I. Мэйвен

Солстис в штате Вермонт – это живописный городок, расположившийся между заросшими густым лесом холмами Новой Англии. Как у любого маленького города в этой части света, у Солстиса имеется своя мифология и свои легенды. Привидения, проклятия, нераскрытые тайны, необъяснимые природные явления – всего этого тут в достатке, как и кленовых деревьев.

И именно сюда я возвращаюсь двенадцать лет спустя, после побега, который совершила, когда умерла моя мать.

Или была убита. Смотря у кого спрашивать.

Моя дочь Беатрикс стоит рядом со мной на пустынной железнодорожной платформе и боязливо рассматривает старомодные бронзовые фонарные столбы, деревянные скамейки и маленькую станцию с островерхой крышей и башней с часами, выкрашенную облупившейся белой краской.

Сейчас половина пятого – серый октябрьский вечер. В морозном воздухе стоит опьяняющий аромат угольного дыма. Тишину нарушает только шум удаляющегося поезда, пыхтящего на изгибах путей. Но вот состав проглатывает окутанный туманом лес, и мы с дочерью остаемся одни.

Ощущение, что мы перенеслись назад в прошлое, практически осязаемо. Как и наэлектризованная, искрящаяся паника моей дочери.

Она никогда не выезжала за пределы города. Теперь я испытываю по этому поводу мимолетный укол сожаления, но у меня были веские основания держать ее в окружении небоскребов и бетона.

Женщины в моей семье дичают, если слишком долго остаются на природе.

– В этом городе есть водопровод?

– Конечно.

– А как насчет электричества? Машин?

Я беру ее за руку и ободряюще сжимаю.

– Я понимаю, что это не Манхэттен, милая. Но дай ему шанс.

– Это место похоже на жуткий старый город из ужастиков. В этих лесах наверняка полно беглых заключенных. Нас могут порубить на кусочки в любую секунду.

– Он не жуткий, он очаровательный. Ты опять смотрела криминальные документалки? Мы же обсуждали. Это вредно для твоего психического здоровья.

Дрожа, она прижимается ко мне и шепчет:

– Если меня покрошат в труху, это тоже будет вредно для моего психического здоровья.

Сухие листья устилают нам путь, пока мы проходим через платформу к станции. Там тоже зловеще пустынно. С другой стороны, после смерти матери все в этом городе стало казаться мне зловещим, так что я стараюсь не придавать этому особого значения.

На маленькой стоянке перед станцией нас ждет заведенный старый черный «Кадиллак». Призрачные белые облачка дыма вырываются через выхлопную трубу в колючий осенний воздух. Когда со стороны водителя из машины вылезает человек, медленно расправляя свои длинные конечности, как паук, выползающий из-за паутины, Беа шумно втягивает воздух.

Я вновь успокаивающе сжимаю ей руку:

– Это Квентин, наш смотритель. Помнишь, я о нем тебе рассказывала? Бояться совершенно нечего.

– Ты не говорила, что он похож на зомби.

– Он не зомби.

Она шепчет:

– Мам, он буквально выглядит так, будто только что восстал из мертвых. Я никогда не видела людей с таким цветом кожи. Он как будто из глины слеплен.

– Мы не критикуем людей за внешность. Будь к нему подобрее.

Я поднимаю руку, чтобы поприветствовать Квентина. Он, шаркая, обходит машину, чтобы взять наш багаж.

Глядя на него, я понимаю тревогу Беа.

Кью высокий, сутулый и худой, как рельса, а его ониксовые глаза глядят из-под тяжелых бровей с пронизывающей пристальностью. Он может так пялиться, не мигая, ненормально долгое время. Его бледная и сухая, как пергамент, кожа резко контрастирует с грубостью старомодного черного шерстяного плаща, а тонкие волосы колышутся вокруг черепа, словно эфемерная дымка. Ботинки, кажется, не различаются на левый и правый, как будто он сделал их сам. А по манере двигаться можно предположить, что у него уже началось трупное окоченение.

Я, наверное, уже в миллионный раз задумываюсь, сколько ему лет, но Кью выглядит в точности так же, как и в моем самом раннем детском воспоминании: я вручила ему на день рождения подарок в виде зеленого скарабея, которого вырыла из-под куста барбариса в саду, и Кью с серьезным видом заглянул мне в глаза.

Он любит ползучих земляных тварей так же, как я.

Закончив загружать наши несколько сумок в багажник, Кью открывает заднюю дверцу салона. Прежде чем я забираюсь в машину, наши взгляды на секунду встречаются, и, хотя Кью, как всегда, неразговорчив, мне не нужны слова, чтобы расшифровать немое предостережение:

Будь осторожна. Они уже знают, что ты здесь.

Ну конечно, они знают. Богатые и могущественные Крофты знают обо всем, что происходит в их городе, и так было на протяжении трех с лишним сотен лет.

К дому мы едем в тишине. Беа, не переставая, кидает на меня нервные взгляды, так что я сохраняю невозмутимый вид и держу голову прямо с напускной уверенностью, которой вовсе не чувствую. С каждой преодоленной милей тиски на моих легких смыкаются все крепче, и мне так тяжело дышать, что кружится голова.

А потом мы въезжаем в ржавые ворота усадьбы Блэкторн, и у меня окончательно перехватывает дух.

Мое родовое поместье возвышается в конце длинной, грязной, изрытой колеями подъездной дорожки, заросшей сорняком. Будучи такой же частью леса, как вековые густые рощи и могучие деревья, окружающие его, угрюмое каменное строение увито плющом и утопает в спутанных кустарниках и буйных зарослях папоротника.

Это не единый монолит, а несколько помещений, надстроенных друг над другом в разные сотни лет; это окостеневшее лоскутное одеяло из стилей, которые придают всей постройке хаотичный, неуютный облик. Частично – средневековая крепость, частично – готический особняк, частично – грубо обтесанная руина, он сопротивляется любым определениям, как и многие поколения его обитателей.

Это архитектурное чудовище Франкенштейна просто испускает ощущение беды, как будто хранит секреты, которые лучше не тревожить.

Единственное современное дополнение – это оранжерея в дальнем конце участка, где содержатся разные виды особо капризных трав и растений, которые не могут пережить суровую зиму Новой Англии, а еще крытый гараж для автомобиля.

А дальше расстилается темный и угрожающий девственный лес, дремучая чаща, куда местные детишки никогда не отваживаются отправиться, испугавшись рассказов родителей про странных существ, которые бродят по его извилистым тропкам.

Заметив дом, Беа выпрямляется на сиденье:

– Это здесь ты выросла?

– Да.

Повисает пауза, и она тихо произносит:

– Похоже, будто там есть привидения.

Мы с Кью обмениваемся мрачными взглядами в зеркале заднего вида. А потом я снова смотрю на дом и подавляю невольную дрожь.

Дом, милый дом.

Где все голодные гоблины моего прошлого затаились в ожидании моего возвращения.

Я запускаю руку в карман пальто, провожу пальцами по гладким бокам спрятанного там пистолета и напоминаю себе дышать.

II. Мэйвен

Как только мы с Беа заходим в двери дома, нас обволакивают запахи моего детства. Старые книги и плавящийся свечной воск, стойкий аромат высушенных трав и еще нотка чего-то сладкого, но при этом гниющего, как перезрелые фрукты. Воздух спертый и тяжелый, потому что окна никогда не открываются, но в то же время живой, будто заряженный невидимой энергией.

А потом из-за угла появляются мои тетки, и каждый волосок у меня на руках встает дыбом, будто от статического электричества.

Эзме и Давина стоят бок о бок, взявшись под руки, и мило нам улыбаются, как пара херувимов.

На этом любое сходство с ангельскими существами заканчивается. Хотя они могут выглядеть безобидными, эти женщины свирепы и хитры, как львицы.

Как и у всех женщин в моей родословной, которые жили и умерли в этом городе, у них просто нет другого выбора.

– Добро пожаловать домой, Мэйвен, – говорит Эзме, сверкая зелеными глазами.

– Спасибо. Я так рада вас видеть.

Скрипит половица, стонут дверные петли, а потом дом погружается в глубокую, противоестественную тишину. Я беру Беа за руку и притягиваю поближе к себе.

– Тетя Эзме, это моя дочь, Беатрикс. Беа, это твоя двоюродная бабушка.

– Я та, что умнее. – Эзме улыбается, показав ямочки на щеках.

Давина возражает:

– Ты не умнее золотой рыбки. Все знают, что мозг тут – я.

– А это твоя двоюродная бабушка Давина. И, к слову, они обе гениальны.

Беа переводит взгляд с одной на вторую, пораженно разинув рот.

Я пытаюсь взглянуть на них объективно, глазами незнакомого человека.

Высокие, с прямыми спинами и квадратными плечами, сестры одеты в одинаковые простые длинные черные платья. Они не пользуются косметикой, но их кожа сияет здоровьем. Также на них нет никаких украшений, не считая двух идентичных колец с переливчатыми лунными камнями на левых безымянных пальцах.

Несмотря на скромный вид, они великолепны. Но что делает их действительно необыкновенными – так это волосы.

Локоны сочного красно-рыжего цвета свежего граната дикими кудрями ниспадают до самой талии. Они носят волосы распущенными, и эта тяжелая масса свободно движется при каждом повороте головы – необузданный ворох красок, в котором с нашей последней встречи появились серебряные ниточки седины.

У моей мамы были такие волосы. И у моей дочери такие же. И у меня. Только я уже много лет крашу их в черный и заплетаю в тугую косу. Я распускаю их только два раза в неделю, чтобы помыть шампунем с кондиционером, и убираю обратно в косу сразу же, как только они высыхают.

Однажды я чуть их не отрезала, но не смогла. Стояла перед зеркалом в ванной с ножницами в руках и, глядя на себя, слышала в голове голос матери:

«Никогда не стыдись того, что отличает тебя от других. Именно в этом заключена твоя истинная сила».

К тому времени я уже так устала отличаться, что хотела быть кем угодно, кроме себя. Я хотела быть никем.

Я хотела исчезнуть.

– Поздоровайся со своими двоюродными бабушками, Беа.

– Привет. Очень рада с вами обеими познакомиться. Спасибо, что приняли нас.

Довольная ее манерами Эзме улыбается:

– Не за что. Наверное, ты проголодалась с дороги? Пойдем на кухню, милая, и я сооружу тебе что-нибудь перекусить.

Она берет Беа за руку, многозначительно на меня смотрит и уводит мою дочь на кухню.

Как только они оказываются вне пределов слышимости, Давина поворачивается ко мне и хватает мои холодные руки.

– Как ты?

– Нормально.

– Это понятно. Но как ты на самом деле?

Я выдыхаю и на секунду закрываю глаза.

– Устала. Я и забыла, как ненавижу долгие поездки.

Она понимающе хмыкает:

– Все эти люди.

– Да. Как вы с тетей Эй?

Она молча останавливает на мне взгляд, а потом пожимает одним плечом:

– Так же, как и всегда. Выживаем.

Я всматриваюсь в ее гладкое лицо, сокрушаясь, что даже отчасти не унаследовала этот неиссякаемый коллаген. У моих мешков под глазами уже появились собственные мешки. Мне еще и тридцати нет, но по тому, как я выгляжу, этого не скажешь.

Постоянный стресс берет свое.

– Что ты рассказала Беа?

– Ничего.

– Ты уверена, что это разумно?

– Правда иногда может причинить больше вреда, чем ложь.

– Говорят ученые.

– В данном случае это факт. Мы здесь всего на несколько дней. Лучше я не буду преждевременно лишать ее детства. Где мы будем жить?

– Ты – в старой комнате матери, Беа – в твоей.

Я киваю:

– Спасибо. Она будет рада иметь собственный угол.

Давина еще раз сжимает мне руки:

– Пойдем, поешь чего-нибудь.

– Я не голодна.

– Но ты поешь. Тебе нужно закинуть что-нибудь в желудок. Ты слишком тощая и бледная, как будто оправляешься после обострения хронического заболевания. – Поджав губы, она изучает мое лицо. – Может быть, туберкулеза. Или чего-нибудь, что переносят москиты.

Еще и пяти минут не прошло, а веселье уже началось. Неудивительно, что уровень депрессии подскакивает в праздники. Именно в это время люди больше всего общаются с родственниками.

Она уходит, а в это время Кью поднимается по главной лестнице с нашими чемоданами, ступая тихо, как кошка. Я, в свою очередь, оглядываюсь вокруг.

Дом не изменился со времен моего детства. Монументальный незажженный камин из черного гранита доминирует в интерьере гостиной. Восковые свечи поблескивают в нишах стен с потрескавшейся штукатуркой. Полочка над очагом украшена лохматыми ветками свежей хвои, а высокий потолок исполосован темными деревянными балками, с которых свисают кованые люстры, опутанные обрывками паутины.

Но примечательнее всего – книги. Они тут повсюду.

Фолианты рядами стоят в огромных книжных шкафах от пола до потолка, стопками лежат на кофейном столике и на полках, и даже на полу, рядом с диванами и креслами. Книги занимают в этом помещении господствующее положение. Старинные тома в кожаных переплетах соседствуют с современными изданиями в твердых обложках. Академические журналы и энциклопедии занимают целую стену. Я вижу иллюстрированные издания по энтомологии, которые так зачаровывали меня в детстве, рядом с книгами по истории, астрономии и истории искусств.

Остальной дом представляет собой лабиринт из комнат и коридоров, не подчиняющийся конвенциональным правилам архитектуры. Неподготовленный человек легко может тут запутаться и потеряться. Двери открываются в зияющую пустоту. Лестницы никуда не ведут. Серпантины из коридоров замыкаются на самих себе, пока не заканчиваются тупиками.

Пока я, застыв, стою на одном месте, меня охватывает дурное предчувствие. Резко появляется ощущение, будто бы я смотрю с края высокого обрыва на бушующее темное море внизу, суровый ветер путает мне волосы и хлещет по телу, а злая сущность у меня за спиной готовится столкнуть меня, заставив кричать от ужаса до самой смерти.

Надеясь, что это нервы, а не предвестие беды, я встряхиваюсь и иду за Давиной на кухню.

Несколько часов спустя, когда тарелки после ужина уже вымыты, а Беа спит в моей старой комнате наверху, мы с Эзме и Давиной сидим за кухонным столом и благополучно приканчиваем третью бутылку пино.

Женщин Блэкторн можно называть по-разному, но уж точно не трезвенницами.

– Беа развита не по годам, – замечает Давина, лениво водя пальцем по многочисленным отметинам на деревянном столе.

– Ты была такой же, – говорит Эзме, поглядывая на меня. – Но она ангел. А ты была маленьким дьяволенком. Сплошной яд и желчь, прямо как твоя мать.

Я посмеиваюсь в свой бокал, а потом допиваю последний глоток.

– Вы так говорите, как будто сами милые овечки.

Давина смотрит на меня из-под бровей:

– Прошу прощения, ваше королевское высочество, но мы самые кроткие овечки во всей Новой Англии. Мы почти не кусаемся!

– Скажи это отцу О’Брайену. Он до сих пор осеняет себя крестным знамением, когда видит вас?

– Пф. Старый дурак. Это единственный человек, который может читать Откровения Иоанна Богослова так, чтобы стало скучно.

– Если вы считаете службы скучными, то не ходите туда.

Она улыбается:

– Но как еще мы сможем эпатировать почтенных граждан Солстиса на еженедельной основе? Они рассчитывают на нас как на единственный повод для сплетен. Мы пренебрежем своими обязанностями городских парий, если перестанем посещать церковь.

– Может, если бы вы специально не провоцировали людей, они бы были добрее.

Давина молча глядит на меня несколько секунд, как будто оценивая:

– Мы Блэкторны. Мы провоцируем людей одним своим существованием. Мы другие и всегда такими будем, как бы ни старались прикидываться, что это не так.

Она выразительно смотрит на мои волосы.

Смутившись от такого прямого вызова, я ерзаю на стуле:

– Ничего я не прикидываюсь.

– Это омерзительное окрашивание указывает на обратное. И почему из всех цветов – этот гуталин? Ты как будто спор проиграла.

– Чтоб вы знали, мне красил волосы профессионал.

– Кто? Мортиша Аддамс?

Я посмеиваюсь, но потом вспоминаю мать, и мой смех приобретает мрачный оттенок. Я закрываю рот руками, чтобы не всхлипнуть.

– Ох, родная, я понимаю, – говорит Эзме и тянется через стол, чтобы взять меня за руку. – Мы тоже по ней скучаем. Здесь все стало совсем по-другому с тех пор, как Элспет умерла.

Это одна из множества причин, почему я опасалась возвращаться сюда на похороны бабушки. Даже без учета гоблинов-воспоминаний, больно находиться рядом с людьми, которые могут так легко меня читать. Со своего отъезда я тщательно выстроила свою жизнь так, чтобы этого избегать.

Как и все Блэкторны, я храню слишком много секретов для по-настоящему доверительных отношений.

Коснувшись прикрытых век, вздыхаю. А потом стряхиваю влагу, осевшую на ресницах, и меняю тему:

– Пока мы ехали сюда на поезде, Беа спросила, почему вы трое жили здесь вместе с бабушкой и не выходили замуж.

Эзме заинтересованно на меня смотрит:

– И что ты ответила?

– Что мужчины никогда не имели особого значения для женщин в этой семье.

Легкая улыбка Давины выглядит удовлетворенной.

– Они имеют большое значение, когда делают то, для чего предназначены.

– Если ты собираешься говорить о своей сексуальной жизни, то я спать.

– Прошу прощения? Взрослым женщинам нельзя наслаждаться сексом?

– Конечно же, можно. Но в последний раз, когда мы разговаривали по телефону, ты пустилась в детальные описания соблазнения симпатичного молодого доктора, недавно переехавшего в город. Я все еще пытаюсь очистить свой мозг от этих образов. Если мне здесь понадобится медицинская помощь, я не смогу смотреть этому мужчине в глаза.

Давина играется прядью волос:

– Мужчины чуть за двадцать реально на пике сексуальных возможностей. Такая выносливость!

– Господи Боже, о чем я только что говорила?

– Ты завидуешь, дорогая?

Я сухо смеюсь:

– Ужасно.

– А что насчет отца Беа? Ты нам никогда о нем не рассказывала. Он еще существует на белом свете?

Поскольку эта тема для меня словно темная яма, наполненная шипящими гадюками, я говорю очень медленно, осторожно выбирая слова:

– Нет. У нас оказались разные взгляды на то, что значит родительство.

Сестры молча буравят меня зелеными глазами. Когда Давина открывает рот, чтобы что-то сказать, ледяной порыв ветра трещит оконными ставнями. Свечи, выстроившиеся на подоконнике над раковиной, трепещут, а потом гаснут. Букетики сухой лаванды и душистых трав, свисающие со стропил, начинают раскачиваться.

Подняв глаза на скрипнувший потолок, Эзме тихо говорит:

– Здесь кто-то есть.

Давина мрачно добавляет:

– Или что-то.

Поднявшись из-за стола, сестры выглядывают в кухонное окно и смотрят в темноту ночи, но шестое чувство подсказывает мне направиться в сторону гостиной. Я встаю, быстро добегаю до лестницы, перепрыгиваю через две ступеньки и оказываюсь наверху. Тут есть маленькое окно, которое выходит во двор.

Сначала я ничего не вижу. Вокруг темно и тихо. Но потом луч луны пронзает пелену из облаков и освещает железные ворота в конце подъездной дорожки.

За ними стоит высокая фигура в черном и смотрит на дом. Хотя лицо размыто из-за темноты и расстояния, мне не нужно различать черты, чтобы понять, кто это.

Ронана Крофта я узнаю везде, при любом освещении, даже в чернильной темноте дна океана.

Первую любовь забыть невозможно.

Особенно если это твой самый страшный кошмар.

Ронан остается неподвижен, пока облака вновь не закрывают луну. Тогда его поглощает тьма, из которой он был рожден, и фигура исчезает.

III. Мэйвен

Этой ночью я не сплю. Я лежу в постели своей матери, в кровати с четырьмя деревянными столбиками, увенчанными скалящимися горгульями, смотрю на крадущиеся по потолку тени, а мой мозг исследует кладбище воспоминаний, переворачивая мшистые могильные плиты и обнаруживая под ними темную почву и копошащихся насекомых.

Ронан.

Его глаза, его запах, его губы на моей коже... Я любила его с отчаянием, похожим на сумасшествие.

Нет существа более безумного, чем девочка-подросток, угодившая в ловушку первой любви.

Когда серые лучи рассвета касаются костлявыми пальцами краешков занавесок, я вытаскиваю себя из постели, плещу холодной водой в лицо и одеваюсь. Потом проверяю Беа, заглянув в комнату дальше по коридору, которую раньше занимала я.

Моя девочка все еще спит, раскинув руки в стороны, будто во сне пытается полететь.

Дом уже успел наложить на нее свои чары.

Я мягко целую ее в лоб, убираю волосы с лица и несколько секунд стою и смотрю на нее. Хотя она уже на грани отрочества, она выглядит совсем юной для своего возраста, так что люди часто принимают ее за маленькую. Ведет она себя тоже как маленькая, хотя день на день не приходится. Иногда она все еще моя малышка, но пубертат уже на горизонте, так что долго это не продлится.

Ее настроение уже начинает скакать с той же скоростью, что и гормоны.

Меня тревожит, какие еще изменения повлечет за собой взросление. Мой собственный опыт можно описать не иначе как травмирующий.

Когда я захожу на кухню, мои тети уже там. Эзме жестом приглашает меня сесть за стол и ставит передо мной дымящуюся чашку мутного зеленого чая, а Давина что-то напевает себе под нос, стоя над сковородкой у плиты.

– Как спала, дорогая?

– Отлично, – лгу я, избегая взгляда Эзме. Я не сказала им, что вчера ночью видела Ронана у наших ворот. Это бы спровоцировало бунт. – А вы как?

– Боюсь, не очень хорошо. Дурные сны.

– Правда?

Она с бледным лицом кивает:

– Змеи. Огромные черные змеи, ползают вокруг дома, пытаются попасть внутрь. На что-то охотятся.

Давина глядит на меня через плечо. Вернувшись к готовке, она больше не напевает.

В кухонном окне я вижу на дворе Кью, который рубит дрова на колоде. Он кажется недостаточно сильным, даже чтобы книгу над головой удержать, не то что топор, но, как и у всего остального в усадьбе Блэкторн, его внешность обманчива. Он рассекает полено единственным мощным ударом, а потом бросает получившиеся куски в небольшую стопку за своей спиной.

До этого момента мне никогда не приходило в голову, что рубить дрова в потрепанной старинной шерстяной накидке может показаться странным. С другой стороны, в моей семье все странно, и всегда было.

Я нюхаю чай, который поставила передо мной Эзме, и пытаюсь не морщиться, когда мне в нос бьет едкий запах. Резкий, травяной и подозрительно кислый.

– А у нас, случайно, нет кофе?

– Я сделала травяной сбор специально для тебя.

Ее строгий тон и сердитый взгляд указывают на недовольство моим вопросом, который она явно восприняла как неуважение к ее гостеприимному жесту. Так что я улыбаюсь и не развиваю тему.

– Доброе утро.

Я оборачиваюсь и вижу свою дочь, которая стоит в дверях в пижаме и сонно трет кулаком глаза.

– Доброе утро, милая, – говорю я, радуясь поводу отвлечься от чая.

Беа зевает. Она шаркает к столу, плюхается на стул рядом со мной и застенчиво улыбается Эзме.

– Доброе утро.

– И тебе доброе утро, голубка.

Давина отворачивается от плиты и улыбается Беа.

– Будешь блинчики, дорогая?

Беа смотрит в сковородку на плите и моргает от удивления.

– Вы что, правда их сами сделали?

– Естественно, я их сделала. Откуда бы еще они взялись?

Беа глядит на блинчики голодными глазами:

– Мама никогда не готовит. Только замороженную пиццу или что-то такое. На завтрак у меня всегда хлопья.

Когда Давина неодобрительно на меня смотрит, я начинаю защищаться:

– У меня нет времени готовить! Я работаю, помогаю Беа с учебой – я слишком занята! К тому же у нас в радиусе мили от дома есть дюжина отличных ресторанов с доставкой.

Давина открывает шкафчик, достает тарелку и лопаткой накладывает на нее три блинчика. Ставит тарелку перед Беа и кладет рядом вилку.

Когда я смотрю на нее, сидящую на том же самом месте, где ела в детстве и я, меня снова охватывает странное предчувствие. Это как дежавю, только страшнее и зубастее.

Я напоминаю себе, что скоро мы спокойно уедем обратно в Нью-Йорк, подальше от этого дома с его секретами и этого города с его тайными темными тропами.

Давина жалеет меня и оставляет тему еды.

– Мы хотели бы поехать в похоронное бюро к десяти. Вы скоро будете готовы?

– К десяти? Разве прощание с бабушкой начинается не в одиннадцать?

Она молчит, но в этой паузе заключено большое значение.

– Нам нужно время, чтобы попрощаться с мамой, прежде чем начнется весь этот цирк.

Я бы спросила, зачем они организовали торжественное прощание, если их так заботит приватность, но уже знаю ответ. Может, они и изгои в этом городе, но они слишком горды, чтобы прятаться.

Кью заходит на кухню со стопкой дров в руках. Он кивком здоровается с Беа, но потом останавливает свой пронизывающий взгляд на мне.

Я слегка приподнимаю подбородок, давая ему понять, что волноваться не о чем. Я не буду выпускать Беа из виду. Может, Солстис и маленький город, но в нем вполне хватает места, чтобы потеряться.

Так, чтобы тебя никогда не нашли.

В четверть десятого мы собираемся в фойе: четыре молчаливые женщины в черном, ожидающие, когда Кью подгонит машину.

Классические кожаные туфельки Беа начищены до зеркального блеска. Ее непослушные волосы убраны в косу, как и у меня. Она выглядит даже меньше обычного – ее хрупкая фигурка придавлена черным шерстяным пальто до колен, обнаруженным в одном из многочисленных шкафов в доме.

Когда-то оно принадлежало мне, очень давно. А до этого – моей матери, и ее матери тоже.

Этот дом так просто с вещами не расстается.

– У вас очень красивые платья, – говорит Беа.

– Спасибо, дорогая. – Давина смотрит на меня. – Что думаешь?

Я кидаю оценивающий взгляд на их длинные, строгие, расшитые бусинами черные платья и изощренные головные уборы.

– Если вы хотели сойти за скорбящих викторианских пасечниц, то вам удалось.

Она подносит руку в перчатке к широким полям шляпы с вуалью и улыбается.

– Я так и знала, что ты скажешь что-то остроумное и поднимешь нам настроение.

– Забыла тебе сказать, – говорит Эзме, поворачиваясь к Давине. – Ты слышала, на днях Элайджу Крофта атаковала стая воронов?

– Воронов? – задумчиво повторяет Давина. – Как странно.

– Да. Очень. Я слышала, они чуть не выклевали у старика глаза прямо из черепа.

– Обычно они не агрессивны по отношению к людям. Может, защищали гнездо.

Эзме смотрит на меня с непроницаемым выражением:

– Или они распознают зло, когда видят его.

Кью останавливается у порога. Мы с Беа идем к двери вслед за тетями, которые плывут, взявшись под руку, а их длинные волосы струятся по спинам, как свежая кровь.

Через восемь минут мы стоим в нещадно бежевом кабинете «Похоронного бюро Андерсона», слушая пожилого мужчину в плохо сидящем костюме, который бормочет соболезнования, ломает руки и дрожит, едва не падая в обморок к нашим ногам.

Женщины Блэкторн обладают экстраординарной способностью вселять в людей ужас.

– Сюда, сюда, – лопочет он, показывая на коридор. – Лоринда в нашем лучшем зале, конечно же.

Мы заходим в огромное помещение с отвратительными лохматыми алыми коврами и обоями с вульгарными красно-черными цветами, которые могут вызвать припадок, если смотреть на них слишком долго. Четыре окна задрапированы тяжелыми бордовыми гардинами, блокирующими каждый лучик света. Тугие кожаные кресла выстроились вдоль стен, и полдюжины рядов обитых тканью стульев стоят перед блестящим черным гробом, убранным огромными букетами красных тигровых лилий, которые наполняют приторным ароматом спертый, неподвижный воздух.

Давина в ужасе осматривается:

– Господи Боже. Сразу вспомнила, что нужно просить о кремации.

Мистер Андерсон ахает, пятится из комнаты и исчезает.

Эзме уверенным шагом идет к окну и раздвигает бархатные гардины. Солнечный свет наполняет комнату. Она поворачивается к нам и фыркает:

– Лучший зал, как же! Кто обставлял это место? Дракула?

– Я бы предположила, что маркиз де Сад, – говорит Давина. – Я начинаю подозревать, что Андерсон дальтоник.

– Это помещение было бы омерзительно и в черно-белой гамме.

Давина вздыхает:

– Ну, по крайней мере, людям будет что пообсуждать.

– Помимо прочего, ты хочешь сказать. Надеюсь, завтра на похороны они не пришлют эти жуткие лилии. От этой вони у меня уже голова болит. – Эзме отправляется к остальным окнам, бормоча что-то про человеческую глупость.

Полагаю, мистер Андерсон сегодня переживает один из худших дней в своей жизни.

Когда Беа сжимает мою руку, я опускаю на нее глаза:

– Все в порядке?

Она опасливо смотрит на открытый гроб и прижимается ко мне. Раньше она никогда не видела настоящего мертвеца. Я обнимаю ее за плечо и целую в макушку.

Давина протягивает руку и проводит пальцем в перчатке по щеке Беа.

– В смерти нет ничего страшного, моя милая девочка. Природа восстанавливает все, что создает. Мы не прекращаем существовать, когда умираем, а просто трансформируемся во что-то лучшее.

Беа смотрит на нее с сомнением:

– Мама говорит, что загробной жизни нет.

Давина улыбается:

– Твоя мама очень умная, но она не знает всего. А теперь пойдем, познакомишься со своей прабабушкой.

Она берет Беа за руку. Я иду с одной стороны, Давина – с другой, и мы подводим Беа к гробу. Когда мы встаем у самого края и смотрим на лежащее внутри тело, я не могу сдержать улыбку.

Даже после смерти Лоринда по-прежнему свирепа.

Она выглядит по-звериному – как существо, вышедшее прямиком из леса, с зажатой в зубах добычей. Ее длинные седые волосы распущены, сильные челюсти сжаты, а закрытые глаза как будто готовы в любой момент распахнуться и оглядеться в комнате с той животной зоркостью, которая обычно вводила людей в ступор.

Если это – загробная жизнь, то бабуля всем там надерет задницу.

Пару минут мы стоим в почтительном молчании, пока Беа не говорит:

– Что это?

Она показывает на что-то зажатое между локтем Лоринды и кремовой шелковой обивкой гроба. Я наклоняюсь и вытаскиваю предмет.

Это перо. Блестящее черное птичье перо, величиной с мое предплечье.

Давина с улыбкой качает головой:

– Ох, мама. Со своими птицами...

Беа с недоумением смотрит на меня, но отвлекается, когда Давина достает из кармана платья изящный ножик с перламутровой рукояткой.

– Вот. Положи это в гроб.

Беа смотрит на протянутый ей ножик как на самую потрясающую вещь, что она видела в жизни. Какой она, бесспорно, и является.

– Почему вы хотите оставить его внутри гроба?

– Потому что он понадобится ей там, куда она направляется.

Я смотрю в потолок и шумно вздыхаю. Почему членам этой семьи обязательно быть такими экстравагантно странными? Как будто им за это платят.

– Твоя мать может вздыхать, сколько хочет, милая, но, прежде чем мы сможем пройти через очищающее пламя Смерти и переродиться, мы должны побороть несколько гадких персонажей на нашем пути в подземном царстве.

– Господи Боже, тетя Ди! У нее теперь месяц будут кошмары!

Она отмахивается от моей родительской озабоченности легким движением запястья.

– Жизнь как бой на ножах. Почему загробная жизнь должна быть другой?

– Отлично. Спасибо. Уверена, она годами будет обсуждать это на сеансах психотерапии.

– Не говори глупостей. Блэкторнам не нужна терапия. Это другим из-за нас нужна терапия. Беа, положи нож в гроб вместе вот с этим. – Она извлекает из декольте пару серебряных монет.

– А это зачем?

– Чтобы заплатить паромщику, который перевозит души через реку Стикс.

Когда Беа смотрит на себя, я уже сожалею, что не подготовила ее к этому визиту получше. Надо было придумать достоверное объяснение, типа того, что мы состояли в цирковой труппе.

Я сухо проговариваю:

– «Визу» он не принимает. Просто положи все это в гроб, милая, а с твоей психологической травмой мы разберемся позже.

Она пожимает плечами.

– Ладно. Все нормально. – Она забирает нож и монеты из рук тетки и поворачивается к покойной прабабушке, возлежащей на подушках, словно королева.

Давина обнимает себя за талию и улыбается мне.

– Не делай такое кислое лицо. Могло быть хуже. Эзме едва отговорила меня от того, чтобы отправить вместе с ней на тот свет Квилла.

Квилл – это большой рогатый филин с желтыми глазами и размахом крыльев в пять футов, которого бабушка нашла, когда тот был птенцом. Он упал с дерева во дворе. Она выходила его, и они стали неразлучны.

Когда Квилл умер, бабушка увековечила его и поставила на видное место. Эта отвратительная штуковина годами собирала пыль на жердочке над камином в бабушкиной спальне.

Увидев мое выражение лица, Эзме говорит:

– Держи. – Она достает из рукава маленькую серебряную фляжку.

Я наблюдаю, как моя дочь аккуратно вкладывает деньги и оружие в холодные белые руки трупа. А потом я беру фляжку, откручиваю крышку и делаю большой глоток виски.

Если повезет, я смогу пропить все выходные.

IV. Мэйвен

Д

авина, Эзме, Беа и я сидим на стульях в первом ряду, в самом центре, когда начинают прибывать люди, чтобы отдать последние почести бабушке.

Хотя, скорее, поглазеть на нее с такого близкого расстояния, на которое они не отваживались к ней подойти при жизни.

Первая пришедшая пара – Ингрид и Хельмут Шнайдеры, пожилая немецкая чета, которая держит местную пекарню. Хельмут снимает шляпу и почтительно кивает тетям. Ингрид делает едва заметный реверанс, и Давина наклоняет голову в знак приветствия. Они со скорбным видом подходят к гробу, держась за руки.

Эзме наклоняется ко мне и тихо бормочет:

– Вот бы все были как Шнайдеры.

– Это еще почему?

– Люди из Старого света еще сохраняют какое-то уважение к прежним обычаям. О, смотри, это же Бекка Кэмпбелл, та самая мелкая гадина, которая над тобой издевалась. Помнишь, как она плюнула на тебя при всех на зимнем карнавале?

Помню, но я слишком поражена, чтобы ответить. Вид моего заклятого врага – когда-то длинноногой блондинки, по которой все мальчишки сходили с ума, а теперь неопрятной, помятой хромоножки с глубокими шрамами от акне, уродующими лицо – порождает во мне глубочайшее чувство жалости.

Видя мое страдальческое выражение, Эзме цокает языком:

– Извини, что я так говорю, милая, но твое мягкосердечие однажды тебя загубит.

– Я не мягкосердечна. Я – спартанец. Я – боец. Я – Аттила.

Она хлопает меня по руке:

– Вот это присутствие духа.

Когда я снова оборачиваюсь к Бекке, она застывает в проходе и глядит на меня выпученными глазами, раздувая ноздри.

Я понимаю, что она собирается сделать что-то дикое, за две секунды до того, как это происходит.

– Ты! – взвизгивает она, а потом бросается на меня через проход, вытянув руки перед собой и изогнув пальцы, словно когти.

Я подскакиваю на ноги, готовясь защищаться. Но, не успев до меня добраться, Бекка спотыкается и ничком обрушивается на косматый ковер.

Когда она поднимает глаза, ее нос свернут набок, а рот и подбородок залиты кровью. Тетя Эй улыбается.

– Прошу, осторожнее, – протягивает она. – Мы бы не хотели, чтобы ты поранилась.

Хельмут Шнайдер уже дергается, чтобы помочь Бекке встать, но застывает, когда Эзме пригвождает его к месту тяжелым взглядом. Он моргает, сглатывает и поворачивается обратно к своей жене.

Бекка, уже скорее испуганная, чем разъяренная, с трудом поднимается на ноги и пятится от нас. Она налетает на Давину и резко разворачивается.

Давина глядит на нее испепеляющим взглядом. Она что-то ей говорит: слишком тихо, чтобы я могла расслышать. Что бы это ни было, у Бекки вся кровь отливает от лица. Со сдавленным криком она выбегает из комнаты.

Беа со своего места смотрит на двоюродных бабушек с откровенным восторгом.

В помещение заходят еще люди. Кого-то из них я узнаю, кого-то нет. У меня крутит живот, сердце колотится с жуткой скоростью, так что я подхожу к окну и смотрю на хмурое серое утро, пытаясь успокоить дыхание.

Чертов городишко. Почему я считала, что что-то может измениться? Тут так же невыносимо, как и всегда.

Не знаю, сколько я стою на одном месте, но когда поворачиваюсь, Шнайдеров уже нет, а Беа с Давиной стоят рука в руке в паре метров от изголовья гроба, увлеченные беседой.

Я уже направляюсь к ним, но останавливаюсь как вкопанная, когда в дверь въезжает мужчина в инвалидной коляске. Хотя один его глаз залеплен пластырем, а волосы полностью побелели с тех пор, как я видела его последний раз, я узнаю его мгновенно.

Это Элайджа Крофт. Патриарх семьи Крофт и бывший глава «Крофт Фармасьютикалс» – теперь ею управляет старший сын.

Он отец Ронана.

Всеобщее внимание переключается на него. Комната затихает. Эзме, напрягшись всем телом, поднимается на ноги и смотрит на него с такой ненавистью, что я почти ощущаю ее со своего места.

Ненависть, с которой он глядит в ответ, полностью ей соответствует.

Неудивительно, с учетом того, что наши семьи не выносят друг друга много поколений, враждуя с тех самых пор, как более трехсот лет назад Мегеру Блэкторн повесили за колдовство на городской площади.

Судил Мегеру выдающийся городской магистрат тех лет, Леви Крофт.

– Тебе здесь не рады, Элайджа, – ледяным и твердым, как камень, голосом говорит Эзме.

– Вы думали, я спущу вам это с рук? Думаете, я струшу, как все остальные? Ну, так вы ошибались.

– Я не понимаю, о чем ты говоришь. А теперь уходи.

Он нажимает кнопку на подлокотнике своего кресла. С механическим жужжанием оно проезжает на несколько метров вглубь комнаты. Он смотрит на гроб, потом на Давину, а потом его внимание вновь переключается на Эзме.

– Угомоните их.

Эзме отвечает с едким презрением:

– Я смотрю, у тебя на старости лет развилась деменция. Неудивительно, ведь ты и раньше умом не блистал.

– Я сказал, угомоните их!

Она взрывается:

– Я не понимаю, о чем ты говоришь!

– Птицы! Они на меня нападают!

Эзме с Давиной обмениваются едва заметными взглядами, а потом Эзме холодным тоном отвечает:

– Если тебя беспокоит дикая природа, то, может, стоит сменить одеколон.

Краем глаза я замечаю какое-то движение за окном. Большой черный ворон садится на ветку клена во дворе. Я продолжаю наблюдать, а в это время с неба спускается еще один и присаживается на соседнюю ветку.

Потом еще один. И еще.

Через секунду ветви уже кишат ими: они беспокойно хлопают крыльями, так что дерево выглядит живым.

По очереди слетаясь на клен, они подозрительно умными черными глазами глядят в окно.

Не в окно. Через окно.

На меня.

Откуда-то издалека ветер доносит зловещий вой сирен. Едва я улавливаю едкий серный дух, как в этот же самый момент вижу первые серенькие ниточки дыма, поднимающиеся из-за деревьев и расстилающиеся в холоде октябрьского утра.

Где-то в Солстисе начался пожар.

Элайджа удаляется в глубоком возмущении. Остаток прощания не так насыщен событиями, но не менее ужасен.

Я почти забыла, каково это – быть городской диковинкой, бонусным дополнением в цирке шапито, на которое все хотят поглазеть и подивиться, но только с безопасного расстояния. Как будто, по их мнению, оригинальность заразна, но они все равно не могут удержаться.

Единственный жирный плюс сегодняшнего дня – это что Беа смогла воочию наблюдать пример сохранения достоинства. Даже понимая, что они являются предметом тех самых насмешек, которых они опасались, Эзме и Давина держатся по-настоящему царственно. Плечи расправлены, спина прямая, подбородок приподнят – они смотрят всем в глаза без намека на стыд.

Наконец все заканчивается, и мы едем домой. Сидящая на пассажирском месте рядом с Кью Беа оборачивается и спрашивает меня:

– Мы из мафии?

Если бы все было так просто.

– Нет, детка, мы не из мафии.

Она с сомнением смотрит на Эзме, а потом на Давину:

– Точно?

– Не в том смысле, о котором ты говоришь, – отвечает Давина.

– Ни в каком смысле. Мы нормальная семья. – После недолгой паузы я поправляюсь: – Ладно, это неправда, но мы точно не мафиози.

– Мы гораздо интереснее! – заявляет Эзме.

– Почему та леди кричала на тебя? Я думала, она тебя побьет. Она была очень злая.

Эзме фыркает:

– Твоя мать бы ее поколотила.

– Она всегда была ужасно сильная, – подтверждает Давина. – Когда она была в твоем возрасте, дорогая, она сама срубила целое дерево. Она рассказывала тебе эту историю?

Беа выглядит заинтригованной:

– Ты срубила дерево? Что, прямо топором?

Я хочу сказать «нет», но у меня два свидетеля. Тогда я решаю использовать тактику отвлечения:

– Это было маленькое дерево.

Эзме похлопывает меня по руке:

– Она просто скромничает. Дерево было огромное.

Надо было догадаться, что не сработает.

– Оно было больное. Полое.

– А теперь ты просто сочиняешь. С тем кленом все было целиком и полностью нормально.

Давина кивает в знак согласия:

– Не считая его расположения.

Я резко втягиваю воздух и пытаюсь заблокировать воспоминание. Но чем сильнее я сопротивляюсь, тем мощнее прошлое наседает на меня и в итоге встает перед моими закрытыми глазами, словно яркая картинка из кинофильма.

Злосчастное дерево стояло прямо за главными воротами дома. У него была широкая крона с мощными зигзагами ветвей, которые росли всего в нескольких футах от основания ствола, так что на него было очень просто залезть.

Его было отлично видно из окна моей спальни. Невозможно сосчитать, сколько раз я просыпалась с утра и видела, что его ветви шелестят белыми бумажками с разными злобными надписями.

«Горите, ведьмы!»

«Шлюхи Блэкторн!»

«Убирайтесь обратно в ад!»

Иногда оставляли целые чучела. Голых пластиковых кукол с вбитыми в грудь гвоздями в качестве украшения.

Кью залезал наверх и все снимал, но к тому времени я уже успевала насмотреться. Потом я шарила по мусорным контейнерам, дрожащими руками доставала эти бумажки и перечитывала их, пока по моим щекам тихо текли слезы.

Каждое гадкое слово было как свежий порез. И каждый раз, когда это происходило, рана становилась все глубже.

Мы так и не выяснили, кем были наши обидчики, но, даже если бы мы установили их личности, это бы ничего не поменяло. Никто не стал бы ничего делать.

И в итоге я – буквально – взяла ситуацию в свои руки.

– Это было неправильно, – говорю я глухим голосом. – Дерево не виновато, что люди бывают монстрами. Лучше бы этот клен по-прежнему рос.

Помолчав, Эзме произносит:

– Может, еще вырастет.

– Оставшемуся пеньку уж скоро двадцать лет!

– Некоторые предметы только кажутся мертвыми, – в голосе моей тетушки слышится загадочная улыбка. – Есть гораздо больше способов существования, чем ты себе представляешь.

– А что там говорил тот старик в инвалидном кресле про нападения птиц? Это было странно.

Я открываю глаза и вижу, что Беа глядит на меня, уткнувшись подбородком в сложенные руки и с любопытством сверкая своими зелеными глазами.

Сохранив непроницаемо каменное лицо, отвечаю:

– Бедный мистер Крофт. Он упал и ударился головой. И с тех пор его разум помутился.

Давина ухмыляется:

– Беа, развернись и пристегни ремень.

Она подчиняется без пререканий. Но, поправив ремень на талии, сразу выпрямляется в кресле и тыкает пальцем в лобовое стекло перед собой.

– Смотрите! Там пожар!

Я подаюсь вперед и гляжу на улицу. Мы замедляемся и еле движемся, потому что дорога перегорожена оранжевыми конусами, выстроившимися вдоль перекрестка. Патрульный полицейский показывает водителям сворачивать в переулок и пользоваться объездом. В паре сотен ярдов, напротив дома, стоят три пожарные машины.

Он охвачен огнем.

Клубы едкого черного дыма поднимаются из разбитых окон верхнего этажа. Оранжевые языки пламени лижут стены снаружи. Навес над порогом уже обвалился и лежит на газоне кучей дымящихся почерневших досок.

Когда мы сворачиваем, часть крыши проваливается внутрь, поднимая в небо огромный сноп пепла и пылающих искр.

Кью жмет на газ. Дом исчезает из виду. Остается только запах дыма, тяжело оседая в воздухе.

– Тетя Ди?

– Да, дорогая?

– Это был дом Бекки Кэмпбелл?

Зеленые глаза тетушки за черной сеточкой вуали жутковато горят. В противоположном от нас направлении с ревом проносится еще одна пожарная машина с мигающими огнями и воющей сиреной.

– Разве? – Она поворачивается и смотрит в окно, а ее губы изгибаются в едва заметной легкой улыбке.

V. Мэйвен

Этой ночью я снова не могу заснуть. Среди пугающей тишины царит ощущение, что дом наблюдает, ждет, отсчитывает время. Каждый раз, когда я поворачиваю голову, я краем глаза замечаю юркнувшую в темноту тень. Дважды мне кажется, что я слышу сдавленные всхлипывания, но, когда начинаю прислушиваться, звук тает в тишине.

Наконец, примерно около полуночи, выхожу из своей комнаты.

Проверив Беа, отправляюсь вниз. Не считая тлеющих в камине углей, в поместье темно и тихо. Гладкий, отполированный шагами многих поколений пол холодит мои ступни. На кухне я наливаю себе стакан воды из-под крана и пью, глядя в окно на темноту ночи. А потом бреду обратно в гостиную, чтобы порыться на книжных полках.

Включаю напольную лампу, вытаскиваю тоненький томик про лекарственные травы и изучаю страницу за страницей, пока меня не отвлекает стук, который разносится прямо над моей головой.

Нахмурившись, поднимаю глаза к потолку.

Закрыв книгу, склонив голову, внимательно прислушиваюсь к тишине: ничего. Но внезапное острое желание проведать Беа заставляет меня бросить книгу на кофейный столик и быстро взлететь вверх по лестнице.

Я обнаруживаю ее там же, где оставила. Девочка крепко спит.

Облегченно провожу костяшками по ее щеке, щупая температуру – жара нет. Подтыкаю одеяло, целую дочь в лоб и на цыпочках выхожу в коридор, но стоит мне свернуть в свою комнату, как темноту пронзает вспышка света, заставив меня резко развернуться.

Свет исчезает так же быстро, как и появился, но я успеваю заметить, что он исходил из-под двери в бабушкину спальню.

У меня волосы встают дыбом. Пульс ускоряется на несколько пунктов.

Кто-то в бабушкиной комнате?

Не знаю почему, но от этой мысли мне становится не по себе. Однако именно из-за собственного замешательства я расправляю плечи и решительно шагаю дальше по коридору.

Захожу внутрь и жму на выключатель. Комнату заливает свет.

Спальня пуста, но незримое присутствие почти осязаемо – оно чувствуется в мебели, в стенах, в самом воздухе.

Лоринда Блэкторн оставила свой отпечаток на этом пространстве. Так же, как она оставляла отпечаток на всем, к чему прикасалась. Она была колоссальной личностью, а я даже не приехала как следует с ней проститься.

Мое сердце стискивает тупая боль.

С мамой перед смертью я тоже попрощаться не смогла.

Пройдя внутрь, я оглядываюсь. Кажется, все на своих местах. Кровать застелена, шторы опущены, в комнате прибрано. На грубой деревянной полке над незажженным камином примостился Квилл, подозрительно щурящийся на меня своими пустыми желтыми глазами.

– Дай мне передохнуть, птица. У меня был тяжелый день.

Огибаю деревянный шкаф, пытаясь отделаться от навязчивого чувства, будто мертвый взгляд филина следует за мной, и беру в руки изящную серебряную фоторамку, углы которой потускнели с годами. В нее вставлено огромное черно-белое фото: семь женщин разного возраста, стоящие перед оранжереей.

Бабушка Лоринда и две ее сестры, Тезе и Персе, стоят рядом с женщиной с седыми волосами, уложенными на голове гладкими тугими косами. Молодые женщины одеты в простые шерстяные платья с длинными рукавами с повязанными на талии фартуками. На прабабушке строгое черное платье с высоким воротником, а ее лицо холодное, как могильный камень.

Она умерла задолго до моего рождения, но ее репутация женщины, которой на все наплевать и которая до дрожи в коленках пугала городских обывателей, осталась в легендах.

За юбку Лоринды цепляются две маленькие девочки – Эзме и Давина. У нее на руках младенец, Элспет.

Моя мать.

Я хорошо помню это фото из-за фразы, которой мне однажды ответили на вопрос, где все мужья. Мама рассмеялась своим чудесным смехом, звонким и полным озорства: «Мужья? Женщины Блэкторн не настолько глупы, чтобы попасться в эту старую ловушку».

К тому моменту я уже знала, что мой собственный отец рассматривался исключительно как средство для достижения цели: это был не более чем одноразовый мужчина, которым моя мама воспользовалась, когда решила, что пришло время завести ребенка.

Тайну его личности мне так и не раскрыли. Я до сих пор не знаю, был ли это какой-то приезжий незнакомец или человек, которого я каждый день видела в церкви.

По этим принципам Блэкторны живут столько, сколько их помнят: мужчины – просто инструменты, любовь – просто сантименты.

Ставлю фотографию обратно на комод и подхожу к встроенному в стену шкафу. Когда я распахиваю двери и включаю свет, меня вновь встречает лишь глубокая тишина. Одежда бабушки аккуратно висит на вешалке. Примерно дюжина пар комфортной обуви выставлена в ряд снизу.

Внутри никто не прячется.

Я уже собираюсь уходить, когда мой палец задевает что-то на полу рядом с дверью. Это толстая черная книжица в кожаном переплете с металлическими застежками и тиснением в виде дуба на обложке. Видимо, она упала с верхней полки, где лежат еще несколько книг.

Значит, тот стук, который я слышала, – это упавшая с полки книга?

Я наклоняюсь и поднимаю книгу, удивившись ее легкости. Открыв обложку, понимаю, что это бабушкин дневник – узнаю ее характерный размашистый, похожий на паучьи лапки почерк.

Улыбаясь, перелистываю страницы, пропуская датированные записи, изучаю маленькие рисунки и рецепты травяных сборов и тинктур. А потом слышу тихий звук холодного, металлического смеха, разносящегося по дому. Далекого, но леденящего душу. Безэмоционального.

Когда я поднимаю голову и внимательно прислушиваюсь, он резко обрывается. Комната снова погружается в тишину.

С нарастающим беспокойством поднимаюсь на цыпочках и ставлю дневник между двумя другими книгами на полке. Закрываю шкаф и хмурюсь, увидев, что дверь комнаты захлопнута – не помню, чтобы закрывала ее, но, видимо, сделала это.

Когда я хватаюсь за дверную ручку, она отказывается поворачиваться.

Я дергаю и кручу ее, но упрямая штуковина не поддается. Уперев руки в боки, я вздыхаю и оглядываюсь в комнате в поисках какого-нибудь предмета, которым можно взломать замок. Не увидев ничего подходящего, я раздражаюсь и пинаю дверь ногой.

Внезапно она с тихим щелчком отпирается и медленно открывается все шире со слабым, недовольным вздохом.

Мне становится еще больше не по себе, и несколько секунд я просто стою и пялюсь на ручку, а потом спешу к лестнице, чтобы найти для крепкого сна что-нибудь покрепче воды.

Но на площадке в конце коридора я останавливаюсь, выглядываю в окно и застываю.

За железными воротами в конце подъездной дорожки стоит мужчина и смотрит на дом. Он высокий, широкоплечий, весь в черном – одинокая фигура, которая вполне сошла бы за часть пейзажа, настолько он неподвижен.

Но вот он пошевелился.

В сложенных лодочкой руках зажигается маленький огонек и освещает лицо. Кончик сигареты горит оранжевым, когда он затягивается. А потом он запрокидывает голову и выпускает в воздух три идеальных колечка дыма.

У меня внутри все падает. Пульс несется с бешеной скоростью. Меня переполняют настолько сильные эмоции, что мне приходится стиснуть зубы.

Пригладив ночную рубашку на груди, я тихо сбегаю вниз по лестнице на первый этаж. Хватаю вязаное покрывало со спинки дивана, накидываю его на плечи и, насколько возможно беззвучно, открываю и закрываю входную дверь.

Кровь шумит у меня в ушах, и я, босая, шагаю по подъездной дорожке.

Спокойно докуривая сигарету, мужчина ждет меня у ворот. Я подхожу все ближе, но он не сводит неподвижного пристального взгляда с моего лица.

Его глаза – цвета бледных арктических льдов. Их обрамляет бахрома темных ресниц. Его густые, чернильно-черные волосы ниспадают от вдовьего мыса до самых плеч. У него волевой подбородок, полные губы, а пылающий взгляд обещает одновременно ад и искупление.

Он великолепен, как картина Караваджо, и весь состоит из драматических контрастов между божественным светом и бархатистыми тенями. В каждом его напряженном мускуле заключено яростное движение, даже когда он находится в состоянии покоя.

Именно он впервые научил меня, что самые прекрасные вещи в природе убивают тебя быстрее всего.

В десяти шагах от ворот я останавливаюсь. Не знаю, дрожу ли я от холода ночи или от его горящего взгляда.

– Ронан Крофт.

– Мэйвен Блэкторн. У нас есть причина для столь формального обращения?

– Да. Я предпочитаю делать вид, что с тобой незнакома. Что ты здесь делаешь?

Он наклоняет голову и задумчиво смотрит на меня. Его полные губы кривятся в легкой сардонической улыбке.

– Отгадай с трех раз.

Господи, этот голос. Мед и дым, бархат и грех, такой хриплый и в то же время мягкий и соблазнительный. Это чистый секс.

Надо было взять пистолет.

– Ты должен уйти.

– Правда?

Он затягивается сигаретой и выдыхает кольцо дыма прямо мне в лицо. Я не морщусь, пока оно медленно летит ко мне, расширяясь и колыхаясь, прежде чем распасться на части в футе от моего лица и исчезнуть.

– Отвратительная привычка.

– У меня есть и похуже.

– Мне ли не знать.

Он опирается плечом о ворота и улыбается. Я не могу решить, чего мне больше хочется: схватить ком грязи и запустить в него или сбить ухмылку с этой самодовольной рожи пощечиной.

И то, и другое, вероятно, его рассмешит. Так что я выбираю холодное безразличие.

– Уходи, Ронан. И не возвращайся.

Не обращая внимания на мои требования, он оглядывает меня с ног до головы откровенно сексуальным взглядом.

– Хорошо выглядишь. Более устрашающе, чем обычно. Наверное, это волосы. Ты попросила стилиста, чтобы они шли к твоей черной душе?

Это я тоже помню. Непоколебимую уверенность в себе. Игривый, язвительный юмор. Как он умел пригвождать меня к месту взглядом, внушая чувство, будто я единственный человек на всем белом свете.

Или невидимка.

– На самом деле я попросила, чтобы они шли к твоей. Уходи, пока я в тебя не выстрелила.

Он вскидывает бровь. Не от страха или удивления. Ему просто весело.

– Из пистолета?

– Нет, из ружья для подводной охоты.

Мой тон сочится сарказмом. Лучше бы это была кислота.

– А. Нужно как-то защищаться от местных акул, да?

Он смотрит на дом через мое плечо, а потом – снова на меня. В его бледно-голубых глазах читается вызов.

Эмоции, которые его появление вызвало во мне изначально, резко перерастают в пылающую ярость.

– Ненавижу тебя.

Он посмеивается:

– Ты сказала это вслух.

– Хорошо. Не хотелось бы, чтобы осталось какое-то недопонимание.

Он затягивается сигаретой и выдыхает через ноздри, так что дым выходит серыми клубами, как у дракона. Когда он заговаривает, его голос звучит мягко и доверительно, и он лениво поглаживает меня по обнаженной коже.

– Ты не ненавидишь меня, Багз.

– Если хочешь сохранить свои коленные чашечки в рабочем состоянии, больше никогда меня так не называй.

– Я тоже тебя не ненавижу. Нисколько. Ни капельки.

– Замолчи и уходи.

– Ты хоть раз думала обо мне за последнюю дюжину лет?

– Да, конечно, много раз. И в каждой мысли фигурировало насилие.

Он кивает, как будто этот ответ кажется ему совершенно логичным. А потом без единого слова пропускает руку между прутьями ворот, предлагая мне сигарету, и ждет.

Его терпение тоже одна из черт, которую я помню. Он никогда не торопился, никогда не спешил. Но, опять же, если ты принц, вокруг которого все крутится, у тебя есть все время мира.

После минутного колебания я подхожу поближе и аккуратно беру сигарету у него из пальцев. В отличие от сердца, руки у него теплые. Я затягиваюсь, выдыхаю, а потом бросаю окурок на землю и тушу голой пяткой.

Он снова посмеивается, и его бледные глаза весело поблескивают.

– Все такая же крутая.

– Если тетки узнают, что ты тут шастаешь, расплата будет страшной.

Он наклоняет голову и глядит на меня непроницаемым взглядом.

– Ты когда-нибудь рассказывала им о нас?

– Не говори глупостей.

– Все еще стыдишься, да?

– Скорее исполнена сожалений. До свидания, Ронан.

– До свидания, Багз.

Он не двигается с места. Я тяжело вздыхаю и строго смотрю на него, а он в ответ только улыбается.

– Ох, эти глаза. Эти прекрасные, зачаровывающие глаза. Как они меня преследовали. Если бы ты только знала, какой властью надо мной они всегда обладали, то, возможно, ты не была бы так жестока ко мне, маленькая ведьма.

– Ты не имеешь права говорить со мной о жестокости, чертов лицемер. И не называй меня ведьмой. Ты знаешь, что я это ненавижу.

– Конечно, знаю. Поэтому так и сказал.

Я делаю паузу, чтобы напомнить себе, что убийство – тяжкое преступление, и снова заговариваю:

– Твой отец заявился на прощание с бабушкой. Проследи, чтобы он не пришел на похороны.

– Почему? Планируешь толкнуть его коляску под машину?

– Нет, но спасибо за отличную идею.

Он выпрямляется и отталкивается от ворот, непринужденно, элегантно поведя плечами. Я смотрю на него снизу вверх, удивляясь его росту.

Он подрос с нашей последней встречи. Стал выше и раздался в груди. Уже не мальчик со смазливым личиком и обезоруживающей улыбкой, а нечто гораздо опаснее.

Мужчина.

Я с опаской обхватываю себя руками за талию и делаю шаг назад.

Его сверкающий ледяной взгляд скользит по моему телу снизу вверх и обратно. Он облизывает губы.

– Еще одно слово из твоих уст, Ронан Крофт, и, Бог свидетель, я тебя прикончу.

По известным только ему причинам он находит мои слова крайне забавными и хохочет.

– Если бы ты только могла.

Мы смотрим друг на друга сквозь ржавые железные прутья ворот. Вдалеке воет одинокий волк. В глубине леса второй поднимает морду к небу и отвечает на зов. Их песнь завораживает.

У меня сжимается горло. В груди теснит. Я понимаю, что сдерживаю слезы; это ужасное состояние, в котором я не оказывалась с тех пор, как последний раз его видела.

– До свидания, Ронан. Мы закончили.

– Уверена?

Кинув долгий, горячий взгляд на мои губы, Ронан резко разворачивается и уходит в ночь широкими уверенными шагами. Он не оглядывается.

Никогда не прощу себя за то, что мне этого хочется.

VI. Ронан

Она вернулась.

Словно внезапная пощечина – Мэйвен Блэкторн снова в Солстисе.

Двенадцать лет от нее не было никаких вестей. Ни словечка.

Двенадцать чертовых лет.

Вечность.

Но теперь, когда я увидел ее снова, это время кажется мгновением.

Мэй обольстительнее прежнего. Этот мягкий голос с хрипотцой. Эти лучистые зеленые глаза. Яростный характер и гордая непокорность, которые всегда были ее визитной карточкой.

Когда уезжала, она была девчонкой. Сейчас она женщина. Изящная, утонченная, уверенная. Опасные изгибы, острые когти – эта колдунья знает, какими силами обладает и как именно их использовать.

Ее голос сочится медом и ядом, она произнесла мое имя и вновь пробудила все мои самые темные инстинкты.

Я стою у очага в гостиной – единственные свет и тепло в доме исходят только от этих потрескивающих за решеткой поленьев, – вытряхиваю очередную сигарету из пачки, пихаю в зубы и поджигаю. Глубоко вдыхаю, втягивая дым в легкие, и прикрываю глаза.

Ее лицо выжжено в моем мозгу. Сладкий аромат ее парфюма до сих пор щекочет мне ноздри. От воспоминаний о ее голосе, о ее взгляде на меня кровь гудит и пульсирует у меня в венах.

Где-то в глубине души – в самой извращенной, эгоистичной ее части – я хочу наказать ее. Ворваться в ее дом, в ее постель, в ее тело. Чтобы она подчинилась и умоляла о прощении за то, что ушла тогда.

Но я держу свою темную сторону под контролем и вместо этого расстегиваю ремень.

Он проскальзывает сквозь петли и мои пальцы и со звоном падает на деревянный пол. Я скидываю пальто, и оно отправляется туда же, а потом я резко расстегиваю молнию на брюках.

Откинув голову и не открывая глаз, я затягиваюсь сигаретой и крепко хватаюсь за член. Я начинаю ласкать себя, думая о Мэйвен.

Об этом голосе.

Этих глазах.

Этих губах.

У меня от нее каменный стояк. Я напрягаюсь в ожидании разрядки, и мое сознание наполняется воспоминаниями о запахе ее кожи, ощущении ее груди у меня в руках, о ее сдавленных, приглушенных криках удовольствия. Они накатывают на меня такой мощной и жаркой волной, что меня пробивает пот.

Уперевшись свободной рукой в каминную полку, я наяриваю свой стоячий член, пока у меня не вырывается стон. Яйца сжимаются. Член пульсирует. Зажженная сигарета падает из моих губ.

Я кончаю с утробным рыком, который отражается от стен гостиной и смешивается с шипением пара, когда сперма обрызгивает мне руку, а потом и горящие поленья в камине. Мои губы складываются в ее имя.

Мэйвен.

Мы с тобой еще не закончили.

Совсем нет.

VII. Мэйвен

С утра я открываю глаза с гнетущим ощущением страха, который нависает надо мной, словно сгущающиеся грозовые тучи.

Первые несколько секунд я полностью дезориентирована. Со сна голова тяжелая и затуманенная. А потом воспоминание о полночном посетителе выскакивает из глубин сознания, как злобно хихикающий чертик из табакерки, и я в мгновение ока прихожу в себя.

С колотящимся сердцем я рывком выпрямляюсь на кровати и дико озираюсь в комнате.

Его нигде не видно, но это почти ничего не значит. Ронан Крафт, как Дракула, обладает неподражаемым талантом появляться, когда ему угодно, как будто из воздуха.

Я испускаю тяжелый вздох и провожу рукой по лицу. Когда я ее отнимаю, она покрыта кровью.

У меня идет кровь из носа.

Я зажимаю нос, встаю и иду в ванную, где пытаюсь унять кровотечение. Я уже на середине рулона туалетной бумаги, когда оно останавливается. Потом я моюсь, одеваюсь и спускаюсь на кухню, где Давина с Беа вдавливают формочки для печений в расплющенный пласт теста.

Когда я вижу их вместе в одинаковых фартуках, трудящихся над посыпанной мукой столешницей, я ощущаю такой острый укол боли, что прижимаю руки к груди.

Мы с мамой готовили вместе. Она научила меня печь хлеб, зажаривать курицу, объяснила разницу между томлением и тушением. Как и все женщины Блэкторн, она любила еду и любила поесть.

Я ничего не готовила с тех пор, как она умерла.

– Чем это вы тут занимаетесь?

Беа отрывается от теста и расплывается в улыбке.

– Делаем дрожжевое печенье! И знаешь что? Я подружилась с семейством белок!

– Если следующий вопрос – можно ли тебе взять их с собой, то ответ «нет».

Беа качает головой:

– Я не хочу держать их как домашних животных. Дикие звери не должны жить в неволе.

– Именно так.

– Но мы можем завести кошку. Они одомашненные.

– Ты так говоришь только потому, что у тебя никогда не было кошки. Они милые и дружелюбные, только когда чего-то хотят, но они уж точно не одомашненные.

– Прямо как мы, – бормочет под нос Давина, улыбаясь.

– Нет, они очень хорошие, – настаивает Беа. – Та беленькая – моя любимая.

– Какая беленькая? Ты о чем?

– Ну такая, красивая белая кошка с голубыми глазами, которая постоянно тут бродит.

Когда я недоуменно морщу брови, Давина вздыхает:

– Боже, ну не могла же ты забыть Луну. Она была лучшей подружкой твоей матери!

– Луну? Она еще жива?

– Конечно.

– Это невозможно. Ей сейчас должно быть двадцать с лишним.

– На самом деле, двадцать пять.

Я представляю себе облезлое, полусгнившее существо без зубов, с омерзительной мордой и запахом из пасти.

В этот самый момент, как будто по заказу, Луна заходит на кухню. На ее чистой белой шкурке ни пятнышка. Ее небесно-голубые глаза такие же яркие. Потершись о мою ногу, она смотрит на меня. У нее умиротворенное и слегка самодовольное выражение, как будто ей приятно мое изумление.

Я нагибаюсь и глажу шелковую спинку. Это никак не может быть та же кошка, что принадлежала моей матери. Видимо, она потомок оригинала. Луна вторая. Или даже третья.

Эзме с рассеянным видом прибредает на кухню, по дороге похлопав меня по руке.

– Голова раскалывается. – Она тяжело опускается на стул и трет виски. Она все еще в ночной рубашке, а ее спутанные волосы в жутком беспорядке.

– Плохо спала? – спрашивает Давина.

– Опять дурной сон. И снова чертовы змеи! На этот раз их было больше, и они пробрались в дом. На каждой горизонтальной поверхности – копошащиеся черные кольца!

– Какой ужас. Я заварю тебе чашечку хорошего чая. – Вытерев руки о фартук, Давина берет чайник с плиты и наливает в него воды из-под крана.

Глядя в окно на сгущающийся сумрак, я говорю:

– Похоже, сегодня может быть дождь.

– Дождь на похоронах к счастью, – говорит Эзме.

– Я думала, это суеверие про свадьбы.

– Дождь всегда к счастью. Кто-нибудь еще слышал волчий вой этой ночью?

– В этих лесах уже много лет нет волков, – говорю я, прежде всего для успокоения Беа. – Это была чья-то собака. Во сколько нам нужно выезжать на службу?

