками. – Серафима Трофимовна ставит на стол большой, пузатый, красный в белый горошек заварочный чайник.

Сердце еще учащенно бьется от приснившегося кошмара, но я выползаю из-под одеяла, натягиваю джинсы. Шторы раздернуты, и через окна в комнату проникает тусклый утренний свет. Где уж давно? Старинные ходики на этажерке показывают всего семь часов. Но может, она встает в пять утра, и семь для нее и впрямь уже поздно.

Зеваю, бросаю взгляд туда, где спал Игорь, а его уже нет, собранная раскладушка стоит в углу. Мне становится немного стыдно, что я разоспалась в гостях, наверное, хозяйке это неудобно. Складываю постельное белье в стопочку, сдвигаю в угол к окну.

– А где туалет? – спрашиваю я немного охрипшим со сна голосом.

– Так в огороде. Как выйдешь, все по досочкам и ступай, – объясняет она.

– Спасибо, – киваю я. – И доброе утро, – тут же спохватываюсь, что не поздоровалась.

Кутаюсь в худи и иду в коридор, натягиваю кроссовки, в дверях сталкиваюсь с Игорем. Он в одной футболке, весь продрог.

– Там холодно, – бросает он и проходит в комнату.

– Ясно, – вздыхаю я.

Выхожу в огород. Пронизывающий ледяной ветер заставляет натянуть капюшон и поглубже завернуться в кофту. Темные низкие облака роняют редкие тяжелые капли, и кажется, что внутри этих капель – льдинки. Пахнет снегом, словно скоро зима, а ведь еще середина осени.

Во дворе развешано белье, широкие белые простыни полощутся на ветру. Ежась, иду по досочкам, как велено, чтобы не испачкать кроссовки. Земля за ночь стала влажной, превратилась в грязь. Оглядываю небольшой участок Серафимы Трофимовны: еще угадываются грядки, но в основном все заросло высокими стеблями укропа с огромными растопыренными зонтиками крупных продолговатых семян. Еще в глаза бросается высокая раскидистая яблоня: листьев уже нет, но яблок полно, больших и румяных.

Делаю свои дела, вздрагивая от порывистого ветра, проникающего через все щели (и даже через дырку в полу), мою руки в уличном умывальнике (вода там ледяная), мерзну. Яблоня так и манит меня, уж очень хочется попробовать яблочек. Подхожу к ней ближе, но тут меня ждет разочарование – все плоды висят очень высоко, мне не достать. Может, Игоря попросить? Он высокий. Вздыхаю и возвращаюсь обратно ни с чем.

Когда прохожу между развешанными простынями, до меня доносится какое-то шлепанье. Замираю на месте, настороженно прислушиваясь. Проходит немного времени, и вдруг на простыню, прямо напротив меня, ложится деревянный крюк. Бельевая веревка оттягивается к земле, и над ней показывается неестественно длинный крючковатый нос, а уж за ним появляются подслеповато сощуренные глаза. Взгляд фокусируется, его обладатель видит меня – и крюк тут же соскальзывает с простыни, веревка пружинит обратно.

Я отдергиваю простыню и вижу, как по огороду мчится старушка, совсем не по-старушечьи задирая длинные худые ноги в резиновых сапогах и размахивая клюкой. Добегает до изгороди и протискивается в щель между досками. Похоже, эта та же самая старуха, которую мы встретили вчера у колодца.

Возвращаюсь в дом. Игорь и Серафима Трофимовна уже пьют чай из больших, красных в белый горошек кружек.

– Садись, – зовет Серафима Трофимовна, наливая и мне.

Падаю на твердый стул, накрытый разноцветным вязаным круглым ковриком, и беру чашку. Чай горячий, крепкий, вкусно пахнет душистыми травами. Чем-то даже похож на когальский, но, к счастью, без того кислющего запаха. Видимо, потому что вода другая.

– Там какая-то бабушка с длинным носом по вашему огороду бегает, – сообщаю я Серафиме Трофимовне. – Меня увидала – и чесать через дырку в заборе.

– Ох, – вздыхает Серафима Трофимовна, – эта Варвара. До чего же любопытная баба. Как бы беды не вышло...

В этот момент раздается громкий стук в дверь, заставив нас троих подскочить от неожиданности.

– Ну как накаркала, – вздыхает Серафима Трофимовна, поднимается с места и шаркает в коридор открывать дверь.

– Кто тама? – спрашивает она нарочно слабым голосом.

– Бабка Ягодина, жива ли ты там? – доносится зычный ответ.

– Жива-жива, что мне сделается? – отзывается Серафима Трофимовна и лязгает засовами.

– То хорошо, – одобряет все тот же голос.

– Корней Иваныч, что это вы спозаранку по гостям? – спрашивает Серафима Трофимовна. – Проходите уж, раз пришли. Я как раз чайку заварила. Попьем с медом, с вареньицем и с баранками.

– То можно.

Слышатся тяжелые шаги, и в проеме появляется рослый мужчина в летах. Очень высокий и очень худой, но голос громовой, ему бы в опере петь. Я его вижу впервые, но он мне почему-то кажется знакомым. Из-за его плеча кто-то выглядывает, виден лишь длинный нос. Уже догадываюсь, кто это может быть.

– У тебя гости? – удивляется он, вскинув густые брови. – Кто такие?

– Студенты. Ночью в лесу заплутали и на мою избушку набрели. Вы садитесь, а я сейчас, – приглашает Серафима Трофимовна и исчезает в кухоньке.

– Здравствуйте, – в унисон здороваемся мы с Игорем.

– Здоровья не помешает, да и вам не хворать, – отвечает Корней Иваныч и с достоинством опускается на стул напротив нас, будто он тут хозяин.

Его спутница присаживается рядом.

– Мы как раз решили чайку, так что вы вовремя, – сладко поет Серафима Трофимовна, появляясь с подносом в руках.

На нем еще две кружки из того же сервиза, вазочки с вареньем и медом. Хозяйка составляет все это на стол.

– Вот мед липовый, а вот гречишный. Вот вареньице брусничное, ежевичное и ваше любимое, Корней Иваныч, черничное, – улыбается она. – И ваше, Варвара Ипатьевна, крыжовенное.

– Добре, угодила, – хвалит старик.

Наблюдаю за гостями: они не пьют из чашек – наливают в блюдце и оттуда потягивают. И сахар не кладут в чай, а сразу кусок в рот и гоняют от щеки к щеке. Варвара Ипатьевна подслеповато щурится, заглядывая в вазочки. Кажется, что и смотрит она носом: глаза прищурены так, будто закрыты.

– Подскажите, пожалуйста, – обращается Игорь к Корнею Иванычу, – как пройти к мосту?

– К какому мосту? – удивляется тот.

– Через реку Иречь, – уточняет Игорь. – Хотим вернуться обратно в Неклюдовское.

– До Иречи добрых километров сорок, да и то близко к ней не подойти, там все топь да трясина – гиблое место. А моста никакого нет, – отвечает Корней Иваныч.

– Как нет?! – Игорь удивленно смотрит на меня. Мол, напутала ты все, накрутила-намутила, теперь и не выбраться.

– Да был когда-то деревянный, так его еще позапрошлой весной паводком унесло, одни столбы-гнилушки торчат, – объясняет Корней Иваныч. – Да и не нужен он никому, дорог-то все равно нет, болотом затянуло.

– А позвонить от вас можно? – осторожно спрашиваю я.

– Нет, девица, нет у нас тут телефонов и отродясь не было, – мотает головой Корней Иваныч.

– А не скажете, как у вас автобусы ходят? Как нам в другую деревню попасть? – допытывается Игорь.

– Да зачем вам в другую деревню? – искренне удивляется Корней Иваныч, – живите у нас. Тут вольготно, свободно, работу вам найдем. Ты вот парень крепкий, на комбинат пойдешь, а девицу твою почтальонкой устроим. У нас как раз... как его... это... вакансия свободная.

– Не хочу я у вас тут почтальонкой работать, – вздрагиваю я. – Мы домой хотим.

– То никак не можно, дурья твоя башка, – гневается Корней Иваныч. – Я тебе толкую-толкую, а все без толку. Нет дороги отсюда, болото кругом, тиной да топью затянуло. Уж много лет так. Никаких автобусов нет, не проехать им без дороги-то. Что машине, тут даже и пешком не пройти.

– Но мы же как-то пришли к вам! – взрываюсь я.

– Прийти-то пришли, а вот выйти отсюда не можно, – скалясь, важно говорит Корней Иваныч.

Хмуро смотрю на него: похоже, что-то не договаривает. Но зачем это ему?

– Спасибо за хлеб, за соль, – поднимаясь, говорит Корней Иваныч, – но дела не терпят. Молодежь, ждем вас завтра с утра на работу.

Ни на какую работу я, конечно же, не пойду, но ничего ему не говорю. Сумасшедший какой-то.

Пока они собирались, пока прощались, смотрю – а Варвара Ипатьевна уже свой длинный нос в мой рюкзак засунула и разглядывает там все без зазрения совести, ладно, хоть руками не роется. Подхожу к ней и громко кашляю. Она подскакивает на месте, поворачивает ко мне голову и снова слеповато щурится. Демонстративно забираю свой рюкзак, отношу на диван и задвигаю за подушки.

Когда за гостями захлопывается дверь, Серафима Трофимовна возвращается к нам за стол.

– Это Корней Иваныч был, наш староста, а это помощница его, Варвара Ипатьевна, – объясняет она. – Не смогла я укрыть вас, все Варвара вынюхала. Ну да ладно, может, обойдется. Ты на комбинат устроишься, а ты, Даринушка, почтальонкой подсобишь, а то правда некому почту разносить. Прежняя почтальонка пропала, как сгинула. Небось волки утащили.

При упоминании волков я вздрагиваю, чуть не пролив чай.

– А у вас, Серафима Трофимовна, что, волки водятся? – спрашивает Игорь.

– Да полно́, – беспечно кивает она. – И волки, и медведи, и рыси. Лес-то близехонько.

– Видите ли, Серафима Трофимовна, мы не собираемся здесь задерживаться. Нас дома ждут, – с вызовом говорю я, хотя упоминание хищных зверей немного поколебало мое желание снова пешком одним топать по лесу. – Спасибо, что приютили нас, накормили, но нам нужно идти.

– Да куда ж вы пойдете? – всплескивает руками Серафима Трофимовна. – Нет у нас дорог, все размыло-развеяло. Можете сами убедиться, я вас не держу. Но боюсь, как бы вы опять не заплутали. Сгинете же в лесу, пропадете.

Переглядываемся с Игорем.

– А куда узкоколейка ведет? – спрашивает он.

– Вестимо куда – в шахты, больше же некуда. Это еще хорошо, что вы правильную сторону выбрали, а то бы к горе вышли, там глубоко под землей рудник.

– Ну а как вы связь с большой землей держите? – интересуется он. – Сахар, вон, не сами же из свеклы вырабатываете?

– Обоз приходит, – чуть помедлив, отвечает Серафима Трофимовна.

– А как он приходит, дорог же нет? – парирует Игорь, пытаясь ее подловить.

– Как снегу наметет, так по зимнику и приходит, – нехотя выкладывает Серафима Трофимовна. – Вот до обоза и оставайтесь у меня. А пока подсобите – не даром же хлеб кушать будете?

Смотрю опять на Игоря – что он решит? Не хочется мне в этой деревне до самого снега оставаться, меня же родители потеряют, и Олесю – ее родители. Никто ведь не знает, куда мы делись. Если только Кирилл и Аня не сообщат. Тогда зря мы сбежали: если помощь прибудет, а нас там нет, где будут искать? Вдруг вспоминаю, что я видела Аню в роднике, неживую. Сон это был или явь? Если Аня никуда не уезжала, то куда делся Кирилл?

– Подумаем, – сухо отвечает Игорь, глядя в кружку.

– Вот и ладненько, – кивает хозяйка, поднимаясь из-за стола.

– Давай сходим на разведку, – шепчет мне Игорь, когда Серафима Трофимовна уходит на кухню. – Скажем, что просто прогуляться, а сами посмотрим, что да как.

– Давай, – соглашаюсь я.

Оставляем рюкзаки, надеваем ветровки. Жалею, что не взяла с собой теплую водолазку, сейчас бы она здорово пригодилась под худи, но кто знал, что так резко похолодает? Когда мы собирались в поездку, я смотрела прогноз на ближайшие несколько дней, обещали теплынь.

– Серафима Трофимовна, мы немножко пройдемся, – кричит из коридора Игорь.

– Идите-идите, – отвечает она. – Только в лес не суйтесь, а то, не ровен час, на диких зверей наткнетесь или в капкан попадете.

– Хорошо, – откликается Игорь, завязывая шнурки на кроссовках.

Выходим на улицу, и я содрогаюсь, как же холодно. В чем же я зимой буду ходить, если все-таки останусь ждать обоза?

Спускаемся с крыльца, и первое, что бросается в глаза – на дороге вся трава скошена. Сразу вспоминаю тех странных призраков в темных плащах с длинными литовками. «Нелюди», как их назвала Серафима Трофимовна. Не они ли за ночь все выкосили?

– Игорь, глянь на траву, вчера аж до пояса была, – тихонько говорю я.

– Ну скосили зачем-то, – пожимает он плечами. – Ты лучше по сторонам хорошенько посмотри: ничего странного не замечаешь?

Верчу головой, оглядываю улицу. Вроде ничего такого. Ну, дома заброшенными кажутся, но мы еще вчера обратили на это внимание. Вокруг серость, никто крышу или забор даже и не подумал подкрасить, обновить, все давным-давно проржавело да мхом поросло. Окна у всех темные, пыльные, будто и правда не живут здесь люди. Изгороди покосившиеся, кое-где штакетник и вовсе выпал.

– Столбы, – подсказывает мне Игорь, показывая пальцем.

Смотрю наверх, на почерневшие деревянные столбы, на необычные старомодные фонари. Что он имеет в виду?

– Проводов нет, – говорит он. – Про какую она тогда подстанцию нам втирала, если у них даже проводов нет?

Вздрагиваю от этих слов, и мне становится жутко.

– Неужели старушка совсем выжила из ума и до сих пор верит и в работающую подстанцию, и в функционирующий горно-обогатительный комбинат? – пугаюсь я. – Может, и почты тут никакой нет?

– Так не одна она нам говорила, вот в чем дело – еще старик этот, помнишь, меня звал на работу, – добавляет Игорь.

– Помню, – киваю я. – Странно все это. Они здесь что, все поголовно спятили?

– Поживи в такой глуши – еще не так спятишь, – усмехается он.

– Давай дойдем до конца этой улицы и посмотрим, куда ведет дорога, – предлагаю я.

Топаем вперед, поглядывая на дома. Все заброшенные, с темными слепыми окнами. Траву скосили, и сейчас по дороге стало идти гораздо удобнее, ничего не мешает, и колючки не липнут к ветровке. Слышу позади подозрительный шорох, резко оборачиваюсь, и тотчас кто-то приседает за низким кустом. Смешно: листва уже давно облетела, и старушку прекрасно видно, как бы низко она ни нагибала голову в коричневом платке.

– Любопытная Варвара следит за нами, – сообщаю я Игорю. – Вон притаилась за кустиком.

Игорь поворачивается, тоже замечает ее, смеется:

– Ну и пусть подглядывает.

Идем дальше по улице, осматриваемся. Вокруг все такие же захудалые избушки. Где-то колышущиеся зонтики борщевика вымахали выше крыши. На другом участке дом полностью облепили заросли черемухи. Не видно, чтобы сушилось белье или дрова были аккуратно сложены в поленницу. Будто хозяева зимой печки не топят. С каждым шагом убеждаюсь, что это место уже давно вымерло.

– Наверное, тут остались только Серафима Трофимовна да Корней Иваныч со своей помощницей, – говорю я. – У всех троих поехала крыша, и они до сих пор верят, что поселок жив, комбинат работает и так далее. Но мы же своими глазами видели, что на месте завода одни руины.

– И странно она сказала, что некоторые пришли сюда, когда никого почти не осталось и дороги исчезли, – вспомнил он вчерашний разговор.

– Я тоже ничего не поняла.

Доходим до конца улицы, и путь нам преграждает непроходимый молодняк: ни намека на дорогу. Лес такой густой, что, продираясь сквозь заросли, можно изорвать одежду, а дальше шага не продвинешься. Смотрим в разные стороны и, насколько хватает глаз, видим только одно – молодняк тянется сплошной желтовато-зеленой стеной, ровно заслон какой-то.

– Пошли другую улицу проверим, – предлагает Игорь.

Киваю, и по переулку переходим на другую улицу. Она еще запущеннее той, где живет Серафима Трофимовна. Дома совсем покосились, есть даже такие, где одна-две стены раскатились по бревнышку.

– «Болотная», – читает Игорь название, остановившись возле более или менее ухоженного дома. Все здесь выкрашено в зеленый цвет – и сам дом, и забор, и калитка, – но уже потускнело и потрескалось от времени. – Гляди, и правда будто болотом затянуло.

Осматриваюсь: на лужайках перед домом поблескивает вода, и огороды покрыты болотной тиной, только зеленые кочки торчат.

– Да уж, – вздыхаю я.

Дорожное покрытие тут хуже, асфальта и в помине нет, только грязь чавкает под подошвами наших кроссовок. Доходим до конца Болотной, и дорога совсем растворяется в жиже: впереди виднеется непроходимая топь.

Глава 15. В гостях у Русланы

– Думаешь, они правду сказали, что только по зимнику можно до них добраться? – спрашиваю я у Игоря.

– Возможно, – хмурится он. – А давай сейчас у других спросим.

– У кого – у других? – не понимаю я.

Игорь не отвечает, поворачивает к ближайшему дому, который выглядит получше прочих, толкает калитку в воротах. Раздается визжащий скрип, отчего я даже подскакиваю – уж очень громкий и какой-то потусторонний, что ли, получается звук, – и створка приоткрывается.

Заходим. Двор весь зарос, дорожку к дому уже не найти, крылечко покосилось, две ступеньки провалились. Между изгородью и темной сарайкой высится полуразрушенный каменный колодец, весь облепленный пушистым зеленым мхом.

Игорь вскакивает на крыльцо и громко стучит в дверь. Вдруг слышится всплеск, я поворачиваюсь к колодцу: там стоит девушка с растрепанными волосами. От неожиданности вздрагиваю – ведь только что тут никого не было, двор был пустым.

Девушка смешная, на голове копна непонятного, не то сине-зеленого, не то серебристого цвета, длинные космы торчат во все стороны. Глаза у нее пронзительные, глубоко посажены и смотрят исподлобья.

– Вы ко мне? – строго спрашивает она.

Игорь с удивлением оборачивается, непонимающе смотрит на нее, потом смущенно улыбается:

– Вы здесь живете?

– Конечно, – отвечает она. – Это мой дом. – Нагибается, будто что-то тяжелое вытаскивает из подземных недр, и это что-то громко шлепается о землю. На секунду мне мерещится, что там огромный рыбий хвост. Но вот она выходит из-за колодца в блестящем коротком плаще, накинутом, судя по всему, на голое тело: из-под полы видны ее босые ноги. И как ей не холодно? В руках у нее большое оцинкованное ведро с водой, но она не склоняется под его тяжестью, а несет так, будто оно пустое. Никакой рыбины у нее нет, должно быть, мне привиделось. Девушка трясет головой, и с ее длинных растрепанных прядей слетает крупная перламутровая чешуя. Девушка легко поднимается по шатким ступенькам и останавливается возле двери. Игорь сторонится, пропуская ее.

– Так что вы хотели? – осведомляется она, сверля его глазами.

– Просто узнать, кто тут живет, – пожимает плечами он, оглядывая девушку с головы до ног.

– И для этого без спроса ворвались в мой двор и решили выломать дверь? – сурово интересуется она.

– Эмм... – еще больше смущается Игорь.

– А постучать в калитку и подождать ответа вас не учили? – все тем же грозным тоном спрашивает девушка, доставая из кармана большой ажурный ключ.

Игорь опять пожимает плечами, а мне от стыда хочется провалиться сквозь землю.

Девушка вставляет ключ в замочную скважину, несколько раз поворачивает и толкает дверь. Та со скрежетом распахивается. Она шагает внутрь, затем оборачивается на пороге.

– Ну ладно, заходите, раз пришли, – вдруг смягчается девушка. – Напою вас чаем.

Игорь тут же улыбается и идет следом, я же мнусь. Отчего-то боязно заходить в дом к странной незнакомке, которая так быстро сменила гнев на милость. Но оставаться одной не хочется. Оглядываюсь по сторонам и опять вижу, как за забором быстро юркает вниз коричневый платок. Усмехаюсь: бабка Варвара бдит. Осторожно поднимаюсь по шатким ступеням и тоже захожу в дом.

Коридорчик вроде ничего, простой, чистый, выкрашенный масляной краской. Здесь не затхло, но из глубины дома все же несет какой-то тиной. Наверное, из-за того, что болото тут близко подходит к участку. Пока я мешкаю, Игорь уже разувается, вешает куртку на крючок и отходит в сторону, давая мне место: тут тесновато.

– Проходите в гостиную, не стесняйтесь, – кивает девушка в сторону двойных белых дверей, а сама идет с ведром по длинному коридору, оставляя на крашеном полу мокрые следы босых ног, пока не исчезает в соседней комнате.

Раздеваюсь и иду за Игорем. В комнате тоже все просто, скромно, напоминает обстановку у Серафимы Трофимовны, а-ля семидесятые – восьмидесятые. Странно для молодой девушки, но вполне себе уютно и чисто. В проеме видна небольшая кухонька. Мне непонятно, зачем тащить ведро с водой в другую комнату. Обычно же на кухню приносят, или там вход в ванную? И вдруг слышу всплеск, словно выливают воду. Странно.

Садимся на старый продавленный диван и ждем хозяйку. Она возвращается быстро, уже без плаща, в длинной изумрудной тунике, с расчесанными и собранными в хвост волосами. Снова босиком, хотя пол студеный и пробирает меня до костей даже через носки.

– Давайте хоть познакомимся для начала. Меня зовут Руслана, – говорит она, протягивая ладонь. И улыбается, показывая маленькие острые зубки.

– Игорь. – Мой спутник пожимает ей руку.

– Дарина, – в свою очередь представляюсь я.

Жму ее ладонь и обращаю внимание на маникюр: ногти длинные, заостренные – неужели наращенные? В этом-то захолустье? Еще и покрыты синим глянцевым лаком с блестками – сама, что ли, себе красит?

– Так что вы делаете в нашем поселке, Дарина и Игорь? – спрашивает она и одаряет Игоря лучезарной улыбкой.

Он снова смущается и, кажется, краснеет. Все понятно: соблазняет его дамочка, и мне это не нравится.

– Мы в лесу заблудились и вышли к вашему поселку, – объясняет Игорь.

– Ого, как интересно, – изумляется Руслана, идет за печку и брякает чем-то в маленькой кухоньке. – Сейчас я быстро чай организую, – кричит она оттуда.

– А как вы тут живете без света и газа? – спрашиваю я.

– Нормально живем, – откликается она.

Возвращается, придвигает к нам журнальный столик и накрывает его широким льняным полотенцем с вышитым орнаментом.

– Ты одна тут живешь? – интересуется Игорь.

– Одна, – отвечает она.

– А где твои родители?

– Они живут в другом месте, а я сюда приехала по распределению.

Удивляюсь: по какому еще распределению? Вроде давно уже этого нет в университетах и колледжах. И как ее одну родители отпустили в такую глушь? На вид она примерно моя ровесница.

– И не страшно тебе тут одной жить? – спрашиваю я.

– Нет, – смеется Руслана, – чего мне бояться-то?

– Ну-у-у... – тяну я, – у вас поселок какой-то... неживой, что ли... и еще всякие дикие звери в лесу водятся. Наверное, и сюда заходят?

– Поселок как поселок, – пожимает она плечами.

Уходит за печь и возвращается уже с полным подносом. Расставляет на столике кружки, чайник и вазочку с горкой разного печенья и конфет.

– Лесные звери на то и лесные, что в лесу живут – ну заглядывают иногда, и что с того? – говорит Руслана, разливая чай.

Кружки у нее красивые, с изящными ручками, темно-синие с яркими цветочками, приятно из таких пить, и сам чай ароматный, тоже на травах. Только немного отдает чем-то, будто речной водой и тиной.

– Да как так? – не понимаю я. – Все равно ведь страшно одной.

– Мне – нет, – улыбается она и смотрит хитрыми глазками на Игоря.

– Руслана, не подскажешь, как нам до Неклюдовского добраться? – спрашивает он.

– Не знаю. – Она мотает головой. – Никогда о таком месте не слышала.

– А к мосту как выйти? Чтобы через Иречь перебраться? – не сдается Игорь. – Про эту реку уж ты наверняка слышала?

– Про реку слышала, – кивает она, – а про мост ничего не знаю. Да и зачем мне? Я отсюда никуда не собираюсь.

– А как вообще выйти в какой-нибудь другой поселок или село? – продолжает допытываться Игорь.

– Никак, – снова пожимает Руслана плечами. – Тут нет дорог, они исчезли еще до того, как я сюда перебралась.

– А как же ты сюда приехала, если дорог нет? – прищуривается он.

– Да не помню уже, – отмахивается она, – давно дело было.

Удивленно переглядываемся с Игорем. Опять те же странные ответы про исчезнувшие дороги, и тоже явно юлит: как можно не помнить свой переезд – не в младенчестве же ее сюда привезли!

– Зачем вам уходить из нашего поселка? Живите тут, раз пришли, – вдруг говорит Руслана, и так тепло улыбается Игорю, что он начинает ерзать. – У кого вы остановились?

– У Серафимы Трофимовны, – отвечаю. – Она вчера нас пустила переночевать.

– А, бабка Ягодина, – кивает она. – Знаю. У нее яблочки очень вкусные в огороде растут, она меня часто угощает. Игорь, попробуй как-нибудь, не пожалеешь. Сорвешь и мне заодно принесешь, вместе отведаем. – С этими словами она кладет руку ему на ладонь, и он начинает заметно краснеть и застывает, не сводя с нее глаз.

– Все-таки нам бы лучше домой попасть, нас там родные ждут. – И я возмущенно дергаю Игоря за рукав.

Он вздрагивает, убирает свою руку из-под ее ладони. Руслана недовольно зыркает на меня и ухмыляется, снова показывая свои маленькие острые зубки, отчего у меня по спине пробегает противный холодок. Но она быстро берет себя в руки, трясет головой и опять мило нам улыбается.

– Покажешь нам, как можно выбраться отсюда? – просит Игорь. – В более цивилизованное место, где есть автобусное сообщение. Наверняка ты знаешь, ведь где-то покупаешь печенье и конфеты.

– А что мне за это будет? – игриво спрашивает она, соблазнительно прикусывая нижнюю губу.

– А чего ты хочешь? – вопросом на вопрос отвечает он.

– Я подумаю, – смеется она и вдруг, вскочив с места, выбегает в коридор.

– Что это с ней? – непонимающе смотрит на меня Игорь.

– С ума сошла, – недовольно бросаю я, – как и все здесь.

– А, ясно, – улыбается он, разворачивая конфету.

– Надо как-то уговорить ее рассказать нам все, – хмурюсь я. – Проще же, если местные подскажут, чем самим плутать по лесу.

– Давай, – кивает Игорь. – Иди поговори с ней.

– Почему я?

– Ну, как женщина с женщиной. Думаю, найдете общий язык.

С моей замкнутостью только и общаться с малознакомыми людьми. Вот Олеся может с легкостью заговорить хоть с кем и выяснить все, что нужно. А для меня даже простой разговор всегда превращается в пытку. Вздыхаю, но все равно поднимаюсь с дивана и иду в коридор. Там всего одна дверь, и та распахнута; скорее всего, это спальня Русланы.

Осторожно ступаю за порог и замираю: настолько тут все необычно. По всей комнате расставлены огромные аквариумы, в них плавают большие рыбины всяких разных пород, я даже названий таких не знаю. И золотые, и краснобрюхие, и с ярко-синими плавниками, и вообще без чешуи. Так вот куда она выливала воду!

– Руслана? – тихо зову я, не сводя глаз с этих рыб. Мне кажется, что они тоже на меня смотрят, затаились, словно ждут команды выпрыгнуть из аквариумов и наброситься на незваную гостью.

– Дарина, входи, – приглашает хозяйка.

Но я не вижу ее из-за множества стеклянных баков. Какие-то аквариумы прозрачные и чистые, а где-то вся вода зеленая, и плавает там что-то неприглядное – не то тина, не то плесень, и разит дурно. Протискиваюсь через стеклянный лабиринт, и рыбы поворачиваются следом за мной, провожают меня пристальным взглядом, ладно еще, хоть плавниками не машут.

– Ты что-то хотела?

Поворачиваюсь на голос. Руслана уже переоделась в длинное блестящее серебристое платье, крутится возле зеркала, оглядывает себя со всех сторон. Пришитые на платье чешуйки искрятся, переливаются. Волосы красиво уложены, блестящие локоны струятся по плечам, словно она успела сбегать в салон красоты. И как умудрилась?

– Да, Руслана, хотела, – говорю я, подходя к ней. Но решаю сначала сделать ей комплимент: – Ты очень красивая.

– Спасибо. – Руслана оборачивается и подмигивает.

– Скажи, пожалуйста, как нам выйти к какому-нибудь населенному пункту? Нам срочно нужно попасть домой, мои друзья в беде, – серьезным тоном прошу я. – И только от нас зависит, спасут их или нет.

Мне кажется, она не слышит – слишком увлеклась, любуясь своим отражением. Я делаю к ней шаг, и она вдруг отпрыгивает от зеркала. На миг мне чудится, что в отражении она намного старше, словно ей уже за сорок, а вместо босых ног у нее рыбий хвост. Резко оглядываюсь – нет, с ее моложавым лицом и ногами все в порядке. Померещится же! Наверное, от стресса я уже начинаю придумывать то, чего нет.

Снова поворачиваюсь к зеркалу, смотрю на себя. Вздыхаю. Я проигрываю ей во всем: не такая высокая, не такая стройная, не такая фигуристая, не такая смазливая – в общем, вся какая-то не такая. Поэтому и никому не нужная. Все девчонки с курса уже с кем-нибудь встречаются, одна я как не пришей кобыле хвост. Вспоминаю Олесину свадьбу и закусываю губу: нужно выбраться отсюда и сообщить ее родителям. Поворачиваюсь к Руслане, а ее и след простыл.

Осматриваюсь. Старинная кровать с железными спинками и наверняка панцирной сеткой застелена вязаным покрывалом болотного цвета, а сверху, на подушках, лежит плюшевая синяя акулка с белым брюшком, кажется, я видела такую на распродаже в супермакете. Усмехаюсь: интересная встреча времен. Над кроватью вышитый ковер с бахромой, такие только в старых фильмах увидишь: русалка расчесывает волосы у пруда. Сбоку, почти полностью перекрывая окно, стоит большой шкаф из массивной древесины, похоже самодельный – громоздкий и, наверное, неподъемный.

Смотрю на акулку и нервно сглатываю: раз она смогла ее купить и привезти сюда, значит, где-то есть выход в большой мир, о котором никто не хочет говорить.

Вновь протискиваюсь между аквариумами и возвращаюсь обратно в гостиную. Руслана уже сидит на диване рядом с Игорем, чуть ли не жмется к нему, строит глазки. Они так мило воркуют, держась за руки, что даже не замечают меня.

– Кхм, – громко кашляю я.

Оба тут же бросают на меня недовольные взгляды. Игорь вскакивает с дивана, подходит ко мне, берет под локоть и выводит в коридор.

– Ты это, Дарин, – смущенно просит он, – иди домой.

– Что? – непонимающе смотрю на него. – Мы же собирались про дорогу спросить.

– Я сам с Русланой поговорю, узнаю у нее все, а ты иди пока к Серафиме Трофимовне, – говорит Игорь и не смотрит мне в глаза, мнется.

– Ладно, – вздыхаю я.

Будь я посмелее, попыталась бы прочистить ему мозги, но вместо этого покорно одеваюсь и выхожу из дома. Игорь закрывает за мной дверь.

На улице стало как будто еще холоднее, дует пронзительный ветер, принося с собой капли дождя. Кутаюсь в ветровку, выхожу за калитку. И тут же от Русланиного забора отлепляется тень и, ломая ветки, бросается прямиком через кусты. Усмехаюсь вслед длинноносой Варваре.

Глава 16. Старинная прялка

Возвращаюсь к Серафиме Трофимовне одна. Только ступаю за порог, как она уже встречает меня в коридоре с большой корзиной пряжи.

– А где Игорь? – интересуется Серафима Трофимовна.

– Так... задержался... попозже придет, – неопределенно отвечаю я. Не хочу объяснять, что он остался у Русланы.

– Это хорошо, что ты вернулась. Не раздевайся, поможешь мне, – говорит она.

Я уже успела расстегнуть молнию и замираю от неожиданного предложения.

– Мне нужно навестить Акулину Моревну и отнести ей пряжу. Давно обещала, да все никак руки не дойдут. Одной мне не справиться, не утащить тяжелую корзину, вот ты мне и подсобишь, – объясняет она.

– Хорошо, – соглашаюсь и застегиваюсь обратно.

Серафима Трофимовна одевается, кутается в полушубок. Берем с двух сторон за ручки огромную корзину и выносим на улицу. Идем сначала вперед, так же как шли мы с Игорем, но потом сворачиваем по переулку на Болотную улицу. Корзина тяжелая, громоздкая, но Серафима Трофимовна шагает довольно бодро, как будто ей нипочем, так что я еле-еле поспеваю идти с ней вровень.

– Серафима Трофимовна, а почему у вас дома́ в поселке все такие запущенные, дряхлые, и никто за ними не ухаживает? – спрашиваю ее.

– Почему запущенные? Нормальные дома, – сердито возражает она. – А ты как будто во дворце живешь.

Я даже опешила от такого ответа. Неужели она не видит разруху? Даже зеленый дом, возле ворот которого мы остановились, хоть и выглядит лучше других, но и на нем краска уже облупилась, посерела и выцвела. Или для Серафимы Трофимовны это в порядке вещей?

Она толкает калитку, и мы входим во двор, втаскивая корзину на крыльцо.

– Кики, матушка моя, открывай, – стучится в дверь Серафима Трофимовна.

Заглядываю через низкую изгородь в огород – а там сплошь тина, камыши торчат и даже белые кувшинки видны. Что же там может расти, в таком одичалом огороде?

