Валиуллин Ринат Рифович

Пальто на голое тело

© Р. Валиуллин, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

* * *

Мне пришлось продать душу дьяволу, чтобы моя мама была счастлива. Именно поэтому я исчез двадцать второго мая. Надеюсь, она меня не будет искать, но даже если будет, то вряд ли найдет. Все дело в том, что я сам плохо понимаю, где нахожусь. Помню только, как тысячи клеток собрались воедино на площади, следуя за одним чудаком. Так начинался я.

* * *

Мефисто сидел на кухне многоэтажки, в руках у него был выключатель, от которого тянулся к лампе провод. Он то включал свет, то выключал. Он ждал звонка.

«Может, послать всех к черту и вернуться в свой добрый маленький отель? Дарить людям счастье, как и прежде, каждую ночь. Они загадывают, ты исполняешь. Не в этом ли смысл жизни? Боже, какая скука. Любые смыслы жизни – это скука».

– Все суетишься, – смотрел на него с полки маленький будда с хитрой усмешкой на губах.

– Да, медитирую, – ответил ему вслух Мефисто.

– Нет, это не медитация, это суета. Оставь в покое светильник.

– Возможно, – перестал щелкать выключателем Мефисто, посмотрел на экран своего телефона, потому что не хотел продолжать разговор. Правда колола глаза.

– Правильно, лучше посмотреть чужие истории и рилсы.

– Тебе-то какое дело?

– Дело стоит. Неужели тебе не надоела вся эта мелкая возня? Хочешь сыграть по-крупному?

– Похоже на рекламу букмекерской конторы, – рассмеялся Мефисто. – Но деньги меня мало интересуют.

– Ну да. Ты же создан для великого. Я уверен.

– Хватит тянуть на себя одеяло.

– Что ты имеешь в виду? – подтянул подол своей сутаны будда.

– Чем больше уверен ты, тем меньше этой уверенности у меня. Понимаешь? Уверенность – величина постоянная. И вся наша жизнь – это лишь перетягивание ее от одного к другому. Если кто-то становится самоуверенным на одном конце, то на другом – полная неуверенность. С одной стороны победа, с другой – поражение.

– А ты поумнел за это время.

– Хватит меня ласкать, – листал ленту телефона Мефисто.

– Я хочу сказать, что неуверенность – признак гения. Гении никогда не уверены в успехе своего предприятия.

– Гениям успех не нужен.

– Правильно, гениям нужна причина.

– Что ты от меня хочешь?

– Дело убийства поэта так и не закрыто. Впрочем, скоро тебе позвонят и все расскажут.

– Когда?

– Очень скоро.

– Когда? У меня нет времени ждать. Ожидания делают меня слабым, я знаю, как с этим покончить, – размахнулся Мефисто, чтобы швырнуть свой телефон в стену, но в этот самый момент он зазвонил.

– У вас неоплаченный долг за электроэнергию.

– И что?

– Вам нужно срочно его закрыть, иначе мы отключим вам свет.

– И что?

– Тогда вы не сможете вот так же по вечерам включать и выключать свет. Теперь это ваше постоянное место работы?

– А вам какое дело?

– Дело не закрыто. Будете продлевать?

– Да.

– Сейчас вам придет код. Никому не сообщайте, кругом столько мошенников. Получили?

– Да.

– Активируйте.

– Да пошли вы на хрен, задолбали уже звонить, уроды. – Мефисто бросил трубку на стол и снова взялся за выключатель. Включил светильник, выключил. Вдруг свет погас во всей квартире и замолк телевизор. Он снова дернул включатель, свет зажегся вновь, выключил, встал и посмотрел в окно. На улице темень, ни фонаря. Не веря своим глазам, снова включил-выключил. Город зажегся на мгновение, потом погрузился во мглу. Включил. В этот момент заиграл телефон.

– Ну что, остыли?

– Это ваших рук дело?

– Нет, это ваше дело, и вы его должны довести до конца.

– Я про свет, – снова передвинул включатель Мефисто – в городе начались взрывы и пожары.

– Эка вас понесло, выключайте. Я убавлю вам эскалацию, чтобы вы дел не натворили.

– Я думал, что дело закрыто и скоро я получу новое, – дернул Мефисто выключатель, и город завис в темной тишине.

– Знаете, что все новое – это хорошо забытое старое?

– Нет.

– Неважно. Смерть поэта уже не так нас волнует. Теперь нас больше интересует жена поэта. Ваше прошлое расследование показало, что она обладает даром создавать гениев из обычных мужчин.

– И что?

– Это предмет нашего интереса. Вселенной нужны гении, но прежде всего те, кто их вдохновляет и доводит до совершенства, кто из полуфабрикатов делает настоящий товар.

– И что конкретно я должен узнать?

– Вам необходимо узнать методику и средства этой женщины в достижении феномена. В чем это ее волшебство, как оно происходит. Максимум информации. Прочие дополнительные инструкции вы получите по ходу дела. Мы будем на связи. Удачного путешествия.

– А если я откажусь?

– Тогда вы просто сдохнете от скуки.

– Вы думаете, это самое худшее, что может случиться с человеком?

– Нет, это самое худшее, что может не случиться с человеком. Шутка. Мы знаем, что вы в долгах. И мы способны решить эти проблемы!

– В каких долгах? Нет у меня никаких долгов.

– У вас же мечта не сбывается. Мы поможем вам ее сбыть.

– Кому?

– Это не ваша забота.

– А моя какая?

– Ваша мечта уже взяла ипотеку на строительство тридцатипятиэтажного отеля с видами на все страны мира в любое время года. Чем будете гасить?

– Я не отвечаю за свои мечты.

– Это ошибка многих. Потом ходят, доживают – и полные штаны разочарования в своей жизни, а это хуже тюрьмы. Надо уметь брать ответственность за свои мечты. Чего и вам советую. Люди в ответственности за то, о чем мечтают.

– Откуда вы знаете о моих мечтах?

– Мы все знаем, иногда даже чуточку больше.

– Я хотел сказать, кто вам позволил рыться в моих мечтах? – снова посмотрел на будду Мефисто. Тот, закрыв глаза, загадочно улыбался, словно недавно хорошо поужинал. И теперь безропотно дремал, как питон после удачной охоты.

«Умная колонка. Вот кто меня слил. Никому нельзя доверять», – вздохнул в трубку Мефисто.

– Не надо так вздыхать. Мы дадим вам деньги на строительство, но главное даже не деньги, а желание. У вас появится желание претворить свою мечту.

– Я подумаю.

– Некогда думать, Мефисто.

– Что вы от меня хотите?

– Нам нужно все знать про эту женщину, любовницу поэта. Нас интересует, как она делает из мужчин гениев. Думаешь, мне нужен этот поэт? Нет, тем более его стихи. Не было бы ее, не было бы и поэта. И так всегда. Нам нужен код гениальности.

– Конгениальность.

– Если вам так удобно. Именно поэтому мы отправляем вас. У вас к ней есть подход.

– Спасибо.

– Не забудьте взять с собой ваш любимый провод с выключателем!

– Зачем?

– Потом узнаете.

Мефисто оторвал провод и намотал на руку.

– Это все? – едва успел спросить Мефисто, прежде чем оказался в ночи на обочине безлюдной дороги. Стояло лето, и было тепло. Он постоял немного тоже, потом пошел по обочине в неизвестном направлении, когда телефон снова ему позвонил.

– Как добрались?

– Спасибо, хорошо. А где я?

– Это не так важно. Через пять минут по дороге проедет машина. Голосуйте, она вас подберет. В машине будет уже знакомая Элла, та самая любовница убитого поэта. Она вам все расскажет сама.

– А если она не остановится?

– Остановится.

«Я бы в такую тьму ни за что на свете не остановился. Пусть даже на обочине голосует сам Папа Римский».

– Помните, что вы круче, – ответил голос.

Вдали он заметил свет фар машины, которая быстро приближалась. Мефисто поднял руку. Машина пролетела рядом на всех скоростях.

– Я же говорил, – усмехнулся Мефисто в темноту.

– У вас есть выключатель. Пользуйтесь, – услышал он в ответ.

Мефисто нажал кнопку выключателя.

– А теперь догоняйте.

Пройдя еще метров пятьсот, в темноте Мефисто увидел знакомую машину, а за рулем растерянную женщину. Она нервно крутила ключ зажигания, пытаясь завести двигатель.

– Подвезете? – постучал он в окно.

– Черт, вы меня напугали.

– Не черт, обычный маньяк.

– Нет, на маньяка вы не похожи.

– А на кого я похож?

– На бездельника.

– В таком случае не бойтесь, я не бездельник.

– Откуда мне знать.

– Я вам докажу.

– Как?

– Ну так подвезете?

– С радостью, но машина заглохла.

– Позвольте мне, – спокойно сказал Мефисто.

Девушка вылезла, обошла машину и села на пассажирское сиденье.

За это время Мефисто успел нажать на включатель. Потом повернул ключ, и машина завелась.

– Я же вам говорил, что не бездельник.

– Вы кто?

– Почти.

– Почти кто?

– Почти волшебник.

– А вам куда?

– До ближайшего мотеля, – пытался приноровиться к неудобному креслу Мефисто. Машина напоминала ретроавтомобиль, которым не особо дорожили. Скоро Мефисто обвыкся, и она тронулась с места.

– Здесь будет по пути мотель, – поблагодарила его еще раз Элла.

В салоне было довольно уютно, на зеркале болтался крестик, ненавязчиво пахло «Битлз» и французскими духами, рядом с Мефисто сидела ухоженная женщина, изысканная, как роза, красиво увядающая в вазе собственных чувств. Ее усталость заметно смягчала ту нервозность, с которой она жила.

– А вы куда едете?

– Туда же.

– Зачем?

– За верблюдом.

Мефисто усмехнулся и представил даму, которая никак не может слезть с верблюда, потому что высоко и страшно, а египтянин требует с нее сто долларов за спуск.

За окном автомобиля лежала все та же мгла. Будто здесь были ее самые большие склады. Она хранилась в этом месте прямо под открытым небом. И, несмотря на огромное помещение склада, весь он был заполнен этой мглой до самого потолка, который поблескивал звездами. Видно было, что спроса на мглу нет, но, несмотря на это, производители не опускали цены. Всегда найдется тот, кто захочет что-нибудь натворить под покровом тьмы. В ночи легче всего прятать следы. Да, на улице ночью дорого и опасно, а дома надоело и скучно. Именно скука заставляет людей искать на свою задницу приключений. Он посмотрел на Эллу. Она совсем не изменилась, разве что постарела и похорошела одновременно. Эта женщина все умела делать красиво, даже стареть. Было даже впечатление, что она молодела из старости. Элла не узнала Мефисто. Да и как она его могла узнать, если память ее была уже заполнена на сто процентов собственным прошлым.

– Вы ищете ночлег?

– Нет, я ищу сына. Он должен быть в этом отеле.

– У вас пропал сын?

– Да.

– Как это случилось?

– Давно. Я вам расскажу все, если вы поможете мне найти моего мальчика, – вдруг стало печальным лицо Эллы.

– Я не знал, что у вас есть мальчик.

– Откуда вам знать, что у меня есть, а чего нет. Разве мы знакомы?

– Нет, я просто хотел сказать что-нибудь, получилось нелепо.

– Нет. Самое нелепое случилось со мной. Я влюбилась, когда была еще совсем молода, в своего учителя музыки и, как это бывает, – забеременела. Родители учителя прогнали, моего дорогого мальчика отдали в приют, чтобы не волновать общественность. И вот теперь я очень хочу его вернуть, но мне одной это оказалось не по силам.

– В смысле – отдали в детдом?

– Да, но «приют» звучит не так дико. Да, я все еще пытаюсь сгладить свою вину, хотя понимаю, что это глупо.

– Хорошо, а где это?

– Этот мотель находится совсем рядом, мы почти приехали.

– Так мотель или приют?

– Теперь там мотель, я же вам говорю, что все не так просто.

– Странно все как-то.

– Да, страшно. Они сделали мотель в детдоме, в котором еще оставались дети. И мой ребенок тоже.

– Как это возможно? – посмотрел на бедную мать Мефисто.

– Не спрашивайте, когда вы там переночуете, все поймете сами.

– А что с вашим поэтом?

– Откуда вы знаете о поэте?

– У такой красивой женщины просто обязан быть поэт.

– Ничего, я сделала его известным. Я же не знала, что это его убьет.

– А кто его убил? – торопил события Мефисто. Ему хотелось как можно быстрее докопаться до сути, да и дама ему уже порядком надоела еще в прошлой книге.

– Откуда вы знаете, что его убили?

– Вы забыли, что я почти. Если серьезно, то, кажется, вы были причиной многих дуэлей, в одной из которых вполне мог погибнуть какой-нибудь ревнивый поэт.

– Нет, я не настолько серьезна, не было никаких дуэлей, но убийство было, я могу вам рассказать все, как было. Только объясните мне одну вещь: это вы меня подвели к поэту или просто я так сильно нуждаюсь в вашей помощи? Я даже допускаю, что моя машина сломалась не просто так. Откуда вы вообще взялись в этот час на этом безлюдном шоссе? – поправила прическу дама.

– Я просто однажды взялся распутывать это дело.

– И что?

– Ничего хорошего, запутал его еще больше и бросил.

– Хорошо, пусть так. Не то чтобы я вам верю, но я вам расскажу, как все случилось. Мне надоело таскать эту правду с собой, я хочу от нее избавиться раз и навсегда.

– Вы думаете, что правда передается по наследству или на нее можно оформить дарственную?

– Вы хотите знать правду о поэте или нет?

«Неужели мне придется выслушать эту дикую историю из отеля „Гранд Нуар“ еще раз?» – вздохнул про себя Мефисто. Но другого выхода не было.

– Хочу, – покорно ответил он.

– Тогда не задавайте лишних вопросов, у меня нет лишних ответов. Не бойтесь, это будет история, которую вы вряд ли когда-либо слышали и еще услышите.

– Вы читаете мысли? – сделал радио тише Мефисто.

– А как же иначе? Разве эти мальчики крутились бы вокруг меня, как вы сейчас?

– Какие мальчики?

– Разные. Вы, например.

– Я кручусь вокруг вас?

– Ну да. Не вы ли махали мне руками, когда голосовали на дороге?

– А почему вы не остановились?

– Потому что перепутала газ с тормозом.

– Не верю.

– Правильно делаете, ну вы сами представьте: какая девушка может остановиться в ночи на дороге, чтобы подсадить к себе в машину черт знает кого?

– Вы правы. Только сумасшедшая.

– Вот именно. Только одинокая.

– А вы разве не одинокая?

– Нет, я самодостаточная. А вы? Ладно уж, говорите как есть. Вы все равно не сможете меня обмануть.

– Знаете, мне нравится мое одиночество.

– Чего же вы тогда оказались на обочине?

– Ну, как вам сказать.

– Ради бога, не надо слов, – оборвала она меня на полуслове. – Вы посмотрели и уже все сказали. Из каждого из вас я вытащила гения, насколько это было возможно. Из некоторых, правда, пришлось давить. Все мужчины гениальны. Даже вы, – решила она подкупить тщеславием мою неуверенность.

– Спасибо.

– Я бы тоже хотела сказать вам спасибо, как только найду своего мальчика. Ведь он гениален в первую очередь.

– Вы из всех сделали гениев? – не верилось Мефисто.

– А что мне было делать, я просто тренировалась на них, в надежде, что когда-нибудь этот опыт мне пригодится для моего мальчика.

– Значит, они были просто подопытными.

– Да, мне было скучно. Я ставила опыты, и все они были удачными, кроме одного.

– Кроме одного?

– Да, если вам интересно, я расскажу все как было.

– Очень интересно. Вы помните адрес этого мотеля?

– Да, я даже сделала себе тату, чтобы не забыть, – подняла она рукав на своей руке, потом – глаза, посмотрев, как я вчитываюсь в ее кожу. На нежном пергаменте было высечен адрес. – Я уверена, что мой мальчик до сих пор там.

Женщина расклеилась, в ее голосе появилась влажность. Нос начал скулить и прихлюпывать.

– Хотите, сделаем остановку? – попытался успокоить мать, потерявшую сына, Мефисто.

– Не надо, вдруг она опять заглохнет? А вы неплохо водите.

– Я рано сел за руль.

– Хорошо, – притормозила ее история на обочине. Некоторое время она смотрела в окно и мы ехали молча, сохраняя личные границы.

– Спасибо.

– За что?

– За молчание, – ответила дама. – Иногда оно просто необходимо.

Через несколько километров Мефисто заметил, что Элла задремала. В темноте мелькали белым столбы, было тихо и скучно. Мефисто стал крутить колесико радио, пытаясь найти что-то приятное, чтобы не заснуть. Темы хорошей не нашлось, лишь на одной волне передавали шедевры классической музыки. Он оставил вариацию на тему «Пер Гюнт». Несмотря на умную музыку, скука не проходила. Тогда Мефисто начал свое любимое: включать и выключать свет. Машина то появлялась на трассе, то пропадала, но и этого ему показалось мало, и он начал выезжать на встречку. Мимо с визгом пролетали редкие авто, которые не попадали в унисон с машиной Эллы. Их сигналы долго еще орали в ночи: «Придурок, куда ты летишь?» – «Вот урод, напился, что ли?» – «Какого хрена?» – «Жить надоело, что ли?»

– Извините, укачало, – сказала Элла, едва открыв глаза. – Любите полихачить?

– Скучно было, решил немного разнообразить путь. Вам не страшно?

– Мне уже нечего бояться в этой жизни.

– Далеко нам еще?

– С такой ездой я даже не знаю. Часа полтора. Километров сто. Вы увидите там большую яркую рекламу отеля, там надо будет свернуть направо в лес и проехать еще около двадцати километров. Я, пожалуй, еще посплю немного.

– Я тоже.

– Надеюсь, вы шутите?

– Хорошо, постараюсь вести не так критично, – улыбнулся Мефисто. Он сбавил ход, включил дальний свет и занял свою полосу. В динамике играл рок-н-ролл и звал танцевать.

Первый сон Мефисто

Мефисто подошел к дому, на котором висела табличка «Министерство темных делишек». Он вытер ноги, открыл дверь, прошел охрану и поднялся на нужный этаж. Дверь в кабинет была открыта, и он слышал, как там говорили о нем.

– Где этот наш стажер? Ему нужно будет вернуться. Осталось кое-что недоделанное.

– Что именно?

– Баба. Меня интересует эта баба, к которой все липнут. Кто с ней ни свяжется, становится сразу успешным. Не женщина, а талисман.

Неожиданно для себя Мефисто оказался в кабинете, утопая в благодушном кожаном кресле. Он узнал Марго и Гарика.

– На самом деле мне хотелось бы узнать, как же она при всей своей скромной внешности смогла вдохновить столько мужчин?

– Тебя интересует количество? – спросил Гарик и по привычке почесал свою лысину.

– Меня интересует качество.

– Всего более ста. Даже самые жалкие из них стали перспективными.

– Почему у меня нет такого дара? Ах, какая женщина... – вздохнула Марго.

– Мне б такую, – продолжил строчку Гарик.

– Жена не устраивает? – спросила Марго.

– Не вдохновляет.

– Сочувствую.

– А что делать?

– Действовать, Гарик. Знаешь закон крепких отношений? Мужчина должен действовать, женщина – вдохновлять.

– Ты хочешь сказать, если я начну действовать, то она станет меня вдохновлять? Мне кажется, это в обратную сторону работает.

– Центральное слово – «работает». Работать надо, Гарик, пахать.

– Работать получается, а зарабатывать – нет. Я весь в долгах. Такое впечатление, что родился сразу должником. Сразу с ипотекой. Я не помню, когда был свободным. Не помню.

– Бедная твоя жена.

– Почему бедная?

– Она не знает главного женского правила в отношениях: никогда не давай в кредит.

– Смешно. А она мне дала.

– А она поверила твоим обещаниям. Она поверила, она надеялась, она любила. Вера, надежда, любовь – это женский капкан. Ты не хочешь ее освободить?

– Как?

– Дать ей свободу.

– Как я могу дать то, чего у меня у самого нет?

– Это объяснимо. Свободы, как и времени, с годами становится только меньше. Прими это как факт. Свобода и время – это синонимы, – посмотрела Марго на Гарика, как училка на ученика, который ни черта не понимал.

– И что мне с этим фактом делать?

– Тебе надо отдохнуть. Езжай вместо Мефисто, полечишь раны. Глядишь, тебя тоже муза посетит, озолотит.

– Не могу я.

– Почему не можешь?

– Потому что, – посмотрел Гарик насколько можно влюбленными глазами на Марго.

– Нет, только не это, Гарик. Даже не мечтай.

– Я даже не умею.

– В этом твоя проблема. Ты даже мечтать как следует не умеешь, поэтому беден. И нечего жаловаться на маленькую зарплату. Пока ты не купишь ей большую квартиру, она не станет больше. Закон физики. Так что взял мотыгу и пошел окучивать капусту.

– У меня же дети. Кто их будет в школу и по кружкам водить?

– Ах да, у тебя же семья. Это меняет дело. Я хотела сказать, что «дети» – ключевое слово в этом деле. Значит, отправим Мефисто, он пока не женат, свободен и не передумал.

– С удовольствием, – вздохнул Гарик.

– Мефисто, хотите шампанского? – вдруг улыбнулась ему Марго всем своим опасным очарованием.

– Почему бы и нет. Я же еще не на работе.

– Шампанское никогда не помешает, выпил бокал – потянулись проблемы к выходу, выпил два – пошли за второй бутылкой.

Марго достала из холодильника бутылочку игристого и передала Мефисто.

– Да, прекрасное вино, какой год?

– Это «Мадам Клико», урожай шестьдесят девятого года.

– Неужели вы меня позвали, чтобы распить эту бутылку? Никогда не поверю, – вернул он бутылку Марго.

– Нет, конечно, это лишь прелюдия, – мастерски, без выстрелов открыла бутылку Марго и разлила вино по бокалам. – Ну, Мефисто, выбирайте пузырек, на котором полетите по делам.

– А что за дела? – взял бокал Мефисто и посмотрел на красивые нити пузырьков, которые потянулись на поверхность.

– Которые вы не доделали.

– А точнее?

– Убийство поэта в отеле «Гранд Нуар».

– Опять это дело? Мы же его вроде уже закрыли.

– Да, закрыли, но оно, как и все нераскрытые дела, так и продолжает бродить.

– Что это значит?

– Там продолжается процесс.

– Суд?

– Нет. Как бы вам объяснить? Вы знаете, как производится шампанское?

– Ну примерно.

– Шампанское выдерживается на осадке в течение определенного времени – назовем его расследованием. Затем нужно удалить отработанные версии: все переворачивается вверх дном, собирая осадок у пробки. Далее – горлышко замораживают и открывают бутылку, осадок вылетает под давлением. Понимаете? И только после этого его можно закрывать. Так вот, в нашем случае что-то продолжает бродить в этом деле, оно не закрывается. Понимаете? – глотнула шампанского Марго.

– Нет.

– Осадочек. Остался.

– К этому была такая прелюдия?

– Да, дело до сих пор бродит у меня в голове, вроде как закрыто, но осадочек остался.

– Ну это же ваша голова, я-то здесь при чем?

– При том, что вы единственный, кто в курсе, что же там на самом деле происходит, почему люди продолжают погибать?

– Кто на этот раз?

– Элла.

– Элла?

– Да, я знаю, что вы были близки с ней.

– Как это случилось?

– Все показывает на самоубийство, но нам свойственно не верить.

– Я тоже никогда не поверю, что эта баба с яйцами наложила на себя руки.

– Руку, если быть точным. А вот чья это была рука? Вам следует разобраться.

– Разберусь, если не женюсь.

Марго рассмеялась так громко, что задрожал пол.

Мефисто проснулся оттого, что машина съехала с дороги на обочину, колеса авто врезались в гравий. Мефисто сразу же ударил по тормозам.

– Что случилось? – проснулась Элла.

– Уснул.

– Шутите?

– Да, лось на дорогу выбежал, еле ушел от удара.

– А где лось?

– Исчез.

– Надеюсь, он жив, – снова закрыла глаза Элла.

– Главное, что мы живы, – вздохнул Мефисто и вырулил с обочины на трассу.

«Черт, как я мог заснуть за рулем?» – посмотрел он на спящую Эллу.

Сон Эллы

– Вы потеряли ребенка в результате неудачного аборта? – сказал между делом Мефисто, глядя на трассу.

– Откуда вы знаете? – удивилась Элла. – Потеряла, теперь вот ищу.

– Чтение мыслей – вот мое главное хобби.

– Ну и как?

– Как видите.

– А что насчет книг? – посмотрела на наго Элла. – Хотите купить? Прекрасная поэзия, – протянула она ему томик стихов.

– Я не читаю книг, я читаю мысли, что гораздо живее: книги, как ни крути, продукт мертвый, надуманный автором, который лишен эмоций. Да, он может их вызывать, но не может их выражать, как умеют это делать мысли.

– Спонтанно, откровенно, чистосердечно, – убрала книгу обратно в сумочку Элла.

– Не люблю эти слова, в них слишком много крови и сердца, чувствую себя в мясной лавке, где мясник расхваливает убитую плоть.

– Я тоже не люблю мясо!

– Вы не едите мясо? – отрезал от Эллы острым взглядом кусок кошерной красоты.

– Я вообще не ем.

– Вот как, – и положил его на весы. – И как вам без еды? – посматривал на нее Мефисто, отвлекаясь от дороги.

– Легко.

– А как же круассан ароматный поутру?

– Никак. Мне сейчас не до круассанов. Я хотела бы увезти сына подальше от людей, где никто не сможет его украсть. Я боялась, что его, как и всех мальчиков, засосет в новую реальность, как в трубу. Вензевульфу нужно войско, чтобы завоевать мир. Для этого он собирает мальчиков, он крадет их. Вот и мой мальчик пропал точно так же. Я не успела его забрать из детдома.

– А как его зовут?

– Энжел.

– Ангел?

– Да.

– Почему?

– С некоторых пор я поняла, что война и мир – это семейная пара, у которой рождаются воины. Даже те, которые против войн, тоже втянуты в войну, их засасывает в эту трубу вместе с индексами бирж. Мне хотелось растить ангела, а не воина.

В голове Мефисто вместо войны и мира агонизировали кофе и круассан. Он был голоден, у него не было детей, поэтому война и мир его мало волновали. «Вот появятся дети – начну волноваться, как проклятый. Пытаясь в этом волнении найти удовольствие. Жили себе люди спокойно, потом родили ребенка и начали волноваться. Может, кого-то действительно штырит от беспокойства, по мне ближе для этого круассан».

Элла увидела, что вместо руля у машины круассан, который быстро исчезает в руках Мефисто. И вот уже нечем крутить. Машина вылетает навстречу, Мефисто пытается сигналить, но нечем. Элла пришла на помощь: она пронзительно крикнула и тут же проснулась.

Элла и Мефисто едут к отелю

Машина плавно катилась по шоссе, все дальше в ночь. Элла снова проснулась, будто и не спала вовсе, продолжив как ни в чем ни бывало с того же места, на котором остановилась:

– Дело не в том, что я чем-то обладаю, нет, мужчины сами клеились ко мне. Первым пал наш физрук, он был красив и глуп. Я не знаю, как это получилось, мы учились прыгать через козла. Сразу мне это не удалось. Не было никакого опыта. Только когда я побрилась налысо, у меня получилось это сделать, я его перепрыгнула, то есть он от меня отстал. В тот момент я почувствовала себя свободной, как ветер. Потом был этот композитор, скрипач. Я не знала, что беременна. Я была слишком мала, чтобы рожать, но я все же родила. Это был мальчик, которого сразу забрали. Вот его-то я и ищу. Мне сказали, что все следы ведут в этот отель. На самом деле это даже не отель, это воронка, где пропадают мальчики.

Отель пропавших мальчиков.

– А зачем вы его искали?

– Как зачем, я хотела извиниться перед ним, что была паскудной матерью. Но не только в этом, я же сама стояла у истоков этой революции, которая, как оказалось, забирала потом у нас все самое лучшее, всех наших мальчиков.

– И что бы это извинение изменило?

– Я стала бы моложе лет на двадцать.

– Вы и так неплохо выглядите.

– Все так говорят. Если бы они знали, как мне плохо на самом деле.

– А мне кажется, что ваша жизнь всегда была праздником.

– Нет, только по ночам. Ночью я превращаюсь в ведьму. Что, испугались? Не бойтесь, я не кусаюсь, хотя, уверяю вас, это приятно. Я поняла одну простую вещь: надо заставить поверить мужчину в то, что он гений. Точно так же было и с моим Володей, которого в прошлой книге мы звали Веня Нежинский, – так вот это был Володя Маяковский – возможно, после этого все встанет на свои места в вашем деле.

– Тот самый Маяковский?

– Да, тот самый, который сейчас стоит весь мраморный на площади в Москве.

– Надо же. Я бы не сказал, что все стало понятнее, вы еще больше запутали это дело, но хотя бы теперь я замечаю детали, – глянул на музу поэта недоверчиво Мефисто.

