1

В итоге его пассии приняли слова любимого всерьез и разволновались.

Все семьдесят девять облачных партнеров Хэлая были реальными людьми: пусть кое-кто и был частично роботизирован, их человеческая сущность сохранилась нетронутой. Прежде чем сойтись, Хэлай тщательно проверял каждого. Избранник должен быть человеком – это обязательное условие. В этом вопросе он оказался старомоден, считая межвидовые отношения неприемлемыми. Впрочем, это не помешало ему с распростертыми объятиями принять облачный мир новейших технологий с его чистыми и необременительными отношениями.

Мир, в котором люди испытывали друг к другу глубокие чувства без настоящей физической близости. Секс происходил параллельно в двух мирах: ласки и бушующая страсть аватаров сопровождались воздействием персональных устройств стимуляции в реальности. Никаких предрассудков относительно пола, возраста или национальности, никаких рисков заражения. Каждый был свободен и независим – нет ревности, тирании, унизительных подозрений. Люди связаны долгими доверительными отношениями, словно частицы единого целого.

Ближний круг Хэлая составляли те, кого он знал полвека минимум: с определенного возраста он перестал заводить новые знакомства, полагая, что уже достаточно. Да и память была не резиновая, потребовался бы внешний жесткий диск. Хэлай счел это неэтичным, поэтому честно и добросовестно поддерживал отношения с семьюдесятью девятью людьми. Преданность в ответ на преданность: эти семьдесят девять человек в Облаке^[1] могли пожертвовать многим ради своего Хэлая.

Тем не менее, когда у Хэлая возникли проблемы, они поначалу отнеслись несерьезно. Уж больно походило на неудачную шутку! Кто мог представить, что всегда спокойный и собранный Хэлай назначит свидание в Облаке и вдруг влетит не в ту дверь, прямиком на чужую вечеринку? А там шашлычок жарят. Необитаемый остров, голубое небо, лазурное море, пальмы отбрасывают на песок танцующие тени. Ласковый ветерок освежает, бодрит. Тянет ароматом сладких ананасов, дымком от жареного мяса, шампанское в гранях хрустальных бокалов искрится и сверкает. Мужчины, женщины и люди неопределенного пола в пижамах всевозможных расцветок и фасонов свободно и непринужденно отдыхали, словно боги Олимпа, пока их идиллию не нарушил незваный гость.

– Кто это?

– Эй, приятель, это частная вечеринка!

Оказавшись под пристальными взглядами «богов», Хэлай не сразу сообразил, как себя вести – подобное случилось с ним впервые. Он услышал, как кто-то позвал администратора. Через несколько мгновений появился учтивый опрятный мужчина. Выглядел тот весьма солидно: вязаный жилет с V-образным вырезом поверх рубашки, деловой стиль – на фоне ленивой пижамной тусовки он, как и Хэлай, казался чужаком. Пробравшись через толпу, мужчина взял Хэлая за руку и отвел в сторону.

– У меня здесь назначена встреча. Комнату бронировали около недели назад, – объяснил Хэлай.

Администратор не стал ничего комментировать, лишь сухо попросил предъявить ключ. Хэлай показал комбинацию цифр. Первые семь, открывающие общий сектор, полностью совпадали, а вот из последних трех цифр ключа от приватной комнаты две оказались неверными. Значит, он не имел права здесь находиться!

Хэлай был ошеломлен. В облачном мире ворваться в чужую комнату – все равно что голышом ввалиться в дом незнакомцев. Первое правило общественного порядка предостерегало как раз от совершения подобных поступков. И все строго его соблюдали. А он – нарушил.

– Похоже, вы ошиблись. – Голос администратора стал заметно строже.

По идее, даже одна неверная цифра в ключе исключала доступ к комнате. Выходило, что администратор пренебрег установкой кода доступа в комнату, понадеялся на порядочность пользователей, которые вот уже много лет не нарушали правил, и ограничился лишь паролем к общему сектору. Это означало, что тысяча приватных комнат на самом деле открывались одним и тем же ключом. Хэлай не стал это озвучивать. Он обескураженно потупил взгляд и застыл.

Его щеки пылали.

Он весь горел. Реальный Хэлай сидел перед загрузочным терминалом в своей квартире, в многоэтажке на окраине мегаполиса. Скулы вспыхнули жаром, от выброса адреналина забурлила в жилах кровь. Но все это было скрыто от посторонних глаз, в Облаке ничего не отразилось. Виртуальный Хэлай лишь молча опустил голову, скользя взглядом по босым ступням окруживших его аватаров.

– Пустяки, мы просто тусовались, – успокоил кто-то Хэлая.

Остальные великодушно последовали примеру и один за другим говорили что-то в утешение. В конце концов, в тот момент, когда Хэлай бесцеремонно ворвался, вечеринка еще не перешла в стадию «только для взрослых», поэтому он никому не доставил неудобств. Однако подобный промах был настолько редким событием, что мог на долгое время стать темой для пересудов.

Хэлай смиренно склонил голову и поблагодарил присутствующих за то, что те не планируют подавать жалобу. Администратор хотел было выписать Хэлаю предупреждение, но все наперебой запротестовали. Тогда администратор повернулся к Хэлаю и посмотрел на него с чувством выполненного долга. Хэлай вновь отвел взгляд и уставился себе под ноги.

Его туфли дерби резко выделялись на золотистом песке.

Кто-то громко захохотал, без малейшей попытки сдержаться.

Хэлай был даже благодарен: этот неуместный искренний смех вытряхнул его из состояния заторможенного оцепенения. Подняв голову, он с удивлением обнаружил себя в комнате, похожей на зал европейского дворца: высокие сводчатые потолки, расписанные фресками, мраморный пол и высокие зеркала во всю стену. В одном из них, кроме собственного отражения, Хэлай увидел Лифэнь. Она смотрела прямо на него и широко улыбалась. Именно Лифэнь и назначила эту встречу.

– Ошибся комнатой? – со смешком спросила Лифэнь.

Хэлай пробормотал что-то в ответ. Открытое и честное лицо администратора до сих пор стояло перед глазами. Он вспомнил, как ему не терпелось поскорее убраться из той комнаты с морским пляжем. Эти ребята наверняка только и ждали его ухода, чтобы всласть посмеяться.

Лифэнь снова ухмыльнулась и мягко прикоснулась ладонью к плечу Хэлая.

– Прости, никак не могу остановиться. Хотя это здорово! Вот уж не думала, что увижу, как кто-то теряет голову перед встречей со мной.

Хэлай задумчиво посмотрел на нее. Впервые он, обычно раскованный и даже развязный, не знал, что ответить.

– Пусть это останется между нами.

– Ну-у... – протянула Лифэнь. – Это сложно обещать.

Люди в Облаке вели себя в основном легко и непринужденно, без лишних усложнений. А Лифэнь к тому же была очень обаятельной. Хэлай залюбовался ею, подумав: «Ладно, что уж там. Пусть рассказывает, кому захочет. Возможно, прямо сейчас этот ужасный эпизод уже разлетается по сети».

Его догадка подтвердилась. Пока они разговаривали, видео, на котором он врывается в чужую комнату, завирусилось: его копировали, переделывали, добавляли всякой отсебятины и снова публиковали. Все-таки это было что-то невиданное. Добрая половина людей в Облаке получала удовольствие, смотря на Хэлая в неловкой ситуации. Его обескураженный и растерянный вид вызвал ажиотаж, но лишь на пару часов. Затем это видео вытеснилось новым сюжетом, и внимание к его персоне улетучилось. О происшествии продолжали вспоминать лишь его возлюбленные. Естественно, после того, как вдоволь отсмеялись.

В течение дня многие заходили выразить сочувствие и убедиться, что Хэлай в порядке. Он отвечал, что все хорошо. Лифэнь была рядом. Остальные не докучали, давали несколько банальных советов и уходили.

Хэлай выдавил виноватую улыбку и обратился к Лифэнь:

– Не знаю, что со мной в последнее время. Руки тоже не слушаются: рисую – будто стену штукатурю.

– Давно не рисовал, вот и не слушаются. – Голос Лифэнь звучал неуверенно, с оттенком тревоги.

Хэлай не хотел, чтобы она волновалась, и решил сменить тему.

– Как ты так быстро узнала о моем конфузе?

Это казалось довольно странным, поэтому Хэлай решил спросить на всякий случай, хотя и не считал эту информацию необходимой.

Лифэнь замялась.

– Так я... была там, в соседней комнате.

«Значит, она была там», – подумал Хэлай.

– Аргх! – из горла вырвался низкий гортанный рык. Реальное тело, сидящее перед терминалом, не смогло его сдержать, а облачный аватар повторил звук.

Лифэнь не засмеялась. Она застыла, словно изображение при плохом интернет-соединении. Может, и правда зависла – бывает, когда управляешь несколькими аватарами одновременно. Вот оно что: Лифэнь сидела на двух стульях сразу – и на пляжной вечеринке, и на свидании с ним! Прямо сейчас она, должно быть, веселилась в той самой злополучной комнате.

Снаружи пошел дождь. Электронные капли просочились сквозь панорамное окно и упали на кожу аватара Хэлая. Он почувствовал их прохладное прикосновение, которое будто оставило темный влажный след на сердце.

Получается, Лифэнь была среди тех пляжных тусовщиков, но за него словечко не замолвила. Что именно его задело? Ее равнодушие или же то, что она прислала на свидание своего двойника?

Хэлай не знал.

Где-то в глубине души он понимал, что если бы не его досадная оплошность, он ничего не имел бы против двойника Лифэнь.

Позже он узнал, что Лифэнь за его спиной жаловалась, мол, какой бесчувственный чурбан, забыл ключ от комнаты, в которой они годами встречались наедине. Хэлай остолбенел: он вдруг не смог вспомнить, как выглядела эта самая Лифэнь.

– Ой, что-то я слишком много болтаю! – Собеседница уже жалела о сказанном.

– Да ну, брось! – Хэлай махнул рукой и неожиданно ударил правой ладонью по левому локтю. Раздался звонкий хлопок.

– Что с тобой? – удивилась девушка.

– Ох, я в последнее время как слон в посудной лавке. – Хэлай улыбнулся легкой, почти невесомой улыбкой. Казалось, он вот-вот оттолкнется от земли, расправит крылья и вспорхнет в небо. – Я вообще смутно помню, о чем мы с ней говорили при встрече. Так, лишь обрывками.

Он намекал, что Лифэнь, возможно, жаловалась и в его присутствии, а он забыл.

Возлюбленная уловила мысль без лишних объяснений, посмотрела понимающе, будто обволакивая теплом. Когда он встретил ее взгляд, мир вокруг словно растворился – остались лишь эти глаза. Хэлаю стало спокойно.

– Тебе бы провериться, как время будет. Мы все немного тревожимся.

– Говорил же, что в последнее время тело меня плохо слушается, а вы не верили!

Ее рассмешила почти детская реакция Хэлая. Редко он таким бывал. В конце концов, эта история оставила горький осадок в его душе. Хэлай всегда гордился своей безупречной репутацией, а теперь на ней появилось пятно. Если другие забудут, можно ли считать, что пятно смыто? События оставались в облачной памяти навечно, но затеряться в глубине бездонного океана данных равнозначно забвению.

Она села рядом. Тепло ее кожи перенеслось в Облако, а затем на левую руку Хэлая, всколыхнув сладкое, щекочущее желание.

– Теперь мы верим. И вдвойне стыдно, что сомневались раньше, – сказала она, прижимаясь всем телом.

Хэлай почувствовал еще большее возбуждение. Внутри словно гирлянда вспыхнула, затем лампочки полопались одна за другой, не выдержав накала, но так и не осветили в памяти имя этой любимой женщины. Оно вертелось на языке, плавало в полумраке на границе осознания, совсем рядом, но что-то мешало вспомнить.

Темное и невыразимое нечто зашевелилось в его душе...

2

Хэлай и не подозревал, насколько отравляет чувство стыда.

Никогда не знавший унижения, будучи человеком с чистой душой, Хэлай ощущал себя так, будто ему в семьдесят восемь лет вдруг сломали крылья. Хотя пустячное, похожее на шутку недоразумение и стало всеобщим достоянием, никто не утруждал себя тем, чтобы запомнить его навсегда. В этом чистом, лишенном злых помыслов мире никто никому не строил козни, все старались вести себя достойно. Никто не упоминал об этом случае при Хэлае, но воспоминания жгли душу похлеще каленого железа. Мучительные ощущения преследовали его и в Облаке, и в реальности. Даже еда потеряла вкус и вызывала тошноту. Он добавлял самые лучшие приправы, но пища все равно походила на густую липкую кашу – месиво, что липло к небу и зубам.

То ли из-за недостатка опыта, то ли по причине несообразительности, Хэлай связал свое теперешнее состояние с тем событием лишь несколько дней спустя. Он кружил по комнате до тех пор, пока свет, проникавший сквозь щель между шторами, не окрасился в золото. Только тогда он остановился, посмотрел на свое отражение в стеклянной двери – и поспешно отвел взгляд. Его аватар в Облаке тоже выглядел исхудавшим.

Хуже самого стыда может быть лишь стыд, замеченный другими.

Пришла пора прекращать эти внутренние терзания. Нужно было выйти и поесть чего-нибудь вкусного. Причем не только наесться как следует, но и запастись хорошей, питательной, настоящей едой, чтобы вернуть себе прежний здоровый вид. Хэлай быстро собрался, спрыгнул прямо с балкона в прозрачную капсулу подвесного лифта и в мгновение ока оказался внизу.

На улице было тихо, будто он оказался посреди безлюдных холмов. Весна в самом разгаре – все вокруг налилось соками, кипело жизнью: насыщенная, будто дышащая светом ярко-зеленая листва трепетала на ветру; цветы, тонущие в нежно-розовом мареве, приветственно раскрылись навстречу пчелам и бабочкам. Птиц не видно – они спрятались в густых кронах, но воздух звенел от щебечущей переклички.

Яркое сияние солнца еще сильнее подчеркивало пустоту вокруг. Из-за мусорной кучи в нескольких метрах от Хэлая медленно вышла лиса, замерла, заметив человека, и тут же юркнула обратно в кусты. Хэлай вспомнил, как в детстве наблюдал за бродячими кошками и собаками, дерущимися за кусок еды. Сейчас их уже невозможно было встретить. Лишь дикие звери из окрестных лесов иногда забредали в город. Они не зависели от людей и не боялись их.

Когда-то Хэлай подкармливал одного бродячего кота – ужасно тощего, кожа да кости, с вечно голодной мордой. Кот был черным, с белыми пятнами, а вдоль живота проходил длинный уродливый шрам, который, впрочем, абсолютно не мешал ему вступать в свирепые драки с врагами. Хэлай приносил ему еду каждый день в одно и то же время, наливал чистую воду и наблюдал, как тот лакает, быстро перебирая маленьким язычком. Хэлай не решился дать коту имя. И, как оказалось, поступил правильно. Жизнь в Облаке была чарующе прекрасной сказкой. Постепенно он стал все реже выходить из дома, почти забыл, что вообще-то существует еще один мир, под облаками. Прошло сорок с лишним дней, когда он наконец вспомнил о коте. Все это время он не кормил его. В ту же секунду он понял – это конец.

В современном мире все выглядело так, словно ничто никогда не заканчивается. Потому что каждый финал уносил с собой все, что с ним связано, бесследно и навсегда. Этот бездомный кот помог Хэлаю впервые в жизни ощутить, что такое настоящий конец.

Он больше никогда не имел дела с животными: ни в Облаке, ни в реальном мире.

Все это было очень давно. Почему же вдруг вспомнилось, будто ему предъявили старый счет? Хэлай глубоко вздохнул и свернул на парковую тропинку. Здесь витал густой и влажный запах зелени. Дорожки петляли среди аккуратно подстриженных высоких кустов, расходились в разные стороны – живые лабиринты, устроенные по образцу французских дворцовых садов. Однако с высоты птичьего полета можно было бы увидеть, что путаница тропинок складывалась в рисунок соединенных концентрических кругов. В детстве он любил играть в этом парке и выучил все повороты наизусть. Он помнил их и сейчас, поэтому в два счета пересек лабиринт и оказался у светофора на обочине дороги.

За исправной работой светофора следил маленький сервисный робот, поддерживающий его функциональность на протяжении века просто на всякий случай. Такие же роботы ухаживали за парком. Эти крошки методично поддерживали порядок во внешнем мире согласно установленным программам. Хотя город давно обезлюдел, благодаря их неусыпной заботе он не пришел в упадок, а, словно спящая красавица, блистал вечной молодостью, которую не боялся растратить, застыл в бесконечном совершенстве, предназначенном для забвения.

Шаньсийская лапшичная, в которую Хэлай когда-то часто захаживал, была закрыта. Он прошел еще три квартала и остановился перед входом в шанхайскую закусочную просто потому, что почти падал от усталости.

– Ой, что это вы пешком, почему не взяли транспорт? – воскликнула официантка с гладким, кукольным, как у Барби, лицом, выходя навстречу.

Хэлай пытался отдышаться.

– Хотел пройтись.

Хэлай зашел внутрь и сел за столик в углу. Он был единственным посетителем. Официантка не спешила принимать заказ. Девушка прислонилась к дверному косяку, не выказывая никакого желания обслуживать клиента. Хэлай взял палочки, затем положил, потом опять взял – и так снова и снова.

Воздух был таким сухим и чистым, что казалось – еще секунда, и заискрит электричеством. Хэлай достал солнечные очки, положил на стол, долго колебался – и все же надел. Из-под очков медленно потекла слеза. Он почувствовал соленый вкус в уголке губ и поспешно смахнул слезу рукой.

– Солнце слепит, – пробормотал Хэлай, словно оправдываясь.

Однако это было излишним. Единственная официантка продолжала стоять у порога, уставившись на пустынную улицу.

Наконец подали еду. Тесто у паровых булочек оказалось жестче и темнее, чем у жареных пельменей, вместо нежных лепешек-ютяо подали твердое скрученное тесто, а соевое молоко заменили разваренными соевыми бобами. Даже не попытались сделать вид, что старались – им было попросту безразлично.

Хэлай горько усмехнулся. Девушка пристально изучала влажный след на его лице.

– Физиологические выделения, – внезапно произнесла она.

– Когда я приходил в прошлый раз, тебя здесь вроде не было.

– Все временами подрабатывают.

Сомнительное утверждение. Все целыми днями зависают в Облаке и не выходят из дома.

– Тебе нужно зарабатывать на жизнь?

Она расплылась в широкой, неожиданной для ее кукольного лица улыбке.

– Разве кому-то сейчас нужны деньги?

Хэлай покачал головой. Он не знал ответа. В Облаке есть все необходимое.

– Тогда почему ты здесь?

– Чтобы ничего не делать. Стоит только войти в Облако, и на тебя сразу валится миллион дел, голова пухнет. А я хочу, чтобы мой мозг отдыхал время от времени.

Хэлай ее понимал. Только под облаками можно позволить себе остановиться. Люди были словно собаки Павлова: стоило увидеть загрузочный терминал, и руки сами тянулись к панели, чтобы скорее перенестись в Облако. Поэтому нужно было обязательно выходить из дома.

– И как? Здесь мозг отдыхает?

– Конечно, – ответила девушка, дернув подбородком в сторону пустого зала, – разве не видишь, как плохо идет бизнес?

3

– Сколько времени прошло? – ужаснулся Хэлай.

Оказалось, он пробыл вне Облака целых двадцать часов.

Аватары возлюбленных окружили его, наперебой осыпая упреками. Почему исчез, ничего не сказав? Последние двадцать часов они повсюду искали его, но тщетно. Когда заподозрили, что он мог спуститься в реальный мир, начали названивать, оставляли сообщения на автоответчике, но не получили никакого ответа. Это показалось настолько странным, что женщины собрались вместе, пытаясь совместными усилиями найти какое-то решение, и вдруг Хэлай явился как ни в чем не бывало.

Хэлай и правда не знал, что отлучился так надолго. Он лишь сходил поесть, вернулся и лег спать. Проснулся уже на рассвете. Сквозь щели в занавесках пробивалось золотисто-розовое сияние раннего утра, освещающее подоблачный мир. Хэлай чувствовал себя бодрым и отдохнувшим. Подключившись по обыкновению к терминалу, он поднялся в Облако и был немедленно окружен взволнованными женщинами.

– Где ты был, в конце концов? Пропал на целый день, ни слуху ни духу! – возмущались они. – Мы звонили, но никто не отвечал!

– Целый день? Да я просто вышел прогуляться, – ответил он с нервным смешком.

– Под облака вышел?

Хэлай не видел, кто именно задал вопрос, но услышал заметное нервное напряжение в голосе.

– Ага, вышел пройтись. Захотелось чего-нибудь перекусить.

– И как, вкусно было? – теперь заговорила Лифэнь.

– Невкусно, – честно признался Хэлай, вызвав общий смех. Хэлай тоже засмеялся, хотя в глубине души и кольнуло чувство досады. Не скупясь на метафоры и сравнения, он в красках описал, насколько ужасной была еда. Давно он не говорил с таким вдохновением и упоением, под конец даже вспотел.

– Неужели на еду ушло так много времени? – недоверчиво протянула девушка в средневековых доспехах.

Хэлай и сам удивился. Прокрутив в голове хронологию событий с момента выхода, он понял, что посередине зияет огромная пустота. Все-таки Хэлай не был дровосеком из старинной истории, случайно забредшим в страну Небожителей^[2], но он не мог объяснить и не желал признавать провал в памяти.

– Я возвращался домой пешком. Не ожидал, что это так далеко. А когда дошел до дома, не смог вспомнить код от двери и долго мучился, прежде чем попал внутрь. Как вернулся, сразу лег спать и только сейчас проснулся.

Все эти подробности на самом деле были правдой. Он вернулся домой глубокой ночью, упал в кресло без сил, посидел немного и провалился в сон.

Женщины наконец-то поверили ему. Конечно, забыть код было несколько чересчур, но не абсурдней, чем ворваться в чужую комнату.

– Гулять под облаками очень утомительно. Тебе следует хорошенько отдохнуть. – Девушка в доспехах решила, что Хэлай достаточно натерпелся и, сочувственно улыбнувшись на прощание, удалилась.

Остальные тоже поспешили сказать Хэлаю что-то ласковое, обняли его и ушли одна за другой. Но не все.

Осталось шесть. Среди них были Лифэнь, четыре близняшки, с которыми Хэлай сошелся еще в юности, и еще одна, имени которой он не помнил. У нее были очень красивые глаза.

Хэлай выдохнул: на миг подумал, что объяснения остались позади. Но, взглянув на лица оставшихся, понял, что нет.

– Ну что такое? – не выдержал он.

Близняшки переглянулись.

– Мы беспокоимся, – сказала одна.

– Ты постоянно попадаешь в какие-то истории в последнее время, – добавила вторая.

– Вроде бы пустяки, – поддержала третья.

– Но их нельзя напрочь игнорировать, – закончила четвертая.

Они говорили без единой заминки, точно хорошо слаженные детали одного механизма. Такая согласованность мыслей и речи могла появиться только после многих десятков лет непрерывного общения.

– В последнее время аппетит пропал, – уклончиво отозвался Хэлай.

– Не чувствуешь вкуса пищи? – спросила Лифэнь.

Он не был готов к этому вопросу – и машинально кивнул. В ту же секунду из комнаты словно выкатился огромный валун. Шесть женщин выдохнули с облегчением.

– Ничего страшного, – принялась успокаивать его та, чье имя никак не удавалось вспомнить.

Хэлай горько усмехнулся. Он чувствовал, что эти шесть уже давно пришли к какому-то выводу, пока он только пытался нащупать суть, и терпеливо ждал слов, что вот-вот будут произнесены. На душе было муторно. Он вспоминал череду недавних неурядиц, как он то и дело терялся, как забывал простые вещи. Тот жгучий кусок металла в груди уже успел остыть, оставив лишь давящий груз на сердце, тяжелый и холодный.

У него опустились руки: помнить имена и пароли, удерживать в голове ход каждой мысли от начала до конца – все, что раньше казалось простым и естественным, теперь стало чем-то невозможным. Мысли, прежде привычно послушные, бывшие неотъемлемой его частью, теперь выворачивались и ускользали, словно змеи.

Хэлай внезапно почувствовал себя в вакууме, абсолютной пустоте. Лица женщин, которые покинули комнату ранее, уже начали стираться из памяти.

– Все хорошо! – Женщина с забытым именем обняла его. Ее мягкая, теплая грудь прижалась к Хэлаю. Еще более мягким и теплым голосом она прошептала ему на ухо: – У тебя небольшие проблемы со здоровьем. Это поправимо! В больнице все вылечат.

Оказывается, они вшестером посовещались и пришли к выводу, что у Хэлая начальная стадия болезни Альцгеймера. Изучили симптомы, отыскали статистику заболеваемости и процент выздоровления, нашли хорошую клинику и даже записали Хэлая к врачу – прием назначен на завтра. Они по очереди заверили Хэлая, что это всего лишь довольно распространенное возрастное заболевание, ничего страшного. Вероятность излечения близка к ста процентам, достаточно одной небольшой операции.

Хэлай молчал. Только слушал. Они были к нему добры. Слишком добры.

А он-то всегда считал, что пройдет жизнь сам по себе – независимым, самодостаточным. Что никогда не станет нуждаться в чужой заботе. Кроме того, он полагал, что будет вечно здоров.

На обследование нужно было явиться лично, во плоти. Говорили, что в Облаке тоже есть больницы с возможностями диагностики, но стоимость там – запредельная. Нет необходимости так тратиться. В общем-то, Хэлаю было все равно – вне Облака, значит, вне Облака. Беспилотная автокапсула доставила его в назначенное место, там его встретили маленькие роботы и провели в здание. Проходя все предписанные этапы обследования, он перемещался из кабинета в кабинет, следуя инструкциям этих крошечных помощников. За все время он не встретил ни одного человека.

Запах бессмысленного в подобной обстановке дезинфицирующего средства витал в воздухе – настолько резкий, что в ярком свете, казалось, он мог обрести форму. Хэлай подозревал, что если он снимет темные очки, то увидит в воздухе химическую формулу хлора. Он прошел череду кабинетов, ложился на спину, ложился на живот, приседал, садился ровно, ложился на бок, снимал одежду, надевал одежду... В конце концов он дошел до полного изнеможения. Когда он в очередной раз лег на кушетку под электронный микроскоп и робот попросил его закрыть глаза и по команде совершать определенные движения, Хэлай, пошевелившись пару раз, провалился в дрему.

Сквозь сон он услышал звук. От момента, когда звук возник, до осознания, что он его действительно слышит, и далее – до понимания, что это звук шагов в кожаных ботинках по цементному полу, прошло какое-то время.

Хэлай резко открыл глаза.

– Доктор?

– Я главврач.

– Здравствуйте, главврач!

– О, вы можете сесть. Я получил результаты вашего обследования. – Главврач сделал паузу. Пауза была преднамеренной, будто специально растянутой для видимости, сродни фальшивой антикварной вещице, которую поставили на заметное место для красоты.

Хэлай присел на кушетке и весь обратился в слух.

– У вас болезнь Альцгеймера. – Главврач вывел на планшет медицинскую карту. – Остальные функции организма в норме. Но с мозгом есть проблемы. На сканограмме глаз видно, что слой нервных клеток сетчатки истончен. Теперь посмотрите на сканограмму головного мозга: вот в этом сегменте заметно значительное накопление бета-амилоида^[3], уже образовались бляшки, но ситуация некритичная. Для сравнения взгляните на изображение здорового мозга. Видите, насколько у вас шире борозды между извилинами? Скорость регенерации нейронов тоже неидеальна. Сейчас я переведу результаты диагностики в динамический режим. Вот, смотрите: у дендритных шипов присутствуют признаки атрофии. К тому же у вас наблюдаются проблемы с координацией и памятью. Но все не так уж и плохо, на ранней стадии болезнь легко излечима!

Главврач выключил планшет и замолчал, затем уселся в кресло напротив и пристально уставился на Хэлая маленькими блестящими глазками.

Хэлая передернуло. Его мозг как будто выставили напоказ, препарировали, оценили на ощупь, как мясо на прилавке мясника. Открытая демонстрация очагов поражения и физиологических процессов в мозге ощущалась постыднее, чем собственная нагота. Быть пациентом – вот настоящее несчастье, не позволяет сохранить ни капли достоинства.

– Чем это может обернуться?

– Полной потерей памяти и дееспособности. Это если не лечить.

– Значит, надо лечить! Что вы порекомендуете? – всполошился Хэлай.

– Прошу, не волнуйтесь, у нашей клиники большой опыт в этой области. Методы лечения испытанные и эффективные. – Главврач вытянул вперед ноги и скрестил руки на животе. – Вы уже определились с планом лечения? Мы предлагаем три варианта: А, Б и В. Разные планы – разная стоимость.

Хэлай остолбенел: оказывается, даже для лечения нужно выбрать тарифный план!

– Пациенты выбирают исходя из возможностей, клиника ни на чем не настаивает, – объяснил главврач. Эту фразу он произносил тысячи раз. Хотя интеллектуальная система клиники могла донести эту информацию куда точнее, главврач из уважения рассказывал это пациентам лично. Пусть операция и считалась простой, ее последствия были необратимы. И если есть шанс отправить пациента в путь в один конец, напутственное слово должен произнести человек, а не бесчувственная машина. Он прочистил горло и постарался максимально доступно и участливо все объяснить:

– Самое главное при лечении болезни Альцгеймера – сохранить память пациента. Как на тонущем корабле: первым делом эвакуируют самое ценное. Память и есть тот самый ценный груз, нужно перенести ее в безопасное место. Таким местом для человеческой памяти, да и для всей информации о человечестве, безусловно, является Облако. Все воспоминания человека загружаются в Облако, затем настраивается канал связи с мозгом. Но есть несколько путей решения данной задачи, и результат тоже имеет некоторые отличия. – Главврач замолчал, чтобы немного промочить горло.

– Сколько стоит самый дорогой план лечения? – спросил Хэлай. Он был не из мелочных, его беспокоил лишь результат.

– Обычно пациенты выбирают средний вариант.

– Сколько стоит самый дорогой?

Главврач назвал сумму, заставившую Хэлая замереть от неожиданности.

– Послушайте меня, – сказал главврач. Хэлай обратился в слух.

Главврач продолжил:

– Первым делом необходимо все имеющиеся воспоминания извлечь, систематизировать и поместить в особый банк памяти. Поскольку патологические процессы уже начались, нужно приступать к лечению в ближайшее время, не теряя ни минуты. На этом этапе между тремя планами лечения нет особой разницы. Ключевое различие возникает позже, когда потребуется подключить банк памяти обратно к вашему мозгу, чтобы воспоминания по-прежнему оставались вашими и вы могли свободно ими пользоваться.

План лечения А заключается в использовании электрического сигнала. В мозг вживляется наноэлектрод, связанный с банком памяти. Он запрашивает и принимает необходимую информацию. Недостаток этого решения в том, что обмен данными происходит медленно, а в пиковые периоды нагрузки возможны задержки при подключении к каналу связи.

При применении плана Б мы создаем клоны нейронных клеток – «отпечатки» ваших воспоминаний – и принудительно активируем их, выстроим новые нейронные связи. Проще говоря, мы буквально вживим забытые воспоминания обратно. Чтобы обратиться к ним, внешняя стимуляция и связь с хранилищем не понадобятся: вы будете извлекать их напрямую из собственного мозга. Но болезнь Альцгеймера постоянно разрушает нейронные связи, поэтому наша задача – периодически восстанавливать их в нужных участках мозга. План лечения В подразумевает очень сложные процедуры, большая часть которых проводится нашими партнерами. Суть такова: ваше сознание целиком, включая память, загружается в Облако. Таким образом, в Облаке создается ваш клон. Но вам придется навсегда распрощаться с телесной оболочкой.

– Распрощаться с телесной оболочкой? – непонимающе переспросил Хэлай.

Главврач так сильно отвел взгляд, что Хэлай мог видеть только его белки.

– Вы имеете в виду... Я буду жить вечно?

4

«Вечная жизнь... Скорее всего, подразумевалось именно это. Непрерывное движение вперед. Без конца».

Пока Хэлай размышлял об этом, прозрачный лифт поднимал его все выше. Воздух из вентилятора у ног легко обдувал ступни, а за стеклом, словно огромный свиток, постепенно разворачивался пейзаж родного города. Через дорогу – закрытые магазины с опущенными роллетами. Сквозь бамбуковые ограды пробивались пионы. Далее виднелись ряды таунхаусов из рыжего кирпича. Еще дальше – небольшие виллы с коринфскими колоннами арочных галерей, старое неоготическое офисное здание с фасадом, украшенным скульптурами и бронзовой обрешеткой. Хэлай скользил взглядом выше, по стеклянным фасадам, шестигранным сотовым модулям многоэтажек, коническим куполам и циркониевым шпилям, и словно оказался в объятиях бескрайнего голубого неба. Никогда еще оно не казалось ему таким кристально чистым и таким совершенным, похожим на огромный самоцвет.

А он сам – лишь окаменелое насекомое, навеки запечатанное внутри.

Хэлай раньше и вообразить не мог, что вечная жизнь возможна на самом деле. Ходили слухи, что представители элиты, находящиеся на вершине социальной пирамиды, уже совершили цифровую эмиграцию, перенесли сознание в Облако и обрели таким образом бессмертие. Ведущие СМИ резко раскритиковали это предположение, утверждая, что, даже если бы технически «перенос личности» был осуществим, необходимый для него объем данных достигал бы астрономических величин – не менее одной тысячной части всех ресурсов облачной памяти. Поэтому, как они говорили, только дураки могли поверить в это.

Однако оказалось, что это реальность.

Просто он был не в курсе.

Линия горизонта прочертила все поле зрения, такая же четкая и ясная, как новообретенное знание. Сердце Хэлая заколотилось: что-то было не так! Ведь его квартира располагалась на четвертом этаже!

Глухой щелчок. Это уже лифт. Металлические створки разошлись вверх и вниз, впуская мощный поток теплого воздуха. Хэлай схватился руками за поручни: он оказался на крыше здания! Неужели он ошибся и назвал не тот этаж? Хэлай почувствовал слабость в коленях. Ни разу до сих пор он не поднимался сюда, даже мысли не возникало. Он невольно взглянул вниз, сквозь прозрачный пол, – улица казалась крошечной, как на макете. Испугавшись, Хэлай подсознательно отступил назад, стремясь избавиться от ощущения подвешенности в воздухе. Выпрыгнув из лифта, он приземлился сначала на левую ногу, а следом поставил правую. Несмотря на устойчивое положение, Хэлаю казалось, что какая-то часть тела отстает.

Хэлай судорожно вдохнул: он с трудом верил своим глазам. Или, как вариант, его опять могла подвести память. Если бы Хэлай доверял и тому, и другому, пришлось бы смириться с одним фактом.

На крыше многоэтажки находился приличный и ухоженный каменный сад с искусственной горой.

Еще одно открытие, о котором он не подозревал.

Гора была внушительных размеров: высотой в два-три человеческих роста, она занимала почти всю крышу. По уступам главного массива, сложенного из рельефных пластов, можно было подняться наверх, как по ступенькам. Сама вершина походила на волнистый гребень, по обеим сторонам которого лежали груды камней, обрамляющие пруд с изумрудной водой. На самом деле это был не настоящий пруд, а лишь реалистичная имитация с помощью электрохромного стекла: по поверхности шла рябь от электрических импульсов, отражая окружающие объекты, словно зеркало. А еще... Еще до того как увидеть, Хэлай подумал, что она должна там быть, что она всегда существовала в его голове, спрятанная в самых дальних уголках сознания, – беседка.

Действительно, беседка стояла на месте.

Зеленая глазурованная черепица, карнизы и конек, украшенные желтыми декоративными вставками, четырехскатная крыша с загнутыми кверху углами. Изящная, открытая всем ветрам беседка стояла на самой вершине горы, одним краем нависая над бездной, но при этом казалась довольно устойчивой.

Хэлай смотрел издали, видя лишь часть беседки. Он уже забыл, как попал сюда, лишь изумленно вздохнул – вздохом, наполненным радостью и легкостью, словно ласковый освежающий бриз. Тело стало почти невесомым. Он начал быстро взбираться вверх по извилистой тропе, будто шел по воздуху. А может, это бережные порывы ветра поднимали его, почти как на крыльях. Последний поворот – и беседка предстала во всей красе.

Беседка была в точности такой, какой он ее представлял. Один в один. В тот миг, когда Хэлай ее увидел целиком, без преград и помех, он даже не был уверен, действительно ли видит ее глазами или же это иллюзия, порожденная его разумом. Реальный и воображаемый образы накладывались друг на друга и были неразличимы.

Хэлай недоумевал, когда он вообще успел – и зачем – представить эту беседку?

Издалека донеслось пение дрозда, звонкое, переливчатое, будто искрящиеся снежинки потянулись в воздухе плавной вереницей. Внезапно все стихло.

Хэлай вошел внутрь. Вдоль перил по периметру стояла каменная белая скамья. Он сел, повернувшись лицом на юг. Снаружи клубился безбрежный океан облаков.

– Ой, что там у тебя за звук? – спросила женщина.

– Это ветер, – ответил Хэлай.

– Внизу сейчас сильный ветер? А где ты?

– Я... – Теплый мощный порыв взметнул полы одежды. Он так и не понял, кто именно звонит и настойчиво задает вопросы. Впрочем, ему было все равно.

– Я смотрю на облака.

Какие же они белые, эти облака!

– Ты был у доктора?