– В час тридцать. Одевайся полегче и возьми с собой зонтик. Стрелка барометра опускается быстро.

Я поднимаю глаза, услышав стук в кухонное окно. Снаружи стоит Кью и заглядывает внутрь. Он поднимает руку и показывает огромную красивую бабочку с блестящими, синими, переливающимися крыльями с черной каймой, сидящую у него на пальце.

Я ахаю от неожиданности. Morpho menelaus обитает в тропических лесах Центральной и Южной Америки. Что она делает так далеко на севере?

Кью в окне исчезает. Через секунду он открывает заднюю дверь на кухню, заходит и закрывает ее за собой. Его лицо ничего не выражает, но глаза улыбаются.

Давина обращается к нему:

– О, что тут у нас? Подарок для Мэй, как я понимаю. Какая прелесть.

Он идет прямо ко мне и протягивает руку. Бабочка лениво складывает крылышки, демонстрируя коричневую изнанку с узором в виде глазок по краям.

Я видела этих насекомых только в книгах и на витринах музеев. Я поражена ее красотой.

Приближаю свой палец к руке Кью, предлагая бабочке пересесть на него. Она несколько раз раскрывает и складывает крылья, колеблясь, а потом перепархивает с пальца Кью на мой.

Вертя тонкими черными антеннами, она глядит на меня. Что-то во взгляде этого существа поражает своей невероятной разумностью.

Давина нетерпеливо спрашивает:

– Ну, и? Расскажи нам ее историю.

– Это он. Только самцы синих морфо демонстрируют такую потрясающую окраску. Самки гораздо меньше и окрашены в тусклые оттенки коричневого и желтого. Как это называется, Беа?

– Половой диморфизм, – мгновенно отзывается она.

– Правильно. Я хорошо тебя учила.

– Он большой.

– И правда. Размах крыльев по меньшей мере пять дюймов. У них самоочищающиеся крылья, а на лапках – вкусовые рецепторы. Весь их жизненный цикл составляет сто пятнадцать дней. Выбравшись из куколки, они живут всего две недели. В некоторых культурах бабочки олицетворяют путешествие души к вечной жизни. – Я еще несколько секунд любуюсь прекрасным насекомым, а потом задумчиво бормочу: – Когда-то считали, что в них перевоплощаются духи ведьм.

– Мне иногда снится, что я большая черная собака.

Мы с Давиной и Эзме смотрим на Беа, пока она продолжает вырезать кружки в тесте. Выдержав паузу, Давина спрашивает:

– То есть ты видишь во сне большую черную собаку?

Беа качает головой.

– Нет, я она и есть. Супербольшая. Я лаю на луну и все такое.

Тетки поворачивают головы и смотрят на меня.

Я знаю, о чем они думают. Черные собаки во многих культурах считаются предвестниками катастроф и даже смерти. Когда они снятся, это плохая примета. А в этой семье к приметам относятся серьезнее, чем к раковому диагнозу.

– Вот не надо нервов. Мне снится повторяющийся сон про то, что я выигрываю в лотерею и живу на пляже на Фиджи.

Эзме снова обеспокоенно смотрит на Беа:

– Это не то же самое, милая. Совсем не то же самое.

– Сны – это просто один из способов мозга перерабатывать информацию. Они ничего не значат.

– У всего есть значение. Во вселенной не бывает совпадений.

Бабочка взмывает с моего пальца, взмахнув своими блестящими синими крыльями, и, покачиваясь, зигзагами летит к задней двери. Кью подходит и открывает ее, и бабочка синей вспышкой исчезает.

Звонит домашний телефон. Давина подходит к стене и берет трубку.

– Блэкторн. – Она замолкает. – Да. – Она слушает довольно долгое, по ощущениям, время, а потом опускает руку на бедро. – Очень надеюсь, что это не какая-то дикая шутка. – Еще одна пауза. – О, в этом я уверена! – И снова молчание, еще более долгое, а потом она повышает голос: – Хватит ныть, и исправьте ситуацию!

Она с грохотом кладет трубку на место и смотрит на нас. Ее щеки пылают, губы сжались в ниточку, а глаза горят гневом.

Эзме подается вперед на стуле:

– Кто это был?

– Это был мистер Андерсон.

Эзме выгибает бровь:

– Из похоронного бюро?

– Тот самый.

– Что он сказал?

Давина обескураженно качает головой.

– Вы не поверите. Они потеряли мамино тело.

VIII. Мэйвен

М

ы потрясенно молчим. Эзме оправляется первая:

– В каком смысле потеряли?

– В прямом. Они не могут его найти. Его нет.

– Ну, она не просто встала и ушла. Каким образом труп вообще может пропасть?

К несчастью, Беа решает озвучить теорию:

– Морг может работать как нелегальная ферма тел.

Мы одновременно поворачиваемся и глядим на нее. Ей хватает совести сделать смущенный вид, но недостает ума, чтобы замолчать.

– Я видела по телевизору шоу про похоронное бюро, которое продавало человеческие тела вместо того, чтобы их кремировать. Я так понимаю, существует черный рынок с частями тел. Для исследований и всякого такого. И органов.

Давина в ужасе пялится на нее.

Моя дочь и ее кровавые документалки. Давно пора мониторить, что она смотрит по телевизору.

– Уверена, это просто недоразумение.

– Недоразумение? – возмущенно переспрашивает Эзме. – Да это гораздо хуже!

– Я к тому, что они не могли в буквальном смысле ее потерять. По всему зданию должны стоять камеры наблюдения. Все, что им нужно, – это посмотреть записи. Кто-нибудь перенес ее гроб не в ту комнату. Уверена, все скоро выяснится.

Давина качает головой:

– Я не была бы так уверена. Этот недоумок Андерсон говорит, что он со своими сотрудниками не только тщательно обыскал все здание, включая холодильные камеры для хранения и гараж, но и просмотрел записи с камер безопасности. Никто не заходил в здание после того, как они заперли его вчера вечером. Нет следов взлома или порчи. Не похоже, чтобы что-то пропало. Мама просто исчезла.

Задушив в себе раздражение, я говорю:

– Мертвые люди не решают внезапно подняться и прогуляться в парке. И они не испаряются в воздухе. Кто-то точно знает, что случилось с бабушкой. Я пойду туда и все выясню. Беа, оставайся здесь с тетями. И больше никаких теорий, пожалуйста. Кью, пошли.

Я уже собираюсь разворачиваться и уходить, но телефон звонит снова. Прежде чем Давина успевает ответить, я хватаю трубку со стены, молясь, что это мистер Андерсон с разгадкой мрачной тайны того, куда делся труп моей бабушки.

– Алло?

– Алло, Мэйвен? Я надеялся, что ты возьмешь трубку. Повезло.

Это Ронан. Пол уходит у меня из-под ног.

– Я понимаю, что сейчас тебе, скорее всего, неудобно говорить, потому что вокруг плавают акулы, но я хотел бы предложить тебе свою помощь.

Я разворачиваюсь спиной к кухне, откуда на меня пытливо смотрят несколько пар глаз, и спокойно отвечаю:

– Извините, вы ошиблись номером.

Звучит его смех, теплый и самоуверенный.

– Ой, да ладно. Ты же понимаешь, что я единственный человек в этом городе, который в состоянии помочь найти Лоринду.

Когда я не отвечаю, он продолжает:

– Удивлена, что я слышал об этом? Могла бы догадаться. И прежде чем ты обвинишь меня в чем-нибудь богомерзком, мой ответ – нет. Я не имею к этому никакого отношения. Хотя, надо признать, возможность помочь тебе с решением столь нетривиальной задачки – это просто восхитительно.

Мои щеки обжигает огнем. Я стискиваю зубы, считаю до пяти и мысленно проклинаю тот день, когда родился Ронан Крофт.

– Я уже вам сказала, леди, вы ошиблись номером. Здесь нет никого под такой фамилией.

Я опускаю трубку на рычаг и выхожу из комнаты, не глядя никому в глаза. Кью следует за мной по пятам, вероятно уклоняясь от шлейфа горячего пара, который идет у меня из ушей.

Мне нельзя дать ему залезть мне под кожу, но Ронан Крофт знает, на какие кнопки нужно жать. Всегда знал. Не удивлюсь, если он сам срежиссировал всю эту неописуемую катастрофу – и неважно, что он сказал.

Когда мы подъезжаем к «Похоронному бюро Андерсона», прямо перед ним уже припаркована блестящая черная спортивная машина. Она выглядит дорого, претенциозно и совершенно неуместно в этом городе.

Я уже знаю, кому она принадлежит.

Сидящий рядом на водительском кресле Кью поворачивается и смотрит на меня. Я распоряжаюсь:

– Оставайся здесь. Если я не приду через пятнадцать минут, езжай прямиком в полицейский участок и заявляй об исчезновении бабушки.

Он молча глядит на меня с выражением сомнения на лице.

– Да, я знаю, Блэкторны не позволяют чужим людям вмешиваться в свои дела, но у нас никогда раньше не пропадало мертвое тело! Я разберусь с тетушками, когда мы вернемся домой.

Я высаживаюсь из машины, захожу в похоронное бюро и оказываюсь в приемной Андерсона. И именно тот человек, которого я надеялась больше никогда в жизни не увидеть, развалившись, сидит в кресле рядом с анемичным растением в горшке, курит сигарету и выглядит одновременно сногсшибательно и скучающе.

До тех пор, пока его хищный взгляд не воспламеняется при моем появлении, и тогда он улыбается, как тигр во время кормежки.

– Привет, Мэйвен. Господи, цвет волос просто ужасный. А вот ботинки интересные. Очень практичные. Хорошо подходят для пеших прогулок на большие расстояния. Это твоей бабушки?

Его ледяные глаза сверкают озорством. Одетый в черный кашемировый свитер, черные брюки и черные кожаные лоферы, наверняка сделанные из какого-нибудь редкого животного, он ослепляюще элегантен. А еще он излучает то сугубое самодовольство, которое свойственно лишь нарциссам и ультрабогачам.

В его случае верно и то, и другое.

– Позволь мне прояснить. Мне не нужна твоя помощь в этом или каком-либо другом деле. Моя семья тебя не касается. Исчезни.

– Не касается? Это вряд ли, учитывая, как мы были близки. – Его голос хрипнет. – Ты помнишь, сколько раз мы были вместе? Потому что я отлично помню.

Его ухмылка настолько несносна, что я вынуждена призвать весь свой самоконтроль, чтобы не снять свой практичный ботинок и не швырнуть в него.

– Я помню только то, что ты самая большая ошибка, что я когда-либо совершала. Если я не всажу пулю тебе между глаз, пока я здесь, это будет чудом.

– Восемь.

Я пялюсь на него, сожалея, что у меня в глазах нет лазерных лучей, способных искромсать его на маленькие, менее зловредные кусочки.

– Именно столько раз мы трахались. Восемь.

– Ты бредишь. Минимум вдвое меньше.

Он смотрит мне в глаза пылающим взглядом и качает головой.

– Тот раз в оранжерее на мешках грунта. Дважды в моей спальне. Один раз – в твоей. Трижды на заднем сиденье моей машины. И, конечно, самый первый раз, когда мы сделали это в переулке за кинотеатром после того, как ты запустила мне в лицо бутылкой содовой и назвала меня бездушным испорченным придурком с интеллектом садового слизня.

Когда я слышу такое детальное перечисление, плотину моей памяти прорывает. Прошлое обрушивается на меня со страшной скоростью и мощью, и кровь приливает к лицу. Я вспоминаю, как мы не могли насытиться друг другом: сплошь жадные руки и сбивчивое дыхание, поцелуи до синяков и темная страсть, граничащая с отчаянием.

Тот первый раз в переулке, когда его крепкий член растягивал меня, его пальцы впивались мне в зад, голова склонялась к моей шее, а зубы вонзались мне в кожу, пока он меня трахал, прижав к стене, был словно взрыв сверхновой. Я беспомощно извивалась на нем, отдаваясь такому удовольствию, которое, как я теперь понимаю, являет собой исключительную редкость.

Да, большинство мужчин может довести женщину до оргазма, приложив определенные усилия. Но почти никогда мужчина не может заставить женщину почувствовать себя так, словно она видела истинное лицо бога.

Ронану удавалось это каждый раз, что мы были вместе.

Но я скорее дам размозжить себе нос кирпичом, чем признаю, что он имел на меня хоть какое-то влияние.

Я беспечно бросаю:

– Я правда не помню. А теперь иди играй с папиными денежками, ты, Cymothoa exigua.

– О-о-о, она перешла на латынь! Постой, не говори. Дай я угадаю. – Он на секунду задумывается. – Таракан?

– Не оскорбляй мой интеллект.

– Ладно, я сдаюсь. Кто такой Cymothoa exigua?

– Маленькое паразитическое ракообразное, которое прикрепляется к языку рыбы и высасывает из него всю кровь, пока тот не отсыхает и не отваливается. А потом этот стремный мелкий гаденыш живет на мертвом огрызке языка внутри рыбьего рта, пока рыба не умирает от голода и паразиту не приходится искать нового хозяина.

Ронан начинает смеяться. Сначала тихо, но потом он запрокидывает голову, закрывает глаза и откровенно хохочет.

Когда я ухожу без единого слова, он кричит мне вслед:

– Не будь букой, Багз! Мы же так отлично провели эту минуту!

Не обращая на него внимания, я перегибаюсь через пустую стойку ресепшена и заглядываю в коридоры по обе стороны от главного зала.

– Мистер Андерсон? Вы здесь?

Ответа я не получаю, но на самом деле его и не жду. Вероятно, все сотрудники до сих пор судорожно прочесывают территорию в поисках тела моей бабушки.

Решив начать с той комнаты, где проходило прощание, я покидаю приемную и нахожу черно-красный зал. Дверь туда заперта. Тогда я проверяю все остальные комнаты в коридоре: это тоже залы для прощания разных размеров, но ни в одном из них бесхозного трупа не обнаруживается.

Я пробую пойти в другой коридор, минуя Ронана, все еще прохлаждающегося в приемной, но и там меня ждет неудача. Часовня и демонстрационный зал, где выставляются урны и гробы для продажи, пусты, как и комната отдыха для персонала.

Когда я, потерпев поражение, возвращаюсь на ресепшен, Ронан беспечно швыряет горящую сигарету прямо в сухой мох, лежащий в горшке под пальмой, и встает.

Его легкомыслие меня бесит, и я замечаю:

– Ты можешь начать пожар.

– Скрестим пальцы. Не нашла матриарха?

– Не смешно.

– Никто и не смеется.

– Только ты, про себя.

– Я бы не посмел. Ты слишком опасна, чтобы над тобой смеяться.

– Работай у тебя хоть половина мозга, ты бы понял, насколько точно это утверждение. Почему бы тебе не оставить меня в покое?

– Мне кое-что интересно.

– Какой, должно быть, волнующий и новый опыт! Предлагаю заставить одного из твоих миньонов порыться для тебя в интернете.

– Не будь такой злой.

– Поверь мне, будь я злой, то у тебя бы уже нескольких пальцев недоставало.

– Ладно. Но все же уважь меня ответом на вопрос. Если ответишь честно, обещаю, я больше тебя не побеспокою.

Я щурю глаза и всматриваюсь в его лицо. Кажется, он говорит искренне, так что я неохотно сдаюсь.

– Ну и?

Он выдерживает достаточно долгую паузу, чтобы мне стало некомфортно. А потом низким голосом, пристально глядя на меня, он спрашивает:

– Наша дочь знает, кто ее настоящий отец?

IX. Мэйвен

Когда в ответ на его вопрос звучит каменная тишина, Ронан говорит:

– Я знаю, о чем ты думаешь.

– Нет, не знаешь. В противном случае ты бы уже убежал.

– Мэйвен.

– Не смей произносить мое имя так, будто я веду себя неразумно.

– Я не считаю, что ты неразумна. Я считаю, что ты просто ее защищаешь. Но она такая же моя, как и твоя.

– Случайный донор спермы ‒ это не то же самое, что родитель. И, если мне не изменяет память, ты был не так преисполнен отцовскими чувствами, когда я рассказала о своей беременности много лет назад.

Я разворачиваюсь, но он ловит меня за руку и тянет назад. Когда я отказываюсь смотреть на него, он берет меня за подбородок и принуждает к этому.

– Мне было семнадцать. Мальчишка!

– Убери руки от моего подбородка, пока их не лишился.

– Я хочу с ней встретиться. – Он замолкает, а потом посмеивается. – Необязательно делать такое лицо.

– На самом деле, обязательно. Именно такое у меня лицо, когда я собираюсь пролить кровь. Отпусти меня, Ронан. Это твое последнее предупреждение.

Он всматривается в мое лицо в напряженной тишине, а потом отпускает.

– Умный ход. А теперь забудь, что задавал мне этот вопрос, и уходи.

– Ты забыла о нашем договоре. Я уйду, только если ты ответишь.

– Тогда, полагаю, это патовая ситуация, потому что я скорее вырву себе глаза, чем хоть слово тебе скажу о моей дочери.

Он выпрямляется в полный рост и складывает руки на широкой груди. Властный, словно сеньор, взирающий на укравших у него призовую корову крестьян, он смотрит на меня сверху вниз:

– Нашей дочери.

– Скажи это еще раз. Вперед. Скажи это еще раз, и я пристрелю тебя прямо здесь, на месте.

Он вскидывает обе брови

– Убьешь меня в похоронном бюро? Это как-то слишком удобно, ты так не считаешь?

– Я считаю, что тебе самое место в аду, Ронан Крофт.

Что-то вспыхивает в глубине его глаз. Темная, странная эмоция на короткое мгновение всплывает на поверхность, прежде чем он берет ее под контроль и гасит.

Холодным и низким голосом он произносит:

– Откуда ты знаешь, что я уже не там?

Мы глядим друг на друга, пока нас не отвлекает голос, зовущий меня по имени.

– Мисс Блэкторн! О, мисс Блэкторн, вы здесь!

Я разворачиваюсь и вижу взъерошенного мистера Андерсона, вбегающего в фойе.

Он протирает лоб влажным платком. Пятна пота темнеют на подмышках его белой деловой рубашки. Галстук съехал набок, а брюки измяты. Я задумываюсь, как долго он не мог найти тело бабушки, прежде чем позвонил нам, потому что выглядит он так, будто не спал с нашей последней встречи.

Когда он добегает до нас, я строго обращаюсь к нему:

– Скажите мне, что вы ее нашли.

– Ну... – Он кашляет. – Не совсем.

– Ответ может быть только один. Вы нашли ее или нет?

Я не знаю, почему у него такой виноватый вид, но подозреваю неладное.

Заламывая руки, он произносит:

– Мы нашли ее одежду.

– Ее одежду? О чем вы говорите?

От моего взбешенного тона мистер Андерсон нервничает еще сильнее. Он начинает сбивчиво бормотать объяснения.

– Н-на ней было длинное зеленое платье, как в‑вы сами видели на прощании. В-ваша тетя Эзме передала его нам, и мы переодели ее после, так сказать, подготовки тела. Это очень деликатный процесс, разумеется, и мы подошли к нему предельно внимательно, чтобы соблюсти все указания вашей тети...

– Переходите уже к сути!

Он разом выпаливает:

– Платье, туфли и нижнее белье Лоринды были найдены на земле под окном зала, где проходило прощание. Похоже, именно через него тело вынесли из здания.

Не знаю, что происходит с моим лицом, но мистер Андерсон бледнеет.

– Позвольте уточнить, правильно ли я вас поняла. Вы хотите сказать, что кто-то забрал труп моей бабушки из гроба, раздел его, а потом вытащил через окно?

Он переминается с ноги на ногу.

– Ну... Да.

Я шокированно смотрю на него с открытым ртом.

Ронан говорит:

– Самое время проверить, не просрочены ли взносы за страхование гражданской ответственности, мистер Андерсон. Пойдемте осмотрим одежду.

Горестно застонав, мистер Андерсон поворачивается на каблуках и пускается дальше по коридору. Мы с Ронаном идем вслед за ним и наблюдаем, как он останавливается перед комнатой для прощаний. Он достает из кармана связку ключей, возится с ней, но потом все же отпирает дверь.

Я отталкиваю его и иду прямо к окну в противоположном конце комнаты. Гардины раздвинули, и окна стоят распахнутые.

Стараясь не касаться подоконника, я, вытянувшись, выглядываю в окно и смотрю вниз. Действительно, прямо под ним на земле лежит стопочка одежды. Пара мягких туфель на низком каблуке отставлена в сторону и выглядывает из-за острых листьев падуба.

Подойдя ко мне со спины, Ронан тоже перегибается через подоконник и глядит на землю мне через плечо. Внимательно осмотрев всю сцену, он хмыкает:

– Странно. Никаких следов в грязи. И все аккуратно сложено.

– К тому же туфли лежат точно так же, как у нее в шкафу. Каблуки вместе, носки вперед. Не похоже, чтобы их уронили или выбросили. Зачем кому-то раздевать труп, вытаскивать его из окна, а потом специально останавливаться и тщательно раскладывать одежду по земле?

– Может, они собирались вернуть тело назад?

Мы разворачиваемся и смотрим на мистера Андерсона, который, похоже, уже пожалел о своем решении заговорить.

Я складываю руки на груди и мрачно смотрю на него.

– Я так понимаю, записи с камер вы посмотрели?

Его взгляд мечется между мной и Ронаном.

– Эм. Ну...

Я решаю, что это да.

– И? Что на них?

– Ничего странного.

– Мертвое тело растворяется в воздухе, и при этом ничего странного? А что вы скажете по поводу одежды за окном? Она просто появляется на камере в следующем кадре?

Он кашляет в кулак, а потом смотрит в потолок и морщится.

– Камера, которая покрывает южную часть территории, похоже, вышла из строя. По какой-то причине после шести часов она ничего не записала.

– Как удобно. Позвольте я у вас кое о чем спрошу. Вы тут организовали нелегальную ферму трупов? Вы продали мою бабушку на органы?

Нужно отдать ему должное, или мистер Андерсон невероятный актер, или он искренне потрясен таким предположением, потому что его лицо приобретает болотисто-зеленый цвет и он с трудом сдерживает тошноту.

– Господи милосердный, нет! Даю вам слово, мы никогда не были замешаны ни в чем подобном! Мы весьма гордимся нашей хорошей репутацией, мисс Блэкторн, и ведем наш бизнес по высочайшим этическим стандартам. Мы очень щепетильны, очень-очень щепетильны, особенно когда речь идет о клиентах с таким... – Понимая, что он ступает на опасную территорию, он осекается и в ужасе смаргивает. – Положением в обществе.

Красные пятна расцветают у меня на лице, как распускающиеся лепестки. Я делаю медленный успокаивающий вдох и тихо говорю:

– О, я покажу вам положение. Я вам такое положение покажу, что у вас кровь из глаз пойдет.

Сильные пальцы обвивают мой бицепс, и Ронан произносит:

– До конца рабочего дня вам необходимо разобраться, что случилось с Лориндой. Если к пяти часам от вас не будет никаких вестей, я сделаю звонок в Государственный комитет по похоронным услугам, и вас закроют навсегда. Мэйвен, пойдем взглянем на гроб.

Ронан уводит меня, держа за плечо и посмеиваясь, пока я ругаюсь себе под нос.

– Ну и характер. Я и забыл, какие у тебя острые коготки.

– Нет, не забыл.

Он снова смеется:

– Ты права. Не забыл. У меня до сих пор остались шрамы на спине.

Я поглядываю на него, но его лицо не выражает, был ли в этой фразе сексуальный подтекст. Потом он бросает на меня пылающий взгляд исподлобья, дополненный его фирменной ухмылкой, и ответ находится сам собой.

– Ты невероятен.

– Спасибо.

– Это был не комплимент. Хватит лыбиться, как клоун.

– Это просто мое лицо. Я ничего не могу поделать со своим лицом.

– Конечно, можешь. Возьми камень и шарахни им себе по носу. Если что, буду рада сделать это за тебя.

– Обожаю, когда ты угрожаешь мне насилием. Я тебе уже это говорил?

– Господи, я жалею, что вернулась домой.

– А я нет. Я так не веселился уже много лет.

Я вырываюсь из его хватки и подхожу к гробу раньше него. Не знаю, что я ожидаю увидеть, наклонившись над ним и заглянув внутрь, но там ничего нет.

Ни бабушки.

Ни серебряных монет.

Ни ножа с перламутровой ручкой.

Кто бы ни похитил тело бабушки, ее одежду он брать не захотел, но при этом могильные сокровища, которые должны были похоронить вместе с ней, прошли его строгий отбор?

Когда Ронан встает рядом со мной, я говорю:

– Здесь происходит что-то крайне странное.

– И что же тебе это подсказывает?

– Используешь этот саркастичный тон еще раз, и я сделаю так, что ты не сможешь иметь детей.

– Больше детей, ты хочешь сказать.

Я закрываю глаза и тяжело выдыхаю через ноздри. Их словно обжигает огнем.

– Нет ничего неразумного в том, что отец хочет увидеть своего ребенка. Не говоря уже о том, что это мое законное право, верно?

– Ты сейчас надо мной издеваешься? Голый труп моей бабушки вынесли в окно, а ты внезапно заинтересовался обсуждением прав на встречи с дочерью, которую вообще не хотел?

– Я хотел ее. Просто тогда не знал об этом.

– Я даже ответом этот бред не удостою.

– Знаешь, я искал тебя. Много лет тебя разыскивали лучшие частные детективы. Но ты как будто испарилась. За пределами Солстиса Мэйвен Блэкторн не существует.

– Если ты надеешься, что я поздравлю тебя с неудачной попыткой сталкинга, то удачи.

– Ты сменила имя, да? Создала для себя совершенно новую личность, чтобы тебя нельзя было найти?

– Если ты не заметил, у меня тут разгар чрезвычайного семейного происшествия. У меня нет времени на испанскую инквизицию.

– Посмотри на меня.

– Я лучше стекло пожую.

Он берет меня за плечи и разворачивает к себе. Прожигает меня своими внимательными глазами и нависает надо мной: прекрасный монстр, который преследовал меня в кошмарах все эти годы.

– Я хочу видеть свою дочь. И саботаж с твоей стороны ничего не изменит. Так что только от тебя зависит, пойдем мы по легкому пути или по сложному.

Я лишь презрительно фыркаю:

– Ты что, угрожаешь мне судом?

– Я не хочу прибегать к этому, но что мое – мое. Давай договоримся по-хорошему.

Я не могу сдержать легкую улыбку, коснувшуюся моих губ.

– Господи. Твое высокомерие поражает. Это просто что-то с чем-то.

– Это да?

– Это нет, потому что твоего ребенка не существует. У меня был выкидыш вскоре после того, как я уехала. Отец Беа – глазной хирург из Лос-Анджелеса. Доктор Бретт Латтман.

Ронан смотрит на меня, поджав губы и прищурив глаза, с выражением напряженного сомнения.

– Судя по твоему лицу, либо у тебя запор, либо ты мне не веришь. Но тебе стоит только посмотреть на нее. Ей девять, Ронан. Цифры не сходятся.

Устав от его недоверчивого молчания и тяжелого взгляда, я достаю телефон из кармана пальто, ввожу пароль, разблокирую его, нахожу свежую фотографию Беа и разворачиваю к нему экран.

– Беа. Обрати внимание на дату фото – оно сделано всего несколько недель назад. Также заметь, что она совсем не похожа на тебя – в частности, никаких нервирующих бесцветных глаз, выглядывающих из-под нависших неандертальских бровей, которыми отличается вся твоя семья. Наконец, заметь, насколько она маленькая. Удовлетворен?

Он так долго смотрит на фото, что у меня начинает ныть рука. А потом говорит:

– Только у мужчин в моей семье такие глаза. И она может просто выглядеть маленькой для своего возраста. Эта фотография ничего не доказывает.

Я опускаю руки и вздыхаю.

– Зачем мне тебе врать?

Он отвечает мгновенно:

– Потому что ты мне не доверяешь. Потому что я тебе не нравлюсь. Возможно, я ранил тебя настолько, что это уже нельзя исправить.

Он понижает голос, а его взгляд становится еще более пронизывающим.

– Но в основном потому, что тебе стыдно, ведь ты трахалась со злейшим врагом твоей семьи и не хочешь, чтобы об этом узнали.

Если он продолжит произносить слово «трахаться» этим хриплым голосом, мне придется сменить трусики.

– В основном ты все сказал верно, только я стыжусь не потому, что ты якобы наш враг. Мне всегда было наплевать на эту глупую древнюю вражду. Мне стыдно, потому что ты обращался со мной как с грязью, а я всегда возвращалась и просила еще. Но мы больше не подростки, и все это – дела давно минувших дней. Спасибо за тошнотворный экскурс в прошлое. Прощай, Ронан.

И скатертью дорога.

Я разворачиваюсь, чтобы уйти, но он снова меня останавливает. Схватив меня за плечо, он прижимает меня к груди и рычит:

– Ничего не кончено, Мэйвен. Ты не можешь просто взять и уйти.

– Смотри-ка, могу.

Я вырываюсь из его грубой хватки и направляюсь к двери, игнорируя дымящийся мох, занимающийся в горшке с пальмой, куда он бросил сигарету.

Надеюсь, он разожжется до адского пламени и весь город сгорит дотла.

Вернувшись в «Кадиллак», я приказываю Кью ехать в полицейский участок, намереваясь сообщить о бабушкином исчезновении, но вместо этого он включает радио и везет меня обратно домой.

Когда мы проезжаем мимо ржавых ворот поместья Блэкторн, я замечаю мертвый пень от клена, который я много лет назад срубила топором в приступе ярости.

Сбоку от тусклого посеревшего ствола проросла длинная, покрытая листьями ветвь.

Только эта ветвь не зеленая. Как и листья на ней.

Они окрашены в яркий красный цвет недавно пролитой крови.

X. Мэйвен

Когда мы снова заходим в дом, давно назревавшая гроза наконец разражается. Дождь исполосовывает окна и барабанит по крыше. Обгоняющие вспышки молний раскаты грома прокатываются по серым облакам, закрывающим небо, и стекла дрожат в рамах. Тетки ходят по дому и зажигают свечи, чтобы рассеять мрак, снарядив себе на помощь Беа, а я пользуюсь моментом, чтобы позвонить начальнице. Сегодня воскресенье, так что я попадаю на автоответчик.

– Привет, Лус, это Мэй. Мне нужно взять несколько дней отпуска за свой счет. Может быть, даже неделю. Ты не поверишь, но мы не можем провести похороны бабушки, потому что в похоронном бюро потеряли ее тело! Расскажу тебе все, когда вернусь, но если коротко, тут полный кавардак. Мне правда нужно остаться, чтобы помочь тетям со всем этим разобраться. Экскурсии для школьников на этой неделе может провести Роберт. Я напишу Энни и попрошу заполнить заявки на грант. Если буду нужна, телефон всегда со мной. Как только будет какая-то информация, я снова с тобой свяжусь. Спасибо, Лус. До скорого.

Я рассоединяюсь, а потом мысленно желаю себе удачи, прежде чем сделать следующий звонок.

– Привет, Эзра. Это Мэй.

– Я знаю. У меня высветился твой номер на экране.

Его голос звучит настороженно. Я его не виню, учитывая, как закончился наш последний разговор.

– Да. Ну, я хотела тебе сообщить, что не смогу прийти на ужин в четверг вечером. Задержусь еще на несколько дней у своих теток.

Повисает гулкая тишина. Он ждет объяснений по поводу моих изменившихся планов, но мы оба знаем, что их не последует.

Это мертвая точка, на которой мы и застряли. Он хороший человек, но любить меня – это как любить кактус. Чем больше меня игнорируешь, тем проще со мной ладить. Но стоит подойти слишком близко – и мои острые шипы готовы пустить кровь.

Будь у отношений с привязанностью избегающего типа логотип, то на нем была бы я. Спасибо Ронану Крофту.

– В общем, я не смогу.

– Я перенесу ресторан.

– Нет, не стоит. Мы уже сказали все, что нужно было сказать.

Технически он сказал все, что нужно было сказать. Я стоически пялилась на него, пока он объяснял, чего не хватает в наших отношениях.

Очевидно, он не оценил, когда в ответ я просто сказала: «Окей» ‒ и ушла, потому что потом он оставил на моем телефоне длинное патетичное сообщение, включавшее слова типа «недосягаемая», «равнодушная» и «отчужденная».

Поскольку невозможно объяснить адаптировавшемуся в обществе человеку, что внутренний ландшафт раздавленной потерями и предательством личности представляет собой выжженную пустыню праха, которая заморит голодом любое заблудшее туда живое существо, решившее на ней осесть и пустить корни, я не стала спорить.

– Мэй, послушай. Будь благоразумна. Если бы ты только немного постаралась, мы стали бы замечательной парой! Мы оба профессионалы и крупные эксперты в своей области. У нас пересекающиеся интересы, сходные ценности, и мы одинаково уважаем друг друга. У нас столько общего!

Он понижает голос:

– И эта твоя грубая выходка... Я знаю, что это не более чем выходка. Тебе нужен тот, кто о тебе позаботится.

Я не хочу ранить его, но знаю, что поступаю правильно. Если я дам нам еще один шанс, это лишь отсрочит неизбежное.

– Эзра, извини, но все кончено. Я не хочу ранить твои чувства, но уже не знаю, как выразиться яснее. Я больше не хочу поддерживать эти отношения. Ты можешь это понять? Я искренне надеюсь, что мы сможем остаться друзьями.

После вдумчивой паузы он вздыхает:

– Это не то, что я хотел услышать, но я уважаю твои чувства.

Я с облегчением благодарю его. Мы неловко прощаемся, и я вешаю трубку.

Я бреду вниз и нахожу теток и Беа в огромной столовой для гостей. Они зажгли свечи в серебряных канделябрах, выставив их в ряд по центру стола, а теперь водружают на старый сундук широкие стеклянные подсвечники в виде ваз.

– У нас есть что-нибудь поесть?

– Конечно.

– Что-нибудь с беконом в составе?

Давина одаривает меня суровым взглядом:

– Животные не для еды. Особенно такие высокоинтеллектуальные и чувствительные создания, как свиньи. Они на бойнях страдают больше всех.

Беа выглядит потрясенной:

– Они страдают?

– Ужасно.

Я радостно комментирую:

– Может, если б они не были такими вкусными, мы бы их не ели! – но в ответ зарабатываю очередной стальной взгляд.

– Мам?

– Да, милая?

– Я хочу стать вегетарианкой.

– Конечно. Я передам нашему шеф-повару.

– У нас нет шеф-повара.

– Вот именно. Я пойду прогуляюсь.

Эзме возмущается:

– Ты только что сказала, что голодна, и на улице льет как из ведра! Никуда ты не пойдешь!

Не люблю, когда каждый мой шаг контролируют, и к тому же слишком упрямая, чтобы подчиняться приказам, но я понимаю, что это она из добрых побуждений, так что улыбаюсь вместо того, чтобы огрызаться.

– Я скоро вернусь. Мне нужно прочистить голову. Беа, оставляю тебя на тетушек. Веди себя хорошо.

Я хватаю зонтик со стойки у двери и выныриваю в дождь. Через секунду я уже жалею, что решила побродить при столь неблагоприятной погоде, но поскольку моя сверхсила – это упрямство, я продолжаю идти. Через десять минут я оказываюсь в центре города.

Тут мало что изменилось.

Очаровательная и колоритная главная площадь будто бы сошла с открытки. Пекарня Шнайдеров, аптека и хозяйственный магазин все еще здесь, как и кулинария, ювелирный магазин и паб «Макналтис». Маленький книжный магазин, где я часами пропадала за чтением, заменил «Старбакс», но старинное здание начала прошлого века, где он находился, осталось прежним.

Только на месте, где раньше был магазин бытовой техники, теперь стоит мексиканский ресторан.

Невозможно грустить, когда на горизонте маячит «Маргарита», так что я пересекаю площадь, перескакивая через лужи, и встряхиваю свой зонтик, прежде чем войти в дверь.

Меня встречает тепло и восхитительный запах закипающего адобо ^[1]. Рот мгновенно наполняется слюной. Я говорю приятной молодой девушке за стойкой, что мне нужен столик для одного. Она берет меню, проводит меня внутрь и усаживает в небольшой кабинет рядом с единственным человеком в зале – темноволосым мужчиной, который сидит спиной ко мне.

– Могу я для начала принести вам что-нибудь выпить?

– Я возьму «Маргариту кадиллак» ^[2], пожалуйста.

– Конечно. Обращайтесь, если у вас возникнут какие-то вопросы по меню. Сейчас я принесу ваш напиток.

Я устраиваюсь на диванчике и листаю меню. И все идет великолепно до того момента, когда мужчина на соседнем диване оборачивается и улыбается мне, обнажая ряд сверкающих белых зубов.

– Привет, Багз. Забавно с тобой тут встретиться. Ты за мной следишь?

XI. Мэйвен

Я поднимаю меню, чтобы закрыть обзор на дьявольски привлекательное лицо Ронана.

– Уходи.

– Я сюда первый пришел.

– Я не собираюсь сидеть и пялиться на твой затылок, пока ем свою еду.

– Ты лучше попялишься на мое лицо? Нужно было просто попросить!

Он пересаживается на диван напротив. Когда я опускаю меню, его улыбка меня чуть не ослепляет. Она такая широченная, что ее, наверное, видно с Юпитера.

– Зачем ты постоянно так зубасто улыбаешься? Похоже на крокодила.

– Спасибо.

– И снова, это не комплимент.

– Конечно, комплимент. Крокодилы сильные, умные и устрашающие.

– А еще они уродливые и не умеют пережевывать еду.

Я вижу, что он старается не засмеяться в голос, что бесит меня еще сильнее.

Он задумчиво произносит:

– Как думаешь, это судьба, что мы постоянно вот так с тобой сталкиваемся?

– Нет, я думаю, что сделала что-то ужасное в прошлой жизни и ты мое наказание. Пожалуйста, вернись за свой стол.

Не обращая на меня внимания, он продолжает:

– Я тут думал о твоей бабушке.

– Если скажешь что-то мерзкое, я запихаю это меню тебе в пасть.

Он отмахивается от моей угрозы царственным жестом:

– У нее были какие-нибудь враги, о которых тебе известно?

– Имеешь в виду, помимо всех жителей этого города?

– Горожане не ненавидели твою бабушку. Они ее боялись. – Его взгляд становится серьезным. – Как теперь они боятся тебя.

Моя улыбка убийственна.

– Ох, если б только один крокодил перенял немного их здравомыслия!

– Знаешь, когда Эдвард сообщил мне о твоем возвращении, у него дрожал голос! И мы говорим о мужчине, который пережил схватку с медведем!

– Этот жуткий старик до сих пор работает на твою семью?

– Ты так говоришь, как будто точно такой же не работает на твою.

– У нашего, по крайней мере, есть душа. А у вашего нет, именно поэтому он так хорошо подошел Крофтам.

Мы смотрим друг на друга через стол, и в воздухе вибрирует искрящееся сексуальное напряжение, но тут подходит официантка. Она ставит одну «Маргариту» напротив меня, а вторую – напротив Ронана и уходит, не говоря ни слова.

Он поднимает бокал, отхлебывает и облизывает губы.

– Обожаю хорошо просоленную каемку, а ты?

Конечно, ему удалось произнести это эротично. Ну-блин-конечно, ему удалось!

– Тоже пьешь «Кадиллак»?

– Это мой любимый.

– Это я дала тебе попробовать.

– Как будто я мог об этом забыть. Ты вылила его мне на голову.

– Ты заслужил.

Он всматривается в мое лицо в горячей тишине, пульсирующей миллионом невысказанных слов.

– Да. Не только это, но и чего похуже.

Избегая жара в его взгляде, я отворачиваюсь и смотрю в окно на серый, дождливый день.

– Если это уловка, чтобы добиться знакомства с дочерью, которую ты не зачинал, то ничего не выйдет.

– Зачинал? Какой жуткий архаизм.

– Некоторые люди знают сложные слова. Чего ты меня донимаешь, Ронан? – Я снова поворачиваюсь к нему. – И не надо снова этой хрени про судебный иск или помощь в поисках бабушки. Чего ты хочешь?

Наши взгляды встречаются на долгое, долгое мгновение, а потом он говорит:

– Я хочу быть друзьями.

– Высоко метишь. Похвально. Нет.

– Почему?

– Назови хоть одну достойную причину, с чего мне захотеть с тобой дружить.

– Моя сногсшибательная внешность и обворожительный характер.

Мы пялимся друг на друга. Никто не улыбается. А у меня между ног горячо пульсирует. Мой клитор, маленький предатель, жаждет почувствовать его язык.

– Помнишь, сколько раз ты говорил мне, что я странная?

Он отвечает без колебаний:

– Ты и правда странная. Ты самая странная и удивительная женщина, которую я знаю, и каждый день с самого твоего отъезда я тратил на поиски кого-нибудь или чего-нибудь, способного хоть немного приблизить меня к ощущениям, что дарила мне ты.

Никто на Земле не умеет лгать так, как этот мужчина. Это чистое колдовство.

– Уверена, ты сможешь найти другой такой же безнадежный случай, чтобы испытывать презрение.

Его тон ожесточается.

– Я никогда не испытывал к тебе презрения. И ты знаешь, что я сейчас говорю не об этом.

– Ты без конца издевался надо мной.

– А ты без конца играла с жуками.

– Я с ними не играла. Я их изучала. Я была ими зачарована. Не то чтобы это было важно, но я сделала это своей профессией. Это было не просто хобби.

Это заставляет его на секунду задуматься.

– Ты сделала насекомых своей профессией?

– Я куратор зала чешуекрылых в музее. Я получила степень по энтомологии и специализировалась на бабочках. Потому что всегда хотела быть существом, способным переродиться из маленького уродливого создания, которым оно рождено. Уверена, ты догадываешься почему.

Мы снова встречаемся глазами, и я стараюсь не допустить, чтобы эмоции, стискивающие мне горло, проявились на моем лице. Потому что хоть я и могу быть отстраненной с другими мужчинами, но Ронан – это исключение.

Он всегда был и будет моим криптонитом.

– Вы готовы заказать?

Рядом с нашим столиком стоит официантка с блокнотом и карандашом в руках. Я вздрагиваю, отрываю взгляд от Ронана и откидываюсь на диване.

– Мне кажется, я потеряла аппетит.

– Просто принесите две ваши самые популярные позиции. О, и порцию бекона.

Он отдает ей мое меню, и она удаляется. Увидев мой вопросительный взгляд, он спрашивает:

– Что?

Я не могу признаться, что хотела заказать в точности то же самое, ведь он раздует из этого бог весть что, поэтому снисходительно бросаю:

– Ты заказываешь бекон в мексиканском ресторане?

– Я не знал, что это запрещено.

Когда я просто молча смотрю на него, он вздыхает:

– Просто дико захотелось. Засуди меня.

– Я лучше перееду тебя машиной.

На секунду его взгляд останавливается на мне, а потом он начинает смеяться:

– Ты такая нелепая!

Мои щеки пылают жаром. Это может быть унижение или злость, но я не собираюсь тут задерживаться, чтобы это выяснить.

– Знаешь, что нелепо? Это. Я ухожу.

Я начинаю выкарабкиваться из-за стола, но Ронан протягивается и ловит меня за запястье.

– Останься.

Что-то в его тоне заставляет меня остановиться и взглянуть на него. Он смотрит на меня с таким волнением, в его глазах горит такая мольба! Меня застает врасплох эта внезапная беспомощность, и на секунду я впадаю в ступор.

Он отпускает мое запястье и садится на место.

– Извини. Рефлекс. Останься, пожалуйста.

Не в состоянии вздохнуть или что-то сообразить, я присаживаюсь на краешек дивана, не решаясь уйти или остаться и осуждая в себе эту нерешительность.

Ронан смотрит на меня с опаской и надеждой. Это так странно, что я даже не знаю, что предпринять.

Наконец я делаю первый шаг:

– Ты сказал «пожалуйста».

Он хмурится:

– И?

– Я не думала, что ты знаешь это слово.

– А. – Он на секунду задумывается. – Не могла бы ты, пожалуйста, остаться и поесть со мной. Пожалуйста? Мне бы очень этого хотелось... Если ты не против.

Я закрываю глаза и бормочу:

– Где хороший экзорцист, когда он так нужен?

– Слушай, обещаю больше не произносить это слово, пока ты не попросишь.

Я открываю глаза и злобно смотрю на него.

– Как тебе удается быть таким невыносимым?

– Годы тренировок. Да ладно, Багз. Втяни коготки и поешь со мной. Я безобиден.

– Ты так же безобиден, как гремучая змея.

Он смотрит на меня и ждет, оставляя возможность поразмыслить. Такая удивительная учтивость с его стороны, к сожалению, склоняет меня на темную сторону.

– Но ты заказал бекон, и я останусь только при том условии, что попробую хотя бы кусочек, а ты не будешь меня бесить.

Уголки его губ ползут вверх, а ледяные глаза весело блестят и становятся похожи на рождественские мигающие огоньки.

Он так красив, что это пугает. У самого дьявола нет и половины очарования этого мужчины.

Я устраиваюсь на диване поудобнее и смотрю на свои руки, на потолок – на что угодно, кроме него. Горячая тихая пульсация у меня между ног так и не утихает. Вернее, становится только жарче.

– Так как тебе нравится Лос-Анджелес? Это не то место, где мне легко тебя представить, со всем этим солнцем...

– Я всегда предпочитаю облачные дни солнечным.

– Я знаю. Отвечай на вопрос.

– Я и забыла, каким ты бываешь напористым.

– Не забыла. Отвечай на вопрос.

Я вздыхаю и провожу рукой по волосам.

– Я живу не в Лос-Анджелесе.

– Но ты сказала, что там живет отец Беа.

– Я же не говорила, что мы живем вместе, правда?

– Значит, ты не замужем.

– Это не твое дело. И можешь уже расслабиться и моргнуть, этот твой демонический взгляд очень раздражает.

– Значит, ты замужем?

– А ты как думаешь?

– Я думаю, что ты чересчур уклончива для женщины, заявляющей, что у нее ребенок от другого мужчины.

– Если я не совершу преднамеренное убийство до конца этого обеда, мне должны дать награду.

– Просто пей свою «Маргариту». Пусть текила немного притупит лезвие самурайского меча, на который похож твой язык.

Я беру «Маргариту» и улыбаюсь ему.

– По крайней мере, это не кровососущий ракообразный паразит.

Он поднимает бокал и произносит тост:

– За это и выпьем.

Мы чокаемся, и я делаю глоток из своего бокала, поражаясь, как он одновременно может быть и таким чудовищно несносным, и таким чертовски очаровательным.

Возможно, из-за этого контраста между отвращением и восхищением меня к нему и потянуло. Противоречия всегда интригуют.

Он посмеивается:

– Ты бы видела, что сейчас творится с твоим лицом. О чем думаешь?

– Как ты будешь выглядеть без зубов, волос и с красным клоунским носом. Станет гораздо лучше.

Он запрокидывает голову и хохочет. Я отворачиваюсь в сторону, чтобы не видеть, насколько привлекательно это выглядит.

Все еще посмеиваясь, он говорит:

– Знаешь, мне кажется, ты единственный человек в моей жизни, кто не испытывает рядом со мной трепета.

– Ах, вот в чем моя притягательность. Наверное, очень утомительно, когда все эти миньоны целыми днями целуют тебя в зад.

Он в мгновение ока переходит от веселости к серьезности.

– Да, – мрачно говорит он. – Ты даже не представляешь.

– Если ты хочешь, чтобы я тебя пожалела, бедный богатенький мальчик, то ждать придется очень долго.

Его голос становится хриплым, а глаза загораются.

– Мне от тебя нужна не жалость. А нечто гораздо более интимное.

И вновь искрится электричество, звенящее между нашими прикованными друг к другу взглядами. Волосы на моих руках и загривке встают дыбом. Хотя мои соски уже твердеют, я сохраняю невозмутимое лицо и говорю максимально непринужденно:

– Мы уже занимались интимом, когда были подростками. У меня остались эмоциональные шрамы, которые это доказывают. И ты зашел на очень опасную территорию, так что следи за словами.

Он долго меня разглядывает из-под полуприкрытых век, склонив голову набок.

– Ты слишком напряженно думаешь, Ронан. Не сломай свой крохотный мозг.

– Я просто прикидываю, насколько серьезные меня ждут неприятности, если я спрошу, не против ли ты небольшого злого перепихона. В память о старых добрых временах.

Скорость моего сердцебиения утраивается. Кровь приливает к шее, потом к ушам и там и останавливается. Я сглатываю, заставляя себя не отводить глаз и не ерзать на диване.

– Очень серьезные. Так что не спрашивай.

Он невинным тоном говорит:

– А я и не спрашивал. Просто прикидывал.

Он улыбается, отпивает из бокала и смотрит на меня, а потом высовывает кончик языка и лениво слизывает соль с ободка, все это время не свода с меня глаз, чтобы я поняла, что вовсе не соль ему хочется посмаковать.

Он играет с тобой в игры. Не дай ему себя заморочить.

– Хорошо. Потому что у меня есть жених.

Есть, был, какая разница. Правда, фактически Эзра никогда не предлагал мне выйти за него, и я бы отказалась, если б предложил, но к чему это педантство.

Ронан протягивает:

– Жених. Как конвенционально. Я думал, женщины Блэкторн не верят в брак. – Он смотрит на мою руку. – Где кольцо?

Мне удается соврать с совершенно непроницаемым лицом:

– Мне не нравится с ним путешествовать. Слишком большое. Привлекает слишком много внимания.

– Конечно. И вот этот твой жених... Как его зовут?

От его насмешливого тона я ощетиниваюсь:

– Что, думаешь, он не существует? Думаешь, ни один мужчина не может позвать кого-то типа меня замуж?

– Думаю, очень многие мужчины хотели бы жениться на тебе... Если бы смогли преодолеть ров с аллигаторами, сыплющиеся с небес пылающие шары огня и град стрел, летящих из-за стен крепости. Но в этом конкретном случае, я думаю, ты просто врешь.

Я откидываюсь на диване с бокалом в руках:

– К счастью для меня, мне наплевать, что ты думаешь.

Его глаза сужаются в щелки. Так же, как и он, я облизываю соль с ободка бокала, не отрывая от него глаз в процессе.

Не только он умеет вести маленькие эротические игры разума.

Приходит официантка с двумя блюдами:

– У нас тут курица адобо и чили рельено. Кто что будет?

Мы одновременно говорим:

– Я возьму курицу.

Она неуверенно переводит взгляд с него на меня, пока Ронан не кивает в мою сторону.

– Леди будет курицу. Я возьму чили рельено.

Официантка ставит тарелки на стол. Ронан говорит, что нужно повторить напитки. Я говорю, что не нужно, но он просит не обращать на меня внимания. Она уходит, совершенно сбитая с толку.

Ронан берет вилку и улыбается мне.

– Ставлю на то, что она повторит нам напитки. Что скажешь?

– Скажу, что ты был несправедлив ко мне, назвав леди. У меня далеко не такие хорошие манеры.

– Я бы сказал «бешеная росомаха», но не думаю, что это бы хорошо восприняли.

Происходит чудо: мы смеемся вместе. А потом наши взгляды встречаются и замирают, и мне уже не так весело.

Я залпом приканчиваю остатки «Маргариты» и сосредотачиваюсь на стоящей передо мной тарелке, напоминая себе, что это тот самый человек, который на долгие годы сделал мою жизнь несчастной.

Он издевался надо мной, глумился, унижал при каждой возможности. А потом делал разворот на сто восемьдесят градусов и притворялся, будто меня не существует, просвистывая мимо меня в школьных коридорах, задрав нос и отведя глаза.

И все же я любила его.

Любовь не слепа, как принято говорить. Любовь просто безумна, совершенно безумна.

Мы едим в тишине, пока официантка не возвращается со вторыми «Маргаритами» и небольшой тарелкой бекона. Она ставит все это на стол, не задавая никаких вопросов, и убегает.

Жуя свой чили рельено, Ронан смотрит на свежие «Маргариты».

– Я выиграл.

– Какая радость!

– Да! Тебя сложно в чем-то обыграть.

– Это потому, что я умнее тебя.

– Прошу прощения, но я глава мультимиллиардной интернациональной корпорации.

– Ага. Основанной твоим прапрапрапрапрадедушкой и переданной тебе от папочки. Не особо впечатляет. К слову, почему ты до сих пор живешь в Солстисе? Ты разве не должен шастать по Монако, или Майами, или по каким-то таким притягивающим плейбоев местам?

– Может, все это время я надеялся, что ты вернешься.

Я сурово гляжу на него:

– Не дерзи. У меня нож в руке.

Он на секунду задерживает на мне взгляд, а потом сдается:

– Я построил здесь дом, чтобы быть поближе к семье, но три дня в неделю езжу в офис компании в Бостоне. Иногда чаще, если необходимо.

– Путь тут неблизкий.

– У меня пилот. Мы летаем на вертолете.

– А.

– Не надо так это говорить.

– Это всего один слог. Я ничего не сказала.

– Нет, сказала, и ты это знаешь. Ты единственный человек на свете, который может превратить один слог в симфонию презрения.

Я секунду над этим раздумываю, а потом улыбаюсь:

– Спасибо.

– Не за что. Как курица?

– Лучшее, что я ела в жизни. Как рельено?

– Как приправленный картон. Дай мне кусочек своего.

Не дожидаясь разрешения, он протягивает вилку и втыкает ее в кусочек курицы.

– М-м-м. Вкуснятина. Вот, съешь бекон.

Он отдает мне два кусочка и кладет еще два на собственную тарелку. Остается один. Он разламывает его надвое и делит между нами.

– Удивительно щедро с твоей стороны. Когда это ты стал таким бескорыстным?

– Я размяк с возрастом.

Судя по внешности, нет. Во всех нужных местах он очень мощный и крепкий.

Хоть мне и не хочется в этом признаваться, но мне любопытно разузнать про него. Мне интересно, чем он занимался последние двенадцать лет, счастлив ли он, одинок ли, есть ли у него жена. Кольца у него нет, но это особо ничего не значит.

Зная его, он наверняка снимает его и кладет в карман каждый раз, когда выходит из дома. Пес паршивый.

– Вперед, можешь спрашивать.

– Прошу прощения?

– Можешь задавать мне любые личные вопросы.

– С чего это?

– Потому что хочешь.

– Нет. Не хочу. Я ничего от тебя не хочу.

Он облизывает губы и глядит на меня, а его бледные глаза горят пылающим жаром.

– Конечно. Я тоже ничего от тебя не хочу. Теперь мы оба вруны. А теперь ешь свой чертов бекон и прекрати улыбаться, потому что тебе наконец удалось меня взбесить.

Я улыбаюсь шире. А потом поднимаю бокал и закидываю кусок бекона в рот.

Его раздраженный рык – это самое приятное, что я слышала за долгие годы.

XII. Мэйвен

Я помешиваю лед в первой «Маргарите», но не притрагиваюсь ко второй. Нельзя рисковать пьянеть рядом с этим мужчиной. Он слишком опасный соблазн.

Хоть я его и ненавижу, он все равно словно яблоко, которое змий предложил Еве. Один укус приведет к полной гибели.

Снова.

Я рассматриваю эту встречу как упражнение в самоконтроле и ничего больше. Хороший знак, что я не поддаюсь искушению использовать столовые приборы в качестве оружия.

Украдкой наблюдаю, как Ронан уминает остатки своей еды. Он ест так, будто несколько лет блуждал по пустынному острову, где держался только на размоченной древесине. Не помню, чтобы раньше у него был такой волчий аппетит. С другой стороны, не то чтобы мы много рассиживались за едой, когда были вместе.

То, чем мы занимались, сжигало гораздо больше калорий.

– У тебя снова покраснело лицо. Какие-то проблемы с кожей?

– Заткнись, Ронан.

– Заставь меня.

– Не искушай меня. У нас в подсобке лежит бензопила с твоим именем.

Закончив поглощать свое блюдо, он откидывается на диване, берет салфетку и вытирает ею рот и пальцы. Потом хватает свежую «Маргариту» и взмахивает ей, словно накладывает заклятье.

– Значит, ты не замужем, живешь не в Лос-Анджелесе, у тебя степень по жукам, дочь, которая совершенно точно не моя, а труп твоей бабушки пропал. Что еще новенького?

Мне нравится его раздражение. Это ставит нас в равные условия.

Я тепло и добродушно улыбаюсь:

– Ты вроде исчерпывающе все резюмировал.

Его глаза сверкают яростью, а тон становится вызывающим:

– Никаких забавных историй из университета, чтобы меня развлечь? Никаких милых подробностей про твоего замечательного жениха?

Если я расслабляюсь тем сильнее, чем больше он злится, то он расслабляется, когда злюсь я. Мы два противоположных конца двуручной пилы, две стороны одной медали. Если мы когда-нибудь встретимся посередине и оба окажемся счастливы, то все известные галактики, скорее всего, взорвутся.

– Про Эзру? О, да особо нечего рассказывать. – Я рассеянно рассматриваю свои ногти. – Кроме того, что он высокообразован, невероятно умен, финансово независим и является одним из самых выдающихся исследователей в своей области.

– Ты же говорила, что он глазной хирург. И тут он внезапно ученый?

– Я сказала, что отец Беа глазной хирург.

– То есть это другой счастливчик, который не отец Беа? Наверное, тяжело за всем уследить.

Я выдавливаю улыбку и с невозмутимым лицом отвечаю:

– Я использую приложение, и с ним гораздо проще. Я упоминала, что Эзра финансово независим?

– Да. Упоминала.

– Потому что так и есть. Все благодаря патентам на его изобретения. А еще разумным инвестициям. Он вырос в небогатой семье, как и я. Никто ничего ему не преподносил на блюдечке с голубой каемочкой.

Ронан глядит на меня, поджав губы и раздувая ноздри:

– Похоже, у вас много общего. А комментарий про блюдечко был совершенно лишним.

Я разыгрываю недоумение и невинно хлопаю ресницами.

– О, извини! Ты переживаешь, что тебе никогда не приходилось ради чего-то трудиться или беспокоиться о деньгах, потому что ты унаследовал огромное семейное состояние?

Если он и дальше продолжит так скрипеть зубами, то скоро ему понадобится дантист.

– Продолжишь смотреть на меня своими оленьими глазами и упражняться в остроумии, увидишь, что будет, Мэйвен.

От его низкого, угрожающего тона у меня дрожь пробегает по телу. Это чистый адреналин, «бей или беги». Я годами не чувствовала себя настолько живой. У меня из груди вырывается звонкий смех.

– А теперь ты смеешься! Тебе нравится видеть меня несчастным, да?

– Нет, мне нравится делать тебя несчастным. Видеть тебя несчастным – это просто вишенка на торте. Хочу попробовать чили рельено.

Я тянусь через стол и демонстративно оттяпываю добрый кусок его еды. Жуя, как лошадь, я издаю звуки наслаждения и проглатываю комок абсолютно чудовищного запанированного перца поблано. Он польстил ему, назвав приправленным картоном. По вкусу похоже на старую подошву.

– Просто изумительно! Тебе не понравилось? Странно. Видимо, твои вкусовые рецепторы уже убиты всей этой соленой икрой, которую вы, богатеи, едите.

На подбородке Ронана дергается мускул. Он сам будто еле сдерживается, чтобы не лопнуть по швам. Ронан не переносит, когда его задевают по поводу богатства его семьи – этой слабостью я пользовалась множество раз.

– Я в жизни не ел икру.

– Нет, ел. Я отчетливо помню, как ты слизнул огромный черный сгусток с блина и запустил его через всю комнату, так что твой обслюнявленный блин прилип прямо к моему лбу.

Он фыркает:

– Ты выдумываешь. Такого не было.

– Рождественская вечеринка у родителей Шелли Смит, седьмой класс.

Он на минуту задумывается, но потом все же извлекает это воспоминание из пыльного старого заржавевшего шкафа в своей голове:

– О. Да, вспомнил.

– А помнишь, как все покатились со смеху? Помнишь, как я убежала, сгорая от стыда?

– Я помню, как пошел за тобой, чтобы извиниться и объяснить, что целился в этого дурака Тима Барнса, который приставал к тебе, но ты пропала. Я еще час бродил по району, пытаясь тебя найти.

Я недоверчиво качаю головой:

– Гладко стелешь, да жестко спать.

– Веришь или нет, но это правда.

– С каких пор ты начал говорить правду? Не думала, что ты на это способен.

– Как и ты не способна вспомнить ничего, кроме плохого, что между нами было.

– Все, что между нами было, более слабую женщину просто убило бы. Расскажи лучше, какие у тебя еще мысли про мою бабушку?

Он проводит языком по зубам, раздумывая, стоит ли позволять мне так просто менять тему разговора.

Подозреваю, это одна из причин, почему я его вообще привлекла. Мужчины, преуспевающие во всем и ожидающие к себе почтительного отношения, находят сильных женщин либо отталкивающими, либо неотразимыми.

Он делает большой глоток «Маргариты» и уступает.

– От чего именно она умерла?

– А какое это имеет значение?

– Просто она вроде была совершенно здорово и тут – вдруг – умерла.

– Ей было девяносто три. В этом возрасте, если ты просыпаешься с утра, это уже для всех большой сюрприз. К тому же откуда ты знаешь, что она была здорова? Мы не сообщаем о состоянии нашего здоровья по местным новостям.

– Я видел, как она выходила из магазина хозтоваров за несколько дней до смерти. На самом деле, я в нее врезался. Она зашипела на меня, как кошка.

Представив эту картину, я улыбаюсь.

Бабушкина ненависть к Крофтам была почти так же широко известна, как целебные чаи из сухих трав и кореньев, которые она продавала для лечения различных недугов. Те, кому хватало отваги преодолеть изрытую колдобинами грязную дорогу до поместья Блэкторн, возвращались оттуда с аккуратными бумажными свертками, полными сокровищ, которые после заварки в горячей воде исцеляли от всего, от газов до подагры.

За эту привилегию дорого платили, но бабушкины чаи никогда не подводили, так что к ней продолжали ходить.

– У нее был сердечный приступ или что-то в этом духе?

Я приподнимаю бровь:

– Твои шпионы тебе не доложили?

– У меня нет шпионов. У меня есть люди на зарплате, которые держат меня в курсе важных событий.

– Это буквальное определение шпионов.

Он шумно выдыхает через нос и продолжает:

– В общем, мне сказали, что вскрытия не было. Твоя Эзме просто однажды утром позвонила в похоронное бюро и сказала: «Эй, нам тут надо похоронить мертвое тело. Приезжайте и забирайте».

– Она так не говорила.

– Я перефразировал. Так от чего она умерла?

– Может, после того, как она увидела тебя с такого близкого расстояния, в ее теле запустилась цепная реакция и все органы отказали один за другим. Если честно, это самое логичное объяснение.

– Мы можем хоть секунду поговорить серьезно?

– А я серьезно. Я чувствую, как мои почки скукоживаются, как изюмины, пока мы с тобой разговариваем.

Он сердито на меня смотрит, а я мило улыбаюсь. Я так страшно не веселилась уже очень давно.

– Мне кажется, это твое сердце скукоживается. Я веду к тому, что она была здоровой как бык, твои тетки отказались от вскрытия, а ее тело загадочным образом пропало в тот день, когда ее должны были похоронить.

Я непонимающе хмурю брови:

– И к чему ты ведешь?

– Может, Лоринда на самом деле не умерла?

Я жду финального вывода. Поскольку его так и не озвучивают, спрашиваю:

– Ты серьезно? Ты считаешь, моя бабушка инсценировала собственную смерть?

– Может быть.

– И какие у нее для этого могли быть причины?

Он пожимает плечами:

– Такие же, как у остальных. Выплата по страховке. Назойливые кредиторы. Желание начать новую жизнь где-нибудь в другом месте.

Я сухим тоном замечаю:

– Да, ведь девяностотрехлетняя женщина ждет не дождется, когда убежит на Таити за увлекательными приключениями под новым именем.

– Я просто говорю о возможных вариантах.

– Твоя неминуемая смерть от моих рук – тоже возможный вариант.

– Интересно, что ты до сих пор не сказала, от чего она умерла.

– Это неинтересно, и это не твое собачье дело. Но одно я тебе скажу. Блэкторнам не делают вскрытия.

Когда он с сомнением на меня смотрит, я продолжаю, хотя с большей охотой пихнула бы остатки резинового чили рельено прямо в его безупречные зубы.

– Это семейная традиция. С нашими телами ничего не позволено делать после смерти. Их сохраняют в естественном состоянии и хоронят в биоразлагаемых гробах, чтобы распадающаяся материя могла кормить червей. Цикл жизни, и все такое. Так что в отказе от вскрытия нет ничего удивительного. Что это у тебя за омерзительное выражение на лице?

– Если ей не делали вскрытие, то, полагаю, ее и не бальзамировали?

– Нет. И?

– И сколько времени прошло с ее смерти до прощания?

– Шесть дней, кажется. А что?

Поблескивая бледными глазами, он смотрит на меня:

– Ты ученый с большими мозгами. Так что это ты мне скажи, что происходит с незаконсервированным телом через неделю после смерти.

Резкое осознание – как пощечина.

Он прав.

Труп начинает разлагаться сразу после того, как все процессы в организме прекращаются. Если его оставить нетронутым, комнатные и мясные мухи отложат яйца в районе естественных телесных отверстий, и они вылупятся через двадцать четыре часа. Через три дня все внутренние органы сгниют. Через несколько дней тело раздуется, а изо рта и носа потечет кровавая пена. Вследствие размножения бактерий и гниения тканей возникнет сильный неприятный запах.

На шестой день после кончины моя бабушка должна была представлять собой весьма эффектную картину тления.

А вместо этого она выглядела в точности так же, как и всегда. Устрашающей и яростной, но никак не разлагающейся.

Ронан кисло произносит:

– Посмотрите-ка, как крутятся эти шестеренки. В следующий раз найди способ сообщить мне о том, что я прав, не проглатывая язык.

– Мне нужно возвращаться домой. Спасибо за ланч.

Он кривит губы:

– Я не говорил, что угощаю.

– Ты всегда был джентльменом. Увидимся, Скрудж.

Поднявшись с дивана, я спешу к выходу из ресторана, а в моем мозгу роятся вопросы. Я машинально хватаю зонтик со стойки, где его оставила. Когда я открываю тяжелую деревянную дверь, моим глазам требуется несколько секунд, чтобы после искусственного яркого света в помещении привыкнуть к серости улицы. Задумавшись, я угрюмо стою на месте, вокруг льет дождь, но тут кто-то хватает меня сзади.

– Осторожно!

Ронан дергает меня за руку, разворачивает и прижимает к себе в тот самый момент, когда огромный кусок бетона падает с неба и разбивается об асфальт в том самом месте, где только что стояла я.

XIII. Мэйвен

Прильнув к Ронану с колотящимся сердцем и подступающим к горлу пульсом, я смотрю на кратер в тротуаре.

Глыба бетона просто огромная. От нее аж до самой площади разлетелся щебень. Несмотря на дождь, над обломками поднимается пыль. Выглядит так, будто упала небольшая бомба.

– Ты в порядке?

Шокированно моргая, я заглядываю Ронану в глаза:

– Что случилось?

– Часть фасада здания отвалилась и чуть тебя не убила.

Он так пристально на меня смотрит, что я теряюсь. У него строгое лицо, челюсти сжаты, а глаза... их нельзя описать иначе, кроме как испуганными.

Видимо, в том адобо было что-то не то. Если я считаю, что Ронан Крофт может бояться за меня, я точно получила пищевое отравление.

– Все нормально.

– Ты уверена?

Он проводит быструю визуальную инвентаризацию: нет ли где крови, не отсутствуют ли конечности.

– Ронан.

