Тем Гарценштейн

Свято место

© Гарценштейн Т., текст, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Пролог

Свою первую встречу с Венцом Юстин Ренн помнил отменно. Это случилось через месяц после исчезновения Доры. Юстин в то время служил в Жандармерии и был на очень хорошем счету у начальства, слыл исполнительным и принципиальным настолько, что его имя использовали как заклинание против взяточников.

Почти два метра ростом, широкоплечий и поджарый, Юстин двигался всегда неторопливо. В любую погоду на его плечах была серая шинель, а на ногах – лакированные штиблеты. Доходившие до талии волосы он никогда не завязывал лентой, поэтому они всегда чуть развевались при ходьбе. Глава Жандармерии, граф Михаил (для близких – Мишель) Азаров, несколько раз пугал Юстина выговорами и наказанием за неуставной внешний вид, но тот лишь закрывал голубые, как незабудка, глаза и тихо вздыхал. Он прекрасно знал, что был одним из лучших. По правде говоря, вообще лучшим, и никто его ни за что не накажет.

Юстин конечно, ошибся, потому что его наказал лично бог, когда отнял Дору.

После он пил. Не до потери памяти, а так, немного: рюмку водки с утра, пока любимая супруга спит, – и на службу. Не пить было физически невозможно. Всюду была она – Дора, Дорушка, его дочь. Иногда шел по улице, и все расступались, смотрели снизу вверх, а он пытался вглядеться в каждое юное лицо. Все силился найти. Бывало, даже догонял кого-то похожего, оборачивал сильной рукой. Испуганный взгляд – нет, не Дора, снова не она.

В тот день Юстин выпил две рюмки перцовой водки, поэтому, когда на окраине города появился Венец, он сначала подумал, что сошел с ума. Его отправил лично Азаров – худой до торчащих ключиц, усатый генерал, который мечтал всю жизнь греть кресло в кабинете и никуда не высовываться. Юстин умылся, выпил ледяной воды из бочонка и догнал отправленный ранее отряд.

Людей на улицах почти не было, дороги оказались свободны. Конь, который порой и собак пугался, был спокоен, поэтому Юстин немного расслабился. А потом он услышал звук. Юстин облизнул губы и пришпорил коня. Звук был похож на скрежет металлической трубы, но только если эта труба величиной со старый дуб. По привычке Юстин ехал, смотря вниз, и поднял взгляд слишком поздно. Времени удивиться не хватило.

В метрах двадцати от него было нечто. Юстин уже читал отчеты от коллег из других городов, но никогда не видел Венца сам, а изображения не могли передать размах. Венец был огромен. Юстин попытался оценить размер на глаз: примерно десять метров в высоту и чуть больше в ширину. Два тонких гладких колеса, впаянных друг в друга, сохраняли покой.

Юстин поравнялся с остальными офицерами и невольно провел рукой по лицу, словно желая помолиться.

Жандармы отгоняли зевак, но люди, которым было любопытно посмотреть на Венец, не собирались уходить. Они упрямо приближались. Некоторые, вопреки уговорам, бросали в Венца мелкие камни, словно желая разбудить его. Юстин, вслушиваясь в скрежет, чувствовал легкое возбуждение, какое бывает у азартных игроков перед решающей партией. Он никогда не видел ничего подобного, и это на целое мгновение выкинуло из головы мысли о Доре.

Он задержал дыхание и сделал шаг вперед. Возле Венца пахло мокрой землей. Молоденький жандарм позвал его тоненьким от страха голосом, но Юстин только отмахнулся. Венец был огромен и прекрасен настолько, что завораживал. Крики людей стали тише, собственное дыхание было не слышно. Остался лишь скрежет. Юстин зачарованно протянул руку, чтобы коснуться Венца. Мимо него пролетел камень и с гулким звуком ударился о колесо. Что-то брызнуло на щеку, липкое и горячее. Юстин вытер лицо и посмотрел на свои пальцы: кровь. Удивленно он уставился на Венца, а потом додумался повернуть голову. В нескольких шагах от него лежал юноша, и вся его грудь была алой.

Юстин сцепил зубы и отступил, столкнувшись плечом с другим офицером. Он приказал всем идти назад и тащить с собой гражданских, если понадобится, силой.

Грудь юноши была словно раздроблена чем-то узким и длинным, как хлыст. Юстин не видел никакого оружия.

Венец был неподвижен все это время.

* * *

Невозможно найти в мире человека, способного объяснить природу Венца, и каждый описывал его по-своему. Для одних это было огромное колесо часового механизма, которое вращалось в метре над землей. Для других – глянцевый шар, в котором, как в зеркале, отражалось небо. Но ни первые, ни вторые сами никогда не видели ничего подобного. Вся публичная информация о Венце держалась на слухах, потому что те немногие, кому посчастливилось встретить Венца и выжить, никогда бы не смогли описать увиденное.

Его сиятельство граф Юстин Ренн в докладе сейму писал: «Существо, которое мы именуем Венцом, напоминает два металлических колеса, что соединены друг с другом. Со стороны кажется, что в этой конструкции нет ничего хитрого, если не считать огромного размера и идеально гладкой текстуры. Но как человек, который видел Венец, могу с уверенностью сообщить вам: он живой».

1. Эклектика

Сказочное имя Флориан звучало мягко. Буквы, как ягоды, хотелось сминать на языке.

Может, если бы мама назвала его Эрнестом или Николаем, все сложилось бы иначе: не-Флориан попал бы в забытый всеми приют, где детей так часто бьют розгами, что спины получаются в тоненькую полосочку – хоть прописи делай; выучился бы там, нашел бы работу на скотном дворе. А потом не-Флориан встретил бы хорошую девушку, женился бы, чтобы уже с ней прожить долгую, невыносимо монотонную жизнь, до краев заполненную ленью и скукой. А в конце, дойдя до той части, где жалеешь, что вообще родился и вырос таким жалким существом, не-Флориан умер бы, окруженный толпой шумной детворы.

Но так уж вышло, что Флориан родился именно Флорианом. Первые дни и даже годы жизни он походил на щенка, лупоглазого и упертого. Сидел в углу, что-то перебирал, иногда замирал и слушал, слушал, слушал. Мама тоже останавливалась и смотрела на него немигающим взором. Она никогда не спрашивала, что же он слушал, а Флориан не говорил.

Когда вырос и был уже таким, каким она, мать, и вообразить не могла, он, впервые взбираясь на громоздкого скакуна, как-то рефлекторно выдохнул: «Это лошади, мам, они совсем рядом с нами». Вот только она уже давно была мертва.

Были – конечно были! – ученики, готовые слушать его, разинув рты. Флориан всегда говорил негромко, порой монотонно, не пытаясь достучаться: кому надо – сами поймут, а с другими он и возиться не станет. И все жадно ловили каждое его слово, слушали, хлопали глазами, будто Флориан вот-вот сотворит филигранное волшебство.

Но никто не слушал его с таким немым восторгом, как мама, просто потому, что этот мелкий кучерявый мальчик – ее обожаемый сын. Слово какое тяжелое: сын. Она и не надеялась вовсе, а он, живой и здоровый, как-то из нее выродился и задышал.

Уже больная чахоткой и очень-очень усталая от несправедливой жизни, София сидела, подперев кулаком подбородок, и любовалась, как мальчишка медленно жует сухой кусок хлеба. Крошки падали на пол, и он, смущаясь, глядел на них. «Я потом уберу, мам». Она молчала. Не было сил говорить – оставалось только смотреть на бледное родное личико и вдыхать призрачный аромат скорой смерти.

У Флориана были круглые мягкие щечки, и он так смешно жевал, что София не удержалась и коснулась теплой кожи. Флориан остановился и посмотрел на мать. Ешь, ешь, милый, все хорошо. Она часто заморгала, и сын покрылся мутной рябью, будто она смотрела на него через тонкий слой воды.

Флориан зарекался больше никогда не думать о прошлом, потому что в переливах неприглядных воспоминаний было столько отчаяния, что он никак не мог понять, его ли это жизнь.

* * *

С улицы доносился детский звонкий смех. Ученики, наслаждаясь переменой, гоняли мяч во дворе. Легкий ветерок трепал страницы свежего «Вестника Соральдо», лежащего на письменном столе учителя.

«Коллеги и друзья поздравляют главу Комитета охраны, кавалера трех Орденов Чести, его сиятельство генерала Эдуарда Ферхова.

Господин Ферхов празднует тридцать лет военной службы, и эта круглая дата отмечается с размахом. Ходят слухи, что государь император лично телеграфировал генералу и пожелал долгих лет здоровья.

Наша редакция с радостью присоединяется ко всем поздравлениям. Хотим подчеркнуть, что его сиятельство всегда был оплотом безопасности нашего княжества и лицом настоящего мужества. Долгие годы генерал Ферхов лично отвечал за безопасность ее высочества, но после реформы...»

Флориан Винклер лениво перевернул страницу.

«Государь император прибыл с визитом в Алертан. Король восточной страны горячо приветствовал его величество и пообещал, что переговоры пройдут в конфиденциальной обстановке. К сожалению, мы должны сообщить дорогим читателям, что журналистов туда не допустят.

Предлагаем вам вспомнить высочайший визит в Соральдо сорок лет назад, когда князь Петр Риндель подписал указ о присоединении к империи...»

Зашелестели страницы. Флориан подавил зевок и остановил взгляд на крупном заголовке.

«Деревни умирают.

Монстры, которых Теневой сыск прозвал Венцами, все чаще появляются в деревнях княжества. Если прежде Венцы были замечены в местах безлюдных, то последние вести звучат весьма тревожно.

Если эти существа, которым сыск так и не дал объяснения, имеют разум и контролируют свое местонахождение, то можем ли мы быть уверенными, что завтра Венец не появится в центре столицы?

Надеемся, у статхаудера (его сиятельство Ренн самолично велел именно так величать его должность. – Прим. ред.) есть ответы на вопросы, которые сейчас волнуют всех».

В дверь настойчиво постучали, и Флориан бесцветным голосом велел входить.

На пороге стоял высоченный мужчина. Глаза его были круглые, словно он очень чем-то удивлен, а щеки румяные, как у девицы.

– Господин Винклер, – гость наклонил голову, чтобы зайти в класс, – мы можем поговорить?

Флориан поморщился. Прославленная фамилия деда звучала неуместно в школе для бедных.

– Зависит от темы разговора. – Он покосился на окно. – У меня скоро урок на свежем воздухе, не хочу заставлять детей ждать.

Гость улыбнулся одними губами и погладил крупный перстень с квадратным топазом.

– Вы не похожи на учителя. Да и на внука Исаака Винклера тоже. – Поймав хмурый взгляд Флориана, он сел и продолжил: – Я ожидал встретить изящного юношу, похожего на одного из столичных аристократов. Вы, – гость окинул внимательными глазами Флориана и снова фальшиво улыбнулся, – меня приятно удивили. И я согласен, нам не стоит тратить время зря, поэтому быстро перейду к делу. Мое имя...

– Мне известно, кто вы. – Флориан откинулся на спинку стула. – Узнал сразу же, как только вы вошли, господин Ренн.

– Не думал, что настолько популярен. – Ренн сцепил пальцы в замок и на миг прикрыл голубые глаза.

– Бросьте, о вас не судачат только глухие!

Граф вытянул вперед длинные ноги и задумчиво посмотрел на потолок. Деревянные доски кое-где покрылись плотной паутиной.

– Я пришел не о себе говорить. – Ренн криво усмехнулся, и в уголке рта блеснул золотой зуб. – У меня есть к вам предложение, господин Винклер.

– Для начала избавьте меня от этого «господин Винклер». Вы сами сказали, что я не похож ни на аристократа, ни на внука Исаака.

– Хорошо, Флориан. – Ренн сел ровнее, расстегнул воротник рубашки. – Но одно я хочу уточнить: что-то от деда у вас все же есть. – Он провел ладонью по столу, словно вытирая пыль. – Не только обо мне ходят слухи. Я навел кое-какие справки. Исаак несколько лет был вашим наставником. Человек его таланта, бесспорно, передал вам часть своих знаний. И это то, что мне нужно.

Флориан еле сдержал смех:

– Вы что, вербуете меня?

– Не стану отрицать.

– Зря пришли. Я учитель, а не военный.

– В вашем возрасте я неплохо играл на скрипке, но вот куда привела меня жизнь. Я не хочу сделать из вас бездумного солдата, вы мне нужны как учитель.

В темно-синих глазах Флориана мелькнуло непонимание. Он стушевался, не зная, как ответить.

– Я собрал небольшую команду. – Ренн встал и начал медленно бродить по классной комнате. – Один талантливый медик, один умелый инженер, отличный кузнец и юный гений из семейства Тарлецких. Вам посчастливилось быть представленным Инне Тарлецкой? Нет? Она поэтесса и хозяйка литературного салона, мудрейшая дама. Так вот, удача оказалась благосклонна, и ее младший внук – совсем, правда, ребенок – присягнул мне на верность. Нас пока немного, но я отбираю каждого, как драгоценный камень. Мне не нужна безмозглая масса, которая не понимает, что творит. Хочу, чтобы люди, которые служат в Теневом сыске, знали, в чем наша цель. И сейчас мне очень нужны вы.

Ренн остановился. Оглянулся. Он почти не моргал, когда смотрел на Флориана, и от его взгляда становилось некомфортно. Флориан чувствовал себя мотыльком, что никак не может избежать яркого света лампы. Когда граф наклонил голову, чтобы поправить начищенные пуговицы жилетки, ощущение было такое, словно лампу на миг потушили.

Флориан шумно выдохнул.

– Для чего? Мной похвастаться не выйдет, – усмехнулся он.

– Мне нужен тренер, – признался Ренн. – Учитель. Человек, к которому будут стремиться новобранцы. Отец. Понимаете?

– Честно говоря, нет.

– Вы обучаете бездомных, – простонал Ренн, – пылитесь здесь среди паутины и хлама. Сбежали из города, чтобы спрятаться ото всех. Но посмотрите на себя! Вы молоды, сильны. В вас течет незаурядная кровь Винклера. Неужели вы планируете потратить молодость на это?

– И молодость, и зрелость, и старость.

– Я напомню: вы в родстве с государем! И вам сидеть здесь нельзя категорически! – Ренн ударил кулаком по столу.

– За общение с вами, граф, меня вряд ли будут жаловать в императорском дворе. Слышал, государь недавно записал вас в личные враги.

– Велика беда, – отмахнулся граф и провел ладонью по серебристым волосам, разрушая идеальный пробор. – Я предлагаю вам хорошее жалованье.

– Ваше сиятельство, – склонил кудрявую голову Флориан, – я оставил родовое поместье. Полагаете, меня можно купить?

Его дед, Исаак Винклер, был человеком суровым. Слуги в доме не смели и головы поднять! Флориан навсегда запомнил тяжелые шаги деда, его грузную походку и раскатистый голос. Первая их настоящая встреча случилась, когда София уже умерла и Исаак, смирившись с судьбой, решил взглянуть на внука. Ему не понравилось имя, которое София взяла из сказки, не понравилась манера смотреть прямо, не понравились черные кудри, которые напомнили Исааку погибшего сына. Флориан показался старику никчемным, как мышь. Но это была его кровь. Все, что в итоге осталось от единственного сына. И Исаак Винклер взял мальчика к себе.

Шел тысяча восемьсот тридцать шестой год, и княжество Соральдо было закрыто от остальной империи уже четырнадцать месяцев. Государь император Константин Второй одним росчерком пера запретил въезд и выезд и этим погрузил княжество в пучину отчаяния. Маленькая территория Соральдо не могла похвастаться плодородной почвой и большими охотничьими угодьями. Голод пришел очень скоро. Оторванные от всего мира, люди пытались бежать через болота и леса, но солдаты отстреливали их как дичь. Армия была готова уничтожить каждого, кто нарушит указ государя, и в глубине души простые люди были с этим согласны. В Соральдо случилось что-то, что должно остаться внутри, даже если придется сжечь княжество. Но придавать землю огню никто не торопился.

На княжеском троне сидела обожаемая племянница императора – ее высочество Ираида Гаргоцкая, известная своим вспыльчивым нравом и жестокосердием. Княгиня, как полагал сейм, была обязана оспорить приказ императора, возмутиться, истребовать у него помощь. Но она и не подумала – только отправляла ему письма с жалобами на скуку и головные боли.

Тогда сейм, состоявший из десяти министров и двадцати выборных членов, обратился к Исааку Винклеру. Он должен был просто с ней поговорить, ничего больше.

Винклер, который ненавидел княжескую чету, хотя был связан с ними дальним родством, решился на покушение. План продумал идеально: организовал столичный эффектный бунт у стен дворца. Люди требовали просить императора о милости, сейм по этой же причине штамповал ходатайства. Ни слова против светлейшей княгини. Она правила пятнадцать лет и даже не мыслила о предательстве, потому что еще в первые годы восхождения на престол передушила всех, кто мог лишить ее трона. Выглядывая из окон дворца на людей, княгиня ощущала всю полноту своей силы: разозлится – казнят каждого, помилует – и челядь землю будет за ней целовать. Смотря сверху на толпу, она приказала позвать главу бунтовщиков.

Исаак Винклер, которому в то время было за шестьдесят, выглядел моложаво: густые смоляные волосы, орлиный нос, зоркие глаза за круглыми темными очками. Княгиня чуть приподнялась, желая приветствовать гостя, и в этот самый момент случилась крошечная оплошность, которая разрушила идеальный план: Исаак выстрелил. Лучший стрелок империи. В молодости, когда в княжество приезжал брат государя, вместе с ним ездил охотиться. Стрелял так, что мог комару крыло оторвать. А тут промазал. И княгиня выжила. Он мог бы пальнуть еще раз, пока охрана зевала, но вспомнил, увы, вспомнил, как однажды такое случалось. Его, сильного и крепкого, не смогли повалить на пол. Он сам сел на колени, завел руки за спину. Милосердный суд, вопреки требованию сейма, отправил Исаака Винклера в бессрочную ссылку. Из двух писем, что Флориан получил от деда, было ясно, что суровый климат и скудное питание сломали здоровье даже такого могучего человека. Исаак признавался, что страдает тремором конечностей и больше не может стрелять, а для него это подобно смерти. Больше ничего об Исааке Винклере Флориан не знал, да и не хотел, потому что на горячую голову решил в тот же день, когда случился суд, что полностью откажется от всего, что связывает его с родственником. И теперь приход графа словно медленно тянул его назад, в холодное поместье и к проклятому в Соральдо роду предателя.

Небесно-голубые глаза осмотрели Флориана с ног до черного завитка на макушке.

– Да я всех бы купил, если это как-то поможет делу. Поймите, в чем важность выбора именно вашей персоны: вы человек умный и решительный. Вы, простите, одиночка без сантиментов, а это мне подходит. Читали про Венец? Забудьте, бога ради! Я вам сейчас расскажу все как есть, и вы подумаете, что с этим всем делать. – Ренн почесал пятерней заросшую щетиной щеку и продолжил громким голосом: – Нам известно, что Венец убивает. Случайный выбор жертв или нет, сказать трудно, поэтому солдаты сыска перед каждой операцией составляют завещание. – Он бросил взгляд на Флориана. – Тут, конечно, вы бы тоже пригодились.

– У меня нет семьи.

– Человек, который пережил много боли, способен к состраданию больше прочих.

– Ваше сиятельство, – Флориан подпер голову рукой, и его губы расползлись в мечтательной улыбке, – вы даже не стараетесь. Для вашей задачи подойдет любой другой учитель. Уверен, добровольцы найдутся. Поэтому очевидно, что я нужен вам не как учитель... – Он распахнул глаза. – Знания, которые передал мне дедушка? – Флориан постучал пальцами по лакированному столу и горько рассмеялся. – Какой я идиот. Вам нужна шахта Винклера!

– И вы.

– Да это же бессмыслица! Геологическое имперское общество еще при деде выдало бумажку, что в шахте ничего, кроме азирвальдита. А этот металл настолько сложный для ковки, что ни один мастер не согласится с ним работать.

– Против Венца мы используем порох, но его мощи недостаточно. Азирвальдит бы очень помог. Кроме того, спешу вас уверить: сыску активно помогает семья Скавронских, а они известные мастера.

– Что вам мешало сразу все рассказать?

Ренн пожал плечами, не пытаясь оправдаться:

– А я почву щупал. Вы уж простите, старая жандармская привычка.

Ладонь растрепала черные упругие кудри.

– Это она вас надоумила сюда прийти? – устало спросил Флориан.

Губы Ренна дрогнули в невинной улыбке.

– Я вас не понимаю.

– Леонор, – выплюнул Флориан и вальяжно закинул ноги на стол. – И не делайте такую мину, будто я застал вас во время купания. Все прекрасно знают, что вы и княгиня тесно общаетесь. – Он бросил взгляд на газету и поморщился. – Некоторые считают, что даже слишком. Вы вообще в курсе, Ренн, что вас обвиняют в том, что из-за этого генерал Ферхов впал в немилость и теперь занимается поимкой шпионов и провокаторов? Довольно болезненное падение для человека, что черт знает сколько сторожил покой правящей семьи.

– Во-первых, – Ренн почесал ухоженным ноготком свой нос с небольшой горбинкой, – это все кляузы и слухи. Эд мой товарищ, хоть между нашими структурами часто бывали недопонимания. Да и о каком тесном общении с ее высочеством вы говорите? Бог с вами. Я бы очень хотел посмотреть на человека, которого Леонор подпустит к себе. К моему огромному огорчению, княгиня недоверчива, как и ее мать, к тому же нелюдима.

Но это, кажется, черта семейная...

Единственный ребенок Ираиды, Леонор, правила уже пять лет. Сперва император хотел назначить в Соральдо своего человека, пока дочь Ираиды не вырастет, но в итоге отказался от этой идеи: в княжество никто ехать не желал. От имперской столицы Лардо по новенькой железной дороге ехать тринадцать дней, если очень повезет. Иногда путь мог занять целый месяц. А места вокруг плохие. Это не дорога до южной Готерии, где перед глазами все время синие воды океана и белый песчаный берег. В крошечных окнах поезда можно было видеть только серые голые скалы, похожие на застывших чудовищ. Иногда мелькали леса такие густые и мрачные, что все выдумщики империи использовали их в своих сказках.

Княжество и раньше было местом непривлекательным, а с появлением Венца стало еще хуже.

– Она была бы рада узнать, что вы под моей протекцией. Получите информацию о Венце, обучите ребят, а потом, если не захотите оставаться, я лично буду ходатайствовать о любой должности для вас. Будет желание, хоть на Север во льды отправлю, пингвинов летать учить, – громогласно пообещал Ренн.

– Пингвины не летают. А я ни под чей протекцией ходить не намерен.

– Но вы же понимаете, о чем я, – серьезно сказал Ренн и вдруг осторожно погладил свое плечо. – Мне пора уходить, да и задержал я вас. Хотите, завтра снова приду и мы спокойно все обсудим? Или вы сами зайдете ко мне? Я тут недалеко номер снял. В городке рядом есть отличные грязевые ванны, мне для здоровья полезно, так что пробуду еще пару дней. Плечо болит, – пояснил он и как-то смущенно улыбнулся, будто поделился чем-то очень личным.

Флориан, не отрывая взгляда, наблюдал за графом. Ему хотелось, чтобы тот скорее ушел и начался урок. Шумные, нетерпеливые дети – это то, что нужно прямо сейчас. Флориан бы с радостью ответил на каждый из их порой глупых вопросов, лишь бы скорее вытолкнуть из головы этот разговор.

– Ну что, – Ренн встал, едва не сбив головой лампочку, – надеюсь на скорую встречу. А если нет, то бог с вами. В конце концов, просто рад был знакомству.

Ренн прошел к выходу, расталкивая близко стоящие парты. Его исполинская фигура казалась ужасно неуместной в маленьком классе, и Флориан, снова заметив это, вдруг прикрыл глаза.

– Постойте, Ренн. – Голос его дрогнул. Очень хотелось отпустить графа и больше никогда не думать о сыске и треклятом Венце. Но почему-то мысль о том, что столь могущественный человек приехал в основном ради этого разговора, заставила Флориана смягчиться. – Я вам ничего обещать не стану. Просто попробую.

Граф обернулся, и на его лице сияла довольная улыбка. Он развел руки в стороны, словно собирался обнять, но передумал и затряс ими в воздухе.

– Вы не пожалеете! Я слово даю.

Флориан возненавидел службу в Теневом сыске в первый же год, но так и не ушел.

2. Модерн

Пять лет спустя

Флориан посмотрел на колокольчик, окруженный фиалками, и хмыкнул: какая бесполезная ерунда. Первое, что он ощутил, попав в лавку, – резкий аромат разнотравья, горечь полыни и кислоту апельсиновой цедры. Второе – мягкий запах пудрового парфюма.

На звук колокольчика вышла молодая женщина в длинном черном платье и в белой косынке, под которой виднелись рыжие кудри. Она окинула его настороженным взглядом от туго зашнурованных ботинок до черного завитка на лбу и щелкнула пальцами, указывая на табличку на двери: «Открыто». Он раскрыл рот, чтобы что-то ответить, и вдруг понял: если здесь – «открыто», значит, там...

Ох, ладно.

– Не заметил, прошу прощения.

Сухо и коротко. Ясное дело, дальше распыляться в извинениях не намерен. Чтобы торговка поняла его лучше, Флориан прошел вглубь лавки. Бежевый гладкий пол, вместо дверей – арки, увитые тонкой зеленой лозой, всюду глиняные чаши, горшки, сосуды, по полкам расставлены мешочки с травами и цветы в стеклянных банках. Скрипели половицы, блестела в лучах зимнего солнца паутина.

Торговка неторопливо шла рядом. Ее босые ступни тихо шлепали по холодному полу. Флориан прошел в арку и заметил круглый стол, на котором дымилась чашка.

На табуретке сидела укутанная в ажурную шаль старушка. Она помешивала чай, звонко ударяя ложечкой о тонкие края посуды, и блаженно щурилась. Услышав шаги, встрепенулась, посмотрела на гостя.

– Прости, Грета, засиделась я у тебя, а тут, как погляжу, покупатели пришли, – раздался негромкий дребезжащий голос.

Торговка вскинула руку, показывая, что старушка может не волноваться. Гость опустил ладони на прилавок.

– Есть что-то от головы?

– Болит? – тихо поинтересовалась старушка. – Это, наверное, из-за погоды. Так резко похолодало, у меня вот спина с утра ноет.

Флориан вздрогнул: прохладные пальцы коснулись его затылка. Он задержал дыхание, точно боялся потревожить осторожное движение. Торговка убрала руку и возникла уже перед ним, касаясь пальцами лба. Наконец Флориан смог рассмотреть ее лицо. Легкая мимическая морщинка возле рта, но женщина точно моложе его. Не женщина – девушка. Нет и двадцати пяти лет. Хорошая, почти алебастровая кожа, аккуратный нос, крупный, широкий рот, голубые глаза, искрящиеся серебром. У Юстина Ренна глаза напоминали зимнее голубое небо, ее более походили на тонкий слой льда. Теплоту взору придавали густые ресницы и широкие коричневые брови, сведенные на переносице.

Она резко убрала руки и ушла за стеллажи, а Флориан так и стоял, смотря перед собой. Боль пульсировала в висках.

– Мне сказали, что ты можешь дать хорошие травы, чтобы мигрень прошла. Это так?

Торговка вернулась, в ее руках был небольшой мешочек, перетянутый лентой. Стараясь не сломать ветки, она стала неспешно вынимать засушенные цветы и раскладывать их на столе, точно карты для пасьянса. Внимательно всматриваясь в каждый скрученный временем листик, в каждый тонкий стебель, она почти не моргала.

– А-ах! Это же вы, да?

Флориан помрачнел.

– Ты не узнала, Гретхен? – елейно пропела старушка, поглядывая на Флориана совершенно медовым взором. – Это же офицер Теневого сыска, господин Флориан Винклер. Я читала о вас. Самый молодой комиссар империи! Для нас это такая честь, ваша светлость.

Гретхен застыла и внимательнее посмотрела на Флориана.

– Ты в порядке, милая? – спросила старушка.

Торговка сделала глубокий вдох и вынула из мешочка светло-желтые цветки липы, что напоминали мягкое летнее солнце. Сквозь них бросила взгляд на Флориана – тот стоял в стороне и терпеливо ждал, пока она закончит работу.

Флориан знал: о нем, как о святых, говорили много, но чаще всего эти истории напоминали бурные фантазии. Например, рассказывали, что он может голыми руками победить целый боевой отряд. Говорили, что он наполовину демон, поэтому столь удачлив. Шутка ли, с тех пор как Ренн призвал его на службу в сыск, количество солдатских смертей сократилось вдвое! Еще говорили, что взгляд его заставляет даже Венца распадаться на куски.

А еще старые клячи на рынке судачили, что Флориан – шпион, которого маньячина (именно маньячина) Юстин Ренн приютил у себя в сыске.

Флориан, словно почувствовав на себе взгляд, посмотрел на Гретхен и медленно произнес:

– Если есть что-то интересное, скажи.

Та вздрогнула и замотала головой так быстро, что рыжие кудри выпали из-под белой косынки на плечи.

– Простите, комиссар, – залепетала старушка. – Девочка иногда, как задумается, может чудно себя вести.

Проигнорировав ее слова, Флориан обошел стеллаж и наклонился к столу, за которым работала Гретхен. Она теперь смотрела вниз, делая вид, что ничего ее не волнует. Отщипнула от маленького стебелька листок мелиссы и потерла меж пальцев. Затем вынула из-под прилавка блокнот и стала очень быстро писать.

Флориан ждал. Терпение кончалось. В следующий раз, когда его отправят черт знает куда за лекарствами, он предложит просто отрезать голову.

Наверное, мысли о самоистязании были так хороши, что он не заметил, как Гретхен закончила писать и стояла теперь с протянутым листом.

Мята, зверобой, мелисса. Всю связку опустить в воду и варить три часа. Процедить. Пить по половине стакана на ночь.

Флориан помял записку и скривился:

– А есть что-то толковое, чтобы сразу помогло?

Делать ему, конечно, нечего.

Гретхен хлопнула ладонью по столу, разделяя травы и Флориана. Губы ее гневно дрогнули. Она схватила карандаш и снова стала что-то писать. Флориан ждал, уже привыкая к этому странному ритуалу.

Это тебе, барин, не укол! У природы много времени, и она любит тех, кто может ждать. Хочешь, чтобы боль ушла? Слушай меня и делай, как говорю. Вы, офицеры, только умеете, что важничать, а как дело касается природы, так ничего не смыслите. Убивать – одно, лечить – другое. Сказала, пить надо – значит, пей.

Флориан свернул записку рулетиком и медленно кивнул. Возникло стойкое ощущение, что его отчитали как мальчишку, и слов не было, чтобы ответить, потому что все, вообще все – правда.

– Держи. – Он отсчитал семь монет. – Благодарю за помощь.

Гретхен даже не посмотрела на деньги, сиротливо лежавшие на столе.

Хочу другую плату.

Флориан чуть приподнял соболиную бровь. Торговка смотрела на него прямо, без всякого смущения, точно на равного. Он понимал, что никто, кроме нескольких человек, не знал о его матери, о нищем детстве, и привык к восторженным взглядам публики и вниманию со стороны женщин, которых отчего-то очень интересовал молодой офицер с грустными глазами. А во взгляде Гретхен не было ни любопытства, ни кокетства.

Я могу пожить немного в штабе?

Он долго смотрел на ее ровный почерк. Гретхен была из мещан и писала с ошибками, но изящно, интересно наклоняя буквы влево.

– Если у жандармов, то ты только попроси. Уверен, им не составит труда устроить тебя в каталажку. А если ты про штаб сыска, не помню, чтобы он становился постоялым двором, – ехидно произнес Флориан.

Гретхен едва заметно нахмурилась:

Помоги мне.

– Я похож на человека, который просто так помогает незнакомым барышням?

Она покрутила карандаш в руке и написала:

Ты такой и есть.

До агрессивного настырна, но Флориан пододвинулся ближе. В Гретхен было что-то неуловимое, заставляющее его и дальше играть в это.

– Не обманывайся.

Флориан внезапно понял. Понял, почему продолжает странный диалог. Хоть Гретхен и не говорила в привычном смысле, с ней было вполне интересно общаться.

Он не знал, как она ответит, что напишет. Ее упрямство, живая настойчивость вызывали уважение. Он поймал себя на том, что, когда она брала в руки карандаш, ему становилось по-настоящему любопытно.

– Твоя просьба, очевидно, абсурдна.

Флориан уже двинулся к выходу, но тут услышал хлопок. Замер. Обернулся.

Гретхен стояла, сложив руки в молитвенном жесте, и Флориан ощутил смутное, почти забытое чувство удивления. Кто-то настолько его не боялся и даже не уважал, что хлопнул в ладоши, желая привлечь внимание.

– Не трать мое время, торговка. Я заплатил и больше ничего тебе не должен. – Он немного помолчал, взвешивая слова. – Замечу, если бы ты разговаривала, лавка был бы лучше.

Гретхен только развела руками и широко улыбнулась.

– Не старайтесь, ваша светлость, – грустно вздохнула старушка. – Она никому не ответит. Гретхен немая. Жаль, конечно, хорошая девочка, очень хорошая.

3. Романтизм

Небо красивого, лазурного цвета, было чуть подернуто белой периной облаков. С самого утра пошел мокрый снег и теперь скрипел под сапогами. Была суббота, горожане высыпали на улочки, как крупа из мешка.

Когда по проспектам Граниканта в сторону рынка промчались большие сани, запряженные тройкой, прохожие растерянно смотрели вслед. Бубенцы на упряжке задорно позвякивали, а копыта так резво стучали по мостовой, что снег искрами разлетался в стороны.

Извозчик, мужчина в почтенном возрасте, облаченный в тугое, явно не для него сшитое пальто, хмурился и стегал лошадей тонким прутиком.

На санях устроились двое. Удобно – только один: парень с белесыми волосами, сбритыми у висков, и прыщавым лицом. Совсем юнец, хоть и держался надменно, бросая на прохожих взгляд, полный ничем не обоснованной неприязни. Это был Маркус Лант, пронырливый сирота и талантливый стрелок двадцати лет от роду. Он курил самокрутку и мрачно хмурился каждый раз, когда не получалось дурацкое колечко из дыма.

Подле него, – а хотелось бы как можно дальше, но сани ехали слишком быстро, и она каждый раз скатывалась к нему, – сидела, кутаясь в пальто с пелериной, Лина Новак. Она шмыгала носом, нервно поправляла тонкие светлые косички. Хотела же ехать одна, а тут этот дурак привязался. Едва солнце встало, Лина, приодевшись, попросила извозчика приготовить сани.

И не было никакого желания ехать вместе с этим... с этим.

Маркус Лант вызывал рвотные позывы и девичье раздражение. В нем раздражало абсолютно все: грязные белые волосы, которые он так заботливо прилизывал, вечно зажатая в зубах сигарета и вонь от нее, глупая манера смотреть на всех исподлобья и постоянно смеяться. Он даже не смеялся, а хохотал, мерзко поджав обветренные губы. Лина с первой встречи поняла, что этот человек – абсолютно непробиваемый тупица. Она сама с трудом писала и считала, но, попав в достойное общество, тратила кучу сил и времени, чтобы всему обучиться. А этот увалень и не пытался. Жил и дальше дураком.

В первую их встречу так пялился на нее, чуть наклонившись, прищурив свои черные глазища, что Лина аж вся сжалась и едва не расплакалась. На нее многие смотрели, недаром она продажной девицей была, только взгляд этого придурка пугал. Одно присутствие Маркуса рядом вызывало у Лины чувство бесконтрольной тревоги. Самое отвратительное – от него не избавиться. Барон скорее отрубит ей голову, чем откажется от своего тупого, но верного помощника.

Когда господин уезжал, Лина обычно сидела дома, боясь куда-то выйти. Но сейчас январь, а у него скоро небольшой праздник, и надо бы купить гостинец. Закрывая глаза, Лина видела, как протянет ему руку, а в ней не ее сердце, потому что оно отдано давно, а подарок. Что барон скажет? Лина не могла представить.

– И какой черт тебя с утра пораньше вытащил? – пробурчал Маркус и снова задымил.

Лина дернула головой. Ей до жути не хотелось общаться с ним. У него даже голос был противный: огрубелый, хриплый из-за сигарет.

– Сидела бы дома, как положено.

– Кому положено-с? – подал голос извозчик. Он был человек простой и считал нормальным разговаривать с господами.

Маркус скривил рот, хотя тоже был слугой в доме, но все же ответил:

– Таким девкам, как она. Не вижу вообще причин отпускать ее куда-то.

– Ну-с, – усмехнулся мужик, – все бабы разные: кто-то дома сидит, а кто-то...

– Это не баба, – заявил Маркус, закидывая ногу на ногу. – Это паразит. Сам же знаешь! Она ничего не умеет и никому не сдалась. Шеф еще немного ей попользуется и выкинет.

Тут Лина не выдержала, резко привстала и схватила его за воротник.

– Он скорее тебя собакам скормит!

Маркус рассмеялся и легонько обхватил ее за тоненькую талию.

– Знаешь, что он делал недавно? – Его глаза стали узкими, как щель, а губы расплылись в мерзкой улыбочке. – Ухлестывал за девкой покрасивее тебя. Как думаешь, может, вышло у них чего? Или он ее, как тебя, лишь подержал рядом смеха ради? – Лина разжала пальцы. – Будь паинькой, Новак, и слушайся меня.

Лина визгнула, как зверек, когда он без лишних усилий отцепил ее от себя и усадил на место. Она прекрасно знала, что этот дурак еще и лгун. Не может человек, которого она так отчаянно любит, лицемерно предавать ее. Лина – его отрада, солнце, бескрайняя надежда! Пусть Маркус и дальше мелет чепуху.

Плохую компанию терпеть оставалось недолго. Вот они доедут до узкой улочки, там Лина прикажет остановиться. Когда мужчины начнут переговариваться меж собой, она незаметно скроется. Лина пока не сообразила, как именно, но знала, что точно сбежит. Уже сбегала. И не раз. Правда, ее всегда возвращали.

Маркус возвращал.

* * *

Вокруг прилавка со сладостями образовалась большая толпа. Продавец терялся и никак не мог разобрать, что кому нужно. Устало чертыхнувшись, он глубоко вздохнул и огляделся. Огромный рост позволял ему рассмотреть сразу всех.

В толпе явно выделялась форма Теневого сыска. Зимой она состояла из черного мундира с красной шнуровкой, черного плаща на меху и плоской фуражки с лаковым козырьком. Торговец, который искренне уважал смелых людей сыска, чуть склонился вперед и буркнул:

– Эй, малец, чего тебе?

Офицер Тихон Тарлецкий, невысокого роста, испугался: он-то думал, что придется ждать, пока вся толпень разойдется. Но быстро взял себя в руки и указал на свежую выпечку. Мягкие булочки пахли ягодами и топленым молоком. Тепло и сладко.

– Две, пожалуйста.

– Две... – эхом протянул кто-то, не скрывая едкой зависти. – А вы там неслабо живете!

«Если бы...» – подумал Тихон. Сегодня он получил скудное жалованье солдата, пересчитал монеты и понял, что этих грошей и на месяц не хватит. Благо есть где спать, да и обожаемая бабушка в беде не оставит.

Размышляя о солдатской жизни, Тихон смотрел в пространство перед собой и не слушал, о чем судачит толпа. Вежливо улыбнулся торговцу, взял булочки. Уже было развернулся, как краем глаза уловил странное движение. Легкую тень. И тут же кто-то визгнул:

– Грабят! Караул!

Тихон вздохнул. Это не его дело. Воришек всегда было много в Граниканте, и, несмотря на все старания княгини, число бедных не уменьшалось. Преступность бродила по улочкам города неуловимой кошкой.

Сделав шаг в сторону, Тихон вскинул голову и увидел, как торговец и еще пара мужчин обступили низенькую девицу. Она хлопала ресницами и удивленно таращилась вокруг. «Не похожа на вора. – Тихон подошел ближе. – Да и на бедную тоже». Платье выглядело совсем новым. На пышной розовой юбке, что напоминала перевернутый бутон, сияли серебряные нити, ворот был украшен кружевом, а пальто подпоясано широким ремнем. У нее явно были средства, поэтому странное поведение озадачило Тихона.

– И много она украла?

Торговец зыркнул на него.

– Рогалик.

– Сколько?

– Четвертак.

Тихон не любил тратить деньги, но лицо несчастной было мертвенно-бледным от страха. Он достал монету из кармана.

– Возьмите. Наверное, барышня забыла заплатить.

Сжав деньги в кулаке, торговец хмыкнул и отпустил воровку. Тихон был практически уверен, что она сразу же повалится, но та ловко переступила ножками и отошла в сторонку.

– Если желаешь новых ощущений, – с расстановкой произнес Тихон, и морозный пар вышел из его рта, – то не стоит воровать у всех на виду.

– Воровать? – Голос у нее, оказалось, был звонкий. – Но я не воровала!

– Ага. Ты просто взяла чужое и не заплатила.

– Я не вор! – вскрикнула она, сверкнув васильковыми глазищами.

Тихон замер, желая хорошенько ее рассмотреть. Ниже его, худая и белокожая. На голове – смешная розовая шапка, что скользила по белокурым волосам дорогой атласной оборкой.

– А что ты делала? – мягко полюбопытствовал Тихон, уже чувствуя, что она может ответить.

– Я просто захотела есть.

– А-а-а...

Ну да, конечно. Он усмехнулся, дернув себя за аккуратные усики. Скорее всего, она выставляется напоказ только в редких случаях. Ее берут, наряжают в платьица, крутят, как статуэтку балерины, и говорят, какая красавица уродилась.

– Где твоя прислуга?

– Я тут одна, – нахмурилась она. – Я... – запнулась, словно не знала, достоин ли он ее объяснений, – ищу подарок очень дорогому человеку, хотела купить какой-нибудь амулет, но проголодалась...

– И просто взяла себе еды, – закончил Тихон, вздыхая.

Его это позабавило. Хоть девчонка и выглядела как его ровесница, повадки и голос у нее были совершенно чудные. Она излучала такую наивность, что двадцатилетний сын дворянина Тихон Тарлецкий, который уже вкусил горький хлеб земного ада, резко ощутил себя невероятно старым.

– Да. Я подумала, что рогалик можно взять.

Она была так спокойна и уверена в том, что не сделала ничего плохого, что Тихон сам перестал видеть логику.

– А деньги?

– У меня нет денег. Важный мне человек всегда покупает все, что я захочу. – Она усмехнулась. – Я даже никогда деньги-то в руках не держала.

Тихон хлопнул светлыми ресницами и внимательнее посмотрел на чудачку. Может, и правда кукла? Совершенно пустая, ничего не смыслящая? И есть у нее хозяин, который трется рядом, балует ее и на свет не пускает. Тихон качнул головой: мысли эти были запредельно тоскливые и гадкие.

– Как звать-то тебя?

Он бы не удивился, если бы она назвала себя длинным диковинным именем, но не угадал.

– Лина Новак. Я из простых, так что можно по имени обращаться.

– Лина? – Тихон глупо переспросил. – Хорошо. А я – Тихон Тарлецкий, но умоляю, без светлостей и сударей. Если хочешь, я провожу тебя до... куда тебе надо, а?

– Я ищу подарок. Ты же не откажешь барышне в просьбе и поможешь? – Лина мелодично засмеялась и легонько коснулась его плеча. – Я не займу много времени. Просто пройдись со мной по этим магазинчикам. А потом меня найдут.

Фраза показалась Тихону странной, и он приподнял бровь.

– Маркус, – мягко улыбнулась Лина, но от Тихона не скрылось, как резко похолодел тон голоса и как сжались пальцы в маленький кулак. – Его помощник, он всегда быстро меня находит, чтобы вернуть.

Не проводить. Вернуть. Не отвести. Вернуть.

Тихон медленно моргнул. Чувство было такое, словно он смотрел на очень красивый дорогой рисунок, но с каждым мгновением, с каждым новым снятым слоем краски выяснялось, что холст целиком покрыт копотью.

А Лина уже развернулась и качнула головой, зазывая его за собой. Легкая, игривая красавица. Снег хрустел под ее сапогами, как сахар. Тихон пошел следом. У него было немного времени, да и Лина показалась ему интересной – не как девушка, а как книга, написанная на незнакомом, но дивном языке.

– Я выгляжу глупой? – Голос ее вдруг зазвучал очень зрело и холодно.

– Да я не... – Тихон запнулся.

Лина остановилась и повернулась к нему. Визуально ничего не изменилось, но Тихон отчетливо вспомнил, что эту хрупкую девушку не провожают домой, а возвращают.

– Знаю-знаю, выгляжу младше своих лет и веду себя как дура. Не думай, что первый смотришь на меня так. – Она шмыгнула красным носом. – Все смотрят. Но ты чуть иначе. – Она закусила тонкую губу. – Ты глядишь по-доброму. Это хорошо.

– Ты странная, – прямо сказал Тихон и тут же пожалел: слишком резко.

Но Лина только чуть дернула головой и отвернулась.

– Ты будешь смеяться, – сказала тихо.

– Нет. Уверяю тебя, не буду.

– Обещаешь?

– Да.

Лина сделала короткий шаг вперед, снег мягко отлетел в сторону от ее подошв.

– В моем доме живет что-то темное и злое.

Он сразу понял, что Лина имеет в виду нечто одушевленное. По этому невесомому трепету в голосе, по тяжелому вздоху.

– Как это? Ты имеешь в виду привидение?

Лина тоненько засмеялась:

– Нет, точно нет. Но я не могу сказать больше.

Тихон уже пожалел, что пошел за ней, и вздохнул. Либо сумасшедшая, либо лгунья. Не ясно, что страшнее. Хотя, если бы она рассказала чуть больше, он, может, и поверил бы.

– Ты боишься? – спросил и посмотрел так уверенно, словно был готов прямо сейчас с мечом защищать несчастную.

Разговор казался чудным. Тело мерзло на холоде. Пора сворачиваться.

– Я просто чувствую в доме большое зло, и оно точно живое. Знаешь, как будто огромный спрут, который оплел щупальцами каждый уголок и теперь молча смотрит на жильцов. За себя совсем не боюсь, мне за моего барина страшно.

Тихон не понимал. Ничего, вообще ничего не понимал.

* * *

Дым невесомым кружевом поднимался к небу. Вместо красивого голубого цвета Маркус Лант видел серое, вместо пестрой рыночной толпы – черно-белые силуэты. В мире буйных красок Маркусу не досталось ни одной.

Два года назад

– Позвольте-с. – Суетливый официант подхватил тяжелое пальто гостьи и проводил ее к столу.

Баронесса Кристина Верденберг пришла одна, и это вызвало недоумение среди персонала и гостей ресторана. Даже повар, услышав беседу половых, выглянул из кухни, чтобы окинуть взором зал. Бордовый узорчатый ковер, мягкий, как гусиное перо, тяжелые занавесы, картины – несомненно, оригиналы, круглые аккуратные столики – это, бесспорно, лучший ресторан Граниканта, и вход сюда предполагал безумно высокий доход. В «Рюссо» ходили правители, бароны и министры, магнаты и те, перед кем не смели закрыть двери. Кристина была дочкой гениального архитектора, владела внушительным богатством и состояла в браке с человеком, чье имя произносили шепотом, мысленно расшаркиваясь. Но в тот день барон Верденберг не пришел с ней, и посетители ресторана разом выдохнули.

Сообразительный хозяин заведения тихонько подманил к себе Маркуса.

– Будь вежлив, словно с родной матушкой говоришь.

Маркус, который все время ходил с очень кислым лицом, кивнул и быстрым шагом пересек зал. Ему до одури не нравилось быть обслугой, но здесь отлично платили, поэтому он терпел.

– Баронесса уже выбрала, что заказать?

У него был отличный услужливый тон и взгляд раба, готового к любым требованиям. Кристина расправила плечи. Сверкнуло золотое ожерелье на ее шее.

Ее темно-бордовые губы были плотно сжаты, а лицо не выражало ничего, кроме дикой всепоглощающей скуки. Она словно наказывала себя за что-то и, судя по утомленному лицу, по ленивым движениям, очень сильно.

– Бокал вина и салат с грибами и теплой телятиной. Не солить.

Маркус переступил с пятки на носок:

– Что-нибудь еще?

– Если захочу, позову тебя. А пока – пошел прочь.

Маркус вздрогнул, как от удара хлыстом. Впервые ему не просто приказали – к нему отнеслись как к шавке и пнули ногой. Без применения власти или силы. Она даже не смотрела на него. Это показалось ему таким прекрасным и сильным, что до кухни он дошел в крайне взволнованном состоянии.

Может, это и искал? Власть и деньги. Власть и деньги. Стать нужным для человека, который поможет получить ему желаемое.

В дверях Маркус едва не столкнулся с другим официантом.

– Задумался, придурок, – протянул тот елейным голосом. – Что, снова сорвешь «чай»?

– Отвали.

Ему преградили рукой путь.

– Это Кристина Верденберг, – шепот у самого уха. – Ты, олух, знаешь, кто это?

– Нет.

– Женушка того самого. Если ей что-то не понравится, нас тут всех повесят и расстреляют. Последовательность верная, ее муженек тот еще псих. А твою требуху будут подавать как главное блюдо.

Маркус безразлично дернул плечом. Зашел на кухню и передал заказ повару. Стал ждать, прислонившись к стене. Суета, которая возникла из-за появления баронессы, ему определенно понравилась. Повар толкнул тарелку с салатом – делалось быстро, ингредиенты простые.

Маркус уже собрался возвращаться в зал, не желая заставлять Кристину ждать, но официант, который его бесил, снова возник рядом.

– Может, она угостит тебя объедками со своего стола, если будешь лапочкой.

Разворот на каблуках. Пальцы, сжатые в кулак, с размаху врезались в нос. Смачно хрустнул хрящ, разлетелись по сторонам брызги крови. Маркус схватил коллегу за ворот и прошептал одними губами:

– Я спешу. Извини, что не могу сейчас разломать твой череп. Поговорим потом.

Совершенно спокойно, будто ничего не было, Маркус вышел в зал. Он двигался быстро, без лишней суеты. Чинно поставил тарелку напротив гостьи и сделал шаг назад, собираясь идти за вином.

Кристина взяла вилку и посмотрела на блюдо. Среди свежей зелени салата, моркови и жареных грибов выделялись алые капли.

– Ты, – она заговорила с паузами, словно подавляя тошноту, – не увидел здесь кровь?

Маркус медленно качнул головой. Для него кровь – это что-то соленое и горячее.

– Слепой, что ли? – Кристина бросила на него удивленный взгляд. – И как тебя взяли на работу?

Маркус поджал губы. Обычно он не терпел подобного в свой адрес, но сейчас ощутил запах ее денег и заткнул гордость.

– Убери, – велела баронесса. – Поверить не могу! Эта бестолочь принесла мне грязную тарелку. – Она огляделась по сторонам, словно в поиске поддержки. – Кровь, представляете?

Маркус усмехнулся и посмотрел на нее повнимательнее. Сложно было определить ее возраст: морщин нет, только крошечная складка на лбу – как карандашом мазнули. Но баронесса бесспорно была красавицей.

– Не серчайте, госпожа. Не заметил я. В самом деле худо вижу.

Маркуса как-то угораздило пятого февраля родиться у чумазой злой бабы и ее муженька-подлизы. Он был их вторым ребенком, поэтому все прошло быстро, разве что на простыне остался коричнево-красный след испражнений. Муж суетливо подхватил младенца и обернул его рваным полотенцем, которым пять минут назад вытирал пот с прыщавого лба жены.

У новорожденного были белые волосики и глаза, которые он с трудом открывал. Позже как-то свыкся и взглянул на мир, безвольно хлопая черными глазами – отцовскими. Эти глаза он будет, конечно, ненавидеть всю свою жизнь.

Но сейчас впервые Маркус признал, что эта ненависть взаимна.

– Я не различаю цвета.

Красивые глаза Кристины на мгновение расширились. Но Маркус не видел их зеленого цвета, а только тоскливую серость. В ее взгляде мелькнуло что-то, смутно похожее на жалость, и уголки губ поползли вниз.

– Фортуна бывает жестока. – Она постучала аккуратными ноготками по скатерти и вскинула голову. – Как звать-то тебя?

– Мое имя Маркус Лант, госпожа, и я к вашим услугам.

Был бы правда собакой – замахал бы хвостом.

– Ты не из трусливых, – заметила Кристина и посмотрела на него совершенно спокойно, словно ничего не произошло. – Другие уже бы ползали тут на коленях, а ты держишься. – Она взяла салфетку и вытерла кровь с тарелки. – Тебе нечего делать здесь, Маркус. Приходи в дом на холме и скажи, что хочешь служить моему мужу.

Маркусу сразу стало не по себе. Точно увидел серое надгробие с высеченным на нем собственным именем.

4. Деконструктивизм

Едва рассвело, Флориан отправился на рынок. Торговцы бегали вокруг, разнося груженые ящики, кричали друг другу. Люди толкались, от них пахло то едой, то чем-то затхлым. Узкие ряды мешали удобному проходу, а пузатые бабки, которые звали попробовать их «удивительные пирожки только из печи, сынок!», вынуждали ускорить шаг.

В лавке было просторно. Вдоль стен, словно невесты на смотринах, стояли мешки с крупами. Флориан подошел ближе, подцепил двумя пальцами шершавую ткань и пригляделся: пшено хорошего желтоватого цвета, чистое, пахло чуть-чуть сладко.

– А вы рукой, барин, – посоветовал румяный продавец в белой просторной рубахе. – Зачерпните горстку и понюхайте.

Флориан поморщился, хотя пшено действительно выглядело очень неплохо, а в сравнении с той гадостью, что они закупали прежде, идеально. Он уже хотел узнать цену, как продавец бросил в сторону:

– Если надо помочь с выбором или чего, кликните меня.

Флориан заметил, что магазин делится на два отсека: в одном – крупы, а в другом – ряд полок с пузатыми цветными банками.

Словно уловив его взгляд, продавец спешно пояснил:

– Жена моя заготовила вареньице, вот и продаем.

Не хотите глянуть, господин? Хорошее-с.

– Нет. Не хочу.

Продавец кивнул. Видно, сразу понял, какой человек перед ним. Этот вряд ли будет покупать варенье, но предложить надо было. От него не убудет.

– Если куплю шесть мешков пшена, за сколько отдашь?

Обычно покупали половину. Еще чаще – ничего. Услышав вопрос, продавец аж побелел и судорожно стал высчитывать в уме итоговую сумму.

– Двести сорок устроит? – предложил Флориан.

Синие колючие глаза смотрели так требовательно, что мужчина медленно кивнул.

– Несомненно, устроит!

– А что доставка? – не сбавлял напора Флориан, который терпеть не мог делать закупки, которые даже не были его работой. – Сколько будет стоить доставка до штаба Теневого сыска? Или надо самим?

* * *

Сливовое и брусничное.

Малиновое и клубничное.

Красное, бордовое, фиолетовое.

Между банками с вареньем небольшие промежутки, и видно, как в другом отсеке ходят покупатели, как лихо пытается накрутить цену торгаш. Видно, как из распахнутых окон в зал влетает снег и оседает на подоконнике, как Флориан Винклер присматривается к крупам и морщится, просчитывая сумму.

Когда Гретхен Альбур увидела его черные кучерявые волосы, то чуть отодвинула банку с малиновым вареньем и подождала, пока он заметит ее.

Она смотрела на него пару секунд, а потом сделала шаг назад и скрылась из виду.

* * *

Флориан не хотел играть роль, которую ему отвела Гретхен. Он вообще не хотел ничего. И если Гретхен думала, что Флориан подойдет к ней, то она полная дура.

Флориан пообещал продавцу, что за товаром прибудут солдаты, и вышел на улицу. Были вещи, которые вызывали у Флориана ощущение глубокой неприязни, когда хотелось задержать дыхание: высокомерие чванливых аристократов, обляпанные сапоги после дождя, слишком громкие звуки, бессмысленная жестокость, в конце концов. Список раздражающих вещей занял бы добрую пару страниц. А внизу размашистым курсивом обязательно было бы указано, что комиссар не выносил надоедливых мух, которые не знают, когда остановиться.

Он развернулся так резко, что Гретхен, которая выходила из лавки вслед за ним, пришлось отшатнуться.

– Надеюсь, выходка в лавке вызвана только твоим хорошим настроением, а не попыткой привлечь внимание, – холодно сказал Флориан.

Широкие брови удивленно поползли вверх, она опустила ладонь в небольшую сумку и достала блокнот.

Странно, что мы вообще увиделись.

– Все едят, – сухо обронил Флориан. – Можно ли считать совпадением встречу в бакалее?

Гретхен перелистнула страницу.

Обдумал мое предложение?

Ушла секунда, чтобы понять: девица настолько самоуверенна, что назвала свою просьбу пожить в штабе предложением. Эта беззастенчивая наглость заставила комиссара недолго молча наблюдать за ее самодовольным лицом. А потом на выдохе, устало, произнести:

– Не имею привычки тратить время.

Это будет выгодный уговор, я говорила.

Флориан мысленно усмехнулся. Говорила. Было в простом глаголе что-то печальное. Но Гретхен, казалось, не придала этому значение. Перелистнула страницу еще раз.

Не более недели, слово даю.

– Для меня интересы Теневого сыска – это вещь первостепенная, и здесь...

Гретхен внезапно шагнула на ступеньку ниже, поравнявшись с ним. Держалась чинно и уверенно, будто до сих пор оставалась наверху. Подняла раскрытый блокнот.

Умоляю!

Флориан тряхнул головой – терпеть не мог жалкие мольбы, терзания несчастных. Он уже хотел отрезать все пути и сказать, что тема закрыта сейчас и впредь, но заметил странное: в руках Гретхен не было карандаша или ручки. Винклер настороженно посмотрел на нее.

– Ты же не... – С легкостью выхватил блокнот и стал быстро его листать, чувствуя, как внутри плавно вздымается что-то тяжелое и злое.

Вы даже не заметите.

Обещаю, что не буду путаться под ногами!

Нет, вы не правы, я не пытаюсь вас подкупить.

Просто неделю – и вы больше не увидите меня.

Синие глаза невольно расширились.

– Ты что, – он уставился на нее, пытаясь разглядеть на девичьем лице крохи смущения, – написала себе речь заранее?

Она ни капли не переменилась: не закусила нервно губы, сгорая от стыда, не поморщилась, не покраснела. Так и стояла перед ним, сияющая спокойной уверенностью. Любой бы смутился или отвел взгляд, Гретхен же обиженно дернула нижней губой и протянула руку за блокнотом. Отлистала еще несколько страниц, достала из кармана карандаш и торопливо вывела:

Я думала, у нас будет мало времени и ты не захочешь слушать.

Флориан вначале заметил нелепое «слушать», потом – как резко исчез тон мольбы. Кажется, подготовка была нужна ей, чтобы отодвинуть гордость в сторону и опуститься до унизительного прошения. Такая хитрая, совершенно наглая манера поведения, от которой сразу же хотелось избавиться адекватному человеку, показалась комиссару кривым отражением солдатской прямолинейности. Гретхен знала, чего хочет, и была готова играть по-крупному, только бы получить все. Лишенная речи, она прекрасно осознавала, что в этом мире снисхождения ждать не стоит, и вырывала удачу зубами.

Мелкий колючий снег падал за шиворот. Флориан тряхнул воротник и заметил, как, тая, снежинки оставляют темные пятна на плечах его пальто. Почему-то вспомнил мать, которая стояла перед ним в залатанном плаще, дрожала, как веточка под тяжестью белого покрывала. София протягивала руку и манила сына к себе, умоляя, чтобы он не гулял так долго, а то ей пришлось искать его целый час. Флориану было стыдно, очень стыдно, и он, хватая ее тощее запястье, видел, как посинела от мороза кожа. И они шли домой, сминая изношенными ботинками грязный снег.

Флориан почувствовал, как его вытолкнуло из воспоминаний, вздохнул, потому что ощущение было такое же, как и при погружении в реку, срочно требовался воздух.

– Те, кто живет в замке сыска, обязаны рисковать собой и встречаться с Венцом. – Он не смотрел на Гретхен. – Да, есть и гражданские, но это люди, без которых мы не можем: врачи, повара, даже ветеринар. Замок скорее развалится, чем станет подобием постоялого двора. – Флориан пригладил аккуратный меховой воротник. – Поэтому больше не трать ни мое, ни свое время.

Он чувствовал ее взгляд на себе, прекрасно видел, как горят голубые глаза, как сосредоточено внимание. Гретхен ловила каждое его слово, жадно прислушиваясь к интонационным переливам.

– Оставь свою навязчивую идею.

На мгновение Флориану показалось, что она смиренно приняла его слова, а потом он заглянул в сверкающие глаза и коротко выдохнул, понимая, что эта мысль – ерунда.

Ни черта Гретхен не приняла.

* * *

«Пока Жандармерия бездействует, а власти, кажется, заняты совсем другим, в Граниканте случилась новая беда. Вечером в четверг исчезла Римма Солерова. Ее мать обратилась за помощью и к нам.

«Газета Горинова» просит всех сознательных граждан: если вы видели Римму, обязательно сообщите по указанным адресам».

Агнет Ренн свернула газету и устало посмотрела на брата: мужчина пил кофей, сосредоточенно поглядывая на разложенные перед ним карты.

Было около восьми утра, Ренны решили не тратить время зря и собрались обсудить планы. Газету Агнет нашла на подоконнике, раскрытую и измятую. Юстину из-за парализованной руки было сложно держать что-то объемное, поэтому он и помял одну из сторон. Читать свежую прессу им обычно некогда, поэтому Агнет удивилась. Да и раскрыта газета была не на важных для сыска новостях. Мало ли, сколько этих одинаковых смазливых девиц исчезает? Люди мрут как мухи, расплачиваясь за чужое барство, девчонки в поисках лучшей жизни падают все ниже и ниже. Бездна давно разевает свою пасть и алчно чавкает, радуясь новой жертве. Агнет не утратила сердечности, работая в сыске, и не стала хладнокровна, просто всегда были вещи, которые при грамотном сравнении теряли свою ценность.

Чуть поморщившись, Юстин оторвался от карты и внимательно посмотрел на нее.

– Говори.

Она встрепенулась и взмахнула рукой, украшенной тонкими серебряными браслетами.

– О чем, дорогой мой?

– У тебя лицо такое, – Юстин нарисовал карандашом в воздухе круг, – будто ты сейчас лопнешь, если не скажешь.

Агнет слабо дернула плечом, глубоко вздохнула, будто пыталась разом втянуть в себя все помещение, и быстро-быстро произнесла:

– Ты думаешь, в этом есть что-то необычное? – И чтобы Юстин сразу понял, показала пальцем на газету. Со страниц на них смотрела черноволосая девушка.