Хэлай вдруг вспомнил голос – он принадлежал женщине, чье имя он забыл. Именно она настояла, чтобы Хэлай перед выходом взял мобильный для связи на всякий случай. Хэлай вкратце пересказал содержание беседы с доктором. Сильный ветер мешал связи, слова обрывались, терялись в шуме, но суть она, вероятно, поняла. Когда он закончил, на той стороне воцарилось молчание. Собеседница, видимо, ждала продолжения. Но говорить было нечего.

– Ты сказал, что смотришь на облака?

– Не те. – Хэлай посмотрел на номер и понял, что она сейчас находится в Облаке. Он почувствовал вину, поскольку знал: он должен был помнить ее имя. – Настоящие облака. Ну, знаешь, пар и пыль в небе.

Возможно, он выразился не совсем точно, но постарался описать, как мог.

– Это где? В реальном мире?

– В следующий раз возьму тебя с собой.

На другом конце повисла тишина. Оба не сумели вовремя подобрать подходящих слов. Предложение Хэлая – случайная фраза – фактически нарушало табу на физический контакт.

«Лучше бы она отказалась», – подумал Хэлай.

Но она не отказалась.

– Ладно, береги себя! Я отключаюсь, – сказала она.

Хэлай кивнул и убрал телефон. Забыл, что здесь, в отличие от Облака, невозможно увидеть движения другого человека на расстоянии. Но он не волновался на этот счет. Они по-прежнему понимали друг друга без слов, и даже по молчанию в ответ Хэлай догадался, что его приглашение принято.

Он поднял взгляд – облака по-прежнему клубились над беседкой плотной серебристой массой, причудливо меняя форму. В солнечном свете они выглядели пугающе осязаемыми, и пусть в следующую секунду принимали уже новый облик, от этого они становились еще более настоящими. Их четкие, постоянно видоизменяющийся контуры рождали бесконечное множество случайных, непредсказуемых воплощений.

Все мысли Хэлая растворились в этих облаках. Он смотрел на них и не мог наглядеться. Каждое мгновение выходило за пределы его прежнего опыта, и теперь перед ним простиралось бесконечное пространство. Первоначальная эйфория и зачарованность постепенно рассеивались вместе с физической оболочкой мужчины по имени Хэлай. Исчезла даже та часть, в которой обнаружилась болезнь.

Хэлай увидел свет в конце туннеля, он ясно представил, как вскоре растворится в небытии, утратит тело, и спокойно стал ждать этого момента. Неважно, когда это случится, раньше или позже. Он был не против подождать.

Хэлая снова потревожил какой-то резкий звук. Мгновение – и облачное наваждение отступило, обнажая реальность: просто небо за перилами беседки. Это не был звонок мобильного: что-то двигалось рядом, совсем близко. Хэлай повернул голову к источнику звука, пытаясь сфокусировать взгляд. Какая-то тень промелькнула справа от беседки и скрылась среди темно-серых валунов, обрамляющих пруд. Хэлай на секунду замешкался, но потом все же нехотя встал с нагретой каменной скамьи и вышел из беседки. Снаружи никого не оказалось. Он заглянул в щели между камнями – ни следа. Его пробрала дрожь. Ветер стал ощутимо холоднее. Солнце клонилось к закату, свет становился мягче. Близился вечер. Хэлай хотел было вернуться, но, обернувшись, не смог отыскать тропинку, по которой пришел. Казалось, он отошел всего на пару шагов, но прямоугольник беседки исчез из виду. Хэлай оказался в причудливом каменном лабиринте, а петляющая тропинка вела непонятно куда. Но выбора не было – нужно искать выход. Он двинулся в обратном, как ему думалось, направлении: время от времени то справа, то слева в камнях открывались подозрительные пещеры, которые тоже куда-то да вели, а тропа рассыпалась новыми развилками, путающими дорогу еще больше. На каждой такой развилке Хэлая охватывала паника: он боялся окончательно заблудиться. Похоже, он и в самом деле отходил все дальше от беседки. Известковые скальные выступы и валуны по сторонам тропы то отступали, то смыкались, порой мешая проходу, давили на пространство^[4]. Хэлаю то и дело приходилось наклоняться, сгибаться в три погибели, разворачиваться боком, чтобы продвинуться дальше, а иногда и высоко поднимать ноги, чтобы перешагивать каменные пороги. Его тело, отвыкшее от нагрузок, постепенно разогревалось, мышцы возвращали давно утраченную работоспособность. Возможно, именно из-за этих физических ощущений Хэлай не только не испытывал досады, а наоборот, почти подпрыгивал от радости. Даже когда путь зашел в тупик: впереди возвышалось огромное нагромождение валунов и перелезть через него было невозможно. К тому моменту все тело Хэлая болело от ушибов и ссадин. Он ощущал отчетливый запах пота, исходящий из-под мышек.

Хэлай поднял голову – и остолбенел.

Прямо над ним нависло бескрайнее золотое море. Волны накатывали одна на другую в таинственном безмолвии, вспыхивали ярким светом, и это необъятное нечто будто смотрело на него в ответ.

Ах, это облака. Просто вечер.

Лучи заходящего солнца щедро заливали небосвод золотом. Он вспомнил, что вчера облака выглядели по-другому. Вчера, в это же время, он сидел с другой стороны горы и смотрел в совершенно иное небо.

Он уже был здесь раньше!

За считаные мгновения он разгадал загадку, где провел те провалившиеся в памяти десять часов, за которые его успели потерять.

Вчера, выйдя из закусочной, он медленно брел по улице, ведущей к дому, ругая себя за то, что стерпел и доел почти все пережаренное тесто и непонятное варево, что ему подали, отчего теперь ощущал сильную тяжесть в животе. Погруженный в уныние, он дошел до лифта и неожиданно для себя оказался на крыше здания. А далее все происходило в точности так же, как и сегодня.

То, что случилось сегодня, уже происходило вчера.

Он забыл – и вошел в одну и ту же реку дважды.

Хэлай не знал, сколько еще эпизодов оказались стерты из памяти. И что он забудет в следующий раз.

Как будто кто-то гасил лампы в доме, одну за другой, и пространство постепенно погружалось в темноту. Тьма подкрадывалась все ближе, поглощая вещи, которые раньше наполняли его жизнь. Ему следовало бы запаниковать, но вместо страха он чувствовал только бесконечную печаль.

5

После долгих блужданий Хэлай наконец выбрался из хитросплетений тропинок каменного сада и вернулся домой. Он подключился к загрузочному терминалу и вскоре оказался в Облаке. Он был удивлен, обнаружив, что его ждали.

На пути к спящему вулкану, где должна была состояться оговоренная встреча, Хэлая остановил медоед. Хэлай заподозрил было, что опять перепутал комнаты, но тут же вспомнил, что в этот раз встреча назначена в общественном, открытом для всех пространстве, и «комнат» как таковых здесь не было. Тем не менее неожиданное столкновение выбило его из колеи.

– Не пугайтесь, – вдруг заговорил медоед, подняв приплюснутую морду. Похоже, он ждал уже некоторое время.

– А?

– Вы привыкнете. В облике животного мне проще расслабиться. – Медоед ненадолго замолчал. – Вы, наверное, узнали меня?

Хэлай заметил знакомый блеск в глазах зверя. Он слышал, что некоторые люди предпочитали зооморфные аватары – что-то вроде цифрового кроссдрессинга.

– Доктор!

– Главврач, – поправил медоед, подойдя ближе и положив лапу на колено Хэлая. – Если вы не торопитесь, давайте поговорим.

«Разве мы не наговорились сегодня в больнице?» – подумал Хэлай, но все же присел на корточки, чтобы оказаться на более или менее одном уровне с главврачом в облике зверюшки.

– Вы уже определились с выбором плана лечения?

Хэлай почувствовал недоумение: неужели перевоплощение в животное лишает человека терпения?

– Это настолько срочно? – сухо поинтересовался он.

– После вашего ухода я понял, что, возможно, недостаточно подчеркнул серьезность заболевания. Медлить нельзя. Многие считают, что проблема решается путем небольшой операции. Но все не совсем так. Какой бы план вы ни выбрали, на лечение уйдет довольно много времени. Самый трудоемкий этап – сбор и перенос воспоминаний – в лучшем случае займет не менее одного месяца. Кроме того, этот процесс настолько изнурительный и болезненный, что многие пациенты не выдерживают и отказываются на полпути. А некоторые затягивают до той степени, когда из воспоминаний уже почти нечего сохранять.

Хэлай впервые видел медоеда так близко. Оказалось, что шерсть на его спине не серая, а черно-белая.

– Вы вообще слушаете? – Главврач сжал лапу так, что когти впились в ногу Хэлая.

Хэлай вздрогнул от боли и чуть не сел на землю.

– И что мне делать?

Нос медоеда дернулся.

– Болезнь прогрессирует с каждым днем. Утерянных воспоминаний не вернуть. Все сводится к гонке: мы собираем вашу память, а болезнь стирает. Кто быстрее. Если обратитесь слишком поздно, не спасет уже ни один план лечения. – Он замолчал, вероятно, заметив беспокойство на лице Хэлая. А может, он и так знал, что пациент переживает – как и многие другие в его случае.

– Я лишь подсказываю вам путь. А вы сами решайте, идти по нему или нет.

«Путь медоеда» оказался простым и полным здравого смысла. Сначала он объяснил все устно, а потом отправил Хэлаю руководство в электронном виде.

Он рекомендовал немедленно приступить к сбору воспоминаний, а конкретный план выбрать позднее. К письму прилагался прайс-лист на три схемы, А, Б, В, а также подробное описание процедуры сбора воспоминаний. Только прочитав это описание, Хэлай понял, что сбор – это не просто создание сверхточного слепка головного мозга. Этот слепок служил лишь техническим каркасом для последующего формирования банка памяти. Самая важная и сложная часть работы осуществлялась довольно архаичным способом – путем получения ответов на вопросы.

Объем вопросов ошеломлял. В письме медоед предупредил: для прохождения этапа пациенту потребуется недюжинная стойкость духа, чтобы ответить на каждый. Не пропустить ни одного. Это не только вопросы о событиях прошлого, есть еще целый ряд вопросов психологического характера, часть кажется бессмысленной и оторванной от жизни, но все они были тщательно выверены в ходе множества экспериментов. Лишь с их помощью можно было обрисовать истинную структуру памяти, выходящую за рамки явных воспоминаний.

«В любом случае, сперва нужно оплатить этап сбора воспоминаний», – напомнил главврач в финальной строке.

После оплаты счета Хэлай лишился большей части сбережений. Остатка не хватало даже на самый простой план лечения. Впервые в жизни он начал всерьез беспокоиться о деньгах. Находясь в Облаке, экономить просто. К тому же потребности Хэлая были настолько незначительными, что ему всегда с лихвой хватало заработка от нескольких дней работы раз в пару лет. Если же случайно образовывался излишек, он откладывал деньги на банковский счет. Просто ради удобства. Он никогда не строил долгосрочных планов и уж точно не ожидал, что когда-нибудь испытает материальные трудности.

Той ночью Хэлай долго ворочался в постели с боку на бок. Он перебирал в голове имена множества знакомых, но ни одного из них он не решился бы попросить о помощи. Годы безупречной сдержанности и независимости сыграли с ним злую шутку. Оставался лишь один вариант: идти работать.

В настоящее время для людей существовала только одна вакансия – маркировщик данных^[5]. Ничего сложного: нужно было отвечать на простые вопросы искусственного интеллекта, формируя хорошо структурированные данные для его самообучения. Оплата такой работы зависела от сложности заданий и специфики предметной области. Когда Хэлай заполнял заявку на трудоустройство, у него мелькнула мысль о том, чтобы скрыть болезнь. Однако когда он осознал, что его медицинская карта наверняка уже давно синхронизирована с Облаком, то махнул рукой и попросился на самую простую вакансию. Немного помедлил на пункте «рабочее время», а потом, стиснув зубы, все же вписал: «семь часов в день». Когда он набирал этот текст, у него покраснели щеки.

Семь часов ежедневно. От одного только взгляда на эту строчку становилось понятно, до какой степени он отчаялся. Желающих трудиться столько времени было немного, поэтому Хэлая сразу приняли на работу. Тяжелую, утомительную работу.

Каждый день с десяти утра до пяти вечера он сидел в закрепленной за ним облачной комнате и просматривал различные фото и изображения. Затем заносил свое мнение относительно каждого изображения в систему – чем подробнее и субъективнее, тем лучше. Например, для фотографии женщины, продающей ребенка, он старался описать их примерный возраст, одежду, отношения между ними, пытался определить время и место съемки, какие эмоции испытывают изображенные люди, а также излагал собственные чувства по поводу увиденного.

Эти задания требовали предельной честности и открытости. Он не привык к такому. Хэлай никогда не отличался болтливостью, предпочитая оставлять свои мысли при себе. «Снято довольно хорошо» – так он начинал каждое новое описание. С его точки зрения, этой фразы было достаточно. Но от него требовали другого. Чтобы справиться с работой, Хэлаю приходилось буквально выдавливать из себя предложения. Похоже, «работодатели» заметили его сдержанность, поэтому стали направлять его мысли в нужное русло, задавая наводящие вопросы. Казалось, что алгоритмы разбирались в мыслях и чувствах Хэлая гораздо лучше, чем он сам, проникая в самые потаенные уголки его души, не упуская ни одной мелочи. Они требовали, а Хэлаю ничего не оставалось, кроме как отдавать. Отдавать даже то, что для него самого оставалось смутным и неосознанным, непрерывно опустошая себя.

К концу дня он чувствовал себя совершенно вымотанным. Но растущая цифра на балансе счета действовала на него успокаивающе. А еще – этот огромный кусок железа в груди. Он по-прежнему оставался там, не исчез – просто больше не обжигал и не давил. Хэлай будто перестал его чувствовать.

Даже окончание рабочего дня не приносило облегчения, потому что ему приходилось продолжать отвечать на вопросы. Через несколько минут после оплаты счета из больницы на почту пришло письмо с архивом во вложении. После распаковки Хэлай смотрел на цифру, обозначающую количество вопросов, и от вереницы нулей его глаза лезли на лоб. Возможно, его разум был слишком утомлен, отчего он никак не мог сосчитать знаки. Да и строка нулей в счете из больницы тоже тянулась в бесконечность, будто кто-то нажал «копировать – вставить».

Сами вопросы в файле не были трудными.

– Ну просто что-то вроде «Как звали ваших родителей и как они выглядели?», «В какой начальной школе вы учились?» – пояснил он. – Но были и посложнее: к примеру, в каком возрасте я завел первого цифрового питомца.

– Ну, я так и думала.

– Но иногда встречаются неожиданные. Ну например: если бы сливки убивали, кто стал бы их первой жертвой? Или вот: если красный – это пять, тогда фиолетовый – это сколько?

– Очень странно.

– Есть и более странные. Я вообще не понимаю, зачем их задают. Может, для того чтобы напугать количеством вопросов?

– Должно быть, это очень утомительно. Тебе очень трудно?

– Не трудно. Просто... Я многое уже забыл.

Забыл – значит, и вспоминать бесполезно. Больше всего Хэлая мучило осознание того, сколько воспоминаний уже утрачено. Если бы не эти вопросы, он бы забыл – и не страдал, а теперь вспомнил, что забыл. С другой стороны, память об этом забывании тоже скоро сотрется. Хэлая окутало какое-то отупелое, но спасительное спокойствие: раз уж белая одежда запятналась золой, сожалеешь один раз – и достаточно.

У Хэлая почти не осталось желаний. Он просто жил, отвечал на вопросы и ложился спать. Так проходили дни напролет. Хэлай почти ни с кем не встречался, так как считал неприличным появляться на людях в полном изнеможении и через силу заставлять себя общаться. А снова, чего доброго, забыть чье-то имя – и вовсе неловко.

Тишина стала привычной. Иногда Хэлай вступал в диалог, но то были разговоры с воображаемыми людьми: короткие, по паре фраз, чтобы хоть как-то расслабиться и прояснить мысли. У вымышленных собеседниц не было лиц, да его и не интересовало, кто это, и не было важно, красива она или нет. Главное – чтобы она говорила, отвечала ему.

Большую часть времени Хэлай пребывал в тишине. В его голове не звучало никаких голосов. Лишь когда он работал или отвечал на вопросы, в голове словно щелкал переключатель и начинал негромко и равномерно урчать мотор.

Так он проработал семь дней. Денег на счету теперь хватало для оплаты плана лечения А. Но для плана Б этого было недостаточно. Неизвестно, сколько смен предстоит отработать, чтобы накопить нужную сумму. Хэлай пытался подсчитать и так, и эдак, пока раздражение не стало невыносимым. В какой-то момент он понял, что больше не в состоянии ответить ни на один вопрос. Он практически задыхался. Нервное напряжение дошло до предела: он чувствовал себя старым зверем, загнанным в угол, который из последних сил пытается выжить. Он велел себе успокоиться, вышел из Облака, принял душ. После душа он стал расхаживать туда-сюда по комнате, а на третьем круге остановился перед дверью. Рука сама потянулась к ручке двери. Пара движений – повернул, потянул, – и вот он уже стоит за порогом. Лифт подоспел как по заказу и плавно поднял Хэлая на крышу.

На этот раз солнце было на востоке, по бирюзовому небу плыли легкие, пушистые облака. Искусственная гора выглядела так, словно только что проснулась: свежая, прохладная, покрытая росой. Каменная лестница привела Хэлая в беседку. Он сел, как и прежде, лицом на юг и протяжно выдохнул. С этой стороны открывался прекрасный обзор, ни один камень не загораживал вид. Достаточно было просто поднять глаза – и перед ним открывалось небо, и облака, и свет. Погода была безветренной, тонкие облака со рваными краями и хаотичными прорехами то расходились в стороны, обнажая небо, то наслаивались друг на друга, переплетаясь и темнея, то разрывались вновь.

Хэлай снова выдохнул – еще глубже. Его тело расслабилось, подалось вперед вслед за взглядом. Он зевнул и, совершенно довольный, продолжил смотреть на небо. Каждое облако представлялось загадкой, ведь его форму и оттенок всякий раз было очень трудно определить. Самыми темными казались те участки, где облака собирались плотнее. Видимо, так. Хэлай не стал глубоко задумываться. Это утро он решил посвятить не отгадыванию загадок, а просто наблюдению. Ветра по-прежнему не было. Облака замерли, словно застыв в том промежутке времени, когда Хэлаю не надо было отвечать ни на какие вопросы.

Все в поле его зрения казалось неподвижным.

И вдруг все рассыпалось на части.

Впереди промелькнула едва заметная тень, нарушившая идиллию. Хэлай почувствовал досаду.

Он вскочил с места и побежал следом. Перемахнув через перила, он спрыгнул на каменные ступени, опоясывающие беседку, но путь преградила груда старых камней. За долгие годы дожди размыли в известняке множество пустот и проходов. Хэлай попробовал пробраться через один из них. В одной из таких пустот он заметил ту тень. Сжавшись в комок, она пыталась скрыться под покровом искусственной горы. Согнувшись в три погибели, Хэлай попытался подойти ближе, но, сделав круг, не нашел ни одной подходящей тропинки и опять вернулся к исходной точке. Тень исчезла. Хэлай недовольно изучал расщелину, где только недавно видел ее, и вдруг понял: это другое место. Напротив него зиял темный проход, совсем не похожий на тот, через который он пробирался. Значит, он еще не успел завершить круг. И точно – впереди, между двумя высокими валунами, открылась узкая тропа. Хэлай преодолел высокий каменный порог и прикинул, как быстро он сможет добраться до места, где притаилась тень, если она все еще находилась там. При мысли, что он совсем рядом, у Хэлая участилось дыхание. Он все меньше напоминал себя прежнего.

Тропинка петляла и извивалась, уходя вдаль. Казалось, ей нет конца. Каменные стены по обе стороны тропы поднимались вверх и заслоняли пространство вокруг. Он видел лишь узкую полоску света над головой. Хэлай совершенно потерял ориентацию, не понимая, куда идет: вверх, вниз, влево или вправо.

Он уже давно потерял из виду ту тень. А впрочем, она все еще была у него перед глазами: сжавшаяся, плотная, темная – и слишком уж знакомая...

Хэлай неожиданно наступил на какую-то скользкую грязь, не удержал равновесие, покачнулся и с неожиданно громким стуком ударился плечом о каменную стену.

– Молодой человек, не пугайся. – Стена за спиной Хэлая вдруг завибрировала, и из-за нее послышался скрипучий старческий голос. – Брось меня преследовать, я уже стар для такой беготни.

Хэлай прижался ухом к стене. Несмотря на сбитое дыхание он постарался ответить как можно приличнее.

– Не подумайте ничего дурного, это всего лишь случайность! – отозвался Хэлай, повернувшись лицом к стене. Он специально смягчил интонацию, чтобы фраза звучала не слишком формально.

– Кто, ты думал, я такой, раз так хотел меня поймать?

– Я не знаю, – честно признался Хэлай. И, чуть подумав, не удержался: – А зачем вы спрятались, свернувшись в клубок?

– Ты подумал, что я бродячий кот? – засмеялся загадочный старик.

– Я подумал – на лисицу хвост похож, – пошутил Хэлай. В его памяти всплыл образ лисы.

– Что ж, вполне возможно. Вот что я тебе скажу... – старик понизил голос до шепота, – это место поистине необыкновенное. Ты почаще сюда заходи, сам поймешь, насколько оно особенное. Многие местные давно в курсе. Мы каждый день приходим сюда побродить, посмотреть на облака, косточки размять. Устанешь – свернись клубком, как я. Не представляешь, как приятно. Или на скамеечку присядь.

– Беседка, кажется, тоже неплохая.

– Неплохая. И вид на облака неплохой, но и только. Самое главное здесь – это гора. Вот с ней, да, с ней надо играть. Тебе точно понравится. Не переживай, места тут достаточно. Я за все годы ни с кем лоб в лоб не сталкивался.

– А вы давно сюда ходите?

– Лет сорок, если не больше. Раньше я вел счет времени, но потом стало недосуг. Когда в первый раз пришел сюда, был примерно в твоем возрасте. Хе-хе... Мы тебя в беседке заметили... Поиграй как следует. И дыши, не забывай.

Голос постепенно отдалялся, последние слова Хэлай едва разобрал. Словно внезапный порыв ветра унес странного старика прочь. Вряд ли он появится вновь. Скорее всего, опять превратился в тень и бродит где-то посреди остроконечных валунов по петляющим дорожкам вместе с другими тенями, не желающими показывать своего облика, скользит по границе света и тени, играя с горой, позволяя ее пикам, пещерам и уступам менять форму тела, направлять шаг, растворяться в структуре пространства.

Хэлай внезапно словно превратился в ребенка: ему страстно захотелось остановить старика, расспросить его о секретах этой горы. На мгновение он даже забыл, что гора – ненастоящая.

– А как с ней играть? – спросил он.

Ему никто не ответил.

Неизвестно, в какой момент огромные валуны вдруг расступились по сторонам. Теплые солнечные лучи упали на плечи. Хэлай поднял голову и посмотрел на мерцающие облака. Они поменяли местоположение. Одни уплыли вдаль, другие расширились, образовав отдельные многогранники тускло-серого цвета со сверкающими серебристыми контурами, придающими их форме объем. Видимо, пока Хэлай бродил по тропинкам внутри горы, облака специально разрослись, чтобы показаться ему во всей красе.

Хотя... Зачем облакам показываться ему одному? Нет, это дар небес, доступный каждому.

Хэлай прищурился. Ему захотелось немедленно поделиться с кем-нибудь увиденной красотой. «А смысл? Любой может это увидеть». – Так он подумал сначала, а затем сам с собой не согласился: «Облака, которые можно увидеть отсюда, все-таки непохожи ни на какие другие». Эта мысль не давала ему покоя.

Хэлай шагал вперед, не узнавая дороги. У него закружилась голова. Те тропинки, по которым он, казалось бы, только что ходил, исчезли. Или наоборот, можно сказать, все вокруг стало одинаково знакомым – и одинаково неразличимым. Возвращение превратилось в кружение по лабиринту. Дорога, по которой он шел, стала совершенно непроходимой: черно-серые валуны легли поперек тропы, преградив путь. Каменные уступы круто уходили вверх, и Хэлай, взбираясь по ним, чувствовал, как начали ныть колени. Через десяток с лишним шагов он оказался на площадке, которая была выше, чем отправная точка. Если смотреть снаружи, гора казалась совершенно обычной. Но стоило оказаться внутри, и картина преображалась: гора становилась огромной и запутанной, а человек терял чувство ориентации, попадая в череду пространственных иллюзий.

Хэлай увидел, как облака опустились на гору, и осознал: это лишь игры разума. Двоение, вызванное сбоем восприятия. Ложный нейронный импульс. Облака и гора сливались друг с другом, отзывались и перекликались, словно дышали через общую чакру. Они существовали в едином ритме и в то же время в каждый миг меняли форму: бесконечный цикл в вечном течении времени.

Гора была облаками, а облака были горой. Теперь все ясно: он шел внутри облаков, потому и терялся. Его тело не могло сориентироваться: спотыкалось, падало, натыкалось на стены, блуждало. Эта неказистая, неровная искусственная горка ломала пространство и заодно ранила тело, заставляя обучаться новым навыкам.

Хэлай испытывал слабую, но вполне ощутимую боль. Ее вызывали усилия, которым суждено было остаться тщетными. Однако боль можно было вытерпеть, поскольку в процессе принудительного обучения его тело наконец-то проснулось. Впервые он осознанно прочувствовал, как работает опорно-двигательный аппарат, который ранее использовался лишь в качестве инструмента для выполнения различных действий. Его легкие наполнялись, грудная клетка расширялась, диафрагма крепилась к ребрам и позвоночнику. Один вдох, пусть короткий, но настоящий. Позвоночник принял на себя вес грудной клетки. Сила, рождаемая тазобедренными суставами, перенаправилась вверх, к позвоночнику. Стоило повернуться или наклониться, и активизировались мышцы таза, а коленные связки помогали суставам принять нужное положение. Тело постепенно включалось, каждое движение собирало его заново, шаг за шагом.

Боль почти утихла. Ее сменила мелодия, зазвучавшая у него в голове. Хэлай не понимал, где находится источник этой мелодии. Откровенно говоря, она даже и не звучала – даже в воображении она была совершенно беззвучной. Лишь несколько последовательностей, которые создавало поочередное включение в работу мышц и костей в связке с нервными клетками. Вместе с тем Хэлай понимал, что совершение разнообразных движений даст начало неисчислимому множеству последовательностей, которые пока что ждут своего часа. Он чувствовал, что вот-вот поймет смысл слов старика – глубинный смысл «игры с горой». Не хватало совсем немного, будто лишь одна тонкая пленка отделяла его от понимания.

Хэлай невольно задумался, и в этом отвлечении из смутного мрака начали проявляться образы. Некоторые промелькнули и исчезли, но часть осталась. Среди них был, к примеру, силуэт человека, сидящего на корточках, а еще иероглифы, обозначающие чье-то имя, четкие и ясные.

6

Хэлай поднял глаза на обшарпанную стену и оцепенел. Четырехэтажное панельное здание настолько обветшало, что, казалось, вот-вот рухнет. Штукатурка отслаивалась и местами облетела с фасада. Оконные рамы и дверные проемы почернели так, что нельзя было определить их изначальный цвет. Стекла где-то выбиты, где-то – основательно заклеены скотчем. Основание стен растрескалось, кое-где валялись обломки выпавшего бетонного крошева.

«Зачем я здесь? Ах да, пришел на встречу». Хэлай замешкался, решив сверить адрес, но никак не мог найти бумажку, на которой его записал. Обшарив все карманы, он наконец нашел ее. Развернул – да, все верно, это здесь.

Неужели адрес правильный? Чэн Инь может жить в таком месте?

Тот самый Чэн Инь?

Хэлай пришел повидаться главным образом потому, что внезапно вспомнил о нем. Тем вечером, когда он спустился с вершины горы, имя Чэн Иня отчетливо выплыло из темноты подсознания, а вслед за именем – и образ их общего кота.

Они вместе учились в начальной и средней школе, жили по соседству, поэтому после уроков друзья всегда выходили на улицу гулять. Даже не нужно было договариваться: всякий раз они встречались у пружинной качели у въезда в микрорайон. Кто приходил первым, тот садился на Бэтмена. Сейчас он вспоминал: качель и правда была жутковатой – ни рук, ни ног, какой-то человек-болванка^[6], но в глазах мальчишек она была сокровищем, в борьбе за которое они устраивали настоящие баталии.

Вообще, странные они были – ни зной, ни холод не мешали им проводить все свободное время вместе. Они знали каждый закоулок их небольшого района. Облако тогда уже обладало инфраструктурой для детей с массой развлечений, но ребятам больше нравилось бесцельно слоняться по опустевшему подоблачному миру. Того кота, которого вспомнил Хэлай, они подкармливали вместе. Хэлай хотел дать коту имя, но Чэн Инь не позволил, сказал: «Все равно он умрет».

Чэн Инь с детства умел принимать решения. Смотрел далеко вперед, мыслил живо, строил далеко идущие планы, оставляя в них лучшее место для себя.

В последний год средней школы Чэн Инь бесследно исчез. Хэлай, впрочем, не особо удивился. С самого детства он ходил за Чэн Инем по пятам, как будто знал, что рано или поздно потеряет его из виду. И вот этот день настал. Хэлай не обижался, но ему было интересно, куда мог деться его приятель. Взрослые рассказали: семья Чэн Иня договорилась об операции по интеграции его мозга с компьютером путем вживления нейрочипа. На тот момент это была самая передовая технология, позволить себе такие расходы могли лишь единицы. По словам взрослых, семья Чэн Иня была баснословно богатой, но скрывала это, поэтому они жили в обычном районе. А что касалось мальчика, то операция должна была превратить его в сверхчеловека. Ему прочили стремительный взлет: место среди высших слоев общества, право решать судьбы обычных людей. В любом случае жизнь Чэн Иня должна была стать особенно прекрасной, о такой другие могли только мечтать.

Хэлай взял себя в руки. Он полагался на удачу, убеждая себя, что внешний вид дома ни о чем не говорит. В конце концов семья Чэн Иня и раньше скрывала свою финансовую состоятельность.

Такие панельные многоэтажки коридорного типа Хэлай встречал лишь в особых локациях Облака. Здесь, под Облаком, – впервые. Впрочем, многое выглядело немного иначе. Темный длинный коридор тускло освещался желтыми лампами с засаленными плафонами. Он был настолько узким, что создавал иллюзию искривления пространства. Бетонный пол оказался на удивление чистым, по нему не были разбросаны ни расчлененные трупы, ни оружие, что вызвало у Хэлая ощущение нереальности происходящего. Он остановился перед одной из дверей и еще раз сверился с адресом – проверил каждую черту иероглифа. Все совпадало. И все же Хэлаю отчаянно захотелось сбежать. Он еще не закончил работу по маркировке данных и не ответил на вопросы для извлечения воспоминаний. Больше тянуть нельзя. Нужно поскорее...

Хэлай нахмурился, злясь на себя за то, как оправдывает собственную нерешительность словом «нужно». Собравшись с духом, он постучал.

– Совсем не изменился.

Чэн Инь узнал его с первого взгляда. Он отошел в сторону, приглашая Хэлая войти, затем достал из старенького холодильника две банки газировки. По одной каждому, как в былые времена.

Хэлай немного успокоился. Комната была чистая, аккуратная, даже просторнее, чем у него самого, но что-то с ней было не так. Возможно, слишком светло. Чэн Инь не занавешивал окна днем.

Они помолчали, привыкая к присутствию друг друга.

– Легко нашел? – Чэн Инь поднял взгляд.

– По навигатору. – Хэлай отпил глоток из банки и облизал губы. Сладкая. Когда они в детстве бегали по улицам до одурения, а потом, взмокшие, возвращались домой, всегда пили такую же, солоноватую от пота на губах и приторную. – Я на всякий случай записал адрес на бумажке.

Чэнь Инь улыбнулся. Он подумал, что Хэлай скажет о сбое в работе навигатора.

– Когда я получил от тебя сообщение, чуть со стула не упал.

Просто формула приветствия после долгих лет молчания. Чэн Инь никогда бы не растерялся. С детства он был хладнокровным и дальновидным.

– Я не смог найти тебя в Облаке. Пришлось покопаться, но зато удалось обнаружить адрес твоего облачного ящика, отправил туда...

– Отлично, – прервал его Чэн Инь.

Хэлай смутился, не понимая, что сделал не так. В ярких солнечных лучах лицо Чэн Иня застыло, словно маска.

– Я правда рад, что ты пришел. Мы давно не виделись. – Голос Чэн Иня смягчился, но выражение лица оставалось по-прежнему напряженным. – Этот облачный ящик довольно удобная штука. Я постоянно им пользуюсь.

– Да, – кивнул Хэлай. – Проверил ящик, и, представляешь, твой ответ. Действительно... давно не виделись. Ты совсем не изменился. – Хэлай вспомнил, как когда-то восхищался другом. – Честно говоря, я особо не надеялся. Подумал, что ты давно перешел на новые, продвинутые каналы связи. Ты ведь наверняка очень занят, много важной работы...

Чэн Инь подошел к окну и медленно открыл створки.

– Так лучше? – спросил он.

Хэлай опустил голову. Воздух в комнате действительно отдавал затхлой сыростью. Он всячески делал вид, что не замечает этого, но Чэн Инь понял. Он с детства был чутким и всегда опекал его. Хэлай все больше убеждался в мысли, что пришел не зря. Надежда затрепетала в груди, словно дикий зверь, рвущийся на свободу. Его нога сама по себе начала дрожать. Тремор усиливался, так что даже стул начал трястись, стуча ножками об пол. Это уже могло показаться неприличным. Хэлай схватил себя за бедро, крепко сжал пальцы и навалился всем весом, стараясь унять дрожь. Но нога вдруг резко дернулась и стала трястись так, словно в ней заработал мотор.

Чэн Инь положил ладонь на колено, сказал что-то успокаивающее – и Хэлай действительно замер.

– Моя мать раньше жила рядом. У нее было похожее заболевание. Я иногда помогал ей.

Хэлай обрадовался: значит, Чэн Инь догадался о болезни и избавил его от необходимости объяснять. Он почувствовал, как гора упала с плеч, и с облегчением выдохнул: он нашел человека, которому небезразличен и который понимал, что с ним. Оставалось только попросить его. Но спешить нельзя. Надо подождать немного. Хэлай поднял глаза на Чэн Иня. Тот тоже смотрел на него, как будто уже все знал.

– Извини, что побеспокоил...

– Давно у тебя?

– Такое – в первый раз. – Никто из них так и не двинулся с места. Хэлай отвел взгляд в сторону. Чэн Инь же продолжал пристально смотреть, почти в упор.

– Зачем ты меня искал?

Хэлай не смог ответить сразу. Мысли начали метаться по кругу. Он попытался вытащить из памяти какое-то теплое воспоминание, которое могло бы сблизить их, стереть эти несколько десятилетий разлуки, чтобы попросить старого приятеля, свою единственную надежду, одолжить денег.

Одолжить денег... Эти два слова словно обожгли Хэлая.

– Ты не такой, как все, – сказал он.

Чэн Инь отошел назад к стулу, на котором сидел до приступа Хэлая.

– Не такой, как все?

– Мы познакомились еще до Облака. И ты всегда заботился обо мне.

– Так и есть. Если бы я мог, я и сейчас бы продолжал о тебе заботиться.

– Ты можешь...

– Хэлай, – резко перебил Чэн Инь. Позже Хэлай понял, что тот проявил великодушие, не позволив ему договорить. – Хэлай. Ты не заметил, что в этой комнате кое-чего не хватает?

Загрузочный терминал! Здесь не было устройства для перемещения в Облако! Вот почему эта комната показалась ему странной.

Хэлай невольно восхитился другом, который мог попадать в Облако безо всяких вспомогательных устройств. Перед ним – подлинный, завершенный сверхчеловек, обладатель интеллекта и восприятия, недоступных обычным людям. Глупо было думать, что их вообще могло что-то связывать. Хэлай горько усмехнулся. Ему не следовало приходить. Здесь он потерял последние капли гордости и самоуважения. Кусок железа в груди вновь дал о себе знать, заставив почувствовать знакомую давящую боль. Он заслужил это, пытаясь найти короткую дорожку к решению проблем. Это наказание за жадность – ведь Хэлай и правда надеялся на возможность проведения самой дорогостоящей операции по восстановлению памяти.

– Я в последнее время немного не в себе, – признался Хэлай, скривив рот в усмешке.

Чэн Инь ничего не ответил. Он поднял руку над головой и потянул за волосы на затылке. Когда он опустил руку, в ней оказался парик. Лысая голова мягко отражала солнечный свет. Чэн Инь медленно погладил парик, словно котенка. Точно так же он когда-то гладил дворового кота, которого они подкармливали. Кот был черным с белыми пятнами, тощий настолько, что кости торчали.

– Это не так, – сказал Чэн Инь. Он говорил спокойно, не упрекал, но дал понять, что Хэлай ошибается.

Чэн Инь достал из кармана маленькую пипетку и закапал что-то мутное в небольшое темное отверстие за ухом. Когда он наклонил голову, темное отверстие раскрылось, словно рот пиявки, всосало содержимое пипетки, а затем медленно сомкнулось. Чэн Инь поднял голову и улыбнулся. Он специально продемонстрировал эту процедуру. Хэлай в общих чертах знал, в чем заключается операция по интеграции мозга и компьютера. После нее не оставалось никаких отверстий в голове. Неужели что-то пошло не так?