– Да?

– Спасибо, что увел меня от опасности.

– Спас тебе жизнь, ты хочешь сказать.

– Я не договорила. Спасибо, что увел меня от опасности, а теперь отпусти. Мне очень некомфортно.

Его хватка остается железобетонной. Его взгляд из встревоженного становится пылающим.

– А с чего это тебе некомфортно?

– Потому что я испытываю к тебе интенсивную неприязнь.

– Уже не ненависть? У нас прогресс. А может, тебе некомфортно еще по какой-то причине? Хм... Что бы это могло быть?

– Что бы ты сейчас ни конструировал в своем заклинившем неокортексе – это неверно.

– Знаешь, что мне кажется интересным?

– Помимо того, как я до сих пор тебя не расчленила и не раскидала части тела по канавам?

– Помимо. Как тебе хватило хладнокровия не выпустить из рук зонтик. – Он наклоняет голову и горячо шепчет мне в ухо: – А еще как ты не переставая пялишься на мой рот.

Я вздыхаю, и аромат его кожи вторгается в мой нос. Он проникает мне в голову и поднимает тысячи старых призраков из могил. Воспоминания о нашем совместном прошлом накатывают на меня со всеми живописными подробностями, и я дрожу.

Как будто это было вчера, я вспоминаю жар, страсть, судорожный пыл, наши жадные руки и губы и как нам всегда приходилось быть тихими, потому что каждое мгновение было краденым. Секретным.

Запретным.

Когда я, забывшись, стонала от удовольствия, он прикрывал мне рот рукой, чтобы заглушить звуки. Когда он выкрикивал мое имя, я шипела на него, чтобы нас никто не услышал. Только когда мы были на заднем сиденье его машины, мы могли полностью дать себе волю, потому что останавливались в глубоком лесу, на темной дороге, где нас могли услышать только воющие волки и ветер.

В одну из таких ночей я была очень близка к тому, чтобы сказать, как сильно его люблю. Эти слова уже крутились на кончике моего языка, а потом он посмотрел на часы и сказал, что ему завтра рано вставать на футбольную тренировку, и я проглотила свое признание навечно.

Он все еще был во мне, когда сказал, что ему пора.

Мои крики удовольствия еще отдавались в запотевших окнах.

Я отталкиваю его и делаю шаг назад, едва не выколов ему глаз зонтиком. Он уворачивается как раз вовремя:

– Все такая же сильная.

– Вовсе нет. Я гораздо сильнее, чем была в семнадцать. И поблагодарить за это нужно тебя.

– Ты злишься.

Он ждет объяснений, но он их не получит. Я перестала объясняться с ним с того дня, когда сообщила о своей беременности, а его лицо скисло, как испорченное молоко.

С этой болью не сравнится ничто на земле.

Это ужас, стыд, унижение, отверженность, тоска, разочарованность и брошенность в одном флаконе. Когда женщину заставляет чувствовать себя никчемной мужчина, в руках которого находится ее сердце, она либо рассыпается на тысячу осколков и уже никогда не оправляется, либо наращивает на своей ране ороговевший слой, чтобы выжить.

В моем случае я нарастила себе целые стальные доспехи.

Отрастила крепость, выстроенную из железа.

У меня болит в груди, и я отхожу от него. Из глубины ресторана выбегает официантка, а за ней – мальчик-посудомойка в заляпанном белом фартуке.

– Что случилось? Черт побери! – Парень смотрит на кучу под нашими ногами, а потом изумленно глядит на крышу.

Когда Ронан оборачивается и заговаривает с ним, я пользуюсь возможностью и убегаю. Я лечу сквозь дождь и не останавливаюсь, пока не оказываюсь у дома.

Запыхавшись, я бросаю мокрый зонт на стойку рядом с дверью и скидываю грязные ботинки. Достаю из кармана мобильный и нахожу в интернете телефон бюро Андерсона. Набираю номер из списка и нетерпеливо стучу ногой, пока трубку не берет женщина.

– «Похоронное бюро Андерсона», чем могу помочь?

– Да, это Мэйвен Блэкторн. Позовите мистера Андерсона, пожалуйста.

Следует долгая пауза.

– Эм, мистер Андерсон в данный момент недоступен. Могу я передать сообщение?

– Конечно! Передайте, что, если он сейчас же мне не ответит, я обзвоню все новостные каналы, какие найду, и расскажу им про то, как обнаженное тело моей бабушки украли через окно его заведения. Он по-прежнему недоступен?

Она вежливо кашляет:

– Одну минуту.

Секунд тридцать мне в уши льется механическая веселенькая музыка, а потом с той стороны снова отвечают.

– Здравствуйте, мисс Блэкторн.

У мистера Андерсона такой голос, будто он сам сейчас предпочел бы быть мертв, чем разговаривать со мной.

Отлично. Так ему и надо за то, что потерял тело моей бабушки.

– Уверена, вы сейчас заняты планированием своего побега в Аргентину, но у меня к вам вопрос. Мою бабушку ведь не бальзамировали, верно?

– Да, верно.

– Тогда как она осталась такой свежей между днем смерти и прощанием?

Он долго не отвечает: похоже, раздумывает, не вопрос ли это с подвохом. А потом робко говорит:

– Ее заморозили?

– Это предположение или ответ?

– Извините. Это ответ. Я просто не очень понимаю смысл вопроса.

– Смысл не имеет значения, что вы имеете в виду под «заморозили»?

– Это стандартная похоронная процедура. Если не производится химического консервирования, мы храним останки покойного при двух градусах Цельсия. Так мы можем держать их до погребения три-четыре недели, если семья покойного живет далеко или есть еще какие-то факторы, в силу которых церемония откладывается.

Заморозка. Конечно. Тугой узел у меня внутри ослабевает.

– Спасибо, мистер Андерсон. Позвоните, как только у вас будет какая-нибудь новая информация.

Я кладу трубку и поднимаюсь наверх к Беа. Она в моей комнате, лежит на кровати с Луной, свернувшейся у нее на животе.

Сняв пальто, я бросаю его на спинку стула у стола:

– Привет, милая. Ты чего-нибудь поела?

– Тосты с черничным джемом. Луна говорит, что нам нужно сюда переехать.

Я с веселым любопытством присаживаюсь на край кровати и приглаживаю рукой ее непослушные рыжие локоны.

– Решили поспать? У вас с ней тут очень уютно.

– Я думаю сходить познакомиться с той рыжей лисой.

– Рыжей лисой?

Она смотрит в окно.

– Ну, которая сидит на белой скамейке вон под теми деревьями. Она приходит с того дня, как мы приехали. Мне кажется, она хочет мне что-то сказать.

Я поднимаюсь и выглядываю в окно. В правой части двора границы территории обозначаются дикими зарослями бирючины. А поодаль возвышается небольшая роща березок, окружающая комплект кованой садовой мебели, которая когда-то была выкрашена в белый, но потом заржавела от времени: круглый стол и два витых стула по бокам.

Посреди кованой скамейки, стоящей неподалеку, сидит огромная черно-рыжая лисица.

Шубка у нее ржаво-оранжевого цвета, а хвост пышным языком пламени свернут у черных стройных лап. Ее грудка – цвета густых сливок, а глаза – ярко-золотые, словно закат.

Свозь оконное стекло и дождь наши взгляды встречаются. Острые белые клыки зверька поблескивают, как будто она улыбается.

На скамейку, где сейчас сидит лиса, раньше каждый вечер опускалась бабушка, чтобы выкурить свою трубочку табаку и поглядеть на звезды.

Лиса смотрит на меня еще мгновение, а потом разворачивается и исчезает под изгородью.

Я отмахиваюсь от странного незваного чувства, будто нечто важное находится за пределами моего понимания, и отворачиваюсь от окна с видом на двор.

– Там нет лисы, Беа. Но если увидишь ее снова, держись подальше. Их называют дикими животными не без причины.

Луна просыпается, потягивается и спрыгивает с колен Беа на пол. Она горделиво выходит из комнаты, подняв нос и изогнув хвост.

– Могу я задать тебе вопрос?

– Конечно.

– Почему Кью не разговаривает?

Бабушка однажды рассказала мне, что он когда-то давно был известным оперным певцом, который продал свой голос дьяволу в обмен на бессмертие, но я совершенно точно не собираюсь ей этого рассказывать.

– Не знаю, милая. Это тебя беспокоит?

Она пожимает плечами.

– Нет. Просто интересно. Приятно, когда кто-то просто слушает. – Тут она зевает. – Может, я правда посплю. Мне как-то сонно.

– Ладно. Я буду внизу, если проснешься.

Она встает с кровати и идет в ванную. Я смотрю, как она тянется за маленьким белым контейнером у крана на раковине. Она открывает два круглых отделения, наливает туда раствор из стоящей рядом пластиковой бутылочки, а потом аккуратно вынимает цветную зеленую контактную линзу из левого глаза и кладет ее в жидкость. Ту же процедуру она проделывает с правым глазом.

Она поднимает на меня взгляд и улыбается.

Глаза моей дочери смотрят на меня, отражаясь в зеркале ванной, и они того же необыкновенного оттенка самого бледного льда, как и у того мальчика, который бросил нас много лет назад.

XIV. Ронан

На воскресных ужинах с моей семьей так же весело, как в камере пыток, где тебе загоняют осколки стекла под ногти.

– Еще вина, сэр?

– Да. И пусть оно не заканчивается.

Я говорю резко, но отлично вышколенный лакей знает, что лучше не реагировать. Он умело наполняет хрустальный кубок любимым вином отца – французским бургундским такого безупречного происхождения, каким жаждал бы наделить свое генеалогическое древо он сам.

К сожалению, класс за деньги не купишь. Крофты богаты, но наше богатство было приобретено тем же путем, каким их приобретали наши предки, бароны-разбойники из девятнадцатого века.

Не самыми чистоплотными методами.

Лакей молча скрывается у стены с деревянными панелями, где выстроились остальные слуги: все они одеты в униформу, стоят прямо, как штыки, и смотрят в пустоту над нашими головами.

Такой претенциозный облик нашей домашней прислуге придала моя мачеха. Это очень далеко отстоит от скромной зари ее жизни в Детройте, где она работала официанткой в забегаловке, когда познакомилась с моим отцом.

Он недавно овдовел и приехал в командировку на конференцию фармацевтов. Она только выпустилась из косметологической школы. Они в один голос утверждают, что это была любовь с первого взгляда.

Это определенно было что-то с первого взгляда, но я уверен, что любовь к этому не имеет никакого отношения.

Не то чтобы из них вышла плохая пара, нет: два человека, настолько помешанные на деньгах, вполне могут жить долго и счастливо вместе... Если только у них не закончатся наличные. Я много приятных часов провел в мечтах о хаосе, который может наступить, если я сделаю что-то подрывное и акции нашей компании пойдут ко дну.

Например, женюсь на Мэйвен Блэкторн.

Она, конечно, не верит в брак. У мужчины больше шансов быть расплющенным астероидом, чем получить от женщины Блэкторн согласие стать его женой.

Но если бы она каким-то чудом его дала, то я бы стал отрезанным ломтем для своей семьи. Ненависть моего отца к Блэкторнам граничит с патологией.

Почти каждый день перед моим уходом в школу он предупреждал меня держаться подальше от Мэйвен. Он каким-то странным образом выделял ее среди остальной родни как объект особой брезгливости. Я никогда не понимал эту одержимость, но его уроки не прошли даром.

Я не могу осуждать ее за недоверие и злобу по отношению ко мне. Я это заслужил.

Теребя жирную нитку таитянского жемчуга на шее, моя мачеха смотрит на меня с очевидным раздражением:

– Ронан, хватит хмуриться. Ты выглядишь как маньяк-убийца.

– Может, так и есть.

Отец отвлекается от говядины по-бургундски и бросает на меня острый взгляд. Не увидев на моем лице никаких эмоций, он удовлетворенно возвращается к еде.

В этой семье считается приемлемым, если ты кого-то убил. Только не надо делать из этого драму.

Несколько долгих, мучительных минут в столовой царит тишина, пока отец не доедает свой ужин и не поднимает бокал. Ему нельзя пить алкоголь с антибиотиками, которые он принимает из-за поклеванного птицами глаза, но указания врачей никогда его не останавливали.

Бог собственной персоной может спуститься на землю в своей огненной колеснице, и мой отец пошлет его дальше играть со своими херувимчиками.

– Я полагаю, ты слышал, что Мэй Блэкторн вернулась домой на похороны бабушки.

Я удивлен, что он так долго не поднимал эту тему, но поскольку это был не вопрос, я не даю никакого ответа. Вместо этого я накалываю на вилку кусок говядины.

Не впечатлившись моим молчанием, отец продолжает:

– Я видел ее на прощании у Андерсона. Едва узнал. Угольно-черные волосы намертво затянуты в диковинную косичку, а лицо может напугать чудовище Франкенштейна.

Я унимаю гневную дрожь, прежде чем сказать:

– Она никогда не была уродливой.

– Нет, не была. Она по-прежнему очень привлекательна, как и все остальные эти безумные женщины. Я имел в виду ее выражение лица. Если бы взгляд мог убить, я б уже был глубоко под землей.

– Ну, жаль, что не может.

– Ронан! Будь поласковее с отцом!

– Я буду с ним ласков, когда он это заслужит, Диана.

– Сколько раз я просила называть меня мамой?

– Вероятно, столько же, сколько раз я отказывался.

Отец прикрикивает на нас:

– Замолчите, оба! И не повышай голос, Диана. Это неприлично.

Ей не хватает смелости ему возразить, так что вместо этого она бросает на меня враждебный взгляд.

Но он не сравнится с теми убийственными взорами, которыми щеголяет Мэйвен. Особенно когда смотрит на меня. Мне иногда кажется, что она тренируется перед зеркалом, чтобы довести их до совершенства.

Отец нетерпеливо машет лакею, чтобы тот налил еще вина. Когда его кубок снова наполняется, он со вкусом из него лакает, пока наконец мощно и громко не рыгает.

– Элайджа, серьезно?

Дражайшая мачеха прикидывается оскорбленной, но на самом деле я знаю, что втайне ей нравится, когда он ведет себя как скот. Это немного уравновешивает ее собственные светские оплошности, которые она совершает регулярно.

Она до сих пор произносит «Версаче» как «Варсайзе». Когда она проделывает это в компании своих светских утонченных подруг, а они закатывают глаза за ее спиной, меня охватывает безграничное довольство.

Такие мелочи помогают мне двигаться дальше.

– А что насчет Эзме и Давины? Как они поживают?

Отец насупливается при упоминании этих имен, как я и ожидал:

– Вероятно, ты мог бы догадаться, что я не справлялся об их здоровье.

Я пожевываю бархатистую морковку, вспоминая грозовые изумрудные глаза Мэйвен. Глаза ее дочери светлее и ярче – они настолько насыщенного зеленого цвета, что выглядят почти искусственно. Но, наверное, это настройки фильтров камеры.

Наверное.

– Нет? Почему нет?

– Не будь дурачком, сын, ты прекрасно знаешь почему. Я пошел на прощание с Лориндой только ради того, чтобы переговорить с глазу на глаз с сумасшедшими сестрами, ведь я знаю, за ворота своего ведьминского особняка они меня никогда не пустят.

– А зачем тебе говорить с ними с глазу на глаз?

Отец смотрит на меня так, будто воспитал недоумка:

– А ты видишь эту повязку на моем лице, или у тебя ухудшилось зрение с нашей последней встречи за ужином?

Я знаю все про нападение воронов, потому что я знаю все, что происходит в этом городе, но это мои дела, не его.

– А что случилось?

– На меня навели порчу, вот что!

Мое внимание привлекает тихое хихиканье в противоположном конце стола. Это мой десятилетний единокровный брат, Огюст – милый мальчик с россыпью веснушек на носу, слишком большой для его тела головой и чувствительной натурой, которую родители наверняка обратят в патологию.

Я называю его Огги, потому что Диана сразу делает такое лицо, будто у нее аневризма. Я чуть не забыл, что он тут сидит.

Диана тянется к нему и треплет по голове, пока папа продолжает:

– Я потребовал, чтобы они угомонили их, но ты знаешь этих женщин. Упертые, как кошки. Ты говоришь им что-то сделать, а они назло тебе делают ровно наоборот.

– Может, если бы ты попросил вежливо, то получил бы другую реакцию.

– А может, если бы с неба сыпались золотые монеты, мир бы стал более приятным местом. Но уж как есть. Огюст, сядь прямо! Ты похож на горгулью.

– А что такое горгулья?

– Это мерзкая штука, которой ты быть не хочешь.

Диана мурлычет:

– Типа Блэкторнов, милый. Слушайся отца.

Я поднимаю свой бокал. Лакей его наполняет. Я снова его опустошаю, мечтая, как похищу Мэйвен и привяжу ее к своей кровати.

Что бы я хотел с ней сделать! Всевозможные восхитительные гадости! Каждый раз, когда я ее вижу, у меня твердеет член, а зубы чешутся, желая вонзиться в ее кожу. Интересно, она помнит, какой у нас был потрясающий секс, или она списывает это на временное помешательство?

– Ты меня слушаешь? Ронан, прием!

– Конечно, я слушаю. Я впитываю каждое твое слово.

Диана вздыхает:

– Серьезно, Элайджа, как ты можешь позволять ему так неуважительно с тобой разговаривать?

– Это было не неуважение. Это был сарказм. Слышала о сарказме, а, Диана? Наверное, нет. Сатирический талант – явно не твое сильное место.

– Элайджа! Ты позволишь ему так мне грубить?

Он смеряет ее ледяным мертвым взглядом единственным здоровым глазом.

Она сжимает губы и жемчуга и смотрит себе под ноги.

Попытайся отец так же приструнить Мэйвен Блэкторн, у него бы уже вилка торчала из глазного яблока.

Представив, как он орет, пока у него из башки хлещет кровь, я улыбаюсь. А потом вспоминаю о помолвке Мэйвен и снова мрачнею.

Она точно лжет. Блэкторны не вступают в брак. Насколько я могу судить, они вообще никогда не делают, чего не хотят.

Я завидую этой свободе. Пусть весь город боится и чурается их, но они хотя бы не живут в золотой клетке, как я.

Имя Крофтов, состояние Крофтов, положение Крофтов в обществе... все это душит меня. Эта подушка была прижата к моему лицу, сколько я себя помню. Перекрывала мне кислород.

Быть Крофтом – это проклятие.

Неудивительно, что самоуничтожение столь распространено среди нашей родни. Жизнь слишком коротка, чтобы проводить ее в страданиях.

Я улавливаю самое окончание муторных рассуждений отца:

– ...и дом Кэмпбеллов. Начальник пожарной службы сказал, что они не нашли причину возгорания. Подозрительно, если спросите меня. Сначала Мэй ни с того ни с сего возвращается в город, а на следующий день их дом сгорает дотла? Это чудо, что никто не пострадал. Никогда не забуду тот день, когда она прокляла Бекку. Ты помнишь, Ронан? Прямо здесь, на глазах у всех, на зимнем карнавале. «Желаю, чтобы ты стала та-кой же уродливой снаружи, как и внутри!» – Он посмеивается. – Да уж, прилипло к ней это намертво.

– Я не понимаю, почему ты не можешь попросить их арестовать, – говорит по-прежнему надувшаяся Диана.

Отец меланхолично произносит:

– Боюсь, для этого уже лет двести как поздновато.

– Но им не должно сходить это с рук! Творят, что вздумается! Раскидываются своей порчей направо и налево, кошмарят людей!

– Просто береги от них Огюста, ладно, Диана? Это шайка психопаток-мужененавистниц.

– Они не ненавидят мужчин. Они ненавидят, когда их держат на поводке. Не всех женщин можно купить. – Я выразительно смотрю в сторону мачехи.

Отец вздыхает:

– Не задирай ее, сынок.

Взвинченная, закипающая Диана швыряет салфетку на тарелку и встает.

– Я не обязана сидеть здесь и терпеть это. Огюст, пойдем.

Огюст слезает со своего стула и безропотно берет мать за протянутую руку.

– Пока, Ронан.

– Пока, Огги. Скоро увидимся, пацан.

Он улыбается:

– Ладно.

Как только они выходят, отец приказывает лакею оставить вино и выметаться. Остальных слуг он тоже прогоняет, похлопывая в ладоши, чтобы они поспешили. Когда все уходят, он несколько минут допрашивает меня по поводу ситуации в компании.

Это давно знакомый мне ритуальный танец. Я отлично знаю свою роль. Хотя бразды правления больше не у него в руках, он все равно хочет чувствовать, будто участвует в делах. Будто он ценен. Я улавливаю в нем образ будущего себя, как через много лет я буду задавать своему сыну те же вопросы.

Эти размышления приводят меня туда же, куда я возвращался уже тысячи раз. А именно, к нашему с Мэйвен ребенку.

Которого она, по ее словам, потеряла.

Хотя на фотографии ее дочери, которую она мне предоставила, не заметно никаких отличительных черт или породы моей семьи, но что-то во взгляде, с которым она смотрела в камеру, показалось мне смутно знакомым. Улыбка отсутствует, голова слегка отвернута, взгляд настороженный – как будто она не хотела, чтобы ее снимали.

Точно такое же выражение на всех фотографиях и у меня.

И поэтому мне нужно выяснить все, что только возможно, об этом глазном хирурге из Лос-Анджелеса, про которого говорила Мэйвен: докторе Бретте Латтманне. Конечно, я уже поискал его в интернете и чересчур долго рассматривал снимок с его портретом на главной странице клиники.

Беа не его. В этом я уверен. А если она моя... Остается только одно.

Как любит говорить мой отец, все хвосты нужно подчистить.

– Как работа над новым серумом? Есть прогресс?

Я с трудом возвращаюсь обратно к действительности:

– Он лучше, чем его предшественники, но все еще неэффективен. А еще он по-прежнему ужасно дорог в производстве.

– Ты знаешь, цена не важна, – ворчит он.

– А еще ингредиенты не так легко раздобыть.

– Мне не нужны оправдания, сынок. Мы ищем лекарство поколениями! Это единственная причина, почему этот чертов бизнес вообще был создан. Но ты близок, я чувствую.

– У Огги уже есть какие-нибудь симптомы?

Он качает головой.

Болезнь поражает Крофтов только по мужской линии. Поскольку обычно она проявляется при переходе во взрослый возраст, у Огги еще есть время, но немного.

Нужно найти лекарство до того, как для него станет слишком поздно.

– И ты до сих пор не сказал Диане?

Вместо того чтобы ответить сразу, отец долго всматривается в свой бокал бургундского, такого же насыщенного и темного цвета, как засохшая кровь.

– Нет, – наконец говорит он тихим голосом. – Она этого не вынесет.

Как не вынесла моя мать.

Она повесилась, когда мне было всего тринадцать.

В ее смерти я виню только его. Он столько всего мог сделать, чтобы предотвратить такой исход, но решил не предпринимать ничего. Никакого плана. Никаких предосторожностей. Никаких даже элементарнейших мер безопасности.

Ведь, как знает каждый ученый, природа не терпит пустоты. Любой вакуум должен быть заполнен.

В нашем случае монстрами.

Я запускаю пятерню в волосы и опрокидываю остатки своего бургундского, а потом отодвигаюсь на стуле и встаю.

– Мне пора.

Отец кивает, не взглянув на меня. Я обхожу стол с дальнего конца и уже собираюсь уходить, когда он окликает меня по имени.

Я останавливаюсь, разворачиваюсь и смотрю на него.

– Будь осторожен, сынок. И держись подальше от Мэй Блэкторн. Эта девчонка опасна.

– Просто любопытно: ты мне чего-то о ней недоговариваешь?

Вздрогнув, он отрывается от созерцания своего вина:

– Что?

– Ты всегда особенно обращал внимание на то, чтобы я держался подальше от Мэйвен. Конкретно от нее, не от остальной семьи. Ты знаешь что-то, чего не знаю я?

– Нет, – отрезает он и возвращается обратно к вину, заканчивая разговор.

Меня это не убеждает, и я еще какое-то время присматриваюсь к нему. Но я знаю, что ничего больше из него не вытяну, так что просто ухожу в ночь, прогуляться под расчистившимися грозовыми облаками и бледнеющей прибывающей луной.

Взгромоздившаяся на голые ветви клена во дворе стая воронов наблюдает за моим уходом.

XV. Мэйвен

Этой ночью мне снится, что я умираю.

Уже далеко за полночь, на улице стоит жгучий мороз. Я привязана веревкой к столбу, возвышающемуся над огромным кострищем посреди городской площади. Вокруг собралась улюлюкающая толпа. Я одета в лохмотья, все тело болит от синяков и ран после избиений и пыток, и я плююсь проклятиями во враждебные лица.

Вперед выходит человек с факелом и зажигает огонь. Дым щиплет мне нос и жжет глотку, я закашливаюсь и хватаю ртом воздух.

А потом хворост разгорается в пламя.

Я смотрю на свои ноги: кожа покрывается волдырями, чернеет и сходит. Пока сгорает верхний слой, все мышцы сводит судорогой, суставы распухают и трескаются, а легкие наполняются кровью. Боль невыносима.

Хохот и злобные обзывательства доносятся до меня сквозь рев ада. Когда пламя достигает шеи и огонь перекидывается на волосы, смех толпы переходит в ликование.

Мужчина, который поджег костер, стоит в стороне и ухмыляется. Хотя его губы не двигаются, я слышу его голос у себя в голове.

– Ворожеи не оставляй в живых ^[3].

Последнее, что я вижу, прежде чем все вокруг темнеет, – это его безжалостные бледно-голубые глаза.

Я просыпаюсь с раскалывающейся головой и очередным кровотечением – еще сильнее предыдущего. Наволочка залита кровью. Я снимаю ее с подушки и кладу в раковину под холодную воду, а сама вытираю лицо салфетками и пытаюсь остановить кровь. Как только у меня получается, я одеваюсь и с заспанными глазами и тяжелой головой спускаюсь вниз, где обнаруживаю Кью и Беа, склонившихся над учебником.

– Всем доброе утро. Чем занимаетесь?

– Кью объясняет мне последовательность Фибоначчи.

Я уже собираюсь спросить, где тетки, когда хлопает входная дверь и они влетают на кухню.

– Вы не поверите. Похоронное бюро Андерсона закрыли!

Я застываю, не успев дотянуться до чайника:

– Закрыли?

– Они все утро не отвечали на звонки, так что мы решили сами туда дойти и разузнать про маму. Там не было ни души, все двери заперты, но на входе висела большая табличка с объявлением, что их закрыли по распоряжению Государственного комитета по похоронным услугам. А это значит, что до них каким-то образом дошло известие о мамином исчезновении.

Видимо, мистер Андерсон не связался с Ронаном вовремя, и он исполнил свою угрозу уничтожить его бизнес. Поразительно, какой властью обладают Крофты.

Хотя не стоит удивляться. Грязные лапы большой фармы всегда по локоть в карманах у политиков. А «Крофт Фармасьютикалс» велики как никогда.

Не сомневаюсь, что Ронан ждет от меня какой-то благодарности за эту услугу.

Давина ставит несколько зеленых шоперов на кухонную столешницу. Забирает у Эзме еще два, которые та ей протягивает, и начинает разбирать овощи.

– Мам, а ты знала, что последовательность Фибоначчи встречается в природе повсюду? Количество лепестков у цветка, форма раковины, узор шишек... Всякое такое.

Я наполняю свою кружку, поворачиваюсь и облокачиваюсь на столешницу.

– Математика – отличный инструмент для понимания Вселенной.

Эзме тоже наливает себе чашку чая и присаживается за стол рядом с Беа.

– Мы зашли в продуктовый по пути домой. Никогда не угадаешь, с кем мы там столкнулись!

– С кем?

Как будто собираясь выдать страшный секрет, она понижает голос и оглядывается по сторонам.

– С Ронаном Крофтом!

У меня екает сердце, но мне удается ответить ровным тоном:

– О?

Она кивает.

– Он был подозрительно вежлив. Выразил соболезнования по поводу мамы. Извинился за поведение своего отца на прощании. Мы вообще не поняли, к чему все это было.

Давина кидает через плечо:

– Да простит меня Бог, но этот мальчик вырос в настоящего красавца.

Беа морщит нос.

– Мальчишки не красивые. Они противные. Кроме тебя, Кью. Ты милый. – Она ласково ему улыбается.

Не будь я с ним так хорошо знакома, мне бы показалось, что у него увлажнились глаза.

Я делаю вид, что тема разговора меня совершенно не интересует, и смотрю в потолок.

– Я удивлена, что мистер Король Выпускного Вечера все еще живет в Солстисе. Он нигде не получил спортивную стипендию?

– Мы слышали, ему приходили предложения отовсюду, но он их отклонил, чтобы изучать бизнес в Гарварде. Как только он выпустился, он построил себе дом в западной части города и обосновался там. Такая модная современная громадина с кучей окон. Мы время от времени видим его в городе, но он никогда с нами не разговаривает. То, как он подошел к нам этим утром, просто шок.

Давина брезгливо комментирует:

– Ты бы видела, как девчонка за стойкой обомлела перед ним. Это было положительно недостойно. Беа, никогда не показывай мужчине свою заинтересованность. Это верный способ заставить себя игнорировать.

– Это же бессмыслица.

– Все отношения полов – бессмыслица. Лишь в женщинах стоит рассчитывать на определенный уровень интеллекта.

Эзме смеется:

– Тебя в мужчинах не ум интересует, дорогая сестра.

Беа на секунду задумывается:

– Не поняла?

– Она говорит о пенисах, милая.

– Не могли бы мы, пожалуйста, сменить тему?

– Секс – это совершенно естественный акт, который не должен быть окружен ореолом стыда.

– Я согласна, тетя Ди, но сейчас девять часов утра, и можно я позавтракаю прежде, чем у вас по расписанию начнется секспросвет?

Кью переворачивает страницу учебника и на что-то указывает. Беа наклоняется и читает. Я наблюдаю за ними, и меня охватывает глубочайшее ощущение меланхолии.

Именно так я и получила образование: здесь, дома, за этим самым кухонным столом. Конечно, в школу я тоже ходила, но большую часть знаний извлекла из книг типа той, которую сейчас читает Беа: одной из тысяч, рассованных по полкам по всему дому.

Как и все Блэкторны, моя мать была заядлым книголюбом. Она передала эту любовь к чтению и мне.

– Мэй? Ты в порядке?

Сморгнув капли из глаз, я выдавливаю улыбку:

– Просто вспомнила о маме. Здесь я скучаю по ней гораздо сильнее.

Беа говорит:

– А как умерла твоя мама? Ты никогда о ней не говоришь.

Теперь все смотрят на меня. Мне неприятно поднимать эту тему, так что я сажусь за стол напротив Беа и Кью и сжимаю руками чашку, отгоняя воспоминания о своем жутком сне.

– Она умерла в результате падения.

Эзме бормочет:

– Можно и так сказать.

Беа смотрит на нее с любопытством. Когда Эзме взглядом просит разрешения продолжить, я качаю головой. Все слишком запутанно, чтобы сейчас в это погружаться.

Официальной причиной был назван несчастный случай. Судмедэксперт сказал, что она оступилась и потеряла равновесие. Был декабрьский день, много льда, и эта версия была вполне правдоподобной, только они забыли включить в финальный отчет одну важную деталь.

В снегу вокруг здания нашли не только ее следы.

Еще они обнаружили колеи от кресла-каталки.

Я закрываю глаза, вспоминая последовавший за ее смертью хаос. Оставалось еще так много вопросов. Что она делала на улице посреди ночи на декабрьском морозе? Зачем она пошла в ту заброшенную, ветхую церковь?

А что самое загадочное, почему она оказалась на территории Элайджи Крофта?

Именно там нашли ее тело: на земле у старой церкви, которая в девятнадцатом веке служила персональным местом молитвы семьи Крофт, всего в четверти мили от главного дома. Полиция заявила, что она, видимо, поднялась на старую колокольню и вышла на крышу.

Разваливающуюся, неровную, крутую ледяную крышу.

Парамедики уже прибыли, когда тетям сообщили о происшествии. Им позвонил смотритель Крофтов. Он же и нашел тело, и его это так потрясло, что потом у него случился сердечный приступ и он две недели пролежал в больнице.

Когда его допрашивали по поводу следов кресла-каталки в снегу, Элайджа заявил, что в ту ночь даже не приближался к часовне. Так что эту деталь просто вымарали из финального отчета.

Но тетки видели следы собственными глазами. И какими бы могущественными ни были Крофты, они не могли стереть тот факт, что Элайджа был на месте происшествия в какой-то момент до обнаружения тела мамы.

Это подлило масла в огонь давно пылающей ненависти между Блэкторнами и Крофтами.

Я не сказала Ронану, что бабушка споткнулась на последней ступеньке лестницы и сломала шею. Эзме нашла ее утром, когда спускалась на кухню делать себе кофе.

Старые кости хрупкие, и старики ломают их постоянно, но у меня возникает чувство, что за этим стоит нечто большее, чем мне известно. Когда Беа встает и убегает с кухни за белой кошкой, я поворачиваюсь к Давине:

– А как умерла прабабушка Кледа? Я никогда не слышала эту историю.

– Ее переехала повозка с молоком, запряженная лошадьми.

– Ее затоптали? Какой ужас.

Закончив складывать продукты в холодильник, Давина споласкивает руки в раковине.

– Обе маминых сестры тоже погибли трагически. Тесе в автокатастрофе, а Персе... – Она останавливается, вспоминая.

Вместо нее продолжает Эзме:

– Она утонула в ванне, помнишь?

– А, да, как я могла это забыть? Выживаю из ума на старости лет. Да, тетя Персефона решила принять ванну, выпив слишком много вина на празднике зимнего солнцестояния.

Меня внезапно поражает неприятное осознание, что все женщины в моей семье умерли в результате несчастного случая.

А меня вчера чуть не убила тонна упавшего с неба бетона.

Я в испуге думаю про Беа.

– А что насчет матери Кледы? Как умерла она?

Эзме хмурится:

– Ты не хочешь говорить о сексе с утра пораньше, но такая зловещая тема тебе не кажется неприемлемой? Ну и приоритеты, родная.

Надеясь, что таким образом я смогу получить необходимую информацию, я весело улыбаюсь и пожимаю плечами.

Давина говорит:

– Не помню, чтобы мама упоминала об этом. Эзме, а ты знаешь?

– Если и знала, то забыла. Как думаешь, как нам теперь получать информацию, раз контору Андерсона закрыли? Мы знаем, что полиция помогать не станет. Этот новый шеф нас ненавидит.

– У меня есть несколько контактов в музее, которые могут направить меня. У некоторых наших меценатов очень хорошие связи.

Так я им говорю. А на самом деле это значит, что мне нужно пройтись в западную часть города и поискать кое-какой особняк современного вида. Несмотря на наши запутанные отношения, Ронан Крофт может быть единственным человеком, который поможет найти бабушку.

После этого я отправлюсь в местную администрацию и выясню, можно ли нарыть какие-нибудь старинные метрические записи о Блэкторнах.

Если в смертях женщин в нашем роду есть закономерность, я должна это выявить.

XVI. Мэйвен

Искать дом Ронана долго не пришлось. В городе, где исторических зданий – вагон и маленькая тележка, а дома большинства жителей представляют собой очаровательные вариации на тему викторианской или колониальной архитектуры, жилище Ронана могло бы попасть на обложу тематического выпуска «Архитектурал Дайджест», посвященного Злым Владыкам из Открытого Космоса.

Здесь так много отражающих поверхностей, что дом один в один смахивает на солнечную электростанцию. Не удивлюсь, если пилотам приходится отклоняться от курса в авиапространстве, чтобы не ослепнуть.

Нажимаю на кнопку вызова на внушительных размеров воротах и стою, пожевывая щеку и сожалея о своем решении, пока не раздается сигнал и двери не открываются.

Делаю глубокий вдох и иду по каменной дорожке. Не успеваю дойти до середины, как Ронан открывает входную дверь.

На нем выцветшие джинсы и черная футболка, готовая лопнуть на широкой груди. Ноги босые. Темные волосы спутаны. Взгляд голубых глаз пронзает насквозь.

Ужасно раздражает, что он такой красавчик. Злодеи должны отталкивать.

Он громко говорит:

– С добрым утром, прекрасная Мэйвен. Чему обязан таким неожиданным удовольствием?

– Необязательно разговаривать как в шекспировской пьесе.

– В этом случае я бы сказал «с рассветом!». Не слишком ли сейчас рано, чтобы так щуриться?

– Моя сетчатка до сих пор восстанавливается после ослепительного сияния, производимого гигантским диско-шаром, в котором ты живешь.

Я дохожу до крыльца, останавливаюсь и смотрю на него. Он стоит на ступеньках, так что кажется даже выше обычного. Но он, однако, этим явно наслаждается, ведь так ему намного проще смотреть на меня сверху вниз.

Тут он спрашивает:

– Это улыбка?

– Нет, просто такое у меня делается лицо, когда я чувствую вонь.

– А, хорошо. Просто на секунду мне показалось, что ад замерз и застыл.

Это соревнование, кто дольше сохранит невозмутимое лицо. Он выигрывает, когда я начинаю смеяться.

Он с ухмылкой говорит:

– Что это за жуткий звук ты издаешь? Похоже на осла с грыжей.

– По крайней мере, я не выгляжу как осел с грыжей. И хватит сверкать на меня своими дорогими винирами. Я и так уже ослепла.

Он указывает обеими руками на свое лицо:

– Эти зубы натуральные, как и все во мне.

– Кроме твоего эго, которое вырастили в лаборатории. Ты пригласишь меня зайти или как?

Как по щелчку пальцев, его лицо становится из игривого траурным.

– А, точно. Дракуле нужно приглашение, чтобы зайти в чужой дом. Пожалуйста, Принцесса Тьмы, заходите.

Он театрально указывает мне на входную дверь. Я царственно прохожу мимо него, закусив губу, чтобы не улыбаться.

Если мне показалось, что фасад его дома выглядит модерново, то интерьер – это модерн на стероидах. Только нейтральные цвета, пустые пространства и полное отсутствие любого хлама. Гостиная настолько огромна и скудно обставлена, что ее вполне можно снять в качестве роллердрома. Стены – голые, не считая нескольких абстрактных картин масляными красками с резкими черными и белыми мазками. Никаких веников из сухих трав и самодельных восковых свечей.

Ронан встает у меня за спиной и заглядывает через плечо.

– Что думаешь?

– Я думаю, тут так же уютно, как в мавзолее.

– Значит, тебе нравится. Прямо как дома.

Я проглатываю смешок:

– Это лишь слегка тошнотворно – вот все, что я могу тебе сказать.

– Ты еще кухню не видела! Там тебя реально может стошнить.

Он хватает меня за руку и без спроса куда-то тащит. Мои шаги эхом отражаются от мраморного пола, пока мы идем по коридору с высокими стеклянными стенами, за которыми виднеются роскошные атриумы с зелеными пальмами и тропическими растениями.

Уверена, он надеется, что я замечу, насколько они потрясающие и как, должно быть, дорого их содержать, так что я этого не делаю. Коридор оканчивается еще одним необъятным пустым пространством с живописным видом за очередной головокружительной стеклянной стеной.

Я с недоумением оглядываюсь:

– Это кухня? А где холодильник? Где плита?

Ухмыляясь, он подплывает к огромному параллелепипеду из черного камня, особняком стоящему в шести футах от гладкой дубовой стены. Он проводит рукой над какой-то точкой на одной из каменных граней, и две панели медленно отъезжают назад, обнаруживая под собой еще больше стекла, на этот раз черного.

– Это что еще за хрень?

– Варочная панель. Индукционные технологии, возведенные в ранг искусства.

Я с недоумением смотрю на варочную поверхность. На ней нет ни индикаторов, ни кнопок – никаких видимых форм системы управления.

– И как она включается? Голосом?

– Человеческим жертвоприношением. Если подойдешь немного поближе...

Его улыбка раздражающе соблазнительна. Даже моя вагина так считает. Она вдруг начала испускать такой жар, какой не сможет произвести ни одна модная плитка Ронана.

– Ты когда-нибудь на ней готовил?

– Нет. Это просто для красоты.

– Ага. Как и все твое существование.

– А хочешь посмотреть на холодильник?

– Жду не дождусь.

Весело поблескивая глазами, он подходит к дубовой стене и прижимает ладонь к какой-то точке, которая никак не выделяется на общем фоне. Фрагмент стены в четыре фута шириной беззвучно поднимается вверх, исчезая в невидимом отсеке под потолком. За ним обнаруживается то, что я могу идентифицировать не иначе как холодильник, хотя он больше похож на интерактивный центр развлечений с кучей мигающих панелей и голубых огоньков.

– Почему тебе нужна черная модульная штуковина с цифровыми дисплеями, которая уместнее смотрелась бы в НАСА, чтобы охлаждать пищу?

– Она мне не нужна. Мне просто нравится, как она выглядит.

Я фыркаю:

– Кажется, тут прослеживается тенденция.

Его глаза вспыхивают, а голос – хрипнет.

– Мне нравится смотреть на красивые вещи.

У моего сердца, вероятно, случился острый приступ деменции, потому что оно аж подпрыгивает от радости. Я отворачиваюсь, щурясь в стену из окон:

– Ты не хочешь спросить, почему я пришла?

– Мог бы, но я лучше спрошу, почему у тебя опять покраснело лицо.

Я кисло на него смотрю:

– Это розацеа ^[4].

– Хм-м-м. Или просто я оказываю на тебя воздействие, которое ты отказываешься признавать.

В его откровенном взгляде читается вызов, который у меня нет никаких намерений принимать. Вместо этого я подхожу к глыбе камня, строящей из себя кухонный островок.

К моему удивлению, с другой его стороны обнаруживается столешница, под которую задвинуты три барных стула. Значит, человек может сесть и пообедать здесь, если захочет. Вот только это маловероятно.

Есть на крышке гроба было бы более приятно.

Глядя на раскрытый «Макбук» на другом конце островка, я говорю:

– Я тоже никогда не готовлю. Нет времени.

– Слишком занята распугиванием соседских детишек, полагаю.

– Между прочим, это полноценная работа! Прямо как твоя: выглядеть как божество и быть бесполезным.

– Ай! Хотя погоди – ты только что назвала меня божеством?

Я непринужденно прогуливаюсь в сторону компьютера. С этого угла я вижу, что на нем открыт сайт в интернете. Меня охватывает любопытство, что именно он читал, когда я позвонила в дверь, так что я как ни в чем не бывало продолжаю движение, гладя пальцами гладкие, холодные ребра камня.

– Я сказала «божество»? Глупышка. Я имела в виду «убожество».

– Я бы обиделся, будь в этом хоть немного смысла. Нельзя «выглядеть как» убожество.

– Видимо, ты давно не проходил мимо зеркала.

Я встаю перед компьютером, смотрю на открытую страницу и резко втягиваю воздух. Когда я поднимаю глаза на Ронана, он стоит со сложенными на груди руками, склоненной набок головой и фирменной ухмылкой, которая кривит приподнявшиеся уголки его губ.

– Просто провожу небольшое расследование по поводу папочки твоего ребенка. Но это не должно тебя беспокоить, потому что тебе не о чем волноваться. Ведь ты же ни о чем мне не солгала. Правда, Мэйвен?

У меня колотится сердце, а все внутри стягивается в узел, но я усмиряю свой гнев могучим усилием воли. Если я сорвусь, это вызовет еще больше подозрений.

– У меня нет причин тебе лгать.

– У тебя целые поколения причин мне лгать, маленькая ведьма.

Он роняет руки и приближается ко мне, оскаливая зубы в жуткой волчьей улыбке. Остановившись в паре футов, он облокачивается на островок и окидывает меня взглядом с ног до головы. Он делает это демонстративно, зная, как мне от этого некомфортно.

Я кашляю и расправляю плечи.

– Я пришла к тебе сегодня, чтобы...

– Распусти косу.

Вздрогнув от неожиданности, я переспрашиваю, правильно ли расслышала его слова, а потом потрошу его взглядом.

В ответ он только шире улыбается.

– Ни у кого на свете нет такого дурного глаза, как у тебя.

– Это дар. А теперь я могу сказать, зачем пришла, или ты и дальше будешь выдвигать случайные требования, которые я проигнорирую?

– Можешь говорить, пока не покраснеешь от натуги. Снова. Но это бесполезно. Я не стану помогать тебе, пока ты не распустишь эту отвратительную косу.

– Она не отвратительная. Она практичная.

– С этой косой и в бесформенном холщовом мешке, который на тебе надет, ты выглядишь так, будто собралась собственноручно взбивать масло. Или перековывать старую кобылу.

О, да. Классический Ронан. Интеллектуальные оскорбления, озвучиваемые с очаровательной улыбкой. Он орудует своими насмешками с ловкостью фехтовальщика.

Я чувствую, как жар поднимается по моей шее, но делаю вид, что она вовсе не горит.

– Прошу прощения, маленький лорд Фаунтлерой ^[5], но не все могут позволить себе стрижку за пятьсот баксов и трусы, пошитые на заказ.

– Распускай.

– Да что тебе дались мои волосы, а?

– Красивые вещи нельзя прятать. А твои волосы красивы, даже выкрашенные в цвет горелого угля.

Мои губы кривятся в усмешке.

– Ты достаточно давно меня знаешь, чтобы понимать, что лесть не сработает.

– Это была не лесть. Это была правда. Большая разница.

Мы глядим друг на друга, пока я повелеваю своему кровяному давлению держаться в пределах нормы, а своей вагине – вести себя прилично. Если она еще сильнее разбушуется, мне придется менять нижнее белье.

Я холодно говорю:

– Сейчас самый подходящий момент напомнить о твоем обещании помочь найти бабушку. «Помочь» тут ключевое слово.

– Я правда хочу помочь. Но хорошие отношения строятся на взаимности, не правда ли?

Я очень тихо угрожаю:

– Ты настолько близок к превращению в евнуха, что это даже не смешно.

Это нисколько его не пугает. Он выпрямляется и сокращает расстояние между нами. Я отказываюсь отступать, так что вынуждена заглянуть ему прямо в глаза.

Он шепчет мое имя. Он смотрит на мои губы. Он восхитительно пахнет.

А теперь я себя просто ненавижу, потому что мысленно высчитываю дистанцию между нашими губами и точное время, когда мне нужно встать на цыпочки и сократить ее до нуля.

– Вы только посмотрите, как крутятся эти шестеренки, – рычит он с пламенем в глазах. – О чем только думает эта Принцесса Тьмы?

– Там фигурируют острые предметы и твоя кровь.

– Ты не хочешь меня ранить. И я тоже не хочу ранить тебя.

Не разрывая зрительный контакт, он медленно поднимает руку и убирает выбившуюся прядь волос мне за ухо. От его прикосновений все мои нервные окончания пробуждаются к жизни и громко кричат.

– Сказать, чего я хочу?

Дыши. Не падай в обморок. Ничего не делай. Он на меня никак не действует, потому что я его ненавижу. Я его ненавижу. Я его ненавижу. Но почему ему обязательно так хорошо пахнуть?

– Я хочу, чтобы мы были друзьями.

– Я уже сказала тебе нет.

– Почему нет?

– С тем же успехом Джокер может попросить стать друзьями Бэтмена.

– Полагаю, я в этом сценарии Джокер?

– Не я это сказала...

– Я совсем не такой плохой, как ты думаешь.

– Я думаю... Я не знаю, что я думаю. Мой мозг в данный момент превратился в яичный салат. Ты не мог бы, пожалуйста, отойти? Я ощущаю легкое...

– Возбуждение? Нетерпение?

– Подташнивание.

Заглядывая глубоко мне в глаза, он хрипло говорит:

– Лгунья.

Я сглатываю, сомневаясь, стоит ли что-то говорить, потому что в голове у меня все кувырком и я не уверена на сто процентов, что может вылететь у меня изо рта.

– Если признаю, что я лгунья, ты сжалишься надо мной и позволишь сменить тему?

– Только если помимо этого скажешь, что мы можем быть друзьями. Тогда я сменю тему и больше не буду ее поднимать.

– Правда?

– Вероятно, нет. Но рискни.

После нескольких изматывающих мгновений, в течение которых я пытаюсь не превратиться в потную маленькую лужицу у его ног, он с придыханием добавляет:

– Кстати, а твой жених одобрит, что ты смотришь на мой рот таким взглядом? Потому что выглядит немножко хищно. Если только он не из ревнивых... А еще, полагаю, он воображаемый.

Счетчик моей силы воли громко щелкает в голове, оковы его чар спадают, и все мое тело наполняет ярость.

Какое облегчение. На секунду я оказалась на грани того, чтобы сделать глупость.

– Я убью тебя во сне. Я пролезу к тебе через окно посреди ночи, найду что-нибудь колющее и смертоносное в этом стерильном стеклянном ящике, который ты зовешь домом, и воткну прямо тебе в сердце, и буду втыкать снова и снова, пока ты не станешь настолько мертвым, что и не вспомнишь, как когда-то был живым.

– Правда?

– Да!

– Хм-м-м. Звучит серьезно.

Он смеется надо мной, и это только сильнее меня распаляет.

– Так и есть!

– А знаешь, что еще серьезно? Вот это.

Он берет мое лицо в ладони и целует меня.

XVII. Мэйвен

Все происходит настолько быстро и внезапно, что я не успеваю оттолкнуть его.

По крайней мере, я себя в этом убеждаю.

Его губы ласковы, но его руки на моем лице – тверды. Проскользнув языком в мой рот, он целует меня с неожиданной нежностью.

Если таким образом он пытается меня не спугнуть, то это работает, потому что я моментально растворяюсь в мягком жаре его губ, приникаю к нему и втягиваю носом его теплый аромат.

Не встретив сопротивления, он обвивает меня руками, крепко прижимает к себе и целует сильнее, пока не превращается в зверя.

Я вцепляюсь в широкие мускулы его спины и пытаюсь удержать равновесие. Я чувствую себя так, будто стою на палубе корабля далеко в открытом море, попавшего в мощный шторм: меня швыряет из стороны в сторону, паруса готовы порваться под порывами воющего ветра, и судно заполняется водой быстрее, чем команда успевает ее вычерпывать.

Когда я начинаю задыхаться и дрожать, он прерывает поцелуй, чтобы тихо прошептать:

– Вот и она. Привет, незнакомка. Черт возьми, я скучал по тебе.

Я зарываюсь лицом в его широкую грудь и прячусь.

Посмеиваясь, он обнимает меня, пока я пытаюсь сориентироваться. Я не очень понимаю, где верх, где низ, но я, по крайней мере, стою на ногах, а это уже что-то. Одна его большая теплая рука придерживает меня за спину, а вторая крепко обвивает талию: он как буй, который держит меня на плаву... но одновременно и шторм, угрожающий меня загубить.

Он мастер манипуляций, Мэйвен. Ему нельзя доверять. Не наступай снова на те же грабли.

Мои глаза жгут слезы, я отстраняюсь от него и делаю шаг назад. Он отпускает меня, но смотрит с таким голодом, что меня пробирает до костей.

Когда он открывает рот, чтобы заговорить, я жестом прошу его молчать.

А потом разворачиваюсь и ухожу.

И он снова меня отпускает. Направляясь к входной двери, я продолжаю прислушиваться, надеясь уловить его шаги за своей спиной, но позади лишь тишина. Я выхожу за дверь и бегу по двору: пульс дико грохочет, легкие горят, губы пламенеют.

Он поцеловал меня. Ронан поцеловал меня.

И, черт бы меня побрал, мне это понравилось так же, как и раньше.

Я слепо шагаю по городу и чуть не попадаю под машину, когда выхожу на дорогу, даже не заметив этого. Едва отдавая себе отчет в том, куда иду, я двигаюсь в сторону администрации, охваченная горячкой бурных и в то же время притупленных чувств. Мое тело в огне, но мозг функционирует с трудом. Я почти ничего не вижу и не слышу. Я вся – пульсирующие нервы и бегущая кровь с отключенным сознанием.

Наконец я подхожу к зданию администрации. Прошу сотрудника за стойкой проводить меня в отдел метрических данных. Не знаю, что творится с моим лицом, но, видимо, выглядит оно удручающе, потому что милый молодой человек осторожно спрашивает:

– У вас все хорошо?

Я беру себя в руки, расправляю плечи и выдавливаю улыбку.

– Да, все в порядке, спасибо. Мне нужны официальные записи о смерти членов моей семьи в прошлом веке. Можете показать, где нужно искать?

– Конечно. Третья комната справа, вниз по коридору. Все оцифровано. – Он с гордостью прибавляет: – В Вермонте одна из лучших картотек в стране. Некоторые записи по этому округу датируются аж 1642 годом, когда Солстис был только основан.

Это звучит многообещающе.

Я благодарю его и нетвердым шагом иду по коридору, пока не добираюсь до кабинета с надписью «Картотека». Внутри я обнаруживаю еще одну сотрудницу, которая сидит за столом и работает на компьютере. Это пожилая женщина в очках на цепочке вокруг шеи и синем кардигане в катышках. Она поднимает на меня глаза, улыбается, и я объясняю, что ищу.

– Думаю, надежнее всего будет поискать по компьютеру. Вот на том у дальней стены как раз можно это сделать. Если понадобятся заверенные копии, либо нужно заказать их онлайн по своей кредитной карте, либо я могу отправить запрос за вас. Весь процесс обычно занимает до пяти дней, и заверенный документ приходит по почте.

– Я просто провожу небольшое исследование своего генеалогического древа. Мне не нужны никакие официальные документы.

Она улыбается:

– Хорошо, дорогая. Если возникнут проблемы или понадобится помощь, просто дай мне знать.

Я отправляюсь в дальний конец комнаты и вижу стоящий на столе компьютер. Все помещение выглядит вполне стандартно для государственной организации – потертый белый линолеум, пожелтевший от времени, мигающие над головой флуоресцентные лампы, уродливые бежевые шкафы вдоль стен, а посередине – дюжина огромных стеллажей по пояс, с обеих сторон набитых пухлыми томами.

Выдвигаю пластиковый стул, сажусь перед компьютером и жму на мышку, чтобы загорелся экран. Он включается, на нем отображается логотип секретариата округа, меню со ссылками на имеющиеся ресурсы и поисковая строка.

Кликаю на ссылку с метрическими данными, и меня перебрасывает на страницу, где я могу найти нужную информацию. Мне несколько раз требуется уточнить запрос, чтобы все сработало правильно, но наконец мне везет.

Первая запись – о моей матери. Видимо, документы о бабушкиной смерти еще не успели занести в систему. Я быстро просматриваю документ.

Элспет Дельфин Блэкторн. Причина смерти: травматическое повреждение.

Здесь никаких сюрпризов.

Среди сопутствующих факторов перечислены множественные повреждения различных частей тела, переломы костей, повреждение черепа – список не кончается. Это тяжело читать. Я снова чуть не плачу.

Последний раз я видела ее вечером перед смертью. Она, как и всегда, сказала, что любит меня, и поцеловала на ночь. На следующее утро я вылетела из дома, потому что опаздывала в школу. Я была на уроке английского, когда директор вызвал меня в свой кабинет. Тетки уже были у него, убитые горем и перепуганные – уверенные, что смерть их сестры не случайна.

До этого момента мне никогда не приходило в голову, что они были правы. Но только не в том смысле, в каком думали. Может, Элайджа Крофт не имел к этому никакого отношения.

Может, она прыгнула.

От этой мысли у меня внутри все переворачивается. Это все равно не объясняет следов кресла-каталки на снегу, но самая очевидная версия – это что смотритель известил его до того, как позвонил в полицию, и Элайджа приехал посмотреть сам.

Простое объяснение, но что-то тут не сходится.

Зачем выкручиваться и лгать, что его вообще там не было, если он мог просто рассказать, что ему позвонили, потому что церковь находилась на его территории? Вполне логично, что его вызвали на место происшествия со смертельным исходом. Спрыгнула она или упала – тело нашли на его земле. Не то чтобы он ехал через полстраны.

Тогда зачем лгать?

Я закрываю документ и кликаю на следующий. В нем сообщается о сестре бабушки Персефоне. Утопление, несчастный случай. Следующая запись о другой сестре, Тесефоне. Повреждения, полученные в результате автомобильной аварии. Прабабушка Кледа: случайная смерть под копытами должна была произвести сенсацию в те времена.

Я зарываюсь глубже в записи из девятнадцатого века, все больше и больше паникуя от количества необычных смертей среди моих предков.

Разбила голову о низкий дверной проем.

Загорелась, готовя над открытым очагом.

Упала с лестницы.

Погибла от попадания мяча для крикета.

Свалилась в колодец.

Поперхнулась грушей.

Была скинута и проволочена по земле лошадью.

Чем дальше я захожу, тем больше поражаюсь. Моя родня – это самые неуклюжие и подверженные бедам люди за всю историю человечества.

Когда я добираюсь до своей прапрапрапрапраи так далее бабушки, я замираю и молча пялюсь на ее причину смерти.

Раздавлена упавшей плитой.

Это уже слишком близко, это невозможно воспринимать спокойно. Я продолжаю кликать и прокручивать файлы, с каждой секундой все больше убеждаясь, что в нашу семейную ДНК вплетен ген, притягивающий катастрофы.

Последняя запись в списке – единственная, не квалифицированная как несчастный случай.

Мегера Блэкторн. Казнена. Повешение.

На отсканированном документе под причиной смерти есть рукописное примечание, сообщающее, что ее подвергли испытанию и осудили за колдовство.

Я сижу и смотрю на экран так долго, что у меня мутится в глазах. Сморгнув и покачав головой, я понимаю, что в моих мертвых предках есть еще нечто странное и подозрительное.

Все они были женщинами.

Нахмурившись, я выхожу из раздела с записями о смерти и открываю страницу с рождениями. Набираю нашу фамилию и название округа и жду, пока данные загрузятся. Мне требуется какое-то время на анализ информации, но вывод вполне однозначен, хотя с точки зрения статистики должен быть практически невозможен.

Блэкторны рожают только дочерей.

Или только дочерям позволяют выжить.

Меня слегка подташнивает, и я пытаюсь подыскать другое объяснение. Но, как ни чудовищна эта мысль, это все же более вероятно, чем что каждое поколение потомков за последние триста с чем-то лет было исключительно женского пола.

Шансы просто астрономически малы.

Я потрясена, и растеряна, и решаю закрыть раздел с рождениями и перейти к бракам.

По Блэкторнам – никаких результатов. Ни единого, с самого основания города.

Я вытираю липкие руки о юбку и проглатываю поднявшуюся к горлу обжигающую желчь. Когда я уже собираюсь уходить, у меня звонит телефон. Я достаю его из кармана и смотрю на экран. Номер незнакомый.

– Алло?

– Это Ронан. Не бросай трубку.

От звуков его голоса у меня разгоняется пульс.

– Откуда у тебя этот номер?

– Ты была у меня дома.

– И что?

– У меня на компьютере стоит специальная программа, которая обнаруживает и идентифицирует все устройства поблизости.

Я слишком поражена, чтобы злиться:

– Это законно?

– Конечно.

– Не говори так, будто нарушить закон, чтобы достичь желаемого, это ниже твоего достоинства.

– Не ниже, но в данном случае мне действительно не пришлось этого делать. Технологии – потрясающая штука. Я звоню, чтобы узнать, какие у тебя мысли по поводу нашего поцелуя. – Он понижает голос. – Потому что мне до смерти хочется его повторить. Прямо, мать его, сейчас. Возвращайся.

– Нет.

– Хорошо, я приеду к тебе. Где ты?

Я прикрываю глаза и упираюсь локтями в стол. Все это уже слишком.

– Ты ничего не говоришь. Ты еще там?

– Я еще здесь. И даже не спрашивай почему. И не надо остроумных ремарок, пожалуйста.

– Ладно. – Он замолкает. – Значит, мы просто какое-то время подышим в трубку. Это я могу.

– Брехня. Ты не можешь заткнуться дольше чем на десять секунд подряд.

– Только с тобой. Со всеми остальными я молчалив и загадочен.

– Я тебя умоляю. Ты забываешь, что я знала тебя подростком, когда ты был самым общительным парнем в любой компании. Ты экстраверт на стероидах.

Какое-то время он ничего не говорит. Когда он отвечает, его голос хрипит.

– Люди могут меняться.

– Нет, не могут. Они просто лучше притворяются. И не пытайся меня смягчить. Я ни на йоту тебе не доверяю и никогда не буду.

– Когда ты успела стать такой циничной?

– Господи, дай подумать. Может, в ту самую неделю, когда моя мама умерла, я узнала, что беременна, а парень, с которым я встречалась, сказал мне «избавиться от него» и отвернулся от меня. Может быть, тогда. Просто предположение навскидку.

Он так долго молчит, что мне кажется, будто он повесил трубку. Но потом он вздыхает, и я понимаю, что он до сих пор на линии.

Мне грустно из-за собственной радости от того, что он еще здесь.

– Я был неправ. Я был глуп, испуган и категорически, дико неправ. Теперь я это понимаю. То, что я тогда сделал... что тогда сказал... это непростительно. У меня нет оправданий, кроме того, что я был молодой и безмозглый. Были вещи, о которых мне стоило тебе сказать, причины, почему я...

После напряженной паузы он продолжает:

– Если б мне довелось снова оказаться в той ситуации, я повел бы себя лучше. Ты заслуживаешь большего, чем то, как я с тобой обошелся. Заслуживала тогда и заслуживаешь сейчас.

Я закрываю глаза, медленно вдыхаю и сосредотачиваюсь на том, чтобы ослабить тугой болезненный узел у меня в груди.

– Что же. Спасибо. Не знаю, что еще сказать. А теперь мне пора. У меня тут ситуация.

– Какая ситуация?

– Семейная ситуация.

Его тон становится резким. С каждым предложением его голос все громче, пока он чуть ли не лает.

– С твоей бабушкой? Ты что-то выяснила? Что происходит? Говори.

– Господи, расслабься. Ты как помешанный.

Я поражаюсь, когда он полностью перестраивается и начинает смеяться.

– Что смешного?

– Ты. Давай поговорим о поцелуе. Тебе было так же хорошо, как и мне? Потому что стояк у меня просто каменный.

Когда я представляю его член, гордо торчащий из расстегнутой молнии, мое лицо краснеет.

– Я говорила тебе, что у меня есть жених.

Его голос становится вызывающим.

– То есть ты изменила ему, поцеловав меня.

Черт.

– Эм. Д-да...

– Черт возьми, Мэйвен, ты худшая лгунья в мировой истории!

Я раздражаюсь и срываюсь:

– Извини, но у меня нет времени переписывать наш трагически окончившийся роман...

– Он не окончился.

– ...потому что слишком занята налаживанием своей абсурдной жизни...

– Она не была бы абсурдной, если б ты меня в нее впустила.

– ...и я останусь в Солстисе всего на несколько дней...

– Нет, если мое мнение играет какую-то роль.

– ...так что ты должен меня извинить, потому что я вешаю трубку. И твое мнение роли не играет.

– Я закрою железнодорожную станцию, чтобы ты не смогла уехать.

Я открываю рот, но тут же молча его закрываю, ведь он лишил меня дара речи.

– И все дороги тоже закрою, если придется.

– Пожалуйста, скажи, что ты шутишь.

– Ты мне скажи, раз так давно меня раскусила. Как думаешь, я шучу?

Я тупым тоном возражаю:

– Ты не можешь держать меня в городе против моей воли.

Его голос становится задумчивым.

– Знаешь, что забавно? Вообще-то, могу. А знаешь почему?

– Не произноси это.

– Я Ронан Крофт, вот почему.

Я закипаю, но какая-то неадекватная часть меня впечатлена такой бесстыдной демонстрацией уверенности. Я бы назвала это высокомерием, но это не оно. Это просто факт: он знает, что может сделать то, чем угрожает.

К сожалению, я тоже.

– Я уеду на велосипеде через леса.

– С Беа? Сильно в этом сомневаюсь.

– Потрясающе, что ты не считаешь себя злодеем. Это же просто хрестоматийное поведение злодея!

Он протягивает:

– Это не я притворяюсь, что мой ребенок от кого-то другого. Это достаточно по-злодейски, не находишь?

Я молча дымлюсь, пока желание заорать не отпускает.

– Я отзываю свою просьбу о помощи в поисках бабушки. Я больше не хочу тебя слышать или разговаривать с тобой.

– Я бы в это поверил, если бы всего полчаса назад ты не стонала мне в рот и так отчаянно об меня не терлась.

У меня вспыхивают щеки.

– Прошу прощения! Я об тебя не терлась!

Его голос опускается до низкого рыка.

– Детка, тебя много лет как следует не трахали, и мы оба это знаем. А теперь прекрати упрямиться и тащи сюда свою задницу. Нам нужно разобраться с кучей неоконченных дел.

Когда он отключается, я блокирую его номер. А потом сижу с закрытыми глазами, глубоко дышу и жалею, что вообще вернулась домой.

Прошлое – темное и опасное место, полное демонов под масками друзей.

XVIII. Мэйвен

По дороге обратно домой я останавливаюсь у кладбища.

Не знаю, что заставляет меня это сделать, но я внезапно ловлю себя на том, что прохожу через арку железных ворот, потом иду вдоль низких каменных стен ограды и спускаюсь по узкой мощеной дорожке, которая делит кладбище на две части. Большую часть года здесь очень красиво, но голые деревья и пожухлая коричневая трава придают этому месту меланхоличности.

Я шагаю мимо рядов гранитных надгробий разных размеров и форм – некоторые из них относятся к такой древности, что имена уже стерлись из-за дождей, солнца и ветра, – пока не достигаю дальнего угла кладбища, где за ржавыми железными воротцами располагается семейный участок Блэкторнов.

В отличие от остального кладбища эти могилы окутаны цветом.

Алый вьющийся апиос наползает на плиты. Похожие на звезды фиолетовые астры качают головами на ветру. Оранжевый бальзамин разросся буйным цветом, раскинувшись над забором, который служит ему опорой, а огромный куст белладонны закрывает собой ствол стоящего неподалеку тиса. Тут как в запущенном саду, прекрасном и диком. В нескольких местах вылезли дикие грибочки.

Я набираю букет цветов, нахожу могилу матери и кладу яркую охапку у основания белого гранитного надгробия, на котором указано ее имя, а также даты рождения и смерти.

А потом усаживаюсь на неухоженный клочок земли и роняю лицо в ладони.

– Я скучаю по тебе, мам. Я люблю тебя. Без тебя все не то. Извини, что так долго не возвращалась, чтобы тебя навестить.

Так я и сижу, пока пробирающий до костей холод не заставляет меня вздрогнуть. Тогда я встаю, вытираю лицо, отряхиваю юбку и поворачиваюсь в сторону главного входа.

Заметив черно-рыжую лису, сидящую у свежевырытой ямы, куда должен был отправиться гроб с телом бабушки, замираю на месте.

Лиса строго смотрит на меня в упор, как будто я вторглась без разрешения.

Жутковатое чувство, будто за мной наблюдают, постепенно окутывает меня. Это всего лишь взгляд зверька, но ощущения такие, будто помимо нее на меня со всех сторон глядит сотня невидимых глаз.

Оборачиваюсь и убеждаюсь, что я одна, но не могу отделаться от ощущения, что это не так. Либо разум играет со мной злую шутку, либо я уловила некую неведомую энергию.

Присутствие потустороннего.

Я вновь испуганно поглядываю на лису. Она поднимается на лапы и смотрит прямо на меня.

В ее пронизывающих золотых глазах я улавливаю лукавый разум и чуть ли не искру узнавания.

По моему телу пробегают мурашки. Нервы щекочет догадка. А потом, взмахнув пушистым хвостом, лиса кидается в гущу бальзамина и исчезает.