– Кики! – продолжает долбиться Серафима Трофимовна. – Где ты там ходишь?

Вдруг сама по себе открывается калитка между огородом и двором, затем так же захлопывается и задвигается на щеколду. Еще миг – и на сухих досках крыльца проявляются мокрые следы босых ног. По спине у меня пробегает противный холодок, и я судорожно сглатываю. Входная дверь распахивается: впереди темный коридор, уходящий вглубь дома... и никого.

– Ну наконец-то! Кикимушка ты моя болотная! – вскрикивает Серафима Трофимовна и входит в дом. – Не достучишься до тебя. Опять на болоте пропадала?

Я слышу, как Серафима Трофимовна с кем-то обнимается и громко целуется.

– Ох, Фимушка, долго же я ждала тебя, ты же еще летом обещалась прийти, и все никак, – раздается старческий голос. – Ты не одна, что ли? Кто это с тобой?

– Не одна, – подтверждает Серафима Трофимовна. – Студенты в лесу заблудились и ночью к моему дому вышли, я и приютила. А куда деваться – не бросать же на улице!

– На улице нельзя, – соглашается невидимый голос. – Так и волки загрызут.

От этих слов у меня опять мурашки. Значит, правда водятся у них тут дикие звери.

– Дарину вот с собой взяла, – докладывает Серафима Трофимовна. – Подсобит нам.

– Так пусть заходит тогда, – приглашают меня.

Серафима Трофимовна оборачивается ко мне и машет рукой:

– Дарина, входи. И корзину не забудь.

Подхватываю корзину за обе ручки и с трудом втаскиваю в дом. Пока разуваюсь и вешаю на крючок ветровку, за корзиной уже приходит Серафима Трофимовна и зовет меня в гостиную. Прохожу в большую комнату и наконец-то вижу саму хозяйку.

Она сидит в кресле-качалке, густые темные волосы с редкими седыми прядками спускаются по плечам – наверное, когда она встанет, они будут до самых пят. Сбоку над ухом воткнута заколка – белая кувшинка на зеленом листе. С минуту разглядываю подругу Серафимы Трофимовны, напрочь забыв о приличиях: мне еще не приходилось видеть старушек с распущенными длинными волосами.

Акулина Моревна без умолку болтает, не переставая быстро-быстро вязать. С коленей у нее спадает и тянется по полу длинное шерстяное полотно травянистого цвета. Серебристый крючок играет в умелых пальцах, ряд за рядом удлиняя вязаное изделие.

Оглядываю комнату – все застелено вязаными вещами: коврики на полу, сидушки на стульях и табуретках, плед и подушки на диванах. Догадываюсь, что все половички в доме у Серафимы Трофимовны и у Русланы – подарки Акулины Моревны. Ярко-салатовые салфетки укрывают все горизонтальные поверхности – подоконники, полки, комоды, и даже скатерть на столе тоже вязаная. Наверняка и огромный, во всю стену, ковер над диваном, на котором на темно-зеленом фоне белеют большие кувшинки, тоже ручной работы. Ощущение, что я попала в музей или на выставку рукоделия. И было бы совсем уютно, если бы не тянущийся из глубины дома странный запах, напоминающий вонь болотной тины.

Заметив новую пряжу, хозяйка мгновенно откладывает крючок.

– Доставайте, быстрее же! Давайте сматывать в клубки, – распоряжается она.

Оказывается, с доставкой корзины моя миссия не заканчивается. Бабульки усаживают меня на пол, на большую вязаную подушку, заставляют вытянуть вперед руки и, накинув на них пряжу, начинают сматывать клубки. Сидеть так мне очень неудобно, вскоре мышцы затекают и начинают болеть руки. Еще и чистая шерсть колет кожу, но отказаться неудобно: нас все же приютили, накормили. Хотя так нечестно: я отрабатываю, а Игорь там развлекается. Очень надеюсь, что он все же разузнает, как нам добраться до ближайшей автобусной остановки.

Когда шерстяная пытка наконец заканчивается, поднимаюсь и складываю клубки в корзину. Вдруг один из них выпрыгивает у меня из рук и как мячик скачет в коридор. Пихаю смирные клубки в корзину и устремляюсь вслед за беглецом. Он катится по темному коридору, оставляя за собой длинную нитку. Чем дальше я иду за ним, тем сильнее чувствуется запах болотной тины. Неизвестно отчего сердце начинает бешено стучать в груди.

Клубок скачет по половицам и вдруг юркает в щель приоткрытой двери. Распахиваю ее, чтобы войти, но замираю на пороге. Тут темно, помещение напоминает кладовую или чулан: очень тесно и нагромождено всякого. И отчего-то страшно сделать шаг.

Ругаю себя, что я как маленькая: испугалась какого-то чуланчика. Ругать-то ругаю, а войти боюсь, аж до мурашек. В конце концов набираю полные легкие воздуха и шагаю. Клубок забился в самый дальний и темный угол, и, если бы не нитка, было бы не так просто его отыскать. Дохожу до угла, нагибаюсь, подбираю клубок и сматываю. И тут вижу что-то большое, какой-то древний станок или приспособление. Очень похоже на старинную прялку, в сумраке поблескивает длинное и заостренное кверху веретено, так и манит подойти ближе и дотронуться до острия.

Неудобно, что я, как та любопытная старушка, сую свой нос куда не следует. Сама себя корю, но из чулана не выхожу. Завороженно тяну руку к прялке, глажу теплое дерево, и оно словно живое пульсирует под моей ладонью. Поднимаю руку к веретену и надавливаю на острый кончик подушечкой пальца. Чувствую, как кожа лопается подобно надутому шарику, вздрагиваю и смотрю на ранку. Кровь почему-то не идет, хотя укол довольно глубокий. Вдруг позади что-то щелкает, поворачиваю голову – приоткрывается еще одна дверь, которую я не заметила, и в каморку заползает тусклый зеленоватый туман.

Не знаю почему, но мне вдруг ужасно захотелось посмотреть, что там, за этой дверью. Осторожно отворяю ее, словно завороженная или во сне, и попадаю в огород. Пока мы в доме занимались шерстью, на улице сгустились сумерки... но почему? Ведь только что было утро, как-то уж слишком быстро угас день. Может, так кажется из-за низких туч или тумана? Все тонет в зеленоватой дымке.

* * *

Шагаю по огороду, даже не думая, зачем и куда иду. Да и огородом это сложно назвать – одни кочки да тина, никаких грядок. Но я все равно упрямо топаю вперед, проваливаясь в мягкую землю. Я же не надела кроссовки и ветровку и теперь ступаю по грязи в одних белых носочках и кутаюсь в худи от ужасного холода.

Вдруг слышу над головой пронзительный свист. Смотрю вверх – надо мной кружат огромные черные вороны. Я в страхе оглядываюсь, хочу вернуться, но дома больше нет – кругом одно сплошное болото.

Внезапно туман впереди рассеивается, и я различаю темные очертания чего-то большого. Подхожу ближе, вижу котел и рядом с ним того самого отшельника из лесной избушки. Он стоит ко мне спиной, не замечает. Возле его ног снова лежит мешок, в котором белеют человеческие черепа. Валуны рядом черные от сидящих на них воронов.

Мне страшно, сердце бешено колотится, в горле пересохло, но все же издаю какой-то звук, похожий на икание. Отшельник оборачивается, хмуро оглядывает меня с головы до ног и опять возвращается к своему котлу. От варева поднимается сероватый дымок и, закручиваясь, образует замкнутый круг, как тогда... и я снова вижу в нем свой город, сверкающий ночными огнями проспект; снова горит табло, но дата там и вовсе немыслимая – второе ноября!

Решительно делаю шаг вперед... успеть бы хоть в этот раз...

– Истинный месяц прошел, и она снова явилась, – глухо произносит отшельник. – Чего тебе?

Вздрагиваю. Какой еще истинный месяц? С последней с ним встречи два дня всего прошло. Ничего не понимаю.

– Верните меня домой, пожалуйста, – выдавливаю из себя писклявым голоском.

Ведь все просто: я сейчас войду в этот круг и вернусь домой. Пускай без кроссовок и ветровки и без рюкзака – зато домой. И еще без Игоря... Укол совести больно ранит мне сердце.

Отшельник снова смотрит на меня и вдруг начинает громко хохотать, открыв беззубый рот с парочкой длинных изогнутых клыков. От его дикого, безумного смеха у меня холодеет между лопатками.

– Вы же можете, – едва слышно прошу я. – Я видела, вы через этот круг выходили в город. В мой город. Я тоже туда хочу. Там мой дом, там живут мои родители.

– Это невозможно, – отмахивается он, отворачивается и подкидывает в котел еще черепов.

– Почему?

Отшельник молчит. Подхожу ближе, чтобы видеть его лицо.

– Почему вам можно, а мне нет?! – Мой голос срывается на визг.

Он скашивает глаза в мою сторону и хмыкает:

– Посмотри на свою руку.

Смотрю – и ничего не понимаю: рука как рука.

– На свой уколотый палец, – подсказывает он.

Гляжу на ранку: аккуратненькая, ровненькая дырочка, немного припухла, но крови нет. Скорее всего, я укололась не так сильно, как сначала показалось. Непонимающе перевожу взгляд на него.

– Ты ушла из того мира, и обратного пути уже нет, – хрипло объясняет старик.

– Что? Из какого «того мира»? И где я тогда, по-вашему?

– Была в Небыдовке, а сейчас и вовсе в Небытие провалилась, – отвечает он, чуть усмехнувшись. – Не нужно пальцы совать куда не следует. Не просто же так прялку в кладовку спрятали. Ты что, сказок в детстве не читала?

Хмуро смотрю на него. Какие, к черту, сказки?! И что ж так плохо спрятали, раз любой может найти и уколоться?!

– Я нечаянно, – мямлю я как пятилетний ребенок.

Отшельник ухмыляется.

– Переправите меня? – опять жалобно прошу.

– Я же сказал, что это невозможно. – Он сурово сдвигает брови. – И лучше тебе уйти, пока еще чего худого не случилось.

После этих слов оставшиеся черепа в его мешке вдруг начинают шевелиться, и оттуда выползают черные змеи. В страхе пячусь, а отшельник снова поворачивается к своему котлу.

И тут меня окатывает волна ярости. Я разбегаюсь, прыгаю на эти черепушки, с них на валун, отталкиваюсь и, одним махом перелетев через котел, попадаю прямо в дымовое кольцо, где виден мой родной город. Внезапно у меня вырастают крылья, подхватывают и несут к моему дому. Я поднимаюсь ввысь, добираюсь до четвертого этажа и едва успеваю сесть на карниз, прежде чем крылья за моей спиной растворяются, и мне приходится в страхе ухватиться за откос.

Смотрю через стекло. В комнате много народу, все сидят за столом, едят, разговаривают. У нас что, праздник какой-то? Но все почему-то грустные, в черных одеждах, женщины в платках.

– Вот уже сорок дней, как нет с нами моей дорогой Даринушки, – вздыхает мама.

Как нет?! Вот же я, тут! Пустите меня домой! Начинаю бить ладонью по стеклу, чтобы мне открыли. Все оборачиваются на звук, смотрят на меня, но ничего не предпринимают. Почему они сидят? Почему не бегут открывать окно? Я же нашлась, вернулась домой! Принимаюсь колотить еще сильнее.

– Вот и птичка к нам залетела, – говорит тетя Маша, мамина старшая сестра. – Это Даринина душа вернулась поглядеть, как мы тут живем. Видите, как бьется? Мается на том свете.

В бессилии опускаю руки.

– Ну что? Посмотрела? – слышу голос отшельника и поворачиваю голову. На карнизе рядом со мной сидит черный ворон. – Тебя уже ждут.

Он подает мне крыло. Вздыхаю, утираю слезы, берусь за него – и как-то оказываюсь на вороне верхом. Он расправляет крылья и стремглав взмывает в небо. Мой город на глазах превращается в игрушечный, а потом исчезает в облаках. Меня обдает капельками воды, становится трудно дышать, от холода немеют пальцы, и держаться за перья становится все труднее. Зажмуриваюсь... и соскальзываю вниз.

Глава 17. Остров мертвых

В испуге распахиваю глаза – я сижу в лодке, напротив меня стоит Акулина Моревна с веслом, а отшельника нигде нет.

– Еле-еле тебя отыскала, – строго говорит она. – Разве можно так убегать?

Не знаю, что и сказать, только глазами хлопаю. Мы словно посреди какого-то озера, вокруг ползут зеленоватые клубы тумана. Акулина Моревна делает легкий взмах веслом, и лодка мчится вперед.

– И угораздило же тебя забраться в чулан и уколоть палец! – выговаривает мне Акулина Моревна. – Фимушка перепугалась, и я пошла на мертвое болото тебя искать. Насилу нашла, пока ничего худого с тобой не случилось.

И она про худое. Куда уж хуже, чем теперь? Грустно смотрю вниз. Вода прозрачная с зеленцой, видно песчаное дно и как маленькие черные головастики – пиявки или еще какая-то нечисть – бросаются от нашей лодки в разные стороны.

– Я нечаянно, – наконец выдавливаю я. – Клубок укатился, я пошла за ним, и вот...

– Нужно быть аккуратнее, – ворчит Акулина Моревна, – не лезь куда ни попадя. В следующий раз может и пострашнее что-то под руку попасться.

Не понимаю, чего все переполошились: ну поранилась и поранилась, заживет.

Смотрю вперед и все жду, что появится дом, из которого я вышла, но его все нет и нет. Мы просто плывем по какому-то бескрайнему зеленоватому морю, ловко лавируя между кочками. Тут неглубоко, если встать в воду то, наверное, даже колени не скроет, но лодка не скребет по дну, легко и быстро скользит по поверхности.

– Теперь некогда тебя возвращать, работа у меня, – вдруг говорит она. – Вот сделаем все, тогда и повертаемся обратно.

Интересно, что это у нее за работа? Но больше она не добавляет ни слова. Таинственная тень накрывает нас, и в этой тени Акулина Моревна вдруг преображается – ее кожа становится прозрачной, будто растворяется внешняя оболочка, и я вижу ее настоящую, страшную, ту, которая повелевает нечистью этого болота. Это длится всего мгновение, я не успеваю испугаться, как она возвращается в свой прежний облик, ее глаза загадочно сверкают в полумраке. Я не смею произнести ни звука, и дальше мы плывем в торжественном безмолвии.

Через некоторое время вдалеке показывается суша. Остров не остров – так, гуща высокой зелени на клочке земли. Широкие листья спускаются в воду, а вверх тянутся странные деревья, очень похожие на пальмы. Лодка причаливает и плавно утыкается в мягкую землю.

– Идем, – велит Акулина Моревна. – Раз ты забралась сюда без спроса, вот заодно и поможешь мне.

С этими словами она легко выпрыгивает из лодки и шлепает по воде. И только сейчас я замечаю, что на ногах у нее не то ласты, не то... гусиные лапы? Это странно, но почему-то не пугает меня, видимо, я уже стала привыкать к такому. На всякий случай смотрю вниз – нет, с ногами у меня все в порядке, никаких ласт или лап не появилось, просто белые носочки, и при этом чистые, хотя я только что прошлась по мутной грязи.

Вылезаю из лодки и шагаю за ней. Она ведет меня глубже в заросли, и вскоре мы выходим к массивной железной двери, закрывающей вход в пещеру. На двери висит огромный амбарный замок. Акулина Моревна вынимает из кармана вязаной кофты большой ключ с ажурной резьбой, вставляет его в скважину, поворачивает, и дверь со скрежетом распахивается. На нас веет прохладным воздухом подземелья.

Спускаемся вниз. Зеленоватые лучи проникают через бесчисленные трещины, подсвечивая прозрачную воду. Со сводчатого потолка свешивается красивая бахрома сталактитов, сверкая во мгле вкраплениями кристаллов. Уходим вглубь, все так же шлепая по воде, пока не попадаем в большой темный зал с двумя огромными котлами. Не успеваем подойти, как под ними тут же вспыхивает ярко-красное пламя, отбрасывая на стены алые блики.

– Давай помогай. Сними с первого котла крышку, – велит мне Акулина Моревна, показывая на ближайший к нам.

Дотрагиваюсь до крышки и с криком отдергиваю руку: очень уж горячо.

– Покров возьми, растяпа, – ворчит она, качая головой, и кидает мне полотенце. – Только аккуратнее поднимай, не обожгись паром.

Кладу его на ручку и двумя руками приподнимаю тяжелую крышку. Из котла валит густой горячий поток, прикрываюсь от него крышкой как щитом.

Акулина Моревна берет огромную поварешку, зачерпывает из котла и смотрит на содержимое. Я с изумлением вижу там человека, то ли спящего, то ли мертвого. Скорее всего, последнее, потому что лежит он как-то неестественно и слишком бледен. Акулина Моревна подносит мне его ближе, показывает со всех сторон. И я вдруг ясно вижу всю его жизнь с самого рождения. Его детство в степи, отрочество в криминальном поселке, как он стал бандитом, сколько убийств совершил, и в конце – как его самого зарезали и утопили в канаве. И вот он, окровавленный, бездыханный, покоится теперь в этой поварешке.

– Очень плохая жизнь у него была, – качает головой Акулина Моревна, – не заслуживает он продолжения, не будет у него нового воплощения души. – Она опрокидывает поварешку, и человек падает в ручей, течение относит его в сторону. Акулина Моревна зачерпывает снова и достает красивого юношу. Он также мертв, но в своей смерти не страшен, как предыдущий, и даже кажется, что он просто спит. Теперь смотрю его жизнь, от начала и до конца. Он талантливый художник, но слабохарактерный человек, которого погубили вредные привычки и опасные страсти. Вот, как на ладони, его ошибки и поступки, хорошие и плохие. – А этот человек достоин прожить еще раз, его еще можно исправить, – кивает она. – Открой-ка второй котел.

Кладу крышку от первого котла на землю и поднимаю у второго. Тут меньше пара, не так горячо и запах приятный. Акулина Моревна бережно перекладывает тело художника в другой котел. Что там происходит дальше, мне не узреть. Даже если бы я долго вглядывалась сквозь пелену пара, мне было бы не осмыслить увиденное. И так, одного за другим, Акулина Моревна вычерпывает всех и сортирует: кого в ручей, а кого в котел. Люди оказываются из разных мест, но всех объединяет одно: свой последний выдох они сделали в воде. Когда первый котел опустел, Акулина Моревна велит мне вернуть крышки на место и тушит огонь.

Возвращаемся тем же путем, что и пришли. Я очень устала, иду с трудом, и перед глазами у меня до сих пор стоят картинки чужих жизней. Акулина Моревна запирает пещеру, мы садимся в лодку и отчаливаем с этого острова обратно в туман.

– Что это было? Зачем? – наконец обретаю дар речи. – Почему это делали мы?

– Потому что мы холодные, – отвечает она.

Я трогаю себя за руку и, с ужасом ощутив, что она до невозможности ледяная, вскрикиваю и вдруг теряю сознание.

Больше ничего не чувствую, только холод и пустоту.

Вдруг кто-то касается моих губ – кто-то теплый и ласковый.

– Эх, Дарина, Дарина... – слышу мужской голос.

Мне кажется, что это тот молодой когал, но откуда ему тут взяться? Распахиваю глаза и вижу Серафиму Трофимовну.

– Ну вот, наконец-то, – всплескивает она руками. – Очнулась спящая красавица.

Непонимающе смотрю на нее. Голова болит, все кружится. По знакомой обстановке понимаю, что я в ее доме, лежу на диване под одеялом, на лбу у меня мокрый холодный платок. Хочу что-то сказать, но вместо слов вырывается стон, словно мой язык не совсем проснулся. Губы еще горят от горячего поцелуя.

– Мы уж не знали, что с тобой делать, – качает головой Серафима Трофимовна. – Кабы не... то все, пропала бы девка... – немного сбивчиво заканчивает она.

– Если бы не что? – мгновенно настораживаюсь я.

– Да так, ничего, пустяки, – отмахивается она.

– Если бы не Акулина Моревна? – подсказываю я.

– Да-да, – с облегчением кивает Серафима Трофимовна, только усиливая подозрение, что она чего-то не договаривает.

Убираю со лба платок и резко сажусь, с недоверием глядя на нее. И тут вспоминаю, что я птичкой прилетала к своему дому.

– Мне приснилось, что я обернулась птицей и летала домой, – морщась, говорю я. – А там... – Я судорожно всхлипываю. – Там меня оплакивают, будто умершую.

– Плохой сон, – качает головой Серафима Трофимовна. – Посмотри в окно и три раза скажи: солнца свет приди, плохой сон отмети. И все развеется.

Трижды повторяю за ней заклинание, но все равно не могу сдержать слез.

– Это ведь просто сон? Я не умерла по-настоящему? – спрашиваю у нее.

– Не могу сказать... – мнется она и вдруг начинает на меня кричать: – Ты сама виновата! Что за молодежь пошла – лезут без спросу куда ни попадя! Одна о веретено укололась, другой яблок запретных накушался!

– Каких яблок? – не понимаю я и вдруг вспоминаю про яблоню во дворе, с которой мне так хотелось достать хоть одно яблочко. – В вашем огороде?

– В моем, в моем! В чьем же еще? Только у меня и растут, – кивает Серафима Трофимовна. – Друг твой, Игорь. Взял и без спросу нарвал яблочек, пока мы с тобой к Акулине Моревне ходили. Они же не простые у меня, а молодильные.

– И что? – не понимаю я.

– Как что? Все! – фыркает Серафима Трофимовна. – Младенец он теперь.

Не верю ей, смеюсь:

– И где он тогда?

– Отдала. Не в мои года об младенцах заботиться, – хмурится Серафима Трофимовна.

Нервно сглатываю, оглядываюсь: его раскладушка больше не стоит у печки, и рюкзака нет.

– Вы шутите?

– Какие уж тут шутки, – отмахивается Серафима Трофимовна, вскакивает со стула и идет вон из комнаты. – Чай пить будешь? – спрашивает по дороге.

– Буду, – машинально отвечаю я, спуская ноги на пол. Да что же такое происходит? Только осмысляю одну беду, как приходит новая. Хватаюсь за голову. Когда же я наконец вырвусь из этого бесконечного кошмара? И что же мне теперь делать? Ведь я снова осталась совсем одна! – А как я у вас дома оказалась? – кричу ей, чтобы хоть на что-то пролить свет.

– Так принесли тебя, не у Кики же оставлять, – отзывается из кухоньки Серафима Трофимовна. – Она, конечно, баба добрая, но даже я бы ни за какие коврижки у нее на ночь не осталась.

Почему-то от ее слов мне становится совсем нехорошо, а я и так напугана до ужаса. Как никогда прежде хочется покинуть это странное место и поскорее вернуться домой. Рассказать все родителям Олеси и Игоря, и пусть они сами ищут своих детей. А я просто завернусь в пушистый плед и с чашкой какао засяду за любимую книжку, чтобы обо всем забыть.

Серафима Трофимовна чем-то гремит на кухне, я тянусь за своими джинсами и только сейчас замечаю, что палец у меня обмотан бинтом.

– Не трогай его, – выглядывает из-за печки Серафима Трофимовна, – там травка приложена особая, развяжешь – все распадется. Пускай заживает.

– Поняла, – киваю я.

За окном темно, на столе горит тусклая керосиновая лампа, но ее света хватает разглядеть резную этажерку в углу и стоящие на ней старинные часы с толстым выпуклым стеклом. Стрелки показывают без четверти двенадцать.

– Уже полночь? Я так долго спала? – удивляюсь я, надевая худи.

– Так ты уж целую неделю лежишь без чувств, – объявляет Серафима Трофимовна, внося в комнату поднос с чайником, двумя кружками, тарелкой бутербродов и блюдом с баранками и пачкой печенья.

– Как такое может быть?! – ахаю я.

– Ну а как ты хотела? Ты же прялкой укололась, – вздыхает она, – а это так просто не проходит. Мы уж думали, что вовсе не очнешься.

Нервно сглатываю и кутаюсь в худи. Подсчитываю в уме – несколько дней на пожне, потом в лесу, неделю здесь – получается, с того дня, как мы уехали, прошло больше двух недель. Вспоминаю о нелепой дате на табло... нет, это наверняка мне приснилось, не может же быть, что уже ноябрь, ну никак. И отшельник еще со своим «истинным месяцем». Тру лоб – нет, ну вот это наверняка приснилось! Но слабенький голос изнутри говорит мне, что то, что я тоже считала сном, в итоге оказывалось реальностью. Какие-то сплошные загадки! Голова начинает раскалываться о того, что я не могу разобраться – где явь, а где кошмар. В любом случае нас, наверное, уже потеряли и повсюду ищут. Начинаю себя успокаивать. Аня и Кирилл, конечно же, благополучно добрались до дома и рассказали всем, где мы, а значит, меня скоро найдут. От этой мысли становится теплее на душе.

– Садись чай пить, – зовет меня Серафима Трофимовна, наполняя кружки. – Тебе сейчас как раз нужно выпить горячего сладкого чая, чтобы силы появились.

– Иду, – отзываюсь я.

Натягиваю джинсы и сажусь за стол. Голова кружится, смотрю на еду и вдруг чувствую, что я безумно проголодалась, как будто и вправду неделю провалялась в постели и ничего не ела. Обхватываю руками кружку и начинаю жадно пить. Мысли все крутятся у меня в голове, переваривая сон.

– Что такое истинный месяц? – внезапно спрашиваю я.

– Истинный – значит самый что ни есть настоящий, правдивый, – объясняет она.

– А что, есть еще и ложный? – удивляюсь я.

– Есть, – кивает Серафима Трофимовна. – Истинный месяц имеет сорок дней и всегда начинается в понедельник. А все, что сейчас напридумывали новое, то неверное, уводит от истины.

Хмурюсь: никогда не слышала о таком календаре.

– Завтра на почту пойдешь, – сообщает она, ломая баранку. – А то как же, работать нужно. Корней Иваныч уже приходил, справлялся, почему не выходите на работу. Письма разносить будешь. Не даром же я кормить тебя буду.

– А кому вы Игоря отдали?

– Так Корнею Иванычу и отдала. Он пристроит, – пожимает плечами Серафима Трофимовна.

– А расколдовать Игоря никак нельзя? – спрашиваю я. Даже звучит это как-то смешно: «расколдовать».

– Никак. Что я тебе, колдунья какая-то, раз у меня яблонька такая в огороде растет? – смеется Серафима Трофимовна. – Все в порядке с ним будет, не переживай. Вырастет сызнова.

Меня словно обдало горячей волной. И что я родителям его расскажу, когда меня найдут? Мол, поел ваш сыночек молодильных яблок и снова младенцем стал, а потом его усыновили какие-то неизвестные люди?

Смотрю, как она распаковывает пачку печенья. Обычное, магазинное. Замечаю на упаковке проштампованную дату изготовления: недавняя совсем, и месяца не прошло. Откуда оно взялось, если к ним продукты только раз в год по зимнику привозят? Но вслух ничего не говорю, делаю вид, будто не заметила, а про себя думаю: «Ой, ну и врет же Серафима Трофимовна, про все врет». Что-то в этом поселке явно нечисто. Нужно получше приглядеться и все разузнать, но виду не подавать, если она догадается, что я заметила нестыковку и разнюхиваю, она начнет тщательнее все скрывать и постарается в будущем не допустить ошибки.

После чая укладываемся спать. Хотя я только проснулась, меня все равно клонит в сон. Ну а что еще делать в полночь? Засыпаю быстро, но примерно через час неожиданно просыпаюсь, словно от какого-то шума. Слабый такой, будто кто-то задвигает и снова отодвигает ящик комода в комнате Серафимы Трофимовны.

Отчего-то становится холодно, кутаюсь поплотнее в одеяло. По комнате гуляет ветер, шевелит задернутые шторы, и через просветы проникает свечение как от уличных фонарей. Но мы же с Игорем видели, что там нет проводов.

Поднимаюсь и, сев в изголовье, осматриваюсь: вроде бы Серафима Трофимовна в своей комнате, за стенкой доносится храп, так что не должна она неожиданно выскочить, как в прошлый раз. Осторожно отгибаю край шторы.

Свет действительно горит на столбах! Старинные причудливой формы фонари излучают яркое, голубоватое свечение, и в его лучах отчетливо видно, как искрятся снежинки. Снег! Ну и ну! Вот почему так холодно. Он валит и валит, будто кто-то сметает его с туч огромной метлой. Все замело. Я не верю своим глазам: да не бывает такого, чтобы первый снег не таял, а плотно ложился, укутывая сразу всю землю!

Вдруг слышу рокот мотора, прищуриваюсь, вижу вдалеке отсвет от фар, и сердце радостно колотится: все было враньем – ходит тут транспорт. Мотоцикл, большой и с коляской, подъезжает ближе, подпрыгивая на только что наметенных сугробах, попадает в круг света от первого фонаря, и меня тут же с головы до ног будто окатывают ледяной водой: в глаза бросаются острые металлические лезвия на длинных косовищах. Вся коляска набита нелюдями в развевающихся плащах, в надвинутых на лоб капюшонах, лиц не видать, будто внутри мантий бесплотные тени.

Мигом отскакиваю от окна, падаю на диван и зарываюсь в одеяло. Очень надеюсь, что здесь я в безопасности, но сердце все равно бешено колотится. До меня доносится тарахтение другого мотоцикла, и еще одного, они словно устроили ралли на этой улице. Буксуют в снегу, двигатели ревут, лучи от фар то и дело озаряют комнату через просветы в шторах. Нелюди громко вопят, улюлюкают, слышен скрежет металла, словно они схлестываются друг с другом, длинными литовками задевая стены нашей избушки и царапая бревна.

Мне страшно, дрожу как банный лист. Кажется, что вот-вот сюда ворвутся, но через некоторое время рокот удаляется прочь. Я лежу не двигаясь: хоть на улице становится тихо, сердце все равно не может прийти в норму. Немного погодя мне удается задремать, но рев моторов вновь врывается в сон, будоражит, заставляет дергаться. Слышу, как они доезжают до конца улицы, разворачиваются и раз за разом проносятся мимо нашего дома.

Глава 18. Почта

Серафима Трофимовна будит меня рано утром, кормит пшенной кашей на молоке и гонит на работу. Выглядываю в окно – снегу намело как в январе, от сильного ветра на сугробах волнистые гребни, кое-где торчат замерзшие зонтики сухих борщевиков. Уличного термометра у Серафимы Трофимовны нет, но и без него понятно, что там жутко холодно.

– Я же замерзну в одной ветровке, – причитаю я.

– Да дам я тебе одежу, не беспокойся, – тут же откликается хозяйка, лезет в большой шкаф и достает оттуда овечий полушубок и валенки.

– А... эм-м... – только и мычу я.

– Надевай. – Она сует мне одежду.

Обуваюсь, засовываюсь в полушубок. Он сильно пахнет овчиной, странно и непривычно. Вместо шапки мне выдают шаль. Радует только то, что никто из знакомых не увидит меня в таком деревенском наряде. В обычных деревнях и то так не ходят! Только в этом заброшенном поселке все как при царе Горохе.

Серафима Трофимовна одевается почти так же и идет проводить меня до почты. Выходим во двор – ну и снегу же намело, все скрыл, все укутал до последней былиночки. Или за неделю погода так изменилась, или я проспала намного дольше. Смотрю на яблоню: ни одного яблочка. Собрала, видать, старушка весь урожай, чтобы я не проверила, правда это все про молодость или вранье.

На улице замечаю колеи от вчерашних гонок на мотоциклах, но ничего не говорю. Оглядываю дом в поисках следов от лезвий литовок, но вроде не видно. Бредем по дороге, почти по колено проваливаясь в рыхлый снег.

Я не верю, что в этом поселке до сих пор работает почтовое отделение. Наверняка давно развалилось, как комбинат и все вокруг. Но почта все же обнаруживается на задворках Глухого переулка. Сама бы я ни за что не нашла: стоит какая-то избушка с кривым крыльцом, по виду такая же заброшенная, как и все остальные, и занесенная снегом по самые темные пустые окна. Вывеска блеклая, сливается со всей этой серостью – я и заметила-то ее только тогда, когда Серафима Трофимовна указала мне на нее.

Заходим. Тут страшное запустение. Окна заклеены пожелтевшими от старости газетами, в углу под потолком болтается на собственной паутине огромный высохший паук. В прогнившем полу зияет черная дыра.

Осторожно обходим провал, доски под ногами скрипят: мне кажется, что они не выдержат веса и мы в любую секунду провалимся. Заглядываю за высокий облупленный прилавок – что там? Но там тоже пусто, если не считать обшарпанного шкафа и небольшого стеллажа, где лежат запыленные конверты. Пыли, вообще, столько, что кажется, будто здесь не убирали лет сто. Смотрю на свою спутницу и жду, что она скажет: ведь по ее сумасшедшему мнению, здесь все работает. Неужели она совсем ослепла?

– Пелагеюшка! – кричит Серафима Трофимовна и бьет ладонью по прилавку. – Солнце мое, где ты там?

В ответ тишина, только ветер завывает на чердаке.

Хмыкаю, уже собираюсь сострить по этому поводу, как вдруг слышу в глубине избушки громкий хлопок дверью, а затем шаркающие шаги. Через маленький пролом в стене пролазит низенькая старушонка с большим горбом, длинным крючковатым носом и с отвисшей нижней губой. От удивления чуть рот не открываю. Старушка ковыляет до прилавка и ловко забирается на высокий трехногий табурет. Она впивается в нас пронизывающими глазками, причем один из них маленький, сощуренный, черный и постоянно моргает, а второй – огромный, серый и застывший, будто стеклянный. Нервно сглатываю.

– Пелагеюшка, вот я тебе помощницу привела, почту разносить будет, – Серафима Трофимовна хватает меня за рукав и тянет ближе к прилавку.

– Так чего она стоит? – удивляется Пелагеюшка. – Пусть берет сумку и топает. Уж заждались ее. – И, выудив из-под прилавка большую почтовую сумку синего цвета, с громким стуком бросает ее на стойку. Дрожащими руками беру торбу и с трудом вешаю на плечо.

– А куда нести? Я же не знаю, – мямлю я, придерживая рукой ремешок.

– Там все написано, по адресам, – недовольно ворчит горбатая старуха, как будто я совсем недалекая. – Начинай с Глухого переулка и иди по порядку.

Выходим с почты, и Серафима Трофимовна машет мне в сторону ближайших домов:

– Вот с них и начни.