– А я что говорю, вы еще не чувствуете? Я внушаю вам, какой вы замечательный. Я разрешаю вам то, что не разрешает вам ваша жена.

– Что именно?

– Анализировать.

– У меня нет жены.

– Я же говорю, работает. Вы уже начали анализировать.

– Я не женат.

– Неужели? У такого славного парня нет жены? А я-то думаю, откуда у вас эта привычка не оглядываться. Вы живете без оглядки. В то время как женатые все время оглядываются, они смотрят на жену, что она подумает, что скажет, что заметит, что будет подозревать и как не нагнать на себя подозрения. Жена – это рамки, это ограничение свободы, это тюрьма. Признайтесь, разве не так?

– Я не знаю, я никогда не был женат.

– Чистосердечное признание смягчит вашу участь.

– Насколько она станет мягче?

– Вы будете отбывать срок в самой лучшей зоне, куда стремятся все преступники.

– Что за зона?

– Зона бикини.

– Ах-ха-ха. Здорово вы меня развели.

– Да, развела вас с женой, которой у вас еще нет, будем считать, что будущей, я же говорю, у вас налицо все признаки гениального мужчины.

– Вы думаете, на меня ваши чары подействуют?

– Конечно.

– Откуда такая уверенность?

– Нет никакой уверенности, только опыт, хотя и опыта тоже никакого не существует, есть только набор граблей. Я буду вас грабить, беспощадно.

– Что это значит?

– Вы будете тратить на меня все ваши деньги и чувства.

– Каким образом?

– Я позволю вам делать то, что не позволяет общество.

– Что оно мне не позволяет?

– Ничего. Посмотрите, как вы живете! Вам же все нельзя.

– Вы хотите сказать, что я не туда смотрю?

– Может, и туда, но вы слепы. Раньше вы жили надеждой, а теперь верой.

– Не понимаю логики.

– Вы были близоруки, а теперь ослепли. Надежда – это близорукость, а вера – слепота.

– И куда мне нужно смотреть, чтобы прозреть? – усмехнулся Мефисто, догадываясь об ответе.

– На меня. Просто смотрите на меня. Вы слышите?

– Что именно?

– Как общество вам говорит, что ты на нее так смотришь, она же много старше тебя?! Нельзя. А я вам скажу, что можно. Потому что меня зовут Лиля Брик.

– Я так и думал. Так вы сможете рассказать мне, что же случилось той ночью на самом деле?

– Я расскажу, но тогда вы помогите мне найти моего мальчика.

– Обязательно, чем смогу – помогу. Если он там, мы обязательно его найдем.

– Я расскажу вам все по порядку, чтобы вы поняли, как такое могло случиться. Ведь это напрямую связано с моим мальчиком. Вам кажется, что я поехала на этой почве. Нет, просто я очень хочу его найти. Достаньте мне его хоть из-под земли.

– Да жив он, чего же сразу прямо из-под земли.

– А мне кажется, что нет. Что он ждет меня там. И мне надо срочно умереть, чтобы найти его.

– Куда вы так торопитесь, успеете еще умереть на том свете.

– Вы думаете, что туда можно попасть живой?

– Конечно. Можно даже вернуться. При желании. По крайней мере, я знаю таких.

– Я вселяю в вас гения. Вы вселяете в меня уверенность.

– Да, пусть поживет у вас какое-то время. У вас же найдется свободная комната для нее? – улыбнулся Мефисто.

– Несомненно. Я расскажу вам все по порядку.

– И вы туда же. Ох уж эти порядочные люди.

– Что вы сказали?

– Не надо наводить порядок, оставьте все как есть. Просто опись всех предметов. Даже если это предметы любви.

– Я поняла. Просто факты. Просто лица. Просто слова.

Элла снова уставилась в ночь и прикрыла глаза.

Наконец автомобиль свернул с шоссе на проселочную дорогу, которая оставляла желать лучшего или хотя бы джипа. Дорогу окружал густой лес, и чем дальше, тем сильнее. Машину бросало на кочках и ямах. Мефисто поставил рэп. Музыка неблагополучных районов лучше подходила для этой пересеченной местности. Элла сладко спала как ни в чем не бывало. Казалось, ей даже нравился рэп.

Продравшись сквозь темноту леса, скоро машина выехала на опушку и остановилась у отеля, который напоминал огромный темный замок. Элла проснулась.

– Уже приехали?

– Да.

– Никогда в жизни не спала так сладко.

– Я тоже.

– Как? Вы тоже?

– Да, было слишком скучно, чтобы не уснуть.

– Вы вели вслепую?

– Шутка, – не стал пугать Эллу Мефисто. Ведь он действительно уснул и даже видел сон. За несколько секунд увидеть целый сон, что за скорости у этого подсознания? Сколько он проспал за рулем? Так можно и жизнь проспать.

– Боже мой, я поверила.

– Спасибо, я старался. А я вам нет, пока не появилось это. Я никогда не видел таких огромных приютов. Сколько здесь было детей?

– Страшно представить. Как вы понимаете, это здание со своей историей болезни. Еще до детдома здесь был дворец известного доктора, у которого, по странному стечению обстоятельств, никогда не было детей. Если вам будет интересно, я вам расскажу потом эту ужасную историю. У меня до сих пор холодеет душа.

– С удовольствием. Я люблю страшные истории. Тем более нам здесь жить.

Оставив машину, Элла и Мефисто вошли в отель. Внутри он действительно напоминал казенное здание с былой роскошью. Белые стены, белый потолок с вензелями старинной лепнины, даже пол из белого кафеля. Вся эта чистота вызывала холодное чувство тревоги. Будто оформили морг в стиле барокко.

Они подошли к стойке регистрации, где их никто не ждал, кроме ключей. На стойке лежало два ключа от двух номеров: двадцать третьего и двадцать четвертого, у каждого из которых был брелок в виде стеклянного глаза.

– Интересно, здесь есть кто-нибудь, кроме нас?

– Не знаю.

– Судя по глазам, за нами будут следить постоянно, – указал на брелок Мефисто.

– Я прямо спиной это чувствую.

– А я ее продолжением, – усмехнулся Мефисто.

– А вы шутник.

– Это от страха.

– Я думала, вы ничего не боитесь, – посмотрела внимательно на глаза-брелоки Элла.

– Нет, не боюсь, просто иногда бывает страшно.

– А у меня все наоборот. Никогда не бывает страшно, но я все время чего-то боюсь.

– Это женское. Вам какой? – взял в руки ключи Мефисто.

– Мне голубой.

– Хорошо, тогда я возьму себе карий, – передал он Элле увесистый ключ от номера.

Элла и Мефисто поднялись по мраморной лестнице на второй этаж. Красная дорожка привела их к номеру Эллы. Пара остановилась в нерешительности. Наконец Элла отдала ключ Мефисто.

– Прошу, – открыл он дверь номера.

– Спасибо, – дала она Мефисто от ворот поворот. Хотя у Мефисто и мысли не было напрашиваться в гости. – Я приму душ и сразу лягу спать. Как я хочу спать!

– Понимаю, – улыбнулся Мефисто.

Элла исчезла за дверью своего номера.

Мефисто открыл свой, который находился напротив.

Номер был огромный. Внутри пахло свежим бельем и старыми книгами. Эти два запаха боролись между собой, словно библиотекарь с кастеляншей, и щекотали нос. Мефисто сразу прикинул, что раньше помещение принадлежало директору приюта. Вот приемная, вот кабинет, вот спальня, вот комната отдыха, вот гостиная, а вот и балкон – распахнул он двери балкона и вышел на свежий воздух.

Мефисто вышел на волю, будто – из себя, остановился, достал из кармана пачку сигарет и сунул одну из них себе в губы – «откуда у меня сигареты, я же не курю».

Мефисто посмотрел на луну, будто попросил прикурить, она молчала. Он порылся в кармане и нашел зажигалку, добыл огонь одним движением большого пальца. Затянулся. Сладкий дым окутал его мысли. Он вспомнил утро, когда так же вышел на свой балкон и увидел парочку, которая страстно целовалась у дверей дома напротив. «Полный рот поцелуев, как это прекрасно», – подумал Мефисто. У него полный рот дыма, он махнулся бы не глядя. Но все когда-то кончается, даже поцелуи, потом пытаешься найти хоть один, дежурный, – нет, пустота, оказывается, даже поговорить не о чем, вот где начинается самое преступление. Когда продолжаешь жить с нелюбимым человеком. Кто-то расходится мирно, кто-то уходит с ножом в спине, кто-то отползает контуженный с кровати на диван, чтобы зализать раны. Он еще плохо понимал, кого в этой паре ранило сильнее и за что убило. Почему женщины более решительны, как она могла на такое решиться? Женщины более решительны, потому что у них меньше времени. Полная луна освещала Мефисто и комнату. Свет ее был настолько ярким, что Мефисто взял провод и нажал выключатель. О чудо! Луна погасла. «Кто же эти люди, которые мне звонят? А может, и не люди вовсе». Он вошел обратно в комнату и закрыл за собой дверь, рот, сердце, глаза.

Проснувшись, она видит, что Мефесто клюет носом за рулем. Она снова кричит.

Второй сон Мефисто

– Ну что вы гнете наше знакомство так и сяк, дайте сюда, сейчас я его выпрямлю. Дайте сюда руль. Я не понимаю, зачем идти вокруг да около, когда можно рвануть напрямик, мы же просто теряем время. Точнее сказать, вы теряете, а я вынуждена его вместе с вами искать.

– Ну так же принято, сначала надо проверить чувства.

– О какой проверке вы говорите, вы что, из отдела контроля качества?

– Нет.

– Тем более что вы собираетесь проверять, как можно проверить чувства? Купите ли вы мне букет цветов? Заплатите за ужин или предложите пополам, проводите до дома и улыбнетесь на прощание, вместо того чтобы просто взять? Мы, как дураки, будем переписываться всю ночь – но, глядя на ваш малахольный и нерешительный вид, гораздо дольше – месяц, не меньше.

– Надо же получше узнать друг друга?

– Что вы хотите узнать? Из этих жалких писем вы все равно ничего не узнаете. Они как пожелтевшие листья осенью, события давно минувших дней, они прошлое. Пишут, пишут, а толку никакого. Дворник потом соберет все и сожжет. Пустословие. Зачем вам мое прошлое, если вы хотите просто трахнуть меня, извиняюсь за мой французский? Нике, кажется, по-французски – о, еще что-то помню. Был у меня один француз, неужели вы хотите что-то знать об этом? Нет, же? Вдруг начнете меня ревновать к моему прошлому, а это опять к листопаду, зачем вам эта осень.

– Нет.

– Ну хорошо, покажите, как надо.

– Вы смотрите на меня, глаза ваши горят, мои тоже. Вот где сила, вы меня хотите, я вас тоже. Вот где настоящий коньяк, зачем его разбавлять беседами, свиданиями, ухаживаниями?

– Смотрите, – схватила Элла Мефисто за шиворот пальто и поднесла его губы к своим. Чувствуете жар, вот он – вырывается прямо из сердца, вот он – настоящий пожар. Жизнь коротка, вот так надо жить.

– А как же прелюдия?

– Разве в этом поцелуе не было прелюдии? Там есть все – и прелюдия, и тридцать три свидания, и двадцать пять бывших, и тридцать четыре пирожных наполеон, а я очень люблю эти пирожные, тридцать четыре чашки кофе, сорок пять пожиманий рук, сорок пять тысяч знаков с пробелами – а это десять авторских листов, целый роман, хоть бери и отправляй в редакцию, пусть печатают, но кто же такое возьмет, все только об этом и пишут, в издательстве такого мешки. Или вы предпочитаете потом метаться по издательствам, чтобы кто-то напечатал? Ждать ответа. Хотя некоторые из читателей как раз такое и любят. Читать про чужие развития событий, хотя событий никаких нет. Слава богу, что мы с вами не из таких. Так вот дальше – пять походов в музей. Зачем нам, которые просто хотят переспать друг с другом, идти в музей? Зачем нам все это? Я хочу жить сегодня, а не вчера. Вы понимаете?

– Нет.

– И я нет, но вы меня туда тащите смотреть экспонаты и обсуждать, кто кого и как любил и как убил. Вот где настоящая любовь. Любовь как смерть, в моменте. Эти люди жили, а мы вместо того, чтобы жить своей жизнью, просто подсматриваем. Мы же своей любовью просто медленно убиваем друг друга. Далее – пять раз в кино, но зачем люди ходят в кино? Чтобы целоваться. Вы же меня не поцеловали ни разу.

– Кино было интересное.

– Вот зачем мне знать, что кино для вас интереснее, чем я? Зачем? Чтобы потом еще неделю я думала об этом, а вы неделю писали мне, не зная, как исправить этот конфуз, просто поддерживали огонь? Так вот, не надо поддерживать огонь. Он все равно потухнет рано или поздно. Сначала месторождение газа откройте, а потом поддерживайте. До сих пор не понимаю, зачем нужно было идти на танцы, чтобы только увидеть, что у меня под юбкой. Вам же было наплевать, как хорошо я танцую, в этом весь балет, все желают знать: что там под пачкой? Там все как обычно. Смею вас заверить. Но зачем такая долгая осада перед тем, как взять крепость, эта необходимость, чтобы крепость пала? Но я вас разочарую – нет никакой крепости, вы же это поняли после нашего поцелуя?

– Да.

– Зачем тогда эти прогулки друг по другу? Потом оказывается, что собирался пройтись по ее прекрасным аллеям, а забрался в дремучий лес. Этой душе не помешала бы депиляция.

– Здесь было очень смешно.

– А мне нет. Зона бикини, вот что всех интересует. Прекрасная зона, все хотят там мотать срок. Понимаете, к чему я подвожу?

– Нет.

– Совершайте преступление. Девушке мало подвигов, ей нужны преступления. Девушке уже душно от этих мнимых подвигов, они сыты по горло дешевыми понтами, да и дорогими тоже, потому что все это мишура, все это декорации, за которыми ничего нет. Маленький Гудвин. Сморщенный жалкий Гудвин, который необходимо поднять. Но как? Когда весь его тестостерон ушел на поддержку этих декораций. Создание образа.

– Холодает.

– Да.

– Какие у вас планы на осень?

– Дурой захотелось побыть, независимой, прекрасной, влюбленной, на пляже.

– Да, очень холодно.

– Да, вы весь синий, Мефисто, что с вами? Вы покрываетесь льдом.

Мефисто проснулся в холодном поту. Дверь балкона распахнулась настежь, зазвенели стекла, ветер нервно метался по комнате.

Третий сон Мефисто

Отель, где они остановились, представлял собой здание с одним балконом. Именно в этом номере остановился Мефисто. А Элла устроилась в номере рядом. Ее определили первой, затем Мефисто открыл ключом свой номер. Он был старомоден, но чист. Мефисто сразу направился к окну, освободил окна от занавесок, открыл дверь и вышел на балкон. Балкон и солнце – день чудесный. Синее небо манило. С балкона всегда хочется прыгнуть. Есть в нем что-то поднебесное. Отель солнечного дня. Глубокое горячее дыхание солнца жгло кислород, тот, словно шампанское, вскружил на мгновение голову, которая стала искать точку опоры в небе. Это был сапсан. Он резко взмыл высоко в небо, сделал мертвую петлю, потом хищником бросился вниз. Мефисто еле увернулся, попятился и упал.

Скоро Мефисто нашел себя голым, лежащим на земле. Над ним голые бесконечные ноги Марго.

– Тебе надо будет разобраться с людьми, которые оккупировали Землю. Мы нашли их слабое место, – посмотрела на него сверху Марго. – Это не то, что ты сейчас увидел.

– А что же? – Мефисто не в силах был пошевелиться, настолько пронзительным был ее взгляд. Казалось, ее ноги тоже смотрели пристально на него. Он на них, поднимаясь все выше.

– Хватит пялиться, Мефисто. Мы же коллеги, а не любовники.

– Знаете, как тяжело коллегам, когда они не любовники?

– А знаете, как тяжело любовникам, когда они коллеги?

– Никогда не пробовал.

– И не советую. Подсядешь на такую, потом либо жену бросать, либо работу.

– У меня нет жены.

– Да, но у меня есть муж.

– Значит, вы любите сверху. Я даже знаю, что вы думаете в этот момент.

– Что?

– Что поставили не на ту лошадь.

– Вы нашли мое слабое место. Но у людей есть место еще слабее. Как бы банально это ни звучало – это капуста. Именно от этой любви все войны, убийства, предательства. Люди довели себя до того, что любят капусту больше своей жизни, а уж тем более – чужой. Все они верят, что капуста принесет им счастье. Да, они верят в счастье.

– Это вообще странно. Ради своего счастья они готовы сделать несчастными других. Откуда такое дикое желание быть счастливым? Просто одержимы все успехом, будто счастье и успех одно и то же. И возделывают эту капусту как проклятые, и мусолят ее, и маринуют в банках.

– Понятна их страсть к капусте. У кого ее больше, тот и прав.

– К тому же на эту капусту можно все купить. Даже человеческую жизнь. Представляешь – жизнь за капусту.

– Да, надо разобраться, откуда такая страсть.

– Нам показалось, что череда убийств и эта страсть находятся в неких отношениях. По крайней мере, такой результат дают исследования на молекулярно-психологическом уровне. Элла – так, кажется, звали главную подозреваемую. У нее был ключ к разгадке. Вам будет необходимо его найти, – перешагнула Марго через Мефисто, сверкнула черным шелком и уверенно двинулась дальше на своих красивых бесконечных ногах. – Дело в том, что она пропала, как только вы дали ей свободу. Мы не можем ее найти, это и будет вашей первой задачей, – бросила она ему вместе со своим взглядом, полным безразличия.

Он хотел вскочить и броситься за ней, чтобы доказать ей свое безразличие, но не было никаких сил, будто парализован. Никогда никому ничего не доказывай, если ты прав.

«Что она делает в моем сне без трусов?» – подумал Мефисто и проснулся.

Элла, Мефисто и кофе

В заботах незаметно пролетел понедельник, пришлось отложить начало новой жизни еще на неделю. Целый день они пили кофе и говорили с Эллой о ее прошлом. Пожалуй, это было ее любимым занятием. Мефисто благодарно слушал. Иногда он терял нить смысла их разговора, но в конце концов складывалась какая-то картинка ее веселой и опасной жизни. Отель продолжал настораживать своей безлюдностью. За все это время ни одной живой души, так никого и не появилось. Все желания вроде кофе исполнялись сами собой, так же, как и идеальный порядок. Кто его поддерживал, было загадкой. Он никогда не слушал столько одного человека, оказывается, что это не так уж и просто. Слава богу, день не резиновый, как только начало смеркаться, Элла и Мефисто разошлись по комнатам.

Мефисто закрыл папку, успев прочесть на ее обложке: «Элла». С этим именем он связывал какие-то надежды на то, что мир изменится к лучшему и ему удастся докопаться до истины. Но до нее было так далеко. Мефисто все еще бредил проектом своего нового отеля, где клиент, лишь нажав кнопку, сможет отвезти себя куда захочет, будь то пляжи Мексики, Мачу-Пикчу Перу, пингвины Антарктиды или улочки Флоренции, даже вершина Эвереста, куда можно было подняться просто на лифте. Идеи фикс не лечатся, но их можно закапать, чтобы они сушили мозги. Капельница: чай, кофе, вода, снова чай. Возможно, требовалось нечто более крепкое, но когда-то он бросил пить, а теперь уже забыл, где, где он мог ее оставить, куда он только ни заходил, чтобы отыскать эту привычку и пропустить бокальчик-другой. Кругом сплошная реальность. Хотя она, как ни крути, как ни крути этот шарик земной, – это лучшее доказательство, что мир существует сам по себе, а ты сам по себе, и вещи сами по себе. И важно достичь мечты, пока все они не начнут ходить под себя. Мечта отодвигается, потому что люди взялись расставлять эти вещи сами, они забывают, что только время расставляет вещи по своим местам. Людям кажется, что они все смогут сделать быстрее и лучше, это заблуждение, в результате все заканчивается одинаково: кого-то не устраивает этот порядок, они начинают переставлять вещи по-своему. Хочется им крикнуть – не трогайте. Или повесить на ручку мира Do not disturb, как в отеле.

Он взглянул на небо. Небо затягивали тучи... в свое логово, чтобы там показать ему гром и молнию и кузькину мать. Картина становилась все мрачнее с каждой минутой.

«Ну вот, опять кто-то решил навести порядок и переставил вещи на свой лад. А с виду такие порядочные люди ведут себя абсолютно непорядочно. Им наплевать на людей».

Мефисто вдруг тоже захотелось наплевать на все дела, сесть в «Сапсан» и рвануть куда угодно, лишь бы подальше отсюда. Он увидел перед собой поезд, стоящий на станции, который с серьезным видом ждет его. Рвануть в Питер или в Москву, лишь бы не сидеть здесь, в этом мрачном белом отеле с этой странной женщиной. Сидеть на своей кухне под светильником, включать и выключать свет, исполнять желания обычных людей за обычные деньги. Когда Мефисто посещали грустные мысли, он знал, что это просто правое полушарие начинает доминировать над левым и надо поменять ход мыслей, заставить их вращаться в другую сторону. Для этого у Мефисто была картинка с балериной, которая крутит фуэте. Сейчас она крутилась в правую сторону, надо было смотреть на нее до тех пор, пока фуэте не сделает левый поворот. Этому его научила тетушка. Она привила ему любовь к этому балету.

Элла сейчас была для Мефисто проекцией женщины, которая крутилась против часовой, против всего мира, а все только ради того, чтобы тот крутился вокруг нее. Что он здесь делает? Он пытается ее остановить, чтобы крутануть в другую сторону, чтобы записать, почему там много мужчин стоят как завороженные и наблюдают за тем, как поднимается ее юбка и что там под ней.

Для этого он даже закрыл глаза. И как будто что-то начало получаться: он подошел к сцене, на которой крутилась балерина. Продрался сквозь толпу поклонников и увидел Эллу, которая крутилась по часовой.

– Чтоб тебя! – укололся и отдернул руку от кактуса Мефисто.

В этот момент он услышал, что кто-то тихонько засмеялся. Мефисто оглянулся и провел взглядом по комнате. Никого не было. Он наконец отошел от кактуса, рассматривая в темноте ужаленный палец. Потом лег в кровать, еще через несколько минут заснул, облизывая раненый палец.

Четвертый сон. Мефисто допрашивает Нежинского

– Знаете, нас познакомила сестра Лили, все было так красиво, и казалось, что это будет продолжаться всю жизнь. Мы сидели на одном диване, Лиля пела мне одну и ту же песню. Потом этот мотивчик крутился у меня все время, пока она любила меня. Вы наверняка знаете эту песню женщины, которая хочет произвести впечатление.

– Возможно, если это имеет отношение к делу.

– Ну вы же сами спрашивали про мотив. Вот это и послужило мотивом убийства после ее измены. Хотя я себя не убивал.

– А кто?

– Измена, это она меня убила. Женщины не понимают, что любая измена убивает.

– Вы думаете, что только женщины изменяют?

– Хорошо, люди. Люди не понимают.

– То есть между вами возникло непонимание?

– Да, у Лили пропал мотив, она перестала петь. Стакан стал наполовину пуст.

– Какой стакан?

– Хочешь понять женщину – сначала удовлетвори.

– Ах, вы об этом.

– Нет, я не только о любви, хотя о ней тоже. В общем, она стала искать позитивчик на стороне. Я тоже.

– Пошел наполнять другие стаканы, – усмехнулся Мефисто.

– Именно.

– Вот как?

– Да.

– И с кем она вам изменила?

– Первый раз наша песня оборвалась в моей душе, когда она изменила мне со своим мужем на кухне.

– Изменила со своим мужем?

– Да, именно. Нельзя со мной так. Нельзя меня лишать песни, то есть моего внутреннего голоса. После этой выходки голос мой изменился, стихи стали другими, корыстными, что ли.

– А что случилось с голосом?

– Он как-то Осип.

– Понимаю, вам было обидно, что она изменяет вам с Осипом.

– Ни черта вы не понимаете.

– Вам было больно.

– Без голоса меня просто нет. Все равно что вам оторвать руку, правую.

– Ну хорошо, – оторвал Мефисто свою правую руку и положил на стол. – Теперь мы равны.

– Как это у вас так ловко получилось?

– Захотелось вас понять.

– Копать, я вижу, вы начали меня понимать.

– Звучит как ругательство. Как четко вы маскируете матерные слова. Жаль, что эта буква исчезла из алфавита.

– Мне так удобнее, а вам?

– С рукой значительно удобнее, – вернул Мефисто свою руку на место.

– Теперь вы понимаете? – нежно посмотрел Нежинский на Мефисто.

– Да, ваш характер вполне соответствует фамилии. В жизни вы совершенно другой, чем на постаменте.

– Еще бы. Мужчины не любят, когда от них уходят, даже на кухню, – вздохнул Нежинский.

– Даже к мужу?

– Вам не понять.

– Да, мне и одному-то порой сложно жить, не то что втроем, – усмехнулся Мефисто.

– Нет, не понимаете.

– Что именно?

– Я люблю ее, – опустил глаза Нежинский.

– Я и говорю, что в данном случае чужая жена стала для вас музой, то есть работой. Любимая и работа, – задумался Мефисто. – Трудно разграничить эти два понятия. Когда работа становится любимой, дело пахнет керосином.

– Каким керосином?

– Отношения взрывоопасные.

– Огнестрельные, – показал красный след на своей белой рубашке Нежинский.

– Да. Либо любимая, либо работа. Дружить не получится. Он ходил домой как на работу. И здесь вы почувствовали, что она вдруг стала любимой. Приревновали.

– О чем вы говорите?

– О жене Осипа. Я ее уже допрашивал.

– И что?

– Она вас тоже любит, но не так, как мужа, а скорее как щенка, который все время ищет ласки.

– Так вот почему она назвала меня Щен, – засветился поэт, будто нашел нужную рифму.

– Да, помните щенка, которого вы нашли на улице? А потом притащили домой.

– Да, и что?

– Я допросил щенка, – улыбнулся Мефисто.

– Зачем? Он такая душка, – рассмеялся шутке Нежинский.

– Так вот он сказал, что это он вас нашел на помойке. Вы понимаете, к чему я?

– Не очень.

– Лиле кажется, что это она подобрала вас, а вам – что это вы ее нашли. И такое встречается очень часто в отношениях. Каждый считает себя спасителем. Отсюда ревность, обиды и выстрелы. Кстати, вы в курсе, что жена давно хотела его пристрелить сама из-за постоянных его измен, возможно, с вами, но не хотела марать руки, а тут появились вы? Вы были, как это вам сказать точнее, антагонист.

– Кишка у них тонка. Чистоплюи, все норовят сделать чужими руками.

– Именно. Она ждала, пока лопнет ваше терпение. Ждала вашей дуэли. Собрала вам целую коллекцию пистолетов. Она ждала, когда вы наброситесь на Осю.

– Не дождалась. Я так и остался Щенком с молочными зубами, – усмехнулся Нежинский. – Я не испытывал к Осе ни малейшего зла.

– Что вы смеетесь?

– Прямо представил себе воздушный шар, на котором лечу.

– Почему бы и нет. Терпение как воздушный шар, на котором мы летим в неизвестность. Чтобы держаться в воздухе, мы выбрасываем мешки с верой. А потом в новостях хроника – чье-то терпение лопнуло, мечты смертельно разбиты.

– Вам надо стихи писать, а не убийствами заниматься.

– А я что, по-вашему, делаю? – что-то записал в толстую папку с делом Мефисто и закрыл ее.

– Что?

– Раскрываю нераскрытые убийства.

– Вы же это дело закрыли?

– Это одно и то же, – заметил Мефисто, накручивая свои усы.

– В смысле?

– В прямом. Не сходи с ума и не торопись со словами, тем более выходками. Надо быть умнее гнева и в трудные моменты держать себя в руках, сохранять спокойствие и смотреть, что будет дальше. Это гораздо интереснее, чем потом извиняться за убийство.

– Вы хотите сказать, что Лиля тоже замешана в моем убийстве?

– Конечно, еще как замешана.

– Я вам не верю, – замотал головой Нежинский.

– И правильно делаете. Я сам себе порой не верю.

– Верить в себя – это самое сложное, не на кого валить.

– Пенять, – выкрутил из усов детектив.

– Да, хороший глагол. Пенять. Надо будет записать. У вас ручки нет?

– Есть, – снова отстегнул Мефисто свою руку и протянул Нежинскому.

– Нет, ручки, чтобы записать. У моей паста вытекла, – снова показал он на красное пятно на рубашке.

– А я думал, вы ранены.

– Это одно и то же. Вообще-то я предпочитаю карандаши. Они не текут.

– Да, но их можно стереть.

– И я о том же. Как бы хотелось все это стереть и начать с чистого листа.

– Так начните, – поправил Мефисто бабочку на шее, и в руке его появилась ручка.

– Погодите, мне надо срочно записать, а то забуду. Вы ручку нашли?

– Да, вот.

Нежинский принял рабочий вид, и на чистом листе начали расти слова:

– Красиво, – сказал Мефисто из вежливости, но через несколько минут уже сидел и жалел об этом.