Я стою как вкопанная, в голове полный кавардак, а пульс скачет галопом. Вдалеке каркает ворон – его хриплый зов подобен предупреждению. Холодный ветер шепчет в ветках тиса. А потом глухой голос за моей спиной шипит мое имя.

Я втягиваю воздух и разворачиваюсь.

Никого нет. На кладбище пусто.

Этой ночью Ронан стоит у наших ворот, курит и смотрит на дом.

Следующей ночью он делает то же самое.

На третью ночь, удостоверившись, что все спят, я иду к воротам на встречу с ним. Остановившись в нескольких футах, я скрещиваю руки на груди:

– Что ты делаешь?

– А на что похоже?

Я окидываю его с ног до головы взглядом, который, как я надеюсь, выражает испепеляющую брезгливость.

– Куришь сигареты и планируешь чье-то убийство.

– Я планирую не убийство. У меня на уме нечто гораздо более приятное.

Его двусмысленная улыбочка выводит меня из себя. Я подхожу ближе, опускаю руки по швам и сжимаю кулаки.

– Уходи, Ронан.

– Сколько еще нам нужно играть в эту нелепую игру? Я знаю, ты не хочешь, чтобы я уходил.

– Ты прав. Чего я хочу на самом деле, так это привязать тебя к дереву, освежевать голыми руками, скормить твои кишки волкам, а потом отрезать тебе голову, насадить ее на пику и в победном марше пройтись с ней по городской площади с утра пораньше.

Его улыбка обжигает.

– Как сладко ты поешь. Продолжишь в том же духе, и я подумаю, что ты в меня влюблена.

Повисает долгая пауза, в течение которой мы не отрываясь глядим друг на друга, но потом я отворачиваюсь и смотрю в темноту ночи. Снова сложив руки на груди, я тяжело вздыхаю.

Он пользуется моим молчанием и спрашивает:

– Какие-нибудь новости о бабушке?

– Нет. А у тебя?

– Нет. Ничего.

Я не могу понять, правда это или нет. С него станется, если он решил выдавать информацию по крупицам, чтобы заманить меня в глубокую ловушку, о существовании которой я догадаюсь слишком поздно.

– Как ты держишься?

Вопрос застает меня врасплох, как и кажущийся искренним обеспокоенный тон.

– Я... В норме.

– Конечно же. Ты всегда в норме. Кроме тех случаев, когда это не так.

– Я сказала, что в норме, значит, так и есть.

Зная, что меня это раздражает, он выдувает колечки дыма мне в лицо.

– Удивительно, что ты до сих пор считаешь, будто я ничего про тебя не знаю. Что я не читаю тебя, как открытую книгу. Я знаю тебя, Мэйвен. Может, даже лучше, чем ты знаешь сама себя.

Я машу рукой, чтобы развеять дым.

– Зуб даю, ты точно не знаешь, как долго я буду плясать на твоих похоронах.

– Ты не хочешь моей смерти.

– Конечно, хочу. Я тебя ненавижу.

– Любовь, ненависть, не такие уж они и разные. Ненависть просто немного сложнее.

Я устало говорю:

– Я не знаю, чего еще ты от меня ждешь. Я сказала тебе оставить меня в покое. Сказала, что я обручена. Сказала – много раз – о чувстве глубокого отвращения и отторжения, которое к тебе испытываю.

Он в ответ только смеется. Это злит меня еще больше. Я подхожу ближе и тыкаю ему пальцем в грудь.

– Послушай меня очень внимательно. Я не хочу иметь с тобой ничего общего. Я бы хотела притвориться, что «нас» никогда не было. А прежде всего я хочу, чтобы ты вбил в свою тупую башку, что между нами ничего нет.

Он глубоко затягивается, выдыхает дым, а потом швыряет бычок на землю.

– Это все очень интересно. А хочешь знать, чего я хочу?

– Определенно нет.

Он протягивает руку через решетку, хватает меня за полы пальто и дергает к себе. Глядя мне в глаза, он рычит:

– Я хочу взять свое.

А потом впивается своими губами в мои.

Я отдаюсь этому поцелую с постыдным облегчением и целую его в ответ с той же страстью. Мы тонем друг в друге, разделенные лишь тонкими железными прутьями и веками предубеждений, пока я, задыхаясь, не отталкиваю его.

Он хватается за решетку, прижимаясь к ней грудью. Его тяжелое дыхание белыми клубами поднимается в морозный ночной воздух. Сиплым голосом он говорит:

– Не убегай.

Я могла бы сделать, как он сказал, но, поскольку это было требование, а не просьба, я вынуждена отказаться.

Я не проявлю неуважения к множеству поколений женщин Блэкторн, склонившись перед волей властного мужчины.

Иду обратно к дому, обняв себя за талию, и всю дорогу чувствую его взгляд на своей спине. Оказавшись в спальне, зашториваю окна, чтобы не видеть Ронана, по-прежнему стоящего у ворот. Заползаю под одеяло и натягиваю его на голову.

Улегшись на спину, я стараюсь не думать о Ронане и вместо этого сосредоточенно отсчитываю от ста до нуля в попытке заснуть.

Дойдя до двадцати пяти, я останавливаюсь и вслушиваюсь в темноту ночи.

Все звуки резко обрываются. Ни шума деревьев за окном, ни тиканья часов, ни скрипа половиц. Абсолютная тишина.

Пока не раздается шепот.

XIX. Мэйвен

Все начинается тихо – невнятная речь проникает сквозь стены. Нахмурившись, я скидываю одеяло с лица и внимательно прислушиваюсь, но не могу разобрать конкретных слов, только модуляции голоса и тембр: низкий, гудящий.

Меня охватывает ощущение ужаса и клаустрофобии, как будто стены и потолок надвигаются на меня. Воздух становится вязким и заряжается злом.

Снова натягиваю одеяло на голову и пытаюсь заглушить нечленораздельное бормотание, но мой ужас быстро сменяется раздражением.

Отбрасываю одеяло и встаю. Шагаю к двери, распахиваю ее и выхожу в коридор. Шепот внезапно обрывается.

В коридоре тихо и спокойно. Из щелей под дверьми не проникает света, никакие шумы не тревожат глубокую, неестественную тишину. Единственный звук, что я слышу, – это стук собственного сердца.

Капля теплой жидкости падает на мою голую ступню. Что-то стекает по верхней губе.

Вернувшись в комнату, я бегу в ванную и нажимаю на выключатель. Мое отражение в зеркале исполосовано красными подтеками, бегущими по подбородку.

Черт. Опять это.

Я мочу полотенце под холодной водой, протираю лицо и ногу от крови. А потом зажимаю нос, усаживаюсь на унитаз и жду, пока кровь прекратится.

Шепот не возобновляется. Полные теней коридоры поместья Блэкторн остаются гнетуще безмолвными.

На меня нападает тревожная растерянность, мне становится не по себе. Слегка знобит. Хотя горит свет, стены как будто впитывают его, и комната тонет в сумраке. Внезапно я чувствую себя в ловушке.

Мне нужно выбраться из этого дома.

Я быстро одеваюсь, натягиваю джинсы и сапоги и сую руки в рукава тяжелого шерстяного пальто. Тихо проскользнув мимо темных комнат, я крадусь по лестнице в поисках источника шепота, но все спят.

Я выхожу из дома через заднюю дверь, собираясь прогуляться в лесу, чтобы освежить мысли, но после нескольких шагов ловлю себя на том, что иду в противоположном направлении: через задний двор к главным воротам.

Через десять минут я стою на пороге дома Ронана.

Стою довольно долгое время, внутренне с собой дискутируя и пиная себя под зад. Наконец я решаю, что от зуда можно избавиться только одним способом.

Устранить источник.

Я уже собираюсь постучать, и тут Ронан открывает дверь.

Вокруг его талии намотано белое махровое полотенце, а больше на нем ничего нет. У него мокрые волосы. Босые ноги. Видимо, он только вышел из душа.

Этот хладнокровный ублюдок великолепен.

Я жалобным голосом пищу:

– Ты сказал, что сожалеешь о том, как со мной обошелся.

Он смотрит на меня таким пламенным взглядом, что обжигает:

– Да.

Его голос срывается. Очевидно, у него масса эмоций по поводу того, что я объявилась у него на пороге посреди ночи. А еще очевидно, что он еле сдерживается, чтобы не схватить меня и не затащить внутрь.

От того, что я застала его врасплох, мне дышится чуть легче. Мне редко удается перехватить инициативу.

– Ты сказал, что я заслуживала большего.

– Да.

– Сказал, что был не прав.

– Да.

Я тяжело вздыхаю:

– Тогда ладно.

Он глядит на меня с высоты своего полуобнаженного великолепия, и в его подбородке дергается мускул.

– Что это значит? Ты согласна быть друзьями?

– Лучше пусть меня автобус собьет. Но я за злой перепихон, если ты в деле.

Его глаза загораются жаром. Облизнув губы, он рычит:

– А как же твой жених?

Я пригвождаю его убийственным взглядом:

– Ты знаешь, что Блэкторны не обручаются. Но я была в отношениях. Разорвала их перед поездкой сюда. Еще какие-нибудь умные вопросы, пока я не передумала?

Он хватает меня и затягивает внутрь, а потом накидывается на мой рот и хищно меня целует.

Я отстраняюсь, чтобы предостеречь:

– Завтра мы снова станем врагами. Это только на один раз. Понял?

Не обратив на это никакого внимания, он сдергивает полотенце, отбрасывает его в сторону и дьявольски улыбается, когда я разеваю рот при виде его эрекции.

Он подхватывает меня на руки, захлопывает дверь, а потом идет по коридору в сторону своей спальни.

XX. Мэйвен

Не успеваем мы дойти до середины коридора, как меня охватывают сожаления. Победоносная улыбочка на его лице просто неприлична.

– Пожалуйста, хватит злорадствовать. У меня от этого несварение.

– Ты забудешь о своем несварении через несколько минут. Тебе все еще нравится, когда тебя кусают за соски?

Я краснею, потею и пожевываю внутреннюю сторону щеки.

– Будем считать, что да. Но тебе придется быть поразговорчивее, детка. Это не игра в угадайку. Я хочу знать, что конкретно тебе нравится.

– Не называй меня деткой.

– Почему?

– Я не ребенок. Я давно выросла, если ты не заметил.

– О, я заметил. У меня уже руки ноют.

Я злобно смотрю на него, и его ослепительная ухмылка становится еще шире.

– Черт, обожаю, когда в тебе просыпается убийца.

– Я бы сказала, что обожаю, когда ты молчишь, но поскольку такого никогда не случалось...

Мы заходим в спальню. Она так же похожа на запустелую пещеру, как и весь остальной дом; в интерьере за главенство борются бежевый и черный цвета.

– Я бы спросила, нет ли у тебя аллергии на цвет, но, на самом деле, плевать.

– Пора бы уже спрятать свои иголки и стать со мной поласковее.

Он швыряет меня на кровать и глядит сверху вниз горящими глазами. Учащенно дыша и испытывая омерзительную стыдливость, я закрываю лицо руками и смотрю на него сквозь пальцы.

Его тело ошеломительно.

Золотая кожа, точеные мускулы, идеальные пропорции мощных конечностей. Опрятная лужайка черных волос подчеркивает ширину груди, а потом сужается до вертикальной полоски вдоль плоского живота.

У него появились татуировки, которых не было раньше: широкие узоры обвивают запястья и лодыжки. Они выполнены в необычном стиле – неевклидовы орнаменты и символы как будто приобретают рельеф и меняются при каждом его движении.

Но от них меня отвлекает его стояк. Толстый, со взбухшими венами, он торчит у него между ног как будто с гордостью, которая вполне оправдана. Если бы существовал конкурс красоты для пенисов, он бы в нем победил.

С научной точки зрения, он первоклассный образец человеческой анатомии.

Если бы только личность не была такой отталкивающей.

Он подползает ко мне на коленях и пристально всматривается в лицо.

– Убери руки.

– Не могу.

– Почему?

– Я прячусь.

– У меня есть повязка, если хочешь.

Я раздвигаю ладони в стороны и выпучиваюсь на него.

– Попробуй ее на меня нацепить, и истечешь кровью прямо на этом дурацком монохромном ковре.

Он фыркает и посмеивается.

– Не похоже на правду.

Я закрываю глаза и рычу:

– Я знала, что это плохая идея.

Он наклоняет голову и шепчет мне на ухо:

– Нет, маленькая ведьма. Это лучшая идея в твоей жизни.

Ощутив его теплый рот на моей шее, я вздрагиваю и сдерживаю стон. Он покусывает мою кожу, потом начинает сосать, и стон вырывается наружу.

Опершись на локоть, он берет меня за затылок и прокладывает тропинку из поцелуев вниз по шее до ложбинки под горлом. Он опускает туда язык и посмеивается, когда я снова вздрагиваю.

– Заткнись.

– Да, мэм.

Его издевательский тон напоминает: мы оба знаем, кто тут главный. И это не я.

Я запускаю пальцы ему в волосы и наклоняю голову, чтобы поцеловать. Он отвечает низким горловым звуком удовольствия, и его тело приникает к моему. Он всей своей массой придавливает меня к матрасу, его эрекция вжимается в мои сведенные бедра, и мы целуемся, пока у меня не кружится голова и я не начинаю извиваться под ним.

Он отрывается от моих губ и кусает затвердевший сосок прямо через майку.

– Без лифчика, – возбужденно рычит он. – А трусики?

Когда я лишь поскуливаю, он снова кусает мой сосок – не сильно, но чтобы было немножко больно. От удовольствия я выгибаюсь под его губами и дрожу.

– Выясни сам, – задыхаясь, говорю я, ощущая свой пульс каждой клеточкой тела.

Он принимает мой вызов. Задрав мне рубашку, он проводит языком по моему животу до пуговицы джинсов. Зарывается носом под пояс. А потом расстегивает пуговицы и зубами раскрывает молнию.

Уронив голову, он жадно вдыхает аромат моей кожи.

Он издает что-то похожее на звериный рык – низкое урчание, которое резонирует у него в груди и у меня в лобке. По коже бегут мурашки. Соски покалывает. Становится тяжело дышать.

Когда он рывком стягивает мне джинсы с бедер, я ахаю от неожиданности. Он не дает мне и секунды опомниться, прежде чем нырнуть мне между ног и начать меня лизать.

Хотя, скорее, пожирать. Плотоядно, как будто я его последняя трапеза.

Впившись пальцами мне в зад, он ласкает мой набухший клитор, пока я стону и изнываю под ним, покачивая бедрами навстречу его языку. Он вставляет в меня палец, и я запускаю руки в густую мягкость его волос. Он добавляет еще один, и я беспомощно вскрикиваю от удовольствия.

– Я никогда сюда не добирался, – рычит он, вставляя и вынимая свои длинные пальцы. – Ртом до твоей сладкой киски. Я мечтал об этом годами.

У меня перехватывает дух. Невыносимые эмоции переполняют и разрывают мне грудь. Я шире раздвигаю ноги и быстрее двигаю бедрами под его языком, борясь с волной ощущений, накатывающей на меня изнутри.

Он присасывается к моему клитору и поднимает руку, чтобы ущипнуть сосок. Я дергаюсь и дрожу, зовя его по имени. Он одобрительно мычит, оттягивает мой сосок и водит ловким языком по кругу снова и снова.

Я кончаю ему в рот, с криками царапая его голову.

А на улице в небе грохочет раскат грома, и стекла дребезжат в оконных рамах. Вспышка молнии на мгновение освещает комнату. А потом начинает падать дождь, громкой дробью отдаваясь во всей комнате, будто на нас обрушился град пуль.

Пока я бьюсь в конвульсиях и извиваюсь на матрасе, он продолжает свою сладкую пытку губами и языком, пока я не превращаюсь в содрогающееся месиво из сведенных конечностей с затрудненным дыханием. А еще я отчаянно пытаюсь сморгнуть слезы, собравшиеся в уголках моих глаз.

Все не должно быть так.

Я не должна ничего чувствовать. Предполагалось, что я просто избавлюсь от замучившего меня зуда, и все.

Но, по всей видимости, у моего семнадцатилетнего сердца очень длинная и хорошая память, потому что я чувствую себя так, как не чувствовала долгие годы.

Уязвимой.

Растерянной.

Испуганной.

Ронан садится и снимает с меня сапоги. Отбросив их в сторону, он до конца стягивает джинсы. Они тоже отправляются на пол, и он освобождает меня от остальной одежды, пока я не остаюсь голой.

Устроившись у меня между бедрами, он страстно меня целует. У него гладкая, пылающая кожа. Его тяжелое тело восхитительно прижимается к моему. Его жесткие, хрусткие волосы на груди щекочут мне соски. Я закидываю руки ему на плечи и вздыхаю.

– Если тебе нужно сообщить, что ты безумно в меня влюблена, то ничего страшного, – говорит он мне прямо в ухо.

– Тебе повезет, если выберешься из этой комнаты живым.

Тихо хохотнув мне в шею, он тянется к своему паху, берет в руки стояк и запускает мне между бедрами.

– Готова?

– Господи боже. Когда мы закончим, мне будет сто лет. Давай уже!

Одним мощным движением он входит в меня.

Выгнув спину и ахнув от удовольствия, я впиваюсь ногтями ему в спину. В его смехе звучит эйфория.

Он трахает меня короткими, сильными толчками, пока я не начинаю стонать и нечленораздельно умолять его не останавливаться. Естественно, он замирает, потому что делать диаметрально противоположное тому, о чем я прошу, – это практически вся его сущность. Он перекатывается на спину, хватает меня за бедра и смотрит на меня снизу вверх сияющими глазами, а его грудь быстро вздымается и опускается.

– Распусти свою чертову косу.

Его голос стал тягучим. Его ноздри раздуваются. Он облизывает губы как зверь, готовый проглотить свой ужин.

Тяжело дыша, я улыбаюсь при виде его беспомощности:

– Только потому, что ты вежливо попросил.

Он следит с пристальным обжигающим вниманием, как я стягиваю резинку с хвоста своей длинной косы. Я, не торопясь, распускаю волосы, потому что чувствую, как ожидание сводит его с ума. Наконец закончив, я расправляю волосы пальцами и встряхиваю головой, чтобы они рассыпались по плечам и шее.

Он молча смотрит на меня, его взгляд медленно блуждает по изгибам моего тела, задержавшись на груди, а потом опускается на живот. Он снова стискивает мои бедра, прижимая меня к своему лобку.

– Ты такая красивая, – хрипло шепчет он. – Господи, Мэйвен. Ты только взгляни на себя.

Я слышу обожание в его голосе, и у меня теснит в груди. Я сглатываю и качаю головой, опустив пальцы на его губы, чтобы он замолчал.

Если он продолжит такое говорить, то я могу сделать что-то непростительное. Я лучше брошусь в океан, где меня съедят акулы, чем заплачу перед злейшим врагом.

Только «враги» теперь не самое подходящее слово. А может, никогда и не было им. Может, я просто этого хотела, ведь так я чувствовала, будто защищаюсь, хотя на самом деле у меня никогда не было против него никакой защиты.

Он всегда был змием с яблоком, а я всегда была Евой.

Но у нашей истории не будет счастливого конца. Просто не может быть. Наша судьба была предначертана звездами задолго до того, как мы родились.

– Хватит думать, – командует он и входит в меня так, что у меня подпрыгивают груди.

Я прижимаю ладонь к его груди и надавливаю.

– Хватит раздавать приказы. Ты лишился контроля, как только открыл дверь.

Прежде чем он успевает поспорить, я начинаю двигаться, активно подпрыгивая и резко опускаясь вниз, пока мы оба стонем и обливаемся потом. Я запрокидываю голову и закрываю глаза, чтобы не видеть, как он привлекателен: челюсть слегка выдвинута, глаза полуприкрыты, мышцы живота напряжены.

Когда я издаю утробный рык и дрожу, он резко присаживается и заключает меня в объятия.

– Ты кончишь для меня еще раз?

– Нет, если будешь отвлекать меня болтовней.

Тяжело дыша, он шепчет мне на ухо:

– Ты такая охрененно мокрая.

– Нужно было принести кляп.

– Ты можешь вставить мне кляп, если разрешишь связать тебя.

– Мечтай, красавчик.

– Именно это и делаю.

Он опускает голову и яростно присасывается к моему соску. Я обнимаю его за плечи, мои ноги широко раздвинуты под его бедрами, и наши тела бьются друг о друга, пока изголовье не начинает колотиться об стену, а по комнате не разносятся первобытные звуки блаженства.

Когда он кусает мой сосок, меня, словно взрывом, накрывает оргазмом.

Он в исступлении шепчет:

– Ох, черт, да, детка. Назови мое имя.

И я называю, снова и снова, всхлипывая, и выгибая спину, и крича в потолок. Я теряю голову от блаженства, меня пронзает его член, я тону в его запахе, и я уже не в силах остановить огромную волну эмоций, которая нарастает во мне.

Пока я еще корчусь от удовольствия, он роняет меня на спину, переворачивает на живот, ставит на колени и снова засаживает мне сзади, держа меня за бедра и рыча.

Я закрываю глаза и зарываюсь лицом в одеяло. Он кончает с коротким криком, содрогаясь всем телом, впивается пальцами в мою плоть, а потом прерывисто стонет.

Наконец он склоняется надо мной и упирается горячим лбом мне между лопатками.

На одно долгое мгновение мы замираем в этой позе, тяжело дыша и содрогаясь, и прислушиваемся к воющему в деревьях ветру снаружи. Через какое-то время он приподнимается и оставляет легкий поцелуй у меня на спине. Потом отстраняется, но тут же снова привлекает меня к себе и сворачивается, так что мы оба лежим на боку и моя спина прижата к его груди.

Хорошо, что мое лицо отвернуто от него, потому что от поцелуев, которыми он осыпает мои плечи и шею, у меня болит сердце.

Его теплое дыхание шевелит волосы у меня на загривке, когда он спрашивает:

– Все хорошо?

Я тяжело выдыхаю и закрываю глаза.

– Ты продержался молча тридцать секунд. Это точно личный рекорд.

Его грудь сотрясает беззвучный смех. А потом губы снова находят мою кожу и исследуют чувствительный участок под ухом.

– Я просто хотел проверить, не тянешься ли ты к острой сосульке, спрятанной у тебя в волосах.

– Тянулась. Просто хотела дать тебе секунду передохнуть, прежде чем пырнуть.

– Хотела, чтобы я полностью пришел в себя, прежде чем ты убьешь меня, да?

– Да. Хотела, чтобы было больно. – Спустя секунду я становлюсь серьезнее. – Такого не должно больше повторяться. Ты же это знаешь, да?

Проходит много времени, прежде чем он отвечает. Он в молчаливом напряжении лежит за моей спиной, и его тело гудит от энергии.

– Я знаю только, что рад тебя видеть. Давай отложим эту хрень до завтра. Этой ночью мы можем обойтись без выяснений, что именно это все для нас теперь значит.

Я закрываю глаза и остаюсь в его объятиях, пока его дыхание не замедляется и выравнивается, а рука на моей талии не обмякает.

А потом осторожно встаю и одеваюсь, обернувшись лишь на мгновение, чтобы навсегда выжечь в памяти его спящий образ. После этого я выхожу за дверь.

XXI. Мэйвен

К пятнице мы нисколько не приближаемся к разгадке того, что же случилось с бабушкиным телом, так что я снова звоню на работу и прошу еще неделю отпуска. Осенние каникулы Беа в школе кончились, и я договорилась с учительницей, чтобы она прислала мне учебный план на следующую неделю в связи с семейными обстоятельствами.

Не знаю, что буду делать, если к тому времени мы не найдем бабушку, но я точно уверена, что пока не хочу покидать Солстис.

Меня мучает слишком много нерешенных вопросов. Слишком много необъяснимых явлений никак не укладывается у меня в голове.

К тому же во время одной из бессонных ночей я понимаю, что у всех странных несчастных случаев, жертвами которых пали мои предки, может быть очень простое объяснение.

Может, на мою семью охотились.

Может, горожане сделали своей целью избавиться от нас более изощренным и оригинальным способом, чем подвешивание за шею.

И, возможно, Крофты тоже в этом участвовали.

Проблема в том, как это доказать. Поскольку мы не делаем вскрытий, не может быть никаких физических улик, указывающих на злой умысел. Это обстоятельство, конечно, могло помочь тем, кто хотел выставить все смерти как несчастные случаи.

В субботу утром, поднявшись с кровати, я рассматриваю себя в зеркале ванной. У пробора отросла пара рыжих сантиметров. Нужно заскочить в аптеку за краской.

Пока я одеваюсь, у меня звонит телефон. Это Эзра. Я замираю, наполовину натянув носок, смотрю на экран и раздумываю, стоит ли отвечать.

Решив, что я не в том расположении духа, чтобы выслушивать доклад о моих недостатках в качестве партнера, я переключаю его на автоответчик, заканчиваю одеваться и спускаюсь на кухню, где уже завтракают Беа и тетки.

– Беа, хочешь съездить со мной в город?

– Хорошо.

– Как насчет вас?

Обе тети качают головами. Эзме говорит:

– К нам сегодня должен прийти рабочий, чтобы взглянуть на печку. Но я попрошу вас захватить кое-что в городе, если не возражаете.

После завтрака Кью отвозит нас с Беа в город. Сначала останавливается у аптеки, чтобы я купила пачку краски, а потом подбрасывает до продуктового, куда мы с Беа отправляемся за покупками из списка, который дала нам перед выходом Давина.

Мы гуляем по овощному отделу, когда я вижу Ронана, выбирающего помидоры на стеллаже. У меня внутри все обрывается. Стараясь не паниковать, я хватаю Беа за руку и резко разворачиваюсь.

– Пойдем, милая. Мы уходим.

– Мы все? Нам разве больше ничего не нужно?

– Мне нехорошо.

Подбежав к кассе, я разгружаю тележку на ленту так быстро, как только могу. Дрожащие руки делу не помогают. Беа подбирает упаковку сельдерея, упавшую на пол, потом кидается догонять ускакавшую в центральный ряд магазина луковицу.

Но кто-то подбирает ее первым.

Ронан подхватывает катящийся овощ и выпрямляется. Смотрит на меня. Смотрит на Беа. Потом подкидывает луковицу в воздух и ловит ее, прежде чем протянуть ей.

– Привет. Похоже, это ты потеряла.

– Спасибо. – Беа берет луковицу, но не возвращается ко мне.

Я не вижу ее лица, но знаю, что она разглядывает Ронана. По наклону ее головы я понимаю, что он вызвал у нее любопытство.

– Пойдем, милая. Мы спешим.

Когда Беа спрашивает Ронана: «Я вас знаю?» – я чуть не падаю в обморок.

– Нет. Но я знаю твою маму. Мы старые друзья. Я Ронан. – Он протягивает руку.

Беа пожимает ее, как настоящий политик, сердечно встряхнув:

– Привет, Ронан. Приятно познакомиться.

– Мне тоже приятно познакомиться, Беа. – Он поднимает на меня глаза, и они горят. – Очень приятно.

Я выдавливаю из себя уверенную улыбку:

– Милая, не хочешь расплатиться на кассе? Возьми мой кошелек.

Она разворачивается и терпеливо ждет, пока я отрою в сумке бумажник. Потом забирает его и идет вперед к кассе, где сотрудник почти закончил нас обслуживать.

С пылающим взглядом и поджатыми губами Ронан подходит ближе.

Я выставляю руку и одними губами говорю: «Нет».

Он мечет свой огненный взгляд в Беа. Я делаю шаг в сторону, чтобы закрыть ее.

От низкого, рокочущего звука, доносящегося из его груди, у меня волосы встают дыбом. Но я отказываюсь двигаться с места. Эта патовая ситуация, когда мы молча глядим друг на друга, длится несколько изматывающих секунд, а потом он наклоняется ко мне и говорит так тихо, чтобы только я услышала.

– Немедленно разблокируй мой номер.

– А то что?

– А то все люди в пределе слышимости узнают, что я ее отец.

В ужасе от того, как жестоко это было бы по отношению к Беа, я резко вдыхаю:

– Даже не смей. Ты ей не отец.

– Когда соврешь мне в следующий раз, последствия тебе не понравятся. Достань телефон и разблокируй меня.

Он делает шаг назад и в упор смотрит на меня, нисколько не впечатлившись взбешенным выражением моего лица.

Закипая, я нахожу его номер и несколько раз нажимаю на экран.

– Доволен?

– Дай посмотреть.

Сжав челюсть, я разворачиваю телефон к нему.

– Хорошо. Я позвоню через две минуты. Лучше бери трубку.

– Я не могу сейчас с тобой разговаривать!

– Придумай что-нибудь, потому что это не просьба. – Он разворачивается на каблуках и уходит.

Обозленная и раздраженная, я снова поворачиваюсь к кассиру. Беа радостно рассказывает ему все подробности дела Ночного Сталкера – серийного убийцы, который отслеживал и пытал своих жертв в Лос-Анджелесе в восьмидесятые.

Я беру ее за руку, хватаю пакет с продуктами и проталкиваюсь из магазина, таща ее на буксире. Мы идем на парковку, где стоит наш «Кадиллак». Открыв заднюю дверь, я запускаю ее внутрь, кладу пакет с покупками и свою сумочку на сиденье рядом с ней и велю Кью везти ее домой, потому что мне надо немного подышать свежим воздухом.

Я избегаю его взгляда в зеркале заднего вида, а потом захлопываю дверь и наблюдаю, как они уезжают.

Когда у меня звонит телефон, я сухо выпаливаю:

– Что тебе надо, Ронан?

– Иди в подсобку магазина.

Я оборачиваюсь и смотрю на продуктовый.

– Зачем?

– Нам нужно поговорить. Пройдешь через пластиковую шторку рядом с кулинарией.

Он бросает трубку, прежде чем я успеваю возразить. Меня преследует страх всю дорогу до магазина, где я нахожу пластиковую шторку и прохожу через нее в подсобку, от пола до потолка заваленную ящиками от содовой, воды и готовой еды.

Поджидавший меня в засаде Ронан облокачивается на стену справа от меня.

Не говоря ни слова, он обвивает пальцами мою руку и ведет вниз по коридору к двери с надписью «Комната отдыха для сотрудников». Он распахивает ее, заталкивает меня внутрь, хлопает дверью и запирает ее.

Он выглядит абсолютно озверевшим от злости.

Закатав рукава черного кашемирового свитера на мускулистых предплечьях, он медленно нарезает вокруг меня круги, как хищник, загоняющий добычу. Но я отказываюсь быть запуганной жертвой, так что просто стою, скрестив руки, пока он снова не оказывается прямо передо мной, прикладывая все усилия, чтобы обратить меня взглядом в кучку пепла.

Хотя он трясется от гнева, ему удается сдерживать тон:

– Ты сбежала от меня прошлой ночью.

– Ты спал.

– Да. И когда проснулся, тебя не было.

– Мы никогда не увлекались совместными ночевками.

Наши взгляды встречаются. Между нами искрит электричество. Я почти чувствую, как атомы кислорода вибрируют в воздухе, мощно зарядившись враждебностью.

– Как ты узнал, что я заблокировала твой номер?

– Так же, как и о том, как довести тебя до оргазма.

Не обращая внимания на легкий румянец, обжигающий мне щеки, я изображаю равнодушие.

– Потому что ты считаешь, будто знаешь меня.

– Точно.

– Только это не так. Что мы делаем в подсобке этого магазина?

– Я тут владелец.

Я удивленно оглядываюсь в комнате:

– Стоило догадаться по отсутствию ярких цветов и удобной мебели. Твой дизайнер интерьеров много времени проводит в скандинавских тюрьмах?

– Я позвонил доктору Латтманну.

Я в ужасе гляжу на Ронана:

– Ты... что?

Мрачно улыбаясь, он кивает.

– Ну знаешь, тому мужчине, который, по твоим словам, является отцом Беа. Вот этот парень. У нас состоялась долгая приятная беседа.

У меня во рту пересыхает, как в пустыне Сахара. Он может врать, но я так не думаю. Он слишком доволен собой:

– Нечего сказать, да? Никакого остроумного комментария?

Я отвечаю со спокойствием, которого вовсе не испытываю.

– Если у тебя есть вопросы, я на них отвечу. В противном случае мне не интересно играть в эти игры.

Ронан подходит ближе, понижая голос:

– О, это вовсе не игра, детка. Это нечто полностью противоположное.

Я делаю шаг назад, а потом продолжаю отступать, потому что он продолжает надвигаться. Я упираюсь задницей в край стола и запинаюсь.

Ронан протягивает руки и удерживает меня, схватив за плечи. Я выставляю ладони вперед и кладу ему на грудь, чтобы оттолкнуть. Это не производит никакого эффекта. Я с тем же успехом могла попытаться сдвинуть скалу.

Он рычит:

– Она моя дочь, Мэйвен. Я хочу узнать ее ближе. Я хочу присутствовать в ее жизни. Я знаю, что она моя.

– Ничего ты не знаешь.

– Твой доктор Латтманн тоже ничего не знает о том, что у него есть дочь.

– Еще бы он стал раскрывать личную информацию незнакомцу по телефону.

Он фыркает:

– Значит, он тоже лжец?

– Если бы кто-то вдруг тебе позвонил и сказал: «Привет, это Джо Блоу, я просто хотел узнать, не против ли ты рассказать мне немножко интимных подробностей про свою семью?» – как бы ты отреагировал?

– Не очень хорошо.

– Вот именно.

– Хотя если бы Джо Блоу представился директором школы моей дочери, который звонит мне, чтобы сообщить о случившейся с ней ужасной аварии, я был бы более сговорчив.

Мое сердце подскакивает, а потом застопоривается.

– Ты не мог.

– О нет, еще как мог. И знаешь, что добрый доктор Латтманн мне сказал? Он сказал, что произошла ошибка. У него нет дочери.

Собрав последние крупицы выдержки, я сохраняю ровный тон и спокойное выражение лица, хотя внутри бушует паника.

– Я не сказала ему, что забеременела. Мы встречались всего два месяца, прежде чем расстались. И ты знаешь, что Блэкторны не подпускают отцов близко. Вот и вся история.

Его пытливый взгляд бегает по моему лицу. А потом он издает короткий, удивленный вздох.

– Нужно помыть этот лживый рот с мылом.

– Попробуй, и закончишь без нескольких важных отростков.

– Ты правда так меня ненавидишь, что готова скрывать от меня родную кровь?

– Родную кровь, которую, по твоим же собственным словам, ты вообще не хотел?

– Мне было семнадцать!

– Мне тоже. Просто девчонка, влюбленная в эгоистичного, бессердечного парня, который даже не хотел появляться с ней на людях.

– Я никогда не говорил, что не хотел...

Он резко осекается и, нахмурив брови, глядит на меня со странным выражением, постепенно преображающим его лицо. Сначала мне кажется, что это сомнение, но потом я понимаю, что все хуже. Гораздо хуже.

Это осознание.

Он хватает меня за подбородок и крепко держит, чтобы я не отвернулась.

– Ты была в меня влюблена.

Было бы достаточно паршиво, будь это вопрос, но нет. Это утверждение. Я вижу в его глазах, как его мозг лихорадочно работает, и он припоминает каждое наше взаимодействие, и эти моменты предстают перед ним в совершенно новом свете.

– Ты была в меня влюблена.

У меня в горле слишком большой ком, чтобы говорить, поэтому я прикусываю язык и просто молчу.

– Я думал, ты меня ненавидела. Я думал, это тебе было стыдно появляться вместе со мной. А ты любила меня. Ты любила меня. Ты любила меня.

– Хватит это повторять! Это уже неважно!

– Только это и важно.

Я смотрю на него с вызовом:

– Почему?

– Потому что если ты любила меня когда-то, то сможешь полюбить снова.

– Я больше никогда тебя не полюблю. Я не испытываю к тебе ничего, кроме отвращения.

Его глаза горят. Челюсти сжимаются. Он сквозь зубы выдавливает:

– Ты правда самая страшная лгунья во всей этой истории.

Я не могу ничего на это ответить, потому что он накрывает мой рот своим.

XXII. Мэйвен

Не знаю, какой наркотой этот мужчина полощет себе рот, но штука мощная. Как только наши губы соприкасаются, мой логический разум отключается от сети во внезапном приступе нарколепсии, а все нервные окончания пробуждаются и взрываются огнем.

Я целую его в ответ с совершенным самозабвением, обхватив руками за талию. Он трется стояком о мой лобок. Мы утопаем друг в друге, пока кто-то не пытается открыть дверь, и тогда мы резко прерываемся, тяжело дыша.

Стук в дверь разносится по комнате, а потом робкий мужской голос спрашивает:

– Ау? Здесь кто-нибудь есть?

Ронан поворачивает голову и гремит в ответ:

– Иди на хрен!

Удовлетворившись последовавшим испуганным молчанием, он снова поворачивается ко мне:

– Чем мы там занимались?

– Притворялись, что нравимся друг другу. А теперь мне пора.

Он опускает голову и клюет меня в уголочек губ, выгибая бедра мне навстречу.

– Нет, не пора.

– Нет, пора, а то в конце концов мы оскверним этот стол.

– Именно об этом я и думал. У тебя под этим платьем есть трусики?

Его рука скользит по моему бедру, собирая в складки юбку. Когда его пальцы нащупывают узкую полоску хлопка у меня на боку, он разочарованно цокает.

– Я не хожу за покупками без нижнего белья.

– Очень жаль, – хриплым шепотом говорит он, зарываясь носом мне в шею. – Не то чтобы это имело значение.

Его пальцы проскальзывают под ткань и начинают ласкать меня.

Мне нужно его остановить. Я знаю, что нужно. Это глупо, и безрассудно, и во все горло кричит об опасности, но мой мозг отрекся от трона, и теперь рулят гормоны, а эти гады пленных не берут.

Когда он запускает пальцы глубоко внутрь, я впиваюсь ногтями ему в спину, раздвигаю ноги шире и постанываю.

Он прикусывает меня за шею и двигает во мне пальцами. Я опускают руку между нами и хватаю его стояк под брюками.

Как только я касаюсь его, как будто переключается тумблер. Наши поцелуи становятся лихорадочными и жадными. Наши вытянутые в струну тела приникают друг к другу. Наши сердца в груди бьются в унисон. Я не могу насытиться им, как и он – мной, и будь проклята логика!

Мы это сделаем.

Я судорожно вожусь с его ремнем и молнией, пока он пожирает мой рот и имеет меня пальцами. Как только его член выскакивает из брюк, я крепко обхватываю рукой его мощный ствол и заглядываю ему в глаза.

– Один последний раз, – говорю я, задыхаясь. – В память о прежних временах.

Он мягко и дразняще смеется.

– Конечно, детка. Как скажешь.

Он вынимает из меня пальцы, берет обеими руками за задницу и, когда я отодвигаю трусики в сторону, входит в меня одним сильным яростным рывком.

Его утробный рык удовольствия поднимается из самой глубины груди. Он страстно меня целует, и его язык властно движется у меня во рту, пока мощные, глубокие рывки его бедер входят в ритм.

Он трахает меня на столе, пока я цепляюсь за его плечи и делаю вид, что это ничего не значит.

Все происходит быстро, исступленно. Я кончаю первой, выгибаюсь, и ахаю в его руках, и твержу его имя прерывистым шепотом. Движение его бедер внезапно прекращается, потом он рычит мне в рот и спускает прямо внутрь.

Мы очень долго молчим. Единственный звук в комнате – это гудение флуоресцентной лампы над нашими головами и наше затрудненное дыхание. Он обнимает меня, прижимает к своему телу и крепко держит, зарывшись лицом в мои волосы.

Я не знаю, чувствует ли он то же, что я. Как будто гравитация вышла из строя и мы парим одни где-то в космосе.

А потом – поскольку это же Ронан Крофт – он разрушает эти прекрасные чары, сказав нечто ужасное:

– Если ты не впустишь меня в жизнь Беа, я поведу тебя в суд.

Я отталкиваю его, слезаю со стола и опускаю платье. Пока он укладывает свой член обратно в штаны и застегивается, мое сердце облачается в чешую из стали.

Не помню, когда последний раз была так разочарована в себе. Расправив плечи, я пытаюсь держаться с таким достоинством, с каким только может женщина, которую только что оттрахали на разболтанном столе в подсобке продуктового магазина.

– Я ухожу. Больше мне не звони. И не стой больше у ворот. Ты становишься досадным неудобством. До свидания, Ронан. – Вздернув нос, я выхожу из комнаты.

Через пять минут мне на телефон приходит сообщение.

«Нравится тебе или нет, она моя. Как и ты».

Я бегу домой – подавленная, оскорбленная и заваленная вопросами без ответов. Я подумываю обратиться в полицию, но они, вероятно, так же полны предубеждений против нас, как и все остальные в этом городе.

Что нам нужно, так это помощь человека со стороны. Которому я смогу показать все улики и услышать в ответ экспертное мнение.

Зайдя в дверь, я сразу несусь вверх по лестнице в свою комнату, чтобы ни на кого не натолкнуться. Плещу себе холодной водой в лицо, меняю влажные трусики и усаживаюсь за стол со своим ноутбуком.

Когда я вбиваю в Интернете частных детективов в Вермонте, ответов выпадает миллион, так что я решаю сузить область поиска до самого крупного города в штате, Берлингтона. В результате нахожу несколько многообещающих контор. В лучшей из них работают бывшие сотрудники разведки таких госслужб, как ЦРУ и ФБР.

Похоже на людей, которые могут отыскать пропавший труп. Я набираю номер.

Ответившая мне женщина уточняет мое имя, кратко расспрашивает о сути проблемы, а потом просит подождать. Когда трубку берут снова, на том конце провода оказывается мужчина с хриплым голосом и очень прямым стилем общения.

– Здравствуйте, мисс Блэкторн. Это Коул Уолкер. Я так понимаю, вы хотите воспользоваться моими услугами.

Я уже чувствую уверенность в этом парне. Он разговаривает так, будто может управлять целыми странами, даже не вспотев.

– Здравствуйте, мистер Уолкер. Да, мне нужна ваша помощь, чтобы найти свою бабушку.

– Понял. И как давно она пропала?

– В тот самый день, когда ее должны были похоронить.

Следует короткая, но весомая пауза.

– Ваша бабушка мертва?

– Да, сэр.

– Я думал, это дело о пропавшем человеке.

– Так и есть. Если она умерла, это еще не значит, что она не человек.

Еще одна пауза. Я представляю, как сейчас он жалеет о том, что не ушел на пенсию много лет назад, как советовала жена.

– Почему бы вам не рассказать поподробнее, что именно случилось, мисс Блэкторн. Тогда я пойму, смогу ли вам как-то помочь.

Я пускаюсь в долгий, подробный экскурс не только о загадочном исчезновении бабушки, но и о странной истории трагических смертей моих предков, подозрительных обстоятельствах гибели моей матери, а также собственном недавнем столкновении со смертью в виде упавшей части каменного фасада.

Когда я заканчиваю, следует долгая тишина.

– Давайте перемотаем на момент с вашей бабушкой. Вы говорите, что ее тело вынесли через окно похоронного бюро?

– Да. О, и она была голой. Я забыла этот момент.

– Она была... голой.

– Понимаю. Я тоже не могла в это поверить. В нашем мире живут очень больные люди.

Его паузы становятся все дольше и дольше.

– Кто-то похитил голое тело вашей бабушки через окно.

– И оставил всю ее одежду аккуратно сложенной на земле, да.

– Вы видели записи с камер безопасности в похоронном бюро?

– По словам похоронщиков, на них ничего особенного не было, вот только камера, выходившая на ту часть здания, где располагался зал для прощаний с телом бабушки, не функционировала. Так что она ничего не записала.

Он посмеивается:

– Как удобно.

– Именно так я им и сказала!

– Хорошо, мисс Блэкторн. Это интересное дело.

– Так вы мне поможете?

– Я буду рад вам помочь.

Он в общих чертах описывает свой рабочий процесс, а потом озвучивает почасовую ставку, которая мне кажется вполне разумной. Я соглашаюсь, и он говорит, что сейчас же пошлет мне электронный контракт на подпись и начнет работу, как только получит аванс.

Мы еще какое-то время разговариваем, пока я не произношу название своего родного города. В этот момент обсуждение внезапно прерывается.

– Солстис? – неохотно повторяет он, как будто одно упоминание этого города вслух способно призвать злые силы.

– Да. А что?

– Вотчина семьи Крофт и «Крофт Фармасьютикалс»? Этот Солстис?

Я закрываю глаза и удрученно вздыхаю.

– Только не говорите мне, что состояли в студенческом братстве с Элайджей.

– Нет, мэм, не состоял, но у этой семьи плохая репутация. Большинство людей из правоохранительных органов, которых я знаю, скорее бы схватились врукопашную с гризли, чем пошли против Крофтов.

Мне не нужно уточнять почему. Крофты – могущественнее президента.

– То есть вы боитесь их так же, как и все остальные, да?

Это оказываются правильные слова. Я почти слышу, как его эго восстает против такого предположения, как надутый петух, потряхивающий перьями на хвосте.

Он громко отвечает:

– Коул Уолкер никого не боится, мэм, особенно кучки богатых дегенератов, которые ни дня в своей привилегированной жизни честно не проработали!

– Аминь! Это значит, вы беретесь за работу?

– Берусь.

– Это такое облегчение! Спасибо вам.

– Не за что. Я снова переключу вас на Нэнси, чтобы вы сказали ей свой имейл. Ожидайте, контракт должен прийти сегодня до вечера. О, и мисс Блэкторн?

– Да?

Он понижает голос:

– Будьте осторожны. Что бы ни происходило в этом городе, Крофты все знают. А возможно, и участвуют. То, что вы сказали о череде странных смертей в вашей семье...

– Хватит драматических пауз! Я начинаю нервничать!

– Я просто хочу сказать, что на вашем месте я бы серьезно задумался об эксгумации одного-двух родственников для проведения вскрытия. Два или три несчастных случая могут быть совпадением. Но весь род? Мы имеем дело с чем-то иным.

Я знала. Моя гипотеза была не такой уж невероятной.

Я благодарю его и вешаю трубку, а потом нахожу коробку с краской в пакете, который кто-то принес и оставил в шкафчике у меня в ванной. Я смешиваю ее и аккуратно наношу на корни. Через полчаса я залезаю в душ, чтобы ее смыть.

Когда я высушиваю полотенцем и причесываю волосы, то вижу у пробора всю ту же четверть дюйма рыжих волос. Краска не впиталась.

Ничего в этом богом забытом городе не работает как надо.

XXIII. Мэйвен

Спустившись вниз, я обнаруживаю Давину на диване в гостиной. Она перебирает струны старой гитары. Расположившись на пухлом кресле справа от нее, Эзме курит деревянную резную трубку с чем-то сладким.

– Какая уютная сцена. Где моя дочь?

– В оранжерее с Квентином.

Эзме щурится на меня своими красными глазами из-за облака дыма:

– Твоя аура сегодня никуда не годится, милая. Она темная и мохнатая по краям.

– К слову о темном и мохнатом, вы этой ночью не слышали шепот?

Тетки с недоумением переглядываются, а потом снова смотрят на меня:

– Мы ничего не слышали.

Мне это приснилось? Я просто придумываю? Разум играет со мной злые шутки?

Это кажется вполне реальной возможностью, учитывая то, что мозги у меня уже съехали набекрень. Мои свиданки с Ронаном – явное доказательство.

Я плюхаюсь на диван рядом с Давиной и вздыхаю.

– Что тебя гнетет, милая?

– Жизнь.

– Ты слишком молода, чтобы быть таким циником.

– Я не циник. Я реалист.

– Зови как хочешь, но ты подавлена. Знаешь, что тебе нужно?

– Если произнесешь слово «пенис», я ухожу.

– Я хотела сказать, холодный бокальчик шампанского.

Мое лицо тут же проясняется.

– Это лучшее, что я слышала за неделю. – Я встаю и иду на кухню. – Три бокальчика?

Она смеется:

– Еще спрашиваешь.

Не обращая внимания на часы на стене – ведь я знаю, что полудня еще нет, а шампанское в это время пьют только люди в отпуске и алкоголики, – я нахожу бутылку брюта в холодильнике и шумно ее открываю. Наливаю тетям по бокалу и отношу им, а потом возвращаюсь на кухню и наливаю себе.

Я поднимаю глаза и замечаю Беа с Кью в оранжерее.

Он наклоняется и показывает ей травянистое растение в одном из сотен терракотовых горшков, выстроившихся на деревянных столах. Я наблюдаю, как Беа аккуратно отрезает у него несколько плотных стеблей и протягивает Кью для проверки.

Он кивает и похлопывает ее по спине. Она улыбается и радостно пританцовывает, а у меня щемит в груди.

Ей нужен отец.

Не старый смотритель, живущий на чердаке, не непредсказуемый богатый мальчишка со спорными моральными установками и темными мотивами и не мать-одиночка, которая изо всех сил пытается быть и мамой, и папой и в основном проваливается по обоим фронтам.

Настоящий отец.

Скажи я это вслух, тетки бы от меня отказались.

Возвратившись в гостиную с шампанским, я присоединяюсь к ним и, глубоко задумавшись, присаживаюсь. А потом спрашиваю, может ли, по их мнению, ребенок хорошо адаптироваться в обществе, если вырос в семье с одним родителем.

– Конечно, – говорит Давина. – Лучше один хороший родитель, чем два дурака.

Я поднимаю за это бокал и выпиваю.

Эзме кивает:

– Не количество имеет значение. А качество воспитания. Но, должна признать, логистика становится гораздо проще, когда вас двое. Растить детей – это как приручать льва. Чем больше народу бьют рядом с тварью хлыстом, тем лучше.

Я смотрю на нее, приподняв бровь:

– Это крайне неприятная аналогия. Наверное, хорошо, что у тебя нет детей.

– О, я обожаю детей. Я просто не хотела тревожиться. Как только ты становишься матерью, то уже не можешь от них избавиться до самой смерти.

– К слову об этом. Мне кажется, мы должны эксгумировать парочку Блэкторнов и провести вскрытие останков.

С тем же успехом я могла предложить открыть придорожную часовню для венчаний и пригласить двойника Элвиса в качестве капеллана. Они обескураженно смотрят на меня в повисшей тишине.

– Слушайте. Я сходила в администрацию и провела небольшое расследование. Вы знали, что все наши родственники умерли от несчастных случаев?

– Ерунда. Мегеру повесили.

– Ладно, кроме нее. А после нее все умирали при странных обстоятельствах.

– Между тем, что ты считаешь странным, и тем, что считаем странным мы, вероятно, огромная дистанция, милая, – говорит Эзме.

Дельное замечание.

– Как насчет падения в колодец? Это странно?

– Нет. Это естественный отбор.

Ладно, еще одно дельное замечание.

– Я просто пытаюсь вам сказать, что буквально все Блэкторны умерли случайно. Среди нас нет никого, кто умер бы от старости естественным образом. Или от болезни. Ни сердечных приступов, ни смерти во сне. Или мы все падаем с деревьев, или нас переезжает лошадь, или мы воспламеняемся во время готовки. Это не кажется вам по меньшей мере подозрительным?

– На самом деле, это довольно эстетично, – задумчиво произносит Давина, потягивая шампанское. – Кому захочется умереть от такой банальщины, как болезнь?

Эзме содрогается:

– Меня всегда приводила в ужас мысль потерять память в старости. Пожалуйста, накройте мне лицо подушкой, когда я начну рассказывать одну и ту же историю снова и снова.

– Я просто говорю о том, что, возможно, кто-то нацелился на нас.

Вскинув бровь, Давина смотрит на меня из-за края своего фужера.

– Чтобы убивать?

– Да.

– Твоя бабушка упала с лестницы. Едва ли это похоже на убийство.

Все эти дельные замечания, которые она выдвигает, истощают мои силы. Я приканчиваю остатки шампанского, а потом отправляюсь на кухню за добавкой.

Когда я вновь наполняю свой бокал, мне опять звонит Эзра. Я с сомнением смотрю на телефон, но в итоге все-таки отвечаю.

– Привет, Эзра.

– Привет. – Он ждет без малого тридцать секунд, прежде чем вздохнуть. – Ты непробиваема.

– И все же ты звонишь.

– Я надеюсь, что мы сможем честно поговорить о нас.

– Мы уже поговорили. И оба сошлись на том, что я ужасна в отношениях.

Он виновато постанывает:

– Возможно, я слишком жестко высказался.

– Нет, это было честно и абсолютно верно. Ты заслуживаешь больше, чем я могу тебе дать.

– Я пытаюсь понять. Дело в том, что ты не можешь открыться, или в том, что не хочешь? Проблема во мне? Я что-то не то сделал? Или не сделал?

– Эзра, пожалуйста, поверь мне. Проблема не в тебе. И никогда не была.

Он молчит в трубку. Я не могу сказать, верит он мне или нет, но не суть важно. Эту разбитую чашку уже слишком часто склеивали.

– Но у меня есть к тебе вопрос, на который ты точно можешь ответить, если не возражаешь.

– Какой?

– Какова математическая вероятность того, что в одной и той же семье на протяжении трехсот с лишним лет будут рождаться одни девочки?

Его гениальный мозг производит расчет за наносекунду, и он выдает ответ в доступной мне форме вместо каких-нибудь сложных формул, понятных только ему и Эйнштейну.

– Ниже, чем вероятность того, что всех членов съемочной группы «Злой» задерет медведь на горнолыжном курорте в Монтане.

– Значит, слабая. Понятненько.

– Я оставил тебе сообщение.

– Я пока не послушала. Что ты хотел?

Его голос смягчается:

– Я хочу, чтобы ты дала мне второй шанс. Это все, о чем я прошу. Мне кажется, я оттолкнул тебя, потребовав слишком много и сразу, а я не хотел. Я могу исправиться.

Я закрываю глаза и вздыхаю.

– Ты хороший человек, Эзра. Я серьезно считаю, что ты достоин большего. Даже в хорошие дни я очень далека от любых представлений об идеале. А прямо сейчас моя жизнь превратилась в хаос, и это еще мягко сказано. Извини, но я правда хочу остаться просто друзьями и ничего больше.

Повисает короткая пауза, и он вздыхает:

– Хорошо. Я понимаю. Увидимся. Береги себя, Мэйвен.

Я тихо отвечаю:

– Ты тоже.

Если бы все мужчины в моей жизни были такими понимающими!

Контракт от сыщиков приходит в тот же день. Я просматриваю его, ставлю электронную подпись и отправляю деньги в счет аванса. А потом провожу почти час в Интернете, пытаясь выяснить, как именно нужно действовать при эксгумации тел.

Понятно, что бюрократии просто тьма. Привлекаются как местные, так и федеральные службы, что предполагает несметное количество разрешений и пошлин. Я подсчитала, что вероятная конечная цена будет приближаться к двадцати тысячам.

Много денег, чтобы подтвердить теорию.

Но, с другой стороны, если верна моя теория о том, что против нашей семьи строят зловещие козни, это стоит каждого пенни. К сожалению, следом вскроется еще целый вагон проблем с еще кучей вопросов.

Кто? Зачем? Когда это все началось? Замешан ли весь город или только группа избранных? Как мы можем это прекратить? Достаточно ли доказательств, чтобы выдвинуть обвинения?

И если так, сможем ли мы это сделать?

Или к тому времени все оставшиеся Блэкторны уже будут мертвы?

Потому что, кто бы это ни организовал – достаточно терпеливый, умный и злой, чтобы продолжать это долгоиграющее развлечение под названием «Убей-Блэкторна-Незаметно», – он наверняка будет не рад, если о нем узнают.

Я вспоминаю о тех испоганенных куклах, висевших на ветвях клена, который я срубила, и содрогаюсь. А потом внезапное осознание переворачивает всю ситуацию с ног на голову.

Тети должны уехать со мной на Манхэттен.

Их здесь ничего не держит, кроме Кью, которого, я уверена, можно уговорить поехать с нами, если тети захотят. Зачем оставаться там, где тебе явно не рады?

И даже если моя теория неверна и им не грозит ничего страшнее, чем смерть от скуки на очередной еженедельной воскресной службе, зачем упрямо продолжать терпеть откровенное предубеждение, страх и подозрения?

Ладно, гордость. Вот что.

А еще упрямство. Мы за него войдем в легенды.

А еще какая-то особая стервозная энергия. Нам не нравится, когда нами помыкают. Мы стоим на своем и боремся, даже если более разумно отступить.

Если и есть качество, совершенно не присущее Блэкторнам, – это покорность.

Мы отщепенцы и скандалистки, бунтарки и изгои – гордо, демонстративно другие. Мы цепкие, как терновник, и у нас столько же шипов, и если нас держать слишком крепко, то кровь, пролившаяся из проделанных нами ран, будет всегда напоминать впредь быть осторожнее.

Даже наши волосы невозможно укротить. Как и наши сердца. И наши тела. И если цена за такое неподобающее поведение – это презрение более почтенных, но менее несгибаемых, то так тому и быть.

Мы Блэкторны. Мы странные, мы дикие, и нам все равно, что вы думаете.

Я импульсивно хватаю телефон и набираю Ронана. Он отвечает после первого гудка.

– Привет, Мэйвен. – Когда я не отвечаю сразу же, он психует: – Ты в порядке? Что случилось?

Он хорошо пускает пыль в глаза. Как будто правда беспокоится. Но, конечно, он будет стараться, зная, как это на меня влияет.

Я сглатываю, делаю вдох и выдох и ощущаю тяжелое, болезненное биение собственного сердца.

– Если я задам тебе вопрос, ты будешь честен со мной?

Он колеблется:

– Может быть, да. Может быть, нет. Зависит от того, что спросишь.

– Ладно. Это, по крайней мере, честно. Спасибо.

– Прежде чем ты задашь свой вопрос, у тебя неприятности?

Я не знаю, как на это ответить.

– Наверное, это зависит от твоего определения неприятностей.

– Ты арестована?

– Нет.

– Ты ранена?

– Нет.

– Тебя держит на мушке банда голых цирковых клоунов, требуя отдать им твою практичную обувь и жуткую одежду?

– Нет. Хватит меня смешить.

– Прошу прощения. Нет, вру. Не прошу. Мне нравится твой смех. Он звучит как солнечный свет.

На секунду мы оба замолкаем, а потом я спрашиваю:

– Что это сейчас было?

Он посмеивается:

– Понятия не имею. Просто вырвалось.

– Это было суперстранно.

– Говорит суперстранная девушка.

– На самом деле, поэтому я тебе и звоню.

– Потому что наконец-то поняла, насколько странная?

– Нет, это я и так знала. Чего я не могу понять, так это почему тебя привлекла такая девушка, как я. Ну правда, мы же полные противоположности.

Он понижает голос:

– Это из-за твоего бывшего, да? Богатого блестящего ученого, с которым ты рассталась перед отъездом?

– Я не буду комментировать, насколько поразительно точна эта догадка, но да. И, может, я немножко слукавила по поводу того, как он богат, потому что знала, что это тебя взбесит. Извини.

Я жду хлесткой ремарки, но он удивляет меня задумчивым молчанием.

– Спасибо. Я тоже кое-где слукавил.

– Где же?

– Я никогда не стану судиться с тобой за право видеться с Беа. Я бы не стал подвергать тебя этому. Я так сказал, потому что злился и мучился, и я, черт возьми, знаю, что ты врешь, что она не моя, и меня это с ума сводит! – Его голос падает. – Я хочу быть отцом, Мэйвен. Ее отцом.

Это правда или ложь? С ним никогда нельзя знать наверняка. Каждое слово, вылетающее у него изо рта, вызывает подозрение.

Мне нужно лечь для такого разговора, так что я опускаюсь на кровать и смотрю в потолок.

– Это никоим образом не признание, но поставь себя на мое место. Подумай об этом со всех точек зрения. Прошлое, настоящее, твоя семья и моя. Если бы ты был мной, хотел бы ты видеть себя отцом твоего ребенка?

– Неважно, что хотим мы с тобой. Важно то, как лучше для Беа.

– Дай мне минутку сделать глубокий вздох, чтобы на тебя не наорать.

Его тон смягчается.

– Мне хорошо известны причины, почему ты не хочешь, чтобы я вмешивался. Мне хорошо известно, что я своими руками сделал все хуже, а не лучше. Ты мне ничего не должна и, скорее всего, думаешь, что мне нечего ей дать, но на самом деле есть!

– Например? Деньги? Нам это неинтересно.

– Правда? Работа ученым-жуковедом так хорошо оплачивается? Потому что, по моим последним сведениям, учеба в Лиге плюща стоит сотни тысяч долларов.

В ответ я только фыркаю:

– Не все хотят в Гарвард, мистер Претенциозность.

– Я открою на ее имя траст. Она сможет пойти в любой колледж, в какой захочет.

– Она достаточно умна, чтобы получить стипендию в любом заведении, куда подаст заявку.

Он раздраженно огрызается:

– Деньги не корень всего зла, какими ты их считаешь.

– Я не считаю их злом, я просто не думаю, что это чудесная пилюля на все случаи жизни, как их воспринимают люди. Посмотреть хотя бы на тебя.

– А что я?

– У тебя есть этот большой современный дом. Эта нелепая дорогая машина. Вся твоя одежда сшита из разных частей животных под угрозой исчезновения. – Он вздыхает. Я не обращаю на него внимания. – У тебя больше денег, чем у любого по эту сторону Скалистых гор, но ты все равно несчастлив.

В его молчании эхом отдается тысяча невысказанных слов.

– Извини, если прозвучало жестоко. Я не хотела быть жестокой.

– Я знаю. Но ты права. Я несчастлив. Но это никак не связано с деньгами. Это связано с моей природой.

Я хмурюсь:

– Что ты имеешь в виду?

Когда он не отвечает, я начинаю нервничать.

– Мы говорим честно, ты помнишь?

– Я сказал, что это будет зависеть от вопроса.

– Почему ты так странно говоришь? Что не так?

С того конца провода доносится какой-то шелестящий звук, как будто он сел на стул или что-то типа того. Потом – снова тяжелая тишина. А потом, очень тихо, он говорит:

– Я болен.

Мой пульс подскакивает.

– Болен? Насколько болен? Что с тобой?

Его голос из мягкого становится безэмоциональным.

– Не надо было ничего говорить.

– Ты умираешь?

– Не прямо сейчас.

Когда он смеется, я чувствую облегчение, но еще и злость.

– Это несмешно. Я хочу знать, что с тобой.

У него происходит еще одна головокружительная смена настроения, и он горячо рычит в трубку:

– Почему это для тебя так важно? Я думал, ты меня ненавидишь?

– Я снова умерила ненависть до интенсивной неприязни. Пожалуйста, скажи, что происходит.

– Скажу, если признаешь, что Беа моя дочь.

Я закатываю глаза:

– Это какой-то абсурд! Я уже сказала, что она не твоя. У тебя ноль доказательств, что она твоя. Ты предлагаешь отправить в колледж чужую дочь без всяких на то оснований.

– Если ты думаешь, что у меня их нет, это еще не значит, что это так.

– О господи. Ты пытаешься у меня гипертонию вызвать?

– Только если тебя это заводит.

– Я вешаю трубку.

– Когда ты снова придешь ко мне за еще одним злым сексом?

– Никогда!

Не обращая на меня внимания, он рычит:

– Просто мне нужно постелить свежие простыни. Я не менял их с прошлого твоего прихода. Мне нравится, когда на мне остается твой запах.

Я рассоединяюсь, откидываюсь на кровати и жду, пока мое дыхание замедлится, а пульс вернется в норму, все это время ломая голову, что с ним такое происходит и какого черта я вообще об этом беспокоюсь.

Я скоро уеду из Солстиса. И больше никогда не увижу Ронана Крофта.

С каких пор эта мысль вместо восторга вызывает грусть?

XXIV. Мэйвен

Суббота заканчивается. Начинается и проходит воскресенье. В понедельник утром я осознаю, что почти все выходные одержимо прокручивала в голове каждое слово, что сказал мне Ронан после моего возвращения в город, и пыталась связать с его болезнью.

И вымоталась до предела.

Единственный способ выяснить, что с ним происходит, – это с ним поговорить, а этот процесс ненавистен мне сильнее профессиональной чистки зубов у дантиста.

После завтрака Беа оглушает меня вопросом, который я надеялась не услышать никогда. Мы сидим в гостиной. Я на диване. Она сидит на полу, скрестив ноги и положив на колени книгу. Кью отвез теток в город, так что мы дома одни.

– Эй, мам?

– Да, милая?

– Помнишь того мужчину в продуктовом магазине? Он еще поднял луковицу, которую ты уронила?

Я медленно опускаю книгу про египетских фараонов, которую сейчас читаю, и смотрю на нее.

– Он был очень высокий. И...

Не говори этого. Пожалуйста, не говори.

Не отрываясь от книги, она говорит:

– У него глаза как у меня. Как мои настоящие глаза.

– Правда? Хм.

– Я никогда никого не видела с таким же цветом глаз.

– Неудивительно. Бледно-голубые глаза очень редки.

Она отрывает глаза от книги:

– Да, но не такие бледные, как у меня. Они почти белые. Я видела такие только у собак хаски. И у того старика в коляске, который пришел на прощание с бабушкой.

Этот старик – твой дед.

Я выдавливаю улыбку и пытаюсь дышать, несмотря на болезненные сердечные сокращения.

– Полагаю, такое рано или поздно бы случилось.

– А у моего папы бледные глаза?

У меня пересыхает во рту. Я облизываю губы и опускаю глаза в книгу у меня в руках.

Единственное, что я до сих пор рассказывала ей об отце – это что мы встречались недолгое время, моя беременность была незапланированной, он меня не поддержал, и с тех пор мы не разговаривали.

Пока все это было правдой. Мне повезло, что ее не интересовали дополнительные детали, но я знала, что однажды вопросы должны начаться.

Хотя внутри меня бушует паника, я стараюсь говорить спокойно:

– Да, у него голубые глаза.

Какое-то время она молча читает, склонившись над книгой, но потом снова смотрит на меня:

– А ничего, если я перестану носить линзы?

Нет, только не в этой поездке.

– Ты сама их хотела.

Она пожимает плечами:

– Я знаю. Это потому, что все в школе говорили, что я выгляжу как урод. И я чувствовала себя страшной. Я всегда хотела красивые зеленые глаза, как у тебя.

– А теперь не хочешь?

Теребя уголок странички, она размышляет над ответом:

– Я подумала, что, может, не так плохо отличаться от других. Большинство людей не сильно впечатляют.

В ответ я посмеиваюсь. Какой смышленый ребенок.

Когда она закрывает книгу и поднимается, чтобы пойти на кухню, у меня звонит телефон.

– Алло?

– Алло, мисс Блэкторн. Это Коул Уолкер. Я звоню, чтобы сообщить кое-какие новости.

– Внимательно вас слушаю. Вы что-то выяснили?

– Ну, прежде всего, «Похоронное бюро Андерсона» несколько раз за последние сорок лет находилось на грани отзыва лицензии.

– Правда?

– Ага. Эти ребята явно вели свои дела не на высшем уровне. Их обвиняли во всем, от проблем с распространением запахов до неправильного хранения тел.

Я морщусь:

– Неправильное хранение тел звучит не очень.

Он посмеивается:

– Да, это уж точно. Трупы начинают слегка попахивать, если их не морозить.

У меня екает сердце.

– Они не хранили тела в холодильниках?

– Те, которые не были забальзамированы, – нет. Они клали их в холодильники, но те годами не работали. Питание было отключено. Они считали, что сгодится и сухой лед, но, согласно куче рапортов о невыносимых запахах, номер не вышел.

Я в шоке. Мистер Андерсон мне соврал.

Они не замораживали бабушку.

