Предисловие

Хотя место действия, фон, а также многие персонажи и ситуации в этой книге те же, что и в моем рассказе 1990 года «На Килиманджаро», она не продолжает его впрямую, а скорее развивает и доводит до ума его идеи. Те, кто прочитал оба текста, могут заметить некоторое количество кажущихся несоответствий между ними; они намеренны; «На Килиманджаро» следует читать как рабочий прототип этой книги.

Спасибо CEM Computers, спасшей значительный кусок этой книги от кибернетической нирваны (всегда делайте бэкапы. Всегда делайте бэкапы). Также спасибо Трише за неоценимую помощь на ранних этапах работы и во всем остальном.

Звездный гобелен

Свет почти ушел. Пурпур позднего лета лежал на вересковых пустошах и соляных болотах Мыса^[1]. Холмы по ту сторону залива очерчивала облачная кайма. Мигали сигнальные огни на телемачте.

Псы ускакали в сгущающуюся темноту. Освобожденные души. Первобытные силы. Кролики разбежались по своим песчаным укрытиям среди корней утесника. Гораций был слишком стар и артритичен, чтобы убивать. Он бегал во имя радости бега: бегал, пока еще мог. Ветеринар диагностировал у него КМДР^[2]. Процесс был необратим. Миелиновые оболочки нижних спинномозговых нервов будут разрушаться, пока задние лапы не парализует. Он не сможет ходить. Он будет мочиться под себя. Он будет испражняться под себя. А дальше – билет в один конец до стола с резиновым покрытием. Девушка надеялась, что ей не придется при этом присутствовать.

А пока – пусть бегают. Пусть охотятся. Пусть ловят, кого смогут, если смогут.

– Вперед, Гораций! Вперед, Пэдди! – прокричала Габи Мак-Аслан. Псы разлетелись от нее, точно две молнии, большая – белая с коричневым, маленькая – черная. Учуяв запах, они нырнули в густые заросли утесника, завозились в сухих и коричневых шелестящих скелетах прошлогодней поросли.

Холмы Антрима черно вздымались на фоне индигового неба: Нокег с его кенотафом^[3], Карнмани, Кейв-Хилл, чей профиль, говорят, схож с наполеоновским, хотя Габи так и не смогла этого разглядеть; Дивис; Черная гора. Белфаст был полусферой янтарного свечения у изголовья залива – грязной, фототоксичной. Под черными холмами льнула к береговой линии цепочка желтых и белых огней. Форт-Уильям. Гринайленд. Каррикфергус с его великим нормандским замком. Килрут, Уайтхэд, и в самом конце – пульсация и вспышки маяка, за которым – открытое море. Ему отвечали его собратья на Маячном острове и в Донахади. Бывает мгновение, единственное мгновение, рассказывал ее отец, когда все лучи вспыхивают одновременно. Она следила за огнями всю свою жизнь, и до сих пор ни разу не видела этого момента синхронности.

Небо сегодня казалось бескрайним и высоким, его пронзили первые звезды. Летний треугольник: Альтаир, Денеб, Вега. Заходящий Арктур, путеводная звезда древних арабских мореплавателей. Звезда Синдбада. Северная Корона, венец лета. Одна из ее теплых драгоценностей была скоплением из четырехсот галактик. Их свет странствовал миллиарды лет, чтобы упасть на Габи Мак-Аслан. Они удалялись от ее кожи со скоростью пятьдесят тысяч миль в секунду.

Знание их имен и природы ничуть их не умаляло. Они были звездами, далекими, подчиненными законам и процессам, более грандиозным, чем человеческая жизнь. При их величественном и древнем свете можно было разглядеть собственную суть. Ты – не венец творения под оберегающим покровом неба. Ты – яростный, яркий атом самосознания, окруженный огнем.

Псы вырвались из зарослей – пыхтящие, улыбающиеся, с пустыми челюстями. Она подозвала их свистом. Тропа поворачивала вместе с разрушенной сухой каменной стеной, огибая болотистый участок. Желтый аир и растрепанный рогоз. На земле – ромбовидный рисунок шин горных велосипедов, а вдобавок еще и массивных колес внедорожных мотоциклов. Ее отец был бы недоволен. Люди должны наслаждаться Мысом, идя пешком или крутя педали: вот дух, который он пытался взрастить в этом месте. Гомон мотоциклетных моторов, визг зубчатых передач заглушали этот дух.

Марки так и не уяснил, что в этом месте такого. Он не мог понять, как пахнет день или каково это – ощущать себя крошечной, но сияющей под пугающе далекими звездами. Он оставлял на лике мира следы мотоциклетных или автомобильных шин, а не велосипедных колес или босых ног.

Она взобралась на низкие, поросшие лишайником валуны и встала на краю земли. Псы плескались и резвились в галечной бухточке, притворяясь, что плавают. Пэдди, маленький и черный, бегал кругами со стеблем ламинарии в зубах, приглашая Габи поиграть. Потом. Она вдохнула воздух. Морская соль, разлагающиеся на берегу мертвые создания, сладкие ароматы утесника и болотных ирисов, запах земли, впитавшей жар и свет дня и медленно выдыхающей в сумерках.

Спустившись к морской кромке, она сложила каменный круг и развела в нем костерок. На Мысе это считалось смертным грехом, но дочери смотрителя простительны некоторые вольности. Она села на камень и стала кормить огонь плавником. Выбеленные ветки, доски от старых рыбацких лодок, просмоленные и утыканные гвоздями, обломки паллет и старые пробковые поплавки. Древесина трещала и щелкала. Снопы искр взмывали в ароматную ночь.

– Нет, Марки, не сегодня, – сказала она ему по телефону. Видеокомпрессионный чип утрировал его мимику. Это всегда напоминало Габи об актерах немого кино. Тяжелый, тяжелый грим; большие, большие чувства. Любовь. Ненависть. Страх. Отверженность. Эмоции Марки совпадали с его видеофонной мимикой; в этом-то и была проблема. – Мне нужно подумать. Мне нужно немножко времени для себя; только для себя. Ни для кого больше. Мне нужно отстраниться от всего, и, может быть, тогда я смогу оглянуться и увидеть, чего хочу. Понимаешь?

Она знала, что он понимает только одно: если она отказывает ему воскресным вечером, значит, она отказывает ему навсегда. С его точки зрения, она уже садилась в самолет.

Псы подошли к ней. Со сталактитов шерсти на их животах капала вода. Они тяжело дышали. Они хотели, чтобы Габи нашла им занятие.

– Простите, мальчики. Еще минутку, ладно? Идите и убейте кого-нибудь сами.

Над самым морем носились черные чистики, звали друг друга высокими капризными голосами.

Ей не дали поспать в день, когда пришли результаты. Сначала отец, вернувшийся с рассветного осмотра своего маленького королевства, принес чай, которому она позволила остыть. Потом заявились псы: холодные носы под теплым одеялом, тяжелые лапы на ребрах. Потом – кошки, подравшиеся за место между ее грудей. И наконец – Реб, тянувшая за угол одеяла, кричавшая вставай-вставай, ты должна пойти посмотреть.

Старая школа выглядит странно, когда ты в ней больше не учишься. Классы и коридоры неожиданно оказываются меньше, чем тебе помнилось. Встречные учителя едва заметно изменились: уже не представители власти, но собратья-выжившие. Ей не хотелось вскрывать тонкий коричневый конверт на глазах у друзей. Она развернула листок в уединении раздолбанного отцовского «сааба». Оценки были высокими. Более чем достаточными для поступления на сетевую журналистику. В чем-то это, возможно, было даже хуже, чем если бы они оказались низкими, ведь теперь ей придется решать: лететь в Лондон или оставаться.

Ребекка обняла ее, Ханна пожала плечами. Отец открыл бутылку настоящего шампанского, купленного из-за веры в нее. Его давняя партнерша Соня, которая была слишком мудра, чтобы переезжать в дом, настолько переполненный женщинами, пришла на праздничный ужин. И Марки тоже. Все были уверены, что она отправится в Англию, кроме Марки и нее самой.

От ее костерка остались только красные угли, припорошенные белой золой.

Марки. У него была работа в банке. У него был «форд». У него были деньги, в то время как все остальные сидели на мели. У него была хорошая дорогая одежда, у него была едва-вышедшая-из-моды музыка и техника, слишком впечатляющая, чтобы такое на ней слушать. Зимой он играл в хоккей, летом занимался виндсерфингом. И в то, и в другое время года он ожидал, что его девушки будут стоять поодаль и восхищаться им. Однажды у него будут красивый дом, красивая жена и красивые дети, и жизнь, такая же мертвая мертвая мертвая, как тот пустой крабий панцирь, что лежит вверх клешнями на галечном пляже.

Габи бросила мертвого краба в огонь. Его хитиновый панцирь заскрипел и зашипел, ножки скорчились и увяли от пламени.

Марки воображал, будто то, что он три раза в неделю возится с ее лифчиком, а потом выбрасывает презерватив в окно машины, удержит ее от Лондона и сетевой журналистики. Он был дураком. Если она здесь и останется, то не ради какого угодно парня. Он стал для нее оправданием. А дело было в этом месте, в этом Мысе, который она знала всю свою жизнь, во все сезоны и при любой погоде. В толстых стенах стоявшего на возвышенности Дома смотрителя, надзиравшего за землей и морем, и жизнями, проходившими в этих стенах. В золотом свете редких осенних дней; в серебряной изморози на мертвых бурых папоротниках январским утром; в дрожи маленькой полоски земли под штормовыми волнами, когда ветер словно толкает дом гигантской парой рук и забирается внутрь сквозь щели и отдушины, вздымая ковер тяжелым зеленым морем. В маленьких пляжах на обращенных к морю берегах маленьких прибрежных островков, знакомых только тем, кто переплывал мелкие приливные лагуны. В ощущении укорененности на земле. В страхе, что силой ее наделяет физическое присутствие места, дома, людей, и, отделившись от них, она сделается блеклой и прозрачной. Нечеловеком.

– Есть два, и только два, наивысших страха, – сказал ей отец одной грозовой сентябрьской ночью, когда ветер ломился в окно. – Уничтожение одиночеством и уничтожение толпой. Мы теряем себя, если остаемся одни, и некому отразить нас и сказать нам, что мы существуем, что мы чего-то стоим; и мы теряем себя, находясь в массе других: анонимных, корпоративных, утонувших в болтовне.

Габи была достаточно взрослой, чтобы понять: ее страх – страх уничтожения толпой. В одиночестве, здесь, среди стихий, она существовала. Уйти – значит влиться в массу. Такова была природа ее дилеммы.

– Дай мне знак, – сказала она. Гудели насекомые. Она отгоняла их от своего лица и длинных, прямых волос цвета красного дерева. Так много звезд. Привыкший к темноте взгляд в чистую ночь может различить до четырех тысяч. Небо пересекало созвездие: самолет, следовавший береговой линией к аэропорту Белфаст-сити.

Это был не знак.

Вдоль противоположного берега залива проплывала гроздь огней. Ночной паром с сияющими палубами.

Это тоже был не знак.

Сатурн с его лунами все еще оставался за горизонтом, за холмами Шотландии. В этом был весь Марки. Где-то там существовали тайны, которые вдохновили бы любого человека с исправным восприятием чудесного. Для Марки же они были слишком далекими, слишком мелкими, чтобы разглядеть невооруженным глазом: незначительными. Сколько раз она говорила ему, что у него нет души? Самым главным вопросом, занимавшим его, было – позволит ли ему Габи запустить руку ей в джинсы. Она жалела людей, которых никогда не касалось что-то более великое, чем они сами.

– Песики, ко мне! – Они показались из темноты, счастливые тем, что на них наконец-то обратили внимание. – Мы возвращаемся.

Габи засы'пала угли своего костерка желтым песком и зашагала домой под яркими звездами. Псы неслись впереди, ловя запах дома.

В гостиной, выходившей окнами на пристань, уютно свернулась калачиком на диване Реб и, вполглаза следя за воскресными новостями спорта, вышивала свой гобелен. Это была монументальная работа: карта зодиака длиной восемь футов. Кошки мурлыкали, устроившись в синих с золотом складках Козерога и Овна. Реб трудилась над гобеленом уже шесть месяцев; с ее скоростью – знак в месяц – до конца оставалось еще шесть. Габи уважала верность младшей сестры долгим трудоемким задачам. Во многих отношениях Ребекка была лучшей из них.

– Два – ноль, – сообщила Реб, не отрывая взгляда от вышивки. – Они проиграли.

– Хреново, – ответила Габи Мак-Аслан.

– Марки оставил сообщение на автоответчике.

– Дважды хреново. Я сварю кофе. Хочешь?

– Ханна треплется в кухне с очередным своим маленьким бойфрендом-христианином.

– Трижды хреново. Папа?

– Наверху, пытается разглядеть, что там творится около Сатурна.

– Об этом что-нибудь слышно?

– Какие-то умники только что выступали в новостях с какой-то там новой теорией. Меня так больше счет два – ноль беспокоит.

– Сезон только начался.

– Габ.

Она остановилась, положив руку на косяк, где с помощью стальной линейки и измерительного циркуля навсегда были процарапаны все их ростовые отметки.

– Тебе нужен кто-то получше Марки. Брось его, пока он не бросил тебя.

Странный, мудрый ребенок. Их разделяло четыре года, но Реб была ближе Габи, чем Ханна, средняя сестра, большую часть жизни проводившая в долгом и одиноком поиске общности. Игровая группа, спортивный клуб, «брауни» и «гайды»^[4], школьные хоры, спортивные команды, а теперь – множество мелких христианских обществ, гонявших ее с одного собрания на другое. «Дельная теология, – подумалось Габи. – А то ведь, если они будут проводить слишком много времени в одном месте, то начнут о сексе задумываться».

Что сказали бы лидеры этих маленьких групп о тайне Япета? Что-нибудь про конец света, наверное.

Дом смотрителя был идеальным домом для взросления. В нем хватало закутков, закоулков и уголков для уединения и хватало видов на морские пейзажи, способных выманить тебя наружу, когда казалось, что ты начинаешь завязываться в узел. Погодная комната предлагала и то и другое. По деревенской традиции каждое поколение жильцов пристраивало к дому что-нибудь постоянное. Предыдущий жилец добавил новую столовую, которая пахла вощеными стенными панелями и выходила окнами на пристань, мыс и открытое море. Нынешний жилец водрузил свой вклад прямо на нее. Это была своего рода теплица-плюс-обсерватория-плюс-кабинет-плюс-логово-чародея. Стеклянные стены открывали несравненные панорамы побережья по обе стороны залива. Казалось, будто ты стоишь на мостике каменного корабля, и волны разбиваются о его скалистые борта. Осенью штормовые брызги орошали окна, а ветер завывал под карнизами и дергал колпаки печных труб и спутниковую тарелку, и ты становился Ван дер Деккеном, вечно летящим со своим проклятым экипажем в глазу нескончаемой бури.

– Два – ноль, Габ.

– Знаю. Реб сказала.

Отец цыкнул зубом в притворном расстройстве, покачал головой. Сегодня он хотя бы не крутил эти свои кошмарные панковские пластинки из семидесятых. «Золотые годы», – настаивал он. Каждое поколение считает музыку того времени, когда приобрело социальную мобильность, золотыми годами.

– Помоги-ка мне.

Они подтащили штатив с телескопом к открытому окну. Телескоп был хорошим; лучшим, какой можно купить за деньги. Таков был обычай ее отца: покупать хорошее, покупать дорогое, но никогда не покупать без разбора. Этот родительский совет его дочери усвоили. Так и оставшаяся нераскрытой семейная тайна – откуда у него всегда было гораздо больше денег, чем он мог получить за ворох своих маленьких работ: немножко смотрительства, капелька журналистики, чуток лодочного проката.

– Марки оставил сообщение.

Габи понадеялась, что он разглядит ее гримасу в темноте комнаты. Единственный свет исходил от мониторов.

– Как он выглядел?

– Рудольф Валентино в роли Отвергнутого Дворянина. Нажми вот тут, хорошо?

Нижний экран отображал координаты семнадцатой луны Сатурна. Верхний показывал кадр с тем, что осталось от светлой стороны Япета.

– Это с «Хаббла»?

Отец кивнул.

– Они, должно быть, кучу денег стоили.

– Их раздают бесплатно. Приманка для привлечения новых подписчиков на астрономические сайты. Не каждый день луна чернеет.

Габи пошевелила мышкой. Экран вспыхнул. Телескоп задвигался на управляемом компьютером штативе. Отец Габи склонился к окуляру.

– Идеально.

– От картинок с «Хаббла» будет больше толку. Через эту штуку ты разглядишь только белую точку, которая неожиданно пропадет, когда окажется за пределами разрешающей способности.

– Порой я стыжусь того, что взрастил такое неромантическое создание, как ты, Габи Мак-Аслан. Если полное затмение случится этой ночью, я хочу увидеть его собственным невооруженным и налитым кровью глазом.

– Они там в конце концов решили, что это – Внутренний Вулканизм или Черный Снег?

– В фаворитах Черный Снег, но я этому не верю. Откуда вдруг взялось такое количество космического снега? Как он попадает на ведомое полушарие спутника? И почему он накапливается симметрично со всех сторон? В новостных группах можно начитаться самых разных теорий – от инопланетной застройки до Бога с ведерком космической черной краски. Объяснения распихивают друг друга, но до две тысячи восьмого года, когда туда доберется зонд НАСА, никто ничего не узнает.

Габи заглянула в телескоп. Она понадеялась, что отец не учует на ее волосах дым костра. На всякий случай она переоделась в свежую футболку. Ту, что с полураздетой монашкой. Габи ее обожала, хоть отец и не одобрял, что она щеголяет в ней перед впечатлительными младшими сестрами. Габи подстроила окуляр. К восемнадцати годам она ориентировалась в Солнечной системе лучше, чем в столице родной провинции. В Солнечной системе нельзя было оказаться в неправильном районе с неправильной фамилией. Никто не писал «Iochaid Ar La»^[5] краской из баллончиков на склонах марсианского Олимпа и не раскрашивал края лунных кратеров красным, белым и синим.

Загадка Япета с его темным и светлым полушариями зачаровывала целые поколения астрономов, фантастов и любителей тайн. Полеты «Вояджеров» только углубили тайну. Прищурившийся в сторону Сатурна «Хаббл» всего лишь добавил несколько деталей светлой стороны к атласам Солнечной системы, а вот к спорам об области Кассини – ничего. Новое поколение больших орбитальных телескопов отвернулось от планетарной астрономии, обратившись к величию рождения и смерти звезд меж сияющих газовых простыней внутренней галактики. Вместе с ними ушли профессиональные звездочеты. На космических задворках остались играть только любители. Один из них, итальянский почтальон, по совместительству – созерцатель планет, – и заметил, что светлой стороны Япета стало немножко меньше, чем в прошлый раз, когда он на нее смотрел. Он зафиксировал свои наблюдения на астрономических сайтах. Там они собирали информационную пыль почти месяц, затем, начав провоцировать слухи, привлекли издевки профессионалов, а потом кто-то набрался смелости взглянуть на систему Сатурна через рефлектор в Мауна-Кеа.

Пока профессионалы собачились и увиливали, почернело шестьдесят процентов поверхности Япета. Теперь игнорировать это было невозможно. Отменялись проекты, перераспределялись временные слоты, отыскивалось финансирование. «Хаббл» и его сестры повернулись обратно к Сатурну. То, что они там увидели, стало главной новостью во всех прайм-таймовых передачах. Дело было не столько в том, что Япет чернел, сколько в том, как он чернел. Чернота смыкалась равномерно со всех сторон: круг яркого белого льда уменьшался, как фокусируемый луч прожектора.

Прошло десять дней, и осталась лишь белая точка диаметром пятьдесят километров, со всех сторон осаждаемая тьмой. Кто-то рассчитал, что чернота продвигается по Япету со скоростью десять километров в час.

Верхний монитор демонстрировал природу катастрофы. НАСА наложила на темный диск топографическую карту. Детали рельефа Япета были названы в честь персонажей «Песни о Роланде». Одним из первых пал сам Роланд; вскоре – его собрат Оливье и могучий король Карл Великий. Было захвачено Ронсевальское поле битвы; один Амон стоял против наступающей черноты. Вскоре падет и он, и героев не останется вовсе.

– Что же это такое? – прошептала Габи. По комнате прошелся луч света с Коуплендских островов. Она подумала о Марки, колесящем в ночи в своей машине с друзьями, фастфудом и дорогой стереосистемой, играющей дешевую музыку. Никчемен тот человек, что хоть немного не боится сил небесных. Можно прятаться от них, и притворяться, что их не существует, и ограничивать свою жизнь собственным неведением, а можно выйти из крепкого, безопасного дома в ночь, и бросить им вызов, и, может быть, сделать их понятными для себя и для мира.

Отец сменил Габи у телескопа.

– Тридцать километров до полного затмения, – сообщил он, возясь с окуляром.

Фотографии с «Хаббла» обновлялись каждые тридцать секунд. Верхний экран внезапно очистился. Появилось новое сообщение. Габи прочитала его.

– Папа. Думаю, тебе нужно на это взглянуть.

– Кажется, мы пропустим полное затмение. Он как раз уйдет за горизонт. Зараза.

– Гиперион пропал.

Он очутился рядом в мгновение ока.

Она была на экране – разлетевшаяся по Сети новость. Восьмого сентября 2002 года, в 20:35 по Гринвичу, исследователи, работавшие с орбитальной обсерваторией по наблюдению за малыми объектами «Мияма», сообщили, что шестнадцатая луна Сатурна, Гиперион, исчезла с их мониторов. Мгновенно. Полностью. Необъяснимо.

– Господи Иисусе, – благоговейно проговорил отец Габи.

– Как такое может быть? – спросила она.

– Не знаю. И не думаю, что хоть кто-то знает.

В верхней части экрана замигали иконки электронных писем: информационный эквивалент одновременных воплей всего ирландского астрономического Локалнета.

– Целая луна, – сказала Габи. НАСА выдала поток свежей информации. Фотографии пролета «Вояджера» и симуляции Гипериона – подпорченной картофелины триста пятьдесят на двести пятьдесят на двести километров. Пропал. Руководство «Миямы» один за другим публиковало обработанные снимки последних секунд спутника. На протяжении двадцати кадров не происходило ничего. На двадцать первом Гиперион, казалось, сбрасывал свою поверхность, точно кожуру апельсина. В трещинах сиял свет, вырывался веерами из разорванных гребней и хребтов. Кадры с двадцать второго по тридцать второй были белыми. Чисто белыми. На тридцать третьем кадре не было ничего. Только космос и звезды, и никаких следов нескольких триллионов тонн каменистого льда, прозывавшихся Гиперионом.

В общей сложности уничтожение луны заняло четыре целых тридцать восемь сотых секунды.

Дубовая дверь Погодной комнаты открылась. Ворвались псы, закружили, виляя хвостами. Что-то их возбудило. Следом вошла Ребекка. У нее был испуганный вид.

– Это было в новостях, – сказала она. – Из-за этого «Точную копию»^[6] прервали.

– Не осталось ничего диаметром больше сотни метров, – прочитал с экрана отец, – иначе обсерватория по наблюдению за малыми объектами это бы засекла. Они пытаются убедить нас, что это было столкновение с кометой.

– Притом, что соседняя луна чернеет? – спросила Габи.

– Я думаю, здравомыслящие люди должны этого бояться, – сказала Реб.

– Здравомыслящие люди и боятся, – ответил отец. На мониторе снова и снова повторялись последние секунды Гипериона.

«Они верят, что найдут там ответы, – подумала Габи. – Они верят, что эти ответы будут осмысленными, что есть люди, способные объяснить, почему мир постоянно застает их врасплох. Это не должно быть логично, простительно или даже адекватно, но это должно быть так или иначе объяснимо. Вот почему ты должна улететь – потому что ты хочешь быть той, у кого есть ответ на вопрос „Почему?“».

Теперь это далось ей легко. Поразительно, как мало потребовалось для того, чтобы принять решение, когда до этого дошло. Ей помогли костер на Мысе и гибель луны, но она всегда, с тех пор как подала документы на обучение сетевой журналистике, знала, что в конце концов улетит. Ей хотелось сказать им, что она все сделала правильно и что она готова, но отец объяснял Реб смысл поступающей из Сети информации.

Гораций подошел и встал рядом с ней, требуя внимания. Она взъерошила тонкую, мягкую шерсть у него за ухом. Она показала ему, куда отправится: вон туда, за огни парома, который видела с Мыса, далеко за сияние земли, куда не достает даже свет маяков, к открытому морю и земле по другую его сторону. Но он был всего лишь большим бело-коричневым псом с дегенеративным заболеванием нервной системы и ничего не понимал.

Ночной полет в Африку^[7]

1

Запись в видеодневнике: 23 марта 2008 года

Десять тысяч метров над экватором

Вот теперь мы и посмотрим, правда ли это. Этот самый эффект Кориолиса. Доктор Дэн, наверное, думает, что я либо сумасшедшая, либо страдаю амебной дизентерией, но когда у тебя есть персональный инфомодуль, точно определяющий время и твое местоположение в любой точке планеты, как удержаться и не провести старый-добрый раковинно-полушарный эксперимент?

Господи, я надеюсь, тут никто на самом деле не страдает амебной дизентерией и не вломится сюда. Бормотание в туалете по левому борту. Подумают, должно быть, что я тут дорожки нюхаю или в Клуб десятитысячников^[8] вступаю.

Итак, перед нами раковина пассажирского самолета A–330, принадлежащего компании «Кения Эйрвейз». ПИМ сообщает, что мы летим со скоростью восемьсот восемьдесят километров в час и находимся в двенадцати кэмэ к северу от экватора. То есть – подождите, сейчас я нажму пару кнопочек – до него где-то пятьдесят секунд.

Десять. Я вынимаю пробку. Узрите! Вода закручивается по часовой стрелке. Три, два, один: экватор. И вода стекает прямо по стенкам стока. А теперь я в Южном полушарии и – та-дам! Вода закручивается против часовой стрелки. Габи Мак-Аслан доказала, что Земля движется в космосе. Знаете, я не была до конца уверена, что она это сделает.

Габи Мак-Аслан выключила вижн-камеру. Бортпроводники начинали беспокоиться. Они все явно читали «Аэропорт»^[9]. Она понюхала мыло, отвергла его, опустошила хитроумные маленькие шкафчики и покопалась в содержимом. Одноразовые бритвы могут пригодиться. Мужской одеколон неплохо пахнет. Презервативы. «Второй пилот». Она взяла еще пригоршню, скорее из надежды, чем из предосторожности. След прививки от малярии/желтой лихорадки/ВИЧ–1 и ВИЧ–2 сочувственно зачесался.

Когда она вернулась в представительский класс, доктор Дэн заказал ей еще виски за счет правительства.

– Ну что, закрутилась? – спросил он. У него был мягкий и очень низкий голос.

– Закрутилась.

Он помешал свой напиток пластиковой палочкой в виде вытянутого жирафа.

– Полагаю, это нечто вроде рака, – сказал он. Пассажиров представительского класса будили соком маракуйи и разогретыми в микроволновке круассанами. Самолет уже давно шел про траектории снижения. – Чага, я имею в виду. Есть болезни, которые пожирают изнутри жизнь человека, а есть болезни наций. Она вторгается на землю, вытягивает из нее силы, убивает все, что находит, умножая только себя. Пока мы сидим тут над своими круассанами, она растет, она распространяется. Она никогда не спит. Даже имя, которое вы ей дали, ей не принадлежит; оно было отобрано у когда-то жившего здесь народа:^[10] чем еще она может быть, мисс Мак-Аслан, как не раком?

Он выглянул в иллюминатор. В предрассветной темноте не было видно ничего, кроме свечения двигателей и мигания навигационных огней.

– А мы ведь только начали строить нацию. У нас в прошлом едва-едва пятьдесят лет истории, и вдруг – бум! – он тихо ударил кулаком в ладонь. – Бог явно не добр к Кении: только-только информационная революция позволила нам занять наше истинное место в мире, как вдруг мы обнаружили, что должны идти с протянутой рукой к ООН. Еще пятидесяти лет у нас точно не будет. Сколько там осталось по их прикидкам? Еще двадцать лет до того, как она захватит страну полностью? Семидесяти лет недостаточно, чтобы стать нацией. Почему она не могла упасть во Франции или в Англии, у которых слишком много истории; или в Китае или Индии, где прошлого столько, что они не знают, куда его девать? Или в Америке, которая по крайней мере сделала бы из превращения в другую планету парк развлечений.

За время профессиональных странствий Габи Мак-Аслан научилась бояться бронировочных компьютеров и их злокозненного чувства юмора. Они сажали тебя рядом с ужасными людьми. Самым шумным едоком на свете. Мужчиной, у которого из ноздри торчит длиннющая одинокая волосина, от которой ты не можешь оторвать взгляда, пока тебе не начинает хотеться ухватить ее и выдернуть с корнем. Подростком c высоко и пронзительно шепчущим и шипящим «Дискменом». Человеком, который выучил наизусть всю монтипайтоновскую «Жизнь Брайана».

Иногда компьютеры смягчались. И тогда тебя озарял свет их благодати.

– Простите, если буду богохульствовать, – сказал крупный, грузный чернокожий мужчина в соседнем кресле, когда самолет вывернул на главную взлетную полосу Хитроу и начал набирать ход. – Боюсь, я не очень хорошо переношу полеты. – Он вцепился пальцами в подлокотники и уткнулся взглядом в собственные ноги. Когда самолет оторвался от земли, он очень почтительно прошептал: – Иисусе.

Его звали доктор Дэниэл Олойтип. По виду не скажешь, но он был масаем.

– Я сделался городским созданием, гладким и мягким, – извинился он. – Но в первую очередь старым.

– Мне нравится ваше ухо, – сказала Габи, глядя на его правую мочку, которая была проткнута и растянута в кожаную петлю, свисавшую до линии подбородка. Доктор Дэниэл Олойтип достал из стоявшей под сиденьем сумки катушку пленки «Фудзифильм» и вставил ее в петлю.

– Это нынешняя мода. Их выбрасывают из сафари-автобусов тысячами. Не самый подходящий имидж для Агентства по международному развитию.

Доктор Дэн был политиком, членом парламента от избирательного округа Амбосели и южного Каджиадо. Он возвращался на свадьбу дочери из поездки по европейским столицам, где просил помощи. Пустая трата времени, считал он. Европейцы приняли его вежливо, но денег больше не будет. Они не станут давать в долг стране, которая, возможно, уже перестанет существовать к тому времени, когда подойдет пора первой выплаты по процентам.

– Иронично, что с чашей для подаяния послали меня, чей округ исчезнет первым. Половина уже потеряна, и немного утешает лишь то, что я стану первым в парламенте представителем другой планеты. К следующим выборам я буду вести агитацию среди пришельцев.

Доктор Дэн положил своего желтого пластикового жирафа в конце линии, шедшей по краю откидного столика. Габи попивала купленный им виски и представляла, как под брюхом самолета проносится Кения. Темная Африка в предрассветной мгле. Восхитительные имена: Эльдорет и Кисуму, Лонгонот и холмы Нанди, Ньери и Нгонг. Озеро Накуру, озеро Найваша, озеро Баринго. Гора Элгон и гора Кения; Абердэр, теперь называвшийся Ньяндаруа. Рифтовая долина. Эти места были среди первых, которым дали имена человеческие голоса. Могущественные, древние имена.

Она чувствовала снижение внутренними ушами. Продзыньдзынькал капитан. Мы приземлимся через такое-то время. Температура такая-то, скорость ветра такая-то. Пожалуйста, переведите часы на восточноафриканское время, пассажирам, не являющимся гражданами Кении, просьба приготовить для сбора миграционные карточки, также напоминаем, что согласно валютному законодательству любая иностранная валюта, ввозимая в страну, должна быть задекларирована по прибытии и что импорт любой кенийской валюты является незаконным. Спасибо за внимание.

Они снижались, и то предвкушение, что притворялось всего лишь тревогой из-за долгого перелета, сжалось в кулак возбуждения внизу ее живота. Большой самолет опускался ко всем этим сильным древним именам, к новому городу, новым друзьям, новой работе, новой жизни. К «СкайНет», и Найроби, и – чуть южнее, не так далеко, если смотреть по карте, но на самой границе воображения, – к Чаге. Как и Чагу, все это невозможно было остановить. Уже невозможно. Ее руки так сильно дрожали, что она едва смогла заполнить миграционную карточку. Доктор Дэн улыбнулся, увидев, как она пишет «Мультимедийная интернет-журналистка» в графе «профессия».

– Уроженцы Запада всегда приходили в мою страну ради чего-то, – сказал он. – Раньше – ради животных, ради побережья. Теперь – ради Чаги. Никто не приходит потому, что это Кения. К сожалению, этого, кажется, недостаточно. Будьте добры к моей стране, Габи Мак-Аслан: это хорошая страна. Мир должен знать это, раз уж не знает ничего другого.

Самолет слегка тряхнуло.

– О боже. – Доктор Дэн закрыл глаза и стиснул подлокотники. На лбу у него проступил пот. Снова заговорил капитан. Огни по левому борту – это Найроби. Наше место назначения. Самолет снова вздрогнул. Выпустил закрылки. Круто накренился. Габи посмотрела вниз, на желтые огни, разбросанные, как семена, по высокой темной равнине.

Самолет резко повернул вправо. Двигатели взвыли. Габи взвизгнула и вцепилась в спинку переднего сиденья. Доктор Дэн ухватился за раму иллюминатора, пытаясь взять себя в руки, но когда ты скользишь к земле со скоростью триста километров в час, держаться не за что. Все пластиковые жирафы попадали со столика. Стюардессы потеряли равновесие. Миграционные карточки разлетелись перепуганными птицами. Габи увидела, как в окне проступил силуэт, призрачно-бледное крылатое создание, пролетевшее куда ближе, чем было положено какому угодно силуэту. На мгновение огни второго самолета осветили салон, а потом он скрылся.

Габи и доктор Дэн уставились друг на друга. Это были взгляды людей, овеянных ветром от крыльев ангела смерти, что бел, и стремителен, и всегда ближе, чем ты думаешь.

– Я видела другой самолет, – прошептала Габи. – Большой белый самолет. Он летел прямо на нас.

Доктор Дэн кивнул.

– Едва разминулись, – прохрипел он. – Это был самолет ЮНЕКТА.

Капитан извинился по громкой связи и сказал, что произошло непредвиденное сближение, но все под контролем, и они будут на земле через три минуты. Судя по голосу, ему и самому не терпелось оказаться на земле. Включились знаки «Пристегните ремни»/«Не курить». Габи ощутила ободряющий рокот выдвинувшихся и зафиксировавшихся шасси. Три минуты спустя самолет приземлился. Он долго кружил, пытаясь найти место для остановки. Казалось, будто все они заняты огромными поспешно перекрашенными в белый цвет транспортными самолетами с синей горой и парой полумесяцев – символом ЮНЕКТА-Африка – на хвостах.

Габи и доктор Дэн дождались, пока самолет опустеет, прежде чем собрать вещи. На бетонке было холоднее, чем Габи ожидала от Экваториальной Африки. Полоски серого и тускло-красного света озаряли небо за главной башней. Спустившись по лестнице, доктор Дэн пожал Габи руку.

– Пусть свадьба удастся, – пожелала ему Габи.

– Почему-то я в этом сомневаюсь. Ее жених – не хороший мужчина. Впрочем, и моя дочь – не хорошая женщина. Так что, может быть, все устроится. А если нет, я потребую вернуть те пятьдесят голов скота, что отдал этому никчемушнику в качестве приданого. – Из-под пассажирского пирса выехал черный «мерседес». – Приятно было познакомиться, Габи Мак-Аслан. Несомненно, учитывая специфику наших профессий, мы встретимся вновь. Я буду с радостью ожидать этого. И совершенно точно никогда больше не воспользуюсь самолетным туалетом, не вспомнив о вас. – Он лукаво улыбнулся, и черный «мерседес» унес его прочь.

«Не уезжайте! – хотела закричать Габи, оставшись в одиночестве на посадочной площадке среди гигантских белых самолетов. – Не бросайте меня!»

Ее багаж потеряли. Она ждала его на выдаче, пока пришедший мужчина не выключил карусель. Он подсказал ей, где она может написать заявление, и посоветовал не беспокоиться. Сотрудник иммиграционной службы как раз устраивался вздремнуть, когда она пришла. Он поставил штамп в ее паспорте, проверил прививочный сертификат и с чудесной, щедрой улыбкой заверил, что ее чемодан очень скоро отыщется. Вот увидите. Элегантная женщина с очень хорошим английским, сидевшая за стойкой регистрации, одарила ее теми же заверениями и улыбкой. Чемодан доставят в ее гостиницу. Где она будет жить? В «ПанАфрик». Но только три дня, пока не отыщет более постоянное место.

Во всем большом зале прилета был лишь один человек. Невысокий полноватый мужчина средних лет в таком же мятом льняном костюме, какие носил весь мужской персонал в Восточной Африке. Спереди его черные волосы поредели, а сзади были длинными. Казалось, что у него сбился скальп. На его носу сидели круглые очки, которые в сочетании со всем остальным делали его похожим на филина в долгом отпуске. В руках он держал уже ненужную картонную табличку, на которой маркером было написано «Габриэль Мак-Аслан».

– Т. П. Костелло?

– Габриэль Мак-Аслан?

– Габи.

Они обменялись рукопожатием.

– Это все, что ты с собой привезла? – спросил коротышка. Он был шефом найробийского отделения «СкайНет-Ньюс», но так и не утратил акцента уроженца северного Дублина. Парень может покинуть Барритаун^[11], но Барритаун парня не покинет никогда.

– Они потеряли мой багаж.

– Найдут. Вот что поражает в этой стране. Кажется, будто вокруг адский хаос, но дела все равно делаются.

На стоянке было даже холодней, чем на посадочной площадке. Дыхание Габи курилось паром. Серого света зари как раз хватало, чтобы сделать белые прожектора ослепительными и сюрреалистичными. Логотипы «СкайНет» на крыльях и капоте большой «тойоты-лендкрузер» сверкали.

«Я здесь, – сказала себе Габи Мак-Аслан, застегивая ремень безопасности. – Это со мной, это реально». Нет. Она не могла поверить. Между ней и реальностью того, что она находится в Африке, до сих пор оставалось похожее на телеэкран стекло.

– Хорошо долетела?

– Если не считать того, что я потеряла все свои мирские пожитки, а при снижении в нас чуть не врезался юнектовский самолет, – настолько хорошо, насколько это вообще бывает при дальних перелетах.

– Чертовы «Антоновы», – сказал Т. П. Костелло, вставляя кредитку в парковочный терминал. – Их должны были утилизировать еще двадцать лет назад, но ООН, как всегда, экономит на всем подряд. Должно погибнуть несколько сотен, чтобы они поумнели.

– Они едва и не погибли. – Солдаты в синих шлемах жестами велели им проезжать через обложенный мешками с песком пропускной пункт. – Зато я завела интересное знакомство. Возможно, полезное. Доктор Дэниэл Олойтип.

Т. П. Костелло рассмеялся.

– Доктор Дэн. Он ничего. Наверное, его можно назвать одним из хороших парней. По крайней мере, он не настолько глубоко засунул башку в задницу ЮНЕКТА, чтобы каждый раз, когда она зевает, можно было разглядеть, как он поет «Боже, благослови Америку». Африканской проблеме – африканское решение, говорит он. Я с ним согласен.

– Только это еще и проблема Азии, Южной Америки и Индийского океана.

Они выехали на главную дорогу – хорошее двухполосное шоссе. Большинство уличных фонарей еще горели. Несмотря на раннее утро, движение было плотным. От города рекой текли такси, некоторые – с биогазовыми компрессионными баками в багажниках. Огромные составы с цистернами бензина неслись сквозь утренний сумрак. Теперь, когда связь с побережьем грозила прерваться, нефтепродукты стали на вес золота. Повсюду сновали маленькие японские микроавтобусы, к крышам которых были приварены нагруженные сумками багажники. Каждый автобус был до отказа набит пассажирами. Некоторые храбрецы цеплялись к бокам или висели на раздвижных дверях. Поверхность дороги была от них всего в нескольких дюймах, а у автобусов, похоже, имелась лишь одна скорость – «педаль в пол», – но прилипалам хватало беспечности, чтобы махать, улыбаться и похотливо показывать язык белой женщине в большом «лендкрузере».

– Матату, – сказал Т. П. Костелло. – Этакая помесь автобуса и такси. Дешевле и того и другого, и куда опаснее. Колесят по всей долбаной стране: по горам, по пустыням, по болотам. Наверняка есть и такие, что пытаются пробиться через Чагу. Везде-черт-бы-их-побрал-сущие. Использовать только в чрезвычайной ситуации. – Он одновременно затормозил и бибикнул на втиснувшийся перед ним зеленый автобус «хайэйс». Матату нагло мигнул аварийными огнями и рванул вперед. Из заднего окна ухмылялись лица. Наклейка на стекле гласила: «Господь – твое спасение».

По обе стороны дороги от аэропорта теснились хижины. Ряды жестяных хибар и картонных лачуг простирались дальше, чем Габи могла разглядеть в сером свете. Пригород бодрствовал и трудился с предрассветных часов, как пристало бедноте. Женщины выстраивались в очереди к общественным колонкам с пластиковыми бутылями в руках или кипятили на кострах воду в банках из-под маргарина. Некоторые несли на головах мешки с зерном. На мешках было написано «Подарок от Народа Соединенных Штатов». Иные женщины мыли детей на крыльцах хижин или стирали и развешивали сушиться белье. Десять тысяч струек бледно-голубого дыма поднимались и сливались в вуаль, низко висевшую в холодном утреннем воздухе.

Дети были повсюду. Стояли у дороги, засунув пальцы в рот, катали тяжелые тракторные шины по извилистым улочкам, отгоняли прокаженных собак или запаршивевших коз метко брошенными камнями. Они были исхудавшими и плохо одетыми, но Габи не заметила среди них ни одного, который бы не улыбался.

Она опустила окно и развернула вижн-камеру.

– На твоем месте я бы ее убрал, – посоветовал Т. П. – А то камнем прилетит. Мне-то все равно, но они могут промахнуться, а я не хочу оплачивать очередную замену стекла в этой машинке. Думаешь, здесь плохо? Поверь мне, этот район еще из лучших. Видела бы ты Пумвани. Господи Иисусе. Десять миллионов человек: население Найроби удваивается каждые пять лет. Если бы решения принимал я, то попытал бы счастья с Чагой, но ООН велит эвакуироваться, и мы эвакуируемся. Однажды эвакуироваться будет уже некуда. Вопрос только в том – когда, но они этого не понимают. Вот что получается, когда пытаешься применить военное мышление к чему-то, выходящему за пределы его понятийной структуры, – к инопланетной цивилизации, например.

Торговцы расстилали полиэтиленовую пленку на маслянистой красной земле обочин и выкладывали на обозрение свои товары. Кучи бесформенных апельсинов, неустойчивые пирамиды из банок «спрайта», обожженные кукурузные початки над полными углей колпаками от колес. Продавцы отгоняли мух от жарящегося на вертелах мяса метелками из рваных газет. При виде белых лиц дети подскакивали, увешав пальцы блестящими браслетами.

– Они их называют кармическими браслетами. – Т. П. яростно бибикнул и обогнул самодельную цистерну с водой – обычную бензиновую бочку на автомобильных шинах, которую тянул изможденный пони. – Чухня для поклонников нью-эйджа. На самом деле это оптоволокно. Его разворовывают быстрее, чем «Кения-Телеком» успевает прокладывать. Что забавно – некоторые эти браслеты покупают, и пяти минут не успев в этой стране провести. Такое уж это место – кто-нибудь всегда пытается тебе впарить какую-нибудь фигню.

Над трущобами показался белый самолет. Он летел очень низко, очень быстро. Его шасси свисали, как лапы хищной птицы. Он казался слишком большим и тяжелым, чтобы его удерживали в воздухе эти нелепые крылья. Габи поморщилась, когда он пронесся над автострадой под вой двигателей, снижаясь к огням посадочной полосы.

– Когда-то здесь был открытый буш, – сказал Т. П. – Повсюду валялись дохлые газели томми. Никакого понятия о правилах дорожного движения. Жирафы носились прямо через шоссе. Приходилось из-за них останавливаться. Ну ладно. Время катехизиса. – Он не сводил взгляда с Габи, пока движение ему это позволяло. – Первое правило. С твоей кожей никогда не выходи на улицу без шляпы на протяжении как минимум шести месяцев. Меланома тебе ни к чему. Что ты будешь делать?

– Носить шляпу.

– Верно. Второе: у тебя зеленые глаза, так? Носи солнечные очки. Постоянно.

– Они мне не нужны. Над моими глазами поработали. Фотохромирование зрачков: его хватит на год.

– Только не здесь. На здешней высоте такой уровень ультрафиолета, что этого едва хватит на полгода. Не забудь повторить процедуру; «гусиные лапки» тебе ни к чему. Нижнее белье.

– Хлопок. Не синтетика. Она не дышит.

– И что ты заработаешь?

– Опрелости, если повезет. И никакой облегающей одежды.

– Верно. А если подцепишь грибок?

– Окунуть тампон в живой йогурт.

– Мне это вряд ли доведется попробовать, но говорят, что так. Деньги.

– Прятать в обувь, но всегда держать под рукой сотню шиллингов для грабителей. Избегать показного богатства.

– У вымогателей нынче в моде угрозы шприцами с зараженной ВИЧ кровью. Верить им или нет – дело твое, но на прививки не полагайся. ВИЧ–4 пердит в лицо Пастеровскому институту, и ты вернешься домой в мешке для трупов через шесть месяцев максимум. Следовательно, никаких голых членов, хоть белых, хоть черных, хоть любого другого цвета. Что ты будешь делать?

– Жить монашкой.

– Верно. И будь осторожна, если пойдешь лечить зубы или стричься, что тебе, кстати, стоит сделать. Полдюйма максимум.

– Я скорее себе иголок в глаза навтыкаю.

– Ну, будешь вечно липкая и перегретая. Дело твое. Вода.

– Не доверять ей, даже в гостиницах. Зубы полоскать бутилированной. Никакого льда в напитках, фрукты чистить, к салатам относиться с крайней осторожностью. И не пить пиво из бутылок.

– Вон та парочка. – Он указал на двоих мужчин, которые шли вдоль обочины, держась за руки. – Геи или просто хорошие друзья?

– Просто хорошие друзья. У африканских мужчин нет проблем с физическим выражением привязанности к представителям своего пола.

– Умница. Мне кажется, ты можешь тут освоиться. Конечно, культурный шок никогда не накатывает сразу. Он дожидается, пока ты не подумаешь, что обжилась, и не решишь, что узнала все, что можно было узнать. И тогда он атакует. И может убить. Мы забронировали тебе на три дня номер в «ПанАфрик». Извини, что на такой короткий срок, но нам, в отличие от ЮНЕКТА, приходится действовать в рамках строгих коммерческих принципов. Плохие новости в том, что из-за ЮНЕКТА цены на арендном рынке подскочили до ионосферы. Лучший совет – найти дешевый гостевой дом и быть готовой много ходить пешком. Что ты будешь делать?

Габи Мак-Аслан не ответила. Солнце выжгло утреннюю дымку. Золотой свет разлился по жестяным крышам лачуг: невдалеке возносились над окружающими их пригородами небоскребы Найроби. Свет отражался от их многочисленных окон и обращал их в пламенные столпы, вырастающие из темной земли. Габи подняла вижн-камеру и начала снимать сквозь грязное лобовое стекло «лендкрузера». Но это нельзя было поймать; камера никогда не смогла бы это поймать. Сам акт заключения этой магии в рамку убивал ее, но, быть может, на диске сохранится эхо, которого хватит на долю доли мгновения.

Они уже влились в городской трафик: частные машины, в основном полноприводные, и автобусы – желто-зеленые, ни разу не мывшиеся бегемоты, изрыгающие черный дизельный дым. Вместо окон у них были стальные решетки. Т. П. экспрессивно выругался, когда один из автобусов вклинился перед ним на кольцевой развязке – «кипи лефти» на суахили, сообщил он Габи. Они проехали мимо большой церкви и крытого рынка, национального футбольного стадиона и автовокзала. Пересекли железнодорожные пути и свернули на окаймленное деревьями шоссе, по одну сторону от которого была парковая зона, а по другую – деловой центр Найроби. Габи увидела, как по обочине бежит красивая высокая чернокожая женщина в закрытом красном купальнике. Ее текучая, неосознанная грация заставила Габи почувствовать себя угловатой и криво собранной. Солнце висело уже высоко. Столбы света падали на улицы между зданиями. Т. П. свернул на Кеньятта-авеню и поехал против течения утреннего трафика по тенистой долине, усаженной усталыми эвкалиптами и акациями. Пешеходы протоптали красные тропинки там, где обвалились края дороги. Автобусные остановки украшала реклама зубной пасты. Т. П. резко свернул на изогнутую бетонную подъездную дорожку, внезапно возникшую слева. Она привела к устроившейся на холме безликой гостинице в международном стиле.

– Приехали. Советую отправиться прямиком в кровать и отоспаться. От этих ночных перелетов часовые гены сбоят. На работе тебя все равно до завтра ждать не будут. Мы сделаем тебе аккаунт восточноафриканского телепорта, но на это нужно время, и где-то день или около того твой ПИМ мало на что будет годен. – Он перегнулся через Габи и открыл для нее дверь. – Прости, что так тебя вышвыриваю, но мне нужно следить за концом света.

Вылезая из машины, она услышала, как он пробормотал:

– И чего это ирландских девчонок так сюда тянет?

Дверь захлопнулась. Колеса завращались. Он уехал. Габи осталась одна, и при себе у нее были только одежда, в которой она прилетела, и дорожная сумка. Ноги в ботинках распухли за время перелета. Носильщик в красной феске подошел, чтобы оттащить ее сумку к регистрационной стойке, до которой было двадцать футов.

– Это весь ваш багаж? – спросил он.

Комната успокаивала и вгоняла в уныние по одной и той же причине. Можно летать быстрее, выше, дальше, но комнаты в точках отправления и прибытия все равно будут одинаковыми. Эту, похоже, проектировал декоратор «Звездного пути». Только батик с кормящимися жирафами да найробийский локалнетовский справочник напоминали о том, что это Африка. Габи расставила в ванной свою добычу из самолета. В верхнем углу душевой кабины сидело громадное насекомое. Кто-то сложил край туалетной бумаги уголком. На подушке будет завернутая в фольгу маленькая шоколадка. Главное – на ней не заснуть. Габи не хотелось потом отмывать от нее волосы под злобным взглядом гигантского насекомого, ждущего возможности напасть.

Она включила радио. Из него полилась веселая гитарная музыка. Диджей самодовольно трещал на поп-суахили. Ободренная, Габи открыла окно, чтобы взглянуть на свой новый город. Суета на Кеньятта-авеню не утихла. Грязные автобусы дружелюбно катались по дорогам; между ними нахально юркали матату и маленькие трехколесные мопеды. Всего было чересчур много. Пятеро мужчин с трудом толкали по дороге полную дров тележку, и пока они пытались свернуть направо, за ними образовалась длинная пробка. Конвой бронированных машин белого ооновского цвета проехал от городского центра. В комнату залетали непрерывный шум моторов и сирен и призраки дизельного топлива и биогаза.

Деревья в парке Ухуру разграбили на топливо, оставив искалеченные культи. За потасканной, изнывающей от жажды зеленью резко начинался внутренний город. Под высоким сильным светом небоскребы, прежде, казалось, пылавшие золотым внутренним пламенем, выглядели обшарпанными и загнанными. Небо в вышине было того чистого и бесконечного синего цвета, какой можно увидеть только в самые жаркие дни. На уровне улицы оно плавно перетекало в оранжевую дымку фотохимического смога.

Габи сходила за камерой и засняла долгую панораму, от элегантных белых бунгало богачей на другой стороне долины до бетонно-стеклянного подсолнуха «Кеньятта-центра», штаб-квартиры ЮНЕКТА-Африка.

– Привет, папа, – сказала она. – Я на месте.

2

Три тысячи лет истории дают понимание общечеловеческих истин. Китайцы правы. Жить в интересные времена – проклятие. За мировыми событиями тянутся опасные спутные струи, способные увлечь за собой множество жизней. Габи Мак-Аслан было суждено следовать за небесными огнями. Луны Сатурна привели ее в Лондон; Килиманджарскому инциденту предстояло протащить ее через годы и континенты.

Как смерть Кеннеди или Элвиса, как гибель «Челленджера», Килиманджарский инцидент был одной из тех точек, в которых соприкасаются мир и эго, и вы точно помните, где были и что делали в этот момент.

Габи Мак-Аслан скакала на своей кровати в майке и трусиках, переполненная австралийским семильон-шардоне, и притворялась, что уворачивается от раздевающих ее пальцев Шона Хаслама, с которым встречалась восемь дней. Он был преподавателем сетевой журналистики на полставки. А на вторые полставки – фрилансил в «Рейтерс», занимался мультимедийным наложением. И поэтому Габи Мак-Аслан откупорила недешевое семильон-шардоне и пригласила Шона поскакать на ее кровати.

– А телик обязательно должен работать? – спросил он.

– А что, он будет тебя отвлекать? – отозвалась она, покрывая его винными поцелуями и рыжими волосами, спадавшими до самых ее ягодиц.

Отвлеклась в итоге она. У диктора поздних новостей был вид человека, вынужденного зачитывать то, во что он не может поверить. Как и у корреспондентов в Вашингтоне, Дар-эс-Саламе и у подножия горы. Но снимки американских спутников-шпионов были неопровержимы. На втором витке разрешения хватило, чтобы показать объекты размером с бочку для бензина. Вот только никаких бочек на пике Ухуру или снежной шапке Кибо не было. Вот только после столкновения там вообще не осталось ничего узнаваемого. Габи стояла на коленях в изножье кровати, упираясь подбородком и руками в резную деревянную спинку, и смотрела поступающие из Африки новости. Она почувствовала, как стрейчевая ткань трусиков соскальзывает с ее задницы, а следом – пытливый напор члена и покалывание лобковых волос.

– Отстань. Это важно.

– Важнее этого?

– Охренеть насколько важнее. Что ты за профессионал-мультимедийщик такой?

Камера сделала несколько головокружительных пикирующих пролетов над чем-то, что немного напоминало многоцветный дождевой лес, а немного – высохший коралловый риф, но в целом не походило ни на что, когда-либо виденное человеком. Потом танзанийский солдат закрыл объектив рукой, и началась свистопляска неба и камуфляжа, и лондонский диктор сообщил, что зона заражения (его, похоже, беспокоила эта наспех придуманная терминология) распространяется от места падения метеорита на Кибо с приблизительной скоростью пятьдесят метров в день.

После чего он переложил бумаги, растерянно поглядел в камеру и перешел к другим новостям.

Неожиданно протрезвев и развозбудившись, Габи занырнула в Сеть. Экран за экраном перед ней разворачивалась информация от онлайновых новостных служб. Схемы, снимки, симуляции, анимации. Бесконечные страницы текста. Спутники Небесного дозора, охотящиеся за Околоземными Телами и Уничтожителями Планет заметили болид десять дней назад: коснувшийся метеор, чуть отличающийся от прочих тем, что сделал три полных оборота вокруг планеты, прежде чем войти в атмосферу, но в остальном непримечательный. Его ионный след над Индийским океаном засекли системы обороны США, но они больше не принимали метеоры за ракеты с РГЧ ИН^[12]. Он упал на пик Килиманджаро, рядом с лагерем немецких дельтапланеристов. Буря изолировала гору на три дня. А потом поползли истории, от местного народа вачагга и уцелевших членов немецкой экспедиции.

Там, наверху, что-то росло.

Правительство Танзании, может быть, и смогло бы это замолчать, если бы платформе мониторинга природных ресурсов не приказали повернуть камеры к экваториальной Восточной Африке. То, что увидели специалисты НАСА, направило их прямиком в Белый дом, спрашивать у мистера президента, не попросит ли он Пентагон предоставить им несколько минут на военных спутниках-шпионах.

Танзанийцы не смогли бы долго держать это в тайне. Даже Пентагон не смог. Не при скорости роста пятьдесят метров в день.

Габи не заметила, как Шон оделся и ушел. Спустя час она не замечала даже разворачивающихся на экране изображений. Вот он, способ заставить мир узнать о ней. Павшая с небес звезда, на которой написано ее имя. Если Габи будет верна этой звезде, та завоюет ей признание, но для этого Габи должна к ней прийти. Вот почему она упала так далеко – чтобы Габи доказала ей, что достойна. Звезда была терпелива и долговечна – кто знает, сколько миллиардов миль она преодолела, чтобы достичь ее, – но бесконечно ждать она не станет.

Преподавателей поражал энтузиазм, с которым Габи погружалась в работу. Они не видели сияющей звезды с ее именем; они видели только ее яростную, мрачную целеустремленность. Она соревновалась не с требованиями курса сетевой журналистики, но с неостановимым ростом инопланетной флоры. Когда второй биологический пакет упал на архипелаг Бисмарка, а через месяц после этого последовал Рувензорский инцидент, ее темп сделался лихорадочным. Преподаватели советовали ей замедлиться. Она не могла. ООН – в форме ЮНЕКТА – уже была там, тыкала, и осматривала, и анализировала, и обнюхивала ее инопланетный дождевой лес. Габи должна была попасть туда прежде, чем все будет поименовано, и пронумеровано, и познано, и не закончатся тайны, которые она могла бы раскрыть.

Время и неопытность мешали ей. Пленница серого Лондона, она мечтала стать Стофутовой Женщиной, способной раздвинуть грязные здания, чтобы новая, странная жизнь проклюнулась через трещины в асфальте, а сквозь прореху в небе засиял свет более яркого, более доброго солнца.

Ее семестровая работа о ЮНЕКТА как агенте западного индустриального неоколониализма обеспечила ей летнюю практику в «СкайНет Мультимедиа Ньюс». Это был первый шаг к югу, к равнинам Восточной Африки. Тем летом она решила, что не даст «СкайНет» ни малейшего повода отказать ей в приеме на работу после выпуска, до которого оставался год. Она сделалась бледной и похожей на вампира, в то время как остальные ее сокурсники расцветали в солнечных климатах. Она взращивала связи, не все из которых заканчивались постелью. Она пожимала руки. Она ходила на обеды. В конце концов она добилась своего.

На выпускной приехали отец и Реб. Первая среди сокурсников, она поднялась на сцену, чтобы получить свою степень. Когда отец отпустил шутливое замечание о ее свирепости, Габи была поражена. Она никогда не считала себя свирепой. Она была фрустрированной визионеркой. На следующий день она обосновалась в стеклянном зверинце лондонского офиса «СкайНет» посреди архитектурных поллюций Доклендс^[13]. Пусть ей достался пост младшего редактора в отделе экономики, это все равно был еще один шаг на юг.

Чага продолжала расползаться со скоростью пятьдесят метров в день. Габи отмечала ее продвижение на большой карте Африки, висевшей на стене квартиры. Она прикалывала к карте фотографии: слоны на фоне снегов Килиманджаро; воздушные съемки огромного диска разноцветной мозаики, сброшенного на бурые ландшафты северной Танзании. Ни друзьям, ни мимолетным любовникам не дозволялось видеть ее маленький храм Чаги. Она не боялась, что ее сочтут ущербной, – просто он принадлежал ей и только ей. Другие бы его осквернили.

Среди небоскребов Лондона она маневрировала, манипулировала, просачивалась вверх сквозь плотную иерархию «СкайНет», точно грунтовые воды в артезианском бассейне. Открывались возможности, предлагались повышения – Габи их отпускала. Они были слишком простыми, а она была не готова. Все еще оставалась вероятность провала. Он бы ее убил. Она сделает ход лишь тогда, когда победа будет гарантирована, пусть каждый день ожидания и становится еще одним миллиметром вогнанной под ноготь иглы.

Шестьсот сорок миллиметров. Шестьсот сорок молчаливых всхлипов раздражения. И поскольку она чтила свою звезду, ее звезда почтила ее. Должность была скромной; если бы она открылась не на найробийской станции, это считалось бы понижением, а Габи – фатально сверхквалифицированной. Это стало третьим шагом, шагом в сторону, который уносит тебя через горы, моря и пустыни в страну сокровенного желания.

Она подала заявку, взыскала все давние долги и вернулась домой, в Ирландию. Ответ был на мониторах Дома смотрителя, когда она вошла в дверь и ее встретили скачущий, виляющий хвостом черный Пэдди и рыдающие, обнимающиеся Реб и Ханна.

У нее была неделя на то, чтобы получить визы, сделать прививки, провести исследования, собрать вещи, обновить гардероб и забронировать билеты. Отец поднял ее бронь в «Кения-Эйрвейс» до представительского класса.

– Если ты не вернешься, то улетать надо стильно, – сказал он. – Лучше перелет первым классом, чем транспортировка первым классом. – И он быстро отвернулся, чтобы Габи не смутилась при виде его чувств.

Перед посадкой он вручил Габи подарок. Тот был завернут в темно-синюю бумагу с узором из звезд, лун и окольцованных планет.

– Откроешь в полете, – наказал он, а потом крепко, бородато обнял ее, поцеловал и подтолкнул к зоне досмотра. Когда самолетик местной авиалинии выровнялся в воздухе и Северная Ирландия превратилась в кромку белой пены на черных камнях, Габи развернула подарок. Это была мини-дисковая вижн-камера; прекрасная миниатюрная вещица, заряжающаяся от солнца, – последнее слово техники. Под ней лежал шарф с логотипом «Манчестер Юнайтед». «На высоте 2000 метров бывает холодно, даже на экваторе, – гласила записка. – С любовью, Реб».

3

Ее разбудил ритмичный стук. Тук-ту-ту-тук тук тук. Тук-ту-ту-тук тук тук. Тук-ту-ту-тук тук тук.

Габи вздрогнула и вынырнула из сна. Комнату заполняли фиолетовые сумерки. Она не знала, утренние это сумерки или вечерние. Она не знала, что это за комната и как она оказалась в очень большой кровати под липкой простыней. Она не знала, почему ей так жарко.

Она кое-как выбралась из кровати и осторожно открыла дверь. На старомодном ковре стоял ее чемодан. Габи посмотрела налево, посмотрела направо. Никаких следов того, кто его здесь оставил и разбудил ее стуком, – а ведь коридор был очень длинным. Она быстро выскочила из номера и забрала чемодан. Багажные ярлыки оказались крайне интересными. Пока она спала, ее чемодан слетал до Маврикия и обратно.

4

Отойдя от джетлага, Габи Мак-Аслан захотела выпить. Неплохо было бы и поесть, но в гостиничных барах полезные люди встречаются чаще, чем в ресторанах. Хемингуэевский китч. Шкуры зебр на стенах, печальные головы антилоп, молящие о сочувствии. Копья и щиты, и фотографии великих белых охотников и их мемсаиб^[14], сидящих на подножках древних автомобилей с мертвыми животными у ног. Разумеется, плетеные столики и стулья. Черный персонал, белые клиенты. Чувствуя, что бросается в глаза в своей модной шелковой блузке, джодпурах и сапогах для верховой езды, Габи Мак-Аслан подошла к бару. Невысокая крепко сбитая женщина с тусклыми светлыми волосами до плеч сидела на стуле и разговаривала с барменом. На ней была безрукавая клетчатая рубашка, обрезанные камуфляжные шорты и байкерские сапоги. Она выглядела единственной, кроме Габи, профессионалкой в зале, полном приехавших поглазеть на Чагу.

– Простите, а что здесь пьют? – спросила Габи у бармена.

– Здесь пьют это, – сказала блондинка. Она толкнула по стойке бутылку. На этикетке был слон. – Единственное пиво с изображением фабрики на бутылке. Старая шутка. – У нее был ярко выраженный славянский акцент. – Я тебе куплю. Мозес.

Бармен подбросил запотевшую бутылку и открыл ее зубами.

– Slainte agus saol,^[15] – сказала Габи своей новой собутыльнице.

Они чокнулись бутылками.

– Больших болтов и крепкой водки, – провозгласила блондинка.

На вкус пиво ничем не напоминало слоновью мочу. Пьешь из горла. И двадцати четырех часов здесь не провела, а уже согрешила против катехизиса Т. П.

– У тебя смешной акцент, – заметила блондинка. – Знаю большинство английских акцентов, но твой...

– Северная Ирландия. Norren iron на местном диалекте.

– Норрен айрон, – повторила невысокая женщина; в ее устах это звучало почти по-японски.

– Русская? – предположила Габи.

– Нет! – взорвалась блондинка. Она распахнула свою клетчатую рубашку. Под ней была застиранная майка с изображением взлетающего реактивного самолета и какой-то надписью кириллицей. – Сибирячка. Горжусь этим. Запомни.

«Сибирск» – вот что было написано на майке. Ты об этом читала, Габи Мак-Аслан. Отпрыск «Аэрофлота» в первом поколении. У них монополия на воздушные перевозки для ЮНЕКТА. Сегодня утром они едва не превратили тебя в огненный шар, несущийся со скоростью пятьсот километров в час.

– Я сегодня тесно сблизилась с одним из ваших товарищей на подлете к аэропорту Кеньятты, – сообщила Габи.

Сибирячка презрительно усмехнулась.

– Чертовы сто сорок вторые. Пять кэмэ, чтобы сесть, и еще десять, чтобы взлететь. Скука скука скука. На сто сорок втором заняться нечем, только сидеть и пить весь долбаный полет. – Она похлопала по самолету на своей майке: тупорылому реактивному высокоплану с Т-образным хвостом и большим двигателем на каждом крыле. – Ан–72Ф. Вот это – самолет. Куда угодно долетишь. Вообще куда угодно. В этом городе полно старых белых пердунов-охотников; они вечно трещат про то, как в прежние денечки везде летали на «сесснах». «Сессны». Игрушечные самолетики. Модельки с моторами. Поверь: куда бы ты ни долетела на паршивой «сессне», я долечу туда на АН–72 – настоящем самолете.

– Вы летчица.

Сибирячка улыбнулась со смесью гордости и скромности, которую Габи знала и уважала. Ей нравились люди, которые делали свою работу, какой бы возвышенной или низменной она ни была, гордо и хорошо. Это было маленькое священнодействие – как у тех монахов, что служат Богу, когда моют посуду. Она презирала нечестность; тех, кто покупал и продавал, или паразитировал на других – и не создавал. Только те, кто что-то делал, были настоящими людьми. Габи ощутила, как проникается симпатией к сибирской летчице.

– Габи Мак-Аслан.

Блондинка несколько раз споткнулась на глоттальной согласной в ее фамилии.

– Что ж, я рада с тобой познакомиться, как бы там ни выговаривалось твое имя. Я – Оксана Михайловна Телянина, из Иркутска.

Бармен выставил еще пару слонов. Они чокнулись бутылками и выпили за дружбу Сибири и Ольстера^[16]. Она пьет и одевается как мужчина-гей, подумала Габи.

– Ты здесь из-за Чаги, да? Конечно, тут все так или иначе из-за Чаги. Туризм или работа?

– Работа. Я из «СкайНет». Завтра приступаю.

– Хорошие люди. Джейк Ааронс – хороший человек. Хороший мужик. Большая потеря. А, они все хороши. Лучше сраной ЮНЕКТА – ну, администрации, которая указывает нам, где можно и где нельзя летать.

– Смерть администраторам.

– И бухгалтерам. Всех к стенке – бах, бах, бах.

Они выпили за массовую ликвидацию административного и счетоводческого классов. На стойке бара выстраивались пустые бутылки. Парад стеклянных слонов.

– Как думаешь, что она такое? – спросила Габи. – Чага?

Маленькая сибирячка выразительно пожала плечами.

– Типа, с другой ли она планеты? Не знаю. Легко говорить про другие планеты, другие миры в космосе, сочинять про них истории и снимать кино, когда они далеко. Когда ты можешь их увидеть, потрогать, пройти по ним – пролететь над ними, – поверить труднее. Слишком близко, понимаешь? Может, это все большая декорация для кино. «Индастриал Лайт энд Мэджик», все дела. Говорю тебе, в этом месте очень трудно верить в инопланетян и другие миры, ага? Кстати, я хотела сказать, мне нравятся твои волосы. – Она осторожно погладила волосы Габи.

– Во мне течет кровь кельтов, – ответила тронутая этим Габи.

– А во мне – кровь финно-угров. Ну, по отцовской линии, через пару поколений. Могучий народ. Гордый народ. Смотри. – Она оттянула истрепанный ворот майки с надписью «Сибирск», открыв татуировку с двумя пересекающимися кругами на своей правой груди. – Младший шаман. Или шаманка?

– Ша-персона? Серьезно?

– Серьезно, Гахби Уммик-Азлан. У отца не было сыновей, и он раскрыл секреты старшей дочери. Мне. Оксане Михайловне. Я уже умею летать. Без проблем! Пройдет время – буду исцелять больных, заглядывать в сердца людей, говорить с голосами леса, принимать обличья духов и животных. Смотри. – Она оттянула ворот с другой стороны. На левой груди была вытатуирована маска волка. – Может, поэтому я и не верю в инопланетян, другие планеты, колонизацию и остальное. Я знаю, что Земля еще сильна, еще может нас удивить. Особенно здесь, в Африке, где все родилось. А! Мозес! Ты великий человек. Что будешь делать потом? – Великий Мозес выставил перед ними еще бутылки, и продолжил их выставлять, а две женщины продолжали их осушать, и болтали о мужчинах, и деньгах, и футболе, и пытались учить друг друга финно-угорскому и ирландскому, что, разумеется, заканчивалось смехом и расплесканным пивом, потому что они учили друг друга только скабрезностям.

– Иди спать, Габи Мак-Аслан, – сказала Оксана Телянина, когда шеренга бутылок дошла до края стойки. – У тебя завтра большой день: новый город, новая работа, новые коллеги. Нужен сон. И мне тоже. Завтра рано вылетать.

– После вот этого?

Оксана повернула правое предплечье тыльной стороной вверх. Постучала по бугорку под запястьем.

– Диффузионная помпа. Выгоняет бухло из крови с той же скоростью, с которой я пью. Ссу чистым алкоголем. Завтра полечу на Рувензори трезвая, как судья. Трезвее.

Рувензори. Лунные Горы. Белизна на карте Чернейшей Африки. Terra Incognita. После Килиманджарского инцидента картографы были вынуждены перерисовывать эти неизведанные регионы с пометками «Здесь водятся драконы».

– Повторим, да? – спросила Оксана. – Когда вернусь – бог знает когда. Я тут только потому, что бабуиню. Ушла с квартиры, чтобы подруга могла фики-фики, ага? – она изобразила большим пальцем фрикции. – Ты есть на Телепорте Вэ-А?

– «СкайНет» этим занимается. Тебе придется оставить сообщение, чтобы я смогла тебя найти; мой номер снят всего на пару дней. Не знаю, где я буду потом.

– Я тебя найду. Вот увидишь. А, черт. Мозес, ты что, уже закрываешь? Слишком рано. Может, мы выпьем еще по одной, ага? Мозес!

Его сверкающие зубы ничем не выдавали, что только что откупорили четырнадцать бутылок «Таскера».

– Больших болтов и крепкой водки!

– Больших болтов и крепкой водки! – согласилась Габи Мак-Аслан.

5

Она проснулась бодрой, трезвой и решила добраться до работы пешком. Любой город, в котором Габи оказывалась, ей нужно было обойти на своих двоих, присвоить – как животному, которое помечает территорию собственным запахом. Она пересекла парк Ухуру и шоссе, ориентируясь на раскрытый цветок «Кеньятта-центра», поднимающийся из темноты в утренний свет. Что-то растет, подумала Габи.

Она засняла на камеру большую бронзовую эмблему ЮНЕКТА-Африка с рогами и горой в центре площади. Люди всех цветов, рас и национальностей торопливо проходили мимо, занятые Чагой. Как и она. Все – часть этой великолепной машины, проникающей в сердце великой тайны.

Габи пошла дальше.

Через три перекрестка она заблудилась. Каждый поворот приводил ее к одному и тому же индийскому книжному магазину. Время утекало. Она поймала бы такси, но они, похоже, не рыскали по этим улицам. Не было тут и полицейских, которые за взятку объяснили бы ей, куда идти. Пришлось выбирать между одетыми по уличной моде пацанами в джинсах клеш и кожаных куртках с заплатками, что ошивались у киоска своего приятеля, подрабатывавшего чисткой обуви, и похожими на студентов парнями в одежде смарт-кэжуал, которые ждали зеленого света. Она вспомнила недвусмысленное предупреждение Т. П. Костелло о шприцах с ВИЧ.

– Простите, вы не подскажете, как пройти на улицу Тома Мбойи?

Самый высокий из студентов широко улыбнулся.

– Конечно. Собственно говоря, мы и сами идем в ту сторону. Мы можем вас проводить; одинокой белой женщине ходить по улицам небезопасно.

На ходу они задавали ей вопросы: в отпуске она или работает здесь, откуда она прилетела, сколько здесь провела, бывала ли она раньше в Африке, какие у нее впечатления от Кении? Отвечать Габи мешали долгие обмены приветствиями и рукопожатиями с «друзьями», которые подходили к ним чуть ли не через каждую сотню метров. Через полкилометра троица разрослась до шестерки. Было непохоже, что они приближаются к зданию «СкайНет».

– Это короткая дорога, – сказал высокий бородач в дорогой одежде, который задавал вопросы. К компании присоединился друг номер восемь. – Я хотел спросить, – продолжил бородач, – не поможете ли вы нам, как мы помогаем вам. Вы журналистка, образованная женщина, вы поймете нашу проблему.

На объяснение проблемы потребовалось еще полкилометра пути. Их близкий друг, студент-политолог, влип в неприятности, выступив против коррупции в ЮНЕКТА.

– Сами знаете, когда американцы хлопают в ладоши, наше правительство пляшет. Оно не дозволяет никакой критики присутствия ООН в нашей стране – и поэтому нашему другу грозит серьезная опасность. Его жизни угрожали, навещали его жену и родных – вы понимаете, что я имею в виду. Даже мы сильно рискуем, разговаривая с вами. Вам ничего не будет, вы работаете на западную новостную службу, вас не тронут.

– Так чего вы от меня хотите? Чтобы я рассказала об этом в новостях?

– Боюсь, это подвергнет его еще большей опасности, – сказал бородатый студент. – Его единственный шанс – уехать вместе с семьей на юг, в Мозамбик, где продолжать борьбу безопасно. Он может сесть на корабль в Момбасе; к сожалению, времена теперь такие, что без магендо^[17] никому никуда не добраться. – Он потер пальцем о палец – универсальный символ взятки. – Чтобы вывезти семью, ему нужно пять тысяч шиллингов. Всего пять тысяч шиллингов за новую жизнь.

– Мы не станем просить у вас так много, – сказал плосконосый, очень черный парень, который до этого молчал. – Пятьсот шиллингов – уже хорошее начало. Это поможет ему с семьей добраться до Момбасы.

Габи остановилась посреди улицы. Восьмерка остановилась вместе с ней и окружила ее. Они казались такими большими, и стояли так близко. И она, и они знали, что это афера. Но никто этого не говорил.

– У меня нет таких денег, – соврала Габи, поджав пальцы в левом ботинке.

– Это неважно, – сказал плосконосый. – У вас есть дорожные чеки?

– Нет, – снова соврала она. – При себе нет. Они в гостинице.

– Тогда кредитка. Вы журналистка, у вас есть кредитка. Вы можете снять деньги в банкомате. Он тут недалеко. Мы вас отведем.

Габи осознала, что вымогательству сопутствует фатальная пассивность. Ты понимаешь, что происходит, и все же идешь на поводу, доигрываешь до конца, потому что другого способа остановить это нет. Они знают, что ты отдашь им пятьсот шиллингов, чтобы освободиться, и они вернутся на свой перекресток и расскажут ту же самую историю следующему лопуху, который спросит дорогу до улицы Тома Мбойи. Если бы они просто перерезали ремешки ее сумки и унеслись на мопеде, все было бы не так плохо. Они просто заметили бы удобный шанс и воспользовались им; это не было бы чем-то личным, в отличие от медленного вываживания, а потом группового изнасилования ее доверия.

Вот и банкомат, которым она может воспользоваться. Как они и говорили, до него было недалеко. Габи неловко выудила карточку из сумки. По улице шел белый мужчина в чинос и выцветшей джинсовой рубашке. Она не хотела, чтобы он увидел ее финальный позор. Мужчина смотрел на нее. Он направился к ней. Он улыбнулся ей. Широко.

– Милая! Вот ты где!

Незнакомец подхватил ее на руки и крепко поцеловал в губы.

– Когда ты не пришла, я отправился на поиски. Я знаю, как легко заблудиться в этом городе. – У него был американский акцент. Он стиснул руку Габи и повел ее прочь от вымогателей. – Простите, ребята, я надеюсь, вы не возражаете, мы немножко опаздываем.

Он не отпускал руку Габи, пока они не отошли на два квартала.

– Иисусе. Кем бы вы ни были, спасибо вам.

– История про руандского беженца, да? – спросил американец. Он был среднего роста, среднего сложения, средней привлекательности. У него был средний среднезападный акцент. Но в глазах его была та же синяя искорка, из-за которой первой любовью Габи стал Пол Ньюман, а с ней все среднее становилось превосходным.

Габи все еще ощущала вкус его поцелуя.

– История про студента, скрывающегося от правительства. Как вы поняли?

– Меня тоже так обдурили. Я только сошел с самолета, как у меня выманили сотню долларов. Мне было так стыдно, что я месяц никому не мог признаться.

Габи содрогнулась, как будто они ее облапали. Она понимала этот стыд.

– Я всего лишь спросила дорогу до улицы Тома Мбойи. Мне показалось, что они выглядят безопаснее, чем парни в странной одежде.

– Одежде как из старого блэксплотейшн-кино^[18]? – Габи кивнула. – Надо было спрашивать у них. Это ватекни, они, может, немножко пофлиртовали бы, но обдирать бы точно не стали. Шерифы требуют, чтобы у членов их кланов были хорошие манеры.

– Ватекни?

– Полулегальные хакерские группировки. Информационные брокеры. Киберпанковская каста. Надежные, хоть и держат Шафта^[19] за пример для подражания. Улица Тома Мбойи. – Они прошли сотню метров и два раза повернули направо. Габи увидела перекресток, на котором ее подцепили вымогатели. До него было всего полквартала.

– Куда? – уточнил американец.

– Вот сюда. – Они стояли у дверей «СкайНет». Габи убрала карточку обратно в сумку и нашла пропуск. Когда она подняла взгляд, американец в чинос и джинсовой рубашке исчез, как будто никогда и не существовал. Ангел в облике Пола Ньюмана?

Она не знала даже, как его зовут.

Габи Мак-Аслан приколола к рубашке бейдж и поднялась по ступенькам. Она опоздала всего на десять минут.

6

Запись в видеодневнике: 23 марта 2008 года

Панорама очень большого помещения, полного столов, компьютеров и людей. Камера подстроена под внутренние флуоресцентные лампы: окна пылают светом. Если бы существовала такая вещь, как передача запахов, ощущался бы сильный аромат кофе. Поверх громкого шума слышен голос Габи Мак-Аслан.

Ну что, папа, вот и она. Вершина мира. Ну ладно, седьмой этаж, найробийский филиал «СкайНет-Ньюс», англоязычный отдел. Немцы – у окна, скандинавы вдали у стены, где довольно сумрачно, что соответствует их национальному характеру. Вон из того остекленного кабинетика всеми нами правит Большой Белый Босс Т. П. Костелло. Говорят, он милый, обнимабельный всеобщий папочка: не могу сказать, что успела в этом удостовериться. Может, он до сих пор бесится, что я опоздала в первый рабочий день, но профессиональный инстинкт подсказывает, что тут дело посерьезнее, хоть я и не знаю, чем именно ему насолила.

Камера поворачивается к высокому темноволосому белому мужчине средних лет. Он худ, его лицо – сплошь углы и плоскости, волосы у него не такие седые, какими должны бы быть, что подозрительно, но причиной тому может быть энергия, которую он излучает, даже когда сидит на столе и пьет кофе. Он стильно одет. На подоконнике за его спиной стоит ряд неэстетичных трофеев и наград. Заметив, что Габи исподтишка снимает его, мужчина выпрямляется, приосанивается и машет пальцами: привет, камера.

Этот человек в представлении, конечно же, не нуждается: единственный и неповторимый Джейк Ааронс, главный восточноафриканский корреспондент «СкайНет» и звезда миллионов специальных репортажей для вечерних новостей. Прошу отметить, что, вопреки всем видеодоказательствам, ниже пояса он тоже существует. Если же опустить мелкие сексуальные грешки, такого подхода к новостям, как у него, больше ни у кого нет: однако никто, похоже, не способен отыскать подход к нему, и я подозреваю, что его это устраивает. Он что-то вроде человека-загадки, наш Джейк, вопреки – или благодаря? – своей популярности. Все, Джейк, можешь прекращать позировать.

Смуглая женщина в возрасте сильно за тридцать склоняется над столом новостника. Ее волосы по-латиноамерикански черны, и глаза тоже. Есть что-то хищническое в том, как она доминирует над рабочим местом подчиненного. Она дорого и модно одета, слишком дорого и модно для Найроби. И носит, пожалуй, слишком много серебра.

Эбигейл Сантини. Редакторша онлайновых новостей и моя начальница. Она меня не любит. Ничего страшного: я ее тоже не люблю, а это всегда бодрит – когда такие чувства взаимны. У меня, по крайней мере, есть веские причины для того, чтобы ее не любить. Первая: она настаивает, чтобы ее звали Эбби, а в этой конторе слишком мало места для двух имен, оканчивающихся на «би». Вторая: она наслаждается привилегиями исполнительной власти, не имея творческой ответственности, что лежит на тех, кем она помыкает. Третья: она отлично выглядит, и чертовски хорошо это знает, и у нее средиземноморские черты, и кожа, которая никогда не покрывается веснушками, не обгорает и не облезает, и классический орлиный нос из тех, что принесли славу Риму, а не курносое недоразумение народа, который под цивилизацией понимал воровство скота у соседей. Теперь тебе ясно, почему я ее не люблю. Чего я не могу понять – так это почему она не любит меня.

Взгляд камеры останавливается на двоих чернокожих мужчинах, которые пьют кофе в комнате монтажеров. Один – невысокий, жилистый, бородатый; он сидит на стуле. Второй так невероятно высок, что это заметно, даже когда он сидит на краю стола. Они явно принадлежат к разным племенам и разным народам и явно близко дружат. Высокий замечает, что Габи его снимает, высовывает язык и делает кулаком фаллический жест.

Мои герои. Мои приятели. Моя приемная семья. Тембо и Фарауэй. Оператор и инженер-связист. Скайнетовская команда номер один. Они выросли в пяти милях друг от друга на севере страны, возле озера Виктория, но Тембо – лухья, а Фарауэй – луо^[20]. Вроде бы это важно. Как-то связано с разницей между банту и нилотами^[21].

Имя Фарауэя объяснять не надо.^[22] Даже по меркам расы баскетболистов он великан. «Тембо» в переводе с суахили значит «слон». «Память как у слона?» – спросила я. «Нет, инструмент как у слона», – с превеликой радостью сообщил мне Фарауэй. Неудивительно, что ему так и не удалось увести у Тембо жену, говорит он. Фарауэй – профессиональный ловелас. Он превратил сексуальные домогательства в высокое искусство. Его жизнью правят политика крутости и, как он сам говорит, его член. Он не может познакомиться с женщиной и не попытаться затащить ее в постель. Ни они, ни он сам не воспринимают его всерьез. То, что его попытки иногда увенчиваются успехом, больше всех удивляет его самого. Он говорит, что я демоница, посланная адом искушать его своими рыжими волосами и зелеными глазами. Он знает только один способ изгнать из меня демона, заявляет он, сопровождая это движениями таза и похотливой улыбкой. Мечтай дальше, Фарауэй.

С другой стороны, Тембо – это, как у нас говорят, не мужик, а золото. Он – заново рожденный христианин. Руководит хором в церкви Святого Стефана. «Поют так хорошо, что и атеист в бога поверит», – говорит Фарауэй, искренне гордясь другом. У Тембо две маленькие дочки, такие красавицы, что так бы их и съела; он показывает фотографии при любом удобном случае. Он постоянно их снимает и в обеденный перерыв монтирует видео.

Эти двое с чего-то решили научить меня быть африканкой. Они считают, что, в отличие от большинства тех, кто здесь работает, я на это способна. Может, потому что, оказавшись тут, я чуть ли не первым делом записалась в футбольную команду «СкайНет» – всего четверо белых и ни одной женщины. Тембо – полезный левый нападающий, а Фарауэй, ввиду своего роста, стоит на воротах, и был бы в этом хорош, если бы переставал показушничать и болтать со зрительницами хотя бы для того, чтобы ловить мячи. Проблема в том, что они не могут решить, африканкой-лухья мне быть или африканкой-луо.

По-настоящему я учусь быть африканкой в своем новом жилье. Его мне порекомендовал бармен из «ПанАфрик» – миссис Кивебулайя, хозяйка, приходится кузиной кузины какому-то его родственнику и любит ирландок. И, что еще лучше, ее дом стоит чуть выше по холму, на Первой авеню Нгонг. Я и не думала, что смогу жить в месте, которое называется «Епископальный гостевой дом», но миссис Кивебулайя ведет дела безупречно. Ну да, я приехала туда в одном такси с ужином – козой, которая лежала связанной на заднем сиденье, – но зато там есть бассейн и тихий сад, где хорошо работать, хотя миссионеры и говорят совершенно на другом английском – том, который полон епископов, деканских округов и Обучения Богословию На Местах.

Больше всего я скучаю по маленьким, банальным вещам. Например, по прокладкам и шоколаду, который не сделался затхлым в старомодных обертках из фиолетовой фольги. По диетической коле в банках, а не в бутылках, за которые ты платишь больше, чем за их содержимое. По рок-н-роллу. Первые десять минут кенийское радио кажется Лучшим, Что Ты Слышала в Жизни, а после этого ты убить готова за возможность подпеть «Mama Mia Let Me Go» из Bohemian Rhapsody. По вечернему шопингу. В торговом центре. Я скучаю по горизонту. Мне не нравится ощущать себя посреди огромного куска высокой, плоской земли. Мне нужен ландшафт. Как море вокруг Дома смотрителя: даже когда его не видно, ты знаешь, что оно есть. Мне нужны ориентиры. Что это – тоска по родине?

Миссис Кивебулайя делает все, чтобы я почувствовала себя как дома; гостеприимство – это миссия, порученная ей Богом; не могу не согласиться – при уютных-то беседах и лучшем кофе, какой я когда-либо пробовала, за столиком в саду, где мне нравится работать. Ее богослужение – кофе и банановые пироги. Ее самый важный вклад в мое счастливое и успешное приспособление к новой стране, новой культуре и новой работе – истории о странностях и чудесах, которые в Кении, похоже, на каждом шагу. Вчера она рассказала мне о друге родственника ее знакомой – чистейшем руд-бое^[23], любителе понюхать клей. Он вроде как пробрался на фабрику клея «Желтый бесенок», чтобы испытать крутейший в своей карьере приход, слишком низко склонился над чаном и упал в него. Одурев от испарений, он выбрался наружу, лег на пол, чтобы прийти в себя, и отключился. На следующее утро работники нашли его приклеенным к полу, и им пришлось освобождать его с помощью бензопилы. Сегодня за завтраком она рассказала о группе христиан, которые переплывали озеро Виктория на каноэ, возвращаясь со съезда. Им встретился катер, полный руд-боев, отправившихся в круиз со своими подружками, и те принялись над ними измываться, говоря, что они не настоящие христиане, что у них нет веры, раз они плавают на каноэ, – им следовало бы ходить по воде, как их Господь. Отважно приняв брошенный вызов, пятнадцать человек вскочили и шагнули за борт. «Утонули, точно камни, – сказала миссис К., раскачиваясь от смеха, как парусник в бурю. – Тела вытаскивали из воды несколько дней. Шестерых так и не нашли, но в озере Виктория полно крокодилов». Конца ее историям о странностях и чудесах, похоже, нет. И это хорошо, ведь я только что впарила их Т. П. в качестве идеи для забавных (или просто сюрреалистических) заглушек в конце новостных выпусков: «Истории напоследок» от Найробийской станции. Небольшой, но все-таки шаг в сторону Чаги. Упс. Капитан на мостике. Пора притворяться, что я пишу текстовое сопровождение для интервью Джейка с начальником оперативного штаба ЮНЕКТА.

7

– Снимать ее труднее всего на свете, – сказал Тембо, передавая миску с ирио^[24]. В рамках уроков африканизации он пригласил Габи отужинать с его семьей в их доме неподалеку от Лимуру. Фарауэй, разумеется, тоже был приглашен, как почетный дядюшка Сары и Этамбеле, дочерей Тембо.

Они владели хорошим домом в хорошем районе. «СкайНет» неплохо платила своим старшим операторам. Здесь была веранда, на которой они и ели. Вокруг жестяных свечных фонарей порхали мотыльки. Темный сад пел голосами ночных насекомых. Ограда из деревьев приглушала шум дороги; у теплого воздуха был запах Африки, который объединяет множество оттенков – дыма, и красной земли, и фруктов, и дерьма, и ночных цветов, – но является чем-то большим, нежели сумма всего того, что его составляет, как аромат женщины – это нечто большее, нежели аромат ее духов.

Фарауэй откупорил бутылку пива и передал ее Габи.

– И я имею в виду не только физические трудности, – продолжил Тембо.

– Например, подкуп солдат, чтобы они тебя пропустили, – еретически вклинился Фарауэй.

– Например, то, что она атакует пластик, и, если ты как следует не обернешь камеру, та покроется цветами. Но это лишь часть проблемы. Ее просто очень трудно хорошо заснять. Начать с того, что под кронами очень мало света, – и потом, что именно снимать? Она выглядит одинаково, куда ни направь камеру. И там есть вещи, которые так сильно отличаются от того, что мы понимаем под словом «жизнь», что нам трудно их воспринимать. Мы не можем увидеть их так, как видим дерево, сразу понимая, что это такое, и что оно делает, и как выглядят те его части, которые нам не видны. Все другое: что там выяснили ребята из «Ол Тукая»? Они зафиксировали в Чаге свыше пятнадцати тысяч разных видов. И, разумеется, возвращаясь туда, ты каждый раз видишь, что они превратились во что-то другое.

«Истории напоследок» от миссис Кивебулайя завоевали Габи внимание критиков, неохотную похвалу Т. П. Костелло и место за столиком бара «Колючая акация» в отеле «Нью-Стенли», куда ходили пить настоящие журналисты; однако она прилетела в Африку за другим. И к этому ее до сих пор не допускали. Она работала в окружении Чаги – гигабайтов съемок, документов, отчетов и симуляций, хранившихся в архивах, – каждый день. Она знала все, что только способен узнать человек, о воздушных рифах, псевдокораллах, рукодревах и тех похожих на радиолярии штуковинах, для которых никто до сих пор не придумал названия; не знала только, каковы они на ощупь, на запах, на вкус. Она казалась себе пленницей укрывавшего Найроби смога, в то время как звезда ее ярко пылала на юге. Тембо и Фарауэй не понимали ее нетерпения. «Она дождется, – говорили они. – Она никуда не торопится. Точнее, торопится, но в самом лучшем направлении – к тебе».

По обе стороны от Габи возникли дочери Тембо с блюдами курятины.

– Вы будете есть потроха, – сказала старшая, Сара. Обе девочки были красивыми, и серьезными, и смешными. – Их всегда оставляют для почетных гостей.

Габи взглянула на Фарауэя, чтобы понять, не подрядил ли он своих почетных племянниц подшутить над несчастной невежественной мзунгу^[25]. Если и так, он выдерживал каменное выражение лица.

– Честно говоря, я не знаю даже, как выглядят куриные потроха, – призналась она. – В моей стране их не едят.

Этамбеле, младшая девочка, имя которой означало «Ранний вечер, сразу после чая», точное время ее рождения, с изумленным видом прошептала что-то Саре.

– Моя сестра хочет узнать, настоящие ли у вас волосы, – сообщила Сара.

– Этамбеле, не задавай гостье грубых вопросов, – сказала ее мать. Она была маленькой, тихой женщиной, очень красивой в традиционном платье, но пребывавшей на периферии этого мужского мира новостей, дел и событий.

– Я знаю, как это можно выяснить, – заявил Фарауэй – большего за ужином в христианской семье ему бы не спустили.

– Настоящие, – ответила Габи не сводившим с нее глаз сестрам. – Они спускаются вдоль всей спины. Я не стригла их семь лет, а значит, они старше тебя, Этамбеле. – Девочки округлили глаза в изумлении. Габи позволила им потрогать ее волосы. Девочки захихикали и убежали за бататом.

Куриные потроха оказались гораздо вкуснее, чем она опасалась.

– ЮНЕКТА переосмысляет свой подход к безопасности, – сказал Тембо. – Их начинает пугать проблема беженцев. Рано или поздно кто-то разуверится в том, что ЮНЕКТА рассказывает о Чаге, и решит, что лучше попытать счастья в ней, чем в лагерях переселенцев. Поэтому они думают организовать военное патрулирование внутри Чаги.

– Это не из-за беженцев, – возразил Фарауэй. – Они боятся того, что могут обнаружить сафари-отряды.

– Сафари-отряды? – переспросила Габи.

– Их организуют Спецы – банды, которые заправляют городами, – объяснил Фарауэй. – Они заходят в Чагу, находят там вещи и выносят их наружу. Они смеются в лицо кордонам ООН. Вот для чего ЮНЕКТА хочет послать солдат в Чагу – чтобы их остановить. Если ООН докажет, что те, кто заходит глубоко, никогда не возвращаются, то люди в лагерях переселенцев скажут: лучше Пумвани, чем Чага. На какое-то время это сработает. Но настанет пора, когда люди начнут говорить: лучше Чага, чем Пумвани. Она обязательно настанет, друг мой. Обязательно. ООН не может остановить Чагу, и эвакуировать десять миллионов людей тоже не может.

– К тому времени их будет больше, – сказал Тембо.

– Что ты будешь делать тогда, Тембо? – спросила Габи, глядя на его жену в ее красивом платье, глядя на его дочерей на слишком высоких стульях, со слишком большими столовыми приборами в руках.

– Буду верить, что «СкайНет» о нас позаботится.

– Ты веришь «СкайНет», а я буду верить себе, – сказал Фарауэй. От пива его тянуло на откровенность.

– Ты попытаешь счастья в Чаге?

– Мзунгу, в конце концов всем придется попытать счастья в Чаге. Возможно, даже тебе. То, что все пакеты упали в пределах трехсот километров от экватора, не значит, что так будет и дальше. Следующий может рухнуть на Париж, Нью-Йорк или даже на Ирландию. И почему все приняли на веру, что Чага неспособна выйти за пределы тропиков? Может, она просто продолжит расти дальше, из Африки – в пустыню, в Европу, на полюс, пока не останется ничего, кроме Чаги, и мы все будем скакать по деревьям и играть в бабки с пришельцами.

– Фарауэй, пожалуйста, не пугай детей, – тихо, но твердо сказала жена Тембо.

– Если пришельцы есть, – сказал Тембо.

– У моего друга имеются теологические вопросы к разумным существам с иных планет, – сказал Фарауэй. Миссис Тембо и девочки унесли тарелки из-под основных блюд. Шипение кипящего масла и запах жарящихся пальчиковых бананов предвещали десерт. – Если Бог создал инопланетян, стоящих за Чагой, возникает вопрос: безгрешные они создания или такие же падшие, как и мы? Если они – ангелы, то рискуют пасть, вступив в контакт с нами, грешниками. Мне лично нравится идея ответственности за падение ангела. А если они уже пали, то есть ли у них свой путь к спасению, или мы должны их обратить?

– Мессия Чаги? – спросила Габи. Прибыли бананы, высокими горами наваленные на тарелки и посыпанные сахаром и корицей.

– Никаких пришельцев нет, – несколько нетерпеливо сказал Тембо. Он привык к кривляниям друга, но ему не нравилось, когда тот массировал свое огромное мужское эго за обеденным столом, в присутствии гостей и семьи.

– Если они способны запихнуть целую экосистему в штуковину размером с маленький матату, я уверен, что в пепельнице найдется место и для пары инопланетян, – возразил неустрашенный Фарауэй. Его успешно утихомирила стряпня миссис Тембо.

Пока варился кофе, детей готовили ко сну. Они зашли пожелать спокойной ночи. Фарауэй взъерошил им волосы и заключил их в пивные объятия. Тембо поцеловал их. Габи показала им прихваченные с собой фотографии своих сестер, собак и отца.

– Вот тут мы всей семьей стоим перед домом, где я росла. Эту фотографию сделали в тот день, когда я улетала в Лондон учиться на журналиста.

– Это ваша мама фотографировала? – спросила Сара.

– Нет, подруга моего папы. Моя мама умерла очень давно, когда я была еще маленькой, – ответила Габи и быстро убрала фотографии, пока они не выпустили на волю то, чему не было места здесь, среди гостеприимных хозяев и друзей. – Доброй ночи, крепких снов, и не бойтесь злых жуков, – сказала она девочкам. Те довольно захихикали.

Габи предложила помочь с посудой и получила вежливый, но непреклонный отказ.

– Это женская работа, а ты сегодня – почетный мужчина, – сказал Тембо.

«Вам, ребята, предстоит многое узнать о феминизме, – подумала Габи, когда принесли кофе. – И вам, девочки, тоже». Фарауэй достал русские сигареты. Габи взяла одну.

– Я и не знал, что ты куришь.

– Только после ужина.

– Я курю после секса, – сказал он.

Габи слушала, как в соседней комнате мать убаюкивает детей песней, которой была тысяча лет. Это заставляло ее чувствовать себя близко к дому и одновременно очень далеко от него. Неярко горели свечи в жестяных фонарях. Шум машин сделался тише. Почетные мужчины говорили о работе, о Джейке Ааронсе, которого все они любили, об Эбигейл Сантини, которую не любил никто, и о Т. П. Костелло, которого любили все, кроме Габи, утверждавшей, что он не любит ее. Тембо уставился на кофейную гущу, словно пытаясь прозреть в ней будущее, и сказал:

– На его памяти лежит тень. Всего я не знаю, это случилось до того, как я пришел в «СкайНет», он тогда был шефом восточноафриканской станции Ирландской службы новостей. Там работала женщина, ирландка, как и ты. Она пропала в Чаге. Больше я ничего не знаю, но думаю, что ты напоминаешь ему о вещах, которые он предпочел бы забыть, Габи.

Она закурила еще одну русскую сигарету, прислушалась к шороху крыльев насекомых о стекло фонаря.

– Он любил ее, Тембо?

– Он этого не говорил.

– Он любил ее. Так вот почему он не пускает меня в кадр.

– А ты этого точно хочешь?

Раздражение Габи вспыхнуло, как свечное пламя, когда ночной ветер прошелся по карнизам и пробрался в вентиляционные щели фонаря.

– Я хочу что-то делать. Создавать что-то из своего опыта, из того, что ощутила сама. Не на основе чужих отчетов, чужих технических брифингов, чужих съемок или переживаний. Не на основе чужих историй о кабинетных министрах, которые исчезают, а потом возникают под псевдонимом «мистер Говнюк», или о свадьбах в сельских церквях, которые кончаются племенной враждой, потому что кто-то не мог перестать пердеть во время брачных обетов.

– Это хорошие истории, Габи, – сказал Фарауэй.

– Да, хорошие, только не мои. Они приходят ко мне; а я хочу добывать их сама. Это не обязательно должен быть видеорепортаж; главное, чтобы я наконец-то действовала, а не реагировала. – Она взяла у Фарауэя еще одну сигарету и закурила ее от фонаря. – Как в старой сказке, которую для меня придумал отец, когда я была маленькой. Один из наших котов – у нас их было пять – постоянно смотрел в камин. Отец сказал мне, что он ждет, когда однажды ночью из каминной трубы послышится голос, который возвестит: «Кошачий Король умер! Кошачий Король умер!» И в ту ночь, услышав этот голос, он подскочит, скажет: «Теперь я – Кошачий Король!», вскарабкается по трубе и убежит по крышам за своей короной. Вот почему он все время смотрел в камин – он ждал зова. Я чувствую себя как тот глупый кот.

Фарауэй выдохнул облако дыма и долго смотрел на Тембо, прежде чем заговорить.

– А если я скажу, что Кошачий Король – мой близкий приятель?

– Будь осторожен, друг мой, – предостерег Тембо.

– Чтобы добывать истории, тебе нужно узнавать, что происходит, раньше всех остальных, подружка Габи. А чтобы узнавать, что происходит, раньше всех остальных, тебе нужна хорошая информация. Я знаю человека – мы из одного племени, почти из одной деревни, – который торгует такой информацией: труднодоступной, полезной. Ценной.

– Мы говорим о Шерифах? – уточнила Габи.

Каждое утро по пути на работу она видела, как сотни людей собираются на грунтовых дорогах трущоб вокруг неброских, тихих «мерседесов» софтверных брокеров, производящих ежедневный наем. В первый раз она остановилась и открыла вижн-камеру, снимая, как машины исчезают под наплывом тел, как руки тянутся за кусочками бумаги с сегодняшними паролями тех западных страховых или кредитных компаний, которые в этот день нуждались в обработчиках данных. Информационная супермагистраль обещала Африке так много, но предоставила лишь ежедневную борьбу за право разбираться с бумажной волокитой всего мира, потому что африканские обработчики данных стоили дешевле европейских или восточноазиатских. Сочетание первобытности и технологии пугало Габи. Она смотрела, как нанятые микроавтобусы уносят немногих избранных к складам и деньгам, которых хватит на недельный запас еды, если они хорошо потрудятся. Остальные возвращались к своим домам и детям. Вот каким было публичное лицо восточноафриканского Телепорта. Неудивительно, что столь многие отвернулись от него, увидев лучшее, или по крайней мере более привлекательное будущее в его скрытом лице – кланах. Подростков можно было заметить повсюду: мальчики в клешах, рубашках с высоким воротником и ботинках на платформе, девочки в коже и нейлоне. Они выглядели круто, они выглядели по-уличному, но были всего лишь курьерами, дилерами, сторожами и костоломами. Власть принадлежала Шерифам, которых большинство знало только по титулам, но и они были воплощением кланов не в большей степени, чем их мальчишки и девчонки. Истинный клан, как Истинная церковь, был незримым, духовным, виртуальным. Он был мальчиком из Пумвани, чья сестра-подросток торгует собой на улице, чтобы оплатить деку и подключение к Сети, которые купят им путь вверх и вовне. Он был девушкой, живущей в плавучем доме на озере Виктория с матерью, которая говорит ей, что она бесполезна, отцом, который ее трахает, дедом и бабкой, которые целый день сидят без дела и пялятся на нее, и девятью братьями и сестрами, которые съедают ее ужин и вытесняют ее из ее личного пространства, – девушкой, которая мечтает однажды натянуть кожаную куртку, надеть «Рэй-Бены» и сделать себе Имя в безымянном городе. Он был паромщиком из Ликони, который каждый вечер возвращается домой, чтобы, пока из Индии не придет рассвет, ошиваться на кибернетическом перекрестке, ручкаясь с такими ребятами, с какими дружишь лишь во сне; он был женщиной, у которой всех детей отобрали религия, крэк или ВИЧ–4 и которая находит огромнейший рынок для продажи своих товаров и обмена сплетнями. Он был всеми ими, слитыми в единую виртуальную общину – клан – под покровительством и защитой их Шерифа.

– Мы говорим о Шерифе Шерифов, – ответил Фарауэй.

– Момби бы с тобой не согласилась, – заметил Тембо. Его жена принесла свежий кофе. У нее был подозрительный взгляд: на ее веранде велись крамольные беседы.

– Девочки Момби лучше смотрятся на улице, с этим каждый согласится, но у нее в этом деле нет породы, нет родословной. Ты посмотри, на чем она заработала свои деньги: на салонах киберсекса. Харан – это класс, Харан – это Шериф Шерифов.

– Харан – плохой человек и чертов руд-бой, – с неожиданной горячностью сказала жена Тембо. – От него никому никакого добра, как и от всех этих никчемных кланов.

– Что бы ты ни захотела, – заговорщицки прошептал Габи Фарауэй, – Харан может тебе это достать. И он не требует денег. Он джентльмен, мой друг Харан. Он оказывает тебе услугу, а ты оказываешь услугу ему, однажды, когда она ему понадобится. Возможно, никогда.

– Дьявол – тоже джентльмен, – сказала миссис Тембо. – Очень вежливый. Оказывает тебе услугу, а однажды в качестве ответной услуги просит отдать твою бессмертную душу.

– Женщина, ты пристрастна и ничего не понимаешь в компьютерах, – ответил Тембо. – Оскорбляя его, ты оскорбляешь всех луо. Кто, по-твоему, принес сетевые технологии и информационную революцию в эту бедную страну? Луо, вот кто. Женщина, ты должна благодарить Харана, а не проклинать его.

Она нахмурилась и вернулась в кухню.

– Фарауэй.

– А что, это же не незаконно, – сказал Фарауэй Тембо.

– Но и не полностью законно.

– Ну ладно. Я извинюсь перед ней. Это все пиво, это теплая ночь, это чудесная компания моих добрых друзей, это превосходная еда!

Это он прокричал в сторону кухни.

– Габи Мак-Аслан, поверь мне, тебе нужен этот человек. Он поможет тебе добыть то, что ты хочешь. Я знаю, где его искать, я могу отвести тебя к нему, познакомить вас. Мы одного племени, мы одной крови.

8

Габи осторожно держала эфиопскую шкатулку для Библии на коленях, когда таксист резко вильнул, объезжая рытвину. В Кении пьяных водителей было видно сразу. Они ездили по дорогам прямо. Шкатулка была превосходная, лучшая, какая нашлась в магазине. Ее сработали верующие глаза и руки. Стенки были украшены миниатюрами, изображавшими четырех евангелистов. На крышке пучеглазый святой Георгий сражал дракона, который, судя по виду, не оказывал особенного сопротивления. Габи чуть не дала задний ход, узнав цену – половина месячной зарплаты, – но Фарауэй настаивал, что Харан приемлет лишь самое лучшее.

– На этом срезается куча больших дельцов, – говорил он ей, пока такси лавировало в ночном потоке машин городского центра. – Они думают, что могут купить дешевую сомалийскую подделку, сварганенную вчера в шараге в Могадишо, набить ее доверху бумажками в сотню шиллингов, или алмазами, или кокаином, – и Харан будет есть у них из рук. Такие люди получают награду, которую заслужили их мелкие душонки. Харан – эстет. Ценитель. Весьма духовный человек.

Он практиковал странную форму магендо. Харан собирал эфиопские шкатулки для Писаний с приличествующими стимулами внутри. Он получал пожертвование, извинялся и отлучался на минутку, чтобы сравнить шкатулку со своей большой – вероятно, несравненной – коллекцией. Если он возвращался с реликварием и говорил, что, к его огромному сожалению, такой у него уже есть, ты понимал, что по какой-то невысказанной причине твое прошение не принято. Если же он возвращался с пустыми руками и говорил, что твое пожертвование стало украшением его коллекции, ты понимал, что сделался клиентом его клана. Содержащийся в шкатулке денежный стимул исчезал в любом случае.

– На самом деле вопрос в том, нравишься ты ему или нет, – сказал Фарауэй. Такси проносилось между жавшихся друг к другу холмиков спавших на улицах найробийских бездомных, которые набивались в дверные проемы, укрывались картоном и драными одеялами или простирались на тротуарах, точно жертвы небольшого холокоста. – А ты ему понравишься. Он любит красивых умных женщин. Женщин, похожих на него. Уж не знаю почему, учитывая, что с ним случилось.

– И ты не можешь мне не рассказать, верно?

– Виноват был кат^[26], – продолжил Фарауэй, игнорируя Габи. – Все знают, что если слишком много его жевать, бывает плохо, но мы и не думали, что будет вот так. Это было еще в Кисуму, когда он только начинал. Харану нужны были листья ката, чтобы сосредоточиться: он, бывало, работал с пятью экранами информации одновременно. Никто никогда не видел, чтобы человек жевал столько ката. Люди предупреждали его, что добром это не кончится, особенно если не спать, днем и ночью таращась на экраны. Они оказались правы. Он был покаран оргазмической чумой.

Такси неожиданно совершило вираж, хотя ямы на дороге не было. Водителя одолел внезапный припадок кашля. Габи заметила его потрясенный взгляд в зеркале заднего вида.

– Он ничего не мог с этим поделать. Дома, на работе, в автобусе, на встрече с друзьями, где угодно, когда угодно: бац! Оргазм. Тридцать, сорок раз на дню. Врачи никогда ни с чем подобным не сталкивались. Они давали самые разные объяснения, но все знали, что дело в переизбытке ката. Но если ты думаешь, будто это самое лучшее, что только может произойти с мужчиной, – дальше случилось кое-что ужасное. После трех месяцев по сорок оргазмов в день они неожиданно прекратились. Внезапно. Совсем! И с того самого дня он не испытал ни одного. Вот уже пять лет. У него уже даже не встает. Полная импотенция. Врачи так же озадачены этим, как и оргазмической чумой. Но я думаю, это потому, что в каждом мужчине есть определенное количество оргазмов, как пуль в магазине, и он может выстреливать их либо по отдельным мишеням, как из охотничьего ружья, либо беспорядочно, как из автомата. Харан израсходовал свой запас оргазмов на одну большую очередь. А ты, руд-бой бестолковый! – Фарауэй наклонился вперед и ткнул водителя в плечо. – Перестань подслушивать разговоры старших и рули этой ржавой жестянкой. Мы за это тебе платим, а не чтобы смотреть, как твоя уродливая рожа в зеркале ухмыляется.

Габи Мак-Аслан жалела, что Фарауэй рассказал ей эту историю. Вести дела с человеком, который был проклят оргазмической чумой, ей будет гораздо сложнее.

– А что это за клуб «Каскад» такой? – спросила она.

– Скоро узнаешь, – пообещал Фарауэй. – Мы на месте.

Снаружи здание никаких секретов не выдавало: большой, стоявший в стороне от улицы торговый комплекс, где со стороны фасада были азиатский супермаркет, магазин дисков и галантерея. Синие неоновые водопады обрамляли дверной проем, из которого озирал улицу одетый в кожаный плащ до щиколоток вышибала с самым большим афро, какое доводилось видеть Габи. Не было ни названия, ни мигающего знака, лишь вечно струящиеся неоновые водопады. Привратник остановил двух белых мужчин средних лет в модных жокейских куртках, штанах и сапогах.

– Мужские ночи по четвергам и субботам, – услышала Габи. Вышибала c Фарауэем дали друг другу пять и начали трепаться на суахили. Габи поплотнее завернула шкатулку в черную кружевную шаль, которую прихватила для защиты от утренней прохлады. Фарауэй незаметно передал вышибале пригоршню шиллингов и провел Габи по скрытой за дверью крутой лестнице.

– Фарауэй, мне кажется или я правда слышу водопад?

Фарауэй сверкнул своей неотразимой улыбкой и открыл расписанную под зебру дверь, к которой вела лестница.

Клуб «Каскад» занимал два этажа. На верхнем – там, где располагались бар, танцпол и столики, – был широкий балкон, шедший по всему периметру пустых внутренностей торгового центра. Люди стояли у бара в три ряда. Все столики были заняты. Клиентами были почти исключительно женщины. Официанты в стрингах, сапогах и бабочках из золотого ламе́ ловко сновали между баром и кухней. Шампанское лилось рекой. У некоторых парней из мешочков стрингов торчали купюры. Улыбались они чуть натянуто.

Самая большая толпа собралась вокруг балконных перил и смотрела на нижний этаж. Там, внизу, в яме клуба «Каскад», разворачивалось основное действо.