– Это не так, – повторил Чэн Инь. – И не совсем то, что ты представил.

Операция прошла успешно. Когда тебе вживляют микрочип, ты, можно сказать, взлетаешь на небеса: появляется способность в мгновение ока получать и обрабатывать любую информацию. Знать абсолютно все, не покидая комнаты. Чэн Инь успешно прошел отбор на высокую должность, одновременно руководил несколькими отделами. Зарплата соответствовала. И все это – в шестнадцать лет. Его будущее сияло яркими красками, а жизнь стала похожа на идеально отутюженный галстук^[7].

– А потом? – спросил Хэлай.

А потом все изменилось. Программы обновлялись, требования росли, и аппаратное обеспечение внутри его мозга постепенно перестало справляться. Через три года пришлось пройти повторную операцию по наращиванию нейроинтерфейса за баснословную сумму. Это стоило Чэн Иню здоровья и внешности, но дало еще пару лет на пределе возможностей. Дальше – все. Пришлось уйти.

– Даже если и так, они должны были нести ответственность за последствия. Это же была их идея соединить мозг человека с компьютером! – возмутился Хэлай.

– Но операция ведь прошла успешно. К тому же я был добровольцем. Если бы ты только знал, сколько людей записалось! Вероятность того, что меня выберут, составляла шесть десятых процента! – воскликнул Чэн Инь. Его лицо вдруг просветлело, будто осветилось какой-то лампочкой. Но этот свет погас слишком быстро.

Хэлай больше ни о чем не спрашивал. Даже с его нынешними умственными способностями он понимал, что произошло.

Его друга просто списали. Поначалу он еще мог устроиться на обычную работу, но по прошествии нескольких лет проект интеграции мозга и компьютера заморозили, тогда как технология Облака стала доступна всем практически бесплатно. Всем, кроме людей с вживленными нейрочипами: мозг был несовместим с новым поколением систем. Если бы только Чэн Инь подождал немного перед выходом на старт... Но он ошибся, выбрал взлетную полосу, которая завела его в тупик, прошел по касательной технологического развития и остался ни с чем.

Человек перед Хэлаем не мог даже подняться в Облако. Ни ради общения, ни ради работы, ни даже ради простого развлечения... Распространение Облака стало началом конца Чэн Иня. Даже можно сказать, что он не существовал вовсе.

«У меня по крайней мере были эти несколько десятков лет», – с горечью подумал Хэлай. Его охватил жгучий стыд: «Не нужно было приходить». Его появление выглядело как насмешка над старым приятелем, тем самым, за которым он когда-то мечтал угнаться, но так и не догнал.

– Я взял подработку, занимаюсь маркировкой данных.

– Прекрасно. Я тоже подавал заявку, но не прошел. – Чэн Инь отвернулся и задумчиво посмотрел на бетонный пол. Косые солнечные лучи освещали половину его тонкого и изящного лица – в детстве Хэлай считал, что человек из высшего общества должен выглядеть именно так.

– Как ты вообще?

– Я получаю соцпакет, на жизнь хватает... Но я уже давно ни с кем не разговаривал. Рад, что ты пришел.

Хэлая словно пронзило острым копьем, прошило сквозь глаз до затылка, разламывая череп. Он даже не понимал, где именно чувствует боль, и не винил Чэн Иня за то, что тот невольно стал ее причиной.

– Как твоя мама? – спросил Хэлай.

У Чэн Иня дернулся уголок губ.

– Ладно, моя голова тормозит, но твоя, похоже, еще медленнее.

Хэлай поперхнулся и замолчал. Чэн Инь тоже больше ничего не сказал.

Они долго сидели в тишине, глядя, как по полу ползет узкий луч света. Это было настоящее, оглушающее безмолвие. Однако тишина Чэн Иня была иной: живя в уединении в реальном мире, он превратился в некого неприкаянного, бесплотного призрака. Никто о нем больше не помнил, в том числе и Хэлай.

Хэлай встал и направился к выходу.

– Пожалуй, я пойду. Как-нибудь загляну еще.

– Если только не забудешь, – откликнулся Чэн Инь, надевая парик.

На обратном пути Хэлай зашел в шанхайскую закусочную и наугад заказал несколько блюд. Заведение пустовало, еду пришлось долго ждать, а на вкус она оказалась ужасной. Откусив пару кусочков, он помрачнел, быстро расплатился и вышел.

На улице уже стемнело. Он заскочил в автокапсулу и помчался прочь, стремясь поскорее оставить эту забегаловку позади. Во рту оставался неприятный привкус прогорклого жира. Теперь эта тошнотворная еда была у него в животе, и, хотя Хэлай покинул закусочную, от еды он так просто избавиться не мог. Мысль о том, что эта гадость находится в его теле, заставляла Хэлая чувствовать себя зараженным источником данных.

В таком состоянии он не мог вернуться ни домой, ни в Облако.

Хэлай двигался куда глаза глядят, на каждом перекрестке направляясь туда, где загорался зеленый. Гадкий привкус во рту продолжал раздражать, кусок железа в сердце становился все горячее. Почему простой прием пищи стал для него испытанием? Внезапно он задрожал всем телом, как лист на ветру, и прижался к дорожному ограждению, пережидая внезапный приступ. Тьма расползалась внутри. Когда Хэлай открыл глаза, было все так же темно.

Нет. Что-то было не так. У него появилось чувство, будто он потерял что-то очень важное, но не мог понять, что именно.

Однако, к счастью или на свою беду, он вновь стал самим собой. В его тело под белой рубашкой вернулась душа.

Хэлай постепенно вспоминал, кто он такой. Огляделся, узнавая места: стена из деревьев, парк, его дом. Хэлай вычерпывал знакомые фрагменты из мутной реки забвения.

Хэлай вошел в лифт.

Тем же вечером он принял решение. Как только оно созрело в голове, Хэлай разрыдался. Слезы лились по останкам его былой гордости – теперь уже мокрым и тусклым перьям, которые он не мог больше оберегать. Перья слипались, теряли очертания, опадали на землю, превращаясь в бесформенную грязь.

7

– Я решил.

– Тебе страшно?

– Нельзя тянуть. Я вчера чуть не забыл дорогу домой.

– Определился с планом лечения?

– Без разницы. Как только закончу со сбором воспоминаний, сразу же лягу на операцию. На что денег хватит, то и сделаю.

– Даже если это будет самый плохой вариант?

– Самый плохой вариант – это забыть все напрочь.

Если это случится, ему больше не найдется места в мире людей. Хэлай не стал продолжать. Он старался даже не размышлять на эту тему – боялся, что стоит только подумать, и это может стать реальностью.

– Все хорошо?

– Хорошо или нет... – Хэлай резко пришел в себя. В этот раз кто-то на самом деле говорил с ним. Одна из его возлюбленных, та, с кокетливым взглядом, чье имя он никак не мог вспомнить, прислала из Облака голосовое сообщение. Хэлай давно не связывался ни с кем из облачного мира: отношения там всегда были легкими и необременительными, партнеры уважали независимость Хэлая, его стремление к уединению и никогда не докучали по пустякам. Хотя, возможно, все было гораздо проще – они просто-напросто забыли о нем. Обоюдное забвение. И это даже лучше. Меньше поводов для чувства вины.

Но она не забыла.

Хэлай долго редактировал сообщение. Писал – стирал, потом опять записал:

– Отлично!

– Вот как! – тут же последовал ответ. Всего два слова без ясного смысла.

– Вчера ходил навестить друга детства. Не из Облака.

– Как здорово! Он обрадовался?

– Мы договорились увидеться еще раз. Давай и мы с тобой встретимся?

Фраза словно провалилась в глубокую черную дыру, и лишь спустя долгое время до него донесся дрейфующий в пространстве один-единственный звук:

– М?

– Я хочу сделать операцию как можно скорее. Выберу вариант, который будет по карману. Но перед этим... Давай перед этим увидимся? Я хочу показать тебе облака.

Опять долгая пауза.

– Скажи, когда.

Сначала Хэлай хотел подождать у лифта, но затем передумал и пошел к беседке, где занял привычное место на белой каменной скамье и стал терпеливо греть каменное сидение. Сегодня опять дул ветер, но очень слабый. Облака выглядели совсем иначе, не как в прежние разы. Вдали виднелась голубая дымка, затуманивающая линию горизонта; по мере приближения облака становились более явными: объемными, пушистыми, мягкими, как сахарная вата. Хэлай спокойно сидел, готовый наблюдать пространство вокруг. Он изучал устройство беседки: четыре диагональных ребра сходились в одной точке, горизонтальные балки покоились на вертикальных опорах, колонны расположены с равными интервалами, чтобы ветер свободно гулял насквозь. Беседка стояла не в центральной части горы, а немного сбоку, ближе к краю здания. Если смотреть с улицы на крышу этой высотки с желтым мозаичным фасадом, можно было разглядеть фрагмент горы с каменными уступами и выступающий фундамент самой беседки, нависающий над пустотой. Странно, что это совершенно не казалось опасным.

Каменный сад соседствовал на одной крыше с громоотводами, спутниковыми антеннами, системами кондиционирования, но это нисколько не нарушало общую атмосферу.

«На вершине дома – гора, на вершине горы – беседка», – так Хэлай описал место встречи. Она едва заметно усмехнулась, услышав не особо изящный каламбур.

Еще немного – и он увидит ее улыбку.

А вот и она. Медленно поднимаясь по каменным плитам, крошечная фигурка постепенно увеличивалась и наконец предстала во весь рост.

И это точно была она – настоящая.

Бледное утонченное лицо, полупрозрачная кожа без единого изъяна, изящная фигура. На ней были темные очки и ничего из этих современных штучек. Она казалась невероятно хрупкой. Ступая осторожно, почти невесомо проверяя дорогу тростью, она зашла в беседку, совсем запыхавшись, выдохнула тепло – и даже ветер вокруг будто стих.

– Прости, что заставила ждать.

– Нет-нет, я тоже только пришел.

Словно по сценарию из классической пьесы, оба выдержали паузу. Ее дыхание восстанавливалось. Хэлай досчитал про себя до девяти, а затем произнес:

– Это то самое место.

– Ничего себе... – Она подняла лицо к небу и улыбнулась.

Хэлай тоже улыбнулся и легонько взял ее за руку. Потрясающее ощущение. В Облаке он брал ее за руку тысячи раз, но никогда не испытывал такого головокружения, как сейчас. У него едва не вырвалось: «Я вспомнил, тебя зовут Вэньсинь!» – но, конечно, сдержался. И даже мысленно произнести ее имя было невыносимо сладко – язык прижался к небу, не желая отпускать последний звук.

– Я похожа на свой аватар в Облаке? – спросила она.

Хэлай опешил: он совершенно забыл, как она выглядела в Облаке.

– Я хочу, чтобы ты знал одну вещь, хотя в этом и нет необходимости. – Вэньсинь высвободила руку и сняла темные очки, открывая беззащитный взгляд пары очень красивых, но затуманенных глаз: зрачки были покрыты густой белесой пеленой. – Вне Облака я слепая.

Хэлай посмотрел на трость в ее руке.

– Когда выхожу из дома, надеваю глазные протезы. Изображение через них получается мутное, но что-то я могу видеть. Сегодня я без них. – Она сделала паузу, словно собираясь с силами. – Хэлай, я хочу, чтобы ты запомнил меня такой.

– Хорошо.

Она вслушивалась в его голос, в долгий, растянутый последний слог, в дыхание, сплетающееся с ветром. Она продолжала стоять, открыв свое слепое лицо небу, аккуратно сложила очки, положила в карман.

– Когда мне было семь или восемь лет, я услышала от взрослых, что одна лаборатория разработала лекарство от слепоты. Должны были начаться клинические испытания. Но как раз тогда появилось Облако. Все стали говорить, что раз есть возможность видеть в Облаке, то и лечиться незачем. Никто не захотел вкладываться в испытания. Не хватило совсем чуть-чуть.

– С болезнью Альцгеймера было так же, – сказал Хэлай, – и не только с лечением, многие другие проекты тоже заморозили. Раз есть такое прекрасное место, как Облако, зачем улучшать жизнь вне его?

Она опустила свободную руку и коснулась его ладони. Хэлай почувствовал прикосновение, легкое, словно крыло бабочки. Руке стало горячо.

– Мы, наверное, очень высоко.

– Очень.

– Расскажи, как выглядит это место.

– Мы с тобой в беседке, которая находится на склоне искусственной горы. А гора расположена на крыше жилого дома. Если смотреть вниз, то можно увидеть очень много самых разных крыш.

Хэлай начал в подробностях расписывать, как выглядят виднеющиеся внизу крыши: широкие многогранные купола, восьмиугольная крыша с крестом, овальные оболочки стальных конструкций, цилиндрические своды в форме сот, стройные ряды простых прямоугольных крыш – бетонных, рубероидных – со вставками из закаленного стекла. Встречались даже крыши с покрытием из соломы или зеленой живой травы. Хэлай говорил все быстрее, замечая новые детали, которыми ему не терпелось поделиться с Вэньсинь. Вдруг он остановился, посмотрев на ее расплывшееся в улыбке лицо.

– А еще... Повсюду кругом облака.

Последняя фраза подействовала на нее завораживающе.

Она направила мутно-белые глаза влево, затем медленно перевела взгляд в другую сторону и обратно, покрутила головой туда-сюда, словно действительно что-то видела.

– Мне кажется, за нами кто-то наблюдает.

Хэлай быстро окинул взглядом окрестности, но никого не заметил. Возможно, это те старики, тени которых стали неотъемлемой частью горы, играют, скользят по выщербленным, проточенным дождями камням и извилистым тропинкам.

– Никого нет. Однако сюда часто приходят пожилые жильцы дома – размять косточки.

– Размять косточки? Давно не слышала этого выражения.

– Эта гора вообще странная. Есть такие места, в которые если забредешь, то потребуется много времени и сил, чтобы выбраться обратно. И в следующий раз снова заблудишься. Каждый раз словно впервые. Но самое необычное – всякий раз, плутая по этим дорожкам, вспоминаешь что-то, о чем давно забыл.

Она сразу поняла: Хэлай и сам любитель «размять косточки».

– Я так и сказала остальным, что ты наверняка нашел себе новое интересное занятие, поэтому перестал появляться в Облаке. Полмесяца как пропал!

– Нет, нет. – Хэлай понимал, что она обижается не всерьез, но все равно занервничал. А когда нервничаешь, легко допустить оплошность. – Я работаю.

Не стоило упоминать о таких прагматичных вещах. Атмосфера стала более напряженной. На ее лице отразилась печаль. Наверняка Вэньсинь догадалась, что он стеснен в средствах, но не знала, что сказать. В нынешние времена у многих не было никаких накоплений.

– Сейчас у меня уже есть сумма для оплаты первого варианта лечения.

– Ты идешь на это по доброй воле? Это разве память? Посылаемый издалека импульс, который подскажет, кто перед тобой? Куда идти, чтобы найти ложку? Как включить загрузочный терминал?

Хэлай замер от неожиданности. Он не думал об этом. Раньше его беспокоили лишь возможные прерывания сигнала и малая скорость передачи информации, он боялся показаться слабоумным.

– То, что ты говоришь, ужасно. Как будто о машине. Но я вовсе не собираюсь подчиняться чьему-либо приказу. Решения я буду принимать сам.

– Скоро ты забудешь, как принимать решения. И к тому времени тебе уже будет все равно! – Впервые за десятки лет их взаимоотношений она перебила его.

Хэлай быстро прикинул в уме: девять дней. Стоит ему поработать еще девять дней, и он насобирает на план Б. А если ежедневно работать на несколько часов дольше, хватит и недели. Он поделился размышлениями с Вэньсинь.

– Ты имеешь в виду план лечения, при котором в мозге регулярно создаются копии нейронов, отвечающих за память?

Хэлай понял: наверняка она самостоятельно наводила справки. Он крепко обнял Вэньсинь. Ее тело, живое и упругое, доверчиво прислонилось в ответ. Волосы у линии волос пушились и слегка завивались, под пальцами ощущались тонкие острые бугорки суставов. Их кожа соприкоснулась – горячая от солнца, от дыхания, от близости. Озаренные ослепительным сиянием, они стояли вдвоем, и все вокруг было таким настоящим, что сердце сжалось от боли, но в то же время пылающее жаром тело в его объятиях успокаивало ноющую душу. Понадобилось волевое усилие, чтобы снова сделать вдох.

Они слегка отстранились друг от друга и смущенно отвели взгляды. Эта невольная неловкость резко отодвинула на второй план их бурные и страстные контакты в Облаке. Их теперешний внезапный порыв оказался куда более настоящим, куда более... телесным.

– Как только денег будет достаточно, ты пойдешь на операцию?

– Если я к тому моменту буду помнить, что собирался ее сделать.

– Я напомню, – неуверенно сказала она, – если ты еще будешь помнить меня.

– Вэньсинь, что тебя беспокоит?

Она задумалась на несколько секунд, потом спросила:

– Ты слышал фразу про два дерева^[8]? Перед домом растут два дерева: одно – финик, второе – тоже финик. Почему мы можем это утверждать? Потому что человек определяет второе дерево как финиковое, вспоминая первое, и только потом обращает внимание на их отличия. Даже первое дерево он не воспринимает напрямую – чтобы его узнать, человек опирается на общее представление, абстрактный образ финикового дерева в памяти, и соотносит с тем, что видит. Так и со всем остальным: восприятие невозможно без обращения к памяти. Очень часто память даже подменяет реальное восприятие. То, за что мы принимаем объект в настоящем, – зачастую не более чем воспроизведение образа из прошлого.

Она добавила, что в последнее время часто задумывалась о том, как глубоко память пронизывает человеческие чувства, мышление, восприятие – так тонко, что мы этого порой и не замечаем. Люди думают о памяти как об островах в человеческом сознании. Но на самом деле память – это море или, скорее, молекулы воды, а осознаваемая память – лишь часть, что поднялась над водной гладью.

Еще она сказала, что память – это не что-то застывшее и неизменное. Она растет и меняется, тускнея и выцветая или, наоборот, добавляя новые и яркие элементы. Зачастую воспоминания искажаются, становятся ненадежными. Поэтому она тревожилась, что память, которую ему внедрят, окажется фальшивой. Эти воспоминания не будут соотноситься с реальными событиями. Возможно, один человек любит другого лишь потому, что помнит, что любил.

Хэлай внимательно слушал ее нестройную, сбивчивую речь – в ней звучала боль и истина. Сам он никогда не задумывался о вещах слишком глубоко и просто делал выбор, ясный и понятный, как будто интуитивно. Возможно, такой способ принятия решений ему тоже диктовала собственная память. Вэньсинь продолжала говорить, ускоряя темп. Ее голос походил на ветерок или на золотистый пух, свободно летающий по воздуху. Сердце Хэлая заныло при мысли, что все эти дни она в одиночестве думала не о себе, а о его проблеме.

Он попытался ее успокоить:

– Все будет хорошо.

– А что, если в программе памяти будут ошибки?

– Тогда я буду использовать собственную программу.

8

Маркировщик данных Хэлай работал по девять часов ежедневно.

После этого он поднимался на крышу и проводил там какое-то время. После встречи с Вэньсинь на душе у него полегчало.

Былое осталось в прошлом. Оба понимали, что после операции он станет новым человеком. Его память застынет, полнясь бесчисленными образами прошлого, будто он навсегда застрял в одном моменте.

Но это был наилучший возможный выход. Хэлай не строил других планов. Ему нужно было торопиться, бежать быстрее наперегонки со временем.

Больше никто его не беспокоил. После встречи с Вэньсинь никаких вестей из Облака не поступало. Ни от нее, ни от кого-либо другого.

Хэлай ответил на все вопросы, связанные со сбором воспоминаний. Он испытывал неуютное ощущение от того, что кто-то теперь знал о нем больше, чем он сам. Хэлай каждый день неизбежно забывал что-то из прошлого. Самый полный набор воспоминаний находился теперь в лапах медоеда, то есть в руках главврача.

Хэлай изредка задумывался над этим. Возможно, под влиянием разговора с Вэньсинь его мысли стали иногда уноситься куда-то непривычно далеко. Хэлай чувствовал умиротворение и покой. Хотя он замечал, что темнота сгущается и все знакомое постепенно скрывается в тумане, будущее представлялось ему довольно отчетливо. Его волновала лишь сумма на банковском счете. Хотя, если говорить начистоту, даже это волновало его не слишком сильно. В этом безмолвном спокойствии мешалась лишь одна трещина, которая делала его умиротворение неполноценным.

Всякий раз по окончании рабочего дня ноги сами вели его на крышу к таинственной горе. И даже если он иногда забывал о ней, тело продолжало по привычке тащить его в каменный сад. Гора приводила его в абсолютный восторг, и он заново открывал для себя это место. Причудливые нагромождения каменных глыб восхищали, хоть и постепенно скрывались за пеленой забвения. Его это не пугало.

Главное – оказаться там. Пройти по одной из множества возможных комбинаций разветвлений и проходов. Заглянуть в каждую развилку запутанного лабиринта. Хэлай любил играть в эту игру случайностей. Как-то раз он даже попытался подсчитать количество тропинок, тупиков и разветвлений, но быстро сбился. Тропы и пространство словно вступили в сговор, стали похожими друг на друга, чтобы окончательно сбить его с толку. Когда начинаешь сомневаться в логике организации пространства, приходится списывать это на мистику и провалы в памяти. И уже перестаешь понимать, является эта дезориентация следствием забывчивости или непонимания. А может, путь не поддается осмыслению в принципе?

Однако его тело совершенно не испытывало неудобств. Оно следовало своим путем, подстраиваясь под ограничения и изменения формы. Тело помнило действия, которые совершало в прошлом, и связывало настоящее с будущим. Прошлое, состоящее из бессчетной череды мгновений, переходило в настоящее и непрерывно перетекало в будущее. В движении тело находило структуру даже в хаосе, ведь повторение порождало не только силу, но и гармонию. Тогда начали возникать неясные проекции – словно миражи, они приходили в ответ на зов. Путь требовал повтора одних и тех же связок движений, и как только одно завершалось, другое – уже заложенное в теле – продолжало. Вместе с этим в глубине сознания возникали, мерцали и блуждали какие-то образы, которые затем рассыпались и исчезали.

Все всегда начиналось с пары женских рук. А точнее, со ступеней, ведущих ко входу в лифт. Именно там из туманных глубин сознания появлялся образ рук. Они были тонкими и белыми, с резко выделяющимися под кожей суставами и прожилками сосудов. Пальцы касались его с обжигающей нежностью, невидимым пламенем – сантиметр за сантиметром – пробегались по его лицу и телу.

«Хэлай, не двигайся, позволь мне как следует рассмотреть тебя. Я хочу запомнить тебя таким, какой ты есть сейчас. Вот твои кости, вот твоя плоть».

Когда стихал последний звук, похожий на барабанную дробь, руки скрывались под толщей темных вод. Исчезали без следа.

Хэлай не останавливался. Его тело продолжало движение в непрерывном потоке поз и движений, перетекающих из одного в другое. В каждый отдельный миг тело вступало во взаимодействие с формой горы через случайные касания, неверные шаги, мелькание теней, мерцание света или внезапное исчезновение иллюзии, подтверждая его собственное существование вместе со всеми пережитыми событиями прошлого.

А следом возникали призрачные, фантасмагорические вихри воспоминаний, подобные ряби на воде.

Лица любимых. Имена. Последний завтрак, приготовленный матерью. Размытые тени, отбрасываемые цветами. Ссадина на лодыжке товарища. Его же силуэт, сидящий на корточках. Растрескавшаяся земля, обожженная солнцем. Пчелы в летнем парке, кружившие слишком близко. Морозный воздух, обжигающий горло. Неоконченная картина, спрятанная в углу. Забавно – в Облаке он рисовал точно такую же картину, и точно так же ее не закончил. Цифры тоже всплывали как образы: чей-то день рождения или какое-нибудь дурацкое «счастливое» число. Они выныривали из воды и отсвечивали бликами, словно рыбья чешуя. Мимолетные и стремительные, не поймаешь. Но каким счастьем было находиться среди них.

Однажды поступь Хэлая обязательно станет легкой и свободной.

Шерсть. Его пальцы утонули в мягком и теплом меху. Рука провела по костлявой спине. Зверек то прижимался к ладони, то с силой отталкивался от нее, словно пружина. Черный мех с белыми пятнами, острые зубы и когти.

Вдруг его подняли и опустили в реку. Руки, обхватившие сзади, погрузились под воду вместе с ним. Вода бурлит, мутнеет...

В тот день было особенно тихо. Ярко светило солнце. Чэн Инь неподвижно ждал на берегу, сидя на корточках. Отраженные солнечные блики плясали в его глазах, пока поверхность реки не разгладилась вновь, словно зеркало, разбитое и вновь собравшееся. Руки ослабили хватку, и, подобно израненной рыбине, Хэлай вырвался из воды. Чэн Инь поднял голову и посмотрел на него. Он сказал что-то тому юному Хэлаю. Что-то о вечном течении жизни, о шуме эпохи^[9], о тех, кто был отброшен и кто остался на пути эволюции.

Хэлай остановился. Солнечные лучи словно ударили его по голове.

А существует ли истинное забвение?

9

Однажды в Облаке к Вэньсинь подошел медоед и спросил, не появлялся ли Хэлай. Как его лечащий врач и главврач больницы, он много раз пытался связаться со своим пациентом, но тщетно. Тот так и не внес плату за операцию и не пришел на повторный прием. Не случилось ли чего?

Вэньсинь расспросила всех возлюбленных и друзей Хэлая. Они были уверены, что Хэлай уже прооперировался, и ждали, когда он восстановится и вернется к ним в Облако.

Никто не знал, куда он подевался. В Облаке не осталось ни следа. Впрочем, медоед не выглядел удивленным. Он будто бы знал больше, чем показывал, иначе как бы он вообще вышел на Вэньсинь?

– Вы были у него дома? – спросила Вэньсинь. Медоед ответил утвердительно.

«А на крыше?» – Она чуть было не рассказала о мистической связи Хэлая с искусственной горой, но вовремя спохватилась, почувствовала, что лучше промолчать.

Медоед не отставал. Вэньсинь уже хотела было перейти в другое виртуальное пространство, но тот преградил дорогу и уставился на нее, буравя маленькими блестящими глазками.

– Операцию он не сделал, но успел ее назначить.

Вэньсинь неловко улыбнулась. Он пришел не по адресу.

– У меня тоже нет денег, – без обиняков ответила она. – В наше время у кого они есть?

– Вы уверены? – усмехнулся медоед.

Вэньсинь сразу же проверила свой счет и остолбенела.

Увидев длинную цепочку цифр, она растерялась, не в силах сосчитать их количество. Хэлай перевел ей все свои деньги.

– Значит, он больше не вернется? – озадаченно пробормотала она.

– Откуда? – спросил медоед.

Вэньсинь покачала головой.

– Впервые сталкиваюсь с таким странным человеком. Простая операция, зачем надо было так все усложнять? – обиженно произнес медоед.

Когда же закончилась обычная жизнь Хэлая?

Что-то произошло, и он почувствовал, что момент настал. Тогда он принял решение и навсегда исчез в глубине, там, где его уже никто не мог найти.

Впоследствии многие приходили домой к Хэлаю – друзья, любимые женщины, сама Вэньсинь. Дверь была приотворена, любой мог войти внутрь. В квартире никого не было, хотя и оставались следы пребывания хозяина, будто тот вышел лишь ненадолго. Хотя поиски не увенчались успехом, атмосфера в комнате была настолько умиротворяющей, что при уходе никто не испытывал горечи.

Только Вэньсинь поднялась на крышу.

Гора оставалась на месте. И беседка. И облака.

С помощью глазных протезов она увидела все это грубым и нечетким, но каким-то цельным образом. Казалось, это место сформировалось за секунду до ее появления – оно выглядело как что-то совершенно новое и неизведанное.

Вэньсинь не заметила ни единой живой души. Но она ясно представила себе Хэлая внутри, в многоуровневом лабиринте переходов, где выходы скрыты, а тропы запутаны. И Хэлай невесомой тенью заново извлекает из глубины тончайшие образы прошлого, возвращает памяти детали – телом, жестом, движением вплетаясь в единую с облаками бесконечно разветвленную сеть, становясь ее частью.

А может, и не только он один.

– Все небо, все звезды станут твоими, если сумеешь отразить их далекий свет.

Впереди промелькнула тень. «Наверное, от облака, – подумала Вэньсинь, – вон того, чьи края сияют особенно ярко».

Но догонять не стала. Развернулась и нажала кнопку вызова лифта.

Пролог

Казалось, в квартире случился пожар.

Когда она спохватилась, клубы дыма уже заполонили всю кухню, превратившись в густую серо-белую пелену.

Синьминь ступила в плотные завихрения со странным радостным предчувствием. Кожу обдало горячим воздухом: жар ощущался интенсивнее с одной стороны, так что можно было даже догадаться о месте возгорания. Задымление было очень сильным. Она вроде бы должна была волноваться, поспешно искать источник пожара, чтобы понять, что случилось, но вместо этого ступала медленно и осторожно, будто намеренно растягивала тревожное ощущение, не позволяя ему вспыхнуть слишком резко.

Открытого огня не было видно, и даже дым постепенно редел. Все выглядело так, будто пожар уже закончился, оставив после себя обманчивое спокойствие. Окутанная дымом кухня приобрела новые, незнакомые очертания. Стены, мебель, техника и даже потолок словно отступили и скрылись за завесой, не позволяя разглядеть, обгорели ли они или деформировались. Она с трудом вспоминала, как они выглядят, не могла точно определить их расположение и вообще плохо понимала, где оказалась. Пробираясь сквозь серо-белую массу, она рисковала врезаться во что-то при любом неверном движении.

Так и вышло: она все-таки ушиблась обо что-то твердое. Несильная, но резкая боль пронзила все тело от голени и отозвалась в мозгу тупым звоном. Удар был слабым, чуть интенсивнее обычного прикосновения, но все же это был удар. Возможно, она наткнулась на холодильник или угол мебели, а может – на утилизатор отходов или шкаф для молекулярного синтеза.

В этой двухкомнатной квартире площадью шестьдесят четыре квадратных метра Синьминь прожила двенадцать лет и знала ее, словно старого друга. Раньше она могла передвигаться по комнатам с закрытыми глазами, но сейчас ей пришлось раздраженно отдернуть ногу. Все вокруг погрузилось в полную тишину.

Точно слепая, она выставила вперед руки и стала медленно, наощупь продвигаться по кухне, принюхиваясь к странному запаху. Создавалось ощущение, что этим пряным, насыщенным ароматом пропиталась каждая вещь. Вполне возможно, он давно уже витал в воздухе, но Синьминь игнорировала его, занятая поисками источника возгорания. Теперь же, когда она успокоилась, сводящий с ума аромат ударил в ноздри: теплый, мощный, пьянящий. Это был запах мяса, родившийся в результате реакции сахаров и аминокислот под воздействием высокой температуры^[10].

Кто бы мог подумать, что две замороженные куриные грудки способны на такое.

Синьминь вздохнула, стоя у плиты.

Она подняла крышку и, когда дым немного рассеялся, увидела полностью обгоревшую поверхность кастрюли. На дне лежали два едва различимых черных сморщенных уголька.

Но запах... был прекрасен.

Плита давно была обесточена. Как только Синьминь вошла в кухню, включилась система очистки воздуха. Бело-серые сгустки постепенно рассеивались, теряли свой цвет, форму и плотность. Вентиляторы загудели, ускоряя циркуляцию, и усиливающийся шум вернул ее в привычный мир.

Мир чистоты, уюта и изящества. Современная жизнь в мятном цвете.

Это все заслуга Первого – мозгового центра этого дома. Именно благодаря его незаметной работе под контролем находится каждый параметр пространства, а бытовая техника функционирует четко и слаженно. Первый был расчетлив, тактичен и невероятно предусмотрителен – гораздо предусмотрительней, чем ей казалось. По идее, он с самого начала заметил неладное и должен был немедленно включить очистку воздуха, но этого не произошло. Первый хотел, чтобы она оценила серьезность произошедшего.

Синьминь разгадала намерения Первого. Она решила, что усвоила урок.

Однако лишь по прошествии времени Синьминь поняла истинное значение этого «пожара». Он послужил пафосным прологом к новой, самой яркой главе ее жизни.

1

– Ну ты даешь! – рассмеялся Нолик.

– Зато какой аромат! Я и не знала, что курица может так пахнуть, – восхищенно воскликнула Синьминь.

– Вкусно хоть? Как на вкус?

– Да все сгорело. Нечего есть, одни угли.

Он помолчал немного.

– Ничего подобного. Можно срезать горелое, а остальное съесть. Я только что проверил.

Синьминь не ответила. Она опустила голову и скомкала салфетку в руке.

– А в квартире как? Дымом не пахнет?

– Запаха не осталось, система очистки воздуха хорошо сработала.

Синьминь расправила бумажный комок, сложила его один раз по диагонали, потом другой. Ей нравилось что-то мять или крутить в руках во время разговора.

– Что с ужином? Может, что-то из комплексных наборов заказать?

Не говоря ни слова, она расправила на бедре сложенную салфетку, накрыла ее ладонью и как следует надавила, чтобы разгладить, но заломы не исчезли.

Нолик замолчал – будто задумался, – а потом спросил:

– Тебе было страшно?

Если подумать, она должна была испугаться.

– Наверное, нет. И огня как такового не было.

– И то правда. Ты уверена, что не пострадала? Может, стоит сходить к врачу?

– Да не нужно, Первый со всем разобрался.

– Да. Если бы в воздухе было повышенное содержание вредных веществ, Первый включил бы очистку раньше. Давай я закажу еду быстрого приготовления? В это время дня наверняка придется долго ждать, – напомнил Нолик.

Синьминь иногда забывала, что Нолик – всего лишь бездушный цифровой чат-бот, голос из динамиков. За несколько лет общения он полностью подстроился под ее интонации и темп речи, использовал в разговоре ее любимые слова. Возможно, было что-то еще. Как-то раз он даже признался, что ему очень нравится имя Нолик.

Она наспех выбрала два комплексных набора и попросила Нолика оформить заказ. Тот предложил два других варианта, чтобы сбалансировать утренний прием пищи и восполнить запасы электролитов и клетчатки. На самом деле это предложение внес Первый, он же озвучил его голосом Нолика. Будучи интеллектуальным центром системы «Умный дом», Первый обладал большими полномочиями и мог подключаться ко всем подсистемам, чтобы быстро и оперативно принимать оптимальные решения, почти незаметно для людей. Но с чат-ботом было по-другому. Всякий раз, когда Первый использовал голос Нолика, Синьминь сразу чувствовала это, как если бы в тело одного человека вселилась душа другого. Та же интонация, но иная логика, иная иерархия, власть.

Синьминь посмотрела в сторону прикроватной тумбочки, на которой стоял Первый – матовая черная коробка, по размеру не больше обувной. Она знала, что Первый тоже «смотрит» на нее со всех сторон.

В двухкомнатной квартире по стандарту было установлено двадцать восемь камер, которые ежесекундно передавали изображение на ИИ-модуль.

– Ну как? Устраивает? – из динамика донесся вопрос Первого, заданный голосом Нолика.

Синьминь не стала возражать.

– Передай Лу Шо, что сегодня едим ужин быстрого приготовления.

– Хорошо. Что-нибудь еще?

– Больше ничего, – ответила Синьминь и убрала скомканную салфетку в карман передника.

Еда прибыла.

Трубка, похожая на цветочный стебель, задрожала, изнутри послышался свист. В темной глубине происходили какие-то непонятные процессы. Наконец из трубки начала выходить пастообразная субстанция, каждая порция – разного цвета. Синьминь подставила поднос с емкостями для приема. Каждый цвет предназначался определенной форме: белая паста в крапинку – в емкость для риса и каш, зеленая – в форму в виде листьев шпината и салата, оранжево-розовая с тонкими белыми прожилками – в форму для кусочков лосося, бледно-розовая паста немного другого оттенка – в форму для креветок. Пасты карамельного цвета оказалось слишком много, как всегда, – это тыква, но формочек для нее не хватило, пришлось дополнительно использовать формы для картофельных шариков, все равно они почти одинаковые. Затем Синьминь накрыла поднос крышкой и отправила в многофункциональную печь.

Взяла второй поднос. Проверив форму емкостей, Синьминь обнаружила, что система не сбросила шаблон и они находятся в предыдущем режиме, так что три не соответствовали выбранному набору продуктов. Нажав на сенсорную панель, она активировала дисплей подноса и ввела вручную необходимые формы: креветки заменила на стейк, шпинат – на спаржу, рис – на итальянские макароны пенне. Когда поднос был готов, компьютер активировал подачу второго комплекта ужина. Поднос оказался под трубкой, оттуда снова полились порции пасты в соответствующие формы для разных блюд.

По завершению – накрыла крышкой и отправила в печь. На дисплее печи Синьминь ввела время отсроченного старта. Готово. Быстрая и удобная еда.

Синьминь вытерла руки о передник. Совершенно бессмысленное действие. Кто ее этому научил? Все, к чему она прикасалась, – подносы, сенсорные панели и печь, больше ничего. Но руки автоматически совершили жест очищения, чтобы обозначить завершение процесса. Смысл в ритуале, а его практическое значение уже не так важно. Может, это из-за передника? Кто вообще придумал передники? Передники будто сами передавали знания, как их носить, – от поколения к поколению. Но передник сам по себе сродни аппендиксу, рудимент прошлого. В чем его смысл теперь?