– Это ерунда, сейчас я тебе еще поэму свою новую прочту. Закачаешься, – перешел в порыве на ты Нежинский.

И взялся за свои стихи с таким рвением, будто писал их для Мефисто:

– Где у него выключатель, где? – не любил Мефисто стихи, точнее сказать, он им не доверял. Стихи всегда врут. Горящие глаза поэта пытались доказать обратное. Библии под рукой не было, и Нежинский положил взгляд на комод. «Вот где выключатель», – Мефисто встал, подошел к комоду и начал открывать ящики.

В комоде ничего не было, кроме оружия. Он взял в руки тяжелый браунинг. «Вот же он, выключатель», – мелькнула у него мысль. Все же очень просто. Просто нажать на спусковой крючок. И, кажется, он начал понимать, кто стоял за этим роковым выстрелом. Нет, это не внешние силы, а внутренние, они устали от собственных стихов. Потому что стихи стали слишком бумажные.

Нежинский посмотрел на Мефисто вопросительно:

– Вы что там ищете, в моем комоде? Там, кроме пистолетов, ничего нет. Вот, вы тоже хотите меня убить. Все хотят меня убить за мои стихи. Они всех задели за живое, всех вывели на чистую воду.

«Нет, они просто всех достали», – хотелось мне ответить поэту.

– Вот, я же говорю, мои стихи всем выворачивают душу. Эта поэма небольшая, но она как нельзя лучше отражает наши с Лилей отношения, вы, наверное, уже поняли, что поэма в форме диалога, я продолжу, если позволите.

И, не дождавшись разрешения, Нежинский снова начал волноваться, как море, с пеной у рта:

«Откуда ему знать дату своей смерти»? – подумал про себя Мефисто. Это предчувствие смерти его заинтересовало, он стал внимательнее вслушиваться в стихи Нежинского, который продолжал жестикулировать:

«О каком преступлении здесь речь? – хотел спросить поэта Мефисто. – Значит, он все знал или предвидел». Мефисто ничего не оставалось делать, как дослушать этот памфлет. Как ни странно, он начал находить в нем логику и проникаться чувствами героя. Это было сравнимо с оперой, на которой надо выдержать первые два часа, а дальше голос, как музыка, захватит и понесет в страну собственных переживаний и грез.

«Вот пистолет, – повторил про себя Мефисто. – Интересно, какой пистолет ему подарила Лиля, если она говорила, что не любит оружие? Кто-то здесь врет, то ли Лиля, то ли стихи. Стихи всегда лживы, им доверять нельзя. Возможно, для этого и спички, чтобы поэт сжег их все, ибо они в последнее время – фуфло. И Лиля это понимала».

– Вы были правы, – вновь оборвал свою поэму Нежинский. Я предлагал ей выйти за меня замуж много раз.

«Бедная Лиля, – кивнул в ответ Мефисто. – Выслушивать столько стихов, это нужно терпение дикое, – сам чуть не заговорил стихами Мефисто. – Я бы не выдержал», – вновь посмотрел он на комод.

Понимая, что поэта не остановить, пока есть уши, которые его слушают, Мефисто вдруг вспомнил про свой выключатель. Он начал его судорожно искать по карманам и не находил. «Где, где, где? – проснулся он в поту. – Как мне тебя выключить?» – бросился он к комоду, схватил браунинг и выстрелил в поэта, потом еще и еще, но тот не замолкал, только смеялся прямо в лицо смерти.

– Зря вы так! Я бессмертный.

Элла и ее дети

Мефисто проснулся от грохота. За окном приближалась гроза.

– Что за ерунда, приснится же, – сказал он вслух и умыл лицо ладонями. «Может, стоит записывать стихи. Помнится, в детстве я же хотел быть поэтом, даже завел тетрадку, – ухмыльнулся он про себя. – Может, это и есть гений». Стихи все еще звенели в его голове. Монотонный голос поэта вызывал легкую мигрень. К чему снятся покойники? О чем же мне так упорно хотел сказать Нежинский? Было похоже, будто Мефисто вызвал поэта на допрос с того света. Творец пришел и дал показания в стихах. «Жаль, что не успел записать», – окончательно проснулся Мефисто. Лежа в кровати и вспоминая стихи, он по инерции стал ковыряться пальцем в носу, палец саднило. Вспомнился злой кактус, стоявший на подоконнике. «Враги повсюду, – усмехнулся детектив. – Кактус не будда, с ним не поговоришь». Надо было вставать на завтрак.

В баре отеля Мефисто уже ждала Элла.

– Добрый день.

– Добрый.

– Хотя доброты что-то все меньше, погода с каждым днем все мрачнее.

– Да. Мрачное местечко, – отпила кофе из чашки Элла. Она улыбнулась, но легче от этого не стало.

– В отеле как в лесу: кроме нас никого. «Кажется, что здесь никогда не бывает солнца и вот-вот что-то произойдет из ряда вон», – подумал про себя Мефисто, но озвучивать не стал.

– Ну не скажите.

– Как прошла ночь? – сел он напротив Эллы. «Она, как всегда, с иголочки, – вспомнил Мефисто про кактус и посмотрел на палец. Тот слегка припух. – Как ей это удается? Особенно после бессонной ночи, про которую она сейчас обязательно начнет рассказывать».

– Просто я каждое утро принимаю контрастный душ.

– Помогает?

– Не очень. Ко мне опять приходили дети.

– Какие дети?

– Страшные. Они похожи на потрепанных кукол.

Сон Эллы

– Куда ты? Подожди, мы же еще не поговорили.

– Мне пора, я могу опоздать на построение, – ответил мальчик, глядя на Эллу.

– Какое построение?

– Перед ужином. Должен прийти главный. Опаздывать нельзя. Иначе конец.

– А кто у вас главный?

– Вензевульф.

– Ты не знаешь случайно мальчика по имени Энжел?

– Нет, у нас нет имен. Только номера.

– И много вас?

– Очень много, целое войско. Скоро мы завоюем весь мир.

– А зачем?

– Просто так. Чтобы все было по-нашему.

– А как по-вашему?

– Беспощадно, бесконечно, бесспорно – это наш девиз.

– Мне кажется, я знаю, как это переводится. Пришел, увидел, победил.

– Да, мы непобедимы.

– Кто мы?

– Бесы.

– Бесы?

– Да, так нас зовет Вензевульф.

– А где твоя рука?

– Вы же мне ее оторвали в прошлый раз.

– Я?

– Да, забрали и не отдали.

– Зачем мне твоя рука?

– Не знаю, на память, наверное.

– Я не помню никакой руки.

– Ничего, вы вспомните, а я подожду.

– Где твой глаз?

– Он служит нашему миру.

– Каким образом?

– Я закинул его далеко в тыл наших врагов, теперь мы знаем их в лицо и знаем, о чем они говорят.

– У вас есть враги?

– Да, их много.

– Это твой глаз? – достал из кармана брелок от ключей Мефисто.

– Нет, мой в соседнем номере. Все, мне надо бежать, – исчез мальчик в темноте коридора.

* * *

– И убежал, – сделала глоток, оставив на чашке след от помады, Элла.

– Почему я ничего не слышу, никаких детей?

– Вы слишком крепко спите.

– Да нет. – Мефисто вспомнил про ночной телефонный звонок. Как в темноте номера Мефисто разбудила тревожная трель. Он взял трубку.

– Как ваши успехи?

– Никак.

– А в чем проблема?

– Три часа ночи.

– И что?

– Ничего. Вы меня разбудили.

– Мы беспокоились за вас.

– Вы? За меня? Не смешите.

– Вот, вам уже смешно. Мы не можем звонить вам днем, потому что в вашем времени еще нет мобильных телефонов.

– Да, но ночь присутствует. Кстати, он скоро сядет.

– Вы знаете, как его зарядить.

– Да, действительно. Никак не могу привыкнуть к этому волшебному выключателю.

– Не привыкайте. Ну, так что у вас?

– Все хорошо. Она все время рассказывает о своих бывших. Какой от этого толк, я не понимаю. Она обещала мне выдать базу, но я не верю. Даже не знаю почему. Кроме того, оказывается, у нее был ребенок, которого она оставила в приюте, а теперь она его ищет. Просит меня помочь его найти. А где искать, ума не приложу. Возможно, это и является отправной точкой ее конца.

– Не прикладывайте. Не было здесь никакого приюта. Была частная клиника какого-то доктора, который, кроме научной работы, тайно делал аборты состоятельным персонам. Понимаете?

– Нет.

– Ей там сделали аборт.

– Да? Она все время говорит про каких-то детей, которые являются к ней по ночам.

– Она сумасшедшая.

– Она не похожа на сумасшедшую.

– А у вас был опыт общения с сумасшедшими?

– Нет.

– Теперь будет.

– Вы хотите сказать, что это ее фантазия? И не было никакого ребенка, просто аборт?

– Не просто. Говорят, что в своих опытах доктор Вензевульф использовал эмбрионы непутевых пациенток.

– А чем конкретно он занимался?

– Он пытался их вырастить и дать им второй шанс.

– И что? – сонным голосом пытался вникнуть в суть Мефисто.

– Все закончилось довольно печально. Один из выращенных эмбрионов задушил доктора.

– А остальные?

– Остальные бесследно исчезли. Говорят, что они до сих пор приходят в свой приют, то есть теперь в мотель. Правда это или нет, никто не знает, столько лет прошло.

– Но ведь время для вас всего лишь вещь, которую вы можете взять и передвинуть куда вам необходимо.

– Сейчас на это нет времени.

– Но это же так перспективно. Вы представляете, сколько абортов проходит ежедневно?

– Возможно. Вот вас и двинем туда, когда вернетесь, если вы настаиваете.

– Надо еще вернуться.

– А куда вы денетесь?

– Кану в Лету, – пошутил Мефисто.

– Неужели так жарко?

– Нет, я бы даже сказал, прохладно, жутко стало после ваших рассказов. И кто-то бегает по коридору постоянно, хотя в отеле ни души.

– Выключите страх.

– Он и на это способен? – посмотрел на шнур с выключателем Мефисто.

– А вы как думали? Мы вам ерунду предлагать не будем, не имеем права так рисковать.

– Хорошо, если не удастся уснуть своими силами, то воспользуюсь.

Сон Эллы

Он замечательный или даже гениальный. Я разрешаю ему все. На мне туфли на высоком каблуке и шелковое белье. Мы познакомились в постели. Я проснулась после какой-то вечеринки. Рядом лежал мужчина.

– Где я? – посмотрела я без тени смущения.

– В гробу.

– Как-то не смешно вы шутите. Мне кажется, это постель.

– А чем вам гроб не постель? Вам не кажется странным, что мы в одежде?

– А вы думали, я порядочная девушка.

– Поэтому спите в одежде? – рассмеялся незнакомец.

– Да, именно.

– Где вы видели голых в гробу? Хотя я не против, если вы ее когда-нибудь снимите.

– Странно лежать с мужчиной в одежде под одеялом.

– Просто вы не в моем вкусе.

– Вы хотите сказать, поэтому вы даже не пытались?

– Нет. В гробу я видел такую любовь.

– Хам.

– Хотя гроб довольно просторный.

– Да, люкс.

– А что, теперь хоронят по двое?

– Он двухместный.

– Но нас же трое.

– Четверо.

– Как четверо?

– А Ося? А Щен?

Ночью к Элле приходит сын

Утро замазало окно пасмурной краской. «Опять снилась какая-то чертовщина». Как ни странно, Мефисто выспался. И встретился с Эллой в столовой, как и договаривались, ровно в девять.

На столе уже дымился кофе, хрустели круассаны, кубнично изливалось варенье. Красивый фарфор блестел, глядя на Эллу, будто вот-вот хотел что-то сказать, но не решался.

– Как вам спалось? – сел за стол Мефисто и придвинул тарелку с пшенной кашей. Запах трюфеля и пармезана, накрошенных на кашу, разбивал нос.

– Я почти не спала, я абсолютно не выспалась. Не смотрите на меня, не пытайтесь прочесть это на моем лице.

Лицо Эллы действительно никак не намекало, что она плохо спала сегодня, напротив, было ровным и утонченным.

– И что вам снилось?

– Вы поможете мне избавиться от этой руки?

– Какой руки?

– Помните, я вам рассказывала про детей, которые приходят ко мне по ночам.

– Да, я помню, вы говорили. Но ко мне еще не приходили.

– Так вот, я пыталась поймать одного из них за руку, и она осталась в моих пальцах.

– Рука?

– Да. Теперь она душит меня по ночам. Я очень боюсь.

– Чертовщина какая-то. А где рука сейчас?

– У меня, в комоде лежит.

– Так вы мне покажете ее?

– Думаю, что не стоит. Вчера она бросилась мне на шею. Я ведь и выкинуть ее не могу, я должна ее вернуть.

«Ты точно в порядке?» – посмотрел на Эллу Мефисто.

– Я в порядке, даже не сомневайтесь. Если бы я была не в порядке, мы бы давно уже спали вместе.

– С чего вы взяли?

– Меня все хотят взять, на самом деле беру я. Хотите, я вам расскажу, с чего все началось?

– Конечно, – Мефисто не хотелось за завтраком говорить об оторванной руке.

– Так вот, начиналось все хорошо. Снилась какая-то квартира на берегу Средиземного моря, в которой я почему-то жила одна. Я вышла на балкон, посмотрела на новый красивый дом напротив, террасы которого дышали уютом, и весь он светился некой близкой мечтой, где я хотела бы оказаться. Я подняла глаза чуть выше и увидела мужчину, который курил на террасе. Он стоял в одних трусах. Вид его был а-ля беззаботный сегодня и уверенный завтра; я оперлась о перила и смотрела на него, будто пыталась спросить: «Что тебе нужно?» Он понимающе посмотрел на меня и вышел, вернулся через несколько секунд со скрипкой и сыграл мне «Приди ко мне». Знаете этот романс Балакирева?

– Нет.

– Я тоже показала ему средний палец.

Мужчина в ответ почесал смычком свое причинное. В его жесте я прочла, что он очень хочет, даже не так важно, с кем. Это меня еще больше разозлило. Он заметил это и дал понять, что хочет познакомиться именно со мной. Он смягчился и сыграл мне строчку из романса «Не уходи, побудь со мной». Знаете?

– Да.

– Я все равно не согласилась, но, правда, никуда не ушла. Мне было интересно, как он поведет себя дальше.

Он снова закурил и выпустил дым в небо. Видно было, что он умеет хорошо пускать дым в глаза... Снова посмотрел на меня, улыбнулся, почесал голову, затушил сигарету и исчез.

Все мужчины одинаковы: когда у них нет готового ответа на поставленные вопросы, они уходят. Мне показалось, что его кто-то позвал. Однако скоро он появился вновь. Я представила на минутку себя рядом с этим мужчиной в трусах, но в этот момент на балкон выбежал мальчик и стал тянуть его домой. Мальчик был какой-то жалкий и неприятный. Они с мужчиной ушли, я тоже пошла к себе. Захожу в номер. И ужас. Я оцепенела. Этот мальчик стоит и смотрит на меня, улыбается, а глазницы пусты.

– Кто ты? – выдавила я из себя.

– Ваш мальчик, – стал он подходить ко мне и тянуть руки.

– Какой мальчик? – рванулась я к двери. Меня охватил такой ужас, что захотелось проснуться. Я выбежала в коридор и стала стучать в вашу дверь, но вы не открыли.

– Ваш, – подошел сзади мальчик.

– Ты знаешь мальчика по имени Энжел? – развернулась Элла и схватила за плечи мальчика, с надеждой посмотрев в его пустые глаза.

– Нет, я уже говорил. Нет никаких Энжелов. То есть, может быть, есть, но я не знаю. Вашим может быть любой.

– Все бесы инвалиды?

– С чего вы взяли, что я инвалид?

– У тебя нет... – «...глаз», – хотела произнести Элла, но не смогла.

– Чего нет, чего у меня нет? У меня есть сила, – ударил он кулаком, кулак вонзился в стену рядом с лицом Эллы. Из фаланги потекла кровь. Она медленно капала на пол.

Мальчик замолчал и сурово посмотрел на Эллу.

– Тебе больно? – пыталась взять руку мальчика Элла.

– Вам все еще жалко меня?

– Да.

– Вы очень грубая. Больше я не скажу вам ни слова.

– Я ищу своего сына, ты можешь познакомить меня со своими друзьями?

– Нет, никогда, ты слышишь, никогда. – Мальчик отбросил ее руку и побежал прочь.

– Подожди. Извини, я не это хотела сказать. Помоги мне найти моего сына, – догнала и остановила мальчика Элла. – Кажется, у тебя течет кровь, – достала она из кармана халата платок.

– Ну и что. Мало ли что у кого течет.

– Надо наложить повязку.

– Это вы собаке скажите, у которой тоже течет.

– А при чем здесь собака?

– А при том, что вы такая же злая сука.

– Почему злая?

– Вы оставили своего сына, вы просто вышвырнули его из своей жизни.

– Я не хотела этого.

– Никто не хочет, но все почему-то продолжают делать.

– Что делать?

– Ничего. Продолжают ничего не делать. Вы хотите только получать удовольствие и никак за это не отвечать.

– А ты что хочешь?

– Вензевульф хочет создать новый мир, где не будет слабаков.

– А руку не жалко?

– Плевать, хотите, я вам ее подарю.

– Зачем?

– Она сильнее нас с вами, она может убить любого. И она будет душить таких, как вы, малахольных слабачек, которые только хотят получать удовольствие. Есть, пить и трахаться, трахаться, трахаться, – рассмеялся мальчик демоническим смехом, который начал скакать по пустым коридорам.

Я хватаю его руку, он рвется от меня и убегает прочь по длинному коридору. Его рука остается в моей.

– Рука?

– Да. Я стою с его рукой и не знаю, что делать. Я тащу ее к себе в номер. Эта рука, эта рука, – вдруг запнулась Элла и закрыла глаза.

Она вспомнила ту ночь, когда вернулась из коридора с этой самой рукой, которая душила ее каждую ночь.

– Стой, куда ты? Подожди! – Я побежала за мальчиком, пытаясь его догнать, споткнулась и упала.

– Так тебе и надо, сучка, – смеялся мальчик, исчезая в темноте. А рука подползла ко мне и бросилась на шею. Я думала, что задушит, а она начала гладить по голове и успокаивать.

– А где эта чертова рука, вы мне покажете?

– Хорошо, если найду. Она все время прячется, а потом как схватит за горло. Будто не хочет, чтобы я вам все рассказала.

– Если вы будете мне рассказывать каждый свой сон, у меня жизни не хватит, мы так до гроба будем слушать, – отхлебнул кофе Мефисто. Кофе был превосходным. Только кто его варил в этом отеле, так и остается загадкой.

– В гробу я видела такие знакомства, такие толстые намеки.

– Вы правы. Лучшее знакомство – в гробу.

– Этот мужик в трусах меня так взбесил, что я проснулась, но самое страшное началось потом. Я поняла, к чему были эти дети.

– Детям всегда предшествует прелюдия, – пошутил я, но Элла не хотела больше шутить. Ее настроение резко изменилось.

– Так к чему были эти самые дети? – заинтересовался Мефисто. Он отодвинул от себя кофе и внимательно посмотрел на Эллу. Лицо ее сейчас стало крайне напуганным.

– Вчера вы слышали в коридоре шаги?

– Нет, – соврал Мефисто. – А что за шаги?

– Кто-то ходил.

– Может, часы.

– Вы все смеетесь, а мне было не до смеха. Я сидела в туалете, извиняюсь за подробности. Вдруг слышу: в комнате кто-то ходит. Представляете, не в коридоре, а у меня в комнате.

– Забыли закрыть дверь?

– Не знаю, не помню. Шаги медленно подходят к двери, за которой я. Я вся съежилась на стульчаке, прямо самое время, не к столу будет сказано, наложить в штаны. Мне стало так жутко и страшно. По спине пробежал озноб. На лбу выступил пот. Никого я так никогда не боялась. Этот кто-то остановился за дверью и стоит. Я слышу его дыхание. Потом тихий зловещий стук. Сердце мое бьется все громче. Потом стук настойчивее.

– Кто это? – спросила я.

Тишина. Только слышу: кто-то провел рукой по двери с той стороны. Потом ручка двери начала медленно вращаться. Очень медленно. Это так ужасно. Холодная и белая, как унитаз. Я не знала, что делать. Натянула трусы. Сижу, дрожу. Даже голос мой куда-то пропал.

– Кто это? – снова спросила я. Там опять тишина.

– Это Энжел.

– Нет, я же знаю голос Ангела. У него другой голос.

– Сука, откуда ты можешь знать мой голос. Ты даже не видела меня ни разу.

Я вздрогнула, вся кожа покрылась мурашками. В этот самый момент еще и свет погас. А может, это он его выключил.

«Нет, это не он, это я», – хотел было сказать Мефисто, вспомнив, как он выключил луну, но тихо промолчал.

– Я не знала, что ответить. Просто разревелась. Слезы из меня катились, я не знаю, сколько их вытекло. Я хотела открыть дверь, но боялась до жути.

– Энжел, это ты?

– Открывай, не ссы, – услышала я в ответ. После этого шаги стали отдаляться, хлопнула входная дверь и наступила зловещая тишина. Я просидела еще не знаю сколько времени так, пока ноги мои окончательно не отекли. Я даже не знала, что подумать. Только рисовала себе картинку, а вдруг он не ушел, а только сделал вид и все еще стоит там за дверью. Но потом я все же вышла, включила везде свет. Никого. Будто мне все это причудилось. Попыталась заснуть, но где там. Все время мерещились какие-то дети, которые бегают по коридору.

– Да, странная история. Просто срань господня, – попытался я снова пошутить, но Элла была непреклонна.

– Можно мне сигарету?

– Да, конечно. Я, правда, сам давно бросил, но вчера обнаружил в своем кармане пачку «Винстона». Откуда она взялась, ума не приложу.

– Вот и я не приложу, – затянулась Элла. – Мне кажется, вся эта история так или иначе связана с моим сыном. Я хочу сегодня обойти отель, найти здесь хоть одну живую душу, у которой можно хоть что-то узнать. Раньше я даже думала выкупить весь этот отель со всеми привидениями и разбить здесь парк.

– Вы так богаты?

– Да, у меня же права на все стихи Маяковского.

– Вы очень великодушны.

– Нет, это не великодушие, оно идет обычно от сердца, а у меня его нет, с тех пор, как я оставила моего мальчика.

– Что же это?

– Это скорее искупление. Моя интуиция выбивает пятьдесят из пятидесяти. Но это только для защиты от всяких мошенников.

– А вы умеете стрелять?

– Конечно. Главное в стрельбе – это хорошо прицелиться. Если хорошо прицелишься, можно уже не стрелять.

– У вас есть пистолет?

– Да, каждая уважающая себя одинокая женщина должна иметь пистолет.

– Откуда у вас оружие? – поежился Мефисто.

– Последний муж подарил.

– А что случилось с тем, на балконе?

– Он прыгнул.

– Почему?

– Потому что не было у него никакого таланта. Я пыталась сделать его гением, а он не выдержал, возьми и прыгни.

– Да, дела.

– Первая моя большая осечка.

– С вами опасно.

– Да, я могу убить любого, – стрельнули в Мефисто ее глаза. «Дьявольский огонек? Нет, показалось, обычное сумасшествие».

– Странная у вас любовь.

– Я не люблю рутину. Когда все слишком хорошо, становится скучно. В этом случае все кончено, ведь мужчина может быть каким угодно, только не скучным.

– Я не понимаю, что вам от них нужно?

– Женщине нужен уход. Либо ты ухаживаешь, либо уходишь.

– Что это значит?

– Мужчина ленив, он начинает экономить на чувствах, переходит в энергосберегающий режим. Заводит вредные привычки или любовницу.

– Поэтому вы жили втроем?

– Да, женщине много не нужно, ей нужно все. А все эти разговоры про единственного и неповторимого – это все ерунда. Женщине нужны все, не обязательно физически. Просто внимание, она должна купаться в нем. Любая насмешка или критика, с самого детства, делают из нее сухую бабку, не сразу, но постепенно, по сантиметру отрывая кожу морщинами. Я ответила на ваш вопрос?

– А вам не бывает одиноко?

– Конечно, когда мне одиноко, я снимаю с пальца кольцо. Видите, – показала она его, – здесь по кругу написано бесконечное Л. Ю. Б. Я читаю его по кругу и вижу «люблюлюблюлюблюлюблю»... А внутри – гравировка «Володя».

– Это вам как-то помогает?

– Да, это мой камертон. Он настраивает меня на прекрасное далеко. Скажу банальное – именно любовь дает мне силы. Она же никуда не девается, она как некое магнитное поле, которое еще не открыли, просто кто-то там пытается посадить картошку и получить урожай, а другие просто наслаждаются свободой и ветром.

– Вы хотите сказать, что это другая материя.

– Да, можно сшить из нее себе костюм. Костюм-тройку в моем случае, – рассмеялась Элла. Смех ее был немного нервный, с надрывом, так смеются, когда не смешно или находятся на грани нервного срыва. – Здесь даже нечего спорить, все мои любови будут всегда жить в моем сознании, сколько их ни выгоняй. Кстати, я предпочитаю спать голая.

– Это вы к чему?

– Приходите ночью.

Мефисто поежился и с удивлением посмотрел на Эллу.

– Знали бы вы, как мне страшно здесь ночью. Это не дом, а какой-то кошмар. Ко мне все время приходят дети.

– Да. Я помню.

– Они же как брошенные щенки, у кого перебита лапа, у кого нет уха, у кого глаза. Ужасно.

– Так вот почему вы звали его Щенок.

– Это древняя история. Володя нашел на помойке щенка, брошенного блохастого щенка. Мы его дома отстирали. Назвали Щен. Я все время говорила, что точно так же когда-то я подобрала на улице тебя, мой Щенок. Он вырос и возмужал, но потом случилось еще одно несчастье, его переехала машина. В жизни Володи машиной этой была революция. Его так же переехала красная машина. Но собаку это не угробило, скоро она встала на ноги. Видели бы вы Володю, как он за ней ухаживал, за своей собакой, я прямо ревновала. А вот он революцию пережить не смог. Я вас утомила. Пойдемте пить чай или кофе.

– Пойдемте, у меня есть прекрасный коньяк.

– Вы прекрасно читаете мысли. Где вы этому научились?

– Я – в комнате.

– В какой комнате?

– У меня дома была своя комната. Я там просто ложился на кровать, закрывал глаза или нет и всматривался в воздух. Воздух был полон мыслей. Иногда мне удавалось их прочесть, иногда они терялись в толпе. Там были не только мои мысли, полно чужих. А потом я научился их читать, прежде чем они растворятся в толпе.

– А я думала, что вы скажете сейчас, что вы трезвенник. Я очень этого боялась.

– Я думал, что вы ничего не боитесь.

– Боюсь людей без вредных привычек. С ними начинаешь ощущать себя перегноем, который полезен для растений. Эти люди даже после смерти должны приносить пользу.

– А у вас какая привычка самая вредная?

– Я всегда пытаюсь вытащить из людей талант. Я вам соврала, половина моих любовей плохо закончили.

– Значит, это действительно было вредно, – усмехнулся Мефисто, разливая коньяк. Они незаметно переместились в его номер, будто его незаметно подменили. «Чудесный отель, – подумал он про себя. – Стоит только подумать, – и сбылось то, что удавалось в моем отеле только во сне».

– Кто-то застрелился сам, кого-то застрелила власть, кого-то я. Талант невозможен без эгоизма. Самоубийство – это в высшей степени эгоизм. Чем дольше живу, тем дальше от меня вера, что я найду своего сына, тем сильнее я становлюсь эгоисткой.

– Так вы его уже почти нашли?

– Вот именно, что почти. Это «почти» мешает мне всю жизнь.

– Тоже застрелитесь? – спокойно спросил Мефисто.

– Скорее всего. Пистолет – это тот самый друг, который никогда не предаст.

– Это кто вам такое сказал?

– Мой доктор, он сказал так – у вас в крови не хватает железа, я пропишу вам пули.

– Только не в этом номере, здесь только что поменяли белье.

– А вы оптимист. В итоге он подарил пистолет Нежинскому.

– Почему?

– Потому что я была решительнее Нежинского. Я готова была всех убить, так они мне все надоели, но из оружия у меня была только красота. Я начинаю ощущать ваш талант. А сейчас мне бы не помешало оружие. Говорил мне Васечка: возьми с собой пистолет.

– А кто такой Васечка?

– Это мой последний муж, но я не уверена.

– Что муж?

– Что последний.

– Думаете, с оружием уже не так страшно?

– Знали бы вы, как это страшно, когда ночью приходят чужие дети.

Мефисто рассмеялся:

– Плохой любовник всегда притаскивает с собой кучу детей от прошлых браков.

– Смейтесь, смейтесь. Мне очень страшно.

Она вспомнила руку, которая лежала у нее в комнате. Элла не знала, куда ее деть, она хотела выбросить ее, сжечь, закопать. Но ведь за ней может вернуться этот мальчик. Что тогда ему сказать? Теперь она вынуждена жить с чужой рукой, которая все время прикидывалась мертвой.