Свет прожекторов отражался от безупречно белой плитки на полу и стенах. Клетки были чугунными, с эффектными хромированными шипами. Некоторые из мужчин внутри были белыми. Один – коренным американцем. Все они были мускулистыми, голыми и без единого волоса на теле. Они цеплялись за шипастые прутья, выгибали спины и притворялись, что ими владеет та гибридная смесь экстаза и отчаяния, которую порнографы считают вершиной секса, пока их обдавали водой из шлангов высокого давления. Некоторые перебегали от одной стены своей клетки к другой, словно дикие животные. Некоторые становились на четвереньки, пытаясь укрыться от воды. Некоторые трясли прутья и ревели в ответ ревущим струям. Некоторые были скованы по рукам и ногам разнообразными драматичными бондажными приспособлениями.

За ограждением, оберегавшим их от брызг, визжали и смеялись женщины, поливая из шлангов заключенных в клетки моделей. У одного из мужчин была эрекция; три женщины целились в нее своими струями. Время от времени какой-нибудь поток ослабевал и прерывался. Тогда жавшая на спусковой крючок женщина копалась в сумочке в поисках жетонов, а не найдя их, неохотно передавала оружие одной из тех, что ждали за ограждением, после чего торопилась к кассе с кредиткой. Некоторые женщины промокли насквозь, дорогие вечерние платья приклеились к их телам, волосы прилипли к голове, с сережек капала вода. Они истерически хохотали.

Фарауэй присоединился к зачарованной Габи у перил. Он принес пина коладу.

– Комплимент от владельца, – сказал он. – На шлангах стоит автоматический блок, не дающий им стрелять по балконам. С парнями или друг с другом они могут делать что хотят.

– Кажется, я понимаю, почему Харан купил это место, – сказала Габи, потягивая густой, как сперма, коктейль и думая фрейдистские мысли о водяных струях и мужчине, который растратил весь свой запас оргазмов за три месяца.

Из выложенной плиткой ямы донеслись разочарованные вопли. Все шланги прекратили работать одновременно. Никакое количество жетонов не могло их оживить. Накачанные монтировщики в водолазных костюмах, верхняя часть которых была стянута и обмотана вокруг пояса, отцепили клетки от крепежей в полу и увезли на грузовых платформах. Большие белые прожектора погасли. Яму освещал единственный тонкий луч. В нем стоял улыбающийся чернокожий мужчина в матросской форме. Заиграла громкая музыка. Мужчина в матросской форме начал под нее танцевать. Женщины с воплями бросились к шлангам. Мужчина промок до нитки за одно мгновение, но улыбаться не перестал. Он стягивал с себя форму, один предмет за другим. С намасленной мускулистой груди стекали струи. Габи надеялась, что вода не слишком холодная, и поражалась ее изобилию. Даже предприимчивой миссис Кивебулайя в мучимом жаждой Найроби приходилось ограничивать время душа и молиться, чтобы дожди пришли рано.

Высокий мужчина в клешах, синей джинсовой куртке-сафари и мягкой кепке протолкнулся к перилам через запруженный бар.

– Пожалуйста, следуйте за мной, Шериф готов вас принять.

Он провел Габи и Фарауэя через дверь, обозначенную на английском и суахили как служебная. Габи цеплялась за эфиопскую шкатулку для Библии, будто за собственную душу. Мтекни цокал своими ботинками на платформе по крутым ступенькам.

«Не смейся над ними, – напомнила себе Габи. – Одеваются они как актеры из классического эпизода „Коджака“^[27], но зато бегают незамеченными по коридорам Пентагона и играют в „три листика“ с Европейским центральным банком. Они не колеблясь убивают, защищая то, что им принадлежит. Под этой джинсовой курткой висит поперек, чтобы легче было вытаскивать, смарт-пушка».

У двери в пентхаус их обнюхал палкой-ищейкой второй член клана.

– Прошу меня простить, – сказал он. – Правительственные засланцы с жучками повсюду. Можете проходить.

Первым, что бросилось Габи в глаза в пентхаусе Харана, был пол. Его роль играла стеклянная плитка потолка «Каскада». Габи могла смутно разглядеть яркий квадрат ямы в темной рамке балкона. Большие вентиляторы, поддерживавшие циркуляцию влажного воздуха, медленно вращались под ее ногами. Она словно шла по сияющей льдине, под которой скрывались плененные души утопленников.

Харан сидел в массивном черном кресле маконде^[28] за столом из черного дерева. Одна рука небрежно покоилась на резном подлокотнике кресла. Другая сжимала мухобойку из хвоста антилопы – традиционный символ власти и мудрости.

– Мой кузен Фарауэй, не так ли? – Голос был мягким, наработанным. – Мы давно не виделись. Надеюсь, твои дела идут хорошо.

– Теперь, когда я тебя увидел, друг Харан, они стали только лучше.

– Что это с тобой за мзунгу?

– Меня зовут Габи Мак-Аслан, – ответила за него мзунгу. – Я работаю с Фарауэем в «СкайНет».

Харан встал из-за стола. По сравнению с ним Фарауэй казался маленьким. Габи почувствовала бы себя карлицей, если бы он не был так худ. Со своей бледной кожей – косметическое осветление, предположила она, – сюртуком кубинского гранда, шейным платком и широкополой шляпой он выглядел как аватар божества какой-то давно подавленной афро-карибской анимистической секты. У него были усы ниточкой и перманентно сложенные коллагеновым бантиком губы.

Он склонился и поцеловал руку Габи. У него был французский маникюр. И кружева на манжетах.

– И чего же вы от меня хотите, мисс Мак-Аслан? – Он жестом предложил им садиться в кресла. Очередной мтекни налил кофе.

– Услугу. В моей работе информация – это жизнь. Я недавно в вашей стране, у меня нет контактов, имен, номеров, а я хочу быстро подняться наверх. Мне не стыдно признать, что я амбициозна: это не грех. То, чем вы способны меня обеспечить, может решить, получу я все, чего хочу, или останусь посредственностью.

Харан поджал губы, сложил пальцы домиком.

– Полагаю, мы говорим о долговременном патронате.

– В новостном бизнесе никогда не знаешь, что тебе потребуется выяснить в следующий раз и когда тебе потребуется это выяснить.

– И не только в новостном, – сказал Харан.

Фарауэй пихнул Габи ногой.

– Я слышала, вы своего рода ценитель, мистер...

– Родители назвали меня Хараном.

– Харан. Мне интересно, не выскажете ли вы свое мнение вот об этом? Как я уже упоминала, я в вашей стране недавно и немногое знаю о том, что имеет истинную ценность, но мне нравится думать, что красота универсальна. – Она развернула шкатулку для Библии и поставила ее на столешницу из черного дерева. Ее руки дрожали. Габи велела им прекратить. Они не послушались.

Харан долго разглядывал шкатулку.

– У вас хороший вкус – для мзунгу. Если хотите, я сравню ее со своей коллекцией. В мире теперь так много фальшивок, что даже эксперт может обмануться. Знаете, как мастера учатся распознавать подделки? Изучая подлинники. Это единственный способ отличить истинное от фальшивого. Прошу меня извинить.

Он вышел со шкатулкой в дверь позади стола. Габи посмотрела на Фарауэя, который нервно притопывал ногами и постукивал пальцами.

– У тебя сигаретки не найдется?

– Харан не курит и не любит тех, кто курит. И вообще, я думал, ты куришь только после еды.

– И когда у меня стресс.

Он сейчас открывает шкатулку. Достает деньги – вторую половину ее месячной зарплаты. Пересчитывает банкноты. У него там наверняка терминал. Он рассылает свои программы-фамильяры по незримому миру, чтобы выяснить, кто такая эта женщина, называющая себя Габи Мак-Аслан, что она такое, можно ли ей доверять?

Габи Мак-Аслан заметила, что дышит очень быстро и мелко.

А теперь он рассматривает шкатулку. Габи не сомневалась, что Харан и впрямь так компетентен, как говорит. Он поднимает ее к свету и изучает миниатюры с образами святых, качество резьбы и гравировки. Царапает дерево длинными ногтями, чтобы убедиться в подлинности его цвета, в том, что оно не покрыто лаком ради обмана падких на редкости туристов. Нюхает ее, чтобы проверить, пахнет ли она деревом, которому девять веков.

Габи поняла, что затаила дыхание. Она выпустила его в долгом выдохе. Вентиляторы под ней отбрасывали на потолок зловещие черные тени.

Дверь в конце комнаты открылась. Харан вернулся в свое кресло. Руки его были пусты.

– Это поразительно тонкая работа, мисс Мак-Аслан. Вы везучая женщина, раз отыскали такое сокровище при своей неопытности. Вы не будете возражать, если я ненадолго оставлю ее у себя? У меня есть друг, разделяющий мою любовь к африканскому искусству; я знаю, что ему очень захочется взглянуть на вашу шкатулку. Вскоре я свяжусь с вами, чтобы обсудить наши отношения. Могу сказать без всяких сомнений, что предвкушаю долгий и взаимовыгодный профессиональный патронат. А теперь, если вы меня простите, меня ждут другие дела. Пока же я предлагаю вам насладиться гостеприимством клуба «Каскад». Я прикажу персоналу обслуживать вас по полной программе в любое время, когда вы захотите. Приятной и доброй ночи вам обоим.

Член клана, открывший дверь, закрыл ее за ними. По лестнице из клуба поднимались музыка и смех. «Теперь ты купленная женщина; ты на темной стороне улицы», – подумала Габи Мак-Аслан. Это не казалось странным. Она всегда была купленной женщиной. По крайней мере, предложенные Хараном условия продажи души казались удобными.

9

Габи работала за чугунным столиком в прохладной тени садовых деревьев, когда миссис Кивебулайя привела к ней посланца.

Гонец говорил на трущобном суахили. Английский оскорблял его чувство собственной крутости, хоть и был сетевым lingua franka^[29]. Возможно, его бесило, что он на побегушках у женщины. Особенно женщины-мзунгу.

– Он принес сообщение от Харана, – перевела миссис Кивебулайя, чьи профессиональные, духовные и социальные чувства были оскорблены тем, что ее вынуждали принимать руд-боев и информационных гангстеров на своей священной земле. – Говорит, ему велели передать, что это жест доброй воли. Подарок от Харана в честь начала новых отношений.

Посланец Харана жестом велел миссис Кивебулайя взять зажатый у него в пальцах листок бумаги и передать его белой женщине.

Габи развернула листок. Ее зрачки, над которыми поработали оптические инженеры, расширились.

На листке было указано точное местонахождение некоего мистера Петера Вертера. Она могла найти его в лагере Странников нового тысячелетия меньше чем в тридцати милях от этого столика. И это был жест невероятно доброй воли, потому что на протяжении последних пяти лет весь мир считал мистера Петера Вертера комком гниющей кожи, выцветших волос и ухмыляющихся костей, покоящимся в снегах Килиманджаро.

10

В Африке еще остались дороги, которые благословляют водителя. Дорога между Найроби и Накуру – одна из них. Она поднимается сквозь богатые темно-зеленые пригороды Найроби, потом становится круче и начинает виться между принадлежащими кикуйю^[30] шамбами^[31] высокой желтой кукурузы и тростника. По ее растрескавшимся красным обочинам ходят люди с вязанками тростника или желто-зелеными банками маргарина и «Майло»^[32] на головах. Такие же желто-зеленые матату с визгом носятся по крутым поворотам, перегруженные настолько, что диву даешься, как они способны сдвинуться с места. Дорога карабкается все выше и выше, и когда начинает казаться, что конца этому не будет и ты вот-вот впишешься в лодыжку Бога, она проходит через узкий, заросший деревьями перевал и как будто исчезает. Впереди нет ничего, кроме синего воздуха и, в тысяче футов под тобой, сухой, выжженной солнцем равнины великой Восточно-Африканской рифтовой долины. Дорога облегает контуры холмов, по-африкански расслабленно спускаясь к ложу долины и озерам, в сезон розовеющим от миллионов фламинго; слева от тебя Ньяндаруа, справа – дремлющие вулканические возвышенности Опуру и Лонгонота. И ты благословлена.

На такой дороге ты убираешь верх своей скайнетовской «витары» и едешь, уложив локоть на дверь, включаешь радио погромче и поёшь, и позволяешь своим длинным рыжим волосам развеваться на ветру. «Тельма и Луиза» оказали на маленькую Габи Мак-Аслан формирующее влияние. Ее сообщницей стала Уте Бонхорст из немецкого отдела. Габи взяла напарницу с неохотой, но ей нужен был немецкий Уте. И ее молчание в обмен на совместное эксклюзивное интервью с одним из дельтапланеристов, пропавших на Кибо во время Килиманджарского инцидента.

Они подъехали к маленькой самодельной деревянной остановке на краю пропасти, чтобы взглянуть на Рифтовую долину. Габи подошла к отвесному обрыву, под которым простиралась равнина Кедонг. Это была большая земля, не огороженная заборами и стенами, не распаханная, не разграниченная и не принадлежащая кому-то, как Ирландия. Эта земля была сильна и независима, и сопротивлялась человеческим узам; она уходила все дальше и дальше, в бесконечность за горизонтом, где кончались все мелочные людские заботы. Впервые Габи ощутила, что она в Африке. Найроби подавлял, озадачивал и соблазнял ее своими столичными излишествами, сложностями, жестокостями, но город – это не земля. Город создан, чтобы ходить в нем с высоко поднятой головой. Эта земля низводила людей с их жизнями, машинами и ленточками пыльных дорог до полной незначительности, а будучи ничем, можно было осмелиться заявить о себе, стать тем ярким, неделимым атомом бытия, которым Габи чувствовала себя той ночью под летними звездами на мысе Баллимакормик.

Два маленьких мальчика оборудовали рядом с остановкой прилавок. Женщины купили обжаренную на углях кукурузу и свежие плоды опунции. Мальчишки были слишком поражены видом белых женщин, чтобы торговаться. Поскольку они ей понравились, Габи дала каждому по десятишиллинговой купюре, зная, что это больше, чем они зарабатывают за неделю. Она надеялась, что они не влипнут в неприятности, объясняя родителям, откуда у них такие деньги.

Лагерь Странников находился всего в нескольких милях от смотровой точки, на длинной грунтовой дороге, которая отходила от пути на отель «Сафариленд» и блуждала вдоль берега озера Найваша. Их фургоны нашли себе прибежище под сенью рощи огненных деревьев. Некоторые стояли на шлакоблоках, со снятыми колесами: окончательная капитуляция перед дефицитом топлива. Им никогда уже не мигрировать вдоль мировых линий. Красивая, раскрашенная вручную деревянная арка отмечала вход в поселение. Имя ему было Что Сказало Солнце.

Солнце говорило: пыль. Солнце говорило: мухи. Солнце говорило: жара. Солнце говорило: меланомы.

Тенты и навесы вяло колыхались на медленном горячем ветру. Китайские колокольчики на узорных дверных рамах едва слышно позвякивали. Японские воздушные змеи в виде рыб разевали рты и пошевеливали хвостами из ленточек. Странные плоды свисали с ветвей огненных деревьев: нечто вроде треснутых кожаных коконов, обмотанных стальной проволокой. Их было три, каждый длиной футов пять. Они медленно поворачивались против часовой стрелки, повинуясь силе Кориолиса. Пыхтел одинокий генератор; большая часть энергии в лагере поступала от молчаливых солнечных панелей. У всех фургонов на крышах вращались маленькие спутниковые тарелки: экономика технокочевничества была такова, что информационная революция сделала его не только желанным стилем жизни, но и вынужденным. Ты следовал за солнцем и жил в гармонии с планетой, пока однажды у тебя не кончался бензин и ты не оставался в безвыходном положении посреди жары и засухи африканской рифтовой долины. На пути у приближающейся Чаги.

Килиманджарский инцидент сделал Восточную Африку социальным пупом планеты. Международные Умники и Красавцы, а также те, кто ошивался возле них в надежде, что ум и красота заразны, прибыли следом за планетарным медиацирком в тень горы. Многие уехали, когда Африка и все африканское вышли из моды. Некоторые остались. Они обнаружили, что просторы Африки дают их человечности возможность резонировать. Они разбили свои лагеря под бескрайним небом и погрузились в прогретую солнцем интроверсию и эволюцию этничности белых парней. Мужчины Что Сказало Солнце были бородаты, сидели, небрежно уложив руки на колени, и смотрели на то, на что можно было смотреть. Женщины, обнаженные до пупа, таскали детей в перевязях до пояса и устрашали Габи крепостью своих грудей. Дети в бусах, перьях и цинковой боевой раскраске на носах и скулах прибежали поприветствовать гостей. Их кожа сделалась темно-коричневой от загара, в уголках глаз и ртов сидели мухи.

– Это вы приехали поговорить с Петером? – спросили они. – Мы вас к нему отведем. Идем.

Они потащили Габи и Уте за собой. Гаммельнские крысоловы наоборот. Под одним из больших развевающихся шафрановых тентов кто-то играл на калимбе. Дети подвели женщин к белому навесу, привязанному к обветшалому автобусу. «Йе-а! Кунг-фу!» – гласил девиз, начертанный краской на боку автобуса. Два карикатурных черных мужчины в белых дзюдоги целились ногами друг другу в головы.

– Он тут, он тут! – загомонили дети. – Петер! Они пришли! Мы их привели!

– Предоставь разговоры мне, – шепнула Габи напарнице.

Дверь автобуса открылась. Петер Вертер вышел наружу.

Вот как выглядел человек, вернувшийся из сердца тьмы. Его лицо покрывал тот темный загар, что свойственен отуземившимся тевтонам. Длинные светлые волосы он носил в стиле общины: выбритыми на висках и заплетенными в косу сзади. Из-за бледной щетины он казался моложе своего настоящего возраста, известного Габи. У него были самые бледные брови, какие она видела. Вертер не щеголял белым вариантом этнического шика, как остальные жители Что Сказало Солнце. Он был одет в свободный льняной костюм поверх простой белой футболки. Никаких украшений. Никаких татуировок, ритуальных шрамов или пирсинга. Единственной его причудой была кожаная байкерская перчатка на левой руке.

Он поднял правую руку в знак приветствия. Уте представила их на немецком.

– Габи Мак-Аслан. Я знаком с вашими работами, – сказал Петер Вертер. Его английский был уверенным, с легким южногерманским акцентом. – У нас тут есть доступ ко всем онлайновым сервисам: «СкайНет», «Си-Эн-Эн Дайрект», «Ньюс Интернешнл Онлайн». Мне очень понравилась ваша история о похитителе гениталий.

– Я надеюсь разнообразить свой репертуар.

Краем глаза Габи заметила, как порыв теплого ветра закачал висевшие на деревьях черные коконы.

– Они рождаются заново, – объяснил Петер Вертер, заметив, на что отвлеклась Габи. – Духовная метаморфоза.

– Там люди?

– В сенсорной депривации. Их выпускают через три-четыре дня. Как я понимаю, тебе не говорят, сколько ты там провисишь и вернутся ли за тобой вообще. Суть в том, чтобы заглянуть страху в глаза и выйти за его пределы. Мне кажется, что после того, как проведешь три дня вниз головой на такой жаре, ты поверишь всему, что про тебя скажут. Добровольцы есть всегда, и не только из общины.

Уте развернула камеру и снимала коконы.

– Фон, – объяснила она.

– Мы можем поговорить? – спросила Габи у Петера Вертера. К нему метнулась муха и вдруг отлетела прочь, как будто отброшенная.

– Конечно. Поэтому я и попросил вас приехать. Но наедине, хорошо? Я должен рассказать вам личные, тайные вещи. Пожалуйста, следуйте за мной.

Жители общины махали Вертеру, пока он вел женщин к озеру, на деревянный причал, выходивший сквозь двадцать ярдов тростника к открытой воде. В конце его стояла маленькая деревянная беседка. Уте Бонхорст снимала фламинго. Габи установила на полу свою записывающую аппаратуру и проверила уровни. В щелях между досками сверкала вода. Петер Вертер зажег сигарету.

– А еще это единственное место, где разрешается курить, – сказал он, протянув им пачку. Уте не курила. Габи отказалась. На этой работе легко было чрезмерно увлечься курением. – Уверен, вы гадаете: почему это место, почему эти странные люди с их странными ритуалами? Ну, это хорошие люди, и они ведут хорошую жизнь, но настоящая причина проще. Они были первыми, кого я повстречал, выйдя из Чаги. Видите ли, я шел пешком. Меня принесли к границе и дали понять, что я должен уйти, и я просто пошел на север. А они не задают вопросов. Они принимают. Если бы я набрел на армейский патруль или базу ЮНЕКТА, не знаю, что бы со мной случилось, но эти люди за месяцы переездов дали мне время и пространство, чтобы разобраться в себе, понять, во что меня превратили и что я должен сделать. И теперь мне кажется, что я знаю, и я готов, и эти люди позволили мне пригласить вас в их мир и покой, потому что согласны со мной: мир должен услышать о том, что я там узнал. – Петер Вертер улыбнулся. – Я знаю, что вы сейчас спросите. Почему я не мертв? В конце концов, ЮНЕКТА говорит, что никто из ушедших в Чагу не возвращается. Я не мертв, потому что Чага сохранила мне жизнь. Она сохранила мне жизнь, потому что такова ее натура. Я мог бы остаться там навечно, в облачных лесах на горе, но она не позволила мне остаться. Кто-то должен был выйти и рассказать правду о том, что там есть.

И что же я видел и испытал? – Он закинул ногу на деревянные перила, созерцая розовых фламинго, серебристо-синее озеро и высокий темный гребень эскарпа Мау за ним. – Чудеса и ужасы. Красоту и кошмары. Рай, наверное, но в то же время и... – Он попытался подыскать слово, что-то коротко сказал на немецком.

– Неявный, – подсказала Уте.

– Да, неявный ад. Чудовищный, чудесный. Я мог бы подбирать пары прилагательных весь день, так и не объяснив вам ничего о том, каково там на самом деле. Она чужая, ее невозможно понять; многое в ней странно настолько, что его невозможно увидеть; и тем не менее мы знаем ее, всегда знали ее, вот здесь, в глубине. – Он обхватил свой затылок одетой в перчатку левой рукой. – Задний мозг, продолговатый мозг, мозговой ствол; корни первобытного сознания.

– Сердце тьмы? – предположила Габи.

– Источник всякого света, – поправил ее Петер Вертер. – Там есть то, что я могу назвать только органическими городами, но такой город не спроектировали бы ни вы, ни я, ни кто-то другой. Города из наших снов: километры и километры коконов, и гроздей, и таких вещей, названия которым нет, на улицах, по которым не ходил никто, кроме меня. Они способны накормить и укрыть миллион людей; и они ждут нас. Мы знаем ее, она знает нас. Когда-то, очень-очень давно, так давно, что мы забыли это и вспоминаем только во сне, мы встретились и расстались. Но она нас не забыла.

Какую ложь распространяет ЮНЕКТА! Она не враждебна человечеству: она поддерживает жизнь, любую жизнь, которая вступает с ней в контакт. Симбиоз: вот принцип Чаги. Она кормит и укрывает тебя, и ты становишься частью ее. Если бы она была чужда нам, она бы не могла этого делать: у нас не было бы точек соприкосновения. Вот почему я говорю, что она знает нас, и знает очень давно.

Она мыслит. По ночам ты слышишь ее сны в своих снах, как песню, которая поется миллион лет. Она учится: в первые дни ее пытались отравить: дефолианты, гербициды сплошного действия. Чага проанализировала их и создала контрагенты, нейтрализующие их за минуты. Она защищается: огню не сжечь ее, яду не убить. Были разговоры о том, чтобы засыпать ее порошком из плутониевых отходов. Чага отфильтровала бы его и обезопасила. Теперь ее не убьет даже ядерный удар. Если останется хоть одна молекула, она вырастет заново. Она умна. Деревья общаются. Корни соединяются, как клетки в вашем мозгу. Они соприкасаются, они делятся, и они думают, но это не тот разум, который мы способны понять.

Петер Вертер докурил сигарету в смущенном молчании человека, который высказал слишком много личных, свойственных только ему мыслей и теперь боится, что люди посчитают его ненормальным. От Что Сказало Солнце летели над водой крики играющих детей. Застучали барабаны. Племенная жизнь для людей, взращенных великим западным культом индивидуальности. «Петер Вертер побывал глубже в сердце тьмы, чем кто-то из них когда-нибудь отважится зайти, – подумала Габи, – и поэтому ему не нужно играть в переодевашки-притворяшки и утыкивать соски перьями».

– Можете ли вы рассказать нам о Килиманджарском инциденте? – спросила она. Уте поменяла диск в камере. Задувающий с севера ветер затеял гонять акриловую пленку по полу беседки.

– Я немногое могу добавить к тому, что говорили другие. Мы разбили лагерь на Кибо, в точке Эльведа, и отдыхали: на такой высоте воздух разрежен и дышать трудно, даже когда не тащишь на себе дельтапланы. Мы связались по радио с базовым лагерем в гостинице «Ворота Марангу» и сказали, что приступим к полетам на следующий день. Эта штука упала сразу после полуночи: я помню только вспышку, рев и взрыв. О таком всегда тяжело рассказывать. В языке нет нужных слов: так же бывает с уцелевшими в авиакатастрофах. Они пережили конец света, но могут сказать только одно: «Бум!». Об этом я, кстати, и подумал: что в гору врезался самолет. А потом вдруг задул мощный ветер, который снес наши палатки и разбросал вещи, – тогда мы и потеряли Сабину, она отправилась искать дельтапланы. И уже не вернулась. Думаю, она упала. На западной стене есть крутые обрывы. Я так и не нашел ее – потом. Чага должна была забрать все, что от нее осталось.

Иоахим попытался связаться с базовым лагерем и сказать, что на горе произошла серьезная катастрофа. Мы с Лизе и Христианом спустились, чтобы попробовать найти выживших. Ночь была чистая, с яркой луной, но быстро нашли тучи. В горах такое бывает. Ветер разогнался до урагана. Мы отыскали пропаханный след и прошли вдоль него где-то километр вниз по склону. Она прилетела с северо-востока, понимаете? – он изобразил траекторию пакета рукой в перчатке. – Упала на краю Алмазного ледника, где-то в километре от нашего лагеря. Огня не было. Если бы упал самолет, огонь был бы, даже на льду. Но об этом в такой момент не думаешь; думаешь только о том, чтобы найти кого-нибудь живым.

Увидев место падения, мы поняли, что никакая это не авиакатастрофа. Кратер был метров десять в ширину и тридцать в длину. Сама штуковина была размером примерно с автобус. Вы видели модели, сделанные на компьютере. Они очень похожи на то, что увидели мы. Что я помню, так это жар – она все еще была тускло-красной после входа в атмосферу. Я чувствовал тепло на лице и руках. Помню, мне на ум пришли две вещи. Первой был тот ужасный взрыв самолета над Локерби^[33] – вы его помните или слишком молоды?

– Мне было четыре, – сказала Габи, – но я видела его в ностальгических передачах.

– А еще это напомнило мне один старый фантастический роман: «Война миров»? Герберт Уэллс? Я ожидал, что у нее вот-вот открутится верхушка и покажутся щупальца. Локерби и «Война миров» – вот о чем я думал, стоя на краю кратера. Она выглядела жутко. Я знаю, что это звучит странно; было очевидно, что ее создали – что это не упавший с неба камень, – но создали не так, как создают люди. Вы понимаете? Все пропорции были неправильными. Они сочетались друг с другом, но выглядели странно. И она не была искореженной, как был бы искорежен самолет. Мы знали, что видим ее целой, такой, какой она задумана, и что именно для этого она была предназначена. Это не было похоже на несчастный случай.

За озером сельскохозяйственный самолет орошал зеленые круги издольного сада. Фламинго спасались от него, отслаиваясь от воды крылатым розовым клином.

– Уже начинался снегопад; в ту ночь мы больше ничего не могли сделать. Лизе предложила вернуться, когда погода успокоится. Но я знаю: мы все чувствовали – нет, мы знали, – что снег призвала штуковина в кратере.

Метель разошлась, пока мы возвращались в лагерь. Не знаю, как мы до него добрались. Буран в тропиках. Unglaublich^[34]. Теперь я знаю, что в нем был не только снег, но теперь я о многом знаю больше. Мы снова поставили палатки и укрылись в них. Мы понятия не имели, что он продлится так долго и окажется таким ужасным. В первый же день перестало работать радио: мы потеряли контакт с базовым лагерем. На второй день начались странные происшествия. Наши палатки начали распадаться. На водонепроницаемой ткани появлялось желтое пятнышко размером с карандашную точку и за несколько минут становилось размером с мою ладонь. То же самое происходило с куртками; со всем, в чем была синтетика – а в современном альпинизме она есть почти во всем. Разумеется, вы понимаете, что это было.

– Споры, или вирионы, называйте как хотите, поглощают углеводороды, чтобы использовать их как кирпичики для строительства Чаги, – сказала Габи.

– А также растения и растительные белки, – добавил Вертер. – Но никогда не плоть живых животных, не то, что движется и дышит. Странно, да? Видите ли, она знает нас. – Рука в перчатке стиснула деревянные перила. Под крышей строили похожее на подвесную корзину гнездо ткачики. Они порхали туда-сюда со стеблями травы и тростника. Люди их не беспокоили. У них были более важные дела.

Эта история широко известна. Лизе, Христиан и Иоахим остались ждать Сабину. А я, поскольку у меня был самый большой опыт скалолазания, попытался спуститься за помощью. Их истории заканчиваются на том, что я вышел в метель и исчез. Моя на этом начинается по-настоящему.

Он предложил им сигареты. На этот раз Габи взяла одну.

– Я был глуп. Никакой опыт не подготовил бы меня к тому, что меня там встретило. Видимость была нулевая, но в то же время из снега проступали странные гигантские силуэты, подобных которым я раньше не видел. Они возникали из-под земли у меня под ногами. У меня на глазах! Через двадцать шагов я заблудился. Но все равно пробирался дальше, не зная, не опрокинет ли меня следующий шаг в пропасть; теплая одежда разлагалась и распадалась прямо на мне. Гнила, как от... как это называется? – Он сказал что-то по-немецки.

– Плесень? – предложила Уте Бонхорст.

– Ja. Моя единственная защита от бури расползалась у меня в пальцах. На такой высоте, при таком холодном ветре переохлаждение наступает через несколько минут. Хочется только одного: сдаться, лечь в снег и позволить всему этому закончиться. Вот чего ты желаешь больше всего: чтобы все закончилось. – Вертер взглянул на узоры, которые сплетал в небе самолет. От его сигареты поднималась тонкая дымная спираль. – Так я и поступил. Я больше ничего не мог сделать, понимаете? Я слишком замерз, слишком запутался, слишком боялся. Я лег. Я заснул. И я умер. Я знаю это, вот здесь. – Он постучал рукой в перчатке по груди. – Я умер на этой горе. И гора вернула меня к жизни.

В смерти нет времени. Нет снов. Вот как ты понимаешь, что умер, а не спишь. Но от смерти не пробуждаются, а я пробудился. Казалось, прошло всего мгновение, но позже я высчитал, что был мертв больше года. Когда пробуждаешься от смерти, повторяются все самые худшие моменты рождения. Тебя выталкивают из теплой, уютной матки в мир, которого ты не понимаешь. Я проснулся во тьме, пиная пузырь мягкой кожи, в который меня упаковали. Он раскрылся вокруг меня, как лепестки цветка в ускоренном воспроизведении, ja? Вы видели фотографии того, что называют рукодревами. Их тысячи, возможно, миллионы; и все чисто белые. Я вернулся к жизни в одном из них, на середине огромного рифа Чаги, вырастающего из материнской массы. Высотой он был, должно быть, метров пятьсот; его вершину вечно скрывал этот чертов туман. Лес не позволял мне смотреть вдаль, чтобы я не попытался из него уйти. Он не хотел меня потерять. Каждый раз, когда я пробовал сбежать, он меня возвращал. В конце концов мне приходилось лечь спать, а просыпался я в том же рукодреве, из которого ушел, на склоне того же проклятого небесного рифа. Она крала у меня время – я терял во сне целые годы. Я представляю, как проносился по трубам и тоннелям под землей – венам и артериям Чаги.

Я проснулся голым, если не считать нескольких кусков металла: пряжек, молнии, останков моего «Ролекса». Ты должна мне «Ролекс», слышишь? Остальное переварила Чага. Даже мои волосы, мои ресницы съела Чага. Я был голым высоко на склоне горы, но не мерз. Не знаю, что она со мной сделала, но я никогда не нуждался в одежде, пока жил с ней. Меня изменили. И я мог дышать разреженным воздухом так же легко, как если бы находился на побережье, – еще одна перемена. Она сделала что-то с моими потовыми железами: вы заметили, что насекомые мне не досаждают? Я – естественный репеллент. Москиты меня избегают: это единственный подарок, который Чага позволила мне забрать с собой.

Она кормила меня, укрывала меня, поила меня водой. Там есть что-то вроде гигантских цветов; когда темнеет, они раскрываются, и, если ты заберешься внутрь, они закроются и будут тебя защищать. А когда начиналась гроза и шел дождь, риф открывал маленькие мягкие пещерки – как поры в коже, – где я мог свернуться калачиком и слушать, как в высоком лесу воет ветер. Иногда, когда я засыпал, она переносила меня в другое место, в другое время. Я узнавал об этом по тому, что снова лишался волос.

Чага полна призраков. В тех путешествиях, которые мне дозволялись, я находил следы людей: заброшенные охотничьи базы, скелеты машин и автобусов. Однажды я наткнулся на кучу старых фотографий в серебряных рамках: стекло защитило их от Чаги. Они стали моей семьей, люди с этих фотографий. Мне казалось, что, пока я лежал мертвым в снегах, миру пришел конец и я был последним человеком на Земле. Нет, это не совсем верно. Скорее, мне казалось, что мир только начался, а я был первым человеком. Я был Адамом, одиноким и нагим в новом Эдеме.

Но там есть не только призраки прошлого; там есть еще и призраки будущего. Я вижу, что вы меня не понимаете: я попытаюсь объяснить, что я чувствовал. В некоторых местах Чага запомнила очертания зданий, которые там когда-то стояли, и сохранила их в качестве, э-э? – он произнес немецкое слово, которого Габи не разобрала.

– Шаблонов, – сказала Уте Бонхорст.

– Вот именно. Шаблонов, которые время однажды заполнит деревом, и кирпичом, и бетоном, и, в конечном итоге, людьми. Призраки грядущего. Как-то раз я нашел дерево из человеческих черепов – оно выросло на старом кладбище вачагга; мне казалось, что это черепа не умерших, а еще не рожденных, что они ждут, когда обрастут мясом и кожей и наполнятся мыслями. В другом месте, высоко на рифе – два часа подъема, не меньше, – Чага вырастила телевизионное дерево. Оно напоминало баобаб, чей ствол был покрыт экранами, настроенными на разные каналы. Это было мое окно в мир. Благодаря ему я узнал, как долго пробыл мертвым, и что случилось с теми, кого я оставил на Кибо, и что случилось с миром, в который они вернулись. Я узнал, как глубоко в лесу я нахожусь, и какой трудный путь мне предстоит преодолеть, чтобы возвратиться в тот мир, к моим друзьям, которые и представить себе не могут, что меня воскресили из мертвых.

Это был первый раз, когда Чага поймала меня и унесла в другое место. Она совершила ошибку, показав мне внешний мир. Видите ли, она – не Бог. Она может совершать ошибки. Но она меня не отпускала. Она слишком нуждалась во мне.

– Нуждалась в вас? – Габи без приглашения взяла еще одну из сигарет Петера Вертера. Дым был обыденностью. Самолет, круживший в тени эскарпа Мау, – обыденность. Дети, катающиеся на стареньких велосипедах среди пыли и мух Что Сказало Солнце, – обыденность. Они были для нее якорем перед лицом грандиозного безумия того, что этот мужчина с бледными бровями пережил в Чаге.

– Я полагаю, что, пока я спал, Чага прочла мою ДНК, – сказал Петер Вертер. – Я знаю, что каждый раз, когда я просыпался, Чага едва заметно менялась. Часть плодов, которые я обычно ел, теперь содержала мясо, вкусом немного напоминавшее мой запах. Чага скрестила гены плодов с моими. Она заставила меня есть самого себя, вы понимаете? Цветы начали поглощать мои испражнения и перерабатывать мою мочу: я срал в лесу, и на этом месте прорастали пищевые растения. Ночью среди деревьев меня сопровождали стайки маленьких биолюминесцентных воздушных шариков, ориентировавшихся на мой запах. С моей помощью Чага программировала себя для обитания людей. Но она нуждалась во мне и в другом смысле. Она пришла ко мне.

– Вы имеете в виду, в сексуальном смысле? – спросила Габи.

– Она стала моей любовницей. Вот что я имею в виду. За время долгих снов она познала меня так интимно, как только можно познать другого. Она дала мне возможность познать ее так же интимно, как она познала меня.

Габи выдохнула дым медленной струйкой в той манере, которая у курящих людей означает: «Я не хочу тебе верить, но вынуждена».

– Наш союз был мистическим в той же степени, в какой и физическим. Он был скорее симбиозом: таков путь Чаги – соединяться с тем, что создано не ею, и вбирать его в себя. Тогда я и начал понимать голос Чаги. Помните, я говорил о песне, которой миллион лет? Я думаю, моя нервная система была адаптирована для подключения к нейронной сети Чаги. Я слышал, но не понимал. Она была слишком быстрой и слишком медленной одновременно. – Петер Вертер адресовал Уте предложение на немецком.

– Секвенирование и синтез, – сказала она. – Вы имеете в виду, что скорость, с которой Чага считывала и транслировала ДНК и использовала ее, чтобы перепрограммировать себя, была слишком высокой, чтобы ее воспринять.

– Ja. – Самолет уполз на север. Лавины фламинго отделялись от вьющейся стаи, чтобы продолжить кормиться на озерных отмелях. – Она быстрая, как компьютер. Может, и быстрее. И определенно больше. Представьте себе, какую информацию может обрабатывать компьютер диаметром в сотню километров. Но и медленная: стоящий за ней интеллект – разум, дух, да? – работает в отличном от нашего временном масштабе. Мы для нее слишком быстры: это огромное, медленное, глубоко растительное сознание.

– А вы встречали какие-нибудь доказательства существования стоящего за Чагой интеллекта? – Габи не хотела произносить слово «пришельцы». Оно было неуместно в таком открытом и полном света месте, как это. Петера Вертера это не смущало.

– Пришельцев, вы имеете в виду? Нет, я никогда не видел никаких намеков на то, что за Чагой стоит какой-то интеллект, помимо ее собственного. Те города, которые я там нашел, – они ждут не инопланетных хозяев, которые вылезут из-под земли, чтобы в них поселиться; они ждут нас, того дня, когда мы поймем, что не можем больше убегать от Чаги, и придем к ней как друзья, а не как враги. Это мы – пришельцы. Вот послание Чаги, которое я должен был передать. Она знает нас, знает уже очень давно. Она не чужда и не враждебна. Она незнакома, иногда шокирующа, но в конечном итоге человечна. Она явилась с небес, чтобы показать нам, что наша судьба – среди звезд. Это наше наследие, наше предназначение. Но не пока мы остаемся такими, как сейчас: вот зачем прибыла Чага – чтобы соединиться с нами и превратить нас в формы новые, которые смогут жить среди звезд.

Уте и Габи обменялись взглядами. Петер Вертер заметил поднятые брови.

– А, вы думаете: еще один идиот с безумной теорией насчет Чаги. У него поджарились мозги из-за горячего солнца, разреженного воздуха и многолетнего одиночества: он тихо свихнулся. Я понимаю. Людей с откровениями о Чаге так много: мое далеко не самое сумасшедшее. Или здравое. То, что мне не поверят, было ожидаемо – возможно, вы даже сомневаетесь, что я блуждал там все пять лет, прошедшие с Килиманджарского инцидента, или что я на самом деле Петер Вертер. Что ж, вам стоит взглянуть вот на это.

Он вытянул левую руку ладонью вверх. И правой рукой стащил с нее байкерскую перчатку.

– Приглядитесь внимательнее, – сказал Петер Вертер.

Сперва Габи подумала, что вся кожа его левой руки, от кончиков пальцев до запястья, покрыта затейливой татуировкой. Фрактальные татуировки недолгое время были в моде среди ее лондонских сверстников-студентов. Потом ей показалось, что это странное и жуткое родимое пятно, сложная мешанина кожных пигментов. В его чуждости было что-то знакомое, как на тех фотографиях, где фрагменты предметов засняты крупным планом.

– О господи Иисусе, – прошептала Габи Мак-Аслан, увидев.

Это была Чага. Даром инопланетного дождевого леса была его частичка, вживленная в ладонь левой руки Петера Вертера. Деревья, псевдокораллы, мозаичный покров: полноценные, идеальные, уменьшенные в миллион раз.

Петер Вертер сбросил льняной пиджак.

В домашней коллекции фильмов, записанных отцом Габи на видеомагнитофон, была кассета с «Человеком в картинках». Рода Стайгера гримировали по пять часов в день, готовя к роли. Самый сложный грим в истории кинематографа – но эффект был ошеломительный.

Се человек, Габи Мак-Аслан. Левая рука Петера Вертера до самого рукава футболки была покрыта Чагой. Он стащил белую футболку через голову. Пестрая инфестация оканчивалась четко очерченным кругом посередине рельефной груди – он был в хорошей форме для мужчины под сорок, отметила Габи, фокусируясь на мелочах, как свойственно людям, которые не желают верить своим глазам. Чага покрывала все его плечо, спускалась по лопаткам и уходила под руку на уровне третьего ребра.

– Она растет, – сказал он. Уте Бонхорст тщательно фиксировала географию его тела на видеокамеру.

– А это не, гм... – Габи не могла сформулировать вопрос.

– Не больно? Нет. Никакой боли нет. Вот что самое чудесное – это совершенно безболезненно. И не беспокойтесь, она не заразна. По крайней мере, никто в Что Сказало Солнце ее от меня не подхватил. Она принадлежит мне – мой знак, мой стигмат.

– Как быстро? – Она отвращала Габи и в то же время обладала жуткой притягательностью. К ней хотелось притронуться, но Габи не знала, выдержит ли, ощутив ее под пальцами.

– О, очень, очень медленно. Несколько миллиметров в день. Но она продвигается синхронно со своей матерью, понимаете? В масштабе. И, как и мать, ее невозможно остановить.

– Вы пытались?

– Я знаю.

– Сколько у вас осталось времени?

– Прошло где-то девять месяцев с тех пор, как я проснулся в бутоне на самом краю Чаги. Тогда это была всего лишь точка посреди моей ладони. Так что вы можете высчитать сами. Как думаете? Что-то около года? Может, двух? Похоже, она избегает моего лица: оно, я думаю, скроется последним. Она знает, какое значение мы придаем лицам.

– И что тогда?

Петер Вертер улыбнулся.

– Думаю, что-то чудесное. Я знаю, что теперь меньше нуждаюсь в еде, воде и сне. Уже сейчас я иногда забываю дышать на несколько секунд, и никаких серьезных последствий у этого до сих пор не было.

Уте заговорила по-немецки.

– Возможно, – ответил Петер Вертер. – Она спрашивает, не перехожу ли я на, э-э?..

– Фотосинтез.

– Ja. И рециркулирую собственные жидкости. Становлюсь самодостаточной, закрытой системой. Возможно. Не знаю. Возможно, я буду жить вечно; как бы то ни было, я этого не боюсь. Бояться нечего; это не смерть, это не увечье. Это преображение во что-то лучшее, более приспособленное. Я – не будущее, но я могу оказаться одним из вариантов будущего.

Габи неверяще покачала головой. Не из-за того, что сказал ей Петер Вертер, и не потому, что она сомневалась в его словах, а потому, что ей достался такой подарок. Это означало синдикацию во всех онлайновых новостных службах планеты. Это означало центральный разворот каждого неуклюжего складного бумажного гутенберговского динозавра. Это означало прайм-тайм на каждом эфирном и кабельном канале: это означало, что половина индустриализированного мира подавится микроволновочным телеужином. Это означало «Тайм», и «Ле Монд», и «Штерн». Это означало заголовки на обложках журналов в киосках от Таймс-сквер до Гар-дю-Нор.

Это означало Габи Мак-Аслан перед камерой.

– Когда об этом станет известно, вас в покое не оставят, – сказала она.

– Мы всегда можем переехать. Что Сказало Солнце был добр ко мне. В этой земле есть где исчезнуть.

– Вас найдут. И вам не дадут такой свободы, как мы. Не позволят говорить то, что вы хотите сказать, не отнесутся с уважением к вашему посланию, или вашей истории, или к тому, где вы были и что видели. Вас будут спрашивать, как, по-вашему, изменился мир за пять лет вашего отсутствия, и что вы думаете о свежей моде, и свежей музыке, и свежей супермодели, и по каким трем вещам вы больше всего скучали в Чаге. Они будут писать статьи о вашей сексуальной жизни, будут анализировать содержимое вашего чертова холодильника. Они зададут вам миллион вопросов, но слушать вас не станут. Они превратят вас в знаменитость.

– Я это знаю. Но люди должны быть готовы. Люди должны понять. Даже одного моего слова может хватить. Нет пророка в своем отечестве. Даже если они не станут меня слушать, возможно, достаточно будет увидеть, что человек может войти в Чагу и вернуться.

«Но кем вернуться?» – подумала Габи.

Голоса детей стали громче. Они пробежали по берегу и забрались на деревянный причал, выкликая своего Брата Петера. Петер Вертер торопливо надел свою защитную одежду.

– Они – моя семья, мои друзья. Даже если больше никто мне не поверит, они верят.

Дети набились в деревянную беседку. Ткачики упорхнули от их галдящих голосов и беспокойных тел. Дети дергали Вертера за руки и рукава, требовали пойти и посмотреть, что они делают.

– Это и их будущее, – сказал он. – Ja?

Огромная туча, темная, плоскобрюхая, увенчанная пиком свернувшихся облаков высотой в десять миль, перевалила через восточный эскарп и отбросила на озеро свое отражение.

11

Габиграмма 8

24 апреля

От: ГМакА@136657НАЙ: ВАФТП

Привет, Реб. Миллион спасибо тебе за гобелен. Он добрался сюда относительно нетронутым таможенно-акцизной службой, если не считать неизбежной маленькой дырочки, которую они выстригли в уголке, чтобы засунуть туда эндоскоп в поисках кокаина. Он прекрасен; слишком драгоценен для этого места. Когда я найду себе более постоянную берлогу, я окажу ему должные почести. Что, как я уже говорила, может произойти довольно скоро. Миссис К. говорит, что это место не для меня, хоть ей и нравится, что я здесь живу, – она симпатизирует ирландским девушкам: судя по всему, я тут не первая, что вызывает у меня большие подозрения, но в подробности я вдаваться не стану. Но у нее есть подруга по церковному хору, которая работает в Международной организации по борьбе со СПИДом, а у этой подруги есть жиличка, которая, возможно, скоро съедет, – мне все равно, лишь бы где-то закрепиться.

Так, значит, я снова Тетушка Габ? Маленькая девочка. Ханна, скорее всего, остановится на двоих, она из тех, для кого двоих достаточно, а трое – это уже социальная безответственность. Я счастлива, конечно, но предупреждаю тебя: вот что бывает, когда уводишь у сестры парня. На самом деле они с Марки созданы друг для друга, так что эти двое благодарить меня должны за то, что я их познакомила. Некоторым людям нравится жить в каталоге «Лоры Эшли»^[35]. Я, когда – и если – заведу детей, хочу, чтобы их были десятки. По всему дому. Шумные, и грязные, и грубые, и бойкие.

Очень рада была услышать, что папина операция на мочевом пузыре прошла успешно. Доктора – что они понимают? На Мысе ты отдохнешь и исцелишься быстрее, чем если будешь грустить взаперти, слушая птиц и ветер и мечтая выйти наружу, пока недоумок-докторишка говорит, что тебе нельзя. Он хорош в это время года, Мыс; утесник только-только миновал расцвет сил, почки набухают. Здесь скучаешь по временам года; если тут что-то и меняется, пока планета оборачивается вокруг солнца, белой девчонке вроде меня этого не заметить.

Я слежу за успехами «Юнайтед» по Сети – у нас есть офисная лига, из тех, кто ценит утонченность Красивой Игры, а не этническую чистку, которую американцы называют футболом. Наша «СкайНет Юнайтед» в последнее время, кхм, показывает себя неплохо. На прошлой неделе мы нагнули «Би-Би-Си»: четыре – ноль, четыре – ноль, четыре – ноль, четыре – ноль! Один из голов – дело ножки тридцать восьмого размера твоей дорогой сестрицы. Тембо сделал бы хет-трик, если бы не очень сомнительный отбор мяча на границе штрафной; судья, очевидно, слепой, или купленный, или слепой и купленный – это было явное пенальти. Фарауэй в кои-то веки сумел остановить все, что летело в его сторону, в промежутках между демонстрацией новой модной формы своим фанаткам, выстроившимся у голевой линии. Следующий матч играем против самой ЮНЕКТА – тогда, разумеется, когда и у нас, и у них в городе будет достаточно людей для команды.

Итак, я знаменитость. Местная девочка пришла к успеху. Если обо мне говорят в грумспортской аптеке, значит, я и впрямь прославилась. Хотела бы я так этому радоваться. Господи Иисусе, Реб, «СкайНет»... Двойняшки Манга – которых я ни разу не встречала – присылают мне анимацию, я пересылаю ее на ПИМ Т. П., чтобы он увидел ее первым делом, как вылезет из постели поутру. Он кончает, Реб.

За Габи Мак-Аслан пьют в «Колючей акации». Даже эта сука Эбигейл Сантини заказала мне обед в «Норфолке» и сумела убедительно притвориться любезной. Даже Капитан Билл из головного офиса похлопал меня по спине. Я говорю Т. П., что сюжет о Вертере стоил своего веса в кокаине – так когда же он снимет меня с онлайна и отправит в поле в качестве корреспондента?

Сраный нацистский ублюдочный мудила. Он сидит за своим столом и заявляет мне прямо в лицо: «Ну, я не знаю, ты так хорошо работаешь в онлайне, что было бы ошибкой тебя переводить, едва только ты начала создавать себе нишу», – а потом кормит меня какой-то херней о том, что хочет, чтобы я осветила для онлайна сближение зонда «Толкин» с Япетом в начале следующей недели, потому что я – единственная, кто, по его мнению, может сделать это как следует. Иисусе, Реб, Уте Бонхорст указана соавтором, но историю Вертера сделала я, и только я. Для освещения пролета «Толкина» журналистка не нужна. Ублюдок дублинский. Никогда не доверяй южанину.

Хорошая новость в том, что я отправляюсь развеяться с Оксаной Теляниной. Сибирской шаманкой. Помнишь? Она оставила мне сообщение в «Колючей акации». Раньше, во времена Великих Белых Охотников, это был настоящий барабанный телеграф, а теперь там всякие обмылки, отправившиеся в трансафриканское джип-сафари, всякие Джеромы и Летиции передают Руди и Шарлоттам, что встретятся с ними в «Алексе», о'кей? И среди этого послание для меня. Габи Мак-Азлан. С ошибкой. Вот оно, видишь? «Больших болтов и крепкой водки, Габи! Айда со мной знакомиться с мужчинами!» Она пишет так, будто ей шесть лет. Мы пойдем в бар «Слон» на аэродроме Уилсона – она зовет его «Ви-илсон», и теперь это застрянет у меня в голове навечно, – где расслабляются, пьют водку, бьют стаканы и братаются сибирские пилоты. У них строгий дресс-код. Очень строгий. Тебя не впустят, если ты не в шортах. Солнечные очки опциональны, но если не видны коленки, тебя вышвырнут. Футболка не чересчур? Пусть парня заполучила Ханна, зато футболка осталась мне. От футболок хотя бы не беременеют.

Ладно, Реб, пора бежать. Жди моих отчетов о пролете «Толкина» мимо Япета. Передай папе, и Пэдди, и кошкам, и, так уж и быть, Ханне и спиногрызам, что я их люблю. Сейчас закрою файл и перешлю тебе. Люблю. Увидимся.

12

Пока Габи моталась по затянутым смогом улицам Найроби, Оксана Телянина облетела полмира по делам ЮНЕКТА. И обзавелась новой татуировкой – крошечным, размером с ноготь, деревцем на правом плече. Оно символизировало стремление души к трансцендентности и единению с миром духов: мистическое преображение младшей ша-персоны в дерево, дабы в него вселился дух тотемного животного.

Тотемное животное бара «Слон» было очевидно. На стене за барной стойкой висели бивни; пластиковые копии, не из-за бережного отношения к экологии, а потому, что настоящие были проданы на черном рынке шесть лет назад, во время финансового кризиса, до того, как пришли сибиряки и превратили бар «Слон» в маленький Иркутск. Теперь здесь были не только фотографии слонов, картины со слонами, постеры со слонами, батики, и гобелены, и бамбуковые ширмы со слонами, стулья на слоновьих ногах и столы, поддерживаемые резными деревянными слонами, как в индуистской космологии; здесь были еще и иконы на стенах, бутылки «Столичной» на полках бара и маленькие серебряные горшочки с икрой по всей стойке. На одном ее конце булькал вулканический самовар.

– Говорят так: слон вышел из национального парка, где тогда не было ограждений, как сейчас, – объяснила Оксана. – Прямо на взлетку и прямо на паршивую мелкую «сессну», которая пыталась взлететь. Бум! Слоновий фарш на полкилометра во все стороны. Вот почему бар зовется «Слон».

Сибиряки в шортах, солнечных очках и меховых шапках с опущенными ушами решили, что женщины за столиком нуждаются в их компании, и подсели к ним. Оксана убедила Габи, что сейчас самое время выйти на аэродром и взглянуть на самолеты. Время, проведенное за созерцанием самолетов, – хорошо потраченное время.

Воздух на посадочной площадке был теплым. Маленькие ночные крылатые твари носились в легких сумерках. Огни взлетной полосы сияющей дорожкой уходили к главной башне, стоявшей в миле отсюда. Автозаправщики тыкались в неподвижные самолеты, как голодные поросята. Ночь пахла пылью и авиационным керосином.

– Я думала, ты ведешь меня знакомиться с мужчинами, а не с бочками водки и гормонов, – сказала Габи.

Оксана пожала плечами.

– В этой стране очень мало мужчин. Членов много. Мужчин мало. Если найдешь мужчину – хватай и не отпускай. Я скажу тебе, как его удержать. Serbski Jeb. Вот как. Сербская ебля. Можно под крышей, но на улице лучше. Нужна мягкая земля. Берешь мужчину. Привязываешь к колышкам, поняла? Вот так. – Она раскинула руки и ноги. – Хорошо и крепко. Потом залезаешь на него и двигаешься. Медленно. Очень медленно. Когда кажется, что он вот-вот кончит, останавливаешься и не даешь. Полчаса, сорок минут спустя он теряет голову. Боится, что умирает, боится, что не умирает, и ничего не может сделать, чтобы тебя остановить. Девочка сверху. По-другому не работает. Ты всегда главная. Он захочет больше, но ты осторожнее с этим, поняла? Не на каждый день. Праздники, день рождения, Новый год; приберегай для особых случаев, чтобы не привык. Он твой навеки, обещаю.

– Откуда, черт возьми, ты это знаешь?

– В Иркутске восемь месяцев снег. За эти долгие, темные ночи у огня много чему учишься.

– Дело не только в ебле, а во всем, – сказала Габи. – Я здесь два месяца и хочу, чтобы что-нибудь произошло. Хочу чего-нибудь настоящего: не отчета, и не пресс-релиза, и даже не рассказов очевидцев. Настоящего. Я хочу увидеть Чагу, Оксана, вот и все. Я с катушек съезжаю от бешенства. Я хочу, чтобы что-нибудь произошло.

– Я думаю, ты получишь ответ на свою молитву, Габи. Что-то происходит. Они весь день заправляли самолеты. Что-то случится, очень скоро, я чувствую. Я не знаю что; до предполетного брифинга нам не скажут, но поскольку я та, кто я есть, я чувствую то, чего другие не чувствуют.

Оксана потеребила кожаный амулет на шнурке, висевший у нее на шее.

– Идут перемены. К утру будет дождь, я чую. Мой дед славился чутьем на погоду. Я его унаследовала.

Они прошли под крыльями тупорылого, варварского самолетика: Т-образный хвост, два больших турбореактивных двигателя над корнями крыльев. Такой же самолет был нарисован на выцветшей майке Оксаны. Из-за носа самолета вышли два чернокожих солдата. Они узнали Оксану и кивнули, не потребовав у Габи документов. Свои автоматы они держали с брутальной небрежностью, свойственной африканским солдатам, – словно пакеты с овощами. Оксана с любовью положила ладонь на фюзеляж.

– Он мой. Не красавец, но я его люблю. Что угодно сделает, куда угодно долетит ради меня. Не хуже любого мужчины. Может, лучше. Не нужен Serbski Jeb, чтобы он был верен.

Под лобовым стеклом трафаретной кириллицей было написано какое-то слово.

– Что это?

– Его имя. Dostoinstvo. Означает «Достоинство». Пойдем, я тебе кое-что покажу. – Оксана открыла люк. Узнав отпечаток ее ладони, развернулся трап. Габи прошла вслед за ней в кабину.

Оксана скинула каталог калифорнийского нью-эйджевого магазина с пустого кресла второго пилота. Кабина «Достоинства» была храмом коммерческого шаманизма. С окна, точно высушенные солнцем мошонки, свисали кожаные мешочки. Стекло люка было покрыто мазками витражной краски, изображавшими Древо предков. Между резервными тумблерами на потолке с блаженным безразличием, какое свойственно православным святым, взирали вниз миниатюрные иконы. На дверь кабины изнутри были налеплены цветные фотокопии мандал; кристаллы разнообразных оттенков и духовных свойств покоились в нишах на приборной доске. Выбеленные черепа тотемных животных Оксаны были приклеены по верхнему краю доски, выкрашенной зеленой автомобильной краской, которая отслаивалась из-за перепадов давления. Крошечные колокольчики блестели и позвякивали в потоках воздуха от кондиционера; шлем виртуальной реальности украшали нарисованные оленьи рога.

– Похож на взрыв в волшебной лавке, но я его люблю, – сказала Оксана. – Он поднимает меня высоко, к обиталищам духов, и собирает крыльями силу верхнего мира, чтобы я могла принести ее на землю. Не смейся, Габи. Ты этого не чувствуешь, в твоих генах нет силы.

«Я не смеюсь, – подумала Габи. – Это самое реальное, что только есть на свете. Это то, что заставляет тебя хотеть делать то, что ты хочешь делать, так сильно, что ты готова умереть, если не сделаешь этого. Но ты не можешь этого коснуться, удержать это, ведь в тот момент, когда ты начнешь думать о том, что это такое на самом деле, ты отвернешься от его источника и убьешь его. Ты можешь найти это, только если не ищешь, ты можешь увидеть это, лишь отвернувшись от него. Это чистое бытие. Дхьяна^[36]. В кабине Ан–72Ф на высоте двадцать тысяч футов оно чувствует себя так же комфортно, как во вложенных друг в друга веерах информации и видео сложного мультимедийного новостного оверлея, но приходит только без приглашения».

Оксана просунула руку в перчатку-манипулятор, сжала ее, управляя воображаемым полетом, и указала через окно на самолет, стоявший напротив «Достоинства». Он был не таким, как прочие, стоявшие на аэродроме Ви-илсона: длинный, приземистый, поджарый, злой, крылья устремлены назад, нос задран к звездам. Он словно пронзал ночь.

– Красивый, да? Красивая птичка, – сказала Оксана. – Туполев–161. Представительский реактивный вариант старого советского бомбардировщика «Блэкджек»^[37]. Спецтранспорт ЮНЕКТА. Форсажные турбореактивные кузнецовские двигатели: делает 2,2 Маха на высоте пятнадцать тысяч метров. Крыло с изменяемой геометрией. Донесет тебя куда угодно. Конечно, Оксане на нем летать не дают. Только для мужчин. Штучка для больших мачо. Пенис с крыльями. Но однажды, однажды Оксана Михайловна сядет в его командирское кресло. Моя амбиция, Габи. Видишь? Обе – несчастные недовольные женщины. Ты – из-за Чаги, я – из-за большого сверхзвукового члена. Но когда будем счастливы, давай не забывать об этом Габи. Когда у нас будут мечты, и мужчины, не дадим им встать между нами, да? Мужчины приходят и уходят, дружба остается. – Она протянула руки. Тронутая искренним косноязычием сибирячки, Габи сжала их. – Когда захочешь, когда будет нужно, когда угодно, я буду рядом. Когда он уйдет – а они все уходят, – приходи ко мне. Я не уйду.

Они закрыли за собой люк «Достоинства» и вернулись в бар «Слон»; сибиряки с поразительной гармонией распевали песни из мультика «Дюймовочка». Они все еще не были пьяны. У них у всех в правых руках жужжали маленькие помпы.

13

Дождь разбудил Габи за десять секунд до того, как пропищал лежащий на тумбочке ПИМ, а это, в свою очередь, случилось за десять секунд до того, как миссис Кивебулайя постучалась и вошла в комнату с кофейником исключительно крепкого кофе.

– У тебя есть десять минут, чтобы выпить его и одеться, пока не приехал Джейк Ааронс, – сказала она. – Думаю, после прошлой ночи это тебе не помешает.

Габи прищурила глаза, защищаясь от белой агонии прикроватной лампы. Ее мучили головокружение, жажда и жар.

– Сколько времени?

– Четверть пятого.

Четверть пятого? Джейк Ааронс? Десять минут?

– Все новостные агентства мобилизуются, – сказала миссис Кивебулайя. – Что-то происходит, уж не знаю что. У тебя есть время только на то, чтобы выпить кофе, нарисовать личико и побежать, милая.

Ливень был так силен, что Габи промокла до костей за несколько ярдов между крыльцом гостевого дома и скайнетовским «лендкрузером». Лишь когда она пристегнулась и Джейк Ааронс тронулся с места, Габи задалась вопросом, откуда миссис Кивебулайя узнала, что происходит что-то серьезное, раньше новостных компаний.

– От тебя пахнет, как от пивоварни «Таскер», – сообщил Джейк Ааронс. Его предупредили не раньше, чем Габи, но он был безупречно одет, выбрит, причесан и профессионален. Габи подозревала, что воображаемые камеры не переставали снимать его никогда.

Этим утром в городе не спали только журналисты и военные. Габи никогда не видела столько солдат. Целые дивизии пришли в движение и ездили по пустынным улицам медленными, тяжелыми конвоями по сорок-пятьдесят машин. Военные полицейские в мокрых белых юнектовских дождевиках задерживали гражданских на перекрестках, чтобы пропустить грузовики. Они казались до странного зыбкими, как водянистые белые призраки, если смотреть из теплого, озаренного светом приборной доски «лендкрузера». На шоссе Ухуру была пробка из бронетранспортеров. Около железнодорожного моста случилась какая-то авария. Джейк Ааронс улыбнулся ярко-синим шлемам, махавшим красными фонарями, чтобы он остановился, и свернул на разделительную полосу. Большие внедорожные шины пережевали муниципальные клумбы и газон в красную грязь.

– У нас падение. Биологический пакет. Рухнул примерно четыре часа назад в Национальном парке Ньяндаруа.

– Иисусе. Джейк...

– Его, похоже, отслеживали несколько дней. Точно знали, где он приземлится, но вон те ублюдки, – он кивнул в сторону «Кеньятта-центра», – не хотели, чтобы пресса об этом знала, пока они не оцепят район. Только вот в этом городишке ничто и пошевелиться не может, чтобы мы об этом не прослышали, поэтому, как только фургоны тронулись с места, у нас возникли подозрения, и им пришлось признаться. Если бы они предупредили нас заранее, это была бы самая большая сенсация со времен Христова воскресения, но нас доставят туда бесплатно, так что грех жаловаться.

Габи вспомнились предчувствия Оксаны и дурманящий запах авиационного топлива. Джейк свернул на кипи-лефти у Национального стадиона на скорости пятьдесят километров в час. Габи ощутила, как задняя часть машины начинает аквапланировать, и ухватилась за ручку.

– Он на волосок разминулся с горой Кения и упал чуть западнее «Тритопса»^[38]. Ньери конец. Поэтому и солдат такая толпа. ООН мобилизует всех, кого может, для массовой эвакуации. У них ничего не получится – это тебе не несколько тысяч банановодов-вачагга в лагеря переселенцев загнать. Это одна из самых густонаселенных частей Кении. Зачем тогда это все? А просто большим игрокам с правом вето не нравится мысль о том, что первый контакт с инопланетянами достанется тем, кого они считают кучкой чертовых дикарей. Они хотят, чтобы, когда Джон Пришелец выйдет из Чаги, первым человеком, который его встретит, был здоровенный и красивый блондин-ариец или русский десантник с очень большой пушкой. Кенийские политики сыты по горло ролью дяди Тома и хотят, чтобы исследовательские ресурсы ЮНЕКТА перенаправили на взаимодействие людей с Чагой. Твое интервью с Вертером дало им аргумент – это не обязательно смертный приговор.

Они оставили военную технику позади. Единственными машинами поблизости были внедорожники новостных компаний, несшиеся по улице в волнах брызг. Справа и слева ежились в темноте под проливным дождем трущобы.

– Найроби конец, – сказала Габи, стремительно трезвея.

– Он упал всего в сорока милях к северу. Сколько это – три года, четыре? Чаги в Ньяндаруа и на Килиманджаро взяли город в клещи.

У въезда в аэропорт выстроилась очередь из двадцати машин, пока синие шлемы проверяли аккредитации. Белый солдат c волосами, остриженными так коротко, что над черепом остался всего миллиметр волос, взмахом велел скайнетовскому «лендкрузеру» проезжать. Дождь падал строгими диагоналями в свете натриевых фонарей. Люди в белой форме ЮНЕКТА бегали с планшетами, разыскивая хозяев машин, брошенных по краям рулежных полос. «Си-Би-Эс». «СТАР». «ТАСС». «Ю-Пи-Ай». Все эти названия были написаны на внедорожниках. Джейк ехал по внешней дороге, пока не заметил логотипы «СкайНет». Синий берет попытался заставить его ехать дальше.

– Пошел в жопу, – мило улыбнулся Джейк под рокот выруливающего самолета.

Весь восточноафриканский «СкайНет» собрался вокруг открытой задней двери «лендкрузера» Т. П., откуда тот пытался разъяснить стратегию. Габи кивнула Тембо, застегивающему липучку на водонепроницаемом футляре камеры. Фарауэй, способный видеть поверх любой толпы, помахал в ответ. Эбигейл Сантини поймала взгляд Габи и политически улыбнулась. Мимо медленно проезжали «Антоновы», поднимая волны шума и брызг своими двигателями с эффектом Коанда^[39]. Габи никогда не слышала ничего настолько громкого.

– Так, все в сборе, – проревел Т. П. – Джейк – ты со мной и съемочной группой. Остальные – вы знаете, что делать. По приземлении нас встретит транспорт. Ради Христа, не разделяйтесь. Чего вам нельзя делать?

Ритуальный ответ потерялся в вопле огромного «Туполева», улетающего в дождь. Женщины в промокшей военной форме и синих беретах уже загоняли неанглофонных корреспондентов и их операторские группы в ожидающий «Антонов». Заработали турбовентиляторы. Габи отлепила от глаз мокрые волосы.

– Т. П.! А мне что делать?

Он не был бы так озадачен, даже если бы с ним заговорила его машина.

– Господи, Габи. Да. У тебя важная задача. Кроме пролета «Толкина» будет еще пресс-конференция в каджиадской региональной штаб-квартире. Ее должен был освещать Джейк, но раз такой форс-мажор, придется отправлять онлайнщиков. Возьми машину и поезжай туда вместе с Уте, хорошо? Офис свяжет тебя с Ньери, если там будет какая-то сенсация космических масштабов. Я на тебя полагаюсь, Габи. Что я делаю?

Эбигейл Сантини махала ему из пассажирского люка самолета. Оба двигателя работали, пилот проверял закрылки и элероны.

– Ты меня не берешь.

– Кто-то должен следить за лавкой. Я доверяю тебе серьезное дело, Габи. Что не так?

– Пошел ты нахер, Т. П. Костелло! – завопила она, но слова ее уничтожил проезжающий мимо самолет. – Это нечестно.

Он обернулся на полпути к самолету, чтобы помахать на прощание.

– Это нечестно, сука!

Люк закрылся за его спиной. «Антонов» съехал с места стоянки. Под окном кабины была надпись кириллицей. «Достоинство». Воздушный поток сдул волосы Габи ей в лицо, приклеил мокрую одежду к телу.

– Ты будешь мне за это должен, Костелло.

Она следила за тем, как Оксана выводит «Антонов» на взлетную полосу. Самолет оторвался от земли очень быстро, очень внезапно, как прыгун. Габи смотрела, как он набирает высоту, пока его огни не затерялись в тучах, а потом вернулась к внедорожнику и осознала, что понятия не имеет, как ей вернуться домой.

14

В миллиарде с четвертью километров зашептал голос, и что-то пробудилось к жизни. Вы могли бы назвать это ангелом, и были бы недалеки от истины. Оно было утонченным, прозрачным. У него были золотые крылья. Оно летело сквозь нескончаемую тьму. Оно обладало хрупкой красотой, но было сильным; оно летело издалека, летело быстро. Подобно ангелам Яхве, оно думало только о том, чтобы исполнить волю своего господина. Подобно им, оно было посланником.

Шестью годами раньше голос дал ему миссию и направил его по длинной, изогнутой траектории. Голос заговорил снова и усыпил его. Во сне оно продолжало лететь через великую темноту. Теперь оно было так далеко, что голосу требовалось больше часа, чтобы его достичь.

Космический зонд НАСА «Толкин» пробудился и приготовился к исполнению задачи. Долгий перелет и сон не умалили его послушания. Выдвинулись камеры, объективы нацелились на объект изучения. Солнечные крылья из скомканной золотой фольги развернулись, хотя на таком расстоянии от Солнца они могли только поддерживать ядерные батареи. Маневровые двигатели откашлялись; экспериментальные блоки пришли в режим готовности. Двадцать различных чувств настроились на невидимую пока что цель. Тарелки узколучевой связи отыскали далекую яркую точку Земли.

Подобно ангелу, робот не обладал ни любопытством, ни волей. Его не отвлекала титаническая красота Сатурна. Яркие кольца и завораживающие опаловые вихри газовых штормов размером с континенты не могли искусить его бросить свой долг. Сближение с Япетом должно было пройти удачно с первого раза. Небесная механика дозволяла одну, и только одну попытку.

Он летел далеко, он летел быстро, но Инциденты опередили его. Сначала – Гиперионский инцидент, из-за которого через шесть месяцев после «Толкина» был построен и получил свое задание еще один аппарат. К нему орбитальная механика была менее благосклонна: взаимное расположение планет, от чьих гравитаций он рикошетил, подобно бильярдному шару стоимостью миллиард долларов, означало, что он прибудет к Гиперионской лакуне через два месяца после того, как «Толкин» обогнет Сатурн и канет в великую тьму. Но и его тоже опередили: Килиманджарский инцидент затмил обе космические миссии. Незачем было пересекать Солнечную систему ради десятиминутного взгляда на таинственное и чуждое. Таинственное и чуждое приближалось по равнинам Африки, сельвам Южной Америки и дождевым лесам индонезийского архипелага со скоростью пятьдесят метров в день.

За десять часов до Япета «Толкин» приступил к удаленному картографированию. Аналитики изучали изображения, выползавшие из цветных принтеров, но черная луна упрямо хранила свои секреты. Ученые НАСА ждали шесть лет. Еще несколько часов ничего не значили. Космическая наука вырабатывает терпение. Дальше будет лучше. В перилунии «Толкин» подойдет к поверхности спутника на расстояние пятьсот километров с относительной скоростью шестьдесят километров в секунду. T–3600: начали проявляться детали. Свет, отраженный Сатурном, и свет, долетавший от Солнца, такого далекого, что оно было не более чем яркой звездой, показал, что видимая поверхность имеет крайне сложную, почти фрактальную структуру. T–2000: инфракрасные камеры составили первую тепловую карту переднего полушария. Как прокомментировал один остроумец, инфракрасный профиль Япета был неотличим от пиццы с пепперони. Локализованные горячие пятна плавали в море полужидкого вещества коры, покрытом паутиной более холодного неопознанного материала. По температурному ландшафту были разбросаны маленькие, твердые, круглые средоточия холода. Как черные оливки.

Что бы ни представляли из себя эти структуры, Япет был на шестьдесят градусов Кельвина теплее, чем ему полагалось.

Т–500: камеры высокого разрешения продемонстрировали новые загадки. ПЗС-снимки строчка за строчкой проходили оптимизацию изображения. Ученые смотрели. Они видели каньоны глубиной десять километров, полные жидкости, которая никак не могла оставаться в этом агрегатном состоянии при такой среде, как на Япете. Они видели, как обсидиановые атоллы вздымают кольцевые стены на тысячи метров над поверхностью луны. Они видели, как эти атоллы щетинятся черными иглами длиной в сотни метров. Они видели, как сети из черных усиков старательно ползут по зернистой черной поверхности. Они видели, как распускаются черные цветы размером с города. Они видели, как гладкие черные поверхности вскрываются, будто раны, и из них вырастают объекты, для которых нет наименования в языке. Они видели, как черные медузы размером с тихоокеанские государства поднимаются от горячих пятен к облачкам азотной атмосферы. Они видели, как медленные волны пересекают океаны беспокойных черных чешуек. Они видели, как похожие на небоскребы столбы выталкиваются из-под покрытой коркой поверхности и раскрываются букетами черных перьев. Они видели, как черные перья колышутся на ветру, которого не могло существовать, и поворачиваются к далекому, невидимому разуму «Толкина». Черное. Все черное.

Они не могли этого постичь, но знали, что именно видят. Они знали, где видели это прежде, но не осмеливались сказать.

T–0: «Толкин» выпустил спускаемые зонды. Пока «Бильбо», «Фродо» и «Сэм» падали на Япет, «Толкин» повернулся вокруг своей оси и мазнул по спутнику веером одиночных рентгеновских лазеров. Анализаторы спектра читали свет раненой луны, а от поверхностных зондов размером с артиллерийский снаряд поступали атмосферные, гравиметрические и электромагнитные данные. Затем «Толкин» скрылся за луной, и поток информации временно прервался. T+240: зонд вышел из зоны молчания и начал бомбардировать Землю всеми собранными данными, пока в его батареях еще оставалась энергия. Передача длилась двадцать девять часов и семь минут. На третьей планете от Солнца хозяева «Толкина» просеивали, анализировали и интерпретировали информацию с Сатурна и пытались понять, рассказывать ли человечеству то, о чем человечество уже догадывалось. Чернота, эта чернота, покрывшая Япет. Она была Чагой.

Потом голос прозвучал еще один, последний раз, и «Толкин» затих, а притяжение Сатурна раскрутило его, как юлу, и запустило за пределы Солнечной системы. Послушный и верный ангел падал быстрее, чем любое другое творение человечества, к галактическому скоплению в созвездии Девы. К тому времени, как он вновь ощутит притяжение гравитационного поля, Земля уже станет стерильным угольком у самой границы раздутого красного солнца. Какой бы голос ни пробудил «Толкин» от его Долгого Сна, человеческим он не будет.

15

Солнце висело высоко. День был жарок и чист. Небо было безоблачным – густая горячая синева, которая обманывает чувство расстояния. Дождь ушел на жаркий сухой север. Постоянный ветер высосал всю выпавшую воду до капли и вновь обратил землю в пыль. Сегодня, как и всегда, дорога была запружена беженцами. Пятьдесят тысяч человек двигались по ней, целые племена перемещались на север со скоростью пикапа «ниссан», или грузовика-скотовоза, или запряженной ослом тележки, или собственных жестких босых ног. Некоторые подгоняли палками изможденных коров. Некоторые, как могли, удерживали своих коз, чтобы те не сунулись под колеса. Обочины были полны разоренными, обгоревшими дочерна скелетами машин, которые бросили, когда они сломались или в них просто закончился бензин. Дорога на Каджиадо была пятидесятимильным автокладбищем. Банды худых высоких подростков в футболках с рекламой удобрений обшаривали останки. Невеликую добычу они сваливали в кузова лишь немногим менее убитых пикапов. Темные точки в мареве, переливавшемся над открытой землей за дорогой, были беженцами, идущими к шоссе по бездорожью. Высокий, узкий пылевой хвост означал машину. Широкий и низкий – скот. Отсутствие хвоста означало пеших людей, несущих все свои пожитки на голове, завернутыми в ковры.

Белые военные «горбачи» со звездами и полосами, бодро трепетавшими на антеннах, со всей скоростью, на какую были способны, неслись по дороге. Им было наплевать на тех, кто с ними ее разделяет, неважно, ноги у них, копыта или колеса. Они равно засыпали пылью своей спешки всех. Примерно через каждую милю на мягкой обочине стояли бронетранспортеры. Синие шлемы в «Рэй-Бенах» лениво осматривали колонны беженцев, уложив голые руки на свое чудовищно мощное оружие. Куда реже встречались медпункты УВКБ^[40]: пара «лендроверов» и брезентовый навес, под которым старики с большими глазами и большими зубами смотрели тебе в лицо, а безволосые пыльные младенцы тянулись к увядшим грудям матерей. Если бы кто-то сказал им, что люди отправили машины к лунам Сатурна, они бы болезненно рассмеялись, хлопая себя по худым бедрам.

День был славен и красив, и Габи Мак-Аслан ехала по дороге на юг, в Каджиадо. Рядом сидела Уте Бонхорст. Верх был открыт, радио включено. По нему играла классика западного рока, время от времени проскакивавшая между африканской музыкой. Женщины подпевали. Музыка и большая дорогая машина изолировали их от эпических горестей дороги. Профессия Габи не славилась состраданием, и Африка начала ее ожесточать.

За Исиньей у дороги стояла компания молодых мужчин, окруживших мертвого льва.

Каджиадо вырос из пересечения шоссе, шедшего в Танзанию, и железной дороги, шедшей к содовым равнинам у озера Магади. Джон Уэйн верхом на коне чувствовал бы себя тут как дома: благодаря духу высоких равнин и благодаря простоте архитектуры. Магазины и предприятия города стояли за дощатыми настилами, следовавшими уклону главной улицы длинной пологой лестницей. В масайских лавках на вершине города продавались любые вещи, нужные человеку, и многие из ненужных. Некоторых масаев все еще можно было найти сидящими на крыльце: высоких, красивых и сатанински высокомерных. Каждое из копий, которые они держали, стоило жизни льву. Горячий ветер с равнин развевал их охровые одежды, оголял поджарые бедра, ягодицы и гениталии. Они были так горды, что не обращали внимания. У подножия холма расположился транзитный лагерь. В южной Кении не было общины, к которой мутировавшим сиамским близнецом не прирос бы транзитный лагерь. Каджиадо был меньше многих городов и съеживался с каждым днем. Чага подошла слишком близко. И горожане, и жители лагеря скоро лишатся жилищ. Богатые землевладельцы и профессионалы уже съехали. Каждый день в каком-нибудь из магазинов заколачивались или закрывались ставнями двери, чтобы больше никогда не открыться. На прошлой неделе единственный автоматический банкомат в Каджиадо выдернули из стены национального банка веревкой, привязанной к матату марки «пежо». На расследование преступления полицейских уже не хватило.

ЮНЕКТА была единственным в городе процветающим бизнесом. Временно: очень скоро и она прибегнет к доскам и ставням и уйдет, как все остальные, оставив Каджиадо Чаге, что ползла по рельсам, по наклонной главной улице, забиралась в двери масайских лавок. А пока Южная региональная штаб-квартира в Каджиадо была аванпостом административной ветви ЮНЕКТА, который координировал мобильные базы, расположенные в четырех ключевых точках вокруг Килиманджаро.

В отличие от Каджиадо, региональная штаб-квартира проектировалась для того, чтобы быть оставленной. Архитектурно она представляла собой вариацию на тему сборных модулей, надувных куполов и вездесущих кенийских шлакоблоков. Она широко раскинулась. Земля ничего не стоит, если ее вот-вот у тебя отберут. Военные построили большую, дорогую базу; здесь был маленький аэропорт с хорошей инфраструктурой и мастерские для обслуживания полевого оборудования исследовательского подразделения, от защищенных от Чаги камер до тягачей, перевозивших мобильные лаборатории.

Охранник у проволочного ограждения сверил документы Габи и Уте со своим ПИМ и отправил их за единственное на весь Каджиадо здание высотой больше двух этажей; массивный, лишенный окон пятидесятифутовый корпус c надписью «Блок 12». Он явно имел какое-то значение: его покрасили тускло-оливковой краской и окружили концертинами из колючей проволоки. Конференц-зал каджиадского центра устроили в заброшенном городском кинотеатре. Здесь до сих пор висели афиши последнего сеанса: двойного показа «Десяти заповедей» и «Уличной драки в старом Шанхае»^[41] с Джеки Чаном. Внутреннее убранство было кричаще-красным, что, в сочетании с выгнутыми потолком и стенами, напомнило Габи раззявленный рот. Откидные сиденья испещряли сигаретные ожоги. Многие ряды были уже заполнены. Габи увидела достаточно знакомых лиц, чтобы понять, что все здесь – младшие сотрудники. Серьезные игроки были в Ньяндаруа, светили лицом на голубых экранах.

Там, где когда-то Чарлтон Хестон поднимал каменные скрижали, теперь висел большой символ ЮНЕКТА-Африка с рогами и горой. На сцене под ним стоял длинный стол с тремя стульями, тремя блокнотами и ручками, тремя графинами воды, накрытыми перевернутыми стаканами, и двадцатью микрофонами, приклеенными упаковочной лентой к краю столешницы.

Трое людей поднялись на сцену сбоку и сели за стол. Разговоры в зале стихли. Слева сидела средиземноморка в строгом костюме, которому в удушливой жаре кинотеатра очень скоро предстояло пропотеть и измяться. Справа – символический кениец, понимавший свою роль и скучающей, отстраненной манерой, с которой он поигрывал блокнотом и ручкой, говоривший, что ни на какие сраные вопросы от вазунгу он отвечать не намерен. В середине расположился мужчина, который подбежал к Габи у банкомата на Латема-роуд, поцеловал ее в губы и тем самым спас от расставания с пятью сотнями шиллингов в ее первый день в Найроби.

– Кто это в середине? – прошептала Габи.

– Доктор Шепард, – ответила Уте Бонхорст. – Научный директор «Западного Цаво».

Габи уткнулась подбородком в спинку пустого сиденья перед собой и внимательно смотрела, как этот человек наливает себе стакан воды, отпивает глоток и оглядывает своих коллег.

– Ну ладно. Если все собрались, давайте начинать, – сказал он. Она помнила его джимми-стюартовский акцент Мистера-Средняя-Америка. Она помнила его сияющие голубые глаза. – По завершении вам будут предоставлены пресс-релизы с полными техническими подробностями. Меня всем слышно? А сзади? – Уте Бонхорст вскинула на плечо камеру формата «Ю-мэтик» с логотипом «СкайНет» на боку. Габи проверила уровень заряда на своем дисковом диктофоне. – Рад видеть, что вас так много. Типичная ситуация – пиар-трюк, провернутый Чагой в Ньери, отодвинул нас на задний план. А ведь зонд «Толкин» дал нам больше, чем мы готовы были узнать. Поэтому спасибо, что пришли на наше второразрядное шоу. – В зале вежливо засмеялись. Он представился и представил людей, сидевших по бокам от него. Они коротко высказались. После чего доктор Шепард перешел к сути пресс-конференции.

Каждая из четырех баз Чага-дозора исполняла свою роль. «Ол Тукай», в двенадцати милях к юго-востоку, специализировалась на таксономии и классификации. «Тинга-Тинга», со скоростью пятьдесят метров в день отступавшая к Нгоронгоро по равнине Энгарука, пыталась распутать гордиев узел симбиотической экологии Чаги. С южной стороны горы передвигалась по огромному и пустому плато Лоссогоной база «Моши», изучавшая климатическое и экологическое влияние инопланетной биосферы на Восточную Африку и адаптацию к нему Восточной Африки. А база «Западный Цаво» ползла по большому заповеднику, имя которого позаимствовала, к уязвимым дороге и железнодорожным путям между Найроби и Момбасой и занималась клеточной и молекулярной биологией. Там и было совершено открытие – среди атомов, в стране квантовой неопределенности.

Между земной жизнью и жизнью Чаги существовал мост. Это была химия атома углерода; однако Чага была построена не из цепочек и решеток земных форм углерода. Ее основой была шестидесятиатомная сфера молекулы бакминстерфуллерена; ее органической химией – трехмерная архитектура куполов, арок, кронштейнов, тоннелей и кружевных скелетов.

– Молекулы невероятно сложные, длиной в сотни атомов, – сказал доктор Шепард, водя красной точкой лазерной указки по экрану, где каркасные модели сфер рикошетили друг от друга, а запутанные молекулярные кишки переплетались и корчились.

«Готова поспорить, что это единственный его костюм», – подумала Габи Мак-Аслан.

– Замыкаясь в полые цилиндры, они становятся, по сути, машинами для переработки атомов. Молекулярными фабриками. Вот механизм, с помощью которого Чага поглощает и преобразует земной углерод – прежде всего в растительной форме, хотя, как вам всем известно, она не отказывается и от аппетитных сложных углеводородов или полимеров. Фуллереновые черви разлагают химические связи земных органических компонентов на эквиваленты коротких пептидных цепей – аналогии, по очевидным причинам, склоняются к биологическим. Мы говорим, в определенном смысле, о форме жизни, существующей в меньшем масштабе, чем фундаментальные единицы земной биологии; каждая из этих умных молекул является эквивалентом клетки. Фуллереновые молекулы пропускают разобранные земные молекулы через свои кишечники – за неимением лучшей метафоры, – в процессе добавляя новые атомы, перестраивая молекулярные связи; создают свои копии, запечатлевая в них информацию. В определенном смысле это нечто вроде инопланетной ДНК, перерабатывающей основные аминокислоты и неорганические соединения в псевдопротеины биохимии Чаги. В общем, Чага – это те еще бакиболовые^[42] джунгли.

Габи записала это на тыльной стороне ладони. Доктор Шепард сел. Встала женщина со средиземноморской внешностью. У нее был французский акцент. Габи не слышала ни единого слова, которое она с ним произнесла. Она смотрела, как доктор Шепард потягивает воду, и разглядывает свои ногти, и рисует в блокноте, и складывает из маленьких листочков бумаги оригами в виде лягушек и машущих крыльями птиц. Она смотрела, как он изучает лица в зале. Синие, как у Пола Ньюмана, глаза на мгновение встретили ее взгляд и двинулись дальше.

«Ты меня не узнал, но я узнала тебя», – подумала Габи Мак-Аслан.

После того, как символический кениец сказал свою пару слов, доктор Шепард спросил, есть ли у кого-то вопросы. Габи вскочила первой.

– Хорошо, в конце зала, рыжеволосая женщина в интересной футболке.

– Габи Мак-Аслан, «СкайНет-Онлайн». – Ага, теперь ты меня узнал, или хотя бы гадаешь, не знакомы ли мы, но ты не уверен. – Судя по тому, что я знаю о фуллеренах, это доминирующая молекулярная форма углерода в межзвездных углеводородных облаках. Связан ли как-то этот астрономический факт с тем, что «Толкин» показал нам на Япете?

Если лицо не помогает тебе вспомнить, может, это сделает голос, акцент? Она не знала, почему ей так важно, чтобы он вспомнил. Но ей жутко хотелось его впечатлить.

– Предположения о связи Чаги и захвата Япета выдвигаются с самого Килиманджарского инцидента. Присланные «Толкином» изображения, возможно, вызвали шок, но, по крайней мере для научного сообщества, сюрпризом они не стали. Наши исследования доказали, что мы имеем дело с высокоадаптивным и успешным организмом, который, благодаря своей способности к производству молекул, может создать для себя экологическую нишу везде, где найдет строительный материал. Фуллереновые черви квазистабильны и могут стремительно менять молекулярную структуру. Если перевести это с технического языка, они умеют перепрограммировать себя, чтобы меняться вместе с окружением. Поэтому теоретически ничто не мешает им принять форму, способную колонизировать луны Сатурна или, если они могут адаптироваться к настолько недружелюбной среде, какую угодно часть Вселенной.

– Значит, Чага не зародилась в системе Сатурна? – спросила Габи, опередив десяток поднятых рук, потому что не садилась, пока Шепард отвечал на ее вопрос.

– Определенно не на Япете. И мы очень сильно сомневаемся, что она происходит из Гиперионской лакуны или ее окрестностей. Будь у нас неограниченный бюджет и собственный аппарат ГОР, или хотя бы лишняя ОКС^[43], мы с удовольствием отправили бы зонд заглянуть под облачный слой Титана; не потому, что Чага могла там развиться, но потому, что она могла использовать его как перевалочный пункт по пути к Япету и, в конечном итоге, к Земле. В барах поговаривают о Сатурне; если не о самой планете, то, возможно, о системе колец. Планета вырабатывает огромное количество энергии, но лично я не убежден, что ее хватит, чтобы обеспечить настолько сложную и энергозатратную химию. Не для протокола: моя персональная теория состоит в том, что Чага родом не из нашей Солнечной системы.

Журналисты вскочили, поднимая пальцы. Габи успела сделать прощальный выстрел:

– Могло ли такое развиться естественным образом?

– Вы спрашиваете меня, являются ли Чаги на Япете и Земле артефактами инопланетного разума?

Их взгляды встретились в переполненном кинотеатре Каджиада.

– Существуют ли пришельцы в кораблях со множеством окошечек?

Она заставила его улыбнуться. Серьезный триумф. Шепард был из тех мужчин, чье лицо настолько преображается улыбкой, что они кажутся совершенно другими людьми.

– Опираясь на существующие доказательства, я бы неохотно ответил «нет». Никакие НЛО на лужайку перед Белым домом не приземлялись. Но это отчасти зависит от того, где остановится Чага и остановится ли вообще. Вы слышали о машинах фон Неймана?

– Это машины, которые перемещаются с планеты на планету, строя собственные копии.

– Чага может быть высокосложной машиной фон Неймана. Космические корабли размером с молекулы. В определенном смысле, что такое живая клетка, как не машина фон Неймана, запрограммированная собственной ДНК? Как мы уже говорили, так называемые «мемы» Чаги, можно назвать и живыми молекулами. Что до того, руководит ли ею некий разум – тут я тычу пальцем в небо, – машины фон Неймана способны с легкостью пережить породившую их цивилизацию. Создатели Чаги – если они вообще существовали – могли вымереть миллион лет назад. Но есть ли причина считать нашу персональную модель поведения и решения проблем единственным критерием «разумности»? Наш разум может быть настолько ориентирован на нас, что мы не сумеем распознать в чем-то по-настоящему чуждом «разумность». Мы все воображаем себе маленьких человечков с большими головами и светящимися глазами. Антропоморфический шовинизм. Возможно, пришельцы – и есть Чага, или стали Чагой за эоны путешествий. С другой стороны, как вы и сказали, первые фуллерены обнаружены в профилях межзвездных молекулярных облаков, так что, возможно, Чага, или, говоря точнее, мемы Чаги, фуллереновые машины, являются формой жизни, развившейся в космосе. Но тут может крыться еще один уровень шовинизма: мы полагаем, что в любой достаточно сложной системе должен быть разум. Так, я подозреваю, был изобретен Бог. Чага может оказаться всего лишь безмозглой, плодовитой формой жизни, не более разумной, чем полевые лилии или полный спермы презерватив. Спасибо вам за вопрос. Он доставил мне удовольствие. Слушаю вас, Жан-Мари Дюкло.

Габи не слышала вопроса французского тележурналиста и всех вопросов, что последовали за ним. Она получила от доктора Шепарда, что хотела. После пресс-конференции, пока остальные выходили из зала, и разбирали распечатки пресс-релизов, и моргали от яркого солнца на улице, она взбежала по лестнице на сцену.

– Могу я процитировать вашу фразу про «бакиболовые джунгли»?

– Если поставите после нее маленькие буковки «ТМ», – ответил доктор Шепард. – Или R в кружочке? Можете цитировать, что пожелаете. Мне больше нравится «фуллереновая машина».

Габи пожала плечами, как бы говоря, что на слух это воспринимается не так хорошо. Доктор Шепард поколебался, как бывает с людьми, собирающимися сказать что-то, что выставит их дураками, если они окажутся неправы.

– Ваш акцент кажется мне знакомым.

– Северная Ирландия. – Она насадила наживку на крючок. – Однажды вы спасли мою задницу.

Он должен был сообразить сам.

Он сообразил сам.

– Банда вымогателей. Что там было?

– Преследуемые студенты, пытающиеся сбежать в Мозамбик. А вас поймали на историю про руандского беженца.

– Господи, да. А я...

– Вы меня поцеловали.

Он покраснел. Уютное, старомодное свойство для мужчины.

– Габи Мак-Аслан, – сказал он. – Вы делаете «Истории напоследок» для «СкайНет-Онлайн». Мне понравилась та, что про фетиш на велосипедные насосы; про парня из Дар-эс-Салама, который решил выйти на новый уровень, засунул в задницу шланг от компрессора и вышиб себе прямую кишку через пупок. Вы уловили в этих историях истинный дух Африки. Магический реализм здесь – будничная реальность.

– Я немножко продвинулась со времен «Историй напоследок».

– Интервью с Петером Вертером. Это было впечатляюще.

– Спасибо. – Она ухватила возможность за хвост. – Послушайте, мне бы очень хотелось взять у вас интервью; вы не возражаете против разговора за обедом? Говорят, здесь есть местечко с очень хорошей индийской кухней, если оно еще не закрылось.

– Есть. Хорошее. Кафе «Типси». К сожалению, я вынужден отклонить ваше щедрое предложение; мне сразу после этого лететь в зону поражения в Ньяндаруа. – Шепард взглянул на часы. – Собственно говоря, самолет из-за меня уже задерживают. Если вам нужно интервью, проще всего связаться напрямую с «Западным Цаво». – Он написал номер на руке Габи, рядом с «бакиболовыми джунглями». – Не смывайте. Я приеду в Найроби на посольскую вечеринку в честь Дня независимости, но вас там, наверное, не будет?

Только самых богатых, самых красивых, самых гламурных и самых влиятельных приглашали на вечеринку, которую американский посол устраивал в честь Четвертого июля. И никого рангом ниже главы станции или старшего корреспондента.

– Кто знает, – сказала Габи. – Жизнь полна сюрпризов.

– Я так и думал. – Доктор Шепард собрал свои вещи в дипломат из противоударного пластика и вытащил из-под стола дорожную сумку. – Кстати, если мне дозволено будет сказать, такая задница безоговорочно заслуживала спасения.

16

Кафе «Типси» оказалось одним из тех бодрящих мест, которые превосходят свою репутацию. Еда была чудесной, обильной, дешевой, а подавали ее без претензий, на пластиковых тарелках. У всего был едва заметный привкус угля. За саагом^[44] с козлятиной, чечевицей, двумя овощными карри, чатни^[45] и чапати^[46] Габи выпытала у Уте Бонхорст все, что та знала о докторе Шепарде.

– Ему сорок один, он из Линкольна, Небраска. Первую степень, по молекулярной биологии, получил в университете штата Айова; выпустился в 1988-м, докторантуру проходил в УКСБ^[47] – биофизика и спекулятивная экзобиология межзвездных облаков. Когда ООН создала ЮНЕКТА, его немедленно завербовали.

– Мне не нужен его послужной список, расскажи мне о человеке. – Габи заказала еще пару «Таскеров».

– Все зовут его Шепардом. Имя у него есть, но он никогда его не использует, и никто его не знает. Он разведен – кажется, история была неприятная, – и у него два сына, которые приезжают к нему дважды в год. Сейчас он свободен. Что делает его самым желанным мужчиной в Восточной Африке. Эбигейл Сантини пытается затащить его в постель уже почти два года, но безуспешно. Подумываешь встать в очередь?

– Он мне интересен, вот и все. – По взгляду Уте Габи поняла, что та ей не поверила. Она и сама себе не до конца верила, но этот Шепард казался единственным по-настоящему осязаемым человеком, которого она встретила в Африке. Из белых. Тембо, Фарауэй, миссис Кивебулайя, даже Шериф Харан и доктор Дэн, потевший от страха в своем кресле представительского класса, – они были реальными, надежно укорененными в ландшафте, отбрасывающими темные тени. Свет Африки был слишком ярок для белых; он просвечивал их насквозь, от него они выгорали, делаясь бледными и бесплотными. Доктор Шепард стоял на свету в полный рост, и тот его не уничтожал. Он отбрасывал тень на землю, твердо стоял на ней, как стояли со своим высокомерным благородством у лавок в верхней части города масаи.

Решение было принято, пока они ждали у переезда, пропуская ежедневный поезд с химикатами. Перед скайнетовской «витарой» стоял открытый грузовик. В кузове сидели мужчины. Увидев белых женщин в машине с открытым верхом, какой-то старик сунул руку под одежду и принялся спокойно, непринужденно мастурбировать. Поезд проехал. Грузовик свернул налево, к Найроби. Габи повернула направо, к Чаге.

– Что ты делаешь? – спросила встревоженная Уте Бонхорст.

Габи переключилась на высшую передачу.

– Я хочу увидеть Чагу. Я в Найроби уже три месяца, я работаю с ней, живу ею, ем ее, пью ее, сплю с ней, вижу о ней сны, и теперь, когда она так близко, я не позволю нескольким милям меня остановить.

– У нас нет разрешения.

– Это не проблема. Доверься мне.

Дорога на юг была широкой и пролегала по низким холмам земли колючих кустарников. Других машин не было. Габи вдавила правую ногу в пол и выжала из «судзуки» максимум. Долго копившееся раздражение вырвалось из нее, словно колоссальный вздох длиною в несколько месяцев, а оставшийся после него вакуум заполнился внезапным головокружением, которое приходит, когда ты обнаруживаешь в себе храбрость и свободу делать то, чего тебе хочется больше всего на свете. Ей хотелось, чтобы эта дорога никогда не заканчивалась; в то же самое время Габи дождаться не могла, когда та приведет ее к месту назначения.

Они наткнулись на КПП в пяти милях к югу от Илбисила. Три свински уродливых бронетранспортера южноафриканских ВС перегораживали дорогу. Чернокожий солдат в синем шлеме и с зелено-сине-черными эмблемами АНК^[48] на отворотах жестом остановил их.

– Добрый день, дамы. Покажите ваши документы, пожалуйста.

Он передал их водительские права и скайнетовские аккредитации офицеру, обедавшему за складным столиком на обочине. Пока тот изучал документы, солдат медленно обошел машину, с неопределенно-угрожающим видом приглядываясь к незначительным мелочам, как свойственно скучающим солдатам на контрольно-пропускных пунктах.

– Могу я поинтересоваться, куда вы направляетесь? – спросил он, устав от игры в неопределенные угрозы.

– О, на юг, – Габи махнула рукой куда-то в сторону Танзании. – Мы хотим посмотреть на Чагу.

– Туризм?

– Можно и так сказать.

Офицер утер губы салфеткой в цветах бушевого камуфляжа и подошел к «витаре». Они с солдатом перекинулись парой фраз на ко́са^[49].

– Можно взглянуть на ваши пропуска?

Габи открыла сумочку и одной рукой сложила тысячешиллинговую банкноту методом, который, как учил ее Фарауэй, был самым лучшим для подкупа полицейских. Повернув руку ладонью вниз, она передала банкноту южноафриканскому офицеру. Тот взглянул на нее и вернул Габи.

– Это не пропуск. – Офицер посмотрел на небо, потом на Габи. – Простите, а вы не подскажете, сколько времени?

– У вас часы на руке, – сказала Уте.

– Возможно, часы офицера сломались. – Габи расстегнула ремешок своего «Свотча». – Мои работают хорошо, видите? – Она передала часы офицеру.

– Действительно, хорошо. – Он убрал «Свотч» в нагрудный карман и застегнул его пуговицу. – Я дам вам совет. Ради вашей безопасности мы не рекомендуем заезжать по этой дороге дальше столба, отмечающего семидесятую милю. – Офицер отсалютовал и красиво улыбнулся. Габи завела «витару», помахала и тронулась с места.

– Ты подкупила этого офицера. – Врожденное тевтонское уважение Уте Бонхорст к власти было оскорблено.

– А то как же, – отозвалась Габи Мак-Аслан, дитя непокорного народа.

За КПП дорога спускалась в речную долину, а потом резко поднималась. На вершине склона она поворачивала вправо. Машина одолела и склон, и поворот с легкостью.

И они увидели ее.

Габи остановилась под огромным баобабом. Выбралась из машины и подошла к обрыву на краю дороги, под которым лежала равнина Амбосели. Присела на корточки и взглянула на Чагу. Оптомолекулы «Цейс-Лейка», приживленные к ее роговицам, потемнели.

Однажды, проводя лето на западном побережье Соединенных Штатов, Габи съездила к Большому каньону. Автобус высадил ее у двери одной из гостиниц. В темном фойе с низкими балками она нашла указатель – очень маленький, почти незаметный – с надписью «К каньону». Приготовившись к разочарованию, она прошла через маленькую дверь, на которую он указывал, и очутилась на самом краю. Двадцать кубических миль пустого пространства зияли у ее ног. Она простояла там десять минут, стискивая перила, ошеломленная до неподвижности.

Большой каньон посрамил ее скептицизм и превзошел все ожидания.

Чага сделала то же самое. Ничто из того, что Габи видела, или слышала, или знала о ней, не могло подготовить ее к физической реальности. Она была слишком реальной, слишком большой. Слишком близкой.

Габи чувствовала себя так, словно очутилась на краю океана. Ближний берег был, но дальнего не было. С точки зрения стоявшей под баобабом Габи, Чага простиралась в вечность. Разница между ней и сухими зарослями акации на ее пути была больше, чем разница между саванной и дождевым лесом. Это была разница между сушей и океаном, между солнцем и луной.

Спутниковые фотографии показывали Габи географический масштаб Чаги, но не могли запечатлеть ощущение бескрайности и неизбежности, которое появлялось, когда ты вставал перед ней, глядя не сверху, глазами Бога, но вперед, глазами человека. Из космоса она выглядела темным кружком в сумасшедших узорах, нарисованным на карте Африки. От баобаба, росшего в двух милях от терминали, как официально называли границу продвижения, казалось, будто перед тобой открылось окно на другую планету. Стоит спуститься с обрыва, преодолеть колючие кусты и пересечь эту линию, как мгновенно перенесешься в какое-то ужасное место за множество галактик отсюда.

Стоя на ее пути, ты понимал, как абсолютно чужда она всему, что ты знаешь. Ее краски были чужими. Они сочетались и смешивались друг с другом, но от них слезились глаза. Казалось, они не предназначались для того, чтобы их видели в свете тропического солнца и на фоне земляного цвета пейзажей этой южной страны.

Ее формы были чужими. Ее силуэт невозможно было перепутать с чащей земного леса. Она вздымалась слишком высоко, слишком резко, слишком круто, словно под воздействием иной гравитации. Ничто растительное не бывает таким плоским, таким широким, таким бугристым, таким угловатым, таким запутанным. Ее очертания оскорбляли взгляд. В ней было что-то от кораллового рифа, и что-то от тропического леса, и что-то от полярных айсбергов; в ней было что-то архитектурное и что-то индустриальное, спланированное и несдержанно-хаотичное. Чага была всем этим, ничем из этого, чем-то большим, чем это. Габи вспомнила, что говорил Фарауэй в ночь куриных потрохов на веранде у Тембо. Ты не можешь ее увидеть, потому что в ней нет ничего, что ты способен узнать. Ты можешь увидеть лишь те ее части, которые напоминают тебе о чем-то уже знакомом.

Ее запахи были чужими: незнакомые мускусы и кетоны и эстеры и сложные липиды; феромоны долгого, медленного совокупления Чаги с самой собой. Она источала ароматы более экзотические, чем любые специи из садов Занзибара. Она пахла плодами Эдема. Она пахла обожженными Солнцем скалами Меркурия и льдинами Тритона. Она пахла выделениями любовника из твоих самых потаенных фантазий. Она пахла рождением звезд, смертью галактик и подмышками Бога. Она пахла океаном неведения.

Она была подобна морскому приливу. Движение этого прилива по равнине Амбосели было слишком медленным, чтобы увидеть его оттуда, где стояла Габи, но она заметила побочные эффекты его наступления. Терминаль была не резкой чертой, а переходной зоной. Только то, что находилось внутри или снаружи, было определенным. На границе же Земля и Чага накладывались друг на друга – этакая метафизическая производная теории волновой функции. На самом краю оливковые, пурпурные и алые кляксы пятнали пожелтевшую траву. Чуть дальше они сливались в многоцветный ковер, в прорехах которого кое-где проглядывали пучки травы, кусты или деревья. Еще чуть дальше появлялись первые формы Чаги: шпили и гребни псевдорифа выступали из мозаики ковра и земной растительности. В миле от терминали оставались только деревья, возносившие похожие на ребра зонтов ветви над живым шквалом Чаги. Габи видела, как шатаются и падают высокие акации, поваленные прожорливой инопланетной порослью. В миле от зоны лесоповала Чаге сопротивлялись лишь самые крупные и старые баобабы. А еще дальше пропадали и они, поглощенные волнами усиков и рощами псевдовеерных кораллов. На расстоянии трех миль от терминали происходило внезапное преображение. Из рифов вырывались гладкие колонны, уходившие вверх на три сотни метров, прежде чем распуститься густыми кронами бордовых перьев. Лишь белые кисти рукодрев тянулись выше, разгибая перед солнцем молящие пальцы.

Габи не видела того, что лежало за грандиозным подъемом леса. Оно было ярким пятном. Не более. Чага плавно поднималась к подножию Килиманджаро в сорока милях от нее. Вершину горы скрывала шапка облаков.

Она все еще была здесь. Она ждала ее. Габи хранила ей верность, и она услышала и сохранила верность Габи. Ее звезда. Ее Чага. Она ощутила, как набухли и потекли по лицу слезы. Две, не больше. Габи утерла их и достала из сумочки вижн-камеру. Заключила в рамку экрана Чагу и далекую, укрытую облаками гору.

– Видеодневник Габи, второе мая две тысячи восьмого года, – сказала она. Сглотнула дрожь эмоций в голосе. – Ну, вот я и здесь.

Бакиболовые джунгли

17

Дом был старше страны и очень красив. Доктор-миссионер построил его крепким и выносливым, как корабль; низким, квадратным, с большими окнами, впускавшими потоки света в просторные колониальные комнаты цвета сливок и красного дерева, и деревянными ставнями для защиты от жара и пыли. В комнатах скрывались потаенные сюрпризы: маленькие закутки, где лежали забытыми газеты вековой давности; ниши и закрытые шкафчики, в которых, по слухам, хранился морфин или героин. Глубокая веранда обрамляла дом с трех сторон, так что в любое время дня на ней можно было найти солнце или тень, в зависимости от предпочтений. К нему вели красные кирпичные ступеньки и красная кирпичная подъездная дорожка, такая широкая, что на ней уместилась бы пара волов – на которых сюда впервые и прибыл доктор с семьей.

Теперь в доме жила женщина по имени Мириам Сондхай. Она была вирусологом и работала в Международной организации по борьбе со СПИДом, расшифровывала молекулярную матрицу ВИЧ–4. До появления Чаги это была самая важная работа в мире. Ученые дезертировали в ЮНЕКТА толпами; прежде всего биохимики и вирусологи. Мириам Сондхай не поддалась соблазну. Она была верной женщиной. У нее была кожа цвета высветленной солнцем земли, круглое лицо с тонкими чертами, типичными для нилотов – одних из самых благородных и прекрасных людей на земле. Ростом и грацией она напоминала сомалийку или масайку, но не принадлежала ни к какому племени, что для африканки значило быть лишенной государства, дома, корней. Она вышла со своей матерью из хаоса Сомали, оставив позади отца и двух братьев в неглубоких каменных могилах.

Теперь она жила в этом доме и любила его так, как он этого заслуживал. Но он был слишком велик и дорог для нее одной, и поэтому теперь на кирпичной дорожке, такой широкой, что на ней уместилась бы пара волов, был припаркован принадлежавший Габи Мак-Аслан новенький внедорожник «ниссан» модели-этого-года, в шкафах из красного дерева висела ее одежда, в холодильнике стояло ее пиво, по закуткам и уголкам, которыми владел когда-то доктор-миссионер, были раскиданы ее драгоценные мелочи, а на стене в гостиной висел восьмифутовый гобелен со знаками зодиака, который прислала ей сестра.

После четырех месяцев в одной комнате это была свобода. Габи самозабвенно распределила свою жизнь по большим светлым комнатам. Она превратила утреннюю сторону веранды в уличный кабинет. Жаркими ночами она открывала панорамные окна своей спальни и выталкивала свою кровать с ее мягким бельем цвета слоновой кости на воздух. Она расхаживала по дому в нижнем белье или без него, включала музыку слишком громко и слишком поздно, бросала газеты и обувь там, где они переставали быть ей нужны, блокировала машину хозяйки своим «ниссаном», обжиралась, не обращая внимания на то, из чьего шкафчика взята еда, угощала Оксану и друзей алкоголем, который ей не принадлежал, и постепенно тоже влюблялась в дом.

Она не знала, как близко Мириам Сондхай подошла к тому, чтобы ее вышвырнуть, в те первые недели. Габи никогда не задумывалась о том, что с ней может быть трудно жить. И относила это – поскольку главным пороком девочек, росших без матери, является незнание себя – на счет надменной холодности хозяйки. В ее невероятной красоте было что-то осознанное, как будто она выработала ее, чтобы отвлечь внимание от своего сердца. Даже когда она в простом закрытом красном купальнике отправлялась пробежаться по тенистым улочкам прохладным вечером, она демонстрировала целеустремленность. Все ее усилия были сосредоточены на прекрасном процессе переставления ног. Больше не имело значения ничто. Такой же сфокусированной и несгибаемой она была и в своей работе.

– Будь у нас десятая доля тех ресурсов, что Запад вливает в ЮНЕКТА, мы покончили бы с эпидемией ВИЧ–4, – настаивала она. Габи возражала, что освещение Чаги в прессе привлекает внимание мира и к другим проблемам Африки. – ВИЧ–4 – это не другая проблема Африки. Это центральная проблема Африки. Двенадцать миллионов случаев в Восточной Африке: двенадцать миллионов смертей. Два полноценных холокоста за одно поколение. На севере, вокруг горы Элгон и в угандской Карамодже, есть деревни, где в живых не осталось никого старше двенадцати. Целые деревни сирот. – Тут она смеялась. Смеялась, как француженка – знающе и горько. – Это проблема Африки в том смысле, что Запад не хочет вмешиваться, потому что видит в СПИДе мальтузианский предохранитель против роста африканской популяции. Нас больше, чем может выдержать Земля, и поэтому между нами должен пройти ангел смерти и отделить избранных от тех, кто обречен остаться. Это проблема Африки в том смысле, что африканские ученые пытаются спасти африканский народ от африканской пандемии. Здесь это не чума меньшинств, Габи. Это всеобщая чума.

Когда она говорила вот так, своим прекрасным, глубоким шепчущим голосом, никто не мог с ней спорить. С тем же успехом можно было бы спорить с Богоматерью на иконе. Когда она бывала так красива, праведна и неприкосновенна, Габи Мак-Аслан говорила себе, что все, что нужно Мириам Сондхай, – это почувствовать в себе хороший твердый член. Именно из-за этих трений, а не вопреки им, они стали подругами. И поэтому, когда фургон доставил платье, Габи попросила Мириам помочь ей с примеркой, зная, что та сочтет его неприлично роскошным.