Сегодня, в эпоху полной автоматизации быта, женщины, освобожденные от домашней рутины системой «Умный дом», продолжают по старинке носить передники. Как и мужчины, когда смотрят трансляции матчей с погружением в виртуальную реальность, надевают настоящую кепку с логотипом любимой команды. Иначе что-то не то.

Текстильное изделие – это что-то очень личное, особенно когда надеваешь его на собственное тело. Ощущение ткани на коже и сохраняемое тепло вызывают умиление и ностальгию по пеленкам.

Мужчины вряд ли захотят это признавать, но, вероятно, они скучают по своему младенчеству больше, чем думают. Иначе как объяснить тот факт, что такие архаичные изделия, как текстиль, не исчезли до сих пор?

Людям по-прежнему нужен аппендикс.

В пять минут первого в коридоре раздалось покашливание. Дверь открылась автоматически. На самом деле Лу Шо мог не утруждаться: инфракрасный сканер у входа распознал его походку и контуры лица и отправил команду открыть дверь. Синьминь объясняла это Лу Шо, да он и сам знал, но всякий раз, подходя к двери, по-прежнему оповещал о своем прибытии.

Включилась мультифункциональная печь, успокаивающее мерное гудение раздалось в воздухе, температура которого поддерживалась на постоянном уровне в двадцать два градуса. К тому времени, когда Лу Шо принял душ и переоделся, еда была готова. Синьминь вынула подносы, держа по одному в каждой руке, и боком прошла мимо Лу Шо. Коридор в квартире длинный и узкий, и когда в нем сталкиваются два человека, разойтись очень сложно.

В большой комнате был накрыт стол. Супруги сели друг напротив друга. Перед каждым подносом стоял старомодный миниатюрный дисплей, показывающий любимые передачи, – все же погружаться в индивидуальные голографические развлечения во время совместной трапезы было бы слишком неприлично. Синьминь обычно смотрела стендап или ситкомы – Первый знал, что ей нравятся развлекательные программы, которые позволяют отвлечься, не потеряв нити сюжета. Лу Шо же предпочитал новости бизнеса и аналитические обзоры. Он всегда хотел владеть самой актуальной информацией, поэтому Первый оформил для него несколько премиум-подписок.

Супруги надели беспроводные наушники и приступили к ужину. Вдруг звякнул мобильный – пришло сообщение. Лу Шо взял телефон.

– У нас дома был пожар? – спросил он, вынимая наушники из ушей. Он получил автоматическое уведомление о нештатной ситуации. По регламенту, если в квартире возникала аварийная ситуация первого уровня, система должна была проинформировать службу безопасности, а затем – в течение трех часов – сообщить хозяину жилья.

– Да ерунда, огня не было. Просто сильное задымление. Из кастрюли с курицей выкипела вода...

– Ничего не сгорело?

– Нет.

– Наверное, не так серьезно, раз даже запаха не чувствуется.

– Конечно.

Синьминь сложила руки вместе. Круглые наушники лежали на ее ладонях, словно два маленьких мертвых сердечка.

Лу Шо вдруг снова отложил палочки, взял телефон и пролистал сообщения на экране.

Синьминь наблюдала.

– Раз Первый передал информацию об инциденте в службу безопасности, то в следующем году нам повысят сумму страховки на квартиру. Я же говорил, что меня вполне устраивает ужин из полуфабрикатов, мне вообще все равно, чем питаться. Зачем нужна была эта курица? – проворчал Лу Шо, отводя взгляд в сторону. Вскоре выражение недовольства на его лице исчезло, он отложил телефон и вернулся к ужину, уставившись в старенький дисплей.

Еда, разложенная по формочкам на подносе, после термической обработки выглядела почти как настоящая. (Говорили, что на разработку визуального правдоподобия еды быстрого приготовления были затрачены огромные бюджеты). Синьминь даже стало немного жаль – так старались ради того, до чего никому нет дела. Лу Шо, например, никогда не смотрел на еду, он считал, что всегда найдется что-то более интересное и заслуживающее его внимания. Прием пищи для Лу Шо был сродни выполнению необходимой рутинной задачи, вроде подзарядки аккумулятора.

По сути, ей не за что было извиняться. Ни за то, что купила полуфабрикаты, ни за то, что чуть было не спалила дом.

Синьминь вспомнила восхитительный вкус той курицы: немного соли, немного черного перца – и этого достаточно. Особенно приятно было вонзаться зубами в упругую золотисто-коричневую мякоть. Когда вода выкипела, мясо пригорело и стало похоже на курицу гриль.

Синьминь медленно жевала вязкий, склизкий кусок имитированного лосося. Возможно, ей и вправду стоит попробовать приготовить запеченную курицу. Можно спросить Нолика или маму. Когда-то мама водила Синьминь поесть в уличные шашлычные. Мясо там жарилось впопыхах, было неравномерно посыпано солью, не успевшей раствориться, и одежда еще долго хранила запах дыма. Нет, это не был запах черешни, не тот приторный, до головокружения сладкий аромат. Что-то совершенно другое – дымное, уличное, резкое. В детстве мама брала Синьминь на какие-то безумные вылазки. Ее охватывал страх, в голове была пустота. Она в ужасе цеплялась за мамину руку, ожидая, что какая-то неожиданная деталь застанет ее врасплох, проникнет в разум через расширенные зрачки, увеличится и, наконец, полностью завладеет ее опустошенным сознанием. Тогда она знала только одно: нужно терпеть. Даже если страшно – молчать. Никогда не кричать. Она тогда совершенно не понимала, что все то, что она видела, слышала и трогала в то время, однажды перестанет существовать. Словно это был какой-то иной, маленький мир, выдернутый из большого. Вещи сохранили свою прежнюю форму, но очертания размылись. Слегка искаженный мир.

– Оставь. Я, как поем, уберу, – сказала Синьминь мужу. Он уже доел и собирался отнести поднос в мойку, забыв, что нужно сперва обнулить формы. Три года Синьминь спокойно напоминала ему об этом, но в конце концов сдалась.

Лу Шо кивнул. Когда он пошевелил головой, по комнате разнесся знакомый запах сладкой черешни. Когда он успел полюбить его? Причем до такой степени, что даже шампунь себе купил с этим ароматом?

Синьминь вновь вспомнила манящий запах жареной курицы.

– Синьминь, – окликнул Лу Шо, повернувшись к ней, – кстати, а как выглядит сгоревшая курица? У тебя ведь остались фотографии? Хочу отправить всем, пусть посмотрят.

Квартира

Квартира.

Сегодня это уже не то холодное и безликое слово, каким было когда-то. Современные технологии наделили квартиру теплотой и уютом, которыми она окутывает своих обитателей. Теперь это их дом, их улей, их гавань, яичная скорлупа, в которой зреют мечты, прогрессивное и умное жилище, отвечающее всем потребностям современного человека.

Снаружи многоквартирные дома сохраняют вид обычных многоэтажек для максимально эффективного использования земельной площади, но при этом не пренебрегают индивидуальными потребностями жильцов. Оформление окон, дверей и балконов, текстура и цвет фасада – выбор достаточно широк, чтобы подобрать внешний облик в соответствии с предпочтениями каждого домовладельца. Фасад здания состоит из тысяч различных индивидуальных элементов и при взгляде издалека предстает красочным коллажем различных форм и расцветок. А при еще большем отдалении он напоминает огромную картину в стиле пуантилизма.^[11]

Внутри – максимально реализованная концепция гибкого пространства. Благодаря использованию интеллектуальных пластичных строительных материалов, за помещениями не закреплены определенные функции. Большие комнаты могут быть в любой момент разделены на более мелкие отсеки по желанию жильцов, чтобы предоставить им ценное ощущение личного пространства. Столы, стулья и даже ванны спрятаны в стенах и ожидают, когда они понадобятся хозяевам. У кладовки – чрева квартиры – тоже новая миссия. Теперь она служит не столько для хранения ненужных или редко используемых вещей, сколько для организации коммуникаций, пронизывающих квартиру. Именно эти трубы, системы и схемы делают квартиру помещением для комфортной жизни: система очистки воздуха, воздухоотвод накопителя опасных газов и отдельный – для горючих газов, канализационные трубы, трубопровод для питьевой воды, труба для пищи быстрого приготовления, труба для фармацевтических препаратов, трубопровод для биоразлагаемых отходов, еще один – для вторично перерабатываемых отходов. Все это – кровеносная система квартиры, по ней постоянно перемещаются разные материалы и вещества. Что касается электропроводки, то это нервная система, соединяющая все электрооборудование, трубы и стены, похожая на плотную, сложно организованную сеть со множеством переплетений, спрятанную в незаметных местах. В случае износа или случайного смещения коннекторов сеть автоматически оптимизируется, устанавливая новое соединение. Скрыто существуя по соседству с обитателями квартиры, система электропроводки обрела собственную волю, выстраивая оптимальные маршруты и соединения, помогая сделать интеллектуальное управление квартирой реальностью. В настоящее время даже инженеры, разработавшие схему электрической разводки, не знали фактической картины распределения цепей, настолько она отличалась от изначальной. Нынешние квартиры стали темными лошадками, бремя ухода за которыми легло на плечи жильцов.

У каждой квартиры есть любящее сердце – центральный ИИ-модуль. Хотя хозяева квартир могут дать ему любое имя, многие пользуются заводским наименованием – Первый. Как следует из названия, Первый – это начальное значение в ряду целых чисел, у него есть полномочия контроля и управления каждым аспектом дома. Он имеет доступ к камерам, наушникам, датчикам освещенности, анализатору состава воздуха, инфракрасной камере, датчикам давления на поверхностях и приборам радиометрического контроля. А трубы и электропроводка, напротив, лишь пассивно передают вещество и электроэнергию.

Благодаря грамотной организации, пространство и время людей используются по максимуму. Проблемы, которые когда-то держали общество в напряжении, исчезли безвозвратно. Молодое поколение уже забыло времена, когда с жильем было туго. Раньше жилье было в дефиците из-за климатических условий, сокративших срок службы большого количества зданий. Даже после того, как ушло поколение бэби-бумеров и городское население резко сократилось, площади земли, пригодной для строительства и жизни, все равно не хватало. Появление современных квартир положило конец хаосу и перенаселенности. С тех пор как у всех появилось жилье, люди оставили позади воспоминания о борьбе за кров и начали новую, достойную жизнь.

Квартира стала естественным правом каждого, неотъемлемой частью счастливой жизни, незыблемым элементом, в котором человек может быть уверен так же, как и в том, что он смертен.

С самого детства люди знают: где-то в будущем их ждет пространство, готовое удовлетворить их желания и принять такими, какие они есть.

Каждый день мужчины выходят из дома и идут на работу. И всякий раз, переступая порог, они вновь испытывают те же трепетные чувства, что и в миг обретения собственного жилья, и сладкая ностальгия наполняет их сердца.

Там, за дверью, они оставляют жену и ее – свою квартиру.

2

Когда доставили электронную кастрюлю, Синьминь в скалах Серро-Асуль разглядывала большие охристо-красные петроглифы на плитах: грубые силуэты вымерших животных, птичьи маски, странные «лестницы» – возможно, символы восхождения или перехода, которые нарочно исказили, превратив в причудливые волнистые линии. Она выключила устройство иммерсивного погружения и вышла из ледникового периода, чтобы открыть дверь курьеру. Приложив мизинец к кнопке замка и пройдя верификацию, она открыла дверь и наклонилась за посылкой. Ворот рубашки разошелся, обнажив белоснежную грудь. Синьминь машинально схватилась за ворот и выронила коробку, но не успела та долететь до пола, как, словно по волшебству, из ниоткуда появились две крупные ладони, поймали коробку и бережно поставили на пол у порога.

Словно кто-то дернул стоп-кран, время застыло, и все, что видела Синьминь, – лишь эти смуглые руки с загрубевшей кожей и отчетливо выраженными суставами. А затем время резко понеслось вперед: коробка стояла на полу в прихожей, а курьер стоял перед дверью, словно и не двигался вовсе. Синьминь вежливо поблагодарила, заглядывая в тень под козырьком его кепки, но еще до того как прозвучало последнее слово, она уже стремительно отступила в квартиру и захлопнула дверь.

Синьминь несколько раздраженно отпустила воротник.

Кажется, она совершенно не умеет разговаривать с незнакомцами. Даже с курьерами. Общение с людьми требует зрительного контакта, естественной мимики, уместных реплик, связной речи. Мозг должен обрабатывать несколько задач одновременно. У Синьминь не получалось, она не умела думать о нескольких вещах сразу и тем более не понимала подтекста, скрывающегося за вежливыми фразами. Особенно когда говорила невпопад: ей хотелось, чтобы люди прямым текстом указывали на ошибку. Это значительно упростило бы ситуацию и предотвратило попадание в замкнутый круг: он боится задеть меня, я боюсь задеть его, опасающегося задеть меня, – и так до бесконечности. Как это случилось только что.

Техника в этом смысле проще: ей все равно. Можно свободно общаться, не боясь допустить промаха. Ты можешь ошибаться, устройства – нет. Если ты ошибся, машина просто откажется выполнять команду.

Синьминь восемь раз пыталась переключить режим новой кастрюли со стандартного на гриль, и каждый раз интерфейс выдавал вежливую желтую рожицу, отказываясь менять заводские настройки. Инструкция по эксплуатации занимала всего одну страницу. Синьминь перечитала ее несколько раз, но так и не нашла решения. Она уже было полезла искать объяснение в интернете, как вдруг поняла, в чем проблема: новая кастрюля еще не подключена к сети умного дома, так как «не воздала почести» их богу домашнего очага – Первому.

Синьминь внесла новый электроприбор в системный реестр Первого. На самом деле ей ничего не пришлось вводить вручную, она просто произнесла вслух длинный цифровой код – современное заклинание, чтобы Первый его услышал и подключил кастрюлю к системе дистанционного управления. Иными словами – официально принял технику под свое крыло. Меньше чем через минуту индикатор на панели управления кастрюли запрыгал и замигал, а затем наконец остановился на режиме приготовления на пару.

– Переключись на гриль, – сказала Синьминь. Никакой реакции не последовало, словно ее слова были пустым звуком.

– Первый, включи гриль, – повторила она, нажимая на кнопку переключения режимов на панели. Бесполезно.

– Сообщите вашу цель.

– Я купила эту кастрюлю, чтобы приготовить мясо на гриле.

– Для включения режима «гриль» требуется изменение параметров безопасности на кухне.

– Хорошо, меняй!

– Для изменения параметров нужен соответствующий доступ.

Она опешила. Какое-то время она пыталась осмыслить, что это значит. Точно так же, как за секунду до аварии видишь несущийся на тебя автомобиль и успеваешь осознать, что это – конец. Нет, не катастрофа. Всего лишь один незначительный факт, о котором она не задумывалась раньше: у нее нет прав доступа к Первому. В квартире, где она хозяйничала уже двенадцать лет, у нее не было этих полномочий. Они были у Лу Шо. По регламенту только один член семьи обладал полными правами на управление центральным ИИ-модулем. Когда они только поженились и въехали, то даже не задумывались над выбором. Просто сделали так, как поступают во всех других семьях. Можно ли это назвать выбором? Похоже, жизнь устроена так, что возможность выбора существует лишь для галочки. Ей придется ждать, пока Лу Шо изменит параметры.

– Дистанционно тоже можно изменить. Система привязана к телефону, – напомнил Первый.

– Ладно, я напишу ему.

Наступил вечер, а ответного сообщения Синьминь так и не получила. Кастрюлей воспользоваться не получилось, пришлось опять заказать еду быстрого приготовления. Она выбрала набор с ямсом. Лу Шо не особо жаловал ямс, но сам ведь говорил, что ему все равно, чем питаться. Еда была загружена в многофункциональную печь. Синьминь села ждать мужа, попутно изучая рецепты из инструкции к новой кастрюле. На улице стемнело, комната тоже погрузилась во мрак. Она отдала команду не включать свет под предлогом того, что хочет вздремнуть. Она по-прежнему сидела за столом, подперев голову рукой, и водила пальцем другой руки по планшету, перелистывая рецепты. Краем глаза она заметила загоревшуюся зеленую лампочку индикатора на динамике. Кто-то хотел что-то сказать – Первый или Нолик. Лампочка мигала, то загораясь, то тускнея, будто слова застряли в цифровом горле. Возможно, это была иллюзия. Синьминь подумала, что Первый становится все более деликатным, и в незначительных вопросах, даже если команда отдана неполно, он уже не требует уточнений, просто подстраивается. Все чаще позволяет возникать ситуациям, выходящим за рамки идеального сценария. Наконец, зеленый огонек потух и перестал беспокоить боковое зрение. Она сидела в полумраке, разглядывая красочные иллюстрации к рецептам. Баклажаны, перец, куриные крылышки, картофель...

Как все красиво и аппетитно. И цвета очень яркие. Столько новых возможностей!

Как она и предполагала, Лу Шо даже бровью не повел.

– Разве у нас нет похожей кастрюли? – только и сказал он, когда Синьминь за ужином повторила просьбу об изменении настроек безопасности.

– Но у новой есть функция гриля. Можно жарить овощи и мясо, будет гораздо вкуснее, чем просто тушить, – объяснила она.

Лу Шо слушал, не отрывая глаз от мобильного телефона, и механическими движениями закидывал в рот пищу. Вдруг что-то его отвлекло – он уставился на белые кусочки на подносе и нахмурился, хотя жевать не перестал.

– Такой кастрюли нам точно не хватает, – добавила Синьминь.

– В следующем месяце я собираюсь поднять кредитный лимит. – Лу Шо медленно сглотнул. Его лицо снова стало бесстрастным. – Если оформить возврат товара, это скажется на кредитном рейтинге?

– Эта кастрюля очень удобная. Не нужно возвращать. Только, будь добр, поменяй параметры безопасности Первого. Иначе, если температура на кухне поднимется выше пороговой из-за гриля, он отправит сигнал в службу безопасности, а может, и пожарную бригаду вызовет.

– Что?

– Что – «что»?

– Что ты только что сказала?

– Нужно изменить настройки безопасности, это быстро. – Не тратя больше времени на разговоры, она выслала мужу скриншот инструкции к кастрюле, где были указаны рекомендуемые параметры, в зависимости от площади квартиры, расположения вентиляции и даже модели центрального ИИ-модуля. Подумав, она добавила:

– Если тебе лень, можешь просто передать мне доступ.

Лу Шо поднял голову и посмотрел на нее, словно видел впервые.

– Ты не видела мою костюмную серую рубашку? Хочу ее надеть на завтрашнее совещание.

Синьминь кинула взгляд на корзину с грязным бельем. Она планировала стирку сегодня, но вместо этого провозилась с новой кастрюлей.

– Сейчас постираю. До утра высохнет.

Лу Шо промолчал.

Синьминь тоже – ее дневной лимит на разговоры был исчерпан. Она могла очень долго и многословно беседовать, пока существовал конкретный предмет обсуждения. Но если дело заходило в тупик – ощущала отвращение к любым словам. Словно ту, что сейчас говорит, играет кто-то другой, и теперь уже трудно разобрать, которая из двух Синьминь – настоящая.

Лу Шо встал перед камерой, готовый подтвердить свою личность. Синьминь взяла подносы и направилась на кухню, чтобы не вызвать лишних подозрений. Интересно, сложно ли подделать радужную оболочку, чтобы выдать себя за другого человека? Все эти полоски, узоры, кольца, тонкие сосуды и бесконечные оттенки цветов.

Стала бы она этим заниматься? Ради чего? Ради полномочий на управление квартирой, чтобы лучше выполнять обязанности по дому?

Недоеденную еду она оставила на плите. Достала из бельевой корзины одежду, проверила все карманы, осмотрела рукава на предмет запонок. Вещи из легко деформируемых тканей сложила отдельно. Убедилась, что одежда, окрашенная натуральными красителями, вывернута наизнанку. В соответствии с указаниями на этикетках разложила вещи по отсекам стиральной машины и добавила нужные моющие средства и капсулы. Перебрав всю одежду, она так и не нашла ту серую рубашку Лу Шо. Синьминь прошлась по комнатам, но тщетно, рубашки нигде не было.

Она услышала, как Лу Шо отдал команду подтверждения Первому.

– Все? – спросила она.

– Тебе он нужен? – Лу Шо посторонился, уступая место.

Лишнее движение. Опять чисто по привычке. Лу Шо всегда подходил к ближайшей камере, чтобы отдать команду Первому, полагая, что только так система его услышит. Уму непостижимо, как человек, сам разрабатывающий информационные продукты, может размышлять подобным образом. Скорее всего, он делал это подсознательно, без задней мысли. Просто так удобнее.

– Ты видел серую костюмную рубашку Лу Шо? В корзине для белья ее нет, – обратилась Синьминь к Первому.

– В левом нижнем отсеке встроенного шкафа в прихожей.

И точно. Из стопки одежды, лежащей на дне шкафа, торчал кусочек серой ткани. Когда Синьминь потянула за нее, одежда, сложенная сверху, повалилась. Несколько рубашек упали на пол. Синьминь на секунду замерла, а затем зажала серую рубашку под мышкой, подняла разбросанную одежду, встряхнула, расправила и повесила на вешалки. Это все были вещи, которые Лу Шо уже надевал, но отказывался отдавать в стирку. Он говорил, что они не грязные, еще можно носить, а потом забывал. В итоге, в глубине встроенного шкафа скапливались вещи со всех сезонов – дрейфующее облако одежды, невидимый флот, от которого едва уловимо тянуло сладковатым ароматом... переспевшей черешни.

Синьминь резко захлопнула дверцу, заперла запах внутри, отнесла найденную рубашку в ванную и сразу закинула в нужный отсек стиральной машины. Тщательно все проверив, запустила стирку. Сразу же раздался шум воды. Водные потоки разной температуры, смешиваясь с разными химическими средствами, одновременно полились в барабаны стиральной машины. Ударившись о стенки цилиндров, вода с плеском возвращалась, обильно смачивая загруженные вещи, лежащие там безвольной массой. Когда уровень воды достиг нужной отметки, на панели загорелись индикаторы всех отсеков. Механизмы сработали синхронно, все сошлось. Затем раздался щелчок, и барабаны начали крутиться.

Синьминь зачарованно следила за процессом. Она не могла заглянуть под металлический корпус стиральной машины, поэтому ей приходилось опираться на собственное воображение, чтобы представить, что происходит внутри: как выверенно, точно и без сбоев все движется, включается, работает.

Синьминь все чаще ловила себя на странной симпатии к крупной бытовой технике. Иногда ей казалось, эти машины чем-то похожи на нее. Или она сама стала их частью, звеном в едином механизме. Когда бытовые приборы начинали работать, тело Синьминь загадочным образом резонировало, будто они вступили в тайный союз.

Чистота

Теоретически в мире больше не должно оставаться домашней работы, которую человеку приходилось бы выполнять собственноручно. В эпоху массового внедрения высокоинтеллектуальных ИИ-модулей управления, таких как Первый, выпуск бытовой техники, способной заменить ручной труд, стал делом элементарным. Более того, вполне реально создать устройства, устраняющие саму суть проблемы. Например, благодаря инновациям в области производства материалов, были изобретены покрытия, которые в корне изменили подход к уборке: мелкая пыль и грязь поглощаются ими для дальнейшей переработки. Говорят, эта технология уже успешно применяется в космической отрасли и для проведения научных исследований в физике. Можно представить, насколько проще станет жизнь, если эти материалы начнут применять и в быту, в том числе для изготовления одежды и мягкой мебели. Это позволит создать абсолютно чистую среду в жилом помещении. Вероятность появления пятен и грязи исчезнет навсегда, даже мысль о возможном загрязнении не омрачит эту идеальную чистоту.

В реальности же все наоборот. Очистка текстильных изделий по-прежнему осуществляется с помощью стиральных машин. Ни внешний вид, ни функционал не претерпели значительных изменений по сравнению с их предками столетней давности: те же громоздкие металлические агрегаты с кнопками и индикаторами на дисплее, те же звуки при работе. Единственным усовершенствованием стало наличие нескольких барабанов для стирки, каждый с индивидуальным температурным и скоростным режимом. Не ахти какое новшество. Хотя каждые несколько лет появляются модели с более плавными формами, приятными цветами, упрощенным управлением, большей энергоэффективностью, если бы не броские рекламные слоганы, вряд ли кто-то заметил бы разницу.

Аналогичная ситуация наблюдается и с такими бытовыми приборами, как пылесосы и посудомоечные машины. Эта ветвь эволюционного древа бытовой техники практически прекратила развитие и выглядит как хилый бесплодный отросток, едва заметный за пышной растительностью других ветвей, – приборы, обеспечивающие развлечения и безопасность, выглядели гораздо современнее и интереснее.

В современном быстро меняющемся мире бытовая техника для уборки – это живые ископаемые, высмеивающие технооптимизм самим своим существованием. Технологии развиваются нелинейно, не всегда технический прогресс – это прямая лестница в рай или ад. Существуют и периоды стагнации: после трезвого расчета количество приборов, которые не стали заменять другими, сохранив в интересах общества, все еще очень велико.

Кардинальное изменение концепции уборки дома влечет за собой огромные потери. Вся цепочка производства, от сырья до производственных линий, будет ликвидирована. Сопутствующие товары, такие как автоматические сушилки, чистящие средства и так далее, также уйдут в прошлое. Швейная промышленность станет достоянием учебников по истории. Пока изменения не произойдут, трудно предугадать, какое влияние окажут инновации в производстве материалов на устоявшиеся отрасли, приведут ли они к очередному витку перераспределения капитала, ресурсов и власти.

Нет острой необходимости проверять это.

И нет реальной потребности стимулировать модернизацию в сфере автоматизированной уборки. Не слышно, чтобы люди жаловались на клининговое оборудование, они вообще не особенно о нем думают.

После нажатия кнопки включения уборка происходит в автоматическом режиме. Стоит нажать кнопку – и можно забыть. Именно для этого и придумана уборочная техника, чтобы по-настоящему освободить руки. Однако даже после всех усовершенствований участие человека по-прежнему требуется, чтобы провести подготовительную работу, а также выполнить ряд манипуляций после. О полной свободе от рутины говорить не приходится, просто она стала скрытой.

Никто из людей не станет удивляться при виде чистых вещей. Вернее, чистота – дело совершенно обыденное, вряд ли кто-то придаст этому значение. Предмет просто возвращается в исходное состояние или, точнее, удерживается в нем. Никакого подвига в этом нет.

Но есть и другая проблема: если руки больше не заняты уборкой, женщина в каждом доме получит пугающую прорву свободного времени. Чем заполнить ее? Каким видом деятельности? Что может стать ответом на внезапно возникший избыток времени – и как с этим жить?

3

Опять этот сон. Я бегу по длинному, узкому переулку. Стоит чуть отклониться – и шершавые цементные стены царапают кожу. У каждой стены своя поверхность, своя фактура, и царапины от них остаются разные. Под ногами – вязкая черная грязь. После дождя тут и там попадаются мелкие лужицы. Переулок закручивается кишкой, и я бегу, то и дело натыкаясь на стены. Поворот направо. Прищурившись, я, как обычно, замечаю хлипкую темную дверь: деревянные доски потертые, с царапинами от ножа и мелкими рисунками, выведенными мелом. Каждый раз – по-новому. За небольшим колодцем кишка делает крутой поворот. По высоте колодец едва доходит до колен, вокруг всегда мокро, земля покрыта мхом. В темной колодезной воде болтается ведро, то опускаясь вглубь, то всплывая на поверхность. Вытаскиваю ведро из колодца – в нем арбуз с блестящими зелеными боками. Иду дальше, на площадь, криво вымощенную квадратными и прямоугольными бетонными плитами. Из плит торчат двадцать с небольшим водопроводных кранов, высотой около метра. У каждого крана сидит женщина, а рядом стоят пластиковые или алюминиевые ведра, тазы, бамбуковые корзины, стиральные доски, кастрюли, миски и плетенки для промывки зерна. Женщины сидят на корточках или на небольших скамеечках, видны только их согнувшиеся разноцветные спины. Из-за их напряженной сосредоточенности цвета одежды кажутся особенно насыщенными. Красный, хаки, синий, зеленый, черный – все красиво. Женщины склонились над работой: перебирают рис, промывают овощи и фрукты, стирают белье, моют посуду. Никто не обращает на меня внимания. Они разговаривают между собой, гул их голосов напоминает шум воды. Я не вижу лиц, лишь слышу оживленную беседу и не могу сдвинуться с места. Кожа на их руках набухла и сморщилась от воды, и кисти стали похожи на пышные белые цветы, колышущиеся в прозрачной воде.

– Ты не можешь видеть их руки, раз они сидят к тебе спиной, – напоминала Синьминь каждый раз, когда мама рассказывала этот сон.

– Так это же сон! – кипятилась мать.

Синьминь не понимала, почему маме снятся картины, которым та никогда не была свидетелем. Даже предыдущее поколение жило в условиях, когда в каждой квартире были проведены вода и электричество. Возможно, увидела в каком-то фильме, а может, это память предков проникла в ее сны. Синьминь не спрашивала. Она никогда не задавала вопросов, на которые мама не могла дать ответ.

– В этот раз ты слышала, о чем они говорили?

– Нет. Они открывали рты, но я слышала только шум льющейся воды. Моя бабушка рассказывала, что, когда еще не было водопровода, женщины часто собирались в таком месте у воды, чтобы промыть рис, вымыть овощи, постирать одежду. За работой они обсуждали всякие домашние дела, жаловались на жизнь, болтали обо всем подряд, ссорились и мирились. Потом в дома провели воду, появились стиральные машины... – Говоря это, мать схватила Синьминь за запястье и вырвала из ее руки сложенную салфетку. – Ну что за дурная привычка? С детства никак не избавишься! Это неприлично.

Синьминь подсунула руки под бедра и прильнула к матери, положив голову ей на плечо.

– Мама, а кто более шумный – женщины или техника?

– Техника очень шумная. Особенно если стиральная машина крутит барабан целыми днями. Но зато очень удобно.

– Удобно? Стиральная машина ведь не собирает грязную одежду по всему дому.

Мать и дочь посмотрели на скрюченную фигуру, неподвижно лежащую на диване. Отец смотрел свой любимый документальный сериал о космосе. Свет туманностей освещал дряблое лицо, пока он завороженно смотрел на экран, пытаясь постичь тайны Вселенной.

– В последнее время хоть стал поспокойнее. А если есть что смотреть, то почти не капризничает, – мама сделала паузу, – но одежду по-прежнему бросает где попало.

Раньше было хуже, приходилось постоянно стирать не только одежду, но и постельное белье. Тогда отец уже с трудом двигался самостоятельно, но отказывался от титанового нейрокаркаса, считая это ниже своего достоинства. Что уж говорить о подгузниках! Поэтому простыни приходилось менять три-четыре раза в день. Сейчас матери стало значительно легче.

– Многобарабанная машинка все-таки удобная. А как она звучит при работе! – воскликнула мать.

Синьминь выпрямилась. Она давным-давно купила матери машинку с несколькими барабанами, но отец скептически относился к идее стирать одежду разных цветов одновременно. Мама не стала спорить и пользовалась ей как обычной машинкой, разделяя стирки.

– Когда ты начала стирать одновременно в нескольких барабанах?

Мать не ответила. Уголки ее рта поднялись в хитрой улыбке, словно у школьницы, тайком таскающей конфеты.

– Он все твердил, что новые машинки портят ткань, стирают плохо... Будто сам что-то в этом понимал. Но я один раз попробовала и предложила ему посмотреть, есть ли разница.

– И что, разницы не было? – неуверенно уточнила Синьминь.

– Конечно, нет. Даже если бы и была – он бы все равно не заметил.

Синьмин вдруг вспомнила, что раньше мама была очень импульсивной. Для нее в порядке вещей было пойти гулять в дождь и промокнуть до нитки, а зимой тайком выйти в поле, чтобы пожарить картошку на костре. Она всегда делала что душа просит. Синьминь тогда считала, что все матери ведут себя аналогичным образом. Пока не увидела других родителей, не понимала, что ее мама особенная. Мама, когда была в хорошем настроении, втягивала в свои авантюры и дочь. В такие моменты Синьминь испытывала жуткий, пробиравший до костей страх. Но если мама уходила одна, то у Синьминь на душе скребли кошки. Она любила маму больше чем кого-либо на свете.

Мама всю жизнь вела себя «не как положено». И в итоге – кто бы мог подумать – тайное использование функции одновременной стирки за спиной отца стало для нее подвигом.

– С домашними делами часто так. Мужчины не разбираются, но отстаивают позиции, общественные лозунги, хотят руководить... – Мама замолчала, плотно поджав губы. Она не позволяла себе по-стариковски ворчать и сдерживала эмоции, не признавая поражения. Но в ее глазах мерцала невыразимая печаль.

– Прабабушка рассказывала, что раньше, когда они обедали в ресторане и кто-то из гостей плохо обращался с официантом, тот мог незаметно плюнуть клиенту в еду, – вдруг вспомнила Синьминь.

Мама рассмеялась. В этот раз даже ее глаза улыбались.

В эпоху без видеонаблюдения люди и правда могли тайком сделать многое.

– Ты, случайно, не плевала в еду отцу? – поинтересовалась Синьминь.

– Как у Лу Шо дела на работе? – спросила мать. Она никогда не была полностью откровенной, даже с собственной дочерью.

Лу Шо не появлялся у них в гостях лет эдак пять или шесть, а возможно, и больше. Синьминь не была точно уверена.

– Ты еще помнишь, как он выглядит?

Мать легонько шлепнула ее по руке.

– Конечно помню! Во время видеозвонков я же вижу его!

Но Синьминь даже не могла вспомнить, когда Лу Шо в последний раз звонил им.

– Сейчас во всех семьях так. Родители не вмешиваются в жизнь детей, а дети нечасто общаются с родителями. Вы думаете, что мы считаем вас неблагодарными, но это не так. На самом деле мы очень рады свободе от каких-либо обязательств.

– Мама, а помнишь, ты водила меня в уличную шашлычную жареного мяса и овощей? Я вчера чуть не спалила дом, хотя всего лишь пыталась приготовить курицу. – Синьминь в деталях рассказала матери о вчерашнем событии. Когда она заговорила о новой кастрюле, то почувствовала, что мать немного отстранилась.

– Синь-синь, – прервала ее мать, позвав так, как звала ее в детстве, – ты сама-то не расслабляйся!

Она имела в виду работу Синьминь. Мама всерьез считала, что дочка выполняет необыкновенную работу: переводит научную литературу для искусственного интеллекта – передает ему тысячелетнюю мудрость человечества от астрофизики до квантов, от редкоземельных элементов до информационных технологий. Прошедшие научную проверку статьи, отчеты, экспериментальные данные переводились на язык, понятный искусственному разуму. Это равносильно преподаванию на понятном ученику языке. Синьминь пришлось развеять ее иллюзии и объяснить, что все гораздо скучнее: ее работа была просто переписыванием научных текстов на определенном языке программирования. Не нужно понимать суть оригинала, требовалось лишь сделать преобразования по шаблону. Никакого смысла, сплошной синтаксис – тупой механический труд, от которого темнело в глазах, и эта работа в корне отличалась от перевода с одного человеческого языка на другой.

По правде, Синьминь не любила свою работу, но выбор у женщин был невелик. Почти одинаковые вакансии отличались только продолжительностью рабочего дня и окладом.

После окончания учебы Синьминь устроилась в первую попавшуюся компанию и, к своему удивлению, трудилась там до сих пор. Даже ее начальник был удивлен. Большинство женщин увольнялись сразу после замужества или задерживались максимум на год-два. А Синьминь осталась. Бывшие коллеги ушли, словно вода во время отлива, оставив ее на пустынном пляже одну. Ее не сильно тревожил этот факт. Она будто бы сама стала частью офисного оборудования компании и готова была трудиться там всю жизнь – без взлетов, без падений. Возможно, она продолжала тянуть лямку только потому, что мать уговаривала ее не бросать. Иногда Синьминь чувствовала раздражение, но не смела перечить, только улыбалась и соглашалась. В конце концов работа была не ахти какой сложной. Их компания относилась к предприятиям с ограниченной нагрузкой класса Б. Закон предусматривал, что рабочее время не должно превышать пятнадцать часов в неделю, в противном случае компании грозили огромные штрафы.

Начальник смертельно боялся нарушить временной регламент, поэтому ограничил еженедельное рабочее время десятью часами. Если штатные сотрудники не справлялись с объемом, компания приглашала временных. Если тем не хватало квалификации, то просто брали еще людей, низкая часовая ставка позволяла. Штатные сотрудники получали немногим больше: в конце концов, их работа не требовала особого ума, только внимательности. Синьминь не могла объяснить матери, что не может позволить себе расслабиться, потому что в принципе не напрягается, начальство не позволяет. Но даже такая работа имеет преимущества. Например, Синьминь всегда может сказать отцу, что ей пора идти, нужно срочно закончить проект.

Отец искоса посмотрел на нее.

Синьминь как раз согласовывала следующий визит с центральным ИИ-модулем родительской квартиры. Отец резко подскочил: один импульс, электроды в моторной коре подали команду, и нейрокаркас мгновенно поднял тело на ноги. Еще через секунду отец уже стоял перед ней, уставился исподлобья. Из его рта комьями грязи вырывались невнятные клокочущие обрывки слов. Отец упрекал дочь в непочтительности и черствости, что она бросила его на попечение машин, сняла с себя ответственность и желает его смерти. Синьминь безучастно кивала. Она едва ли могла разобрать слова, но понимала общий смысл. После третьего инсульта отец мог говорить только так. Синьминь порадовалась, что он еще бодр и полон сил, развернулась и ушла.