– Извините, я пойду, что-то я устала и хочу спать, – встала Элла с кресла.

– Ну вот, обиделись.

– Нет, что вы, просто устала.

– Позвольте, я провожу вас до номера.

– Нет, не стоит, я знаю, чем это заканчивается.

– Чем?

– Я не высплюсь.

– Да не, я не такой.

– А какой вы?

– Я не люблю совать нос в чужие дела.

– Даже по большой любви?

– Для большой любви тут слишком мало коньяка.

– То есть без коньяка я вообще ни на что не гожусь? – усмехнулась Элла и осушила свою рюмку. Глаза заблестели еще сильнее.

– Но вы хотели показать мне руку.

– Не думаю, что это хорошая идея. Я должна ее вернуть. От одной мысли, что сегодня ко мне опять придет этот мальчик, мне становится дурно.

– А вдруг это ваш сын?

– Этого я и боюсь. Видели бы вы его. Я не таким его представляла.

– Представляла? Значит, вы его действительно не помните?

– Помню, но совсем другого.

– Если будет очень страшно, приходите ко мне.

– Вы купите еще коньяку?

– Чувство юмора вам больше идет, чем чувство вины.

– А в чем я виновата?

– Ни в чем. Но детям свойственно обвинять своих родителей.

– Это правда.

– Ладно. – Мефисто тоже встал. – Пойду прогуляюсь по отелю, может, найду хоть кого-нибудь.

* * *

Сколько Элла ни пыталась найти кого-нибудь в отеле, не встретила ни души. Совсем отчаявшись, она вернулась в номер. Отчаяние отнимает силы. Она легла на кровать, закрыла глаза, но не смотря на это, на этот мир, долго не могла уснуть. Сон то приходил, то уходил. Вновь открыв глаза, Элла вдруг в темноте увидела перед собой руку. Та смотрела на нее всеми своими пальцами. Этот взгляд не был добрым. Ладонь сжалась, запястье изогнулось, змея готовилась к прыжку. Элла хотела закричать, но ее крик застрял где-то в горле, в этот момент рука резко бросилась вперед, как кобра, и схватила Эллу за шею. Элла начала задыхаться и захлебываться словами: «Спасите! На помощь!» Она не могла дышать, стало совсем темно, Элла потеряла сознание.

Утро разбудило Эллу ярким светом, уже был полдень. Вещи вокруг лежали как ни в чем не бывало. Она вспомнила вчерашний сон, оглядела знакомый пейзаж – ни намека на ночной кошмар, затем встала и прошла в другую комнату, где лежала рука. Дверь была закрыта. «Как она смогла выйти? Я же закрывала дверь». Элла открыла комод, где лежала рука. Она была на месте, неподвижна, как и прежде.

В эту ночь хотя бы никто не приходил, но опять снились дети.

– Тетенька, где моя рука?

– Рука?

– Да, которую вы у меня оторвали.

– Я не знаю.

– Вы выбросили мою руку? Теперь меня все время будут дразнить одноруким.

– Я найду ее.

– Когда?

– Не знаю. Я скажу вам завтра.

– Хорошо, завтра мы снова придем. Мы будем приходить каждый день.

– Мефисто, вы должны помочь мне найти эту чертову руку.

– Зачем вы ее выкинули?

– Я больше не могла так. Больше не могла. Она душила меня постоянно.

День пятый

– Добрый день.

– Добрый, хотя, глядя на него, хочется сказать – злой. Солнца как не было, так и нет. Мне все время кажется, что мы попали в какое-то безвременье.

– Я хотела вам рассказать все с самого начала.

– А разве его еще не было?

– Нет, это была прелюдия.

– Я слушаю, – глотнул кофе Мефисто и посмотрел на Эллу.

Ее губы уже что-то говорили, а он не слышал. Пришлось сделать слух на максимум.

Элла, Эдик и дядя

– Вы замечательный.

– Не может быть.

– Очень даже может, правда, иногда вы просто ленитесь.

– Да, я лентяй. Здесь ты угадала абсолютно точно.

– Вы талантливы.

– С чего ты взяла?

– Только глубоко талантливый человек может вот так все бросить и уехать в деревню, чтобы изучать фольклор.

– Это действительно интересно. Может, ты и права, только одного не могу понять: зачем вас родители отправили сюда посреди учебного года.

– Пустяки, обычный роман с учителем музыки.

– С учителем?

– Да.

– Каков подлец.

– Нет, он хороший композитор, это я плохая. Я заставляла его писать за себя сочинения.

– Зачем?

– Потому что он все время писал музыку, а потом мне ее играл, это так нудно.

– Плохая музыка?

– Нет, я же говорю, это я плохая.

– Элла, никогда не думай о себе плохо, это не твое.

– Хорошо, не буду. Прямо легче сразу стало. Какой у меня славный дядя. Я очень хочу сделать одну штуку, если ты мне разрешишь?

– Пожалуйста, какую штуку?

– Можно я дерну тебя за усы?

В этот момент дядя посмотрел на племянницу другими глазами. Только что совсем невинная, она вдруг выросла в его глазах и уже начала крутить фуэте с другими. Он закрыл глаза.

– Дергай.

– Ах, не могу, не так воспитана, – погладила она его по усам.

– Ну как хочешь. В деревне никто особо не церемонится.

– Просто подходят и дергают?

– Ну да.

– Какой же ты добрый. Такие долго не живут.

– Почему?

– Потому что.

В этот момент, когда дядя уже расслабился, девочка дернула его за ус.

– Уй! – закричал от боли дядя. Из глаз его покатились слезы.

– Вот, – показала она ему волос в своих пальцах. – Я заставлю их церемониться, – весело засмеялась девочка.

– Не заставишь.

– Потому что и без того много дел?

– Нет, много мух, и все мучаются от безделья.

– Мухи?

– Без них было бы совсем скучно, – спрятал дядя улыбку в свои усы.

– Со мной тебе не будет скучно. Вот увидишь. Мы найдем чем заняться.

– Ты же вроде балетом занималась? – посмотрел еще раз внимательно на стройную девушку дядя и довольно улыбнулся. Ему вдруг захотелось танцевать с Эллой, подбрасывать ее и ловить, а потом кружить в ритме вальса. В нем рождалось чувство.

– Да, и не только.

– Так, значит, ты здесь в ссылке?

– Можно и так сказать.

Можно отправить человека в деревню, а он привезет с собой город. Элла привезла с собой столицу. Было в ней что-то особенно изысканное. Молодость.

Дядя подошел к ней совсем близко и неожиданно поцеловал в самые губы.

– Так вы изучаете фольклор, – совсем спокойно ответила Элла, когда дядя немного остыл.

– Я немедленно хочу поехать к твоим родителям свататься. Я хочу, чтобы ты всегда была со мной.

– Вы серьезно?

– Абсолютно.

– Но что я такого сделала?

– Ты меня убила.

– Я не хочу жить с трупом, – усмехнулась Элла, и в глазах ее засмеялась ведьма. – Так вы меня потеряете.

– Почему?

– Потому что это невозможно. Вы не знаете мою мать.

«Еще один туда же, – подумала про себя Элла. – Какой взрослый дуралей».

Скоро дядя приехал из города вместе с родителями, но вместо свадьбы те забрали ее обратно в город. В городе Элла снова продолжила занятия балетом и музыкой.

– Да, здесь полутон, здесь штрих, – подошел Эдвард к Элле и показал, как надо играть это место в этюде. Он подошел слишком близко и попал в зону ее магнитного поля.

– Элла, все это вы должны были выучить дома. Надо больше заниматься. Вы же талантливы.

– Нет, это вы талантливы, а я бездарность. Только фуэте могу крутить. Хотите покажу?

– Что, прямо здесь?

– А почему бы и нет, – убрала стул от пианино Элла, скинула свою кофточку и туфли. Вы можете что-нибудь играть.

– Хорошо, а что именно? – загорелся Эдвард, или Эдик, как звала его Элла.

– Канкан, например.

Эдик сел за пианино и начал играть, а Элла закружилась в танце прямо перед ним. С каждым оборотом она непременно возвращала свой взгляд к нему. Эдик не заметил, как голова его закружилась от любви. Через месяц Элла забеременела.

Элла очень хотела оставить ребенка, но мать настаивала на аборте. Она хотела ей добра и счастья, она хотела выскрести из Эллы этот «позор», чтобы будущий богатый муж ничего не заметил. Замуж Элла должна была выйти непременно за богатого. Так рассуждала мать. Зачем плодить бедноту.

Папа Эллы в гневе

– Вы с ума посходили, что ли?

– Да, она свела меня с ума.

– Сначала этот скрипач со своим смычком. Говорил я жене, не надо приводить в дом молодых учителей, пусть даже композиторов, это плохо может закончиться. Что в итоге, намахал тут своим смычком и исчез, даже извинений не принес. Я бы его засудил за растление, если бы не будущее Эллы. Композитор! Как можно такое творить? Она же еще совсем ребенок, из-за таких, как вы, сама чуть не родила. Хорошо, что вовремя все исправили.

– Ей уже восемнадцать. Я прошу у вас руки вашей дочери.

– Ты идиот или как? Какой руки? Чтобы ноги здесь твоей больше не было.

– Выслушайте меня. Я люблю ее.

– И слушать ничего не желаю.

– Я прошу только вашего благословения.

– Вон, вон, я сказал! Сам синий, как холера, еще и дочь мою хочешь несчастной сделать. Тебе что, баб мало, племянницу решил взять.

Литературный салон Эллы

Кого там только не было в этой толпе – и Эдик, и дядя, и целый отдел чекистов, и писатели, и драматурги, и поэты. В рассказах Эллы Мефисто уже начал различать всех ее бывших, уже знакомых ему Осипа и Веню, все они с восхищением следили за движениями балерины, хлопали и кричали браво.

– Дорогая, поможешь мне с бокалами? – попросила сестру Элла.

– Ты сразу находишь сестре работу, – улыбнулась Эльза. – Веня, познакомься, это моя сестра, Элла.

– Очень приятно, – поцеловали руку Эллы толстые губы поэта.

– Веня, располагайся, чувствуй себя как дома, мне надо помочь сестре с шампанским.

– Хорошо, – замер в нерешительности большой человек, глядя на Эллу. Элла успела ему улыбнуться и что-то показать, чтобы теперь он весь вечер думал только о ней.

– Какие же они дураки, эти мужчины, – смотрела на сестру Элла, выставляя на поднос бокалы. – Достаточно сказать мужчине, какой он талантливый и гениальный, чтобы покорить его сердце. А все потому, что никто ему такого больше не скажет.

– Потому что мужчина падок на похвалу сильнее женщины.

– Просто мы менее доверчивы, мы устали верить на слово. Лично я никому не верю.

– Это все из детства. Я тоже. Никому.

– Мы научились рассуждать трезво и здраво, – взяла бутылку вина Элла и оценила выбор сестры.

– Мы брютальные штучки.

– Да, легкие и игристые, но если хочешь его зацепить по-настоящему, надо уметь выдавать желаемое за действительное – вот что любят мужчины. Ты говорила, что он поэт?

– Веня? Да, он очень талантливый, поэтому к тебе его и привела. Я в стихах не разбираюсь, в духах или в моде – это пожалуйста.

– А еще они без ума, когда им внушают, что они гениальны в сексе.

– Ну, это самое чувствительное. Заставь дурня поверить в то, что никто его лучше не понимает, чем ты.

– Точнее сказать, он сам себя должен в этом убедить, – разливала Элла вино по бокалам.

– А еще можно действовать от противного: «меня еще никто не смог довести до оргазма». Тогда он ужом изовьется и конем будет скакать.

– Тем более если это правда.

– Мужики очень любят комплименты и быстро начинают верить в свое совершенство. – Эльза сделала глоток из бокала.

– Всем нравится, когда их возносят.

– А мужчинам особенно. За нас, – подняла она бокал и сделала еще один глоток.

– А этот твой Веня, как он?

– Большой и робкий.

– Значит, точно не без таланта.

– Я же тебе говорю. Он очень хотел, чтобы я привела его в твой салон. Он все время читает мне стихи, днем и ночью. А я к стихам равнодушна.

– Мне он показался душкой.

– Да, так и есть.

– Отдашь его мне? – посмотрела Элла на сестру сквозь бокал.

– Забирай, если он пойдет.

– Куда он денется? Уже пошел.

– Чем ты его купишь?

– Я разрешу ему курить в постели. Пусть думает, что он сексуальный гигант, и это его награда.

– Вы же едва знакомы!

– Я люблю знакомиться в постели.

– Мне всегда нравилась твоя решительность, сестренка, – сделала еще один глоток Эльза.

– А мне нравится, когда ты приезжаешь из Парижа с любовью и новыми духами.

– Ты мне необходима. А по этим духам я всегда буду знать, где ты. Таких больше нет ни у кого, – взяла со столика свою сумочку и достала оттуда флакон Эльза.

– Это мне?

– Ты же просила.

– Спасибо, родная моя. Ты лучшая на свете сестра!

– Почему?

– Ты любила меня вчера, любишь сегодня и будешь любить меня завтра, независимо от обстоятельств.

– Да у тебя зависимость, – улыбнулась Эльза.

– Да, я обожаю этот аромат, – вертела подаренный флакончик в руках Элла. Наконец она пшикнула себе на запястье и на шею.

– Мне он тоже нравится.

– Божественно. Самое легкое из платьев. Только бы в нем и ходила. Только мое тело и духи.

– Да, я знаю твою любимую одежду.

– Пальто на голое тело и чтобы ждали, – чокнулись бокалами сестры и сделали по глотку.

– Тебе идет этот аромат, – добавила Эльза.

– А к тебе твой, – указала она на поэта, который искал глазами Эльзу. – Мне кажется, он очень ревнивый.

– Все ароматы ревнивы.

– Я про поэта.

– Я тоже. Жаль его, он еще не знает, что ты ему будешь постоянно изменять, – рассмеялась Эльза.

– А что делать? Манипуляции и никакого мошенничества. Женщине просто необходимо иногда выходить из себя, на других посмотреть, себя показать.

– Да, это ты умеешь. Особенно показать себя. В тебя влюбляются все – дети, собаки, люди.

– Это так просто и это всегда работает: хочешь получить себе кого-то – восторгайся им, гладь его, корми его похвалами, – вознесла глаза к небу Элла. – А у тебя еще кто-то есть кроме поэта? А то отберу у тебя последнюю рубашку.

– Ага, мужскую. Люблю надевать чужие рубашки. Ты права. Женщине нельзя быть долго одной, тем более в постели. Она начинает вянуть.

– И ржаветь.

– Но у меня в Париже есть один русский, очень богатый. Сделал мне предложение.

– А ты? – спросила с большим интересом Элла.

– Решила, что лучше брать золотом. Оно не ржавеет.

– Да. Я знаю, что это такое – быть одной. Я туда ходила, там нечего делать, то есть работы много, но делать нечего, там никаких развлечений – сплошная работа. Я так не хочу работать.

– Не смеши, ты разве бываешь одна, – посмотрела на сестру Эльза. – Пойдем уже к гостям, а то они там заждались праздника.

– Да, во сне я все время одна. Точно, пойдем уже, а то твоего поэта еще кто-нибудь перехватит.

– Это вряд ли. Я видела, как он на тебя смотрел. Как ты выбралась из этого сна?

– По-моему, был понедельник, я шла с работы уставшая. Незнакомый мужчина подошел и сказал мне – какая я красивая. Я поверила и пошла дальше.

– С работы? Ты меня насмешила, но сон красивый. А ты еще красивее, – посмотрела Эльза на свою сестру с восхищением.

– Просто у меня есть кому снимать с меня пальто.

– Ты о чем?

– Про постоянную тяжесть на плечах. «Я сама» – эта роль довольно примитивная и тупая, где девушка легкого поведения превращается в женщину с трудной судьбой.

– Я тоже к этому пришла. И какие у тебя планы на будущее?

– А какие могут быть планы? Цвести, – подошла Элла к зеркалу, чтобы еще раз полюбоваться на свое голое платье.

– Не могу налюбоваться на твой подарок. Только один недостаток.

– Какой? – удивилась Эльза.

– Мне тебя все время недостает.

Элла и Мефисто

– Вами трудно не восхищаться, – неслышно похлопал в ладоши Мефисто.

– Сейчас вы действуете моим оружием.

– Возможно.

– Точно-точно. И это не коньяк. Меня ненавидят, мне завидуют, мне подражают. Говоря по существу, я страшная, я громкая, у меня большая голова, «что он в ней нашел?» – таким вопросом задаются все. Я постараюсь тебе расшифровать.

Существует семь кругов адской любви. Их необходимо пройти. А что для этого нужно? Немного. Красивое белье и уверенная осанка. А образ создаст мужское воображение. Просто надо дать последнему образование и развитие. Знаете, о чем я мечтаю? Хочу делать свое нижнее белье. Я так люблю нижнее белье. А знаете, как я хочу назвать его? Ни за что не догадаетесь!

– Как?

– Какой глагол лучше всего подходит к нижнему белью?

– Снимать.

– Правильно, ну теперь вы догадались? – засветились глаза Эллы.

– Нет.

– Чары. Представляете, что раздевать женщину – все равно что снимать с нее чары. Она становится вкусной и беззащитной.

Для возникновения гениальности нужно не так много – свободы. Ведь мужчина кругом загнан в угол и кругом должен. Надо ему дать возможность нарушить запреты, разрешить ему то, что запрещали ему делать правила, чувство долга, общественное мнение и глупые женщины. Это все навязывается еще в детстве родителями, а дальше только хуже, все просто ужесточается.

– Поэтому вы позволили мне ездить с закрытыми глазами?

– Именно. И вас это вдохновляло. Снять запреты – значит поверить. Я увидела, что вы можете, и внушила вам, что вы способны на большее. Гениальность – она ведь не так далека от нас, как кажется, она за рамками общих норм, стоит, курит, ждет, пока вы к ней выйдете.

Мефисто покачал головой в знак согласия.

– Конечно, без сексуальности никуда, – поправила свою короткую юбку Элла. – Мужчине нужна настоящая сука, стерва, чтобы он не заскучал и не разлюбил. Стерву невозможно отложить, забыть и разлюбить, потому что она неудобна, неадекватна и неповторима. С покладистыми скучно, потому что удобно. Женщиной с удобствами можно пользоваться, но невозможно вдохновляться.

Элла и Эльза

– Ладно, пойдем уже в зал, а то там все шампанского заждались, – взяла поднос с бокалами Элла. – А ты возьми еще пару бутылок вина, этого будет мало. – показала она Эльзе на ящик вина в углу комнаты.

Когда девушки вошли в зал, все сидели в ожидании выпивки.

Элла поставила поднос с шампанским на стол в гостиной. Гости бросились на игристое, как на водопой. Лишь одна изысканная дама с длинным мундштуком в руке, на конце которого дымилась сигарета, продолжала говорить. Женщина немного картавила, что придавало ее рассказу особый колорит.

– С первым мужем я оттачивала свою привлекательность. Он ел меня, словно нежное пирожное, я – молодая, свежая, ласковая, ничего ему не запрещала. Он ел меня, когда хотел, днем и ночью. Ведь вкус порождает страсть, а голод еще никого не сделал счастливым. Если есть кого накормить своим телом, почему бы и нет. После этого он уже не сможет есть что попало, он в ответ даст мне все, что я захочу. В тот момент я была дурой и хотела немногого – домик на Лазурном побережье с видом на настоящую любовь. Господи, что я могла тогда знать о настоящей любви! Ничего. Он подарил мне свой член, небольшой домик на берегу Ялты, который родители мои тут же продали. Он хотел, чтобы там жили мои дети, но сам куда-то исчез. Я была так расстроена, что в этот момент была готова застрелиться.

В этот момент бахнула бутылка шампанского, и Элла стала подливать его в опустошенные бокалы.

– Вот, слышите, я вам правду говорю. Хорошо, что у меня не было никакого оружия, кроме красоты. Внутри любовь еще живая, я ощущала, как она умирает, а муж канул. Вы знаете, что такое кануть?

– Нет.

– Уехать в Канны.

Все рассмеялись и принялись запивать шутку шампанским, которое уже пенилось в бокалах.

– Я сама придумала. Так вот, он куда-то канул, а мне пришлось сделать аборт. Кстати, именно с той поры мне стал сниться навязчивый сон с ребенком, который постоянно стучится ко мне в дверь. Вы не знаете, как это страшно.

– Теперь уже знаю.

– Однажды я открыла. Там стоял дядя. Родной дядя влюбился в меня и просил выйти за него замуж. Вы представляете уровень моей сексуальности? Он зашкаливал.

– Нет слов, приходят только слова Пушкина – «мой дядя самых честных правил».

– Я на тот момент уже не была так честна, чтобы меня править. Да и не нравился мне этот родственник. Но уровень самооценки взлетел до небес, с такой я могла поступить куда угодно, как угодно, с кем угодно. Пока мы с матерью лежали на пляже у домика, в меня влюбился студент. Он был юн, поэтому даже не понял, почему покончил с собой. Просто прислал мне записку – «Я умру без тебя».

– Умер?

– Не знаю. Хотя бы я вдохновила его на смерть.

Тогда я рассказала матери про дядю, мать не удивилась. В десяти килограммах от нас лежал сын видного французского промышленника. Он лежал под зонтиком, листал романтично книжку, я просто встала на него и попрыгала. Да, мне нравилось быть сверху. Надо быть на коне, пока ты молода. Это после тридцати надо уже что-то делать – нагонять на себя загадку фортепьяно, косметику, пластику. И вечный творческий поиск. Знаете, такой красивый творительный трендеж. Это очень модно сегодня.

– И что же дальше?

– Ему понравилось. Он завалил меня цветами и подарками, но все без толку. В нем не было никакого куража. Прыгать на нем – все равно что прыгать на матрасе.

– Эльза, ты не знаешь, что это за дама, которая так раздухарилась?

– Это новая подруга Янечки. Дешевая подделка, только строит из себя музу.

– Какая разговорчивая дама.

– И не говори.

– Пойду налью на нее шампанского, чтобы остыла немного, – загадочно улыбнулась Элла.

– Ты серьезно?

– Нет, я случайно.

Через несколько минут Эльза услышала женский крик.

– Что вы делаете? Куда ты льешь? Ослепла, что ли?

– Ой. Простите великодушно, я случайно, – извинилась Элла, глядя на мокрую соперницу. Ее репутация была подмочена. А Эльза стояла в сторонке и смеялась.

– Сделала это случайно? – спросила она сестру, когда та подошла. – Я же тут хозяйка, и случайностей тоже. Пусть думает, с кем встречаться, мокрая курица.

– Неужели он тебе нравится?

– Ты про Янечку?

– Он же энкавэдэшник.

– Эльза, мне нужна надежная крыша, а Янечку все уважают и боятся. Я не хочу, чтобы клуб неожиданно закрылся. Я хочу танцевать и цвести долгие годы.

Мефисто и Элла

Каждый божий день на Эллу все чаще находили эти воспоминания, скорее даже набегали, которые Мефисто приходилось с «большим удовольствием» слушать. Воспоминания были обрывочные, из них Мефисто складывал общий ход событий. Элла рисовала все до мелочей. Каждого персонажа и каждую деталь. «Почему она не стала художником? Она так хорошо чувствует свет», – думал он про себя. Элла действительно хорошо чувствовала свет, в который выходила, в котором крутилась. Она шла на опережение, задавала тон и моду. Первое голое платье, первые брюки, первое авто. Женщина рулила, как хотела, нарушая правила морали.

– Как это похоже на мою историю, – сказала вслух Элла.

– Как?

– Доступ к моему телу был не так уж сложен, надо было просто мне понравиться или пригодиться. Это похоже было на служебную стоянку, где надо было проехать шлагбаум, чтобы поставить свой автомобиль на техобслуживание.

Мефисто заметил, как загорались глаза Эллы, когда она говорила о своих бывших. Глаза становились сладкими и наглыми, губы пунцовыми, а слова влажными.

– Была ли в этом корысть? Возможно. Иногда я продавала свой дар. Я крошила свою сексуальность, как хлеб голубям, пижоны слетались со всех концов. Вы, конечно, знаете, что «пижон» происходит от французского слова pigeon – «голубь», – посмотрела Элла вопросительно на Мефисто. – Ну ничего, я тоже не сразу узнала. От всех этих мужчин мне нужно было только одно: чтобы они нашли моего сына. А эти дураки то ли не справлялись, то ли не понимали, чего я хочу. Я шаг за шагом поднималась к самым могущественным из них. Но все бесполезно. Все, что они умели, – только покупать мне дорогие подарки, шубы, драгоценности на казенные деньги. Так они пытались откупиться и залатать мою дыру в душе, но где там. В итоге я завела себе Щенка, именно так я назвала Веню. Только он понимал, что мне хотелось одного: лечь спокойно и чтобы никто меня не драл. Извиняюсь еще раз за мой французский, – рассмеялась Элла и сделала глоток кофе. – Что касается сердца, то там давно уже жил Осип. Он снял там сначала уголок, а потом занял всю квартиру. Он стал причиной того, что оно билось чаще. Родители тоже были не против Оси, потому что я им и так доставила немало хлопот. Не дочка, а вечная доставка хлопот.

Элла и ее мать

– Мама, ты будешь меня любить, если я внезапно умру?

– Ты что это такое говоришь, Эля?!

– Я очень хочу, чтобы меня кто-нибудь любил мертвую, особенно ты.

– Что случилось?

– Ничего. Осип меня не любит. Говорит, что он так и не смог влюбиться в меня. Разве я недостаточно красива?

– Нет. Просто у него нет столько смелости.

– Черт, у меня сегодня что-то с животом. Крутит и крутит.

– Нашла из-за кого умирать.

– Извини, мама. Мне в туалет надо срочно.

– Беги. Перед смертью не надышишься, – пошутила мать.

– Мама, что это со мной сегодня? – кричала Элла с горшка. Перед этим она на всех парусах влетела в уборную, едва успев снять рейтузы, вытряхнула из себя все до последней капли.

– А что ты сегодня ела?

– Ничего я не ела! Твои кислые щи.

– Я тоже ела. Странно, – не повела бровью мать. – Считай, что ты прошла чистилище.

– Тебе смешно.

– Если не было бы так грустно. – Мама не стала рассказывать Элле, что ее волновало состояние дочери в последнее время. Мать была начеку и, когда нашла у дочери пузырек с ядом, поменяла на его слабительное.

– Даже уйти красиво не дадут.

После этого умирать Элла расхотела, тем более на горизонте появился художник, который захотел ее нарисовать. Осип сломался только через семь лет, зато как, прямо пополам. Он стал половинкой Эллы, правда, Элла в своих связях набрала уже такой ход, что ее трудно было остановить. Осип и не пытался. Он спокойно закрывал глаза на все ее похождения. Просто ложился спать один под стоны своей благоверной за стеной. Он знал, что та связь, которая была между ним и Эллой, является самой крепкой, все остальное просто маневры, пусть даже в чужих постелях. Свобода мысли и отношений – вот что лежало во главе угла, тем более на этих связях можно было неплохо заработать. Однажды Элла подарила ему двух богомолов.

– Что бы это значило? – наблюдал за утонченными насекомыми Осип.

– Никогда не бегай от женщины, она все равно догонит и съест, если ты вкусный.

– Она съела его, представляешь? – сказал мне однажды Осип, показывая банку, в которой остался только один богомол. – Прямо с головы.

– Да, женщины сначала выедают мозги, – усмехнулась Элла.

– Сначала они их долго парят.

– Чтобы были мягче и без заморочек.

В этом была вся философия Эллы, она могла запросто сьесть любого, притом что жертве это нравилось. Никто не хотел упускать музы. Лейтенанты становились генералами, клерки – промышленниками, художники – великими, музыканты – популярными, актеры – известными. Веня стал еще одним самцом-богомолом в семье Осипа и Эллы. Он знал, что его рано или поздно съедят, но Элла ела его не спеша, со вкусом, так, чтобы все получили от этого наслаждение. Вся страна его получила. Веня стал велик и могуч, виной тому была муза. Он знал, кому обязан своим успехом, поэтому боялся ее потерять.

Из Эллы в Лилю

– Конечно, я вам врала вчера, и позавчера, и десять лет назад тоже.

– Все было не так?

– Все было не так, совсем не так, как в вашем деле. Можете выкинуть эту папку в печку.

– Он звал меня Лилечка, а я его – Щенок. Я держала его на коротком поводке, настолько коротком, что ему никогда не светило стать кобелем. Кто-то звал меня роковой женщиной – да, пожалуй.

– Вы могли бы сейчас без труда вести тренинг, как из мужчины сделать гения, а из гения – пассивный доход.

– Мне кажется, это довольно скучно – переходить на массы, когда можно управлять единицами. Все стремятся к масштабированию. Нет, мне это было неинтересно, потому что я жила моментом, а не толпой этих самых моментов. Что мне с ними делать, как из этого извлечь удовольствие? Славы мне и без того хватало, одно только прозвище «золотая блоха советской поэзии» чего только стоило.

Отец мой всегда говорил:

– У нашей Лили никаких талантов.

