Name: Поиск
Author: Саша Мельцер
ISBN: 978-5-222-49434-9

Саша Мельцер
Поиск

Глухой алтайский лес, окутанный древними легендами, редко отпускает своих гостей. Когда группа студентов исчезает в чаще в поисках мистического камня, на их спасение отправляются опытные поисковики Кирилл и Ира. Но с первого дня поисков становится ясно: этот лес особенный. Он не просто прячет потерявшихся – он играет с теми, кто пришёл их искать. Что страшнее – непроходимая чаща, топи болот или то, что лес, кажется, обладает собственной волей?

Это напряжённая история о выживании и долге, где переплетаются судьбы тех, кто ищет спасения, и тех, кто рискует собой, чтобы его принести.

Предисловие

Дорогие читатели!

Долина Ярлу – великолепное место в Горном Алтае, которое привлекает тысячи туристов каждый год. С этим регионом связано много мистических легенд и интересных сказаний, энергетических мест и страшных историй. В романе описывается реальная локация – долина Ярлу, однако возможны авторские допущения в угоду сюжету.

Кроме того, волонтёры и поисковики – люди, заслуживающие безмерного уважения, поэтому я постаралась как можно достовернее описать их трудную работу, которая часто является призванием. Спасибо за ваш труд!

Аигел – «Кожа»

За несколько дней до

Руслан

– Как думаешь, лагерь далеко?

Мы уже четвёртые сутки в лесу, и он становится всё гуще и непролазнее. Болото постепенно превращается в небольшую утоптанную тропинку, что наталкивает на мысли о верном пути. Над ухом жужжат комары. Смотрю на тропинку свежим взглядом: сюда вообще забираются туристы? Я поднимаю голову, чтобы увидеть голубое небо, но перед глазами расплываются только массивные кроны деревьев. У меня плохое зрение, и я запинаюсь о каждую корягу, хватаясь за Алю, которая идёт передо мной.

– Аккуратней, Русь, – просит она, глянув на меня через плечо, и я виновато улыбаюсь, хотя на самом деле ничего такого не чувствую. Я устал идти, а питьевая вода почти на исходе – хочется полаяться хоть с кем-то, чтобы выпустить пар, но Аля мило улыбается и снова переводит взгляд на тропу. Жалею, что не ударил Пашу, – может, это снизило бы градус раздражения.

Перед нами пробегает белка – смешно, с почти нулевой грациозностью перебирается через коряги, и я неожиданно осознаю, что это первое живое существо, которое мы встретили. Значит, в лесу всё-таки кто-то есть? Он не совсем мёртв? Или белка, как и мы, в капкане? Аля забавно взвизгивает, а потом умиляется. Тропинка под ногами внезапно снова исчезает. Видимо, так далеко человек ещё не заходил.

Где-то рядом журчит ручей, должно быть пробив себе путь между скалами. Раньше было слышно, как плещется Аккем, а в самом начале похода – как переговариваются птицы, но вторые сутки в лесу стоит тишина, сильно давящая на уши. Я не люблю тишину – мало ли что может в ней скрываться. Меня снова атакуют тревожные мысли: что, если мы не выберемся никогда? Но Аля не даёт мне унывать.

– У тебя нет чувства, будто мы их бросаем? – тихо спрашивает она. – Мы уже потеряли одного.

– Хочешь вернуться?

Я точно не хочу. Меня бросает в дрожь от мысли, что снова надо будет углубляться в лес в попытках найти наших. Но у меня не получится противостоять Але, если она решит повернуть назад, в чащу.

– Просто тяжело, – признаётся она. Могу её понять: муж на другом конце леса, неизвестно где. Аля даже подрагивает от волнения. Мы только разошлись – судя по тому, что солнце почти не изменило своего положения, вряд ли прошло больше двух часов.

– Давай попробуем связаться. Если что, соединимся с ними у болота, где расстались.

Аля взволнованно заламывает руки, ожидая решения. Моего решения. Сейчас она выглядит такой потерянной, что становится очевидно: только я тут способен хоть что-то решить.

Я вытаскиваю рацию из-за пояса. Она иногда выдаёт помехи, и я выкручиваю громкость на максимум, зажимаю кнопку и начинаю говорить:

– Паш, вы слышите нас? Приём.

– На связи, Русь, – отвечает искажённый голос Паши с того конца. Рад, что они тоже включили рацию. Хотя, зная о самодовольстве их обоих, можно точно сказать: ждали, когда мы первые с ними свяжемся. – Где вы? Одумались?

Хочется отмахнуться от этого сарказма и выключить рацию, но Аля так рада слышать его голос, что я не нахожу в себе сил. Мне надо взять её в охапку и тащить прочь, пока мы оба не попали в ловушку – хотя мы совершенно точно уже в ней, – но я сдаюсь:

– Сейчас скажу координаты, – я называю цифры. – Ничего не слышно вообще. Мы отошли от болота, я думаю, мы недалеко от лагеря.

На том конце рации повисает молчание – недолгое, но волнительное.

– Мне кажется, мы почти у цели, – я так и вижу, как Паша удовлетворённо кивает. – Русь, ты уверен в координатах? Судя по карте, вы на другом конце леса!

Такого не может быть. Я ещё раз перепроверяю цифры, но они стопроцентно верные. Лёгким жаром спину опаляет страх, но я не подаю виду, улыбаюсь Але и повторяю координаты, думая, что Паша неправильно услышал. Но результат такой же – карта говорит, что мы на разных концах леса, хотя разошлись пару часов назад.

– Пойдём на голос, – решаю я, а потом громко кричу «Ау!», но его перехватывает ветер, мой клич застревает в кронах деревьев и перемешивается с шумом леса. Ответного «ау» я не слышу.

– Что происходит? – беспокойно спрашивает Аля, переминаясь с ноги на ногу и покусывая губы, а потом выхватывает рацию. – Паш, это я! Вы слышали нас?

– Аля? – Голос Паши искажается ещё сильнее. – Никого не слышно! Только волки воют!..

Нашёл время шутить! Я сердито фыркаю, надеясь, что сейчас выскажу ему всё, что думаю об их с Алей ссоре, нашем решении разойтись на две группы и вообще вылазке в лес, но рация неожиданно выплёвывает ещё одну порцию помех, а потом отключается. Как я ни кручу передатчик – она не работает, и мы остаёмся без связи. Пару раз пытаюсь дозваться, выкрикивая «Ау» и имена членов второй группы, но это ничего не даёт. Мы словно в блоке, в непроницаемом коконе, который может сжаться сильнее, но точно не ослабнет. А что, если они не шутили? Что, если лес действительно искажает пространство и время? Внутренняя дрожь выбивает из меня последние остатки сил. Я трясу полупустой бутылкой воды и перевожу взгляд на Алю.

– Надо срочно найти водоём, – говорю уверенно, пусть я и не привык пить нефильтрованную воду, а потом чувствую, как ноги слабеют, сознание уплывает... Что-то тёмное мерещится мне между деревьями, вот только что – понять не могу.

День первый

Настоящее

Кир

Телефон звонит в четыре часа.

Увидев на дисплее «04:05» и имя «Егор», я с трудом нажимаю на зелёный кружок с трубкой и принимаю звонок. Сначала в трубке просто что-то шуршит, словно он не удосужился поднести телефон к уху заранее, а потом я слышу громкий, но явно заспанный голос. На фоне гремит ложка – он размешивает кофе.

– Группа студентов, – просто произносит он без лишних приветствий. – Пятеро. Говорят, провиант есть, но туристы без опыта. Ушли четыре дня назад, на связь не выходят два дня. Сестра одного забила тревогу.

Щёлкает зажигалка. Я молчу, потирая глаза, но сажусь ещё на первых словах. Мне нужно пару минут, чтобы осознать, что происходит, – за окном даже не брезжит рассвет, в сентябре солнце поздно встаёт, часам к семи. Я слышу, как Егор курит в трубку, и сам тянусь за пачкой, быстро достаю одну сигарету и чиркаю спичкой – они валяются ближе, чем зажигалка, в тумбочке. По комнате ползёт едкий дым. Ира возится рядом, неосознанно пытается укрыться и дышать не так глубоко. Я затягиваюсь и окончательно просыпаюсь.

– Мы будем. Куда ехать?

Я подхожу к окну и раздвигаю тяжёлые шторы, глядя на то, как совсем вдалеке сереет полоска света, символизирующая приближающееся утро. Всё ещё немного сонно – я постоянно зеваю, хочу вернуться под тёплое одеяло, к Ире под бок, но она и сама, поняв, что нам вот-вот выезжать, просыпается. Выглядит недовольно, словно не хочет никуда ехать, но, ведомая моим желанием, должна.

– Я сделаю яичницу. – Она поднимается, натягивает на старую футболку тёплый махровый халат совсем не по сентябрьской погоде и скрывается в кухне. Я всё-таки приоткрываю окно, чтобы выветрить табачный запах, но он рассеивается под потолком и оседает на вещах, мебели и постельном белье.

– Село Тюнгур, недалеко от долины Ярлу, – кажется, эти придурки попёрлись туда. Там же леса непролазные... Чем только думали?..

– Когда нет мозгов, нечем думать, – обрубаю я, туша окурок о подоконник, а потом щелчком отправляю его в форточку. Он падает под окно, но его не видно со второго этажа. Зато с кухни слышно, как в масле шкворчит яичница на сковородке. От этого в желудке приятно урчит, и я, спустившись с подоконника, завершаю звонок.

До Тюнгура около четырёхсот километров от Горно-Алтайска. Я прикидываю, что мы будем там не раньше десяти утра – даже если нарушать скоростной режим, ехать в лучшем случае пять часов. Город ещё спит, на трассе пробок тоже нет – до Чемала, а потом и до Тюнгура можно добраться спокойно. Я проверяю рюкзак, который не разбираю никогда, – просто добавляю туда провиант и необходимые вещи, которые использовал или потерял. Рядом стоит такой же, но поменьше – Ирин.

– Слышала? Нам в Тюнгур! – кричу из гостиной, отбросив телефон на диван. Проверяю оба рюкзака – они укомплектованы почти по максимуму, я просто докладываю пару банок тушёнки на всякий случай. Мы никогда не знаем, сколько продлятся поиски – можно застрять на три дня, а можно и на неделю. Светоотражающие жилеты, фонари и сапоги лежат в багажнике машины.

– Прекрасные новости! – с иронией доносится из кухни. – То, о чём я мечтала в четыре утра!

Она – домашняя и растрёпанная, ещё тёплая после сна, – заходит в гостиную, окидывает взглядом разобранный диван, а потом кладёт руки мне на плечи и целует в макушку, пока я продолжаю разглядывать рюкзаки.

– Всё готово, – сообщает она. – Перед дорогой нужно поесть. До Тюнгура далеко.

Вздыхаю и поднимаю на неё взгляд. Глаза наверняка красные, сухие, будто в них песка насыпали, и я тру их ладонью, но всё равно придётся закапывать. С кухни уже тянется аромат потрясающего завтрака, и во рту собирается слюна. Плевать, что это просто жареные яйца, любовь – лучшая приправа.

Я бегло целую Иру и сразу выношу рюкзаки к двери. Ира идёт в душ, я уминаю завтрак, чтобы потом мы поменялись местами. На сборы уходит не больше получаса, и вот мы уже стоим у выхода, и я мысленно перебираю всё, что мог забыть. Ира тоже оглядывается. «Может, перекроем воду?» – предлагает она и тут же, не дождавшись моего ответа, улепётывает в ванную. Мы почему-то всегда уезжаем, как в последний раз, будто больше не вернёмся в нашу однушку в хрущёвке на втором этаже.

Помимо двух рюкзаков, Ира набирает нам в дорогу еду. Кладёт вчерашний пирог с сайрой, которым мы праздновали годовщину отношений, опоздав на пару дней. Что у меня, что у неё в голове не держатся даты, и я считаю, что в этом мы идеально совместимы: вдвоём забываем о том, что важно, и о том, что неважно, – тоже.

– Мы не сделали чай, – вспоминает она в подъезде, когда я уже стою на площадке, закрывая дверь на нижний замок. – Кир, пожалуйста! Ехать часов шесть.

Я покорно поворачиваю ключ в обратную сторону, но остаюсь в подъезде, как бы намекая, что ей лучше поторопиться. Чайник и правда быстро закипает – я слышу, как он свистит.

«Возвращаться – плохая примета», – крутится в голове, но я молчу, привалившись к дверному косяку. Идея налить с собой чего-то горячего вполне живая и объяснимая: нам долго ехать. Почти все поисковики тащатся из Горно-Алтайска, некоторые подтягиваются из Чемала. Наверное, волонтёров из самого Тюнгура почти не будет, и придётся справляться своими силами.

– Кто взял поиск? – спрашивает Ира, когда мы всё-таки выходим. Поддавшись тревожности, она перепроверяет, закрыта ли дверь, и только после этого мы спускаемся.

– Егор, – безэмоционально отвечаю я. Ира его недолюбливает, а я рад другу. Мы прошли вместе столько всего, включая учёбу в Сибирской пожарно-спасательной академии, что нам уже всё нипочём.

Ира никак не реагирует, но излишне раздражённо дёргает дверь моей старенькой иномарки. Хочу сказать, что с таким неласковым обращением она скоро развалится, но терпеливо молчу – просто щёлкаю брелоком, тем самым разблокировав дверь. Машина с урчанием заводится, включаю фары и озаряю ими бампер стоящей перед нами тачки. Сосед, чтоб он провалился, припарковался слишком близко, и я, матерясь и чертыхаясь, долго выползаю со своего места, теряя драгоценное время. Ира нервно дёргает ремень, пытаясь пристегнуться, – она всегда переживает перед поисками, хотя повода нет. Я чувствую, что вот-вот закиплю, как наш чайник, поэтому нервно опускаю стекло и зажимаю сигарету между губ. Пристёгиваю Иру сам.

– Давай обнулимся, – сухо бросаю я. – Перестань психовать. Нам ехать шесть часов в одной машине.

А ехать с раздражённой Ирой даже полчаса невыносимо.

– Окей, – она выдыхает, и её плечи медленно опускаются, словно она расслабляется и принимает правила моей игры. На красивых губах играет лёгкая улыбка, а из-за пучка, который она всегда собирает на макушке, лицо кажется ещё более вытянутым.

Выезжаю со двора спокойно, плавно надавливая на педаль газа. Набираю скорость только в городе. Мы живём на окраине Горно-Алтайска, поэтому на трассу выбираемся быстро. Ира дремлет уже через полчаса дороги, а я сосредоточенно рулю. Тихо играет музыка – наверное, кто-то из друзей забыл в дисководе запись с русским шансоном. Под него едется бодро, и я сам не замечаю, как уже качаю головой в такт песне, чтобы не заснуть. Время – пять утра, город просыпается, а мы уезжаем в лес, скрываясь, как мафия из игры.

Егор больше не беспокоит. Он знает, что мы в дороге, поэтому лишний раз не трезвонит. Я проматываю в голове всё, что знаю о долине Ярлу. Она всегда привлекала туристов мистической энергетикой, но все забывали о непролазных лесах, через которые нужно пройти, чтобы добраться до сердца этого места. Мы часто вытаскивали оттуда рассеянных туристов, решивших покорить Горный Алтай; зевак, веривших в магический камень и особенную энергетику; иногда и местных жителей, решивших развеяться и разогнать тоску. Нередко мы выезжали и в Чемал, и на берега Катуни – тоже популярные туристические места. Но студенты забрались слишком уж далеко – если их нет четыре дня, наверняка почти дошли до Ярлу от посёлка. По-хорошему, могли успеть и вернуться, если не особо медлительные.

«Идиоты», – думаю я и щёлкаю зажигалкой. Ира сворачивается на переднем сиденье, кладёт куртку под голову и продолжает дремать, пока я еду по горным перевалам через леса. Иномарка – наша верная спутница, пережившая всё, что можно и нельзя, – катит по неровному асфальту, потом по гравийке и снова по асфальту.

– Скоро приедем? – Ира сонно ворчит и протирает глаза. Я бы тоже не отказался поспать, но только прошу у неё чай. Осталось не так много – мы преодолели бо́льшую часть дороги, но Ира зевает, и на меня с новой силой накатывает сонливость. Встречные и попутные машины вообще становятся редки, едем мы плавно, почти убаюкивающе. Ещё немного, чувствую, и задремлю прямо за рулём.

– Уже поворачиваем к Тюнгуру.

– Будут вводные? – Она разливает напиток из термоса в многоразовые стаканы из крепкого пластика, которые всегда валяются у меня в бардачке. Придерживаю одной рукой руль, а потом делаю пару глотков чая, который почти не остыл за время дороги.

– Группа студентов. Пять человек. Ушли четыре дня назад, никто из них не выходит на связь. О пропаже заявила сестра одного.

– От Тюнгура до начала долины всего километров тридцать. Пройти за пару дней вполне реально.

– Заплутали наверняка.

Я передаю только то, что знаю. Егор, должно быть, уже на месте и обязательно расскажет нам подробности. Вижу указатель «Тюнгур» и поворачиваю к нему, а Ира допивает чай и прячет термос в рюкзак.

Тюнгур – село небольшое, и мы быстро находим автомобиль Егора в столпотворении машин. Он стоит неподалёку от здания с табличкой «Сельский клуб». Многие уже там, снаружи припаркованы даже микроавтобусы, на которых приехали другие люди из Горно-Алтайска. Двое ребят неловко топчутся у входа и курят, я без страха дёргаю дверь на себя, и просторное помещение дышит на меня лёгкой сыростью и прохладой.

Внутри помещения шумно. Я окидываю взглядом старый сельский клуб, в центре стоит Егор с картами и рациями, повсюду суета: неопытные волонтёры бегают от одного стола к другому и держат в руках светоотражающие жилеты. Мы с Ирой как бывалые поисковики сбрасываем рюкзаки к общей массе и, расталкивая желторотиков, продвигаемся к Егору. Друг поднимает голову и коротко, но остро улыбается.

– Не хватает руководителей групп, – просто говорит он. – Сокол, возьмёшь одну?

Киваю: это вполне ожидаемо. Оглядываю помещение: если в сельский клуб забьётся хотя бы ещё немного народа, то нам точно станет нечем дышать. Не представляю, как мы все уляжемся здесь на ночёвку. Я окидываю взглядом волонтёров, набираю первых попавшихся и подвожу к Егору.

– В квадрате у Аккема уже работают ребята. Вы можете взять квадрат с лесом, но там болотисто, можно увязнуть. И есть тропа – надо глянуть, может, свернули и заплутали в окрестностях посёлка.

– Лес, – коротко говорю, окинув взглядом карту. По всей долине раскиданы разные леса. Есть светлые и «тёплые», из берёз и осин, а есть непролазные, хвойные, которые я люблю. Там тихо, только совы ухают иногда. Даже слышно, как сердце бьётся.

– Тогда я возьму квадрат с тропой, – Ира качает головой. – Но там немного, быстро управимся.

Мне не хочется отпускать её в долине. Я не верю в слухи про мистику, но всё равно подсознательно волнуюсь. Я бы вообще её сюда не пустил, но разве её остановишь – такую упрямую и практически несносную, когда дело касается спора? Не стоит даже пытаться.

– Окей, – легко соглашается Егор. Ему не хватает руководителей и до метаний моей души дела нет. Оно и правильно: в поисках нельзя думать о чувствах, только о людях и долге. – Мара, выбери парней покрепче.

«Мара» – форумный ник Иры. У меня всё просто – «Сокол» от фамилии, которой чуть ли не каждый третий в России наделён, а она выбирала сама. «Мара – сильная славянская богиня, – объясняла Ира, а потом смущалась: – Просто первое, что в голову пришло».

Она уходит и теряется в толпе волонтёров, а я окидываю взглядом карту. Незакрытыми остаются ещё несколько квадратов, и я мысленно хвалю себя за то, что взял тушёнку. Кажется, мы провозимся здесь дольше, чем мне бы хотелось. Егор курит прямо в клубе, и я повторяю за ним. Мы затягиваемся молча, так же молча выдыхаем дым. Оба мысленно прикидываем, каковы шансы найти «потеряшек».

– Трое живы. – Я первым делаю ставку, стряхивая пепел на пол.

– Четверо, – после недолгого молчания протягивает Егор. – Будем надеяться на лучшее.

– Лучшее – это найти всех, – встревает Ира. – А ставки ваши какие-то совсем бесчеловечные.

Пожимаю плечами и целую её в висок, вдыхая аромат сигарет и какой-то сладости, присущей только ей. Она медленно стискивает мою ладонь в знак поддержки, а я взглядом прошу её быть осторожнее. Она улыбается дерзко, берёт рацию и зовёт за собой четверых парней и одну девчонку, одетых в светоотражающие оранжевые жилеты. Только хмыкаю, увидев кроссовки на их ногах – впрочем, на тропе болото им не грозит.

Мы с волонтёрами моей группы обуваемся в резиновые сапоги, перематываем их клеевой лентой. Девчонки путаются, и я помогаю им, пока они хихикают и щебечут, как стайка громких и слегка надоедливых птиц по утрам. Они здесь точно в первый раз. Может, – я надеюсь – прошли какое-то обучение и знают азы первой медицинской помощи, что было бы на руку.

Но Горно-Алтайск – город маленький, в нём просто нет столько же отрядов, как в больших городах, например в Красноярске или Новосибирске. Мы собираем людей – тех, кто готов нам помочь, – проводим краткие обучения и инструктаж. Но когда счёт идёт на часы, бывает, привлекаем всех, кто желает помочь. Егор обычно против простых волонтёров, а мне кажется, если они помогают спасать жизни, так ли важен их поисковый опыт?

– А как вас зовут? – Одна девчонка опускает глаза, пока я заматываю ей сапог. – Я Катя.

– Кирилл, – отвечаю я. – Сокол. Застёгивайте куртки – и на выход.

Катя немного морщит нос, но собирает волосы в хвост, потом застёгивается и тянет свою рыженькую подружку к выходу. Постепенно начинаю жалеть, что взял их в команду, но уже не выкинешь. За ними выходит крепкий парень, который в случае чего мне пригодится, – а больше никто и не нужен.

Я настраиваю рацию на нужную волну, проверяю звук.

– Мы пошли, – отчитываюсь перед Егором, а он просто машет рукой, отпуская нас.

На выходе ловлю Иру и быстро целую куда-то в скулу, промазывая мимо виска.

– Главное правило поисковика...

– ...не потеряться, – заканчивает она с улыбкой и натягивает мне тёмную шапку на бритую голову. – Давай, чтоб уши не замёрзли.

Ира остаётся позади. Я закидываю на плечи рюкзак, подзываю к себе волонтёров и выдаю им лично в руки по бутылке воды, фонарику, паре перчаток и дождевику на всякий случай. Стараюсь обеспечить их всем, что может пригодиться в лесу. Рация и карта у меня.

Моторка стоит на Аккеме – речке, которая течёт прямо рядом с селом. Мы загружаемся, и нас переправляют на другой берег, чтобы мы оказались у леса. Можно было бы перейти и вброд, но мокнуть до болот нецелесообразно и странно. Парнишка, сидящий у мотора, ободряюще машет нам на прощание и желает удачи. Вот что-что, а она нам точно пригодится.

Тюнгур быстро исчезает из поля зрения – когда впервые оглядываюсь, вдалеке виднеется всего несколько домиков. Мы потихоньку углубляемся в лес, и я прислушиваюсь к каждому его звуку. Где-то ухают птицы, ветер играет в траве, и она причудливо шелестит. Чем ближе к посёлку, тем реже лес, тем он светлее, под ногами лучше видно почву, а солнечные лучи без проблем пробиваются сквозь кроны. Даже немного припекает – сентябрь выдался на удивление тёплый. Трава высокая, но в ней есть вытоптанная тропинка: скорее всего, ходят местные. «Великолепной пятёрки», как я окрестил про себя пропавших, вряд ли было бы достаточно, чтобы вытоптать дорожку. Мы идём гуськом – я первый, крепыш замыкает.

– Зовут вас хоть как?

– Валя, – отзывается рыженькая, и её голос теряется в шелесте листвы, до того тихо она говорит.

– Денис, – представляется крепыш, судя по звукам, отмахиваясь от какой-то ветки. – Я уже был на поисках несколько раз.

Третью, Катю, я уже запомнил.

Ветки и правда свисают низко, лезут в глаза, я часто отвожу их от лица, чтобы не поцарапали кожу. Чем дольше мы идём, тем гуще становится лес, деревья – чаще, а посёлка и проблесков света за нами не видно. Но я точно знаю, куда мы идём. Позади слышится громкое сопение Дэна. Мне приятно знать, что, кроме меня, тут есть ещё один опытный человек, который в случае чего может помочь девчонкам.

– А мы не заблудимся? – неожиданно шмыгает носом кто-то из них. Голос совсем близко, должно быть, это Катя, которая идёт за мной шаг в шаг. Меня немного раздражает такая близость, но, если она впервые ищет человека в лесу, я почти готов ей это простить.

– Не переживай, я в детстве ходил в кружок по спортивному ориентированию на местности, – хмыкаю я. – Выберемся.

На самом деле я чётко подмечаю, куда иду. Я сбился, какой это поиск, возможно, даже юбилейный, но когда стабильно раз в неделю ботинки вязнут в болоте или ноги сводит судорога от холода, то мало думаешь о счёте. Катя и Валя не кажутся стойкими, и я думаю, что через несколько километров они попросят о привале. Но пока мы бодро движемся по тропинке, которая всё больше сужается. Трава достаёт почти до середины бедра, и я беру палку, чтобы прощупывать почву перед собой.

– А вы слышали, что в прошлом году здесь туристы пропали и не вернулись? – интересуется Денис. Деревья растут всё чаще друг к другу, несмотря на то, что уже практически полдень, в лесу темно, хоть глаз выколи. И бабкины сказки, которые хочет начать травить крепыш, изрядно раздражают.

– Ты пугалки-то свои при себе оставь, – бросаю я через плечо, а после щелчком выкидываю затушенный окурок, который наверняка теперь останется валяться под мощными корнями. – Девчонки вон сбегут сейчас.

Хотя куда бежать? Кругом лес.

– Здесь энергетика тяжёлая, – кивает Валя, останавливаясь. – Даже дышать трудно.

Я так резко оборачиваюсь, что Катя практически врезается в меня, не успев затормозить. Нытьё раздражает и бьёт по ушам, мешает концентрации, и страшилки, и впечатлительных девушек хочется оставить за бортом сейчас.

– Если пойдёте назад по прямой, выйдете к селу. Ваш скулёж мне тут не нужен. Мы людей ищем, а не у костра собрались посидеть.

Они затихают, даже крепыш топчется на месте, словно припугнутый кот. Может, он наврал про предыдущие поиски? В воздухе витает приятный запах хвои, и птицы поют уже слишком далеко, из оставшегося позади светлого леса. Я слышу собственное дыхание, а потом тихий всхлип рыженькой Вали. Она кажется самой слабой из всех и наверняка почти готова вернуться – однако не двигается. Подружка крепко сжимает её руку.

– Извини... те, – неловко говорит Валя, неожиданно переходя на «вы», но это явно лишнее. Отмахиваюсь от них и снова разворачиваюсь к лесу, представляя, будто мы с ним один на один. Рация изредка плюётся знакомыми голосами и вспыхивает зелёным огонёчком. Мы все настроены на одну волну и можем связаться друг с другом, но чаще всего связываемся с базой, откуда нас координирует Егор.

– Факел, ответь Маре, – слышу я родной голос, изредка прерываемый помехами.

– Факел слушает, – произносит Егор. В лесной тишине их разговор кажется особенно громким, способным распугать стайку несуществующих птиц.

– Прошли половину дороги – ничего, – отвечает Ира. – Захватим квадрат чуть шире? Никто не работает?

– Берите, – соглашается Факел и отключается до того, как Ира успевает сказать: «Принято, работаем». Я кручу в руках рацию и поглядываю на кнопку, которая больше не мигает зелёным. Моя стайка желторотиков подбирается ближе, уже почти дышит в затылок, и я делаю шаг от них.

Думаю о том, чтобы через час устроить привал. В лесу темно так, будто ночь наступила раньше времени, да и чем дальше мы заходим в лес, тем становится объяснимо прохладнее. Я то и дело поглядываю на наручные часы, стрелки на которых бегут неуловимо быстро. Мы постоянно запинаемся о сухие коряги – под густой высоченной травой ничего не видно, и мы, как коты, крадёмся на ощупь. Один раз даже слышится треск одежды – кажется, Денис порвал брюки на голени. Я хмыкаю и опускаю глаза.

Мне кажется, что на лоб падает несколько капель с неба. Дождя не обещали сегодня, и я надеюсь, что синоптики не ошиблись. Пусть и не сомневаюсь: вымокнуть под ливнем мы ещё успеем, точно не найдём всех в первый день. Но всё-таки хочется отщипнуть хоть немного удачи, поэтому я хищно всматриваюсь в траву, в деревья, в даль, куда угодно, лишь бы найти подсказки, куда делись потеряшки.

– Вон там кострище было недавно, – неожиданно дёргает меня за рукав Катя, а потом указывает в сторону. Я гляжу влево – там на вытоптанной наспех площадке действительно валяются угли от костра. Трава вокруг пожухла и пожелтела, вокруг лежат сухие брёвнышки, наверняка служившие скамейками. Рядом валяется упаковка из-под персикового сока.

Я снимаю рацию с пояса и зажимаю кнопку.

– Факел, ответь Соколу, – зову я, и Егор мне тут же отвечает. – Кажется, мы нашли место привала. Они точно были здесь. Скидываю координаты. Уходим вглубь?

– Уходите, – голос звучит совсем механически. – На связи, если что – отправлю подмогу.

Несколько дней до

Руслан

– И что такого в этой твоей долине Ярлу? – Сажусь напротив Али, перевернув стул спинкой к ней. Она уговаривает нас пойти в эти выходные в поход и, кажется, планирует собрать целую команду для того, чтобы пересечь километров тридцать леса и добыть нечто невозможное – камень, который даёт энергию и исполняет желания. – Ты представляешь, сколько туда идти?

И меня даже не заботит то, что Аля верит в эту чушь. Представив пересечённую местность, где ноги сами собой запинаются о коряги, а ветки до крови лупят по щекам, я невольно морщусь и потираю небритый подбородок. О долине Ярлу ходит много слухов, но я не представляю, что могло там понадобиться Але – коренной жительнице Алтая. Ладно бы приезжие – я или Пашка – захотели посмотреть на красоты, так нет же – она сама.

Алтай полнится легендами. Иногда мне кажется, что местные впитывают их с молоком матери. Аля родом из Барнаула, мы с Пашей – из соседних к региону сибирских городов и, приехав сюда, оба удивлялись тому, что иногда даже преподаватели рассказывают о чём-то необъяснимом.

Аля равнодушно пожимает плечами, а потом тонкие, правильной формы губы трогает улыбка. Учёба только разгорается – прошло всего две недели после начала занятий, осень вступает в права. Я не представляю, как мы могли бы успеть вернуться за выходные, чтобы быть на парах в понедельник, но Але, кажется, всё равно.

– Русь, ну представь... – с улыбкой тянет она, покручивая в руке карандаш. – Неужели у тебя нет сокровенного желания? Камень мог бы его исполнить.

Сокровенное желание таится глубоко внутри. Иногда оно ворчит, а иногда напоминает о себе, когда звонит и просит привезти лекарства. Мне недалеко до Барнаула, и я стараюсь мотаться каждые выходные, чтобы навестить сестру. Если бы камень мог исполнить то, о чём я его попрошу, я бы достал его из недр земли.

Всё выглядит как затянувшаяся шутка, но я рад подыграть Але.

– Алька, ты взрослый человек, а веришь в сказки! – Я, наверное, выгляжу снисходительно, но пытаюсь натянуть на лицо добродушную усмешку. Она смотрит на меня чарующим взглядом тёмных глубоких глаз, и я практически сдаюсь. Вытаскиваю из сумки тетрадь для конспектов, делаю вид даже, что думаю, хотя внутри уже всё решил. Она победно улыбается, когда я перестаю спорить.

– Пашка тоже идёт, – она радуется. – Лена и Стас собираются.

Не спрашиваю, зачем Аля уговаривала меня, если у неё уже набралась команда. Не спрашиваю, зачем Стасу и Лене тащиться тридцать километров по лесу. Мне нравится думать – тешить себя, – что я ей не безразличен, пусть на её безымянном пальце и поблёскивает тонкое золотое колечко.

* * *

Мы хотим выехать из Горно-Алтайска ещё до рассвета. Аля и Паша арендуют джип, на который мы все скидываемся. Права есть у Стаса, но он безбожно опаздывает. Мы все едем из общежития, а он – из квартиры. Топчемся на парковке, терпеливо дожидаясь его, я курю, а Паша нервно барабанит пальцами по капоту. Мы пригнали джип с вечера, чтобы загрузиться спозаранку и поехать. До Тюнгура больше шести часов, но со Стасовым лихачеством можно добраться и за пять. Я набираю ему ещё раз, но он сбрасывает звонок с автоматическим сообщением «Перезвоню позже», и мы остаёмся в тягучем неприятном неведении.

Не хочется думать, что это плохой знак.

Но все мои сборы – это сплошной плохой знак.

Вчера вечером в общежитии прорвало трубу на нашем этаже, и половину коридора залило горячей водой – а с ним и вещи, которые я планировал взять с собой, и они до сих пор не высохли. С утра на крыльце у старой металлической двери моего временного пристанища растянулась чёрная кошка, а потом вскочила, перепугавшись, и перебежала дорогу аккурат передо мной. Суеверия во мне мало, но оно есть. Сердце слабо ёкнуло, я тяжело вздохнул, но быстро сбежал по ступенькам.

Теперь опаздывает Стас, пропав с радаров. Если он не придёт – мы можем расходиться, прав больше нет ни у кого.

– Да я его! – взрывается, не выдержав, Паша, пинает колесо арендованного джипа, и Аля кладёт руки ему на плечи, успокаивая. Имущество не наше. Платить за ремонт опять в складчину не хочется.

– Остынь, – раздаётся флегматичный бархатистый голос за нашими спинами. – Без меня вы бы вообще никуда не поехали.

Стас как ни в чём не бывало бросает сумку в багажник – в нём уже лежат наши вещи и две палатки, в которых мы надеемся уместиться. Паша раньше ходил в походы с отцом, поэтому помнил, что нужно брать с собой, а мы просто заказали на маркетплейсе всё, что он сказал. Удобная обувь нашлась у каждого, тёплые куртки на всякий случай – тоже, большие рюкзаки, с которыми мы собирались пересечь лес, только-только успели прийти.

Не знаю, имеет ли представление Аля о том, где всё-таки лежит этот камень. Где его искать? Излазить весь алтайский лес невозможно, обойти весь горный массив – тоже. Но подруга уверенно забирается на переднее сиденье, словно прочитала тысячи справочников по мифологии и теперь планирует блеснуть знаниями. Стас садится за руль, а нам втроём приходится залезть на заднее сиденье. Лена просится к окну, Пашка – широкоплечий почти двухметровый шкаф – садится у другого, а я оказываюсь зажатым в середине, но зато могу смотреть вперёд, на дорогу.

Стас водит отвратительно, но в этом его прелесть. Он обгоняет через сплошную медленные грузовики, которые передвигаются в основном ночью, прибавляет газу на горке и тормозит, когда спускается с неё, а потом бормочет: «Не могу ехать без музыки» и включает какой-то рок. Нас иногда подбрасывает на горках, но Стас точно руководствуется правилом «больше газа – меньше ям», поэтому мы практически летим, гремя колёсами. Алька даже держится за поручень у двери, чтобы её не мотало на горном серпантине.

Мы едем без навигатора: Стас местный и знает дорогу. Его отец владеет железными рудниками на Горном Алтае, прилично зарабатывает и считается местным магнатом. Мы со Стасом не близки – вряд ли ему хочется хотя бы приятельствовать с безотцовщиной, сыном барнаульской медсестры. Но тем не менее он вполне миролюбиво оборачивается:

– Русь, достань термос из багажника. Пить охота.

Пашка, вытянув ноги под Алино сиденье, дрыхнет. Лена, особенно бледная сегодня, прислоняется виском к стеклу и, кажется, тоже дремлет. Стараясь не потревожить их обоих, я оборачиваюсь к багажнику и достаю оттуда тёплый металлический термос. У нас одна кружка на всех, остальные – в посудной корзине, но она завалена палатками и до неё не добраться. Щёлкаю крышкой и наливаю Стасу чай. Тот делает пару глотков, наверняка обжигая губы, а потом ставит её в специальный подстаканник между сиденьями.

Скорость растёт, как только мы съезжаем с серпантина на обычную трассу. Стас гонит почти сто сорок при разрешённых девяноста, и я просто откидываюсь на спину, чтобы тоже немного подремать. В липком поверхностном сне мне мерещатся тени за деревьями; пульсирующий, словно сердце, камень среди гор; шелестящие голоса, путающиеся в листве. По спине ползёт озноб, а ладони потеют, но из неприятной дремоты меня вытягивает голос Стаса:

– Приехали!

Он глушит мотор, вынуждая проснуться, и я сонно потираю глаза. Я думал, что отключился ненадолго, но оказывается, практически на два часа. Паша, вылезая из машины, щёлкает суставами и разминает затёкшую спину, Аля бодро перевязывает длинные волосы на макушке, Леночка жадно пьёт воду, словно ей нехорошо.

Мы осматриваемся. Тюнгур – маленькое село, не все дома жилые, но Стас как-то наугад припарковал машину возле сада дома, где явно кто-то обитает. Сначала оттуда высунулась маленькая мордочка кота, за ней – мальчишка лет шести.

– Взрослые есть дома?

– Бабушка грядки полет! – Мелкий прищуривается и пошире открывает калитку. – А вам чего?

– Позови, а? – Стас суёт ему зелёненькую купюру в двести рублей, и тот уже куда более охотно улыбается, прячет деньги в карман детских шорт и быстро исчезает в саду.

Через несколько минут раздаются шаркающие шаги, и дверь распахивает женщина в обычном тёмно-розовом платье, заляпанном грязью. Она вытирает лоб от пота и с прищуром, как у внука, смотрит на нас. Изучает долго.

– Туристы, – она не спрашивает, а утверждает. – Чего надобно?

– Можно мы машинку оставим? – просит Стас, улыбнувшись. – Не хочется её просто бросать – мало ли что. А у вас вон двор большой... – На лице женщины явно мелькает недовольство, поэтому он спешно добавляет: – Мы, конечно же, заплатим!

Она колеблется, но всё-таки отворяет ворота. Предварительно выгрузив всё, что нам понадобится в походе, Стас загоняет джип во двор и глушит мотор. Ключи всё-таки суёт в карман, а потом отсчитывает несколько тысяч женщине, которая так же, как и внук, прячет их в недра одежды.

– Вы бы остереглись... – Она качает головой, оглядывая нас. – Лес-то ведь живой, а природе не нравится, когда её так часто туристы беспокоят. А совсем наглых и одичавших может и не выпустить.

– Мы ненадолго, – очаровательно улыбается Аля, натягивая на плечи рюкзак.

– Не местные, да?

– Местные.

– Тогда не знаете, что ли, сколько легенд вокруг ходит? Ехали бы вы домой, особенно если у вас помыслы нечистые. Не любит такого природа, не любит...

– Мы просто посмотреть, – нетерпеливо обрывает Аля.

Хмыкаю, представляя, сколько таких «просто посмотреть» приезжает на самом деле искать камень. Да и женщина точно понимает это, поэтому лишь сдержанно улыбается и закрывает сначала ворота, а потом тянется и к калитке. Джип остаётся стоять во дворе, бросать его без присмотра нам неохота: платить потом за угон арендованной машины выйдет дороже жизни. Я надеваю свой тяжеленный рюкзак и цепляю палатку – мы со Стасом решили нести её по очереди, вторую постоянно будет нести Паша.

– Стойте! – неожиданно восклицает Аля, когда калитка почти захлопывается. – А как речку перейти? Тут глубоко?

– Чуть дальше можно вброд! – Женщина неопределённо машет рукой в сторону леса, а потом скрывается в саду под металлический грохот калитки.

Я оглядываюсь, прикидывая, где лучше всего перебраться через реку. Честно сказать, брод мне не нравится: идти в мокрых штанах и ботинках по лесу – удовольствие сомнительное. Хочу предложить поискать моторку у местных жителей – точно должна быть, но Аля уже напролом идёт в ту сторону, куда указали. Пашка, как телок на привязи, тянется за ней. Я закуриваю и иду следом, иногда зевая от отвратительного недосыпа. Зато в палатке, на свежем воздухе, точно высплюсь.

Брод оказывается мелким, и, сняв обувь, мы вымокаем всего до колена. Вода в Аккеме просто ледяная, ноги чуть не сводит судорогой, но мы перебегаем очень быстро. Леночка мнётся последней, немного ёжится, но всё-таки берёт себя в руки. Она даже без рюкзака – я забираю её шмотки, чтобы она не дай Бог не поскользнулась на камнях.

Лес сначала светлый, а потом кажется непролазным. Становится больше хвойных, они растут гуще, а кроны у них тёмные, почти скрывают солнечный свет от наших глаз. Небо красивое, голубое, но виднеется мелкими кусками, словно рассыпанная мозаика: ветви загораживают всё. Меня поражает Алина уверенность – она движется так быстро, прокладывая нам тропу, что мы с Леночкой и не поспеваем.

– Не могу больше, – шумно выдыхает моя товарка по несчастью, опираясь на какую-то сосну и пытаясь перевести дыхание.

Аля бросает на неё убийственный взгляд, наверняка уже пожалев, что вообще взяла с собой.

– Мы прошли всего километра два! – восклицает она, остановившись. – Если мы будем двигаться так медленно, то убьём на поход больше трёх дней! По моему плану завтра к вечеру мы добираемся до Ярлу! Это даже с учётом того, что идём неспешно...

– Давайте немного отдохнём, – всё-таки просит Леночка, выходя на небольшую площадку между деревьями. Если примять здесь траву, то может получиться отличное место для привала. Я усиленно топчусь по площадке, Стас подключается, и скоро мы получаем ровную поверхность, на которую я с удовольствием сбрасываю рюкзак с онемевших плеч.

Паша подтаскивает брёвна, чтобы мы могли сделать из них импровизированные лавочки. Где-то вдалеке поют цикады, повсюду валяются сухие ветки, а листья приятно шелестят. Леночка первая оседает на бревно и вытягивает отёкшие ноги – резинка носков почти впивается в кожу. Должно быть, ей правда тяжело идти.

Я нахожу несколько хворостин, чтобы разжечь костёр, но он быстро тухнет. Раньше в походах я не был, изредка, ещё в детстве, отец брал меня на рыбалку, но после его ухода к любовнице мы даже в городе встречаемся редко. Стас достаёт из рюкзака жидкость для розжига и чуть поливает палки, чтобы они лучше загорались, а я щёлкаю зажигалкой. Вдвоём хотя бы не так страшно что-то испортить – кажется, мы оба изнеженные цивилизацией неумёхи. Наконец лёгкое пламя вспыхивает, чуть разносимое ветром, и Паша подкладывает ещё веток, на которые огонь тут же перекидывается. Я облегчённо выдыхаю, когда слышу треск толстых поленьев. Леночку огонь, кажется, успокаивает – она смотрит на него не отрываясь, а в глазах у неё пляшут лёгкие искорки.

– Есть сосиски, чтобы пожарить! – радостно объявляет Аля, доставая из рюкзака небольшой контейнер. – Их как раз надо съесть в первую очередь!

Смилостивившись над Леночкой, она протягивает ей персиковый сок, и та, схватив тетрапак, с жадностью делает несколько глотков. Из веточек Паша делает шпажки – легко обтачивает их ножом, а потом накалывает сосиски. Мы все держим в руке по одной палочке, и скоро по поляне начинает разливаться такой мясной аромат, что во рту собирается слюна. Сосиски горячие и обжигают рот, но я всё равно с удовольствием откусываю, а по подбородку течёт. Аля ест аккуратнее и весело шипит, когда капает сок, Паша заглатывает половину почти целиком, довольно пережёвывая, а Стас всё крутит шпажку – он, наверное, вообще не привык есть сосиски.

– Леночка, а ты чего не ешь? – мягко спрашиваю, кивнув на её перекус, но она только неопределённо морщится.

– Да как-то... Не хочется. Не проголодалась ещё с утра, – Леночка слабо улыбается и протягивает мне свою шпажку. – Хочешь?

Конечно, я не отказываюсь. Аля ворчит, что теперь до ужина никаких привалов, но пока мы наслаждаемся красотой природы. Бревно подо мной иногда перекатывается, и я чуть ли не падаю, но опуститься спиной на мягкую траву всё равно приятно. Когда я лежу, то вижу яркое голубое небо, на удивление ясное для сентября. Мне хорошо, пускай нам и предстоит пройти огромное расстояние. Аля рядом смеётся, и её смех переливается в выси, путается в кроне деревьев. Представляю, что это я обнимаю её, а не Паша, чуть щурюсь, глядя на Алю из-под полуприкрытых век. Она купается в солнечных лучах.

Почему-то в горном лесу и дышится легче. Кислород словно напитан чем-то живительным, что проникает в лёгкие и освобождает тело от всего. Я его почти не чувствую, утопая в ещё не успевшей пожухнуть траве. Прислушиваюсь к цикадам, к смеху Али, и всё это сливается в единый, дарящий умиротворение фон.

Трава кажется мягким покрывалом, солнце – яркой лампой, только не в общежитии, а где-нибудь дальше, где жизнь точно милее. И только в подсознании мотыльком бьётся жутковатая мысль: «Надо идти обратно».