Киваю, спускаюсь с перекошенных ступенек, придерживая одной рукой сумку, и вдруг вздрагиваю от неожиданного грохота. Я уж думала, почта развалилась, оглядываюсь – нет, на месте избушка. Вопросительно смотрю на Серафиму Трофимовну.

– Что, испугалась? – усмехается она, – Да не бойся. Это на комбинат руду привезли, выгружают. Скоро привыкнешь.

Удивленно хлопаю глазами: не рабочий же комбинат, заброшенный.

– Ну все, я пошла. Дома дел невпроворот, – говорит Серафима Трофимовна. – Удачи тебе в первый рабочий день.

– Спасибо, – вздыхаю я.

Она поворачивает в сторону дома, а я топаю к ближайшим воротам. И тут до меня доходит, как гром среди ясного неба: а как же они получают почту, если, по их словам, до поселка не добраться? И почему я раньше до этого не додумалась? Ведь сколько раз мне твердили: «почта-почта» – а у меня даже ни одной мысли об этом! Вот сейчас я выведу всех на чистую воду! Сгружаю сумку на лавочку и, дрожа от возбуждения, достаю первый конверт. Обратный адрес – Небыдовка. Вытаскиваю еще несколько, но на всех письмах отправители из Небыдовки. С удивлением разглядываю штемпели. Получается, все жители поселка друг с дружкой переписываются? Вынимаю журналы и обалдеваю: они все 90-х годов, есть еще даже конца 80-х: «Приусадебное хозяйство», «Крестьянка», «Работница», «Лиза» и другие. Мятые, будто их не один раз перечитывали. В растерянности убираю все обратно в сумку, взваливаю ее на плечо и тащусь по адресам.

Пробираюсь от ворот к воротам через сугробы, сую конверты и печатную продукцию в проржавевшие дырявые почтовые ящики, которые того и гляди сорвутся с ветхих калиток. В который раз убеждаюсь, что все дома похожи на давно забытые и никому не нужные заброшки. Некоторые настолько прохудились, что кое-где сквозь дырявую крышу проглядывает небо. Не верится, что кто-то в них живет, но и здесь я опускаю письма. А один дом и вовсе позабавил: от избы, похоже, остался только фасад, заходишь за угол – а там нет ничего, только снег наметен огромным горбом.

Есть письма для Серафимы Трофимовны и Русланы. Подхожу к дому последней, вглядываюсь в окна, но ничего не вижу. Хочу отдать письма лично, поговорить, расспросить, что случилось с Игорем. Толкаю калитку, вхожу во двор, оглядываю странный застывший вал из снега и льда, как будто вода, огромной волной выплеснулась из избушки, и тотчас застыла, поднимаюсь на крылечко и стучусь. Тишина. Сначала думаю, что она ушла на работу, потом спохватываюсь и усмехаюсь – какая в этом захолустье может быть работа для такой девушки? Потом все же слышу ее шаги. Открывает.

Сегодня Руслана в коротком блестящем платье, будто в ночной клуб собралась, и опять босиком на голом полу. Яркие глаза сверкают, аж слепят, только холод от них пробирает до костей. Видит меня и с изумлением замирает на мгновение, будто к ней явился призрак.

– Чего тебе? – довольно грубо спрашивает она.

– Вот, почту принесла, – протягиваю Руслане конверты.

Она не впускает меня, держит на пороге. Через распахнутую дверь с улицы врывается пронзительный ветер, но ей почему-то не холодно.

– Ты что, почтальонкой у нас устроилась? – ухмыляется Руслана, забирая у меня письма. – Не нужно в двери стучаться – вон у меня почтовый ящик, – кивает она в сторону ворот.

– Вижу, – отвечаю я. – Поговорить хотела.

– О чем мне с тобой говорить? – удивляется она.

– Об Игоре. Ты знаешь, что с ним произошло?

– Слышала, – хмыкает она. – А мне-то что?

– Как что? Ты видела, как это случилось? Он же с тобой остался, – в замешательстве говорю я.

– Ну и что? – Руслана пожимает плечами. – Мы развлеклись, и он ушел. А больше мне и дела нет до него.

Мой взгляд скользит вглубь ее коридора, и я вижу корзину с яблоками.

– Это же те яблочки, молодильные? Из огорода Серафимы Трофимовны? Ты велела ему набрать? – гневно спрашиваю я.

– Да хоть и я, что с того? – смеется она.

– Ты предложила Игорю их попробовать, не предупредив о последствиях?! – Я уже чуть ли не кричу. Ужасно бесит эта наглая девка.

– Ага, – скалится Руслана, – очень уж хотелось посмотреть, как яблоки подействуют на смертного.

От возмущения теряю дар речи, мне хочется наброситься на нее с кулаками и вырвать ей все волосы. Но то ли чертово воспитание не позволяет, то ли из-за того, что я вообще не привыкла драться, тупо стою на пороге и смотрю на нее волком. От этого она хохочет еще громче.

– Ты просто больная на голову, – наконец говорю я, пытаясь вложить в эти слова как можно больше яда.

– Ну извини, жизнь полна разочарований, – не переставая хохотать, заявляет она.

– Ты самая последняя мерзкая дрянь! – не сдержавшись, выпаливаю я.

– Выкатывайся из моего дома подобру-поздорову, пока с тобой не случилось чего-нибудь похлеще. – Злобно сверкая глазами, Руслана выталкивает меня за порог и захлопывает перед моим носом дверь.

Со злости пинаю покосившиеся перила. Хочется разнести ее избушку по бревнышку или облить бензином и поджечь, чтобы сгорела дотла. Некстати вспоминаются нелюди на мотоциклах: интересно, у них есть топливо или они гоняют на какой-нибудь нечистой силе?

Спускаюсь с крыльца, выхожу за ворота и так сильно хлопаю калиткой, что она слетает с верхней петли. Возвращаюсь на почту, кладу пустую сумку на прилавок Пелагеюшке.

– Можешь идти домой, – разрешает старушка. – Завтра придешь снова.

– Хорошо, – вздыхаю я и, улучив момент, когда она отвернулась, чтобы убрать сумку, подтаскиваю к себе чистый конверт. Ну как чистый – не исписанный, конечно, но весь в пыли, словно пролежал тут очень много лет. Интересно, если я напишу домой, то родители получат мое письмо?

Возвращаюсь к Серафиме Трофимовне. У нее уже готова на обед уха.

– Мой руки и садись, работница, – улыбается мне она.

С радостью усаживаюсь – намерзлась и проголодалась. Серафима Трофимовна наливает мне полную тарелку.

– Как прошел трудовой день? – интересуется она.

– Хорошо, вам письма пришли, я на комод положила, – отвечаю я.

– Вот и ладненько, потом почитаю, а ты ешь давай.

– Вкусная уха у вас, Серафима Трофимовна, просто объедение, – хвалю я, пробуя суп.

– Ну так я же сама рыбки наловила, сама сварила, – улыбается она. – До проруби тут недалеко.

Смеюсь, поднимаю на нее глаза, но она, похоже, не шутит.

– Можем как-нибудь вместе на рыбалку сходить, – предлагает она.

– Ладно, – пожимаю плечами.

Так до конца и не могу поверить, что она сама сходила на реку и наловила рыбы. Хотя... если у них тут нет магазинов, а обоз приходит раз в год, то, наверное, так люди и выживают.

Обедаем, потом я помогаю ей прибрать в доме.

– Серафима Трофимовна, а скоро обоз придет? – спрашиваю, когда мы хлопаем половики во дворе.

– Какой обоз? – не понимает она. – Ах, обоз... нет, не скоро еще. Потерпи немного.

Что-то не нравится мне ее замешательство. Возвращаемся домой, продолжаем уборку, и я все думаю, как бы мне написать письмо домой, но скрыть это от Серафимы Трофимовны. Но сегодня не получается, она постоянно рядом, загружает меня все новой и новой работой. А отказаться неудобно. От усталости я засыпаю быстро и сквозь сон слышу, будто кто-то гоняет по дороге, но сейчас звук другой, будто из-за большого снега нелюди сменили мотоциклы на снегоходы. Но подняться и выглянуть в окно сил нет.

* * *

С утра пораньше Серафима Трофимовна снова гонит меня на почту. За ночь снега навалило еще больше, и на дорогах видны гусеничные следы. Но что поделать, пробираюсь через сугробы.

Так и тянется день за днем. Я таскаю тяжеленную сумку, разношу почту. Какие, оказывается, жители этого поселка любители писем – строчат и строчат. Еще я обратила внимание, что от дома к дому доставляю одни и те же журналы. Они словно пересылают их друг другу. Письмо родителям я все же написала и незаметно сунула в ящик для отправки. Авось дойдет.

За пару дней я запомнила все адреса в поселке, могу с закрытыми глазами письма в почтовые ящики опускать. Улиц всего три – Лесная, Болотная и Нечистая – все короткие, в несколько домов. А переулков два: Глухой, где находится почта, и Последний, самый крайний к лесу, с всего-то двумя домами. Один совсем развалившийся, туда никто и не пишет, а второй странный: собран из цельных бревен, без окон и дверей, стоит совсем впритык к лесу, длинные ветви старой высокой сосны даже скрывают его крышу. Как там вообще люди живут?

Улицы тоже странные. Лесная, где дом Серафимы Трофимовны, Корнея Иваныча и его помощницы Варвары, по здешним меркам еще ничего. Болотная, на которой живут Акулина Моревна и противная Руслана, действительно похожа на болото, даже сквозь сугробы угадывается, что там топь – кое-где темнеет желтоватый лед. А Нечистая улица так и вовсе чудная, туда даже солнце не заглядывает, там всегда хмуро. По остальным улицам иду – спину греет, а как на Нечистую поворачиваю, так озноб бьет. Сумрачно, холодно и даже страшновато как-то. Избы черные, свороченные, будто ветер часто дует только с одной стороны и, постепенно сдвигая по бревнышку, закручивает срубы в спираль. Живут там словно не люди, а тени.

Со временем я все же замечаю, что дома не пустуют. Из ящиков исправно вынимают почту, порой на снегу виднеются чьи-то следы. Иногда в окнах мелькает силуэт – лица не разглядеть, только черный контур и через мгновение снова пустое пыльное окно. С каждым днем присутствие людей становится все более явным.

К некоторым воротам подхожу и уже слышу, как кто-то спускается с крылечка. Пытаюсь заговорить через высокий глухой забор, но мне не отвечают. Опускаю письма в ящик и ухожу. Как-то раз, услышав позади себя лязг тяжелого засова, я резко оборачиваюсь и вижу чью-ту руку, тянущуюся из-за калитки: длинные белые пальцы вытаскивают конверты из ящика и мгновенно исчезают.

Вскоре на крыльце одного из домов я стала замечать тень: вытянутое темное пятно, которое с каждым днем все больше и больше походит на человека, замотанного с головы до пят в длинную мантию. И вот он уже передо мной – не то призрак, не то иное какое существо, – ни вздохнет, ни шелохнется. Быстро опускаю письмо в ящик – и бегом оттуда.

Сколько времени я уже таскаю эту сумку? Пытаюсь подсчитать, но в голове все путается. То кажется, что прошло всего пять дней, а то – что я брожу по этим заснеженным улицам уже целую вечность.

Конечно, все это время я искала пути, по которым можно было отсюда выбраться, но тщетно. Обошла кругом – никакой дороги из поселка нет, даже гусеничный след снегоходов исчезает на границе с лесом, словно, доехав до сосен, нелюди вдруг взмывали в небо или испарялись. Колея обрывается в конце улицы, дальше – сугробы, еще выше, чем в поселке. Если я рискну пойти через лес, то утону в снегу, заблужусь или меня съедят волки. А они тут есть, иногда я слышу их по ночам и, кажется, даже вижу: когда после полуночи мне не спится и я отгибаю край шторы, чтобы выглянуть на улицу, то там во мраке ночи горят чьи-то глаза. Бр-р-р...

Да и с комбинатом этим непонятно: вроде заброшен, я своими глазами видела разрушенные цеха – но частенько оттуда слышен грохот сыплющихся камней, равномерный стук молотилок, а иногда с той стороны поднимается черная пыль. Я даже хотела до него добраться, но не смогла – увязла по пояс в снегу, пытаясь найти дыру в высоком бетонном заборе, через которую мы вошли в поселок, околела до ужаса, да так и ушла ни с чем.

Возвращаюсь всегда к обеду, а у Серафимы Трофимовны каждый раз новое блюдо, вкуснее прежнего. То жаркое из кролика (которого, по ее словам, она сама в лесу изловила), то тушеный рябчик (сама подстрелила), то суп с фрикадельками из кабанчика (его, конечно же, Серафима Трофимовна сама голыми руками добыла). Ну про кабанчика это уже шутка, не знаю откуда он у нее взялся.

Все допытываюсь у нее, когда же придет обоз, но ответ всегда один – скоро, жди, как зима наступит. Но зима наступила, а обоза все нет и нет.

Глава 19. Одноглазый

Однажды просыпаюсь, выглядываю в окно и ничего не вижу: все бело и темно, будто кто-то с той стороны заколотил наши окна фанерой.

– Надо же, замело по самую крышу, – говорит Серафима Трофимовна, входя в комнату со свечкой в руке.

– И как же теперь? – теряюсь я.

– Будем ждать, когда снег растает, – отвечает она. И спокойно так говорит, будто это у них обычное дело, когда сугробы выше дома: – Да не бойся ты, все равно время такое, что выходить нельзя. – И хитро прищуривается.

– Какое «такое»?

– Про это тебе знать не положено, – говорит Серафима Трофимовна и щелкает меня по носу. – Можешь еще поспать, пока есть возможность. Я вот с радостью прилягу, – добавляет она.

– А мы не задохнемся под снегом? – спрашиваю со страхом.

– Нет, конечно, – смеется она и тушит свечу.

Следуя совету Серафимы Трофимовны, забираюсь обратно под одеяло, радуясь, что сегодня можно не пробираться с тяжелой сумкой по заснеженным улицам, а понежиться в постельке сколько вздумается. Кладу голову на подушку и тут же засыпаю.

Когда просыпаюсь, в комнате уже светло: значит, снег сошел. Лежу, смотрю по сторонам, но вставать лень, хорошо в тепле. И вдруг за окном – «бух, бух», да так, что стекла звенят. То ли землетрясение началось, то ли опять на этом чертовом комбинате что-то происходит. Мигом выскакиваю из-под одеяла, отдергиваю штору – снег и впрямь немного стаял, уже можно через щелочку выглянуть на улицу. Там ходит кто-то огромный и лохматый... гигантский белый медведь!

– Не бойся, – говорит Серафима Трофимовна, и я подскакиваю от неожиданности, – это дух зимы пришел проведать нас.

Конечно, дух, кто же еще? Ну чему я удивляюсь, здесь же все нереальное типа реально, уж пора привыкать. Но пока я пытаюсь осознать одно, уже появляется другое, хлеще первого.

Медведь топчется огромными лапами, принюхивается к морозному воздуху, проходит мимо нашего дома – от его шагов аж тарелки на столе подпрыгивают – и пропадает в завесе холодного тумана.

– Отдохни еще, – предлагает Серафима Трофимовна и, подтолкнув меня обратно на диван, аккуратно укрывает. Потом кладет мне на макушку свою ладонь и начинает припевать, убаюкивать.

Глаза слипаются, и я снова засыпаю. Снится мне пустота, я все блуждаю и блуждаю, но никак не нахожу выхода, словно заранее знаю, что мне не выбраться.

«Дарина, вставай, солнышко уж высоко поднялось!» – слышу как издалека голос Серафимы Трофимовны.

Иду на голос и вроде бы выхожу из тумана на свет, открываю глаза... Я все еще здесь, на диване.

Зеваю, потягиваюсь, пытаюсь приподняться. Вроде спала не так уж много, а ощущение, что пролежала без движения несколько месяцев. Разминаю одеревеневшие конечности. Серафима Трофимовна раздергивает шторы, яркое солнце врывается в комнату. Прищуриваюсь, выглядываю на улицу: снег почти растаял, но кое-где, в тени покосившихся заборов и в ложбинках, еще остались грязные, ноздреватые, просевшие глыбы. А так повсюду уже чернеет мокрая земля и поблескивают огромные лужи.

– Хватит бока пролеживать, пора почту разносить, – ворчит Серафима Трофимовна так, как будто это не она меня усыпила, а я тут такая ленивица. Потом снова лезет в шкаф и выдает мне вместо полушубка куртку, а вместо валенок – слишком большие резиновые сапоги.

Вздыхаю, завтракаю и снова отправляюсь на работу. Беру у Пелагеюшки большую тяжелую сумку и отправляюсь по адресам. Хожу по дворам, мешу грязь, едва не теряя в ней сапоги, раскладываю конверты по почтовым ящикам и внимательно приглядываюсь ко всему в поселке.

Удивительно, как быстро все меняется. Только-только была зима, и вот уже солнышко пригревает спину, тают последние сугробы, высыхают лужи, небо на глазах расчищается и в высоте опять носятся бойкие птахи. Может быть, это так, осенне-зимняя репетиция, и скоро окончательно наступит зима и снова нападает снега, еще больше прежнего?..

Дохожу до ворот Русланиного дома. Очень хочется порвать все ее письма или бросить мимо ящика в грязь, но я все же просовываю их в щель и иду дальше. Во дворе следующего дома вдруг вижу человека. Нормального человека, не призрака, не непонятного кого, а обыкновенного парня в деревенском ватнике, в смешной меховой шапке с оттопыренным ухом и в до боли знакомых кроссовках.

– Кирилл! – радостно зову я.

Он оборачивается, хмуро смотрит на меня. Какой-то весь потрепанный, грустный, на лице недельная щетина.

– Кирилл, ты меня узнаешь? – волнуясь, спрашиваю я, а то мало ли, может, я в этом смешном деревенском наряде на себя не похожа.

Он кивает, снова отворачивается и продолжает рубить дрова. Открываю калитку, вхожу без спроса, смотрю на него. Он хмурится сильнее, отводит взгляд.

– Я думала, вы тогда с Аней уехали с пожни. Ну мне так Лера сказала, – говорю ему.

– Нет. – Он мотает головой.

– А куда вы тогда делись?

Кирилл молчит и с остервенением разрубает чурки. Тут до меня доходит, что раз они не добрались до дома, значит, никто так и не знает, где мы и что с нами случилось. И сразу хочется зареветь от безысходности. Вдруг я вспоминаю свой не то сон, не то явь про колодец, где когал спас меня из лап стража родников. Я же видела мертвую Аню!

– Аня утонула? – тихо спрашиваю я.

Кирилл дергается от моих слов, как от удара хлыстом, морщится, словно ему больно это слышать, но не удивляется.

– А ты как тут оказался? – продолжаю расспрашивать.

– Динара, тебе лучше уйти, – наконец говорит он глухим голосом.

– Дарина, – поправляю я.

Он ничего не говорит в ответ. Мрачно пялюсь на него и случайно замечаю, что его левая лодыжка обмотана цепью, которая тянется к столбу крыльца.

Позади меня хлопает дверь. Я оборачиваюсь: на пороге дома стоит странный человек, не то мужчина, не то женщина, так с ходу и не понять. Растрепанные волосы до плеч, лицо миловидное, утонченное, под длинной челкой черная повязка на глазу, как у пирата. Он в свободных штанах и дырявом свитере-балахоне грубой вязки с заплатами другого цвета. Босиком. Почему все тут выходят на улицу с голыми ногами? Им что, не холодно? Они все такие закаленные или бесчувственные?

– Оу, да у нас гости? Как зовут красавицу? – Голос грубый, все-таки это мужчина.

– Дарина, – отвечаю я. – А вас как?

– Кличут Лихай, а так Алексий, – говорит он, присаживаясь на перила. – Ты не местная?

– Нет, мы заблудились в лесу и случайно попали в этот поселок, – объясняю я.

– «Мы»? Что-то я никого, кроме тебя, не вижу, – смеется Лихай, оглядывая меня, будто кто-то может прятаться за моей спиной.

– Я и Игорь, но его сейчас нет.

Когда я произношу это имя, Кирилл вздрагивает, поднимает на меня удивленный взгляд, но опять молчит.

– Тогда, может, зайдешь? – ласково предлагает Лихай, отстегивает цепь от столба и наматывает себе на руку. – Поторапливайся, – грубо велит он Кириллу, дергая за привязь. – Не видишь разве – гости у нас! – И делает приглашающий жест.

Поднимаюсь по ступенькам. В любое другое время я ни за что бы не пошла в чужой дом к незнакомцу, тем более к тому, кто держит на цепи пленника. Но сейчас мне был важен каждый, кто в этом чертовом поселке хотя бы имел вид человека и с кем можно было бы поговорить и что-то вызнать. И еще следовало выяснить, почему Кирилл такой отрешенный, почему повинуется Лихаю как полновластному хозяину, почему не сбежит от него?

Лихай любезно распахивает передо мной дверь. Разуваюсь в таком же тесном коридорчике, как у Русланы, вешаю куртку и сумку, вхожу. Он топает за мной. Комната у него большая, но содержится в бардаке, повсюду обломки мебели, рваная бумага, по углам комки пыли размером с кошку, на подоконнике часы с торчащими наружу пружинами. Все стены оклеены графическими рисунками, притягивающими взгляд. Рассматриваю. На плотной коричневой бумаге небрежными штрихами углем нанесены: то жуткие монстры, выныривающие из болота, то рогатые кривляющиеся тени, что пустились в пляс посреди избы, то кучерявая девушка с пухлыми щечками, у которой из-под подола торчит гладкий тонкий хвост – где она просто печально смотрит, а где танцует, грациозно взмахнув руками...

– Ну как, нравится? – спрашивает Лихай, наматывая цепь на большой крюк в стене.

– Да, очень, – говорю я, чтобы не обидеть хозяина.

– Присаживайся. – Лихай кивает на кресло.

Сажусь, но ножки вдруг подкашиваются, и кресло падает на пол, так что едва успеваю вскочить.

– Ой, извини, – смеется он. – Я и забыл, что оно сломано.

Хмурюсь: да ничего он не забыл, специально все подстроил.

– Тогда на диван, – предлагает Лихай.

– Тоже сломан? – с подозрением спрашиваю я.

– Нет, с ним все в порядке, – усмехается он и задвигает сломанное кресло подальше в угол.

Осторожно присаживаюсь на диван – вроде нормальный. Сам же хозяин забирается с ногами на шаткую двуногую табуретку и опасно балансирует на ней. В комнату входит Кирилл с охапкой дров, присаживается на корточки перед печкой, открывает чугунную дверцу и просовывает в нее поленья. Пламя, принимая подношение, начинает потрескивать. Кирилл еще немного шевелит кочергой и закрывает дверцу.

– Так что же тебя к нам привело? – спрашивает Лихай.

– Я же говорю, мы заблудились в лесу и вышли на ваш поселок, – отвечаю ему.

– Угу, угу, – кивает он и загадочно добавляет: – Все мы рано или поздно заблуждаемся в этом мире.

– Не подскажете, как попасть в какой-нибудь другой поселок или деревню? – спрашиваю я. – Может, есть дорога?

– Нет тут никакой дороги, – мотает головой Лихай. – Кто сюда попадает – тот навеки остается, если только кто другой не выведет, и то в другой мир. Но не все этого заслуживают. – И он как-то хитро смотрит на Кирилла. Тот хмурится и опускает голову.

– Вы о чем? – не понимаю я.

– А ни о чем, – смеется Лихай.

Не нравится он мне. Хотя мне здесь вообще никто не нравится, и сам поселок этот странный до ужаса. Я уже жалею, что сбежала от когалов и забрела сюда – на том лугу нас бы давно отыскали. Но тоненький голосок разума шепчет мне, что меня, скорее, насильно выдали бы замуж и увезли в непроходимый лес, чем нашли. Бр-р-р!

– Тебя что-то гложет? – участливо спрашивает Лихай и смотрит на меня ярко-карим глазом.

– А вы как думаете? – огрызаюсь я. – Я не хочу тут навеки оставаться. Я домой хочу!

Его губы вдруг растягиваются в блаженной улыбке, словно ему нравится моя злость, будто он питается ею. И чем пристальнее Лихай на меня смотрит, тем явственнее я ощущаю какую-то опустошенность, безнадегу: уже ничего не изменить, остается только смириться и остаться жить тут у Серафимы Трофимовны, работать на почте, изо дня в день таскать тяжеленную сумку с письмами. На плечи словно наваливается неподъемный груз, горблюсь, смотрю в пол – вижу цепь на ноге у Кирилла и слышу подозрительное позвякивание, поднимаю глаза... и Лихай резко отдергивает от меня руки, в которых держит еще одну цепь – видимо, предназначенную для меня. В ужасе шарахаюсь от него и вскакиваю с дивана. Лихай недовольно цокает языком. Пячусь, глядя на Кирилла, а ему, похоже, все равно – стоит истуканом, подпирая стенку.

– Куда это ты? – ухмыляется Лихай, и вдруг его лицо становится страшным и злым от проступивших на нем глубоких морщин.

– Кирилл! – Я хватаю его за руку. – Помоги мне!

Но он не шелохнется, глаза в пол. Вся его былая мужественность куда-то испарилась. От этого совсем тошно.

– Он тебе не поможет – смирился, принял свою участь. И ты прими, красавица, – вкрадчиво произносит Лихай, спрыгивает со своей табуретки и медленно надвигается на меня.

Отступаю от него в коридор – он следом. Только сейчас замечаю, что у него на руках и ногах по шесть пальцев. От этого меня передергивает.

– Куда это ты так спешишь? – хмыкает Лихай, приближаясь ко мне с цепью наготове.

– Меня Серафима Трофимовна ждет, – мямлю я, и от страха жмусь к стене.

– Бабка Ягодина, что ли? – разочарованно уточняет он и опускает руки. – Ты у нее, что ли, поселилась?

– Да, и она меня ждет с минуты на минуту, – уже смелее говорю я. – Она знает, куда я пошла.

Лихай меряет меня презрительным взглядом и недовольно цокает языком.

– Ну так скатертью дорога, – выпаливает он.

Впрыгиваю в сапоги, хватаю с крючка куртку с сумкой и выбегаю из проклятого дома. На крыльце вдруг спотыкаюсь и кубарем скатываюсь со ступенек прямо в лужу. Лихай хохочет, стоя в дверном проеме. Поднимаюсь и, пулей вылетев за калитку, несусь домой.

Вбегаю в избу, запираю дверь на засов и только тогда перевожу дух. Серафима Трофимовна выходит навстречу, видит стекающие с меня потоки грязи и качает головой.

– Ты как у Лихая в гостях побывала, – смеется она.

– Так и есть, – отвечаю я, скидывая сапоги.

– Ох, батюшки! – всплескивает руками Серафима Трофимовна. – Как тебя угораздило?!

– Там у него Кирилл на цепи. Это еще один парень, который с нами был. Я не знаю, как он к нему попал. Хотела помочь...

– Не буди лихо, пока оно тихо, – вновь качает головой Серафима Трофимовна. – Как бы нам беду отвести – это же Лихай, теперь он не отступится. Ну ничего, я его умаслю. И сумку на почту заодно отнесу. Все письма разнесла?

– Все, – киваю я.

– Отмой сумку, пока я масло перелью, – велит она и отправляется на кухню. Слышу, чем-то бренчит.

Подхожу к раковине, распахиваю сумку, а там одно-единственное письмо, которое я не успела отнести, оставила напоследок, а от страха все вылетело из головы. Достаю его, прячу в карман худи и беру тряпку.

– Ну все, я готова, – говорит Серафима Трофимовна, выходя в коридор с горшочком масла. – Постараюсь быстро обернуться, а ты пока дома сиди, запрись хорошенько. Не высовывай нос даже во двор. И шторы задерни. Авось пронесет.

Серафима Трофимовна одевается, я отдаю ей чистую сумку, и она уходит. От ее предостережений у меня мороз по коже. Закрываюсь на все три замка. Застирываю куртку и вешаю ее сушиться на веревку, поближе к печке. Мою сапоги, руки и прохожу в комнату. Задергиваю шторы, сажусь на диван, достаю из кармана худи то письмо и, пока Серафимы Трофимовны нет, решаюсь на маленькое преступление. Аккуратно вскрываю конверт: уж очень хочется узнать, о чем же они там каждый день переписываются, эти люди, которых я никак не могу увидеть, даром исхаживаю поселок вдоль и поперек каждый день.

Разворачиваю письмо: бумага обычная, тетрадный лист в клетку, написано небрежно. Почерк неважный, да еще излишки пасты кое-где размазались, но разобрать можно:

Хмыкаю: что за ерунда? Живут в одном поселке и зимы сравнивают? Да и осень сейчас... Или это уже старческий маразм у бабушки, и она приняла один день снегопада за целую зиму? Читаю дальше:

Сначала я смеюсь, читая про новую почтальоншу, будто я не хожу к этой же самой Марфушеньке и не приношу письма ей. И почему они все так ласково друг к другу обращаются? Кикимушка, Пелагеюшка, Фимушка... Дохожу до строчки про гибель почтальонок, и у меня опять мурашки по спине. Получается, опасная какая-то работа. Сглатываю тугой комок в горле и читаю дальше:

В большой мир? Это, случаем, не в мой, нормальный? Как бы мне отыскать этот Калинов мост – может, по нему получится вернуться домой?

Еще раз все перечитываю, чтобы хорошенько запомнить, кладу письмо в конверт и иду на кухню, где в печи, в котелке на чугунной конфорке, что-то кипит и булькает. Прихваткой немного сдвигаю крышку и, подержав над паром клеевой слой, аккуратно запечатываю конверт и прячу его в карман худи. Возвращаюсь обратно в комнату и жду Серафиму Трофимовну. Жду, но ее все нет и нет, нет и нет. Обещалась же скоро вернуться. Может быть, что-то случилось? Вспоминаю этого одноглазого Лихая, и снова мороз по коже.

Чтобы отвлечься, опять пытаюсь подсчитать, сколько дней я уже в Небыдовке, но не получается, в голове все путается. Вроде бы немного, а какой день недели непонятно: мне кажется, что я таскаю эти письма уже целую вечность.

От голода уже крутит живот, а из котелка так аппетитно пахнет, что слюнки текут. Так что ноги сами приносят меня на кухню. Из-под крышки валит густой пар. Снимаю котелок с горячей конфорки – как бы не пригорело. Заглядываю – а там картошечка с мясом, морковкой и луком. Не удерживаюсь и, не дожидаясь хозяйки, накладываю себе полную тарелку и мигом уплетаю. Затем мою посуду, прибираюсь на кухне, а Серафимы Трофимовны все нет.

Подхожу к окну, немного отгибаю штору и выглядываю на улицу. Пустынно. Впрочем, как всегда. Возвращаю штору на место, сажусь на диван, жду. Мерно тикают часы на этажерке, и больше ничего не нарушает тишину. Незаметно засыпаю.

Просыпаюсь от легонького звона стекла, будто в окно что-то бросили. Вздрагиваю, сердце начинает учащенно биться. В комнате уже растеклись по углам тени, а Серафимы Трофимовны так и нет.

Вдруг слышу скрип калитки и чью-то тяжелую поступь на нашем крыльце. В этот момент со стены срывается картина с изображением Бабы-яги, декоративная рамка раскалывается, а сам холст рвется на мелкие кусочки, будто его терзает кто-то невидимый. Подскакиваю на диване, чувствую, что это дурной знак, что это не Серафима Трофимовна вернулась.

До меня доносится звон цепи, и раздается громкий стук в дверь, от которого тарелки на столе подпрыгивают и в один миг покрываются паутинкой трещин. Вся сжимаюсь, обхватываю себя за плечи и дрожу. Страшно...

– Дарина, открывай! – доносится до меня голос Лихая. Он со всей силы долбит в дверь. – Я знаю, что ты здесь.

От его стука раскалываются вдребезги фарфоровые слоники на этажерке, а стрелки на старинных часах вдруг начинают бешено крутиться в обратную сторону. Корпус трескается, разламывается, во все стороны выстреливают пружины и шестеренки, будильник принимается громко трезвонить. Этажерка трясется, книжки сами собой вышвыриваются с полок, переплеты отлетают, а страницы рвутся в клочья.

– Открой по-хорошему, не то худо будет, – угрожает Лихай, продолжая ломиться.

Под его напором дом ходит ходуном, и мне мерещится, что он вот-вот разлетится по бревнышку. Что-то громко трещит снаружи – будто трактором сносят все постройки во дворе.

– Алексий! Что это ты разошелся?! – слышу грозный окрик.

– Да я это... ничего, Корней Иваныч, просто вот в гости зашел, – хмыкает Лихай. – Проведать бабку Ягодину.

– А зачем все разнес?! – кричит Корней Иваныч. – Не ты строил, не тебе и ломать!

– Сейчас мигом исправлю, – обещает Лихай.

Слышится сначала скрежет, а затем оглушительный грохот.

– Ах ты, чудище шестипалое! – Узнаю голос Серафимы Трофимовны. – Да чтоб тебя волки сожрали! Все, все поломал, испоганил, недоумок чертов!

Немного отодвигаю штору у окна, выходящего во двор, и гляжу в щелочку. Двор моей хозяйки не узнать – словно торнадо пролетело, все сарайки и конюшни по досочкам раскидало. Лихай хихикает, выбегает за калитку, волоча за собой цепь, и забор с треском валится на землю.

– Ух, юродивый, чтобы тебя наконец черти забрали! – грозит ему вслед Серафима Трофимовна.

А тот лишь хохочет, скачет по дороге, размахивая длинной цепью. После каждого взмаха в соседних дворах что-то да ломается: то крыша у сарая съезжает, то штакетник из забора вылетает, а у кого и ворота падают. Вскоре Лихай исчезает за поворотом.

Перевожу дух, отпираю все замки, выхожу на крылечко.

– Дарина, с тобой все в порядке? – взволнованно спрашивает Серафима Трофимовна, быстро поднимаясь по ступенькам.

– Да, – киваю я. – Там еще дома много вещей поломалось.

– Ну не беда, – отмахивается Серафима Трофимовна. – Главное, что ты цела.

Увидев разгром внутри, Серафима Трофимовна всплескивает руками, хватается за голову и снова проклинает Лихая.

– Успокойся, Ягодина, не в безделушках счастье, – доносится громкий бас Корнея Иваныча. – А Алексия я приструню, не придет он больше к тебе, не бойся. И девчонку твою не тронет, если сама к нему не полезет.

– Корней Иваныч, – обращаюсь я к нему, – я же не просто из любопытства к нему зашла: у него на цепи мой друг, Кирилл, он с нами был, а потом потерялся. Как бы его обратно вернуть?