Я назло ему закрутила роман с родным дядей, тот даже хотел на мне жениться. Только тогда отец сказал: «Я ошибался, у нее есть талант». После того как я забеременела от скрипача, он снова поменял точку зрения:

– Скрипач, как это бесперспективно. Где полет, где мечта, корысть, в конце концов? Был бы он хотя бы чиновником или промышленником.

Я послушала отца, и кого только потом у меня в гостях не было – я имею в виду в гостях у моего тела. Я знакомилась прямо в постели и совсем скоро поняла, что мужчины находили во мне не только любовницу, но и музу. Они бегали за мной, как за сладкой сердцеедкой. «Съешь мое сердце, хотя бы откуси. Дай мне почувствовать твои молочные зубы». Я давала им то, чего не давали ни жены, ни шлюхи. Я искала себя везде, а находила в одном. Это одно и стало моим всем.

Чем я только не занималась, я даже начала писать стихи. Стихи – это всегда край.

– Смешно.

– Да, я вовремя бросила это дело, потому что стихи требуют жертв, впрочем, как и все, что требует таланта, да и некоторые делали это лучше, просто их надо было подтолкнуть.

– Эти умные, сильные и талантливые люди стали вашими рабами. Как?

– Да, они обладали всем, но у них не было одного. У них не было вдохновения. Это как смазка, без которой ржавеют машины.

– Откуда у вас этот дар и как вы его обнаружили?

– Моя мать окончила Московскую консерваторию, и в доме всегда было шумно, музыкальные вечера не знали конца.

Я как дура стояла в платье с глубоким декольте, в глубине которого билось маленькое ничего не понимающее сердце, и пела арии из оперы. Я тогда не понимала, что на этих вечерах меня продают, это была распродажа. Я не понимала и старалась не подвести родителей. Хорошо, что сама я влюбилась в сына ювелира.

Темные волосы и закатанные под верхние веки глаза, они смотрели на Осипа с особой страстью, как на спасителя. Они не кричали, но громко стонали: забери меня отсюда, спаси. Я так долго не выдержу. Он не торопился, он хотел знать, сколько я выдержу, на что я способна.

У меня была кукла, именно у нее я научилась так глубоко закатывать свои глаза. Я копировала куклу во всем, начиная от прически, заканчивая характером, я была покорна. Отверните мне голову или руку, если вам так удобно, я смогу и без них, лишь бы вам было хорошо.

У меня была сестра Эльза. Помню ее пышное белое бальное платье, как я завидовала сестре, мне такого не купили. Однажды я попыталась в него влезть. Влезла, подошла к зеркалу и посмотрела на себя. Ужас, неужели этому я завидовала? Неужели из-за этого я рыдала и ночей не спала, я ревновала свою сестру к этому платью? Какая глупость. Только пялясь на себя в зеркало, разглядев себя одетую в эти низкие чувства, можно было понять, насколько это глупо. Именно в детстве, именно с этого момента я научилась не завидовать, не ревновать, не ныть.

Отец был серьезен и усат, у матери не было усов, но она была еще суровее. Особенно мне влетало за музыку. Отсюда и любовь к музыканту – назло. Отсюда и дьявольский огонек и бездонная тревога в моих глазах: я прячу за ними свою грусть. Она там не тонет, сколько ни заливай вином и смехом. Я любила шляпки, под ними я тоже прятала грусть. Только независимые и уверенные в себе женщины могли ходить без головного убора. Этому я тоже научилась у куклы. Сначала я постригла ее, потом себя. Большая редкость встретить куклу в шляпе. Мужчинам проще, они могли спрятать свою неуверенность в усы и бороды.

Мефисто почесал свои усы и улыбнулся.

– Не смейтесь. Психика стремится к привычному, а не к лучшему. Бессознательное тянет к знакомым, бывшим, даже если это болезненно, так и возвращаешься к знакомому, и новые люди могут быть такими же козлами. Сознание выбирает предсказуемое, а не счастье. Закрытие потребностей – вот что может помочь.

Действия меняют мысли быстрее, чем мысли – действия.

Людям быстро соглашаются с тем, что надо дождаться времени, когда появятся условия для действий, но это уловка мозга, это так не работает, все равно что, выучив кучу слов, можно говорить на чужом языке. Нет. Мозг обучается через опыт, а не через переживания. Новый опыт – это и есть изменение.

Мефисто слушал эти философские рассуждения, за которыми проходил очередной день. Было впечатление, что он взял экскурсию по бессознательному прошлому Эллы. Бродил по коридорам музея, где на стенах висели картины ее любовников и родственников, а на витринах – артефакты и улики.

– Я надевала пачку, крутила фуэте возле зеркала и понимала: ну какая я балерина, я падший ангел, в этом костюме я была похожа именно на него. Зачем мне крутиться, ведь гораздо интереснее крутить кем-то. Поэтому я не стала балериной, но зато теперь могу крутить кем угодно. Я раскрутила Осипа гораздо позже, мне до этого пришлось сделать еще много фуэте. Я паразитировала, я забиралась в сердце и начинала его есть изнутри. Я делала это с каждым новым мужчиной, который появлялся в нашем доме. Сердца на вкус были разные. Так в моей жизни появился Маяковский. Меня им угостила сестра. Но мне этого было мало, я притащил в его сердце Осипа, в которого я влюбилась еще в юности, мы вместе устраивали там пирушки и пили его красное молодое вино. Вампиры – да, можно и так сказать. Кого только мы не приводили в этот великодушный, красивый, наивный дом, где все обои были обклеены стихами, посвященными мне.

«Боже мой, неужели она расскажет мне это в третий раз? Хоть бы без этих кровавых подробностей. Будто аборт сделали не ей, а мне. Как она пережила все это? Она хочет, чтобы теперь это пережил я», – думал Мефисто, глядя в несерьезное лицо Эллы, которая рассказывала о серьезных вещах. Было видно, как сильно она хочет избавиться от этих вещей. Отдать их кому угодно, лишь бы не носить больше самой. Освободить от них свой гардероб – сердце и голову.

В этот вечер Элла повторила историю своего знакомства с поэтом, которую я уже слышал от нее вчера. Нельзя сказать, что это было совсем неинтересно. Она подала ее в этот раз к столу под другим соусом. Теперь она была Лилей и не Эллой, а он – Маяковским.

Чистосердечное признание Эллы

– Однажды сестра моя притащилась домой с каким-то поэтом. Зачем она привела его к нам в дом, я не знаю. Видимо, ей надоело цацкаться с этим большим ребенком, она решила, что мне лучше подойдет роль мамы, – так и вышло. А он действительно казался огромным малышом, который очень быстро стал моим, точнее сказать – нашим с Осипом щенком, с которым мы весело игрались, паразитируя на его чувствах. Осип залип на его стихи, но я не ревновала. Так возник любовный треугольник, в котором каждый из нас искал четвертый угол, чтобы заняться любовью. Володя занимался стихами, я – Володей, Осип – продвижением. Это было сладкое время соображения на троих.

Да, мы паразитировали на стихах Володи, но, не будь нас, кто бы о нем знал? Никто. Мы сделали из него памятник, потому что стране нужен был этот постамент. Звучит цинично, но так оно и есть, новым людям нужна была опора, они не могли держаться только за идеологию.

Щен был задирист и ершист, пришлось его обрезать по контуру, чтобы он проходил по размеру. Во время революции мы без труда врезали Маяковского в новое время. Он стал его пульсом, по нему равнялись, маршировали и сверяли часы. Нам тоже пришлось служить новой власти, и это было противно, с одной стороны, но с другой – любопытно. Постоянные опыты над людьми. Мы, как лакеи, стояли на дверях своего единственного литературного салона, потому что все остальные разогнали, мы подслушивали и передавали каждое слово чекистам. Нашим шефом был Ян. Осип стал осведомителем, я тоже. Мы работали на чекистов и вербовали других. Если бы вы знали, сколько их прошло через меня, генералов и капитанов.

– Вы всех наделили талантом?

– Да, а как же. Вы думаете, музы только у добрых? Нет, злым тоже они нужны.

– И как вы себя ощущали?

– А музе все равно, кого вдохновлять. Она ведь не делит мир на добрых и злых.

– Да, не делит, это мы все классифицируем. Видимо, поэтому так и страдаем. Не успеваем за временем, пытаясь навести порядок в этом хаосе.

– Да, а вот мы в том году так преуспели, что в двадцать третьем перебрались в Москву, все втроем. Вот что скрывалось за его усами, вот что он там прятал. Губы. Они выдавали при поцелуях, они щекотали нервы. Любовь втроем – что может быть прекраснее любви втроем.

Мужчины чувствовали мою силу, они передавали меня, словно талисман, как знамя – из рук в руки. Кто-то звал меня ведьмой, кто-то дьяволом в юбке, но я не обижалась, я просто вдохновляла их всех, вот и все. Я почувствовала себя центром вселенной, мироздания, если раньше я крутилась, чтобы выжить, то теперь мир крутился вокруг меня. Я была страшненькой, я знаю. Иначе и не была бы ведьмой, я играла и собирала в колоду королей и тузов всех мастей. Мне это нравилось, я любила вдохновлять мужчин. Я училась этому постоянно, я была само совершенство.

Каких только козырей не было в моей колоде. Режиссеры, писатели, художники, чиновники и политики. Из них всех сделала настоящих мужчин. После встречи со мной они стремительно поднимались по карьерной лестнице. Бежали со всех ног, перебирая ступени, словно мальчишки наперегонки на верхний этаж. Одежда, ум, вкус, аромат – все это я получила с молоком матери. Французские духи, которые мне присылала сестра и привозил Володя, поставили меня на пьедестал ночи.

Володя всего этого не видел, он писал стихи в одной из комнат своей квартиры, которую ему подарили.

Новая власть дала Щену четырехкомнатную квартиру, будто они знали, что мы все будем жить там вместе. А может, они оказались еще хитрее. Они знали, что жить вместе, это еще вместе и умирать. Они знали, что, если мы будем жить вместе, мы быстрее умрем. Так или иначе, мы отравляли друг друга потихоньку. Неверное, самый сильный яд был у меня, раз я все еще жива.

Лиля и Володя

– Лиля, сколько можно мне изменять?

– Я не тебе изменяю, а себе в первую очередь, для твоей же пользы, ты бы со мной просто не справился.

– Почему?

– Правильная, я тебе надоела бы через неделю. Нет ничего скучнее правильных женщин. Многие браки держатся на скандалах, в большинстве – рушатся от идиллии. Я люблю тебя, Щен.

– Ты всегда мне пишешь «пришли мне денег».

– Именно – «я тебя люблю». Это те же три волшебных слова. Разве ты не понял?

– Понял.

– Что ты понял?

– Хватит признаваться мне в любви.

– Не хватит, мне никогда не хватит, Володя.

– Ты умеешь создавать праздник на ровном месте.

– Просто я люблю жизнь. А праздник без денег невозможен. Видишь, круг замкнулся. Он замкнулся на тебе. Так что пиши, Волосик, как можно больше, я все продам.

Лиля и Осип

– Опять это твое прозрачное платье. В нем ты похожа на шлюху.

– Французскую. Эта платье мне Волосик привез.

– Все зырят на тебя, как на голую.

– Правильно, пусть имеют меня глазами, я все равно не успею со всеми переспать, да и не хочу. Не хочу, слышишь?

– Слышу.

– Слышишь, как я люблю тебя, Ося. Имела я всех остальных через это платье. Пусть пускают слюни дальше. Слюнями так легко управлять.

– А Володя?

– Володя – другое, он любимый щенок, мне нравится его гладить, а ты умный, с тобой можно и поговорить.

– Ты любишь меня за ум?

– Да, ум – самое сексуальное место мужчины. Разве ты не знал?

– Лиля, перестань мне пялить мозги, – рассмеялся Ося и обнял Лилю. – А ты мне нравишься безумная.

– Я знаю, все любят неадекватных, неповторимых, неглупых.

– Так вот почему они все к тебе липнут? Эти бездарные молодые пижоны, которые приходят сюда, чтобы почитать свои пустые стихи.

– Нет. Этим достаточно того, что меня любит Маяковский. Их возбуждает одна мысль, что я притягиваю их кумира.

– Может, и мне примагнититься?

– Присобачиться.

– Можно, но собаки нет.

– Постойте, разве у вас не было противной маленькой собачки? – спросил Лилю Мефисто.

– Нет, это была ревность той болтливой горничной, которую она выгуливала на своих фантазиях. Там вообще ничего не было. По правде говоря, Ося тоже меня ревновал. Когда я была немного не в себе, он делал такие откровенные фото, которые после показывал юным поэтам, что пытались за мной ухлестывать. В надежде, что им вдруг станет со мной противно, на самом деле, их алчные желания вспыхивали еще сильнее и превращались из романтических в похабные.

Лиля и поэт

– Вот опять, – начал бить пальцем в открытую газету Маяковский. Потом скомкал ее и бросил на пол. Снова поднял, начал разворачивать. Газета громко ворчала. – Чем им не понравился «Клоп», а «Баня»? Разве плохо поставлено?

– Хорошо, очень хорошо.

– Ты же слышала, как зал смеялся во время премьеры. А Янька потом меня за кулисами лично поздравил.

– А зачем ты Агранова пригласил?

– Он же мой друг, как я мог его не пригласить.

– Друг?

– Ну конечно.

– Эх, Володя, ничего ты не понимаешь.

– Да, я не понимаю, за что же они меня так травят, вот, почитай, – протянул Володя газету, свернутую в трубочку. – На, на шестой странице.

– Володя, ты понимаешь, что ты больше не нужен? – взяла в руки мятый сверток, но разворачивать не стала, а бросила его в корзину. – Все уже сыты по горло нашей романтикой. Революции нужны другие певцы.

– Какие?

– Им не нужны, которые ведут за собой, им нужны те, кто ведет за ними, а еще лучше уже никуда не ведет, потому что все уже пришли и хотят здесь осесть и построить коммунизм с удобствами.

– А что делать?

– Езжай к моей сестре, Эльзе, в Париж. Отдохнешь, привезешь мне новые духи.

– Меня не пускают.

– Кто?

– Кто-кто, сама знаешь кто.

– Я узнаю, я все устрою, ты только не волнуйся. И не делай резких движений. Я все время думаю про этот чертов револьвер.

– Нет, что я, совсем больной, что ли.

Лиля и Янечка

– Говорят, он болен, – лежал на кровати и смотрел на люстру Янечка.

Та моргала, будто хотела что-то сказать.

– Кто? – лежала на его груди голая Лиля и гладила рукой его щетину.

– Маяковский.

– Поэты, они все немного больны.

– Я не об этом. Говорят, у него сифилис.

– Откуда?

– Ну, откуда. Из-за границы привез. Говорят, он там гуляет на полную катушку. В Америке дочь у него родилась от одной журналистки. Знаешь?

– А, то есть вы из-за этого его теперь никуда не пускаете? Что он всех перезаразит? – рассмеялась Лиля. – Да нет у него никакого сифилиса.

– Откуда ты знаешь?

– Сам подумай, ты бы тоже давно уже сифилитиком стал, – дернула она его за волосок на подбородке.

– Черт.

– Что?

– Да ничего. Больно же.

– Ревность проснулась? Не ревнуй, не надо. Ревность – самое смертельное из чувств. Вот я не ревную, и ты не ревнуй.

– А как это у тебя получается? – достал сигаретку Янечка.

– Я так сильно люблю себя, что остальные мне до лампочки. А твоя лампочка переживает – то горит, то гаснет. Скачки напряжения вредны для здоровья. Понимаешь?

– Понимаю.

– Ну, так отпустишь его?

– Мне не жалко, но не я решаю.

– А кто?

– Сам.

– Сам с усам?

– Именно, – боялся ляпнуть лишнего о главном в стране человеке. Стальная рука лежала на его плечах.

– Надо же, везде его стальной нос.

– Везде.

– Рифма напрашивается.

– Не надо.

– Значит, поэтому все статьи в газетах.

– Да, это приказ.

– Ты же говорил, что вы с ним друзья. Я помню, ты рассказывал, как вы втроем с ним и с Каменевым добирались из Сибири в Петроград.

– Он был другом, пока его звали Коба, а теперь он Сталин. Теперь даже опасно быть его другом.

– Ну все равно, ты мог бы замолвить словечко за Володю.

– Я и замолвил.

– Поняла. Поэтому никто на его выставку не пришел от власти?

– Да.

– Стальная ревность.

– В смысле?

– К славе Маяковского приревновал.

– Не думаю. Ты лучше за ним присматривай.

– Лучше уже не смогу.

– Почему?

– Он себе кооператив купил. Теперь живет отдельно.

– Надоела ты ему, значит? – усмехнулся чекист.

– Нет, он семью хочет. Я его с актрисой замужней познакомила, а теперь он с ней хочет семью.

– Вероника Полонская? Хотелось бы ей устроить допрос с пристрастием!

– Какой допрос?

– Потом узнаешь. А баба красивая, что правда, то правда.

– Красивая?

– А говоришь, не ревнуешь.

– А что я, не женщина?!

– Нет, ты ведьма.

– Но я не к тебе ревную, а к своей красоте. Дайте мне метлу. «Вымела бы весь этот мусор из избы, – усмехнулась Лиля про себя, глядя на Агранова. – Только помаду зря потратила».

– Твой поэт нам больше уже не нужен, точнее даже сказать, он мешается.

Звонок из Министерства нераскрытых дел

– Добрый день, разбудил?

– Да, как обычно в три ночи.

– Есть новости?

– Да, она точно сумасшедшая.

– Почему?

– Она возомнила себя Лилей Брик. Слышали о такой?

– Нет, а кто это?

– Любовница-жена Маяковского.

– Поэта?

– Да, поэта Маяковского.

– Допустим. И что?

– Я начинаю в это верить.

– Значит, ее чары работают до сих пор.

– А мне что делать? Я не хочу быть подопытным.

– Вы знаете, что нам нужно. Как только вы это получите, мы вас вернем обратно.

– То есть вы можете оставить меня здесь.

– Если только вы нас об этом попросите.

– Мефисто никогда ничего просить не будет.

– Вот и прекрасно. Работайте. Да, вот еще что: только не вздумайте искать эту лабораторию с эмбрионами. Это небезопасно. Мы уже потеряли так одного детектива.

– А что с ним случилось?

– Он был слишком любопытным.

– А если точнее?

– Его убили эмбрионы.

– Эмбрионы напали на человека. Придумайте что-нибудь повеселее.

– Они его закатали в банку с формальдегидом.

– Вы считаете, это настолько весело, что я могу поверить.

– Наше дело – предупредить.

Мефисто близок к разгадке

– Зачем он только переехал, рядом с нами он был в безопасности. Он к ней привык рядом со мной и совершенно не чувствовал ее. Мы с Осей были его телохранителями, только мы знали, что с нами ему ничего не грозило, а Щен думал, что он сам по себе хорош и неприкосновенность имеет. Конечно, Агранов давно уже намекал мне, что надо с Маяковским кончать, а я могла кончать только с Аграновым и Осей. Волосик мне стал вроде младшего брата, мне было страшно за него. А он начал новую жизнь. Янечка слишком хорошо знал Маяковского, ему даже допрашивать его не пришлось. Он сам называл себя профессором психологии и понимал, что ничего быстрее не приведет поэта к концу, как неудачи – в творчестве, в любви, в быту. Когда Агранов понял, что я ему в этом деле не подельница, он решил действовать сам и подарил Маяковскому пистолет. Он был тот еще душегуб. Но не как эти мясники из ОГПУ, он действовал изящнее, давил на психику подозреваемых, натравливал их друг на друга.

– Он натравил на Маяковского пистолет?

– Только не превращайте все в фарс, я вас умоляю. Щен рассказывал мне, как репетировал свою смерть.

– А может, в голову? – приложил холодное дуло к виску Володя, из него действительно дуло. Дуло смертью. Нет, тогда гроб будет закрытый, – опустил браунинг, глядя на себя в зеркало, Волосик.

– Ты спросишь, за что? А просто так.

– То есть это Агранов подвел Маяковского к роковому выстрелу? – поправил свою бабочку на шее Мефисто: той было скучно. Ей явно надоела эта история про чекистов, хотелось чего-то более изящного и легкого, в этих бесконечных беседах она превращалась в моль. Бабочке хотелось праздника, поэтому Мефисто приходилось ее то и дело поправлять.

– Там все совпало, – ответила тихо Лиля. – Конечно, масла подлила эта истеричка Полонская, которая оказалась последней, кто видел Володю живым, как она утверждает. Но иногда мне кажется, что она была соучастницей. Она говорит, что услышала выстрел, когда покинула комнату, а мне кажется, что она была там в этот смертельный момент. А может быть, даже провела кого-то из огэпэушников в кабинет Володи.

– Нет, это исключено. Экспертиза рубашки показала, что это было самоубийство.

– Вы верите в черную руку?

– Которая по ночам является к вам?

– Ну да. Может, это все она.

– Тогда, значит, Полонская ни при чем?

– Я слишком зла на нее, чтобы такое допустить. Зачем я ее с Володей познакомила?

– Чтобы в очередной раз вдохновить?

– Вдохновить?

– Да, заставить его жить с нелюбимой женщиной. Чтобы вам было спокойно. А у него получались отличные стихи.

– Возможно, все именно так и было. Щен был истощен, ему нужны были новые эмоции, позже я узнала, что она тоже служила любовницей на посылках у Агранова.

Володя и Полонская

– Ты можешь уйти из театра? – надевал Маяковский белую рубашку.

– Зачем? – натягивала шляпку на голову Татьяна, стоя у зеркала.

– Чтобы всегда быть со мной.

– Всегда с тобой?

– Я так хочу, Вероника. Я хочу жениться на тебе и завести детей.

– Детей? Зачем? – посмотрела она на него.

– Я хочу пожить простой жизнью, Ника, – сокращал он имя, когда хотел стать ближе.

– Ты хочешь! А ты хоть раз спросил, чего хочу я?

– Разве ты не хочешь того же самого?

– Нет, я хочу славы, я хочу блистать на сцене. Быта мне и так в жизни хватает.

– Как ты можешь такое говорить, Ника? Значит, я ошибался?

– Ты все себе придумал. Ты уже придумал, что я твоя жена. Нет, твоя жена – Лиля Брик. Она никогда тебя не отпустит. Это страшная женщина. Я даже не знаю, на что она способна, когда речь идет о частной собственности. А ты ее частная собственность, вещь – как ты этого не заметил, Володя? Она убьет меня, если я тебя у нее украду. Я боюсь.

– Чего ты боишься? Дурочка. Мы будем с тобой счастливы, – застегивал пуговицы на рубашке поэт.

– С тобой? Нет, Володя, мне такого счастья даром не надо.

– А за деньги? – усмехнулся Володя.

– Дай мне денег на такси, мне уже надо идти.

– Ты так просто возьмешь и уйдешь?

– А ты хочешь проводить меня? Пойдем. Прогуляемся.

– Нет, не хочу. У меня тоже есть одно важное дело.

– Позвони, как остынешь.

– «Позвони». Ты смеешься?

– Нет.

– Я же знаю. Ты все еще смеешься надо мной. Я вижу, как вы все смеетесь. Если кончилась любовь, так и скажи, что кончилась.

– Володя, что ты?

– Держи свои двадцать рублей на такси, думаю, хватит.

Вероника схватила деньги и вышла. Пока она бежала по лестнице, раздался выстрел.

Элла и Мефисто

– Истеричка, она же видела, что человеку плохо, она могла бы остаться с ним, утешить. Нет, гордая женщина, сбежала в самый неподходящий момент.

– Все уходят в самый неподходящий момент.

– Ушла некрасиво.

– Красиво можно уйти, только если есть к кому.

– Лично я ей не верю, да и Янечке я тоже не верю, тогда верила, дура, а теперь нет. Он был способен на все.

– Думаете, это он?

– Все убийцы в какой-то степени. А убила его черная рука.

– Какая рука?

– Моя черная рука.

– Вы хотите сказать, что это вы вдохновили его на смерть?

– Если вам угодно. Я же вам рассказывала про черную руку.

– Ну да, – понял Мефисто, что Элла явно была не в себе, когда разговор касался Маяковского.

– Вы всегда с бабочкой ходите?

– Нет, это она со мной.

– Мне кажется, вы даже спите с ней.

– Нет, по ночам она летает. Ночная бабочка.

– То есть в бабочку свою вы верите, а в мою руку нет.

– Верю, надеждю, люблю, – пошутил Мефисто.

– Еще бы, она каждую ночь ко мне приходит. Она хочет меня убить. Понимаете?

– Это похоже на манию преследования.

– Нет, это так и есть.

– Но за что?

– Вы точно хотите знать это?

– Ну конечно.

– Вам разве не надоели рассказы о моих любовниках?

– Разве вы их любили?

– А как вы думаете, после двадцати пяти возможно влюбиться?

– Лет?

– Мужчин.

– И все такие же нервные и талантливые? – усмехнулся Мефисто в свои усы, пытаясь прикинуть, каким мог бы оказаться по счету.

– Да. Не все, конечно, сразу хватались за пистолет. Некоторые дорожили своим гением.

– Просто не у всех был пистолет.

– Если хотите знать, у Маяковского было пять пистолетов.

– Зачем ему столько?

– Чтобы был выбор. Когда есть выбор, легче отложить предприятие, тем более драму.

Лиля и Володя

– Как ты думаешь, какому из них выпадет честь? – разложил все свои пистолеты на столе Волосик.

– Щен, ты же знаешь, я не люблю оружие.

– Я тоже не люблю, потому что мое главное оружие – это ты. Я бы с удовольствием застрелился из тебя.

– С удовольствием – это другое дело.

– Самоубийство – это дело всей жизни.

– Дурак.

– Да, так и есть, дурачок. Зачем ты под меня подложила эту актрисульку?

– Чтобы тебе не было скучно.

– Нет, ты хотела, чтобы она приглядывала за мной. Разве мне может быть скучно в такой компании? – окинул он взором весь свой оружейный алтарь. – Каждый из них готов застрелить меня в любую секунду. Я в окружении, Лиля. На меня открыта охота, понимаешь? И эта Вероника, она ведь тоже работает на них.

– Володя, но ведь ты и сам работаешь на них. Откуда, ты думаешь, все эти командировки и поездки за границу? Никто, кроме тебя, так не кутит с буржуями.

– Я знаю. Но я больше так не хочу. Хочу просто завести семью и жить как все.

– Ты смеешься? Жить как все?

– А что?

– Живи, но только без меня. Я как все не хочу и не буду, я хочу жить как я, чего бы мне это ни стоило.

– А мне что делать?

– Быть рядом со мной. Зачем ты переехал? Что ты этим хотел сказать?

– Я устал соображать на троих.

– Ты же Щен, и тебе нужен хозяин, хозяйка, без меня ты пропадешь.

– Но ты же говорила, что уезжаешь?

– Да, ненадолго с Осей. В Лондон.

– Зачем?

– За туманом. У мамы день рождения.

– Она в Лондоне живет?

– А ты не знал?

– Нет.

– Как плохо ты меня знаешь.

– Я знаю каждую твою родинку.

– А про маму не знаешь.

– Что ты такое говоришь?

– Пока тебя не будет, меня точно убьют. Говорили мне – не дружи с чекистами.

– Ты себя переоцениваешь, Володя. Кому ты нужен мертвый.

– Ладно, надеюсь, мы с тобой в расчете.

Элла и Мефисто

– Опять скажете, что его убила черная рука?

– Стальная усатая рука его убила. Но иногда мне кажется, что он живой.

– А что было дальше?

– Дальше эта рука убила всех остальных чекистов, даже самых преданных вроде Янечки Агранова. С Осей мы развелись.

– Почему развелись?

– Стало скучно. У нас кончился яд. Друг для друга. Из любовников мы превратились в друзей.

Лиля и Ося

– Ося, я не знаю, как тебе это сказать, – разувалась в прихожей Лиля, где ее встретил Ося.

– Что?

– Я была в гостях и забыла там свою шляпку.

– Конечно, она же осталась дома, – кивнул он головой, указав за шляпку, висящую на вешалке.

– Как здорово. Кстати, я с тобой развожусь.

– Что? – не придал значения словам Лили Осип.

– Ты рад?

– Да, я сам хотел тебе предложить, но не мог найти предлога.

– Одолжить тебе шляпку? – рассмеялась Лиля. Настроение ее было солнечным как никогда. Она упала на диван и закинула в блаженстве руки за голову.

– Не надо. Ты выходишь за этого Примакова? Зачем? В нем так много красного, и это не вин0, - сел к ней в ноги Осип, взял ступню Лили и начал массировать.

– Я люблю красное.

– Одумайся, дорогая, я тебе повторяю, что это не вино, это вина на всю оставшуюся жизнь. А где вы будете жить?

– Здесь. Ты же не будешь против? – Осип продолжал массаж, и это означало, что он не против. – Я договорилась с ним, что ты пока будешь жить с нами.

– Пока всех не расстреляют?

– Ося.

– Что – Ося, что – Ося? Я же знаю, что ты продолжаешь работать на этих убийц.

– Ты ошибаешься, это они на меня работают. Я же не виновата.

– Это ты на допросе им расскажешь. Еще не было никого, кто бы признал там свою вину.

– Примаков не такой.

– А какой?