– Иногда они вообще пренебрегали бальзамированием тел. В одной жалобе утверждалось, что покойный умер за три недели до похорон, но они не смогли организовать открытый гроб, потому что тело сильно разложилось. Андерсон все уладил с семьей, но на этом трудности не закончились. Один раз они похоронили несколько тел в одном гробу! А в другой – нагрузили гроб мешками с песком. Тело покойного так и не нашли.

Ко мне наконец возвращается дар речи.

– Черт меня подери.

– Отлично сказано. Слушайте, я не хочу вас пугать, потому что сейчас это всего лишь предположение, но с учетом всех этих мутных схем и того, как у похоронного бюро было туго с деньгами, я бы совсем не удивился, если б они участвовали в чем-то похуже, чем уже вскрытые нарушения.

У меня все плывет перед глазами, я хватаюсь за голову и закрываю глаза.

– Например, продают органы на черном рынке?

Он сочувственно мычит:

– Извините. Я понимаю, что это, вероятно, последнее, что вы хотели услышать. Но в данный момент это лишь догадка. Я буду копать дальше.

– Но почему информация обо всем этом не попала в газеты? Это маленький город. Люди тут знают, что соседи едят на завтрак.

– Вы будете удивлены, какие люди хранят секреты при достаточной мотивации.

Я и сама храню очень жирные секреты, так что склонна с ним согласиться.

– Спасибо, мистер Уолкер. Будем на связи.

– Будем.

Вешаю трубку. Чувствуя подступающую головную боль, потираю пульсирующие виски. А потом, не найдя лучшего занятия, начинаю ходить по комнате. Полдюжины раз смотрю на номер Ронана, пока наконец не набираю. Он отвечает с самодовольством, доступным только ему.

– Мэйвен Блэкторн. Звучит знакомо... Дай подумать. Мы вместе ходили в старшую школу?

– Отлично, теперь ты комик.

– Я прав? Это у тебя был зуб со сколом и косящий глаз?

– Это у тебя скоро будет зуб со сколом, если не перестанешь быть таким придурком.

Он слышит напряжение в моем голосе и перестает дразниться.

– Что не так? Что-то случилось?

– О нет, все потрясающе. Я все выходные потратила на расшифровку весьма загадочного сообщения, которое мне передал один невыносимый миллионер.

– Миллиардер.

– Что?

– Я миллиардер, не миллионер.

– О, прошу прощения, Папаша Уорбакс ^[6]. Нам, маленьким людям, которые платят налоги, сложно уловить разницу.

– У тебя нет никакой причины платить налоги.

– Не считая такой веселой штуки под названием уклонение от уплаты налогов, из-за которой я могу отправиться в тюрьму, конечно, нет.

– Я научу тебя всем трюкам. Они абсолютно легальны.

– Твое представление о легальном оставляет желать лучшего. А теперь я могу сказать, почему звоню, или ты дальше будешь пытаться создать мне проблемы с Налоговым управлением?

– Я знаю, почему ты звонишь.

Я беру паузу, чтобы подышать, ведь он снова ужасно самодоволен.

– Нет, не для этого.

– Конечно, для этого. Ты и дальше будешь находить и озвучивать надуманные поводы, чтобы сохранить лицо, но, разумеется, для этого. – Он замолкает. – «Это» в данном случае – эвфемизм для секса.

– Я поняла, что ты имеешь виду, козлина.

Самодовольство возвращается с полной силой.

– Я знаю. Просто хотел послушать, как ты на меня орешь.

– Я сдаюсь. – Я кладу трубку. Через секунду у меня звонит телефон. Я зло отвечаю: – Чего тебе надо?

– Ты мне звонила, детка. Какие-то проблемы?

– Ты моя проблема.

Он посмеивается:

– Обожаю, когда ты на меня ворчишь.

Беа возвращается с ломтем хлеба и маринованным огурцом. Я улыбаюсь ей и с непринужденным видом иду к лестнице. Она устраивается с книгой на свое место, а я поднимаюсь наверх в комнату и закрываю за собой дверь.

– Ладно. Тут вот какое дело. Во время нашего последнего разговора ты упомянул о деньгах.

Его настроение как по щелку пальцев меняется с легкомысленного на экстатическое.

– У вас будет все, что захочешь. Все, что нужно. У вас обеих. Я построю дом. Открою траст. Обеспечу ежемесячным содержанием...

– Придержи коней! Это не для Беа. И это будет не подарок. Мне просто нужен небольшой кредит, вот и все. И, наверное, твоя помощь, чтобы потянуть кое за какие ниточки.

– Зачем?

– Я хочу эксгумировать парочку Блэкторнов.

– Ты хочешь отрыть тела своих родственников?

Услышав его шокированный тон, я закатываю глаза:

– Нет, золото, которое они закопали на заднем дворе. Конечно же, тела.

– Не говори так, будто с моей стороны нелепо удивляться. Не каждый день кто-то решает перелопатить кладбище. И, кстати, зачем тебе это нужно?

– Я хочу подтвердить одну свою теорию.

Я предпочитаю не конкретизировать, так что он кислым голосом спрашивает:

– Не хочешь поделиться? Или ты ожидаешь, что я просто отдам тебе чемодан с наличными, не задавая никаких вопросов?

– Ну, на самом деле, в идеале да. А ты отдашь?

Он смеется.

– Ладно. Я обнаружила кое-какую информацию о том, что мои родственники умерли очень странным образом, но, поскольку им не проводили вскрытия, я не могу ничего подтвердить. Патологоанатом поможет во всем разобраться.

– Умерли очень странным образом?

– Теперь я как следует подумала и поняла, что не надо было тебе говорить.

– Потому что ты считаешь, что меня ненавидишь, хотя на самом деле нет?

Улыбка в его голосе раздражает. Впрочем, ничего нового.

– Нет, потому что частный сыщик, которого я наняла, предупредил, что твое семейство запустило свои грязные маленькие ручонки во все дела, творящиеся в этом городе. А это значит, что ты тоже можешь быть замешан.

За этим следует оглушающая тишина. Он каменным голосом спрашивает:

– Скажи мне, что сейчас не обвинила меня в причастности к смерти твоих родственников...

– Это было не обвинение. Если только очень косвенно.

– ...сразу после того, как попросила у меня денег, чтобы порыться на кладбище.

– Да. Мне нужно примерно двадцать тысяч.

– Вау. Это нахальство даже для тебя.

– Я вижу ситуацию так, что отказать ты не можешь, ведь это будет подозрительно. Ты почти укажешь на себя как на преступника.

– Ты хоть слышишь, что вылетает у тебя изо рта?

– Если тебе нечего скрывать, то что тебе мешает?

Он посмеивается:

– Ты зарыла в землю талант прокурора. Изучение насекомых – слишком спокойное занятие для такого экстравагантно устроенного ума, как твой.

– Ты единственный, кто может превратить грязную клевету в комплимент. Ты дашь мне денег или нет? – Когда он слишком долго молчит, я вздыхаю. – Забудь переговоры о сексуальных услугах.

– Кто вообще о них говорит? Но раз ты это упомянула...

– Слушай, я знаю, что ты лично ни к чему отношения не имеешь.

В его тоне пропадает дразнящая нотка, и он мрачнеет.

– Ты говоришь о моем отце.

– А ты бы мог с чистой совестью сказать, что он неспособен на убийство?

– Я знаю, что способен.

Его ответ такой неожиданный, что я теряюсь.

– Звучит весьма туманно. Можешь развить свою мысль?

– Нет.

– Он кого-то убил?

После напряженной паузы он спрашивает:

– Тебе когда-нибудь приходило в голову, что некоторых вещей лучше не знать?

Я белею:

– О боже. Твой отец убийца.

– Ты бы слышала, как у меня сейчас закатываются глаза.

– Ты практически признался!

– Я просто хочу сказать, что не все семейное грязное белье нужно сушить на улице.

Я начинаю расхаживать взад-вперед у изножья кровати:

– Ты же знаешь, что мои тетки считают, будто он имел какое-то отношение к смерти моей мамы?

После подозрительно долгой паузы он говорит:

– Нет, не знал. А почему они так думают?

– Потому что они... Постой. Мне кажется, мне не стоит тебе говорить.

– Ты знаешь, что мы с отцом не сильно ладим. В каких бы страшных вещах ты его ни подозревала, ты можешь мне сказать. Я не побегу к нему плакаться.

– То есть, хочешь сказать, я могу тебе доверять?

– Не надо говорить это с таким сарказмом. Ты можешь мне доверять.

Я останавливаюсь и выглядываю в окно во двор. На железной скамейке в березовой роще сидит черно-рыжая лиса и нетерпеливо озирается, как будто ждет кого-то.

– Алло?

– Я здесь.

– Ты молчишь.

– Я понимаю, что такой болтушке-хохотушке, как ты, тяжело это понять, но иногда людям нравится заниматься такой интересной штукой, как размышление, прежде чем они формулируют предложение.

– Ты милая, когда ведешь себя как сноб.

Я наблюдаю, как Беа медленно проходит по двору и присаживается на скамейку рядом с лисой. Та ложится, опустив голову на лапы. Моя дочь чешет ей голову между двумя острыми ушками. Лиса с довольным видом сворачивает хвост вдоль тела.

Когда я не отвечаю, Ронан говорит:

– Я дам тебе денег на твой проект. Тебе не нужно их возвращать. Воспринимай это как дружеский жест.

– Я не говорила, что мы друзья.

– Но мы и не враги. А если мы не враги и не друзья, то остается только одно. Приходи сегодня в полночь. Я буду ждать.

Он вешает трубку, прежде чем я успеваю возразить, оставив меня наедине с хаотично несущимися мыслями. Задумавшись, я наблюдаю, как моя дочь ласково гладит шерстку спящей лисы.

XXV. Ронан

Закончив разговор с Мэйвен, я сразу же звоню отцу.

Он отвечает уставшим голосом:

– Здравствуй, сын. Как неожиданно. Ты в офисе?

– Да. Мне нужно у тебя кое-что спросить.

– Что такое?

– Почему Эзме и Давина Блэкторн считают, что ты замешан в смерти Элспет?

Уверен, он ожидал, что это будет вопрос по бизнесу, но, поскольку я не обращался к нему за деловыми советами много лет, мог бы и догадаться. После короткой паузы он пытается скрыть свое удивление, сменив тему.

– Кто знает, почему женщины считают так или иначе? Каждая из них более загадочна, чем Бермудский треугольник. Как там отчет по доходам за третий квартал? Мы до сих пор обгоняем годовой план?

– На хрен годовой план. Ты имеешь какое-то отношение к ее смерти? Скажи мне правду.

Он понижает голос:

– Я сейчас не один. Мы можем обсудить это позже?

На фоне я слышу, как Диана говорит что-то о «Бентли». Похоже, моя дражайшая мачеха выбирает себе новый автомобиль.

– Уйди в другую комнату. Я не повешу трубку, пока ты не скажешь то, что я хочу знать.

Он шумно выдыхает. Но, зная мою настойчивость, неохотно соглашается:

– Погоди минутку.

На фоне я слышу бормотанье – видимо, он извиняется перед Дианой. Потом пространство будто наполняется низким, механическим гулом. А потом он возвращается, и его голос звучит гораздо настороженнее и совсем не так устало.

– И давно ты общаешься с Эзме и Давиной?

– Я не общаюсь.

– Тогда от кого ты это узнал?

– Это неважно. Вернемся к моему вопросу.

Но его не так-то легко сбить. Он настаивает:

– От кого? От Мэй? Ты столкнулся с ней в городе? Ты же знаешь, что тебе нельзя и на километр приближаться к этой мелкой бешеной кошке! Сколько раз я предупреждал тебя, на что она способна?

Стиснув зубы, я считаю до пяти и только потом отвечаю:

– Это была не Мэйвен, и она не бешеная, мать твою, кошка! Хватит увиливать! Ты замешан в смерти Элспет Блэкторн?

Его молчание непробиваемо, как лед. Но чем дольше я молчу, тем быстрее этот лед тает, пока, наконец, он со вздохом не сдается.

– Нет, – мягко говорит он. – Я не имею к этому никакого отношения. Я бы никогда не навредил Элспет. Она была не похожа на остальных из этой семейки. Она отличалась. Отличалась ото всех женщин, которых я встречал раньше.

Я недоуменно хмурюсь. Его голос звучит почти нежно. А он никогда ни о чем не говорит нежно, даже о деньгах. Что-то, определенно, не так.

А потом меня осеняет.

Он что, был неравнодушен к матери Мэйвен?

Ох, черт. Они были неравнодушны друг к другу?

Маленькое зловредное семечко ужаса попадает в мой мозг и быстро прорастает. Если они были друг к другу неравнодушны, а потом это чем-то увенчалось, Элспет могла забеременеть.

А это значит, что Мэйвен и я можем быть связаны по крови.

Мое сердце грохочет. Я хрипло спрашиваю:

– Ты... Вы с ней?..

– Что?

– Ты с ней спал?

– Я больше ни секунды не собираюсь обсуждать этот бред! – ревет он.

Мы оба так шокированы нехарактерным для него срывом, что на какое-то время замолкаем.

А потом я удивляю нас обоих, когда спокойно говорю:

– Вот почему ты всегда предостерегал меня от Мэйвен, да? Всегда так упорно настаивал, чтобы я держался подальше, рассказывал мне всякие жуткие вещи и пытался заставить меня ее возненавидеть. Она твоя, да? Мэйвен Блэкторн – наполовину Крофт. Ты ее чертов отец.

Он ровным голосом отвечает:

– Если заговоришь об этом еще раз, ты для меня мертв.

После этого никто не знает, что еще сказать, так что я вешаю трубку без единого слова.

XXVI. Мэйвен

Ровно в полночь я звоню в дверь Ронана. Когда он не отвечает, я стучусь, потому что чувствую себя нелепо, просто стоя на пороге в темноте. Минуты протекают в полной тишине. Я озадаченно заглядываю в его незажженные окна, пытаясь понять, где он может быть.

Когда я уже хочу сдаться и уйти, он распахивает дверь и грозно сверкает на меня глазами из мрачного коридора.

Он обнажен по пояс, босой, и на нем лишь пара узких джинсов, порванных на коленках. У него не выбрит подбородок, а волосы жутко взлохмачены и свисают на плечи спутанными прядями, как будто последний час он либо рвал их на своей голове, либо дрался с медведем.

Тем не менее он великолепен. Его мускулистая, маскулинная красота – не от мира сего. Он Аполлон и Адонис, Тор и Капитан Америка, суровый и благородный персонаж типа Арагорна из «Властелина колец».

Само дерзновение.

Я ехидно начинаю:

– Привет, солнышко. Ты спал?

– Нет, – огрызается он.

– О, я смотрю, ты в замечательном настроении. С какой из твоих личностей я имею дело на этот раз? Хочу подготовиться.

Раздувая ноздри, он окидывает меня с ног до головы пылающим, испытующим взглядом. Закрывает глаза и чертыхается под нос. А потом включает свет, хватает меня за запястье и затягивает внутрь, захлопывая за нами дверь.

Он молча стоит и подозрительно на меня посматривает из-под опущенных бровей, как будто я незнакомка, пытающаяся продать ему фальшивые часы из краденого автомобиля на парковке паршивого отеля.

Поскольку он решил быть угрюмым и неконструктивным, я начинаю первой:

– От тебя пахнет виски.

– Потому что сегодня я пил много виски.

– Слушай, это ты мне сказал прийти в это непотребное время, но я могу уйти.

– Нет! – кричит он. А потом закрывает глаза и говорит: – Черт. Да. Тебе лучше уйти.

– Без проблем. Удачи с твоим нервным срывом.

Я разворачиваюсь, но он хватает меня за плечи, прижимает к закрытой двери и намертво к ней пригвождает. Он прерывисто дышит через раздутые ноздри, снова оглядывает меня с головы до ног, а потом закрывает глаза, вешает голову и стонет.

– Я досчитаю до трех. Если хочешь, чтобы твоя голова осталась прикреплена к телу, ты должен успеть меня отпустить.

Он отрывается от меня, разворачивается и уходит в гостиную, скрестив пальцы за головой и сыпля проклятиями.

Когда он включает основное освещение, я замечаю, какой кругом бардак.

Его дом разнесен в пух и прах.

Кофейный столик свален набок. Диванные подушки раскиданы по всей комнате, как будто их кто-то срывал и драл на части. Черно-белые абстрактные картины висят как попало. А еще в них проделаны дыры размером с кулак.

Я оглядываюсь, не веря своим глазам:

– Закатил небольшую вечеринку, да?

Он отворачивает от меня и молчит, но потом тихо сипит:

– Друг заходил.

– О. Ну у тебя и друзья.

– У него сейчас тяжелый период.

– Оно и видно. Надеюсь, у тебя было наготове ружье с транквилизатором

Ронан поворачивается ко мне. С опущенным лицом, горящими глазами, сжатыми челюстями и кулаками он выглядит как маньяк.

– Этот друг... Он недавно узнал кое-что плохое о девушке, с которой встречается.

По его тону я понимаю, что это «кое-что» – просто жесть. Я заинтригована:

– Она ему изменяет?

– Хуже.

– Она его обворовала?

– Хуже.

– Я сдаюсь.

– Она его сестра по матери.

Я в шоке прыскаю от смеха:

– Нет! Серьезно?

– Серьезно. И у них общий ребенок. – Он кашляет. – Дети.

– О господи. Неудивительно, что у него крыша поехала. Но как они могли не знать?

Немного поиграв желваками, он выдавливает:

– Его усыновили.

– Вау. А я думала, это у нас проблемы.

Когда в ответ он не смеется, я прекращаю шутить и становлюсь серьезнее.

– И что он собирается делать? Помимо того, чтобы разносить дома друзей?

Он сжимает и разжимает кулаки. А потом кивает на меня подбородком:

– А что бы ты посоветовала ему сделать?

Я на секунду задумываюсь:

– А дети знают?

– Никто не знает, кроме него.

– Ну, прежде всего ему нужно проверить детей. Есть большая вероятность, что у них генетические отклонения.

– Генетические отклонения, – повторяет он с таким видом, будто его сейчас стошнит.

– Да. Кровосмешение приводит к самым разным проблемам.

Он пытается это переварить, а потом проводит рукой по лицу, как будто предпочел бы этого не слышать.

– И, очевидно, ему нужно перестать с ней встречаться.

– Очевидно. Да. – Он замолкает. – А почему?

– Это незаконно. И противоречит довольно большому количеству этических и культурных норм, существующих на свете. Это одно из фундаментальных табу.

– Да. Конечно. Так... Так я ему и сказал.

– Ну, надеюсь, он с этим справится, бедный парень. Я даже не представляю, какой это должен быть взрыв мозга.

Он склоняет голову набок, изучая мое выражение:

– А как думаешь, ему стоит сказать ей? Женщине, я имею в виду?

– Не вижу, какая от этого польза.

Сверкая бледно-голубыми глазами, он подходит ближе.

– Нет? А это разве честно по отношению к ней?

– А тебе бы хотелось узнать, что ты по чистой случайности трахался со своей единоутробной сестрой?

Он тихо, невесело посмеивается:

– Нет. Нет, определенно, сука, нет.

– Ну вот. Некоторые вещи лучше оставить невысказанными. Лишь из-за того, что он несчастен, не обязаны быть несчастными все остальные. И не дай бог, дети узнают. Он просто обязан уйти и молча сохранить свой секрет.

Ронан смотрит на меня и напряженно молчит. После неприятно долгой паузы он спрашивает:

– А что, если бы он не рассказал ей, но продолжил встречаться?

– Это по любым понятиям неправильно. Это непростительно. Тут – категорическое нет.

– Или, может, это романтично?

– Единственная клетка мозга, с которой ты родился, наконец-то умерла от одиночества?

– «Сердцу не прикажешь» – разве не так говорят?

Я морщу нос:

– Уверена, в данной конкретной ситуации никто бы так не сказал.

– Но если она не знает, никто не пострадает, разве нет?

– Это предательство. И он рано или поздно будет вынужден все ей выложить. Чувство вины и все такое.

Он медленно качает головой:

– Нет, только не он. Он из тех парней, кто может хранить в шкафу кучу скелетов.

– Неудивительно, что вы друзья.

– Жизнь неласкова к робким. Иногда мы должны принимать тяжелые решения.

– Надеюсь, ты никогда не пойдешь в политику. Твой этический кодекс чересчур гибок.

Он на секунду задерживает на мне обжигающий взгляд, а потом резко разворачивается и шагает на кухню. Я хочу пойти за ним, но он быстро возвращается с маленькой черной сумкой:

Он пихает ее мне:

– Вот твои деньги.

– О. Спасибо. Я...

– Спокойной ночи. – Он обходит меня, идет к входной двери и открывает ее, а потом нетерпеливо машет мне рукой, намекая, что мне пора уходить. И побыстрее.

Его грубость неприятно меня ранит, но будь я проклята, если признаюсь в этом. Я вздергиваю подбородок и прохожу мимо. Прежде чем я успеваю пожелать спокойной ночи, Ронан захлопывает дверь прямо перед моим носом.

Каждый раз, когда я начинаю думать, что у этого негодяя есть сердце, он сам доказывает мою ошибку.

Пока я иду домой, туман у моих ног закручивается маленькими бледно-серыми вихрями, которые цепляются мне за щиколотки, словно пальцы призраков. Ночной воздух, тяжелый и влажный, давит мне на плечи и пробирает до костей. Я проскальзываю в ворота, бегу по дорожке и вхожу через заднюю дверь.

Беззвучно двигаясь по дому, я прохожу мимо зеркала в коридоре. Краем глаза замечаю позади смутную фигуру, но, когда разворачиваюсь, никого не обнаруживаю. Я снова поворачиваюсь к зеркалу. На меня смотрит лишь мое лицо.

Но мои глаза словно глаза рептилии: вертикальные щелки-зрачки и радужки как из расплавленного золота и зеленого яда. Они глядят на меня хитро и хищно.

Я моргаю, и видение испаряется.

С утра меня будит телефонный звонок. Увидев номер на экране, я сомневаюсь, стоит ли отвечать, но любопытство берет верх.

– Привет, Бретт. Какой приятный сюрприз.

– Привет, Мэй. Извини, что беспокою. Ты, наверное, занята на работе...

– Все нормально. Я взяла пару дней отгула.

В его молчании я слышу искренний шок:

– Ты взяла отгул? Ты что, заболела?

– Нет, я в норме. Семейные дела.

Следует еще одна пауза, еще более изумленная. Я не могу его винить.

За редким исключением я не говорю о своей семье с мужчинами, с которыми встречаюсь. Они получают грубую ретроспективную зарисовку, отчасти правдивую, а потом разговор переводится на более безопасные темы. Выросла в маленьком городе, оба родителя мертвы, близких родственников нет, а что у нас сегодня с погодой?

Большинство мужчин, с кем я встречалась, даже не знали, что у меня есть дочь. Я не приводила их домой знакомиться. Они были недостаточно важны.

Когда у тебя семья типа моей, не стоит рассчитывать на здоровые романтические отношения. У Блэкторнов нет личных границ – у них есть крепостные стальные стены, обороняемые пулеметами и овитые бесконечными мотками колючей проволоки.

В конце концов он все прекратил. Сказал, что быть со мной – это как пытаться полюбить привидение.

– Семейные дела, – с сомнением повторяет Бретт. – Это как-то связано с необычным телефонным звонком, который я недавно получил?

Я понимаю, что он говорит о Ронане. Но сохраняю невинный легкий тон:

– Необычный телефонный звонок?

– Да. Мне звонил мужчина, утверждавший, будто он директор школы Беа. Очень неприятный.

Бретт всегда безупречно разбирался в людях:

– Как странно. И что он сказал?

– Сказал, что она попала в серьезную аварию. Я сразу отнесся к этому скептически, потому что знал, что ты бы не внесла меня в список контактов на экстренный случай. Так что я спросил его имя и телефонный номер и сказал, что скоро перезвоню. Я так и сделал, но номер принадлежал газовой станции. Чтобы удостовериться, что я правильно все записал, я позвонил в школу Беа и попросил директора. Взявший трубку мужчина оказался совершенно другим человеком. Другой голос, другие манеры – ничего общего с грубостью и заносчивостью того, другого.

Я невольно улыбаюсь:

– Понятия не имею, кто это мог быть. Как неприятно. Но ты умно поступил, попросив контактную информацию.

– Спасибо. Сейчас орудует слишком много мошенников, чтобы сообщать важную личную информацию по телефону. Нельзя быть слишком осторожным. Один промах может разрушить всю твою жизнь.

Что-то в его рассказе запускает у меня в голове тихий тревожный сигнал.

– Но ты же сказал этому человеку, что Беа не твоя дочь, верно?

– Нет. Я ничего не сказал. Я не собирался ничего ему сообщать до того, как удостоверюсь, что он – это он. Я просто попросил его контакты и повесил трубку.

Сукин сын.

Ронан меня обманул.

Краска стыда медленно заливает мою шею и горячо расцветает на щеках. Мне хочется настучать себе по башке за то, что я купилась на его ложь. Не только купилась, но еще и поощрила его сексом.

Я миллион раз благодарю Бога, что он не позволил ему выудить из меня правду.

Если это ложь, то вполне возможно, что все остальное – тоже. Включая фразу о том, что он никогда не потащит меня в суд за право опеки. Или о том, как ему жаль, что он так обошелся со мной в прошлом.

Или о том, что он болен.

Все это было манипуляцией, чтобы вынудить меня признаться, что Беа – его.

Не могу поверить, что была такой дурой.

У меня сжимается горло. В груди теснит. Я делаю несколько глубоких вдохов, прежде чем снова заговариваю:

– Спасибо тебе, Бретт. Если будут еще звонки, то, наверное, лучше просто заблокировать этот номер. Эти жулики могут быть очень настойчивы, когда чувствуют, что у них появился шанс.

Спроси меня, откуда я это знаю.

– Так и сделаю. Было приятно с тобой пообщаться, Мэй. Удачи.

– Спасибо, Бретт. Тебе тоже.

Повесив трубку, я сажусь на край кровати с трясущимися руками. Я в ярости на себя из-за того, что первым назвала именно Бретта. Я просто одурела от настойчивости Ронана и даже не думала, что за этим последует реальный звонок, так что просто выпалила под давлением первое попавшееся имя.

Теперь я буду более осторожна. Никаких осечек. Никаких разговоров.

Никакого секса.

На самом деле, мне нужно полностью избегать встреч с ним до конца моего пребывания в Солстисе.

Тут до меня доходит, что угроза Ронана раструбить всем в том продуктовом, где мы столкнулись, что Беа наша дочь, тоже была блефом. Может, он и не собирался никому ничего рассказывать. Может, он и не собирался давать нам деньги, или оказывать поддержку, или делать все те чудесные вещи, которые обещал.

Может, его план – просто отнять ее у меня?

Меня пробивает холодный пот. Мой гнев превращается в панику, которую я пытаюсь успокоить с помощью дыхания, но ничего не помогает.

Ронан богат. И могуществен. У него есть связи. Одним щелчком пальцев он может получить все, что хочет. Даже копы его боятся. Частный сыщик сказал, что его знакомые из правоохранительных органов лучше бы сцепились врукопашную с гризли, чем перешли дорогу Крофтам.

У меня снова звонит телефон, и я рассеянно отвечаю:

– Мэйвен.

– Здравствуйте, мисс Блэкторн.

– Мистер Уолкер. Доброе утро.

– И вам доброе. Есть минутка?

– Да. Вещайте.

– Я наткнулся на нечто странное, когда проводил комплексную юридическую проверку по вашему делу. Не знаю, насколько это важно, но я решил поделиться.

– Что-то по поводу моей пропавшей бабушки?

– Не совсем. Скорее по поводу исчезновений людей у вас в городе в целом.

Я хмурюсь:

– Вы о чем?

– По данным «Национального информационного центра по преступности», в Солстисе самый большой процент нераскрытых дел о пропаже людей во всех Соединенных Штатах.

– Правда? Как странно.

– Да, особенно если учесть численность населения.

– В чем, по-вашему, может быть причина? Торговля людьми?

– Возможно. Цифровая база данных создана лишь в 1975-м, и ее периодически подчищают и обновляют, так что полной картины у меня нет, но по Солстису просто куча холодных дел. В девяноста девяти процентах случаев людей находят или они сами в целости и сохранности возвращаются домой в течение года, но, если нет, дело остается открытым бессрочно на случай обнаружения ДНК или еще каких-то новых улик. В Солстисе ни один пропавший не вернулся домой. Ни разу за пятьдесят лет. Мужчины, женщины, старики, туристы, спортсмены, велосипедисты, а один раз целый отряд бойскаутов во время похода! Кого только не было. Но все эти люди будто бы испарились, не оставив и следа.

Внутри меня шевелится ползучий страх, распуская у меня в животе свои кольца, словно змея.

– Но каким образом этого никто не заметил раньше? Логично подумать, что об этих событиях должны были сделать какую-нибудь документалку, типа тех криминальных фильмов, которые так любит моя дочь.

Он посмеивается:

– Сильно сомневаюсь, что силы, отвечающие за эту часть штата, позволили бы подобной истории всплыть наружу.

– Вы говорите о Крофтах.

– А о ком еще? У них в руках медиа, политики, все, кто имеет мало-мальский вес. Последнее, что им нужно – это плохой пиар, который ударит по ценам на их акции.

– Значит, мы ничего не можем сделать?

– Как я и сказал, мне просто показалось это интересным. А еще, это очередная причина быть осторожнее. Вы же не хотите сами попасть в эту статистику, мэм?

Его слова звучат зловеще.

– Спасибо, что рассказали мне, мистер Уолкер. Я ценю это.

– Не за что. Свяжусь с вами, как только выясню что-нибудь новое.

Мы прощаемся. Я еще долго сижу на кровати и размышляю.

А потом звоню на кладбище «Пайнкрест», представляюсь и сообщаю взявшему трубку мужчине, что хотела бы эксгумировать тело своей матери.

Мужчина на том конце провода на какое-то время замолкает, а потом смущенно покашливает:

– Боюсь, это невозможно, мисс Блэкторн.

– Почему?

– Нас проинструктировали не исполнять заявки по перемещению могил.

– Я не собираюсь ее никуда перемещать. Я просто хочу извлечь ее останки, чтобы провести вскрытие. Мы положим ее на место, как только закончим.

– Понимаю, но, боюсь, это невозможно. Когда «Похоронное бюро Андерсона» закрыли, государственные регулирующие органы завели дело об административных нарушениях. Пока расследование не завершится, мы не имеем права вскрывать могилы.

– Я не понимаю, как это связано.

– Попросту говоря, все кладбища, которые бюро Андерсона обслуживало за последние несколько десятков лет, сейчас рассматриваются как потенциальные места преступлений. Это вся информация, которой я могу поделиться.

Я припоминаю, как частный детектив рассказывал мне про жалобы в адрес Андерсона: в один гроб положили грузы вместо тела, а в другом, наоборот, оказалось больше тел, чем положено.

– Это значит, что власти сами отроют эти тела?

– Я не могу дать никаких комментариев. – Он понижает голос до шепота. – А если честно, то да. Они уже начали. Судя по всему, история будет крайне неприглядная. Весь клан Андерсонов снялся с места и исчез, а значит, эти разбойники просто рвут когти, чтобы не попасть в тюрьму за свои омерзительные делишки, которые, как они думали, навсегда останутся погребенными вместе с несчастными мертвяками, над которыми они измывались. Но вы от меня ничего не слышали.

– Конечно. Спасибо за ценную информацию. Не буду больше отнимать у вас время.

День проходит без всяких происшествий. Мой покой длится примерно до полуночи, когда я резко выпрямляюсь на кровати от странного ощущения чьего-то присутствия.

Я переворачиваюсь и включаю лампу на тумбочке. Комнату заливает светом.

Я одна.

Я успокаиваюсь, пока интуиция не подсказывает, что нужно выключить свет и застыть. Я сижу, подтянув колени к подбородку; мои навостренные уши слушают гул тишины, а сердце тяжело, первобытно колотится в груди.

Где-то вдалеке воет одинокий волк.

Поднявшись с кровати, я подхожу к окну, раздвигаю занавески и выглядываю наружу. Ронан стоит у ворот и курит сигарету.

Я знала, что он там, еще до того, как увидела.

Мы глядим друг на друга издалека, пока я не задергиваю занавески. А потом я возвращаюсь в постель и лежу, пялясь в темноте в потолок, пока из-за уголков штор не начинает вползать рассвет.

Когда наконец меня одолевает сон, мне снятся синие бабочки и рыжие лисицы, белые кошки и черные собаки, а еще бабушка Лоринда верхом на огромном рогатом филине, рассекающая полотно звездного неба с полной сияющей луной. Ее длинные белые волосы развеваются на ветру, и за ней неотступно следует стая черных воронов.

Когда я просыпаюсь утром, на моей наволочке снова кровь.

На этот раз крови так много, что она даже протекла на подушку.

XXVII. Мэйвен

Следующий день я провожу с Беа, помогая ей с домашним заданием. Ближе к вечеру, посреди лекции по тригонометрии, будто ниоткуда всплывает старое воспоминание.

За несколько дней до смерти мамы я наткнулась на нее, когда она яростно что-то писала на тетрадном листе. Она сидела в библиотеке. Ее окружали дюжины книг, лежавших на огромном дубовом столе. Стояла глубокая ночь, и в доме было холодно, но огонь в очаге прогорел и превратился в горстку тлеющих угольков уже час назад.

Я проснулась, обливаясь холодным потом после какого-то кошмара, который уже не помню. Мой рот высох, словно выбеленная солнцем кость, и я спустилась за стаканом воды. Тогда я и нашла свою маму, склонившуюся над книгами и что-то царапающую на листке бумаги – так быстро, что она сначала не заметила, как я вошла.

Когда я спросила, что она делает, она, не поднимая глаз, ответила: «Исправляю ошибки».

Никаких дальнейших разъяснений она не дала. Видя, насколько она сосредоточена на своей работе, я выскользнула из комнаты и вернулась обратно в постель.

Через три дня она была мертва.

Погрузившись в свои мысли, я бреду на кухню. Беа приходит вслед за мной и встает на цыпочки, чтобы достать до крана. Наливает себе стакан воды и залпом выпивает.

Мое сердце наполняется такой любовью, что распирает почти до боли.

– Милая?

– Да, мам?

– Я тебя люблю. Ты же это знаешь, правда?

– Знаю.

– Я просто хотела убедиться. Несмотря ни на что, я всегда буду любить тебя. Даже когда ты совсем вырастешь и меня не будет рядом, я буду тебя любить.

Она поднимает на меня взгляд и сводит брови.

– Не будет рядом?

– Я имею в виду, когда меня не станет, в далеком будущем.

Я не могу понять, вопросительный у нее взгляд или обеспокоенный, но в этот момент на кухню заходит тетя Эй. Увидев нас, она останавливается в дверях как вкопанная.

– Почему вы еще не нарядились?

– По какому поводу?

Она кидает многозначительный взгляд в сторону Беа:

– Сегодня канун Дня всех святых, Мэй. Ты должна взять Беа поохотиться за конфетами.

Хеллоуин. Черт. Как я могла забыть?

– В городе мы никогда не отмечаем Хеллоуин. Мама говорит, что конфеты вредны для зубов.

Наши с Эзме взгляды встречаются над головой Беа, и я выдавливаю из себя веселую улыбку.

– Я думаю, в этот раз можно и отметить. А ты бы хотела?

– Да! – Ее вспыхнувший восторг тут же угасает. – Но у меня нет костюма.

– Уверена, мы что-нибудь для тебя найдем, голубка. На самом деле, у меня есть кое-что подходящее! Как ты смотришь на то, чтобы побыть колдуньей?

– С метлой и всем таким?

Тетя Эй весело смеется:

– Ведьмы больше не летают на метлах! Они пользуются вайфаем, чтобы быть в курсе всех дел. Но у меня есть прекрасная шляпа с мантией, а еще волшебная палочка!

Беа впечатляет упоминание палочки. Ее губы складываются в форме буквы «о», а глаза округляются от предвкушения.

Вот черт.

Тетя Эй показывает на дверь, которая ведет в огромную кладовку за кухней.

– Встретимся в мастерской, Беа! Я творю чудеса на швейной машинке! Мы тебя упакуем, не успеешь глазом моргнуть!

Беа убегает с широченной улыбкой на лице. Как только она исчезает из поля нашего зрения, я с возмущением оборачиваюсь к тете Эзме:

– Что, прыгаем прямо с места в карьер, да?

– Не понимаю, о чем ты.

– Ты прекрасно понимаешь, о чем я. Почему ты не могла предложить ей ангела или, например, фею?

Она презрительно фыркает.

– Ангелы – просто слуги, а феи – дурочки и хулиганки. Это дитя – Блэкторн. Она должна гордиться своим наследием.

– Пока что это «наследие» не принесло нам ничего, кроме травли.

Ее голос становится резче.

– О нет, милая. Оно принесло нам нечто гораздо большее.

Я понимаю, что этот бой я не выиграю, так что качаю головой:

– Ладно. Но можешь, пожалуйста, дать мне надеть что-нибудь на голову, чтобы никто меня не узнал, когда я пойду с ней? Бумажный пакет подойдет.

Она улыбается:

– Я сделаю две дырки в простыне, и ты у нас будешь привидением.

– Отлично. Для рта тоже вырежи, потому что я возьму фляжку. Она мне понадобится.

Через час Кью уже высаживает нас в районе младшей школы. Местные улицы кишат детьми в костюмах и родителями с фонариками, лучики которых весело подпрыгивают в темноте. Тетя Эй вместо простыни дала мне черную маскарадную маску с пайетками и перьями.

А Беа, мое несчастное милое дитя – в полном облачении Злой Ведьмы Запада, включая коническую черную шляпу с тюлевым шлейфом, черное платье с длинными рукавами, плечами-фонариками и пышной юбкой, а также зеленую краску на лице.

В руках она несет деревянную лакированную палочку, которой радостно накладывает заклятия на всех встречных пиратов, ковбоев и Спайдерменов.

Диснеевских принцесс и королев фей она обходит стороной по причинам, о которых я не хочу сейчас рассуждать.

Ночь ясная, холодная и безветренная. Звезды светят во всю силу, тихо мерцая под глубоким сапфировым куполом неба. Мы идем от двери к двери, и наволочка Беа становится все тяжелее от набранных конфет, пока она не жалуется, что у нее устали ноги, и не спрашивает, когда Кью нас заберет.

Я смотрю на небо. Луна на горизонте только начала восходить по своей дуге, поднимаясь над кривыми пиками гор. Она большая, призрачно светится в темноте и станет полной меньше чем через неделю.

– Пока рано, милая, но он скоро будет. Пойдем в школьный спортзал и подождем там. Там всегда устраивают веселые штуки типа комнаты ужасов. Тебе понравится. Куча серийных убийц, выскакивающих из-за дверей.

Она сияет.

– Надеюсь, у них будет Джефри Дамер! ^[7] Он ел людей!

Мне правда пора убирать ее от телевизора.

– Скорее, здоровые парни в синих комбинезонах и хоккейных масках, всякое такое.

Ее «оу» звучит слегка разочарованно.

Мы идем в сторону школы. Я улыбаюсь и киваю проходящим мимо людям, чувствуя себя в безопасности под своим камуфляжем из перьев. Оказавшись на территории, мы присоединяемся к группке детей с родителями, которые входят в спортивный зал. Он украшен в китчевом хеллоуинском стиле, с черными огнями, скелетами, притаившимися за надгробиями, безголовыми гулями на стенах и зомби, бесцельно шаркающими по залу. Зацикленный саундтрек из звучащего по кругу оглушительного и дурацкого зловещего смеха доносится из колонок над нашими головами.

Мы останавливаемся у дверей и оглядываемся. Беа морщит нос:

– Это для детей. Никого старше шести это не напугает.

Когда я слышу голос у нас за спиной, у меня внутри все падает. Я беру Беа за руку и привлекаю к себе, когда высокий Дракула в длинном плаще обходит нас и встает напротив.

Его волосы зализаны назад. Скулами можно резать стекло. Черный смокинг и белый галстук безупречны, как и накинутый на плечи черный плащ, изнутри отделанный красным, как кровь, шелком.

Он элегантен и обезоруживающе красив – этот принц ночи, царственно опирающийся на свою трость из каповой древесины с набалдашником в виде черепа с таким видом, будто он лично владеет Землей и всеми ее обитателями.

Мне хочется пнуть его прямо по фамильным камушкам.

Он улыбается, обнажая пару острых белых клыков, которые выглядят пугающе натурально.

Беа говорит:

– Я вас помню. Вы мужчина из продуктового магазина.

Ронан наклоняет голову:

– Верно. Какая у тебя хорошая память, маленькая ведьма. И какой замечательный костюм!

– Его сшила мамина тетя. Хотите, наложу на вас заклятие?

Она эффектно наставляет на него палочку. Он в притворном ужасе поднимает руки:

– Только если пообещаешь, что оно спадет до рассвета. Мне нужно быть в постели до того, как взойдет солнце.

Обрадовавшись, что он подыгрывает, она хитро улыбается:

– В своем гробу!

– Точно.

– После того, как убьете кучу людей и оставите их трупы гнить на улице!

Он посмеивается.

– Что за юная дикарка! – Он поднимает свои бледно-голубые глаза на меня. – Прекрасно вписывается в семейное окружение.

Не знаю, о моей семье он говорит или о своей. В любом случае он прав.

Я натянуто улыбаюсь:

– Здравствуй, Ронан. Я бы спросила, что у тебя за костюм, но и так знаю, что ты кровопийца.

Мы смотрим друг на друга через голову Беа, но тут к нам подходит грудастая брюнетка в костюме Чудо-женщины и берет Ронана под руку.

– Какой очаровательный костюм! – говорит она, улыбаясь Беа.

– Спасибо. У вас тоже красивый.

Удерживая мой взгляд, Ронан обвивает рукой талию Чудо-женщины и прижимает ее к себе. Она с обожанием глядит на него своими чудными черными оленьими глазами.

Мое сердце замирает. У меня внутри все съеживается в обиженный маленький комочек и начинает хныкать.

Он лаконично нас представляет:

– Мэйвен, это Колетт. Колетт, Мэйвен.

Она глядит на меня, и глаза олененка округляются от ужаса. А потом она шарахается от меня, прикрыв рот рукой.

– Мэйвен... Блэкторн?

Моя слава идет впереди меня. И вот я снова десятилетняя, безжалостно гонимая, презираемая и отверженная сверстниками девочка.

Если б это было не так больно! Если бы я могла оставаться равнодушной, безразличной, спокойной. Но те шрамы, что мы получаем, когда еще юны и безоружны, остаются с нами навсегда, неважно, насколько мы вырастаем и как далеко убегаем от наших корней.

Мы можем надеяться, что излечились. И иногда даже в это верить.

Но один немой укоризненный взгляд может украсть у нас эту сладкую иллюзию, и тогда становится болезненно ясно, что нам так и не стало легче: мы почувствовали облегчение, лишь притворившись, что оно пришло.

Я сквозь зубы отвечаю:

– Та самая. Хочешь совет? Проверься на блох. Твой кавалер – кобель.

Я хватаю Беа за руку и тяну ее к входу в комнату ужасов в противоположном конце зала, сглатывая болезненный комок, застрявший в горле, и борясь со слезами.

Колетт. Красивая, пышногрудая Колетт.

По сравнению с ней я бледная поганка.

Может, она у него постоянная. Может, он был с ней все это время. Может, он думал о ней, когда мы...

Нет. Не буду об этом думать. Слишком кошмарно.

Возможно, но кошмарно.

Какая же я дура. Дала жулику себя обжулить, хотя все понимала с самого начала.

Мне не было так паршиво с тех пор, как Бекка Кэмпбелл избила меня на детской площадке в пятом классе.

Или, может, с того раза, как она плюнула в меня и довела до слез перед парой дюжин человек на зимнем карнавале.

Или с того раза, когда она подставила мне подножку, пока я шла с подносом в школьной столовой, и сотня детей гоготали над моим падением и тем, как я приземлилась лицом в тарелку с пюре в подливке.

Ронан сидит за столом в углу и с ухмылкой смотрит на меня.

Я боготворила его с тех пор, как была девчонкой, обожала его всем сердцем, а все самые темные порождения моей души любили его еще сильнее, потому что их уродство казалось менее отвратительным, отражаясь в его небесном сиянии. И все, что я получила в итоге – разбитое сердце.

– Мам, мне больно.

Я отпускаю руку Беа из своей мертвой хватки и извиняюсь, спеша к маленькой группке родителей с детьми, заходящих в открытую дверь с надписью «Дом с привидениями». За ней свет поглощает тьма, из глубин которой доносится жуткий саундтрек.

Мы заходим как раз вовремя, чтобы темнота скрыла слезы, скопившиеся у меня на ресницах и побежавшие по лицу.

Мы в огромном пространстве, завешанном разодранными черными драпировками, которые зловеще колышутся в мелькании теней. Дым-машина покрывает весь пол туманом, который обволакивает пластиковые надгробия и могильные камни. Огромное, сучковатое дерево тянется к потолку, и его корявые ветви опутаны лохмотьями паутины. Тропинка змеится сквозь тематические комнаты, разделенные дополнительными черными шторами. Мы проходим через лабораторию Франкенштейна с булькающими колбами и кровавыми, искалеченными манекенами, а потом – логово ведьм с таким же булькающим котлом и огромными, подергивающимися пауками, подсвеченными темными фонарями.

За ними – зал зеркал. Войдя, я вижу свое отражение, глядящее на меня из тысячи треснутых осколков с тысячи углов. Но я одна.

– Беа?

В ответ я слышу лишь далекий, леденящий кровь смех, который отскакивает от зеркал и эхом отдается в тишине.

XXVIII. Мэйвен

Я разворачиваюсь, чтобы пойти обратно тем же путем, но не нахожу коридор. Он должен быть прямо здесь, но зеркала как будто сдвинулись. Дорога, приведшая меня сюда, исчезла.

В моем голосе звенит паника:

– Беа? Милая, ты где?

Мой взгляд мечется между движущимися тенями, ища ее, но все, что я вижу – это собственное жутко искаженное лицо в бесконечных отражениях. Я с колотящимся пульсом кидаюсь вперед и прижимаю руки к холодному стеклу, чтобы найти путь из лабиринта.

– Беа? – снова зову я. Мой голос зловеще отражается бессчетным эхом. Паника нарастает с каждым шагом.

А потом я краем глаза улавливаю в одном из зеркал какое-то движение: ее хрупкая фигурка прошмыгивает мимо, углубляясь в лабиринт.

– Беа, подожди!

Я поворачиваюсь, чтобы побежать за ней, и врезаюсь прямо в стеклянную панель.

Я отшатываюсь назад, хватаясь за лоб, которым стукнулась о зеркало. От удара я теряю ориентацию. Стенки лабиринта как будто надвигаются на меня, их отражающие поверхности деформируют мое перепуганное лицо во что-то почти неузнаваемое.

Почти... Страшное.

Мое внимание привлекает еще одно мимолетное движение, на этот раз гораздо дальше. Крохотный силуэт в остроконечной ведьмовской шляпе, проскользнувший между зеркалами. Я бросаюсь к нему, спотыкаюсь, но картинка пропадает так же быстро, как и появилась. Тут так темно и запутанно, что я не понимаю, иду я вперед или бегаю по кругу. Я не отрываю пальцев от поверхности зеркал, лихорадочно ища выход.

А потом, будто по волшебству, одно из зеркал раздвигается. Я вырываюсь на волю, и холодный ночной воздух касается моей разгоряченной кожи. Обернувшись, я смотрю на дверь с надписью «Выход», медленно закрывающуюся со стороны зала.

Я выбралась, но я не могу оставить там Беа. Я должна ее найти.

Когда я собираюсь открыть дверь и нырнуть обратно внутрь, меня останавливает знакомый голос:

– Мэйвен?

Я замираю, и у меня перехватывает дух. Я медленно разворачиваюсь и вижу, что Ронан стоит всего в паре футов от меня и его пристальный взгляд сосредоточен на моем лице. Его грудастой компаньонки нигде не видно.

– Что происходит? Я слышал, ты кричала?

– Я... Я не могу найти Беа, – говорю я, стараясь сохранять твердый голос. – Она осталась где-то в комнате ужасов.

Его выражение становится жестким, челюсти сжимаются. Без тени колебаний он шагает к двери:

– Я найду ее. Оставайся здесь.

– Нет, подожди... Ты не понимаешь. Там зеркальный лабиринт. Ты вряд ли что-то увидишь. Там почти полная темнота.

Он бормочет:

– Ты удивишься, что я могу увидеть в темноте. – Он распахивает дверь и исчезает внутри.

Заламывая руки, я хожу взад-вперед у двери, раздумывая, стоит ли мне пойти за ним, когда внезапно дверь открывается и из нее выходит Ронан с Беа на руках.

Уже без своей остроконечной шляпы и мешка конфет, она льнет к нему – бледная и напуганная, но в остальном невредимая.

Меня переполняет облегчение.

– О, слава богу!

– Мама! – кричит она, вырывается из рук Ронана и бросается ко мне в объятия.

Я крепко прижимаю ее к себе, зарывшись носом ей в волосы.

– Ты так меня напугала, милая!

Жалобным голосом она говорит:

– Извини. Я не хотела пропадать.

– Я знаю, что не хотела. Я просто рада, что ты в порядке.

– Я чуть не... Я врезалась в зеркало и упала, а оно оторвалось от стены и чуть меня не придавило! Но он успел его поймать.

От ее рассказа мое сердце сводит от ужаса и страха. Если бы там не было Ронана, моя дочь могла бы войти в статистику по несчастным случаям с Блэкторнами.

Он стоит рядом и наблюдает: глаза горят, дыхание неровное. Когда наши взгляды встречаются, сырая первобытная энергия между нами пробирает меня до мозга костей.

– Спасибо, – шепчу я.

Он кивает, и его взгляд смягчается, остановившись на Беа.

– Она храбрая, – тихо говорит он. – Вся в мать.

Я не знаю, что на это ответить, так что просто крепче прижимаю ее к себе и радуюсь, что она цела.

Не говоря больше ни слова, Ронан разворачивается и уходит в ночь.

С колотящимся сердцем я опускаю Беа и беру ее за руку. Веду ее на школьную стоянку, огибая здание, не выпуская ее руки и пытаясь вернуть самообладание, но моя голова кипит. Перед глазами продолжает проигрываться одна и та же сцена: Ронан появляется с Беа на руках; его глаза так яростны; он так быстро ее нашел.

Он прошел по этому лабиринту, как будто это не более чем иллюзия, которую он видит насквозь.

После нескольких минут молчания Беа говорит:

– Мам?

Она заглядывает мне в лицо:

– А с чего это Чудо-женщина тебя боится?

– Ты, наверное, заметила, милая, но наша семья немного отличается от остальных.

– Заметила. Но отличается не в плохом смысле, правда?

Я слышу в ее голосе нотки беспокойства.

Как и большинство людей, у нее есть естественная склонность вписываться. Всегда проще быть частью племени, внушать расположение и симпатию. Быть ценным членом группы – желание, встроенное в нашу ДНК.

Как знают все изгои, быть другим иногда опасно.

Это может даже убить.

Я смотрю на нее:

– А тетя Давина и тетя Эзме кажутся тебе плохими?

Она качает головой:

– А Кью? Как насчет него?

– Нет. Мне нравится Кью. Мне они все нравятся.

– Ну, вот и все. Неважно, что думают остальные. Ты составила собственное мнение, основываясь на собственном опыте. И такой подход должен быть ко всему в жизни.

Какое-то время она обдумывает это в глубокомысленной тишине, а потом говорит:

– Мне кажется, у Чудо-женщины фальшивые сиськи.

Я бы рассмеялась, если бы не готова была снова заплакать.

– Ну, сейчас Хеллоуин. Может, это часть костюма. Пойдем, возьмем мороженого.

Держась за руки, мы идем через парковку по направлению к городской площади. Когда мы добираемся до кафетерия, у нее уже закрываются глаза и еле волочатся ноги.

Мы берем себе по рожку и едим мороженое по пути обратно к школе. Луна уже успела окончательно подняться из-за горного хребта и освещает нам путь, осеняя нас ореолом призрачного бледного сияния. Мы садимся на скамейку перед парковкой. Беа кладет голову мне на плечо и закрывает глаза.

– Кью будет с минуты на минуту, родная, – шепчу я, глядя на дорогу. Я обнимаю ее за плечо и поглаживаю по руке, думая о Ронане и одновременно борясь с этими мыслями.

К тому времени, как «Кадиллак» с Кью останавливается перед нами, Беа уже спит. Он осторожно берет ее на руки и укладывает на заднее сиденье, сложив и подоткнув ей под голову свой плащ в качестве подушки.

Когда мы уезжаем, я замечаю промелькнувшую фигуру Дракулы, который в одиночестве стоит в тени корявого дуба через дорогу и смотрит на нас своими пронизывающими ледяными глазами.

XXIX. Мэйвен

Когда мы возвращаемся, в поместье Блэкторн темно, угрюмо и тихо. Нескладные очертания особняка почти неразличимы на фоне окружающего леса. А внутри висят тяжелые запахи дыма от жженой полыни и наперстянки.

Эзме и Давина удалились в свои комнаты, оставив в огромной гостиной лишь восковые свечи, горящие в нишах и отбрасывающие тени, движение которых будто бы не зависит от их источника.

Кью несет Беа наверх, в ее спальню, и я на цыпочках иду за ними. Как только он укладывает ее на кровать и оставляет нас, я сразу же мочу в ванной полотенце и стираю с ее лица зеленую краску. Снимаю обувь, натягиваю на ее маленькое тельце одеяло и подтыкаю, когда она переворачивается на бок, что-то бормоча во сне.

Луна, вторая или третья, прыгает к ней на кровать и сворачивается пушистым белым комочком у ее ног, устремив свой строгий взгляд на дверь спальни.

Валясь с ног, я иду в свою комнату, раздеваюсь и становлюсь под душ, где на меня хлещет горячая вода, которая, как я надеюсь, сумеет смыть все следы Ронана в моем сознании.

Но без шансов. Когда я вытираюсь, надеваю пижаму и залезаю в постель, у меня такое чувство, будто мое сердце гложет целая орда голодных крыс.

Вот почему я никогда больше не хотела приближаться к этому мужчине. Из-за этой нездоровой, изматывающей боли в самом центре груди. Но встреча с Ронаном и его брюнеткой не просто ранила меня.

Она доказала, что, как бы я ни убеждала себя, будто он для меня ничего не значит, он вырезал свое имя в моем сердце так, как никто никогда больше не сможет.

Нравится мне это или нет, я принадлежу ему.

Я поджимаю колени к груди, закрываюсь одеялом с головой и погружаюсь в сон, когда голос Беа резко возвращает меня к действительности:

– Мам?

Я скидываю одеяло и, продирая глаза, смотрю на нее. Бледная и испуганная в струящемся сквозь окна мерцающем лунном свете, она стоит у моей кровати.

– Что такое, милая? Ты в порядке?

– Могу я сегодня поспать с тобой?

– Что случилось?

– Там мальчики.

Встревожившись, я присаживаюсь на кровати и включаю лампу.

– Какие мальчики?

Она отвечает судорожным шепотом:

– Маленькие темноглазые мальчики в лесу. Они просто стоят и смотрят на меня.

Успокоившись, что это не шайка школьников развешивает изуродованных пластиковых кукол на деревьях, я провожу руками по лицу и вздыхаю.

– О, милая. В лесу нет никаких мальчиков. Это просто игра теней и лунного света. Давай-ка уложим тебя в постель.

Я встаю, беру ее за руку и веду обратно по коридору в свою старую спальню. Она залезает в кровать и подтягивает одеяло к подбородку. Я целую ее в лоб, задергиваю шторы и собираюсь уходить.

– А проверишь под кроватью?

Это на нее не похоже. Обычно она ничего не боится. Я видела, как она полностью отсмотрела фильм про серийного убийцу с кровавыми сценами и подлинными фотографиями, а потом спала как младенец.

Может, это из-за сегодняшнего происшествия. Любому будет страшно заблудиться в зеркальной комнате.

– Конечно.

Я встаю на колени и вглядываюсь в темноту под кроватью. Там нет ничего, кроме комка кошачьей шерсти.

Когда я поднимаюсь и улыбаюсь ей, она, застыв, лежит в постели с огромными глазами.

– Что такое?

Она смотрит мимо меня и шепчет:

– Они за тобой.

Сердце подскакивает к горлу, и я разворачиваюсь. Комната пуста.

Оглянувшись на Беа, я вижу, что она накрылась одеялом с головой и все ее тело дрожит от страха.

– Сегодня поспишь со мной, милая. Пошли.

Не знаю, кто из нас вылетает из комнаты быстрее, но мы проносимся по коридору и съеживаемся вместе под моим одеялом уже через десять секунд.

Несмотря на горящую лампу и навалившуюся невыносимую усталость, я не могу заснуть, пока черное небо за окном не светлеет до жемчужного оттенка, а солнце не разгоняет все тени, рыскающие по самым темным углам.

С утра Беа ничего не помнит о мальчиках, которых видела в лесу. Она просыпается в моей постели и не может понять, как сюда попала. Когда я говорю, что она испугалась, она смотрит на меня пустыми глазами:

– Чего?

– Неважно. Это был просто сон.

Она смотрит на меня так, будто я все выдумала, и удаляется в свою комнату, куда за ней по пятам отправляется и кошка.

За завтраком у обеих теток улыбки до ушей.

– С добрым утром, милая, – весело говорит Эзме, ставя передо мной кружку ароматного чая, когда я сажусь за стол. – Тостов? Блинчиков?

– Лучше я выпью аспирин.

– Плохо себя чувствуешь?

– Мы с Беа не спали допоздна. У нее были кошмары.

– Бедная деточка. Не помню, когда последний раз такое со мной случалось. Я сплю как убитая. Наверное, она съела слишком много конфет.

Я, нахмурившись, смотрю на ее удаляющуюся фигуру, пока она идет к шкафу достать тарелки.

– У тебя были кошмары на прошлой неделе.

Она с явным недоумением поворачивается ко мне:

– Змеи, помнишь? У тебя был кошмар про черных больших змей, ползающих по дому. Ты дважды говорила, что плохо спала.

Эзме с Давиной обмениваются удивленными взглядами, а потом Эзме ласково говорит:

– Нет, милая. У меня не было никаких кошмаров про змей. Уверена, я бы это запомнила.

Я продолжаю настаивать:

– Тетя Ди, ты же помнишь. Мы были здесь, на этой самой кухне, когда она об этом рассказывала.

Та молча качает головой.

Я с неприятной тревогой смотрю в мутные глубины своего чая, начиная беспокоиться, что со мной что-то очень сильно не так. Сначала кровь из носа. Потом головные боли. А теперь я, оказывается, придумала целый разговор?

И что насчет вчерашнего кошмара Беа, о котором она не помнит?

Его я тоже придумала?

Осторожно ощупываю лоб, размышляя, не прожирает ли благополучно какая-нибудь опухоль мой мозг.

Говорю себе, что это просто стресс и все, но не могу себя до конца в этом убедить.

Толку от меня сегодня мало, так что я решаю выйти из дома и немного подышать свежим воздухом. Я оставляю Беа делать уроки с Кью, а сама хватаю с вешалки у двери шерстяное пальто и выхожу навстречу туманному пасмурному дню. Я иду, глубоко засунув руки в карманы и пытаясь осмыслить последние события. Я настолько погружена в себя, что, лишь подняв голову, обнаруживаю, насколько глубоко зашла в лес.

Высокий каменный шпиль церкви взмывает над деревьями в четверти мили от меня. Думаю, это старая церковь Крофтов. Видимо, я на их территории.

Я останавливаюсь и долго смотрю на шпиль, пытаясь вернуть самообладание и дожидаясь, пока мой пульс вернется к нормальному ритму. Наверное, сюда я и шла всю дорогу: туда, где все началось, когда умерла моя мать, – даже не отдавая себе в этом отчета.

Как будто я сделана из железа, а церковь – магнит, неодолимо меня притягивающий.

Еще минутку я собираюсь с духом, а потом шагаю дальше.

Единственный звук – это хруст еловых веток под моими ногами. В этой части леса аномально тихо и спокойно – никаких столь естественных в природе чирикающих в кронах птичек, ухающих сов, шуршащих веток или веселого журчания ручейка.

Лес как будто задержал дыхание.

Старая заброшенная церковь стоит на расчищенной от деревьев площадке, но давно задушена сорняками и дикими травами. Ее известняковые стены раскрошились и осыпались в нескольких местах, а в других – заросли темными зелеными буграми мха. Витражи потускнели и побились, а колокольня выглядит так, будто в любой момент может обрушиться прямо на двускатную крышу.

Рассеянные по всему готическому кладбищу, искусно выполненные надгробия обозначают точки, где похоронены члены семьи Крофт. Белый мраморный склеп с плачущим ангелом на крыше – место упокоения матери Ронана.

Я знаю это только потому, что видела фотографию в газетах. Никто не удивился, когда Блэкторнов не пригласили на похороны.

Деревянные двери, служившие входом в церковь, уже давно сняли и заменили на тяжелые ржавые ворота, прикованные болтами к камню. Толстая серебряная цепь пропущена через железные прутья и заперта на замок, и, хотя все остальное в этой церкви находится в упадке, цепь с замком – новенькие и блестящие.

Обхожу фасад, пока не нахожу другой вход сбоку. Охраняющие его ворота приоткрыты, так что я проскальзываю внутрь.

Здесь холод и сумрак. И пустота – за исключением двух пыльных перевернутых лавок рядом с алтарем и нанесенных ветром сухих листьев на полу. Мраморные колонны поддерживают грандиозные каменные арки под сводчатым потолком.

В воздухе стоит тяжелая вонь скотного двора – мускусный запах мокрой соломы и гниющего дерева. Оглядываясь, я задумываюсь, какой именно Крофт решил, что хватит с него Бога, и оставил это место разваливаться на куски. Очевидно, церковь была заброшена много поколений.

Забредя вглубь здания, я нахожу причудливых гаргулий, ангелов, рыцарей и животных, искусно вырезанных в каменных стенах над дверными и оконными проемами. Они изящны и затейливы, а их облик – живое свидетельство мастерства исполнителя. В нескольких футах от алтаря я отвлекаюсь от стен, потому что мое внимание приковывает пол.

А именно утопленная в камень огромная черно-белая мозаика, изображающая волка с ягненком в зубах. Над волком и его схваченной добычей висит луна – полная, черная и зловещая.

Это семейный герб Крофтов. Я много раз видела его раньше, но в таких мрачных декорациях он выглядит в сто раз более угрожающим.

– Мэйвен.

Ахнув, я вздрагиваю и разворачиваюсь.

Ронан стоит на верхней ступеньке уходящей под землю лестницы, которую я не заметила. Ступени врезаны прямо в каменный пол у стены рядом с алтарем, и они спускаются вниз на несколько футов.

Я прижимаю руку к грохочущему сердцу:

– Ты меня напугал.

– Тебя ничто не пугает. Даже то, что должно.

Его голос звучит низко и глухо. У него не выбрит подбородок. На нем выцветшие джинсы, грубые ботинки и однотонная фланелевая рубашка. Это простая рабочая одежда, вполне обычная для других людей, но на нем она выглядит противоестественно. Как будто кто-то подрисовал Давиду комбинезон.

Он резко спрашивает:

– Что ты здесь делаешь?

Он говорит таким жестким тоном, что я теряюсь. Как будто он первый раз в жизни меня видит; как будто я сам дьявол, прокравшийся в святое место и вознамерившийся осквернить постройку.

Заглядывая вниз темной лестницы, я осторожно отвечаю:

– Наверное, расследую.

– Расследуешь что?

– Тут умерла моя мать.

– Я знаю.

– Ты знаешь, что случилось?

Мы смотрим друг на друга сквозь пустое пространство, сцепившись взглядами, и никто не хочет моргнуть первым. В его глазах – буря невысказанных мыслей. Я никогда не видела, чтобы он был настолько напряжен и вел себя так странно. Его белки налиты кровью, а левая рука время от времени подергивается.

Вместо того чтобы ответить на мой вопрос, он уклоняется:

– Тебе нельзя здесь находиться. Ты должна уйти прямо сейчас. Иди домой и не возвращайся.

– Почему мне нельзя здесь находиться?

Он безмолвно качает головой.

– Я так понимаю, прямого ответа я не дождусь?

Очередное покачивание головой.

Вот бы мне не было от этого так больно.

– Тогда, пожалуй, раз ты спросил, почему я здесь, я задам тебе встречный вопрос.

– Я нахожусь во владениях своей семьи.

– Посреди рабочей недели. В дневные часы.

– И что?

– Почему ты не в Бостоне и не рулишь своей империей зла?

Он делает паузу, чтобы окинуть меня голодным взглядом, и только потом отвечает:

– Я взял выходной.

– Посетить разваливающуюся старую церковь посреди леса? Зачем ради этого брать выходной?

– Я не поеду в офис до конца недели. У меня дела в другом городе. Мне нужно было встретиться с отцом, прежде чем я уеду, но потом я увидел в окне тебя и пришел проверить, что ты тут делаешь.

Дом его отца в пяти минутах ходьбы по дикой тропе, окруженной лесом. Он никак не мог видеть меня оттуда, тем более я вполне уверена, что он был в подвале, когда я вошла.

– Я тебе не верю.

Он запускает пальцы в волосы, а потом разворачивается и спускается на несколько ступенек. Но потом снова останавливается и глядит на меня со сжатыми челюстями и непроницаемым лицом.

– Ты должна сейчас же идти домой.

– Почему? У тебя тут намечается свидание? С минуты на минуту прилетит Чудо-женщина на невидимом джете?

В его глазах вспыхивает ярость, но тон он сохраняет спокойный.

– Слушай, что я тебе говорю. Иди. Домой.

– Или что? Позвонишь в полицию и сообщишь о незаконном проникновении?

Он закрывает глаза, скрежещет зубами и медленно, утомленно вздыхает.

– Черт возьми, Мэйвен. Сейчас не время щеголять остроумием. Просто уходи.

Проглотив застрявший в горле ком, я вздергиваю подбородок и расправляю плечи.

– Давай-ка прекратим заниматься фигней и скажем прямо. Моя мать упала с крыши этой церкви, – с нажимом, я продолжаю: – Или ее столкнули.

Вскипев, он выпаливает:

– Мой отец ее не толкал! Он бы никогда не причинил ей вреда!

Он делает на этом такой акцент, что это кажется подозрительным.

– Откуда ты знаешь?

Следует долгая, неловкая пауза, прежде чем он отводит глаза:

– Просто знаю. Точка. Тебе надо идти.

Когда я просто стою и, молча прищурившись, смотрю на него, он подчеркивает:

– Сейчас же.

– Почему так важно, чтобы я ушла? – Я кидаю взгляд на темную лестницу. – Ты не хочешь, чтобы я там что-то увидела?

Он замечает, что я смотрю на лестницу, и его лицо темнеет. Я усилием воли остаюсь на месте, когда он медленно приближается. Оказавшись всего в паре футов, он останавливается и проводит ленивую и скрупулезную инспекцию моего тела. Его взгляд буксует в области моего паха, прежде чем подняться к груди и снова зависнуть там. Потом он смотрит на мой рот и закрывает глаза с таким видом, будто не хотел бы меня сейчас видеть.

Хриплым голосом он говорит:

– Уходи прямо сейчас, Мэйвен. Единственный раз в жизни, пожалуйста, просто послушай меня!

– Почему? Скажи мне, Ронан. Почему я должна тебя слушать? Я вся внимание!