– С чего ты взяла?

– На следующей странице огромный текст про оружие, над которым сейчас работают. А ты остановился тут. Чем тебя так заинтересовала эта статья?

Юстин слабо кивнул, явно понимая, что отмахнуться не выйдет.

– У меня чутье.

Он сказал это спокойно, но Агнет, вздрогнув, отшатнулась. С губ слетел смешок.

– Ты шутишь? Юстин, какое, ко всем чертям, чутье?

– А такое. – Он отвел здоровую руку в сторону. – И со мной иногда бывает, сама знаешь.

– Если дело касается Венца! – раскатисто воскликнула она, чувствуя, как волнение постепенно вспыхивает в груди.

– Что бы ты сейчас там ни думала, – предостерегающе начал Юстин, – все со мной нормально.

– Ладно, – Агнет кивнула и рухнула на стул. – Я тебя слушаю.

Он плавно отодвинул от себя карты и встал. Обошел стол, о чем-то раздумывая.

– Сколько пропадало людей раньше?

– Много, – задумчиво ответила Агнет, поправляя юбку из голубого гродетура. – Да у нас тысячи живут без регистрационных документов, и их никто не считает.

– В точку, – взмахнул указательным пальцем Юстин. – Теперь-то понимаешь?

Агнет прищурилась. Ее гениальный мозг уже подкидывал одну идею за другой, и мысли хаотично носились, создавая нужную картину.

– Тебя волнует, что всем были безразличны смерти и исчезновения, а тут написали?

– Да.

Она снова кивнула. В чем-то Юстин прав, но все же оставался один простой вопрос.

– А при чем здесь мы?

Юстин замер посреди комнаты и вскинул голову так, что длинные седые пряди опустились до самой талии. Вздохнул.

– Я пока не знаю, Агнеша. Но что-то происходит. – И, заметив ее скептический прищур, добавил: – У меня правда чутье.

* * *

Старая Астрид не помнила себя молодой. Память ветшала, а когда-то весомые события превращались в совершенно незначительные. Но Астрид не беспокоилась, словно зная, что у нее есть вещи, которые в миллион раз важнее. Точно земная жизнь всего лишь ширма для более ценного.

У Астрид есть обязательство.

Будни она проводила за готовкой или за прялкой. Натягивала шерсть, осторожно гладила упругие нити, крутила колесо, покачивая головой в такт. Сколько себя знала, Астрид всегда любила работать руками, придумывая новые узоры. Иногда замирала, чтобы полюбоваться ими, и сама поражалась, как красиво получается.

Прохладным февральским днем Астрид готовила в чугунном горшке корни солодки. Ее напитки знающие люди назвали бы «ведьмовскими», но она только хохотала. По скромному жилищу распространялись приторные ароматы. Астрид была в необычайно хорошем расположении духа, мурлыкала детскую песенку и потому не расслышала скрежета в чулане. Звонко взяв высокую ноту, Астрид захлопнула рот и наконец замолчала. Услышала.

– Что такое? – спросила она себя.

Шаркая, добралась до чулана, открыла дверку и посветила свечой: в углу сидела, поджав длинный хвост, крыса. Астрид удивленно вскинула лохматую бровь.

– Не думала, что явишься так рано. Еще ничего не готово.

Ее голос стал зычным и совсем молодым, словно вмиг исчезли и старость, и время. Астрид придержала дверь, запуская крысу в основное помещение. У грызуна была гладкая серая шерстка и черные с золотым блеском глаза. Крыса совсем не боялась и ловко забралась на стул.

– Как всегда, наглая, – всплеснула руками Астрид. – Может, и правильно, что с тобой такая беда приключилась.

Глаза крысы вспыхнули золотом.

– Из-за твоей бестолковости у меня столько проблем!

Варево в котле зашипело. Астрид, не шевелясь, бросила строгий взгляд на огонь, и тот послушно потух. Крыса дернула хвостом.

– Иногда и мне лень, – пожала плечами старуха. – Но я стараюсь не тратить силы попусту. Мы теперь просто наблюдаем, дорогая, ибо то, что уже натворили, вряд ли легко закончится. – Она подошла ближе и по-деловому закатала рукава шерстяного платья. – А коли ты заявилась, потому что хочешь решить все поскорее, я тебя огорчу. У барона слишком много силы, и я не могу с ним сладить. Ты вывернула его судьбу.

Интерлюдия

Человеку нужен человек, а Густав Верденберг был практически святым.

Судьбы переплетались, линии скручивались плотным жгутом, и всюду человек был связан с кем-то. Рожденные в семье приговорены к тесным узам с родителями, потом, взрослея, обретают другую родню, чтобы приговорить к вечному циклу уже кого-то другого. Так круг за кругом.

Но Густав появился на свет с дрянной червоточиной. Маленький, почти незримый изъян, заметный только носителю: стоило ему чего-то сильно захотеть, все сразу летело в руки.

Отец Густава – простой жандарм, который ни разу не побывал на настоящем, боевом задании и до самой смерти мечтал о наградах. Мать – учительница музыки, вхожая в дом губернатора. Червоточина ребром ладони перемкнула тонкие ниточки, ведущие его к родительскому блеклому мирку.

В отрочестве Густав часто бродил по развалинам. Мать всегда говорила, что он однажды расшибется. А мальчишка смеялся. Он был ловким и сильным, прям как идеальный будущий солдат, только в военные никогда не метил. Слишком уж напрасное и жалкое занятие, по его мнению.

В тот особенный раз Густав добрался до развалин ближе к темноте. Ноги скользили по замерзшим лужам. Дома на окраине всегда манили тишиной и опасностью. Густав ощущал, забираясь сюда, как его сердце трепещет от восторга. Укладываясь эмбрионом на грязном полу, он переживал чувство невероятной тревоги, смешанной с эйфорией.

Раздался тихий скрип. Зашуршало негромко внутри дряхлой стены, и, как из шляпы фокусника, из черной норки вылезла худая крыса. Встала на задние лапы, принюхалась. Густаву это не понравилось. Когда грызун продвинулся чуть дальше, он бросил в него зажженную спичку. Огонь перекинулся вначале на сухие доски, затем на шерсть. Животное даже не пошевелилось. Так и смотрело на мальчика маленькими черными глазами с золотыми переливами.

Густав ощутил боль в груди. Увидел и солнце, и свет, и темноту ночи, и звезды – такие крупные, что были величиной с монеты, и глаза всех матерей, и собственное бьющееся сердце. Крыса превратилась в пепел, огонь погас, а Густав стоял, растерянно хлопая ресницами.

Он долго помнил блеклый образ мамы: выдрессированная самка, скучная особа, всю свою пустую жизнь учтиво воркующая с чиновниками и богачами. У нее, жалкой и усталой, ничего, кроме приглашений в губернаторский дом, и не было. Кое-как она закалывала дрожащими руками мягкие волосы, затягивая пучок так, что спереди появлялись уродские залысины. На нее, помимо супруга, никто никогда не глядел, да и муж оборачивался на ее зов, скорее всего, исключительно из жалостливого долга – и даже не перед ней, а перед самим институтом брака. Мать, которая прожила сорок лет замужем, умерла в пустой холодной кровати – на краю жизни осталась почти без рассудка и все силилась вспомнить важных ей людей. Имя мужа так и не всплыло в памяти.

Еще была первая слепая влюбленность. Они жили на одной улице, и Густав бегал за ней, чтобы дернуть за толстую, размером с запястье, косу. Девчонка пела в хоре, и Густав караулил ее у церквушки, чтобы крикнуть вслед колкость. А иногда, забравшись на пустой ящик, пялился в пыльные окна церкви. Девчонка была худенькой, в свои тринадцать выглядела на одиннадцать. Но когда раскрывала рот и мрачная церковь заполнялась ее раскатистым сопрано, кожа Густава покрывалась гигантскими мурашками. Он в этот сильный, тягучий голос влюбился раньше, чем в девчонку. Полтора года носился за ней приставучим фигляром, кривлялся и бросал ехидные замечания ей под ноги вместо цветов. Спустя, кажется, вечность, когда они оба стали взрослыми, он встретил ее случайно в Кинзаре: она была дурна собой, молчалива. И тогда, глядя на то, как его большая первая влюбленность обратилась в тучную бесцветную бабенку, он понял – красота ничтожна.

Густав влюблялся и забывал наутро, сходил с ума и лечился новой подругой. Менял женщин на других женщин. В итоге имена сливались в одно – ненужное. Все симпатии, взгляды, липовое кокетство, жжение в области сердца – кому это нужно? Лучшие куртизанки Граниканта могли дать столько нежности и тепла, сколько любимая не даст и за всю жизнь. Густав отринул само понятие любви, поставил крест на всяком романе, помыслив, что это единственный разумный выход, чтобы избежать мук прижизненного ада. Когда решение было принято, он, конечно же, влюбился.

Ему исполнилось девятнадцать лет, и Густав, оставив все на родной земле, перебрался в Граникант. Он был необычной внешности, и это тоже одна из помарок судьбы: скучное, бледное лицо матери, невысокий рост и несколько шрамов, что пером зачеркнули его левую щеку. Когда брился, глядел на себя и думал: какой урод! Но все это оборачивалось чем-то искусно притягательным и волшебным, вынуждая женщин смотреть ему вслед, не скрывая страстного придыхания.

В Граниканте, едва попав в город, он сразу влился в разношерстную шайку. Молодые, дурные лица, шум и гам, напыщенное желание выжить и стать больше, чем пыль. Они бродили по городу, спали где придется и ели что найдут. Густав еще не совсем понимал, зачем сросся с ними.

В той банде обосновалась цыганка. У нее были черные с серебряным блеском волосы, которые она заплетала в тонкие косы, чуть раскосые карие глаза и крупные веснушки на смуглом лице. Цыганка была молчалива и практически ни с кем не общалась, но на все вылазки ее брали и всегда смотрели с поразительным уважением, будто настоящим лидером считалась она. Густав, который привык к тому, что девка исключительно для развлечений, все крутился рядом, приглядывался. Цыганка носила длинные широкие платья, играла на тонкой дудочке и, когда смотрела, всегда наклоняла голову чуть-чуть набок. В ней не было ничего красивого, но за ней, как за птицей, хотелось наблюдать.

Однажды ночью, когда банда разбила небольшой лагерь под каменным мостом и ела накануне украденных куриц, он наконец собрался и подошел к ней. Протянул руку, делая вид, словно прежде они не были знакомы:

– Густав, я тут новенький. А ты давно?..

Она замерла, держа в руках жаренное на костре куриное крылышко, медленно подняла взгляд.

– Я тут с начала.

Он не знал, как давно основалась эта банда: может, год назад, а может, десять.

– Ты хорошо знаешь шефа? – осторожно спросил, поглядывая на лидера – худого парнишку в черной куртке, что напыщенно рассказывал остальным старенькую байку. – Или того, кто был до него?

– Допустим, – она вытерла жирный рот широким рукавом и усмехнулась. – Я была.

Огонь отражался в карих глазах цыганки. Густав опустил голову, чтобы лучше разглядеть ее.

– Иди-ка сюда. – Она протянула ему руку, предлагая сесть рядом. – Я покажу тебе кое-что.

Густав сел так близко, что их бедра соприкоснулись, но отодвигаться было бы глупо. Она засунула руку в складки юбки и через мгновение достала колоду старых, потрепанных карт.

– Я подарю тебе пророчество, о котором ты никогда не сможешь забыть. Садись и слушай меня, Густав.

Когда она держала его руку и заглядывала в широко распахнутые от волнения глаза, Густав чувствовал, как каждое сказанное слово пробирается в него паразитом.

Ветки трещали в огне, другие члены банды что-то бурно обсуждали. Густав не мог отвернуть голову и посмотреть на них. Все его сознание было приковано к цыганке напротив, вернее, к ее словам.

В какой-то момент ему показалось, что она шутит и вот-вот весело рассмеется, но цыганка, поглаживая тыльную сторону его ладони, несла пророчество.

Когда замолчала, Густав не мог пошевелиться и еще пару минут молча смотрел на нее.

– Это правда? – выдавил, когда вернулись силы и морок спал.

– Что, мой хороший? – лукаво улыбнулась цыганка.

– То, что ты сказала мне.

– Я сказала всего три вещи. И это не правда и не ложь. Это то, чего тебе не миновать. Ведь предсказания можно изменить, а всякие пророчества крепки, как гранит.

Густав поморщился:

– Ты хоть раз ошибалась?

Цыганка смотрела на него с таким пугающим сожалением, словно правда видела его жизнь, что так неумолимо тянулась от родительского дома до гроба.

– О нет. Мои пророчества всегда сбываются. Это же не лотерея на ярмарке, – она криво усмехнулась.

Густав медленно кивнул. Опустил взгляд и заметил, что до сих пор держит ее за руку. Вздрогнул, испытав почти смущение. За спиной раскатисто смеялись товарищи, главарь хрипло рассказывал старый анекдот. Густав хотел пойти и послушать, но цыганка потянула его за ткань брюк.

– Женщины принесут тебе только разрушение.

Густав схватил ее за руку, и цыганка, выпадая из транса, моргнула.

– Значит, мне придется разрушить их раньше.

Больше они не разговаривали. Густав вышел из банды через неделю, осознав, что не нуждается в коллективе, а цыганка осталась. Как остались и ее слова, произнесенные той ночью у костра. Густав, как бы иронично ни относился к гаданию, с каждым прожитым днем все больше и больше проникался ими. В итоге пророчество сожрало все, что было до него или могло появиться после.

Перешагнув через сорок лет, Густав смиренно признал, что у него есть все. Абсолютно все. Просторный дом мечты – его мечты: с большими светлыми окнами, тяжелыми занавесами и уютно скрипящими половицами; выдрессированная обслуга, которая трусливо опускала головы, когда он шел мимо; подчиненные – горстка разбойников, что слушалась беспрекословно. Большой обеденный стол – не сказать, что важная деталь в калейдоскопе идеального бытия, но, черт, как же приятно сидеть за ним, раскинувшись на стуле из красного дерева. И всегда подавалось множество блюд, которые сложно найти на обычном рынке, но Густаву доставляли самое лучше и свежее: мясо со скотобойни, теплое молоко с фермы, ароматные фрукты. Он брал крепкое яблоко и сжимал в руке, любуясь глянцевым блеском. Мать с отцом даже не пробовали такие красные и сочные, да и не мечтали. А он все получил. Не напрягаясь. Просто так должно было случиться. Тот мальчишка, что сжег крысу в брошенном доме, впитал все, что жизнь ему дала, и радостно устроился среди роскоши и достатка.

Но самое прекрасное, что с ним случилось, – его женщины.

Когда начался ужин, Густав спустился из кабинета, еще на лестнице улавливая аппетитный запах. В зале уже не было слуг, но он слышал, как на кухне гремела посуда. За столом его ждала возлюбленная супруга, которая с каждым днем, вопреки возрасту, становилась все краше: густые волосы собраны в прическу, накрашенные рубиново-красной помадой губы плотно сжаты, на пальцах блестят драгоценные камни. Густав подошел сзади и опустил ладонь ей на шею, легонько касаясь выпирающего позвонка.

– Ты такая красивая, – прижался сухими губами к коже, и она задержала дыхание. – Почему не носишь ожерелье, что я подарил?

Она вздохнула и опустила лицо, будто подсказка была написана на тарелке.

– Оно тяжелое, и мне неудобно.

– Брось, Кристина, тебе оно очень идет. Прошу, в следующий раз обязательно надень его перед ужином. Хорошо?

Она, разумеется, сделает так, как он скажет. Кристина там, за пределами дома, могла быть властной и сильной, а здесь все подчинялось только его воле.

Наверху хлопнула дверь, застучали по лестнице каблучки. В залу впорхнула Лина – привычно цветущая, воздушная, нежная. Ее бледно-розовое платье напоминало облако на рассвете, а белые волосы были переплетены лентами. Она подбежала к столу и вцепилась пальцами в стул, переводя дыхание. Густав ненавидел, когда опаздывали на ужин. Лина посмотрела на него, боясь, что он злится, но Густав лишь усмехнулся. Как он мог злиться на прелестную Лину, когда на ней такое дивное платье, да и вся она выглядит, как ангел на картине?

– Чудесно, что ты спустилась. – Густав потянулся за темной бутылкой вина.

Кристина никак не прореагировала на появление Лины – только медленно подняла бокал и посмотрела на то, как ударяется напиток о хрустальную грань.

– Твоя шлюха ест с нами каждый день.

Баронесса, прожив с Густавом больше двадцати лет, была уверена в одном: он никогда ее не оставит. Это была взаимная игра, и оба привязаны. Сколько бы мужчина ни забавлялся с юной Линой, он навсегда принадлежал Кристине, и даже смерть не разлучит их.

– О! – Его губы растянулись в кривой улыбке. – Лина не моя шлюха. Лина – часть семьи.

Кристина вздохнула, крепче сжав ножку бокала. Ей неизменно казалось, что она в театре абсурда, только это не премьера, а уже давно всем наскучивший концерт. Она уставилась на Лину, вынуждая ту трусливо отвести взгляд и вжаться в стул.

– Что, потаскуха, семьи своей боишься? – ехидно процедила Кристина.

– Боже мой! Любимая! – Густав ударил ладонью по столу. Звякнули столовые приборы. – Я же просил.

Кристина безразличным взглядом глядела в никуда. Лина судорожно вздохнула и продолжила есть, хотя из-за дрожащей руки кусок еле-еле попадал в рот, а туго затянутый корсет начинал давить на ребра.

Густав наколол кусочек мяса на серебряную вилку. Телятина у повара сегодня удалась на славу. А обожаемые женщины радовали глаз. Что может быть лучше? Его губы растянулись в счастливой улыбке.

Все были в сборе.

Святое семейство.

5. Ренессанс

Теневой сыск за крупой прислал сухощавую Катерину Ферхову и двух солдат с телегой. Солдаты спокойно общались меж собой и без особого напряжения затаскивали тяжелые мешки на деревянный поддон.

Мелкий снежок покрывал груз, уже лежащий в телеге. Бил копытом конь, нетерпеливо просясь в дорогу. Торговец добродушно поправлял мешки, стараясь, чтобы снег не попал внутрь и не намочил товар. Он наклонился к завалившемуся набок мешку, когда сзади послышались шаги. Кряхтя, торговец приподнял голову и широко улыбнулся.

– Видала, сколько купили?! – Хоть его и переполняли эмоции, говорил он шепотом. – Но это, конечно, правильно, правильно... У меня отличнейшая крупа.

Гретхен не сомневалась – сама постоянно тут отоваривалась. Солдаты, несмотря на мороз, работали без верхней одежды, и под хлопковыми рубашками просматривалась рельефная мускулатура.

– Там, кажись, еще один, – сообщил долговязый шатен по имени Герман Яковский, вытирая платком со лба капли пота. – Пойдем дотащим...

– Не удивлюсь, если Катерина уже его несет, – хихикнул Филат, который казался полной противоположностью друга: лысый, коренастый, круглоглазый.

Дверь лавки распахнулась, ударившись о стену, и на улицу вышла Катерина. Чтобы не волочь мешок по мокрому снегу, она подняла его накачанными руками. Гретхен удивленно вскинула бровь и посмотрела на солдат, но те даже не шелохнулись.

– Теперь все, – простонала Катерина, опуская ношу на телегу.

Не дожидаясь реакции, она молча развернулась и пошла обратно в лавку. Филат и Герман пошли за ней.

Торговец смачно щелкнул себя по лбу и поспешил следом, сокрушенно причитая:

– Бумаги!.. Бумаги! Я же должен дать вам квитки, но у меня тут чернила закончились. Обождите пару секунд... я мигом!

У него имелись запасные чернила для штампа. Они лежали на складе. Склад – в соседнем помещении. Чтобы найти все нужное и проставить печати, понадобится минут пять – в это время солдаты уже оденутся и останутся ждать.

Гретхен нащупала в кармане смятую бумажку, в которую завернуты растертые в муку семена белены.

Из лавки послышался шум. Торговец нашел чернила. Гретхен видела в маленьком окне, как солдаты окружили стол, терпеливо дожидаясь, пока он, близорукий и суетливый, проставит все печати.

Завязка с мешка снялась легко. Гретхен лишь оттянула узелок, и веревка ослабла. Вытащила из кармана руку, погрузила ладонь в мешок, чувствуя приятное тепло крупы. Затем поддела согнутыми пальцами веревку и потянула на себя. Шурх – и, переплетаясь, вернулся узелок.

* * *

У Гретхен леденели пальцы. Она стучалась в дверь, нуждаясь в заботливых руках, которые обнимут и погладят по голове, как маленькую.

Дверь распахнулась, и Гретхен кинулась на Астрид. Старушка ахнула, но трепетно обняла ее. Гретхен прежде не приходила к ней домой, поэтому первые секунды сердце Астрид сильно билось от удивления, а потом уже от волнения и тревоги.

– Милая, голубка моя, что такое? – Она гладила Гретхен по кудрявым рыжим волосам, пытаясь хотя бы немного успокоить. – Что стряслось?

Гретхен хотела взять себя в руки и показать Астрид, что с ней все хорошо. Но чем сильнее обнимала ее старушка, тем тяжелее на сердце становилось. По-детски шмыгнув носом, она кивнула внутрь дома.

Они вошли в комнату, соединенную с кухней. На огне стоял котел с варевом, на столе, покрытом горчичной скатертью, – пара чашек.

Гретхен достала из кармана карандаш. Кажется, впервые руки дрожали, когда она писала. Астрид не торопила, молча смотрела на нее, и в этом заботливом взоре, преисполненном тревоги, таилось столько тоски и силы, что Гретхен хотела рыдать. Она не была достойна такой любви.

Гретхен ничего, ничего, кроме виселицы, не достойна.

Я отравила крупу для сыска.

Блеклые глаза Астрид округлились.

– Ты не шутишь?

Кивок.

– Но зачем, милая?

Действительно.

Смешок прозвучал как кашель. Гретхен села на кровать и, скрестив ноги, посмотрела вниз на красный, расписной ковер.

Что написать? Что ответить?

Гретхен ведь не хотела убивать. Ее учили знать травы и лечить тех, кто зовет на помощь, оберегать цветы и любить, любить, любить. Гретхен все время пыталась оправдать собственные надежды, стать достойной своего дара. Но звенящий колокольчик на двери, и терпкий запах трав, и сухие цветы, и птичья трель по утрам над головой – это все счастливая, хорошая жизнь, которая случилась с Гретхен слишком поздно, чтобы стать настоящей.

Из семени вырастает цветок, из цветка возьмется семя.

Из мертвого ребенка – Гретхен.

* * *

Рядового солдата Теневого сыска, сына деревенских крестьян Филата Ольхова пробудила нестерпимая жажда. Простонав, он раскрыл глаза и с трудом поднялся. Легкой тряски хватило для того, чтобы в животе у Филата что-то с силой стянулось. Он попытался встать, но боль была такой, что Филат через силу шевелился. На соседней кровати ворочался Герман, который всегда просыпался до рассвета и выходил во двор наслаждаться зарей.

– Я заметила, что у ребят сильный жар, – раздался у двери зычный голос Агнет Ренн, и щелкнул замок. – Отправила их спать пораньше, но уже пробило одиннадцать, а они до сих пор в кроватях. Думала, это обычная простуда, – тараторила она, – зимой всякий может заболеть, тем более мальчики раздетые бегают.

– Да-да, – седовласый доктор Штерн подошел к кровати Германа.

Тот лежал, стискивая пальцами простыню. Брови сведены на переносице, уголки губ криво опущены. Штерн, опираясь на трость, аккуратно пощупал лоб Германа ладонью и пару секунд о чем-то думал.

– Жар сильный, – резюмировал доктор. – У меня есть кое-какие лекарства, может, собью. Но сами знаете, мы потратили почти все после последней операции. Вы тогда мне столько раненых привезли, что я до сих пор не могу запасы восполнить.

– Не хочу и слышать! – решительно парировала Агнет. – Все, что может как-то помочь, надо задействовать. Попросите в больнице, где угодно. Вы же врач!

– Милая сударыня, – мягко улыбнулся Штерн, и в его взгляде мелькнула жалость, – в подобных условиях я такой же врач, как и вы.

Ее щеки тут же порозовели.

– Господи, да какой я... да что вы? Я людей-то никогда не лечила, так... балуюсь слегка.

– Вот и мне остается разве что баловаться, – Штерн тяжко вздохнул. – Лекарств правда нет, а больницы... – Старый доктор потер морщинистый лоб. – Там шутят, что вам лучше сразу могильщиков искать. Прошу меня простить. – Заметив, как ее брови поползли вверх, а голубые глаза наполнились слезами, Штерн поторопился исправиться. – Я лишь хотел сказать, что вам не стоит ждать чей-либо помощи. И, будьте уверены, госпожа Ренн, я сделаю все, что в моих силах.

Вошел Тихон Тарлецкий, который проснулся несколько часов назад и успел и умыться, и позавтракать, и забрать форму из стирки.

– Что-то случилось? – захлопал он глазами.

– Вот, молодой человек, скажите, вы же спите в этой комнате? А это, как я понимаю, ваши соседи?

Вы не замечали ничего особенного? Как эти двое провели ночь?

Тихон сел на край кровати, отодвинул от себя одеяло и опустил глаза в пол. На бледную скулу упала длинная тень ресниц.

– Боюсь, что не могу порадовать вас какой-то информацией, доктор.

Штерн немного помолчал, задумчиво поглаживая острый подбородок, к которому была словно приклеена козлиная бородка.

– Когда я учился в академии, нам говорили, что у болезни есть три степени. Первая – когда затронуто тело. Это самая частая степень, для которой, собственно, я здесь и работаю: раны, ушибы, переломы, простуда. Вторая куда любопытнее: это болезни, идущие изнутри человеческого тела. И третья степень... Полагаю, именно она сейчас перед нами, господа. Что-то, пришедшее извне, но влияющее на само сознание. – Доктор Штерн окинул больных печальным взором и развел руками. – Это отравление. Я не знаю, как и чем отравились эти двое, но сомнений никаких нет. Som koi som. Как говорили древние, факт есть факт.

– Что делать? – сухо поинтересовалась Агнет, сжимая в кулаке вышитый носовой платок.

В этот момент Филат простонал и повалился на кровать без сил, прижал руки к вздымающейся груди. Доктор Штерн обеспокоенно коснулся его взмокшего лба и покачал головой.

– Промоем им желудки. Сейчас принесу марганец, а вы, молодой человек, – он повернулся к Тихону, – будьте добры, притащите сюда два медных таза и литра три воды.

– А дальше что? – раздался ровный негромкий голос.

Флориан Винклер стоял, уперевшись обеими руками в дверные косяки, и смотрел вглубь комнаты.

– О, – улыбнулся Штерн, которому очень нравился молодой комиссар. – Вам, наверное, известно, что после промывания желудка надо провести несколько часов в...

Винклер качнул головой:

– Я не про это. Думаешь, проблюются и сразу на ноги встанут? Если все так просто, то пусть пальцы в рот засунут, а мы подождем.

Тихон затаил дыхание. Штерн был единственным лечащим врачом сыска, и с ним никто никогда о лечении не спорил – разве что госпожа Агнет, но она имела право, так как изучала медицину. Но мнение комиссара Винклера было столь же важным, как и приказы Юстина Ренна.

– Я веду к тому, – продолжил Винклер, отбивая паузой каждое слово, – что без нужного лечения ваш способ будет лишен смысла. Или я не прав?

Агнет скрестила руки на груди:

– Прав. Нужны лекарства.

– Могу поспорить, их у нас нет.

Он знал точно. За дни, пока занимался бумагами, Винклер успел прийти к простой истине: в сыске практически ничего не было. В медицине они занимались лечением ран и переломов, но никак не отравлений.

– Что ж. – Агнет решительно двинулась к выходу. – Пока мы здесь болтаем, мальчики страдают. Надо делать то, что можем. Тихон, неси воду!

Тарлецкий выбежал из комнаты, на ходу засучивая рукава белой рубашки. А Винклер наконец вошел в спальню, ощутил сладковатый запах пота и скривил нос.

– Жить-то будут? – осведомился, словно о состоянии кур, которым случайно отрубили головы.

– Сделаю все для этого, – степенно ответил доктор.

– Есть идеи, старик?

– В общем-то, да. – Доктор опустил крючковатые пальцы на воротник и с трудом расстегнул верхнюю пуговицу. – Я когда-то знал женщину. Она умела делать лекарства, помогала всем. Лечила от всего, от любой хвори. Но вот при отравлениях ее снадобья были особенно хороши.

– И как ее найти?

– Умереть, – грустно усмехнулся Штерн, и его пальцы вздрогнули. – Она мертва уже три года. Но... – Он словно боялся говорить. Ему было тяжело дышать, а лоб покрылся холодной испариной.

– Продолжай.

– У нее была ученица. Гретхен.

Винклеру не хотелось снова с ней общаться.

– А никого другого ты не знаешь? Серьезно, во всем городе только она единственная может помочь?

– Нет, – спокойно подтвердил Штерн. – Будем честны, комиссар, возможно, в городе есть иной человек, который разбирается в ядах и травах, но вряд ли он делает это лучше Гретхен.

* * *

За ней отправили Тихона.

Лавку он нашел сразу. Округлая дверка темно-бордового цвета, мелкий колокольчик, увитый фиалками. Тихон сразу вошел внутрь. Перед ним среди полок и стеллажей, как по волшебству, раскинулся дивный сад. На полу, перебирая сухие стебли, сидела рыжая девушка.

– Я здесь по приказу комиссара Винклера, – хорошо поставленным голосом отрапортовал Тихон. – У двоих солдат отравление, и мы были бы благодарны за вашу помощь, госпожа Альбур.

Хрустнул блокнот. Тихон чуть приблизился и прочитал по губам: «Вы все в теневом так сжимаете кулаки?»

Золотистые ресницы удивленно вздрогнули. Тихон поднял глаза и посмотрел на лицо Гретхен, пытаясь понять, шутит она или нет. Поразительно, конечно, что после его фразы про помощь сыску она задала только такой, странный вопрос.

– Я разве... – запнулся. Надо было подбирать вопросы так, чтобы сразу понять ее письменные ответы. – Меня прислали просить о вашей помощи.

Гретхен тяжко вздохнула и взяла в руки карандаш.

Рассказывай.

– Я не врач, поэтому говорю со слов других, – облегченно начал Тарлецкий. – Среди симптомов: судороги, жар, боли в животе.

Она слушала его, не моргая, внимательно ловя каждое слово. Все в ней было точно птичье: и длинное платье цвета воронова крыла, и пристальный холодный взор, и молчание.

Гретхен сняла с полки потертый мешочек.

Тактичный Тихон негромко напомнил:

– Нам следует поторопиться. Комиссар сказал, что если вы поможете, то получите то, о чем просили.

Гретхен развернулась так быстро, что Тихон невольно задержал дыхание.

– Неделя, – нерешительно молвил он, – за каждого.

Он не цитировал Винклера, потому что фраза «надеюсь, эта сука будет довольна» не казалась ему располагающей и гостеприимной.

По широко распахнутым глазам Гретхен, по совершенно счастливой улыбке сразу стало ясно: плата принята.

* * *

Перед воротами замка, что располагался на окраине Граниканта, Гретхен нетерпеливо оглянулась. Тихон достал из кармана потертую карточку и протянул постовому. Ажурная калитка открылась с тихим скрипом, и перед Гретхен предстал внутренний двор. Времени рассматривать ухабистую из-за льда и снега лужайку не было, но вот куда идти дальше, она не знала, поэтому нерешительно глянула на офицера.

– Прошу сюда, – он указал на невзрачную дверь в каменной стене.

Они прошли по узкой тропе, покрытой коркой льда. Он трещал, как леденец, и Гретхен, опустив голову, видела свое отражение, разбитое на части. Тихон открыл дверь и отряхнул плащ от снега.

– Подъем тут не самый удобный, пожалуйста, держись правой стороны.

Лестница, каменная и крутая, шла по спирали. Когда Гретхен делала шаг, в разрезе между ботинком и черным платьем появлялась полоска белой кожи. Чулки Гретхен, вопреки моде, не любила.

Сановники ввели негласное правило на закрытые ноги, и барышни, которые выходили в свет, оголив части тела, могли столкнуться с осуждением. И, словно в тени, параллельно с этим некоторые дамы вводили моду на брючные костюмы. Из-за закрытия границы вокруг княжества в Соральдо не доставляли журналы, а свежие сплетни терялись по пути среди снежных гор, потому ушлые барыни, взяв в помощь модисток, пытались изобрести собственные веяния. Украдкой они косились на молодую княгиню, но Леонор, несмотря на то что была диво как хороша, отличалась равнодушием к собственной внешности. Был слух, что ее высочество как-то обронила, что родилась сразу почтенной старушкой и теперь доживала свой век.

В этом Гретхен находила их удивительное сходство, потому что порой ощущала резонанс между своим телом и сознанием, будто ее душу, мысли и характер поместили в чашу, созданную для другого. Словно она жила совершенно не так, как по Божьему замыслу должно было жить это тело.

Тихон повел Гретхен дальше – по коридорам, заполненным тусклым светом. Им никто не встретился, и только доносившиеся откуда-то голоса напоминали, что это не заброшенный дом, а действующий военный штаб. Возле одной из дверей Тихон сдул со лба золотистый мягкий локон и, пригладив тонкие усики, заметил:

– Полагаю, им лучше.

У Гретхен пересохло во рту. С момента отравления прошло, по ее подсчетам, часов восемь или больше, скорее всего, яд еще можно вывести. Переступила порог и на мгновение выпала из реальности: если бог будет ее судить, то сможет ли она сшить кольчугу из своих совестных мук?

В комнате было душно, пахло потом и рвотой. Ставни распахнутого окна ударялись о стены. Тихон поморщился, прижимая узкую ладонь к аккуратному маленькому носу. Доктор Штерн, который сидел на стуле, медленно поднял голову и ласково улыбнулся.

– Альбур, – произнес он одними губами.

Гретхен не удостоила его и кивком. Сразу же подошла к Герману, что, обхватив ладонями каштановую голову, лежал на спине, коснулась пальцами его лба и посчитала до десяти, отмеряя температуру. Лоб теплый, но сам солдат бледен. Никаких покраснений на лице нет. На губах Гретхен на мгновение возникла легкая улыбка. Она достала из сумки свернутые в рулон травы, аккуратно положила их на кровать. Герман заерзал. Гретхен обеспокоенно вскинула голову и, закусив нижнюю губу, погладила веточки приготовленных растений.

– Как дела в лавке? – поинтересовался доктор Штерн дрожащим голосом. – Давненько я там не бывал.

Гретхен посмотрела на него сверху вниз и, не торопясь, вынула из сумки блокнот.

Она временно закрыта.

– Жаль, жаль, – промямлил доктор. – Когда была Васса, лавка работала даже в праздники.

Гретхен застыла, как от боли, и наконец внимательно посмотрела на старика.

Что ж, я не моя мать.

Гретхен понимала: Штерн знал о Вассе мало. Ее приемная мать не была особо болтливой, да и предпочитала говорить о других больше, чем о себе, скрывая любые проблемы глубоко внутри. Но одну вещь Васса, конечно, ему бы поведала: всю свою жизнь с самых ранних лет она грезила о ребенке. Но сколько бы Васса ни пыталась забеременеть, ничего не получалось. Она меняла партнеров, уходила от любимых мужчин. Но – ничего. Попытки в разные дни, месяцы, в полнолуние и затмение. Ничего. Разок повезло. Но плод вышел из нее густой кровавой слизью. Пятнадцать лет беспробудной ненависти к себе закончились сначала истошной истерикой, а потом смирением. Васса перестала ждать счастье и решила навсегда отказаться от мечты.

Как-то, прихрамывая из-за подагры, Штерн добрался до лавки, распахнул дверь, уже вне всяких сомнений предвкушая, что вслед за звоном колокольчика раздастся низкий голос Вассы: «Снова ты! Как же давно не заходил!» Но ничего не случилось. Дверь захлопнулась за его сгорбленной спиной, и никаких звуков не последовало. Доктор медленно подошел к небольшому прилавку, на котором лежали крупные деревянные счеты. За ними стояла Гретхен.

Васса была уже мертва.

* * *

Гретхен вытащила блокнот как раз в тот момент, когда подошли Флориан и Юстин. Если комиссар не уделил ей ни секунды внимания, то Юстин, наоборот, посмотрел с нескрываемым интересом и попытался, правда, неудачно, поймать руку для поцелуя.

– Ты Грета Альбур? Мой друг, комиссар Винклер, рассказывал о тебе.

Флориан вздохнул: «рассказывал» – это сильно завуалированное «поставил перед фактом».

– Гретхен, – вставил замечание доктор Штерн.

Мышцы на ее лице дрогнули. От раздражения Гретхен сильнее давила на карандаш.

Для вас Гретхен. Не Грета. Не помню, чтобы мы роднились. А вы – Юстин Ренн, верно?

Юстин кивнул. Его большие глаза, окруженные пушистыми ресницами, чуть сощурились.

– Как быстро ты их вылечишь?

Я знаю одну особу, которая считает вас самым красивым мужчиной во всей империи, хотя иногда вы уступаете первенство князю Бонро-Клеменскому.

Бровь Юстина поползла вверх, и он повернулся к Флориану. Тот лишь скрестил руки на груди.

– Я тебе говорил.

Минут тридцать назад он доложил Юстину, что на их территорию попадет гражданская. Тот особо не вдавался в подробности, полностью доверяя комиссару, но все же проявил интерес и в итоге пришел сюда. Несмотря на разный жизненный опыт, Юстин был намного мягче Флориана и порой получал настоящее удовольствие от общения.

– Надеюсь, я как-нибудь встречу вашу знакомую, – ухмыльнулся он, когда Флориан наградил его испепеляющим взглядом.

Ей больше 70, и будет сложно организовать встречу, но обязательно передам ваше желание.

Смотря на ошеломленное лицо командующего, доктор Штерн не удержался от смеха.

– Не волнуйтесь. – Он негромко стукнул тростью, привлекая к себе внимание. – Она со всем справится, не стоит донимать барышню вопросами.

Тихон облегченно выдохнул.

– Погоди-погоди, – затараторила Агнет, которая все это время молча сидела на краешке стула. – Так, значит, ты тут на две недели, верно?

– К сожалению, – не удержался Флориан.

Широкий рот Агнет расплылся в улыбке.

– Так это же чудесно! Меня зовут Агнет. Очень рада нашему внезапному знакомству! – Она прижала ладони к рюшам на груди. – Я давно хотела пообщаться с кем-то, кто использует подобную медицину. Как думаешь, на Венец твои травы могут повлиять? А ты умеешь делать целебные повязки?

Гретхен озадаченно нахмурилась, а Агнет тем временем уже схватила ее под локоть и развернула к выходу.

– Не волнуйся, голубка, я тебя не тороплю. Сейчас покажу твою комнату, а потом сразу же отведу в нашу лабораторию. Времени-то у нас ужасно мало!

Флориан вздохнул и вдруг услышал смешок Юстина:

– Моя дорогая сестра умеет развлекать гостей.

Флориан не знал, что его злило больше: то, как спокойно офицеры приняли девицу из ниоткуда, или же собственное беспокойство от ее присутствия. Зачем она так стремилась сюда? Что ей нужно? Если это игра скучающей барышни, то Гретхен зашла слишком далеко.

– Интересная особа, – отметил Юстин и погладил костяной набалдашник трости, с которой иногда ходил, пусть никаких проблем с ногами не имел.

– И что же в ней такого интересного? – Флориан хотел, чтобы вопрос звучал отстраненно, но вышло уж больно агрессивно, поэтому пришлось быстро прикрыть глаза и коротко выдохнуть.

– Сам скажи. Это ты смотрел на нее так, словно ждал, как она украдет что-то и выскочит в окно.

– Девчонка уж слишком сильно стремилась попасть сюда. Не знаю, с каких пор в штабе медом намазано.

Юстин сам считался напористым человеком, для которого не существовало преград, потому черты его лица вмиг разгладились, а в глазах заискрилось любопытство.

– Нам даже повезло, не дуйся. Она вылечит ребят. Готов поставить пятьсот золотых, что скоро ты перестанешь быть таким подозрительным и вы поладите.

– Через две недели забуду о ней, как о страшном сне.

Через два года, запирая на ключ лавку трав на старом рынке, Флориан несколько секунд молча постоит и посмотрит на дурацкий колокольчик. Словно плесенью, сердце обрастет чем-то страшным.

* * *

Коридоры замка походили на бесконечные подземные пещеры. Вокруг стоял полумрак, от которого не спасали ни факелы, отбрасывающие длинные змееобразные тени на каменные стены, ни множество маленьких окон. Иногда коридор словно прогибался и становился ниже – приходилось чуть наклоняться, чтобы не задеть макушкой потолок.

– Зануда комиссар выдал тебе комнату в башне, – хихикнула Агнет, идя впереди. – Ты же знаешь, откуда взялось его имя? Читала ту сказку? «Рыцарь Флориан и волшебная свеча».

Агнет быстро чеканила шаг и все время болтала, не останавливаясь.

– Там могут быть мыши, но ты не пугайся. Они не опаснее Фло-Фло. – Немного помолчала и, наклонив голову, уточнила: – Под «там» я, конечно, имею в виду комнату, а не сказку.

Гретхен хотела написать, что ладит со всеми животными и ничего не боится, а сказку не читала, но не успевала даже блокнот раскрыть.

– Совсем маленькая, но зато теплая.

Гретхен провела пальцами по шершавым стенам. Остановилась у деревянного комода, запачканного краской. Окно было квадратным, темно-бордовые шторы плотно закрыты.

– Ты же знаешь историю замка? – спросила Агнет, стягивая с малочисленной мебели пыльные чехлы. – Знаешь, почему башня чуть светлее?

Гретхен не обернулась. Так и стояла, смотря на закрытое окно, чувствуя, как сильно бьется сердце.

– Когда я только пришла сюда... О, это было так давно! – Агнет придвинула табуретку ближе к маленькому столику и смахнула пыль. – Мне сразу сказали про одну страшилку. В башне жил призрак, который по ночам распахивал окна и выл на луну.

У каждой легенды есть причина.

– Так ты что-то знаешь? – На хорошеньком лице Агнет вспыхнуло удивление.

Мелочи. Моя приемная мать была очень умной женщиной и много рассказывала мне про Граникант и его дома. Например, замку 80 лет, и прежде здесь был второй корпус Жандармерии. Поэтому тут такие длинные коридоры, а в подвале камеры.

– Кто знает, каких монстров видело это здание, – вздохнула Агнет.

А башню сделали позже, отсюда и ее другой цвет.

– Говорят, ее архитектор был убит возле своего дома кучу лет назад.

Грацевич.

Гретхен впервые написала это слово и резко отняла карандаш от бумаги, будто ошпарилась. Посмотрела на свои руки, которые вдруг мелко задрожали.

Она никогда не стремилась к чему-то уникальному. Жила-была девочка. И вот этот дефис – как стрела между тем, чего хотелось, и тем, как оно все обернулось.

– Грацевич? Ты про что?

Разве не так его звали? Павел Грацевич. Васса очень любила его работы.

– Не знаю, – пожала плечами Агнет. – Я так глубоко не копала. Ну ладненько, располагайся и отдыхай. Помолюсь, чтобы злой призрак тебя не украл.

Агнет закрыла дверь и ушла, а Гретхен снова посмотрела на окно. Сердце так сильно стучало, что мешало думать. Рывком она распахнула тяжелые занавесы.

Когда пыль осела, Гретхен смогла подойти ближе к ок-ну. Отсюда, с башни штаба сыска, открывался потрясающий вид на город. Красные, яркие крыши домов, аккуратный шпиль церкви, узкие, витиеватые улочки, похожие на ручейки.

Но Гретхен не удостоила эту красоту вниманием и сразу подняла взгляд выше – туда, к небольшому зеленому холму, что располагался аккурат напротив башни, и ничто не мешало наблюдать ни за самим холмом, ни за большим бледно-розовым домом, что стоял там уже сорок пять лет.

6. Брутализм

На собрании у Ренна привычно скучно. Заметно осунувшиеся от усталости офицеры смотрели на статхаудера без особого интереса и лишь изредка поддакивали ему. С парализованной рукой, с фиолетовыми синяками под выпуклыми глазами, в накинутой на плечи шинели Юстин Ренн выглядел как пугало – в лучшем случае. Он изрядно исхудал в последнее время, и мощная челюсть стала сильнее выделяться на благородном лице. Проходя мимо стола, он бросал взгляды на чашку чая и, замечая в ней свое несуразное отражение, гневно поджимал губы.

– Пришло письмо из деревни на юге. – Он указал кончиком карандаша на карту. – Староста пишет, что стоит засуха, а мокрой землей воняет. О чем это нам говорит?

– Венец, видать, – флегматично отозвался крепенький майор с густой шевелюрой и по-акульи мелкими зубами. – Будем заранее людей гнать или пускай живут? Вдруг обойдется?

– Они уже напуганы, – вздохнула Агнет. – Но переселяться не хотят. Все как обычно: там скот, могилы предков, идти некуда.

– Беда, – вскинул голову Архип, поджарый офицер, который нынче был у Реннов в немилости. – Значит, будем, как привычно, сторожить деревню. Может, и правда обойдется все.

– В нашем деле на «может» полагаться не стоит. Отправим нескольких волонтеров для наблюдения, пусть Ядвига этим займется. – Агнет накрутила завитую прядку на палец. – Да, – она наклонилась вперед, упирая ладони в бедра, – хорошо бы поторопить оружейников.

– Я веду переписку с госпожой Скавронской-старшей, – поморщился Ренн и замолчал, заметив, как сверкнули глаза сестры. – Но не стоит рассчитывать на ее прыть. Гениальные инженеры бывают возмутительно нерасторопны. – Он окинул взглядом кабинет, на миг остановившись на люстре, сиявшей нежным газовым светом. – Отправимся на юг в полном составе. Продовольствие можно будет забирать, например, в Аргофе, договоримся заранее с Комитетом охраны.

– Они неделю будут тянуть с нас все соки! – присвистнула Агнет и уронила лицо на ладони.

Юстин остановился напротив стола, заваленного различной канцелярской дребеденью, шумно вдохнул слабоватый запах остывшего чая и чернил.

– А ты куда-то спешишь?

– Нет, нет, конечно. – Сестра удивленно уставилась на него, нахмурив тонкие подвижные брови. – Но, Юстин, ты считаешь это удачным решением? Знаешь же, как Комитет охраны и Жандармерия относятся к сыску. Я скорее поверю, что Комитет позволит нам сдохнуть от голода. Мы никогда не выходили так далеко. Я не могу просчитать и понять заранее, с какими рисками мы там можем столкнуться. Тащить все слишком долго, нам понадобятся фонари, оружие, я уже не говорю о запасе еды. Придется положиться на Комитет, который нас терпеть не может. – Она немного помолчала, разглядывая карту за спиной брата, и добавила тихо: – А как получим новое финансирование, то лояльных к нам людей и не останется.

– Насколько ценно истребление Венца в том месте? – веско спросил Архип. – Пусть это станет проблемой ее высочества. Она вполне может организовать эвакуацию. Нас-то не послушают, а если она издаст указ...

– Вот как? – мрачно усмехнулся Флориан, который незаметной тенью стоял в самом углу кабинета. – Мы теперь сваливаем работу на княгиню, а сами боимся высунуться?

– Умоляю, не начинайте... – простонала Агнет, но Юстин остановил ее, вскинув ладонь.

– С оружием проблема, с Комитетом проблема, – загибал пальцы Флориан. – Еще и люди плохие – не хотят дома свои бросать. Я все верно понял? Господа, – он проворно забрался на край стола и качнул ногой, – в планировании вы, конечно, сильнее меня, но солдат я учу не сдаваться до начала. Если завоняло мокрой землей, значит, появится Венец, и нам надо – с оружием или без – ехать в ту деревню.

– Стало быть, договорились, – выдохнул Юстин, не скрывая, что порядком устал и желает скорее прогнать всех офицеров. – Мое решение не обсуждается. Я лично договорюсь с Комитетом. Но было бы, конечно, уместнее сперва съездить и проверить, как дела в шахте... Свободны!

Флориан встал и, подойдя к окну, осмотрелся. Февраль достиг своего пика, деревья все белые, словно в сахаре, сугробы внизу аж по колено. Если за две недели снег не растает, операция будет трудная.

– Хочешь помереть? – От его дыхания остался мутный след на стекле.

– Конечно, нет, – энергично ответил Юстин и стиснул пальцы в кулак. – Но посижу здесь среди бумаг и духоты еще немного – совсем свихнусь.

– Ты ненормальный, – повел плечом Флориан. – Надеюсь, бог убережет нас от лишней драмы, и с тобой ничего не случится.

– Понял, – сказал Юстин, и на его лице заиграла веселая улыбка, – буду осторожен, как мышь, лишь бы не потревожить твою ранимую душу.

– Н-да. – Флориан подошел к двери и, опустив ладонь на ручку, добавил: – Я считаю твою идею сумасшедшей, но спорить с приказом не буду.

* * *

Гретхен он встретил, когда та выходила из спальни больных солдат. Травница увидела его и улыбнулась, оголяя зубы. Флориан шумно вздохнул, ощущая, как усталость давит на плечи.

– Тебе что-то надо?

Это я была вам нужна. – Он прочитал написанное и услышал усмешку сквозь текст. – Это вы послали ко мне солдата, чтобы я помогла вам. Это вы, комиссар, и весь сыск позвали меня, потому что знали, что я нужна.

Отвратительное ощущение. Будто стало жарко до липкого пота и зловония, хотя мороз рисовал узор на окне.

– Ты настырно пыталась попасть сюда, пристав ко мне как муха, а сейчас несешь все это. Тебе надо было очутиться здесь, и я не знаю зачем, но, слово даю, выясню.

В таком случае мне придется вас убить.

Это она писала быстро, и Флориан бы посмеялся, были бы силы, но только поднял голову и посмотрел в ее глаза.

– Не стоит угрожать, если не справишься.

Ее смех напоминал сухой кашель, грудной и рычащий. Ничего очаровательного или красивого. Гретхен ведь довольно симпатичная, но вот она стояла, раскачиваясь, смеялась, и звук получался до мурашек отвратительный. Затихла так же внезапно, как и начала.

Желаете спор?

– Разумеется, нет.

Флориан уже хотел пойти по делам, как она, не желая дотрагиваться до него самого, легонько коснулась рукава.

У меня есть настойка из облепихи. Вкусная и крепкая. Хотите?

– Зачем мне это?

Это вкусно.

– У меня много дел, и... – Сложно найти причины, когда дела – это гора корреспонденции, от которой уже мутит, а выпить очень хотелось. В последний раз Флориан пил вино, которое делала кухарка, оно было приторным и очень крепким. – И я не могу тратить время.

Сейчас десять утра, куда сбегут ваши дела?

– Кажется, тебе неизвестно ничего о дисциплине.

Знаете, что я вижу, смотря на вас?

Он приподнял брови. Сам же посмотрел в ее глаза – такие светлые, что казались прозрачными, бледно-голубые, ярко контрастирующие с густой щеточкой черных ресниц.

Вам надо отдохнуть и немного расслабиться. У вас же глаза старика. А сколько вам? Двадцать пять? Через полчаса приду к вам в кабинет. Выпьем, вам будет полезно.

Он молча смерил ее долгим равнодушным взглядом, а затем развернулся и ушел.

Флориан посмотрел на часы – одиннадцать – и вернулся к бумажной рутине. Ренн нанял его, чтобы тренировать солдат, но секретарь сыска, хиленькая старушка в пышном парике, что делал ее похожей на шампиньон, ушла на пенсию, и часть документоведения свалилась на комиссара. Он, конечно, недовольно хмурился, показывая свое отношение к такой работе, но все же получал удовольствие от спокойных часов в кабинете, что напоминали ему время, когда он учил детей среди шелеста бумаг и постукивания деревянных счетов.

Флориан перевернул заполненный бланк и механически расписался в нем. Если сложить все бумаги, которые исходят из сыска, то их можно будет стелить здесь вместо ковров. В два слоя. От этих мыслей у Флориана разболелась голова.

Без стука дверь раскрылась одновременно с его утомленным вздохом.

– Не заблудилась, – печально заметил Флориан. – А жаль.

Гретхен проигнорировала его и закрыла дверь, толкнув ногой. Он, откидываясь в кресле, наблюдал за ее почти хозяйскими жестами: вот поставила бутылку на его стол, открыла его шкаф, достала его стаканы.

– Ты, черт возьми, не у себя дома.

Даже не остановилась. Поставила стаканы рядом с бутылкой, и стекло мелодично звякнуло. Подняла голову, кивая на бутылку, любезно улыбнулась. Чертова торгашка!

– Утром пьют только идиоты и тунеядцы.

Гретхен усмехнулась, откручивая крышку, и плеснула немного бледно-желтой жидкости.

– Ты еще и оглохла?

Она взяла стакан и, покачав его в руке, поднесла к губам. Пока пила, внимательно смотрела, сощурив глаза, на него. От напитка пахло немного сладко, но Флориан улавливал и тонкие кислые ноты. Он опустил глаза и заметил собственное отражение в мутной жидкости. Ее стакан с грохотом вернулся на стол. Голубые глаза посмотрели с вызовом.

– Иди к черту, – бросил Флориан и осушил до дна.

Настойка была приторная и крепкая, но пилась отчего-то легко, поэтому только после двух стаканов Флориан ощутил небольшое головокружение и, отодвинув от себя спиртное, встал. Размеренно посчитал в уме до десяти, расценивая состояние организма, убедился, что кабинет не плывет, а мысли в голове разложены по полочкам. Глянул на бутылку и поморщился.

– Гадость.

Гретхен уже сидела на диване и, поставив стакан у ног, с интересом разглядывала кабинет.

– Кто научил тебя делать такое?

Она заправила волосы за уши и написала в блокноте:

Васса. Моя приемная мама.

– И выпивать тоже она учила?

Легонько дернула плечом.

А это я сама.

– Действительно. По тебе видно, что выпивать ты совсем не умеешь.

Флориан раздраженно посмотрел на то, как мелко дрожит ее рука, сжимающая карандаш. Гретхен пила быстро, не делала паузы и, кажется, не собиралась останавливать себя. В этом, наверное, и была вся она: дикая, импульсивная, упрямая, не знающая, где остановиться. Флориан хлебнул из горла.

– Самое ужасное: мне нравится, – признался он, вытирая рот тыльной стороной ладони.

Я могу делать алкоголь из всего.

– Почему ты не готовишь на продажу? Можно зарабатывать неплохие деньги. Кому нужны твои травы, если вот, – тряхнул бутылкой, – золотое дно.

Это не лечит.

Флориан хмыкнул и, сделав еще один глоток, мрачно заметил:

– Ошибаешься.

Гретхен не ответила. Подняла голову и посмотрела на книжный стеллаж, на заставленные документами полки – с каждым днем их в его кабинете становилось все больше и больше.

Вы не выглядите как учитель.

Эту игру они уже проходили. Флориан скрестил руки на груди, готовясь к долгой баталии.

– А на какого я, по-твоему, похож?

На того, кто убивает.

Она медленно прошлась вдоль стеллажа, еле касаясь пальцами книг. На выдохе обернулась и снова посмотрела на комиссара.

И слишком часто умирает.

Флориан тихо засмеялся, смотря на нее из-под опущенных ресниц.

– Говоришь так, будто что-то знаешь о смерти.

Я знаю только то, что мне позволено.

Флориан приподнялся, чтобы удобнее сесть в кресле, и чуть нахмурился.

– Полагаю, ты из тех, кто считает, что все в жизни решено богом или судьбой.

Посмотрите на меня.

Она сделала пару шагов назад и, раскрыв руки, словно для объятий, предстала перед ним. Флориан без особого любопытства вновь окинул ее беглым взглядом: черное платье с горловиной, старые грубые ботинки, темно-рыжие кудри. Скорее всего, кто-то считал ее весьма хорошенькой, Флориан – нет. Он вообще ни черта не считал. Только количество спиртного, чтобы сохранить трезвость ума.

Гретхен плавно покружилась на месте, позволяя лучше себя рассмотреть. А потом остановилась и, отогнув ворот платья, показала розовый шрам на шее. Целое мгновение стояла, не шевелясь.

Если бог и есть, то он дал мне лишь этот шрам.

– Откуда он у тебя?

Только бог знает.

Гретхен рассмеялась беззвучно, и Флориану показалось, что он очень давно не слышал такой невыносимой тишины.

– Значит, благодарности к богу ты не испытываешь.

Это поднимает меня в ваших глазах?

В вопросе он уловил вызов и не смог не усмехнуться. Флориан прекрасно понимал, что они присматривались друг к другу, выискивая смутные поводы для недоверия, чтобы затем практически радостно кивнуть, удостоверившись, что и этот человек – мразь. Он не был особо придирчив, но всегда оставалась гранитная стена, через которую проходили только редкие гости, которые потом нервно озирались по сторонам, так и не веря, что Флориан их пропустил.

– А должно? Впрочем, – он повернулся к столу и взял бутылку, – зачем тебе об этом волноваться?

Держите меня на расстоянии, комиссар?

– Считаю уместным держать тебя там, где тебе и место, – холодно отозвался он. – Сейчас ты исключительно наемный работник. – Во рту стоял приторный вкус, как будто облизал ложку меда. – Но тебе не помешало бы ознакомиться с дисциплиной. Пойми, ничего личного, но я в некотором роде ответственен за здешний молодняк и обязан следить за всем, что тут происходит. Иногда кажусь себе занудным старикашкой, вот дерьмо, но что поделаешь? Кто-то же должен.

Флориан услышал тяжелые, шаркающие шаги: Гретхен обходила его кабинет по кругу.

– По правде говоря, я благодарен тебе за спасение ребят. И этого достаточно, чтобы не вышвырнуть тебя силой отсюда, но... Черт, вот что ты делаешь?

Гретхен застыла на месте, пойманная, словно ребенок за шалостью. Она стояла одной ногой на сиденье кресла, другую занесла на спинку, явно желая поближе рассмотреть стройный ряд книг на верхней полке. Хорошо хоть, сняла ботинки.

Флориан подошел к ней, намереваясь немедленно схватить и опустить на пол, но остановился. Ее босые ноги, вытянутые на носочках, выглядели очень гибкими, плотная ткань платья задралась, демонстрируя гладкие колени. Подумав, что слишком уж долго бестактно пялится на женские ноги, он отвел взгляд.

Гретхен тем временем аккуратно вынула книгу из ряда собратьев. Захрустел переплет, как черствый хлеб.

– Тут не мои книги. – Это не должно было звучать как оправдание, и Флориан качнул головой. – Конечно, некоторые мои, но часть притащила сюда Агнет, потому что у нее уже места нет.

Гретхен кивнула. Вернула книгу на место и, повернув голову, взяла блокнот, который опустила мгновением ранее на полку.

Не надо про благодарность. И про дисциплину. Я делаю то, что могу, а если получится, то больше. И если потом вы ощутите вину за то, что выпивали со мной, то этого тоже не надо.

– И не подумал бы.

Гретхен улыбнулась.

Он чувствовал, что ей нравилось общаться с ним. И дело, разумеется, не в алкоголе. Просто Флориан не смотрел на нее, как другие, что боязливо относились к ней с притворной жалостью. Ах, бедняжка, такая молодая и хорошая, а вот калека, обидно, конечно! Флориан же старался говорить с ней так, словно Гретхен могла отвечать ртом, выдавать звуки, которыми так просто балуются полноценные люди. Возможно, даже женщина, воспитавшая ее, так и не смогла привыкнуть к немой девочке рядом; так и не полюбила, как родную; до самой смерти смотрела на Гретхен, точно на случайно подобранную во дворе кошку. Но всему обучила и голой не оставила. Только в лавке среди цветов и сборов Гретхен ощущала себя по-настоящему живой, и Флориан это заметил сразу. Гретхен наверняка верила, что умрет такой же печальной, как эти увядшие цветы, и превратится в шелестящую труху. Будет лежать одна, поглощаемая временем, разлагаться и падать все ниже и ниже в мягкую почву, чтобы потом из сердца выросли новые молодые цветы.

О чем вы мечтаете, комиссар?

У него ответ словно всегда вертелся на языке.

– Я уже много лет ничего не хочу.

Много денег?

– Что? Нет. Я же сказал.

Счастье для всех и исчезновение Венца?

Другой бы застонал. Она точно паразит, что не мог упустить цель, пока не выпьет из нее все соки.

– Разве это не желание каждого?

Я не заглядывала так далеко.

Короткий вздох. Непонятное чувство, словно внутри стало шероховато и неудобно.

– В таком случае о чем мечтаешь ты?

О доме.

У нее глаза вдруг заблестели серебром. Флориан не был глуп и сразу понял, что Гретхен ждала этот вопрос. Возможно, не от него, но ей явно хотелось рассказать. Ну что ж. Сам напросился.

Странно, да? Но более всего я хочу иметь дом, в котором всегда будет весело и тепло. Из которого меня никто не сможет выгнать. Большой дом и семья. Хочу много детей. Меня удочерили, поэтому, конечно, я заберу немного детишек с улицы.

Как в театре после монолога, она вскинула голову и выдохнула, хотя ни фразы не произнесла. Флориан перечитал ее слова, потому что в его маленьком, потрепанном мирке «семья и дети» являлось чем-то сказочным и чужим.

– Не ожидал.

Глупо, верно?

– Нет.

Васса подарила мне дом и дала все, что я знаю, но дети, которые выросли без семьи, всегда к ней тянутся.

Она писала очень быстро. Как говорящий человек под действием бурных эмоций.

– Не могу согласиться с тобой, – отрезал он.

Гретхен ухмыльнулась и взяла бутылку. Сделала глоток, задержала напиток во рту, словно пробуя на вкус сладковатый шарик. Флориан посмотрел на часы, стрелка которых лениво тянулась к часу дня.

Брось! Хоть ты и бука, но солдаты тебя обожают.

Она легко коснулась сжатым кулаком его плеча. Отвратительная фамильярность!

– Это не значит, что я этого хотел.

Губы расплылись в приторной улыбке.

Так чего же хотел ты?

– Тишины.

Она уронила блокнот к нему под ноги и захохотала: никаких звуков, только странное горловое дребезжание. Флориан невольно двинул плечом, точно отряхиваясь от чего-то.

Невыносимо.

Да, то слово, которое было у него в черепушке и плавилось внутри тела. Не-вы-но-си-мо. Он не был ей ничем обязан, и если окажется удачлив, то после этих недель более ее не встретит, поэтому с ней, как со случайным попутчиком в дороге, должно быть просто и свободно. Но боже! Мурашки по коже от беззвучного смеха, от этой отвратительной тишины, от того, как она резко останавливается, словно снова становясь настоящей.