– Он гениальный, он решительный, он смелый. Мне такого решительно не хватает.

– Примаков? В чем? Гениальные убийцы. Нет, это ты ему внушила, ты всем им внушила, что они гениальны. Они же поверили и давай крошить всех направо и налево. Даже Щен под раздачу попал.

– Успокойся ты.

– Как я могу успокоиться, я же знаю, кто такой Примаков, теперь дома будут одни красные командиры. Как я буду спать, когда дома столько красного? У них же у всех руки по локоть в крови. А у меня с некоторых пор на красное аллергия.

– Не волнуйся, если Примаков нам не понравится, его уберут из нашей жизни.

– Даже не сомневаюсь. Эти ребята любят порядок, они убирают друг друга. Только зачем тебе такой муж?

– Я так не люблю убираться сама.

– Разве еще кто-то остался? Твой салон единственный, который не закрыли в Москве.

– Да, но надо быть начеку.

– Скажи еще их любимое – «враги не дремлют».

– Да, а я бы подремала немного. Я так устала, Ося, – закрыла глаза Лиля. Ося смотрел на нее с любовью во все свои четыре глаза.

Мефисто и его муза

– Что вы усмехаетесь, Мефисто? – поменяла местами ноги Элла, будто хотела, чтобы ей помассировали другую.

– Знаете, что я подумал?

– Что?

– В вашей истории жизни все странным образом заканчиваются. Все умирают. Как будто вы расчищаете за собой путь. Но я другое хотел сказать. В этом отеле тоже никого. Странная пустота обрела самые общие черты с пустотой в вашей душе.

– Возможно, вы правы.

– Но ведь кто-то же здесь наводит порядок, варит кофе – между прочим, неплохой кофе, – сделал глоток Мефисто. – Где эти люди? Я бы оставил им чаевые.

– Это дети. Они обслуживают отель.

– Дети, которые вам мерещатся каждую ночь?

– Я же говорю, они не мерещатся. Это живые дети, просто взрослым свойственно их не замечать. Как вам объяснить? Разве вы сами не замечали, как родителям свойственно не замечать своих детей, не видеть их?

– Ну, это философское течение. Так можно далеко уплыть. Вы мне покажите хотя бы одного здесь.

– Как я вам покажу, если вы их не видите. У вас нет детей, у меня есть. Вы их не видите, а я вижу.

– Я, по-вашему, слепой? – усмехнулся в чашку кофе Мефисто.

– И глухой, – улыбнулась Элла. – Не беспокойтесь, таких бесчувственных много.

«Вот так она мне мстит за то, что я с ней не переспал», – подумал про себя Мефисто.

– Вы ошибаетесь, это просто мне было не до вас, – поймала его мысль во взгляде Элла. – Многие живут так же, без чувств, без сочувствия, и ничего. Они более живучие.

– Вы имеете в виду ваших ухажеров?

– Нет, они не выжили. Примакова действительно скоро убрали вместе с другими красными командирами. А потом и Янечку замучили в подвалах НКВД.

– Красная машина съела своего шофера.

– Это не смешно.

– Да, но мне почему-то их не жалко.

– Я же говорю, вы бесчувственный. Позже не выдержало сердце моего любимого Оси. Все, кто отдалялся от меня, рано или поздно погибали. Они уже не могли жить без моей любви. Я была их звездой, их воздухом; с одной стороны, это грело тщеславие, с другой – я осталась совсем одна, пока в моей жизни не появился Васечка. Я не уводила его из семьи, я его просто вдохновила. Мы стали жить втроем. Я, Володя и Васечка. Васечка был биографом Маяковского, поэтому было впечатление, что нас был трое, все разговоры только о Маяковском. Мы с Васечкой сделали его образ железобетонным.

– Чем же вы питались?

– Вы про молодую кровь? Само собой. Я не стала ничего придумывать, заново открыла свой литературный салон, – на этом слове Элла изящно перекинула ногу на ногу. – Молодые поэты хлынули к моим ногам. Многие их них стали гениями, никаких чекистов, никакой революции, никакого красного. И все реже стала сниться черная рука, которой я боюсь до сих пор. Я знаю, когда-нибудь эта рука меня отравит, она подсыпет мне в стакан с водой яду, а может... может меня застрелить или задушить. Из всех этих зол мне ближе яд. Я постоянно веду с рукой переговоры, что не время, не сейчас, но чувствую, что час этот становится все ближе. Меня пугает сама мысль, что ближе этого часа у меня никакого нет. Что это я все про себя да про себя?! А у вас, у вас кто-нибудь есть?

– Кто?

– Я мужчин поднимала и вела на высоту, откуда им было виднее. С тобой такое случалось?

– Что именно?

– Какой ты трудный.

– Ага, неподъемный, – пошутил Мефисто.

– Ну, встречалась тебе когда-нибудь девушка, чтобы тебя разбудила и повела за собой на самый верх? Ну, муза, у тебя была муза? Которая вдохновляла, поднималась вместе с тобой ни свет ни заря на вершину Олимпа... без лифта, – усмехнулась Элла.

Мефисто задумался и вспомнил свое детство, как однажды сломался лифт и как он поднимался по лестнице с этой красивой девчонкой. «Как я раньше не мог понять: именно с ней же я поднялся туда, откуда лучше вид на собственную жизнь. Неужели муза?»

– Да, было однажды. Но это история длинная, из самого детства. Я не уверен, что это была муза, но было в ней что-то особенное.

– Мы же не торопимся?

– Мы – нет, просто я так себе рассказчик.

– Ладно, как хочешь. Можем и помолчать.

– Я даже не знаю, с чего начать.

– Я уже молчу, – улыбнулась Элла. – А ты начни прямо с музы, она поможет.

Лифт застрял. Дима и Зина

– Лифт застрял между пятым и шестым. Весь подъезд пошел пешком, наконец-то все вышли в свет и увидели друг друга после долгого общения через стенку.

– Эта девочка никогда не сдается.

– А мне кажется, она умнее.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Я хотел сказать, что сдаваться для нее – это просто тактика. Чтобы выиграть главное сражение.

– Пешком надо идти, это понятно.

В моей голове жили фурлы – я сама их так назвала. Думаю, у каждого в голове есть голоса, с которыми они любят сомневаться. Сомневаться – все равно что советоваться, получать советы, от которых нет никакой пользы, только расстройство психики. Частенько фурлы говорили не со мной, а просто обо мне или о своем. Голос одного был явно моложе, а второй с хрипотцой, так говорят заговорщики, чтобы тебя заговорить. А иногда я слышала голоса, которые озвучивают Ди Каприо и Аль Пачино, один молодой, другой старый, один позитив, другой зануда.

Я спускалась вниз и считала квартиры. На каждой площадке свой запах, хуже всего было между пятым и третьим этажами. Трудно было описать этот запах, поэтому я постаралась задержать дыхание и проскочить как можно быстрее этот пролет. Там всегда пахло одинаково, даже когда в подъезде шел ремонт, все равно несло каким-то дерьмом собачьим, но скорее нечеловеческим, потому что человеческого в людях, что жили на этой площадке, становилось все меньше. Ночлежка – квартира одной мамаши с двумя детьми, которая всегда приводила к себе бомжей, то ли по любви, то ли из жалости, то ли выпить, то ли закусить. Бедные дети. Пока я их жалела, добежала до первого. Через минуту уже была на улице. Здесь я столкнулась с Фридой – так все звали бабу Элю из двести пятьдесят пятой. Это потому, что она, как известная героиня, всегда носила в руке платочек. И вообще она довольно странная была, так что имя Фрида ей больше подходило, чем Эля.

– Добрый день, – громко поздоровалась я.

– Не очень, – заметила она мне. Я не стала спрашивать почему и уже почти вырвалась из зоны досягаемости, как старый голос меня остановил: – Подожди, деточка, ты не могла бы мне помочь? Дура старая, вышла за молоком. Я, кажется, забыла закрыть дверь от квартиры, но мне пешком обратно не подняться. Сможешь сбегать посмотреть? – посмотрела она на меня грустными глазами, которым трудно было отказать.

Фрида, она всегда возвращалась, потому что ей казалось, что забыла выключить утюг, или плиту, или плойку для завивки волос, которая ей давно уже была не нужна, или воду, или телевизор – в принципе, не важно что, главное было выключить. Но, как правило, все ее сомнения не оправдывали действий, повторных проверок. Возможно, она просто хотела вернуться в свое прошлое, потому что забыла там сделать что-то очень важное.

– Я не помню, закрыла я дверь или нет. Дойдешь до моей квартиры, сможешь проверить, просто дернуть за ручку моей двери? Помнишь, где живет баба Эля? Большая зеленая дверь.

– Ну конечно, – представила я, сколько мне подниматься. Надо же было так влипнуть. – Хорошо, дерну.

– Ну тогда и чайник проверь заодно, выключила я его или нет, и утюг, но мне кажется, что выключила.

– Тогда мне нужен будет ключ.

– Зачем?

– Ну, если вы закрыли дверь, то я не смогу попасть в квартиру.

– Ах да, – повторно засомневалась старушка. Немного помялась своими губами. Потом вздохнула и сняла с шеи шнурок с ключом. – Возьми, только не забудь мне его вернуть.

Я взяла ключ и сунула в карман.

– Только закрой потом обязательно, а то у соседа муравьи.

– У какого соседа?

– Из двести сорок пятой. Его квартиру оккупировали рыжие муравьи, которые навели свои тропы почти по всему дому. В его квартире у них штаб, на своем последнем муравейнике они выбирали, какие квартиры стоит захватить еще. Я боюсь интервенции. Хотя вряд ли моя квартира подходит, там мышь повесилась в холодильнике, но чем черт не шутит, – заговорщицки рассмеялась старушка.

– Закрою, закрою.

Фрида что-то еще хотела добавить.

– Что-то еще, баба Эля?

– Это я не тебе.

– А кому?

– Своей руке.

– Не понимаю, с кем вы все время разговариваете?

– С рукой?

– С рукой?

– Ну да, с рукой.

– И о чем?

– Она все время хочет меня убить.

– Убить? Как?

– Бросить яд в стакан, поэтому я так боюсь пить воду, вдруг она отравлена.

– Вы серьезно?

– Да, уговариваю ее не делать этого, она соглашается, хотя всегда сама себе на уме.

– Может, успокоительные лучше попить, баба Эля?

– Меня только могила успокоит.

– Неплохая завязка для фильма ужасов, хотя нельзя никому доверять, даже своим рукам.

– То-то и дело, что нельзя.

– Но, на самом деле, все же говорят с рукой. Им кажется, что берут трубку и говорят с кем-то, на самом деле они говорят со своей рукой, – решила я успокоить старушку.

– Интересная мысль. Никогда не думала об этом.

– Неужели?

– Ну только иногда, когда не хотела, чтобы ко мне приставали в магазине консультанты, я беру трубку и делаю вид, что разговариваю с кем-то, на самом деле – с рукой.

– А, такое да, тоже практикую. Я уже думала, вы серьезно про руку. Ну, я побежала, – рванула я наверх, потому что у меня были еще планы на вечер.

Я побежала по ступеням, перебирая глазами квартиры и двери. Здесь жил Герман, но он уехал, еще год назад, в Германию. Туда ему и дорога. Он действительно был похож на немца, такой же пунктуальный и занудный, даже не знал, что такое «Рамштайн». Я терпеть ненавидела таких. Он даже сдать квартиру не смог, теперь там живет еще один такой же. Тоже никогда никого не замечает.

Здесь все время исходили звуки любви. Они снимали хоумвидео.

А на три этажа ниже те же звуки разрывали соседей любопытством.

Они просто смотрели хоумвидео с третьего этажа.

Ниже меня жил сосед, который постоянно стучал по батареям. Стоило мне только пройтись на каблуках по полу. Не нравилась я ему. Послушала бы я его, будь пол прозрачный.

На десятом были горшки с цветами и окурки. Бычки втоптаны в землю под фикусом, который зеленел в огромном кашпо. Будто фикус курил днем и ночью. Окурки раздражали, особенно на пляже на море, когда неожиданно находишь их в песке под собой.

Меня все раздражает: тоннели в ушах, уши, рюкзак не того цвета, пятно на чужом рюкзаке – казалось бы, какое мне дело до чужого пятна на чужом рюкзаке? Грязь – вот что меня раздражает. Я привыкла к порядку. Если бы меня не раздражали, я могла быть лучше.

Дядя Вася, его здесь все знают, он всегда сидит на лавочке перед подъездом, если непогода – то дома, стоит у окна и наблюдает за двором. У него и прозвище – Придворный. Мир – это стул, одни ищут диван, чтобы лечь, другие тупо сидят на своем, третьи – начинают раскачиваться, чтобы не было скучно, рискуя упасть спиной на пол или лицом в салат.

Когда у тебя чупа-чупс во рту, очень тяжело говорить, даже с самим собой. Я думаю только о том, насколько вреден этот чупа-чупс.

Я все время слышала какие-то разговоры за стеной, кажется, обсуждали меня.

Как раз в квартире Фриды. И теперь она меня просит, чтобы я выключила у нее утюг.

– Эта девочка как кошка, ходит сама по себе.

– Да, так и жизнь можно растоптать.

– Не волнуйся, это просто массаж.

Баба Нюра все время плакала, по любому поводу, умер кто-то из звезд или подорожал в магазине творог. Я ей не верила, она вся была искусственная какая-то, даже слезы ее были целлофановые.

– А что в пакете? – спросила она меня.

«Не твое собачье дело». Вот так мне хотелось ответить, глядя на ее грязную болонку. Лучше бы собаку помыла хоть раз.

– А меня вот Фрида просила помочь. Это ее пакет. Откуда мне знать.

Хорошо, что в этот момент из квартиры вышел сосед, деда Жора. Он громко высморкался – так он здоровался. Все знали, что он чем-то болен. Мне было жаль его, но я терпеть не могла мужские сопли, да и женские тоже, я ненавидела насморк. Миллион платков, носков и трусов, все в соплях, будто ты маленькая фабрика по выпуску соплей, только и ждешь, когда же она закроется. Им было о чем поплакать с бабой Нюрой. Зато сын у него был настоящий огурец. Особенно веселила его майка с надписью «Настоящий мужик». Он был такой весь блестящий и лаковый. Хотелось надеть на него чехол, чтобы он не дай бог не поцарапался о наш шершавый мир.

Эта девочка слишком много хочет.

Да, ей много не надо, ей нужно все.

– Эта девочка сегодня готова на все, но неужели сегодня есть кто-то, кто может предложить все?

– Есть. Просто она еще не готова. Сколько ей? Пятнадцать?

– Да, но ей все время кажется, что больше.

– Это пройдет где-то после двадцати, начинается обратный отсчет.

– Вот мне все время кажется, что мне все еще тридцать.

– А тебе разве больше?

– Хорошая шутка.

Замок в двери заскрипел, чтобы открыться. Я прибавила шаг, чтобы успеть проскочить плаксу, не хотелось читать жалобную книгу, тем более слушать аудио. Когда он начинал говорить, на глазах его выступала слеза, как в том фильме «Плакса». Я бы прижала его к груди, но ты не Джонни Депп, ты другой, и груди-то у меня особой нет, чтобы так разбрасываться.

Черт! Не успела.

Костик. Он мучился бессоницей, все время маячил где-то вдали, как копия самого себя, то подлетал ко мне с каким-нибудь дурацким предложением, типа «дай портфель понесу» или «хочешь печеньку?». Я, конечно, его обламывала так, что крошки летели на все четыре стороны. Жестокая я? Да, просто не было настроения. А если было, то Костя мог запросто его испортить по одной простой причине – он мне не нравился. Последний раз это было вчера. Он меня заметил, и теперь от него уже не отделаться. Интересно, на сколько этажей его хватит?

Видок у него, как всегда, дурацкий. Галстук в ромашку, синяя рубашка в белую полоску и черные штаны. Не хватало только шляпы, вылитый Незнайка. Ты хочешь, чтобы я отложила из-за твоего вида все свои дела? Этого мало, Костик.

– Пойдешь в кино? – улыбнулся он на мою ухмылку.

– В кино не хочу.

– А я уже билеты купил.

– Вот и иди.

– Я с тобой хотел.

– Мало ли что ты хотел. Не хочу я с тобой целоваться.

– А что сразу целоваться?

– А зачем еще ходить на скучные фильмы?

– С чего ты взяла, что он скучный?

– Это не я, это ты оделся как попугай.

– Не нравится моя шляпа?

– Шляпа ты, Костик.

– А с кем хочешь? Целоваться, – покраснел Костик и действительно стал похож на попугая.

– Ни с кем не хочу.

– Да ладно тебе, давай просто сходим, попкорна поедим.

– Я же уже сказала.

– Ладно-ладно. Пойду тогда в футбол играть с пацанами.

– Иди-иди, только переоденься сначала, а то штаны порвешь, мама заругает.

– Не заругает.

– Хотя бы сними этот дурацкий галстук.

– Почему дурацкий?

– Потому что галстук.

Костик снял галстук и заткнул им свой карман на штанах.

– Так-то лучше.

– Может, все-таки в кино? – робко включил зануду Костик.

– Я же уже сказала.

– Ну, может, в другой раз? – решил он лелеять надежду в своем парнике.

– Может, – дала я ему рассады.

Счастливый Костик стер слезу и побежал вниз играть в футбол.

– Эта девочка далеко пойдет?

– Да, она умеет говорить «нет».

– Это основное, что должна уметь каждая девочка.

– Да, девочке много не надо, ей нужно научиться говорить «нет».

«Дурацкий подъезд. Дурацкие соседи. Дурацкие стены. Дурацкие окна», – вдруг заметила я в окне знакомый силуэт. Это был Димон.

– Ты что, теперь окна моешь?

– Нет, прыгнуть решил.

– Куда?

– Туда.

– Придурок, слезай, хватит из себя уже героя строить.

– Не веришь?

– Верю.

– Спорим?

– На что?

– Если ли я прыгну, то ты меня поцелуешь.

– Вы что сегодня, все сговорились или с ума посходили?

– Ну так что? Считаю до трех. Раз, два...

– Прыгай, прыгай, идиот.

– Три, – оторвался Димон от карниза и полетел вниз.

Я покачала головой и побежала вверх. Все знают, что там под окном есть маленький козырек, на котором можно стоять.

– Подожди, Зина. Ты куда? – высунулся он в подъезд из окна живой и невредимый.

– Пошли со мной, у меня ключи от квартиры Фриды.

– Брешешь.

– Вот, – показала я ему ключ.

– Пошли. Говорят, там чего только нет, – догнал он меня за несколько шагов.

– Ага, барабашки. Я все время за стеной слышу, что кто-то болтает. Не дают мне заснуть. Самое время разобраться. Эта Фрида всегда с кем-то болтает.

– Ладно, у меня есть ножик, если что, – показал Димон складной охотничий нож.

– Откуда?

– Отец подарил. Так что я тебя прикрою.

– Билеты брать будешь?

– Куда?

– В квартиру Фриды.

– Ты смеешься?

– Нисколько. У нас же все музеи платные.

– Не все, краеведческий бесплатный.

– Ну ты сравнил. Фрида бы тебе за такое знаешь что сделала?

– Что?

– Обиделась, – рассмеялась я. Димон располагал чувством юмора, в отличие от Костика. И вообще в нем что-то было, за что можно зацепиться. Мне нравились неидеальные люди.

– Фриду обижать нельзя. А то превратит еще в кого-нибудь.

– В кого?

– В таракана.

– Да, в двести пятьдесят пятой на третьем этаже она стольких уже превратила.

– А что толку? До сих пор вытравить не могут, – сплюнул Димон.

– Скорее бы они уже съехали.

– Они уже два года квартиру продать не могут. Кто такую купит?

– Значит, хочешь быть тараканом?

– Нет, – помотал головой Димон.

– Я тоже усатых не люблю. Здесь, кстати, живет Юрий Палыч. У него усы как у Буденного.

– Представляешь, с таким целоваться? – посмотрел на меня Димон виновато.

– Ты меня уже в аренду сдаешь?

– Я же просто.

Честно говоря, я в каждой квартире примеряла себя к семье. Как бы ей пришлось со мной. Наверное, нелегко.

Юрия Палыча я не знала, но знала его сынка Антона. Ему летом сорок. Он был как клизма, все время в полной заднице. По крайней мере, так он все время говорил, а может, он просто лукавил, потому что машина у него была большая и красивая. Я бы тоже такую хотела, но не такой ценой. Его жена была похожа на столик из IKEA, который легко раскладывался и встраивался куда угодно, даже в неудобную жизнь.

Ее дочь была кроватью в отеле, где каждую ночь новый ухажер. Кем могла быть в этом доме я? Настольной лампой. Пожалуй, это самое безопасное для детской психики. Я бы мечтала только о том, чтобы в один из дней меня выставили на «Авито» по бросовой цене, чтобы сбежать из этих условий. Лишь бы не велотренажером, на который Антон забрасывает каждое утро свой жирный зад и едет куда глаза глядят, то есть никуда. Взгляд его действительно был очень странный – будто сквозь. Сын у них пухляк, словно мягкое кресло с красной обивкой, в котором можно было пропасть, если присесть. Оно просто могло проглотить. Да, пасть у Матвея как у бегемота, когда он хохотал своим тонким голоском. Как из такой глотки такой бельканто, это было смешно, гораздо смешнее шутки, над которой мог ржать Матвей. Он романтик и мечтает о девушке, живущей этажом ниже. Нора – красавица. Ничто не могло ее заставить жить с таким тюфяком. «В ней есть нечто особенное, что позволяет мне просыпаться по утрам».

Еще бы, они учатся в одной школе, в одном классе и даже сидят за одной партой. Как она его терпит? Это же почти то же самое, что жить вместе. Ей на него по барабану, а он знай только предложения делает. Тупой какой-то, где фантазия, Матвей?! Отбило любовью.

Нора хочет быть популярной в сети, снимает по сотне рилсов в день. Весь ее хилый блог держится на том, что она хочет встретиться с опасным мужчиной, то преступником, то маньяком, то олигархом, чтобы испытать все, о чем она мечтала. Она все время путается в показаниях. Все ее зрители – Матвей, восемь одноклассников, дедушка, бабушка и младший брат – пребывают в напряжении и ждут развязки. Матвей переживает больше всех, он даже записался на ушу.

А вот еще парочка прошла.

«Здрасьте, здрасьте». Она – свет, он – абажур. Он ее обожает. Она просто светит. Светлана. Когда она зла, то включает энергосберегающий режим и не здоровается.

– Эта девочка сегодня светится как никогда.

– Может, влюбилась?

– Нет, просто выспалась.

В своем подъезде я узнала всех чисто случайно. Мать занималась переписью населения, а я ходила вместе с ней по всем квартирам, мне нравилось звонить в дверь – может, в предках был звонарь? Мать задавала свои вопросы, хозяева заполняли анкеты, иногда даже наливали нам чай с печеньками. Пока мать оформляла формуляры, я бродила по чужой квартире, насколько это было возможно. Если бы не эта перепись, я бы и в помине половины соседей никогда не узнала, потому что общаться без дела – та еще скука, а чего ради улыбаться каждому встречному соседу, если настроение ни к черту? Я была не из тех, кто строил из себя доброжелателя. Это только взрослые могут желать добра, хотя по факту не могут, потому что им этого добра самим не хватает даже на родных детей. Нет добра, не нажили. Или нажили, но не то.

Баба Валя, которая, видимо, давно уже жала на кнопку лифта и прислушивалась к тишине шахты, пытаясь понять: есть там кто? Никто не отвечал.

– Что там случилось, застрял кто-то? – спросила она меня.

– Света нет, лифт стоит.

– А это кто с тобой?

– Это Димон.

– Ухажер?

– Так точно, ухажер замноевич, – рассмеялась я в ладонь. Димон тоже рассмеялся.

– Так точно, рад знакомству, – хотел он взять руку старухи, чтобы поцеловать, но та отдернула ее.

– Ишь ты, – крякнула бабуля. – Ладно, пойду обратно, подожду, авось включат, я-то за хлебом хотела выйти, придется без хлеба обедать, а как есть борщ без хлеба? – скрылась за своей кожаной дверью баба Валя.

– А хуже всего – это бессонница, – снова открыла она дверь. – Доктор сказал, что это депрессия из-за одиночества. Таблетки выписал. А что толку? Опять всю ночь не спала, – сказала она в пустоту лестничной площадки, потому что мы уже были этажом выше.

– Ты что, поцеловать ее руку хотел?

– Нет, просто погадать. А что?

– Я так и подумала. Есть в тебе что-то цыганское, – посмотрела я в его большие карие глаза, которые горели под шапкой густых кучерявых волос.

– Что?

– Ты все время веселый.

– Не бери в голову, это депрессия. А ты как с ней борешься? – спросил Димон, поднимаясь за мной.

– Я не настолько начитанна, чтобы отдаваться депрессии даже осенью.

– Правильно, а то поимеет.

– Что?

– Я говорю, что депрессия – это привилегия умных, а ум еще никого не сделал счастливым, поэтому умники, а еще чаще умницы частенько пребывают в расстройстве только потому, что никто на них не обращает внимания.

– Другими словами – никто не хочет.

– «Не хочет» – здесь центральное слово, потому что как только такую умницу встретит какой-нибудь симпатичный мальчик, а ум не будет против или просто будет спать после долгой бессонницы, то сразу все встанет на свои места, то есть в душе найдется место для безумной любви.

– Ничего не поняла, но ладно, – ответила я без особого интереса. Сейчас он мне вообще не нравился. Вот именно после этих речей. Я не люблю пустословие. Димон, дурак, не видит.

– Каждый уважающий себя человек должен пережить депрессию хотя бы раз в году, а то и чаще, а иначе откуда взяться уважению. Что это за жизнь, если ты каждый день счастлив, это уже не жизнь, а сплошное издевательство над окружающими.

– И что тогда, по-твоему, депрессия?

– Депрессия – это состояние, когда очень хочется отвести душу, но, куда бы ты ее ни отводил, ей все не нравится...

– Похоже на правду, но мне пока все нравится.

– Это просто потому, что ты всем нравишься.

– Димон, ты стихи случайно не пишешь?

– Пишу, а что?

– В этой квартире тоже поэт один жил.

– Известный?

– Не очень. Он писал стихи инструментам.

– Инструментам?

– Ну да. Разве ты не знаешь балладу о молотке?

– Я прямо представил: «Бить или не бить, вот в чем вопрос».

Димон рассмешил меня и снова начал нравиться. Я как царевна Несмеяна, в которой надо постоянно поддерживать настроение, чтобы не упало и не пошел соленый дождь.

Я сразу вспомнила тот день. Мы зашли с мамой в триста сорок четвертую, там было очень чисто и ни одной лишней детали, настолько все вылизано, что я невольно почувствовала себя здесь лишней, будто со мной в эту квартиру пришел хаос...

Мать села с тетей Нюрой на кухне, она начала заполнять анкету. Тут появился дядя Вася в трениках и майке, в руках у него были пассатижи. Он долго смотрел на нас, но подходить не стал, а только махнул мне рукой.

– Пойдем, пойдем, я тебе кое-что покажу, – вдруг позвал меня дядя Вася, пока тетя Нюра заполняла бюллетень. Я немного напряглась: куда это меня этот старый хрыч зовет? Но пошла за ним. Он провел меня через смежную комнату в следующую, где у него была дверь в кладовку.

– Иди сюда, – заговорщически произнес дядя Вася. В голове моей всплыли инструкции, что нельзя доверять ни знакомым, ни соседям, ни родственникам подруг, особенно противоположного пола. С одной стороны, дядю Васю я вроде знала, но с другой стороны, я ведь могу и закричать. Больше всего меня смущали пассатижи в его руке.

– Вот, смотри, – уговаривал он, когда я робко зашла за ним в его каморку.

Там на стене висели в строгой иерархии отвертки, ключи, сверла, щипцы, пассатижи.

Для кого-то одежда, для кого-то мебель, посуда и даже строительный инструмент служит характеристикой человека. Вот что надо записывать в анкету. Интересно, мой хаос может отвечать за характеристику меня? Наверное, не очень хорошую, с такой в вуз точно не возьмут. Я хотела спросить – это камера пыток, кого здесь дядя Вася покручивает, сжимает, пилит и забивает? Потом вспомнила вечно замученную тетю Нюру и решила не давить на больное.

– Круто!

– А то! Десять лет собирал. Это моя комната медитаций, если хочешь. Бывает, нет настроения – зайду, настроюсь. Я даже стихи сочинил про каждый инструмент. Хочешь, почитаю?

– Не-а.

– Мне кажется, у этой девочки в жизни первое слово было «нет».

– Да и второе, по ходу, тоже.

Я прямо так и представила, как дядя Вася подкручивает свои шарики за ролики одной из этих отверток. Потом зовет тетю Нюру, пересчитывает винтики в ее шарболке, потом они вместе перемывают косточки соседям и смазывают суставы.

– Так что, если что сломается, обращайся.

Я покачала головой дяде Васе в знак согласия, провела руками по чистым блестящим отверткам, как дань уважения перед прощанием навсегда, и потеряла интерес. Я не могла долго фальшиво удивляться и убежала обратно на кухню.