Настоящее

Кир

Кострище точно не сегодняшнее и как раз примерно подходит нам по срокам. Оно почти целое, маленькие угли и золу уже развеяло по площадке. Хочется найти ещё одну зацепку, хотя бы одну, но, даже внимательно изучив всю поляну, ничего не обнаруживаем. Катя неожиданно серьёзно подходит к вопросу: она смотрит под деревьями, раздвигает длинной палкой заросли травы, будто надеясь увидеть в них элемент одежды или потерянный гаджет.

Но ничего.

Это точно первое место их привала – слишком близко к краю леса, всего пара километров. Найти их здесь было бы большой удачей, но сегодня она мне не улыбается.

На одном из прошлых поисков мы нашли грибника в самом начале пути. Мужчина средних лет вышел набрать только пробившихся лисичек и заплутал. Ненавижу начинающих грибников: их вечно приходится доставать из самых неожиданных, но в то же время очевидных мест. Этот шёл по карте, увяз между тремя соснами, не разобравшись, в какую сторону поворачивать, и пошёл вдоль леса. Нашли через три дня, живым и почти целым – благо, что запас воды у него был. Тогда отлично сработал отклик. Вдруг эти студенты тоже начинающие грибники, чёрт возьми?

– Попробую поработать на отклик, – предупреждаю я сначала своих желторотиков, а потом и остальных по рации. Кричу несколько раз имена: сначала зову Руслана, потом Алю, следом Стаса. Если не откликнулись первые трое, то и остальных бесполезно звать. Протяжное «ау» произношу ещё несколько раз, но ничего нет. Значит, надо уходить вглубь. Но кругом лес, и лучше бы прислать больше волонтёров сюда, чем бесполезно топтаться на дороге.

– Факел, ответь Соколу, – прошу в рацию. – Отклика нет. Думаю, они ушли глубже, поэтому работать по дороге нет смысла.

На том конце провода повисает молчание. Я даже повторяю запрос, когда Егор слишком долго ничего не отвечает. Мои желторотики топчутся рядом, а Катя норовит заглянуть в рацию, словно на её экране, как у смартфона, может быть что-то интересное. Но та разве что мелькает зелёным, а потом оттуда доносятся помехи и треск.

– Принято, – наконец выдаёт Егор. То ли он совещался сам с собой, то ли с помощником, оставшимся на базе. – Мара, ответь Факелу.

Ира откликается сразу же, словно держит рацию в руках. Её голос, даже изломанный связью, всё равно родной. Я с улыбкой чуть прибавляю громкость, и её звонкая речь разносится на всю площадку:

– Мара на связи.

– Бросай квадрат, присоединяйся к Соколу. Волонтёров бери с собой, – велит Егор. – И вернитесь засветло. Не хватало ещё, чтобы и вы там заплутали.

День второй

Настоящее

Кир

Первый день не даёт результатов.

Упаковка от сока и кострище – уже что-то, но мне этого до обидного мало.

От потеряшек и следа нет вокруг – так, мелкие улики, которые с трудом складываются в общую картину. Они были здесь три или четыре дня назад и чёрт знает, куда могли уйти. В спальнике жарковато, футболка намокает, пусть ночи достаточно холодные. В сельском клубе лежим штабелями, и завтра кажется разумным взять с собой палатку, чтобы не делать очередной круг. Факел – Егор – обычно против, но мы остаёмся на связи.

Сон не идёт, поэтому я выбираюсь из жаркого плена спальника и выхожу на улицу прямо в футболке. За дверью клуба морозно, кажется, даже первый иней трогает ещё не успевшие пожухнуть травинки, и белый до неправильного красиво оттеняет зелёный. Я присаживаюсь на крыльцо, недалеко от нашей машины, и откидываюсь спиной на деревянную вертикальную балку. Влажная футболка неприятно холодит кожу, вмиг остужая тело, и спальник в клубе уже не кажется таким душным. Но сна всё равно нет. Я вглядываюсь в темноту так, словно из неё сейчас могут показаться тени потеряшек. Глаза устали, немного слезятся, и я вытираю их краем футболки. Их чуть щиплет, и это окончательно прогоняет сон.

В руке тлеет сигарета, и запах табака расползается вокруг меня. Тишина прерывается в тот момент, когда позади хлопает дверь. Сверчки перестают трещать, а крыльцо скрипит под ногами в тяжёлых ботинках. Ира опускается рядом, ныряет ко мне в объятия, когда я отвожу руку, чтобы притянуть её к себе.

– В лесу, говорят, хорошо спится.

– Только не нам, – она усмехается. – Чего ты тут?

– Воздухом дышу, – отмахиваюсь я, целуя её в висок. Кудри уже потеряли всякий запах, только немного сигаретами отдают. – Сон нагоняю. Подъём-то с рассветом.

– Так он уже скоро, – Ира улыбается и поплотнее натягивает на плечи куртку. Она, очевидно, мёрзнет, а я по-прежнему в одной футболке. Кажется, уже даже кожа покрывается инеем – так прохладно сентябрьской ночью. – Завтра большой квадрат берём. Егор сказал, он самый перспективный. Ты будешь главным в группе.

– Слышал уже, – небрежно веду плечом. – Мне кажется, мы близки. Ещё немножко, и найдём.

Ира скептически хмыкает: она знает, что такие поиски чаще всего затягиваются, длятся долго и муторно, что мы можем неделю не появляться дома, пропадая то в лесах, то в горах, то на берегах Катуни. Городские поиски попроще, случаются чаще, но природные мне всё равно нравятся больше. Если такой траурный повод, как пропажа человека, вообще может нравиться.

Ощущаю Ирино недовольство кожей – она со вчерашнего дня кажется немного взвинченной и взволнованной, но я просто списываю это на ажиотаж от поисков. Хотя под глазами залегают тёмные круги усталости, а кожа совсем тонкая, почти как салфетка, того и гляди – порвётся.

Мы сидим так ещё какое-то время. Оба знаем: день был бесполезный, и ощущение собственного бессилия не даёт нам уснуть. Я раним, Ира – тем более, и мы перемалываем то, что могли бы сделать по-другому, но почему-то не сделали. Предугадать, найти быстрее, поддаться шестому чувству и интуиции – меня она никогда не подводила, а вот Иру регулярно.

Она начинает клевать носом – видимо, на прохладном воздухе лучше спится. Тогда я, затянувшись в последний раз и выкинув бычок, мягко приподнимаю её за талию и отвожу обратно в клуб. Она забирается в соседний спальник и почти сразу проваливается в сон. Я ложусь на свой сверху, чтобы не оказаться в духоте, и укрываюсь курткой. С воздухом и правда засыпается быстрее, так что даже сопение Егора, перетекающее в храп, не мешает мне.

К спёртому воздуху в клубе утром можно привыкнуть, но это только второй день, поэтому я заведомо просыпаюсь с ощущением тошноты. Хочется вырваться – кажется, я замурован в четырёх стенах с кучей других людей, которые дышат, пахнут, разговаривают, едят. Тянет блевать от судочков со вчерашней курицей, которую доедают волонтёры на завтрак, и я спешно нашариваю в рюкзаке воду. Она прохладная, приятно бодрит, и перекусывать неохота – но надо.

За окном уже занялся рассвет, но на улице серо, потому что солнце ещё не золотит кроны деревьев и село. Никто не знает, выглянет ли оно вообще, и я интуитивно пихаю в рюкзак дождевик, отмечая, что их надо будет выдать всем в группе.

Ира умывается в деревенском рукомойнике на углу клуба, и я невольно засматриваюсь на то, как от ледяной воды краснеют щёки, как она убирает волосы, собирая их небрежно на макушке, как натягивает толстовку поверх майки, в которой спала. Сегодня мы выдвигаемся вместе и цепляем на рюкзак палатки, чтобы не делать круг. Одна висит за моей спиной, вторая – у Дэна, и третья у парня из отряда Иры, имя которого я не успел узнать. Мы долго не раскачиваемся, наскоро пьём кофе. Лес шумит листвой, где-то на его краю даже переговариваются птицы. Он словно зовёт нас, заманивает обманчивой привлекательностью – и ведь многие ведутся на неё. Но я только отворачиваюсь, зная, что лес – мой главный противник, которого нужно победить.

Последний глоток кофе оседает в желудке, и я поднимаюсь. Следом торопливо собираются мои желторотики, Катя запихивает в рюкзак контейнер с какой-то едой, Валя пытается расчесаться, и я даже не указываю ей, что в лесу волосы в целом лучше заплести. Это за меня делает Ира, протягивая ей резинку для волос, напоминающую пружинку. Валя благодарно улыбается. Пытаюсь не усмехнуться, глядя на своё женское царство.

– Мы ушли! – предупреждаю Егора, заглянув в клуб. Он давно на ногах – встал, кажется, ещё раньше рассвета, курит уже невесть какую сигарету, раздаёт указания. Мне он только кивает, позволяя откланяться, и я хмыкаю от его важности. Прощаюсь тоже жестом, выскальзывая из дверного проёма.

С неожиданно резким скрипом открывается калитка забора у дома, который стоит немного наискось от сельского клуба. Звук бьёт по ушам, и я останавливаюсь, когда вижу женщину в возрасте в грязном и помятом переднике, а за ней – мальчишку лет шести, выглядывающего из-за её бока.

– Поди сюда, – она машет рукой. Сначала я не понимаю, к кому она обращается, и только спустя несколько мгновений осознаю, что ко мне. Подбегаю ближе и вижу за калиткой припаркованный джип, явно женщине не принадлежащий. Наших потеряшек? Вряд ли они пешком добирались до Тюнгура.

– Вы этих, оголтелых, искать собрались?

– Пропали же, – я киваю.

– В лес уходили, только, дураки, не послушались. Лес-то живой, – рассуждает она, сцепляя пальцы в замок, пока мальчишка нетерпеливо дёргает её за подол.

– Живой? – хмыкаю я, уточняя.

– Вся природа живая, милый. Ты послушай внимательно-то. Сюда толпы туристов приходят, я многих вижу – вот только не все возвращаются. Ищут, дескать, нечто волшебное, что исполнит их желания, только нет там ничего, это сам лес чудотворный. У него можно попросить – и он выполнит. Можно его обидеть – и он убьёт. Не любит лес гостей жадных, с нечистыми мыслями. Убивает он их.

Она так вглядывается мне в лицо, что меня невольно передёргивает. Я сбрасываю с себя гипноз, которым тётка меня невольно заворожила, и отмахиваюсь. Выдавливаю дежурную улыбку.

– Мы разберёмся. Спасибо за информацию.

Ира ждёт меня вместе с остальной группой, а потом касается локтя:

– Что хотела?

– Байки травит.

На улице начинает моросить дождь, когда мы выдвигаемся к лесу. Пока он мелкий и редкий, едва пробрасывает, и водонепроницаемая куртка должна спасти. Я иду первым, Дэн, как и вчера, замыкает цепь. Мне в затылок дышит Ира, и мы идём нелепым гуськом. На моторке нас в два этапа перевозят к лесу через Аккем, испытываю ощущение дежавю, когда лодочник желает удачи.

Нам требуется всего пара часов, чтобы добраться до кострища и упаковки от сока, которую так никто и не забрал. Когда мы оказываемся у места привала, я останавливаю всех.

– Давайте попробуем лес прочесать, – предлагаю я. – Пойдём с дистанцией в несколько метров друг от друга, в одну сторону. Так захватим гораздо больше площади.

Я выстраиваю их сам, помогая. Прекрасно понимаю, что по первости, сразу после инструктажа или обучения трудно сориентироваться. Валя несколько непонимающе смотрит на меня, но я её успокаиваю тёплой улыбкой. Теперь мы напоминаем редкие зубья расчёски: идём в одном направлении, одной шеренгой, но на расстоянии. Мы видим и слышим друг друга, и я заранее прошу всех внимательно оглядывать свои зоны, а не пялиться в сторону соседей.

Дождь прекращается, но трава под ногами всё равно мокрая, вокруг – неприятная зябкость, которая словно опускается на плечи и укутывает тем коконом, из которого страшно хочется выбраться. От влажности лицо всё мокрое – радуюсь, что волосы короткие и не липнут к коже. Ира стоит от меня на небольшом расстоянии, но я всё равно вижу, как она постоянно убирает выбившиеся из пучка и лезущие в глаза тонкие пряди.

– Работаю на отклик, – опять предупреждаю я, когда мы проходим около километра. Этот километр дался нам с таким трудом, что я думал, придётся оставить рыженькую Валю позади. – Помолчите.

Зову Руслана, Алю, следом – Лену, но никаких признаков того, что они рядом. Листва насмешливо шелестит, словно прячет их, скрывает за деревьями и не выпускает из глухой чащи, в которую мы постепенно углубляемся. Местность становится непролазнее – стволы чаще, полянки, и без того редкие, почти перестают встречаться. Темнеет и холодает, хотя мы вышли с рассветом и солнце сейчас только должно подниматься.

Километр тянется за километром.

Начинается ливень, и тогда я велю всем остановиться, чтобы надеть дождевики.

– Давайте сделаем привал, – почти задыхаясь, просит Катя. – Ноги вязнут.

Опускаю взгляд на её резиновые сапоги, которые наполовину были испачканы в грязи. Под моими ногами в основном была трава с первой опавшей листвой, но, видимо, так повезло не всем.

– Десять минут отдыхаем, – соглашаюсь я, помогая Вале натянуть дождевик. Она вообще кажется не приспособленной ни к чему, даже завязать его на шее по-человечески не может. Крепыш справляется сам, и это не может не радовать.

Ира, кажется, чувствует, что внутри меня поднимается ядерная волна раздражения, поэтому мягко приобнимает за плечи и достаёт термос с горячим чаем. Обжигающая сладость немного успокаивает, я закуриваю, и пар от напитка смешивается с табачным дымом. Ира присаживается рядом и тоже чиркает зажигалкой. Ребята перекусывают, тихо переговариваются, а я снова сосредотачиваюсь на шуме леса, зажав сигарету в зубах. Он не подскажет мне – будет укрывать потеряшек до последнего, не оторвёт их от себя, как мать новорождённое дитя. Лес хитрит, и я уже это чувствую.

Сминаю бычок в пальцах. Желторотики выглядят уставшими, Ира – бледноватой, но точно способной пройти ещё много.

– Никто не говорил, что будет легко! – Я пытаюсь бодриться, поэтому ослепительно скалюсь. – Давайте, идём дальше!

Я знаю, что обычно новенькие волонтёры, подтянувшиеся из соседних местностей на один поиск, ждут не этого. Им хочется посиделок у костра, новых знакомств, впечатлений, лесного волшебства – а получают они увязшие в грязи ботинки и многокилометровые дороги, по которым зачастую непросто идти.

– А мы правда сегодня будем прям в лесу ночевать? – интересуется Валя с опасливым любопытством.

– Правда, – киваю, пересчитывая желторотиков, как первоклашек. Все на месте. – Но, если будешь спать тихо, возможно, тебя даже не сожрёт медведь.

Они тут водятся, но их не так много. Здесь работает огромная поисково-спасательная группа, а звери прячутся от людей. Я всё ещё верю, что Егор сможет пригнать квадроциклы, возможно, вертолёт, чтобы оглядеть непролазный лес сверху, немного его переиграв.

– Расходимся.

Все неохотно встают, потягиваются, кто-то разминает спину. Снова моросит, но не так сильно – скорее, просто влажно и неприятно. Мокрые дождевики убираем на случай, если снова разойдётся ливень. Мы выстраиваемся с дистанцией в несколько метров друг от друга, на отклик работает Ира, и её звонкий голос прокатывается по лесу, эхом перемешивается с шелестом листвы, но остаётся безответным. Она зовёт несколько раз, но потом сдаётся, и мы всё так же молча бредём дальше.

Солнце поднимается высоко над кронами, пробивается сквозь небольшие тучки, а они, гонимые ветром, практически улетают. Морось заканчивается, теперь припекает – у природы не бывает удачной погоды для поисков. В куртке становится жарковато – в сентябре хоть и морозец, но от долгого шага по спине, затылку, шее всё равно тянутся солоноватые капли. Я раздеваюсь до футболки, поверх неё накидывая светоотражающий жилет.

– Там! – внезапно кричит Катя; не кричит – визжит.

Мы оборачиваемся синхронно. Между деревьями зайцем петляет кто-то в оранжевой куртке, и этот человек явно пытается от нас укрыться.

– Стой! – не успев опомниться, кричу я, даже не думая, что могу напугать этим беглеца ещё сильнее. Он отдаляется, и я скидываю рюкзак, а потом несусь за ним. Во мне явно больше сил и скорости, умения бегать по пересечённой местности и не вязнуть в грязи. Я хватаю оранжевое пятно за капюшон и дёргаю на себя, вынуждая остановиться.

Человек оглушающе вопит и бьётся в моих руках. Кто-то – я даже не могу разобрать, девушка это или миниатюрный юноша, – сучит ногами так сильно, что я почти разжимаю хватку. Но, очнувшись и чудом не оглохнув, стискиваю снова.

– Мы не враги тебе! Уймись! – Я легко встряхиваю тело.

Вокруг уже собирается остальная группа, успевшая нас догнать. Наконец оранжевое пятно замирает, перестаёт биться и обмякает так, что мне резко становится тяжело. Я плавно присаживаюсь и тяну за собой неопознанный объект. Только поглядев на лицо, на которое спадают спутавшиеся чёрные пряди, вижу девушку – миловидную, большеглазую, чем-то отдалённо похожую на Иру. Она тяжело дышит, шмыгает носом, а губы такие сухие, что давно потрескались, и теперь из них сочится кровь.

Её взгляд пустой, осоловелый, она озирается. Я не чувствую, но представляю, как бешено колотится её сердце.

– Успокойся, – я тихо выпускаю её, ослабляю хватку. Она отползает, но уже не пытается сбежать.

– Кто вы? – её голос дрожит.

– Волонтёры, ищем вас, – я дёргаю себя за светоотражающий жилет, словно его наличие подтверждает мои слова. – Ты одна из студентов? Как тебя зовут?

За моей спиной присаживается Ира, её тёплая ладонь мягко ложится на моё плечо. Остальные толпятся позади, и их присутствие немного раздражает, а ещё пугает потеряшку. Очевидно, она из наших. Подходит по возрасту, по характерной примете – оранжевой куртке.

– Аля, – она шмыгает носом. – Я ничего не помню.

Несколько дней до

Руслан

Я никогда не спал так хорошо, как в этом лесу. Когда-то в детстве мы ходили в поход с дядей и двумя двоюродными братьями, но у нас была тесная палатка на четверых, двое несносных подростков и храпящий взрослый. Я тогда не то что не насладился лесом – мне хотелось смыться как можно скорее, и те две ночи прошли в жаре и мороке неприятных снов.

В этот раз встречаю утро абсолютно отдохнувшим, несмотря на двух соседей по палатке. В одной ночую я, Стас и Леночка, а во второй – Аля и Паша. Сентябрь пригревает нас ласковым солнцем – оно не такое палящее, как в июле или начале августа, скорее, заботливое и тёплое. То что нужно для похода. Я выбираюсь из палатки первым и оглядываюсь – вещи валяются так, как мы их и оставили, между палатками виднеется кострище с золой, на поваленном бревне сушится Пашина тельняшка, на которую он вечером пролил горячий чай. По груди теперь расползается жёлто-коричневое сухое пятно – даже застирать его было негде: по картам водоём далековато отсюда.

Птицы словно желают мне доброго утра чириканьем, и я, прищурив один глаз от яркого солнца, машу им рукой так, словно мне пять и моя жизнь беззаботна.

Лес пытается говорить со мной. Я слышу его тонкие речи через птиц, шелест листвы, уханье совы где-то вдалеке, где деревья почаще, а трава потемнее, скрипы и стуки. Слышу, но не понимаю, что он хочет мне сказать. Пока никто не проснулся, я наслаждаюсь одиночеством – мне никогда не хотелось быть частью большой компании, и сейчас я здесь, по большей части, из-за Али. Али, которая сопит в Пашиных объятиях в соседней палатке и не планирует просыпаться. Больно колет ревность, но я давлю это чувство, не позволяя ему разрастись и впиться в меня шипами. Если позволить, потом вообще не избавиться. Глубоко вдыхаю и выдыхаю, чувствуя, как свежий лесной воздух бодрит организм. Не зря в леса часто уезжают медитировать или проходить духовные практики – где ещё, если не в таком месте, искать гармонию с собой?

Я почти обретаю её, но меня прерывают.

– Доброе утро, – слышу голос Леночки, выползающей из палатки. Стас ворчит внутри, но его слова я совсем не разбираю.

– Доброе, – я улыбаюсь ей, хотя и не очень рад видеть.

Она хозяйственная – первым делом легко подбрасывает сухие веточки к костровищу, и тогда я перехватываю инициативу, спрыскивая их жидкостью для розжига и чиркая спичкой. Маленький костерок трещит и вспыхивает, хотя я не был уверен в том, что он разгорится посреди росяных капель. Леночка поджаривает хлеб, надевая его на острые палочки, которые мы заготовили ещё вчера, и потом мы наслаждаемся бутербродами, пока остальные спят. Горбушка чуть хрустит на зубах, вкус недорогой варёной колбасы переходит в приятное послевкусие. На костре закипает маленький походный чайник, и я приостанавливаю завтрак, чтобы дождаться чая.

Наше молчание прерывается только затухающим костром и щебетом птиц вдалеке. Леночке неловко – она прячет глаза, поджимает губы и старается занять рот едой вместо разговора. Мы мало общались в институте: она всегда казалась мне странной и немного нелюдимой, была сама себе на уме. Зато Аля видела в ней только светлые стороны, таскала за собой на институтские дискотеки и знакомила с остальными. Кажется, если бы не она, Леночка бы провела всю студенческую жизнь за последней партой, вдалеке от развлечений и одногруппников.

– Зачем ты ищешь камень? – неожиданно спрашиваю. Сначала мне кажется, что просто хочу начать разговор, чтобы не сидеть в тишине, но потом ловлю себя на том, что мне правда интересно. Из всех нас Леночка больше всех походит на того, кто верит в подобную чушь.

Я вот до сих пор с трудом верю. Но зачем-то ведь иду?

Леночка мнётся.

– Чтобы будущее было счастливым, – уклончиво отвечает она, и я пытаюсь найти хоть какую-то конкретику в её словах, но её нет. – Это важно для меня.

Очевидно, пытается что-то скрыть. Мне всегда казалось, что я хорошо читаю людей – по их жестам, повадкам, мимике, неаккуратно брошенным словам. Леночка была закрытой книгой с незаметной обложкой, но наверняка красивыми и странными страницами. Но я не уверен, что мне хочется её открывать.

– А ты?

«А я не верю», – хочется сказать мне, но вместо этого произношу:

– Надо помочь одному человеку.

Я так же уклончив, как и она. Если Леночка не приоткрывает завесу тайны, почему я должен?

Она увлечённо хрустит хлебом, а я откидываюсь на спину. Солнце слепит глаза, и я чуть щурюсь – светлые ресницы слипаются. Срываю какую-то травинку, с колоском сверху, и легко зажимаю её между губ на манер сигареты. Я делал так в детстве, когда жил у бабушки в деревне, и неожиданно свежий воздух возвращает меня на те одиннадцать лет назад, когда мне семь, позади первый класс, а впереди – лучшие летние каникулы. Больше таких не было. Дальше только тополиный пух в июне, запах больниц и санаториев в июле, городская духота в августе. Бабушки не стало, когда я вошёл в подростковый возраст, и я до сих пор жалею, что не заставлял маму меня к ней отправлять. Всяко лучше, чем дышать лекарствами и смотреть на детско-родительское горе.

«Мы семья, – говорила мама. – Мы должны быть вместе».

«Мы семья, – думаю я сейчас. – Только где вы, когда так нужны?»

Неожиданный взвизг молнии палатки вырывает меня из душных воспоминаний. Я всё ещё жую травинку, затылком чувствую лёгкую росу и слышу треск костра.

– Не нужно со мной разговаривать, пока я не выпью кофе, – хрипло предупреждает Стас. Приоткрываю глаза и вижу, как он насыпает себе добрых три ложки растворимого. – Ну и дрянь, нормального не было?

– Надо было взять, – растерянно пожимает плечами Леночка. – Или такой, или никакого.

Стас раздражённо плещет кипяток в кружку из крепкого пластика, едва не обливая Леночку, и морщит нос. Пахнет и правда химозно – Паша будто выбирал самый дешёвый кофе из всех, чтобы особо не тратиться. Радуюсь, что себе заварил чай, который уже практически остыл, так что смело делаю глоток.

Стас присаживается рядом и вытягивает ноги к костру, который уже практически гаснет и может только согреть приятным теплом. Снаружи наш водила напоминает дикобраза, по поводу и без выпускающего шипы, но однажды я застал его не в лучшем расположении духа: ловящим паническую атаку в университетском туалете. С тех пор мы взаимно уважаем друг друга – я никому не рассказал о его слабости, и Стас, кажется, счёл меня достойным доверия приятелем.

– Мы тут обсуждаем, зачем камень ищем, – улыбаюсь я, желая поддержать беседу. Стас смотрит на меня из-под тёмной чёлки, практически спадающей на глаза, а потом всё-таки изгибает губы в ухмылке.

– Стать миллионером и свалить отсюда, конечно же.

Он смеётся, но я почему-то уверен, что в его словах только доля шутки. Мне невесело, но я пытаюсь по-идиотски хихикнуть, чтобы поддержать эту беседу. У Стаса богатые – неприлично богатые – родители, у него и так много денег, тогда зачем же?

– Нет, я не шучу. Я бы не отказался от наследства, например.

Не хочу уточнять, наследства от кого. Если от отца, то как-то жутковато звучит.

– Сегодня большой день! – Аля, выбираясь из палатки, почти поёт. Я удивлённо приподнимаю бровь, недоумевая, откуда такой радостный настрой с утра. Ещё терзаемый воспоминаниями и ласкаемый свежим воздухом, я хлопаю глазами и не могу подобрать слова – просто машу ей в знак приветствия, а Аля улыбается. Вылезший за ней Паша напоминает медведя – возвышается над ней, а потом крепко обнимает со спины.

Утыкаюсь взглядом в кружку, уверенный, что на его месте должен быть я.

Паша никогда не был её достоин. Глуповатый, корыстный и изворотливый, как гибрид змеи и крокодила, он привлекал внимание сразу, и люди делились на два лагеря – кого-то он отталкивал, а кто-то решительно смотрел ему в рот, восхищаясь каждым сказанным, не самым умным при этом словом. Не понимаю, что Аля в нём нашла. И ещё больше не понимаю, как затащила под венец.

– Доброе утро! – бодро урчит Паша, хватая чайник, и разочарованно цокает, обнаружив, что там нет воды. – Я сейчас.

Намеренно не подаю ему канистру с водой, которая стоит возле меня. Он подходит близко – слышу запах его дезодоранта и чего-то терпкого, неприятного. Ни с того ни с сего он бодает меня локтем в бок и плюхается рядом. Мы приятельствуем, и приятельство это построено на моей фальши и его желании списать домашку.

– Чего морда такая недовольная? – интересуется он. В шутку, конечно, а я изо всех сил давлю новый виток раздражения.

– Не выспался, – ворчу я, допивая чай в несколько глотков. – Думал, рано выдвигаемся, а вы вон дрыхните до обеда.

– Всего десять! – весело возмущается Аля, нанизывая хлеб на палочку и поднося его к практически прогоревшему костру. Она успевает поймать последние языки пламени, и они облизывают мякиш, сразу обугливая его. Они едят в молчании, Леночка тоже уминает ещё один бутерброд, а я в это время начинаю складывать нашу с Леночкой и Стасом палатку.

Мне кажется, что завтрак растянется, но все быстро собираются. Аля утрамбовывает рюкзаки, Паша складывает их палатку и сворачивает карематы, Стас тушит угли, сбрызгивая их водой.

– На следующем привале оставим палатки, – говорит Паша, закидывая рюкзак на плечи. – Нам не так много осталось. В понедельник утром по-хорошему должны вернуться.

Решаю промолчать о том, что если мы так будем копаться, то не доберёмся и до вторника.

Идти становится труднее – не могу понять почему. То ли вот-вот начнёт собираться дождь, и воздух от этого сгущается, то ли просто от свежести слегка кружит голову. Я замыкаю нашу колонну и, найдя большую палку, использую её как трость. Лес становится плотнее, Аля щебечет о своём наперебой с птицами, но последние замолкают, когда мы оказываемся среди растущих всё ближе друг к другу сосен.

Под ногами то и дело щёлкают и хрустят ветки, шуршат первые листья, которые уже опали с уставших под осень деревьев. Слышу вдалеке шум ручья, но он кажется почти призрачным, словно и нет там никакой воды вовсе. Я полностью полагаюсь на Пашу – не запоминаю ориентиры, не проверяю по компасу стороны света и даже не понимаю толком, в какую сторону мы идём. Из школьного курса ОБЖ я помню, что мох растёт на севере, а муравейники чаще встречаются на юге, поэтому, если мы вдруг заплутаем, толку от меня, очевидно, будет мало. Но зато я помогаю Леночке, которая постоянно тормозит и запинается. Аля сердито косится на неё – думает, что из-за этого мы идём медленно, но на самом деле еле тащимся из-за пересечённой местности. По лесу идти не то же самое, что прогуливаться по асфальту на набережной: ноги постоянно проваливаются в ямки, запинаются о ветки, подошвы кроссовок неудачно вязнут в неподсохших лужах.

– Тише едешь – дальше будешь, – добродушно успокаиваю я Алю, надеясь, что она перестанет сердиться, но она только фыркает, как лиса-чернобурка, и порывисто отворачивается. – Вам не кажется, что мы тут уже шли?

Я неожиданно останавливаюсь и оглядываюсь. Сосны в лесу на самом деле везде одинаковые, но эта поляна ощущается особенно знакомой – я будто бы уже проходил мимо этого бревна, зацепился капюшоном толстовки за низко растущую ветку и примял ботинками траву.

– Бред, – Стас выкидывает окурок и тоже останавливается. – У тебя глюки, Русик. Тут просто все поляны на одно лицо.

Всматриваюсь ещё более пристально и чем тщательнее это делаю, тем больше мне кажется, что поляна та же самая. Воздух резко становится ещё тяжелее, и на миг чудится, что его не хватает до жжения в лёгких.

– По-моему, шли... – шепчет Лена.

– Пришибленная, – ворчит Аля. Они словно внезапно, в одностороннем порядке перестали быть подругами. Не понимаю, почему Аля постоянно сердится, если в институте они замечательно общались.

– Тогда и я пришибленный, – даже вступаюсь за Леночку от несправедливости. – Потому что тоже так думаю. Может, мы просто круг какой сделали? Паш! Ты у нас предводитель, посмотри по карте!

Всё это время Паша точно шёл наобум, потому что только сейчас он лезет в рюкзак и достаёт оттуда карту. Стас фыркает явно по этой же причине и в сердцах называет его Сусаниным.

– Да я примерно знаю, куда идти... Я читал...

– Дебил, – колюче бросает Стас и присаживается на поваленный ствол, пока Паша раскладывает на сухой траве карту. – Ну и где мы?

Аля сразу тыкает в примерное место. Похоже на то – вот только опознавательных знаков рядом никаких нет, водоём далеко. Судя по тому, сколько мы прошли от лагеря, до него мы давно должны были добраться, но его слышно теперь ещё хуже, чем раньше.

– Что за чёрт... – бормочу я, присаживаясь на корточки у карты. – Может, и правда показалось. Вот водоём. Вот мы. Давайте пойдём к нему, а здесь... бросим что-нибудь и проверим. Ну, что не жалко?

Стас сминает и бросает у поваленного дерева пустую пачку сигарет.

– Пойдёт?

– Прижми её стволом, – советует Аля. – Чтобы ветром не унесло. Идёмте.

И мы правда идём – в тревожном и тягостном молчании, даже не верящие ни во что Стас и Аля притихают. Паша теперь не выпускает из рук карту, вертит её и так и эдак, пытаясь понять, в какую сторону нам идти. Общими усилиями решаем, что будем двигаться к ручью – он в отдалении, если идти на звук, то мы точно должны отойти от поляны. Шагать дальше становится всё труднее, я еле переставляю ноги. Мне кажется, что лес не хочет пускать нас глубже – ветки иногда хлещут по щекам, ноги то и дело цепляются за коряги и какие-то корни, даже высокие травинки неприятно липнут к джинсам. Воздух становится густым и тягучим, будто налитым расплавленной смолой, и мне опять чудится, что вот-вот станет нечем дышать.

У Леночки слегка кружится голова, и она оступается. Она бы упала, если бы я не подхватил её под локоть.

– Аккуратнее, – говорю нежно, придерживая её. Леночка бледная и немного вялая, на неё лес будто бы воздействует гораздо сильнее, чем на нас всех. Быстро одёргиваю себя – лес не живой, чтобы не пускать нас дальше, а воздух ощущается тяжёлым просто из-за внутренней тревоги, которая растёт с каждым шагом.

– Спасибо, – мягко благодарит она, и я некоторое время иду рядом, придерживая её за руку, чтобы избежать новых падений.

Сколько бы мы ни шли, ручей, кажется, не становится ближе. Шум всё ещё слышен, но далеко, будто в нескольких километрах, хотя мы почти достигаем запланированной нормы километров на сегодня и точно должны были до водоёма дойти. Шаг замедляется: все устают идти в тревоге и переживаниях, даже направляющий Паша, который на протяжении двух дней был самым бодрым, сдаёт. Он приостанавливается у тропинки, долго осматривается. Я тоже вслушиваюсь в тишину, словно надеясь найти в ней подсказки. Может, шёпот листьев или травинок расскажет нам, куда идти? Но, сколько ни прислушивайся, тишина только заманивает глубже, а не выталкивает, только напевно обольщает, а не прогоняет.

Потная футболка липнет к спине. Хочется переодеться, но я берегу единственную сменную на последний день путешествия. Правда, такими темпами никто из нас уже не знает, какой день станет последним.

– Кажется, там поляна! – вскрикивает Аля, выпростав руку вперёд и указывая пальцем на виднеющийся просвет между деревьями. – Господи, хоть бы это была не та же самая...

– Мы тут шли, вроде как, – мрачно замечает Паша, сминая в руках карту. – Но пойдём, посмотрим.

Аля опережает его и первая бежит к просвету. Неожиданно понимаю, что я уже валюсь с ног – из меня высасывают силы и атмосфера, и необходимость постоянно поддерживать Леночку, и нескончаемое движение. Кажется, меня высасывает сам лес. До того мне становится не по себе, что желудок скручивает тугим спазмом, и я приостанавливаюсь морщась. Чёлка спадает на глаза, треплемая ветром, и не получается даже с раздражением её сдуть. Все удаляются чуть вперёд, Паша переходит на бег, чтобы догнать Алю. Мне не хочется к ним подходить – я жажду развернуться, уйти восвояси, проглотить спазм, который похож на ежа внутри, позорно сбежать. Может, даже вернуться в прошлое и отозвать согласие пойти. Чем дальше я захожу в лес, тем меньше мне это нравится.

Дыхание перехватывает от очередного порыва ветра.

Леночка скрывается в просвете последней, исчезая за деревьями, и только потом я осознаю необходимость идти. Остаться в лесу одному – ещё хуже, чем углубиться в него. Ещё немного, и, почти сойдя с ума, я точно начну с ним говорить.

– Это она... – слышу я разочарованный стон ещё на подходе.

Он разносится по всему лесу, тает на макушках сосен и испаряется так быстро, словно не было этого протяжного восклицания. Голос Али – звонкий и громкий обычно – кажется глухим и потерянным. Когда я выхожу на поляну, она крутит в руках пачку сигарет, брошенную Стасом.

Внутри всё обрывается. Уверен, не у меня одного. Леночка присаживается на бревно и закрывает глаза – она особенно бледная, и я всерьёз начинаю беспокоиться за её самочувствие. Даже прикасаюсь к запястью, чтобы прощупать пульс, и он кажется каким-то медленным. Тикающие часы на моей левой руке помогают отмерить точное количество ударов в минуту.

– Нам нужно остановиться, – уверенно говорю, – привал или перерыв, что угодно. Кажется, смеркается уже.

Паша поднимает голову и кивает. На моей памяти, он впервые в чём-то со мной соглашается и сам укоризненно смотрит на Алю, в которой ещё полно сил, которая готова бежать хоть до границы с Монголией, лишь бы найти желаемый камень. И откуда в ней это упрямство?

– Привал, – подводит итог Стас. – Давайте разобьёмся здесь на ночлег.

– Но мы совсем ничего не прошли! – возмущается Аля. – У нас пары в понедельник, мы не можем просто...

– Нет, ну если ты предлагаешь навернуть ещё пару бесполезных кругов – вали! – Стас, весьма хладнокровный обычно, неожиданно взрывается.

К непоседливости и вспыльчивости Али привыкли мы все, но его голос похож на карканье ворона, особенно в крике. Поляна резко погружается в тишину. Мы молчим какое-то время, пока Стас не падает на бревно, тяжело дыша.

– Я тоже устал, – будто оправдываясь, говорит он, сам не понимая, почему и зачем вспылил на ровном месте. – Один учебный день ничего не решит, раз уж мы решили пойти сюда. Мне вот камень очень нужен, и чёрт бы побрал эту учёбу.

Присаживаюсь рядом в знак сочувствия и молчаливой поддержки. Нас уже трое против двоих, поэтому вряд ли Аля решится спорить дальше. Стас смотрит на меня с благодарностью, но быстро отводит взгляд тёмных глаз, доставая сигареты. Воздух наполняется табачным дымом, и от усталости и стресса мне тоже хочется курить, но я ничего не прошу. Молча достаю из рюкзака бутылку с водой, понимая, что запасов остаётся не так много, и просто смачиваю горло небольшим глотком.

Завтра надо предложить пойти обратно. Мне уже кажется бессмысленным искать камень, но Аля со мной вряд ли согласится. Её лес манит так, что она словно становится одержимой – и на Леночку ругается, что та идёт медленно, и остальных подгоняет, и голос повышает по поводу и без. Паша наверняка встанет на её сторону, а за ним и Стас. Я останусь в меньшинстве, даже если вдруг чудом Леночка поддержит меня.

– Давайте ставить палатку, – вздыхает Паша, отцепляя свою от рюкзака и принимаясь за дело. Аля помогает ему, а мы со Стасом переглядываемся. Оба не понимаем, откуда они берут силы на то, чтобы быть такими бодрыми. Я готов уснуть на голой траве, без палатки и не боясь ни насекомых, ни зверей, ни дождя.

Настоящее

Кир

– Давай ещё раз.

Я курю уже третью сигарету, пока Аля раскачивается из стороны в сторону на бревне. Нам пришлось вернуться – конечно, не всем, только нашей группе, которая шла по самому перспективному квадрату и, очевидно, могла бы продвинуться дальше всех. Но мы нашли первую потеряшку, а это уже огромное достижение.

Факел хвалил нас по рации, пока я передавал информацию, желторотики восторженно перешёптывались – первый найденный человек, да ещё и живой! Я до сих пор помню свой первый поиск и девушку, спасти которую мы просто не успели – она погибла, упав с отвеса. Если бы мы тогда пришли на пару часов раньше, ещё можно было бы попытаться.

Не ударяясь в воспоминания, я первым делом попытался согреть Алю. Мы искали тёплые вещи: я отдал ей свою толстовку, Ира – лёгкую куртку, которую взяла с собой, невзирая на солнце, и её можно было только поблагодарить за предусмотрительность. Потеряшка отогрелась возле костра, который мы развели специально, чтобы она перестала дрожать. Взгляд у неё одичал – метался от одного к другому. Мне казалось, девчушка не в себе. Губы сухие, ладони исцарапаны, длинные волосы, наверняка некогда красивые, спутаны в такой ком, что не разобрать. Ира присела рядом с ней и попыталась обработать ладони, но потеряшка вырвалась. Я жестом попросил Иру перестать. Нам нужно было выдвигаться назад и доставить Алю в целости и сохранности. В любом другом случае – не в таком густом лесу или не в таких странных местах – я бы отправил желторотиков сопроводить её до базы, но сейчас не решился. Не хотелось потом искать ещё пятерых.

– Что вам непонятно? – Аля, сидящая напротив меня, очевидно, сердится.

Мы помогли ей добраться до лагеря за несколько часов – обратная дорога всегда короче. По пути она молчала, и из нас мало кто хотел завести разговор. Я спросил только, где остальные её товарищи, но она сделала вид, что оглохла, и, пиная веточку перед собой, зашагала вперёд.

«Странная», – тогда подумал я.

«Шибанутая», – думаю сейчас, видя, как она раскачивается на бревне, имитирующем лавочку, взад-вперёд. Ира помогла ей умыться, её переодели в чистые вещи, и теперь она выглядит так, будто вернулась из далёкого путешествия, где ей не посчастливилось поцарапаться о ветки.

– Непонятно всё! – закипаю я. И чем сильнее злюсь, тем тише говорю, словно готовясь к решающей словесной атаке.

Из вводных данных: Аля помнит только то, что они зашли в лес. Дальше её воспоминания теряются, и я совершенно не понимаю, как выуживать их из её памяти, скрытой от всех. Я не исключаю, что Аля врёт, – я вообще никому не доверяю, за время моего участия в поисках привык никогда не полагаться на слова родственников, друзей и знакомых. Только на сухие факты. Но их я могу пересчитать по пальцам, поэтому злюсь даже не столько на неё, сколько на самого себя.

– Где твои друзья? Они живы?

– Я не помню! – Аля наполовину воет, наполовину рычит, как будто от досады, словно ещё немного, и она начнёт рвать на себе волосы. Но отчего? Оттого, что не может вспомнить, или оттого, что мечтает забыть?

– Зачем вы пришли в лес? Куда вы шли?

– Долина Ярлу, – наконец отвечает она, хотя и чуть медлит сначала.

– Для чего? Туристический маршрут другой! Если вы хотели посмотреть на красоты, можно было выбрать протоптанную дорожку!

Аля поджимает губы. Похоже, стаканчик с горячим чаем, который она держит в руке, вот-вот полетит мне в лицо. Но я не собираюсь сбавлять обороты, мне, напротив, кажется, что я её почти дожал.

– Мы не туристы! У нас были свои дела!

Я глубоко вдыхаю, а потом со свистом выпускаю воздух. В голове проносится тысяча бранных слов, но я не озвучиваю их, заставляю улечься внутри, но по моему лицу Аля наверняка читает всё, что я хочу сказать. Она отворачивается, а я выбрасываю окурок и сразу достаю новую сигарету. Руки подрагивают от стресса и её тупости. Мы больше не планируем выходить сегодня в лес – уже темнеет, и группы с менее перспективных квадратов тоже возвращаются. Естественно, ни с чем.

– Ты понимаешь, что сейчас в этом лесу твои друзья? – спрашиваю я её в лоб, уже не надеясь на то, что она понимает хоть что-то. – Они умрут с вероятностью в девяносто процентов, если мы их не найдём.

Я не высчитываю точный процент, называю близкий к предельному для красного словца. Глаза Али намокают почти сразу, когда она слышит слово «умрут», и мне кажется, что я нашёл верный рычаг давления.

– Ты понимаешь это? – по-кошачьи вкрадчиво спрашиваю я.

Аля неопределённо мотает головой, отчего тёмные кудри спадают ей на лицо. Я уже порядком устаю от этого допроса и хочу передать её в руки Иры, надеясь, что женская компания расположит потеряшку к разговору куда лучше. Но неожиданно Аля начинает говорить:

– Мы искали камень.

Проглатываю смешок.

– Камень? – Надеюсь, что мои слова звучат не слишком иронично и недоверчиво.

– Необычный, – продолжает она, не давая поизгаляться. – Он желания исполняет всех, кто его находит.

«Точно шибанутая», – в сердцах думаю я, едва не проронив это вслух. Они взрослые – студенты, даже не первокурсники, – а почему-то верят в отъявленную ересь для туристов.

Про это местечко на самом деле существует много легенд. Они разнятся, плодятся в геометрической прогрессии, и я давно перестал запоминать, какая к чему ведёт, какая откуда зародилась. На этом из нас двоих специализируется Ира – она когда-то читала алтайские легенды, но быстро забросила. То ли от скуки, то ли от чуши. Там было всякое – и про Плато Колдунов, и про место энергии в долине Ярлу, и о богатырях Чемальского тракта, и о духе горы Белухи.

Обычно из-за таких легенд теряется много туристов. Все они ищут волшебную таблетку, способную излечить от недугов, пытаются найти следы колдунов или ведьм. Или вот, как эти студенты, шарятся в поисках магического камня, исполняющего желания.

Кажется, Аля замечает скепсис на моём лице и поэтому тупит взгляд. Я какое-то время не нахожу подходящих слов, чтобы её не обидеть.

– Вы вроде взрослые люди... – я озадаченно затягиваюсь сигаретой. – И не глупые, раз в универе учитесь. Ну какой камень?

– Обычный, – она фыркает. – Не мы одни его искали.

– И кто-нибудь нашёл? – интересуюсь с ехидным любопытством. Аля мрачнеет, но мне и не нужен ответ, чтобы понять, что никто и никогда этот камень не находил. – Решили, что вы особенные? Да бог с ним... Аля, а какой у вас был маршрут? План?

– У Паши была карта... – Она трёт виски, точно с напряжением пытается вспомнить детали. – Мы двигались к долине через лес...

Раздражение готово выплеснуться через край в одну секунду – она рассказывает базовые вещи, но обходит главное. Если они планировали поход, у них наверняка должен быть построенный на карте маршрут с основными остановками, конечная точка и примерное время возвращения.