Алкоголя осталось только на дне, и Флориан не заметил, как Гретхен разом выпила все.

Мне нехорошо.

Написано крупными буквами и где-то с краю.

Заскрипели рамы, Гретхен распахнула окно и пустила в кабинет морозный воздух. Снежинки легли на подоконник.

– Закрой. – Флориан поднял бумаги, которые ветер сдул со стола.

Она даже не повернулась. Стояла, держала руки на створках. Ветер касался ее волос. Флориан подошел и резко ударил по раме, закрывая одну половину. Гретхен, медленно повернув голову, посмотрела на него с непонятной злостью.

– Что? – выдохнул он, без всякого такта отодвинул ее от окна и посмотрел вниз: на снегу прямо под окнами лежало что-то маленькое и темное.

– Могла бы сразу его в окно выбросить. С каждой минутой, Альбур, ты кажешься мне все глупее и глупее. Есть ли этому предел?

Гретхен, забравшись на подоконник, высунулась на улицу так, что в комнате остались только ее ноги и зад. Флориан обреченно закатил глаза.

– Какого черта ты творишь?!

Она бы не ответила – он сам это знал. Его начинало немного беспокоить то, что Гретхен висела вниз головой, пьяная и, как Флориан давно понял, невозможно упрямая. Он подошел ближе, ловко обхватил ее за талию и потянул на себя.

– Второй этаж, – мрачно произнес он. – Разобьешься, идиотка. Теневой сыск уже закрыл бюджет в этом месяце, мы на твои похороны не станем тратиться.

Гретхен тяжело дышала. Обычно бледное лицо теперь украшал пунцовый румянец, вызванный алкоголем, светло-голубые глаза, так странно похожие на лед, влажно блестели, растрепанные рыжие кудри падали на лицо. Она напоминала густой хвойный лес, средь которого осторожно золотится рассветное солнце.

– Пойдем. Найдем твой блокнот.

Флориан накинул на плечи плащ, раскрыл дверь, пропуская слегка шатающуюся Гретхен, и вышел следом. Они торопливо прошли по коридору, но, когда оказались у лестницы, Гретхен вдруг остановилась.

– Ну?

Она медленно приблизилась и, словно пробуя воду, аккуратно опустила ногу на ступеньку. Затем так же осторожно сделала еще шаг. Флориан, который смотрел на это безобразие, чуть приподняв смоляную бровь, не выдержал:

– Поверить не могу! Ты напилась.

Одарив его испепеляющим взглядом, Гретхен кое-как сделала еще пару шагов и довольно кивнула. Флориан быстро догнал ее и схватил за локоть. Хотелось опустить ее в снег, в ледяную воду, сделать так, чтобы она немедленно отрезвела.

Небольшая дверка во внутренний двор распахнулась со скрипом. Белый снег под чистым синим небом блестел до рези в глазах. Чувствуя бодрящий холод, Флориан сделал два решительных шага и толкнул Гретхен в сугроб.

– Умойся.

Она повалилась, раскинув руки. Черное на белом – как ворона, раскрывшая крылья. Лежала, смотря на небо. Флориан подошел к ней с блокнотом в руке и наклонился, чтобы поднять. Не было никакой заботы в его быстрых, порывистых движениях. Наверное, с большей нежностью он бы поставил мешок с картошкой.

– Что меня раздражает, – почти усмехаясь, начал он, – ты же, несомненно, знала, что легко пьянеешь, но при этом все равно пила, не думая о последствиях. Если считаешь, что твои проблемы могут и будут решать другие люди, то ошибаешься. Ты достаточно взрослая, чтобы взвешивать ситуацию и брать ответственность хотя бы за себя.

Они стояли во дворе, мелкий снег падал на головы и таял на волосах. Вокруг белым-бело. Серые стены и высокий коричневый тополь, угрюмо росший в углу, были штрихами в унылой картине. Гретхен закинула голову и, распахнув рот, как шебутной ребенок, смотрела на небо. Флориан почувствовал себя великовозрастным идиотом и дураком. Неумелый учитель, который и с людьми-то ладит паршиво.

Чего же он хотел? Может, Гретхен права и ему пришлось бы по нраву всеобщее счастье? Кто бы знал.

Флориан обхватил ее за плечи и повел вверх по лестнице. Гретхен, которая не могла говорить, отчего-то была феерически шумной: она часто-часто дышала, постоянно спотыкалась, зачем-то хлопала ладонями по стенкам и издавала горловые звуки, похожие на рычание.

Флориан бросил взгляд на лестницу: всего три пролета. Бесконечных три. Позволить ей идти самой он не мог: вот расшибется, а терпеть зубодробительные речи Юстина ему.

Гретхен запрокинула голову и посмотрела на него, криво усмехнувшись. Его сильные руки давили ей на плечи и толкали вперед.

– А что тут у вас? – раздалось вверху.

– Это точно не касается тебя, Агнет, – раздраженно бросил Флориан.

Послышались энергичные шаги и шелест юбки.

– Ты напоил девушку?! – Агнет перегнулась через перила. – Фло-Фло! Уж от кого, от кого, но от тебя не ожидала.

– Спятила? – флегматично поинтересовался Флориан.

Агнет нахмурилась. Ее взволнованный взгляд перебегал с него на Гретхен и обратно.

– А что тогда случилось?

– Слушай, – они дошли до верхнего этажа, где располагалась комната Гретхен, и Флориан остановился, – возможно, ты совсем отстала от мира со своими исследованиями и прочим, но некоторые люди – идиоты, которые не думают о последствиях.

До комнаты в башне еще совсем немного, и Гретхен уже шагала сама. Пока Флориан тащил ее по лестнице, она вполне пришла в себя.

– Хорошо, что ты позаботился о ней, – заметила Агнет. – Здесь и мы, и наши гости – это одна большая семья.

Флориан с трудом подавил тяжкий вздох.

– Я просто избавил себя от лишней мороки.

Агнет не растерялась и лучезарно улыбнулась:

– Даже если так.

Гретхен опустила ладонь на блокнот, а потом, тряхнув головой, снова посмотрела на комиссара. Пальцы коснулись грудной клетки, вздох, короткий кивок, не закрывая глаз.

Винклер не успел ничего сказать, а ее дверь уже захлопнулась.

– Что это было? – растерялся Флориан.

– Я думаю, «спасибо». – Агнет погладила его по плечу и ушла, а Флориан все же немного постоял на месте, смотря на закрытую дверь.

Если бы Флориану вдруг пришло в голову вернуться и, не дай бог, открыть дверь, то он увидел бы, как Гретхен ревет, закусив кулак.

* * *

Лина словно играла, проверяя, насколько терпелив Маркус. Она то была покорна, ходила, опустив глаза в пол, говорила тихо и вздыхала так безропотно, точно являлась самым беспомощным существом на земле. И когда Маркус успокаивался, полагая, что его ругань укротила ее, а в дурной белокурой голове нашлись капли рассудка, Лина снова сбегала. Она никогда не делала это по-настоящему. Не брала вещи, не пряталась. Уходила днем в одном из пышных розовых платьев, так похожих на цветок пиона, и вечером, когда Маркус вел ее обратно, выглядела счастливой.

Густав не боялся ее исчезновения и не запирал. Она была для него словно птица, которая может наслаждаться небесным простором, но всегда вернется в клетку. В Граниканте, хоть жандармы и следили за порядком, для хрупкой и наивной Лины было небезопасно.

В пятницу, когда солнце осветило небо бледно-розовым закатным сиянием, она крутилась у штаба сыска в поисках Тихона Тарлецкого. Солдаты убирали во дворе снег, и среди черно-красных мундиров.

Лина никак не могла рассмотреть знакомое изящное лицо.

Зимой замок сыска напоминал белую крепость. Массивные каменные стены покрылись ледяными наростами, узкие окна бликовали белым ярким светом. Конусы темно-зеленых елей, что, как оловянные солдатики, сторожили подъездную дорожку, облепил снег. На фоне молочного неба замок из светлого камня терялся, но именно из-за этого у смотрящего на него возникало странное чувство, будто штаб не стоит на земле, а плывет внутри огромного облака.

Лант от скуки смотрел в окна. Первый этаж. Второй. Третий. Взгляд застыл. Глаза сдавило от острой боли. Это был цвет, это был чертов цвет! На третьем этаже стояла молодая женщина, и ее волосы сияли оранжевым.

* * *

Маркус не мог спокойно жить дальше, до сих пор ощущая то пугающее чувство, которое возникло, когда он увидел в окне силуэт. Ему не везло, и он уже не впервые столкнулся с подобным, но сейчас, когда это не было ему в новинку, все стало куда хуже. Теперь Маркус не мог списать это на случай.

Тяжелый камень, который лежит на груди и давит на нее. Холодная земля, покрытая льдом, грязная и черная. Чувство, словно смотришь на торнадо, находясь внутри него, не в силах пошевелиться. Маркус был готов разрыдаться.

– Я недавно видел девушку, шеф, и, честное слово, она напоминает вас.

Маркус почувствовал, как земля начинает очень-очень быстро крутиться под ногами.

– Вчера я заметил одну девушку, – повторил он, понимая, что голос звучит тихо и сдавленно, будто из-под подушки. – Она стояла далеко, поэтому я не мог рассмотреть ее лицо, но она точно рыжая, и... – Вздох.

Не в силах сопротивляться он поднял голову и посмотрел на Густава. – Знаете, когда слышишь похожие песни, то часто думаешь: «Они могли быть от одного музыканта»? Люди часто оставляют какой-то знак, не осознавая этого. Та девушка и вы словно отмечены. Цветом.

– Неужели? – Голос звучал насмешливо, но Маркус видел, как барона била мелкая дрожь, а за напускным ехидством не получалось скрыть волнение.

– Вы же знаете, шеф, что в вас необычная сила. Да это все знают. – Он шмыгнул носом. – И у нее было что-то очень, очень похожее. Я стоял довольно далеко, но все чувствовал. Да и цвет. До этого видел только ваш и баронессы.

– Может, тебе просто понравилась баба, – ядовито сказал Густав.

– Нет, господин Верденберг.

Густав достал из кармана брюк помощника пачку сигарет. Маркус удивленно присвистнул: шеф всегда предпочитал более качественный табак. Щелкнула зажигалка. Затянувшись, барон прижался спиной к стене дома. Вид у него был нарочито расслабленный.

– Расскажи мне о ней.

– Да я уже, в общем-то, все сказал.

– Давай снова. Ничего не упускай.

Сколько они знакомы? Больше двух лет? С тех пор как Кристина пригласила его в дом на холме и порекомендовала для работы в семье, он стал помощником Густава Верденберга и практически всегда следовал за ним. Барон был для него самым важным человеком; тем, чьи повадки, привычки, черты он изучил полностью. Но то, что Маркус наблюдал сейчас, было совсем другим. Он не знал, как вести себя с таким шефом – взволнованным и нервным.

– Я был рядом с сыском.

– Что ты там делал?

– Наша дурочка там шаталась. А я от нехрен делать на замок смотрел. В одном из окон стояла женщина. Сложно было рассмотреть лицо, но, чую, она совсем молодая. У нее длинные волосы, и цвет почти как... – Маркус посмотрел вначале на сосредоточенное лицо, затем на копну блестящих рыжих волос, – как у вас.

– Рыжих много, – флегматично заметил Густав.

– Ну да, много.

– Еще что?

– Потом ощутил, как в груди стало тяжело. Знаете, когда я вас впервые встретил, то понял, что вы – очень сильный человек и мне надо следовать за вами, – буднично произнес Маркус.

– Когда увидел ту бабу, тоже захотел за ней идти?

– Нет, – усмехнулся Маркус. – Скорее захотел сбежать куда подальше.

Он боялся спрашивать, но, смотря на непривычное поведение Густава, просто не сумел остановить себя. Бежал через горящий лес и не мог из него выбраться.

– Шеф, помните, мы с вами были в игорном доме?

Красный полумрак, тяжелые шторы, спертый воздух, упоительно пахнущий разными духами, звучные, охрипшие от табака голоса, игральные карты на зеленом сукне. В стакане плескался алкоголь, таяли кубики льда. Пьяный Густав смеялся задорно и легко, как мог бы только смертный.

– Допустим, помню.

– Тогда вы много выпили, и мы чуть поговорили. Я рассказал вам про то, как ненавидел свою мать, и про родную деревню. Я всегда стыдился своей семьи, и для меня было важно, что вы выслушали меня. А потом я сказал, когда у меня будут дети, я не позволю им жить в нищете. Помните? – Маркус смущенно вытер нос. – Я еще спросил, почему вы, такой богатый и могущественный, не имеете детей.

Он посмотрел на Густава и вздрогнул: барон тяжело дышал и, распахнув глаза, глядел в пространство перед собой. Отступать было поздно.

– Вы тогда сказали, что потеряли ребенка. Как можно поте...

Тяжелый кулак ударил его в скулу. Маркус часто-часто заморгал. Густав схватил его за ворот рубашки и прижал к стене так сильно, что пришлось встать на цыпочки.

– С детьми многое может произойти. – Голос Густава был обманчиво ленивым. – Мой сын умер при рождении, когда акушерка повредила ему шею. Ребенок прожил пару минут, не кричал и не плакал. – Он глубоко вздохнул и внимательно посмотрел на Маркуса. – Кристина до сих пор не отошла от той трагедии, поэтому лучше дай мне слово, что больше никогда не заговоришь об этом.

– Хорошо, хорошо!

– Вот и славно, – кивнул Густав и разжал пальцы. – Мы оба не хотим печалить ее, верно?

Под пристальным взором не оставалось ничего, кроме как согласиться, но, к несчастью для самого Маркуса, зерно сомнения уже пустило в нем корни.

Интерлюдия

Во всем Граниканте не нашлось бы человека счастливее Кристины Грацевич.

У нее, как в сказке, было все – абсолютное, всеохватывающее все. Даже больше, если такое вообще возможно: красота, деньги, здоровье и цветущая молодость. Она никогда не болела чем-то тяжелее простуды, не жаловалась на головные боли или тошноту, ее лица не касалась косметика, а волосы были такими густыми, что их еле удерживали сразу несколько заколок. Не проходило ни дня, чтобы заботливый папенька не подарил ей диковинку, лишь бы увидеть радость в ясных глазах.

Весной того далекого года Кристине только исполнилось девятнадцать лет, и она, едва вступив во взрослую жизнь, уже готовилась провести ее счастливо.

Будучи человеком умным, Павел Грацевич никогда не позволял себе строгости, оттого Кристина не смела жаловаться на тиранию родителя. Грацевичи были богаты до зубного скрежета завистников. Видные сановники и сам государь обращались к Павлу. За утонченный, словно кружевной, дворец в столице Грацевич получил несколько сундуков, полных золота. Единственной тратой стал дом – бледно-розовый дом в Граниканте, увенчанный темно-красной крышей, с большими окнами и крепким деревянным полом.

Дом на холме.

Кристина не знала других мест. Ее первый шаг случился на цветастом ковре в гостиной, первое слово она произнесла в люльке под балдахином. В юности она показывала гостям дом, с любовью касаясь стен и благоговейным шепотом рассказывая о чудесах, что виделись ей, когда она блуждала по коридорам еще совсем крохой.

Четвертое апреля

Вторник

Даже в день смерти Кристина бы помнила об этом дне. Они вместе с папенькой отбывали в деревню, чтобы провести у тетушки несколько дней. Утомительные дни, полные невыносимых старушечьих рассказов. Кристина с удовольствием осталась бы дома, но отец настоял на поездке. Он пытался набросить ей на плечи свое пальто. Только апрель, милая, еще холодно. Кристина смеялась звонко и легко, шутливо отходя в сторону – ну, папенька, мне хорошо. Не волнуйся.

Она была высокой и статной, с узкой талией и большой белой грудью, что вздымалась в декольте хлопкового желтого платья. Длинные волосы цветом напоминали лепесток белой лилии, ясные глаза чудесно щурились, когда она задорно смеялась. Болтали, что в Соральдо нет никого прекраснее молодой девицы Грацевич.

Поклажу загрузили в карету, кучер сел на облучок. Павел нетерпеливо распахнул двери и глянул на дочь: Кристина – ох, ну что за ребенок! – забыв обо всем на свете, играла с дворняжкой. Рыжая собака счастливо лаяла, вертела хвостом, а девушка смеялась и гладила ее по розовому брюху.

– Хозяйка! – ахнула служанка и взмахнула пухлыми руками. – А если тяпнет?!

Кристина подняла голову и улыбнулась, демонстрируя белые зубки.

– Да ты только посмотри, какая чудесная шерстка.

– Цветочек, пожалуйста, садись в карету. Мы спешим!

Папеньку Кристина слушалась беспрекословно, потому сразу же распрямилась и, отряхивая платье, двинулась к экипажу. Но собака побежала за ней. Клацнули зубы, и животное, играя, потянуло ткань. Кристина запрыгала на одной ножке, пытаясь не упасть, но все же не смогла удержаться.

От встречи с брусчаткой уберегла чья-то рука, которая вовремя схватила ее за талию. А затем мгновение – и ее перевернули, позволяя поудобнее встать. Кристина захлопала ресницами.

– Б-большое спасибо.

Она подняла блестящие глаза и застыла. Мужчина чуть старше ее. Некрасивый, одет паршиво, сюртук на плече порван, голубая сорочка старая и будто с чужого плеча. Но рыжие локоны так интересно падают на лицо, а глаза сияют столь маняще, что сердце Кристины на секунду замерло.

Незнакомец не спешил и крепко удерживал за талию. Время вдруг остановилось, словно позволив обоим хорошенько присмотреться друг к другу. В тот миг никто, кроме ее отца, не понял масштаба беды. А Павел, устало смотря на так не вовремя повзрослевшую дочь, смог только с грустью вздохнуть и отвернуться.

Тряхнув рыжей шевелюрой, незнакомец вышел из оцепенения.

– Густав. – Он сжал кончики девичьих пальцев.

Ее зеленые глаза сверкали, как капли росы на молодой траве, на щеках играл пунцовый румянец. Хоть Кристина и привыкла к вниманию, никогда прежде на нее не смотрели так пристально.

Впереди долгая, утомительная дорога, а Кристина все ловила взгляд Густава и улыбалась до боли в точеных скулах.

– Я еще вас увижу? – Голос у Густава безэмоциональный, сухой, и от этого у Кристины еще сильнее кружилась голова.

– Да! Конечно, да!

Миллион раз.

* * *

Как его звали?

Мягкое и липкое на языке, как будто карамель слизнула с ложки.

Кристина прижимала подушку к лицу и крутилась на кровати. Густав-Густав-Густав. Не помнила, как именно он произнес свое имя, на какую букву сделал ударение, но ясно воображала его глаза, которые словно все на свете знали. Большие черные зрачки и тонкая голубая радужка. Никогда Кристина не видела ничего интереснее.

В детстве перед сном, смотря на невесомые тени на стене, она воображала, как герой ее романа непременно появится внезапно и осветит всю и без того светлую жизнь, показав, что мир куда больше и прекраснее. Кристина, которая в жизни не сделала ничего тяжелее реверанса, уже была готова идти за ним и в огонь, и в воду, и на старую ферму, потому что любовь, как она верила, – это когда все вокруг превращается в угли, а ты следуешь за сердцем в самое пламя, ни о чем не жалея.

Так, впрочем, и случилось.

Кристина, щурясь, смотрела на костер, в котором трещал хворост. Вот тебе, молодая Грацевич, пламя, после которого останется пепелище. Она чувствовала жар огня и боялась приблизиться. В ее глазах отражались оранжевые всполохи.

– И часто вы сюда приходите?

Густав вскинул голову и улыбнулся.

– Реже, чем хотелось бы. Раньше в этих местах было полно оборванцев и хулиганов.

– У вас была дурная компания?

Он посмотрел на нее, и сердце ушло в пятки.

– Любая компания дурная, если она вам не симпатична, барышня.

Сделал ударение на последнем слове, будто подчеркивая пропасть между ними. Дворянское звание Павел Грацевич получил в дар от его величества еще до рождения Кристины.

– Прежде я сюда часто приходил, но с некоторых пор у меня нет ни времени, ни желания.

– Вас терзает прошлое?

Густав мягко засмеялся, откинув огненно-рыжие волосы.

– Прошлое не волнует только мертвых. Уверен, даже в твоей чудесной жизни есть что-то, что заставляет переживать.

Они знакомы месяц, может, чуть меньше, но Густав видел до самого края души. Только он, он один во всем свете мог решить, что такая прекрасная и богатая барышня о чем-то печалится. Кристина задыхалась от восторга.

Они могли бы пойти в приличное место, она бы заплатила – и не сожалела бы об этом, но Густав настоял, что покажет ей город так, как никто бы не смог. В тот раз пришли к старому мосту, где вечерами горели большие костры. Густав купил у старухи на рынке яблоки. Он дал за фрукты три монеты, хотя они стоили две, и от сдачи отказался. Кристина уже устала восторгаться им. Она не знала, откуда у него деньги – сама все получала от папеньки, но ничего у Густава не спрашивала. От него пахло горько и пряно. После она, конечно, узнает, что это порох и вино.

Густав подал Кристине яблоко, и их пальцы на миг соприкоснулись. За месяц – впервые. Она вздрогнула, покраснела, но взгляд не отвела. Он так и стоял над ней, как дурак, с протянутым яблоком.

Кристина Грацевич, самая красивая девушка княжества, краснела от его взора и задыхалась каждый раз, когда он обращался к ней. Густав усмехнулся и, отбросив в темноту уже ненужное яблоко, склонился к розовым губам.

Павел бы ни за что не понял, если бы она однажды, приведя Густава, сказала, что это ее суженый. Кто бы понял? Юноша хоть обаятелен и со средствами к существованию, полученными таинственным путем, но явно не их круга. Отец не позволял себе мысли о глубокой привязанности. Ну, поиграется девочка да забудет. С кем не бывало?

Ни с кем.

Другим повезло встретить кого-то заурядного, закрутить роман, насладиться терпкой надеждой на счастье и обжечься. А Кристине нет. Она с разбегу врезалась в свою судьбу, и капкан тут же захлопнулся.

Павел, уверенный в том, что его цветочек скоро найдет новую забаву, просто не знал: это не любовь, это что-то выше, больше, сильнее. Кристина – часть пророчества, литая деталь, и даже если бы она захотела, то не смогла бы выпутаться.

Она и не хотела. Зачем ей, если Густав, восхитительный Густав, любил ее и заботился о ней. Если только с ним она так счастлива. Если все девятнадцать лет до него взять и выбросить, а с ним – вечное, счастливое лето.

Служанка, которая прежде помогала Кристине принимать ванну, теперь не допускалась в комнату, – так велел Густав.

Никто с ним не спорил.

Никогда.

Павел Грацевич, резко постаревший, все чаще покидал дом, занимался делами и будто боялся посмотреть правде в глаза: нет, не разлюбит. Этот человек без статуса въелся в их семью, как хищник в добычу. Когда они все же встречались, Павел хотел что-то сказать, разозлиться, вцепившись в ворот рубашки мерзавца, потребовать, чтобы сукин сын исчез навсегда. Но Густав улыбался и проходил мимо.

Кристина ждала ребенка. Павел Грацевич, который не мог смириться с рождением наследника вне брака, хорошенько напившись с горя, пригласил в дом священника, заплатил ему за молчание. Держа в руке стакан коньяка, он взмахнул для благословения, и пролил пару капель на дорогущий ковер.

Никогда больше не цветочек, не юная Грацевич, а бледная и пузатая Верденберг бродила по коридорам, рыдала по ночам и молчала, молчала, молчала. Прежде дом был ее крепостью, надежным пристанищем от всех бед, а ныне она не видела в нем ничего радостного. Все здесь уничтожил и испортил ее дорогой супруг. Густав пришел в дом на холме, проник в его нутро и разворотил все, стирая хорошее и доброе, зажигая лишь боль и ненависть.

Он должен был стать для нее путеводной звездой, за которой она бы пошла на край света, а оказался и цепью, и кнутом. Кристина, придерживая рукой живот, шла по лестнице. Может, когда ребенок родится, все обернется? Не может быть, что сердце Густава оказалось правда таким злым. Ведь он, ее дорогой возлюбленный, как и всякий человек, склонен к перемене настроения и, наверное, рано или поздно вновь станет с ней нежен.

Главное, верить.

И ждать.

– Дорогая моя, – равнодушно обронил Густав, избегая смотреть ей в глаза. – Наш сын, – пауза, – умер.

– Ты врешь.

Густав, ее дорогой возлюбленный, как и всякий человек, склонен к перемене настроения.

Густав – не всякий человек.

Густав – не...

Во всем Граниканте не нашлось бы женщины несчастнее Кристины Верденберг.

7. Сюрреализм

Устроить встречу с начальником Комитета охраны оказалось удивительно легко.

Ферхов, нагулявшись накануне на юбилее у одного из своих бесчисленных заместителей, вел себя как дальний родственник и вместо крепкого рукопожатия расцеловал Юстина в обе щеки. Веселость Ферхова могла бы озадачить кого угодно, но Юстин отлично знал, что этот тучный краснощекий мужчина, похожий на быка, ни врать, ни лицемерить не умеет. Генерал Ферхов был стерилен, как спирт. Даже немного скучно. Глава жандармов Азаров хитрил больше для формы, чем из-за собственного коварства, а глава охраны прямой, как удав.

Он не попытался прикрыться бумагами или помощниками, когда Юстин забрал на службу в сыск Катерину. Сам пришел. Стучал здоровенным красным кулаком по полированному столу и грозился вызвать его на дуэль. Только Агнеша спасла. Вбежала в кабинет: в одной руке нюхательная соль, в другой – револьвер.

Потом, когда Ренны выпили немного ядреного коньячка, Юстин осторожно полюбопытствовал, правда ли она собиралась стрелять. Та смеялась, говорила, что не знает.

А на Ферхова этот револьвер хорошо подействовал. Генерал сразу заикаться начал, отступил.

– Вы же сами понимаете, единственная дочь!

Юстин понимал. Да он бы сам любого порвал за своего ребенка, вот только его Доры нет рядом уже много лет, и никто за это не заплатил. Он улыбнулся, отметая свою личную боль. Потом. У него вся жизнь на страдания. Он целую армию создал, чтобы тосковать по дочери было интереснее.

– Дочка – это замечательно, просто прекрасно. Вот только, клянусь, чем захочешь, она сама пришла сюда!

Не поверил. Юстин понял это сразу, и не по взгляду. Просто он сам никому уже не верил. Ферхов ушел громко – казалось, он захлопнул даже несуществующие двери.

Теперь они снова встретились. Короткий диалог, похожий на перебрасывание мяча, пара хиленьких шуток, чтобы перейти к обязательной части – перемыванию костей Азарова. Как бы ни скандалили генералы, обсудить третьего у него за спиной – святое обязательство. И когда весь церемониал исполнен, можно переходить к сути.

Как же хохотал Ферхов! Ладонь била по креслу, из мясистого рта брызгала слюна. Юстин цедил чай, закусывал безвкусным сухарем и ждал. Он знал, что так развеселило собеседника: путь сыска лежал на юг и стоил огромных денег, а финансы обеих организаций хромали. Юстин отбивался как мог. Небольшие средства из банка под хорошую ссуду – да, он готов вложиться лично, а еще есть меценат, которого предстояло, как дикую кошку, обласкать, чтобы стал податливый и отзывчивый.

– Проси ее, – негромко посоветовал Ферхов.

Юстин сдвинул лохматые брови. А вот это было вообще не смешно!

– Что бы ты обо мне ни думал, Эд, я, честно, предпочту, чтобы ее высочество выделила средства вам. Охрана границ нам нужна всегда.

– Границ Соральдо или ее лично? – без капли веселья поинтересовался Ферхов.

Старая традиция: прежде Комитет охраны вел почетный караул у покоев княгини. Она тогда боялась повторить судьбу матери и с придирчивостью параноика отбирала каждого солдата. Но потом появился Юстин и приблизил к княжне уже жандармов, причем тех, кто был у него на коротком поводке. Многих видных офицеров охраны выставили вон, и на это Ферхов тоже обиделся.

– Разве в этом есть разница? – спросил Юстин и засмеялся, хотя было совсем не весело.

Леонор взошла на престол в юном возрасте и опасалась шумного, напористого Ферхова и тихого, увертливого Азарова. Ренн, который, с одной стороны, был в подчинении Азарова, но из-за графского титула и видного ума мог уделать обоих, оказался для Леонор хорошей опорой.

Приняв ее смущенную просьбу как приказ, он помог ей вначале с проверками во дворце, затем с чистками. Причастных к бунту сослали куда подальше. Леонор выступила категорически против казни. Юстин смотрел на нее как на наивного несчастного ребенка, и на губах его теплела улыбка. Лакеев отобрали по большей части новых, вместо мрачного алого портрета княгини Ираиды повесили изображение Леонор – она была в саду, и черные волосы пугающе выделялись на фоне нежно цветущей яблони. У нее они и простились.

Юстин желал вернуться к семье и службе, а княгиня должна править без костылей. Ей пятнадцать, и трепетный взгляд, которым она награждала Юстина, лучше всего говорил, что ему действительно пора. Но слухи о тайной страсти юного сердца разрослись широко.

Покинув Ферхова, Юстин торопливо пересек шумную улицу. Конь ждал его, привязанный к столбу возле небольшого кабака.

– Прошу прощения!

Он замер, оглянулся. К нему бежала высокая женщина: шерстяное платье грязно-серого цвета, жиденькие черные волосы, падающие на лицо, в руках сверток. Юстин едва не закатил глаза – спасла только вымученная вежливость. Довольно часто солдатские родственники просили передать «для ребеночка» какую-нибудь выпечку. Он всегда ссылался на устав и отказывал.

– Вы вблизи еще красивее! – ахнула женщина.

– Польщен, конечно. Но...

– Знаете, – вкрадчиво произнесла она таким голосом, словно собиралась поведать ему государственную тайну, – смотрела на вас издалека, и всегда казалось, что у вас глаза чуть темнее. А сейчас смотрю, и – ба! – они у вас голубые-голубые. Но это, наверное, из-за бровей так кажется. Я тут шла мимо, гляжу – вы идете, решила вот подойти.

– Если у вас есть какая-то просьба или гостинец, – он бросил взгляд на сверток, – то по уставу...

– О нет! – засмеялась и совсем уж фамильярно хлопнула его по широкой спине. – Я правда лишь хотела поговорить.

– Для таких случаев у меня есть кабинет. Приходите, когда угодно. Думаю, адрес вам известен.

Он потянул поводья и попытался отойти чуть в сторону, но женщина, улыбнувшись, опустила ладонь на коня.

– Послушайте, – его терпение сходило на нет, и Юстин сам заметил, как агрессивно зазвучал голос, – у меня нет времени на болтовню. Хотите что-то передать или сообщить – то обращайтесь непосредственно в штаб.

– Обычно ты так не убегаешь от меня, – посмотрела исподлобья.

– Мы знакомы?

Он попытался вспомнить. Может, кто-то из старых добрачных пассий? Да разве, кроме Анны, был кто-то, чье лицо он запомнил? Или она когда-то служила с ним? Да нет, вряд ли. Лет сорок, серая, тощая до впалости щек, глаза навыкате. Красавицей точно не назвать, но внешность, конечно, любопытная.

– Пока не знакомы, – протянула женщина.

Она погладила коня, и животное дернулось.

– Он обычно более дружелюбен, – удивился Юстин.

– Со мной так и надо. – Женщина заправила прядку сальных волос за ухо и снова посмотрела на Юстина. – Вам не кажется, что животные всегда чувствуют чуть больше, чем люди? Или помните, когда шестьдесят лет назад крысы принесли чуму в Денфельд? Страшно было.

– Я тогда еще не родился.

Да и она не должна была. Юстин бросил взгляд на часы, давая понять, что ему пора, и торопливо повел коня по улице. Ноги слабели с каждым шагом.

– Да погодите же вы! – визгнула женщина и схватила его за руку.

Юстина замутило. По-настоящему. До противного комка в горле и желания согнуться. Он медленно, сдерживая рвотные позывы, повернул голову и увидел, как женщина держит его за парализованную руку. Он не должен был что-то чувствовать. Как и час назад, как и утром, как и день назад, и все дни с тех пор, как получил травму. Но Юстин чувствовал ее касание.

– Кто вы такая? Имя! – раскатисто потребовал он.

– Оно вам ничего не даст. Лучше просто выслушайте меня, статхаудер. Сегодня можно не убегать.

– Имя!

– Упрямец. – Вздох. – Сдалось тебе оно? Давай буду Августой. Так годится?

– Что ты хочешь от меня, Августа?

– Поговорить. Точнее, чтобы ты меня внимательно слушал и запоминал.

Она провела большим пальцем по ткани его мундира, и Юстин ощутил легкое касание к руке.

– Как ты это делаешь?

– О, я просто талантливая!

– Хорош талант.

– У меня случилась беда, – грустно сказала она. – Я встретила необычного мальчика и подарила ему кое-что ценное. Это был слишком большой подарок, как оказалось.

– Какое мне дело до этого?

– Мальчик вырос хищником. – Августа потянула за рукав, вынуждая склониться. – Скоро ты сам увидишь, как что-то надвигается на всех вас.

Она встала на цыпочки и начала шептать ему в ухо, и чем больше она говорила, тем тяжелее становилось у него на сердце.

– И главное, – добавила, отпуская его руку, – позволь этому случиться.

Ласково улыбнулась.

Юстин стоял, смотря перед собой, даже думать было тяжело.

– Мы с тобой еще свидимся и совсем скоро. У тебя будет шанс уйти, и ты уйдешь наполовину.

Августа старомодно поклонилась и неторопливо ушла, вороша сапогами снег. Юстин недолго смотрел ей вслед, а затем, вздохнув, развернулся. Невольно посмотрел на название кабака, возле которого они стояли, – «Август». И засмеялся громко, с некрасивым похрюкиванием, словно очень довольный шуткой, но и взволнованный тем, что жертвой стал именно он.

* * *

Флориан никогда не открывал дверь без стука, считая это непозволительной дерзостью, но и не ждал реакции с той стороны. Стук, секунда – и он вольно распахивал дверь, чтобы застать начальство за чтением.

– Что за срочность? Не мог подождать?

Юстин вздохнул и откинулся на спинку стула. Вызвать офицера к себе ранним утром – идея не всегда хорошая, особенно если это касалось раздражительного комиссара.

– Присядь. – Кивок на диван. – Надо кое-что обсудить. Хочешь чай? Компот? Хороший, кизиловый.

– Юстин, – Флориан скрестил руки на груди, – ты вызвал меня в семь часов, чтобы попить компот? Если забыл, у меня по утрам построение, которое, кстати, и тебя касается.

Тот лишь махнул рукой.

– Уверен, Архип прекрасно с этим справится. А ты все-таки сядь.

Юстин неторопливо вынул из шкафа два стакана, плеснул в них из пузатого графина рубиново-красный компот. Поднес стакан к лицу, с наслаждением вдохнул сладковатый аромат.

– Ты пьешь таблетки? – прищурился Флориан. – Выглядишь блаженным каким-то.

– Стараюсь наслаждаться жизнью. Тебе тоже бы порекомендовал, но, боюсь...

– Юстин, – в голосе комиссара прозвучали предостерегающие нотки, – что происходит, а?

– Я познакомился с интересной особой.

Флориан медленно кивнул и все же сел.

– На старости лет решил обзавестись романом? Будь добр, не води свою пассию сюда, чтобы не провоцировать лишние разговоры среди солдат. Ей сколько лет? Надеюсь, она не в браке? Хотя твоей репутации уже мало что повредит, – раздраженно заметил Флориан.

– Ты закончил?

– Вполне.

– Что ж, – Юстин присел на диван рядом, поставил стаканы с компотом на пол, – это знакомство иного толка. Будь уверен, я не решил внезапно завести любовницу, а даже если бы завел, то ты бы вряд ли так скоро узнал.

– Есть что-то, что я о тебе не знаю? – не сдержал смешок Флориан.

– Уж поверь. Да и, что касается женщин, твоя наблюдательность оставляет желать лучшего. Честно говоря, я бы мог обзавестись гаремом, а ты все равно ничего бы не заметил.

– Мне это было бы неинтересно.

Юстин вздохнул:

– Слушай, я ж вообще не это хотел обсудить. Вот скажи, с тобой случались странные вещи?

Флориан тоже вздохнул и, вскинув голову, внимательно посмотрел на друга.

– Да вся наша жизнь – одно чертово шапито. О чем ты конкретно говоришь?

– М-м-м, происшествия мистического характера.

– О, я угадал с таблетками. Говорил об этом с Агнет или врачом?

– Флориан, – усмешка появилась на тонких губах, – я более чем серьезен. Вчера после встречи с Эдуардом я познакомился с женщиной. Она показалась мне довольно интересной. – Он чуть повысил голос, делая акцент на последующих словах. – Но не в романтическом смысле, а как нечто, требующее внимания. Она представилась Августой, но я уверен, что это имя – фальшивка. Августа рассказала мне кое-что, и, честно сказать, в ее слова я поверил.

– Юстин.

– Не начинай.

– В следующий раз ты поверишь цыганке на базаре?

– Не вижу ничего предосудительного.

– Ладно, и что наговорила тебе твоя новая знакомая? – изобразил интерес Флориан.

– Не могу сказать.

– Ты свихнулся.

– Возможно. Очень давно, ты знаешь.

– Вызвал меня, чтобы доказать это? В самом деле?

– Комиссар. – Он одним большим глотком допил компот, вытер тыльной стороной ладони рот. – Мне бы не хотелось напоминать тебе о субординации и доверии, но все же. Есть кое-какая информация, которой располагаю только я, и хоть она получена при подобных обстоятельствах, нам придется ей доверять. Пока буду держать все в тайне, но если ты или кто-то из наших будет под угрозой, то немедленно подниму эту тему на собрании. До тех пор попрошу тебя верить мне и следовать приказам.

– Понял.

– Знал, что на тебя можно положиться, – довольно заключил Юстин.

Флориан встал, желая немедленно вернуться к своим ежедневным обязанностям, но Юстин коротко, но многообещающе вздохнул. Пришлось остановиться.

– Что-то еще? Тебе являлся призрак деда и дал какие-то наставления?

Статхаудер сдержанно улыбнулся:

– Нет, но я обязательно тебе про это сообщу. Тут другое. – Он подошел к письменному столу, заваленному документами, порылся среди бумаг и вытащил аккуратно сложенный лист. – Ночью доставили письмо. – Срочная рассылка.

– Ночью? Какие-то важные новости от Леонор? И ты тратил время на болтовню?

– Лучше прочти.

Бумага оказалась плотной, хорошей и дорогой. Чернила черные, текст мягко струился по ровным строчкам:

«Достопочтенный статхаудер Юстин Ренн!

С уважением и сердечной благодарностью приглашаем вас на деловой обед. Ваше присутствие необходимо, поэтому не сочтите за труд явиться по указанному на конверте адресу.

Со своей стороны добавим, что многоуважаемый комиссар Флориан Винклер тоже должен явиться. Мы будем всенепременно ждать вас обоих с трепетом и огромным нетерпением.

С уважением, Густав Верденберг»

– Что это за чушь? Куда я должен явиться? – прищурился Флориан.

– Адрес на конверте, – любезно подсказал «достопочтенный Юстин Ренн». – Это рядом. Нас зовут на обед в тот дом на холме.

– Очень рад. Я не иду.

– Флориан.

– Знаешь же, я не хожу на обеды, ужины, приемы, балы, банкеты... что там еще? Фуршеты? Бери с собой сестру.

– В письме ясно указан ты.

– Не мои проблемы.

– Я не могу взять Агнеш. Они ждут тебя, и ты пойдешь.

– Сам зачем туда намылился? Не помню, чтобы ты любил званые обеды.

– А я не помню, чтобы меня так витиевато куда-то звали. Нахожу это любопытным. – Юстин пригладил длинные волосы. – Брось, Флориан, от тебя не убудет, если ты пойдешь со мной! Посидишь, поешь хорошей еды. Компания соберется весьма любопытная.

– Я могу не идти? – не скрывая надежду, спросил Флориан. – Или это уже приказ?

– Пока нет, но я в шаге от него.

– Ладно, – смирился комиссар. – Обед так обед.

Решив, что Юстин выдал уже все новости, Флориан спешно открыл дверь. За спиной прозвучал настойчивый голос:

– И оденься поприличнее.

– Обойдетесь!

8. Рококо

Не скрывая удовольствия, Юстин смотрел на кипенно-белую рубашку Флориана и длинное пальто, которое он привычно набросил на плечи.

Мужчины неторопливо шли к нужному дому. А сзади, громыхая, неслась черная лакированная карета. Кучер натянул поводья, и через несколько мгновений дверь распахнулась.

– Опасно ходить генералу без охраны. – Глава Жандармерии Михаил Азаров широко улыбнулся и, подкрутив нафабренный ус, указал кивком на сиденье.

Флориан бросил на него равнодушный взгляд и пошел дальше, пиная ногами снег. Юстин же, чуть помедлив, залез в карету. Ему все-таки хотелось перекинуться со старым приятелем парой слов.

– Что ты знаешь о бароне Верденберге? – прямо спросил Юстин.

– Достаточно, чтобы попросить своих людей наблюдать за домом. – Михаил говорил тихо и чуть шепелявил.

– Даже так?

Михаил снял фуражку и прижал ее к синему мундиру.

– Мы в Жандармерии не складываем домики из бумаги от скуки, как многие полагают, а занимаемся делами. Пусть они не всегда заметны. Хозяин дома на холме уже давно под пристальным наблюдением, каждую неделю я получаю отчеты об этом человеке, – деловито сообщил Михаил.

– Каждую неделю? – вскинул бровь Юстин. – Либо ты не слишком занят, либо...

– Читал про нападение в баре? Газеты писали на днях, – спросил Михаил, проведя ладонью по короткой щетке волос.

Карета остановилась.

– Да, что-то слышал. Но такие пьяные драки не редкость. Уверен, вы уже со счета сбились.

– Все эти убийства происходят на территориях, подконтрольных барону. Слухи ходят, что практически все места, где можно выпить алкоголь, косвенно принадлежат ему.

– Знаком с ним лично?

– Пару раз встречались. – Михаил прикрыл карие, похожие на выпуклые точки, глаза. – Личность прелюбопытнейшая. По молодости занимался глупостями, пару раз ночевал в нашей кутузке. А потом удачно женился, купил себе титул, и все пошло как по маслу.

– Чтобы вести наблюдение за бароном, нужна веская причина... – задумчиво отметил Юстин.

Михаил сглотнул и отвел взгляд, и Юстин прекрасно понял такую реакция. Он присвистнул:

– Ты боишься, Мишель?

– Вздор.

– Я же тебя с детства знаю.

– Представь, как много алкоголя есть в Граниканте! И в целом в Соральдо. Юстин, его очень, очень много. Слышал историю, когда в бар пришел человек, который хотел, чтобы там продавали спиртное, производимое только одной компанией? Владелец бара отказался – через день официантка пришла на работу и увидела его с перерезанным горлом.

– Много таких историй?

Михаил выдержал небольшую паузу. Посмотрел в окно, стараясь сохранить самообладание.

– Слишком много.

– Уверен, что барон как-то причастен к этому?

– Я не знаю, не знаю. Доказательств никаких нет. Всего лишь слухи и моя паранойя.

– А Эд с ним знаком?

– Да куда там, – устало вздохнул Михаил. – Ты же в курсе, как Ферхов не любит тех, кто купил титул, считая их подделками, – Михаил изобразил в воздухе кавычки. И эта его нелюбовь к готерцам. Предки Густава, судя по его имени, как и твои, из Готерии. Но, если тебя Ферхов уважает, как человека военного, то к остальным относится с огромным предубеждением.

– Конечно, – явно повеселел Юстин. – Готерцы ж приехали в это светлое княжество, чтобы отобрать ваши земли и украсть ваших жен!

– Озираюсь по сторонам и понимаю: все так и есть, – захохотал, расслабившись, Михаил.

Дверь со скрипом раскрылась, и перед ними предстал весьма раздраженный Флориан.

– Вам, господа, особое приглашение нужно? Чего ждем?

– А, прости, Флориан, – усмехнулся Юстин, – немного заболтались.

– Да я вижу.

– Эй, – Юстин опустил ладонь ему на плечо, – будь внимателен за обедом, ладно?

– Боишься, как бы я не подавился? – вздыхая, спросил Флориан.

Голубые глаза сверкнули.

– Я серьезен.

Не успел Флориан что-нибудь сказать, как раздался топот лошадей. Взбивая снег, из-за угла выскочили два черногривых коня.

– Не опоздали? – с отдышкой поинтересовался Ферхов, спешиваясь.

– Впритык, – его помощница, коренастая блондинка Елена Марцева, жестким движением руки отряхнула мундир генерала и протерла нагрудные ордена.

– Какого черта творится, а? – из-за ее плеча выглянул смущенный Ферхов. – Я последний раз посещал званый обед у генерал-губернатора. Наелся пресной ухи, и от тамошних разговоров случилось несварение.

– Мы здесь с тем же вопросом, – мягко ответил Юстин. – И надеюсь, – он повернулся к дому, – скоро найдем ответы.

* * *

Флориан занял место на краю длинного дубового стола и внимательно осмотрел яства. Взгляд задержался на куропатке, украшенной печеными яблоками и розмарином.

– Поверить не могу, – шепнула Елена, которая села рядом. – Это же сколько денег!

– Много, – усмехнулся Ферхов, отодвигая стул, чтобы вместиться. – Нам и не снилось.

Юстин сидел напротив Флориана, и его больная рука мирно покоилась на краю стола.

– Хорошо здесь, – признал Азаров, рассматривая высокий потолок, украшенный цветочным выпуклым орнаментом. – Интересно, будет ли третье?

– Десерт вас порадует, ваше сиятельство, – прозвучал бархатный женский голос. – Мой супруг прямиком из ближайших деревень заказывает фрукты. А повар отменно карамелизирует их. Поверьте на слово: это невероятно вкусно.

Флориан поднял глаза и увидел, как к ним подходит немолодая, но весьма красивая дама. Несмотря на дневное время суток, Кристина нарядилась в темно-синее пышное платье с открытыми плечами, которое явно должно было вызвать определенное внимание. Он перевел взгляд на Юстина: статхаудер, почти не моргая, наблюдал за женщиной.

– Счастлива вас всех видеть. Гости у нас бывают редко, – в ее мягком низком голосе сквозила печаль.

– С такими тратами, – хмыкнул Ферхов и пригладил пышные бакенбарды, – оно и не удивительно.

– Замечу, ваше сиятельство, что это малая часть того, что мы могли бы вам предложить. Наш дом всегда готов показать все самое лучшее.

– Кроме пунктуальности, – бросил Флориан. – Барон не собирается присоединиться?

Он глубоко вздохнул, ощутив чье-то присутствие рядом, а затем кто-то опустил руку ему на плечо, мягко сжимая рубашку. Распахнув глаза от подобной наглости, Флориан медленно повернул голову.

Перед ним стоял человек. Комиссар тоже ошибся, подумав, что это – человек. Но это нормально, ведь Густав Верденберг ничем не отличался от других людей: светлый льняной костюм, часы на цепочке, густые кудрявые волосы, легкая щетина.

– Задержался, виноват. – Он посмотрел Флориану прямо в глаза. – Прошу прощения.

– Ничего, ничего, – заулыбался Ферхов, – мы тут не скучали.

– Рад слышать, – кивнул Густав, все еще смотря на Флориана. – Честно говоря, обычно я более пунктуален.

Он засмеялся, словно пошутил, и занял место во главе стола.

– Так зачем вы позвали нас? – спросил Азаров, накладывая в тарелку телячьих котлет. – Если лишь для трапезы, то мы, конечно, благодарны.

– Бросьте, Мишель, – усмехнулся Густав, подчеркнуто обращаясь к главе Жандармерии по имени. – Я не люблю тратить время. Эта встреча в основном деловая. Хотя, – он подхватил бокал красного вина, – не скрою, что сея компания мне приятна.

– Письмо пришло ночью, – обратил внимание Юстин, – вы слишком торопились. Такая спешка с корреспонденцией, а теперь – светские беседы? Давайте сразу перейдем к делу.

Кристина громко вздохнула и сделала то, от чего Флориан едва не поперхнулся фаршированной уткой: опустила ладонь на локоть Юстина, ласково сжимая его.

– Как я и думала, вы – натура нетерпеливая и решительная! – звонко сказала она.

– Стараюсь, госпожа Верденберг.

– Юстин, к чему эти формальности?

Она не торопилась убрать руку, поэтому Ренну пришлось перестать есть. За столом возникла напряженная тишина, гости ждали реакции Густава. Но, кажется, его никак не смутил жест супруги.

– Не собираешься что-то делать? – сипло шепнула Елена, наклоняясь к Флориану.

– Что, например? Врезать ей и отсадить от него?

От Кристины пахло дурманяще и сладко, как от цветущей сирени. Флориан чувствовал этот аромат на расстоянии и понять не мог, как еще Юстин не закашлялся.

– Итак, дела, – спешно напомнил Азаров, бросив вилку на фарфоровую тарелку.

– У меня есть некие средства, – начал Густав, рассматривая кружево на скатерти. – Как вы понимаете, много. Мы не пытались бросать пыль в глаза, такие обеды подаются здесь часто.

– О, – сложил руки на груди Ферхов. – Значит, это не в нашу честь.

– В вашу, Эдуард. Но это не отменяет того факта, что деньги в моих руках были всегда.

– В твоих? – усмехнулась Кристина, и Юстин медленно моргнул, возвращаясь к реальности. – Помнишь, что это дом моего отца?

– Который до сих пор стоит только благодаря мне! – резко выпалил Густав. – Еще одна подобная ремарка, дорогая, и я расстроюсь.

– Надеюсь, твоя шлюха тебя утешит, – тягуче ответила Кристина, скрещивая руки на груди.

Звякнула брошенная на стол вилка.

– Кристина!

Флориан переглянулся с Юстином и решил, что прийти было вполне занятной идеей.

– Извините. – Густав поднял руку и пятерней провел по рыжим волосам, крупные кудри упали ему на лоб. – Любовь порой скандальна.

– Да-да, конечно, – закивал Ферхов. – Еще бы не понимать! Так вот, деньги?

– Недавно я пришел к странному, но довольно логичному решению. Почему бы не тратить средства на благородные цели?

– Кормить офицеров? – подала голос Елена. – Так себе решение.

– Нет. – Густав одарил ее улыбкой, и Флориан удивленно заметил, как она сильно покраснела. – Я хотел бы спонсировать некоторые ваши начинания. Например, – Верденберг щелкнул пальцами, – операции Теневого сыска.

Юстин сперва посмотрел на Флориана, затем обратился к хозяину дома:

– В чем ваш интерес?

– Не люблю, когда деньги пылятся, – дернул плечом Густав.

– У вас их так много?

– Вы даже не представляете.

Глотнув вина, Кристина повернулась к Юстину. Ее губы были ярко-красными, и он не мог оторвать от них взгляд.

– Поймите, интерес моего супруга обусловлен скорее благоразумием, чем корыстью. Он видит, что ваша деятельность приносит много пользы, и не может остаться в стороне.

– Именно так, – кивнул Густав. – Ты, как всегда, умна, любовь моя. Пока есть риск возникновения Венца, границы не откроют, и это очень вредит делу. – Он откинулся на высокую спинку стула. – Чем быстрее вы решите проблему, тем мне же лучше.

– Раз ваше предложение относится к Теневому сыску, зачем позвали нас? – требовательно спросил Азаров.

– Если у вас есть какие-то задачи, требующие финансовых вливаний, я готов оказать услугу. Только скажите, смогу ли я получить с этого выгоду.

Глава Жандармерии кивнул. Несколько секунд молча смотрел в тарелку, собираясь с духом.

– Скажите, барон, это так вы создаете себе перину на всякий случай? Это, – пауза, вздох, – взятка?

– Еще раз. – Густав говорил так тихо и устало, что казалось, он вот-вот заснет. – Мои причины идут из самого сердца. Я предлагаю вам деньги, которые у ваших организаций, очевидно, отсутствуют. Принимать их или нет – решение ваше.

– Мы подумаем, – ответил за всех Эдуард Ферхов. – И да, ваше предложение весьма благородно.

– Я хотел спросить кое-что. – Азаров поднес бокал к приплюснутому лицу. – Вы действительно заказываете напитки под вкусы каждого гостя?

Густав медленно выдохнул, двумя пальцами потер переносицу.

– Можно сказать и так.

– К чему такая забота?

– Пытаюсь быть хорошим человеком. – Голос Густава неожиданно дрогнул, и барон засмеялся тихо так, нехорошо, словно кто-то ударил молоточком по ксилофону. – У меня надежный поставщик, не волнуйтесь.

– Это же огромные траты! – воскликнул Азаров. – Я уж не говорю, что контролировать так много алкоголя просто незаконно.

– Вы в чем-то обвиняете нас? – не скрывая иронии, спросила баронесса. По ее тону стало ясно, что ей ничего не страшно.

Густав и Кристина сидели недалеко от друг друга. Флориан внимательно изучал их взглядом. Кристина поджимала губы и усмехалась над каждой репликой гостей. Иногда она склоняла голову набок, и ее лицо на секунду становилось немного моложе, изящнее, как будто природа позволяла удачливым зрителям заглянуть в прошлое и рассмотреть прекраснейшее из своих искусств.

Густав не прикасался к жене, но только слепой не видел, как они крепко впаяны друг в друга. Осязаемое влечение, одна фигурка входила в другую и запиралась на замок. Не мешал даже флирт, которым Кристина навязчиво одаривала Юстина. Чистая, безусловная судьба. Таких больше не бывает.

Генералы начали обсуждать документацию для финансирования. Азаров заметил, что брать деньги, зная о путях дохода, запрещено, а Ферхов захохотал до крупных слез и назвал его лицемером.

Флориан не слышал их, увлеченный эфемерной картиной. Рыжие волосы Густава – огонь, расплавленная медь, красивое лицо Кристины – мрамор ее кожи, изящные черты; цветы в серьгах, цветы в фарфоровой вазе, свежие и пестрые, цветы в лавке на старом рынке, голубые глаза Густава, тонкий лед, на котором так легко упасть, одно накладывалось на другое, время спешно двигалось назад.

Флориан, не закрывая глаз, увидел перед собой Гретхен и тихонько ругнулся.

Интерлюдия

У девочки ярко-рыжие волосы, неумело заплетенные в косы. Она смеялась, широко раскрыв рот, в котором, как бусинки, белели крошечные молочные зубки. Желтое платье сияло теплым, почти горячим светом и терялось на поляне среди одуванчиков. Девочка задрала подол выше колен и бежала ему навстречу. Солнце отражалось в ее сверкающих голубых глазах.

Густаву часто снился этот сон. Просыпаясь, он долго смотрел в потолок, приложив ладонь к вздымающейся груди, и пытался найти в себе хоть какие-то чувства. Пугал ли его этот сон или, как и все прочее, оставался пустой, незамеченной мелочью, что затеряется среди калейдоскопа его жизни?

Когда Густаву было восемь, во время урока кто-то заметил, что парты качаются. Все засмеялись, не поверили. А потом деревянные доски сложились друг на друга, как картонки. Девять учеников погибли в том землетрясении за считаные мгновения, превратились в раздробленные кости, кровавые лужи и одну общую могилу. А он выжил. Выполз из-под завалов и лишь чуть царапнул коленку торчащим гвоздем.

Густав тогда, будучи еще маленьким мальчиком, все понял: другие – картонные фигуры на огромной площади жизни, а он – единственный, кому не нужны ни молитвы, ни заветы. И он удивительно удачливый, живой, хранимый самим собой, потому что бог упрямо молчал и ничего никогда не делал.

Цыганка, в глазах которой отражался огонь, говорила ему: «Вот тебе пророчество: ты будешь успешен во всех делах. Ничто не сможет остановить тебя».

Он заходил в комнату, где тихо скрипели половицы, невесомый тюль цвета топленого молока качался от ветра, окно было распахнуто, из сада доносился яркий аромат цветущей акации, и Кристина Грацевич сидела на кровати в трогательном белом платьице, легкая и невозмутимая, трепетно ждущая его объятий.

Цыганка говорила ему: «Каждая женщина, которую ты захочешь, будет твоей, и любовь получишь, которую сам заслужил».

Сбылось. Господи, ведь сбылось! Густав не знал, что это: веление кого-то сверху, мистика, или, может быть, он – самонадеянный идиот, который с детства был слишком удачлив и поверил в то, что сам внушил себе? Поглядите на меня: я всем владею, и я делаю то, что хочу, и самая удивительная женщина тоже моя, потому что я этого захотел, я этого, черт подери, захотел!

Из-за работы он не сразу заметил перемены в Кристине. Как она располнела, как платье стало туго в груди, и когда она трепетно взяла его за руки и, заглянув в глаза, рассказала про ребенка, Густав испытал только животный страх.

Цыганка, усмехаясь одними губами, шептала ему: «Вот тебе третье пророчество, Густав, твой ребенок тебя погубит».

Он и слышать ничего не хотел. Кристина сошла с ума. Они молоды, ненормально счастливы и столь же невероятно влюблены. Ее отец, который все еще трусливо желает, чтобы Густав убрался куда подальше, рано или поздно сдастся, поймет, что никто не полюбит его девочку так сильно, как Густав.

Иногда ему хотелось содрать с себя кожу. Он засыпал, впиваясь пальцами в плечи.

Твой ребенок тебя погубит. Твой ребенок тебя погубит. Твой ребенок тебя погубит. Твой ребенок тебя погубит. Твой ребенок тебя погубит. Твой ребенок тебя погубит.

Густав, не веря, молился, чтобы младенец умер в утробе. Но Кристина оказалась патологически здоровой. Пела, поглаживая ладонью свой огромный, натянутый, как барабан, живот и искренне верила, что чудовище в Густаве погибнет и он снова вернется прежним.

Когда, придя домой, он услышал пронзительный вопль, сразу понял, что вот оно: началось. Из кухни прибежала служанка, за ней плелась седая повитуха. Павел Грацевич, кусая костяшки пальцев, сидел на табурете и раскачивался из стороны в сторону. Густав прижался спиной к стене. Кристина кричала, и он хотел плакать, но не смог.

Густав пытался сказать Павлу, что если с Кристиной что-то случится, то он не вынесет, но это была гигантская слабость, что он сам не поверил и затолкал слова так глубоко, что забыл. Впервые за девять месяцев Густав осознал, как ей страшно, как ей больно, какая она невероятно сильная. А он так боялся этого ребенка, что ни разу – господи, ни разу! – ее не обнял. Павел Грацевич поднял на него испуганные глаза, и Густав понял, что еще секунда, и этот пожилой мужчина вцепится ему в горло.

Снова раздался женский крик, а через мгновение стало очень тихо. Густав сглотнул вязкую слюну и медленно ступил в комнату, удивленный тишиной, которая его встретила. Сосчитал до десяти, раскрыл глаза. Простыни, запачканные кровью, будто светились. На тумбочке горела свеча. На бледном лице Кристины Густав увидел такую муку, что его замутило, и он неловко ткнулся рукой в ореховый трехногий стол, лишь бы не свалиться без чувств. Не выдержал, отвернулся. Звонко упал на пол нож, и повитуха что-то пролепетала про пуповину, сложные роды.

Котят топят в воде. А что делать с ребенком, если он неудачно родился живым? Густав тихо засмеялся; это ведь тоже любопытно! Его жизнь, если верить пророчеству, зависела от этого ребенка. Убить младенца – признать чужую неведомую волю над собой, но Густав не мог: он уже слишком привык контролировать тонкие нити фатума.

Упрямо молчащего ребенка выносили как мертвого, и ни у кого не возникло желания посмотреть на сверток. Павел Грацевич зарычал, в слезах бросился к дочери, слуги пугливо заперлись на кухне. Дети умирали часто, очень часто, а Кристина так много плакала, пока на сносях ходила, так истошно выла, что странно, как вообще выносила.

– Папаша, – окликнула повитуха, и Густав вздрогнул от такого обращения, – а как назвать-то?

Он тут же вспомнил, как Кристина, сидя на пуфике и расчесывая густые волосы, тихо говорила, словно сама себе: «У мамы была мама. Хотя, конечно, у всех были матери, но мама моей мамы – исключительная женщина. Папуля часто рассказывал мне о дне их встречи.

До этого они виделись всего дважды: у них был договорной брак. Он тогда строил какой-то важный дом, ему совсем не хотелось тратить время на свидания, глупые романтические тревоги. А мама... Я говорила тебе о ней? – улыбка тронула румяное лицо Кристины. – Мама была внебрачным ребенком священника. Ты представляешь, какой стыд? Но бабушка уговорила этого священника замолвить пару слов. Бабушка, наверное, сразу поняла, что папа – хороший человек, и руки у него надежные. Когда она умерла, папуля даже плакал. Я очень смутно это помню... Но знаешь, Густав, у меня живот низенький. Старухи говорят, что будет девочка. Назовем ее в честь моей бабушки, хорошо? У нее было такое замечательное фландарское имя».

– Гретхен.

Если жизнь захочет, их линии пересекутся.

Строгая дисциплина и личный контроль – два резвых коня, что везли дела Густава в гору. Он с детства понял, что ничего нельзя доверить другому, любое мало-мальски важное задание стоит исполнять самому. Как бы услужливы ни были люди, в них всегда сыграет леность, банальное желание скорее избавиться от всех забот. Первое время Густав, еще по молодости, наивности позволял себе, удобно устроившись на благосостоянии супруги, раздавать указы и смотреть на дела словно бы со стороны, но, увы, все шло слишком медленно.

Как-то он ехал со старым слугой и кучером по ухабистой дороге в сторону Денфельда. Они везли в трактир две бочки пряного рома и дюжину бутылок хорошего вина. Густав молча сидел на самом краю повозки и глядел на проскальзывающие мимо деревья.

– Приехали, барин. – Кучер спрыгнул в рыхлый мартовский снег.

Густав встрепенулся. Слуга покатил бочку по дорожке к таверне. Распахнулись тяжелые двери. Сначала Густав разобрал только странный танец: толпа, склоняясь, махала руками и ногами. Одежда их была пестрая и бедная. Густав заметил, что лица женщин измазаны краской, а волосы хоть убраны наверх, но выглядят неопрятно. Вдруг кто-то всхлипнул, и Густав увидел маленькое существо, что трепыхалось на полу, прикрывая себя руками.

– Хозяин здесь? – Слуга внес бутылки, и люди вздрогнули. – Мы по поводу выпивки.