Платье прибыло в картонном футляре с веревочными ручками, упакованное в ярды тонкой оберточной бумаги. Габи прикинула на себя чувственный зеленый шелк, и Мириам Сондхай смягчилась, залюбовавшись. К платью прилагались туфли, нижнее белье, колготки и клатч: кенийские модные пираты-ватекни гордились тем, что их товары не только изготавливаются быстрее и стоят дешевле, чем оригиналы из украденных ими программ «Шанель», но и поставляются с полным набором аксессуаров. Вечеринка в честь Дня независимости требовала только такого платья, которое заставит все головы повернуться к Габи Мак-Аслан. Если оно не заставит людей спрашивать: «А что это там за рыженькая в темно-зеленом платье?» – значит, она впустую потратила большую часть месячной зарплаты. С учетом того, что в списке гостей ее нет. С учетом того, что младшая онлайнщица не имеет никакого права ждать, что ее туда включат.

В жопу протокол. Главное – связи. Харан проведет ее туда, где сполохи ракет.^[50] Он пообещал это, когда она его попросила, – первая услуга, за которую она должна будет заплатить. С объяснениями для Т. П. Костелло ей, увы, придется разбираться без Харана.

Мириам помогла ей с застежкой и поправила талию так, чтобы фалды юбки колыхались сзади, а короткая передняя часть спадала между бедер, подчеркивая длинные стройные линии ног. Эти длина и стройность были наследием женщин семьи Мак-Аслан. И те извлекали из этого максимальную выгоду. Габи подвязала волосы бантом и перекинула их через левое плечо.

– Превосходно выглядишь – для мзунгу, – сказала Мириам. – Надеюсь, ты не свалишься с этих каблуков.

На подъездной дорожке бибикнула машина. Габи хмуро взглянула на свое отражение в зеркале, схватила клатч и бросилась к такси. Всю дорогу до резиденции посла она спрашивала себя: а что если, что если, что если тебя не впустят? Тогда ты сядешь обратно в это же такси, поедешь в бар «Слон» и надерешься там с Оксаной. Это будет не конец света. О нет, черт подери, совсем не конец. Так зачем ты это делаешь? Это не принесет тебе ничего, кроме кучи неприятностей. Ты делаешь это, потому что будет неплохо, если люди, которые туда придут, запомнят тебя на будущее. Ты делаешь это, потому что там, где водятся такие люди и бесплатная выпивка, водятся истории, а там, где водятся истории, водятся новости, а там, где водятся новости, Габи Мак-Аслан снимает их самым крупным планом. Наработка связей. У тебя, скорее всего, не найдется даже времени выпить, не говоря уже о том, чтобы поговорить с голубоглазым, как Пол Ньюман, доктором Шепардом из «Западного Цаво».

Габи Мак-Аслан, не знающая себя.

Череда машин растянулась на четверть мили вдоль дороги. Корпоративные гостеприимцы в матросских куртках довели приветствие гостей на входе до совершенства. Роскошные платья и взятые напрокат смокинги поднимались по лестнице к двойным дверям.

«Даже не думай о теме из „Унесенных ветром“, – приказала себе Габи Мак-Аслан. – Нафиг ее. Тут даже земля красная, как сильная красная земля Тары».

Встречающий вручил ей плотное приглашение с позолоченными краями.

– От Харана, – сказал он. Габи незаметно сунула ему сотню. Он коснулся лба затянутым в перчатку указательным пальцем. У двери охранник во фраке просканировал штрих-код на приглашении и сверился со списком гостей на экране.

– Габриэль Рут Лэнгдон Мак-Аслан, – прочел он. Харан даже чертову фамилию правильно написал.^[51]

– Габи, – поправила она и ворвалась внутрь. Она прошла через прохладную, просторную резиденцию с медленно вращающимися на потолках вентиляторами и через панорамное окно вышла в патио. Между деревьями были натянуты гирлянды из лампочек и звездно-полосатых флажков. Из травы торчали садовые подсвечники больше Габи высотой, собирая вокруг себя кучки людей. Первые музыканты вечера начинали свое выступление на сцене перед кустами азалий: слаженное трио из электрической гитары, аккордеона и саксофона. Габи стало их жалко. Время было слишком ранним, а гости – слишком трезвыми для их фирменных кипучих крестьянских танцев. Пиво по традиции держали в жестяных ваннах со льдом; американское, привезенное дипломатической почтой из Милуоки. Габи взяла бутылку. Появился официант и открыл ее.

– Мисс Мак-Аслан!

– Доктор Дэн!

Политик воодушевленно пожал ей руку. Он где-то отыскал высокий бокал мятного джулепа.

– Как я рад вас видеть, мисс Мак-Аслан. Я много о вас думал с той интересной ночи, что мы провели вместе.

– Как прошла свадьба?

– Увы, предчувствия меня не обманули. Он оказался никчемным человеком. Шесть ночей спустя он бросил мою дочь ради борчихи. Более того, борчихи-кикуйю. Боюсь, шансы получить мой скот назад минимальны; руд-бой. Он наверняка уже его продал. Моя дочь притворяется безутешной, но, думаю, втайне испытывает облегчение. Она из тех, кому идея брака нравится больше, чем жизнь в браке. Теперь у нее есть шанс все это повторить. Но вы, дорогая моя. Вы сделали себе имя. Я получал огромное удовольствие от «Историй напоследок». Я и сам мог бы рассказать вам одну, от источника, заслуживающего наивысшего доверия, о волшебной татуировке с изображением презерватива, которая защищает носителя от всех известных венерических заболеваний.

– Я уехала от своего источника, доктор Дэн, и теперь работаю над более мейнстримными материалами, расследованиями.

– Ах да. Интервью с Вертером. Весьма занимательно. Жаль, что его исчезновение не посчитали настолько же достойным освещения, как его появление.

– В каком смысле? Я знаю, что он скрывается от журналистов.

– Вот, значит, что вам сказали? Петер Вертер не просто исчез. Его исчезли.

Гости проталкивались мимо них к бару, вдохновленные мятным джулепом доктора Дэна. Габи узнала редактора сайта «Дер Шпигель». Она коротко кивнула ему.

– Кто?

Доктор Дэн улыбнулся, пожал плечами.

– ЮНЕКТА?

– Вспомните, где вы находитесь, мисс Мак-Аслан.

– Американцы? Посол об этом знает?

Посол разговаривал у балюстрады с оживленным сотрудником французского посольства. Господин посол был невысоким, безукоризненно одетым чернокожим; из Джорджии, припомнила Габи, что необъяснимо укрепило ассоциации с «Унесенными ветром». Его дети бегали вокруг в своих лучших нарядах, выискивая повод запустить фейерверки пораньше. Его жена стояла в нескольких шагах от него с выражением дипломатичной скуки на лице. Она была одета в африканском стиле и больше напоминала Майю Энджелоу, чем Дайану Росс^[52].

– ЮНЕКТА, американцы – какая разница? – спросил доктор Дэн.

– Что случилось? – Габи жалела, что в ее нелепом маленьком клатче не было места для ПИМ, или хотя бы для старомодного диктофона.

– Они прилетели ночью. Вертолеты с камерами ночного видения. Они ориентировались по термальным съемкам с военных спутников-шпионов. Ваш видеоматериал тоже им помог, но, пожалуйста, не вините себя. Это не ваша вина, вы его не сдали – так, кажется, говорят? Он сделал себя мишенью, выйдя из Чаги, ибо все, что выходит из Чаги, принадлежит им.

– Бойцы ООН?

– Объединенные силы США и Канады.

– Господи. Что с Петером?

– Не знаю. Я пытаюсь выяснить. Если у меня не получится, я потребую предоставления информации в Национальной ассамблее. Несмотря на ООН, это все еще наша страна.

– Откуда вам все это известно?

– Я всегда считал, что мудрому политику стоит культивировать дружеские связи в неожиданных местах. Я считаю вас своей подругой, мисс Мак-Аслан, и многих в сообществе Странников тоже. Они не могли обратиться в прессу напрямую – им пригрозили, что их лишат вида на жительство и депортируют из Кении.

Габи увидела, как он поднял взгляд, за мгновение до того, как на ее плечо легла тяжелая рука. Она взвизгнула, вообразив, как американо-канадская десантная группа выпрыгивает из вертолетов, чтобы убрать ирландку с длинным языком. Ее бутылка разбилась о камни патио. Посол раздраженно взглянул в ее сторону, но прислуга уже бежала подметать осколки.

Это было хуже, чем американо-канадская десантная группа.

Это был Т. П. Костелло.

– Простите, что прерываю вашу беседу, доктор Олойтип, но мне нужно провести маленькое творческое совещание со своей младшей онлайновой корреспонденткой. Что мне нужно?

– Провести маленькое творческое совещание, – сказала Габи. – Со своей младшей онлайнщицей.

– Верно.

– Мы еще поговорим! – крикнул им вслед доктор Дэн, когда Т. П. повел ее к рододендронам.

– Т. П., Т. П., послушай, у меня есть очень, очень горячая информация; послушай, Т. П., они похитили Петера Вертера.

– Если честно, моя дорогая, – сказал Т. П. Костелло, – мне наплевать.

Сад был спроектирован так, чтобы предоставить множество укромных мест для тех, чьи шалости на вечеринках не нуждались в зрителях. Толстяк в чересчур тесном смокинге вырвался из кустов, пытаясь застегнуть брюки. Женщина – Габи знала ее как старшего редактора «Ай-Ти-Эн» – бросилась в другую сторону, не замечая, что задний край ее юбки забился под резинку трусиков. Т. П. затащил Габи в так поспешно освобожденное ими укрытие.

– Что, черт возьми, ты тут делаешь? Я на пять минут не могу отвернуться, чтобы ты не придумала какой-нибудь ебанутый план. Что ты творишь, женщина? Почему все так? Я ничего не могу с тобой поделать. – Т. П. с силой встряхнул ее за плечи. Габи ударила его по рукам.

– Не смей так меня трогать, Томас Пронсиас Костелло.

Он уткнулся взглядом в землю, пристыженный.

– В чем проблема, Т. П.? Я просто делаю то, что делала бы любая журналистка, у которой хоть как-то работает соображалка, – устанавливаю контакты, добываю сюжеты, Т. П. Я всего лишь пробралась на вечеринку – господи Иисусе, в древнем Багдаде были целые гильдии лицензированных халявщиков, – я же не кареглазого сыночка посла изнасиловала, в конце-то концов.

Т. П. Костелло совершил немыслимое. Он уселся на траву, обхватив голову руками. Всякая уверенность, компетентность и состоятельность утекли из него, как вода в сухое русло реки. Казалось, он сейчас расплачется. Он похлопал по земле, призывая Габи сесть рядом с ним, галантно выхватил из кармана платок и расстелил его, чтобы защитить ее красивое платье.

– О господи, – вздохнул он. Его голос дрогнул. – Зачем ты сюда приехала?

– Я тебе говорила, Т. П.

– Эта страна. Эта Чага.

На сцену вышел новый артист. Его встретили разреженными аплодисментами. Габи достаточно слушала радио «Голос Кении», чтобы узнать одного из самых многообещающих новых хвалебных певцов.

– Ты так на нее похожа. Не внешне; она была темной; темные волосы, темная кожа, но, как ты, она не терпела слова «нет». Ей всегда нужно было докопаться до сути, всегда нужно было зайти чересчур далеко. Она была амбициозна, как ты. Она писала книгу. О, это должно было быть первое и последнее слово о Чаге и тех, кто ее изучает. Она ее так и не дописала. Материалы лежат у меня дома. Горы и горы заметок, фотокопий, факсов, распечаток. Однажды она сказала мне свое имя, но я его забыл. Все звали ее Луной. Это имя ей дал Лэнгриш. Доктор Питер Лэнгриш. Он работал экзобиологом в «Ол Тукае», до того как базы ЮНЕКТА стали мобильными. И был таким же сумасшедшим, как она. Знаешь, где они познакомились? В таком же месте, как это. На кейли^[53] в честь Дня святого Пэдди в ирландском посольстве. Они были безумцами, оба. Иисусе. Габи, я встречал ее с ночного самолета, как тебя, я прогнал ее через тот же чертов катехизис, что и тебя. Знаешь, где она жила?

– Догадываюсь. В епископальном гостевом доме. Т. П., я – не она.

– Знаю. Но ты поступаешь так же, как она. Ты ходишь туда же, куда и она. Ты говоришь то же, что и она.

Габи Мак-Аслан помолчала, обняв поднятые к подбородку колени.

– Ты любил ее, да?

– В этом-то и было все дело. Никто не любил взаимно. Я любил ее, но она любила его, а он любил ту отвратительную огромную хреновину. Если бы только все могли обернуться и увидеть того, кто любит их. – Он поморщился. – Она не сумела его удержать. Я мог бы ей это сказать – должен был ей это сказать. Она была на побережье, работала над черновиком, когда узнала, что его микролет разбился на Амбосели. Но она не верила, что он погиб, – она убедила меня, что почувствовала бы это: мистический союз или еще какая-то подобная херня. Поэтому она отправилась за ним. Последнее, что я видел, – как микролет, который я ей отдал, взлетает с дороги на Наманга. Надо было разломать его топором. Но ты не видела, какой она была без Лэнгриша. Не видела ее депрессий, припадков бешеной ярости, не видела, как она часами сидела в своем гостиничном номере, глядя на ящериц на стене. В тот день, когда она улетела его искать, я подарил ей дневник. Я заставил ее пообещать, что она как угодно, но пришлет его мне. Скорее всего, он гниет с ней в этом зеленом аду; но он мог и вернуться на побережье.

– Я могла бы выяснить. Тогда ты хотя бы узнаешь точно, Т. П.

– А Габи Мак-Аслан достанется история десятилетия. «Унесенные ветром» трахают «Из Африки». Это настоящие жизни, Габи; настоящая боль, настоящие истории, настоящие раны. Ступай вокруг них осторожно. – Он покачал головой. – Ты хорошая женщина, Мак-Аслан. Просто ты так на нее похожа. На кого ты похожа?

– На Луну, – ответила Габи Мак-Аслан.

– Не говори этого слова. Оно слишком сильное для такой ночи. Ты веришь в магию?

– Я знаю летчицу-сибирячку, которая верит.

– Назови имя – и оно преодолеет рай и ад, чтобы прийти к тебе.

– Или заставить тебя замолчать.

– Даже из темного сердца Чаги.

Музыка закончилась и снова послышались аплодисменты. Следующим на сцену должен был выйти хор церкви Святого Стефана под управлением Тембо. Выступление на вечеринке посла было высокой честью. Тембо всю неделю ходил по офису, светясь от скромной христианской гордости. Габи считала, что его достижение заслуживает откровенной похвальбы, но все равно пожелала ему успехов, благодати и ни пуха ни пера. Она не понимала его религиозности, но уважала тихую силу его веры. Габи оставила Т. П. и пошла слушать выступление.

Все женщины были в длинных юбках, белых блузках и платках. Мужчины носили синие китенге^[54] поверх черных штанов и играли на инструментах: двух барабанах, киамбе^[55], палочках и чем-то похожем на снятое с грузовика поршневое кольцо, по которому били девятидюймовым гвоздем. Их четырехчастная гармония потрясала.

– Наверху поют песни об Иисусе, а внизу сплетничают, надираются и прячутся по кустам, чтобы перепихнуться или вынюхать дорожку.

Габи заметила, как он подходит, но решила, что будет изображать спокойствие. Во взятом напрокат костюме он был похож на Джимми Стюарта в «Филадельфийской истории», которому не терпелось сорвать дурацкий удушливый галстук-бабочку; или на Шона Коннери – единственного Джеймса Бонда, который прятал водолазный костюм под смокингом, а не вечерний – под черной резиной.

– Вы меня помните?

– Я помню футболку. И волосы.

– В такой футболке меня бы не впустили. А волосы обычно при мне. Как скачут ваши бакиболы?

– По всем новостным сетям мира, вашими стараниями.

– Вы же дали мне разрешение. Как видите, я сюда все же пробралась.

– Вижу. Мне нравится ваше платье. Оно подходит к волосам. И глазам. Заказать вам что-нибудь выпить?

Они прошли между кучками людей, обменивавшихся с Шепардом кивками, к одному из укрытых клетчатыми скатертями столиков. Официант поправил безупречно выглаженные манжеты.

– Мне одну из этих мятных штучек, пожалуйста.

Пока он смешивал коктейль, Габи притворялась, что обменивается кивками с людьми, которых знала только по фотографиям.

– Итак, бакиболы.

Шепард взял себе пиво. Габи подумала, что это в его стиле.

– Что вам о них рассказать?

«Что угодно».

– Что-нибудь новенькое.

Он покачал головой, разочарованно прищелкнул языком.

– А вы так хорошо начинали.

– Нет, я честно интересуюсь. – Габи попыталась принять позу, говорившую, как она надеялась: «Фуллеренами, а не тобой».

– Ну, раз уж вы сделали лучший отчет о той пресс-конференции, я открою вам маленький секрет. Мы переизобретаем органическую химию с нуля. Мы можем проанализировать и картировать базовую молекулярную структуру Чаги, но чтобы описать что-то, настолько сложное, как ее симбиотическая биология, или даже сотрудничество фуллереновых машин, которые аналогичны земным клеткам, потребуется куча времени. Чертовы штуковины эволюционируют так быстро, что, возможно, всегда будут на два скачка опережать любую тактику сдерживания.

– Так вот что вы ищете? Способы ее убить?

Они прошли мимо Джейка Ааронса, председательствующего в группе тележурналистов. Он был на голову выше своих коллег. Он увидел Габи, нахмурился; увидел Габи и Шепарда, озадачился; что-то мысленно истолковал и лукаво усмехнулся.

– Полагаю, в конечном итоге они хотят сделать именно это. Если бы она упала у нас дома, мы бы призвали Национальную гвардию, окружили ее кордонами, всех эвакуировали и, скорее всего, тихонько прихлопнули бы ее ядеркой. Хотя, по моему мнению, никакой пользы от этого не было бы. Но, Pax Americana^[56] или нет, сбрасывать ядерные бомбы на чужую территорию они не могут, однако армия не способна мыслить иными категориями, кроме врагов, вторжений, сдерживаний и контратак. В Эквадоре опробовали напалм, но он всегда был задним двором Вашингтона. Самая крупная бомбардировка со времен Вьетнама. Эффект – нулевой: она сопротивляется огню настолько, насколько это вообще возможно. Ты выжигаешь, может, пару десятков акров – и все остальное начинает активно выделять ингибиторы горения, пену и CO₂. Неделя – и она разрастается бурнее прежнего. Эта штука думает.

– Я так понимаю, вы не придерживаетесь милитаристской философии. – Посольские мятные джулепы были на редкость крепки – или такой эффект оказывал бурбон с Озарка на девиц, очутившихся на высоте Белого нагорья^[57]?

– Не имеет значения, придерживаюсь я ее или нет. Она не сработает.

– Это под запись?

– А вы ее ведете?

Пронесли подносы с куриными крылышками. Шепард ухватил пригоршню. Габи жадно съела свою порцию, а потом вытерла жирные пальцы с карминовыми ногтями о свои блестящие нейлоновые бедра. Да, мятные джулепы на этой высоте определенно били в голову. Ты видишь стакан, в котором, как в арабском чае, плавают кусочки зелени, и думаешь, что ничего серьезного в нем быть не может, но потом делаешь первый глоток и мята сахар и виски сливаются воедино и оказывается что это лучший во вселенной напиток для тех случаев когда ты без приглашения пробираешься на светское мероприятие сезона в пиратском платье которое едва можешь себе позволить с боссом который принимает тебя за Несчастную Потерянную Девочку своих золотых годков и единственным в стране настоящим белым мужчиной ешь куриные крылышки и обсуждаешь бакиболы и напалм пока высота размазывает вазелин по объективу твоей жизни делая все расфокусированным и далеким так что на мгновение ты становишься Скарлетт О'Харой на лужайках Тары и что он там говорит? почему он на меня смотрит? он серьезно ждет ответа? и вжух! ее спас первый залп фейерверка.

Люди ахали. Люди говорили «о-о». Люди кричали, когда ракеты взрывались в вышине над резиденцией посла, роняя серебряный дождь. Дети посла танцевали и вопили. Поднялся второй залп, рассыпая искрящие звезды, за ним – третий. Раздавшийся за кустами бабах спровоцировал новые крики – это мортира выстрелила свой заряд через полмили найробийской ночи. Он взорвался оглушительным множественным оргазмом сверхновых. Ему ответил хор автомобильных сигнализаций, внезапно пробужденных ударной волной. С неба обрушился красно-бело-синий каскад.

– Вот это рвануло! – крикнула Габи, перекрывая взрывы поменьше. – Обожаю фейерверки, но ненавижу шум. Когда я была маленькой, отец сводил меня на рождественский фейерверк к белфастской ратуше. Они зря устроили его на таком ограниченном пространстве; там было чистое Сараево; ракеты взрывались повсюду. Но красиво. Вот что мне в них нравится – они чудесны и страшны одновременно.

– А вы никогда не думали, что они похожи на жизнь? – прокричал Шепард. Повсюду взлетали ракеты, поджигая небо. – Долгий, медленный подъем, внезапная яркая и краткая вспышка триумфа, долгое падение во тьму.

– Если вы собираетесь вести депрессивные разговоры, я возьму еще одну мятную штучку.

– Уверены?

– Пожалуй, нет. Итак, как вас зовут?

– Меня зовут Шепард.

– И больше никак?

– Доктор.

– А меня зовут Габи. – Еще глоток этой мятной штучки – и она взмоет ввысь, точно одна из ракет посла, и голова ее взорвется галактикой разлетающихся рыжих волос. – Знаете, вы могли бы оказать мне огромную услугу.

– Услуга журналистке? А могу ли я ее себе позволить?

– Мне просто нужно, чтобы вы кое-что для меня проверили. Есть дневник, принадлежавший женщине, у которой была связь с человеком из ЮНЕКТА; доктором Питером Лэнгришем.

– Я помню его и ее.

– Возможно, он все еще находится в «Ол Тукае», и он мне очень нужен, чтобы кое-что кое-кому доказать. Не могли бы вы...

Большое дуло мортиры с грохотом и криком отправило к небу еще один заряд. От взрыва задребезжали окна и пивные бутылки в ледяной ванне. Едва утихшие сигнализации ожили вновь. Габи нахмурилась и склонила голову набок, потому что среди звездного дождя ей померещился новый звук. Как будто одновременно зазвонила сотня мобильных телефонов.

Это был не эффект высоты и мятной штучки. Это одновременно зазвонила сотня мобильных телефонов. Вечеринкой овладел ползучий паралич: гости выхватывали телефоны из сумочек, клатчей, внутренних карманов, халатов, спорранов^[58]. Шепард заткнул ухо пальцем и кивал чирикающему голосу телефона. Гости уже бежали по лестнице патио к раздевалке и машинам.

– Простите, но я вынужден оставить вас посреди джулепа, – сказал он. – ЮНЕКТА объявила всеобщую тревогу. Похоже, судьба зовет.

– Что? – прокричала Габи в его удаляющуюся спину. – Что происходит?

Он обернулся на нижней ступеньке.

– Мне не положено вам об этом рассказывать.

– Скажите мне! – заорала Габи среди пивных бутылок и бокалов с джулепом и куриных косточек. Фонтаны фейерверков рвались ввысь и умирали незамеченными.

– Гиперион вернулся.

18

Габи предполагала, что с тех пор, как «СкайНет» оборудовала свою восточноафриканскую станцию на улице Тома Мбойи, зал для совещаний оказался переполнен впервые. Хотя было полчетвертого утра, здесь собрались представители каждого отдела. Кофеварка тоже работала сверхурочно. Она угрожающе пахла перегретыми зернами.

Сидевший под большим экраном Т. П. допил уже третью чашку и с отвращением оттолкнул ее от себя. Он был не в лучшем состоянии для видеосовещания. В какой-то момент его одинокое путешествие сквозь любовь и сожаления бросило его на пол в ванной посла, бессознательным, с недопитым мятным джулепом в руке. Прислуга нашла его по храпу. Габи и Джейк Ааронс едва успели дотащить его до такси, когда из головного офиса сообщили, что ЮНЕКТА и НАСА выступят с совместным заявлением в час тридцать по Гринвичу.

Габи не успела переодеться и сидела в первом ряду в своем пиратском платье от «Шанель». Оно воняло сигаретным дымом, пролитым бурбоном, острым маринадом с куриных крылышек и женским потом, но от того, как ткань скользила по ее телу, Габи словно вырастала на миллион футов. Эпохальные события нужно встречать одетой по высшему классу.

Эмблема «СкайНет» на стенном экране преобразилась в логотип НАСА. «Так они и не избавились от этой жуткой типографики семидесятых», – подумалось Габи. Логотип в свою очередь сменился лицом Ирвина Лоуэлла, директора Хантсвилльского центра орбитальной астрономии. Он был похож на фотографии старого фантаста, который нравился ее отцу, – Айзека Азимова. У Габи так и не получилось прочитать хоть одну его книжку дальше первого десятка страниц.

– От лица Национального управления по аэронавтике и исследованию космического пространства приветствую вас в Центре орбитальной астрономии. – Голос у него был такой же, как и вид – заезженный вусмерть. – Наши наблюдения являются прежде всего техническими, поэтому мы создали на их основе графическую реконструкцию, которую вы сейчас увидите и которая прояснит природу объекта, обнаруженного нами в Гиперионской лакуне.

Видео открылось панорамой Сатурна и его колец. «Стоковый материал, – подумала Габи. – Со дна видеоархива». А потом заметила, что это не стандартное изображение. Планету пересекала вертикальная черная линия. На глазах у Габи она расширилась, но в отсутствие хоть какого-нибудь ориентира было неясно, толщиной она в несколько миллиметров или прочерчена по нулевому меридиану второй по величине планеты Солнечной системы. Ракурс сменился, и толстая черная линия развернулась в огромный эллипс, а затем в массивный диск, рябящий тысячей хаотичных красок, обращающийся вокруг свой центральной оси.

– Чтобы был ясен масштаб, мы добавили для сравнения схему космической станции «Согласие», – сообщил южный акцент Ирвина Лоуэлла.

Габи пригляделась, но не увидела ее. Разрешение со щелчком увеличилось, и увеличилось снова, и снова, и снова, и снова, пока край диска не начал казаться прямой линией на фоне звезд. И вот она, схема, – силуэт на пятне цвета Пантон–141, паутина орбитальных балок, и модулей жизнеобеспечения, и солнечных батарей, и производственных узлов, на трехметровом экране казавшаяся не больше паучка.

Реальность встала комом в горле Габи Мак-Аслан. Все помнили гордую похвальбу. Космический город, полноценная община диаметром полтора километра. Первая ступень на пути человечества к звездам.

– Диаметр объекта – чуть больше тысячи двухсот километров, – сообщил Ирвин Лоуэлл. – Согласно нашим измерениям, толщина у краев составляет двадцать километров, а к центру уменьшается до пяти. Это, как мы полагаем, необходимо, чтобы скорректировать стремление объекта коллапсировать под воздействием собственной гравитационной силы в более стабильную форму. Центростремительная сила, создаваемая вращением, скорость которого составляет один оборот за три целых пятьдесят три сотых часа, также помогает поддерживать гравитационную стабильность. Кстати говоря, прежде Гиперион отличался высокохаотичным периодом обращения вокруг оси; это было исправлено. По одной только высокой стабильности мы вынуждены заключить, что этот объект не мог образоваться естественным образом.

Сатурн на экране сменился Землей. Индийский субконтинент, от мыса Коморин до Бомбея, был стерт безликим серым кругом. Из юго-восточного квадранта выпирала нижняя часть Шри-Ланки, с севера завоевали себе свободу великие провинции старой империи Моголов. «В тени Гиперионского объекта лежат пятьсот миллионов жизней», – подумалось Габи. Серый диск казался не присутствием чего-то огромного, непостижимого, но отсутствием. Пятьсот миллионов людей; их могучие древние города; их боги и аватары, бывшие в числе первых, кто правил снами людей, – поглощены серостью и уничтожены. Это было похоже на спутниковые фотографии, которыми она украшала свой храм Чаги, – аккуратные, словно штампованные, цветные круги, налепленные на карту тропиков, – но пустая серость этого круга пугала больше, чем пестрота инопланетных мозаик.

Вновь появился Ирвин Лоуэлл, наложенный на карту. По его лицу Габи увидела, что он вот-вот сообщит нестерпимую правду. Поняв это, она поняла, что он скажет. Карта Земли была не сравнением. Она была прогнозом. Объект двигался.

– Наши данные подтверждают, что в какой-то момент реконфигурации бывшей луны Гиперионскому объекту была придана скорость, достаточная, чтобы он смог покинуть систему спутников Сатурна. – Лоуэлл потеребил металлический зажим своего галстука-шнурка. Напуганные мужчины, которые не могут позволить себе показать, что напуганы, выдают свой страх такими вот мелкими прикосновениями. – Согласно нашим экстраполяциям, объект держит курс на внутреннюю Солнечную систему. – Искалеченную Индию заместила анимированная модель Солнечной системы. Планеты скользили по своим предопределенным колеям. Дерзкая красная линия, изгибаясь, двигалась к центру от окольцованной бусины Сатурна. Она описала петлю вокруг гравитационного поля Юпитера, преодолела пояс астероидов и орбиту красного Марса. Синий опал Земли приблизился и обзавелся спутником. Красная линия прошла в космическое угольное ушко между Землей и Луной и свернулась в геостационарный моток вокруг экватора. – Расчеты довольно точны. Гиперионский объект прибудет на земную орбиту через пять с небольшим лет. Пять лет и девяносто восемь дней, если быть точным.

В зале совещаний на улице Тома Мбойи послышались перешептывания. «Какими черствыми созданиями мы стали, – подумала Габи. – Так привыкли к чудесам и диковинам, что встречаем сотни миллиардов тонн реконструированной луны, лезущие к нам в глотку, зевками и отмашками». Она покопалась в календаре своего ПИМ. Миры столкнутся двадцать седьмого сентября 2013 года. Интересно, до обеда или после? Но этого не случится. Они не для того засеивают планету семенами Чаги и дают ей взойти и расцвести, чтобы разнести все это в труху ударом небесного молота. Ухватись за эту мысль, Габи Мак-Аслан. Не отпускай ее. Это единственная надежда, которая у тебя есть. Теперь в руках создателей Чаги не только твое настоящее, но и будущее.

Идея выкурить сигаретку показалась ей очень заманчивой. Габи извинилась и вышла из зала. Ирвин Лоуэлл говорил что-то о том, что Гиперионский объект лишился части массы, которую, похоже, преобразовали в кинетическую энергию посредством какого-то неизвестного процесса. Габи закурила у окошка в конце коридора, открыла его и высунулась наружу. Пока она смотрела на картинки с громадиной в небесах, начался день. Пятью этажами ниже кишела утренним движением улица Тома Мбойи. Она увидела мужчину в арабской одежде, который толкал маленькую деревянную тележку вдоль края дороги. Тележка была похожа на собачью конуру на колесах. Габи по собственному опыту знала, что, если заглянуть внутрь, увидишь скорчившуюся женщину, закутанную в накидку и вуаль, так что открытыми остаются только глаза, ярко сверкающие в темноте. Прямо под окном пытался разнять драку на автобусной остановке полицейский. Работающие по матату торгаши собирались вокруг и занимали стороны. Габи выдохнула на улицу сигаретный дым. Вокруг нее поднимались крики. В таких уличных драках погибали люди. Она приняла это, как принимала женщину с неведомыми уродствами, живущую в конуре на колесах, или безногого попрошайку, который каждый день проезжал на тележке мимо дома Мириам Сондхай, сжимая в каждой руке по деревянному бруску. Кения ожесточила ее. Зверства и страдания, которые в Лондоне были бы неприемлемы, попадались ей на каждом шагу, и она игнорировала их. В этом Тембо и Фарауэй добились успеха. Габи Мак-Аслан стала африканкой. То, что они приняли в ней за способность учиться, было ее врожденной жестокостью. Выглядывая из окна пятого этажа, она думала, что скорее сродни людям на улице, чем тем, кого оставила в зале совещаний. Люди внизу были несгибаемы. Они были находчивы. Они успешно перескочили из железного века в век информационный за два поколения; они привыкли к тому, что их миру наступает конец через каждые пару десятилетий. Пусть Чага пожирала Африку, но она не могла сожрать африканскость. Они протягивали свои миски для подаяний, и готовили свою еду, и бились в своих драках, и заскакивали в свои матату, потому что знали – в конечном итоге их африканскость сожрет Чагу.

Габи докурила сигарету, выкинула окурок на улицу и вернулась в зал.

Ирвин Лоуэлл снова теребил галстук.

– Мы только что обработали снимки, сделанные телескопом Чандрасекар в мгновения, предшествовавшие возникновению Гиперионского объекта.

Анимация была бы более изящна и реалистична, однако зернистые ПЗС-изображения улавливали интеллектуальный мороз глубокого космоса. Габи содрогнулась в своем роскошном платье. Холодные прозрачные силуэты медленно кувыркались на размытом фоне передержанных звезд, смыкаясь в веера и арки колоссального диска. Потрясенная Габи осознала, что эти хрупкие, изящные веера должны быть размером в десятки километров. Это было инженерное искусство таких масштабов, что воображению приходилось пятиться, пока перспектива не придавала объекту человеческие размеры.

Теперь речь шла о том, чтобы изменить задачу зонда «Гайя», который был отправлен вслед за «Толкином» раскрывать тайны Гиперионской лакуны. НАСА пыталась соорудить быстро разгоняющийся реактивный агрегат, который догонит зонд, состыкуется с ним и выведет его на орбиту гигантского диска. У них были симпатичные маленькие анимированные схемки, которые показывали, как это будет сделано. Сплошь линии и точечки и стрелочки.

«Я не ошиблась, связав свою жизнь с небесными огнями», – подумала Габи Мак-Аслан. Хозяева «фордов», Марки и Ханны с их прекрасными домами и прекрасными детьми больше не могли полагаться на то, что внешняя вселенная слишком далека и огромна, чтобы коснуться их внутренних жизней. Вселенная шла за ними, как и за мужчиной, который возил свою жену в деревянной тележке по улице Тома Мбойи, или за торгашами из матату, дравшимися на остановке, или за невозмутимым полицейским, или за продавцами еды, устанавливавшими на тротуарах свои прилавки. Но люди улицы будут готовы. Они не понаслышке знают, что вселенная – место в лучшем случае безразличное, а в худшем – враждебное. Они не разбегутся с воплями «Небо падает! Небо падает!», узнав, что случилось рядом с Сатурном, что случится у них над головами через шесть лет. Шесть лет – это долгое время под взглядом Бога. Может произойти многое. Они будут готовы, а если небо и впрямь упадет, они будут верить, что их руки достаточно крепки, чтобы его удержать.

19

Розовый лимузин ехал за ней с тех пор, как она вырулила с подъездной дорожки Мириам Сондхай. Он не пытался спрятаться, да и не смог бы этого сделать, даже в пестревшем ооновскими и дипломатическими номерами Найроби. В районе Мириам жили многие работники ЮНЕКТА, и лимузины самых разных цветов здесь были не в новинку, но не настолько розовые. Отливающее золотом зеркальное стекло и антенна в форме буквы V сзади. Очень по-киберпанковски. И он преследовал ее. Не сбавлял хода на кипи-лефти и проносился на красный свет, чтобы оставаться в ее зеркале заднего вида.

Перекресток Юниверсити-уэй и Муа-авеню до сих пор был перекопан. Двуязычные щиты благодарили водителей за их терпеливую кооперацию с пятилетним планом Министерства транспорта по улучшению дорог. Пятилетний план – когда через четыре года улучшать тут будет уже нечего: Габи подозревала, что парализующие Найроби раскопки – результат тайного сговора отцов города, подрядчиков и синдиката продавцов газет, торговцев закусками и мойщиков окон.

Сегодня человек со знаком «Стоп/Вперед» пропускал машины по две.

– Ублюдок! – завопила Габи, когда он повернул знак красной стороной, прежде чем она успела проскочить.

Неожиданно в ее внедорожнике возникли трое мужчин. Двое сзади, один спереди. У них были прически афро, ботинки на платформе, кожаные плащи до щиколоток и широкие улыбки.

– Харан просит, чтобы вы почтили его своей компанией, – сказал тот, что сел спереди. – Пожалуйста, следуйте за лимузином. – Он кивнул дорожнику, и тот немедленно повернул знак зеленой стороной – «Вперед». Розовый «кадиллак» тронулся с места и обогнал ее. Габи пристроилась ему в хвост. Он привел ее к клубу «Каскад». Тот недавно закрылся. При включенном свете он казался усталым, будто старая, старая проститутка, вынужденная ходить по магазинам и психотерапевтам при свете солнца. Прошедший через множество легких воздух был спертым и влажным. В яме женщины усердно соскребали с белых плиток плесень. Пахло, подумалось Габи, в точности как в евродиснеевском аттракционе «Пираты Карибского моря».

Клановцы отвели Габи не в кабинет со стеклянным полом, а кружным путем, мимо служебных туалетов и кладовых с замотанными в стрейч-пленку палетами с алкоголем, к широкому крытому балкону, окружавшему пышный садик с пальмами, бананами и ползучим инжиром. Листья самых высоких пальм свисали над перилами балкона. Официанты в белых пиджаках и с серебряными подносами в руках обслуживали безупречно накрытые столы. Все клиенты были африканцами или индийцами. Столик Харана стоял в стороне от всех, от него открывался вид на вялый фонтан. На льняной скатерти расположились серебряный кофейный сервиз, две чашки и ПИМ. Повинуясь поднятому пальцу, клановцы удалились. Харан встал с плетеного кресла, приподнял свою мухобойку и слегка поклонился Габи.

– Мисс Мак-Аслан. Рад видеть вас снова. Пожалуйста, присаживайтесь, выпейте кофе. Эстер.

Чернокожая девушка, стоявшая у Харана за спиной, выдвинула для Габи кресло. На ней было черное кожаное бикини поверх комбинезона из прозрачной сетки. Черные байкерские перчатки с заклепками на костяшках в пару к черным байкерским сапогам. Габи узнала униформу девочек Момби. Эстер носила множество тяжелых украшений, но на шее у нее, как ни странно, не было цепей, лишь выбивавшийся из образа чокер, сплетенный как будто из нитей переливчатого оптоволокна. Вместо кулона в яремной ямке девушки угнездилась маленькая плата с единственным глазком красной лампочки.

– Смарт-нити, – сказал Харан. – Один из первых плодов исследования Чаги, как нам говорят. Длинные спиральные молекулы, резко сокращающиеся под воздействием электрического тока. Не настолько резко, чтобы лишить головы, но достаточно, чтобы перерезать каротидные артерии, если я нажму кнопку. Однако Момби надела свое ожерелье на одного из моих парней, так что, думаю, все артерии останутся неперерезанными. – Эстер налила кофе. Предложила молоко, сахар, подсластители. Габи отмахнулась от всего. Кофе был исключительный. Меньшего она от Харана и не ожидала.

– Итак, Габи, теперь нам угрожает не только Чага, но еще и этот Гиперионский объект. Я так понимаю, у вас уже есть для него прозвище – как там вы его назвали, БТО?

– Большой Тупой Объект,^[59] – сказала Габи, отметив переход на имя. Харан был подобен Чаге, он продвигался медленно, но неотвратимо. Он выходил на позиции, раскрывал информацию, менял рельеф отношений на своей скорости, в свои сроки, и никак иначе. – Работа того же остроумца из НАСА, который назвал отправленный к Япету зонд в честь автора «Властелина колец». Это он подрезал из «Энциклопедии научной фантастики».

– Похоже, мне не хватает образования, – сказал Харан. – Я не читал ни одну из этих книг. Возможно, мне стоит это сделать. Времена меняются, Габи, и я должен меняться вместе с ними, или история переедет меня, как цыпленка на шоссе. Есть время войне и время миру. На улицах слишком много новых лиц, и они выросли голодными и свирепыми. Их средства бесчестны: виртуальные секс-клубы, ВР-дилдоника, видеонаркотики; их методы безвкусны: шантаж, вымогательство, зависимость, похищения. Они не ценят человеческую жизнь. Вы понимаете, дорогая моя, что, если мы хотим избежать анархии, они должны узнать, у кого в этом городе власть. В такие времена старейшим врагам стоит доверять больше, чем тем, кто хватает тебя за рукава и говорит: «Друг, друг».

– Вы выпускаете дипломатические усики?

– Мы обменялись послами.

– Или заложниками.

Харан взглянул на лежащий на столе ПИМ. На нем разворачивались меню нетсерва «Ю-Пи-Ай». Гипертекстовая точка расширения мигала на жидкокристаллическом экране.

– Моя сеть расползается у меня в пальцах, Габи. Каждый день я теряю связи. Людей; моих людей, которые доверяются моей защите. От полиции, от своих соперников и врагов, среди которых прежде была Момби, способных загрызть их, как леопард собаку; да, от этого я их защитить могу, но от Чаги, от тех, кто ей служит... – Харан достал из нагрудного кармана пиджака гибкий мини-диск. – Оставь нас, Эстер. Это частный разговор между мной и моей клиенткой.

Подростковую хмурость она отработала на пять с плюсом. Габи позавидовала ее крепкой заднице.

Видео было отвратительным. Никакой композиции, никакого сюжета. Камеру водило из стороны в сторону, лица были размытыми, или перевернутыми, или заполняли весь экран. Саундтрек состоял из криков, тяжелого дыхания и непрерывного грохота висящего в воздухе вертолета. Ты видел головокружительные панорамы пыльного кенийского города, ты видел дерганые силуэты военных машин, как будто оператор снимал на бегу. Ты видел белых солдат, заснятых с экспрессионистских ракурсов, ты видел обожженные солнцем лица под синими шлемами, занимающие весь кадр. Ты видел колонны людей и бронетранспортеры. Ты видел, как город, и солдаты, и небо закручиваются бешеной каруселью, а потом ты слышал громкие крики белых мужчин с сильным акцентом, и видел что-то похожее на застежку-молнию и темные внутренности спортивной сумки, и слышал топот бегущих ног и тяжелое дыхание, и видео обрывалось.

– Они забрали его деку, все его оборудование, забрали камеру, на которую он все это тайно заснял, забрали даже его дорогую обувь, – ровным тоном сказал Харан. – Но диск они не забрали, и теперь он у меня, и я заставлю их поплатиться за то, что они сделали с человеком из моего клана.

– Кто они?

– Азербайджанцы. Когда-то были частью Советского Союза. Неважно. Они все так делают. Особенно те, чьи страны так же бедны, как эта, или беднее. То, что они не оставляют себе, продается на рынках Найроби. Будешь на Джугу-роуд или Кариокоре^[60] – увидишь все это на прилавках. Если у них не найдется того, что тебе нужно, можешь оставить заказ, и солдаты украдут это для тебя в следующей деревне, которую будут эвакуировать от имени ООН. Но за такую премиальную услугу придется доплатить.

– Харан, зачем ты мне это показываешь?

Шериф положил свою мухобойку на стол.

– Я прошу, чтобы ты в качестве услуги разоблачила тех, кто сделал это с моим парнем. На других мне плевать, но никто, даже ООН, не смеет трогать людей Харана. Я не потерплю, чтобы говорили, будто я не могу защитить своих.

– Ты хочешь, чтобы я сделала репортаж об институционной коррупции в войсках ООН.

– Слушай внимательно, Габи Мак-Аслан. Вот чего я хочу. Я хочу, чтобы те, кто сделал это с моим человеком, были разоблачены и унижены в каждой стране мира. Я хочу, чтобы их сестры и матери закрывали перед ними двери, когда они вернутся домой; я хочу, чтобы их отцы и братья отворачивались и сплевывали, когда они проходят мимо, от стыда, который они принесли своим семьям.

Пей свой кофе, Габи Мак-Аслан. Не позволяй этому гладкому ублюдку увидеть, как дорога та вещь, что он тебе вручает, ибо у него глаза шанхайского торговца нефритом, который определяет цену по ширине зрачков покупателя. Она уже составляла списки Тех, Кто Должен и Тех, Кто Не Должен быть в курсе, Верных и Неверных. Тембо и Фарауэй; их она возьмет, они знают страну, они знают свою работу, они знают, что такое осторожность. Они ничего не скажут этой троллихе, суке-королеве ада Сантини, или Т. П., который отдаст тему золотому мальчику Джейку. Нет, Габи будет хранить ее в тайне до того самого момента, пока не покажет сюжет Томасу Пронсиасу Костелло в его маленьком стеклянном кабинете, а когда договоры о синдикации заставят восточноафриканский Телепорт сиять, как витражное стекло, тогда и посмотрим, кто у нас младший восточноафриканский корреспондент спутниковых новостей. Она уже репетировала краткую отводку: «Габи Мак-Аслан, „СкайНет-Ньюс“, Кения».

– Это станет для меня такой же услугой, как и для тебя, – сказала она.

– А разве это не наилучший способ вести дела? – ответил Харан. – Так я знаю, что могу доверить тебе исполнение моей просьбы. Один из моих ребят передаст тебе подробности об этом подразделении и его нынешнем местонахождении. Полагаю, в обозримом будущем ты так и будешь жить у этой Сондхай?

– В обозримом будущем.

– Хорошо. Я достаточно тебя задержал. Мне не хотелось бы, чтобы у тебя возникли проблемы с работодателями, когда я нуждаюсь в их благосклонности. Я очень рад, что ты можешь оказать мне эту маленькую услугу.

Он протянул скрытую перчаткой руку. Габи ее не пожала.

– Харан. В обмен на это я хочу попросить об услуге тебя.

– Ты же понимаешь, что я прошу об этом в обмен на ту услугу с вечеринкой на День независимости. Это будет новый кредит.

– Я понимаю.

Харан сложил руки на коленях, как священник в ожидании исповеди.

– О чем же ты хочешь меня попросить?

– Петер Вертер.

– Я подарил его тебе в знак дружбы.

– Доктор Дэниэл Олойтип говорит, что он исчез.

– Разумные люди не придают слишком большого значения словам доктора Олойтипа.

– Он говорит, что Вертер не просто исчез – его исчезли. ООН. Совместная авиагруппа США и Канады окружила общину Что Сказало Солнце на озере Найваша и забрала его.

Харан изучил кончики своих растопыренных пальцев.

– Доктор Олойтип выдвигает серьезные обвинения.

– Харан, я хочу, чтобы ты узнал, правда ли это, а если правда – где сейчас Петер Вертер.

– Ты просишь меня об услуге?

Он смотрел прямо на нее. Она никогда не видела его глаз так отчетливо. Они были как две свинцовые сферы.

– Я прошу тебя об услуге.

– Узнать, правда ли это, и узнать где, – это две услуги.

– Тогда я прошу тебя о двух услугах. И буду должна тебе дважды.

Харан ударил ладонью о ладонь. Лимонно-желтые кожаные перчатки издали тихий, шуршащий хлопок, как ящерица, ловящая насекомое.

– Я сделаю, что в моих силах. Большего я обещать не могу. Ты же понимаешь, что с ООН все непросто, иначе я не стал бы просить тебя о том, о чем попросил. Моим ребятам придется быть осторожными, чтобы их не засекли. Возможно, они ничего не найдут. Но ты все равно будешь должна мне услугу. Две услуги.

– Харан, с того момента, как я с тобой познакомилась, я знала, что вечно буду у тебя в долгу.

Он улыбнулся. Как и его свинцовые глаза, улыбку Харана Габи раньше не видела. И жалела, что увидела теперь.

– Я попрошу одного из своих парней сопроводить тебя до «СкайНет». Улицы уже не так безопасны для гостей, как прежде, особенно для белых женщин. Боюсь, теперь на каждом углу воры и мошенники.

Габи встала из-за столика. Симпатичная посланница Момби вернулась со свежим кофе. Харан нежно провел затянутой в перчатку правой рукой по подбородку девушки. Габи содрогнулась.

20

– Десять лет назад эта пыльная разбитая дорога была бы полна туристических автобусов, направляющихся к охотничьим базам национального парка «Западный Цаво». Теперь по ней ездят только конвои грузовиков ООН. Десять минут назад мимо меня проехали пятьдесят. Пыль до сих пор висит в воздухе. А место, куда они направляются, где когда-то мирно сосуществовали скот масаев и дикие животные, превратилось во что-то из Ветхого Завета – землю беженцев.

По данным последней переписи, проведенной два года назад, население города Меруэши составляло три тысячи человек. Сегодня, по оценкам УВКБ, в лагерях вокруг него проживает больше ста тысяч человек. За эти два года пришла Чага. Терминаль находится всего в двух километрах к югу от нас, в десяти минутах ходьбы, и это, как говорит ООН, достаточно близко. Переселению подлежат все и всё, вплоть до последней коровы или козы, до последнего предмета мебели.

Люди собрались в Меруэши для эвакуации с земель в радиусе пятидесяти километров отсюда. Одни приехали на собственном транспорте, других привезли на грузовиках и автобусах, большинство пришло пешком, таща на себе все свои мирские пожитки. Теперь они ждут, когда их отвезут на север, и гадают, доберутся ли до них грузовики ООН раньше Чаги, а если они отсюда спасутся, какая жизнь ждет их в поселках?

Вынужденно бросать все, что ты знал, трудно. И совершенно невыносимо, когда у тебя после этого отбирают даже те немногие драгоценные вещи, которые ты сумел спасти.

Я прибыла в Меруэши, к самой границе Чаги и этой сцене почти библейского запустения, чтобы расследовать сообщения о повсеместном мародерстве и вымогательстве собственности беженцев. И повинны в этом не преступники, банды или грабители, хотя они, разумеется, существуют, и даже не спекулянты, продающие места в своих автопоездах, но те самые солдаты ООН, которые должны защищать этих людей. Я получила доказательства продажи на черном рынке товаров, украденных одним конкретным подразделением азербайджанских солдат под флагом Организации Объединенных Наций.

Снято.

– Мы еще снимаем, – сообщил из-за камеры Фарауэй. – Можешь сказать это, если хочешь.

– Ну ладно. Смонтируете позже. Я дам вам отмашку. – Габи рубанула рукой по воздуху перед объективом камеры. – Габи Мак-Аслан, «СкайНет-Ньюс», Меруэши, Кения.

– Готово.

– Как я выглядела? Эта безрукавая джинсовая штука нормально смотрится? Пятен пота под мышками нет? Если моя задница будет выглядеть жирной, я тебя за яйца подвешу. Господи, у меня нос не блестел?

Фарауэй согнулся пополам от хохота.

– Ты ноешь прямо как Джейк. Хорошо ты выглядела. По мне так ты всегда выглядишь хорошо, Габи. Очень-очень хорошо. Замечаний только два. Во-первых, не отмахивайся от мух, и, во-вторых, тебе ветер волосы в лицо задувал. Возможно, будет неплохо переснять.

– Господи, Фарауэй. Этот ублюдочный вертолет вернется, я знаю. А к четвертому дублю я всегда выдыхаюсь.

Фарауэй явно хотел отпустить скабрезный комментарий, но вместо этого сказал:

– А Джейк бы повторил.

– В жопу Джейка.

Она знала этот взгляд.

– Ну ладно. Переснимем. Лагерь в кадре? Я дам тебе сигнал.

– Секундочку. Кажется, с балансом белого проблемка.

– Так я и знала. Ты понятия не имеешь, как обращаться с этой камерой, да? Надо было дождаться, когда Тембо вернется. Не знаю, с чего он тебе ее доверил.

– Ты же доверила ему свой «ниссан».

– Это другое. Ему нужно привезти мальчишку. Я поехать не могу: единственная белая женщина на пятьдесят миль? Кто он ему, кстати?

– Сын кузины свояченицы.

– В этой стране кровь дороже воды.

– Но не так дорога, как деньги. И не забывай, я это делаю только потому, что ты обещала дать мне посмотреть на тебя без одежды. Пять минут. Посреди моей гостиной.

– Ты не можешь этого от меня требовать; ну правда, было пять утра, я бы что угодно пообещала.

Фарауэй ухмыльнулся, припав к видоискателю; объектив втянулся, а потом вытянулся, беря крупный план.

– Ты всегда знала, что больше всего на свете я хочу тебя раздеть и устроить тебе такое фики-фики, какого тебе никто никогда не устраивал, Габи Мак-Аслан. Ты там, внизу, тоже рыжая?

– Заткни пасть и давай сделаем еще дубль.

Ублюдочный вертолет возвратился. Он развернулся высоко в воздухе и, снизившись, пролетел над лагерем с востока на запад. Дети прятались от гула его винта. Женщины накрывали головы простынями, защищаясь от пыли. Вислоухие козы скакали и брыкались на своих кожаных привязях; перепачканная в дерьме корова вырвалась на свободу и понеслась между кучками людей. Мужчины в драных шортах, выцветших футболках и бейсболках с названиями производителей удобрений отпугивали ее расставленными руками. Вертолет немного повисел над беженцами, смакуя порожденный хаос, а потом наклонился носом вниз и направился к невысокому холму, на котором Габи и Фарауэй делали четвертый дубль новостного сюжета. Сухая коричневая трава взъярилась и заколыхалась. Пыль взвилась удушливым облаком. Фарауэй сражался с липучками на футляре камеры. Габи смотрела, как уносятся прочь ее шпаргалки. Убирая волосы с лица, она отчетливо увидела, как пилот в кабине поднимает указательный палец в неприличном жесте. Проклятия Габи утонули в реве перемалывающих воздух лопастей. Вертолет снова развернулся и заскользил вдоль дороги на север в поисках новых мишеней для запугивания.

– Ты ему отомстишь, – сказал Фарауэй. Он снимал перебивочные кадры лагеря. – А вот и они. – По равнине приближалась полоска пыли: «ниссан» цвета электрик ехал так быстро, как только позволяла ему человеческая масса вокруг. – Я думаю, – продолжил Фарауэй, – что это все-таки достойная затея. Может, она сработает, и мы все будем как Леонард и Бернстайн, и наши лица будут в кадре, а не за ним.

– Вудворд и Бернстин^[61], – поправила Габи. Она уже хорошо знала его нахальство. За всем, что могло принести ему славу и статус, особенно среди легкодоступных женщин, с которыми он знакомился по пятницам в джит-клубах, он готов был следовать с той же фаллической целеустремленностью, с которой следовал за теми же самыми женщинами домой, в постель. А после того, как тщеславие заводило его, он продолжал двигаться, подталкиваемый совершенно не крутым и не уличным сентиментальным отношением к несправедливости мира. Тембо требовал иного подхода. Им двигала добродетель. В его маленьком теле крылась могучая жажда правосудия. Когда Габи рассказала им свою историю, Тембо добыл оборудование, которого требовал ее план, и забросил свою дорожную сумку в багажник «ниссана». Его жена занялась своими утренними хлопотами с терпеливым смирением африканской женщины, знающей, что весь мир покоится на ее плечах.

Первой, кому открылась Габи, была Мириам Сондхай. Ей нужно было благословение жрицы.

Сомалийка ответила не сразу. Габи усвоила, что таков ее характер. Только когда слова пропитывали ее, как дождь – сухую землю, находили свое место и вновь поднимались на поверхность, она отвечала. Тем вечером после пробежки она вышла с книгой, чтобы посидеть с Габи на той стороне веранды, где вечерний свет был лучше всего. Габи курила и работала за ноутбуком, готовя сценарии. Неожиданно Мириам отложила книгу и сказала:

– Ты должна это сделать. – Ископаемая вода поднялась. Габи отставила ноутбук. – Однажды они обстреляли больницу за полтора часа до того, как пришли солдаты. Американские «Апачи» – так назывались их вертолеты. Они заявили, что там была штаб-квартира полевых командиров. Что они обменивали больничные наркотики на оружие. Для американцев наркотики – больная тема. Это их Большой Сатана^[62]. Им стоило бы бояться собственной любви к оружию, которая заставляет их создавать вещи вроде вертолетов «Апач» и ракет для поражения живой силы. Я видела, как одна из них попала в медсестру, которая бежала через двор в поисках укрытия. Они взрываются, выпуская тысячи флешетт^[63]. Ее кожу и плоть содрало с костей. Мне было девять лет, и я видела, как женщина превратилась в скелет.

Мой отец отвел на подземные этажи всех, кого смог, но многих невозможно было переместить; тех, кто лежал на вытяжке или подключенным к машинам, или недоношенных младенцев в инкубаторах. Некоторые медсестры оставались с ними на протяжении всех воздушных и наземных атак. Пехота была из Пакистана. Они были в синих ооновских шлемах, их прислали поддерживать мир между племенными фракциями. Они прошлись по всем палатам, опустошили все койки. Они отключали людей от аппаратов жизнеобеспечения, они выкидывали младенцев из инкубаторов. Они врывались в операционные и забирали оборудование. Это они украли из аптеки все наркотики. И забрали все медицинские приборы, какие смогли унести. Они загрузили их в белые армейские грузовики с надписями «ООН» на бортах. Они сказали, что грузовики были для арестованных, но в таких машинах нельзя безопасно перевозить людей. Они точно знали, зачем пришли. Они все спланировали. Я убеждена, что они придумали историю о том, что больница моего отца – логово полевых командиров, как повод ее разграбить, и поэтому американцы, которые так боятся наркотиков, целый час поливали ее ракетами.

Через несколько месяцев мы увидели их в спутниковых новостях. Президент Зульфикар вручал медали офицерам, возглавлявшим рейд. Все они выглядели чистыми и молодцеватыми, и стояли очень прямо, как принято у пакистанских солдат, но чего в новостях не сказали – так это того, что медали им вручили не за службу в миротворческих силах ООН в Сомали, а за то, что они щедро подарили десять инкубаторов, три аппарата искусственного жизнеобеспечения, два диализных аппарата, рентгеновскую лабораторию и полностью оборудованный операционный зал новой больнице имени Беназир Бхутто в Исламабаде.

Лекарств больнице не досталось. Солдаты поделили добычу и продали ее американцам. Часть смертей ооновских миротворцев была вызвана случайной передозировкой медицинских опиатов.

Сигарета Габи превратилась в обвисший завиток пепла.

– Вот почему ты должна это сделать, – сказала Мириам Сондхай. – Плохо, когда на стране паразитирует ее собственная армия, но еще хуже, когда паразитом становится армия чужая, да еще и с благословения организации, которой положено сдерживать сильных и защищать слабых. Ты должна это сделать, Габи.

Она получила свое благословение. Ее работа была священной. Но ей хотелось бы, чтобы ее мотивация была так же чиста, как ожидания Мириам.

Тембо вел внедорожник, как маньяк. Мальчик, которого он привез, был высоким и худым, одетым в джинсы и футболку с давно распавшейся группой. Волосы его были острижены так коротко, что казались нарисованными. Он излучал ту ангельскую, андрогинную красоту, которая свойственна африканским юношам и девушкам. Его звали Уильям. Больше он ничего не сказал, кроме того, что хочет получить деньги вперед, спасибо большое.

Габи наставляла его, пока Тембо прикреплял мини-камеру к ремню его наплечной сумки и подключал микрофоны и передатчики. Фарауэй настроил приемники и мониторы, стоявшие в багажнике, и воодушевленно поднял оба больших пальца.

– Все просто, – говорила Габи. – Ты заходишь, бродишь туда-сюда, и если тебе кажется, что солдаты берут магендо, подходишь ближе, но не слишком близко. Они тебя не заподозрят, там слишком много людей, но не привлекай к себе внимания. Если они тебя остановят и чего-то потребуют, предложи им тысячу шиллингов, а если этого будет мало, отдай вот этот дисковый плеер. Если он им не достанется, оставь себе, и тысячу шиллингов тоже, если сумеешь ее сберечь. Теперь скажи мне, каков диапазон передатчика.

– Двести метров. – Голос у него был тихий и тоже бесполый, мужской/женский шепот.

– Мы всегда будем рядом, в машине. Если влипнешь в неприятности, мы тебя вытащим, но я не думаю, что это случится. Зайдешь, найдешь, что нужно, выйдешь – и тебя покажут по спутниковому телевидению. Станешь большой звездой, как Джеки Чан. Жан-Клод Ван Дамм. Героем.

Тембо посмотрел на Габи, словно говоря, что она слишком задешево покупает душу сына кузины его свояченицы.

Они высадили парня в полумиле от центра города. Он боязливо оглянулся. Тембо ободряюще ему помахал. Уильям погрузился в скопление людей. Габи дала ему отойти на сотню ярдов, прежде чем медленно тронуться следом. Несмотря на толпу, синих шлемов было немного. Проехал одинокий бронетранспортер. Солдат в переднем люке увидел белую женщину за рулем, высунул язык и дотронулся им до нижней части солнечных очков. Впервые на Габи снизошло осознание того, что может случиться, если что-то пойдет не так. Она была чудовищно изолирована – профессионально, географически, расово, сексуально. Если она упадет, ловить ее будет некому, кроме мужчин с автоматами.

Уильям остановился поговорить с какими-то знакомыми парнями, сидевшими на белых камнях, которыми была отмечена граница единственной в Меруэши заправки. Голос юноши был слышен четко и ясно. Один из парней указал в сторону центра. Уильям пошел дальше. Внедорожник последовал за ним.

Солдаты устроили пункт регистрации перед зданием окружного магистрата. Воронка из бронированных машин направляла поток людей к столу, за которым смуглый офицер с самыми тонкими усами, какие вообще имели право так называться, проверял имена на своем ПИМ. За спиной у него стояли грузовики.

– Давай, давай! – крикнула Габи своему шпиону. Не слыша ее, Уильям слился с толпой. – Черт. Я его не вижу. – Она остановила машину и взглянула через заднее сиденье на мониторы Фарауэя.

– Много приветствий и никакого магендо, – сказал Фарауэй. – Подожди, подожди, подожди. – Дерганый широкоугольный объектив наплечной камеры поймал солдата, говорившего с босоногим бородачом в шортах. Сразу было заметно, что босоногий бородач в отчаянии. Он умоляюще жестикулировал. Солдат схватил его красноречивые руки, перевернул их ладонями вверх. На левом запястье босоногий бородач носил медный браслет.

– Повернись к нему, пожалуйста, повернись к нему, – взмолился Фарауэй. – Ох, парень, жалко, что ты не учился основам операторского искусства.

– Только не выказывай слишком большого интереса, – предупредил Тембо, не забывавший о безопасности сына кузины свояченицы.

На десятисантиметровом мониторе босоногий бородач снял медный браслет и отдал его солдату. Солдат убрал добычу в карман камуфляжных штанов и вручил босоногому бородачу какую-то бумажку. Босоногий бородач поблагодарил его бурными жестами своих красноречивых рук. Он махнул худой женщине, сидевшей с четырьмя детьми на земле неподалеку, чтобы они брали вещи. Солдат увел их всех, криками прокладывая путь через толпу. Люди сомкнулись позади них, и больше камера Уильяма ничего не увидела.

– Минуточку, – сказал Фарауэй. Он перемотал запись кадр за кадром. – Вот. – В толкотне Уильяма прижали к солдату, и нашивки на его форме попали в четкий фокус. Алфавит было не разобрать, но символ подразделения – сутулый орел в синем треугольнике – узнавался безошибочно. Инструкции Харана привели их к цели.

– Есть результат! – завопила Габи Мак-Аслан и вскинула кулак над головой, позабыв о низкой крыше.

Уильям заходил все глубже. Внедорожник полз следом. Камера увидела, как солдат берет тысячу шиллингов у безутешного священника и его семьи. Она увидела, как три синих шлема смеются над отчаявшимся стариком, который предлагает им единственную свою ценность – старый-престарый черный велосипед. Она увидела, как одетый в форму юнец с АК–47 в руках приказывает семье выложить все, что у них есть, на расстеленное одеяло и копается в вещах, забирая то зеркало в латунной оправе, то обручальное кольцо. Мальчишке-солдату было не больше семнадцати.

Сильнее всего возмущала откровенность. Не было никаких попыток скрыть или замаскировать происходящее, никаких признаков стыда или осознания своих проступков. Это были публичные сделки, заканчивавшиеся листком бумаги и тем, что людей, которые его получили, отводили к грузовикам. Когда грузовик заполнялся, он уезжал, те, кто в нем сидел, благодарно складывали ладони и рыдали от радости, а его место занимала следующая машина.

Ближе к центру города толпы были гуще. Люди плотно обступали внедорожник. Рука Габи не покидала клаксона. Ей казалось, что она чует кисло-сладкий запах пота и страха, идущий из решеток кондиционера. Симпатичный прыщавый азербайджанский солдатик прижался ладонями и лицом к окну с водительской стороны, лизнул стекло, закатил глаза.

– Пошел на хер! – прорычала Габи; сердце ее колотилось – а что, если он заметит шпионскую деятельность на заднем сиденье?

– Ах ты, прекрасный мальчик! – воскликнул Фарауэй, прищелкнув пальцами от удовольствия. – Он выцепил офицера! Контакт! Офицер спрашивает, есть ли у него деньги.

– А они не любят попусту языком чесать, – заметила Габи.

– Я люблю, – сияя от радости, сказал Фарауэй. – Тебя я готов чесать языком когда угодно, Габи. Уильям предлагает ему тысячу шиллингов. Все прямо перед камерой. Тембо, брат мой, кузина твоей свояченицы вырастила умных детей. О, это прекрасно. Они забрали деньги, но думают, что если у него есть тысяча шиллингов, то может быть и больше. Они спрашивают, что еще он может им дать. Отдай им плеер, Уильям. Слушай, Тембо, а кузина твоей свояченицы не бывала в Найроби? Может, в нем есть чуток Фарауэя. Он достаточно умен и красив. Ну же, берите. Он японский. Не барахло евросоюзовское. Да, им нравится. Это им подойдет, спасибо, Уильям. А теперь отдайте ему бумажку и отведите его к грузовикам. Почему вы этого не делаете? Гоните бумажку, он отдал вам все, что у него было, жадные мзунгу.

– Мне это не нравится, – сказал Тембо. – Мы можем подъехать ближе?

– Попробую, – ответила Габи. – Но эти толпы...

«Не думай об уничтожении толпой», – приказала она себе, подводя внедорожник ближе.

– Ох, мистер Иисус Христос, – проговорил Тембо.

Габи оглянулась на монитор. Картинка была жутко искаженной, словно сумку яростно трясли.

– Я их вижу! – крикнул Тембо. Он был сам не свой от беспокойства. Уильям и офицер-азербайджанец перетягивали сумку с камерой и передатчиком. Уильям обернулся, увидел синий внедорожник, взглянул прямо на белую женщину за рулем. Габи услышала его крик о помощи и внутри машины, и снаружи.

– Иисусе. Нас раскрыли.

Офицер уставился на Габи; узнавание, понимание и ненависть сменились на его лице за несколько мышечных судорог. Точно так же смотрел Рэймонд Берр в «Окне во двор», когда раскрыл Джимми Стюарта. Она слишком хорошо знала отцовскую коллекцию старых фильмов, чтобы забыть, что случилось дальше.

Тембо выставил из задней двери большую тяжелую камеру, включил ее и направил на офицера. Тот тянулся к пистолету. Пристальный взгляд мира помог оружию остаться в кобуре. Улучив момент, Уильям вывернулся из офицерской хватки и скрылся в толпе, бросив сумку с хитрой маленькой камерой и еще более хитрым маленьким передатчиком. Фарауэй обхватил голову руками в отчаянии. Оно лишь отчасти было вызвано потерей дорогого оборудования.

Габи вдавила педаль в пол. Люди расступились перед «ниссаном», как воды перед Моисеем. Они проехали мимо пораженного офицера, они проехали мимо бегущего Уильяма. Фарауэй распахнул заднюю дверь, ухватил Уильяма за руку и без церемоний втащил его внутрь. Открытая дверь описала бешеную дугу. Беженцы отскочили.

– Валите валите валите! – заорала на них Габи. Они свалили свалили свалили. Это было лучше, чем смерть. Габи вращала руль из стороны в сторону, объезжая их на одном инстинкте. Мельтешение лиц мест предметов до абсурда напоминало компьютерную игру. «Только проигрыш будет означать групповое изнасилование, если тебе повезет, и пулю в затылок и похороны с участием всех стервятников в радиусе пятидесяти километров, если нет», – подумала она. Теперь в машине пахло ее собственным потом. Жирные капли холодно стекали по бокам.

Она услышала крик Тембо и крутанула руль не глядя. Послышался громкий удар. Машина дернулась, по чему-то промчавшись. В зеркале заднего вида Габи увидела катящуюся по дороге собаку. Из лопнувшего живота разлетались внутренности. Габи взвыла. Задняя дверь до сих пор раскачивалась и хлопала. Фарауэй не осмеливался рисковать пальцами, пытаясь ее поймать.

Уильям просунул голову между передних сидений.

– Поверни здесь, – сказал он. – Тут есть грунтовая дорога, которая идет на запад, в долину Кибоко, а потом на юг, в Чагу.

– Я не собираюсь подъезжать к Чаге.

– Они перекроют дороги на севере и на западе.

Габи врубила полный привод и свернула с дороги. Машину затрясло. Гнать по грунтовой дороге было все равно что по гофрированному железу. Габи едва удерживала руль. «Вот и посмотрим, чего стоят обещания производителя, – подумалось ей. Машины, которым сулили пять лет при активной эксплуатации, на латеритных дорогах Восточной Африки разваливались за десять месяцев. – Ты далеко заехал от родной Йокогамы, маленький „ниссан“. Боже, мой пылевой след, должно быть, и с Луны видно. Почему тебе стыднее всего из-за собаки, Габи? Это всего лишь несчастная тупая псина, и, если бы ты не выдавила ей кишки, ее переехал бы грузовик или оставили бы подыхать от голода в Чаге, а может, какой-нибудь жалостливый солдат вышиб бы ей мозги из своего АК–47. Так почему, когда ты вспоминаешь, как она кувыркалась по дороге, тебе хочется плакать? Может, ты плачешь не по собаке, а по своей блистательной карьере, оставшейся лежать посреди меруэшской дороги со следом шины на животе?»

Фарауэй высунулся между подголовников.

– Мне кажется, прибавить газу будет хорошей идеей.

– Только если ты хочешь перевернуться.

– По-моему, тебе стоит пересмотреть свою позицию, потому что, по-моему, за нами гонится дьявол. У тебя на хвосте два бронетранспортера.

Она бросила взгляд в зеркало заднего вида. В миле от «ниссана» поднимались два пыльных хвоста, каждый – с белой точкой впереди.

– Иисусе, – простонала Габи.

– Я знаю, что ты в это не веришь, но я молюсь Богу о нашем спасении, – сказал Тембо.

– Ты можешь обратиться к кому-нибудь получше Бога. Свяжись с Т. П. Костелло, пусть позвонит в УВКБ, или в ЮНЕКТА, или кто там заправляет этим чертовым шоу, и скажет им, что мы знаем об их делишках и пускай они оставят нас в покое.

Габи сражалась с грунтовой дорогой так, будто та пыталась угнать ее машину. В пылу схватки ее голые руки бугрились узлами мышц.

– Боюсь, мы вне зоны действия Сети, – невозмутимо сказал Уильям.

– Чудесно, – ответила Габи. – Просто охренеть как чудесно.

– Непохоже, чтобы они нас догоняли, – заметил Фарауэй, выглядывая через до сих пор открытую дверь сквозь залетающую в салон пыль. Маленькое стадо газелей Томсона разбежалось во все стороны, спасаясь от убийственных колес Габи.

Фарауэй выплюнул что-то краткое и яростное на луо, а потом сказал по-английски:

– С прискорбием сообщаю, что события приняли очень серьезный оборот.

Вертолет показался с таким низким и громким рокотом, что все в «ниссане» пригнулись. Машина погрузилась в пылевой смерч, поднятый лопастями его винта. Вертолет развернулся и завис в воздухе перед ними.

– Поворачивай на юг! – прокричал Уильям. – К краю Чаги. Они побоятся туда за нами сунуться.

«Не побоюсь ли я привести их туда?» – подумала Габи, активируя спутниковый навигатор и включая дворники, чтобы очистить запорошенное пылью стекло.

Вертолет лениво плыл следом за ними. Он двигался по небу без усилий, как гепард, крадущийся за раненой импалой, зная, что сможет броситься на нее и убить, когда ему наскучит игра. Оксана позаботилась, чтобы Габи знала характеристики всех летательных средств, военных и гражданских, на восточноафриканском театре действий. Эти черные, похожие на насекомых штуки под крыльями – ракеты «воздух-земля». А тонкий черный хоботок – пулемет. Пятьсот выстрелов в минуту разорвут тебя, твою машину, твоих друзей и сенсацию всей твоей жизни, как обоссанную туалетную бумагу. Пятьсот выстрелов в минуту, а все, что ты можешь делать, – это гнать на юг, на юг, на юг.

Грунтовая дорога перешла в высокую акациевую равнину. Плоские темные облака расходились от материнской массы, заякоренной на далекой горе, медленно распространяясь над землей, рябившей от марева, будто жидкость. Между облаками и землей была прочерчена теневая полоса: граница Чаги. Терминаль. Габи Мак-Аслан неслась к темной линии на скорости сто километров в час.

– Они не отстают! – крикнул сзади Фарауэй. Вертолет вилял, флиртуя, подступая к маленькой машинке то справа, то слева. Он опускался перед ней под треск двигателей, пытаясь заставить водительницу свернуть. Водительница не сворачивала. Она стремилась к черной полосе, с каждой минутой проступавшей из марева очертаниями, силуэтами, соблазнами. Как мираж, Чага обманывала. Ее коронным номером была игра с пространством, из-за которой ты всегда оказывался ближе к ней, чем думал. Темнота, которую Габи видела проявлявшейся в мареве, была не терминалью. Она была той великой волной жизни, которой Габи поражалась, стоя под баобабом на дороге в Намангу, той волной, которую ученые прозвали Великой Стеной. Терминаль была не там. Терминаль была прямо перед ними. Терминаль была под их колесами.

Габи ударила по тормозам. Вертолет хрипло пронесся над ними и развернулся с большой перегрузкой.

– Транспортеры отвалились километр назад, – доложил Фарауэй.

Габи его не услышала. Она смотрела на край Чаги в сотне метров от нее. Сто метров. Два дня. Если она будет сидеть в этом кресле и не двигаться, Чага придет к ней, прорастет вокруг нее, в нее и сквозь нее и перенесет ее в другой мир. Габи могла бы выйти из «ниссана», подойти к ней, раздеться и лечь в нее, и ощутить, как она вжимается в ее спину, как во время старой вьетнамской пытки, когда людей привязывали над бамбуком, чтобы он прорастал сквозь них.

– Габи.

– Вертолет? – спросила она.

– Висит примерно в полукилометре от нас, – сказал Фарауэй.

– Подъедь ближе, – прошептал Уильям. – Их пушки и ракеты бьют издалека. Подберись так близко, как осмелишься.

Она осмелилась приблизиться на пятьдесят метров. Вертолет не двигался с места, не отводил черный нос пулемета от жучино-синего внедорожника.

– Ближе, – прошептал Уильям. Габи подъехала так близко, что почуяла мускусный, фруктовый, сексуальный аромат Чаги через вентиляцию. Вертолет боязливо подвальсировал ближе.

– Эти ублюдки что, никогда не сдаются? – поинтересовался Фарауэй.

– Ближе, – в третий раз приказал Уильям, и больше Габи не останавливалась, пока стручки и клубни Чаги не начали лопаться под колесами, а шестиугольная мозаика – трескаться, проливая оранжевый ихор, расцветавший завитками и спиралями живых полимеров. Вертолет дернулся вперед, неожиданно взмыл в воздух так, что его винты показались лопастями обезумевшей мельницы, развернулся и полетел прочь над равниной Чьюлу, скрылся из виду и затих.

– Да! – выкрикнул Фарауэй. Тембо улыбнулся как человек, знающий, что его молитвы были услышаны. Габи склонилась вперед, уткнувшись лбом в верхушку руля, и попыталась унять дрожь в руках.

– Поворачивай на запад, – сказал Уильям. – Будем двигаться вдоль края, пока не выедем к дороге на Олосинкиран. Там южноафриканцы. Им можно доверять.

Габи нажала на газ.

И синий внедорожник «ниссан» умер.

– О нет, – сказала Габи Мак-Аслан, вращая и вращая и вращая ключ зажигания, топча и топча и топча педаль газа. Загорелась лампочка датчика давления топлива. – О нет нет нет нет нет.

Тембо вылез наружу и открыл капот. Поманил Габи. Чага хрустела и лопалась под ее подошвами. Странные феромоны бросали ей вызов.

– Похоже, у нас проблема.

Компрессор, топливные шланги, головка цилиндра облачились в покров из крошечных серно-желтых цветов, похожих на миниатюрные бутоны цветной капусты. Под взглядом Габи, не желавшей верить своим глазам, цветочная чума перекинулась на масляный насос, масляный фильтр и блок цилиндров. От распустившихся соцветий на блоке цилиндров поднимались усики, осознанно колыхавшиеся в свете солнца. Не прошло и минуты, как моторный отсек превратился в мешанину псевдокоралла и маслянистого металла. Неожиданный хлопок, похожий на выстрел. Сорвало крышку топливного бака. Из топливопровода капал желтый грибок. Панели кузова над баком вспучились. По краям шин проросли маленькие голубые цветочки. Что-то вроде кристаллической ржавчины пыталось одолеть краску под защитным лаком. Габи взвизгнула. Синтетические подошвы ее прочнейших сапог покрывались волдырями. В ее штанах, в ее белье были синтетические нити. Чага их сожрет.

Надо было ни на шаг не отступать от бельевого катехизиса Т. П.

Она вскочила на капот, чтобы убраться от предательской земли.

– И что об этом скажет финансовая компания? Я только-только сделала первый взнос.

– Не думаю, что страховщики тебя особенно порадуют, – сочувственно заметил Тембо.

Они говорили об этих мелочах, потому что никто из них не осмеливался думать о больших проблемах. Терминаль. Разъяренные азербайджанцы за спиной. Шестьдесят километров полупустыни по бокам. Еды нет. Воды нет. Средств связи нет.

– Черт! Диск!

Тембо подхватил камеру и со всех ног бросился из Чаги в девственную саванну. Габи увидела, как гибкий диск гелиографом блеснул на солнце, как Тембо расстегнул штаны, а потом Фарауэй попросил ее пощадить достоинство его друга.

– Молись, чтобы у него сегодня не дурило пищеварение, – сказал он.

Камера, которую Тембо принес назад, была гноящейся массой лишайников и псевдогрибов. Габи поморщилась, увидев на боку скайнетовский стикер, и чувство ответственности раскрылось в ней, как Га Булга^[64] из легенд ее детства – бьющее в живот копье, которое выпускает тысячу шипов и вырывает тебе кишки. Этим утром миссис Тембо, и Сара, и Этамбеле помахали папе на прощание, и для Габи Мак-Аслан была невыносима ответственность за то, что они могут никогда больше не помахать ему в знак приветствия. Возможно, ее команда погибнет здесь, или их захватит ООН, как Петера Вертера, что для тех, кто ждет снаружи, будет еще хуже. Это она их всех сюда завела, и теперь понятия не имеет, как им отсюда выбраться.

– Мы можем пойти пешком? – плаксиво спросила она.

– Скажи куда, и мы пойдем, – ответил Фарауэй. – В конце концов, тут всего-то шестьдесят километров.

– У нас нет воды, – сказал Тембо. – А Габи обгорит, не пройдя и десятка километров. И еще у нас нет оружия.

– Здесь водятся львы? – спросила Габи.

– У границы Чаги чаще встречаются леопарды. Но опаснее всего – банды, которые грабят брошенные деревни. Для нас безопаснее будет попасть в руки азербайджанцам, чем мародерам.

Габи обхватила колени голыми рукам. Плечи уже начинало жечь. Чага поднялась до высоты лодыжек. Терминаль была в нескольких метрах к северу.

– И что ты предлагаешь делать? – скорбно спросила Габи.

Тембо посмотрел на нее, на землю, на Чагу, на небо.

– Я предлагаю поджечь машину.

– Ни за что. Я ради нее впахивала изо всех сил.

– Ей конец, Габи. Столб дыма будет видно издалека. У ЮНЕКТА через каждые несколько километров висят шары Чага-дозора. Они вызовут воздушный патруль.

– А если его первыми заметят военные или эти мародеры?

– Они трусы, – с нажимом сказал Уильям. – Они не осмелятся зайти в Чагу – ни солдаты, ни мародеры.

Габи посмотрела, как салон ее машины покрывается алыми пузырьками размером с булавочную головку.

– Сделайте это, – сказала она. – Сожгите ее.

Это была всего лишь машина. Пусть Чага ее заберет. Пусть заберет одежду Габи и оставит ее голой и обгоревшей, лишь бы диск, укрытый в прямой кишке Тембо, остался нетронутым.

Мужчины открыли двери. Красные пузырьки разбухли до оранжевых дождевиков, которые взрывались облачками перечной пыли, пока Габи копалась в багажнике в поисках канистры с дизельным топливом. Металл не поддался спорам, но крышке мешала открыться корка шафрановых кристаллов. Фарауэй открутил ее и уступил Габи честь щедро умастить собственную машину горючим. Прежде чем Чага успела сожрать топливо, Габи подожгла обрывок носового платка зажигалкой и бросила его на водительское сиденье.

Машина вспыхнула впечатляющим огненным цветком. Беглецы начали недолгий обратный путь в Кению. К тому времени, как они нашли достаточно далекое от терминали место, где можно было присесть и подождать, внедорожник уже славно пылал в прожорливом пламени и канцерогенном черном термопластовом дыму. Габи смотрела, как он горит. Тембо был прав. Они не могли спасти машину, но одно дело – когда ее у тебя отбирают, и другое – когда ты вынуждена отдать ее сама.

– Как думаете, сколько еще? – спросила она.

Тембо пожал плечами. Дым закручивался аккуратной спиралью, клонившейся через пограничные земли к востоку.

«Сколько горения в одном ниссановском внедорожнике?» – подумала Габи, глядя, как пузырится и облезает краска. Она думала об огне, и думала о страхе, и в своем отчаянии увидела страну, лежащую за Испугом, спокойную и увлажненную долину, в которой можно смотреть, как сгорают двадцать пять тысяч фунтов в облике машины, с безразличием, даже спокойствием, потому что ты понимаешь: бояться больше нет смысла, ведь тебе это не поможет.

– Хотите, сыграем в игру? – предложила она мужчинам. – Убьем время. В слова, например? Я вижу предмет, начинающийся на... – Она огляделась, ища, что бы загадать.

– На «ч», – сказал Фарауэй, и на этом игра закончилась.

– Ну ладно, тогда расскажите, когда вам было страшнее всего. – Не дожидаясь, пока мужчины согласятся на такой способ убить время, Габи рассказала о том, как в первый свой год в Лондоне оказалась одна в полночь на станции метро, и белый мальчишка с монтажным ножом отобрал у нее деньги, карточки, дисковый плеер и дорогие ботинки, хоть они и не подходили ему ни по размеру, ни по фасону, и пообещал, что оставит у нее на щеках и губах, на лбу и грудях длинные шрамы, которые никогда не исчезнут, если она не встанет на колени и не отсосет ему за неработающим карточным таксофоном на западной платформе, а потом сбежал, бросив ее вещи, когда в шквале электричества и теплого воздуха подъехал последний поезд. Она подобрала вещи, а сойдя на своей станции, выбросила деньги и карточки и плеер и дорогие ботинки и дошла до квартиры босиком. Они были замараны. Они были заражены. Они никогда не избавились бы от этой скверны.

– Страшнее всего мне было, – прошептал Уильям, – когда я вышел в город с вашей камерой на сумке. Мне казалось, что все ее видят, но договорились, что мне не скажут. Мне казалось, что я болен, или что у меня на затылке второе лицо, которое корчит дурацкие рожи и показывает людям язык, а я его не вижу. Когда тот белый офицер решил заглянуть ко мне в сумку, я не знал, что делать. Все мысли улетучились из головы. Это очень страшно, когда ты знаешь, что нужно как-то спасаться, но не можешь придумать как. Но страннее всего то, что самая страшная вещь, какую я помню, была еще и самой захватывающей, как будто все люди, которые видели меня насквозь и знали, что я тут делаю на самом деле, мне завидовали и тоже хотели бы это сделать. Вы меня понимаете?

– Я – да, – ответила Габи.

– Страшнее всего мне было, когда однажды утром я проснулся, уверенный, что заразился СПИДом, – сказал Фарауэй. – Я познакомился в клубе с женщиной. Это была странная женщина в странном пути откуда-то куда-то, который на одну ночь пересекся с моим. У нее на руках и тыльной стороне ладоней были длинные бугристые шрамы. Скарификация, понимаете? Но она была не из племени, в котором такие штуки считаются красивыми. Ей были интересны телесные отверстия. Она любила засовывать в них вещи. Она умела проделывать трюк с бутылкой шампанского. Открывала ее нижними мышцами. Женщине, способной на такое, я готов купить столько шампанского, сколько она захочет, – дешевого индийского, разумеется. Ей нравились фокусы с пробками и еще с проволочными клетками. Ах! Моя бедная крайняя плоть! И другие части тела тоже. Но оно того стоило, потому что фики-фики она занималась, как зверь, как будто у нее была течка.

Проснувшись утром, я почти ничего не помнил, но мой фтуба терзала ужасная жгучая боль. А когда я мочился – ох! Я думал, что умру. Я ссал огнем. Что со мной сотворила эта демоническая женщина? Конечно, я не мог у нее спросить, потому что она уже исчезла. Они всегда исчезают, женщины, которые на самом деле демоны. А боль не проходила, и я подумал, что это какая-то жуткая болезнь, может, даже СПИД, и что сколько бы бутылок шампанского она ни могла открыть своими волшебными губами, это не стоит смерти несравненного Фарауэя. Я сильно перепугался и пошел ко врачу, решив, что, если у меня и правда СПИД, лучше узнать об этом сразу, чтобы все могли закатить большую вечеринку и рассказать мне, каким славным парнем я был, пока не умер. И вот доктор заглянул мне в член своей оптоволоконной хреновиной и упал со смеху, а когда к нему вернулся дар речи, позвал медсестру, и она заглянула мне в член и упала со смеху, и не успел я опомниться, как в кабинет набились доктора и консультанты и медсестры и носильщики и люди, которые просто услышали шум и решили узнать, что пропускают, и все они заглядывали мне в член и падали со смеху.

Знаете, что они там такое видели, из-за чего падали со смеху? Кусочек перца чили. Эта демоница! Пока я спал, она отрезала крошечную дольку чили и засунула мне во фтуба. Телесные отверстия! Дьяволица! Неделя прошла, прежде чем я смог ходить прямо, не говоря уже о том, чтобы ссать в удовольствие. Сейчас мне смешно, но вот что я вам скажу, друзья мои: так, как тогда, этот Фарауэй никогда не боялся. Я думал, что умру. Серьезно, искренне.

– И, конечно, этот опыт тебя ничему не научил, – сказал Тембо.

Фарауэй сверкнул своей широкой улыбкой.

– Он научил меня не держать дома чили, а это очень важный урок.

– А что стало со странной женщиной? – спросила Габи.

– Я несколько раз видел, как она танцевала в клубах с другими мужчинами, но ко мне она не подходила, а я не подходил к ней. А потом я услышал от друга своего друга, что она умерла. Она играла в гостиничном номере в игру с участием двух мужчин и пистолета, но я не знаю, случайно это произошло или нет. Друг моего друга сказал, что вроде как есть запись, но полиция придержала ее, чтобы продать. Я ее так и не увидел. Жаль, что ее странный путь закончился вот так.

– Больше всего в жизни меня напугали футбольные шорты, – сказал Тембо. Габи икнула от смеха, но Фарауэй не смеялся, а он знал Тембо не хуже любовника. – Я был в подростковой команде церкви Святого Матфея в Шиконди, но мои родители были бедны и не могли купить мне всю форму сразу. Поэтому за хорошие оценки на экзаменах я получил футболку, на день рождения – гольфы и бутсы, а когда мой дядя стал пастором и в честь этого вручал всем подарки, я получил шорты. Поскольку мы были бедны, мы покупали долговечные вещи: шорты были из новейшей синтетики, которая не износится, что с ней ни делай. Это навело меня на размышления. Можно бросить эти шорты на кучу мусора, и они никогда не сгниют. Они навсегда останутся футбольными шортами. Я вырасту, найду работу, женюсь, если Господь будет милостив, заведу детей, а футбольные шорты останутся прежними. Я состарюсь, мои дети заведут семью и детей и, если Господь будет милостив, эти дети тоже заведут детей, а синие шорты-маломерки останутся прежними. Я умру, и меня похоронят, и от меня останутся только кости да волосы, но ни одна из этих синтетических ниточек не сгниет. А потом я перестал думать о футбольных шортах и начал думать о себе. Это случится. Это была не идея, не возможность, не вероятность. Это была неизбежность. Эти футбольные шорты были меркой моей жизни. Тот я, который носил футбольную форму и играл за подростковую команду церкви Святого Матфея, однажды выдохнет и больше не вдохнет, внутри у него станет холодно и темно, он не будет больше думать, и видеть, и слышать, и чувствовать, и перестанет существовать. От этого не увернуться и не сбежать. Я мог надеяться лишь на то, что мне удастся это оттянуть. Я понял это и испугался так, как не пугался никогда. Ведь мне придется пройти через это в одиночку. Никто из тех, кого я знал, не пойдет со мной и не забежит вперед, чтобы вернуться и рассказать мне, каково там, на другой стороне. Я буду одинок и слеп. Вот почему я уверовал в Иисуса. Потому что он был единственным, кто мог меня сопроводить, кто бывал там и видел, каково это, и мог сказать мне, что будет дальше. Потому что мне нужен кто-то, к кому я могу обратиться темной ночью, когда жена и дети спят, и меня будит этот страх, как что-то очень-очень холодное в сердце.

Тембо поднял глаза к пыльному горизонту. Он встал. Он пригляделся. Он прикрыл глаза рукой, чтобы лучше видеть. Габи представилось, что он увидел Иисуса, шагающего по сухой земле к этой границе между мирами.

– Там, – сказал Тембо. Он указал на юго-восток. – Там! Смотрите!

Габи встала, проследила линию его пальца и увидела то, что видел он. Промельк серебра в небе, крошечная искорка света, которую взгляд терял сразу же, как только находил. Облака, и равнины, и марево совместно уничтожали всякое представление о расстоянии: может, до нее было несколько миль, а может, она парила над кончиком пальца Тембо. Но она росла и приобретала отчетливые очертания. Тембо начал махать руками. Фарауэй заскакал вверх-вниз, невольно пародируя масайский прыжковый танец. Она была большой, она приближалась издалека. Она была близко.

И тут Габи поняла, что слишком долго сидела на солнце, потому то с юго-востока к ней приближалось не что иное, как классическое, из фильмов категории B, научно-фантастическое, маккартистско-параноидальное летающее блюдце образца пятидесятых годов. Большое белое летающее блюдце с синей надписью «ЮНЕКТА» на брюхе.

21

Лишь когда она уверилась, абсолютно уверилась, что металлическая дверь больше никогда не откроется, та все-таки открылась и в камеру вернулась чернокожая женщина с французским акцентом; в руках она несла чашку кофе с лозунгом «ЮНЕКТА-Африка: держи на Запад!» и стопку одежды. Изолирующего костюма не ней не было. Жидкости, которые она выкачала из Габи в ночи, прошли испытания.

– Тебе обязательно на меня смотреть? – поинтересовалась Габи, голая, обгоревшая, исцарапанная, оскобленная, исколотая и кипящая высокой жаркой яростью, которая на самом деле есть страх, после ночного заключения в карантинном блоке «Западного Цаво».

Вблизи магия летающего блюдца не работала. Магия должна быть очень сильной, чтобы работать, когда ее можно потрогать. Это был всего лишь старый усталый лесозаготовительный дирижабль, с надписью «Сибирск», просвечивающей сквозь поспешно наложенную белую юнектовскую краску, с утомленной жизнью женщиной из экипажа, которая провела их по грузовой рампе, а потом закрыла в грузовом отсеке без окон, потому что она и ее товарищи боялись подцепить жуткие и отвратительные чаговые болезни от этого отребья с пограничных земель. А когда где-то через полчаса – часы не работали ни у кого – они приземлились, то едва успели заметить проблеск яркого света, отражавшийся от изгиба купола над ними, как безликие фигуры в мешковатых белых изоляционных костюмах провели их по посадочной площадке, на которой были нарисованы юнектовские гора и полумесяцы, и вниз по железной лестнице в залитые флуоресцентным светом коридоры, пахшие больницей и прошедшим через множество легких воздухом. Для Габи Мак-Аслан «Западный Цаво» был мертвой белой камерой, дверь которой слилась со стеной, когда ушла женщина с французским акцентом. Перед уходом она объяснила, что Габи, возможно, подверглась заражению инопланетными организмами; что она и ее спутники, находящиеся в соседних камерах, должны пройти стандартную процедуру наблюдения и деконтаминации, прежде чем их допустят в биосферу «Западного Цаво».

Всю ночь, сидя спиной к камере, обхватив колени и закутавшись в собственные волосы, как в плащ, Габи Мак-Аслан боялась за диск, боялась того, что может с ней случиться, если процесс стерилизации затронет хранящееся на нем видео из Меруэши. Она тревожилась и смотрела, как часы, висевшие на стене напротив, щелчками отсчитывают срок, за который, по прикидкам ЮНЕКТА, новый заразный штамм Чага-мема может обратить ирландку в пластиковую кляксу. Тысяча пять щелчков – вот какой это был срок. А потом, стоило ей забыть, где находилась дверь, стена открылась и впустила воздух, который не вонял страхом и немытым телом.

– Признайся, ты тешишь свои садо-доминантные наклонности, запирая голых женщин в камерах, – сказала Габи, надевая заемное белье, джинсы, принадлежавшие женщине с ногами покороче, и футболку. – Иисусе, «Милан». А получше ничего не было?

– Ваши друзья в столовой на втором этаже, – сказала ее бывшая тюремщица. Габи едва не бежала, следуя указаниям женщины, по коридору безликих дверей к наружному лифту. Свежий воздух. Солнце ослепляло. Маленький цепной привод под полом загудел. Габи Мак-Аслан начала спускаться вдоль стены шестиэтажного офисного корпуса. Через двадцать ярдов от него высился другой, крупнее: шаткая конструкция, как будто собранная из наваленных друг на друга жилых вагончиков, скрепленных балками и кабелями. На ее белом боку синими буквами тридцатифутовой высоты было написано «ЮНЕКТА-Африка». А через двадцать футов от этой второй громады был третий корпус, поменьше – сплошь тяжелая машинерия, солнечные панели и спутниковые тарелки. Он был соединен с главным корпусом крытыми переходами, мостиками и извилистыми пуповинами; такие же шли от главного корпуса к тому, вдоль которого она спускалась. Но самой примечательной чертой этого миниатюрного города на высоких равнинах было то, что каждый из корпусов стоял на колоссальных гусеничных транспортах, похожих на чудовищные грузовые платформы, во времена до горизонтальных запусков перевозившие космические шаттлы от сборочных корпусов к стартовым площадкам.

Габи ударила по кнопке экстренной остановки. Лифт остановился, вздрогнув. Это была не его причуда – вибрировало все. Сосредоточив взгляд на земле, Габи могла различить движение, медленное, как у минутной стрелки на одном из ее «Свотчей». Платформы, блоки, пришвартованный дирижабль и все, что в них и на них находилось, пятились назад в идеальной синхронизации с продвижением Чаги по равнине Серенгети. До терминали было полчаса пешего пути по сухой желтой равнине, усеянной короткими белыми пеньками акаций, поваленных, чтобы расчистить путь этой махине. Несколько зебр щипали редкую выжженную траву. Они выглядели сухими и пыльными, жаждущими дождей. Все здесь выглядело сухим и пыльным – равнина, «Западный Цаво», зыбкие краски Чаги. Все ждало дождя.

Столовая занимала четверть второго этажа. В ней было светло и шумно, и пахло завтраками самых разных этнических культур. Тембо и Фарауэй пили кофе в маленькой кабинке под окном с ошеломительным видом на базу и Чагу, поднимающуюся к закрытой облаками вершине Килиманджаро.

– Увы, я упустил такой невероятный шанс, – сказал Фарауэй. – Целая ночь с тобой безо всякой одежды. Они, конечно же, сделали это только для того, чтобы женщины молились, глядя, какой у Тембо фтуба, а мужчины ему завидовали.

– Не обращай внимания на моего друга, – серьезно сказал Тембо. – Как ты, Габи?

– Кажется, будто все, кто тут работает, на меня пялились, но никогда не признаются.

– В первый раз это выводит из равновесия, – сказал Тембо.

– А когда ты бываешь в Чаге так часто, как мы, про тебя уже все знают и выпускают часа через два, – добавил Фарауэй.

– Что с диском, Тембо?

Маленький оператор покачал головой.

– Они провели внутренний осмотр.

– Черт. Нам нужно вернуть этот диск, пока ЮНЕКТА его не проверила.

– Это еще не все, Габи. Ночью я позвонил жене; с ней уже связались из ЮНЕКТА, чтобы сообщить, что мы живы и здоровы. А еще они связались с Т. П. Костелло. Я с ним поговорил, я сделал все, что смог, но он очень хочет с тобой побеседовать, Габи.

– Вот же сука. – Диска нет, сюжета нет, машины нет, камеры нет. А когда она вернется, и работы не будет. Потом она спросила:

– Тембо, где Уильям?

– Я надеялся, что ты мне скажешь, Габи.

– Он до сих пор в карантине?

– Когда я спросил, мне ответили, что нужно сделать дополнительные анализы. Они не дают мне с ним поговорить.

– Какие у него еще нужно взять анализы, которых не брали у меня? Мы все время были вместе, и подцепили бы то же, что и он.

– «Дополнительные анализы» – это все, что я знаю, – сказал Тембо. – Габи, я беспокоюсь за племянника своей свояченицы.

В кабинку зашла чернокожая садо-доминатрикс с французским акцентом, освободившая Габи из одиночного заключения. Фарауэй заметно просветлел. Он мог флиртовать где угодно.

– Мисс Мак-Аслан, если вы готовы, директор хотел бы с вами увидеться. Следуйте за мной, его кабинет в главном блоке.

– Директор. – Отлично. Как будто ей не хватит одного учительского разноса от Т. П. Костелло. – Хорошо. Покончим с этим сразу.

– Габи. Уильям.

– Попробую, Тембо.

– Габи. – Это уже был Фарауэй. «Диск», – произнес он одними губами.

Чернокожая садо-доминатрикс с французским акцентом, представившаяся Селестой, провела Габи к переходу на четвертом этаже, над бездной и по коридорам, отмеченным черно-желтыми значками биологической угрозы и кишевшим людьми в цветастой повседневной одежде, которые не могли и пары футов пройти, не наткнувшись на кого-нибудь, с кем им нужно было переговорить о чем-то важном. Обязательными атрибутами мужчин была лицевая растительность, мешковатые шорты и фенечки; женщины предпочитали облегающие шорты, топы и изобильные серебряные украшения. Габи ожидала увидеть на дверях лабораторий баскетбольные корзины.

– В «Цаво» работает три сотни человек, – сообщила Селеста – мучительница, переквалифицировавшаяся в экскурсовода, – поднимаясь вместе с Габи по гулкой железной лестнице. Габи примеряла роль Волевой Журналистки с Большими Вопросами, которые Требуют Ответов. Себе она убедительной не казалась. О боже. Т. П. Костелло с нее шкуру спустит.

Кабинет директора был на верхнем этаже. Селеста вошла без стука. Секретаря не было – только устланная ковром комната с кучей ученого хлама, неизбежными компьютерами, выходящим на Чагу панорамным окном, обшарпанным столом с обтянутой кожей столешницей. И...

– Ты!

– Ты.

– Ты, – шепотом прошипела Волевая Журналистка с Большими Вопросами, которые Требуют Ответов.

– Какое клише ты предпочтешь: «Какая неожиданная встреча», «Что такая хорошая девочка делает в подобном месте?» или «Мы не можем так дальше встречаться»?

– А как насчет «Ты полный полный полный говнюк, я только что пережила худшую ночь в своей жизни»?

– Я думал, вас, журналистов, учат не повторять в предложении одно и то же слово. Селеста, ты не могла бы добыть нам кофе и чего-нибудь перекусить? Если я правильно помню карантинные правила, у мисс Мак-Аслан было мало возможностей позавтракать. – Когда Селеста ушла, тон доктора Шепарда сделался примирительным. – Да, карантин – штука страшная. Они тут сами себе закон. Другой отдел. К счастью, когда я узнал, кого они сцапали, я смог отправить туда своего человека, чтобы за тобой приглядеть. Мне правда жаль, что тебе несладко пришлось, но это необходимо. В прежние дни, до того, как мы встали на гусеницы, в «Тинга-Тинга» произошел инцидент с контаминацией. Несколько месяцев работы вылетели в трубу, не говоря уж об оборудовании на миллион долларов. Так что мы вынуждены быть жестокими, чтобы быть добрыми. Если это тебя как-то утешит, нам всем приходится через это проходить.

Его извинения казались искренними. Вернулась Селеста с кофе и разогретым в микроволновке круассаном с сыром и ветчиной. Габи набросилась на него.

Когда она снова смогла говорить, то спросила:

– Шепард. Мне нужно узнать. Один из моих друзей. Уильям Би. Он все еще там.

– В карантине?

Габи кивнула. Шепард нахмурился.

– Его должны были выпустить. Подожди секундочку.

Он повернулся в своем облезлом кресле, чтобы свериться с сервером. Нахмурился еще сильнее. Позвонил по видеофону. Пока Шепард односложно отвечал лебезящему шепоту в трубке, Габи пила кофе и изучала его стол. Душа мужчины, как она выяснила, подобна его рабочему столу. За исключением тех случаев, когда она подобна его пенису. Стол Шепарда выглядел как результат многочисленных походов на арабские рынки у побережья. Кажется, это было черное дерево. По краю кожаной столешницы были вытиснены золотые слоны. О докторе Шепарде – докторе М. Шепарде, согласно табличке с именем, – многое говорило то, что он перевез этот стол через всю страну, поднял его на головокружительном грузовом лифте и протащил по узким, как на корабле, коридорам в этот кабинет с видом на конец света с точки зрения Бога. Статуэтки на столе типично африканские: сплошь дорогое дерево. Скорее всего, подлинные. Маленькие: так и манят взять их в руку и насладиться соприкосновением их шероховатости с твоими нервными окончаниями. Полдюжины кофейных чашек с унылыми черными солончаками высохшей гущи на дне. Рамки с фотографиями двух мальчишек, улыбающихся, демонстрирующих стоматологическое искусство стоимостью в несколько тысяч долларов. Одному – лет двенадцать, другому девять или десять. Взъерошенные, веснушчатые. Истинно американские дети. Возможно, последние представители вымирающего вида. Фотография молодого М. Шепарда в розово-лиловом конькобежном костюме, в нетерпеливой позе готовности сорваться с места, типичной для конькобежцев с двенадцатью дюймами стали на каждой ноге. Цвета, конечно, стыдные, зато какие бедра. Такие бедра стоит покрывать шоколадным муссом из баллончика, а потом медленно облизывать. Габи попыталась разглядеть, сберег ли он их в том же состоянии.

Доктор Шепард закончил разговор.

– Их немного беспокоят некоторые анализы Уильяма, и они хотят провести дальнейшее обследование.

– В каком смысле беспокоят?

– Не знаю.

– Директор «Западного Цаво» – и не знает?

– Говорю же, у них другое начальство. Карантинный и медицинский отделы отвечают перед региональной штаб-квартирой в Каджиадо. Но я бы не беспокоился; у проходящих карантин случаются легкие вирусные инфекции. Нам просто нужно убедиться, что это не какое-то новое порождение Чаги. Обычно их выпускают через несколько дней.

– Дней.

– Я не могу себе представить более безопасное для него место.

Габи налила себе еще кофе из стального вакуумного термоса. Нет. Не пей. Действуй. Скажи это.

– Шепард, у меня есть к тебе еще один вопрос.

В своем воображении она видела, как фигуры в белых изоляционных костюмах носятся по залитым неоновым светом коридорам карантинного блока и торопливо советуются в полуночных залах совещаний; как диск сверкает на столе под звуки быстро, негромко переговаривающихся голосов. Она видела кивки, рукопожатия, приход к согласию: эту проблему может разрешить только огонь.

– Он, случайно, не касается вот этого?

Щелчок пальцев – и диск оказался между ними, а затем на кожаной столешнице, точно плененный грех.

– Ты его смотрел? – спросила Габи.

– Да. – В глазах Шепарда не было почти ничего от Пола Ньюмана, разве что от Пола Ньюмана из той сцены в «Бильярдисте», где он играет с Толстяком Миннесотой.

– Ты должен мне его вернуть, это моя собственность, это мой сюжет. Если ты это замнешь, будет только хуже, когда правда выплывет наружу. А она рано или поздно выплывет, поверь мне. В этом ты либо со мной, либо против меня.

Шепард поставил диск на ребро, удерживая его в равновесии прикосновением одного пальца.

– С чего ты взяла, что я – участник сговора?

– Ты юнектовец, разве нет?

– Ты явно разбираешься в том, что происходит в этой стране, хуже, чем тебе кажется. Военное и научное сообщества терпеть друг друга не могут. Поскольку они держат нас за банду недисциплинированных бунтарей-анархистов с мозгами набекрень, они покупают экспертов из транснациональных корпораций, которые, будь у корпораций души, заложили бы их, чтобы запустить свои пальчики в Чагу. Я знаю десяток крупных компаний – нефтехимия, биотех, молекулярный инжиниринг, дизайн микросхем, сельское хозяйство, – чьи адвокаты круглосуточно дежурят, чтобы запатентовать все наши открытия, которые они смогут воссоздать. Эта игра масштабнее, чем тебе кажется.

– Ты видел, что записано на диске. Что ты об этом думаешь?

– Я думаю, что это заслуживает чертовой Пулитцеровской премии, Габи Мак-Аслан. И я думаю, что тебе стоит возблагодарить тех божеств, которым молятся журналисты, за то, что твой диск попал в этот кабинет, а не лежит на столе какого-нибудь генерала в Каджиадо. И поэтому я перешлю его в «СкайНет», ведь чем дольше единственная его копия находится в «Цаво», тем больше вероятность, что люди, которых он опозорит, узнают о нем и завладеют им через мою голову. У военных есть свои шпики, даже здесь. Эта запись выведет на новый виток спор о том, нужно ли в этой стране вообще международное военное присутствие. А когда ребята в костюмах в следующий раз будут обсуждать бюджет, она может оказаться козырем, который позволит науке выиграть у институционализированной паранойи.

– Я сняла это не для того, чтобы помогать кому-то во внутренних юнектовских разборках, – заявила Габи. – Я сняла это, потому что это несправедливо и люди должны увидеть и узнать, что происходит. – Эти слова были настолько далеки от правды, что, казалось, они не могли слететь с ее губ.

– Принципиальная журналистка, – проговорил Шепард, который тоже ей не поверил. Габи пожалела, что соврала ему. Ей хотелось быть для него Мисс Защитницей Правды. А еще она пожалела, что он рассказал ей о грязном белье ЮНЕКТА. Ей хотелось, чтобы он был бескорыстным ангелом-спасителем. – Ты можешь дать мне номер телепорта «СкайНет»?

Габи записала его на желтом стикере. Шепард снова повернулся к своему компьютеру, вывел на экран кучу иконок. Системник принял диск, а несколько секунд спустя выплюнул его обратно. Запись была переслана. Ей больше ничего не угрожало. Но она была необработанной; историю следовало правильно рассказать.

– Шепард, а я смогу на несколько часов одолжить где-нибудь на этой базе камеру и пару дисков? Мне нужно сделать окончательный монтаж.

– Думаю, это можно устроить.

Если все получится, она не просто будет в безопасности. Она сможет обернуть это себе на пользу. Но сначала нужно было сделать еще кое-что.

– А ты не знаешь, есть ли здесь какой-нибудь болельщик «Манчестер-Юнайтед», а если есть, водится ли у него одежка с символикой? Я не могу снимать самый важный стендап в своей жизни в футболке с логотипом «Милана».

22

Видеодневник Габи: дополнение

16 июля 2008 года

Шепард не только нашел мне камеру, он одолжил мне ее на все время пребывания. Тембо и Фарауэй улетели, чтобы задобрить Т. П. своим отчетом. Я остаюсь здесь, официально – до тех пор, пока Уильяма не выпустят из карантина. А неофициально – потому что доктор М. Шепард, директор станции, подумал, что мне захочется взглянуть на передний край исследований Чаги. Он выделил мне пустую каюту на втором этаже второго корпуса: с базы вечно кто-то уезжает в отпуск или на конференцию. По крайней мере, у этой женщины нашлось нечто вроде косметички. Пользоваться чужой косметикой – как воровать еду, когда умираешь от голода: не грех, а способ выжить.

Мне тут нравится. Это хорошее место. Иронично: это самое близкое к Чаге обиталище людей, а кажется от нее самым далеким. Из моего иллюминатора видно терминаль, но она не кажется такой неотвратимой, как в Найроби, или угрожающей, как в Меруэши. Это оттого, что передвижная база – единственное на земле место, к которому Чага не становится ближе.

«Западный Цаво». Этакий корабль нью-эйджевых пиратов: не потому, что у меня в каюте есть иллюминатор, не потому, что мы рассекаем море травы на судне с мостиками, радиомачтами и спутниковыми тарелками вместо «вороньих гнезд», и не потому, что «Западный Цаво» агрессивно самодостаточен: перерабатывающая установка в третьем корпусе очищает всю воду до последней капли, высушенные отходы поднимают в сады на крыше. Дело в людях. Их, как серферские коммуны, отличает жизнерадостная сосредоточенность на своем деле: глубоко укорененный подтекст, обуславливающий все их действия. Я могу понять, почему военные их ненавидят. Здесь нет формальной структуры, навязанной дисциплины, униформ – они не нужны. Дисциплина, общность, эффективность приходят изнутри, от этого мировоззрения.

Итак, ребята, поднять Веселого Роджера, взять курс на Чагу и, кстати, а не прекрасная ли ты рыжеволосая дочурка губернатора Панамы, ар-хар-хар-хар?

При всем хипповском шике организация у Шепарда что надо. На второй платформе сплошные биохимические и молекулярные лаборатории, и оборудованы они по последнему слову техники. Парень с бусинами в бороде показал мне аппаратуру для удаленной работы. Ее делали под заказ. Такой нигде больше нет. Виртуальные манипуляторы способны разбирать кусочки Чаги на молекулы и позволяют операторам гулять среди атомов. Неудивительно, что они так боятся контаминации. Бэкапы данных у них есть, а вот оборудованию замены не будет.

Кстати, о деконтаминации: мне до сих пор не дают поговорить с Уильямом. Единственное, чего я добилась, – это увидела через толстое стекло в стальной двери лицо женщины, которая сказала, что они ждут результаты дополнительных анализов вирусных симптомов несчастного мальчишки. Нержавеющая сталь и ослепительная белизна: у них там чистый фильм Дугласа Трамбулла. Первая платформа, где расположен главный въезд и выезд из «Западного Цаво», спроектирована так, чтобы в случае серьезных проблем отстыковаться, позволив всему остальному унестись на максимальной скорости три мили в час. Первый корпус – по сути, город в городе. В противоположной части этажа, на котором меня держали, обустроена база экспедиционных отрядов, которые ходят в Чагу и возвращаются с образцами. Они полностью изолированы, как ныряльщики с нефтяных вышек, которые месяцами живут в декомпрессионных баках. Должно быть, они сами придумывают себе развлечения, как Оксана долгими и холодными сибирскими ночами. Мне хватило одной ночи. Больше всего в первом корпусе – и это многое говорит о том, как работает мой мозг, – меня впечатлило то, что здесь расположена первая площадка местного однолуночного поля для игры в гольф. Ты переезжаешь с посадочной площадки на прогулочную террасу второго корпуса, от которой пять-семь ударов до искусственного газона на рабочей площадке в трех четвертях пути вверх по стене третьего корпуса. Если мяч улетает в Чагу, он считается потерянным, и ты должен поставить всем выпивку. Наверное, мячи для гольфа в Чаге не страннее, чем мячи для гольфа на Луне, но в глубине души я согласна с Марком Твеном: гольф – это испорченная прогулка. Только в «Западном Цаво» это испорченное скалолазание. Которым тут тоже занимаются, поднимаясь наперегонки по стенам второго корпуса. За этим можно следить из горячих ванн на крыше.