– А сейчас о чем задумалась?

– Надеюсь, что ты когда-нибудь отстанешь с дурацкими вопросами.

– Ты не должна на кого-то надеяться, если хочешь быть свободной. Потому что надежда – это клетка, когда ты на что-то надеешься, ты в матрице и ты предсказуема. Тебя легко ранить, тогда неуверенность тебе обеспечена, а уверенность в себе стоит большего, чем надежда на кого-то. Но мы по-прежнему не хотим брать ответственность на себя, потому что спрашивать всегда легче, чем отвечать.

Я посмотрела на него грозно.

– Ладно, понял, отстаю, – умолк Димон. Я снова погрузилась в свои воспоминания, которые так или иначе смешивались с настоящим, будто я попросила коктейль «Назад в будущее». Вот я сижу в триста какой-то квартире. Мама дала мне какой-то журнал, чтобы я ей не мешала переписывать население этой квартиры. Я, совсем маленькая, листала какой-то большой женский журнал, задаваясь взрослым вопросом: какая помада может служить характеристикой для моей личности? И зачем столько крема на все шероховатости лица, если его точила моя душа.

– Я бы хотела мальчика и девочку, а может быть, просто собаку, как у Ульяны из триста пятьдесят шестой, живет же она с одной собакой, и ничего.

Она была хрупкой и прозрачной и походила на стеклянную посуду, которой нужна была осторожность. Страдала нарколепсией – это когда внезапный сон забрасывает тебя черт знает куда, ты долго не можешь понять, где ты.

Вот так и в наш приход она тоже отключилась. Мы не знали с мамой, что делать. Грабить или бежать за помощью. Хорошо, что Мадам быстро очнулась.

– Не волнуйтесь, со мной такое бывает. Бог прописал мне бессонницу. Знаете, чего всем людям не хватает? Здорового сна. Да, чтобы не кошмары, а именно розовые единороги снились. Валерьянка меня не берет. Как муж взял меня, так никто уже больше и не берет, – усмехнулась старуха.

Я не поняла, что она хотела сказать. Мама только улыбнулась.

– Старик мой совсем того. Пока мы его переписываем, он запросто может покончить с собой. Поэтому я еще студента пустила. Он за ним приглядывает, когда меня нет.

– А что за студент?

– Я его специально взяла, чтобы приглядывал. Мало ли что, старик совсем из ума выжил. Все норовит в петлю залезть.

– А сейчас он где? Надо его тоже записать, пока он не залез.

– Иванов? Пойду посмотрю.

– Да ладно, придет. А студент где?

– За молоком он пошел, – отозвался дед. Переписываться не буду.

– Вот, он во всем весь такой.

Мы шли все выше, и перед нами – новая дверь. За ней еще один странный тип. Все его звали Егорыч. Он был двинутый, и все у него было одноразовым.

– Живем один раз, то есть жизнь у нас одноразовая, значит, и все остальное должно быть одноразовым.

– А как же квартира, машина, телефон?

– У меня это все в кредит, считайте, что нет. Жена была, но одного раза хватило, поэтому есть сын. Других детей не планирую.

Теперь я поняла, почему я видела его все время с разными девицами. Надо отдать ему должное, он был чертовски красив.

– Чаю хотите?

Я увидела на столе пачку с пакетиками чая и стопку разовых пакетиков сахара.

– Ладно, – достал он из шкафа одноразовые кружечки. Боже, потом он вытащил из холодильника повидло, сливки, масло, хлебцы – все в маленьких разовых упаковках, как в поезде. – Белье я меняю каждый день. Вместе с девочками. И друзья у меня на раз.

Я почувствовала себя в отеле или в самолете?

– Хотите пересесть?

– В туалет хочу, – сказала я маме.

– Где тут у вас туалет?

– Как и у всех, рядом с кухней. Где же еще быть туалету в советском доме?

Там было невероятно тесно, и тоже все одноразовое, начиная от мыла, заканчивая полотенцем.

– Понравилось?

– Как в самолете.

– Да, я специально дизайн такой разрабатывал. Вы только представьте: мы на высоте десять тысяч метров, в кислородных масках веселящий газ. Хотите?

Он нервно засмеялся.

– Не стоит. В вашем смехе какая-то тоска.

– Вы так думаете?

– Да, послушайте сами.

– Еще бы. Они уволили меня. И никакого тебе золотого парашюта. А все из-за того, что я один раз переспал с секретаршей начальника. Я же не знал, думал, что у них такой творческий подход к сотрудникам. Я их уверял, что этого не повторится. Я привел в доказательство всю свою историю, что я не повторяюсь. На что и секретарша, и ее начальник обиделись ужасно. И ему, и ей казалось, что она лучшая в этом деле, но я перечеркнул все их функционалы, лишил их веры. В общем, секретарша вылетела вслед за мной.

Она долго бежала за мной со своей коробкой, прямо как в фильмах. Я от нее со своей. Было похоже на то, что мы стырили коробки, а там не иначе как деньги. В общем, у нас было много общего – было одно общее дело, которого нас лишили. Пока бежал, я вспомнил слова своей бабушки: не стоит бежать от женщины, она тебя все равно догонит и съест, если ты вкусный. К тому же надо было как-то пожалеть бедную девушку, в общем, я сделал исключение. Я повторился и тут же пожалел еще раз. А она начала рассказывать мне, что влюбилась с первого взгляда и хочет от меня ребенка. Я согласился только потому, что у нас были одинаковые кейсы.

– Кейсы?

– Ну, досье.

– А, понятно. А кто у вас постоянно орет?

– Это за стенкой. Там постоянно орут. Мне кажется, там все время кого-то убивают. Вы не знаете? Как можно так долго убивать, убиваться и не убить? Я прошел по соседям, думал, может, помочь, а потом оказалось, что это в соседнем подъезде. Туда я уже не пошел, пусть сами разбираются.

– Мы туда завтра пойдем, переписывать, – заметила мать.

– Не завидую. Ну, вы, если что, кричите. Я приду на помощь.

* * *

– А этот тип, сколько его помню, все время подмигивает, – посмотрела я вслед мужчине, который бежал по лестнице вниз.

– Да. Странный какой-то.

– Нам еще в школе наказали на таких не реагировать.

– Не волнуйся, это не то, что ты подумала, деточка, это у него тик. Веко правое падает непредсказуемо.

– Я тебе не деточка, понял?

– Понял, – понял Димон.

– Что ты понял?

– Удочерю тебя позже.

– Не смешно.

– А что же он тогда улыбался?

– Рад нас видеть.

– Он всем рад.

– Не люблю тех, кто вечно радостный.

– Это потому, что завидуешь.

– Скорее всего.

– Эта девочка никогда не выйдет замуж.

– Конечно, она же такая милаха. А мужики любят стерв.

– Глупцы, они думают, что, если их девушку в загс отвести, заклятие падет и стервой быть перестанет. Достаточно поцеловать лягушку. Тут с каждым поцелуем все стервозней и стервозней.

– Зато не скучно.

– Черта с два. Посмотри на парочку из тридцать четвертой, он ее вчера чуть из окна не выкинул.

– Я же говорю, весело живут.

Начинаю смеяться – признают за сумасшедшую.

– Смотри, она все-таки вышла замуж, – проводили мы глазами парочку, которая целовалась и не заметила нас, а может, просто они сделали вид, что не заметили.

– Ну и придурок ей достался.

– Просто целоваться не умеет.

– А ты умеешь? – спросил Димон.

– Только родителей на ночь.

– Прямо так сильно их любишь?

– Думаешь, целуются, только когда любят?

– Нет, а долго еще идти?

– Устал?

– Нет.

– Тогда не ной.

– А кто ноет?

– Ты.

– Этой девочке никогда не купят собаку.

– Скорее, собаке купят девочку.

– Ей даже рыбок не купят.

– Потому что кот их съест.

– А у них есть кот?

– Нету, но вдруг. Она уже нашла на помойке котенка.

– Откуда ты знаешь?

– Я сам видел.

– Может, это он ее так нашел.

– А ты шутник.

– Она прячет его под кроватью.

– Эта девчонка такая смелая.

– Это потому что отец добрый. У всех добрых отцов девочки смелые.

– Да?

– Конечно, потому что самооценка высокая. Он же постоянно говорит, какая она красивая.

– Ладно, хватит завидовать, трус.

– Умник.

– Здрасьте, – поздоровался Димон.

– Здрасьте, – поздоровалась я.

– Ты видел? Она все время всех чурается. Она всех боится. Когда лифт подходит на первый, она стоит на втором, ждет, чтобы все вышли, потом только спускается.

– Может, детская травма?

– Может. Мне кажется, что у нее на телефоне куча непринятых вызовов.

– Да, она боится нарваться на мошенника, который украдет ее сердце. А ей так хотелось бы сначала сделать карьеру, чтобы не зависеть от всяких козлов.

– На женщину все время давит этот моральный столб. Атмосферный. С одной стороны – программа, что надо родить, с другой – с кем? Вот и приходится выходить за кого попало. Поэтому проще не брать трубку.

– У нее приемный день – это пятница, в остальные дни она любит свою работу.

– Нет, это работа любит ее.

– А ты кого любишь?

– Никого.

– Правильно, нечего баловать других.

– Однажды я влюбился в тебя.

– Ну и дурак. И что потом?

– А потом понял, что зря, сказал сам себе: «Хватит ерундой заниматься, делать больше нечего».

– И что?

– Что-что. Шампанское было крепковато, не помню, как вернулся домой, нашел себя возле лифта, когда меня обнюхивала собака. Сосед вывел ее погулять. Мне так стыдно стало не перед хозяином, перед собакой. Она меня считала почти идеальным.

– Черт, точно такую же историю нам рассказал сосед из триста шестьдесят третьей. Я помню, мы пришли к нему утром с мамой, он маме вино предложил с порога. Мама, конечно, отказалась. А он, видимо с похмелья, давай душу нам свою выворачивать: «Хорошо, что вы утром пришли. Только утром можно понять, какой человек есть на самом деле, когда он без одеяла. Меня сдали нервы. Я им надоел, вот они меня и сдали. Утром проснулся в обезьяннике».

– Я знаю этого кадра, однажды он пьяный уснул на диване, а сигаретка в руке так и тлела, пока диван под ним не загорелся. Представляю, что ему снилось. Хорошо, сосед был дома, сразу позвонил в пожарную. По соседству живет мент. Он всегда ходит с пистолетом, в этом есть что-то из голливудских фильмов, где актеры с суровыми лицами держатся за пушку, сразу видно, что они никогда не стреляли. Все плохие боевики этим и отличаются.

– А этот чем кончился?

– Черт, сгорел мой любимый диван. Как я теперь будут жить без дивана?

– Стоя. Стоя будешь жить. Придурок. Радуйся, что тебя разбудили в этот момент.

– Я сам проснулся, не надо мне ля-ля, я спал, и мне снилась Сахара. Жара страшная и жажда – вот от чего я проснулся.

– Это сушняк называется, пить надо меньше. А особенно курить на диване. Ты заснул с бычком в руке. Надо запретить курить дома.

– Ты смеешься, чтобы я в этот сраный холод тащил свой зад на мороз? Нет, никогда. Лучше я курить брошу.

– Брось.

– Я бросил, но попал в диван.

– Тебе все это шуточки.

– Думаешь, я не бросал? Много раз. Но бросить курить – все равно что бросить пить, представляешь, они же в паре.

– Кто?

– Эти две привычки. Невозможно бросить их по отдельности.

– Проблема.

– Еще бы, все равно что женщину бросить с ребенком.

– Ну ты же бросил.

– Нет, она сама ушла.

– Ты ждешь, пока эти сами уйдут? – рассмеялась я.

– Кто?

– Привычки.

– Все пропало, – снова вспомнил он про диван.

– Что именно?

– Я про диван. Он был такой классный, я на нем спал.

– Купишь новый.

– Да где я такой куплю.

А на третьем такая вонь стоит, что мама не горюй, там живет молодая женщина с двумя детьми, но дверь в квартиру всегда открыта, и у нее ночует всякий сброд, включая тараканов и клопов. Страшное место, его лучше проехать на лифте, даже человек с пистолетом обходит этот этаж. И я его понимаю, патронов жалко и жалко детей.

Там же живет философ, он вообще ничего не замечает, кроме своего эго. Он выше этого, возможно, его тараканы тоже жируют у соседки и вместе пьют водку. Пьяные тараканы мыслей сожрали всех бабочек, которые должны были летать в животе.

– Я смотрю, ты тоже тут всех хорошо знаешь. Следил, что ли?

– Нет, просто настроение было такое – всех убить.

– Мы с мамой тоже обошли этот этаж, когда всех переписывали.

– Бомжи частенько ссорятся. Предметы ссор обычны: кто-то лезет на чужую подругу, кто-то ответит в ухо, да так, что мало не покажется. Потом приезжает участковый, надевает противогаз и заходит в этот клоповник, он пытается разобраться, кто кому двинул. Он ходит по комнатам, смотрит на этот срач, пытается найти понятых, но никто не хочет это понимать. Он ищет туалет, а туалет везде, просто сними штаны и сходи куда хочешь. В одной из комнат разобран паркет и есть дыра, черная дыра, самые культурные ходят туда. От кухни к этой дырке и обратно. Хотя кухней это трудно назвать, там ничего не работает, электричества нет, нет газа, есть вода, но на этом все. Эти ребята пришли к коммунизму. Вонь стоит страшная. Он пытается найти хозяйку, но находит лишь тараканов. У этой идеологии их просто тьма. В итоге инспектор уезжает немного коммунистом. Он уезжает ни с чем. Так может повториться несколько раз за ночь. Они бьют друг друга по больному. Конечно, не так больно, как этот боксер.

– Ты знаешь, что в этой квартире живет боксер?

– Коля-дуболом. Он что, боксер?

– Да, бывший. Этот был боксером и бил все подряд. Все стены у двери его квартиры были отбиты прямо пропорционально его кулакам. Он любил драться, видимо, у него это было в крови. Его отбитые напрочь мозги излагали отбитые мысли. Даже подругу, с которой он жил, он отбил у своего лучшего друга. В целом он был неплохой, даже добрый, только прыгал все время, с ним трудно было разговаривать, хотя мысли его порой были интересны: «Если бы вы знали, сколько мне пришлось проглотить собственной крови на ринге, вы бы решили, что я вампир. Она действительно сладкая, и она, сладость эта, говорит только об одном: у нас повышенное содержание сахара в крови, мы переслащиваем, мы зачем-то сластим и сластим дальше, будто в этом цель нашей жизни – накидаться сахаром и стать счастливым. Черта с два. В итоге мы получаем просто повышенное давление и кучу других болячек. И время это докажет. Кто-то сказал, что время – это деньги, время не может быть деньгами, потому что деньги кончаются быстрее. Часто мы пребываем в таком состоянии, когда денег уже нет, а времени до фига и надо снова что-то делать, чтобы они появились. Делать не хочется, потому что все, что ты делаешь, – это жалкие поделки, а хочется великих дел, как у тех ребят, у которых время кончилось, а деньги остались. Вот к чему все стремятся. И никто никогда не сможет изменить эту систему, потому что она работает. Жизнь не сахар, надо цепляться за эту формулу, только она может дать нам почувствовать, что такое сладость наших побед. Поэтому я колочу грушу как ненормальный, я добываю свой грушевый сок с мякотью. Почему я дерусь с грушей? Потому что грушу победить невозможно. А драться надо с сильным соперником, желательно, сильнее тебя, только в этом случае будет толк.

Надо уметь драться. Пусть это будет груша, дерись, ввязывайся в бой, лавируй, уходи от ударов, бей сам – только так можно чего-то добиться. После таких драк каждый становится другим».

– Черт, сразу захотелось боксом заняться, – сделала я пару хуков по воздуху.

– Я занимался когда-то, но мне нос сломали на первых соревнованиях.

– У тебя сломан нос?

– Да, разве не видно?

– Тебе идет.

– Спасибо.

– Значит, ты умеешь драться.

– Обожаю. Только перегородка не так срослась, теперь я запахи чувствую за версту.

– Как собака?

– Ну, почти.

– Ладно, скажи тогда, чем пахнут мои носки.

– Ты сегодня без носков?

– Откуда ты знаешь?

– В носках ноги по-другому пахнут.

– Это как?

– Сильнее.

– Да? Для тебя все вонючки, наверное?

– Ну есть такое, но тебя это не касается.

– Утешил: я лучшая из вонючек, еще и без носков.

– Чувствуешь?

– Что?

– Здесь пекут овсяное печенье.

Я принюхалась и вспомнила печеньки, которыми угощала тетя Маша.

– Наверное, тетя Маша снова поставила тесто для печенья.

– А кажется, я ее знаю, она все время красная, будто из бани или от души подралась с кем-то. Просто вождь краснокожих.

– Думаешь, легко разбираться с тестом? Она по профессии кондитер. Когда человек ставит тесто, он становится другим: еще бы, попробуй поставить тесто – по большому счету, задача нереальная, невыполнимая. Оно же рыхлое, будет падать, а надо, чтобы поднялось.

– Я не знаю, никогда не хотел быть повором.

– А кем хотел?

– Космонавтом, – рассмеялся Димон. – Я серьезно.

– Только не это... Вот почему тебя так тянет в небо.

– Да не, просто здесь все достали. А на деле никто никому не нужен.

– Да, ты сокровище. С таким-то носом.

– Я уже привык.

– Ради такого я бы тоже свой нос не пожалела. Вот бы девчонки удивились, скажи я им, что они ели на завтрак.

– Это легко. Чувствуешь запах?

– Нет, а что там?

– Здесь кошатники живут.

– Не любишь кошек?

– Не имею ничего против.

– Однажды я хотела притащить с помойки котенка.

– И что?

– Ничего.

– Так в чем была проблема?

– Подумала, он же будет гадит по всем углам.

– Просто будет чувствовать себя как дома, – усмехнулся Димон.

– Да, и теперь это уже будет не мой дом, а его.

– Да, так они метят территорию. Разве ты не знала?

– Знаю, но когда убираешь за ним, не думаешь о том, что наметил котенок. Он тоже еще не знает, что вся его территория сузится до размера лотка.

– Да, ему придется соблюдать законы. Здесь кончится его бедная свобода, считай, он променял ее на еду и тепло. Зато его уже никто не назовет бедным, как того с помойки. На улице все котята бедные, а дома – выходит, уже богатые.

– Ты смотришь слишком строго, – стала на ступеньку выше Зина.

– А ты что смотришь?

– Сны.

– И что там?

– Там я стою на палубе яхты, смотрю на горизонт и пью шампанское, а подругам пишу, что не в деньгах счастье.

– Я знаю, откуда такие сны. Ты хочешь уплыть от своего бедного детства. Все хотят, не только ты.

– Вот тебя заклинило. С чего ты взял, что оно бедное?

– Я не брал, – усмехнулся Митя, глядя в глаза Зины. – Хочешь, я вылижу твое прошлое до блеска.

Лица Мити и Зины стали еще ближе. Они готовы были сомкнуться в поцелуе, но Зина неожиданно увернулась:

– В таком случае лучше вылижи мою спальню, там такой бардак.

– Хорошо, как только наведу порядок в своей голове, – пошел по ступенькам на обгон Димон.

– В каком смысле?

– У меня есть мечта всех убить, чтобы никто нам больше не мешал.

– Ты псих.

– Возможно, но они достали доказывать мне, что я ни на что не способен.

– Ты про родителей?

– Про них в первую очередь, они постоянно сравнивают меня с другими. А сами имя дали самое обычное, в честь деда.

– А ты какое хотел бы?

– Мефистофель.

– Воланд еще скажи.

– Лучше уж Воланд, чем Митя. Представляешь? Дурацкое имя, правда?

– Да нет, имя как имя. Я бы даже сказала, редкое.

– Ага, особенно вот это – Димочка, Митюша, сразу напоминает мякиш. Кем может вырасти человек, если его постоянно называть мякишем?

– Вот ты зануда. Это просто уменьшительно-ласкательная форма.

– Именно из такой легче лепить похожего на других. Они никак не могут понять, что все другие, все разные и у всех по-разному получается. Им кажется, что не получается только у меня, потому что я их не слушаю. А я просто хочу жить своей жизнью, а не как другие. Поэтому... с них и начну.

– Ну ты псих. В чем-то ты прав, конечно.

– В чем?

– Ради меня никто еще ничего такого не делал. Давай я тебя буду звать Демон? Если тебе будет легче от этого.

– Тоже неплохо, но слишком избитое. Я бы хотел что-то уникальное.

– Я подумаю еще.

– Знаешь, кто здесь живет? – указал Димон на обшитую коричневым дерматином дверь.

– Ну конечно. Этот парень, который зимой и летом ходит в килте.

– Да, прямо как девчонка, только волынки не хватает. Он даже дерется как девчонка.

– Ты с ним дрался?

– Ну конечно. Двинул ему пару раз, а он все равно в этой юбке ходит, упрямый. Ладно, возьмем его на нашу свадьбу музыкантом.

– На нашу свадьбу?

– Да, на нашу свадьбу.

– У нас будет свадьба?

– Ну конечно.

– И кого мы позовем?

– Ну, друзей.

– Ты же всех убьешь!

– Не всех, некоторые недостойны. Составим списки, как там это делается.

– Ну ты смешной. Списки. И кого ты туда включишь?

– А кого ты хочешь?

– Всех тех, кого ты хочешь убрать из своей жизни.

– Зачем?

– Я хочу узнать их получше. И еще: мне нужно много любви.

– То есть? Давай по существу.

– Я не хочу, чтобы ты подрался по пустякам.

– Ладно. Отныне только по любви, – рассмеялся Дима.

– В каком смысле?

– Теперь я буду драться только ради тебя.

– Ради меня никто никогда ничего не делал, – улыбнулась я ему, стоя на ступеньку выше.

Несмотря на всю несерьезность нашей болтовни, мне было приятно, что теперь такой человек появился, который ради меня. Я знала, что он примет ради меня любой неравный бой, и мне не придется всю жизнь пахать на какого-нибудь дядю, я смогу валяться на диване, когда захочу, смотреть фильмы, говорить чепуху и даже путешествовать. На всем этом и поддерживается страсть, забота – это и есть ее топливо.

– И как мы будем жить?

– Я все придумал, мы никогда не будем на кого-то надеяться. Откажись от надежды, и ты почувствуешь себя свободной.

– А на себя можно?

– На себя можно.

– Я попробую.

– Ты прямо сразу на все согласная? Возьми паузу, куда ты торопишься. Нам еще двадцать этажей ползти.

– Теперь я понимаю, что значит твое желание убить всех. Ты просто перестанешь на них надеяться? Ведь так?

– Возможно, но я бы начал с того, что они чудовищно пахнут.

– Люди пахнут, согласна. Но не настолько, чтобы их убивать.

– Если бы ты знала, как от них несет. Ложь, лицемерие, гордыня – вот такая вот вонь.

– Просто у тебя обостренный нюх, и, видимо, не только нюх.

– Ты снова надеешься вывести меня на правильный путь. Просто не надейся. Я понимаю, что это трудно, но постепенно ты привыкнешь и почувствуешь такую легкость.

– Ты уже чувствуешь?

– Да, конечно, не как этот чудик. Помнишь этого странного парня, который жил в этой квартире? Он прыгнул со своего балкона, потому что устал надеяться. Только прихватил с собой еще двоих, которые сидели на скамейке снизу.

– Говорили, он просто окно мыл и поскользнулся.

– Как же, поскользнулся. Я-то знаю, он хотел достичь дна, но одному было страшно, решил взять с собой пару инструкторов...

– А ты что, его ученик?

– Нет, я не такой дурак, чтобы потом обо мне говорили, что я ненавидел грязные окна. У меня другие планы.

Ноги уже налиты свинцом, шаг замедлился. Я все время жму кнопку очередного этажа, в надежде, что лифт заработает.

– Не надейся, – говорит мне Димон.

– Черт, как это трудно, – снова упирались мои глаза в ступени. Иногда они поднимались на обшарпанные стены подъезда. Напрашивался ремонт. Мне тоже.

– Еще труднее мне было отказаться от страхов.

– Каких?

– Разных, я боялся летать, например.

– И что?

– Лучший способ покончить со страхом – идти ему навстречу. При каждом взлете, или турбулентности, или посадке, когда самолет вздрагивал от перегрузок, в этой флейте, набитой нотами и вздохами страха, я твердил про себя, что наконец-то выпал шанс, когда я могу познакомиться с Богом. Я вертел в голове наш диалог, и страхи тут же исчезали.

– Страхи боятся Бога.

– Да, уважают.

– Получается, ты надеялся на Бога?

– Нет, мы говорили о футболе.

– Ты жулишь.

– Постоянно. Ты знаешь, кто здесь живет? – соскочил с темы Димон.

– Блогер. Она каждый день выпускает ролики, будто маленькая киностудия, которая должна сегодня снять фильм кровь из носу, иначе произойдет что-то ужасное. На самом деле, ничего не случится, в крайнем случае отпишутся несколько человек из группы – на самом деле, они и так отписались бы. На самом деле, и группы-то нет. Просто мертвые души. Я же знаю, как набирают подписчиков, лайки и комменты.

– Как-как? За деньги.

– Так она тебе нравится?

– С ума сошла!

– Следишь за ней?

– Нет, я только видел ее глаза.

– Красивые, правда? – убежала на несколько ступенек вперед Зина.

– Твои в тысячу раз лучше.

– Говоришь, чтобы мне угодить.

– Нет, я не люблю такое, хотя там, где я работаю, начальник постоянно велит улыбаться, прямо с утра. Чтобы вместо пакета человеку дали улыбку, а он в нее сложил все свои чипсы. А мне хочется в этот пакет рыгнуть, как в самолете, когда укачивает.

– Тебя укачивает?

– В детстве было, сейчас нет.

– А где ты работаешь?

– В магазине. Подрабатываю в свободное от юности время.

– Теперь я понимаю, почему ты хочешь всех убить.

– Да, хочется уже всем крикнуть: люди, хватит жрать, посмотрите на себя, до чего вы себя довели этой жратвой. Но вместо этого я достаю из кармана улыбку, натягиваю ее на уши и сканирую продукты.

– Я бы так не смогла.

– Я тоже так больше не могу.

– Тебе надо увольняться. Ты профнепригодный. Даже стошнить на то, что тебе противно, не можешь.

Парень засмеялся.

– Это точно, непригодный. Истек срок годности.

– Так. Ничего лучше нет?

– Есть, но там занято пока.

– А кем бы ты хотел?

– Президентом.

– Амбициозно. Думаешь, там не тошнит? А, я поняла, ты хочешь повыше взобраться?

– Ты только заметила? – догнал Зину Демон.

– Думаю, здесь тебе без лифта не обойтись, – рассмеялась Зина. Ее прекрасный смех поскакал вниз по лестнице, как жемчуг с порванных бус.

– Как говорил мой отец, никогда не отрезай себе пенис раньше времени, бабой ты всегда успеешь побыть.

– Вау! Какие метафоры. Он что, писатель?

– Нет, строитель.

– А что строит?

– Других.

– Военный, что ли?

– Ну почти. Военный строитель.

– По крайней мере, не придется улыбаться.

– Ты думаешь?

– Ну, на другом уровне.

– Там лестница покруче нашей будет.

– Да, но я хорошо знаю людей. Я знаю, кто из чего состоит.

– По запаху?

– Ну не только. Я вижу, кто что покупает в магазине. В состав обычной бабушки входит творог, молоко, хлеб, картошка, курица, дешевые конфеты, дешевый сыр, дешевое масло, молоко, сосиски, печеньки и яйца.

– А я из чего состою?

– Надеюсь, ты никогда не будешь ходить в наш магазин.

– Надеюсь.

– Я бы не советовал. Поэтому все люди слабые.

– Все?

– Да.

– Почему?

– Люди слабые. Все умирают, ни один не выжил.

– А ты?

– Я не лучше, но у меня есть план.

– Всех прикончить? Кто же тогда за тебя будет голосовать на выборах?

– На каких выборах?

– Ну, ты же хотел быть президентом.

– Не всех, конечно, только тех, кто против.

Девочка улыбнулась, она чувствовала, что ее психология работает, глядишь, парню совсем расхочется кого-либо убивать.

* * *

– Ты знаешь девушку, которая здесь живет?

– Конечно, кто ее не знает. Она так здорово матерится, я бы тоже так хотел. Прямо завидую ей.

– Да, мат у нее трехэтажный, она на балконе машет лифчиком и кричит, чтобы я сделал музыку потише. А я не делаю, я жду, что она еще эдакого выкинет.

– В смысле – снимет?

– Ну да. Я добавляю оборотов – и она, будто ролик ее громкости тоже в моих руках, стоит только крутануть. Но там не только громкость, там и контраст, и яркость.

– Ты прямо эстет. Есть шансы, что она разденется совсем?

– Нет, да мне это и не нужно, потом будет неинтересно. Девушка интересна, пока в одежде.

– А здесь живет почтальон.

– Это раньше он был почтальоном, теперь курьер.

– Знаю я этого придурка, теперь он убирает в квартирах.

– Откуда ты знаешь?