Он тихо чертыхается:

– Тебе когда-нибудь приходило в голову, что иногда человек может действовать в твоих же интересах, когда говорит то, что ты не хочешь слышать?

– Нет, если этот человек – ты.

Он делает паузу, чтобы отдышаться и успокоиться. Я вижу, что он на взводе и ему ужасно хочется, чтобы я просто подчинилась его приказу и ушла, но еще я вижу, что он борется с желанием подойти ближе.

Он ведет ожесточенный бой с самим собой. Я не совсем понимаю, какая сторона побеждает или за что они сражаются.

– Пожалуйста. Мне нужно, чтобы ты доверилась мне.

– Ничего смешнее в жизни не слышала. Мне кажется, я слышу голос твоей грудастой подружки.

Его желваки гуляют. Он удерживается, чтобы чего-то не сказать, причем сказать это ему очень хочется, но почему-то он этого не делает.

Наверное, это какая-нибудь гадость по поводу моей одежды. Или волос. Или еще чего-нибудь, в чем он видит недостатки.

Я гляжу на него, мое сердце грохочет в груди, и я снова та же семнадцатилетняя девочка, рвущаяся по швам от груза этой ужасной, невыносимой любви.

Чтобы он не увидел отпечатавшейся на моем лице боли, я разворачиваюсь и ухожу.

С ноющим сердцем я возвращаюсь через лес тем же путем, заверяя себя, что стоящие в моих глазах слезы – от ветра.

Только это не так.

Внезапно жуткий душераздирающий вопль раздается где-то вдалеке за моей спиной. Когда я разворачиваюсь, там никого нет. Но звук разносится эхом: первобытный страдальческий вой, который опускается сквозь ветви сосен и мечом рассекает мне душу надвое.

Я на несколько мгновений застываю на месте и прислушиваюсь, пока ужасный, немыслимый крик наконец не тает, а лес не погружается в зловещую тишину.

XXX. Мэйвен

К тому времени, как я возвращаюсь домой, солнце уже давно село, а я перебрала все возможные варианты, чем Ронан мог заниматься в церкви на самом деле.

Не капитальным ремонтом, это точно.

Я иду на кухню налить себе стакан воды. Походя бросаю взгляд во двор через окно. Черно-рыжая лиса сидит на железной скамейке под сенью берез и пытливо на меня смотрит. Как будто дожидалась моего прихода.

У меня звонит телефон, и я рассеянно отвечаю:

– Алло?

– Мисс Блэкторн, это Роберт с кладбища Пайнкрест. Мы говорили по поводу эксгумации тела вашей матери. У вас есть минутка?

– Да, конечно. Чем могу помочь?

Он нервно покашливает и понижает голос:

– У меня могут быть неприятности, так что буду очень признателен, если вы никому не скажете, что я вам звонил.

– Понимаю. Это останется между нами. Что такое?

– Государственные регулирующие органы продвигаются в расследовании по делу «Похоронного бюро Андерсона» быстрее, чем все ожидали.

Мое сердце с надеждой подскакивает.

– И? Они нашли мою бабушку?

– Боюсь, нет, мисс Блэкторн. Но они и всех остальных тоже не нашли.

Когда он не развивает свою мысль, я начинаю нервничать:

– Не понимаю.

– Я говорил вам, что они начали вскрывать могилы в рамках расследования. Начали они с родственников семей, которые подавали официальные жалобы, и изучили эти останки.

– Ничего не понимаю. Вы только что сказали, что они никого не нашли. Как они могли изучить тела, если их не было?

– Боюсь, что я не договорил. – Он на какое-то время замолкает, прежде чем продолжить: – Думаю, вы захотите присесть, прежде чем это услышите.

Когда он снова замолкает, мое терпение лопается. За один день человек не может столько вынести.

– Послушайте, Роберт. Понимаю, вы меня не знаете, но прошу отнестись к моим словам серьезно: если в течение пяти секунд вы не скажете, что произошло, я сейчас же к вам приеду и заставлю вас пожалеть, что вы вообще встали с постели этим утром.

– Думаю, вам в любом случае захочется сюда приехать, потому что, когда я сказал, что они не нашли остальных, я имел в виду конкретно участок вашей семьи. Восемь могил Блэкторнов уже были раскопаны.

У меня шок.

– Восемь?

– Да. И мне жаль, что я вынужден вам это сообщать, но пока что каждый вскрытый гроб оказывался пустым. Включая тот, в котором похоронили вашу мать.

Потеряв дар речи, я смотрю в окно на лису, которая сидит на скамейке во дворе.

Она невозмутимо отвечает на мой взгляд, и ее золотые глаза ярко горят в сгущающихся сумерках.

Весь остаток вечера меня мучают мысли о Ронане и пугающей загадке пустых могил на кладбище. Я не говорю о звонке Роберта с Пайнкреста тетям, хотя не совсем понимаю почему.

Я что-то упускаю. Я чувствую, что ключ ко всем этим тайнам где-то у меня под носом, но я его не вижу.

Как только я укладываю Беа спать и возвращаюсь в свою комнату, то сразу слушаю голосовое от Эзры.

«Ты уже читала выпуск «Сайентифик Американ» за этот месяц? Если нет, там есть статья, которая может тебя заинтересовать. Страница двенадцать».

Он возбуждает мое любопытство, так что я захожу в свой аккаунт на сайте журнала и перехожу на двенадцатую страницу последнего номера. Там я нахожу статью про то, что Институт эволюционной антропологии проводит исследование хроматофоров каракатиц, которые позволяют им менять цвет и использовать камуфляж против хищников.

Понятия не имею, с чего он решил, что меня это заинтересует.

Я просматриваю остальную статью и все больше и больше недоумеваю, читая о том, что тот же институт изучал также когнитивные способности воронов, секвенированную ДНК динозавров, вымерших более семидесяти миллионов лет назад, и мозговые нейроны одной из разновидностей древесных лягушек, которые умеют регулировать собственную теплоотдачу.

Насколько я могу судить, все эти темы никак не связаны друг с другом или со мной. Но потом я вижу название корпорации, финансировавшей эти исследования.

«Крофт Фармасьютикалс».

Я подумываю позвонить Эзре, хотя сама заявила, что больше не хочу с ним разговаривать. Я просто не понимаю, почему он посоветовал эту статью. Он не должен знать, что я как-то связана с Крофтами, и нигде в статье не упоминается Солстис.

Я решаю, что все-таки следует копнуть глубже, и набираю ему. Он берет после первого гудка, но его голос звучит неприветливо:

– Здравствуй. Какой сюрприз.

– Понимаю. Надеюсь, тебе удобно? Могу позвонить позже, если нужно.

– Нет, все в порядке. Что такое?

– Я тут прослушала твое сообщение по поводу статьи.

– О. – Он замолкает, а потом спрашивает: – И?

– Ну, мне интересно, почему ты мне ее послал.

– Из-за «Крофт Фармасьютикалс».

Я хмурю брови:

– А что с ними?

– Они предложили несусветные деньги за полный доступ к нашей коллекции чешуекрылых, чтобы изучить способы изменения цвета крыльев у бабочек. Помнишь?

– Это были они?

– Да.

Я в таком ступоре от удивления, что могу только молча пялиться в стену с открытым ртом. Я помню этот запрос и как долго мы его обсуждали на общем собрании, прежде чем отклонить, но я даже не подозревала, что он исходил от компании Ронана.

Хомячок в моем мозгу запрыгивает в маленькое пластиковое колесико и начинает бежать.

«Знаешь, я искал тебя. Много лет тебя разыскивали лучшие частные детективы. Но ты как будто испарилась. За пределами Солстиса Мэйвен Блэкторн не существует».

Когда он это говорил, я догадывалась, что все это – выдумка, топорно, но хитро сконструированная для того, чтобы мне польстить и ослабить мою оборону. Но неужели Ронан на самом деле знал, что я работаю в музее? И рассчитывал на то, что я протащу его запрос?

И если он знал, что я там работаю... Что еще он знал обо мне?

Вот откуда его непоколебимая уверенность в том, что он отец Беа? Он следил за мной? Но если так, то почему не выходил на связь? Зачем выдумывать историю про нанятых частных детективов, которые ничего не нашли?

Зачем нагромождать так много лжи?

В ответ на мое пораженное молчание Эзра прибавляет:

– Ты как-то говорила, что училась в школе с сыном владельца. Теперь он исполнительный директор.

Я беру себя в руки и сосредотачиваюсь на диалоге.

– Да, я знаю. Но не припомню, чтобы упоминала о нем при тебе.

– Тебе приснился плохой сон, когда ты оставалась у меня, а Беа была на ночевке у подруги. Ты проснулась, истерично выкрикивая его имя. А еще что-то про исправление ошибок, но крики были очень несвязными. Ты впала в истерику. Мне пятнадцать минут пришлось тебя успокаивать. Помнишь?

Исправление ошибок.

Мои руки покрываются гусиной кожей. По спине бежит холодок.

Когда я очень долго ничего не отвечаю, потерявшись в собственных мыслях, Эзра кашляет и предпринимает неловкую попытку подхватить нить разговора.

– Я все никак не могу взять в толк, какова реальная цель этих исследований, которые они спонсируют. Они же очень странные, тебе не кажется? Самый логичный ответ – что они разрабатывают какое-то новое лекарство на основании полученных результатов. Если так, то они наверняка могут проводить тестирование на животных, но очень вряд ли получат одобрение Управления по контролю лекарственных средств на проведение каких-либо испытаний на людях с использованием генов динозавров.

После слов «испытания на людях» в моей голове внезапно открывается маленькая темная дверца.

Я вспоминаю всю тайную историю неподобающего обращения с телами в «Похоронном бюро Андерсона».

Вспоминаю о тех людях, которые пропали в Солстисе и так и не были найдены.

Вспоминаю о странных смертях моих предков от несчастных случаев.

Вспоминаю о пустых могилах на Пайнкресте.

Наконец, вспоминаю о том, что сказал Коул Уолкер, когда я только наняла его расследовать исчезновение тела моей бабушки.

«Что бы ни происходило в этом городе, Крофты все знают. А возможно, и участвуют».

У меня колотится пульс, во рту пересыхает, и я понимаю, что, возможно, «Крофт Фармасьютикалс» и не собирается запрашивать разрешение государства на проведение испытаний на людях нового лекарства, которое хочет вывести на рынок.

Может, вместо этого они нашли пути обхода.

И со всем своим влиянием и властью вполне могли ими воспользоваться.

У меня так сильно бьется сердце, что тяжело дышать.

Может, моя мать обнаружила то, что не должна была? Вот почему она пошла в церковь в ту снежную декабрьскую ночь? Чтобы добиться от Элайджи объяснений? Или она проводила собственное расследование и он застал ее там?

Очень опасно быть надоедливой занозой в теле гигантской корпорации.

И, чтобы заставить мою маму молчать, чтобы навсегда похоронить правду и сберечь самые мрачные секреты, ее – как верно предполагали мои тетки – могли убить.

И, возможно, отец моего ребенка знает гораздо больше, чем говорит.

– Мэй? Ты еще там?

– Да, я здесь. Извини. У меня в голове сейчас просто куча мыслей.

Немного помолчав, он ласково спрашивает:

– Это мысли обо мне?

Черт.

– Я... Ну... Да. Наверное, я должна перед тобой извиниться.

– Ты уже извинилась. Почему ты позвонила на самом деле, Мэй? Ты что-то хочешь мне сказать?

Я утомленно вздыхаю и провожу руками по лицу.

– Все сложно.

Он какое-то время ждет, не скажу ли я еще что-нибудь, но потом великодушно снимает меня с крючка.

– Слушай, если захочешь позвонить, чтобы просто поболтать или что-то такое, я буду рад. Нам не обязательно обсуждать ничего... ну, ты знаешь, личного. Давай просто не будем скатываться до того, чтобы делать вид, будто знать друг друга не знаем, ладно?

– Хорошо. Спасибо, Эзра. Спасибо тебе за понимание.

В его голосе слышится облегчение, и он говорит:

– Всегда пожалуйста. Спокойной ночи.

Мы разъединяемся. Я остаюсь сидеть на месте, пока мой мозг работает на полных оборотах, как жужжащий блендер. Но потом я решаю вернуться к статье и перечитываю ее более внимательно, обнаружив еще одну дикую деталь.

Помимо прочих, в статье упоминается еще одно исследование, которое финансировала «Крофт Фармасьютикалс». Оно было посвящено изучению необычной способности одного вида животных использовать магнитное поле Земли, чтобы отслеживать свою жертву, а потом выстраивать охотничью стратегию в соответствии с расположением Северного полюса и каждый раз оказываться впереди предполагаемой добычи. Называется такая способность магниторецепция.

Изучаемым животным была рыжая лисица.

Мои мысли несутся со скоростью света.

Если «Крофт Фармасьютикалс» тестировала экспериментальный препарат на животной популяции Солстиса, прежде чем перейти к испытаниям на людях, может, именно поэтому та лиса, которую я постоянно вижу, и некоторые вороны ведут себя так странно.

Или, может, это лишь одна из множества мутировавших под воздействием химикатов диких лис, которые бегают по городу? Может, это выпущенные на волю лабораторные образцы? А если я пойду рыскать по лесу с инфракрасным биноклем, я найду на деревьях колонию светящихся лягушек? Может, у всех крыс и кроликов в Солстисе уже давно ДНК динозавров?

И не в последнюю очередь меня интересует вопрос: какого «парка Юрского периода» тут происходит?

В моей голове гудит с ревом несущаяся по венам кровь, и я вспоминаю синего морфо, которого Кью нашел в день прощания с бабушкой, и как я была удивлена увидеть эту бабочку так далеко от ее родных тропических лесов.

Видимо, когда наша организация отклонила запрос «Крофт Фармасьютикалс» на использование коллекции чешуекрылых, они нашли других доноров.

Все это сливается в одну огромную чудовищную феерию, достойную IMAX, с картинкой в высоком разрешении и гремящим саундтреком, пробирающим до костей. В ней сходится все: странные происшествия, необъяснимые загадки, таинственные фразы Ронана. Особенно то, что он ляпнул в ответ на мой вопрос, убивал ли кого-нибудь его отец:

«Тебе когда-нибудь приходило в голову, что некоторых вещей лучше не знать?»

Я потрясенно шепчу:

– Нет, этого не может быть. Он не идеален, но он не монстр.

В качестве мгновенного опровержения память подкидывает кусочек нашего разговора с Коулом Уолкером. Тогда мы обсуждали загадочно исчезнувших в Солстисе людей:

«– Сильно сомневаюсь, что силы, отвечающие за эту часть штата, позволили бы подобной истории всплыть наружу.

– Вы говорите о Крофтах.

– А о ком еще? У них в руках медиа, политики, все, кто имеет мало-мальский вес. Последнее, что им нужно ‒ это плохой пиар, который ударит по ценам на их акции.

– Значит, мы ничего не можем сделать?

– Как я и сказал, мне просто показалось это интересным. А еще это очередная причина быть осторожнее. Вы же не хотите сами попасть в эту статистику, мэм?»

Статистику.

Может, именно это заставило мать Ронана свести счеты с жизнью. Она выяснила нечто столь невероятно ужасное про свою семью, что просто этого не вынесла.

И тут я мысленно приподнимаю еще один темный булыжник, под который боялась заглядывать.

Все пропавшие младенцы Блэкторнов.

Неужели все записи об их рождениях были вымараны тем, кто имел соответствующую власть? Неужели все эти новорожденные мальчики, нежеланные в собственной семье, которая всегда гордилась своей воинствующей феминностью, были частью чудовищной сделки между двумя семьями, где деньги обменивались на опытные образцы?

Может, именно так женщинам Блэкторн удавалось выживать все эти годы.

Не за счет продажи чаев и тинктур согражданам в Солстисе, а за счет продажи корпорации Крофтов собственных отпрысков мужского пола.

XXXI. Мэйвен

Я врываюсь в комнату матери и судорожно перерываю ее, как криминалист в поисках улик. Мне нужна подсказка, которая вырвет меня из порочного круга безумных догадок и укажет верное направление.

Я обшариваю каждый ящичек, ища тайные отделения. Поднимаю ковер и пытаюсь нащупать гуляющие половицы. Заглядываю под кровать, переворачиваю вверх дном шкаф, обыскиваю все карманы всех ее пальто, платьев и пиджаков, которые по-прежнему висят там, покрытые тонким слоем пыли. Я смотрю за оконными рамами и на полках в ванной.

Единственная моя находка, представляющая интерес, – это рукописный текст на выдранном тетрадном листе, спрятанном между книгами на полке:

«Вскипятить равные части белладонны, болиголова, белены, розмарина и борца в дьявольском остром масле, до пастообразного состояния. Смешать с водой, собранной при полной луне, и нанести на кожу».

Рецепт целебной мази – одного из домашних лекарственных средств Блэкторнов, за которые так хорошо платят горожане. Возможно, от геморроя. Или от акне, укусов насекомых или солнечных ожогов – неважно. Важно то, что она не оставила никаких намеков, что именно подразумевала под «исправлением ошибок». Если вообще что-то подразумевала.

Поднявшись к себе в спальню, я несколько минут хожу взад-вперед по комнате, прокручивая в голове каждую секунду нашей странной встречи с Ронаном, а потом звоню Коулу Уолкеру.

– Здравствуйте, мисс Блэкторн.

– У вас есть минутка?

– Да. Что такое?

– Помните, вы рассказывали про всех тех пропавших в Солстисе людей?

– Конечно. И что с ними?

– Я думаю, что «Крофт Фармасьютикалс» нелегально тестирует экспериментальные препараты и похищает людей в качестве подопытных.

Он выдерживает паузу, осмысляя эту информацию, а потом присвистывает:

– Неслабое обвинение.

– Я понимаю. Но вы сами говорили, что они дегенераты!

– Между тем, чтобы быть дегенератом, и тем, чтобы красть людей для насильственных медицинских экспериментов, пролегает очень большая дистанция. Но обрисуйте для меня полную картину. Где, по вашему мнению, проводятся эти тесты? В лаборатории в Бостоне?

– Нет. В каком-то более закрытом месте. Где никто не может случайно узнать, что происходит.

– Хорошо, принято. И где же?

– В подвале их старинной фамильной часовни.

В последовавшей тишине я почти улавливаю шум его крутящихся шестеренок. Я не уверена, что он воспринял меня серьезно, пока он не говорит:

– Ладно. Давайте-ка немного отмотаем назад. Начните сначала. Расскажите, что именно привело вас к подобным заключениям?

Я делаю глубокий вздох, собираюсь с мыслями и рассказываю ему о пустых могилах на Пайнкресте, странном поведении Ронана в церкви, самоубийстве его матери и обстоятельствах смерти моей мамы в той самой церкви, хотя это мы уже обсуждали, когда я его нанимала.

Я рассказываю о подозрительных исследованиях, финансируемых «Крофт Фармасьютикалс», странном поведении животных, появлении синего морфо и болезни Ронана, о которой он отказывается распространяться.

Я раскрываю все детали, которые могу вспомнить, за исключением истории про пропавших новорожденных мальчиков семьи Блэкторн.

Как быть с этим ужасом, я разберусь позже. Сегодня на меня и так слишком много всего навалилось.

Наконец я рассказываю ему про крики, которые слышала в лесу.

Страдальческий, первобытный вопль, как будто кого-то пытали.

– То есть вы считаете, что есть связь между упомянутой Ронаном болезнью и их исследованиями?

– Да.

– Но Ронан Крофт – молодой мужчина. А люди в этой местности пропадают уже очень давно.

– Я думала об этом. И вот какое дело: его отец оказался в инвалидном кресле, когда мы были еще подростками. Никто не знает почему. Он просто однажды перестал ходить. Его дед застрелился в тридцать пять лет. Я не была с ним знакома, но помню, как Ронан мне о нем рассказывал. Он говорил, что тот болел. Тогда я подумала, что речь идет о психическом заболевании, с которым тот не желал жить. Оба дяди Ронана перепились до смерти еще до сорока. Как вы сами мне сказали в связи с загадочными смертями в моей собственной семье, пара случаев может быть совпадением. Но если это все генеалогическое древо, значит, замешано еще что-то. – Я снова делаю вдох, стараясь сохранять спокойствие. – Я вам вот что хочу донести: как мне кажется, Крофты страдают генетическим расстройством, от которого пытаются найти лекарство.

Следует долгое, вдумчивое молчание. Наконец Уолкер спрашивает:

– Вы кому-нибудь еще об этом рассказывали?

– Нет.

– Хорошо. Пока я снова с вами не свяжусь – никому ни слова.

– Что вы собираетесь делать?

– То, что у меня получается лучше всего. Расследовать. Держите телефон при себе.

Он отключается, а я не нахожу себе места, пока минут через двадцать он не перезванивает снова.

– Привет.

– Я нашел кое-что интересное.

По его тону я понимаю, что под «интересным» он подразумевает «подозрительное».

– А именно?

– Пятнадцать лет назад подрядчику, который проводил строительные работы в этой церкви, было передано на нее право залога. Правда, это право было отозвано в ту же неделю, то есть либо оно было выписано по ошибке, либо задержанную оплату за услуги осуществили сразу же.

– Строительные работы? Но здание стоит в руинах. Оно буквально разваливается на куски.

– Согласно документам, работы проводились в подвале.

Я вспоминаю, как Ронан стоял на верхней ступеньке лестницы в подвал и требовал, чтобы я ушла, и у меня волосы встают дыбом.

– И что это были за работы?

– Нигде не уточняется, но у компании-подрядчика очень интересное название. «Вольеры для африканских крупных экзотических животных».

У меня внутри все падает. У слова «вольер» есть один синоним.

Клетка.

В подвале часовни Крофтов стоят клетки. Причем большие.

Мускусная вонь и животные запахи, которые я тогда почувствовала, были не от енотов или грызунов, проникших внутрь. Они исходили от гораздо более крупных двуногих существ.

Значит, вот какую ошибку собиралась исправлять моя мать, когда пошла в церковь той ночью. Она каким-то образом обнаружила то же, что и я, и отправилась на помощь к тем несчастным, что содержались в заточении под землей.

Только Элайджа Крофт позаботился, чтобы у нее не получилось.

О чем Ронан, конечно же, знает.

Он лгал мне, снова и снова, лгал обо всем. Каждое слово, вылетавшее у него изо рта, было чистой выдумкой, призванной ослабить мою оборону и завоевать доверие.

Но зачем так утруждаться? Ради секса? Он может получить его от любой женщины, какую захочет. Ему нужно было просто игнорировать меня, когда я вернулась. Но вместо этого он сделал все, чтобы сблизиться...

И тут на меня, как удар под дых, обрушивается догадка.

Беа – носительница половины его генов.

Лучшей подопытной не найти.

Ему не нужна я, ему не нужна она, все, что ему нужно – это ее ДНК.

Голос Коула прорезается сквозь мой шок:

– С этого момента нам нужно действовать осторожнее. Мы пока даже не близко к получению ордера на обыск. Дайте мне копнуть глубже, поговорить с людьми.

– Нам нужно не говорить, а что-то делать!

– Мы не можем просто пойти на них войной с одними догадками и просроченным правом залога. Они выкинут нас со своей территории и, скорее всего, обвинят в незаконном вторжении. Или что похуже.

Я понимаю, что он подразумевает под «похуже». Моя мама уже испытала это на себе.

Мой мозг возвращается на пару шагов назад – к тому, что он сказал.

«Мы не можем просто пойти на них войной».

Я подхожу к комоду, выдергиваю верхний ящик и смотрю на пистолет, спрятанный в нижнем белье.

Коул был прав, когда сказал, что у Крофтов в кармане и медиа, и политики, и все люди хоть с каким-то весом – большим или не очень. Мы точно не получим ордер на обыск. Им достаточно одного телефонного звонка, чтобы эти неудобные обвинения канули в небытие.

Только если не появятся неопровержимые доказательства, которым можно дать такую громкую и широкую огласку, что скрыть их уже будет невозможно.

– Они не смогут выкинуть нас со своей территории, если не будут знать, что мы там находимся, – говорю я с твердым намерением реализовать свой план.

Я должна увидеть это своими глазами. Я должна увидеть, что убило мою мать.

И мне нужно доказать, что Ронан именно такой монстр, каким я его считаю, чтобы мое сердце смогло отпустить его раз и навсегда.

Судя по его суровому тону, Коул на это подписываться не собирается:

– У них абсолютно точно понатыканы камеры по всей территории. У них наверняка есть самые совершенные системы наблюдения и отслеживания, может, даже беззвучные сигнализации. Вы глазом моргнуть не успеете, как обнаружите себя на заднем сиденье полицейского автомобиля.

– Я готова пойти на этот риск.

– А свою жизнь вы тоже готовы поставить на кон? Потому что, если эти люди так безжалостны, как вы считаете, они не побрезгуют вас убить. Вы просто исчезнете, как все остальные!

– Я ценю ваше беспокойство. Спасибо за все, что вы для меня сделали.

Он замолкает, а потом с подозрением спрашивает:

– Почему это звучит так, будто я уволен?

– Потому что так и есть.

Его голос становится громче:

– Мисс Блэкторн, я настоятельно вам рекомендую...

– Но вы можете исполнить мою последнюю просьбу, – перебиваю его я. – У вас есть человек в правоохранительных органах, которому можно доверять?

Он угрюмо молчит:

– Есть. Парень, с которым я еще в академию ходил. Надежнее его никого нет. А почему вы спрашиваете?

– Потому что местным копам мы доверять не можем. Мы никому не можем доверять. Так что, если я не свяжусь с вами завтра до полудня, позвоните вашему другу.

– И что мне ему сказать?

– Все, что я рассказала вам. – Я втягиваю воздух, пытаясь успокоиться. – И что меня нужно искать в подвале старой церкви Крофтов.

Я разъединяюсь, не дожидаясь возражений, которые, я уверена, последовали бы, и отключаю звук на телефоне. Хватаю пистолет, затыкаю его за пояс на пояснице и опускаю края свитера, чтобы скрыть рукоятку.

А потом беззвучно крадусь вниз по лестнице и незаметно выскальзываю за дверь.

XXXII. Мэйвен

На этот раз я добираюсь до церкви другим путем. Если идти мимо старшей школы, дома уступают место лесу. Я шагаю между соснами, и меня ведет луна: ее призрачная бледность разукрашивает лесную подстилку серебром, отбрасывая тени.

Наконец, вымочив ноги и выдувая в воздух большие облака белого пара, я дохожу до церкви.

Я подлезаю под массивным стволом тисового дерева и оглядываю погост. Вокруг тихо и спокойно. Разваливающееся старое здание маячит вдалеке, его высокий шпиль пронзает звездное небо, а темные окна слепо глядят перед собой, как пустые глазницы.

Спустя несколько минут напряженного ожидания я, сгорбившись, бегу мимо кустов, надгробий и склепов к дверям у дальней стены, которые недавно обнаружила открытыми.

Теперь они заперты. Толстая новая цепь вьется вокруг ржавых прутьев решетки. Блестящий навесной замок болтается на ее концах.

Я молча стою, придумывая какой-нибудь другой способ пробраться внутрь, пока не слышу приглушенный крик боли, доносящийся из глубокой утробы церкви.

Это ужасный звук: он выражает такую чистую агонию, что у меня перехватывает дух. Он раздается снова, становясь все выше и переходя в вой, но потом прерывается так же резко, как и начался, как будто кричащий человек наконец потерял сознание от боли.

По кладбищу разносится еще один приглушенный крик, но с другим тембром. Это явно другой голос.

Осознание оглушает меня, словно удар кувалды: в этой церкви кого-то пытают.

Прямо сейчас сидящих в клетках людей пытают.

Я должна им помочь.

Меня захлестывает адреналин, а разум становится острым, как лазер. Я изучаю стену, но больше не вижу лазов или щелей, которые можно было бы использовать, так что оббегаю здание в поисках чего-нибудь подходящего.

И нахожу с другой стороны здания. Витражное окно с несколькими разбитыми панелями закрыли решеткой, но несколько прутьев выгнуты, как будто кто-то пытался их раздвинуть.

Или, может, кто-то пытался выбраться наружу.

В любом случае пространства между ними как раз достаточно, чтобы я смогла протиснуться.

Окно располагается примерно в восьми футах над землей, так что я подтаскиваю к нему несколько отломившихся от основного строения фрагментов известнякового фасада и складываю их друг на друга, пока не получается относительно надежная башенка, на которую можно залезть. Осторожно ступая, я держусь за стену, чтобы не упасть. Мне удается, не свалившись, дотянуться до окна, и я хватаюсь за железные прутья. Задрав одну ногу, я упираюсь пяткой в узкий каменный подоконник и подтягиваюсь. В итоге я оказываюсь в сидячем положении, причем одна моя ягодица расположена на подоконнике, а вторая висит в воздухе.

Задержав дыхание и стараясь двигаться как можно тише, я пролезаю между согнутыми прутьями, а потом повисаю на руках и спрыгиваю на каменный пол.

Я сгибаюсь, внимательно вглядываясь в сумрак, и прислушиваюсь к глухому эхо моего падения, раздавшемуся в тишине. Проходит несколько долгих секунд, но я не слышу ничего необычного, так что поднимаюсь и осторожно шагаю по залитому лунным светом нефу, стараясь обходить горстки сухих листьев на полу.

Добравшись до лестницы, ведущей в подземелье, я смотрю вниз. После нескольких первых ступенек каменная лестница поглощает свет, разверзаясь, как темная монструозная пасть.

У меня потеют ладони. Сердце грохочет в груди. Поясницей я ощущаю холодную, ободряющую тяжесть пистолета.

Я делаю первый шаг, уже ожидая, что сейчас завопит сигнализация. Когда ничего не происходит, я делаю еще шаг, потом еще один, но слышу только свое тихое, прерывистое дыхание.

Мускусный животный запах становится сильнее с каждым моим шагом и смешивается с мощным ароматом чего-то горелого, типа дров в очаге. Сделав примерно десять шагов, я останавливаюсь, чтобы достать оружие.

Меня переполняет жуткое ощущение, что за мной наблюдают.

Но в подвале совсем нет света. Если там внизу кто-то действительно сидит и охраняет тех несчастных людей в клетках, которых я слышала, у него наверняка при себе свеча или фонарь.

Как только я решаюсь сделать еще один шаг, в подвале эхом раздается низкий, утробный рык. С колотящимся сердцем я замираю.

И вот снова: первобытный, противоестественный звук животной ярости, гудящий и вибрирующий, срывающийся на злобный вой.

Кто бы ни издавал этот звук, это не человек.

Каждый волосок на моем теле встает дыбом. Нервные окончания кричат от страха. Все инстинкты вопят: «БЕГИ!» – так что я подчиняюсь и резко разворачиваюсь.

Я промахиваюсь мимо ступеньки и больно падаю на локти. Мой лоб встречается с немилосердным краем каменной ступеньки. Я вижу перед глазами звезды, а потом – тьму и сваливаюсь в пустоту.

Я медленно возвращаюсь в сознание с таким ощущением, будто мои конечности сделаны из свинца, а я поднимаюсь из глубокой впадины в океане, как окаменевший обломок корабля, затонувшего при крушении тысячу лет назад.

Открываю глаза, и в них бьет ослепительный белый свет. Поморщившись, снова крепко зажмуриваюсь.

Надеюсь, это не рай. Если придется вечность пялиться на этот яркий, жизнерадостный свет, то я свихнусь.

– Ты очень неудачно упала, – говорит низкий голос откуда-то справа. – Хотя ничего не сломала. Впрочем, неудивительно. Я даже не знаю, что на свете может сломить Мэйвен Блэкторн.

Повернув голову на звук, я снова приоткрываю глаза. Рядом с кроватью, на которой я лежу, сидит Ронан – прекрасный и встревоженный, весь одетый в черное.

Я тупо на него пялюсь, пытаясь понять, не сон ли это, пока воспоминания о церкви не обдают меня холодом. Я резко присаживаюсь на кровати, и все вокруг плывет.

Ронан подскакивает на ноги и ловит меня, когда я опрокидываюсь назад, и опускает на подушку, придерживая ладонью мой затылок.

Несколько секунд я неподвижно лежу с закрытыми глазами, вдыхая теплый запах его кожи и пытаясь понять, что произошло.

Он поглаживает меня костяшками по щеке. Теплые пальцы касаются моего лба. Он тихо вздыхает, а потом посмеивается:

– Упрямая маленькая ведьма. Наверное, ты единственный человек на земле, который больше меня ненавидит, когда ему приказывают.

В горле пересохло, так что я хриплю в ответ:

– Где я?

– В моей постели.

Ну конечно. Разумеется. Ведь это так логично.

– Как я сюда попала?

– А что ты помнишь?

Ненавижу, когда отвечают вопросом на вопрос, ведь это всегда значит только одно: человек сочиняет какую-то ложь.

– Я помню, что ты должен был уехать из города до конца недели. И вот ты здесь – снова возник из ниоткуда, как надоевшая сыпь.

– Я вернулся сразу, как только узнал, что ты получила травму.

Я с подозрением на него поглядываю:

– Узнал?

Он кивает:

– Эдвард нашел тебя в подвале церкви без сознания.

Эдвард – это эквивалент Кью в семье Крофтов. Мне кажется, он работает у них столько же, сколько и Кью у Блэкторнов.

– К слову об этой вашей милой часовенке, какого черта там происходит?

Он невозмутимо отвечает ровным тоном:

– Ты имеешь в виду, помимо ополоумевшей сталкерши, проникшей в частные владения? Абсолютно ничего.

Я поворачиваю голову и смотрю в потолок, вспоминая, как он спас меня от упавшего фрагмента фасада у ресторана, как он спас Беа от упавшего зеркала в комнате ужасов, которое могло порезать ее на лоскуты, приземлись оно ей на голову, и как теперь, после неудачного падения, которое вполне могло стоить мне сломанной шеи, я очнулась в его постели.

Это совпадение, что он всегда выступает в роли спасителя? Или за этим кроется что-то еще?

– Я прощаю тебе ополоумевшую, но я не сталкерша. У меня для слежки недостает терпения. И я знаю, что ты врешь.

– Любопытно, с чего это ты так думаешь.

– Ну, ты ведь произносишь какие-то слова.

Он усмехается.

Я снова дергаюсь и выпрямляюсь, в панике глядя на него.

– Беа.

Он понимает, о чем я, без всяких объяснений.

– С ней все в порядке.

– Откуда ты знаешь?

– Я об этом позаботился.

– И что это значит?

– А что, когда у меня не получается торчать у ваших ворот, я, по-твоему, оставляю вас двоих без защиты?

Я подозрительно щурюсь на него:

– Без защиты от чего?

Когда он лишь слегка улыбается, я решаю, что он просто втягивает меня в очередную свою игру, так что молча потрошу его взглядом.

– Ты знаешь, мне нравится, когда тебе хочется разорвать меня на куски, но сейчас слишком рано ругаться.

– Я с тобой не ругаюсь.

Он улыбается:

– Нет, ругаешься. Ты ведь произносишь какие-то слова.

Он думает, он шибко умный.

Я скидываю ноги с края кровати и смотрю на него, пока в уголках моих глаз рассеивается туман и комната прекращает вращаться. Помимо этого, со мной, кажется, все нормально.

В отличие от бабушки мне повезло, и я не сломала шею.

Он подает мне стакан воды с прикроватной тумбочки. Я молча смотрю на него, прикидывая, не отравлена ли вода, но потом решаю, что он убил бы меня во сне, если бы хотел.

Я залпом осушаю стакан и ставлю на место с таким видом, будто выиграла спор. Что, конечно, снова его смешит.

Что, конечно, меня раздражает.

– Что в подвале, Ронан? И, пожалуйста, не говори «ничего». Мне нужен прямой ответ.

– Знаешь что? Признай, что Беа моя, и я скажу тебе, что в подвале.

В ответ на мое молчание он снова улыбается.

– Так я и думал. Но в качестве жеста доброй воли я тебе скажу. Там волкодавы.

– Волкодавы, – недоверчиво повторяю я.

– Да. Они великолепные сторожевые собаки.

Я представляю себе огромную версию волка с горящими красными глазами, вздыбленной серой шерстью и слюной, капающей с острых, страшно сверкающих клыков.

Но почему-то от этого объяснения за версту пахнет враньем. Я никогда не слышала, чтобы собака рычала так, как существо из подвала. И по-прежнему остается вопрос с теми криками.

Сужаю глаза и смотрю на него.

– И почему их держат в церкви?

– Отец обычно выпускает их свободно рыскать по территории, но недавно был Хеллоуин, и по улицам бегало столько детишек, что он решил оставить их на цепи.

– Хеллоуин был позапрошлой ночью.

– Смотритель забыл их выпустить. Должен был Эдвард, но он нашел тебя на полу в отключке.

Это все равно не объясняет те крики, что я слышала, или его странное поведение. Я на секунду задерживаю на нем взгляд, не понимая, почему у него такое озабоченное выражение.

Он смотрит на меня так, будто не может решить: хочет он меня поцеловать или заехать кулаком в стену.

Он отрывает от меня измученный взгляд и смотрит на свои руки. А потом говорит тихим голосом:

– Я хочу попросить тебя об одолжении.

– Ты не в том положении.

– Это не только ради меня. Это ради нас обоих. – Он снова поднимает на меня взгляд, и теперь в его глазах написано настоящее страдание. – Я хочу, чтобы ты держалась от меня подальше, Мэйвен. Хочу, чтобы ты пообещала мне держаться подальше.

Это так неожиданно, что я забываю о своих подозрениях:

– Но почему?

Он смотрит мне в лицо так, будто видит его в последний раз, и сипло произносит:

– Потому что мне не хватает сил держаться подальше от тебя.

От искренности и боли в этой фразе у меня перехватывает дух. Я сомневаюсь, что именно мне нужно ответить, потому что чувствую: мы сейчас на пороге чего-то важного.

Если б я только могла заставить его признаться, чего именно.

– Это из-за твоей девушки?

Он закрывает глаза и скрипит зубами.

– У меня нет никакой девушки.

– А она в курсе?

Открыв глаза, он испепеляюще на меня смотрит:

– Да.

– Мне как-то сложно в это поверить, учитывая, как мило вы смотрелись той ночью.

Он какое-то время играет желваками, а потом говорит:

– Ладно. Колетт моя девушка. Теперь довольна?

– Нет, не довольна. Я хочу, чтобы ты хоть раз в своей чертовой жизни был со мной честен и признался, что за хрень происходит. Ты сказал, что нанимал частных детективов для моих поисков после отъезда из Солстиса, но они ничего не нашли, и при этом ты запрашивал доступ к коллекции бабочек в музее, где я работаю. Хочешь сказать, это совпадение?

Он сурово смотрит на меня еще несколько секунд, а потом встает, разворачивается и сцепляет руки за спиной.

Если он рассчитывает, что его молчание сможет меня сбить, то глубоко заблуждается.

– А еще я прочла статью про исследования с животными. Древесные лягушки? Каракатицы? Динозавры? Очень экстравагантная выборка. Это имеет какое-то отношение к твоей болезни?

Он продолжает стоять в напряженной тишине, но потом опускает руки и снова разворачивается. Его ледяные глаза смотрят в мои.

– Если я скажу, что любил тебя, сколько себя помню, ты мне поверишь?

– Нет.

– Тогда все, что я могу сказать помимо этого, будет бессмысленно. Возвращайся домой, Мэйвен. Забирай Беа и уезжай из Солстиса.

Огромная черная дыра в моем сердце быстро расползается и поглощает все тело. Уезжай? Это откуда еще взялось?

Я потрясенно отвечаю:

– Но ты говорил, что не дашь нам уехать. Говорил, что закроешь станцию.

– Тогда все было по-другому.

– Что все?

Он смотрит на мой рот, потом зажмуривает глаза и качает головой.

– Неважно.

Я ничего не понимаю. Почему он так странно себя ведет?

– Пожалуйста, посмотри на меня.

Он открывает глаза и враждебно на меня смотрит. По его выражению я понимаю, что больше никакой информации о том, что именно изменилось между нами, я не получу. Вместо этого я решаю бить сразу в цель.

Пристально глядя на него, я говорю:

– Ты похищаешь людей и проводишь незаконные эксперименты над ними в подвале вашей семейной церкви, чтобы испытать новое лекарство, которое вы разрабатываете?

Он громко смеется, но потом замолкает, поняв, что я не шучу.

– Серьезно? Так ты про меня думаешь?

– Я думаю, что ты темнейшая из всех темных личностей и с тебя станется. Ну так что, это правда?

Он ошеломленно качает головой:

– Конечно, нет.

– Не говори так, будто это выходит за границы возможного.

Он задерживает на мне взгляд, а потом снова смеется.

– Это не смешно.

– Нет, это уморительно. Ты бы видела свое лицо! И где бы, по-твоему, я набрал столько людей?

– В Солстисе!

– Ну конечно! И никто бы не хватился? В крошечном городке люди просто испаряются в воздухе, и все?

– Нет, потом ты делаешь так, чтобы их истории не стали достоянием общественности.

– А, понятно. И как именно я это делаю? Промывка мозгов? Просто немного бытового контроля над сознанием, чтобы никто даже и не вспомнил, что парикмахер Джордж когда-то существовал? Я, должно быть, очень могущественный.

– Забудь.

Увидев мой насупленный взгляд, он усмехается:

– Нет, продолжай, пожалуйста. Это самое увлекательное, что я слышал за последние годы.

Он садится на стул рядом с моей кроватью, упирает локти в колени, сцепляет пальцы вместе и вопросительно наклоняет голову. Он снова меня дразнит: один из пяти его любимых способов времяпрепровождения.

– Почему тебе обязательно быть таким невыносимым?

– Я так полагаю, это риторический вопрос.

Когда я не отвечаю, он задумчиво произносит:

– В каких еще гнусных деяниях я обвиняюсь? Мне просто нужно знать, чтобы точно признаться во всех грехах священнику на следующей исповеди.

– То есть никогда. Но раз уж ты спрашиваешь... Мародерство на кладбищах.

Он с отвращением морщится:

– Как по-пролетарски. И для чего конкретно я это делаю?

– Это все часть незаконных экспериментов на людях.

– То есть над кадаврами я тоже провожу испытания?

– Да. Их тебе предоставляет «Похоронное бюро Андерсона».

– И ты правда во все это веришь?

– Я не знаю, во что верить. Ты мне ничего не говоришь.

После долгой паузы, в течение которой он внимательно вглядывается в мое лицо, он кивает:

– Ладно. Я покажу тебе, что в подвале церкви. Поехали.

Он встает и выходит из комнаты.

XXXIII. Мэйвен

Интерьер в его до нелепости роскошном спортивном автомобиле приятнее, чем в моей квартире на Манхэттене.

Мы молча едем по городу, пока он не сворачивает с асфальтовой дороги на узкую проселочную, которая вьется между высокими соснами. Мы петляем по ней довольно долгое время, и я начинаю задумываться, не найдут ли где-нибудь здесь весной мой труп поисковые собаки.

Так люди и исчезают. Именно так. Кто-нибудь предлагает: «Эй, поедем покатаемся на моей машине», а в следующую секунду тебя уже расчленяют в лесу.

Ронан посматривает на меня:

– Что?

– Ничего.

– А ты еще меня называешь лгуном.

Меня бесит, как легко он меня читает.

– Ладно, хорошо. Мне просто кажется, что после того падения у меня в голове что-то повредилось.

Он посмеивается:

– Потому что ты считаешь меня злым гением, виновным в массовых похищениях?

– И убийствах.

– Еще и убийствах? Это уже начинает ранить мои чувства.

– Ты так говоришь, как будто они у тебя есть.

Его голос становится ниже.

– Ты удивишься...

Когда я поворачиваюсь к нему, он смотрит на меня с жаром, способным расплавить сталь. Вспыхнув, я отворачиваюсь.

Он останавливается на полянке рядом с кладбищем. В ярком утреннем свете церковь кажется гораздо менее зловещей. Не говоря ни слова, он выходит из машины и идет в сторону разваливающегося здания.

Я наблюдаю за ним, любуясь его широкими плечами и длинными, мощными ногами, и на секунду замираю, прежде чем пойти вслед.

Ронан отпирает серебряную цепь на главных железных воротах церкви. Он ждет, пока я его догоню, потом толкает дверь и проходит внутрь.

Стон проржавевших петель разносится по нефу, как предостережение.

Покручивая ключи на указательном пальце, он вразвалочку идет к лестнице в полу у противоположной стены и оглядывается на меня.

Скучающим голосом он произносит:

– Давай покончим с этим, Багз. У меня очень загруженный график. Мне нужно вернуться к моим злодейским планам сегодня же утром.

Он спускается по ступенькам и исчезает из виду.

Задержавшись наверху, я с сомнением смотрю вниз. Пол у подножья лестницы просматривается футов на пять. Он выложен ничем не примечательным серым камнем. Я медленно схожу по ступеням, заметив, что животного мускусного запаха больше нет, только вонь плесени и гниения.

Когда я дохожу до последней ступени, Ронан уже стоит в дюжине футов от меня, облокотившись на каменную колонну, сложив руки на груди и глядя на меня из-под полуприкрытых ресниц.

– Осмотрись, Нэнси Дрю.

Так и сделав, я не вижу ничего, кроме голых каменных полов, мощных колонн, взмывающих к сводчатому потолку, и просторного, пыльного и пустого пространства.

А еще в дальнем конце помещения я вижу выстроившиеся вдоль обеих стен большие клетки. В общей сложности их двенадцать штук, по шесть с каждой стороны.

Они больше похожи на темницы, чем на клетки – камеры в средневековом замке, где держат узников. С трех сторон они обложены кирпичом. Решетка из толстых черных металлических прутьев прикручена к полу.

С этого угла я могу разглядеть только те, что находятся ближе всего ко мне, в конце обоих рядов. Они кажутся пустыми.

Я с тревогой смотрю на Ронана:

– Они не похожи на вольеры, что мне доводилось видеть.

Он кисло отвечает:

– Полагаю, твоя экспертиза распространяется не только на жуков, но и на всех живых существ?

Не дожидаясь ответа, он разворачивается и медленно идет к клеткам. Дойдя до дальней стены, он вертится на каблуках и разводит руками.

– Иди посмотри.

Я медленно пересекаю пустое пространство, напрягая все органы чувств, чтобы уловить хоть малейший намек на опасность, но не замечаю ничего странного. В клетках, выстроившихся с обеих сторон, нет ничего интересного.

Когда я поднимаю на него взгляд, он протягивает:

– Ну, что думаешь? С меня сняты обвинения?

– Не надо умничать, пожалуйста.

Он ухмыляется:

– Ничего не могу с собой поделать. Это мои заводские настройки.

Поглядев по сторонам, я предполагаю:

– Ты мог спрятать подопытных.

Он смотрит в потолок и испускает трагический вздох.

– В этом нет ничего невозможного. Я была без сознания всю ночь. Может, ты понял, что я захочу прийти сюда и посмотреть, и приказал перевезти их куда-то еще.

Он сосредотачивает на мне свой ледяной взгляд и качает головой.

– Жаль тебя разочаровывать, Мэйвен, но я никого не похищал.

– Я слышала, как изнутри этого здания доносились крики. Это объяснишь?

Он вглядывается в мое лицо:

– Ты уверена, что это были крики? Может, это было что-то другое?

– Например?

– Например, ветер. Или уханье совы. Или твое воображение.

Я уже хочу сказать, что ничего себе не воображала, но тут осекаюсь. Я вспоминаю, как на меня посмотрела тетя Эй, когда я стала настаивать, будто она рассказывала нам про кошмары со змеями. Мое лицо вспыхивает.

Он медленно приближается, не сводя с меня глаз. Остановившись совсем близко, протягивает руку и касается моих волос, нежно пропустив прядь сквозь пальцы.

Низким голосом предлагает:

– Давай сыграем в маленькую игру. Я говорю тебе правду в ответ на любую правду с твоей стороны. Я первый. Почему ты не заплетала волосы в косу с той ночи, когда мы занимались любовью?

Я замечаю, что он сказал «занимались любовью», а не «занимались сексом» или что-нибудь еще менее романтичное, типа «трахались», и это выбивает меня из колеи. Закрываю глаза и выдыхаю, пытаясь утихомирить свой пульс, но сердце все равно болезненно стучит в груди.

Я тихо признаюсь, глядя на верхнюю пуговицу его рубашки:

– Потому что тебе не нравилась коса.

Он этого не ожидал. Его тело по-особенному напряглось и одеревенело. Его пальцы сжались на моем локоне. Так мы и стоим еще несколько секунд, пока он не берет меня за подбородок и не приподнимает мне голову, чтобы заглянуть в глаза. Ища и не находя в моем лице признаков обмана, он продолжает допрос:

– А почему тебя это заботит, раз ты считаешь меня таким злодеем?

– Нет, сейчас моя очередь. Что у тебя за болезнь?

На его лицо набегает тень. Глаза темнеют. Он недолго колеблется, но потом неохотно отвечает:

– У нее нет названия. В медицинской литературе нет упоминаний сходных случаев. Мы не нашли ни одного подобного примера вне нашей семьи. Мы полагаем, что это генетическая мутация, но не можем выявить ее в структуре ДНК.

Мой пульс разгоняется. В голове роятся сотни вопросов, но сейчас его очередь, так что я прикусываю язык, думая о Беа и о том, что эта мутация может значить для нее.

Как только мы вернемся в Нью-Йорк, я проверю ее на все, что можно.

Все еще удерживая меня за подбородок, он начинает задумчиво поглаживать большим пальцем мою скулу: он лениво водит им взад-вперед, и от этого прикосновения кожи к коже мне становится трудно дышать.

Сосредоточив все внимание на моих губах, он говорит:

– Когда мы впервые заговорили после твоего возвращения домой, ты сказала, что ненавидишь меня. Это до сих пор так?

Еле дыша, я колеблюсь, но потом качаю головой.

– Скажи это вслух. Я хочу слышать, как ты это произносишь.

От суровой настойчивости в его тоне меня пробирает дрожь. Но, к сожалению, не от страха. Я шепчу:

– Это не так. Я не испытываю к тебе ненависти. Мне бы хотелось, но нет. Я никогда ее не испытывала.

Его грудь со вздохом вздымается. Челюсти сжимаются, и губы превращаются в ниточку. У него снова это мученическое выражение, как будто он удерживается от чего-то лишь невероятным усилием воли и у него плохо получается.

Облизываю губы, набираясь храбрости:

– Ты знал, что я работаю в музее, когда делал запрос на допуск к нашей коллекции чешуекрылых?

Он отвечает мгновенно:

– Нет. Не я веду программу исследований. Ею занимается несколько отдельных групп специалистов, и мы находимся на разных концах пищевой цепи. Если бы я знал, что ты там, я пришел бы к тебе.

Он опускает руку и обвивает пальцами мое горло. Я замираю, отчетливо понимая, с какой легкостью он мог бы сейчас меня покалечить, если б захотел. Но я не пытаюсь отстраниться. По каким-то необъяснимым причинам это нежное давление в области шеи возбуждает.

Он непонятным образом это чувствует и усиливает хватку, прижимая меня к своему телу. Опустив голову, он густым шепотом говорит мне на ухо:

– Если бы я знал, что ты там, детка, все демоны ада не смогли бы меня удержать.

Кажется, это правда. Или воображение опять играет со мной злую шутку?

Он выпрямляется и косо, вызывающе глядит на меня, склонив голову набок. Наши лица все еще в дюймах друг от друга.

– Твоя очередь. И, я думаю, ты знаешь вопрос.

Его палец прижат к моей сонной артерии, чтобы он мог отчетливо ощущать, насколько бешено она пульсирует. Я сглатываю, мое тело вибрирует от его прикосновений, будто по венам бежит дикая лесная кровь.

Это происходит каждый раз, когда он прикасается ко мне. Мое тело отвечает независимо от моей воли. Я этого не понимаю, и меня это пугает, потому что, как мне кажется, все только усугубляется.

У меня такое ощущение, будто я сама себя не знаю. Будто я, как уроборос, сама заглатываю собственный хвост, обеспечивая самоуничтожение, только чтобы потом возродиться и сделать это снова.

Мы могли бы застрять в этом цикле навечно – Ронан и я. Двигаться по нескончаемой спирали сближений и отдалений, взлетов и падений, атак и отражений, выпадов и уклонений, пока один из нас не решит прекратить этот танец двух фехтующих дуэлянтов, которыми мы всегда были, и не разорвать этот круг.

Но я владею хрупкой драгоценностью, которую обязана оберегать, и скорее пожертвую жизнью, чем рискну ее сохранностью.

Срывающимся от эмоций голосом я говорю:

– Беа – это лучшая часть меня, лучшее, что я создала и когда-либо создам, и я никогда не предам ее. Никогда. Я буду защищать ее до последнего вздоха. Я убью, чтобы она была в безопасности. Я говорю это для того, чтобы не осталось никакого недопонимания. Если ты попытаешься забрать ее, даже Бог не убережет тебя от меня.

Он медленно кивает головой, всего один раз, не отрывая от меня взгляда. А потом наклоняется и запечатлевает целомудренный поцелуй на моих губах.

Даже от этого легкого прикосновения меня охватывает дрожь.

– Я дам тебе три дня. Если покинешь Солстис до заката в течение трех дней, то я отпущу вас обеих. Даю тебе слово, что не попытаюсь остановить вас и не буду преследовать. Это будет конец.

Он буравит меня глазами. Его голос превращается в рык.

– Но если ты останешься, я восприму это как немое принятие того, что ты – моя, и тогда я никогда тебя не отпущу. Даже если ты будешь умолять. А ты будешь, Мэйвен. Как только ты все узнаешь, ты взмолишься, чтобы я тебя отпустил. Но будет уже слишком поздно. Как только я заявлю на тебя свои права, ты станешь моей навсегда.

В его темных глазах разверзается бездна, и он повторяет мои слова:

– Даже Бог не убережет тебя от меня.

Он снова меня целует, на этот раз крепко, и его губы впиваются в меня. А потом он резко прерывается, отталкивает меня и шагает к лестнице, не оборачиваясь.

Я потрясенно стою посреди подвала, прислушиваясь к тающему эху его шагов и оглядывая пустое пространство и странные средневековые клетки. Но тут что-то привлекает мое внимание. Нахмурившись, я подхожу к вольеру в дальнем конце комнаты.

Высоко в каменной стене застрял какой-то предмет.

Длинный, кривой и вытянутый, он торчит в шве между двумя грубо отесанными кусками камня, примерно в восьми футах от пола. Свет отражается от его гладкой поверхности: именно этот отблеск меня и привлек.

Я взбираюсь по решетке, чтобы дотянуться до предмета, пропускаю руку через прутья, хватаю его и пытаюсь выдернуть из стены. Он застрял довольно глубоко, но вскоре поддается, когда я тяну изо всех сил.

Я спрыгиваю обратно на пол и рассматриваю предмет в своих руках.

Он больше моей кисти, наверняка длиннее восьми дюймов, изогнут в форме серпа луны и сужается от грубого основания к острому цепкому концу, созданному, чтобы раздирать плоть. На его отполированной эбеновой поверхности нет ни одного повреждения, царапины или пятнышка. Он ровный и безупречный, как тяжелый и холодный кусок обсидиана, блестящий у меня в ладони.

Это коготь.

У меня волосы на загривке встают дыбом. Я гляжу на остальные клетки и понимаю, что, возможно, их установили не для содержания людей или собак, а для чего-то гораздо более монструозного.

По пути из церкви я замечаю то, что не увидела раньше. Четыре следа от узких колес, ведущих от лестницы к двери и обратно, отпечатались в пыли на полу.

Их оставила инвалидная коляска.

Домой я возвращаюсь с нервной, кое-как налепленной на лицо улыбкой, готовой развалиться при мало-мальски пристальном рассмотрении.

К счастью, встречает меня только Кью, который рубит дрова у оранжереи. Он не замечает моего прихода, так что я сразу спешу наверх, чтобы проверить Беа.

Она пока крепко спит.

Я вздыхаю с облегчением, а потом запираюсь у себя в комнате и через поиск по картинкам пытаюсь найти в интернете что-нибудь похожее на предмет из подвала.

Версия с волкодавами сразу отпадает, потому что когти у них далеко не такие огромные. И даже если бы пес был накачан какими-то собачьими стероидами, то обнаруженный мной коготь имеет совсем другую форму.

Единственное животное, у которого могут быть когти такого размера, ‒ это медведь гризли, но у них они тоже другой формы, скорее продолговатые, а не изогнутые, словно серп.

Я сижу с когтем, верчу его в руках и вспоминаю странный разговор с Ронаном.

Он не соврал по поводу того, что не знал о моей работе в музее. В этом я почти уверена. Но в его лжи всегда много слоев. И они залегают так глубоко, что я сомневаюсь, доберусь ли когда-нибудь до дна.

Зачем делать все возможное, чтобы сблизиться со мной, потом разворачиваться на сто восемьдесят градусов и требовать к себе не приближаться, а затем сыпать угрозами, что у меня есть всего несколько дней на отъезд, или я останусь его навечно?

И он говорил так, будто принадлежать ему – это почти как оказаться в тюрьме.

Или на эшафоте.

Погрузившись в свои мысли, я бреду в ванную, чтобы принять душ и освежить мысли. Раздеваясь, я обнаруживаю, что мой пистолет пропал.

Либо я выронила его в подвале церкви при падении, либо его забрал Ронан, когда я была без сознания.

Мне кажется, я знаю, какой вариант правильный.

Быстро осмотрев себя в зеркале, я не нахожу следов повреждений на лице, хотя оба запястья очень болят, а шея ноет. Выкрутив горячий кран, становлюсь под душ и закрываю глаза, пока вода струится по моей коже и ослабляет тугие узлы в мышцах.

Я расслабляюсь, но в этот момент перед глазами всплывает мрачная картина.

Длинные ряды надгробий на бескрайних акрах уходящей в серую даль земли. Они, как часовые, стоят над пустыми могилами; черная земля свалена в курганы на траву рядом с ними. Огромные стаи воронов кружат в свинцово-сером небе и пронзительно кричат, словно вестники апокалипсиса, паря над пустым кладбищем.

Черный ворон – символ обреченности, но я не знаю почему.

Я мотаю головой, чтобы отогнать зловещий образ и сосредоточиться на своих следующих шагах.

Поскольку тел, чтобы провести вскрытие, нет, патологоанатом не может определить причину смерти мамы или остальных родственников. Пока власти не поймают мистера Андерсона, мне не выяснить, как именно тело бабушки покинуло похоронное бюро. К загадке исчезновения отпрысков мужского пола в нашей семье я даже не знаю, как подступиться, учитывая то, что все ее члены мертвы, не считая теток, которые никогда не рожали и, похоже, не в курсе довольно важных особенностей нашей семейной истории, типа повальных смертей от несчастных случаев.

Я не приблизилась к решению ни одной из этих загадок, но я не могу оставаться в Солстисе бесконечно. Мне нужно возвращаться к работе. Беа надо идти в школу.

Время истекает.

Выключаю воду и выхожу из душа, чтобы вытереться. Натягивая чистые джинсы, слышу стук в дверь.

Надеваю свитер и иду открывать. За дверью стоит сияющая тетя Эй в своем традиционном простом черном платье.

– Доброе утро, родная.

– Доброе утро.

– Ты скоро спустишься к завтраку?

– Да, через пару минут.

– Хорошо. Тогда мы пока займем твоего приятеля.

Я замираю, испугавшись, что она может иметь в виду Ронана. Но нет. Они бы ни за что не пустили его в дом.

– Какого приятеля?

– Эзру.

Земля уходит у меня из-под ног. Челюсть отвисает. Что он здесь делает?

Увидев шок на моем лице, тетя Эй улыбается:

– Такой симпатичный молодой человек. И галантный! Это безобразие, что ты так долго его от нас прятала! Но, думаю, тебе нужно пошевеливаться, дорогая, потому что Давине, кажется, он начинает чересчур сильно нравиться.

Она подмигивает, а потом разворачивается и уплывает вниз по коридору, оставив меня возмущенно глядеть ей вслед.

XXXIV. Мэйвен

Зайдя на кухню, я обнаруживаю там тетушек, распивающих чай вместе с Эзрой, который вскакивает на ноги при моем появлении.

От меня не ускользают одобрительные взгляды, которыми обмениваются тетушки, когда он это делает.

– Привет, Мэй, – тихо говорит он.

Он выглядит как классический университетский профессор в небрежных, но стильных джинсах и сшитом на заказ темно-синем блейзере поверх белоснежной рубашки на пуговицах. Его русые волосы аккуратно уложены и выглядят как после парикмахерской, потому что так и есть: каждую неделю, без пропусков, он стрижется у одного и того же барбера, которого привечает с колледжа. Ботинки немного потертые, но блестят. Он неуверенно улыбается.

Его карие глаза за тонкой оправой очков умоляют его не убивать.

Вот честно, если бы убийства были легальны, многие мои знакомые давно бы были мертвы.

Транслируя глазами свое явное неудовольствие, я холодно отвечаю:

– Привет, Эзра. Какой сюрприз.

– Понимаю. Я не хотел вот так объявляться, но мне нужно было тебя увидеть. – Он смотрит на Давину, потом на Эзме, потом кашляет.

– Мы оставим вас наедине, – поднимаясь, говорит Эзме, но я быстро меняю этот план на другой:

– Нет, вы пейте свой чай. А мы с Эзрой прогуляемся в саду.

Я не хочу, чтобы он оставался в доме дольше, чем необходимо. Поместье Блэкторн – не место для непосвященных.

Я одариваю его взглядом, как бы говорящим: следуй за мной или рискуешь погибнуть от удушения. Пробормотав благодарности в адрес теток, он выходит вслед за мной с кухни во двор через заднюю дверь.

Утро стелется тяжелым туманом. С ветвей капает роса. Солнце висит вдалеке расплывчатым диском, и его лучи окутаны стадами темных облаков. Все звуки кажутся приглушенными. Напоминая себе сохранять спокойствие и дышать, я пересекаю двор и подхожу к железной скамейке со стульями под сенью берез.

Затем я разворачиваюсь, дожидаясь его.

Он отстает всего на несколько шагов. Догнав меня, он резко останавливается и пихает руки в карманы джинсов.

– Я понимаю, – робко начинает он. – Тебе неприятно, что я приехал вот так, без предупреждения.

– Просто это очень неожиданно. Надо было позвонить.

– Да. Извини. Но когда я услышал, что случилось, я был в ужасе. Я знал, ты откажешься, если я предложу приехать проведать тебя, но решил, что тебе сейчас нужна поддержка.

У меня столько вопросов, что я даже не знаю, с чего начать.

– Как ты сюда добрался? И как нашел дом?

– Я приехал в город на машине вчера вечером и спросил женщину в своей гостинице, не знает ли она, где живет Мэй Блэкторн. Она подсказала мне дорогу. – Он нервно посмеивается. – А еще она сказала не приближаться к этому месту после наступления темноты.

Я натянуто улыбаюсь:

– Люди в маленьких городках и их дурацкие суеверия! Но давай вернемся на секунду. Ты и так знал, что я еду сюда на похороны бабушки, так с чего, по-твоему, мне понадобилась поддержка именно сейчас?

Он с удивлением смотрит на меня:

– Лус рассказала нам вчера на общем собрании.

От тревожного предчувствия у меня покалывает кожу и разгоняется пульс.

– Что рассказала?

– Ох, черт. – Он вздыхает и закрывает глаза. – Она тебе не сказала.

– Не сказала что, Эзра?

Он делает извиняющееся лицо, прежде чем раскрыть неприглядную правду.

– С тобой попрощались.

В первые мгновения я не улавливаю смысл его слов. А потом осознание оглушает меня, как удар по лицу, и я в ужасе втягиваю воздух.

– Меня уволили из музея?

– Мне очень жаль, – стонет он. – Не могу поверить, что тебе пришлось узнать это таким образом! Я думал, тебе сообщат первой!

У меня голова идет кругом. Присаживаюсь на железную скамейку, чувствуя ногами ее ледяное прикосновение – она почти такая же холодная, как мое тело.

Не могу в это поверить. Моя работа никогда не вызывала нареканий, у меня никогда не было разногласий или конфликтов с коллегами или посетителями, я всегда четко следовала регламенту. Тем более мы отлично ладили с боссом, так что это как гром среди ясного неба.

А потом дает о себе знать моя подозрительная натура, напоминающая, что нужно всюду искать двойное дно.

Я смотрю на Эзру, пока мой мозг работает на всех парах.

– И на каких основаниях меня уволили?

– Она не уточнила. Собрание было очень короткое. Она лишь сказала, что с настоящего момента ты освобождена от должности и поиски замены начнутся на следующей неделе. Мы все были в шоке.

– Не в таком, как я, – бормочу я, прикидывая, кто имеет власть увольнять людей ни за что. На ум приходит только одно имя.

Я выбрала настоящего принца на роль отца своего ребенка.

Приглаживаю рукой влажные волосы и встаю, избегая взгляда Эзры.

– Я должна позвонить Лус и во всем разобраться. Спасибо, что проделал весь этот путь, чтобы добраться сюда, но это было совершенно необязательно. Давай я провожу тебя до машины.

Я разворачиваюсь, но останавливаюсь, когда Эзра смеется:

– Знаешь, это так неловко, но твои тетки пригласили меня остаться на выходные.

Я замираю, стискиваю челюсти и чертыхаюсь про себя.

– Они поймут, если ты передумаешь.

Он молча смотрит на меня, а потом отвечает:

– Но я не хочу.

– Эзра...

Он подходит ближе и быстро выпаливает:

– Это всего на несколько дней, Мэй. Я ехал семь часов, чтобы повидаться с тобой. Нам не нужно говорить о нас, правда. Мы можем просто провести время вместе. Сходить поужинать. Или в кино. Никакого давления.

Не знаю, почему вселенная задумала сломить мой дух, но с меня хватит этого дерьма. К сожалению, я еще и до смерти устала на каждом шагу встречать сопротивление.

– Слушай, я ценю твои усилия. Это не изменит моей позиции по поводу нас, но я правда ценю, что ты проделал такой путь, просто чтобы узнать, как я. Но даже с учетом всего вышесказанного мне будет очень некомфортно, если ты останешься у нас дома. Извини, но такие у меня по этому поводу чувства. Я здесь с Беа, и сейчас я в очень стрессовой ситуации...

– Я все прекрасно понимаю, – прерывает меня он. – Вообще никаких проблем. Я поживу в гостинице. А в воскресенье с утра поеду обратно в город.

Когда я ничего не отвечаю, он подходит еще ближе и понижает голос:

– Я не питаю никаких надежд. Серьезно. Просто ты мне небезразлична, Мэй. То, что мы больше не встречаемся, это не причина вести себя, словно незнакомцы. Позволь мне быть твоим другом.

Другом. Я бы посмеялась, не будь это так грустно.

У меня нет друзей. Зато у меня есть секреты. Есть багаж. Есть эмоциональные шрамы. Но вот друзей у меня никогда не было и нет, потому что я Блэкторн.

Будь у нашей семьи девиз, он бы гласил: «Иди на хрен».

Но, как ни странно, тетки, кажется, прониклись Эзрой и его сине-блейзерным-очкасто-сексуальным очарованием. Видимо, это действительно добавило баллов в его копилку, потому что я чувствую, что сдаюсь.

– Ладно. Только на выходные. Но мы останемся друзьями, ладно?

Он с облегчением улыбается и кивает в знак согласия.

– Конечно, друзьями. Будет просто здорово!

Боюсь, он сильно меня переоценивает.

Мы идем к дому в тишине, которая очень далека от комфортной, но все-таки не совсем мучительно неловкая. Вернувшись на кухню, мы усаживаемся за стол и болтаем о пустяках с тетями, которые всю дорогу многозначительно играют бровями за спиной у Эзры.