Славный корабль «Цаво» и его экипаж. По иронии судьбы его капитан, добрый доктор Шепард, выглядит здесь старомодно-неуместным. Все вокруг него делается, свершается, а он просто существует. Вот и все. Он существует. Сам по себе – но без него ничего этого не было бы. Неподвижный центр, порождающий всю эту энергию.

Сегодня он ведет меня на ужин; завтра мне обещан сюрприз. Что-то незабываемое. Шепард, пожалуйста! Я слишком стара, чтобы не спать по ночам и обнаруживать, что у моей еды не тот вкус и вообще я не голодна и представлять себе его лицо и осознавать что целые куски моего дня куда-то испарились. Я не хочу позволять себе снова влюбиться, я это переросла, ну правда, господи, я не хочу писать ему любовные письма и вязать ему свитера и заниматься всей этой песенной чепухой потому что она помогает тебе всего на несколько мгновений за всю свою жизнь ощутить себя самым живым существом на этой крохотной голубой планетке.

О боже. Он здесь. Уже?

23

Увидев поутру обещанный сюрприз, Габи Мак-Аслан сказала:

– Ни за что, Шепард. Ты меня в эту штуку не запихнешь. Никогда.

Большой двухместник был припаркован в стороне от главной взлетной полосы, перед портативной кабинкой, которая служила «Западному Цаво» диспетчерским центром. Микролет был изящным, прекрасным насекомым из лонжеронов и проводов, раскинувшим переливчатое крыло солнечных панелей, чтобы впитать солнце саванны.

– Ты заслуживаешь увидеть Чагу так, как ее нужно видеть, – сказал Шепард. – Глазами Бога. – Он запрыгнул на заднее сиденье и застегнул шлем. – Предложение однократное и повторено не будет.

– Ладно, ладно! – выкрикнула Габи. Лучше умереть, чем опозориться перед Шепардом. – Я полечу.

Пока Габи забиралась в кабину и застегивала ремни безопасности и шлем, пропеллер за спиной Шепарда превратился в серебристую дымку.

– Как давно ты летаешь? – спросила она, когда микролет выехал на взлетную полосу.

– Со вчерашнего дня, – ответил Шепард. Гул двигателя превратился в жужжание раздраженного шершня. – Старая шутка. Я получил лицензию два года назад. Честно. Со мной ты в безопасности.

Да, но не в полной безопасности, подумала Габи.

Маленький микролет проскакал по неровной взлетке и неожиданно оказался в воздухе.

– Ох, блин, – простонала Габи, увидев перед собой несколько сантиметров фюзеляжа из армированного стеклопластика и очень много яркого утреннего неба. Шепард поднял микролет на несколько сотен метров.

– Слон! – сказал он в наушнике Габи. Их оказалось двенадцать, выходящих из густой поросли: три самца со свитой из самок и слонят, припорошенные красной пылью равнины Серенгети. Работавший на солнечной энергии микролет был таким тихим, что их пролет не потревожил даже белых буйволовых скворцов на слоновьих спинах.

– Чага – лучшее, что с ними случилось, – сказал Шепард, делая круг, чтобы получше их рассмотреть. – Браконьеры не подходят к терминали ближе, чем на двадцать миль. Популяция слонов и носорогов начала расти после Килиманджарского инцидента. Наши экспедиционные отряды даже находили целые семьи в пяти милях за терминалью, на краю Великой Стены. Пол Орзабал из «Ол Тукая» начинал исследовать адаптацию земных видов к Чаге, но проект закрыли вместе с базой.

Они пролетели над «Западным Цаво». Им помахали люди в садах на крышах. В горячих ваннах сверкало солнце. На посадочной площадке первого корпуса шло занятие по тай-чи.

– Что ты там сказал про закрытие «Ол Тукая»? – переспросила Габи.

– Им нужна станция для наблюдения за Ньяндаруанским инцидентом, но в бюджете нет средств на новую базу, поэтому они перевозят на самолетах все, что те могут поднять, и гонят платформы на север по дорогам, огибая Найроби по линии нгонгских холмов. «Тинга-Тинга» и «Моши» передислоцируются, чтобы все мы находились на расстоянии в сто двадцать градусов друг от друга. Мы начали менять курс прошлой ночью.

Черно-зеленый микролет пересек терминаль. Вихри теплого воздуха, закрученные скрытым сердцем Чаги, атаковали крыло. Шепард снизился. Габи вцепилась в обивку кабины, убеждая себя, что слишком зачарована, чтобы бояться. Фрактальные соты мозаичного покрова вспучивались рифами псевдокораллов и открытыми белыми пальцами рукодрев. Впереди высилась Великая Стена.

– Шепард! – взвизгнула Габи, когда микролет подпрыгнул на восходящем потоке теплого воздуха и одним махом перескочил Великую Стену. – Ублюдок, никогда меня так больше не пугай!

Шепард усмехнулся себе под нос, как делают мужчины, уверенные, что чем-то впечатлили женщину.

– Вдоль края Великой Стены всегда идет восходящий поток, – сказал он. – На это можно положиться. Над Чагой полно странных и полезных завихрений.

– Странные завихрения убили Дениса Финч-Хаттона^[65] возле Вои, – напомнила Габи.

– Вои ими славится. Спроси любого юнектовского пилота.

Они летели к Килиманджаро над плато темно-алых шестиугольников шириной с солнечное крыло микролета. Габи оглянулась через плечо, туда, где улыбался под пилотскими очками Шепард, но она искала не успокаивающего выражения на его лице. Она не разглядела утешительных, построенных людьми кубов «Западного Цаво». Она не увидела ничего, что принадлежало бы человеческому миру, только горизонт из потускневшего золота.

Крыша Великой Стены обратилась хаотичным рельефом из сухопутных рифов и псевдокораллов, громоздившихся друг на друга горами высотой в сотни метров, растекавшихся, как талое мороженое: клубника, шоколад, мед-фисташка-пина-колада. После этого они внезапно очутились над зоной, где растительность была прозрачной и образовывала крышу из сверкающих пузырей. Темные тени намекали на то, что внизу скрываются массивные формации. Линия перехода была отчетливой, как будто на Чаге очертили циркулем круг.

– Лоолтурешская неоднородность, – сказал Шепард. – Она шириной примерно пять миль и окружает всю гору.

– Что это такое? – спросила Габи.

– Мы не знаем. Она на самой границе зоны вылазок наших экспедиционных отрядов. Но она растет вместе с остальной Чагой. Пятьдесят метров в день.

Внешний край неоднородности был так же отчетлив, как и внутренний. За ней начинался многоцветный лесной покров; как будто летишь над персидским ковром, подумалось Габи. Очень старым, побитым молью ковром, испещренным дырками, открывающими интригующий вид на еще один ковер под ним. «Аналогии, – подумала она. – В наших языках нет названий для этих явлений, и мы вынуждены характеризовать их, опираясь на то, что они нам напоминают». Расстеленный волшебный ковер во множестве мест приподнимали и прорывали конические возвышения, проталкивающиеся снизу. Габи вспомнилась Башня дьявола^[66] и инзельберги^[67] к югу от Калахари. Масштабы и внезапность роднили их, но эти возвышенности были темно-красными, покрытыми темно-оранжевыми извилинами, похожими на мертвые марсианские русла. Шепард заложил вираж над ближайшим холмом. На его вершине что-то сверкало: одинокий кристалл выдавался из-под отслоившейся плоти Чаги. Кристалл был идеально прозрачным, размером с корпус «Западного Цаво».

– Это новый атрибут, – сообщил Шепард. – Они появились в последние шесть месяцев. Какой-то таксономист из «Ол Тукая» окрестил их Хрустальными монолитами, и, к сожалению, название прижилось. И прежде чем ты спросишь – нет, мы понятия не имеем, что они такое и зачем нужны.

– Шепард.

– Да?

– Шепард, молчи. Тебе не нужно говорить. Мне не нужно знать.

Габи не хотела слышать голосов, произносящих названия. Названия разрезали это ее сокровище на части и куски, функции и гипотезы. Пока оно было единым неназванным явлением, оно оставалось неразделенной тайной, которая перенесла ее из летней ночи на Мысе на переднее сиденье юнектовского микролета. Когда его расчленяли именами, тайна утекала, будто кровь.

Под шум электрического мотора и ветра в кабелях они покинули страну Хрустальных монолитов и оказались в земле острых, как лезвие ножа, гребней, что высились над лесной крышей, сумасшедше блуждали, обвивая друг друга подобно спаривающимся змеям, пока не сливались в узел из стен и каньонов. По другую сторону этого эскарпа была зона, непохожая на то, что они уже видели. Микролет летел над рельефом из ребер, поперечин и контрфорсов. Отчаянно подыскивая сравнения, Габи подумала о сложных переплетениях балок новой архитектуры, а потом – о микроскопических фотографиях структуры человеческих костей. Даже аналогии не могли описать здешнюю Чагу: она была подобна этому, но одновременно походила на то с щепоткой вот этого, а в конечном итоге не была похожа ни на что.

Пространство между поперечинами и перегородками наполняли пузыри, отчасти сливавшиеся в неразличимую пену, отчасти – такие огромные, что могли бы проглотить микролет. На их поверхность мучительно давили ребра. Пузыри были белыми, скелет – синим. Веджвудский^[68] пейзаж. Они летели над огромным блюдом с китайским орнаментом.

Это была одна из тех вещей, которые замечаешь, потому что на мгновение бросаешь взгляд в нужном направлении. Габи увидела, как грязно-белый пузырь по правую руку от нее набух и лопнул. Разорванная кожица сморщилась, почернела и выпустила пыльное облачко, похожее на дымку грибных спор сухой осенью. В пыли двигались объекты, похожие на тощие гибриды насекомого и осьминога, цепляющиеся за серебристые воздушные шарики. Это пробрало ее так, как не пробирали расстилающиеся внизу инопланетные пейзажи. Эти непостижимые пейзажи принадлежали им. Иных они не знали. Габи Мак-Аслан была здесь чужачкой. Потом задувший с горы ветер унес их прочь. Скопления деревьев с прямыми стволами и куполообразными кронами проглядывали из кружева там, где пузыри полопались и засеяли землю. Микролет летел дальше, и отдельные рощицы соединялись в уже знакомый хаотичный лесной покров. В нескольких минутах полета над деревьями возвышалась стена из псевдокоралла. Ее вершина скрывалась в облачном слое, облегавшем гору. Они были уже над склоном Килиманджаро.

После долгого молчания раздавшийся в наушниках шепот Шепарда стал потрясением.

– Это Цитадель. Мы думаем, что это здесь держали твоего друга Петера Вертера.

– А за Цитаделью?

– А за Цитадель мы заглянуть не можем. Микролету потолка не хватает.

Микролет развернулся перед стеной из труб, трубочек и лопастей. «Я рада, что ему не хватит силенок пробить эти облака, – подумала Габи. – Они – то самое Облако неведения, скрывающее Бога, описать которого, как и Чагу, язык не в силах. Я рада, что пришельцы – если они существуют хоть в какой-то форме, доступной нашему восприятию, – остаются укрытыми в своей крепости от человеческих камер».

Она вспомнила старый фантастический фильм из отцовской видеотеки. В кульминации огромный сияющий корабль пришельцев пролетел над горой, чтобы встретиться с представителями человечества. Он коснулся земли и открыл свой люк. Из яркого света вышли инопланетяне. И это убило фильм. Вогнало копье в бок ощущению чуда, выпустив наружу бензин и диетическую колу. Там были мелкие пришельцы с овальными глазами и без носов – такими инопланетян рисуют в уфологических журналах, – которые бегали туда-сюда и стрекотали. И еще был здоровенный дылда с руками и ногами по восемь футов. Ему пришлось пригнуться, выходя из люка. Это и показалось Габи Мак-Аслан самым жалким. Они преодолевают гравитацию, пересекают целые галактики в полных света звездолетах размером с город – и не могут спроектировать достаточно высокий люк.

«Показывайте нам чудеса и загадки, но не маленького человечка, который дергает рычаги и кричит в мегафон за занавесом. Если они когда-то разгадают скрывающуюся там, наверху, тайну, я надеюсь, за ней обнаружится еще одна, – подумала Габи. – А потом еще одна, и еще, чтобы мы никогда не смогли развеять Облако неведения».

Шепард возвращался в Кению другим курсом, пролегавшим мимо аэростата Чага-дозора, затерявшегося далеко за терминалью. Косматый лиловый мох колонизировал шар, и тот стал похож на какого-то воображаемого волосатого воздушного монстра. Кабель, соединявший его с землей, покрыли наросты, напоминавшие гнезда бумажных ос, только от таких огромных ос Габи удирать еще не приходилось. Когда Шепард сделал круг над аэростатом, Габи заметила мельтешение вокруг устьев шестиугольных сот. Что бы это ни было, оно переливалось, как перья колибри, но двигалось с механической гудящей порывистостью насекомых.

– Рад видеть, что Старый Служака все еще с нами, – сказал Шепард. – Но не думаю, что он долго протянет. Кабель лопнет, и он опустится в Чагу.

– Как давно он здесь?

Микролет сделал еще один круг.

– Около трех лет. Фотографий не посылает уже месяцев четырнадцать, хотя цезиевые батареи до сих пор работают. Самый большой экологический армагеддон со времен гибели динозавров, но упомяни радиоактивность – и защитники природы массово намочат портки.

Они оставили позади потерянный аванпост человеческого мира. Коричневый берег Африки виделся Габи цепочкой островов на горизонте темного океана. Шепард разогнал двигатель и направился домой.

24

Она устроила Шепарду последний допрос в джипе «махиндра» по пути на взлетную площадку. Он сообщит ей, когда станет что-то ясно про Уильяма? Да. Он подтвердит ее историю, если банки и кредитные компании не захотят восстанавливать ее пластиковые карты? Да. Он напишет отчет для ее страховой компании? Да, если она думает, что ей это как-то поможет. Он поддержит ее, если Т. П. развоняется? Да. Он уверен, что ЮНЕКТА встанет на ее сторону, а не сделает ее персоной нон грата для ООН?

– Думаю, ты можешь быть в этом уверена, – сказал он, когда «махиндра» наехал на рытвину и оторвался всеми четырьмя колесами от земли. – Более того, я лично могу тебе это гарантировать. Видишь ли...

– Это будет неофициальная информация, да? Газель, не врежься в чертову газель!

Он не врезался в чертову газель.

– Неофициальная информация состоит в том, что мне, возможно, недолго осталось работать в «Западном Цаво».

Сердце Габи ушло в пятки. Это никак не было связано с водительскими навыками Шепарда.

– ЮНЕКТА проводит реорганизацию научного штата. Во время перетасовки они обнаружили, что им нужен выездной исполнительный директор. Супермен без синего трико, летающий туда и сюда, решающий для ЮНЕКТА проблемы везде, где есть проблемы, нуждающиеся в решении. Кабинет будет в «Кеньятта-центре», но работа, по сути, полевая. Вот чего я хочу: быть в гуще событий, а не сидеть в этом стеклянном пентхаусе, где меня отделяют от внешнего мира стол и двадцать тонн бумажек. Это передний край исследований Чаги, поход туда, куда не ступала нога человека.

– Когда отборочная комиссия?

– На прошлой неделе. Следовало бы быть скромнее, но я – единственный серьезный претендент. Достаточно высокая квалификация есть только у Конрада Лоренса, скачущего бельгийца, и он может положиться на поддержку Евросоюза, но в Генеральной Ассамблее сейчас сильны антифранкофонные настроения, к тому же при весе в двести двадцать фунтов он и в телефонную будку-то с трудом влезет, не говоря уже о том, чтобы вылететь из нее в костюме Капитана ЮНЕКТА и спасти мир. Ну что, как думаешь, ты вытерпишь, если мы будем чаще встречаться?

Когда боги хотят тебя уничтожить, они отвечают на твои молитвы.

Они проезжали мимо бригад вооруженных бензопилами рабочих, которые валили акации, стоящие на пути колоссального отступления «Западного Цаво». Лесорубы поднимали пластиковые щитки и махали несущемуся «махиндре». На подстриженной полосе стоял белый «Антонов», вскармливаемый автозаправщиком.

– Шепард, – простонала Габи голосом записанной к стоматологу пятилетки. – Не отсылай меня обратно, я не хочу, не заставляй меня.

Он отправился в диспетчерский центр заполнять ее разрешение на вылет. Габи, похоже, была единственной пассажиркой.

– Мы увидимся снова? – плаксиво спросила она возле трапа. – Я имею в виду, официально, а не случайно. Ну, гм, скажем, на свидании?

Шепард на мгновение замешкался. «Сейчас он пожмет плечами, – подумала Габи. – Я не вынесу, если он пожмет плечами. Когда они пожимают плечами, это значит, что они соглашаются, чтобы сделать тебе приятно, а не потому что хотят».

– Конечно. Мне бы этого очень хотелось. Я буду на связи. – Он не пожал плечами. – В конце концов, я задолжал тебе обещанное в Каджиадо интервью. – Заработали двигатели в основаниях крыльев, сначала левый, потом правый. – Не забудь вот это. – Шепард отдал ей прозрачный пакет с застежкой, содержавший в себе все, что Чага оставила от ее вещей. Безрукавая джинсовая рубашка без пуговиц, бюстгальтер «Госсард», пара золотых сережек, серебряное кладдахское кольцо^[69], стальная ручка «Паркер», пачка «Кэмела» и ключи от машины. – И это.

Он вручил ей еще один пакет с застежкой. В нем лежали покрытые пятнами, потрепанные останки дневника в обложке с принтом «Либерти»^[70]. Габи осторожно взяла пакет за уголок, опасаясь заразиться. А потом поняла, на что смотрит.

– Господи! Ты его нашел.

Шепард пожал плечами.

– Я взыскал пару долгов. Он всплыл, когда в «Ол Тукае» устроили уборку перед переездом. Его нашли в герметичном футляре на дне шкафа для документов, который убрали на склад, когда Барбара Бейзин перевела службу безопасности в Каджиадо. Одному богу ведомо, сколько он там пролежал. Состояние не лучшее, но, если задуматься, через что он прошел, это неудивительно.

Габи изучила побитый жизнью дневник.

– Значит, ты вернулся, – прошептала она. – Ты сдержал данное Т. П. обещание.

– А Т. П. тут при чем?

– Он любил ее. Он помог ей добраться до Чаги, чтобы найти Лэнгриша. Он подарил ей этот дневник, заставил пообещать, что тот вернется к нему, что бы ни случилось. Шепард, ты их знал – какими они были?

– Сумасшедшими.

– Т. П. тоже так сказал.

– Одержимыми. Наэлектризованными. Слишком близкими друг к другу, чтобы быть любовниками.

– Т. П. сказал, что никто из них не любил взаимно.

– Т. П. был прав. Но дневник ничего не доказывает.

– Может, и так. Но он дает мне оружие. Куда бы я ни направилась в этой стране, я иду в ее тени, и я хочу узнать, почему, и как, и кто. А узнав, я хочу изгнать ее призрак, чтобы он меня больше не затмевал. – Габи достала дневник из пакета, взвесила его в руке. – Спасибо, Шепард. Я тебе должна. И отплачу, когда-нибудь. Так, как ты заслуживаешь, – обещаю.

– Я что-нибудь придумаю, – сказал Шепард, подталкивая ее к трапу «Антонова». – А теперь проваливай! – Он сбежал в безопасность «махиндры».

Габи застегивала ремни, когда самолет пошел на взлет. Шепард махал не тому окну, как всегда бывает с теми, кто машет самолетам. Шум двигателей перешел в крик. Маленький самолет опустил нос, продрожал по грунтовой полосе и бросился в воздух. Верхушки акаций, и диспетчерский центр, и радужные V микролетов, и автозаправщик, и пыльный белый «махиндра» остались внизу, и вот уже «Западный Цаво» был всего лишь тремя потерянными кирпичиками «Лего» на огромной раскаленной равнине, а Чага – темным диском, что незаметно изгибался, скрываясь из виду.

Он такой же, подумала Габи. Большая часть мужчин, через которых она прошла в своей жизни, были искусственными созданиями. Шепард был ландшафтом. Он проникал в то, что его окружало. Он незаметно изгибался, скрываясь из виду. Он не был собственным продуктом, человеком, переродившимся в собственный имидж. Он сливался с пейзажем, становился его частью, черпал силу из красной земли, жары и пустых пространств.

«Антонов» выровнялся. Габи выглянула в иллюминатор. Ей нравилось смотреть в окна самолетов. Полеты не переставали ее поражать. В тот день случилось чудо. Ей был подан знак. Окружавшие гору облака зашевелились, и истончились, и разошлись, и развеялись, и перед ней, сияющие в полуденном свете, великие, высокие, и невероятно белые на солнце, и в точности соответствующие словам Хемингуэя, и во много раз их превосходящие, предстали снега Килиманджаро.

Потом «Антонов» повернул, и Габи перестала их видеть. Она вытащила из-под сиденья пакет с дневником. Достала из второго пакета пачку «Кэмела», зажгла сигарету, устроилась поудобнее и начала читать.

Цветы на обложке были все в пятнах и крапинах, переплет почернел от плесени. Клей растворился, и блок держался только на нитках. Она выглядела как отчет о путешествии по аду.

«Нив О'Хэнлон», – разобрала Габи на форзаце. Неудивительно, что она называлась другим именем.

«Всякой книге – свое заглавие. Я написала мое имя черными чернилами под тканевой обложкой, но слоги его резки и дисгармоничны в этой стране шепчущих шипящих и сильных согласных. Насколько же лучше имя, которым нарек меня Лэнгриш: Луна; щедрые петли согласных, гласные как два глаза, две глядящие с бумаги души^[71]. Половина последнего подарка Т. П. – дневник в тканевой обложке с интимным принтом «Либерти». Я берегу его, прижимаю к себе – спутника и исповедника. Со вторым даром Т. П. я обошлась не так ласково: черные стрекозиные крылья изодраны столкновением, лонжероны переломаны, как птичьи кости. Чага уже работает над ним, обращая органические пластики в капающие сталактиты черной слизи. Прошло уже больше часа с тех пор, как ритм вертолета потерялся в глубинной песне Чаги: мое падение, должно быть, выглядело достаточно убедительно, чтобы он забросил охоту. Прости меня, Т. П., но ты поймешь: когда несешься к терминали над деревьями с итальянским «Мангустом» за спиной, ожидая, что тебя вот-вот разнесет в ничто «Стингер» с тепловизионным наведением, вариантов у тебя немного. Мне жаль твой микролет, Т. П. Но к дневнику я буду добра, обещаю».

Габи ненавидела эту незнакомую женщину за ее близость к Т. П. Костелло. Очередные следы чужих ног, очередной запах чужой женщины на ее Кении. Если она найдет имя Шепарда на этих грязных страницах, убористо, убористо исписанных лихорадочными черными чернилами, она скормит чертову штуковину шредеру.

«Я сказала Шепарду, что хочу упокоить твой призрак, – подумала Габи, – но теперь сама стала незримой тенью, прибывшей ночным самолетом, следующей за тобой по улицам Найроби, знакомящейся вместе с тобой с Т. П. Костелло, миссис Кивебулайя, доктором Питером Лэнгришем на вечеринке ирландского посла. Я приезжаю с тобой в «Ол Тукай», я лечу с тобой над Чагой; я смотрю, как вы сближаетесь и трахаетесь на арабской кровати в приморской банде^[72], я чувствую твои ревности и одержимости, которые толкают его на поиски тех мифических создателей Чаги, которых он любит больше тебя; а тебя толкают на его поиски. Я стою рядом, когда ты разбиваешь палатку в руинах старой ол-тукайской охотничьей базы, и вместе с тобой слышу голоса, доносящиеся из глубины Чаги, голоса, которые тебе кажутся зовом Лэнгриша».

«Я начинаю сомневаться, хватит ли мне запасов. Изначально я рассчитывала их на двадцать дней. Но может статься, что за это время я доберусь только до нижних склонов горы. Буйно растущая Чага запутывает чувство времени и расстояния: я не могу понять, как далеко, как быстро я зашла. Раньше я была так уверена; теперь глупость, с которой я думала, что смогу найти одного человека – которого, если я буду с собой честна, что случается редко, может уже и не быть в живых – на пяти тысячах квадратных километров в буквальном смысле иного мира, поражает меня. Ощущение изоляции колоссально.

Сегодня я видела верветку – пугливые глаза в переливчатых кронах. Кожистый парус – словно какой-то реликт из времен динозавров – прорастал из ее спины. Я сочла это недобрым знаком».

Выкурив две трети второй сигареты, Габи решила, что ей не нравится эта женщина. Все в ней было чрезмерным: ее описания, ее чувства, ее мнения, ее переживания, ее любовь. Она была как одна из тех жутких ирландских писательниц, которых видишь на поздних ток-шоу – пугающе красноречивых, считающих, будто они изобрели секс и ни у кого другого в жизни не бывает ни чувств, ни страстей, ни подлинных эмоций. Она темная, подумала Габи. Темная сторона луны.

«Вачагга, должно быть, последний гордый народ Новой Африки в своей нежно любимой кожаной куртке я, наверное, выгляжу как мечта фетишиста из героического фэнтези».

Габи нахмурилась и снова перечитала строчки в конце страницы и в начале следующей. Потом еще раз – и все равно в них не было никакого смысла.

«...последний гордый народ Новой Африки в своей нежно любимой кожаной куртке я, наверное, выгляжу как мечта фетишиста...»

Она поднесла дневник к лампе для чтения. Вот. Так близко к переплету, что заметить можно, только если ищешь. Два изъятых листа. Вырезаны чисто и аккуратно. Хирургическое удаление. Габи широко раскрыла дневник под лампой и внимательно пригляделась. Неровности в расположении листов выдавали места, где были вырезаны другие фрагменты. Ближе к концу сохранившихся страниц было меньше, чем вырезанных.

Пилот-сибиряк дзынь-дзынькнул. Через пять минут Ви-илсон, Найроби. Зажглись кириллические надписи «Не курить/Пристегните ремни». «Антонов» резко накренился. Загадка вырезанных страниц подождет. Сейчас Габи Мак-Аслан стоило побеспокоиться о том, что ей скажет Т. П. Костелло.

25

Т. П. Костелло не сказал ей ничего, встретив ее на аэродроме Уилсона. Он ничего ей не сказал, пока они садились в скайнетовский «лендкрузер» и пока они ехали в Найроби. Он ничего ей не сказал, когда они свернули на улицу Тома Мбойи или когда остановились у здания «СкайНет». И лишь когда он заглушил мотор и отдал ключи Габи, он заговорил.

– Я убираюсь отсюда.

– А я что делаю? – проныла Габи.

– А ты вот что делаешь, – сказал Т. П. Костелло, – едешь домой, ложишься в постель, спишь восемнадцать часов, а завтра, свежая, бодрая и энергичная, надеваешь самый профессиональный свой костюм, приходишь сюда, докладываешься Джейку Ааронсу и спрашиваешь его, нет ли каких-нибудь заданий для новой восточноафриканской корреспондентки спутниковых новостей «СкайНет». А машину, поскольку она тебе нужна, оставляешь себе. Что ты делаешь?

Пока Т. П. говорил, она опускала голову все ниже и в конце концов уперлась лбом в приборную доску. На бедрах заемных джинсов затемнели пятна от слез.

– Ты мудак, – прошептала она. – Сраный больной мудак. Я думала, что меня вышибли.

– А тебя чуть не вышибли. Знаешь, почему ты здесь, а не отвечаешь у регистрационной стойки в Кеньятте, для курящих тебе нужно место или нет? Потому что у тебя получилось. Это единственная причина. Потому что в этот самый момент за права на синдикацию ведется самая жаркая война предложений со времен Килиманджарского инцидента, и вещатели эфирные и кабельные швыряются в тебя долларами и дойчмарками. Потому что в этот самый момент наш близкий друг доктор Дэн стоит в Палате и требует рассмотрения обвинений, выдвинутых твоим репортажем, а ООН направляет специалистов по устранению негативных последствий, чтобы, цитирую, «снять Третью бакинскую дивизию с действительной службы», что в переводе на наш язык означает «выслать первым же „Ильюшиным“». Потому что в «Колючей акации» сплошь дисканты и чистые совести. Ты рискнула. Это сработало. В этот раз. Видишь ли, если ты еще хоть раз, хоть один раз что-то такое выкинешь, не согласовав со мной, я вышвырну тебя в родной Белфаст так быстро, что на твоей красивой попке фрикционные ожоги останутся. Что у тебя останется?

– Фрикционные ожоги. На попке, – повторила Габи, все еще не в силах поднять взгляд.

– Вот именно, – сказал Т. П., выходя из машины. – Ах да, чуть не забыл. Дармовых завтраков не бывает. Пока ты летела, позвонил твой приятель доктор Шепард. Думаю, тебе срочно нужно подключить к этому делу все свои контакты. Твой провокатор, Уильям. Похоже, его перевезли из «Западного Цаво» в каджиадский центр для дальнейших анализов. Его держат в специальном изоляционном отделе. В двенадцатом блоке.

Она добилась. Она всего добилась. Она была верна своей путеводной звезде, и взамен та подарила ей больше, чем она просила. Она поставила Габи перед камерой, но вдобавок позволила ей заглянуть в потаенное сердце, которое видели лишь немногие из людей, и, возможно, если Габи не сглупит, не станет слишком уж выкаблучиваться и все не испортит, дала ей мужчину, которого она хотела. Город, страна полнились возможностями. Что-то постучало в окно. Габи подняла голову. На подножке «лендкрузера» стоял бритоголовый мальчишка лет девяти или десяти, стучал указательным пальцем в стекло и предлагал ей купить модель космической станции «Согласие», которую соорудил из проволочных вешалок и разрезанных банок из-под «Хайнекена». Габи рассмеялась и всхлипнула одновременно, а потом вспомнила, что забыла рассказать Т. П. о дневнике Луны.

26

От славы к славе.

Т. П. завел великую ирландскую футбольную кричалку «Оле, оле-оле-оле» за пять минут до последнего свистка. Команда все еще распевала ее, направляясь в душ.

– Один – ноль, один миллион – ноль, – сказал Т. П., забирая выигрыш у своего юнектовского эквивалента.

Это была памятная победа. Габи с нетерпением ждала разбор гола под изобильное пиво, когда Двойняшки Манга закончат монтировать видео. Семьдесят пятая минута. Виктор Лутху из бухгалтерии посылает мяч над головой устрашающего юнектовского полузащитника Коджо Лэнга. Мяч приземляется у ног Габи Мак-Аслан, и левый фланг открывается перед ней, подобно вратам рая. Штрафная, и лучший в ее жизни поперечный пас над двумя защитниками, и голова Тембо оказывается в нужном месте, подлетает и отправляет мяч в ворота. Она напрыгнула на Фарауэя, цветастого, как ара, в своей дамочковпечатлятельной вратарской форме, обхватила его веснушчатыми руками и ногами.

– Эй, Кения! Я люблю этого мужчину! Раньше я думала, что он оболтус, а теперь считаю, что он – Иисус. Что бы в его сторону ни пнули, Фарауэй это остановит.

– Не хочешь обменяться футболками, Габи? – предложил Фарауэй, вернув себе самообладание.

Оксана Телянина подбежала и обняла их обоих. Ее одолжили команде «СкайНета». У сибиряков никогда не набиралось в одном месте достаточно людей для собственной команды. Со своими татуировками, в обрезанных велосипедных шортах и заемных бутсах она была грозной левой защитницей.

– Я чуть трусы не обмочила! – прокричала она. За ее спиной, рядом с угловым флагом, Габи заметила еще кое-кого.

Шепарда.

– Ты! – взвизгнула она, бросившись ему на шею.

– С такими длинными волосами и в обтягивающих лайкровых шортах ты выглядишь как лошадь, – прошептал он ей на ухо. – Я с удовольствием бы стянул их прямо сейчас и нагнул тебя над скамейкой запасных.

– Думал обо мне, пока меня не было?

– И ни о чем другом.

– Так что ты тут делаешь?

– Умыкаю тебя на свидание. У тебя есть с собой сменная одежда?

– Ага, повседневная и рабочая. Я не только выгляжу как лошадь, я и воняю, как она.

– Там, куда я тебя отвезу, ты будешь вонять еще хуже.

Она отступила на шаг, чтобы бросить на него из-под волос озадаченный взгляд искоса, против которого, она знала, не устоит ни один мужчина.

– Ты всегда такой настойчивый?

– Всегда.

Она вернулась в раздевалку за сумкой. Оксана Телянина расшнуровывала бутсы.

– Ты, он, да? – спросила она, изображая фики-фики левым указательным пальцем, пенетрирующим кольцо из правых указательного и большого.

– Я его даже еще не поцеловала, – сказала, переобуваясь, Габи.

– Он очень симпатичный. Такого мужчину много женщин хотят сбабуинить. Хочешь удержать – не забывай: serbski jeb. – Оксана завязала воображаемый узел на послушной конечности. Габи швырнула в нее пустой бутылкой из-под воды, вышла наружу и забросила спортивную сумку на заднее сиденье юнектовского «махиндры», в котором ждал Шепард. Он положил руку ей на бедро и тронулся с места.

– Куда ты меня везешь? – спросила она, не узнавая улиц.

– Говорю же, на свидание. – Шепард не убирал руки с ее бедра всю дорогу от Найроби через Кикорок, и Олоргесаиле, и западные города.

– То еще свидание, – заметила Габи, когда щебеночное шоссе сменилось красной грунтовкой.

– Есть повод для праздника, – сказал Шепард.

– Ты получил должность.

Он вскинул кулак над головой.

– ЮНЕКТА-мэн стремится все выше, и выше, и выше! Постоянный джетлаг. Постоянная «месть Монтесумы»^[73]. Способность процитировать любой бортовой журнал мира. Придется купить второй костюм. Около городского рынка есть индийский портной, который сошьет тебе что угодно за двадцать четыре часа. Возможно, даже синий костюм на все случаи жизни.

– Тебе ли об этом не знать, конькобежец.

– Габи, я дождаться не могу. Дождаться не могу, когда меня попросят куда-нибудь отправиться и с чем-нибудь разобраться. Иногда ты все-таки получаешь от жизни то, чего хочешь.

– Я знаю, – сказала Габи. – Порой карма берет отпуск, и все получают то, чего хотят, а не то, чего заслуживают. Новая восточноафриканская корреспондентка «СкайНет-Ньюс» приветствует нового выездного исполнительного директора ЮНЕКТА-Африка.

Они устремлялись на бескрайний запад.

– Мы едем к Маре^[74], – сказала Габи.

– Я хочу тебе кое-что показать, пока оно не ушло навсегда, – ответил Шепард.

Дорога из красного грунта превратилась в две колеи на зеленой, напоенной равнине, усеянной множеством деревьев. В тени дождей на эту землю переместилась великая миграция гну. Они были точно бурая река, блуждающая, делящаяся на притоки, и заводи, и петли, такие широкие и ленивые, что казалось, будто миграция застаивается, обращаясь болотом пасущихся особей. Но они не могли остановиться, как река не может воспротивиться притяжению, влекущему ее к морю. «Махиндра» ехал все дальше по огромной равнине. Габи заставила Шепарда остановиться на вершине длинного гребня, возвышавшегося над широкой зеленой долиной, полной животных. Она достала из спортивной сумки вижн-камеру и встала в багажнике джипа, медленно снимая панораму.

– Уловить не получится, – сказал Шепард.

– Знаю, – ответила Габи в своих футбольных гольфах, блестящих шортах и желто-зеленой футболке с надписью «Мак-Аслан» и девяткой на спине и скайнетовским глобусом на груди. – Мы никогда не думаем о том, что вся красота тоже исчезнет.

– Преобразится в иную красоту, – поправил Шепард.

– Грозную красоту, как у Йейтса^[75], – сказала Габи.

Лагерь был разбит между двумя акациями рядом с берегом сезонного притока Мары. Он состоял из двух палаток, брезентового сортира, полевого душа – бочка из-под бензина плюс кран, – костра, столика с двумя складными стульями и трех вооруженных «калашниковыми» егерей с обшарпанным «Ниссаном-Сафари».

– Мы спим в правой палатке, – сказал Шепард.

– «Мы»? – переспросила Габи.

– Ну, можешь спать в левой, если она тебе больше нравится. Ребята жаловаться не станут. Вечерняя фотоохота в пять. Ужин – после наступления темноты. Нужен душ – попроси ребят. Они тактичны, то есть как они за тобой подглядывают, ты не заметишь.

Один из егерей поехал с ними в «махиндре» показывать животных. Остальные два уехали в другую сторону на «ниссане». «Подстрелить ужин», – сказал Шепард. Он вел джип сам, по указанию егеря погружаясь в казавшийся непроницаемым буш или съезжая с невозможно крутых склонов.

– Тебе это нравится, да? – крикнула Габи.

– Я опоздал родиться на восемьдесят лет, – прокричал в ответ Шепард. – Хотел бы я жить во времена «Юнион Джека»^[76], вторых завтраков в «Норфолке» и виски в сафари-клубе «Гора Кения», куда не пускали женщин. В дни лорда Абердэра^[77], и барона фон Бликсена^[78], и «Белого зла»^[79], когда была только земля, и расхаживающие по ней животные, и рассеянные племена с их скотом.

– Но тебе нравится и Чага.

– В этом-то и дилемма. Мне нравится и то, и это, но одно не позволит выжить другому.

Солнце уже село, когда они вернулись в лагерь под акациями. Ночь была такой чистой и бесконечно глубокой, какими бывают лишь африканские ночи. Охота егерей прошла успешно, и они накрыли стол у костра. На нем были белый лен, хороший хрусталь и бумбокс, игравший Моцарта.

– Ты хорошо все спланировал, – сказала Габи, помывшаяся и переодетая в рабочую униформу из жокейских штанов, сапог и шелка – одеваться формальнее она была неспособна. – А что бы ты сделал, если бы я сказала «нет»?

– Похитил тебя, – ответил Шепард, одетый в тот самый помятый льняной костюм, который она видела на нем тогда, в Каджиадо – одеваться формальнее он был неспособен. Он разлил вино. Егеря принесли стейки из антилопы. Потом был виски. Габи покрутила в руках хрустальный стакан и спросила:

– Могу я взять у тебя интервью сейчас?

– Здесь? Сейчас? Для «СкайНет»?

– Нет, – Габи посмотрела на него поверх стакана – еще одна ловушка для мужчин, которой она выучилась. – Для меня. Я хочу узнать, кто ты такой, Шепард. Я хочу знать подростковую чепуху: какой у тебя знак зодиака, какой твой любимый цвет, что ты любишь пить.

– Телец. Зеленый: точный оттенок твоих глаз. На три пальца «Уайлд Тёки» с небольшим количеством льда и чайной ложкой простой воды.

– Любимая музыка.

– Ты ее слышишь.

– Будь ты элементом, чем бы ты был?

Он замялся, на мгновение сбитый с толку сменой подхода Габи.

– Это в смысле водородом, гелием, литием?

– Примитивнее. Землей, воздухом, огнем, водой.

– Землей.

«Да, это так», – подумала Габи Мак-Аслан, прикуривая от свечи.

– Какой ты цвет?

– Я тебе уже сказал.

– Ты сказал, какой у тебя любимый цвет. Я спрашиваю, каким цветом ты, по-твоему, являешься.

Он на мгновение задумался под медленно вращающимися звездами.

– Чем-то вроде выцветшего терракотового; того оттенка, какой принимали горшки с травами моей матери, простояв два лета на солнечной стороне крыльца.

«Да, ты говоришь правду», – подумала Габи Мак-Аслан.

– Какое ты время года?

– Это странный способ брать интервью.

– Это единственный способ брать интервью, если хочешь узнать что-то ценное.

Он молчал на протяжении трех глотков виски.

– Осень, – сказал он. – Осень в Небраске – сплошь серебро и золото; серебро инея, золото хеллоуинских тыкв на задних дворах, и желтых помидоров на ветке, и голых полей убранной кукурузы, и желтой каймы горизонта под фиолетовыми снежными тучами, приходящими от Дакот. Осень, которая есть холод вечеров, когда ты разводишь огонь, и твой виски ловит его свет и жар; которая точь-в-точь как строчка из песни о ветре, что свистит над равниной, и забирается в стрехи, и ты слышишь, как дребезжит черепица, но не спешишь о ней беспокоиться; пока не спешишь.

«Господи боже, – подумала Габи, – я вот-вот займусь сексом с фильмом Фрэнка Капры^[80]. Нет, это несправедливо. Ты с такой же любовью говорила бы о Доме смотрителя и Мысе с его разными временами года и настроениями».

– Дерево, ткань, керамика или металл?

– Керамика.

– Барокко, классицизм, романтизм, модерн?

– Классицизм. Ты не записываешь.

– Я записываю туда, где это имеет значение. Круг, квадрат, треугольник?

– Чуть округлый квадрат. Или чуть оквадраченный круг.

– Равнины, горы, леса или острова?

– Равнины. Над которыми свистит вышеупомянутый ветер. И где кукуруза на высоте слоновьего глаза.

– Какая ты машина?

– Что-то вроде того, на чем я и так уже езжу. Может, один из старых британских «лендроверов», на которых можно было бесконечно колесить по любому рельефу в любых условиях, и они всегда тебя прощали. Но с «плавниками», крыльями и вайтволлами^[81] от тех машин пятидесятых годов, которые постоянно мелькали в старых рок-н-рольных фильмах и казались размером с Род-Айленд. Если в этом есть какая-то логика.

«Идеальная логика. Ты начинаешь понимать, Шепард. Я знала, что так и будет. А я начинаю понимать тебя».

– Какое ты животное?

Он вздохнул.

– Что-то большое и мудрое, способное далеко видеть на равнине, как жираф, но не такое нелепое, как жираф. Не стадное. Я никогда не был командным игроком.

«Знаю, конькобежец».

– Но не одиночное, как леопард. Лев. Вот кто я такой.

– Какое ты чувство?

Шепард отставил стакан. Теперь он был ее. Последний вопрос сделал это необратимым. Ожидание было теплым сиянием виски внутри.

– Осязание, – сказал он, встал со складного стула, очень нежно взял ее за руку и повел к правой палатке.

– Нам ничто не угрожает? – спросила Габи.

– Егеря стоят на страже, – ответил Шепард, не поняв вопроса.

– Предупреждаю, я издаю жуткие кошачьи звуки.

– Тут все издает жуткие кошачьи звуки.

– Тогда ладно, – сказала она, легла на пол палатки и потянула Шепарда на себя.

Перед вторым разом она сказала ему, что хочет попробовать кое-что особенное. Он ухмыльнулся ленивой, довольной улыбкой поохотившегося кота, как все мужчины, которые удовлетворены, но не до конца насытились. В палатке нашлось достаточно веревки. Габи вознесла молитву тотемным духам Оксаны Теляниной, быстро привязывая Шепарда к колышкам палатки. Он много смеялся, хоть земля и была жесткой.

– Подожди, парниша, скоро ты перестанешь это делать, – пообещала Габи, залезая на него и прижимаясь рыжим лобком к его подбородку. Через десять минут он издавал жуткие кошачьи звуки. Еще через десять минут – умолял. Еще через десять – пребывал в измененном состоянии сознания: взгляд зафиксирован на коньке палатки, каждый мускул натянут как струна. Через десять минут после этого Габи смилостивилась и позволила ему кончить. Вымотанная, ликующая, c ноющими мышцами, она поцеловала его соски и свернулась рядом, свивая гнездышко в его тепле, твердости, запахе и уютной мужественности. В этом гнездышке она и уснула. И проснулась в предрассветной тьме, с ужасом вспомнив, что Шепард до сих пор привязан.

У него все слишком затекло и болело, чтобы вести «махиндру» во время утреннего сафари. Сидевший за рулем егерь много улыбался. Как и его коллеги, подавшие завтрак из стейков с шампанским. Тем вечером перед ужином Шепард увез Габи на «махиндре» далеко от лагеря.

– Хочу показать тебе что-то особенное, – сказал он.

Прохлада загнала марево и пыль обратно в землю, и в пространстве между днем и тварями, охотившимися в ночи, распустилась вокруг Габи. Шепард вел «махиндру» вдоль тропы антилоп гну, которая была старше любой человеческой дороги. Миграция передвигалась по ней сотню тысяч лет. Фары выхватывали из сумерек глаза; отставшие на первобытном пути на запад, к зеленеющим равнинам Мары. Габи никогда не видела солнце таким большим, покоящимся на краю мира. Шепард остановил машину посреди огромной равнины.

– Жди и смотри, – сказал он.

Сумерки сгустились, приобретя цвет индиго. Летние звезды проступили над равнинами Африки на темном востоке.

– У тебя бывало так, что ты выходил ночью, смотрел на звезды и видел их очень маленькими и близкими, крошечными точками света? – прошептала Габи, подражая позе Шепарда. – А потом твое восприятие выворачивалось наизнанку, и ты осознавал, что они невообразимо велики и далеки, и это ты мал и незначителен, и это было священное знание – что ты невелик, но жив, а они огромны и великолепны, но мертвы, и поэтому ты бесконечно более велик и важен, чем они когда-нибудь будут?

– Там, откуда я родом, небо такое же, как земля: огромное, головокружительное, бесконечное, – тихо сказал Шепард. – Зимой, в те ночи, когда дующий из Канады ветер так холоден и сух, что замораживает дыхание в легких, созвездия сверкают, как лед. В такие ночи можно упасть в небо и вечно падать между всех этих ледяных мерзлых звезд.

– Вот за что я не могу простить БТО, – сказала Габи. – Он отбирает у нас звезды. Они не далекие и непостижимые, а близкие, живые, разумные. Мне не нравится мысль о том, что в нашем небе есть кто-то еще, делающий нас маленькими.

– Видишь, вон там? – Шепард показал пальцем. – Левее Антареса. Градуса на два.

– Змееносец?

– Умеешь ориентироваться в небе. Вот откуда они. Информация прошла по горячей линии ЮНЕКТА вчера утром. Газовые облака в системе Ро Змееносца, на краю петли Скорпиона. С тех пор, как мы высказали гипотезу, что создатели Чаги могли развиться в космосе, орбитальные телескопы анализировали спектры космических молекулярных облаков. Там есть все стройматериалы для жизни: углеводороды, аминокислоты, РНК. Это благодаря космическим облакам вычислили существование первых бакиболов. Мы обнаружили у Ро Змееносца спектры сложных фуллеренов, практически идентичные тем, которые «Толкин» наблюдал на Япете. Только эти примерно на восемьсот световых лет ближе к центру галактики. Если мы сделаем смелое допущение, что создатели Чаги распространяются со скоростью в один процент от скорости света, значит, наши телескопы наблюдают за цивилизацией, которой не меньше сотни тысяч лет, а скорее всего, намного больше.

– Петер Вертер сказал мне, что мы не в первый раз вступаем с ними в контакт, – вспомнила Габи. – Первый контакт был на самой заре человечества, на этих равнинах, три-четыре миллиона лет назад.

– За это время они могли распространиться по всему рукаву Стрельца. Одному богу ведомо, как давно они путешествуют, насколько они стары, откуда они родом.

Темно-красная линия льнула к западному горизонту под фронтом фиолетовых облаков. Тишина была беспредельной.

– Шепард, – прошептала Габи. – Ты меня пугаешь.

– Я и себя пугаю, – ответил Шепард. – Ты права. Звезды нам больше не принадлежат. И никогда не принадлежали. Что-то добралось до них прежде нас, прежде чем мы начали существовать.

– Можем взяться за руки и насвистеть «Так говорил Заратустра»^[82], – предложила Габи.

Она увидела, как лицо Шепарда наморщилось от смеха, а потом он внезапно приложил палец к ее губам.

– Тсс. Они здесь. Смотри.

Они вышли из мрака под тенистыми деревьями – сначала большая львица: голова гордо поднята, ноздри раздуты, пасть открыта, пробует ночь на вкус. За ней – две самки помоложе, идущие поодаль друг от друга, прикрывая бока королевы. Следом шли львята. Их было девять, из двух пометов; некоторые были заметно крупнее и самостоятельнее других. Они следовали за верховной львицей неровной колонной, порой отходя на два-три шага, чтобы понюхать колючий куст или помет гну. Замыкала шествие старая самка с отвислыми брылями и животом.

Прайд прошел в десяти футах от бампера «махиндры». Один львенок сел, задрал заднюю лапу и вылизал себе промежность. Матриарх взглянула на тлеющий горизонт, на джип с его зачарованными пассажирами, и двинулась дальше. Детеныши последовали за ней. Львы растворились в великой тьме.

– Егеря за ними приглядывают, – сказал Шепард. – Они рассказали мне, где их найти. Прайд потерял двоих: одного убили гиены, второго отказалась кормить мать. Но я думаю, что теперь у них все будет хорошо.

– Шепард, – сказала Габи Мак-Аслан. – Спасибо тебе. Это был драгоценный подарок.

– Ты тоже так думаешь? – спросил Шепард. Он завел машину и поехал обратно по древней тропе гну под огромными яркими звездами Южного полушария.

– Расскажи мне о своих детях, – попросила Габи. – О своих львятах.

* * *

Их звали Фрейзер и Аарон. Фрейзеру было тринадцать, Аарону только что исполнилось одиннадцать. Фрейзер обладал даром харизмы. Мир всегда будет у кончиков его пальцев, ему не придется даже тянуться. Аарону придется тяжело трудиться ради всего, чего он захочет, но вопреки этому – а может быть, благодаря – имя Аарона узнает весь мир. Фрейзер будет завоевывать сердца, разбивать сердца, и будет счастлив. Счастье Аарона всегда будет заработанным, а значит, более ценимым. Не страшась ревности Габи ко всем, кто знал его глубже и раньше, в жизни и отношениях, которые она не могла ни разделить, ни стереть, Шепард сказал, что мальчики были единственным, что вышло хорошего из его брака.

– Мы рано женимся, – сказал он, – народ равнинных штатов. Зимние люди. Это что-то глубоко укорененное в психике, нужда в ком-то, кто защитит тебя от большого неба, в паре приятных теплых ног, которые разделят с тобой постель. Мы познакомились на сборах конькобежцев. Я учился на втором курсе Айовского государственного, на биохимии с дополнительной биофизикой. И занимался коньками. Она была дерзкой: подошла прямо ко мне, поздравила с победой и сказала, что у меня самые симпатичные бедра, какие она видела. И самая заметная линия трусов. И еще – что у нее фетиш на парней в трико с тех пор, как Кристофер Рив заставил ее поверить, что человек на самом деле может летать.

Мы поженились следующей весной. Слишком скоро, мы были слишком молоды. Но откуда тебе это знать, когда тебе всего двадцать. Ты не понимаешь даже, кто ты такой, не говоря уже о том, чего хочешь. Но мир вынуждает нас принимать все серьезные решения прежде, чем мы наберемся мудрости, чтобы сделать правильный выбор. Образование, карьера, отношения, то, как ты хочешь провести отмеренный тебе срок: половина самых важных жизненных решений принимается до того, как у тебя появляется банальное право голосовать. Ты можешь растить семью, но тебе не позволят купить выпивку в баре.

Мы поженились на том жарком этапе любви, когда вам снятся влажные сны, вы не можете есть и срываете друг с друга одежду. Мы и не представляли, что любовь может измениться; когда она изменилась, мы подумали, что она умирает. Тогда мы решили завести Фрейзера. Точнее, тогда Карлинг решила завести Фрейзера. Нет, это жестоко. Мы совершили хороший поступок из дурных соображений, и, конечно же, все вышло не так, как мы планировали, и мы накрутили себя еще сильнее, испугавшись, что вместе нас удерживает только ребенок. Аарон родился, когда мы только-только переехали в Санта-Барбару, чтобы я мог начать докторантуру в УКСБ. Карлинг к тому времени наскучило играть в «зеленую», и она нашла себе работу в архитектурной конторе. Все деньги уходили на оплату детского сада, зато нам не нужно было иметь дело с блевотиной и «Улицей Сезам». Мне приходилось работать ночами, чтобы получать компьютерное время, Карлинг была мисс С-Девяти-До-Пяти, и поэтому я колесил по всему городу в громоздком желтом «вольво», который мы прозвали Хряком, – покупал продукты, забирал из школы, отвозил в садик, а в промежутках пытался спать, есть, читать, пылесосить и отдыхать. Что, наверное, неплохо для укрепления отцовско-сыновних отношений – но не для брака. Определенно не для брака. Четыре совместных часа оставляют большое пространство для неверности. Я снова делаюсь жесток. И зол.

– Она тебе изменила? – Метеоритный град угас в небесах над равниной Мары. «В этом небе можно увидеть бесконечность, – подумала Габи. – Внешнюю и внутреннюю. И прошлое, в те ночи, которые так тихи, теплы и близки, что слышно дыхание континента».

– Со своим боссом из архитектурной конторы. Все клише. Вот что ранило больше всего. Все эти клише. Кажется, будто спутница твоей жизни, твоя любовница, мать твоих детей сможет удивить тебя хотя бы в этом. Но только не она. Все клише. Дети достались ей. А вот мужчину она не удержала. Я обещал не быть жестоким и злым, но до сих пор испытываю от этого огромное и крайне мелочное удовольствие. Все то время, пока она изменяла мне с ним, он изменял ей с женщиной, которую встретил в БДСМ-клубе. Все то время, пока Карлинг стояла перед судьей, рассказывая, что образ жизни этого человека означает наилучшее будущее для ее сыновей, он был подвешен за яйца к потолку Мисс Плётки. Я чуть не лопнул от смеха, когда об этом узнал.

– Тебе не хватает мальчиков?

– Не хватает, как не хватало бы правой руки. Когда они не здесь, я словно бы неполноценен. Они прилетают дважды в год, проводят тут неделю на Пасху и чуть больше – в конце лета.

– Это предупреждение?

– Наверное. Скорее, не о том, когда они прилетают, а о том, когда улетают.

– Ты слишком серьезно воспринимаешь эти отношения.

– Когда тебе за сорок, ты разведен и живешь в двадцати тысячах миль от своих детей, ты учишься не играть с отношениями. Это квантовый вопрос. Да или нет. Все или ничего. Никаких игр, Габи.

– Я не играю в игры, Шепард.

– Играешь.

– Не с тобой.

– Игроки не способны остановиться.

– Может, тогда на этом и закончим? – спросила Габи; норов вспыхнул в ней, как внезапный всепоглощающий пожар в саванне.

– Вот об этом я и говорю, Габи. Игры. Чего ты хочешь?

– Я хочу тебя, Шепард.

– А я хочу тебя. Я хочу эту рыжую зеленоглазую кельтскую фурию с ее неразборчивым варварским акцентом, с ее веснушчатой, как у маленькой девочки, кожей, с телом как у самой мудрой и греховной шлюхи в аду, с ее чрезмерно вспыльчивым характером, и ее гордыней, и ее амбициями, и ее безрассудством, и ее инфантильностью, и ее самовлюбленностью, и ее щедростью, и ее отвагой, и ее энергичностью.

– Вы, мужики, полны дерьма.

– Зато это гарантированно свежее дерьмо каждый день.

В лагере уже был накрыт стол к ужину. Егеря стояли наготове. Габи нырнула в палатку и вылезла оттуда с тканевым свертком в руках.

– Подарок для тебя. Дашь-на-дашь. Старая футбольная традиция: обмен футболками. – Шепард развернул сверток, на мгновение нахмурился при виде монашки и ее застиранного почти до нечитаемости откровения. Потом улыбнулся, встал, расстегнул рубашку и снял ее. Прежде чем он успел надеть футболку, Габи положила руку ему на грудь и повлекла его, словно примагниченная, в правую палатку.

К сербскому методу они той ночью не прибегали, но то, чем они занимались, было таким приятным и таким долгим, что они почти забыли о тех вещах, что оставили в холодном прошлом, и о длинных пальцах, которыми эти вещи касались их жизней.

27

НАСА потратила больше денег, чтобы купить спутниковую компанию, чье стартовое окно присвоила, чем на аренду орбитального корабля ГОР, который поднял реактивный аппарат к «Согласию». Они надеялись отбить и перекрыть затраты, когда зонд «Гайя» выйдет на орбиту вокруг БТО и начнет присылать изображения. Новостные службы уже торгуются. Так руководители проекта сказали финансовым менеджерам. Никто из них и не думал, что посредниками первого контакта станут бухгалтеры.

План миссии был таков. Двигательный аппарат сблизится с «Гайей» на подлете к Юпитеру, пристыкуется и включит двигатели, чтобы перенаправить зонд на путь, который приведет его на полярную орбиту вокруг Большого Тупого Объекта. Вращение диска позволит зорким сенсорам «Гайи» исследовать всю его поверхность.

За восемь часов до запуска с «Согласия» с авиационной базы «Эдвардс» взлетел флот беспилотных одноступенчатых грузовиков ВВС США, сопровождаемый военным шаттлом с командой специалистов на борту. Была проведена коррекция расчетов полезной нагрузки. Требовались дополнительные баки с реакционной массой, причем нового, более эффективного дизайна. Никто из многонационального экипажа «Согласия» не верил этому, глядя, как V-образный шаттл ВВС стыкуется с перехватчиком на монтажной орбите, поворачивается к звездам черным тугоплавким брюхом и извергает космических рабочих в экзоскелетах и паукообразные канадские механизмы из грузового отсека. Новый и более эффективный дизайн; со звездами и полосами на боку, да еще и требующий установки военными специалистами?

Шаттл ВВС ушел с орбиты за несколько секунд до запуска. Двигатели безопасного удаления вспыхнули синим. Перехватчик «Гайи» вышел на орбиту запуска. Через пятьдесят километров заработал главный двигатель. Водородное пламя исчезло в бескрайней ночи. Пересекая орбиту Марса, перехватчик сбросил поспешно установленные военными баки с топливом и перешел в режим торможения. Эта информация, единственная из всего, что касалось полета перехватчика, поднялась по малоизвестной иерархической цепочке НАСА прямиком на стол президента Соединенных Штатов.

28

Когда Габи Мак-Аслан вернулась, первобытная и сияющая, в старый дом миссионера, Мириам Сондхай сообщила ей, что у нее гость. Габи с удивлением обнаружила, что на скрипучем кожаном диване сидит и пьет сваренную Мириам масалу Т. П. Костелло. У нее-то была безумная мысль, что это сестренка Реб прилетела в Кению, ведомая такой же причудой, какие направляли ее через всю жизнь, – взглянуть, что Габи сделала со звездным гобеленом.

На журнальном столике стояла дорожная сумка Габи.

– Ну что ж, теперь, когда она закончила трахать до потери сознания новенького блестящего выездного директора ЮНЕКТА, быть может, новая восточноафриканская корреспондентка «СкайНет» соизволит отработать свою омерзительно завышенную зарплату, – сказал Т. П.

– Ты рылся в моих вещах, – прорычала Габи. Сумка была кое-как набита непрактичным бельем, а косметики в ней почти не было. – Ты трогал мои трусы, Т. П. Костелло. Наверняка еще и нюхал.

– Нужда заставила. У меня для тебя задание.

– Отправь Джейка. Он – старший восточноафриканский корреспондент.

– Джейк болен.

– На этой работе не болеют.

– Он болен, – ответил Т. П. Его лицо было неподвижно и непроницаемо, как маска кабуки. – У тебя десять минут на то, чтобы сбросить эти футбольные шмотки, перестать вонять как труселя охотника и стать похожей на профессиональную журналистку. Десять минут – и я тащу тебя в Кеньятту такой, какая есть. Тебе нужно успеть на самолет. Паспорт твой тоже в сумке, не беспокойся. И флакон фактора-восемь. На Мальдивах он тебе пригодится.

– На Мальдивах?

– Фуа-Мулаку всплывает.

– Сразу видно, что сумку мужик собирал, – сказала Габи, копошась в ней в поисках душевых принадлежностей. – Про тампоны и не подумал.

29

За рифом дно резко уходило вглубь и вода меняла цвет с прибрежного бледно-зеленого, в котором можно было разглядеть на песке тени маленьких коралловых рыбок, на ультрамарин такой прозрачности, что, заглянув за поручень, можно было себе представить глубоководных хищников, синих в синеве, бесконечно рыщущих в тысяче футов под тобой. «Си-Кэт» прошел через брешь в рифе и набрал скорость. Остров уменьшился до полоски кораллового песка и зеленых пальм, потом – до темной линии в море, и наконец потерялся за горизонтом. Большой катамаран когда-то перевозил отдыхающих между Сейшельскими островами, но ЮНЕКТА зафрахтовала его для обслуживания своих баз в Индийском океане. Теперь он возил журналистов со всего мира. Этим ясным августовским утром на катамаране собралось три сотни репортеров со своими оруженосцами. Дела в баре шли как никогда бойко.

Команда «СкайНет» готовилась к спутниковой связи с Лондоном на задней прогулочной палубе.

Фарауэй подключал микрофон Габи, Тембо пробовал ракурсы: «Не на прямом свету, у тебя глаз будет не видно, а зрители не верят тому, чьих глаз не видят». Габи смотрела на птиц, сбивающихся в стаи и пикирующих над вспененной судном водой. Море монолитно, подумала она. Цельно. Едино. Над той частью единого моря, которая разбивается о Мыс, сейчас утро. Папа вот-вот вернется с утренней прогулки, Реб поставит эспрессо булькать в кофеварке на плите. Они включат ранние спутниковые новости как фон для кофе и булочек из «Маркса энд Спенсера». Пэдди сядет под столом и будет стучать хвостом в ответ на каждое слово, оканчивающееся на «и». И неожиданно, шокирующе, в их утро с экрана ворвется Габи с прямым репортажем об удивительных событиях в экзотических местах. Оно монолитно, море, и огромно. Больше, чем все, что ты можешь к нему принести. Никакой человеческой заботе не сравниться с его трансцендентальной цельностью. Так зачем бояться, если все приходит из моря и в море возвращается?

– Я тебя соединяю, Габи, – сказал Фарауэй. Она кивнула. В ухе у нее шептал голос Джонатана Кьюсака, ведущего программы «Мир сегодня утром»:

– А сейчас на спутниковой связи наша новая восточноафриканская корреспондентка Габи Мак-Аслан.

«Восточноафриканская корреспондентка, Габи Мак-Аслан. Я! Помогите!»

* * *

Тембо подал ей знак. Она смахнула волосы с лица. Зажегся сигнал «Передача», и Джонатан Кьюсак сказал:

– Итак, Габи, что же все-таки происходит в Индийском океане?

Четверть секунды Габи казалось, что ее стошнит в прайм-таймовом прямом эфире.

– Что ж, Джонатан, я нахожусь на пресс-корабле, направляющемся к «Востоку-семьдесят пять», постоянной плавучей платформе ЮНЕКТА для наблюдения за объектом Фуа-Мулаку. До нашего прибытия осталось чуть больше часа, оно ожидается примерно в час тридцать по нашему времени.

– И что же произойдет, когда вы туда прибудете? – спросил Джонатан Кьюсак в девяти тысячах миль от нее. Габи снова смахнула волосы с лица. Фарауэй скривился и изобразил, что перерезает себе горло большим пальцем.

– Немного общей информации: Фуа-Мулаку, или, если использовать его официальное наименование, объект «Мальдивский хребет», был четвертым биологическим пакетом. Он упал в воды Экваториального канала и ушел на глубину примерно шесть тысяч футов. К тому времени, как ЮНЕКТА определила место падения, пакет уже колонизировал девятикилометровый участок морского дна в восьмидесяти километрах к северо-востоку от острова Ган. Подводные формы Чаги очень сильно отличаются от наземных тем, что, закрепившись, растут вверх, а не в стороны. Фуа-Мулаку застал ученых врасплох, потому что приблизился к поверхности гораздо быстрее, чем было предсказано, – изначально речь шла о середине ноября, но теперь очевидно, что он покажется из-под воды в течение следующих нескольких часов.

– Можете ли вы хотя бы приблизительно описать то, что нам предстоит увидеть? – спросил Джонатан Кьюсак.

«Когда-то я по нему сохла, – подумала Габи. – Он был моей главной фантазией из мира медиа. А теперь этот атласно-сабельный голос шепчет мне в ухо».

– ЮНЕКТА создала довольно детализированную радарную модель: Фуа-Мулаку похож на конус с отсеченной верхушкой, основание которого находится на дне океана, а верхняя часть – в двадцати метрах под поверхностью. Конус состоит из нескольких различных уровней, расположенных друг на друге, – представьте себе гигантский свадебный торт. За последний месяц скорость роста Фуа-Мулаку увеличилась до сорока метров в день, и мы ожидаем, что верхняя структура покажется на поверхность в течение следующих пяти часов.

– Мы будем переключаться на Мальдивы по мере развития ситуации; а пока, Габи Мак-Аслан, спасибо вам.

Она выдерживала улыбку, пока Тембо не дал отбой, а сигнал трансляции не погас. Со стороны репортеров, выползших из бара взглянуть на боевое крещение, донеслись аплодисменты и одобрительные крики. Пол Малруни, человек Си-Эн-Эн в Африке, принес ей что-то с ромом и кубиками льда.

– Я при первом прямом включении обмочил штаны, – сказал он. – Смотрел в камеру и говорил об эпидемии холеры в руандском лагере для беженцев, а по ноге и ботинкам у меня текло. Слава богу, что нас показывают только выше пояса.

Мониторы отслеживания курса, установленные в местах скопления пассажиров, показывали, что «Си-Кэт» преодолел половину пути, и журналисты начали перемещаться на переднюю палубу, чтобы впервые увидеть краны «Востока-семьдесят пять». В море, как и на суше, ЮНЕКТА была вынуждена совершать креативные покупки. Несколько взяток в нужных местах перебили предложение индонезийской разделочной верфи на покупку декомиссованной платформы разведочного бурения, принадлежавшей «Роял Датч/Шелл». Батискафы и оборудование для удаленной работы были добыты на стомильной свалке металлолома, в которую превратила восточный берег Шотландии нефть Северного моря. Половину экипажа «Востока-семьдесят пять» набрали из сокращенных абердинских нефтяников, которые неловко себя чувствовали в одних каютах с беспечными исследователями из Вудсхольского океанографического центра.

Когда «Си-Кэт» приблизился к «Востоку-семьдесят пять», обогнув гидросамолет «Бериев», заправлявшийся из топливного понтона, выскочившие между ног платформы надувные лодки «Джемини» начали наворачивать вокруг катамарана яростные круги.

– Протестующие из «Гринписа», – сказал Пол Малруни. – Не знаю, в чем они винят ЮНЕКТА – эту штуку не она создала. – Когда резиновые лодки сделали последний круг и унеслись к дряхлому греческому парому с радугой на носу, стоявшему на якоре милей западнее, он прокричал: – Идите поплавайте на своих дурацких лодчонках вокруг Япета или газового облака возле Ро Змееносца, если хотите протест кому-нибудь выразить!

Р. М. Шривапанда, директор «Востока-семьдесят пять», встречал гостей на понтоне. Это был смуглый терпеливый тамил в одном из тех костюмов с круглыми воротниками, которые так хорошо смотрятся на индийцах и так плохо – на всех остальных. Левую руку он держал в кармане: по торопливому брифингу Т. П. в аэропорту Габи помнила, что он потерял левую кисть при близком контакте с лодочным винтом, когда нырял у берега Шри-Ланки. Ему не хватало только белого персидского кота в уцелевшей руке да двадцати женщин в красных облегающих комбинезонах и с автоматами, чтобы стать криминальным боссом из фильмов про Джеймса Бонда, стремящимся завоевать мир со своей базы в Индийском океане. Вот только Джеймс Бонд ждал на первом уровне, в мешанине треног, спутниковых тарелок и корреспондентов, выплескивающихся из лифтовых клетей в поисках самых лучших ракурсов. У него был самодовольный вид человека, имеющего официальное право путешествовать куда угодно и делать что угодно от имени ЮНЕКТА.

– Ты! – завопила Габи.

– Я! – согласился Шепард. Он пробился к ней через поток новостников. Послышался крик Фарауэя. Он нашел место с несравненным видом на объект «Мальдивский хребет»: «воронье гнездо» на главной коммуникационной мачте «Востока-семьдесят пять». Тембо забрался наверх, подключил камеру и начал снимать фоны. Когда Фарауэй протянул руку, чтобы втащить Габи, Шепард быстро и тихо сказал:

– Переезжай ко мне. Я хочу спать с тобой, просыпаться с тобой, завтракать с тобой, совершать акты личной гигиены с тобой.

– Иисусе, Шепард, умеешь ты выбирать моменты, – сказала Габи, карабкаясь на мачту.

– Это ответ? – крикнул вверх Шепард. Но Габи уже смотрела на то, что скрывало море. Чтобы это разглядеть, требовался трюк, как на модных картинках из тех времен, когда Габи была еще подростком, – они походили на кучу разноцветных спагетти, но если посмотреть сквозь них, магическим образом превращались в трехмерных прыгающих дельфинов или динозавров. Здесь трюк был похожим: нужно было смотреть не на поверхность воды, а сквозь волны и рябь, чтобы узоры света, тьмы и цвета слились воедино и образовали картинку.

«Не очень-то он похож на свадебный торт, – подумала Габи. – Он вообще ни на что особенно не похож, кроме себя, кроме того, чем его замышляли его создатели. Если у него были создатели, если эти круглые, белые, похожие на мозги штуки – не естественные формы, если эти глубокие борозды и извилистые синие гребни – не просто причуды эволюции, если эти хребты там, внизу – не что-то, имевшее некогда смысл и предназначение на какой-нибудь планете среди газовых вуалей Ро Змееносца, а здесь, в восьмистах световых годах оттуда, сделавшееся пустым атавизмом».

– Дракон в море, – благоговейно сказал Тембо. – Как написано в книге Иезекииля^[83].

«Об этом написано на куда более древних страницах, – подумала Габи. – Это записано в памяти вида, в тех самых генах, благодаря которым младенцы умеют плавать, пока не научатся бояться воды. Кракен. Змей Мидгарда. Морские боги, и русалки, и коварные океанские женщины-духи. Нечто, живущее в море».

Система громкой связи исторгла скулящие помехи. Голос с шотландским акцентом объявил, что через пять минут в комнате отдыха на третьем уровне начнется распределение мест. Габи пробилась в очередь к женщине, сидевшей за столиком с ПИМ и коробкой бейджей и распределявшей места на наблюдательных вертолетах. Она подошла к столику и назвала имена членов своей съемочной группы.

– Ей место не понадобится, – сказал кто-то у нее над ухом, и прежде чем Габи успела возразить, что если у нее не будет места, то не будет и работы, ее оттащили в тихий уголок около сдвинутых бильярдных столов. Ждущие своей очереди журналисты пялились.

– Скорее всего, я об этом пожалею, – сказал Шепард. – Хватай свою команду и иди за мной.

30

– Это на меня никогда не налезет. – Габи Мак-Аслан держала в руках красный с серебром костюм с большими черными цифрами спереди и сзади.

– Он тянется, – сказал Шепард. Он уже надел свой костюм поверх плавок. Потом провел большим пальцем по швам.

– От него воняет, – пожаловалась Габи. – Кто его последним надевал?

– От него воняет тобой. Он сделан из синтетической кожи, такой же, какую приживляют жертвам ожогов, только с кое-какими химическими трюками, которым мы научились у Чаги, и расцветкой, которая поможет вертолетам тебя найти, если ты свалишься за борт. Фуллереновые машины никогда не трогают человеческую плоть, поэтому идеальный материал для изоляционного костюма – это кожа. Или ты предпочтешь провести еще одну ночь в карантине?

– Вообще-то это не Лоис Лейн натягивает трико в телефонной будке, – проворчала Габи, надевая костюм. Он и правда тянулся. И был вполне удобным. Она бы предпочла, чтобы у него была ластовица, но костюм, похоже, дизайнили мужчины, которые никогда не задумывались о Видимости Прокладок, не говоря уже о том, что что-то может врезаться тебе в вагину. Контролер на выходе проверил их номера, и они спустились к причалу.

– Эй! Девятнадцать! – крикнул Фарауэй, прочитав номер на груди Габи. И тявкнул, как течная охотничья собака.

Тембо возился в третьей шлюпке с защищенной от Чаги камерой с логотипом ЮНЕКТА-Азия – рога и инь-ян – на боку. Фарауэй начал подключать Габи, как только она заняла сиденье.

– Мы транслируем картинку на платформу, а они будут передавать ее в Лондон по спутниковой связи. – Он вставил наушник в ухо Габи и убрал выбившиеся волосы под защитный капюшон. Его прикосновения были очень нежными. Другие шлюпки уже отплыли. В первой была съемочная группа самой ЮНЕКТА. Во второй – десантная команда. Два последних ее члена заскочили в третью шлюпку. Они хмуро покосились на группу «СкайНет». Шепард посмотрел на них так, словно оспаривал их право сомневаться в его решениях, и взмахом подал сигнал к отплытию. Рулевой поднял ручку дросселя. Маленькая шлюпка встала на воду и выплыла из тени «Востока-семьдесят пять» на свет.

Море было ослепительным. Скорость – потрясающей. Небо полнилось квохчущими вертолетами. Габи взялась за поручень и встала. Откинула капюшон и позволила волосам развеваться у нее за спиной, чтобы люди за окнами вертолетов видели их и знали, кто плывет в третьей шлюпке. Спасибо тебе, Шепард. Спасибо тебе, Бог. Спасибо вам, инопланетяне, плавающие в молекулярных облаках Ро Змееносца. Спасибо тебе, Т. П. Костелло, за веру в то, что я не облажаюсь. Спасибо тебе, жизнь.

Тембо снимал две плывущие впереди шлюпки. Фарауэй недовольно перелез через сиденья и похлопал Габи по плечу.

– Лондон на связи.

Она кивнула и запихнула наушник поглубже в ухо. Забулькали геостационарные помехи. Режиссер доклендской студии начал отсчет. Тембо инстинктивно повернул камеру к Габи, стоило Джонатану Кьюсаку сказать:

– Мы возвращаемся к нашей корреспондентке на платформе «Восток-семьдесят пять», Габи Мак-Аслан. Скажите, Габи, где вы сейчас?

И начали.

– Я нахожусь на борту высадочной шлюпки, направляющейся от «Востока-семьдесят пять» к Фуа-Мулаку. Этот очаровательный костюмчик, в который я одета, – новейшее защитное средство ЮНЕКТА, благодаря которому мы можем приблизиться к объекту, не проходя впоследствии карантин. Ученые, которые, как мы надеемся, совершат высадку, находятся в шлюпке, плывущей перед нами: до выхода на поверхность остается примерно... – Шепард растопырил пальцы одной руки и поднял два на другой, – ...семь минут. – Камера снимала ее крупным планом. Фарауэй держал табличку, на которой маркером написал «У ТЕБЯ СОСКИ ВИДНО». – Сейчас я спрошу у одного из членов экипажа, в чем конкретно заключается план. – Шепард за кадром панически выпучил глаза и скрестил руки. Габи обошла его и присела рядом с рулевым, обгоревшим на солнце шотландцем с черной шестеркой на красной груди костюма. Фарауэй, припав ко дну лодки, протянул ей микрофон со скайнетовским кубиком. Тембо подался назад, чтобы заснять обоих. Мучительно осознавая заметность своих сосков, Габи спросила:

– Простите, вы не могли бы представиться нашим зрителям?

– Гордон Мак-Альпин, – сказал рулевой, глядя, как остальные лодки замедляются, войдя в зону всплытия. Он тоже снизил скорость.

– Итак, Гордон, вы можете рассказать мне, что сейчас произойдет?

– План в том, чтобы провести визуальный осмотр поверхности и выбрать потенциальные места высадки, – мы понятия не имеем, насколько высоким будет объект, когда выйдет из-под воды; некоторые участки из тех, что многообещающе выглядят на радаре, могут оказаться недоступными. Исследовательская команда и съемочная группа подойдут к нему первыми; мы присоединимся к ним, лишь когда это будет безопасно.

– Значит, высадка определенно будет?

– В этом деле не бывает ничего определенного.

«Возвращаемся в студию», – прошептал режиссер.

– Спасибо, Габи, – сказал Джонатан Кьюсак. – Мы вернемся к Фуа-Мулаку, когда поступит новая информация, а сейчас я хотел бы обратиться к гостям нашей студии, доктору Фергюсу Доддсу из Британского океанографического общества и Лизе Орбах, нашему эксперту по Чаге, за комментариями...

«Отлично, Габи, – сказал неизвестный режиссер. – Оставайся на связи».

Она хлопнула рулевого Гордона по спине. Они показали друг другу большие пальцы. Шлюпки выключили моторы и закачались на вспучивающейся темной глубокой воде Экваториального канала. Новостные вертолеты хрипло кружили в небе – ждали, ждали.

Одинокий шотландский голос прокатился над ликом вод:

– Фонтан на горизонте!^[84]

– Фарауэй! – завопила Габи.

– Уже связался, – ответил высокий луо.

«Переключаемся на тебя, Габ», – сказал лондонский режисер.

– И мы возвращаемся к «Востоку-семьдесят пять», где, как сообщает Габи Мак-Аслан, что-то происходит, – проговорил невозмутимый Джонатан Кьюсак.

– Это так, – немедленно отозвалась Габи. – Шоу начинается.

Оно началось с того, что вода закрутилась, как течение вокруг камней в мелкой речушке. Потом ее пробили снизу острые шипы, десятки шипов, образующих кольца и кольца из колец. Лишь когда их острия поднялись на три метра над поверхностью, шипы начали постепенно расширяться. Показались узловатые основания терновых венцов. Затем на поверхность вынырнули верхние складки формации, походившие на чудовищные человеческие мозги. Морская вода, журча и булькая, стекала по извилинам, пока массивные белые образования возносились все выше над флотилией маленьких шлюпок. Острия терновых венцов были уже в тридцати метрах над уровнем моря, а Фуа-Мулаку все выталкивался из глубины. Проявлялась очевидная структура. Это был не остров, а сообщество островов: белых мозгоподобных формаций, окруженных нимбами высоких терновых венцов и соединенных паутиной синих и красных контрфорсов, которая как раз выходила из-под воды, одна мокрая нить за другой.

Тембо снимал все это своей защищенной от Чаги камерой, а Габи говорила так, как не говорила никогда; об ощущении чуда, которое испытывала, присутствуя при таких событиях, и о страхе, и о благоговении, и обо всем, что камера не могла передать, и о том, как пахла эта вышедшая из моря штука, и о громких глубоких звуках, поднимавшихся от самых ее корней на дне Экваториального канала.

Шлюпки завели моторы. Они медленно вошли в капающий лабиринт арок и контрфорсов. Прозрачная вода под их корпусами искрилась рыбами. Фуа-Мулаку потрескивал и щелкал, обсыхая на солнце. Подъем прекратился; живущая в море сущность вступила в новую фазу эволюции. Белые купола лопались по линиям извилин. Из трещин выталкивались объекты, похожие на плотно стиснутые кулаки, но высотой в два человеческих роста.

– Рукодрева, – подсказал Шепард. Габи повторила это слово для Лондона. Шлюпки осторожно заходили глубже в сердце инопланетного архипелага. Над ними разжимались белые кулаки, один палец за другим. Габи осознала, что в обтекающей водой, скрипящей базилике Фуа-Мулаку слышен только ее голос, и понизила его до почтительного шепота. Это было святое место. «Затонувший собор» – так называла Чагу в своем дневнике Луна. Это место полностью соответствовало ее словам. Саграда Фамилия^[85] после потопа. Но оно не затонуло. Оно восстало. Венера на раковине. Дракон в море, пробудившийся.

Гордон-рулевой повернул штурвал.

– Мы заходим внутрь, – сказал он. Первая шлюпка уже заплыла на отлогую площадку ближайшего растресканного купола. За ней последовала та, что несла операторов ЮНЕКТА.

– Чаганавты убеждаются, что их щитки и респираторы надежно прилажены, прежде чем сойти, – прошептала Габи, довольная только что изобретенным неологизмом. – Лондон, я предупреждаю: если мы сойдем на берег, я должна буду сделать то же самое, и мы потеряем голосовой контакт. Они уже сходят на поверхность.

Шепард жестом велел Гордону причаливать.

– Они выгружают из шлюпки экспериментальное оборудование, – комментировала Габи. Тембо лежал поперек скамей, оперев камеру на борт для устойчивости. – Как вы видите, съемочная группа ЮНЕКТА также покинула шлюпку. Наша лодка подходит ближе; похоже, мы тоже пристанем, и, возможно, мне позволят ступить на поверхность Фуа-Мулаку.

В студии воцарилась тишина.

– Рукодрева. – Шепард тронул плечо Габи. – Смотрите.

Тембо отреагировал превосходно. «Он чертовски хороший оператор, – подумала Габи. – Его Бог наделил его великим даром».

Белые ладони уже полностью раскрылись, но не это привлекло внимание Шепарда. Они сложились, будто кусочки мозаики, в широкую, неглубокую чашу, направленную на юго-западный квадрант неба.

– Взгляни на угол, – прошептал Шепард на ухо Габи сквозь красный с серебром тянущийся капюшон. – Готов поспорить, что в нем двадцать градусов.

Габи вела свою жизнь по звездам над мысом Баллимакормик. Она поняла его сразу.

– Рукодрева сложились во что-то, напоминающее спутниковую тарелку, – сообщила она студии. – Насколько я понимаю, она нацелена вдоль эклиптики; в переводе на обычный язык это астрономическая плоскость, на которой расположены орбиты планет. Мы на месте. Гордон вывел шлюпку носом на берег. Я постараюсь как можно дольше не опускать щиток, чтобы продолжать говорить с вами. Сошедшие на берег сотрудники ЮНЕКТА жестами велят мне оставаться на месте, но я уверена: как только они убедятся, что это безопасно, они позволят мне сойти.

«И у меня есть для этого момента убойная фраза, – подумала Габи. – Такая же великая, как „Один маленький шаг для человека, гигантский скачок для человечества“. Только я не налажаю с ней, как Армстронг. Но, господи Иисусе, первое, что увидит мир, – это моя серебристая задница, переваливающаяся через борт. Я отважно иду туда, куда не ступала нога женщины, а все, что они запомнят, – мой целлюлит».

Шепард отошел от главного отряда, чтобы рассмотреть то место, где белый купол-мозг поднимался над площадкой. На серебряной спине его костюма была черная девятка. Габи отметила, что Бедра Шепарда не потеряли форму с тех пор, как была сделана фотография, стоявшая на его арабском столе. Он коснулся купола затянутой в перчатку рукой. Поверхность наморщилась, как хмурящееся лицо, и выплюнула полип из белого вещества. Шепард отдернул ладонь. Полип задрожал, смялся и преобразился в руку, в точности того же размера и формы, что и рука Шепарда. Камеры развернулись. Тембо нацелился на полип, точно снайпер. Шепард осторожно остановил свою руку в нескольких миллиметрах от копии. Разжал пальцы, снова сжал. Копия повторила его движения. Он показал большой палец. Чага показала большой палец. Он плотно прижал свою ладонь к чужой ладони.

И Габи завопила, дергая скрытые под капюшоном наушники, потому что шипение спутниковой связи превратилось в рев шума и боли, и Фуа-Мулаку зарычал на звезды.

31

Ничего смешнее водитель мототакси еще не видел. Три журналиста, орущие друг на друга, как глухие старые пни. Он смеялся всю дорогу до отеля «Адду-Риф», где проводили пресс-конференцию иностранные ученые. Когда журналисты спросили его об оплате, он отвечал тихо, чтобы им пришлось переспрашивать снова и снова. Забава стоила чаевых, которых он лишился.

– Мудила, – сказала Габи Мак-Аслан, зайдя в людное фойе, и оставила сумку на ресепшене. У нее до сих пор звенело в ушах. Врачи с «Востока-семьдесят пять» заверили ее, что послание, отправленное Фуа-Мулаку в небеса, непоправимого вреда не нанесло, но даже концерт группы Sepultura, на который Габи протащила Реб, когда ей было пятнадцать, и который, как она думала, останется самым громким, что ей доведется услышать до самого судного дня, не поселился так надолго в ее внутреннем ухе.

Отель «Адду-Риф» был построен в виде этнической рыбацкой деревни. Он стоял на сваях, по щиколотку уходивших в лагуну. Гостевые домики, монополизированные самыми богатыми и быстрыми новостными корпорациями, поросли гроздьями маленьких сообществ по краям мостков. В этнических рыбацких деревнях не бывает туалетов в номерах или полностью оборудованных спортзалов. В этнических рыбацких деревнях не бывает вибрирующих кроватей, наполненных термостатически контролируемым флуоресцентным гелем, или стеклянных окон в полу для наблюдения за рыбами, или упаковок ребристых презервативов и буклетов о безопасном сексе в ротанговых прикроватных тумбочках. В этнических рыбацких деревнях не бывает ротанговых прикроватных тумбочек.

Для проведения конференции ЮНЕКТА оккупировала ночной клуб. Персонал расставил барные стулья полукругом и установил стол перед микшерным пультом диджея. Большая часть стульев была уже занята. Фарауэй добавил логотип «СкайНет» к чаще микрофонов, приклеенных к конференц-столу. Узнавая его, головы поворачивались в поисках Габи Мак-Аслан и прислонялись друг к другу, чтобы пошептаться.

– Классный ракурс, Габи, – сказал Пол Малруни, проходя мимо нее по пути от бара со стаканом чего-то янтарного.

– Это реплика Шепарда, – бросила женщина с бейджем «Ю-Пи-Ай», которую Габи даже не знала. Журналисты захихикали в стаканы. Габи нашла себе место в середине заднего ряда. Фарауэй охранял ее с левого фланга, Тембо со штативом – с правого. И все равно кто-то сумел толкнуть ее сзади и уронить ей на колени топорную карикатуру, на которой стоящий на коленях мужчина по-собачьи сношал огромным членом женщину на четвереньках. У женщины были длинные, раскрашенные красной ручкой волосы, а пузырь, выходивший из ее рта, гласил: «Габи Мак-Аслан, „СкайНет-Ньюс“, с очередным эксклюзивом».

Тембо схватил бумажку, скатал ее в шарик и закинул в рот. Он настроил камеру, разжевал шарик и проглотил, ничего не говоря.

Вошла команда ЮНЕКТА. Р. М. Шривапанда, только что прилетевший на гидроплане с «Востока-семьдесят пять», сел в центре. Справа от него расположился очень прямой африканец в строжайшем черно-белом костюме. Габи узнала в нем Харрисона Мутику, пресс-секретаря из Найроби. Слева от Шривапанды сидела азиатка, которую представили как Марико Утиду из департамента космических наук ЮНЕКТА-Азия. Бросалось в глаза отсутствие выездного исполнительного директора ЮНЕКТА-Африка.

Пресс-конференция открылась. Первым заговорил Харрисон Мутика.

– Я хотел бы поблагодарить всех вас за то, что вы пришли сюда сегодня вечером. Прошу прощения за такие сжатые сроки, но пришельцы в который раз застали нас врасплох. Как вам, без сомнения, известно, в семнадцать ноль восемь по местному времени поднявшийся из глубин объект, известный как Фуа-Мулаку, послал феноменально мощный радиосигнал.

Послышались сухие смешки, кто-то крикнул: «Говорите громче, мы вас не слышим!»

Харрисон Мутика улыбнулся.

– Этот сигнал покрывал электромагнитный спектр между сантиметровым и метровым диапазонами и продолжался два часа, три минуты и двадцать секунд. По нашим оценкам, его мощность составляла сто пятьдесят мегаватт.

Шепот.

– Как вырабатывалась эта энергия? – прокричал голос с французским акцентом. Харрисон Мутика выставил вперед руку.

– Пожалуйста. Время для вопросов будет в конце. Этот невероятный выплеск радиоэнергии захлестнул эфир в Восточной Африке, Индийском океане и Южной Азии: все коммуникации на этих частотах были заглушены. Один только перебой в работе сотовых сетей принес убытков минимум на двенадцать миллиардов долларов, не говоря уже о повреждении систем хранения информации. Телевидение и навигационные системы отключились, был потерян контакт с несколькими тысячами кораблей и самолетов, нарушилось регулирование воздушного движения по всему региону. Лишь Божья милость предотвратила серьезные авиакатастрофы, хотя полной картины у нас до сих пор нет: удаленные участки восточно-тихоокеанской сети лишь сейчас возвращаются на связь. Возможно, вам интересно будет узнать, что анонимный острослов из НАСА, стоящий за названиями «БТО» и «Толкин», окрестил это событие Криком.

– Это ведь из Карла Сагана? – выкрикнул голос с американским акцентом.

– Я не могу этого подтвердить и вынужден еще раз попросить вас придержать вопросы до конца конференции. Анализ передачи показал, что она состояла из ста восьмидесяти семи сигналов, каждый из которых передавал закодированную информацию со скоростью один с четвертью мегабайт в секунду.

Габи провела вычисления на своем ПИМ. Средний детективный роман умещается на дискету, в нем примерно мегабайт с четвертью. Сто восемьдесят семь детективов в секунду умножить на сто двадцать три минуты умножить на шестьдесят секунд – всего семь тысяч триста восемьдесят секунд – получается один миллион триста восемьдесят тысяч шестьдесят плюс еще пятьсот шестьдесят один за дополнительные три секунды – итого целая библиотека Убийств в Бальных Залах и Трупов в Библиотеках.

– Мы сумели записать лишь последние шестьдесят пять минут передачи, – продолжил Харрисон Мутика. – Нейросетевой анализ все еще не закончен – с подобным кодом мы еще никогда не сталкивались, – но нам кажется, что мы выявили достаточно заметный паттерн, чтобы экстраполировать. – Жидкокристаллический проектор на потолке вывел изображение на танцпол. Пролет через упорядоченные молекулы вполне уместно смотрелся бы в тех психотропных танцевальных видео, что там обычно показывали. Габи немедленно узнала эти переплетающиеся спиральные лестницы. Танец под собственную ДНК. – Это, разумеется, не то, что было получено адресатом, это аппроксимация наших аналитиков. Переданная информация состояла из трехмерной матрицы данных, выраженной посредством атомных характеристик ее компонентов. – Молекулы сплетались за спиной Харрисона Мутики, как змеи, спаривающиеся на баобабе, древе, на котором родился человек^[86]. – Модель ДНК – лишь малая часть передачи. Остальное фрагментарно, но, если мы правы, имеет огромное значение. Похоже, что это полная карта человеческого генома.

Поднялся лес рук. Харрисон Мутика сел и посмотрел на Марико Утиду. Женщина из ЮНЕКТА-Азия взяла слово.

– Как вы, наверное, догадались, целью передачи был Гиперионский объект, или БТО, как нам нравится его называть. Зачем генетический код был переслан в пространство Сатурна, мы, скорее всего, узнаем, только когда БТО доберется сюда. Однако, спустя час после окончания Крика, наш орбитальный телескоп «Мияма» сделал вот этот ПЗС-снимок Гиперионского объекта.

С точки зрения Габи, он ничем не отличался от других зернистых и расплывчатых снимков, сделанных приборами с зарядовой связью. Вселенная, увиденная через очки ночного видения серийного убийцы. Серый эллипс на еще более сером фоне, прожженном распятиями передержанных звезд.

– Я увеличу изображение, – сказала Марико Утида. Габи все еще видела светло-серую фигуру на темно-сером фоне – но не происходит ли что-то с ее краями? – А вот снимки, которые телескоп «Мияма» сделал в течение следующих пяти часов. – Парад изображений напоминал череду страниц, выдранных из скверно нарисованного флипбука. – Объект всегда обращен к Солнцу одной и той же стороной; мы полагаем, что расположенные на ней организованные системы нуждаются в энергии, чтобы функционировать. Я назвала бы их «жизнью», вот только они существуют в глубоком вакууме. Обратите внимание на изгиб края. – Лазерная указка перепрыгивала с кадра на кадр по мере того, как компьютер выстраивал все снимки в сетку. Край диска поднимался вверх, как будто горшечник превращал глиняный блин в широкую, мелкую чашу. – Увеличение изгиба очень маленькое, меньше одного процента, но если учесть размеры объекта и то, что это случилось за пять часов, а БТО находится от нас в шестидесяти пяти световых минутах, вы можете хотя бы относительно представить себе масштаб работающих здесь сил.

«Она влюблена в них, – подумала Габи, – в эти могущественные силы. Эта улыбка – уже не часть фасада. Она любит, когда над ней доминируют небесные стихии. Она размякает и намокает на этом подиуме, думая о невообразимых силах. Кто бы ни был ее любовником, ему сегодня будет хорошо в постели».

– Перемены наверняка начались в тот самый момент, когда был получен первый сигнал Крика с Фуа-Мулаку. Мы подготовили вероятностные модели того, как может выглядеть БТО, когда прибудет в околоземное пространство. – Криво анимированный БТО вспучился по бокам, превращаясь в коническую параболу, и растянулся. Анимация проигралась дважды. В первый раз БТО преобразился в огромное космическое яйцо. Во второй – свернулся в пятисоткилометровый цилиндр с основаниями диаметром сто пятьдесят километров. – Вероятность того, что он примет вторую, цилиндрическую форму, выше: пятьдесят восемь процентов против тридцати девяти у овоида. Остальные проценты отданы безумным спекуляциям, от идеальных кубов до космических «кадиллаков» и стариков с длинными белыми бородами. Цилиндрическая модель более вероятна, потому что это устоявшаяся форма космических хабитатов. Учитывая, что осевое вращение будет ускоряться по мере того, как БТО будет замыкаться сам на себя, как ускоряется вращение сложившей руки фигуристки, мы предполагаем, что искусственная гравитация внутри него поднимется до шести десятых же, что как будто подтверждает существование внутренней планетоподобной среды. Но это может оказаться всего лишь человеческим шовинизмом: создатели Чаги до сих пор не проявили никаких признаков антропоморфности; у них нет никаких причин создавать внутри БТО биосферу. Однако в этом контексте важно содержание сигнала Фуа-Мулаку.

– Вы думаете, что БТО превращают в замкнутую землеподобную среду, чтобы он стал своего рода инопланетным посольством? – прервала ее Габи. Она услышала приглушенные голоса. Она услышала шепотки и смешки.

– Да, – ответила японка. – Я считаю, что мы наблюдаем Гиперионский объект в универсальной форме, которую создатели Чаги неоднократно использовали в своих миграциях и контактах с внеземными средами. Нет доказательств того, что человечество – конечная цель их путешествия: они вполне могли оставить механизмы, которые сделали Япет черным и создали биологические пакеты и БТО, многие тысячи или даже миллионы лет назад, и улететь к другим звездам. Вполне вероятно, что система была запрограммирована ждать, пока не возникнет разум, достаточно развитый, чтобы ее стимулировать, что мы и сделали, отправив зонды ко внешним планетам.

«Петер Вертер сказал, что она знает нас издревле, – подумала Габи. – Быть может, поэтому она и передала код ДНК и карту человеческого генома: чтобы дать чему-то, существующему где-то далеко, знать, что на третьей планете еще есть жизнь, и рассказать, как изменились умные обезьяны с момента нашей последней встречи».

Следующим поднялся Р. М. Шривапанда. Он попросил журналистов опустить руки взмахом своей единственной здоровой руки.

– Пожалуйста, дамы и господа, все вопросы потом. Мы еще не закончили. – Он дождался тишины. – На протяжении ста девяти часов перед выходом на поверхность объект «Мальдивский хребет» издавал серию громких, протяженных, низкоамплитудных звуков. Мы записывали их с помощью гидрофонов; вот как они звучат после фазового сдвига и сжатия.

Звуковая система в ночном клубе была очень хорошей. Она проиграла запись без шипения, или искажения, или рычания, или перегрузок. «Под нее, должно быть, классно танцевать», – подумала Габи. Сначала звук был высоким чириканьем, которое обрушилось в оглушительный басовый вой, напомнивший Габи о португальских фадишта^[87] и исламских муэдзинах. Песня завершилась на восходящей ноте, поднявшейся до ультразвука через частоты, от которых болели звенящие уши. Габи вспомнилась старая дискета с песнями китов из National Geographic, которые она бесконечно проигрывала у себя в спальне во время подростковой «зеленой» фазы. В конце концов папа пригрозил ей, что будет покупать тунца, добыча которого вредит дельфинам, пока она не перестанет. Песня китов. Она будет понятна им, но не нам.

– Уже какое-то время известно, что киты используют холодные течения в качестве волноводов, по которым могут пересылать песенные циклы на несколько тысяч миль. Объект «Мальдивский хребет», похоже, использует с той же целью дрейфовые течения в океане. Наблюдение за мечеными синими китами в бассейне Индийского океана выявило странную закономерность. – Он кивнул технику за микшерным пультом. На экране появилась карта океанского бассейна, усеянная красными стрелками с хвостами разной длины. Стрелки медленно сходились к синей звезде Фуа-Мулаку. – На карте показана только популяция Индийского океана, но у нас есть подтверждения миграций стад Balaenoptera musculus^[88] в Тихом океане и южной части Атлантического. Фрагменты сигнала Фуа-Мулаку появлялись в записях песен синих китов даже в районе Гавайев: стада передают его друг другу через холодные течения. По текущим прикидкам, восемьдесят процентов мировой популяции синих китов переместится в район хребта Карлсберг/середину бассейна Индийского океана в течение трех месяцев, а объект продолжает звать.

– Да, но что он говорит? – спросил Пол Малруни. – И почему он говорит это им, а не нам?

Р. М. Шривапанда покачал головой и поджал губы.

– Ну, хотя бы «Гринпису» будет чем заняться, – сказал Пол Малруни. – Столько китовых бургеров нуждается в защите. – Его комментарий не вызвал такого бурного смеха, как замышлялось.

– Итак. Это все, что мы хотели сказать. – Р. М. Шривапанда посмотрел на своих коллег. Те кивнули. – Есть ли у вас какие-то вопросы?

Три сотни голосов загомонили одновременно.

32

Она увидела свет костра и пошла к нему по пляжу. Крабы разбегались у нее из-под ног, всегда в последнюю секунду успевая избежать гибели. Луна и прилив были высоки. Океан далеко взобрался по мягкому коралловому песку. Она перелезала через стволы склонившихся пальм.

У самой границы деревьев, на пляжных креслах из брезента и стальных трубок, вокруг костра сидели четверо. Над углями сгоревшего плавника жарились зефирки. Одна уже превратилась в капающую кляксу пылающей слизи. Полные бутылки стояли в сумках-холодильниках; пустые валялись на мягком песке. У троих из собравшихся на белых футболках была надпись «Серф-клуб Фуа-Мулаку». У четвертого – монашка.

– Габи! – Шепард вскочил на ноги. Он был немного пьян. – Пресс-конференция кончилась?

– На ресепшене сказали, что ты будешь здесь, – прохладно ответила она. – Я ожидала увидеть тебя там.

Она разозлится на него позже, когда рядом не будет свидетелей. Габи потерлась ладонью о его щетину. Мур.

– Иди сюда. Присядь. Возьми пивка. Кресел не осталось, извини. – Он представил белые футболки: Депак Рай, директор базы ЮНЕКТА-Азия в Кавиенге, на Новой Ирландии^[89]; Мариэлла Костас из штаб-квартиры ЮНЕКТА-Америка в Кито; Дейв Мортенсен из нанотехнологической лаборатории Калифорнийского университета в Риверсайде. – Мы фантазируем. Выдвигаем предположения. Переступаем грань возможного. Заходим в Сумеречную зону. Открываем секретные материалы.

– И что же вы узнали в Сумеречной зоне? – поинтересовалась Габи.

– Что, возможно, звезды – не наша цель, – ответил Депак Рай. – Человеческий разум развился как реакция на ряд вызовов, специфических для экологической ниши, в которой мы обитаем. Те киты, что сейчас плывут к Фуа-Мулаку, – это другой ответ на вызовы другой среды. Создатели Чаги – межзвездная цивилизация, потому что их ниша, какой бы она ни была, требовала покорения космоса. Мы, с нашими обезьяньими руками, обезьяньими глазами, обезьяньими мозгами и обезьяньей зацикленностью на индивидуальности и сексе, не эволюционировали в сторону этого скачка. Если создатели Чаги когда-то и были носителями индивидуального разума, как мы, они перестали ими быть; если мы хотим когда-то достичь того же, что и они, нас ждет то же самое.

– Создатели Чаги – это Чага? – спросил Дейв Мортенсен.

– Наши исследования в Кавиенге, похоже, это подтверждают, – сказал Депак Рай. – Изучение объектов в восточной части Тихого океана – мы пытаемся ввести слово «симб» в качестве официального термина, у «Чаги» слишком много африканской специфики – показало, что все эти тысячи кажущихся независимыми видов на самом деле генетически связаны друг с другом. Все они – воспользуюсь термином из физики – изотопы друг друга. По сути, симбы – единый вид со множеством зависимых вариантов.

– Изогения? – предположил Дейв Мортенсен. – Как у собак: коккер-спаниели, левретки, гончие, борзые.

– Родство такое же близкое, да, но разница между вариантами куда сильнее.

– Клада, – сказала Мариэлла Костас. – Генетическое родство с общим предком.

– Тоньше, – ответил Депак. – Скорее водяные знаки на бумаге, чем семейное древо.

Пиво и усталость начинали работать над Габи. Ей казалось, будто песок такой мягкий, что можно на него улечься и укрыться им, как одеялом.

– Я не могу поверить в эту чепуху про всеобщую мать-богиню, – сказал Дейв Мортенсен. – Эти существа – инженеры. Они способны разобрать фундаментальные частицы Вселенной и построить из них все, что им заблагорассудится. Чаги – или симбы, неважно, – это рукотворные явления. Технология. Машины.

– Мне не нравится такой механистический взгляд на Вселенную, – сказала Мариэлла Костас. Габи не могла оторвать взгляд от ее усиков. – В моей стране верят в общность; в то, что вместе мы сильнее, чем сумма индивидуумов. Симбы подобны семьям, общинам, кланам, племенам, если хотите. Или, быть может, корпорациям: все они собрались вместе ради общей цели, которой не могли достичь по отдельности, и, в каком-то смысле, все они носят корпоративную униформу: у себя в генах.

– Но если, как следует из названия «симб», Чага симбиотична, значит, она не может быть полностью самодостаточна, – продолжил Дейв Мортенсен. – Возможно, она нуждается в человечестве, чтобы покинуть эту звездную систему.

– Большой Тупой Объект кажется вполне эффективным способом распространения Чаги по галактике, – ответила Мариэлла Костас.

– Быть может, существуют более быстрые и более эффективные способы, – ответил американец. – Червоточины, тахионы, вся эта жуткая штукотень с окраин квантовой теории.

– Вы, американцы, не можете обойтись без мечты о фронтире, – сказал Депак. – О неизведанных местах, которые вас притягивают. «Наша цель – звезды»: благородство, нет, превосходство человечества над любыми возможными видами, а homo americanus – над всеми остальными людьми.

«Вот в чем все дело, – подумала Габи. – ЮНЕКТА-Африка/Азия/Америка. Это интеллектуальный колониализм. Белые парни указывают всему миру, что' ему думать и как ему это думать. Всем, кто беден, грязен, чрезмерно плодовит, у кого кожа странного цвета. Включая машущих лопатами Пэдди»^[90].

– Создателям Чаги не нужна человеческая Большая Наука, – сказал Шепард. – У них своей навалом. Знаешь, как они провернули фокус с исчезновением Гипериона? Квантовая черная дыра. Так считает ЛРД^[91], основываясь на гравитационных профилях в мгновения до и после взрыва. Что-то, обладающее массой, например, этого острова, сжатое в сингулярность размером меньше атомного ядра. В космосе оно довольно непримечательно, разве что немножко посверкивает в верхней части гамма-диапазона, всасывая случайно подвернувшуюся молекулу водорода. Скорми ему ледяной спутник – и через семьдесят пять сотых секунды оно выдаст вспышку очень жесткого излучения Хокинга и перегретой плазмы аккреционного диска. Переход девяноста процентов массы в энергию. В сравнении с этим мегатоннаж Шумейкера-Леви – что хлопушка.

Габи вспомнилась Марико Утида из департамента космических наук ЮНЕКТА-Азия. Жонглирование микроскопическими черными дырами заставило бы ее не просто размякнуть, разгорячиться и намокнуть. Это уже был бондаж, кляп и зажимы на сосках: полное подчинение небесным силам.

Они спорили о том, что человечество может предложить сущностям, манипулирующим фундаментальными частицами бытия.

«Все, что мы можем предложить создателям Чаги, – это человечность. Но этого достаточно. И я думаю, что за этим создатели Чаги и пришли».

Габи сбросила ботинки и спустилась к морю. Ей нужно было ощутить реальность воды. Она зашла за границу прилива, чувствуя, как обтекает и засасывает ступни песок. Там, где прибой встречался с рифом, вода дрожала. Габи задумалась, есть ли здесь, под луной, акулы, приходящие вместе с приливом сквозь бреши в рифе, отбрасывающие лунные тени на мягкое песчаное дно лагуны? «Чувствуют ли они меня, щекочу ли я им электричеством боковые линии?» В море вокруг Дома смотрителя водились маленькие акулки, а однажды Габи заметила из Погодной комнаты силуэт громадной китовой акулы за камнями у входа в гавань. Они умирают, если перестают двигаться. Им нужно, чтобы вдоль жабр постоянно текла вода, иначе они утонут. Рыбы-утопленницы. Тотемным животным Оксаны был волк. «Мне стоило бы вытатуировать на верхнем склоне левой груди акулу», – подумала Габи.

Она ощутила его присутствие по вибрации воды прежде, чем услышала голос:

– Чересчур?

– Мне кажется, это какие-то абстракции.

– Все – абстракции, пока не прилетит БТО.

– Пройдись со мной, Шепард.

Он взял ее за руку. Никто этого не делал с тех пор, как ей было восемнадцать. В равнинных штатах старомодное воспитание. Они пошли вдоль края воды, прочь от костра, и окружавших его людей, и огней стоявшего на воде отеля.

– Шепард, ты не хотел встречаться со мной на пресс-конференции?

– Глупости, с чего ты взяла?

Она изучила его лицо в лунном свете.

– Мне не хотелось бы думать, что я для тебя обуза, в профессиональном плане или каком-то другом. Мне не хотелось бы думать, что у тебя есть причины меня стыдиться, или жалеть о чем-то, что ты для меня сделал. Мне бы этого совсем не хотелось.

– Я тебя не стыжусь. Ты для меня не обуза.

– Значит, когда полетит дерьмо, ты встанешь рядом со мной? А оно полетит; это опасный союз.

Она зашла в воду, наслаждаясь тем, как та плещется о бедра, между ног. Она завела Шепарда глубже: по пояс, по грудь.

– Конечно, встану.

Она прижалась к нему, расстегнула его шорты.

Ее руки проскользнули ему в трусы, приласкали мошонку. Он немедленно затвердел. Габи обняла его за шею, подпрыгнула и обхватила ногами талию.

– Я очень рада это слышать. Видишь ли, мне было бы крайне неприятно делить холодильник, микроволновку, музыкальный центр, душ и постель с человеком, которому я не могу доверять.

– Ты...

– Сумки на ресепшене.

– Я люблю тебя, Габи Мак-Аслан.

– Я люблю тебя, доктор М-значит-Мистер Шепард. О! – Как слепые глубоководные хищники, его пальцы отыскали путь под ее выцветшие джинсовые шорты, под резинку трусиков, к кончику ее клитора. От него приятно пахло средством против загара и пивом, но она оттолкнулась так далеко от него, как позволяли руки, потому что ей нужно было еще кое о чем его спросить, и если бы она занялась с ним сексом прямо сейчас, то забыла бы.

– Шепард.

– Мм?

Он спустил шорты.

– О-о. Засранец. Тот дневник.

– Мм?

– Ты знаешь, что с ним случилось? В нем не хватает кусков. Кто-то прошелся по нему с очень острым ножом и вырезал целые страницы.

– Я отдал его тебе таким, каким получил из «Ол Тукая». Если с ним что-то сделали, то, скорее всего, там.

– Но зачем этим заморачиваться, Шепард? Если ЮНЕКТА не хочет, чтобы что-то, написанное на пропавших страницах, выплыло наружу, почему бы просто не избавиться от дневника? Не сжечь его, не отправить в шредер?

– Ты когда-нибудь перестаешь быть Журналисткой-Расследовательницей?

– Похоже, что нет, Капитан ЮНЕКТА, – сказала Габи, опускаясь на него в залитой лунным светом, населенной призраками акул воде.

33

В первый раз она проснулась из-за непривычной кровати.

Во второй раз она проснулась из-за непривычной комнаты, в которой стояла эта непривычная кровать.

В третий раз она проснулась из-за непривычного сна, который навеяла ей эта непривычная кровать в этой непривычной комнате.

В четвертый раз она проснулась, потому что видеофон завопил в четыре сорок семь утра. Она видела в гостиной Шепарда, который говорил в трубку, повернувшись к ней спиной. До этого Габи и не осознавала, какая у него волосатая задница. Она села в двуспальной кровати и закуталась в звездный гобелен, который постелила вместо покрывала. Шепард говорил приглушенным тоном. До нее долетали только его ответы неслышному голосу пикселизированного пятна на экране.

– Падший ангел? Где? Расчетное время столкновения? Какая скорость реакции? Подождите. Я скоро буду. Где-то через десять минут. Группы уже выдвинулись на место? Оно все-таки работает. Хорошо. «Туполев»? – По движениям его плеч она поняла, что он улыбается. – Без проблем. – Он закрыл экран и вернулся в спальню.

– Габ?

– Я не сплю. Что случилось?

Он включил прикроватную лампу. Ее кожаный абажур был весь в дырочках, складывавшихся в контуры африканских животных. По стенам загарцевали антилопы и жирафы.

– Кое-что произошло. Мне нужно уехать.

Шепард торопливо одевался. Он вытащил из-под кровати дорожную сумку. Габи поплотнее завернулась в гобелен, чувствуя себя неприятно уязвимой оттого, что ее бросают голой в незнакомом доме.

– Куда уехать?

Она услышала, как он вздохнул, натягивая футболку.

– Я не могу тебе сказать.

– Ты не можешь мне сказать.

– Это вопрос безопасности.

– Я думала, ты мне доверяешь. Ты меня в этом заверял в ту ночь на атолле Адду.

– Я тебе доверяю. Пожалуйста, не задавай мне вопросов, я не могу на них ответить. Тут дело не в тебе, а во всех.

– Как долго тебя не будет?

Он надел походные ботинки, метнулся в ванную за мелкими умывальными принадлежностями, которые вечно забываешь положить в сумку.

– Пару дней. Или неделю, в зависимости от обстоятельств.

– Каких обстоятельств?

– Ты меня так не подловишь.

– Но пытаться я могу?

Шепард с рассеянным видом хлопал себя по карманам, пытаясь вспомнить, о чем он мог забыть. Он взглянул на часы.

– О боже. Машина подъедет в любую минуту. Делай что хочешь, Габ. – Он подхватил сумку и направился к двери. Габи последовала за ним, запеленутая в вышитый зодиак.

– Шепард, а ты ничего не забыл?

Он встал как вкопанный.

– Господи Иисусе! Да! – Обернувшись, он не поцеловал ее, хотя намекала Габи на это. У него был вид человека, который вот-вот попросит об огромной услуге. – Отпуск, который Т. П. дал тебе за Фуа-Мулаку, официально еще не закончился?

– И на что же я, по-твоему, должна его употребить, Шепард?

Он сделал глубокий вдох.

– Я совершенно забыл. Совершенно забыл. Мне нужно, чтобы послезавтра ты съездила в аэропорт Кеньятты и встретила моих сыновей с лос-анджелесского самолета.

– Господи, Шепард!

– Они всегда прилетают в это время года. На побережье к северу от Момбасы, у Кикамбалы, есть банда. Отвези их туда; ключ тебе дадут в моем офисе. Ты справишься, Габи, это всего на пару дней.

– На пару дней?

– Максимум на неделю.

– Шепард...