– А никак, – пожимает плечами Корней Иваныч. – Кто на цепь Лихаю попался, тот обратно уже не вертается.

– Но Лихай же вас слушается! Может, вы смогли бы как-нибудь помочь Кириллу, – прошу я.

– Коли он сам не захочет, никто ему не помощник, – вздыхает Корней Иваныч. – Если я силой его уведу, он сам повертается по первому же зову Лихая.

– А что ему нужно сделать, чтобы спастись?

– Умерить гордыню, повиниться. Стремиться к свету, перестать вокруг видеть одну лишь тьму – теперь только он сам за себя в ответе, – объясняет Корней Иваныч. – Он поддался страху и совершил плохой поступок.

– Какой?

– Ему предложили выбор: самому спастись, а девушку свою погубить, или обоим пропадать. Он выбрал себя, а девушку бросил. Его отпустили, он заблудился в лесу и стал легкой добычей для нашего Лихая.

Ах, вот, значит, как дело было. Аня утонула в колодце из-за Кирилла, вот пускай сам теперь и выкручивается.

– А ты больше к ним не лезь: сунешься еще раз во двор к Лихаю – и даже мне тебя не спасти, – предостерегает Корней Иваныч.

– Поняла, – киваю я.

Глава 20. Калинов мост

Утром встаю как обычно, завтракаю вместе с Серафимой Трофимовной. Она мне наказывает больше по чужим дворам не ходить, не то снова во что-нибудь вляпаюсь. Да я и сама боюсь, больше ни в жизнь ни в один двор одна не зайду.

– И не суй свой любопытный нос куда не надо, а то без него останешься, как Варвара наша, – говорит Серафима Трофимовна.

– А что с ней? – интересуюсь я.

– Да ничего, – хмурится она. – Нашей любопытной Варваре на базаре нос оторвали!

От ее слов я чуть горячий чай на себя не проливаю, мне смешно, хочется захохотать во все горло. Смотрю на Серафиму Трофимовну, но она, похоже, не шутит.

– Серьезно? – спрашиваю я.

– Вполне, – кивает она, отхлебывая чай с сахаром вприкуску. – А нечего совать его куда не следует.

– На каком базаре? – спохватываюсь я.

– Да пока ты неделю лежала, обоз приходил. Базар тут был, – нехотя признается Серафима Трофимовна.

– Вы же сказали, что обоз еще не приходил! – вспыхиваю я.

– Ну, тогда не приходил. А потом, как снегу намело, ты снова заснула, ну и я не стала тебя будить, ты так сладко спала. – Она отводит глаза.

– Что?!

От мысли, что я проспала еще неделю и пропустила обоз, мне становится дурно.

– Да не переживай ты так, другой придет, – машет Серафима Трофимовна рукой.

– Когда?! Вы же говорили, что раз в год приходит, – возмущаюсь я.

– Ну, как снова снегу наметет, так и придет, – отвечает она. – Все равно бы ты не смогла уехать: холода жуткие стояли, мороз трещал. Замерзла бы ты в своей худой одежонке.

Злюсь на нее. Похоже, она специально меня усыпила. В следующий раз нужно быть настороже. А ее намек на то, что она не даст мне в дорогу теплую одежду, покоробил меня. Молча встаю и иду в коридор одеваться.

Сегодня намного теплее, чем вчера: удивительно, как быстро здесь меняется погода. Надеваю ветровку, кроссовки и тащусь на работу. На почте Пелагеюшка выдает мне привычно тяжеленную сумку и как-то подозрительно смотрит своим большим немигающим глазом. Словно знает, что я вскрыла одно письмо. Ничего ей не говорю, беру почту и выхожу. Уже на крылечке вытаскиваю из кармана тот конверт и сую в сумку. Топаю по адресам.

На всех улицах тепло, а на Нечистой опять холодно и даже снег до сих пор лежит, ветрище задувает, и темная туча растянулась над всей улицей. Подхожу к первым воротам, к дому этой самой Марфушеньки, достаю письма. Одно вчерашнее, а второе новое, сегодняшнее. Вздыхаю: а вдруг догадаются, что я это письмо вчера вскрывала? Ну, если что, скажу, что в сумке затерялось, не заметила.

Только хочу в ящик положить, как слышу шипение за воротами, да такое, что волосы дыбом. Сую в прорезь сразу оба конверта, но щель слишком узкая, и они застревают. Шипение раздается громче, к нему прибавляется стук копыт, будто кто топчется с той стороны, царапает рогами ворота, дышит шумно и со свистом. Калитка со скрипом отворяется, и я в страхе отскакиваю, оставив конверты торчать из ящика. Осторожно заглядываю во двор, но там никого нет, только нетронутый почерневший снег. Делаю пару шагов от ворот, и калитка вдруг резко захлопывается. Вздрагиваю от испуга, быстро оглядываюсь – а писем уже нет. Нервно передергиваю плечами и иду к следующему дому.

Там меня уже ждут. Высокая худая женщина в черной накидке до самых пят неподвижно стоит на крыльце, отвернувшись и натянув на голову капюшон. Она терпеливо ждет, когда я оставлю письмо. В первые дни я побаивалась, но со временем привыкла к ее молчаливому присутствию.

Сегодня же, едва завидев меня, она плавно спустилась с крыльца, будто паря в воздухе, и я наконец рассмотрела ее лицо: очень бледное, радужка глаз светлая, чуть-чуть темнее белков, длинные белые ресницы, прямой нос, губы маленькие, тонкие. От удивления замираю на месте с письмами в руках. Она подходит ближе, протягивает руку – из-под черного рукава появляются длинные и такие белые пальцы, что мне сначала кажется, что она в перчатке, – берет у меня конверты, прижимает их к груди и, отвернувшись, так же молча уходит, не оставляя следов на заснеженных ступенях.

Срываюсь с места и бегу прочь. Хочется все бросить, но я понимаю, что должна закончить работу. К счастью, все следующие дома, как обычно, пусты, никто и ничто больше не нарушает привычного безмолвия.

С замирающим сердцем дохожу до ворот дома Лихая, осторожно заглядываю через изгородь и вижу Кирилла. Он сидит на сырой земле, обхватив колени, хмуро смотрит на меня, от его ноги по-прежнему тянется цепь. Хочу поговорить с ним.

– Кирилл, подойди сюда, – зову я.

– Нет. – Он мотает головой.

– Мне нужно кое-что тебе рассказать, – уговариваю его.

– Тебе лучше уйти, – бормочет он.

– Возьми письма для Лихая, а то у вас почтовый ящик оторван, не на грязную же землю их бросать, – вру я.

Он поднимается, идет ко мне. Цепь волочится за ним, натягивается, не давая подойти близко. А я за калитку больше не сунусь. Протягиваю руку за изгородь и отдаю конверты. Он хочет сразу же отойти от меня, но я хватаю его за рукав ватника.

– Корней Иваныч, староста этого поселка, сказал, что ты можешь освободиться, если найдешь в себе свет, – тихо говорю я, глядя ему в глаза. – Я знаю, что случилось с Аней, но, чтобы освободиться от Лихая, ты должен найти в себе силы повиниться и отогнать тьму.

Кирилл еще больше мрачнеет, нервно сглатывает и кивает.

– Я верю, ты сможешь, – пытаюсь убедить его. – А я постараюсь вырваться из этого места, добраться до дома и вернуться с подмогой. Только и ты не сиди без дела, старайся выйти к свету.

Вдруг скрипит входная дверь, и на крылечке появляется Лихай.

– Так-так, кто к нам опять пожаловал, – хмыкает он. – А ну-ка схвати ее.

Пока Кирилл перекладывает письма из ладони в ладонь и медленно протягивает ко мне руку, я успеваю отпрыгнуть от изгороди. Надеюсь, что он нарочно не стал меня ловить. Кирилл дергается к забору, но цепь снова удерживает его. Отбегаю подальше, скрываюсь за соседними постройками, никто не гонится за мной, перевожу дух.

Все, что могла, я сделала, передала ему слова Корнея Иваныча, теперь дело только за Кириллом, что он выберет: предаваться горестям, еще больше загоняя себя в беспросветное отчаяние, или бороться.

Прихожу в себя и отправляюсь дальше по адресам, разношу последние письма. Возвращаюсь обратно на почту и отдаю пустую сумку Пелагеюшке.

– Тебе посылка, – говорит она и кладет на прилавок небольшой сверток.

Меня обдает волной жара. Смотрю на посылку, вижу штемпель из моего родного города, и у меня начинают дрожать руки. Ни слова не говоря, хватаю сверток и несусь вон. Вбегаю во двор Серафимы Трофимовны и от неожиданности замираю – все сараи будто по волшебству собраны обратно, досочка к досочке. Все прибрано и аккуратно разложено.

Вижу хозяйку в огороде, но не окликаю, захожу в дом. Кладу посылку на стол, хватаю нож и дрожащими руками вскрываю упаковку. Внутри лежит мой плюшевый мишка, летний сарафан и письмо. Ничего не понимая, открываю конверт и читаю.

Мама пишет, что получила мое письмо и очень рада, что я решила остаться в поселке и работать на почте. Очень мной гордится и высылает мне необходимые для жизни вещи. Что за бред?! Мама никогда бы не одобрила такой выбор. Да она бы всю полицию на уши поставила, чтобы только вытащить меня отсюда, решив, что я попала в секту. И никогда бы не выслала мне игрушку и старое платье, которое уже давно потеряло свой прежний вид и неизвестно сколько пылилось в шкафу. И не отпустила бы так просто. Я поэтому и не сообщила родителям о поездке, иначе мне устроили бы разгон и никуда бы не пустили.

А если это вообще писала не мама? Да, почерк ее, но стиль – нет. Разглядываю медвежонка – точно мой, вон даже шов там же, где я его зашивала, когда он порвался. Но как это возможно? Неужели это какой-то тайный сговор: забрались в мой дом, схватили первые попавшиеся вещи и прислали мне. Но зачем? От волнения у меня настолько сильно дрожат руки, что из них выпадает письмо.

Со скрипом открывается входная дверь. Слышу, как Серафима Трофимовна что-то бурчит в коридоре. Вытираю слезы, подбираю письмо, комкаю упаковку и убираю все в рюкзак. Решаю ничего не говорить про посылку и завтра же утром бежать из этого поселка одна, раз Кирилл и Игорь не могут: я больше здесь ни дня не останусь. Нужно торопиться, пока снова не выпал снег. Будет ли снова обоз, неизвестно. И раз больше никаких дорог нет, надо попробовать пойти по насыпи, авось куда-нибудь да выйду.

Следующим утром стараюсь вести себя как обычно. Когда Серафима Трофимовна выходит в огород, утаскиваю с кухни несколько пирожков в дорогу. Когда иду в уличный туалет, тайком выношу рюкзак из дома и прячу в сарае. После завтрака говорю Серафиме Трофимовне, что иду на почту, сама же хватаю рюкзак и топаю в обратную сторону, к заброшенному комбинату, чтобы, если получится, по насыпи добраться до какого-нибудь другого места. Ну или сгинуть в лесу – и то лучше, чем оставаться в этом адском поселке.

Иду по улице, и все мне кажется, что кто-то следит за мной. Оборачиваюсь – никого. Иду дальше, снова слышу шаги, вновь оглядываюсь – улица пуста, но на миг мне кажется, что кто-то ныряет за глухой забор, кто-то очень высокий, худой и безносый! Я отчетливо вижу две дырки на плоском лице вместо длинного носа. Варвара! Опять прицепилась эта любопытная старушонка. Ей и нос уже оторвали, а ей хоть бы что, продолжает в том же духе, и еще ведь не лень же ей спозаранку за всеми наблюдать. Понимаю, что она разнюхает, куда я направляюсь, и обязательно донесет Корнею Иванычу. Ну и пусть, мне уже все равно, я сваливаю отсюда.

Обхожу бетонный забор, нахожу узкую щель между плитами и протискиваюсь на территорию комбината. Тут тихо, все заросло, только по ржавеющим остовам угадывается, что когда-то здесь было производство. Вчерашняя грязь уже высохла и затвердела, идти удобно. Хорошо, что я в кроссовках, а не в тех сапожищах, в которых стерла все ноги, и в своей ветровке вместо чужой куртки. Продираясь сквозь плотный ряд кустов клена, с изумлением обнаруживаю, что на ветках уже набухли почки и показались первые зеленые листочки, такие чистенькие, яркие, будто и правда весна. Замираю на мгновение и дивлюсь на это чудо. Но любоваться некогда, нужно двигаться дальше. Больше не слышу позади себя шороха – видимо, любопытная Варвара уже помчалась доносить. Надо поторапливаться.

Выбираюсь из зарослей, и меня поджидает новый сюрприз: вагонетки. Одна – в проеме распахнутых ворот на самой границе с лесом, другая – чуть поодаль, на территории комбината, третья – еще дальше, а четвертая высовывается из полуразрушенного амбара. Вагонетки стоят на насыпи, врезаясь колесами в колею. Вдруг та, что стоит у ворот, вздрагивает и сама по себе медленно катится в сторону леса. Шурша колесами по гравию и постепенно набирая скорость, она скрывается за поворотом. Дергается и вторая вагонетка, медленно ползет к выходу, встает на место первой и замирает.

И вдруг мне в голову приходит отчаянная мысль – а не залезть ли в одну из них? Уж лучше проехаться, чем неизвестно сколько топать пешком и все время оглядываться, боясь, что тебя сшибет. И совершенно не подумав, что это может быть опасно, я бросаю рюкзак на дно кузова и, забравшись следом, устраиваюсь поудобнее на небольших ящиках.

Спустя пару минут моя вагонетка начинает дрожать, потом будто кто-то рывком ее дергает, отпускает и она медленно выкатывается за ворота. Гремят колеса, вагонетка вибрирует, заходит за поворот и вдруг резко ускоряется. Я съезжаю с ящика на холодное железное дно, подтягиваю к себе рюкзак и прижимаю его к груди. Мимо проносятся сосны и ели, длинные ветви хлещут по корпусу, внутрь сыплются иголки. Я натягиваю капюшон и пригибаюсь.

Вагонетка разгоняется еще сильнее, скрипит, качается, колеса с громким скрежетом врезаются в гравий. На новом повороте она вдруг резко подпрыгивает, накреняется; я отъезжаю в угол, прижимаюсь к стенкам, ящики падают на меня, отталкиваю их ногами. Вся сжимаюсь: боюсь, что сейчас вагонетка опрокинется и кубарем покатится под откос. Но она все же выравнивается, встает всеми четырьмя колесами на насыпь и мчится дальше, съезжая с крутой горки.

Через некоторое время, осмелев, подползаю к переднему краю и высовываюсь над бортиком. Вижу, что дорожная насыпь упирается прямо в гору. Если сейчас вагонетка в нее врежется, то я разобьюсь в лепешку. По бокам насыпь высокая, скорость большая, прыгать страшно. Снова сажусь на дно, прижимаю к груди рюкзак, зажмуриваюсь, готовясь к удару...

В ушах свистит ветер, вагонетка мчится не останавливаясь. Немного приоткрываю глаза – темно. Ничего не понимаю, оглядываюсь по сторонам. Я каким-то образом оказалась внутри горы и теперь уже трясусь в вагонетке по узким рельсам, парящим в воздухе. Они то расходятся – и тогда вагонетка клонится на сторону, скрипя двумя колесами на одной рельсе; то сходятся – и она снова опускается на все четыре опоры, не сбавляя бешеной скорости.

Внизу течет огненная река: длинные языки пламени облизывают черные каменные выступы, отбрасывая на потолок яркие всполохи. Вагонетка устремляется к ней, трясясь и подпрыгивая, и я очень боюсь, что она вот-вот опрокинется, а я улечу прямо в огонь. Нестерпимый жар, исходящий от этой реки, скользит по моей коже.

Вдруг впереди вижу переброшенный через пропасть железный мост, охваченный пламенем. Вагонетка проносится мимо указателя, но я успеваю прочитать на железной табличке: «Калинов мост» – и ниже: «р. Смородина». Значит, это и есть тот самый мост? А почему он железный? Я представляла, что он сделан из веток калины. И название реки тоже странное, ведь не растут же вдоль берега кусты смородины?

Перед мостом стоят двое нелюдей в черных мантиях с надвинутыми капюшонами, в руках у них длинные литовки. Они замахиваются, я в страхе падаю на дно вагонетки, и прямо перед моим лицом проносятся острые тонкие лезвия, бьются друг об друга, и вверх взметается сноп искр. Одна литовка все же цепляется за бортик, вагонетка притормаживает, и темная фигура подтаскивает ее обратно. А до конца моста – всего ничего, впереди светится белый круг, похожий на портал, и в нем видно проспект и грохочущий по мостовой трамвай. Вагонетку тянут назад, она противно лязгает железом о железо и начинает медленно и тяжело откатываться. Нет, я не хочу обратно!

Сгребаю в охапку рюкзак, вскакиваю на бортик и, со всей силы оттолкнувшись, прыгаю в белый круг. В последний момент вижу мелькнувшее у меня над головой длинное лезвие, уворачиваюсь – и оно перерезает лямку рюкзака. Меня вдруг подхватывает неведомая сила и втягивает в портал.

Глава 21. Четыре стихии

Бьюсь коленками о мостовую. Слышу скрип тормозов и визг шин, отскакиваю, спотыкаюсь о бордюр и растягиваюсь на тротуаре.

– Да что же это такое?! – слышу взволнованный женский голос.

– Жить надоело – кидается под машины, – гудит мощный бас.

– Дорогу в неположенном месте стала перебегать, и на тебе, – сокрушается какая-то старушка. – Жива она там?

Кто-то поднимает меня и ставит на ноги. Осматриваю себя – вроде цела. Оглядываюсь по сторонам – это же мой родной город: вон знакомое табло светится, и на нем почему-то уже март. Но мне некогда думать об очередной загадке взбалмошного экрана, куда, может быть, пробрался вирус. На остановке стоит троллейбус моего маршрута, как раз до дома, нужно на него успеть. Ни слова не сказав прохожим, которые помогли мне подняться, срываюсь с места и заскакиваю в салон прежде, чем захлопываются двери. Падаю на сиденье, жмусь к окошку. Сердце бешено стучит: поверить не могу, что вернулась, что я дома!

– Девушка, у вас джинсы порвались, – говорит мне кто-то.

Смотрю на свои ноги – штанина действительно разорвана, через дырищу видно, что кожа сильно содрана – ранка вроде глубокая, но крови нет и даже не саднит. Смахиваю пыль с колена. Вижу, что ко мне направляется кондукторша, лезу в карман рюкзака, собираю мелочь, отдаю.

– Вы уверены, что вам нужно именно туда, а не в обратную сторону? – спрашивает она и хитро так на меня смотрит. Потом забирает деньги и отрывает билетик.

Бросаю взгляд за окно – вроде правильно едем. И вообще, откуда ей знать, куда мне нужно? С подозрением оглядываю ее: не нравится мне она, странная какая-то.

– Небыдовка совсем в другой стороне, – говорит она и пристально глядит на меня неестественно сверкающими глазами.

Откуда она знает, что я сбежала из этого проклятого поселка?!

Тем временем кондукторша отходит, садится в отдельное кресло лицом к салону, достает старый кнопочный телефон и начинает усердно тыкать в него пальцем. Я смотрю на дома, пытаюсь отвлечься. Мне немного не по себе от ее взгляда и слов. Может быть, я просто перенервничала, а она имела в виду что-то другое? Мой взгляд падает на билет, а там отчетливо написано: «Билет в один конец до Небыдовки». У меня начинают дрожать пальцы, билет падает, и его относит в другую часть салона.

– Корней Иваныч, да здесь она, в троллейбусе. Домой собралась, – доносится до меня грубоватый голос. – Только дома-то ее никто не ждет.

Поворачиваюсь на голос, а кондукторша мне улыбается, скаля зубы, кивает в ответ на неразборчивые слова, доносящиеся из телефона. Чувствую, как у меня от страха волоски на руках встают дыбом. В этот момент троллейбус тормозит на остановке, двери с мощным лязгом распахиваются, и у меня не выдерживают нервы: срываюсь с места и опрометью вылетаю вон.

Бегу по тротуару, ни на кого не глядя, только бы убежать как можно дальше. По пути проверяю, не погналась ли за мной вслед та кондукторша... слава богу, нет. Перехожу на шаг, осматриваюсь, пытаюсь понять, где я. Места вроде знакомые: не доехала всего две остановки. Не страшно, дойду пешком. С наслаждением вдыхаю запах родного города.

Шумит проспект, в голых ветвях поют птички, и я только сейчас замечаю эту странность: ведь только октябрь, деревья должны стоять в желтой листве, а тут голые ветки. И воздух какой-то весенний, радостный.

Вскоре сворачиваю на свою улицу, и сердце бешено колотится: еще немного, и я увижу родителей, и весь этот кошмар закончится!

И вот наконец мой дом, спрятался за кронами высоких тополей. Дохожу до своего подъезда, и мне навстречу выходит незнакомая женщина. Успеваю схватиться за дверь, прежде чем та захлопнется, проскальзываю внутрь. Вбегаю на свой четвертый этаж, стучусь.

Тишина, никто не открывает. А ключей от дома у меня нет, с собой только от общаги. Кто ж знал, что из этой поездки я вернусь прямиком домой. Еще громче стучусь, прикладываю ухо к двери – ни шагов, ни работающего телевизора. Ушли куда-то или на дачу уехали? Спускаюсь вниз, выхожу во двор, иду к стоянке. Машины на привычном месте нет – значит, точно на даче. И тут меня осеняет – можно же пойти в кафешку, зарядить телефон и позвонить родителям. Все просто!

Топаю в кафе рядом с домом. Захожу в стеклянные двери, и у меня перехватывает дыхание – мое любимое заведение, такое привычное, родное. Устраиваюсь на мягком уютном диванчике, заказываю чизкейк и капучино, втыкаю зарядку в гнездо и откладываю смартфон, пусть заряжается.

Девушка приносит заказ быстро, ставит передо мной тарелку с десертом и большую кружку кофе. Мм-м... Вдыхаю ароматный запах – как давно я не пила настоящий капучино и как же соскучилась по нему. Принимаюсь и за чизкейк. Оказывается, я так проголодалась, что сметаю его в мгновение ока.

Тут тихо, спокойно. В этот ранний час, когда еще не наступило время обеда и не набежал народ из соседних офисов, здесь полупусто. В темном углу спиной ко мне сидит мужчина. Чуть поодаль, за кадкой с пальмой – еще двое. Из динамиков льется негромкая приятная мелодия. Расслабляюсь.

Допиваю кофе, и мой взгляд падает за окно. По пустой аллее шагают двое в темных мантиях с надвинутыми капюшонами. На плечах у них по длинной литовке. Нелюди! От ужаса у меня все внутри холодеет, и я чуть ли не сползаю под стол, боясь, что они меня заметят. Откуда они взялись?!

– Еще хотите что-нибудь?

Поднимаю глаза. Передо мной уже другая официантка.

– Может, еще чашечку кофе перед тем, как отправитесь обратно? – Она мило мне улыбается.

– Куда «обратно»? – спрашиваю бездумно.

– В Небыдовку, – совершенно спокойно отвечает она, собирая со стола грязную посуду.

В панике озираюсь, вижу, как открываются стеклянные двери и нелюди входят в кафе, со звоном задевая длинными литовками металлические абажуры висящих на шнурах ламп. Никто их не останавливает, и они направляются прямиком ко мне.

Вскакиваю, хватаю рюкзак и телефон, и официантка раскидывает руки в стороны, преграждая мне дорогу. Запрыгиваю на диванчик, с него на стол, потом на другой. Навстречу мне из-за кадки с пальмой выбегают еще двое в черных одеждах. Лица их скрыты капюшонами, а из рукавов тянутся мертвенно-бледные руки, намереваясь меня схватить.

– Ну зачем ты от нас убегаешь? – слышу громкий бас.

Оборачиваюсь: мужчина, сидевший ко мне спиной, выходит из тени, и я узнаю в нем Корнея Иваныча. И у меня обрывается сердце.

Спрыгиваю на пол, уворачиваюсь от официантки и бегу к выходу. Кто-то все же вцепляется в мою ветровку, дергаюсь, отбиваюсь, бью рюкзаком по чужим рукам, поскальзываюсь и растягиваюсь на полу. На меня наваливаются всем скопом, держат. Кричу со всей мочи и зову на помощь.

– Нельзя так делать! Нельзя порядок нарушать! – гудит надо мной голос Корнея Иваныча.

Дергаюсь, и в следующий миг на меня набрасывают черный платок.

* * *

Кричу, брыкаюсь, пытаюсь скинуть их с себя, но что-то обволакивает меня, не дает сопротивляться, сдавливает грудь. Наконец я сдергиваю с себя платок и понимаю, что лежу на диване в доме у Серафимы Трофимовны и на мне вовсе не платок, а одеяло. Скрутилось, обвилось вокруг меня и не дает дышать. С трудом сажусь – мышцы одеревенели от долгого сна – и тру глаза. Это все мне что, приснилось? Я никуда не сбегала?

– А, проснулась уже? – В комнату входит хозяйка. В руках у нее сложенное банное полотенце. Хлопаю глазами. Ведь все было так реально, неужели это был просто сон?! – Сегодня банный день, – говорит она. – Подымайся, я уже и баньку натопила. – И кладет на стол полотенце.

– Баньку? – удивленно переспрашиваю я. – А мне разве не нужно на почту?

– Да все, вышло твое время. Теперь кто-то другой будет вместо тебя, – как-то таинственно отвечает она.

Встаю с дивана, смотрю на свои джинсы, висящие на спинке стула. Если это был не сон, значит, они порваны на коленке. Хватаю их, разглядываю – целые, ни одной даже малюсенькой дырочки. С ногами тоже все в порядке, кожа нигде не содрана. Беру рюкзак – лямки целые, достаю смартфон, пытаюсь его включить, но он все так же разряжен. Неужели привиделось? Но это опять было как наяву.

– Ну, собирайся, собирайся, что ты как неживая? – торопит меня Серафима Трофимовна.

Вздыхаю, вынимаю из рюкзака одежду почище – и правда нужно в баню сходить, столько времени хожу немытая. Опять пытаюсь подсчитать дни, проведенные в Небыдовке, но без толку – все путается и перемешивается в голове.

Выходим во двор. Осень как осень, листья желтые, снова холодновато. Смотрю на яблоню, всю в золотистой листве и в яблоках, и недоумеваю: ведь голые ветки были, и хозяйка уже сняла урожай... Что происходит?

– Ну что ты как неприкаянная? Идем, готово уж давно все, – торопит меня Серафима Трофимовна.

Баня новая, недавно срубленная взамен той, что разрушил Лихай. Быстро они управились. Внутри вкусно пахнет сосной и смолой. Натоплено сильно, пар валит. Раздеваемся в предбаннике, я складываю вещи аккуратной стопкой, обертываюсь широким полотенцем и захожу в парилку. Пара столько, что не видно ни полатей, ни тазиков с водой. Пол земляной, повсюду проложены узкие доски.

– Ну давай попарю тебя, – предлагает Серафима Трофимовна. – Лезь на полати.

Стелю полотенце, забираюсь наверх и ложусь на живот. Серафима Трофимовна окунает березовый веник в воду и начинает меня охаживать, хорошо парит, только и жмурюсь от удовольствия. Пар клубами заворачивается у меня над головой. Глубоко вдыхаю березовый дух, расслабляюсь и наслаждаюсь теплом. Здорово в баньке.

– Банька – то самое место, где встречаются все четыре стихии – земля, воздух, вода и огонь. – От Серафимы Трофимовны, занавешенной паром, остался один голос. Вода и воздух окончательно перемешались.

Сначала не придаю значения ее словам, а потом вскакиваю, будто громом пораженная. Я уже где-то это слышала! В лесу! Тот чертенок предупреждал меня. Что же он сказал? Морщу лоб, пытаясь вспомнить.

Вот оно! Он сказал, что я навсегда уйду из этого мира, если попаду в место, где встречаются все четыре стихии. Быстро поднимаюсь, заворачиваюсь в широкое полотенце.

– Серафима Трофимовна? – зову ее тихонько.

Но она не откликается. Тишина. Только огонь ревет в печке да все валит и валит пар. Вдруг сквозь белую пелену я вижу красное марево, словно пламя оживает, вырывается из очага горящим шаром и на моих глазах начинает расти, принимая облик какого-то огромного существа. Я вздрагиваю, отскакиваю в угол, и тут пол взрывается: доски и комья земли летят в стороны. Вода из большого бака устремляется ввысь и рассеивается в брызги. Откуда-то врывается вихрь, проносится по баньке, закручивая стихии в единую цепь. Свистит в ушах, я с трудом удерживаю на себе полотенце, чтобы его не сорвало. И вот передо мной материализуются четыре исполинских элементала. Черный, с которого сыплется земля. Огненно-красный, весь из дрожащих язычков пламени. Ярко-синий, булькающий капельками воды. И серо-голубой, воздушный.

Все трясется, гудит, сруб вот-вот разлетится по бревнышку. Замечаю в потолке небольшое оконце, запрыгиваю на полати, с трудом выдавливаю раму со стеклом и выбираюсь наверх. Оказываюсь почему-то не на крыше, а на лугу, словно баню засосало под землю. Все трещит, из открытого окошка валит пар. Озираюсь, ничего не понимая: что это за поле? Как я сюда попала? Где Небыдовка? Куда пропал дом бабки Ягодиной? И почему так темно?

Глава 22. Встреча с Олесей

В темноте белеет несколько шатров, совсем как на когальской пожне. И дверки расписные, и резные окошечки наверху. Вдруг в проеме ближайшего шатра появляется девушка с младенцем на руках. Приглядываюсь – Олеся. Бледная, волосы отросли, стали уже ниже плеч. Одета во что-то простое, белое – не то платье, не то сорочка.

– Дарина! – кричит она и машет рукой, подзывая меня. – Иди ко мне.

Босиком бегу по холодной жухлой траве, кутаясь во влажное полотенце. Я ужасно рада вновь увидеть близкого человека. В то же время боязно: ведь она хотела насильно выдать меня замуж. Сердце сжимается в жутком предчувствии, но все равно подбегаю к ней, осторожно обнимаю, глядя на завернутого в пеленки младенца. Затем, чуть отстранившись, внимательно смотрю на нее.

– Я снова сплю? – робко спрашиваю.

– Нет, – смеется она, укачивая ребенка.

– Тогда как я тут оказалась? Я снова на пожне?

– Да, пойдем в шатер, – зовет она.

Заходим внутрь. Тут уютно, большой ковер на полу, возле круглой стены сложены одеяла и подушки. Олеся кладет ребеночка в люльку. Рядом стоит кроватка, там лежит малыш постарше, ему уже, наверное, полгодика.

– Я так рада, что ты вернулась, – говорит Олеся, еще раз оглядывая меня. – Ждала тебя каждый день.

Удивленно на нее смотрю, обхватываю себя за плечи: мокрой в одном полотенце прохладно.

– Олеся объясни, что происходит, – прошу я, стуча зубами от холода.

– Ты что, замерзла? – улыбается она. – Я сейчас. Ты только за моей малышкой и за Игорьком присмотри. – И убегает за перегородку.

Смотрю на этот шевелящийся комочек в пеленках и ничего не понимаю. За ее малышкой? В каком это смысле? Олеся возвращается быстро, приносит такое же льняное платье, как у нее, с вышивкой на груди.

– Надень мое платье, я сама вышивала, – хвастается она.

Беру платье, рассматриваю. Не знала, что Олеся так умеет, ни разу не видела ее с иголкой в руках. Сбрасываю полотенце, натягиваю платье.

– А тебе идет, – говорит подруга, оглядывая меня. – У нас с тобой похожие фигуры.

Ребенок в люльке вдруг всхлипывает и заливается слезами.

– Тихо, дочка, тихо, моя Ясенька, – шепчет Олеся, покачивая люльку.

– Дочка? – спрашиваю я.

– Да, – улыбается Олеся, – я недавно ее родила. А это Игорь – разве не узнаешь его? – Она гладит по головке другого малыша. – Корней Иваныч принес его из Небыдовки, сказал, что он без спросу отведал молодильных яблок и превратился в младенца. Ну ничего, у нас семья в достатке, любви на всех детишек хватит.

– Но как ты так быстро родила? – удивляюсь я.

– Так уж год прошел, как я замуж вышла, – смеется Олеся.

– Что?! Нет, не может такого быть! – вскрикиваю я. – Олеся, скажи, что ты пошутила. Как год? Нас бы за это время нашли.

– Нас невозможно найти, глупенькая. – Олеся обнимает меня. – Неужели ты до сих пор не поняла?

– Что?! – У меня наворачиваются слезы. – Что я должна была понять? Олеся, скажи наконец, что это значит – и твое странное замужество, и все остальное?

Неожиданно в шатер входит женщина в похожем платье, улыбается, держит за руки мальчика лет пяти и девочку на год-два помладше.

– Давай я с дитятками посижу, а ты иди в соседний шатер, поговори с другиней. Я вам чай приготовила, – садясь рядом с люлькой, говорит она по-русски с легким акцентом.

– Спасибо тебе, Мия. – Олеся целует ее в щеку, берет меня за руку и уводит.

– Кто это? – спрашиваю Олесю, переминаясь с ноги на ногу. Хоть я и переоделась, но босиком холодно.

– Вторая жена моего мужа, она обычно со всеми детьми сидит. Я же тебе говорила: когда три жены, это очень удобно – кто с детьми, кто готовит, а кто прибирает. Одной со всем этим не управиться.

Заходим в другой шатер. Здесь тоже ковры кругом, на полу разбросаны подушки. Посередине низкий резной столик, на нем уже накрыто к чаю. Из самовара валит пар, в кружках темнеет густая заварка.

– Не стесняйся, – приглашает меня Олеся, опускаясь на колени рядом со столиком.

Сажусь на подушки. Столик застелен красивой вышитой скатертью со знакомым орнаментом по краю. Олеся наливает в кружки кипяток и сразу разносится яркий аромат трав. Гляжу на всевозможные пирожки и перепечи – и кажется, мы так давно пробовали их впервые, только приехав на эту проклятую пожню. Смотрю на Олесю, на ее тоненький, едва заметный шрам на шее. Она замечает мой взгляд и улыбается.

– Олеся, скажи мне, что это сон и что мы скоро вернемся домой, – жалобно прошу я.

– Это не сон, Дарина, – серьезным тоном говорит она, придвинувшись ко мне. – Поверить не могу, что ты вернулась и снова рядом со мной.