Толпа неторопливо рассосалась, словно потеряла интерес, а существо так и лежало на деревянном полу. Густав взял табурет и, закурив, сел. Существо вдруг замерло, пепел падал у его лица. Густав наклонился и потрогал это жалкое избитое существо с таким пренебрежением, словно пальпировал больную кобылу, размышляя, стоит ли ее пристрелить. Ощупал плечи, одежду, перевернул на спину. Существо вздрогнуло, затрясло головой. С сигаретой в зубах Густав прижал одной рукой его плечо, а второй убрал волосы. Смотрел целую вечность в лицо, так ему знакомое, что не выдержал и отвел взгляд, точно стыдясь и этой вони вокруг, и той ужасной сцены, свидетелем которой стал.

Девочка подняла к нему руки.

Этого не могло быть. Не могло.

Густав взволнованно глянул на ее шею и увидел бледно-розовый шрам. Оранжевый огонь свечи дрожал, словно в такт его тяжелому дыханию. Голубые глаза девочки, покрасневшие от слез, смотрели на него с тревогой, но просили защитить, потому что в ее ничтожном болезненном мире сейчас не было никого безопаснее, чем этот незнакомец. Густав засмеялся.

– Это даже интересно! – Он легко подхватил девочку на руки. В его груди ничего не дрогнуло, только стало немного любопытно.

Так Гретхен встретила своего отца.

Видит бог, он бы бросил ее в лесу: привязал к дереву, как бродячую псину, прострелил бы лохматую голову или цинично ушел прочь, слыша, как она там что-то пищит, немая идиотка, у которой ничего, ничего, господи, нет. Но Густав не мог. Слушал ее сиплое дыхание, стук мелких зубов и не мог, не мог ни разжать руку, ни скинуть девчонку с повозки, ни бросить. Кровь в нем, горячая кровь в ней, единая кровь – все, что делало его человеком, все, от чего он так страстно желал избавиться с самого детства, потому что никогда настоящим человеком и не был.

Густава трясло. Пальцы леденели даже не от холода – от осознания, как же он ее ненавидит. Исподлобья глядел на маленькую тощую девчонку: серая и невзрачная, кости торчат, взгляд блестящий, запуганный, волосы рыжие, лохматые. И это его дочь. Плоть и кровь. Часть самой прекрасной из женщин. Девять месяцев Кристина упрямо, на зло всему, носила ее в себе, а вот итог. Лучше бы девчонка сдохла, когда пуповина обмоталась вокруг шеи, когда повитуха трясущимися руками разрезала эти узы. Лучше бы сдохла. Черт подери!

Почему она вынесла все это? Сколько времени прошло? Густав столько лет держал судьбу за горло, пытаясь вырваться из порочного круга, подаренного пророчеством цыганки, бежал, как заяц от волка, но вот одинокая дорога привела его к старому трактиру, и там, в кругу ненависти, он снова столкнулся с судьбой. Он, как в детстве, чувствовал на себе молчаливый взгляд бога.

Густав засмеялся и снова посмотрел на девочку. Гретхен наконец немного расслабилась и тоже посмотрела на него. Холодные голубые глаза. Он уже и забыл, когда в последний раз видел такие же у себя, смотря в зеркало.

Его ребенок. Смешно и грустно.

Повозка, холод долгой дороги, впереди – неизвестность. Что же с тобой делать, Гретхен?

Густав взял под личный контроль несколько прибыльных борделей, имеющих в списке клиентов много состоятельных господ. Облачаясь в костюмы, они имитировали благонадежность и идеальную репутацию: посещали с семьями церкви, улыбались знакомым, с жаром обсуждали дела. В ночи сбрасывали респектабельные одежды, будто выбираясь из хитинового панциря.

Густав ставил крепких мужиков на защиту и терпеть не мог, когда кто-то из девиц умирал. А еще он был попросту восхитителен: смеялся, обнажив зубы, легко поправлял тугие кудри, много шутил и так очаровывал, что среди дыма сигар и запаха дамского парфюма вдруг оборачивался совсем мальчишкой.

Он поместил девчонку в одно из подконтрольных ему заведений. Велел держать ее под строгим наблюдением, не обижать и ни в коем случае не трогать. Гретхен десять, ее заперли в комнате, где почти не было света, а еду приносили раз в день. Годы шли, и Густав, как и всякий человек, привык: дома – жена, которая стала пристрастна к роскоши и дорогим нарядам, на работе – новые бары, знакомства (одних надо запугать, других – купить).

По субботам он ходил узнавать, как у девчонки дела, и пробовать на вкус личный страх. Имя ртутным шариком каталось на языке: Гретхен-Гретхен-Гретхен.

Однажды хозяйка кинулась к нему и, завывая, умоляла простить. Густав кое-как оттолкнул ее.

– Де-девчонка сбежала! – простонала женщина, и в ее глазах заблестели крупные слезы.

– Велика беда, – флегматично пожал он плечами, – найдите.

– Искали! Неделю!

Густав сел на край стола и, обхватив голову руками, часто-часто задышал.

– Я же велел глаз с нее не спускать.

– Да я ж... я ж...

Он замер. Прижал ладони к столешнице и поднял голову.

– Что я тебе сделал?

Женщина удивленно сглотнула и отступила, интуитивно понимая, что разговор идет на тех высотах, до которых ей не дотянуться.

– Это моя дочь. – Он опустил взгляд. – Мне как-то сказали, что мой ребенок меня погубит, и я бегу от этого как от чумы. Но порой мне кажется, что я что-то чувствую. Здесь. – Густав, удерживая меж пальцев сигарету, прижал ладонь к груди.

Глупо улыбаясь, женщина кивнула. Она не знала, что происходит, но по телу побежали мурашки, и волосы сзади встали дыбом – словно смерть стояла наготове и, успокаивая, дула прямо в затылок.

* * *

В просторной комнате для приема гостей удушливая обстановка.

Густав поднял взгляд, перенося свое внимание на комиссара. Флориан Винклер смотрел исподлобья, пальцами расслабленно барабанил по бедрам. В синих глазах Густав не заметил блеска, но легко прочитал перемену, случившуюся с ним: и тревожные жесты, и отключение от основной беседы, и мимолетная насмешка, когда их взгляды встретились.

Флориан Винклер узнал его секрет, Густав понимает, и ему это нра-ви-тся.

Все-таки жить очень интересно!

9. Ар-деко

Флориан спешился и, потянув уздечку, повел лошадь в стойло.

Возможно, Гретхен не знала о своей семье. Ее появление в сыске – очередное совпадение, каких в последнее время было достаточно. Флориан погладил лошадь по жесткой гриве. И ведь если Гретхен ничего не знала, то ему оставалось только молча наблюдать за происходящим. Не мог же он просто подойти к ней и спросить: «Кстати, я тут сумасшедшую семью встретил. Случайно не твои родственники?» Хорошо даже. Флориан беззвучно усмехнулся. Хорошо, но нельзя.

Семейные распри мало беспокоили его, но какого-то черта эта история медленно, но верно начинала кружить подле, задевая сыск. Флориан расслабил узел галстука.

А если Гретхен знала?

Широким шагом он пересек внутренний двор. Вот, допустим, она была в курсе. Эта самонадеянная девица с самого начала все знала и проникла сюда.

Флориан толкнул дверь кабинета. Воздушный белый тюль слегка покачнулся из-за сквозняка. Нельзя быть уверенным в том, что у Гретхен нет контакта с Густавом, и это вызывало тревогу. Флориан сел в излюбленное кресло и закинул ногу на ногу. Его отношение к Гретхен Альбур до сегодняшнего дня было основано на ее несносном характере. Как расценивать новые обстоятельства?

Незнакомая девица, чей характер, мягко говоря, был не самым приятным, вдруг оказывается дочерью самоуверенного клоуна – даже при всем желании такое сложно игнорировать. Отравление двух солдат, дом, полный вульгарных секретов, взятки и шантаж. Какой-то набор для любителя криминальной хроники!

Флориан подцепил пальцами бумаги с края стола. Посмотрел на мелкий шрифт и на мгновение смежил веки. Мысли никак не желали отступать. А если Гретхен не связана ни с чем? В конце концов, рассуждения Флориана строились только на его догадках. Но связь между Густавом и Гретхен была столь очевидна, что комиссар поразился этому. Сила, говорившая, что это отец и дочь, казалась выше и больше всех прочих сил.

Флориан встал – кресло чуть скрипнуло, – подошел к шкафу и вынул хрустальный стакан. Покрутил его меж пальцев, плеснул немного холодной воды из кувшина. Стоило заглянуть правде в глаза: скоро Гретхен покинет это здание и вместе с тем и его жизнь. По крайней мере, Флориан на это надеялся. А как известно, очередь на смерть надежда занимает последней.

* * *

Горка вышла замечательная: метров шесть высотой, покатая, грязная по краям, но с белой, словно шапка кулича, верхушкой. Вначале ее присмотрела местная детвора. Обнюхали, как щенки, приноровились кататься на деревянных досках.

На долю сыска выходные выпадали так редко, что солдаты на вопрос про отгул лишь разводили руками. Отгулы, жалованье, премии? Вы о чем, простите? Поэтому, когда на календаре появился свободный день, они поначалу ошалели от такого счастья. Тихон напомнил об их еще декабрьской идее покататься. Пожелание уйти комиссар выслушал молча, лишь чуть приподнял бровь, когда Тихон ответственно пообещал ничего не есть и не пить. Двух отравлений достаточно.

– Идите, куда хотите. – Флориан размешивал кофе. – Не найду вас во время вечернего построения – накажу так, что забудете, как слово «отгул» произносить.

Ясно?

Пообещали вернуться до семи вечера.

* * *

– Когда я нанимался на службу, то точно не этого ждал. – Маркус пригладил белые волосы и устало поглядел на Лину.

Она, цокая каблучками сапог (каждый удар как вилкой по стеклу) шла ему навстречу через просторный вестибюль. На ней было пышное светло-зеленое платье, украшенное кокетливыми атласными бантиками, и Маркус скривился, делая вид, что его тошнит.

Общаясь с Густавом, он привык ко многому: драки, шантаж, поджоги в барах и то, о чем он не говорил даже сам с собой. Но одно Маркус не желал понимать – страсть шефа к этой бестолковой кукле. Она и ходила ужасно: мелкими шажками, по-заячьи держа белые ручки перед собой.

«Лучше бы меня отправили на бойню», – уныло подумал Маркус.

Весна. Хилое, будто больное, солнце освещало снег.

Лина вглядывалась в блестящие поверхности луж, как в зеркала: мелькали в них подол платья и темная подошва сапог. Ей нравилось замирать и зачарованно таращиться на красивые дома, отраженные в воде. Она любовалась, распахнув глаза, а через мгновение по луже пошла уродливая рябь, словно ткань смяли, – это Маркус грузно пронесся мимо.

– И за какие грехи мне это? – флегматично спросил он, щупая по карманам портсигар.

– От тебя и так воняет, – пробурчала Лина, видя, как он закурил.

Пальцы у Маркуса ужасно грязные, длинные, будто веточки.

– О, сударыня, – он выпустил дым ей в спину, – увы, не могу похвастаться дорогими духами.

– Зато можешь ужасным запахом.

Они прошли мимо сугробов и очутились у небольшого участка, покрытого льдом. Маркус скептически огляделся.

– Слишком тонкий. Обойдем.

– О, ты что, струсил? – Лина хихикнула и легонько пробежала по голубому льду, словно порхая. – Смотри-ка, держит!

– Ладно, – кивнул. – Пошли.

После каждого шага на льду оставались темно-синие царапинки, и, опустив голову, Маркус видел, как внизу затаилась бездна.

– Добрым сердцем, – говорила Лина, – я понимаю, что ты всего-навсего наемный работник.

Маркус двинулся, и сразу же затрещало у подошв.

– Я не сужу тебя, – продолжала Лина. – Многие мальчики бывают грубыми, но вот... например, Тихон – выдающийся человек, я это точно знаю.

– Только дети так уверены в чем-то, – не удержался Маркус.

– Ну с тобой-то все давно ясно.

Он оскалился.

– Раз не сияю, когда вижу твою глупую рожу, то, значит, я – последняя тварь, верно?

– Ты обижаешь меня, – по-детски призналась Лина.

– Это жизнь обидела тебя, а я просто...

Жуткий треск, словно плотную ткань с силой разорвали на части. Лина даже не поняла, что случилось: вот Маркус кривляется, раздражая ее, и вдруг исчез, а ледяная вода брызнула вверх, сверкнув белыми клыками.

Лина поднесла ладони к лицу и, не зная, что делать, испугано покачала головой. Темная вода шла волнами, тонкий лед дрожал и ломался, как хрусталь. Лина упала на живот и опустила руку в прорубь. Сразу же, ахнув, отдернула. Через миг она уже неслась прочь, постоянно оглядываясь. Лед трескался, когда каблуки вонзались в него, но Лина не останавливалась, бежала, приподняв пышное платье.

– Только попробуй умереть!

Лина с трудом перешагивала сугробы. Но не падала. Вскинула руки и попыталась закричать, но вышло лишь слабое «хэй!». Презирая себя за то, что жалкая, дурная, хилая, Лина поджала губы и, готовая расплакаться, зашагала дальше.

* * *

Маркус не умел плавать.

Он барахтался в ледяной воде, дергал мышцами, стряхивая с себя оцепенение. В груди точно огромный меч, который разрезал ребра изнутри, и Маркус никогда бы не поверил, что пустота может быть такой громоздкой. Каждый кусочек его тела желал вздохнуть, но он упрямо сжимал губы и толкался ногами. Видел над головой размытые светлые пятна, но они искривлялись и исчезали, стоило потянуться к ним. Кожа горела, и не было ни холода, ни озноба – один невыносимый жар, который сжирал плоть.

Закатывая глаза, в круглых бликах света он увидел отрешенное лицо сестры. Она смотрела на него пустым взглядом, и ему казалось, что он даже слышит звон посуды... А через миг лицо сестры стиралось, ее грубые черты превращались в кровавую кашу. Маркус захотел сбежать – точно так же, как и сделал шесть лет назад, когда в его деревне появился Венец.

Он мотнул головой. Тело не выдержало: рот раскрылся сам, пропуская в легкие воду. Никакого кислорода, только огонь, испепеляющий изнутри. Маркус дернулся, как курица, которой уже отрубили голову, и повис в незримой петле.

* * *

Снежок больно впечатался в шею Германа, и тот, нахмурив брови, ощерился.

– Тебе что, нечем заняться? Скучно, да?!

Уперев жилистые руки в бока, он посмотрел злыми глазами на Милу Скавронскую. Она стояла в паре метров от него, протирая запотевшие на морозе круглые очки.

– Какой же ты зануда! – прыснула Мила и наклонилась, чтобы зачерпнуть варежкой снег.

– Еще ра... – Бам! Снег сполз с его красной щеки. – Еще раз кинешь, я тебе руку оторву!

– А ты попробуй, – чуть раскосые глаза Милы опасно сверкнули.

– Она тебя уделала, – довольно сообщил Филат и ткнул друга кулаком в плечо. – Но ты только не плачь.

– Я с этой шельмой вообще не соревновался! – Герман отряхнул пальто, не отводя взгляда от хищного круглого лица Милы.

Мимо прошли две женщины, одна держала газету, другая – длинный батон.

– Ох, – поскреб заросшую черной щетиной щеку Герман, вслушиваясь в разговор, – Шум снова дел натворила.

– Кто? – прищурился Тихон, который сидел на найденной деревяшке, перебирая пальцами снег.

– Ты из какого-то принципа не следишь за делами жандармов? – Герман бросил свою картонку на лед и поставил одну ногу, ощущая скольжение. – Шум пичкает жертв клофелином, а затем подчистую выносит все ценное.

– Да таких воровок сотни, ты только на Остравку сходи, – пожал плечами Филат и уселся задницей на снег. – Ой! Холодно! – дернулся, вскакивая. – Х-холодно!

– А ты доску возьми, идиотина, – велел Герман, все еще косясь на Милу, которая вроде и стояла смирно, но прищур у нее был подозрительный.

Тихон усмехнулся и вскинул голову, отбрасывая со лба влажные золотые кудри. Девушка в зеленом платье, неуклюже размахивая руками, бежала к ним.

– Что происходит? – Он вскочил.

– Уже давно бежит, – флегматично заметила Катерина, которой снег словно был нипочем, и она спокойно лежала в сугробе, раскинувшись звездой.

Тихон пошел вперед, угадывая в силуэте знакомые черты: и длинные светлые волосы, и миниатюрную фигурку, и любовь к нарядам, что ужасно напоминали безе.

– Лина?!

Он перешел на бег, и она, не сумев затормозить, врезалась в него. Оба повалились в снег.

* * *

Дочка главы Комитета охраны Катерина Ферхова, отплевываясь, вытянула на землю бледное тело.

– Жив?! – закричала Мила, накидывая на нее свой полушубок.

Маркус встрепенулся и громко закашлялся, отхаркивая воду.

– Да вроде бы. – Тихон осторожно удерживал его за голову. – Ты как?

Маркус дернулся, точно рыба на крюке, и распахнул глаза: над ним голубое небо, а рядом какого-то хрена сидит Тихон Тарлецкий. С трудом поднял руку и прижал ладонь к груди, сердце будто вибрировало, легкие жадно заглатывали чистый воздух.

– Маркус Лант! – завизжала Лина и кинулась к нему, оттолкнув Тихона. – Да как ты мог?.. – Она встревоженно ощупала его плечи, коснулась ладонями лица. – Как ты мог так сильно напугать меня?!

Он вздрогнул и словно через пелену посмотрел на ее пунцовое от волнения лицо. Лина упала на колени и сжала его ладони.

– Ну смотри же, куда идешь, болван.

– Дура. – Попытался оттолкнуть ее, но рука безвольно упала. Маркус склонился набок не в силах пошевельнуться. – Если бы я сдох, то тебе бы стало легче влачить свою ничтожную жизнь.

– А-а, – протянула Лина и глупо вытерла мокрые глаза рукавом. Она криво улыбнулась и, облизнув губы, уткнулась головой ему в холодную грудь. – Ты даже сейчас чем-то недоволен! В другой раз останусь и буду молча наблюдать за тем, как ты умираешь, кретин!

Тихон удивленно вскинул брови и, переводя взгляд с одного на другого, пытался вникнуть в их беседу, но ничего не понимал. Лина плакала, шмыгала красным носом, хмурилась, и лицо ее было искажено гневом, а Маркус, задыхаясь от сиплого кашля, продолжал отпихивать ее от себя.

– Не уверен, что тебе мозгов хватит, – усмехнулся Маркус и, покачав головой, обхватил Лину за шею, словно желая задушить локтем. – Спасибо.

– Ч-что? – Васильковые глаза распахнулись, Лина удивленно раскрыла рот.

– Ох, ты еще и глухая!

Он поморщился, как при зубной боли, и посмотрел наконец на Тихона.

– Я ваш должник. – Взгляд уперся в дрожащую от холода девушку с короткими пепельными волосами. – Катерина Ферхова? Кажется, я обязан тебе жизнью.

– Подари ей гири за спасение. – Филат хлопнул Маркуса по спине. – Она очень боится располнеть, как папаша, и тренируется как помешанная.

– Ни манер, ни мозгов, – вздохнула Катерина, поджав посиневшие губы.

– Маркус, ты что, – Лина судорожно сжала продрогшие пальцы, – поблагодарил меня?

– Да черт. Давай обсуждать это еще три часа. – Он поднялся на ноги и, пошатываясь, стащил с себя мокрое пальто. – Как же ты надоела, а!

Герман, стоя в стороне, хмыкнул. Он видел этих двоих впервые, и более всего они напоминали ему кошку с собакой, что вечно ругаются и грызутся, но друг без друга не выживут – сгинут от тоски.

Солнце уже село за горизонт, и лучше торопиться в штаб: комиссар вряд ли оценит их высокие порывы, если они опоздают на строевую.

Герман махнул рукой, подзывая Тихона, развернулся... чтобы получить снежком прямо в рот.

– Фто...

Стряхнул снег и уставился на Милу, что стояла чуть в стороне, сгибаясь от безудержного хохота.

* * *

Флориан читал скучнейший детектив, когда в дверь негромко постучались.

– Войдите, – бросил он, не отвлекаясь.

Тишина.

Поморщился и посмотрел на дверь.

– Сказал же: войдите!

Послышались удаляющиеся шаги.

Флориан открыл дверь: никого. Уже хотел закрыть, но опустил взгляд и увидел поднос с едой. Сел на корточки. Еще горячее. Между миской и стаканом сока вставлено письмо. Он взял поднос, развернулся, закрывая дверь.

Почерк узнал сразу.

«Здравствуй.

Ты открыл письмо и, несомненно, задумался о причине его появления. Неужели я не могла чиркнуть тебе записку во время очередного нашего диалога? Впрочем, довольно редкого, потому что ты обычно либо проходишь мимо меня с возмутительно раздраженным лицом, либо отчитываешь, как гимназистку. Ни в какое учебное заведение, правда, я не ходила, но какое-то представление имею».

Он откинулся на спинку кресла. Расстегнул верхнюю пуговицу рубашки.

«Мне чуждо слишком многое из того, что ты ценишь, хотя это не мешает мне искренне пытаться понять тебя и твои тревоги. Но мои попытки узнать тебя лучше всегда будут разбиваться о твое недовольство. Ты отлично ладишь с Ренном, солдаты смотрят на тебя как на икону, разве только свечи не ставят... А со мной ты до грубого холоден. Или это всего лишь моя фантазия?»

Флориан машинально провел пальцами по рукаву, стирая невидимые пылинки. Сердце неприятно сжалось.

«Астрид, которая от старости и скуки собирает все слухи мира, как-то все уши мне прожужжала, рассказывая, какой комиссар великий и что мы должны быть в долгу перед ним. То есть тобой. А оно тебе надо? Я могу ошибаться, но, кажется, не надо тебе ни обожания, ни величия. Астрид поведала мне, что первые годы сыска были весьма трудными. Венец атакует внезапно и очень быстро, чтобы избежать удара, надо внимательно за ним следить. Именно этому ты обучаешь солдат. Полагаю, ты самый наблюдательный человек в княжестве, и это спасает жизни. Но я не восхваляю тебя и не считаю героем. Нет в тебе ничего, что сейчас бы вызвало мой восторг, но это не мешает мне пытаться понять тебя. Жизнь показала мне, что добра от добра не ждут и самые прекрасные люди страдают порой больше прочих.

Васса почти год болела. Она не могла нормально есть, ее горло покрыли кровоточащие язвы, а по ночам она кричала от невыносимой боли. Знаешь ли ты больший ужас, Флориан? В конце концов, когда Васса превратилась в желтый скелет, что пускал слюни и ссал под себя, мы решили завершить эту агонию. Даже желание жить может умереть. Я пытаюсь выжать все, что могу, чтобы продолжать дело Вассы и помогать людям, но иногда мне страшно.

Ты же учитель. Ответь мне, что следует выбирать, если нас не ждет ничего, кроме страданий? Скажи, наблюдая за мной, что ты видишь? Или даже для твоего дара мое существование слишком незаметно? Я пытаюсь искупить зло, которое сама же творю, найти гармонию, но в итоге меня мучают сомнения. Я не счастлива ни в добре, ни во зле.

Не жду, что ты поймешь меня, но порой важнее сказать, чем быть услышанным. Завтра я наконец уйду, и, кажется, твоему желанию будет позволено сбыться: мы более не свидимся.

Не увидела тебя в столовой – ты, полагаю, заработался и забыл. На подносе лапша с морковью и морковная котлета. Грустно, что сок не морковный. В общем, не думай обо мне плохо.

Гретхен

P. S. Ешь, пока совсем не остыло».

10. Классицизм

Из пустой глазницы показалась черная, длинная, будто бесконечная многоножка и, шевельнув острым усиком, юркнула в слипшиеся от крови волосы. Юстин повел головой, отгоняя тошноту, и отступил от мертвого комиссара. Шагнул, и ноги погрузились в вязкое месиво, слепленное из комьев земли и гнойных сгустков. Безобразная каша. Тлен и горячий воск. Отлить все грехи. Юстин вздрогнул, наблюдая за тем, как, покачиваясь на красных волнах, плывут части человеческих тел. Желтая рука – некроз ткани, запах как из военного морга – загребла почву. Он видел много смертей и самых ужасных, но сейчас перед ним словно разверзнулась бездна. Люди тонули в кровавых водах, корчились в невыносимых муках. Некоторые кричали и захлебывались в собственных экскрементах. Ужасная вонь человеческих страданий.

Юстин брел, плотно зажав ладонью нос. Он не узнавал города – вместо домов – развалины, никаких опознавательных знаков. Над рекой парила сизая дымка, будто земля, не вынося страданий, горела. Беззвучный вопль. Под ногами она содрогалась, как огромное живое чудище, изрыгающее последний вздох. Юстин тяжело переставлял ноги. Не было никого, кто бы мог дать ответы, разъяснить ему, как новичку, правила игры. Только небо покрывал оранжевый закат, и черные вороны кружили над мертвецами.

От сильного сквозняка распахнулось окно, и ставни с грохотом стукнулись о стенку. Юстин проснулся. Потер кулаком глаза и, опустив босые стопы на пол, поморщился. По ноге побежали мурашки.

Кошмары снились ему всегда. Бывший наставник из академии как-то в шутку заметил, что это дается в придачу к посту главы любого военного ведомства. Пошутил и задержал дыхание, словно не решаясь засмеяться. Юстину с учителем повезло – Эдуард Ферхов рассказывал, что его наставник и по совместительству бывший глава Комитета охраны любил запрыгивать двумя ногами на письменный стол и размахивать мечом. Юстин не знал, это единичный случай помешательства или его час прыгать, несомненно, наступит.

Он навидался ужасов в реальной жизни и к сновидениям относился беззаботно. Маленькие напрасные пугалки. Бу! Так было до тех пор, пока кошмар не стал настойчиво повторяться. Эти реки крови он уже видел, и каждая деталь, каждый вопль умирающего были ему знакомы.

Юстин подошел к умывальнику и заглянул в зеркало, треснутое в углу. Говорят, к несчастью. Надо побриться. Он достал из стакана лезвие, плеснул из кувшина воды в миску. Когда снова посмотрел в зеркало, перед глазами вспыхнули воспоминания: сколопендра, выползающая из глазницы, серый дым, рука, царапающая землю...

Он вздохнул. Этот кошмар начался в тот день, когда Юстин встретил Августу.

– Скоро многое переменится, Юстин, – прошептала она, – и ты поймешь, что Венец лишь начало. Жуткие вещи будут твориться, уничтожая все на своем пути. Скоро все уже заметят...

– Что? Что заметят?

Она была по-настоящему неприятной. Юстин поднял глаза и осмотрел идущих мимо них людей – ничего схожего. Что-то в ней было чужое. Не для него – для всех. Будто на карте отметили важный стратегический объект, и его теперь все боязливо сторонились.

Августа мягко улыбнулась, словно они обсуждали рецепт бабушкиного пирога. Стакан муки, два яйца, скисшее молоко.

– Занятно. – Юстин дернул уголком рта. – Я не привык верить уличным гадалкам. Тем более если не просил о прорицании.

Августа усмехнулась и впилась ему в запястье острыми ногтями. Невзрачная худая женщина, а хватка зверская.

– Так и я не гадалка.

...Мама, графиня Лидия Цавроч-Ренн, в запачканном фартуке хлопотала на кухне. Юстин бегал по имению, шлепая босыми пятками; хотелось, правда, остаться с матерью, но она, заботливо толкая его в спину, гнала во двор. Пальцы у нее липкие, все в розовом соку. Вишня в этом году уродилась отличная. Крупные лаковые ягоды тяжело свисали с деревьев. Мама и пара служанок собрали несколько ведер. Она никогда не чуралась работы, а готовила так мастерски, что могла посоревноваться с любым поваром. Юстин жадно смотрел, как бурлил сок и сверху образовалась бело-розовая плотная пенка. Хорошее вишневое варенье надо варить без воды. «С чаем поешь», – пообещала мама и чмокнула его в макушку.

...Анна Дарган появилась на похоронах его матери беременная от нового супруга и прекрасная – точно на зло. Он галантно подал ей руку, но Анна молча прошла мимо, отвергая и напрасный жест, и его самого. Опустила на свежий холмик букет ромашек.

«Замечательная женщина была».

«Да, и тебя очень любила».

Когда Анна шла обратно, Юстин вдруг неловко коснулся ее обнаженного плеча. Бывшая жена резко отошла в сторону, точно могла умереть от его прикосновения.

Юстина трясло. Он смотрел в невзрачные глаза Августы и хотел немедленно заключить ее под стражу, требовать под пытками поведать ему, что это сейчас было.

Но она лишь улыбнулась.

– И зачем ты сообщила это мне? – почти рычал Юстин. – В чем моя роль?

Августа облизнула тонкие губы, нежно коснулась рукой крепкого мужского плеча и, смотря отсутствующим взглядом, произнесла:

– В доме на холме притаилось зло. Вам остается только наблюдать за ним, о большем никто и просить не посмеет.

Юстин Ренн знал зло в лицо – от сверкающего круга Венца до разочарованного взгляда Анны, когда он не смог защитить их единственную дочь. Но что-то тревожное было в речах Августы.

Он себе пообещал сперва заняться делами сыска, а уж если вселенная даст новый сигнал, то Юстин камертоном немедленно отзовется.

И вселенная не заставила ждать.

Юстин только застегнул мелкие пуговицы рубашки – восемь штук, тугие петли, издевательство над калекой, – как в дверь постучали.

– Секунду. – Вылил мыльный раствор после бритья, открыл дверь. – А, это ты.

Гретхен переступила порог, несколько секунд осматривала скромную обитель статхаудера, затем села на скрипящий стул.

– Вообще-то, для приемов есть кабинет, – сказал Юстин, закрывая дверь, – но раз ты уже пришла...

Гретхен медленно повернулась и обратила взор в распахнутое окно. Желтый тюль, вздрагивая от ветра, поднимался и плавно опускался.

– Сегодня последний день, не так ли? Мы все тебе очень благодарны за ребят. Насколько мне известно, и Филат, и Герман чувствуют себя значительно лучше.

Гретхен слабо улыбнулась и кивнула. Несколько секунд стояла тишина. Юстин открыл платяной шкаф, вытащил форменную куртку. До сих пор не приноровившись справляться одной рукой, кое-как оделся. Гретхен равнодушно наблюдала за ним. Когда он, вздохнув, начал застегивать круглые, скользкие, как леденцы, пуговицы, она встала. Юстин на мгновение закрыл глаза, чувствуя ее присутствие слишком близко. От нее пахло молоком и цветочным медом, и, смотря вниз, Юстин видел, как трепещут ее пушистые ресницы. Вот он и добрался до той части жизни, когда барышни помогают ему одеться, а не раздеться. Ноги вместе и – оп-ля! – прямо на стол. Юстин ухмыльнулся, и Гретхен тут же подняла взгляд. Глаза у нее серебристо-голубые, блестящие, как стеклянные.

– Задумался о времени, – уклончиво произнес Юстин. – Не могу справляться с обычными вещами так же легко, как и прежде. Зато, пока одеваюсь, нахожу время обдумать планы на день. – Он улыбнулся одними губами, будто треснула натянутая ткань. – У всякого есть свои плюсы.

Гретхен вскинула широкую бровь, словно желая поспорить, но передумала и вернулась на стул.

– И все же, зачем ты пришла?

Она открыла блокнот и протянула ему.

– Если хочешь получить деньги, – проговорил Юстин, подходя к ней, – то это уже к...

Посмотрел в блокнот, замолчал. Пальцы дернулись, будто царапнув воздух. Бурая земля. Горы скулящих тел. Оранжевые небеса.

Юстин вновь взглянул на Гретхен:

– С чего ты взяла, что мне это интересно?

Она развела руками. Что ж, знак он получил.

Я дочь Густава Верденберга.

* * *

Она его никогда не представляла.

Это только наивные детки, которые свято верили в непоколебимость родительских образов, воображали жизнь, где есть и мама и папа. А ты кого больше любишь: папочку или мамочку? И смотрят так, словно не играют, а приговор ждут. Потом, конечно, бестолковые фантазии разрушатся и родительские иконостасы с грохотом будут низвержены в бездну.

Из замкнутого на тысячи замков тихого ребенка Гретхен выросла в самоуверенную девицу. Сделать так, чтобы каждый ее слушался и не мог никак отмахнуться. Стать лучшей в своем ремесле, взлететь настолько высоко, чтобы покрыться густой небесной смолой и затвердеть. Толкнуть дверь коленом, потому что руки заняты выпивкой, ввалиться в кабинет комиссара. Обычный ступенчатый процесс. Молчание рыбы, первые наглые шаги рептилии. Эволюция.

Васса печально вздыхала, когда Гретхен, еще не умея писать, что-то изображала ей на пальцах, но каждый раз гладила приемную дочь по рыжим кудрям. Гретхен замирала, боясь дышать слишком громко. Она даже не понимала, что в быстрых, неуклюжих прикосновениях никакой любви и не было. Вернее, была, но искусственная, неправильная. Как будто из печи достали ароматный, румяный пирог, укусили в аппетитный, хорошо смазанный маслом бок, а там – ничего.

Васса, умирая, так и не простила жизнь за то, что не родила ребенка. Слабыми пальцами хило сжимала ладонь Гретхен. Я люблю тебя. Красивая чуждой красотой, – ни одной схожей черты, ни одной! – Гретхен только кивала. Слишком гордая, чтобы расплакаться. Чужая стеклянная ваза, которую можно только самоотверженно наполнять до самых краев, но так и не полюбить по-настоящему.

Даже вредный и несчастный Желчь, у которого она росла до девяти лет, относился к Гретхен с большей нежностью. От немой девочки вообще проблем не было. Она была привязана к нему намертво, как слепой котенок. Но там, где у других на карте судьбы прописаны крепкие человеческие связи, у нее – сплошной прочерк.

Когда Вассу похоронили (уродливый темно-коричневый гроб, помпезно блестящий на солнце, сладкий запах мертвечины, монотонный стук молотка по гвоздям, два букета белых цветов), Гретхен целую ночь сидела на стуле. Не плакала, а раскачивалась из стороны в сторону. Снова одинока. Хотя по-настоящему одна она уже не была: с полок на нее выжидающе глядели сухие травы. Ромашку растолочь и в отвар. Календулу заспиртовать. Чабрец пустить в настойку. Впервые в жизни Гретхен знала, что ей делать. И тогда, сидя в полной тишине, она вдруг подумала – один-единственный раз – о нем. Об отце.

Сакральный трепетный миг. Васса мертва. Никого больше нет. Но вот если бы был папа. Она его не представила. Просто подумала. Если бы был.

Васса, которая знала о нем только скупые новости, выдавала информацию порциями, будто придерживала самое лакомое на праздник. Твой отец снова открыл бар. Или отобрал чужой. Никто уже не понимает. Твой отец – мразь. Слышишь? Васса ставила перед Гретхен миску с малахитно-зеленым отваром. Процеди. Гретхен, бережно охватывая ладонями теплую посудину, шла к другому столу. Интересно, а с папой веселее?

В шестнадцать лет, научившись делать свой первый яд, Гретхен поняла, что это начало торжественного пути, в конце которого ее ждет отец, и никак не воображаемый, а самый настоящий. Мразь и подлец. Густав Верденберг.

Это он контролировал черный рынок, это он следил за тем, чтобы липкие от позора бордели работали без проблем и перерывов. Она должна его убить – так говорило пророчество, дошедшее до Вассы Альбур. Гретхен не задавала вопросов, потому что приемная мать никогда не ошибалась, а удобно взращенный страх перед Густавом стал отличной почвой для ненависти.

Она его боялась и презирала, даже не догадываясь, что эти чувства связывали их сильнее, чем других любовь.

* * *

Флориан меланхолично смотрел в распахнутое окно. Комната светлая и просторная, но стульев обычно не хватало. Герман, скрестив длинные ноги и отодвинув фикус, сидел на подоконнике.

В центре доски висела пожелтевшая карта, на которой черным пунктиром были отмечены границы. Флориан обвел указкой крошечную область практически в самом углу, недалеко от треугольного леса.

– Надо навестить Скавронскую на шахте. – Он бросил взгляд на Милу, которая думала, что ее никто не видит, и пыталась дотянуть короткую прядку до кончика носа. – Хочешь увидеть мать?

Мила вздрогнула, быстро опустила руки под стол.

– Что?.. А, да, конечно. В последнем письме она говорила, что уже все готово – металл обработан и отлит в формы.

– Есть новости из шахты? – уточнил Тихон. – Тогда в чем смысл нам туда ехать, если можно дождаться посыльного с грузом? Экспедиция в Мидольск выйдет, простите, затратной.

Он сидел на первой парте как самый ответственный ученик. Серебряный сюртук из тончайшего камлота, упругие длинные кудри перевязаны голубой атласной лентой, по-девичьи длинные коричневые ресницы бросали тени на бледные щеки.

Флориан медленно зашагал между столов.

– Груз особо ценный. Полагаю, Скавронской удалось отлить пули из азирвальдита.

По кабинету легким шелестом пролетел шепот.

Все знали, что инженерно-оружейный отдел разделился на две части, и вторая, которую с самого начала возглавляла мать Милы, трудилась недалеко от старой шахты Исаака Винклера. С легкой руки княгини (Юстин, правда, написал ей замечательное письмо) урвали себе прозябающий цех и развернули там производство. За четыре года ни весточки.

Азирвальдит, бледно-голубой металл, прежде использовался для ювелирных украшений. Он обладал мягким сиянием и на свету переливался, как чистый снег.

Но позже, когда с восточных рудников империи стали привозить золото, азирвальдит резко потерял в цене. А со временем мастеров, способных укротить этот сложный металл, не осталось. Шахты закрылись, азирвальдит превратился в старую легенду, что сверкала теперь только в тиаре княгини.

– Полагаю, операция на юге откладывается? – Тихон задумчиво пригладил аккуратные усики. – Что там в волонтерских отчетах?

– Пусто в отчетах. Никто ничего толкового не видел. А вот запах мокрой земли есть, – вздохнул Флориан.

– Дождя часом не было? – поинтересовался Филат, почесав крупный мясистый нос.

– Какой ты умный, – закатил глаза Флориан, – мы же учебные собрания веселья ради проводим.

– Да я просто спросил...

– Во-первых, дурная ты голова, запах мокрой земли перед появлением Венца отличается от привычного. Он намного сильнее. Во-вторых, я хоть и хочу, чтобы вы мозги использовали, но думать поперек начальству не надо.

– Можно обойтись и без острот, – насупилась Катерина, сидя на последней парте.

В строгой серой рубашке с высоким воротником и черной суконной жилетке она выглядела как ученица церковной школы. Даже волосы были сострижены так, словно ее ждала дорога в монастырь.

– Жаловаться отцу будешь, Ферхова. – Флориан встал, расслабленно засунув руки в карманы. – А здесь, когда я не говорю сам или не жду ваш ответ, предпочитаю слышать тишину. Ясно?

– Так точно, комиссар, – покорно откликнулась Катерина.

Флориан немного помолчал, скептически рассматривая ее смуглое лицо, затем тяжело вздохнул, отвернулся и продолжил:

– По пути на шахту вы будете в отрядах по трое. При появлении Венца группируемся, но создавать отряд больше шести человек запрещено. Толпой вы станете отличной мишенью.

Флориан вытащил из кармана шарик и тут же кинул его в класс. Филат, чертыхнувшись, прижал голову к столу, и брошенный алюминиевый шарик врезался в раскрытую ладонь Милы. Флориан удивленно приподнял бровь.

– Впечатляет. Ты у нас, в боевке, недавно?

– Да, ваше высокоблагородие.

– Скавронская, – медленно, словно проверял каждую гласную на вкус, – твою скорость да в оружейное дело.

Оттопыренные уши Милы стали красными. Она наклонилась, пытаясь скрыть смущение, поскребла пальцем висок.

– Когда прибудут пули и другие части, то вообще никаких больше задержек, комиссар! Вы ж поймите, Венец такой твердый, что его не берет даже порох. Пробовали динамит, и вышло...

– Отвратительно вышло, – резюмировал Флориан, забирая шарик.

Пусть Юстин пинает оружейников, чтобы они хотя бы попытались работать быстрее. Мила Скавронская закончила инженерные курсы и пришла в сыск два года назад. Талантливая и способная, она не работала – пахала. Могла забыть про еду и сон, занимаясь каким-нибудь любопытным чертежом. Флориан радовался, когда Мила пожелала работать и в боевом отряде. Деятельные люди всегда нужны.

– Скажите, – Флориан подкинул шарик, и тот покорно вернулся ему на ладонь, – а какая у него скорость?

– Зависит от дальности полета, – заметил Тихон. – И от веса.

– Ты угадай.

– Вероятно, – Тихон прищурился, – десять метров в секунду?

– Всего лишь, – Флориан неторопливо прошелся и положил шарик на столик Филата. – А скорость Венца кто-нибудь помнит?

Тишина. Флориан едва не застонал, но сдержался. Белый искусственный свет лампы отразился на алюминиевом боку шарика.

– Триста. Венец может вас убить почти так же быстро, как и пуля. Хотя есть пули и шустрее. – Он криво усмехнулся. – Чтобы выжить, вы должны видеть и реагировать. Именно для этого есть я. – Флориан чуть наклонился, чтобы посмотреть в конопатое лицо Филата. – Ты молодец. Внимательность может спасти тебе жизнь. Мила! – Лазоревые глаза сверкнули. – Мне нравится твоя скорость. Но шарик не должен тебя задеть.

Он немного помолчал. Единственным звуком в кабинете были его шаги.

– На операцию возьмем одну повозку и двух запасных лошадей.

– Да как так? – встрепенулся Филат, прижимая ладонь к коротко стриженной макушке. – Я в прошлый раз чуть не дал дуба, а сейчас-то тем более откинусь. Вот мамка с папашей рады-то будут! Думали, сыночка отправился княжество защищать, ее высочеству служить, а в итоге привезут им гробик...

– Тебе бы книжки сочинять, – вздохнул Герман, – да только ж их никто не купит.

– Вообще-то, я ковыряю рану, которую вы решили не замечать, – возмутился Филат и поднялся. – Мы куда с двумя лошадьми намылились? К Боженьке?

– Может, и к Боженьке, – согласился Флориан. – Потому сегодня проверьте своих лошадей. Ну и сами понимаете, что оружие никто за вас не подготовит. – Он оглядел лица солдат холодным взглядом. – Не отставать и не теряться. Ферхова, ты утверждена в авангард. После собрания получишь дополнительные инструкции.

Катерина щербато улыбнулась.

Пришел Юстин, скромно махнул здоровой рукой, чтобы никто не подумал кланяться, прислонился к стене. Флориан отстраненным голосом перечислял фамилии вошедших в арьергард. В зале звучали слабые вздохи: многие туда хотели. Хорошая позиция, если Венец появится.

Флориан свернул список, замер. Гретхен стояла рядом с Юстином и торопливо что-то записывала. Рыжие волосы перевязаны черной лентой.

– С левым флангом я закончил. Сегодня пятница, до понедельника, настоятельно прошу: тщательно проверьте амуницию и оружие. Каждого касается. – Флориан потер ладонью стол. – Выходим во вторник.

– В половину пятого у нас построение, не забываем и не опаздываем, – грудным мощным голосом заговорил Юстин, а потом повернул голову к Гретхен: – Записала?

Она кивнула, протянула ему бумагу – он бегло посмотрел и что-то чиркнул в самом низу.

– Хорошо. Агнет, повесь это, – Юстин передал лист сестре, что стояла в дверях. – Комиссар?

– Вольно.

Он, несмотря на возмущенный вскрик Агнет, бесцеремонно вырвал лист из ее рук и быстрым взглядом изучил: распределение, которое он только что озвучил. Слово в слово. Вернул бумагу и остался ждать. Солдаты покидали комнату, обсуждая собрание.

– Меня наконец оценили, вы слышали?! Место в авангарде! – ликовала Катерина, ероша свои короткие волосы. – Пусть это только поездка в шахту, но вдруг мы встретим Венец!..

– Ты ненормальная, – обреченно прикрыл глаза Герман.

Гретхен положила блокнот на стол. Вскинула руки, чтобы перевязать волосы. Быстрые движения слепых пальцев. Лента зажата во рту. Птичий наклон головы. На мгновение взгляды встретились, и Флориан заметил, как щеки Гретхен порозовели. Но она резко отвернулась и стала собирать волосы в прическу уже на ходу. Неторопливые шаги. Мягкие кудри опадали на шею. В дверях она посмотрела на него долгим грустным взглядом, будто извиняясь.

– Это как понимать? – яростно начал Флориан и сел на стул. – Я, конечно, осознавал, что возраст берет свое и ты уже не так умен, но не думал, что все так плохо.

Юстин, который уже сидел за столом и подписывал документы, спокойно поднял голову и мягко улыбнулся:

– О чем это ты?

Флориан расправил плечи и оценивающе посмотрел на статхаудера.

– Альбур. Не хочешь говорить, как до этого додумался, покажи хоть место, где бился головой для такого озарения.

– А, это, – без энтузиазма откликнулся Юстин. – Утром, когда она собиралась, я вдруг решил, что мне не повредят ее навыки быстрого письма. Ты знал, что она может записывать слово в слово? Потрясающая скорость. Хотя ошибок много делает, но это с опытом пройдет.

– Ты собрался довериться уличной торговке, – процедил комиссар.

– В тебе проснулась аристократическая спесь? – парировал Юстин.

– Оставь эту полемику, – отмахнулся Флориан. – Гретхен всего лишь безграмотная торговка. А это, если ты не забыл, Теневой сыск.

– Слушай, – нахмурил брови Юстин, – я же ее не на операцию беру, в конце-то концов. Боевое построение она не поймет, угрозы утечки не будет. Устрою ей здесь место, выделю жалованье. – Заметив, как Флориан напряженно выпрямил спину, спешно добавил: – К сожалению, мы рабов не держим, и за труд надо платить.

– Ты мог любого солдата взять. Некоторые и тапочки в зубах бы тебе приносили, если бы ты приказал.

Юстин встал. Бремя, которое он нес последние годы, становилось непомерно тяжелее и вьюком сдавливало хребет. Скандал мог бы стать тем самым последним граммом, из-за которого он сломается.

– Они солдаты и нужны мне там, где сейчас. Каждый. Все, – он отвернулся к окну, – больше не обсуждается.

Флориан пару раз тихо ударил пальцами по столу, чувствуя, как в груди скапливается раздражение. Надо было сразу сказать.

Он выдохнул и внимательно посмотрел на Юстина:

– Она – дочь Густава.

Губы Юстина растянулись в кривой усмешке.

– Ты знаешь.

– Да и ты не особо шокирован. – Флориан закинул ногу на ногу и, смотря на идеально начищенные черные сапоги, спросил: – Сам догадался или она сказала?

– Это долгая история. Помнишь, я говорил, что встретил женщину по имени Августа?

Флориан кивнул:

– Наконец-то расскажешь, что же такое она тебе поведала?

– Я видел обрывки своего прошлого. Маму, бывшую жену, какие-то очень далекие фрагменты детства. – Юстин налил воды в стакан. – Знаешь, я не суеверный и редко верю в такое, но был трезв и спокоен.

– Что она тебе наплела? – сухо повторил Флориан.

– Можно сказать, предрекла твою смерть. – Юстин смотрел на него, и Флориан усмехнулся. Его смерть – это неинтересно. – Она сказала, что нас ждет опасное будущее, полное боли.

– Может, это гипноз?

– Я так думал. Но у меня сны, Флориан, отвратительные сны. И Августа упомянула дом на холме. А там...

– Там эта больная на голову семейка.

– Вот да, – кивнул Юстин и осушил стакан до дна. – А у нас здесь дочка Густава. Лучше не придумаешь.

– Полагаешь, твои сны и слова той женщины связаны с Гретхен?

Юстин молча поглядел на него. Наверняка понимал, что Флориан не верит в свои же слова.

– Я на самом деле, – он провел широкой ладонью по бумагам, приглаживая их, – в такое верю. Если точнее, я доверяю своему чутью. Может, тебе этого мало, но пока я в здравом уме, мои распоряжения не обсуждаются.

– Значит, она остается.

– Остается. Рад, что мы пришли к соглашению. – Юстин наклонил голову, обращая все свое внимание к документам.

11. Постмодерн

Кабак достался Александру от отца. Вместо цвета волос, роста и схожих черт – кабак, просторный и мрачный, как положено. В Граниканте выпивали почти все. Александр даже не до конца понимал свое спонтанное счастье. Кабак – это и дом, и деньги, и будущее. В горе люди могли не есть, но пить будут всегда.

Александру тридцать. Изумительный возраст, чтобы трагично умереть. Но он жил и был приторно доволен своим существованием. Жена, маленький черноволосый сын. Веселые голубые глазки. А покажи папу! Во-о-от папа.

В пятницу дверь кабака открылась без стука, и порог переступили несколько человек. Александр замер, оставив уборку. Парень, что работал с ним, судорожно вздохнул и нырнул под стол. В дверном проеме возник Маркус Лант и, сплюнув себе под ноги, вошел.

– Мы еще закрыты, – крикнул Александр.

– А это уже не тебе решать, – флегматично сказал Густав Верденберг и закрыл дверь.

Дрожащей рукой Александр достал припрятанную бутылку вина. Все держал для кого-то. Идиот.

Люди молчали. Только Маркус ходил вокруг и трогал стулья, передвигая их с места на место, будто строил баррикады. Густав сел напротив Александра, вальяжно сложив ладони на животе.

– Не будем тратить время. Полагаю, ты знаешь, кто я. И в расшаркиваниях смысла нет. Восемьдесят процентов от выручки. – Александр скривил рот и ощутил постыдные слезы в глазах. – Или все.

Ничего человеческого в голосе Густава не было. Будто он решился заговорить со стулом, будучи при этом лампой. Старой, воняющей едким керосином, с толстым слоем пыли.

– Я слышал, у тебя есть жена и сын. Зачем все усложнять? Мое предложение достаточно...

– Что мне делать с двадцатью процентами?! – воскликнул Александр, перебивая. – Я и так еле-еле...

Грохот. Маркус повалил стул.

Он бы согласился. Двадцать – это больше, чем ничего. Все всегда надеялись, что Густав дрогнет, растрогается очередной грустной историей, проявит великодушие. В хорошие дни Густав предлагал сделку, в плохие – сразу убивал.

– Согласишься на двадцать, мы пожмем руки. – Верденберг усмехнулся и запустил пальцы в рыжие локоны. – Выпьем. Ты пойдешь к себе, можешь даже поплакаться на плече у жены. Рита, да? Чудесное имя.

– Я не могу. Не могу. У меня долги. Понимаете? – Александр рывком вышел из-за стойки, будто надежда прибавляла ему силы. – Давайте пятьдесят на пятьдесят?

– Вздор, – Густав устало улыбнулся. – Я могу взять все.

– Нет.

Густав несколько секунд пристально смотрел на сморщенное рыданием лицо Александра, похожее на переспелый розовый томат, а затем разочарованно, словно ставка не сыграла, развел руками.

– Ну, нет так нет.

Барон со вздохом встал. В Александра, распахивая пулями грудь, выстрелили двое. И не было лучших моментов перед глазами: ни Риточки в белом платье, ни голубых глаз сына, ни ангелов в золотом сиянии, поющих небесные гимны – только равнодушное лицо Густава.

– Достаточно. Он умер.

Александра похоронит жена. Он станет тленом, гумусом, отличным удобрением для бледно-синих цветов, что будут расти на могилке. А потом – метилом, кислотами, переродится в абрикосовое дерево. Через много-много лет его сын приведет на кладбище своего сына. Над головами – бархатные желтые абрикосы.

Человек с пистолетом пересек зал и молча отодвинул столик, под которым трясся от ужаса парнишка-работник. Раз – выстрел прямо в крепкий затылок. Пунцовая кровь потекла по деревянным доскам, будто вишневый сок пролили. Темный, густой, вяжуще-кислый. Юноша почему-то дрыгал левой ногой – видно, пробитый свинцовой пулей мозг еще истошно пытался существовать. Жить. А потом выстрелили еще раз, и все прекратилось.

– Сжечь? – тихо спросил Маркус.

Иногда Густав просто уничтожал все. Чужие мечты, планы, жизни. Ему и этот кабак особо был не нужен. Барон источал патологическое желание истреблять свет.

– Надо подумать. – Он одернул сюртук. – Пока не могу точно решить. Место неплохое, можно и продать.

Густав пошел к выходу, по пути небрежно оттолкнув ногой несчастного парнишку, из головы которого текла тонкая полоска крови, обернулся.

– Сколько я там обещал? Двадцать, да? Продайте кабак и отошлите двадцать процентов его жене. Так будет правильно.

Маркус еле заметно качнул головой. Спонтанные всполохи добра пугали порой сильнее, чем периодические припадки жестокости.

– А я недавно под лед упал, – вдруг сообщил он, нагоняя барона у самой двери. – Думал, помру.

– И как все решилось?

– Вообще-то, меня Лина спасла. – И зачем-то глупо добавил: – Наша Лина.

Густав звонко засмеялся. Задорный, живой, мягкий. Крепко обнял Маркуса за плечи – у того аж сердце закололо. Пусть Густав хоть весь город в пепел превратит, пока он вот такой чудесный и настоящий, ничего не может стать важнее.

Маркус вспомнил, как мать, блеклая, нечесаная дура, ковыряя сальным пальцем дырку в замызганном платье, шаталась по дому, будто слепая. Он всегда хотел, чтобы она упала. Сжимал еще детские кулаки. Как же от нее воняло! Кривые желтые зубы перемалывали в кашу протухшие продукты, волосы собраны в косу. Какая невероятно напрасная жизнь!

Отец, противно чавкая, как животное, пускал белую слюну и жевал корешки. Пил жуткий, вонючий спирт, причмокивая губами, когда убирал бутылку ото рта. Они были не милыми несчастными людьми, которым просто не повезло, а лишним сором, напрасными потребителями воздуха.

Жизнь поступила с ним иронично, нечего и спорить: отказавшись от презираемых родителей, Маркус получил самое лучшее, будто ребенок, который много и долго страдал, но наконец-то дождался десерта: Верденберги казались идеальными.

Густав и Маркус шли по пустынной улице Граниканта, вокруг никого, только изредка слышен надрывный собачий лай. В проулках мелькали ночные бродяги, вышедшие на прогулку. Дорога спускалась к мрачному краю города, где почти нет света и пахло горячим свинцом и пеплом.

– Загляну сюда.

Маркус вздрогнул, как после сна. Барон остановился напротив захудалого бара, запустил руки в карманы брюк.

– А зачем?

Густав засмеялся и почти ласково потрепал Маркуса по прилизанным волосам.

– Хочу побыть один. – Он кивнул на богом забытый бар. Маркус даже не мог разобрать, есть ли там кто-то. – А ты ступай домой.

– Но, шеф, без охраны и...

– Да кому я нужен?

Маркус хотел схватить его за руку и пылко наговорить кучу всяких глупостей, но лишь кивнул.

В принципе он мог бы назвать троих.

Густава в баре не узнали сразу.

Длинный темный зал, деревянные стулья, заплеванный пол, достаточно тощие официантки, чтобы не возникло желания схватить их за задницы. Хозяин бара сидел, подперев лысую голову ладонью. Густав сел за край стойки, и перед ним тут же возник бокал, по которому еще стекали капли воды.

– За счет заведения, – сказал хозяин и налил темно-красного вина.

– Совсем не обязательно.

Хозяин усмехнулся и двумя пальцами подтолкнул бокал к гостю.

– Это глухой район, и ты редко заглядываешь, но даже тут о тебе говорят.

– И что же?

– Преимущественно плохое.

Густав хрипло засмеялся. Хозяин бара ничего не сказал, сразу же отошел. От греха подальше.

Густав неторопливо пил и ощущал спиной любопытный женский взгляд. Кто-то внимательно изучал его. Верденберга не увлекало подобное, но он восхитился смелостью незнакомки: надо быть не в меру отчаянной, чтобы цеплять кавалеров в такой дыре. Он оглянулся.

Вокруг полумрак, видны лишь слабо освещенные столики вдоль стены, но разглядеть заинтересованную женщину Густав мог бы и в полной темноте. Она сидела, закинув ногу на ногу, и белые голени сияли каким-то ненормальным, чувственным светом. Черное платье с кружевными рукавами едва доставало до колен, зато лицо скрывала алая вуаль. Заметив его взгляд, женщина вздохнула, словно одно это ее утомило, и встала. Высокая, с длинными и сильными, как у бегуна, ногами. Грудь втиснута в плотный лиф.

– У меня кончились деньги, – с ходу заявила она и села рядом. – Не угостишь?

Совсем не красавица. Может, после алкоголя в таких убогих местах ее и принимали за красотку, но явно не сегодня. Под вуалью – крупный нос с горбинкой, россыпь коричневых, как земля, веснушек.

– Сам пью за счет заведения, – бросил Густав. Она его более не интересовала.

Почуяв, что рыба срывается с крючка, девица придвинулась и кокетливо постучала длинными ногтями по стойке.

– Меня зовут Клара Аспин, хоть ты и имел наглость этого не спросить.

Голос звучал так ясно и звонко, что Густав не мог проигнорировать эту замечательную дерзость. В полумраке ее волосы казались черными, но когда она сдувала со лба челку, сверкало серебро.

– Ты не шлюха, – резюмировал он. – Я такие вещи чую за версту. – Небрежно покачал в руке бокал. – Откровенно говоря, даже знаю, кто ты.

– И? – Ярко-зеленые глаза игриво прищурились. – Не поделишься догадкой?

– Шум. – Густав улыбнулся одними губами и повернул голову, желая увидеть реакцию молодой женщины. Она еле заметно вздрогнула, уголки губ опустились, а прежде бойко расправленные плечи сникли. – Я слышал о тебе достаточно, чтобы узнать. Ты та еще заноза в заднице города. – Густав вдруг подался вперед и, задев пальцем ее провокационно-пышную грудь, вытащил из декольте крошечный пузырек. – Клофелин, верно?

Сбитая с толку, Клара растерянно захлопала ресницами.

– Ты не настучишь Жандармерии.

Густав шумно вздохнул, будто его все это безумно утомило. Она оказалась не только смелой, но и весьма догадливой. Впрочем, этого и следовало ожидать от самой известной воровки. По слухам, каждые выходные эта милая барышня очищала карманы мужчин и женщин, заранее накачав жертв выпивкой. Густав от своих людей слышал потрясающую историю о том, как ее однажды чуть не поймали, однако она выпрыгнула из окна, сломала руку и все же скрылась.

– О тебе полно разговоров. Ты практически знаменитость, – насмешливо сказал он.

– Рада слышать.

Клара улыбнулась, обнажив крупные зубы. Вызывающе приподняла подол платья, демонстрируя крепкое, гладкое бедро. Уперлась подошвой в перекладину чужого стула. Грязная обувь. Правый ботинок прохудился, приходилось бинтовать стопу, чтобы от попавшей воды нога сильно не мерзла.

– Я бы с тобой покуролесила, – промурлыкала она.

Густав показал кольцо на пальце. Тонкое, дешевое.

– Я женат. Намертво. – Чуть подумал и добавил: – И любовница, кажется, есть.

– Кажется? – Клара подперла голову кулаком. – Сам не понимаешь, что в постели творится?

– О, – он усмехнулся на выдохе, – однажды я привел ее домой, чтобы сделать своей, но в итоге... абсолютное ничего.

– А как же слухи? Разве ты не известный герой-любовник?

– С тех пор как увидел Кристину, все вокруг будто мглой покрыло, – мрачно произнес он, смотря на полки, заставленные бутылками.

– Говоришь ты это грустно.

– Почему же? Я правда люблю жену, просто это очень больное чувство.

Они замолчали. Густав покрутил в руке бокал и со вздохом вернул его на стойку.

– Знаешь, ты мне нравишься, – сказал он, вставая. – Люблю отчаянных. Не хочешь работать на меня?

Она тоже встала, поправила задранный подол и серьезно покачала головой.

– Нет, извини уж. Я одиночка.

Хлопнула дверь за их спинами. На улице стояла темнота, где-то вдали сверкали мелкие звезды. Клара зевнула и зябко укуталась в плащ. Весенний морозец щипнул ее лицо.

– Я провожу тебя. – Густав не спросил пути и двинулся вниз по булыжной улочке.

– Не стоит изображать рыцаря, – хмыкнула Клара, но все же неторопливо пошла за ним. – Ты знаешь, где мой дом?

– Скорее жилище, – бросил, не поворачивая головы, Густав. – Я собираю информацию обо всем, что можно использовать. Любые сведения рано или поздно становятся важными.

– И что важно в этих?

– Например, мне не надо глупо расспрашивать у тебя дорогу.

Клара рассмеялась, бросая на него восторженный взгляд.

Они свернули в проулок, и когда проходили под сводами арки, Клара, нервно вздохнув, достала из кармана нож. Она кинулась на Густава, как кошка, со спины. Он успел только напрячь мышцы, а Клара, ловко перевернувшись, оказалась прямо перед ним. Лицо Густава на мгновение исказилось от легкого разочарования.

– И что дальше? – бесстрастно спросил он. Острие ножа кольнуло в грудь. – У меня в кармане монет двадцать. – Оскалился и приблизился еще, ее рука дрогнула, нож царапнул кожу до крови. – Да и сможешь ли ты их забрать?

– Не ты один собираешь слухи, Верденберг, – ощерилась Клара. – Я не так проста, как выгляжу. Думал, что все так легко? Да я тут сутками бродила вокруг, все ждала, когда ты завалишься. Самый богатый человек в городе и, черт, двадцать монет? Кого ты надуть пытаешься, мразь?

– Хорошо, – примиряюще вскинул руки Густав. – И чего тебе надо, Клара?

– Шум, – прошипела она. – Ты хотя бы знаешь, как сложно выжить в этом кошмаре? Знаешь, черт подери, сколько раз такие ничтожества, как ты, пытались затащить меня в постель? Я бы... – она на мгновение закрыла глаза, – выбрала другую жизнь, но кто спрашивал, верно? Ты и тебе подобные живут, получая все, и даже не заслуживая этого. Слушай сюда, – Клара ухватилась за ткань его рубашки, – ты дашь мне деньги. Понял? И все драгоценности, и это поганое кольцо тоже.

Хищно прищурилась, довольно наблюдая за тем, как Густав вытащил из кармана свернутые купюры. Жадно схватив деньги, Клара облегченно выдохнула и опустила нож.

– Единственное, о чем я жалею, – что не затащила тебя в постель, потому что ты и правда хорошенький. Скажи спасибо, что не прикончила. А то бы сдох в этой дыре, никто бы и не узнал.

Густав провел пальцами по царапине, размазывая кровь. Рубашка порезана. Очень жаль.

– И это все?

Она редко вот так нападала на людей. Старалась все делать тихо и спокойно, поэтому сейчас дышала тяжело, словно после долгого быстрого бега.