– Спасибо, Габи. Я знал, что могу на тебя положиться.

Дверь захлопнулась, отрезая любые ее возражения.

34

Видеодневник Габи:

27 августа 2008 года

Я умерла и попала в ад.

Люди считают, что журналистика – это сложно. Журналистика – это когда за тобой гоняются азербайджанские солдаты, когда тебя обыскивают в карантинных блоках, когда тебе приходится объяснять финансовым компаниям, почему ты сожгла очень дорогой внедорожник, на покупку которого они ссудили тебе деньги; когда тебя ловят на улице кланы, когда ты вваливаешься без приглашения на светские вечеринки, живешь под железной властью Т. П. Костелло, в любой момент срываешься на край света и никогда не высыпаешься, но всегда должна хорошо выглядеть перед камерой, и пьешь слишком много кофе, и недостаточно занимаешься сексом, и что такое регулярное питание? сигареты – это питание. Журналистика – фигня. Вот родительство – это сложно. И долго. И неблагодарно. И у него нет выключателя, кнопки паузы, перемотки или контроля громкости.

Это моя спальня в юнектовском пляжном домике у Кикамбалы. Влажность снаружи – около девяноста трех процентов, температура – около девяноста трех градусов^[92], ветер шелестит в пальмах, прибой разбивается о риф, а те твари, что ползают в ночи, ползают в ночи. Включая огроменных черных многоножек с красными лапками. А это я, прячусь за москитными сетками. Не от москитов. И не от огроменных черных многоножек с красными лапками, хотя если одна из них проберется в эту комнату, меня надо будет везти в дурку. Я прячусь от детей Шепарда. Они – отродья Сатаны.

Мне нужно покурить.

С чего начать? С репетиции в зале ожидания Кеньятты. Привет, вы Фрейзер и Аарон, да? Ваш папа очень извиняется, что не смог вас встретить, но он попросил меня за вами приглядеть, и отвезти вас в Момбасу, и позаботиться о том, чтобы вы хорошо провели время. Меня зовут Габи. Я сожительница и любовница вашего папы. Я повторяла эти слова снова и снова и снова, пока надпись на табло не сменилась с «ожидается» на «совершил посадку», пока я не заучила их назубок, а потом они вышли с паспортного контроля, и я не смогла вспомнить ни единого слова. Мое имя – больше они ничего толком от меня не услышали. Кто я такая, они, наверное, сообразили.

Взрослая жизнь затушевывает банальные, но важные детали детства, например, постоянную необходимость ходить в туалет, и постоянный голод, и то, что для детей время идет медленнее, чем для взрослых. Я должна была убедиться, что они сходили в туалет в аэропорту. Я должна была купить им бранч в кафетерии. Я не должна была запихивать их, страдающих от джетлага, в «лендкрузер», так что к тому времени, когда они сообразили, на каком они континенте, не говоря уже о том, кто я такая и куда их везу, мы уже проехали Ати-Ривер.

Сигарета номер два. Все настолько плохо.

Я пыталась. Честно, Шепард, я пыталась с ними разговаривать, а это не так просто, когда в любой момент тебе под колеса может выскочить коза беженца, или ребенок беженца, или сам беженец. Что бы я ни говорила, это было неправильно. Как долетели? Они рассказали мне, как стюардесса заметила, что два мальчика летят сами по себе, и отвела их в кабину посмотреть, как пилоты управляют самолетом. Моя подруга работает пилотом в ЮНЕКТА, говорю я. Ее зовут Оксана, она летает на «Антонове» – знаете такие? Очень хорошая подруга; может, я как-нибудь вас с ней познакомлю, и, возможно, она нас покатает, и вы увидите, как она управляет самолетом – здорово будет, правда?

Тишина.

Перебор.

Я пробую телевидение. Я пробую видеоигры. Я пробую книжки, комиксы, музыку, окружение. Я умираю. Они понятия не имеют, о чем я треплюсь. Легко забыть, как много из того, что ты считаешь своим детством, собрано из капиталистического продакт-плейсмента и поп-культурной шелухи, которые даже от страны к стране разные, не говоря уже о поколениях. Кто там сказал, что Британия и Америка – это страны, разделенные общим языком? Это будут самые долгие пять часов, которые девушка когда-либо проводила во внедорожнике.

За Катекани дорога подходит на милю к терминали. Главные связи с побережьем пытаются держать открытыми как можно дольше, пока инженеры кенийской армии прокладывают временную грунтовку в десяти милях к северо-востоку, но ситуация там еще та. Туристы и зеваки со всего мира собрались, как муравьи на пикник, чтобы увидеть, как «Западный Цаво» пересекает дорогу, и, может быть, одним глазком взглянуть на Чагу. Сплошные фургоны, палатки и автобусы – как вокруг Эрс-рок или на фестивале «Гластонбери».

– Это «Западный Цаво», – говорю я детям так, будто вытащила его из шляпы. Он очень впечатляюще нависает над городком из палаток и фургонов и всеми людьми, которые собрались на него поглазеть. – Ваш папа им руководил.

– Мы знаем, – говорит Фрейзер. – Он был директором по науке.

– Мы знаем, – говорит Аарон. – Он нас много раз сюда возил. Мы тут со всеми знакомы.

Потом я пытаюсь впечатлить ребят, обменявшись приветствиями с группой «СкайНет», приехавшей снимать переезд. Дополнительной остроты новостям добавил водитель матату, попытавшийся избежать пробки на дороге и срезать путь под левой задней гусеницей Первой платформы. В комке металла еще остались живые: из Вои везут на вертолете тяжелое оборудование, чтобы их вырезать. «Западный Цаво» может похвастаться виртуальной манипуляционной системой на миллионы долларов, но не способен вытащить жертву из разбитого автобуса.

Чем хотите поклянусь, но я видела в толпе Киану Ривза в обнимку с девушкой сезона в обязательных камуфляжных штанах и милых ботиночках. Я пытаюсь показать его мальчишкам, но Аарон смотрит не туда, а Фрейзер говорит, что Киану Ривз – нуш. Я не знаю, хорошо это или плохо. И определенно не собираюсь показывать свою некрутость, уточняя.

Кажется, после этого единственными словами, произносившимися до самой Момбасы, где мне пришлось спросить у них, как добраться до моста Ньяли, были «Мне нужно в туалет». Несколько раз. Почему Господь наделил мужчин мочевыми пузырями размером с арахис?

Разумеется, они знают поворот с главной дороги на Кикамбалу и какая ветка песчаной дороги между пальм ведет к банде. Мальчишки взбегают по лестнице, словно вернулись в Дом, Милый Дом, я отдираю шорты от сиденья, к которому они приклеились, и затаскиваю себя в банду, желая выпить покурить помыться и получить десять лет в одиночке – кажется, столько дают за убийство ребенка? – а они сидят на кухне и смотрят на меня с тем снисходительным и одновременно осуждающим изгибом губ, который, как дети знают инстинктивно, распинает взрослых на кресте предполагаемой вины, и говорят, что они хотят есть где еда?

– Еда? – спрашиваю я. – Еда?

И вот мы чешем пешком через полмили пляжа, перелезая через поваленные пальмы и вежливо, но твердо отказывая продавцам ракушек и диковинок, к какому-то месту, которое знают мальчишки, – «Континентальный обеденный зал Кикамбалы», где рыбу есть нельзя, морепродукты есть нельзя, омлеты есть нельзя, салаты, скорее всего, есть нельзя, но стейк есть нельзя совершенно точно, и единственное, что есть можно, – это карри, которое, вот поразительно, подается с чапати, чатни, пловом, овощным самбалом, далом и чем-то таким острым, что у меня на деснах до сих пор ожоги, а стоит около полутора долларов за порцию. Я заказываю колу, но Фрейзер говорит, что на каникулах папа относится к ним как к мужчинам и они пьют пиво. Я уже научилась с ними не спорить и всем приносят «Хайнекен». И они достаточно взрослые, чтобы самим лечь спать, спасибо огромное.

Шепард, ты мне нужен! Я зажигаю третью сигарету, прячусь за своими москитными сетками, разговариваю с этой дурацкой камерой и молюсь пожалуйста, господи, подскажи мне, чем нам заняться завтра! Я не выдержу неделю. Ты специально это подстроил, ублюдок?

Дверь открылась. Габи подскочила, высунула голову из-под москитной сетки.

– Аарон?

На нем были пляжные шорты, разноцветные шлепанцы и милейшая японская юката с бамбуковым узором.

– Габи, с нами что-то не так? – Он разговаривал как миниатюрный Шепард. Интонации, выражения, акцент. Джимми Стюарт: новое поколение.

– В смысле?

– Ты все говоришь сердитым голосом.

– Чего?

– Вот так. Кажется, будто ты злишься на нас, или на что-то еще.

– Я не злюсь, Аарон. Вы с Фрейзером мне нравитесь. Я о вас пока еще мало знаю, но то, что я знаю, мне нравится. Может, дело в моем акценте? Может, это из-за него я постоянно кажусь сердитой? Просто так говорят люди там, откуда я родом; мы об этом не задумываемся, потому что все разговариваем одинаково, но да, кажется, я понимаю, что это может показаться резким и грубым, и вы можете подумать, что я злюсь. Но я не злюсь. Я просто так разговариваю. Понятно?

– Хорошо.

– Слушай, я знаю, что произвела не лучшее первое впечатление. Я не очень в этом разбираюсь; в том, что интересно парням, и всем таком прочем. Мне тоже несладко приходится. Мне хочется, чтобы мы все подружились, но я просто не знаю, как с вами общаться. Может, ты расскажешь, что вы любите делать, и немножко мне поможешь?

– Ну, – сказал Аарон, – нам нравится плавать рано утром. Это одна из вещей, которые нам нравится тут делать. Тебе нравится плавать?

– Я обожаю плавать.

– И нам нравится кое-что еще, но папа об этом пока не знает, потому что мы еще только учимся.

– Чему вы учитесь?

– Играть в футбол.

В голове Габи Мак-Аслан c ликующими воплями вскочили все болельщики «Олд Траффорда»^[93].

– Это мне тоже очень нравится.

– Серьезно?

– Серьезней не бывает. Аарон, я хотела бы, чтобы ты мне кое-чем помог.

– Чем?

Глядя на Аарона в его шлепанцах и юкате, Габи подумала: и прости мне предательство, о котором я его попрошу.

– Ты знаешь, как зовут твоего папу? Что означает «М.»?

– Знаю, – серьезно ответил Аарон, – но ты должна пообещать, что, если я тебе скажу, ты до скончания жизни никому в этом не признаешься, даже папе.

– Обещаю. Зуб даю.

И он рассказал ей, что означало «М.», и Габи Мак-Аслан сдержала обещание и до скончания жизни никому в этом не призналась.

35

Он расплатился с таксистом и пошел к морю, на звук голосов. Они играли в футбол на жестком песке у линии прибоя. Воротами служили груды футболок. Укрытый деревьями, Шепард смотрел, как они носятся и вопят. После Рутшуру это было все равно что игра ангелов. Он чувствовал, что отвернулся от темного, зловещего континента и чудовищных, непостижимых вещей, прораставших в его сердце, и смотрит на трансцендентное, исцеляющее море.

На мальчиках были только шорты для серфинга; Габи надела оливково-зеленый купальник-бикини. На верхнем склоне каждой щеки у нее было по мазку флуоресцентно-синего крема с оксидом цинка. Мальчики носили крем как боевую раскраску на носу, бровях и крошечных сосках. Фрейзер отобрал у Габи мяч решительно грязным подкатом, развернулся и отправил его в ворота, на которых стоял Аарон. Мяч все еще набирал высоту, когда пролетел мимо него. Пока Аарон бегал за ним, вспугивая хлопающих крыльями белых морских птиц, Габи и Фрейзер отплясывали победный танец, шаркая ногами по песку и вопя: «Оо-а, Кантона^[94]; скажи оо-а, Кантона». Шепарда зачаровали виляющие синие полоски на ягодицах Габи.

– Папа!

Аарон врезался в него, как отменный пенальти. Шепард не заметил, как тот подбежал по песку. Мяч откатился к плещущей воде. Габи и Фрейзер замерли посреди победного танца и бросились к ним.

– Ты рано вернулся, – сказала Габи. – Падший ангел отнял не так много времени, как ты думал?

Шепард поморщился, словно содрал корочку с внутренней раны.

– Можно и так сказать. – Сыновья требовали его внимания. Шепард сгреб их в объятия. – Похоже, у тебя неплохо получается, – сказал он Габи.

– Калифорнийцы сказали бы, что я обратилась к своему внутреннему ребенку. Я называю это игрой.

– Папа! – крикнул Аарон. – Габи научила нас футбольной песне! – И он пропел на мотив «Звезд и полос навсегда»: – Райан Гиггз, Райан Гиггз, Райан Гиггз, Райан Гиггз, Райан Гиггз, Райан Гиггз^[95].

И после этого все было бесконечно хорошо.

Днем они отправились к рифу с масками и ластами. Габи притворялась, что ее до смерти пугают рассказы мальчиков о морских змеях, которые обвивают тебе ноги, и кусают тебя, и за тридцать секунд ты распухаешь, и чернеешь, и у тебя взрывается лицо. Еды в банде до сих пор не было, поэтому тем вечером они снова отправились в «Континентальный обеденный зал Кикамбалы». Официант-гирьяма^[96] отвел их к специальному столику на веранде, где они могли видеть и слышать море, пить «Хайнекен» и много смеяться. Мальчики были слишком взбудоражены, чтобы лечь спать, а поскольку ни телевизора, ни даже радио «Голос Кении» в банде не было, они решили, что каждый должен исполнить свой коронный номер. Сначала Шепард пропел периодическую таблицу на мотив гилбертовско-салливановской песни генерал-майора^[97]. После завершающей строчки о том, что вот все те элементы, что Гарва́рдом вдрызг изучены, а если есть другие, о них данных не получено, он добавил:

– На самом деле других около тридцати, но большая часть из них – просто числа.

– Плюс фуллерены, – сказала Габи.

– Это не элементы, – провозгласил Аарон.

Мальчики сыграли с Габи старую шутку про короля Алжира: она встала на колени перед Аароном, а Фрейзер заставлял ее повторять «Нуибалд Алжир Йа» все быстрее и быстрее, пока не начало получаться «Ну и балда же я» – этот трюк знают все, но она все равно им подыграла. Потом Шепард с сыновьями исполнили в мягких туфлях чечетку под In The Mood, но забыли слова и спели просто да-да-да да-дада, да-да-да дадада.

– Твоя очередь, – сказал Аарон Габи.

Среди вещей, брошенных предыдущими жильцами – в основном алкогольного, наркотического или порнографического характера, – Габи отыскала старую шестиструнную гитару. Ее пришлось перенастроить, чтобы избавиться от странного африканского понижения тональности. Габи села на плетеный диван, заправила волосы за левое ухо и спела для начала старую ирландскую песню о ностальгии по местам, которые заполонили фермы, сломанные машины, стоянки для домов на колесах и летние бунгало в стиле асьенд. Потом она спела свою любимую песню – о всей той лжи, которой мужчина потчует женщину, и о свободе, которую она обретает, уйдя от этой лжи. Все мужчины долго молчали после того, как она закончила. Потом Шепард сказал:

– Я не знал, что ты на такое способна.

– Мой папа считает, что каждый цивилизованный человек обязан уметь готовить, рисовать, играть на музыкальном инструменте и петь чисто, – ответила Габи. – Мы с сестрами раньше изображали соул-группы. Надевали маленькие черные платья и пели классику «Мотауна» под кассету для караоке.

– Ладно, бойцы, – объявил Шепард. – Спать. Рыбацкий катер приходит рано.

Они ушли без возражений.

Позднее, когда падающие сквозь жалюзи лунные лучи превратили москитную сетку в павильон света, Габи сказала:

– Шепард, а твои мальчишки ничего.

– Да. Ничего. Я знаю, что все делаю неправильно; это не мальчишник, они не должны бы пить пиво, и пялиться на тебя в том купальнике – а они пялятся, поверь мне. Они всего лишь дети. Я должен позволить им быть детьми. Каждый раз я обещаю себе, что буду просто папой, а не Королем Дикого Фронтира и Индианой Джонсом, но потом я вижу их, и они заслуживают так много, и я хочу, чтобы у них было все, что есть у меня, чтобы они видели то, что вижу я, касались того, чего касаюсь я, слышали то, что слышу я, пробовали то, что пробую я, чувствовали то, что чувствую я.

– Пялились на то, на что пялишься ты.

Какое-то время они молча лежали бок о бок в большой кровати из черного дерева, привезенной на дау^[98] из Пембы сотню лет назад.

– Габи.

– Шепард.

– Что ты знаешь о «Падшем ангеле»?

Габи потянулась к плетеному прикроватному столику и достала из пачки сигарету.

– Это план поймать, изолировать и проанализировать биологический пакет, прежде чем он выпустит на волю свой груз.

– Откуда тебе это известно?

Она выдохнула дым к сияющему куполу навеса.

– Это вопрос безопасности. Моей и моих источников. Так где же упал ангел?

– В Заире^[99]. Восточном Заире; в месте под названием Рутшуру. Мы знали, что он прилетит – мы отслеживали его в космосе несколько недель, – но не знали, где он упадет: в этом никогда нельзя быть уверенным из-за вариаций в аэродинамическом торможении при спуске.

– Вот только они всегда падают в зоне полутора градусов северной или южной широты, – сказала Габи.

– Основываясь на вероятных местах падения, мы выбрали ряд точек в радиусе двух часов полета; таким образом, когда пакет начал снижение, мы смогли доставить наши мобильные группы к цели. В итоге он упал в получасе от базы в Килембе, в западной Уганде. Все мобильные группы собрались в Гоме, где ООН оставила аэродром и базу поддержки после гражданской войны в Руанде. Вертолеты поднялись в воздух прежде, чем пакет коснулся земли. Он и остыть не успел, когда «Сикорские» его подобрали. Меня вызвали из Найроби и подготовили «Туполев». Я был единственным пассажиром. Скорость 1,8 маха – и все ради меня. К такому и привыкнуть можно.

«Пенис с крыльями» – так Оксана назвала сверхзвуковой представительский самолет.

– Я добрался до места, когда они упаковывали пакет в капсулу с инертным газом. Теория гласила, что мемы, фуллереновые машины, как эти хреновины ни назови, не смогут размножаться в химически неактивной атмосфере. Лаборатории уже подготовили – инженеры жопы рвали – прожектора, энергия, надувные купола, в которых исследователи должны были работать с капсулой. Ты наверняка видела ящики с перчатками в стенах, куда ты засовываешь руку, чтобы работать в биологически опасной среде. Мы пошли на шаг дальше: у нас были полные костюмы, соединенные с внешним миром туннелями-гармошками.

Команда упаковалась в костюмы – это были французы, хорошие профессионалы, я знал некоторых по «Цаво» и «Тинга-Тинга» – и вошла внутрь. Они вскрыли капсулу алмазным резаком – ты видела схемы, ты знаешь, как выглядят пакеты.

«Как то, что я находила на берегу, – подумала Габи. – Яйцевые мешки, семенные коробочки, или рекурсивные камеры и катакомбы раковин моллюсков. Но выброшенные куда более глубоким и темным морем, чем то, что омывает мое детство».

– Они расчленяли его, как будто проводили медицинскую операцию – или обезвреживали бомбу. Эта аналогия, наверное, ближе. Каждый шаг – очень медленный, очень осторожный, очень тщательный; все объясняется, записывается и документируется, прежде чем перейти к следующему. Они провели час, описывая процесс вскрытия внешнего жароупорного слоя и снимая его: анализ показал, что это нечто вроде композитной полимерной древесины с отдельными характеристиками пластичной керамики. Идеальный абляционный материал. Как они обнаружили, оболочка была в ранней стадии разложения; она должна сделаться пористой, чтобы выпустить груз наружу.

Представь себе апельсин – его удлиненные, полные жидкости клетки, упакованные в дольки, – и представишь, как выглядят внутренности пакета. Только они темно-красные, почти алые. Особо брутальный кровавый апельсин. Было уже светло, когда они извлекли первую клетку для пробы. Каждая из них была длиной с мой указательный палец и оканчивалась сложной путаницей светочувствительных нитей.

– Нервные окончания? – спросила Габи. – Как в мозгу – ты на это намекаешь?

– Комбинация семени и мозговой клетки. Пакет может программировать свое содержимое, менять спецификации мемов, чтобы производить различные формы.

– Никаких Пучеглазых Монстров, требующих: «Отведите нас к вашему лидеру».

– Мы провели сканирование, сделали рентгеновские снимки и фотографии в гамма-лучах. Структура была однородной. Никаких Пучеглазых Монстров мы не ожидали. Что меня очень радовало; если там кого-то и можно было назвать лидером, так это меня.

Я не знаю, как это произошло. – Зеленая ящерка пробежала по стене и остановилась головой вниз под подоконником. – Может, инертная атмосфера была не такой чистой, как мы думали, или инженеры поторопились. Я понял, что что-то не так, когда Доминик Фержак забилась в своем костюме, как рыба на крючке. Должно быть, в ее костюме возникла протечка, кислородная атмосфера попала в инертную камеру, и фуллерены начали размножаться. Костюм превратился в марлю за несколько секунд. Мне нужно было прервать операцию в тот же момент, но остальные хотели упаковать как можно больше образцов в инертные пакеты и вынести их через шлюз наружу. Они не знали, что пакет может так рвануть. Никто из нас не знал, что он может так рвануть. Нам стоило бы догадаться; ему ведь нужно распространить свои споры как можно дальше и быстрее. Пока мы вытаскивали Доминик из костюма и перекладывали ее в карантинный резервуар, в инертную атмосферу просачивался воздух, и, когда он достиг порога насыщенности, капсула изверглась как гейзер. Как хренов Старый Служака. Пузырь покраснел. Выброс зацепил команду: мы слышали по радио, как они кричат, чтобы мы их выпустили, но вокруг нас все распадалось. Последнее, что мы услышали перед тем, как связь прервалась и пузырь сдулся, был чей-то крик: «Sauve qui peut, sauve qui peut»^[100].

Я едва не вошел туда, чтобы вытащить их. Я был уже у люка внешнего пузыря, когда один из армейских офицеров навел на меня пистолет и сказал, что, если я нарушу карантинную изоляцию, он пристрелит меня на месте. Это был хаос, Габи. Настоящий хаос. До сих пор поверить не могу, что все рухнуло так быстро. Армия каким-то чудом успела очистить район, прежде чем пузырь рванул, но мы все равно потеряли команду, один «Сикорский» и бог знает сколько оборудования. Ты когда-нибудь видела травяной пожар, Габи, такой, что способен обогнать бегущего человека?

– На отмелях Странгфорд-Лох бывают такие приливы. На моих глазах один настиг несчастную дворнягу. – Габи проследила за дымной спиралью, которую выпустила из ноздрей. – До сих пор вижу лапы, пытающиеся бороться с течением, и поднятый над водой нос. Помню, как истерила ее хозяйка, но сделать ничего не могла.

– Она двигалась, как тот прилив, – сказал Шепард. – Она двигалась, как пожар. Как пожар, поглощала то, до чего дотрагивалась, и оставляла все позади себя изменившимся. Бог знает, как я добрался до «Туполева» – я вскочил в него последним. Последним. Они захлопнули за мной люк и взлетели. Через двадцать секунд после взлета сгинула стремянка. Чага была настолько близко. С воздуха мне был виден весь аэродром; он был похож на спутниковую фотографию в миниатюре: круг отвратительных красок в милю диаметром, отпечатанный посреди зеленых холмов.

– Шепард, ты в порядке?

– В порядке. Теперь. – Он вытащил сигарету из губ Габи и зажал ее между своих. Сердце Габи заколотилось от странного эротизма. – Я думал, что бросил много лет назад. Но до конца бросить невозможно, правда? Как только мы вернулись в Килембе и перегруппировались, я отправил за выжившими группу в костюмах из кожи. Мы вытащили команду – они до сих пор в карантине в Килембе. Но Доминик умерла, Габи. Она мертва. Система фильтрации и нагнетания в ее резервуаре отказала. Она задохнулась там, Габи. В одиночестве. В безвыходной темноте. И с этим ничего нельзя было поделать.

– Ты не виноват, Шепард.

– Я был старшим офицером, но все, на что я был способен, – это носиться, размахивать руками и вопить, пока Доминик Фержак умирала. Я не знал, что делать, Габи. Случилось то, к чему я был не готов, и я не смог найти решение на месте.

– А кто знает, что делать, Шепард? Там чужой мир, он не подчиняется нашим правилам и законам, не следует нашим управленческим принципам и исследовательским стратегиям.

– Мне от этого легче не становится.

– И не должно. Это выражение солидарности одного человека, по уши увязшего в дерьме, другому. Потому что, как ты говорил, это хотя бы гарантированно свежее дерьмо каждый день. И, кстати, эти штуки вызывают рак. – Габи отобрала у него сигарету, докурила ее до фильтра и затушила об пол. Она подкатилась к Шепарду, провела рукой по его боку так, как ему нравилось – настолько, что он с трудом это терпел.

– Если от моих слов тебе легче не стало, как насчет этого?

Он улыбнулся.

– Чуть получше.

– А как насчет этого? – она сделала то, что нравилось ему еще больше – настолько, что он едва мог это переносить.

– Лучше.

– А этого? – Ее губы опустились ниже и сделали то, что он любил так сильно, что это едва его не убивало.

– Замечательно, – простонал он, сгреб длинные волосы Габи рукой и осторожно поднял ее голову, чтобы она посмотрела на него. – Еще кое-что. Твой друг, Петер Вертер. Он был прав. Чага знала нас очень давно. В образце, который мы смогли извлечь из упавшего в Рутшуру пакета, мы нашли человеческие гены. Точнее, проточеловеческие гены. Они отличаются от наших парой маленьких, но важных хромосом. Мы проанализировали генные линии и думаем, что это гены австралопитека, предка homo sapiens, который жил и умирал на равнинах Восточной Африки четыре – четыре с половиной миллиона лет назад.

– А во-о-от и Люси!^[101] – сказала Габи, укладывая голову ему на живот.

– А во-о-от и Габи, – отозвался Шепард и передвинул ее голову туда, где она приносила ему такое удовольствие.

36

Самолет унес их прочь, и за столом было слишком много стульев, в стиральной машине – слишком мало шортов, а ремни безопасности на заднем сиденье «махиндры» были слишком аккуратными, слишком туго натянутыми и слишком неиспользованными. Он был безутешен. Он предупреждал ее, но легче никому из них от этого не стало. Она тоже была безутешна. Это были замечательные дни. Плаванье с трубкой на рифе. Бои за последний чапати за ужином. Закатный футбол на белом коралловом пляже. Торги за жуткий антиквариат на рынках Момбасы. Обучение хитростям и секретам тропических фруктов. Мара. Офис «СкайНета», где лица за рабочими столами показались Габи слишком приветливыми и улыбчивыми. Особенно лица женщин. Габи привела туда Шепарда и его сыновей не как трофеи сексуальной победы, она понятия не имела, что сражается в завоевательной войне, но ей казалось, будто шепотки носятся за ее спиной, точно крысы. Последняя ночь в баре «Слон», где Оксана и все неспособные опьянеть сибиряки поставили мальчиков на стол, провозглашали тосты в их честь и носили их на плечах по всему бару, распевая Consider Yourself из «Оливера». Неспособные опьянеть сибиряки очень любили мюзиклы.

А потом они улетели, и все стало плохо. Габи и Шепард цапались в уродливом, необжитом шепардовском доме, как две кошки из-за миски корма, пока он не улетел в Заир, чтобы попытаться разгрести бардак в Гоме, а она не вернулась на улицу Тома Мбойи и не обнаружила, что шепотки спарились и породили взгляды, и бормотания, и маленькие сборища, которые всегда рассеивались, если она проходила мимо. К ее видеофону приклеивали ехидные стикеры; возвращаясь из туалета, она обнаруживала на экране терминала примитивные анимации, на которых они трахались с Шепардом. Никто не признавался в этих преступлениях, когда она вставала и бросала в комнату обвинения. Женщины едва замечали ее присутствие, даже первая союзница Габи Уте Бонхорст, а большинство мужчин смотрели на нее с вежливым отвращением, как на прокаженную в кондитерской лавке. Африканцы относились к ней по-прежнему, Джейк Ааронс был так же дружелюбен и одновременно отстранен, как всегда, а Т. П. Костелло не снисходил до офисной мелочности. Эбигейл Сантини изо всех сил изображала приветливость. Выявив источник заражения, Габи подготовила месть.

Она знала, что найдет их всех за конкретным столиком в «Колючей акации»: Т. П., Джейка, Мухаммеда Сирийе из редакторского отдела, Эбигейл. Нужны были свидетели. Габи купила в баре выпивку и присоединилась к ним на патио. Кивки. Приветствия.

– Это не твоя бывшая соседка по дому там, у музыкального автомата? – спросила Эбигейл Сантини. – Та сомалийка?

– Надо же, и правда она, – ответила Габи. Она помахала. Мириам Сондхай помахала в ответ, изобразив удивление.

– А что это с ней за белая девица? В суровом прикиде?

Габи пожала плечами и пригубила напиток.

– Подружка, наверное.

«Скоро узнаешь», – подумала она.

Когда Эбигейл отошла в туалет, Габи взяла сумочку и увязалась за ней. Мириам и Оксана оставили свой столик мгновением позже и вошли следом. Они ждали, когда Эбигейл выйдет из кабинки. Все случилось очень быстро. Оксана схватила ее справа, Мириам слева. Габи нагнула Эбигейл над раковинами и подняла ее голову, чтобы та видела их обеих в зеркале.

– Вот что ты должна усвоить: я с Шепардом из-за того, кто он есть, а не из-за того, что он может для меня сделать, – сказала Габи. – Я знаю, что тебе, должно быть, трудно дается такой образ мышления, но ты попытайся. Он может серьезно изменить твой взгляд на жизнь. А еще ты должна усвоить, что я не завидую тому, чего не могу заполучить. Я знаю, что ты пихала свои сиськи в лицо Шепарду задолго до того, как появилась я, но ты, похоже, не понимаешь, что мужчины разумны, мужчины способны выбирать, мужчины – не просто члены, к которым приделана двигательная система, чтобы перебираться от одной киски к другой. Если бы Шепард тебя хотел, в его корзине для белья лежали бы твои трусы, но он тебя не хочет, и там лежат мои, и так оно и останется. А теперь, разобравшись с пунктами один и два, можно перейти и к третьему. Нехорошо распространять за спиной у женщины слухи, что она – профурсетка с вагиной на месте мозгов, которая переспит с кем угодно, лишь бы добыть хороший сюжет. Всего, что у меня есть, я добилась своими силами, своим потом и умом. Я никому ничего не должна. Я вижу то, чего хочу, и беру это своими руками. И последнее, что тебе нужно усвоить: я из кельтов, а мы – народ, предпочитающий прямые действия распространению сплетен. Если нас что-то бесит, мы с этим разбираемся. А еще мы – народ с очень, очень долгой памятью и очень, очень коротким фитилем. Все. Речь окончена. Переходим к шоу.

Она достала из сумочки электрическую бритву.

– Ты не посмеешь! – завопила Эбигейл Сантини.

– Да ну? Я – зеленоглазая девочка Т. П., мне ничего не грозит.

Она включила бритву и выстригла красивую серую полосу короткой щетины от затылка до лба Эбигейл. Чуть завитые черные волосы упали на пол туалета. Эбигейл Сантини вырывалась и экспрессивно ругалась по-итальянски, но Мириам с Оксаной держали ее крепко. Габи полюбовалась делом своих рук. Сначала она планировала сбрить все, но решила, что узор из полосок, складывающихся в британский флаг, принесет ей большее удовлетворение. Остальное Эбигейл Сантини будет вынуждена сбрить сама. Габи уткнула свою неприятельницу лбом в бортик раковины и подняла свое оружие для второго прохода от уха до уха.

Ее остановила рука в перчатке. Тыльная сторона перчатки была утыкана готскими шипами. Пальцы унизывали серебряные кольца. Рука отобрала у Габи бритву и выключила ее. Дамскую комнату заполнили юные африканки, одетые в серьезную кожу.

– Оставьте нас, пожалуйста, – сказала девица в коже, прервавшая возмездие Габи. У двери Эбигейл Сантини обернулась, чтобы принести прощальный обет ненависти. Девушка в кожаных трусиках и лифчике поверх сетчатого боди грубо вытолкнула ее в бар. Гул застольных бесед немедленно прервался.

– Я остаюсь с подругой, – сказала Оксана.

– Все будет нормально, – сказала Габи. – Обещаю.

Оксана и Мириам ушли. Бандитки приняли позы, соответствующие их одежде. В женский туалет вошел Харан. С ним была самая толстая чернокожая женщина, которую Габи когда-либо видела. На ней была просторная канга, украшенная сценами из политической истории Кении, и от этого она казалась только толще. Мзее Джомо Кеньятта, Отец нации, выглядывал из складок парного канге тюрбана.

– Ваши мирные переговоры далеко зашли с нашей последней встречи, – сказала Габи. Харан бледно улыбнулся и коснулся одной из девиц в коже тростью. Она встала на страже снаружи.

– Мы с Момби достигли взаимопонимания. В данный момент мы заняты процессом ассимиляции и рационализации наших операций и клиентов.

Огромная женщина ничего не говорила. У нее были невероятно красивые глаза. «Они не должны быть красивыми, – подумалось Габи. – Они должны быть свиными и холодными, утопающими в складках жира».

– Десять случаев стрельбы с колес – это ассимиляция и рационализация? – поинтересовалась Габи. Момби неслышно засмеялась, но промолчала.

– Мы убиваем тех, кого нельзя не убить, – сказал Харан. – Эти отморозки загрязняют улицы; мы оказываем обществу услугу, делая город безопаснее для честных граждан. – Он присел на край раковины, опираясь обеими руками на трость, чтобы сохранить равновесие. – Относительно нашего договора. Я продвинулся в исполнении двух твоих просьб. Похоже, что оба этих расследования ведут в одно место.

– Двенадцатый блок? Петер Вертер там же, где и Уильям?

– Его привезли туда прямиком из общины Что Сказало Солнце. Твои просьбы выполнены. Однако, зная, что тебя не удовлетворит подтверждение того, что его забрали, и информация о том, куда его забрали, я провел ради тебя дополнительные изыскания касательно природы этого двенадцатого блока.

– Которые ты добавишь к моему счету.

Харан улыбнулся. По его сигналу одна из девочек Момби положила на раковину ПИМ. На экране была зелено-белая каркасная компьютерная анимация архитектурного плана. Как будто три романтически непрактичные, похожие на велосипедные колеса космические станции из «Космической одиссеи 2001 года», поставленные друг на друга, медленно вращались в темно-зеленом киберпространстве. Габи наклонилась над экраном, пытаясь разобрать масштаб и примечания. На верхушке центральной оси балансировала крошечная коробчонка. Габи сообразила, что это такое, и пропорции целого мгновенно стали ясны.

– Мы добыли схемы подземных структур в найробийском департаменте центрального планирования, – сказал Харан. – Они гораздо более падки на материальные стимулы, чем ЮНЕКТА.

– Это невероятно.

– Самый большой инженерно-строительный проект в Кении за последние пять лет. Я могу показать тебе конструктивные данные и стоимость. Они впечатляют.

– Как они смогли замолчать что-то настолько огромное?

– Это не так сложно, когда твоей страной заправляет ООН, – сказала Момби. У нее был высокий и музыкальный голос – еще одно несоответствие грузному телу.

– Для чего он? – спросила Габи. Чего бы ни попросил у нее Харан, это не будет слишком высокой платой за возможность раскрыть всему миру существование этой секретной подземной цитадели.

– Вот тут у нас возникли трудности, – ответил Харан. – У него не такие протоколы и пароли, как у остальной системы. Мои оперативники не могут получить к нему прямой доступ. Наши выводы основаны на информации из косвенных источников: доход, бухучет, расход энергии, логистика. По инженерным спецификациям, которые мы получили от фирм, строивших этот блок, мы заключили, что он проектировался как замкнутая среда. Сопоставление объема поставок с суммами зарплат выявляет любопытное несовпадение. В платежной ведомости блока указаны пятьдесят штатных сотрудников – что важно, у большинства из них медицинское образование. Количества расходных материалов, поступающих в систему блока, хватило бы на гораздо большее количество людей.

– Насколько большее?

– Примерно в шесть раз.

Три сотни человек – там, под землей, в этих кольцевых коридорах, бесконечно кружащие в искусственном свете. Загар Петера Вертера наверняка сошел под флуоресцентными лампами. Для него это всего лишь очередное странное место. А вот Уильям, который большую часть жизни проводил на воздухе, под солнцем, без стен, там увянет и отчается, думая, что его никогда больше не выпустят. Что с ним случилось в Чаге, раз его забрали и заперли в этих изгибающихся коридорах?

– Кто эти люди? – спросила Габи.

– Мы не знаем. ЮНЕКТА не хранит списки. Этого места не существует, не забывай.

– Как нам их оттуда вывести?

– Никак, – сказал Харан. – Оттуда еще никто не выходил. Как можно вывести наружу тех, кто официально туда не спускался?

– Оттуда поднимается только одно, – добавила Момби. – Кровь. Каждые три недели в гематологическое отделение государственной больницы Кеньятты отправляется груз из двухсот восьмидесяти трех образцов.

– Мы узнали это из накладных, – сказал Харан. – Родственник одного из моих ребят работает в регистратуре.

«Вот как делаются дела в Кении, – подумала Габи. – Через родных друзей или друзей родных». Информационные сети существовали здесь задолго до того, как мировая паутина опутала своим шелком земной шар. Кровь. Двести восемьдесят три капли.

– Какая секция?

– Секция исследований ВИЧ–4 МОБС, – ответила Момби. Харан засмеялся. Габи впервые слышала его смех. Он был похож на лай какого-то дикого животного, рыщущего в поисках еды среди трущобных улочек и хибар.

^{– Ты прожила так много месяцев в одном доме с разгадкой своей тайны, – проговорил он. – Ты съехала слишком рано.}

– Человек Харана прошерстил архивы, – сказала Момби. – Гематологическая секция МОБС работает с образцами уже двадцать семь месяцев.

– Они проверяют их на ВИЧ–4?

– Похоже на то. Как и сказал мой партнер, через защитные системы этих организаций пробиться трудно. Мы достигли предела того, что можем выяснить. Теперь ты находишься в уникальном положении, позволяющем узнать правду. Я надеюсь, что, сделав это, ты поделишься ею со мной, ибо, в отличие от моего друга Харана, я люблю свою страну.

Харан снова рассмеялся и выставил перед собой трость. По его жесту ватекни покинули свои позиции, чтобы прикрыть их уход из бара «Колючая акация». Момби кивнула Габи, выходя из туалета. Харан на мгновение задержался.

– В уникальнейшем положении, Габи. Правда может быть даже ближе, чем Мириам Сондхай. Если выездной исполнительный директор ЮНЕКТА не знает, что происходит в его организации, то кто это вообще знает?

Он коснулся кончиком трости своей соломенной шляпы, и Габи осталась в дамской комнате одна.

Т. П. сидел за столиком у выхода. Остальные уже ушли. Он выглядел недовольным.

– Я не могу этого допустить, знаешь ли.

– Т. П., Т. П., послушай, это заговор.

– Я это уже слышал, Габи. Журналисты сообщают о новостях. Они не становятся новостями. Это непрофессионально. Мне плевать, кто первый начал, но я не позволю журналистскому сообществу думать, будто я заправляю подпольным клубом по женским боям в грязи. Это вопрос дисциплины, Габи. Я закрою глаза на то, что ты развлекаешь до зубов вооруженных ватекни в женском сортире. Но не пытайся превратить старшего редактора онлайна в Шинейд О'Коннор^[102].

– Бляха-муха, Т. П...

– Я готов в этот раз спустить проблему на тормозах, если ты пожертвуешь месячную зарплату любой приглянувшейся тебе организации благотворительной помощи беженцам.

– Иисусе. Т. П.

– И я хочу увидеть чек. И письменное извинение не помешает. Ты опасна, Габи. Не только для себя самой – в здешних местах это для репортеров обычное дело, – но и для всех, кто с тобой контактирует.

– Поверь мне, Т. П.

Он оставил на столе несколько шиллингов.

– Не могу. В этом-то и беда.

– Т. П.! – Он остановился на спускавшейся к улице лестнице. – Я нашла дневник, Т. П.; она жива. И, кажется, я знаю, где ее можно найти.

37

Сидя в безликом арендованном пикапе «тойота», Габи Мак-Аслан смотрела, как фигура в красном закрытом купальнике сворачивает с подъездной дорожки и бежит вдоль травянистой обочины. Пятьдесят пять минут. Она дождалась, пока женщина не повернет на Ондатже-авеню, и вылезла из грузовичка.

«Господи, а если она сменила код сигнализации?» – подумала Габи Мак-Аслан, приближаясь к двери по кирпичной дорожке.

Три. Восемь. Четыре. Четыре. Два. Семь. Четыре. Девять.

И помолиться.

И повернуть.

Дверь открылась в молчании старого красного дерева на хорошо смазанных петлях. Оно где-то здесь. Мириам Сондхай была иконой многих добродетелей, но не мадонной памяти. Ее внимание занимали вещи более возвышенные, чем цифры, определяющие современную жизнь. Банкоматы проглатывали ее карточку еженедельно. Сейчас, когда она бежала по стоянке стоматологической клиники в сторону автострады Манделы, код от двери наверняка был спрятан в кармашке на язычке ее кроссовки. Весь план Габи основывался на теории, что Мириам столь же расхлябанно относится к своим паролям от системы Международной организации по борьбе со СПИДом.

Где искать? Органайзер на столе. Слишком очевидно. У нее плохая память, но она не дура. С ПИМ – то же самое. Сумочка, висящая на вешалке из тика и рогов антилопы.

Вся правда – в сумочке.

Она должна была уже миновать новый отель «Сириква» и теперь ждет на кипи-лефти перерыва в трафике. Сорок пять минут.

Блеск для губ. Мелочь. Марки. Карточка больничной стоянки. Ключи. Чужие вещи. Конверт с сомалийской маркой, погашенной в Могадишу. Серебряный механический карандаш. Парацетамол. Мадонны не нуждаются ни в парацетамоле, ни в средствах женской гигиены. Маленькая плоская записная книжка с уголками, укрепленными скотчем. На обложке – смуглый мужчина c сурьмой на бровях и изогнутыми черными усиками лезет под платье смуглой женщины с сурьмой на бровях и без усиков. «Индийское эротическое искусство: книга для записи дней рождения».

У мадонн определенно не бывает книг для записи дней рождения с индийским эротическим искусством.

Габи отнесла книжку к журнальному столику, перелистала страницы изящных тантрических совокуплений и памятных дат. Пометка «Не забыть» над миниатюрой, на которой зеленокожей женщине вылизывает вульву мужчина, изогнувший мизинцы в духовном жесте. Под ними – длинные коды из букв и цифр.

Тридцать шесть минут. Она подбегает к большому перекрестку в конце Юниверсити-роуд.

Габи развернула экран ПИМ и закрепила его на рамке. Осемененный жидкими кристаллами пластик подмигнул ей загрузочными иконками. Она погладила тачпад и открыла папку. Связь с больницей Кеньятты установилась за несколько секунд. «Сигарета была бы сейчас отчаянно кстати», – подумала Габи. На фатальный миг она едва не поддалась искушению. Габи щелкнула по иконке Международной организации по борьбе со СПИДом. С нее затребовали пароль. Она перепечатала первый из кодов в записной книжке. И попала прямиком в отделение вирусологии. Господи Иисусе, Мириам, ну осторожнее же надо быть. У мира, по которому ты бегаешь в своем купальнике из красной лайкры, острые зубы. Еще одно требование. Попробуем следующий из списка.

Неверный пароль.

Тогда третий.

Неверный пароль.

Мгновение потных ладоней. Три страйка – и ты выбываешь. Осмелится ли она рискнуть, если следующий по списку код тоже может оказаться неверным и пробудить защитные системы? А, хрен с ним. Она имела дело с азербайджанскими БТР–60 и боевыми вертолетами «Харт».

HPB37FFONLHJC162XC.

Неудивительно, что она их записывает.

Экран наполнился иконками. Рабочие папки Мириам жарко пульсировали. Ответ может скрываться в них, или в любом из сотен других вложенных друг в друга файлов. Пока что Габи справлялась на дерзости и адреналине. Теперь настала пора работы под метроном шагов Мириам Сондхай по улицам Найроби.

Габи открыла окно поиска и напечатала «кровь и/или образцы». «Обнаружено двадцать два файла», – сообщил ей ПИМ. Она выбрала во всплывшем меню первый. Это была база образцов клеточных культур текущего эксперимента в области отношений между ВИЧ–4 и веществом клеточного ядра Т-хелперов.

Второй файл. Результаты ежемесячных анализов крови персонала. Джозеф Исангере: подтверждена реакция на антитела. Господи.

Третий файл: группы крови и записи о регистрации в качестве доноров органов.

Четвертый файл: закрытая информация о результатах тестирования крови и мочи персонала на следы наркотиков. Тебе дозволено знать, не подцепил ли кто-то из твоих знакомых ту кошмарную дрянь, с которой они работают, но информация о том, курят ли они порой сенсимилью по вечерам, чтобы выкинуть из головы проклятые вирусы и то, что они делают, совершенно секретна.

Двадцать три минуты. Мириам Сондхай – на автостраде Ухуру, бежит по грунтовым обочинам, мимо очередей на автобусы и работающих по матату торгашей; по левую руку от нее город, по правую – пожухший, расчлененный парк; она так же текуча и прекрасна, как в то первое утро, когда Габи увидела ее в окно «лендкрузера» Т. П.

Пятый файл. Сезам, откройся.

Направления на анализ на ВИЧ–4. Многообещающе. Это была чертовски большая база данных. Пятнадцать тысяч пунктов. Габи забила в поисковые параметры «Каджиадо, ЮНЕКТА, блок 12». Она затаила дыхание, когда команда «Найти любые совпадения» отправилась в больницу. «Не думай о том, сколько времени уйдет на то, чтобы эта информация поступила по сотовой сети на ПИМ, – сказала она себе. – Не думай о том, что в конце шоссе Ухуру бежит домой Мириам Сондхай. Не думай о том, что сотня сторожевых псов, возможно, готова залаять, почуяв запах любого из заданных тобой параметров».

Поиск по «Каджиадо» и «Блок 12» ничего не дал, зато по запросу «ЮНЕКТА» выбросил перед ней три сотни имен. У некоторых ЮНЕКТА была указана в качестве работодателя или адреса получения корреспонденции. У большинства – двухсот восьмидесяти трех человек – значилась как выдавшая направление инстанция.

– Результат, – прошептала она. Семнадцать минут. Тикающие часы, топот ног, тяжелое дыхание, колотящееся сердце. Она может скопировать информацию на прихваченные с собой диски и спокойно вернуться в жилище Шепарда, прежде чем Мириам Сондхай разденется и пойдет в душ. Но если это не те данные, ей придется вламываться в больничную систему еще раз.

Проверяй источники перед тем, как браться за дело, Габи. Тысяча борзописцев в очереди за пособием по безработице расскажут тебе, что их сгубила нетерпеливость.

Она открыла список имен.

Наоми Рукавинди, прежнее место жительства – Моши в танзанийском округе Килиманджаро; ты сойдешь для начала. Плохонький снимок из фотобудки: напуганного вида женщина с хорошими волосами и оскаленными в улыбке зубами; возрастные и физиологические данные, несколько точек входа, защищенных паролями, и куча таблиц с количеством антител, и кривыми активности лимфоцитов, и отклонениями в иммунном ответе. Число в верхней части экрана подсказывало, что это тридцать шестая из тридцати шести страниц. Момби говорила, что образцы берут раз в три недели. Сто восемь недель. Больше двух лет наблюдения за развитием болезни, которая убивает за шесть месяцев. Габи щелкнула «найти первую» и по наитию вывела ее рядом с тридцать шестой. Числа и коэффициенты и гистограммы и кривые были точно такими же. Она просмотрела весь файл, диаграмму за диаграммой. Отличий не было.

– Вы должны быть мертвы, миссис Наоми Рукавинди, – прошептала Габи.

Она проверила другие направления от ЮНЕКТА. В первом файле было сорок восемь страниц, в самом маленьком – три. Ни у кого не наблюдалось ухудшения состояния. Никто не умер от убийственного ВИЧ–4.

Лицо в начале самого свежего трехстраничного файла принадлежало Уильяму Би, сыну кузины свояченицы Тембо.

Габи посмотрела на часы.

Пять минут.

О боже.

Она распаковала принесенный диск, осторожно убрала пленку в сумку, пока ПИМ его форматировал. «Скопировать файл», – приказала она и стала смотреть, как в виртуальных часах падают песчинки, воображая, как Мириам Сондхай бежит по Нкрума-авеню, мимо забора из проволочной сетки, окружавшего начальную школу. А что, если машин было мало? Что, если она не задержалась на перекрестке у кипи-лефти? В любой момент Габи могла услышать топот бегущих по красному кирпичу ног.

Копирование завершилось. Она проверила, не осталось ли на жестком диске следов, прежде чем завершить работу. И не забудь свернуть экран. Господи Иисусе, он еще теплый. Она уже вышла на улицу, когда заметила записную книжку с репродукциями индийского эротического искусства на журнальном столике.

Расстегнута была сумочка или застегнута? Зная Мириам, Габи была готова поспорить, что застегнута. Дверь из красного дерева тяжело закрылась. На полпути к машине Габи вспомнила, что не активировала сигнализацию. Лампочка «включено» подмигнула ей.

Плюс одна минута. Овертайм. Она заскочила в арендованный пикап, завела его, посмотрела в зеркало заднего вида и увидела, как Мириам Сондхай выбегает из-за поворота на Нирере-авеню. Живо. Живо. Живо. Она снова посмотрела в зеркало, выруливая на Ондатже-авеню, и увидела, как Мириам сворачивает с тропинки на свою подъездную дорожку.

Пять сигарет и четверть бутылки шепардовского обрядового «Уайлд Тёки» уняли дрожь ее рук в достаточной степени, чтобы Габи смогла вставить диск в свой ПИМ и открыть украденную базу данных. Иконка развернулась в список. Пятнадцать тысяч направлений на диагностику ВИЧ–4, в алфавитном порядке, начиная с Aa и заканчивая Zy.

«Аа» – значит «Ааронс». Джейк Г.

38

Она услышала первый выстрел, когда звенела китайскими колокольчиками у входной двери.

У Джейка Ааронса была очень красивая входная дверь. Он выменял ее на свой внедорожник у резчика-маконде на границе между Танзанией и Мозамбиком. Она была семи футов в высоту и семи – в ширину, и Джейк привез ее в Найроби на крыше матату. Он был очень доволен сделкой. Новый внедорожник купить легко. А такой красивой двери в Найроби не было ни у кого. Но этим утром он ее не открывал.

Раздался второй выстрел. Габи перестала звенеть и обошла дом. Она обнаружила Джейка Ааронса по колено в воде бассейна на пятачке между двумя крыльями дома. На нем были только шорты с красным кленовым листом на левом боку. В левой руке он сжимал бутылку текилы, в правой – револьвер. На краю бассейна стояло ростовое зеркало. Габи увидела, как Джейк надолго прикладывается к бутылке, прицеливается из револьвера в зеркало и проделывает дыру в отражении собственной головы. В зеркале уже были два пулевых отверстия: на высоте паха и груди.

– Джейк.

Он резко развернулся, уронил бутылку, навел револьвер на переносицу Габи.

– Иисусе, Джейк!

Бутылка текилы дважды качнулась и ушла на дно. Джейк со вздохом опустил оружие.

– Она ушла, Габи. Эта мразь забрала мои деньги, все мои сраные деньги, тварь. Собрала вещи, сбежала и забрала мои деньги.

Его лицо исказилось в молчаливом крике, и Джейк уселся на каменный бортик бассейна. Рука с револьвером свисала у него между ног.

– Как ты узнала, Габи?

– Джейк, мне так жаль.

– Нет, это мне жаль. А тебе светит завидный карьерный рост. А теперь наш старший восточноафриканский корреспондент Габи Мак-Аслан. Спешите с соболезнованиями, и симпатиями, и богатеньким старым дядюшкой-подхалимом. – Он поднял и снова навел на Габи револьвер. Тот казался для него слишком тяжелым. – Неразумно замышлять шантаж человека, у которого есть оружие и которому совершенно нечего терять, если он им воспользуется.

– За кого ты меня принимаешь, Джейк?

– За худший тип человека – невежественную манипуляторшу. Ты играешь с жизнями, ты ничего не можешь с этим поделать. Тебя неодолимо влечет к людям, способным продвинуть твою карьеру. Сама ты этого, конечно, не осознаешь, и именно из-за твоей абсолютной невинности тебе в конечном итоге невозможно отказать. Тот бедолага Шепард, с которым ты трахаешься: ты хоть немного представляешь, какой конфликт лояльности у него вызываешь? Конечно, не представляешь, ты и понятия не имеешь, какое ты чудовище, детка, но поскольку я – смертельно больной старик, который может говорить все, что ему заблагорассудится, тебе придется это выслушать и кое-чему научиться.

– Подожди. Т. П. об этом не знает?

Он рассмеялся.

– О, я себя выдал, не так ли? Не знает никто, кроме тебя, меня, больницы и этой поганой твари, которая сбежала, как только узнала, что старый бвана Джейк захворал Скверной.

Габи вскрикнула и зажала уши, потому что Джейк выпустил оставшиеся пули в зеркало. Птицы сорвались с терракотовой черепицы, хлопая крыльями.

– Хочешь знать, в чем ирония ситуации? Скорее всего, не хочешь, но выслушать тебе придется. Изначально это была даже не четверка. Изначально это была доза трешки, которую я, видимо, подцепил пару лет назад в Уганде во время экстренной стоматологической операции. Безопасный секс? Я по нему спец. Человек-презерватив – это я. Безопасная стоматология? Вот об этом тебе не рассказывают. Но какого черта, если ты можешь позволить себе АЗТ^[103], интерферон и переливание антител, с дозой трешки тебе даже в страховании жизни не откажут. Больница присматривает за тобой и раз в пару месяцев берет анализ крови, чтобы убедиться, что ВИЧ–3 не мутировал в ВИЧ–4. И до прошлого месяца все было нормально.

– Фуа-Мулаку. – Т. П. сказал, что она получила это задание, так как Джейк заболел. – Т. П. знал о ВИЧ–3.

– Т. П. все знал о трешке. Ты его недооцениваешь, Габи. Он, возможно, последний благородный человек в новостной журналистике. Мне позвонили из больницы: аномальные протеины антител в моих анализах. Ты мертв с того момента, как произносятся слова «аномальные протеины антител», но не можешь удержаться от надежды. Ты ищешь знаки и чудеса в радугах, в количестве птиц на проводах или обезьян на деревьях, или складываешь номера автобусов, проверяя, получится ли хоть что-то, кроме тринадцати: хоть что-то, похожее на обещание положительного ответа. Ты подкупаешь Иисуса молитвами и свечами; и Аллаха тоже, если он за это возьмется. Даже индуистских богов в местном храме: просто дайте мне знак. А потом тебе присылают письмо и просят увидеться с доктором Сингхом, и с тем же успехом они могли просто написать: это четверка, ты мертв, потому что тогда ты мог бы разобраться и смириться с этим сам, в одиночку, а не таскаться на сеансы к Персональному Травмотерапевту, которая сидит со сложенными ручками и взглядом смотрящей поверх ворот коровы, который предположительно излучает сочувствие и понимание. Господи боже!

А потом человек, к которому ты обращаешься за настоящими сочувствием и пониманием, потому что она столько раз говорила, что переживает за тебя, всегда будет помогать тебе, и поддерживать тебя, и воодушевлять тебя, и подставлять тебе плечо, когда путь окажется для тебя слишком тяжел, и прочую херню из книжек про Джонатана Ливингстона и личностный рост, оставляет тебе на кухонном столе листок в линеечку с тремя строчками: ей жаль, очень жаль, но ее зовет дорога жизни. Дорога жизни! Она забирает мои пять тысяч долларов, чтобы они помогли ей одолеть ее персональную дорогу из желтого кирпича!

Джейк бросил револьвер в лоснящегося скворца, который стоял на дорожке из плит и смотрел на него, наклонив голову. Скворец вскрикнул и взмыл в небо.

– Так как ты узнала? – спросил Джейк.

– Я заглянула в базу данных Международной организации по борьбе со СПИДом.

– Законно ты этого сделать не могла. Кто ее для тебя взломал? Харан?

Этот разговор контролирует он, подумала Габи. Болезнь даровала ему власть над виной и сочувствием, и он знает, что может заставить меня сделать все, что пожелает.

– Как давно ты знаешь о Харане?

– Мы все заключаем сделки с дьяволом. Что он с тебя просит?

– Око за око. Но файлами МОБС Харан не занимался. Я сделала это сама. Украла пароли у Мириам Сондхай.

Джейк Ааронс поджал губы и кивнул. Эта комбинация жестов считывалась легко; пробуждалось его профессиональное любопытство. Джейк не мог его остановить точно так же, как клептоман не может перестать воровать. Он хватался за соломинку.

– Будь здесь. – Он сходил в дом, завернулся в халат и вскипятил чайник на своей сине-желтой кухне. Она выглядела как кухня человека, часто питающегося не дома.

– Чай? «Эрл Грей»? Текила – моча. Чай – напиток для умных. – Он принес чайник и пиалы к бассейну на подносе и пригласил Габи свесить ноги в воду рядом с ним. – А теперь говори. Говори со мной о вещах, заслуживающих освещения в прессе, потому что это поможет мне не думать о том, что отбирают у меня эти маленькие кусочки протеина в крови. – Джейк наполнил пиалы. Сервиз был японский, с буддийскими молитвами под глазурью. Габи сбросила сапоги и рассказала ему о поставляемых ЮНЕКТА образцах крови, и об исчезнувших Уильяме и Петере Вертере, и о том месте, куда их исчезли. Она не сказала, что жертвы ВИЧ–4 оставались в живых, хотя вирус давным-давно должен был их убить. Она не хотела давать Джейку надежду на спасение, в которое до конца не верила сама.

Джейк смаковал чай.

– По-моему, мы с тобой как строители Трансканадской железной дороги, которые начали с противоположных берегов континента и встретились посередине, – сказал он. – Ответь вот на какой вопрос: какая самая большая ложь ООН о Чаге?

– Все, кто туда заходит, не возвращаются.

– А теперь послушай историю, – сказал Джейк. – В первые дни, когда инициатива ООН еще не окрепла, и большую часть эвакуационных и карантинных стратегий оставляли на откуп национальным правительствам, танзанийцы оборудовали в Моши, на южной стороне горы, лагеря для вачагга, которых эвакуировали с верхних склонов. Тогда все верили, что Чага перестанет разрастаться, дойдя до подножия горы. Этого, конечно, не случилось, и танзанийцам пришлось эвакуировать не только десятки тысяч вачагга из лагерей переселенцев, но и восемьдесят тысяч жителей Моши, и еще бог знает сколько людей из округа в целом. Неудивительно, что в этом хаосе они потеряли пару сотен вачагга. Более того, удивительно, что они не потеряли больше. Официально все, кто жил в лагерях, на месте и учтены, но за маленький магендо можно купить много правды. Когда узнаешь, что пропала половина племени, начинаешь думать, что еще могло исчезнуть.

– Или чему помогли исчезнуть. – Ни одно слово этого разговора не соответствовало продуманному Габи плану игры. «У нас свои роли, – подумала она. – Ты – обиженный жизнью умирающий человек, ищущий примирения с миром. Я приношу утешение, сочувствие, солидарность и высматриваю карьерную возможность. Ты не должен говорить со мной о потерянных племенах. В твоих глазах не должно быть искорки учуянного сюжета».

– Слава богу, ООН и ВОЗ ведут учет тех, кого свозят в лагеря, иначе я никогда не заметил бы закономерности. Вот что я выяснил о двенадцатом блоке: все, кого туда исчезают, контактировали с Чагой.

Габи все еще молчала о своих подозрениях насчет этого места.

– Мне стало интересно, куда ушло это потерянное племя, когда ускользнуло из лагеря в Моши, – продолжил Джейк. – Они вернулись на земли своих предков. На Килиманджаро. В Чагу. Глубоко. И они до сих пор там. Сафари-отряды «Черных симб» контактировали с их окраинными патрулями. Они живут там, в глубине, и процветают. Чага заботится о них. И я собираюсь отправиться туда, найти их и доказать, что ООН лгала нам о том, что там происходит на самом деле.

– Как?

– Как я и говорил, мы все заключаем сделки с дьяволом. Мне не понравилась цена, назначенная ватекни за мою душу. Мне нравятся простые сделки за наличный расчет. И Спецам тоже.

– Иисусе, Джейк.

– Будущее покажет, кто был мудр, а кто нет, Габи. Кланам конец. Каждый день Чага отщипывает от них по кусочку. Спецов не интересует информация как товар. Их вообще не интересуют товары. Их интересует будущее. Они знают, что Чага обнулит все существующие имущественные права. Все, кроме их собственных.

Джейк Ааронс налил еще чаю.

– Гражданская война?

– В конечном итоге – да. Но не племенная резня в руандском стиле. И даже не сомалийская военная диктатура. Когда она начнется – а случится это раньше, чем думает правительство, – это будет война за Чагу и против нее. Остаться или быть изгнанными. Будущее и прошлое. Пока политики начинают сомневаться в ооновском догмате о бесконечной эвакуации, в пригородах существуют могущественные фракции – среди которых мой картель «Черные симбы» – выступающий за массовую миграцию в Чагу. Их сафари-отряды приносят из-за терминали не только хабар. Тот факт, что они так легко ходят туда и обратно, уже доказывает, что одержимость ЮНЕКТА карантинами – это ложь.

«Это дымовая завеса для проверок на ВИЧ–4», – подумала Габи.

– Ты возьмешь меня с собой, Джейк, – сказала она вслух.

– Я слышу в твоем голосе сталь, Габи. Но на этот раз твоей рыжеволосой кельтской харизме придется смириться с поражением. Мои планы готовы, были готовы еще несколько месяцев назад. Если уж на то пошло, диагноз только подтолкнул меня взять свою отвагу в руки и сделать это. Как ни странно, тебя в этих планах нет.

– Я расскажу Т. П.

Джейк сходил в дом и вернулся с сотовым телефоном.

– Расскажешь Т. П., что у его старшего восточноафриканского корреспондента ВИЧ–4? Я сам ему скажу. – Он набрал первые восемь цифр прямой линии Т. П. Костелло. – Он должен знать.

– Я расскажу о твоей маленькой экспедиции в сердце тьмы.

Палец Джейка завис над последней цифрой.

– Он скажет: старые ищейки не умирают. Он не откажет своему самому верному репортеру и приятелю в шансе въехать в Валхаллу для бухих старых журналюг, особенно когда к этому прилагается сенсация десятилетия. Твой ход.

Слова вылетели стремительно, словно скворцы из потревоженного дерева:

– Я расскажу Шепарду.

Джейк долго смотрел на Габи. Он отвел палец от кнопки и положил телефон на поднос рядом с японским чайником.

– А ведь ты расскажешь, сука. Ну что, Джейк, хорошо прошел день? Конечно; я ищу поддержки у человека, обещавшего жизнь за меня отдать, так как я узнал, что мне осталось шесть месяцев, три из которых я проживу ходящим под себя, ни на что не способным безмозглым скелетом, подключенным к системе искусственного жизнеобеспечения, – и она сбегает с пятью тысячами долларов. А потом меня шантажирует коллега. Лучший день в жизни, мироздание.

– Обещаю тебе абсолютное молчание. Эксклюзив останется твоим. Я к нему примазываться не собираюсь. Я просто хочу туда попасть, Джейк. Это все, чего я когда-либо хотела.

– Да еще подпись «Старший восточноафриканский корреспондент» под твоим лицом в десятичасовых новостях.

«Со временем тебя перестанет терзать вина за то, что ты сделала, – пообещала себе Габи. – Это будет всего лишь еще один комок розовой рубцовой ткани от зла, которое тебе пришлось причинить, чтобы сотворить добро». Она взяла телефон.

– Так мне сообщить Шепарду?

– Я позвоню тебе завтра, около восьми, – сказал Джейк. – Я представлю тебя команде, поручусь за тебя, но пойдешь ты или нет – решать им. Что бы они ни решили, ты будешь молчать. Если ты предашь «Черных симб», даже все услуги Харана тебя от них не спасут. Поняла?

– Поняла.

– Завтра. В восемь.

39

Рукописный дневник Габи

День первый

Я пишу этот дневник, прислонившись спиной к огромному баобабу – последнему, что осталось от мира, который я понимаю.

Первый лагерь находится в пяти милях от терминали, у подножия внезапного подъема леса, прозванного Великой Стеной, в переходной зоне, где земная жизнь разбирается на составляющие и инкорпорируется в жизнь Чаги. Благодаря хаотическому рельефу сухопутных кораллов и гниющих акаций это место отлично подходит для того, чтобы прятаться от спутников-шпионов – так говорит наш вожак, Моран. Завтра мы войдем под сень леса. Если, конечно, она не придет к нам первой. Великая Стена движется. Наш лагерь окружен бежевыми бочкообразными объектами, похожими на соломенные грибы высотой в три моих роста. Время от времени какой-нибудь из них трескается и выпускает наружу тонкий темно-красный ствол. Они растут прямо у тебя на глазах. Некоторые поднимаются на сто, сто пятьдесят футов, и останавливаться явно не собираются. Жалко, что нельзя было захватить с собой вижн-камеру. Показать гораздо проще, чем рассказывать, но Джейк ревностно охраняет ограниченный запас заряженных в защищенную от Чаги камеру дисков.

Если я что-то и усвоила из дневника Луны – который ношу с собой в рюкзаке, – так это как важно знать, с чего начать. Поэтому я не стану начинать с вранья, которое наговорила Шепарду о журналистских заданиях, или с тайных поисков снаряжения – брезентового рюкзака, кожаных сапог ручной работы, металлических фляжек для воды, предметов гигиены, средства от загара, сигарет – даже неуязвимой для Чаги стальной зубной щетки; или со встречи над магазином на Камукунджи-стрит, где меня познакомили с Мораном, Мзее^[104], Папиком и Бушбеби^[105].

Я начну с перестрелки, потому что она стала отчетливой точкой перехода от привычного к чуждому. Мы шли к терминали от того места, где нас высадил «горбач» «Черных симб». Мзее – который, как подсказывает его прозвище, в нашей команде старше и опытнее всех – замечает к югу облако пыли, которое движется в противоположную сторону от всех прочих «пылевых дьяволов», дующих по равнине Амбосели. Мзее смотрит на него в бинокль и убеждается: это патруль мародеров на восстановленном внедорожнике, на который они водрузили тяжелый пулемет. Мы ровно между ним и спутником-шпионом, который покажется из-за горизонта через десять минут. По приказу Морана мы прячемся в сухой ложбине под термопрофильными одеялами. Это потрясающие образчики военных технологий: они вбирают тепло укрытого ими тела и распределяют его, подстраиваясь под средний профиль окружающей местности. И ты совершенно невидим в инфракрасном диапазоне. Больше всего меня беспокоят не мародеры или спутники, а то, что по мне может проползти скорпион. Я жду. Я потею. Я боюсь. А потом я слышу вертолеты и застываю. Спутник вышел на позицию, заметил мародеров и оповестил военных. Воздушная кавалерия пролетает прямо над нами, зависает, а потом поворачивает на юг. Никого, кроме себя, они услышать не могут, но я затаиваю дыхание до тех пор, пока у меня перед глазами не расползаются красные пятна. И когда я оказываюсь на грани самопричиненной аноксии, они улетают. Через несколько секунд доносится далекий стук тяжелого пулемета, турбинный визг уклоняющихся вертолетов, а потом щелкающее стаккато ответного пулеметного огня. Я чувствую, как землю сотрясает глухой взрыв, и стрельба прекращается. Вертолеты снова пролетают над нами и поворачивают на запад.

Когда спутник скрывается за горизонтом, мы скатываем термоодеяла и быстро уходим, пока не прибыла наводить порядок пехота. Я по собственному опыту знаю, как далеко видны в этой стране дымные столбы. Наш путь проходит мимо уничтоженного внедорожника: Джейк умоляет, чтобы нам позволили его заснять. Моран соглашается, отправляет с нами Папика – для защиты. Папик не ожидает встретить выживших, но смерть в буше привлекает на поминки опасных гостей. Я снимаю дымящийся скелет из почерневшей стали и разбросанные по обожженной земле трупы. Я никогда раньше не видела убитых людей.

Огонь сжег верхние части тел до кости; прижимавшиеся к земле половины сохранились в целости, вплоть до лоскутов синих джинсов и хлопковых рубашек. Джейк говорит, что так сгорают тела на войне. Когда шакал, отличающийся большей смелостью, чем его состайники, подскакивает, чтобы вцепиться в один из трупов, я кричу убей его, убей эту ебаную тварь, ты что, не можешь? Папик спокойно поднимает «калашников», и ублюдок улетает в буш в фейерверке костей и кишок.

Моран злится, что Папик своим выстрелом подверг риску нашу безопасность, но Папик – луо, как Фарауэй, и, как Фарауэй, дьявольски тщеславен. Используя уважение к своему возрасту и опыту, Мзее примиряет этих двоих, но однажды Папик и Моран сразятся насмерть, как стайные животные. Тут, в буше, мы все – шакалы.

Мы были заняты тем, что высматривали пылевые следы едущих разбираться солдат, и я заметила, что мы пересекли терминаль, лишь когда почувствовала, как мне щекочет левое запястье – такие же ощущения у меня были в детстве, когда кошки спали на моей кровати, и мне казалось, что по мне ползают их блохи. Мой «Свотч» покрывался оранжевой сыпью. Я была так осторожна во всем остальном, а про пластиковые часы забыла. Я сбросила их на шестиугольный покров, и ремешок немедленно распался на лоскуты и капли переваренного полиэтилена. Оборвалась моя последняя связь с человеческим миром: время. Здесь нет времени; нет истории, нет будущего, одно только вечное сейчас. Настоящее и таящееся: Великая Стена за моей спиной кажется почти разумной загадкой, что ползет ко мне многоножкой о миллиарде красных лапок.

40

Рукописный дневник Габи

День второй

Черкну пару строк, пока они готовят лодки.

Все утро мы шли через Великую Стену. Если пограничные земли поддавались описанию с трудом, то Великая Стена лишает меня дара речи. Тонкие красные стволы поднимаются на пять-шесть сотен футов, прежде чем разделяются, и разделяются снова, на сотни веточек, каждая из которых увенчана единственным громадным шестиугольным листом. Все эти листья держатся в горизонтальной плоскости и образуют более-менее непрерывную поверхность: ощущение такое, будто ты не в лесу, а среди колонн, на которые опирается крыша мира.

«Духовное переживание... словно находишься в затонувшем соборе» – так описывала это место в своем дневнике моя предшественница. Ненавижу пользоваться чужими – особенно ее – аналогиями, но эта лучше всего передает здешнюю атмосферу. Листья крыши прозрачны и окрашивают падающий сквозь них свет, превращая его в циклораму древних огней с белыми прожилками там, где солнце просвечивает в щели между пластинами. Где-то в тридцати-сорока футах от земли стволы отращивают огромные воздушные корни и контрфорсы, так что мы идем сквозь архитектуру сводов, арок и пилястр.

В кронах что-то перемещается: порой так быстро, что нельзя быть уверенным, заметил ли ты это на самом деле; порой так медленно, что неясно, было ли движение вообще. Издалека доносится какое-то чириканье. Ни одно рожденное на Земле существо никогда не издавало подобных звуков.

Что я чувствую, идя сквозь это похожее на собор пространство? Испуг; восторг. Неверие, как будто все это нарисовано голливудскими декораторами и с грохотом рухнет, стоит ветру дунуть посильнее. Желание, чтобы это было реальностью, надежду снова заметить ту штуку, которую я видела парящей между гладких стволов, размерами схожую с микролетом, – и в то же время жажду увидеть, какую диковину Чага покажет мне следующей.

Мы движемся по этому колоссальному ландшафту, как маленькие свирепые хищники. Как полагается эль мачо хончо, возглавляет шествие Моран, за ним идет его верный помощник Мзее; следом – Бушбеби, за ней вторая женщина, Роуз, которая не сказала мне ни слова с тех пор, как мы вышли в путь, потом Джейк, я, и замыкает колонну Папик. Всего семеро. Мне очень жаль. Стоило этой мысли пролезть мне в голову – и я уже не могла от нее избавиться. Как можно удержаться от искушения и не спеть «Хай-хо, хай-хо»?

Не будем забывать о Псе. Коричневой, как говно, дворняге – таких в трущобах сотни: принюхиваются, ссут на все подряд и разбегаются от брошенных камней. Но в Чаге нос этого парии торжествует там, где отказывают человеческие навигационные устройства. Он привел нас прямо к нычке, в которой они закопали парусиновые лодки. «Это потому, что он не просто пария, – гордо говорит Бушбеби. – Его вывели для этой работы». Это сделала молчунья Роуз, ее кузина. Она разводит и обучает собак для работы в Чаге. Бушбеби говорит, лучше нее никого нет. Я ей верю. Пока мальчики собирают лодки, я сижу, стону и ною, и нянчу мозоли и натертые соски. Ключицы у меня стерты до крови. Роуз тянется к чему-то вроде красных сот, растущих на корне, под которым мы нашли укрытие. Она выдавливает из одной ячейки яркую массу. Протягивает ее мне и впервые что-то говорит.

– Это тебе, – переводит с календжинского Бушбеби. – Съешь. Станет лучше. Это безопасно. Лесная еда. В Чаге все, что красного цвета, съедобно.

Лучше помереть, чем нушануться, как сказали бы Фрейзер и Аарон Шепарды. Я забрасываю массу себе в рот. Она размером с пальчиковый банан, текстурой напоминает джунглевого слизняка, а на вкус – как корица, виски и лиственный перегной. Через пару минут в животе у меня становится тепло. Сейчас, когда я это пишу, мне кажется, что я способна взойти по стволу одного из этих поддерживающих крышу деревьев, держа всех остальных в одной руке. Включая пса. I feel good, тра-та тра-та тра-та та. Такие штуки растут по всей Чаге. Если я смогу немного отсюда вытащить, рыночный потенциал будет огромен. Не хранится, говорит мне Бушбеби. Как манна израильтян. Кстати, их священная пища ведь тоже с неба падала?

Но я приметила кое-что насчет Роуз. Когда она давала мне лесную пищу, я увидела, что у нее грубо ампутированы оба мизинца.

Мы выдвигаемся. Напишу больше, когда будет возможность.

* * *

(Позже)

Луна здесь не проходила. Я не могу найти в ее дневнике упоминаний об этих болотах и реках, которые блуждают по этой невероятной, устрашающей земле. Но она писала его несколько лет назад: терминаль тогда еще не добралась до болот Амбосели. До руин старой ол-тукайской охотничьей базы, которую она описывала, должно быть, еще несколько дней пути. Находясь в Чаге, забываешь, что пока ты заходишь вглубь нее, она движется наружу мимо тебя.

Снова видно небо. Потолок Великой Стены распался на отдельные крышедеревья (как трудно придумывать вещам названия, описывать их как они есть, а не какими они кажутся!), возвышающиеся над тем, что Луна где-то назвала «безводным коралловым рифом». Похоже, но только в горном масштабе: пальчиковые кораллы высотой в сотни футов, мозговые – размером с дом, рукодрева высотой почти с зонтичные секвойи – миниатюрный Фуа-Мулаку, сплошь рога и ноги-ходули. Большую часть того, что мы минуем, я могу описать, лишь перечисляя повседневные эквиваленты. Рога изобилия. Органные трубы. Вешалки для кружек. Мыльные пузыри. Лампочки. Мороженые куры (серьезно! Величиной примерно с грузовик, и в точности того болезненного оттенка, что кожа фабричных кур). Соборы. Смесители. Ветряные мельницы. Терки. Колготки. Часовые пружины. Канделябры. Такелажные сети. Мы следуем узкому, извилистому руслу реки сквозь Диснейленд кухонной мелочовки. Художник по спецэффектам – Иероним Босх. Наши лодки зловеще тихи, их моторы работают от автомобильных аккумуляторов. Мы не оставляем на воде и морщинки, лавируя между нависающими трубами и рюшами. Джейк сидит в передней лодке с Мораном и Мзее. Малосущественные женщины и собаки плывут следом, c ненадежным Папиком, который держит руку на руле.

Мы в состоянии вооруженной бдительности. Чага, похоже, опекает всех, кто сюда приходит. Враг народа номер один – гиппопотамы. Они легко могут перевернуть эти сборные десантные лодчонки из парусины. Бушбеби и Роуз держат наготове УЗИ: единственный надежный способ остановить гиппопотама – это всадить в него максимально возможное количество пуль за минимально возможное время. Лично я бы чувствовала себя гораздо счастливее с чем-нибудь, обладающим убойной силой половины батальона, чем с этим «магнумом» пятидесятого калибра, который мне выдали, пусть даже у него есть модный маленький неподдающийся Чаге лазерный прицел, которым я не должна пользоваться слишком часто, потому что мы не можем заменить батарейку. Ну давай, гиппопотам, порадуй меня. Пять раз я выстрелила или шесть?^[106]

К части птиц, которых я видела охотящимися на отмелях, как будто приросли странные паразиты, похожие на автономные, мутировавшие внутренние органы.

Примерно десять минут назад Роуз, при посредстве Бушбеби, спросила меня, можно ли ей заплести мне косы. Я любовалась ее собственными с тех пор, как увидела ее в точке встречи: витые, обернутые нитями и шнурами, покрытые воском, унизанные крошечными индийскими колокольчиками и янтарными бусинами. Бушбеби говорит, что они все это время любовались моими волосами. Их завораживает цвет. Роуз достает из рюкзака свои нитки, проволоку и бусины, садится позади меня и принимается за работу. Она поднимает мои волосы. Я хватаю ее за руку, поворачиваюсь к ней лицом.

– Клан? – спрашиваю я, приподнимая покалеченную руку.

Она кивает.

– Момби.

Ты видишь розовые «кадиллаки», стильные костюмчики и милых девочек – с надутыми губками, в нейлоне и коже. Ты никогда не видишь блюстителей и законы, которые они охраняют. За первое нарушение – левый мизинец. За второе – правый мизинец. Для тех, кто работает за клавиатурой, наказание не только символическое, но и функциональное.

Когда дело доходит до третьего нарушения, они теряют терпение.

Я целую тыльную сторону ладони Роуз, не отводя от нее глаз.

Она превосходно поработала над моими волосами. Бусины раскачиваются и щелкают при каждом движении головы. Это не просто способ скоротать время или знак личной симпатии. Это ритуал. Метка. Теперь я часть племени.

С передней лодки кричит Моран. Сегодня мы ночуем в развалинах ол-тукайской охотничьей базы, где эта насыщенная талой водой земля выходит из озера Амбосели и начинается Лоолтурешская неоднородность. Я снова иду по ее стопам: Луны, Нив О'Хэнлон, моего Арне Сакнуссема^[107].

* * *

(Позже)

Моран думает, что здесь есть еще кто-то, кроме нас.

День третий

Мзее согласен. Мы здесь не одни. Это не вачагга: их земли – на другой стороне неоднородности. Возможно, юнектовские исследователи. «Черные симбы» с ними не враждуют, но ЮНЕКТА отправляет доклады армии, с которой враждуют все без исключения Спецы, так что контакта лучше избегать. Единственные, кого Спецы ненавидят больше, чем солдат, – это картели-конкуренты. Через терминаль в лагеря приходит изрядное богатство, и некоторые осознают это позже других и отправляют вслед за сафари-отрядами к их источникам боевые группы, чтобы те убили все, что дышит, и забрали найденное для своего картеля. Они опасны. У вачагга перемирие с картелем «Черных симб», они защитят нас от охотников за хабаром. Но до них день пути в парусиновых лодках по озеру Амбосели, а первое и последнее, что ты заметишь, когда тебя найдут охотники за хабаром, – это чесотка от лазерного прицела на лбу, и больше ничего уже не будет. Превосходно. «Апокалипсис сегодня» в Лоолтурешской неоднородности.

Есть и кое-что пострашнее охотников за хабаром. Оби-мены. Лесные скитальцы. Люди, которые пришли в Чагу, попались в ее ловушку и изменились.

«Изменились?» – переспрашиваю я.

Никто не отвечает.

Сегодня Джейк плывет с нами в женской лодке. Ему нужны кадры переправы через озеро, и он считает, что должен давать указания, чтобы мы не тратили место на нашем ограниченном запасе дисков. Он никогда не заходил так глубоко. Когда-то озеро Амбосели было сезонным, питалось от подземных источников талым снегом с горы и испарялось от жары в сезон засухи. Теперь оно постоянное, укрытое прозрачной крышей Лоолтурешской неоднородности. Крыша состоит из пузырей пятидесятиметрового диаметра, которые каким-то образом держатся вместе на высоте около трехсот метров, закрепленные канатами на узловатых опорах, цепляющихся за дно озера. Тысячи, вероятно, миллионы пузырей, прозрачных как стекло. Кадр: удаляющаяся перспектива недвижных вод озера Амбосели с бесконечными рядами вертикальных линий. Поиск пути между опорами – процесс медленный, особенно когда ты не знаешь, что найдешь за следующим узлом канатов и корней.

По крыше из пузырей перемещаются существа; существа, которые цепляются за выпуклые нижние поверхности, питаются попадающимися кое-где вуалями прозрачного синего мха, и другие существа, которые парят, как живые цеппелины, и лавируют между канатами, лениво пошевеливая паутинками хвостовых мембран. Джейку приходится потребовать, чтобы я прекратила снимать. Но они там, они реальны. Я их запечатлела.

Обезьяны колонизировали этот вертикальный ландшафт. Они карабкаются вверх и вниз по канатам, выцарапывают лакомства из промежутков между сплетенными нитями, прижимаются друг к другу лицами, следя за тем, как мы проплываем внизу. Многие из них щеголяют утонченно-отталкивающими уродствами: рогами из зеленого коралла, пятнами зеленой и фиолетовой плесени, дополнительными комплектами красных рук.

Изменились.

Она видела это, вспоминаю я. Она писала об этом. Но она не делала никаких выводов насчет того, врожденные это уродства, или Чага каким-то образом манипулирует плотью взрослых животных. По крайней мере, на тех страницах, что я читала. Может быть, эти выводы, как и многое другое, остались в исчезнувших фрагментах.

Этот пейзаж рождает паранойю.

Джейк. Я учусь не воспринимать его как набор клише. Здесь, с такой сильной смертью внутри, он более живой, чем когда-либо на моей памяти. Он ухитряется сохранять безукоризненный внешний вид – бог знает как, я-то выгляжу как Джана из джунглей^[108] с большого бодуна. Даже пятна пота у него идеально круглые. Его дух силен, но я боюсь, что тело начинает его предавать. Он легко устает. И беспокойно спит – по нескольку раз за ночь вскрикивает так громко, что будит весь лагерь. Джейк говорит мне, что слышит во сне голоса. Бормотания в задней части мозга, как будто кто-то разговаривает в соседней комнате, достаточно громко, чтобы был слышен голос, но не слова, которые он произносит.

Она писала о голосах духов, зовущих ее в самое сердце Чаги. Она воображала, что это потерянный, обезумевший Лэнгриш. Нашла ли она его? Быть может, он все еще где-то там, среди этих тысяч квадратных миль чуждости?

* * *

(Позже)

Третий лагерь. Мы уже далеко зашли на территорию странного. Стоило бы напеть «ду-ди-ду-ду, ду-ди-ду-ду» из «Сумеречной зоны», но тут, наверху, и так все само по себе это делает.

Тут, наверху.

Ха-ха.

Мы на дальней стороне Неоднородности, в земле Хрустальных монолитов. Земле вачагга. Мы надеемся, что это их дерьмо нашел Пес рядом с местом высадки, где мы спрятали лодки. Свежее дерьмо. Не старше пары часов. Здесь ничто надолго не сохраняется. Если это не вачагга, значит, те, кто шел за нами, больше за нами не идут. Они нас опережают.

За Неоднородностью пейзаж меняется так же резко, как в старых фильмах про Тарзана, где Джонни Вайсмюллер вбегал из песков Сахары прямиком в тропические джунгли. В зоне Хрустальных монолитов Чага не одна. Их тут целый универмаг, наваленных друг на друга. Каждый ярус – отдельная биосфера со своей уникальной флорой и фауной. Путь вперед – это путь наверх.

Безотказный нос Пса выводит нас прямо к подъему – это около сотни стальных крюков, вбитых в главную опору чего-то, что выглядит как фантазия насмотревшегося «Фицкарральдо» Фассбиндера о затерянной в Амазонии нефтяной платформе. Папик распаковывает пару сотен ярдов старомодной конопляной альпинистской веревки и страховочную обвязку и начинает подъем. Это прекрасно. Танец на скале. Он затаскивает наверх Пса, который медленно раскачивается в своей обвязке, словно собакообразный маятник Фуко.

Единственное, что удерживает меня на этих стальных крючьях, – упрямое нежелание, чтобы меня затаскивали наверх, как мясную тушу. Не смотри вниз, говорят они. С этим у меня проблем нет. За мной поднимается Роуз, почти так же стильно, как Папик; под задницей у нее болтается УЗИ.

Я не могу выкинуть из головы одно старое выражение американских рабов: «Путь в воздухе». Мы – паломники на этом Пути, направляющиеся к священному Сиону; Нгадже Нгаи, Дому Бога по-масайски. Сверху видно, что это не столько ярус, сколько паутина мостов, контрфорсов и веток. Представьте себе органический эквивалент дорожной развязки в Лос-Анджелесе, и получится что-то подобное. Ветви шириной с шоссе. В местах смычки мостов можно провести полноценный финал чемпионата, и там уместятся все болельщики и их машины. Расслабиться очень легко: в основном тебя окружает пустое пространство. Но зевни – и до земли четыреста футов. Пес расхаживает, принюхиваясь, по самым тонким отросткам с перехватывающей дыхание невозмутимостью.

С верхних ярусов просачивается совсем немного света. Я на мгновение останавливаюсь, чтобы насладиться редким лучиком, упавшим на лицо. Подняв взгляд, я вижу пригоршню голубого неба, процарапанного инверсионным следом. Этот ярус – Страна мартышек, с несколькими племенами (правильный ли это собирательный термин?) шимпанзе в придачу. Шимпанзе, судя по всему, тут верховодят и совершенно не боятся людей. Они вопят на нас из своих анклавов высоко на стволах, швыряются в нас дерьмом. Некоторые из самых крупных вооружены бедренными костями больших животных.

Это вообще нормально для шимпанзе?

Мзее почуял грозу еще до того, как первые порывы ветра породили в многоуровневом лесу жуткие всхлипы и стоны. Мы добираемся до гребня и разбиваем третий лагерь, как раз когда налетает шквал. Сильный ветер в Чаге – штука очень страшная. Все движется. Все мечется и качается и скрипит и стонет и ты непрерывно думаешь «Господи боже, сейчас все рухнет, сейчас мы все умрем». Ты ищешь что-нибудь крепкое и надежное, чтобы за него ухватиться, но все шатается вместе с тобой. А ветер реально воет, как будто он охотится за твоей душой, но если не заполучит ее, то сойдет и тело. Он мог бы сдуть нас, в наших маленьких термоодеялах, с этого яруса навстречу четырем сотням футов вопящей гибели, если бы не убежища. Мы с Бушбеби, Роуз и Псом, который лежит и гордо вылизывает свою эрекцию, прижимаемся друг к другу в этаком гибриде тайной пещеры и спального мешка, открывшейся в стволе дерева, когда Моран его лизнул. Внутри это губчатая, освещенная биолюминесцентными пятнами труба, которая растягивается, если ее толкать, пока в ней не хватит места для трех женщин (в довольно тесной близости) и собаки. Бушбеби показала мне растущий на полу сосок, из которого можно высасывать питательный сок. На вкус как пина колада, говорит она. Я не настолько отчаялась. Пока. Над щелью, в которую мы протиснулись – этакие роды наоборот, – почка размером с теннисный мяч, которую Роуз погладила, чтобы закрыть мембрану, отрезая нас от нарастающей грозы. Тот же фокус ее откроет. Как по мне, у всего этого чересчур сильный акушерский привкус. Петер Вертер, Адам Чаги, рассказывал, как укрывался в подобных местах. Кто же был Евой, у которой Чага выучилась маточной магии?

Какой-то невидимый механизм поставляет нам свежий воздух, иначе мы все задохнулись бы от смеси ароматов потных, немытых женщин и собачьего хера. На сегодня хватит. Роуз не понимает, зачем я постоянно что-то пишу пишу пишу. Я тоже не понимаю.

* * *

Она проснулась и вспомнила, откуда ей знакомо это ощущение. Это было воспоминание о ночах зимних штормов в Доме смотрителя, когда дождь сотрясает окна спальни, ветер бредит под карнизами, и ты сворачиваешься под одеялом, обложенная кошками, наслаждаясь ощущением тепла, защищенности и изолированности. Ты просыпаешься в неотмеряемое часами время безвременья, обнаруживаешь, что буря миновала, и в оставшейся после нее бескрайней тишине тихо спускаешься по лестнице, чтобы встать на крыльце и потеряться в умопомрачительном спокойствии, окутавшем землю.

Даже Пес не дернулся, когда Габи выскользнула сквозь дверные губы в прохладный, чистый горный воздух. Единственным звуком в многоэтажном лесу был стук дождевых капель, стекающих с яруса на ярус, стремящихся к земле. Медленный дождь искрился, падая; ночной лес сиял десятью тысячами биолюминесцентных огней. Габи чувствовала себя отпущенной гулять среди звезд. Возвышенной. Избранной. Неуязвимой. Она прошла по изогнувшемуся высокой аркой мосту, непреодолимо влекомая мистическим. Дальний конец арки сплетался с другими в запутанный узел шнуров, трубок и органных труб. В нише между двумя флейтами Пана в человеческий рост Габи сделала то, что в последний раз делала, когда ей было десять, в тайных местах Мыса, известных лишь ей одной. Она сняла с себя одежду. Сложила ее аккуратной стопкой, нашла зацепки на трубках флейты и поднялась на другую арку. Отыскала безопасное местечко на краю и села, свесив ноги в многозвездную бездну. Она слушала шум капель, отдающийся по лесным ярусам. Она ощущала Чагу у себя на коже.

Габи могла бы раствориться здесь. Эта арка приведет к следующей, та – к еще одной, и они заведут ее туда, откуда уже не будет возврата в мир людей. Новый Эдем. Возвращение к животному восприятию; вечному Сейчас, которое предшествовало грехопадению, вооружившему людей сознанием и заботой. Неудивительно, что западные промышленники хотели преградить доступ к Чаге. Ее преизобилующая благодать была отрицанием потребительского капитализма. Но это коварный Эдем, где можно получить что угодно, всего лишь протянув руку. А ведь это целеустремленное преследование своих надежд и мечтаний делает тебя человеком. Если ты сейчас встанешь, войдешь туда и никогда не вернешься, та Габи Мак-Аслан, которой ты себя сделала, исчезнет навсегда.

Она поежилась, неожиданно замерзшая и голая. Встала со своего насеста, спустилась вниз сквозь vox humana^[109] и vox angelica^[110] и оделась. Возвращаясь в третий лагерь, она заметила фигуру, сидящую на краю моста, в той же самой позе – свесив ноги над бездной – в которой сидела она.

Габи застыла.

– Ты тоже? – послышался голос Джейка Ааронса. – Она священна, не так ли?

– И страшна, – сказала Габи. Она села, скрестив ноги, рядом с ним, чуть подальше от края. – Она прекрасна, она вызывает благоговейный трепет, она – самое близкое к религиозному переживанию, что я испытала, и она – конец всего, что значит быть человеком.

– Или врата к новым способам быть человеком, – возразил Джейк. – Вот что говорит мне Чага: теперь вам не нужно конкурировать за ресурсы, теперь все законы спроса и предложения разорваны в клочья – здесь всего хватит на всех, поэтому теперь вы можете экспериментировать с новыми образами жизни, новыми способами взаимодействия, новыми обществами, и структурами, и социологиями, зная, что можете позволить себе неудачу. Облажайтесь – и это не будет стоить жизни вам и вашим детям. В дни пионеров такой была Америка, куда переселились из Европы все религиозные общины, потому что там хватало места, чтобы они могли следовать своим верованиям без помех. Непрерывный эксперимент.

– Или стагнация.

– Пессимистка.

– Простодырый коммуняка.

Джейк рассмеялся. В безмолвном многоярусном лесу это прозвучало очень громко.

– Ну, мне приходится быть оптимистом, разве нет? Но это не просто самообман. То, что я сейчас скажу, покажется тебе классической шизофренической паранойей, но эти голоса, те, что внутри, – я знаю, чьи они.

– Не говори мне, что это Бог, Джейк.

– Ни черта. Это голос Чаги. – Он поднял руки, умоляя, чтобы она дала ему время объясниться. – Только не говори сразу «Иисусе, Джейк!» Ты поверила Петеру Вертеру, когда он сказал, что слышал мысли Чаги. Взгляни на это место: что оно такое? Паутина узлов и связей, нейронная сеть, черт бы ее побрал, на макро– и микроуровнях. Здесь все взаимосвязано. Все мыслит. Знаешь последнюю теорию насчет Хрустальных монолитов? Это главные хранилища памяти Чаги. Бевабайты информации, голографически записанные на кристаллическую матрицу. Жесткие диски размером с небоскребы. Каким-то образом я тоже подключился к этой системе. Я – онлайновая киберпанковая мечта ватекни. Прямая нейронная связь с инфосетью.

– Иисусе, Джейк.

– Не пытайся убедить меня, что это фантазии больного человека, который готов заключить какую угодно сделку с каким угодно дьяволом, чтобы побороть большую четверку, Габи.

– Не буду, Джейк. – Сейчас. Она должна сказать ему сейчас. Габи набрала воздуха в грудь. – Джейк, ты помнишь тот день, когда я пришла к тебе домой, узнав о твоей болезни из больничных файлов? Я узнала еще кое-что. Все те люди в двенадцатом блоке, все те больные ВИЧ–4, которые контактировали с Чагой: Джейк, они все до сих пор живы. Они должны были умереть несколько лет назад – ты сам говорил, он убивает за шесть месяцев максимум, – но эти люди до сих пор живы. Здесь, в этом месте, в этих джунглях, есть что-то, что останавливает ВИЧ–4. Вот почему ты слышишь эти голоса; оно пробирается в тебя.

Джейк посмотрел на Габи. Она не могла понять выражение его лица. Он встал со своего места над пропастью и ушел в мокрый лес. Габи позвала его по имени, но он не оглянулся.

41

Дневник Габи

День четвертый

Контакт.

У Мзее чутье охотящегося животного. Мы на высоких тропах, идем сквозь сгущающийся туман. Мзее останавливается, поднимает палец и описывает им круг. «Черные симбы» берут на изготовку оружие. Щелкают предохранителями. Мы не одни. Первым идет Мзее с тяжелым автоматом, который они называют мтото – малыш. Моран прикрывает его справа, Папик – слева. Я иду за Мораном, Джейк – за Папиком; если что-то случится, нам приказано лечь, не вставать, держаться в стороне от линии огня и стрелять во все, что к нам приближается. Бушбеби и Роуз – замыкающие. Роуз спускает Пса с поводка, чтобы он бежал впереди.

Каждые несколько секунд мы оборачиваемся и проверяем, те же самые лица за нами следуют, что мы видели в прошлый раз, или нет. Туман становится все плотнее. Мои топ и шорты посеребрила роса, но я чувствую, как по бокам у меня стекает пот. Промокший рюкзак весит тонн восемьдесят. Лопнувшие мозоли истекают кровью в сапоги. Икры сводит болью от вчерашнего подъема. В любой момент из тумана может показаться пара рук и отрезать мне башку мономолекулярной гарротой. Я никогда не чувствовала себя настолько напуганной. Я никогда не чувствовала себя настолько живой.

Когда я встречалась с Рядовым Питом, я выставляла напоказ свою оскорбленную политкорректность в ответ на его надежды перевестись в Боснию, чтобы подраться. Теперь я его понимаю. Боже мой. Это место превращает меня в военную фанатичку.

Мзее поднимает руку. Пес стоит в пяти футах перед ним – шерсть дыбом, зубы оскалены.

Я оказываюсь в укрытии прежде, чем Моран успевает махнуть нам, чтобы мы ложились. Закатываюсь в полный воды канал, где обвивают друг друга две ветви. Что-то сочится у меня из-под бедер. Я стараюсь об этом не думать.

Мзее и Моран идут вперед. Пес трусит за ними. Они исчезают в тумане. Я лежу в холодной воде, ожидая выстрелов. Их нет. Меня пробирает холод. Они должны быть. Их нет. Кажется, будто я провожу в холодной канаве несколько часов. Шорох движения. Я перекатываюсь на спину, нашаривая «магнум».

– Будь на моем месте враг, ты уже была бы мертва, – говорит Бушбеби. – Вставай. Мы уходим.

По сигналу Джейка я достаю из футляра камеру и следую за ним.

Мы находим их в маленьком амфитеатре из карликовых рукодрев. Мужчин распяли на их белых пальцах. Женщин подвесили за ноги. Все раздеты. Их убили выстрелами в затылок. Тела изуродованы. Мужчинам отрезали пенисы и засунули во рты женщин. Чага уже начала поглощать трупы. Мужчины подобны изображениям на средневековых чумных крестах: горельефы распятий, наполовину слившиеся с материей рукодрев. Разинутые рты, глаза, глядящие из слияния плоти и леса. Свисающие пальцы женщин удлинились, вытянувшись в усики, которые органично вплетаются в паутину канатов и волокон ветвей.

Мухи и что-то похожее на зеленый пушок чертополоха поднимаются облаками, когда Моран осматривает мертвых. Он находит татуировку на плече первой женщины: очертания куба, знак «Детей хаджи», картеля шейха Мухаммеда Убайда. По прикидкам Морана, они мертвы уже часа четыре или пять. Похоже, что их застали врасплох, когда они готовили нам засаду. И убили явно уже после того, как вздернули.

Адреналиновый пожар берсерка в моей крови погас. Война омерзительна. В ней нет ничего славного, ничего благородного. Лишь жестокость и печаль. Это ужасное место для того, чтобы произнести свои последние слова, подумать последние мысли, сделать последний вздох и со всей безнадежностью понять: последним, что ты увидишь, будет стоящий над тобой человек с оружием.

Мне не перестает вспоминаться один мой сокурсник. Мы не были друзьями, наши круги общения не пересекались. Я что-то узнала о нем только по тому, как он умер. Ему досталась худшая смерть, какую я могу вообразить. Он увлекался пещерным дайвингом; это занятие сумасшедшее даже в лучших своих проявлениях, не говоря уже о предпринятом им самоубийственном сольном погружении в затопленные тоннели под пещерами Марбл-Арч^[111]. Даже когда камешек заклинил ему клапан и выпустил весь запас воздуха, из-за чего он едва успел вернуться на поверхность, он ничему не научился. Он был уверен, что в конце того узкого тоннеля, через который он протискивался, когда случилась эта неприятность, есть неизвестная крупная пещера. На следующий день он спустился, чтобы найти ее. И не вернулся. Предполагают, что повторилась та же ситуация, только в этот раз он заплыл по тоннелю слишком далеко и не сумел выбраться. Он умер один, под несколькими милями камня, в холоде и темноте, зная, что его воздух утекает, зная, что ему не спастись, зная, что последним, самым последним, что он увидит в своей жизни, будет луч его налобного фонаря, освещающий известняковый тоннель.

Тело до сих пор внизу. Доставать его слишком опасно. В такой холодной воде, так далеко от света, оно сохранится в целости почти навечно, плавая в ловушке под этими милями камня.

После того как я услышала о его смерти, меня несколько недель мучили кошмары. Это самая страшная история, какую я знаю, потому что она правдива.

Я думаю об этих троих мужчинах и двух женщинах, которые умерли одни, беспомощные, там, где их никто никогда не найдет, никто никогда даже не узнает об их гибели, и мою душу пронзает ледяное копье.

Прежде чем мы уходим от них, Мзее останавливается, засовывает пальцы в рот, испускает умопомрачительный свист и во все горло кричит: «Вачагга!» Пока мы идем, он повторяет этот клич. В конце концов я различаю за лесным саундтреком из неземных улюлюканий, звонов и чириканья ответный свист. Мзее отзывается долгой монотонной нотой; ему отвечает сложная трель. Мы ввели пароль и преодолели файрвол. Какая неправильная нота, какой неправильный ответ сгубили этих несчастных ублюдков, оставшихся позади?

Вачагга ждут нас в просторном естественном атриуме, окруженном завесой из сплетенных лоз, с которых свисают громадные закрытые цветочные бутоны. Всего их девять: шестеро мужчин, три женщины. Если бы не цвет их камуфляжных штанов, фиолетовых, алых, лиловых, как Чага, их было бы не отличить от «Черных симб». Я немножко разочарована: я ожидала увидеть Благородных Дикарей. У одной из женщин на футболке картинка с бразильским международным бомбардиром Аркангелесом.

Они все выглядят очень молодыми. Они все вооружены очень большими пушками. У всех у них затылок обхватывают красно-зеленые штуковины, один конец которых уходит в ухо, а второй касается верхней губы. Это комбинированный патрульный отряд/торговая миссия, как вооруженные торговцы-искатели приключений эпохи мореплавателей. Они – единственная часть нации вачагга и ее органических городов, разбросанных по предгорьям Килиманджаро, которую дозволено видеть Спецам. Я достаю камеру, чтобы заснять этот исторический момент.

Воцаряется кошмарная тишина.

Парень из вачагга с каре из дредов неожиданно восклицает:

– Я вас знаю! – Он говорит по-английски почти без акцента. – Вы с телевидения: Джейк Ааронс, «СкайНет-Ньюс»! А вы – Габи Мак-Аслан. Вы делали те смешные истории в конце новостей.

И нас захлестывает потоп рук, желающих пожатия, и улыбающихся лиц, и голосов, которые нас приветствуют, и просят автограф, и покажут ли их по спутниковым новостям?

Позже мистер Натти Дреда^[112] – его зовут Люциус, он выпускник экономического факультета Университета Дар-эс-Салама – показывает мне, как мы заделались такими большими звездами среди вачагга. Сначала это был микровизор «Дэу», но потом кто-то лишил его корпуса и половины электронной начинки и засунул внутрь шмат датского голубого сыра и полфунта fettucine verde^[113] – и он не только каким-то образом работает, но и ловит картинки аж из Зимбабве. Органические схемы, говорит Люциус. Чага способна проанализировать любую электронную микросхему и синтезировать ее миниатюрный и более эффективный органический эквивалент. Работают они на орешках. Орешках с определенного дерева; очисти их – и получишь пригоршню пятивольтовых батареек. Наушники, которые я заметила, из той же оперы: органические приемопередатчики, хотя большую часть времени они ловят «Голос Кении». Люциус дал мне попробовать свой. Он у него настроен на пиратов с северного побережья Танзании, транслирующих радикальную танцевальную музыку.

«Черные симбы» и вачагга садятся торговаться. По оружию согласие достигается быстро; Папик, главный переговорщик «Черных симб», берет заказ на боеприпасы. Компьютерный софт в воздухонепроницаемых металлических кейсах покупают после оживленного торга на суахили между Папиком и Люциусом – у парня, похоже, есть некоторый авторитет. Сигареты откладываются в сторону, пока взвешивается их ценность. Банки с концентратом «кока-колы» вызывают немалое возбуждение. Папик воплощает собой величественное безразличие, пока в банки окунают пальцы и облизывают их, проверяя, не подделка ли это. Если и есть на свете эксперты по коле, то это африканцы. Обмен репликами, удары по рукам; все сигареты приняты и сделка заключена. Концентрат, как я узнаю, принесли в первый и последний раз; как только Чага примет ее молекулы и синтезирует их, в лесу начнутся дожди из «кока-колы». Интересно, а диетическая будет?

В качестве оплаты Папик получает два стальных вакуумных термоса. В первом – мощный универсальный антибиотик, убивающий даже устойчивые к пенициллину бактерии. Во втором – лекарство от холеры. И то и другое синтезировала Чага. Люциус говорит мне, что с тех пор, как они сбежали из лагерей и вернулись на гору, никто из его народа не болел.

– Заболеть невозможно, – говорит он. – Только не там, где ветер разносит антиагенты от любой болезни. С каждым вдохом в тебя попадают миллионы.

Включая, похоже, что-то, намертво останавливающее ВИЧ–4.

* * *

(Позже)

Я почти убеждена, что Люциус ко мне клеится.

Остальные мужчины развалились вокруг микровизора – смотрят женский кикбоксинг, транслирующийся из Бангкока, и пьют местное пиво. Они отпускают в сторону экрана очевидно сальные комментарии и хохочут. Женщины сидят отдельным кружком, беседуют на суахили, смеются и щелкают пальцами. Я сажусь в сторонке, чтобы сделать запись, а Люциус подходит и усаживается рядом со мной.

– Они грубые, неотесанные мужчины, – говорит он, глядя на компанию у телевизора. – А вы – как я, вы умны, чувствительны и образованны.

Я интересуюсь, как умные, чувствительные и эрудированные мальчики из колледжа становятся борцами за свободу в камуфляже и с автоматами наперевес.

– Верность в Африке долговечна и сильна, – говорит он. – Когда я услышал, что происходит с фермами моей семьи на Килиманджаро, я не мог остаться в стороне, имея хоть какой-то шанс им помочь. Я не мог ничего поделать с Чагой, но когда мои родные сбежали из лагеря в Моши, я отправился с ними, понимая, что им понадобятся самые разные знания, чтобы восстановить нацию.

Мы нашли Чагу минимально приспособленной для обитания. Мы не знали ее порядков, мы не доверяли ей кормить нас и укрывать. Некоторые умерли – дети, глубокие старики, уязвимые, – и по их телам Чага узнала, в чем нуждаются люди, и вырастила это. Из их плоти возникло мясо, которое мы едим, из их крови – вода, которую мы пьем, из их кожи – наши укрытия, из их костей – наши города и поселения, из их душ – свет, тепло и электричество, питающие эти города. Я произношу это как религиозный текст. Для нас это почти молитва. Вы думаете, что мы сделали Чагу своим богом? Да, в африканском понимании; наши боги мелочны, практичны и задают нам примерно такие вопросы: «Люциус, что бы ты предпочел иметь – безупречную душу или новый BMW восьмой серии?» – и не сердятся, когда мы отвечаем: «BMW». Чага дает нам и то и другое: она вплетает в себя пришедшие извне вещи и делает их чем-то большим, чем они есть. И делая это, она делает чем-то большим себя. Снаружи Чаги – жизнь. Внутри Чаги – жизнь, перемноженная на жизнь. Жизнь в квадрате.

Я уточняю, что он имеет в виду, говоря, что Чага делает вещи чем-то большим, чем они есть. Это звучит как эхо слов Джейка, сказанных в ночь грозы, – о том, что Чага – это врата к новым способам быть человеком. Люциус уклончив. Уже поздно, говорит он. Его зовут остальные. Нет, они его не зовут. Они в напряженном сосредоточении пялятся на поединок Боевых Азиатских Гологрудых Девиц. Ну, по крайней мере, мне не придется пресекать его попытки меня разговорить. Место Люциуса рядом со мной занимает Джейк. У него, понятное дело, поединки Боевых Азиатских Гологрудых Девиц не вызывают особого интереса. Стервозничаешь, Габи. Свежая новость. Пока парням кружили головы подпрыгивающие намасленные азиатские титьки, снятые максимально крупным планом, он обрабатывал их, чтобы они позволили нам посетить одно из своих поселений. Парни не согласились на это ни при каких условиях, но он выманил у них обещание отвести нас еще глубже в Чагу и что-то показать – они не стали уточнять, что именно, но думают, что это должно очень нас заинтересовать.

– Когда выдвигаемся? – спрашиваю я.

– Рано утром. Нас поведет Люциус.

Женщины крайне оживленно переговариваются между собой, смеются и прикрывают лица руками. Должно быть, болтают о сексе.

День пятый

Мы попрощались в утреннем тумане. Роуз, Бушбеби, Мзее и Пес остаются, чтобы завершить деловые переговоры с вачагга.

Примерно час мы неуклонно поднимаемся. Между этажами есть переходы; крутые несущие конструкции из сплетенных труб, которые крепят ярусы к опорам, как тросы подвесного моста. Люциус взбегает по ним с нахальной легкостью одного из тех людей-пауков, что строят манхэттенские небоскребы. Он пытается меня впечатлить. А мне, обремененной акрофобией и снаряжением, нащупывающей любую опору для рук и ног, хочется засадить ему коленом по яйцам. Люциус делится со мной познаниями о Чаге: все красное съедобно, оранжевое – значит, вода, синее – электричество, белое – информация. Зеленое и желтое – тепло и холод; черное – лекарства и рекреационные снадобья.

Мы натыкаемся на мгновение потерянной истории, запутавшееся в канатах между мирами: заросшие скелеты трех вертолетов, пойманные, как насекомые в паутину, и высосанные до прозрачности. Джейк стирает слой псевдолишайников и обнаруживает маркировку танзанийской армии. В кабинах – мешанина лиан и желтых шипов: мне мерещатся очищенные от плоти, зелено улыбающиеся черепа. Или не мерещатся?

Вверх. К полуденному привалу мне хочется упасть и сдохнуть, и позволить Чаге вырасти вокруг меня, как вокруг того потерянного вертолетного звена, и засосать мою душу в Хрустальные монолиты, которые как раз показались над лесной крышей. По крайней мере, Люциус может прояснить одну тайну, прежде чем я умру. Я спрашиваю, встречал ли он или кто-то из его народа белую женщину, шедшую вглубь в одиночестве три или четыре года назад. Да, встречал. Она была... ирландкой, как я? Да, но не рыжей, как вы. Она была темной, снаружи и внутри. Такие женщины не забываются. Она набрела на продовольственную команду из деревни Ронгай. Они привели ее в деревню – это было, еще когда вождем был Вебуйе, до того, как новый режим ввел более скрытное отношение к чужакам в лесу. Она спрашивала у всех, не видели ли они белого мужчину, шедшего в ту же сторону несколько месяцев назад. Она отказалась оставаться дольше, чем на одну ночь, и снова двинулась вглубь в поисках своего мужчины.

Я похожа на нее еще в одном, говорит Люциус. Мы обе часами пишем в дневниках.

Знаю, отвечаю я, доставая книжечку с принтом «Либерти» из рюкзака. Вот тот самый дневник. Я укладываю его на канат между нами. Люциус смотрит на него с подозрением: не написано ли там чего-нибудь о вачагга и деревне Ронгай? – спрашивает он.

Все упоминания о живущих в Чаге людях были вырезаны, отвечаю я. Острым ножом.

Это сделали не вачагга, говорит он, перелистывая желтые страницы.

Я спрашиваю, не знает ли он, нашла ли Луна того мужчину, которого искала. Люциус знает. Он был в патруле, который много месяцев спустя нашел ее блуждающей по хаотичному ландшафту у подножия Цитадели. Она была почти обессилевшей и глубоко недоверчивой. Она попросила вачагга отвести ее к поселку Нанджара, где люди когда-то отнеслись к ней по-доброму, а потом – к терминали. Она отказывалась говорить о том, что испытала высоко на склонах за Цитаделью, но было очевидно, что это изменило ее.

После того как она забрала свои вещи из Нанджары, патруль вачагга вывел ее через многоярусный лес к озеру Амбосели, где собирался передать на попечение отряду Спецов, но она сбежала от них и затерялась в крепостях Неоднородности.