Олеся гладит меня по голове, и у меня градом льются слезы.

– Пока ты пропадала неизвестно где, я жила в когальской деревне. Я же замуж вышла, и Антон увез меня в свой дом. Дочку родила. У Мии, второй жены Антона, двое детей. А у первой, Малики, – трое. Мы все любим и заботимся друг о друге. Дарина, я счастлива. Очень счастлива, – говорит она, и глаза у нее блестят. – Прошел год, и мы вернулись на старую пожню, чтобы вновь отпраздновать Радогощь, прежде чем насовсем отправиться в иной мир. Ты тоже можешь выйти замуж и быть счастливой. Сейчас самое время для свадеб, – добавляет она. – Ты могла это сделать еще в прошлом году, но сбежала и застряла между мирами. Я так ради тебя старалась, договаривалась, чтобы у тебя был хороший муж, а ты поступила так неблагодарно.

– Что?! – Шарахаюсь в сторону и возмущенно таращусь на нее: она так и не выкинула из головы свое бредовое желание?! И я еще должна быть ей благодарна?

– Я все знаю про тебя, Дарина, – говорит она. – Ты попала в Небыдовку.

– Так ты знала, где я нахожусь, и не помогла мне?! – взрываюсь я.

– Я не могла – это межмирье, там только духи и стражники границ между мирами. Корней Иваныч сообщил нам, что вы с Игорем остановились у бабки Ягодиной. Кирилл тоже застрял в Небыдовке, его утащил Лихай.

– А что произошло с Аней, знаешь?

– Да, – кивает Олеся. – Она стала пленницей стража родников.

– Я все равно ничего не понимаю – ты можешь объяснить по порядку? – прошу ее.

– Хорошо. – Она кладет свою руку на мою. – Ты же знаешь, что когалы – это скрывающийся от всех и почти вымерший древний народ?

– Да, – нервно сглатываю я.

– И что никто не может их увидеть, если они сами не захотят показаться?

– Да.

– Это потому, что они живут в другом измерении, и, чтобы к ним попасть, нужно сначала умереть, а потом ожить, – улыбается Олеся.

– Что?! – вскрикиваю я.

– Их мало, поэтому время от времени они берут невест со стороны. Я познакомилась с племенем в своей прошлой летней поездке, и мне очень понравилось их мировоззрение, обычаи и то, что они живут в лесу. Тогда Антон и приглядел меня в жены, но мне его не показали, сказали, что я выбрана невестой и в Радогощь выйду замуж. Они ждали, что я приеду и привезу с собой нескольких друзей. Я выбрала тебя и еще троих из наших новых знакомых. Их должны были тоже умертвить в Радогощь, – беспечно заявляет она.

Слушаю, и волосы встают дыбом. Олеся обрекла людей на смерть, просто потому что мало с ними знакома, но она даже не подозревала, как дорог мне был Кирилл, что я давно любила его. Я не узнаю свою подругу: неужели она всегда была такой коварной.

– Но ты не волнуйся, смерть – это всего лишь переход в наше измерение, Кащь – опытный проводник, не даст заблудиться, проводит к своим. К тому же я за тебя поручилась, – продолжает Олеся, – ты должна была тоже выйти замуж. Хотела, чтобы мы жили рядом и были счастливы. А ты взяла и сбежала. Хорошо, что ты попала в Небыдовку, которую люди давно уже покинули, а на их место пришли иные существа и духи. Они и сообщили нам о вас с Игорем.

Беспомощно хлопаю глазами: получается, Олеся рада, что я не спаслась, а угодила в этот чертов поселок?!

– Расскажи, как погибла Аня, – тихо прошу я.

– Когалы привели Кирилла и Аню к родникам и у него на глазах скинули ее в колодец с мертвой водой. Они предложили Кириллу отправиться за любимой, и если он сможет освободить ее от стражника Аргаста, то их обоих вознесут до ранга ал-когалов. Им была уготована особая судьба, но он испугался и бросился в лес. За ним не погнались: знали, что ему не уйти. Так и вышло: Лихай поймал его и посадил на цепь, – развела руками Олеся. – Таким вот трусом показал себя твой Кирилл, а ты, дуреха, сохла по нему, – насмешливо говорит она. Обескуражено смотрю, не успеваю придумать что-то, чтобы не выдать себя, как Олеся продолжает: – Да, да. Можешь мне не врать, это было заметно: твои охи-вздохи, томный взгляд... Поэтому я его и выбрала, думала, если он останется в племени, то и ты согласишься, и в Радогощь он возьмет сразу двух жен – местную когалку и тебя. А он вот струхнул.

Всхлипываю: такого удара от Олеси я никак не ожидала. Вот какой, значит, у нее был расчет. Поэтому она тогда говорила, что мне обязательно понравится жених. Может быть, ее план и сработал бы, ведь я была безумно влюблена в Кирилла и могла по глупости согласиться на эту авантюру ради того, чтобы быть рядом с любимым. Но сегодня... Кирилл проявил слабость и поплатился за это. Мне жаль его, и больше никаких чувств я к нему не испытываю. Словно он стал другим человеком, бесконечно чужим. Да и я тоже стала совсем иной.

– А как же Аня? Он же ее любил, разве он бы не захотел взять ее в жены? – напрашивается у меня вопрос.

– Получается, что не любил, раз не кинулся за ней в колодец, – фыркает Олеся. – Не думай об этом. Он все равно должен был сначала жениться на урожденной когалке, а только затем на тебе. Все так отлично складывалось! Аню мы бы выдали за когала, ты бы вышла за своего возлюбленного, – вздыхает она. – Я узнала, что он не прошел испытание, уже после того, как ты сбежала. Ну ничего, для тебя еще все поправимо. Ты вернулась, и мы найдем тебе нового жениха, станешь второй женой настоящего когала – это даже лучше, чем за Кирилла, – и мы будем жить вместе.

– Олеся, – шепчу я сквозь слезы, – я не хочу. Это не для меня. Верните меня домой!

– Это невозможно, – усмехается Олеся.

– Ты говоришь как тот вороний отшельник! – ужасаюсь я, обхватывая себя за плечи.

– Какой еще вороний отшельник? – удивляется Олеся, но потом от догадки у нее округляются глаза, и она шепотом спрашивает: – Ты что, видела самого стража междумирья?!

– Да, пару раз. Он очень похож на ворона, и у него есть мешок с черепами. Когда он бросал их в котел, появлялся портал в наш родной город. Я хотела сбежать туда...

– У тебя бы не получилось, глупенькая, – качает она головой, поглаживая мою руку. – Когда ты его видела?

– Сначала в лесу, как только мы сбежали с пожни, потом в Небыдовке.

– Ну, все верно. Ты встретила его в последний день истинной недели и в последний день истинного месяца. Тогда ты и можешь немного увидеть свой мир, но попасть обратно невозможно, – говорит Олеся.

– Вот и ты говоришь «истинный», – вздыхаю я, вспомнив, что Серафима Трофимовна сказала, что в истинном месяце сорок дней.

– Так это же древнеславянский календарь, – усмехается Олеся. – Когалы испокон веков живут по нему, а не по общепринятому григорианскому. Его они и называют истинным. Он очень удобен: в неделе десять дней, а в месяце сорок. И в каждом месяце равное количество дней, и каждый начинается с понедельника, – объясняет она. – Вот ты и видела наш прошлый мир на девятый, а потом на сороковой день после своей смерти.

– Нет, вчера я вернулась в наш мир через Калинов мост.

– Это было не вчера, а полгода назад. Ты проспала последние месяцы. Слишком уж ты непоседливым мертвецом оказалась, поэтому тебя и усыпили до срока. Через полгода после смерти тоже открывается портал в тот мир, но кто умудряется проскользнуть, тех стражники возвращают обратно.

– Да, – киваю я. – Меня они и вернули.

– Вот и хорошо, – улыбается Олеся. – Ты все равно не смогла бы жить среди живых. Ты же мертвая.

– Нет, я тебе не верю! – протестую я. – Я не мертвая, я живая, я дышу!

– Тебе это кажется, Дарина, – спокойно возражает Олеся. – Вот смотри, я докажу.

С этими словами она берет нож и резким движением всаживает мне его в руку. Вскрикиваю, отдергиваю руку и зажимаю рану. Жду, что сейчас кровь хлынет ручьем, но крови нет. Отпускаю руку, смотрю – порез глубокий, но кожа чистая, нет ни одной красной капельки.

– Что происходит? – шепчу я.

– Ты мертвая, – повторяет Олеся.

– Но я же чувствую боль! – всхлипываю я.

– И это тебе только кажется. Ты помнишь ощущения, которые были у тебя при жизни, и твой мозг посылает их тебе. Только и всего, – объясняет она.

Мой разум принимает ее доводы, а сердце не хочет. Вдруг это очередной фокус, уловка? Не хочу верить, что я мертвая.

– Когда я умерла? – тихо спрашиваю я.

– Когда упала в колодец и стукнулась головой о камни.

Морщусь, вспоминая неприятный хруст при падении.

– А как я попала сюда? Я вообще-то парилась в бане.

– Все правильно, – кивает Олеся. – Когда вышел срок, исполнился год с твоей смерти, бабка Ягодина переправила тебя сюда через древний портал – баню. Славяне испокон веков отправляли почивших через баню. Где встречаются четыре стихии – огонь, вода, земля и воздух, – там мертвые и находят свой дальнейший путь. Серафиму Трофимовну порой просто бабкой Ягой кличут.

Я вздрагиваю:

– В смысле?

– Ну а ты что думала? – хмыкает Олеся. – Неспроста же ее превратили в страшного сказочного персонажа: нельзя всем всю правду рассказывать. Бабка Ягодина охраняет проход от живых к мертвым и, – тут она делает голос тише, – некоторых переправляет в иной мир через портал. Помнишь, как в сказке: «Накормила богатыря, в баньке попарила, спать уложила и дорогу к Кощею показала». То есть проводила в мир мертвых.

Хмурюсь, вспоминаю картину с изображением бабы Яги в доме у Серафимы Трофимовны и понимаю, что Олеся права.

– А Корней Иваныч – волчий шаман, Кащь, – говорит Олеся, и я вздрагиваю. Так вот почему он мне показался знакомым... Без шкуры я его не узнала, да и на пожне видела только издалека. – В сказках его кличут Кощеем Бессмертным.

Мне кажется, что от удивления у меня становятся просто огромными глаза, не знаю, как это переварить. Старинные сказки вдруг стали реальностью. Как с этим жить? И получится ли вообще жить – ведь я же умерла...

– Постой, но если и ты умерла, то как родила ребенка?! – вдруг вскидываюсь я. – Мертвые не рожают детей!

– Меня оживили с помощью живой воды, которую ты принесла, – говорит она. – Отрезанную голову спрыснули мертвой водой, и голова приросла обратно. Потом облили живой, и я ожила, но уже в другом качестве, как ты понимаешь. Теперь я мертвая. Скоро мы все перейдем в другое измерение. И я рада, что ты отправишься со мной. Тут хорошо, но мне так не хватало тебя! – Олеся обнимает меня.

Утыкаюсь мокрым лицом ей в грудь – я очень устала от всего этого, а сейчас так хорошо прижаться к родному человеку.

– А Лера? Что с ней? А с Даней? – вдруг вспоминаю я про ребят, которые были с нами.

– Лерая – урожденная когалка, и это ее настоящее имя, а «Лера» – просто сокращенное, – говорит она.

– А я думала, что она Валерия, – удивляюсь я.

– Нет. – Олеся мотает головой. – Когалы иногда выходят в большой мир и приглашают людей со стороны, тоже для продолжения рода. Как это сделал мой муж, и как это сделала Лерая. Они вынуждены так поступать, иначе племя не выживет без притока свежей крови, – объясняет она. – Даниил согласился, и она привезла его. Я согласилась и приехала к ним сама.

– Он согласился, ты согласилась – вы все по доброй воле, а вот меня ты не спросила, хочу ли я этого! Притащила обманом, – выговариваю я ей, повышая голос.

– Ну извини, – спокойно отвечает она. – Я тебя очень люблю и не хотела с тобой расставаться.

И что? Теперь я должна ее понять и простить? Смириться? Выйти замуж за неизвестного мне когала, может быть, за старика, как Олеся, у которого уже есть жена и куча детей? Ну уж нет!

– Послушай. – Я стискиваю ее руку. – Если бабка Ягодина – проводник, то она может вернуть меня обратно к родителям?

– Нет, Дарина. – Олеся гладит меня по голове. – Ты не сможешь вернуться. Как ты этого не понимаешь? Ты теперь в другом мире, вот и цени то, что есть. Ты уже взрослая, хватит цепляться за родителей. Выходи замуж за когала.

Слушаю ее, слушаю и вдруг начинаю рыдать, кладу голову ей на колени, она гладит меня, успокаивает. У меня слипаются глаза – то ли от чая, то ли от переживаний. Передо мной встает картина, когда Олесе перерезают горло. Не верится, что с того дня уже прошел год, а я все проспала или проходила в каком-то дурмане. Тут мне приходит в голову, что это все из-за чая – он терпкий и на каких-то травах. Поначалу вроде вкусный, бодрит, а потом во рту появляется противная горечь, голова становится тяжелой и все время хочется спать.

– Подберем тебе настоящего мужчину, – говорит Олеся, поглаживая меня. – В нашей когальской деревне много мужей, у которых еще нет трех жен. Я обещаю, у тебя будет хороший муж. Сейчас этим и займусь.

Хочется ей возразить, но язык не ворочается, веки наливаются свинцом, и я погружаюсь во тьму.

Глава 23. Подводная пещера

И снится мне, будто я бреду по темному лесу. Опавшая хвоя больно колет босые ноги, но я все равно упрямо иду вперед, раздвигаю тяжелые еловые ветви, продираюсь сквозь дебри молодняка, как вдруг упираюсь в ворота. Так забавно: забора нет, а ворота есть – огромные дубовые, на филенках вырезаны диковинные птицы и звери. Можно обойти и отправиться дальше по заросшей высокими бурыми стеблями поляне, но я отчего-то знаю, что нужно пройти именно здесь.

Застываю на месте, обвожу пальцем контуры вырезанных животных. Нет ни ручки, ни чего-то еще, чтобы ухватиться. Наверное, нужно просто толкнуть створки, но страшно. Неизвестно, что меня там ожидает. А вдруг я снова попаду в какое-нибудь жуткое место наподобие Небыдовки? От этой мысли мурашки бегут по всему телу, но я все равно набираюсь храбрости, упираюсь ладонями в деревянные створки и напираю. Тяжелые ворота с громким скрежетом распахиваются, пропуская меня. Прохожу – и они с оглушительным щелчком захлопываются за спиной.

С удивлением оглядываюсь – куда я попала? Ведь я видела пустую заросшую поляну, а теперь трава намного зеленее, но аккуратно скошена и собрана, вдалеке стог сена и литовки, а впереди высятся амбарные постройки и гигантский валун. Никого нет, кроме черных воронов, облюбовавших площадку перед огромным камнем.

Пересекаю поляну, подхожу ближе. В валуне выдолблен очаг, в нем стоит большой котел, рядом на траве валяются пустые мешки. С моим появлением вороны вдруг взметаются ввысь и начинают кружить над поляной. Слышу шаги, оборачиваюсь – ко мне хромает уже знакомый отшельник в черной шкуре с длинными перьями. Один из воронов, самый крупный, садится ему на плечо, и старик кормит его сырым мясом.

– Все никак не уймешься? – хрипит он, подходя ближе. – Я же тебе сказал, ты просишь невозможного.

– Совсем-совсем? – жалобно спрашиваю я и в отчаянье смотрю на него. – А если все-таки попробовать?

– Нет, – сурово отвечает он. – Не видишь, у меня и очаг остыл, и в мешках пусто!

Старик сверлит меня глазами, а ворон продолжает клевать сырое мясо из его руки. Вокруг еще собирается воронье, злобно поглядывая на меня.

– Значит, мне уходить? – робко спрашиваю его.

– Да, – кивает он.

Разворачиваюсь и медленно бреду обратно, спиной чувствуя пронзительный взгляд, и мне становится не по себе. Стараюсь быстрее пересечь поляну, и вдруг возле ворот в лесу вижу нелюдей. Притаились в тени сосен, их темные мантии колышутся на легком ветру, в бледных руках зажаты литовки, и острые лезвия сверкают на длинных косовищах. Замираю. Кажется, они только и ждут, когда я выйду за ворота, чтобы накинуться. А если обойти ворота стороной? Какая разница, ведь забора же нет?

– Что же ты не выходишь? – раздается позади меня голос.

Отшельник так незаметно подобрался ко мне, что я даже не услышала его шагов. Или все это время шел за мной?

Я киваю в сторону нелюдей, он прослеживает мой взгляд.

– А, понятно, – усмехается отшельник. – Не бойся, выходи тем же путем, что и пришла, тогда тебя не тронут, и ты сможешь вернуться, – быстро шепчет он мне в ухо.

С этой стороны тоже нет ручек, я нерешительно толкаю одну створку, и она распахивается в сторону леса. Отшельник толкает вторую – и вдруг с такой силой пихает меня в спину, что я лечу лицом в ветки, зажмуриваюсь и чувствую, как хвоя колет щеки. Ворота с громким лязгом захлопываются.

* * *

И я вдруг просыпаюсь. Тру глаза, ничего не понимаю со сна, сердце бешено колотится. Олеся ушла куда-то, оставив меня одну. Встаю, открываю дверцу и осторожно выглядываю наружу. На пожне пусто, туманно, сумрачно, но над лесом уже виднеется край солнца.

Вспоминаю, что мне во сне сказал отшельник: нужно выходить тем же путем, каким пришла сюда, тогда нелюди меня не тронут. Я пришла сюда через реку – значит, через реку и выходить.

Озираюсь – никого нет. Выхожу из шатра, тихонько прикрываю дверки и бегом мчусь босиком по траве мимо белых шатров, мимо потухших костров – скорее к реке! По тропинке спускаюсь вниз, дохожу до мостков. Река, как и прежде, теряется за туманной завесой, и плота нет. Вздыхаю, сажусь на доски, окунаю босые ноги в воду.

На гребнях волн в лучах восходящего солнце прыгают солнечные зайчики, и вода на удивление теплая, так и манит искупаться, хотя уже последние дни сентября. Можно попробовать переплыть реку, страшно, конечно, но что мне терять? Если Олеся говорит, что я мертвая, значит, мне ничего не сделается. А если живая, то обязательно выплыву, доберусь до того берега. Отшельник же сказал – вернуться можно только тем же путем.

Соскальзываю с гладких досок в воду – и сразу ухожу вниз. В ушах звенит, перед глазами плавает тина, все вокруг в темно-зеленых красках. Немного содрогаюсь от холода: на глубине не так уж и тепло. Я могу дышать под водой или вообще не дышать, по крайней мере я не захлебываюсь. Платье облепило меня, потяжелело, затягивает вниз. Я касаюсь ногами мягкого дна, осматриваюсь, вижу торчащие вверх столбы, отталкиваюсь, и течение подхватывает меня. Плыву между вырезанными из дерева идолами, поднимаюсь все выше и выше и вдруг ударяюсь макушкой обо что-то твердое. Отклоняюсь, поднимаю вверх голову и не сразу соображаю, что темный прямоугольник надо мной – это плот!

Изо всех сил работаю руками и ногами и выныриваю на поверхность. Это действительно плот, и на нем люди, нормально одетые, явно не когалы, а самые обыкновенные. Узнаю старика, который переправлял нас. Выпрыгиваю из воды, машу руками, кричу, чтобы меня услышали: нужно предупредить их, чтобы они не плыли на проклятый берег, а повернули обратно, взяв меня с собой. Но вместо крика из горла вырываются только пузыри.

Одна девушка все же оборачивается – и я узнаю себя. Ту самую, еще глупую и наивную, еще не знающую, что она никогда больше не вернется обратно. От удивления даже перестаю кричать и махать руками. Я, которая на плоту, скольжу по воде взглядом и, кажется, замечаю себя... Стоящая рядом Лера тоже оборачивается, и у нее от испуга округляются глаза. Она вдруг срывается с места, подбегает ко мне, еще живой, и отводит ее – меня – в сторону, чтобы она не смотрела. Внезапно что-то утягивает меня под воду – это моя нога запуталась в водорослях. Я рву их и снова поднимаюсь на поверхность, но плот уже далеко, скрывается за туманной завесой, мне его не догнать. Как такое может быть? Что это за петля времени?

Решаю плыть дальше. Только делаю первый взмах, как дорогу мне перегораживают ожившие деревянные идолы-зарубы. Вырезанные лица перекошены от ярости, они не дают плыть дальше, опутывая меня водорослями. Отчаянно сопротивляюсь, но все сильнее запутываюсь, и наконец меня стягивают так, что не пошевелиться. Чувствую себя рыбой, угодившей в сети. Меня тащат на глубину, запихивают в темную пещеру и заваливают вход огромным камнем. Наверное, решили, что я утонула, наглотавшись воды. Больше не сопротивляясь, я действительно похожа на утопленницу.

Долго лежу на холодном каменном дне, пока до меня не доходит, что я в пещере, наполненной не водой, а воздухом. Судорожно втягиваю в себя кислород и сплевываю грязную речную воду. Дергаюсь, стараясь высвободить руки из пут, разрываю водоросли, смахиваю их с лица, сажусь и теперь могу осмотреться.

Пещера, куда меня приволокли, небольшая, со сводчатым потолком, похожа на высеченный в скале зал. Постепенно глаза привыкают к темноте, и я вижу в глубине два колодца, из которых идет голубоватое свечение, бросая на стены мерцающий отблеск, как бывает от воды в яркий солнечный день. От этого стены переливаются, бликуют – возможно, из-за вкраплений хрусталя и кварца. Рядом с колодцами из каменного пола торчит какая-то установка и железный рычаг; с потолка к огромному зубчатому колесу протянуты ржавые цепи, а у дальней стены в два яруса стоят большие деревянные бочки.

Освобождаюсь от остатков водорослей, встаю. Пол ледяной, я вся мокрая. В прошлой жизни уже давно бы окоченела и уже бы вовсю чихала, но сейчас я на таком адреналине, что холод не имеет надо мной полной власти.

Подхожу к первому колодцу. Вода стоит в нем до самых краев, и такая прозрачная, что видны кирпичные стенки, уходящие далеко вниз. Если присмотреться, то можно различить и дно, хотя колодец очень глубокий. И мне, только что вылезшей из воды, нахлебавшейся ею по самые легкие, вдруг отчаянно захотелось пить, и именно из этого колодца. Зачерпываю полные ладони и жадно пью, чувствуя, как от живительной влаги мое тело наполняется теплом и я сама словно оживаю. И сердце теперь не бьется вхолостую, а разгоняет горячую кровь по жилам.

Заглядываю во второй колодец: воды там на метр ниже бортика, она мутная, белесая, дна не видно, и запах от нее такой противный и кислый, что хочется зажать нос и отойти подальше. Вспоминаю, что так пахла вся «целебная» вода на пожне. Ржавые цепи из этого колодца, намотанные на толстенное бревно, укрепленное под самым потолком, ведут к огромному зубчатому колесу.

Вдруг слышу шаги, будто несколько человек спускаются по невидимой каменной лестнице, и эхо гулко разносит их топот по всей пещере. Испуганно оглядываюсь – на светлую стену падает тень волка. В страхе пячусь назад и забиваюсь в неглубокую темную нишу с таким низким сводом, что приходится опуститься на корточки. Вскоре откуда-то сбоку появляется шаман в шкуре с волчьей головой. Я узнаю его – это Кащь. С ним еще кто-то, но мне их не видно, а высунуться страшно. Я прижимаюсь спиной к стене и через ткань платья чувствую идущий от камня ледяной холод. Сердце бешено колотится, и я боюсь, что все слышат его громкий живой стук.

Они кряхтят, словно тащат что-то тяжелое. Наконец когалы доволакивают свою ношу до колодцев, слышу металлический скрежет, затем дробно стучит зубчатое колесо и скрипит бревно, поднимая наверх что-то тяжелое. Я осторожно выглядываю из ниши: над колодцем на ржавых цепях висит толстая сеть с холстиной, углы подняты, и мне не видно, что там внутри, но, похоже, что-то большое. С холстины обратно в колодец стекают потоки мутной воды, и до меня доносится ее противный тошнотворный запах. Пришедших всего трое, возле них лежит мешок из-под картошки, набитый под завязку. Один из них наклоняется, развязывает узел, а Кащь вдруг начинает медленно поворачиваться в мою сторону, будто почувствовав мой взгляд. От страха я вжимаюсь в стену и задерживаю дыхание. По шороху догадываюсь, что они перекладывают свою ношу из мешка в сеть. Снова стучит колесо и скрипит бревно, разматывая цепи. Меня разбирает любопытство, мне необходимо узнать, что они прячут в этом колодце. Я выдыхаю и вновь выглядываю из укрытия, но поздно – сеть уже опущена.

– Это последний? – спрашивает кто-то грубым голосом, взмахнув пустым мешком, и я узнаю Аверьяна Егорыча.

– Нет, есть еще, – отвечает Кащь. – Запаздывают с доставкой, немного не по плану пошло.

– Эх, а я хотел испить да с собой бочку набрать, – вздыхает Аверьян Егорыч.

– Пей, – разрешает Кащь, – этого достаточно, чтобы настоялось. И с собой набирай.

Кащь бросает в колодец железное ведро, оно звонко брякает, задевая каменные стенки. Затем вытаскивает его за веревку, полное воды, ставит на бортик, и они начинают по очереди из него пить, жадно причмокивая.

– Эх, хороша, – говорит незнакомый мне когал. Передергивается будто от водки и снова пьет. – Эх, хороша, – повторяет он, – только ужасно кислая.

– И не говори, – соглашается Аверьян Егорыч, – даже челюсть сводит, зато для нас лечебная.

– Пейте, – велит им Кащь, и они вновь припадают губами к ведру и жадно пьют. – Здесь самый сок, наверху подают только разбавленную, а тут она какая есть. Мертвая вода продлевает нам жизнь, а живая для нас теперь подобна яду – только для обрядов новоприбывших и нужна.

Они вдоволь напиваются, выливают остатки в большую деревянную бочку, снова опускают ведро в колодец, набирают воды, выливают – и так продолжается до тех пор, пока они не наполняют бочку до самых краев. Накрывают деревянной крышкой, крепко забивают и с грохотом катят ее наверх по настилу.

Шаги стихают, но я на всякий случай жду еще некоторое время, затем выбираюсь из своего укрытия и подхожу к колодцу с мертвой водой. Сквозь белесую муть ничего не видно. От кислого запаха тошнит, но я все равно хочу знать, что они там хранят. Хватаюсь двумя руками за железную ручку подъемного механизма и изо всех сил тяну ее вверх. Рычаг срабатывает; опять стучит, медленно поворачиваясь, зубчатое колесо; скрипит бревно, накручивая на ось цепи; и из воды появляется сеть.

Я подхожу ближе, заглядываю в нее... и в ужасе замираю.

Там лежат мертвые тела! И я узнаю их – Олеся, Аня, Кирилл, Игорь, Даня...

Они все мертвы, все... Лежат, уткнувшись носами друг в друга, изогнувшись в неестественных позах, бледные, кожа с легким синеватым оттенком покрыта ледяной изморосью, глаза закрыты. Все в белых когальских одеждах: девушки – в полупрозрачных платьях, парни – в широких рубахах навыпуск и в таких же простых штанах. Все босы. Мне хочется их растолкать, заставить открыть глаза, но страшно даже прикоснуться.

Сердце начинает бешено стучать. Про кого они говорили? Кто последний? Я? Из-за моего бегства у них все идет не по плану. Они надеются, что скоро меня поймают, убьют и сбросят в этот колодец для своей настойки. Так вот как они получают мертвую воду! Осознаю, что я тоже пила эту отраву, и меня начинает мутить от отвращения, голова кружится, я пячусь назад и задеваю спиной рычаг – раздается скрежет, бревно быстро раскручивается в обратную сторону, и сеть с мертвецами со всплеском падает обратно в колодец.

Я опрометью несусь к лестнице, через которую ушли когалы, и выбираюсь по ней наружу. Поднимаюсь чуть выше – и оказываюсь на уже знакомом плато: вот круглые камни вместо открытых колодцев, я их показывала Лере. С плато тайный ход в пещеру совсем не виден.

Солнце уже высоко, шатровый городок просыпается, гудит, как разбуженный улей. Бегу вниз, укрываясь за частыми сосенками, чтобы меня не увидели когалы. Опавшая хвоя больно колет босые ступни, острые камни режут пятки, круглые шишки будто специально попадаются под ноги, чтобы я поскользнулась и укатилась с кручи. Я добегаю до знакомых мостков... и неужели наконец-то я вижу плот.

Глава 24. В подсобке

С опаской выглядываю из-за высокой травы. Аверьян Егорыч, тот самый старик, что привез нас сюда, вкатывает на плот бочку и ставит ее рядом с объемными тюками из мешковины, из которых торчат сухие стебли.

– Егорыч, айда в шатер, я тебя чаем напою на дорожку, с целебными травами! – кричит ему Пуления Авсеевна. Она стоит на круче и, приставив козырьком ладонь ко лбу, наблюдает за его работой.

– Добре, – кивает старик и по тропинке поднимается к ней.

Когда они уходят с берега, я выбираюсь из своего укрытия и бегу к плоту. Тяжелый канат привязан к мосткам, и, сколько я ни пытаюсь, не могу его отвязать. Неужели я так и останусь здесь, когда спасение так близко?! Ну уж нет.

Мозг начинает лихорадочно работать. Спускаюсь на плот. От бочки исходит знакомый кисловатый запах, морщусь. Развязываю один тюк: в нем толстыми шайбами сложены высушенные и спрессованные травы. Этой горьковатой травой была сдобрена вся их стряпня, когда я жила в шатровом городке. Быстро вытряхиваю шайбы в воду, и река тут же уносит их вниз по течению. Забираюсь внутрь, завязываю уголки мешковины и со страхом жду возвращения Аверьяна Егорыча. Заметит ли он, что один из тюков отличается от остальных? Острые стебли из соседних тюков колются через мешковину, от противного запаха мертвой воды кружится голова, даже остатки травы подо мной не перебивают эту отвратительную кислую вонь, идущую от бочки. Мне кажется, что я вся с головы до ног уже пропиталась этими ужасными запахами.

Вскоре доносятся торопливые шаги, и у меня замирает сердце. Это старик спускается с кручи и отвязывает канат. Я слышу, как с глухим стуком падает на плот тяжелый веревочный узел. Аверьян Егорыч кряхтит, отталкиваясь багром от мостков, плот покачивается на волнах. Старик что-то бормочет, и течение подхватывает грузный плот, унося его от берега. Я боюсь, что нас вновь остановят зарубы – вынырнут из воды, встанут плотной стеной и не пропустят, но, к счастью, мы легко минуем их и несемся к другому берегу, словно нас тащит кто-то невидимый.

Кажется, я засыпаю от мерного покачивания на волнах, от легкого скрипа рулевого весла, от тихого бормотания старика. Иногда я различаю в его шепоте отдельные слова: он благодарит Арану, что она ведет плот. И вдруг в мой тонкий сон вплетаются барабанные удары:

БУМ-БАМ-БУМ-БАМ

Я вздрагиваю и просыпаюсь. На миг мне мерещится, что мы вновь возвращаемся на пожню, что это когалы стучат в барабаны и меня скоро поведут к алтарю с ненавистным женихом. Но все спокойно. Правда, почему-то темно, словно уже наступили сумерки. Почему так быстро? Или мы так долго плывем?

Плот мягко пришвартовывается к илистому берегу, старик спрыгивает на твердую землю, привязывает канат и идет по тропинке в сторону деревни. Когда стихают его шаги, я осторожно выбираюсь из тюка. Пронзительный ледяной ветер тотчас налетает на меня. Здесь намного холоднее, чем у когалов, пахнет снегом, жухлая трава уже покрыта изморосью и хрустит под ногами. Я босиком, в мокром платье, обхватив себя за плечи, бегу вдоль берега, держась темноты, боясь, что меня заметят. Я не знаю, могу ли я доверять здешним людям, не сдадут ли они меня обратно когалам? Но выбора нет, я замерзла до такой степени, что стучат зубы. Вижу, светится окно маленького бревенчатого магазинчика на остановке и заглядываю в него: там знакомая продавщица со скучающим видом разгадывает кроссворды в местной газете. Больше никого нет.

Надо видеть, как округляются ее и без того большие глаза, когда я, мокрая, грязная и в странном когальском платье, застываю на пороге ее магазинчика.

– Пожалуйста, помогите, – еле-еле ворочая языком, прошу я, жалобно глядя на нее.

– Боже мой! – всплескивает она руками, мгновенно выхватывает из ящика какой-то амулет и вытягивает вперед руку, словно крестом отгоняет от себя дьявола. – Поди прочь, когальская ведьма! – кричит женщина.

– Я не когалка, – с трудом говорю я, дрожа от страха и холода. – Я наша, русская. Помните, мы к вам в магазин заходили, перед тем как отправиться к когалам?

Продавщица приглядывается повнимательнее, и по ее лицу я вижу, что она меня узнает, – но все равно боюсь, что она выгонит меня в ночь и холод за то, что я ее не послушалась и отправилась на пожню к этим диким когалам. Но женщина вдруг проявляет сочувствие:

– Боже мой, что с тобой случилось?!

– Я сбежала от них – пожалуйста, помогите! – молю я.

Наконец она впускает меня в магазинчик и прячет в подсобке. Дает чью-то одежду – сухую, чистую и теплую, отпаивает горячим чаем. Я узнаю, что ее зовут Алина и она слышала о когалах много страшного. Алина расспрашивает меня, и я честно рассказываю обо всем, что пережила. Она то и дело охает, вздыхает и всплескивает руками. С ее слов выходит, что прошел уже год с того дня, как мы были в ее магазинчике, что нас повсюду искали, народу приезжало видимо-невидимо, весь тот берег прочесали, но не нашли никаких следов. С приходом зимы поиски прекратились. У меня ужасно раскалывается голова, и я не могу четко осознать все эти прыжки во времени.