Я улыбаюсь и делаю вид, что ничего не замечаю, потому что какого хрена творится с моей жизнью?

Беа спускается вниз сразу после ухода Эзры. Я провожаю его машину глазами, пока она выезжает за ворота, и заключаю ее в объятия.

– Доброе утро, милая.

– Доброе.

– Ты долго спала.

Зевнув, она кивает. Она выглядит сонливой и бледной, у нее заспанные глаза, а длинные волосы спутались. Пригладив их, я спрашиваю, что хорошего ей снилось.

– Мне снова снился тот сон, что я большая черная собака. Только на этот раз я охотилась.

– За кем охотилась?

Она пожимает плечами:

– Не знаю. Я особо не разглядела, потому что там была какая-то пещера или туннель и там было темно. Но, кажется, за кем-то типа ящерицы. Только очень большой.

Кажется, этот сон ее не особо встревожил, так что я целую ее в макушку и веду на кухню, чтобы накормить завтраком, а когда она заканчивает, оставляю заниматься с Кью. Они устраиваются в большой гостиной рядом с незажженным очагом, чтобы доделать последние уроки перед школой. А я иду наверх звонить своей начальнице.

Меня перекидывает на автоответчик, так что я оставляю сообщение и звоню ее начальнице.

Меня снова перекидывает на автоответчик. Я просматриваю почту, проверяя, не пропустила ли что-нибудь от кого-то из них. Когда в ящике ничего не обнаруживается, я посылаю им по письму с просьбой организовать звонок.

Если мой пистолет действительно забрал Ронан, то понятно, по какой причине. Он прекрасно понимал, как я им воспользуюсь, если узнаю, что из-за него вылетела из музея.

Его игры разума перешли на следующий уровень. Макиавелли по сравнению с ним просто мальчик.

Следующий мой звонок – уже темному принцу собственной персоной.

– О, привет, – говорю я, когда он отвечает. – Не отвлекаю ни от чего важного?

– На самом деле, ты меня от кучи всего важного отвлекаешь. За что ты злишься на меня теперь?

Значит, он понял, что моя южная приторная учтивость прикрывала ствол заряженной пушки.

– Кто, я? Я не злюсь. Просто сижу тут и думаю, как теперь займу время, освободившееся после увольнения с моей работы и окончания карьеры, ради которой я много лет училась в университете, за что до сих пор выплачиваю студенческий заем. Я слышала, что пиклбол ‒ это довольно весело, но меня тревожит состояние моих лодыжек.

Проходит несколько секунд, прежде чем он переспрашивает:

– Увольнения?

– Ага. Какое убедительное недоумение. Мне интересно, твою фотографию уже разместили под статьей «Самый большой козел»?

– Прекрати на меня наезжать и объясни нормально, что случилось.

Не обращая на него внимания, я продолжаю:

– Хотя нет, «Самый большой козел» – это слишком почетно. «Самый большой гондон»? – смеюсь я. – Это справедливо во многих смыслах.

– Так, теперь она шутит про члены, – бормочет он.

– Тебе повезло, что я не решечу твое тело пулями!

– Хм-м-м. Она в ярости.

– Да, я в ярости, и прекрати говорить обо мне в третьем лице! Я не августейшая особа, как и ты, вопреки твоему собственному мнению.

Его терпение лопается. Он рычит:

– Так, Мэйвен, сейчас самое подходящее время, чтобы воспользоваться своим богатым словарным запасом и пояснить мне, что за хрень ты несешь.

Мы враждебно пыхтим друг на друга в напряженной тишине, пока я не беру себя в руки.

– Давай я выражусь тактично, а не так, как хотелось бы. Ты сделал так, чтобы меня уволили с работы?

Он фыркает:

– Не-е-ет, я уверен, что это твой прелестный характер сделал всю работу за меня, дорогая.

Я замолкаю, наслаждаясь тем, как он назвал меня «дорогая», но потом встряхиваюсь и возвращаюсь к своему негодованию.

– Это часть твоего плана, да?

– Я даже спрашивать не хочу, но какого именно плана?

– Довести меня до грани безумия!

Он сухо комментирует:

– Очевидно, это работает.

От пара из ушей у меня, наверное, уже вьются волосы.

– Я не знаю, что за игру ты затеял, Ронан, но я не позволю тебе разрушить мою жизнь. Я серьезно.

Его голос становится мучительно нежным.

– Это не игра, Мэйвен. Происходящее между нами никогда не было просто забавой. С самого начала это был выбор: жизнь или смерть. Все или ничего. Пан или пропал. Беги или умри.

Я убираю телефон от уха, чтобы скорчить ему гримасу:

– Извините, кажется, я набрала неправильный номер. Я попала на психбольного. Мне нужен другой психбольной. Который в свободное время строит зловещие козни.

Повисает долгая тишина. Потом он тяжело вздыхает.

Уверена, он записывал себя на диктофон кучу раз, чтобы добиться именно этого звука, выражающего идеальный баланс между тоской и разочарованием, ведь он кажется чертовски убедительным.

Он кажется действительно подавленным.

Какое же он чудовище, этот мерзкий притворщик.

Но он явно не собирается сдавать позиции, так что я решаю спросить, где мой пистолет.

Он хмыкает с такой издевкой, какую может выдать только король самодовольства.

– Этот нелепый шестизарядник, который ты называешь оружием? Я выкинул его в мусор. Куплю тебе что-нибудь получше.

Кто выкидывает пистолеты в мусорку? Что не так с этим человеком?

– Тогда пусть это будет та лазерная штука из «Стар трека», которая испепеляет злодеев нажатием кнопки, пожалуйста. Это было бы суперполезно.

Он выдерживает паузу и спрашивает:

– Знаешь, что я думаю?

– Нет, но, полагаю, это будет нечто сногсшибательное.

– Ты чертовски остроумна. Но я хотел сказать, что мне пришла в голову еще одна причина, почему ты мне звонишь.

– Погоди, мне нужно перемотать, чтобы вернуть тебе твой трагический вздох.

– Если ты правда считаешь, что я лишил тебя должности, почему ты сразу не обратилась в полицию? В прессу? К любому из армии моих врагов? Не было бы более разумным шагом сообщить о моих злодеяниях общественности, которая, без сомнения, обделается от восторга, узнав, что глава гигантской корпорации наконец-то получит заслуженную взбучку?

Я на секунду задумываюсь, а затем киваю:

– Дело говоришь. А теперь мне пора. Нужно сделать пару звонков.

Последовавшая тишина – это настоящее испытание на прочность. Теряя терпение, я присаживаюсь на край кровати и сжимаю пальцами переносицу.

– Значит, ты все отрицаешь.

– Да, мать твою, отрицаю. Потому что не имею к этому никакого отношения.

Он говорит с искренним пылом. А у меня больше нет сил. Я не знаю, что делать.

– Я заслужил твое недоверие. – Его голос опускается до низкого, ласкающего рыка. – Я знаю. Может быть, однажды, у меня появится шанс это исправить. Но я тебя не увольнял. Я не могу тебя убедить, но, нравится тебе это или нет, это правда.

У меня начинает гудеть голова. Меня мутит от усталости или, может, от голода. Мне хочется запустить булыжником ему в лицо, но еще хочется, чтобы он меня обнял и сказал, что все будет хорошо.

И я разочарована, что второе кажется более соблазнительным.

Я решаю, что пора снова стать взрослой девочкой и открыть перед ним суровую правду. В конце концов, это может быть нашим последним разговором, и я не могу больше держать этих демонов внутри себя.

Я собираюсь выпустить их на свободу.

– Всю мою жизнь мне было тяжело. Эта тяжесть невидима для всех, кроме меня, но она всегда со мной, каждый день и при каждом шаге придавливает меня к земле. Я ее не выбирала. Она была мне дана. Я обязана нести ее в себе, но больше не хочу. Я хочу почувствовать легкость. Я хочу быть невесомой и воздушной. Но мне негде оставить эту тяжесть, чтобы она больше меня не беспокоила, так что я должна таскать ее с собой до тех пор, пока она не переломает мне кости и не изотрет меня в пыль, и от меня уже ничего не останется. Я устала, Ронан. Устала гадать, устала бороться, устала скрываться. Я просто хочу покоя. Но мне не обрести покоя без ясности. А ясности мне не обрести без твоей помощи.

Он молча слушает.

– Меня не устраивает то, что произошло между нами. Я застряла в прошлом и не могу выбраться. Мне кажется, что я в ловушке в комнате без дверей. Построй для меня дверь.

– Как?

– Расскажи мне свою версию событий.

В его молчании таится тьма, но не холодная или враждебная. Просто печальная и будто бы безнадежная.

Наконец он отвечает:

– Не по телефону. Давай поговорим лично. Мне нужно видеть твое лицо.

Он не старается сделать мою жизнь легче. Даже сейчас. Всегда приходится платить.

– Когда?

– Сегодня.

Сегодня вечером мы идем ужинать с Эзрой, так что я предлагаю завтра.

– В шесть часов. У меня.

Он бросает трубку, прежде чем я успеваю ответить. Через секунду у меня снова звонит телефон. Увидев номер на экране, я вздыхаю:

– Здравствуйте, мистер Уолкер.

– Значит, вы не в тюрьме. А то я уже начал беспокоиться. Вы должны были позвонить этим утром.

– Извините. У меня тут полное безумие.

Он ждет уточнений. Не дождавшись, он говорит:

– Вы не хотите рассказать, что случилось вчера вечером, после того, как мы распрощались?

– Вы имеете в виду, пошла ли я в церковь?

– Ага.

– Да, пошла.

– И?

Я вспоминаю об огромных жутких клетках и противоестественно большом когте, который выковыряла из стены. Вспоминаю, как проснулась в кровати Ронана и как нежен он был. Вспоминаю его рассказ о том, как он выкинул мой пистолет в мусор, и его убедительные заверения, что он меня не увольнял. Вспоминаю о нашей завтрашней встрече и что она может значить для нас обоих.

А потом я вру:

– Там не было ничего интересного.

Он хмыкает:

– Значит, ваша теория – пшик?

– Выходит, что так.

Его тон становится подозрительным:

– Тогда почему вы сказали, что у вас там полное безумие?

Отлично. Теперь мой частный детектив использует свои детективные навыки против меня.

– Я не знаю, сколько времени вы проводите со своими родственниками, мистер Уолкер, но я тут со своими уже неделю. Мое ментальное здоровье висит на волоске.

Он посмеивается:

– О, чтобы до такого дойти, мне достаточно одного ужина с тестем и тещей.

– Значит, вы понимаете.

– Конечно. И если вы решите рассказать мне, что именно скрываете, то я по-прежнему в деле, хоть вы меня и уволили.

Этот человек непозволительно умен. Настоящая палка о двух концах. Но я не могу за ним это признать, так что ограничиваюсь благодарностью.

– Ценю вашу поддержку. Я позвоню, если что-то выяснится.

– Обязательно, мисс Блэкторн. У меня такое чувство, что скоро я вас услышу.

Мы прощаемся и отключаемся, но его слова до конца дня заседают у меня в голове.

Кажется, мы оба понимаем: что бы ни происходило в Солстисе, история еще далека от завершения.

XXXV. Мэйвен

Памятуя о загадочных словах Ронана про слежку за домом, я договариваюсь встретиться с Эзрой в ресторане. Так в любом случае лучше, ведь, если он не заедет за мной, это будет меньше похоже на свидание.

Я знаю, что мы условились по поводу всей этой темы с «просто друзьями», но никто не будет ехать семь часов, чтобы повидать друга сразу после разрыва отношений. Даже если его уволили с работы.

Циферки не сходятся.

Скорее похоже на доблестного рыцаря, прискакавшего на белом коне, чтобы спасти положение. Если это так, то ужин обещает быть чертовски тоскливым.

Он ждет меня у дверей итальянского ресторана. Надеясь, что в этом здании нет гигантских кусков цемента, намеревающихся свалиться мне на голову, я машу ему рукой. Официантка проводит нас к столу и оставляет, приняв заказ напитков.

Я обращаюсь к Эзре:

– Я хотела бы задать вопрос, если не возражаешь.

– Конечно. Что такое?

– Почему ты не упомянул про общее собрание, когда мы говорили по телефону?

Он берет со стола льняную салфетку, расстилает у себя на коленях, а потом поправляет свою тарелку, пока узор по краям не совпадет с лежащими приборами.

– Я думал, ты уже знаешь. Мне даже в голову не приходило, что Лус может тебя не предупредить. Но у тебя был такой странный, такой встревоженный голос, что я решил взять выходной и приехать сюда к тебе. – Оторвавшись от тарелки, он заглядывает мне в глаза. – Мне показалось, что тебе не помешает друг.

Опять это слово. Похоже, это определение не дает ему покоя.

– Это было очень заботливо с твоей стороны.

– Тебе удалось связаться с Лус?

Я качаю головой:

– Я оставила голосовое. И отправила имейл. Не знаю, перезвонит ли она. Мне кажется, что придется разбираться либо с отделом кадров, либо вообще с юристами.

Его глаза темнеют.

– Дерьмово, что они с тобой так поступили. Ты очень ценный член команды.

– Приятно слышать. У меня до сих пор это в голове не укладывается.

– Уже думала, что будешь делать дальше?

Я невесело смеюсь:

– Пока слишком рано строить какие-то планы. В данный момент я хочу сосредоточиться на заказанном мартини. Пока мой мозг способен только на это. Последние несколько недель были просто сумасшедшими. У меня постоянно уходит почва из-под ног. Стоит мне отдышаться, как сваливается очередная катастрофа.

– Понятно, почему ты расстроена. У тебя было так много потрясений.

По его умильному взгляду я понимаю, что он включает в их число и наш разрыв. Я смущенно ерзаю на стуле и молюсь, чтобы мне побыстрее принесли мартини.

К счастью, ожидание длится недолго. Коктейль холодный, бодрящий и восхитительный. Я попиваю его, с удивлением наблюдая, как Эзра присасывается к своему бокалу красного. Он никогда не был любителем выпить.

– Ты нервничаешь, – замечаю я, глядя на него.

Он поправляет очки на носу и смеется.

– Я и забыл, какая ты устрашающая.

– Эзра, это просто мое лицо. Ничего не могу поделать, если оно пугает людей.

Ронана оно нисколько не пугает, но я не буду о нем думать.

– Да оно не то что пугающее, просто очень сосредоточенное.

Когда я приподнимаю бровь, он признает:

– Ладно, и пугающее тоже. Но в хорошем смысле. Не дает терять бдительность.

Было бы приятно иметь лицо, от которого людям не хочется развернуться и с криками убежать со всех ног. Я пытаюсь улыбнуться, но, судя по выражению лица Эзры, он рассчитывал не на такой эффект.

Когда я перестаю улыбаться, он вздыхает с облегчением:

– Тебе очень идет такая прическа. Никогда раньше не видел, чтобы ты ходила с распущенными. И корни очень интересные.

Это вежливый способ сказать «странные».

Он не знал, что я натуральная рыжая, потому что все остальные волосы на теле я выбриваю и депилирую, не успевают они вырасти и на миллиметр. И брови я крашу в тот же темный цвет, что и волосы.

Стирать прошлое – очень трудоемкая штука.

– Спасибо.

Мы сидим в неуютно громкой тишине, стараясь не встречаться взглядами, а тем временем Эзра приканчивает свое вино и жестом просит официантку принести еще. Я решаю, что это вполне подходящий момент, чтобы спросить его мнение.

Достав из сумки коготь, я кладу его на салфетку и пододвигаю к нему.

– Что ты об этом думаешь?

Он наклоняется и, прищурившись, рассматривает его, но не трогает.

– Он настоящий?

– Не знаю. Учитывая то, что ты специалист по приматам, я решила спросить тебя. Никогда не видела зверей с такими когтями.

Он берет его и крутит в руках, внимательно рассматривая. А потом качает головой:

– Он не звериный.

Это меня удивляет.

– Ты о чем?

Он поднимает грозного вида серп:

– Он птичий.

Как только он произносит это слово, я и сама это понимаю. Такими когтями хищники типа соколов прокалывают и убивают свою добычу. Но какая бы птица ни отрастила такой коготь, она должна быть размером с гориллу.

– Есть предположение, что это за животное?

Он задумчиво разглядывает коготь, а потом качает головой:

– Больше всего похоже на гарпию, огромную хищную птицу, обитающую в тропических лесах Южной Америки. Но даже они не такие большие, как птица, потерявшая его. Если предполагать, что он вообще настоящий. В чем я сомневаюсь, учитывая отсутствие всякой текстуры и шероховатостей. Он слишком идеальный. Где ты его нашла?

Он отдает мне его обратно и с энтузиазмом забирает у официантки бокал вина, с которым она к нам подходит.

Я пихаю коготь обратно в сумку и пожимаю плечами.

– На прогулке.

Мы заказываем еду и наслаждаемся приятными, ничем не примечательными блюдами. Я допиваю мартини, а Эзра берет еще два бокала вина. Когда мы заканчиваем ужин, его щеки идут пятнами, глаза стекленеют, и он слишком громко смеется над слишком не смешными шутками.

Он пьян.

Как наивно было полагать, что эта неделя не могла стать еще хуже.

Когда приносят счет, он настаивает на оплате. Потом издает тяжелый вздох, резко поднимается из-за стола и оттягивает воротник.

– Давай выйдем на улицу? Мне нужно на воздух.

Когда мы выходим на тротуар, он начинает странно суетиться. Я предлагаю довезти его до гостиницы на его машине, но он уверяет, что в порядке.

– Мне кажется, ты недостаточно в порядке, чтобы добраться до дома без пары правонарушений.

– Я просто нервничаю. Я... Я должен тебя кое о чем спросить. Вот, давай зайдем за угол. Не хочу делать это на обочине.

Удивленная его загадочным поведением, я смотрю, как он, пошатываясь, ныряет за стену здания и исчезает в переулке.

Я оглядываюсь по сторонам. На улице очень мало народу – только прогуливающаяся под руку пожилая пара и женщина, разглядывающая витрины в квартале от меня. Фонари горят, город погружается во тьму, и вроде все как обычно.

Почему он так странно себя ведет?

Я прохожу в переулок и нахожу там Эзру. Он расхаживает взад-вперед у переполненного мусорного бака и заламывает руки. Потом останавливается и смотрит на меня.

– Эзра, ты в порядке?

– Да.

Я иду дальше, стараясь не наступить в илистый ручеек, бегущий по центру мостовой, и останавливаюсь рядом с ним у помойки. Я практически жду, что кто-нибудь в маске и с пистолетом сейчас выскочит из-за нее и потащит меня в фургон неподалеку, потому что такой уж у меня выдался месяц.

Вместо этого Эзра приглаживает руками лацканы своего блейзера, переминается с ноги на ногу, делает глубокий вдох, а затем выпаливает:

– Я думаю, нам надо пожениться.

О господи. Я честно предпочла бы похищение.

– Вот как. Ну, это... Неожиданно.

Он, кивая, подходит ближе:

– Я знаю. Позволь мне объяснить ход своих мыслей.

– В этом нет необходимости...

– Я знаю, что ты меня не любишь, – перебивает он. – Если честно, я тоже не уверен, что люблю тебя. Ты просто такая... ты. Но у нас нужный возраст, и отличная совместимость, и я все подсчитал, Мэй. Вероятность того, что любой из нас найдет более подходящего партнера, – миллион к одному.

Я не могу в это поверить. Это мое первое предложение руки и сердца, и я получаю его в темном переулке, перед вонючей грудой мусора от пьяного ученого, который сначала все просчитал.

– Это, безусловно, веский аргумент.

Совершенно не уловив мой саркастичный тон, он яростно кивает:

– Я тоже так думаю! Но и это еще не все!

Это все не взаправду. Я в рекламном ролике. Он сейчас достанет из-под блейзера набор ножей и скажет, что он делает мне невероятно выгодное предложение, ведь если я соглашусь выйти за него замуж, то получу их совершенно бесплатно! А они самозатачивающиеся!

– Я услышала достаточно.

– Пожалуйста, просто дай мне закончить.

Качнувшись, он пролетает мимо меня, так что мне приходится обернуться и дальше смотреть на то, как он нарезает круги рядом с поворотом на улицу, откуда мы пришли. Он настолько перевозбужден, что не может стоять на месте, но из-за алкоголя у него заплетаются ноги.

– Я все продумал. Я понимаю, тебе нужно личное пространство, и я тоже ценю уединение, так что мы можем заключить особое соглашение, если хочешь. Мы можем жить в отдельных квартирах, отдельно вести свою жизнь, а встречаться в выходные. Конечно, если ты захочешь жить со мной, то так тоже можно. В любом случае я буду все оплачивать.

Он бросает на меня сострадательный взгляд:

– Особенно теперь, когда ты осталась без работы, тебе было бы сподручно сократить таким образом расходы.

Я в жизни не слышала ничего более рационального и менее привлекательного. Это доказывает, насколько он плохо меня знает, раз счел это хорошим подходом. Я ошарашенно стою и пялюсь на него, пока он продолжает:

– Я знаю, насколько ты независима, но Беа нужен отец. И, позволю себе такую наглость, ты не молодеешь.

– Мне даже тридцати нет!

– И все же твоя фертильность стремительно снижается. Девяносто процентов твоих яйцеклеток уже мертвы. Через несколько коротких лет ты будешь бесплодна.

– Твою мать, да кто вообще говорил что-то про детей?

Он удивленно моргает:

– А разве не все женщины этого хотят?

Я начинаю задумываться, какие у него отношения с матерью.

– Нет, мы хотим уважения, любви и партнера, который не совсем конченый козел. И, видимо, все равно просим слишком многого!

Его взгляд на секунду останавливается на моем лице, а потом он спрашивает:

– У тебя менструация? Ты ужасно эмоциональна.

Грозно взглянув на него, я говорю:

– Осторожнее, Эзра. У тебя до сих пор прямой нос. Скоро это может измениться.

Он резко останавливается и снова смотрит на меня этим жалостливым взглядом.

– А теперь последний аргумент. Ты правда считаешь, что найдешь кого-то лучше меня?

Это больно. Так и предполагалось. Он получает явное удовольствие от уязвленного выражения на моем лице. Уголки его губ изгибаются в жестокой улыбке. А потом он поднимает глаза на какую-то точку за моей спиной, и его улыбка скоропостижно умирает.

Он каменеет. Его лицо белеет. Рот кривится, и он издает тихий, придушенный вскрик.

Попятившись назад, он запинается и шлепается на задницу. Быстро поднявшись на ноги, он наутек бросается по улице, не оглядываясь.

С колотящимся сердцем, я оглядываюсь через плечо.

Там ничего нет.

Переулок пуст.

XXXVI. Мэйвен

Я возвращаюсь домой, запихав руки поглубже в карманы, подняв воротник от холода и думая о том, не начал ли Эзра пить еще до того, как мы пришли в ресторан. Его поведение на протяжении всего вечера было совершенно для него не типично.

Когда я захожу в дом, теток и Кью нигде не видно. Я проверяю Беа в ее комнате. Она спит как убитая, с открытой книжкой в руках. Я кладу книгу на тумбочку, целую ее в лоб и отправляюсь в собственную спальню, где усаживаюсь в кресло рядом с комодом и задумываюсь.

Моя голова набита картофельным пюре. Я уже не соображаю, где верх, где низ.

Я проверяю телефон, но никаких пропущенных звонков нет. В почтовом ящике тоже пусто, так что я пишу Эзре – проверить, как он. Ответа не приходит.

Я устало раздеваюсь и залезаю в постель. Пялюсь в потолок, пока у меня в голове роятся мысли, но тут пищит телефон. Это сообщение от Ронана.

«Если он еще хоть раз проявит к тебе такое неуважение, я отрежу ему язык».

Мой пульс разгоняется, и я с недоумением смотрю на экран. Как он мог слышать, что Эзра сказал мне в переулке? Он за мной следит? Он был там?

Вспомнив выражение ужаса на лице Эзры перед тем, как он убежал, я начинаю подозревать, что да. Наверное, Ронан стоял за моей спиной, замахнувшись мачете. Но в переулке было пусто, когда я обернулась.

Нужно разбираться дальше.

«Кто? О чем ты?»

Раздается звонок.

– Алло?

Ронан рычит:

– Я не в настроении для игр. Ты знаешь кто. Этому писклявому мелкому говнюку повезло, что я не всадил ему пулю промеж глаз за то, как он с тобой разговаривал.

Его голос почти скрежещет, и это дико сексуально, несмотря на очевидную злобу. Я точно не знаю, что именно меня заводит – его гиперопека или этот грубый тон, но, очевидно, красные флаги – это мой язык любви, ведь я вспыхиваю с головы до ног.

– Ты следил за мной?

В ответ он выпаливает:

– Я защищаю свое!

– Это бессмысленно, учитывая, что ты велел мне уезжать из города.

– Ты правда думаешь, что я этого хочу?

– А зачем ты тогда так сказал?

Низкий, рокочущий, животный, угрожающий рык разносится по линии. Я никогда не слышала, чтобы он так злился. Как расхаживающий по клетке лев, дикий зверь, готовый разорвать свою жертву. Это должно меня пугать, но, видимо, мой мозг покинул чат, потому что вместо этого я чувствую возбуждение.

– Не испытывай мое терпение, женщина, – говорит он сквозь стиснутые зубы. – Не сегодня.

– А что такого сегодня случилось?

– Ты прекрасно знаешь, что случилось.

– Мне в голову приходит только мой поход на свидание. Это может быть оно?

И снова раздается этот опасный рокот, от которого у меня дрожь бежит по нервным окончаниям.

– Осторожно, Мэйвен. Если продолжишь в таком духе, твое остроумие выйдет тебе боком.

– А что это значит? Ты придешь меня отшлепать?

В повисшей тишине я слышу, как он прерывисто дышит. Я представляю, как он стискивает трубку с такой силой, что она трескается напополам.

Убийственно мягким голосом он отвечает:

– О, я сделаю с тобой что-то посерьезнее, – и разъединяется.

Вздохнув, я кладу телефон на тумбочку и снова ложусь, оставив лампу зажженной. Начинаю считать в обратном порядке от ста до одного, чтобы отвлечься и легче заснуть, но ничего не могу поделать с беспрестанно крутящимися у меня в голове вопросами. Меня лихорадит, и я ворочаюсь в кровати, пока наконец не скидываю одеяло, чтобы ветерок охладил мою разгоряченную кожу.

В итоге я сдаюсь и встаю с постели. Накинув халат, завязываю пояс на талии и спускаюсь вниз на кухню, чтобы пропустить стаканчик чего-нибудь покрепче для сна. Виски должен помочь. Я тянусь за стаканом в шкафу над раковиной и тут краем глаза замечаю какое-то движение во дворе.

Это всего лишь тень, но она движется, словно жидкий дым, проскальзывает в оранжерею через просвет между дверью и порогом, а потом вновь материализуется за стеклом в виде смазанного аморфного пятна.

Зрение явно меня обманывает, потому что тень как будто освещают изнутри сияющие красные угольки, которые парят и порхают в воздухе, а потом потухают, коснувшись земли.

Я на секунду застываю, щурясь в ночь за окном с колотящимся сердцем, пока наконец не решаю, что в моей жизни уже достаточно загадок. Я сыта по горло.

В бешенстве опустив стекло, грохнувшее о столешницу, я выхожу на улицу.

Надеясь найти какого-нибудь чокнутого грабителя, который будет размахивать ножом у меня перед носом, чтобы я смогла совершить столь необходимое для снятия стресса убийство, я шагаю через двор и влетаю в оранжерею, широко распахнув дверь.

Остановившись в нескольких футах от входа, я кричу в темноту:

– Если здесь кто-то не из членов моей семьи, то тебе сейчас надерут задницу!

Из тени доносится хохоток.

– Столько ярости в столь крошечном сосуде! Удивительно, как ты до сих пор самопроизвольно не взорвалась.

У него томный и довольный голос. В дальнем конце темной оранжереи Ронан выплывает из-за длинного, заставленного растениями стола. Даже в тени его улыбку отчетливо видно.

И, боже, что со мной делается от одного его вида! Я бы левую руку отдала, чтобы стать к нему равнодушной, но каждый раз, когда я вижу его лицо, у меня сердце выскакивает из груди.

Упрямые ничему не учатся.

Я громко спрашиваю:

– Что ты здесь делаешь?

– Может, я пришел тебя отшлепать, как ты и просила.

От этих слов и хриплого тона, с которым он их произносит, у меня возбужденно твердеют соски, но я точно не собираюсь ему об этом сообщать.

– Попробуй, и лишишься руки. Почему ты затаился в темноте? Хотя не отвечай, я и так знаю, что ты представляешь угрозу.

– Ты и половины не знаешь.

Дверь за моей спиной покачивается на визжащих петлях, а потом захлопывается. Нахмурившись, я оглядываюсь через плечо. Когда я снова оборачиваюсь, Ронан стоит прямо передо мной и смотрит на меня сверху вниз из-под полуприкрытых век.

Я бы спросила, как ему удалось так быстро переместиться, но меня с головой захлестывает упоительное ощущение его близости.

На нем чудесное шерстяное пальто с поднятым воротником, делающее его точь-в-точь похожим на хозяина старинного особняка, вышедшего на обычную ночную прогулку по заселенным оборотнями болотам. Я улавливаю запах его кожи – мужественную смесь угля и мускуса – и сдерживаю невольную дрожь.

Слабым голосом я говорю:

– Тут полно места, Ронан. Тебе необязательно так агрессивно вторгаться в мое личное пространство.

– Значит, это был твой фальшивый жених, – отвечает он, не сдвинувшись с места. – Думаю, эта его профессорская рассеянность может работать с женщинами попроще, но он слишком хрупок для Блэкторнов.

– Он не хрупкий.

Ронан фыркает:

– Я тебя умоляю. Он фарфоровая чашечка. Этот крик был просто жалок. Уверен, он обделался.

Мне приходится подавить расползающуюся улыбку, потому что он может быть прав. Я никогда не видела настолько перепуганного человека.

– Я не совсем понимаю, как это касается тебя.

– Ты прекрасно знаешь, как это касается меня.

– Ты снова забываешь про Чудо-женщину. У тебя есть девушка, помнишь? Или, может, размер ее магических сисек перегрузил твой блок памяти?

Его глаза пылают жаром.

– Неужели я улавливаю ревность в этом язвительном тоне?

– Конечно, нет. Мне плевать, чем ты занимаешься и с кем спишь. Как и тебе плевать на то, что делаю я, поэтому ты и сказал мне уезжать из города, так ведь?

Когда он не клюет на эту удочку, я прибавляю:

– Или ты желаешь поделиться еще какой-то причиной, почему ты внезапно захотел, чтобы я уехала?

Он смотрит на меня в раскалившейся тишине, его желваки гуляют, а миллион невысказанных мыслей и противоборствующих желаний кипит в его глазах.

Наконец, после нескольких долгих, напряженных мгновений, он бормочет:

– К черту!

Он хватает меня и прижимается своими губами к моим.

Его руки пригвождают меня к его телу, он жадно пьет у меня изо рта и стонет, когда я отвечаю ему с той же страстью. Я целую его со смесью облегчения и восторга, от которого у меня кружится голова. Он такой большой, и мускулистый, и тверд там, где я податлива, но при этом мы совпадаем так, будто были созданы друг для друга.

На каком-то более глубоком, чем рациональный, уровне я думаю, что так и есть.

Несмотря на все несправедливости, что мы совершили по отношению друг к другу, несмотря на вражду, которая всегда существовала между нашими семьями, несмотря на все препятствия, будто специально совпавшие для того, чтобы нас разлучить, мы подходим друг другу так, как никто другой. Мы как две сцепленные руки с переплетенными пальцами.

Я знаю, что никогда не смогу освободиться от него. Неважно, как далеко я убегу или как красноречиво буду врать, мое сердце принадлежит этому мужчине.

Я люблю его.

И даже если он никогда не почувствует того же, одного факта, что Беа была зачата от единственного мужчины, кому я когда-либо по-настоящему принадлежала, для меня достаточно.

И помоги мне Бог, но мы обе – Ронана.

Когда я обвиваю руками его широкие плечи и выгибаюсь под ним, как кошка, упираясь сосками в его грудь и скуля от удовольствия, он запускает пальцы мне в волосы и обрывает поцелуй.

Прерывисто дыша, он смотрит на меня сверху вниз своими полными секретов глазами.

И хрипит:

– Я сожгу для тебя все, Мэйвен.

Дрожа, я шепчу:

– Что сожжешь?

– Все. Всю мою жизнь. Весь этот город. Весь чертов мир целиком, если ты попросишь. Если ты скажешь, что принадлежишь мне, и сама в это поверишь, я поднесу спичку к тому, что нас разделяет, и водружу знамя нашей победы над пеплом.

Я недоверчиво вглядываюсь в его лицо, всей душой ощущая, что каждое его слово – чистая правда, но все еще пытаясь это осмыслить. Утопив пальцы в густой копне его волос, я спрашиваю:

– Ты влюблен в Чудо-женщину?

Из его груди доносится глухой недовольный рокот.

– Ты же знаешь, что нет. Ты же знаешь, ради чего все это было.

– Я хочу, чтобы ты сказал это вслух.

Он сглатывает. Кулак, сжатый у меня в волосах, дрожит. Низким и хриплым голосом он говорит:

– Только ты. И всегда была ты. Любая другая могла быть только временной заменой. Как ты можешь этого не знать?

Мое сердце поет от этих слов, но я отвечаю:

– Наверное, у тебя слишком хорошо получалось дерьмово ко мне относиться.

– Извини меня.

– Скажи «пожалуйста».

– Пожалуйста.

Я всматриваюсь в его очаровательное лицо – такое дорогое и все же такое чертовски несносное ‒ и испускаю вздох, который сдерживала долгие годы.

– Я прощаю тебя. Прощаю все. А теперь, пожалуйста, скажи, что ты тоже меня прощаешь, потому что я вела себя с тобой как отъявленная стерва.

– Мне нечего прощать. Я это заслужил. Все заслужил.

Я на секунду задумываюсь, а потом улыбаюсь:

– Это правда. Ты собираешься поцеловать меня снова или мы так и будем стоять тут и разговаривать?

Он накидывается на мой рот с таким плотоядным поцелуем, что у меня перехватывает дух.

Оставив одну руку у меня в волосах, второй он водит по моему телу. Сначала она стискивает задницу, а потом хватает меня за бедра и придвигает ближе к стояку, прижатому к моему животу. Когда его рука скользит выше, лаская через платье мою грудь, массируя большим пальцем затвердевший сосок, пока тот не цепенеет окончательно и не начинает ныть, я содрогаюсь.

Без предупреждения Ронан поднимает меня на руки и относит к ближайшему столу.

Поставив меня возле стола, он одним взмахом отправляет терракотовые горшки с травами и растениями на каменный пол, где они шумно разбиваются на кучу осколков, рассыпая вокруг себя почву и грунт, потом подхватывает меня за бедра, усаживает на столешницу и нагибается, чтобы жадно запихать свой язык мне в рот.

С колотящимся сердцем я отрываюсь от него и шепчу:

– Нас услышат.

– Пусть.

Ронан опускает ладонь на середину моей груди и давит, так что я укладываюсь на спину, а его бедра оказываются между моими раздвинутыми ногами. Нависая надо мной в темноте, он выглядит наполовину мужчиной, наполовину – зверем: его ноздри раздуваются, а вены выступают на шее.

Он нетерпеливо дергает меня за пояс, развязывает узел и распахивает ткань, так что я остаюсь перед ним полностью обнаженной.

Увидев мою голую плоть, он шипит от удовольствия.

Ронан медленно пожирает меня глазами, прежде чем податься вперед и присосаться к моим окаменевшим соскам – сначала к одному, потом к другому, по очереди, – пока я, извиваясь и задыхаясь, жду, что в любой момент сюда может ворваться одна из теток.

Он сосет мои груди, лижет, и покусывает их, и водит по кругу языком, пока они не опухают и тяжелеют, а я трусь об него лобком и изо всех сил стараюсь сдержать стоны. А потом он накрывает мой рот очередным хищным поцелуем и наваливается на меня всем телом.

Когда я опускаю руку и сжимаю его крепкий длинный ствол, он втягивает воздух и замирает с таким видом, как будто его резко вывели из транса.

– Погоди... Мы не можем...

– Нет, можем, – перебиваю его я, поглаживая через брюки. Я уже вся мокрая, и мне невыносимо хочется, чтобы он вошел в меня, заполнил ноющую пустоту в моем чреве. Повозившись с ремнем, я наконец его расстегиваю, а потом дергаю молнию. Его стоячий член у меня в руках.

Когда я нежно его сжимаю, он рычит мое имя.

Он опускает предплечья по обе стороны от моей головы, напряженно и неподвижно застывает надо мной и тяжело дышит. Я покачиваю бедрами, водя набухшей головкой его члена по своим влажным складкам, но он не проникает внутрь.

Я не знаю, почему он сдерживается, хотя, очевидно, хочет того же, что и я.

– Что не так? Почему ты остановился?

Его лицо искажается, и он глухо произносит:

– Я не тот, за кого ты меня принимаешь.

Что бы это ни был за личностный кризис, сейчас я не хочу с ним разбираться. Взяв его лицо в руки, я заглядываю в его глаза:

– Я точно знаю, кто ты, Ронан. Ты мой. А я – твоя. Вот и все. Понял?

С разинутым ртом и блестящими глазами он смотрит на меня в пораженном молчании.

– Ты говоришь это серьезно?

– Да, я заявляю на тебя свои права, мой дьявол. А ты заявил свои права на меня уже очень давно. Мы принадлежим друг другу. Все остальное неважно.

С затуманившимся взглядом он благоговейно шепчет:

– Все остальное неважно.

Он слегка выгибается, так что головка его члена раздвигает мне киску. Но этого недостаточно. Мне нужно больше. Мне нужен весь он. Я целую его рот, подбородок, щеки, а потом обвиваю его талию ногами и сцепляю щиколотки.

Глядя ему в глаза, я шепчу:

– Все остальное неважно. А теперь трахни меня. Возьми свое.

Его ресницы трепещут. Он оставляет на моих губах легчайший поцелуй, а потом сильнее наваливается на меня, так что его грудь прижимается к моей и я чувствую, как бешено бьется его сердце.

Когда я прохожусь языком по линии между его сжатыми губами, самообладание оставляет его. Одним резким движением он засаживает мне.

Я ахаю и выгибаюсь на столе, когда его длинный крепкий член вторгается в мое тело.

Как животное во время случки, он кусает меня за шею и рычит мне в спину, двигая бедрами и трахая меня мощными безжалостными толчками, вцепившись мне в волосы. Я придавлена его весом, так что в абсолютной беспомощности могу только брать то, что он мне дает. Он переполняет меня – его аромат, его жар, его сила, и такое возбуждение, что у меня сносит крышу.

Он что-то бормочет мне в ухо, его горячее дыхание касается моей кожи и оставляет на ней мурашки.

– Mea es.

Его член разбухает во мне, становится еще тверже и длиннее прежнего, пока мне не кажется, что я больше не способна вмещать его. Но мне удается, и я постанываю от удовольствия, пока он трахает мою влажную киску. Снова обратив внимание на мои груди, он берет их в руки и крепко присасывается к каждому твердому соску. Его темные волосы падают ему на лицо, и их веер царапает мне кожу, как сотня крошечных коготков.

Я чувствую запах горящего кедра, животного мускуса, а еще что-то горячее и металлическое, словно плавящаяся сталь.

Пока мое удовольствие нарастает, а оргазм приближается, на меня начинает наползать паника.

Зарычав, Ронан глубже входит в мою сочащуюся киску. Я выдыхаю его имя. Он резко выпрямляется, схватив меня за задницу руками, которые как будто стали больше, чем раньше, и пронзает меня снова и снова; его толчки становятся все более дикими и лихорадочными, пока мои груди не начинают подскакивать, а он не поднимает над столом все мое тело, жестко меня имея.

За стеклянным потолком оранжереи гаснут все звезды. Сияющий шар луны окутан темными, зловещими облаками.

Надвигается нечто ужасное.

Я чувствую это в воздухе, в крови, в самом мозге костей.

Горячая и мощная струя его спермы бьет мне в матку. Мое горло раскрывается в беззвучном крике. Мое чрево бешено сокращается, и по нему посылает конвульсии такой мощный оргазм, что может разорвать меня надвое.

Ронан выдыхает с глубоким, животным рыком, пока я бьюсь и извиваюсь под ним, вбирая его в себя, как будто мое тело создано для его удовольствия. Он неутомимо трахает меня на протяжении моего длящегося оргазма и так сильно впивается в нежную плоть моей задницы, что оставляет синяки.

– Mea es.

Его голос эхом разносится по оранжерее – такой глубокий и мрачный, будто этот звук поднимается из бесконечной бездны.

Мне кажется, что я вижу мелькающих в тени светлячков, но потом понимаю, что это угольки, горящие красным в сгущающемся сумраке. Скапливаясь, они окружают Ронана и вращаются вокруг его тела, когда мою утробу обдает еще одной горячей струей семени.

Я снова кончаю, на этот раз с таким диким криком, что мне дерет горло.

Ронан напрягается, еще два раза загоняет в меня свой огромный член, а потом запрокидывает голову и воет в небо.

Меня наполняет обжигающий жар. Он перекрывает мне кислород, сжав горло, пока его сперма наполняет меня, а потом хлещет из точки нашего слияния и течет по моим бедрам и заднице, а потом капает на пол, с шипением дымясь на камнях.

Я все еще кончаю, мой клитор пульсирует, а соски ноют так, что больно, и в этот момент Ронан поднимает голову.

Во вращающемся кольце искр я вижу очертания огромной пары остроконечных изогнутых бараньих рогов, которые растут у него изо лба, как у зверя. Из-за его спины выпрастывается пара кожаных крыльев, тугими перепонками натянутых между иглообразными костями. Из небольших трещинок в поврежденных мембранах поднимаются струйки дыма, и при каждом движении оттуда вылетают искры.

Каждое чудовищное крыло увенчано длинным черным когтем.

Я пытаюсь снова закричать, но не могу. Он слишком сильно сжал мне горло, задушив голос.

Снаружи начинает завывать ветер. Дождь хлещет по крыше оранжереи. Вдалеке в горах низко грохочут громовые раскаты.

Ронан переворачивает меня на живот и вставляет пальцы в рот, чтобы я молчала. Он раздвигает мне ноги, поглаживает мою задницу и размазывает по ней сперму, и его мозолистые пальцы настойчиво водят по нежному узелку моего ануса.

Когда он вставляет туда два пальца и начинает двигать ими по кругу, я понимаю, что он готовит меня к своему члену.

Я взвизгиваю и бьюсь в панике. Его горловой рык возбуждения эхом раздается у меня в ушах. Чем сильнее я сопротивляюсь, тем больше он заводится, пока набухшая головка его члена, кажущаяся еще в десять раз больше, не прижимается к моему трепещущему заду.

Он берет его одним грубым рывком, а потом трахает, пока я давлюсь его пальцами.

Тяжелые яйца бьются о мою голую киску с каждым ударом его бедер, посылая волны удовольствия по всему телу и унимая боль в растянутом анусе. Он тянется мне между ног и ласкает мой вспухший клитор, пощипывая и поглаживая его, пока меня не готов пронзить очередной оргазм, хотя задницу раздирает его член, а рот – его пальцы.

Мои твердые соски елозят по холодному, твердому столу.

Я царапаю ногтями дерево.

Молния освещает оранжерею мгновенной, сверкающей вспышкой белизны. Удар грома звучит как выстрел.

Все вокруг кружится, кружится и кружится, как карусель, размываясь в одну чудовищную тень, которая колыхается и вздымается снопами огненных искр, когда его сверхъестественный рык эхом раздается у меня в ушах и наполняет все пространство вокруг нас своими ужасающими модуляциями.

– Mea es.

Я снова кончаю, и мое тело беспомощно дергается. По щекам текут горячие слезы.

– Mea es.

Клейма, опоясывающие его запястья, горят инфернальным красным цветом, чуть заметно извиваясь на коже, словно живые.

– Mea es.

Он загоняет в меня член карающими толчками, потом вытаскивает до самого кончика, а потом со всей силы вновь входит внутрь. Его стоны становятся громче и громче. Оргазм приближается.

– Mea es.

Как будто у нее есть собственное сердцебиение, моя вагина пульсирует у меня между ног. Становится больно, когда его огромный член снова оказывается внутри. Я чувствую соленый привкус слез на губах.

Его бедра, словно поршни, впечатываются в меня, и я ничего не могу поделать, кроме как лежать на месте, пока он трахает меня.

С последним, жестким толчком он кончает.

За треском молнии я слышу лай волков.

Его семя, как горячий гейзер, брызжет в меня такими тугими и могучими струями, что я не могу вместить все. Оно снова стекает по моим раздвинутым бедрам и бежит по голеням, чтобы поцеловать лодыжки.

Когда я всхлипываю, Ронан отстраняется от меня, падает на колени между моими раздвинутыми бедрами и начинает ласкать языком мою кожу, слизывая свой эякулят с моих бедер, ног и зада.

Он вставляет два длинных пальца мне в киску, прижимается губами к ноющему анусу и высасывает из меня сперму, издавая смачные звуки удовольствия, чавкает собственным семенем и загоняет язык в самую глубину отверстия, чтобы добыть все до капли.

Это так грязно, непристойно, извращенно...

Так нравится мне.

Всхлипнув, я прячу лицо на столе, когда кончаю снова.

– Mea es.

Поскольку я имею некоторое посредственное представление о латыни благодаря своей работе, я знаю, что значат эти слова.

Ты моя.

Это последнее, что я слышу, прежде чем мои уши наполняет громкий гул и я теряю сознание.

XXXVII. Мэйвен

– Мэй? Мэй, ты слышишь меня? Проснись, милая! Проснись!

Голос тети Эй доносится до меня как будто с очень большого расстояния. Он звучит приглушенно, но я все равно улавливаю в нем отчетливые нотки тревоги.

Открыв глаза, я вижу, что она склонилась надо мной, держит меня за плечи и трясет, пытаясь разбудить. Давина с встревоженным видом стоит за ее спиной, положив руку на горло и глядя на меня округлившимися глазами.

Я лежу на спине в кровати. Утренний свет бьет в окна, разукрашивая комнату дымчатыми оттенками жемчужного и золотого. Небо за стеклом – кристально-голубого цвета. Невидимая одинокая птичка заливается звучными трелями.

– Что случилось? Где я?

– Ты дома, родная. Все хорошо. У тебя был кошмар, и ты вопила на луну как резаная.

Я чувствую слабость и дезориентированность, у меня слишком учащенный пульс и сбившееся дыхание. Тетя Эй прижимает внешнюю сторону пальцев к моему лбу и недовольно цокает.

– У тебя сильный жар, Мэй. Не пытайся садиться. Ты больна. – Она поворачивается к тете Ди. – Можешь, пожалуйста, принести нам чаю?

Кивнув, Давина выбегает из комнаты.

Я облизываю сухие губы и шепчу:

– Где Беа?

– В оранжерее с Кью.

Я вспоминаю существо с рогами и крыльями, и к моему горлу подступает паника – горячая и едкая, словно желчь.

– В оранжерее?

Тетя Ди кивает:

– Дверь вчера ночью распахнулась от ветра, и несколько горшков опрокинулось. Не надо сейчас об этом беспокоиться, милая. Как ты себя чувствуешь?

– Тошнит. Голова кружится. Все как в тумане.

А еще я не понимаю, что происходит, но вслух об этом не говорю. Я не до конца уверена, что это – не сон, а тот сон не был реальностью. Все кажется каким-то искусственным, как будто я оказалась в телевизионном шоу. Даже веселые солнечные лучи кажутся фальшивыми – от их жесткого, неестественного света у меня слезятся глаза.

Она кивает, снова цокнув языком:

– Ты подхватила вирус. Лучше всего сейчас – оставаться в постели и пить побольше жидкости. Тебе нужен покой и питье. Я сделаю тебе мисочку грибного супа.

Она похлопывает меня по плечу, а потом выскальзывает из спальни и закрывает за собой дверь.

Она захлопывается со зловещим щелчком – как будто засов тюремной камеры встал на место.

Я поднимаюсь в сидячее положение, какое-то время жду, пока комната перестанет кружиться у меня перед глазами, а потом хватаю телефон с тумбочки. Дрожащими пальцами я нажимаю на сообщения и прокручиваю их.

Сообщение от Ронана исчезло. Звонок тоже не отображается.

Прошлой ночи не было. Он не трахал меня в оранжерее, не расправлял огромных черных крыльев и не высасывал у меня из задницы свою сперму, как французское вино из бутылки.

Это все был горячечный бред.

Когда я снова смотрю на экран, я понимаю, что пропало еще кое-что.

Нигде нет сообщения, которое я отправила Эзре после того, как он убежал из переулка.

Паника, которая гудела у меня в ушах, теперь распространяется по всему телу, вторгаясь в каждую клеточку, пока я не начинаю трястись и задыхаться.

Звонки на работу тоже пропали из списка вызовов. Когда я проверяю свою почту, письма также отсутствуют.

Я сижу на краю кровати, взмокнув от страха, с колотящимся пульсом, пока не возвращается тетя Ди с дымящейся кружкой чая.

Она видит меня и замирает как вкопанная.

– Господи, дорогая, ты выглядишь просто ужасно. Если тебе не станет лучше к полудню, мы вызовем доктора.

Она забирает телефон у меня из рук, кладет его обратно на тумбочку и протягивает кружку чая, помогая удержать ее, пока я обхватываю ее обеими руками.

Я смотрю в колыхающуюся золотистую глубину, прежде чем взглянуть на нее.

– Эзра с утра не заходил?

Она хмурит брови:

– Эзра?

Нет. О господи, нет. Это не может происходить со мной.

Я тонким голосом продолжаю:

– Вы видели его вчера утром. Он зашел к нам, и вы с ним познакомились, ты и тетя Эй. Светлые волосы. Синий блейзер. Очки в тонкой оправе.

Она долго молча смотрит на меня, и между ее бровями пролегает озабоченная складка.

– Пей свой чай и отдыхай, дорогая. Поговорим, когда тебе станет лучше.

У меня так сильно дрожат руки, что чай выплескивается мне на подбородок, когда я пытаюсь отхлебнуть. Тетя Ди ободряюще воркует и снова мне помогает, накрыв мои руки своими, чтобы я не пролила больше ни капли.

Меня так мучает жажда из-за обезвоживания, что я выпиваю всю кружку залпом.

Это доставляет тетушке удовольствие. Она лучезарно улыбается мне, забирает пустую кружку и приглаживает рукой мои волосы.

– Ну, вот, – успокаивающим голосом произносит она. – Скоро ты почувствуешь себя гораздо лучше. Ты только отдыхай, дорогая. Мы проведаем тебя позже.

После чая у меня на языке остается горький привкус мела. Снова раскалывается голова, и тошнота усиливается. Я закрываю глаза, чтобы комната не так сильно кренилась в сторону.

– Где Беа?

– С ней все просто прекрасно, дорогая. Не волнуйся. Ничем сейчас не забивай свою красивую головку.

Она снова выходит из комнаты, напевая по пути веселую мелодию.

Когда дверь за ней закрывается, я предпринимаю попытку встать. Я шатаюсь на нетвердых ногах, но мне удается доплестись до ванной. Включив свет над зеркалом, я ахаю при виде своего отражения.

Моя кожа бледная, как у трупа. Темные круги окаймляют обе глазницы. Волосы как крысиное гнездо из узлов и колтунов. Я выгляжу так, будто болела месяц, а не одну ночь.

Я плещу холодной водой себе в лицо, надеясь, что это меня разбудит, но, когда я склоняюсь над раковиной, у меня только сильнее кружится голова. Выпрямившись, я чуть не падаю и только в последний момент успеваю схватиться за полотенце, чтобы не грохнуться на колени.

Голова гудит от боли, так что я пользуюсь туалетом и плетусь обратно к кровати. Но останавливаюсь, когда замечаю свою сумку на комоде.

С колотящимся сердцем я пересекаю комнату, открываю сумку и заглядываю внутрь.

Когтя больше нет.

А был ли он там вообще?

Я гляжу в пустую сумку, пока снаружи невинно щебечет свою песенку птичка, и меня начинает пожирать черный червь страха.

Ранним вечером в поместье Блэкторн приходит доктор.

Он молодой, подтянутый и довольно симпатичный в своей небесно-голубой форме – все это я замечаю, когда тетя Ди заводит его в комнату, тихо постучав. Должно быть, я снова заснула, потому что не помню ничего с того момента, как проверяла телефон.

На тумбочке рядом с кроватью стоит пустая суповая тарелка с ложкой. Я совершенно не помню, как ела суп, но должна была, потому что у меня во рту легкий привкус грибов.

Тихим ласковым тоном, которым обычно разговаривают со смертельно больными плачущими детьми, Давина обращается ко мне:

– Мэй, это доктор Хансен. Он пришел, как только смог. Он очень хороший профессионал, так что будь с ним максимально честна, и мы поставим тебя на ноги. Я оставлю вас двоих наедине.

Когда она уходит, доктор Хансен берется за спинку стула, пододвигает его к кровати, кладет свой кожаный саквояж на пол и улыбается мне.

– Привет, Мэй. Я так понимаю, вы плохо себя чувствуете. Почему бы вам не рассказать о своих симптомах?

Почему-то я ощущаю какое-то внутреннее сопротивление, но, наверное, во мне говорит мой мятежный дух. Я выпрямляюсь на подушках.

– Не думала, что доктора по-прежнему приходят на вызовы.

– Одно из преимуществ работы врача в маленьком городке – в том, что я не перегружен из-за колоссального количества пациентов, как врач в мегаполисе, и могу предложить более индивидуальный уход.

Подозреваю, что «индивидуальный уход», который он предлагает тете Ди, имеет к его появлению больше отношения, чем что-либо другое.

От меня не ускользнули мимолетные похотливые взгляды, которыми они обменялись, когда она выходила. Наверное, это тот самый доктор, о котором она рассказывала мне перед нашим с Беа приездом – с «выносливостью».

– Думаю, я подхватила какой-то гадкий вирус.

– Давина сказала, что у вас была лихорадка. Другие симптомы?

Я с неохотой перечисляю все по порядку:

– Тошнота. Кровь из носа. Головные боли. Головокружения. Галлюцинации.

Когда он удивленно вскидывает бровь, я поспешно смягчаю последнее слово, чтобы не звучать, как сумасшедшая:

– Я имею в виду, сны. Очень яркие сны.

С заметным облегчением он улыбается и кивает.

– Понятно. При лихорадке они довольно распространены. Что-нибудь еще?

Вспомнив о пропавших письмах, звонках и сообщениях, я чувствую себя нелепо.

– В последнее время я стала очень забывчива.

– И сколько это уже длится?

– Несколько дней. Может быть, неделю? – Я нервно и коротко посмеиваюсь. – Дни слегка перемешались между собой.

– Какие вы принимаете лекарства?

– Никаких.

– Злоупотребляете алкоголем или наркотиками?

– Нет.

– В прошлом вы переносили серьезные заболевания?

– Нет. Я всегда была здорова как лошадь. У меня даже кариеса никогда не было.

– Аллергии?

– Нет.

Он тянется к своему саквояжу и извлекает стетоскоп.

– Вы не против, если я послушаю ваше сердце?

– Валяйте.

Он встает, сначала прижимает круглую металлическую головку к моей груди, а потом к спине между лопатками и по несколько секунд прислушивается к звукам в наушниках.

Только тут я понимаю, что одета в пижаму, а не халат, в котором спускалась прошлой ночью за виски, так и не успев его выпить, потому что отправилась в оранжерею, где мою киску раздраконил монстр в образе Ронана.

Я представления не имею, когда кончилась реальность вчерашнего дня, а когда началась эротическая версия «Алисы в Стране чудес».

Доктор Хансен просит меня глубоко вдохнуть и выдохнуть. Еще немножко послушав шум внутренней работы в моей груди, он говорит:

– Я не замечаю никаких признаков застоя в легких, и ваше сердце тоже звучит нормально. Давайте-ка померяем давление.

Проделав и эту процедуру, он заверяет меня, что все в порядке, а потом меряет мне температуру электронным градусником.

– Тридцать семь ровно. Если у вас и был жар, то он спал.

С каждой секундой я чувствую себя все более и более нелепо.

– Давайте посмотрим ваше горло и уши.

Он аккуратно пальпирует мои лимфатические узлы на шее, а потом просит открыть рот, чтобы он мог посмотреть горло с миниатюрным зеркальцем. Удовлетворившись увиденным, он осматривает оба уха с отоскопом:

– Рвота или диарея?

– Нет.

– Операции за последний год?

– Нет.

Он откидывается на стуле и улыбается. У него очень милые ямочки на щеках и добрые ореховые глаза. Понимаю, почему тете Ди он нравится.

– Как ваш уровень стресса в последнее время?

Я слабо и криво улыбаюсь.

– По шкале от одного до десяти – сорок семь.

Он понимающе кивает:

– Мои соболезнования по поводу вашей бабушки.

Я не уточняю, имеет ли он в виду ее смерть или последовавшее исчезновение.

– Спасибо.

Мы молча смотрим друг на друга, а я размышляю, известно ли ему о кладбище Пайнкрест и его пропавших обитателях. Наверное, новости уже по всему городу разлетелись.

– Вы больше ничего не хотите сказать?

– Если вы спрашивается, есть ли у меня суицидальные мысли, то ответ «нет».

Он слегка раздосадованно улыбается:

– Что, это было настолько очевидно? Надо оттачивать навыки общения с пациентами...

Я только отмахиваюсь:

– Я знаю, что вы обязаны спросить. Так каков вердикт?

– Я думаю, вы правы насчет вируса. Побольше пейте и отдыхайте. Через один-два дня вам должно стать лучше. Если нет, приходите ко мне на прием в понедельник, и мы возьмем кровь для дальнейших анализов.

– А что насчет крови из носа? У меня такого никогда раньше не было.

– Все может объясняться просто состоянием воздуха. Здесь он заметно сухой, и все эти развешанные повсюду травы могут раздражать носовые каналы. Или это может быть дым, пыль, даже сильные запахи. Попробуйте прополоскать нос соляным раствором. Это должно помочь.

Когда я тяжело вздыхаю и снова оседаю на подушках, он спрашивает:

– Хотите, я помогу вам со сном?

– Конечно. Инструменты для лоботомии при себе?

Он посмеивается:

– Ну, я думал скорее о чем-то типа снотворного.

Увидев мое сомнение, он говорит:

– Вам необязательно их принимать, но у вас, по крайней мере, будет такой вариант. Я оставлю вам достаточно на неделю.

Он достает из саквояжа янтарный пузырек без этикетки и ставит на тумбочку. Меня удивляет, что для этого не требуется рецепт. Возможно, это влияние тети Ди.

Возможно, у нас специальный семейный счет, и она расплачивается по бартеру отсосами.

– Спасибо, – говорю я, избегая его взгляда. – Я ценю, что вы пришли лично.

Он берет сумку и поднимается.

– Мне совсем не трудно. Выздоравливайте. И помните, если лучше не станет, позвоните мне в офис, и мы назначим дополнительные анализы.

После его ухода я продолжаю сидеть в постели, глубоко погрузившись в свои мысли. Через несколько минут я замечаю низкое жужжание.

Сначала мне кажется, что звук электрический, но, прислушавшись внимательнее, замечаю, что в нем нет монотонности. Он становится то выше, то ниже, следуя случайному паттерну, как будто его производит множество очень быстро хлопающих крылышек: это похоже на гудение пчелиного улья.

Нахмурившись, я поднимаюсь с кровати и встаю посреди комнаты, пытаясь определить источник шума. Но его как будто производит вся комната: пол, стены, потолок. Становясь громче и ближе с каждым мгновением, он все больше пугает, так что по телу пробегает холод.

Сохраняй спокойствие. Это просто осиное гнездо под карнизом, вот и все. Тут нечего бояться.

Громкость звука нарастает, пока жужжание не становится нестерпимым.

Я подхожу к двери, нервно выглядываю и озираюсь, но не вижу ничего необычного. А потом краем глаза улавливаю какое-то движение в коридоре, разворачиваюсь и кидаюсь в ванную.

Уже из дверей я вижу в зеркале над раковиной свое гротескное отражение.

Копошащаяся масса черных маслянистых мух покрывает все мое тело. Не считая глаз, которые затуманены белой пленкой, как будто уже очень давно мертвы. Когда я в немом крике открываю рот, мухи заползают в горло, принося с собой тошнотворный привкус разложения. А потом мне в нос ударяет вонь, заполняя ноздри удушающе сладким запахом тления. Кишок и крови. Скотобойни.

Я в ужасе пячусь назад, в панике размахивая перед собой руками, но мухи преследуют меня. Я замечаю фрагменты серой гниющей кожи, пузырящейся личинками, когда роящиеся мухи на мгновение разлетаются, прежде чем снова спуститься на меня и заполнить промежутки.

Гудение перерастает в оглушительный рев и отдается в черепе.

Кинувшись к двери, я распахиваю ее и вылетаю в коридор, но тут же сталкиваюсь с перепуганной тетей Эй.

– Ты встала! Это хороший знак. Как ты себя чувствуешь, родная? Что сказал доктор?

Гудящий звук прекращается.

Когда я опускаю глаза на свои руки, там нет ни единой мухи.

Я слышу собственный голос, доносящийся откуда-то издалека:

– Он говорит, я в порядке. Все в порядке. Со мной ничего такого не происходит.

XXXVIII. Мэйвен

Благодаря волшебным снотворным доктора Хансена я сплю без задних ног. Когда тетки говорят мне, что утром отправятся в церковь, меня охватывает иррациональное желание пойти с ними.

Я не религиозный человек, но с учетом последних событий будет совсем не лишним, если мне немножко побрызжут святой водичкой на лоб.

Кью везет нас через весь город к старой, красивой, обитой досками церкви. Ее шпиль увенчан блестящим бронзовым флюгером. Фасад сверкает свежим слоем белоснежной краски. На витражах в окнах изображены разные библейские сцены, причем ни одной жестокой.

Стерильный Новый Завет с его удобным супергероем-спасителем, а не кровавый Ветхий с его жестоким, мстительным богом.

К тому времени, как мы вчетвером заходим в церковь через главный вход, проповедь уже началась. Стоящий за кафедрой священник обрывается на полуслове. Прихожане оборачиваются и подозрительно на нас смотрят. На святое место опускается плотная тишина – тяжеловесная, как похоронный саван.

– Почему мы не могли прокрасться через заднюю дверь? – бормочу я, окидывая взглядом ряды враждебных лиц.

Тетя Ди отвечает:

– Блэкторны не прокрадываются и не прячутся. Возьми меня за руку, Беа.

С ними во главе наша процессия движется по центральному проходу к – разумеется – первому ряду. Сидящее там семейство из четырех человек мгновенно встает и перемещается на другой незанятый ряд. Мы садимся, и скамейки мучительно стонут в противоестественной тишине.

Как только мы устраиваемся, тетя Ди машет рукой отцу О’Брайену, как будто разрешая продолжить.

Он с ненавистью смотрит на нее.

Она улыбается в ответ.

Не могу поверить, что они участвуют в этом балагане каждую неделю.

После продолжительной неловкой паузы старый священник откашливается. Обращаясь к пастве, он произносит:

– Смилуйся над нами, Боже.

Не считая четырех молчащих женщин в первом ряду, все собравшиеся повторяют за ним в унисон.

– Ибо мы согрешили пред Тобой.

Священник вздевает руки, взывая к небесам:

– Покажи нам, Господь, свою милость.

– И даруй нам спасение.

– Помилуй нас, всемогущий Боже, и отпусти грехи наши, да приведи нас к жизни вечной.

По какой-то причине заключительная часть кажется тете Ди забавной. Глядя на гигантский крест за алтарем с прибитым к нему понурым Иисусом, она насмешливо качает головой.

Паства бормочет синхронное: «Аминь» – а потом опять замолкает.

Глядя в открытую Библию на кафедре, отец О’Брайен на какое-то время молча задумывается, а потом начинает яростно перелистывать страницы.

Он поднимает глаза и бросает на нас апокалиптический взгляд из-под насупленных седых бровей.

– Фрагменты из Книги Откровений Иоанна Богослова.

Тетя Эй вздыхает.

А дальше следует потрясающе жестокое, кровавое и депрессивное описание грядущего конца света, которое при этом умудряется быть еще и до одурения скучным.

Когда священник заканчивает, я с удовольствием замечаю, что у Беа вызвало явное сомнение, что предположительно «любящий» бог стал бы причинять такие страдания людям, которых создал, и про чьи грехи и вечное проклятие, по всей видимости, знал с самого начала, что делает весь концепт свободной воли издевательством, а его самого – садистом.

Я сижу весь остаток службы, размышляя, почему я ощутила такую острую потребность прийти в это место.

Проповедь заканчивается, нам пора уходить.

Но я не встаю с места. Есть причина, по которой я пришла сюда сегодня. Пока она мне неизвестна, но я буду оставаться здесь, пока ее не выясню.

Я прошу теток отвезти Беа домой, потому что хочу прогуляться. Они решают, что небольшая физическая нагрузка мне не повредит, так что без проблем соглашаются. Я целую Беа, а потом наблюдаю, как они уходят, а прихожане шарахаются от них, будто боятся чем-то заразиться.

Наконец церковь пустеет, и я остаюсь наедине с понурым несчастным Иисусом на кресте.

Я присматриваюсь к нему.

Вырезавший его мастер, видимо, хотел придать ему изможденный вид, но вместо этого он выглядит виноватым. Исполненным стыда.

Может, из-за набедренной повязки. Я бы тоже постеснялась надевать такое в церковь.

– Для тебя еще не слишком поздно.

От звука голоса я подскакиваю, оборачиваюсь и вижу отца О’Брайена, стоящего в конце ряда.

Кисти его рук спрятаны под одеянием. Обувь тоже прикрыта, и это придает ему жуткий гротескный вид. Голова без тела в расшитой простыне, парящая над землей.

– Прошу прощения?

– Я сказал, что для тебя еще не слишком поздно, Мэй. Ты еще можешь обрести спасение.

– Вы помните меня?

В его взгляде появляется неизъяснимая грусть, как будто он знает обо мне что-то, чего не знаю я, и это очень нехорошо.

– Конечно же, я помню дочь Элспет. Твоя мать верила. И надеялась, что ты тоже будешь...

– Верила?

– В Бога.

– А. В него.

– Кажется, ты разочарована.

– У меня была бы такая же реакция, скажи вы мне, что она верила в Санта-Клауса или фею Динь-Динь.

– Только никто из них не мог спасти ее бессмертную душу от вечного проклятия. И в отличие от феи Динь-Динь Богу для существования не нужно, чтобы в него верили.

Мы смотрим друг на друга в неловкой тишине, пока любопытство не берет надо мной верх.

– Моя мама ходила в церковь?

– Нет. Никогда. – Его взгляд ожесточается. – Она не участвовала в представлениях, которые так нравится разыгрывать твоим тетушкам.

Мне не нравится его тон. Высокомерный козел.

– Готова поспорить, большая часть вашей паствы тоже играет, отче. Людям просто нравится демонстрировать некое морализаторское шоу на публике.

– А что насчет тебя? Что ты сейчас пытаешься демонстрировать?

Образ роящихся мух, пожирающих мою гниющую плоть, вспыхивает у меня перед глазами. Я качаю головой, чтобы отогнать его:

– Я ничего не демонстрирую.

Он пристально меня изучает:

– Но ты что-то ищешь. Возможно, ответ на вопрос. А возможно, и нечто более важное.

– Что, например?

– Спасение.