Ну вот, Т. П. Вот как это закончилось. Паранойя и разочарование на белой горе и любовь, оказавшаяся не такой сильной и не такой бессмертной, как думала Луна. Те, кто слишком сильно любит, слишком много теряют. Если это тебя как-то утешит, Лэнгришу она тоже не досталась. Забавно. Грустно. Жутко – потому что все вновь возвращается к этому единственному слову: изменилась.

Я боюсь за Джейка.

Вверх.

Я и не думала, что мы так высоко. Неожиданно мы выходим из крон на вершину леса. Я вижу. У меня есть горизонт. Я чувствую кожей солнце. У меня снова есть ландшафт.

Хрустальные монолиты так же высоко надо мной, как я – над корнями леса. Их грани рассыпают по кронам искрящиеся солнечные бриллианты. Передо мной между растопыренными пальцами страны гребней, которую я заметила тем утром, когда Шепард позвал меня летать на микролете, растянулась паутина ветвей и балок. За каньонами о верхние бастионы Цитадели неслышно рвутся облака.

Область каньонов кажется легкой для преодоления. Она лжет. Гребни состоят из пористой, крошащейся субстанции, которая проминается под ногами и распадается, если сжать ее в горсти. У нас ушел час, чтобы взобраться на вершину ближайшего гребня, после чего Люциус с садистским удовольствием сообщил нам, что наш путь пролегает через лесистые долины между ними.

Засранец.

Если даже мне дорога дается трудно, то для Джейка это ад. Каждые десять минут нам приходится останавливаться, чтобы он отдохнул. Он до сих пор не говорит со мной о том, что я сказала ему в ночь большой бури. Я не брешу, Джейк. Я не стала бы. Только не тебе.

Люциус обещает, что мы успеем до темноты. Мы не успеваем. Когда мы входим в последнюю долину, уже темнеет, а когда он говорит нам, что можно остановиться, мы на месте, дело близится к полуночи.

Сначала я не вижу, на каком это таком мы месте. Потом, чуть погодя, слушая ночные звуки Чаги, я понимаю, что это визуальный трюк, как Фуа-Мулаку до того, как он поднялся из-под воды. Я начинаю различать среди биоогоньков на ветвях узор – этакую светящуюся головоломку «соедини точки». Неожиданно они отдаляются, и оказывается, что я стою на краю колоссального обрыва, глядя на мосты, лестницы, комнаты, опоры, дома, платформы, построенные на островке Чаги, поднявшемся над глубокой темной страной корней.

Кто-то построил поселок в вершинах деревьев.

42

Его звали Хеннинг Борк. Он был из Уппсальского университета. Он, доктор Рут Премадас, доктор Ив Монтаньяр и его сестра, доктор Астрид Монтаньяр, – все, что осталось от экспедиции, летевшей на юнектовском дирижабле «Тунгус». Они строили, жили и продолжали работать в этом древесном поселении, которое прозвали Кронами, уже пять лет. А еще они произвели на свет Хьюберта, которому было четыре года. «Выглядит на четыре, а ведет себя так, будто ему четыреста», – так описала мальчика в своем дневнике Габи. Вот что случается, когда спариваются ученые; отцом Хьюберта был Ив Монтаньяр, однако гипотезы Габи о том, кто его мать, либо противоречили очевидным фактам – Рут Премадас была очень смуглой тамилкой, – либо нарушали фундаментальное табу почти любого человеческого общества.

«Может, поэтому он и вышел таким мутантом», – подумала Габи.

Незнакомые лица были в Кронах в новинку. Воскресив светские любезности, Хеннинг Борк устроил для гостей торжественный ужин. Они сидели за длинным, узким деревянным столом на балконе, откуда открывался вид на большой обрыв – главную защиту Крон. Все подававшиеся блюда произвела Чага. Некоторые Габи не могла отличить от земных оригиналов; у некоторых был вкус одного, но текстура другого; а некоторые были совершенно непохожи на все, что ей доводилось пробовать, но когда шок новизны проходил, оказывались весьма вкусными. На десерт доктор Премадас раздала фрукты, которые на вид были как говно на палочке, а на вкус – в точности как ленивый летний вечер, после которого не нужно идти на работу.

– Если пищевая промышленность наложит на них лапы, они будут продаваться не хуже шоколада, – сказал Джейк Ааронс.

– Мы обнаруживаем новый вид пищи каждую неделю, – сообщила Астрид Монтаньяр, ботаник. – Мы каталогизировали свыше двух сотен продуктов Чаги, которые могут значительно изменить рацион человечества. Это во много раз больше, чем было завезено в Старый Свет из Америк.

– Чага синтезирует еду, основываясь на человеческой ДНК, – сказал француз, сидевший на противоположном конце стола. Он был молекулярным биологом. – Ничто, найденное здесь, никогда не будет ядовито или хоть немного вредно. Чем лучше она узнает нас, тем более точно подстраивает свои продукты под наши нужды. Я уверен, что представители биотехнологических корпораций просили наших гостей из «Черных симб» контрабандой проносить образцы через защитные кордоны.

– Образцы мы приносили, да, – подтвердил Моран. – Но я слышал, что они не могут их вырастить.

– Конечно, не могут, – страстно сказал Ив Монтаньяр. – Их невозможно отделить от Чаги. Все это – единое целое, единая система. Каждый элемент нуждается во всех остальных: это подлинный симбиоз. Возможно, у них получится внедрить гены в какой-нибудь земной вид и получить гибрид, способный расти в поле, но это полная антитеза того, что есть Чага. Им нужен очередной сельскохозяйственный продукт; а здесь наступает конец сельскому хозяйству. Конец рабовладению плуга. Конец рынкам, субсидиям, излишкам, которые означают гору зерна здесь и голод там. Здесь все можно получить, просто взяв. Это возвращение к обществу охотников и собирателей – самому сытому, здоровому и культурно смелому на Земле.

– Вы уж простите Ива, – сказал Хеннинг Борк. – Это место укрепляет идеалистические идеи, но лишает вас людей, перед которыми можно об этих идеях разглагольствовать.

Рут Премадас принесла кофе, или то, что в Чаге сходило за кофе. Подул ветер, тревожа парящие шары биолюминесценции, качая ветви большого дерева, державшего на себе общину. Балкон накренился, и Габи стиснула край стола. Доктор Премадас налила чага-кофе, не пролив ни капли.

– Не бойтесь, – сказал Хеннинг Борк. – Мы строили поселок так, чтобы он мог перенести и кое-что похуже. И он уже перенес кое-что намного, намного хуже, чем мы могли ожидать. Чага проросла в него, сделала сильнее.

– А как он тут вообще возник? – задала Габи вопрос, ответ на который гости хотели узнать больше всего.

Хеннинг Борк сложил ладони вместе, как будто с нетерпением ждал этой возможности поупражняться в искусстве послеобеденных рассказов.

– Последний полет «Тунгуса». Вот его история.

Сибирский дирижабль «Тунгус» отправили из «Ол Тукая» в начале второго года экспансии Чаги, когда масса инопланетной жизни начала дифференцироваться на разные зоны, а предположения о том, что она является продуктом чужого разума, начали крепнуть. На воздушных фотографиях было видно, что далеко за пределами досягаемости пеших экспедиций ЮНЕКТА возникают сложные формации. Возможно, в них жили создатели Чаги. Пришельцы в тот год были в большой моде.

Эту идею впервые опробовали в восьмидесятых, в бразильской сельве. Она была очень проста. Летательный аппарат легче воздуха привозит большой и легкий складной плот, спускает его на лесной полог и быстро разворачивает, чтобы распределить его вес по как можно большей поверхности. Ученые использовали плот на вершинах деревьев как безопасную базу, с которой изучали экологию полога. Закончив, они могли собрать плот, вызвать дирижабль и перелететь в другое место. Теперь, с западной уверенностью в том, что ничего невозможного нет, и восточным богатством, ЮНЕКТА планировала повторить это, но масштабнее и лучше. Грузоподъемность сибирских лесозаготовочных дирижаблей позволяла перенести на полог Чаги целую исследовательскую лабораторию. При регулярных поставках всего необходимого на дирижабле она могла оставаться там бесконечно – научное сообщество в Кронах.

«Тунгус» вылетел из «Ол Тукая» с экипажем из двух человек и четырьмя учеными, жилищами, лабораторией и пятинедельным запасом продовольствия на борту и направился к заранее выбранной точке на северном склоне Килиманджаро. Он пересек терминаль и больше на связь не выходил.

– Мы не знали, что облако спор Чаги поднимается так высоко над лесом, – объяснил своим гостям Хеннинг Борк. – Мы потеряли первую газовую ячейку на высоте пятидесяти метров, когда снижались для приземления. Мы были тяжело нагружены. Когда лопнула вторая, мы поняли, что назад не вернемся. Капитан Козырев пытался совершить мягкую посадку на полог, когда мы потеряли всю подъемную силу и рухнули вниз.

Лишь по счастливой случайности никто не погиб и не был серьезно ранен, – продолжил швед. – Было очевидно, что нам уже не поднять дирижабль в воздух. И подать сигнал бедствия мы тоже не могли, потому что радио сожрала Чага. Разумеется, тогда мы еще не знали, что Чага воссоздает то, что поглощает; и радио, и наше экспериментальное и аналитическое оборудование.

– Значит, теперь вы можете вызвать помощь, – прервал его Джейк Ааронс.

– Да, – ответил Хеннинг Борк. – Но не хотим. У нас есть замкнутое самодостаточное научное сообщество; мы постоянно совершаем новые открытия, погружаемся все глубже в тайны Чаги. Всегда есть что-то для изучения. Наши Кроны находятся на самой границе важной зоны морфологических экспериментов Чаги; сектор за этой землей гребней мы называем Селекционной ямой. Вам стоит на нее взглянуть: это эволюционный мотор Чаги; место, где вся накопленная ею генетическая информация обретает плоть и варьируется. Можно следить за этим сотню лет и не увидеть одно и то же дважды. У нас там оборудована наблюдательная платформа; завтра я отведу вас на нее, чтобы вы увидели все своими глазами. Может быть, тогда вы поймете, почему мы не хотим уходить. Зачем нам возвращаться во внешний мир только для того, чтобы у нас все это отобрали и отдали кому-то другому?

– Профессиональное собственничество? – спросила Габи.

«Причина не в этом, – подумала она. – Что-то другое заставляет их цепляться за этот плот с палатками и платформами на верхушках деревьев, и они договорились между собой это от нас скрывать».

– Вы продолжаете свою миссию иными способами, – сказал Джейк. – Похоже, вы тут неплохо устроились: электричество, тепло, еда, питье. Но что случилось с экипажем дирижабля?

– Кое-что плохое, – сказал Хеннинг Борк. Габи увидела, как он взглянул на своих коллег – так делают люди, которым нужно расставить точки над «и». – Очень плохое. Они попытались вернуться. Они не могли здесь жить, это место не давало им того интеллектуального восторга, который привязывает к нему нас. Они взяли с собой все, что мы могли им отдать, из погибшего «Тунгуса» – который, как вы видите, мы сумели эффективно приспособить к делу – и ушли по верхнему ярусу. Это было давно, до того, как мы запрограммировали защитные системы. Чага тогда была менее – как бы это сказать – людной?

– Чага тогда была еще и меньше, – вставил Моран, почуяв оскорбление и возвратив его.

– Но куда более опасной, – сказала Астрид Монтаньяр. Хьюберт сидел у нее на коленях. Он пялился на Габи. Казалось, этот паршивец никогда не мигает. – Странной, чужой, опасной. Теперь Чага развивается навстречу человеческим нормам, но в те ранние дни она пробовала все. Все что угодно.

– Они не вернулись, – сказала Габи.

– Да, – ответил Хеннинг Борк. – Мы не знаем, что с ними стало.

– Вачагга о них ничего не известно, – сказал Люциус.

– Но они могут быть все еще живы? – спросил Джейк Ааронс. Габи понимала, почему он задал этот вопрос.

– Могут, – сказал Хеннинг Борк.

– Лес заботится о вас и о вачагга, – продолжил Джейк. – Он ведь мог позаботиться и о них, правда? А мог ли он сделать нечто большее? Мог ли он как-то адаптировать их, чтобы они смогли жить в более близком контакте с ним? Войти с ними во что-то вроде симбиоза, изменить их? Вы говорили, что эта Селекционная яма – мотор эволюции Чаги, где варьируется жизнь. Человеческая жизнь, человеческая плоть?

– На что вы намекаете, мистер Ааронс? – спросил Хеннинг Борк. Ветер снова сотряс огромное дерево. Его прикосновения к коже Габи были влажными и холодными, как скрытность.

– Органические схемы, – сказала она, уводя разговор от скользких тем, как любая вежливая гостья. – Органическое телевидение?

– Да, – сказал Хеннинг Борк.

– Органическое спутниковое телевидение?

– И это тоже.

– А «СкайНет-Спорт» у вас поймать можно? Я бы очень не хотела пропустить один матч.

43

«Один-ноль, – яростно строчила в дневнике Габи. – Трагедия. „Дагенхэмские волынщицы“^[114] и то показали бы оборону получше. Так странно смотреть анализ Алана Джефферса в перерыве между таймами по телевизору, похожему на плавящийся кочан капусты, в комнате, которая раньше была кабиной сибирского дирижабля, а теперь стала частью Фантастического Домика на Дереве, прибежища потерянных мальчишек в самых темных, потаенных глубинах Чаги.

Комната, которую мне выделили, – на самом деле палатка из шестов и дирижаблевой шкуры футах в пятидесяти ниже по стволу от главного центра, прямо на краю того, что они называют Рвом. Вид поутру обещает быть запоминающимся – если я буду еще жива и смогу им насладиться. Ветер нарастает; все вокруг хлопает и качается, как корабль во время шторма. На всех парусах к сердцу тьмы, ребята! Корабль, дрейфующий в кронах; как будто что-то из любимой детской сказки. Оборванная команда буржуа, выброшенных на пустынный остров, разыгрывает свои светские ритуалы. Слишком мало лиц, слишком часто попадающихся на глаза – я чую почти инцестуальную интроверсию. Возможно, в буквальном смысле. Они о многом рассказывают, еще больше удерживают в тайне, но их уловки стали наивными из-за того, что они живут в такой тесной близости. Они ошибаются, они неуклюжи в своих обманах. Взять, к примеру, эту комнату. Почему у меня ощущение, что я ночую в постели, которая кому-то принадлежит? Кому-то, кто не входит в представленную нам команду Крон, включая страшненького Хьюберта? Что-то тут некошерно».

* * *

За служившей дверью занавеской вежливо откашлялись. Габи отложила карандаш, закрыла дневник. Потянула за нитку, и занавеска поднялась.

– Есть секундочка? – спросил Джейк Ааронс. И все равно вошел. – Кажется, у меня появилось здравое объяснение голосам.

– Не голос Чаги.

– Да, это голос Чаги. Но в нем нет ничего мистического, магического или божественного. Чистая наука. Чага может синтезировать органические схемы; ты смотрела футбол по чертовому органическому спутниковому телевидению. Если она способна создавать их там, то почему бы и не вот здесь? – Он постучал пальцем по лбу. – Что там, внутри, такое, как не клеточные микросхемы органического компьютера? С того самого момента, как я пересек терминаль, Чага собирала у меня в голове органический модем из моих собственных протеинов – молекула за молекулой, клетка за клеткой, волокно за волокном. Подключала меня к этой огромной системе хранения и обработки данных. Вот почему я слышу это все громче и четче: связи распространяются. Теперь это не только голоса, Габ. Это видения – картинки, образы, как будто фотографии воспоминаний; они возникают на малейшую долю секунды с абсолютной ясностью, а потом исчезают.

– Образы чего, Джейк?

– Других жизней, Габ. Других миров. Других способов бытия. И этого мира тоже. Петер Вертер был прав. Они здесь уже бывали. В самом начале человечества, и в самом начале всего. То, что мы нашли в Берджесских сланцах; невероятное разнообразие форм жизни в докембрии, подобного которому не было ни раньше, ни потом...

– Это их работа?

Джейк пожал плечами. Ветер колыхал стены хрупкой комнаты. Габи отчетливо сознавала, какая под ней огромная пропасть.

– Джейк, почему мы все не слышим голосов и не видим картинок? Почему только ты?

Он болезненно поморщился.

– Насчет этого у меня теория тоже есть. Не буду ходить вокруг да около: эти микросхемы, этот органический модем, растущий у меня в голове, – это мутация. Что-то заставляет клетки моего тела расти таким образом, чтобы принимать электромагнитные сигналы Чаги и активировать мои собственные нейроны в ответ. Так вот, в уже развившемся организме это сделать очень сложно. В половых клетках родителей, чтобы мутация проявилась у ребенка, – легко, но пробраться во все необходимые клетки и изменить их программу, а потом запустить ее – вот это задача.

Если только в теле, в клетках, в ДНК уже не присутствует что-то, играющее роль носителя. Вектора. Лазутчика, который открывает хакерам ДНК путь за стену генетического файрвола.

– ВИЧ–4.

Джейк снова поморщился.

– Во время пустынной кампании в годы Второй мировой фельдмаршал Монтгомери ежедневно разглядывал фотографию Эрвина Роммеля, которую держал у себя на столе. Не говорил ни слова, просто смотрел на нее. Девизом Монтгомери было «Знай своего врага». Так он выиграл войну в пустыне. Я знаю своего врага, Габ. Я изучил всю его стратегию и тактику; его внезапные атаки, его тактические отступления и перегруппировки. Он силен – сильнее меня, – но я знаю, как он работает. Я знаю его оружие, и на какой территории он любит воевать – прямо в хромосомах, уличные бои на цепях ДНК, – и какой камуфляж он использует, чтобы обхитрить мою иммунную систему. Но, возможно, я его переоценил: возможно, он не батальон смерти под прикрытием, а просто троянский конь, который после того, как его ввозят в город, открывает ворота и впускает настоящую армию захватчиков. И, возможно, там, за воротами, не оккупационная, уничтожающая армия, а иностранные промышленники и инвесторы. Может, они хотят не предать всех мечу, а оборудовать здесь магазин, там – фабрику, еще где-нибудь – курорт, устроить небольшую модернизацию города, построить чуток новой инфраструктуры, и к тому времени, как они закончат, ты станешь маленьким колониальным аванпостом какой-нибудь биохимической сверхдержавы.

– Я немножко запуталась в аналогии, Джейк. Ты считаешь, что ВИЧ–4 – что-то вроде катализатора, который позволяет мутагенным агентам Чаги обрабатывать развитые клетки?

– Катализатор, – повторил Джейк. – Самое подходящее слово. Он не участвует в реакции. Все сходится, Габ: и засекреченность двенадцатого блока, и жертвы ВИЧ–4, которые уже несколько лет как должны быть мертвы. Все вошли в контакт с Чагой. Все вступили с ней во что-то вроде симбиоза, который не дает ВИЧ–4 развиться в СПИД.

– Ты выуживал информацию у Хеннинга Борка за ужином.

– Он этого не отрицал.

– Господи, Джейк, ты сказал, что у тебя есть здравое объяснение. – Висящие в воздухе биосветильники вспыхнули, когда Габи повысила голос. – Ты понимаешь, что это говорит о ВИЧ–4?

– Он создан искусственно, – кивнул Джейк. – Я об этом думал. Он определенно существовал раньше человечества, возможно, раньше почти всей жизни на земле. Это вариационный инструмент создателей Чаги, и отвратительно эффективный: выживают лишь те зараженные, которые подвергнутся воздействию мутагенных агентов. Быть может, динозавров сгубило вовсе не падение метеорита или уменьшение среды обитания: может быть, они зашли в эволюционный тупик, и создатели Чаги устроили небольшое прореживание.

– СПИД Юрского периода?

– Может быть. Может быть, ВИО и ВИЧ–1, 2 и 3 – это дегенерировавшие варианты изначального вируса. Учитывая его способность подменять фрагменты генетического материала, возможно, вариантов ВИЧ–4 существуют миллионы. Когда речь заходит о вирусах, у ученых всегда возникают вопросы в духе «что было раньше, курица или яйцо?» Может быть, все они пришли откуда-то еще.

– Очень много «может быть», Джейк.

– Ты хочешь сказать, что я верю в это, потому что хочу верить в это? Ты сама вручила мне эту волшебную пулю.

Снизу прилетел порыв ветра, принеся с собой звонкие кличи невидимых, невообразимых созданий. Стены из дирижаблевого шелка захлопали и вздулись. Пленные шарики света заметались по маленькой тканевой комнате, порождая внезапные странные тени.

* * *

Хьюберт карабкался, как животное. У Габи едва сердце не остановилось, когда она увидела, как он взбирается по стволу на краю рва.

– Он для этого рожден, – заверил ее Хеннинг Борк.

«Эта фраза значит больше, чем говорит», – подумала Габи. Пока они шли по верхнему ярусу к эскарпу, на котором жители Крон обустроили наблюдательный пункт, Габи чувствовала, как сверху, из густой растительности, ребенок следит за медленными, неуклюжими взрослыми. Незримые глаза наблюдают. Но тревожнее всего было то, что, даже когда мальчик возвращался к ним, она все равно чувствовала взгляд этих глаз. Час пути по долине, в которой расположились Кроны, привел маленькую экспедицию к обсерватории. Это был купол из ферм и шелка, позаимствованных с разбившегося «Тунгуса», угнездившийся на высоком обрыве над Селекционной ямой. Хеннинг Борк, Ив Монтаньяр, Джейк Ааронс и Габи Мак-Аслан набились в него, как дольки апельсина. Габи попыталась достать камеру из футляра, ничего никому не повредив.

– А куда опять подевался Хьюберт? – спросил Джейк.

– Играет где-нибудь, – сказал Ив Монтаньяр. Габи подумала, что не была бы такой беззаботной, если бы это ее плоть и кровь играла рядом с такими крутыми обрывами и провалами. Но Джейк нашел ей материал для съемки.

Она помнила простирающийся внизу пейзаж по полету на микролете. Тогда он показался Габи похожим на китайский орнамент. Теперь она стояла на самом его краю, и он выглядел совсем не так. Она медленно прошлась камерой по балкам и раздувающимся сферам и подумала, что все это кажется освежеванным и разлагающимся – сплошь синие вены и вспухшая от газа, гноящаяся плоть, растянутая ребрами скелетов. Оно выглядело мясистым, непристойным и интимным, как лапароскопия пораженного раком яичника.

На самом краю видимости объектива, у подножия Цитадели, лопнул пузырь, выпустив фонтан млечно-белой жидкости и пыльцы. Что-то вылетело из него, слишком далекое и стремительное, чтобы камера могла за ним уследить. Габи подняла камеру вдоль темно-зеленой стены Цитадели к тучам, нависшим над Килиманджаро. Петера Вертера принесли сюда и оставили, голозадого, как Адама в Эдеме. Он ушел из Эдема, и ценой этого стали стерильные белые апартаменты под центром в Каджиадо, и многонациональные доктора, оценивающие продвижение персональной Чаги Вертера по его телу. «Все, что выходит из Чаги, принадлежит им», – говорил доктор Дэн. Она посмотрела на Джейка, вдохновенно говорившего с Хеннингом Борком. Он подходил под их критерии. Они присвоят его. Они заберут его в свои кольцевые коридоры, за закрытые двери, и никогда больше не позволят ему увидеть солнечный свет. Она смотрела на Джейка и боялась за него. Но он не был глуп. За ним много чего водилось – в том числе несколько грешков, – но только не глупость. Он понимал все это не хуже нее, и он принял решение.

Он не вернется.

– В некоторых из самых крупных пузырей заключены целые миниатюрные экосистемы, – говорил между тем Хеннинг Борк, изучая Селекционную яму через бинокль. – Словно маленькие – как это называется? – диорамы жизни на других планетах. Это, конечно же, одна из главных наших фрустраций – то, что мы не можем добраться до них вовремя, чтобы взять пробы; они существуют всего день или около того, а потом снова поглощаются. До того как у нас кончилось место на дисках, мы снимали эти диорамы часами. Зачастую мы не можем понять, на что смотрим. Порой мы вообще не узнаем в этом жизнь. Иногда перед нами предстают вещи настолько чуждые, что они ужасают. А! Удача на нашей стороне!

Он указал куда-то поверх перил. Габи увидела в миле к западу большой пузырь. Его оболочку болезненно растягивали обручи синих ребер. В голове у Габи всплыло неуместное воспоминание о секс-игрушках, с которыми любил развлекаться ее давний партнер. Пузырь пошел рябью, как будто его пнули изнутри, и лопнул. Из прорехи вырвался фонтан белой пыли. Пузырь разорвался в десятке мест и опал. Снимая, Габи думала теперь о древней кинохронике гибели «Гинденбурга». Только холодной. Без огня.

Даже при максимальном увеличении Габи не могла понять, естественным было то, что находилось внутри пузыря, или искусственным, органическим или неорганическим. Город, лес; лес, машина. Оно было похоже на город, или на лес, или на горсть каменных пальцев. Каждый был высотой с небольшой небоскреб: пропорции Селекционной ямы сделали бы из Манхэттена игрушечный городок, заметаемый вьюгой искусственного снега. Город, решила Габи, потому что каменные колонны покрывал регулярный геометрический узор. Это были трехмерные фракталы из бесконечно уменьшающихся тетраэдров. Терракотово-красных. Часть самых крупных формаций была пятидесяти футов в диаметре и поросла скоплениями тетраэдров поменьше. Габи проклинала недостаточное разрешение камеры: поверхность тетраэдров, похоже, находилась в движении.

– Вы правы, – ответил на ее озадаченную нахмуренность Хеннинг Борк. – Это живой фрактал. Каждое новое поколение тетраэдров вырастает из поверхности родителя. Некоторые образуют споры – когда тетраэдры доходят до молекулярного уровня, они оставляют родительский массив и мигрируют к незасеянной части камня. Такую диораму мы записывали уже несколько раз. Мы считаем, что это своего рода живая глина, которая использует химическую энергию, чтобы создавать свое подобие из минералов камня-носителя. Паразитическая живая глина, если угодно. Есть доказательства того, что земные глины были матрицей для ранних форм молекул РНК. Возможно, это итоговый результат иной геологической эволюции на основе РНК.

В видоискателе камеры Габи вспыхнуло предупреждение. «Смена диска. Последний диск».

– Чага реконструирует живую глину, которую встретила где-то в своих странствиях, – добавил Ив Монтаньяр.

– Бакиболовые големы, – прошептал Джейк.

* * *

Хьюберт вновь присоединился к маленькой экспедиции на обратном пути в Кроны. Что бы он ни нашел на гребне эскарпа, оно заставило его вспомнить, что такое быть мальчишкой. Но тем вечером в дневник Габи все равно прокралось сравнение с Фрейзером и Аароном Шепардами. Не потому, что они были сыновьями Шепарда и частью одного из лучших периодов ее жизни. В Хьюберте было слишком много от окружавшей его среды. Его странность казалась почти генетической. Габи закрыла дневник и попыталась лечь спать, но постоянно просыпалась от сильнейшего ощущения, что она не одна в своей маленькой тканевой келье. И каждый раз кроме нее там никого не оказывалось. Она заставляла себя снова уснуть, и ей снились существа, которые незримо следили за ней из полога Чаги, преследовали ее до Крон и перелетали через воздушный ров, чтобы задушить ее хлопающими кожистыми крыльями.

Она проснулась с воплем.

В комнате. Оно было в комнате.

Биолюминесцентные огоньки пробудились от звука ее голоса и заполнили тканевый куб зеленым свечением. В их свете что-то шевелилось. Габи скатилась с гамака на губчатый пол и выхватила из рюкзака «магнум». Красное семечко лазерного прицела, виляя, прошлось по колышущимся стенам и остановилось на лбу четырехлетней белой девочки с волосами, черными как ночь снаружи. Лицо ее было худым, как голод.

– Свет! – заорала Габи. Огоньки засияли ярче. Скорчившись на полу, Габи с девочкой смотрели друг на друга, связанные ниточкой лазера. Потом девочка взвизгнула, подбежала к окну и, прежде чем Габи успела ее схватить, остановить или предостеречь, выпрыгнула наружу, в ров глубиной четыреста футов. Габи вскрикнула и бросилась к окну. В тусклом свете многоярусного леса она заметила, как что-то, напоминающее очень крупную и очень бледную летучую мышь, призраком пронеслось над бездной. Оно летело на кожаных перепонках, натянутых между запястьями и лодыжками. Габи увидела, как оно приземлилось на ветку и повернуло к ней темноглазое улыбающееся лицо в обрамлении черных волос.

44

Они вновь спорили на понятной лишь им смеси французского, английского и русского. Габи со всей силы ударила тарелкой о стол. Та разломилась ровно пополам. Все уставились на нее.

– Ваша дочь? – требовательно переспросила она.

В Кронах крепко не спал никто. Крики Габи подняли всю колонию меньше чем за минуту. Люциус и «Черные симбы» вооружились, опасаясь нападения. В свете медленно разгорающихся биолюминесцентных шаров они не узнали друг друга, и это едва не закончилось фатально. Порядок восстановился в центре, на мосту, вокруг скандинавского спокойствия Хеннинга Борка. Он дал Габи возможность рассказать о том, что она видела. После этого и начались споры.

– Моя дочь, да, – сказал Ив Монтаньяр. – Близняшка Хьюберта. Малышка Николь.

– Если вы – папа, то кто, черт побери, ее мама? – спросил Джейк.

– Да неважно, чья она дочь или чья сестра, – оборвала его Габи, – когда она – Бэтвумен, блин. Я видела, как она летела, черт побери! Питер, мать ее, Пэн.

– Такова природа ее перемены, – сказал Хеннинг Борк. – Вот почему мы прятали ее от вас. Но она – дикое создание, и очень любопытное. Она не желает прятаться.

– Она не может жить в джунглях одна в таком возрасте, – сказал Джейк. – Там есть кто-то еще. Вы солгали нам об экипаже «Тунгуса».

«Все журналисты-расследователи – неслучившиеся великие детективы», – подумала Габи.

– Лишь отчасти, – ответила Рут Премадас. – Мать Николь и Хьюберта – Людмила. Она была вторым пилотом дирижабля. Когда мы узнали, что идут чужаки, мы отправили их с Николь в обсерваторию у Селекционной ямы.

– Я так и думала, что в моей комнате кто-то жил, – сказала Габи. – Неудивительно, что Хьюберт так хотел пойти с нами в обсерваторию, а потом затерялся в деревьях.

– А как же капитан? – настаивал Джейк. – Как там его звали? Козырев? О нем вы рассказали правду? Он действительно попытался вернуться и заблудился?

– Да. Это правда. Но не просто заблудился; хуже, – сказал Хеннинг Борк. – Изменился.

Габи увидела, что любопытство Джейка подводит его к грани раскрытия того, чего он о себе раскрывать был не должен. Осторожнее, друг.

– Как Николь, вы хотите сказать?

– Нет. – Хеннинг Борк вздохнул. – Как бы это назвать? Новое тело, наверное. Симбионт, паразит? У нас нет слов для того, что Чага делает с плотью.

– Оби-мены, – сказал Папик. – Вот что вы пытаетесь сказать. Я видел их, но мельком. Они двигаются быстро для таких громадин, и очень тихо. Как будто повелевают лесу пропустить их и сомкнуться у них за спиной, скрывая следы.

– Что ты видел? – спросил Джейк.

Папик покачал головой, как старик, который обнаружил, что мир превзошел его удивительные истории.

– Очень много того, что не может принадлежать одному существу. Волосы. Кожу. Органы в прозрачных мешках. Огромные когтистые лапы – бедра толще и сильнее, чем у страуса, а пальцы узкие, тонкие. Скорее волосы, чем пальцы. Лица; их я помню лучше всего. В этих складках плоти видны лица... – Он снова покачал головой.

– И все же это единое создание, – сказал Хеннинг Борк. – Мы называем их ортотелами: судя по всему, это организмы-симбионты, способные впускать в себя человеческое тело и соединяться с его нервной, пищеварительной и сердечно-сосудистой системами. Они, похоже, во многом совершенствуют возможности человеческого организма: усиленные здоровье и иммунитет, огромные сила и скорость, расширенный диапазон чувств, способность взаимодействовать со средой Чаги.

– Я видел, как они выходят наружу, – сказал Папик. – Тела открывались, как женские штуки, и люди выходили из них, как будто рождались. Я говорю так, потому что людей соединяли с ними пуповины. С вашим капитаном случилось то же самое?

– Это происходит с каждым, кто заблудится в Чаге? – спросил Джейк.

«Ты боишься, – подумала Габи. – И ты прав, что боишься, если это цена твоего избавления. Неудивительно, что ЮНЕКТА держит этих бедняг там, где их никто не увидит».

– Не с каждым, – ответил Ив Монтаньяр. – Чага – это место непрерывных перемен и трансформаций, но у перемен множество форм. Одни люди привлекают к себе ортотела – похоже, что притяжение между человеком и симбионтом в основе своей сексуально, слияние – добровольно, это почти акт любви. Другие меняются в матке, через изменение генов родителей, как Николь и Хьюберт – о да, мой сын измененный, но это не внешняя перемена, как перепонки Николь. А некоторые изменяются телесно через симбиоз вирионов Чаги с земными вирусами.

– ВИЧ–4, – сказала Габи.

– Использование ретровирусов в качестве посредников для внедрения молекулярной информации в гены было трендом в генетическом инжиниринге задолго до Килиманджарского инцидента, – сказала Рут Премадас. – Когда таксономисты «Ол Тукая» заметили мутации у полностью развитых обезьян, адаптировавшихся к среде Чаги, это показалось им продуктивной темой для исследования. Я была в команде, которую создали в каджиадском центре для изучения связей между вирионами Чаги и генетически гипервариабельными ретровирусами. Как раз перед миссией «Тунгуса» мы совершили прорыв с ВИО – вирусами иммунодефицита обезьян – и выдвигали гипотезы о схожем взаимодействии с вирусами иммунодефицита человека.

– Чага – двигатель эволюции, – сказал Ив Монтаньяр своим голосом для Больших Идей. – Она пришла, чтобы продвинуть нас как вид, возможно – как множество видов. Наши технологии завели нас в эволюционный тупик. Биотехнология позволяет нам развиваться в тех направлениях, в которых мы хотим: становиться выше, сильнее, здоровее, умнее, красивее. Мы воображаем, что это – будущее человечества. Абсурд. Если бы племя австралопитеков село планировать следующий эволюционный шаг, они бы спроектировали существо, способное быстрее бегать, дальше видеть, лучше пахнуть и имеющее более острые ногти для выкапывания насекомых и корешков. Они бы не спроектировали говорящего, мыслящего, создающего орудия труда homo sapiens.

Там, снаружи, среда, такая же чуждая для нас, как Париж – для австралопитека; среда, которая меняется, требуя от нас новых реакций, которая способна создать тысячу ниш обитания. Мы не знаем, что нам понадобится, чтобы выйти на просторы Вселенной, и поэтому Чага приносит нам дар разделения на тысячу, десять тысяч, миллион подвидов: миллион семян человечества, брошенных во тьму.

– «И знать, чье семя всхоже, чье – не всхоже»^[115], – процитировал Джейк.

– Да! – страстно сказал француз. – И может быть, поскольку там достаточно места, взойдет каждое семя. Трансчеловечество. Постчеловечество. Панчеловечество. Любое из них, все сразу. На этих восточноафриканских равнинах человечество родилось; и наверняка не простое космическое совпадение, что на этих самых равнинах возникнет новое человечество; то, что будет после нас, то, чего мы не можем разглядеть.

Габи подумала о легендарном древе, на котором родился человек, и о всех расах земли, возвращающихся к этому праотеческому баобабу, чьи корни уходят в почву, а ветви – к звездам, чтобы раствориться в поглощенных им водах и быть воссозданными заново. Сладкие, соблазнительные Большие Идеи. Как длинны их ноги, как легко они перешагивают через нас. Смотрите, они уже скрылись за горизонтом, пока мы тащимся по грязи. У нас ушло так много веков, чтобы уяснить, что те, у кого кожа другого цвета, – такие же люди, как и мы, а теперь вы просите нас обниматься с этими крылатыми детишками, гибридными оби-менами и подменышами. Тех, в ком мы можем даже не узнать человека, мы должны называть братьями и сестрами.

– Я необразованный рабочий человек, – неожиданно сказал Моран. – Я плохо понимаю все эти вещи. Я ничего не знаю про австралопитеков, эволюцию и то, что вы зовете трансчеловечеством, постчеловечеством. Я знаю только свой народ, свой дом, свой картель, свою семью. Я знаю свою страну. Я знаю своих детей. Я знаю вот это. – Он достал из кожаных ножен на бедре длинный партизанский нож. Лезвие было красиво. Моран был из тех людей, которые заботятся о клинке. Он положил нож на общий стол. – Скажите мне, что это значит для меня. Скажите, что это значит для моей семьи, моих детей, моей нации.

Впервые Габи ощутила некоторое уважение к Морану. Он был африканцем. Он мог взглянуть на фары Больших Идей, Большой Науки, Больших Тупых Объектов и не быть ослепленным, и задать единственный вопрос, имеющий хоть какой-то смысл: а что вы для меня в последнее время сделали?

– Будь благодарен за тех детей, что есть у тебя сейчас, – тихо проговорил Люциус. – Если веришь в Бога, молись за тех, что еще не родились, чтобы ты научился любить их так же, как любишь уже рожденных.

– Мутации происходят и с вами, – сказал Джейк Ааронс. – Так же, как и здесь. Вот почему вы не хотели вести нас в свой город.

– Да, – ответил Люциус. – Вот что эти идеи, которые ты едва понимаешь, значат для твоей семьи, твоих детей, твоей нации, Моран. Учитесь на нашем опыте, чтобы они не уничтожили вас, как уничтожают народ вачагга, стравливая нас друг с другом. В моем городе, Камванге, и в Нанджаре, и в Усарангеи и Мрао, в Нгасени и Воротах Марангу говорят, что изменения – суть Чаги, но они никогда не вредны и не опасны, и этих детей, родившихся непохожими на нас из-за нее, нужно беречь и ценить точно так же, как обычных. Это не грех, не позор и не знак немилости Бога или гнева духов. Это здешний уклад.

– Но в других поселениях это не так.

– Они уносят измененных детей, как только те рождаются, и бросают их в лесу.

– Господи, – прошептала Габи.

– Узаконенное детоубийство, – сказал Джейк.

– Да, – мрачно подтвердил Люциус. – Это уничтожает народ вачагга. Мы стали чудовищами друг для друга. Люди из Кибонго не желают разговаривать с людьми из Усарангеи; люди из Марангу и Ворот Марангу сделались из-за этого врагами. Вскоре, боюсь, мы будем убивать друг друга.

– Дети, – сказала Габи.

– Мы просили советы городов, которые с нами в этом не согласны, позволить нам забирать измененных детей, но они боятся, что мы выводим армию чудовищ, чтобы их уничтожить. Поэтому мы следим за теми, кто оставляет детей в лесу. Если не выходит их подкупить, мы дожидаемся, пока они уйдут, и забираем младенцев. Но всех спасти у нас не получается. Всех спасти невозможно. Мы верим, что Чага так же добра к ним, как ко всем остальным, доверяющим ей свои жизни. Но это надежда, не больше. Многие из тех, кого мы спасаем, и из наших собственных детей не выживают. Перемены в них слишком глубоки. Вы скажете мне, что они – жертвы эволюции, доктор Монтаньяр; что они – неприспособленные варианты, которые отсеиваются. Я не могу быть так спокоен.

Занавеска из ткани дирижабля, закрывавшая вход, отдернулась в сторону. Моран и Папик выхватили оружие.

– Это ни к чему, – сказала фигура в дверях. Голос был женский, с сильным славянским акцентом. – Мы не опасны для вас, разве что вы из тех, кто считает детей скверной. – Маленькая белая женщина с песочного цвета волосами, одетая в обрезанные камуфляжные штаны и изодранную футболку, вошла в длинную комнату. За ее ноги цеплялся ребенок; девочка, белая, голая, мучительно худая. На ее грязном лице сияли глаза, какие превращают в ангелов беспризорников из фавел. Девочка взглянула на незнакомцев в общей комнате и еще сильнее прижалась к матери. Перепонки между ее запястьями и лодыжками были туго натянуты. Кожу покрывали мурашки.

– Вы напугали Николь. Она отправилась узнать, из-за чего ее пришлось увести из дома, и прибежала ко мне, говоря, что странная женщина наставила на нее пистолет. Вам незачем причинять ей вред, она не причинит вреда вам. Зачем вам причинять ей вред? Оттого, что она не такая, как вы? Поэтому я привела ее сюда, чтобы вы увидели, что она не монстр, и не урод, и не пример эволюции в действии, и не первое поколение нового человечества, – сказала русская. – Она просто маленькая девочка, а Хьюберт – просто маленький мальчик, и они оказались в странном мире с новыми и пугающими способностями, и пытаются понять, как все это работает и как им тут жить. Они не размышляют над тайнами Вселенной и не решают уравнения единой теории поля. Они дуются. Они дерутся друг с другом. Они закатывают истерики. Они не любят ложиться спать, и выплевывают еду, и не желают есть то, что мы для них готовим. Обычные мальчик и девочка. Да, девочка умеет летать на своих крыльях-перепонках; да, мальчик умеет устанавливать связь с мыслями Чаги и во сне переносит свое сознание в животных, птиц и созданий леса: но они – не оскорбление Бога, Аллаха или святой церкви. Николь поздоровается с вами, но сначала ваши мужчины должны убрать свое оружие, потому что они пугают мою дочь.

45

Они покинули Кроны на следующее утро. У Габи кружилась голова от недостатка сна и переизбытка чудес. Ее недоверие пресытилось, как проглотившая козу змея. Путь по верхнему ярусу к месту встречи с Мзее, Бушбеби и Роуз был медленным. Джейк постоянно отставал, и отряду приходилось ждать, пока кто-нибудь за ним возвращался. Морана начинали раздражать задержки и остановки. Когда это случилось в очередной раз, Габи вызвалась вернуться. Она отыскала Джейка в нескольких минутах пути по ветке; он сидел на провисшем тросе, который устремлялся вверх к точкам крепления в основании одного из Хрустальных монолитов.

– По моим расчетам, у тебя есть минут десять-пятнадцать, прежде чем они начнут нас искать, – сказала Габи.

Джейк Ааронс улыбнулся своей утонченной улыбкой для бара «Колючая акация».

– Что ты им скажешь?

– Что я тебя не нашла.

Несколько секунд он обдумывал возможные последствия этой лжи.

– Да, должно прокатить. Мне не нравится, что тебе придется им врать; они хорошие люди.

– Моран – мудак.

Джейк рассмеялся.

– Сигаретки не будет?

У Габи она была.

– Я не знала, что ты куришь.

– В драматически уместные моменты – курю.

Он не был расслабленным курильщиком, но «Кэмел», похоже, доставлял ему удовольствие.

– Традиционная последняя просьба, – сказал он.

– Какое-то время я думала, что ты струсил, – сказала Габи.

– Какое-то время и я так думал. Они напугали меня своими рассказами об ортотелах. Это хуже, чем смерть. Этакое ходячее мясное «железное легкое». Уж лучше ЮНЕКТА и двенадцатый блок, чем такое. Но меня убедил тот мальчишка, Хьюберт. Он с этим родился, я – подхватил, но здесь мы равны. Мы ее слышим. Мы смотрим ее глазами. Мы видим ее сны. У нас внутри одинаковые микросхемы, а значит, это может быть не просто последняя фантазия старого журналюги, которой он машет перед лицом смерти, словно кармической пресс-картой. Я знаю, что если остановиться и приглядеться поближе, то, что я собираюсь сделать, – безумие. Но мы – люди, Габ, мы можем приспособиться к чему угодно. Мы можем преуспеть где угодно. Господи, да в Освенциме оперы писали. Ив Монтаньяр был неправ. Есть только один способ быть человеком; здесь. Что мы поверх этого носим – значения не имеет. – Джейк взглянул на свой стальной «Ролекс». – Еще пара минут до того, как местные потеряют терпение. Самое главное, Габи, что, когда все начнется по-настоящему, я буду внутри. Я не буду наблюдать, я не буду чужаком, заглядывающим снаружи, снимающим, докладывающим, комментирующим. Я буду внутри. Я буду частью той истории, которая здесь рассказывается. Все, что может делать остальной мир, – это смотреть. Смотреть на Чагу, смотреть на БТО, смотреть на звезды, смотреть на экран и видеть, что новости смотрят туда же. Но я буду тем, на что смотрят. Я совершу главный грех с точки зрения Т. П. Я не буду сообщать о новостях, я стану новостями. И если ты не понимаешь, какое это могучее, могучее искушение, ты не прирожденная журналистка.

Джейк выдохнул остаток сигареты Габи и тщательно раздавил окурок каблуком.

– Но Т. П. должен знать. Я знаю, что обременяю тебя горой дерьма, но ты расскажи ему, Габ. Расскажи ему все. И Тембо тоже, потому что он хороший человек, и я знаю, что он не растреплет все какой-нибудь бабенке, как Фарауэй. Расскажи им. Больше никому. Ах да. Я еще кое-что тебе задолжал, Габ. Тот дневник, что тебе отдал Шепард. Ты так и не догадалась?

– Люди, живущие в Чаге. Луна встречалась с вачагга.

– Габи, Габи, Габи. – Никто не демонстрировал профессиональное разочарование так, как Джейк Ааронс, которого разочаровывала не твоя бездарность, а твоя неспособность реализовать свой талант. – Дело не в том, что или почему; дело в том кто. Кто отдал бы тебе очевидно порезанный дневник, тайну которого ты наверняка взялась бы раскапывать, хотя гораздо проще было бы отрицать, что он вообще существует?

– Шепард?

– Он мужчина. Я мужчина. Вкусы у нас разные, но внизу мы все одинаковые. – Он стиснул свою промежность. Это был пугающе низменный жест. – Когда за руль садится член, мозг уходит в отпуск. Ему так безумно хотелось затащить тебя в постель, что он совершенно не думал о последствиях. Черт, да сквозь тестостероновый туман он, скорее всего, даже не видел, что у этого будут последствия.

– Шепард.

– Думаю, мне пора. – Джейк встал, протянул Габи руку. Типичное последнее прощание. Такое лучше делать быстро. Говорят, что краткая острая боль лучше, чем годы гложущего онемения.

– Джейк.

– Ничего не говори, потому что даже одно слово может заставить меня передумать, а я не хотел бы тебя ненавидеть всю оставшуюся жизнь. Ничего не говори, не пытайся за мной идти, не зови меня по имени, не смотри на меня. Просто встань на колени и закрой глаза. – К собственному удивлению, она сделала так, как он просил. – Ты узнаешь, когда можно будет их снова открыть. – Она почувствовала, как его пальцы легонько прикоснулись к ее векам, благословляя. «Туда, где чудеса», – сказало обдавшее щеку дыхание.

Она открыла глаза. Он исчез. Она прокричала его имя десять раз. Чага не ответила. Габи поплакала о нем, но недолго, потому что должна была вернуться к «Черным симбам», пока они не отправились ее искать.

46

Они спустились сквозь полог поющего леса. Мужчины поверили словам Габи о том, что она не смогла найти Джейка и боится, что он упал, не больше, чем она сама, но они были мужчинами, и гордецами, и неспособны были позволить себе осознать, что женщина может осмелиться им солгать. Габи слепо следовала за Папиком по многоярусному лесу. В ее внутреннем видоискателе безупречный Джейк Ааронс взбирался на последний гребень, чтобы на мгновение остановиться, глядя на далекие бастионы Цитадели, и собраться с духом для спуска к безумным землям внизу. Напряжение и чувство вины достигли почти сексуального накала. Она повернет назад и пойдет за ним. Она найдет его. Это будет легко, потому что этому суждено случиться. Так было несколько раз. Каждый раз пинок внутри оказывался менее мучительным, и в конце концов Габи почувствовала, что может пережить его уход. Это была своего рода смерть. Вот как стоило к этому относиться. Жизнь складывается из миллиона маленьких смертей и возрождений. Она вращала эту мысль в голове снова и снова, подходя к возносящемуся вверх тросу.

Поэтому-то ее и застали врасплох.

Зашуршали ветви. Что-то огромное обрушилось на Габи с небес и опрокинуло ее наземь, вышибло из нее дыхание, вышибло из нее все зрение и понимание. Потом это что-то перекатило ее на спину. Она задохнулась, подавилась, схватила воздух ртом, замахала руками. Обнаружила, что смотрит в ствол автомата, который держит белый мужчина в чага-камуфляже и белом шлеме, эмблема на котором – карта мира – имела для Габи какое-то значение, но сейчас она не могла сообразить какое.

– Охренеть, белая сука, – сказал белый мужчина с автоматом. У него был южноафриканский акцент. Он схватил Габи за руку и поднял ее на колени. Пока она кашляла и отплевывалась, он завернул ей руки за спину.

– Эй! – крикнула она, почувствовав, как на запястьях защелкнулись стальные обручи. Южноафриканец с автоматом заставил ее встать. Она увидела, как трое чернокожих пытаются надеть наручники на сопротивляющегося, брыкающегося Морана. Люциус уже был обездвижен, Папик корчился на тропе, обхватив живот. Над ним стоял синий шлем – ноги расставлены, оружие вскинуто прикладом вниз.

– Что вы делаете?! – завопила Габи, когда солдат больно дернул ее за руки. – Вы кем себя возомнили?

– Объединенными, мать их, нациями, дамочка, – ответил белый солдат. – И не возомнили, а точно они и есть.

На месте встречи оказалось еще больше ооновских солдат. Мзее, Бушбеби и Роуз арестовали, а вместе с ними – женщину из вачагга, которую торговый отряд оставил дожидаться Люциуса. Бушбеби рассказала Габи, что южноафриканцы напали на них два дня назад. Это было новое и опасное явление в Чаге, ооновский глубокий патруль, который выслеживал и устранял партизанские и подрывные элементы, нарушающие их запреты. Они нашли останки уничтоженного сафари-отряда. Они нашли удобных виновников. Когда дирижабль перевезет их через терминаль, их будут ждать обвинения не только в нарушении безопасности, но и в убийстве. Бушбеби сказала, что ей жаль. Ей очень жаль. Ее оставили за главную, но они оказались слишком быстрыми. Слишком натренированными. Их скрутили прежде, чем она успела дотянуться до оружия. Моран выслушал ее оправдания, а потом плюнул ей в лицо и со всей силы пнул ее между грудей. Ооновские солдаты оттащили его. Он не сопротивлялся, но не сводил с Бушбеби взгляда, пока чернокожий офицер вызывал дирижабль. Все то время, пока гудение винтов перекрывало шум леса, он пялился на Бушбеби, как будто мог заглядеть ее до смерти. Роуз сидела на земле, прижав колени к груди, медленно раскачивалась, тихо рыдала.

Они пристрелили Пса.

47

Она стояла в луче света, когда закрылся люк переходного шлюза. Голос сказал им держаться подальше от краев. Пол дрогнул, и круговая платформа начала спуск. Габи продолжала смотреть на высокое потолочное окно. На голубой плоскости виднелся край серой тучи. Близились октябрьские дожди. Серая бетонная шахта меняла цвета – зеленый, желтый, синий, белый – по мере того, как платформа спускалась по ней. Тот же голос, что предостерегал их от приближения к краям, проинформировал задержанных, что они прибыли в сектор первичного карантина Белой зоны. Платформа остановилась на третьем ее уровне. На этой глубине потолочное окно было маленьким квадратиком света. Габи подняла взгляд к лучу солнца, дала его теплу поиграть на своем лице.

Карантинный шлюз открылся, и люди в белых изоляционных костюмах пришли увести ее от солнца. Комната, в которую они отвели Габи, «Черных симб», Люциуса и женщину-вачагга, была белой, залитой ослепительным светом из невидимого источника. За длинным стеклянным окном сидели за столом несколько человек в гражданской одежде со значками ЮНЕКТА. Белый мужчина надел наушники, пару раз постучал по микрофону, убеждаясь, что он работает, и велел арестованным сложить свои вещи на длинный белый стол справа. Фигуры в белых изоляционных костюмах, приведшие их сюда, открыли рюкзаки и вывалили их содержимое на стол. Они сортировали груды вещей – убирали то, что представляло интерес, в пакеты, а остальное бросали в прорезь в стене, которая, Габи знала, вела вниз, в огонь. Она увидела, как в прорезь отправилось ее термоодеяло. Она увидела, как ее одежда, ее косметика, ее рюкзак отправились в пламя.

Досмотрщик поднял ее дневник.

– Не смей его трогать, это мое, мой дневник, ты не имеешь права! Верни его мне! – заорала она.

Безликая фигура в изоляционном костюме озадаченно наклонила голову и бросила дневник в пакет. Она нашла другой дневник, дневник Луны. Габи молчала, пока его убирали в пакет и запечатывали. Камеру Джейка отобрали еще в дирижабле, вместе с оружием. Теперь у нее не осталось ничего, что заставило бы людей ей поверить.

– Разденьтесь, пожалуйста, – сказал мужчина за стеклом. У него был среднеамериканский акцент. Он немного напоминал Шепарда внешне и разговаривал почти как он. Габи не сводила с него глаз, стягивая свои противочаговые сапоги, снимая хлопковый топ, фиолетово-красные камуфляжные штаны, лифчик, трусики. Она продолжала глядеть на него, пока люди в белых костюмах сгребали все это в одну охапку с одеждой других и сбрасывали в прорезь в стене. Человек, которого она мысленно назвала анти-Шепардом, отказывался встречаться с ней взглядом.

– Пройдите в следующую секцию, пожалуйста, – приказал он.

Габи все еще смотрела на него, проходя через раздвижные двери. Поэтому она и не видела, как Моран набросился на Бушбеби, ударив ее о металлический косяк. Но она слышала, как с мягким треском раскололся ее череп о выкрашенную белым сталь. И видела, как Роуз бросилась на Морана, скрючив пальцы когтями. И видела топчущиеся тела – кожа и белая ткань; слышала крики на суахили, календжинском и английском. Видела, как пятеро белых костюмов оттаскивают Морана и удерживают его. Видела, как еще пятеро увозят Бушбеби на каталке. Видела, как Бушбеби корчится, словно в эпилептическом припадке. И видела глянцевые брызги и потеки крови на косяке, которые торопливо стерли белые костюмы.

В следующей зоне Габи усадили на стул и состригли все нити, проволочки, бусины и жгуты, которые Роуз вплела в ее волосы. Они резали небрежно, отсекая пряди, которые Габи не стригла семь лет. Она посмотрела на завитки рыжих волос на белом полу и поняла, что сможет это пережить. Что бы ни ждало ее за следующей дверью, большего осквернения там не будет.

В той же комнате было несколько выложенных плиткой кабинок. Голос анти-Шепарда велел ей поставить ноги и положить руки на подсвеченные панели. Пока она стояла, раскорячившись, два белых костюма обрабатывали ее из тонкоструйных шлангов с высоким давлением. Она смотрела сквозь пар и брызги на висевшую на стене камеру, через которую за ней наблюдал человек с голосом Шепарда. Она могла здесь заплакать. Никто бы не увидел. Слезы стали бы всего лишь очередными каплями на ее теле. Ей стоило заплакать. Но она не желала этого делать, пока этот мужчина следит за ней через глаз камеры.

Потоки теплого воздуха высушили ее тело и неопрятную путаницу волос. Ей выдали белый бумажный халат и повели в следующую комнату. На спине халата синими буквами было написано: «Блок 12: Белая зона». Бумага натирала распаренную кожу.

В следующей комнате стояло родильное кресло.

Большее осквернение, чем стрижка ее волос, все-таки существовало.

Габи вырывалась, но они все равно застегнули ремни на ее руках и ногах. И пустили в дело расширители, и резиновые перчатки, и эндоскоп, и гель-смазку.

– Вам незачем это делать, – повторяла она доктору, чей кулак был у нее в вагине. – Для этого нет медицинских причин. Вы просто хотите меня унизить, потому что мы трахнули ООН в жопу.

Потом доктор сделал что-то, от чего она задохнулась и рванула ремни. Это ему делать тоже было незачем.

Ее отвели в следующий сектор – мертвенно-белую комнату с белым столом и двумя белыми стульями. На один из них усадили Габи. Некоторое время спустя дверь раздвинулась, и человек, которого она прозвала анти-Шепардом, вошел и сел по другую сторону стола. На нем был бежевый льняной костюм Неру^[116]. Бейдж, прицепленный к нагрудному карману, сообщал, что его зовут Рассел Шалер и он имеет Высший Уровень Доступа.

Габи положила руки на белый стол и уставилась в пространство между ними. После родильного кресла она не могла смотреть Расселу Шалеру в глаза. Она не могла смотреть никому в глаза.

– Интервью начато в двадцать часов восемнадцать минут второго октября две тысячи восьмого года, – сказал он в пустоту. – Предварительный допрос мисс Габи Мак-Аслан.

Габи подняла взгляд.

– У вас сигарета найдется?

– Простите. В этом блоке курение запрещено.

– В таком случае я хочу увидеться с послом Евросоюза. То, как со мной здесь обращаются, противоречит вашей же ооновской декларации о правах человека.

Мужчина по имени Рассел Шалер вздохнул и попросил ее рассказать ему обо всем, что случилось с ней в Чаге.

– Вы застрелили Пса Роуз, – сказала Габи. – Как Бушбеби?

Рассел Шалер наморщил лоб, а потом опознал кличку.

– Ах да. Она. Мне жаль вам об этом сообщать, но она скончалась в операционной.

Габи закрыла глаза и представила себе, как переворачивает стол, хватает белый стул и слепо размахивает им, пока все вокруг не разлетится на такое же количество обломков, как она сама.

– Разумеется, мы выдвинем против человека, называющего себя Мораном, обвинение в убийстве.

– Приведите ко мне европейского посла, – тихо сказала Габи Мак-Аслан.

Шалер вздохнул, и это стало сигналом для двух крупных мужчин в белых медицинских халатах войти и отвести Габи по изгибающемуся белому коридору в белую комнату без окон со стальным унитазом в одном углу, гигиенической кабинкой в другом, кроватью на максимально возможном удалении от унитаза, телеэкраном на одной стене и камерой на другой. Дверь слилась со стеной, как та, другая, дверь той, другой, белой комнаты в «Западном Цаво».

– Мне нужен Шепард, приведите мне Шепарда! – вопила Габи, пока не потеряла способность вымучивать эти слова из связок. Тогда она сбросила бумажный халат, изорвала его в клочья и забила ими стальной унитаз. Она свила гнездо из простыни, сжалась посреди него в позе эмбриона и плакала, пока не погрузилась в сны, в которых бежала по изгибающимся коридорам вслед за вечно удаляющимися фигурами Бушбеби и Пса, а потом они достигли края пропасти и рухнули в кипящую магму, и Габи ничем не смогла им помочь, потому что ей обрили голову и связали руки ее собственными волосами.

Она проснулась с криком. Дверь была открыта.

– Шепард? – сказала Габи.

На фоне белого коридора были видны три силуэта. На них были хирургические халаты. Между ними стояло родильное кресло на колесиках.

– Вам не нужно это делать, – говорила Габи, пока они засовывали в нее свои машины и выкачивали из нее жидкости шприцами. – Вам не нужно это делать. У вас нет никакого права это делать. Никакого права. Никакого права. Никакого права.

Ей сделали какой-то укол, после которого она спала без сновидений и проснулась в следующий раз от того, что дверь открылась и в проходе возник Шепард. Ее сердце воспряло. Она снова была жива. Радость выжгла сон и химию, и в этой ясности Габи увидела, что это не Шепард, а его злой близнец, который принес белую майку и белые штаны на завязке, потому что ему не хватало смелости сидеть напротив голой женщины.

Так проходило время в двенадцатом блоке. Дверь открывается, и за ней оказывается либо Рассел Шалер, либо родильное кресло; дверь закрывается; оцепенелый, эмбриональный сон; хорошо приготовленная еда, которая с тем же успехом могла быть собачьим дерьмом, потому что вкуса Габи не чувствовала; возня с пультом от телевизора; двадцатилетней давности выпуски «Ремингтона Стила»^[117] или Опры Уинфри^[118] по «Голосу Кении». Время от времени она понимала, что на этом экране должны быть новостные каналы: «Си-Эн-Эны», «СкайНеты», «Фоксы». Вместо них она с нетерпением ждала рекламу крема «Венера Милосская». Одной дозы хватало, чтобы она часами раскачивалась в своем гнезде из одеял, тихо напевая: «Венера Милосская. Венера-красавица». Это помогало ей забыть, что она хочет курить. Она хотела курить сильнее, чем выбраться из этой белой комнаты с ее душевой кабинкой, и стальным писсуаром, и глазом камеры, следившим, как она легонько раскачивается в своем гнезде и поет. Иногда она думала, что та дрянь, которую ей колют, должно быть, очень хороша, ведь она не дает ей беспокоиться о том, чтобы выбраться из двенадцатого блока. Это жизнь. Она приспособится. У нее уже хорошо получается. Так ей говорил на допросах Рассел. Но сигарета бы не помешала.

А потом она просыпалась в тусклом ночном свете и чувствовала, как на нее давит вся тяжесть двенадцатого блока, и понимала, что действие дряни закончилось, потому что вспоминала, где, и чем, и кем она была, что с ней сделали, и сколько это будет продолжаться, потому что здесь у них абсолютная власть. Тогда она разбивала кулаки в кровь о то место, где была исчезнувшая дверь, пока не приходили белые халаты, а очнувшись, гадала, что такого она сотворила со своими руками, если их пришлось забинтовать, но не слишком об этом беспокоилась, потому что подходило время «Санта-Барбары».

А потом она проснулась.

И в дверях стояли два силуэта.

– Мисс Мак-Аслан? – сказала та из темных фигур, что была ближе. Габи нахмурилась в своем гнезде из одеял. Фигура говорила с кенийским акцентом. – Я могу войти?

Габи кивнула. Человек вошел. Это был высокий, очень чернокожий чернокожий мужчина в светло-коричневом костюме. Его галстук был повязан очень аккуратно. В руках у мужчины был кейс. Он положил его на кровать Габи. Та забилась в угол.

– Меня зовут Джонсон Амбани, – сказал мужчина. – Я адвокат. Я очень рад найти вас в относительно добром здравии, мисс Мак-Аслан. Не могли бы вы подписать этот документ? – Он положил на кейс два листа бумаги, отметил места для подписи черными крестиками. И протянул Габи свою стальную ручку. Габи уставилась на нее, словно ей вручали змею.

– Что я подписываю?

– Документы, назначающие вас консультантом особой комиссии Национальной ассамблеи по нарушениям прав человека, совершенным Организацией Объединенных Наций в отношении граждан Кении и иностранных государств, – сказала вторая фигура – крупный, широкий чернокожий мужчина. Мочки его силуэта были петлями растянутой плоти.

– Доктор Дэн? – спросила Габи тоном, которым не пользовалась с шести лет.

– Собственной персоной, мисс Мак-Аслан, – сказал доктор Дэниэл Олойтип. – А теперь, если хотите, чтобы мир увидел, что скрывали в этом месте, вы подпишете бумаги, которые подготовил для вас мистер Амбани, мой юридический консультант.

Вопросы могли подождать. Недолго – потому что это были очень большие вопросы, несмотря на химический смог в ее голове, – но достаточно, чтобы она успела нацарапать «Габи Мак-Аслан» возле черных крестов, не читая текста. Джонсон Амбани прицепил на перепачканную белую майку Габи пластиковый бейдж. На нем была ее фотография со скайнетовского удостоверения и надпись «Консультант особой комиссии Национальной ассамблеи».

На фотографии у нее были длинные и красивые волосы.

– Доктор Дэн, – сказала она. – Кто-нибудь может добыть мне сигарету?

48

Изогнутый белый коридор был полон черных мужчин и женщин в неброских костюмах. Они, как прилив за луной, следовали за доктором Дэном, который стремительно шагал мимо белых дверей, не отличавшихся ничем, кроме номеров. Габи, босую, с головой, кружащейся от транквилизаторов, удерживала рядом с доктором Дэном одна только инерция.

– В этой стране дела делаются медленно и ходят причудливыми путями, но все же достигают цели, – сказал большой политик. – Два года я добивался правительственного расследования в отношении этого места, но все случается в назначенное Богом время.

– Вы знали? – ее мозг был обложен кровельной изоляцией.

– О том, чем здесь занимается ООН? Кое-что. У всех нас есть источники; я не хотел бы скомпрометировать свой, находящийся так близко к центру. Ты! – Он развернулся и ткнул пальцем в первого подвернувшегося юнектовского прилипалу в белом. – Принеси мисс Мак-Аслан кружку очень крепкого черного кофе. Вы стали моим козырем, мисс Мак-Аслан. Моим знаком Божьим. Когда я узнал, что ООН удерживает западную журналистку в нарушение кенийской Конституции и собственной Конвенции о защите прав человека, мне очень легко удалось привлечь на свою сторону международные медиа. Все они там, за проволокой, выли о вас, мисс Мак-Аслан.

Сотрудник двенадцатого блока принес кофе. Габи пыталась пить его, пока доктор Дэн вел свой политический цирк по коридору.

– Мне не позволяли смотреть новости. Вы не знаете, каково здесь было, доктор Дэн.

– Вы – главная новость всех каналов. И все равно Мухаммед аль-Нур пытался сослаться на иммунитет ООН и отмахнуться от моего habeas corpus^[119]. – Египтянин, Генеральный секретарь ООН, был главным поборником гегемонии ООН над национальными правительствами. – Однако для добропорядочного мусульманина господин аль-Нур демонстрирует постыдный интерес к женщинам, занимающимся сексом с собаками.

– По непроверенной информации, – добавил Джонсон Амбани.

– По непроверенной информации. Но я все равно уверен, что ему не понравится, если видео с участием его самого, женщины из народа гирьяма и добермана, которое мы засняли в хилтоновском номере, попадет в руки похотливой и коррумпированной западной прессы. Мне сказали, что удержать его, женщину и добермана в фокусе одновременно было той еще технической задачей.

Габи подавила гогот. Даже белый уровень двенадцатого блока был недостаточно изолирован и стерилен, чтобы устоять перед напором заразительной странности повседневной африканской жизни.

– Они совершили серьезную ошибку, попытавшись вас исчезнуть, мисс Мак-Аслан. Но еще большей ошибкой было бы отпустить вас после того, как вы увидели то, что увидели.

– Камера! – взвизгнула Габи. Крепкий черный кофе выжег всю дурь, как солнце – утренний туман. – Они забрали мою камеру; на ней записано все, все о Джейке и жителях Крон, и вачагга, и Селекционной яме. Все.

Доктор Дэн кивнул Джонсону Амбани, и тот открыл кейс и достал еще одну бумагу.

– Это разрешение на реквизицию вещественных доказательств, – объяснил он, пока доктор Дэн ставил на ней подпись, не читая. Он отдал документ одной из женщин-адвокатов из свиты. – Не могли бы вы отнести это в администрацию и сказать им, чтобы нашли и отдали вам камеру мисс Мак-Аслан? – Она убежала, неуклюжая в тугой юбке и туфлях на высоком каблуке.

– И дневники! – крикнула ей вслед Габи. – Мой и Луны, они забрали оба.

– Об этом уже позаботились, мисс Мак-Аслан, – сказал Амбани. Он вновь залез в свой волшебный кейс и извлек на свет два пластиковых пакета с символами биологической угрозы и юнектовскими полумесяцами и горой. – Мы нашли их вместе с прочими вашими личными вещами.

Рассел Шалер, анти-Шепард, ждал на вершине широкой рампы, спиралью уходившей в зону под третьим белым уровнем.

– Играть по очереди справедливо, Расс, – сказала Габи, постучав по бейджу на своей грязной майке. – На этот раз допрашивать буду я.

– Вам это не по силам, – сказал ей Рассел Шалер. – Это никому не по силам. Мы к этому еще не готовы. Поверьте мне, враг здесь не я.

Работники Белой зоны остались наверху, а Рассел Шалер повел делегацию вниз по рампе. На середине пути цвет стен сменился на красный.

– Красная зона – область максимальной изоляции и наблюдения, – сказал Шалер. – И хотя я понимаю, что для вас должны быть открыты все части этого комплекса и что мои сотрудники должны оказывать вам всю возможную помощь, я вынужден посоветовать вам серьезно задуматься о последствиях обнародования того, что вы здесь увидите.

– Доктор Дэн, – прошептала Габи, когда Рассел Шалер повел их по затхлому, пахнущему плесенью коридору. – Шалер прав. Чага... она меняет людей. Не только ментально или эмоционально: физически. Она использует вирус ВИЧ как вектор для проникновения в клетки и перепрограммирования генов. Она способна менять живые ткани.

Бейджи членов комиссии задребезжали от потока теплого воздуха, вырвавшегося из глубины спиральных тоннелей.

– Тем не менее там, внизу, наши люди, как бы их ни изменили, – ответил доктор Дэн. – Как бы они ни выглядели, чем бы они ни стали, мы должны увидеть все, что можно увидеть.

Рассел Шалер собрал политиков и адвокатов вокруг себя рядом с дверью, покрашенной, как подумалось Габи, в точный цвет ада.

– Дамы и господа, вы находитесь на первом уровне Красной зоны. В этом секторе мы держим тех ВИЧ-измененных пациентов, чьи адаптации имеют прежде всего нейрологический характер. Во многих случаях их умения и способности кажутся вполне сверхчеловеческими; почти во всех случаях их невозможно объяснить или измерить.

Он открыл адоцветную дверь.

Комната была обставлена так же роскошно, как номер в дорогом отеле. Сияюще-красивая нилотка сидела по-турецки на широкой кровати, играя в «колыбель для кошки» со шнурками своих кроссовок. Она улыбнулась гостям, но ничего не сказала.

– Сараи манипулирует вероятностями, – сообщил Рассел Шалер. – Мы тестировали ее с помощью экспериментов с квантовым туннелированием электронов; каким-то образом – бог знает как – она способна влиять на квантовый коллапс мировых линий так, что результат всегда оборачивается в ее пользу.

– Простите, но я не понимаю, – сказал доктор Дэн.

– Грубо говоря, согласно квантовой теории, когда вы подбрасываете монету, она не падает орлом или решкой вверх, а существует в обоих состояниях сразу, пока акт наблюдения ее верхней стороны не обусловит коллапс этих вероятностей в одно конкретное состояние. Орла или решки. Сараи делает так, чтобы это всегда оказывалась та сторона, на которую она ставит. Исход всегда в ее пользу.

– Она творит собственную удачу, – сказал доктор Дэн.

– Например, наш приход в это место, – добавил член Ассамблеи от Наньюки.

– Все служит ее целям, – сказал Рассел Шалер.

Сараи могущественно улыбнулась и вывернула «кошачью колыбель» наизнанку.

В следующей комнате спал, свернувшись в позе эмбриона, очень худой мужчина. Его грудь поднималась и опускалась так медленно и незаметно, что поначалу Габи не была уверена, дышит ли он вообще.

– Он засыпает с началом октябрьских дождей, – сказал Рассел Шалер. – И просыпается с началом мартовских. Его метаболизм предельно замедляется. Это похоже на спячку, вот только в этом низкоэнергетическом сне затормаживается процесс старения. С нашей точки зрения, срок его жизни заметно продлевается.

«А с его собственной точки зрения она так же коротка и хрупка, как и у любого из нас, – подумала Габи. – Слишком мало снов и пробуждений».

Она прочла имя на следующей двери.

– Сюда, – сказала она Расселу Шалеру. – Я хочу увидеть, кто здесь.

На двери было написано «Уильям Би».

– Прошу меня извинить, – послышался голос поверх ритмичного поскрипывания. – Я не стану останавливаться, потому что вы тут надолго не задержитесь, а я, если остановлюсь, не приду третьим.

Уильям Би сидел на велотренажере и изо всех сил крутил педали. На нем были покрытые пятнами красные шорты и обрезанная майка. На плоском настенном экране аляповато анимированный велосипедист гнал по дороге плакатных цветов к вечно отступающему горизонту.

– Привет, Габи, – сказал Уильям, не сводя глаз с экрана и не нарушая ритма. Он был таким же худым, молодым и андрогинно красивым, каким его запомнила Габи, когда дирижабль уносил их от горящего «ниссана» у границы Чаги. – Я так и думал, что тут с тобой встречусь.

– Уильям, прости. Я не хотела, чтобы так случилось.

– Сараи – единственная, кто может сделать так, чтобы случалось то, чего она хочет. Но я вижу, что' она заставляет случаться, и меня это устраивает.

– Уильям теперь ощущает время иначе, – сообщил Рассел Шалер. – Его настоящее дольше нашего. То, что мы воспринимаем как настоящее, длится примерно шесть секунд. Продолжительность настоящего Уильяма – примерно три с половиной минуты в обе стороны, с ограниченным знанием будущего и прошлого в районе получаса.

– Думаю, вам стоит позвать ремонтников, – сказал Уильям, налегая на ручки тренажера. Он обогнал первого компьютерного велосипедиста и уже почти поравнялся с задним колесом следующего. – Кондиционер снова закапризничает примерно через десять минут.

Рассел Шалер достал из своего пиджака Неру интерком и сделал звонок.

– Он прав почти всегда, – сказал он, переговорив с инженерами. – Нам пришлось запретить сотрудникам советоваться с ним по поводу скачек или лотерейных номеров.

– Он видит будущее и прошлое? – переспросил один из членов Ассамблеи. – Сразу?

– Да, одновременно. Не думаю, что наши кратковременные умы способны как следует представить себе, каково это. Быть может, это похоже на постоянное ощущение дежавю в отношении как прошлого, так и будущего.

– Она тебя не поблагодарит, – неожиданно сказал Уильям, с натугой крутя педали. По его лбу струился пот. – За дневник. Он слишком сильно напоминает ей о том, что она хотела бы забыть.

Он обогнал мультяшного велосипедиста и пересек финишную черту. Как и было предсказано, он занял третье место.

У следующей рампы Рассел Шалер сказал членам комиссии:

– Второй уровень Красной зоны – для умеренных физических адаптаций. Некоторые могут вас встревожить, но, пожалуйста, не проявляйте никаких негативных эмоций перед пациентами. Многим из них трудно свыкнуться с тем, что Чага сотворила с их телами.

Цвет стен на втором уровне Красной зоны был на несколько оттенков темнее, чем в предыдущем коридоре: скорее кровь, чем чистый ад.

Обитательница первой комнаты отдыхала на деревянном пляжном шезлонге под потолком из ослепительно-белого света. Она была полностью обнажена, если не считать трусики-бикини в горошек. Ее волосы, ее глаза, ее кожа были темно-зелеными. Рассел Шалер рассказал комиссии, что она фотосинтет. Ее кожу и систему кровообращения захватили сложные молекулы, которые соединились с клетками и позволили им получать питание и энергию прямиком из солнечного света, как делают растения. Полноспектровые трубки в потолке имитировали нормальный африканский дневной свет. В темноте она бы увяла, иссохла и умерла.

Женщина повернулась спиной к особой комиссии Национальной ассамблеи и взяла номер журнала «Вива!», который отложила на пол.

Следующую дверь доктор Дэн выбрал наобум. За ней обнаружилась женщина средних лет, которая сидела в кресле, сложив руки на коленях; на плече у нее прихорашивалась обезьянка. У ног вылизывал себе промежность кот. На верхушке трюмо пританцовывала птица. Столешница трюмо была измазана белым птичьим пометом. У женщины не было глаз. Глазницы закрывала ровная кожа. У нее не было ушей. Ее череп был гладким куполом плоти. И тем не менее, когда в ее комнату вошли люди, она повернулась к ним, словно могла видеть и слышать, и тепло их поприветствовала.

– Это животные, – сказала она им. – Я вижу их глазами, слышу их ушами. – Она пересадила обезьянку на колени. – Но у них такое неустойчивое внимание.

Рассел Шалер объяснил, что женщина внедрила нейрологические графты в нервные системы своих животных. Она могла переключаться между их точками зрения и училась их сочетать: взгляд кота, обоняние обезьяны, слух птицы.

– Я такое видела, – сказала Габи. – В Чаге: Хьюберт, ребенок из Крон; он умеет сливаться с сознанием живущих в лесу существ.

– Правда? – спросил Рассел Шалер.

– Надо будет его найти, – сказала женщина с глазами животных.

– Зачем все это? – спросила одна из адвокатов, когда они торопливо шли по коридору мимо дверей, заглядывать за которые у них не было времени, к рампе, ведущей на третий уровень Красной зоны. – В чем смысл этих трансформаций?

– Эволюция, мэм, – ответил Рассел Шалер. – Просто способы быть человеком. В этом не больше смысла, чем в глазах на крыльях бабочек или павлиньих хвостах. Все смыслы сразу и ни одного: это работает. Подходит для своего места и времени.

Он обратился к комиссии в целом:

– Прежде чем мы спустимся на третий, и последний, уровень, я должен предупредить вас, что там проживают самые радикально измененные. То, что вы увидите, может спровоцировать отвращение, шок, даже страх. Помните, что это люди. Они не причинят вам вреда, они не опасны. Они просто люди; вариации на тему человека. Если кто-то из вас не хочет спускаться с нами на третий уровень, вы можете добраться до фойе, вернувшись на пару сотен ярдов по этому коридору и поднявшись на служебном лифте. Я дам вам несколько секунд на принятие решения.

«Мое уже принято, – подумала Габи Мак-Аслан. – Я нашла лишь одного из своего списка исчезнувших. Двое других ждут в конце этой рампы, чем бы они ни стали, и поэтому я не поверну назад».

Рассел Шалер выждал свои несколько секунд. Никто не ушел.

– Хорошо, – сказал он. – И последнее. Если у вас есть при себе какие-то предметы из пластика, которые вы особенно цените, советую оставить их здесь. В некоторых случаях изменения перешли с людей на их окружение.

– В каком смысле? – спросил доктор Дэн, снимая бейдж и электронные часы.

– Увидите.

Они спустились по рампе, оставив позади маленькую горку бейджей, часов и ручек.

За первой дверью оказалcя тамбур, в который комиссия втиснулась после изрядной толкотни. В стене напротив двери было широкое занавешенное окно и герметичная дверь. Рассел Шалер взял микрофон, подключенный к гнезду под окном.

– Температура и уровень CO₂ там слишком высоки для обычных людей, – сказал он. – Но я попрошу Кигому с вами поздороваться. – Он заговорил в микрофон на хорошем суахили. – Молитесь, чтобы эта вариация не закрепилась, – сказал он и отодвинул занавеску.

Комната за окном была вполне обычной. А вот молодой человек, помахавший им из кресла, в котором читал футбольный журнал, – нет. Его кожа была такого равномерно черного цвета, что казалось, будто у него нет никаких черт лица. Его волосы были белыми, как кость. Его глаза были молочными, словно пораженными катарактой. Его нос был очень большим и широким, грудь – широкой и глубокой. Пока Рассел Шалер и члены Ассамблеи говорили с ним на суахили, Габи присматривалась к нему повнимательнее. Мертвая черная кожа была толстой и похожей на воск; безволосой, почти лишенной пор. Молочную белизну глаз порождала мембрана, похожая на кошачье третье веко, которая стремительно двигалась туда-сюда в промежутках между морганием.

– Превосходная адаптация для влагоудержания, – сказал Рассел Шалер, наблюдая за наблюдающей Габи. – Третье веко ловит слезы для рециркуляции и защищает от пылинок и потенциальных аллергенов. Он не потеет, у него высоко концентрированная моча. Он приспосабливается к температуре окружения. Эта кожа также защищает его от ультрафиолетового излучения и не допускает в организм переносимые воздухом частицы. К тому же у него есть носовые фильтры и слизистые мембраны в пазухах.

– Это человек для конца света, – проговорила Габи. – Последняя форма человечества для загрязненной, выжженной радиацией, тепличной Земли. Он сможет там выживать, и жить, и процветать. Господи Иисусе.

– Да, мистер Шалер, вы правы, нам стоит молиться, – сказал доктор Дэн. – Молиться изо всех сил.

Кигома помахал на прощание и вернулся к своему футбольному журналу.

Рассел Шалер помедлил, прежде чем открыть дверь в следующую комнату.

– Это может показаться вам особенно пугающим. Мы приглушаем свет; кажется, это ему больше нравится, хотя, как вы увидите, он приспособлен к значительным флуктуациям уровня освещения. Безопаснее всего просто постоять и дать глазам привыкнуть. Вы можете почувствовать, как мимо вас что-то проносится, очень близко и очень быстро: не тревожьтесь, Джума любит забавляться со своими способностями и склонен к розыгрышам. Если можете, постарайтесь не отдергиваться: у него очень узкий предел погрешности.

Темная комната, казалось, была полна незримых измерений, как кинотеатр, в котором сломался проектор и все боятся двинуться с места. Она была достаточно большой, чтобы в ней дули собственные ветерки: Габи чувствовала, как потоки воздуха шевелят волоски на ее руке. Она ощущала нависающие над головой массивные объекты. Кто-то кашлянул. Большой зал отозвался странным эхом. Габи расслабила глаза и позволила им расфокусироваться: старый трюк астрономов, которому ее научил отец. Массы, которые она почувствовала над головой, оказались нагромождением прямоугольных полок и блоков – самым гигантским скалодромом в мире. Стены, блоки, потолок были усеяны стальными перекладинами. Центр комнаты был переполнен идущими от потолка до пола балками и столбами. Их тоже покрывали перекладины. «Постиндустриальный детский городок», – подумала Габи. И в тот же момент увидела, как что-то перекувырнулось через край куба под самым потолком, спустилось по стене с такой скоростью, что это больше напоминало падение, пронеслось мимо нее, взобралось на один из центральных столбов и плюхнулось на вершину противоположного куба. На стоявших внизу людей воззрилось черное лицо.

Руки. Казалось, у существа нет ничего, кроме рук. Слишком большого количества рук.

Рассел Шалер крикнул что-то на суахили. Лицо нахмурилось, качнулось вправо-влево: то ли «да», то ли «нет». Потом существо спрыгнуло с края, с головокружительной скоростью спустилось по стене, перескочило на балку и повисло на ней.

Послышались крики. Послышались ахи. Джонсон Амбани перекрестился.

Казалось, что у существа нет ничего, кроме рук, потому что у него не было ничего, кроме рук.

Мальчику не могло быть больше восемнадцати лет. Если не считать полного отсутствия волос, выше основания грудной клетки он был вполне обычным. Изменения начинались ниже. У него не было нижней части торса, не было ног, не было ступней. Все это заменила вторая пара плеч, предплечий и кистей. Он сжимал перекладины верхней и нижней правыми руками. На нем был рубчатый синий гимнастический костюм с высоким воротником, позволявший всем его рукам свободно двигаться. Рассел Шалер спросил у него на суахили, не хочет ли он спуститься и познакомиться с особой комиссией. Он спрыгнул и оперся на пол всеми четырьмя руками. Габи подумала, что он похож на гладкое черное животное, и испугалась, не было ли это расизмом, сексизмом или изменизмом. Мальчик перенес вес на нижние руки и выпрямился, переминаясь с ладони на ладонь. Ростом он был по плечо Габи. Он протянул верхнюю руку одной из юристок. Женщина уклонилась, потом вспомнила о своей позиции и осторожно пожала ее.

– Пожалуйста, – сказал мальчик на спотыкающемся английском. – Мне так скучно. Вы можете заставить его заставить их отправить меня наверх? Я хочу наверх. Там мое место. Я учу себя английскому. На нем говорят наверху.

– Наверху? – переспросила Габи и тут же поняла. – Господи.

– Космическая станция «Согласие», – сказал Рассел Шалер. – Мы обсуждали с НАСА возможность его перевода туда. Джума адаптирован к жизни в невесомости. Его голени и бедра начали атрофироваться вскоре после того, как мы поместили его в карантин, – что-то вроде гангрены. Пришлось их ампутировать. Одновременно с тем, как начали расти нижние руки, его внутренние органы перестроились. То, что произошло с его телом, ужасает. Он крепкий парень.

– Пожалуйста, – повторил Джума членам Ассамблеи. – Мне так скучно.

Габи не могла выбросить из головы образ безногого попрошайки, который каждый день проезжал на своей тележке мимо дома Мириам Сондхай с привязанными к рукам деревянными брусками.

– Отпустите его, – сказал доктор Дэн со страстью в мягком глубоком голосе. – Отпустите их всех. Им тут не место. У вас нет права держать их здесь, будто зверей. Даже моему скоту достается больше свободы и уважения, чем этим людям.

«И точно так же, как масаи пускают кровь своему скоту, ООН выкачивает из своего стада кровь, зараженную ВИЧ», – подумала Габи.

– Куда им идти? – спросил Рассел Шалер. – Обратно к своим? Обратно в поселки и лагеря? Даже родные матери не признают в них людей, а уж тем более собственных детей. Как долго, по-вашему, они протянут, даже те, кому не нужны особые условия? Как скоро какой-нибудь мулла-фундаменталист или апокалиптический христианский проповедник заклеймит их отродьями Сатаны и затеет чистки? Не исключено, что ваша особая комиссия Национальной ассамблеи уже посеяла семена этого холокоста. Все те журналисты, что стоят лагерем снаружи, захотят узнать, что вы тут нашли. Быть может, для мира будет безопаснее об этом не знать.

– Если не сейчас, то когда? – спросила Габи. – Время работает против вас. Время работает против всех нас, потому что та большая зеленая машина приближается, и у нас не остается выбора.

– Пожалуйста, – донесся голос Джумы с высоких карнизов, где он укрылся от спора. – Это не мое место. Мне так скучно. Заберите меня наверх.

Следующую дверь Рассел Шалер миновал. Он остановил комиссию у занавеса из тяжелых пластиковых полос, перегораживающего коридор.

– Помните, что я говорил на втором уровне об изменениях, затронувших окружение? Этот сектор находится за занавесом. У вас есть еще возможность вернуться, если захотите.

Он прошел сквозь висящие полосы. Вся комиссия последовала за ним.

Запах стал почти физическим ударом. Не потому, что он был неприятен или тошнотворен; просто его сложные эстеры и кетоны пробивались глубоко в задний мозг и пробуждали воспоминания, спавшие десятилетиями. Габи вспомнился баобаб на повороте дороги в Намангу, у которого она впервые увидела Чагу, и фрагменты памяти, которые пробудил в ней ее аромат. Пряный сексуальный потный соблазнительный магический таинственный аромат Чаги. Чага росла здесь, глубоко под землей. За изгибом коридора виднелось синеватое свечение, похожее на свет телеэкрана. Рассел Шалер повел своих гостей к нему.

Габи вскрикнула. Это была мечта каждого ребенка – жюльверновский лес гигантских грибов в центре Земли. Над коридором перекинулись арки псевдокораллов, с которых свисали биолюминесцентные фрукты и грозди красных сот. С пальцев влажных желтых губок под потолком капала жидкость; пеньки из того же вещества тянулись к ним с пола. Органические сталактиты и сталагмиты. Пол под босыми ногами Габи казался сделанным из глазурованных, сплавленных воедино костей.

– Она разрастается, – сказал Рассел Шалер. – Примерно на пятьдесят сантиметров в день. Через полтора месяца нам придется покинуть этот уровень. В конце концов она захватит весь комплекс. Вы правы, мисс Мак-Аслан. Время не на нашей стороне.

Он дотронулся до похожего на апельсин выступа на морщинистом мускульном рту в стене коридора. Губы со вздохом разжались.

– Все в порядке, он вас не съест, – сказал Шалер.

Помещение за губами было огромным. ЮНЕКТА его таким не проектировала. Под этим потолком вполне уместился бы офис «СкайНет» на улице Тома Мбойи.

– Она работает над камнем, – объяснял Рассел Шалер, пока взгляд Габи поднимался вдоль каннелированных колонн и тросов к потолку из биолюминесцентных шаров. – Слава богу, до систем жизнеобеспечения пока не добралась. – От потолка Габи спустилась вниз по грудам сдувшихся сфер (профитролей, вообразила она), пятидесятифутовым многоголовым соцветиям (брокколи, подумала она) и пальцам вездесущих сухопутных кораллов к белому мужчине с длинными светлыми волосами, светлой бородой и водянисто-голубыми глазами, стоявшему у их подножия (Петеру Вертеру, знала она). Одетому в серферские шорты.

– Добрый день, – сказал он со своим мягким немецким акцентом. – Я вас ждал. Сигаретки ни у кого не найдется?

– Петер Вертер, – прошептала Габи Мак-Аслан.

– Габи Мак-Аслан. – Петер Вертер тепло пожал руку сначала Габи, а потом остальным членам комиссии.

– Петер, – осторожно проговорила Габи. – Когда я брала у вас интервью в Что Сказало Солнце, у вас была отметина, знак проведенного в Чаге времени. Ее частица, растущая на вашем теле. Ее больше нет.

– Расскажите ей, – сказал Рассел Шалер.

– Она до сих пор растет на моем теле, – сказал Петер Вертер. – Она никогда не перестанет расти на моем теле. Видите ли, это, – он легонько коснулся своей груди и коротко поклонился, – не мое тело. Это лишь отросток моего тела. Петер Вертер находится в этой комнате, и в соседней, и в той, что за ней, и в коридоре, из которого вы вошли, и в молекулярных машинах, которые пробиваются через скальную породу к воздуху и свету. Это тело принадлежит мне не в большей степени, чем вон тот сухопутный коралл или этот световой шар, и не в меньшей. Все они – мои аспекты, выросшие из меня. Мое тело, мой разум, моя личность окружают вас. Вы уверены, что у вас не найдется сигаретки?

Габи осознала, что бросила курить ровно в этот момент.

– Мы не смогли его деконтаминировать, – сказал Рассел Шалер. – Это можно было сделать, лишь убив его. Мы наблюдали за ним в Белой зоне десять дней, когда Чага вышла из-под контроля.

– Помните, вы спрашивали, сколько у меня осталось времени? Там, на озере Наиваша, – обратился к Габи Петер Вертер. – Немного. Двенадцать часов – и она полностью покрыла мою кожу.

– Мы спустили его на третий уровень Красной зоны, где у нас была чистая медицинская палата, – подхватил историю Рассел Шалер. – Он был уже в коме. Показатели жизнедеятельности безумствовали: эта дрянь как будто играла с его физиологией, проверяя ее на прочность.

– Рассел отказывается мне верить, когда я говорю, что не впадал в кому, – сказал Петер Вертер. – Я умер. Снова. Как умер на Кибо, в снегу, после падения килиманджарского пакета. Чага воскресила меня тогда и воскресила теперь. Я умер и ожил дважды и теперь совершенно уверен, что в третий раз уже не умру.

– Сначала они полезли из мягких отверстий, – продолжил Рассел Шалер. – Из глаз, носа, рта, ануса: семенные усики. Потом сквозь кожу прорвались спорофиты, по всему телу. Нам пришлось эвакуироваться. Он начинал поглощать койку и диагностическую аппаратуру.

– «Что-то чудесное» – вот как я вам ответил. – Разговор шел между Петером Вертером и Габи. Рассел Шалер и особая комиссия были далекими зрителями. – Разве это не чудесно? Как мне хотя бы начать объяснять вам, каково это – очнуться не человеком, а лесом, разумом, охватывающим множество частей, множество тел разом? Я не думаю, что об этом можно рассказать, это можно только испытать. Но я скучал по тому, чтобы иметь тело, быть способным передвигаться и соотносить свои ощущения с непосредственными действиями. И поэтому я построил то тело, которое вы видите; тело, которое я больше всего помню и люблю. Те, другие, Петеры Вертеры – не человеческие тела. Пойдемте со мной. Я покажу вам этот подземный мир, которым я стал. Я буду Вергилием, а вы – Данте.

Пока Петер Вертер – она не могла воспринимать его как компонент окружения – вел комиссию по своим персональным джунглям к двери-рту посреди привязей воздушных шаров, Габи вспоминала старые фильмы о Больших Бвана – белых охотниках.

Второй зал был даже больше первого, его заполонили густые вайи. Заметив выглядывающие из листвы глаза, Габи спросила у Петера Вертера, не другим ли «я», о которых он говорил, они принадлежат.

– Нет, это люди. Жертвы этого места, – ответил Петер Вертер.

– Те, кто адаптирован для жизни на деревьях, – сказал Рассел Шалер. – Самая частая форма. Их так много, что это почти племя.

Раздвинутые листья сомкнулись. Габи услышала движение, шорох в коралловом лесу.

Их было семеро: трое мужчин, две женщины и два ребенка. Они были так же мучительно худы, как крылатая Николь Монтаньяр. Под футболками проступали ребра. Лица трех десятилетий телепередач о голоде. Габи не могла смотреть на их ключицы. Но они не были апатичными, мучимыми болью, уставшими от жизни, как голодающие. Они были здоровыми, энергичными, быстрыми умом и телом, мускулистыми. Адаптация наделила их очень длинными предплечьями, очень длинными пальцами, очень длинными ступнями, очень длинными изогнутыми голыми хвостами. Для хвостов в их футбольных шортах были прорезаны дыры. Некоторые ходили, обернув хвосты вокруг ног. Женщины предпочитали обвивать ими руки. Дети держались хвостами за матерей.

Древесные люди. Люди-обезьяны. Сотня детских расистских клише запузырилась у Габи в голове. Она попыталась проколоть их логикой. Измененные. Способы быть человеком. Старые предрассудки лопались с трудом.

Они назначили главой своего маленького племени мужчину, знавшего английский. Изменения оставили от его лица достаточно, чтобы в нем можно было опознать масая.

– Доктор Дэниэл Олойтип. – Он обменялся с доктором Дэном масайскими приветствиями. – Вы – мой член Ассамблеи. Мой избранный представитель. Я голосовал за вас на последних выборах. Я очень рад видеть вас здесь, но я хочу знать – мы все хотим знать, – как вы с нами поступите? Когда вы нас освободите?

– Скоро, – пообещал доктор Дэн. Он взглянул на Рассела Шалера, прежде чем продолжить: – Скоро всех вас выпустят отсюда, чтобы вы могли вернуться к своим народам, своим семьям, своим домам.

Мужчина рассмеялся. Это был презрительный смех горделивого масая.

– Моя семья не узнает меня, мой народ не примет меня, мой дом забрала Чага. Значит, мы должны уйти в Чагу. Наша свобода там. Где еще?

Петер Вертер провел комиссию через очередную дверь-сфинктер в главный коридор, а оттуда – в новый зал с Чагой. Он был самым маленьким из помещений, которые Петер Вертер выкопал в фундаменте двенадцатого блока. Его хватало только на то, чтобы вместить в себя призрак дома. Габи не могла подобрать другого сравнения. Воспоминание о доме, изваянное из вещества Чаги. Призраки стен из пены. Призраки полов из податливой губки. Призраки окон из прозрачной желтой кисеи, трепетавшей в потоках воздуха, дующих в этом подземном мире. Призрак двери из свисающего мха. Призраки занавесок из вьюнка, призрак света из биолюминесцентных ламп. Призраки мебели: стулья, столы, кровати, выращенные из мягкого зеленого коралла.

А в середине зеленого призрака дома сидел ангел медиа. Этот ангел был белой женщиной в белом безрукавом жилете и красно-фиолетовых чага-камуфляжных штанах, преклонившей колени на растущей из пола скамье для медитации. Ее крылья были широко раскинуты. Они касались стен призрака комнаты. Они не были оперенными, как крылья ангелов Иеговы; они были переливчатыми паутинками, как крылья стрекозы, и они были полны лиц. Лиц киноактеров. Лиц знаменитостей. Лиц звезд спорта. Лиц актрис из рекламы диетической «Кока-колы» и тампонов. Лиц людей из Африки, и Южной Америки, и Тихоокеанского кольца, и Европы. Лиц зарубежных корреспондентов и репортеров спутниковых новостей. Габи увидела лицо Джейка Ааронса. Старая фотография: неотразимая улыбка, еще более неотразимый костюм. На мгновение возникло ее собственное лицо и переплавилось в лицо европейского ведущего с «Си-Эн-Эн». Как на фотографии с бейджа, который она оставила у рампы, ее волосы были длинными, блестящими и красивыми. Крылья ангела медленно шевелились, колеблемые ветром новостей. Глаза женщины были закрыты. Ее грудь медленно поднималась и опускалась, словно в медитации. У нее были черные, вьющиеся от природы волосы, доходившие до плеч.

Она открыла глаза.

– Вот так так, – сказала она. У нее был дублинский акцент. Девочка может покинуть Барритаун, но Барритаун девочку не покинет никогда.

– Луна, – выдохнула Габи Мак-Аслан.

Женщина встала со скамейки. Ее крылья сложились и спрятались в какое-то невидимое для Габи место на спине.

– Ты Габи Мак-Аслан, – сказала Луна. Ее голос звучал разочарованно. – Я знаю, кто ты такая. Я следила за тобой. Следовала за тобой. Я знаю о тебе все.

– Я знаю, кто ты такая, – сказала Габи. – Я следовала за тобой, так долго, так неотступно. Я знаю о тебе все. Вот откуда. – Она протянула испорченный дневник с принтом «Либерти» в прозрачном пакете с логотипом ЮНЕКТА. – Т. П. передает сердечный привет.

49

Пришли октябрьские дожди. От горизонта до горизонта небо было сплошной серой тучей. Красная пыль Каджиадо превратилась в водянистую грязь. Габи расплескивала ее босыми ногами по пути к правительственному «лендкрузеру» доктора Дэна. ЮНЕКТА не смогла выделить женщинам никакой обуви, но снабдила их желтыми полиэтиленовыми дождевиками. Габи завернула в свой камеру, на дисках которой хранилось завещание Джейка Ааронса. Луна своим укрыла ту часть спины, которую не дозволялось видеть длиннофокусным объективам за ограждением. На протяжении всего подъема в лифте, на протяжении всех юридических баталий в администрации Габи с тошнотворной зачарованностью пялилась на то, что пульсировало и сияло на пояснице Луны, там, где она отрезала кусок белого жилета.

Однажды в детстве, выгуливая на Мысе собак, Габи набрела на труп утонувшей овцы, выброшенный на берег в овраге. Овца долго пробыла в море; шерсть ее вылезла, тело раздулось и блестело, глаза выели крабы. Но Габи напугало не то, что она была мертва, а то, что она выглядела такой чужеродной. День за днем она возвращалась посмотреть на гниющую, отвратительную, завораживающую штуковину, пока прилив не унес ее обратно.

Штуковина на спине Луны была такой же ужасной и чудесной. Сквозь прозрачную плоть Габи видела, как она цепляется за женщину сотней красных многоножечьих лапок, запускает нейронные коннекторы в ее позвоночный столб, чужеродная, как утонувшая овца, проникает в места, куда не добраться ни одному любовнику. Это был союзник с поразительными возможностями: сложенные крылья были органическими микросхемами, работавшими на свете. С их помощью Луна перемещалась по телекоммуникационным сетям планеты: они могли принимать сотни земных и спутниковых каналов одновременно, декодировать их и пересылать отфильтрованную информацию в ее сознание. Телевизионные сны.

Женщины сели на заднее сиденье, промочив обивку. Габи пальцами зачесала назад свои изуродованные волосы. Они отрастут. Все исправится. У нее есть записи. Они все исправят.

– В путь, – сказал доктор Дэн Джонсону Амбани, который подрабатывал еще и водителем. Правительственный «лендкрузер» отъехал от оливкового монолита двенадцатого блока. На крыльях машины влажно трепыхались кенийские флаги. Следом ехал второй «лендкрузер». В нем были Люциус и женщина-вачагга. Им тоже не было места в этой стране, среди этих людей. Они тоже направлялись на юг, обратно в Чагу. «Черных симб» уже отвезли в Найроби, всех, кроме Морана, которого заключили под стражу по обвинению в убийстве Бушбеби. Если приговор будет обвинительным, его могут повесить. Страх перед ритуальной казнью боролся в Габи со злостью из-за смерти Бушбеби. Никому не нужно было умирать.

Она ненавидела глупость убийства. Она ненавидела хрупкость человеческих жизней. Она ненавидела смерть.

За ограждением ждали журналисты. Сотни журналистов, в красной грязи под дождем. Камеры, микрофоны, длиннофокусные объективы. Некоторые приставили к ограждению стремянки. Доктор Дэн сыграл козырного туза. Исчезни чернокожего африканца с ВИЧ–4 – и это будет всего лишь очередная графа в базе данных ВОЗ. Исчезни белую тележурналистку из Европы – и новостные фургоны выстроятся в десять рядов на футбольном поле по другую сторону дороги. Габи поморщилась, вспомнив самый страшный грех по версии Т. П.: она была новостницей, которая стала новостью. Когда приблизились правительственные машины, сверкнуло несколько вспышек. У ворот началась давка. Синие шлемы приоткрыли ворота и протолкнулись наружу, чтобы сдержать репортеров.

– Продолжай ехать, – велел доктор Дэн. – Не останавливайся. Если кого переедешь – я возьму тебя на поруки.

Джонсон Амбани сделал все, что было в его силах, чтобы исполнить пожелание клиента, но репортеры одолели синие шлемы и окружили «лендкрузер». Объективы лезли в окна. По салону рикошетили вспышки. Голоса гомонили, руки протягивали микрофоны и дисковые диктофоны. Мисс Мак-Аслан, доктор Олойтип, кто что как вы когда вы можете ли вы станете ли вы? Габи заметила в стене техники логотип «СкайНет» и Фарауэя, возвышающегося над прессой. Т. П. Она заметила Т. П. Она прижала ладони к стеклу и прокричала его имя. Джонсон Амбани потихоньку тащился вперед, пока ему не хватило места, чтобы вдавить педаль до упора. Несколько особенных упрямцев побежали за «лендкрузером». «Фрилансеры, должно быть», – подумала Габи. Машина подскочила на железнодорожных рельсах и повернула налево, к дороге на Намангу. Второй «лендкрузер» вырвался из толкотни и последовал за ними.

– Луна, – сказала Габи. Время и пространство истекали. – Мне нужно узнать. Историю, которую не рассказывает дневник. Вашу историю, твою и Лэнгриша.

– Ты никогда не останавливаешься, да? – спросила Луна. – Профессионалка до последнего. Ты добиваешься эксклюзива.

– Это для меня, и только для меня. Мне нужно узнать, как заканчивается история. Ты мне это задолжала. Что было на части вырезанных из дневника страниц, я догадаться могу, но я не знаю, чем все закончилось. Я не знаю, нашла ли ты Лэнгриша.

Луна долго созерцала падающий на саванну дождь. Она не могла сидеть прямо из-за штуковины на спине.

– Да, пожалуй, я и впрямь тебе это задолжала. Нашла ли я Лэнгриша? Что-то вроде того. Я нашла то, что раньше было доктором Питером Лэнгришем.

– Он изменился.

Луна рассмеялась.

– Определенно. Но не как эти несчастные из двенадцатого блока. Это была не работа вируса. Как и мои крылья, это было то, что вырастил лес. Там, в цитадели, есть что-то вроде тел, которые ищут себе души. И когда соединяются с ними, то соединяются навеки. Ты понимаешь, о чем я?

– Оби-мены. Ортотела. Лэнгриш соединился с одним из них?

– Это рассказ или интервью? Да. Сначала он скрывал это от меня, когда выходил ко мне из облачного леса высоко на горе. Он приходил по ночам или скрывался в тумане; никогда не позволял мне увидеть себя слишком близко. Был только голос, бесконечно зудящий об эволюции, о том, как он нашел пришельцев, о том, что Чага – их инструмент для превращения человечества в истинно галактический вид. Он был прав, он нашел своих пришельцев; они были им. Он был ими.

Он показал мне, что с собой сделал. Он считал себя восхитительным. Великолепным. Я видела чудовище. Карикатуру. Отрицание всей моей любви к нему; он решился на это так легко, не подумав ни о ком, кроме себя. Я всегда была лишь ослицей, которой полагалось кивать в ответ на его теории о «пришельцах», да парой вечно раскинутых бедер. Ты знаешь, каково это – быть преданной тем, к чему сводилась вся твоя жизнь?

«Я учусь», – подумала Габи Мак-Аслан.

– Мне хотелось сбежать от этой жалкой, больной твари обратно к своему миру, своим людям, своей жизни. Но я не могла вот так его бросить. Я все еще любила его. Можно ненавидеть грех, но любить грешника. Он был чудовищем, но многие женщины любили чудовищ. Чудовищ снаружи и чудовищ внутри.

Он хотел, чтобы я стала такой же, как он. Я отказалась. Он перебрал все старые приемы эмоционального шантажа: в новых телах мы сможем разделить более глубокую любовь, он не может полюбить меня полностью в моей изначальной форме. Новое человечество, старые мудацкие трюки. Он приготовил для меня ортотело; показал его мне, прибег ко всему, кроме физической силы, чтобы заставить меня войти внутрь. Когда я отказалась наотрез, он отдалился от меня. Повернулся к другим подобным себе; а я вернулась в деревню Нанджара, жить среди вачагга. Мне нужны были человеческие лица, человеческие голоса. Но мне нужен был и Лэнгриш – я не могла его бросить. Все, что я любила, оставалось, нетронутое, внутри этого чужого тела. Как это называют психологи? Конфликт приближения/избегания? Поэтому, когда собиратели отправились из Нанджары в горный лес, я пошла с ними, чтобы увидеться с Лэнгришем.

– Почему? – спросила Габи.

– В двенадцатом блоке меня тоже все об этом спрашивали. Чтобы заняться с ним сексом, – ответила Луна. – Секс – это все, что у нас оставалось. Он мог выходить из ортотела – оно держало его на привязи пуповины. Двадцать футов свободы. Для перепиха достаточно. И в двенадцатом блоке все делали то же самое брезгливое лицо, дорогуша.

Потом он поймал меня в ловушку. Для него это было легко – нервная система ортотела была частью леса, он мог делать с Чагой почти все, что хотел. Вот как у него получалось всегда меня находить. Мы потрахались, потом я, как обычно, заснула, а проснулась уже в каком-то закутке в стене Цитадели, с голой жопой, совершенно без волос, с двумя стертыми месяцами жизни и чем-то очень неприятным в основании позвоночника.

Ему хватило наглости разозлиться. Он ведь планировал для меня совсем не это. Чага обставила его, отвела меня от ортотела, в которое он замышлял меня поместить. И тогда я поняла, что катастрофически ошибалась, ошибалась настолько, что не могла увидеть, как ошибаюсь. В этом чудовище от Лэнгриша не осталось ничего, кроме одержимости. Это все, что в нем когда-либо было, – стремление пожертвовать всем, даже мной, в своей погоне за инопланетным.

Я знала, что мне нужно сбежать из Чаги; иначе он всегда сможет найти меня, победить меня, привести меня к себе. Со временем он изменит мое тело так, как хочет. Охотничий отряд из Камванги нашел меня у подножия Цитадели. Я убедила их отвести меня в Нанджару, где меня знали. Мне нужны были припасы, да, но еще больше мне нужны были доказательства. Мне нужен был дневник. Отряд из Нанджары повел меня наружу: они направлялись на встречу с сафари-отрядом Спецов, которые за дополнительную плату могли провести меня через ооновское военное оцепление вокруг терминали. Они не понимали, что я и хотела попасть к военным. Я хотела, чтобы меня отвезли на базу ЮНЕКТА. Я хотела, чтобы меня допросили о том, что происходит в Цитадели. Я хотела, чтобы они прочли мой дневник, а потом увидели доказательство, растущее у меня на спине, и вырезали его скальпелями.

Я сбежала от них перед точкой встречи, сама добралась до терминали и до внешнего мира. Естественно, меня заметил и подобрал воздушный патруль. Он отвез меня на «Ол Тукай», базу, где работал Лэнгриш. Пока я была занята его новой инкарнацией на горе, база нашла себе гусеницы, встала на них и сделалась мобильной. Я отдала им дневник. Рассказала о том, что видела в сердце Чаги. Показала, что у меня на спине. Они провели анализы. Они провели сканирования. Они написали отчеты и сказали мне, что эта тварь не похожа ни на один известный им живой организм, и преступлением против науки было бы сделать то, о чем я просила, и вырезать ее из меня. Они сказали, что хотят отправить меня в одно медицинское учреждение, где есть ученые, которые изучат ее повнимательнее и, быть может, найдут способ убрать ее так, чтобы она не умерла, а я не осталась паралитиком.

Луна снова засмеялась.

«Лендкрузер» остановился на армейском КПП. Джонсон Амбани вздохнул, достал из своего кейса последнюю бумагу и вручил ее выказывающему лишь минимальное почтение солдату, промокшему и несчастному. У него была внешность северного африканца, скучающего и раздражительного под октябрьским дождем. Солдат отсалютовал и сказал Джонсону Амбани, как далеко на юг он может безопасно заехать.

Правительственная машина двинулась дальше, к терминали.

– Ты должна была сбежать от Лэнгриша, но теперь тебе придется вернуться, – сказала Габи. – Несмотря на все, что он с тобой сделал, несмотря на все, что он с тобой сделает.

– Уже не сделает, – ответила Луна. – В двенадцатом блоке я многое о себе узнала. Он для этого хорош. Тебе дают много времени на самопознание. Целые годы. Кроме самопознания там больше и заняться-то почти нечем. Я научилась любить эту тварь на моей спине. Мне пришлось. Она – не я, но она часть меня. Это как вечная беременность: частица чего-то отдельного, но интимно с тобой связанного, частица, которая во мне нуждается. Как нуждается Лэнгриш. Вот почему он хотел меня изменить: чтобы не быть одиноким на пути к тому, чем он становится. Он боится; я поняла это в двенадцатом блоке. Он не уверен, что сможет жить с тем, во что его превращают. Ему нужна я, нужна надежность любви, которая не обязательно должна быть такой же, как он, но которая останется рядом, куда бы он ни пошел. Ему нужна я, чтобы служить якорем его человечности, чтобы говорить ему, что он все еще человек, все еще способен быть любимым.

– А ты его любишь? – спросила Габи.

«Лендкрузер» с хрустом съехал на каменистую обочину. Дорога здесь сбегала по длинному прямому склону в долину сезонной реки, где сейчас бурлило половодье. С другой стороны она так же длинно и прямо поднималась к вершине долины. Ровно посередине эту дорогу перечеркивала терминаль.

Вторая правительственная машина остановилась на противоположной обочине. Люциус и его соплеменница вышли и встали под дождем. По растрескавшемуся асфальту текли потоки воды. Река была красной от размытой земли.

– Спасибо вам, – сказала Луна доктору Дэниэлу Олойтипу. – Я никогда этого не забуду. – Они пожали друг другу руки над спинкой кресла.

– Мы несомненно еще увидимся, – сказал доктор Дэн. – Будущее, похоже, на этом настаивает.

Луна и Габи вышли из машины. Габи протянула ей дневник. Капли дождя с треском разбивались о пластиковый пакет. Луна сомкнула руку Габи на книжке и прижала ту к ее груди.

– Верни его Т. П. Я обещала, что передам ему этот дневник. Мне он больше не нужен. Начинается новая история; что случится, как это произойдет – не зависит ни от кого, кроме меня. – Луна стянула с себя юнектовский дождевик и уронила его на землю. Промокший от дождя тонкий жилет облепил ее плечи и грудь.

Вачагга принесли благодарности, попрощались и были уже на полпути к мосту. Луна вздохнула, подняла руку в прощальном жесте и последовала за ними. Габи смотрела, как она спускается к реке. Пройдя несколько ярдов, Луна остановилась, как будто застигнутая какой-то мыслью, и обернулась.

– Передай Т. П., что я прошу прощения. Он снова проиграл. Теперь он может поставить на мне крест! – прокричала она. Серый дождь струился по ее лицу. – Габи Мак-Аслан. Даже если бы мы были знакомы дольше, подозреваю, мы не стали бы подругами.

– Думаю, ты права! – крикнула в ответ Габи. Но она продолжала смотреть, как эта женщина спускается к мосту, и идет через красный паводок, и взбирается по длинному ровному склону к терминали, где Габи потеряла ее из виду.

50

Т. П. остановил большой скайнетовский внедорожник рядом с уродливым домом в университетском районе. Было поздно, темно. Даже репортеры разошлись по домам. Габи не видела в окнах света, но «махиндра» стоял на подъездной дорожке рядом с ее «лендкрузером».