Алина обещает мне помочь, вызвав завтра утром полицию. Она не приглашает меня к себе, видимо боясь, что ночью к ней в дом вломятся когалы, погнавшиеся за мной, или что я сама уже превратилась в когальскую шаманку, поэтому оставляет в этой подсобке. Прежде чем уйти и запереть меня здесь, она вешает мне на шею один из своих бесчисленных оберегов и следит за моей реакцией, полагая, что если я стала «нечистой», то буду кататься по полу и выть, пытаясь содрать амулет. Но ничего такого со мной не происходит – наоборот, мне становится спокойнее с этим оберегом, сплетенным из конопляной веревки и прутиков и с воткнутыми перьями. Алина кивает с облегчением.

Я не расстраиваюсь, что меня не взяли с собой. В подсобке тепло, есть диван и толстый пушистый плед. Мне страшно от одной только мысли, что придется снова выйти на улицу: вдруг я там наткнусь на этого старика или на когалов, разыскивающих меня? Конечно, оставаться тут одной не менее страшно, с Алиной как-то спокойнее, но ей нужно домой.

Я не раздеваясь, в чужих джинсах и свитере, в теплых вязаных носках, ложусь на пыльный продавленный диван, головой на валик, укрываюсь пледом, от которого пахнет подвальной сыростью, но это лучше, чем запахи когалов. Настольную лампу не гашу – это же настоящий электрический свет! Смотрю – и глаз не могу оторвать от лампочки, будто впервые вижу это чудо. С ней мне спокойнее, не мерещатся волчий шаман и нелюди в мантиях с длинными литовками. Так и засыпаю со светом.

Сон приходит ко мне снова дерганый, тревожный. Будто я нахожусь в темной земляной яме, и бежать мне опять некуда. Иду вперед на ощупь, все черным-черно, вдруг из тьмы выныривает девушка в белом разорванном платье. Она обхватывает себя за оголенные плечи и дрожит. Хотя она очень бледна и не так красива, как раньше – волосы растрепаны, косметика смыта, под глазами синеватые круги, – я все равно узнаю ее: это Анна, девушка Кирилла. Аня смотрит на меня печальными глазами.

– Как я тебе завидую, Дарина, – хрипло шепчет она. – Ты смогла спастись, а я нет. Кирилл видел, как меня сбросили в колодец, но отказался меня вытаскивать, убежал, испугался за себя. Я ему не нужна. – Аня в отчаянье заламывает руки и вдруг исчезает в темноте.

Надо же, как все обернулось, а ведь раньше я ей всегда завидовала.

Внезапно из мрака появляется Игорь, нормальный, взрослый. Завернутый в белую простыню как в пеленку, держится за нее, смущенно поднимает на меня глаза:

– Прости, Дарина, я сделал ужасную глупость – послушался Руслану и попробовал молодильных яблок. Сам сплоховал и тебя подвел, оставил одну среди нечисти. Заворожила она меня, обвела вокруг пальца, околдовала. Вот ведь тварь болотная! Теперь я опять младенец, и нужно по новой жизнь начинать, – печально говорит Игорь и, усмехнувшись, добавляет: – Опять в школу идти.

Хоп – уже и Игоря нет, а только пухленький малыш в деревенской люльке лежит, развернулся из пеленок, глазками хлопает, маленькими ручками-ножками дрыгает. Через несколько мгновений и его поглощает тьма. Теперь передо мной стоит Кирилл в белых одеждах – хмурый, голова опущена, не смотрит на меня.

– Кирилл! – радуюсь ему. – Ты смог выбраться!

Он молчит, только качает головой. Опускаю глаза и вижу, что его лодыжку по-прежнему опутывает цепь: Лихай до сих пор держит его на привязи, питается его страхами, болью, страданием и подавленностью.

– Кирилл, попытайся, пожалуйста! – прошу я.

Он что-то неопределенно бурчит и тоже пропадает во мгле.

Следующим появляется Даня, тоже в белом. Я мало его знала, и мне нечего ему сказать.

– Лера обманула меня, – говорит он. – Она обещала мне интересную жизнь среди когалов, но не сказала, что для этого нужно умереть. – Даня закрывает лицо руками и плачет навзрыд. Потом пропадает и он.

За ним возникает Олеся с ребенком на руках.

– Почему ты опять сбежала, глупенькая? – улыбается она. – Жила бы рядом со мной, мне грустно без тебя. Может, передумаешь? Вернешься к нам, выйдешь замуж, как и я, и заживем с тобой счастливо. Еще есть возможность. Я тебе и жениха хорошего подыскала. Он молодой, красивый, и у него нет еще других жен. Все так, как ты хотела. Вернись, Дарина!

– Это твой выбор, а не мой. Не тяни меня за собой! – громко кричу я. – Я не хочу умирать, Олеся, не хочу!

Просыпаюсь от собственного крика, подскакиваю на диване. Сердце снова учащенно стучит, оглядываю освещенную подсобку: все хорошо, никакая опасность мне не грозит. Укладываюсь обратно, накрываюсь пледом, натягиваю его до самого носа. Меня бьет мелкая дрожь, то ли от страха, то ли оттого, что я простыла в мокром платье на холодном ветру. Успокаиваюсь, закрываю глаза... и вдруг слышу стук. Кто-то барабанит в дверь. Или мне это кажется? Может, это дерево качается от ветра и толстая ветка бьет по стене? Стук равномерный, то затихает, то возобновляется. Страх вновь охватывает меня, хочу открыть глаза, но не могу, веки будто свинцовые.

– Дарина, открой сейчас же! Мы знаем, что ты здесь! – Слышу хриплый голос Корнея Иваныча. – От нас не уйти, мы тебя везде отыщем.

– Даринушка, – доносится из-за двери голос Олеси, – открой, глупышка, все уже решено.

– Нет-нет, – шепчу, накрываясь с головой, будто это меня спасет. Хватаюсь за оберег, крепко стискиваю его пальцами. – Я не открою, уходите!

Глаза у меня закрыты, но я словно вижу снаружи тех, кого боюсь увидеть больше всего. Корней Иваныч, в том облике, в котором я знала его в Небыдовке, стучит в дверь; Аверьян Егорыч обходит магазин в поисках другого входа; Олеся заглядывает в темные окна; позади нее, скрытый ночной мглой, стоит отшельник, ветер колышет черные вороньи перья на его шкуре; а за ним – целая толпа нелюдей с длинными литовками.

– На кой ты ей сказал, чтобы она возвращалась тем же путем, что пришла?! – Корней Иваныч грозно зыркает на отшельника. – Зачем указал на плот? Теперь из-за тебя нелюди не могут туда войти.

– Ничего я ей не указывал, – оправдывается отшельник, разводя руками. – Откуда же я знал, что она меня не так поймет и помчится на реку? Я ей велел выйти с моей поляны тем же путем, что она пришла, – через ворота, а то ведь эта неспокойная девка удумала черту пересекать в неположенном месте. А она решила, что это я ей про реку и плот. А я ни словом про это не обмолвился, даже в мыслях не держал! Это у вас спросить надобно – чего вы плот без присмотра оставили? Да еще и не заметили, как она на него прокралась! Сами ее перевезли, а обвиняете меня!

Они еще долго перепираются, и тут начинают истошно орать первые петухи, а над кромкой леса занимается рассвет. Одновременно с этим громко щелкает замок входной двери, и до меня доносятся гулкие шаги нескольких человек, спускающихся в подсобку. Я заворачиваюсь в плед, как в кокон, и дрожу: у меня больше нет сил сопротивляться.

Глава 25. Дома

– Дарина, вставай, к тебе пришли. – Слышу знакомый голос продавщицы Алины, и ярко вспыхивает свет.

Осторожно высовываю нос из-под пледа: подсобка наполняется людьми, они громко разговаривают, но явно не на когальском. С радостью узнаю полицейских в форме.

Все, что происходит дальше, – это как еще один долгий сон. Нас действительно очень долго искали, обшарили пожню вдоль и поперек и уже давно прекратили поиски, объявив нас без вести пропавшими. Я рассказываю полиции, что знаю, – и про когалов, и про Олесину свадьбу, и про Аню с Кириллом, и про то, как мы с Игорем пытались сбежать и попали в какой-то заброшенный поселок с нечистью. Полицейские переглядываются, слушая мой сбивчивый рассказ, и я боюсь, что они примут меня за сумасшедшую.

Я с тревогой выхожу из подсобки – мне все еще боязно. Солнце светит ярко, но на улице свежо, и мне дают полицейскую куртку. Она большая, и мне приходится закатать рукава. Я выгляжу странно в чужой одежде и в огромных резиновых сапогах, которые на два размера больше моего. Но это лучше, чем когальское платье. И я живая, и я спасена!

Мы идем к берегу, но плота нигде нет, нет даже следа его пребывания. Полицейские расспрашивают местных, но об Аверьяне Егорыче никто ничего не знает или не хотят выдавать его. На катерах мы плывем к пожне, и, хоть со мной вооруженные полицейские, страх все равно не отпускает меня. Я боюсь, что когалы смогут выкрасть меня даже у них.

День солнечный, безоблачный, но тот берег по-прежнему теряется в дымке, я нервничаю: а что, если нас не пропустит Арана или у нас на пути встанут зарубы? Мы отплываем достаточно далеко, уже и берег не виден, откуда мы отчалили, катер качает на волнах, холодные брызги летят мне в лицо. Я дрожу и в отчаянье хватаюсь за поручень: мне все время кажется, что за нами плывет огромная рыбина, вот-вот нагонит наш катер и перевернет его. Я зажмуриваюсь и молюсь, чтобы мы быстрее доплыли. И вот уже виднеются знакомые мостки, и мы причаливаем к берегу.

Пожня пуста, не слышно привычных звуков и запахов, по полю ветер рыщет, пригибая к земле высокую жухлую траву. Я узнаю расположение деревьев, угадывается почти заросшая тропа, но все ленты убраны, хотя... вон что-то белеет в гуще ветвей. Я подбегаю ближе, но это не лента – это белый вьюнок вдруг расцвел посреди осени.

По заросшей тропе мы поднимаемся наверх. Полицейские расспрашивают меня, но я не могу объяснить им, почему на лугу нет и следа от стоянки когалов – ни одного заброшенного костровища, ни ямок от воткнутых жердей, к которым крепились шатры, ни оставленного мусора. Нет даже колеи от тяжело нагруженных телег, ни следов от копыт, оставленных животными, ни коровьих лепешек. Прошла ведь всего лишь одна ночь – неужели когалы все-таки колдуны?

Высокое сухое дерево с голыми длинными ветками стоит на прежнем месте, значит, пожня – та самая, я ничего не перепутала. Да и как тут перепутаешь? Я медленно подхожу к нему, дотрагиваюсь до гладкого ствола и закрываю глаза. Чувствую, как оно вибрирует.

БУМ-БАМ-БУМ-БАМ!

Словно из-под земли доносится приглушенный барабанный бой, и кажется, что земля дрожит и вот-вот извергнется. Мне чудится, что вдруг наступила ночь, зажглись костры и когалы вновь извиваются в своей бешеной пляске, и багровые отсветы огня лижут их обнаженную загорелую кожу. В страхе я отскакиваю от сухого дерева и открываю глаза. Солнце по-прежнему ярко светит, освещая луг. Там и сям виднеются темные фигуры людей – это полицейские разбрелись по пожне, ищут хоть какие-то следы.

И тут я вспоминаю про колодцы с живой и мертвой водой и веду всех на гору. Места мне знакомые, я помню каждую корягу, каждый скалистый выступ и длинный корень – но колодцы вновь оказываются замурованы. Я рассказываю про тайный вход в пещеры, полицейские исследуют скалы, но тщетно: они не нашли ни малейшей трещинки, да и я не помнила точно, откуда выбралась. Когда темнеет, мы ни с чем возвращаемся в Неклюдовское.

* * *

Нужно ли говорить, как я была счастлива вновь оказаться дома, увидеть родителей, обнять, поплакать вместе с ними. Мама и папа были несказанно рады – ведь они целый год оплакивали меня. С каким же наслаждением я наконец приняла нормальную ванну, заползла в свою кровать и залезла с головой под одеяло в обнимку с плюшевым медвежонком! Только уже с другим, не с тем, которого прислали мне в Небыдовку. Тот почему-то исчез, и мама не могла объяснить мне, куда он подевался. Но я знала, что он остался там, в Небыдовке, в моем рюкзаке.

Тяжелее всего было встретиться с родителями Олеси. Они даже не подозревали, что она собиралась замуж, и не замечали желания дочери отказаться от цивилизации и переселиться в глухомань. Ее мама снова и снова просила меня рассказать все до мельчайших подробностей, заставляя вновь переживать все те страшные моменты. И всякий раз она задавала мне один и тот же вопрос: где Олеся может сейчас находиться? Но я не знала ответа. Мне показалось, что ее мать жалеет, что выбралась именно я – глупая, некрасивая трусиха, а не ее дочь – такая сильная, такая умная, такая красивая девочка.

Поиск ребят возобновился и продолжался еще очень долго. Полицейские на вертолетах искали тот заброшенный поселок в лесах, где, по моим словам, возможно, могли находиться Кирилл и Игорь, но ничего не обнаружили. По картам там числился небольшой рабочий поселок Быдовка при горно-обогатительном комбинате, который расформировался еще в 90-е годы вместе с предприятием, но за тридцать с лишним лет все бесследно исчезло в густых лесах и непроходимых болотах. В итоге ни Олесю, ни Аню, ни Кирилла, ни Игоря, ни Даню так и не нашли – ни живыми, ни мертвыми. Все надеялись, что они все же живы и вскоре найдутся, как нашлась я. А я точно знала, что они мертвы и лежат на дне глубокого колодца с мертвой водой. Путь туда был прочно закрыт: в скале не обнаружилось ни единой трещинки или намека на тайный вход, как ее ни обследовали, даже просвечивание горы с помощью метода мюонной радиографии ничего не дало.

В университет я не вернулась: не могла продолжать обучение в чужом городе, отстала по программе да и не хотела больше учиться этой специальности. Ведь это был не мой выбор, а Олесин. А теперь я сама решу, где и на кого мне учиться.

Весь год я прожила с родителями. Мне было страшно выйти за пределы собственной квартиры, я боялась даже выглянуть в окно – всюду мерещились нелюди в темных мантиях и с литовками. Даже дворник в ярко-зеленом жилете с триммером наперевес казался мне посланцем из Небыдовки. Постепенно мне удалось справиться со своими страхами с помощью психотерапевта и лекарств. Даже стала ненадолго выходить с мамой на улицу, а летом мы всей семьей съездили к морю.

Поиски ребят уже давно прекратились, их так и не нашли. Со временем полиция оставила меня в покое, все вроде бы устаканилось, жизнь входила в прежнее русло. Вот только сны продолжали пугать меня: я постоянно видела то пожню, озаренную костровищами, то Небыдовку, где я до сих пор работаю почтальонкой и таскаю тяжеленную сумку. Но постепенно и они стали реже. Кажется, я научилась жить заново.

Вскоре я поступила в университет в своем городе и осенью стала вновь ходить на лекции.

Так прошел еще один год. Занятая учебой и повседневными делами, посещая психотерапевта и принимая лекарства, я стала забывать о том, что произошло со мной на пожне. Выветрились из головы имена и лица, размылись события. Теперь мне все казалось каким-то далеким и нереальным, словно полузабытый кошмарный сон.

Весной я стала встречаться с молодым человеком – красивым, высоким, с пронзительными голубыми глазами, обрамленными длинными черными ресницами, с немного смешным выговором – и безумно в него влюбилась. Мне казалось, что я давно его знала в какой-то прошлой жизни. А может, просто быстро нашла с ним общий язык. Елисей учился вместе со мной в университете, но был не из моего города, а из далекой деревни. В конце лета мы решили жить вместе и сняли квартиру. Теперь я была по-настоящему счастлива.

* * *

Но снова приходит осень, приближается равноденствие, и меня начинает трясти, непонятная тревога врывается в мое сознание. В первый день Радогощи я приезжаю из университета раньше обычного – из-за сильной головной боли меня отпустили с пар. Напиваюсь чаю с медом и закутываюсь в теплый плед. Глаза слипаются, и я разрешаю себе немного полежать, пока не вернулся Елисей. Под монотонный стук дождя за окном я и не замечаю, как проваливаюсь в глубокий сон.

– Дарина!

Вздрагиваю и открываю глаза. Темно, за незашторенным окном по-прежнему барабанит. Стекло мутное от потоков воды, контуры уличного фонаря размыты. В квартире тишина, только старые настенные часы в коридоре мерно отстукивают время как-то громче, чем обычно. Елисея нет дома, хотя он давно должен был вернуться с учебы.

– Дарина, это я. Пришла за тобой, собирайся!

Из темного угла появляется смутная девичья фигура, и я с трудом узнаю Олесю. Она изменилась, очень сильно похудела, волосы отросли и стали такими же длинными, как прежде.

– Сегодня начинается Радогощь! – улыбается Олеся. – Идем к нам, встретим осеннее равноденствие вместе!

Но ее улыбка такая холодная и чужая, что у меня по всему телу бегут мурашки. Олеся подходит ближе, ее большие яркие глаза блестят в темноте, чувствую знакомый кислый запах, и к горлу подкатывает тошнота.

– Нет! – кричу я изо всех сил и бросаю в нее подушку.

Подушка пролетает сквозь полупрозрачное тело Олеси и попадает в стеллаж, роняя с полок книги и сувенирные фигурки. Олеся смеется, а я зарываюсь с головой в плед.

Нужно срочно проснуться, проснуться! Это всего лишь сон, очередной кошмар!

Чувствую, как ее ледяные руки прикасаются к моим голым лодыжкам, тянут меня куда-то вниз, и я кричу из последних сил, брыкаюсь. Я вцепляюсь в оберег, подаренный мне Алиной, который я так и ношу на шее, и мне становится легче, с ним я выныриваю из страшных снов.

– Тише, Дарина, тише. – Слышу знакомый родной голос.

Я открываю глаза и порываюсь соскочить с дивана. Мне хочется добежать до кухни, схватить нож и порезать себе руку: увидеть, потечет кровь или нет, проверить – жива я или уже умерла. Но Елисей не дает мне этого сделать, удерживая в своих крепких объятиях. Я прихожу в себя, перестаю биться и кричать, затихаю. Он проводит рукой по моим волосам, целует в лоб. Только сейчас осознаю, что в комнате светло от зажженной люстры, Олеси нет, подушка на месте и книги с фигурками аккуратно расставлены на стеллаже. С облегчением выдыхаю.

– Кошмар приснился? – участливо спрашивает Елисей.

– Да, – всхлипываю я и утыкаюсь ему в плечо. – Я сумасшедшая, да?

Елисей молчит, в его крепких руках так тепло, так надежно, что дрожь постепенно проходит. Давно меня не мучили кошмары.

– Ну ничего, пройдет, – говорит он. – Знаешь, есть такое заклинание, нужно трижды его произнести, и все развеется. Повторяй за мной: солнца свет приди, плохой сон отмети.

Я повторяю слово в слово – и действительно становится легче, кошмар отступает.

– Все хорошо?

– Ага.

– Ложись, отдыхай, – говорит Елисей, помогая мне расстелить постель. Укладывает меня на подушки, накрывает одеялом. – Завтра рано вставать – помнишь, что мы едем в деревню к моим родителям?

– Конечно помню. Уже сумки собрала, – отвечаю я. – Осталось только мелочевку положить и еду в дорогу.

– Отлично, – улыбается он. – Если ты им понравишься, они разрешат нам пожениться.

– А что, могут и запретить? – усмехаюсь я.

– Без родительского благословления нельзя, – вполне серьезно заявляет Елисей.

Удивленно смотрю на него. Как-то странно слышать от Елисея такое. Он всегда казался мне сильным и независимым парнем, поэтому я его и полюбила. Правда, Елисей из глубинки, может, в их деревне так заведено: ведь сколько уж вместе снимаем квартиру, а он до сих пор даже не притронулся ко мне. Кому рассказать – не поверят. Ну ничего, скоро я за него возьмусь, переделаю под себя, заставлю вынырнуть из патриархального уклада и жить по современным принципам.

– Дать тебе лекарство? – спрашивает Елисей.

– Давай, – киваю я.

Он приносит мне оранжевые капсулы и стакан воды. Выпиваю и снова ныряю под одеяло.

– Побудешь со мной, пока я не усну? – прошу я.

– Хорошо, – говорит Елисей и целует меня в лоб.

Ложится рядом, и я обнимаю его, глажу сильные мускулистые руки, привыкшие к физическому труду, трогаю длинный тонкий шрам от локтя до запястья. Визуально он почти не заметен, только на ощупь.

– Откуда он у тебя? – шепотом спрашиваю я.

– Да так, ножом порезался, – отмахивается Елисей.

Вскоре я засыпаю.

Эпилог

Глаза у меня закрыты, но я спиной ощущаю толстое сухое дерево, обхватываю ладонями его гладкий, лишенный коры и отполированный дождем и ветром ствол. Он снова вибрирует.

БУМ-БАМ-БУМ-БАМ!

Я слышу бой барабанов, и сердце испуганно замирает. Почему мне опять снится этот кошмар? Ведь я же приняла лекарство! Или я давно уже не пила те оранжевые капсулы – с того дня, как мы отправились к родителям Елисея? Помню, как мы на пароме пересекали широкую реку; помню, как долго ехали на какой-то повозке по проселочной дороге, а вокруг темнели высокие густые ели; помню большой бревенчатый дом его родителей, поразивший меня своими размерами; и его родителей помню, но смутно: почему-то они были в каких-то национальных одеждах и, кажется, разрешили нам пожениться. Но почему-то все так обрывочно, неясно, словно опять сон? И еще жутко раскалывается голова!

БУМ-БАМ-БУМ-БАМ!

Где-то вдалеке грохочет гром, даже с закрытыми глазами я чувствую, как быстро темнеет, в воздухе пахнет озоном. Редкие тяжелые капли шелестят по траве, падают мне на макушку.

И тут вдруг я каждой клеточкой тела осязаю все четыре стихии. Подошвами чувствую землю – вот она, сырая и теплая, дает мне жизненные силы. Воздух – чистый, пахнущий лесом – насыщает мои легкие. Вода проливается с небес, питая все живое, и по моему лицу стекают дождевые капли. Огонь скоро будет здесь, я уже ощущаю его приближение, он грозно грохочет, предупреждая о своем прибытии.

БУМ-БАМ-БУМ-БАМ!

Опять этот барабанный бой! Опять вой волков! Опять плач когальских женщин, от которого разрывается сердце!

Я хочу схватиться за оберег, чтобы скорее проснуться, но руки не слушаются, они словно опутаны лентами, и я крепко-накрепко привязана к стволу сухого дерева. Я чувствую, что оберега у меня на шее нет. Когда же я его сняла? Когда переодевалась из джинсов и худи в длинное льняное платье?

Внезапно барабанный бой стихает.

– Дарина, открой глаза! – велит мне хриплый голос.

Подчиняюсь и... я снова на пожне, а передо мной стоит шаман в волчьей шкуре. Это Кащь: через широкие прорези в волчьей голове блестят знакомые глаза Корнея Иваныча.

Вдруг он резко взмахивает рукой – и передо мной проносится сверкающая острая сталь, а на ее золотистой поверхности внезапно появляются алые капельки крови... моей крови. Острая боль вонзается стрелой, а дальше будто онемение... Только вдруг темное грозовое небо, исчерченное тонкими молниями, катится кувырком, мелькают золотые и багровые листья. Яркая вспышка, треск и грохот – молния попадает в сухое дерево. Огонь вспыхивает мгновенно, охватывает старый гладкий ствол; тут же свинцовыми каплями шелестит дождь; и пахнет сырой землей. Я понимаю, что все четыре стихии слились воедино. Теперь можно погрузиться во мрак.

Прихожу в себя от легкой вибрации, слышу вдалеке рокот грома. Открываю глаза – и снова вижу над собой чистое голубое небо. Постепенно возвращается способность ощущать собственное тело. Кожу на шее невыносимо жжет, словно на меня надели каленый железный обруч. Хватаюсь за шею – и пальцы нащупывают тонкий рубец от пореза.

– Как ты? – Слышу родной голос.

Поднимаю глаза, рядом со мной сидит Елисей. Проводит ладонью по моей щеке, убирает со лба волосы, слипшиеся от крови.

– Здравствуй, моя новоиспеченная женушка, – ласково говорит он.

И я вдруг все вспоминаю – это же он тогда спас меня от Аргаста, отдав ему свою кровь. Вот откуда у него этот шрам на руке! И когда я спала мертвым сном, уколовшись о веретено, поцеловал меня тоже он. Я так запала ему в душу, что он пришел в мой мир, чтобы найти меня и взять в жены. Хочу спросить его, но не могу произнести ни звука – еще не все внутри срослось, еще не работают голосовые связки. Просто смотрю на Елисея – и из глаз у меня катятся слезы.

– Все будет хорошо, – говорит он. – Прости, что тебе пришлось пройти через этот ритуал, но иначе мы бы не смогли пожениться. Теперь мы обвенчаны. – Елисей вытирает с моих щек слезы и целует меня.

Вдруг налетает сильный порыв ветра, и я испуганно вздрагиваю от качки.

– Не волнуйся, мы возвращаемся домой, – сообщает он.

Приподнимаюсь на локтях. Елисей помогает мне сесть, и я только сейчас замечаю, что мы в повозке и будто бы мчимся по небу прямо в сторону темной тучи. А внизу под нами в белесоватой дымке теряется широкая полоса осенней пожни. Недалеко от нас движется целый обоз. На соседней телеге я вижу Олесю, она улыбается и машет мне рукой.

– Я так рада, что мы будем жить по соседству! – прижав к губам сложенные ладони, кричит мне она и снова машет рукой.

Рядом с ней в телеге ее муж, тот страшный и рыжий. Олесина дочка уже подросла, держится на ногах, ветер треплет ее рыженькие волосики, она что-то лопочет по-своему – или по-когальски? – темноволосому мальчугану. Узнаю Игоря, он тоже заметно подрос. В люльке еще кто-то шевелится, начинает плакать. Олеся подхватывает младенца. Видимо, снова родила. Позади нее тихо поют женщины – первые жены ее мужа со своими детьми. И все в белом. В тонких льняных когальских одеяниях.

– Уже скоро, – шепчет мне Елисей, показывая на сверкающую радугу. – Скоро будем дома, потерпи чуток.

Радуга так ярко смотрится на фоне темной тучи, что у меня замирает сердце от такой красоты. Вдруг туча разлетается на кусочки, и оттуда вырывается ослепительный солнечный луч. Все устремляются к нему, и Елисей тоже понукает в ту сторону нашу крылатую лошадь.

Достигшие золотого луча первыми вдруг вспыхивают и мгновенно растворяются в его свете. Я вздрагиваю от страха, ведь мы тоже мчимся прямо к солнцу. Я чувствую, какое оно горячее, как обжигает кожу. Прижимаюсь к Елисею, крепко сжимаю его ладонь и зажмуриваюсь. Это не может быть реальностью, просто я переволновалась из-за предстоящей поездки к родителям Елисея, и мне вновь снится кошмар.

Или нет?

Были Небыдовки

Небыль I

За окном кружила метель, мокрый снег облеплял деревья, гонялся за троллейбусами и мешал прохожим. Николай Борисович, казалось, ничего этого не замечал, хотя сидел у окна просторной кафедры, через щели деревянных рам сквозило, а едва теплые батареи не справлялись с обогревом большой комнаты. Кипяток, налитый минут десять назад, уже остыл, в забытой кружке плавал размякший чайный пакетик. Николай Борисович ежился, прятал пальцы в вязаные манжеты свитера, который носил под пиджаком, и водил ручкой по строчкам – перед ним лежал отчет по летней практике одного из студентов. Печатные буквы мелькали перед его глазами, не желая складываться в слова и превращаясь в размытые пятна. Николай Борисович снял очки, протер стекла льняным платочком, снова водрузил их на нос и вдруг отчетливо увидел – «Когалы». Он вздрогнул, рука его дернулась, чуть не опрокинув кружку с холодным чаем, сердце неистово застучало, и пот мелкими капельками выступил на лбу. Через мгновение страшное слово превратилось в более безобидное и знакомое «Когалым» – город на Крайнем Севере. Хотя, может, и не такое безобидное: студент на основе своих изысканий переводил это название с хантыйского как «гиблое место».

Николай Борисович тяжело вздохнул и закрыл отчет. Продолжать работу было бесполезно, все его мысли уплывали в другую сторону. Как он мог так легкомысленно отпустить этих девочек в экспедицию? Одних, к когалам, о которых он сам имел лишь поверхностное суждение. Он тут же принялся себя защищать, дескать, кто знал, что так выйдет, что они бесследно пропадут? И не одни они поехали, а группой, и вовсе не в экспедицию, а просто на праздник. Но все же он чувствовал себя виноватым в этой истории. Влекомый этой виной, он перерыл весь интернет, но не нашел ту статью про свадьбу на Вырае, что показывала Олеся. Не нашел вообще ничего про когалов, кроме пары незначительных упоминаний. Перелопатил кучу советских научных журналов в университетской библиотеке, но также тщетно. Николай Борисович постарел за эти несколько месяцев, осунулся, стал рассеянным. Странный неуловимый народ не выходил у него из головы, ведь где-то он ненароком слышал про его языческие обряды... но где?

Николай Борисович подтянул к себе очередную связку старых вузовских сборников, раскрыл первый же номер и, отыскав этнографическую заметку об экспедиции в земли древних вогулов, принялся читать. Пробегаясь по тексту, Николай Борисович взял кружку и отпил чай, не замечая, что он остывший и горький, как вдруг его глаза выхватили строчку «...под руководством профессора этнографии Е. М. Гаврилина...». Словно гром посреди ясного неба, в его сознании промелькнули обрывки воспоминаний – пыльная холодная аудитория, он сам студент, а за кафедрой читает лекцию Евгений Мартынович.

«Когалы обитают в таежных лесах, в труднодоступных регионах; найти их поселения практически невозможно из-за того, что народ этот кочевой. Когалы немногочисленны, и иногда для продолжения рода им приходится жениться на девушках не своего племени. Тогда они и устраивают открытую свадьбу, приглашают чужаков разделить хлеб и радость. Выезжают на большую поляну, ставят шатры, празднуют громко, с размахом. Редко кому удавалось своими глазами увидеть древний ритуал, которому они следуют испокон веков...» – пронеслось в голове у Николая Борисовича. Ведь он слово в слово пересказал это своим студенткам. Память у него всегда была отличная.

И вдруг где-то в подсознании вспыхнул еще один обрывок:

«Если вы во время своей экспедиции наткнетесь на них, помните, что это дикий, жестокий народ. Встреча с ними опасна, если вы не подготовлены и мало что знаете о самой сути язычества. В мои молодые годы в одной из студенческих экспедиций мы наткнулись на их стоянку, пытались наладить контакт, познакомиться с их бытом и традициями. Пока изучали поверхностно, все было в порядке, но как только копнули в глубину... – тут Евгений Мартынович нахмурился, – то узнали много ужасного, что не укладывается в нормы современного общества. Эта какая-то средневековая дикость! Мой совет – не пытайтесь сойтись с ними близко, не доверяйте им, не оставайтесь с ними один на один, держитесь группой и помните – они вам не друзья! Моя сокурсница не осознала всей опасности и поплатилась за это жизнью!»

Последние слова профессора вспыхнули настолько ясно, что Николай Борисович даже удивился, почему он не вспомнил об этом раньше. И самое ужасное – почему это не выплыло, когда он разрешил своим студенткам поехать смотреть свадьбу когалов?! Ну да, тогда, в свои молодые годы, он не придал этому особого значения, думал, Евгений Мартынович преувеличивает, но сейчас-то?!

Мелкая дрожь пробила все его тело, Николай Борисович вскочил из-за стола и рванул к дверям, держа под мышкой портфель и на ходу срывая с крючка пальто.

– Николай Борисович, вы куда? – с другого конца кафедры воскликнула ассистентка Марина. – А как же консультация? Она же через десять минут...

Но преподаватель ее не слышал.

* * *

«Как же я давно его не видел, боже... неужели минуло семь лет с нашей последней встречи?! Как же быстро летит время! Жив ли он еще?» – думал Николай Борисович, поднимаясь по лестнице на четвертый этаж красивого пятиэтажного дома с колоннами. Корил себя за то, что так долго не навещал Евгения Мартыновича. Ведь раньше он даже ночевал у своего наставника, когда писал диссертацию, да и после частенько забегал. А потом все как-то закрутилось – дела, своя семья...

Дверь ему открыла внучка профессора Яночка, когда-то юная школьница, а теперь высокая и красивая студентка, невеста на выданье.

– Яночка! – обрадовался Николай Борисович, тотчас признав ее. – И ты все тут?

– Проходите, Николай Борисович, – улыбнулась она, приглашая его в прихожую. – Да вот, забежала помочь по хозяйству.

Яночка освободила гостя от пальто и портфеля и проводила в столовую-гостиную. За столько лет тут ничего не изменилось: так же в центре стоял большой стол, застеленный скатертью, в углу, возле большого окна, – часовой шкаф с маятниковым ходом, на стенах – картины, в основном лесные пейзажи. Не успел Николай Борисович как следует оглядеться, как, опираясь на тросточку, вошел Евгений Мартынович и распростер объятья.

– Сколько лет, Николаша, сколько лет, – все повторял он, хлопая ученика по спине. Затем усадил его на стул, сам сел напротив и укоризненно произнес: – А мог бы и зайти, проведать старика!

– Так я и зашел, – парировал Николай Борисович, внимательно рассматривая своего преподавателя. Евгений Мартынович заметно постарел, глубокие морщины еще больше изрезали его лицо, движения уже не были так быстры, как раньше. Оно и понятно, сколько же ему? Уж далеко за восемьдесят! А глаза до сих пор сохранили ясность.

– Знаю, знаю, у вас, молодых, всё дела, всё спешка, некогда вам остановиться, замереть, оглядеться, – замахал руками профессор.

Тут вошла Яночка с большим подносом в руках, выложила на стол чашки и блюда с печеньем и разными сладостями, разлила чай. Посидела немного, поговорила и, сославшись на то, что ей много что нужно успеть сделать до того, как приедет жених, ушла из гостиной.

– Евгений Мартынович, помните, как однажды на лекции вы рассказывали нам о племени когалов? – как бы невзначай обмолвился Николай Борисович, разворачивая шоколадную конфету.

– Хм... – задумался Евгений Мартынович, – да, наверное, было такое дело.

– Можете рассказать подробнее? – попросил Николай Борисович, от волнения снова завернув конфету в фантик. – Я весь интернет перерыл, литературу в библиотеке перелопатил, но ничего стоящего не нашел. Такое впечатление, что кто-то не хочет, чтобы об этом племени знали.