Эта реплика вызывает у меня улыбку.

– Вы так говорите, будто его предлагаете.

– Не я. Он. – Не отрывая от меня взгляда, он указывает на понурого Иисуса. – Покайся и обретешь спасение. И восстанешь после смерти, и пребудешь с ним в великом Царствии Небесном, где он будет править во веки веков.

– Вы правда в это верите?

– Во что верю я – не так существенно, дитя. Важно то, во что веришь ты. Вера – это выбор, который волен сделать каждый.

– Или костыль, который нужен слабохарактерным людям, чтобы справляться со страхом неизвестного.

– Ты бы здесь сейчас не сидела, если бы на самом деле так думала.

Я начинаю злиться, потому что, похоже, он прав. Но все-таки он нарывается на дискуссию.

– С чего рациональному существу захотеть жить в вечном рабстве, кружа на облаках и распевая гимны?

В ответ он улыбается.

– Ну а представь себе альтернативу. – Его улыбка тает. – Только не размышляй над ней слишком долго. За твою душу ведется битва, дитя. Очень скоро тебе придется выбрать сторону.

Чую, даже понурому Иисусу этот парень кажется стремным. Он выглядит так, будто хочет слезть со своего креста и убраться куда подальше.

Я встаю и смотрю священнику прямо в лицо.

– Я уже выбрала сторону, отец. Я на стороне науки, которая никогда не поощряет войн, насилия, убийств, геноцида или человеческих жертвоприношений во имя догм. Я читала Библию от корки до корки. Это недоказуемый полет фантазии, исповедующий жестокость и нетерпимость. Ваш бог несправедлив и не достоин поклонения.

Отец О’Брайен поджимает губы.

– Я вижу, ты провела много времени за чтением Ветхого Завета.

– Да. Страшная штука.

– Иисус – это Новый Завет, в благодати своей отменяющий старый.

Я сухо отвечаю:

– Как удобно. Я не верю ни единому слову.

– И все же ты стоишь здесь и споришь со мной.

– Это вы отлично подметили. А теперь прошу меня простить, мне пора идти общаться со взрослыми.

Я разворачиваюсь, чтобы уйти, но внезапно он оказывается прямо рядом со мной, в центре скамьи, обдав мою шею горячим, затхлым дыханием, и судорожно пихает мне что-то в руку.

Он до боли крепко хватает меня за запястье и шипит в ухо:

– Ты же это чувствуешь, правда? Это зараза, проникающая в твою кровь, словно яд. Старый Змий пробуждается. Скоро он восстанет из бессолнечной бездны пустоты, чтобы исполнить пророчество и обрести ту, что была ему обещана: королеву, которая будет править одесную от него в аду! Отрекись от него, пока еще не слишком поздно! Покайся и спаси свою душу!

Я вырываюсь из его хватки, поднимаю взгляд на его лицо. Он словно одержим – глаза навыкате, ноздри раздуты, зубы оскалены, как у бешеного зверя.

Но потом он моргает и будто вновь становится собой. Его лицо проясняется. Он отпускает мое запястье и улыбается.

– Ступай с миром, дитя, – бормочет он.

Осенив меня крестным знамением, он уплывает в дальний конец храма, где исчезает за дверью в притвор.

Я раскрываю ладонь и обнаруживаю в ней четки – деревянные бусины отполированы до гладкости после несчетных прикосновений во время молитв.

Алый луч света, преломившийся в одном из витражей, озаряет всю церковь и мою руку, так что четки и маленький металлический крестик на их конце окрашиваются в ярко-красный цвет недавно пролитой крови.

И тут я вздрагиваю от страшного грохота.

Шум разносится по всему пространству, поднимаясь к стропилам, где затухает в шепоте эха. Я окидываю взглядом ряды скамеек, пытаясь найти источник звука, пока не оборачиваюсь к стене за алтарем, где на своем кресте висел Христос.

Теперь стена голая.

Большой, треснувший деревянный крест ничком лежит на мраморном полу.

Из-под него укатилась оторвавшаяся голова Христа. Его пустые глаза смотрят на меня с осуждением.

Мое сердце дико колотится. Меня охватывает чувство беды.

Стоящая в подсвеченном закутке северного трансепта каменная статуя Девы Марии повернула голову и сурово смотрит на меня. Святые в витражах, вставленных в высокие окна, глядят на меня сверху вниз прищуренными, неодобрительными глазами. Из резных исповедален в дальнем конце нефа раздается шепот, становясь все громче и громче, пока не превращается в оглушительных хор латинских литаний.

Я в ужасе зажимаю уши руками.

Убийственная тяжесть начинает давить на мое тело, будто меня расплющивает невидимая сила, насыщенная лютой злобой.

Я выкарабкиваюсь из-за спинки скамьи, а потом бросаюсь бегом.

В ту секунду, когда я вылетаю из центральных дверей навстречу дневному свету, целый ураган воронов срывается с крыши церкви, кружась в хаотичном черном облаке.

Улетая, они хриплым каркающим клекотом зовут меня по имени.

XXXIX. Мэйвен

Я бегу всю дорогу до поместья Блэкторн, не останавливаясь, широко размахивая локтями и судорожно глотая холодный ноябрьский воздух, стремясь поскорее оставить эту церковь с ее мрачными видениями далеко позади.

Когда я добираюсь до дома, я обливаюсь потом. Я врываюсь в дверь, сразу взбегаю наверх, достаю свой чемодан из шкафа, куда Кью сунул его после нашего прибытия, бросаю его на кровать и начинаю срывать одежду с вешалок.

– Беа! – ору я в открытую дверь спальни. – Милая, иди сюда!

Через минуту она заходит ко мне. Она ошеломленно смотрит, как я мечусь между шкафом и комодом, запихивая вещи в разложенный на кровати чемодан так быстро, как только могу.

– Что ты делаешь?

– Собираюсь. Мы уезжаем.

– Уезжаем?

– Да. Прямо сейчас. Иди собирай вещи, милая! Мы сядем на ближайший поезд.

– Почему? Что случилось?

Я смеюсь, как помешанная:

– Что случилось? Я скажу тебе, что случилось. У меня от этого города крыша едет!

Поскольку мысль о грозящем ее матери нервном срыве не заставляет ее сдвинуться с места, я обращаюсь к логике:

– Нам нужно возвращаться на Манхэттен. Мы и так слишком задержались. Тебе нужно возвращаться в школу. Нам нужно возвращаться к нормальной жизни.

– Но ты же забрала меня из школы.

Я останавливаюсь как вкопанная и смотрю на нее, не выпуская из дрожащих рук сложенного свитера. Испугано сглотнув, я шепчу:

– Что?

Она стоит в дверях в своем симпатичном бледно-голубом платье для церкви и начищенных туфельках на застежках и смотрит на меня с искренним недоумением и, возможно, с толикой страха.

– Ты сказала, что переводишь меня на домашнее обучение. Ты сказала им, что я больше не вернусь.

Я слышу назойливый глухой стук – это пульс грохочет у меня в ушах. Во рту пересыхает. Колени подгибаются.

Когда я ничего не отвечаю, Беа подсказывает:

– На прошлой неделе ты отправила письмо. Помнишь?

– Письмо, – медленно повторяю я, надеясь, что если я произнесу это вслух, то туман у меня в мозгу рассеется и я смогу вспомнить, о чем идет речь.

Но ничего не происходит. Я так же растеряна, как и раньше.

А моя дочь, напротив, начинает все больше сердиться.

Сверкая глазами, она подходит ближе, сжав губы в тонкую, злую, удивительно взрослую ниточку.

– Ты сказала, что мне не нужно больше туда возвращаться, мам. Я говорила тебе, что хочу остаться здесь, с Кью и твоими тетями, и ты сказала да. Ты сказала, что мы переедем сюда. Сказала, что мне не надо возвращаться!

Последнюю фразу она выкрикивает – высоким, пронзительным голосом. Мысль о том, чтобы вернуться на Манхэттен, ужасает ее так же, как и меня – остаться в Солстисе, хотя я не понимаю почему.

Я привлекаю ее к себе и крепко обнимаю.

– Милая, послушай меня. Я не знаю, что происходит, но нам нужно вернуться домой, ладно? Мы не переедем сюда. Нам нельзя здесь оставаться. Пора ехать.

Она отпихивает меня и пятится к двери. С налитыми слезами глазами она укоризненно произносит:

– Тебя никогда не волновало, что я хочу. Все всегда крутилось вокруг тебя. Чем ты хочешь заниматься, где ты хочешь жить, что ты считаешь для нас лучшим. Я больше не ребенок! Я не обязана делать то, что ты мне говоришь! Я не обязана тебя слушать, когда ты ведешь себя как тупая сука!

Я пораженно смотрю на нее с открытым ртом.

Она никогда со мной так не разговаривала. Никогда. Я даже не помню, чтобы она когда-то повышала голос от злости.

С красным лицом и перекошенным ртом, она разворачивается и выбегает из комнаты.

Я слышу ее сердитые шаги, бухающие на лестнице, а потом шум захлопывающейся двери, после которого дом погружается в глубокую, удовлетворенную тишину.

Закрыв лицо руками, я шепчу:

– Соберись. Сначала собери свои вещи, потом – ее, потом найди ее и иди на станцию. Сначала одно, потом другое. Сначала одно, потом другое

Совершенно ошалев, я на последнем издыхании освобождаю ящики и шкаф от своих принадлежностей, кое-как заталкиваю их в беспорядочно уложенный чемодан и быстро его застегиваю. Тот же самый процесс я повторяю в комнате Беа, прогнав с кровати белую кошку, чтобы проверить, не затерялся ли под одеялом случайный носок или какая-нибудь одежда. Закончив, я стаскиваю чемоданы вниз и оставляю их у входной двери.

А потом я начинаю охоту за дочерью.

Я не нахожу ее на кухне.

Я не нахожу ее в гостиной.

Я не нахожу ее в лабиринте комнат на первом этаже, так что возвращаюсь наверх и ищу ее там, и с каждой следующей секундой моя паника все нарастает.

Наконец я вынуждена признать, что Беа находится не в доме.

Теток и Кью тоже нигде не видно.

Все испарились.

Ощущение неизбежной катастрофы, которое я почувствовала в церкви, вновь начинает меня одолевать, хватая холодными пальцами и обдавая вонючим дыханием. Я заставляю себя сохранять спокойствие и думать, хотя каждый нерв велит мне действовать, и быстро.

Я выхожу на улицу, чтобы поискать во дворе.

На железной скамейке под сенью берез сидит рыжая лисица и наблюдает, как я бегу к оранжерее и обратно, отчаянно выкрикивая имя Беа. Когда она спрыгивает со скамьи и исчезает под живой изгородью, махнув красным хвостом, я чувствую, что это знак.

Поскольку мозги у меня уже всмятку, мне кажется, будто лиса хочет, чтобы я последовала за ней.

Сразу за изгородью резко начинается лес. Я продираюсь сквозь дикую ежевику, пока впереди не появляется узкая, едва различимая тропинка, устланная опавшей листвой и испещренная тенями от проникающего через густые кроны деревьев солнца. Переступив через сгнившее бревно, украшенное гирляндой корявых черных грибов, я зову Беа по имени.

В ответ я слышу лишь одинокое карканье ворона.

Я ухожу дальше в лес и дрожу, когда холодный ветер тянет меня за волосы своими ледяными пальцами. Во мне растет отчаяние, я снова и снова зову Беа, пока у меня не хрипнет голос.

Не знаю, сколько проходит времени, прежде чем я понимаю, что проникающий через древесные кроны дневной свет уже не яркий и белый, но тусклый и серый. Температура тоже упала, и поднимается ветер.

Собирается буря.

Я разворачиваюсь, чтобы вернуться той же дорогой, какой пришла, но все кажется незнакомым. Деревья другие – выше и темнее, и их голые ветви тянутся ко мне, как когти скелетов.

В сгущающихся сумерках я замечаю красную вспышку, мелькнувшую за огромным пнем старого дуба. Сердце подпрыгивает, и я тороплюсь вслед за ней.

Я бегу, раздвигая в стороны ветви, клонящиеся вниз, чтобы оцарапать мне лицо, спотыкаясь о переплетенные корни под лесной подстилкой, а страх поднимается у меня в груди холодным приливом, болезненно стискивая легкие. Я перепрыгиваю через лужи грязи и уворачиваюсь от спутанного, шипастого орляка, норовящего разодрать мне одежду, по-прежнему преследуя лису.

Я втягиваю носом воздух, чувствуя запах еловых иголок и влажной земли, глинистой почвы и мшистых камней, пока не улавливаю дух еще чего-то, заставляющий меня застыть на месте.

Это запах из оранжереи. Отчетливый аромат горящего дерева и раскаленного докрасна железа, тлеющей золы и пылающих углей, а еще едкий, мускусный звериный запах, который я никогда раньше не чувствовала.

Низкий, нечеловеческий рык разносится по лесу, и от него земля вибрирует у меня под ногами.

Я разворачиваюсь, но в лесу за моей спиной ничего нет.

Полная луна выглядывает из-за листвы над моей головой. Быстро спускается ночь. Но как? Всего несколько часов назад было утро!

Услышав хруст ломающихся веток, я поворачиваюсь вокруг своей оси в поисках источника шума. Это была лиса? Или другое мелкое животное, юркнувшее в кусты?

Или что-то другое?

Например, огромный хищник?

– Беа? – шепчу я с колотящимся сердцем. – Беа, это ты?

Потусторонний рык раздается снова. На этот раз ближе. И голоднее. Сотрясая стволы древних деревьев вокруг меня, заставляя трепетать каждую веточку и листок.

Я замираю на долгое, безмолвное мгновение, пока на меня не падает тень гигантского существа, застилая мне свет. Мое тело обдает пульсирующее горячее дыхание, принося с собой острый, наэлектризованный дух – почти как от молнии, только с примесью костров и каленого металла.

И серы.

Я вспоминаю это слово в тот самый момент, когда мимо меня проносится сноп пылающих искр, и я понимаю, что колебания воздуха происходят от взмахов огромной пары крыльев.

Оцепенев от ужаса и еле дыша, я медленно оглядываюсь через плечо.

И тут я вижу клубящееся облако черного дыма и горящих углей, окрашивающее лесную подстилку полупрозрачным, мерцающим красным сиянием.

Облако искр и дыма уплотняется, материализуясь в фигуру существа гигантского роста, возвышающуюся на восемь-десять футов.

Его тело обтянуто жилистыми мускулами. Его кожа – самого глубокого обсидианового цвета, и местами на ней слабо проступают сияющие красным вены. Вокруг массивных запястий и лодыжек вьются причудливые глифы, которые тоже горят красным и беспрестанно двигаются под кожей, как живые.

У него огромные руки с длинными острыми когтями, растущими из толстых пальцев. За его спиной расправлена пара черных кожаных крыльев, туго натянутых между тонкими костями.

Каждое чудовищное крыло заканчивается продолговатым черным когтем.

Прежде чем я успеваю вздохнуть, существо набрасывается на меня.

Оно сгребает меня мощными руками и заставляет прильнуть к себе, когда поднимается в воздух после единственного тяжелого взмаха сильных крыльев. Мой крик уносит ветер, когда мы вырываемся сквозь кроны деревьев навстречу простору ночного неба.

Мы поднимаемся по головокружительной спирали, исполинские руки существа прижимают меня к его телу, и его плоть обжигает мне щеку – шершавая и кожистая. Солстис расстилается под нами, как стремительно уменьшающееся покрывало из огоньков, мерцающих в темноте.

Мои волосы треплет ветер, глаза слезятся, и мы резко пикируем в сторону гор. У меня ухает в животе, сердце подпрыгивает к горлу. Я уверена, что сейчас умру, но мне слишком страшно, чтобы как-то это осмыслить.

А потом мы внезапно замедляемся. Ветер утихает. Потоки холодного ветра куда-то улетучиваются, и их сменяет более теплый воздух, пахнущий землей и лишайником. С одним последним ударом гигантских крыльев существо легко опускается на землю.

Мы в темном, похожем на пещеру пространстве. Узкий, проделанный в горе проход резко расширяется, превращаясь в сводчатую галерею, как в готическом соборе. Легкое сияние, испускаемое венами существа, и горящие угольки, которые вращаются в черном облаке, окружающем его, позволяют мне оглядеться.

С высокого, неровного каменного потолка свисают сталактиты, и звук капающей с них воды эхом разносится в безмолвии. В дальнем конце пещеры еще более глубокий тоннель уводит в черноту. Неряшливое гнездо из разных прутиков, кривых веточек и высохшей травы громоздится вместе с кучей шкур у вогнутой стены.

По бугристому полу разбросаны мелкие косточки и ошметки пуха и перьев – остатки прошлых трапез.

По-прежнему прижимая меня к своему телу, существо идет к горе шкур и опускается на колени. Кладет меня на землю и удерживает на месте одной мощной рукой, положив ладонь мне на грудь, когда я пытаюсь куда-нибудь уползти и спрятаться. Хотя куда я могу здесь деться, не очень понятно.

Я в ужасе смотрю в его дьявольское лицо, пораженно замечая, что его глаза – тоже окаймленные эбеновой кожей – знакомого цвета.

Очень бледного, льдисто-голубого.

А потом я опускаю взгляд, и у меня в горле застревает крик.

Между мускулистыми ногами существа торчит огромный стояк, возбужденно подергиваясь. Его необъятный, ребристый по всей длине пенис увенчивает взбухшая красная головка, в прорези которой блестит прозрачная жидкость.

От капли поднимается облачко дыма.

Адреналин несется по моим венам и дает мгновенный прилив сил. Я выворачиваюсь из-под крепких лап существа, вскарабкиваюсь на ноги и бросаюсь в сторону выхода из пещеры.

Не успеваю я сделать и десяти шагов, как меня хватают и тащат назад.

Пинаясь и визжа, я сопротивляюсь, но эта тварь слишком сильная. Он приволакивает меня обратно к куче перьев, пока вокруг наших тел хаотично вьются клубы дыма, а потом швыряет меня на спину и ложится сверху.

Стиснув мои запястья, он фиксирует мне руки над головой и рычит.

Он горячий, огромный и недвижимый – ожившая гора, отказывающаяся меня отпускать.

От злости и отчаяния я кричу в его нечеловеческое лицо.

Ожидая очередного зверского рыка, я очень удивляюсь, когда из его груди доносится нечто схожее со смехом. Это низкочастотный рокот, который я скорее ощущаю, чем слышу; глубокая вибрация, погружающая в теплоту и удовольствие.

Это как кошачье урчание, только монструозное.

– Чего ты от меня хочешь? – ору на него я, и все мои мышцы напрягаются в попытке вырваться из вынужденного заточения.

В качестве ответа он выгибает бедра, чтобы я ощутила, как его громадный член тыкается мне в бедра.

Этот монстр собирается сделать из меня прожаренную отбивную.

Я испуганно взвизгиваю, когда он подцепляет когтем ткань моей футболки и с легкостью ее раздирает. Следом идут мои джинсы и трусы, которые он с хладнокровной сноровкой срывает с моих ног и отшвыривает в сторону. Обувь, видимо, свалилась во время полета, потому что ноги у меня босые.

Я уже жду, что сейчас он одним мощным рывком бедер загонит в меня свой огромный чудовищный член, но вместо этого он с усилием раздвигает мне ноги, опускает свой горячий рот на мою киску и начинает иметь меня языком.

Он почти такой же длинный и толстый, как член, мускулистый и испещренный сотнями маленьких, пузырчатых бугорков. Когда я вскрикиваю, монстр вновь издает этот странный вибрирующий рокот. От него моя обнаженная плоть покрывается мурашками, а соски твердеют.

В блаженном забытьи я снова вскрикиваю и слушаю, как мой голос эхом разносится под сводчатым потолком пещеры.

Мой ужас притупляется потрясающими ощущениями от его влажного горячего языка у меня между ног, который сначала проникает глубоко внутрь, а потом вылизывает мой чувствительный клитор, как котенок миску молока.

Когда я постанываю, существо закидывает мои ноги себе на плечи и хватает груди обеими большими руками, грубо их сжимая, пощипывая и оттягивая соски, пока они не набухают и не начинают ныть.

Мои бедра слабеют. Они выгибаются и приподнимаются, подгоняя удовольствие, нарастающее в моем чреве.

Когда я опускаю руки и хватаюсь за рога существа, чтобы крепче прижать его рот к своей киске, я снова слышу его низкочастотный смех. Его язык скользит от моей киски к заднице, проталкиваясь в упругий узелок мышц, и я вскрикиваю.

Пот пленкой покрывает мою кожу. Пульс тяжело стучит, как первобытный барабан. Извиваясь на меховых шкурах, с языком огромного крылатого монстра в заднице и собственными беспомощными криками в ушах, я чувствую себя оторванной от реальности, будто превратилась в бессознательное существо, созданное только для удовольствия.

Оргазм обрушивается на меня внезапно и мощно. Из меня брызжет влага, орошая лицо монстра и шкуры у меня под задом.

Он вылизывает мои соки с влажными смачными звуками и низким одобрительным причмокиванием, впившись кончиками когтей в мои груди.

И вдруг мне отчаянно хочется, чтобы этот огромный, толстый член оказался у меня внутри и растянул меня всем своим нечеловеческим размером.

– Ронан, – ахаю я, – пожалуйста.

Он переворачивает меня на живот и подтягивает на четвереньки. А потом шлепает по заднице, наслаждаясь моими пронзительными умоляющими криками и жалобными стонами.

В моем воспаленном мозгу демон обрел узнаваемые черты, но, возможно, это просто защитный механизм, с помощью которого мозг делает немыслимое выносимым.

Знакомый дьявол лучше незнакомого.

Он продолжает лупить меня по заднице, пока кожа не начинает пылать и пульсировать. Меня с головой накрывает интенсивными волнами удовольствия. Время от времени он останавливается, чтобы поласкать мою мокрую насквозь киску, стараясь не царапать нежную плоть длинными когтями и аккуратно массируя и поглаживая шершавыми подушечками пальцев мой ноющий клитор, пока я, задыхаясь, не выгибаю спину, сладострастно расставляя ноги и заманивая его внутрь.

В ответ на очередную мольбу он приставляет тупую головку своего огромного члена прямо к моей щели.

– Да! Прошу, да! – срывается с моих губ призыв, но женщина, что это произносит, не похожа на меня. Это не я. Это обезумевшая я, умоляющая, чтобы ее трахнуло существо из дыма и огня, пепла и искр, мускулов и мышц, с парой широких, мощных крыльев.

– Mea stella obscura, – рычит мой монстр и проталкивает свой гигантский член внутрь.

Тонкая ниточка страха, которая ни на секунду не обрывалась, снова натягивается во мне, когда моя вагина с трудом вмещает его в себя. Он покачивает бедрами, чтобы половчее пристроить меня на свой член, а потом хватает мои бедра огромными руками и насаживает меня снова и снова на свой здоровенный ствол, пока я скулю и ахаю.

Глубокое проникновение выдавливает из меня смазку, и она бежит по бедрам.

Он трахает меня затяжными толчками. Мой налившийся кровью клитор пульсирует. У меня подскакивают груди, когда его член вонзается мне в киску. Задыхаясь, я падаю на локти и опускаю голову на меха, глядя себе между бедер и наблюдая, как его тяжелые яйца качаются при каждом рывке и бьются о мои половые губы, от которых по всему телу раскатываются взрывные волны удовольствия.

Его трахающий меня ребристый член страшно горячий. Его крылья хлопают в воздухе с каждым рывком. Пылающие красные угли мерцают во тьме и дождем сыплются на землю вокруг меня.

– Mea es.

Монстр поглаживает мне задницу, царапая плоть когтями, а потом наклоняется и кусает меня в шею.

Когда я чувствую, как два острия его клыков протыкают мне кожу и он начинает сосать, перегоняя мою кровь себе в рот, я со всхлипом кончаю.

А потом резко просыпаюсь в своей кровати в поместье Блэкторн.

Моя рука – у меня между ног.

Моя киска сочится смазкой.

Влагалище все еще сокращается после оргазма.

Откуда-то издалека я слышу горловой рык монстра. А потом он тает, и единственными звуками становится мое прерывистое дыхание и завывание ветра в ветвях за окном.

XL. Мэйвен

Потная и дрожащая, я поднимаюсь с постели и хватаю с комода мобильный. У меня шесть пропущенных вызовов от Ронана, но больше никаких звонков и сообщений.

Еще должно быть воскресенье, но, судя по дате на экране, сейчас вторник.

Я потеряла целых два дня.

Я растерянно оглядываюсь в комнате. Все как будто как обычно. Но шестое чувство подсказывает мне заглянуть в ящики комода.

Сделав это, я нахожу там всю свою одежду. Она аккуратно сложена.

Я заглядываю в шкаф и обнаруживаю, что чемодан и дорожная сумка, которые я так поспешно собирала и застегивала, спокойно стоят в углу. Моя сумка лежит на тумбочке, рядом с пустой чашкой.

Сейчас начало пятого. Серое, свинцовое небо за окнами заволокло тяжелыми грозовыми тучами.

Трясущимися руками я набираю официальный номер музея. Говорю ответившей секретарше, что мне надо поговорить с Лус Адамс и это дело крайней важности. Я боюсь, что меня не соединят, что какая-нибудь темная сила помешает мне пробиться, но, к моему удивлению, меня переключают почти сразу.

– Это Лус.

Я чуть не плачу от облегчения, услышав ее голос:

– Лус! Ох, слава богу, ты на месте! Ты взяла трубку. Не могу поверить. Я так счастлива, что дозвонилась.

Повисает короткая, удивленная пауза.

– Извините, кто это?

Я понимаю, что смеюсь, как помешанная. Вцепившись в телефон, я пытаюсь взять себя в руки и говорить спокойно, чтобы она не повесила трубку и не заявила на меня в полицию.

– Это Мэй. Я пыталась с тобой связаться. Ты получила мои сообщения? Я все еще в Солстисе. Сюда приезжал Эзра и рассказал, что меня уволили, но я же знаю, что такого не могло случиться. Я поняла, что это ошибка, поэтому написала тебе на электронную почту, но ты ничего не ответила. Я не уверена, что тут достаточно хорошо ловит телефон, сигнал очень хилый.

И снова у меня вырывается этот безумный смех. Я понимаю, что тараторю, но не могу остановиться.

– Ты не поверишь, что тут со мной произошло. Мне не терпится все тебе рассказать, но сначала, пожалуйста, скажи мне, что произошло ужасное недоразумение и меня не уволили.

На том конце провода стоит глухая тишина. А потом Лус говорит:

– Похоже, вы ошиблись номером.

Все мое тело охватывает ощущение холодного ужаса, как лед, сковывающий гладь воды.

Нервно облизнув губы, я говорю:

– Лус, это я. Мэй.

– Я не знаю никакой Мэй.

У меня срывается голос.

– Мэй Блэкторн. Глава Отдела Энтомологии. Куратор зала чешуекрылых. Я работала на тебя пять лет!

В ее голосе звенит раздражение.

– Глава нашего отдела энтомологии – Оливер Андервуд. Я не знаю никого по имени Мэй Блэкторн. А теперь, если вы позволите, я должна возвращаться к работе.

Она вешает трубку, не дав мне возможности возразить, что она ошибается, она отлично меня знает, она наняла меня сразу после колледжа в качестве ассистентки и четыре раза повышала, пока наконец я не возглавила целый отдел, став самым молодым руководителем в его истории.

Или... нет?

Действительно ли все это со мной было?

Ощущая дурноту, я снова звоню в музей, но на этот раз прошу, чтобы меня соединили с Эзрой.

Секретарша сообщает, что среди сотрудников музея нет Эзры Скотта.

К горлу подступает желчь, я закрываю глаза и сглатываю.

– А когда он ушел?

– Я не вижу записей о том, чтобы кто-то под таким именем здесь когда-нибудь работал. Может, вы звоните в Смитсоновский музей?

Комната вокруг начинает вращаться. Я роняю телефон. Он со стуком падает на пол. Когда он звонит снова, я судорожно хватаю его, вопреки всему надеясь, что это Лус и сейчас она скажет, что просто меня разыграла. Но на экране высвечивается номер Ронана.

Я гляжу на него с мечущимся в груди сердцем и медленно распадающимся чувством реальности, а потом неуверенно отвечаю:

– Алло?

Отбросив приветствия, он выпаливает:

– Скажи мне, что ты в порядке.

Я закрываю глаза, чтобы прекратить ленивое вращение кренящейся комнаты.

– Ты меня помнишь?

– Что? Это что еще значит?

– Неважно. Забудь.

– Ну уж нет, – раздраженно рычит он. – Я слышу, когда ты расстроена. У тебя странный голос, а еще ты не отвечала на мои звонки. Ты должна была прийти ко мне, но так и не объявилась. Скажи, что случилось.

– Ты не поверишь.

– Ты удивишься.

Я смеюсь, но это тот же невменяемый смех, который звучит так, будто меня нужно отправить в психиатрическое учреждение.

– Не уверена, что меня еще можно чем-то удивить, Ронан. Положив руку на сердце, мне кажется, я могу поверить во что угодно. На самом деле, если ты захочешь рассказать мне, что на самом деле ты древний демон, который говорит на латыни, помешан на попках и трахается как... ну, как демон, я внимательно тебя выслушаю!

Повисает странная короткая тишина, а потом он заявляет:

– Тебе нужно выбираться из этого дома.

– На самом деле, я уже из него выбралась. Недавно у меня была замечательная прогулка по лесу, а до этого я посетила церковь. Церковь, мать твою! Я! Невероятно, что я не обратилась в облачко черного дыма, как только на меня упала тень от креста!

Не знаю, то ли из-за моего идиотского хихиканья, то ли из-за истеричных ноток в моем голосе, но он понимает, что у меня окончательно съехала крыша.

– Я сейчас приеду за вами с Беа.

– Подожди... Дай мне сначала у тебя кое-что спросить. Ты одалживал мне двадцать штук?

– Да. Почему ты спрашиваешь?

– Просто уточняю, насколько большой процент моего мозга уже сгнил.

– Мэйвен...

– Пустые могилы! – кричу я, и ужас сочится из каждой моей поры, бурля в горле и угрожая меня задушить. – Ты слышал о пустых могилах на Пайнкрест, или это я тоже придумала?

– Я еду, – повторяет он сквозь стиснутые зубы.

Я прижимаю дрожащую руку ко лбу и шепчу:

– А моя бабушка вообще мертва? Или, может, я мертва? Или я в психбольнице? Или, может, я и вовсе никогда не рождалась? Может, я дремлющий глубоко во чреве Земли гигант, который спал тысячу лет в ожидании, когда звезды выстроятся определенным образом и разбудят его?

– Какого черта ты несешь? – ревет Ронан.

Я убираю руку ото лба и открываю глаза. Я ощущаю пульс каждой частью своего тела – клокочущий поток крови, бегущий по моим венам. У меня кружится голова, я как будто в густом тумане и никак не могу сориентироваться, словно меня выбросили из собственного времени и пространства в другое измерение, где я приземлилась на враждебную планету, населенную разными мерзкими существами, которые помышляют только о том, как бы отведать моей плоти и высосать весь костный мозг из моего высохшего скелета.

Я не знаю, что со мной происходит, но чувствую: события, которые последуют за этим моментом, необратимо изменят меня навсегда. Если я их переживу.

Мне нужно сказать ему правду.

– Извини меня за все, Ронан. Но прежде всего прости за то, что я никогда не говорила, что люблю тебя. Хотя всегда любила. И до сих пор люблю. И всегда буду. Если я никогда больше тебя не увижу, просто знай, что я любила тебя всю свою жизнь. Для меня не существовало больше никого, кроме тебя.

Его душат эмоции, а голос ломается, когда он произносит мое имя:

– Мэйвен. Я тоже люблю тебя, детка. Так сильно. Так чертовски сильно.

Его слова пронзают мне сердце. А потом мое внимание привлекает жалобный детский плач откуда-то из глубины дома.

Беа.

– Я еду к тебе, детка. Я прямо сейчас приеду за вами обеими...

Ронан еще что-то говорит, когда я рассоединяюсь.

Я уже хочу выбежать из комнаты, когда замечаю тень в углу.

Она, извиваясь, выскальзывает из-за шторы на окне, расползается по стене спальни, как чернильное пятно, и стремительно разрастается, пока не становится неестественно длинной, вытягиваясь и заливая потолок. Черная поверхность тени покрывается рябью, как вода от ветра, и расширяется, охватывая всю комнату, покрывая зловещей зыбью мебель и закручиваясь кольцами на потолке, как будто готовясь напасть.

Внутри концентрических колец, на фоне бледной штукатурки, отчетливо вырисовывается угловатая форма головы.

И раздвоенный язык, высунутый наружу.

Я крепко зажмуриваюсь и приговариваю:

– Это не реально. Это не реально. Это не реально, Мэйвен. Это все твое воображение.

Когда я открываю глаза после нескольких невыносимо долгих мгновений, тень исчезает.

Воющий ветер на улице нарастает. Половицы в коридоре жутко стонут, как будто по ним ступают невидимые ноги. Где-то внизу захлопывается дверь.

У меня снова звонит телефон. Это Ронан. Я не отвечаю, кладу телефон на комод и выхожу из комнаты.

Я улавливаю свое отражение в зеркале ванной. На этот раз вместо роящихся мух там просто мое обычное лицо. Бледная кожа, зеленые глаза, длинные распущенные волосы. Каким-то образом вся черная краска сошла, и теперь локоны приобрели свой естественный ярко-красный оттенок.

Рядом с моим горлом виднеются две маленькие круглые ранки – красные, как капельки свежей крови.

На шее висят четки, которые отец О’Брайен пихнул мне в руку.

Дрожащими пальцами я касаюсь чувствительных следов от укуса. Потом – распятия, свисающего с конца четок. И то, и то кажется настоящим, но грань между фантазией и реальностью для меня настолько безнадежно размыта, что я будто застряла в некоем чистилище, где невозможно доказать существование хоть чего-то.

Я не могу доказать собственное существование.

Может, я лишь плод собственного больного воображения.

Однако крик ребенка, эхо которого разносится по всему дому, кажется мне достаточно реальным, и это побуждает меня к действию.

Я выбегаю в коридор, слетаю по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, и зову Беа. Где-то в глубине души я надеюсь, что сейчас найду ее в гостиной, уткнувшуюся носом в книгу, но огромная комната пуста, и незажженный камин выглядит как разинутая черная пасть какого-то ужасного хищного существа. В комнате стоит необычайный холод, и она кишит тенями, ползающими по стенам, словно змеи.

В воздухе висит тошнотворный сладкий запах чего-то гниющего – настолько сильный, что меня чуть не выворачивает.

Во мне снова поднимается паника, и я бегу на кухню. Там тоже пустынно. В самом центре исцарапанного стола стоит ваза с целой горой свежих гранатов.

В мифологии это единственный фрукт, который растет в аду.

От злого порыва ветра в оконных рамах дрожат стекла, а потом начинается дождь, мечущий в окна толстые капли, пугающе похожие на пальцы скелетов, стучащиеся в дом. Что-то пытается пробраться снаружи.

Мое сердце мечется в грудной клетке, я кидаюсь через всю гостиную и сворачиваю в извилистый коридор, который ведет в глубину дома. Кажется, стены сжимаются, пока я бегу между ними. Мои шаги эхом отражаются от потолка, а потом резко затихают, как будто дом проглатывает все звуки.

Коридор превращается в запутанный лабиринт, уводящий меня все дальше и дальше от той точки, где я начала. Вдалеке звенит издевательский смех. Хотя я бродила этими маршрутами сотни раз, вскоре я начинаю терять ориентацию. Кажется, что дом движется: за дверьми, где раньше были знакомые комнаты, оказываются кирпичные стены, а пол вздымается и опускается, как будто здание дышит.

– Беа! Беа, где ты?

Я резко останавливаюсь, с трудом расслышав тихий ответный зов.

Он доносится издалека, откуда-то у меня из-под ног. Я опускаю глаза на половицы.

Подвал.

Как только эта мысль кристаллизуется в моей голове, дом как будто это понимает и подстраивается под меня. Темный коридор слегка освещается. Сжимающиеся стены раздвигаются обратно.

Я двигаюсь вперед, напряженно прислушиваясь к крикам, постепенно становящимся все громче и громче. Я резко распахиваю дверь, которая открывается прямо над крутым спуском вниз, и по инерции чуть не шагаю в пустоту.

Я вовремя успеваю схватиться за деревянные перила и не сломать себе шею после падения и полета кувырком вглубь тьмы.

Но тут мне не нужен свет. Я знаю, куда идти.

У подножья лестницы пол очень грязный. Тяжелые деревянные двери в подвал установлены в нескольких футах от нее. Из-за них слегка веет теплом, которое контрастирует с окружающей прохладой и наполнено отчетливым, дымным, смолистым ароматом масла мирры – растения, часто используемого в ритуальных практиках.

Например, при жертвоприношениях.

Мои оголенные нервы кричат. Я хватаюсь за тяжелые железные ручки дверей и распахиваю их.

Мне в лицо бьет поток горячего воздуха. Волосы разлетаются у лица. А потом что-то тяжелое опускается мне между лопатками, и я ныряю вперед, в непроглядную черноту.

Я ударяюсь о твердую поверхность. У меня вышибает весь воздух из легких, и я стукаюсь лбом о немилосердный камень. Я оглушенно ахаю, и у меня в глазах взрываются салюты. Боль наполняет каждую клеточку, парализуя меня.

Меня переворачивают на спину. Невидимые руки фиксируют мои запястья и щиколотки. Меня поднимают и какое-то время несут: раскалывающаяся голова болтается, а спутанные волосы волочатся по полу. Потом меня опускают на холодную, твердую поверхность.

Я слышу звон металла, когда к моим рукам и ногам пристегивают тяжелые цепи.

Когда мое зрение наконец проясняется, я вижу стоящую над собой высокую фигуру. На ней длинное черное платье и капюшон, скрывающий лицо. Она стоит в ореоле света – красного и мерцающего.

Свет исходит от костра, разведенного на каменном полу посреди пещеры, в которой я нахожусь.

Это огромная катакомба, с такими высокими потолками, что они теряются в темноте. Из основного пространства куда-то уводят многочисленные ходы: внутри них царит полная темнота. Я нахожусь в центре какого-то подземного лабиринта из туннелей – комплекса, который, по моим ощущениям, простирается далеко за пределы территории поместья Блэкторн.

А еще гораздо, гораздо глубже.

К огромному прямоугольному камню напротив меня прикован голый мужчина. Камень неправильной формы вырастает прямо из пола пещеры и очень грубо вытесан, но острые углы давно стерлись и сгладились из-за частого использования.

По бокам камень заляпан зловещими пятнами ржавого цвета.

Живот мужчины разрисован красными знаками – странные символы выцарапаны прямо на его бледной плоти. Кажется, он чем-то накачан, его глаза прикрыты, а голова болтается из стороны в сторону. Из горла вырываются беспомощные стоны.

Он потерял свои очки в тонкой оправе.

Это Эзра.

А камень, на котором он лежит, – это алтарь.

Вокруг алтаря валяются фрагменты костей, разбросанные так, будто их пинали ногами. На самом деле, остатки костей раскиданы по всей пещере. Пол усыпан ими, насколько видит глаз, словно гротескный белый ковер застилает его вплоть до входов в тоннели. Какие-то кости обуглены, какие-то сломаны, а какие-то – совершенно нетронуты.

Тут, должно быть, сотни скелетов. Тысячи.

А самое ужасное – это крошечные детские черепа. Их пустые глазницы смотрят на меня с осуждением.

Если б мне пришлось угадывать, я бы сказала, что эти маленькие младенческие черепа – мужские.

Вперемешку с костями на полу лежат прозрачные, продолговатые оболочки разных размеров, похожие на трубки. Их поверхность переливается причудливыми мозаиками алмазных узоров. Та, что лежит ближе всего к алтарю, – не меньше ста футов в длину, что указывает на невероятный размер существа, которое ее сбросило.

Вернее, змеи, которая ее сбросила.

Все эти тончайшие, словно папирусная бумага, оболочки – это змеиная кожа.

Фигура в черном платье подходит ближе и извлекает нож из-под расклешенного рукава. Кончик изогнутого лезвия зловеще блестит в мерцающем полыхании огня. По виду держащей нож руки я могу определить, что под накидкой женщина.

Она скидывает капюшон с головы, высвободив ворох огненно-рыжих волос, спрятанных под ним.

Давина ласково улыбается мне:

– Добро пожаловать на вечеринку, милая. Мы как раз начинаем.

XLI. Мэйвен

Я смотрю на нее, не веря своим глазам. Этого не может быть. Я снова сплю, вот и все. Я внутри фантазии собственного производства, в ночном кошмаре, порожденном моим разумом.

Моя милая тетя не стоит сейчас передо мной с церемониальным ножом, который используют для ритуальных убийств.

Только, похоже, так и есть, потому что она говорит:

– Ты, кажется, удивлена. Ну, этого стоило ожидать. Ты покинула Солстис слишком рано, чтобы пройти обряд инициации в восемнадцатый день рождения, но сегодня мы это поправим. Ты пропустила столько веселья!

Она показывает ножом в сторону Эзры, который вяло распластался на своем камне, как дохлая рыба.

– Спасибо за него, кстати. Ты знаешь, как я обожаю мужчин помоложе.

Я пытаюсь заговорить, но не могу. Язык отказывается работать. Как и тело. Когда я пробую поднять голову, нервы не посылают сигналы к мозгу.

– Старайся не брыкаться, дорогая. Заклинания типа Immobilus могут неприятно брыкнуться в ответ.

Она проводит лезвием по своей раскрытой ладони. Разрез наливается кровью. Она макает в нее средний и указательный пальцы и аккуратно рисует знак над моей бровью, а потом на щеках и подбородке. Она смотрит на мою шею и морщится.

– Это отец О’Брайен дал тебе эту глупую маленькую безделушку? Просто смех.

Одним движением ножа она срезает четки на моем горле и отшвыривает их в сторону, как ненужный мусор. Я слышу, как они приземляются на пол пещеры с музыкальным перезвоном металла, дерева и костей.

– Что же, уверена, у тебя есть вопросы. Конечно, за сегодня мы не сможем охватить все, но с чего бы ты хотела, чтобы я начала?

Она на секунду заглядывает в мои страдальческие глаза и кивает.

– Беа. Да, конечно. С ней все просто отлично, дорогая. Свернулась в кроватке и спит как младенец. Я сварила ей чашечку своего особенного чая. Она отключилась на несколько часов. Такое прелестное дитя. Ты проделала с ней отличную работу. Хотя, должна признать, меня расстроило, что ты соврала по поводу ее возраста. Она такая маленькая, что ей и правда можно дать девять вместо одиннадцати, но у меня были подозрения. Простое заклинание revelare aetatem открыло мне правду. Никогда не думала, что оно пригодится, но рада признать, что сработало.

Ее зеленые глаза ожесточаются злобой.

– Но еще больше меня расстроило, что ты соврала по поводу отца. Крофт, подумать только!

Она изображает рвотные позывы, но потом улыбается:

– Но оставим прошлое в прошлом, потому что от союза ведьмы и демона получаются дети невиданной силы. Когда Беа подрастет, она будет самой одаренной ведьмой в нашем роду со времен Мегеры.

Хоть мое тело и обездвижено, сердце до сих пор бьется. Оно гоняет кровь по венам в таком бешеном темпе, что я потею, у меня кружится голова, и я задыхаюсь.

– Да, я вижу, что по поводу нее у тебя тоже есть вопросы. Именно она наложила на Крофтов то самое заклятие. Раз в месяц, в течение семи дней, все мужчины этой семьи превращаются по ночам в монстров. Демоны, оборотни, самые разнообразные гоблины и гули. Один раз даже было гигантское плотоядное растение! Потрясающе, что она создала заклятие, имитирующее женский цикл. Лично я думаю, что надо было пойти дальше и сделать так, чтобы это случалось каждую ночь – вот достойное возмездие за то, что они с ней сделали! Но это только мое мнение.

Она посмеивается:

– Уморительно, что они до сих пор пытаются найти лекарство, хотя его не существует. Неважно, сколько экспериментов они проведут над животными, заставляя их менять облик или трансформировать среду для выживания, – род Крофтов проклят навеки!

Она задумчиво замолкает, чтобы мазнуть кровью ложбинку у меня под горлом, где пульсирует вена.

– И тут мы переходим к твоей матери. Она пошла в церковь Крофтов, чтобы попробовать снять заклятие. Она всегда была слишком мягкосердечной, бедняжка. Исправление ошибок – вот как она это называла. Хотя, должна признать, ей хватило ума попытаться сделать это в полночь при полной луне во время зимнего равноденствия, потому что такое сочетание факторов дает мощный магический эффект, но последнее заклятие, наложенное перед самой смертью, нельзя обратить.

Она посмеивается:

– И именно такое мама наложила на Элайджу Крофта. До конца своих дней, куда бы этот человек ни пошел, на него везде будут нападать вороны. Мелковато, зато поэтично.

Исправление ошибок.

Значит, вот чем моя мать занималась той снежной декабрьской ночью. Она не ненавидела Крофтов, как вся остальная наша семья. Она хотела помочь им.

А я никогда не говорила ей про Ронана. Держала все в секрете, ведь считала, что она возненавидит меня за любовь к нему. Считала, что она больше никогда не посмотрит на меня прежними глазами.

Из уголков моих глаз текут горячие слезы.

Давина восклицает:

– Ох, дорогая, не торопись плакать! Погоди, пока я расскажу тебе, что именно я позаботилась, чтобы твоя мягкосердечная мать больше никогда не попыталась сделать подобной глупости.

Осознав, о чем она говорит, я гляжу на нее с подступающим ужасом.

Она наклоняется прямо к моему лицу и шипит:

– Прими это к сведению, Мэйвен. В нашей семье ничего не делают за спинами друг у друга. Если ты когда-нибудь задумаешь какую-то глупость – например, предать нас, – то подумай о своей дочери. Она тоже может трагически оступиться и упасть.

Во мне разгорается вулкан ярости. Я с ненавистью гляжу на нее, мечтая стиснуть обеими руками ее шею, но я заперта в своем бесполезном теле и совершенно бессильна.

Она ласково треплет меня по щеке:

– Но ты была права насчет того, что все женщины Блэкторн погибают от несчастных случаев. Умная девочка. За черную магию всегда приходится расплачиваться. Когда Мегера наложила родовое заклятие на Крофтов, для ее потомков тоже была назначена небольшая цена. Такая церковная десятина, если хочешь. Как и все мы, твоя мать рано или поздно стала бы жертвой несчастного случая. Я просто немножко ускорила события.

Она отворачивается от меня. Стягивает платье с плеч, чтобы оно свободно упало на землю. Оно скользит по ее телу и шелковыми складками растекается по груде костей. Она абсолютно обнажена, но чувствует себя совершенно комфортно в своей коже: она вытягивает руки над головой и издает довольный вздох.

Ее тело упругое и молодое, без признаков обвисания или потери тонуса, с которыми обычно сталкиваются женщины ее возраста.

Противоестественная молодость, достигнутая противоестественным путем.

Подойдя к алтарю с Эзрой, она смотрит на него сверху вниз, а потом проводит кончиком пальца по внутренней стороне его бедра. Он ерзает и натягивает цепи на запястьях, постанывая и пытаясь раскрыть глаза.

– Тихо, милый мальчик, – убаюкивает его она, любовно глядя на его вялый пенис.

Она наклоняется к нему и берет в рот.

Она сосет его, пока он не становится полностью эрегированным. Эзра выгибает бедра и стонет, его член покрыт слюной, а каждый мускул – напряжен.

Внезапно начинают стучать невидимые барабаны – их стук низок и ритмичен. Потом раздается тихое песнопение на неизвестном мне языке. Я не могу двинуть головой, посмотреть по сторонам или обернуться, чтобы проверить, есть ли здесь люди, или это сама пещера ожила, возбужденная сценой у алтаря.

Давина выпрямляется. Обвивает рукой крепкий член Эзры и продолжает его ласкать. Он бессознательно качает бедрами, водя членом по ее скользкой ладони – его голова перекатывается из стороны в сторону, а мычание становится громче.

Песнопения и барабаны тоже становятся громче, пока мне не начинает казаться, что этот шум доносится изнутри моего черепа.

Голос Давины пронзает тишину, словно лезвие ножа:

– Я вижу, что сейчас для тебя все это – страх и ужас, дорогая, но наша верность дает нам много преимуществ. Во-первых, мы не умираем. То есть наша человеческая оболочка умирает, но спустя семь дней мы возвращаемся в зверином обличье и ждем, когда хозяин обретет достаточную мощь, чтобы восстать и возродить нас в былом великолепии.

Я вспоминаю о стаях черных ворон, вечно кружащих в небе над Солстисом. Вспоминаю рыжую лису, белую кошку, голубого морфо и то, как они все удивительно разумны.

Я вспоминаю пустые могилы Блэкторнов на Пайнкрест, и подозрительно хорошо сохранившийся исчезнувший труп моей бабушки, и сны Беа о том, как она превращается в большую черную собаку.

В такой форме она реинкарнируется?

Если бы я могла рассмеяться, это снова был бы сумасшедший смех. Я чувствую, как здравомыслие покидает меня, как вода в раковине, воронкой утекающая в слив.

Это не по-настоящему.

А если да, то лучше бы я чокнулась.

Все еще поглаживая стояк Эзры, Давина мурлычет:

– Осталось совсем недолго. Хозяин почти готов. Мы прилежно подносили свои жертвенные дары много поколений. Его мощь почти достигла пика. И теперь он восстанет и призовет свою королеву, чтобы она правила рядом с ним.

Она поднимает на меня глаза с лукавой улыбкой:

– Уже догадываешься, кто бы это мог быть? Я подскажу, дорогая: одна маленькая девочка, которая выглядит гораздо юнее своего возраста.

Нет! Это не по-настоящему! Это не по-настоящему! Это все кошмарный сон! Проснись, Мэйвен! ПРОСНИСЬ!

Давина забирается на алтарь и опускается на член Эзры. Ее глаза закатываются от экстаза. Она седлает его и начинает скакать так неистово, что ее пышные груди подпрыгивают. Она запрокидывает голову и закрывает глаза.

– Заклинания путешествий между измерениями, заклинания путешествий во времени, заклинания по стиранию памяти, чтобы люди забывали о том, что кто-то вообще существовал... Все это тебе доступно, дорогая. Даже сама смерть не властна над тобой. Мне не терпится всему тебя научить. Тебе столько всего предстоит узнать.

У меня в голове раздаются слова Лус.

«Глава нашего отдела энтомологии – Оливер Андервуд. Я не знаю никого по имени Мэй Блэкторн».

Меня мутит. Мы были стерты – Эзра и я, – как и все те пропавшие люди, чьи кости устилают теперь пол пещеры. Стерты из людской памяти, как будто нас никогда не существовало.

Воздух становится горячее. По моей шее стекает пот. Костер в центре пещеры пламенеет и ревет, выплевывая в воздух снопы искр, которые взмывают к темному потолку, прежде чем их поглощает тьма.

В поле моего зрения появляются еще две фигуры в темных одеяниях. Они медленно двигаются к алтарю.

Хриплые вскрики удовольствия Эзры смешиваются с похотливыми стонами Давины. Кажется, они оба приближаются к оргазму и вместе извиваются на камне, в то время как их соитие становится все более яростным.

Одна из фигур в черном подносит небольшую чашу к голове Эзры. Ее деревянная поверхность изрезана мистическими знаками. Вторая встает на уровне его пояса в неподвижном ожидании.

И вот тело Давины замирает, и у нее вырывается крик.

Быстрым, словно удар кнута, движением стоящая рядом с Эзрой фигура хватает нож, который Давина оставила на камне, забираясь на Эзру, и перерезает ему горло.

Ярко-красная артериальная кровь брызжет из его шеи, изящными дугами падая в чашу, которую приподнимает фигура в черном, чтобы поймать их.

Эзра дергается и издает омерзительный булькающий звук. Давина продолжает его трахать, пока он истекает кровью, и скачет на нем, пока его тело не сводит последней судорогой, после чего он полностью застывает.

Тяжело дыша, она открывает глаза и смотрит на его бездыханное тело.

Кровь, не попавшая в чашу, змеится по каменному алтарю блестящими красными потоками. Пение не прекращается. Барабаны продолжают свой ровный, гулкий бой.

Давина перекидывает ногу через тело и слезает вниз, встряхивая волосами. Одна из фигур в черном отстегивает безжизненный труп Эзры и спихивает его с алтаря. Он падает на землю с глухим стуком. А потом Давина снова забирается на алтарь, ложится на спину и раздвигает ноги.

К ней присоединяется одна из фигур и встает между ее раскинутыми бедрами. Тянется к ней и поглаживает ее между ног тонкими, бледными пальцами, а потом вставляет их внутрь, так что она стонет.

Давина вскидывает руки над головой. Третья фигура в черном клеймит свою грудь и живот кровью Эзры, а потом оставляет чашу и приковывает запястья Давины к алтарю, чтобы ее соски смотрели прямо в небо.

Когда фигура у Давины между ног убирает пальцы и заменяет их на член, капюшон слегка съезжает с головы, и под ним виднеется легкая паутина белых волос, колыхающаяся над бледным черепом.

Это Кью.

А фигура, что приковала Давину к алтарю, чтобы ее ритуально оттрахали, – это Эзме.

Я снова пытаюсь закричать. Но мои усилия бесплодны. Я вынуждена просто беспомощно лежать, пока они с рыком не достигают оргазма, а потом Эзме меняется местами с Давиной, ведь теперь ее очередь.

С тошнотворной ясностью я понимаю, что дальше – мой черед.

Скоро меня «инициируют».

Барабаны стучат. Песнопения продолжаются. Дым от горящего костра поднимается в воздух, пока не становится таким густым, что я закашливаюсь.

Внезапно за шумом пения и барабанов я слышу, как кто-то зовет меня по имени. Зов очень далекий, очень тихий, но я слышу его, и у меня разгоняется пульс.

Я узнаю этот голос повсюду, даже в чернильной темноте на дне океана.

Нельзя забыть свою первую любовь.

Пламя становится неуправляемым, заполняя пещеру клубами ядовитого черного дыма. Что-то идет не так, потому что Эзме и Давина начинают кричать. А потом, откуда-то сверху, мне в лицо бьет пульсирующий поток горячего воздуха. На меня обрушивается дождь сияющих искр.

Мой огромный обсидиановый демон возникает из-за облаков дыма, как ангел мщения, прекрасный и ужасный: его клыки обнажены, его ледяные голубые глаза сверкают яростью, узоры на его запястьях и лодыжках сияют адским пламенем.

С оглушающим ревом, одним мощным взмахом когтей он разбивает цепь, приковывающую меня к камню. Он поднимает меня, и мы вместе взмываем вверх, пока он бешено бьет своими гигантскими крыльями.

Мы летим.

Воздух расчищается.

Я снова могу дышать.

Свернувшись в его надежных, обжигающих объятиях, опустив щеку на его просторную, крепкую, кожистую грудь, я свободно падаю в поджидающую меня приветливую тьму.

XLII. Ронан

Ее рука в моей такая маленькая. Такая бледная и хрупкая. Я смотрю на нее, и болезненно пульсирующие эмоции разрывают мне грудь, в то время как машины мерно пикают на фоне, а доктор и две медсестры тихо разговаривают в коридоре за дверью.

– Беа, – шепчу я. – Открой глаза.

Она неподвижно лежит на больничной койке, ее узкая грудь вздымается и опускается, у нее под носом прикреплена канюля, по которой бежит кислород, и она не реагирует на мой призыв.

Надо было догадаться, что так и будет.

Это была не просьба, а приказ, а им женщины Блэкторн не подчиняются.

С болью в сердце я нежно пожимаю ее вялую руку, а потом легонько целую костяшки.

Доктор говорит, что с ней все будет в порядке и единственно правильное сейчас – просто дать ей отдохнуть. Но желание сделать так, чтобы ей стало легче – исправить все в ее мире к лучшему, – плетью хлещет меня по коже снова и снова.

Она славная девочка. Умная, смелая, очаровательная.

Я собираюсь провести остаток жизни в заботах о том, чтобы она знала, насколько особенная. Знала, что она всегда может рассчитывать на меня.

Знала, что она под защитой.

Ее ресницы дрожат, и тут она внезапно поднимает веки и глядит прямо на меня.

Она выглядит совсем не удивленной, что я сижу у ее кровати и держу за руку.

– Привет, – тихо говорю я.

Она останавливает на мне взгляд на секунду, потом сглатывает. Слабым, сиплым голосом она спрашивает:

– Вы мой папа?

Сразу переходит к делу, прямо как ее мать. Я чуть не смеюсь, но вместо этого с облегчением выдыхаю:

– Хотел бы стать. Как ты на это смотришь?

Она глядит на наши соединенные руки, закрывает глаза, кивает и шепчет:

– Ладно.

Ее дыхание замедляется, голова перекатывается набок, и она в мгновение ока снова засыпает.

Мою грудь стискивает с разрушительной силой. Я никогда не думал, что смогу полюбить кого-то сильнее Мэйвен, но этот ребенок уже похитил мое сердце.

– Сэр?

Я поднимаю глаза и обнаруживаю, что одна из сестер незаметно подошла к койке. Приглушенным голосом она говорит:

– Там мужчина просит пройти к мисс Блэкторн. Вы сказали никого не пускать в ее палату, но...

– Мужчина? Кто он?

– Силас Хоторн, сэр. Он сказал, что вы его помните.

Нахмурившись, я роюсь в памяти, но ничего не всплывает. Видя мое недоумение, медсестра прибавляет:

– Он говорит, что работал на вашу семью, сэр. Довольно давно.

Господи. Точно. Силас был нашим смотрителем. Но уволился и уехал из Солстиса много лет назад. Может, дюжину, если не больше.

Неохотно расставаясь с Беа, я аккуратно отпускаю ее руку и встаю. Потом упираю в медсестру угрожающий взгляд.

Низким и ровном голосом я говорю:

– Ей предоставляется все самое лучшее, вам ясно? Уход, анализы, еда, все. Я возлагаю на каждого из вас личную ответственность за то, чтобы она не испытывала даже малейшего дискомфорта...

– Да, сэр, – мягко обрывает меня медсестра. – Вы уже это говорили, сэр. Много раз. Они с мисс Блэкторн в прекрасных руках, гарантирую вам.

Взглянув на Беа последний раз, я коротко киваю сестре и выхожу в коридор.

Палата Мэйвен – соседняя с Беа. Шторы опущены, дверь закрыта. Рядом с ее палатой, нервно покручивая в руках ковбойскую шляпу, стоит высокий человек, по-простому одетый во фланелевую рубашку, джинсы и сапоги. Я бы сказал, что ему уже сильно за шестьдесят, но он по-прежнему может похвастаться густой копной черных волос с проседью и стройным, мускулистым телосложением.

Он поднимает голову, замечает меня и замирает.

Мне такой выбор времени для внезапного возвращения кажется подозрительным, так что я смотрю на него, сузив глаза:

– Силас. Вот это сюрприз. Что я могу для тебя сделать?

Он нервно поглядывает на дверь Мэйвен, потом снова смотрит на меня:

– Я... я пришел повидать Мэйвен.

Я вскидываю бровь, вызывающе окидываю его взглядом с ног до головы и складываю руки на груди.

– Правда? Как интересно. И зачем тебе это надо?

Он кашляет и кидает еще один робкий взгляд на дверь Мэйвен.

– Мы можем поговорить наедине?

Закипая, я еще раз приглядываюсь к нему, а потом вскидываю подбородок, показывая на зал ожидания в конце коридора.

– Иди за мной.

Я напряженно шагаю перед ним, в голове носятся разные мысли, а нервы натянуты до предела. Когда мы доходим до пустого зала ожидания, я останавливаюсь и наблюдаю, как он беспокойно ходит кругами по центру комнаты, продолжая вертеть в руках свою шляпу.

Наконец он останавливается и смотрит на меня. После короткой паузы он выпаливает:

– Я ее отец.

На одну ужасную секунду я решаю, что он говорит про Беа. Но недоразумение проясняется, когда он, глядя на свои ботинки, говорит:

– Мы с Элспет любили друг друга.

– Погоди, – говорю я с колотящимся сердцем. – Минуту. Хочешь сказать, это ты...

– Я хотел держать наши отношения в тайне, – перебивает он, глядя на меня печальными глазами. – Особенно после рождения Мэй. Я боялся, что скажут люди, как они станут ко мне относиться...

Он осекается и замолкает, а потом закрывает глаза под напором какого-то горького воспоминания. Когда он снова их открывает, они полны слез.

– Мне стыдно за себя. Все эти годы после смерти Элспет я пытался отыскать в себе смелость и поговорить с Мэй, но... Так и не смог. Но когда твой отец позвонил мне и рассказал, что случилось, я понял, что время пришло.

У меня уже голова идет кругом, и я делаю шаг к нему:

– Мой отец?

Силас кивает.

– Он знал о нас. Однажды застал нас вместе в вашей фамильной часовне. Там мы встречались, чтобы... – Откашлявшись, он продолжает: – Мы поднимались на колокольню. Смотрели на звезды. В ту ночь – последнюю ночь – я опоздал. Она уже была там, ждала меня. Она махала мне с башни, как ангел, как сказочная принцесса, как Рапунцель в ожидании своего принца.

Его губы дрожат. Дыхание перехватывает. Одинокая слеза наливается на его нижнем веке и скатывается по щеке.

– Но она была неосторожна, – шепчет он. – Она всегда была такой безрассудной. Она решила выйти на крышу. Она махала мне, когда поскользнулась, Ронан, она махала и улыбалась, и это моя вина, это все моя вина, я опоздал, я заставил ее меня дожидаться...

Его голос ломается, лицо съеживается, и он разражается душераздирающими рыданиями.

Я так поражен, что не могу сдвинуться с места. Я просто стою как столб и смотрю на него с раскрытым ртом, вновь и вновь проматывая в голове тот мой телефонный разговор с отцом.

Припомнив его слово в слово, я понимаю, что он ни разу не сказал, что является отцом Мэйвен.

Он сказал, что не желает говорить об этом, что я умру для него, если снова подниму эту тему, но из-за шока и огорчения, из-за слишком поспешно сделанных, казавшихся такими очевидными выводов я полностью проигнорировал тот факт, что мой отец на самом деле ни в чем не признался.

А еще что он часто ведет себя как полный козел, когда его допрашивают.

По поводу гораздо менее оскорбительных вещей, чем обвинения собственного сына в произведении на свет внебрачного ребенка при живой жене.

Я закрываю лицо руками и несколько раз вожу ими вверх-вниз, пока туман в моей голове не рассеивается и я снова могу ясно мыслить.

Меня всегда удивлял тот сердечный приступ Силаса. Это казалось слишком драматичным: у тебя сдает сердце после того, как ты обнаруживаешь тело в снегу, а потом ты еще несколько недель лежишь в больнице и оправляешься. Но после получения новой информации такая реакция вовсе не кажется такой уж острой.

Если бы я собственными глазами увидел, как Мэйвен падает и погибает, я бы вообще никогда не оправился.

– Кто-нибудь еще знает? – хрипло спрашиваю я.

Силас качает головой:

– Я полагаю, ты бы хотел сделать тест ДНК, чтобы подтвердить свои заявления.

Он испуганно смотрит на меня:

– Что?

– Я привык никому никогда не верить на слово. Прежде чем мы пойдем дальше, тебе нужно доказать, что ты тот, за кого себя выдаешь.

Он кивает, стирая слезы с лица:

– Да. Я сдам тест. Я все сделаю.

– Хорошо.

После неловкой паузы он робко спрашивает:

– Значит, вы с Мэй?..

– Она будет моей женой, – в лоб говорю я. – Есть какие-нибудь проблемы?

– Нет.

Я киваю, удовлетворенный искренностью его ответа. Потому что отец, не отец, но любой, кто произнесет хоть одно плохое слово по поводу меня и Мэйвен, сильно об этом пожалеет.

И быстро познакомится с той стороной моей личности, которую не хотел бы видеть.

– Сэр?

Мы оборачиваемся на молодую медсестру в лавандовой униформе, стоящую в коридоре. Она показывает на комнату Мэйвен:

– Мисс Блэкторн вас зовет.

– Спасибо. Такой вопрос – вы проводите здесь тесты на отцовство?

Она отвечает мгновенно:

– Да, сэр. Нужно только взять мазок или образец крови. Результаты обычно приходят через пять-семь дней.

Я поворачиваюсь к Силасу:

– Дай ей свои контакты. Свяжусь с тобой через неделю.

Я оставляю его с медсестрой и спешу в палату к Мэйвен. Она не спит, сидит на больничной койке и глядит в окно на серые сгущающиеся сумерки.

Когда она поворачивает голову и наши взгляды встречаются, я чувствую между нами связь, которая молнией пронизывает меня от макушки до пяток.

Она молча простирает руку. Я быстро подбегаю к ней, беру ее протянутую руку и целую, нагнувшись над металлическим поручнем койки.

– Привет, детка, – шепчу я. – Я снова заходил проведать Беа.

– Как она?

– Выглядит очень неплохо.

Она медленно, прерывисто выдыхает, снова оседая на подушках. Я гляжу на нее, и мое сердце разрывается от любви, но разум полон волнения. Она крепкая, но даже у самых крепких есть свой предел прочности.

Ее лицо, когда я рассказал, что ее тетки не выжили при пожаре...

Я никогда не видел такой агонии.

– Тебе что-нибудь нужно? Как ты себя чувствуешь? Что тебе принести?

Тень улыбки приподнимает краешки ее губ. Она бормочет:

– Хватит суетиться. Ты меня избалуешь.

– В этом и состоит план.

Я не говорю ей, что этот план включает еще и скорейшую смену ее домашнего адреса на мой, а также огроменное бриллиантовое кольцо на ее левом пальце и марш-бросок к алтарю на нашей свадьбе: боюсь ее переволновать.

Но мы с ней обязательно завяжем со всем этим бредом про то, что Блэкторны-никогда-не-выходят-замуж.

Я знаю, она будет возражать, но я возьму ее измором. Сделать эту женщину своей женой и стать хорошим отцом для Беа – теперь моя жизненная миссия.

Нахмуренно глядя на меня, она говорит:

– Почему у тебя такое довольное лицо?

Выдавив улыбку, я отвечаю:

– Я же говорил тебе, детка. Это просто мои заводские настройки.

А потом я наклоняюсь и завладеваю ее губами, прежде чем она успевает ответить.

Поцелуй сладкий и долгий. Когда он заканчивается, я с жаром шепчу, не отрываясь от нее:

– Я люблю тебя, Мэйвен. Я люблю тебя. Ничто никогда не встанет между нами.

Она мягко, хрипло смеется:

– Почему это звучит как угроза?

– Это обещание. Это клятва. С этого момента мы – семья. Только я, ты и Беа. Никто не сможет нас разделить. Ничто не сможет нас разлучить. Если кто-нибудь доставит одной из вас хоть малейшее беспокойство, ему придется отвечать передо мной. И помоги ему Бог, потому что я разберу его на чертовы части тела и сложу останки к вашим ногам.

Она смотрит на меня, на ее глаза наворачиваются слезы, и она выдыхает:

– Ты сумасшедший.

В ответ я посмеиваюсь.

– Мне уже такое говорили. А теперь отдыхай, детка. Закрывай глазки. Я буду рядом, когда ты проснешься. – Я оставляю нежный поцелуй на ее губах, а потом усаживаюсь на неудобный пластиковый стул у ее постели.

Я всегда буду рядом с ней.

Это – единственное место, где мне хочется оставаться до конца наших жизней.