– Иди. Тебе нужен сон. Монтаж подождет.

– Не хочу, – сказала Габи. – Там будет он.

– Однажды тебе придется с ним встретиться.

– Это «однажды» наступит, когда я смогу смотреть на кресло на колесиках без позывов проблеваться или пырнуть кого-нибудь ножом.

– Настолько плохо.

– Хуже. Он бросил меня там, Т. П. Оставил гнить.

– Раньше сделаешь – быстрее заживет.

– Это херня, и ты это знаешь, Томас Пронсиас Костелло.

Т. П. положил запястья на верхушку руля и поджал губы. Габи знала: это не потому, что она его оскорбила. Он пытался отыскать повод войти с ней в этот дом и вместе встретить то, что ее там ожидает. «Ты верен друзьям, – подумала Габи. – Ты не бросаешь их в аду, когда в твоих силах их спасти. Но это не твоя битва. Она только моя».

– Почему, черт побери, Джейк не мог сказать мне, что у него был ВИЧ–4? – спросил, помолчав, Т. П.

– Потому что ты не можешь перестать подбирать за другими дерьмо, – мягко ответила Габи. – Ты подбирал его за Луной, а она от тебя все равно ушла. А ты все продолжаешь быть мучеником ради тех, кто тебе небезразличен.

– Маленькая вредная привычка. Это жуткое клише, но я и правда не могу поверить, что его больше нет.

– Он не умер, – сказала Габи.

– Знаю. Не умер, но вознесся? Преобразился? Как там в церкви говорят? Но это своего рода смерть. Чага, я имею в виду. Она существует, ее невозможно остановить, она все ближе с каждой секундой каждого дня, она – конец всего, что нам знакомо и понятно. Мы можем смотреть на нее и осмыслять ее издалека, но когда она подкрадывается к нашим жизням, домам и работам, когда она начинает отбирать то, что для нас что-то значит, она пугает нас до усрачки. Давай, вылезай отсюда. Если вернутся писаки и начнут тебя донимать, звони мне. Я знаю парочку полицейских, которые должны мне больше, чем кому-нибудь еще.

– Т. П. – Она протянула ему дневник Луны. – Она сказала, чтобы я вернула его тебе.

– Вот уж нафиг. Замкнуть круг? Я не дам ей такого удовлетворения. Не нужна мне эта сраная книжка. Забери себе. Делай с ней что хочешь. Разорви. Сожги. Вытри ею задницу. Габи! – Она как раз собиралась хлопнуть дверцей. – Одна просьба. Полегче с Шепардом. Он всего лишь мужчина.

Электронный замок отозвался на ее прикосновение. Габи зашла в темную гостиную и отложила дневник на журнальный столик. Вернулась в прихожую и поднялась по лестнице. В спальне было темно.

– Шепард? – сказала она в темноту. – Я хочу с тобой поговорить. – Ответа не было. Должно быть, он прятался от нее в Заире или «Цаво». Ну и хорошо. Ночь и день-другой в одиночестве, чтобы разобраться в собственных чувствах, – и она сможет увидеться с ним без желания выцарапать ему глаза. Габи вернулась на первый этаж, чтобы налить себе выпить. Она включила свет в гостиной.

Шепард сидел в уродливом кожаном кресле с низкой спинкой. Его ноги стояли на полу. Его руки лежали на подлокотниках.

– Господи!

– Габи.

Удивление стало шоком стало злостью, поднявшейся к горлу, как черная желчь. Габи не могла ее остановить. И не хотела.

– Урод, – сказала она. – Ты хоть знаешь, что я пережила? Знаешь, что они со мной делали? Конечно, знаешь. Вы все заодно. Вы все – большая счастливая семья. ЮНЕКТА за своими приглядывает, верно? Вы как поганые масоны; держитесь вместе, прячете свои маленькие сраные секретики от гадких любопытных сучек. Так вот, теперь они выплыли наружу. Вы думали, что сможете все это замолчать, запереть гадкую любопытную сучку там, где ее никто никогда не услышит. Знаешь, что они со мной там делали? Они кормили меня наркотой. Они вывернули мою башку наизнанку; а потом привязали меня к креслу и оттрахали меня кулаками. Ты смеялся, когда тебе об этом рассказали? Ты сказал им, что эта сучка иного и не заслуживает? Что это пойдет ей на пользу? Потому что я совершенно точно не заметила, чтобы ты рвал жопу, пытаясь меня оттуда вытащить, Шепард. Ты позволил им меня забрать. Ты позволил им все это со мной сделать. И ты позволил бы мне там сгнить. Так почему же ты ничего не сделал? Это стоило бы тебе места выездного директора? Рыженькая сучка тебя опозорила? Так тебе сказали? Забираясь по лестнице, не забудь выбросить ирландскую подстилку? Она слишком о многом просит. Это ведь слишком большая услуга, правда, – чтобы мужчина, который ее якобы любит, помешал своим добрым приятелям долбить затянутыми в резину кулаками то место, которое он раньше долбил сам? Или они тебя умоляли, чтобы ты и им дал попробовать?

Ладно, ладно. Может, у тебя было оправдание. Может, дело не в том, что ты не хотел, а в том, что не мог. Может, ты был в Заире, или в горах, или на Луне и узнал, только когда вернулся и все раскрылось. Но ты все равно врал мне. Ты обманывал меня. Ты заставил меня думать, что я могу тебе доверять, а потом, как любой мужчина, как любой другой мужчина, которого я знала, ты меня предал.

Габи взяла с журнального столика дневник. При виде того, как Шепард сидит перед ней, неподвижный, невозмутимый, ей хотелось лупить этим дневником по его бесстрастному лицу, пока не польется кровь и не захрустят кости или пока он хоть как-то не ответит на ее гнев.

– Ты отдал его мне таким, каким нашел? Ага, сука, конечно. Я знаю, Шепард. Тупая ирландская деваха во всем разобралась. Так что ты сделал с вырезанными страницами? Спрятал их в какую-нибудь шкатулочку под половицами на случай, если эта сцена когда-нибудь случится и тебе придется утихомиривать ими валькирию? Или тебе хватило яиц, чтобы их сжечь? Нет. Нет. – Она прошлась по комнате туда и обратно. Ткнула в него обвиняющим пальцем. – Ты не стал бы этого делать. Не смог бы этого сделать. Только не мистер ЮНЕКТА Шепард. Эти страницы аккуратненько лежат в каком-нибудь архиве на случай, если понадобятся ЮНЕКТА. Иисусе, какой же ты бесхребетный ублюдок. Неужели ты думал, что я не пойму? Неужели ты такого невысокого мнения обо мне? Или тебя просто ослепило вот это? – Она ухватила себя за промежность, яростно потрясла ею. – Ты соврал мне. Ну ладно. Для мужчин это нормально. Я должна бы была уже это усвоить. Сама виновата, что была так наивна, полна надежд и ожидала слишком многого от пяти дюймов пещеристой ткани. Но что делает тебя не заслуживающим прощения ублюдком – так это то, что ты держал меня за шлюху. Ты думал, что, если дашь мне это, – она подняла дневник, – я дам тебе это, – она потерла рукой между бедер. – И ты продолжал платить и получать то, что считал положенным тебе за встречное удовлетворение, пока однажды рынок не взбрыкнул, цена не подскочила слишком высоко, и ты не избавился от шлюхи. Разве все было не так? Конечно, так, вот почему ты ничего не говоришь. Вот почему ты на меня не смотришь. Потому что ты боишься. Потому что я права. Ну давай же, Шепард. Скажи что-нибудь. Давай это услышим. Или я не достойна даже жалкого, малодушного оправдания? Ну же, Шепард. Я жду. Что ты мне скажешь?

– Когда я вышел с дисциплинарного слушания, меня ждал факс, – очень тихо проговорил Шепард. Он не шевелился в своем кресле. Он не смотрел на Габи. Он не отводил от нее взгляда. Он не замечал ничего в своем поле зрения. – Из дома. Из Линкольна, от моих родителей.

Случилась авария. В Санта-Барбаре. Карлинг была за рулем. Фрейзер мертв. Аарон в реанимации, в критическом состоянии. Машина пересекла разделительную полосу – полиция пока не знает почему – и врезалась во встречную автоцистерну. Карлинг всегда хреново водила. Она умерла мгновенно. Фрейзер сидел на переднем сиденье. Ему обязательно надо было ездить спереди. Привилегия старшего. Его достали из машины, но к тому времени, когда довезли до больницы, он был уже мертв. У Аарона серьезные повреждения внутренних органов. Сломан позвоночник. Возможно, он не выживет. А если выживет, наверняка будет парализован ниже пояса. Один из моих сыновей погиб вместе с бывшей женой; второй стал калекой. Вот что со мной сегодня случилось.

Габи казалось, что он встал из своего уродливого кожаного кресла, пересек комнату и по запястье всадил кулак ей в живот. Она не могла дышать. Она не могла видеть. Мир прекратил существовать. Она обнаружила, что стоит у стены, откинув назад голову.

– О господи Иисусе, Шепард.

– Быть может, я и смог бы это вынести; быть может, со временем я смог бы, глядя на окружающий мир, снова видеть в нем что-то хорошее и яркое, если бы рядом была женщина, которая поддерживала бы меня, когда я на нее опирался. Женщина, ради которой я рискнул жизнью, карьерой, личной и профессиональной репутацией; ради которой я однажды совершил дурацкую ошибку, которая выросла и сожрала меня. Женщина, ради которой я готов был распять себя перед генеральным советом ЮНЕКТА, лишь бы спасти ее от последствий ее же импульсивности, а когда генеральный совет сказал «Нет», нарушил правила безопасности и слил информацию человеку, который был в состоянии что-то с этим сделать. Но я тупой; это ты так сказала, и ты, должно быть, права. Мир так не работает, правда? Я опираюсь, моя опора кажется крепкой, я доверяю ей всю свою тяжесть, она ломается, и я падаю. – Он встал. Движение было медленным и точным, как в японском спектакле. – Я пошел.

– Шепард! – крикнула Габи.

Дверь гостиной закрылась.

– Шепард! – снова крикнула она.

Входная дверь закрылась.

– Шепард! – третий раз.

Дверь «махиндры» закрылась. Она услышала, как завелся мотор, и увидела, как лучи фар перечеркнули занавески. Габи запрокинула голову и завыла, как умирающий зверь.

Кончено.

51

Дзынь.

Ну же.

Дзынь-дзынь.

Открывай.

Дзынь-дзынь-дзынь. Я знаю, что ты там, сейчас полчетвертого утра, где еще тебе быть?

Дверь из красного дерева открылась.

– А ты еще кто такая? – спросила Габи у высокой чернокожей девушки, стоявшей в прихожей в поспешно запахнутом кимоно.

– Я тут живу, – ответила девушка. – А ты еще кто такая?

Позади нее возникла Мириам Сондхай.

– Все нормально. Я с этим разберусь.

Девушка отступила за спину Мириам Сондхай, но не ушла. Она подозрительно изучала Габи, державшую в охапке скомканный звездный гобелен.

– Мириам, мы с Шепардом разошлись. Я не могу с ним больше жить, можно мне остаться здесь?

– Нет.

Габи уже занесла ногу над порогом.

– Что?

– Нет, ты не войдешь в мой дом, – сказала Мириам Сондхай. – Его дверь закрыта для тех, кто предает его доверие. Я знаю, что ты сделала, Габи Мак-Аслан. Ты не так умна, как тебе кажется, а я не так глупа. Мой ПИМ регистрирует входящие и исходящие звонки. Я знаю, что забывчива, но не настолько, чтобы не помнить, когда выхожу на пробежку. Ты слишком хорошо замела следы; если бы ты изобразила взлом, я бы никогда не догадалась, но код от сигнализации знал лишь один человек. Зачем тебе было меня обманывать? Почему ты не попросила у меня эту информацию?

– А ты бы мне ее дала?

– Так значит, то, что ты на стороне истины, справедливости и добра, все оправдывает, да?

– Мириам, мне жаль.

– Нет, тебе не жаль. Ты сделала бы это снова, если бы тебе пришлось. Ты вломилась бы в мой дом, перекопала все мои приватные, личные вещи, предала доверие, которое я к тебе питала. Даже теперь ты думаешь, что можешь заявиться ко мне на порог и как ни в чем не бывало попросить меня о помощи, ведь ты считаешь, будто я не знаю, что ты сделала.

Ты воспользовалась всем, что я тебе доверила. Поэтому теперь я доверю тебе еще одну, последнюю вещь, и перестану бояться, что ты можешь воспользоваться и ею, ведь тебе уже нечего будет у меня отбирать. Слушай, Габи Мак-Аслан.

Когда мне было восемь, мать моей матери приехала из Кисимайо, чтобы приглядеть за мной, пока моя мать была на конференции в Каире. Я была рада ее увидеть; я любила бабушку. Я была в восторге, когда она вызвала такси и повезла меня в город. Я думала, мы едем за покупками. Но мы поехали не на рынок и не на улицы, где иностранцы покупали вещи за доллары и дойчмарки. Она привезла меня в пригородный дом рядом с мусульманской школой. Это был дом учителя-муллы. Бабушка представила меня ему, сказала мне, что он очень святой человек и что я должна делать все, что он скажет.

Он отвел меня в кухню и посадил на стол. Потом велел мне задрать юбку, взял бритвенное лезвие и отрезал мне клитор. Бабушка повторяла, что это правильно, это хорошо, теперь мужчины будут меня хотеть, и я стану хорошей женой и рожу много детей. Но это не остановило кровотечение ни в такси, ни дома. Бабушка боялась, но не решалась отвезти меня в больницу, потому что тогда отец узнал бы, что она сделала, когда меня оставили на ее попечение. Она перевязала меня простыней, чтобы остановить кровь, но та все текла, и бабушка перепугалась по-настоящему и сбежала. Меня нашла повариха, когда пришла готовить ужин, и отвезла в больницу к отцу. Он позвонил маме, она прилетела из Каира первым самолетом, чтобы обо мне позаботиться, но то, что отрезано, назад не вернешь. Женское обрезание было традицией в семье моей матери; ее мать сделала это с ней, и она поклялась, что с ее дочерью этого не случится. Но ее предала та, кому она доверяла. Она никогда больше не виделась и не разговаривала со своей матерью. На смертном одре старуха просила, чтобы мама простила ее, но та не пришла ее навестить. Моя бабушка умерла непрощенной.

Девушка положила руку на плечо Мириам.

– Я была ребенком; я любила свою бабушку. Я доверяла ей. Она отвезла меня к человеку, который изуродовал меня бритвенным лезвием на кухонном столе. То, как ты со мной поступила, ничем от этого не отличается, Габи Мак-Аслан.

Мириам Сондхай отвернулась. Ее постоялица посмотрела на Габи как на сдохшее на крыльце животное, а потом закрыла тяжелую дверь из красного дерева.

– Ну и хер с тобой, мисс Святая Идеальность! – заорала Габи. – И с твоей подружкой тоже! Ты мне не нужна! И никто из вас мне не нужен!

Она мелочно давила на клаксон, пока выруливала с подъездной дорожки и ехала по Нкрума-авеню. От этого в голове у нее осталось визгливое эхо: звук полного распада. Она всегда думала, что все рухнет под оглушительный треск или лавину грома, а не под это непрерывное шипение мира, уничтожаемого атом за атомом. Габи все быстрее и быстрее гнала «лендкрузер» по бульварам Найроби, пытаясь его обогнать, но от того, что у тебя во внутреннем ухе, сбежать невозможно.

Она громко разрыдалась и крутанула руль. «Лендкрузер» содрогнулся. Габи врубила полный привод и через разделительную полосу выехала на встречку. Когда все распадается на уровне молекул, нужна магия, чтобы снова собрать их воедино. Нужна женщина, которая сказала, что будет рядом, когда это случится.

Это был типовой сборный домишко в длинном ряду одинаковых временных жилищ, которые неизбежно становились постоянными. Габи не могла прочитать кириллические таблички с именами, но опознала бунгало по пучкам сушеных трав и китайским колокольчикам, висевшим на водосточных желобах. Когда она постучалась в дверь, землю уже заливала исчерканная инверсионными следами заря.

– Оксана, все кончено.

– Габи. Господи. Заходи заходи заходи.

Она сделала чай с изрядной долей водки. Она позволила Габи ныть и ругаться и плакать и исповедоваться на своем ковре из кокосового волокна. Она позволила ей растратить все силы на этот рассказ, а потом дала ей снотворного и уложила спать. Бесконечность спустя Габи проснулась, как вопреки любой химической помощи просыпаются страдающие, надеясь, что реальность была сном и она пробудится в мире, где все идет, как должно идти на самом деле. Но это было не так, потому что так не бывает и не может быть никогда.

52

Собаки лают в ночь перед землетрясением.

Иногда, прежде чем твой мир поразит молния, тебе дозволяется услышать рокот приближающейся грозы.

Он был в лице вахтера Джошуа.

Он был в лицах людей в лифте – избегавших зрительного контакта старательнее обычного.

Он был в немцах у окна, и в скандинавах в Уголке Уныния, и в англоязычниках посередине.

Он был в Тембо и Фарауэе, оторвавшихся от своего стола. Он был в уверенной улыбке прошедшей мимо Эбигейл Сантини. Но самое главное – он был в поднявшем взгляд Т. П. Костелло, испуганном и виноватом в своем стеклянном кабинете.

То, что ты слышишь приближение грозы, не значит, что тебе удастся увернуться от молнии, точно так же как лай собак не помешает твоему дому провалиться в разлом.

– Габи. – Т. П. вышел в комнату новостников. – Зайди ко мне на пару слов.

Все проводили ее взглядами. Т. П. закрыл дверь и присел на край своего захламленного стола.

– Т. П., если это насчет репортажа, то извини, если я тебе подпортила сделки о синдикации, но вчера мне было никак: если честно, мы с Шепардом серьезно поругались. Если совсем честно, то мы с Шепардом разошлись. Я ночевала у Оксаны; вот почему ты не мог со мной связаться. Я могу сделать озвучку сегодня; черт, да я хочу это сделать, будет хоть на что отвлечься. – Она увидела, что Т. П. теребит лежащую на столе бумажку и периодически на нее поглядывает. – Т. П., а что там у тебя настолько интересное?

– Это факс из штаб-квартиры ЮНЕКТА. Насчет тебя.

А потом гроза разражается, и вовсе не громом, а тем самым энтропическим визгом молекул, распадающихся на части и разлетающихся в стороны.

– Прости, Габ. У меня связаны руки. Я не могу с этим бороться, не поставив на карту все.

– Что происходит, Т. П.? Выкладывай.

– Они хотят, чтобы ты уехала. Сорок восемь часов, чтобы покинуть поле деятельности ЮНЕКТА-Африка.

А когда ударяет беззвучная молния, она прямо и остро пронзает сердце, и не остается ничего живого.

– Иисусе, Т. П.

– Они мстят за разоблачение двенадцатого блока. Ооновцам нужен козел отпущения, чтобы показать подхалимам из Национальной ассамблеи, что они еще не совсем лишились яиц. Доктор Дэн изо всех сил лавирует в стае политических пираний, а ты – легкая цель. Мзунгу. Грязная журналюга. Женщина. Персона нон грата. Разумеется, излагается все это самым дипломатичным языком, но кнут заключается в том, что им, возможно, придется «переосмыслить свою позицию относительно присутствия международных медиа». В переводе на простой английский – либо уходишь ты, либо ООН аннулирует аккредитацию всех новостных агентств, ЮНЕКТА делает каменное лицо, и всем приходится драться за редкие пресс-релизы да, может, конференции на Рамадан, Йом-кипур и Рождество. У меня связаны руки, Габи. Я не могу стать человеком, который утопит все восточноафриканское направление.

– Господи. Я знаю, что сильно обидела Шепарда, но и не подозревала, что он такой мстительный ублюдок.

– Шепард сложил с себя полномочия выездного исполнительного директора еще вчера. Поговаривают, что он прыгнул, пока его не успели столкнуть: внутренняя проверка показала, что, хотя его и невозможно напрямую связать с твоим расследованием деятельности двенадцатого блока, ваши отношения делают его серьезной угрозой безопасности. Более того, он уже несколько раз нарушил протокол и злоупотребил полномочиями.

Габи закрыла глаза.

– Разве ты не можешь договориться с этими людьми, Т. П.? Я не могу сейчас все потерять, только не вот так.

– Я торговался, как продавщица рыбы с Мур-стрит^[120], – ответил Т. П. – Это их лучшее предложение. Они хотели, чтобы ты покинула не только Кению, но и «СкайНет». Если бы не тот факт, что наш любимый владелец, капитан Билл, намокает всякий раз, когда видит тебя на экране, и хочет обсасывать пальцы твоих ног, тебе пришел бы конец как журналистке, здесь или где-то еще. Что бы тебе пришло?

«Конец, Т. П. Но я это и так знаю».

– Что мне делать? – спросила она.

– Ну, начнем с того, что у тебя есть сорок восемь часов, – так отрабатывай деньги, которые я тебе плачу. Покажи ЮНЕКТА два средних пальца. Закончи репортаж. Дай все те интервью, что я для тебя так старательно выстраивал. Очисти свой стол и выйди из этого здания с выражением «катись в жопу, дорогуша» на лице, как положено такой детке на миллиард долларов, как ты.

– Т. П., ты умеешь гнать пургу как никто.

Но она сделала так, как он сказал. Закончила свой последний репортаж и, хоть это ничего не меняло и не делало легче, смогла почувствовать себя примерно на пару сотен тысяч долларов, запихивая под мышку картонную коробку со своим барахлом, и этой суммы ей вполне хватило, чтобы взглянуть в глаза Эбигейл Сантини.

– Габи!

Фарауэй стоял у своего рабочего места. Он улыбнулся знаменитой фарауэевской улыбкой и забарабанил руками по столу. Тембо вскочил и присоединился к ритму. А потом поднялся весь офис и загремел ладонями по столам, загрохотал стульями, затрещал папками, коробками дисков, застучал книгами. Т. П. Костелло в своем стеклянном кабинете торжествующе воздел кулак.

Они высовывались из окон, свистели и аплодировали, пока она шла по улице Тома Мбойи к стоянке.

* * *

Габи давала по интервью в час в баре «Слон». Выбор места обусловила политика. «Колючая акация» была баром журналистов. Все интервьюеры были людьми медиа, которые до двенадцатого блока не обращали на нее никакого внимания, а теперь заделались ее ближайшими друзьями и величайшими поклонниками и самыми ярыми сторонниками.

Между интервью она звонила Шепарду. И каждый раз попадала на автоответчик. Убедившись, что он вернулся в США на похороны сына и бывшей жены, Габи поехала к нему домой, чтобы забрать оставшиеся вещи. Их было немного. Она собрала их тихо. Она была рада выбраться из дома. Казалось, будто умирание отрастило крылья, пересекло океан и свило там гнездо. Той ночью сибиряки закатили в ее честь вечеринку в «Слоне». Пришли многие скайнетовцы, хотя Т. П. устраивал официальный прощальный обед на следующий день, в отеле «Норфолк». Дресс-код ради такого случая смягчили, но большинство гостей с энтузиазмом соблюдали правило показа коленей. Сибирские летчики исполнили в честь Габи «Ничего нет лучше дамы» из «Юга Тихого океана»^[121] под акробатические танцы десантников. А потом пронесли Габи по бару и аэродрому на плечах, распевая «Мы обожаем дьяволицу Габи».

– Я знала, что потеряю его, – сказала Габи Оксане, когда певцы вернулись в бар, чтобы выпить еще больше, и оставили их на площадке с самолетами. – Я не могу позволить себе что-то сохранить. Я была той девчонкой, которая в первый же день разбирала все рождественские подарки, потому что мне надоедало, что они делают только то, для чего предназначены, а потом не могла собрать их обратно.

– Ты – птица, которая летает только прямо, – сказала Оксана. – Ты выбираешь место назначения, намечаешь ориентиры и летишь к ним по прямой. А я движусь кругами, потому что так движется мир. Все сходится, а потом расходится. Так ничего никогда не теряется. Ты вернешься в эту страну. Никто из побывавших в ней никогда не покидает ее вот здесь, – она коснулась своей груди в том месте, где была вытатуирована тотемная маска волка. – И ты снова найдешь Шепарда, потому что никогда и не покидала его вот здесь.

В великой тьме над городом плыли огни самолетов. Габи вспоминала время, проведенное на побережье с мальчиками. Тогда круги были ближе всего, и все, что им оставалось, – это разойтись. «Но некоторые пути заканчиваются», – подумала Габи.

Она увидела, как Фрейзер подкатом отнимает у нее мяч и, развернувшись, посылает его за голевую линию. Она попыталась представить себе, что его путь закончился. Она попыталась представить его мертвым. Внутри что-то надорвалось. Она увидела, как Аарон выходит из моря в маске с трубкой, шлепая по песку желтыми ластами. Он навсегда останется прикован к креслу. Если выживет. Внутри что-то надорвалось еще сильнее. Когда оно разорвется полностью, все те вещи, что распались в ней, вырвутся наружу, и ей придется долго, очень долго собирать их и пытаться вернуть на положенные места. Если она будет осторожна, они продержатся до тех пор, пока она не улетит отсюда, от этих людей, которых она не хотела смущать наготой своего отчаяния.

На прощальном обеде Т. П. Габи обнаружила еще больше видных друзей и пылких сторонников из числа тех, кто ждет дня твоего отлета, чтобы об этом сообщить. Были высказаны сожаления насчет ее волос, маяка новостного сообщества.

– Они уже отрастают, – сказала Габи. Но она видела, как улыбнулась ей Эбигейл Сантини.

Доктору Дэну отправили приглашение, но он передал извинения за то, что не сможет прийти, через своего адвоката Джонсона Амбани. Его вызвали предстать перед межведомственной комиссией, чтобы ответить на обвинения в превышении должностных полномочий во время расследования.

– А я думала, это я в дерьме увязла, – сказала Габи. – А разве вы с вашим волшебным кейсом не должны ему помогать?

– Он настаивает на том, чтобы вести эту битву самому, – ответил Джонсон Амбани.

Индийская кухня в «Норфолке» была отличной, пиво – чудесным. Фарауэй сделал Габи предложение за горой самосы, и заштопанное нечто у нее внутри надорвалось еще чуть-чуть, ведь она впервые поняла, что все фарауэевы шуточки, скабрезности, завуалированные и не очень намеки были призваны скрывать правду – что он от нее без ума.

Фарауэй и Тембо приехали в аэропорт вместе с Т. П.

– Почему в книжных киосках столько романов о террористических захватах и авиакатастрофах? – спросил Тембо. А потом сказал: – Ступай с Богом, Габи Мак-Аслан. Я буду молиться Иисусу, чтобы ты спокойно долетела и вернулась к нам. Я знаю, что так и будет. Кровь Иисуса меня еще не подводила.^[122]

Фарауэй не сказал ничего, только обнял ее и отвернулся, чтобы она не заметила на его лице чего-то настолько некрутого, как эмоции.

– Кто хочет, тот пусть будет добр, а ты будь умной, девочка моя,^[123] – сказал Т. П. – Какой ты будешь?

Она не ответила, потому что в этот самый момент стюардесса позвала последних пассажиров рейса до лондонского «Хитроу» немедленно пройти паспортный контроль.

Бронировочный компьютер был к ней благосклонен. Он предоставил в ее распоряжение целый ряд из трех пустых кресел. Пока самолет взлетал, Габи смотрела в окно. «747–400» дал крен, и она заметила ньяндаруанскую Чагу в прорехах дождевых туч. C высоты она была широким многоцветным ковром, устилавшим холмы и долины Белого нагорья. Габи смотрела на нее, пока вуали высоких перистых облаков не сомкнулись и она не перестала видеть места с самыми древними на свете именами. Оставшиеся восемь часов полета до «Хитроу» она пила и спала.

Габи прошла иммиграционный контроль в часы рассвета и купила билет до Белфаста. В Лондоне не было места, которое она могла бы назвать домом. Все было в Ирландии. Она закупилась алкогольными подарками и ждала объявления своего рейса в кафетерии, попивая грейпфрутовый сок. Она смотрела, как заходят на посадку самолеты, и думала о шаманке по имени Оксана Михайловна Телянина и о ее самолете по имени «Достоинство».

Салон был заполнен на треть. Габи присвоила место у окна и высматривала ориентиры, пока самолет летел вдоль побережья к городу у изголовья озера. Он пересек узкий палец полуострова Ардс, повернул над Донахади – она узнала Коуплендские острова и маяк на каменном пирсе. Она увидела Дом смотрителя на его маленькой возвышенности у гавани, и осеннюю бурость Мыса.

В аэропорту ее встретил отец. Он купил новую машину: полноприводный «лендровер». На заднем сиденье ждал черный пес Пэдди. На переднем – Соня. Менялись не только машины. Габи оправдала свою молчаливость по пути домой усталостью.

Реб, Ханна и слегка робеющий Марки встречали возвращающуюся героиню у дома. Старшая дочка Ханны, в своем лучшем платьице от «Лоры Эшли», с открытым ртом пялилась на тетушку Габи. Новая малышка плакала, потому что Пэдди разлаялся.

После обеда Габи попросила оставить ее наедине с собой, надела свои африканские сапоги и непромокаемый плащ и отправилась на Мыс. Она прошла той же самой дорогой, которой шла в ночь, когда ей показалось, что звезды зовут ее по имени. Они тоже двигались кругами, но орбиты их были медленнее, и грандиознее, и такими незаметными, что человек не смог бы различить их и за всю жизнь. Она встала на краю земли, глядя на море. Ветер шевелил поля озимого ячменя у нее за спиной. Габи и забыла, какой на этой земле бывает холод. Он пронзал все слои ее по-тропически легкой одежды. Море рябило, разбивалось на суматошные складочки белой пены, непрерывно поглощало само себя. Габи нашла на берегу плоский камень и запустила его в море. Два, три, четыре прыжка. Она бросила еще один. Три, четыре, пять. Ее персональным рекордом было шесть. Сегодня она его не побила и даже не повторила.

Ханна и Марки уже уехали домой к тому времени, как Габи вернулась с Мыса, но вечером Ханна вернулась в Дом смотрителя: сестры вместе. На ней было маленькое черное платье. Габи знала, что это значит. Алкогольные подарки были выпиты. Сестры делились воспоминаниями и смущали отца перед Соней байками о его неизбежных родительских промахах. Потом Ханна достала кассету и микрофоны, а Реб утащила Габи наверх и нарядила в запасные черные боди и мини-юбку, которые были ей едва-едва впору. Отец и Соня криками озвучивали свое нетерпение, пока Габи торопливо красилась. Когда соул-сестры взяли микрофоны и заняли позиции, раздались аплодисменты.

– Приготовились, – сказала Реб, и Габи улыбнулась, когда заиграло вступление, потому что это была песня, в которой говорилось, что когда тебе кажется, что твои силы на исходе, достаточно протянуть руку – и кто-то окажется рядом. Она выставила вперед бедро, подняла руку, два, три-четыре – и начали.

Finis Africae^[124]

53

На южной стороне неба сейчас девятое февраля, середина лета; зонд «Гайя» выходит на высокоэксцентричную, от полюса до полюса, орбиту вокруг Большого Тупого Объекта и становится пленником его слабой гравитации, луной бывшей луны. За прошедшие со дня Крика месяцы Большой Тупой Объект преобразился из диска диаметром в тысячу двести километров в полую параболическую чашу глубиной триста километров, открытую космосу спереди. Артефакт вращается со скоростью один оборот в двенадцать минут. Расчетов постоянной орбиты вокруг постоянно меняющего форму объекта еще никто не проводил, но команда Центра управления полетами уверена в своих компьютерах и запасе реакционной массы на «Гайе».

От высшей точки курса зонда – над средней секцией вытянутого чашеподобного объекта – до поверхности пятьдесят километров. От нижней, над открытым концом, – два с половиной. С точки зрения астрономии это французский поцелуй.

Объект пожирает сравнения, иссушает гиперболы. Первый снимок внутренней полости, сделанный «Гайей» с расстояния в тридцать километров, показывает самое большое закрытое пространство, когда-либо виденное человечеством. Как будто смотришь в яму сто пятьдесят километров шириной и триста – глубиной. В такую яму можно сбросить все девять кругов Дантова ада со всеми остальными преисподними великих описателей преисподних впридачу и никогда больше их не увидеть.

Край полости окружен лесом сталагмитов (или, по мнению некоторых, сталактитов), уходящим на девять километров в глубину. Высота каждого сталагмита, или сталактита, составляет двенадцать километров. «Как зубы», – комментирует в очереди за кофе младший обработчик данных центра управления «Гайей». После этого ни у кого уже не получается взглянуть на БТО и не увидеть пожирателя планет, который приближается к Земле, широко разинув пасть.

Спектроскопический анализ показывает, что ко внутренним стенам чаши льнет разреженная атмосфера из углекислого газа. Насколько хватает камер, внутренняя полость покрыта типичными коралловыми формами развитой Чаги: настоящая география, неисследованная страна. Последующие пролеты подтверждают существование замеченных в первый раз объектов в невесомости и вакууме оси вращения БТО. Они находятся в двухстах километрах от устья. После компьютерного увеличения становится видно, что они сферической формы, чуть меньше трехсот метров в диаметре и очень похожи на изящно-красивые стеклянные панцири земных микроскопических диатомей^[125]. Объекты движутся. Один за другим они разгоняются вдоль оси БТО. Восемнадцатого февраля первый из них покидает разверстую пасть БТО. Час спустя за ним следует второй. За следующие тринадцать дней БТО выпускает триста двадцать семь диатомей. Одна пролетает на расстоянии сотни метров от «Гайи». С точки зрения астрономии это больше, чем французский поцелуй. Это глубокий минет. Выпущенные объекты выходят на позицию в сотне тысяч километров от Большого Тупого Объекта и выстраиваются в диск диаметром три тысячи километров. Придумыватель имен из НАСА окрещивает его Роем. Назначение объектов становится очевидным, когда возвращающийся из-за Юпитера астероид M113C, чья эксцентрическая орбита должна была пронести его в трех тысячах километров от БТО, неожиданно исчезает. Сенсоры «Гайи», на самом краю своего диапазона, фиксируют присутствие на орбите M113C пятнадцати тел меньшего размера. Грубо нарушая законы небесной механики, все они уходят с этой орбиты навстречу Рою.

Исчезновение М113С заставляет Вашингтон усомниться в тех изготовленных в последний момент улучшенных топливных баках, которые были подняты на «Гайю» и сброшены в районе орбиты Марса. Операция «Защита свободы» может оказаться не более чем жестом непокорности.

Приближаясь к земному кордону, Большой Тупой Объект скатывается в цилиндр триста километров длиной и сто пятьдесят – шириной. Его темный конец – удаленные исследователи придумали собственную терминологию – запечатан. На дальней стороне – устрашающий рельеф из ледяных гор и полей размером с балканские государства и сосулек длиной в десятки километров: топливный запас БТО; масса, конвертирующаяся напрямую в энергию и движение. На другом – ярком – конце круг зубов сплавился в монолитное кольцо. Отверстие в его центре сужается. Расчетное время до закрытия – сто пять дней. Скважина, сквозь которую «Гайя» созерцает мир внутри, уменьшается, фрустрируя экзоморфологов и ксенобиологов: в чреве цилиндра происходят интереснейшие перемены. Атмосферное давление увеличилось в двадцать раз с тех пор, как «Гайя» вышла на орбиту: производство кислорода стремительно нарастает. На расстоянии шестидесяти километров друг от друга возникли горные хребты. Они растут вверх со скоростью сто метров в день. Со временем они разделят внутреннюю полость на пять сегментов.

Двадцать восьмого декабря в околомарсианское пространство передается приказ из кабинета президента Соединенных Штатов Америки. Сброшенные топливные баки скидывают свои внешние оболочки, обнажая маленькие реактивные двигатели. Тщательно контролируемые импульсы выводят их из марсианского пространства на курс перехвата Большого Тупого Объекта. На реактивных двигателях балансируют пять мегатонных боеголовок РГЧ ИН. Им предназначено влететь прямиком в распахнутую пасть БТО, активироваться и одновременно взорваться, ударившись о вращающийся щит стены темного конца.

Новое название ядерной атаки на БТО – операция «Игольное ушко».

Между 02:30 и 17:08 шестнадцатого марта Соединенные Штаты Америки начинают и проигрывают свою первую межпланетную войну. В укомплектованном дорогим оборудованием оперативном штабе под Пентагоном комитет начальников штабов и глава НАСА смотрят, как нумерованные иконки на большом стенном экране «Мацуи» исчезают одна за другой по мере того, как Рой замечает, перехватывает и уничтожает ракеты. В 18:03 президенту звонят в гольф-клуб и сообщают новости. Врагу никаких повреждений не нанесено. Потери среди союзников стопроцентные.

Двадцать третьего апреля «Гайя» завершает сорокаоднотысячный облет Большого Тупого Объекта, и отверстие на ярком конце закрывается, запечатывая внутри его чудеса, кошмары и тайны.

54

Дом стоял у кромки воды. Он был высоким и прямым, с красной черепичной крышей и облезлыми белыми стенами. С трех сторон его окружали пальмы, с четвертой сбегала к лестнице у залива подстриженная в английском стиле лужайка. На окнах белого дома были ставни, которые не закрывались, потому что их прикрасили к стенам. Верхние окна выходили на балконы, пользоваться которыми гостям запретили, потому что они проржавели насквозь. Из дома просматривалась вся гавань Килиндини вплоть до Порт-Райца. Этот вид женщина и созерцала в то утро из высокого окна под самой крышей. Она сложила голые руки на подоконнике и упиралась в них подбородком. Она смотрела на паром пристани Ликони, который всего в сотне метров от дома плыл на юг, к материку. Это было здоровенное уродливое корыто, которое извергало черный дизельный дым, разворачиваясь на узкой полоске воды. Паром спустил трап на бетонную пристань. Не успел тот остановиться, как люди и машины уже повалили с парома на крутую дорогу к городу. Переполненный автобус с ревом тащился за большой деревянной телегой, нагруженной банками с маргарином. У мужчин не получалось затолкать ее на склон, и они просили прохожих о помощи. Женщина слышала, как вопит разъяренный сигнал автобуса. Тем временем между машинами, ожидавшими въезда на паром, танцевали продавцы билетов. Танец их был таким самоуверенным и бойким, что она не сомневалась: вопреки кажущейся невыполнимости этой задачи, они успевают взять плату с каждого. Первые машины уже спускались с холма, когда последние грузовики покинули паром в облаках дизельного дыма.

На другой стороне залива очередь пассажиров уже занимала всю дорогу. Пока паром пересекал четыреста ярдов воды, она увидела, как через гребень холма переваливает конвой из белых армейских машин. Между ними ехали черные лимузины «мерседес» с тонированными стеклами: государственные машины из реквизированных правительством отелей южного побережья. Конвой свернул на встречную полосу и проехал к воде мимо ждущих пассажиров и ловких билетеров. Солдаты в синих шлемах выпрыгнули из армейских машин, чтобы сдержать людей на дороге и выстроить съезжающие с парома автомобили в одну колонну. Конвой въехал на паром первым. Из высокого окна она видела, как он пересек залив, вместе с черными правительственными «мерседесами» поднялся на холм и скрылся из виду.

Потом она посмотрела дальше парома, на гавань Килиндини, за которой высились трубы и растрескавшиеся башни нефтеперерабатывающего завода. Посмотрела на посудины с беженцами, качающиеся вдоль берега, и окружавшие их юбки из плотов, понтонов и лодок, из-за которых гавань превратилась в узкий канал. Очень скоро лодочные поселки соединят два берега, и из Момбасы в Килиндини можно будет пройти пешком. Над плавучим городом корабельных обитателей висела пелена синего дровяного дыма. Деревья, когда-то спускавшиеся к самой воде со стороны Килиндини, давно уже срубили и пустили на топливо. Она слышала, что обитатели кораблей в поисках дров доходят до самого Диани. А еще она слышала, что некоторые из них собирают дровяной налог с тех, кто вынужден проходить по их кораблям, чтобы достичь своих. И что полицейские стреляют в тех, кто пытается рубить деревья вокруг правительственных отелей.

Они забрали себе лучшие пляжи, подумала она. И лучшие номера, оставив ей комнату на верхнем этаже гостевого дома без лифта и кондиционера, с работающим лишь по временам водопроводом и не работающим никогда потолочным вентилятором, с ящерицами на стенах, балконами, которые сбросят тебя на землю с высоты шестидесяти футов, если ты на них выйдешь, ставнями, которые не блокируют ни свет, ни жару, когда тебе хочется устроить сиесту, и лучшим видом во всей Момбасе.

– Хорошо, что я вернулась, – сказала Габи Мак-Аслан. Она повернулась к лежащему на кровати мужчине. Лежащий на кровати мужчина улыбнулся. Он удобно распростерся с небрежным эксгибиционизмом человека, у которого только что был секс, и смотрел на нее.

– Хорошо, что ты вернулась, – сказал Фарауэй. – По крайней мере, мне выпал шанс убедиться, что внизу ты тоже рыжая.

Габи села на кровать рядом с ним и поцеловала его. Он удержал поцелуй, передвинул ее руку к своему набухающему пенису.

– У меня дела, Фарауэй. Надо съездить в Диани-Бич и дать паре человек на лапу, чтобы получить разрешение на работу. Я уже три дня зря потратила, сидя на заднице, пока Найроби исчезает.

– Я бы не сказал, что ты потратила их зря, – возразил Фарауэй. – И сидела ты не всегда на заднице. Ну же, я хочу повторить вот это. – Он показал ей наушники от «Уокмена» и пару черных колготок. В наушниках шипели помехи: радио было настроено на белый шум. – Дьявол! Когда ты надеваешь на меня наушники и завязываешь мне глаза, чтобы я не мог ни видеть, ни слышать, а только чувствовать, только касаться, я как будто весь превращаюсь в огромный пенис. Фтуба длиною в мили и мили.

– Так и задумано. Усиление тактильных ощущений путем сенсорной депривации.

– Где ты научилась таким фокусам? – Фарауэй сложил руки за головой, глядя, как она одевается.

– А меня обязательно должны были им учить?

– Я всегда говорил, что ты – дьяволица. Ты развратила мою душу. Я обречен.

– Ты ленивый ублюдок. Администраторам станции положено выбивать разрешения на работу заранее.

– Я заместитель администратора. Меня назначили на должность, для которой мне не хватает компетенции. Я пытался их предупредить, но таково проклятие бюрократий. Послушай, женщина: пока ты поишь чиновников в пляжных барах, этот ленивый ублюдок будет пытаться добыть нам транспорт до Найроби, координироваться с новой региональной штаб-квартирой в Занзибаре и объяснять Т. П. Костелло, почему его специальный корреспондент до сих пор торчит в Момбасе. Такая тяжелая работа заслуживает награды, если уж не извинений. Сегодня ночью. – Он поднял черные колготки и наушники. Габи стукнула его подушкой. И забрала ключи от его машины.

В очереди на паром она поняла, что разрез на саронге показывает мальчишкам-билетерам слишком много бедра, а сапоги с высокой шнуровкой явно сотворил фрустрированный фут-фетишист, однако принты под звериную шкуру возбуждали первобытную охотницу в глубине ее мозга. Фарауэй заверил ее, что такова нынешняя мода, когда покупал ей в долларовых магазинах одежду взамен тех тяжелых зимних вещей, что она привезла со своей холодной северной гражданской войны. Для Фарауэя модным было то, что позволяло ему разглядывать женские ноги. Габи надела темные очки и въехала на паром. У нее не было времени даже сделать глаза. «Хотя, – подумала она, – темные очки круче».

Одежда для жаркого климата. Машина для жаркого климата. По радио – музыка для жаркого климата, которая звучала хорошо, звучала правильно. Она никогда не звучала так ни в одном другом месте, где Габи слышала кенийскую музыку. Это как с тропическими фруктами: отсмеявшись над ценой, ты обнаруживаешь, что они никогда не бывают такими же вкусными, как купленные на рынке Кариокор или с деревянного прилавка у автобусной остановки. Ткани, фасоны и украшения тоже выглядели как надо только под экваториальным солнцем. Но даже неправильности этих вещей хватало, чтобы возвратить ее в то место, где они были правильными. Особенно это касалось запахов. Древесный дым. Уголь. Дерьмо и дизельное топливо. Тропические фрукты. Сухая земля, коровий навоз. Асфальт после дождя. Ночные цветы. Мгновенная Африка. Ты никогда не покидаешь ее, потому что она никогда не покидает тебя. Африка – в сердце. Вот почему ты спишь с Фарауэем. Он всегда был верным – тем, кто присылает смешные, пошлые письма и подарки на день рождения, которые находят тебя в любой точке мира, куда бы тебя ни заслали. Это он добрался до самого Лондона в надежде, что это может стать чем-то большим, чем дружба, но Лондон был для такого неподходящим местом, как и Ирландия, куда ты свозила его, чтобы показать людям и местам, из которых черпала силу, – он все время жаловался на то, как там холодно, как холодно. Какими бы особенными ни были те места, для такого они не подходили. А это – подходило. Жара делала его подходящим. Свет делал его подходящим. Запахи, виды и чувственность древнего арабского островного города делала его подходящим. Кения была местом, где друзья могли преобразиться в любовников без всяких сожалений.

Габи на это надеялась.

Дорога на север была десятимильной парковкой ооновской военной техники. Солдаты свистели и вопили вслед проносящейся мимо белой женщине в машине с открытым верхом. Габи знала, что не стоит показывать им непристойные жесты. Дошедшие до Фарауэя слухи о том, что они расстреливают тех, кто рубит деревья, судя по всему, были неправдой. Повсюду встречались женщины с вязанками дров на головах. Возможно, мужчины думали, что в женщин солдаты стрелять не станут. А может, вообще никто никого не расстреливал, а мужчины рассказывали эти истории женщинам, потому что были ленивы. На указателях всех отелей по левой стороне дороги виднелись свежие таблички: «Министерство сельского хозяйства, животноводства и торговли» расположилось под логотипом отеля «Золотой пляж»; «Министерство финансов» было приколочено над вывеской отеля «Диани-Риф»; «Министерство образования» раскачивалось под знаком «Трейд-Виндс». Габи лавировала между курьерами на скутерах, на багажниках которых опасно балансировали картонные коробки с государственными документами. Кенийское правительство обитало в своем новом доме недавно и еще не успело наладить компьютерную сеть; по городу ходили слухи, что оно уже ищет, куда будет переселяться, когда падет и Момбаса. В конце концов падет все. Это «СкайНет» могла переехать в Занзибар, а у правительства не может иссякнуть страна, которой оно правит.

Габи свернула рядом с указателем отеля «Джадини-Бич». Пластиковая вывеска проинформировала ее, что на самом деле это Министерство иностранных дел. На КПП, наспех сооруженном из наполненной песком бензиновой бочки и погнутого металлического шеста на вертлюге, Габи предъявила свою пресс-карту и спросила, где подают заявку на форму DF108. Полицейские указали ей на дорогу, которая огибала теннисные корты и вела мимо магазина товаров для водного спорта и станции хлорирования воды для бассейна к территории проживания обслуживающего персонала, где разместился департамент, занимающийся формами DF108.

За кортами обнаружился еще один КПП. Габи показала свою пресс-карту. Дежурный отказался поднять свой погнутый металлический шест и пропустить ее. Иностранцам без формы DF108 доступ в департамент был запрещен.

– Я пытаюсь подать заявку на получение DF108. Я не смогу этого сделать, если вы меня не пропустите.

– Простите. Я не могу вас пропустить без DF108. Вы пробовали обратиться в свое консульство?

– Они направили меня сюда.

– Это весьма нетипично.

– А так будет типичнее? – Она показала ему две сотенные банкноты.

– Попытка подкупа государственного служащего – серьезное преступление, – сообщил дежурный.

– Послушай, глупый ты человек, это займет всего-то пару минут. Если ты не желаешь меня пропускать, сходи сам и принеси ее мне.

– Покинуть пост в тяжелое для моей страны время?

– Если ты скажешь, что работа тебе дороже, можешь добавить к списку обвинений еще и нападение на государственного служащего, – сказала Габи Мак-Аслан. Черный «мерседес», хрустя песком, подъехал к шлагбауму с другой стороны и остановился. Водитель просигналил.

– Вам придется уйти и подать заявку в положенные инстанции, – сказал государственный служащий. – Не тратьте мое время.

Правительственная машина снова просигналила. Дежурный поднял шест и отдал честь проезжающему «мерседесу». Габи хотела было проскочить, но шест упал так быстро, что подпрыгнул на приваренном вертлюге. Черная машина остановилась рядом со скайнетовской. С жужжанием опустилось зеркальное стекло. Наружу выглянуло большое и потное черное лицо.

– Вам стоило бы впечатлиться тем, что в эти безнравственные времена еще остались люди, добросовестно относящиеся к своей работе, мисс Мак-Аслан, – сказало оно.

– Доктор Дэн!

Политик подозвал дежурного.

– Мзунгу со мной, – сказал доктор Дэн. Габи показалось, что дежурный ответил: «Да, министр». «Мерседес» развернулся и поехал вдоль пальм. Габи последовала за ним через шлагбаум. Дежурный снова отдавал честь.

* * *

– Я думала, вы мертвы, – сказала Габи. Все столики вокруг бассейна были заняты людьми в костюмах с ПИМ и кейсами бумаг, но присутствие доктора Дэна было способно разогнать какое угодно количество чиновников и привлечь рои официантов. – Политически или буквально.

– Виски, да? – Доктор Дэн подписал барную расписку. На стаканах был выгравирован герб Республики Кения. – Я едва не умер. В обоих смыслах. Когда меня не смогли убить политически, они прибегли к иным средствам. У них в нашей стране долгая и почтенная история. Но я живуч. Вот такой промах, – он развел большой и указательный пальцы на дюйм, – все равно что миллион миль. Но теперь у нас новый президент и новый порядок. И новый министр иностранных дел. – Доктор Дэн помешал напиток своим пластиковым жирафом. «Годы были к нему благосклонны, – подумала Габи. – Он стал больше, медленнее, грузнее, но это груз мудрости, власти и осторожно крадущейся хитрости».

– Министр иностранных дел, – сказала она. – Так вот как Т. П. удалось протащить меня обратно в страну после четырех с половиной лет в забвении.

– Я не смог помочь вам, когда вы нуждались в этом в прошлый раз. Это было самое меньшее, что я мог сделать... не знаю, почему возникла проблема с DF108. Но теперь никакой проблемы не будет. Я много вспоминал о вас в эти годы.

– Я вспоминала об этом месте каждый день, пока освещала все те войны. Одна чертова идиотская мелкая этническая бойня за другой. В Сибири в это время года задницу отморозить можно. Кении, похоже, конец.

– Как сейчас в Найроби?

– Говорят, она уже закрепилась в северных пригородах. Спецы выходят из своих трущоб, чтобы драться друг с другом и силовиками. ООН делает вид, что воплощает в жизнь план эвакуации, но людей слишком много, а закона нет, и порядка нет, да к тому же еще и не все хотят эвакуироваться.

– И их действительно отпускают?

Компания секретарей обедала, остужая ноги в бассейне. Они поднимали брызги и смеялись.

– Говорят, только через ворота Вестлендса^[126] проходит тысяча в день, – ответил доктор Дэн. – Конечно, они не могут контролировать доступ к ней, точно так же, как не могут контролировать вообще все, что имеет к ней отношение. Кто знает, сколько десятков тысяч человек пересекает терминаль несанкционированно? Их татуируют, вы слышали? У ооновских солдат на воротах есть татуировочные пистолеты. Они работают мгновенно и безболезненно, как мне говорили. Как только ты получаешь клеймо и проходишь через ворота, ты уже не можешь вернуться, иначе тебя расстреляют.

– Какое клеймо им ставят?

– Букву «И» на тыльной стороне ладони. Она означает «Изгнанник». А стоило бы ставить букву «Ч».

– «Чага»?

– «Человек».

– Вы нужны им, доктор Дэн, – сказала Габи. – Им нужны ваши ви́дение и упрямство, чтобы построить настоящую нацию.

– Спасибо, мисс Мак-Аслан. Помните, при нашем знакомстве, в ночном самолете из Лондона, я сокрушался, что Чага не даст нам времени построить нацию? Пять лет спустя я вижу, что она дает нам и время, и пространство, и ресурсы для строительства Кении, которую мы должны были построить. Славной нации, африканской нации, не какого-то продолжения западного колониализма в иной форме, с западными юридической, политической и образовательной системами, западными ценностями и моралью. В Чаге мы сможем найти африканские решения африканских проблем – быть может, там мы обнаружим, что проблемы, которые мы считали своими, были навязаны нам Западом. Мы сможем совершить страшное: построить новую Африку, которая не должна Западу ничего, которой не нужно то, что Запад нам продает, у которой есть такие ресурсы и возможности, каким Запад может только завидовать. – Доктор Дэн устремил взгляд мимо бассейна и спускавшихся к пляжу пальм на серые туши военных кораблей за белой водой рифа. – Эти артиллерийские суда, которые, как нам говорят, нас защищают: они ничем не отличаются от тех клейм с буквой «И», которые Объединенные Нации ставят на руки изгнанников. Они нас боятся. Они боятся того, чем мы можем стать, когда нации Новой Африки сделаются сильнее всех на Земле. Вы говорили о моем видении: я показал его вам. Надеюсь, вы не разочарованы. А! – Чиновник в гавайской рубашке и мятых чиносах вручил доктору Дэну конверт. – Превосходно. Благодарю вас. – Он передал конверт Габи. – Ваша DF108.

– Вы не представляете, что это для меня значит, доктор Дэн.

– Роль подруги новой нации, я надеюсь. О. Я почти забыл. В Кению вернулся ваш старый друг.

– Оксана Телянина?

Доктор Дэн насупился, услышав незнакомое имя.

– Нет. Доктор Шепард.

55

Она вылетела рано утром на пещерообразном тяжеловозе «Антонов». Ее сопровождал Фарауэй. Больше гражданских в самолете не было. Их сиденья были в середине центрального блока, вдалеке от иллюминаторов. Она не могла разглядеть Чагу. Вместо этого Габи попыталась поговорить с несколькими солдатами о том, ждут ли они отступления из Найроби, но они были молоды, в первый раз покинули родные страны, и страшные сержанты велели им с подозрением относиться к журналистам. В итоге большую часть полета Габи проспала на плече Фарауэя. Белые мальчики-солдаты гадали, зачем белой женщине черный мужчина. Черные мальчики-солдаты гадали, почему черный мужчина не нашел подходящую женщину среди своих.

Т. П. Костелло ждал в зоне прилета, как в тот первый раз, когда все было свежим, и чистым, и захватывающим, и не могло случиться ничего плохого. Габи показалось, что он не менял одежду все эти четыре с половиной года. Тело под этой одеждой размягчело и обвисло, подбородок Т. П. сделался ниже, линия волос – выше. Но он все так же напоминал похмельную сову.

– Что, черт возьми, тебя задержало? – спросил он, потому что знал, что она знает, что он это спросит. – ООН объявило об отступлении из Найроби. Три дня – и это будет свободный город.

Все, что смотрит назад, смотрит вперед. Старый «лендкрузер» на стоянке. Новые флуоресцентные оранжевые полоски.

– Люди с большими пушками постоянно принимали скайнетовский глобус за эмблему ООН, – объяснил Т. П.

Старый катехизис, новая рубрика. Т. П. вручил Габи безрукавную куртку того же цвета, что и полоски на машине.

– Цвет дня для представителей прессы. Не смотри на нее так, они уже несколько жизней спасли, чтоб ты знала. – Он достал из кармана холщовый мешочек и бросил на ладонь Габи. Она едва не выронила его; он был поразительно тяжелым.

– Что у тебя там?

– Крюгерранды^[127]. Тебе понадобятся деньги. Забудь о долларах, забудь о дойчмарках, забудь о йенах; единственная универсально конвертируемая валюта на улицах – это золото. И вот еще кое-что, чтобы его – и тебя – уберечь.

Он вручил ей револьвер сорок пятого калибра. Маленькие ледяные войны научили Габи управляться с оружием, хоть она и ненавидела, когда оно прикасалось к ее коже. Она открыла барабан. Он был полон.

– Это «Черные носороги».

– Чтобы те, кого ты уложила, точно больше не поднялись.

– И где мне его держать? В сумочке?

На заднем сиденье приапически расхохотался перебирающий варианты Фарауэй.

– Само собой, жилья ты в этом городе не найдешь ни за какие деньги, – сказал Т. П. и направился к выездному КПП, следуя указаниям военных полицейских в белых перчатках. – Даже гостевой дом твоей старой подруги миссис Кивебулайи похож на банку с сардинами.

– Габи будет жить у меня, – сообщил Фарауэй. Т. П. встретил эту информацию поджатыми губами и молчанием; солдаты жестами направили «лендкрузер» на городскую дорогу.

За четыре с половиной года, минувшие с тех пор, как Габи последний раз здесь проезжала, поселки сквоттеров окружили аэропорт со всех сторон. Картонные хижины прижимались к проволочному ограждению, использовали задние стены складов и ангаров в качестве опор. Полог вечного синего дыма висел над пластиковыми крышами; кое-где его прорывали плотные клубы над горящими хибарами. Женщины таскали на головах связки хвороста и пластмассовые тазы с бельем. Мужчины сидели на корточках и надзирали за работой женщин. Дети, с мухами вокруг глаз и пальцами во рту, смотрели на взлетающие над головой самолеты. Все осталось прежним, но изменилось. Изменился дух. Люди, ходившие по переулкам или продававшие у дороги банки «Спрайта» и кармические браслеты, выглядели вялыми и апатичными. Жизнь покинула их, оставив прозрачными и иссохшими. Габи понимала, в чем дело. Это были отли'вные люди; плавник, оставшийся на песке после того, как другие ушли вместе с водой: на побережье, в новые лагеря переселенцев на востоке и далеко на севере, в Чагу. Некоторые из оставшихся были слишком напуганы, чтобы уйти. Некоторые – слишком бедны, чтобы уйти. Некоторые не захотели уйти и будут ждать со своим скудным скарбом, пока не придет Чага и не заставит их сделать выбор. Ждать им оставалось недолго. Габи уже видела угрожающие очертания коралловых пальцев и рукодрев, возвышавшихся отдельными купами над крышами лачуг. В миле к северу над кругом трущоб висел пучок лоолтурешских пузырей.

Некоторым этого хватало, чтобы преодолеть свой страх, или свою бедность, или свою пассивность. На машинах, на автобусах, на грузовиках, на матату, на мототакси, или запряженных быками повозках, или телегах, или на ослах, на велосипедах, пешком они уносили свои вещи и свои жизни прочь. Крайние полосы шедшего к аэропорту шоссе превратились в медленную процессию обездоленных – пятьдесят метров шириной, десять миль длиной, – медленно текущую вдоль шеренг солдат-охранников.

– А?

– Я спрашиваю, ты слышала, что Шепард вернулся?

– Слышала. – Она хотела, чтобы это прозвучало так, словно значило для нее не больше, чем возвращение какого-нибудь коллеги-журналиста, которого она уважала, но знала только по работе. Она хотела, чтобы это прозвучало так для Фарауэя. Шепард ни разу не написал ей, ни разу не попытался с ней связаться, дать ей шанс объясниться, или извиниться, или сказать «давай начнем все сначала». Так почему ее сердце трепыхалось всякий раз, когда она слышала его имя и думала о том, что он вернулся в этот умирающий город? Потому что она любила его. А Фарауэя не любила. Она платила за его верность, дружбу и доброту сексом, но не любовью. Они были правы, все те, кто называл ее чудовищем. – Где он был?

– В основном в Уганде и Заире, пачкал руки. ЮНЕКТА не хотела его терять, поэтому его понизили до начальника транстерминальной исследовательской команды, базирующейся в Килембе. Он снискал изрядное уважение: большая часть патентованных новогенных пищевых продуктов, которые агрокорпорации создали на основе Чаги, – плод работы, проделанной командой Шепарда. А на прошлой неделе Конрада Лоренса, скачущего бельгийца, который заменил его на посту выездного исполнительного директора, нашли мертвым в номере «Интерконтинентала» в компании трех китайских девиц. Так что Шепарда призвали обратно, помогать с Большой Ликвидационной Распродажей. Они выпотрошили то, что осталось от «Ол Тукая» – у него кончилось топливо и его бросили посреди автокинотеатра. Теперь Чага разбирает его на кусочки.

«Лендкрузер» резко затормозил. Костяшки сжимавших руль пальцев Т. П. побелели. Обе ступни были вдавлены в пол. Он выкрутил руль и всего на пару дюймов разминулся с ооновским грузовиком, вставшим посреди дороги. Габи отлепилась от сиденья Т. П., открыла рот, чтобы наорать на него, – и тут увидела.

Оно летело с севера, в стороне от глиссады любого самолета, и низко, очень низко. Опасно низко. Оно было большим и быстрым. И если и не касалось дороги, то двигалось прямо над ней. Если бы грузовик не остановился, то столкнулся бы с ним. Оно пролетело над ними, обдав потоком воздуха. Казалось, будто оно зависло над «лендкрузером». Габи ощутила прохладную тень его крыльев. Она подумала, что в нем есть что-то от летучей мыши и что-то от дельтаплана или микролета, а еще – хищные очертания многофункционального боевого самолета.

Но, господи, каким же оно было большим.

Люди с другой стороны шоссе распластались на земле, когда эта штуковина как будто спикировала на них. Она выпустила газ. Ее крылья изогнулись. При своем огромном размере она была легкой, как лист. Она взлетела над лачугами у края дороги, поднялась на несколько сотен футов и развернулась.

Неожиданный грохот вертолетного винта стал почти шоком. Машина вылетела из-за гребня к югу от дороги: ударный вертолет Ми–24. Он развернулся с перегрузкой, задевая сделанные из жестянок трубы, и устремился за противником.

Теперь все стояли, наблюдая, как вертолет сближается с летающей штуковиной. Пулеметную очередь встретили радостными воплями. Вторая очередь – и снова вопли. Третья – и огромный нетопырь-дельтаплан-самолет развалился на десяток вращающихся частей, рухнувших на трущобы. Габи видела, как обломки крыльев, хвоста и обтекаемого фюзеляжа кувыркаются в воздухе вместе с листами рифленого металла и кусками пластика и разодранной пленки.

Но жители поселка сквоттеров праздновали на шоссе так, словно это был карнавал или визит Папы Римского. Габи вылезла из машины и оглядела место падения, прикрывая глаза рукой. Вертолет заложил триумфальный круг и полетел к аэропорту в вихре пыли и рева турбин.

– Я и не думала, что они настолько большие, – сказала Габи.

– Наносят огромный урон, когда взрываются, но только беднякам, так что ооновцев это не беспокоит, – сообщил Т. П., останавливаясь рядом с ней. По грунтовым дорогам трущобного поселка бежали солдаты, расходясь поисковым порядком. – Их задача – охранять подступы к аэропорту, ничего больше. За последние недели эта подлетела ближе всего. Они теряют хватку, но вертолет хотя бы сбил ее прежде, чем активизировался груз. Они – как самолеты-опылители, раскидывают повсюду чертовы споры Чаги. А если тебя впечатляют «фау», тебе стоит взглянуть на Башни-инкубаторы. Их на границе терминали десятки, футов триста высотой. «Фау» растут в коконах на вершинах. Они вылупляются, расправляют крылья – в точности как бабочки, я тебе видео покажу, – а потом ныряют с края и улетают прочь. Кенийские солдаты – те, которые еще не дезертировали, – расстреливают их из артиллерийских орудий. Естественно, Чага выращивает новые с той же скоростью, с которой их уничтожают, но это их хотя бы замедляет. А то, что осталось, обычно достается вертолетам. Удивительно, что эту они подпустили так близко к аэропорту. Одно попадание туда – и хана всей ооновской программе.

– Где она научилась строить такие штуки? – спросила Габи.

– У нас. Где еще? – Т. П. завел машину. Габи устремила долгий взгляд на изолированные плантации чуждой Чаги, вырастающие из человеческого пейзажа. Биологические пакеты. Крылатые семена, подобные двукрылкам явора, которые сотнями отправляют в кружащийся полет равноденственные бури. Прекрасные сорняки – так ее отец называл яворы. Они вытесняют все остальное; захватывают территорию.

А величайшее из всех крылатых семян, Большой Тупой Объект, было всего в трех месяцах от Земли.

– Я высажу тебя у дома Фарауэя, – сказал Т. П., уворачиваясь от армейских машин на пути к золотым башням Найроби. – Если сумеешь добраться, мы все будем в «Колючей акации». Там многие хотят тебя снова увидеть. А если нет – пресс-центр ООН, завтра в восемь тридцать. Иисусе, как же хорошо, что ты вернулась, Габи. Что хорошо?

Габи не ответила. Она привыкала ощущать тяжесть револьвера в своей руке.

56

Тембо поприветствовал Габи с безудержной христианской радостью и показал ей видеопринты своей новой десятимесячной дочери. Ее имя значило «после дождей». Габи сказала, что это одно из самых красивых имен для ребенка, которые она слышала, но эта девочка родилась под скорбной звездой обездоленных. Она уже потеряла один дом, а сборная времянка, в которую ее переселили, стояла в пяти днях от терминали. Из передней двери видны были сухопутные кораллы и рукодрева, росшие через две улицы. Когда до них останется одна улица, Тембо с семьей уедут. Он не знал куда. Надеялся, что в Занзибар. Поэтому он и пришел на пресс-конференцию ООН в конференц-зале «Кеньятта-центра»; потому что сегодня генерал сэр Патрик Лилли, главнокомандующий восточноафриканскими сухопутными силами, вручал выездные визы гражданам Кении.

Т. П. Костелло зарезервировал блок сидений в середине центрального прохода.

– Не заметил тебя вчера в «Колючей акации», – сказал он Габи.

– Мне было чем заняться, – ответила она, не в силах сдержать ухмылку.

– Только не говори, что ты трахаешься с Фарауэем.

– Я трахаюсь с Фарауэем. И, да будет тебе известно, трахается он громко и долго.

– Шлюха.

Она не стала рассказывать ему о сенсорной депривации с помощью повязки и белого шума, потому что он бы неправильно это понял. Отчасти дело было в абсолютности соприкосновения тел. Но еще это нужно было, чтобы заглушить постоянный стрекот вертолетов, вспышки очередей на улице и далекий грохот артиллерии в северных буржуазных районах, тщетно обстреливающей передний край Чаги. Заглушить и забыть о том, что там, на этих улицах, был Шепард, которого она больше не знала. Притвориться, в тишине и слепоте, что это тело под ней было любым другим телом, а кожа его – любой кожей, такого цвета, какого она пожелает.

В конференц-зале воцарилась тишина. Высокий мужчина с рыжеватыми волосами, одетый в пустынный камуфляж, занял место за трибуной. Он изучил свои заметки, поправил очки и оглядел ряды новостников. Он напоминал Габи жесткошерстного фокстерьера. Генерал сэр Патрик Лилли. Выпускник Сандхерста^[128] 1985 года. Действительная служба в Боснии, Сомали, Руанде, Ираке, Перу, Пакистане. Неужели ты думаешь, что мир забыл твой неофициальный, но заснятый на камеру комментарий о том, что чертовы африкашки должны сами разбираться между собой? Только не жители сожженных деревень и разбомбленных городов, которые ты отказался защищать, потому что там могли выстрелить в твоих мальчиков-солдатиков. Только не люди в этом зале, в этой стране. Мы все тут африкашки; и мы разбираемся между собой. Когда я выйду на эти улицы, рядом со мной будут не твои синешлемные няньки. Это будут люди, которых уважаем и я, и улица. Это будут «Черные симбы».

– Доброе утро, дамы и господа, – сказал генерал сэр Патрик Лилли. – Приятно видеть столько знакомых лиц. Прежде чем мы перейдем к раздаче, традиционная сводка. – Он разговаривает, как Последний из Англичан, подумала Габи. – Официальная граница ньяндаруанского симба сегодня проходит по линии одного градуса двенадцати минут и двадцати трех секунд южной широты. Запрограммируйте свои GPS-локаторы соответственно. Обычное предостережение относительно пересечения границы продолжает действовать.

Пользователи найробийского локалнета восточноафриканского телепорта испытывают перебои в связи и ошибки данных. Мы обнаружили, что причиной этого стало вторжение органических контуров симба в оптоволоконную сеть. Похоже, что ньяндаруанский симб интегрируется в восточноафриканский телепорт. Мы неспособны предсказать, какими будут долговременные последствия; в случае возникновения угрозы безопасности мы будем добиваться разрешения правительства на изоляцию найробийского локалнета. А пока, боюсь, нам всем придется терпеть сбои и отключения.

Габи гадала, как сидящий под таким углом берет не соскальзывает у него с головы. Шпильки – вот в чем твой секрет, не так ли, сэр Пэдди?

– А теперь перейдем к основному поводу этой пресс-конференции. Я буду вызывать агентства, подавшие запрос на выездные визы, в алфавитном порядке. Прошу тех, кого я назову, заверить свои документы у моей помощницы. – Которая оказалась сучкой фокстерьера. Габи изучила лица тех, кто ждал, когда генерал сэр Пэдди назовет их имена. Все они были чернокожими. У большинства был вид перепуганного смирения перед неизбежным; такой же Габи однажды видела у антилопы гну, которую уронила, поймав за нос, и выпотрошила стая гиен.

Генерал сэр Пэдди начал вызывать скайнетовцев, одну секцию за другой. Габи увидела, как Т. П. получает свой билет из Кении. Она услышала незнакомое имя и была очень удивлена, увидев, как по ступенькам легким галопом спускается Фарауэй. Потом услышала собственное имя и спустилась, чтобы получить от сучки фокстерьера бумаги и пластиковый бейдж со своей фотографией. К тому времени, как Габи вернулась на место, генерал сэр Пэдди уже перешел к «Трансуорлд телевижн». И лишь тогда, увидев сжимающие визы и удостоверения руки, она поняла.

– А Тембо? Как насчет Тембо? – Никто не мог посмотреть ей в глаза. Она завопила в сторону подиума: – Вашу мать, как насчет Тембо?

Генерал сэр Пэдди приостановил чтение имен, чтобы хмуро посмотреть на эту шумную, несдержанную ирландскую бунтарку.

– Т. П., ты должен что-то сделать. Господи, у него же жена и дети. Он мне как семья, как любимый дядюшка. Ты у него в долгу, Т. П.

– Я ничего не могу поделать, Габи. Тут у меня связаны руки. Поверь, мне это выворачивает душу так же, как тебе.

– Я это уже слышала, Т. П. – Она хотела было спуститься, чтобы устроить генералу сэру Лилли скандал на его подиуме. Т. П. ухватил ее и развернул с силой, которой она в нем не ожидала.

– Укусишь за жопу Пэдди – и подгадишь нам всем. Мы тут по очень тонкой грани ходим.

– Четыре с половиной года – а ты кормишь меня все тем же подхалимским дерьмом, – ответила Габи. – Когда до тебя дойдет, что эти люди нам не нужны? Фарауэй, Тембо, за мной. Тембо, прихвати свою семью. Т. П., отдай мне ключи от «лендкрузера».

– Куда ты их повезешь?

– Кусать за жопу контору, которая принимает эти решения, пока она не выдаст нужный мне результат.

57

УВКБ послало ее в представительство ОАЕ^[129]. ОАЕ отправила ее в УВКБ, но Габи сказала, что приехала оттуда, и тогда ей предложили попытать счастья в МКС^[130]. МКС сказал, что это не в его компетенции и направил ее в посольство Евросоюза. В посольстве Евросоюза на нее посмотрели как на собачье дерьмо на ковре и сказали ехать в представительство кенийского Министерства иностранных дел на Харамби-авеню. Харамби-авеню заключила, что это исключительно внутренняя проблема, и отправила ее в представительство Министерства внутренних дел и национального достояния на Мой-авеню, на которой разбили лагерь семь сотен одетых в красное, золотое и зеленое паломников-растафарианцев со своими детьми и козами, купленными у беженцев, которые рады были расстаться с ними в обмен на твердую валюту. Измотанные работники УВКБ в бело-синих бронежилетах пытались усадить их в автобусы, на которых им предстояло уехать к воротам Вестлендса. Купленные за твердую валюту козы щипали редкую траву на разделительных полосах и обкусывали кончики отравленных смогом юкк.

Поскольку этот процесс грозил затянуться надолго, а маленькая После Дождей начала плакать, а у Габи уже лопалось терпение, Тембо предложил срезать путь через подсобные дороги, которые должны были привести их на другой конец Мой-авеню. В переулках за золотыми башнями Найроби валялись трупы. Они распухли и размякли от газа и гнили. Иногда Габи была вынуждена проезжать прямо по ним. Она заставляла себя слушать После Дождей, а не треск и хлопки лопавшейся плоти.

Возле представительства ситуация была не лучше, чем с растафарианцами. Пять сотен человек пытались протолкнуться во вращающуюся дверь. Неспособные предпринять решительные действия полицейские отдыхали в тени акаций. По предложению Фарауэя, Габи предъявила им микрофон, камеру и съемочную группу.

– Вы не поможете нам туда попасть?

Полицейские с радостью бросили прохлаждаться и расчистили дорогу к двери. Они ухитрились сделать это, улыбаясь на камеру. Жаль, что камера не работала.

Они пробились к секретарю, который отправил их к начальнику, который отправил их к ответственному работнику на пятом этаже, в кабинете со столом, стулом, ПИМ и восьмьюдесятью картонными коробками документов, который сказал, что всей аккредитацией прессы занимается ООН, и отправил их в штаб-квартиру Восточноафриканских войск на Хиромо-роуд.

На Хайле-Селассие-авеню не осталось ни одного работающего магазина. Те, которые не разграбили и не сожгли, стояли закрытыми. В дорогих бутиках, где продавались часы, ювелирные изделия и другие предметы торга, стальные защитные ставни были пробиты таранами. Из витрины дисконтного ювелирного магазина «Шарма и сыновья» торчал нос внедорожника «судзуки». Продавцы обустроили на тротуарах лотки: стол на козлах, заваленный компакт-дисками и плеерами; разрезанный и расстеленный мешок из-под удобрений, на котором маленькими зиккуратами были сложены бутылки минеральной воды «Вольвик». Мужчина с винтовкой на боку торговал автомобильными аккумуляторами с крыльца христианского издательства. На заднем сиденье плакали дети. Миссис Тембо обнимала их.

– Тише, малышки, – говорила она. – Не плачьте, не плачьте.

По пути к штаб-квартире удостоверение Габи и форму DF108 проверили на пяти КПП. Солдаты заставили всех пассажиров выйти и подняли сиденья, чтобы убедиться, что они не везут взрывчатку, прежде чем открыть шлагбаум гостевой стоянки. Габи оставила Фарауэя отгонять воров, отвела Тембо, миссис Тембо, Сару, Этамбеле и После Дождей в фойе и потребовала встречи с кем-нибудь, кто имеет полномочия выдать выездную визу самому ценному репортеру «СкайНет» и его семье. Сорок минут спустя у какого-то офицера нашлось достаточно свободного времени, чтобы выйти и сообщить гражданским, что они находятся не в той штаб-квартире Восточно-африканских войск. Это была штаб-квартира стратегического командования. А им нужно было командование материально-техническим обеспечением, которое заняло учебный центр Церковной армии^[131] на Джогу-роуд.

Ландрис-роуд была перекрыта баррикадой из разбитых машин в том месте, где «фау» упала на автовокзал. Указатели объезда, вручную нарисованные на ржавых дверях, направляли машины на Пумвани-роуд. За четыре с половиной года трущобы разрослись, спустились к реке Найроби и переправились через нее. Трущобы никогда не становятся меньше. Они плохи, когда в них живут, и становятся еще хуже, когда пустеют. Многие хибары рухнули или сползли в реку, которая превратилась в болото из пластика, металлолома, дерева и мертвых животных.

На Керичо-роуд стоял блокпост. Два грузовика «ниссан» с зенитными пушками, прикрученными к кузовам – пикни, как их называли на улицах, – были припаркованы нос к носу, заставляя машины двигаться колонной по одному мимо мужчин с автоматами. Они были одеты в красно-фиолетовый чага-камуфляж, плохо сочетавшийся с футбольными тренерскими куртками. На флажках картеля, свисавших с антенн пикни, была нарисована черно-белая фуллереновая сфера футбольного мяча на зеленом поле. «Футбол, бакибол», – подумала Габи. Она знала их: «Сока-бойз»^[132], один из мелких картелей Спецов, сохранявший яростную независимость в то время, когда остальные заключали союзы и объединялись в силовые блоки. Демонстрация силы; адресованное премьер-лиге послание о том, что «Сока-бойз» могут стать ценными игроками, когда настанет время финального плей-оффа.

Спецы пропустили пикап, скрытый под горой дров. Габи достала пару крюгеррандов. «Лендкрузер» подполз ближе. Через блокпост проехал извергающий черный дым муниципальный автобус. Габи и не думала, что они до сих пор ходят.

– Спрячьте оружие, – прошипела Габи. – Тем, кто на заднем сиденье, принять испуганный вид.

– Это нетрудно, – сказала миссис Тембо.

«Сока-бой» в куртке с надписью «Грампус 11» подошел к открытому окну.

– Привет, мзунгу, – сказал он. – Какая у тебя яркая машинка. Не хочешь показать меня по телевизору, дамочка из новостей?

Вертолет возник над лачугами из ниоткуда, громкий и быстрый: большая военная «кобра» с надписью «ООН» на борту. При виде его «Сока-бойз» бросились к своим машинам. Вертолет развернулся в воздухе. Пикни рванули прочь. Вертолет попытался угнаться за ними в лабиринте шлакоблоковых многоквартирок. Через несколько минут Габи проехала мимо конвоя ооновских бронемашин, несшихся ей навстречу по Леман-роуд. Через два дня им предстояло покинуть город, но в эти два дня они все еще правили улицами и не терпели конкурентов.

– Это ведь здесь ты руководил хором? – спросила Габи, когда они подъехали к большой краснокирпичной церкви с красной жестяной крышей.

– Да, в церкви Святого Стефана, – сказал Тембо. – Но здесь больше никто не поет.

Штаб-квартира командования материально-техническим обеспечением Восточноафриканских войск ООН – бывший учебный центр Церковной армии – стояла прямо напротив церкви Святого Стефана. Вновь были проверены документы и аккредитации, и Габи провела семью в приемную и отказалась их уводить, пока не встретится с тем, кто занимается выездными визами. На этот раз ей пришлось прождать всего тридцать пять минут, прежде чем с ней, Тембо и Фарауэем переговорил порученец. Еще тридцать пять минут они ждали, пока он передавал прошение своему начальнику, и еще тридцать пять – пока начальник связывался с сотрудниками в приемной и решал, стоит ли ему разговаривать с этими гражданскими. Жена и дети Тембо сидели на пластмассовых стульях под окном служившего приемной временного здания и ужинали сэндвичами и горячим шоколадом из торговых автоматов. Фарауэй смотрел в окно и пил кофе. «Он из тех мужчин, – подумала Габи, – которые безотчетно принимают привлекающие женщин позы».

Начальник сказал, что не может одобрить прошение на основании одних только полномочий Габи. Фарауэй вступил в переговоры как заместитель администратора станции. Офицер продолжал сомневаться. Фарауэй позвонил Т. П. и передал офицеру свой сотовый. Габи посмотрела в окно, на солдат, сидевших на тротуаре у Джогу-роуд. Она увидела, как по дороге идет мужчина в мусульманской одежде, толкая перед собой что-то, похожее на собачью конуру на колесах. Габи помнила этого мужчину, эту тележку. Внутри должна была сидеть женщина, закутанная настолько, что видны лишь отражающие свет глаза. Несколько солдат протянули мужчине деньги. Он отказался их принимать. Габи смотрела ему вслед. «Он – часть той Кении, которая была, – подумала она, – которую я любила, но больше не могу найти, потому что она сделалась чужой и уродливой, как гниющая трущоба или женщина, горбящаяся в деревянной клетке».

Фарауэй положил на стол свой ПИМ. Из него выползали бумажные документы. Офицер ушел с ними на другой конец территории, мимо церкви к жилому корпусу, где занимались этими вопросами. Тембо перевел взгляд с Фарауэя на своих жену и детей. Некоторые из военных, проходивших через фойе, присаживались поболтать с красивыми дочурками Тембо.

Мужчина с клеткой снова шел по Джогу-роуд. Он миновал загорающих солдат. На этот раз они не предложили ему денег.

Офицер вернулся из жилого корпуса. Он выглядел запыхавшимся. Его белое лицо покраснело. Он уселся за стойкой дежурного и положил на нее две формы, чтобы Фарауэй их подписал.

Все, что происходило дальше, Габи воспринимала как отдельные, независимые фрагменты бытия.

Она увидела, как нищий в арабской одежде бежит по дороге со всей скоростью, на какую способен. Клетки при нем не было.

Она увидела, как солдаты вскочили с тротуара, когда он пробежал мимо них.

Она увидела, как Фарауэй отвернулся от стойки дежурного, сияя самой широкой своей улыбкой и сжимая по листу бумаги в каждой руке.

Она увидела белую вспышку, и огненный шар внутри белой вспышки.

Она услышала взрыв. Услышала так, словно он произошел в каждой клетке ее тела и вытряс из них свой смертоносный грохот.

Она увидела, как окно приемной влетело внутрь миллионом жалящих стеклянных насекомых. Увидела, как Тембо швырнул жену и детей на пол и как стекло пролетело у них над головами. Увидела, как Фарауэй упал и свернулся клубком, обхватив голову руками. Увидела, как сотрудники приемной прячутся под столами и стойкой от пролившегося на них дождем стекла.

Стоять осталась только она одна, как то хиросимское здание с куполом, над которым взорвался «Малыш»^[133].

Габи восприняла все детали в мгновение ока. Мужчина в арабской одежде лежал лицом вниз посреди Джогу-роуд. Бомба взорвалась в сотне ярдов от него. От деревянной клетки, в которой она была спрятана, не осталось ничего. Горели три грузовика; один из автобусов с беженцами перевернулся. Тела солдат разметало, как солому. Надо всем висела пелена необъятной тишины и замедленности. Потом в оставленное бомбой пространство немоты ворвался звук и послышались крики, вопли и шум горящих машин.

– Соберитесь! – крикнула Габи своей съемочной группе. – У нас работа.

Фарауэй впихнул экстренную визу в руки миссис Тембо и побежал за Габи.

Она была словно нейтрино. Проносилась сквозь уничтоженные машины и кучки шокированных людей, не взаимодействуя с ними, не позволяя их смятению и страданиям отвлечь ее от цели. Солдаты вытаскивали сослуживцев из покореженных машин; оттаскивали изломанные тела от луж горящего топлива. Габи пробегала мимо. Куски мяса и обгоревшей ткани сметали в канаву. Габи проводила по ним глазом объектива и двигалась дальше. Бойцы успокаивали кричащих друзей. Мужчина, сидевший рядом с лишившимся лица солдатом, кричал, и кричал, и кричал, чтобы доктор помог его товарищу. Санинструкторы перевязывали пострадавших. Вдалеке завывали сирены: приближались скорая помощь и пожарные. Габи ощупывала всё это взглядом камеры. Ее никто не видел. Пожарные заливали пеной горящие машины. Скорые помощи – гражданские и военные – лавировали между армейскими грузовиками и изрыгали травматологические бригады. На Габи, Фарауэя и Тембо до сих пор не обращали внимания. И лишь когда военная полиция прибыла, чтобы оцепить место взрыва, люди заметили, что среди них работает новостная бригада, снимающая худшие мгновения их жизней. Два белых шлема взяли Габи, Фарауэя и Тембо в клещи и вытолкали за кордон.

– Людоеды сраные, – сказал один из военных полицейских.

Габи его не услышала. Она заметила, что на место происшествия прибыл ооновский джип. Солдат отдал честь выпрыгнувшему из него мужчине и повел его мимо остовов и тел.

Габи знала этого мужчину.

– Шепард! – выкрикнула она. – Шепард!

Но она не могла докричаться до него сквозь вопли сирен и умирающих.

58

– Итак, я вынуждена узнавать, что Габи Мак-Аслан вернулась в Найроби, из спутниковых новостей, – сказала Оксана Телянина. В баре «Слон» до сих пор булькали самовары, но там, где когда-то горел очаг, стоял боксерский ринг. Фотографии женщин-кикбоксеров с их автографами конкурировали за место на стенах с иконами и фотографиями русских самолетов, а также мандалами и неоязыческими постерами. В подпольном кикбоксинге крутятся большие деньги, объяснила Габи сибирячка. А бар «Слон» стал последней остановкой для съезжающихся со всего мира субкультур, которые решили, что Чага – их надежда на будущее. Их разрисованные «огурцами» автобусы и мертвые транссахарские «лендроверы» были навалены пятиярусными грудами во дворе напротив. Перемены; даже в Оксане Теляниной. Ее английский стал лучше. Волосы – короче: четверть дюйма по всей голове. Больше татуировок: по груди раскинуло ветви тотемное древо просветления; в его веточках запуталась сотня крошечных татуировок-икон. Брутальная одежда с принтом под звериные шкуры, которая для Габи символизировала легкодоступное оружие и освященное временем насилие Найроби до падения.

– Они выяснили, кто это сделал? – спросила Оксана. Они сидели за столиком на веранде, выходившей на ряды Ан–72Ф. Кроме них да еще нескольких армейских вертолетов на дальнем конце аэродрома не осталось ничего; с тех пор, как Кеньятту закрыли для коммерческих рейсов, все большие самолеты переселились туда.

– Американцы пытаются убедить нас, что это была какая-то группировка исламских фундаменталистов, но у них всегда виноваты либо исламские фундаменталисты, либо наркотики. Я там была, я это видела; это был какой-то картель Спецов, демонстрирующий конкурентам, что ООН не может им помыкать. Они становятся смелее, сильнее. Свирепее. Пятнадцать погибших, по последним подсчетам.

– Если хочешь поселиться у меня дома, ты знаешь, где лежит ключ, – сказала Оксана. – Так ты, по крайней мере, будешь в безопасности, это охраняемая зона.

– До тех пор, пока ООН не уйдет. Спасибо, но я уже кое с кем живу.

– С кем?

– С Фарауэем.

Оксана попыталась принять мудрый вид, что непросто сделать, когда у тебя на голове всего четверть дюйма блондинистой щетины. У Габи промелькнула мысль, что она может быть одной из женщин, которые сегодня ночью выйдут на ринг.

– И так ли он хорош, как в слухах, которые о себе распускает?

– Он энергичный, догадливый, готов попробовать что угодно, у него отличная выносливость, но ему не хватает, э-э, утонченности.

Оксана фыркнула в пиво.

– Кандидат на Serbski Jeb?

Габи подавила дрожь. Она потеряла вкус к играм в связывание после родильного кресла в двенадцатом блоке. Быть слепой, быть глухой, ограниченной вкусом, обонянием, осязанием – но быть свободной. Она больше не станет отдавать или забирать контроль в сексе.

– Он достаточно в меня влюблен.

– А ты в него – нет.

– Он этого заслуживает, но я его совсем не люблю. Я подцепила дурную привычку – спать с друзьями. Я убеждаю себя, что они поймут, но они всегда понимают неправильно, и я причиняю им боль. Это не любовь, пытаюсь я им объяснить; это соприкосновение. Это доставление друг другу удовольствия. Это желание просыпаться утром в постели и чувствовать рядом чье-то тело. Это нужда в том, чтобы меня что-то коснулось, иначе меня не коснется больше ничто и никогда. Посмотри на меня; мне скоро тридцать. У меня появились седые волосы, мой метаболизм расшатан к черту – когда-то я лучше всего работала на диете из алкоголя, никотина и шоколада, а теперь мне стоит только взглянуть на еду, и она телепортируется ко мне в желудок – мои жопа и сиськи соревнуются в том, кто первым отвиснет до земли, а стиль жизни не позволяет мне осесть, не говоря уже о чем-то, напоминающем взрослые отношения. И вот я сплю с друзьями, потому что могу им доверять и нуждаюсь в том, чтобы чувствовать по утрам их тела, а они все в меня влюбляются и идут вразнос, когда застают меня в постели с каким-нибудь другим другом. Я хочу взрослых отношений с напряженностью и компромиссами и необходимостью чем-то жертвовать и получением взамен того о чем я никогда не просила и надеждой что когда мои волосы поседеют а сиськи отвиснут до земли рядом все еще будет кто-то кого я могу касаться по утрам. Я хочу, чтобы от меня чего-то требовали. Я хочу работать над любовью. Я хочу перестать быть свободной.

– Ты хочешь Шепарда, – сказала Оксана. Официантка в боксерской форме принесла еще пива. Это был не «Таскер», хорошего кенийского пива теперь было не достать, но оно было холодным, и хотя бы позволяло вообразить бредущего по взлетной полосе слона. – Больших болтов и крепкой водки!

Габи повторила тост.

– Я видела его сегодня на месте взрыва. Он меня не заметил. Как будто четыре с половиной года откатились назад и испарились. Я хочу его, я никогда не переставала хотеть его, но я боюсь, что, если найду его, он не примет ни моих извинений, ни меня.

– Как я тебе и говорила, когда мы в последний раз встречались в этом месте, все движется по кругу, – сказала Оксана. – То, что у нас отбирают, однажды к нам возвращается. Но, чтобы найти обратный путь, сначала нужно уйти.

– Ты эти афоризмы в рождественских печеньках, что ли, находишь? – съязвила Габи. А потом, понимая, что это прозвучало грубо, сказала: – Ты говорила мне, что умеешь заглядывать в сердца. Загляни в мое сердце; скажи, как все это там совмещается, потому что я уже не понимаю.

Оксана пересела на другую сторону стола, склонилась вперед и заглянула в глаза Габи. Глаза сибирячки были синими; синими, как озеро Байкал, синее которого нет на свете, и на мгновение, которое не было мгновением, Габи увидела десятитысячелетний лед тундры, который скрывался за ними и наделял их силой. Это была не брехня. Это никогда не было брехней. Сила была реальна.

– Ты хочешь, чтобы я сделала это за тебя, – сказала Оксана. Вертолет поднялся с дальнего конца аэродрома и шумно пролетел над баром. – Я не могу быть той, кто проложит путь. Ты хочешь, чтобы он тебя простил, но боишься, что он не захочет или не сумеет этого сделать, ведь эта надежда, что он тебя простит и сможет полюбить заново, была путеводной звездой твоей жизни. Твоя звезда переменилась, Габи, а ты этого еще не поняла. Ты до сих пор следуешь за старой звездой, а она уводит тебя прочь. Чтобы пойти за новой звездой, нужно смириться с тем, что она может тебя оставить, и твоя сила и вера вместе с ней. Ты смотришь на меня и гадаешь, не из тех ли я, кто невольно притягивается к тебе и влюбляется в тебя, ведь ты боишься этих людей, потому что и сама не можешь их не полюбить, хотя бы немного. Даже Фарауэя, которого ты якобы не любишь; ты боишься сделать ему больно. Ты любишь его. И меня любишь, но боишься того, чем я могу на это ответить. Ты не должна меня бояться. Я люблю тебя, чисто и нечисто, но мое место – рядом с тобой, а не под тобой, и какое бы ты ни приняла решение, я его поддержу.

– Я тебя не заслужила, Оксана, – сказала Габи. – И Фарауэя не заслужила, и никого из вас.

– Мы не всегда получаем то, чего заслуживаем. Видишь? – Оксана ткнула пальцем в темный горизонт вдалеке от сияния города. Габи поняла: она указывала на тусклую звездочку посреди созвездий Южного полушария: БТО, в трех месяцах пути от Земли. – Если что-то и доказывает, что мы не всегда получаем то, чего заслуживаем, то вот это. И Чага. Она наша, если у нас хватит смелости войти в нее и присвоить ее. Пойдем. Тут холодает, а первый поединок как раз начался.

В баре зрители сомкнулись вокруг ринга кольцом в десять рядов. Женщина из народа гирьяма, лоб и подбородок которой были унизаны бусинами шрамирования, выбивала дерьмо из мучительно красивой индианки с забранными в хвост длинными черными волосами. Мужчины вопили, завывали и сорили долларами, дойчмарками и крюгеррандами.

59

Они с Фарауэем ехали в пикни «Черных симб» в тени башен-инкубаторов к югу от терминали. «Черные симбы» одолжили Габи водителя, телохранительницу и стрелка. Стрелок стоял в кузове, обводя ряды вилл среднего класса стоявшим на вертлюге пулеметом. Он называл себя «Крутой К.» и носил дорогие панорамные солнечные очки. Телохранительницу звали Миссалуба. Ее бесила необходимость нянчить мзунгу с ее ручным черным членом. Она хотела быть в гуще событий, в Парклендсе^[134]. Водителя звали Моджо. Он гнал машину пугающе быстро, потому что ему сказали, будто он слишком стар для боев в Парклендсе.

Был день минус первый. Ночью кенийская армия отступила на позиции у Нгара-Роуд и Северной кольцевой, обороняя центр города. Объединенные Нации бело-синей лентой растянулись на десять миль вдоль дороги к аэропорту. Впервые за много недель не было слышно летающих над головой вертолетов. Все они охраняли связь с аэропортом. Северные пригороды были брошены, и Спецы делили их между собой. Пикни гонялись друг за другом по тенистым авеню. Пули крошили белую штукатурку принадлежавших докторам и бухгалтерам бунгало. Бронемашины ездили через сады, роняя деревья, давя детские горки и лазалки, взламывая патио и террасы. В бассейнах плавали тела. Городской парк покрылся щелевыми окопами. В попытке выкурить снайпера спалили начальную школу. От разбомбленного «Макдональдса» остались только золотые арки; дуэль на мортирах переместилась к католической церкви. За стратегически важные и тщательно обороняемые заправки велись напряженные бои.

Если бы не давнее знакомство, Папик никогда бы не выделил Габи пикни и людей. Теперь он был генералом Папиком из Центральной дивизии Старехе^[135] и командовал пехотой и легкими и тяжелыми механизированными группами. Он приказал пробиваться к терминали, расчищая путь от любых препятствий, чтобы обеспечить свободный доступ к Чаге. Они уже одолели половину пути. Ночью дивизия Старехе уничтожила «Сока-бойз», однако в конце Муранга-роуд окопались яростно сопротивляющиеся «Эбенки». Генералы Правой и Левой дивизий, чьей задачей была оборона флангов, отправляли на помощь в штурме всех бойцов, каких только могли выделить, но на них вели массированное наступление «Единый Христианский Фронт» с запада и «Альянс Ньяйо» с востока. Терминаль ежедневно подталкивала врага на пятьдесят метров ближе.

Пока его лейтенанты вызывали пикни и собирали команду, генерал Папик рассказывал о том, что случилось за четыре с половиной года после двенадцатого блока. Роуз была на фронте. Она больше не разводила собак для Чаги. Она командовала механизированным разведотрядом. Мзее три года как ушел в Чагу.

Папик всегда думал, что истинный дом старика был в этом ином мире. Он слышал, что Мзее работает с новыми иммигрантами в поселках «Черных симб», выраставших в десяти-пятнадцати километрах за терминалью. Там строилась великая нация. Быть может, в конечном итоге Мзее делал самую важную работу. Моран был мертв. Его повесили за убийство Бушбеби. В годовщину повешения Роуз ходила на его могилу и мочилась на нее. А сам он, Папик, король крутости, был воином. Совсем немного осталось тех, кто помнил это старое прозвище, а тех, кто осмеливался им пользоваться, – еще меньше. Ему хотелось бы вернуться в те времена, когда его так называли. Он не был уверен, что ему нравится быть генералом и внушать страх.

«Интересно, – подумала Габи, – посещают ли генерала сэра Патрика Лилли подобные сомнения».

– Раз уж ты должна что-то рассказать миру, расскажи ему правду о нас, – сказал Папик. – Мы сражаемся не из алчности, не за власть и не за территорию. А за то, чтобы открыть проход к Чаге и держать его открытым, чтобы путь всех, кто хочет туда войти или кому некуда больше идти, был безопасен. Мы сражаемся за наше будущее. Нашу нацию.

А потом он уехал на войну в своем персональном пикни. Больше Габи его не видела.

Но это все равно убийство, хотелось сказать ей. Убийствам нет конца, как и оправданиям, которые мужчины для них подыскивают. Я видела дюжину таких же крошечных войн, как твоя, генерал Папик, и слышала придуманные для них обоснования, и они так же убедительны и фальшивы, как твое. Настоящая причина в том, что мужчины воюют, потому что любят воевать. Создатели Чаги преодолели восемьсот световых лет, чтобы узнать, что значит быть человеком, и плохие новости с планеты Земля заключаются в том, что мужчин заводит убийство.

Моджо направил пикни к центру города. Он сделал это, потому что мог. Никто бы его не остановил. Никто бы даже не обратил на него внимания. Он мог колесить взад-вперед по Мой-авеню, мимо всех прочих Спецов, которые в любом другом месте вышибли бы ему легкие через спину – но только не здесь, потому что даже псам-падальщикам нужно место, где они будут обнюхивать и вылизывать друг другу задницы. Ему хотелось показать белой сучке и ее куску мяса, что «Черные симбы» завоевали уважение на улицах. Он играл в похотливые догонялки со скутером «ламбретта», на котором ехали две девушки. Он замедлялся рядом с ними, касался языком верхней губы, обгонял их. Они быстро вырывались вперед и морщили на него носы. Наконец он оставил их позади в трафике на Сити-Холл-Уэй. Габи смотрела, как сбоку от машины катится на тележке молодой попрошайка. Дизайн тележки был изобретательный – ящик для фруктов, привинченный к скейтборду. Внезапно он без предупреждения выехал на дорогу перед ними.

– Нищий! – взвизгнула Габи. Моджо ударил по тормозам. Парень на скейтборде исчез под украшением на капоте – когда-то оно было одним из тех вставших на задние лапы пластиковых львов, которыми лишенный чувства вкуса средний класс украшает воротные столбы. – О господи, ты его задавил.

Лицо парня поднялось над решеткой радиатора. Он стоял на ногах. Он улыбался. В руках у него было помповое ружье. Он распластался на капоте и выстрелил из обоих стволов в лобовое стекло. Грохот. Осколки. Кровь. Габи завопила, подумав, что умерла. Кровь и мясо, забрызгавшие ее правый бок, были чужими.

Скейтбордист скатился с капота и спрятался. Взвыл мотор «ламбретты». Сзади донеслись два ружейных выстрела. Скутер пронесся мимо. Его пассажирка достала из рюкзака ружье с пистолетной рукоятью. Она перезаряжала его, пока водительница разворачивала скутер для второго захода. «Ламбретта» объехала пикни, посылая выстрел за выстрелом в сторону пулеметчика. Заднее окно с обеих сторон заливала кровь. Миссалуба подхватила с пола свой «калашников» и распахнула дверь. Водительница «ламбретты» захлопнула ее ногой, проносясь мимо. Миссалуба едва не лишилась пальцев и лица.

Сбоку остановился большой синий «плимут» с откидным верхом. В нем сидели мужчины с прическами афро и большими пушками. Водитель и пассажир прицелились в Миссалубу, а те, что сидели сзади, выскочили наружу и выволокли ее на бетон. Скейтбордист и девчонка с ружьем вытащили из грузовика безликое тело Моджо, протащили Габи по залитому кровью винилу и затолкали на заднее сиденье «плимута». Человек в самой облегающей майке, какую доводилось видеть Габи, обыскал ее. Он поцокал языком и покачал головой при виде ее крупнокалиберного револьвера, как учитель-священник, нашедший в школьном портфеле вибратор. С неодобрением, но впечатленно. Миссалуба и Фарауэй стояли на коленях рядом с пикни. В затылки им упирались ружья скейтбордиста и девчонки с «ламбретты».

– Заберите ее, – приказал сидевший спереди пассажир, лысый вислоусый мужчина в круглых солнечных очках и длинном кожаном плаще. Девчонка с «ламбретты» пнула Миссалубу по почкам и быстро стянула ей руки пластиковым кабельным хомутом. Ее закинули в кузов синего «плимута».

– А с этим что? – спросил скейтбордист. Ему хотелось пристрелить Фарауэя. Ему очень хотелось его пристрелить. Разнести ему башку как арбуз, разметав красную мякоть и черные семечки мудрости.

– Оставь его, – приказал Кожаный Плащ. – Он родня. Уезжаем. Сейчас же.

Парень подбросил свой скейтборд, поймал его одной рукой и заскочил на заднее сиденье рядом с Габи. «Плимут» удымил прочь от расстрелянного пикни. Сити-Холл-Уэй была вся в крови, стекле и гильзах, и посреди всего этого стоял Фарауэй в своей ярко-оранжевой – цвет дня – куртке. «Ламбретта» подобрала свою пассажирку и, виляя, скрылась в трафике.

Лысый вислоусый мужчина в кожаном плаще повернулся к Габи.

– Доброе утро, мисс Мак-Аслан. Шериф Харан шлет вам поклон и просит обсудить с ним ваш долг.

60

Ее провели по главной лестнице. В какой-то момент пуля уничтожила один из обрамлявших дверь неоновых водопадов. Вышибала больше не стоял на улице, а оглядывал ее сквозь щель в металле.

В баре на балконе пахло потом, застарелым сигаретным дымом и той элитной остринкой, которая остается, когда характерные соединения дорогих парфюмов нейтрализуют друг друга. Горели потолочные лампы. Можно было разглядеть сигаретные ожоги на ковре. В белоплиточной яме ряды душевых головок поливали водой два с лишним десятка голых мужчин, лениво намыливавших друг друга. Габи, как всегда, задалась вопросом, где клуб «Каскад» покупает воду.

Харан сидел на своем троне в кабинете со стеклянным полом, куда вела лестница, обозначенная на двух языках как служебная. Кожаный Плащ и Скейтбордист усадили Габи в стоявшее перед ним кресло и встали у двери. Они не думали, что она может попытаться сбежать. Им просто хотелось выглядеть устрашающе. Харан велел одному из них принести Габи влажную салфетку, чтобы вытереть с лица кровь и мозги. Когда ее вид перестал вызывать у него тошноту, он заговорил:

– Я разочарован. Правда. Я вынужден узнавать, что ты вернулась в мою страну, из третьих уст. Габи, я-то думал, что ты первым делом свяжешься со своим старым другом и союзником.

– Ты убил «Черных симб». Ты убил их, сука. У них даже шанса спастись не было.

Харан откинулся на спинку своего трона из черного дерева и воззрился на сидящую перед ним женщину.

– Мы на войне, Габи. Ты и сама это понимаешь, раз выбрала сторону.

Габи развернулась в кресле и бросила обвиняющий взгляд на Скейтбордиста.

– Он хотел застрелить Фарауэя. Он хотел разнести ему голову.

– Фарауэй свой, – сказал Кожаный Плащ. – Я ему не позволил.

– Однако это было весьма невоспитанно с его стороны, – отметил Харан. – Мой брат по племени. Плоть от плоти моей. Хочешь, я его убью в знак извинения?

Он сделал бы это, она знала. Это была бы невеликая цена за то, чтобы причинить Габи моральные терзания.

– Я не хочу новых убийств. Я устала от убийств и смертей, понял? Я устала от того, что это всегда самое легкое решение.

– Вот так, Симеон, – сказал Харан. – Теперь ты обязан мзунгу жизнью.

– Что тебе нужно, Харан?

– Как всегда сразу к сути, Габи. Хорошо. Кланам конец. Восточноафриканский телепорт на последнем издыхании. Сеть агентов, оперативников и исполнителей рухнула. На мои услуги больше нет спроса. А следовательно, согласно законам экономики, я должен перенести свою деятельность туда, где есть и рынок, и материалы.

– Ты хочешь сбежать.

– Я говорю с тобой, не испытывая ни стыда, ни чувства вины. Я хочу сбежать. И сбегу.

– И оставишь Момби разгребать дерьмо.

– Момби считает, что в новой Кении будет место для таких, как мы. Мне всегда не хватало ее патриотической страсти. И, возможно, ее видения. Но я знаю, что в этой новой стране для Харана места не будет. Я сбегу. Ты меня вытащишь.

– Ты расстреливаешь людей посреди Сити-Холл-Уэй ради слабого шанса, что я каким-то образом вывезу тебя в чемодане? Клевая шутка, Харан.

Он размял пальцы. Габи услышала, как хрустнули суставы.

– Прости, что не смеюсь, Габи. Новостные агентства получали у ооновцев выездные визы для своих людей. Думаю, еще возможно подать позднее прошение прямиком командованию Восточноафриканских войск.

– Если ты так много об этом знаешь, то должен знать, что без заявления управляющего станцией это невозможно.

– Габи, я пока что воздерживался от упоминаний об этом, но, кажется, мне стоит напомнить, что ты была вынуждена покинуть эту страну, не расплатившись по счетам. Ты наверняка помнишь о значительном вложении средств, которое я сделал, чтобы ты смогла обнародовать информацию о двенадцатом блоке; вложении, ожидать процентов с которого, как мне кажется, вполне резонно.

– Ты требуешь ответной услуги.

– За тобой долг, Габи. Я ожидал, что с получением новой визы могут возникнуть проблемы, и вполне удовольствуюсь визой, уже выданной кому-то другому.

– Вот теперь ты точно шутишь.

– Показать тебе, как работает мое чувство юмора? Пожалуй что да. – Харан кивнул Кожаному Плащу. Они со Скейтбордистом вышли из кабинета со стеклянным полом. Их не было несколько минут. Харан сидел неподвижно, глядя на Габи поверх сложенных домиком пальцев. Будь у Габи сигарета, она затушила бы ее об его глаз. Когда она услышала на лестнице шаги исполнителей, они показались ей тяжелыми, обремененными.

Они внесли в кабинет Миссалубу, телохранительницу из «Черных симб». Ее раздели до трусов и приклеили эпоксидкой к листу меламиновой пластмассы. Они прислонили ее к стене кабинета. Она боролась, но смоляная хватка была неодолима. У нее были склеены губы.

– Оставайся в кресле, Габи, – сказал Харан. Кожаный Плащ зашел ей за спину, чтобы обеспечить послушание. Харан открыл ящик стола и достал оттуда предмет, который положил на столешницу из черного дерева. Это был мощный строительный степлер. Габи видела, как ее отец сооружал с помощью такого заборы из сетки. Он мог вогнать полудюймовую скобу в сосновый столб.

– Сделай ей больно, – приказал Харан.

Скейтбордист взял степлер и подошел к женщине, приклеенной к листу. Прижал степлер к ее левому соску. Нажал на рычаг. Миссалуба застонала и попыталась забиться на меламиновом листе, но смола не позволяла ей шевелиться.

– Я выберусь отсюда, Габи. Ты достанешь мне визу.

– Иисусе. Блин. Харан, я не могу отдать тебе чужую визу, они же все с фотографиями.

– Сделай ей больнее.

Скейтбордист прошил Миссалубе второй сосок и вогнал по скобе в каждую из ладоней. Габи взвыла так, словно их забивали в ее собственное мясо.

– Почему ты не хочешь помочь этой женщине? – спросил Харан. – Потому что она черная? Или потому, что она африканка и ее жизнь дешевле европейской? Или потому, что у нее нет детей? Ты, должно быть, сильно ее ненавидишь, раз позволяешь ей так страдать.

«Она важна, – подумала Габи, опустив голову. – Но и люди, которых ты требуешь предать, тоже. Мне приходится выбирать между злом и злом, а я слишком белая, слишком европейка, слишком бездетная, чтобы суметь сделать этот выбор».

Она уткнулась взглядом в собственные ноги и покачала головой. Волосы завесили ей лицо – защитная вуаль.

– Что ж. Сделай ей очень больно.

Скейтбордист, улыбаясь, выстроил аккуратный, через два сантиметра, ряд скоб на теле Миссалубы, ото лба до лонной кости. Габи сорвалась с кресла, рыча и беснуясь. Кожаный Плащ толкнул ее обратно. Скейтбордист работал методично. Когда «черная симба» разорвала кожу губ в крике страдания, он оторвался от дела, чтобы сшить их скобой. Габи бросала в его сторону все возможные ругательства и проклятия, но Скейтбордист продолжал жать на рычаг, продолжал улыбаться. Его член стоял колом. Закончив вертикальный ряд, Скейтбордист принялся за ее груди. Он выругался, когда после первой у него закончились скобы и ему пришлось зарядить новые. «Черная симба» уже не кричала. Она тихо висела на меламиновом листе, обезумев от боли.

– Прекратите, – прошептала Габи. Она не могла смотреть на то, что было приклеено к белому меламиновому листу. – Спасите ее. Помогите ей.

– Боюсь, ты немного запоздала с этой просьбой, – сказал Харан. Он наблюдал за медленным распятием без какого-либо интереса или возбуждения. – Все, что ты можешь сделать, – это решить, когда прекратятся ее страдания. Ее смерть в твоих руках. Надеюсь, тебе хватит смелости подарить ей ее быстро.

Габи заглянула в глаза девушки. Посмотри, чему ты позволила со мной случиться, говорил взгляд Миссалубы. Посмотри на мое чудесное тело, в котором мне нравилось жить, которое было так красиво и полезно; посмотри, как его изуродовала твоя трусость, – теперь оно способно лишь на то, чтобы умереть. Все, чем я жила эти двадцать лет, испорчено и растрачено, все, чего я хотела и о чем мечтала, продано задешево из-за тебя.

– Убей ее! – выкрикнула Габи. – Ради бога, убей ее. Я принесу тебе визу. Я принесу тебе визу Фарауэя. Господи Иисусе, прости меня.

– Очень хорошо, Габи, но этого недостаточно. Для управления новой сетью мне нужны мои верные помощники. У кого-нибудь в твоей организации должна быть групповая виза. Иждивенцы? Члены семьи? Родственники?

Габи уронила лицо в ладони.

– Тембо, – прошептала она. – Он вывозит семью. О господи Иисусе, что я делаю?

– Где я могу его найти?

Она написала адрес на поданной Кожаным Плащом бумажке.

– Не смей их трогать. Если ты их тронешь, ублюдок, я тебя отыщу и убью так же медленно, как ты убил ее.

Харан взглянул на бумажку и передал ее Скейтбордисту.

– Не надо мелодрамы, – сказал он Габи. – Ты ничего не сделаешь. – И обратился к своему помощнику: – Это семейный человек. Убедить его будет легко. Тебе не нужно применять силу ни к нему, ни к его родным. Хватит и угрозы.

Скейтбордист ушел исполнять свою миссию. Габи запрокинула голову, моля хоть какого-нибудь бога сжечь ее вырванную с корнями душу. Она закрыла глаза.

– Харан. Твоя часть сделки.

Она услышала два коротких выстрела. В замкнутом пространстве кабинета они оглушали. Когда Габи осмелилась открыть глаза, она осталась одна в комнате со стеклянным полом.

Они оставили ее наедине с ее отвращением, страхом и виной. Двери не были заперты. Вина удерживала ее в плену. Габи думала о жизни, которую оборвала. Она убила эту девушку, когда позволила первой скобе войти в ее тело. Она всегда считала себя одной из тех отважных и чистых, кто так ненавидит насилие, что скорее умрет, чем убьет. Как легко были развеяны ее иллюзии. Бездействием можно убить точно так же, как и действием. Молчанием можно убить точно так же, как и словами. Можно убить добрыми намерениями и любовью к друзьям. Можно убить, убедив себя, что дьявол – никчемный счетовод.

Она представила себе, как Скейтбордист приходит в людный дом в двух улицах от терминали. Она увидела миссис Тембо, и Сару, и Этамбеле, и После Дождя. Она увидела, как Скейтбордист стоит среди них и обещает сотворить с ними ужасные вещи и как дети визжат от ужаса.

Ее вырвало на стеклянный пол. Она желала умереть, если этим можно хоть что-то исправить. Но это было не так. Смерть никогда ничего не исправляла. Насилие порождало только новое насилие. Габи Мак-Аслан был вынесен приговор: предательница и убийца.