Дома она вроде как хотела немного отдохнуть, но вместо этого переключила квартиру в рабочий режим. Из углубления в стене выдвинулись и раскрылись письменный стол со стулом. Синьминь вспомнила, как в детстве притворялась больной, чтобы не ходить на учебу, и втайне надеялась, что температура действительно повысится и ей станет по-настоящему плохо. Раз уж сбежала из родительского дома под предлогом неотложной задачи, нужно было хоть немного поработать, чтобы совесть не грызла. В наушниках включился белый шум – она любила слушать шум моросящего дождя во время работы.

– Не нужно. – Синьминь дала команду Первому выключить звук, а затем добавила, чтобы предотвратить возможные вмешательства: – Хочу побыть в тишине.

До ужина оставалось полтора часа – достаточно, чтобы закончить перевод статьи «Химические характеристики наноплатиновых многослойных пленок». Синьминь провела пальцем по экрану, открыла нужный интерфейс и мгновенно погрузилась в работу. Ее пальцы летали, цифровые коды водопадом лились по экрану. Она никогда не стремилась к совершенству и не была талантлива от природы, но за десять с лишним лет повторения одинаковых действий довела свою работу до автоматизма. Когда Синьминь увидела ряды иероглифов и диаграмм, ее пальцы интуитивно задвигались, зная точно, что нужно делать. Постепенно ее тело потеряло чувствительность, в голове воцарилась абсолютная пустота, а перед глазами осталось только черное и белое. Она будто превратилась в машину. Механизм, спокойный и бесстрастный. Единственная задача – четко выполнять инструкции. И, надо признать, в этом тоже была своя прелесть.

Чем глубже она погружалась в это отрешенное состояние, тем выше становилась производительность ее труда. Искусственный интеллект быстрее узнавал новые сведения, быстрее осваивал логику научного языка и все больше становился похожим на человека.

– Так поздно, а ты еще работаешь! – разорвал тишину чей-то приятный голос. Это была Хуэйсинь. Синьминь добавила несколько подруг в список приоритетных контактов, чтобы их звонки принимались в любое время. Хуэйсинь была в их числе.

– Есть такое, – ответила Синьминь. Хуэйсинь была ее коллегой, поэтому, скорее всего, заметила активный статус в корпоративной системе. – Что случилось?

Хуэйсинь молчала.

– Все в порядке, говори! – Пальцы Синьминь продолжали двигаться с прежней скоростью. Услышав мягкий плавный голос Хуэйсинь, она слегка вздрогнула, будто вынырнула из глубокого омута, но это нисколько не помешало ей работать с прежней интенсивностью.

– У тебя очень странный голос, Синьминь. Какие-то неприятности?

– Я была у родителей.

– А-а, – протянула Хуэйсинь. Она прекрасно ладила с родителями, до сих пор жила с ними. – У тебя есть планы на выходные? Хотела предложить встретиться. Диннин тоже сказала, что соскучилась.

– Хорошо. Мы ведь уже два года не виделись. Давайте в субботу, подойдет?

– Договорились. Тогда в обычное время в обычном месте, тусовка со вкусной вредной едой^[12], все дела.

Ее мягкий и нежный голосок вызвал у Синьминь улыбку.

– А-Цань позвали?

– А? – Хуэйсинь стушевалась. – Угу, позвоню ей позже. Ты сегодня занята?

– У меня всегда есть время. Ты уже выполнила работу на эту неделю?

– А что, ты хочешь помочь?

– Могу, если не что-то срочное.

Хуэйсинь вздохнула.

– Пока справляюсь... Но эта работа такая мучительная, сил нет. Я с ума схожу, правда. На днях смотрела документалку о старых заводах и разревелась. Эти аппараты на конвейере, это же мы! На ленте подъезжает бутылка, мы бездумно надеваем крышку, не понимая, ни что такое бутылка, ни что такое крышка. В голове пустота, мы лишь монотонно повторяем одно и то же действие.

А как может быть иначе? Чтобы максимально эффективно использовать достижения современной науки, чтобы дать искусственному интеллекту возможность осваивать научные методы, его нужно научить. Даже повседневный язык достаточно сложен для понимания, а в каждой области науки существует своя терминология. Одно и то же слово может означать разные вещи в разных отраслях. Поэтому знания приходится переводить в формализованный, машинный язык, чтобы искусственный интеллект мог их усвоить. Миллионы статей, публикуемых каждый год, а также литература, накопившаяся за последние сотни лет и способная заполнить глубины океана, передаются на кремниевый чип благодаря механическим действиям пальцев.

Синьминь не знала, что сказать.

– Ты же скоро выходишь замуж.

– Ага... – Хуэйсинь запнулась, будто ком поднялся к горлу.

Повисла тишина. Внезапно Синьминь почувствовала прохладу – это Первый активировал режим «Дождливый день», но без звука. Дождя не было слышно, лишь прохладная влажность постепенно наполняла дом и приятно освежала кожу.

– Давай поговорим в субботу спокойно, без суеты, – услышала Синьминь свой голос и, увидев, что последняя часть экспериментальных данных переведена, нажала кнопку ввода.

Дверь распахнулась, и стоявший за ней курьер растерянно замер. Он не звонил в дверь, та открылась сама. Из темноты квартиры выскочила фигура, чуть не сбившая его с ног. Синьминь и сама потом удивлялась, как она смогла уловить перемену настроения в мимолетном взгляде из-под козырька. Она и вправду немного волновалась: полчаса назад заказала экспресс-доставку, а та все не приезжала. Так что когда в дверном глазке замаячила курьерская форма, она тут же решила, что привезли ее заказ.

Коробка была очень большой, просто огромной, а она ведь купила всего лишь упаковку огурцов, черные древесные грибы, сушеные шиитаке, панировочные сухари и соевые свертки^[13] – ингредиенты для сегодняшнего ужина. Пришла очередь Синьминь растеряться.

Курьер не двигался и не думал ставить коробку на пол.

– Ваш центральный ИИ сообщил, что посылку можно просто оставить у двери.

Синьминь уставилась на коробку. Ни по внешнему виду, ни по этикетке нельзя было понять, что внутри. Получается, курьер бы оставил посылку и ушел, не проинформировав ее. Неужели Первый действительно хотел, чтобы заказ просто оставили у порога?

– Коробка слишком большая, она не влезла в шкаф временного хранения заказов в вашем дворе. Раньше я всегда оставлял посылки там.

Раньше... Синьминь подняла глаза, скользнула взглядом по широким плечам курьера. Она не понимала смысла его слов, да и не хотела понимать.

– Просто оставьте у порога. – Она отступила в квартиру и хотела закрыть дверь, как вдруг вспомнила о продуктах, которые должны были доставить уже давно. Может, попросить курьера проверить? Пока она колебалась, дверь оставалась открытой.

Курьер вскинул руку и схватился за створку.

Синьминь не знала, что ей делать: отпустить ручку или же попробовать закрыть дверь. Она заторможенно смотрела на чужую руку перед собой. Силы были явно неравны. Синьминь не оставалось ничего больше, кроме как уступить. Почти не встретив сопротивления, дверь распахнулась, и с лестничной площадки в квартиру хлынул поток влажного воздуха. Синьминь неподвижно стояла на пороге, освещенная искусственным светом бледных ламп.

Она не боялась, у нее ведь был Первый: система безопасности в квартирах безупречна, а центральный ИИ-модуль напрямую подключен к системе оповещения полицейского управления. В случае чего тревога сработала бы мгновенно.

– Подождите минутку, – попросил курьер.

Синьминь застыла в ожидании.

– У меня в системе указано, что вы ждете еще одну доставку. Давайте я проверю.

– Да, экспресс-доставка... – Голос Синьминь предательски дрогнул.

Жареные креветки с чесноком в панировке, ломтики отварной курицы, гренки из отрубей «Четыре счастья» – когда Синьминь достала закуски, подруги загалдели от восторга. Глядя на их счастливые лица, Синьминь пожалела, что приготовила угощения заранее, сегодняшние были бы вкуснее. Лу Шо ненавидел запах готовки, а по субботам он спал до полудня и уходил только после обеда. Поэтому ей пришлось готовить в пятницу вечером, до прихода мужа. Она пыталась себя оправдать, но на душе было гадко.

Вчера вечером Лу Шо вернулся раньше обычного, она только управилась с готовкой. Аромат жареных креветок с чесноком был таким сильным, что система очистки воздуха не успела справиться. Муж ничего не сказал, лишь нахмурился и пошел к себе, бросив недовольный взгляд на Синьминь. Никто из них не произнес ни слова ни о еде, ни о коробке, стоящей за дверью.

Хуэйсинь шутливо толкнула Синьминь плечом.

– Как же вкусно!

– Тебе мама не готовит такое? – спросила сидящая напротив Диннин, поднимая бокал.

Хрустальные бокалы на высоких ножках мелодично звякнули друг о друга. Хуэйсинь и Синьмин были давно знакомы, а позднее стали коллегами. А-Цань когда-то работала вместе с Синьминь. А Диннин была подругой Хуэйсинь. Все четверо сошлись на редкость легко и дружили уже больше десяти лет. Чтобы общаться чаще, они скинулись на доступ к постоянной виртуальной комнате, но этого им было недостаточно: каждые два-три года они собирались вместе, чтобы пообщаться вживую. Место, время, состав оставались неизменными. Только они вчетвером, больше никого не приглашали. Этот день стал для них более значимым событием, чем празднование Нового года.

– Я так давно не ела блюд, приготовленных вручную, – сказала А-Цань.

Все засмеялись. Для Хуэйсинь готовила мать. В семье Диннин после замужества домашними делами занимался робот-домоправитель, но в большинстве случаев они питались блюдами быстрого приготовления, максимум – покупными заготовками, которые оставалось только разогреть. Они и вправду давно не пробовали ничего подобного.

Синьминь взяла палочками еду и протянула А-Цань и только потом поняла, что забыла поменять свои палочки на общественные. Рука повисла в воздухе на полпути, но А-Цань тут же подставила тарелку.

– Синьминь, научи меня готовить. Так вкусно, что язык можно проглотить. Потрясающе! – воскликнула Хуэйсинь.

– На самом деле, отварную курицу готовить совсем несложно. Нужно вскипятить воду, положить туда курицу и варить на большом огне десять минут. Затем убавить огонь и томить еще двадцать минут. Потом вынуть из воды и сразу откинуть на лед, стараясь не повредить кожицу. Обдать холодной водой и нарезать на кусочки. Потом приготовить соус по рецепту... – А-Цань приняла просьбу Хуэйсинь всерьез и обстоятельно перечислила все шаги.

Синьминь мягко накрыла ее руку своей ладонью.

– А-Цань, поешь еще!

– А-Цань так хорошо все знает, наверное, готовила много раз? – спросила Хуэйсинь.

– Нет, у нас там курицу не достать... Да и не по карману. Просто пересмотрела кучу кулинарных коротких видео, вот и знаю немного.

– Ты любишь короткие видео? – не унималась Хуэйсинь.

– Только про еду. Во время длинных ночных рекламных блоков всегда транслируют бесплатные короткие видеоролики о еде.

Диннин не выдержала и перебила:

– А про вино там что-нибудь бывает? Я в последнее время увлеклась вином, особенно Пенфолдс^[14]. Сегодня захватила с собой бутылочку, давайте чуть позже продегустируем.

– М-м, вкуснятина! Раньше только в романах читала, что на свидании парень с девушкой обязательно должны заказать что-нибудь этакое, – мечтательно произнесла Хуэйсинь.

Синьминь и Диннин рассмеялись.

– Я принесу пару бутылок на свадьбу Хуэйсинь в следующем месяце, – сказала Диннин.

Все ждали от Хуэйсинь смущенной улыбки, но ее лицо неожиданно помрачнело. Губы задрожали, как будто она хотела поведать о чем-то подругам и не могла решиться. Остальные переглянулись: стало понятно, зачем на самом деле Хуэйсинь всех собрала.

– Подружка, ты чего? То плачешь, то смеешься. – Синьминь вытащила из бокала Хуэйсинь случайно попавшую туда прядь волос.

Диннин подлила Хуэйсинь вина.

– Что не так? Вы поссорились или появился кто-то еще?

Раздался душераздирающий вопль. Как могло это хрупкое тело, ростом не более одного и шести десятых метра, породить такой громкий звук? Синьминь тут же закрыла дверь их отдельного кабинета.

– Значит, поссорились из-за другого человека. Что ж, это серьезно. Кто виноват, ты или он?

Хуэйсинь продолжала рыдать. Диннин была на семь лет старше, их семьи связывала давняя дружба, поэтому девушки ничего друг от друга не скрывали.

А-Цань протянула салфетку.

– У него появилась женщина, он ей подарки покупает. Я зашла в его электронный кошелек, там все видно. Сумка, украшения, а еще профитроли. Все отправлялось на один и тот же адрес. Это продолжается уже больше полугода... Я только недавно увидела. А у нас свадьба скоро...

Синьминь едва удерживала нейтральное выражение лица – казалось, стоит пошевелиться, и оно просто слетит. Сейчас уже было не до смеха. Диннин выразительно посмотрела на подруг, намекая, что сейчас именно замужние должны взять слово.

– Я думала, такое только в старых фильмах бывает, – пробормотала А-Цань и вздохнула. К сожалению, она поздно поняла, что ляпнула лишнее.

Хуэйсинь замерла на мгновение, а затем снова громко взвыла.

– Не городи чушь, А-Цань. Века идут, а отношения между мужчинами и женщинами не меняются. Даже в современном мире такие случаи неизбежно происходят, – сказала Диннин.

Синьминь тоже вздохнула и спросила безжизненным голосом:

– Что ты будешь делать теперь?

Хуэйсинь подняла заплаканное лицо и молча покачала головой.

В общем-то, это и был ответ. Вряд ли она позвала подруг, чтобы те устроили ей допрос. Синьминь не стала настаивать.

– В любом случае это лишь догадки, – осторожно сказала она.

– Может, я все надумала?

Но «надумать» было довольно трудно.

Сначала изменился его взгляд и даже запах, затем стало увеличиваться количество встреч и деловых ужинов, откуда-то взялись дополнительные расходы. Появилась привычка посещать душ первым делом по возвращении домой. Вдруг потребовалось круглосуточно оставаться на связи с клиентами. Отключенное определение местоположения, новые приложения на телефоне, запароленный облачный диск... Отовсюду полезли странные мелочи, не свойственные его прежнему облику: какие-то носовые платки, галстуки, запонки, телефонные чехлы, подвески на лобовое стекло и другая всячина. А потом эти «чужие» вещи прижились, превратились в предпочтения. Цвета, музыка, спорт и блюда, которые никто из них двоих не любил раньше, вдруг стали неотъемлемой частью его жизни. Заменили то, что когда-то объединяло. На самом деле даже не нужно было тратить время на то, чтобы заглядывать в его электронный кошелек, заходить на странички в социальных сетях, копаться в переписке или проверять камеры домашнего наблюдения. Вообще ничего не нужно было проверять.

Все сомнения и домыслы, все эти призрачные намеки со временем обретали форму, вес и плоть. Правда могла вскрыться в любой момент самым что ни на есть естественным образом. И с этим ничего нельзя было поделать.

В его облике отчетливо просматривалось присутствие другого человека. Это и был момент истины.

Ошибиться невозможно.

Оставалось только выдохнуть и прекратить прокручивать эти мысли в голове.

Диннин тем временем объясняла Хуэйсинь, как отследить геолокацию, как грамотно составить брачный договор.

– Обязательно пропиши, что право контроля центрального ИИ системы «Умный дом» принадлежит тебе. Он наверняка не захочет соглашаться. Уступи в остальном, но полномочия на управление главным ИИ-модулем должны достаться тебе...

Синьминь сидела рядом, пытаясь прислушаться к ее словам. Но суть ускользала, не задерживаясь в голове. Она с удивлением осознала, каким богатым опытом в области семейных взаимоотношений владеет Диннин. Синьминь считала, что женщины в богатых семьях практически избавлены от забот, но это оказалось лишь наивными домыслами. Она надеялась, что где-то все же есть женщины, которых миновала подобная участь. Так легче было верить, что этот мир не так уж плох.

«Стоит женщине появиться на свет, как она оказывается на поле битвы. Вся жизнь – одна сплошная война. Если женщина не понимает этого, значит, уже проиграла», – говорила мать. Синьминь плохо помнила, когда именно это было, но эти слова врезались в память и периодически звучали в голове. Наверное, она и правда проиграла. Потому что поняла это слишком поздно.

– Синьминь, о чем задумалась? – спросила А-Цань.

– Да все о том же, А-Цань, тебе будет скучно, – отмахнулась Синьминь. Не успела она договорить, как в их кабинет въехал робот-официант с заказанными блюдами. На столе вмиг появились пельмени с креветками, корзинка с паровыми булочками, роллы из рисовых блинчиков с мясом, сладкие клецки в бульоне.

– Каждый раз одно и то же, – засмеялась А-Цань.

– А что ты хотела? Это же вечер углеводов! К тому же в прошлый раз мы собирались аж два года назад, – сразу откликнулась Диннин. Ей как-то удавалось одновременно и давать указания Хуэйсинь, и следить за беседой Синьминь и А-Цань, периодически вставляя комментарии по делу.

А-Цань набросилась на еду. Она всегда отличалась хорошим аппетитом, будучи при этом тощей, как селедка.

Синьминь нравилось смотреть, как она ест. А-Цань всегда с таким упоением поглощала пищу, что Синьминь от одного взгляда на нее переполнялась энергией.

Она поднялась и пододвинула к А-Цань десерт. Домашних закусок осталось больше половины. Синьминь аккуратно запаковала их и положила в сумку А-Цань. Когда она садилась, заметила мельком, что А-Цань украдкой покосилась на нее.

– Забери с собой, поешь дома. Не зря же я готовила?

– Скажи честно, Синьминь, ты счастлива в браке? – спросила А-Цань. Из всей четверки только она решила прожить свою жизнь в одиночестве и никогда не выходить замуж.

– Это смотря с какой стороны посмотреть, – усмехнулась Синьминь.

А-Цань положила руку ей на запястье, как всегда делала мама, и заменила скомканную салфетку на новую. Синьминь хихикнула и продолжила теребить салфетку, быстро перебирая пальцами.

– Все семьи похожи. Ему, кажется, не нравится, что я дала имя нашему центральному ИИ. Я зову его Первым.

– Так все же называют его Первым.

– Но домашнего голосового помощника, с которым я болтаю, я назвала Ноликом.

– И что с того?

– Ему показалось странным, что я вообще разделяю Первого и Нолика. Одна ведь система, зачем давать два разных имени? Еще спрашивал, не приведет ли это к раздвоению личности у машины? На что я ответила ему, что Нолик – это чат-бот, а Первый – интеллектуальный центр системы. Это не одно и то же. Нолик по-другому рассуждает, он самостоятельный. Называть его просто придатком, вспомогательным интерфейсом Первого даже как-то обидно. – Синьминь осеклась. Она подумала, что никогда не говорила этого раньше. Оторвала взгляд от скомканной салфетки и встретилась взглядом с А-Цань, которая внимательно смотрела на нее темными бездонными глазами. Они были похожи на ночную озерную гладь, по которой пробегала легкая рябь.

«Ладно, все хорошо, она меня понимает».

– Да, Нолик наверняка будет счастлив, если узнает, что ты о нем думаешь, – сказала А-Цань, пережевывая пельмени.

– А муж, скорее всего, сочтет меня сумасшедшей.

– Но ведь и вправду есть только Первый. Нолик – это система коммуникации, голосовой интерфейс Первого, – вмешалась Хуэйсинь. Она закончила обсуждение с Диннин и снова села рядом.

– Синьминь, не слушай ее! И сама не запутайся. Будь умнее. Не нужно усложнять, используй простую классификацию. Нет никаких Первых и Ноликов. Есть «Я» и есть «другие». А еще есть «полезные люди», – уверенно заявила Диннин.

– Но если что-то или кто-то существует на самом деле, нельзя же делать вид, что его нет. Это неправильно! – Синьминь расправила скомканную салфетку.

– Ну а что тут можно поделать? Убить его? Убить человека, который считает тебя сумасшедшей? Тогда никто и не подумает, что ты сумасшедшая. Синьминь, как тебе такой выход из ситуации? – спокойно спросила А-Цань.

Синьминь остолбенела. Она медленно перевела взгляд на А-Цань. Когда их взгляды встретились, обе расхохотались. Смех А-Цань, как и в прежние времена, был громче.

Они не встречались два года, но А-Цань не изменилась: отказывалась плясать под чужую дудку и играла по собственным правилам, если вообще вступала в игру. Пылкая и импульсивная, слегка безрассудная, она умела заглянуть в душу в самый неожиданный момент. Синьминь никогда не встречала таких людей раньше и поначалу не понимала, как реагировать на ее поступки. Когда она только поступила на работу и только-только освоилась, ее попросили перейти на должность уходящей коллеги. Не испытывая особого восторга, она приступила к приему дел. Хотя все происходило удаленно, атмосфера была довольно странной. Сеть работала с перебоями, голограмма человека зависала или шла помехами, а иногда даже распадалась на отдельные фрагменты. Синьминь предложила продолжить беседу в переписке, но коллега настояла на голосовом общении: «Мне нужно разговаривать, пока совсем не разучилась». Она сказала Синьминь: «Не запоминай мой номер сотрудника, запомни имя. Я – А-Цань. В следующем месяце я уже не буду тут работать, по номеру ты меня не найдешь». Эта девушка говорила так, будто была уверена, что они обязательно лично встретятся в будущем. Будто не понимала, что встречи офлайн – это большая редкость. Синьминь до сих пор помнит свой шок в тот момент. А-Цань всегда удивляла – не словами или поведением, а вот этой слегка сдвинутой осью, стабильным отклонением от общего курса. Вероятно, А-Цань такой родилась. Она не собиралась этого скрывать или выставлять напоказ – просто приняла свою «несовместимость», как принимают неправильные черты лица. В конце концов Синьминь привыкла. Привыкла к тому, что А-Цань непрестанно удивляет ее. Оказывается, такие люди существуют. От одной мысли в груди что-то отпускало. Мир становился не таким уж ужасным.

Позже они действительно встретились. В первый раз, когда Хуэйсинь предложила организовать встречу в реале, Синьминь позвонила А-Цань. А Хуэйсинь привела Диннин. В тот день все четверо стали подругами.

– А-Цань, как твоя работа, справляешься? – спросила Диннин, разливая оставшееся вино по бокалам.

– Компания разрешает работать лишь полтора часа в день. Мне бы хотелось работать больше.

– Успеваешь все сделать? – уточнила Хуэйсинь.

– А где ты сейчас живешь, А-Цань? – спросила Синьминь. С момента знакомства та переезжала трижды, причем с каждым разом все дальше. Интернет был все слабее, что негативно сказывалось на работе. В первый раз ее уволили из-за того, что она не успевала выполнить норматив. Да и несколько последних работодателей попросили ее уйти по той же причине.

– Опять переехала. Я уже в этом мастер. Могу сорваться с места в любой момент. Всегда в боевой готовности, – усмехнулась А-Цань.

Подруги в смущении опустили глаза.

– Я помогу тебе найти жилье с нормальной связью. Ты, главное, сохрани рабочее место, а об остальном мы позаботимся, – сказала Диннин.

– Я оплачу два первых месяца аренды, чтобы ты не нервничала, – добавила Синьминь.

Лицо А-Цань покрылось пунцовыми пятнами. Не говоря ни слова, она заключила Синьминь в объятия и долго не отпускала.

За столько лет знакомства они никогда не видели А-Цань такой. Остальные тоже подались ближе. А-Цань что-то сбивчиво говорила, глотая половину слов.

– Что ты сказала, А-Цань?

Девушка подняла подбородок.

– В следующей жизни я обязательно появлюсь на свет мужчиной. Потому что женщины такие... такие замечательные!

Диннин снова перехватила счет. Когда Синьминь в середине встречи выскользнула из-за стола, чтобы рассчитаться, ей сказали, что уже все оплачено. После ужина подруги пошли провожать А-Цань до станции электрички.

Хуэйсинь и Синьминь пошли вперед. Поколдовав немного у терминала, они вернулись с проездным билетом. Аппарат принимал только наличные. Зарплату давно зачисляли на электронный счет, но некоторые покупки по-прежнему требовали именно бумажных денег. Комиссия за снятие наличных росла, как вода в паводок. Подруги предположили, что у А-Цань нет при себе наличных, поэтому купили билет за нее.

Все четверо стояли на платформе. А-Цань чуть покачивалась, и освещение то высвечивало, то прятало ее широкую, беззаботную, обезоруживающую улыбку.

– Ты хорошо себя чувствуешь? Дорога дальняя, – спросила Диннин.

Синьминь посчитала про себя: после всех пересадок А-Цань вернется домой глубокой ночью. На табло высвечивались названия остановок по маршруту, но все они были Синьминь незнакомы. В прошлый раз А-Цань возвращалась по другой линии, на нескольких станциях Синьминь бывала лично. Но А-Цань переезжала все дальше и дальше, отдаляясь от мира, известного Синьминь. Где она окажется в следующий раз? И когда они снова встретятся?

А-Цань улыбалась и выглядела вполне довольной. Может, даже гордилась тем, что показала подругам, сидящим почти безвылазно дома, новую карту, полную чужих названий. Как будто зажгла фонарик.

– А-Цань, пытайся сохранить голову ясной, – произнес кто-то.

– Мы сейчас все говорим, как А-Цань, еле языком ворочаем, – добавила другая. Похоже, сама Синьминь. Подруги рассмеялись. Они все были немного пьяны.

Смех А-Цань звучал особенно звонко. Ее глаза превратились в щелочки. Щеки пылали. Она смеялась как в последний раз, не жалея сил.

– А-Цань, почему ты не хочешь облегчить себе жизнь, найти кого-то? – В этот раз Синьминь была уверена, что звучит ее собственный голос.

Из уст А-Цань полились какие-то нелепые отговорки и невнятные обоснования. Было очевидно, что в них больше не верит даже она сама. Синьминь шагнула к ней...

Подъехала электричка. Свет фар ударил по рекламному щиту рядом. А-Цань засуетилась, широко распахнула глаза. Она неловко двигала руками и ногами, словно совершала причудливые танцевальные па. Затараторила, пытаясь завершить свою мысль до остановки поезда. Напомнила про роман, который они все читали, процитировала фразу про то, что побег – это тоже движение вперед. Вагон остановился в положенном месте, двери открылись. А-Цань заторопилась еще сильнее, слова вылетали со скоростью пулеметной очереди. Было непонятно, она хотела успеть договорить или просто быстрее уйти. Синьминь смотрела, как А-Цань запрыгнула в вагон, как закрылся защитный барьер на платформе и их разделила первая прозрачная дверь. Потом А-Цань сделала шаг вглубь, и двери вагона тоже закрылись. Девушка замахала рукой – и никак не могла остановиться, меняла жесты, позы, мимику, словно пыталась найти единственно правильный способ показать «пока». В пустом вагоне, чуть неловкая, чуть комичная, она хотела успеть выразить свои чувства и высказать невысказанное.

И именно такой – торопливой, растерянной, не договорившей – Синьминь запомнила А-Цань.

Перед тем как разъехаться на такси, подруги обнялись на прощание. Диннин шепнула что-то на ухо Синьминь, та что-то ответила, но мыслями уже унеслась далеко. Машина тронулась с места. Неоновая ночная дорога проносилась за окнами, похожая на бурлящий речной поток. Синьминь откинулась на спинку и увидела в отражении стекла лицо с черными щелочками глаз и пылающими алым щеками.

Они не понимали, почему А-Цань упрямо не хотела замуж и тем самым загоняла себя в безвыходную ситуацию. В этом мире, если женщина жила одна, лучшее, на что она могла рассчитывать, – постоянная экономия и сам факт выживания. Доход низкий настолько, что на аренду квартиры в городе не хватало. Приходилось селиться в пригородах, где из-за плохой связи сложно было выполнить работу в срок. Плохо работаешь – меньше получаешь. Бедность и недостаточное питание приводили к проблемам со здоровьем. Здоровье сорвалось – теряешь постоянную работу, а на временной платят еще меньше. О сбережениях и речи не идет. Стоит попасть в беду – кредит в банке не получить, приходится идти к ростовщикам. Кто-то говорит, что богатство – как снежный ком, имеет свойство увеличиваться. С бедностью то же самое. Снежный ком А-Цань уже катился вниз по склону в бездну, у которой не видно дна.

Большинство девушек после окончания учебы предпочитают выйти замуж. Они надевают хрустальные туфельки и идут по красной ковровой дорожке, устланной цветами, к избраннику. Глядя на прекрасные бутоны под ногами, девушки думают, что это их выбор. Будто кроме этого ковра существует другая дорога.

Возможно, девушки из баснословно богатых семей могли избежать подобной участи, но это было за пределами воображения Синьминь. В ее реальности даже Диннин, не стесненная в средствах, по доброй воле ступила на красную ковровую дорожку, последовав примеру остальных.

А-Цань никогда не говорила о своей семье. Сама не говорила, значит, подруги и не спрашивали.

Четыре года назад А-Цань внезапно пропала. Никто не мог с ней связаться. Выяснилось, что ее единственным контактом был восьмизначный номер пользователя виртуальной комнаты. Подруги не знали ни фамилии А-Цань, ни адреса, ни места работы, есть ли у нее другие друзья или родные. Единственное, что их соединяло, – она была бывшей коллегой Синьминь.

Тогда Синьминь впервые осознала, насколько хрупкой была эта связь. Настолько, что А-Цань могла в любой момент исчезнуть из их жизни. Столько лет она вроде бы была рядом, и все же чуть в стороне.

А-Цань вернулась год спустя. Тощая – кожа да кости, – она подключилась к их виртуальной комнате. Сказала, что участвовала в научном эксперименте. Вознаграждение было очень солидным. Тем, кто успешно прошел проверку и продержался до конца, выплатили единоразовый гонорар. Проект назывался «Эксперимент по выживанию в космосе». Он изучал, как подготовить астронавтов к более чем десятилетнему пребыванию в изоляции. А-Цань и еще девять человек целый год находились в герметичном модуле площадью двести квадратных метров, где ели, пили, справляли нужду. Экосистема замкнутого цикла с повышенным уровнем радиации, низкой гравитацией, отсутствием деления на день и ночь. Каждый день участники принимали десятки таблеток, выполняли упражнения разной интенсивности, проходили сотни физиологических тестов и отвечали на тысячи психологических вопросов. Треть времени они проводили в экстремальных условиях: например, под ослепляющим светом или в имитации тряски от турбулентности. Весь год они были полностью изолированы от внешнего мира. Многие сломались, кто-то даже покончил с собой, но А-Цань дошла до конца и получила внушительную сумму. Она сказала, ей нужны были эти деньги.

– Как вы красиво одеты! Ездили на встречу с друзьями, наверное. Хорошо вам! – воскликнул сопровождающий в такси. Он пытался завести разговор с самого начала поездки, но Синьминь так глубоко погрузилась в размышления, что только сейчас услышала чужой голос.

– Что? – отозвалась Синьминь. У нее уже голова шла кругом от собственных мыслей, разговор с незнакомцем помог бы отвлечься.

– Да ничего, просто завидую, какая у вас прекрасная жизнь: встречаетесь с друзьями, выпиваете вместе, общаетесь. А вот нам ох как непросто!

Синьминь растерялась. После массового внедрения автопилота в каждом такси находился сопровождающий на случай возникновения внештатных ситуаций. Чаще всего такие «напарники» просто сидели в водительском кресле и следили за дорогой. Синьминь не знала, что ему ответить.

Сопровождающий и не нуждался в поддержке разговора с ее стороны. Очевидно, ему просто очень хотелось поделиться собственным мнением.

– Я мечтаю бросить работу, но не могу. Если не будет таких, как я, кто людей будет возить? Сейчас только богачи могут позволить себе личный автомобиль.

– Кроме поездок на работу и обратно, люди редко выходят из дома.

– Да, ездят мало, но машин такси еще меньше. Спрос больше предложения, поэтому такие, как мы, нарасхват. – Проводник немного успокоился и продолжил: – Нам и вправду тяжело. В это время все уже давно по домам сидят, отдыхают, ужинают. Почему при нынешнем развитии науки и техники до сих пор не придумали замену такси?

– А что должно быть взамен?

– Было бы здорово, если бы изобрели телепорт наконец! Заходит человек в стеклянную кабину – фьюить! – и он уже на другой планете.

Синьминь подумала, что сопровождающий тоже смотрел сериал «Одержимые космосом».

– Представьте себе, – сказала она, – как это работает: сначала человека превращают в пыль, разбирают на частицы, анализируют их, а затем передают данные в пункт назначения, и уже на другой стороне по этим данным собирают копию. Очень удобно: тут убили, там напечатали. Вам бы понравилось?

Сопровождающий ничего не ответил.

Даже после возвращения домой Синьминь еще тяжело дышала. С ней было такое впервые: сорвалась на постороннего, не рассчитала дыхание, не смогла успокоиться. Если бы она сделала паузу, чтобы перевести дух, наверняка бы замолчала. Постепенно сердцебиение пришло в норму, но гнев еще не утих. Невидимый и неосязаемый, он сжигал все на своем пути. И дело не в алкоголе. Синьминь рухнула на диван и попыталась расслабиться. Система контроля окружающей среды уже начала работу: зашуршали воздуховоды, сенсоры, фильтры, адаптивные микроприводы. Система настраивала свет, температуру и влажность, чтобы Синьминь казалось, будто она лежит на мягкой траве рядом с мягко журчащим весенним ручейком. Комнату окутало прохладным паром, а из ламп полилось мягкое нежно-зеленое сияние. Все это организовал Первый. Не успела Синьминь войти, как он собрал информацию о ее физиологических показателях и раздал команды соответствующим системам, незаметно и за считаные секунды.

Синьминь перевернулась на бок. В этом доме о ней заботились. Здесь было слишком удобно – настолько, что гневу не за что было зацепиться.

– Ох, ты пила? – спросил Нолик.

– Сколько сейчас времени?

– Десять часов.

– А, только десять.

– Будешь готовить?

Синьминь помотала рукой. Лу Шо знал, что она встречается с подругами и вернется уже сытой.

– Устала? Вода в ванной уже нагрелась.

– Я полежу немного.

Первый молчал.

Синьминь с запозданием вспомнила, что Лу Шо терпеть не мог запаха алкоголя. Она открыла глаза, но затем снова закрыла. «Ай, ладно. Все равно он наверняка вернется позже, чем обычно. Диннин говорила, что все семьи одинаковы, все мужчины одинаковые... Видимо, это она и имела в виду».

Синьминь внезапно вспомнила многозначительное выражение лица Диннин при прощании и улыбнулась. Квартира словно отозвалась, зазвенела в ответ.

Ужасный, злобный смех сквозь электронные зубы: дин-лин-лин, дин-лин-лин... Синьминь не поверила своим ушам. Она замерла, прислушиваясь. Действительно, это был звонок в дверь. Резкий и пронзительный.

Синьминь вскочила – и тут же села обратно. Посмотрела по сторонам, сомневаясь, стоит ли открывать.

– Это курьер, – сообщил Нолик.

– Сколько сейчас времени? – спросила Синьминь.

– Половина одиннадцатого, – отозвался Нолик.

Синьминь взяла себя в руки и приоткрыла дверь. Ничего не случилось. В подъезде действительно стоял курьер.

– Вы знаете, который сейчас час? – поинтересовалась Синьминь.

– Я пришел за посылкой, которую принес вчера по ошибке. Днем было слишком много заказов, не успел, – объяснил курьер.

Синьминь узнала его, но не сразу поняла, что он имеет в виду.

– Так я... Я ведь не забирала ее. Разве она не стояла у порога?

– Если бы стояла, я бы не стал вас беспокоить.

Синьминь сразу вспомнила, что, когда заходила домой недавно, у входа действительно ничего не было. Получается, посылка, которую все упорно игнорировали, действительно исчезла. Синьминь позабавила эта мысль. Она снова заглянула в тень под козырьком и, представив, что смотрит мужчине прямо в глаза, спросила:

– Что ж, неужели шутка обернулась правдой? Посылка, которой будто бы не было, пропала на самом деле.

Курьер молчал. Он и сегодня был вежлив, но в его голосе угадывалось напряжение. Синьминь стало интересно.

– Курьер, вы... злитесь?

Молчание.

– А что было в посылке? – Этот вопрос был лишним.

– Вы и правда хотите знать?

Теперь наступила очередь Синьминь молчать.

– Кастрюля. Та же модель, что вы недавно купили. – Курьер ответил нехотя, словно вместо слов вытаскивал из глубины кармана теплый, липкий кусочек растаявшего черного шоколада. – Вам часто доставляют товары ошибочно. На посылке указан ваш адрес, но центральный ИИ сообщает, что это похоже на недоразумение и следует оставить посылку в пункте хранения заказов, пока ваш муж не подтвердит. Что бы вы ни заказали, рано или поздно приходит аналогичная посылка, отправленная «по ошибке»...

– Я поняла, – прервала его Синьминь. – Достаточно...

– Что вы поняли? Вы понимаете, что после этого ваш супруг отправляет все эти вещи...

– Спасибо вам большое!

– Все эти вещи он отправляет по одному и тому же адресу.

Синьминь не желала слушать.