– Не стану руки о тебя марать. – Клара демонстративно вытерла лезвие о подол платья. – Проваливай, пока не передумала. Если без своих людей с пушками ты хоть на что-то способен. Знаешь, о чем все судачат? Ты был никем, мертвый груз, а потом просто удачно женился. – Она сипло расхохоталась. – Но гляди-ка: без подчиненных, что смотрят на тебя, разинув рты, без оружия и денег ты такое же ничтожество, как и любой!

– Ты не права, – невозмутимо отозвался Густав.

– В чем же? – ухмыльнулась Клара.

– Я стал тем, кто я есть, не из-за денег, связей или подчиненных. Это лишь детали.

Густав презрительно отшвырнул ее в сторону одной рукой и повалил на землю, Клара успела лишь ойкнуть, как он навис над ней.

– И что ты дальше сделаешь, ублюдок?!

Густав без лишней суеты прижал рукой ее плечо. Клара вскинула голову, рыча от злости, и увидела равнодушный взгляд темных глаз с незаметной, словно прозрачной, голубой радужкой. И ей стало по-настоящему страшно. Когда прямо здесь год назад какой-то мерзавец жадно срывал с нее одежду, Клара боялась не так сильно. Заглянуть под плотные бархатные занавесы и увидеть одинокое лицо собственной смерти.

Царапая ногтями шершавый асфальт, она на ощупь искала оброненный нож. Холодная сталь звякнула в темноте. Краем глаза Густав заметил, как Клара вскинула руку, и острие сверкнуло возле его лица. Она зарычала из последних сил и одним резким взмахом чиркнула ему по горлу. Кровь под давлением брызнула из раскрытой раны. Клара почувствовала ее солоноватый вкус на своих губах. Все вокруг запачкалось темно-красной кровью. Она заливала Кларе глаза, и девушка дернулась, пытаясь оттолкнуть Густава, но он так и сидел над ней, вцепившись рукой в плечо.

– Отстань! – взревела она, сплевывая его кровь.

Он слышал зов. Извечный, сакральный, заветный. Ощущал его с той же ясностью, как собственные гормоны или голод.

Густав зажал ладонью шею и поднял с земли булыжник. Кожа горела от сильной боли, но это была ерунда.

Клара, широко распахнув глаза, в ужасе смотрела, как Верденберг спокойно двигался с перерезанным горлом. Она тяжело задышала и вновь попыталась высвободиться, но Густав вздохнул и посмотрел на нее.

Булыжник впечатался в голову. Клара закричала так, что голос превратился в звенящее эхо. Зеленые глаза, закатываясь, слепо уставились на ртутно-серое небо, на крыши домов.

Густав остановился. Отбросил камень в сторону. Провел дрожащей рукой по шее, стирая кровь. Все же надо обработать рану. Пошатываясь, встал. Как же все надоело! Клара Аспин лежала, раскинув руки, кружевное платье задралось.

Он достал окровавленными пальцами из кармана пачку сигарет. В темноте вспыхнул красный огонек зажигалки, на мгновение осветил изуродованное лицо Клары, раздробленный череп, вытекающие на землю жидкости.

Сзади послышались шаги, и Густав зажмурился, выпуская дым. Надо уходить.

12. Барокко

– Жил-был в одной далекой стране отважный рыцарь. Он был таким смелым, что мог зайти в клетку со львом, переплыть океан и даже вызвать на дуэль короля драконов. Но однажды, когда все враги были побеждены, рыцарю стало скучно, и он отправился в дальнее странствие.

Хилый, жалкий свет чертил на полу белую линию, стопы утопали в ней. Шлепали разношенные туфли, спущенные с розовых пяток. Когда-то был дивный каблучок, а теперь стыдно и людям показаться.

– Он искал, с кем подраться? – Маленький Флориан, широко распахнув глаза, уставился на мать.

– Ему были нужны ответы, – спокойно объяснила София. – Некоторым людям сложно принять свою судьбу. На, попробуй. – Она протянула ему ложку, в которой плавал одинокий кусочек картофеля. – Ну как?

– Соль добавь, ма.

– Совсем не солено? – сокрушилась она. – Щепотку бросала. Иди, принеси редиса, он в миске лежит.

Флориан легко соскочил со стула и, сверкая босыми пятками, пересек маленький квадрат кухни.

– Ма, он горький.

– Были бы деньги, купила бы лучше. И с каких пор ты такой вредный?

– Прости. А что там дальше? Куда направился рыцарь?

* * *

Заплетаясь в кружевных кронах, солнечные лучи касались изумрудных листьев. Напрасно ждали долгих холодов: март вышел удивительно теплым. Первоцветы, пробуждаясь от заморозков, неуверенно вскидывали нежные головки. Солдаты на построении устало глядели друг на друга. Флориан без особой спешки ходил перед ними, бросая пристальный взор на каждого. Не запугать, не пристыдить. Взглядом, одним лишь взглядом, собрать их, заставить поднять головы, выпрямить спины.

– Если вы не ловили на собрании ворон, – говорил Флориан очень тихо, и все замолкали, даже две звонкие синички, что прыгали в кронах дерева, – то должны были уяснить: операция быстрая. Никаких угроз не предполагается. Но решите отвлечься, – он позволил себе холодную усмешку, – уверен, Венец не заставит себя ждать.

– Что делать в экстренных случаях? – вскинула руку Катерина.

– Подать сигнал остальным. Строй будет плотный. У каждого рядом как минимум двое. – Флориан медленно шел вдоль рядов, вглядывался в лица солдат, в золотисто-розовое закатное небо. – Ситуации, где кто-то может остаться один, исключены. Но! – Флориан сделал паузу, и синие глаза сверкнули, словно солнце отразилось в море. – Если вам не повезло, то возвращаться не станем. Риск слишком велик, а положительный результат будет невиданной удачей. Мы здесь в такое не верим. А теперь тридцать кругов. Возьмите утяжелители. Еще один вздох – будет пятьдесят.

Он вскинул голову и посмотрел на пушистые облака, белые, сияющие изнутри. Первый круг солдаты бежали молча, будто позволяя комиссару вдоволь насладиться редкой тишиной. А потом словно щелкнули затворы, и весь двор заполнил шум. Топали солдатские сапоги, кто-то недовольно ругался, когда его обгоняли, звенел сдавленный смех.

– Георг, тебя обгонит первогодка. Беги быстрее!

Флориан провел рукой по плечу, стряхивая случайно упавшее на куртку перышко. Птицы свили гнезда под самой крышей. Теперь везде то дерьмо, то перья.

– Мила, черт тебя подери, хватит срезать круги!

За спиной послышалась суета и недовольное лошадиное ржание. Флориан обернулся и сразу же ощутил тяжелую усталость у самой груди. Нет, ну когда эта девица уже прекратит издеваться над его далеко не гранитным терпением?

Лошадь, которую он прекрасно знал, черная, с аккуратным пятнышком на вытянутой морде, мирно рвала траву, и вечернее солнце отражалось в ее агатовых глазах.

Гретхен не умела ездить верхом – Флориан понял это еще на подходе. По ее странным движениям, по трясущимся рукам, по испуганному взгляду. Всякому животному надо показывать, кто тут хозяин, а если не сможешь, то и уважать не станут. Гретхен так не смогла. Дрожа, касалась гривы, умоляюще заглядывала в глаза. Оранжевый свет заката, путаясь в тканях, делал широкие рукава ее рубашки почти прозрачными. Лошадь упрямилась, била копытом землю, сминая траву. Флориан наблюдал, чуть вскинув бровь, за очередной попыткой Гретхен забраться на лошадь. Когда нога уже была в стремени, животное, дернулось вперед. Гретхен с грохотом рухнула.

– Кто тебе разрешил? – поинтересовался Флориан.

Она лежала на земле, раскинув руки, и ему пришлось смотреть на нее сверху вниз. Гретхен села, потянулась за блокнотом.

Я падаю без разрешения.

Флориан сложил руки на груди и посмотрел на лошадь.

– Кто позволил тебе трогать ее?

Гретхен вздохнула и склонила голову набок, позволяя волосам упасть на лицо.

Агнет.

– Ты же не умеешь.

Гретхен фыркнула и мотнула головой. Упрямая, как эта кобыла.

Я научусь.

– В самом деле?

У него совершенно не было настроения с ней спорить. Гретхен что-то быстро написала в блокноте, Флориан посмотрел на нее, даже не фокусируя усталый взгляд. Солнце ласкало ее рыжие волосы. Мягкие. Медовые.

Она стояла в самом конце конюшни. Ей было грустно. Ведь нет ничего плохого в том, чтобы позволить ей погулять?

– Это Редиска. Человек, который был ее хозяином, умер. И тебе не следовало... – он запнулся. Какой-то древний страшный ритуал: хоронить с человеком все, чем он владел. Лошадь ни в чем не виновата. – Ладно. Черт с тобой.

Она кивнула. Боязливо погладила кобылу по блестящей шее и, подтянувшись, забралась в седло. Лошадь недоверчиво вскинула морду.

– Подвинься. – Флориан подошел ближе и тыльной стороной ладони бесцеремонно хлопнул Гретхен по бедру. – Твоя огромная задница свисает с седла. Выпрями спину. Смотреть тяжело на эти потуги.

Гретхен вспыхнула и заерзала в седле, лошадь отнеслась к этому с долей презрения и тут же заржала, пытаясь вырваться.

– Этой кобыле проще сесть на шпагат, чем выдержать тебя. В чем-то я ее понимаю.

Смехотворные попытки Гретхен слезть и не расшибиться его сразу утомили, как хозяина утомляет пес, что никак не может толкнуть лапой дверь и раздражающе скребется коготками. Флориан, уже смотря на солдат, протянул руку. Гретхен осторожно коснулась его плеча и, сжимая пальцами, слезла. Целую секунду он чувствовал ее ладонь.

– Надо погладить Редиску по морде, ей понравится. Попробуй.

Качнув головой, Гретхен отступила и покосилась на кобылу, как на врага. Обычно животные принимали ее более радушно, и от непривычки она испытывала смятение.

– Она руку тебе не откусит. Смелее. – Флориан нетерпеливо схватил ее ладонь и, скрестив пальцы, прижал обе руки к шелковистому лбу кобылы. – Не страшно, да?

Ее рука ослабла, словно стала бескостной. Он повернул голову и увидел покрасневшее лицо, испуганный тревожный взгляд. У Гретхен такие светлые глаза, точно напыленные серебром, и он будто смотрел в озеро, на дне которого что-то опасное и запретное. На контрасте с широкими коричневыми бровями они выглядели необычайно притягательно.

Флориан разжал пальцы, отпуская ее прохладную ладонь. Гретхен осторожно, как раненую, прижала руку к груди. Он всегда предпочитал стоять на берегу, а не прыгать с головой в омут, потому молча отошел в сторону.

* * *

Громкий стук в дверь. Агнет велела входить. Взгляд так и остался направлен на черные грифельные контуры, серые неаккуратные штрихи, крошечные циферки, рассмотреть которые можно лишь под лупой. Вот для кого она так делала? Зачем? Агнет так и эдак вертела рисунок, силясь разглядеть свои же каракули. Высота Венца – 3 м. Толщина – 20 см. Мелко как-то. Дверь наконец раскрылась, и Агнет, массируя затекшее плечо, повернулась и застыла с открытым ртом.

Гретхен. Огляделась по сторонам и улыбнулась так, словно Агнет накануне пригласила ее посмотреть перестановку в кабинете. Задержалась взглядом на полке, где в жутком беспорядке стояли книги, бумаги, банки и даже череп без нижней челюсти. Агнет медленно моргнула и, будто очнувшись, приветливо улыбнулась.

– Не ожидала, что ты придешь.

Она огляделась в поисках посуды. Нашла алюминиевую, поглядела на нее, понюхала, сморщив нос.

– Н-да. – Кружка полетела в мусорку. – Хотя, может, есть шанс очистить. – Задумчиво посмотрела себе под ноги. – А ты чего пришла? Скучно стало? Братец совсем замучил?

Смешок. Гретхен не шевелилась. Агнет склонилась к ней так близко, что стало практически нечем дышать.

– Смотри, чем занимаюсь. – Она давала ей рисунки, попутно проверяя, верный ли порядок. – Я стараюсь фиксировать данные по каждому случаю. Иногда это довольно сложно, потому что мне Венцы не очень интересны. – Агнет облизнула подкрашенные губы. – Не подумай, что я какая-то страдалица.

Гретхен села на стул и пролистала несколько страниц. На рисунке Венцы напоминали заштрихованные вертикальные лужи с ребристыми краями. Гретхен открыла очередную картинку и замерла. В отличие от остальных, у этого Венца третье кольцо крепилось сверху.

– Мы встретили это полгода назад. Я даже не могу сказать, это что-то новое или мутация старого. Исследовать подобное очень трудно, честно говоря. Я даже потрогать Венец не могу.

Гретхен положила рисунок себе на колени.

Почему ты работаешь здесь?

Агнет застыла, чуть приоткрыв рот.

– А у меня был выбор?

Нет?

– Юстин всегда был заботлив. – Агнет откинулась на спинку дивана и скрестила руки на груди. – Когда родители хотели выдать меня замуж за ужасного, но богатого человека, брат дал мне деньги, и я сбежала. Когда вернулась спустя несколько лет, Юстин переживал не лучший период. И помощь была нужна уже ему. Я хотела бы заниматься наукой в обычной больнице, а не этим, – она кивнула на бумаги, – но брат считает, что я могу быть полезна в исследованиях.

Ты врач?

– О, конечно, нет. Я изучала медицину, но мне больше интересна теория, чем практика.

Сверкающие глаза закрылись, словно Агнет хотела отделить себя от воспоминаний.

– Юстин готов ждать сколько угодно, пока у меня не начнет получаться. – Агнет распахнула глаза. Прошла к шкафу, вынула два стакана, плеснула в оба воды. – Несмотря на всю боль, он до сих пор доверяет людям. – Она поморщилась и потерла двумя пальцами переносицу. – Наверное, я не должна на тебя все это вываливать.

О какой боли ты говоришь?

– Довольно известная история. – Агнет поставила стакан с водой напротив Гретхен. – Почти местная легенда. Юстин женился на своей первой любви – Анне Дарган. Они познакомились, когда обоим было по десять лет, и как-то сразу стали очень близки. Юстин – человек закрытый, всегда себе на уме, а вот Анна – полная противоположность. Шумная, веселая, похожая на ураган. Еще она происходила из очень хорошей семьи, и родители, конечно, без вопросов благословили этот союз. Я была на свадьбе. Уж поверь, это зрелище, которое стоило видеть. Широкоплечий Юстин в белом атласном сюртуке, Анна в роскошном бальном платье. Я сидела в последнем ряду и рыдала как младенец! Мне казалось, что это был союз, который точно благословят ангелы. Знаешь, я всегда была романтичной, и для меня их брак словно из сказки. Потом у них родилась дочка. Очаровательная девочка Дора. Она посылала мне замечательные письма и всегда рисовала цветочек в конце. – Агнет немного помолчала, смотря в пустые глазницы черепа на полке. – Дора исчезла в десять лет. Анна отпустила ее утром за сладостями – вечером подняли тревогу. Юстин тогда работал в Жандармерии и лично возглавил поиск. Мы все понимали, что тянуть нельзя, поэтому подключили все связи, искали днем и ночью, но Дору так и не нашли. Десять лет прошло, но до сих пор ни черта не ясно. Хороший район, умная девочка, которая никогда бы не ушла с незнакомцем. Ни единого следа. И тела нет. – Агнет говорила, не смотря на Гретхен. В ее глазах блестели слезы. – Юстин землю рыл. Он всех поднял. Ничего. Пару раз нас ловили на крючок: кто-то твердил, что видел Дору, и мы мчались туда. Юстин обожал дочь и стал одержим поиском. Он только и мог, что думать об этом. Анна устала от постоянных поисков, рухнувших надежд и боли. Однажды она собрала вещи и ушла. Знаешь, что иронично? Мне кажется, Юстин даже не сразу заметил ее уход.

В то время он как раз организовал сыск.

Теневой сыск как-то связан с исчезновением его дочери?

– Гретхен, – Агнет села поудобнее и внимательно посмотрела на собеседницу, – мы называемся сыском, но что, по-твоему, мы ищем?

Венец? Их слабые места?

– Достойный ответ, – хмыкнула Агнет. – У Юстина есть теория, что, если мы не нашли Дору, значит, она там, где мы просто не можем искать. И Венец – ключ к этому. Поймем, что это такое, – найдем способ отыскать его дочь.

Гретхен медленно провела ладонью по стакану, всматриваясь в прозрачную воду.

А если он ошибается? Если все зря?

– Во-первых, с Юстином Ренном не спорят. Во-вторых, что зря? Мы изучаем Венец и уже понимаем, как можно с ним бороться. Разгадка их природы, работа над новым оружием – все это мелкие шаги, которые в итоге приведут нас к победе.

За окном было уже черно, только, мерцая, светили звезды.

Все так самоотверженно служат здесь, зная истинную цель Юстина?

– У каждого свое стремление, – вздохнула Агнет. – Я помогаю брату, Флориан... да черт знает. Может, желает искупить вину деда или же просто не способен сидеть сложа руки. Катерина что-то доказывает отцу. Филат говорил мне, что из-за Венца его семье пришлось бросить ферму, денег стало намного меньше, поэтому его мотивация и месть, и заработок. Но наша общая цель – уничтожение Венца. А что держит тебя? Почему ты решила здесь работать?

Голос Агнет дрогнул.

Гретхен опустила голову и, смотря вниз, крепче стиснула блокнот. Ответить сейчас она не могла.

* * *

– Ехал рыцарь по горной дороге, и вышли ему навстречу три прекрасные девы. Были на них белые наряды и златые тиары на головах. Подивившись красоте их, рыцарь поклонился. «Возьми нас в учителя», – молвили они хором. «Я обучу тебя стойкости», – сказала первая. «Я обучу тебя храбрости», – сказала вторая. «Я обучу тебя мудрости», – сказала третья. «А кто вы?» — спросил рыцарь. Это были богини, которым поклонялись предки рыцаря. И он знал, что они дарят надежду, но никогда не помогают.

Флориан замер, смотря в тарелку с супом.

– На кой черт святым рыцарь?

– Флориан, это же сказка! И где ты понабрался таких слов? – возмутилась мать.

– И почему богини ходят по каким-то горам? – проигнорировав восклик матери, допытывался он. – Это в Готерии? Как зовут рыцаря?

София мягко улыбнулась:

– Флориан.

– Ладно, ладно, замолкаю, ма.

– Нет, солнышко. Его зовут Флориан, как и тебя. – Она подошла и потрепала его по черным кудрям. – Тот, кто ищет ответы и бросает вызов судьбе.

* * *

Флориан поднялся по лестнице и услышал шаги. Сбавил темп. По вечерам делать в коридорах нечего. Те, кто дежурил, сюда не поднимались, а спальни рядовых располагались ниже.

Флориан слышал шаги, торопливые и уверенные. Ступил на красный ковер и учуял горячую июльскую траву, горькую полынь, душистый чабрец. Поморщился, махнув перед лицом ладонью, и глянул на Гретхен.

– Ты тут что, с кадилом ходила? Почему так пахнет?

Она прижалась спиной к стене. Подняла ногу и написала, придерживая блокнот коленкой.

Делала отвар. Не думала, что будет так пахнуть.

– Открой окна, – велел Флориан. – Надо проветрить коридор.

Сощурил глаза. Гретхен не торопилась уходить. Стояла, смотрела на него, чуть покачиваясь.

– Ну? – Он вскинул голову. – Что-то еще, Альбур?

Я слышала, скоро операция.

– Хочешь удачи пожелать? – усмехаясь, поинтересовался Флориан. – Оставь до другого случая.

Прошел мимо, чувствуя, как она пристально смотрит на него. Пара шагов. Гретхен за его спиной задержала дыхание, словно воздух в его присутствии становился раскаленным.

Флориан не знал, что говорить человеку, который остается в безопасности. Тому, кто ни разу не смотрел в лицо ужаса и не терял друзей.

– Иди спать, Гретхен. Тебя все это никак не касается.

* * *

– Вышел рыцарь к лесу, и из темной чащи появилась костлявая женщина в черных лохмотьях. Она выглядела так плохо, что рыцарь поделился с ней краюхой хлеба. «Возьми меня в учителя», – попросила женщина. «А кто ты такая?» — спросил ее рыцарь.

«Я – Смерть». Подумал рыцарь, что Смерть всех уравнивает и никогда не лжет, да и согласился.

– Так себе сделка, – заметил Флориан. – Смерть многих забрала. Недавно вот старик из дома напротив коньки отбросил.

– Старика погубило пьянство, – парировала София. – Смерть лишь проводник. Она не влияет на судьбу.

– Ага.

– И все же видок у тебя недовольный.

– Я скорее удивлен, ма. Обычно в сказках герою обещают женитьбу на прекрасной принцессе и прочие блага. – Флориан неопределенно покачал рукой в воздухе.

– Ишь, какой романтик! – засмеялась София. – Тебе не нравится, что рыцарь встретил учителя, а не красивую девушку, способную завоевать его одинокое сердце?

Мальчик покраснел до самых ушей:

– Мне нравятся счастливые концы.

София опустила взгляд и, заправив за ухо волнистую прядь, прошептала:

– Любовь не всегда обещает счастье.

* * *

Перед операцией день всегда слишком долгий и до самых краев заполнен тревогами. Надо в сотый раз проверить амуницию, уточнить построение, поговорить с конем, – да, просто поговорить, прижавшись лбом к его морде. Бояться Флориан отучился давно, но голову не потерял: остались обычные земные тревоги. Все ли успеют? Появится ли Венец? Сколько человек вернется?

Флориан снял куртку и сел за стол, чтобы дочитать утомительный детектив. Свет луны отражался в коричнево-алой поверхности давно остывшего чая. Из коридора, несмотря на распахнутые окна, до сих пор тянуло травами. Комиссар, откинувшись на спинку стула, пробежался взглядом по странице.

Послышались торопливые шаги.

У порога Флориан нашел два свертка. Возвращаясь к столу, он развернул первый – пузатый, в прозрачных пятнах жира, – и на свет появился золотистый ароматный пирожок, пахнущий еще горячей, хорошо посоленной картошкой.

Мама очень вкусно готовила картофель. Покупали немного, прятали по жилищу, взволнованно проверяя, чтобы не отсырел, не пустил ростки. София варила овощной суп – картошка и лук. Тянули его на несколько дней, каждый раз чуть подогревая, и он даже, помнится, пах вкусно. Точно вкуснее всего, что было после. И картофель никогда уже не был таким душистым, как тот, что готовила мама, насвистывая ритмичную песенку на кухне. Вторую бумажку Флориан развернул, только когда сел.

«Здравствуй!

Замечу сразу: твое молчание терзает меня.

Тебе ведь известен самый ужасный факт моей биографии, и не думаю, что в мире есть что-то, что может сильнее ухудшить твое отношение ко мне. Почему ты до сих пор не спросил об отце? Меня это так мучает, Флориан! Ты знаешь, что толкало меня сюда и почему я была так нетерпелива. И молчишь. Я ловлю в молчании презрение».

Через бумагу он чувствовал ее агрессию. Прекрасно видел, как торопливо она это пишет, оскалившись.

«Флориан, могла ли я раньше там, в лавке трав, поведать тебе о том, кто мой отец? Тебе противны кровные узы, что соединяют нас? Нет на земле большей ненависти, чем у меня к отцу. Не осуждай за то, что я не говорила тебе правду. Ты бы не понял. Никто бы не понял.

А что касается этой работы, то предложение Ренна смутило и меня. Слово даю, что буду работать и не лениться. Юстин не пожалеет. И ты тоже. Мне даже нравится, как все складывается. Юстин, когда диктует, много бродит по комнате, и это происходит столь медленно, что я могу смотреть в окно. Мне приятно наблюдать, как этот великий человек позволяет себе оговориться или уточнить, как на бумаге будет лучше смотреться то или иное выражение. Я словно открываю дверь в запретный мир чужой души».

Флориан хмыкнул. Хоть Юстин и был его другом, но не стоило забывать, кем для публики он являлся: могучий чиновник в серой шинели, что ведет на смерть. Отличный образ. Честное слово! Флориан иногда даже восхищался.

«Я поговорила с Агнет (Юстин называет ее Агнеш – интересно, я могу так же?), она рассказала мне про поиски Доры. И теперь мое сердце полностью с вами. Ребенок не должен быть оторван от семьи. Вижу, как ты хмуришься, но не надо. Если наступит время, когда тебе понадобится поговорить с тем, кто не будет перебивать, ты знаешь, где меня найти. Адрес на обороте».

Флориан, вскинув густую бровь, перевернул лист. Аккуратно она вывела адрес сыска.

«P. S. пирожки замечательные. Поешь».

* * *

– И стал рыцарь учеником Смерти. Показала она ему смысл жизни и научила отпускать тех, кто должен умереть. Но жила в том королевстве прекрасная принцесса, чье сердце отважно, а лицо красивее розы. Лишь увидев девушку, рыцарь сразу же ее полюбил. И она полюбила его.

– А я говорил, – вздохнул Флориан.

– Сказка без любви невозможна, – довольно произнесла София.

– Да они даже не поговорили, мам. Вдруг у него трое детей, а она – сифилитичка?

– Ты слишком умный, – хихикнула София. – Нет у нее сифилиса.

Он недовольно почесал лоб. И София, смеясь, совсем как девочка, обхватила прохладными ладонями его круглое лицо и крепко поцеловала в макушку.

– Ну мам!

Флориан смотрел на нее, чуть склонив голову. Лазоревый взор его не по годам зрелый, хмурый. София могла лишь боязливо вглядываться в лицо сына, различая в нем черты отца. Винклеры считались писаными красавцами. София тоже сперва купилась на чеканный профиль барина и только спустя время влюбилась в его открытое сердце.

Она прижалась губами ко лбу Флориана. Пахло маленьким ребенком. Кислые, крепкие яблоки и горячее, густое молоко.

Она бы за него умерла.

Она бы умерла.

– В один ужасный день принцесса заболела. Она не могла ни есть, ни пить, мрачные мысли захватили ее. Смерть, видя страдания Флориана, сказала ему, что спасти принцессу можно, разбив ей сердце.

– Это чем таким она болела? – нахмурился Флориан-мальчик.

– А не слишком ли много вопросов к сказке? – передразнивая сына, София сложила руки на груди.

– Извини, – шумно выдохнул он.

София притянула его к себе, и, прижав кучерявую голову к своему плечу, продолжила:

– Но у рыцаря было храброе, честное сердце. Он не мог поступить жестоко с той, которую любил. Решив, что знаний, полученных от Смерти, достаточно, рыцарь рассказал все принцессе. Он поведал ей, что тайна исцеления находится внутри сердца... В детстве я всегда представляла сердце как сосуд из стекла, на дне которого лежит что-то темное. И надо разбить сосуд, чтобы уничтожить тьму. Поэтому ты можешь представить или такой сосуд, или настоящее сердце. Ты же знаешь, как оно выглядит?

– Я видел, как кухарка режет свинью.

– Ну-у, – София почесала кончик носа, – ладно. В общем, Смерти все это, конечно, не понравилось. Разозлилась она, схватила рыцаря и потащила его далеко-далеко в горы. Там была темная пещера, где горели сотни и сотни свечей. Одни были высокие, а другие уже догорали. Смерть сказала: «У нас был договор, а ты его, рыцарь, нарушил. Не стану я терпеть такое. Эти свечи – людские жизни. Вот – твоя». И указала она на такой маленький огарок, что сердце у рыцаря сжалось. Он вдруг заплакал, потому что перед Смертью мы все слабы и трусливы. А еще рыцарь очень сильно любил принцессу и не хотел оставлять ее. Смерть хорошо относилась к Флориану, но правила всегда были для нее дороже всего. Огарок, потрескивая, догорел, и рыцарь упал замертво.

* * *

Стояла глубокая ночь, в кабинете царил легкий полумрак. Флориан взял блюдце со свечой и, посветив на шкаф, отыскал деревянную шкатулку с облаком на боку. Дурацкий приступ меланхолии. Шкатулка, на которой вырезано имя матери.

Он провел пальцами по буквам. Чувства туманом окутывали его. Открыл замок и вынул катушку с тонким, но крепким алым шнурком. Вернулся к столу. Достал из ящика два письма и, прижав их друг к другу, перевязал крестом.

* * *

– Значит, от Смерти не уйти? – лаконично резюмировал Флориан.

– Бабушка, когда рассказывала эту сказку, говорила именно так. Хотя мне кажется, что тут другое. Все, конечно, равны перед Смертью, и наступит час, когда каждый с ней встретится. Но сказка ведь про судьбу, – уверенно сказала София. – Может, если бы рыцарь не ушел бродить по свету, то не встретил бы Смерть, и все бы было иначе.

Маленький Флориан, еще умея улыбаться свободно и легко, усмехнулся, глядя на абсолютно счастливое лицо матери. Завтра она вытащит из своих бесконечных закромов очередную чудную сказку и расскажет ему лучше, чем смог бы искусный менестрель.

13. Ампир

Маркуса разбудил настойчивый стук. Секунду, скрипя зубами, он смотрел в потолок и думал, стоит ли открывать или негодяй сам сообразит и уберется. Кто-то тарабанил так сильно, что трясся хлипкий замок. Маркус спал, как и всякая прислуга, в комнате на первом этаже, и из-за темно-зеленого плюща, плотно закрывавшего окна, сложно определить время, но он был уверен, что на часах нет и шести. Какой идиот?..

Маркус нахмурился и откинул одеяло.

– Кто там?! – крикнул он.

– Маркус! – визгливо отозвалась Лина. – Пусти. Это срочно!

Вздохнул. Вряд ли день будет хорошим. Открыл дверь, не успел и слова произнести, как Лина, нервно сминая ладони, влетела в комнату. На ней была белая ночная рубашка с трогательной шнуровкой на груди, волосы распущены. Маркус, привыкший к тому, что Лина наряжалась в пышные платьица, удивился.

Она быстро оглядела его скромное жилище и с тяжким вздохом опустилась на край кровати. Маркус только понял, что в одном белье, и, закатив глаза, содрал с кровати одеяло и прикрылся.

– Если ты от скуки пришла... – начал он и тут же осекся: Лина никогда бы просто так не заявилась к нему. Их ненависть друг к другу потрясающе взаимна.

Лина, вскинув голову к серому потолку, жалобно простонала. Маркус невольно напрягся всем телом, словно готовясь к атаке.

– Густав не ночевал дома, – тихо проговорила она и, прижав ладони к лицу, всхлипнула. – Он исчез.

* * *

Надо сказать Кристине.

Маркус опустил ладони в холодную воду и вздрогнул, словно не умывался, а нырял в свои жуткие воспоминания: тонкий лед, глубокий мрак, сильная боль в груди... Он закрыл глаза, позволяя страху на мгновение взять вверх над рассудком, а потом, тряхнув головой, плеснул на лицо немного воды.

Девять утра, четверг.

Маркус вглядывался в утекающую сквозь пальцы воду. Капли, замирая, сверкали в воздухе и падали на деревянное дно бочонка. Он поднял голову и увидел в зеркале сонное лицо: красные от недосыпа глаза, широкие ноздри, россыпь розовых прыщей на щеке.

Надо просто взять себя в руки – прям вот в эти вот, чистые и влажные, – и рассказать все Кристине.

Шатаясь, Маркус отошел от бочонка, несколько раз глубоко вздохнул. Какой же он слабак! Быстро открыл ящик комода и достал два пистолета, запихнул их дрожащими от волнения руками за пояс и, вопреки обычаю, не прикрыл пиджаком.

Дьявол, как верится, прячется в деталях. И Маркус собрался искать именно его.

* * *

Офицеры готовились к грядущей поездке, и в корпусе практически никого не было, только изредка с нижних этажей доносились приказы. Гретхен посмотрела на распахнутую дверь: в лучах рассветного солнца туда-сюда ходили солдаты, перенося утварь и припасы. Она стояла, держа ладонь на деревянных перилах, и не замечала, что мешает проходу.

– Либо помогай, либо отойди, – велел Флориан.

Он спал от силы два часа и потратил всю ночь на последние приготовления, с пяти утра организовывал остальных.

– Так дело не пойдет. – Он кивнул на сложенные у стенки мушкеты. – Выход через несколько часов, и вот никак не поймешь, они готовые уже или нет.

Из угла, сдувая со лба прядь, выглянул потрепанный Герман.

– Конечно, готовые. Я сам проверял!

– Прекрасно, – вздохнул комиссар. – А оставил ты их здесь, потому что оружие никому не нужно? Черт, Яковский, не разочаровывай меня!

Флориан наклонился и легко поднял несколько дребезжащих ящиков, шагнул к двери, но ее уже кто-то успел нечаянно закрыть. Гретхен поспешила пропустить комиссара.

– Что бы я без тебя делал, – флегматично произнес он. – Заботливо открываешь двери, еду приносишь, чтоб не помер с голоду, письма строчишь... Явно для моего увеселения. А дальше что? – Поставил ящики на повозку, отряхнул ладони. – В отличие от Юстина я в секретаре не нуждаюсь. Не трать время зря.

Гретхен медленно моргнула, ощущая крохотный всплеск агрессии, но быстро поддавила его. Раскрыла блокнот.

Раз тебе для вечерних увеселений достаточно моих скромных писем, то это даже смущает.

Флориан пристально посмотрел в блестящие голубые глаза.

– Твое времяпрепровождение тоже не вызывает особых восторгов, – насмешливо заметил он, и на его лице появилась очаровательная улыбка. – Но пока у меня другие заботы.

Она рассеянно кивнула. Пригладила пушистую косу.

Ты знаешь, как создать интригу.

– Не начинай, – Флориан не повысил голоса, но прозвучал строго.

Я хочу, чтобы ты вернулся и мы продолжили наше любезное общение.

Флориан видел насмешку и не позволил себе думать об искренности в ее тупом, как ему все же кажется, кокетстве. Для Гретхен все вокруг – бесконечная, но удивительно приятная игра, где цель достигалась исключительно упрямством. Флориан не понимал, где у этого границы.

Гретхен широко улыбнулась и кивнула ему, завершая разговор, но, когда сделала шаг, чтобы пройти мимо, Флориан резко схватил ее за локоть.

– Что касается твоего письма, то я ни на секунду не забываю, кто твой отец и как яростно ты сюда пробивалась.

Она вздрогнула, глаза удивленно расширились, но ей понадобилось несколько секунд, чтобы вернуть самообладание. Гретхен слабо кивнула, и Флориан разжал пальцы, отпуская ее.

* * *

Густава нигде не было.

Самый влиятельный человек княжества растворился в воздухе. Фокус вполне в его манере. Хотя это обман. Очередное издевательство над наивным людом. Густав был везде. Маркус, пиная ногой плоский камушек, замечал на себе беспокойные взгляды: прошел тщедушный официантик из их бара, окинув взором побитой дворняжки; настороженно пялились жандармы – эти явно в деле, может, Верденберг как-то дал им чуток на лапу.

Маркус протиснулся сквозь толпу зевак, которых без особого энтузиазма отталкивали жандармы, и уставился на тоскливо пустующий асфальт, заляпанный кровью. Внутри все окаменело. Он зажмурился, сглотнул горькую из-за табака слюну. Вокруг с недовольным видом бродили военные, девица в темно-синей форме хмурилась и смотрела на кровавое пятно, раздраженно вскинув дугообразные брови.

– А что тут было? – спросил Маркус простецки, заглядывая ей в светло-карие глаза.

– Труп. – И сразу же отвернулась.

– В смысле? – продолжая изображать непонимание, Маркус упрямо надвигался ближе.

Жандарм тяжело вздохнула и посмотрела на него как на последнего идиота, который лез ей под руку в ненужный момент.

– В прямом! – недовольно вспыхнула она. – Ночью патрульные нашли убитую молодую женщину. А как мы пришли – ничего. И не крутись тут, кретин, следы затопчешь.

Маркус, грозно щелкнув зубами, оскалился. Вредная баба могла, сколько душе угодно, хамить, но стоит надавить на нужные рычаги – залебезит покорнейшим образом.

– Так, может, ошиблись?..

– Все трое? – Она криво усмехнулась. – Три человека видели труп. Вот тут он лежал, как миленький, даже приметы имеются. – Почесала указательным пальцем кончик широкого носа и вздохнула раздраженно. – Молодая женщина, черные волосы, одета как гулящая. Может, таковой и является... Да кто теперь узнает? Меня Азаров вызвал и сказал: «Баба с пробитой головой, иди, Майя, разберись». И что мне теперь ему докладывать? Ой, черт...

Маркус, отойдя в сторону, прислонился к стене и стал незаметно изучать место происшествия. Недалеко отсюда они и распрощались: Густав пошел в бар, а Маркус вернулся домой.

Узкая прямая улочка, мощенная круглым камнем, рядом невзрачный проулок. Смазанная кровь на земле. Маркус часто видел трупы, но этот кровавый след заставил его поежиться. В нем виделось что-то странное, какой-то пазл никак не складывался, и дело не в исчезнувшем трупе. Мало ли, сколько извращенцев: стырили, закопали и забыли. Дело, несомненно, в том, как просто и жестоко совершено убийство. Ни нож, ни револьвер – обычный булыжник. Ночью Густав – Маркус был готов отрубить себе руку – неосторожно убил человека. Это было рискованно, опасно, глупо. И это пугало.

Маркус чуть пригнулся, проходя под натянутыми бельевыми веревками, и быстро свернул. Рынок радушно открылся взору. Несколько лавок, где торговали терпким рубиновым вином, тоже принадлежали шефу. Он, наверное, и забыл. Хотя нет. Густав все всегда помнил и не исчезал.

Лант застонал, чувствуя, как внутри вздымается подступающая истерия.

Перепрыгивая через ступеньки, сошел по лестнице и нырнул в блуждающую толпу. Господа выбирали среди мятых фруктов крепкие ароматные сокровища. Женщины смотрели, как старухи вскидывают руки с цветными нитями бус, хвастливо убеждая, что их камни самые настоящие. Хозяйки, прищурившись, уточняли свежесть, цену и вес подозрительно зеленоватого картофеля. Хмурые, как серая каменистая изнанка улицы, бездомные, протянув мясисто-красные ладони, бродили меж рядов.

Маркус взял с первого же прилавка вытянутый, похожий на бутон тюльпана, помидор и бросил монету продавцу.

– Попробуйте розовый, он вкуснее!

Небрежно дернул плечом. Розовый. Посмотрел на рыхлый надкусанный томат, из которого тек густой кислый сок – серый. Он знал, конечно, знал, что помидор должен быть красным, как вино, как кровь, но красный цвет оставался темно-серым, а розовый слился с другими бледными оттенками. Лишь иногда Маркус улавливал мягкие блики, словно взболтали в стакане кисточку с краской и воду выплеснули на мир. Густав считал это интересной, даже трогательной деталью. Шеф мог все превратить в бесконечный спектакль, абсурдный, но прекрасный, а теперь он просто исчез, оставив после себя одни лишь вопросы.

Облизав влажные от сока пальцы, Маркус поднял голову и замер. Привычный монохром преломился, исказившись, как выгнутое зеркало, рынок вдруг стал совсем однотонным, неважным. По рядам стремительно шла девчонка, сияющая таким ярким оранжевым цветом, что Маркус испуганно задержал дыхание, позорно застыв с открытым ртом.

* * *

Гретхен не знала места радостней и живее рынка, его длинных бесконечных рядов, пахнущих специями и овощами: мягкие пунцовые помидоры, крепкие зеленые огурцы, хрустящие на зубах слои капусты. Рыхлый творог, который в руках торговца выглядел как букет белых гипсофилов; нежный сыр, сползающий с острого ножа фермера; молоко, льющееся густой волной из одного кувшина в другой. Старуха резала капусту и сбрасывала в дубовые бочки, на ходу засаливая, улыбалась тепло и ласково, словно каждый вокруг был ее семьей. Привычные места, в которых Гретхен чувствовала себя как рыба в воде. Кто-то, знающий ее, заботливо интересовался, когда же она вернется, и Гретхен, чувствуя, как печет железный ключ от ее спальни в замке сыска, качала головой: она честно надеялась, что нескоро.

Мужик в тулупе перебирал коричневые засушенные грибы, улыбался щербато, а рядом с ним худая и морщинистая старушка плела ребристые корзинки и уговаривала девушку купить лукошко. Ну как же не надо, милая, ты же погляди какое! Люди выживали, выбиваясь из грязи, и были готовы продать все, что могли найти или сделать. Это было чудо, и Гретхен свою сознательную жизнь провела здесь. Только вдыхая сладковато-гнилостный аромат старого рынка, она чувствовала себя по-настоящему живой.

Свернув на другой ряд, Гретхен ощутила непривычный холодок, словно судьба, склонившись, дунула на прядку рыжих волос. Она увидела в шаге от себя белобрысого парня, глаза у которого были с красными лопнувшими сосудами, усталые и сонные. И смотрел он не на нее, а куда-то вдаль, сквозь нее, будто видел то, чего ей в принципе было не дано. Гретхен растерянно сделала шаг назад, чуть не врезавшись спиной в гору поддонов, качнула головой, словно отгоняя от себя марево. Парень потянулся к ней рукой.

– Я от его сиятельства барона Верденберга. Мы можем поговорить?

Гретхен искренне не понимала, что происходит. Дышать стало тяжело, словно в грудь вонзились стрелы. Ахнула и, развернувшись, побежала прочь. Нужно исчезнуть. Этого же не могло случиться. Мир трещал по швам, и Гретхен осознавала, что не готова. Не было ведь ничего безопаснее рынка – места, где ее воспитала Васса, места, где она узнала, что такое семья...

И вдруг как ошпарило кипятком: Гретхен ясно поняла, что нет в ее никчемной жизни места по-настоящему безопасного, потому что, куда бы она ни шла, всюду неторопливой поступью за ней гналось чудовище.

* * *

Маркус различал преимущественно оттенки серого – пепел, тонкая рябь над миром, мерзлая почва, камень (тот, что под ногами; тот, из которого строили дома; тот, который он, как мальчишка, пинал полчаса назад; тот, которым проломили череп Клары Аспин), но иногда его взор ловил непривычно яркие цвета, и Маркус пугался их великолепию. Тогда, в день встречи в ресторане, Кристина, обращавшаяся с ним как с ничтожным псом, показалась ему окруженной восхитительным желтым цветом. Густав же всегда искрился алым: плавленая медь, темные розы, вино в мутных бутылках. Кровь.

На рынке, пробираясь через узкие ряды, Маркус видел впереди яркий оранжевый цвет – огонь на кончике спички. Зарево.

Это была она – девчонка, которую он видел в окне замка сыска. Она!

– Стой же! Я просто хочу поговорить!

* * *

Впереди образовался затор, пришлось сбавить темп. Пытаясь протиснуться мимо толпы, Гретхен оглянулась: белобрысая макушка все еще виднелась. Она вздохнула и выскользнула из плотного окружения, сделала шаг, и тут же кто-то ухватил ее за шкирку, как кошку, потащил назад. Гретхен недовольно развернулась, и прямо перед ней, взбивая грязь, промчались одна за другой дюжина лошадей. Смотря вслед резво скачущим всадникам, Гретхен боязливо дернулась: если бы не незнакомец...

Когда хвост последней кобылы скрылся из виду, она побежала через дорожку и юркнула в переулок. Заметила хлипкую лесенку, которая вела на крышу – край ее висел в метре от земли. Чуть подтянувшись – ладони сразу же стали пунцовыми, – Гретхен с трудом поднялась. Кое-где лесенка проржавела и на последней ступеньке так заскрипела, что Гретхен сунула ногу мимо и повисла. Глянула вниз на влажный камень и обмерла: метров пять – высоко, будет больно.

Вздохнув, мрачно посмотрела на рыхлую каменную стену перед собой. Та лестница, по которой она однажды сбежала из борделя, была куда уж больше.

Не привыкшая к таким приключениям, Гретхен едва не застонала, когда обнаружила, что крыша с другого края покатая, а лестницы уже нет. Лезть назад глупо. Но глупее думать, что белобрысый мог так легко отстать.

* * *

Где она?

Маркус энергично повертел головой, силясь разглядеть оранжевый свет. Хотел развернуть ее лицо к себе и пристально посмотреть, чтобы убедиться в существовании этого стойкого оранжевого сияния, знакомой до озноба энергии, от которой мышцы сводило.

Люди бродили туда-сюда, как назло едва в него не врезаясь, стих топот лошадей. Толпа вначале изрядно поредела, а затем превратилась в нескольких одиночек, что, как унылые призраки, бесцельно шатались вокруг.

Маркус неспешно вышел на дорогу и оценивающе поглядел вслед лошадям. Девчонка, конечно, быстрая, но не успела бы до них. Он спокойно вынул из кармана сигареты и повернулся к проулку. Маркус с картографической точностью знал дворы и петляющие улицы, в которых можно затеряться. Укромные места в центре ему особенно хорошо известны: здесь нередко пряталась всякая дрянь вроде карманников, которых приходилось порой отлавливать, чтобы использовать как информаторов.

За домом простиралась дорога. Во дворах среди еще лысых кустов и развешенного белья скрыться можно, но Маркус, почесав щеку, двинулся в обход домов. Дорога вела к окраине города.

* * *

Стоя на крыше, Гретхен взволнованно кусала губы. Из всех дурацких планов она, как всегда, выбрала самый дурацкий! Неуверенно передвигая ногами, медленно прошлась по узкой прямой доске и оказалась на краю крыши. Гладкий, как снежная горка, спуск не вызвал у Гретхен ребяческого восторга. Она зажмурилась и с силой оттолкнулась. Затрещала ткань брюк, и, не сумев остановиться, Гретхен рухнула, раздирая о шершавую поверхность крыши ногу в кровь.

Лежать на спине в грязи, пролетев несколько метров, было не самым лучшим занятием, но сильные эмоции мешали быстро прийти в себя. Гретхен осторожно встала и, еще даже не распрямив спину, услышала насмешливый голос:

– Могла бы сразу сказать, куда бежишь, чтобы я не торопился.

Белобрысый шел к ней, сунув руки в карманы. В его взгляде читалось что-то игривое, как у мальчишки, что собирался поджечь чужой дом просто ради интереса. Тяжело дыша, Гретхен в ужасе попятилась. Сзади звонко гремело – шумели запряженные лошади.

Белобрысый сделал шаг, рубашка в такт движению чуть приподнялась, и Гретхен, сглотнув, увидела два пистолета.

– Мое имя Маркус, я служу барону Вердербергу, и мне важно поговорить с тобой, слышишь?

Гретхен и смерти не страшилась так сильно, как человека, на которого работал этот парень. Она почувтсвовала слезы на глазах и в ужасе тряхнула головой. Лучше умереть, чем разрешить отцу приблизиться к ее жизни. Это вечная неторопливая игра: она двигалась к нему, не позволяя ему сделать шаг навстречу.

За спиной гарцевали кони, солдаты обсуждали последние распоряжения. Смерть готовилась идти в поход, и Гретхен, оскалившись, вдруг решила принять в нем спонтанное участие.

Беззаботно сплюнув под ноги, Маркус двинулся на Гретхен. В этот момент солнце плавно осветило ее встревоженное лицо, и он смог воочию убедиться, что от Гретхен действительно шел мягкий оранжевый свет.

Она, уловив его заминку, развернулась и побежала назад, к солдатам, лошадям, повозкам, вмиг теряясь среди них. Прекрасно знала, что Маркус упрямо следует за ней, как ищейка, готовая порадовать своего хозяина, и запрыгнула в пустую повозку.

Сиденье легко открылось, как крышка сундука, и там, среди пары тряпок и соломы, Гретхен спряталась, искренне надеясь, что скоро все закончится и можно будет уйти. Раздались мужские голоса, на сиденье погрузили тяжелые ящики, захлопывая его. Гретхен бесшумно ахнула, осознав свое положение.

– Ну ребят, бог в помощь, – вздохнул солдат и уселся поудобней.

Щелкнул кнут, лошадь, чуть помявшись, неторопливо двинулась за строем.

– Вы как хотите, а я, как вернусь, тут же сопьюсь, – хохотнул напарник, и в ответ ему раздались одобрительные смешки.

– Так ты быстрее помрешь!

– Зато приятнее будет. Уверен даже, в честь нового оружия нам графы банкет по-хорошему закатят!

Снова тревожно-тихий смех, будто из последних сил. Гретхен поглядела на узенькую линию света. Повозка, покачиваясь на мостовой, торопливо везла ее на юг, дальше и дальше от безопасности, неготовую и испуганную. Гретхен закрыла глаза, чувствуя сильное биение сердца.

Она в панике попыталась вспомнить все, что слышала на собрании, но – дура, дура! – почти не слушала, записывала, как бездумная печатная машинка.

Гретхен простонала и ударила кулаком по крышке, но повозку шатало, дорога шла ухабистая. Бесполезно. Абсолютно все бесполезно.

14. Утопия

Небо цвета драгоценного ларимара, нежное и прекрасное, сохранило в себе легкое сияние полуденного солнца и жемчужно-серые пушистые облака. Иногда откуда-то снизу, словно с края земли, поднимались черные горластые птицы и, расправив могучие крылья, летели на запад, свободные и сильные. В воздухе пахло первоцветами, истосковавшейся по солнцу травой и терпкой хвоей – до леса, густого и изумрудно-зеленого, осталось несколько километров. Весна открывала себя солдатам со скромностью юной девы: смущалась, приподнимая фату из остатка еще тающего кое-где в тени деревьев снега и довольно прохладного ветра. Мир едва возвращал себе привычное очарование и был до сих пор взволнован долгими зимними холодами.

В утомительной дорожной качке Гретхен, к своему стыду, находила источник мучительной скуки. Она лежала в неудобной тесноте, прижав колени к животу, и видела только узкую полосу света. Изредка доносилась солдатская речь. В целом операция на первых порах казалась удивительно тоскливой, и из-за размеренной качки к волнению пред неизвестным добавилась сонливость. Да простят ее все солдаты и комиссар, которому такое вряд ли пришлось бы по вкусу, но Гретхен, словно чувствуя себя в колыбели, впадала в вязкую дремоту. На краю реальности ее удерживало лишь паническое осознание ситуации: она на операции сыска.

Улавливая скудные крохи незнакомого мира, Гретхен испытывала глубокий восторг и одновременно с этим ужас. Она старалась не думать о том, где находится. Нога, расцарапанная о шершавую крышу, ужасно болела и кровила. Но окружающий мир все же приводил в оцепенение. Закрыв глаза, Гретхен заставила себя дышать ровнее, слушать голос птиц и треск веток.

Когда наступил покой, повозка взлетела в воздух и перевернулась мельничьим колесом.

* * *

Сержант Филиппов, сведя кустистые брови, глядел по сторонам. Он был не самым отважным человеком, но благодаря крепким нервам и навыку быстро зашивать раны оказался просто необходим во время вылазок. Раненых и сломанных давали ему в руки, словно приносили рваные детские игрушки. Иногда случалось чудо, и они доживали до лазарета Штерна, но чаще не было ни времени, ни покоя, и Филиппов совершал то, чему за время службы научился лучше всего: проводил шершавой ладонью по лицу, закрывая глаза мертвецу.

Повозкой управлял невысокий парень – Лука: звонкий девичий смех, золотистые волосы, собранные в хвост, щербатая улыбка ребенка, шрам, перечеркнувший лицо от глаза да уголка рта. Лука был ранен в старом, своем первом бою и тогда, вернувшись, от ужаса некоторое время не мог нормально есть: ложкой никак не попадал в рот. Но справился, наловчился, снова ел, спал, смеялся. Шестнадцать лет. Ребенок, у которого ни черта, кроме шрама.

Лука, закусив спичку, натягивал тугие поводья.

Третий час вылазки. Ровное поле. Если забыться, то можно насладиться дорогой. Как качается на ветру высокая осока, как дрожат белые головки ландышей, как поднимается в воздух коричневая сухая земля, встревоженная прошедшими людьми.

– Эх, зачем только меня взяли? До Мидольска ведь рукой подать, – гаркнул Филиппов и посмотрел на скачущего рядом солдата. – Угощу тебя хорошей выпивкой, если мне не придется сегодня работать.

– На юге опасно, – процедил сквозь зубы Архип.

Он ненавидел свою роль в этом дерьме. Люто ненавидел. Когда-то давно, три чужие жизни назад, Архип ехал впереди, близ командования, но однажды ошибся, струсил и сбежал, бросив своих людей. Юстин ни слова не сказал, даже не посмотрел. Отправил сюда, стеречь раненых – издевательская ссылка. Заперт в истории, где все зациклены на спасении, но не спасается никто.

Откуда-то снизу донесся бас Филиппова:

– А я всегда говорил: надо чертов юг закрывать.

– Вот что ты это на собрании не предложишь?

– Иди к черту, идиот, – фыркнул Филиппов.

– Слышала бы вас сейчас Агнет, – вздохнул Лука.

– Мне что, испугаться? – возмутился Архип.

– Просто согласись, что графинюшка весьма... – Филиппов подмигнул и покрутил пальцем у виска. – А это пугает, да?

– Ерунда. У меня нет желания обсуждать другого офицера.

– Да помолчите оба! – Лука выплюнул спичку и чуть привстал. – Слышите?

Мужчины переглянулись.

– Что? – тихо спросил Филиппов.

– Скрежет.

Архип кивнул. Обернулся, бросая взгляд на изумрудно-зеленый лес. Грозно сжав челюсть, достал мушкет.

– Разворачивай повозку и езжай быстрее. На девять часов отсюда будет Филат.

– Э, – скривился Филиппов, – ты, конечно, молодец. Решил в мамку поиграть, верно? Сейчас ускоримся и все свалим, делов-то.

Послышался оглушительный птичий крик.

– Сука, – зашипел Архип. – Валите уже, я прикрою!

– Самоубийство твои ошибки не исправит.

– Что ты знаешь?!

Они посмотрели друг на друга. Два года в одной точке строя.

– Ничего. Прости.

Лука встал, чтобы было удобнее управлять лошадьми и, тяжело дыша, погнал их. Теперь красота природы растворилась, оставив лишь мускулистые ноги жеребцов и черные хвосты. Дальше, дальше. Птицы кричали прямо в ушах. Лука не видел ничего вокруг, сосредоточенный на скорости.

В воздухе сильно запахло мокрой землей.

* * *

Повозка треснула как яичная скорлупа и развалилась на груду досок. Убитые сильным ударом лошади лежали рядом: две темные фигуры с переломанными ногами и невозможно вывернутыми шеями.

Гретхен, чуть приподнявшись, посмотрела на них и в ужасе сглотнула горькую слюну. Темно-красная кровь вуалью закрывала ей глаза. Мир содрогался, а Гретхен, не сводя взгляда с мертвых лошадей, только медленно качала окровавленной головой.

Филиппов раскрыл глаза. Он лежал на земле. Вроде бы целый. Даже живой. Послышался звук выстрела, и сержант, судорожно вздохнув, резко вскочил на ноги. Чуть кружилась голова. Он опустил руку на мушкет.

На опушке в метре от земли застыл Венец. Филиппов был одним из немногих, кто видел его прежде, но каждый раз это таинственное существо пугало его до дрожи. Два огромных круга, сцепленных друг с другом, медленно вращались, издавая невыносимый скрежет. Солнце ярко бликовало на гладкой поверхности.

Филиппов стремительно двинулся вперед, на ходу соображая, что делать, но остановился, будто врезавшись в невидимую стенку. Сдуру ему почудилось, что разбитая повозка горит, а потом он понял: это всего лишь рыжие волосы.

– Кто ты? – крикнул он.

Гретхен перевела на него взгляд, отвлекаясь от лошадей: крепкий мужчина, каштановые волосы в пыли, на щеке кровь. Посмотрела и качнула головой.

– А, – кивнул, – ты ж секретарь командующего.

Но что ты тут... – Он рассеянно почесал затылок. – Ладно, это потом. Сейчас просто будь здесь, поняла?

Она кивнула, и Филиппов невольно поразился ее взгляду – совершенно прозрачное стекло.

* * *

Лука чувствовал острую боль в руке. Когда Венец появился, словно из воздуха, Лука не смог вовремя затормозить. Острый хлыст Венца пробил повозку, как гвоздь стену. Лука ударился плечом. Но это мелочи. Он, игнорируя боль, широко улыбнулся – почти оскал. Ему редко приходилось сражаться. Он боялся, но очень хотел. Побежал по полю, истерично смеясь, готовый биться до конца и дальше. Молодая трава ложилась под его сапогами. Лука увидел, как Архип заряжает мушкет.

Венец прекрасен. Лука смотрел на него, как на алтарь в храме. Идеальные два круга. Ни один мастер не смог бы создать такое. Даже бог. Гладкость шелка, твердость алмаза.

Иногда Венец словно слоился, как лук, и от него отделялась тонкая часть, похожая на длинный щупалец. Агнет назвала ее хлыстом. Он бил всегда неожиданно, быстро, смертоносно. Определить момент удара практически невозможно. Только Флориан Винклер, обученный своим дедом, известным бретером, мог заметить в абсолютной неподвижности какие-то сигналы.

Мгновение. Лука успел только поднять мушкет – как же болело плечо! Слишком долго смотрел в пустоту между кругами, точно за ними была пресловутая бездна, и никак не мог шелохнуться.

– Я не могу... помогите...

Губы еле двигались. Гибкий хлыст змеей полз к нему по короткой траве, а затем щиколотку что-то обхватило и вздернуло тело высь. Лука видел наконец красивое голубое небо и бесконечное поле, до края которого ему не добраться. Во рту стало солоно от крови. Он больше ничего не видел, кроме сверкающего Венца. Хлыст обвивал его тело. Трещали, как ветки, кости.

* * *

Смачными шлепками на землю упали человеческие внутренности. Гретхен, широко распахнув глаза, смотрела в траву, на которой гибкой змеей возлежал кишечник. Она зажала рот ладонью и в панике отшатнулась в сторону. Доски тонко заскрипели. Гретхен усилием воли смогла встать в полный рост и сойти со своего прежнего места. От резкого движения рана на голове закровила сильнее.

Филиппова трясло. Лука был его хорошим другом, а теперь все, что от него осталось, – кровавая масса. И сержант знал, что ему не следует страдать, потому что времени нет. Это же Теневой сыск, это же... Господи! Горло сковало беззвучное рыдание. Он сделал пару коротких вдохов и посмотрел на Гретхен.

– Я беру на себя... – пауза, язык заплетался, – ...эту ситуацию. Оставайся здесь. – Сделал пару шагов и бросил через плечо: – У меня в повозке впервые был кто-то целый.

Гретхен, прижимая ладонь к ране на лбу, кивнула. Она будет сидеть и ждать, сколько нужно, выхода у нее все равно нет.

Архип опустился на одно колено и прицелился. Стрелять по крупному объекту просто. Выстрел всегда попадал в корпус Венца и не оставлял после себя ничего, даже царапины. Но Агнет вместе с Архипом (тут он, честно говоря, собой гордился) придумали, что можно стрелять в хлыст. Точнее, в то место, откуда он отделяется, потому что этот участок становится тоньше, а значит, уязвимее.

Лучше всех обычно попадала Катерина – ее еще отец стрелять учил с малых лет. Неплохо справлялся и Герман, в семье которого охота всегда была любимым занятием. Архип же меткостью похвастаться не мог. Но выбора не было.

Он прищурил левый глаз и выстрелил. Пуля пролетела в паре сантиметров от нужного места.

– Дерьмо!

Надо сменить позицию.

Архип кувыркнулся и пополз по земле, помогая себе локтями. В ушах стоял скрежет, точно граблями водили по булыжнику. Звук становился все сильнее и сильнее, и в какой-то момент Архип понял, что уже не соображает, где находится. Он замер. Повертел головой. Все смешалось. Поле словно переворачивалось под ним, улетая вверх, а лес заваливался на бок. Архип облизнул губы и услышал тонкий свист рядом – словно комар пролетел.

Острие хлыста вонзилось ему в грудь. Секунда боли – он даже не понял. Опустил взгляд, замечая, как красиво кровь распускалась на впалой грудной клетке. Архип почувствовал, как по ноге потекло что-то горячее, и рухнул на колени.

Филиппов, красный и потный, трясся от ужаса, но бежал, высоко вскидывая ноги. Опустил в паре метров от нее другого солдата. Поднял взгляд – Гретхен покачала головой. Что она сделает? Филиппов вытер со лба капли пота и развернулся лицом к Венцу.

– У него сильная кровопотеря, – деловым тоном сообщил он. – Я должен задержать этого монстра... Черт. Позаботься о моем друге.

Можно ли вернуться и хоть что-то изменить? Гретхен, чувствуя тяжесть страха, желала только одного: отмотать стрелки и остановиться, не делать что-то из той череды безумств, что привела ее сюда.

Она не солдат и в этот момент могла лишь испуганно смотреть на Венца. От ужаса руки трясло, как при старческом треморе. Что делать ей, торговке травами, когда несчастные солдаты рядом сражались со смертью, а она так слаба, что может только плакать?

Гретхен тряхнула головой, приказывая себе собраться. Хотела того или нет, она сейчас здесь, и пути обратно пока не было. Она задержала дыхание. Под ладонями жесткая трава. Земля, еще помнящая мороз, неохотно отзывалась, и Гретхен, закрыв глаза, сосредоточилась. Легкий, но довольно холодный ветер. Вздрагивали пряди рыжих волос.

Пахло кровью – солоно, горячим потом, сталью, рыхлой землей. Пахло жизнью. И смертью. Гретхен чувствовала запах собственной крови.

Игнорируя слезы, она на четвереньках подползла к раненому солдату. Он рычал и, не соображая, пытался то ли повернуться, то ли двинуть плечом. Гретхен почти ласково коснулась его щеки и ощутила сильный жар. Она зачерпнула в ладонь немного холодной земли и опустила руку ему на лицо – иного способа охладить у нее не было. Архип протяжно застонал. Нельзя было ничего поделать. Несчастный умирал.

Гретхен дрожащими руками раздвинула рубашку на его груди и увидела огромные фиолетовые кровоподтеки. Разрыв органов. Сломанные ребра. Грудь почти не двигалась. Гретхен не смогла бы его спасти даже внутри своей лавки, и сейчас она не думала об этом. Все ее мысли были поглощены избавлением от мук – Васса всегда говорила, что порой истинное спасение в окончании. Гретхен провела рукой по животу солдата, настойчиво выжидая реакции. Архип вздрогнул. Кожа была прохладной и твердой. Дыхание слабым. Гретхен опустила голову, и ее волосы упали на лицо солдата. Пару секунд сидела, смотря в полузакрытые глаза, и потом взяла его за уцелевшую руку, крепко сжав пальцы. Умри. С тебя достаточно.