– Вполне возможно, – кивнул профессор. – Это не обычное племя, Николай, и очень древний народ. Они жестоки, и их языческие обряды... Когалы верят, что могут преодолеть границу смерти, перейти на ту сторону и вернуться обратно. Они забирают «за черту» людей, которые по незнанию сунулись к ним, и оставляют там прозябать навечно. Это очень страшно, – покачал головой старый преподаватель, – мой тебе совет – не лезь в их дела. И рассказывать я тебе ничего не буду – это не приведет ни к чему хорошему.

– Но... Евгений Мартынович, у меня очень крайние обстоятельства! Несколько месяцев назад пропала группа студентов. Они еще в сентябре ушли в экспедицию на Вырай, чтобы изучить когальский свадебный обряд, и бесследно исчезли! Их ищут родственники, волонтеры, полиция... но все тщетно, они как в воду канули!

– Ну и не ищите более, – махнул рукой старик. Николай Борисович совершенно обомлел. – Все равно не найдете, – добавил тот, – нет их здесь уже давно, они в том измерении.

– В том – это каком? – спросил Николай Борисович.

– В том – это в другом! И не вернутся, пока когалы не выпустят или они сами не найдут дорогу обратно. А вернуться можно только тем путем, каким пришел, и никак иначе! – загадочно ответил Евгений Мартынович.

– Ничего не понимаю, – развел руками Николай Борисович. – Как это так? И откуда вы о них так много знаете?

– Хорошо, я расскажу тебе, – немного подумав, произнес профессор. – Только сперва возьму с тебя слово никому не говорить об этом – это раз! Нигде не упоминать в своих статьях, изысканиях и прочее, тем более не выкладывать в интернет – это два! И третье, самое главное... – Тут он посмотрел прямо в лицо собеседнику. – Дай мне обещание, что не пустишься на их розыски! Я знаю, тебе, пытливому уму, будет интересно самому взглянуть, но ты должен, должен дать мне обещание!

– Даю, – кивнул Николай Борисович, – честное слово, даю!

– Так вот, в начале шестидесятых, когда я сам был молод и учился в университете, студенты нашего факультета ездили на полевые практики и вели дневники. Моя сокурсница, Варвара, была просто одержима изучением древних традиций малочисленных народов, и особенно ее заинтересовали когалы. Она хотела узнать как можно больше, постичь тайны язычества, за что и поплатилась. Я отлучился всего лишь на полчаса, предупредить группу о смене маршрута, а она осталась, решила поговорить с племенем до того, как они снимутся со стоянки. – Тут Евгений Мартынович понизил голос до едва слышимого шепота. – Когда я вернулся, то нашел ее уже мертвой. Она лежала одна посреди пожни, широко распахнув глаза, и голубое небо отражалось в ее пустых зрачках. Рядом не было ни шатров, ни повозок – все это исчезло в один миг. Как позже установили врачи – она погибла, упав с огромной высоты. Что самое удивительное, это был просторный ровный луг, ни одного дерева, с которого можно было бы свалиться насмерть. Словно некая сила подняла ее ввысь, а затем бросила оземь!

– И вы думаете в этом замешаны когалы?

– Определенно, – кивнул Евгений Мартынович. – Они владеют такими древними знаниями, что нам и не снилось. Все, что я знаю о них, я почерпнул из дневников Варвары.

– Она отдала их вам перед своей смертью?

– Нет. Рюкзак с ее тетрадями остался висеть на березовом суку, там, где мы должны были встретиться.

– И вы их прочли?

– Сначала нет. Сама мысль о Варваре причиняла мне невыносимую боль: почему я оставил ее там одну? Почему не уговорил вернуться к группе? Все могло бы сложиться иначе, если бы не мое малодушие. Много лет я хранил ее дневники, но как-то раз они мне попались на глаза, и я начал читать...

– И что там было? – Николай Борисович отложил конфету, которую до сих пор теребил в пальцах, и всем телом подался вперед.

– Описание быта и обрядов когальского народа. Как они справляют языческие праздники, как шаманы руководят коллективными молитвенными песнопениями, обращенными к различным природным стихиям. Живут они просто – в шатрах, готовят еду на кострах. Кочуют, но в глубине лесов есть и оседлые деревни, скрытые ото всех...

Евгений Мартынович все говорил и говорил, Николай Борисович не перебивал. Уже сгустились сумерки, в комнате стало полутемно, но они так и не зажгли свет.

– ...они знают тайны жизни и смерти, – тихо говорил Евгений Мартынович. – В дневнике Варвары подробно расписан один из таких ритуалов. Что удивительно, они никого из чужаков не подпускают к самим таинствам, а вот она как-то умудрилась подглядеть. Так вот, там обязательно присутствует умершее дерево – сухое, без побегов, без коры...

Вдруг громко ударили напольные часы, хотя до шести часов оставалось еще девять минут, и на карниз уселся огромный черный ворон. Евгений Мартынович заметно побледнел, словно испугавшись. Да и было чего бояться – ворон уж слишком больших размеров, с длинным острым клювом, сидел нахохлившись, так что черные перья торчали в разные стороны. Казалось, что он осмысленно смотрит в комнату, наблюдает, прислушивается. Но, как бы то ни было, это была всего лишь птица, но старый профессор от страха внезапно стал задыхаться.

– Евгений Мартынович, да вы что? – удивился Николай Борисович. Вскочил со своего места, быстрым шагом подошел к окну и стукнул по стеклу. Но ворон не улетел, а даже как-то злобно глянул на него. Тогда Николай Борисович задернул плотные шторы, повернулся – комната теперь стала мрачней, и еще казалось, что кто-то притаился за часовым шкафом – на стену легла тень сгорбленной старухи с неестественно длинным носом. Николая Борисовича охватил какой-то ненужный детский страх, он сделал пару шагов к выходу и щелкнул выключателем, вспыхнула хрустальная люстра на девять свечей, и гостиная озарилась ярким электрическим светом. Никакого призрака за часовым шкафом, конечно, не обнаружилось. Уф, показалось.

– Послушай, Николай, давай остановимся на этом. Все же эти дела настолько темные, что кто знает... может, лучше поставить точку прямо сейчас, – как-то обрывочно заговорил Евгений Мартынович. – Я слишком стар для таких потрясений.

– Каких потрясений? – не понял Николай Борисович, вглядываясь в лицо профессора. Глаза старика выдавали страх. – Чего вы боитесь?

Но Евгений Мартынович уже не слушал, махал руками и перебивал, повышая голос, и никакими доводами до него было невозможно достучаться.

Наконец, Николай Борисович не выдержал и ушел в ванную. Открыл кран с холодной водой, ополоснул лицо. Как Евгений Мартынович не понимает, что эта информация так важна для него и для расследования? «Ведь пропали мои студенты! Вот упрямый старик! Чего он боится?» В отчаянье Николай Борисович сжал край раковины, не зная, как еще уговорить профессора раскрыть тайну.

Так ничего толком не решив, он вышел в коридор. Из гостиной доносились голоса, Николай Борисович остановился, прислушиваясь к разговору.

– Дедуль, почему ты так сердишься на Николая Борисовича? – спрашивала Яночка.

– Он не понимает, что нельзя влезать в тонкие материи, недаром они скрыты от нас, обычных людей. Я сделал большую глупость, что вообще обмолвился об этом. Дорого я бы заплатил сейчас, чтобы вернуться в ту аудиторию и зажать язык между зубами...

Николай Борисович понял, что у него не осталось ни единого шанса разговорить старика. Его взгляд внезапно выхватил узкую полоску тусклого света, льющегося через приоткрытую дверь кабинета Евгения Мартыновича. Не отдавая себе отчет в том, что делает, Николай Борисович на цыпочках дошел до двери и скользнул в узкий проем. В комнате было все точно так, как и семь лет назад: все тот же большой дубовый стол, те же книжные шкафы, заваленные потертыми талмудами и научными журналами. Николай Борисович бегло осмотрелся.

«Надеюсь, за все эти годы его привычки не изменились. Только здесь он всегда хранил важные бумаги», – подумал он, подходя к секретеру. Осторожно выдвинул нижний ящик, пошарил рукой под широкой пластиковой папкой и, найдя на дне ключ, вставил его в замочную скважину откидной доски. «Боже, что я творю», – думал он, дрожащими руками поворачивая ключ. Доска опустилась вниз, и перед Николаем Борисовичем предстало множество отделений. Так, регистратор с договорами – это не то; пожелтевшие пухлые конверты, перекрещенные тесемкой; еще какие-то бумаги и на самом верху картонная папка с черным кожаным корешком и с завязками. Николай Борисович как-то сразу понял, что она ему и нужна. Он аккуратно снял ее с полки и положил на откидную доску.

Вдруг ему показалось, что он не один в комнате. Николай Борисович испуганно обернулся, настороженно оглядывая пространство, – тени будто бы стали гуще, особенно та, что падала от торшера. Почему-то она была толще, чем тонкая ножка светильника, еще она качнулась, слегка изогнувшись, и вновь неподвижно замерла. В углу, прислоненная к шкафу, стояла длинная гладкая палка с крючком на конце. Николай Борисович моргнул, и она исчезла.

Посчитав, что это все ему померещилось, он вернулся к папке. К обложке был приклеен тетрадный лист, на котором еще перьевой ручкой были выведены какие-то неразборчивые слова. Николай Борисович развязал узел, раскрыл папку и увидел несколько тетрадок. Первая была подписана как личный дневник некой... Варвары Усягиной! Значит, все верно. Николай Борисович вытащил тетради, а саму папку положил на место; поднял вверх откидную доску и, повернув ключом, закрыл замок, затем вернул ключ в нижний ящик. «Боже, я обворовываю своего учителя, какой позор!» – думал он, крадясь по коридору. От страха ему чудилось, что кто-то следует за ним по пятам, шаркая тапками. Николай Борисович быстро обернулся – никого. В прихожей он сложил свою находку в портфель и, вернувшись в гостиную, с напускной грустью сообщил, что вынужден откланяться, так как вечером у него консультация. На самом же деле ему не терпелось зарыться с головой в найденные дневники.

* * *

Когда Николай Борисович вышел из дома Евгения Мартыновича, уже совсем стемнело, и метель неистово кружила в безумной пляске, заставляя прохожих кутаться в пальто и поднимать воротники. Снег валил не то что хлопьями, а какими-то клочками, а из-за того, что ветер постоянно менял направление, казалось, что качается вся улица.

Николай Борисович пересекал двор, как вдруг что-то заставило его обернуться – возле угла дома стоял очень странный мужчина. В столпе тусклого света от облепленного снегом уличного фонаря Николай Борисович смог хорошо разглядеть незнакомца. Он был высокий и в тоже время ссутулившийся. Ветер трепал его длинные темные волосы с седыми прядями, в которых запутались не то снежинки, не то пух. На нем была мохнатая черная шуба из какого-то чудного меха, а то и вовсе... из перьев! Николай Борисович поежился от собственного предположения. Но все-таки страшнее всего были светящиеся пронзительные глаза на худом, исчерченном морщинами лице незнакомца. В них таилось что-то неземное, пугающее и отчего-то знакомое. Но он никогда не видел этого человека!

Николай Борисович ускорил шаг, вышел на улицу, почти бегом добрался до остановки и заскочил в один из троллейбусов. За ним тотчас закрылись двери, и троллейбус стал набирать ход. Николай Борисович устроился в начале салона сразу же за водителем, крепко сжав руками портфель, будто ожидая, что кто-то из пассажиров захочет обокрасть его. Сердце неистово стучало, из-за ужасного напряжения в голове все перемешалось: и пропавшие студентки, и его ужасный поступок, и странный прохожий. Но то ли теплый электрический свет в салоне, то ли тихий гул от разговоров пассажиров, то ли легкое покачивание, а может, все это вместе вдруг подействовало на Николая Борисовича умиротворяюще. Он перестал дрожать, сердце вернулось в привычный ритм. Он улыбнулся и посмотрел в боковое окно через проход, чтобы поискать ориентиры из знакомых вывесок. В ослепительном свете ламп стекла превратились в зеркала, за которыми неразборчиво мелькал внешний мир. И сквозь пелену Николай Борисович вдруг очень ясно увидел отражение того самого незнакомца. Невольный страх охватил его так сильно, что он сполз по сиденью вниз и осторожно обернулся – подозрительный тип сидел в самом конце салона и в упор пялился на него. Казалось, что никто, кроме Николая Борисовича, не замечает этого странного человека в не менее странной шубе, словно сотканной из длинных черных перьев. Но как он попал в троллейбус? Ведь Николай Борисович зашел последним!

Да уж, подозрительно, очень! Едва дождавшись своей остановки, Николай Борисович соскочил с места и пулей вылетел на улицу. Пробежав несколько шагов, он оглянулся, троллейбус уже отходил от остановки, а того странного человека среди прохожих не наблюдалось. Николай Борисович с облегчением выдохнул, замедлил шаг. Черти что! И как это понимать? Галлюцинации?

Погрузившись в свои мысли, он не заметил, как свернул в переулок и дошел до подворотни, и очнулся только тогда, когда уперся в закрытые чугунные ворота. Он дернул створку, но та не поддалась: вся решетка была опутана массивной цепью, на которой висел огромный амбарный замок.

– Что же это такое происходит, а? – пробормотал Николай Борисович. На его памяти, сколько времени он здесь жил – уже лет двадцать, если не больше, – эти ворота никогда не запирались.

В растерянности он осмотрелся. Всегда оживленный, светлый переулок сейчас был совершенно пуст и сумрачен, снежные вихри кружили над дорогой, а самое ужасное было то, что в конце переулка стоял тот самый человек в вороньей шубе. Николай Борисович вскрикнул и зачем-то бросился бежать в другую сторону, оглянулся... ни одной живой души. Но что-то пугающее витало в воздухе. Николай Борисович замер на месте, испуганно озираясь. И вдруг над головой раздался хлопок огромных крыльев, острые когти вцепились ему в спину, и Николай Борисович в мгновение ока взмыл в небо. Через пару секунд в сугроб упал портфель. От удара он раскрылся, и из него выскользнули тетради. Ветер тут же принялся трепать страницы, а метель закидывать их снегом.

Послышались шаркающие шаги, откуда ни возьмись появилась сгорбленная старушка с длинным крючковатым носом, в сером шерстяном пальто и резиновых сапогах. Опираясь на изогнутую клюку, она дошла до разбросанных тетрадей и, слеповато прищурившись, склонилась над ними так низко, что казалось, будто кончик ее носа касается бумаги. Разобрав первые слова, она удовлетворенно усмехнулась, и, опасливо поводив глазами из стороны в сторону, подобрала тетради, отряхнула их от снега и спрятала за пазухой. Это были ее собственные дневники, написанные шестьдесят с лишним лет назад...

Небыль II

– Что ты там прячешь, бабка Варвара?

Рядом со старухой вдруг оказалась статная, красивая женщина лет сорока в зеленом пальто с меховым воротником и в блестящих кожаных сапогах на высоком каблуке, скрипящих на снегу. Несмотря на метель и холод, она была без шапки, и в копне ее черных волос искрились снежинки. В руке она держала пакет, наполненный пачками печенья и упаковками баранок; еще из него торчал хвост большой замороженной рыбины.

– Ничего не прячу, – пропела старуха, засовывая свою находку поглубже.

– Ну-ка, покажи! – усмехнулась красотка и протянула руку к старухе, намереваясь выхватить у нее из-за пазухи тетради.

Но бабка Варвара увернулась и хлопнула воровку по руке длинной изогнутой клюкой. Женщина фыркнула, хищно оскалив острые зубки, отчего ее лицо приобрело страшные черты, но через мгновение овладела собой. Тряхнула головой и, оставляя на белом снегу синевато-зеленые чешуйки, двинулась следом за старухой, которая не по-старушечьи прытко заковыляла к выходу из переулка.

– Что, Руслана, молодильные яблочки нынче быстро закончились? – усмехаясь, спросила бабка Варвара, даже не оглянувшись.

Руслана не ответила, только свирепо фыркнула, раздувая ноздри.

– Знаю-знаю, – продолжала злорадствовать старуха, – все знаю! Из-за того, что ты уговорила простого смертного отведать яблочек, Корней Иваныч отобрал у тебя весь урожай. Так что осталась ты с носом! – И она мерзко захихикала.

– Смотри, как бы ты сама без носа не осталась, – грубо ответила Руслана, пнув попавшийся ком снега. Еще несколько блестящих чешуек упали на дорожку.

– Не бойся, не останусь, – уверенно произнесла старуха, но украдкой пощупала свой нос – мало ли что.

– Как знать, – усмехнулась Руслана, сверкнув глазами. Ей очень хотелось, чтобы кто-нибудь оторвал этот ужасно длинный нос у слишком любопытной и самодовольной старухи.

– На кой ты тут? – поинтересовалась бабка Варвара.

– Бабка Ягодина прислала, – недовольно ответила Руслана, – видите ли, ей печенья да бараночек захотелось. Еще рыбу для ухи наказала купить.

– А сама она что? Разучилась по магазинам ходить?

– Около той девки сидит, что у нее поселилась да об веретено укололась. Сутками от нее не отходит, все хлопочет, – скривилась Руслана. – Только толку от этого никакого. Все равно не вернется она из Небытия.

– Может, и вернется, – загадочно ответила бабка Варвара. – Корней Иваныч к когалам отправился, ходят слухи, что влюбился в эту девку один их молодец. Вот и опробуют ихонную любовь. Поцелуй истинной любви, говорят, творит чудеса, авось и выберется девка к свету.

Руслана недовольно хмыкнула и закатила глаза.

– Ну а тебе, конечно, это неведомо, – опять позлорадствовала старуха. – Как говорится, не родись красивой...

Лицо Русланы исказилось в один миг, глаза налились кровью, рот оскалился, ногти удлинились, превращаясь в острые когти. Казалось, что она вот-вот кинется на старуху и порвет ее в клочья. Бабка Варвара не растерялась, дернула за крюк и, выдернув из трости длинную шпагу, заняла оборонительную позицию. Они кружили друг против друга, следя за каждым движением противника. Никто не решался нападать первым... Вдруг обеих накрыла темная тень и перед ними завис исполинских размеров ворон, расправив в стороны гигантские крылья, отчего только что улегшийся ветер поднялся вновь, заплетаясь в снежные вихри.

– Пора домой, в Небыдовку. Готовы? – прокаркал ворон, сверкнув черными очами, и опустился на землю.

– Да, – с видимым облегчением произнесла бабка Варвара. Она воткнула крюк со шпагой в нутро трости и, повесив ее себе на локоть, взялась за крыло.

– Готовы, – с напускным спокойствием произнесла Руслана, но ее глаза так и метали молнии.

– Тогда в путь!

Ворон обхватил крыльями женщин и тут же исчез, оставив на снегу огромные отпечатки лап. Через мгновение сверху полетели белые пушистые снежинки и вмиг замели все следы... Руслана вернулась домой, полная гнева, она шипела и кричала от злости, била и крушила все, что попадалось ей под руку. Все аквариумы разбились, вода из них вылилась, заполнив избушку до самого потолка. Руслана рвала и метала, яростно хлеща большим хвостом, поднимала огромные волны, которые накатывали на бревенчатые стены и раскачивали избушку. Все рыбешки в страхе разметались по углам, затаились в укромных местах: кто попрятался за шкаф, кто юркнул под диван, кто нашел себе убежище в ящиках комода, только бы не попасться на глаза разъяренной хозяйке. И не было предела ее злобе, а самое обидное заключалось в том, что бабка Варвара была права: при всей своей красоте Руслана так и не познала истинную любовь.

Было это так давно, что и не вспомнить, когда именно... Стояли жаркие летние дни... Вышло так, что Руслана вернулась из города в родную деревню раньше обычного, сошла с электрички и короткой дорогой через лес поспешила домой. Она была счастлива в этот день, ведь все складывалось просто замечательно: дела в городе быстро уладились, платье, которое ей шили к свадьбе, превзошло все ожидания. Чего еще желать? О чем грустить молодому любящему сердцу? Скоро свадьба с дорогим Митей! Высокий, сильный, душа любой компании, да и внешностью не обделен – светловолосый, голубые глаза, осененные длинными ресницами... в общем, первый парень на деревне. И она, первая красавица со жгучим взглядом, от которого таяли даже самые стойкие сердца.

Тропинка, изгибаясь, уходила к реке – а вон и Митя! Мелькнула его светло-русая макушка над камышами и пропала: куда-то идет, торопится, скользнул взглядом по опушке и не заметил свою невесту. Руслана не стала его окликать, интересно же, куда это он так несется? И поспешила следом, не выдавая себя, но и не сильно скрываясь. Почти было догнала, но тут тропинка и раздвоилась – одна уводила к самой воде, а вторая пряталась за густыми акациями.

Речушка была так себе, одно название: воды по колено, дно заболочено – в брод не перейдешь, утянет, засосет, обувку потеряешь и больше не найдешь. Поэтому местные и набросали досок, соорудив над ней что-то вроде моста. Руслана услышала, как застучали по деревянному настилу каблуки Митиных башмаков, и выбрала тропинку повыше да посуше, хотела обогнать жениха и неожиданно выскочить ему навстречу.

– Митенька... это ты? – вдруг над камышами раздался женский голос. – Я боялась, что больше не придешь.

– Как не приду? Что ты такое говоришь, любимая? – отозвался Митенька.

Что значит «любимая»? Руслана почувствовала, как ее щеки вспыхнули, а земля стала уходить из-под ног. Она прильнула к акации и через небольшой просвет между ветвями смогла разглядеть, что происходит на мостике.

– Лианочка, солнышко мое золотое, сокровище мое бесценное, – с жаром говорил Митя, обнимая девушку в простом ситцевом платье, с распущенными светлыми льняными волосами. – Да как я мог не прийти, я же люблю тебя.

Руслана почувствовала, как у нее кровь отхлынула от лица и сами собой сжались кулаки – он говорил все те же самые слова, что еще вчера предназначались только ей, его невесте. Да еще кому? Лианке, этой бесцветной простачке, которая никогда не красилась, не укладывала волосы, не наряжалась, а только и делала, что сидела со своими скучными книгами!

– Я так не могу, Мить, ты скоро женишься... – сказала Лиана, высвобождаясь из его объятий.

– Не женюсь, – сухо ответил Митя. – Я не хочу...

– Так зачем же ты тогда?

– Я не знаю, – грустно вздохнул он. – Все получилось случайно... Все этого ждали... и друзья, и родители. Мы ведь дружили еще со школы. Она была слишком напориста, и я поддался. Сейчас я понимаю, что это ошибка.

– Ты уже сказал ей? Сказал Руслане? – с надеждой спросила Лиана.

– Да, конечно, – соврал Митя. – Не думай об этом, я все что угодно для тебя сделаю, только отдайся мне, – горячо зашептал он, целуя Лиану.

– Что?! – выкрикнула Руслана и бросилась напролом через кусты не разбирая дороги, лишь бы побыстрее настигнуть этих предателей. – Что ты сказал?

Столь неожиданное появление напугало обоих, Лиана вскрикнула и отшатнулась, Митя побледнел и невнятно залепетал Руслане что-то навроде «успокойся».

– Успокоиться? Мне успокоиться, когда ты собрался с ней... с этой бледной поганкой... и прямо в канун нашей свадьбы? – кричала та. От злости ее лицо перекосилось, а руки начали дрожать.

– Но вы же отменили свадьбу? – неуверенно взвизгнула Лиана, делая шаг назад в попытке отдалиться от вдруг обезумевшей Митиной невесты.

– Отменили?! – продолжала орать она, наступая и хищно выставив перед собой длинные перламутровые ногти. – ОТМЕНИЛИ?! Накося выкуси! Шиш тебе с маслом, а не мой Митя! – выкрикнула она, показывая неприличный жест.

– Руслана, хватит! – Митя попытался встать между девушками.

Среди шума и криков никто не заметил, как какая-то темная тень проплыла под водой до самого мостика. Под настилом что-то громко булькнуло и запузырилось.

– Да я только что с примерки свадебного платья! – не слушая жениха, вопила Руслана. – Тебе, книжная моль, никогда не узнать, что это такое! Тебе вообще не носить никаких платьев, я порву на тебе последнее! Исцарапаю твою холеную кожу, чтобы навсегда оставить на ней позорные шрамы! И вырву твои гадкие волосенки, чтобы все таращились на тебя лысую и смеялись, тыкая пальцем!

С этими словами она, ловко обогнув преграждающего ей дорогу Митю, подскочила к сопернице, вцепилась обеими руками в тонкий ситцевый подол и резко, с силой дернула вниз. Раздался треск, и платье порвалось, обнажив очень белую кожу. Лиана испуганно вскрикнула. Запоздало, но все же среагировав, Митя сзади обхватил Руслану, не давая ей больше причинить вреда его возлюбленной. Воспользовавшись моментом, Лиана рванула вверх по тропе. Руслана зашипела от злости: эта змея уходит и вот-вот избежит возмездия! Она стала вырываться и больно оцарапала Митю. Тот взвизгнул и выпустил ее из зажима, но не дал пуститься в погоню, грубо оттолкнув в сторону. Руслана поскользнулась на сырых досках, не удержала равновесие и шлепнулась в заболоченный ручей. Она не ударилась – тут был только рассыпчатый тягучий песок и мягкий ил, – но стала проваливаться сквозь тину и, испугавшись, что не чувствует дна, громко закричала:

– Митя, помоги!

Но Митя даже не обернулся. Он гнался за умчавшейся возлюбленной, он не хотел помогать, не видел опасности в мелководном ручье и думал, что Руслана просто привлекает к себе внимание. Между тем руки и ноги его невесты погружались все глубже, и не было никакой возможности выдернуть их, словно кто-то под песком схватил ее за запястья и лодыжки и потянул на глубину.

– Митя! Пожалуйста! Митя! – надрывалась от страха Руслана. – Меня кто-то держит! Митя!

Намокшее платье отяжелело, течение перекрутило его, и Руслане стало казаться, что на нее навесили тонну кирпичей. Болотная тина с громким чавканьем сняла с ног новые туфли. Водоросли опутали волосы и потащили под воду, пока Руслана не начала захлебываться. Как она ни старалась, не было никакой возможности вытянуть голову над поверхностью и глотнуть воздуха... Через минуту темный густой ил сомкнулся над ней, и там, где только что была живая девушка, теперь поднимались пузыри, вырываясь из глубоких подземных недр.

* * *

Руслана открыла глаза и растерялась – вокруг царила тьма, и какой-то ритмичный стук доносился до ее ушей, будто кто-то быстро-быстро работал спицами. От него делалось не по себе, но девушка почему-то поняла, что ей непременно нужно найти его источник. Когда ее зрение привыкло к таинственному темно-зеленому полумраку, она различила водоросли и висящий на них мохнатый ил. Большие пузыри вытягивались из тины и летели вверх. Она пошла на звук по топкому дну, проваливаясь в смесь песка и грязи, как вдруг ее босые стопы коснулись чего-то шершавого и упругого. Усиленно всматриваясь вниз, она смогла различить самотканый половик, тянущийся куда-то вдаль и теряющийся в толще воды. По нему было удобно идти – не провалишься, – и Руслана выбрала этот путь. С каждым шагом непонятный ритмичный стук становился все ближе.

Вскоре пришлось продираться через целый заслон широких жестких водорослей и, наконец раздвинув их, она вышла на открытое место. В ночной мгле сверкал золотистый месяц, многократно отражаясь в болотных лужицах. На мшистых кочках еле держались чахлые березки, и еще какие-то голые сухие деревья с обломанными верхушками распростерли корявые ветви. Но больше всего притягивал Русланин взгляд подсвеченный лунным лучом зеленый холмик, на вершине которого в кресле-качалке сидела солидная бабуля с длинными черными волосами. Она медленно раскачивалась и быстро-быстро работала длинными серебристыми спицами, так что в плетенке подпрыгивали огромные клубки, отдавая шерстяные нити. Из-под ее рук тянулся половик, по которому Руслана и пришла.

Поняв, что она уже не в воде, Руслана стала жадно заглатывать воздух... но что-то было не так, он будто просачивался сквозь нее, не попадая в легкие. Дрожа от страха, она огляделась, но насколько хватало глаз темнела страшная топь. Оставалось только идти по половику к этой бабуле, облаченной в простое вязаное платье болотного цвета. Ее черные с зелеными прядями волосы волной струились по плечам, спускались по коленям и ложились на яркий изумрудный мох, украшенный мелкими белыми цветочками.

– Где я? – спросила Руслана, подойдя ближе. Она не решилась взглянуть старухе прямо в лицо, а остановила свой взор на ее заколке – белой блестящей кувшинке.

– В Незабытье, – ответила старушка, не останавливая работу.

– Что это за место? Как я тут оказалась? И как мне вернуться домой?!

– Уже никак, ты умерла, утонула, – спокойно ответила та, не поворачивая головы.

– Это как так? – не поняла Руслана. Она вновь попыталась вздохнуть, но не смогла, словно внезапно разучилась это делать. От этого стало так жутко, что застучали зубы.

– Я – Акулина Моревна, страж этого места, – представилась бабуля, – все утопленники сначала попадают ко мне, а уж потом... – И застучала спицами еще быстрее.

– Что потом? – еле-еле ворочая немеющим от страха языком, спросила Руслана, отгоняя от себя страшную мысль о том, что она утонула.

– Идут дальше, – ответила Акулина Моревна, кивая в сторону.

Руслана обернулась – около нее откуда ни возьмись появились два огромных котла без крышек. Под ними трещали поленья и пылал огонь. Наверное, бабка была колдуньей.

– Тот, что справа, – твой. Прыгай не раздумывая, там ждет тебя новая жизнь, а об прошлом забудешь, – велела Акулина Моревна.

Возле котлов внезапно появилась широкая деревянная стремянка. Пламя лизало ее ножки, не причиняя вреда. Руслана замерла в нерешительности.

– Ну же, чего ты ждешь? – поторопила ее колдунья. – Время уходит, скоро я довяжу половик и котлы исчезнут. Я-то отправлюсь домой, а ты навсегда останешься в Незабытье!

В плетенке остался один маленький клубок. Руслана поежилась: ее ужасала сама мысль о том, чтобы провести хоть одну ночь в этом жутком месте, не говоря уж о вечности. Она подошла ближе и, не почувствовав жара от огня, стала робко подниматься по ступеням. Забравшись на самый верх, она заглянула в правый котел. Мутная свинцовая вода шла рябью, клубы серого тумана дрожали над поверхностью. И смотреть туда было страшно, а уж прыгать...

В левом же котле вода была чистейшей и настолько прозрачной, что, казалось, можно было рассмотреть все, что находилось на дне. Или это было не дно? Там сверкало яркое солнышко, сияло голубизной кристально чистое небо, яркие зеленые камыши тянулись вверх... Вдруг там появился Митя, тот нежный взгляд, который так любила Руслана... но смотрел он не на нее, а на девушку с длинными светлыми волосами... А Руслана словно взирала на них из-под воды, снизу вверх.

– Я так не могу, Мить, а вдруг она утонула здесь из-за нас, – всхлипнула Лиана. – С того вечера никто ее не видел.

– Не говори глупостей, с чего бы ей вдруг тонуть в этом ручье? Тут воды по колено, – хмыкнул он, обнимая ее за плечи. – Да и тело бы давно нашли.

– Тогда где же она?

– Может, в городе у тетки скрывается, специально, чтобы мы нервничали, искали ее, – с глубоким презрением в голосе ответил Митя.

У Русланы от злости сами собой сжались кулаки, раздулись ноздри, рот исказился.

– У тебя осталось ровно полминуты, поторопись, – вдруг до ее уха долетели слова Акулины Моревны.

Руслана скосила глаза: старая колдунья больше не стучала спицами, петли слетали одна за другой, совсем крошечный клубок наматывался обратно. Руслана почему-то знала, что это ненадолго: скоро Акулина Моревна вновь примется за работу, и как исчезнет клубок, так растают котлы и сгинет сама старуха.

* * *

– Лиана, я люблю тебя больше всего на свете! Ты не представляешь, насколько сильно я тебя люблю, – шептал Митя, прикасаясь губами к уху любимой.

* * *

Руслана зашипела от ярости и, больше не задумываясь, сиганула в котел с прозрачной водой. Вдруг ее ноги превратились в длинный рыбий хвост, и это даже было удобно: взмахнув им, она быстро преодолела путь и выскочила из воды, как если бы ее выпустили из пушки. Издав истошный крик, полный боли и отчаянья, она схватила незадачливых любовников и в тот же миг увлекла обоих на глубину...

* * *

И что же дальше? Хм... Говорят, есть в Небыдовке Последний переулок, а там скособоченный дом из цельных бревен. Ни окон в нем нет, ни дверей, а крышу скрывает огромная старая сосна. Ни один лучик солнца не проникает внутрь, все сокрыто, законопачено. Небыдовчане между собой перешептываются, что в избе нет ни печки, ни полатей, ни сундука, ни коробка, только кованый светец, на котором едва теплится лучина, да охапка соломы на земляном полу. Кто там обитает, никому не ведомо, но порой оттуда доносится то стон, то вой. Одному Корнею Иванычу вестимо, кого там заперли и кому назначили срок мытарств за грехи – сто и два года, прежде чем отправиться в дальнейший путь.

А на Нечистой улице стоит высокий дом. На его крыльце в ясную пору можно увидеть призрачную тень очень бледной девушки. Каждый день, в любую погоду, завернувшись в черную накидку, она терпеливо ждет, когда придут письма от ее любимого, и, получив дорогие сердцу послания, светится от счастья, прижимая их к груди... Пройдет тридцать тысяч таких же бесцветных дней, будет написано столько же писем, и тогда она вновь воссоединится с ним... Ведь когда любишь, готов последовать за любимым куда угодно и ждать его хоть целую вечность...

Небыль III

Громкий стук в дверь выдернул Руслану из горьких воспоминаний. Она подплыла к двери и рывком отворила ее. Огромная волна выхлестнулась из избы, едва не сшибив с ног здорового парня в вязанном балахоне и черной повязкой на глазу. Каким-то чудом он умудрился отскочить и не попасть под лавину – вода, оказавшись на улице, тут же превратилась в снег и лед.

– А, это ты, – кривя рот, вздохнула Руслана и встала на ноги, – проходи.

– Ну ты, старушка, еще похлеще меня развлекаешься, – задорно захохотал Лихай, шлепая босыми ногами по мокрому дощатому полу.