– Я не помню ничего с момента, как мы вошли в лес.

Она плачет. Я неловко глажу её по плечу, надеясь, что это кратковременное расстройство психики и память к ней вернётся в ближайшее время. Ира слышит её всхлипы и незаметно подходит к нам, держа в руках кружку со свежим горячим чаем. Аля с благодарностью принимает её, но поток слёз никак не останавливается. Ира смотрит на меня осуждающе, а я качаю головой и опять неловко пожимаю плечами. Надоедливое и неприятное чувство – будто всем вокруг должен.

– Может, лес отшиб ей память? – шепчет Ира мне на ухо.

– Ага, именно лес. Двинул ветками по голове. – Я отмахиваюсь от них обеих и ещё раз скольжу взглядом по Але. Ничего, кроме жалости и лёгкого недоумения, она не вызывает.

Я радуюсь, что мы нашли первую потеряшку, но от этого не становится легче – четверо других до сих пор в лесу, и мы не приблизились к ним ни на метр. Я, конечно, преувеличиваю от лёгкой досады. Сделано уже много: обнаружен вектор движения, найден человек, – живой, между прочим, – и завтра мы вернёмся в нужный квадрат, чтобы искать остальных.

Но что-то не даёт мне покоя.

Упрямо терзает изнутри, словно я упускаю из виду какую-то важную деталь.

Я оставляю Иру и Алю одних, а сам, с сигаретой в зубах, плетусь к сельскому клубу. Мимоходом умываюсь в уличном умывальнике, где вода ледяная, и это здорово освежает мысли. Местные или те, кому недалеко ехать, разбрелись по домам, а готовить спальники ко сну начали особо идейные товарищи – такие, как мы с Егором. Ира бы рада уже поехать домой, но вряд ли от меня отлепится.

Становится прохладно, и я вспоминаю, что оставил куртку Але, но возвращаться за ней не спешу. У них девичьи разговоры, и что-то мне подсказывает, что Ира сможет вставить ей мозг на место – а может, даже вернуть отбитую чудесным образом память. Сначала я думал, что она упала и ударилась, но на голове нет травм. Потом решил, что она выдумывает и что-то скрывает, но глаза у Али были честные и светлые, как у ребёнка.

И почему-то я ей поверил, а теперь считаю себя последним дураком.

Ира всегда учила меня верить людям, но я только сейчас, кажется, начинаю познавать азы. Егор легко трогает меня за плечо, и я вздрагиваю от неожиданности – настолько утонул в собственных мыслях.

– Безрезультатно?

– Абсолютно. – Я выдыхаю дым в другую сторону от него. – Вообще ничего. Выяснили только, что камень они какой-то искали. Но где остальные гаврики и как их искать... Врёт она, что не помнит ничего. Случилось там что-то.

– Может, и не врёт, – он вздыхает. – Я тут отрыл на досуге парочку интервью из передач с теми потеряшками, которых вытащили... На канале, где всякую мистику показывают. Прикинь, они тоже ничего не помнят. И точь-в-точь картина, как у этой дурочки. До леса – помнят, после выхода – ничего. Что там происходит такое, что память будто стирается?

– Ты веришь в эти легенды, что ли?

– Не верю, – угрюмо отвечает друг, будто стесняясь того, что только что сказал. – Просто объяснить иначе не могу.

У Егора тоже нет хорошего предчувствия – обычно он воодушевлён, подбадривает всех, а сегодня бледен и уныл. Даже первый найденный человек воспринят им ровно и без рукоплесканий.

– Я должен знать что-то ещё?

Егор запускает пальцы в волосы.

– Да, сестра одного... – начинает он, присаживаясь на завалинку. Падаю рядом с ним, ощущая прохладу почвы, успевшей уже высохнуть после мороси. – ...не ходит. И это она ищет их. Звонит каждые три часа, потому что не может сюда приехать...

Не могу понять, куда он клонит. Она ему надоела? Её надо привезти? Если да, то зачем?

– Я не...

– А если мы их не найдём? – перебивает он. – Ну... Она как-то обмолвилась, что только брат у неё и есть...

Сглатываю ком, внезапно вставший в горле. Обычно Егор сухой и рациональный – он не привязывается к потеряшкам или их родственникам, всё делает чётко по расписанию и инструкциям. А здесь включилось человеческое, и я только сочувственно сжимаю его плечо.

– Ну что ты уж?.. – Я мямлю, не зная, что сказать. – Ты же знаешь, работаем... Если нашли одну живую, значит, есть шанс найти и остальных.

Наши ставки кажутся глупыми и кощунственными – права была Ира.

«Утро вечера мудренее», – вспоминается мне. Но, наверное, это не про те случаи, когда каждое новое утро идёт на счёт, а время играет против нас.

День третий

Настоящее

Кир

В мешке спать всегда неудобно, а сегодня ночью снова жарко. Кожа почти горит от соприкосновения со спальником через брюки, а дышать тяжеловато. Рядом сопит Ира, и её дыхание настолько ровное, что мне и самому становится спокойнее. Я чувствую, как внутри колотится сердце – иногда оно сбивается с ритма, но потом восстанавливается и ускоряется. Я переворачиваюсь на бок, но чувствую, что всё без толку – сон просто не идёт. Начинается третий день, где-то за окном сельского клуба занимается рассвет, совсем слабые и тусклые лучи проникают через стёкла, касаются лиц спящих, и я думаю подниматься, потому что скоро всё равно всех разбудят.

Наступает третий день, и я надеюсь, что он будет удачным – Бог любит троицу.

Первым встречаю утро, выходя из клуба. Прохладный ветер бьёт в лицо, и сегодня, чувствую, гораздо прохладнее, чем вчера. Мелкие травинки, ещё зелёные, которые скоро станут пожухлой соломой, покрыты лёгким слоем инея, а значит, ночью подморозило. Удивительно, почему тогда в спальнике было настолько жарко?

– Сегодня идём с палатками, – говорю вместо приветствия, когда Егор показывается из-за двери клуба следом за мной.

Вода приводит меня в чувство – такой холодной она была в умывальнике, что щёки наверняка покраснели, а остатки сна ушли. Егор выглядит заспанным, он трёт глаза и осторожно садится на ступеньки, до того сладко зевая, что я это делаю вслед за ним, прикрывая рот ладонью.

– С палатками, – кивает он, соглашаясь, а потом чертыхается: – Чёрт, кофе забыл!

Он вяло поднимается, чуть кряхтя, и старые деревянные ступеньки поскрипывают ему в унисон. Я опускаюсь на них, дожидаясь, пока Егор вернётся с термосом и двумя пластиковыми кружками. Как только он садится рядом и откручивает плотную крышку термоса, оттуда разливается потрясающий терпкий аромат. Я делаю первый глоток и блаженно прикрываю глаза.

– Какой кайф.

– Если б не такой повод, – хмыкает он. – Уже не помню, когда мы в последний раз собирались на шашлыки. Надо будет съездить, а?

– Тебе лесов мало? Ирка меня скоро проклянёт, – я скалюсь. – Я не против, но сначала б отсюда выбраться.

Неожиданно нас ослепляет свет фар – машина выруливает из-за поворота, какая-то старая белая иномарка, и останавливается неподалёку от нас. Я удивлённо вздёргиваю брови, взглядом спрашивая Егора, ждём ли мы кого-то, но он лишь неопределённо пожимает плечами, закручивает термос и отставляет кружку, в которой до сих пор плещется кофе.

Из иномарки выходит мужчина – даже парень, молодой совсем, – в тёмной дутой куртке, из-под которой торчит горловина свитера, в обычных синих джинсах и кроссовках. Так по лесу не походишь, так что на волонтёра он не смахивает. Я ещё раз окидываю его внимательным взглядом и поднимаюсь вслед за Егором.

– Кто главный?

Он даже не здоровается, а я не выношу невеж.

– Доброе утро.

Парень кивает, а я терпеливо жду. Егор тоже молча стоит рядом, перекатываясь с пятки на носок.

– Доброе, – наконец после пары минут молчания цыкает он, словно догадавшись, чего конкретно мы от него ждём.

– Можно с нами поговорить. Он координатор, – я киваю на Егора, который скрещивает руки на груди и, очевидно, готов выслушать молодого человека.

Потихоньку из клуба начинают подтягиваться волонтёры. Я краем глаза вижу, как идёт умываться Ира, за ней выходят желторотики из моей группы и машут мне, явно желая доброго утра. Я не сдерживаю улыбки – от неё и хмурый день светлей.

– Я насчёт одной из пропавших... – начинает незнакомец, и мне кажется, что нам нужно место более уединённое, чтобы всё обсудить. Я киваю Егору на небольшую беседку чуть поодаль, и он первым двигается в её сторону. Мне не положено идти с ними, но я всё равно направляюсь за подъехавшим парнем и тоже усаживаюсь на деревянную лавку, доставая сигареты и жалея, что оставил кофе на крыльце. Мельком гляжу в ту сторону – бережно обходят, никто даже не запнулся.

Егор тоже достаёт сигареты, и мы закуриваем почти синхронно. Парень чуть морщится, но никак не комментирует.

– Меня зовут Артём, – наконец представляется он. – Я парень Леночки. Мы встречаемся.

– Мы знаем, что значит «парень», – кивает Егор, явно пытаясь быть вежливым, но ему эта маска даётся не очень. Мне и подавно, поэтому я просто молчу и затягиваюсь. Ира говорит, что у меня отлично развита интуиция, и людей я чувствую на подсознательном уровне. Артём напоминает мне крысу – чуть скользкую, помоечную, с длинным хвостом и чёрными глазками-бусинами. В голове у меня зреет только один вопрос: почему он здесь, а Лена – там?

– Понимаете, она болеет... – продолжает он. – Желательно, чтобы медицинская помощь всегда была поблизости.

Мне кажется, вокруг такая тишина, что даже гудит в ушах. Егор смотрит в лицо Артёму – долго и въедливо, будто хочет прожечь в нём дыру сигаретой. Я не могу обработать поступившую информацию: его девушка, которая болеет, среди потеряшек. В голове словно секундомер начинает вести отсчёт – два дня больная в лесу, без медицинской помощи. Подсознание подбрасывает ужасные картины, и я шумно выдыхаю, еле сдерживаясь от того, чтобы не прописать Артёму с ноги.

– А как же тогда ты её отпустил? – ядовито цежу наконец, застыв в нескольких сантиметрах от драки. Одно неосторожное движение, одно неверное слово, и я не стану сдерживаться. – Где ты, чёрт возьми, был раньше?! Они столько дней в этом чёртовом лесу!

– Мы поругались! Я не хотел её отпускать! Только узнал из новостей!

Всё кажется сплошными отмазками – не хотел отпускать, поругались, не слышал, узнал из новостей. Мы с Ирой ругаемся тоже, но мне в голову не придёт отпустить её одну на поиск, хотя она такой же волонтёр, может, с опытом чуть меньше, чем у меня. Всё ещё самое страшное то, что я не представляю даже, где Леночку искать, а её нужно найти в первую очередь.

Егор поднимается, нарочито флегматично потягивается, хотя я вижу, насколько он всё-таки напряжён. У нас обычно одни мысли на двоих, и я без слов понимаю, о чём он думает. Артём даже меньше становится под нашими взглядами, а потом начинает оправдываться:

– Она несла какую-то чушь про волшебный камень, который исполняет желания! Ну кто бы в здравом уме поверил в это? Говорила, что он может её вылечить! Но это же бред, от наследственных болячек нет лечения!

– Что с ней? – сухо спрашивает Егор, прерывая сумбурный поток слов.

– У неё был диабет, и...

Громко выругиваюсь, потому что знаю, что такое сахарный диабет: у меня им давно болела бабушка, и постоянные уколы инсулина, её вечные усталость, бледность, сухость кожи и жалобы на жажду сильно отложились в детской психике. Она несколько раз практически впадала в кому, и сейчас воображение живо рисует нашу потеряшку безжизненно лежащей посреди сентябрьского леса, прямо под опадающей листвой. Передёргивает от таких мыслей.

– Ну, будем надеяться, что она ещё жива. Ира, собирай группу!

Мы ускоряемся в сборах, но никто из нас понятия не имеет, где искать Леночку.

В этот раз берём с собой только самых крепких ребят – со мной идёт Дэн, всё-таки увязывается Катюша, плюс ещё шестеро опытных парней из команды Иры. Она неотступно следует за мной – подготавливается быстрее всех, натягивает светоотражающий жилет и упаковывает рюкзак. В спешке раздаю всей группе инвентарь: фонарики, дождевики, провиант, жилеты. После креплю палатку к своим вещам – сегодня, если не найдём, точно останемся ночевать в лесу, чтобы не наматывать круги. Проверяю тушёнку, два термоса, спальный мешок – и у каждого из нас похожий комплект.

– Факел, ответь Соколу, как слышно?

– Слышно хорошо, – отвечает Егор из клуба. – Удачи.

Удача пригодится нам в первую очередь – всё ещё. Проверив рацию, цепляю её за пояс и велю Ире быть направляющей, сам замыкаю, внимательно следя за тем, чтобы Катюша, как единственный желторотик, не отстала.

Остальные группы только начинают стекаться на тот берег, а мы уже пересекаем Аккем. У кромки леса останавливаемся, я закуриваю и собираю ребят вокруг себя. Ира топчется рядом и успокаивающе гладит меня по плечу – не могу разобраться, тепло мне от этого или только раздражает.

– Новые вводные. Среди потеряшек больная диабетом. Её нужно найти в первую очередь. Смотрим внимательно по сторонам, проверяем всё, что кажется странным. Работаем на отклик постоянно.

– Мне кажется, она не могла далеко уйти, – добавляет Ира мягко. – Диабетики обычно быстро устают, значит, мы можем понадеяться найти её сегодня.

Дэн понятливо кивает, Катюша сначала тоже, но потом дёргает меня за рукав куртки, вынуждая повернуться. Я смотрю на неё – а она глазеет на меня синими омутами, такими испуганными, словно это её мы только что спасли из леса.

– А что с Алей? Ну, которую мы нашли вчера.

– Ничего не помнит, – пожимаю плечами. – Мы бы спросили у неё, если бы она могла что-то рассказать.

– Но она жива, – ободряюще говорит Ира, – и даже уже не дрожит. Может, со временем память к ней вернётся. Мы планируем сегодня отправить её в Горно-Алтайск для госпитализации.

Катя понятливо кивает и застёгивает куртку до самого подбородка. Несмотря на ясное утро, пасмурнеет и холодает, я даже думаю поддеть толстовку, но решаю оставить на тот случай, если замёрзну совсем. Затягиваюсь ещё раз, потом сминаю сигарету в пальцах и бросаю на землю, туша окурок.

– Погнали.

Они почти синхронно разворачиваются. Ира идёт чуть впереди, остальные становятся на расстоянии нескольких метров друг от друга и прочёсывают лес заново – не исключаю, что Леночка могла попытаться найти выход самостоятельно и заплутала где-то поблизости. Но работа на отклик и первые два километра не дают никаких результатов.

Спустя пару часов Катя просит о привале, но я решаю, что нужно пройти ещё несколько километров. Скоро приблизимся к месту, где заметили Алю вчера, но пока кажется, что впереди нас ждёт только непролазная чаща.

– Лена! – кричу ещё раз, а потом ещё и ещё, но отклика нет. В груди зарождается глухое, непробиваемое отчаяние. Я не представляю, как её искать, не представляю, как найти её живой. – Лена!

В ответ только тишина и уханье филина где-то далеко, на грани слышимости. Ира останавливается, прислушиваясь, и я надеюсь, что она засекла что-то, что оказалось недоступным мне. Все даже не дышат в этот момент – Дэн замер, до конца не наступив на ногу, Катя – держа в руках шарф.

– Никого, – разочарованно выдыхает Ира. – Куда дальше?

– Привал, – решаю я, сбрасывая рюкзак. Здесь почему-то грязно и влажно. В лесу был дождь, а вот в лагере мы его избежали. Рюкзак из непромокаемой ткани, поэтому не боюсь оставить его на траве. Катя подкладывает пакет и присаживается на бревно, устало вытягивая ноги. Рядом почему-то нет её рыжей подружки, но я бы не удивился, если бы она просто уехала домой. Мало кто выдерживает ритм поисков, и я даже слегка шокирован тем, что Катя оказалась крепким орешком.

Хочется найти хоть что-то, что натолкнёт нас на поиски Леночки. Пустую упаковку из-под таблеток, перчатку, шарфик, банковскую карту, телефон – что угодно, намекающее на то, что она жива и была здесь. Как назло – даже трава не примята, даже следа от места их привала нет. Возможно, мы взяли немного другой вектор и пошли по касательной, не затронув лагерь.

«Если она в лагере? Если не смогла пойти дальше?» – думаю и решаю чуть изменить курс, как отдохнём.

Я закуриваю, Ира – тоже. Мы сидим рядом на бревне, она кладёт голову мне на плечо, а я стискиваю её в объятиях. Общие настроения упаднические, но у меня нет сил быть шутом и пытаться всех подбодрить. Я позволяю расклеиться Кате, задремать, прислонившись к дереву, Дэну, развалиться на влажной траве остальным.

– Мы найдём её живой? – шепчет Ира.

Ответ ей – моё молчание. С каждым днём – или даже часом – падают шансы её спасти.

– Если у неё с собой инсулин – шансы есть, – тихо говорю я, может, будучи с ней не до конца честным. – Ириш, ты должна понимать...

– Понимаю, – рубит она. – Просто надеюсь.

Мы все надеемся – и безэмоциональный Дэн, и взволнованная Катя, и остальные шестеро ребят, которые собрали группу в рекордные сроки. Поднимаю голову – неба почти не видно, только широкие кроны деревьев с шелестящей листвой. Из-за этого кажется, что уже почти ночь, но я гляжу на часы, а там только бодрое начало дня. Третьи сутки уже начинают изматывать – всем тяжело спать на полу в клубе, есть в походных условиях и ополаскиваться в ледяной речке, где температура воды не выше четырёх градусов.

«Напросимся в баню, – говорил Егор вчера вечером. – Через день напросимся».

Но что-то мне подсказывает, что сегодня мы останемся в лесу.

Несколько дней до

Руслан

Ночь выдаётся беспокойной: Леночка постоянно ворочается, плохо спит, и мне кажется, что она особенно бледна. На её лбу выступает холодная испарина, и я промакиваю её краем своего спальника. Тогда боевая подруга беспокойно открывает глаза и присаживается, но дыхание перехватывает, и она падает обратно.

На мгновение – всего мгновение – я боюсь, что она умрёт.

Но Леночка открывает глаза и слабо улыбается.

– Кошмар приснился.

Эта ложь настолько шита белыми нитками, что я даже не пытаюсь поверить. Убеждаю себя, что она не совсем глупая, чтобы тащиться в лес и погибнуть в нём, – но потом смотрю в её голубые глаза, какие-то совершенно неразумные, и тяжело сглатываю.

– Я принесу тебе водички, – обещаю я и выползаю из палатки. Холодно, несмотря на начало сентября, зуб на зуб не попадает, и я сразу обхватываю себя руками, хотя до рюкзаков идти всего пару шагов. Костёр давно затух – мы не рискнули оставлять его на ночь, – поэтому тепло больше ниоткуда не идёт. Рассвет только начинает заниматься. Прислушавшись, я улавливаю храп из палатки Али и Паши – вот кому спится абсолютно безмятежно.

Нашариваю в рюкзаке полулитровую бутылку воды и с нехорошим предчувствием осознаю, что она предпоследняя. На самом дне лежит ещё литр, но он на крайний случай, чтобы не остаться совсем ни с чем. Не знаю, сколько провизии осталось у ребят, – у меня всего банка тушёнки. По-хорошему, нам стоит двигаться обратно, через лес, но он не хочет нас отпускать.

Я давно запутался, откуда мы пришли и куда идём. Наивно верю, что Паша знает, куда нас вести, и, видя, его мерный и безмятежный сон, кажется, так и есть, но меня всё равно точит чёртов червь сомнения. А если Паша не в курсе? А если он идёт наобум? А если мы никогда не выберемся?

Я не могу оставить сестру. Я пришёл сюда из-за неё, потому что считал, что смогу ей помочь, но станет ли ей лучше, если брат исчезнет в алтайских лесах? Погрузившись в мысли, я даже забываю о том, что собирался принести Леночке воды, и только её тихий кашель из палатки приводит меня в чувство.

Стас спит у неё под боком беспробудно – он наверняка в берушах и тёмной маске для сна, поэтому наши копошения его не беспокоят. Забравшись обратно, я помогаю Леночке сделать несколько глотков – она выглядит почти серой, и меня это волнует особенно. Губы сухие, кожа рук – совсем шершавая.

– Может, тебе вернуться? – негромко спрашиваю я. Вообще не понимаю, почему забочусь о ней, – наверное, это инстинктивное. Всю жизнь я кружил вокруг сестры, а теперь вместо неё Леночка, пусть и всего на несколько дней.

Я замечаю, что постепенно теряю счёт времени. Лес действует успокаивающе, убаюкивающе, уже точно нельзя сказать, сколько дней прошло. Кажется, что два, но вдруг это мираж? Если четыре или больше? Если нас уже ищут, бьют во все колокола, настолько мы заплутали? Сглатываю неприятный ком паники, который внезапно начал меня душить. Держу Леночку за руку и концентрируюсь на настоящем: запахах, звуках, текстурах – всём, что сейчас меня окружает. Тогда волна немного сходит, хотя кончики пальцев всё ещё немеют, а внутри всё опаляет жаром.

– Спасибо, – бормочет Леночка, и на её голосе я тоже пытаюсь сосредоточиться. Как он звучит? По-больному? Так, будто ей легче? Или так, словно она умирает? От последнего паника начинает расправлять крылья снова, и я глубоко вдыхаю, а потом выпускаю воздух тонкой струйкой через рот.

– Тебе получше? – сам не узнаю свой хриплый голос.

– Немного, – кивает она. В темноте почти не видно, но её щёки немного розовеют – надеюсь, это не игра воображения. – Наверное, ещё посплю. До утра далеко.

Беру в руки телефон, чтобы посмотреть, который час, но значок зарядки погано мигает красным. Смартфон скоро вырубится, и я останусь вообще отрезанным от мира. На самом деле, мысль о том, что он заряжен – несмотря на то, что сеть не ловит, – поддерживала во мне хоть немного спокойствия. Я вспоминал, как искал связь в деревне: ходил к железной дороге, забирался на массивные сосны, думая, что чем выше я к небу, тем больше у меня шансов поймать интернет. Здесь тоже можно было бы залезть, но после переправы через Аккем мне кажется, что мы в слепой зоне, словно нас нет.

– Уже утро, – тихо говорю ей я, слыша, что её дыхание ещё не стало ровным и глубоким, а потому она наверняка не успела уснуть. – Около пяти. Аля говорила, что в девять будем выдвигаться.

– Хорошо, – шепчет она. – Тогда подремлю пару часов.

Леночка всё-таки проваливается в сон, а я, сколько ни кручусь, не могу уснуть. Спальник кажется жарким, палатка и каремат – жёсткими. Трава должна смягчать, но в моменте она ощущается как самая жёсткая гравийка. Иногда находит полудрёма, но я не понимаю, сплю или нет, поэтому решаю больше не пытаться – выбираюсь из душной палатки, мысленно завидуя Стасу и Леночке, которые сопят в унисон, и собираюсь умыться в ручье.

Его шум совсем рядом, однако я обхожу все деревья, близлежащие поляны, но так и не нахожу водоём. «Может, мерещится?» – думаю, пока иду обратно. Лес похож на жуткую голограмму, реалистичную и кошмарную. Выхожу к нашим палаткам, хотя уже успел испугаться, что не найду и их.

Аля сидит у костра и пытается его разжечь – она выглядит беззащитной среди могучих сосен, тонкой и совсем юной. Подхожу к ней со спины и громко топаю, боясь напугать. Нутром чувствую её улыбку и, когда кладу руку ей на плечо и сажусь рядом, сам тепло улыбаюсь в ответ.

– Доброе утро, – желает она, палочкой переворачивая обугленные дровишки – мы накололи их вчера из толстых палок. Небо пасмурное – надо бы запастись дровами, если вдруг пойдёт дождь и они промокнут от непогоды. – Ты, как всегда, раньше всех.

– Непривычно в палатке спать. Помочь с костром?

– Да, утро особенно промозглое, – вздыхает она. – Хочу пожарить сосисок. У нас осталось немного, всем будет классный завтрак.

Показываю ей поднятый большой палец, одобряя план, а сам занимаюсь костром. Ночь отступает, и тревога вместе с ней. Аля нанизывает сосиски на тонкие палочки, которые Паша ещё вчера заточил ножом, а потом, когда огонь разгорается, подносит их к пламени. Не сразу, но они начинают поджариваться, шкурка лопается, сок капает на дровишки. Разливается приятный аромат, от которого во рту невольно собирается слюна. Я придвигаюсь к Але поближе, и мы соприкасаемся ногами, я не чувствую её бархатную кожу, но меня будоражит это даже через два слоя одежды. На удивление, она не отодвигается, а лишь косится и дарит короткую улыбку – вижу её краем глаза, стесняясь смотреть в упор.

– Будешь? – Она протягивает мне одну шпажку. Пахнет дождём и жареными сосисками. Кажется, я сейчас сойду с ума от этого аромата. Или от Алиной близости?

– С удовольствием.

Беру одну палочку и легко дую на неё, желая остудить. Аля делает то же самое, но чуть не давится и быстро отодвигается от меня, когда вжикает молния палатки и из неё выбирается Паша – заспанный и словно не отдохнувший даже после ночи крепкого сна. Он никому не желает доброго утра, сразу пихает сигарету в рот и наливает кофе. Аля даже не пытается протянуть ему еду, наверняка наученная тем, что Пашу по утрам лучше не беспокоить.

– Доброе утро, – говорю я, видать, не наученный ещё ничем. Паша смотрит на меня косо, потом – на Алю и тихо хмыкает.

– Помешал? – интересуется он низким грубым голосом. Он чуть хриплый после сна, оттого звучит жутковато. Чёртов ревнивец.

– Перестань, – бормочет Аля, немного смутившись. На смуглых щеках проступает румянец.

– Будто я не вижу, как он на тебя...

– Хватит! – рявкает она, суёт палки со всеми сосисками мне в руки и поднимается. – Я пройдусь.

Когда она скрывается за деревьями – оранжевая курточка мелькает ещё некоторое время, но Аля уже наверняка нас не слышит, – Паша переводит взгляд на меня, но ничего не говорит. Кожей чувствую, какой он злющий – как стая шакалов, – поэтому отворачиваюсь, избегая его взгляда.

– Знаешь, Русик, – он оглядывается по сторонам, словно тут кто-то может нас подслушать. – Аккуратнее ходи по лесу. Тут и сгинуть недолго. Упал в овраг – и поминай как звали.

От такой внезапной угрозы я теряюсь – она почти в лоб и столь неожиданна, что я чувствую себя совсем мелким и ничтожным. Не могу подобрать слов в ответ, каких-то громких фраз, даже агрессии внутри нет. А лес, словно подтверждая Пашины слова, призывно шумит.

Паша треплет светлые, уже чуть грязные волосы, а потом забирает у меня одну из палок и надкусывает сосиску.

– Вкусно, – просто сообщает он, и я теряюсь от резкой смены темы как ни в чём не бывало.

– Нам надо идти обратно, – с неожиданной решительностью говорю я, тоже резко перескакивая на другое. – Паш, это глупость всё! Мы уже не знаем, где мы и...

– Мы в лесу, – флегматично отвечает он, продолжая жевать. – У меня есть карта. Альке надо – мы идём. Мне тоже надо, ещё целую жизнь жить. Какого чёрта? Мы что, столько времени просто так пёрлись? Русик, перестань блеять, всё под контролем.

Мне стоит зарядить ему в челюсть.

У меня практически сжимаются кулаки.

Если они настолько слепы, что не видят очевидного, мне нужно собрать Леночку и пойти обратно самому, но что-то подсказывает, что она не захочет тоже. Они все будто одержимы этим чёртовым камнем, а мне верится в него всё меньше и меньше.

– Но ты, – усмехается он, – можешь пойти обратно. Трусливый маленький мальчик. Испугался оврага?

От настоящей жестокой драки Пашу спасает только то, что из палатки выбирается Стас. Он единственный, кто выглядит выспавшимся и довольным. Он улыбается миру, потягивается так, что задирается футболка почти до пояса, и отчаянно зевает.

– И жизнь хороша, и жить хорошо, – тянет он фразу Маяковского, забирая у меня из рук сосиску. – Спится в этом лесу, конечно, зачётно.

Не могу с ним согласиться, и Паша тоже недоверчиво косится. Леночка ещё копошится в палатке и не выходит к нам, и я чуть отодвигаю полог. Она смотрит на меня сонно и машет приветственно рукой.

– Кушать хочешь? – по-настоящему взволнованно спрашиваю я. Она опять бледная, я готов ей отдать и свою порцию, и Алину, которую та так и не доела.

– Немного, – бормочет она сухими губами и выбирается к нам. Пытается улыбаться, но в Стасе и Паше ноль эмпатии, поэтому вряд ли они замечают, что она не в порядке. Хотя мне кажется, что это не увидел бы только слепой. Скорее всего, им просто наплевать. – Подашь мне чай?

Добавляю в него сахар, надеясь, что это вернёт её щекам хоть немного розового цвета. Леночка благодарно улыбается. Она никогда не жаловалась, но я понимаю, что дальше ей будет идти ещё тяжелее.

– Может, ты останешься сегодня в лагере? – предлагаю осторожно, не желая её обижать.

– Я ведь, как и вы все, не просто так сюда пришла, – она качает головой. – Конечно, я пойду с вами.

Аля возвращается, когда мы практически заканчиваем завтракать. Она чуть взъерошена, но уже не выглядит настолько сердитой. Люблю шутить, что у неё даже непослушные кудряшки топорщатся, когда она злится, но сейчас они скрыты шапкой и лишь обрамляют лицо.

– Давайте не будем собирать лагерь, – предлагает Паша, застёгивая рюкзак. – Мы всё равно вернёмся. По идее, мы от Ярлу всего в нескольких километрах, это на три часа дороги. Вернёмся потом сюда, переночуем и пойдём обратно.

Я не знаю, где это «обратно». Лес одинаковый со всех сторон. Я будто в пучине, в которой тяжело дышать, которая не выпустит меня, пока я не захлебнусь.

Рюкзак едва застёгивается: я забираю часть Леночкиных вещей. От жалости продолжает щемить сердце – у неё всё валится из рук, а пальцы чуть подрагивают. По-хорошему, ей действительно нужно остаться, вот только она никого не слушает и упрямо собирается в путь.

Аля готова первая, за ней – Паша и Стас. Мы заканчиваем последними под укоризненными и нетерпеливыми взглядами приятелей. «Быстрее выйдем – быстрее вернёмся», – ещё в начале говорил Паша, но я беспокоюсь, что нынче мы не вернёмся вообще. Тревога, отступившая вместе с ночью, возвращается. Она заполняет меня, начиная с кончиков пальцев, а потом оседает тяжестью где-то в грудной клетке, под сердцем.

Рюкзак оттягивает плечи, я снова замыкаю нашу вереницу – передо мной идёт Леночка, но очень медленно, поэтому мы отстаём. Аля поглядывает на нас через плечо. Ветки то и дело хрустят под нашими ногами, а листву вынуждает тихо шуршать ветер. Она словно вторит нашим голосам, разносит слова по лесу. Не сомневаюсь, что он запоминает всё – корой деревьев, листьями, травинками и ручьём.

Где этот чёртов ручей, который постоянно шумит так, словно он рядом?

Мне хочется умыться, может, окунуться целиком, без страха заработать пневмонию.

– Давайте быстрее! – кричит Аля, обернувшись. Её щёки румянятся от злости. – Мы так до вечера не дойдём!

– Ей трудно идти, – я не повышаю голос, но твёрдо защищаю Леночку. – Аль, она не в порядке. Ты чего такая злая?

Совершенно не понимаю, почему Аля сердится – она будто выбрала мишень и каждый раз стреляет в яблочко, задевая хрупкую Лену колкими замечаниями. Я точно знаю, что Аля добрая, светлая, её глаза искрятся нежностью, а не злобой, как сейчас. На неё так действует лес, наверное, но как бы мне это проверить?

– Дома нужно сидеть, если не в порядке!

«Это ревность?» – мельком думаю я, но не успеваю разогнать эту мысль в голове.

– Я сюда для этого и пришла! – подаёт голос Леночка, и он такой надрывный, что у меня снова щемит сердце. – Ты-то не знаешь, что это такое! Каково это – когда болеешь и знаешь, что никогда не выздоровеешь!

Мы замираем все – Паша оборачивается, и под его ногой особенно громко хрустит ветка. Стас чуть хмурится – между бровей залегает тонкая морщинка, но она слегка скрывается под тёмной чёлкой. Только сейчас замечаю, что он бледнее, чем обычно, и почти чёрные волосы особенно оттеняют это. Синяки, точно озёра, залегли под его глазами – он будто сутки не спал, хотя выглядел с утра на редкость бодрым.

– Что с тобой? – тихо спрашивает он, придерживая её за локоть, но Леночка вырывается – то ли не готова к жалости, то ли ей все настолько опротивели.

– А это имеет значение? – Она усмехается. – Я здесь только за тем, чтобы вылечиться. Лес мне поможет.

Насколько, должно быть, отчаялся человек, чтобы прийти за спасением в мистический лес? Чем я от неё отличаюсь, если пришёл следом? Над тропинкой, где мы стоим, повисает молчание – оно неловкое и тягостное. Аля, кажется, чувствует себя пристыженной – она покусывает щеку изнутри и пытается подобрать слова, постоянно открывает и закрывает рот.

– Нужно было сказать, – непривычно низким голосом выдаёт она наконец. – Мы же не читаем твои мысли.

– Их и не надо читать. Достаточно просто быть добрее, – бросает Леночка, и эта болючая игла укора точно колет Алю. Она резко разворачивается и быстро шагает вперёд, а мы приходим в себя, только когда её куртка уже перестаёт мелькать между деревьями.

– Аля, подожди! – Паша ускоряет шаг. Стас, чуть замешкавшись, всё-таки идёт за ним, а я слабо улыбаюсь Лене.

– Мы пойдём с ними?

– Пойдём. Мне очень нужен этот камень, – сухими губами говорит она, стискивая мою руку в благодарность. Я бы понёс Леночку на спине – по-братски, как родственную душу, – но такими темпами мы точно не уйдём далеко.

Нам нужно догнать их – у Паши длинные ноги и спешный шаг, а Аля, пристыженная и сердитая, словно получает ускоритель. Мы только через несколько десятков метров видим их на заросшей густой травой поляне, где они решили дождаться нас. Оборачиваюсь к Лене и подбадриваю её и всех остальных:

– Давайте не будем скандалить.

Должно быть, я сейчас похож на кота Леопольда с его оптимистичным «Ребята, давайте жить дружно!» Никто не противоречит, и я считываю их молчание как согласие.

Поляна особенно густая и заросшая, деревья вокруг стоят часто-часто. Совсем не видно, что там, вдалеке, куда мы должны пойти. Раньше ухали совы, в самом начале щебетали птицы, а здесь лес кажется мёртвым. Листва чуть пожухла, повсюду торчат страшно изогнутые сухие ветки, напоминающие скрюченные пальцы мертвецов. Мерещатся силуэты, и меня передёргивает.

– Мы совсем близко, – предчувствует Аля и потому даже говорит с придыханием. – Всё как в легендах! Камень в самой чаще, и ноги сами к нему ведут!

Уж не знаю, что там с легендами, но предыдущая поляна нас и правда отпустила, словно мы прошли проверку на вшивость, и лес решил допустить нас к камню.

«Так не бывает», – хочется сказать мне, но мы практически без карт добрались в самую глубь, туда, где невытоптанная трава почти по пояс, где деревья отбрасывают жуткие тени, где даже зверей и птиц нет – наверняка они умирают. Значит, такое бывает. Значит, надо идти дальше и перестать отрицать очевидное: Алина легенда – правда.

Принцип, по которому Паша и Аля выбирают путь, неизвестен никому. Я устаю полагаться на их интуицию, но взять на себя ответственность за остальных не могу: слишком много её будет на моих плечах. Телефон в кармане совсем разрядился, и мне кажется, что последняя ниточка спасения оборвалась вместе с этим. Шаг за шагом мы уходим в лес, который манит и одновременно отталкивает своей тишиной. Леночка медлит и идёт позади всех, держа меня за руку.

Не отдаю себе отчёта в том, как её хватка слабеет.

Мы уворачиваемся от коряг и веток – последние словно специально норовят отхлестать нас по лицу. Неба не видно – темно и холодно, как в склепе. Я ёжусь и растираю плечи, чтобы хоть немного согреться.

– Стойте, тут болото, – тихо говорит Аля, резко затормозив. Слышится чавканье – Стас всё-таки вляпался, не успев остановиться. Представляю, насколько мерзко ему стоять в мокрых кроссах. Тут бы резиновые сапоги натянуть да до колен.

– А где Лена? – хмурится Паша, выглядывая подругу из-за наших спин. – Русь, ты с ней шёл?

Немного теряюсь и тоже принимаюсь лихорадочно оглядываться – она всего несколько минут назад держала меня за руку! Неужели я не заметил, как она выпустила мою ладонь и совсем отстала?

– Чёрт! – ругаюсь я, отшатываясь от болота, и щеку чуть не протыкает острая сухая ветка.

Глаза Али становятся круглыми, она лихорадочно ищет взглядом Лену, как и мы все. Стас несколько раз громко зовёт её, но никто не откликается – только безжизненное эхо разлетается по мёртвому лесу. Лесу, который Леночку бы точно не пощадил.

– О боже, боже! – бормочет Аля, обходя нас и ускоряя шаг. Она идёт назад, откуда мы пришли, но всё кажется незнакомым и чужим. Я неотступно следую за ней и не выпускаю из виду, боясь, что потеряется и она. Нагоняют нас и Паша со Стасом – последний голосит, постоянно выкрикивая имя Лены, а Паша просто судорожно крутит головой.

– Куда она делась?! Она не могла так отстать! – возмущается он, но я точно знаю, что это от переживаний, он не сердится всерьёз. В такой ситуации невозможно злиться, тут остаётся только молиться, чтобы подруга осталась жива.

– Давайте мыслить рационально, – запыхавшись, предлагаю я. Остановившись, я упираю руки в колени, пытаясь выровнять дыхание. – Она не могла далеко уйти. Ей нехорошо. Значит, она где-то рядом, нам надо разделиться и поискать её.

– Нельзя расходиться, – уверенно качает головой Стас. В таком свете он почти серый – до того его кожа мертвенно-бледная. – Можем потом и сами не найтись. Здесь точно лучше держаться вместе.

– Согласна, – Аля всхлипывает, и Паша прижимает её к себе. Она тихо рыдает у него на плече, а я стыжусь своих мыслей – мне бы хотелось, чтобы это крепкое плечо было моим. Но мог ли я себе позволить думать об этом, когда Лена наверняка в беде?

– Может, ей плохо стало, и поэтому она не отзывается?

Это самый логичный вариант – и самый ужасный одновременно. Нас четверо, но мы не можем пойти в разные стороны, чтобы ускорить поиски, и вероятность найти подругу мёртвой возрастает в несколько раз.

Тревога оседает в желудке, меня начинает мутить. Я поджимаю губы, пока оглядываюсь ещё раз, но это ничего не даёт. Всё пустое – наши поиски, разговоры, попытки. Лес Леночку поглощает, как жертву, но хотели ли мы такой жертвы? Ещё больше убеждаюсь в том, что мы в капкане, и выхода из этой чащи нет. Мёртвый лес распахнул объятия – и больше нас не отпустит.

Ход времени теряется и искажается – по ощущениям мы ищем Лену несколько часов, но кажется, что топчемся на месте и мечемся от дерева к дереву. Всё вокруг одинаковое – тёмно-зелёное, мрачное, острое, раздражающе опасное. Может, глаза застилает паника? Может, мы не видим очевидного? Под ногами что-то чавкает, и я осознаю, что проваливаюсь в болото почти по щиколотку. Оно не затягивает, но кроссовки промокают почти сразу, грязь проникает через ткань, а сверху остаются мутные зелёные следы тины. Я раздражённо выдыхаю сквозь сжатые зубы, хотя хочется во всё горло заорать – на весь мёртвый лес.

– Надо возвращаться, – шиплю я. – Срочно.

Паша озирается немного нервно, пока Аля сжимает его руку. Проходят долгие мгновения ожидания, пока он выдаёт:

– Я не помню, откуда мы пришли.

Настоящее

Кир

Чем дальше мы идём в лес, тем гуще он становится. Напиток в термосе давно остыл, несмотря на обещание производителя удерживать тепло двенадцать часов, и теперь я лакаю холодный кофе с молоком. Он почти безвкусный: в нём нет сахара, разбавили слишком сильно, и вместо крепости чувствуется только молочное нечто. Я закручиваю крышку, надеясь сохранить последние остатки тепла. К вечеру холодает, и это ощущают все – и я, и Ира, которая кутается в толстовку, и другие из группы: они сидят на бревне и жмутся друг к другу.

– Сейчас бы в баню, – тянет Дэн, уронив тяжёлую голову Кате на плечо. Для этого ему приходится согнуться в три погибели. – Погрелись бы.

– Баня – это хорошо, – киваю я, потирая лицо. Но в нашем распоряжении только сухие полешки, которые ребята притащили из леса, поэтому согреться мы можем только костром. Достаю зажигалку и легко подпаливаю сначала какую-то бумажку, потом бросаю её в гору веток. Мне не хочется тратить жидкость для розжига, без которой никак, но в лесу до того влажно, что древесина просто не разгорится без неё.

Ира присаживается рядом и осторожно какой-то длинной, тонкой, но крепкой веткой шевелит поленья. Разгореться им это не помогает, но нутром чую, что она просто хочет быть ближе, поэтому, не стесняясь никого, сгребаю её в крепкие объятия. Она жмётся так трогательно, что я чувствую биение её сердечка даже через куртку и светоотражающий жилет. Мне тепло от неё, и я хочу подарить крохи тепла ей, пусть мы и застряли в этом чёртовом лесу.

– Замёрзла? – шёпотом спрашиваю я, опаляя её щеку горячим дыханием.

– Немного, – признаётся она. У неё красный нос, и я чувствую, какой он ледяной, когда касаюсь его пальцем. – Хочется домой, если честно.

– Сейчас разведём костёр и будем ставить палатки. Поздно уже.

Мы не то чтобы не ужинали, мы даже не обедали. Весь день прошёл в метаниях по лесу, прочёсывании территории и переживаниях о предстоящей ночёвке. Я сам не нервничал – мне не привыкать, на одном из прошлых поисков мы почти неделю не выползали из леса, а вот Катя переживала, бурно обсуждая, водятся ли здесь дикие звери.

«Водятся», – хотел подшутить я, но потом осмотрелся. В глубине леса даже птицы не пели, а в мёртвом лесу и звери не выживают.

Выпускаю Иру из крепких объятий, позволяя ей пересесть на бревно, а сам всё-таки достаю из рюкзака жидкость для розжига и аккуратно поливаю ей поленья. Они маленькие, больше палки напоминают, но их много, а значит, на какое-то время они помогут нам согреться. Наконец огонёк перерастает в полноценный костёр, и я удовлетворённо улыбаюсь. Становится теплее.

То ли на улице теперь так рано темнеет, хотя ещё сентябрь, то ли кроны перекрывают остатки солнечного света, но мы сидим в темноте. Я различаю лица всех только потому, что хорошо вижу, да и огонь отбрасывает на них блики. Ира обнимает себя руками и растирает плечи через куртку, Катя уже утопает в объятиях Дэна, а остальные жмутся друг к другу, как потерянные мальчишки в детском саду.

Я согреваюсь почти сразу и тянусь к рюкзаку, оттуда вынимаю две банки тушёнки. Одну беру себе, другую протягиваю Ире, перед этим вскрыв её.

– До дна, – смеюсь я.

Она улыбается, доставая из рюкзака завёрнутую в салфетку вилку. Моя валяется на дне, явно не так бережно упакованная.

– Я никогда не ела сырую тушёнку, – бормочет Катя, когда вытаскивает из своего рюкзака банку. Она даже не может её открыть, и на помощь приходит Дэн, вбивая в верхнюю часть нож и ловко его прокручивая.

– Приятного аппетита, – желаю я всем. Тушёнка ароматная, чуть пряная и калорийная. То, что нужно, чтобы поддерживать организм в тонусе и сохранять силы на завтрашний поход. Каждый из нас взял несколько банок, чтобы быть сытым и готовым двигаться дальше.

Поляна на какое-то время затихает, слышится только чавканье. Все уплетают ужин, греются у костра, редко кто откручивает крышку у термоса, чтобы запить тушёнку сладким чаем или молочным нечто, с трудом напоминающим кофе, как у меня. Ира не доедает – сохраняет порцию на утро, а вот мне, чтобы насытиться, нужно опустошить банку целиком. Она пустеет, и я пихаю её в пакет, а потом велю всем остальным сделать то же самое, чтобы не мусорить в лесу.

– Ставим палатки.

Почти все – что ожидаемо – приходится устанавливать мне. Дэн помогает, ещё один парень из группы Иры, кажется, Костя, тоже пытается. Девчонки только хлопают глазами, и Ира в том числе, что вызывает у меня улыбку. У нас всего три палатки: двухместная моя, для нас с Ирой, и две четырёхместные для остальных. У каждого есть спальник, а вот карематы никто не тащил, но я надеюсь, что трава станет мягким матрасом.