Когда ее нашли, она лежала на стеклянном полу рядом с засохшей рвотой и смотрела в потолок. Кожаный Плащ и Скейтбордист вздернули ее на ноги. Она покорно спустилась с ними в бар и прошла служебными коридорами к кафе на террасе, окружавшей дворик с садом. Клиентов сегодня не было. Официанты в белых пиджаках и с серебряными подносами испарились. Медленные вентиляторы на потолке не вращались, фонтаны в саду молчали. Харан сидел за большим бамбуковым столом со стеклянной столешницей, на котором стояла эфиопская шкатулка для Библии – та самая, за изящество которой пять лет назад Габи отдала половину зарплаты, чтобы вторую половину спрятать внутрь. Напротив Харана сидела Момби; по бокам от нее стояли ее девочки в кружевах и черной коже. За минувшие годы Момби стала не просто огромной, а чудовищной. Теперь она была луной, спутником в черном шелке. Она кивнула Габи, когда помощники Харана усадили ту за стол. Кожаный Плащ остался стоять возле нее, а Скейтбордист сел рядом с Хараном.

– Рад сообщить тебе, что информация была получена и теперь проходит обработку, – сказал Харан.

– И кому для этого пришлось насажать скоб в лицо?

– Как я уже говорил, семейные люди мудры. Ты должна была знать, что я не причиню вреда ребенку.

И кем же тогда была Миссалуба из «Черных симб»? Если трущобные воительницы начинают казаться юными – значит, ты постарела.

– Я получил то, что мне было нужно. – Харан улыбнулся своей рептильной улыбкой. – Твой долг выплачен. Наше сотрудничество закончено. Ты можешь уходить.

Скейтбордист протянул Габи шкатулку для Библии.

Габи набрала воздуха в грудь.

– Ты знаешь, что он собирается сделать, – сказала она Момби. Большая женщина искоса взглянула на Габи, но не ответила.

– Габи. Будь мудра. Будь благодарна. Будь свободна. Пожалуйста, уходи, – сказал Харан. Скейтбордист все еще протягивал ей шкатулку.

– Знаешь, что за информация ему была от меня нужна?

– Габи, пока ты была моей клиенткой, ты находилась под моей защитой. Теперь ты ею быть перестала, и это обязательство подошло к концу. Джексон, пожалуйста, сопроводи мисс Мак-Аслан на выход.

Кожаный Плащ откинул полу своего кожаного плаща, чтобы достать пистолет. Габи оказалась быстрее. Она засадила ему кулаком по яйцам, а когда он согнулся, завладела пистолетом. Нашла предохранитель, взвела курок и прицелилась, сжав рукоять обеими руками, Харану в голову. Скейтбордист бросил шкатулку и выхватил свою пушку. Она была большой. Он был хладнокровен и улыбался. Он мог целиться в белую женщину одной рукой и не дрожать. Но он опоздал на одну секунду, и теперь это было противостояние, а не чистая ликвидация.

– Харан, прикажи ему убрать пушку. Прикажи ему положить ее на стол. Я могу тебя убить. И убью.

– С удовольствием сообщаю, что ты удивила меня, Габи. Я впечатлен. Но что это доказывает? Может, я и умру. Ты точно умрешь. Лишние смерти, Габи. Ненужные смерти.

Габи облизала губы. Язык был таким сухим, что прилипал к нижней губе.

– Ты знаешь, что он тебя бросит, – сказала она Момби. – Та информация, которую он от меня хотел; это выездная виза. Чтобы ее заполучить, он вынудил меня предать друга и его семью. Он улетает отсюда завтра, Момби, последним самолетом. Он оставляет тебя выплывать самостоятельно. Ему насрать, Момби. Все, ради чего вы вместе работали, все то доверие, которого вы добились, для него ничто. Он ценит только свою шкуру. Он сбежит, а ты можешь катиться к черту.

– Габи, ты мне наскучила, – сказал Харан. Кожаный Плащ кое-как поднялся на ноги; его лицо искажала тестикулярная агония. Харан жестом велел ему убираться прочь от Габи, прочь с линии огня Скейтбордиста. – Она, разумеется, лжет.

– С чего бы мне лгать, Момби? Он меня отпустил, так зачем мне оставаться тут и подставляться под его пули ради лжи? Он бросает тебя, Момби. Ты не можешь ему доверять.

Пистолет в руке Скейтбордиста был неколебим и прям, точно смерть и правосудие. Харан взглянул на прекрасную эфиопскую шкатулку на стеклянном столе.

– Убей ее, – приказал он.

– Нет.

Девочки Момби были ужасно быстрыми. Одна прицелилась в Скейтбордиста, другая – в Кожаного Плаща. У Габи болели руки, но она не отводила мушки от переносицы Харана.

– Я этого не позволю. Верни визу ее друга, – сказала Момби.

– Ты веришь слову этой белой суки больше, чем моему? – осведомился Харан.

– Да, – ответила Момби. – Верни ей бумаги, или я убью твоих людей, а мзунгу пристрелит тебя на месте.

Харан улыбнулся. Как будто с черепа облезла кожа.

– Принеси визу, – велел он Кожаному Плащу. И перевел взгляд на Момби. – Вот теперь ты показала себя той дурой, которой была всегда. Здесь для нас ничего нет, неужели ты не понимаешь?

– Дурак тот, кто думает, что сможет убегать от Чаги вечно, – сказала Момби. – В конце концов она тебя догонит. Вот почему ты останешься со мной, Харан. Ты войдешь со мной в Чагу. Там растет новая сеть; она свита из фуллеренового углерода, а не из оптоволокна, но все равно способна накормить рыбака, знающего, как ее закинуть и как вытянуть ее богатый улов. Ты будешь работать со мной, Харан. Мы вернем себе все, что было у нас отнято. Наш успех превзойдет все наши мечты о величии. Будущее – там. Остаться – значит быть оттесненным в прошлое. Здесь ты ничего не добьешься, Харан. Здесь не осталось ничего, кроме того, что было уже сотню раз. Тебе стоило бы поблагодарить меня за то, что я все еще тебе это предлагаю, хотя ты и собирался меня предать.

Кожаный Плащ аккуратно положил на стол два бумажных листка.

– Убери их в шкатулку, – сказала Габи. – И отдай ее мне.

– А теперь уходи, – сказала Момби. – Увези своего друга из страны, раз он решил, что должен уйти. Харан не причинит тебе вреда. Теперь ты под моей защитой.

Габи взяла эфиопскую шкатулку одной рукой и осторожно попятилась по балкону. Пистолет уже мотало из стороны в сторону. Боль в правой руке была невероятная.

– Уходи! – приказала Момби.

Габи развернулась и побежала. Она пробежала через служебные помещения и через клуб «Каскад», где работники бара мыли стаканы, а мальчики резвились в яме. Она пробежала по крутым ступенькам лестницы. По ним поднимался клановец. Габи завопила на него, замахала пистолетом. Он распластался по стене, Габи вырвалась на улицу и увидела, что по ней продвигается фаланга пикни в камуфляжной раскраске и перекупленных у армии бронетранспортеров.

Она замерла. Машины замерли. Ветер колыхал украшенные львиной головой флаги «Черных симб» на их антеннах. Дверь переднего пикни открылась. Наружу выпрыгнул чернокожий мужчина в флуоресцентной оранжевой куртке.

– Похоже, тебе не нужны прискакавшие из-за холма Джон Уэйн и Седьмая кавалерия, – сказал Фарауэй. – Но я думаю, что они все равно прискачут из-за холма, потому что им нужно бороться со злом.

Габи подбежала и врезалась в него, как штрафной удар с края вратарской площадки. Фарауэй обнял ее. Он всегда был лучшим вратарем, чем позволяла его крутость. Он увлек ее прочь сквозь боевое построение наступающих на клуб «Каскад» «Черных симб».

– Она у меня, – сказала Габи, протягивая шкатулку. – Виза. Она у меня. – И тут ее затрясло. Фарауэй успел поймать шкатулку. Он вывел Габи на главную улицу и сквозь толпы зевак, надеявшихся увидеть кровь, пробился к кофейному киоску. Он купил ей сладкую кенийскую масалу и сидел с ней на тротуаре, пока она не смогла заговорить сквозь дрожь. Он осторожно вытащил из ее руки пистолет, оглядел его и отложил в сторону.

– Я выбралась, Фарауэй, – прошептала Габи. – Я забрала визу Тембо. Момби заставила его отдать ее мне. Не дай им убить Момби, она мне помогла. С Хараном пусть делают что захотят.

С другой стороны улицы послышался грохот тяжелого автоматического оружия, которому ответило короткое глухое тявканье ружей и пистолетов.

61

День Ноль.

Толпа у ворот на дороге к аэропорту была самой жуткой в жизни Габи, но она сумела протолкнуть «лендкрузер» с его пассажирами сквозь нее, мимо солдат, которые, судя по виду, понимали, что долго им периметр не удержать. Она думала, что стоит им оказаться в аэропорту, как все исправится. Она ошибалась. Толпа в зале вылетов была еще хуже.

Они стояли в вестибюле между внутренней и внешней дверью. Тембо стискивал свою визу. Миссис Тембо стискивала После Дождей. Сара стискивала свою лучшую куклу; Этамбеле стискивала любимую игрушку – свалявшийся мохнатый пенал. Они стояли с приколотыми к одежде удостоверениями личности и смотрели на толпу. В этом было что-то религиозное: так много людей так близко друг к другу в таком замкнутом пространстве. Души, втиснутые в ящик из стекла и бетона, ожидали исхода или суда.

– О господи, – сказала Габи.

Несомненно важные объявления по громкой связи оставались неуслышанными и непонятыми из-за вавилонского столпотворения голосов в зале. Люди были слишком притиснуты друг к другу, чтобы им подчиняться.

– Там у стойки регистрации люди в белой униформе, – сказал Фарауэй. – У нас с собой камера – может, получится снова сыграть на том, что мы – съемочная группа.

– С детьми и багажом? – спросила Габи. Она набрала в грудь воздуха, чтобы приготовиться к уничтожению толпой. Фарауэй нырнул в давку, потрясая камерой стоимостью сто тысяч шиллингов, словно полицейской дубинкой. Тембо с семьей пристроились у него в кильватере. Габи шла в арьергарде, размахивала микрофоном и орала: «Съемочная группа „СкайНет“! Пропустите, пожалуйста!» Фарауэй так улыбался, отпихивая тебя локтем от стойки регистрации, что казалось, будто он оказывает тебе личную услугу.

– Пятеро пассажиров, – сообщил он одетой в белую ооновскую униформу женщине, которой было наплевать, что люди лезут без очереди, лишь бы ее собственный билет никуда не делся из заднего кармана штанов. Она проверила выездные визы и вывела информацию на свой монитор. Делала она это так долго, что Габи захотелось выволочь ее из маленькой будки и нажать кнопку – любую кнопку – которая хоть что-то сделает. Женщина долго изучала слова на мониторе, и еще дольше – визу. Потом взяла паспорт Тембо и разглядывала его дольше всего. Она сверила имена жены и детей Тембо с паспортом, выездными визами и монитором. Она сравнила фото на удостоверениях с паспортом, визами и монитором. Потом жестом велела поставить сумки на весы. Улетающим гуманитарными рейсами дозволялось взять с собой по одной единице багажа на человека, неважно, взрослого или ребенка. Тембо и миссис Тембо ухитрились уместить все в два больших чемодана, которые тащили волоком, и рюкзак Сары. Этамбеле не хотела оставаться в стороне, и поэтому тоже взяла рюкзачок – маленький тканевый, сшитый миссис Тембо. В нем лежали одежки ее кукол, одно платье и умывальные принадлежности. Габи думала, что у нее не получилось бы быть настолько безжалостной с личными вещами. Ее профессиональным девизом было «Мало возьмешь, мало оставишь, мало потеряешь». Женщина из ООН смотрела на багаж, но ни взвешивать его, ни наклеивать бирки, похоже, не собиралась.

Габи готова была заорать.

Фарауэй готов был огреть женщину камерой.

Тембо переминался с ноги на ногу.

Миссис Тембо была одержима страхом, который начался со Скейтбордиста и не закончится до тех пор, пока она не вдохнет ароматные ветерки Занзибара.

Сара и Этамбеле были на грани слез.

Женщина за стойкой покопалась в коробке резиновых штампов, выбрала один и осмотрела. А потом, так внезапно, что все едва успели это разглядеть, проштамповала визы, наклеила бирки на багаж и распечатала посадочные талоны.

Тембо просиял, как будто его лба коснулся Иисус. Миссис Тембо обняла его, детей, Фарауэя и даже Габи. Фарауэй повел всех к выходу на посадку.

На летном поле крылом к крылу стояли большие тяжеловозные «Антоновы»; в их грузовые отсеки сматывались черные нити беженцев. Синие шлемы с планшетами жестами направляли людей вдоль края площадки. Потоки горячего воздуха от таксирующих самолетов трепали волосы Габи. Тембо и Фарауэй сражались с чемоданами. Миссис Тембо прижимала к себе драгоценные посадочные талоны даже крепче, чем После Дождей. Сара и Этамбеле целеустремленно шагали вперед со своими рюкзаками.

Синий шлем остановил очередь, пока самолет выезжал с места стоянки на рулежную дорожку. Он проверил выездную визу Тембо и журналистские удостоверения Габи и Фарауэя и сказал им идти к следующему самолету. Это оказался маленький АН–72Ф. На боку у него кириллицей было написано название. «Достоинство». Габи поняла, что теперь все будет хорошо. Она могла доверить их опеке Оксаны, бритоголовой турбинной ангелицы-шаманки. У трапа стояла женщина, собирающая посадочные талоны. И Габи осознала, что это конец. Они покидали ее. Она обняла Тембо.

– Ты – лучший чертов оператор, какой у меня был! – прокричала она. – Я буду скучать по тебе до смерти.

– Смерти нет! – крикнул в ответ Тембо. – Иисус ее победил, десять – ноль. И мы с тобой еще встретимся.

– Спасибо, что спасла нас один раз, а потом – второй, – сказала миссис Тембо.

«Вот как надо это воспринимать, – подумала Габи. – Двойное спасение. Так твое испытание и смерть девочки из „Черных симб“ не будут напрасными».

Фарауэй обнял притворно возмутившуюся миссис Тембо и детей, а потом Тембо. Он прижимал своего дорогого друга к себе очень долго, как человек, который знает, что видится с этим дорогим другом в последний раз.

– В Занзибаре будет хорошо! – прокричал он. – Там, на острове пряностей, рай на земле. Может, не твой рай, но мой рай. Солнце, песок, прохладные пальмы, прохладное пиво, теплые ночи, горячие-горячие большегрудые женщины, которые пахнут корицей и гвоздикой. Прислушайся – они плачут по твоему огромному дару, Тембо.

Тембо с семьей отдали женщине талоны, и поднялись по трапу в брюхо большого самолета, и скрылись из виду. Габи с Фарауэем отошли и дождались, пока самолет заполнится и поднимут трап. Они прикрыли уши от ошеломительного рева одновременно пробудившихся лотаревских двигателей^[136]. «Достоинство» пришло в движение. До этого момента Габи не была уверена, что Тембо с семьей в безопасности. Она помахала, зная, что ее практически наверняка не увидят. Самолет вывернул с рулежной дорожки, разогнался и взлетел.

– Ах, – сказал Фарауэй, глядя, как дымный след разворачивается над далекими небоскребами Найроби. У него был голос человека, ощутившего, как отмерла часть его тела.

– Ты с ним еще увидишься; ты, в конце концов, заместитель администратора его станции.

– Я с ним уже не увижусь. Я не полечу в Занзибар. Я принял это решение уже давно, Габи. Я рассказал тебе о нем тем вечером в доме Тембо, когда мы с ним пытались сделать из тебя африканку: когда настанет время, я попытаю счастья в Чаге. Я не сбегу. Чага – это будущее. Это Кения, какой она должна быть. Я хочу быть частью этого. Тембо должен заботиться о детях; он принял правильное в своем случае решение. Но я – какое же это будет будущее без несравненного Фарауэя?

– Умеешь ты выбирать моменты.

– Для некоторых признаний удачного момента не бывает. – Он улыбнулся. Габи не могла этому противостоять. – Уж конечно ты понимаешь, что я оставался здесь так долго только из-за надежды, что мне представится шанс фики-фики женщину моей мечты. И теперь я отправлюсь в новый мир счастливым – ведь скольким мужчинам на свете довелось заставить женщину своей мечты выть, как шакал?

– Ах ты. – Она игриво стукнула его.

– Габи, я знаю, что ты меня не любишь. Мне не нужно, чтобы ты меня любила. Как я и сказал, я счастлив. Мне не больно от того, что ты до сих пор любишь Шепарда – я видел, как ты прячешь лицо каждый раз, когда слышишь его имя. Я слышал, как ты кричала его имя, когда на Джогу-роуд взорвалась бомба. По крайней мере, тебе хватало такта не кричать его, когда моя бомба взрывалась в тебе. Послушай – я такой хороший парень, что расскажу тебе, где его можно найти. Он в «Кеньятта-центре». Они устраняют последние следы присутствия ЮНЕКТА. Поспеши. Может, ты еще успеешь поймать его, пока он не уехал сюда.

Она обнаружила, что бежит.

Она обнаружила, что несется по неожиданно пустому залу прилета – бегущая женщина и десять уборщиков, вальсирующих с поломоечными машинами на мозаичном полу.

Она обнаружила, что натягивает свой жилет цвета дня, c бибиканьем пробиваясь сквозь толпу беженцев за главными воротами. Она понадеялась, что никого не задавила, устремляясь в полосатом, как зебра, «лендкрузере» к распустившемуся подсолнуху башни «Кеньятта-центра».

По бокам от входа в центр стояли два польских вертолета «Сокол». Их окружали белые ооновские грузовики. Передвижной кран пытался снять с постамента бронзовую эмблему ЮНЕКТА-Африка. Люди суетливо, точно строящие город термиты, вбегали и выбегали из дверей с тележками, полными документов и картотек. На полпути через площадь Габи остановил кордон солдат.

– Пресса, – сказала она, помахав формой DF108 перед лицом солдата и указав на свой оранжевый жилет. Солдат вежливо преградил ей путь. Поразительно, что нации дают подобным людям право убивать от их имени. Золотой поток крюгеррандов вылился из сумочки ей в ладони.

– Ну ладно. Сколько?

Хватило двух.

Она сцапала за рукав гражданскую погрузчицу и развернула ее к себе так, что папки с документами разлетелись по разноцветной плитке площади.

– Доктор Шепард. Где он?

Женщина нахмурилась. Габи оставила ее подбирать разбросанные папки и задержала высокого сикха с приколотым к тюрбану юнектовским бейджем.

– Доктор Шепард. Мне нужно его найти.

– Пятнадцатый этаж.

На этот раз, как и в то первое утро, когда она стояла, пораженная, в этом просторном фойе, ощущая себя частью великой незримой общности, никто не обратил на Габи никакого внимания. Она нажала кнопку лифта, нажала еще раз, хлопнула по ней трижды, как будто это заставило бы его приехать быстрее, но лифт только поднялся выше, и продолжил подниматься, и Габи воспользовалась лестницей. После пяти этажей она, хватая воздух ртом, привалилась к подоконнику. Мысль о том, что Шепард заканчивает дела наверху и нажимает кнопку вызова, чтобы спуститься, придала ей сил еще на пять этажей. Задыхаясь, с колотящимся о ребра сердцем, она прислонилась лбом к стеклу. Ей был виден незаметно изгибающийся горизонт событий пересекающей северные пригороды терминали. Столбы башен-инкубаторов, каждая высотой с «Кеньятта-центр», скрывались вдали, как сторожевые вышки какого-то чудовищного бастиона. Фарауэй уйдет туда, как сделал до него Джейк. Неужели Чага заберет всех мужчин, которые были ей дороги? Тембо. В конце концов она помогла Тембо. С детьми все становится иначе, сложнее. Габи видела столбы дыма, поднимающиеся над городом. Там были пожары. Убийства. Она подумала о возмездии, которое «Черные симбы» обрушили на Харана и его клан. Она видела дым над сожженным клубом «Каскад», но не знала, что сталось с Хараном. Она надеялась, что он умер, а Момби уцелела, чтобы пересечь границу и уйти в разноцветные земли за ней.

Габи закрыла глаза, приказала сердцу замедлить бой.

Шепард.

Она пинком распахнула дверь на пятнадцатый этаж и упала через порог.

– Боже, – прошептала она. – Я умираю.

Габи поднялась и побежала по изгибающемуся коридору, открывая все попадающиеся на пути двери с воплем «Шепард!» Комнаты были одинаковыми: клин ковра, стеклянная стена и покинутая офисная мебель из стальных трубок.

– Шепард!

Возможно, она разминулась с ним. Возможно, она навернула по этому коридору уже десяток кругов. Куда подевались все люди? Сикх сказал, что они здесь, наверху, очищают пятнадцатый этаж. Они закончили. Спустились вниз. Площадка лифта. Возможно, они до сих пор загружают документы в лифт. Проверь ее. Она проверила и увидела, как закрываются двери лифта, набитого пассажирами с картонными коробками в руках. И в первом ряду. Ровно между смыкающимися дверьми. Глядящий прямо на нее.

– Шепард!

Он узнал ее. Его глаза изумленно округлились. Он открыл рот. Он подался вперед. И двери закрылись перед ним. Габи взвыла и саданула ребром ладони по кнопке вызова. Светящиеся цифры над дверью начали стремительный обратный отсчет и внезапно остановились на восьми. Габи ломанулась с площадки лифта обратно к лестнице. Пятнадцатый. Четырнадцатый. Спускаться легче, чем подниматься, но ненамного. Гравитация в центральном лестничном колодце так сильна. Не смотри между перилами. Тринадцатый. Двенадцатый. Поворачивая к одиннадцатому, она выглянула в окно и остановилась как вкопанная.

Огромная штуковина с крыльями летучей мыши летела неслышно, как потаенное желание, над задымленной панорамой Найроби. Она не казалась естественной в воздухе; она как будто сражалась с воздушными потоками, уклонялась от них, кренясь, пикируя и выворачивая свои кожистые крылья. Она летела на духе противоречия, и поэтому Габи с неколебимой уверенностью поняла, что она врежется в башню. Врежется в девятый этаж, двумя пролетами ниже. Она знала, что не успеет. Она стояла на площадке одиннадцатого этажа и смотрела, как «фау» растет, заполняя собой все поле зрения. Перепончатые крылья затмили вид. Габи вскрикнула и закрыла лицо руками. «Фау» врезалась в «Кеньятта-центр», как артиллерийский снаряд. Здание содрогнулось, и Габи бросило к пустоте в центре лестничного колодца. Она заглянула в бездну и оттолкнулась от перил. Снизу донесся стук и далекий лязг падающих вещей, рикошетящих от стен колодца. Габи подошла так близко, как только осмелилась. Она слышала высоконапорное шипение; прорвало трубы или это «фау» выпускала свои споры?

«Фау» пробила внешнюю и внутреннюю стены и застряла в офисе, примыкавшем к лестничному колодцу. С десятого по восьмой этаж лестницы не существовало. На бетонных стенах уже распускались серно-желтые цветы; ковер в уничтоженном офисе, бурля, обращался в суп из псевдогрибов. Склизкие веревки Чаги свисали со ступеней. Она наверняка уже работает над тросами лифта. Пути вниз не было. Габи оказалась в ловушке.

Распад в поднебесье.^[137]

Габи сочла шутку довольно неплохой, учитывая, что придумалась она в процессе бегства от прожорливой Чаги. Вверх. Это был единственный путь. Единственная надежда. К двадцать второму этажу ее ноги вопили от боли. Она ввалилась в офис, выходящий окнами на площадь Парламента. Солдаты из кордона разбегались по бронетранспортерам. Грузовики выстраивались в конвой и отъезжали. Вертолеты запустили двигатели. Габи схватила стальной стул и разбила окно. Никто не поднял головы. Она выбросила стул наружу. Никто не заметил, как он упал.

– Ты не можешь меня тут бросить! – прокричала она. – Шепард, ты не можешь так со мной поступить!

Он видел ее. Он знал, что она здесь. Он должен был смотреть, кто выбегает из фойе. Он ее не оставит. Что он может сделать? Ему не подняться наверх, чтобы ее спасти. Вертолет.

Габи взбиралась по лестнице, обезумев от натуги и боли. Вверх. Наверх. На вершину мира, папа. Триллер о спасении репортерши из небоскреба. Она не помнила, сколько этажей в «Кеньятта-центре».

Ступеньки под ее ногами иссякли, и Габи открыла дверь. Солнце. Свет. Ветер. Жар. Высота. Головокружение. Она была в середине центрального цветка на вершине башни. Стальные лепестки расходились в стороны под углом от нее. Не смотреть на край. Не смотреть вверх. Не смотреть вниз. А куда тогда смотреть?

Рядом поднялся вертолет, так близко, что она ощутила нисходящий поток воздуха. Он повернул на запад, к аэропорту. Габи сорвала с себя оранжевый жилет журналистки и замахала им над головой.

– Сюда смотрите, уроды! Это я! Я все еще здесь! Прилетайте за мной! Ну же, Шепард, не подведи.

Габи размахивала своим оранжевым жилетом и кричала, и кричала, и кричала.

Флоридское штормовое предупреждение^[138]

62

Вдоль полосы прибоя охотился краб. Он подавался то вправо, то влево в неспешном ритме окаймленной пеной воды. Его ножки оставляли маленькие точки на белом песке. Для песка это место не было родным. Его, как и все остальное на этом длинном и узком полуострове, привезли сюда на грузовиках. В контракте было прописано условие, что строители должны облагородить двухмильную полосу захороненного мусора. Между белым песком и краем травы можно было разглядеть скелет полуострова: банки, и машины, и двадцать миллионов мусорных мешков из черного полиэтилена. Вот что делало это место таким привлекательным для крабов, и чаек, и голенастых птиц, бродивших по мелководью между полуостровом и берегом.

Сегодня прибой не принес ничего. Ни единого разлагающегося презерватива от курортных отелей на побережье. Краб поднялся вверх по пляжу и залез в щель, сквозь которую виднелся мусор. Он был здоровенным; его панцирь был размером с ладонь, а цветом походил на вставший член. Клешни он держал, как держит руки в перчатках пьяный разжиревший боксер-средневес. Краб пошевелил мандибулами, ощутил вкус. Он метнулся в сторону и потянул за что-то, придавленное мятым черным пузом мусорного мешка. Там умерла и сгнила крыса. Краб дергал и дергал. Он оторвал лапку своими огромными клешнями.

Чайка следила за большим крабом, паря на высоте двадцати футов, выжидая возможность спикировать и украсть добычу. Она увидела, как краб замахал зажатой в клешнях крысиной лапкой. Нырнула. Гортанно крикнула на краба, захлопала крыльями, ударила клювом. Она была крупнее, умнее, злее; на стороне краба были только толстый панцирь да тупое упрямство. Он не сдавался. Чайка преследовала его, танцуя и клюясь. Краб отступил до самой травы. Бежать назад ему было так же легко, как и вперед или вбок. Чайка не отставала. Краб вел ее за собой по жесткой просоленной траве. На краю бетона он принял бой. Чайка била клювом и виляла. Большой краб кружил, подняв клешни.

Неожиданно все птицы в приливной воде одновременно взлетели, захлопав крыльями. Краб держал оборону. Чайка замедлила наступление и подняла голову. Она ощутила колебания, которые заставили остальных встать на крыло. Чайка визгливо послала краба в жопу и улетела. Краб был слишком туп, и слишком жаден, и слишком ограничен в чувствах, чтобы обратить внимание на то, что напугало птицу. Он грыз свою гниющую крысиную лапку. И лишь когда он ощутил вибрацию ножками, тревога прошибла его тупость. Краб побежал, высоко подняв обгрызенную лапку. Он искал щель или укрытие. Но в жесткой траве искусственного полуострова такому большому крабу укрыться было негде. Он развернулся и выбежал на бетон. Он был настолько глуп.

Колеса его не тронули, а вот огонь – да. Три тысячи градусов жидкого водорода в сочетании с жидким кислородом обратили его в пепел: ударная волна развеяла облачко хитинового праха по взлетной полосе.

Кружащие птицы вновь спустились, стая за стаей, на мелководье у полуострова. В большом трейлерном парке милей южнее люди вопили, свистели и аплодировали загибающимся к небу инверсионным следам носителя ГОР.

– Расстояние десять миль, высота пятьдесят тысяч футов, – сказал бородатый и толстый мужчина в уродливой бейсболке и футболке с надписью «Форт-Лодердейл '10: Всемирный конвент НФ». Он смотрел в небо через бинокль.

– Семь секунд до отделения, – отозвался столь же бородатый и толстый мужчина в столь же уродливой бейсболке. На его футболке был нарисован старомодный космический шаттл с подписью «Национальное общество астронавтики: Per Ardua Astra»^[139]. В ухе у него был наушник радиоприемника.

Люди следили за взлетом ГОР. В тот день в трейлерном парке их собралось пять тысяч. И еще тысячи смотрели из других одобренных зон наблюдения, или с пляжей, или с круизных кораблей в море. Это было похоже на фестиваль. На задницах «виннебаго», автофургонов, трейлеров больших и малых, микроавтобусов, пикапов с палатками в кузовах, монстр-траков, мотоциклов красовались номера сорока восьми государств Союза и из-за его пределов. С дюнной стороны парка выросла палаточная деревня кочевников. Семейные палатки-трейлеры и конурки на одного человека. Складные газовые жаровни для барбекю, спиртовые плитки, костры из плавника, аккуратно обложенные камнями. На ночь выставленные наружу сапоги. Терракотовые холодильники для пива, курящиеся паром в тени. Навесы, ветроломы, зонтики от солнца.

Это был фестиваль космоса. Как все лучшие фестивали, он был бесплатным. Звездами на большой сцене были ежедневные запуски ГОР, но, как на всяком сто'ящем посещения фестивале, настоящее действие разворачивалось в палаточно-трейлерных городках, среди секса, выпивки, свободной философии и непринужденной болтовни.

Люди расходились с наблюдательной площадки. Самолеты сопровождения готовились к посадке на двухмильном искусственном полуострове, выдававшемся в океан. Гиперболу дыма уносил прочь морской бриз. К горизонту льнули тучи; там, над Атлантикой, шла тропическая буря. Метеорологические спутники следили за ее продвижением вдоль Гольфстрима. Вероятность, что она выйдет на берег, была чуть больше пятидесяти процентов. От Форт-Лодердейла до Дейтона-бич действовало штормовое предупреждение. Если она зацепит Кеннеди, то закроет программу запуска ГОР на несколько дней, а с ней – и бесплатный фестиваль в трейлерном парке. Тропическую бурю звали Хилари.

– Отделение от носителя прошло успешно, – сказал человек с наушником. – «Айзек Азимов» поднимается на переходную орбиту. Стыковка с «Согласием» через двадцать семь минут.

Его толстый приятель улыбнулся и глубокомысленно кивнул.

Габи Мак-Аслан возвращалась к скайнетовскому фургону. Ракурс был отличный: парадоксальное сочетание Парней Что Надо и Хипповского Шика. Ребятам в фургоне здесь нравилось больше, чем в отелях, где расположились остальные журналисты со всего мира. С другой стороны, как подозревала Габи, они каждую ночь кувыркались в своем фургоне с девочками. Сейчас же они сравнивали запись нынешнего запуска с предыдущими, более удачными.

– Ночные лучше всего, – заявил тот, который называл себя Родриго. – Вся долбаная округа светится как долбаная рождественская елка.

– Вот то, о чем ты просила, – сказал второй, которого Родриго звал Мужиком, хотя он был намного моложе. – Зачем они тебе?

– Для работы, – ответила Габи и взяла мини-дисковый диктофон и микрофончик-микроцефал. Прозвище «Микроцефал» подошло бы Мужику больше, чем «Мужик». Они оба были недоумками. Уже не в первый раз с тех пор, как она прилетела сюда снимать сюжет о БТО, Габи пожалела, что с ней нет ее кенийской команды. Увы, с этим ничего нельзя было поделать; оба ее напарника оказались пленниками Чаги; Фарауэй – буквально, а Тембо – в том смысле, что ему отказали в визе на въезд в США. «Потенциальная биологическая угроза ввиду контакта с мутагенными субстанциями», – сказало консульство в Занзибаре. «Ты – черный африканец», – подразумевалось под этим. Барьеры расизма и страха уже воздвигались. В последние дни Найроби Габи была ближе к вирионам Чаги, чем Тембо, но она была правильной национальности, правильной расы, правильного цвета, и поэтому ее не развернули у желтой линии.

В своем номере гостиницы «Старвью» на другой стороне лагуны Габи обмоталась проводами и натянула неказистую униформу, которую купила у горничной отеля «Рамада». Она посмотрела на себя в зеркало. Диктофон был невидим. Габи попросила ресепшн вызвать ей такси до «Рамады». Скайнетовская машина выдала бы ее с головой. Водитель высадил ее у служебного входа.

ЮНЕКТА стянула все силы к Космическому центру имени Кеннеди, чтобы руководить близким контактом человечества с Большим Тупым Объектом. Стартовый комплекс НАСА с таким количеством народа справиться не мог. Десяток отелей, гостиниц и мотелей до самого Канаверала захлестнул прилив связанных с БТО людей и их неизбежной медийной и светской свиты. Отель «Рамада» при центре имени Кеннеди был ядром операции ЮНЕКТА-Космос. Сюда ни прессе, ни любопытствующим звездам хода не было. У швейцаров и коридорных был нюх на журналистские души, а у призванных ими мужчин в костюмах – жесткие руки. А с тех пор, как Эллен Прохнов – глава ЮНЕКТА-Космос – поселилась в президентском люксе, к жестким рукам прибавились большие пушки. Именно поэтому Габи Мак-Аслан спешила проскочить через кухни и кладовые, пока никто не сообразил, что не знает ее.

Материал был добыт тяжелым трудом – намек, тайная встреча, скопированный файл, взломанная база данных – и тщательно отобран; зато теперь у Габи были доказательства, которые она могла предъявить Эллен Прохнов. ЮНЕКТА-Космос частично финансировала операцию «Последний рубеж» на деньги биотеховых и оружейных корпораций, соблазнившихся перспективой разработки оружейных систем на основе биологических пакетов Чаги. Гуманные бомбы, которые лишают врага возможности вести войну и не вредят при этом людям. Беспроигрышные войны. Все письма, факсы, интервью, показания, коды и пароли хранились на диске, который лежал у нее в нагрудном кармане. Можете ли вы это прокомментировать, мисс Прохнов?

В коридоре у служебного лифта Габи кивнула Глории, своей осведомительнице.

– Она здесь, я гарантирую, – прошептала Глория.

«Ее муж, должно быть, уже вынюхал те две тысячи долларов, – подумала Габи. – Не слишком ли плотный макияж у нее вокруг левого глаза? Прикрытие. Тебе нужно прикрытие». Она нырнула в прачечную и выкатила тележку-вешалку с одеждой, готовой вернуться к хозяевам.

– Простите, занято, – сказала Габи уборщику, ждавшему лифта на следующем этаже. Все ирландцы могут изобразить убедительный американский акцент. Над дверью загорались и гасли цифры. Чтобы убить время, Габи стала рассматривать одежду на вешалке.

И ударила по кнопке остановки.

Она сняла вешалку и внимательно оглядела то, что на ней висело. За годы стирок принт на футболке выцвел, но юную полураздетую монашку было ни с чем не спутать.

Габи целую минуту сидела в углу лифта и под мигание кнопки вызова пялилась на футболку. Потом вернула ее на вешалку, спустилась на первый этаж, выкатила тележку в фойе, к стойке регистрации и попросила бумагу и ручку.

– Передайте это доктору М. Шепарду, пожалуйста, – сказала она. Оставила тележку у стойки и вышла через главный вход, мимо пялившихся на нее экспертов по политике-космосу-БТО-Чаге. В зоне отдыха фойе она краем глаза заметила телевизор. Одной секунды было достаточно, чтобы распознать неповторимую прическу Первой Леди Космоса, которую носила Эллен Прохнов, и слова «Прямая трансляция» в правом нижнем углу.

Спасибо огромное, Глория.

63

Другая страна, другая пресс-конференция. Так много рядов сидений, так много столиков, и стульев, и графинов с водой, и нервных взглядов на седьмой ряд, и откашливаний перед словами «Доброе утро, дамы и господа». Стареешь, Габи Мак-Аслан. Становишься циничной. Становишься усталой. Еще одно, последнее большое чудо, и с меня хватит, договорились? Становишься одинокой на своем седьмом месте седьмого ряда, в окружении всех этих лиц, которые так хорошо тебе знакомы, но не перестают при этом быть просто лицами.

Дошла ли до него уже записка?

Нет. Не думай об этом. Думай о том, что Родриго и Мужик установят для тебя контакт с Розовым Подпольем. Та еще будет сенсация. Чага – такая же благоприятная среда для субкультур, как бордель для триппера. Там не было травли. Не было страха перед Скверной.

У нее уже получалось не вспоминать про Джейка Ааронса целыми неделями.

Габи снова подумала о Шепарде. Ты оставила ему записку всего два часа назад. Он, скорее всего, не успел ее даже получить, не говоря уже о том, чтобы обдумать ответ. Кстати говоря, а что он тут вообще делает?

Эллен Прохнов проводила пресс-конференцию в одиночку. Она никогда не стеснялась выступать на голубых экранах. На ней был костюм от «Шанель». Стиль никогда не выходит из моды – так говорила Коко.

Господи, а если Шепард не придет?

Эллен Прохнов прошлась взглядом по седьмому ряду. Привет. Это я – та, что с рыжими волосами, видишь? Ты меня еще не знаешь, но к тому времени, как закончатся Какие-Нибудь Вопросы, мы будем знакомы куда лучше. Гораздо лучше. Эллен Прохнов не стала нервно откашливаться. Она была профессионалкой.

– Доброе утро, дамы и господа. – Полуулыбка была очень хороша. – Приветствую вас в Космическом центре имени Кеннеди на брифинге, посвященном восемьдесят восьмой миссии операции «Последний рубеж». Большинство из вас, скорее всего, в курсе, кто я такая, – тихий смешок, – но для тех, кто проводил время на каких-то других планетах вместо нашей и БТО, представлюсь – меня зовут Эллен Прохнов, я глава ЮНЕКТА-Космос, и позднее я представлю вам экипаж и членов восемьдесят восьмой миссии, которые отправятся в полет на ГОР «Артур Ч. Кларк».

«Сколько среди них работников биотеха, Эллен? – подумала Габи. – Сколько оружейных аналитиков?»

– Начнем со свежих данных о нашем приятеле-здоровяке в небесах. По состоянию на 11:30 по среднему гринвичскому времени Большой Тупой Объект находится на расстоянии семисот двадцати тысяч километров от Земли – это почти в три раза больше расстояния между Землей и Луной. Рой следует за БТО на расстоянии пятнадцати тысяч километров и, как мы предполагаем, перешел в режим бездействия. Ожидаемое время до выхода на земную орбиту – двести пятнадцать часов тридцать восемь минут. Выход на орбиту произойдет в четверг, двадцать седьмого сентября, в 10:22 по среднему гринвичскому времени; это примерно двадцать минут шестого утра по восточному стандартному времени или «Последний „Джек Дэниэлс“ – и на боковую» по времени флоридских журналистов.

Не улыбайся собственным шуткам, Эллен.

Она оттарабанила отчеты о состоянии Большого Тупого Объекта. На тех немногих снимках, которые «Гайя» сумела сделать сквозь пять окон-щелей, шедших вдоль цилиндра, было видно, что пять кольцевых горных хребтов уплотнились и превратились в перегородки толщиной пять километров, хотя гравитометрический анализ показывал наличие внутри стен больших пустот диаметром до трех километров. Новой задачей «Гайи» были низкие пролеты над оконными щелями – попытка составить карту внутренностей БТО до того, как его исследованием займутся люди. Да, возможно, там внутри есть инопланетный разум. Возможно, даже создатели Чаги. А то и невидимый шестифутовый белый кролик Харви^[140]. Будут ли еще какие-нибудь вопросы?

«Рано, – подумала Габи. – Дождись, пока Большие Белые Майоры Томы^[141] начнут улыбаться на камеру, прежде чем выложить свое j'accuse»^[142].

– Свежие пресс-релизы с данными «Гайи» и телескопов «Хаббл» и «Чандрасекар» вы сможете получить на выходе у стойки ресепшена, – сказала Эллен Прохнов. – А теперь я хотела бы представить вам экипаж космоплана «Артур Ч. Кларк» и членов миссии. Это будет восемьдесят восьмая миссия операции «Последний рубеж» и тридцать четвертый запуск ГОР из космического центра имени Кеннеди. Дамы и господа, пожалуйста, поприветствуйте командира экипажа «Артура Ч. Кларка» Филиппу Грегори, пилота Деймона Раско, бортинженера Маколи Традина и команду миссии.

Люди зааплодировали. Габи ожидала, что они войдут под громкий хор, но это была всего лишь очередная партия улыбающихся, машущих бритоголовых астронавтов в белых комбинезонах с логотипом ЮНЕКТА-Космос – полумесяцы и Земля – на груди и спине. Головы, как слышала Габи, им брили для того, чтобы по «Согласию» не летали волосы. Станция и так была уже набита с изрядным превышением нагрузки, а участников операции «Последний рубеж» доставляли наверх быстрее, чем космические инженеры успевали пристыковывать новые модули и наполнять их воздухом. Габи нравилась мысль о том, что успех или провал Первого Контакта может зависеть от парящего в невесомости случайного лобкового волоса. Бритоголовость шла чернокожим больше, чем белым, которые все до единого были мрачными и походили на беженцев. «Так кто из вас оружейный эксперт?» – подумала Габи, навалившись на сложенные руки и глядя, как члены экспедиции выходят из-за кулис и встают полукругом за спиной у Эллен Прохнов. Ты, светящийся от счастья черный здоровяк? Ты, крошечная белая женщина с неприкрытым ужасом на лице? Ты, капитан Морпех Впалощек с чрезмерно добрыми глазами, которые сразу тебя выдают?

Ты?

Ты.

– Ты, – выдохнула Габи в сторону двенадцатого от края комбинезона. – Ты не можешь так со мной поступить, только не здесь, только не сейчас.

64

Той ночью прошел запуск. Это был всего лишь одноступенчатый грузовоз – таким даже номера миссий присваивали неохотно, настолько они были неромантичными, – но зато он изрядно нашумел и перекинул над лагуной впечатляющий огненный столп. Космофанатики и ракетные фетишисты, которые не ушли по мосткам в трейлерный парк, столпились у телескопов на крыше гостиницы «Старвью», чтобы охать и ахать. Бар на террасе оказался в полном распоряжении Габи. Другие журналисты высмеивали ее за то, что она предпочла хипповскую, чудаковатую, ньюэйджевую «Старвью» менее эклектичным дорогим отелям, стоявшим дальше по побережью и по другую сторону лагуны. Габи поселилась здесь, потому что ей нравились атмосфера и жильцы. Гостиница напоминала ей об Африке. Она напоминала ей о Доме смотрителя. Ее фундамент был заложен в том же году, когда на низкой орбите сварили «Согласие», и она росла в симбиозе с возрождением космической эры. Больше нигде не проводили еженощных вечеринок с наблюдением за БТО, столь же социально и эстетически заряженных, как любой японский пикник с созерцанием сакуры. А еще здесь не было новостников.

– Ждете кого-то? – поинтересовался Славный Эдди, официант, который ей нравился.

– Надеюсь на кого-то, – ответила она, и присосалась к пина коладе, и стала смотреть, как тускло светящийся облачный столп, оставшийся после запуска ракеты, развеивается на океанском ветру. Тот нарастал; Тропическая Буря Хилари, должно быть, металась между странными аттракторами на Багамах. Габи помахала в воздухе своей палочкой для коктейля. «Приди, буря, приди. Если бабочка, взмахнув крыльями в Пекине, способна вызвать ураган, уж конечно палочка для коктейля с ракетой „Сатурн–5“ на конце может приказать Хилари обрушиться на это побережье, раскачать деревянный ковчег гостиницы, взъяриться надо всеми ГОР, и ракетами-носителями, и одноступенчатыми аппаратами над водой, и прижать их к земле, и принести Шепарда ко мне. Принести мне часы, принести мне дни с ним, прежде чем он залезет в свою ракету и улетит от меня».

Он не спешил. Но это было пока еще вежливое опоздание.

Габи отыскала в небе БТО. Эта яркая звезда в брюхе Рыб, покоящаяся на краю мира. Как она будет выглядеть, когда выйдет на орбиту? Ходили слухи, что она займет позицию посередине между Землей и Луной. Габи смотрела на этот великий светильник в небесах и пыталась рассчитать видимые размеры. Яркое пятно. Возможно, даже различимый цилиндр. Он будет проходить через фазы, как луна. Он и будет луной. Четырнадцатидневная орбита.

Каким он будет видеться Шепарду с «Согласия» или с «Высотки» – устрашающего шалаша из ферм, солнечных панелей и жилых модулей, построенного в качестве последней ступени к БТО? Слишком большой, чтобы быть космическим кораблем; планета на пороге твоего дома. Наверное, только так можно смотреть на него, не сходя с ума.

Она заказала еще одну пина коладу у Константина, официанта, который ей не нравился. Шепард опаздывал уже невежливо. А еще он ухитрился загубить ее вопрос для Эллен Прохнов. Попробуй встать и сыграть Злую Ведьму Седьмого Ряда на глазах у человека, которого ты умоляла увидеться с тобой, чтобы сказать ему, как тебе стыдно, как ты изменилась, как ты думала о нем каждый день.

Застучала бамбуковая «музыка ветра». Дуй, ветер, лети ко мне. Послушай меня, я не могу потерять его из-за космической иронии.

На площадке с телескопами увлеченно обсуждали центробежную гравитацию.

– На ресепшене для меня сообщений не оставляли? – спросила Габи Славного Эдди.

– Когда я последний раз проверял, не было.

– Можешь проверить снова?

Он проверил снова. Сообщений все еще не было.

– Он опаздывает, – сказал Славный Эдди.

«Опаздывает на три пина колады, – подумала Габи. – Три пина колады – это „Похоже-он-не-придет“. Это „Он-не-хочет-тебя-видеть“. Это „Вот-и-все-Габи-Мак-Аслан“». Четвертая пина колада – самая долгая, та, за которой ты соображаешь, что теперь делать с оставшейся тебе жизнью. Самая долгая, какую случалось смешивать бармену Эмилио. У Габи не было плана на случай, если он не придет. «Эта вселенная ужасна, – подумала она, – если в ней такие крошечные моменты, такие атомы решений становятся осью, вокруг которой обращаются целые жизни и будущее». Странные аттракторы души; как та буря, которую она пыталась зачаровать палочкой для коктейля.

Это было уже опоздание уровня «Он-точно-не-придет». Уровня «Он-не-придет-никогда».

– Он не пришел, – сказал Славный Эдди, пока она выковыривала из кошелька мелочь на чаевые.

– Выходит что так, Эдди.

Она встала, чтобы уйти. И увидела, как Шепард спрашивает на ресепшене, куда ему идти. Девушка указала прямо на нее. Сила улетучилась из ее ног. Габи села, неожиданно перепуганная. Она поняла, что не знает, что ему сказать.

Она обнаружила, что роется в сумочке в поисках сигарет, которых там не было уже пять лет.

– Габи?

– О. Привет. – Застигнутая врасплох, сконфуженная. – Садись, ох, садись; Эдди, «Уайлд Тёки» с водой – так ведь? – а мне еще одну пина коладу, я ведь правильно вспомнила, да? «Уайлд Тёки»?

– Ты правильно вспомнила.

Габи поняла, что делает что угодно, лишь бы не смотреть на него. Она заставила свой взгляд обратиться к нему. «Он не из тех мужчин, которым идет отсутствие волос», – подумала она. Из-за этого казалось, что он притворяется собой. Он купил себе новый костюм, одну из тех двоек в индийском стиле, которые были сейчас в моде. Он Шепарду тоже не слишком шел, но ему, похоже, было в нем комфортно.

От ужасающей мысли, что костюм ему могла купить женщина, у нее застыло сердце.

– Мне нравится, что ты сделал со своими волосами, – сказала она, пытаясь начать все заново.

Шепард провел рукой по голове.

– До сих пор сероватая и шелушится. А мне нравится, что ты сделала со своими.

Габи смущенно улыбнулась и коснулась мягких кудряшек.

– Мне осточертело выглядеть как Джони Митчелл, поющая «Большое желтое такси»^[143].

– Короткие тебе идут, – сказал Шепард. – Прости, что так опоздал. Уверен, ты подумала, что я не приду. На нас свалилось внезапное собрание. Похоже, Хилари решила провести отпуск на побережье, и нас предупредили, что запуск, возможно, придется передвинуть на более ранний срок.

– А они могут это сделать?

Славный Эдди принес напитки. Шепард оплатил их сертификатом Космического центра.

– Лично я так не думаю. Они перенесли запуск «Джина Родденберри» – это восемьдесят шестая миссия – на девять тридцать завтрашнего утра, но при той скорости, с какой движется буря, они и его-то запустить не успеют. Согласно прогнозу, она достигнет берега милях в двадцати к югу от Канаверала около семи ноль-ноль.

«Ох, Шепард, тебя приучили говорить, как они», – подумала Габи.

– В полетном списке твоего имени не было, – сказала она. – Чертовски неожиданно было увидеть тебя в составе миссии на пресс-конференции.

– Чертовски неожиданно было оказаться в составе этой миссии. – Шепард надолго приложился к своему стакану. Ветер уже дул сильнее, поднимал бумажные подложки, шуршал бумажными фонарями. Он дует из Африки, подумала Габи. – У каждого специалиста в миссии есть дублер. Позавчера Карл Фреер свалился с каким-то таинственным вирусом, который ему надула гостиничная система кондиционирования – вот чем рискуешь, когда превышаешь вместимость карантинного жилья, – и им потребовался человек со знаниями о нанохимии Чаги и полевым опытом. Мне дали пять дней на то, чтобы подтянуть мышцы живота до состояния, пригодного для стартов с высокой перегрузкой. Четыре часа в день – спортзал, остальное время – тренировки на центрифуге, практика маневрирования в скафандре в резервуаре с водой и тимбилдинг. Я едва двигаться могу, настолько у меня все устало и болит.

– Ты и правда член экспедиции.

– Не первой волны. Не из тех, кто подойдет к двери, постучится и будет ждать, ответит ли кто-нибудь. Я пойду со второй волной – Желтой и Зеленой командами – после оборудования берегового плацдарма.

– Представить себе не могу, каково там будет.

– Я тоже. Мальчик из равнинных штатов – на Последнем Рубеже. На «Высотке». Я боюсь до усрачки, Габи.

«Я тоже боюсь до усрачки, – подумала Габи, слушая стук „музыки ветра“ и голоса с площадки наверху. – Все то, что я хотела сказать, что мне нужно сказать, что я повторяла на протяжении четырех лет и девяти месяцев, остается внутри, а наружу выходит пошлая, пустая, вежливая, приятная застольная болтовня. Я боюсь это говорить, Шепард. Боюсь, что мои слова снова вскроют тебе нутро».

– Как ты узнала, что я живу в «Рамаде»? – спросил Шепард.

– Журналистская смекалка. – Нет, сегодня она будет говорить только правду. – Я пыталась пробраться в номер Эллен Прохнов – хотела предъявить ей доказательства того, что оружейные корпорации платят «Последнему рубежу» за места в шаттлах и приоритетные права на открытия экспедиции. С ней у меня увидеться не вышло, зато я нашла весьма памятную футболку.

Шепард рассмеялся. Этот звук изменился с годами. Теперь это был мрачный, мудрый смех; в нем слышалась старая кровь.

– Кстати, спасибо, что прислал за мной вертолет, – продолжила Габи. – Он спас мою задницу.

– Я хорошо помню старый ответ на эти слова, – сказал Шепард. – Я не мог оставить тебя на крыше «Кеньятта-центра» с подбирающейся снизу Чагой.

– А шанса тебя поблагодарить мне не представилось. К тому времени, как я добралась до аэропорта, ты уже улетел. Поэтому моя задница благодарит тебя сейчас.

Шепард отсалютовал ей стаканом.

– Благодарность твоей задницы принята. Как тебя туда вообще занесло?

– Я пришла увидеться с тобой, – сказала Габи. Пришла сказать, что мне жаль, что я была неправа и зла и жестока и причинила тебе боль потому что мне было больно самой и что я хочу вернуться в то время когда все было правильно и хорошо и грязно; этого она не сказала.

Шепард заколебался. «Сейчас он сменит тему», – подумала Габи.

Он сменил тему.

– Как там было после этого, плохо?

– Да. Под конец – очень плохо. Убийства, сплошные убийства; убийства ради убийств. Они бросили на коридор «Симб» все силы, что у них были, но «Черные симбы» продержали его открытым два месяца. Полмиллиона человек ушли в Чагу, прежде чем они закрыли его за собой. Фарауэй – помнишь его? Высокий луо с грязными мыслишками – он оставался со мной до самого конца.

– Я помню его, – сказал Шепард. У него был вид человека, уведенного воспоминаниями туда, куда он идти не желал.

– Когда начался обстрел аэропорта, и ООН прекратила гуманитарные рейсы, и все стало по-настоящему страшно, он меня вытащил. Мы сумели дозвониться до побережья, прежде чем рухнула Сеть; а потом он ночью вез меня по бездорожью через линии перестрелок туда, где можно было посадить самолет, который бы меня забрал. Ты помнишь Оксану Телянину?

– Это та женщина, которая была какой-то мистичкой; шаманкой, кажется?

«Это та женщина, которая говорила, что может посадить Ан–72 где угодно, – подумала Габи, – и не лгала». После того как они целую ночь тряслись по враждебному бушу, не зная, когда наткнутся на очередной вооруженный разведотряд и не кончатся ли их крюгерранды раньше, чем люди, которых нужно подкупить, несравненным блаженством было увидеть этот уродливый, прекрасный самолет, прилетевший из света зари на грунтовую дорогу, и тянущийся за ним шлейф красной пыли. Для того чтобы так летать, нужно что-то большее, чем обычный дар. Для того чтобы оказать такую услугу, нужно что-то большее, чем обычная дружба.

– А Фарауэй? – спросил Шепард.

– Он остался там. – Габи видела, как он, залитый утренним светом, стоит на капоте внедорожника и восторженно машет идущему на взлет «Достоинству». И улыбается. Он улыбался до самого конца. – Но с ним все в порядке. У него все хорошо. Он какая-то крупная шишка в новой нации. Когда восточноафриканский телепорт вновь стал доступен – его теперь называют Зеленой Сетью – Фарауэй со мной связался. Сеть уже способна передавать данные. Иным людям приходят любовные письма. Фарауэй шлет мне похотливые факсы.

– Представить не могу, каково там, – сказал Шепард. – Наверное, странно слышать это от одного из тех, кто видел больше и заходил дальше остальных. Это как туризм – побывать приятно, но как там можно жить – непонятно.

– Говорят, что на бывшем Белом нагорье выросли сотни – тысячи – независимых самодостаточных общин. Если ты не находишь того, чего хочешь, там, где ты живешь, можно собрать кучку друзей-единомышленников, найти место, которое тебя устраивает, и Чага вырастит вам персонализированную деревню. Сейчас в моде фразочка «Десять тысяч племен».

– Но мы потеряли Найроби, Цаво, Амбосели, Мару. Килиманджаро, Кириньягу, Рифтовую долину. Их больше нет. Я скучаю по ним. И не знаю, компенсирует ли эту утрату то, что нам дали взамен. Как скоро исчезнет Момбаса?

– У нее есть еще пара лет. – «И у Кикамбалы, и у стоящей там банды, и у пляжа, где играли твои сыновья, и у рифа, где они плавали, когда все было хорошо, как никогда. Ты говоришь не о том, что отбирает Чага. Ты говоришь о времени и переменах. Ты говоришь о смерти». Габи поняла, что если не скажет их сейчас, ее слова останутся невысказанными навечно, и у них точно так же не останется никакой надежды, как если бы он выбросил ее записку и не пришел в гостиницу «Старвью».

Она положила руки на стол, ладонями вверх. Они дрожали.

– Шепард, прости меня. Я причинила тебе боль. Я была жестока, бесчувственна, эгоистична, вероломна, безумна; той ночью я была тысячей разных грехов, и все до единого были смертными.

– Ты нашла единственную рану и нацелилась на нее.

– Я всегда так делаю. Это мой талант. Из-за него я хороша в футболе и ужасна в отношениях. Я ничего не могу с этим поделать и, наверное, никогда не сумею перестать давить туда, где это больнее всего. Но я делаю это не специально. Черт, Шепард, это работает только с теми, кого я люблю.

– Как сейчас?

– А это больно?

– А когда не больно?

– И сколько длится это «А когда не больно»?

– Четыре года, девять месяцев и я уже не помню сколько дней.

– Ой, блин, – сказала Габи Мак-Аслан. – Похоже, мне сейчас придется расплакаться, у меня потечет тушь, и все об этом узнают. Ты правда все это время думал обо мне, Шепард? Ты можешь соврать. Я возражать не стану, только постарайся быть поубедительнее.

– Кто тут врет? – спросил Шепард.

– Лжец, – прошептала Габи. – Ты меня простил?

– Уже давно.

– Тогда какого же хрена, – проговорила Габи так тихо, что ее едва можно было расслышать за нарастающим шумом ветра, – тебе понадобилось четыре года, девять месяцев и ты уже не помнишь сколько дней, чтобы мне об этом сказать?

– Тысяча глупостей. Тысяча недоверий. Тысяча страхов. Мужчины – эмоциональные трусы.

– Ты боялся? Меня?

Он промолчал. «Справедливое замечание», – подумала она.

– Это фиговое оправдание, Шепард.

– А у тебя какое?

– Я не знала, согласишься ли ты не то что простить меня, а хотя бы поговорить.

– Я – простить тебя? Но когда я увидел тебя в Найроби, в «Кеньятта-центре»...

– Когда я пришла тебя искать.

– Вот именно.

Они смотрели друг на друга через стол. Ветер из Африки колыхал огоньки в стеклянных банках и трепал бамбуковые занавески.

– Помнишь, что бывало, когда в мультиках про Тома и Джерри пес Спайк делал какую-нибудь глупость? – спросила Габи.

– У него вместо нормальной головы вырастала ослиная?

– Вот именно.

– И-а, и-а.

– А теперь я буду плакать, – объявила Габи Мак-Аслан.

Пока они выставляли дураками себя и друг друга, голоса на площадке с телескопами стали громче, как и шум в основном баре, который постепенно переполнился до такой степени, что видны были только прижатые к стеклу спины. Неожиданно кто-то обнаружил выход, и все, кто был внутри, выплеснулись наружу. Люди бросились к перилам. Похоже, ожидалось какое-то событие.

– «Роберт Э. Хайнлайн» спускается раньше времени из-за бури. – Шепарду пришлось повысить голос. Пока он говорил, по ту сторону лагуны зажглись несколько миль посадочных огней. Пентаграммы и гексаграммы силы, секция за секцией. На фанатов космоса снизошла тишина.

– А мы не можем перейти куда-нибудь, где не так людно? – спросил Шепард. – Кто-то наверняка опознает мою прическу и захочет поговорить со мной о космосе.

– Есть мой номер, – ответила Габи. – Он внизу, рядом с бассейном. Туда никто не ходит, он не на космической стороне гостиницы. В номер заходить не обязательно; если хочешь, можем просто посидеть у бассейна.

Они решили сесть на краю бассейна, свесив ноги в воду. Габи слушала стратосферный рокот самолетов сопровождения на границе бури, выслеживавших подлетающий шаттл боевыми радарами.

– Как ты мог на такое решиться? – спросила Габи. Она легонько шевелила ногами и смотрела, как от них расходятся, пересекаясь друг с другом, круги.

– Говорят, это все равно что автобус с крыльями.

– Который выжимает четыре же и у которого в жопе пять сотен тонн взрывчатки.

– Будь у тебя такая возможность, ты бы тоже это сделала.

«Не задумываясь», – призналась она себе.

– Аарон прилетит на запуск, – сказал Шепард.

– Сколько ему уже? – спросила Габи.

– Почти шестнадцать. Он страшно повзрослел за эти четыре с лишним года. Он предпочитает, чтобы я думал, будто он хорошо держится, у него все классно, он со всем справится – но у него гиперкомпенсация. Он был в том возрасте, в котором дети пользуются своими телами инстинктивно, когда у него отняли эту возможность, и теперь пытается восполнить потерю, занимаясь спортом в инвалидной коляске: стрельбой из лука, баскетболом. Хочет тренироваться для марафона. Он слишком себя загоняет – он ведь все еще ребенок. – Шепард осушил стакан и пустил его плавать в бассейне. Рябь унесла его к глубокой воде. – Врачи хотят попробовать одну операцию. Эту технологию разработали в Эквадоре на основе симбов. Они могут приживить нервные волокна симбов к нервным окончаниям человека. Если это сработает, он снова сможет ходить, сможет бегать. Стать таким, как прежде. Он не признается в этом, но он боится. Мне кажется, ему нравится быть не таким, как все. Мне кажется, он боится снова стать обычным лучником, обычным баскетболистом, обычным бегуном на длинные дистанции. Наверное, ужасно так говорить о собственном сыне?

– Шепард, я не знаю, что сказать об Аароне, и о Фрейзере. Все это кажется таким... неправильным. Прежде всего. Неправильным; преступлением против природы. Так быть не должно. Родители не должны переживать своих детей. Родители не должны хоронить их и скорбеть по ним, и пытаться прожить остаток своей жизни, все время думая о том, что они могли делать, где они могли побывать, чего они могли добиться и что попробовать.

– Меня добила одежда, – сказал Шепард. – Я копался в шкафах, собирал все его вещи; рубашки, и штаны, и футболки, и обувь, и трусы. Я не мог смотреть на них, не видя их на нем; все те вещи, которые он выбрал, потому что ему нравилась форма, или цвет, или рисунок, или фасон; которые он любил носить. Я выкладывал их и думал: он никогда больше не наденет эту футболку, или эти шорты, и не решит, что сегодня ему мила эта шапка. Эти вещи ему больше не нужны. Я их все раздал. Я не мог даже думать о том, чтобы отдать их Аарону.

Это как подземный пожар, Габи, который горит там, внизу, в темноте, годами; он затухает в одном месте, и ты думаешь, что, возможно, он погас, но он всего лишь перекинулся куда-то еще. Некоторые пожары в пенсильванских угольных шахтах горят на протяжении целых жизней.

– Я завидую этому пожару, – сказала Габи. – Правда. Искренне. Мои яичники пинают меня всякий раз, когда ты произносишь имена сыновей, Шепард. Я таращусь на младенцев в колясках. Я околачиваюсь в магазинах детской одежды; жалкая женщина в отделе «от нуля до шести месяцев», которая слишком боится взять и потрогать это милое красное платьице. Мои биологические часы говорят мне: «Поторапливайся, пора». Затридцатилетие уже на горизонте. Я всегда завидовала тому, что у тебя есть дети, Шепард, – ты не замечал? Раньше я думала, что завидую их праву на тебя; теперь я знаю, что завидовала потому, что они были детьми. Я устала от того, что вне меня нет ничего, о чем я могла бы заботиться.

Ветер окреп, он хлопал их одеждой, взъерошивал на поверхности бассейна крошечные волны, которые захлестнули стакан из-под виски и отправили его на дно.

– Габи, – сказал Шепард, – искупайся со мной. – Его голос охрип от желания. Он встал, снял свой костюм в индийском стиле, который не слишком ему шел. Тело у него было такое же безволосое, как и голова. – Так мы готовимся к невесомости. Искупайся со мной, Габи. Мне нравится смотреть на женщин в воде. Плывущих женщин.

Опьянев от предвкушения, Габи разделась до трусиков и вошла в бассейн следом за Шепардом. Он ждал ее на глубокой стороне, там, где утонул стакан. Габи подплыла к нему, наслаждаясь скольжением через воду. Значит, тебя заводят мокрые женщины, Шепард? Она остановилась рядом с ним.

– Шепард, у тебя кто-то еще был за эти годы? Или есть сейчас?

– Никого, кого мне было бы больно терять. А у тебя?

Объяснять про Фарауэя было бы слишком сложно, да она и сама до сих пор не разобралась в своем отношении к их связи. Это было – как будто у нее внутри что-то сломалось или срослось. Исцеление. Обретение целостности.

– Нет, – ответила она.

ГОР «Роберт Э. Хайнлайн» c могучим шумом пролетел над гостиницей «Старвью», и над мужчиной и женщиной в глубоком конце бассейна. Он приземлился на главную посадочную полосу по ту сторону лагуны. Габи услышала, как завопили и захлопали космические фанаты. Она подплыла вплотную к Шепарду, забралась пальцами под резинку его шорт.

– Все волосы? – невинно уточнила она.

– Давай выясним, – ответил он.

Габи пронзительно рассмеялась. Ветер выл и буйствовал среди множества карнизов гостиницы «Старвью», и вода в бассейне превратилась в танец капель, когда обрушился дождь.

65

Аарон прилетел из Миннеаполиса на второй день бури. Он проскочил за час до того, как закрыли аэропорт. Габи едва узнала худощавого, мускулистого, почти шестнадцатилетнего подростка в инвалидной коляске. Он помнил Габи. И, похоже, счастлив был ее видеть. Все его воспоминания о ней были хорошими; он радостно делился ими с Габи, пока она вела взятую напрокат машину сквозь потоки ливня к «Рамаде», где Шепард забронировал номер. Она гадала, как Аарон воспримет новость о том, что она переселится в «Рамаду» одновременно с ним.

Визит Тропической Бури Хилари на побережье забудут нескоро. Она двинулась на юг, повернула на север, подумала, не вернуться ли в море на денек-другой, потом решила, что юг ей нравится больше, и снова направилась туда. За собой она оставляла сор выпотрошенных трейлерных парков, сломанных пальм, поваленных рекламных щитов, оставшихся без крыши пятидесятнических церквей, обезнавешенных заправок, оборванных проводов, разрушенных берегозащитных сооружений, затопленных круизных кораблей, расперлхарборенных гаваней и тридцатифутовых яхт на стоянках супермаркетов. За пять дней своего шествия она вылила на сухое побережье трехмесячную норму дождя.

Габи Мак-Аслан никогда больше не смотрела на палочки для коктейлей без легкого благоговения перед силой, которая может содержаться в восьми дюймах флуоресцентного пластика.

Как она и молилась, Хилари перекроила программу запуска ГОР. Когда скорость ветра упала ниже сорока миль в час, редкие ОКС начали карабкаться к серым тучам под ободряющие крики космических фанатов в непромокаемых куртках и полиэтиленовых дождевиках. Отели ЮНЕКТА наполнились журналистами, коротающими бурю за выпивкой, и бритоголовыми последнерубежниками, нервно и понуро слоняющимися по коридорам в своих белых комбинезонах с логотипом ЮНЕКТА-Космос – этакая конгрегация Крутых Буддистов. Во время бури Габи проводила все возможное время в постели с Шепардом. А когда не могла там быть, ходила с Аароном смотреть на ракеты под дождем, или наблюдала запуски с Родриго и Мужиком, или следила за тем, как фигуры в громоздких белых скафандрах тренируются в глубоком резервуаре с водой или двигаются в виртуальных симуляторах, словно старики, упражняющиеся в тай-чи.

– Габи, скорее зарази меня чем-нибудь неприятным, но не смертоносным, – попросил Шепард, когда ведущая прогноза погоды объявила, что Тропическая Буря Хилари выбилась из сил и уходит с юга, скорость ветра снижается, и ожидается, что скоро вся система окончательно расточится над Бермудами.

– Ты прав насчет Аарона, – сказала Габи, заворачиваясь в простыню Шепарда. – Он слишком усердствует.

– Ты тоже это заметила, – отозвался из ванной Шепард. Он был с ног до головы обмазан юнектовским депиляционным кремом. Желтый грозовой свет сочился сквозь трещины в стремительных серых тучах.

– Да, когда с ним гуляла. Все на пределе. Ничего расслабленного, естественного. Шепард, мне кажется, он делает это не для себя. Мне кажется, это для тебя.

– В смысле? – крикнул сквозь шум душа Шепард.

– Помнишь, тогда, у Мары, ты сказал, что Фрейзер будет завоевывать и разбивать сердца, и мир всегда будет у кончиков его пальцев, а вот Аарону придется тяжело трудиться ради всего, чего он захочет, но благодаря этому его имя узнает весь мир?

– У тебя хорошая память.

– Мне кажется, оправдать эти ожидания для него – самое важное в жизни. Все, что он делает, он делает, чтобы оправдать то, что он выжил, а Фрейзер нет, – доказать, что он может быть не только Аароном, но и Фрейзером.

Шепард выглянул из ванной. Он как никогда был похож на инопланетянина – голый, гладкий, мокрый.

– О нет, Габи.

– Это раны, которые мы наносим, не зная об этом, Шепард.

Он покачал головой и начал подтягиваться на душевом карнизе.

Ведущий новостей сообщил, что новая позиция Роя – в пятнадцати километрах позади БТО – и его неактивный статус подтверждены. До выхода на орбиту Земли оставалось сто двадцать два часа и двадцать семь минут.

Тем вечером они поужинали в гостинице «Старвью», потому что еда там была отличная и недостаточно востребованная, и к тому же не было лучшего места для наблюдения за тем, как спускается с орбиты «Урсула К. Ле Гуин». Космические фанаты были добрыми людьми и уступили Аарону место у самых перил. Пока они смотрели, как секция за секцией зажигаются посадочные огни, Шепард сказал:

– Прости меня за двенадцатый блок, Габи. Я сделал все, что мог.

– Я знаю. Т. П. рассказал мне, что ты слил информацию доктору Дэну. Но незачем было ради меня увольняться. Я испугалась, Шепард; вот почему той ночью я была такой сумасшедшей. Впервые в жизни я оказалась совершенно беспомощна. Я ничего не могла сделать, чтобы их остановить. Меня исчезли. Меня уничтожили. Меня расчеловечили. Превратили в ничто. Это было все равно что умереть, Шепард.

Зрители завопили, завидев черную дельту корабля в чистом желтом вечернем небе, пришедшем за штормом.

Она знала, что это их последний вечер. В полночь его вызвали на предполетные медосмотры, тесты, брифинги. Габи и Аарон сказали ему на прощание все, что должны были сказать, в гостиничном фойе. Координатор миссии бесился от того, что они высказывали это слишком долго.

– Приглядывай за Аароном.

– Аарон сам за собой может приглядеть.

– Я забыл спросить: куда ты отправишься после прилета БТО?

– Обратно в Танзанию. Т. П. Костелло уговорил ЮНЕКТА взять меня в один из ваших глубинных патрулей. Я увижу те самые Десять Тысяч Племен, познакомлюсь с людьми будущего, покажу их лица по телевизору.

– Я свяжусь с тобой, когда вернусь.

– И когда это будет?

Шепард пожал плечами.

– Спроси Эволюционеров. Но когда я вернусь, мне бы очень хотелось повидать с тобой Ирландию; те места, о которых ты рассказывала; Дом смотрителя, Мыс, и твою родню тоже.

– Ступай с Богом, конькобежец.

– Я буду писать.

– Ха-ха.

– Вот увидишь.

Дверь микроавтобуса захлопнулась.

Габи и Аарон ели, пили и разговаривали в баре отеля, пока не увидели, как рассвет окрашивает небо за стеклами фойе. «Хайнекена» не было, но Габи подумала, что Аарон не станет возражать против «Миллера». Это был подходящий напиток для подростка, чей отец отправлялся на свидание с инопланетным артефактом. В какой-то момент перед рассветом они обнаружили, что для сына и любовницы неплохо ладят друг с другом.

Утром они поговорили с Шепардом в Белой комнате по видеофону. Оба согласились, что выглядит он перепуганным. Ночных прощаний они повторять не стали. Прощания плохо передаются по видеофону, и к тому же для них он уже покинул планету.

Шепард достал им пропуска в административную наблюдательную зону Космического центра. Габи сцепилась с чиновником НАСА из-за инвалидной коляски Аарона и запугала его до того, что он выделил им места рядом с президентской ложей, которую сегодня занимала Эллен Прохнов. Габи отметила это, как и аккуратные насовские бинокли, которые выдали каждому. Ей стало интересно, сколько из этих биноклей они рассчитывают получить обратно.

Был хороший день для запуска, жаркий и ясный. Следом за Хилари пришло высокое давление. Кое-где на траве у рулежной дорожки еще остались лужи, но главную полосу ночью высушили специальные машины. Над бетоном клубилось марево. ГОР был темной хищной тенью, такой же невероятно вытянутой, как хищное насекомое, двигавшейся в дрожи марева. Он выскользнул из большого ангара, прокатился по рулежным дорожкам в конец главной полосы и развернулся.

Когда обратный отсчет на большом экране дошел до шестидесяти секунд, тягач отсоединился и бросился, как жук-фотофоб, в свой огнеупорный бункер. Цифры на экране убывали. Все сопротивлялись желанию отсчитать последние пять вслух. Это был не Новый год. Часы дошли до нуля.

В полутора милях оттуда, на взлетной полосе, ничто на это не отреагировало.

И тут Габи завопила, потому что ей показалось, что космический корабль взорвался шаром дыма и пламени. Потом она увидела, как из огня ей навстречу вылетает черный силуэт. Иллюзии марева развеялись. Он был большим. Он был быстрым. Он летел на огненном хвосте и несся прямо на нее. Сердце Габи встрепенулось, когда самолет-носитель промчался перед трибуной и, совершенно неожиданно, совершенно невозможно, совершенно волшебно взмыл в воздух.

Шум был громче всего, что она когда-нибудь слышала. Габи могла кричать во все горло, и никто бы этого не заметил. Она и кричала. Она с восторженным ревом смотрела, как носитель поднимается, и продолжает подниматься, вычерчивая прекрасную асимптоту, с аппаратом ГОР, припавшим к его спине, как восхищенный ребенок. Южный ветер унес дым, но космический корабль продолжал подниматься над искусственным полуостровом взлетной полосы, над голенастыми птицами в приливной воде, над чайками, над большими крабами, над космофанатиками и ракетными фетишистами в трейлерном парке, над туристами выходного дня в прогулочных лодках, над зеленой водой Гольфстрима, все выше и выше. Уже ничто не могло вернуть его на землю.

– Расстояние десять миль, высота пятьдесят тысяч футов, – сказал бородатый и толстый мужчина в уродливой бейсболке и футболке с надписью «Форт-Лодердейл '10».

– Семь секунд до отделения, – отозвался столь же бородатый и толстый мужчина в столь же уродливой бейсболке и футболке со старомодным космическим шаттлом.

На административной наблюдательной трибуне те, кто видел это уже не раз, расходились по своим корпоративно-гостеприимным номерам, но лицо Габи Мак-Аслан до сих пор было обращено к небу. Она смотрела на сияющую точку ракетного выхлопа, пока та не растворилась в высокой синеве.

– Охренеть! – крикнула она Аарону. – Ну охренеть же! Разве это не самое крутое, что ты видел в своей жизни?

– Ты плачешь? – спросил Аарон.

– Конечно плачу, – ответила Габи. И увидела, как Эллен Прохнов собирает вокруг себя свою свиту и направляется к двери президентской ложи. Копаясь в сумочке, Габи пробежала вдоль ряда кресел, попыталась перескочить через невысокую перегородку.

– Эй! Простите! Мисс Прохнов! Не уделите мне минуточку?

Древо, на котором родился Человек

66

Привет, Габ.

Я обещал писать.

Прости, что у меня такое опухшее лицо – ты на него еще насмотришься; больше в этой крошечной исповедальне, которую называют отсеком персональной коммуникации, глядеть особо не на что, – такие дела, невесомость. Здесь все в конечном итоге становятся похожи на бондовских злодеев. Три сотни Эрнстов Ставро Блофельдов, кружащих на своей безумной космической станции в восьми сотнях миль над Землей.

Это космос, день первый. Сейчас я чуточку сдвину камеру – вот, видишь? Там, над нами – матушка-Земля. Судя по всему, такая ориентация мне больше по душе. Большинство предпочитает другую: ногами к Земле. В будущем меня, скорее всего, ждут головокружение и еще большая тошнота, чем сейчас: все, что ты съедаешь, скапливается внизу пищевода и никуда не движется. А еще тут все пользуются метрической системой, а я, селянин-простофиля, до сих пор думаю ярдами и милями. Я пытаюсь перестроиться, но никак не могу прочувствовать километр.

Видишь? Это Нижняя Калифорния. Никуда не деться от Нижней Калифорнии, верно? Я мог бы целыми днями смотреть, как надо мной крутится планета, – вот почему нам запрещено проводить здесь больше десяти минут. Наблюдение за Землей на станции – главное развлечение. Во второй гидропонной трубе оборудовали полноценный гайянистский созерцарий. Пари в позе лотоса, слушай песни китов и смотри, как перед тобой вращается наша общая великая зеленая мать. Его делят между собой группа чтения мантр Дзёдо-Тэндай^[144] и курсы йоги в невесомости. Перед отлетом я пообещал себе, что не превращусь в одного из тех астронавтов-мистиков, для которых выход за пределы атмосферно-гравитационной скорлупы становится религиозным откровением, но было бы очень легко поддаться дзенскому состоянию отрешенности от мирского. Вот только поза лотоса у меня никогда не получалась. Какая-то беда с левой голенью.

То, что ты когда-то говорила мне про бронировочные компьютеры авиакомпаний, вдвойне правдиво по отношению к космическим шаттлам. Меня посадили рядом с цетологом – бог знает, с чего они решили, будто на БТО им понадобится эксперт по китам; наверное, хотят быть готовыми ко всему, – который был перепуган даже больше моего, но показывать этого решительно не собирался. Всю предполетную проверку он вещал о мутациях, которые проявились в популяциях китов, ответивших на зов Фуа-Мулаку, и о том, насколько наглядно это подтверждает, что китообразные по меньшей мере столь же разумны и заслуживают распространения, как и люди. Когда двигатели заработали, он обхватил голову руками и вопил, пока не отделился носитель. А потом сказал мне, цитирую дословно: «Что ж, это веселее, чем на „Волшебной горе“». Не думаю, что он имел в виду роман Томаса Манна.

Подлинная история по Шепарду. Это было так, словно ты привязан ремнями в лишенной окон трубе, которая вдруг ускоряется и не останавливается, и все наставления о том, что нужно выдыхать с силой, и оставлять в легких немного воздуха, и напрягать мышцы живота, и сжимать сфинктеры, вылетают из головы, потому что ты не видишь, куда летишь, понятия не имеешь, где находишься, не представляешь себе, что, черт возьми, происходит, и мечтаешь, чтобы это закончилось, так, как ни о чем никогда не мечтал, и в то же время не хочешь этого, ведь то, что начнется дальше, может оказаться намного хуже. До отделения носителя проходит целая вечность, а ощущения при нем такие, будто у скоростного лифта отвалилось дно, и ты цепляешься за стены. Перегрузка немного снижается – у тебя на груди сидит уже не борец сумо, а всего лишь лайнбекер^[145], – но становится только хуже, потому что кажется, будто кораблю не хватает мощности, что этой скорости недостаточно, чтобы достигнуть цели, и в любую секунду этот темный автобус с крыльями свалится с неба.

Именно это он и делает. Слов «уменьшить тягу» в руководствах для пилотов ГОР нет. Они гонят на полной тяге, пока не сожгут все до последней капли топливо в баках, а потом переходят в режим планирования. На ВОСО^[146] тебя швыряет от нескольких же в состояние свободного падения. Ключевое слово – «падения». Орали все. Нам всем показалось, что двигатели отказали и мы сейчас рухнем на землю. Разобьемся и сгорим. Многие блевали. Некоторые успели обосраться от страха еще при взлете «Кларка». Ты сидишь, пристегнутый к креслу, и пытаешься увернуться от шариков парящей блевотины, вокруг воняет, как в выгребной яме, и тут пилот сообщает, что «Артур Ч. Кларк» вышел на околоземную орбиту и движется по переходной траектории, которая через сорок девять минут приведет его к космической станции «Единство».

Говорят, спускаться еще хуже.

Казалось бы, при том, какие миллиарды уходят на строительство каждого такого аппарата, несколько окошек не сильно отяготили бы бюджет.

Ладно, мне пора. Следующая душа ждет видео-исповеди. Я люблю тебя, Габи. Я чертовски скучаю по вам с Аароном, а ведь прошло всего девятнадцать часов. Жутко хочется прикоснуться к экрану и попросить тебя прикоснуться к своему в ответ, и прочей жалкой сахарной чепухи. Продолжу завтра. Увидимся.

* * *

Космос, день второй.

На связи Эрнст Ставро Блофельд.

Та красивая облачная спираль над моим левым плечом – это Тропическая Буря Хилари, вихрящаяся через Атлантику в сторону Ирландии. Она стремительно выдыхается – так говорят наши наблюдатели погоды; на дальнем юго-востоке выпадет пара дюймов осадков да снесет с крыш несколько черепиц. А ты ведь с северо-востока, я правильно помню?

В космосе, как я обнаружил, живется будто в походе. Ты не высыпаешься, плохо питаешься, не моешься, чувствуешь себя усталым и опухшим и постоянно гадаешь, где, черт возьми, ты находишься. Спальный кокон, который тебе выделяют, довольно удобен – странные, странные сны, Габи, я и не знал, что во мне такие водятся, – а вдвоем в нем было бы и вовсе уютно, но через две минуты после того, как ты из него выползаешь, туда вползает кто-то другой. У нас тут такая перенаселенность, что пришлось учредить вахтенную систему. Три смены по восемь часов сна в мешке. Надеюсь, что не обнаружу у женщины, которая спит передо мной, никаких неприятных привычек. И надеюсь, что мой сменщик не обнаружит их у меня.

Плохо уже то, что в невесомости все выглядит нелепо – еда, сон, разговоры, отправление нужды, упражнения с этими идиотскими резинками – но на «Согласии» это еще и нелепость на расстоянии вытянутой руки. Близость неизбежна, уединение – неуместная аберрация. Походы в сортир: мало того, что ты слышишь все кряхтения, стоны и ахи, так еще и у каждого свой цвет насадки для членососа, как мы, парни, его называем, и да поможет тебе Господь, если ты воспользуешься чужой. Это гораздо хуже, чем взять чужую зубную щетку. Я слышал, из-за этого были серьезные драки. Все и всё постоянно маячат у тебя перед глазами. Удивительно, что на станции еще неотъеденные лица остались.

Один парень – из Красной команды, он тут на месяц дольше меня – прихватил с собой диск Grateful Dead, который он просто-таки обязан слушать на полной громкости в любой удобный момент. Говорит, что обращает людей к Единственной Истинной Музыке. Эта Единственная Истинная Музыка окажется у него в жопе, если только мне представится шанс. Но придется встать в очередь, потому что еще человек пятьдесят мечтают вышвырнуть его в шлюз без лишних церемоний, а если не сумеют поймать его самого, сойдет и диск. В космосе никто не услышит «Мертвеца»^[147].

Японцы тут справляются лучше всего. Наверное, потому что и на Земле живут так близко, что хочется откусить друг другу лица, да только этикет не велит.

«Согласие» – странное место, в том смысле, что внутренность у него есть, а наружи нет. Переходя на станцию из ГОР по герметичному тамбуру, ты не видишь ничего; это всего лишь большая труба после крошечной трубы после трубы среднего размера. Мы точно так же могли бы находиться на дне моря, или в центре Земли, а не в космосе, в восьми сотнях миль от нее. Станцию трудно представить себе целиком; гораздо лучшее представление о ней получаешь по телевизору, где она выглядит очень впечатляюще – полуторамильная мешанина ферм, солнечных панелей, баков, жилых модулей. Изнутри только иногда замечаешь через крошечный иллюминатор балку, кусочек солнечной батареи или производственный узел. Здесь легко заблудиться; переходы как будто перемещаются и соединяются в других местах, пока на них не смотришь. В этом есть доля правды: каждую смену, проснувшись, ты обнаруживаешь, что инженеры пристыковали новую секцию или открыли люк в отсек, о существовании которого ты и не подозревал. Иронично, что потребовалось пришествие БТО, чтобы начался ренессанс исследований космоса. Эта станция, шаттлы ГОР, «Высотка», орбитальные тягачи; пятнадцать лет назад все это было бы неприемлемыми растратами бюджета. А теперь мы могли бы отправиться на Марс, если бы у нас не было более интересных пунктов назначения. БТО дал нам причины летать в космос, БТО их и забрал.

Снаружи кто-то вежливо кашляет. Одно последнее впечатление, которое на самом деле было первым впечатлением. По прибытии на «Согласие» ты замечаешь это прежде всего. Тут воняет пердежом. Три сотни людей в пространстве, рассчитанном на сто семьдесят пять человек максимум, перегруженная система кондиционирования и богатая протеином и углеводами пища? Каждую секунду кто-нибудь да ходит по-большому – и ты не поверишь, но в первой гидропонной трубе проводятся состязания «кто дальше улетит на кишечной тяге». Пердеж, ноги и моча. По телевизору о таком не рассказывают.

Продолжу завтра. Люблю тебя.

* * *

Это снова я, Габи. «Согласие». День третий.

Я только что вернулся с коллективного наблюдения за БТО в телеметрическом центре. Прямая трансляция с «Хаббла» и из нашей собственной, более скромной обсерватории. Орбитальные телескопы дают такую четкость изображения, что видно, как по яркому концу ползет тень «Гайи», будто блоха по горе Рашмор. Наглядная демонстрация того, насколько эта хреновина огромная. Мы видим горы на внешней оболочке, смотрим, как тени удлиняются и укорачиваются, когда он отворачивается от солнца. Поразительнее всего краски. По сравнению с этой штукой Юпитер невзрачен. Она яркая, как заброшенная в космос пивная банка.

Я ее не боюсь. Она не нашлет на Землю полчища ангелов-разрушителей, не откроет фиал с чумой, не разнесет планету в пыль. Она прилетела сюда ради нас. Ради людей. И пока этот дар небесных сил приближается, мы цепляемся за стенки своего маленького кокона, безволосые обезьяны, собачащиеся из-за Grateful Dead и того, кто, с кем, когда, и где, и в какой позиции трахается, и кто пользуется чьей насадкой для сортирного шланга. Я нахожу это потрясающе обнадеживающим. Эволюционеры преодолели восемьсот световых лет, чтобы узнать, что такое ирония. У нас, американцев, на это ушло всего два с половиной века.

Здесь действует хитроумная кастовая система. Она основана на длине щетины. Чем глаже у тебя темечко, тем ниже твой ранг в иерархии. На верхушке – три шведа, у которых волосы отрастают уже недели три-четыре; я обнаружил, что веду себя как старый морской волк, раздавая бесполезные советы и укоряющие взгляды девственникам с «Жюля Верна» и европейского АГВ^[148], которые пристыковались вчера, и держа при себе все, что может оказаться полезным или важным. Все закончится ритуалами дедовщины. Надеюсь, к тому времени меня тут уже не будет. Стадный инстинкт и командная сплоченность – тактики выживания в такой экстремальной среде, как эта. Космические станции и тюрьмы. Даже в группах ты либо со всеми, либо против всех. Остальная Зеленая команда посылает мне волны ненависти, потому что я отказываюсь принимать ту же пространственную ориентацию, что и они. Мой верх – их низ, и наоборот. Полиция Единомыслия. Они прослышат о моем нытье, и вот тогда мне точно не поздоровится. Местные сплетни нарушают как общую, так и специальную теорию относительности.

Есть и другой тип кастового деления, куда более глубоко укорененный – на Космарей и Пассажиров. Космари – это экипаж «Согласия», его строители, системные инженеры, пилоты тягачей и шаттлов – все, кто работает с космосом как с сырьем. А мы, все прочие, – Пассажиры. Салаги. Дышим их заработанным кровью и потом воздухом, транжирим их дорогую переработанную воду, оставляем чешуйки своей кожи летать в их отсеках и переходах. Они носятся по трубам так, словно тебя там нет, вклиниваются перед тобой в очередь к пищевому автомату или туалету, перекрикивают тебя, когда ты пытаешься записать личное послание, вздрючивают тебя за любое из сотни воображаемых нарушений космической дисциплины, которое, разумеется, угрожает жизням всех людей на борту, – в общем, чистой воды милитаристские нацики, которые нам завидуют, потому что они всего лишь таксисты, а билеты на шоу достались нам.

Я нашел одно местечко – его не назовешь уединенным, потому что на этой скорлупке дураков уединиться негде, – но оно не слишком людное, и там есть вид на порт причаливания. Если ты Пассажир, у тебя полно свободного времени. Я свое люблю тратить, глядя на космические корабли. Кажется, твоя подружка Оксана однажды сказала тебе, что время, проведенное за созерцанием самолетов, – это хорошо потраченное время? В случае с космическими кораблями это правдиво вдвойне. Редко когда выдается час, в который ты не увидишь что-нибудь, присоседившееся к порту. В основном это те брутальные мелкие одноступенчатые роботы-грузовозы – наша связь с родной планетой, без которой мы в буквальном смысле отъедали бы друг другу лица. Я высматриваю ГОР и АГВ, выныривающие из туманной атмосферы на краю мира. Они прекрасны. Они как будто плывут по космосу, седлают его, как старый Серебряный Серфер; от того, что происходит это в абсолютной тишине и с медлительностью дзенской драмы, зрелище только прекраснее. Для меня интереснее всего тягачи. На вид – ничего особенного, за исключением, быть может, некоторой эстетики целесообразности в неизящных нагромождениях двигателей, баков, ферм и тяжелых манипуляторов. Меня в них зачаровывает то, что они – создания глубокого космоса. Космические самолеты, грузовики – порождения Земли, их задача – всего лишь преодоление воздушного слоя. Тягачи не смогли бы существовать в условиях гравитации и атмосферы; они спроектированы исключительно для космоса. Они интересуют меня прежде всего потому, что очень скоро я познакомлюсь с одним из них – точнее, с транспортной капсулой, которую он повезет, – гораздо ближе. Нас выселяют. Желтую и Зеленую команды перемещают на «Высотку». Вылетаем завтра в двадцать тридцать, двумя капсулами. Я – во второй. Возможно, завтра у меня не получится с тобой поговорить – предполетная подготовка занимает кучу времени; ты проводишь пятнадцать часов в мешке с воздухом, и считается, что лучше тебя на это время усыпить. Так что, скорее всего, в следующий раз я буду говорить с тобой с «Высотки».

Кстати, я использую твое имя вместо тяжелого тупого предмета, отбиваясь от нежеланных знаков внимания, – такое было уже несколько раз, чего еще ждать, когда у вас в распоряжении куча свободного времени и невесомость, в которой можно экспериментировать? – и, судя по всему, после истории с Прохнов мнения о том, Христос ты или Антихрист, разделились. Паранойя тут, наверху, заразна, как герпес: отрицаниям Прохнов никто не верит, но при этом никто и не хочет искать у соседей на затылках татуировки «666» или «Макдоннел-Дуглас»^[149]. Так что недоверие бурлит. Не беспокойся, ничьих предложений я принимать не буду.

Черт. Я изрядно превысил время. Люблю. Пока.

* * *

Привет, Габи. Это день пятый, и это «Высотка».

И вновь стены из белого пластика и звездный прямоугольник над левым плечом. Космические путешествия разочаровывают. Ты переходишь из одной белой пластиковой трубы в другую, где тебя легонько пихают и толкают, а потом, безвременное время спустя, тебя из этой трубы вытаскивают и помещают в точно такую же. Ощущения, будто ты в другом месте, нет. Слава богу, что тебя усыпляют. Воздушные мешки, кеймартовские^[150] скафандры эконом-класса. Они сохранят тебе жизнь, если капсула разгерметизируется или тягач ее упустит, а если у нее оторвется кончик и вас вышвырнет в космос, они передадут сигнал тревоги, и теоретически кто-нибудь может прилететь и вас подобрать. Хотя что они там подберут, после того как ты несколько дней будешь болтаться в космосе в виде надувной мумии, – вопрос для психиатров. Куда ты попадешь, если умрешь в космосе? Вот такие мерзкие, мерзкие мыслишки пробираются тебе в голову и отказываются ее покидать.

То, что после «Согласия» ты первым делом замечаешь на «Высотке» вонь, – очень плохой знак. Двенадцать жилых модулей, миля солнечных панелей, технологический модуль и радиоантенна на стреле – на полпути к Луне. Земля пугающе мала и далека. Теперь она выглядит как планета, и это неуютно. Луна пугающе велика и близка. Она тоже выглядит как планета. А больше, ближе и страшнее всех БТО. Он выглядит как конец света.

БТО передо мной, Чага подо мной. Отсюда видна Африка. Большую часть экваториальных областей укрывают облака, мне виден путь муссона, выгибающийся от Мадагаскара, пересекающий Индийский океан, уходящий за горизонт. Сквозь прорехи в облаках я вижу очертания разбросанных по континенту Чаг; круги и кластеры кругов, сливающиеся в одно целое. Я вижу тебя, Габи. Как ты там, внизу, в Танзании? Здесь, наверху, в своем пузырьке воздуха, вони и пластика я чувствую себя старым, хрупким и напуганным.

Конструкцию снова трясет. Должно быть, включились двигатели тягача. «Высотку» перемещают на стационарную орбиту в десяти милях над ярким концом Большого Тупого Объекта. С такого расстояния он будет выглядеть больше, чем Земля с «Согласия». Работа двигателей подправит мою пространственную ориентацию: парить над трехсоткилометровым цилиндром или перед ним должно быть психологически терпимо. Нестерпимо – воображать, что он висит над тобой, точно молот Господень.

Нас с тобой связывает и еще кое-что помимо видений Африки, Габи. Здесь есть Измененные: четырехрукие, приспособленные к невесомости. Они невероятны; я себя рядом с ними чувствую, как кирпич в аквариуме. Неужели так будет выглядеть будущее? Это тоже пугает. Их четверо; трое из Южной Америки, а вот четвертый – это мальчик, которого ты видела в двенадцатом блоке; Джума. Я знал о нем, Габи. Я знал о них всех; о Петере Вертере, о Луне. Я врал тебе. Прости, у меня не было выбора. И ты была права – забавно, что худший день твоей жизни может запомниться вплоть до последнего слова или подробности, – я действительно отдал тебе тот дневник, чтобы затащить тебя в постель, и пожалел об этом в ту же секунду, потому что понял, что ты закопаешься в тайну исчезнувших страниц. И лишь много после того, как ты ушла, я осознал, что совершил правильный поступок с неправильной целью. Дневник помог тебе разоблачить двенадцатый блок и пролить свет на все его маленькие параноидальные секреты, которые я хотел, но не мог раскрыть. Поздновато для самооправданий, как бы ты сказала.

Прости, что в этом послании я слегка меланхоличен; все немного унывают, нервничают, напряжены, ожидают. БТО в шестнадцати часах от земной орбиты, а мы сидим в нашей жестянке высоко над Землей^[151] и осознаем, как мы чудовищно не подготовлены. И я тоскую по дому. Я скучаю по гравитации. Я скучаю по воде. Я скучаю по воздуху и ветру. Я скучаю по тебе. Я скучаю по Аарону. Я не уверен, что БТО компенсирует все то, по чему я скучаю, но в следующий раз, когда я заговорю с тобой, он будет уже здесь.

* * *

День шестой, Габи. Он здесь.

Он вышел на земную орбиту два часа и пятьдесят минут назад. Ты видела фотографии. Каждый человек на планете видел фотографии. А вот каково было при этом присутствовать.

Когда ты прощупывала и соблазняла меня своей игрой в вопрос-ответ возле Мары, ты сказала, что я – порождение земли и равнин, и бескрайних небес, и пустых земель, в котором не остается места для Бога. Очень метко, Габи. Религия никогда не играла в моей жизни большой роли. Но БТО стал для меня самым близким к подлинному религиозному опыту переживанием. Я обещал тебе, что не ударюсь в мистицизм. И не ударился. Это было искреннее благоговение перед Богом с реальными мышцами и чертовски дорогостоящими спецэффектами.

Та напряженная депрессия, о которой я говорил в прошлый раз, усиливалась по мере того, как время до его прибытия уменьшалось. «Высотка» вышла на свою орбиту первой; нам пришлось смотреть на то, как эта штука лезет нам в глотки, еще семь часов. За полчаса до встречи мы просто побросали все, чем нам положено было заниматься, и нашли себе компанию. Когда небо рушится, нужно, чтобы кто-то тебя обнял. Мы – всего лишь мелкие обезьянки, которые жмутся друг к другу внутри своей жестянки. Я был с Клариссой из Желтой команды. Мы подыскали себе иллюминатор, притиснулись к нему и просто обнимались, глядя, как приближается БТО. Вот чего не могут передать фотографии, Габи. Он все приближался, и приближался, и, мать его так, приближался, и ты думал, что все, не может он стать еще больше, а он продолжал приближаться. Казалось, что он прихлопнет «Высотку» с ее двенадцатью жилыми модулями, парой солнечных парусов, регенерационной системой и тремя тягачами, будто комара. Все, что я рассказывал о запуске из центра Кеннеди, – это была ерунда, Габи. То был конкретный страх; страх смерти. А это был страх экзистенциальный, страх неведения о том, что будет дальше. Люди молились, Габи. Некоторые плакали, от страха, восторга, любви. В невесомости слезы парят. Я стиснул Клариссу так сильно, что у нее синяки остались.

А потом я ощутил, как «Высотка» задвигалась. Ты слышала теорию, что ее зацепило гравитационным возмущением от ускорителя масс, когда БТО стабилизировал орбиту. А ощущалось это, Габи, так, будто нечто ухватило все вокруг тебя и все внутри тебя, вплоть до атомов, и мягко, но неумолимо потянуло. Словно падение, в котором не за что ухватиться, кроме человеческого тела рядом с тобой.

Я не прошу тебя простить меня за это, Габи. Ты и сама сделала бы то же самое с первым человеческим телом, пролетающим мимо.

Я думал, что «Высотка» развалится; на самом деле ее всего лишь затащило на орбиту вокруг оси БТО и раскрутило, чтобы синхронизировать с его вращением. Мы с ним вращаемся в одном ритме.

Итак: прибытие БТО. На что это было похоже? На приход Бога. В обоих смыслах слова, обычном и жаргонном. Депрессивный страх, охвативший нас по пути на орбиту, выжгли квазидуховная эйфория и деятельность. Мы здесь, мы живы, нас ждет священная работа. Ощущение такое, будто БТО нас одобряет. Мы учимся жить с этой штуковиной в десяти милях по правому борту. Получается, если думать, что это новая луна Земли. Прекрасная мысль, тебе не кажется? Восхождение двух лун. С «Высотки» не видно, что это цилиндр, и благодаря игре пространственной перспективы можно оттолкнуть его от себя, так что он становится планетой далеко внизу, а пятна и узоры на его конце – континентами и океанами.

А на самом деле они – Чага. Адаптированная к вакууму Чага, устелившая холмы и равнины переднего конца и стенок цилиндра. На таком расстоянии можно различить отдельные детали; некоторые формации высотой в тысячи футов. Чем ближе к краю, тем они меньше. Это буйство инопланетной жизни напоминает мне о доме: я провел значительную часть своей профессиональной карьеры, глядя из высоких окон на широкие диски Чаги. На самом деле она меньше, чем многие из ранних земных симбов – определенно меньше, чем Ньяндаруанская-Килиманджарская-Элгонская Чага. Это расставляет все по местам.

Три наших тягача картографируют поверхность. Два заняты телом цилиндра – одному поручена особая миссия: двигаясь вдоль окон, добыть как можно больше информации о внутренностях, но он почти ничего не видит из-за облаков, – а третий висит над передним концом и ведет широкодиапазонное сканирование поверхности, нащупывая возможные точки входа. Господи, я начинаю говорить, как они. Но это была бы отличная шутка: БТО преодолел такое расстояние, а входную дверь сделать забыл. Только я почему-то в этом сомневаюсь. Красная команда первой волны уже сидит в капсуле, готовая отправиться внутрь, если они отыщут вход. Желтая команда – в шлюзе, готовится к посадке в капсулу. Мы – в состоянии оранжевой готовности, сигнал может прийти в любую минуту. Она чудовищно соблазнительна, эта манера речи.

Подожди секунду. Что? Блин. Господи Иисусе. Ладно. Прости, Габ. Мне нужно бежать. Красной команде только что повезло.

* * *

Нет, Габи. Глаза тебя не обманывают. Приглядись хорошенько, Габи, потому что никто на планете еще не получал такой видеограммы. Я мог бы смотреть на это весь день, а день тут длится неделю. Почему они не завербовали для операции «Последний рубеж» поэтов или писателей, тех, кто способен воздать должное этому месту, а не просто измерить его, проанализировать и задокументировать? Я передвину камеру повыше, чтобы тебе были видны цилиндрические земли у меня за спиной. Времени у меня немного; теперь, когда мы внутри, постоянно нужно что-то делать, о чем-то докладывать или за чем-то наблюдать. От дзенского бездействия – к кароси^[152]. Настала пора Пассажирам отрабатывать перевозку.

Краткое содержание предыдущей серии. Меня оторвали от записи прошлого послания, потому что Красная команда, висевшая над передним концом, неожиданно заметила, что перед ними открывается секция оси вращения диаметром в милю. Классическое научно-фантастическое клише: «Дверь развернулась»^[153]. Как диафрагма фотоаппарата. Через полчаса, получив разрешение от Земли, тягач влетел в отверстие. Внутри, как ты наверняка видела по телевизору, оказался шлюз длиной около трех миль – вот что из себя представляют пустоты в перегородках, – а на другом его конце: вот это. Цилиндрические бакиболовые джунгли шестидесяти километров в глубину, четырехсот пятидесяти в обхвате.

Хорошо, наверное, что у большинства этих астронавтов, Парней Что Надо, заблокировано воображение. Если бы это я вел тягач к существующей в невесомости атмосфере, я так бы там и остался вращаться вместе с миром в блаженном безумии. А они сбросили капсулу Красной команды в микрогравитацию на пороге внутренней двери шлюза и вернулись обратно к «Высотке».

Мы вошли внутрь сегодня утром. Как раз вовремя; вонища на «Высотке» уже перешла все границы, потому что «Согласие» переправляет своих солдат на фронт, не давая тягачам передышки. Я готов был убить того идиота-бухгалтера, который решил, что устанавливать иллюминаторы в капсулах будет экономически нецелесообразно. На телеэкране ничего не разглядишь. Я ведь говорил тебе это тогда, у Мары? Ты постоянно все снимала на камеру. И, готов поспорить, ни одну запись так и не посмотрела.

Там, внизу, лежит неизведанная земля, и она куда более просторна и дика, чем все заповедники Кении.

Ты начинаешь видеть что-то, лишь когда выходишь наружу и касаешься его взглядом. Здесь это возможно. Это место противоречит всему, что мы знаем о космосе: атмосфера, но при нулевой гравитации. Слишком разреженная, чтобы дышать, но достаточно согретая светом из пяти узких окон, чтобы тут можно было ходить чуть ли не в рубашке. Три слоя одежды, дыхательная маска и привязь, чтобы тебя не унесли чудны́е ветра, раскрученные силой Кориолиса. Псевдогравитационный колодец глубок; за семьдесят миль падения успеешь накричаться.

Что я ощутил, выйдя из капсулы? Нереальность. Чисто человеческое неверие. Можно представить себе долину шириной сто пятьдесят километров – вместе с реками и парой маленьких, окруженных сушей морей, – но разум не позволит вообразить пещеру того же размера. Он не примет леса и реки, висящие над головой, и уж точно отмахнется от морей. Вода над твердью – кажется, об этом что-то было в книге Бытия? И вот ты говоришь себе, что это все декорации, сложный комбинированный кадр из голливудской фантастики; в конце концов, ты стоишь тут, одетый в свитер и джинсы, это не может быть чужой мир. Но потом детали начинают тебя пронимать. Озера сверкают. Облака движутся странными спиралями над изогнутой землей. Ты видишь тень дождя, падающего на бакиболовые джунгли. Если бы внизу было что-то, способное издать звук, слышный за семьдесят пять километров, ты бы его услышал. Хочется сорвать маску, и завопить, и дождаться слабого эха, отраженного от перегородки в шестидесяти километрах от тебя. Все реально. Ты здесь. И это заставляет тебя почувствовать себя очень маленьким, и одновременно очень большим. Помнишь, мы говорили об этом чувстве в ночь после того, как были открыты фуллереновые облака у Ро Змееносца? Ты спросила меня, доводилось ли мне стоять под звездами, теряя и находя себя в их отдаленности и величии. Вот что я чувствую здесь: эта цилиндрическая земля настолько больше меня, что я практически не существую, и все же я здесь, я вижу это, интерпретирую это, выражаю это, я – причина, ради которой эта земля была задумана и построена из останков Гипериона. Я имею значение. БТО – продукт технологии, которая по сравнению с нашей кажется магией, но мы добрались до него. Мы здесь. Мы имеем значение. Маленькие, большие. Как ангелы, которые, при всей их святости, в конечном итоге не ближе к бесконечно высокому и благому Богу, чем люди. Пусть этот артефакт – целый мир, но в сравнении со звездами, спиральными рукавами, галактиками, расширяющейся Вселенной, которую все мы делим, он так же мал, как и я. Мы оба – крошечные яркие маяки разума. Нам обоим нужен кто-то, кто обнимет нас во тьме. И поэтому мы цепляемся друг за друга. Симбиоз.

Итак, мы здесь. Что теперь?

С «Согласия» привезли новые жилые модули – гораздо больше стандартных капсул – и в них есть окна. Мы строим лагерь номер один здесь, на пороге шлюза. Примерно в сотне метров отсюда земля расширяется чашей, уходя к основному цилиндру. Семьдесят пять километров спуска. Красная команда примерно в десяти километрах ниже по склону. При слабой гравитации идти легко; когда она усиливается, склон становится пологим. Удивляться нечему, это место построено для нас. Но оно и не слишком доступно: не лестница в небо, не лифт в ад. Если мы хотим узнать, что нам собираются показать и рассказать Эволюционеры, нам придется потрудиться. Красная команда хочет получить пригодный для дыхания воздух, прежде чем разбить лагерь номер два чуть ниже линии снегов. Завтра они спустятся в лес под облаками.

Завтра я отправлюсь следом за ними. Зеленая команда спускается на изогнутую землю. Я люблю тебя, Габи. Пожелай мне удачи, пожелай мне тысячу вещей. Забавно, я больше не боюсь. У меня под ногами земля, я могу черпать из нее силу. Мне пора; как я и говорил, здесь всегда есть чем заняться, а через десять минут на «Высотку» отправляется тягач, который может захватить с собой этот диск, – вон он, видишь? Висит ровно над осью вращения. Надеюсь, это письмо отыщет тебя, где бы ты ни была. Люблю тебя, Габи Мак-Аслан.

Я только что услышал. Сообщение от Красной команды. Они говорят, там, внизу, в тумане, движутся фигуры.

* * *

Габи Мак-Аслан вытащила диск из ПИМ и оперлась подбородком на сложенные на руле «лендкрузера» руки. Письмо достигло «Тинга-Тинга» в пять тридцать утра, после десяти дней блужданий в чистилище управления операцией «Последний рубеж». Она попросила тех, кто сидел на связи, сообщать ей в любое время, если что-то придет. Хорошие ребята. «В дни старых охотничьих баз людей вытаскивали из кровати ради артритичного слона, чесавшего задницу о дерево, – подумала она. – Неужели они не постараются ради вестей из иного мира?»

Дорога была ухабистой, но уследить за ней было легко, даже в темноте. Сверкающие пары глаз разбегались от фар. Габи не смогла бы объяснить, почему она должна была отправиться на гребень одна, чтобы посмотреть диск. Ощущение ритуала. Ощущение правильности. Ощущение романтики. Ощущение духовности, единения с землей и с огромным небом, что над ней нависало, и прежде всего – с Шепардом.

Восточную половину мира окаймлял свет. Новый день. Это всегда чудо. Луна уже зашла. Самые яркие звезды еще сияли в светлеющем индиго. Ни одна из них не могла сравниться с БТО, блистающим овалом света чуть ниже зенита. Взгляд в бинокль превратил бы его в полузатененный цилиндр. Две луны – это прекрасно, Шепард.

Небо просветлело. Габи повозилась с радио, нашла «Голос Америки». Музыка раннего утра. Она налила себе кофе из термоса, который ей дала с собой женщина из выездного шлюза «Тинга-Тинга», потому что в саванне бывало холодно. Габи пила подарок и смотрела, как перед ней открывается земля. Ниже этих утесов, на другой стороне долины была Чага, которая никогда не спала, никогда не останавливалась и приближалась к ней со скоростью пятьдесят метров в день. Сегодня начнется ее экспедиция в неведомую страну: вниз, в долину, через терминаль, в земли Десяти Тысяч Племен и прекрасной, поразительной, чудесной, странной нации, которую они там выращивали. Там были лица, которые ей хотелось увидеть.

Достаточно места для того, чтобы стать всем, чем мы можем стать. Всем, для чего у нас есть потенциал. Дверь детской была распахнута. Два миллиона лет детства завершились. Впереди – подростковые грозы и перемены, борьба за самость и самоопределение молодости. Как долго они продлятся, какой будет зрелость, которая придет, когда они минуют, – Габи вообразить не могла. Она подозревала, что пубертатная эпоха окажется короче детства – и уж точно труднее, – но она будет головокружительна.

Кофе был отменный.

Просигналил ПИМ. Звонок, от Тембо, из «Тинга-Тинга». Он выглядел и разговаривал так, словно его только что вытащили из постели, и желал узнать, что, черт возьми, она забыла в саванне. Орбитальный телескоп «Мияма» передал через сидевшего в Занзибаре Т. П. Костелло весть. Только что исчезла Феба, восемнадцатая луна Сатурна.

Габи долго и громко смеялась над этой славной шуткой небесных сил. Быть может, они и вправду прилетели на Землю учиться иронии. У вас отлично получается, о яркие звезды. А вот вам шутка еще лучше. Добрые вести с Земли. Габи откинулась в кресле «лендкрузера» и коснулась пальцами живота. Прошло три дня с тех пор, как ее беременность подтвердилась. Все случилось быстрее, чем она планировала. Габи уже воображала, что чувствует зреющую внутри жизнь, бесконечно вращающуюся в невесомых водах зачатия. В каком мире тебе предстоит жить, малыш! Какое будущее тебя ждет.

Габи была рада, что зачатие оказалось таким ошеломительно внезапным. Она могла отправиться в Чагу с Тембо и командой ЮНЕКТА, не опасаясь, что споры могут как-то на него повлиять.

Она не знала, к добру бы это было или к худу в этом новом мире.

Темнота уже почти рассеялась. Свет озарял землю, водопадами лился с утесов в долину, касался верхушек самых высоких рукодрев и псевдокораллов Чаги. Она тоже менялась, теряла форму и структуру, приспосабливаясь к нуждам и обществам людей. Симбиоз. Совместный рост. Объятия в бескрайней, бескрайней тьме.

Верхняя оконечность солнца коснулась горизонта. Теперь потягаться с ним мог только БТО, но и он скоро потускнеет. Небо в вышине было темно-синим, ясным и чистым. Габи выплеснула остаток кофе в окно машины, потянулась, чтобы ее завести. И замерла.

Из колючих кустов под утесами вышла львица и теперь поднималась на вершину холма. Это была старая самка, с отвисшими брылями, отвисшим животом, сильная и покрытая шрамами. Она понюхала шины «лендкрузера». Габи сидела, не шевеля ни единым мускулом, едва дыша. Старая львица запрыгнула на гладкую каменную плиту под большим баобабом, сторожившим долину. Она понюхала камень и села. Габи смотрела, как она устраивается под деревом, оглядывает светлеющую землю.

Чуть погодя пришел лев и улегся рядом с ней.

Послесловие

В научной фантастике все должно упоминаться дважды, за возможным исключением научной фантастики.

Сэмюэл Р. Дилэни «Тритон».