– Как могу, – улыбнулась Руслана, пропуская «старушку» мимо ушей. Она была рада, что он зашел именно в этот момент. – Будешь чай?

– Конечно, – кивнул Лихай и забрался на продавленный диван с ногами (ковер в гостиной еще тонул в речной воде). Протянул руку к журнальному столику, поднял крышку фарфорового чайника и за хвост вытащил трепыхающуюся серебристую рыбешку.

– Это Себастиан. – К нему тут же подскочила Руслана с пузатым стеклянным сосудом, заполненным чистой водой. – Опусти его сюда.

Лихай повиновался, и Руслана унесла питомца на кухню, прихватив с собой чайник. Пока она хлопотала, чем-то громко гремя, из гостиной постепенно вытекала вода и лужи на полу мельчали. Вскоре Руслана вернулась. В руках у нее был большой поднос с уже помытым заварочнымным чайником, из носика которого тянулась тоненькая струйка пара, парой чашек с блюдцами и не распакованной пачкой печенья. Она расставила все это на столике, разлила чай, уселась в кресло-качалку и, отталкиваясь одной ногой, стала раскачиваться, грызя наливное яблоко. От того, что она шлепала босой ступней по ковру, из ворса с громким чавканьем брызгала вода, а с золотистого платья сыпались перламутровые чешуйки.

– Какие новости? – спросила она, не отвлекаясь от яблока. С каждым укусом морщины на ее лице разглаживались, кожа приобретала упругость и свежий вид, а глаза блестели все ярче. Лихай как зачарованный смотрел на ее преображение. – Хоть что-то произошло в нашем захолустье? Может быть, кого волки сожрали или кому-то литовкой срезали голову?

– Не-е-е, ничего такого, – ответил Лихай, отхлебывая чай. – О-о-о... смородиновый... – зажмурился он от удовольствия.

– Тоска... – лениво протянула Руслана и бросила огрызок на столик. На Лихая смотрела уже не та сорокалетняя женщина, что впустила его в дом. Теперь перед ним сидела красивая девушка лет двадцати. – Что? – спросила она, поймав его пристальный взгляд.

– Удивительно, как на тебя действуют яблочки бабки Ягодиной, – восхищенно произнес он.

– Жаль, что это ненадолго, – вздохнула Руслана. – И весь нынешний урожай Корней Иваныч отобрал, осталась только одна корзина, которую я успела утащить в дом, – грустно добавила она. – А вот ты и без всяких фруктов не стареешь, сколько тебе уже? Лет сто?

– Почти, – соврал он. На самом деле ему было куда больше, если хорошенько посчитать – то уж за сто тридцать перевалило. Но всегда приятно немного скостить свой возраст. Он ухмыльнулся, разрывая упаковку печенья. – О, свежее, откуда? Ходила в большой мир?

– Угу, – кивнула она. – Бабка Ягодина не смогла, пришлось мне.

– Ну и как оно?

– Суетно... машин много... и яркого света.

– Хотел бы я посмотреть на это, – мечтательно произнес он.

– В таком-то наряде? – усмехнулась Руслана. – Ты попроси Акулину Моревну, она тебе новый свитер свяжет, а то ходишь весь в заплатах разного цвета, как пугало огородное.

– Не, не свяжет, – отмахнулся Лихай. – Обиделась на меня Кикимора Болотная...

– Что так?

– Лодку ее свел, вот и осерчала, – рассмеялся он. – Порыбачить хотел на Ирече, а получилось, что поохотился. – Тут из его широкого рукава выпала цепь.

– Кого-то поймал? – оживилась Руслана, и ее глаза жадно заблестели.

– Парнишку одного, заплутал в лесу, – хмыкнул Лихай.

– Ты простых не берешь... что с ним не так? – поинтересовалась она.

– Струсил: за себя испугался, бросил любимую в беде и бежал. Тут мне сразу и попался, – рассмеялся он, с удовольствием прищелкивая языком.

– Так ему и надо! – со злорадством в голосе произнесла Руслана. – Пускай делает за тебя всю черную работу да только о том и думает, как смалодушничал.

– За этим не станется, – захохотал Лихай, да так громко, что зазвенели остатки стеклянных сосудов, что уцелели после хозяйского погрома, а в спальне вдруг ни с того ни с сего забили маятниковые часы, которые были сломаны и давно уже никуда не ходили. – Этого у меня с лихвой да с горочкой, – похвастался он.

– Потому как ты сам не без изъяна, – вдруг бросила она.

Лихай вдруг резко оборвал смех и гневно зыркнул на Руслану.

– Прости, я не хотела тебя обидеть, – внезапно смягчилась она, испугавшись его взгляда. – Поведай, что с тобой случилось? Как ты попал в Небыдовку? Ты никогда мне об этом не рассказывал.

– Ишь ты какая любопытная – точь-в-точь бабка Варвара, – усмехнулся Лихай, разом заглатывая стопку из шести печенек.

Руслана очаровательно улыбнулась, придвинулась к нему ближе и захлопала ресницами.

– На меня твои русалочьи чары не действуют, – сказал он, скосив на нее глаз.

– Ну и ладно. – Она отодвинулась и обиженно надула губки.

Подхватила с края дивана помятую и сырую «Лизу», встряхнула журнал как следует, и тот вдруг стал сухим, ярким и вообще словно только что прибыл из типографии. С обложки глядела очаровательная блондинка в фиолетовом пальто с накинутой на плечи горжеткой, почти все ее лицо скрывала шляпа с большими полями и с воткнутым за ленту павлиньим пером. Прямо над тульей большими буквами переливалось название: «Елизавета Мрак», ниже, под портретом, помельче: «Каталог товаров осень-зима», еще ниже и совсем мелко: «Доставим товар по почте в любой уголок тьмы, где бы вы ни находились». Руслана принялась листать, остановилась на разделе «Помандеры с благовониями» и стала с напускным интересом рассматривать золотые и серебряные сосуды в форме шаров и груш, украшенные резьбой, инкрустацией, а кое-где и жемчугом. Она пожулькала зеленый вкладыш, и по комнате разлился стойкий запах розмарина вперемешку с лабданумом и мускатным орехом.

Лихай поморщился, нервно потер то место под черной повязкой, где раньше был глаз. Он не хотел говорить о своем прошлом, не хотел даже вспоминать... хотя и забыть-то никак не получалось.

* * *

Шел 1915 год. Алексия, тогда еще молодого двадцатилетнего парня, рядового маршевой роты, волей судьбы занесло в таинственное местечко Сморгонь Белорусской земли. Долго наши войска удерживали оборону города, но германский полк атаковал, рота в спешке отошла в Крево, а тяжело раненного Алексия оставили в деревне Светоч. Он лежал в чьей-то избе на наспех сколоченном настиле, куда бросили соломенный тюфяк, и ждал смерти. Он уже не чувствовал своего тела, голова его была перевязана, один уцелевший глаз еле-еле открывался, второй был безвозвратно потерян, ладони и ступни оторвало снарядом. Его мучила лихорадка, конечности гнили. Он умирал. Да и кому он был такой нужен, если выживет?

Масляная лампа коптила, отбрасывая на бревенчатые стены тревожные багровые отсветы, вдалеке глухо гудели пушки. С постели было видно небольшое, но совершенно черное окошко, в котором мерцали редкие огоньки. Алексий звал смерть, но вместо нее приходила хорошенькая девчушка, Марыя, с золотыми кудряшками и смешными веснушками. Ей уже минуло девятнадцать, а щечки были все еще по-детски пухлые. Она промывала его страшные раны подсоленной водой, обкладывала торфяным болотным мхом, перевязывала самодельными бинтами, нарезанными из тюля, а затем поила Алексия кислым молоком или простоквашей. Ее застиранное верхнее платье источало тонкий запах розмарина и мускатного ореха.

– Марыя, скоро ли придет смерть за мной? – спрашивал он.

– Ой, – всякий раз пугалась девушка, – не кажы так, не кажы! Не прыйдет смерць, не пушчу! – отвечала она, смешивая белорусский и русский.

Алексий смеялся над наивностью девушки.

– Ну как же не придет, коли я одной ногой уже в могиле стою? – говорил он. – Посмотри на меня – ни ладоней, ни ступней, ни глазу. Только лихорадка да жар. Хорош жених – ни на ноги встать, ни ложку взять!

– Усе будзет, усе будзет. Я усе зладжу, – убеждала она.

– Как же ты уладишь, Марыя? – усмехался он, невольно поднимая руку. Как же ему хотелось провести ладонью по ее кудрявой головке...

– Ведьмовство, – таинственно отвечала она. – Мне дадзена ведаць многое. Я табе помогу. Тольки и ты дай слова, што и мне поможаш!

– Чем же я тебе помогу, Марыя?

– Сосватай мяне от дзядьки с цеткой. Не могу больше жыць з ими у адным доме. Тяжко мне, душна, воли нема. Сосватай, Алексий! Буду табе доброй жонкой, не пашкадуешь, – уговаривала она его.

Алексий смотрел на нее и плакал, добрая девица, такую бы, может быть, и сосватал, коли не был бы так изуродован.

– Дай слова! – просила она, гладя его по руке от плеча до самых повязок.

– Даю! – не думая, ответил Алексий. Не верил он ни в какое колдовство, способное вернуть ему потерянные конечности. Да и не было никакого смысла в его обещании: уже гнили его руки и ноги и тело горело предсмертным жаром...

– Вот и добра! Вот и хвалебна! – обрадовалась она. Соскочила с места, накинула платок, завернулась в пальтишко. Алексий наблюдал, как она крутилась возле мутного зеркала, поправляя золотистые пряди. – Як Радогошча начнецца, так и вярнуся, жди! – бросила она напоследок и скрылась за сальными занавесками, отделявшими его закуток от всей избы.

И Алексий ждал. То теряясь в забытьи, то вновь возвращаясь в явь. И вот она пришла. Явилась посреди темной ночи. Так же чернело единственное окошечко, так же коптила лампа, только пушки больше не грохотали, будто отгремела война и настала мирная жизнь. С ее приходом ворвались в избу ароматы глубокой осени – запахи грибов, проливного дождя и заплесневелых листьев. И стало так хорошо, и так захотелось жить! Марыя сдернула с головы платок, распустила косы, сняла пальтишко, скинула дешевенькие прюнелевые ботинки и, оставшись в одной тонкой сорочке, присела к нему на постель. Стянула с себя чулки, и Алексий судорожно сглотнул, увидев ее бледную кожу.

– Як я счастлива, – прошептала она, спрыгнув босыми ногами на пол.

– Студеный пол, ты чего? Простудишься! – забеспокоился он, видя, как она семенит по голым половицам.

– Холод мне не страшен, во мне теперь силы есць, – ответила она, и Алексий заметил, что ее глаза блестят как-то по-особенному. – Сення усе уладзицца, сення ночу я буду танцевать-скакать – тварыць вядзьмарства!

И Алексий вдруг разглядел в ней ведьму, хоть никогда прежде их не видывал. Марыя развязала узелок, что принесла с собой, сняла с глиняной кринки с узким горлышком тряпочку и поднесла питье к губам умирающего.

– Пей, Алексий, пей, мой любимый, – приговаривала она, помогая ему держать кринку.

Странный вкус был у этого напитка, напоминал вроде бы кислый квас, но одновременно с этим чувствовалось что-то травяное.

– Пуста хата, усе сышли на свята, есць и пиць на Радогошча, – сообщила она, убирая кринку и вытирая тряпочкой его мокрые губы. – Дзень з ночу равняецца, то особливый час – отворяются сокрытые дзверы, пора тварыць вядзьмарства!

Она опустила фитиль в лампе, и свет потускнел. Алексию вдруг показалось, что они не одни в избе. Сгустились по углам тени, зашептали, затревожились... загудел по крыше ветер.

– Не страшись ничего! – предупредила она. – Ведь сення я ведзьма!

И как пустилась в пляс, отстукивая голыми пятками по дощатому полу и вскидывая вверх руки. Сначала Алексий ясно видел, что она танцует одна, но чуть погодя ему померещилось, что к ней присоединился еще кто-то: рогатый, мохнатый да с длинной козлиной бородой громко зацокал копытами по половицам. Вдруг в углах зашевелились, закривлялись сгустки тьмы, стали будто бы плотнее. У кого-то вырисовался пятачок, у другого выпирающие клыки, у третьего отрос длинный хвост с бомбошкой на конце, но, как Алексий ни вглядывался, большего разглядеть не мог. Тем временем танцующие ускорялись, к ним потянулись тени, хоровод все ширился, в бешеной пляске размазывались черные пятна, и среди них мелькало одно белое.

Неожиданно раздался протяжный волчий вой, словно хищники окружили избушку, еще пуще загудел ветер на крыше. Засвистело в печной трубе, распахнулась заслонка и оттуда вырвался вихрь, сотканный из черного дыма, седого пепла и угольных крошек. Закружился, закрутился, ударяясь о бревенчатые стены, закачался сруб... Внезапно слетело лоскутное одеяло с Алексия, а самого его подкинуло под самый потолок, да так он и завис, не имея мочи пошевелиться. Его руки, ноги и голова свешивались вниз, как если бы он лежал плашмя на колесе. Вдруг самодельные бинты с его конечностей стали сами собой раскручиваться, от того его тело начало вращаться вокруг своей оси, ускоряясь с каждой секундой. Вскоре расплетенные тюлевые полоски белыми лентами закружились по комнате. Алексий кричал от боли: когда запекшиеся корочки крови отлипали от его тела, руки и ноги словно сдавливало сильнейшей судорогой. В его крик вплетался волчий вой, свист ветра и громкий топот.

Алексий не помнил, как потерял сознание. Когда он очнулся, за окном уже разливался яркий солнечный день. Рядом с ним лежала Марыя – спала, прижавшись к его боку. Он погладил ее по голове и вдруг понял, что ощущает, как золотистые пряди проходят через его пальцы. Он вздрогнул и вытянул руки к свету, прищурился и ясно увидел, что у него появились ладони. Но как? Сон ли это? С минуту он любовался ими, оглядывая кожу, жилы, паутинки морщин, пока до него не дошло, что у него шесть пальцев вместо пяти.

– Что? – усмехнулся он. Рывком сел на постели, откинул одеяло. На ногах тоже появились ступни – широкие, длинные, красивые, и на каждой по шесть пальцев. Он пошевелил ими. – Вот так чудо чудное!

– Ужо проснулся, любовь моя, – сонно спросила Марыя, потревоженная его порывом. Она стала зевать и потягиваться, поднимая вверх тонкие белые руки.

Его взгляд скользнул по ее вздымающимся бугоркам, прятавшимся под тонкой сорочкой, и так ему вдруг захотелось сорвать эту ненужную ткань и всласть насладиться ее телом. Алексий уже не чувствовал ни слабости, ни жара, наоборот, был полон сил. Он протянул руку и схватил ее за подол, притянул к себе, с наслаждением ощущая, как сжимаются мышцы его пальцев.

– Нельга, нельга, – взвизнула она, выворачиваясь из его крепкой хватки, – до вяселля забаронена! Ложак пасля жаницьбы!

Но он ее не слушал, опрокинул на живот, задрал сорочку и вдруг в ужасе отшатнулся, увидев тонкий хвост, длинный и гладкий, как у крысы.

– Ведьма! – вскрикнул он.

– Ведзьма я, ведьзьма, – закивала она, стыдливо пряча хвост под сорочку. – Ведзьма вырасциць табе новыя далони и ступни! За вядзьмарства явився хвост!

Алексий стушевался. Ради него девка на колдовство пошла, за что и поплатилась... а он? Но хвост же прегадкий... Алексия передернуло, он отвернулся, чтобы справиться со своими эмоциями, спустил ноги вниз, коснулся большим пальцем пола и вдруг ощутил, насколько тот холодный. Неужели чувствует? Попробовал встать всей ступней на пол, получилось! Робко сделал шаг, затем еще и еще.

– Я снова могу ходить! – радостно воскликнул он.

– Так яно, – улыбнулась Марыя, обрадовавшись тому, как ликовал Алексий.

– А глаз? Почему ты мне глаз не сделала? – вдруг спросил он, приложив ладонь к повязке.

– Усе будзет, пасля жаницьбы будзет, – затараторила она.

– Вот хитрая ведьма, – сплюнул он, сев на постель рядом с ней. – Ну хорошо, будет тебе женитьба.

– Вот добра, – обрадовалась она.

– Только почему пальцев шесть? – спросил он.

Марыя округлила глаза, пересчитала его пальцы и недоуменно пожала плечами.

– Промашка, – пряча глаза, ответила она.

– Тебе промашка, а мне как с этим теперь жить? – возмутился Алексий.

– Паправиц, пасля жаницьбы паправиц, – пообещала Марыя. – Як сцемнеет, приходзь сватацца, – тихо сказала она. – В полночь выходи в чыстае поле, огонечки тебя прывядуць да хаты дзядьки с цеткой. Ничего не страшись. А коли не прыйдзешь – бяда будзе. Выдадуць мяне за чорта ляснога. Я не хочу за чорта, я за тебя хочу, Алексий. Прыйдзешь?

– Приду, – согласился он.

– Вот хвалебна, – с облегчением выдохнула она и принялась одеваться. – Буду тебя ждать, – сказала она напоследок, выходя из его закутка.

* * *

Как стемнело, вышел Алексий в чистое поле, что сразу за избой начиналось, увидал огонечки в траве да и пошел за ними. Зашел в лес, в вековой, дремучий, и как-то не по себе ему сразу сделалось, вроде и не робкого десятка, а боязно. Это еще не ведал он, что в те места деревенские не ходят, погибельными считают. Тихо ступает он по опавшей хвое, скрипят солдатские сапоги, мерцают впереди огонечки, показывая дорогу. Пахнет после дождя сырыми грибами да заплесневелым мхом. Вьются из ложбинок спиральки белого пара.

Вскоре поднялся туман, да стеной, такой густой, что не видать ничего, кроме тускло дрожащих огонечков. Волосы и одежда Алексия быстро промокли, словно он попал под ливень. Внезапно сбоку что-то булькнуло, и под сапогами закачалась почва. Еле-еле удержался на ногах Алексий, схватившись за чахлую сосенку.

– Эх-ма, болото! – досадливо проворчал он, догадавшись, что в тумане угодил в топи.

Громко ухнул филин и темной тенью пронесся над Алексием, заставив того вздрогнуть. И тотчас заскрипели, закачались деревья, хотя никакого ветра не было, согнулись, протянули к нему корявые ветви – вот-вот схватят! Вода в прогалинках забурлила, пошла пузырями, и оттуда стали высовываться какие-то мерзкие болотные твари с горящими глазами. Совсем испугался Алексий.

– Да на кой мне такого страху терпеть? Обойдусь и без тебя, хвостатая, ну тебя к лешему, – пробормотал он и поворотил обратно.

С кочки на кочку, то проваливаясь в топь, то вновь выползая на твердое место, припустил он, не разбирая дороги. А сзади ему летел злобный хохот, визги и улюлюканье.

– К лешему! К лешему! Да чорту ляснога! – кричали ему в спину. – Лихаем и сделаешься!

Мимо с пронзительным свистом пролетела стрела и врезалась в трухлявую березку, расщепив ее на части. Еще больше перепугался Алексий, еще больше припустил, проваливаясь в чавкающую жижу. Насилу выбрался, растеряв сапоги, да так босиком и побёг.

Долго или коротко блуждал по лесам Алексий, уж волосы отросли, да одежда поизносилась. Таким вот на Корнея и наткнулся.

* * *

Нахмурился Лихай, вспоминая дела минувших дней, да и отмахнулся. Негоже Руслане про это знать.

Небыль IV

В то время как Руслана устраивала шторм в своих владениях, а Лихай еще только направлялся к ней в гости, Варвара, осторожно прокравшись в свою комнату, зажгла свечу над конторкой и выложила свою находку на обитую зеленым сукном столешницу. Это были ее тетради. Подумать только, сколько лет назад она их писала. Варвара бережно перелистывала пожелтевшие страницы, исписанные перьевой ручкой; рассматривала на полях зарисовки, сделанные химическим карандашом. Дерево без коры и листьев... мертвое дерево. Ни один обряд у когалов не обходится без этого атрибута, особенно ритуал перехода...

Тогда, в 60-е, было модно вести дневники и описывать в них все, что происходит. А происходило многое, тем более в полевых экспедициях. Даже когда Варвара оказалась в ином мире, ей хотелось продолжать записывать события каждого дня, но рюкзак с тетрадями остался на том березовом суку, где она должна была встретиться с Евгением. И друг забрал его.

Евгений! Варвара же выходила в большой мир, пыталась с ним заговорить, но он всякий раз ужасно пугался, принимая ее за призрак. Не понимал, не слышал. Она хотела забрать обратно свои дневники, чтобы Евгений не читал их, но у нее не получалось. В итоге только и оставалось иногда посещать этот город, бродить около его дома, заглядывать в окна, тайком захаживать в гости, притворяясь тенью. Варвара следила за его жизнью, радовалась его успехам и надеялась, что ей все же удастся вернуть свои записи, ждала удобного случая, и наконец дождалась, один из его учеников выкрал все ее тетради и вынес их из дома. Она самолично это видела, прикинувшись тенью за торшером. Оставалось только подговорить вороньего отшельника!

Вроде можно было и обрадоваться, дело сделано, но Варваре вдруг стало нестерпимо грустно. Она внезапно вспомнила свой последний час, когда была такой же живой, как Женя, когда они оба были так юны и наивны, и скупая слеза медленно покатилась по ее морщинистой щеке...

* * *

– Варя!

Они шли через лес, продираясь через густо растущие ели, ветки молодняка цеплялись за ветровки. Впереди между деревьями уже проглядывалась освещенная солнцем пожня, когалы сворачивали шатры, загружали пожитки в телеги. Кони в нетерпении взрывали копытами землю, предвкушая скорое отправление.

– Варя, мне кажется, что мы совершаем большую ошибку. – Парень схватил девчонку за локоть, чтобы остановить ее.

– Как ты не понимаешь, Жень, это наш единственный шанс! Редко кому удавалось встретить их, ты же сам читал об этом! Когда мы еще сможем так близко к ним подобраться?

– Варя, это дикий народ. Кроме того, я просто чую, что с ними что-то не так, они... – Тут парень запнулся, не зная, как лучше сказать, боясь, что его поднимут на смех. Кашлянул, но все же решился и пробормотал очень тихо: – Они колдуны!

– Тем более, Жень! – В ее серых глазах заплясали озорные искорки. – Когда это ученые останавливались на пороге великих открытий? Ты только подумай: неужели какой-то народ сохранил древние магические знания и языческие традиции и донес все это до наших дней?

Женя смотрел на нее и не мог понять, почему его так влечет к этой девчонке. Простая внешность: серые, почти бесцветные глаза, русые, блеклые волосы заплетены в тонкую косичку, а нос смешно вздернут. Тогда как он – высокий, вихрастый, с мужественным лицом. Все девчонки с курса влюблены в него, выбирай любую красавицу. Но тянуло его к Варваре, наверное, потому что никто не горел страстью к исследованиям, как она.

– Варя, мы не можем уйти, не сообщив остальным о смене своего маршрута, – строго проговорил он.

– Ты прав, не можем, – кивнула она. – Но пока мы ходим туда-сюда, когалы уже снимутся со своей стоянки, и больше мы их уже не найдем! Поэтому ты вернешься к группе и сообщишь, что мы решили продолжить исследование, а я пока отправлюсь к ним.

– Ты правда думаешь, что я отпущу тебя одну? – усмехнулся Женя.

– У тебя нет выбора! – И она повернулась, чтобы продолжить путь.

– Варя, ты и так уже многое узнала, этого хватит для диплома, а то и для диссертации! – попытался он ее урезонить. – Тем более мое сердце подсказывает, что дальше лезть не стоит!

– Ну не съедят же они меня, правда? – усмехнулась она.

– Варя, постой! – Он снова схватил ее за локоть. – Не ходи туда!

– Не бойся, я всего лишь разнюхаю, в какую сторону они направляются, и сразу же вернусь! Честно-честно! Вот, я даже рюкзак не возьму. – И она повесила его на сук старой березы. – Там запасная одежда, фляга с водой и мои записи. Видишь, это значит, я дойду до пожни и вернусь обратно. Или ты думаешь, что я так легко расстанусь со своими дневниками?

Женя подозрительно сощурился.

– Иди, не теряй времени. Скоро и наши снимутся со стоянки, предупреди их, что мы отклоняемся от маршрута. А я пока разведаю, что да как, и буду ждать тебя тут, – заверила она.

– Тогда и я свой повешу здесь, – сказал Женя, стягивая с плеч лямки. – Без рюкзака я быстрее обернусь.

– Точно, – кивнула Варя.

– Ладно, пойду. Я быстро, а ты без меня никуда с пожни!

– Обещаю! Честное комсомольское!

Женя еще несколько мгновений поколебался, а затем повернул обратно. Всего лишь каких-то три километра через пролесок, и он окажется в лагере. А Варя тем временем направилась к пожне.

Выйдя на освещенный солнцем луг, Варя вдруг запаниковала, то ли оттого, что в одиночестве вся ее решимость разом улетучилась, то ли оттого, что Женя ее напугал, предположив, будто когалы – колдуны. Но она тут же отмахнулась: ну какое может быть колдовство в двадцатом веке? Пффф... глупые предрассудки!

Посчитав, что когалы не выдадут, по какой дороге отправятся в путь (несколько посещений шатрового городка хватило, чтобы понять, что они очень скрытные), а, скорее всего, опять прогонят ее, Варя прокралась к ближайшему обозу и залезла под войлочный полог. Она не собиралась нарушать данное другу слово. Всего лишь немного проедет до распутья, подслушает о дальнейшем маршруте – Корней, тот, что собирал вещи в эту телегу, говорил в основном по-русски. А потом так же незаметно спрыгнет и вернется на опушку.

Душно было внутри полога и жарко, но Варя решила не делать отдушины, чтобы не привлекать внимания. Она слышала, как рядом кто-то ходил, бросая в телегу последние тюки, и как Корней отдавал распоряжения. Наконец тронулись в путь.

Телега подпрыгивала на ухабах, что-то в тюках звенело и глухо перестукивалось. На облучке сидел возница (до Вари доносилось, как он понукает лошадь), и Корней что-то тихо говорил или напевал. Из обрывков Варя поняла, что он рассказывал про живую и мертвую воду. И что родники с такой водой охраняет особый страж. Ох, как это было все любопытно! Когалы могли выхаживать смертельно раненых, когда казалось, что душа уже покидает тело.

Особенно сильно качнувшись, телега выровнялась и теперь мерно покачивалась будто на волнах. Глаза слипались, Варя принялась себя щипать, чтобы не уснуть, хотя ей показалось, что она пару раз все же отключалась на мгновение.

– Ну что ж, пора прощаться, – сказал Корней и вдруг громко крикнул, похоже обращаясь к другим возницам: – Сразу за Иречью повернете налево, не заблудитесь, дорога одна, а мне направо – к топям. – Затем добавил уже тише: – Нужно глянуть, что там за Быдовка такая строится прямо на болоте, Акулина Моревна сильно не в восторге от такого соседства.

Узнав, что хотела, Варя решила, что пора покинуть обоз. Она стала шарить руками в темноте и вдруг наткнулась на что-то гладкое, круглое и с двумя дырками... Череп?!

От страха у нее задрожали руки и, пренебрегая скрытностью, она рывком отбросила полог. Яркие звезды ослепили настолько, что Варя тут же позабыла о страшной находке. Огромные, они висели так низко, что, казалось, подпрыгни и достанешь до них рукой. Варя никогда не видела ничего подобного. Она даже широко распахнула глаза, разглядывая такую красоту. Но почему сейчас ночь? Ведь буквально четверть часа назад светило яркое солнце! Неужели она все-таки заснула и проспала бог знает сколько времени? Бедный Женя, он, наверное, уже вернулся и теперь переживает. Нужно быстрее возвращаться!

Варя привстала. После душного полога ветер ощущался особенно холодно, и она поежилась, наклонилась через грядушку, пытаясь выбрать место, куда лучше спрыгнуть. Но вдруг не обнаружила ни травы, ни камней, ни глины, ни луж – ничего такого, что обычно бывает на проселочной дороге. Телега словно парила в невесомости, наполненной чернильной тьмой. Варя протерла глаза, что есть силы всмотрелась во мрак и наконец смогла разглядеть в глубине извивающуюся тонкую полоску, поблескивающую в звездном свете. Это была река, но она находилась так далеко, будто Варя летела очень-очень высоко в небе! У нее даже закружилась голова, и она схватилась за жердь. Как тут прыгать? Разобьешься! И как вообще такое возможно? Она что, все еще спит?

– Так, так, так... У нас незваные гости? – раздалось за ее спиной.

Варя резко обернулась. Корней даже привстал на облучке, чтобы разглядеть ее. Возница тоже удивленно вытаращил на нее глаза.

– Я случайно, так вышло. Корней, вы не могли бы опуститься пониже, я бы сошла, – промямлила она. – Пожалуйста!

– Уже не получится, – усмехнулся он. – Кто на обоз взошел, тот обратно не вертается. Таков закон!

Корней вдруг начал меняться, и что-то звериное, волчье проступило на его лице. Переменился и возничий – теперь под капюшоном блестел голый череп с пустыми глазницами, а из широких рукавов высовывались белые кости. От страха у Вари огромные мурашки побежали по спине.

– Эх, и любопытная же ты, Варвара, – печально хмыкнул Корней. – Давно я чувствовал, что с тобой проблем не оберешься. Ведь сколько раз прогонял? Придется срубить твою голову с плеч и положить в мешок, чтобы в следующий раз неповадно было, – объявил он, вынимая из поясных ножен длинную саблю, и стал быстро приближаться к ней, ступая по набитым тюкам. Острое лезвие сверкало, отражая звезды.

Варя вскрикнула и в страхе отпрыгнула. Запнувшись о жердь, она тут же потеряла равновесие и перевалилась за грядушку. В ушах засвистел ветер, и от свободного падения сердце у нее замерло, провалилось куда-то вниз, словно оторвавшись от всех связок. Кровь разом отлила от головы, тело онемело. Земля стремительно приближалась, Варя словно проскочила неосязаемую пелену, и внизу открылась широкая пожня, ослепленная ярким солнцем.

Корней мгновенно бросился на подмогу, с риском улететь вслед за ней, перегнулся через жерди и успел ухватить ее за нос. Затрещали кости, захрустели хрящи, полопались мышцы, и Варя ощутила, как ее нос стал удлиняться. Она закричала от боли, но ничего не могла поделать. Так, за нос, он и втащил ее обратно в телегу и кинул на мягкий войлок. И опять стало темно, как ночью, и опять засверкали звезды... Но ведь пару мгновений назад она видела солнечный луг! Как такое возможно?

Варя заплакала от боли, держась руками за непомерно длинный отросток на месте ее носа. Он был слишком вытянут и распух, но куда больше ее пугало то, что в груди у нее теперь тихо и как-то пусто. Как она не пыталась вдохнуть и вновь ощутить кровь, бегущую по венам, все было тщетно.

– Суешь свой нос куда ни попадя, вот и допрыгалась! Уродиной навсегда и останешься, – зло захохотал Корней, нависая над ней. – Даже нет нужды сносить твою голову, – добавил он, убирая саблю в ножны. – Ладно, что с тобой делать, – махнул он рукой, – возьму с собой в топи, сделаю своей помощницей, будешь там за нечистью приглядывать да мне обо всем долаживать!

С этими словами Корней вынул из кармана большой черный платок и бросил его в Варвару. Платок развернулся в полете, накрывая ее, и Варвару тут же охватила тьма...

* * *

Она тяжело вздохнула, вспомнив, как оказалась в заболоченной уреме, где обитала всякого рода нечисть – существа да тени. На людей походили только странный неудержимый Лихай, вроде добрая, но пугающая Акулина Моревна и безобразная Пелагеюшка. Жили они в еловых шалашах, которые едва держались на кочующих зыбунах.

Варя все никак не могла поверить в то, что с ней произошло, и все думала, что это ей снится, хотела проснуться из этого кошмара, но никак не выходило. Упрекала себя: почему не послушалась Женю? Зачем вообще полезла в эту телегу? Много раз она пыталась сбежать из этого зловещего места, слышала от других, что неподалеку есть поселок Быдовка, где живут обычные люди. Но нелюди всякий раз хватали ее и возвращали в страшные топи.

Вскоре тот поселок опустел, люди покинули его, и болотная нечисть пришла на их место, заселилась в их брошенные дома. Лишь в некоторых избах еще доживали свой век старушки; покинутые большим миром, окутанные постоянной тьмой, они постепенно и сами превращались в нечисть. Одна из них, бабка Ягодина, так и вовсе стала проводником. Корней еще шутил, что у нее подходящая фамилия. А Лихай из озорства намазал чернилами на табличке перед названием «Быдовка» две большие буквы «Н» и «Е», тоже самое он проделал с Чистой улицей. Так и стали звать: Небыдовка да Нечистая.

Со временем Варвара привыкла, смирилась со своей участью и даже стала помогать Корнею. Тем более жизнь в Небыдовке отличалась от болотной, больше походя на ту, которую она оставила. Никаких шалашей и костров. Да и в поселке начали появляться новые жители, всех нужно было устроить, за всеми приглядеть. Тут Варварин талант и пригодился. Дел оказалось невпроворот, не до грусти. То Корней кого привозил, а кто сам забредал да тут и оставался. То Руслана со своим вспыльчивым характером да еще двое с ней: одного, Митю, заперли на сто лет и два года в сруб без окон и дверей, другая, Лиана, не захотела покидать возлюбленного и поселилась в доме неподалеку. Добрая Марфушенька забирала у узника письма и относила на почту Пелагеюшке. Приходилась присматривать, чтобы Руслана о том не прознала, а то бы навела беспорядку. Глаз да глаз за всеми!.. Корней был доволен и стал чаще разрешать Варваре выходить в большой мир в сопровождении вороньего отшельника, а тот ничего, добрый, позволял ей тайком навещать Евгения. А сейчас в Небыдовке и вовсе девчонка какая-то неугомонная появилась, скоро очнется, вернется из Небытия, тоже нужно приглядеть.

Варвара еще раз тяжело вздохнула, открыла чистую страницу последнего дневника, окунула перо в чернильницу и принялась записывать все то, что с ней произошло с того самого злополучного дня, когда она без спросу забралась в телегу к когалам. Возможно, у нее как-то получится вернуть дневники Евгению, тот прочтет и узнает, что с ней случилось и где она сейчас...