У костра сидим ещё недолго, пока окончательно не становится темно, и потом тушим его на ночь ради безопасности. Можно было бы оставить дежурного, конечно, но мы прошли сегодня столько, что каждому нужен хороший отдых. Я уповаю на чуткий сон – походы и поиски научили меня всегда держать ухо востро и даже после тяжёлого дня оставаться начеку.

– Всем отдыхать, – командую я, и группки разбредаются по палаткам, поделившись по четыре человека. Мы с Ирой остаёмся вдвоём у затухшего костра, и я ласково целую её в скулу.

– Иди спать, – шепчу я. – Завтра будет не менее трудный день.

– Давно мы так у костра не сидели, – тихо говорит она, сжимая мою руку. – Чтобы просто так, Кирюш, без смерти вокруг.

– Посидим, обязательно посидим...

– Ты слышишь? – негромко говорит она. – Ручей где-то шумит...

Но сколько я ни прислушиваюсь, никак не могу разобрать даже нечто похожее на ручей.

– Может, тебе кажется?

– Да нет... – она качает головой и осматривается. – Кажется, он где-то близко. Завтра можно поискать.

Просто киваю, а потом ещё долго вслушиваюсь в тишину, но ничего не улавливаю – даже лёгкого стрекота сверчков или пения цикад. Вообще нет никаких звуков, которые были бы характерны для леса. Слышится разве что редкое завывание ветра, несущего опадающую листву.

– Может, к чёрту это всё? – тихо спрашивает она, когда мы оказываемся в палатке вдвоём. – Устала, давай уедем завтра. Здесь полно людей.

– Я могу тебя вывести, – пожимаю плечами. – Или отправить с кем-то из ребят. Но я до талого, Иришик, прости.

В палатке немного душно, но я оставляю полог приоткрытым, чтобы был воздух. Я мягко и с извинениями целую Иру в макушку, пока она устраивается в спальнике совсем близко ко мне, а потом крепко обнимаю её. Рядом с ней спокойно, даже сердце замедляет бег, дыхание выравнивается, и я первым проваливаюсь в дрёму.

Сон некрепкий, я даже не могу понять, сплю или нет – это липкая дремота, морок. Толстовка мокрая от пота, дрожь прошибает всё тело, и я пытаюсь закутаться в спальник, но он меня тоже не греет. Снятся лес, потеряшки, ручей и Ира – всё сливается в единый кошмар, от которого я резко вскакиваю. На лбу выступают бисерины пота, которые я нервно стираю рукавом. Дыхание судорожное и чуть рваное, а губы такие сухие, что я несколько раз облизываю их, но они не становятся влажнее. Адски хочется попить и подышать.

Проверив, что Ира спит, я выползаю из палатки. От костра дым уже не валит – мы будто разжигали его несколько дней назад, таким безжизненным он кажется. Без огня кругом темень непроглядная, ветер только усиливается, но никакого ручья я по-прежнему не слышу. Было бы здорово умыться, пусть и в ледяной воде, поэтому решаю пройтись по округе, вооружившись фонариком и картой. Я не боюсь потерять лагерь: я с детства в лесах, а отец привил мне немало навыков в спортивном ориентировании.

Аккуратно обхожу все палатки, запоминаю примечательные черты вокруг – вот сухое дерево с ветками, напоминающими скрюченные пальцы, вот небольшой холмик, наверху которого громоздится обломанный пень. Видимо, тонкоствольная берёза не выдержала порывов ветра и сломалась, вот только делась куда? Неужели растащили на поленья?

Изо рта вырываются лёгкие клубы пара. Я запихиваю в рот сигарету и выдыхаю пар уже вместе с дымом, немного согреваясь. Зубы всё равно клацают друг об друга, пока я отдаляюсь от лагеря. Мне не страшно – наоборот, спокойно. Лес – моё всё, я сродняюсь с каждым, в который попадаю. Счёт времени немного теряется, но иду долго, постоянно оборачиваясь и запоминая детали. Никакого ручья нет, и я уже думаю возвращаться, пока не заплутал, но взгляд выхватывает какое-то светлое пятно вдалеке.

Разум подсказывает, что лучше двигать обратно, но внутренний авантюризм несёт меня вперёд – я даже запинаюсь о корягу по пути. Пятно становится ближе и принимает очертание палаток. Меня догоняет внутреннее ликование – их всего две, и это не наши, значит, это лагерь потеряшек. Я хлопаю в ладоши и почти бегу, цепляясь капюшоном за ветки, и преодолеваю расстояние в рекордные сроки. Дыхание чуть сбивается, но я пытаюсь его выровнять, опершись о ближайшее дерево.

Всё то же самое – потушенное кострище, расстёгнутые палатки, один валяющийся рюкзак и скрученные карематы. Выглядит так, будто они спешно собирались и убегали или просто ушли пройтись, планируя вернуться вечером.

В первой палатке ничего, только два спальных мешка, сбитые и перекрученные. Полог второй чуть прикрыт, и я ныряю в него без особого страха, но резко отшатываюсь и хватаю ртом воздух.

Там кто-то лежит.

Проглатываю ком из паники – я не раз видел мёртвых людей, но всегда это пугает так, будто случается впервые. К смерти нельзя привыкнуть – я уяснил это давно.

Я снимаю с пояса рацию и нажимаю на кнопку.

– Факел, ответь Соколу, – бормочу я, зная, что Егор наверняка спит. – Факел, ответь Соколу.

Через две попытки я слышу заспанный голос на линии. На фоне чиркает зажигалка.

– Найден ещё один. Мёртв.

День четвёртый

Настоящее

Кир

Я выкуриваю три сигареты, пока сижу на траве и не могу сдвинуться с места. Он лежит в палатке – мёртвый. Заглянув туда, я ничего толком не рассмотрел: темень такая, что хоть глаз выколи, поэтому больше не пытаюсь ничего увидеть. Молча смотрю в звёздное небо – на удивление ясное, должно быть, завтра подморозит. Не знаю, почему думаю об этом. Наверное, чтобы не забивать голову мыслями о смерти, которая нагнала нас неожиданно.

«Четверо живы», – поставил Егор, и если этот студент будет единственным, то его ставка сыграет. Как бы мне хотелось, чтобы мы оба ошиблись, чтобы живы были все, но уже минус один, и вероятность спасти остальных падает с каждой минутой.

Я не представляю, от чего он мог умереть. У них наверняка была вода, значит, не от обезвоживания. От голода не умирают за такие короткие сроки. Крови вокруг тоже нет – тёмные пятна виднелись бы даже в темноте, – поэтому вряд ли его разодрали дикие звери. Ладони потеют сильно, и я вытираю их о штаны. Нужно собраться с мыслями и пойти к своим, мне жутковато оставаться с трупом один на один, но и сдвинуться нет сил. Боюсь, что не найду его утром, даже если чётко пойду по следам. Но, если не вернусь, меня не отыщет группа. Чёртов замкнутый круг.

Закрываю глаза, делаю затяжку и тушу окурок о землю. Ноги не гнутся и даже чуть ослабли. Я ещё раз на всякий случай заглядываю в палатку – может, надеюсь на мираж? – но нет, студент по-прежнему там. Из одного из тех рюкзаков, что разбросаны вокруг кострища, достаю какую-то светлую тряпку – то ли майку, то ли футболку, – и рву на мелкие лоскуты. По старинке привяжу ориентиры к деревьям, чтобы завтра найти чёртову поляну с первого раза.

Пока иду обратно по памяти, чуть подводящей меня, с дистанцией в несколько метров повязываю ориентиры на ветки. Чем дальше от злополучной поляны, тем легче мне становится дышать. Уже начинает заниматься рассвет, когда я всё-таки добираюсь до наших палаток и без сил падаю на ближайшее бревно-скамейку. Все ещё спят, только лес тихо шумит вокруг, но я настолько вязну в своих мыслях, что слышу его где-то на периферии, очень далеко.

Не знаю, сколько так сижу. Не знаю, сколько выкуриваю сигарет и выпиваю холодного кофе. Не знаю, почему позволяю себе слабость, если никогда до этого не позволял. Судя по тому, что небо окончательно светлеет, не меньше часа я погружён в мысли, и из них меня вырывает прикосновение маленькой ладошки к плечу.

– Ты не ложился? – тихо спрашивает Ира.

– Я нашёл его, – хрипло говорю я, не отрывая взгляд от потухшего кострища.

– Кого – его?

– Потеряшку. Егор с группой в курсе. Я передал координаты, там группа в пути. Мы продолжаем поиски.

Ира выдыхает сквозь сжатые зубы, а потом крепко обнимает меня. Я чувствую её лёгкую дрожь – жена мягкая и ранимая, тонкокожая во всех лучших смыслах этого слова, и я с нежностью пытаюсь её успокоить. Слёзы срываются с длинных ресниц и падают мне на жилет. Я заправляю прядь её волос за ухо.

– Ненавижу это в поисках.

– Не хнычь. Будем искать остальных.

Нам нужно дождаться подмоги. Я сообщил сразу же, как только нашёл его, поэтому скоро они должны прибыть. По моим подсчётам – максимум через полчаса, если пойдут напрямую. Развожу огонь, чтобы скоротать время, хочу подогреть немного кипятка, чтобы заварить чай. В рюкзаке нашариваю миниатюрный котелок, который всегда таскаю с собой, в нём же – сахар в саше, натыренный в отелях и кафешках, пакетики чая оттуда же. На дне валяется ещё одна бутылка воды, из которой я выливаю ровно столько, чтобы хватило на два пластиковых стаканчика – мне и Ире. Быстро подвешиваю котелок на шатком сооружении, сделанном наспех из палок, и жду, пока вода закипит. Остальные ребята ещё спят, и пока нет смысла их будить. Это Ира подскочила спозаранку – она всегда чувствует, когда мне плохо, даже во сне. Чёртова мысленная связь, которую я люблю всегда и проклинаю изредка.

Она быстро делает завтрак – достаёт свою оставшуюся тушёнку и две вилки, но меня подташнивает, и кусок в горло не лезет. Ира всё равно заставляет меня съесть несколько кусков, чтобы хоть чем-то набить желудок. От тошноты спасает только наспех заваренный кипятком чай с тремя пакетиками сахара – он такой приторный, что зубы слипаются, но зато мандраж отступает. Никакой слабины – дальше только поиск и надежда найти остальных потеряшек живыми.

Мы перекусываем, убираем в мешок с мусором банку из-под тушёнки и слышим шаги. По координатам ребята из штаба действительно находят нас быстро.

– Сокол, – зовёт меня один из них, не повышая голос.

Я поднимаюсь, и мы пожимаем друг другу руки. Воронов. Мой «птичий» товарищ. Мы вместе пришли в поиски, почти в одно время. В этот раз он координировал группу, которая прочёсывала берег Аккема, потом работал в штабе, а теперь с оставшимися волонтёрами – с каждым днём нас остаётся меньше – пришёл на подмогу. У них в руках лёгкие складные носилки.

– Ворон, – в тон ему отвечаю я, выпуская его ладонь. Потом он обнимает Иру, протягивая доброе, по-братски ласковое «Мара», и растрёпывает её шевелюру.

– Вас всего двое? – Она оглядывает немногочисленную компанию.

Ворон кивает.

– Выходные закончились. Многие вернулись в город, волонтёры тоже разбрелись. Поэтому... чем богаты.

Мы все из маленького города – такого, что работает правило даже не шести, а всего двух рукопожатий. Неудивительно, что нам не хватает кадров, не хватает рабочих рук и координаторов. С грустью осознаю, что придётся отдать пару ребят им в подмогу и остаться с меньшим количеством людей. Но они не дотащат тело вдвоём.

– Где он?

– Недалеко, я покажу.

Взглядом прошу Иру остаться и разбудить остальных. Вижу первую завязанную тряпочку – криво оторванный рукав от футболки – и киваю в ту сторону. Ворон движется за мной и оступается на каждом шагу.

– Чёртов лес, – выругивается он.

– Ты бы поосторожнее в выражениях, – говорит другой, пришедший с ним. Я не помню его ник, и на лицо он мне не знаком. На вид ему около тридцати, на плечах куртка камуфляжной расцветки, а на ногах высоченные резиновые сапоги. – А то настигнет мгновенная карма. С этим лесом точно что-то не так.

– Барс, ты же взрослый мужик, чего пургу несёшь? – Ворон усмехается. – Обычный лес. И не из таких вылезали.

Вылезали мы правда много откуда – и из лесов, и из гор, и даже из болота однажды. Только сейчас замечаю, что местность становится топкой и вязкой. Ноги изредка чавкают, когда попадают в грязь и тину, немного вязнут. Удивительно, как ночью я прошёл здесь без проблем и вернулся к нашему лагерю практически чистым.

Иду по лоскуткам, не срывая их – интереса и отвлечения ради считаю, сколько успел навязать. Вскоре снова показывается светлое пятно, хотя я боялся, что не рассмотрю его больше, что лес решит сыграть со мной в прятки и обманет, не позволит забрать студента. Дурацкие мысли лезут в голову – такие, что лес будто бы живой, хочет захлопнуть капкан, в который угодили уже мы все, но я отметаю их. Прав Ворон – взрослые люди, нечего нести пургу.

Теперь при дневном свете могу внимательно разглядеть лагерь. Всё осталось нетронутым, валяется на тех же местах, что и вчера. Две палатки стоят ровно, не опрокинутые ветром, одна приоткрыта. Рюкзаки лежат вокруг кострища, один вывернутый – это я искал футболку.

– Будто просто ненадолго отошли, – озадаченно говорит Ворон, подцепляя закрытый рюкзак. – Только два валяются. Где ещё три?

– Не знаю, – пожимаю плечами. – Вероятно, в лесу. У первой потеряшки ничего с собой не было.

Я машинально беру выпотрошенный рюкзак, шарюсь ещё раз повнимательнее, а не наспех в темноте, и нахожу рацию. Она выключена, настроена какая-то волна, но, даже зажав кнопку, я ничего не слышу, а индикатор не горит. Вещь, которая могла послужить нам хорошей зацепкой, если бы работала, остаётся бесполезной – ни связаться по ней, ни понять, с кем разговаривал погибший, мы не можем.

– Хреново, – вздыхаю, но на всякий случай запихиваю её в накладной карман куртки. – Могла бы помочь. Как он вообще в палатке-то хоть оказался?

– Может, прятался от чего-то? – предполагает один из парней, пока Ворон подходит к своеобразной тряпочной усыпальнице. – Или травмировался?

Мы не отрывая взгляда смотрим на ту палатку, где лежит студент, и Ворон сам отодвигает дверцу. Он громко выругивается, чертыхаясь, и отшатывается. Его мало что может испугать или поразить, но тут он вытирает испарину со лба.

– Будто пару раз разрядом в двести двадцать вольт прошили, – озадаченно выдаёт. – Чёрный аж весь, рот открыт, глаза открыты. Жуткое зрелище.

Чтобы вытащить и не повредить тело, я разрезаю палатку ножом – она всё равно уже никому не пригодится. Барс и Ворон аккуратно ставят носилки, а потом мы втроём перекладываем студента – для двух человек он оказывается слишком тяжёлым. Зрелище и правда не для слабонервных – всё, как описывал Ворон. Я избегаю смотреть мертвецу в глаза, по коже бегут мурашки. Такого раньше, наверное, никто из нас не видел, потому что парни тоже косятся с опаской.

Мы больше не задерживаемся у лагеря, забрав погибшего. Если честно, то хочется убраться отсюда поскорее, хотя бежать без оглядки для нас троих та ещё стыдоба.

Проходим больше половины пути, перед тем как я прошу остановиться. Дыхание заканчивается, сердце колотится в грудной клетке, и я пытаюсь вдохнуть и выдохнуть ровно. Сапоги в грязи по щиколотку, пот струится по спине огромными каплями, и от любого порыва ветра становится прохладно.

– Лагерь через несколько метров. Давайте тут его положим, пока кто-то из вас сходит за подмогой. У нас там девчонка впечатлительная, не надо, чтоб видела...

– Сердобольный ты, – усмехается Ворон, закуривая. Но он и сам избегает смотреть на потеряшку, крутит головой по сторонам, глядит на меня, на Барса, но не на студента. – Если хочет поисковиком быть, должна привыкать.

– Давай всё-таки пожалеем, – настаиваю я.

Никто не спорит. Ворон сам идёт со мной, чтобы забрать двух парней и проститься с Марой. Им до базы предстоит путь неблизкий, но их координирует Егор, поэтому я не сомневаюсь, что доберутся они без происшествий.

Мы прощаемся, и я на всякий случай тоже передаю базе, что группа выдвинулась. Из наших все проснулись. Катя сидит прямо на траве, обняв себя руками – должно быть, ей уже рассказали о том, что одного из потеряшек нашли мёртвым. Она не задаёт глупых вопросов, просто немного дрожит, а Ира делает ей крепкий сладкий чай. Мелькает запоздалая мысль, что Катю бы тоже стоило отправить обратно, но вряд ли она бы выдержала дорогу бок о бок с трупом. Меня и самого передёргивает от воспоминаний.

– Собираемся в темпе.

Проверяю у всех, даже у самых опытных, фонари, дождевики и воду – просто на всякий случай. Чем глубже мы заходим в лес, тем сильнее меня начинает одолевать фоновая тревожность. Я всячески заталкиваю её обратно и не понимаю, что со мной происходит – все знают, что обычно на поисках я не вижу ничего, кроме цели, а здесь фокус будто расплывается. Словно нечто незримое заставляет меня заглянуть внутрь себя и забыть о мире вокруг. Я отмахиваюсь от этих мыслей, как от летних мух – они такие же надоедливые и мешают уснуть по ночам.

– А легенды, кажется, не ложь, – начинает Катя дрожащим голосом. Ира оборачивается к ней. Я на самом деле переживаю, что сейчас единственная из желторотиков – Дэна я уже причислил к опытным после трёх дней поисков – посеет панику среди остальных. – Лес и правда убивает.

– Кать... – Дэн качает головой, но она взглядом заставляет его замолчать.

– Вы местные? – в лоб спрашивает она.

– Да, – почти все мы отвечаем хором. Даже я невольно.

Катя покашливает и, глотнув чай, смотрит на нас исподлобья, очень недоверчиво.

– Тогда вы не можете не знать легенд.

– Например, каких? – Ира присаживается возле неё. Я нервно хочу напомнить, что у нас счёт идёт на часы, но все прислушиваются к Катиным россказням, пока собираются.

– О долине Ярлу и камне, исполняющем желания.

Тут прислушиваюсь и я. Надо дать ей высказаться – об этом камне мне втолковывала найденная потеряшка. Может, отделив зёрна от плевел, я найду истину в рассказе Кати и пойму, в каком направлении нам двигаться дальше?

– В этом лесу есть камень, который, если его найти, исполнит самое заветное желание, – она потирает нос рукавом розовой толстовки. – И многие идут его искать. В том году здесь затерялась группа туристов, вообще никого не нашли. Люди уходят даже поодиночке, никому не сообщая о том, куда собираются. Тогда концов уже вообще не найти. Представляю, сколько их здесь осталось...

– Что с камнем? – перебиваю я.

– Никто не знает, где он. Говорят, прямо возле Ярлу, – Катя возвращается в нужное мне русло. – Но карты обычно ведут не туда. Я не знаю ни одного человека, который вернулся бы с исполненным желанием. Может, это вообще всё дурь...

– Конечно, дурь, – кивает Дэн. – А эти дураки потащились за таблеткой счастья. И что? Одного вон уже вытащили. Мёртвого и явно не самого...

– Цыц, – прерываю его я, но с лёгкой улыбкой. Дэн покорно замолкает и позволяет Кате продолжить:

– Самое интересное, что мало кто дочитывает легенду до конца. Все ухватывают только про камень и бегут его искать. А ведь лес – тот, где мы с вами сейчас, – не всех выпускает. Только тех, кто хочет попросить о благом.

С трудом удерживаю саркастический комментарий о том, что, если в лесу заблудиться, он действительно не выпустит. Я никогда не верил в мистику, не люблю читать легенды и верить слухам, но не могу забить на то, что тревога растёт сильнее прямо пропорционально тому, как мы углубляемся в лес.

– Лес будто бы охраняет этот камень, – кивает Ира. – Чтобы его никто не нашёл.

– Мать, ну ты-то куда? – Я смеюсь, присев рядом. – Хватит в байки верить.

Легко щёлкнув её по носу, я отхожу и закидываю рюкзак на плечи. Дэн и остальные парни делают то же самое, а Ира, глянув на меня с очевидным недовольством, надевает свой. Мы второпях собираем и укомплектовываем палатки, цепляем их к рюкзакам. Я ещё раз проверяю снаряжение – доверяю себе, но бережёного Бог бережёт.

Первым делом разворачиваю карту. Катя наталкивает меня на важную мысль: если карты ведут туристов и жаждущих получить таблетку счастья не туда, то нам нужно думать, как они. Идти чётко к долине Ярлу – самое верное решение. Судя по карте, мы от неё совсем недалеко – около семи километров отделяют нас от долины. Ходьбы – часа на три с учётом пересечённой местности, рюкзаков и возможного привала.

– Факел, ответь Соколу, – говорю в рацию, зажав кнопку.

– Факел в канале, – тут же отзывается Егор.

– Думаю, надо двигаться чётко на Ярлу. Если верить словам первой потеряшки, они шли туда. Карты у всех одинаковые.

– Выдвигайтесь, – после нескольких мгновений раздумий отвечают на том конце провода. – Дай координаты Ярлу.

Быстро передаю ему всю нужную информацию по навигации. Группа собирается вокруг меня. Получив разрешение и попрощавшись, я отрубаю связь. Лес шелестит листвой с обманчивой приветливостью, заманивает нас всё глубже и глубже. Ещё раз мельком смотрю на карту, потом сверяюсь с компасом, чтобы выбрать верное направление. Взгляд падает на привязанные белые верёвки, и на миг прошибает тоска – злостная, вязкая, желающая утопить меня в себе, но я не позволяю ей взять верх.

– Давайте прочешем местность. Двигаемся на северо-запад, к Ярлу, встаём с дистанцией в несколько метров.

Этот приём часто используется в поисках: он помогает нам захватить как можно больший пласт местности. Нас остаётся семь человек, поэтому в целом есть шанс прочесать приличный участок. Не отпускаю от себя далеко ни Катю, ни Иру – предпочитаю, чтобы они обе оставались в моём поле зрения.

Мы двигаемся долго.

– Сокол, тут болото! – кричит Дэн. – Аккуратнее!

Под моими ногами пока не топко, но через несколько метров начинаю вязнуть. Плохой знак. Ненавижу болотистую местность – никогда не знаешь, где можно угодить в трясину, и оттого страшно делать каждый шаг. Однажды я увяз в болоте настолько сильно, что Ворону – тогда моему напарнику – пришлось меня вытаскивать. Мы чудом выцарапались, но ни Ира, ни координатор Егор об этом не знают.

– Собираемся! – командую я и жду, пока они собьются в кучку позади меня. – Теперь идём след в след. Дэн, ты так же замыкаешь.

Я беру толстую длинную корягу и, перед тем как наступить, прощупываю почву. Так шанс угодить в болото и провалиться в трясину гораздо меньше, чем если идти просто наобум.

Двигаться ещё тяжелее, ноги остаются сухими только благодаря резиновым сапогам. Деревьев будто становится меньше, но это обманчивое ощущение: за куртку регулярно цепляются ветки, откуда-то позади даже раздаётся характерный треск плащовки – кому-то не повезло.

– Кир, стоп! – кричит Ира внезапно, и я вздрагиваю. – Там кто-то есть!

Я резко оборачиваюсь и всматриваюсь в даль – туда, куда она указывает рукой. Прищурившись, вижу, что кто-то действительно лежит на небольшом островке из травы. Тиной ли он окружён, обычной ли землёй – я не знаю. Но там определённо человек без признаков жизни.

«Только не это», – думаю я, поглубже вдыхая. Только не ещё один труп.

– Он живой? – бормочет Катя, наверняка ненарочно спрятавшись за Ирину спину. – Живой или нет?

– Не видно. Стойте тут, я проверю.

– Кир, одному нельзя, – напоминает Ира, мягко касаясь моего плеча и тем самым останавливая.

– Не хочу никого из вас потом вытаскивать из болота. Я в зоне видимости, проверю сам.

Мягко отстранив её руку, я иду по направлению к ещё одной потеряшке, так же прощупывая почву. Земля оказывается твёрдой и безопасной, но чем ближе я подхожу, тем отчётливее вижу женскую фигуру, длинные светлые волосы, сиреневый свитер и голубые джинсы. Куртки нет, рюкзака рядом – тоже. Я догадываюсь, кто это, но очень хочу ошибаться.

– Лена, – выдыхаю я, присев рядом на корточки. Она бледная, кожа отливает серостью, губы – синевой. Глаза закрыты, и даже ресницы не трепещут, как во сне. Меня передёргивает.

Я мягко тяну руку к её шее и касаюсь холодной влажной кожи в области сонной артерии. Сердце начинает колотиться быстрее.

– Дэн, иди сюда! Она живая!

Несколько дней до

Руслан

Этой ночью мы спим в лесу. Холод и страх – единственные чувства, которые я испытываю весь вечер. Поляна оказывается болотистой и топкой, мы находим хоть какое-то сухое место под огромной широколапой сосной и устраиваемся там. Нас остаётся четверо, и я не могу не думать о Леночке.

Мы обыскали всё, что могли, каждый закоулок этого чёртова куска леса – она словно провалилась сквозь землю. Может, её затянула трясина? Может, она кричала, но никто не услышал? Может, я просто не так внимательно осмотрел поляну, а она не могла позвать на помощь? Мысли донимают, но я не могу от них отмахнуться. Как только я закрываю глаза, начинает завывать ветер, пугая ещё больше, а по рукам пробегает дрожь. Настолько в ловушке я себя не чувствовал ещё никогда. Всё давит, даже ветки от сосны, служащие нам крышей сегодня, кажутся дамокловым мечом – вот-вот упадут.

Аля прижимается ко мне плечом, и я незаметно приобнимаю её, укрывая собственной курткой. Спальники остались в палатках, куда мы планировали вернуться, но Паша так и не вспомнил маршрут.

«Ты заблудился в трёх соснах!» – возмущался Стас.

«Сам и ищи выход, раз такой умный!» – вторил ему Паша, и мы чудом избежали драки между ними.

Аля выглядит уставшей, и мне не хочется тревожить её сон. Я словно оберегаю её, собой закрываю от леса и его напастей. Паша храпит так, будто ни его совесть, ни его разум ничего не трогает. Сопит так, будто у него нет мыслей, и, наверное, оно к лучшему. Мама в детстве всегда мне говорила – горе от ума.

Рассвет дребезжит над деревьями, солнце постепенно окрашивает их в мягкий розовый цвет. Сегодня погода обещает быть ясной – вздремнув ненадолго и проснувшись, я чётко вижу диск, выплывающий из-за горизонта. С его появлением будто ненадолго отступает тревога. Тени от деревьев уже не такие жуткие, в траве точно никто не прячется, да и сопение под боком немного успокаивает. Поэтому, привалившись к Алиному плечу, мне удаётся поспать ещё несколько часов.

Из липкой дремоты выводит голос Паши, который почему-то звучит грозно, но в то же время тихо, словно он пытается накричать на кого-то шёпотом:

– Почему он обнимает тебя?

– Мы замёрзли ночью, – оправдывается Аля, – вот и прижались друг к другу. Что за приступ ревности?

Я протираю глаза и намеренно отстраняюсь, хотя мне бы очень хотелось побыть с ней подольше – вдыхать её запах, согреваться теплом, чувствовать прикосновения и мягкую кожу. Не знаю, как так получилось, что её водолазка задралась и я случайно коснулся пальцами её оголённой талии. Во время дремоты это показалось сном, и только сейчас ощущаю, что на самом деле всё произошло в реальности.

Отодвигаюсь на несколько сантиметров и аккуратно высвобождаю куртку, которой укрывал нас обоих. В том, что я хотел Алю согреть, нет ничего страшного, но взгляд Паши говорит об обратном.

– Прекрати, – прошу я, пытаясь не смотреть снисходительно, но плохо получается. Я его не боюсь. Скорее, на протяжении всего похода он был мне неприятен, где-то совсем не близок духовно. Иногда мне кажется, что я его презираю за глупость и излишнюю прямоту. Но Аля его любит, а я уже учёный и точно знаю, что держать своё мнение при себе – ценное умение.

На всякий случай ещё раз оглядываюсь, где-то в глубине души надеясь, что история с Леночкой была страшным сном, а она рядом, живая и невредимая, ищет ягоды или что-то съестное. Но её нет. И эту потерю я ощущаю очень остро.

Руки ледяные, ноги в кроссовках тоже замёрзли. Стас сидит возле меня и растирает свои ладони друг о друга, а потом дышит на них, широко открыв рот, пытаясь согреть.

– Надо двигаться, – решительно говорю я, поднимаясь на ноги. Одна затекла, поэтому я не могу на неё толком опереться и прислоняюсь к стволу сосны. – Иначе мы тут околеем насмерть.

– В сентябре от холода ещё никто не умирал, – бурчит Паша точно назло.

– А от голода – вполне. Может, у тебя припасов с собой много?

Ещё вчера вечером они были на исходе. У нас осталось не так много воды – у меня всего маленькая полуторалитровая бутылка, одна банка тушёнки и, кажется, пара кусков хлеба от целого батона. Не знаю, сколько было у остальных, но одно понятно: мы долго не протянем. Нужно выбираться.

– На то, чтобы найти камень, хватит! – рявкает Паша.

Взгляд у него отрешённый. Я привык, что в нём всё читается: злость, обида, ревность, но сейчас глаза мутные и пустые. Отталкивающие. Быстро отвернувшись от него, я пожимаю плечами и поскорее застёгиваю рюкзак, а потом закидываю его на плечи. Под ногами сухо, но стоит раз оступиться, и кроссовки, неприятно чавкнув в грязи, окажутся мокрыми.

– Руслан прав, – просто говорит Аля. – Нам надо попытаться вернуться.

– Мы столько прошли, чтобы срулить?! До Ярлу рукой подать! – возмущается Паша. Мне кажется, что так выглядят больные лудоманией – они не в здравом уме и одержимы, и Паша такой же. На него словно влияет лес, вынуждает идти дальше, вглубь, пока он не дойдёт до цели. Только сейчас осознаю, что даже не знаю, какая она у него.

– Тебе нужно от камня что-то такое, чего ты не можешь получить без него? У тебя кто-то умирает? Или, может, ты смертельно болен? – говорю тихо и вкрадчиво, чтобы каждое слово долетело до Паши.

Он чуть хмурится, напоминая быка на корриде, который бьёт копытом землю в ожидании укротителя. Только я не укротитель – наоборот, лишь подливаю масло в огонь.

– Мне ещё всю жизнь жить, – бросает он. – Надо как-то о себе позаботиться.

Мгновенно понимаю, что он о деньгах. О тех, которых у него никогда не было, о тех, которые он не смог заработать Але ни на свадебное платье, ни хотя бы на маленькое торжество.

Стас, почёсывая макушку, оглядывает нас, а потом солидарно кивает.

– Я задолбался по вашему лесу ходить, и мне нужен этот чёртов камень! Я не собираюсь идти обратно.

Мне кажется, что они сошли с ума. Мы стоим посреди леса, замёрзшие и голодные, спавшие под чёртовой сосной на голой земле, и они в действительности хотят продолжать?

– Вы чокнулись, – просто говорю я. – Серьёзно. А если там вообще нет никакого камня? Если мы просто пройдём ещё пару километров и не сможем вернуться? Я в этой херне не участвую.

– Струсил – так и скажи, – Паша ухмыляется и пожимает плечами. – Я иду дальше.

– И я, – Стас поправляет лямку от рюкзака и поплотнее застёгивает куртку. Даже не верится, что человек, который пару минут грел собственные ладони дыханием, готов обречь себя ещё минимум на день холода.

У него тоже взгляд мутный – я теперь избегаю смотреть им обоим в глаза.

Аля растерянно переводит взгляд с меня на Пашу. Она явно боится продолжать путь, но не может пойти против мужа. Я уже точно решил, что буду возвращаться один, даже если они втроём двинутся дальше – я ещё не растерял крупицы здравого смысла. Впереди лес вообще непроглядный – тревожный, мрачный, заманивающий.

Паша скрещивает руки на груди, а потом жёстко и зло усмехается.

– Понятно. Можешь идти с ним.

– Паш, это не... – растерянно тянет Аля, отступая. Признаться честно, я бы от этой усмешки и сам отступил вне зоны досягаемости. Ещё немного – и он точно занесёт медвежью лапу для удара.

– Не то, что я подумал? Вижу я, как он на тебя смотрит, как вы жмётесь друг к другу. Рассказывай. Мы вообще-то из-за тебя тут.

– Просто это становится небезопасным...

– Да-да-да, – Паша отмахивается. – Давайте, идите к чёрту. Удачного возвращения домой.

Аля касается его локтя, но он сбрасывает её руку, а потом и вовсе отталкивает довольно грубо. Я рвусь вперёд, чтобы заступиться, но Стас аккуратно придерживает меня за пояс – пусть сами разбираются. Если он ударит её, я точно не сдержусь, но до рукоприкладства не доходит – Паша отступает и обжигает Алю ледяным презрением.

Стас отходит, Паша тоже, и они быстро удаляются вглубь леса – их силуэты в неприметной тёмной одежде быстро сливаются с деревьями и исчезают. Аля стоит посреди поляны, как оплёванная, и я мягко приобнимаю её за плечи.

– Это их выбор. Если что, у них есть одна рация, они на связи – вторая у нас. Жаль, что у Леночки её не было...

– Может, мы отыщем её, когда будем идти назад...

Аля вздыхает и долго смотрит в ту сторону, куда ушёл Паша. Я всегда мечтал остаться с ней вдвоём, но обстоятельства для исполнения сокровенного желания оказались жёсткими: она, несчастная и брошенная, я, голодный и замёрзший, а вместе мы просто заплутавшие студенты, не понимающие, куда нам идти.

Оглядываюсь, чтобы приблизительно понять, откуда мы пришли. На всякий случай включаю рацию. Мы настроили её на нужную волну, ещё когда только зашли в лес, но разряжать её не было смысла. Сейчас она действительно могла нам пригодиться, если парни одумаются и решат связаться с нами.

Наобум – интуитивно – выбираю направление. Не знаю, верное ли оно, но мне кажется, что именно оттуда мы вчера пришли. Хотя мы столько навернули кругов, когда искали Леночку, что лес стал выглядеть одинаково со всех сторон: справа такие же деревья, как и слева, трава везде одинаковая, ноги то и дело проваливаются в грязь.

– Давай просто пойдём. Может, мы услышим речку или увидим какой-то опознавательный знак. Я внимательно смотрела по сторонам, когда мы шли сюда.

А мне казалось, что она была одержима поиском камня и ничего не видела, кроме этой цели.

Аля идёт первой, держа в руках палку. Я стараюсь ступать за ней шаг в шаг, но всё равно отстаю, потому что мой рюкзак постоянно цепляется за слишком низкие ветки. Они безжалостно хлещут меня по щекам, и это раздражает. Один раз даже царапают до крови, которую я размазываю, вытерев, по пальцам.

– Как думаешь, лагерь далеко?

Мы четвёртые сутки в лесу, и он становится всё гуще и непролазнее. Болото постепенно превращается в небольшую утоптанную тропинку, что наталкивает на мысли о верном пути. Над ухом жужжат ещё не успевшие впасть в осеннюю спячку и не убитые туристами комары. Смотрю на тропинку свежим взглядом: сюда вообще забираются туристы? Я поднимаю голову, чтобы увидеть голубое небо, но перед глазами расплываются только массивные кроны деревьев. У меня плохое зрение, и я запинаюсь о каждую корягу, хватаясь за Алю, которая идёт передо мной.

Перед нами неожиданно пробегает белка – смешно, с почти отсутствующей грациозностью перебирается через коряги, и я неожиданно осознаю, что это первое живое существо, которое мы встретили. Значит, в лесу всё-таки кто-то есть? Он не совсем мёртв? Или белка, как и мы, в капкане? Аля забавно взвизгивает, а потом умиляется. Тропинка под ногами внезапно снова исчезает. Видимо, так далеко человек ещё не заходил.

Где-то рядом журчит ручей, должно быть пробив себе путь между скалами. Раньше было слышно, как расплёскивается Аккем, а в самом начале – как переговариваются птицы, но вторые сутки только тишина леса, сильно давящая на уши. Я не люблю тишину – мало ли, что может в ней скрываться. Меня снова атакуют тревожные мысли: что, если мы теперь не выберемся никогда? Но Аля не даёт мне унывать.

– У тебя нет чувства, будто мы их бросаем? – тихо спрашивает она. – Мы уже потеряли одного.

– Хочешь вернуться?

– Просто тяжело, – признаётся она. Могу её понять: муж на другом конце леса, неизвестно где. Аля даже подрагивает от волнения. Мы только разошлись – судя по тому, что солнце почти не изменило своё положение, вряд ли прошло больше двух часов.

– Давай попробуем связаться. Если что, соединимся с ними у болота, где расстались.

Аля взволнованно заламывает руки, ожидая решения. Моего решения. Она выглядит такой потерянной, что становится очевидно: только я тут способен хоть что-то решить.

Я вытаскиваю рацию из-за пояса. Она иногда выдаёт помехи, и я выкручиваю громкость на минимум, зажимаю кнопку и начинаю говорить:

– Паш? Вы слышите нас? Приём.

– На связи, Русь, – отвечает искажённый голос Паши с того конца. Хорошо, что они тоже включили рацию. Хотя, зная о самодовольстве их обоих, можно точно сказать: ждали, когда мы первыми с ними свяжемся. – Где вы? Одумались?

– Сейчас скажу координаты, – а потом называю цифры. – Ничего не слышно вообще. Мы отошли от болота, я думаю, недалеко от лагеря.

На том конце рации повисает молчание – недолгое, но волнительное.

Такого не может быть. Я ещё раз перепроверяю цифры, но они стопроцентно верные. Лёгким жаром спину опаливает страх, но я не подаю виду, улыбаюсь Але и повторяю координаты, думая, что Паша неправильно услышал. Но результат такой же – карта говорит, что мы на разных концах леса, хотя разошлись пару часов назад.

– Аля? – Голос Паши искажается ещё сильнее. – Никого не слышно! Только волки воют!..

Нашёл время шутить! Я сердито фыркаю, надеясь, что сейчас выскажу ему всё, что думаю об их с Алей ссоре, нашем решении разойтись на две группы и вообще вылазке в лес, но рация неожиданно выплёвывает ещё одну порцию помех, а потом и вовсе отключается. Как я ни кручу передатчик – она не работает, и мы остаёмся без связи. Пару раз пытаюсь дозваться, выкрикивая «ау» и имена членов второй группы, но ничего не работает. Мы словно в блоке, в непроницаемом коконе, который может сжаться сильнее, но точно не ослабнет. А что, если они не шутили? Что, если лес действительно искажает пространство и время? Внутренняя дрожь выбивает последние остатки сил. Я трясу полупустой бутылкой воды и перевожу взгляд на Алю.

– Нужно срочно найти водоём, – говорю уверенно, пусть и не привык пить нефильтрованную воду, а потом чувствую, как ноги слабеют, сознание уплывает... Что-то тёмное мерещится мне между деревьями, вот только что – понять не могу.

Настоящее

Кир

Кожа у потеряшки почти прозрачная, и мне кажется, что я даже вижу на её лице тонкую сеточку вен. Из-за этого Леночка будто бы серая, словно бездыханная, что сразу же зарождает внутри лёгкую панику, хотя буквально минуту назад я щупал её пульс. Дэн подбегает в спешке – его ноги вязнут в топком болоте, по дороге он чуть не теряет ботинок. Выругавшись, он ускоряется и в пару широких шагов своих длинных ног оказывается возле меня.

– Её надо вытаскивать отсюда, срочно, – решительно говорю я, вспоминая все правила оказания первой медицинской помощи. Я прислушиваюсь к дыханию Леночки – оно стабильно – и только потом зажимаю кнопку рации.

– Факел, ответь Соколу, – почти прошу, ещё немного, и голос сорвётся на слишком высокие ноты. – Лена найдена, жива. Нужна эвакуация. Пиши координаты.

Диктую цифры, Егор их повторяет, сверяясь, но у нас нет времени ждать. Я прикидываю, сколько времени займёт дорога туда и обратно, и понимаю, что мы не можем позволить себе просто сидеть. Я стягиваю куртку и велю Дэну поискать две крепкие палки – даже коряги, – из которых можно соорудить носилки. Ничего подходящего рядом не находится – и только тогда велю ломать у живого дерева.

– Мне нужны ваши куртки! – кричу я остальным. Конечно, свою использую первым делом, следом – Ирину и ещё трёх парней. Их хватает, чтобы из двух палок, притащенных Дэном, смастерить носилки.

– Я аккуратно за плечи её возьму, а вы за ноги, – командую быстро, замечая краем глаза, как испуганная Катя жмётся к Ире и прикрывает рот ладошкой. – На счёт «три» перекладываем.

Один, два, три, рывок – и Леночка уже на носилках. Её ресницы чуть подрагивают, словно она вот-вот откроет глаза, но этого не происходит, пусть и подпитывает ложную надежду. Мы нашли её живой, но теперь мне страшно, что она не дотянет жалких пару часов до лагеря, погибнет прямо в дороге, а мы, обнадёженные, притащим на базу труп.

Лена слабо дышит, у неё холодные руки и ноги. Надо спешить.

– Она лёгкая, – негромко говорит Кобра. У него на шее татуировка – змея, обвивающаяся вокруг и уходящая вниз по спине, поэтому его зовут так. – Мы вчетвером её унесём. Подмога уже выдвинулась.

Я вздыхаю. В лесу ещё двое потеряшек, трое найдены. Прикидываю в голове: мы можем потащить Лену все и вернуться, а потом, переспав ночь в клубе, идти в лес. Можно нести её впятером, но я не оставлю Иру одну с желторотиком в лесу. Можно отпустить Кобру с парнями навстречу подмоге, и это кажется мне самым верным вариантом.

Рация неожиданно начинает трещать, а потом из динамика льётся механический голос Егора:

– Сокол, ответь Факелу.

– Сокол в канале, – отвечаю я без промедления.

– Мы вызвали скорую, – сообщает Егор. – Она проедет настолько далеко, насколько это возможно. С ними Артём, он привёз её медицинские карты и обещал помочь. Навстречу пойдёт тройка Ворона.

Мне нужно несколько мгновений, чтобы осмыслить. Третий вариант всё ещё кажется самым – правильным? продуманным? рискованным? – логичным.

– С потеряшкой пойдут четверо, главный – Кобра. Держи связь с ним. Мы останемся здесь. Если мы нашли уже двоих, то остальные должны быть в квадрате рядом. Из него нельзя выходить.

Егор тоже медлит.

– Добро, – наконец роняет он.

Кобра достаёт свою рацию, уже настроенную на нужную волну. Заострённые черты его лица вытягиваются ещё больше, он словно хищник в предвкушении добычи. В его команде все такие же крепкие, и я почти в них не сомневаюсь: донесут. Живую донесут.

– Мы доставим её и сразу вернёмся, – обещает Кобра. – Так что ждите подмогу.

– Мы будем двигаться. Отчитывайтесь по координатам. Факел сориентирует вас.

Они уходят, и мы остаёмся в тишине. Нас зовёт лес. Призывно шелестят лапы сосен, кусты покачивают ветками, а земля, словно байкальский лёд, трещит под ногами. Иногда мне кажется, что я проваливаюсь, но я держусь – и речь не только о поисках, но и о жизни. Ира словно считывает мою задумчивость и легко касается плеча, возвращая в реальность. Я обнимаю её за пояс покрепче, но она чуть отстраняется и качает головой. Понимаю, мы все устали.

– Думаю, нам нужно вернуться к их лагерю и ещё раз его осмотреть. Тогда всё было... в спешке. Надо было вынести потеряшку.

Перед глазами до сих пор легко встаёт этот мёртвый стеклянный взгляд, чернота вен на серой коже, напряжённые пальцы, как при судороге. Я не пожелал бы никому с таким столкнуться, да и сам хочу забыть увиденное как можно скорее, но этот образ будет преследовать меня ещё долго.

До лагеря потеряшек оказывается не так далеко – взгляд снова падает на светлые тряпочки, которые служили мне ориентиром. Девочки разбредаются между палатками – Катя заглядывает в ту, где нашли Стаса, а Ира перебирает рюкзаки. Среди них всего два открытых. Предполагаю, что один принадлежал Стасу: он очевидно мужской, какой-то дорогой фирмы из тех магазинов, что прицельно торгуют спортивным и туристическим инвентарём. Второй больше напоминает женский, он светлый и куда легче, чем предыдущий. Я присаживаюсь возле него, достаю первым делом аптечку и пустые шприцы с инсулином. Видимо, Леночка пряталась от всех и ставила их втихую. Но почему её рюкзак здесь, а сама она лежала в нескольких сотнях метров от лагеря? Бросила его, потому что не могла нести? Хотела выбраться сама?

В рюкзаках нет ничего, кроме вещей, – ни еды, ни воды.

Начинает темнеть. Этот лес словно нарочно создаёт впечатление, будто дневного времени практически нет. Кроны скрывают от нас солнце, постоянно отбрасывают тень на землю, которая не успевает прогреваться, и начинает казаться, что я застыл в вечных сумерках. Они не отпускают меня даже утром, хотя тогда, признаться, всё-таки чуть светлее.