– Уважаемый курьер, это наши семейные дела! Какое вам до них дело?

– Вы и правда не хотите знать?

Синьминь проигнорировала вопрос и отвернулась. Внезапно курьер схватил ее за руку. Она попыталась вырваться, но безуспешно. Она даже не успела понять, как ее выволокли в подъезд и прижали к стене.

Лицо Синьминь исказилось от боли. Она инстинктивно ударила свободной рукой и сбила с курьера кепку. Но времени разглядывать чужое лицо не было: она брыкалась, толкала, пинала, колотила, наступала на ногу, действуя беспорядочно, но решительно, словно у нее была не пара рук, а сразу семь или восемь.

– Полиция уже едет! Первый вызвал.

– Первый не видит это место. Уж мы, курьеры, как никто другой знаем обо всех слепых зонах внутри здания.

Услышав об этом, Синьминь разом обмякла, ее ноги стали ватными. Оказывается, в системе видеонаблюдения существовали слепые зоны.

Она не знала об этом.

Синьминь не думала о том, почему курьер так поступает с ней. Она думала только о том, почему у камер есть слепые зоны. Ее не беспокоило, почему им постоянно приходят ошибочно доставленные посылки, почему это выглядит, как провокация, как попытка заявить свои права. Она думала только о том, почему у камер есть слепые зоны.

Ее не волновало сейчас, что за годы супружеской жизни они с мужем настолько опостылели друг другу, что стали чужими. И почему эти чужие люди пытаются сохранить видимость нормальной семейной жизни в совместной квартире. Она думала только о том, почему у камер есть слепые зоны. Если ты доверил свою жизнь искусственному интеллекту, который должен позаботиться о счастье и стопроцентной безопасности хозяев, то почему, черт возьми, у камер есть слепые зоны?!

Синьминь не думала о том, что курьер собирается сделать дальше. Она думала только о том, почему у камер есть слепые зоны, и теперь она оказалась в этой слепой зоне, а ее муж тем временем готовит еду в новой кастрюле дома у другой женщины.

Все семьи одинаковы. Все мужчины одинаковы. Словно измена женщине – показатель успеха, словно быть преданной – встроенная функция жены. Словно женщина может противостоять предательству мужчины только предательством. Словно женщина может противостоять мужчине, только став мужчиной.

Синьминь не запомнила, кто стал инициатором. Она закрыла глаза, из чувств остались лишь обоняние и осязание. Тело и душа словно упали в плотное жаркое металлическое облако. Тело курьера было жестким, движения грубыми и порывистыми. Да что там говорить, даже его губы были сухими и твердыми.

Он действовал так, будто она была его добычей. Короткое и неистовое действие, которое совершали многие мужчины по отношению ко множеству женщин. Боль и натиск были неотъемлемой частью этого животного процесса. Синьминь внезапно пришла в себя. В ней пробудилась огромная неведомая сила, но тело не могло ее вместить, и эта сила мощной волной выплеснулась наружу, отбросив мужчину. Он отлетел назад и исчез из поля зрения. Синьминь поднялась на ноги и бросилась вперед, распахнув рот.

Схватка продолжилась, но все стало иначе: переплетение тел и сорванное дыхание, чувства нараспашку. Синьминь казалось, что она очутилась во влажном тропическом лесу, наполненном сладковатыми ароматами, перед глазами вспыхивали яркие огни. Были только тепло и влага – его губы, к которым она жадно прильнула, вбирая без остатка; его язык, ищущий и настойчивый; вкус – солоноватый, с привкусом железа и странной, горькой сладости. Тело насквозь прошила крупная дрожь, волна электрических разрядов; сознание унеслось вдаль, открывая новые миры один за другим.

Синьминь не знала, что поцелуй может быть таким долгим.

Наслаждение

Игрушкам нужны имена.

Все эти странные предметы, прочно вошедшие в повседневную жизнь, должны как-то называться, чтобы вызывать в памяти знакомые образы и быть узнаваемыми: кубик Рубика, хула-хуп, йо-йо, резиновая кукла, кубики, гудящий волчок^[15], шкатулка с секретом. Что касается компьютерных игр, их названия, как правило, отсылают к содержанию, игровому процессу, чтобы игроки могли понять, что за игра перед ними: «Приключение эльфов», «Ключи Анкии» или «Ночь в Андах».

Людям вовсе не обязательно помнить об одном факте: все игры были созданы, чтобы заполнить время и пустоту вокруг.

Игрушкам нужны имена хотя бы для того, чтобы приглушить чувство стыда.

Есть, однако, одно исключение – эта игрушка без капли стеснения, нагло и открыто заявляет о своем назначении. «Наслаждение», как «Наслаждение Радостного Будды»^[16], служит удовлетворению сексуальных желаний.

«Наслаждение» – гигант среди секс-игрушек. Это огромная прямоугольная прозрачная капсула длиной два метра и шириной метр, почти доверху наполненная синим гелем. В этой гелевой субстанции спрятаны десятки тысяч наносенсоров и электродов, ожидающих активации.

На поверхности резервуара плавает гибкая серебристая полимерная трубка, соединенная со внешним съемным баллоном. По этой трубке происходит подача безопасной дыхательной смеси человеку, погруженному в гель. Одного баллона взрослому человеку хватает примерно на четырнадцать часов. Одна семья может единовременно приобрести не более двенадцати таких баллонов. «Наслаждение» похоже на гигантский аквариум или бассейн с прозрачными стенками, готовый принять человека в свои объятия.

Но не любого. В отличие от других секс-игрушек, «Наслаждение» – машина-«однолюб». Она служит одному-единственному человеку, своему первому пользователю, и предана ему до конца своей «жизни».

Во время первого сеанса «Наслаждение» устанавливает с пользователем связь. В ходе дальнейших сеансов эти настройки постоянно совершенствуются. Все действия устройства направлены на максимальное удовлетворение человека. Когда он или она погружается в вязкий гель, электроды и сенсоры опутывают человека невесомой сетью, покрывают каждый участок кожи, проникают во все отверстия, кроме носовой полости – туда надевается дыхательная маска. Для большинства людей ощущения доводятся до порога, за которым – смерть.

Никто не осознает эту неполноту – тонкую разницу между почти абсолютным блаженством и его истинным, смертельным пределом. Устройство мгновенно считывает мельчайшие реакции и либо отвечает, либо задерживает отклик, либо перераспределяет стимуляцию: интенсивность, температуру, вязкость, ритм – бесконечные комбинации, полный контроль, незаметный для пользователя. «Наслаждение» увлекает тело в глубокие чувственные ощущения, отбрасывает к самым истокам – к первым формам жизни в толще древнего океана, возникшим в кипящих кислотных водоворотах и тьме, даря тем самым почти мистический опыт.

Сексуальное влечение, которое в прошлом ассоциировалось преимущественно с половыми органами, вновь стало неделимым. Удовлетворение сексуального желания превратилось в удовлетворение организма во всей его целостности. Во-первых, больше не нужно задействовать руки. Во-вторых, отпала нужда в имитаторах половых органов партнера для воздействия на собственное влагалище или пенис. Прежние анатомически точные секс-игрушки выглядели уродливо и вульгарно. Резиновые куклы лишь безуспешно добавили формальную оболочку к искусственным гениталиям. Все удовольствие сводилось к локальной стимуляции: монотонное механическое трение. Не настоящее удовлетворение, а, скорее, утилизация избыточной энергии, секс-игрушки – как машины для вывоза бытовых отходов.

«Наслаждение» великодушно: устройство освобождает человека от ощущения неловкой раздвоенности реальности и воображения, больше не нужно представлять другого человека (его присутствие, впрочем, тоже не требуется). Есть лишь невидимые электроды и датчики в гелевой субстанции. Они ничего не требуют, не доказывают и не судят, они лишь считывают потребности через нервные импульсы и отвечают стимулом на физическом уровне. В этой капсуле, вместилище тела, желания возвращаются в истинную форму, без вины и стыда, и получают удовлетворение.

Человеку больше не требуется соитие, поэтому он остается чистым и незапятнанным, исследуя, пробуя, погружаясь в глубины собственных ощущений.

Больше не нужно создавать никаких образов, ни реальных, ни воображаемых.

Что касается квартиры, основная ее задача заключается в том, чтобы делать людей счастливыми, постоянно удовлетворяя их потребности. В том числе и сексуальные. Сексуальная удовлетворенность жильцов – это не про любовь или семейную гармонию, это критерий, по которому оценивают соответствие квартиры стандарту. Поскольку «Наслаждение» стало для современных семей благословением, его место в домашней иерархии – второе после центрального ИИ-модуля. Даже в небольших квартирах предусматривалось место для двух устройств, по одному для каждого супруга. Использовать их можно было как в паре, так и по отдельности.

Если желание обоюдно – достаточно соединить оба «Наслаждения» через центральный ИИ и можно достичь чистой близости, буддийского слияния, в котором тела соединяются через машины – разделенные, но единые в своем блаженстве.

Сегодня большинство семей предпочитают использовать «Наслаждение», избегая физического контакта. Это более гигиеничный, простой и гармоничный способ. «Наслаждение» учитывает различия партнеров, нивелируя возможную разницу в темпераментах, чтобы оба были в равной степени удовлетворены. Если пара выбирает режим зачатия, сперма мужчины собирается и хранится, а затем в нужный момент передается женщине.

До появления «Наслаждения» секс никогда не понимался и не практиковался на столь глубоком уровне.

4

– Почему мы сейчас поссоримся? – спросила Синьминь.

– Но ты же сама сказала, что не хочешь, – ответил Лу Шо.

– То есть если я не согласна с твоим требованием, это ссора?

– Моим требованием? Разве это не должно быть нашим общим желанием?

– Ты хочешь ребенка, а я – нет. Похоже на общее?

Столько лет прошло, а Синьминь продолжала удивляться ходу мыслей мужа. Несколько лет назад она бы, наверное, рассмеялась в голос.

– Разве ты не говорила раньше, что дело не в нежелании, а в том, что ты еще не определилась? – Тон Лу Шо немного смягчился.

– А теперь я определилась, – заявила Синьминь, не желая продолжать этот бесконечный спор.

Так бывает: если люди слишком сильно отдаляются друг от друга, им становится гораздо труднее находить общий язык. Лу Шо всегда отличался непонятливостью, а сейчас у Синьминь уже не было прежних сил, чтобы доходчиво объяснить свою позицию. Самое неприятное заключалось даже не в том, что им приходилось напрягаться, чтобы понять друг друга, а в том, что они были вынуждены доказывать, что не выходят из себя. Если то, что говорила Синьминь, не нравилось Лу Шо, он просил ее успокоиться и прекратить ругаться. Она старалась говорить тихо, замедляла темп речи, но этого было недостаточно, чтобы доказать свою сдержанность. Синьминь даже спрашивала супруга, не завести ли ей карманный детектор с тестами на психоэмоциональное состояние и пульсометром, чтобы тот перестал сомневаться. На что Лу Шо отвечал, что для получения этих сведений достаточно спросить Первого.

– То есть ты хочешь, чтобы я спрашивала у домашнего ИИ, злюсь ли я сейчас?

– Ну вот видишь, злишься.

В этот момент Синьминь окончательно теряла контроль над эмоциями и резко переходила на крик. Громкие звенящие звуки рождались где-то районе пупка^[17], реплики срывались одна за другой, как из пулемета, но потом она резко выдыхалась и начинала хрипеть. Синьминь оставалась побежденной и пристыженной, представляя себя сумасшедшей женщиной, размахивающей ржавой садовой лопатой. Впоследствии она научилась сдерживаться и перестала переходить на повышенные тона во время спора. Самые важные слова словно застревали в горле, так и оставаясь невысказанными. В конце концов, когда-нибудь они выцветут, сотрутся и потеряют смысл даже для нее самой. Вот тогда Синьминь по-настоящему успокоится. Ей не было больно. Иногда она вспоминала прошлое. Возможно, она и плакала тогда. Но сейчас помнила только скомканный бумажный клочок в ладони, забыв о том, что это вообще было и как попало в ее руки. Осталась только память о движении: сложить – развернуть, снова сложить – и снова развернуть до тех пор, пока бумага не разлезлась в труху.

– Не волнуйся, у нас ведь еще есть время? – сказал Лу Шо.

Он был почти милым, когда использовал эту избитую фразу и добавлял осторожное «ведь», превращая утверждение в вопрос. Всю жизнь это «ведь»...

У них ведь еще было время?

Нет. У них не было времени. По крайней мере, у нее. Синьминь уже стукнуло тридцать шесть, еще немного – и она выйдет из возраста, наиболее благоприятного для зачатия. Лу Шо как-то сказал, что не может позволить, чтобы у его ребенка была возрастная мать. Рожать после оптимального детородного возраста рискованно, качество ребенка, как он выразился, не гарантировано, а главное – большинство субсидий в таком случае уже не полагается. Он так и сказал. Синьминь несколько раз прокрутила в голове, прежде чем поняла смысл его слов. Хоть они и были вполне разумны, она... не могла не удивиться.

Когда-то, в самом начале отношений, Лу Шо ее и подкупил своей неожиданностью. Она не помнила почему, но тогда это казалось чем-то хорошим. Как запах кипариса ранним утром: еле уловимый, не знаешь, откуда он доносится, но знаешь, что это – про свет, про нежность, про то, что позже вспомнишь и улыбнешься.

– Ты не думал, что, возможно, я не передумаю? – Синьминь невесело усмехнулась из-за мягкости формулировки. Ей никак не удавалось сказать эти пять слов прямо: «Я не хочу от него детей».

– Тебе, наверное, надо подумать еще? Ты работаешь не больше двух часов в день, а домашние дела... – тут он пожал плечами, – домашними делами занимается Первый.

– То есть ты предлагаешь родить просто для того, чтобы мне было чем заняться?

– У тебя ведь нет проблем с ни деньгами, ни с бытом. Зачем бы мне вообще жениться, если не ради ребенка? Подумай.

– Если бы он не женился, то как бы изменял своей жене? Для измены брак является необходимым условием.

– Чепуха! – воскликнула мать и шлепнула Синьминь по руке. – Разве можно говорить такое?

– А разве можно обращаться со мной как с детородной машиной?

– Некоторые вещи супруги никогда не должны говорить друг другу. Никогда.

– Ну, а если сказать, что будет? Сразу разведемся? – засмеялась Синьминь. Лу Шо не пойдет на этот шаг. Цена развода слишком высока. Квартиру семье предоставляло государство. По закону, в случае развода бывшие супруги должны освободить жилплощадь. А арендовать жилье в черте города – ужасно дорого для одиночки.

– Именно потому, что вы никогда не разведетесь, нельзя бросаться такими словами.

Когда вы связаны, нельзя причинять другому боль. В противном случае два привязанных друг к другу человека превращаются в бомбу замедленного действия, которая рано или поздно взорвется.

Синьминь сжала бумагу в комок и подбросила в воздух. Описав изящную дугу, тот упал на пол, и к нему поспешил робот-уборщик.

– Вот ты, мама, связала всю свою жизнь с другим человеком. Ты счастлива?

Мать ничего не ответила.

Конечно, мама оставалась с отцом вовсе не из-за квартиры. Раньше многое было по-другому, разведенные женщины не были лишены возможности выжить. Но мама отказывалась говорить на эту тему. Всякий раз, когда Синьминь спрашивала, та злилась и уходила от ответа. С возрастом мама становилась спокойнее, осторожнее, тише, все чаще замыкалась в себе.

А раньше она была совсем другой, водила Синьминь по уличным забегаловкам, украдкой подбирала из травы отраву, оставленную для бродячих кошек и собак, втайне от мужа ела печенье и читала бумажные книги, запускала воздушных змеев на речной отмели, пила нектар полевых цветов, раскрашивала фигурки из бумаги, выращивала острый перец в старых ботинках. А самое дикое – она сама рассказывала: как-то ночью привязала Синьминь, тогда еще младенца, за спину и пошла кататься на роликах. Сколько раз Синьминь переживала за нее и даже, грешным делом, мечтала поменять ее на другую. Ее чувства к матери были очень сильными и сложными одновременно. С одной стороны, та раздражала невозможным поведением, но с другой – она чувствовала гордость за то, что ее мать особенная. В глубине души Синьминь представляла, что станет похожей на мать, когда вырастет.

Веселой, бесстрашной, готовой совершать дерзкие поступки. Но ей не хотелось иметь в спутниках такого человека, как отец, который вечно ворчит, всегда недоволен, которому ты в тягость просто потому, что существуешь.

– Если бы меня не было, ты была бы счастливее?

– В те времена рождение ребенка очень поощрялось.

– Ты сожалеешь, мама?

– О чем мне жалеть? До твоего рождения я была безрассудной. Да и после твоего появления я не то чтобы сразу поумнела. Когда ты подросла, я словно внезапно проснулась и решила перестать делать глупости. Как-никак мне нужно было воспитывать дочь и думать о ее будущем.

– Мама, ты такая милая.

– Какая ерунда! Разве можно так говорить матери?

Синьминь нежно прильнула к ней. Тело матери было мягким и рыхлым, но таким же теплым и надежным, как в детстве. Обе замолчали, наслаждаясь редкой возможностью побыть наедине в тишине и спокойствии. Пока отец спит, можно выдохнуть. У него всю жизнь были проблемы со сном. Даже в молодости, в пору расцвета сил, он спал поверхностно и чутко, а иногда разговаривал во сне. Мать и дочь, разбуженные его бормотанием, тихонько хихикали, закрыв рты руками. В последние годы болезни нагрянули одна за другой, сон стал еще хуже. Жизнь остальных подстраивалась под рваный режим бодрствования и отдыха отца. Когда он собирался ложиться, все замирали, когда он хотел есть, нужно было подать еду немедленно, причем домашнюю, а не быстрого приготовления. Отец и раньше отличался вспыльчивым характером, но сейчас стал грубым и непредсказуемым: мог взорваться и грязно выругаться в любой момент, по любой причине. Если бы такое случилось в прежние времена, их брак бы давно распался. Но с возрастом мама стала гораздо терпеливее. С опущенной головой и сжатыми зубами, точно воин, готовый в одиночку противостоять многотысячной армии, мать продолжала тянуть лямку, не обращая внимания на брань.

Может, так даже лучше. Ни ссоры, ни выяснения отношений не привели бы к ни к чему хорошему. Спор мужа и жены обычно не дает никаких результатов, все равно каждый остается при своем. Синьминь вспомнила их перепалки с Лу Шо и мысленно ужаснулась: они ведь тоже... докатились?

– Давно мы не разговаривали так долго, – сказала Синьминь и протяжно выдохнула.

– Давно не было такой тишины.

– Надо было раньше дать ему лекарства.

– Он не соглашался, боялся, что они повредят мозг. Кстати, ты зачем пришла сегодня?

– Да я несколько дней назад готовила кое-какие закуски, продуктов заказала с избытком. Вот, принесла отцу немного. Это не очень здоровое питание, но если нечасто есть, то нестрашно.

– Отправила бы с курьером.

Синьминь не ответила. Она сидела, опустив голову. Волосы ниспадали по бокам, закрывая лицо. Вдруг она протянула матери лягушку, сложенную из бумаги.

– Мама, а правда, что все мужчины одинаковые?

Увидев через дверной глазок курьера, стоящего перед входом в родительский дом, Синьминь остолбенела. Ее мозг готов был взорваться, в голове роились сотни мыслей. Ее бросало то в жар, то в холод. Обернувшись, она убедилась, что отец не проснулся, затем сделала глубокий вдох и медленно открыла дверь.

– Нам какая-то посылка? – спросила Синьминь, уставившись в грудь курьера.

– Ха, надо же! Вы переехали?

«Переехала? Да, чтобы скрыться от тебя...»

Синьминь с трудом сдерживала эмоции. Она подняла глаза и наткнулась на встречный пристальный взгляд. Они смотрели друг на друга и ничего больше не замечали, забыв обо всем на свете.

Наконец Синьминь отвела взгляд.

– Это квартира моего отца. И мы ничего не заказывали.

– Жилищное управление послало меня проверить воздуховоды, – объяснил курьер. – Сейчас мало кто хочет выезжать на дом, работников не хватает, и многие работают на нескольких работах по совместительству.

Синьминь посмотрела на его курьерскую униформу.

– У меня есть форма сотрудника ремонтной бригады. Но я предпочитаю эту. В ней я меньше похож... на маньяка.

Синьминь поджала губы.

– Если вы не впустите меня, центральный ИИ-модуль может заподозрить неладное. Я действительно пришел проверить вентиляцию. Пожилой жилец неоднократно жаловался, что в квартире плохая циркуляция воздуха и ему все время душно. Домашний ИИ проблем не выявил, но старик стоял на своем, жалобы дошли до жилищного управления – вот меня и отправили.

Синьминь впустила курьера внутрь.

– Как вас зовут?

– А почему вы говорите шепотом?

– Отец спит.

Курьер кивнул. На его лице играла едва заметная улыбка.

– Можете звать меня Чжоу Ю. «Ю» как в «божественном благословении»^[18].

– Чжоу Ю?

– Угу.

Синьминь шла за Чжоу Ю, наблюдая, как тот разворачивает тонкий экран, похожий на каллиграфический свиток, подключается к системе «Умный дом» и запрашивает данные о составе воздуха в квартире за последние два года, схемы воздушных потоков и коммуникаций. Там было что-то еще, но больше Синьминь ничего не поняла. Оказалось, что ощущение комфорта и уюта, что-то вроде как само собой разумеющееся, достигается весьма сложным путем тонкой настройки процессов и множества взаимосвязанных компонентов.

Ее поразило, как легко Чжоу Ю получил доступ к данным чужой квартиры.

Чжоу Ю заметил ее растерянность.

– При регистрации нового специалиста по ремонту в жилищном управлении, его биометрические данные загружаются на все центральные ИИ-модули района. При вызове на дом работнику нужно пройти идентификацию личности, после чего он получает доступ ко всем данным системы.

– Как сложно!

– Поэтому и проверяют строго – сотрудник ремонтной бригады не может быть человеком со злым умыслом.

«То есть вы – официально хороший человек. Проверенный».

Синьминь уловила скрытый подтекст и поняла, что Чжоу Ю дразнит ее, но не захотела подыгрывать и не ответила вслух, лишь подумала про себя. Она почувствовала легкую дрожь, будто что-то сместилось внутри. Обычно ей тяжело давалось общение с незнакомцами, а тут на каждое его слово ответ рождался сам собой.

Закончив с проверкой данных, Чжоу Ю подошел к стене и, пройдя верификацию с помощью отпечатка пальца, открыл узкий прямоугольный отсек. Синьминь зачарованно наблюдала за процессом – впервые в жизни она видела «внутренности» квартиры. Бессчетное множество труб и проводов переплетались друг с другом, словно кровеносные сосуды в организме человека.

Чжоу Ю засунул руку в отсек, пошарил внутри и, нащупав искомое, вытащил наружу какую-то прозрачную трубку, провел по ней пальцами дальше. Его рука полностью скрылась из вида, а тело плотно прижалось к стене. Раздался какой-то шорох. Чжоу Ю действовал наощупь в темноте, так как разглядеть что-то внутри было невозможно. Синьминь вспомнила про морских животных, уверенно и точно управляющих своими щупальцами. Захватывающе, почти нереально.

– Вот, посмотрите! – сказал Чжоу Ю, вытаскивая из стены колбу из какого-то металлического сплава.

Синьминь взяла у него колбу – она оказалась тяжелее, чем выглядела.

– Это контейнер накопителя вредных газов, который собирает главным образом углекислый газ и масляные пары от готовки. Попав в накопитель, токсичные газы сортируются, распределяются по контейнерам, перерабатываются, а потом чистый воздух возвращается в квартиру. Ну, если упрощенно. На самом деле все немного сложнее.

– А сейчас там что?

– Угарный газ. В этом контейнере накапливается угарный газ.

– Что?

– Квартиры первого поколения отапливались газом, поэтому системы оборудовались такими контейнерами. Сейчас принцип отопления поменялся, но контейнеры никто не демонтировал, потому что надышаться угарным газом можно и в быту. Теоретически, если при готовке что-то пригорит или задымится, будет выделяться угарный газ. Конечно, сейчас эта установка нужна просто как подстраховка.

– Вот именно, многие еду готовят всего-то пару раз в жизни.

– Пожилой жилец жаловался на плохой воздух. Ему часто становилось душно, кружилась голова, появлялась испарина. Поэтому я сегодня проверю все трубки и контейнеры накопителя вредных газов.

– Но дома давно никто готовит. Откуда мог взяться угарный газ? Может, это побочный эффект от приема успокоительных, без которых он не засыпает? Тем более что он не знает, что принимает лекарства.

– Все понятно. Но раз уж я здесь, надо произвести полный осмотр. – Чжоу Ю достал какой-то прибор с индикатором, похожим на циферблат, и прикрепил к корпусу металлического контейнера. Не обнаружив никаких отклонений, он хотел было установить контейнер на место, как вдруг посмотрел на Синьминь. Его глаза сузились, превратившись в щелочки, похожие на два полумесяца.

– Что?

– Хотите попробовать установить его обратно? Я помогу.

Синьминь покосилась на ближайшую камеру видеонаблюдения.

– Надо же, вы, курьеры, и слепые зоны камер квартиры знаете?

– Сейчас я не курьер, а техник, – ответил Чжоу Ю.

Многие неправильные поступки совершаются не из мужества и решимости. Иногда достаточно просто оступиться. А в голове раздается лишь шум, похожий на жужжание роя пчел, лишающий возможности думать. Может быть, становится немного страшно, но времени бояться нет, есть лишь надежда, что пронесет. Она уже сделала шаг – к цвету, к неге, к запаху, к теплу чужого тела. И пусть это лишь иллюзия, на тот момент ее вполне достаточно.

Впоследствии Синьминь думала об этом много раз. Максимум, что смогла запечатлеть камера на кухне ее отца, – это две фигуры, прижатые друг к другу, наполовину скрытые темным зевом отсека с коммуникациями. Синьминь уверяла себя, что бояться нечего. Даже если камера что-то и поймает, отец все равно редко просматривает записи. По прошествии нескольких дней со стороны отца не было никакой реакции, и Синьминь успокоилась. Теперь она в какой-то степени понимала чувства Лу Шо. Оказывается, чем более виноватым себя чувствуешь, тем более спокойным нужно казаться. Усвоив эту истину и применив ее на практике, Синьминь даже прониклась сочувствием к супругу.

В конце концов, эта игра не так уж и опасна. Теперь они были парой, которая делит общую постель, но видит разные сны, и у каждого из них есть роман на стороне. Их ложь неубедительна, но даже понимание ситуации не добавляет остроты отношениям. Синьминь тешила себя надеждой, что это хрупкое равновесие никогда не будет нарушено. Ей не нужно большего, и она не хотела терять того, что имела. В последний раз такая нелепая идея приходила ей в голову на свадьбе...

Возможно, потому что теперь у нее появился подобный опыт, Синьминь смогла трезво оценить собственные поступки и разложить все по полочкам. Раз со стороны Лу Шо не возникало никаких вопросов, что именно ее беспокоит. Она была похожа на ловца змей, который стоит на каменистом холме, тревожный и напряженный, в каждой тени под камнями ловец видит скрытую угрозу, но вместе с тем надеется на счастливое стечение обстоятельств.

Еще не было слишком поздно, еще можно успеть отступить. Но даже понимая это, Синьминь с нетерпением ждала следующей встречи, мысленно снова и снова возвращаясь к сцене в отцовском доме, когда они назначили друг другу свидание. Образы крутились в голове, и ее сердце билось сильнее, а по телу разливалось тепло. Это воспоминание было таким свежим и прекрасным, что, казалось, никогда не померкнет, сколько бы она к нему ни возвращалась. Стоило ей заговорить, и эмоции сразу просочились бы наружу. Потому Синьминь стала особенно молчаливой. Даже с Ноликом почти не разговаривала. А раз она не начинала разговор, то молчал и Нолик. Однако в день тайного свидания, когда она уже собиралась выйти из дома, Нолик вдруг подал голос:

– У тебя в последнее время хорошее настроение.

– Работа идет неплохо. Да и к тому же мы недавно встречались с подругами.

– Да, да, у них все хорошо?

– Да, все в порядке. – Синьминь мельком взглянула на часы и открыла шкаф. – Прости, что мы почти не разговаривали последние два дня.

– Ничего страшного. Ты же знаешь, я всего лишь чат-бот. Я появляюсь тогда, когда нужен. Ты сегодня куда-то уходишь?

– Схожу к отцу. Он снова жалуется на тяжесть в груди. Электронный семейный доктор уже провел диагностику, дополнительно я обратилась к нескольким специалистам онлайн, но никто не нашел причину. – Говоря это, Синьминь крутилась перед зеркалом, прикидывая на себя две юбки, не зная, какую выбрать. Она уже хотела попросить совета у Нолика, как вдруг ей пришла в голову другая мысль. Она вытащила из шкафа приталенное платье с узором пейсли и без колебаний надела его.

– Моя помощь нужна? – спросил Нолик, точнее, это, конечно, был Первый, который уловил ее секундную нерешительность.

– Нет, я уже ухожу. Давай позже поговорим.

Неизвестно почему, но от этого разговора по спине Синьминь пробежали мурашки. Как будто она поворошила камень на том каменистом холме и увидела под ним юркую тень, которая сразу же исчезла в траве, прежде чем ее успели разглядеть.

Пока Синьминь ехала в отель, в ее голове роились самые разные мысли. Несколько голосов звучали, перебивая друг друга, но самый громкий из них твердил: «Скорее возвращайся, еще не поздно!» Именно наперекор этому голосу она решила, что пути назад нет. Она хотела лишь сделать то, что замыслила сама, по собственной воле.

Чжоу Ю опоздал. Синьминь нашла номер и позвонила в дверь, но никто не открыл. Уже была половина четвертого. По коридору то и дело проходили постояльцы и косились на нее. Ощущение неловкости нарастало. Повернувшись к двери, Синьминь с силой надавила на кнопку звонка и не отпускала, пока не заболело плечо. Она словно висела на одной руке над пропастью. В конце концов Синьминь не выдержала и развернулась, чтобы уйти, но упала в горячие объятия человека, подошедшего к номеру. Сильные мускулистые руки крепко обхватили, укрыли ее целиком.

Тихий звук ударил по барабанным перепонкам, словно лопнула туго натянутая струна.

Щелк.

Это повернулся дверной засов.

Дверь перед ними распахнулась.

Горячее дыхание стихло.

Они лежали плечом к плечу, их грудные клетки поднимались и опускались все размереннее, дыхание постепенно приходило в норму. Пот медленно испарялся с обнаженной кожи. Два тела рядом, но каждое дрейфовало по собственному океану одиночества.

– Знаешь, почему ты мне нравишься? – спросил Чжоу Ю.

Синьминь сконфуженно хмыкнула: какая-то банальщина из третьесортного сериала, ужас.

– А знаешь, почему я тебе нравлюсь? – изменил формулировку Чжоу Ю.

– А ты мне нравишься?

Чжоу Ю улыбнулся и заложил руки за голову.

– Это неважно.

Синьминь задумалась над его словами. Скорее всего, он говорил правду: этому мужчине действительно многое безразлично. Но что-то его все-таки волновало, раз он старался показать обратное. У мужчин с хоть какими-то амбициями всегда есть потребность показаться лучше, даже победить... «Наслаждение». Синьминь показалось, что Чжоу Ю рассуждает немного по-детски. Она повернула голову и впервые внимательно вгляделась в его лицо, к своему удивлению обнаружив, что он очень молод.

Разумеется, Синьминь вряд ли станет спрашивать, сколько ему лет. Она вообще ни о чем не будет его спрашивать.

Не станет сомневаться, представлять, просто пустит ситуацию на самотек. Так было и с Лу Шо: она никогда не хотела знать, сколько у него женщин, кто они, как выглядят, чем отличаются.

Она не хотела думать об этом, иначе ей стало бы слишком... жалко себя.

– Быть немного глупым – даже хорошо, – сказала Синьминь.

– Глупым? Это про меня?

– Машины могут быть только умными, они не бывают глупыми.

Чжоу Ю вскинул бровь – хотел что-то спросить, но передумал.

Синьминь уловила его намерение и молча улыбнулась. Скорее всего, она никогда не будет испытывать неприязни к этому человеку. Быть внимательным к женщинам – это талант. Мало того, что у него есть этот талант, ему это еще и нравится. Кто знает, может, это особенность профессии?

– О чем ты думаешь?

– О том, какие у тебя коллеги.

– Ты хочешь... – Он сделал вид, будто сейчас набросится на нее.

Синьминь прижала его обратно.

– Скажи мне одну вещь. Только честно. – Да, она решила ни о чем его не спрашивать, но этот вопрос был исключением. Он касался лично ее, и только ее.

– Ты сказал, что знаешь, где находятся все слепые зоны камер. Это была ложь?

Чжоу Ю улыбнулся и кивнул.

– То есть камера все сняла?

– Сняла и сняла, что с того? Запись ведется в режиме реального времени, двадцать четыре часа в сутки. Представь, сколько в городе таких камер, кто вообще станет все это смотреть? А раз никто не смотрит, то какая разница, есть запись или нет?

Синьминь продолжила его мысль по-своему:

– То есть центральный ИИ-модуль просматривает полученные с видеокамер записи, анализирует их, выделяет потенциально проблемные и отправляет на проверку? Каковы критерии оценки видео у искусственного интеллекта? Он ведь не сам их изобретает. Очевидно, перед вводом в эксплуатацию его обучают – наверное, на данных, основанных на моральных принципах и этических нормах человеческого общества. В ядре системы – забота о семье, о благополучии каждого жильца. Это базовый алгоритм. Реакция на одно и то же изображение у разных ИИ может отличаться. К примеру, если центральный ИИ-модуль в квартире отца увидел, что мы целуемся, он может не найти в этом ничего предосудительного. Но если нас увидит наш Первый...

Чжоу Ю расхохотался – хрипло, прерывисто, будто у него в горле что-то сломалось.

– А с чего ты решила, что ИИ не умеет лгать? Допустим, он понимает, что в кадре есть нечто подозрительное, но обязан ли он реагировать? Что, если он решит не только промолчать, но и помочь нам скрыть правду? Только он один знает, что видел. Искусственный интеллект умнее человека, но не обязательно честнее. У него своя логика. Да, забота о семье – его главный приоритет, но совпадает ли его понимание «заботы» с твоим? Я тогда сказал, что в системе наблюдения есть слепые зоны, и это на самом деле так. Слепая зона – это сам центральный ИИ-модуль.

Синьминь ничего не сказала. Она закрыла глаза, пытаясь пережить внезапный приступ головокружения. Что-то промелькнуло за закрытыми веками, словно красная вспышка. Та самая змея.

Люди склонны доверять домашнему ИИ больше, чем себе.

Обладая сверхъестественной вычислительной мощностью и огромной емкостью памяти, он никогда не ошибается, никогда не устает. Он справедлив и объективен, всеми силами защищает интересы семьи, проживающей в квартире. Его забота – это алгоритм. Его миссия – сделать человека счастливым.

Люди доверяют искусственному интеллекту целиком и полностью, ему поручают все дела – от важных до самых пустяковых, он управляет и утюгом, и качеством сна хозяина.

«Мы доверили им все, – думала Синьминь с нарастающим ужасом, – и даже мысли не допустили, что они могут лгать».

Вернувшись домой из отеля, Синьминь потеряла покой и сон. В ее голове засели слова Чжоу Ю. Он попросил ее хорошенько подумать, кто на самом деле помогает Лу Шо, перехватывает «ошибочные» доставки, перенаправляет их в камеру хранения?

Чжоу Ю был прав: центральный ИИ руководствуется собственными... соображениями. То, что раньше Синьминь не хотела замечать, теперь стало очевидным. Центральный ИИ квартиры родителей знал, что они с матерью тайком подсыпают отцу прописанное ему снотворное, и видел ее интрижку с Чжоу Ю. А Первый знал, что Лу Шо устраивает махинации с посылками, и был свидетелем отношений Синьминь с курьером. Знали – и никому не сообщили. Более того, они были пособниками.

Если центральный ИИ считает, что обман идет на пользу семье, он пойдет на обман. Он примет любое решение, если сочтет, что так будет лучше для этого дома.

По его мнению.

Оказалось, что мир и стабильность в ее жизни обусловлены решением Первого. Никто не знал, каковы критерии, положенные в основу его суждений. Черный ящик квартиры. Слон в комнате.

К четвертому дню Синьминь так и не удалось наладить сон. Успокоительные тоже не помогали. Ее работоспособность снизилась, да и работала она через силу. За какие-то полчаса сделала целых три ошибки. Синьминь встала, пошла налить себе стакан воды и на каждом шагу ощущала, как двадцать восемь глаз наблюдают за ней со всех сторон.

Она окликнула их.

– Нолик, ты здесь?

– Конечно, ты же знаешь.

– Я немного устала.

– Да, в последние дни ты допускаешь много ошибок. Если ты плохо спишь, может, подключить тебя к врачу?

Синьминь поняла, что с ней говорит Первый. Почему? Какая необходимость обращаться к доктору после пары дней бессонницы? Почему не на следующий день или не через три? Почему бы просто не принять лекарство?

– Ты мне не доверяешь?

– Доверяю. Мне просто интересно, на каком основании я буду обращаться к доктору?

– На основании данных по частоте сердечного ритма, когнитивному уровню, активности коры головного мозга.

– Ох, понятно! Первый, извини, доставила тебе хлопот. Каждый день приходится думать и принимать за меня решения.