– Умер?

Она не ответила. Он сам все понял.

– Меня зовут Захар Филиппов. Если выживешь, – спокойно начал он, и Гретхен печально усмехнулась, потому что не верила, – то передай моей жене, что я ее люблю. И что мне жаль. – Он вскинул голову, в глазах сверкнули слезы. – Я очень ее люблю. Так и передай.

Гретхен знала, что погибнет здесь, но не смела отказать.

* * *

Она подняла руку и потерла рану, размазывая по всему лицу липкую кровь. Венец был рядом, и небо отражалось в нем, как в воде. Время словно остановилось, потому что Гретхен вдруг поняла: не смерть страшит ее, а то, что многие ее задумки так и останутся пустыми планами.

Тело тряслось, во рту пересохло. Гретхен упрямо наклонила голову вперед. Венец ее лишь убьет. И как же это просто – умереть! Как много погибло до нее, и сколько будет после – миллионы. И ведь Гретхен уже несколько раз могла умереть, правда, никогда до самой смерти не доходило. Вечно что-то мешало.

Она вдруг увидела маленькую рыжую девочку в старой таверне, которую, встав в круг, жестоко избивают люди, и человека, что тогда спас ее... А потом Гретхен подумала про разных людей, которых знала и которых, быть может, любила. И в конце их лица растворились в ее памяти, потому что Гретхен, содрогнувшись, зарыдала.

Какими бы ни были ее мысли в эти секунды, она была напугана. Маленькая девочка, готовая сдохнуть, потому что ее жизнь отвратительна. Но дело в другом: Гретхен не хотела умирать – она просто не хотела жить вот так.

Она громко выла и плакала, и птицы, сорвавшись с веток, испуганно улетели прочь. Рыдала, содрогаясь всем телом, чувствуя дикую головную боль и такое жуткое сердцебиение, что казалось, грудь сейчас расколется на части.

Хлыст, сверкнув, легонько оттолкнул Гретхен. Страх резко сменился ужасной болью: Гретхен насадилась бедром на острую деревяшку, торчащую штырем. Левую ногу разорвало почти образцово: острие пронзило мышцы и вышло с другой стороны. Кожа сползла, открывая теплое живое мясо. Булькала, стекая, кровь. Гретхен задыхалась и стонала, содрогаясь всем телом. В последний раз найдя силы, раскрыла глаза и посмотрела на хвойные треуголки елей. Испытала благое смирение, потому что в теле не осталось ничего, кроме нестерпимой боли, которой самое время закончиться, а мысли, как и бывало часто в минуты опасности, устремились в одну точку.

...Облаченная в темно-зеленое, как хвоя, платье, расшитое серебряными нитями, Кристина Верденберг чинно размешивала чай с молоком в чашке из тонкого фарфора, когда звенящий голос будто бы подул ей в самое ухо, вызывая мурашки, и отчаянно воскликнул:

«Мама!»

Кристина, судорожно замерев, в ужасе закричала и затрясла головой, словно зов был из далекого, только ей знакомого мира – знакомого с тех самых пор, как в этом доме она двадцать лет назад родила своего драгоценного ребенка...

* * *

Филиппов бежал по полю, до крови закусив нижнюю губу. Тело отрицало боль, ведомое лишь одним желанием: убей! убей!

Он прекрасно понимал свое плачевное состояние – часто наблюдал такое у других. Может, он и не добежит. Полный косопоперечный перелом с седьмого по девятое ребро слева. Разрыв межреберных мышц между седьмым и восьмым. Кровоизлияние в жировую клетчатку правой... Он мертв. Курица несется без головы. Филиппов подбежал к Венцу и выстрелил в упор. Упал. Что-то булькнуло и сломалось у него внутри.

Он рухнул на колени и выстрелил в то крошечное местечко, где Венец казался тоньше. На миг скрежет прекратился. Филиппов глубоко вздохнул. Хлыст с диким воплем взлетел вверх, изогнулся, словно в агонии, и ударился о землю. Венец стал сужаться, а затем исчез, оставив после себя рябь в воздухе.

* * *

Гретхен оторвала край рубашки. Надо остановить кровь. Завязать жгут. Она не видела, что делает, – слезы застилали глаза. Кровь лилась так быстро, что сердце начало стучать в разы сильнее. Гретхен упрямо закусила губы. Надо успокоиться. Нога стремительно немела. Сглотнув, Гретхен подставила ладони под рану.

Филиппов больше не стонал. Теперь ни скрежета, ни птиц. Только легкий ветер и хриплое дыхание. Гретхен хотела позвать сержанта, но не могла. Никогда, конечно, не могла, чего уж врать. Но лишь сейчас она испытала мучительное отвращение к своему изъяну. Ни позвать, ни поговорить, ни успокоить. Она бесшумно рассмеялась, и грудь обхватила ужасная боль. К черту ее.

Гретхен приподнялась, невольно обнимая себя за плечи, и попыталась сдвинуться с места. Обрубок доски, торчавший из ее бедра, вызывал острую боль. Перетерпеть. Несколько сломанных ребер, поврежденная нога, рана на голове – перетерпеть. Она не могла позволить Филиппову умирать в одиночестве, но и добраться до него тоже не могла.

Гретхен истошно засмеялась.

Именно такой ее и нашел Флориан.

* * *

Город, окутанный покрывалом тумана, вырос, словно из-под земли. Высокие трубы фабрики выпускали клубы черного дыма. Здания с выцветшими фасадами казались декорациями, словно если обойти их, то увидишь совсем другой город. Или пустоту, в которой не осталось ничего, кроме заводов. Юстин Ренн поглядел в реку, что прежде была ярко-зеленой, а теперь стала грязной и маслянистой. Водная гладь напоминала разлитую ртуть.

– Наш полевой медотряд куда-то пропал, – задумался Тихон, когда они только подъезжали.

Он говорил негромко, но Юстин, услышав его, обернулся.

– Там повозка для раненых и провизия. Надо убедиться, что все в порядке.

Сильные ноги лошади взбивали землю, как молоты. Юстин упрямо глядел вперед, на мрачное свинцовое небо города.

– Я поеду, – без удовольствия вызвался Флориан и, поймав внимательный взгляд Юстина, спокойно пояснил: – Мой уход сейчас ничего не изменит. Езжайте дальше.

– Хорошо. Будь осторожен.

– Нет причин волноваться.

Флориан развернул коня. Серебристые, словно припорошенные инеем, брови Юстина сошлись на переносице.

– Ну чего? – бросил через плечо Флориан.

– Если там правда что-то случилось и ты не сможешь догнать строй, то действуй по своему усмотрению.

Секунду Флориан, не моргая, пристально смотрел на друга.

– Терпеть не могу, когда ты так говоришь.

* * *

Флориан увидел в траве труп. Придержал коня, пытаясь рассмотреть тело – невысокое, в тонкой белой рубахе, которая стала багряной. Ветер трепал воротник и раскрывал взору костлявую грудную клетку и деревянную иконку. Комиссар тяжело втянул в себя холодный воздух и спрыгнул с коня. Это был прекрасный солдат. Флориан ладонью закрыл ему глаза и вернулся в седло. Проехал немного.

Вначале даже не увидел – учуял. Стойкий запах погибели. Приторная сладость. Узнав запах смерти один раз, уже не забываешь. Флориан поджал губы и мрачно поглядел вперед. Конь, чувствуя напряжение всадника, сбавил темп. Копыто наступило на что-то мягкое, хлюпающее. Флориан посмотрел вниз, брезгливо дергая уголком рта. Бордовая, словно лаковая, печень, раздавленные тугие почки. Человечьи потроха.

Флориан увидел остатки разрушенной повозки. Он, сам того не желая, вспоминал людей, что должны были быть здесь. Славные ребята. Медленно моргнул, отрекаясь от ненужных мыслей. Не время и не место. Чуть поднялся в седле, расправив плечи, и наконец увидел. Господи, увидел!

В жизни он сильно удивлялся всего несколько раз. И это чувство длилось мгновение, уступая место более привычному – гневу.

– Что ты тут делаешь?! – прорычал Флориан, приближаясь к Гретхен.

Она сидела на досках и смотрела остекленевшим взглядом куда-то в бесконечную даль. Одежда изодрана, рубашка сползла, оголив плечо и часть груди. Лицо измазано в темно-рубиновой крови. Почти блаженное выражение смирения, так не идущее ей.

Флориан, не остановив коня, спрыгнул.

– За проникновение на операцию Теневого сыска я имею полное право застрелить тебя прямо здесь. Как думаешь, пуля внушит тебе, что не стоит лезть куда не следует?

Она дернулась и, качнув головой, посмотрела на него. Голубые глаза широко раскрылись. Гретхен увидела его и поняла, что Флориан – возможно – настоящий. С трудом подняла руку, потянулась к нему, но не смогла достать. Впрочем, как и всегда.

– Не смотри так на меня. Твою ж мать, что в твоей бестолковой голове происходит?!

Он шагнул, и доски жалобно заскрипели под его весом. Гретхен, не просто бледная, а серая от страха и боли, бессильно посмотрела на него мокрыми глазами.

– Ты нужна Юстину, поэтому придется тащить тебя. Снова проблемы от твоей персоны.

Флориан со вздохом наклонился и осторожно приподнял ее, стараясь не потревожить раны. Кровь противно булькала и медленно капала на доски. Гретхен дрожала так сильно, что тело словно вибрировало, и Флориан с трудом удерживал ее. Посмотрев в ее лицо, увидел большой и глубокий страх. Сжав зубы, пошел быстрее. Гретхен умирала. И если он не позаботится о ее ранах, то она умрет.

* * *

Голова не болела. Ничто уже не болело. Гретхен просто чувствовала себя погруженной в ледяное вязкое болото. Не было ни боли, ни головы, ни ноги. Флориана тоже, разумеется, не было. Он бы убил ее, если бы увидел здесь. И когда комиссар осторожно поднял ее на руки, Гретхен вздрогнула и попыталась отмахнуться. Ногу обожгло пламя.

– Успокойся, – потребовал Флориан, стараясь не трясти ей голову. – Довольно, Гретхен.

Он нахмурился и, крепко удерживая Гретхен, забрался на коня.

Флориана здесь не было. Он был где-то далеко и никак не думал о ней. Руки его вовсе не испачканы ее кровью. Нет. Гретхен смотрела, как облака плывут по небу, как мир очень быстро проносится мимо. Она куда-то ехала, и крепкие руки удерживали ее, не давая пошевелиться.

«Я умру», – подумала Гретхен.

И засмеялась.

15. Футуризм

Она умирала. Умирала. Умирала.

Они неслись, ломая ветви, по пыльной каменистой тропе, что виляла меж деревьев, одной рукой Флориан держал поводья, другой – ее раненую голову. Пальцы путались в мягких локонах.

Перед глазами мелькали деревья. Громко стучали копыта. Билось сердце у самого уха. Гретхен с трудом вдохнула и, щурясь, посмотрела на комиссара сквозь решетку опущенных ресниц. Бледное напряженное лицо, глаза сосредоточены на дороге. Ветер лохматит кучерявые черные волосы. Она медленно выдохнула, чувствуя, как сильно болит в боку. Не было сил ни дышать, ни смотреть, ни жить.

Гретхен казалось, что за ними мчится смерть.

Флориан прекрасно понимал, что с такой ношей он не успеет до Граниканта. Горячая кровь медленно стекала из раны на ноге Гретхен, и с каждой каплей, булькающей словно нарочито громко, она становилась все бледнее. Жизнь покидала ее, стекая на лесную дорогу. Иногда во время этой гонки со смертью Флориан опускал взгляд и смотрел на нее, каждый раз боясь, что увидит напрасность своей идеи. Но, тяжело дыша, Гретхен еще оставалась в сознании.

Деревья становились реже и реже, впереди замаячили крыши домов. Они сейчас, если ему память не изменяет, близ небольшой фермы.

Флориану часто доводилось видеть, как умирают от потери крови. И он точно знал, что каждая капля может оказаться роковой. Надо остановить кровь и обработать рану. Надо перевязать ей голову. Надо дать ей немного отдыха. Он отринул эмоции, оставив в мыслях лишь четкое планирование. Несколько пунктов. Пара запасных вариантов.

Гретхен вдруг задрожала и плавно закрыла глаза.

– Тебе пока нельзя спать, Альбур. Отоспишься в карцере, когда вернемся.

Они выехали на опушку, покрытую мелкими цветами. Флориан огляделся. Было примерно два часа дня. На фоне неба темнела острая крыша фермерского дома. Флориан пришпорил коня.

Несколько лет назад здесь стояло неплохое хозяйство: три дома, загон для скота, огороды. Но владельцы уехали за лучшей жизнью в Граникант, и теперь дома разрушены, везде валялись крупные каменные обломки, а краем глаза Флориан заметил здоровенные дугообразные кости скелета.

Очень холодно. Пальцы мягкие, словно чужие. Густая вата.

Она дышала через раз, сипло и с трудом. Где-то рядом Флориан. Или нет. Гретхен помнила его, эфемерно и зыбко, но все никак не могла поймать. Был. Не был. Был. Смерть. Смерть. Смерть.

– Я нашел укрытие, – ухо опалило горячее дыхание.

Сильные руки бережно подняли ее.

– За мной, – велел голос, и конь покорно фыркнул.

Пахло потом и кровью. Голова снова болела. Вдох – воздух медленно спустился по трахее и с трудом поступил в легкие – сухой кашель. Тело разрывалось от острой боли.

Синие глаза были перед ее лицом. Сердце билось так быстро, что звоном отдавало в уши. Скрип гнилой двери. Слушай сюда. Ступени вели вверх. Слабое дыхание звучало рвано. Сизые, обглоданные временем стены. Слушай меня. Соль от крови на губах. Сухой затхлый воздух чужого дома. Смерть. Слушай меня, тебе нельзя спать.

Смерть.

Смерть.

Гретхен!

Сме...

– Гретхен, черт тебя подери, не смей спать!

Он положил ее на деревянную скамью. В комнате пыльный пол, шершавые стены, всюду закрытые паутиной, небольшой стол, сгнившие полки с банками и ящиками – Флориан проверил: пустыми. Он стремительно обошел дом в поисках хотя бы капли алкоголя, но обнаружил лишь пауков, мышей и плесень.

Чувствуя злость на себя, почти с рычанием толкал хилые двери. Некоторые вещи рассыпались в труху от одного прикосновения. Флориан без интереса наблюдал за тем, как жизнь, что была здесь когда-то, из-за него обращалась в пыль. В подвале он обнаружил несколько рабочих ламп и сразу же поставил их в комнате.

В помещении, что, судя по глиняным горшкам, прежде было кухней, он нашел железный сундук, а в нем – приемлемо чистые полотенца. В маленьком квадрате окна Флориан увидел разрушенный колодец.

На улице стало холоднее. Флориан зябко поднял воротник. Пальцы схватили заросший зеленым мхом камень и бросили вниз. Бульк! Уголки губ дрогнули. Флориан осторожно потянул ржавую цепь, вытаскивая ведро – сильно пахло плесенью и гнилью. Он мрачно посмотрел в мутные грязные воды. Ругнувшись, бросил ведро назад. Гуманнее Гретхен самому убить.

Он вернулся в комнату с двумя полотенцами, куском веревки и желанием задушить себя за тупую идею, что пылала в его голове. В здравом уме он бы никогда. Никогда.

Флориан оставил свое жалкое сокровище на столе и подошел к Гретхен. Она смотрела в потолок лихорадочно блестящими глазами. Без лишних церемоний Флориан сел на корточки перед скамьей и тщательно оглядел рану. Деревяшка толщиной с палец. Сантиметров двадцать выше колена. Спереди торчит сильнее, чем сзади. Флориан достал нож и разрезал сильнее ткань бежевых брюк. Холодная белая кожа. Пульсация сокращающихся мышц. Флориан перевел взгляд на покрытое испариной лицо Гретхен. Нет, его идея определенно сумасшедшая, но выбора не было.

Впрочем, можно подождать, и его никто не осудит. Выйти, добраться до города и передать ее в умелые руки доктора. За эти напрасные часы она, конечно, может умереть, но зато Флориан не наделает глупостей. Есть второй вариант: вытащить обрубок. Будет такая кровопотеря, что Гретхен умрет сразу. И третий вариант. Ужасный и безумный настолько, что Флориан чувствовал, как в груди клокочет сардонический смех.

Нужен спирт. Без него не стоило даже крутить в голове третий вариант. Руки и рану необходимо обработать. Флориана осенило. Сумка! Гретхен же всегда таскала ее с собой. Сумка была крошечной, висела на тонкой бечевке и замыкалась шнуровкой. Внутри блокнот, пара карандашей. Флориан бесцеремонно запустил руку внутрь.

– О, только не подводи меня, – сказал он, раскрывая кармашек. – Ну что ж, не сомневался.

Пальцы царапнули стекло. Настойка из одуванчика. Золотые цветы грациозно плавали в спирту. Чудесно. Флориан откупорил и принюхался. Резкий въедливый запашок. Капнул на ладони и тщательно потер их. Снова посмотрел на Гретхен.

Третий вариант: вытащить обрубок и не дать ей умереть.

Полотенцем он хорошо оттер кровь вокруг раны, затем обработал спиртом сверху, и Гретхен вздрогнула, выгнув спину.

– Будет больно, – предупредил Флориан, касаясь ее руки.

Не предупредил – пообещал на будущее, близкое и далекое.

Впервые Гретхен не убрала руку, не отдернула, позволила ему держать ее ледяную ладонь. Флориан невольно провел большим пальцем по выпирающим костяшкам. Она же может умереть. Он обязан сделать все невозможное, чтобы Гретхен вернулась живой.

– Послушай, Гретхен, – тихо позвал он и удивился: всегда ли ее имя звучало так хрипло? – Я вытащу эту штуку из твоей ноги. Но нужно мне помочь. Во-первых, надеюсь, тебе хватит ума не помереть. Во-вторых, – наклонился к ее лицу. Голубые глаза казались прозрачной водой. Гретхен почти не моргала, погруженная в свой эфемерный ад, – не спи, пока я не закончу.

Вздох.

Флориан знал, что волнение будет лишним. Надо действовать четко и уверенно.

Он взял нож и начал стругать деревяшку, утончая ее. Гретхен, словно понимая все, задышала тяжелей. Комната, вопреки этому, погрузилась в густую липкую тишину. Обрубок спереди должен быть не толще мизинца и длиной лишь в пару сантиметров.

Сердце Флориана застучало сильнее. Если он ошибся, она умрет.

– Ну, – сказал он, приподнимая Гретхен, – давай.

Длинные рыжие локоны сетью падали на грудь. Флориан прижал ее к стене, удерживая за плечи. Достал из кармана спички.

Его идея проста.

Гретхен тихонько захныкала. Флориан, сжав зубы, открыл бутылочку с настойкой и плеснул на коротенький обрубок.

Его идея безумна.

Чиркнула спичка, и – мгновение – Флориан увидел, как в голубых глазах отражается оранжевое пламя. Он поджег деревяшку. Прижал Гретхен к себе, наклонился вперед и разом вырвал обрубок с другой стороны. Выдохнул – и ощутил острую боль в шее. Он ослабил хватку и, откинувшись, посмотрел на Гретхен. Ее лицо было искривлено болью, по лбу стекал пот, а глаза широко распахнуты. Флориан удивленно провел ладонью по шее, чувствуя глубокие, еще влажные следы от зубов. Сам был виноват. Надо было дать ей полотенце в зубы.

Гретхен покачнулась, и он тут же придержал ее обеими руками. Рыжие волосы упали ему на лицо. Даже сейчас она пахла травами, медовыми сотами. Цветуще.

Горячо.

– Получилось, – резюмировал Флориан совершенно спокойно, словно они только что пытались ровно разрезать арбуз. – Теперь самое страшное позади.

Как же он ошибался.

* * *

Где-то далеко во тьме выли беспокойные волки. Внизу гулял ветер. Сердце лихорадочно стучало. Раз-два-пропуск-раз. Шуршали крохотные мыши. Надо уходить.

Флориан сидел на полу, подстелив себе под задницу полотенце, и дремал. Только раздался скрип, как он тут же распахнул глаза. Гретхен спокойно сидела и не мигая таращилась на него. Он быстро встал и подошел к ней.

– Эй, что случилось?

Пустой взгляд. Напряженное, как тетива, тело. Флориан чувствовал сопротивление, когда, чуть подталкивая, уложил ее обратно.

– Тебе стоит поспать. Через пару часов мы выходим.

Вернулся на свое место, закрыл глаза. Отдых нужен и ему.

* * *

Цок-цок-цок. Конь стоял у разрушенного крыльца. Шум. Шорох. Шелест. Шаг. Тебе надо уходить. Гретхен посмотрела на закрытую дверь. Голову охватила острая боль. Гретхен закрыла глаза. Надо уходить. Ей надо уходить. Шум. Шорох. Шелест. Шаг.

* * *

...ей четыре. Последнее время она жила у противного мужика по прозвищу Желчь. Это был вечно недовольный, тощий мужичок с сальными длинными волосами и желтыми зубами. Он редко мылся, говорил, растягивая слова, и вонял так сильно, что люди обходили его стороной. Вместо обычной одежды Желчь носил просторные одеяния, рукава которых столь велики, что напоминали крылья.

К Желчи мелкая Гретхен попала неизвестно как: ее воспоминания начались с него, а все, что было до, буквально отсутствовало. Она хорошо помнила, как ее маленькая рука терялась в его большой ладони, когда он вел ее по улице, никогда не оглядывался, и Гретхен, еле переставляя ножки, спотыкалась и падала. Но его холодная, чуть влажная рука ее не отпускала, и значит, ей нечего бояться.

Желчь не был человеком хорошим. Но он почему-то странно привязался к маленькой рыжей девочке и вечно таскал за собой.

Иногда он кормил Гретхен ворованной едой и блаженно улыбался, глядя, как ребенок впивается мелкими зубками в пищу.

Спустя шестнадцать лет Гретхен так и не смогла понять, откуда в этом уродливом человеке, что проводил жизнь среди мусора и зловоний, возникли крепкие чувства к маленькой непоседливой девчонке.

Желчь наряжал ее в краденые платьица, которые были явно больше, чем следовало, и завязывал длинные кудрявые волосы веревкой. У него в мешочке хранилась длинная веревка, от которой он резал кусочки: одни – ей для волос, другие пытался продать кому-то, а на остатки в итоге сделал петлю. Но когда Гретхен крутилась рядом, Желчь не думал о смерти – он ведь был почти счастлив рядом с ней.

Это был странный союз: немой ребенок и вонючий мужик без настоящего имени. Вначале Желчь думал, что Гретхен и не слышит. Но после убедился в том, что слух у нее очень неплох. Почему она не говорит, он не знал, да и не пытался узнать. Болтливый ребенок был ему ни к чему.

Иногда они бродили по городам, иногда их меняли. Гретхен, которую он никогда не брал на руки, плелась сзади, восхищенно рассматривая окружающий их лес.

Заметив, как блестят ее глаза, Желчь усмехнулся и показал пальцем на кроны деревьев.

– Говорят, если забраться туда, можно дотронуться до неба.

Гретхен удивленно моргнула и посмотрела на него с таким счастьем, что он вздрогнул. Желчь считал себя одиночкой, но к ребенку он по-настоящему привязался.

Поэтому, когда через четыре года ее забрали, он удавился.

* * *

Труппа артистов кочевала из города в город и застряла где-то под Граникантом без запасов еды и денег. Директор решил остановиться в крошечном трактире (двадцать монет за комнату – грабеж!). Труппа наклюкалась местным зловонным пойлом и, как по шаблону, принялась искать виновника всех их бед.

Желчь, от которого несло за три метра, таился в самом углу, пальцами черпая из миски перловку. Когда высоченный бугай ударил его по носу крепким кулаком, Желчь только смог вскинуть голову и сразу же повалиться на пол.

Гретхен сперва не поняла опасности, и, когда другой мужчина наотмашь ударил ее по лицу, она упала скорее не от удара, а от неожиданности. Кто-то сдавленно засмеялся. Гретхен лежала на пыльном полу, чувствуя жар, исходящий от людей. Смотрела вверх, и смеющиеся лица выглядели такими омерзительными, что ей почудилось, будто это демоны. Она зажмурилась.

И в этот момент словно подняли тяжелые, пыльные занавесы, позволяя делать все, что только заблагорассудится. Выкрикивая и улюлюкая, как первобытное стадо, люди стали пинать и толкать ее. Десяток рук и ног, слабые и сильные удары, животное рычание. Им было совершенно плевать, что происходит и кого бить, главное – выпустить из себя терзающую обиду, выплеснуть огонь.

Гретхен до жгучих слез хотела, чтобы все остановилось. И в этом безумии она желала не прекращения боли, а всего. Чтобы – р-раз! – и погасили свет, полностью приглушая все вокруг. Гретхен теряла связь с миром, падала на глубокие слои сознания, но снова и снова возвращалась, вытягиваемая очередным резким ударом.

Гретхен не сразу заметила, как дверь трактира со скрипом растворилась и в помещение проник золотистый свет от фонаря. И чем больше открывалась дверь, тем ярче был этот свет.

– Хозяин здесь? – крикнул старый человек, держащий фонарь над головами пришедших. – Мы по поводу выпивки. Надо груз забрать и бумаги оформить!

Пьяная труппа как-то неловко, единым театральным жестом усмехнулась. Они с тех пор, как эта жуть началась, вообще не видели никого. И как пришли другие, вмиг потеряли интерес к Гретхен, переключаясь на более важные разговоры. Это был пьяный угар, после которого в памяти останется только странная тревога – будто дверь дома не закрыли и ушли.

Тело Гретхен горело от боли, но она была не в силах отвести взгляд от света фонаря. Тепло и красиво. Горящее сердце, ведущее к спасению. Желчь застонал, приходя в себя, но Гретхен могла смотреть только на этот свет.

И тут в трактир вошел кто-то, закрывая собой фонарь, но золотистый полукруг света остался сиять вокруг его головы.

То был человек.

Хлопнув в руки, судьба, таившаяся много лет, радостно всучила маленькой Гретхен ее шаткое будущее.

* * *

Вздрогнули ресницы, она медленно открыла глаза.

Возле нее на стуле, положив ногу на ногу, сидел человек. Красные волосы небрежно падали на лицо. Гретхен захрипела, и он, обратив на нее внимание, усмехнулся.

– Плохо выглядишь.

Он ненастоящий. Гретхен уверена. Настоящий не тратил бы время. Но даже галлюцинация заставляла ее лихорадочно трястись.

– Ты такая бледная. – Голос его словно исходил со всех сторон, множился и эхом отражался в ее голове.

Он встал, и стул тут же исчез.

– Нездоровится?

Она, не моргая, смотрела, как человек приближается, садится на корточки рядом с ней. Ее отражение застыло в его черных зрачках.

– О, милая, боль надо терпеть. – Холодные пальцы коснулись ее щеки.

Гретхен шумно втянула воздух и, задрожав, заплакала. Человек бережно гладил ее по лицу, а потом, чуть привстав, осторожно поцеловал ее в висок. Гретхен всхлипнула и, шмыгнув носом, закусила губы.

Пожалуйста. Он должен уйти.

* * *

Флориан пребывал в странном состоянии дремоты, когда тело расслаблено, но все чувства сфокусированы на возможной угрозе. Сон параноика. И он услышал шорох. Поднял веки и с шумом втянул пыльный воздух.

Гретхен стояла у стола, сжимая в руке его нож. Острие она направила себе в глаз.

Быстро вскочив, Флориан резким ударом выбил у нее оружие и, развернув к себе, вцепился пальцами в дрожащие плечи.

– Какого дьявола?!

Вряд ли она таким радикальным способом решила убрать из глаза соринку. Агнет рассказывала, что из-за сильной боли могут возникать галлюцинации или другие проблемы с головой.

Флориан обхватил ладонями и осмотрел мокрое от слез, изуродованное ужасом лицо Гретхен.

– Что ты видишь?

Ее глаза чуть расширились. Она провела пальцем по ране, которая снова сильно кровила. Понимая, что она собирается делать, Флориан качнул головой, но Гретхен уже наклонилась и написала пальцем на деревянном столе: «густ».

Бессильно опустила руку. Снова зарыдала.

Флориан крепко сжал зубы. Смотря в испуганные глаза, сказал:

– Он тебя не достанет. Слово даю.

Уголки рта Гретхен печально дрогнули.

* * *

Конь мирно стоял у порога и с любопытством смотрел на хозяина блестящими черными глазами.

– Надо поспешить, – сказал Флориан, поправляя седло.

Сам бы он добрался до Граниканта за пару часов, но сейчас у него была ноша и...

Он бросил взгляд на Гретхен. Она сидела на ступеньках, прикрыв глаза. Кажется, ей все же удалось немного поспать, Флориан не знал точно, но времени на отдых больше не было.

– Дорога вряд ли окажется приятной.

Он усадил ее на коня. Чуть раньше, как мог, перевязал рану чистым полотенцем и обмотал волосы бечевкой, чтобы во время скачки не мешали.

Флориан забрался на коня и, просунув руки под ее руками, взялся за поводья.

Вначале, пока они пересекали ферму, жеребец ехал неторопливо, и Флориан внимательно искал глазами ориентиры. Путь лежал вдоль небольшого леса. Комиссар старался ни о чем не думать, только сосредоточиться на дороге. Гретхен была горячей и сонно жмурила глаза, устало падая ему на руки.

– Знаю, ты бы сейчас пошутила про то, как прекрасно мы проводим время, но побереги свою навязчивость до более приятного момента.

Флориан боялся, что спирта в настойке недостаточно, и началось заражение. Он не был врачом и опирался исключительно на опыт и чутье.

Дорога свернула, огибая лес, и конь дернулся, пугливо отпрыгнув в сторону. Флориан с силой натянул поводья и торопливо ухватил Гретхен левой рукой, чтобы она, заскользив, не рухнула.

Перед ними, подняв длинные уши, сидел коричневый заяц. Длинные лапы, белый хвост, глаза с чайным отблеском. Флориан бросил гневный взгляд на коня.

– Серьезно?

Заяц застыл, напряженно следя за ними. Флориан вскинул руку, намереваясь прогнать животное с пути, но Гретхен, словно очнувшись, заерзала в седле.

Она едва ли понимала, что происходит, но заяц смотрел глубоким взглядом, что будто шел из самого нутра Вселенной, и Гретхен видела этот коричневый блеск, тягучий и вечный, и ей казалось, что она его понимает. Стала звуками и голосами, телом и болью, звоном и эхом. Разлетелась по воздуху, прекратив существование. Призрачный покой. Она видела голубое покрывало небес, ореховый лес, силуэты волков, густую гриву коня, но это было так бессмысленно и пусто – лишь белый хвост зайца гипнотически вел ее дальше и дальше от всего живого, и исчезая, она становилась звездами, звуками, деревьями, голосами. Наконец, голосами.

И деревья были такими высокими, что их макушки царапали небо. Смотря на них, она вспоминала Желчь – он всегда говорил ей, что некоторые деревья касаются небес. Гретхен подумала, что хочет быть здесь. Быть частью всего этого.

Она повернула голову, чтобы посмотреть на лес, и встретилась с колючим взором синих глаз.

– У тебя жар, – тихо сказал Флориан, пришпоривая коня. – Потерпи еще немного.

Они выехали на поляну. Заяц остался далеко позади.

И через много лет она увидит его снова. Правда, не этого – это было бы чересчур, – а очень похожего. Там, на берегу моря. И только бог знает, как он, ушастый и прыгучий, оказался возле воды. Поскачет по белому шву, по той линии, что делит сушу и море, куда-то вдаль, и Гретхен будет долго идти за ним, радостная и восхитительно красивая.

Флориан уже видел башни Граниканта и гнал коня туда. Вдруг ему на тыльную сторону ладони что-то капнуло, вязкое и теплое. Он глянул на Гретхен: рана на ее лбу чуть закровила. Не страшно, они почти на месте.

– Скоро будет город. Теперь уже поздно трагично умирать.

Улицы Граниканта практически пусты. Возле больницы стояло несколько лошадей и бродили люди в гражданском. Несомненно, родственники солдат. Заметив комиссара, они нерешительно двинулись к нему, но Флориан, холодно окинув их взглядом, бросил:

– Знаю не больше вашего. Не тратьте время.

Он слез с коня и, удерживая Гретхен за талию, помог ей спуститься. Надо отдать ее врачу и найти Юстина. Флориан толкнул широкую больничную дверь и замер, словно оказываясь на краю обрыва. Толпы людей. Звон металла. Громкие голоса. Топот. Где-то кричала женщина. Флориан плотно сжал зубы.

Гретхен, уставшая и слабая, покачивалась и смотрела в пространство перед собой отрешенным взглядом. Ее ноги то и дело подгибались, и если бы не Флориан, который, особо не задумываясь, держал ее мертвой хваткой, она бы точно свалилась. Впрочем, сейчас Гретхен этого и желала: лечь и ничего не чувствовать. Но Флориан упрямо пошел по коридору и потащил ее за собой. Каждый шаг давался трудно, Гретхен вздрагивала всем телом. На глазах выступили слезы.

Рядом кружили люди, женщина сверху снова кричала. В коридор высунулся доктор в круглых очках. Увидев Флориана, он тут же торжественно изрек:

– А вот и вы!

Флориан устал сильнее, чем думал, и еле удерживал Гретхен.

– Мы ждали вас, – продолжил доктор. – Юстин Ренн места себе не находит.

Комиссар поднял взгляд:

– Прям не находит?

Гретхен, будто сумев распознать насмешку, чуть улыбнулась, и Флориан, выдохнув – с облегчением – передал Гретхен доктору.

– А... что? – растерялся медик, но быстро глянул на окровавленный лоб, прощупал пальцами пульс на влажной шее. – Как давно?..

– Часов пять, может, больше.

– Понял. – Доктор махнул санитарам и, все еще внимательно рассматривая опасно-белое лицо Гретхен, окликнул Флориана: – А как же вы? Надо провести осмотр.

Его голос догнал Флориана уже в коридоре – тот пренебрежительно тряхнул плечом. Все, о чем он сейчас мог думать, – это теплая ванна и крепкий сон. Но прежде всего необходимо поговорить с Юстином.

Флориан поднялся на второй этаж и сразу же увидел стоящего у стены статхаудера. Его мундир был забрызган кровью, а длинные волосы взлохмачены. Флориан обеспокоенно нахмурился, но не успел и шага сделать, как Юстин, подняв голову, посмотрел на него привычно ясно и уверенно.

– Знаешь, когда я говорю «действуй по своему усмотрению», я не имею в виду «пропади на семь часов».

– А ты волновался? – усмехнулся Флориан. – Док говорит, ты места себе не находил, прям руки заламывал.

Юстин меланхолично склонил голову и внимательно посмотрел на друга.

– Заламывал... если бы мог.

Флориан прижался спиной к стене и шумно вздохнул. Перед глазами туда-сюда ходили люди, от их мельтешения кружилась голова. Пахло едким спиртом и лекарствами. Противно. Флориан опустил глаза и заметил, что пальцы его красно-коричневые, а под аккуратно обрезанными ногтями застыла кровавая корка. Он поморщился.

– Сколько?

Ему не нужно уточнять. Юстин понял сразу.

– Двое в критическом состоянии, трое мертвы.

– Больше, – мрачно произнес Флориан. – Те, кто был с повозкой, тоже погибли.

– Уверен?

– Сам видел.

Юстин кивнул и, поднеся широкую ладонь к лицу, не мигая долго смотрел на нее, будто в линиях судьбы могли быть ответы.

– Юг становится все опаснее. Мы только въехали в Мидольск, как возник Венец. Всего минута – я даже не успел отдать приказ.

– Хочешь сказать, что Венец был в городе?

– Прям как тогда, когда я впервые его увидел, – выпалил Юстин. – Знаешь, однажды отец взял меня на охоту. Он говорил, что граф обязан хорошо танцевать и стрелять. С танцами у меня так себе... А вот стрелял я в молодости отменно. На охоте ты всегда пытаешься быть внимательным и следить за каждым шорохом. Именно поэтому становишься уязвим. Я глазами в небе искал птиц и не расслышал, как на меня вышел медведь. Черный, здоровый такой. Забегая наперед, скажу, что его шкура сейчас красуется в гостиной госпожи Яковской... Мой отец и дедушка Германа когда-то служили в одном полку... Но это не суть, я отвлекся. Медведь смотрел на меня безо всякого интереса, точно я был клопом. Полагаю, он не видел во мне даже добычу. Но если бы не пуля отца, то медведь разорвал бы меня. Я это понял сразу. В его глазах было что-то, говорившее мне: ты лишний здесь, ты чужой. Сегодня, встретив Венца, я вспомнил это чувство... Чувство, когда ты на чужой земле. Мы можем храбриться, но юг уже не принадлежит людям. Хотя за Аргоф и Мидольск я бы поборолся.

– Почему? – тихо спросил Флориан. – Что там особенного? Фабрики, пара деревень и развалины древней крепости. Почему Венец чаще всего появляется на юге?

– Нам придется это выяснить. – Юстин немного помолчал, смотря распахнутыми глазами в пустоту перед собой. – Флориан, что произошло в лесу?

– В следующий раз, нанимая секретаря, уточни, нет ли у нее привычки лезть куда не следует.

– Что?.. Гретхен...

– Была там. Она сейчас, вероятно, без сознания, но потом сможешь обсудить с ней рабочие полномочия.

– Как это вообще могло случиться? – искренне удивился Юстин. – Она сильно пострадала?

Флориан качнул головой. Снова раздался женский крик.

– Мать, – сухо пояснил Юстин и расстегнул перламутровую пуговицу на воротнике. – Парню было семнадцать. Агнеш сейчас там... Она то в морге, то с ранеными... Не знаю, откуда у нее силы.

– Успокоили бы женщину, а.

– Вкололи уже две ампулы. Но прежде она еще и стены руками била, а теперь просто кричит. – Юстин потер пальцами висок. – Надо выйти к родственникам и поговорить.

– И поехать к тем, кого пока нет здесь, – напомнил Флориан. – Стоит это сделать до рассвета.

– Да, – устало кивнул Юстин.

Наверное, после паралича руки он стал уставать сильнее, резко состарился: Флориан заметил глубокие морщинки в уголках глаз.

– Я сам это сделаю. Лучше скажи, доставили ли вы пули?

Женщина опять закричала. Они переглянулись, думая об одном и том же.

– Иначе мы бы не вернулись. – Юстин зашагал к лестнице. – Поезжай, значит, к дому Захара, поговори с его женой, а потом уже сам сориентируйся. – Он прошел несколько ступеней и обернулся. – И будь, пожалуйста, поделикатней.

– Разумеется. Что-то еще?

Юстин качнул головой:

– Нет. Поспи хоть сегодня.

– Я спал, – коротко бросил Флориан. Юстин снова остановился. – Мы укрывались на старой ферме.

Они шли по длинному коридору, и люди во все глаза пялились на исполинскую фигуру статхаудера.

– А знаешь, это хорошо, что ты потратил время и спас девочку, – флегматично заметил Юстин.

– Все для тебя, – устало процедил Флориан. – Это же ты нынче веришь в уличные гадания и сны.

Юстин слабо улыбнулся.

На первом этаже его тут же окружили люди, а Флориан быстро выскользнул из больницы. Воздух был холоден и отрезвляюще хорош. Комиссар вскочил на коня и поехал вниз по улице, надеясь, что этот день скорее закончится.

Впереди много крика и слез, и офицеры смогут вернуться в свои постели только к ночи. Юстин до самого утра будет убеждать семьи, что делается все возможное. Чувствуя свойственное ей беспокойство, Агнет раз десять проверит каждого, кто вернулся, а потом еще долго прорыдает в морге.

Флориан прекрасно знал, что сейчас все будет так же, как и всегда. Будет тишина на завтраке. Будут пустые кровати. Будет Ночь долгих костров. И как бы он ни верил в этот замкнутый цикл, Флориан неохотно понимал: сегодня ночью случилось кое-что новое. Он дал слово, которое обязан сдержать.

На другом конце города человек пришел в сознание.

16. Готика

Его трясло как в лихорадке. Даже хуже. Несравнимо. Не открывая глаз, он шарил руками по перебинтованной шее. Умирать не так больно, как снова жить. Согнутыми пальцами Густав царапал горло. Ногти цеплялись за марлевые нити. Затхлый воздух попадал в легкие, словно через ситечко, и был так горяч, что он снова и снова алчно открывал рот и по-рыбьи ловил воздух. Вскоре ему все это надоело. Пострадали – и хватит.

Руки, ослабев, рухнули на грудь, а дыхание стало тихим.

Густав открыл глаза.

Круглая комната, обставленная незатейливо. Крошечное прямоугольное окно под самым потолком, за ним тьма. На потолочных балках – тряпки, бинты, белые платья.

Густав, придерживая шею, будто она могла развалиться на части, медленно встал. Страшно ему не было. Простыни новые, накрахмаленные, и его пока не пытались убить. Славное местечко.

Ноги, слабые после долгого покоя, лениво подчинялись, и Густав медленно обошел комнату. Самым нормальным местом здесь была кровать из массивного куска дерева. У стены стоял стул, который тоже вначале показался обычным, но, подойдя, Густав заметил, что ножки у него грязно-желтые и словно сделаны из тонких веточек. Наклонив стул, Густав поморщился: не ветки – фаланги пальцев. Усмехнулся. Отошел к другой стене, едва не задев головой свисающее с балки белое платье.

Комнату освещали свечи, и воск плавно стекал в алюминиевые блюдца. Рядом с некоторыми свечами стояли портреты разных людей. Густав взял один и внимательно посмотрел на рисунок, замечая, что глаза человека похожи на спираль, а рот причудливо раскрыт. От рисунка возникало нелепое ощущение щемящей тоски, будто идешь один по темной узкой дороге и вокруг такая тишина, что дыхание кажется слишком громким.

Низкая деревянная дверь отворилась, и в комнату, неся пред собой поднос, вошла женщина.

– Ваши родственники? – Густав кивнул на портреты. Горло сразу же сдавило от острой боли. – Само очарование.

Света было мало, и он не мог разглядеть ее лица, но двигалась она медленно и даже не смотрела на него. Поставила поднос на стул, налила в железную кружку немного воды и дала Густаву. Когда она оказалась рядом, он смог рассмотреть только ее чересчур худой силуэт и костлявость рук.

– Пей.

Это было больно. Каждый глоток резал горло на части, а вода казалась раскаленной лавой, хотя была едва теплой.

– Ты в моем доме, – сказала женщина.

Она взяла с подноса миску, в которой был куриный бульон с идеальными золотистыми кружочками жира, и протянула ему.

– Ешь.

Шея невыносимо болела. Густав взволнованно смотрел, как от миски поднимается пар.

– Ешь, – повторила женщина. – Ты очень слаб. Я нашла тебя с перерезанным горлом и принесла сюда, чтобы ты не умер там. – Она села на кровать, опустив руки вверх ладонями на бедра. – Но ты ведь и не можешь, верно?

Густав посмотрел на ее тощие длинные руки, на коричневую юбку, на босые стопы.

– Я знаю, что ты не умираешь, – со свистом прошептала она. – Если еще кто-то узнает, будут проблемы.

Посмотрела на него, затем продолжила тихим, но уверенным голосом, рассуждая о его бессмертии холодно и спокойно – точно о прогнозе погоды.

– Очень давно ты получил то, что тебе не должно было достаться. Обычная, пусть и редкая, ошибка мироздания. И с тех пор ты сделал много неправильных вещей. Но не мне тебя судить. – Она пододвинулась и коснулась удивительно холодными пальцами его груди. – Здесь. Ты несешь в себе осколок смерти, Густав.

Он вздохнул, чувствуя, как напряженное тело начало плавно расслабляться.

– Поэтому я и не умираю? – уточнил Густав.

– Будто ты не доволен! – засмеялась женщина. – Всегда был чудовищем, вот это и зацвело в тебе. Одних бы оно убило, других бы свело с ума. А ты, погляди-ка, принял дар и построил на нем всю жизнь.

– О чем ты?

Она натянуто улыбнулась и пододвинулась еще ближе. Ее грудь оказалась прижата к его плечу, и Густав ощутил непривычное омерзение. От женщины исходил глубокий тяжелый аромат. Гвоздика, пожелтевшая вода в вазе из-под цветов, расплавленный воск, ладан, пыльный бархат.

– О потребности убивать. Разве это не на твоих руках кровь Риммы и других несчастных, о ком пишут газеты? Я не виню тебя. Осколок рыщет по миру живых в поисках жертвы.

Запах похорон.

– Но ты не хотел убивать Дору Ренн, – заметила женщина, распахнув глаза.

Густав тяжело вздохнул. Посмотрел на окно. Ему было здесь невыносимо одиноко, будто все потеряло смысл, а комната, мрачная и круглая, походила на клетку.

– О ком ты?

Как он сюда попал? Женщина сказала, что принесла его, но вряд ли она сама смогла бы это сделать, уж больно тощая. Но ее слова и то, что она знала... Густав поморщился. Место его не пугало, наоборот, он ощущал здесь странный покой, но в женщине было что-то неуловимо жуткое, будто ночью, идя в темноте на кухню за водой, с хрустом раздавил таракана.

И почему за окном такая мгла? Даже если сейчас глубокая ночь, все равно не может быть настолько черно.

– Девочка с двумя косичками. Дора Ренн. Вы были в лесу. Рыхлая земля, – зашептала ему в ухо женщина, и он, вздрогнув, увидел перед глазами собственные руки, жадно роющие почву. – Ты убил ее. – Холодные пальцы коснулись его лица. – И ты не убил ее.

Он усмехнулся.

– Это невозможно, – спокойно произнес Густав, не отводя взгляда от окна. – Нельзя убить человека и не убить. А на память я не жалуюсь. – Он медленно моргнул и снова посмотрел на женщину. – Десять лет назад я впервые услышал зов и убил.

– Девочка, которую ты убил десять лет назад, жива.

– Почему за окном так темно? – резко спросил Густав.

– А зачем мертвым свет?

Он кивнул, будто заранее знал ответ, и повернул к ней голову. Лицо женщины скрывала тень.

– Как твое имя?

– Августа.

– Это ложь.

Она вдруг звеняще рассмеялась, и что-то внутри затряслось в безумной пляске, а тряпье, которое свисало с потолка, качнулось. Густав, будто прозрев, наконец понял, что это. Бинты, парадная одежда, свадебное платье, саван. Облачения покойников.

* * *

Тучная и румяная, как сдоба из кондитерского цеха, медсестра теплыми пальцами разворачивала слипшуюся от крови повязку на ноге, и когда глубокая прижженная рана открывалась ей во всей своей красе, улыбалась, как ребенок, добравшийся до подарка.

– Ну, что тут у нас? – елейно вопрошала она, точно последние пять дней не ухаживала лично за этой раной.

Гретхен лежала в палате на восемь персон, и ее место от других было отделено ширмой. Иногда она слышала, как соседей навещают родственники, приносят цветы и фрукты. К ней не приходил никто. Гретхен не печалилась, потому что прекрасно понимала: Астрид слишком стара, а больше у нее никого нет.

Когда вслед за медсестрой в палату вошел Юстин Ренн, Гретхен удивленно раскрыла рот.

– Как дела? – спросил он, неловко стоя на пороге.

Гретхен взволнованно села на кровати и бросила нервный взгляд на Ренна. Он же, не дождавшись ответа, пододвинул стул и продолжил:

– Доктор говорит, что ты быстро идешь на поправку. – Улыбка мельком в сторону уходящей медсестры. – Это хорошо. У нас много работы.

Юстин говорил спокойно и вполне дружелюбно, не хватало только фруктов, что он бы, как фокусник, вынимал из глубокого кармана и раскладывал в вазе. Но в его глазах было что-то такое, отчего Гретхен, облизнув губы, вся сжалась.

– Прошло достаточно времени после операции, нужно составить деловые письма.

Гретхен кивнула, поймав себя на том, что с тех пор, как он пришел, почти не дышит.

– Понимаешь, – он ладонью провел по крепкому бедру, приглаживая тонкие складки брюк, – твоя работа неплохо облегчает мои обязанности. Но сейчас лишь от тебя зависит, будем ли мы продолжать. – Юстин поднял голову и пристально посмотрел на Гретхен. – Как ты оказалась на миссии сыска?

Взгляд стальной и цепкий. Гретхен вжала голову в плечи и нервно царапнула ногтями простыню.

Юстин взял бумаги, положил их перед ней, бросил сверху карандаш.

– Ложь я узнаю сразу.

Гретхен заправила за ухо рыжую прядь и, медленно моргнув, посмотрела на статхаудера.

Лучше бы он ее пытал. Потому что невыносимо ощущать на себе этот умный взгляд, видеть напряженное лицо, полное одновременно и надежды и разочарования.

Другой командующий, несомненно, арестовал бы ее. Правило устава номер двенадцать: лицо, попавшее без разрешения на операцию, должно быть подвергнуто наказанию в виде ареста. Тчк.

– Как нога? – тихо спросил Юстин, и от этого простого вопроса у Гретхен словно вязкий глиняный ком пророс в горле. Она прижала ладонь ко лбу и принялась писать.

Я не хотела там оказаться. Мне так жаль. Я не хотела. Простите. Простите меня.

Его пальцы сжали ее запястье, и карандаш упал на лист.

– Я тебе поверю.

Она шумно всхлипнула и судорожно уцепилась за край его рубашки.

Неожиданно стало по-настоящему тихо. Прижимаясь горячим лбом к твердому, точно мрамор, животу Юстина, Гретхен чувствовала, как внутри все трескается, будто яичная скорлупа, и выпускает свет. Мягкий, золотой свет. Он плавно уходил из нее, затухая фрагментами, оставалась только боль. От нее и от озноба Гретхен ритмично потряхивало, как в телеге. Деревянные шаткие колеса скрипели и расползались в стороны, словно ноги на льду, а все вокруг тряслось и толкалось, как в утробе, и боль, жадным рывком поглотив голову, все намеревалась опуститься к выгнутой прохладной шее.

Гретхен распахнула глаза, желая выпустить из себя эту раздирающую боль, и увидела не ткань мужской рубашки, а темно-красную выпуклую сферу, пульсирующую изнутри. Она протянула руку и плавно погрузила ее в липкую податливую текстуру, покидая реальность и чувствуя, как мерцающий сзади свет стал окончательно бесполезным. Он еще немного помигал и сдался. Густое красное облако вобрало ее в себя, подвернув кривые уголки, словно закрывая от всего мира, и только кое-где размытой тенью был еще виден статичный силуэт.

Краешком сознания Гретхен осознала, что это Юстин хватает ее за плечи и трясет, уже понимая, что это не поможет. А потом вокруг суетливо забегали другие фигурки – белые, горько пахнущие, холодные. И все завертелось, перевернулось.

Гретхен осторожно опустили на подушку, сделали укол. Врач уверенно пропальпировал голову. Лобная доля, височная...

Но это было так далеко, что для нее самой не имело значения. Ненужное закулисье. Гретхен чувствовала только, как красная пульсирующая сфера радостно пожирает ее, а из вечной темноты кто-то отрешенно взирает на этот пир.

– Как очнется, – бросил Юстин врачу, – сообщите мне.

У него совершенно не было времени. Если Гретхен решила умереть, то лучше это согласовать с собственными планами.

* * *

Куриный суп оказался вкусным. Правда, глотать было больно, но Густав к этому быстро привык. Он сидел на краю кровати, набросив рубашку на плечи, а женщина – ладно, пусть будет Августа, пусть, – стояла рядом, иногда касаясь пальцами его красных вихров.

– Знаешь разницу между тобой и Смертью?

Он молчал.

– Смерть забирает целиком.

Пальцы, путаясь в кудрях, замерли. Августа устало посмотрела на Густава сверху. В глазах ее таилась печаль, словно она любовалась тем, кого по-своему любила. Как жестокого, но слишком талантливого ребенка. Нет.

Сильнее.

Как себя.

– Зачем ты меня впустила сюда?

– Ты бы истек кровью, и люди могли бы все узнать. А это опасно.

Он вдруг криво оскалился, расслабляясь. И что здесь делать, когда рана затянулась? Густав небрежно скинул ее ладонь.

– Однажды в меня стреляли, – сказал он, вспоминая, как легендарный Исаак Винклер, ухмыляясь, нажимал на курок. – И где ты была тогда? Что изменилось?

Она медленно села перед ним на колени и, протянув руки, обхватила его лицо. Густав почувствовал, как воздух становится колючим, а грудь пронзает иглообразная боль. Темные волосы Августы коснулись его лица, когда она приблизилась и звонко шепнула ему в самое ухо:

– Гретхен.

Комната начала исчезать, частями. Оставался только заоконный непроглядный мрак. Вязкая мертвецкая темнота. Густав хрипел от боли и дрожал, не желая смотреть, но костлявые руки держали его голову. Ему казалось, что темнота проникала под веки, раздирая их, и его настигал страх собственной слабости. Он видел только тьму. Он абсолютно слеп.

Как только Густав это понял, появился легкий оранжевый свет.

* * *

Цепляясь за мебель, Гретхен брела по палате. Ноги то и дело сгибались, как мягкие, бескостные, и норовили окончательно подвернуться. От койки до двери – девять метров. Гретхен задыхалась уже на втором.

– Возьми костыли, девочка, – сказал кто-то.

– Да она же глухая! – воскликнул мужик за ширмой.

– Глухая? – изумился первый голос. – А я думала, что просто не говорит.

– Эх. Все немые – глухие, я те точно говорю. Или того... сдвинутые. Но не суть, калека и есть калека.

Гретхен развернулась и, тяжело дыша, подобралась к мужику. Она скривила рот, чувствуя боль в ноге, и села на кровать. Мужик ошарашенно хлопнул выпуклыми глазами. Ей совсем не были нужны ни бумага, ни карандаш и уж тем более голос – она наклонилась и, с шумом втянув воздух, пристально посмотрела мужику в лицо. В ней было столько злости, что можно черпать ложкой.

Гретхен, если бы поняла, то лучше бы, конечно, умерла, но биология, наследственность, кровь – она очень похожа на отца.

* * *

– А дальше что?

Августа стаскивала с балок тряпье и укладывала его в глубокий медный таз. Густав видел ее безобразно тощий силуэт, неровные грязные волосы, а лицо – нет.

– Ты вернешься домой и будешь, конечно, снова нести беду. Потому что от этого никуда не уйти. И потому что ты всегда был чудовищем.

Густав стоял возле свечей, замечая, что огонь почти не двигался, и даже когда он подул на него, свеча не потухла. Фитиль их был черный и крепкий. Толстый слой воска облепил поверхность стола, но сам стол уже было невозможно рассмотреть.

– Тебе не задуть их, – мягко сказала Августа.

– Даже с осколком? – насмешливо уточнил Густав.

Она остановилась. В хребет с размаху впечатался импульс вины. Как много лет прошло, а для нее – ни дня.

– Иногда я ошибаюсь. Тогда тоже ошиблась.

Густав, не смотря на нее, кивнул. Как же странно она говорила: будто ходя вокруг, рьяно оберегая правду.

Он шагнул к кровати, и пыль под ногами захрустела опавшей листвой. Густав остановился, посмотрел вниз. И действительно: сухая желтая трава. Откуда она здесь?..

Комната, которая вначале казалась почти пустой, с каждым мгновением открывалась для него, словно решив, что он готов увидеть больше.

На кровати валялась игрушка. Коричневый, плохо сшитый медведь с глазами-пуговицами и оторванной лапой. Густав брезгливо взял его двумя руками и внимательно повертел. Медведь был грязный, в его войлочной шерсти застряла сухая земля. Густав взглянул в пуговичные глаза и почувствовал, как становится очень холодно, будто кровь больше не циркулирует. А свет вокруг плавно затухал, пока не остался лишь один медведь, бездушный и жалкий.

«...Она была хорошей. Хотя однажды жестоко оторвала мне лапу. Но ничего, я ее люблю, и когда она заболела, меня положили к ней на кровать. И я слышал ее мучительный кашель. Каждую ночь она, хрипя, сжимала меня до боли, но я терпел, я ее сильно люблю. И даже сейчас, когда она лежит там, в тесном деревянном ящике, и ее мать бросает меня вниз, и сырая земля комьями падает сверху, мне страшно, но я буду с ней, я не оставлю ее одну. Я...»

– Их много. – Августа забрала плюшевого мишку из его рук. – Но они здесь надолго не остаются.

Густав медленно вздохнул, до сих пор ощущая непонятный страх... одиночества? Потери?

– Это реально – чувствовать мысли игрушки?

Августа молчала. Для нее это всегда было ничтожным.

Густав размотал бинт и ощупал шею, точно зная, что останется лишь шрам. Он больше не волновался. Августа превратилась для него в очередную скучную историю. Ее призрачные намеки, речи, переполненные туманом философии, стали не важнее болтовни за соседним столиком в ресторане. Он многое понял, но, похоже, она не желала дать ему больше.

Августа не была человеком. Но ведь и Густав тоже.

* * *

Для персонала госпиталя, для скучающих пациентов Гретхен стала лишним поводом для сплетен. Во-первых, к ней приходил сам Юстин, мать его, Ренн. Лично. Во-вторых, он же яростно требовал у врачей скорее привести ее в чувства и вернуть хотя бы способность писать. В-третьих (и это было чем-то на уровне городской легенды), шептались, что комиссар, приходя в госпиталь за какими-то документами, пару минут молча смотрел на дверь ее палаты. Не вошел, но смотрел. «Смотрел, девочки!» – объявила санитарка таким голосом, словно за каждый его взгляд им была положена премиальная выплата.

Листая слюнявыми пальцами бумаги, врач раскинулся в кресле. Суббота. День хороший. Хотя тут, если не надо лечить кого-то из солдат, всякий день замечательный. Народ не любил по больницам расхаживать – сам лечился. Поэтому у врача каждый случай, что был чуть загадочнее сломанной руки, вызывал трепет. А то люди ведь и от пневмонии дома помирали, запуганные тем, что в госпитале врачи-убийцы, лекарства плохие и в столовский чай плюют чахоточники. Акушерки же начинали рабочий день с подмены одного младенца на другого.

Врач был молод и еще не оброс крепким профессиональным жирком, когда всякая история вызывает лишь зевок.

Он отодвинул бумаги и подумал пойти на обход. Только приподнялся, как дверь рывком открылась и в кабинет вошел Флориан Винклер, такой мрачный, что врач, который еще пытался как-то словом его притормозить, лишь взглянув, заткнулся.

Винклер с грохотом отодвинул стул и сел.

– Я по поводу вашей пациентки. Почему вы ее не выписываете?

Врач с писком втянул в легкие воздух.

– Поймите...

– Месяц, – очень тихо сказал Винклер, но его хриплый голос словно заполнил все пространство. – Вы держите ее здесь месяц.

– Боюсь вас расстраивать, комиссар, – начал врач, и Винклер чуть вскинул голову, будто интересуясь, чем же его могут расстроить. – Вероятно, из-за травмы головы и последующего приступа пациентка...

Комиссар опустил руки на стол и напряженно посмотрел на врача.

– Вижу, ты тут отдыхаешь и хорошо проводишь время. – Он коснулся пальцем остро заточенного карандаша. – Но если и дальше будешь говорить так, словно у тебя веревка в заднице, то я, – плавно перевел равнодушный взгляд с тонкого грифеля на бледное лицо врача, – помогу тебе быстро решить эту проблему.

– Больная сильно пострадала психически и больше не говорит! – на выдохе выпалил молоденький врач и с ужасом посмотрел на комиссара.

Карандаш еле заметно качнулся. Винклер на мгновение закрыл глаза. Еще секунда, еще, господи, секунда...

Но ничего не случилось.

Он просто встал, аккуратно поправил черный мундир и пошел к выходу. У самой двери остановился – врач взволновано смотрел на него. Обернулся.

– Ты – сферический идиот. Она немая.

* * *

– Как мне уйти?

Густав стоял посреди комнаты, живой и здоровый – даже более, чем обычно.

– А ты хочешь? – с иронией в голосе спросила Августа, и пальцы сжали мягкую подушку.

Он поправил воротник, невольно коснувшись щеки, заметил, что сильно небрит.

– С тобой, извини меня, скучно, а там – дела, очень много дел.

– И прекрасная, как сама жизнь, женщина, – заметила Августа, и Густав замер, словно прислушиваясь.

Сердце, его плохое сердце, больно сжалось в приступе острой тоски. Он, словно во сне, увидел лицо Кристины, ее изумительные зеленые глаза, смотрящие на него с ненавистью, и подумал о том, как сильно любит жену. Он бы тысячу раз умер за нее. Если бы, конечно, мог.

Августа прижала к животу подушку. Тощая, болезненно хрупкая, она уродливо походила одновременно на старуху и на девочку, что держит игрушку.

«Страшно ли той девочке без медведя или они вместе? – вдруг подумал Густав. Ему показалось странным, что он размышляет об этом, но еще более странно, что об этом вообще никто не думает. – Надо было положить игрушку в гроб и к нашему ребенку», – решил он и вздрогнул как от удара.

Их ребенок жив.

– Подойди, – велела Августа.

Он послушно сделал несколько шагов, и, когда между ними осталось не больше метра, она расправила плечи и подняла голову.

Сперва мерцающий свет очертил ее грудную клетку с торчащими костями, затем, точно переливаясь, шею и прямые волосы, похожие на водоросли, и, наконец, будто через выпуклое стекло, Густав увидел ее лицо.

* * *

В замок Гретхен вернулась хромой и бледной. Ее любезно довезли на телеге и оставили у ворот. Окинув быстрым взглядом здание, которое стало ей привычным, она, опираясь на шершавые стены, зашла внутрь. Пройдя по пустому коридору, залитому утренним солнцем, Гретхен свернула к лестнице и застонала. Ну, если честно, то она вполне может жить прям на первой ступени...

Страшно подумать, как разболится нога. Гретхен глубоко вздохнула и сделала пару шагов. Она едва дошла до середины лестницы, как услышала топот сапог. Кто-то быстро спускался. Гретхен подняла голову и вздохнула: Флориан. Прошел мимо. Не посмотрел.

Гретхен нарочито громко фыркнула и, тряхнув волосами, двинулась дальше. На второй лестнице ее догнал Филат.

– Погоди, – сказал он, вставая рядом. – Обопрись на меня, так будет лучше.

Она нерешительно опустила руку ему на плечо, и Филат, заметив ее сомнения, добавил:

– Да мне совсем не трудно. Хоть какой-то перерыв, уже час мою окна. А тут заходит комиссар и такой говорит: «Иди помоги этой покалеченной».

Филат рассказывал что-то еще, но Гретхен не слушала его. Просто шла дальше, опираясь на его мускулистое плечо, и даже не замечала, что совершенно по-идиотски улыбается.