– Мне кажется, у остальных провиант на исходе, – я качаю головой. – И вода в том числе. Это плохо.

– Есть водоёмы? – отзывается Катя, разворачивая карту. – Может, они страшно захотели пить и направились к ручью? Кирюш, посмотри.

Вздёргиваю брови от ласкового обращения. Ира чуть напрягается, но молчит. Я присаживаюсь рядом с волонтёркой. Катя ведёт пальцем по карте, и я внимательно за ним слежу. Она примерно обозначает ориентир, – лагерь, где мы сейчас и находимся, – за ним – тонкую голубую полоску, которой отмечен ручей. Он даже никем никак не назван, просто странная линия, похожая на вену, которая гонит кровь от сердца к органам. От камня к остальному лесу?

– И правда, – киваю, замечая логику в Катиных словах. – Но... Что, если у них ещё есть вода и они всё-таки идут к Ярлу?

– Надо будет разделиться? – предлагает Ира.

– Пока об этом не может быть и речи, – обрубаю я, покачав головой. Нас всего ничего. Один поисковик идти не может, и разделить бедную Катю напополам у нас тоже не выйдет.

Мне вообще не нравится идея отпускать от себя девчонок, пусть я и пытаюсь убедить себя, что Ира – опытный поисковик, руководитель группы, она заслужила отдельный квадрат не меньше, чем я. Внутреннее – любящее жену, как часть меня самого, – внушает, что её нельзя отпускать. И я не отпущу.

Мы присаживаемся на брёвнышки, и я достаю сигареты. Одну сигарету из пачки стреляет Катя. Мы дымим все втроём и молчим, словно объединяясь мыслями и сожалея обо всём случившемся. О первом погибшем, о второй, наполовину живой, о тех, кого ещё не нашли. Я затягиваюсь, почти переламывая тонкую сигарету между пальцами, и вздыхаю.

Неожиданно сильно пробивает рация, и я вздрагиваю от её треска.

– Сокол, ответь Кобре.

– Сокол в канале, – отзываюсь мгновенно.

Ира, потушив недокуренную сигарету о бревно, чуть хмурится. Катя тоже прислушивается, пусть и думает, что делает это незаметно.

– Очнулась наша потеряшка, – сообщает он. – Живая, но сумасшедшая какая-то.

– В смысле?

– Говорит, что не помнит ничё, – Кобра вздыхает. – Попыталась от нас сбежать. Мы её едва остановили.

Воображение рисует жутковатую и одновременно забавную картинку: Леночка, очнувшаяся на носилках в окружении Кобры и парней, пытается свинтить, путается в куртках и падает, пока остальные не успевают её поймать. Она бы и рада убежать, но ноги наверняка слабые после такой долгой потери сознания, без лекарств.

– Вы со скорой встретились?

– Мы пересеклись на дороге, они забрали её. Сказали, будет в порядке, но с башкой точно что-то не то.

– У Али тоже так было – у первой потеряшки. Она помнила всё, вплоть до захода в лес. А дальше...

– Думаешь, притворяются?

– Вдвоём и не сговариваясь? Сомневаюсь, – качаю головой, даже забывая, что мы разговариваем по рации, а не по телефону. – Может, расстройство психики после долгого нахождения в лесу и стресса. Дурочки, попёрлись незнамо куда...

Пока Кобра обрабатывает информацию, я достаю сотовый. Зарядка уже на последнем издыхании, но должно хватить ещё ненадолго. На крайний случай у нас есть Ирин и Катин гаджеты. Мой староват, в нём уже аккумулятор еле живой.

– Мы переночуем в Тюнгуре. Выдвинемся чуть раньше рассвета и найдём вас. Как разобьёте лагерь, кидай координаты.

– Договорились. Пиши цифры, Кобра.

День пятый

Настоящее

Кир

Кате страшно ночевать одной, поэтому мы забираемся втроём в одну палатку. В нашей с Ирой, рассчитанной на двоих, было бы тесновато, поэтому обосновываемся во второй, которую оставил Кобра. Вокруг тишина – ни единой живой души, кроме нас. Не слышно ни птиц, ни насекомых, ни даже ветра: нас словно погрузили в вакуум, затолкали ваты в уши и оставили лежать так. Не могу уснуть от стойкого ощущения гулкого и зыбкого одиночества, поэтому достаю из рюкзака наушники и плеер – стариковский, обычный, купленный в далёком две тысячи одиннадцатом, хотя через несколько месяцев к нам постучится семнадцатый. От него одной тонкой двухголовой змейкой ползут потрескивающие наушники, резинка плотно прилегает к ушам. На миг, когда я вставляю их, но не успеваю включить музыку, мир становится ещё тише. Хотя, казалось бы, куда уж?

С резких нот вступает «Агата Кристи», вырывая меня из вакуума и возвращая в реальность. Я лежу посередине, с одной стороны жмётся Ира, с другой – Катя. Ей холодно, поэтому по-отечески, как старший брат, подтыкаю ей спальник, натягивая его почти до подбородка. Она ёрзает.

– Спи, не вошкайся, – бурчу я, и она, уловив интонацию в голосе даже сквозь сон, почти сразу затихает. Ира, уже наученная лесами, спит беспробудно.

Наушники плохо приглушают, поэтому даже в палатке наверняка слышно то, что у меня играет, но музыка никому не мешает спать, скорее выступая в роли лесной колыбельной вместо шелеста листьев.

«Агата Кристи» сменяется «Королём и Шутом», а после них «Наутилусы» заводят про потерянные крылья. Я закрываю глаза и чувствую, что мелодия меня убаюкивает – мне сейчас спокойно, как обычно бывало в лесу, а в этом почему-то ещё не случалось. Я редко анализирую себя – чаще то, что происходит вокруг, – но сейчас время кажется удачным для рефлексии. Отчего-то я постоянно беспокойный и нервный, хочется побыстрее закончить поиск и вернуться домой, в тёплую квартиру в Горно-Алтайске, на разобранный диван, к сковородке, на которой шкворчит яичница, к чугунной ванне... Невольно чешется спина, когда я думаю хотя бы о душе, и я кое-как дотягиваюсь рукой, чтобы избавиться от назойливого ощущения.

Сон всё-таки укутывает, хотя где-то уже зарождается утро. Начинается пятый день поисков – новое утро, в которое всё на самом деле одно и то же. Спальник, быстрый кофе, роса на траве, умывание – там в рукомойнике, здесь – из бутылки, – поцелуй с Ирой, а потом снова лес.

Просыпаюсь от того, что меня кто-то толкает в плечо. Сначала робко касается его, но потом трясёт всё увереннее и увереннее.

– Рация, Кир, – Ира вынимает один наушник, и я только сейчас понимаю, какой глупостью было уснуть с музыкой. Спасло только то, что у Иры чуткий сон. – Что с тобой происходит?

Знал бы я, тут же бы ответил. Но лишь пожимаю плечами – недосып и усталость, желание отыскать всех потеряшек и поехать домой поскорее. Ире ничего не говорю, только бегло целую в лоб и сажусь, макушкой почти касаясь мягкой крыши палатки.

– Сокол, ответь Кобре, – просит, не знаю в какой раз, товарищ. Я нажимаю на кнопку.

– Сокол в канале.

Голос хриплый и будто не мой. Шевелю губами, словно не своими. Это усталость морит или лесной воздух так влияет? Я приоткрываю палатку, запуская внутрь свежий ветерок, и со слабой улыбкой замечаю боковым зрением, как Катя натягивает спальник до самой макушки.

– Мы почти подошли, – сообщает Кобра. – Но координаты сбиваются. Устройства в этом лесу шалят, чудо, что рации работают.

Я сверяюсь с навигацией – цифры точно не те, что я диктовал вчера. Может, от усталости ошибся? Но в прошлом году я на поисках был больше недели, и такой невнимательности не случалось никогда. Кобра отшучивается, ссылается на глухой телефон, а я отключаю рацию и выбираюсь из палатки. Ира за мной.

– Задолбало всё! – неожиданно ругается она мне в спину.

Я замираю, потом осторожно оборачиваюсь. Мне не хочется сталкиваться с её сверкающими сердитыми глазами. Обычно они – зыбучие пески, которые засасывают, омуты, в которых тонешь и не жалеешь об этом. А сейчас – искры, прожигающие насквозь. Не люблю Ирину злость, пусть она и редко случается.

– Ты чего? – тихо уточняю. Катя спит, и слава богу.

– Надоело всё. Ты, поиски твои, леса эти чёртовы...

– Ир...

– Не надо ничего говорить, – я слышу, как за спиной щёлкает зажигалка, и на мгновение наступает тишина. – Нет сил больше по этим болотам таскаться.

Перед женской злостью и тем более женскими обвинениями я теряюсь. Мне хочется вставить какую-то успокаивающую фразу, такую, чтобы она сгладила сразу всё, что творится у Иры в душе, но на ум ничего не приходит. Я оборачиваюсь к ней окончательно, цепляю рацию за карман и осторожно беру Иру за руку. Она не выдёргивает её, а мягко подходит ближе. Может, ей уже самой стыдно за этот срыв? Но она не выглядит виноватой. Скорее, ужасно уставшей, и это точно зеркалит моё состояние. Словно смотрю на отражение – круги под глазами, кожа бледная, взгляд уже не с искорками, потухший.

– Мы скоро закончим, – обещаю я, но сам не верю. – Обязательно, Ир. Не сердись.

– Не знаю, что со мной, – она всё-таки отшатывается, когда я целую её в лоб. – Резко накатило. Извини.

– Всё в порядке, не переживай, – я растерянно треплю её по волосам и отхожу к костровищу, желая получить хотя бы немного тепла оттуда. Руки мёрзнут, пока я чиркаю зажигалкой и разжигаю огонь. Он нехотя загорается, словно я ему задолжал, и поэтому я подкармливаю его суховатыми поленьями. Радует, что не было дождя, и мы спокойно можем согреться.

Провианта ещё много, и я достаю из рюкзака целую банку тушёнки. Хочется зарядиться на целый день, чтобы почти не делать привалов и успеть как можно больше. Ира вытаскивает пластиковую вилку из рюкзака и первой ныряет ею в мою банку, а мне совершенно не жалко, я поворачиваю её поудобнее. Поест – подобреет?

– Нам стоит дойти до Ярлу?

– Лес большой, – вздыхаю я. – Возможно, они всё-таки пошли искать воду. Или что-то ещё их сбило с курса.

Пока я не могу выстроить логическую цепочку: почему их всех находят в разных частях леса? Почему погиб Стас, хотя мёртвой я рассчитывал найти Леночку? Меня тревожит всё, что происходит, даже Ирины перемены настроения. Это напоминает общее сумасшествие, и я всячески отторгаю мысли, что всему виною может быть лес.

Он неживой.

Или?..

Словно в подтверждение этой мысли, поляну пронизывает порыв ветра и практически сносит палатку, которая была вдолблена намертво. Катя от шума вскакивает и высовывается из своего укрытия – её всклокоченная светловолосая голова, на которой виднеются два огромных глаза, крутится из стороны в сторону, словно отделённая от шеи. Выглядит жутковато, но становится забавно, когда показывается и остальное тело. Катя присаживается рядом и сонно трёт глаза.

– У нас есть план на сегодня?

– Искать дальше, – я вздыхаю. – Пока ждём Кобру и остальных.

Она льёт себе на руку воду из бутылки и аккуратно умывается. Щёки, бледные после сна, тут же краснеют от прохлады. Ира протягивает ей тушёнку из моих рук, и, кажется, банка теперь делится на троих. Всё ещё не жалко – в рюкзаке есть запас. Катя клюёт как птичка, морщится: она, наверное, к такому не привыкла.

Наконец вдалеке шумит, раздаются мужские голоса. Шаги громкие, под ногами идущих трещат ветки, и я сердцем чувствую товарищей – мне даже рация не нужна, чтобы понять, что подкрепление прибыло. К этому моменту у нас уже сложен лагерь, палатка прицеплена к рюкзаку, а другую я отдаю Кобре – не Кате же её тащить. Я рад их видеть так сильно, как только могу: наконец-то я не заложник Катиной тревожности и Ириной истерики, наконец-то впереди намечается нечто конструктивное – вот только беспокойство залегает змеиными кольцами где-то под рёбрами.

Все чувства обострены – я чётче вижу, чётче слышу, чётче различаю всё вокруг. Мне кажется, что даже кончики пальцев стали чувствительнее и, касаясь коры деревьев, ощущают каждую ямку. Мы выдвигаемся в путь под завывание ветра, под трели далёкой птицы, которую я не слышал уже давно. Может, её пение принесли Кобра и остальные?

– Движемся к Ярлу, – как руководитель группы, решаю я. Одержимых ничего не остановит, даже отсутствие воды.

Долина Ярлу – один из самых привлекательных объектов для туристов и местных. Здесь растут прекрасные белоснежные эдельвейсы, посреди скал стоит пунцовый хребет – «Мать Мира» иначе, – а где-то в низовьях располагается обитель духов – воронка, история происхождения которой доподлинно никому не известна. Долина – магнит для помешавшихся, для всех, кто хочет найти таблетку счастья, для всех, кто уверен, что таинственная магия решит любые проблемы.

Я задумчиво чешу затылок, когда смотрю на карту в попытках найти самый короткий путь.

– Что хоть этот камень из себя представляет? – с интересом спрашивает Катя.

– А я почём знаю? – чуть дёргаю плечом, сбрасывая её ладонь. Любопытная мордашка заглядывает мне через плечо, а Ира поджимает губы. Чёртово женское царство. На помощь приходит Кобра – он легко оттесняет желторотика и становится рядом, ведёт антеннкой рации по карте, пока её кончик не утыкается в нужную точку.

– Предлагаю взять этот ориентир, – говорит он. – Центр долины. Может, там и есть этот чёртов камень.

– Погнали, – киваю я, достаю свою рацию и зажимаю кнопку. – Факел, ответь Соколу.

– Факел в канале, – отвечает Егор незамедлительно.

– Запиши координаты, – я диктую цифры, – мы движемся туда. Будем прочёсывать лес по пути. Помимо нас, какие-нибудь ещё группы работают поблизости?

Егор вздыхает.

– Вы одни. Ещё четверо прочёсывают лес в другой стороне – мало ли, забрались. Все остальные разъехались, но завтра утром должна подтянуться новая группа.

– Принято, конец связи.

Если групп больше нет, значит, имеет смысл много работать на отклик. Здесь, по-хорошему, кроме нас, никого, ни единой живой души. Потеряшки где-то рядом, я чувствую их звериным чутьём, но лес сдерживает внутреннего зверя, не даёт ему всласть поохотиться. Мы растягиваемся в шеренгу, превращаясь в расчёску с широкими зубьями, идём прочь от лагеря, но не собираем его – всегда успеем вернуться, здесь недалеко даже от самого сердца долины. Я записываю точные координаты палаток – на всякий случай, если компас внутри собьётся. Полагаюсь на себя слишком сильно, знаю, но я не раз бросал вызов лесам. Их было до чёрта, но выигранных всё-таки многим больше.

– Работаю на отклик, – предупреждаю я товарищей, а потом зычно кричу оставшихся потеряшек по именам, но ни Паша, ни Руслан не отвечают. В воздухе словно висит мой незаданный вопрос: «Вы ещё живы?»

Найти их нужно в любом случае.

Но мне очень хочется не проиграть в этой схватке с лесом. Или с самим собой?

Ира тоже кричит – она в другом конце шеренги. Мы разошлись почему-то – не знаю, умышленно или не нарочно, – но нам необходимо отдохнуть. Мне – от эмоций, Ире – от меня.

Мы пробуем ещё раз и ещё, пока не понимаем, что это бесполезно.

Рация неожиданно принимается трещать. Сначала доносятся просто помехи, но я выкручиваю громкость на максимум. Запоздало понимаю, что это не моя рация, а потеряшек, которая всё это время лежала в глубоком накладном кармане куртки, – и тогда различаю голос. Он еле пробивается сквозь треск и посторонний шум, я не могу понять, что на фоне, но доносится явное «Помогите» с проглоченным окончанием.

– Что это? – Возле меня оказывается Катя, шедшая совсем близко. Тут же подтягивается Кобра, последней подбегает Ира. Мы стоим в кружке, как стайка десятиклассников вокруг пачки сигарет, и с вожделением смотрим на рацию.

Это наша зацепка. Пока – единственная. И очень внезапно ожившая.

– На линии, – быстро отвечаю я.

– Помогите... Мы заблудились... – доносится оттуда. Голос мужской, поэтому может принадлежать как Паше, так и Руслану.

– Как вас зовут? Примерные ориентиры? Вы ранены? – быстро задаю вопросы, пока связь не пропала. Но она достаточно стабильна, пусть слышно и не очень хорошо. Потеряшка на другом конце провода долго думает, и я уже начинаю переживать, что не ответит вовсе.

– Руслан, – хрипло произносит он, а потом закашливается. – Нога болит и пить хочется. Много деревьев вокруг... Ручей...

Никакого ручья я не слышу. Обычно шум воды достаточно громкий, разносится на несколько километров. Посторонние звуки в рации – вода и плеск, как я не понял это сразу? Товарищи говорили о каком-то ручье, но я ещё ни разу к нему не приблизился. Мне думалось, что Катя просто врёт и воображает, а Ира выдумывает, я даже верил в групповые галлюцинации – но только не в то, что ручей недоступен именно мне. Но вот уже третий говорит о нём – более того, даже, кажется, около него лежит.

– Вы слышите ручей?

– Я рядом... – хрипло выдыхает он. – Я могу назвать координаты... У меня есть... Я знаю...

– Говорите цифры, – перебиваю я. Кобра реактивно достаёт из рюкзака блокнот с ручкой – мы таскаем их на всякий случай, и они регулярно пригождаются. Руслан произносит их невнятно, пару раз мне приходится переспросить, но мы всё-таки записываем и получаем примерную точку, где потеряшка сейчас находится.

Прикидываю по карте – это совсем не далеко от нас, что удивляет. Но больше я недоумеваю от того, что не знаю, каким образом рация потеряшек заработала. Она даже не включалась, когда я нажимал на кнопки раньше.

Передёргивает.

Лес заманивает меня в капкан?

Несколько дней назад

Руслан

Але настолько нехорошо, что она постоянно тормозит и просит меня отдохнуть. Я никуда не спешу – паника, которая давно держит меня за горло, отступает, вынуждая смириться с теми обстоятельствами, в которых мы оказались.

Пора признаться – хотя бы самому себе, – что мы заблудились. Мы в чёртовой ловушке, и я не представляю, как из неё выбираться. Аля – моя милая, смелая Аля – ждёт от меня решений, а я не знаю, что нам делать. Рация, настроенная на одну волну с Пашей и Стасом, работает плохо и через раз. Сначала мы пытались переговорить, обсудить дальнейший план действий, но связь становилась всё хуже и хуже, пока вообще не оборвалась. Кажется, я слышал, что они ругаются и хотят разойтись. Я всё ещё не понимаю, как мы можем быть в разных частях леса – может, координаты обманывают нас? А может, это очередной Пашин прикол, чтобы мы поволновались?

Да, наверное, это он – другого объяснения придумать не могу. Просто глупая шутка, выводящая из равновесия, хотя мы и так балансируем на слишком тонком канате – вот-вот сорвёмся в вязкое вонючее болото.

Аля присаживается под деревом и обнимает колени.

– А если мы не выйдем никогда? – тихо спрашивает она.

Я нежно глажу её по плечу.

Думать надо было раньше.

Думать надо было хоть когда-нибудь, хоть немного, перед тем как зайти в лес и сгинуть в нём навсегда. Это не только о ней, но и обо мне – я ведь повёлся, как дурак, на волшебные байки. Гонимый любовью, желанием помочь, просто пытался поддержать что угодно.

– Выйдем, – говорю я, стараясь, чтобы мой голос звучал убедительно. – Конечно, выйдем, ну что ты?

– А они?

– И они выйдут, – продолжаю я убеждать Алю, но в этом уверен ещё меньше, чем в нашем благополучном исходе.

Лес издевается, и где-то вдалеке поют птицы. Они пели раньше, ближе к Тюнгуру, и мне думается, что надо двигаться к ним, на их голоса. Но мы здесь уже пятый день, и я точно знаю, что это может быть фальшью, игрой воображения у тела, которое хочет пить, есть и в тёплую постель. Аля находит в себе силы встать, а потом ещё раз вдумчиво смотрит на координаты, которые мы записали на карту огрызком карандаша, чудом найденным в рюкзаке.

Хочется пить, и я достаю из рюкзака практически пустую бутылку с водой. Остаётся немного, на дне, буквально на несколько глотков, и я не знаю – выпить всё сразу или растянуть удовольствие, засекая время и отпивая понемногу каждый час. У Али воды нет. Она, поджав сухие губы, смотрит на плещущиеся на дне остатки, и я, чуть сдавливая в руке тонкий пластик, протягиваю бутылку ей.

– Спасибо, – шепчет она чуть виновато, делает один глоток и возвращает. Я тоже отпиваю немного, скорее просто смачиваю рот и горло. На двоих воды ещё меньше – остаётся всего на один раз.

– Аль, знаешь... – негромко начинаю я, пока она крутит в руках рацию. Сейчас, наверное, неподходящий момент, но тревога назойливо жужжит над ухом: «Скажи сейчас или никогда уже не сможешь». Никогда не смогу из-за трусости или возможной смерти – не знаю, но оба исхода мне претят.

– Да, Русь? – Она поднимает голову и отдаёт мне рацию, видимо, чтобы я разобрался.

– Ты мне... Я тебя...

Она закрывает мне рот ладонью. Её кожа шершавая, пахнет лесом и землёй.

– Молчи, – просит Аля жалостливо, чуть искривляя губы. Даже с таким выражением лица, словно вот-вот заплачет, она не становится менее красивой – наоборот, живой и тонко чувствующей. Я кладу руку ей на плечо и тихо говорю:

– Не могу молчать, Аль. Я здесь только из-за тебя.

Сестра и желание помочь ей, кажется, благовидный предлог, чтобы побыть вместе с любимой девушкой ещё немного. Или я лгу? Але или самому себе? Прикрываясь ею, надеялся найти камень, чтобы вылечить близкого? Я так запутался сам в себе, заблудился внутри, как в лесу, что не знаю, в какую сторону мне двинуться, за какую ниточку дёрнуть, чтобы этот клубок распутать... До ушей доносится только дыхание Али.

– Прекрати, – на выдохе говорит она, – молчи, Русь. Я замужем.

– Но ты же не пушкинская Татьяна! – срываюсь я, отшатнувшись от неё. Я морально готовился к отказу, но всё равно не могу его принять. Аля смотрит с лёгким недоумением, и я поясняю: – «Другому отдана и будешь век ему верна».

Аля вздыхает – всё-таки совсем как пушкинская Татьяна – и отворачивается, запустив пальцы в тёмные распущенные волосы. Они уже грязные после пятидневного пребывания в лесу, но её это не портит – я и сам не понимаю, почему заостряю внимание на этом. Наверное, на чём угодно хочу заострить, кроме её отказа, жгучим маслом разлившегося внутри.

– Сейчас не время и не место, – негромко говорит она. – Совсем, Русь.

Мы заперты в чёртовом лесу, но, может, в другое время и в другом месте я бы и не отважился ей во всём сознаться?

Но я поддаюсь ей. Просто молчу, неловко смотрю на свои ботинки, потом – на руки, но в мыслях всё разлагается от её слов и начинает гнить. Неожиданно ловлю себя на мысли, что мне тяжело даже дышать с ней одним воздухом сейчас, хочется уйти в подполье, бросить её тут, но меня воспитывали джентльменом. «Как ты можешь не быть им?» – спрашивала мама в детстве, поэтому замашки остаются до сих пор.

– Давай попробуем соединиться с ними, – просит Аля снова, сложив руки в умоляющем жесте.

Я выкручиваю рацию, но она не работает. Сначала трещит, а потом замолкает, будто сдохшая. Но в ней точно много зарядки. Вот кто на самом деле давно умер, так это мой телефон – я изредка достаю его из кармана, чтобы посмотреть на бесполезный кирпичик и запихнуть обратно. Всё без толку. Каждый наш шаг без толку – мы только приближаемся к смерти.

– Давай попробуем, – соглашаюсь я. В какой стороне лагерь, я больше не знаю. Ориентиры потеряны ещё на пути сюда. Мне думалось, что это будет просто: развернуться и пойти обратно, но, когда все четыре стороны одинаковые, чёрт его знает, где это «обратно».

У меня уже двоится в глазах от зелени вокруг, ноги давно мокрые от нескончаемой росы, топких болот и грязи. Запоздало думаю, что кроссовки придётся выкинуть по возвращении в общагу, но не знаю, случится ли это возвращение. Аля со стороны выглядит оптимистичнее – даже пытается улыбаться. Правда, её сухие губы от жажды трескаются, кожа вокруг них краснеет и шелушится, руки грязные, а голова несколько дней не мыта. Она всем видом пытается сказать: «Мы найдём дорогу», но я вижу другие – дурные – знаки и не покупаюсь на обманчивую бодрость.

– Кажется, мы шли оттуда! – Она машет рукой вправо.

– Да? – Я невесело усмехаюсь, а потом киваю в противоположную сторону. – А почему не оттуда?

Аля растерянно озирается, а потом просто пожимает плечами. Я бы пожал так же в детстве, как если бы не знал, куда дел любимую игрушку. Я не готов полагаться на её интуицию, мне ближе факты. И пусть я не оканчивал курсы спортивного ориентирования на местности, как Паша, в карте должен бы разобраться. Я стягиваю с плеч рюкзак и на дне нахожу засаленную карту, на которую почему-то пролился кофе. Но самое главное в целости: долина Ярлу, лес вокруг неё, Тюнгур и Аккем.

Я сажусь прямо на траву – мне уже плевать на одежду – и растягиваю карту. Аля опускается возле меня и прижимает уголок коленями, тоже внимательно смотрит, но едва ли понимает больше моего. Взгляд плывёт и от усталости, и от жажды, и от бессилия. Я хочу бороться, но понимаю, что уже сделал шаг в сторону того, чтобы сдаться.

«Так нельзя», – говорю сам себе.

«Так нельзя», – убеждаю себя, пытаясь сконцентрироваться на карте.

Меня манит последний глоток воды.

Меня манит лечь и больше никуда не идти.

– Мы где-то в этом квадрате, – Аля тыкает пальцем в карту.

Местность, на которую она показывает, слишком большая, а ещё я не уверен, что это правильная точка. Из школьного курса ОБЖ я практически ничего не помню – только то, что ночью можно ориентироваться по звёздам, Полярная всегда будет на севере, а днём – по солнцу. Технически можно дождаться рассвета, чтобы понять, где восток.

– Нам надо идти к Аккему, – решаю я. – Заодно мы сможем набрать воды.

«Чистая лесная речка, – успокаиваю я себя. – Без разницы, от чего умирать – от жажды или бактерий в воде».

– Технически тогда уходим на северо-восток, – решает Аля. – Солнце начинает садиться, значит, запад там.

Она кивает в сторону, я запоздало соглашаюсь. Уже плевать и на лагерь, и на палатки, и на Стаса с Пашей, которые ушли ещё глубже. Мне хочется выйти. Паника накатывает неожиданно, как цунами. Она застилает глаза и закрывает уши, поэтому я не слышу Алиных слов. В голове картинки – сестра в инвалидном кресле, бабушка с приступом диабета, разъезжающиеся родители, оставляющие меня за старшего. Трава кажется наждачкой, когда я на неё падаю, даже через куртку ощущая твёрдость. Сверху нависает Аля и лупит меня по щекам. Только спустя пару ударов я начинаю чувствовать боль.

– Руслан! – кричит она, встряхивая меня за воротник. – Руслан, что с тобой?

Страшно, страшно, страшно.

Если бы я мог сказать, что со мной. Мне кажется, что я умираю – в груди тянет и давит, дыхания не хватает, а мозг будто не подаёт сигналы рукам и ногам, они шевелятся точно сами по себе. Начинает отпускать только после нескольких глубоких вздохов и некоторого времени в тишине. Аля молча сжимает мою руку и перепуганно таращится – вижу её расширившиеся глаза, когда наконец могу сфокусировать взгляд.

– Накрыло немножко, – хрипло говорю я, не поднимая голову от земли. – Всё нормально.

– Жесть, я испугалась... – выдыхает Аля, помогая мне приподняться. – Вся жизнь перед глазами пронеслась.

Не знаю, боялась она за меня или её пугала перспектива остаться одной, да это и неважно. Я кое-как приподнимаюсь на локтях, хотя руки всё ещё слабые, и всё-таки сажусь.

Смятая карта валяется рядом, рюкзак – тоже. Поляна та же самая, хотя они все одинаковые. Неожиданно мне кажется, что между деревьями мелькает силуэт. Я вытягиваюсь, как ящерица перед прыжком, и вглядываюсь в темноту.

– Паша! – кричу я.

«Па-ша», – эхом разносится по лесу, а потом окончание издевательски повторяется. Мой голос, искажённый лесом, поглощённый им, не долетает до адресата.

– Паша! – зову я ещё раз, поднимаясь и чуть ли не падая снова – ноги оказываются слишком слабыми, чтобы удержать меня.

Он снова не откликается, снова мой крик съедает лес. Аля непонимающе оглядывается, всматривается между деревьев, но никого не видит. Я тоже больше ни одного силуэта не замечаю. Но я уверен: Паша там был. Хотя с чего бы ему прятаться?

– Аля! – кричит уже кто-то из леса.

Это точно они!

Сердце трепещет в груди радостно, грозясь пробить рёбра и вырваться, а глаза Али вспыхивают живым блеском так быстро, что я едва успеваю придержать её за локоть, чтобы она не ринулась в лес напролом.

Но ноги сами несут меня тоже. Едва успеваю схватить карту и рюкзак, чтобы броситься к тому месту, где я видел Пашу. Я не уверен, кто из них кричал, он или Стас – у них обоих низкие, чуть хриплые голоса.

– Руслан! – доносится до моих ушей, и я ещё припускаю, чуть ли не запинаясь о какую-то корягу. Вовремя успеваю ухватиться за дерево, чтобы не упасть, но потом всё-таки набираю темп. Оранжевая куртка Али мелькает впереди, между стволами – подруга тоже несётся не разбирая дороги. Рюкзак оттягивает плечи, но я его почти не замечаю – настолько приятна его тяжесть, настолько радость от знакомых голосов переполняет меня.

Кто-то снова кричит «Аля!», где-то вдалеке, но с другой стороны, и мы меняем вектор движения, несёмся к зовущему. Карта сминается в потных руках, но я не могу на бегу убрать её в рюкзак, боясь выронить всё, запнуться и упасть. У Али сбивается дыхание, а ноги двигаются медленнее и медленнее. Я тоже притормаживаю, пытаясь отдышаться. В груди жжёт, как если бы я преодолел марафонскую дистанцию.

– Паша, Стас, мы здесь! – кричит она из последних сил, надрывая голос – я прямо-таки слышу, как в конце фразы он становится хриплым. – Вы где? Ау!

Издевательское «ау» опять разносится по лесу, но остаётся без ответа. Больше их голоса не слышны, силуэтов тоже нет. Очевидно одно – мы совсем сбились с дороги. Декорации вокруг – казалось бы, одинаковые, – сейчас выглядят совсем незнакомыми. Деревья – темнее и страшнее, трава – суше и реже, под ногами всё больше грязи.

– Где они? – хрипло спрашивает Аля, прижимаясь спиной к дереву и сползая по нему на землю. У неё больше нет сил стоять, и я прекрасно её понимаю.

Пожимая плечами, я думаю только о том, что правильный вопрос другой – были ли они вообще?

Настоящее

Кир

Я пользуюсь навигатором, чтобы точно выставить координаты. Карты – это хорошо и надёжно, но в ситуациях, когда нельзя ошибиться, я привык доверять технике. Но она тоже сбоит – навигатор не прокладывает маршрут, потеряв связь со спутником, просто успевает показать конкретное направление перед тем, как вырубиться совсем. Ира переводит недоумённый взгляд с меня на него, а я делаю вид, что ничего страшного. Мне не хочется пугать её, не хочется тревожить желторотика, не хочется выглядеть растерянным в глазах Кобры. Он, кстати, забирает навигатор и озадаченно потряхивает его, как сломавшуюся детскую игрушку, которую обещал сыну починить. Но тот не оживает, остаётся бесполезным кирпичом в руках.

– Ну, нам на северо-восток, – киваю я, сверившись с картой. – Все шансы найти потеряшку там.

Я зажимаю кнопку рации.

– Факел, ответь Соколу.

– Факел в канале, – незамедлительно отвечает Егор. Его голос сейчас почему-то кажется более механическим, чем обычно, но я останавливаюсь в переживаниях. Накручивать себя, словно волчок, сейчас не время и не место: у нас просто проблемы со связью.

Ничего больше.

Просто связь.

– Потеряшка через рацию заговорил, – докладываю я. – Передал координаты, запиши. Мы выдвигаемся туда, будем предположительно через полчаса. Оттуда свяжемся.

– Принято, записываю, – отзывается механический голос Егора, совсем не похожий на моего друга.

– У нас проблемы с навигатором. Отрубился. Но карта есть, по ней ориентируемся.

– Добро, – я представляю, как он кивает и откладывает рацию. Я тоже цепляю её за карман, проверяя, надёжно ли зафиксирована. Остаться без навигатора – это одно, а вот потерять ещё и средство связи – совсем другое.

Мы идём вразнобой – я не командую, как построиться: прочёсывать территорию смысла нет, пока мы не дойдём до конкретной точки. По крайней мере, мне так кажется – потеряшек осталось двое, и все остальные были найдены настолько в разных частях леса, что эти должны оказаться как минимум за несколько километров отсюда. Возможно, это несколько неосмотрительно, но я, как ищейка, уже сконцентрировался на нужной цели и не хочу сбивать внутренний компас. С картой практически не сверяюсь, словно чувствуя, куда нужно идти. Но всё равно, конечно, поглядываю и мысленно благодарю отца и учителей, научивших меня по ней передвигаться. Уверен, что у Кати это вызывает панику – она пытается держаться ближе ко мне или к Ире. Её бы вернуть в лагерь и вывести из леса, но специально её точно никто не поведёт.

Кобра легонько трогает меня за локоть.

– Туда, – он кивает на просвет между деревьями, но мне кажется, что это ловушка. – Там может быть покороче.

– Заплутаем, – я качаю головой. – Пройдём на двести метров дольше, но точно окажемся на месте. Не сбивай с толку.

Кобра пожимает плечами и приостанавливается.

– Там просто дорога чище, да и лес не такой густой.

– Обманчиво, – я пожимаю плечами. – Ты знаешь, что лес хитрый? Сейчас не такой густой, а через десять метров окажешься по уши в болоте, и никто тебя не вытащит. Так что давайте по проторённой дорожке.

Но назвать наш маршрут «проторённой дорожкой» тоже нельзя: ни одной тропинки, даже мало-мальски вытоптанной, а про проложенную дорогу и вовсе речи нет. Трава густая и достаёт до середины голени, если не до колен; иногда ноги проваливаются в склизкую грязь, и в ней чуть ли не остаются сапоги; часто из земли торчат такие коряги, что можно переломать кости, если не ступать аккуратно.

Катя цепляется за меня, едва ли не падая, и я чудом успеваю подхватить её. Ира придерживает её с другой стороны.

– Поскользнулась, – испуганно шепчет она, – извините...

Мне кажется, её подтолкнул лес, словно прогоняя. Я пытаюсь ободряюще улыбнуться, но Катя бледна. Ей стоило уйти за подружкой Валей, за остальными волонтёрами, но не оставаться с нами, с людьми, которые в сумме истоптали больше тысячи километров за последние годы.

– Ты нормально себя чувствуешь? – спрашивает у неё Ира. Я не оборачиваюсь, продолжая вести цепочку, но прислушиваюсь.

– Дышать нечем, – с трудом отвечает Катя. Она опускается на землю – просто падает – между нами, и сзади раздаётся гул. Я торможу и оборачиваюсь, а она держится за воротник куртки и дождевика, оттягивая их разом. Воздуха достаточно, поэтому мы сначала недоумённо переглядываемся.

– Кажется, я умираю... – испуганно лепечет она. – Вызовите скорую.

Мы в чёртовом лесу, но Катя вряд ли отдаёт себе в этом отчёт. Дыхание становится всё тяжелее и прерывистее, на лбу у неё выступает испарина, а щёки становятся бледными, почти серыми. У меня холодеют пальцы от ужаса, потому что на миг я и сам верю, что она сейчас умрёт.

– Помогите! – кричит Катя, растянувшись на земле. Очнувшись от ступора, я бросаюсь к ней первым. Кобра кидается за мной и кладёт её голову себе на колени.

– Это паническая атака, – решаю я, надеясь, что голос звучит уверенно, хотя сам я уже ничего не понимаю. На симптомы похоже – у меня никто ими не страдал, но автоматически всплывают знания из курса оказания первой медицинской помощи.

Я вынуждаю Катю на меня посмотреть.

– Дыши. Ты не умираешь.

Она хлопает глазами и продолжает задыхаться. Лес, словно вторя её дыханию, издевательски шелестит листьями. Красные, жёлтые, осенние – они опадают на наши головы и кружат вокруг. Закат лета – закат жизни?

– Катя! – кричу я. – Сосредоточься. Я считаю, ты дышишь. Один, два...

«Три, четыре, пять», – произношу вслух, но слова растворяются в ветре. Катя вдыхает на этот счёт, и я прошу её задержать дыхание. Отсчитываю в голове четыре секунды.

– А теперь выдыхай, – и снова считаю до пяти. Она шумно выдыхает, и её плечи немного расслабляются.

Мы повторяем это ещё раз – и ещё, до тех пор, пока на её лицо не возвращается немного болезненный, но всё-таки румянец. Я треплю её по щеке – ласково, как старший брат, – а она цепляется за моё запястье и сжимает так крепко, что мне почти больно. Кобра придерживает её под спину, не давая завалиться на землю. Ира обмахивает нас всех курткой, нагоняя свежий воздух, хотя лес с порывами ветра справляется и без её усилий.

– И часто у тебя такое? – тихо уточняю я.

– В первый раз.

Она и сама испугалась до чёртиков. Ира протягивает ей воду, и Катя пьёт, почти захлёбываясь, словно вот-вот бутылку отберут. В пол-литровой таре остаётся половина, когда Катя вытирает губы, и её щёки окончательно розовеют. Даже глаза поблёскивают – здоровый вид возвращается.

– Я в порядке.

Она встаёт, и ноги её правда держат. Я поднимаюсь вслед за ней и ещё раз бегло осматриваю. Катю надо выводить из леса, понимаю особенно чётко. Если нас решит сожрать лес, она будет первой жертвой.

Пока мы идём, я несколько раз оборачиваюсь, чтобы проверить, в каком состоянии Катя. Не хотелось бы повторения – перед глазами до сих пор стоит эта картинка падения, удушья и потливости.

– Мы почти на месте, – я сверяюсь с картой, остановившись у одного из деревьев. На него надо повесить метку, потому что без неё все сосны кругом одинаковые, и лучше перестраховаться, чем потом навсегда поселиться в лесной глуши. Из рюкзака достаю грязную футболку, в которой ходил в первые дни, и светло-серая ткань легко трещит в руках. Разорвав её на полоски, я завязываю одну вокруг толстой ветки. Кобра усмехается.

– Лес засоряешь, – беззлобно подкалывает он.

– Главное, чтобы он нашими трупами не засорился.

Катя бледнеет, и я тут же корю себя за неудачную, злую остроту.

– Бережёного Бог бережёт, – добавляю я успокаивающе, положив руку ей на плечо. Она вымученно улыбается, но всё ещё не отводит взгляда от повязанной полоски ткани.

Кобра тоже берёт пару тряпок.

– Я послежу, чтобы они остались где-нибудь на пути.

– Поработаю на отклик, – киваю я. – По карте мы рядом, значит, есть надежда, что Руслан нас услышит.

Я зову его. Кричу несколько раз, поворачиваясь налево, направо, назад, словно это может распространить звук по всем сторонам света. Однако ответа никакого не следует – то ли у Руслана нет сил, то ли он далеко, и мы ошиблись с координатами. Конечно, ещё может быть, что он потерял сознание или погиб, не дождавшись нас, но я предпочитаю не думать о худшем наперёд, а только когда столкнусь с ним лицом к лицу.

Ира делает несколько шагов в сторону.

– Кир, там что-то есть.

Она щурится и вглядывается в пустоту между деревьями. Те с каждым нашим шагом становятся гуще, мне кажется, что к центру леса мы с трудом между ними протиснемся – настолько крепко они срослись корнями, настолько близко их кроны друг к другу. Только сейчас ощущаю, насколько холоднее становится. Ветер, гуляющий по лесу, забирается и под оранжевый жилет, и под куртку, и под штаны, вынуждая всё тело покрываться мурашками.

Ира рвётся первой в просвет, но я успеваю схватить её за запястье:

– Я проверю.

Она покорно остаётся на месте, позволяя мне обойти её и продвинуться вперёд, но за спиной я всё равно слышу шаги. Тишина изредка нарушается треском веток у нас под ногами, и я даже не дышу, пока пробираюсь сквозь траву, становящуюся всё выше.

Что-то бесформенное лежит под деревом. Издалека мне казалось, что это может быть человек – обман зрения или самоубеждение, я не знаю, – но теперь я точно понимаю, что это просто груда каких-то тряпок или вещей. Сердце, ускоренное волнением, замедляется и возвращается в привычный ритм. Ничего страшного – просто брошенные шмотки. Не человек.

– Никого, – я качаю головой. – Координаты наши. Тут куртка, кроссовка, рюкзак...

Я присаживаюсь возле вещей, пока Кобра и остальные идут до меня. Никто не рискует бежать, не зная, что под ногами, поэтому все не быстро. Я достаю рацию из-за пояса.

– Факел, ответь Соколу.

– Факел в канале.

– Мы нашли вещи. Не могу прислать фотку. Координаты примерно те же, которые потеряшка называл. Надо опознать.

– Записываю, – отвечает быстро Егор. Раздаётся щелчок автоматической ручки – его слышно даже через помехи и плохую связь.

– Рюкзак чёрный, прошитый красными нитками, без логотипов. Куртка чёрная с тёмно-зелёным подкладом, тонкая. Одна кроссовка, серая, шнурки чёрные, без фирмы.

– А вторая где? – удивляет Егор.

– А я почём знаю? Тут одна, – пожимаю плечами, на всякий случай ещё раз проверяю вещи, но второй кроссовки действительно нет. Ира заглядывает в рюкзак – хотя как бы она туда попала? – и тоже качает головой.

– Подождите немного, я позову Алю.

Первая потеряшка до сих пор не уехала. Она чего-то – или кого-то – ждёт, оставаясь на базе и помогая Егору. Госпитализация ей не потребовалась. У неё нет опыта в поисках, но у нас настолько не хватает волонтёров, что Егор оставил её в штабе, после того как врачи сказали, что никаких проблем со здоровьем нет. Никто не знает, что ей нужно из леса, наверняка она хочет дождаться мужа. Никто не знает, дождётся ли.

Я достаю из кармана куртки сигареты и сажусь под деревом, устало приваливаясь спиной к стволу. Кто-то остаётся стоять, кто-то плюхается рядом, но мир вокруг немного меркнет. Колоссальная усталость наваливается неожиданно, без объявления войны, и я впервые чувствую себя так за всё время поиска. Мне будто тонну положили на плечи и вынудили её нести, но речь не о реальном грузе, а о том, что тяготит душу. Я разглядываю кроссовку, куртку, рюкзак и понимаю, что парень, скорее всего, мёртв.

Дым разъедает лёгкие, во рту горчит. Затягиваюсь ещё раз, сжимая пальцами сигарету так крепко, что чуть не переламываю её. Рация пока молчит, деревья перестают шуметь, и я опять ощущаю себя в вакууме. Мне хочется заткнуть уши наушниками, включить любую музыку, что угодно – лишь бы не погружаться в эту лесную тишину и не оставаться наедине с собой. Лбом утыкаюсь в колени, когда подтягиваю их к груди, докуриваю до фильтра и сминаю окурок в пальцах. Он гаснет сам по себе, без моей помощи, и я на ощупь прячу его в карман рюкзака.

– Кирилл, – тихо окликает меня Ира. Она редко называет меня полным именем. Её голос осип, как во время болезни, и я не хочу поднимать голову. Не уверен, что хочу видеть.

Но мне приходится. Я перевожу взгляд на неё – Ира стоит между деревьями и глядит себе под ноги. На автомате встаю, опираясь о ствол сосны, и подхожу к ней. Она мягко отталкивает меня, словно я могу на что-то наступить.

– Нет, – бормочу я, поднимая глаза к небу, но вижу только широколапые кроны, скрывающие от меня всё остальное.

– Тут кровь, – еле слышно выговаривает она, и мне приходится посмотреть.

На траве и правда много крови. Откуда она здесь? Почему её не смыло дождём? Да и были ли ливни в последнее время?.. Она уже засохшая, старая, но эти бурые пятна на зелёно-жёлтом травяном массиве не перепутать ни с чем.

Громко ругаюсь и закрываю лицо руками, не желая даже сквозь пальцы смотреть вниз. Ира тоже отворачивается, прикрыв ладошкой рот, словно её вот-вот вывернет. Она не переносит вида крови. Я тоже не переношу, зная, что где-то лежит человек.

Кобра подходит со спины и осторожно присаживается на корточки, чтобы изучить досконально, но там всё ясно как божий день. Нам надо искать дальше – живого или мёртвого, но надо.