– Детка, хочешь я вылижу твой кондоминиум? Вот что он мне однажды заявил.

– Вот урод. Он так и сказал? Я бы его убил прямо сейчас.

– Ну, это юмор такой.

– Это он тебе говорил?

– Нет, моей бабушке.

– Значит, он не шутит.

– Нет, не шутит. А ты что подумал?

– Подумал поставить его первым в свой список.

– Мне нравится твоя забота.

– Я не об этом!

– А о чем?

– У кого-то просто нет чувства юмора. А людям без чувства юмора в моем мире делать нечего.

– А кому еще?

– Насильникам, убийцам и предателям.

– Значит, ты против убийств? Но ты же сам только что собирался всех убить!

– Это образно, детка. Я пока не решил, как от них избавлюсь.

– Не люблю это слово, я же тебе говорила.

– Извини, сорвалось.

– Ну и вонь на этой площадке, – зажал свой нос Димон.

– Здесь тетка – сомелье, чувствуешь, как пахнет? Там дегустация.

– Прикалываешься?

– Не люблю, когда женщины пьют... много. Она гонит самогон.

– Она еще и винодел?

– Эта дама приводит домой кого попало, будто из этой бурды можно сделать марочное вино. Она не замечает, как спивается.

– Сомелье...

– Ее ждут большие разочарования.

– Мы, что ли? – улыбнулась Зина.

– Разве мы похожи на них?

– Нет, мы моложе.

– А ей сколько?

– За сорок.

– Откуда знаешь?

– По запаху определил.

– Нет, тридцать, просто выглядит не очень. А чем пахнет возраст после сорока?

– Духами. Активно. Прямо задушить готовы.

– Точно. Мама пахнет «Шанель номер пять».

– Твой маме повезло. Я стою на кассе, не хочу, но чувствую всех. От этой квартиры пахнет мерло, и, кажется, мерло – умерло.

– Как быстро ты ее опустил, дай хотя бы шанс.

– Надежду? Ее вроде так и зовут. Значит, уже дали, но не помогло.

– Ты вот так легко вешаешь на всех ярлыки.

– Да, мы ходим с разными этикетками и ничем не отличаемся от вина.

– Я в вине не разбираюсь. Вообще ни разу не пробовала.

– Я тоже не пью, но разбираюсь. Мой вывод такой. Зачем вину сомелье? Вину нужна закуска.

– Да, перекусить не мешало бы, – заметила Зина.

– Здесь жил мой одноклассник Гоша. Как я хотел с ним подраться! Дать ему по рогам как следует. Жаль, что он переехал.

– Гнев плохая штука. Кто контролирует эмоции, тот владеет ситуацией. Ты же хочешь овладеть миром?

– Нет, я хочу владеть войной.

– Это одно и то же.

– Ты знаешь, что здесь, в этой квартире, живет физик-ядерщик?

– Нет.

– Я тоже не уверен, но надеюсь, что так оно и есть. Слышал только, что в этой квартире пропадают люди.

– А фамилия у него знаешь какая?

– Какая?

– Уранов.

– Я же говорю, ядерщик. Этот старик все время курит и ни с кем не здоровается. В последнее время я его не вижу. Сначала пропала его жена, потом сын. Может, он тоже исчез. Не успел с ним познакомиться.

– А зачем тебе нужен именно физик-ядерщик?

– Каждому уважающему себя президенту нужна ядерная бомба.

– А-а-а. Я думала, ты физику хочешь подтянуть.

– Нет, я смотрю в перспективу.

– Я тебя разочарую. Он обычный глухонемой и работает на фабрике, собирает игрушки.

– Откуда ты знаешь?

– Я же говорю, что с мамой обошла все эти квартиры. Раньше у него была жена. Теперь не видно ее. Пропала куда-то. Это правда. Может, разошлись. А сын переехал.

– Здесь все пропадают.

– Нет, иногда появляются новички.

– Жаль жену. А с виду такой умный, настоящий физик.

– Все физики, по-твоему, седые и курят?

– У нас такой был в школе.

– Кстати, однажды он подарил мне игрушку. Это была неваляшка.

– Видимо, ему надоело собирать.

– Что ты имеешь в виду?

– Разобрал жену.

– Ну не знаю. Да, не обижайся ты, с кем не бывает. Я вон столько раз в людях ошибалась.

– В ком?

– В своем отце.

– Ты так говоришь, будто ты его воспитывала, а не он тебя.

– Можно и так сказать. Только кто это стерпит, в общем, он ушел, когда мне было лет пять. Теперь живет с другой, у них уже есть мальчик. Звонил тут, радостный такой, говорит – у тебя есть брат. А мне-то что с того.

– Что?

– Послала я его подальше. Если хочешь приятное – переводи мне на счет. Одни слова. Зачем столько слов, я не понимаю. Раньше надо было со мной говорить. Теперь меня только деньги волнуют.

– Ты серьезно?

– Нет, конечно. Уже лет пятнадцать как несерьезно. А советы свои можешь засунуть себе в одно место. Или оставь для сына.

– Мы из поколения одиночек. У меня тоже отец где-то шляется. Даже не звонит.

– Может, так даже лучше.

– Не лучше, у меня есть вопросы, на которые мать не ответит.

– А что ты хотел узнать?

– Что делать дальше?

– Ты же вроде как знаешь?

– Да, но это все не точно. А жизнь проходит, пока мы строим планы. Хочется сломать матрицу.

Ей нравился этот молодой человек, но она не знала, нужна ли она ему, а спрашивать такую муть как-то судьба не сводила. Хорошо, что сегодня лифт сломался. Хорошо, что Фрида забыла выключить утюг.

– Я бы спросил его после школы: что дальше?

– Ясно дело – иди учись дальше.

– На бюджет я не прошел, мне пришлось идти работать, потому что деньги нужны были.

– Черт возьми. Живем в двадцать первом веке, а денег до сих пор не хватает.

– Не хватает – это наше все. А что дальше?

– Женись.

– Как скучно.

– Смотря с кем.

– Пойдешь за меня?

– Лет через десять, не раньше.

– Шучу я.

– А я нет.

– Чувствую, из нас получится идеальная пара.

– Ага, каждый вечер мы будем доказывать друг другу, что мы не одиноки, у нас есть мы. Ты будешь убивать всех, я буду сидеть дома и вылизывать наше гнездо.

– Ты слишком красивая, чтобы убираться по дому.

– Мне еще никто так не говорил.

– А как говорили?

– Никак. Все только целоваться лезут, будто, кроме их поцелуев, мне нечем больше чистить зубы.

– Все хотят поцеловать такую красоту.

– Хватит, вернись обратно.

– В смысле?

– Внизу ты был собой, а теперь пытаешься мне понравиться. Мне совершенно не хочется слушать то, что ты сейчас подкладываешь.

– Да, есть немного, прости.

– Ну что за глупости. Не прощу.

– Забудь, скажи лучше, что ты из фильмов любишь?

– О, до фильмов добрались. Тебе, наверное, нравится, где побольше крови и убийств.

– Да, я люблю фильмы, где бьют по морде и дерутся.

– Ты сам когда-нибудь получал по морде?

– Постоянно.

– Не похоже.

– А на что похоже?

– На сопливого неудачника.

– Так и есть. Все из-за моего носа, – рассмеялся Димон.

– Нечего на нос пенять.

– Я же не виноват, что многие так хреново пахнут.

– Прямо-таки все?

– Нет, ты другое дело.

– И чем же я пахну?

– Ты свежестью, манго с нотками базилика.

– Не подлизывайся.

– Мне-то что? Но ты настоящий психолог, – рассмеялся Димон. – Я все про сопливого неудачника. Насморк у меня постоянно. Он просто хронический.

– Может, аллергия?

– Да, на людей. А как ты угадала про боевики?

– Это было несложно. Все неудачники любят боевики.

– Значит, я не загадка?

– Не загадка.

– А тебе что нравится?

– Я люблю фильмы, которые выбивают из-под меня почву, кресло, если хочешь. В общем, под которые можно заснуть.

– Понял, с хэппи-эндом.

– Ну да, чтобы сначала выбили кресло, потом уложили, накрыли и вкололи хороших снов.

– Ты любишь фильмы с совершенным миром, где что-то неожиданно падает и начинается борьба нервов, но ты точно знаешь, что все будет хорошо.

– На самом деле, я люблю больше читать.

– А что читаешь?

– Объявления в газете. Тебе не понравится.

– Я и так не люблю читать.

– Вот это провал.

– Разве что татуировки на людях. Вот где интересно.

– И что там интересного?

– Недавно было такое: «В счастье не нуждаюсь». Это прямо про меня. И знаешь где?

– Где?

– На шее у одного парня, вместо ожерелья. Думаю себе тоже сделать.

– Не вздумай.

– Почему?

– Потому что я люблю читать. Мне придется это читать постоянно.

– Хватит фантазировать.

– А как же иначе? А ты что любишь, кроме переписи населения?

– А я не читаю, но пишу.

– Что?

– Сценарий.

– О чем фильм?

– Ограбление банка.

– Поймали?

– Кого?

– Грабителей.

– Нет.

– А как называется?

– Еще не придумал. Но это на будущее.

– Ты все-таки строишь планы?

– В понедельник я думаю о субботе.

– И что думаешь?

– Думаю, что теперь буду думать о тебе.

– Ты приглашаешь меня на свидание?

– Придешь?

– Я подумаю.

– Какой твой любимый цвет? Дай угадаю. Индиго?

– Ну почти. Фиолетовый.

– Да, вид у тебя всегда такой, будто тебе все по барабану.

– Это только для того, чтобы ты не подходил, да и вообще – никто. Я не люблю пустые разговоры. Пустые разговоры – как пустые карманы, никакого будущего.

– То, что мы делаем сейчас?

– Нет, это не разговор, это болтовня.

– А чем отличается разговор от болтовни?

– В болтовне никто никому ничего не обещает. Кстати, тебе не мешало бы научиться обещать.

– Почему?

– Ты ведь хочешь стать президентом. Они все что-нибудь обещают и ведут серьезные разговоры.

– У меня будет по-другому. У меня будет команда.

– Как в футболе?

– Почему в футболе?

– Будете перепасовывать проблемы, – рассмеялась девочка.

– Ха-ха, нет, я так не думаю. Мы будем решать проблемы.

– Чьи?

– Твои.

– У меня нет проблем.

– Ах да, я забыл твой любимый цвет.

– А твой?

– Белый.

– Почему белый?

– Белые начинают и выигрывают.

– Как в шахматах?

– Ну почти. У нас будут немного другие правила.

– Какие?

– Первое правило – никто не должен знать, что я президент. Второе – никто никому ничего не должен. Третье – нельзя брать в долг. Четвертое – если тебе должны, ты сам виноват.

– Мне еще продукты надо сегодня купить.

После этого мы оба замолчали и поднимались в тишине, только тяжелое дыхание пыталось за нас что-то сказать, но получалось одно и то же: Сколько еще?

– Что-то девочка сегодня без настроения.

– Надеюсь, она знает, где мама хранит конфеты.

Никто не отвечал, никто толком не знал, сколько еще, лестница была бесконечной, будто лестница на небеса.

В жизни тоже так бывало, ты идешь и не знаешь куда. Только кусок чупа-чупса во рту. Создает фальшивую картину сладости от пройденного пути. Такая же противная сладость бывает во рту утром после сладкого сна. Чупа-чупс там давно уже уснул. Я вытащила его и завернула обратно в фантик. Положила себе в рюкзак. Посмотрела на друга, тот тоже запыхался.

– Привал?

– Привал.

– Знаешь, кто живет в этой квартире? – запыхавшись, спросила сквозь вздохи я.

– Нет, кто?

– Спасатель.

– МЧС?

– Нет, на пляже спасатель, который сидит на вышке.

– А ты откуда знаешь? Он тебя спас?

– Нет, но я же тебе говорю, это все перепись населения.

– Ну и что? Национальность? Спасатель. Профессия? Спасатель. Вредные привычки? Спасатель. Семейное положение? Спасатель. Место работы? Море. Так и было?

– Ну почти, – рассмеялась я.

– А хобби у него есть? Небось спасательные круги собирает.

– Нет, он кладоискатель. Он собирает дары моря.

– А, я знаю, ходят по берегу с миноискателями и в наушниках.

– Ну, да. В выходные он золото ищет, в будни девок клеит прямо со своей вышки, а между делом людей спасает. Спасает тех, кто тонет.

– Слышишь?

– Что, кто-то тонет?

– Нет. Лифт поехал, значит, электричество дали, – нажала кнопку лифта Зина.

– Да, представляю, какая там очередь внизу.

– Подождем?

– Ну давай... – сел я на ступени.

– Уже пятый раз мимо нас поднялся.

– Я же говорю, очередь. Он не останавливается, когда переполнен.

– Кажется, смысла нет ждать, – двинулась вперед Зина.

– Ладно, нам немного осталось, дойдем пешком.

В этом момент навстречу им спускался мужчина в кепке и с усами.

– Здравствуйте, – улыбнулась ему Зина.

Мужик не ответил. Улыбнулся в свои усы и проскакал дальше.

– Кто это?

– Не знаю. Первый раз его здесь вижу.

Наконец мы поднялись к нужной квартире. Дверь тревожно приоткрыта.

– А почему дверь открыта? – встал я, не решаясь войти.

– Не знаю, старуха вообще могла забыть ее закрыть. Она с причудами.

– «Забыть сразу все». Как она не забыла выйти утром? Деменция, что ли?

– Да, явно не в себе.

– Кто-то там бормочет, – приложил я ухо к проему открытой двери.

– Это радио, оно всегда работает у нее. Даже когда ее нет.

– А мне кажется, кто-то говорит.

– Радио, я же говорю. Мне через стенку все слышно.

– Будем заходить?

– Ну да, надо же проверить утюг.

Я толкнул дверь, но та сопротивлялась, просунул голову в проем.

– А-а-а-а, – с ужасом закричал я, отпрянув от двери.

– Рука, рука держит дверь.

– Какая рука?

– Живая. Может, пойдем отсюда?

– Подожди. Ты уверен?

– Да, рука держит дверь.

– Давай откроем, – попыталась толкнуть дверь девочка. – Ты уверен, что рука?

– Да. Не веришь – сама посмотри.

Девочка просунула голову в проем.

В коридоре квартиры было темно, дверь действительно держала рука, она застряла под дверью. Рядом в луже воды валялись осколки стекла.

– Ну что?

– Жесть. Там баба Элла лежит.

– Как она там оказалась?

– На лифте нас обогнала.

– Зачем она под дверь легла?

– Не знаю, может, сознание потеряла или уснула?

– Ага, насовсем.

– Может, это ее тот мужик прикончил, которого мы встретили?

– А может, это та самая рука, которая хотела ее убить, про которую она все время твердила, – вспомнила Зина.

– Да, нет, это ее рука.

– Думаешь, чужая не может прикинуться своей? Часто бывает – отлежишь, рука сама не своя, то есть не моя.

– Ну ты сравнила, – еще раз попробовал толкнуть дверь Димон.

– Надо вызвать полицию.

– Только не это, я пас. У меня на форму аллергия. Эта старуха, она застрелилась.

– Не может быть.

– Может.

– Ее рука застрелила.

– Точно.

– Это ее руки дело.

– Проверим. – Дима протянул руку в щель и вытащил из-под двери руку Фриды. Затем с трудом отодвинул дверь и пролез в щель.

Внутри было темно, пахло старой квартирой и духами. Он посмотрел на тело, которое придавило дверь.

– Бабушка, – попытался он качнуть ее за плечо. Рука старухи двинулась в его сторону. Дима отпрянул. Рука безжизненно упала на платье Фриды.

– Черт, – выругался он.

– Что там? – спросила Зина.

– Чертова рука. – Он взял руку старухи, попытался прощупать пульс. – Пульса нет, – высунул он голову со стороны квартиры. – Кажись, все. Умерла.

– Тебе там не страшно?

– Я не собираюсь здесь оставаться, – пролез он обратно.

– Ладно, Мефистофель, я домой. Сейчас позвоню в скорую.

– Ты как? – гордо спросил Димон.

– В порядке. А ты?

– Никогда не трогал мертвяков. Ты знаешь, я передумал всех убивать. Не мое это.

– Старуха отвела от тебя порчу, – улыбнулась девушка.

– Да уж, это стоило ей жизни. Ладно, я тоже домой. Позвоню завтра, может, сходим куда-нибудь?

– Звони. Сходим.

Мефисто и Элла

Мефисто замолк.

– Прекрасная история. Получается, старуха тебя вдохновила на великие дела вместо мокрых, – улыбнулась Элла.

– Муза, – понимал Мефисто, что Фрида и Элла – это одна и та же женщина. Он, конечно, не стал ей ничего рассказывать про руку, про то, что Элла, оказывается, всю жизнь мучилась астмой, в конце концов отравилась, что та самая рука, которая сдержала свои обещания, бросила яд в стакан. Очень странно было говорить с человеком, которого ты видел мертвым.

– Конкурентка, – улыбнулась Элла. – Ладно, поздно уже. Спасибо за историю. Очень трогательная, хотя и с печальным концом.

– Завтра еще обсудим.

– Это вряд ли, я завтра утром уеду. Больше нет сил здесь находиться. Я уже заказала такси.

– Вот как?

– Мне здесь больше нечего делать. Сын меня не узнает. Я ему не нужна.

– Даже не знаю, что добавить.

– Добавить нечего. Так я решила, поеду к своему Васечке, он заждался.

«А как же рука?» – хотел было спросить Мефисто, но только сдержанно улыбнулся.

– Может, еще кофе? – не хотел вот так резко прощаться Мефисто.

– Лучше пистолет, – улыбнулась Элла. – Шучу, я не настолько любопытна.

Они обнялись, прощально поцеловались и разошлись по номерам.

Ночь Мефисто

Ночью Мефисто проснулся от странного звука. Кто-то скреб дверь и повизгивал.

– Элла? Это вы? Элла?

Никто не ответил. Мефисто встал с кровати, подошел к двери, отрыл ее, а там никого. Он вышел в коридор и увидел щенка, который скулил, сидя на ковре, и смотрел на него. Глаза щенка весело горели, одно ухо было торчком, а второе хотело спать. Потом щенку это все надоело, он поднялся, встряхнулся, как взрослый, и побежал вперед по коридору. Мефисто устремился за ним. Щенок спустился по лестнице в подвал, где было темно и сыро. Мефисто еле успевал, он бежал за щенком по длинным коридорам мотеля, боясь потерять из виду. Наконец Мефисто уперся в дверь, а щенок пропал, будто его и не было. Дверь была мощная, Мефисто стоило труда, чтобы открыть ее.

Внутри было темно и пахло смертью. Резкий запах формальдегида заставил Мефисто нащупать в кармане включатель, он передвинул рычажок. Свет явился, довольно тусклый, но его хватило, чтобы ужаснуться.

– А! – вырвался ужас из груди Мефисто и разлетелся эхом по подвалу. Вокруг него плотным лесом стеллажи с банками, в которых застыли эмбрионы, они смотрели на Мефисто своими безжизненными полузакрытыми глазами. Ни капли жизни в их больших головах и синюшных телах, будто замариновали в банках. Никогда Мефисто не чувствовал себя так противно. Его стошнило прямо на пол. Мефисто захотелось бежать прочь, но ноги не хотели слушаться. Он присел, чтобы перевести дух. Мефисто сделал несколько вдохов и выдохов, потом поднялся и двинулся вглубь подвала. На стеллажах за стеклом замерли совсем маленькие загубленные жизни, затем банки стали больше, зародыши крупнее. Глаза их уже были открыты, в некоторых застыл немой вопрос. Мефисто взял одну из банок и потряс. Глаза зародыша открылись, и он начал бить руками в стекло. От неожиданности Мефисто выронил банку, та лопнула. Эмбрион прыгнул на Мефисто, тот по инерции попытался поймать его. Слишком скользкий, он вырвался из рук Мефисто, вскочил на ноги побежал по длинному коридору среди стеллажей. За ним тянулся мокрый след. Мефисто, чувствуя неприятную слизь на руках, все же взял себя в них. Он побежал за эмбрионом. Того и след простыл за дверью в конце бесконечного зала. Он открыл ее и влетел в кромешную темноту. Мефисто не успел нажать на включатель, кто-то подставил ему подножку, он полетел с криком: – А-а-а!

Мефисто шмякнулся, и здесь его начал кто-то душить. Он пытался выбраться из железных тисков, но не было никаких сил. Мефисто потерял сознание.

* * *

Утром Мефисто разбудил телефон. Неожиданно он обнаружил себя в своей квартире.

– Ну что? Как ты? Оклемался?

– Да, в порядке. Голова только немного побаливает, как после пьянки, – лежал в постели Мефисто, глядя в родной потолок. Он с удивлением подумал, что даже белый потолок может быть родным.

– Мы же тебе говорили, не лезь ты в эту лабораторию. Это не входило в наши планы. Мы планировали тебя на следующий день возвращать, пришлось ускориться.

– А что случилось?

– Ничего. Показаний твоих хватило, чтобы закрыть дело. Так что дело поэта закрыто, но, как бы банально это ни звучало, вы открыли ящик Пандоры. Так что скоро придется вам вернуться туда, по делу доктора Вензевульфа. Будем считать, что с предыдущей задачей вы справились.

– Сколько насчитали?

– Тебе хватит, как и договаривались. Так что можешь начинать строить свой уникальный отель.

– Знаете, я передумал. Отель не нужен, мне нужно найти одну девочку из моего детства.

– Какую именно?

– В которую я был влюблен.

– Зина?

– Откуда вы знаете ее имя?

– Вы нас недооцениваете.

– А где она сейчас?

– Живет в Питере, была замужем за известным художником, разведена, есть сын.

– Это то, что я подумал?

– Да, когда они поженились, художника еще никто не знал.

– Дадите мне ее телефон?

– Она позвонит вам сама.

– Вы уверены?

– Вы нас опять недооцениваете.

– Я буду ждать.

* * *

Вечер в квартире был скучным. Мефисто уже притомился ничего не делать, сварил себе кофе и посмотрел на будду.

– Что, без включателя не видишь смысла жизни? – усмехнулся тот.

– Да, темно. И чем дальше, тем темнее.

– Главное медитировать, а свет появится.

– Ты про тот? Как ты считаешь, на том свете можно медитировать или только на этом?

– Свет внутри, надо научиться его получать.

– У меня и внутри темно. Эта женщина, с которой я прожил в мотеле несколько дней, так и не смогла создать из меня гения.

– Еще не вечер.

– А что это, по-твоему?

– Это сумерки.

– Я не вижу разницы.

– Увидишь, гений.

На самом деле Мефисто было скучно с самим собой. И вся эта история с убийством поэта, чтобы раскрыть секрет женщины, которая способна вдохновлять мужчин на подвиг, делать из них гениев, показалась ему отсюда слишком детской и наигранной. Неужели все это было ради лаборатории с эмбрионами? «Из меня гений не получился, даже не вышел эмбрион, значит, вся эта легенда – очередное фуфло, которое со временем перестало работать, может, у Эллы батарейки сели».

Какая же это ерунда, это влияние женщины, наличие музы. С чего такой вывод? Мефисто еще немного побаловался с выключателем на кухне, как обычно балуется с выключателем на светильнике. Он передвинул рычажок светильника, то включая его, то выключая, в надежде поглядывая на улицу за окном. Там света как не было, так и нет. Волшебство пропало. Мефисто не собирался сдаваться, он стал включать и выключать себя.

«Вот я есть, вот меня нет. Есть – нет, есть – нет, есть – нет. Закрыл глаза – открыл, закрыл – открыл. Как интересно! Но разницы никакой. Что-то я заработался, надо передохнуть. Пойду лучше посмотрю телик. Мелодрама – это лучший отдых для души. Хочу вечер с видом на мелодраму».

Мефисто включил телевизор и попытался вникнуть в какую-то мелодраму, как всегда с середины. И тема ему показалась очень знакомой. Хотя сценарий так себе. Диалоги фальшивые, а вот собака красивая.

Мужчина и женщина красиво смотрели на море и «чушь прекрасную несли».

– Мужчине надо разрешить все, что ему не разрешают другие женщины.

– Например?

– Например, встречаться с другими.

– Зачем?

– Вот вы же хотите встречаться с другими и болтать? Нет более благоприятной среды для таланта, чем свобода. Только в свободе гений может расти.

– А как же его удерживать?

– Дать свободу.

– Только свобода дает почувствовать потерю. Это самое чувство потери командует «рядом». Мужчина чувствует, с кем он растет, а с кем вянет, с кем он становится гением, а с кем остается посредственностью. Я всегда даю им повод меня хотеть, открытым куском своей плоти или перекрестками линий. Вот искусство, на которое мужчина готов любоваться вечно и пытаться украсть. А мне не жалко, пусть берут, крадут, скучают. Такое искусство вдохновляет на подвиги. Девушка – свободная выставка красивых картин. Давать смотреть. Для этого необходима свобода. Иногда в отношениях все решает короткая юбка. Вот откуда растут ноги фантазии и творчества. Кто знает, может, они и ведут к гениальным открытиям. Любая тряпка на теле – это занавес, за которым должно начинаться действие.

– А что вы делали, что они вас так любили?

– Ничего. Если хочешь, чтобы тебя действительно любили, не делай ничего. Крепче всего любят, когда не за что. В такой любви ни капли корысти.

– И какой смысл вашей жизни?

– Красиво раздеваться и красиво одеваться и уходить. Все время уходить, никогда не оставаться.

– Красиво уйти можно только в том случае, если есть к кому.

– Нет разницы, главное уходить первой.

– Что же вы не уходите?

– У меня же отпуск. Зачем я его только брала? На работе убивать бывшего гораздо легче, чем дома. Я имею в виду воспоминания.

Хотя рутина немного спасала от мыслей. Видимо, бытовуха для того и существует, чтобы нивелировать идеальную жизнь. Будто маникюр, приводишь в порядок ногти, чтобы снова начать цепляться за жизнь. Перемыла все в квартире, перестирала все белье, погладила. Сходила в магазин, заказала новые обои. Надо переклеить стены в моих воздушных замках. В целом работало это так: как только я начинала думать о ней, я бралась за самую бесполезную работу. Работа – самый короткий путь к выходу из депрессии. Хотя до выхода было еще пилить и пилить. Как в незнакомом здании просто следуешь табличкам «Выход», не зная, когда же наконец удастся выбраться на свободу, вдохнуть полной грудью. Нигде так не отпускает, как в отпуске на море. Я смотрю вдаль, там небольшая яхта, на ней люди. Черт, я ему была нужна точно так же, как эта маленькая яхта этому огромному морю. Поиграться и выбросить на берег. Да, выбросить из своей жизни. В какой-то момент наступает штиль, и яхту охватывает полное равнодушие. Я увидела себя в объятиях моря в полном одиночестве.

– Не хотите прокатиться?

– Хочу.

– Приходите завтра в семь утра на причал.

– Вы с ума сошли.

– Нет, вы сошли на берег и сводите с ума других.

Я почувствовала, как улыбнулась. Вроде как не хотела, но улыбнулась. Два чувства во мне смешались в одну неуклюжую улыбку. Незнакомый мужчина коснулся меня взглядом, наши взгляды коснулись. Словно кто-то взял меня за руку и повел в этом океане чувств к выходу. Море снова охватило знакомое волнение.

Обычный мужик, карие глаза, волосы с проседью, волевой подбородок, белая рубашка и джинсы. В руке у него был поводок.

– А куда поплывем? – было мне все равно.

– Вам же все равно.

– Это только так кажется. Спасибо, конечно, но как-нибудь в следующий раз, – уже согласилась я мысленно.

– Герда, ко мне! Не мешай людям отдыхать.

Серый лабрадор послушно вырос из-под земли. Хотя не было никакой земли поблизости, сплошной песок, а местами галька. Собака смотрела на меня, всем своим добродушным видом показывая – соглашайся. Хозяин нежно потрепал ее по холке. Я попыталась увидеть то, что наблюдала собака. «Ты тоже хочешь, чтобы тебя погладили. Пожалуйста, но мужик, если что, мой».

Женщине вдруг действительно захотелось, чтобы ее погладили. А что здесь такого? Ей может этого захотеться где угодно. Ее рука невольно пригладила собственные волосы. Собака показалась ей красивее хозяина. Она гладила ее с удовольствием, мужчине это тоже нравилось. Ему нравилось смотреть, что ей нравится его собака, на остальном он не настаивал. Ей не нужен был секс, она уже точно знала, что у них ничего не будет, ей нужна была привязанность, привычка на несколько дней, чтобы потом, сидя в Питере, она могла бы думать об этой случайной встрече, строить иллюзии, чтобы эта вредная привычка вытеснила другую, еще более вредную. Это был обмен, бартер, в котором она выигрывала время, которое лечит.

Собака весело бегала по берегу, она что-то там нашла, начала копать, потом схватила и побежала к хозяину.

В ее пасти была черная рука.

В этот момент у Мефисто зазвонил телефон:

– Алло? Кто это?

– Это Зина, помнишь лестницу?

– Конечно. Как дела, Зина?

– Лифт сломался, – рассмеялась девушка.

– Да? Жди. Я сейчас приеду...