17. Экспрессионизм

Он сидел на обшарпанных ступенях захудалого трактира, скрючив спину в вопросительный знак. Дыра под рукавом демонстрировала посеревшую засаленную подкладку, края темно-синего пиджака подметали пыльную землю. Человек был небрит и курил настолько вонючий табак, что привыкшие ко всему посетители трактира, с утра забредшие опохмелиться, обходили его стороной.

Когда он под осуждающее цоканье бесцельно идущей девицы смачно плюнул прям на середину дороги, хозяин трактира не выдержал, подошел к Маркусу и настойчиво шепнул мясистым ртом:

– Пока вы здесь, ну помогите прогнать эту шваль, а!

Цокнув языком так, что сигарета, докуренная почти до фильтра, повисла на нижней губе, Маркус зыркнул на мужчину.

– Я тебе что, мамка? Сам пошел и проблему решил.

И, обслюнявив грязный палец, вновь принялся считать хрустящие купюры.

Пока шефа не было, Маркус тащил часть дел на себе и уже слышал, как хрустит хребет. Собрать выручку с каждого заведения, поругать тех, у кого денег недостаточно, решить проблемы, которые росли активно, как трава на городской лужайке, обсудить поставки, запугать несогласных. Маркус сходил с ума каждый раз, начиная общение с очередным самоуверенным кретином, что считал его желторотым сопляком. Помогали две вещи, что он привычно таскал с собой: револьвер и агрессивность, которая выразительно проступала на его скуластом лице. Если хозяин бара решал устроить дрянной цирк и отказывался отдавать деньги, то Маркус, с шумом втянув воздух так, что нос наливался нежно-красным цветом, долго и упорно громил посуду, стучал сильными ногами по стульям до тех пор, пока не отломится деревянная ножка, чтобы ей можно было хорошо поколотить упертого дурака.

Кассовый ящик захлопнулся с лязгом, и Маркус, повернув маленький ключик, бросил взгляд на дверь. Человек все еще был там. Взяв где-то тонкий прутик, он бесцельно водил им по песчано-пыльной земле. Одинокий. Странный. Чужой.

Маркус затушил сигарету, вдавив ее до скрипа в стол, еще раз оглядел зал и – как учили – посчитал количество гостей, оценил скорость обслуживания, размер порций. Сухо уточнил:

– Жалобы есть?

Владелец трактира непонимающе выдохнул в щетинистые седые усы.

– Чего?

– Ну, жалобы, – терпеливо повторил Маркус. – Есть на что жаловаться?

– А, нет, нету.

– Хорошо. – Кивок. Рука полезла в карман за сигаретами. Как же много он теперь курил, с ума сойти! Самого уже тошнило от удушливого запаха дыма. – Как будут – сразу сообщи мне.

Щелкнула, выдавливая огонек, зажигалка. Маркус пружинистым шагом вышел на улицу и, причмокивая, выпустил дым. Было по-весеннему солнечно и хорошо. Он посмотрел на светло-серое небо, наслаждаясь тем, что с делами наконец покончено. Можно до приятной боли в мышцах пошататься по городу или завалиться домой и, если повезет, крепко поспать. Глубоко вдохнул горький дым и, опустив голову, обратил внимание на человека, что уже почти лежал на крыльце, уперевшись локтями.

– Шел бы ты домой, – бросил Маркус ласково.

Человек с трудом, точно держался на шарнирах, повернул голову, и на Маркуса полыхнуло горячим алым светом так ярко, что он, отшатнувшись, выронил сигарету и сам едва не полетел вниз по ступенькам, задыхаясь от ужаса и невыносимого восторга. Да. Невыносимого.

Только кое-как проморгавшись, смог собрать волю в кулак и через дрожащую красную рябь, что волной двигалась в воздухе, разглядеть лицо человека.

– А я тебя жду, чтобы домой идти. – Голос оказался вполне нормальный, живой и бодрый.

Маркус смог только глупо шаркнуть ногой и по-детски закрыть лицо рукавом, то ли вытирая нос, то ли опасаясь, что не выдержит и заплачет. А потом, боясь смотреть, все так же пряча лицо, кинулся вперед и неловко прижался лбом к плечу Густава. Ему очень хотелось плакать, но он не желал, чтобы его сочли слабым или еще хуже – истеричным, как девчонка, поэтому Маркус просто сжимал костлявыми пальцами шерстяной лацкан пиджака. Затем он, смущаясь своих эмоций, поднял влажные глаза и увидел шрам на небритой шее. Тут же стал серьезен.

– Кто? – спросил одними губами, все еще хватаясь за пиджак. Не веря.

– Клара Аспин. – И шелястяще добавил: – Шум.

– Вы убили эту дрянь?

Густав на секунду задумался, откидывая голову, и небо отразилось в его глазах, как в зеркале.

– По крайней мере, я пытался.

Город под послеобеденным солнцем вонял лошадиным дерьмом, кошками, гарью, человеческим потом.

Маркус шел за Густавом, быстро перебирая длинными ногами, задыхаясь от трепета и восторга, не в силах поверить в происходящее. И вы умерли, да? Да. А потом были в другом мире? Наверное. А сейчас?.. Сейчас я просто хочу поесть нормально.

Маркус кивал, суетливо соображая, что делать со всей информацией, и главное – куда его вести, чем кормить. А потом он с ужасом вспомнил о Кристине, которая весь этот сложный для них месяц была страшнее беса и злилась на слуг так много и часто, что в доме боялись дышать, и едва не схватился за голову. Маркус приведет Густава, который был неясно где, а вернулся в грязных обносках и со шрамом на шее. Чу́дно. Маркус застонал, словно ему предстояло притащить домой облезлого котенка и умолять строгую мать его оставить.

– Как дела? – поинтересовался Густав, отвлекая его от терзаний.

– М-м... где?

Барон молчал, и Маркус подумал, что на самом деле вопрос его не особо беспокоил. Но в широком кармане лежала тетрадь – Маркус добросовестно вел учет финансам и пытался, чтобы не забыть, все записывать.

– В «Лилии» новая девочка, – сообщил он, трепетно глядя, как Густав листает страницы. – А бар, который мы недавно получили, терпит убытки из-за медленного обслуживания. И...

– Красивая?

– Кто?

– Девочка. Красивая?

– Не чудище, и хорошо.

Почерк у Маркуса был мелкий, и цифры стояли так близко, что походили на многоногое насекомое. Лицо Густава вдруг изменилось, а губы растянулись в кривой улыбке. Маркус, заглядывая ему через плечо, вначале не понял, а потом заметил свои глупые рисунки на полях: заштрихованные цветы, угловатые птицы, ромбообразные кустарники.

– Я... это... баловался, шеф.

– Неплохо, – усмехнулся Густав, и лицо Маркуса озарилось непривычно ясной широкой улыбкой, которую он неловко попытался скрыть.

В доме, где он родился и вырос, никто не занимался культурным воспитанием и уж тем более не поощрил бы его попытку рисовать. Родители сводили заботу до животных инстинктов: пожрал, поспал – уже неплохо. Да если бы папаша, этот бесхребетный тюфяк, узнал, что Маркус малюет, то засмеялся бы до визга и бурлящей слюны в уголках рта.

А Густав, просмотрев на крошечные рисунки, которые были понятны, очевидно, только Маркусу, сказал:

– Что ж, стрелять у тебя получается, конечно, лучше, но нарисуй что-нибудь и для меня.

От мыслей об искусстве их отвлекла тучная баба, что путалась в капустной многослойности юбок, из каких-то невиданных глубин доставала пузатый кошелек, при этом не переставая раскатисто, с эмоциональными переливами предлагать горячие пирожки.

Они были жирные, мучные, с картофелем, капустой и яйцом. Несъедобные, признал Густав, оставляя почти целый золотисто-рыжий пирожок на мостовой.

* * *

Дверная ручка щелкнула за его спиной, и весь мир остался там же. Впереди – широкая комната, залитая лимонно-белым светом, запахом хереса, терпких духов и сочных румяных груш. Блестела темно-зеленая, как церковный витраж, бутылка вина, и книга с хрустом, словно сухой хлеб, раскрывалась, увлекая чтеца – дальше, дальше от Густава, будто не было в нем ничего интересного.

– Кристина. Голос получился неуместно хриплым, усталым, будто он вновь смертельно ранен и умирал.

Шелест страниц. Роман о пастухе, что решил обойти весь мир. Двести страниц уже прочла, осталось сто сорок. Пастух как раз обрел романтический интерес и готовился признаться в чувствах, и это куда увлекательнее, чем муж.

Она сидела на самом краю кровати, закинув ногу на ногу. Волосы распущены, чуть подведены глаза, крупные перстни сверкали на пальцах. Невыносимое равнодушие, ироничное и заслуженное, но Густав подошел ближе, чувствуя, как начинается знакомое головокружение, и заметил, как трясутся ее белые руки.

– Скажи же что-нибудь.

Кристина облизнула губы и закрыла книгу, зажимая меж страниц большой палец, будто отвлекалась очень неохотно.

– Что сказать тебе? – почти беззвучное, ленивое растягивание гласных.

– Например, что скучала, – предложил Густав. – Что говорят, если мужа не было больше месяца? В твоих книгах есть совет для таких случа...

– Обычно думают, что он умер, – вздохнула Кристина, резко поворачивая к нему голову. – Умер!

– Ты не выглядишь как та, кто сильно волновался. Впрочем, твое самообладание, Кристина, всегда восхищало.

Уголок ее рта еле заметно дернулся, и она печально качнула головой, будто утомилась спектаклем еще до третьего звонка.

У арочного окна, беззастенчиво демонстрируя чугунное нутро, стояла старая ванна, спроектированная еще Павлом Грацевичем: вытянутый овал с массивными краями, выгнутые позолоченные ножки, похожие на тюленьи ласты. Завернув рукава хлопковой рубашки, Густав помыл руки и лицо. Апатично, будто все ему опостылело, расстегнул рубашку, и Кристина, к своему стыду, подумала, что муж кажется ей безумно привлекательным даже сейчас, в грязной одежде, пахнущий дрянным табаком, растрепанный.

Однажды знакомая, напившись ядреного коньяка до розовых поросячьих щек, заметила, что Густав всегда выглядит так, словно знает твой самый страшный секрет. Кристина бы совсем не удивилась, будь это так: у него везде свои люди; он заманивал, запугивал, расставлял информаторов в неожиданных местах, перекупал чужие вести. Но для Кристины самым важным в Густаве было, конечно, другое. Она боялась. Не жилистого тела, не кулаков, не кошмарных глаз и не его репутации. Кристина боялась забыться.

Есть вещи, которые навсегда заперты в мрачном замке прошлого. Но порой кто-то двигал занавесы, давая возможность снова заглянуть в пыльные окна.

Вещи, которые хотелось бы забыть, но нельзя.

Как отринуть воспоминания о том, как он, вот этот монстр, когда-то очень давно целовал при встрече ее запястья, и она, еще глупая и безумно счастливая, хохотала, смущаясь до красноты щек? А потом он непременно обнимал ее за плечи, но никогда не прижимал к себе, точно ощущая эту гигантскую пропасть между ними. Кристина всегда замечала, как он стыдится своей бедности и поэтому водит ее в свои, только ему понятные места. А она не могла взять в толк, откуда в нем это опасение, что она вдруг его бросит. Видит бог, она бы голодала и подметала пол своими волосами, если бы он захотел.

Густав – самое невозможное, что с ней случалось, и все в нем было до жжения в груди исключительное: как он смотрит, чуть прищурившись, как говорит, как молчит.

Как же он, господи, молчит!

У нее всегда сводило челюсти от этого молчания – словно ты в чем-то непоправимо грешна и исправит это только смерть.

Неудивительно, что столько дам были дико влюблены в него и, вполне возможно, тоже согласились бы ради этого ублюдка на все. В Густаве было что-то необъяснимое, тайна, до которой нельзя дотянуться. Но никто ведь и не запрещал мечтать?

Он был феерически наглым, жестким, но Кристина почти с ужасом понимала, что Густав был поистине надежным. Он всегда держал слово, люди, работающие на него, получали деньги, слуги ему никогда не перечили. К нему тянулись, как к свету, не зная, что это зарево взрыва.

Склонившись над купелью, Густав полил из пузатого кувшина на голову. Вода, цепляясь за волосы, с шумом понеслась вниз. Холодные капли тарабанили по чугунному дну, и Кристина закусила губы, раздраженно отведя взгляд в сторону.

– Ведешь себя как чернь. Где ты взял этот чудовищный пиджак?

Густав резко поднял голову:

– Одолжил у бездомного. Чудесная вещь, да? – Голос его был легким, но взгляд заставил напряженно сжаться. – И ты разве забыла, кто я, прекрасная баронесса? В отличие от тебя, дорогая, я не родился с золотой ложкой во рту.

Вздрогнув, Кристина поднялась и подошла к круглому столику, на котором стояла бутылка хереса. Проведя рукой по узкому горлышку, невольно отметила, что кабошон на пальце сияет ярче, чем это толстое стекло.

– Чего ты добиваешься, Густав? – благодушно спросила она, наполняя до краев бокал. – Мы слишком давно знакомы, чтобы устраивать друг перед другом сцены.

– Был бы рад, если бы ты, как мудрая дама, сама внимала своим советам.

Она сделала глоток – херес оказался крепким, сладким и приятно согревал в животе.

– Мудрая дама не стала бы тебе женой. – С легкой усмешкой Кристина поставила бокал на стол и, задумчиво двинув губами, словно хотела поцеловать воздух, торопливо отошла от столика. – Я должна что-то говорить, не так ли? Тебя не было месяц... Я так устала от всего этого, Густав! Наш брак – это какое-то безумие.

– Нет, – он говорил тихо, и Кристина на миг перестала дышать, – ты просто перенервничала, это нормально. Завтра я попрошу врача...

– Это не нервы, Густав!

– Хорошо, – кивнул он, делая шаг к ней. – Я виноват, да? Я отвратительный муж, и это знают все, довольна?

Кристина гневно сжала пальцы в кулак.

– Что это меняет? – Она опустила глаза в пол. – Ты всегда думал, что любую ситуацию можно исправить щелчком пальцев. Я... – Кристина вдруг перестала дрожать и упрямо посмотрела на мужа. – Где-то внутри я хотела, чтобы ты умер. Ведь ты заслуживаешь смерти, Густав. За всю боль, что причинил мне. И эта мысль сводит с ума. – Сглотнув вязкий ком в горле, она слабо улыбнулась. – Я ненавижу тебя всем сердцем, Густав, ты – чертово чудовище, но...

В ее глазах появились слезы. Эти чувства убивали быстрее, чем других убивает злокачественная опухоль, и Кристина ничего не могла с этим поделать, ведь даже сейчас сердце изнывало от безумной любви.

– Я почти умер, – неожиданно произнес Густав. – Я был в странном месте, на краю гибели, но выжил. И все это время думал о тебе, Кристина. – Он протянул руку и коснулся ее прохладного лица. – Можешь ненавидеть меня сколько угодно, можешь кричать и злиться, но с той секунды, как мы встретились, ты принадлежишь мне. – Он провел большим пальцем, обводя контур ее алых, как барбарис, губ. – И избавиться от меня не так уж просто.

Ее глаза испуганно расширились, и Кристина рефлекторно попыталась отойти, но Густав сильным рывком притянул ее к себе. Когда лица их оказались близко, Кристина увидела, что голубая радужка стала едва заметна, и это вызвало у нее такую тревогу, что она не заметила, как Густав начал целовать ее шею, увитую нитями бус.

– Нет... не стоит, – попросила она, облизнув губы. – Не сейчас.

– Почему не сейчас? – усмехнулся Густав и схватил ее за подбородок, поворачивая лицом к себе.

Он впился в ее губы, властно притягивая руками к себе и не позволяя отодвинуться. Кристина вздрогнула и попыталась его оттолкнуть, но напор был таким сильным, что она сдалась и приоткрыла рот.

– Раздевайся.

Ей показалось, что она ослышалась.

Густав шагнул чуть в сторону. С его волос на пол плавно капала вода. Приказ неловко повис в просторной, как собор, комнате.

– Снимай одежду, – повторил он, откидывая пряди с лица.

– Зачем? – Губы растянулись в притворной улыбке, но сердце сжалось от страха.

– Я хочу, чтобы ты разделась.

– Говори так со своей шлюхой, пожалуйста. – Она дернула подбородком и спокойно продолжила: – Некоторые вещи не смеешь забывать даже ты. Я – твоя жена перед людьми и богом, не надо общаться со мной, как с потаскухой.

Его пальцы сжали бортик купели, стук сердца заглушал надоедливый звук удара воды о поверхность. Белый горячий свет солнца, раздавленный по оконному стеклу, как муха, задел рыжие волосы.

Для него, что бы другие ни думали, это была любовь от начала и до конца. Он давал ей все, что умел, и даже больше, потому что на самом-то деле не умел абсолютно ничего. Какой святой может зажигать костры, рассказывать истории, держать за руки, целовать в шею, запускать пальцы во влажное лоно, доводя до крика? А он научился, понял, что с ней, с Кристиной-тогда-еще-Грацевич, придется долго и много работать, завоевывая капризное девичье сердце.

Кристина дрожащей рукой провела по горлу. Очень хотелось плакать. Развернуться и выбежать из комнаты прямо в любящие объятия отца. Но папа мертв уже – боже мой! – девятнадцать лет, а сама Кристина давно взрослая. Нет никого, кто бы успокоил ее, прогоняя кошмар.

Кристина сперва раскрыла рот, будто страх мог покрыть все внутри отвратительными наростами, а потом глаза. Если больше двадцати лет живешь с дьяволом, то привыкаешь к аду. Крепко сцепив зубы, Кристина расстегнула высокий ворот бархатного платья.

Густав чувствовал, как в штанах становится мучительно тесно, и со стоном, как в молитве, вскинул голову. Раньше зов приходил редко, словно выбирал нужное время, и всегда подчинялся контролю. Потом он размозжил череп Кларе Аспин и немножечко умер сам.

Осколок смерти внутри пульсировал, как искра за секунду до взрыва, и Густав знал, что в этот раз волной снесет Кристину. А он... раскрыл глаза и посмотрел на дно ванны, чувствуя вязкую тошноту. Он очень любил жену. Можно разными словами, красиво и образно, но тут получается только так. Очень ее любил.

Кристина устало улыбнулась и позволила себе снова упасть в бездну. Густав мог быть злым и жестоким, опасным и агрессивным, ужасным и безумным, но он был для нее любимым. Она прижалась мягкими губами к его коже.

Густав не желал ей смерти.

Кристина на самом деле очень давно мертва: скончалась прямо в этом доме, печально и незаметно, в тот самый момент, когда он сказал, что их ребенок умер. С тех пор бродила по миру, рядилась в платья, читала романы, пила сладкое вино омерзительная химера, дрянная оболочка.

Губы превратились в тонкую ниточку. Если бы Густав был нормален, то, боже правый, как же все были бы счастливы! Но ничего, ничего. Кристина осторожно провела ладонью по его плечу. Они могли стать такими счастливыми, что счастливее просто не бывает. Впрочем, правда – не бывает.

– Я боялась, что ты не вернешься.

Он сильнее зажмурился, касаясь губами ее густых волос.

– Это было ужасно.

Мягко поцеловал шею.

– Скажи, есть ли хоть что-то хорошее в нашем браке, Густав?

– Во-первых, мы друг друга еще не убили. – Кристина нахмурилась, не зная, что в этой правде не было и доли шутки.

Густава сложно назвать красивым. Он невысок, с тонким шрамом у виска и на щеке ближе к уху, грубой щетиной мужлана и беглым взором. Но вот он, смеясь, откинул со лба медного цвета кудри и так метко посмотрел в упор, что сердце, не выдерживая нагрузки, пропустило удар. Если это не любовь, то что? Господи, что?

– Пойдем в кровать, – нежно попросила Кристина.

Густав, обхватив ее шею сзади, стал плавно, еле касаясь, будто пробуя, целовать напудренное лицо. Пшеничного цвета брови, дрожащие ресницы, прохладные щеки, бархатистые, как абрикосы.

– Нет. – Звук голоса обжег Кристину, и она задержала дыхание, когда он лизнул розовую мочку уха, чуть потянув крошечные серьги.

Кристина повернула голову и нашла его губы. Они целовались неторопливо, останавливаясь, позволяя друг другу дышать. Прервав поцелуй, Густав прижался губами к надушенной шее. Роза, оглушающе тяжелые гиацинты, пряная гвоздика.

– Ты знаешь, что я могу поцеловать каждый волосок на твоей голове? – накрутил прядку на палец, любуясь атласным блеском.

– Боюсь, на это уйдет слишком много времени.

– Ерунда. Я бессмертен.

Кристина села, скрестив ноги, и Густав, бросив взгляд меж ее бедер, чуть ухмыльнулся и потянулся вперед. В этот раз она сразу поддалась ему, мягкая и нежная, как теплый крем, и поцелуй был столь же тягучим, гладким и сладостным.

Кристина смотрела на него, безупречно прекрасная и холодная, как божество, зеленые глаза презрительно прищурены, губы искривлены в усмешке. Почему произведения искусства всегда жестоко недостижимы?

– Жаль, что я не могу задушить тебя по-настоящему. – У нее под ладонями бился его пульс.

Комната закружилась каруселью, когда Густав, бережно сжимая тонкую талию, положил ее на пол осторожно и плавно, будто хрустальную вазу. Жена казалась ему невероятной, до кончиков пальцев желанной, даже небесно-голубая линия вен на груди была соблазнительно прелестна. Все в Кристине было великолепно, словно природа особенно трудилась, создавая ее.

Густав легко поцеловал ее коленки. Она смотрела на него снизу, опустив согнутую руку на лоб, томная и прекрасная, не сведя ноги. Так и лежала, словно бабочка, доверчиво раскрывшая опасно тонкие крылья.

– Ты очень красивая, – твердо сказал Густав, касаясь губами нежнейшей кожи на внутренней стороне бедра, и в который уже раз сам поразился, как ему повезло.

– Забыл, что нужно ввести член? – осведомилась Кристина, задорно сверкая глазами.

– Иногда ты меня раздражаешь, – признался Густав, и она не испугалась, потому что сейчас чувствовала себя удивительно легко.

Кристина подняла руки, желая коснуться его лица, но Густав перехватил их. Крепко сжал запястья и завел наверх, агрессивно поддаваясь тазом вперед. Кристина тяжело задышала и, раскрыв рот, судорожно облизнула губы. Закатив глаза, она помутневшим взором взглянула на сверкающие хрустальные медальоны люстры – в искривленном отражении мелькал их дрожащий силуэт. Согнутая спина, круглые блестящие колени.

Развернула руку, цепляясь пальцами за брошенные вещи, – и сознание было так далеко, что она не почувствовала резкую боль в плече, не заметила неудобное положение головы и напряженные мышцы бедер. Она не чувствовала ничего, даже себя саму: перестала существовать, превратившись в ритмичную пульсацию плоти, в невидимые всполохи света. Кристина провела ногтями по мужской спине и приглушенно вскрикнула. Густав резко замер, и по женскому бедру потекла теплая белая жидкость.

Оба, громко дыша, потные и усталые, легли на спину, отпихивая вещи.

– В следующий раз доберемся до кровати, я уже не так молода.

– Конечно, – покорно согласился Густав.

Кристина села и, щурясь, посмотрела на его лицо.

– Ты действительно взял пиджак у бездомного? – неожиданно спросила она и, протянув руку, забрала у него сигарету. Обычно не курила, но сейчас слишком саднило в груди.

– Ну да. – Густав смотрел, как втягивались ее щеки, резко подчеркивая острые скулы. – Моя одежда была вся в крови, не мог же я так ходить по городу.

Буднично улыбнулся, словно ничего странного в его репутации до этого не находилось. Кристина вернула сигарету и, наклонившись, прижалась губами к его лбу.

– Ты ужасен. – Усмешка. – Забрал тряпки у несчастного бродяги. – Ее глаза вдруг расширились. – Ты же не убил его?

– Твое мнение обо мне, конечно, восхищает, но... я его не убил. – Затянулся до щекотки в легких. – Надо найти и все вернуть.

– Поручи кому-то из слуг, – равнодушно предложила Кристина, и мысли ее уже ускользали дальше из комнаты: надо принять горячую ванну, переодеться к ужину...

18. Ретро

Мама пекла золотисто-коричневые, упругие, как мячики, булочки.

Стакан холодной воды – брали из колодца. Толкались с раннего утра в неповоротливых очередях, боялись, что не хватит. София тащила два ведра, и Флориан, вцепившись в подол суконного платья, плелся рядом. И раз – мама рывком ставила железные ведра на стол, вытирала со лба пот и натянуто улыбалась.

Дюжина белоснежных куриных яиц, облепленных нежным пухом. Флориан вставал на табуретку и ответственно намывал их, снова и снова подсовывая под холодную воду из кувшина. Однажды не уследил, сжал яйцо слишком крепко, и оно предательски треснуло. Боль от маминой звонкой пощечины он помнил всегда.

Брали только белок. Желток, солнечный и пузатый, отправлялся в стакан, чтобы вечером, аппетитно шварча, поджариться на чугуне. Флориан смотрел, как мать замешивала тесто, прижав миску к груди. Опять улыбалась. Из всех, кого он знал, только мама улыбалась так мягко и весело, будто это не губы растягивались, а свет просто больше не мог томиться внутри и выходил наружу.

Когда мама умерла, Флориан понял, что свет, хранящийся в человеке и проходящий сквозь него, как через сито, тоже, вопреки всем законам физики, исчезает.

* * *

Каждый, кто зашел бы сейчас в кабинет главы сыска, застал бы его хозяина за самым непривычным занятием. Это и случилось с Гретхен, которая, без стука распахнув дверь, затормозила прям на пороге.

Шторы были раскрыты, внутрь проникал мягкий, тусклый свет, в котором сверкали танцующие пылинки. Бумаги, которые и так обычно пребывали в жутком беспорядке, перекочевали на узорчатый ковер. На столе, распластавшись под весом чернильницы, устроилась карта, края которой норовили свернуться кренделем.

Его светлость Юстин Ренн лежал на полу между ковром и шкафом. В первый миг, качаясь с пятки на носок, Гретхен подумала, что Юстину плохо – уж больно смирно он лежал, опустив руку на широкую грудь. А потом Юстин повернул голову и очень серьезно произнес:

– Не позорь меня и быстро закрой дверь.

* * *

Он думал. Снова до головной боли думал над операцией, взвешивая прошлые ошибки, чтобы не допустить новые. Долго смотрел на карту, вызубренную наизусть, проверял отчеты. А потом нелепо столкнул локтем со стола отцовские часы. Они, перевернувшись позолоченным боком, укатились под шкаф. Юстин сначала пытался их достать, шарил железной линейкой, но ничего.

Из темноты под шкафом вылезли на свет бумажки, ручка, страшные, будто живые, комья пыли и недовольные пауки. И Юстин, как разумный взрослый человек, которому удалось наконец прилечь, с чистой совестью уставился в потолок. Размышлять на полу оказалось очень удобно.

– У меня часы под шкаф закатились, – пожаловался Юстин, когда Гретхен подошла к нему.

Он, опираясь на здоровую руку, поднялся, чуть отодвинулся, освободив ей место. Она послушно села, скрестив ноги, и нерешительно взглянула на него.

– Жалко, если пропадут. – Юстин подтянул ноги к груди. – Были бы покупные, я бы плюнул, а тут жалко. Я пошарил и выгреб всякий хлам, а часы не нашел.

Гретхен подскочила, повесила на спинку стула сумку, достала ленту и быстрым движением собрала волосы в пучок. Снова легла – животом вниз, засучила рукава бежевой, как чай с молоком, блузы. Рука легко проскочила под шкаф.

– Да, там грязно, – спокойно поведал Юстин.

Гретхен вытащила руку, держа в ней потемневшее от пыли, некогда белое, с тонкой голубой каемкой блюдечко и, осмотрев его, хмуро глянула на мужчину.

– А, там был уксус. Это Мария от мышей ставила. – Юстин перевел взгляд на окно. – Мария была нашим офицером. Она давно погибла.

Гретхен аккуратно поставила блюдце на ковер. Легла опять и достала пару потрепанных игральных карт, коробок спичек и – под вздох Юстина «а я ее искал!» – круглую агатовую запонку. Дальше она уже не смотрела, а просто отбрасывала в сторону все, что выудила. Мельхиоровая ложка, карандаш (с чистой совестью забрала себе), винная пробка...

– Это вино из Карабьера, – объявил Юстин, погружаясь в воспоминания. – Агнет и Мария тогда хотели доказать всем, что смогут, стоя на подоконнике, запульнуть пробки прям под шкаф. Мы как раз вернулись с очень тяжелой вылазки, и девочки много пили... Ты никогда не несла на руках хорька, что все дрыгается и пытается ударить тебя по лицу именно ногой? Если нет и не хочешь получить такой опыт, то не пей с Агнет. О, – Юстин медленно моргнул, – карты с другого дня. Архип, Царство ему Небесное, и Агнет иногда играли, чтобы справиться с тревогой. А Флориан в тот раз стоял вот тут, – показал пальцем, – у стены. Он вдруг молча перевернул стол и ушел. Но все по-разному борются с нервами, верно? – Юстин замолчал, понимая, что Гретхен просто сидит и смотрит на него. – Ну, как дела с поиском?

Она протянула ему блокнот.

Если хотите, я достану все, что там лежит.

Юстин улыбнулся.

– На самом деле я этого очень сильно не хочу.

Она поняла его и снова легла на спину, почти касаясь макушкой крепкого бедра статхаудера.

– Что думаешь про Венец? – неожиданно спросил Юстин, и Гретхен раскрыла глаза. – Тебе же чуть больше двадцати, да? Получается, ты родилась, когда Венец уже был.

Гретхен поднялась, положила на скрещенные ноги блокнот.

Я не знаю, как описать свои чувства. Любые слова будут слишком простыми для Венца. Раньше моим миром была маленькая лавка трав, а теперь все изменилось, и мне это не нравится.

– Разве тебе не интересно, что представляют собой Венцы на самом деле? Откуда они появились? – Его глаза расширились.

Мне они безразличны, – честно призналась Гретхен. – В моей жизни есть только одна вещь, которая меня волнует всерьез, но я буду стараться быть вам полезной.

Разжав ладонь, она положила перед Юстином круглые, облепленные пылью часы.

– Тебе, – негромко поправил он и склонил голову набок. – Я не настолько забронзовел, чтобы ты обращалась ко мне на «вы», а военной субординации между нами нет.

Она вдумчиво примерилась к новому обстоятельству.

Юстин откинул голову, прижимаясь затылком к платяному шкафу. Говорить про таинственные речи Августы не хотелось. Гретхен была ему симпатична, но Юстин привык тщательно изучать людей, прежде чем с ними откровенничать.

Она на первый взгляд производила впечатление самое простое: недурная внешность, упрямство, свойственное многим сиротам, задорный нрав и неплохая работоспособность. Флориан, как и всегда, оказался прав: Гретхен была просто торговкой. Но, смотря на ее руки, мирно лежащие на блокноте, Юстин чувствовал: что-то терзает ее.

– Густав... – начал Юстин и тут же заметил, как дрогнул, будто в судороге, ее палец, – человек влиятельный, но опасный. Держать у себя кого-то из его родни довольно умно.

Губы Гретхен плавно растянулись в улыбке.

Он не знает, что я его дочь.

– Вот как?

Гретхен качнула головой, понимая, что попалась на крючок.

Даже не уверена, интересует ли его судьба собственного ребенка.

– Я бы мог совершить благородный жест, рассказав ему о тебе.

Это очень трогательно, но боюсь, он не будет рад такому родству.

– Отчего же?

Кого обрадует новость о том, что его ребенок – калека?

Она с вызовом посмотрела на Юстина.

– Откуда такая уверенность, что Густав не примет тебя любой? – Лицо Юстина не выражало ничего, но глаза пристально следили за каждым жестом, и Гретхен понимала, что она в шаге от ошибки.

Я знаю достаточно, чтобы делать такие выводы.

– Странно, – вздохнул Юстин, и сердце Гретхен забилось сильнее. – Кажется, ты неплохо о нем осведомлена. – Он вдруг повернул голову и чуть наклонился. – Но с чего ты взяла, что вы родня?

Перед ее глазами вспыхнуло лицо Вассы, губы торопливо двигались, но звук долетал словно со стороны: «Ты родилась, чтобы умертвить зло. Я сама не верила в такое, но Астрид видела твою судьбу. Она искала твое будущее по звездам, гадала по кофейному сгустку, бросала камни и раскладывала карты. Всюду твоя судьба подчинена лишь одному...»

Это неважно, – поспешно написала Гретхен, выпадая из воспоминания.

– Если ты охотишься за наследством, то я, как человек, имеющий интерес к финансам барона Верденберга, обязан сообщить...

И тут дернулась с лязгом дверная ручка.

– Ты в курсе, что... – начал Флориан и застыл.

Глянул на мирно сидящих у шкафа и нахмурил брови.

Выглядел он таким удивленным, что Гретхен не выдержала и, засмеявшись, запрокинула голову. Бум! Не рассчитав расстояние до шкафа, она смачно стукнулась затылком.

– Давай, отбей себе мозги, – флегматично произнес Флориан, выходя из оцепенения. – Судя по звуку, о них можно не беспокоиться. Там ничего нет.

– Так о чем ты говорил? – сохраняя потрясающее спокойствие, по-деловому осведомился Юстин.

– Сегодня сороковой день после вылазки. Завтра малышня устраивает Ночь долгих костров.

– А, – кивнул Юстин после небольшой паузы, – понятно. Но я буду занят. Кстати, хорошо, что ты зашел, надо поговорить. Пройдемте к столу.

Флориан, занимая место, бросил скептический взгляд на Гретхен, но спорить не стал.

Гретхен понимала, что из-за бури потемнело так, что в записках уже нет смысла, оставила блокнот и прошла к столу.

Мягкий полукруг света лампы очерчивал крупные кофейно-молочные пуговицы жилета, складки на белой рубашке, согнутые в локте сильные руки, вздрагивающий при разговоре кадык. Гретхен видела, как Флориан шевелит пальцами, опускает ладони на стол, крутит запястье, будто разминает затекшие мышцы. Ей вдруг захотелось протянуть руку, запустив пальцы в область света – он, несомненно, будет теплым, как парное молоко, – и коснуться мозолистой ладони, погладить бледные костяшки. Это желание такое странное, что Гретхен зажмурилась и спрятала свои руки под стол.

– Леонор предложила устроить благотворительный прием, – объявил Юстин. – Ничего особенного. Некоторые офицеры, меценаты, чиновники, важные шишки разного калибра.

– Обычный сброд, – хмыкнул Флориан.

– Хочешь отнести себя к сброду – дело твое.

– Зачем мне туда идти?

– Разве мы не должны предстать в выгодном свете? – Юстин криво усмехнулся. – Я хочу переговорить с важными людьми насчет операции, но это будет сложно. Ее высочество Леонор не самый публичный человек, и многие с нетерпением ждут случая пообщаться с ней. Не хочу играть с княгиней в перетягивание каната.

– А, – Флориан кивнул и откинулся на спинку стула, – предлагаешь мне торчать все время с ней?

– Полагаю, у тебя есть необходимый талант, чтобы оградить ее от ненужного внимания, а мне удастся выполнить задуманное.

– Талант? – Бровь медленно поползла вверх. – О чем ты?

– Ты отпугиваешь людей, Флориан.

Сдавленный клокочущий смех. Флориан плавно перевел взгляд на Гретхен. Тонкое облако света подчеркивало ее вздрагивающие плечи, рыжие кудри, выпавшие из прически. В темноте волосы казались бронзовыми, тяжелыми. Флориан поморщился: смех у Гретхен был чудовищный.

Мозг добровольно дорисовывал ее лицо: широкий улыбчивый рот, коричнево-алые губы, молодой румянец на щеках, точно розовая сторона спелого, бархатного персика, блестящие, будто влажные, прозрачно-голубые глаза. Во рту пересохло.

– Зачем ты оставил ее здесь? – раздраженно спросил Флориан.

– Она идет с нами. Представят вас обоих как сотрудников Теневого сыска, поэтому советую заранее подобрать одежду, достойную организации, что вы представляете.

– Говоришь так, словно это не просто очередное пафосное собрание, – лениво заметил Флориан, опуская руку на спинку стула. – Юстин, мы тут в маленькой уютной компании... – насмешливый взгляд на Гретхен, – к тому же довольно молчаливой. Ты можешь сказать, к чему такая суета?

– Могу, – легко согласился Юстин. – Но не стану. Ладно, свободны. И, – он посмотрел сперва на мусор возле шкафа, а затем на Гретхен, – я буду весьма признателен за помощь в уборке.

* * *

Юстин грустный. Что мне делать? – быстро написала Гретхен, едва они оказались вне кабинета.

– Он не грустный, – скривился Флориан. – Он обычный. Уж прости, что Юстин не пляшет и не развлекает тебя.

Он много говорит о мертвых.

Флориан чуть сбавил шаг.

– Пока не истерит и в петлю не лезет, ничего страшного. И вообще, – Флориан поднял голову. В скудном освещении коридора черты лица Гретхен казались немного заостренными. – С чего это тебя волнует?

Гретхен будто испугалась, отвела взгляд, нахмурилась. Его забавляло, как ее лицо всегда хранило целую гамму эмоций. Она была очень недурна. Если бы не хмуро сведенные широкие брови и тяжелый взгляд, то даже красива. Колкий взор морозно-голубых глаз, надменно искривленные в усмешке губы, будто застывшее желание устало выдохнуть и устроить скандал.

Но это лирические отступления, потому что вот Гретхен откинула с лица локон, темно-рыжий, мягкий, с драгоценной позолотой на кончике, и вскинула голову так, что на миг весь коридор болезненно померк. Длилось представление всего секунду – ни попробовать, ни запомнить, только шарить рукой, как безумец, по краешку памяти.

Ладно. Когда Юстин доведет себя окончательно, тогда и буду переживать. Вы, кажется, тут так и работаете.

И засмеялась. Булькающий смех бесил так, что у Флориана автоматически сжимались кулаки. Ее захотелось хорошенько потрясти, как чревовещательную куклу, но Гретхен резко остановилась, будто кончился завод, и посмотрела на него тяжелым, пронзительным взглядом.

Совок для уборки она выбирала долго, словно корову на рынке, и, найдя нужный – с длинным черенком, – легко шагнула из подсобки, но замерла возле комиссара. Он неохотно поднял колючий взгляд. Все время стоял каменным стражем, мрачный, отрешенный, монументальный. Не пошевелился, когда Гретхен нахально приблизилась к нему. Только посмотрел тем самым взором, от которого у особенно хрупких новобранцев случалась вполне реальная тахикардия. А Гретхен и бровью не повела.

Глаза у Флориана были замечательные: лазоревые, с чудесным золотым переливом. Гретхен это поняла только сейчас и обрадовалась, будто обнаружила, что привычное, старое платье не так ужасно, а при нужном освещении вообще прекрасно.

– Чего тебе?

Он стоял, сложив руки на груди, а Гретхен нагло напирала на него, бесстыдно рассматривая лицо. По всем законам романтического жанра зажимать в углу хорошеньких девиц должен, несомненно, он. Но Флориан раздавлен жизнью так, что даже передвигался, чувствуя ее свинцовую длань на спине. Войди в комнату и выбери себе ярмо. Какое возьмешь, такой и будет твоя ноша. О чем он тогда думал, когда брал свое?

Глаза у тебя красивые, – вывела Гретхен и улыбнулась.

Плавно пошла по коридору, игриво раздавливая ботинками косые тени. Хотела, чтоб он догнал ее, и Флориан ощутил, как внутри что-то очень нехорошо пульсирует и ширится снежным комом.

– Ты умеешь печь? – спросил быстрее, чем подумал. – Обычные булочки. – Он смущенно отвел взгляд в сторону. – Какая же это чушь. Забудь.

Умею.

Гретхен зачем-то вырвала листок для него и скрылась в кабинете Юстина. Дверь захлопнулась, и Флориан остался один в мертвецки холодном коридоре, как дурак, сжимая в руке бумажку. Хоть в углах горели лампы, подвешенные к потолку, в коридоре было тускло. Флориан беззвучно хмыкнул и засунул бумажку в карман брюк.

Мысль пришла к нему спонтанно, и чем дальше Флориан был от кабинета, тем плотнее впечатывалась в его сознание: Гретхен, в отличие от других женщин, не дарила свет. Она его забирала.

19. Либерти

Проходя под арочными сводами, украшенными выпуклым орнаментом, Маркус, как настоящий деревенщина, разинул рот. Трудно представить место, более неподходящее для деловых встреч, чем «Орех». Ресторан настолько изысканный, что сюда приходили исключительно, чтобы хвастаться среди знакомых, будто удалось прикоснуться к настоящему чуду, вписать имя в коротенький список избранных. Хозяин трепетно следил за тем, чтобы вода в фонтанах всегда была нежно-голубого, как ангельская слеза, оттенка, а шторы, что переливались сапфировой гладью, – идеально чистыми.

Маркус мялся в углу, скрытый косой тенью лестницы. Он обвел взглядом зал: десять человек, достаточно богатых и влиятельных, чтобы «Орех» их не впечатлил. Большинство из них были замечены в криминале, но такого недосягаемого уровня, что никакая тюрьма им не грозила. Многих радостно приветствовали в домах аристократов, а некоторые лица Маркус наблюдал в окружении верхушки Жандармерии.

Собрания ради конфиденциальности проводили не чаще раза в год, и сам факт, что это уже – Маркус быстро подсчитал в уме – третье, пугал.

Густав, сидевший на стуле перед ним, казалось, вообще не замечал других людей, что шепотом обсуждали последние сделки, перебрасываясь свежими новостями, и только равнодушно рассматривал глянцевую поверхность стола, в которой отражались головы гостей и чугунные люстры, похожие на огромных пауков. Пару раз Густав качнул головой, и Маркус всерьез испугался, что шеф просто засыпает. Но когда безликие, в одинаковых фисташковых ливреях официанты принесли тарелки с закуской и напитки, Густав мгновенно оживился. Посмотрел вначале на нарезанный до бумажной тонкости сыр – он заказывал на ферме, лучше и старше, затем на красно-коричневую наливку и незаметно шевельнул пальцем – только сверкнул камень ярким желтым, почти одуванчиковым светом. Но Маркус, выученный ловить каждый жест, напрягся и опустил руку на пояс, готовясь в любой момент достать револьвер, который приносить под страхом смерти было запрещено.

– Кто-нибудь скажет, зачем мы здесь? – басом поинтересовался мужчина с густой, будто махровой, бородой. Если Маркус верно помнил, он занимался продажей оружия в столице. – Виктор?

Торговец оружием, упираясь кулаками в стол, развернулся тучным корпусом и посмотрел на хозяина ресторана. Виктор Шеллерман, одетый в новомодный вельветовый сюртук, застыл с рюмкой в руке, белозубо улыбаясь, будто конферансье перед праздничной программой.

– Боюсь, вопрос не ко мне, дорогой друг, я сам лишь гость.

– Чушь, – отмахнулся лысый мужчина. – Приглашение подписано твоей фамилией.

– Так уж вышло, – раздался тонкий голос, похожий на бренчание струны, и все разом повернули головы к дверям. По залу плыла молодая дама в изящном платье, что атласом переливалось на точеной фигуре. – Женщина, вступив в брак, может подписывать корреспонденцию фамилией супруга. Господа, – она широко улыбнулась, губы ее при этом стали совсем тонкими и будто стыдливо свернулись, оголяя бледно-розовые беззащитные десны, – сюда вас пригласила я.

Маркус кожей ощутил недовольство, застывшее в зале. Прежде жен не допускали на собрания, а единственной женщиной, которой позволено присутствовать, была известная «мамка» Регина Зельман, которая славилась такой жестокостью и хитростью, что проще было смириться с запахом ее оглушающего парфюма и с совершенно не смешными шутками, чем потом стыдливо лечить сифилис, подхваченный у мстительно подсунутой шлюхи. Одна мысль о том, что какая-то жена – ладно, главы этого места, ладно, богатая, но это вообще ничего не решает! – была инициатором встречи, вызывала раздражение.

Маркус снова глянул: шеф даже не посмотрел на вошедшую, будто происходящее его интересовало не больше, чем полет неясно откуда появившейся мухи.

Но женщина, плавно обходя стол, остановилась рядом, и Густаву пришлось поднять на нее взгляд. Линии, углы, узлы. Она являлась причудливым сплетением прямого и острого: вертикальная кружевная линия на атласном платье, тонкие каблуки, длинный нос, шпилька в волосах. Маркус мысленно усмехнулся, подумав, что Виктору Шеллерману явно не повезло, и тут она подняла голову и посмотрела прямо на него. Он нервно сглотнул, потому что подобного не видел никогда прежде: глаза у женщины были разные.

– Сначала я поблагодарю вас за то, что пришли.

– Сначала представься! – потребовал старик в сером костюме, старый, но великий вор. Маркус вспомнил только его прозвище, данное за ловкость: Ящер. – Имя!

Женщина любезно улыбнулась. Лицо у нее было такое, словно она выпила горькую таблетку, а воды никто не предложил.

– Элла. Элла Шеллерман. Две недели назад я вышла замуж за Виктора и очень рада, что супруг позволил мне столь быстро влиться в его дела.

– Слишком быстро, – никак не успокаивался Ящер. – Впервые вижу, чтобы муж так легко давал бабе...

– Начнем с того, что я не баба, а дама. Для вас – маркиза Шеллерман, – резко перебила его Элла и посмотрела прямо в глаза, чуть склонив голову. Маленький шиньон на макушке забавно дернулся. – Будем деликатны друг с другом. Поймите, я не хотела беспокоить вас, ибо прекрасно знаю: вы люди деловые. Но... – на мгновение она закрыла глаза, будто морально готовясь к чему-то. Ее ресницы задрожали. – Событие, которое случилось недавно, ужасно меня напугало.

Элла умолкла с почти театральным выдохом, положив ладонь на впалую грудь, и посмотрела в пространство перед собой, позволяя зрителям хорошо проникнуться речью.

– Черт, о чем она? – нахмурился торговец оружием, оглядываясь по сторонам.

– Может, смерть банкира? – предположила Регина Зельман, подцепив с тарелки огурец. – Он был хорошим клиентом. Господа, а передайте-ка соль.

– Плевать на банкира, – махнул рукой мужчина с длинной бородой, похожий на священника. – Ходит слух, что старая шахта Исаака дала плоды и сыск разрабатывает новое оружие, способное уничтожить Венец.

Если это возымеет успех, то влияние Юстина Ренна взлетит до небес.

По залу пошли удивленные вздохи, кто-то мрачно переглянулся с охраной.

– Ренн и сейчас весьма могуществен, – спокойно выдохнул Густав и выпустил вилку из рук. Еда в ресторане до позорного безвкусная.

Тонкий визгливый смешок. Каблуки застучали по паркету. Когда Элла прошла мимо, Маркус подумал, что не видел такой унылой женщины прежде. Пресная, как речная рыба. И такая же плоская.

– Ужасно, что приходится говорить об этом, – тихо начала Элла, – я с тяжестью на сердце затронула данную тему. Но мы должны придумать план действий.

– Какой план? – барон медленно моргнул.

– А. – Она вдруг остановилась, на сером лице заиграл кирпичный румянец. – Вы, конечно, думаете, что я способна только обсуждать сплетни? Ну да, да. – Снова улыбка. – Молодая жена, первые недели брака...

Я, тоскуя по семье и друзьям, должна находить развлечение в слухах? Не могу вас за это осуждать. – Легкий смешок, голос чуть завибрировал. – Но раз мы тут собрались в столь дружной компании и мой Виктор был так благосклонен, что позволил мне начать это собрание, – Элла подняла голову и бросила на мужа взгляд, светящийся такой нежностью, что некоторые присутствующие неловко кашлянули, – я хочу, чтобы мы обдумали наше поведение, если Юстин Ренн укрепит свою власть.

Она, все еще улыбаясь, отвела взгляд от мужа и посмотрела на Густава. Барон, держа зрительный контакт, медленно провел пальцем по тонкому ободку хрустальной рюмки. От женщины пахло горячим воском, белыми лилиями и почему-то смолой – тяжело, гнетуще.

– Можем ли мы закрыть на это глаза? – еле слышно спросила она, а затем экзальтированно вскинула костлявые руки. – Почему мы делаем вид, словно карьера этого человека нас не трогает? – Элла плавно пошла вокруг стола, проводя ладонью по спинкам стульев. – Его успех может ударить по вашим делам. А, господин Буров. – Она встала напротив бородатого мужчины в пенсне. – Прежде скажу, что рада встретить вас в добром здравии. До меня дошли вести о вашей болезни, но чудесно видеть, что это лишь слухи. Вы, как мне известно, занимаетесь игорным делом. Сейчас вы процветаете. Но останется ли все так, если Ренн получит больше власти?

Буров, тронутый вниманием молодой женщины, почесал кончик носа и со вздохом ответил:

– Не скажу, что Ренн вызывает у меня какие-то эмоции, но мне известно, как он относится к казино.

– Согласна, – скривила алый рот Регина. – Мои девочки тоже ему вряд ли понравятся. Этот надутый хмырь – известный поборник морали.

– Неужели ни разу не заходил? – спросил Виктор Шеллерман, и в зале загоготали.

– Вот! Вот о чем я говорю вам! – сведя бесцветные брови на переносице, воскликнула Элла. – Мы закрываем глаза на вещи, которые могут в перспективе сломать нам жизнь. И я просила у бога, – она дотронулась до овального медальона на груди, – дать мне сегодня мужества и сил, чтобы быть достаточно смелой для этого шага. И может, именно мое женское сердце подскажет истину? Может, оно поведет нас?..

– Может, пойдешь в гадалки с таким набором? – тихо спросил Густав, но едва его голос прозвучал, как все разом умолкли, даже лакеи, вносившие мясные блюда, неловко застыли у лестницы.

– Я только говорю, что интуиция...

– Вы глупы, – нетерпеливо бросил Густав, смотря на свои руки. Два крупных перстня на правой, обручальное – на левой. Элла так и стояла, как каменная рыба фонтана с открытым ртом. – Юстин Ренн приближен к княжескому престолу, уже поздно о чем-то волноваться. Если хотите сохранить свое место под солнцем, лучше не тратьте время.

Все смущенно переглянулись. Собрания нельзя было назвать уютными, но сейчас зал плавно летел в центр огромного вязкого, как мазут, марева.

– А это, – Густав взял рюмку двумя пальцами, словно жука, – так глупо, маркиза. Надеюсь, это результат нервного потрясения после свадьбы. В ином случае, – резко повернул голову и посмотрел прямо на Виктора, – я сломаю твоей жене руку.

– Не смей так говорить! – Виктор резко встал, его стул опрокинулся. Удар таким громким, что Регина Зельман драматично схватилась за сердце.

– Верденберг, – простонал Ящер, – иногда ты теряешь контроль.

– Да? – Густав моргнул. – Впрочем, вы правы. Я бываю груб.

Маркус чувствовал капли пота на спине. Он точно знал, что оружие приносить запрещено, и даже если кто-то, как и он, взял револьвер втихую, вряд ли будет рисковать. Стычка невозможна. В теории.

– Я считаю, что тебе, Верденберг, следует извиниться перед дамой, – громко изрек человек с седыми подкрученными усами. – Такие угрозы в этом обществе недопустимы.

– Всегда был интересен свод правил для наших милых встреч. – Густав откинулся на спинку стула. – Предупреждать – нельзя, травить, видимо, можно.

– Ты спятил, – фыркнул усач и еле слышно пролепетал: – Давно заметил это.

– Травить?! – прогремел Виктор, который, растеряв терпение и лоск, уже не мог говорить тише. – Твою ж мать, Густав, это слишком даже для тебя!

– В моей рюмке отрава, – флегматично выдохнул Густав. – Думала, я не замечу, что алкоголь нечист? – с насмешкой посмотрел на Эллу. Она поглаживала ладони, словно терла меж ними маленькие шарики.

– Это абсурд, – выпалила Регина, закрывая глаза, голубые веки задрожали. – Я отказываюсь верить.

– Госпожа Зельман права, – кивнул Буров, опуская ладони на стол. – Нужны доказательства. Нельзя бросаться подобными словами, барон Верденберг.

– Вы можете испробовать мой напиток, и если через десять минут вас скрючит от боли, значит, я прав.

– Подонок! – рявкнул красный от гнева Виктор. – Есть же границы!

– Конечно. – Густав тоже встал и непринужденно засунул руки в карманы брюк. – Как хороший хозяин, напиток должен опробовать ты.

– Позер, – скривился торговец оружием. – Прекрати этот цирк, Верденберг. Если твой дом – это пристанище греха, не надо видеть его везде.

– Мой дом?

– Да-да! Все говорят о том, что творится в доме на холме, и порой у меня мурашки по коже от отвращения.

– Прошу вас, только без агрессии! – тонко ахнула Элла. – Ради всех святых, ведите себя достойно.

– Поразительно, – вздохнул Густав, наклоняя голову, и посмотрел так, словно она впервые что-то сказала. – Как такая гадина, как ты, может быть столь религиозна? Впрочем, у вас сегодня какое-то обострение.

– У вас? – вскинула выщипанные брови Зельман.

– У сумасшедших.

Маркус посмотрел вверх. От белого солнечного света, что вился у потолка, слепило глаза. Третий выступ справа. Черное око ружья. По правилам, нельзя приносить на собрания огнестрел. Никто не запрещал его здесь хранить. Сверху, с такой почти учебной траектории, прострелить Густаву голову легче легкого, но Маркус не вчера родился и прекрасно знал, что на подобную глупость никто не пойдет. Покушение на Густава, причем настолько дерзкое, родится в голове только у безумца. Виктор Шеллерман вряд ли был таким. Нет, человек с ружьем – мера предосторожности.

Но когда Густав ходил по залу, непринужденно и легко, будто не провоцировал палача, становилось страшно.

– Прекрати! – велел Виктор, и Маркус, тяжко вздохнув, заметил, как напрягается охрана. – Еще одно слово – и я... я...

– Убьешь меня? Как это ново, – грустно вздохнул Густав, посмотрев на Виктора из-под опущенных ресниц. – А, это уже пять слов.

– И никто меня не остановит, черт возьми!

– Это брак сделал тебя идиотом или ты всегда им был? В моей рюмке яд. И не надо быть гением, чтобы понять, кто...

– Это шутка! – захныкала Элла. – Просто шутка!.. Я не знаю, что на меня нашло. – Она провела ладонью по щекам, смахивая слезы. – Ужасно боюсь Ренна, а вы еще стали помогать сыску средствами. Я так на вас разозлилась, барон! Представляю, как вы теперь ко мне относитесь... – Быстрым шагом подошла к Густаву и, не скрывая слез, схватила его за руку. – Мне очень жаль. О, я такая дура!

– Боже правый, – устало прохрипел старый Ящер, – есть ли предел женской глупости? Разумеется, госпожа Зельман, вас это не касается.

Лицо Виктора на миг стало белее скатертей, что как раз сейчас крахмалили на кухне, чтобы вечером расстелить на столах.

– Это правда, дорогая?

Элла, ахнув, протянула руки к мужу, и на ее лице появилось выражение такого дикого отчаяния, что черты резко стали волнистыми и выпуклыми, словно театральная маска.

– Да. Понятия не имею, что за морок нашел на меня!

Виктор на мгновение закрыл глаза. Вздохнул, сел на быстро придвинутый лакеем стул. Плечи опустились под тяжестью позора.

Эта женщина, удивительно умная и находчивая, сразу показалась ему прекрасной партией для брака. Рано осиротев, она получила воспитание в доме своего дяди, члена религиозного общества. Виктор и дядя сошлись буквально во всем: в идеях, планах, вкусах, даже любимые книги были общие. В первую же встречу между вторым блюдом и десертом решили объединиться, построить единую крепкую дорогу в славное будущее. В общем, устроить брак между племянницей, которая уж больно долго в девках сидела, и Виктором. За идею, конечно, выпили.

Смотря на жену, Виктор искренне пожалел, что тогда его не накрыло похмелье и утром он, как честный мужчина, поехал свататься.

– Пожалуйста, уйди, – казалось, сейчас ему было стыдно глаза поднять на жену.

Элла, скрипя каблуками, подошла к мужу и обвила тонкими руками его шею. Этот жест, полный нежности и ласки, показался Маркусу отталкивающим: он мог поклясться, что руки Эллы скользили по ткани сюртука, точно змеи.

Виктор Шеллерман пылко прижался губами к розовому холмику на ладони, и на лице Эллы мелькнуло что-то, похожее на смущение, а на щеке появилась прелестная ямочка, на миг чуть оживив никудышное лицо. Трогательная семейная сцена, которая стала актом примирения после другой сцены – удивительной и бурной, – вызвала неловкие смешки.

Маркус уже был готов выдохнуть, но Густав не собирался садиться: он так и стоял, держа руки в кармах и умильно смотря на супругов.

– Странные дела творятся, не правда ли? – спросил он таким небрежным тоном, словно был один в зале и собирался говорить сам с собой. – Одни пытаются убить других на глазах у публики, словно мы дикари какие-то.

Кто-то засмеялся, но Густав повернул голову, и смех превратился в сухой кашель.

– Я понимаю: давление, обстоятельства, ситуация, милая дама, которую я весьма великодушно называю милой. И заметьте: я так корректен, что почти вежлив. – Он качнул стул и отошел от своего места, чтобы, как недавно Элла, неторопливо двинуться по залу. – О чем болтала маркиза? Карьера Ренна... Да, страшная перспектива. Многие из нас могут потерять свои прибыльные дела. – Резко остановился. Поправил браслет на руке. Паузой никто не воспользовался. Даже для вдоха. – Признаюсь, я понятия не имею, к чему все идет, я не знаю, чем закончится моя речь. Может, в конце я выстрелю себе в голову, а может – в вас. Вдруг зарежу кого-то из вас, как свинью? Я же странный, верно, Виктор, ты это имел в виду? – Густав легко усмехнулся, но в зале стало так душно и жарко, что практически не продохнуть. – В одном моя вера крепка: борьба с Венцом нам на руку. Госпожа Зельман. – Женщина едва не подпрыгнула на стуле и тут же покраснела, как гимназистка, чье сочинение будут читать перед всем классом. – Скажите мне, неужели вы не хотите, чтобы ваши бордели работали и в тех районах, откуда ушли люди после появления Венца? А ты. – Густав повернулся к Бурову, и Зельман, широко раскрыв глаза, с писком втянула в себя воздух. – Скажи мне, неужели мой алкоголь не радовал твоих гостей в игорных домах? Не я ли помог тебе сохранить дело, когда военные давили? И сейчас ты спокойно глазел на попытку меня убить?

Густав не ждал ответа. Он просто, не моргая, смотрел на лица, и его глаза казались огромными черными зеркалами, от которых сложно отвернуться.

– Чувствую приторный запах вашего страха, господа, и скажу, что удовольствие не из приятных. Вы боитесь Ренна, и это мешает вам увидеть перспективы вашего же роста. Когда исчезнет последний Венец, вы будете первыми, кто насладится этим.

Густав резко опустил голову, и на лицо упал крупный, почти алый локон. Легким жестом он откинул его, но эта секунда показалась такой воздушной и прекрасной, что на лицах женщин мелькнуло счастье.

– Низко переходить на личности, когда мы в твоем в ресторане, поэтому начну с похвалы: Виктор, отличное место. Я оставил бы самые приятные отзывы, если бы в моей рюмке не было яда. Как ты до такого докатился? – Снова пауза, крошечный антракт, где зрителям дозволено только моргать. – Хотя, что бы вы ни ответили, это будет сущая ерунда. Нет, серьезно, я пытаюсь понять, что с вами, с каждым из вас, не так. Потому что у меня возникает больше ответов, чем вопросов. – Замолчал. Потер пальцами щеку и, повернувшись к Маркусу, что стоял бледный и мокрый, как будущий инфарктник, уточнил: – Надо говорить наоборот, да? А, неважно. Вы могли бы подумать... О, я вижу это в ваших глазах, в испуганных глазах: вам понравился тот тупой слух о моем якобы ранении. – Густав ослабил узел черного галстука. – Ваши глаза устремляются на шрам на моей шее, и вы гадаете: кто с ним так? Что же случилось? Правдивы ли слухи, разговоры в тавернах? Был ли день, когда вы, теряясь по углам, не обсуждали это? Но, господа, я здесь, можно смотреть на меня, черт возьми, сколько угодно. Думаете, как бы вы ко мне относились, если бы я был слабее? Мягче? Вас же устраивает моя поддержка, но пугает влияние, поэтому вы своими маленькими скучными мозгами радостно размышляете, что я слаб, потому что случилось нечто, способное меня ранить. Возбуждение, которое вы испытываете, почти эротическое, не так ли? – Густав на мгновение задержал взгляд на Элле, ее мутные глаза, похожие на илистое дно реки, тут же закрылись, будто что-то пряча. – Теперь, объединившись, вы решили, что сможете меня добить... и не надо отворачиваться! Не надо прятать взгляд, не надо имитировать недоумение. Я настолько хорошо знаю каждого из вас, что, закрыв глаза, могу сказать, какое на ваших постных лицах отвратительное выражение. – Он замолчал, вернулся к своему месту за столом. – Честно говоря, давно не говорил длинные речи, у меня уже заболела спина стоять. Серьезно, как этот Юстин Ренн выдерживает свои публичные выступления? Только за одно это стоит его уважать, не так ли? Кстати, госпожа Шеллерман, не надо так плотоядно на меня смотреть при живом пока муже.

«Нам конец», – почти счастливо подумал Маркус и приготовился к предстоящей бойне. Избежать конфликта можно только в одном случае – если Густав заткнется и сядет уже на место.

– Твоя речь, – тихо, будто голос поднимался из глубокой ямы, начал лысый мужчина в коричневом жакете. – Ее можно расценивать как объявление войны, Густав. Ты отдаешь себе отчет?

Зал погряз в такой тишине, что Маркус услышал отчетливое биение сердца. Он вновь посмотрел вверх, – черное дуло чуть наклонилось, – затем глянул на крепкого телохранителя, что стоял рядом, – мужчина, словно бы незаметно, откинул полы длинного жилета. Быстрый взгляд по залу: раз, два... у пятерых точно есть оружие, трое, включая самого Маркуса, готовы его достать. Маркус физически не успеет закрыть шефа от пуль, а пистолет у здоровяка рядом намекал на то, что Ланту стоит больше думать о себе.

– Я что, ненормальный – объявлять вам войну? – Густав уже не скрывал агрессии. – Вас – девять, а я – один. В конце концов, я же не садист и обрекать вас на такой позор не намерен.

Уже четверо. Четыре человека в комнате готовы стрелять. И ружье. Патрон превратит голову в дробленное мясо.