Не вовремя оживает рация. Факел зовёт несколько раз, прежде чем я дрожащими руками снимаю её с пояса, зажимаю кнопку и хриплым голосом отвечаю:

– Сокол в канале.

Голос не мой – испуганный, хриплый, озадаченный, какой-то чужой, не подходящий мне, обычно рациональному и непоколебимому. Но Егор не замечает перемен, а я подбираю слова, чтобы сказать о находке. Мог бы прямо, но наверняка рядом с Егором Аля.

– Аля опознала вещи, – говорит друг. – Они действительно принадлежат Руслану.

День шестой

Настоящее

Кир

Ира не в себе.

Так никого и не найдя вечером, мы возвращаемся к палаткам, чтобы отдохнуть хоть немного, – выйти на лагерь помогают завязанные тряпочные ленточки на ветвях и карта. Но координаты уже не помогли найти потеряшку – цифры оказались ложными, как если бы их сказали в бреду или лихорадке. Теперь я даже не могу разобраться, была ли связь вообще. Меня смущает сразу многое: как заработала рация, как потеряшка смог назвать точные координаты, если навигатор постоянно сбоил, а самое главное – почему его не оказалось там, где он должен был быть?

Я нервно потираю глаза, потому что сон опять не идёт. Но и Ира не спит – она сердито перебирает вещи в рюкзаке, будто пытается что-то найти, и я мягко кладу ладонь на её предплечье, останавливая.

– Ты бы поспала, – бормочу я. – Завтра с рассветом собираем лагерь и выдвигаемся. Мы практически дошли до Ярлу, но, видимо, студенты всё-таки решили искать воду.

– Будем искать два трупа?

Она так прямолинейна, что я немного теряюсь.

– Ну, почему сразу... «трупа»?

Я не верю, что мы найдём Руслана живым, эта мысль не покидает меня. Я стараюсь её задавливать в зародыше, не позволять разрастаться, но всё равно возвращаюсь к ней, как будто бы езжу по кругу на одном и том же автобусе. Шанс найти Пашу ещё есть – судя по фотографиям, он рослый и крепкий, а такие могут на природе и еду, и воду добыть. К тому же он единственный из группы обладал навыками спортивного ориентирования, что тоже играет на руку нам. Отбить бы его у смерти, выцарапать из её лап, найти живым – и успешно завершить поиски.

Остаются двое, но время всё равно тянется целую вечность. Мы измотаны, и этот факт глупо отрицать. Я ещё держусь, Кобра тоже силён – нам такое нипочём, мы и дольше в лесах оставались, а вот силы Кати, например, почти на исходе. Да и Ира сердится по пустякам, что начинает раздражать.

Она никогда не была такой – чаще всего она понимающая и спокойная. Иногда, конечно, взрывная, но это лишь когда встала без настроения или выпила кофе не из своей любимой кружки. Теперь она такая постоянно. Я бы решил, что на неё влияет лес, как и на всех остальных, но только за собой и Коброй никаких изменений не замечаю.

– У нас все шансы найти Пашу, – я пожимаю плечами. – Перестань отчаиваться раньше времени.

– Ты просто уже в сказки веришь. Мы шестой день в чёртовом лесу, а они и того дольше. Этот парень – Стас? – просто умер на ровном месте, у него даже травм никаких не было, мне Кобра рассказал.

Я мысленно проклинаю Кобру и поджимаю губы.

– Но это ещё ничего не значит, – говорю негромко. – У Паши есть все шансы. У Руслана их... меньше.

«Их нет вообще!» – подсказывает внутренний голос, но я не обращаю на него внимания. Мы должны верить до последнего, пусть только на вере нашу работу и не построишь. Я чуть нервно улыбаюсь и пытаюсь приобнять Иру, но она легко и раздражённо выскальзывает из моих объятий, а потом скрывается в палатке.

Она не в себе, но я не понимаю, как ей помочь и чего она хочет, поэтому молча достаю сигареты и закуриваю. Ночная темнота ползёт по траве, рукам и ногам, скрывая под собой все недостатки, пороки, дурные помыслы. Я практически растворяюсь в ночи, вижу в ней только дым, который выдыхаю, а потом мелкие искорки от костра – он слегка разошёлся, когда подул ветер. Я лишь притаптываю искры, но не заливаю костровище водой, боясь, что оставшиеся полешки с утра не разгорятся.

Мне не хочется идти к Ире в палатку, поэтому, устав окончательно, я решаю подремать снаружи. Сентябрьские ночи прохладные, но в куртке, в спальнике и на каремате, которые я вытаскиваю из палатки, достаточно комфортно. Дышится легко из-за ветерка и нежаркой погоды, правда, чуть мёрзнет нос, но я не обращаю на это внимания. Засыпается прекрасно, будто лес решает напитать меня силой земли, дать не просто подышать, а надышаться.

В дремоте чуть вязко, но мне ничего не снится, просто не отступает чувство лёгкой тревожности – оно покалывает пальцы и неприятно оседает в грудной клетке. Но просыпаюсь даже отдохнувшим, когда из соседней палатки выбирается Кобра и легко пихает меня в плечо.

– Тебя выселили?

– Я бы сказал, не пустили, – хмыкаю я, сонно потирая глаза и только сейчас понимая, что пальцы всё-таки замёрзли. – Она, видимо, устала. Надо бы их с Катей вывести.

Лес давно проснулся. Сегодня не солнечно и не пасмурно, просто неприятная серая пелена застилает небо, но грозовых облаков нет, оно равномерное и совсем не дождливое. Я ёжусь – всё равно приятнее вставать под золотистыми лучами, чем будто накрытым угрюмым стеклянным куполом.

Оживает рация.

– Сокол, ответь Факелу, – звучит ломаный голос Егора.

– Сокол в канале, – тут же отзываюсь я громче, чем планировал, и от этого из палаток выползают и Катя, и Ира, и остальные парни.

– Приехала ещё одна группа, пять человек. Их Ворон поведёт в вашем направлении, но западнее. К месту, где вы кровь нашли.

– Отличные новости, – я улыбаюсь, – пусть ищут. Мы на связи, будем держать курс на северо-восток.

Отключаю рацию и достаю тушёнку. У меня в рюкзаке лежат ещё две банки, у остальных должно быть примерно столько же. Кобра возвращался на базу, а значит, у него еды ещё больше. Запасы, конечно, иссякают, но не настолько, чтобы выдвигаться назад. Ира тоже достаёт из рюкзака еду и присаживается поближе к костру. Она выглядит уставшей и осунувшейся.

– Там люди пришли, – негромко говорю я. – Может, вы с Катей выйдете? Если подкрепление пришло, можете отдохнуть.

Мне не хочется отпускать её через лес, так что я думаю попросить Кобру её проводить. Он точно устал быть посыльным, но вряд ли бы мне отказал. Ира однако хмурится – моё предложение почему-то ей не нравится.

– Уйдём вместе, – просто говорит она и раздражённо сдувает со лба кудрявую прядь. – Мне уже слишком интересно узнать, есть этот чёртов камень или нет. Может, и мы чего загадаем?

Я слабо улыбаюсь.

– С ума не сходи, – пытаюсь погладить её по волосам, но она отшатывается, будто я чумной. Тут же убираю руку и возвращаюсь к тушёнке, хотя ощущаю эту чёртову неловкость перед остальными. Катя пялится в землю, Кобра делает вид, что увлечён открыванием консервов.

– Собираем лагерь и выдвигаемся, – коротко командую я, больше не желая быть заложником Ириного настроения. Если захочет, заговорит сама, поэтому я сосредотачиваюсь на карте, а не на её внутренних конфликтах. – Осталось два квадрата, в которых мы ещё не были. Сегодня их нужно захватить.

Ира смотрит на карту через моё плечо.

– Мы можем разделиться, чтобы закончить это действительно сегодня.

– Нет. И это не обсуждается.

Показывая, что разговор закончен, я поднимаюсь на ноги и иду к нашей палатке, начинаю снимать её с креплений. Кобра, съев пару вилок тушёнки, тоже следует моему примеру, видно решив доесть позже. Ира фыркает слегка недовольно, но начинает утрамбовывать вещи. Я не готов отпустить её ни одну, ни под руководством кого-то другого. А зная её характер, я могу поспорить, что она решит возглавить отпочковавшуюся группу.

Разделяться мне кажется плохой идеей – Иру и Катю я отпустить не готов. Кобра может уйти в компании любого из своих товарищей, но он тоже не спешит выходить на самостоятельный маршрут. «В этом лесу творится что-то странное», – ещё вчера вечером, перед отбоем, сказал он мне, и я не мог с ним не согласиться, хотя в детские сказки и подавно не верю.

Лагерь сворачиваем быстро, успеваем ещё перехватить остатки завтрака перед тем, как снова выдвинуться в путь. В этот раз идти тяжелее, потому что помимо рюкзака на спине висит ещё и палатка, но я стараюсь не обращать внимания на то, как она оттягивает плечи. Иду первым. Иногда ловлю себя на мысли, что уже сам не понимаю, куда двигаюсь. Обычно лес контрастный – ели сменяют дубы и осины, повсюду разбросаны разные поляны, ручьи и болотца. А этот массив одинаковый, куда ни глянь, – одни и те же деревья, идентичные поляны, ничем не отличающиеся друг от друга кусты. Я не могу сказать точно, были ли мы здесь вчера.

Всё ещё кажется, что лес играет со мной в игру – в прятки или в пятнашки, во что-то детское, но до дрожи в коленях опасное.

Ира меня пугает: её движения рваные и сердитые, она будто в каждый шаг вкладывает особенную злость, а подошвами резиновых сапог хочет протоптать грязь до жёсткой глины. Иногда под нашими ногами хрустят ветки, и Катя испуганно вздрагивает и озирается. Я, как старший брат, иду за ней, готовый придержать в случае падения и успокоить, если повторится паническая атака. Но Катя смелая – любая другая на её месте уже ломанулась бы из леса, заставила бы Кобру или кого-то из группы вывести её, но она держится.

Даже язык не поворачивается теперь называть её желторотиком – полноценный поисковик.

Я слабо улыбаюсь своим мыслям и совсем вязну в них, пока ноги утопают в грязи. Начинает накрапывать дождь – сначала пара капель ударяется о лоб, потом – о бритую макушку, а затем начинает нещадно хлестать по плечам. Мы оперативно достаём дождевики и упаковываемся. Но из-за дождя видимость падает, всё превращается в серо-зелёное пятно с редкими вкраплениями коричневого. Я завязываю потуже капюшон, но глаза и лицо всё равно заливает.

– Нужно переждать! – кричит Кобра, спрятавшись под деревом. Над лесом раздаются раскаты грома, отзывающиеся прямо в грудной клетке. В сером небе сверкает молния, она пробивается даже сквозь кроны деревьев.

Катя испуганно – как заворожённая, как сумасшедшая, – несётся под дерево, и я не могу отделаться от чувства, что это лес заманивает её в ловушку, под самую крону, чтобы ударить молнией и погубить. Я в прыжке рвусь за ней и хватаю за куртку на плече – Катю прямо-таки отшатывает ко мне, с такой силой я тащу её назад.

– С ума сошла?! – кричу. – А если молния? Хочешь тут и остаться?

Дождь заливает глаза, и лицо Кати расплывается. Но даже так видно, какой осоловелый у неё взгляд. Она пытается вырваться из захвата, но я тащу её почти силой по дороге к каким-нибудь кустарникам – они ниже, чем деревья, и под ними можно переждать дождь. Но, как назло, ни одного укрытия.

Мы все разбредаемся, а ливень идёт такой стеной, что друг друга нам почти не видно. Я на ощупь тащу Катю, сквозь шум и воду пытаюсь найти Иру, но её нигде нет – надеюсь, что её зацепил Кобра, и они уже нашли подходящее укрытие. Далеко стараюсь не отходить, хотя в таком дожде ориентироваться тяжело.

Молния бьёт сильнее – сверкает так, будто в следующий раз ударит точно в меня, почти слепит, а гром пугает раскатами. Кажется, что ещё чуть-чуть, и от такой силы звука на наши головы начнут заваливаться деревья, а ноги увязнут в грязи, и мы не сможем из неё выбраться.

Наконец, уже почти отчаявшись найти хоть какое-то укрытие, я поскальзываюсь и еду вниз, ненароком потащив за собой Катю. Какой-то овраг, чудом оказавшийся на нашем пути, скрывает нас от стихии. Пусть капли и продолжают лупить по щекам, а одежда под дождевиком такая мокрая, словно я искупался в болоте, в низине больше шансов переждать благополучно. Катя визжит, пока мы вдвоём скользим по земле вниз, пытается схватиться за траву. Я и сам стараюсь зацепиться за что-то, чтобы затормозить или упереться ногами в землю, но она скользкая и вязкая, поэтому, пока мы не оказываемся на дне небольшого оврага, не останавливаемся. Это у страха глаза велики – я думал, что разобьёмся, а на деле проскользили всего несколько метров.

Здесь дождь кажется тише.

– Ты цела? – негромко спрашиваю я у Кати. Она несколько раз коротко кивает, а потом бегло осматривает всю себя. Одежда на первый взгляд не порвана, ссадин на лице нет, кости на месте. У меня тоже всё в порядке – разве что немного стёсан бок, куртка задралась во время падения. На ощупь пытаюсь понять, есть ли кровь, но, судя по совсем маленьким каплям на пальцах, это действительно просто царапина. Пустяки.

– Всё в порядке? – испуганно бормочет Катя, заметив кровь.

– Ничего страшного, – я легко качаю головой. – На мне всё заживает как на собаке.

Протираю от дождя лицо и пытаюсь сфокусировать взгляд и осмотреться. Гроза бушует уже не так сильно, ливень тоже понемногу стихает, и серая полупрозрачная пелена потихоньку начинает таять. Становятся видны более чёткие очертания стволов и крон, огромных рытвин и ям на земле. С другой стороны оврага, видимо скатившись чуть позже нас, сидят ещё двое, но я не могу разглядеть, кто именно.

– Лес гневается, – снова бормочет Катя, откидываясь затылком в грязь, и от того, чтобы она забилась в её длинные светлые волосы, спасает только дождевик. – Пытается нас прогнать.

Мне кажется, что он пытается нас убить, а не прогнать. Но я молчу, чтобы желторотик не впала в панику. Нам ещё выбираться.

За несколько дней до

Руслан

Мы выдыхаемся, так никого и не найдя. Все тени, которые я видел, теперь кажутся мороком, игрой леса и света, плодом воображения и измученного подсознания. От жажды и усталости болит голова, я бы с радостью рухнул в палатку и проспал около суток. Ноги отнимаются и гудят, кроссовки хоть выжимай. Аля почти висит на моей левой руке – крепко цепляется, потому что ей тоже тяжело идти. Я хочу поддержать её, но у самого заряд уже на исходе. Лес давит.

Он вынудил нас сыграть с ним в догонялки, и мы проиграли, сбившись с намеченного маршрута и оставшись посреди неведомой нам поляны – такой же одинаковой, как и все остальные. Погнавшись за силуэтами, я не отмечал дорогу, не запоминал ориентиры – просто хотел найти друзей. Но только сам потерялся.

Аля выглядит совсем удручённой. Она завязала грязные волосы в хвост, и теперь назойливые буйные кудри не лезут ей в глаза. Её куртка порвана на локте почти до запястья, и из-под неё торчит фланелевая чёрная рубашка, ладони поцарапаны – она упала и ободрала их о какую-то корягу. Рюкзак пришлось оставить под деревом – мы переложили всё нужное в мой: от усталости, жажды и боли в разбитых коленях Аля больше не могла его нести.

Дыхание сбивается снова – мне теперь не хватает его на каждом шаге. Мысли о воде занимают большую часть моего сознания, я постоянно перекатываю по языку слюну, которой тоже ничтожно мало, она уже перестаёт смачивать горло. Лёгкие раздирает сухой кашель, и мне нечем его перебить.

– Мы, наверное, не выйдем, – наконец-то озвучиваю я то, что тяготит меня давно.

Аля поднимает на меня глаза – светлые и полные слёз. Кажется, она и сама это понимает, просто воинственности и силы в ней в несколько раз больше, чем во мне.

– Выйдем, – обещает она. – Мы движемся в нужном направлении, я верю.

Кроме веры, у нас ничего и не остаётся, потому что лес – безликое чудовище, поглотившее нас. Его деревья – это зубы, трава – дёсны и язык. Найти бы хоть малюсенький ручей – я бы отчаянно уткнулся в него лицом, упивался им вдоволь, долго наслаждался ледяной водой. Мечтая, я не замечаю корягу и запинаюсь о неё, а потому чуть ли не падаю. Но ругнуться – даже просто в никуда – нет сил. Я словно коплю энергию, но не знаю на что.

– Ты слышишь? – внезапно тихо шепчет Аля.

Я приваливаюсь к дереву: кружится голова. Неожиданно накатывает такая сильная тошнота, что я прячусь за ствол, подальше от Алиных глаз, и меня выворачивает. На корне языка чувствуется горечь, и я сплёвываю жёлчь. Кашляю некоторое время – очень сильно, почти надрывно. Лёгкие разрывает, горло дерёт, в уголках глаз собираются слёзы – и от рефлекса, и от жалости к себе. Ничего, кроме жёлчи и пены, не выходит наружу: мы долго не ели, поэтому в желудке пусто.

Неизвестно, на каком топливе мы вообще идём. От горечи во рту избавиться не получается, и я нервно вытираю рот рукавом, хоть и знаю, что это не поможет. Аля ободряюще кладёт руку мне на плечо – она не видела, а слышала, но от этого не легче. Я бы предпочёл, чтобы об этой вынужденной слабости она не узнала никогда.

В грудной клетке опять зарождается очаг паники, и я сразу начинаю глубоко дышать, боясь допустить ещё один приступ. Мне уже хватило – даже несколько минут страшно думать, что умираешь.

– Слышишь? Там ручей, – тихо шепчет Аля.

Я навостряю слух, закрываю глаза, чтобы всецело отдаться этому чувству, и до меня действительно долетает едва различимое журчание.

Волной накатывает облегчение.

Даже сердце в груди замирает от того, что спасение – вода – близко.

Нельзя останавливаться, только не сейчас. Поэтому я застёгиваю куртку до подбородка, чтобы немного скрыть озноб, натягиваю рюкзак, который слишком сильно давит на плечи. Аля улыбается сухими губами – они трескаются посередине, на них выступает капелька крови. Аккуратно и ласково тянусь к ней, одним движением пальца стираю алую влагу.

– Сейчас напьёмся вдоволь, – шепчу я поддерживающе, и она восторженно кивает.

Ручей, кажется, в глубине леса, хотя я точно не знаю, какой поворот ведёт к краю, а какой – в чащу. Но если лес – организм, то ручей – это кровь, поддерживающая в нём жизнь. Значит, нам нужно двигаться к центру.

К сердцу.

Кажется, мы выбираем правильное направление, поскольку шум становится более отчётливым. Не знаю, сколько нам ещё предстоит на него идти, но сам факт, что мы приближаемся к водоёму, придаёт сил и греет душу. Аля больше не цепляется за меня, даже чуть обгоняет и теперь напоминает чёрно-бурую лисичку-поводыря. Если до этого меня бил озноб, то сейчас я чувствую лёгкость и даже слабый жар, как если бы руки кусал ветерок в плюс тридцать пять, которые в наших алтайских краях случаются чертовски редко.

– Русечка, давай скорее, – просит Аля и оборачивается. Пытаюсь ускорить шаг, но рюкзак неприятно оттягивает плечи. Ей, конечно, без своего легче, но я её не виню. Только бы поскорее глотнуть воды.

Только бы глотнуть воды.

Только бы...

Я не замечаю корягу под ногами – острую, высохшую – и запинаюсь об неё. Нога подворачивается, искры летят из глаз, и на миг всё вокруг темнеет. Не знаю, теряю я сознание или просто вспышка сильной боли меня и ослепляет, и оглушает. Несколько раз моргаю, чтобы прийти в себя, но искры не проходят. Ртом хватаю воздух, кажется, что дыхания не хватает. Лёгкие жжёт, на лбу выступает испарина, а кончики пальцев холодеют, как у заболевшего лихорадкой... или мёртвого.

Мне страшно смотреть вниз: по ощущениям нога превратилась в кровавое месиво. Боль одновременно рвущая, ноющая и стреляющая. Я чувствую, как дрожь пробегает вдоль позвоночника, и всё ещё толком не могу вдохнуть, поэтому дышу коротко, как загнанная собака. Штаны в районе голени становятся мокрыми, и я тянусь к ним пальцами, стираю выступившую влагу и размазываю между пальцами. Всё-таки смотрю. Кровь, от металлического запаха которой начинает подташнивать.

Аля бежит ко мне.

– Аккуратно, коряга! – кричу хрипло, но это помогает, потому что Аля вовремя останавливается. У неё чуть приоткрывается рот, когда она глядит на мою ногу, а щёки бледнеют, словно она вот-вот шлёпнется в обморок.

– Не смотри!

Она покорно поднимает глаза, но не розовеет. Только её потери сознания мне не хватало. Аля осторожно присаживается рядом, а потом легко шлёпает себя по щекам, наверняка чтобы привести в чувство. Собираюсь с силами и опускаю взгляд.

Лучше бы я этого не делал.

Нога залита кровью, на голени – открытая рана, в районе лодыжки всё мгновенно опухло и посинело. Кажется, это перелом, но я не могу утверждать точно – то ли от вспышки адреналина, то ли от страха и ужаса болит не так сильно. В детстве я ломал руку, и тогда мне казалось по ощущениям, что её будто оторвали или долго выворачивали в разные стороны. Сейчас такого нет, но шевелить ногой мне неприятно.

Кровь сочится из раны на траву, разрыв достаточно глубокий, но не до кости, в нём остаются щепки и налипшая во время падения грязь. Я аккуратно снимаю со спины рюкзак, чтобы достать из него футболку и перевязать ногу. Надо остановить кровь, обеззаразить рану, но сделать это нечем – даже воды нет, чтобы её просто промыть. Аля сама вытаскивает футболку со дна моего рюкзака и разрывает пополам, чтобы обмотать ногу несколько раз. Кровь всё равно быстро пропитывает ткань, но теперь хотя бы нога не выглядит так ужасно, как минуту назад.

Тошнота понемногу отступает, но иногда возвращается волнами. Меня всё ещё мурашит, пальцы по-прежнему холодные, и я до сих пор не представляю, как теперь пойду дальше хоть к ручью, хоть к краю леса.

Аля осторожно стягивает с меня кроссовку, осматривает ступню – она тоже немного опухает, но не так, как лодыжка. Без обуви становится легче, ногу перестаёт сдавливать, поэтому я перевожу дыхание. Правда, без кроссовки прохладно, но это не так страшно: носок, слегка пропитавшийся кровью поверху, всё ещё греет.

– Мне кажется, это перелом.

– Или сильный ушиб, – я ободряюще улыбаюсь. – Думаю, смогу расходиться. Кровь бы остановить.

А она сочится не прекращаясь, и светло-серая футболка постепенно становится тёмно-бордовой, по ней расползаются устрашающие пятна.

– Надо добраться до ручья, – тихо говорит Аля, а потом тянется ко мне и мягко убирает влажные светлые пряди, упавшие на лоб. От такой немудрёной ласки мне становится хорошо, несмотря на боль и страх. Я сам тянусь за её рукой, прошу коснуться ещё, но Аля, легко скользнув кончиками пальцев по моей щеке, всё-таки отдёргивает ладонь.

– Я попытаюсь встать.

Первая попытка проваливается. Вторая – тоже. Я не могу опереться на ногу, даже придерживаясь за дерево и Алю. Она аккуратно приобнимает меня за пояс и тянет вверх, но этого мало, чтобы я смог удержаться на ногах. Оседаю снова, оцарапывая спину о кору ствола. Набираю в грудь побольше воздуха, считая до трёх. Я чувствую, как накатывает паника, но лес издевательски шепчет мне в ухо: «Ты не спасёшься».

Но я не хочу сдаваться, только не сейчас. Я перебарываю себя и пытаюсь подняться снова, на сей раз куда успешнее. Если перенести вес на здоровую ногу почти целиком, то становится не так больно. На пробу делаю шаг. Аля придерживает меня со стороны больной ноги.

Рюкзак так и остаётся под деревом: я вспоминаю о нём запоздало, когда уже отхожу на несколько метров. В куртке становится жарко и тяжело идти, поэтому я стягиваю и её. Тонкая водолазка греет плохо, но в ней я хотя бы могу спокойно двигаться, не чувствовать чёртово удушье, которое с каждым шагом становится сильнее.

Ручей шумит где-то совсем близко, но мы двигаемся медленно. Солнце почти скатывается за горизонт, когда мы всё-таки добираемся до воды. У меня нет сил радоваться, и я просто оседаю на большой плоский камень. Аля радуется тоже тихо – у неё голос хрипит от длительной жажды, и первым делом она ныряет лицом в ручей. Может, пьёт, а может, просто умывается – я не знаю. Я смотрю в небо, опустив ладонь в прохладную воду, а потом умываю лицо. Капли стекают к вискам и за шиворот, но мне так хорошо, и лежание на камне у ручья ощущается как отдых в маленьком оазисе в широкой нескончаемой пустыне.

Жадно пью. Каждый глоток наполняет меня силой и отгоняет боль. Вода прохладная и приятная, мне нужно много, чтобы насытиться, да и Аля пьёт не прекращая. Только когда ей перестаёт хватать дыхания, – а она явно не дышала, пока утоляла жажду, – подруга поднимает голову и блаженно улыбается. Ещё бы найти еду, и шанс на спасение есть.

Окончательно темнеет, сквозь кроны изредка мелькают звёзды. В водолазке не холодно, несмотря на сентябрьские ночи. Камень под спиной, правда, ощущается шероховатым и чуть мокрым от изредка набегающих мелких волн ручья. Иногда они холодят спину, но это ощущается даже приятно – я столько был без воды, что сейчас грешно жаловаться на её наличие.

Но что-то не так. Мне кажется, что я в жерле Везувия, потому что сначала бросает в жар, по коже словно бежит огонёк, а потом обдаёт ледяным холодом. Глаза начинают слипаться, и сквозь мокрые от влаги ресницы я вижу мелькающие силуэты между деревьями.

«Руслан», – кто-то зовёт меня голосом Паши, но я не могу откликнуться, потому что язык прилипает к нёбу. Всё тело слабеет разом, и нет сил даже руку поднять. Теней становится больше, они исчезают за деревьями и, кажется, хотят нас прогнать.

«Уходи», – шепчут они. Уйти нет сил, я могу только лежать на шершавом влажном камне, чувствуя, что рано или поздно ручей меня засосёт.

Аля зевает, но здесь нельзя спать. Первая эйфория сходит, и я, повернув голову, долго вглядываюсь в саму водную гладь. Она равномерно чёрная, не считая лёгкой ряби от того, что ручей течёт вниз, порогами. Он не широкий и не узкий, с неаккуратным берегом и камнями-булыжниками посреди. Я опускаю в него руку, ощущая ледяное объятие, но быстро отдёргиваю её. Внутри щемит от страха: я боюсь, что кто-то посмотрит на меня из-под воды в ответ.

Ручей – это сердце леса.

Ручей – то, что лес оберегает.

Вода заманивает незадачливых путников. Она их опаивает, она их и топит. Меня и самого начинает клонить в сон, но я держусь.

Аля кажется заворожённой, она зевает снова – красивые большие глаза закрываются и больше не отражают света звёзд. Ещё немного, и она упадёт в воду. Поэтому я с трудом рывком сажусь и хватаю её за плечо.

– Что?

Она легонько дёргается, как встрепенувшийся птенец, и пальцами зачёсывает назад грязные волосы.

– Не спи, – прошу я. – Тебе нужно уходить. Нет никакого камня, ничто не исполняет желания.

Сам я знаю, что уже не дойду. Жалею, что в рюкзаке остались бутылки – их можно было бы наполнить, и воды бы хватило на несколько дней. Но не опасно ли из него пить? Не убьёт ли он изнутри, пока Аля будет выбираться? Не заставит ли он её уснуть навсегда, когда подруга найдёт удобное местечко между корней деревьев? Мне жаль, что мы искали фикцию – нечто несуществующее, понадеявшись на то, что оно есть.

– Может, мы просто не нашли?

– Аль... Хватит верить в сказки. Реально только то, что лес тебя похоронит, если ты не сбежишь.

Она трёт глаза, прогоняя сон.

– Но как же ты? – тихо удивляется она, потянувшись ко мне. Бледность уже трогает её щёки, блеск пропадает из глаз. Из моих наверняка тоже, но я не могу посмотреть на себя со стороны. Да и не хотел бы – жалкое зрелище.

– Я не дойду, – и это утверждение, аксиома, то, что не нуждается в доказательствах. У меня распорота нога, организм ослаб, нет больше сил бороться. Аля могла бы меня тащить, я мог бы медленно идти, но я готов пожертвовать собой, чтобы спаслась она. Наверное, это и есть любовь?

– Тебе нужно идти от ручья. Как отойдёшь от него, всегда двигайся прямо, не сбивайся.

Если ручей – сердце, то надо идти прочь, не сворачивая, даже если лес будет путать. Просто двигаться прямо. Закрыть уши, бежать, не останавливаться и не спать. Другого шанса может не быть.

– Я приведу помощь, – обещает она, поднимаясь. Она хочет ещё раз вернуться сюда? Но это самоубийство – чудом выбраться, а потом пойти на верную смерть опять.

– Не останавливайся, не слушай голоса, – наставляю я, сжимая её ладонь. – Просто иди прямо. Не оборачивайся – строго прямо. Ты поняла?

Аля судорожно кивает головой, и пряди выбиваются из-за ушей. Я ласково целую её в скулу.

– Я тебя люблю, – говорю всё-таки то, что не успел сказать раньше, прекрасно понимая, что уже никогда не смогу посмотреть на неё ещё раз.

– Знаю, – она быстро и мелко кивает, а потом целует меня в щёку на прощание. Сухие губы на холодной щеке ощущаются слишком горячо. Погладив её по волосам в последний раз, я легко отстраняюсь и указываю направление, перпендикулярное ручью. Аля поднимается – видно, что ноги её держат плохо, но она всё-таки делает несколько шагов. Движения становятся увереннее, Аля сначала идёт спиной вперёд, а потом стремительно разворачивается и переходит на бег.

Её силуэт в оранжевой куртке быстро исчезает между деревьями. Я остаюсь один – наедине с лесом.

– Там, где клён шумит^[1], – напеваю я, потому что тогда страх остаётся в горле, подавленным, – над речной волной...

«Говорили мы о любви с тобой», – вторят мне листья, а потом и тени подхватывают песню и разносят слова по всему лесу. Над моей головой и правда шумят деревья, шелестят, ласкают уши негромкими звуками. Вода убаюкивающе переливается – совсем слабо, как колокольчики у колыбели новорождённого.

Усыпить, но не спугнуть.

А любовь, как сон, стороной прошла.

Настоящее

Кир

Дождь стихает через некоторое время, и только тогда я пробую встать. Самым сложным будет вылезти обратно из оврага – пусть он и неглубокий, но достаточно крутой. Земля под ногами скользкая, травы и коряг, чтобы за них зацепиться, почти нет. Я пытаюсь упереться сапогом прямо в стену оврага, но нога соскальзывает. Здесь тоже есть тропинка, можно попробовать двинуться дальше, но для начала нужно найти остальных.

Я машу рукой тем, кто, как и мы, прятался здесь. Они перебираются к нам по скользкой грязи и несколько раз чуть ли не падают. Это оказываются Кобра и Дэн. Иры с ними нет, и я разочарованно выдыхаю – честно, рассчитывал, что она где-то неподалёку.

Сначала мы подсаживаем Катю и помогаем ей выбраться из оврага. Она, грязная и мокрая, выбирается наверх, отдавив при этом подошвами сапог мне все плечи. Следом подсаживают меня – наверное, как самого худого, – и потом я уже помогаю выбраться Кобре и Дэну.

– Ты видел Иру? – спрашиваю я прямо, когда Кобра отряхивается от грязи, но на самом деле только размазывает её по дождевику и штанам. Мои джинсы тоже мокрые и грязные, будто меня изваляли в густой земляной луже. Я стягиваю дождевик и сверху всё-таки оказываюсь чистым. Катя вся дрожит – то ли от холода, то ли от испуга, – и я мягко растираю её плечи.

Нам нужно развести костёр, но я понимаю, что всё вокруг мокрое, и даже жидкость для розжига нам вряд ли поможет. Сохнуть всё будет минимум до утра, поэтому по-хорошему необходимо вернуться и переодеться. Если совсем обнаглеть – заползти к кому-нибудь в баню. Неосознанно поджимаю пальцы на ногах от холода, пусть резиновые сапоги и не пропустили влагу.

– Она отстала, когда началась гроза, – Кобра растерянно оборачивается и смотрит в ту сторону, откуда мы прибежали. – И несколько ребят вместе с ней.

– Вспомнил о том, что я существую?

В ней что-то неуловимо меняется – даже голос: он искрится сердитостью. Ира взглядом пытается транслировать то, как сильно она злится, и я даже невольно отступаю, побеждённый шквалом её эмоций. Катя невольно прячется за мою спину, чувствуя, что если будут бить снарядами, то осколки могут отлететь и в неё.

Ира заправляет волосы за уши. Её лицо чуть перемазано в грязи – видимо, тоже пряталась в низине. Сапоги испачканы почти до самых колен, а куртка промокла вместе с оранжевым жилетом поисковика.

– Я о тебе не забывал, ты о чём?

Стараюсь сохранять спокойствие. Выравниваю тон так, как могу, чтобы в нём не звучало ни претензии, ни удивления. Надеюсь внутренне, что равнодушия она тоже в нём не найдёт, потому что оправдываться ещё больше мне не хочется.

Я всегда тушил Ирину злость водной стихией – она, пламенная, разжигала всё вокруг. И сейчас я в действительности опасаюсь, что мне не хватит мощи справиться с огнём – он едва ли не блестит в Ириных глазах.

– Кажется, рядом с тобой теперь есть кто-то интереснее.

Мне даже приходится обернуться, чтобы понять кто. Катя сжимается за моей спиной практически до размеров божьей коровки, и я её понимаю. Основные снаряды с таким запалом могут полететь не в меня, а в неё, поэтому я невольно стремлюсь зарубить это на корню, предостеречь Иру от того, что она может сделать или наговорить.

– Мы достаточно давно женаты, чтобы подозревать меня в лёгких интрижках.

Голос суше пустыни – у меня нет эмоций. Я работаю: ищу, топчу чёртов лес, пытаюсь вывести нас всех живыми, валяюсь в дождевой грязи и хочу разжечь костёр, чтобы согреться. Я делаю что угодно, но только не плету интриги и не развлекаюсь в соседних палатках с девушками-волонтёрами. На миг обида даже пережимает горло, и я опасно, по-скорпионьи щурюсь. Ира не может говорить такие вещи – у неё нет на то права.

– Ты оставил меня там, чтобы спасти её.

– Ира, ты опытный поисковик! – Она в шаге от того, чтобы вывести меня из себя. – Катя – желторотик, который впервые пришёл на поиски! Я всё понимаю, конечно, но не мог же я оставить её под деревом в грозу!

Кобра с парнями даже не дышат. Они вообще делают вид, что этой нелепой сцены нет, и каждый занимается своими делами. Боковым зрением вижу, что сначала они убирают дождевики, потом якобы набирают дрова для костра, но тут же разбрасывают их обратно – слишком мокрые, даже на руках остаются ошмётки коры: я уже и сам пробовал взять одну из палок, чтобы проверить.

– Ты никогда не расставлял приоритеты верно!

В ней включается что-то дикое, незнакомое. Я смотрю в её озлобленное лицо и понимаю, что это не она. Вроде облик Ирин, а говорит кто-то вместо неё. Но я шагаю ближе. Запах тот же, та же одежда, и я мысленно прошу её очнуться, но Ира глуха к просьбам и не приходит в себя. На губах играет странная лёгкая улыбка, которой я ни разу не видел за всё время вместе.

– Ириш, – я всё пытаюсь воззвать её к здравому смыслу или к голосу разума, хоть к чему-нибудь, – давай успокоимся. Чёрт возьми, у нас есть общая задача – найти оставшихся потеряшек! Почему ты решила начать выяснять отношения?!

Раньше мы ссорились слишком редко, чтобы к этому привыкнуть. Пусть Ира и вспыльчива, но она разумна, редко переходит черту и пылит на ровном месте. Чувствую, что начинаю заводиться тоже, а этого нельзя допустить, такое обычно к хорошему не приводит.

Катя отходит от нас обоих – подальше, на безопасное расстояние, словно мы можем устроить кулачные бои, но наш максимум – словесная перепалка. Да и той мне не хочется, мутит от одной мысли, что мы разругаемся посреди леса. Мне всё ещё кажется, что это он не в порядке, что это он так давит на Иру, подчиняет её себе. Я думал, что самое слабое звено – Катя, но лес оказался проницательнее.

– Потому что ты ни-че-го, кроме себя и своих поисков, не видишь, – припечатывает она, чеканя «ничего», как слабоумному.

Я считаю до трёх.

Не помогает.

Я взрываюсь.

– Ираида, да приди ты в себя! – практически рычу, наступая на неё. Ира отходит на пару шагов, выдерживая безопасную дистанцию. Мне хочется встряхнуть её за плечи – так сильно, чтобы вырвать из цепких лап леса, вернуть в свои объятия. – Мы находим потеряшек и валим домой. Давай сконцентрируемся на этом.

– Надо разделиться, – она пихает меня в грудь, чтобы я отошёл, и я покорно отстраняюсь, подняв руки вверх, словно сдаюсь и выбрасываю белый флаг. Я устал её убеждать.

– Я руководитель группы, – отрезаю коротко и достаточно сердито, – и я запрещаю расходиться. Не нравится – на выход из леса.

Мы никогда не говорили в таком тоне, и я не хочу начинать, но Ира не оставляет мне выбора. Её улыбка, раздражавшая до этого, начинает бесить – жена выглядит так, как будто в тетрадке по геометрии выводит фразу «что и требовалось доказать». Лес удручающе шелестит – меня сердит любой треск, любой шепоток, любой всплеск водоёма. Были бы птицы – они бы тоже выводили из себя. Только тронь, и я взорвусь снова, как начинённая взрывчаткой мина, как граната, у которой сорвали чеку.

Ира усмехается.

– Ты не можешь мне приказывать, – она пожимает плечами и тоже стягивает дождевик, с которого летят крупные капли, попадая и на меня. – И это не ты решаешь.

Она достаёт из рюкзака рацию и включает её:

– Факел, ответь Маре.

Я скрещиваю руки на груди, точно зная, что Егор не позволит ей отделиться. Он отвечает почти сразу, с заминкой на несколько секунд:

– Факел в канале.

– Мы разделяемся, – просто сообщает ему Ира. – Сокол ведёт свою группу, я – свою.

В рации висит молчание. Понимаю Егора: я тоже ошарашен, удручён и понятия не имею, что сказать.

– В этом нет необходимости, – осторожно начинает он. – Остынь, вы можете изучить западный квадрат и вернуться. Пяти дней в лесу достаточно, у вас ещё есть провиант?

– На пару дней, – отвечает Ира. – Но чтобы исследовать всё и действительно закончить сегодня, лучше пойти отдельно.

– Нет, Мара, – я уверен, что на том конце провода, в сельском клубе, друг нервно курит и качает головой. Я тоже достаю пачку из внутреннего кармана и вставляю сигарету в рот – к счастью, они практически не вымокли, их спас дождевик. Щёлкаю зажигалкой и высекаю огонь только раза с пятого, практически психанув из-за этого, но наконец-то маленькое пламя облизывает кончик сигареты, и я затягиваюсь. Спокойнее не становится, дым слегка обжигает лёгкие. Я закрываю глаза и пытаюсь абстрагироваться от всего, но треск рации и раздражённый голос Иры не дают мне этого сделать.

– Вас плохо слышно, – она изображает помехи, а потом вырубает рацию. – Связь прервалась.

Я решаю подступиться ещё раз по-хорошему, присаживаюсь рядом, на корточки, пока она утрамбовывает рюкзак, и кладу руку на плечо.

– Давай я выведу тебя из леса? Мы все чертовски устали, ты бледная, – я ласково касаюсь её щеки, но Ира от меня отдёргивается. Я прерываю движение и неловко прячу руки в карманы. На корточках балансировать становится чуть сложнее. Негоже так думать, но я готов плюнуть на оставшихся потеряшек, лишь бы ей полегчало.

– Брось, – она качает головой, резко вжикая молнией на рюкзаке и чуть её не вырывая. – Занимайся своим делом. Я могу пойти одна.

Конечно, одну её никто не отпустит. Поняв, что я её не смогу переубедить, я прекращаю бестолково сотрясать воздух, пусть внутри меня всё рокочет от гнева. Катя делает вид, что занимается своими делами – увлечённо перекладывает рюкзак, – парни рассасываются по поляне, и я легко выцепляю из них Кобру.

– Иди с ней, – прошу я. – Меня она не хочет слышать, но отпускать её одну нельзя.

Я уверен, что если она сейчас уйдёт одна, то уже не вернётся. Кобра – единственный, кому я могу доверить Иру. Он понимающе кивает и лишний раз ничего не спрашивает, только по-дружески хлопает меня по плечу.

– Когда-нибудь ты сгинешь в этом своём лесу, – напоследок бросает Ира. – Может, даже вместе со своим желторотиком в этот раз.

Мои губы чуть дёргаются в улыбке, но где-то в груди зияет дырка, как от пули, будто выстрелили и свинец прошёл насквозь.

Порыв ветра – неожиданный, невесть откуда взявшийся – практически сбивает с ног и исчезает так же быстро, как и возник.

«Я тебе её не отдам, – мысленно говорю я лесу. – Даже не рассчитывай».

Ира и не смотрит на меня, когда закидывает рюкзак на плечи. Не смотрит, когда я пытаюсь окликнуть её и в последний раз остановить. Не смотрит, когда, толкнув Катю плечом, спускается по склону в западном направлении. Не смотрит, когда её догоняет Кобра.

Не смотрит.

А я пытаюсь сделать вид, что мне всё равно.

– У нас большие планы на сегодня, – чуть севшим голосом говорю я.

Нас остаётся четверо – я, Катя и двое парней, остальные ушли с Ирой и Коброй. У него есть рация, поэтому мы на связи. В висках постоянно пульсирует боль от усталости, а теперь к ней прибавляется боль обиды и раздражения. Я шмыгаю носом – кажется, простываю, но в глазах тоже собирается влага. Быстро беру себя в руки и сбрасываю Катину ладонь с плеча, не желая видеть её жалостливый взгляд.

Она ни в чём не виновата, но чувствует себя таковой.

Я тоже ни в чём не виноват, но ощущаю себя так, будто бросил её.

– Факел, ответь Соколу.

Зажимая кнопку говорения на рации, я даже не узнаю свой голос. Он хриплый и незнакомый, легко перебивается ветром и необъяснимо тихий.

– Факел в канале.

– Мара с Коброй и ещё двоими ушли, – отчитываюсь я. – Веду группу на северо-восток, к сердцу Ярлу.

– Принял, – отвечает Егор, прокашлявшись и затянувшись.

Я и не заметил, как моя сигарета дотлела до фильтра, а окурок будто сам собой выскользнул из пальцев. Тогда я достаю ещё одну и снова подкуриваю её не с первого раза. Сердце в груди колотится слишком сильно. Я закрываю глаза на мгновение и словно переношусь в другое измерение: лес вокруг чёрный, берёзы сломанные, сосны облетевшие, тени снуют туда-сюда. И только ручей, в котором бьётся вода, как кровь в венах, наталкивает на мысль о том, что лес всё-таки жив.

Я с трудом открываю глаза, словно выныривая из болота. Жадно хватаю ртом воздух, не в силах объяснить, что это было.

– Кир? – тихо зовёт меня Катя, снова положив руку мне на плечо. – Ты в порядке?

Всё ещё тяжело дыша, я киваю.

– Дэн, – зову я крепыша, всё-таки оставшегося со мной в группе, – засеки время, когда они ушли. Через час надо будет попробовать поймать с ними связь. Если сегодня не будет результатов, мы выходим из леса.

Он стремительно кивает несколько раз и смотрит на наручные часы. Сначала на его лице проскальзывает недоумение, потом он трясёт запястьем.

– Сокол, часы не работают, – растерянно говорит Дэн, а потом ещё раз на всякий случай смотрит на руку. Я подхожу к нему ближе. Стрелки издевательски не двигаются, будто их тоже мог заставить остановиться лес.

Я поднимаю голову, пока ветер облизывает холодными потоками моё лицо.

Практически впервые я не знаю, что лучше сделать.

– Значит, засеки примерно, – прошу хрипло, откашливаясь, как после долгого сна. Но сна давно не было, крепкого – и подавно. Усталость наваливается на плечи всё сильнее, ноги вязнут в грязи, даже пока я просто стою на месте.

– Ещё несколько километров к Ярлу прочёсываем – и возвращаемся к чёртовой матери. – Я вздыхаю. Даю себе фору в пару часов, надеясь, что и Ира одумается, вернувшись к нам, и потеряшки окажутся совсем поблизости.

Но внутреннее, почти волчье чутьё подсказывает – лес не отпустит ни потеряшек, ни Иру.

День седьмой

Настоящее

Кир

Нам всё-таки приходится ночевать в лесу – мы разбиваем две палатки на уютной поляне, неподалёку от предыдущего лагеря. Ира не выходит на связь, каждое «Мара, ответь Соколу» остаётся просто бесполезными просьбами без ответа. Кобра докладывает, что у них всё хорошо, они тоже собираются выходить следующим утром, но мне нужно услышать Ирин голос.