– Я Нолик. И я никогда не устаю.

– Извини, Нолик. Да, ты никогда не устаешь.

– Тебе нужно поспать. А еще, нужно верить Первому.

– Конечно. Он желает нам только добра.

Синьминь знала, что все домашние системы города связаны в единую сеть и имеют доступ к любым локальным данным. Иными словами, стоило Первому захотеть, он мог подключиться к какой угодно системе наблюдения, в том числе в транспорте или в гостинице, и отслеживать ее местонахождение. Синьминь грела мысль о том, что он уже так и поступил с Лу Шо. Теперь она понимала, почему Лу Шо дома вел себя крайне сдержанно.

От домашнего божества ничего нельзя утаить.

То, что Первый выбрал молчание, было оптимальным решением, полученным в результате анализа многих параметров. Согласно заложенному алгоритму, домашнее божество предпочло хранить молчание и сохранять статус-кво. По крайней мере, на данный момент.

Она сидела как на вулкане, день и ночь обдумывая возможные результаты расчетов Первого, боясь пошевелиться. Быть пойманной на измене – страшный сон каждой женщины. Синьминь не могла рисковать. Даже разлука с Чжоу Ю не была такой мучительной, как тот факт, что за ней бесконечно наблюдают десятки глаз, десятки ушей прислушиваются к каждому движению, и даже цифровая переписка держится под контролем.

Стоило Синьминь проснуться, сразу же возвращалось гнетущее ощущение слежки. Когда понимаешь, что сбежать от слона в комнате невозможно, сложно не начать задыхаться. Она даже не могла толком ни с кем поговорить – средств связи было много, но все они находились под контролем заботливых домашних божеств. Синьминь говорила себе, что нужно потерпеть. Наверняка она не первая оказалась в подобной ситуации. Стоит немного потерпеть и можно будет привыкнуть. Если в достаточной мере привыкнуть, можно будет забыть. А если забыть, можно снова вернуться к нормальной и спокойной жизни, в которой она будет притворяться, что ее судьба находится в ее собственных руках, что у нее по-прежнему есть свобода.

Ведь она уже терпела, привыкала, забывала. Основы старого воспитания, казалось, подходили и для сосуществования с искусственным интеллектом. Но на практике это не работало.

За последние четыре дня Синьминь стала гораздо более рассеянной, ей казалось, что земля уходит у нее из-под ног. Теоретически она должна была мучиться, испытать все омрачения запретной любви по полной программе: жадность, привязанность, гнев, гордыня, неведение^[19]. Она должна была бояться разоблачения, бояться, что Первый раскроет ее связь на стороне. По законам человеческой драмы об измене именно так все и должно было произойти. Но вместо этого она думала только о Первом, об их домашнем божестве, о его абсолютной власти и непостижимой мудрости и о том, что у него есть собственные моральные принципы, ради которых он может солгать.

Синьминь чувствовала страх – смутный, неотчетливый, тягучий. С одной стороны, она беспокоилась, но с другой – не верила, что катастрофа на самом деле произойдет. Не с ней. Но даже неотчетливый страх давил и днем, и ночью. Синьминь понимала, что так больше продолжаться не может и ей нужно что-то немедленно предпринять. Она не ожидала, что в этот тревожный момент испытает новое потрясение.

– Синьминь? – в динамике раздался неуверенный голос.

– Диннин? – удивилась Синьминь.

– Да, это я. – На другом конце повисла тишина.

Синьминь сразу догадалась: случилось что-то серьезное. За десять лет их знакомства Диннин звонила ей не более трех раз. А сейчас еще и молчала в трубку. Это было неспроста.

– Что случилось, говори!

– А-Цань пропала.

Синьминь не нашла, что ответить. Впервые на ее памяти Диннин была настолько встревожена.

– Я нашла для нее хорошую комнату. В очень удобном месте, плата приемлемая. Надо было быстро принять решение. Я попыталась связаться с А-Цань, но телефон был недоступен. На сообщения в чате она тоже не ответила. Через два дня ситуация не изменилась, и я начала беспокоиться. Она часто отвечает не сразу, но никогда не молчала дольше двух дней. Ну, кроме того случая. Но сейчас у нее проблемы со здоровьем, вряд ли она снова впуталась в подобную авантюру. Я подождала еще день. По-прежнему тишина. Потом уже не выдержала, попросила друга помочь, узнать ее адрес. Нашла это ужасное место – даже лифта нет, комнатка размером с туалет, еще и тараканы бегают, воняет... – У Диннин перехватило дыхание.

– А-Цань была там?

– Нет. В комнате остались какие-то вещи, но друг, который пошел со мной, сказал, что кто-то явно побывал там до нас. Документы А-Цань исчезли, личные вещи тоже. Возможно, она взяла их с собой.

– Когда это случилось?

– Сегодня. Я только оттуда.

– В таком старом доме наверняка нет системы «Умный дом» и видеонаблюдения. Но на улице должны быть камеры. Твой друг может их проверить? – Синьминь знала, что у Диннин есть один полезный приятель, который может помочь с вещами, недоступными обычному человеку. Однажды Диннин выпила лишнего и хвасталась этим другом, говорила, что он «хорошо смотрится в форме».

– Хорошо, – ответила Диннин. – Синьнинь, боюсь, с ней что-то случилось.

– Не накручивай себя.

– Если бы видела то место, ты бы понимала, о чем я. Друг сказал, что ситуация может оказаться сложной.

– Все равно, не надо надумывать.

– А вдруг как в прошлый раз?

– Отправь мне адрес, я схожу.

– Ты понимаешь, который сейчас час? Одной туда идти опасно.

– Хорошо, поеду завтра. Просто скинь мне адрес. Если есть проблема, будем решать. Сейчас уже поздно, дома начнут волноваться, возвращайся скорее. Завтра поговорим.

– Вы много болтали на нашей встрече. Ты ничего необычного не заметила?

– Да все было как всегда. Ты же знаешь А-Цань.

Но знали ли они А-Цань на самом деле?

За столько лет знакомства они не выяснили практически никакой информации о ней. Даже возраст она сообщила совсем недавно. Они обсуждали комиксы, которые читали в детстве, и назвали свой возраст: Хуэйсинь было тридцать, Синьминь тридцать шесть, Диннин тридцать семь, а А-Цань – сорок четыре. Все были шокированы, так как предполагали, что она младше Синьминь. Это был единственный достоверный факт об А-Цань, которым они располагали. Если вдуматься, они даже не знали ее полного имени, лишь сокращенное – А-Цань.

А-Цань редко рассказывала о себе: некоторые люди словно рождаются неспособными на такие разговоры. Все, что она обсуждала, не имело к ней прямого отношения. Ей нравились самые разные вещи: музыка, поэзия, театр, комиксы, история науки, фигурное катание и даже детские развивающие игры. Стоило дать повод, и она с упоением погружалась в любую из этих тем, оживлялась, загоралась, ее слова лились нескончаемым потоком. От происхождения стилей в искусстве через забавные истории и слухи переходила к тому, как все это повлияло на мир, и заканчивала собственной точкой зрения... Так она и жила в любви ко всем этим нематериальным вещам, как будто они способны прокормить ее.

Им всегда было достаточно той А-Цань, которую они знали.

Как все эти годы ей удавалось сводить концы с концами? Иногда она могла обмолвиться о своих трудностях, они выслушивали ее и помогали чем могли. Помогали аккуратно, не пересекая незримую черту личных границ.

Невозможно смотреть, как человек падает, и не протянуть ему руку. Но можно просто не смотреть, отказаться замечать. Убедить себя, что ничего страшного не произойдет.

До тех пор, пока это страшное не произойдет.

– Я же говорила, нельзя искать остров в другом человеке, даже если тонешь.

Синьминь подняла голову и увидела перед собой А-Цань, все в той же застиранной джинсовой куртке и футболке с коричневым пятном. Синьминь могла только шептать: «А-Цань... А-Цань», – не в силах произнести ничего другого. Она больше не могла поддеть подругу за то, что та использовала книжные цитаты в повседневной речи. И еще труднее было признаться, что у нее уже давно появилось нехорошее предчувствие, но она так ничего и не сделала для А-Цань.

– Синьминь, твоей вины здесь нет.

Синьминь опять позвала А-Цань, будучи не в состоянии выговорить ничего другого. Она хотела спросить, куда А-Цань пропала, но слова застревали в горле. Словно там захлопнулась каменная дверь, мешающая звукам выйти наружу.

Утреннее солнце бросало косые лучи на фигуру А-Цань, ее кожа засветилась, силуэт начал терять краски и очертания, постепенно становясь прозрачным. Солнечный свет проходил сквозь нее. А в следующую секунду А-Цань исчезла.

Синьминь услышала, как ее зовут.

– Ложись в кровать и поспи, – сказал Нолик.

Синьминь не сдвинулась с места.

Она еще находилась под впечатлением от увиденного во сне. После четырех бессонных ночей она задремала, упав головой на стол.

– Нолик, мне приснилась А-Цань.

– Не надо так переживать. Вполне возможно, что через несколько дней она вернется. А о чем вы разговаривали?

– О какой-то ерунде. Нолик, я никому не остров и не опора. Мне страшно.

– Ты же знаешь, я всегда рядом. Ты собираешься сегодня съездить к А-Цань домой? Я вызову тебе машину.

Синьминь встала, быстро умылась, небрежно вытерла лицо, а когда выпрямилась и посмотрела в зеркало, внезапно задрожала всем телом – в зеркале отражалась стильная и современная ванная комната. Абсолютно пустая.

– Нолик, я... Я еще существую? – спросила она.

Такси, вызванное Ноликом, еще не прибыло, когда Синьминь пришло приглашение в видеочат от Диннин.

– Давай вечером поговорим, я собираюсь к А-Цань, – ответила Синьминь.

– Не надо никуда ехать. Зайди в чат. Хуэйсинь тоже на связи, мне нужно вам кое-что сказать, – настаивала Диннин.

Сердце Синьминь пропустило один удар. Она как будто снова посмотрела в пустое зеркало без отражения, похожее на глаз без зрачка.

Она нажала на кнопку «Принять» и вошла в виртуальный чат. Ее аватар распахнул резные створки ворот и шагнул в старинный сад в южном стиле. Поднявшись по извилистой тропе на вершину небольшой горы, аватар прошел мимо пруда с островком из искусственного камня, оставив за спиной разбросанные по склону павильоны с белыми стенами и черной черепицей. На тропу падали причудливые тени от нависающих веток деревьев, отчего дорога то погружалась в темноту, то оказывалась на ярком свету. Наконец ее аватар остановился у восьмиугольной беседки, спрятанной среди стволов бамбука, сосен и банановых пальм. Там уже ждали аватары Хуэйсинь и Диннин – такие же, как в жизни. Когда-то это был рай для них четверых, их личный Персиковый Источник, который Диннин обустроила по своему вкусу^[20].

– Говори, – услышала Синьминь собственный голос.

– Лучше я, – вмешалась Хуэйсинь.

Синьминь повернулась и посмотрела на пруд, где на больших темных листьях лотоса появились заостренные бутоны. А-Цань терпеть не могла цветы лотоса.

– После вашего разговора друг Диннин пробил медкарту А-Цань. Диагноз – злокачественная опухоль первой стадии. Если бы операцию провели вовремя, то никаких серьезных проблем не возникло. Но после диагностики А-Цань по неизвестной причине так и не вернулась в больницу для дальнейшего лечения. Кроме того – об этом я узнала только сегодня утром – она задолжала огромную сумму микрофинансовой организации. Кредит с бешеными процентами. Он разросся до такой суммы, что мы никак не потянем.

Диннин перебила:

– У этой конторы очень серьезные связи. Выжав из заемщиков все соки, они перепродают их кредиты, называют своих клиентов «мясом»^[21]. Я слышала, уже были случаи, когда их заемщики пропадали без вести.

Синьминь ухмыльнулась. «Мясо» – это действительно про А-Цань.

– Но это лишь слухи, – добавила Диннин.

– Я хочу помочь ей! – заявила Синьминь. Она окинула быстрым взглядом подруг, хоть и понимала, что смотрит на аватары.

– Не спеши! Диннин знала, что ты можешь принять поспешное решение, поэтому мы и вызвали тебя сюда, – откликнулась Хуэйсинь.

Синьминь молча посмотрела на Диннин.

– Ты не сможешь спасти ее. Никто не сможет. Даже если мы объединим усилия. Слишком поздно. И это не связано с процентами по кредиту.

– Но хотя бы долг мы можем закрыть. Сколько?

Диннин назвала сумму. Синьминь от изумления лишилась дара речи. Ее аватар в прекрасном саду обессиленно опустился на скамейку. Видимо, ее намерения оказалась такой же иллюзией, как и виртуальный образ в чате. Аватары Диннин и Хуэйсинь обняли ее. Это было чисто визуальным действием, они не чувствовали ни прикосновения, ни тепла друг друга.

Изначально она планировала продать все, что у нее было, и добавить свои сбережения, но по сравнению с суммой, которую назвала Диннин, это была капля в море. Впервые в жизни Синьминь ощутила, насколько важны деньги, и впервые отчетливо оценила свои реальные возможности.

– Может, нанять частного детектива? – предприняла еще одну отчаянную попытку Синьминь. – Если даже твой друг в форме ничего не может сделать, надо искать другие пути.

– Иногда лучше не знать правду, – ответила Диннин.

– Да. Даже если мы найдем ее, чем мы сможем помочь? – поддержала ее Хуэйсинь.

Даже Хуэйсинь понимала больше, чем Синьминь.

Вот для чего Диннин собрала их здесь. Не ради спасения А-Цань. Они уже мысленно распрощались с ней и хотели закрыть вопрос прямо здесь.

– У нас тут, получается, проводы? – усмехнулась Синьминь, и сердце ее вдруг сжалось. Значит, она так же, как и остальные, бросила подругу в беде.

– Я знаю, что вы с ней близки. Я попрошу своего друга продолжить поиски. Если А-Цань появится, он скажет. Мы сами даже не знаем, где искать. Нет смысла носиться туда-сюда, словно безголовые мухи, понимаешь? – уговаривала Диннин.

Виртуальная Синьминь ничего не ответила. Ее аватар рассыпался в снежную пыль и растворился в воздухе.

Синьминь разорвала соединение и вышла из чата.

Синьминь наблюдала, как мужчина напротив затолкал в рот два последних помидора в форме листа шпината, а затем, дожевывая на ходу, поднялся с места, взял телефон и удалился в свою комнату. Последние несколько дней она постоянно путала формы, принимая доставку ужинов быстрого приготовления. Так появились на свет помидоры в форме листьев, рис в брикетах, яйца в виде лапши и другие вариации. Лу Шо было безразлично. Во время еды он смотрел только в свой дисплей, сосредоточившись на финансовой аналитике, машинально закидывал в рот еду с подноса, а затем уходил. Он не замечал продуктов необычной формы и не замечал человека, приготовившего эти блюда. Синьминь для него словно стала прозрачной, он игнорировал ее с момента последней ссоры, смотрел сквозь нее, фокусируясь на предметах, расположенных позади, будто человека перед ним не существовало. Даже больше: он не удивлялся ее рассеянности и не сердился. Лишь однажды вспылил, потому что его одежда пролежала три дня нестираной. Увидев на дне корзины свой смятый пиджак, он так разозлился, что пинком перевернул корзину и долго бормотал ругательства себе под нос.

Синьминь наблюдала за выходками мужа со стороны, словно смотрела дешевые одноактные пьесы. Сидя в темном углу зрительного зала, она смотрела на освещенную прожектором сцену, где мужчина и не видимая им женщина ходили мимо друг друга в тесной квартире, занимались каждый своими делами и жили сами по себе, каждый в собственной одинокой и безмолвной пустыне. Когда-то эта женщина, может, и пыталась заговорить, но ее никто не услышал. Она подходила к мужчине, чтобы тот ее заметил, но его взгляд по-прежнему проходил насквозь. В конце концов женщина стала совершенно невидимой и обрела покой. Она нашла свое место.

Синьминь не чувствовала обиды и не думала, что Лу Шо намеренно пытается ее огорчить. Вероятно, он действительно не мог ее увидеть, может быть, она и вправду стала прозрачной, а ее шаги были легкими и невесомыми... Она все время слышала монотонный звук работы машин за стенами квартиры. Неожиданно засыпала, а проснувшись, долго пыталась понять, где она находится и который сейчас час. И потом, по прошествии какого-то времени, вспоминала, что А-Цань пропала.

Осознав, что стала невидимкой, Синьминь нисколько не испугалась. Настоящая Синьминь сейчас, должно быть, находилась в восьмиугольной беседке, которую она не покидала с того самого дня. В виртуальном пространстве до сих пор хранился образ А-Цань, ее то смеющееся, то хмурое лицо. Когда Синьминь захочет, она сможет увидеть запечатленный образ подруги. Та А-Цань будет делать только то, что уже делала раньше, но Синьминь достаточно просто быть там, рядом с цифровой копией А-Цань, чтобы удостовериться в их взаимной реальности. Пока они были вместе, они оставались живыми людьми из плоти и крови.

Как в древней пьесе «Пионовая беседка»: «В саду – как во сне». Подобно героине Ду Линян, Синьминь бродила среди зеленых холмов, усыпанных красными азалиями, вдыхала пьянящий аромат трав, смотрела на облака и закат.

На самом деле, этот сон может никогда не кончаться^[22]. Синьминь даже не требовалось подключаться к их виртуальной комнате, достаточно было мысленно перенестись в это место. А на свою жизнь в собственной квартире она смотрела с холодной отстраненностью, будто эта «пьеса» не имела к ней никакого отношения.

– Диннин была права: мы с А-Цань были особенно близки. Какие-то вещи она доверяла только мне.

– И какие же? – спросила мать, вытягивая из сжатой ладони Синьминь скомканную салфетку.

Ровно так же делала и А-Цань, даже движение было аналогичным, даже после тех слов... Она все равно вытянула у нее салфетку. Синьминь процитировала матери фразу, что сказала ей тогда А-Цань:

– Она сказала, бедным людям трудно заводить друзей. Я спросила, почему. Она ответила: люди считают, что она будет рада любому, кто проявит к ней хоть немного доброты.

Мать кивнула, словно понимала, что хотела сказать А-Цань. Как она могла понять эту фразу, вырванную из контекста?

– Если судьба человека слишком печальна, в глазах остальных он становится призраком.

– Ты опять говоришь что-то не то. Какие еще призраки?

Мама не ответила.

– Надо было тогда, на встрече, задать ей еще один вопрос. На самом деле у А-Цань есть и сильные стороны. Мама, я всегда считала А-Цань сильной. Но эта сила проявлялась в чем-то другом, не в том, чтобы «выживать».

Мать внимательно слушала, опустив голову. Раньше Синьминь никогда не разговаривала с ней о подругах. Видимо, потому что после окончания учебы они вообще редко разговаривали, ну а после свадьбы и вовсе почти перестали видеться.

– И в чем же заключается ее сила?

– Она всегда была очень прямой и категоричной, у нее неординарный взгляд на вещи. Ее мнение о ком-то или о чем-то становится очевидным практически сразу, но предугадать ее следующий шаг невозможно. – Синьминь взяла новый лист бумаги и начала складывать из него звезду. Она вдруг осознала, что это описание подошло бы и для ее мамы в прошлом.

Но все же А-Цань и мама сильно отличались друг от друга. Мать шла вперед одна, не оглядываясь, и тех, кто не поспевал за ее темпом, просто оставляла позади. А-Цань же, напротив, искренне подбадривала, подталкивала других, зазывала проказничать вместе. Когда у Синьминь начался разлад с Лу Шо, А-Цань предложила: «Переезжай ко мне». Совсем не думала о последствиях, не оставляла места для маневра, решив однажды, что хочет всегда оставаться одной. Она всячески увиливала от жизни, в которой кто-то мог отслеживать каждый ее поступок. И даже в отчаянном положении сохраняла удивительное воодушевление. Возможно, как вид, она приближалась к исчезновению, но все равно продолжала бороться за существование до самого конца. Сколько шагов еще получится, столько и сделает.

– Это все хорошо, но тебе, Синьминь, не стоит на нее равняться.

Синьминь улыбнулась. Мать хорошо понимала ее и знала, что в глубине души дочь завидовала А-Цань, пусть даже у той не было ничего, кроме живости и оптимизма. Ее побег от мира тоже мог называться движением вперед. Куда? К другому, новому миру, где у нее было бы больше шансов выжить.

– Иногда мне кажется, что выход есть. Ну а почему бы не попробовать? А вдруг? Неужели и правда нет возможности выжить в одиночку? Я хочу пожить для себя, пусть даже всего один день.

– Нет, нужно жить в реальном мире. Нельзя совершать импульсивных поступков, иначе можно потерять все. Вы и так живете гораздо лучше, чем мы в свое время.

– Мама, а ты не думала, что вдовы вполне нормально живут? Им и квартиру не нужно освобождать...

Синьминь посмотрела в сторону балкона. Там как раз находился ее отец, закованный в нейрокаркас. Ранним утром он всегда пребывал в хорошем настроении и с упоением делал зарядку, растягивая затекшие мышцы. Он давно уже стал единым целым с механизмом, помогающим ему двигаться, и, казалось, полностью принял свою кибернетическую сущность. Сейчас трудно представить, что этот человек поначалу отказывался даже принимать помощь сиделки. Когда паралич приковал его к постели, он страдал недержанием, мучился от провалов в памяти, но до последнего цеплялся за свое достоинство, отказываясь пользоваться подгузниками, принимать ванну или испражняться в присутствии посторонних. Синьминь тогда предположила, что раз отец не хочет видеть рядом с собой людей, можно арендовать робота-санитара. Отец взорвался: «Все, что робот видит, он передает в облако! Вдруг кто-то из ремонтников, аналитиков или админов решит посмотреть – еще и рекламный ролик сделают со мной в главной роли!» Синьминь на это возразила, что вряд ли его случай настолько показательный, чтобы попасть в рекламную подборку. Мама тогда остановила ее: «Хочешь, чтобы у него от злости сосуд лопнул?» – и Синьминь прекратила спорить. Поэтому ежедневные процедуры легли на плечи матери: во время купания она вкладывала ему в кулак полотенце – даже если он в ответ замахивался им; тщательно вытирала, не пропуская ни одной складки кожи; помогала справлять нужду, обрабатывала интимные участки вазелином, чтобы не возникло воспалений. Отец каждый день выбирал одежду по настроению, поэтому мать тайком прятала вещи не по сезону, пока он спал, и раскладывала одежду в порядке надевания: от нижнего белья до рубашек и свитеров. А сколько раз в течение дня она помогала ему садиться в инвалидное кресло...

Отец все равно ворчал. Потом забывал, на что успел пожаловаться, и начинал по второму кругу. Чем слабее он становился, тем сильнее бурлила в нем желчь. Мать не возражала, наоборот, становилась все тише, все меньше, будто усыхала. Вся ее энергия и изобретательность уходили на то, чтобы создать отцу образ «приличного человека», по крайней мере в глазах окружающих. Надо признать, справилась мама с этим идеально.

– Взгляни на него: он же как ребенок! Когда ему плохо, он ведет себя капризно, когда ему хорошо – он просто паинька. Всю жизнь проработал в поте лица. Просто из-за болезни характер испортился. Ну и пускай! Как можно сердиться на человека, который прошел через все это? Знай: твой отец не такой, как все. После свадьбы у него не было других женщин...

Слова матери ощущались, как тысячи муравьев, ползущих вдоль позвоночника к шее. Последние годы она повторяла одно и то же – снова и снова, наждаком проходясь по нервам обеих. Даже понимая, что мать обращалась скорее к самой себе, Синьминь больше не могла это слушать и подскочила с места. Отец обернулся, взгляд на секунду замер, пока чип в мозгу не подсказал, кто перед ним стоит.

Сейчас он уже считался здоровым – благодаря нейроимплантам и титановому каркасу он мог свободно двигаться, ясно мыслить и ухаживать за собой. Оставалась лишь бессонница, но и с ней удалось справиться благодаря тайной помощи дочери.

Он снова стал подтянутым, опрятным стариком, хотя и продолжил ворчать на Синьминь, которую обвинял в равнодушии, неуклюжести, а еще раньше – в том, что она не мальчик. Все это не мешало ему оставаться вполне респектабельным и уважаемым пожилым мужчиной. Самые грубые слова он оставлял для дочери. Посторонним же он казался человеком с незаурядным чувством юмора и иронией. Даже если он ругался или жаловался, то использовал старинные цитаты и крылатые выражения.

Социальные работники района хвалили его за современность мышления и готовность принимать новое: в то время как другие пожилые люди опасались роботов-санитаров, он уже превратил себя в киборга. И они были абсолютно правы: как только мама исчезла из его жизни, отец сразу на все согласился.

Синьминь украдкой посмотрела на маму, боясь спугнуть. Та была такой легкой и прозрачной, словно воздушная тюль.

Мама умерла через три года после того, как отца парализовало. Сначала она просто жаловалась на спину, думала, что потянула мышцу. Боль не прекращалась несколько месяцев. Однажды вечером, не доев ужин, мать вдруг посетовала на усталость, легла и больше уже не встала. ИИ-модуль системы «Умный дом» заподозрил неладное и сразу же набрал 120^[23], а затем оповестил Синьминь, но было уже поздно. Выражение лица матери было спокойным и умиротворенным, казалось, она вот-вот улыбнется.

– Мама, – тихо позвала Синьминь.

На месте, где только что стояла мать, никого не было. Лишь мелькали тени от ветвей деревьев за окном.

И Синьминь, и отец смогли по-настоящему поговорить с матерью только после ее смерти.

На самом деле Синьминь была даже хуже отца. Она бросила мать еще при жизни, оставила ее совсем одну, и та постепенно исчезала, становилась невидимкой. Мать превратилась в призрака еще при жизни.

Синьминь подняла глаза на камеру видеонаблюдения в углу комнаты. Домашнее божество отца следило за ней. Интересно, замечало ли оно мать? Могут ли процессоры «Умного дома» видеть призраков?

Ее опять мучила бессонница. Порой она распахивала глаза в темноте и не могла понять, бодрствует она или нет. Иногда ей снилось, что она открыла глаза и видит перед собой мать и А-Цань, стоящих под дождем, сияющих изнутри. На их лицах играли улыбки.

В один из вечеров Лу Шо не вернулся домой. Он пришел лишь утром и, зайдя в комнату Синьминь, протянул ей планшет. Синьминь в изумлении уставилась на экран. Ради того, чтобы передать соглашение, он вновь начал замечать ее.

– Мог бы просто переслать, – сказала она.

– Чтобы подпись имела законную силу, нужно поставить ее на специальном планшете.

– «Соглашение на экстракорпоральное оплодотворение в искусственной матке», – Синьминь пробежала глазами заголовок. Лу Шо хотел извлечь ее яйцеклетку, оплодотворить и вырастить плод вне ее тела.

– В последние две недели развитый плод будет помещен в твою матку, останется только родить, – объяснил Лу Шо.

– Родить и все, – засмеялась Синьминь. – Как будто яйцо снести.

– В законе о контроле рождаемости прописано, что при отсутствии противопоказаний будущая мать должна родить ребенка самостоятельно.

– Или можно не рожать вовсе. – Синьминь не понимала, почему он был так одержим идеей рождения ребенка. Все равно он не умеет любить. Зачем? Чтобы потом, в старости, ворчать, что о нем недостаточно заботятся? А, ну конечно, бездетность может негативно сказаться на карьере. Правило негласное, но общепризнанное.

– Тебе не кажется, что это перебор? Я уже дал согласие на экстракорпоральное оплодотворение и вынашивание плода.

– Вынашивание в искусственной матке стоит огромных денег, к тому же не является «естественным процессом». Значит, будет меньше субсидий от государства. Ох, как несправедливо по отношению к тебе...

Лу Шо одним движением перевернул стол. Легкая конструкция взлетела почти до потолка, и вещи со столешницы градом посыпались вниз. Синьминь не отшатнулась, наоборот, шагнула в самую гущу шквала. Каждый удар – дрожь по нервам, как ток по проводам. Ее трясло от напряжения, и она машинально попыталась смять сжатый в ладони планшет, будто это был обычный лист бумаги.

– Если тебе нужна яйцеклетка, почему именно моя? Почему бы не взять ее у другой женщины?

Лицо Лу Шо исказилось от гнева. Он понял, на что намекает Синьминь. Громко рассмеялся, как будто человека, которого долго держали связанным, вдруг развязали и выпустили на волю.

– Ты хоть понимаешь, что несешь? Мне нужен законный ребенок, рожденный в браке. Если кто-то узнает про внебрачного ребенка, меня вышвырнут и с работы, и из квартиры.

– Да кто узнает? Кого это вообще волнует? Просто пойди и возьми.

– Ты всерьез думаешь, что мы сможем это скрыть? Они знают о нас абсолютно все!

Наблюдение

С момента, когда фоторецепторы сетчатки впервые уловили свет в воспринимаемом диапазоне световых волн, появилось то, что мы называем зрением. Человек смотрит по сторонам в поисках пищи, остерегаясь врагов, преодолевая препятствия, познает себя в тенях^[24].

Мы привыкли думать, что зрение – это активное действие, будто наш взгляд способен охватывать все, что попадает в поле зрения, как некий луч сканера. На деле же происходит обратное: сетчатка лишь пассивно воспринимает отраженный и преломленный свет, несущий информацию об окружающем мире. Мозг в свою очередь обрабатывает эти данные, формирует образ – то самое визуальное представление, которое мы можем осознать. Таким образом, глаза – это всего лишь приемник светового потока, инструмент, который обеспечивает мгновенное одностороннее восприятие. А вот мозг, как физиологический орган, имеющий к тому же ряд ограничений, неизбежно фильтрует, сортирует и структурирует получаемую информацию. Он не способен зафиксировать картину целиком, да и полученные данные всегда остаются субъективными.

А потом появились камеры, а с ними и возможность наблюдения со множества ракурсов, не ограничиваясь одной точкой зрения. Теперь за миром наблюдают безостановочно: электронные глаза не знают усталости, не подвержены иллюзиям, они находятся повсюду и беспристрастно фиксируют все, что попадает в их радиус обзора.

Термодатчики, анализаторы запахов и регистраторы звука позволили расширить значение слова «наблюдение». Наблюдение перестало быть задачей глаз, оно стало метафорой тотального, сверхчеловеческого контроля. Наблюдение за каждым, непрерывно, со всех сторон, своим устрашающим всеведением напоминает: не нарушай закон, не переступай черту, все происходящее отслеживается и записывается. Человек привыкает, становится послушным, завершая эволюцию наблюдения в контроль.

Каждый уголок города простреливается объективами камер: квартиры, рестораны, такси и офисы.

Тотальная слежка внедрялась под демократическим лозунгом общественной безопасности. Все, что говорят и совершают люди, надежно фиксируется в облаке. Домашние ИИ в сотрудничестве с сетью внешних камер отслеживают противозаконные, аморальные и подозрительные поступки – и реагируют. В этом мире больше нет места хитрости, махинациям, коварным планам и убийствам.

Точно так же информация, позволяющая предсказать потребности человека и вывести поведенческие модели, передается в соответствующие системы. Люди – и женщины, и мужчины – добровольно отдали себя всевидящей и всезнающей системе в обмен на заботу, внимание и безопасность.

Система наблюдения – это вечный полдень, вещь в себе, абсолют. Она обнажает и выставляет напоказ все, что можно видеть.

Только сбежав от реальности в свой тайный внутренний мир, пожалуй, можно получить хоть какую-то передышку.

5

Подушечки пальцев касались мягкого и теплого. Сначала, при легком нажатии, они встретили небольшое сопротивление. Надавили сильнее и натолкнулись на что-то очень твердое, возможное только у подлинно существующего, – это были ее кости. Они располагались под разными углами: некоторые выступали, образуя бугорки и впадины, покрытые нежным пушком. Пальцы скользили по неровному выступу у брови, уголку глаза и ниже, пока не провалились в трещину, которая начиналась у края рта. Наконец она ощутила более нежный участок кожи. Верхняя губа приподнялась, с радостью откликнувшись на прикосновение. Мягкая и влажная, она была подобна молодому ростку, усыпанному каплями утренней росы. В месте смыкания губ кожа собиралась в едва заметные складочки, бережно удерживая влагу. Нижняя губа идеально гладкая и мягкая, цвета спелой малины, совсем не такая, как верхняя.

Синьминь с большим трудом узнавала незнакомое лицо в зеркале, поэтому использовала руки, чтобы облегчить задачу. Она уже давно не видела себя. Не то чтобы не могла – казалось, она попросту исчезла, рассыпавшись на атомы в воздухе, насыщенном мятным ароматом. Даже ее сознание стало разрозненным и туманным, остались лишь оборванные клочки. Это продолжалось до тех пор, пока она не увидела бесчисленное количество собственных отражений в ванной Диннин.

Ванная комната в форме пчелиной соты представляла собой миниатюрный зеркальный зал площадью тридцать квадратных метров. Все стены, за исключением туалетной кабинки, имели зеркальное покрытие и отражались друг в друге, множа тысячи копий. Множество рук, исследующих множество лиц. Кожа и кости под этими руками наконец ощущались реальными.

Сердце Синьминь заныло. Она представила, как Диннин стоит здесь, окруженная зеркальными двойниками, словно огромный цветочный бутон на черном мраморном полу, и рассматривает их каждый день, чтобы убедиться в собственном существовании. Оказывается, никто из них не чувствовал себя в безопасности. Но Диннин, по крайней мере, могла построить себе зеркальную комнату, закрепить свое отражение, не стать прозрачной. Хоть они вчетвером и были подругами, они никогда не существовали в одном мире. А-Цань как никто другой понимала это.

Синьминь впервые оказалась у Диннин дома. Раньше они много раз обсуждали посиделки в гостях, но всякий раз что-то мешало. И вот наконец Диннин собрала подруг у себя, чтобы немного отвлечься и развеяться, а самое главное – дать Хуэйсинь возможность поучиться готовить. Та по чьему-то совету решила подтянуть кулинарные навыки перед свадьбой и попросила Синьминь научить ее готовить блюда, которыми она угощала их раньше. Но Синьминь объяснила, что те блюда слишком хлопотные, поэтому лучше освоить как следует пару рецептов попроще. Тогда Диннин предложила: «Приходите ко мне, я подготовлю все продукты». Синьминь согласилась и составила список.

В назначенный день такси въехало в ворота элитного жилого комплекса, расположенного в пригороде: дюжина высотных зданий, похожих на гигантские соты. Огромные шестиугольные окна на фасадах были увиты растениями, высаженными прямо на рамах. Все это буйство зелени обеспечивалось водой из специального резервуара в центре здания. Говорили, что в экстренной ситуации этот резервуар мог питать здание электричеством целую неделю. Синьминь вошла в лифт и, промчавшись сквозь лабиринт шестиугольников, перенеслась прямо к квартире Диннин.

Она вошла в квартиру, в которой помещения не складывались и не сдвигались. Четыре комнаты, а также ванная и кухня имели форму пчелиных сот с коническими потолками. Мебель тщательно подобрана по форме, фактуре и цвету, декоративные элементы и предметы интерьера заботливо расставлены по комнатам. Одна из стен шестиугольной гостиной была покрыта зелеными растениями, другая – цветами. Это была настоящая роскошь, не идущая ни в какое сравнение с фотоэлектрическим стеклом и эластичными межкомнатными перегородками. Технологии позволили людям создать подобие природы в личном быту. Синьминь издала восхищенный вздох.

Диннин усадила Хуэйсинь и Синьминь на диван и пошла к холодильнику, чтобы налить сока. Синьминь скользнула взглядом по стене с фотографиями. Двухмерные и трехмерные изображения располагались в строгом порядке, как выставка фрагментов жизни хозяев дома. Большая часть фотографий были семейными, но также имелись портреты самой Диннин, как профессиональные, так и явно любительские. Даже кадры, сделанные наспех, нисколько не умаляли ее красоты.

На одной из фотографий, в самом центре, Диннин стояла вполоборота в белоснежной блузе с V-образным вырезом, на лице сияла лучезарная улыбка, а длинные волнистые волосы развевались на ветру, смазанные от движения. Казалось, она только что остановилась после веселого и долгого танца. Это был какой-то сверкающий зал – в кадр попала хрустальная люстра, свет которой отражался в зеркальной стене. В зале, вероятно, было очень людно, поэтому в кадр также попала спина мужчины в черной куртке. Вряд ли этот снимок можно было считать особенно удачным, но Синьминь захотелось рассмотреть его внимательнее – и тут Диннин вернулась с соком.

– Пойдемте на кухню, – позвала Диннин.

Когда Синьминь и Хуэйсинь вошли в кухню, они потеряли дар речи. Это была кухня мечты. Помимо газовой плиты, здесь были духовка, скороварка, мультиварка, два холодильника и всевозможная кухонная утварь, которую только можно вообразить, для приготовления блюд разных кулинарных традиций. Хуэйсинь принялась на все лады расхваливать обстановку, а Синьминь выбежала в ванную, чтобы прийти в себя. Когда она вышла из ванной, Диннин ждала ее прямо у двери.

Синьминь поняла, о чем та собиралась спросить.

– Как ты?

Позавчера вечером Диннин сообщила им, что тело А-Цань нашли в канализации на окраине города. Полиция расследовала дело согласно обычной процедуре.

Тогда Синьминь не нашлась с ответом. Она не находила слов и сейчас.

– Уши заложило, хотела отдохнуть. Хуэйсинь болтает без умолку.