Всю ночь я с нетерпением жду утра. Мне кажется, я ещё никогда так не ждал рассвета, как этим вечером. Катя спит в моей палатке, завернувшись в два спальника: я отдал ей свой, зная, что сна не найду. Ночи становятся всё холоднее, температура за эту неделю падает до однозначных чисел, и уже даже куртки согревают плохо. Мы разводили огонь, чтобы высушиться после ливня, – и как же приятно было надеть тёплую, практически сухую одежду! Я натягиваю рукава до кончиков пальцев, чтобы немного согреться, но ночь всё-таки укутывает меня изморозью, я индевею даже у костра, и на ресницах оседает иней.

Катя тихо сопит, парни в соседней палатке – тоже, но лес будто отражает эти звуки куда-то в сторону, а мне транслирует тишину, потому что толком не слышно ничего, ни единого звука природы. Мой противник снова погружает меня в вакуум, заставляет отрешиться от всего и сконцентрироваться на себе.

Я не хочу заглядывать внутрь себя, потому что боюсь опять утонуть.

Мыслей в голове слишком много, но все они крутятся вокруг Иры. Мне кажется, это лес так воздействует на неё, но у меня нет ни единого рационального доказательства. Я скорее утоплюсь в ближайшей луже, чем поверю в мистическую силу долины Ярлу, но как тогда объяснить то, что Ира непохожа сама на себя? Будто двойник, пластиковая китайская копия, но не моя жена. Незнакомка с её лицом.

Меня передёргивает от воспоминаний о её фальшивой и злой улыбке.

От слов, брошенных ею в ярости.

От самого себя передёргивает тоже, потому что я не смог её остановить. Прокручивая в голове наш разговор, как заевшую кассету, я каждый раз возвращаюсь в начало. Не знаю, какую тактику нужно было выбрать. Не знаю, почему она приревновала к Кате. Слишком много «не знаю», на которые стоит поискать ответы.

Лес меня будоражит, тревожит, выбивает из равновесия, заставляет рефлексировать и думать.

Я не хочу думать.

Я чувствую колоссальную усталость, которая титановыми плитами лежит на моих плечах.

– Мара, ответь Соколу, – снова бессмысленно прошу я в рацию, но никто мне не отвечает. На лес уже опустилась глубокая ночь, и я мысленно желаю Ире спокойного крепкого сна.

Тем, кто ложится спать – спокойного сна^[2].

– Не спится?

Я вздрагиваю от Катиного голоса: тот раздаётся совсем близко к плечу – сладкий и певучий, мелодичный и нежный, совсем не похожий на Ирин чуть хриплый и низковатый. Медленно поворачиваюсь к ней и слабо улыбаюсь, а потом чуть качаю головой:

– Не спится.

– Хочешь, верну тебе спальник?

– Выспись лучше. Мы завтра возвращаемся, путь назад может быть долгим. Надо набраться сил.

Она скользит рукой по моей спине, и я чувствую её прикосновения через куртку, но никак не могу определиться, что испытываю. Не встретив протеста или сопротивления, она прижимается крепче. Уже опаляет шею горячим дыханием, а я сижу и не могу пошевелиться, мышцы сковывает бездвижность, мозг не подаёт нужных сигналов.

Выходит, Ира была права?

Эта мысль отрезвляет.

– Ты такой заботливый... – тянет Катя, прижимаясь щекой к моему плечу.

– Я женат, – говорю негромко, закуривая. – Ты прекрасно это знаешь.

Катя не спорит. От неё пахнет приятно, каким-то ягодным спреем – откуда она его только взяла? Я пытаюсь отвернуться, но золото волос играет бликами даже при свете луны. Запрещаю себе думать о ней в любом ключе, а в таком – тем более. Усилием воли отодвигаюсь, вынуждаю себя отстраниться. Она зачёсывает пряди назад одним движением руки и тоже закуривает. Запоздало понимаю, что это мои сигареты, которые она, как Сонька Золотая Ручка, вытащила из моего кармана.

– Извини, – просто бросает Катя, и наш разговор снова утопает в лесной тишине. Мы только дышим, удивительно ровно и в унисон. – Но тебе правда нужно поспать, Кир. У тебя синяки под глазами... ты выглядишь очень уставшим.

Нисколько не сомневаюсь в этом, потому что физически я чертовски вымотан, а из-за ситуации с Ирой и, вероятно, уже трёх мёртвых потеряшек ещё и истощён морально. Устав сидеть, я откидываюсь спиной на землю.

Небо удивительно звёздное, без единого облачка. И только кроны деревьев – широкие, правда, уже немного облетевшие – слегка перекрывают обзор. Катя падает рядом – её волосы совсем близко, и от них пахнет травой вперемешку с табаком.

– Ты сапожник без сапог, – тихо продолжает она. – Заботишься обо всех, а о себе не можешь.

Она достаёт спальник из палатки и укрывает меня прямо на земле. Мне так непривычна эта забота, что я машинально натягиваю спальник на себя, почти до самого подбородка, и чуть не прожигаю сигаретой. Катя, не двигаясь, лежит рядом. Мы по-прежнему молчим в унисон, как и дышим, и это молчание никого из нас не напрягает. Катя думает о своём, и я тоже тону в мыслях, забыв в очередной раз отправить её спать.

Сапожник без сапог.

Ищу людей, а себя толком найти не могу.

Мы лежим так практически до рассвета, и в какой-то момент мне кажется, что Катя начинает дремать. Я достаю из палатки второй спальник и укрываю её, хотя земля холодная и по-хорошему стоило бы перейти в палатку. Костёр давно остыл, поэтому и не думает греть. Вокруг мокро, холодно, а мне – безразлично. Я с тяжестью на сердце думаю об Ире, и это неприятная тяжесть, склизкая, её не сбросишь. Она постоянно внутри.

С этой тяжестью я всё-таки засыпаю.

С ней же и просыпаюсь, когда Дэн аккуратно касается моего плеча.

– Утро, – негромко говорит он. – Вы вообще околели.

И это правда: Катя рядом лежит, свернувшись в клубочек, а я инстинктивно пытаюсь согреть ладони, натянув на них рукава.

– Ночка была прохладной, – я киваю. – Кобра на связь не выходил?

– Вестей не было, – Дэн пожимает плечами и поливает уже подгоревшие поленья жидкостью для розжига: только это поможет нам хоть немного оттаять.

Я легко касаюсь Катиного плеча и вынуждаю её проснуться – она сонно потирает глаза и всё-таки садится. Светлые волосы, в которых ещё ночью играло лунное золото, сейчас влажные из-за росы, к ним липнут мелкие листочки и травинки. Я дотягиваюсь и убираю один лист из её растрепавшейся косы.

– Доброе утро, – я стараюсь, чтобы мой голос звучал бодро. – Давайте, завтракаем и выдвигаемся на базу.

Я закуриваю и разворачиваю карту, пытаясь прикинуть, сколько идти до Тюнгура. Мы слишком долго блуждали, и мне, признаться честно, сложно понять, в какой именно части леса мы находимся. Раньше такого не было – я легко разворачивал полотно карты или открывал навигатор, без заминок определял наши координаты, а теперь требуется некоторое время, чтобы разобраться.

Наконец я царапаю крестик карандашом, а потом прокладываю маршрут. Рация пробивается периодически, но это всё не то: третья – западная – группа вышла на маршрут.

– Кобра, ответь Соколу, – прошу я в рацию, зажав кнопку, но ответом мне служит только мёртвая тишина. Будто товарищ игнорирует меня, и это злит. Я зажимаю кнопку ещё раз и повторяю просьбу, но снова ничего.

– Может, ещё не проснулись, – предполагает Катя, явно пытаясь вселить в меня надежду. – Или просто не слышат? У тебя же тоже бывает, что рация плохо пробивается.

«Не бывает», – хочется ответить, но я лишь бросаю сигарету в костёр, который разгорается с новой силой и потихоньку дарит нам тепло. Мы доедаем тушёнку – остаётся всего полбанки, но нам хватает, чтобы позавтракать. Дэн потихоньку собирает палатки, и сейчас мне особенно чётко кажется, что выйти – это единственное правильное решение. Все устали, замёрзли, попали под дождь, искупались в грязи, проголодались и мечтают помыться. Я хочу того же, даже пол сельского клуба и спальник с карематом считаю более привлекательными для сна, чем холодный лес, где вообще уснуть не могу.

– У меня есть последний пакетик кофе три в одном, – тихо говорит Катя, а потом нерешительно протягивает его мне. – Ты выглядишь очень уставшим.

Сначала я хочу отказаться, но она так искренне смотрит на меня, что я почти забываю о ночном инциденте и слабо улыбаюсь. Вынимаю пакетик из её пальцев и ставлю на костёр алюминиевую кружку, чтобы в ней подогрелась вода для кофе.

– Поделим по-братски, напополам, – обещаю я. – Ты ешь давай, нам ещё долго идти.

Когда вода закипает, я высыпаю туда кофе и перемешиваю пластиковой ложечкой, оставшейся после долгого похода. Напиток ароматный, пусть и слабо напоминает эспрессо, соответствующей оригинальному напитку бодростью не зарядит, а вот насытить сладостью может. Я делаю глоток и немного обжигаю рот, не рассчитав, что там сплошной кипяток. Но всё быстро остывает – за пределами палаток весьма прохладно. Зато алюминий согревает пальцы, а кофе разливается приятным теплом сначала в грудной клетке, а потом и в желудке.

Мы распиваем одну кружку на двоих, и, когда остаётся чуть меньше половины, я целиком отдаю её Кате, интуитивно ощущая, что ей силы нужны больше, чем мне.

Дэн с ещё одним парнем, Быком из группы Кобры, свернули свою палатку и мне собрать вторую. Все вещи максимально укомплектовываем в рюкзаки, тушим огонь после завтрака, а Катя просит полить воды ей на руки, чтобы умыться. И мы все по очереди освежаемся – жаль на это тратить воду, но ощущение перерождения не покидает меня.

– Факел, ответь Соколу.

– Факел в канале.

Только Егор мне отвечает незамедлительно. Только на него и можно положиться в этом чёртовом лесу.

– Мы выдвигаемся на базу. Западная группа работает?

– Да, но они выходят вечером, – отвечает Егор. – Обещают ужасный циклон. Вчерашняя гроза покажется детским лепетом по сравнению с той стихией, которая идёт. Барнаул вчера уже подтопило.

Я еле сдерживаю ругательства. Небо-то и правда пасмурное, свинцовое и тёмное, а ветви постоянно качаются из-за ветра. Он усиливается, листва облетает и оседает под нашими ногами, смешиваясь с грязью. Надо быстрее выходить.

– Кобра на связи?

– Не отвечали со вчерашнего вечера.

Нервозность легко трогает кончики пальцев, и я сжимаю руки в кулаки, чтобы не показывать этого. Во рту становится сухо, внутри – ещё холоднее, чем было. Я поглядываю на наручные часы, которые тоже встали, как и у Дэна, поэтому показывают восемь – вечера или утра, я не могу предположить.

– Который час?

– Половина девятого утра, – отвечает Егор. – Ждём вас, Сокол. Аккуратнее.

Мы обрываем связь. Я тяжело вздыхаю и пытаюсь сделать вид, что всё в порядке, но точно знаю – Дэн, Бык и Катя всё слышали. И рюкзак на плечах резко кажется тяжелее, чем есть, и воздуха вокруг как будто бы меньше, и лес шелестит громче и саркастичнее, чем обычно. Я запрокидываю голову, и всё немного плывёт.

– Не стоило ей в лесу плохого другим желать, – тихо подаёт голос Катя, неожиданно оказавшись слишком близко ко мне. Ближе, чем я ожидал. – Лес такого не любит.

– В каком смысле? – Я слегка хмурю брови и опускаю голову, но на Катю не гляжу. В глазах всё ещё чуть плывёт, общее состояние ощущается нестабильным, но я слишком твёрдо стою на ногах, чтобы они подкосились.

Катя легко пожимает плечами.

– Лес не глухой. Он слышит все мысли, даже те, которые ты вскользь подумал, – она не нагнетает, её голос удивительно ровный, но я всё равно чувствую глухую тревогу, окольцевавшую меня где-то под рёбрами. – А она прямо пожелала тебе сгинуть. И мне тоже.

Я не придал значения словам Иры тогда – они больно ужалили меня, но забылись, как мелкая царапина на руке. Сейчас царапина грозилась перерасти в огромную гноящуюся рану, которая не заживёт, даже если обработать мазью и налепить на неё три лейкопластыря.

«Брехня это всё, – хочу сказать, – это просто лес». Хочу попросить Катю очнуться, перестать нести чушь, но она выглядит слишком серьёзной, даже взгляд у неё безрадостный, без шутливой искорки и задиристости.

– И что теперь? – глупо спрашиваю, хотя на языке вертится другое. Задавая этот вопрос, я будто смиряюсь. Иногда мне чудится, что я в безвыходном положении и нет другого лаза, кроме как поверить, кроме как принять правила игры и постараться победить. Опередить лес. Спасти Иру. Хотя пока неясно, от чего её нужно спасать.

– Надеяться, думаю.

Катя поправляет лямки рюкзака и первой шагает по направлению к лагерю. Я надеюсь, что это оно, потому что ориентирование в этой местности всё ещё даётся мне с большим трудом.

– Не мороси, – просит Дэн и, проходя мимо Кати, легко задевает её плечом. – И так всем как-то не по себе, а тут ты ещё со своими байками. Села у них рация просто, Кобра ж наверняка забыл её зарядить. Не Кобра, а дятел какой-то.

От слов Дэна становится как-то легче, и я даже приободряюсь. Плечи будто сами по себе расправляются, пальцы перестаёт колоть нервозность, а тревога ослабляет кольца. Кобра просто забыл зарядить рацию. У них есть карта и навигация – вдруг последняя заработает? Они должны знать, куда идти. В конце концов, опытные поисковики, а я, как бы ни хотел к ним примкнуть, просто обязан вывести свою группу, уже полуголодную и замёрзшую, на базу.

– Давайте выдвигаться. Маршрут сегодня долгий, закачаешься.

Я обгоняю Катю и первым выхожу на тропу, ведущую к базе. Спиной чувствую, как лес не хочет нас отпускать – словно тянет цепкие ветки-лапы, чтобы схватить за плечи, за рюкзаки, за волосы и не позволить выйти. Но у нас нет выбора – мы должны улизнуть.

Каждый из нас наверняка задаёт себе вопрос, правильно ли мы идём, но ответить на него с трудом могу только я. Катя за мной шагает неотступно, почти дышит в затылок, Бык и Дэн идут рядышком, но чуть поодаль, постоянно поглядывая на меня. От такой ответственности практически дрожат руки, но я не показываю вида, шагаю с уверенной мордой, как если шагал бы по изученному району Горно-Алтайска.

Пейзажи кажутся знакомыми и в то же время нет. Одинаковыми, но разными. Я путаюсь в соснах и елях, царапаюсь о кедры и лиственницы, запинаюсь о пригорки, но списываю всё на колоссальную усталость. Мы решаем идти без привалов до тех пор, пока не начнём падать от бессилия, потому что каждому из нас хочется на базу.

Мне кажется, что Катя заноет первой, но она оказывается стойким оловянным солдатиком, идёт бодро и почти не жалуется. Легко от того, что не нужно никого тащить, ни с кем спорить, ни с кем ругаться. Легко без Иры – непонятной, усталой и озлобленной, – но я сам себе не хочу в этом признаваться.

– Смотрите, лагерь! – кричит Дэн, вырывая меня из мыслей. Его оклик настолько громок и внезапен, что я вздрагиваю. Подняв голову, и правда вижу лагерь – не наш, студентов, тот, где мы нашли погибшего потеряшку. В нём ничего не изменилось, казалось бы, хотя за неделю его должно было замести листьями, залить грязью и дождём, но даже светлые палатки сохранили чистоту.

– Осмотрим ещё раз?

Быка, вытаскивавшего потеряшку из палатки вместе с нами, передёргивает от воспоминаний. Меня тоже. Не знаю почему. Молния дважды в одно место не бьёт, но я опасаюсь подходить к палаткам. Кажется, что если загляну, то обязательно увижу ещё один труп с хаотичными чёрными линиями под кожей, как на мраморном полотне.

– Постой тут, – прошу Катю, беря эту миссию на себя. – Не стоит тебе смотреть.

Она послушно остаётся. Я иду первым, за мной – Дэн, третьим – Бык, неохотно переставляющий ноги. Лагерь на первый взгляд пуст, рюкзаки лежат нетронутыми, палатки выглядят такими, какими мы их оставили.

– Если его не было в первый раз в палатке, откуда бы ему здесь взяться? – тихо шепчет Бык.

– Всякое бывает, – отвечает ему Дэн. – Я в этом лесу уже ничему не удивляюсь.

Он прав. Я тоже перестаю удивляться хоть чему-нибудь, потому что каждый раз лес подбрасывает нам новые сюрпризы. Поляна и правда не тронута, она ровно такая, какой мы оставили её в прошлый раз. «Мы зря теряем время, – думаю, – надо засветло прийти к лагерю, пока не началась непогода».

Но что-то не так. Только что? Я кожей чувствую изменения, словно общий фон стал другим. Волоски на коже аж дыбом встают от завывания ветра где-то на соседней поляне. Накатывает необъяснимый страх, и боковым зрением я вижу, как сжимается Катя, пряча руки в карманы. Мне тоже хочется съёжиться, забраться в палатку как в единственное укрытие и не выползать больше, но я только заглядываю в неё.

– Пусто.

Звучит излишне торжественно, но я действительно радуюсь тому, что мы не обнаружили ещё одного мёртвого потеряшку.

– Мне кажется, или рюкзака было два? – озадаченно спрашивает Дэн. Я тоже внимательно оглядываюсь. В прошлый раз здесь действительно валялись только два развороченных рюкзака. Сейчас лежит третий, открытый, словно его в спешке забыли застегнуть. Внутри бутылка с питьевой водой, грязная футболка, смятая карта и компас, ещё широкая кофта – навскидку больше моей размера на три.

Достав рацию, я зажимаю кнопку и говорю:

– Факел, ответь Соколу.

– Факел в канале.

– Нашли рюкзак, тёмно-красный, внутри серая флиска, футболка синего цвета с белой надписью, карта и компас, – я перебираю вещи, чтобы проверить, нет ли там чего ещё.

Егор не отвечает пару минут. За это время успеваю всё утрамбовать обратно и бросить рюкзак к двум остальным, чьи владельцы уже не придут.

– Это Пашин, – сообщает Егор. – Аля подтвердила. Ищите, он должен быть где-то рядом.

Понимаю, что выход из леса откладывается, и развожу руками, пока Бык недовольно закатывает глаза. На его месте я бы тоже был раздосадован, но глупо сворачивать с тропы, когда мы практически у цели.

– Осмотрим тут всё, – решаю я. – Бык, Дэн, идите направо, мы налево двинем. Держим связь. Рации заряжены?

Бык проверяет свою и кивает. Мы настроены на одну волну, заряд моей уже на исходе, но до конца дня ещё должно хватить. Я оставляю рюкзак в лагере, чтобы не таскать, потому что местом встречи всё равно назначены палатки. На всякий случай беру с собой футболку потеряшки и разрываю её на тонкие лоскуты – по-прежнему оставляю метки на деревьях, чтобы вернуться. Мне кажется, что таким образом я могу перехитрить лес, но он тоже не лыком шит.

– Он мёртв, думаешь? – испуганным шёпотом спрашивает Катя, будто боится громким голосом перебить шелест листьев. Она цепляется за мою руку потной ладошкой, которая почти выскальзывает из ответной хватки. – Или у нас есть шанс?

– Шанс всегда есть, – я запихиваю сигарету между губ и легко поджигаю её. Затягиваюсь и выдыхаю дым, который сразу же разносится ветром, не оставляя после себя даже намёка на запах.

Но что-то мне подсказывает – наверное, интуиция, – что шансов не так много.

Мы идём совсем в другую сторону от лагеря, куда ещё, кажется, не забредали. Деревья здесь растут реже, но сами они гуще, будто почва на этом участке плодороднее, солнца больше, водоёмы ближе. Под ногами уже собираются целые кучи листьев – это они за неделю успели так облететь? Я легко пинаю целую охапку, и они – красные и жёлтые – причудливо разлетаются в разные стороны. Катя прячет улыбку, и тогда я легко подхватываю листья, а потом бросаю в неё. Она смеётся и тоже тянется к земле, чтобы кинуть их в ответ.

Листьев много, а из-за нас они летят в разные стороны. Со стороны, наверное, выглядит забавно, но мне всё равно – мы даже несколько раз падаем в эти груды листвы. Я чувствую себя подростком, который возвращается после школы домой с подружкой, пинает жёлто-красные лёгкие кучи и слушает ругательства дворника в спину. Мне легко, и я дышу полной грудью, не прислушиваясь ни к ветру, ни к самому лесу. Он ослабляет хватку, чем ближе мы к его краю, я чувствую.

Вдалеке шумит Аккем – мы не слышали его с тех пор, как зашли в самую чащу. Я набираю побольше листьев, и так случается, что бросаю Кате прямо в лицо. Она смешно фыркает, наклоняется за новой охапкой и внезапно замирает, как сурикат перед опасностью.

– Кать? – тихо зову её я, слегка нахмурившись. – Ты чего замерла?

– Там... – Она задыхается, и я подбегаю ближе. На её лице больше нет красок: она белая, и даже губы, которыми Катя едва шевелит, теряют цвет. – Кир, там...

Она не может ни слова выдавить больше, поэтому я наклоняюсь сам, с тревогой опуская руку в кучу листьев, и натыкаюсь на что-то холодное, твёрдое и... неживое. Это чья-то рука.

Лес заметает следы.

– Отойди. И отвернись.

Катя покорно отступает на несколько шагов, потом поворачивается ко мне спиной. Не хочу, чтобы она видела то, что может ждать нас под листьями. Я и сам не хочу, но другого выхода у меня просто нет. Аккуратно убираю несколько листочков с руки и вижу кожу – бледную, с тёмными мраморными прожилками. Такую же, как видел тогда у потеряшки в палатке. Ещё один.

Сметаю оставшиеся листья с тела, и ветер мне в этом помогает. Судя по ориентировке, это Паша – крепкий, рослый и совершенно точно мёртвый, можно даже не щупать пульс. У него чуть приоткрыт рот и вывален язык, глаза открыты и подёрнуты какой-то мутной пеленой. Меня начинает тошнить от одного только вида, и я молюсь, чтобы Катя не повернулась, но она оборачивается. Вскрикивает так, что эхо отражается далеко в лесу. Боковым зрением вижу, как она зажимает рот ладошкой, а потом отбегает к ближайшим кустам, и её всё-таки выворачивает. Мне от общей картины тоже хочется попрощаться с содержимым желудка, хотя с утра, кроме кофе три в одном и нескольких ложек тушёнки, там ничего и не было.

Сначала надо позаботиться о Кате – потеряшка уже никуда не торопится. Достаю из рюкзака остатки воды и протягиваю их ей. Она полощет рот, потом – пьёт, а после оседает на землю возле массивного дерева и приваливается к стволу. Ненадолго на поляну опускается тишина, которая прерывается шумом нашего общего дыхания.

Зажимаю кнопку рации, вызываю Факела, который отвечает в ту же минуту.

– Мы нашли ещё одного. Мёртв, – отчитываюсь я. – По описаниям – Паша. Запиши координаты, перенаправь ребят. Мы его не дотащим, буйвол здоровый.

– Принято, – сообщает он, записав цифры. – Сейчас направлю к вам ребят. В целом, это не так далеко от базы.

После я связываюсь с Дэном и Быком. Они возвращаются скоро – видимо, не успели так далеко отойти. Дэн с отвращением смотрит на тело, наверное, он тоже сейчас окажется в ближайших кустах, но, видимо решив не терять лица, просто отворачивается. Бык, наоборот, внимательно разглядывает потеряшку.

– Его будто током долбанули... – задумчиво тянет он, почёсывая затылок. – Раньше такого не видел – до того, первого потеряшки.

– Видимо, к выходу из леса спешил, – кивает Дэн, по-прежнему стоя спиной к ним.

– Не добежал, что-то испугало, – качаю головой.

– Лес убил, не выпустил, – бормочет Катя издалека, но её всё равно слышно. Я не отрицаю этого – похоже, смирился и принял то, что необъяснимое здесь в порядке вещей.

– Подмога будет скоро. Давайте попробуем его из этой грязи вытащить.

Мы с Быком очищаем тело от листьев. Вся одежда потеряшки испачкана, кроссовки – кто вообще ходит в кроссовках в лес? – мокрые и измазаны глиной и землёй, а также немного тиной, словно он тоже побывал в болоте. Чуть протаскиваем его по земле, но потеряшка оказывается слишком тяжёлым, как я и предполагал. На первый взгляд, в нём килограммов сто веса, а значит, нам точно его не утащить. Катя даже не оглядывается – сидит молча у дерева, сжимает в пальцах бутылку с водой так сильно, что пластик мнётся.

– Попробуй ещё раз с Коброй связаться, – предлагает Дэн. – Или... с Марой? У неё ведь тоже есть рация.

Есть. Но она ещё ни разу мне не ответила.

– Кобра, ответь Соколу, – прошу я в микрофон, но динамик только потрескивает, а больше из него ничего и не раздаётся.

Тогда Бык достаёт свою рацию, чуть подкручивает регулятор громкости и тоже подносит к губам:

– Мара, ответь Быку.

Мы будто разговариваем с вымышленными людьми – сами себе их выдумали, а теперь пытаемся связаться. Я отставляю панику, которая уже подступает потихоньку, в сторону.

У них разрядились рации. Другого объяснения быть не может.

«Лес не глухой», – крутятся у меня в голове слова Кати, и я не могу от этого отделаться. Если он действительно всё слышит, если он действительно живой, то мне срочно нужно возвращаться. Я не понимаю, во что верить, как себя вести – мне никогда не была свойственна нервозность, а теперь даже подташнивает от волнения. Я не могу потерять Иру – что угодно, но не её.

– Факел, ответь Соколу.

– Группа на подходе.

– Я не об этом, – отмахиваюсь я. – Ты можешь остановить поиски группы Ворона и перебросить их на наш маршрут? Мне кажется, группа Кобры пропала.

– В тебе говорит паника, – отзывается Факел. Я закуриваю, пока обдумываю, что ему сказать, а он тем временем продолжает: – И Мара, и Кобра, и остальные ребята – опытные поисковики. Возможно, что-то со связью. По-хорошему, они тоже должны выдвигаться на базу, я вчера говорил это Кобре.

– А если нет?

– Сокол, тебя от двух трупаков кроет. Успокойся. Все выходят, скоро будут на базе.

Внутри скребёт, когда я отключаюсь. Мне кажется некомпетентным так легко относиться к тому, что группа не выходит на связь, но я молчу, не желая вступать в открытый конфликт. Над нами собираются грозовые тучи, мы все устали, сейчас надо вытащить ещё одного потеряшку. Скребёт ещё и потому, что последнего мы так и не нашли.

– А если последний жив? – негромко говорю я, даже не осознав, что произношу это вслух.

– Маловероятно, – Бык качает головой. – Там кровь была. Вряд ли он...

– Жесть, – выдыхает Дэн, проведя рукой по коротким волосам. И я понимаю его. Мне иногда хочется бросить поиски, но ещё сильнее хочется находить потеряшек живыми из раза в раз.

Втроём мы кое-как всё-таки вытягиваем тело из листьев и уже подсохшей грязи, но дальше понимаем, что не донесём. Подмога с Аккема появляется через минут сорок, хотя я не засекаю точно. За это время мы успеваем допить воду, дожевать тушёнку и сложить всё в мусорный мешок, упаковав его в рюкзак. Наконец из-за деревьев виднеются силуэты в оранжевых жилетах, но это новые ребята, я не узнаю их руководителя, да и знакомых среди них нет.

Быстро поздоровавшись, мы раскладываем принесённые ими носилки и перетаскиваем на них потеряшку. Даже вчетвером его поднять сложно, поэтому отлично, что нас теперь шестеро. Катя никого не тащит – её рюкзак совсем пустой, и она прицепляет к нему палатку, забрав её у меня.

– Тяжело будет, – я качаю головой, но она с акробатической лёгкостью закидывает ношу себе на спину и разводит руками, взглядом говоря, что всё нормально.

С сигаретой в зубах и потеряшкой в двух руках идти тяжело, но без сигареты было бы совсем тоскливо. Я затягиваюсь, перехватываю освободившейся рукой окурок и взваливаю одну из четырёх рукояток носилок себе на плечо. Так легче – не сильно прибивает весом к земле. Рядом со мной идёт Бык – он чуть выше меня, но примерно схожей комплекции, поэтому сильного перевеса или дисбаланса не получается, носилки не перекашивает.

Каждый шаг, правда, даётся с трудом.

Снова чувствуется, как лес не хочет нас отпускать. Он словно нарочно ставит на нашем пути преграды: ямы, ухабы и овраги, скрытые под листьями грязные лужи – на одной из таких Дэн поскальзывается и летит вниз, а вместе с ним мы и вся конструкция с Пашей. Приходится подниматься заново, только уже грязным, мокрым и абсолютно уставшим. Катя пытается помогать и придерживать, но от неё толку мало. Мы кое-как пересекаем местность, лагерь, судя по моим опознавательным знакам, интуиции и примерному пониманию леса, остаётся справа, а мы держим точный курс на базу.

Шум Аккема становится громче, и тогда я понимаю, что мы на верном пути.

– Нужна будет моторка, – говорю я Факелу в рацию, запросив связь. – Через речку вброд не переправим.

– Принято, – отвечает Егор. – Отправлю ребят. Сколько вам ещё идти?

У меня нет возможности достать карту.

– По ощущениям – чуть больше часа.

От моих слов Дэн впереди недовольно стонет, и я полностью разделяю его чувства. Плечо ноет, рука отваливается, а ноги в мокрых после падения штанах я переставляю с трудом. В этот момент почему-то из головы вылетает всё, что там было до: лес, Ира, Кобра и рация, брошенный лагерь и почти закончившиеся сигареты. Я концентрируюсь только на том, что мне нужно дойти.

Аккем оказывается совсем близко – он журчит непрерывно, возле воды особенно сильно шумит ветер. Листья у прибрежных деревьев совсем опали, и продираться сквозь них становится ещё тяжелее. Теперь мокрая и спина, но только уже от пота, и футболка неприятно липнет к лопаткам. Цель совсем близко – нас уже ждёт парень на моторке, и он, конечно, бросается нам навстречу, чтобы перехватить носилки у Быка, который шёл оставшийся километр на последнем издыхании. Я слышал, как ему не хватает воздуха, но он и не подумал о том, чтобы всё бросить. Мне нравятся стойкие люди, они вызывают настоящее уважение.

Мы загружаем Пашу в моторку и остаёмся на этом же берегу, дожидаясь, пока его примут на противоположном и лодка вернётся за нами. Я склоняюсь к холодной реке, гляжусь в отражение и на секунду себя не узнаю. Чумазый, похудевший, с отросшей небрежно щетиной, я словно вылез из подземелья, в котором сражался с чудовищами. Может ли лес быть чудовищем? Кажется, да. Я оглядываюсь на него – и он снова шумит так, словно издевается и угрожает.

Умываюсь в речке – холодная вода отрезвляет. Я лью ещё на макушку, чтобы окончательно взбодриться. Хочется даже нырнуть, сделать глоток, но в сентябрьскую речку я не рискну залезать, чтобы не словить пневмонию, да и утолить жажду лучше на базе – так безопаснее. Рядом садится Катя, тоже умывается и распускает косу, облегчённо выдыхая. Светлые волосы – длинные, почти до талии, – рассыпаются по её плечам.

– Почти на ба-азе, – довольно стонет она, опустив ладони в воду. Только сейчас вижу, что они у неё стёсаны. Видимо, тоже упала, а мы с ношей-потеряшкой не заметили этого. Я аккуратно беру её за руки, касаюсь ссадин, помогая промыть их от грязи и запёкшейся крови, а Катя тихонько шипит.

– Сейчас пластырь приклеим, – обещаю я. – У Егора точно есть аптечка.

По-хорошему, должна быть и у меня, но, кажется, я променял её на лишние четыре банки тушёнки, которые сослужили нам хорошую службу в недельном пребывании в лесу. Катя осторожно отстраняется и вытягивает ноги. Никого из нас не смущает, что мы сидим на холодных влажных камнях у самого берега, что на него может накатить волна. Мы оба просто счастливы вырваться из лесного душащего плена.

Только сейчас осознаю, что стало легче дышать, и это не связано с тем, что мы донесли потеряшку. Просто внутри приятнее, спокойнее, и я широко зеваю, потому что сразу начинает клонить в расслабленный сон. Даже не помню, когда я толком отдыхал в последний раз. Катя легко сжимает моё предплечье и слабо улыбается.

– Сегодня я точно прослежу, чтобы ты нормально поспал.

– Спасибо, – бормочу я, и это звучит неловко, даже по-подростковому смущённо. – Никуда не денусь. На базе точно спокойно. А завтра с новыми силами выдвинемся на поиски последнего.

– Ты не думал, что вместо тебя может отправиться другая группа? – осторожно спрашивает она. – Ну а тебе лучше поехать домой. Ты и так уже сделал невозможное, Кир, – нашёл четверых потеряшек. С тем справятся остальные...

Я слабо улыбаюсь – она не понимает. И вряд ли поймёт.

– Хочется довести дело до конца, – уклончиво говорю я.

– У него чуйка просто, – хмыкает Бык, падая рядом с нами и разрушая ту хрупкую идиллию, которая возникла в отведённую нам двоим пятиминутку. – Такая, звериная. Мастерски их находит.

– Сгинь, – я смеюсь и легко пихаю его в бок.

Все расслабляются, и это заметно. Дэн довольно растягивается на берегу в ожидании возвращения моторки и улыбается. Его отпустило – носилки он сжимал так, словно готов был их сломать, а теперь здоровяк напоминает бесформенное желе без грамма напряжения в теле.

– Хочу в баню, – тянет он, повернув к нам голову. – Пустит кто из села?

– Да уж пустят, – улыбается Бык, прищурив один глаз, – Егорка договорится.

Факел, наш главный переговорщик, ждёт на другом берегу. Радостный, он вместе с лодочником идёт к моторке и, пока тот забирает нас, не отрывает взгляда от горизонта, словно высматривает кого-то. Ветер приятно бьёт в лицо, пока мы переплываем совсем небольшую речушку. Берег галечный, лодка неустойчива, поэтому я помогаю Кате выбраться и выгрузить её рюкзак.

– Чувствую себя космонавтом, вернувшимся домой, – смеётся Дэн, и я полностью разделяю его ощущения. Вернуться из леса практически то же самое, что и из космоса, разве что чуть ближе. Он, как и чёрные дыры в невесомости, засасывал и не хотел выпускать.

– Земля в иллюминаторе, земля в иллюминаторе^[3], – напеваю я, затягиваясь последней сигаретой из пачки и закидывая рюкзак на плечо. Егор первым делом стискивает меня в крепких объятиях. – Ну-ну, что за телячьи нежности? Уж не сгинули в лесу.

– Все целы? – взволнованно спрашивает он, отстраняясь от меня и теперь оглядывая Катю. – Надо будет обработать ладони, как же ты так...

– Там можно было и не так, – она улыбается, – но главное, что выбрались. Наконец-то цивилизация.

– Тут до цивилизации... – Дэн выбирается из лодки последним и помогает затянуть её на берег. – Даже рукомойник на улице. До города бы добраться. Домой уже охота.

Егор понимающе кивает.

– Лучше завтра. Тебя на машине подхватит кто-нибудь из наших, отсюда целая проблема выехать.

Мы проходим чуть дальше, в сторону сельского клуба, но Егор всё равно продолжает оглядываться. Я вместе с ним – мало ли что он пытается высмотреть со стороны леса. Но ещё на дорожке догадываюсь, что он надеется увидеть остальные группы, потому что мы вышли первые, несмотря на то что тащили потеряшку. Тело уже погрузили в скорую и увезли, так что, к счастью, снова со смертью мы не столкнёмся.

На улице уже начинает темнеть, хотя рановато для сентября. Я и не замечаю, как наступает вечер – тревожный и неприятно томительный. Пару раз я оборачиваюсь, чтобы увидеть с той стороны Аккема какие-нибудь силуэты – Кобры или нет, – но никто так и не появляется.

– Кстати, Кобра вышел на связь! – словно прочитав мои мысли, улыбается Егор, тоже закуривая. – Правда, она была отвратительной, я почти ничего не расслышал, но они точно идут назад. Будут ближе к ночи.

С плеч словно падает огромный камень – я даже вообразить не мог, что мне станет настолько легче, когда я услышу эти слова. Отчасти, конечно, меня продолжает есть чувство вины: Ира ушла из-за меня, остальных идти за ней тоже попросил я. Куда ни плюнь – виноват. Но теперь, зная, что они идут обратно, я дышу легче, полной грудью, и наслаждаюсь вечерним сентябрём.

Мы сбрасываем рюкзаки, жилеты и куртки в клубе, ближе к углу. Я разворачиваю спальник, чтобы он немного проветрился и согрелся – здесь затопили печь, лицо обласкало приятным жаром, как только мы вошли. Пахнет дровами, немного по́том, от нас ещё лесом и сыростью. Ближе к печи мы сбрасываем мокрые вещи, я в оставленном рюкзаке – другом, которого не брал с собой, – нахожу чистую толстовку с флисом, переодеваюсь в джинсы и ботинки, оставляя резиновые сапоги подсыхать. Их нужно будет отмыть, но это – завтра. Сегодня хочется отмыться самому, встретить Иру, возможно, при удачном раскладе, поговорить.

– А местных же тут много?

– Да, достаточно, – отвечает Егор.

– Может, баню организуем? – Я накидываю куртку – в одной толстовке уже прохладно выходить наружу.

– Ну, думаю, нам не откажут.

И алтайские люди действительно оказываются такими же гостеприимными, как о них ходит молва. Ближний домик к сельскому клубу, там, где живут постоянно, любезно соглашается пустить нас в баню. Совсем скоро из узкой трубы начинает валить дым, а температура в берёзовой парной растёт. Пахнет деревом и травами. Мы сидим на крыльце и курим, дожидаясь, пока градусник доползёт до нужной отметки. Хочется прогреться до костей: даже сейчас, в сухих вещах, в тёплых куртках, вечер неприятно облизывает холодом. Я с обеих сторон зажат Быком и Дэном, но даже они с их комплекцией не защищают меня от ветра – а тот только усиливается, и дым из трубы вьётся всё причудливее и причудливее.

Где-то вдалеке поют цикады, и на нас накатывают спокойствие и умиротворение. Я словно переношусь в сибирскую деревню, к бабушке, когда мы сидели на крыльце, вглядывались в темноту и слушали сверчков, а за спиной в доме – треск поленьев. Мы грелись у печки, а бабуля рассказывала мне алтайские легенды, над которыми я смеялся, в которые даже не верилось. Потом бабушки не стало, а вместе с ней и моего детского мира – и воспоминания долго отдавались болью, а не трепетом.

– Готово всё, – к нам выходит улыбчивая хозяйка. Ей около шестидесяти, но она красива и явно молода душой. – Мы не будем вам мешать.

Первой мы пускаем Катю, чтобы она – единственная среди нас девушка – погрелась, помылась, а потом, закутавшись в огромную тёплую куртку – мою почему-то, – ушла в сельский клуб.

Из парной сразу обдаёт жаром, а пот легко струится по вискам и шее, хотя я сижу не дольше пяти минут. Мне кажется, что тепло проникает действительно до костей, по бёдрам, спине и рукам – от плеча до кисти – бегут приятные мурашки. Простыни, которые нам выдали, чтобы завернуться, сначала приятно холодят, а потом усиливают ту концентрацию температуры, которая есть в парной.

Вокруг дерево, металлическая печь в углу наверняка раскалена – к ней даже руку поднести боязно. Сверху навалены камни, которые можно полить прохладной водой, чтобы усилить жар. Это Бык и делает: хватает ковшик, капает туда пару капель какого-то масла, а потом расплёскивает на камни. Кверху поднимается пар, резкий запах эвкалипта раздражает ноздри и мешает вдохнуть. Закрываю лицо простынёй – так становится легче.

– Ты нас зажарить решил? – иронически смеётся Дэн. Он сидит на нижней лавке, где жар не такой сильный, но здоровяк всё равно прикрывает лицо рукой.

– Прогреетесь лучше, – Бык отмахивается, растягиваясь на полке. – Не ной, мы слишком долго сидели в этом холодном лесу.

В какой-то момент я совсем отстраняюсь от реальности. Жар приятно обволакивает, тело вместе с мозгом расслабляются, и я больше не хочу ни о чём думать. Ни о том, что завтра снова предстоит выбраться в лес, ни о поисках, ни о возвращении домой с Ирой – наверняка в напряжённом и тягостном молчании. Я всё ещё не знаю, что ей сказать. Да и должен ли я говорить хоть что-то?

Расслабляет так, что я укладываюсь на скамейке, лопатками соприкасаясь с горячим деревом, которое сначала обжигает, а потом дарит приятное тепло. Глаза закрываются словно сами собой, болтовня Быка и Дэна остаётся фоновой, я даже не слышу, о чём они говорят – только редкие взрывы смеха, иногда – шипение воды на камнях, ещё реже – голоса жильцов за баней.

Лениво открыть глаза и уткнуться взглядом в светлый деревянный потолок заставляет только открывшаяся дверь и весёлый голос Егора:

– Вы выползать собираетесь? Угорите к чёртовой матери!

И только тогда мы понимаем, что действительно засиделись, что пот струится ручьём по телу, вымачивая простынь, и по-хорошему действительно стоит выходить. Я выбираюсь первым, за мной Дэн, а Бык ещё ненадолго задерживается в парной – наверняка поддаёт пара с чёртовым эвкалиптом на камни, чтобы окончательно задохнуться.

В воде точно заварена какая-то трава – то ли крапива, то ли берёзовые листья, но ею приятно мыться. Полосатое недорогое бело-розовое мыло сейчас кажется лучше любых шампуней и гелей для душа. Я натираюсь им практически до скрипа, потом поливаю себя из ковшика и, чистый и распаренный, выхожу в предбанник. Здесь прохладно и легко дышится, чистая одежда уже ждёт на скамейке, и как же это приятно – просто натянуть на себя сухое и всё ещё пахнущее кондиционером бельё.

Вторая группа пришла и уже ждёт своей очереди перед баней. Там Ворон и ещё несколько парней, с которыми мы здороваемся, а потом я всё-таки скрываюсь в теплоте сельского клуба. Ни Кобры, ни Иры нет, и внутри снова зарождается тревога, которую я пытаюсь загасить логикой и здравым смыслом – они связались с Факелом и выходят из леса. Всё хорошо.

– Я завтра тоже пойду на поиск, – тихо говорит Катя, подсев ко мне, и я вздрагиваю от её голоса – так незаметно она подобралась.

– Совсем сдурела? Едва вышла оттуда, – я сажусь к ней вполоборота, – и снова собралась идти? Не смеши. Завтра группа Ворона поедет домой, тебя подкинут до Горно-Алтайска.

– Я из Усть-Коксы.

– Так это всё равно по пути? – Я чуть улыбаюсь ей, хотя Кате невесело. Она смотрит на меня с затаённой тоской – вроде не показывает этого, а глаза всё равно грустные. – Тебе не стоит туда возвращаться. Лес, он...

– Не для слабаков?

– Я этого не говорил, – качаю головой. – Скорее, не хочу, чтобы он сильно на тебя влиял.

Она кратко улыбается и подсаживается ближе – я замечаю это запоздало, но мне как будто и не хочется от неё отодвигаться.

– Начинаешь верить в местные легенды?

Вздыхаю. После увиденного у меня будто и нет возможности в них не верить, но в то же время я слишком рациональный и здравомыслящий, чтобы купиться на камни и живые леса. Воспоминания терзают – я снова будто ощущаю, как лес затягивает меня, заставляет окунаться в омут мыслей, думать, осознавать, анализировать, рефлексировать. Ненавижу это – проще не погружаться в себя, иначе захлебнёшься, утонешь, камнем пойдёшь ко дну.

– Не говори глупостей, – раздумываю над ответом дольше, чем хотелось бы. – Ничего такого, что...

Не успеваю договорить, потому что в помещение вваливается Дэн, побледневший и взъерошенный – это вынуждает меня подскочить, резко напрягшись. Кажется, за баней и разговорами я упустил нечто чертовски важное, только вот что?

– Ты только не волнуйся... – просит он, и я резко начинаю переживать в тысячу раз сильнее, чем до этого. – Кобра вернулся.

– Так это же хорошо? – уточняю я, делая шаг к выходу. – Как Ира? Она в порядке?

– Мары с ними нет, – тихо бормочет он виновато, будто в чём-то здесь есть его вина. – Она отстала по дороге. Никто не знает, где она.

День восьмой

Настоящее

Кир

Какой-то кошмарный бред.

Сам не помню, как выбираюсь из сельского клуба – отзвуком где-то позади хлопает входная дверь, что-то кричит вслед Дэн, но я его уже не слышу. Я не слышу ничего, кроме бешеного стука сердца, во рту сухо, а пальцы холодеют и будто сами собой сжимаются в кулаки. На улице начинается непогода – сильная, накрапывает дождь, который грозится вот-вот превратиться в ливень, ветер треплет несчастные деревья: они и так почти обнажены, их одежда жёлто-красными лоскутами лежит у подножия стволов. Мне плевать – я бегу вперёд, не надев даже куртку, капли скользят по обнажённым плечам и предплечьям, мочат футболку, которая уже липнет к телу, хотя я на улице не дольше трёх минут. Дэн продолжает меня звать, точно пытаясь остановить, но я не затормозил бы сейчас, даже если бы передо мной упал метеорит, а земля разверзлась.

Сердце стучит всё громче, а кровь пульсирует в висках. В ушах шумит, я не слышу ничего, что происходит на периферии, – взгляд сконцентрирован на Кобре, который из последних сил вытаскивает моторку из неожиданно разбушевавшихся вод Аккема. Рядом лицо от дождя вытирает Егор, Бык помогает выбраться из лодки ещё одному парню, которого я не могу разглядеть в темноте.

– Где она?! – кричу я, но почему-то не узнаю свой голос. Он чужой, хриплый, точно принадлежит не мне – моему внутреннему злому двойнику, который готов растерзать Кобру. – Чёрт возьми, где она?!

– Сокол, я...

Он не успевает ничего сказать, потому что я в ярости со всей силы толкаю его в грудь. Товарищ чуть отшатывается, наступает сапогом в реку, но всё-таки удерживается на ногах. Егор пытается схватить меня за руку, но мне плевать – я вырываюсь. Я взбешён, я взвинчен настолько, что отлетают, как пуля от брони, последние здравые мысли, трезвый рассудок выключается.

– Я просто просил тебя за ней проследить!

Внутренний голос вопит дикой птицей, что Кобра ни в чём не виноват, но мне страшно хочется обвинить и встряхнуть хоть кого-нибудь.

– У нас ничего не работало! – оправдывается он. – Ни связь, ничего! Она зашла куда-то в чащу, сначала была на виду, потом отсоединилась, мы даже не сразу заметили! Дальше ливень, шторм, мы еле выбрались!

Меня это не успокаивает. Дождь будто бы вместе с моим гневом усиливается: они не просто её потеряли – они её бросили, одну и в чаще, без связи и нормального провианта! В голову лезут самые отвратительные мысли, а горло сжимает такая паника, что я принимаюсь судорожно хватать ртом воздух в тщетных попытках вдохнуть, но этого не хватает. Из-за ливня стеной почти ничего не видно – он попадает в глаза, в уши, стекает по рукам и бьёт каплями по макушке. Егор предупредительно встаёт между нами с разведёнными в стороны руками на манер боксёрского рефери, словно боится, что я сейчас брошусь на Кобру.

А я брошусь. Мне Егор не помеха.

Я мысленно считаю до десяти, чтобы успокоиться.

Три. Срываюсь на трёх.

– Держись, тварь! – рычу я, отпихивая Егора в сторону, и бросаюсь на Кобру. Тот практически не сопротивляется – я от бессилия и желания причинить боль ударяю его по лицу, и он падает в речку, на этот раз не устояв. Валюсь следом за ним – я уже такой мокрый из-за ливня, что мне наплевать на то, что Аккем ледяной. Температура воды градуса три-четыре, холод кусает кожу, потом начинает скручивать ноги судорогой. Мы бессильно боремся, но никакого толку от этого нет. Остальные, будто опомнившись, вытаскивают меня из Аккема, и я чувствую, как под грудью перехватывают чьи-то крепкие руки – судя по габаритам, Дэна или Ворона.

Мне кажется, что подо мной даже дрожит земля – или это я не могу ровно стоять? Ливень барабанит так, что закладывает уши, его стук отражается от реки, от крыш автомобилей, от камней, и всё сливается в единую какофонию, когда с трудом слышу, что говорят стоящие рядом. Егор крепко сжимает моё плечо, но поддержки и толку от этого ноль.

– Нужно идти в лес, – бросаю я. – Нужно её найти.

– Куда? – ахает Дэн. – С ума сошёл? Там такая грязь, что ты увязнешь в первом же овраге! Нужно дождаться, пока дождь кончится, и тогда уже...

– А если он не кончится? – шиплю я так, словно у меня в роду были полозы или аспиды.

– Хотя бы дождёмся рассвета, – твёрдо говорит Егор. – Там нечего делать потемну, Кир. Пусть нам не придётся искать ещё и тебя.

Я сжимаю кулаки, но одёргиваю себя, предупреждая: ещё одна драка ни к чему. Поэтому я разворачиваюсь и иду обратно к клубу, по дороге ударяя кулаком по стволу несчастной берёзы, которую и так треплют дождь и ветер. Она склоняется, с листьев осыпаются капли прямо мне на голову, словно в отместку, а на костяшках расцветают бордовые ссадины, появляются первые алые капли – совсем маленькие, и их быстро смывает дождевая вода.

Чувствую взгляды, таранящие мою спину. Они все смотрят: Кобра, Дэн, Бык, Егор, парни из отряда. Я не поворачиваюсь, просто шумно выдыхаю и продолжаю идти в сторону клуба.

Не знаю, сколько сигарет выкуриваю за эту ночь. Не знаю, как долго тянется время до рассвета – как по мне, так целую вечность. Я застываю в этом времени, стараясь не думать об Ире, но мысли бегут по кругу и каждый раз приводят меня в одну исходную точку – я не знаю, жива ли она. Не знаю, найдём ли мы её.

Не знаю, не проиграл ли я её этому чёртову лесу.

Ставки стали слишком высокими – местные легенды уже давно не кажутся мне забавой для туристов, но я стараюсь не накручивать себя. Ира просто отстала. Она опытный поисковик. Она переждёт ливень в каком-нибудь укрытии, может, найдёт лагерь потеряшек и забьётся в палатку. Она цела и невредима, у неё есть провиант и вода.

«Она может быть мертва», – до тошноты услужливо подкидывает сознание гадкую мысль, и я теперь не могу от неё отделаться.

Она прилипла ко мне, как жвачка к ладони, не отодрать. О чём бы я ни думал, как бы себя ни убеждал в том, что всё хорошо, она преследует меня и настырно терзает. Единственный звук, который нарушает тишину, – щелчок зажигалки в предбаннике между входной и внутренней дверью в сельском клубе. Я не захожу туда, где все спят, чтобы не дымить и не шуметь, а на улице слишком мокро и холодно, чтобы всю ночь просидеть на крыльце. Как лупит дождь, слышно даже через прикрытые двери. Он не останавливается, наоборот, наращивает мощь.

Стараюсь думать о чём угодно, кроме Иры. Представляю, как завтра размоет дороги и никто не сможет уехать, как мы завязнем в грязи в лесу, как разольётся Аккем, как он взбесится и забурлит так, что переплыть его будет трудно.

Дверь позади меня еле слышно скрипит, но этого достаточно, чтобы повернуть голову и бросить на выходящего беглый взгляд. Катя присаживается рядом, но не касается меня, низко опускает голову, будто это она виновата в дурости Иры, а я, пытаясь бодриться, слабо улыбаюсь ей.

– Я всё знаю, – тихо говорит она.

Только киваю, совершенно не представляя, что на это ответить. Она выглядит сочувствующей и нежной, кучерявые клубы дыма причудливо оседают на её кудрявых светлых волосах – чистые после бани, недавно высохшие, они непослушно спадают ей на плечи.

– Мы найдём её, – обещает она. Её мелодичный голос почему-то успокаивает, действует покруче валерьянки. Концентрируюсь на нём и просто перестаю катать в голове мысли обо всём.

– Я найду, – говорю серьёзно. – Ты никуда не пойдёшь.

Катя поднимает на меня глаза. В солнечном свете леса они были насыщенно-голубые, а здесь, в темноте предбанника, мрачные и серые, заволочённые сигаретным дымом.

– Это не тебе...

– Это мне решать, – перебиваю я, – я руководитель группы.

– Факел не даст тебе быть руководителем группы, – бормочет она. – Я слышала, что они говорили. Назначит Кобру или Ворона...

Изнутри поднимается огромная, похожая на цунами волна раздражения, но я затягиваюсь сигаретой, и она не выплёскивается, оседая там же, откуда взялась. Катя сжимает моё предплечье, рискнув прикоснуться, и я не отталкиваю её. Тёплая рука дарит поддержку, я легко накрываю её своей и чуть поглаживаю. Катя приваливается спиной к стенке и берёт у меня из пачки сигарету. Это последняя, я нашёл её в машине перед дождём, а дальше нужно будет ехать в город или искать местные ларьки. Но я всё равно отдаю ей одну, подношу зажигалку, и на миг её красивое лицо озаряется светом огонька.

– Ты всё равно никуда не пойдёшь.

«Я не могу искать Иру и думать, как бы не потерять тебя», – думаю, но не добавляю. На мгновение кажется, что Катя и без лишних слов понимает, что мне хотелось бы ей сказать.

– Поможешь Факелу на базе. С рассветом все уйдут.

– Ладно, – безропотно соглашается она, и я надеюсь, что это настоящее, честное согласие, а не просто брошенная вскользь фраза ради усыпления моей бдительности. Но я почему-то ей верю.

– Иди поспи, – предлагаю я, зная точно, что ко мне сон сегодня не придёт. Нервы выкручены до предела, сердце колотится в груди с такими перебоями, словно вот-вот остановится. Но Катя не уходит. Закрывает глаза, а потом дремлет на моём плече до рассвета.

Как я и ожидал, сна нет. Стоит только первым солнечным лучам тронуть землю – они пробиваются через щель между дверью и полом, – как я аккуратно бужу Катю и провожаю её до спальника в клубе. Сонная, растрёпанная, она засыпает без задних ног, а вот Егор просыпается, тоже видит рассвет за окном и будит Кобру и Ворона.

Мы формируем группы.

Мы готовы выдвинуться.

Сапоги, рюкзаки, тёплая одежда, дождевики, карты, компасы, вода, фонарики – всё упаковывается будто на автомате, я не помню, как складываю вещи с собой. Должно быть, это всё уже вышколенные движения, которые не требуют от меня ресурса. Я закидываю рюкзак на плечо, но толком не чувствую его тяжести, выхожу из клуба, но не ощущаю вязкой грязи и скользких камней под сапогами. Мне кажется, я не осознаю даже себя самого – всё кажется нереальным: и Аккем передо мной, и село, и вчерашняя, уже остывшая баня, и даже собственные руки. Тело какое-то ватное – сказываются бессонная ночь, усталость, волнение и общая разморенность.

Слышу шаги за спиной – меня нагоняют парни. Мы выдвигаемся вшестером, чтобы дальше разделиться на западное и восточное направления по три человека. Кати среди них нет – я спокоен, она спит в клубе, а после за ней присмотрит Егор.

В моторку влезаем все, потеснившись. Аккем за ночь и правда разлился, чуть вышел из берегов, и до лодки нам приходится идти по воде. Благо сапоги высокие и не пропускают влагу, ноги остаются сухими и тёплыми. Волны сильные, а тучи над головой снова чернеют и наливаются жизнью. Вот-вот пойдёт дождь, и я уже с каким-то благоговейным ужасом предвкушаю то, что настигнет он нас прямо в лесу.

На волнах качает, так что приходится держаться за борт. Пальцы скользят и мёрзнут – вода по-прежнему ледяная. Передо мной сидит Кобра и искоса поглядывает через плечо, как будто пытается считать моё настроение, но у меня нет сил злиться и выяснять отношения. Уже неважно, что там произошло. Важно, что делать сейчас.

Моторка останавливается. Мы сегодня вели её сами, чтобы оставить у этого берега, а потом самим же вернуться. Раскладываем карту на камнях – за два часа отсутствия дождя те немного подсохли – и собираемся вокруг неё. Отмечаем Ярлу сразу же красным. Мы всё делаем молча, как будто общаемся мысленно, без лишних слов. В нашем кругу только опытные поисковики, те, которые истоптали резиновыми сапогами не одну сотню километров лесов.

– Мы пойдём с Быком и Соколом на запад, ближе к Ярлу. Вы – на восток, – командует Кобра, вытянутой антенной от рации прочерчивая путь от нашего местоположения до долины и глухой чащи. – Держим связь. Если она прерывается – незамедлительно выходим из леса. Отчитываемся Факелу каждый час.

Мы киваем синхронно, а потом расходимся. Первые пару километров идём молча, но лес здесь простой, деревья редкие, сквозь тучи даже изредка пробиваются солнечные лучи, расцвечивая всё вокруг, покрывая золотом опавшую листву. Я пинаю её от бессильной злости, которая сжирает меня изнутри, точит кости и внутренности.

– Поработаем на отклик? – робко предлагает Бык.

Между мной и Коброй он как между двух огней. Мы не ругаемся, но напряжение слишком очевидное.

– Рано ещё, – качает головой Кобра. – Мара... отстала чуть дальше.

«Чуть» – понятие слишком растяжимое, и мне кажется, он привирает. Ира наверняка отстала в той глухой чаще, где не работает ни один навигатор, где даже часы останавливаются. Ира там, где потеряна связь с остальным человечеством, она в безжалостном плену леса. Я только хмыкаю и кошусь на Кобру, а он понимает всё, поэтому прячет глаза.

– Давайте ускоримся, – просто предлагаю я.

Мне надо заглушить шум внутри себя, поэтому начинаю считать шаги и следить за дыханием. Когда счёт переваливает за тысячу, деревья становятся гуще, кроны – раскидистее, небо – серее, его теперь почти не видно из-за веток. Листья опали ещё не до конца, и от резких порывов ветра некоторые лавируют прямо на наши головы.

Втроём идти проще: не надо ни за кем следить, никого подгонять, никого тащить. Я почти не смотрю по сторонам, вперившись взглядом в точку перед собой, ровно до тех пор, пока перед глазами не показываются сквозь ветви светлые палатки, перевёрнутые и все в грязи – здесь стихия бушевала гораздо сильнее, чем в Тюнгуре.

Слышатся помехи из рации – с нами связываются остальные.

– Без результатов, – отвечает Кобра. – Факел, приём.

– Факел в канале, информацию понял.

Голос Егора звучит потерянно и безжизненно, как будто бы друг уже смирился с тем, что больше мы никого не найдём, что мы вытащили четырёх потеряшек, но заплатили за это слишком много – отдали товарища-поисковика. Я на такое не согласен, поэтому буду ходить тут до последнего.

В целом мои надежды на то, что Ира могла укрыться в палатках студентов, тают на глазах: палатки опрокинуты и пусты, вещи раскиданы ветром по поляне. Чей-то серый свитер жалко висит на ветке кедра, пустые бутылки из-под воды разбросаны, кострище разворочено до земли. Лагерь выглядит так, словно по нему прошёлся медведь и мощной лапой уничтожил всё на своём пути, но следов присутствия диких зверей здесь нет.

Только стихии. Только самого леса.

Стаскиваю свитер с ветки и бросаю его в кучу к остальным вещам – не ради чего-то, а просто так, потому что иду мимо, потому что хочется что-то зацепить. Кобра сочувствующе сжимает моё плечо.

– Я тоже надеялся, что она может быть здесь.

Мы обмениваемся понимающими взглядами. Слишком долго мы ищем людей, чтобы не пытаться предсказать сценарии поисков наперёд. Сейчас всё идёт не по плану – если Ира не смогла укрыться здесь, то где она может быть? Ближе к Ярлу, в самой чаще?

– А у неё же есть с собой рация? – негромко спрашивает Бык.

– Она бы уже вышла на связь.

– Может, мы хотя бы попробуем?

Кобра зажимает кнопку рации:

– Мара, ответь Кобре.

Мы выжидаем, но ответа нет, что нисколько меня не удивляет. Я раздражённо пинаю какую-то кроссовку, валяющуюся у меня под ногами, и поднимаю голову к небу, громко ругаясь. Меня никто не останавливает, пока я не исчерпываю весь свой запас сил, а голос не садится. Откашливаюсь, потираю рукавом нос.

«Я её ненавижу», – говорю сам себе. И в глубине души с каким-то досадливым ужасом понимаю, что это правда. Ненавижу за всё, что она натворила, пусть и под влиянием леса. За собственные чувства, за злость, за бессонную ночь, за скандалы и ссоры. За Катю, которая ни в чём не виновата. Я выгоняю желторотика из мыслей, выгоняю и Иру, чтобы не омрачать всё ещё больше.

– Двигаемся дальше, – решает Кобра, щёлкая зажигалкой.

Он делится сигаретой со мной, потому что свои я перевёл ночью.

– Надо будет сделать привал.

– Хватит хныкать, Бык, мы прошли совсем немного.

Бык затыкается, а я снова принимаюсь считать шаги. Проходим чуть больше тысячи перед тем, как Кобра останавливается внезапно резко, а я, того не ожидая, впечатываюсь в его спину со всего маху и радуюсь, что в руке нет сигареты и я ему ничего не прожёг.

– Это её?

Себя не помня, выглядываю из-за плеча товарища и гляжу на серую олимпийку с тремя полосками на рукавах. Мягко поднимаю – она мокрая и тяжёлая, впитавшая в себя весь утренний дождь, который небо подарило земле.

– Её, – голос свой не узнаю, он севший и чужой.

Но ни курток, ни жилета, ни других её вещей вокруг нет. Может, ей просто стало жарко или тяжело идти, и поэтому она сняла олимпийку? Самое логичное предположение пока единственное. Я не беру кофту с собой – бросаю на том месте, где нашли, пока Кобра сообщает о находке Факелу. Тот, немного поразмыслив, перебрасывает вторую группу ближе к нам. Людей слишком мало, чтобы охватить весь лес, поэтому мы стараемся отработать самые вероятные варианты.

«Отдай её мне, – прошу я у леса, вспомнив все Катины слова о том, что он может забрать человека. – Больше ничего не нужно».

На вдох я шагаю один раз, на выдох – следующий. Если перестану концентрироваться на дыхании, совсем сойду с ума. Ветер становится сильнее, рвёт капюшон у куртки, бьёт прямо в лицо, и иногда даже трудно просто сдвинуться вперёд. Это сильно замедляет нас – приходится останавливаться и пережидать совсем уж лютые порывы. Ветки иногда беспощадно лупят по лицу, одна наверняка даже оставляет красную полосу – я чувствую, как кожа припухает, когда касаюсь лица.

Ещё шестьсот восемьдесят два шага мы проходим – потом рация начинает трещать, а следом раздаётся голос Ворона:

– Кобра, ответь Ворону, – просит он. Звучит надломленно. В трёх словах чувствуется разбитость, и я напрягаюсь. Я уже обогнал всех, поэтому стою спиной к Кобре и боюсь поворачиваться, только бы не встретиться с ним глазами.

– Кобра в канале.

– Запиши координаты. Сокол меня слышит?

– Да, – напряжением в голосе Кобры можно разрезать воздух. У меня всё тело словно наэлектризовано, я сжимаю руки в кулаки, только чтобы из пальцев не вырвались молнии, как бывает в фильмах про супергероев. В ушах гул такой, что я почти никого не слышу, весь концентрируюсь на рации и её помехах. Ворон замолкает ненадолго, будто подбирая слова. Он ещё ничего не сказал, а у меня уже внутри всё обрывается.

Сначала он диктует цифры тем же напряжённым голосом. Смотрю на наши координаты на навигаторе и прикидываю, что до их группы совсем недолго. Но что такого они могли найти?

– Найдена. Кажется, мертва. Последний потеряшка с ней. Жив.

Я перестаю его слышать на слове «мертва» – страшное, из шести букв, которые складываются в единую беспощадную цепочку. Они пульсируют в мыслях, бьются, как цокот копыт. Закрываю глаза, и под ними мажет красным. Этого не может быть.

Последнее, кажется, произношу вслух – Кобра быстро бросает на меня испуганный и взволнованный взгляд.

– Стой. – Это единственное, что он успевает сказать, перед тем как я срываюсь с места. Несусь сквозь ветки и бурелом, перескакиваю через какие-то ямы, подворачиваю ногу несколько раз и падаю, но грязь меня не волнует, боль в голеностопе – тоже. Сквозь шум в ушах не слышу, бежит ли кто за мной, только изредка сверяюсь с навигатором. До указанного Вороном места остаётся недолго, а когда вдалеке видятся силуэты поисковиков из второй группы, я неожиданно торможу.

Я не могу к ней подойти.

Я не могу увидеть её мёртвой.

Кобра и Бык настигают меня, пока я стою между деревьями и пытаюсь решиться на то, чтобы сделать шаг. Пальцы покалывает, икры сводит судорогой, лодыжка страшно ноет после падения. Лес приветствует меня на этой поляне завыванием ветра, таким сильным гулом, будто бы я нахожусь в трубе. Глубокий вдох не приводит меня в чувство, а вот крепкая рука Кобры, сжавшая моё плечо, вынуждает вернуться в реальность:

– Давай.

Иду медленно, почти пригнувшись к земле, которая подрагивает, будто в глубине прямо подо мной двигаются литосферные плиты. Ворон не скрывает за собой её тело, лежащее на камне, и я вижу тонкие ноги в резиновых сапогах, каштановые волосы, разметавшиеся по твёрдой поверхности. Кобра неотступно шагает следом за мной, практически дышит в затылок, но я отрываюсь от него, как только равняюсь с Вороном. И бросаюсь к Ире.

Она неподвижна и холодна. Рот чуть приоткрыт, будто в немом удивлении, а глаза, наоборот, плотно зажмурены, словно она чего-то сильно испугалась. Я прикасаюсь к её мягкой бархатистой щеке и не понимаю – это она такая ледяная или моя ладонь. Я не обращаю внимания на потеряшку, который почему-то лежит рядом с ней и не шевелится, но уверенно дышит – его грудная клетка мерно поднимается и опускается под ровный счёт.

– Как это... может быть? – слышу тихий вопрос Быка.

Я сажусь рядом с камнем.

Я кладу голову Ире на грудь.

Сосредотачиваюсь на ней – хочу оживить её силой мысли, нащупать пульс, которого не нашёл Ворон, услышать дыхание, практически отсутствующее. Мне кажется, что это невозможно – но сквозь футболку, куртку и сигнальный жилет я слышу, как сердце всё-таки медленно, но ударяется о рёбра.

– Оно бьётся! – вскрикиваю и поднимаю на Ворона глаза. Тянусь пальцами к сонной артерии на Ириной шее и долго-долго щупаю, перед тем как ощутить совсем слабое биение. Его практически нет, Ира словно в летаргическом сне – так и заживо похоронить недолго.

– Не может быть! – Ворон тоже падает на колени возле камня и, почти отпихнув меня, кладёт на Ирину грудь голову и вслушивается. Загибает пальцы под счёт. – Чёрт, бьётся! Очень медленно и слабо... Надо срочно выходить.

Под ногами плотная земля, почему-то она даже не вязнет из-за ночной грязи. Я подхватываю Иру на руки – она не маленькая, но не тянет, мне даже не тяжело. Остальные быстро сооружают носилки для потеряшки – натягивают жилеты на крепкие палки, которые точно не сломаются, перекладывают Руслана на них и поднимают. Они предлагают помочь с Ирой, но я держу её сам, не зная, на сколько меня хватит – по-хорошему, нужно организовать ещё одни носилки, но это время и материал, которого практически нет.

– Как устанешь, я перехвачу! – Кобра хлопает меня по плечу. Он помогает тащить Руслана, хотя тот мелкий, кажется, даже мельче Иры. – Нам долго идти.

Прекрасно помню, сколько шагов мы прошли в тысячах, и точно знаю, что дорога займёт много времени.

Ворон выхватывает рацию с пояса и вызывает Факела.

– Пусть подгонят скорую! – просит он. – Желательно прямо к Аккему. Не знаю, сколько мы будем выбираться, но ей срочно нужна медицинская помощь. Лучше две бригады. Потеряшка жив, но без понятия, что с ним, он в отключке.

– Сделаем, – обещает Егор. – Хорошей дороги.

Ворон отключается, и мы сосредотачиваем все силы на том, чтобы дойти до базы как можно скорее. Это непросто: мы опять натыкаемся на буреломы и болотца, а Бык даже проваливается в какую-то трясину по середину бедра, и нам всем приходится его вытаскивать. Каждое препятствие – лес точно чинит их нам специально – вынуждает останавливаться. Мне кажется, что с каждым пройденным метром сердце Иры бьётся всё медленнее и скоро отключится совсем.

Только когда мы доходим до лагеря потеряшек, я осознаю, что у меня ужасно дрожат руки.

– Давай я понесу, – Кобра бережно забирает у меня Иру, а мне всучивает в ладонь пачку сигарет. Я наспех затягиваюсь, практически судорожно, чуть ли не давлюсь дымом, но спешу догнать остальную группу. Помогаю парням с потеряшкой, хотя они и просят меня отдохнуть и очухаться. Я всё ещё себя не помню – мысленно я у того же камня, где лежала Ира, воспоминания утягивают меня за собой. Почему везде влажно и грязно, а на том куске было сухо? Почему они оказались вместе – их тянуло магнитом к одной точке? Столько предположений, но я не могу ни на чём сконцентрироваться. Догнав Кобру, я ещё раз проверяю у Иры пульс – он по-прежнему еле-еле прощупывается, но по крайней мере он есть.

– Надо ускориться, – говорит Ворон, удерживая палку с носилками с одной из сторон. – Скоро ливанёт.

Я поднимаю голову, и мне прямо на лоб капает первая капля, тяжёлая и крупная, как и тучи над нашими головами. Они практически чёрные, а за лесом, вдалеке, уже сверкает молния. Я вздрагиваю от первого раската грома. Нужно бежать – нам негде укрыться.

– Осталось не так много, – кивает Кобра, когда я бережно забираю с его рук Иру. Она прикладывается к моей груди, точно спит, и я не могу удержаться от поцелуя в лоб, но потом одёргиваю себя – так целуют покойников. Внутри всё ещё бурлит адское варево из ненависти и нежности, но я заставляю себя фокусироваться на дороге. Дождь начинает капать активнее, а дорога, и без того мокрая, становится ещё более скользкой. Кобра даже оступается разок, но ему удаётся устоять на ногах.

Я промокаю полностью – сначала от куртки до кофты, потом от кофты до голого тела. По рукам и спине от холода бегут мурашки, а одежда липнет к плечам. Капли стекают по лицу, по рукам, Ира в моих объятиях тоже мокрая как мышь, а парни то и дело вытирают глаза, чтобы видеть хоть что-то перед собой.

Меня ведёт, а ноги скользят по грязи. Мы выходим на относительно ровную дорогу, больше не заваленную буреломами, но она напоминает каток в разгар зимы. Больше не слышно ничьих разговоров, все сосредоточены только на том, чтобы не упасть. Я прижимаю Иру крепче, словно это может уберечь её от падения, а сам пытаюсь вытереть лицо о плечо, но получается плохо. В какой-то момент ноги окончательно подкашиваются, правая подворачивается, и я лечу вперёд, но при этом стараюсь упасть на бок, чтобы не пострадала Ира. Даже в ушах звенит, когда я переворачиваюсь на спину и утыкаюсь затылком в грязь.

Чёртовы леса. Зачем мне всё это нужно?

– Живой?! – кричит перепуганный Кобра и первым делом поднимает Иру, потом уже Ворон протягивает руку мне. Я кое-как поднимаюсь, осознавая, что не до конца могу наступить на подвёрнутую ногу, но не говорю об этом, просто прихрамывая двигаюсь дальше. Из скользкой дорога превращается в вязкую, по лужам плывут листья. Мы идём то с горы, то под гору, и под ногами всё время мешается листва, липнущая к сапогам.

Ворон щёлкает рацией, но никто не выходит к нам на связь. Может, она просто не ловит? Или рация сломалась от такого количества воды? Вдалеке плещется Аккем, его течение уже можно услышать даже через шум дождя. Я мокрый насквозь, все остальные – тоже. Мне хочется остановиться и проверить, есть ли ещё у Иры пульс, жива ли она, отобрал ли я её у леса, но Кобра уходит слишком далеко вперёд, и единственная наша цель – дойти, миновав стену ливня.

Почему-то кажется, что как только мы выйдем из леса, он перестанет так отчаянно плакать.

Наконец между деревьями виднеется просвет, а когда мы подходим ближе, показывается и сама река. Уже темнеет, а пасмурность лишает нас света звёзд и тонкого месяца, который ещё вчера вечером серпом висел на небе и хоть немного озарял путь. Нога практически перестаёт болеть – то ли я привыкаю к этому и не обращаю внимания, то ли связки и правда больше не тянут. Нас ждёт моторка у самого берега, и до неё рукой подать, но эти несколько сотен метров кажутся самыми тяжёлыми. Изнурённость не отпускает – она ложится на плечи и пригибает к земле. Лес шумит особенно сильно, и особенно много листьев опадают на наши плечи. Ира, которую Кобра несёт на руках, почти вся засыпана ими.

На последние метры я легко перехватываю её у товарища, который наверняка устал – в мокрой одежде Ира тяжелее раза в три. Я покрепче перехватываю её под спину и под коленями, чтобы не уронить, но руки от усталости опять начинают дрожать.

Я аккуратно кладу Иру в лодку, как только подхожу к ней. Стоит нам пересечь границу начала леса, как дождь прекращается почти сразу, лишь остаточные капли барабанят по курткам и реке. Вслед за Ирой в лодку опускают потеряшку, к мотору садится Кобра. На том берегу уже встречают две кареты скорой помощи с яркими мигалками, переливающимися синим и красным в почти стемневшем посёлке. Медики помогают Кобре выгрузить Иру и Руслана, а потом товарищ возвращается за нами. Я просто надеюсь, что больше никогда не сяду в эту лодку – с меня хватит лесов на ближайшее время.

Мы все молчим, как на поминках, каждый думает о своём. После такого марш-броска точно нет сил разговаривать.

– Все целы?! – кричит Факел, когда моторка причаливает к берегу. Он сухой, чистый и незамёрзший, и в моменте я ему ужасно завидую.

Первым делом он помогает выбраться мне. Вдалеке виднеются светлые волосы и тонкая фигурка, но я стараюсь на неё не смотреть. Иру грузят на носилки, вокруг суетятся врачи, но не так активно, как возле потеряшки.

– Что там? – спрашиваю негромко, пока Егор сопровождает меня до машины. Он лишь пожимает плечами. Врачи тоже разводят руками: рефлексов нет, зрачки не реагируют на свет, но есть дыхание и слабое сердцебиение.

– Кажется, кома, – неуверенно предполагает фельдшер, и я вскидываю брови. Кажется? – Нужно в больницу везти. Ближайшая в Усть-Коксе, повезём туда.

– Запишите номер для связи, – предлагает Егор. – Пожалуйста, позвоните нам, как только что-нибудь будет известно.

Фельдшер сначала мнётся, но, видимо, оказывается очень понимающим и совсем зелёным, поэтому чёркает в блокноте номер Егора и обещает сообщить, как что-то будет известно. Я с удивлением и шоком, вынудившим меня остолбенеть, гляжу, как захлопываются задние двери фургона, как скрывается за ними фельдшер вместе с неподвижной Ирой на носилках. В отдалении слышно, как вторая бригада уверяет товарищей, что с последним потеряшкой всё будет в порядке, у него переохлаждение, перелом ноги и, возможно, есть скрытые травмы, но о них скажут только в больнице.

Потеряшка приходит в себя, сидя на носилках в скорой, а врач проверяет рефлексы зрачков. Руслан практически вскакивает, озирается и, очевидно, не понимает, где находится. Тоже отшибло память? Значит, это всё-таки лес искажает не только пространство и связь, но и воспоминания?

– Где я?

Никто не успевает ему ответить, потому что фельдшер захлопывает задние дверцы машины. Когда и она исчезает за поворотом, я растерянно сую руки в карманы, но нахожу там только пустую пачку сигарет, ещё обёрнутую в целлофан. Егор любезно протягивает мне свою.

– Наверное, мне стоило поехать с ней?

– Поздно уже, – Егор крепко сжимает моё плечо. – Ты в шоке. Каждый по-своему на такое реагирует.

Он, как обычно, чертовски проницателен. Я подкуриваю, и сигарета почти падает из замёрзших и ослабевших пальцев. Егор мягко тянет меня в сторону клуба. Только сейчас понимаю, что вокруг никого нет – моторка вытащена на берег, и все уже ушли.

– Тебе нужно погреться и поесть.

Ноги не гнутся, руки тоже словно деревянные, но я толкаю одной дверь клуба. Когда мы с Егором заходим, там повисает тишина такая, что слышно, как гудят люминесцентные лампы на потолке. Прячу трясущиеся ладони в глубокие накладные карманы куртки и там сжимаю кулаки. Дрожат не только руки – дрожу я весь, и точно не от холода. Мы проходим по центру – все сидят у стен, и кажется, что мы идём по красной дорожке, а на нас все пялятся, как папарацци на звёзд на Аллее славы. Я шумно выдыхаю через рот и тянусь к пирожку, лежащему на столе рядом с картами.

– Местные постарались, – улыбается Егор краешком рта. – Это с капустой, кажется, или с луком и яйцом...

Мне всё равно с чем они, я с удовольствием откусываю и чувствую, как это вкусно – начинки много, теста мало, но, признаться честно, я бы сейчас съел всё что угодно, лишь бы забить желудок: тот невольно громко урчит, принимая наконец-то пищу. Егор вовремя подаёт мне горячий сладкий чай, которым я запиваю выпечку. Внутри всё теплеет, но на душе не становится легче.

Мысли об Ире докучают мне – самая назойливая из них о том, что она умерла по дороге в больницу, и я ничего не могу с этим сделать. До Усть-Коксы от Тюнгура ехать около часа, они бы ещё никак не успели добраться, чтобы фельдшер нам позвонил, но трагичные варианты исхода поездки всё равно преследуют. Я запиваю их глотком чая, заедаю куском пирога, но дурным мыслям всё равно – они заполонили голову, выместили из сознания всё.

Ира умрёт, я знаю это так же точно, как и то, что в этом чёртовом лесу творится что-то неясное, мрачное, мне недоступное.

Нахожу самый укромный уголок из всех возможных – за колонной в дальнем углу – и там собираюсь отрешиться от окружающего мира. Я просто жду, считая удары сердца и опять сосредотачиваясь на цифрах, которые всегда меня успокаивают. В тяжёлых поисках я считаю шаги, в тяжёлые периоды – секунды.

Рядом со мной опускается Катя – она точно выцепляет, где я прячусь, наверняка следила за мной с момента возвращения. Я не знаю, что ей сказать. Её взгляд напоминает глаза спаниеля, и они наполнены каким-то тёплым чувством, которое передаётся и мне, затапливает почти целиком.

– Попроси у леса, – тихо говорит она. Я сначала непонимающе склоняю голову набок, всматриваюсь в её лицо. – Они все шли, чтобы попросить.

Понимаю, что она имеет в виду, и медленно киваю. Попросить об Ире. Попросить о том, чтобы она жила. Катя крепко сжимает моё плечо – я чувствую это даже через куртку, которую забыл снять, – а потом отстраняется и очень смазанно целует в щёку. Румянец виднеется даже в приглушённом свете. Я треплю её по волосам, мягко улыбаюсь и встаю.

– Не говори Егору.

– Я буду молчать, – обещает Катя, но понятия не имею, сдержит ли она слово.

Я не беру рюкзак, только рацию.

Делаю вид, что выхожу покурить.

Я даже не понимаю, что движет мною, когда решительно иду к Аккему, невзирая на ночь, отсутствие света даже от звёзд и холод. Мне просто нужно попросить.

Но как это сделать правильно? Крутить в голове мысли? Чётко сформулировать желание? Сформулировать его на блокнотном листе, поджечь или развеять? А может, не жечь и сожрать? Все идеи кажутся несуразными, поэтому я решаю положиться только на собственную интуицию – а она ведёт меня просто в лес.

Лес, наверное, потребует что-то взамен. И я почти не сомневаюсь, что этим чем-то будет моя жизнь.

С этим знанием я сажусь в лодку и завожу мотор. Когда его шум долетает до сельского клуба, а Егор из окна успевает уловить движение по Аккему, уже поздно. Я на другом берегу.

Меня никогда не пугали ни лес, ни темнота, поэтому я бесстрашно пересекаю линию первых деревьев. Я не раз входил сюда, и теперь лес, словно дом родной, принимает меня в объятия. Страха нет – под ногами хрустят ветки, чавкает грязь от недавно прошедшего дождя, но уже хотя бы не так скользко. Чтобы заполнить тишину, я затыкаю уши наушниками, вставляю их в плеер и прячу его в карман, но музыку включить не успеваю.

Рация трещит.

– Сокол, не глупи, – говорит Факел без предисловий. – Возвращайся, пока не зашёл далеко. Мы не хотим искать ещё и тебя.

– Я пройтись. Как турист, – бросаю в рацию, зажав кнопку.

Из передатчика льётся многое, пусть и прерывается иногда треском так, что некоторые слова уже не разобрать. Егор не дожидается от меня ответа, только фыркает и прерывает связь. Мы знакомы больше десяти лет, поэтому друг знает, что сейчас меня ничто не заставит повернуть назад.

Ночью холоднее, а в чужой, большеватой мне по размеру куртке непривычно. Я нажимаю на круглую кнопку на плеере – она почти единственная, её ни с чем не спутаешь, и в уши начинает литься музыка, перекрывая ночную тишину и шёпот листьев.

Я просыпаюсь в холодном поту, я засыпаю в кошмарном бреду^[4], – поёт «Наутилус», пока я перескакиваю через поваленные бурей деревья, пытаясь сохранить равновесие. В одиночестве по лесу идти спокойнее и приятнее – меня не беспокоят грозы; не льёт дождь, напоминающий слёзы природы; ветра практически нет. Лес заманивает меня вглубь обманчивым спокойствием, и я почти теряю концентрацию, уже не боясь провалиться в трясины и болота.

Не знаю, чего ищу, но ещё с детства мне бабушка говорила: кто ищет, тот всегда найдёт.

Лес сам ведёт меня к своему сердцу, я интуитивно чувствую дорогу – она расстилается передо мной сама, без компаса и карт. Но ты спишь и не знаешь, что над нами километры воды, – вторит музыка в наушниках моим мыслям. Ира спит – беспробудно и спокойно, как мёртвая царевна, и не знает, что кругом все воюют за её жизнь. Врачи в больнице, я в лесу.

Пускай Ира останется жива.

Пускай она задышит.

Пускай её сердце бьётся дальше.

Я повторяю это как мантру, а лес, исполняющий желания, больше не кажется выдумкой для туристов. Камень ли? Сами ли деревья? Без разницы, кто услышит мою просьбу, кто выполнит её – пусть хоть кто-то.

В перерыве между песнями неожиданно слышу плеск и шум, поэтому вытаскиваю один наушник. Действительно, где-то вдалеке точно есть вода, но её не было раньше, когда мы заходили в лес с группой. Может, только я её не слышал? Мне постоянно кто-то говорил про ручей, а я никак не мог понять – где же он? И вот, как на ладони, сердечная жила леса.

Ручей неширокий, но бурный, с небольшими порогами, отчего вода пенится белым. Ночью всё кажется тёмным и мрачным, и в эту зеркальную гладь, когда я опускаюсь на большой камень – кажется, тот же самый, на котором и нашли Иру с потеряшкой, – страшно смотреть. Я точно знаю, что был здесь, но в прошлый раз под ногами скрипела только сухая земля, а теперь разлился водоём. Интересно, перед тем как впасть в кому, Ира тоже его видела? А Руслан?

Я закрываю глаза и опускаю руку в ледяную воду, и та обнимает ладонь, приятно щекочет волнами. Даже не ощущаю, как замерзают пальцы, – все чувства атрофируются, становятся ничтожными и незначительным.

«Попроси у леса», – шепчет Катя в моей голове, и её голос сейчас единственный, который я хотел бы слышать. Я подчиняюсь ему. Я прошу.

«Оставь Иру в живых, – думаю я. – Оставь её, меня забери».

Руку сводит от холодной воды, словно через неё выходит жизнь. Ручей бурлит сильнее, но и ветер куда-то мчится, расплёскивая воду вокруг берега. Я раньше и не думал, что у нас на двоих с тобой одно лишь дыхание.

Рация трещит, и я слышу голос Егора:

– Сокол, она дышит.

Я слышу это уже на периферии сознания, ощущая только холод, – но всё равно через силу открываю глаза.

– Жди. Мы тебя найдём.

Легенды подчиняются только тем, кто в них верит.

Спустя некоторое время

Квартира пуста без Иры.

Без запаха её духов, без яичницы по утрам, без подъёмов в четыре часа по звонку Егора всё становится пустым, но мне кажется, что это дело привычки. Пока же я просто сижу на табуретке за кухонным столом, задумчиво растирая ссадины на ладонях, которые до сих пор не зажили после предыдущих поисков.

Аромат чёрного кофе стоит на весь дом – тот сбежал, половина пролилась на керамическую плиту, которую невесть чем придётся теперь отмывать. В холодильнике практически пусто, но из подручных продуктов я мастерю два бутерброда – оба с колбасой и завалявшимся помидором. Так чувствуется одиночество после долгого брака.

«Ты знаешь, что Леночке гораздо лучше? – спрашивала Катя, которой я некоторое время не отвечал, но потом понял, что только её сообщения хоть немного вдыхают радость в дни. – Это какая-то волшебная динамика, но она почти здорова!»

«Круто, – отзывался я. – Она будет счастлива».

Делаю глоток кофе, который уже немного остыл и даже близко не обжигает, но ещё пахнет крепостью и отсутствием сладости. Телефон лежит рядом, но безжизненно молчит. Может, села батарея? Проверяю. Два деления.

Ириных вещей нет – шкафы почти пустые, она собрала огромную сумку и ушла, практически ничего не объясняя, но я в глубине души совершенно уверен, что так будет лучше для нас обоих. Я смотрел на неё и видел только упрямство, чуть не погубившее нас, а она во мне, наверное, углядела изменщика, с которым не хотела больше жить под одной крышей.

Её обручальное кольцо до сих пор валяется в ванной на белой покрашенной полке, куда она его бросила. Вместе с моим, которое я снял в тот же день.

«А Руслан и Аля встречаются, – продолжала донимать меня ночными сообщениями Катя. – Как-то быстро она оправилась после гибели Паши, конечно... Но они вместе!»

«А ты откуда знаешь?» – спрашивал я, практически засыпая в полночь того дня.

«Мы после поисков общаемся с Алей. Она поддерживала меня, когда ты... пропал».

На самом деле, не так уж и долго искали меня в лесу – не больше суток, потому что не успела разрядиться не до конца накормленная электричеством рация. Но об этом я умалчиваю, как и обо всём остальном, что я видел и что мерещилось мне в лесу.

«Я больше не поисковик», – бросила Ира перед уходом, но я до сих пор гадаю: она не хочет заниматься этим, чтобы не пересекаться со мной, или потому что всегда ходила на поиски только из-за меня?

«Лес обнажает души, – сказал Егор. – Так бабка в Тюнгуре говорила, пока вас не было. Он вытаскивает всё то, что было глубоко запрятано. Вот и из Иры вытащил».

Мы с ним почти не обсуждали развод. Вернувшись из леса, стали словно чужими, и это была закономерность, аксиома, которую я понял в тот момент, когда группа вытаскивала меня из ручья, а над Ирой пищали мониторы в больнице. Поддержка Егора неоценимая, но немного лишняя, не позволяла расклеиваться. Я никогда не чувствовал себя одиноко даже в одиночестве: земля – мать, небо – отец, а лес – брат.

Телефон внезапно оживает, я вздрагиваю от резкой трели, пронзающей кухонную тишину. Сначала делаю глоток и только потом нажимаю на кнопку принятия вызова.

– Сокол! – раздаётся голос Кобры. – Живой?

– Живее всех, – улыбаюсь я, щёлкая зажигалкой и открывая форточку, чтобы запах табака не смешивался с кофейным.

– В Чемале туристы пропали. Парень с девушкой, ушли куда-то на конях, собаки вернулись, а потеряшек нет. Приедешь?

На миг задумываюсь, хотя про себя точно знаю ответ. Кобра без слов, кажется, по одному дыханию считывает то, что я хочу у него уточнить:

– Едем через Усть-Коксу. Катя будет.

Послесловие

Вы добрались до финишной черты, и, значит, лес вас отпустил. Никакого чудесного камня не существовало – это просто выдумка для туристов, а вот лес – действительно слаженно работающий организм, который живёт по своим законам и правилам. Вы можете понимать это по-своему, что абсолютно нормально – никто, даже я, не знает, как мощнейшая природа на самом деле противостоит человеку.

Примечания

Здесь и далее: «Там, где клён шумит» – известный советский шлягер, сл. Леонтия Шишко, муз. Юрия Акулова.

«Спокойная ночь» – песня группы «Кино», автор слов и музыки – В. Цой.

«Трава у дома» – слова А. Поперечного, музыка В. Мигули.

Здесь и далее: «Дыхание» – песня группы «Наутилус Помпилиус», слова И. Кормильцева, музыка В. Бутусова.

Саша МельцерПоиск

Предисловие

За несколько дней до

Руслан

День первый

Настоящее

Кир

Несколько дней до

Руслан

* * *

Настоящее

Кир

День второй

Настоящее

Кир

Несколько дней до

Руслан

Настоящее

Кир

День третий

Настоящее

Кир

Несколько дней до

Руслан

Настоящее

Кир

День четвёртый

Настоящее

Кир

Несколько дней до

Руслан

Настоящее

Кир

День пятый

Настоящее

Кир

Несколько дней назад

Руслан

Настоящее

Кир

День шестой

Настоящее

Кир

За несколько дней до

Руслан

Настоящее

Кир

День седьмой

Настоящее

Кир

День восьмой

Настоящее

Кир

Спустя некоторое время

Послесловие

Примечания

Саша Мельцер
Поиск