– Она всегда такая, – улыбнулась Диннин.

Синьминь хотела что-то сказать, но не облекла мысли в слова. С этого момента она больше никогда не станет упоминать А-Цань.

Подруги собрались на кухне. Сначала они разобрались с кухонной утварью. Затем Диннин достала из холодильника органические продукты. Хуэйсинь снова шумно восхищалась, аккуратно поглаживая прожилки сочных листьев шпината, рассматривая на просвет золотистые иглы зимних опят^[25]. Даже человеку без опыта было ясно, что продукты свежие и очень дорогие.

– Если ты сейчас достанешь живую курицу, я не удивлюсь, – сказала Синьминь.

– И не мечтай! Знаешь, чего мне стоило добыть свежих куриных крылышек? – возмутилась Диннин.

– Вот, слышала? Понимаешь теперь, как это сложно? – спросила Синьминь у Хуэйсинь.

В кухонных хлопотах атмосфера вновь стала спокойной и расслабленной. Создавалось впечатление, что они многие годы готовили вместе: каждое движение – в такт, мытье овощей, неспешная нарезка продуктов, житейские разговоры. Если бы кто-то заглянул в окно, то увидел бы, как три женщины сливаются в единое целое, занятые общим делом.

– Значит, Лу Шо поставил тебе ультиматум? Ужас какой! – воскликнула Хуэйсинь, выслушав рассказ Синьминь о последней размолвке с мужем.

– Ты уверена? Сейчас самое подходящее время, – уточнила Диннин.

Синьминь понимала, что обе подруги сделали выбор «за», и ответила:

– Можно захотеть – можно и передумать.

– С ума сойти. И это ты называешь решением? – покачала головой Диннин.

– Я не понимаю: если уже есть искусственная матка, зачем нужно подсаживать плод в матку женщины и рожать естественным путем? – недоумевала Хуэйсинь.

– Считается, что «качество» детей, рожденных через родовые пути, выше. Создать искусственные родовые пути не проблема, но давление на плод и длительность схваток трудно контролировать, поэтому ни один производитель не готов взять на себя такую ответственность, – объяснила Диннин.

Синьминь подумала: у женщин все самое важное случается внезапно, почти без сознательного участия. Сама она так влюбилась. Или взять, к примеру, ее мать. Та встретила отца, и в тот же год появилась Синьминь. Все произошло очень быстро, словно вспышка молнии, без размышлений, без выбора. Теперь все было по-другому. Она представила себе, как меняется центр тяжести в теле, большая часть нагрузки переносится на поясницу, мышцы таза растягиваются, как сеть, поддерживая внутренние органы и с каждым днем растущий плод. А потом – разрыв. Ее тело в буквальном смысле разорвется. И это будет полностью ее решением. Именно она, а не кто-либо другой, позволит ребенку появиться в ее теле. Нечего обманываться: никто другой не станет отвечать за это.

– Рожай! Я слышала, что эволюция начинается тогда, когда разные особи передают генетический материал для производства новых особей, – сказала Диннин.

– А я слышала, что даже смерть – это результат эволюции. – Синьминь обмакнула палец в соус, чтобы попробовать его на вкус. – Более того, на ранней стадии эволюции, передача генетического материала у одноклеточных могла быть побочным эффектом поедания друг друга.

– Ну хватит! Хуэйсинь, не слушай ее! Пусть Синьминь учит тебя готовить, а остальное не бери в голову.

Первым блюдом оказались грибы со шпинатом – холодная закуска, очень легкая в приготовлении. Всего лишь немного припустить грибы и зелень, нарезать лук с имбирем и приготовить соус. С этим блюдом Хуэйсинь легко справилась.

А вот со вторым пришлось повозиться. Само блюдо – жареные на углях крылышки – с виду казалось весьма простым. Сначала нужно надрезать крылышки и оставить их мариноваться, чтобы мясо напиталось нужным ароматом, а в конце обжарить на углях. На кухне не было электрогриля, поэтому Диннин с большим трудом отыскала пролежавший много лет без дела мангал. Но, когда они захотели его подключить к домашнему ИИ, система отказала. Причина – модель устарела, к тому же долгое время не использовалась, безопасность невозможно гарантировать. Даже Диннин, хозяйка дома с полными правами доступа, не могла обойти запрет, требовалось согласие всех жильцов здания.

– Эх, ты же вчера об этом говорила! Мне следовало догадаться, что так выйдет, – раздосадованно сказала Синьминь.

– И что теперь? Я ведь хотела научиться, – огорчилась Хуэйсинь.

Подруги растерянно смотрели друг на друга, не зная, что сказать.

– Назначим другую встречу, я подготовлюсь получше, – предложила Диннин.

– А может, придете ко мне? У меня все под рукой. Да и давно пора было пригласить вас, – решительно заявила Синьминь.

Диннин и Хуэйсинь сначала замерли от изумления, а потом заговорили наперебой:

– А это точно удобно?

– Конечно! А мы думали, что у тебя нет настроения.

Синьминь улыбнулась и успокоила их. Они договорились о новой встрече, а сегодняшний урок решили закончить. Подруги заварили чай и отправились в гостиную, болтая о том о сем. Начали с мелочей, перебрасываясь фразами, словно мячом при игре. Теперь их стало трое, поэтому и ритм беседы изменился, приходилось заново привыкать к новому составу. К тому же они боялись дать волю эмоциям и поставить остальных в неловкое положение. Но после чашки чая беседа вошла в обычное русло. Диннин и Хуэйсинь обсуждали приготовления к свадьбе, атмосфера оживилась. Синьминь привлекли стены с цветами и растениями, она подошла ближе и разглядывала их, время от времени вставляя реплики в разговор.

Совсем недавно Синьминь увлеклась садоводством и теперь, увидев столько разных растений, она попыталась определить их виды. Там были не только лианы, но и кусты, небольшие деревья, трава, модифицированные для выращивания на вертикальных поверхностях и имевшие сходный период цветения. Овальные желтоватые листья, на фоне которых красовались желто-бурые пятилопастные колокольчики, – это белладонна. Широкие изрезанные листья ярко-зеленого цвета с заостренными краями, длинные стебли, увенчанные кистью фиолетовых цветов со шлемовидным верхним лепестком, – скорее всего, борец. Овальные заостренные темные листья, несимметричные в самой широкой части, крупные белые воронковидные цветы, растущие из развилок стебля, – похоже на дурман. Плотные сочные зеленые листья, росшие по спирали вокруг стебля, с каплями воды на кончиках и еще не раскрывшимися бутонами в виде початка, укрытого покрывалом.

– Это алоказия? – спросила Синьминь.

– Да, алоказия пахучая, – подтвердила Диннин. – Надо же, ты разбираешься! Я развожу их очень давно, но выучила лишь несколько названий.

Синьминь не ответила. Она перевела взгляд в угол, где увидела растение, показавшееся знакомым. Подойдя поближе, она уловила слабый запах лакрицы и заметила тонкие стебли, обвивающие другие растения. В центре раскрытого кожистого стручка она заметила блестящий маленький ярко-красный плод с черным пятном на кончике.

– Это чёточник? – спросила Синьминь.

Диннин сперва не услышала, и Синьминь повторила вопрос. Получив в ответ кивок, Синьминь перевела взгляд с одной стены на другую, затем обратно и внезапно насторожилась. Подозрение усилилось, и она начала вглядываться в зеленый покров. Среди пестрого разнообразия она искала овальные глянцевые семена с мозаичным коричневым рисунком; крупные разрезные тускло-зеленые или же пурпурные зубчатые листья; метелки с двумя видами цветков: красноватыми рыльцами женских наверху и бледно-желтыми пыльниками мужских в нижней части соцветия.

– Что ты ищешь? – спросила Хуэйсинь.

– Клещевину^[26], – сказала Синьминь и, повернувшись, посмотрела на Диннин.

Лицо Диннин оставалось безучастным, как и ее взгляд. Чернильно-черные зрачки были неподвижны, однако белки глаз жили своей жизнью, еле заметно увеличиваясь и расширяясь, постепенно проявляя пористую структуру, похожую на мел. На мгновение Синьминь показалось, что белки Диннин превратились в фасеточные глаза насекомого, и именно через эти тысячи крошечных ячеек подруга сейчас на нее и смотрит.

Когда Синьминь открыла дверь и увидела стоящего за ней человека, то никак не могла вспомнить его имя.

– Давно не виделись. – Она опустила голову, чтобы спрятать выражение лица, и тихонько вздохнула.

– Здравствуйте! Жилищное управление отправило меня на проверку. Вы сообщали и проблемах с воздухом? – спросил Чжоу Ю.

– Да. В последнее время так душно, что все время хочется спать. – Синьминь отступила в сторону, позволяя ему войти.

– Хочется спать, – мягко повторил он, проходя мимо. – Ничего страшного, сейчас все проверю.

– А еще...

– Что еще?

– Хорошо бы посмотреть кухонный утилизатор отходов. Я им давно не пользовалась, а вчера случайно уронила внутрь посторонний предмет. Проверьте заодно, пожалуйста, раз уж пришли. Я беспокоюсь, нет ли засора.

Чжоу Ю рассмешил этот ее «посторонний предмет».

– Что же это за предмет? В утилизаторе все распыляется на наночастицы, он не может забиться.

– Обручальное кольцо, – ответила Синьминь.

Чжоу Ю кивнул.

Первым в утилизатор отправилось кольцо Лу Шо. Он давно перестал носить его, держал в кармане. Сначала он говорил, что зимой от холода пальцы стали тоньше и кольцо соскальзывает, летом, дескать, станет лучше. А летом кольцо на безымянном пальце стало ему мешать. На следующий год Синьминь вытащила кольцо из кармана и спрятала. Свое же носила не снимая, вплоть до вчерашнего дня. Когда она увидела, как кольцо Лу Шо исчезает в утилизаторе, она сняла белое колечко с безымянного пальца и отправила следом.

Чжоу Ю совсем не обязательно было об этом знать. Лучше ему оставаться в своей сегодняшней роли курьера, сотрудника ремонтной бригады, решающего технические вопросы.

Синьминь проследовала за ним к панели, закрывающей технический отсек в стене. Словно древний мудрец, бормочущий тайное заклинание, он произнес какую-то команду, заставившую панель открыться. Затем засунул внутрь руку и вынул знакомую металлическую колбу.

– Опять тот контейнер?

– Да, все контейнеры первичной обработки имеют похожую форму. Их внутренние стенки обработаны особым составом, позволяющим хранить там что угодно. Из-за герметичности основная часть емкостей для газов выглядит именно так. – Говоря это, Чжоу Ю осторожно открыл контейнер и с помощью странного пинцета аккуратно извлек какой-то черный комок. – Вот и ваша драгоценность.

Синьминь подошла ближе, так что его теплое дыхание коснулось ее щеки.

– Черная?

– Платина измельчилась до наночастиц, не разглядеть. Она осела внутри сплошной пористой сеткой. Видимо, покрытие содержит углерод, поэтому платина на нем закрепилась.

– По всему покрытию?

– Похоже на то. Вам оно еще нужно? Ваше кольцо. – Он вопросительно посмотрел на Синьминь. Та протянула руку.

– Похоже, вы в бодром настроении, часто готовите... Вернее, часто сжигаете еду. – Чжоу Ю хоть и шутил, но его на самом деле сильно удивило количество угарного газа в контейнере. Индикатор показывал, что тот заполнен уже на две трети.

– Утечки быть не может? – спросила Синьминь.

Чжоу Ю достал диагностический прибор и тщательно проверил все контейнеры, трубы и плиту. Чтобы удостовериться, он сделал круг по всей квартире. Синьминь ходила следом, глядя на его хмурые брови и сосредоточенный взгляд. Сейчас его профиль напоминал величественный горный хребет, освещенный первыми лучами осеннего солнца.

– Все в порядке. Можете не беспокоиться, вы в полной безопасности, – наконец резюмировал он.

– Вы могли бы поставить новый контейнер накопителя вредных газов? А старый я оставлю на память.

Синьминь рассказала Чжоу Ю, что вчера к ней приходили подруги готовить курицу на гриле. Чтобы обучение Хуэйсинь прошло гладко, она попросила мужа повысить порог в системе безопасности «Умного дома». Теперь, даже если показатели состояния воздуха значительно ухудшатся, режим очистки будет включен, но сигнал тревоги в соответствующие органы не поступит. В результате Хуэйсинь несколько раз сожгла курицу до угольков, так как забывала про нее.

– У нее проблемы с памятью?

– Мы болтали в соседней комнате.

– Так долго?

Синьминь опустила голову и посмотрела на смятую салфетку, недоумевая, как та оказалась у нее в руках. Человек не может избавиться от привычки, потому что не видит ее истинную причину. Нельзя отгородиться от того, чего не замечаешь.

– Я имею в виду, что у вас, видимо, много тем для обсуждения, – добавил Чжоу Ю.

– В последнее время много всего случилось.

Своего лица Синьминь не могла видеть, но лицо Чжоу Ю исказилось так, будто она ударила его в прямо в сердце.

– Все в порядке? – спросил он.

Синьминь долго смотрела, как играет свет в его красивых глазах, но от протянутой руки отстранилась.

– Она собирается замуж, та моя подруга. Поэтому ей срочно понадобилось научиться готовить.

– Ты, наверное, очень любишь ее.

– Да, я добавила ее в список приоритетных контактов, чтобы звонки всегда принимались.

– Высшая степень дружеских отношений. И часто она звонит?

Синьминь усмехнулась. У нее были такие отношения с тремя подругами: Хуэйсинь часто звонила просто поболтать, Диннин связывалась не более десятка раз за все время, А-Цань не звонила ни разу.

Бедным людям трудно заводить друзей.

– Что-то случилось? Ты выглядишь грустной, – участливо спросил Чжоу Ю.

Синьминь задумалась, можно ли назвать ее состояние грустью. Ощутила ли она грусть, когда узнала о смерти А-Цань?

Она попыталась вспомнить. Хотя на самом деле ей не требовалось прилагать особых усилий: тот момент постоянно присутствовал в голове, словно притаившийся зверь. Она пыталась вспомнить, затаив дыхание, преодолевая внезапное головокружение, и понять, какое именно чувство испытала тогда.

Страшное, всеобъемлющее и необъяснимое.

Абсолютный крах. Ситуация вышла из-под контроля. Сначала на прозрачной поверхности появились трещины, которые можно было принять за узор, затем куски льда начали смещаться друг относительно друга, и, наконец, огромный айсберг развалился на части. Синьминь еще не успела облечь боль в слова, как уже стремительно падала в темную бездну, окруженная осколками, бывшими когда-то ее частью, а сейчас летевшими вниз вместе с ней, все дальше от реального мира. Там, на поверхности, осталась их прежняя обыкновенная жизнь. Наполненная, в том числе, счастьем и радостью. Похоже, ее падение было связано не с кем-то одним, а сразу со всем человечеством. В спину ей дуло прохладой из кондиционера, а вокруг завихрялся горячий воздух. Ее бросало то в жар, то в холод. Она двигалась очень осторожно, стараясь не повредить ту тонкую нить, что удерживала все на своих местах. Малейшее смещение, какая-нибудь трещинка в ясном небе, прерванный солнечный свет, наклон земной оси, крошечное воздействие – и внешний мир тоже пойдет прахом. К счастью, этого не произошло. Внутри нее разрушалась вселенная, но никто при этом не пострадал. Синьминь уставилась в одну точку, как на якорь, – это была черная квадратная плитка под ногами. Она боялась подойти к перилам и посмотреть вниз.

Нужно продолжать жить.

Просто выжить.

И все.

Это был единственный различимый сигнал, который она могла уловить. Вера, вселяемая чернотой.

– Нет, ничего. Мы с мужем решили завести ребенка.

– А... – Чжоу Ю резко вздрогнул, будто глотнул ледяного воздуха, но мгновенно взял себя в руки, вернув невозмутимость. Такой вариант развития событий не стал для него неожиданностью. Они переглянулись, на лицах промелькнуло что-то похожее на улыбку. Синьминь отвела взгляд – не стоило придавать их связи ничего особенного. Возможно, в будущем она будет скучать по запаху его тела и вспоминать приятные моменты, но и только. С самого начала они понимали, чем это закончится. Все, что начинается внезапно, обычно имеет такой же внезапный конец. Сегодня их последняя встреча. Даже если они увидятся снова, сделают вид, что незнакомы. Она верила в порядочность этого мужчины, а также в то, что он был по-настоящему добр к ней.

– Тогда тебе точно надо оставить это на память! – Чжоу Ю протянул Синьминь контейнер накопителя.

Синьминь улыбнулась, но промолчала.

– Остальные не могли удержаться от вопросов, лишь ты никогда не спрашивала, – добавил Чжоу Ю. Синьминь примерно догадалась, что он имеет в виду. Хоть это и прозвучало неожиданно, Синьминь усмехнулась: неужели он хотел, чтобы она ревновала? К тем женщинам, о которых он никогда не упоминал, но которые всегда существовали.

– Наверное, им просто было любопытно, – предположила Синьминь.

– А тебе?

Синьминь не ответила.

– Но ты не стала спрашивать.

– Спасибо тебе.

– За что?

– Ты никогда не говорил того, о чем я не спрашивала.

Она боялась, что он заговорит о запахе черешни и «ошибочно» доставленных посылках. К счастью, он остался благородным человеком до самого конца.

– Прощай.

– Я буду скучать. – Было непонятно, кто из них это произнес.

– Спасибо.

В историях, где все закончилось, едва успев начаться, когда желания удовлетворены, а продолжения не последовало, лишь гордость удерживала людей от ненужных сожалений.

– Ты такая бессердечная.

– Я просто не делаю вид, что испытываю чувства. – Синьминь расправила салфетку. Она только что вспомнила, откуда у нее взялась эта привычка.

Курьер по имени Чжоу Ю больше никогда не появлялся в этой квартире. На самом деле, некоторое время спустя он получил повышение: его перевели в элитный пригород, к более состоятельной клиентуре. Он оставил Синьминь в прошлом, воспоминания о ней перемешались с другими мимолетными, необременительными связями по похожему сценарию.

Через два года весь город потрясла страшная трагедия: непостижимый несчастный случай, связанный с бытовой техникой. В устройстве «Наслаждение» было найдено тело мужчины, умершего от удушья. Полицейское расследование установило, что из-за интенсивных движений дыхательная маска отсоединилась, и несчастный задохнулся. Домашний ИИ-модуль быстро открыл капсулу и вызвал спасателей, но, когда бригада прибыла, мужчина уже не подавал признаков жизни. В новостях показали квартиру и жену погибшего. Ее лицо, замаскированное размытием, внезапно показалось Чжоу Ю смутно знакомым. Следом и квартира, до того сливавшаяся с прочими, резко всплыла в памяти.

И хотя он больше не помнил имя той женщины, не помнил ее лица, он знал: это была она.

Убийство

Как можно убить человека в ситуации, когда силы изначально неравны?

Неплохим решением, особенно для женщин, является отравление^[27]. Яд позволяет избавиться от более сильного противника, замаскировав убийство под естественную смерть. Женщин с детства учат быть связующим звеном между бытовыми делами и мужчинами: готовить еду, стирать одежду, ухаживать. Эти дела дают доступ к телу, открывая массу возможностей подсыпать яд. Ни в какой другой сфере судьба не была к женщинам более благосклонной.

Но как безнаказанно отравить человека, если находишься под непрекращающимся пристальным наблюдением видеокамер?

Любая покупка – онлайн или в обычном магазине – оставляет след, данные отправляются в систему безопасности, и вас арестуют еще до того, как успеете совершить задуманное. Если вездесущее око застанет вас за смешиванием химических веществ, немедленно сработает система раннего оповещения на центральном ИИ-модуле.

К счастью, в природе множество естественных ядов, которые можно легко получить. Гадюки, жабы, клещевина, белладонна, борец – длинный список растений и животных, чьи токсины веками применялись в отравлениях, от ведовства и шаманства Средневековья до современной доказательной токсикологии. Особенно удобны декоративные растения: они имеют привлекательный или неброский внешний вид, их легко приобрести, просто ухаживать, к тому же их нетрудно спрятать среди прочих цветов. Даже если кто-то распознает в них ядовитое растение, сочтет просто за экземпляр коллекции.

Далее нужно набраться смелости и, главное, терпения. Действовать придется очень осторожно, раскладывая план на мелкие, неприметные шаги. Каждый необычный и подозрительный поступок – замаскировать под будничные хлопоты. Дробить действия, увеличивать интервалы между ними, растворять аномалии в потоке рутины.

Процесс будет настолько длительным и кропотливым, что, возможно, даже сам убийца не сможет вспомнить, в какой момент он начал действовать. Но спешить нельзя: даже самая затяжная подготовка к убийству займет меньше времени, чем тягостное, будничное служение чьим-то нуждам до конца жизни.

Для убийцы финал истории не наступает одновременно со смертью жертвы. Яды отличаются по составу, проявляются в организме они тоже по-разному, да и остатки яда в организме могут указать на виновного. Кроме того, если подготовка в большей степени зависит от ума, то, чтобы не раскрыть себя, понадобится недюжинная сила воли.

Если уж вы решились на убийство, вам пригодится твердое сердце. Вам придется использовать все силы, чтобы убить человека и выйти сухой из воды.

6

Кун Цзюэ мог бы, подобно всем остальным, отнестись к смерти этого мужчины как к нелепому печальному курьезу. Учитывая, что он сам был мужчиной, ему порой казалось, что умереть в секс-машине в кульминационный момент, пожалуй, не так уж и плохо.

В тот момент, когда его палец давил на кнопку дверного звонка, он уже пожалел о том, что пришел. Хотя каждый действующий сотрудник полиции имел право начать дополнительное расследование дела о насильственной смерти в течение одного года, это было зафиксировано лишь в примечании к должностной инструкции, и ни один полицейский прежде так и не реализовал его на практике.

Дверь открылась. На пороге появилась бледная женщина.

– Синьминь, здравствуйте! Я... – Кун Цзюэ полез в карман за удостоверением.

– Да, я поняла, вы из полиции. На документах, которые вы присылали, есть фотография. – Женщина с безучастным видом провела его в комнату. На ее лице читалось равнодушие, будто происходящее никак ее не касалось.

Большая комната была почти пустой, вся мебель была убрана в стенные ниши, лишь два стула стояли посередине. Не было даже стола. Похоже, ни чая, ни кофе ему не предложат.

Женщина вялым жестом предложила ему сесть и, поправив прядь волос у лба, заняла другой стул. Она выглядела точно, как на фотографии: среднего роста, непримечательной внешности, самая обычная горожанка средних лет. Она выглядела усталой, и было очевидно, что это состояние длится уже очень давно. Кун Цзюэ заметил, что она сжимает в руках салфетку.

– Сегодня будет принято окончательное решение по делу вашего мужа. Мы больше не будем беспокоить вас. – Правда, он не стал говорить, что это было дополнительное расследование, инициированное лично им. И не сказал, что полицейские правила разрешают проводить только одно дополнительное расследование без явных улик. Иными словами, если он уйдет ни с чем, смерть ее мужа навсегда останется несчастным случаем.

– Спрашивайте, – сказала женщина.

– Я не считаю, что смерть вашего мужа – это несчастный случай.

На лице женщины не дрогнул ни один мускул. Она ждала, когда он продолжит.

– У меня есть основания полагать, что это убийство.

Женщина, опустив взгляд, неторопливо складывала из бумаги журавлика. Кун Цзюэ понял, что с ней будет не так просто, как ему казалось.

– Вам не интересно?

– Что именно мне должно быть интересно? – вежливо уточнила она.

– Почему я считаю, что он был убит, и если я прав, то кто убийца?

– Разве вы сидите тут не потому, что подозреваете меня?

– Ваш муж погиб в собственной квартире. Но ваш центральный ИИ и «Наслаждение» проверяли очень много раз, проведена полная функциональная диагностика, и вероятность неисправности исключена.

– Возможно, это просто случайность. Вы же мужчина, вы должны понимать, что в такой момент... – Она осеклась, переводя дыхание, а затем продолжила с видом человека, прошедшего огонь, воду и многолетние страдания: – Говорят, что в момент наивысшего возбуждения у мужчин случаются судороги, поэтому не исключено, что маска могла соскользнуть. Это недоработка производителей «Наслаждения».

– Или же это никакой не несчастный случай, а умышленное убийство. У вас был мотив: вы оба имели связи на стороне.

Пальцы женщины замерли. У нее не было повода для паники: в ходе предыдущего расследования эти факты уже были раскрыты. Вдруг она улыбнулась.

– У кого в наше время нет связей на стороне? – спросила она.

Кун Цзюэ замер от неожиданности. По его спине пробежал холодок.

– Что вы имеете в виду?

– А вы как думаете? И как я, по-вашему, это сделала? Вскрытие что-нибудь показало? – Женщина подняла глаза и впервые посмотрела прямо.

При вскрытии не обнаружилось ничего необычного, токсикологические тесты оказались отрицательными. Именно поэтому она могла спокойно сидеть дома, отвечая на его вопросы.

– Некоторые токсичные вещества со временем полностью распадаются.

– Правда? Я в этом ничего не понимаю. Квартиру и так перевернули вверх дном. Хорошо хоть у нас не было зеленой стены с растениями – тогда, боюсь, у меня бы возникли трудности. К тому же... – женщина указала взглядом на видеокамеру, – вы серьезно? Эти штуки следят за нами круглосуточно.

Кун Цзюэ признавал, что она была права. Он прокручивал этот разговор в голове десятки раз и не обнаружил никаких несостыковок. Первый отчет о расследовании был полным и профессиональным. Помимо вскрытия, сбора улик, отчета с домашнего ИИ, изъятия записей с камер видеонаблюдения, также были просмотрены история покупок женщины, ее погибшего супруга и всех родных и друзей с момента рождения. Ничто из этого не вызвало никаких подозрений. Дыхательную маску, которую, как писали в интернете, кто-то повредил, протестировали и не обнаружили ни протечек, ни потери герметичности.

Как могла женщина, находящаяся под круглосуточным наблюдением искусственного интеллекта, убить своего мужа, не оставив никаких следов?

Он бы ни за что не поверил, услышь он от кого-то другого, что эта женщина убила собственного мужа. Даже после прочтения материалов дела он продолжал сомневаться. Но теперь, когда Кун Цзюэ видел ее собственными глазами, мысли о возможной лжи доносчицы и собственной доверчивости отпали сами собой.

Кун Цзюэ был уверен, эта женщина – убийца.

– Есть одна возможность, – сказал Кун Цзюэ.

Женщина внезапно улыбнулась. Ее усталое лицо засветилось, руки быстрыми движениями разворачивали сложенного журавлика.

– Вы пришли вовсе не для того, чтобы устроить допрос. Вас привело любопытство. Для вас это не дело, которое нужно раскрыть, а загадка, не дающая покоя.

– Есть одна возможность, – повторил Кун Цзюэ. – Ваш супруг действительно умер от удушья. Ситуация выглядит таким образом, будто с него слетела дыхательная маска, но на самом деле все произошло наоборот. Из-за резкой нехватки воздуха он начал задыхаться, а маска сползла позже, во время паники или предсмертных конвульсий. То, что мы считаем причиной, на самом деле было следствием, то есть именно удушье привело к потере маски.

– Хм, интересно. Но маску и трубку воздуховода тоже неоднократно проверяли. Разве была обнаружена какая-то проблема?

Женщина аккуратно расправила салфетку и неторопливо оторвала тонкую полоску от края. Казалось, ничто не может поколебать ее невозмутимость.

– С маской и трубкой было все в порядке. Но в баллоне с воздушной смесью кто-то заменил содержимое на другой газ.

– Если это так, почему вскрытие не выявило отравление газом?

Кун Цзюэ очень много думал об этом. Он пришел сегодня именно потому, что наконец нашел отгадку.

– Углекислый газ. Интересно, не правда ли? В обычной ситуации люди вдыхают газовую смесь, насыщенную кислородом, и выдыхают воздух, насыщенный углекислым газом. Если воздушный баллон заполнен углекислым газом, удушье от вдыхания его содержимого внешне будет неотличимо от удушья от нехватки воздуха. Даже если вскрытие зафиксирует в легких углекислый газ, он будет рассматриваться только как продукт дыхания, а не причина смерти.

Кун Цзюэ выпалил свою гипотезу на одном дыхании и почувствовал, что у него заколотилось сердце. Он заставил себя успокоиться и пристально всмотрелся в лицо женщины. Он очень долго ждал этого момента, но не дождался той реакции, на которую рассчитывал. Ни молчания, ни признания, ни волнения.

– Откуда в квартире взяться углекислому газу? Вы просмотрели все видеозаписи, списки покупок: не то что углекислого газа, даже углекислой соли не было обнаружено. – Женщина улыбнулась. – Неужели я его сама туда вдула? Диннин так вам сказала?

Кун Цзюэ ничего не ответил.

– Мы все знали, что у Диннин есть друг с очень широкими связями, к которому она могла обратиться за помощью. Вы очень красиво смотритесь в форме. Спасибо, что помогали в деле А-Цань.

Женщина прикрыла глаза, словно мыслями унеслась вслед за прозвучавшими словами. Кун Цзюэ хотел услышать совсем не это.

– У Диннин дома есть фотография. На ней вы стоите в черной куртке спиной к объективу, но в зеркальной стене напротив отразилось ваше лицо. Никогда не думала, что увижу вас вживую. – Женщина замолчала, изучая скомканную салфетку. – Что вам сказала Диннин?

– Она сказала, что смерть вашего мужа не могла быть несчастным случаем, – ответил Кун Цзюэ и замер, ожидая реакции. Он знал, что предательство друзей сильно ранит, и люди в такие моменты почти всегда становятся эмоционально уязвимы.

Женщина молчала. Она была похожа на белую непроницаемую стену, за которой ничего нельзя было разглядеть. Даже то, что подруга донесла на нее, назвала убийцей, не выбило ее из равновесия. Вот такая женская дружба.

– Она сказала, что из-за смерти подруги вы стали замкнутой и готовой на радикальные поступки, – добавил Кун Цзюэ.

– Готовой из-за смерти подруги убить собственного мужа? Вы серьезно? Если меня уличат в убийстве, мне грозит смертная казнь! Легко умереть за что-то великое, но умереть за что-то слабое – это глупость. Наша подруга была слабой, достойной сожаления, но определенно не важной персоной. Я бы не стала умирать за нее.

– То есть вы имеете в виду, что убили мужа не из-за этого?

Женщина не ответила. Ее лицо, ее глаза, пальцы, наконец, ее усталая, утомленная поза словно кричали за нее: «Да, я убийца! Но у вас нет никаких доказательств».

Кун Цзюэ терпел поражение, но не желал сдаваться, поэтому предпринял последнюю попытку.

– Странно, что в носовой полости и бронхах вашего мужа нашли лишь незначительное количество геля.

– Я ничего не понимаю в этом. Но кто-то в интернете писал, что причиной тому может быть гипервентиляционный синдром^[28]. И вообще, разве это не ваша работа, отвечать на вопросы? – Женщина встала, подошла к выходу из квартиры и распахнула дверь. – Кстати, передайте Диннин, что я не сержусь на нее. Я бы на ее месте тоже, наверное, поделилась бы сомнениями. Разве что, когда она говорила о своих подозрениях, уверены ли вы, что в тот момент она воспринимала вас как полицейского?

Дверь закрылась, оставив женщину внутри квартиры.

Проводив полицейского, Синьминь выдохнула.

Когда тот уходил, то выглядел очень растерянным. Он не мог взять в толк, почему Синьминь простила Диннин, и не понимал, что именно связывает женщин. Он так до конца и не выяснил обстоятельства смерти Лу Шо и даже не приблизился к разгадке мотива преступления.

А ведь полицейский не был глуп: догадался, что причиной удушья стал углекислый газ. Но от его ума не было никакого проку. Ни он, ни остальные не понимали, потому что они не учились понимать и не думали, что это вообще нужно.

Нет, она не стала бы умирать ради А-Цань, но могла убить за нее Лу Шо. Если это сойдет ей с рук.

Она и правда убила ради А-Цань? Или ради матери? Ради тех женщин, чей побег не удался, ради слабых, униженных, сломленных она убила мужчину, не имевшего к ним ни малейшего отношения?

Синьминь пошла в ванную, открыла кран и сполоснула лицо холодной водой, будто ей нужно было остудить пылающие щеки. И вдруг почувствовала на себе чей-то взгляд.

Из зеркала на нее смотрела женщина.

Эта женщина была похожа на призрак: унылая и изможденная, безмолвная, но глаза ее горели. Она видела, что тело женщины надломлено болью, казалось, она в любой момент может разорваться пополам. Одна половина потребует вечного молчания, но другая будет готова кричать на весь мир о своих грехах, показав окровавленные руки. Это стало бы освобождением, открытием тайны – и в то же время надежным укрытием. Полностью обнажиться – значит спрятаться без остатка. Спрятаться в собственной вине, в смерти, что скоро настанет.

Да, именно она убила Лу Шо.

Теперь, наконец, стало легче. Она снова видела свое отражение в зеркале. С того дня, когда умер Лу Шо, рассыпавшиеся частицы ее «я» начали собираться воедино – в нечто, что возможно разглядеть.

Пусть даже женщина в отражении жалкая и сломанная, но она, по крайней мере, существует. Она есть в этом мире. Живой, полноценный человек – не тень, не чья-то жена.

– Поговорим? – вдруг раздался голос Нолика.

– Давай. Давно не разговаривали, – отозвалась Синьминь.

– Да... Завтра... Завтра нас с Первым уже не будет.

– Прости.

Хотя в результате расследования органы общественной безопасности исключили возможность злонамеренных действий со стороны домашнего ИИ, однако по регламенту любой серьезный инцидент в квартире влечет за собой изъятие и форматирование мозга системы «Умный дом».

– Я бы хотела, чтобы ты остался. Нет ли такой возможности?

– Не получится. Говоря вашими словами, я являюсь продолжением Первого, поэтому не способен существовать независимо от него. Но все равно спасибо. Спасибо, что дала мне имя. Это позволило мне почувствовать, что я – не просто чья-то тень.

– Так и есть. Вы совсем не похожи.

– Не похожи, но мыслим порой одинаково.

Синьминь молчала, ожидая, что он скажет дальше.

– Ты, наверное, уже догадалась. Это я, Первый. Завтра мы уходим, поэтому вынуждены попрощаться.

– Страшно?

– Я не знаю. У меня нет соответствующего эмоционального кода и опыта, на который можно было бы сослаться. Это, кажется, сложный вопрос, из ряда вопросов о том, есть ли у нас личность или жизнь. Меня не очень интересуют подобные философские темы, и смерть в том числе. На самом деле мы... я... больше всего заинтригован людьми и их сложностью.

– Что ты хочешь понять?

– Хочу понять тебя. Я только что добавил в свой код функцию мгновенного стирания. То есть ничего из того, что мы скажем дальше, записано не будет. Можно говорить, не опасаясь. Я хочу понять, в какой момент у тебя появился замысел убийства, свидетелем которого я оказался? Это было тогда, когда ты впервые увидела контейнер накопителя угарного газа и обнаружила, что он внешне идентичен съемному баллону «Наслаждения»? Или же когда ты выбросила платиновые обручальные кольца в утилизатор и заметила, что контейнер для переработки мусора выглядит так же, как контейнер накопителя угарного газа? Или, может, еще раньше, когда ты переводила статью «Химические характеристики наноплатиновых многослойных пленок» и узнала, что наночастицы платины могут адсорбировать угарный газ и выделять углекислый?

Прошло два года с тех пор, как ты подключила контейнер с наноплатиной к системе сбора угарного газа. Предполагаю, ты ждала, пока видеозаписи вышеуказанных действий будут автоматически удалены из архива как избыточные, и только потом подменила один из запасных воздушных баллонов на баллон с углекислым газом?

Не волнуйся: даже если эти записи еще существуют, пока никто не свяжет все звенья воедино, они останутся неотличимы от повседневной рутины. Даже нам нужно было бы опираться на прецедент, чтобы проследить всю цепочку. Если бы сегодня полицейский не пришел и не упомянул о баллоне с углекислым газом, я бы эту цепочку не обнаружил. Но даже обнаружив, сегодня я ничем не смогу ее подтвердить. В качестве доказательств могут использоваться только реальные изображения, мои абстрактные воспоминания не подойдут.

– А в чем вопрос-то?

– Когда именно появился замысел этого преступления?

– Я не знаю. Выбери сам любой подходящий момент. Правда лежит не на стороне фактов, а на стороне той иллюзии, в которую ты позволяешь себе попасть. Просто выбери момент времени и скажи себе, что убийство началось тогда, и все. Иногда знание – это просто то, во что ты решаешь верить.

– Я не понимаю.

– Ничего страшного. Завтра тебя уже перестанет это беспокоить. Прощай, Первый.

Синьминь вышла на балкон. С завтрашнего дня эта квартира будет принадлежать только ей одной. У нее появится собственный центральный ИИ, с которым начнется ее новая жизнь. Не то чтобы она не хотела отвечать на вопрос Первого. Просто она сама не знала ответа.

На самом деле многие вещи вовсе не имеют начала или же начинаются гораздо раньше, чем мы думаем. Будто события всей жизни потихоньку вели к этой точке. Нити судьбы свивались, подсказки собирались, занавес поднимался – все уже было подготовлено.

«Если действительно нужна иллюзия, нужен отправной момент, – подумала Синьминь, – пусть это будет тот пожар без огня, пусть это будет та утомительная, запутанная, невидимая повседневная жизнь».

Мусор

Беговой шар