Маркус чувствовал, как пальцы спонтанно теребят пояс, будто случайно соскальзывая на револьвер.

Достать.

Сесть на корточки.

Прострелить охране напротив ноги.

Перевернуться.

Из позиции снизу выстрелить в здоровяка рядом.

Сука, ружье!

Маркус мог сколько угодно прокручивать в голове возможные сценарии, но в итоге он оказывался убит. Был шанс немного изменить расклад – выстрелить в снайпера у потолка, но позиция совершенно не та. От досады у Маркуса скрипели зубы.

– Ты перешел все границы, – заметила Зельман. Щелкнула застежка блестящей сумочки, в руках возник мундштук. – Твои слова ужасны, Густав. И вообще просто неприлично обвинять людей в заговоре.

– Госпожа Зельман, при всем уважении, – быстро проговорил Густав и наклонился к ней, предлагая зажигалку, – вы – хозяйка борделя, слово «неприлично» из ваших уст звучит как одобрение.

– Это была просто шутка, – простонала Элла. – Клянусь, я не думала, что все зайдет так далеко.

– Девочка сглупила, – зазвучал баритон Ящера, и все повернули головы. – На твоем месте, Виктор, я бы хорошенько ее поколотил. И не стоит пускать на собрания жен – у всех должно быть свое место. Что касается тебя, Верденберг, – вор устало погладил седые бакенбарды и посмотрел на Густава. – Я понимаю твою злость, мальчик, но, поверь, никто из нас не знал о яде. И мы все молчали, потому что подобное не укладывается в голове. – Он грохнул кулаком по столу так, что подпрыгнули тарелки. – Клянусь, если бы это сделал кто-то из слуг, то я бы лично придушил его! Но наказать жену может только муж. То, что ты делал для нас все эти годы, очень ценно – уж, прости, что я назвал тебя мальчиком. – С трудом встал, опираясь на трость. – Мне уже семьдесят девять лет, а ты все такой же дикий и колючий.

Маркус знал, что в молодости шеф часто пересекался с Ящером: известный вор пару раз брал Густава на дело. Добродушный тон человека, которого все здесь уважали, разрядил обстановку.

«Может, не все так плохо», – Маркус слегка улыбнулся.

Облегчение явно чувствовали все, потому что Лант заметил, как расслабили плечи охранники, как скрылось ружье. Зельман обронила какую-то шутку, что осталась незамеченной, как и укроп в зубах женщины.

– Я вспомнил! – радостно сообщил Густав, хлопая по столу обеими руками. – Вспомнил, чем хотел закончить свою речь.

– Ну нет, – простонал Маркус, единственный из всех чувствующий запах крови. Это было даже не чутье – к чему оно, если монохромный мир вдруг словно пошел слоями и воздух вокруг шефа стал красным и густым?

Густав подошел к торговцу оружием. Мужчина жевал копченую свинину, и петрушка болталась на сальных губах.

– Шутки шутками, – тихо произнес Густав, закрывая на миг глаза, – но не надо говорить плохо о моем доме.

– Хорошо, – ответил за товарища Ящер. – Он больше не будет. Конечно, дома – это личное и...

– Мы же не дети, – уронил Густав. – Уже поздно давать такие обещания.

Все чего-то ждали. Алкали. Только Маркус обреченно полез за револьвером.

Торговец оружием глотнул, проталкивая в пищевод непрожеванные куски свинины, и обернулся.

– За правду извиняться желания нет. Твой дом, как и твоя семейка, – дрянные!

Маркус зажмурился. Красный свет стал болезненно ярким, колючим. Нестерпимо живым.

– Ясно.

Сверкнула в воздухе сталь, секунда, – мужик только визгнул (право, съеденный поросенок на забое был тише), – и по столу потекла бордовая горячая кровь.

Когда Маркус раскрыл глаза, то увидел рукоять ножа, торчащую из шеи. Густав убил клинком, что с давних времен носил в рукаве. Убил, как и, шутя, предрекал в своей речи.

Через секунду тишины все резко вскочили с мест, охрана достала оружие. Но человек, что работал на убитого, – Маркус удивленно посмотрел на него – даже не шевелился. Догадка вызвала нервную судорогу лицевых мышц: Густав купил его. Сделал свой излюбленный жест – передал деньги ранее, или еще проще: запугал. Убийство было решено давно – ждали лишь момента. Подобное, конечно, было на руку, но в зале как минимум двое хотели и могли застрелить Густава.

Когда шеф вытащил нож и вытер его о волосы трупа, рядом щелкнул предохранитель. Один из охранников стоял, сцепив зубы, и держал пистолет в вытянутых руках. Он ждал приказ Виктора.

– Не советую, – сказал Густав, проходя мимо пистолета, будто мимо щенка на привязи. – Мой помощник тоже умеет стрелять, а он почти слепой и невротик. Я бы не рисковал.

«Слепой невротик» чуть не закатил глаза. Очень удобно быть бессмертным, а Маркус таким даром обделен. Надо все это прекращать.

– Ты убил одного из нас, – громко сказал усач. – Какая муха тебя укусила сегодня, барон?!

– Не знаю, не знаю, – мелодично ответил Густав. – Может, ядом надышался. Может... как там было? «Может, мое сердце и ведет меня?» Виктор, твоя дама явно поэт, вторая Тарлецкая. Береги такую.

Элла Шеллерман шумно вздохнула и на секунду прекратила тереть ладони. Склонив голову, внимательно посмотрела на Густава и с наслаждением зажмурилась. Маркус сглотнул вязкую слюну. Сомнений не было: Элле нравилось происходящее.

Человек с ружьем застыл в ожидании приказа, напряжение, которое сквозило в воздухе, было сильным. Становилось ясно: им не дадут уйти.

Глубоко вздохнув, Маркус пролепетал:

– Собрание сегодня какое-то долгое. Может, домой уже... – запнулся, чувствуя на себе взгляды, – пойдем... все мы.

Голос оказался, конечно, ужасным. Тихим и писклявым, как у девочки. Густав замер и очень медленно повернулся к нему. Это был не упрек. Не грозный взгляд хозяина, чей слуга вдруг сотворил недопустимое. Маркус так и не понял, что было в этом взгляде, но Густав стоял, прижав голову к плечу, и смотрел на него практически целую, невыносимо долгую минуту в оглушительной тишине, и Маркус, чувствуя, как сжимается от страха сердце, осознал, что боится не ружья, не этого преступного сборища, не приторной улыбки Эллы Шеллерман, не боли и не смерти. Его до обморочного головокружения пугает этот взгляд.

– Ты не можешь просто так уйти, Густав! – очнулся Виктор. – Это было...

– Он уйдет, – спокойно молвил Ящер и с грустью посмотрел себе под ноги. – И убери уже снайпера. Честное слово, вот что действительно неуважительно к нам – так плохо прятать стрелка.

– Маркус! – позвал, словно собаку, и парень сорвался с места, побежал за Густавом, обходя лужи крови, радостный, что все кончилось и они оба живы.

Они вышли на улицу, и Маркус не успел глотнуть летнего парного воздуха, как Густав, развернувшись, ударил его кулаком. Закружились перед глазами великолепные, косматые ели и пористые облака. От неожиданности Маркус рухнул на колени и крепко зажмурился, будто маленький ребенок, который верит, что мир так исчезает, но не вышло: то, что Густав склонился над ним, он чувствовал даже в темноте.

– Еще раз так сделаешь – прибью.

Маркус кивнул. А затем вздрогнул, когда Густав опустился рядом.

– Нет, я вру. Тебя, – Густав уткнулся лбом в плечо Маркуса, и из-за этого мир будто бы поплыл, – я никогда не убью. Никого из вас троих.

Они сидели так несколько минут, усталые и немного восхищенные минувшим представлением. Двери ресторана хлопнули, затрещал под тростью крупный гравий.

– Как всегда, устраиваешь шоу, – отметил Ящер и остановился возле них. Его охранник затерялся где-то в стороне, как и положено, мрачный и абсолютно незаметный.

Густав посмотрел на трость из красного дерева, на белую сверкающую рукоять и, закинув голову, весело произнес:

– Вы все богаче и богаче, скоро буду вынужден брать с вас плату.

– Тебя могли убить, – грустно сказал старик. – В следующий раз я не стану помогать.

– Не могли, – тихо молвил Густав, и Маркус услышал странную тоску в его голосе.

Это было непонятно, чуждо и так разнилось с привычным шефом, что Маркусу стало невыносимо щекотно в груди. Нет, это просто нервное. Позади очень сложные два часа. Они ходили над пропастью без страховки и спаслись. И нет ничего особенного в этой тоске, в том, что взгляд Густава все еще будто не здесь, а ищет что-то там, в бесконечном нигде, куда только бессмертному есть путь.

Ни яд блеклой суки, ни ружье снайпера, ни тайно взятые пистолеты – ничто бы не убило его. Маркус до сегодняшнего дня был уверен, что это идеальный расклад, лучший из желаемых вариантов. Но, может, он ошибался? Несколько лет терся рядом, как домашний зверек, заглядывал в глаза, изучал, слушал, но так и не понял, так и не разгадал.

– Они боятся тебя, – продолжил Ящер. – Но страх заставляет делать глупости. За себя ты, похоже, не боишься, но у тебя ведь есть семья.

От мысли, что с Кристиной может что-то случиться, в груди Густава кольнуло. Он со всем справится, все переживет, только не это, только не это.

Ящер сделал несколько шагов, охранник спешно шел за ним.

– И не бей парня, – сказал старик, смотря на пунцовый синяк на лице Маркуса. – Он о тебе искренне переживает.

– Знаю.

– Ох, – морщинистое лицо исказила улыбка. – Надоело о делах. Хочу уже выйти на пенсию, растить внуков. Ты же видел моих сорванцов? Семья – это очень важно, Густав, – продолжил свою старческую проповедь Ящер. – Жаль, Исаак этого не понял.

Услышав имя, Густав еле заметно дернул плечом.

– Он же помер. Ты знал? Сильный был человек, только зря в политику ввязался. – На миг Ящер задумался, будто что-то вспоминая, а потом спросил: – А у него не было больше детей? Помню, сын у него совсем молодой умер. Господи, какой красивый был, но дурак дураком. А ты детьми не обзавелся?

– Увы, у меня детей нет, – ответил быстро Густав, а хитрая память все же полыхнула в мыслях Маркуса оранжевым.

– Жаль. А что случилось с внуком Исаака? Тоже помер?

– Жив, – усмехнулся Густав. – Даже слишком.

– Ну, это хорошо, хорошо, – засмеялся старик.

Не прощаясь, пошел к раскрытой карете, только гравий хрустел, будто скорлупа ореха, под ботинками.

– Н-да, – выдохнул Маркус, поправляя волосы дрожащей рукой. – Это было нервно.

– Немного, – дернул плечом Густав.

– Эта дура серьезно хотела вас отравить прям там?

Ее не смущали люди вокруг? Ненормальная. Хах!

– Ты молод и слеп, – бросил Густав, а затем быстро поправился: – Я не про твои глаза, извини. Я про то, что очевидные вещи до тебя доходят слишком уж плохо.

Они поднялись. Маркус с удивлением глянул на шефа.

– Э?

– Элла Шеллерман ведет себя как нервная дура, но травить меня она и не думала.

– Выходит, это действительно шутка?

– Нет. – Густав коснулся светлых волос Маркуса, от этого странного, почти ласкового жеста парень вздрогнул. – В рюмке был яд. Элла очень хотела посмотреть, что произойдет. Не уверен, знал ли Виктор про шалость жены, но желал он совсем другого. Отреагировал как-то слишком бурно – наверное, хотел, чтобы мы устроили там заварушку. – Густав улыбнулся. – Или я чересчур хорошего о тебе мнения?

Маркус не смог сдержать довольной ухмылки:

– Я смог пронести револьвер.

– Что ж, похоже, Виктор прав насчет тебя. Он всерьез рассчитывал, что ситуация дойдет до того, что ты достанешь оружие.

– И нас поймают на открытом нарушении запрета, – Маркус кивнул своим мыслям. – Ясно.

– Очень глупо, – поджал губы Густав. – Виктор правда тупеет.

Неторопливо пошли по дороге. Улица, серая и узкая, на солнце сияла как рыбья чешуя. Через заборы некоторых домов богатыми гроздьями вываливалась душистая сирень, белая, будто бы восковая.

– Но я все же не понимаю, шеф. – Маркус сорвал цветок, потер в пальцах крошечный полупрозрачный лепесток. Вспомнил жест Эллы Шеллерман и содрогнулся от омерзения. – Если Виктор ждал от нас агрессии, то чего ждала Элла? Вашей смерти?

– Скорее, наоборот.

– В смысле?

– Слезы Эллы настоящие. Ее весьма расстроил конец представления. – Было нестерпимо жарко, Густав снял темно-зеленый сюртук. – Она хотела посмотреть либо на то, как я пью яд, либо – как кто-то, не выдержав, стреляет в меня. Уверен, не ты один такой хитрый.

– Ну-у, значит, она желала вашей смерти, – упрямо произнес Маркус, сжимая кулак. – Какая же дрянь!

Свернули на аллею, что вела к холму. На углу была аккуратная клумба: крохотные махровые астры и роскошные, словно лаковые, лилии. Густав иронично подумал, что можно, как в бедной юности, нарвать букет Кристине, но лилии были очень тягостного цвета – оранжевого.

– Я же сказал, – устало напомнил Густав, – она не хотела видеть мою смерть. – Он закручивал рукава и резко замер на мгновение, будто спотыкаясь о свои мысли. – Элле было нужно посмотреть, как я не умираю.

Серое небо в больных глазах Маркуса вдруг качнулось, словно пойдя волной, и он ощутил знакомую тревогу в груди. Красный дым пролетел у самого лица.

– Маркус, она знает. Она откуда-то знает.

* * *

Официантка «Ореха», которой было поручено привести главный зал в порядок, безнадежно опаздывала и, торопливо шагая по мягкому ковру, не слышала ничего вокруг. Поэтому, распахнув двухстворчатые двери, смущенно застыла на месте.

– Простите, сударыня, я думала, здесь никого.

Стоявшая возле стола Элла медленно подняла голову и прямо посмотрела на официантку. В ее глазах было что-то, напоминающее туман над рекой, и лишь через пару мгновений, будто осознав, что не одна, Элла улыбнулась.

– Ах, милая, ничего страшного. Я просто немного задержалась.

Официантка робко закрыла дверь и прошла в зал. За время работы в ресторане она привыкла к самой разной, порой весьма необычной публике, поэтому присутствие жены владельца ни капли не волновало ее. Быстро собрав со стола в таз использованную посуду, она уже хотела перейти к полировке, как вдруг услышала скрипучий стук тонких каблуков.

Прохладная рука опустилась ей на плечо. Пришлось невольно отодвинуться, глупо сжимая пальцами тряпку.

– Я должна попробовать, – мягко сказала Элла, и на губах ее заиграла почти блаженная улыбка, которая совсем не подходила ее постному лицу.

Глаза официантки расширились, а внутри что-то дернулось, будто сцена, последовавшая дальше, трогала самые постыдные и глубокие страхи: Элла Шеллерман наклонилась, позволив коротким прядкам выпасть из прически, и ярко-розовым широким языком лизнула стол в том самом месте, где сидел Густав.

20. Бозар

Траву сперва примяли кругом, а затем и вовсе сожгли. Это было так давно, что еще Юстин Ренн, молодой и без гвардии трупов за спиной, лично разгребал угли. Место было хорошее: внутренний двор, но далеко от конюшни, и огонь не пугал животных, а ветер уносил дым прочь от жилых корпусов. Кто придумал название – неизвестно. Да и оно совсем не подходило: какая Ночь, если костры разводят в то время, когда небо становится нежного перламутрово-ежевичного оттенка, а солнце опускается на лиловую линию горизонта?

На сороковой день после операции солдаты выходили во двор, приносили дрова и хворост, тайком брали немного еды из кухни. Дежурные в столовой специально долго мыли посуду, размышляя, как забрать из погреба зеленые крепкие яблоки или подвешенное на крюке вяленое мясо, кухарка любезно позволяла им думать, что не замечает, и словно бы случайно убегала замачивать крупу на завтра. Садились у костров. Вспоминали мертвых. В ворохе разговоров не было ни драмы, ни слез.

Гретхен тянула рукава платья, вежливо улыбалась, когда ей передавали еду.

– В моей деревне верят, что мертвые живут на небе и смотрят сверху на нас, – начало разговора прошло мимо Гретхен, и речь Филата застигла врасплох.

Она прекратила хрустеть яблоком. Коренастый парень сидел напротив нее, его лицо скрывал костер, поэтому Гретхен видела только размашистые жесты и короткую щетку волос.

– С чего это вдру... – начал Герман, который сидел на корточках подле огня, но его резко перебила Мила:

– Это тебе рассказывала мама?

– Да нет, это местная байка. У нас во время похорон даже жгли полынь, чтобы ее горечь отгоняла злых духов от человека и его душа спокойно вознеслась. – Филат склонил голову и уставился себе под ноги.

Стало тихо, только хворост трещал в огне, и вторили ему ветви зеленых деревьев вокруг. Где-то в кронах запели птицы.

– Если люди уходят на небо, то почему они не падают сверху? – спросил Герман.

Катерина, не проглотив кусок мяса, застонала:

– Эфо фтакой глупый вопрос...

– Нет, знаешь что? Я что-то не вижу никаких небесных домов, и мне интересно, где же там могут обитать души?

В костер бросили еще веток. Засверкали, поднявшись в воздух, оранжевые искры.

– А мне нравится сказка о Комнате и свечах, – вздохнула Мила, палкой разгребая угли, в которых пряталась крупная картошка.

Дым повалил сильнее, и, чтобы разглядеть друг друга, приходилось щурить глаза. Закашлявшись, Катерина приблизилась к костру.

– М-м, какая? – Повернулась к Герману: – Ты не видишь, что все в дыму?

– Умеешь разводить костер лучше – давай. Я подожду.

– Ты кричал, что мастер, и вообще...

– Все же хочу услышать историю Милы, – зычно объявил Тихон и примиряюще улыбнулся, надеясь, что это поможет успокоить ребят.

Мила опустила руки на бревно и, вздохнув, вытянула ноги в высоких кожаных сапогах.

– Есть Комната. Ну, или пещера – я точно не помню, отец рассказывал мне, когда я была совсем мелкой. – Она подняла голову к темнеющему небу. – В этой Комнате горят свечи – это человеческие жизни. Когда человек должен умереть, Смерть гасит свечу, а его душа проходит через Комнату и исчезает в другом мире.

– В смысле? – моргнул Герман.

– Некоторые считают, что, умирая, человек попадает в иной мир, – проговорил Тихон и поднялся на ноги. Обошел костер, склонился вместе с Германом над картошкой. – Нет, эта не готова. Может, надо было мельче брать? Так вот, я тоже немного слышал про такое. Папа верил в уход души и в то, что некоторые души возвращаются в наш мир, но в другом облике.

– На звезде, – выпалил Филат так громко, что остальные посмотрели на него. – Души могут жить на звездах.

Он встал на бревно, довольный своим озарением, и скрестил руки на груди. Видок у него в этот момент был такой самоуверенный и напыщенный, что все засмеялись.

– Очень удобно иметь аргумент, который не оспоришь и не докажешь, – хмыкнул Герман.

– Ну, на самом деле, аргументы как раз и являются тем, что доказывает...

– Катерина, душа моя, прошу тебя, – простонал Герман, – не начинай.

* * *

Перо скрипело, выводя цифры отчета за последний месяц. Флориан поддерживал рукой голову, склонившись над письменным столом. Белая ткань рубашки прохладно прижималась к телу – в кабинете настежь распахнуты окна. В дверь тихонько постучались, и только он открыл рот, как ручка, лязгнув, повернулась.

– Так и знала, что ты здесь, Фло-Фло, – ласково улыбнулась Агнет. – Ребята ушли на Ночь долгих костров, и в замке тихо, как гробу. – Она застыла и хихикнула. – А ты тут чем занят?

– Пришла потрещать языком – сразу уходи.

– Да я тихо посижу. – Агнет покорно сложила руки на груди. – Ты меня даже не заметишь.

Флориан недоверчиво хмыкнул и вновь опустил взгляд на бумаги.

– Вообще-то, я хотела попить чаек с тобой. Ты не против?

– Против.

– Хорошо. Заварка в шкафу, да?

Шелест бумаги. Флориан головы не поднял. Скрипнула дверца настенного шкафа, еще одна, еще. Мебель хлопала, как растерянный зритель, не знающий, когда нужны аплодисменты.

– Мне просто так одиноко стало, представляешь! – Агнет достала коробочку с заваркой. – Закончила все дела и поняла, что сна нет ни в одном глазу. Так, где у тебя сахар?

– Скажи сразу, что не хочешь быть одна в такую ночь.

Зашумели выдвижные ящики. Агнет, крутанув меж пальцев чайную ложку, с усмешкой посмотрела в стену перед собой.

– Хм, льстит ли тебе, что я выбрала твою компанию?

– Нет.

– Твое дружелюбие меня трогает. Флориан, а ты не хочешь поухаживать за дамой?

Кресло обреченно скрипнуло, и Флориан встал.

– Не мельтеши под ногами.

Она засмеялась и легкой походкой обошла кабинет.

– Что ты читал?

– Отчеты.

– Которые пришли неделю назад?

Флориан повернулся, держа в руке чайничек.

– Что? – не понял он.

– Пытаюсь найти хорошее оправдание, чтобы не посещать Ночь долгих костров.

Он умело проигнорировал. Заурчал уютно кипяток. Одна чашка, вторая, мельхиоровая ложечка, тяжелая хрустальная сахарница.

– Я не искал оправдание, Агнет, мне это не нужно.

– Тогда почему ты не там? – с вызовом посмотрела ему в глаза.

– Не захотел – как тебе такое?

Агнет усмехнулась, и это было практически поражением.

– А Юстин ушел в гости к Азаровым, – возвестила она, забирая чай. – О, горяченький!..

С окна потянуло согретым за солнечный день воздухом, вкусно запахло костром.

– Знаешь, – сказала Агнет, прижимаясь лопатками к стене, – я ведь уже три такие Ночи не выхожу. Не могу. Вроде говорят, что костры нужны, чтобы по-хорошему проститься с мертвыми. – Она сделала маленький глоток. – Но у меня не получается. Я постоянно думаю: как Венцы выбирают, где появиться? Есть ли хоть какая-то логика в этих бедах?

– Собралась вести душещипательные беседы?

– Похоже на то. – Агнет посмотрела на темно-красную поверхность чая. – Ну, ты уж извини. Мне нравился Захар. Надеялась, возьму к себе в отряд.

– О, всех ненормальных в одном месте держали бы. Удобно.

Агнет, вскинув голову, засмеялась.

– Да цены бы нам не было! – Глотнула горячий чай, облизнула губы. – Но парень умер, да. И я вряд ли смогу просто помахать ему ручкой после болтовни у костра.

– Потому что они не уходят, – хрипло сказал Флориан. – Сколько бы я ни пытался уменьшить здесь смертность, солдаты всегда умирают, а затем остаются с нами как напоминание о бессмысленности наших дел.

* * *

Мошкара была сонная, ленивая, кружила надоедливо исключительно ради проформы. Не докучала.

Гретхен встала, позволяя блокноту мягко скатиться на землю. Она чувствовала себя лишней. Здесь, у костра, в этой компании, в этой жизни.

Не зная, какое безумие ей двигало, но желая избавиться от терзаний, Гретхен упрямо шагнула вперед, обошла корзину с фруктами. Мила удивленно подняла голову, когда Гретхен отодвинула ногой медный таз с картошкой. Встала напротив огня. Невысокий совсем, пламя похоже на кисточку художника, гибкое и словно мягкое.

Костер стал обманчиво ручным. Бегали по углям красные, будто бы живые, переливы и вдруг резко поднимались, яркие, даже на вид горячие и опасные.

Гретхен вскинула руки и завязала волосы атласной лентой. От костра шел невыносимый тревожный жар. Красный. Она наклонила голову, еле заметно улыбаясь.

И тут Герман, видимо, понял, что она собралась делать, раскрыл рот, но не успел: Гретхен, приподняв подол платья, разбежалась и прыгнула через костер.

Кобальтово-синее небо, тяжелое, бархатное. На его фоне черные кроны деревьев выпуклые, точно заплатки. Глиняные синие облака заката. Атласная лента, махнув, словно бабочка крылом, упала на землю. Качнулись в дыму рыжие длинные волосы, будто были продолжением огня.

Ноги обдало жаром, но это мгновение было прекрасно.

Гретхен засмеялась грудным, клокочущим звуком и опустилась на корточки. Тут же дернулась, как в судороге, чувствуя, что это было зря – ногу охватила острая боль.

– Ты спятила, – резюмировал Герман.

Она поднялась на ноги, скривив лицо от боли, и посмотрела на него, замечая в его глазах настоящую тревогу.

Не немота провела черту меж нормальным и ею, ведь, лишенная голоса, она как-то общалась. Не немота гнала ее прочь от банальных человеческих связей.

Солдаты учились, тренировались, ходили строем, убивали, умирали, но если возвращались, то позволяли себе быть просто людьми. Жарить овощи, запекать картошку, пусть и сто раз пересоленную, травить деревенские байки, хохотать. Живые, родные друг другу, любящие. Их монстры возникали внезапно и быстро исчезали, а ее монстр счел нормальным не просто обитать где-то конкретно, а был везде. Даже в ней. В ее крови.

Гретхен, чуть хромая, вернулась на бревно. Филат тем временем ушел, чтобы сделать обход корпуса.

– У нас в Аргофе часто через костры прыгали, – задумчиво произнесла Мила, смотря на то, как пламя сжирает тонкий прутик. – А потом шли купаться.

Гретхен хотела спросить, не хотят ли остальные пойти на реку, только взяла карандаш, как вернулся встревоженный Филат.

* * *

Чирикали птицы. Голоса их звучали весело и гладко, будто воду переливали из одного бокала в другой. А ребята шумели ужасно. Сами думали, что тихие, старались никого не злить, но кричали, спорили, хохотали. Хрустели ветки, щелкал огонь.

Флориан поморщился. Глянул на часы с выпуклым круглым циферблатом: стрелка вот-вот дойдет до полуночи. Мелькнул Тихон, а затем скрылся в тени. Агнет встала на цыпочки и наклонилась, пытаясь разглядеть, что же там происходит.

– Поверить не могу! – воскликнула она, повернув голову. – Он рисует схему построения.

– Серьезно?

Агнет ахнула от восторга.

– Какой же самородок Юстин заполучил!

Она широко зевнула. Нахмурилась, тоже посмотрела на часы, прикидывая, сколько времени останется на сон, если еще немножечко посидеть, еще одну чашечку чая выпить.

И Юстина все нет. Вот уж кто засиделся! Агнет знала, что Азаровы были его старыми приятелями, и редко когда удавалось пообщаться с ними без лишней суеты. Она провела прохладной ладонью по лбу, убирая воздушную челку. Юстин, конечно, взрослый, но сердце неприятно сжималось от тревоги.

– Я не могу понять, это воробьи, что ли, чирикают? – спросила, наверное, у самой себя.

Потом Гретхен прыгнула.

Флориан даже не смотрел в окно. Только начали с Агнет обсуждать качество новых мушкетов: он злился, что партия пришла бракованная, надо либо самим ремонтировать, либо возвращать на завод, а это столько мороки, столько времени... Как раз взял со стола документы, связанные с поставкой, отдал их Агнет и случайно глянул в окно.

А там внизу она. Прыгает. Ненормальная. Он что, зря с ее ногой мучился?

Это длилось мгновение. Легкая воздушная секунда, но время замедлилось. Алые лепестки огня, мягкий мерцающий свет костра. И вдруг прохладный взмах черного платья, шелест юбок, и пламя встрепенулось. Вспыхнуло в воздухе чем-то горячим, огненным. Рыжим. И легко опало.

Флориан стоял, смотрел в окно, чувствовал едва заметный ветерок на щеках, видел, как бродят внизу солдаты, снова о чем-то спорят, но мгновение вновь и вновь повторялось в его памяти.

Вечерняя темнота, золотистый круг живого света, и она, господи, она!

Флориан вдруг понял, что огонь теперь ассоциировался с ней, и это было почти жестоко. Гретхен будто плавно забирала что-то очень важное и даже не пыталась этого скрыть.

Он крепче сжал зубы, легко повел головой, словно сбрасывая с себя что-то. Но не вышло. Снова подумал о ней.

Отвел взгляд от окна, чтобы продолжить так странно прерванный диалог, и увидел, как глаза Агнет чуть расширились. Смотрела она с каким-то пугающим любопытством.

– Что это за взгляд? – сердито спросил он.

– А у тебя? – насмешливо парировала Агнет.

– Обычный, – дернул плечом Флориан.

Агнет усмехнулась и посмотрела во двор.

– Там какой-то шум, – вдруг сказал Флориан и поставил чашку на подоконник. – Идем.

Странная игра света: из кабинета небо казалось почти серым, а деревья во дворе – черными, на вид тяжелыми, неживыми. Но стоило спуститься, как все причудливо изменялось из-за огня. Деревья вдруг ожили, затрясли полупрозрачными гладкими листьями и засияли, словно бы изнутри. Небо же обрело темный сливовый цвет.

Подошли другие солдаты, стали спрашивать, спорить. В шквале их голосов суть терялась, как прозрачная медуза в неспокойной воде, и Флориан сначала с шумом втянул воздух – горячий, копченый, – затем остановился рядом, будто деликатно позволяя галдеть дальше. Тихон, заметив комиссара, кашлянул.

– Что за суматоха? – спросила звонко Агнет, подходя к костру. – Филат?

– Что-то случилось у ворот, – взволнованно выпалил он.

– В твое дежурство, Ольхов? – осведомился Флориан, и Филат нервно сглотнул. – Что ж, пойдем посмотрим.

Узкая дорожка змеей вилась вдоль здания. До ворот совсем немного, надо только обойти корпус. Но шли почему-то медленно, будто толкая ногами воду. И было очень темно. После костра глаза никак не желали привыкать к настоящей ночи.

Агнет шагала первая, придерживая руками длинную юбку. Первая и увидела. Ахнула испуганно, поспешно осветила фонарем вначале пыльную землю, а затем и массивные железные ворота.

– Я ж сказал... – выдохнул Филат, точно сам не верил, что это ему не привиделось.

– Что за?.. – прошептал Герман, подходя ближе. Его светлые, словно речная вода, глаза округлились. – Да как это возможно, черт возьми, сделать изнутри?

Флориан кивнул – он тоже об этом подумал. Обвел взглядом удивленные лица солдат.

– Ты, – не указал, лишь кивнул слабо головой, но Герман тут же встал смирно. – Знаешь, где живет Михаил Азаров? – Заметил удивленный взгляд и нетерпеливо продолжил: – Корпус Жандармерии, слева коричневый дом. Второй этаж. Найди Ренна. – Флориан задумался, внимательно смотря себе под ноги. Нужно ли вмешивать синие мундиры? – Доложи ему, что дело срочное, но об этой мазне расскажи, как только вы выйдите. Пусть он сам решает, что делать. Понял? Иди быстро.

Развернулся. Взгляд быстро скользил по лицам солдат, будто листал.

– Вы двое. – Мила и Тихон переглянулись. – Идите в кабинет Юстина, по пути скажите остальным, что покидать штаб запрещено. – Поднял голову. – Катерина, оставайся сторожить это... творчество, только с этой стороны ворот, поняла? Тебя через пару часов заменят. Остальные – живо тушить костры и по комнатам.

Посмотрел в сторону – она, хромая, дошла последняя, и лицо ее никакое потрясение не выражало. Гретхен стояла, прижав обе ладони к груди. Флориан, глубоко вздохнув, обратил взгляд на ворота, а на них, как на доске – выведено аккуратно темно-бордовой кровью:

дора ренн

дора ренн

дора ренн

* * *

Неприятно ныл затылок, боль отдавала в шею. Юстин массировал ее и медленно, будто чувствовал тугую преграду, крутил гудящую голову.

Он выпил бутылки две, и вино было хорошее, легкое, как сок; собрался уже уходить, а тут пришел Эдуард Ферхов – видно, учуял застолье, принес пузатую флягу коньяка. Посидели еще, вспомнили так страшно быстро ушедшую молодость, посмеялись немного. Фляга, честное слово, была бесконечной, и Ферхов, весело вытирая пышный ус, все подливал и подливал, а истории все текли и текли.

После полуночи во мрак кухоньки вошла жена Михаила. Устало улыбнулась, плюхнулась на стул и вынула откуда-то из-под стола стеклянный пузырь, в котором плескалась кроваво-красная жидкость. Домашнее, приторное, горячее в животе вино. Женщина достала стакан, наполнила себе до краев и выпила под дружное мужское «о-о-о-о», даже не зажмурившись.

Азаровы жили скромно. Из слуг только кухарка и горничная. Обычно высшие военные чины княжества предпочитали заполнять свой дом разной прислугой и при удобном случае ею хвалиться. У Ферхова, к примеру, было четыре повара и двенадцать лакеев. Да и Юстин в былые времена, когда был женат, имел дюжину слуг в доме. Но от барской привычки пришлось отказаться – сыск требовал средств.

За Ферховым пришла Елена и почти силком вытащила из-за стола, возмущаясь и вздыхая, будто была не подчиненной, а женой.

Юстин прекрасно знал, что для него выпито слишком много, пора и честь знать. Но Михаил рассказывал веселые истории. Иногда госпожа Азарова вставала, выходила, чтобы тихонько проверить, как там детки спят, и Юстин видел, как качается подол ее синей юбки, как белеет на нем кончик белого пояса фартука. Не к месту вспомнил Анну. Она, потомственная дворянка, была белорука и горделива. Ничего не умела и этим почти очаровывала. Пока другие женщины стремились учиться, работать, начать какое-то дельце, Анна чинно прыгала из кареты в карету, мелькая то на одном балу, то на другом.

Уже живя с Анной в браке, Юстин влюблялся сильнее. Она словно закрывала дыры в нем своим легким нравом. Как хорошо было томиться в кабинете над делами Жандармерии, зная, что вот-вот распахнется дубовая дверь и впорхнет Анна, счастливо обрисовывая ему фасон платья, что она всенепременно должна заказать у портной... Жаль, этого никогда больше не повторится.

Хмельная боль давила голову, перед глазами кружили сонные прозрачные мухи. Он сидел, по чину расправив плечи, грозно сведя лохматые брови.

– Мы честно ничего не слышали и не видели, – в сотый раз уверяла Мила, переминаясь с пятки на носок.

Они собрались в кабинете Юстина. Мила и Тихон, переглядываясь, стояли, готовые то ли к допросу, то ли к расстрелу. За прямоугольным столом друг напротив друга, периодически зевая и роняя пахнущие костром головы, сидели другие солдаты. Все места, как во время громкой премьеры, были заняты, поэтому...

– Не знал, что на наших харчах можно так задницу наесть, – еле слышно пробурчал Флориан, когда Гретхен в очередной раз заерзала, чтобы удобнее сесть.

У меня нога болит вообще-то.

– А скакать тебя никто не просил, – он повернул к ней голову. – Знал бы, что ты будешь делать с ногой, не нянчился бы с тобой тогда.

Я очень ценю твою заботу, спасибо.

– Заботу? – Флориан насмешливо вскинул бровь. – Какие глупости.

Оба сидели на невысоком деревянном пуфике, обитом мягким синим плюшем, возле стены и видели Юстина в профиль, поэтому могли оценить то, что Юстин никак не мог контролировать: вздрагивающий кадык, еле заметный поворот головы, судорожно сжимающиеся пальцы.

– Напился, – сухо резюмировал Флориан, закидывая ногу на ногу.

С чего ты взял?

– А у него спьяну всегда пальцы рук сводит.

Гретхен, нахмурившись, чуть наклонилась вперед, чтобы получше рассмотреть пальцы Юстина. В этот момент он повернулся, и их взгляды на мгновение встретились. Резко покраснев, Гретхен суетливо сделала вид, что просто задумалась.

Ничего такого я не заметила, – черканула в блокнот.

– Будешь знать его столько же лет, что и я, сразу начнешь замечать. И вообще, – Флориан раздраженно глянул на нее, – подвинься.

Некуда.

– Разумеется, заняла всю лавку.

Это пуфик, комиссар.

– Да хоть диван.

Ругаться за место поудобнее никакого желания не было, просто два часа ночи, жуткая усталость и еще черт знает сколько нервотрепки впереди.

Если не нравится сидеть со мной, можешь постоять. – Гретхен писала очень быстро, слова выходили мелкими, кривыми.

– Еще ты мне указывать будешь!

Ну, это ты первый начал грубить мне.

– О, когда же? – Флориан не выдержал, снова развернулся к ней.

Ты грубо отзывался о моей заднице, – написала Гретхен и тут же пожалела, потому что, шумно вздохнув, Флориан резко приблизился к ней.

– Довольно самонадеянно с твой стороны считать, что твоя задница меня в принципе волнует.

А если не моя, то чья? – ехидно осклабилась Гретхен.

Их лица оказались очень близко, и Гретхен могла видеть свое отражение в темноте его зрачков.

– Итак, – Юстин обвел присутствующих озадаченным взглядом, – как я понимаю, никто ничего не видел, но у нас на воротах огромная надпись?

– Сделана кровью свиньи, – быстро вставил Филат, покачнувшись на месте.

– Уверен? – Комиссар внимательно посмотрел на него.

– Да. Мы на ферме часто их резали.

Дверь распахнулась, и в кабинет, неся в руках пустые ведра, вошла Катерина. Выдохнула, поставила их в угол – звякнул металл, быстро подошла к столу и положила плотный лист бумаги, что держала под мышкой.

– Ворота помыли, мазню неизвестных скопировали.

Вслед за ней вошла Ядвига, встала у двери, опустив черные глаза, будто погрузившись в сон. Она редко появлялась в замке, ведя работу на расстоянии, потому на миг все посмотрели на ее невысокую фигуру. Герман суетливо встал, отодвинул стул, словно приглашая ее, и сам даже не понял, как быстро и легко додумался до этой мысли, как ярко она вспыхнула в голове. Но Ядвига сделала вид, что ни этого жеста, ни пустого стула просто не существует, только пригладила тонкую угольную косу.

– Я оставила пару человек на охране, – сообщила Катерина. – И увеличила наблюдение.

– Ваша светлость, если вы позволите... – дождавшись кивка, Тихон продолжил: – Как солнце встанет, я лично проверю следы вокруг замка. Предлагаю еще подключить жандармов. Есть у меня среди них одна знакомая, очень способная особа, пусть поможет.

– Где Азаров? – спросила Агнет, запахивая белый медицинский халат, который носила в очень редких случаях. – Он не захотел тебя поддержать?

– Мишель пьян, – отмахнулся Юстин. – А я пока не в пал в отчаяние, чтобы меня поддерживать.

– Ваша светлость, – слабо пискнула Мила, заправляя коричневые волосы за ухо, – Дора ведь...

– На это враг, кем бы он ни был, и рассчитывает, – потряс пальцем Юстин. – Нелепая попытка задеть меня, посыпать соль на старую рану.

– Кто это мог быть? – почесал лоб Тихон. – Не свои же.

– Были бы открыты границы... И если бы люди императора не боялись сюда носа сунуть, я бы... – смотря в пол, проговорила Агнет.

Юстин зыркнул на сестру:

– А ну-ка не смей!

– Он же тебя терпеть не может, аспид поганый!

– Агнеш, – простонал Юстин и все-таки усмехнулся, потому что очень любил ее в гневе, – не будет же государь присылать сюда людей мне ворота мазюкать.

Гретхен опустила ладонь на шершавую обложку блокнота.

– Ты ничего не скрываешь? – неожиданно спросил Флориан, и она вздрогнула.

Если бы скрывала, то ты вряд ли бы узнал.

– Уверена? – Он развернулся и, не моргая, посмотрел ей в глаза. – Есть много способов узнать правду. Тебе не стоит с нами играть.

Об играх, заметь, я даже не говорила.

– Но попытка скрыть истину – это очередная твоя игра, разве нет? Мне иногда кажется, что ты не понимаешь обстоятельств и умеешь действовать только в своих интересах. А это бывает опасно, – холодно заметил Флориан. – Я терпелив, но у всего свои границы.

И в чьих же интересах, если не в своих, мне действовать?

– Такая логика эгоистична. Особенно здесь. Ты под крышей сыска и должна понимать, что...

Может, ты хочешь, чтобы я опиралась на твои интересы? Так и скажи.

– Мои интересы – это второстепенное.

Если тебе не нравится, что я думаю о себе больше, чем о ком-то еще, то предложи свою кандидатуру.

– Черт. – Флориан прикрыл глаза. – Ты иногда доводишь меня.

Иногда?

– Да, иногда. Но это неважно. – Его эмоции – это тоже второстепенное. – Скажу снова: если тебе известно что-то еще, лучше выкладывай сразу.

А значит, в основное время я не довожу тебя?

– Я похож на идиота? – Он крепко сжал пальцами край блокнота и посмотрел, чуть сузив глаза. – Дразни так своих дружков.

Никаких дружков нет. Только ты.

– Не удивлен.

– Флориан, – позвала Агнет, – ты не читал сообщения Гретхен, ваш диалог звучал странно.

– Что ж, – Флориан провел рукой, стирая невидимые пылинки с рубашки. – Я пытался выяснить, не она ли увлекается подобным видом искусства.

– Ты знаешь что-то, Гретхен? – спросил Юстин. Голос его был мягок, но голубые глаза смотрели прямо и строго. – Или, может, видела?

Гретхен качнула головой. Тьма за окном словно зеркало, и Гретхен вновь увидела в ней свое мертвенно-бледное отражение.

– Я верю, – после паузы сказал Юстин.

– Зря, – бросил Флориан.

– Это уже мне решать.

Лязгнула дверная ручка, и в кабинет заглянул лопоухий солдат.

– П-простите за беспокойство, ваше сиятельство.

Тут этот...

– Ты что, пост покинул? – резко спросил Флориан.

Солдат боязливо сглотнул, взгляд запрыгал по кабинету.

– Просто пришли...

– Кто?

– Не знаю. Сказала, что срочно к Юстину Ренну нужно.

– А, – флегматично вздохнул Флориан, откидываясь. – Беседы с статхаудером у нас же почти развлекательное мероприятие. Круглые сутки можно желающих пускать, да?

– Простите, комиссар, но она настойчива. И сказала, – солдат сглотнул, наконец прекращая прыгать взглядом, и сфокусировался на хозяине кабинета, – сказала: «Юстин Ренн ждет этих вестей».

– Жду? – Густая бровь поползла вверх. – Раз так, пусть войдет.

Солдат радостно кивнул и раскрыл дверь шире, пропуская в кабинет, который уже и так переполнен, невысокую, бледную (кожа даже не белая, а будто прозрачно-голубая) девушку. Темные лохматые волосы доставали до лопаток и паутиной оплетали кружевной вверх черного платья, косметика превратилась в сухие комья и рассыпалась синяками под глазами. Заметив грязную обувь вошедшей, Агнет скривила рот и тут же посмотрела на ее руки. Напряглась: под ногтями застыли потемневшие комья крови.

– Вы?.. – Юстин напряженно посмотрел на девушку, ожидая, что она представится, но гостья остановилась перед столом и, не смотря по сторонам, резко дернула головой. Юстин невольно вздрогнул.

Герман, который оказался как раз напротив, заметил странное, но сразу же решил, что виновата усталость – сзади на шее у девушки была тонкая бордовая линия крови. Поморщившись, Герман пригляделся и едва не чертыхнулся: ему отчетливо виделось, что и волосы у нее слиплись от вязкой крови и еще какой-то густой жидкости.

– Говорят, у вас есть для меня сообщение, – напомнил Юстин. – Я внимательно слушаю. От кого оно?

– От Августы, – она еле двигала губами.

Юстин задержал дыхание, точно боясь, что ему после алкоголя мерещится, а затем строго произнес:

– Говорите быстрее.

– Скорость ни к чему, – усмехнулась девушка, и по спокойному виду ее стало ясно, что чувствует она себя весьма уверенно. – У всего свой черед.

– И все-таки?

– Августа велела передать тебе следующее: «Первая труба уже прозвучала. Твой страшный сон все ближе и ближе. Скоро небеса станут оранжевыми».

Тишина.

Только ветки стучали по подоконнику.

Прозрачное отражение, которое видела Гретхен, дрожало и словно разрезалось на части.

– О какой трубе речь? – звонко спросила Агнет. – Что-то связанное с музыкой?

– Нет. Это просто знаки. – Девушка смотрела на лица присутствующих, не задерживая взгляда, и лишь глянув в окно, она улыбнулась. – Периодически случаются вещи, которые намекают на более важные события.

Тихон резко подался вперед, озаренный идеей.

– Надпись на воротах – это знак?

– Возможно. У меня нет ответа.

– И почему мы должны слушать тебя? – хмуро спросил Флориан. – Это какой-то сюр, Юстин.

Тот чуть приподнял ладонь, притормаживая его гневную речь.

– У тебя пальцы в крови. Это ты оставила ту надпись?

– Это кровь врага.

Гостья снова посмотрела в окно, и на мгновение там, в отражении, встретилась взглядом с Гретхен.

– У тебя и шея в крови, – пролепетал Герман и тут же опустил глаза, когда девушка развернулась к нему. – И волосы немного заляпались.

– А это моя кровь.

– Тебе надо умыться! – ахнула Мила. – И вообще, если ты пострадала, то, наверное, тебе нужна помощь и...

Девушка холодно усмехнулась и подняла голову, бросая взгляд снова на окно.

– Мне уже достаточно помогли. Все, о чем вам стоит сейчас думать, есть в моих словах.

– Ты близка с Августой? – уточнил Юстин.

– Сейчас для меня нет никого ближе.

– Значит, ты сможешь передать ей сообщение от меня? Я бы хотел ее встретить и...

Она звонко засмеялась:

– Не проси того, о чем не желаешь. Не бывает добра тем, кто жаждет встретить ее. Что ж, мне пора. Доброй ночи, господа.

Девушка развернулась на каблуках и спокойно пошла к выходу, покачивая бедрами. У двери остановилась, игриво приподняла аккуратную шляпку и поклонилась на прощание. На пол кабинета противно шлепнуло что-то мягкое. Девушка на мгновение застыла, будто бы от испуга, широко распахнув зеленые глаза, а затем, легко тряхнув плечами, согнала с себя внезапный морок. Вернула шляпку на место. Ушла.

Некоторое время стояла тишина. Потом Герман встал, подошел на ватных ногах к двери и посмотрел на то, что выронила незнакомка. На полу лежала бежевая субстанция, похожая на слизня. Она была гладкой и блестящей на вид, кое-где выглядывали тонкие красные прожилки. Герман резко отвернулся, пытаясь погасить наступающую тошноту.

– Эй, Герман, – позвала негромко Агнет, – что это с тобой? Что она там такое уронила, а?

Вместо Германа сипло ответила Ядвига:

– Фрагмент мозга. Вам понравится.

* * *

– Это, ясное дело, призрак, – утверждал, зевая во всю красную пасть, Филат по пути в жилые комнаты.

Они шли спать, уставшие и озадаченные. Коридор едва освещен – брели по памяти, жмуря глаза.

– Д-да, – кивнул Герман, – они ведь точно существуют. Прям как люди на звездах.

– А это ты чуть не обоссался прям в кабинете? – едко парировал Филат.

– Да я просто удивился!

– Как же! Аж коленки дрожали!

– На тебя бы я посмотрел, если бы ты это увидел. Как вспомню, до сих пор мурашки. – Герман нервно дернул плечом. – Жуть какая.

– А вы уверены, что это именно мозги? – взволнованно спросила Мила, догоняя их.

– Мне кажется, да, – почесал щеку Герман. – И Ядвиге тоже.

– Ах, ну раз Ядвиге! – протянул Филат. – Не знаю, как вы, а я сыт этим по горло. Надеюсь, как проснусь утром, вся эта муть закончится.

– Но... – Герман остановился. Его глаза чуть расширились. – Что, если... призрак вернется и сожрет твои мозги?

– Черт, Герман, – вздохнул Филат. – Молись, чтобы я не задушил тебя подушкой.

– Вам же приказали идти спать, – раздался за спинами мрачный голос комиссара. – Если нравится бодрствовать, то могу предложить мытье полов на первом этаже, а то у нас сегодня проходной двор какой-то.

– Простите, – спешно сказал Герман. – Мы уже ложимся, честное слово.

Ругать их желания не было. Вообще никаких желаний не было. Флориан устал. Гретхен ждала его у лестницы. От нее до сих пор воняло костром, глаза покраснели.

Флориан прошел мимо, задержав дыхание – чертов запах гари, – заметил, что Гретхен не торопится, бросил через плечо:

– Не думаю, что в замке опасно, но все же провожу тебя до комнаты.

Они шли в тишине. Только было слышно, как шумит за каменными стенами ветер и стучит подошва. Флориан задумчиво глядел под ноги, уже планируя следующий день, который, вопреки всему, обязательно наступит. Гретхен остановилась перед ним. Как раз дошли до лестницы, и голубой луч фонаря светил над головами.

Флориан поднял взгляд и увидел, что она улыбается, широко и весело. Прекрасно понимая, что он ничего не скажет, пошла дальше. Лестница в темноте почему-то казалась необычайно долгой, спать хотелось все больше и больше. Флориан смотрел на чуть сгорбленную от усталости спину, на рыжие мягкие кудри.

Он махнул рукой. До ее комнаты несколько метров – сама дойдет.

Мечтаешь скорее оказаться в кроватке? Не хочешь подольше побыть со мной?

Поднял взгляд от записки, пару секунд молча смотрел в ее светло-голубые глаза и никак не мог перестать вращать в голове то мгновение, когда небо было словно бархатным, огонь – алым, а она прыгала, становясь его продолжением. Флориан медленно закрыл глаза, будто отгоняя морок, – напрасно, напрасно.

– Твоя комната там. Доброй ночи.

* * *

Клара вошла в маленький одноэтажный дом и, захлопнув дверь, устало выдохнула. Ночь была долгой и трудной – в своем новом состоянии она уставала слишком быстро. Хоть прежде ее жизнь тоже расцветала в темное время суток, сейчас она даже двигалась, прилагая усилия.

В доме вкусно пахло похлебкой. На деревянном столе были расставлены три миски, три чашки, и старая Астрид кружилась возле очага, заканчивая приготовления.

– Я думала, что ты немного припозднишься, потому не успела, – извинилась она, оглянувшись через плечо.

– То, что ты готовишь для меня, да еще и ночью, чудесно, Астрид, – усмехнулась Клара, усаживаясь на корточки у стены. – Черт, как же я вымоталась!

– Да, наперво тяжело.

– И как долго это длится?

– Не знаю, – призналась старая Астрид. – Ты неповторима, дорогая. Давай, подходи к столу и все мне рассказывай. Передала ее весточку?

– Слово в слово, – кивнула Клара и, шаркая ногами, пересекла кухню. Тело словно горело изнутри, и голова снова трескалась на части. – Если я сделала все, как было велено, могу уже сделать то, что хочу сама?

– Мы поглядим, – улыбнулась Астрид. – Сама понимаешь, это дело тонкое. Вот я иногда готовлю пряжу, кажется, что все путно идет, а потом раз – потяну не тот узелок, и все портится.

Клара кивнула. Взяла ложку и черпнула немного похлебки. Пахло перцем и лаврушкой. Странно, но голод никуда не исчез, все еще томился в ней, будто ничего не произошло.

– Юстин вроде бы не испугался. Я точно все ровно сделала?

– Статхаудер сыска уже давно ничего не страшится.

– Но, – Клара облизнула темные, словно в ежевичном соке, губы, – что он должен понять из этого сообщения? Почему Августа говорит лишь намеками?

Астрид вытерла руки о фартук и села за стол.

– Для некоторых вещей нет надобных слов.

– Почему сообщение Юстину передала я? Почему вообще Августе нужен кто-то... – Клара скривила рот, – кто-то такой. Она вполне могла бы послать и тебя.

– Я же сказала: нужны особые слова, чтобы озвучить важное. Но еще нужны уста, способные их произнести. – Астрид шершавой ладонью погладила сжатые кулаки Клары. – Для сего тебя и вернули к жизни.

21. Цопфстиль

Агнет Ренн давно смекнула, что жизнь в сыске – сплошное безумие. Судьба, как опытный престидижитатор, тасовала карты событий и выбрасывала их без предупреждений. Удивляться в сыске, казалось, сложно, но у фортуны свои планы, и как бы ни было тяжело, всегда обнаруживался факт, объясняющий радостно, что может быть и тяжелее. Агнет, вопреки всему, не устала восхищаться сюрпризам. Ее пылкий ум и мягкое сердце не давали опустить руки.

Но иногда одно накладывалось на другое и расшатывалось, как карточная башня. Приходилось судорожно задерживать дыхание и отходить в сторону, чтобы посмотреть на происходящее с безопасного расстояния. Короткая пауза, чтобы набрать в легкие побольше воздуха и ворваться в хаос с новыми силами.

Агнет устраивала себе антракты. Говорила брату, что с ней все в порядке, просто нужно немного времени. Чуть-чуть. Выдохнуть и вдохнуть.

Сейчас Агнет четко осознавала, что времени на «подышать» у них нет. Готовилась новая операция – пусть ее и не объявили, но она умела читать Юстина по глазам и понимала, что впереди нечто масштабное и трудное.

Агнет могла бы смириться и поддакнуть Флориану: да-да, возможно, каракули на воротах сотворило хулиганье, и надо проверить комнаты рядовых – вероятно, там найдутся окровавленные кисти. Но не получалось. Достаточно было расспросить всех, уточняя детали вечера, и понять, что в ту ночь все были во дворе, и никто, кроме Филата, не отходил. Но он бы просто не успел сотворить такое. Нет, это не свои. Кто-то пробрался внутрь сыска (как? невероятно!) и написал кровью на воротах. Дора. Агнет, кусая губы, шагала от стены к стене в своем кабинете и чуть не сбивала мебель. В чем смысл?

Она замерла, вскинув голову к потолку так резко, что заболела шея. Пока самое логичное: это та девушка сделала надпись. Но зачем? Кто решил так мрачно и жестоко напомнить о Доре? Сколько лет прошло с тех пор? Десять? Агнет поморщилась. Юстин не остановится ни перед чем, чтобы найти дочь. Но насколько силен их враг?

Она вздохнула и сняла с головы ободок. Соломенные волосы упали на высокий лоб. Как связаны исчезновение Доры, Венец и предсказание незнакомки? И связаны ли они вообще?

* * *

– Юстин. Портвейн. Крепкий и сладкий. Все, как ты любишь.

Он неохотно оторвал взгляд от рабочих формуляров и внимательно посмотрел на сестру.

– Я не пью.

– Давно ли?

– Кажется, – Юстин глянул на часы, – двенадцать часов. Может, чуть меньше. – Он перелистнул документы и тихо добавил: – Пришлось похмеляться, а то голова раскалывалась.

– Сразу видно трезвенника, – фыркнула Агнет, отходя от стола. – Но я же не прошу тебя напиться. Просто составь мне компанию. Не люблю пить в одно горло.

– Нет, я воздержусь. – Юстин примиряюще вскинул руку. – Много работы, которую надо сделать до завтра. И моя голова должна быть чиста. А ты... Слушай, серьезно, я даю тебе выходной. Отдохни, выпей – ты заслужила.

– Юстин, – выдохнула Агнет, внимательно смотря на брата, – ты же помнишь, что недавно у тебя тут в кабинете стоял оживший мертвец, да?

– Ну-у, я бы так не сказал.

– У нее мозги выпадали.

– Флориан говорит, что...

– Флориан говорит, что это хулиганы, знаю. Но я... Эй, Юстин! – Агнет вытерла белым платочком лоб и снова вздохнула. – Я же не вчера родилась и разбираюсь в таких вещах. Это был человеческий мозг, и вряд ли его можно было для подобной постановки просто стащить из морга. И помнишь, как посмотрела на него та барышня? Точно не удивилась, а опечалилась или даже... – Агнет задумчиво покрутилась на месте. – У меня тоже какая-то напасть с головой, господи, не могу найти нужные определения. Но мне думается, она знает, что с ней происходит, и это приносит ей и страдание и радость. Не знаю, как такое возможно.

– Подожди, – повелительно бросил Юстин, откидываясь на спинку стула. – У тебя выходной. Может, после отдыха тебе будет проще подобрать нужные слова. Как считаешь?

– Юстин, – Агнет, немного помяв длинные пальцы, стянутые кружевной перчаткой, качнула головой, – ты сам-то понимаешь, что происходит?

– Честно?

Она лишь дернула плечом: само собой.

– Нет.

– Проклятие!

– Но у меня есть некоторые мысли. Дай мне время, ласточка, я все объясню. Но сейчас невозможно. – Юстин обвел взглядом груду бумаг на столе. – Я, как видишь, завален работой по горло и не успеваю думать обо всем.

– Разве с бумагами не должна помогать Гретхен?

– Я дал ей выходной.

– О, у тебя хорошее настроение или сегодня какой-то праздник? День спонтанного отгула? Или какой-нибудь День Юстина Доброго, заступника трудящихся?

– Предпочитаю все названия сразу, – хмыкнул он, но его голубые глаза остались непроницаемо серьезными.

– Ваше сиятельство, – Агнет лукаво улыбнулась и придвинулась к нему, будто боясь что-то пропустить, – а если совсем-совсем честно?

– Мне надо побыть одному – это раз. – Он загнул указательный палец. – Некоторые схемы она просто не поймет, а объяснять – время тратить. Это два. – Загнул средний и посмотрел на Агнет, будто решая, стоит ли продолжать. – Я попросил Тихона в ближайшее время кое-что проверить в Архиве, и до тех пор мне бы хотелось наблюдать за Гретхен со стороны. Видишь ли, в последнее время мы проводим слишком много часов вместе, и я опасаюсь, что теплые чувства к секретарю помешают мне здраво рассуждать. – Услышав ироничную усмешку, Юстин лишь качнул головой, прекрасно понимая, что сказанное звучало абсурдно. – Это три. Четыре – как я уже говорил Флориану, у нас тут не рабство, и я не могу заставлять ее работать без выходных. Ну и ладно, я правда хочу побыть один. Это пять.

– Ты же не хочешь закрыться тут в одиночестве, чтобы придумать нечто опасное? – нахмурилась Агнет.

– Я? Опасное? – искренне удивился Юстин. – Никогда.

– Ты готовишь план операции, верно?

– Погоди немного, ты первая обо всем узнаешь.

Они отлично понимали друг друга, и терзаться, вытягивая информацию, не было смысла. Хмыкнув, Агнет встала, задвинула со скрипом стул и направилась к двери.

– Дорогая?

Обернулась – Юстин сидел, чуть склонив голову, и улыбался.

– Ты же помнишь, что портвейн – очень крепкий напиток. Пожалуйста, не напивайся особо. Я тебя с двумя здоровыми руками еле нес, а сейчас могу и уронить.

* * *

Гретхен потянулась к бутылке и, не слушая слова Агнет о том, что этикетку не разобрать – все стерлось, поднесла к лицу. Нахмурилась. Желтая бумага, порванная по углам, но видна тонкая золотистая рамка. Проведя пальцем по темно-зеленому стеклу, Гретхен разглядела циферки – наверное, дату разлива, а потом увидела едва различимые буквы: и, з, а, р.

– Кинзар. Там самые большие виноградники и делают почти весь алкоголь. – Агнет сделала большой глоток и продолжила: – Раньше на юге, близ Аргофа, тоже что-то варили, но из-за Первого появления перестали.

Гретхен кивнула и снова принялась изучать бутылку. У напитка был странный кисленький привкус, и она никак не могла понять, вишня это или что-то другое. Состав стерся окончательно, остались лишь какие-то черточки и точки, но внизу этикетки был кучерявый завиток и длинный падающий крючок. Гретхен прищурилась и повторила этот знак в воздухе.

Когда она нарисовала этот знак на бумаге, то, глотая горькую слюну, посмотрела на лист, а затем зажмурилась и отвернулась. Заглавная В, украшенная лозой, – клеймо на ее жизни.

Агнет вытянула ноги и легко прошлась пальцами по юбке, разглаживая складочки. Вздохнула, когда распрямила спину, и как-то по-старчески крякнула, возвращаясь к стакану. Дернула каменными лопатками, словно в ознобе, провела ногтем по голубоватому краешку посуды, будто пытаясь отколоть стекло.

– Итак, – начала она, торопливо перебирая в голове темы для разговора. – Как работается с Юстином?

Гретхен задумчиво отодвинула от себя стакан с портвейном и, хмурясь, поглядела на Агнет.

Ничего особенного. Просто сижу и записываю.

– А-а, – кивнула Агнет и захлопнулась, как оконная рама при сквозняке. Им совершенно не о чем говорить, и обе это понимали. – Юстин не сильно загружает?

Гретхен смотрела на свое отражение в темно-красной жидкости и чувствовала, как снова и снова поднимаются в гло́тке слова, чтобы снова и снова, утонув в алкоголе, рухнуть в живот. Она чувствовала себя рядом с Агнет неуютно, будто графиня давила присутствием, и весь ее кабинет напирал со всех сторон. Гретхен бросила взгляд на полки, где в банках среди мутной светло-зеленой жидкости плавали жирные черви, а рядом висел потрепанный плакат – грифельный человек, черные кости и красные сосуды. На письменном столе – аккуратная стопка бумаг. Поднося стакан ко рту, Гретхен подумала о том, что место действительно похоже на хозяина.

У Юстина много вещей, оставшихся от былых товарищей. Беспорядок на первый взгляд невидим, есть только рабочая атмосфера, множество бумаг, строгие ряды книг и легкий полумрак, скрывающий часть кабинета – точно тень, что порой закрывает истинные эмоции статхаудера.

У Флориана почти пусто, будто он там и не живет. Шторы раскрыты так, что с двух сторон одинаковое количество складок. Комиссар как-то сказал, что так делали в имении, где он воспитывался. Верный привычке, он всегда все возвращал на свои места. Но на его полке было много чужих книг, а в комоде он хранил старые письма.

Гретхен не могла похвастаться хорошим знанием Флориана, но ясно видела, как за его сдержанностью и зрелостью прячется крепкая привязанность к прошлому и чувствительность. В день, когда они выпивали, он сказал, что книги принадлежат Агнет – мол, закинула их ему. Но что мешало отказать? Неужели грозный комиссар не мог сказать простое «нет»? Может, ему и не хотелось? Бурчал для вида, гневно демонстрировал, что его кабинет захламляют, а сам и не был особо против, потому что Агнет – его добрый друг. И когда он увидел мусор из-под шкафа Юстина, не стал читать проповедь о том, что это пора бы и выкинуть.

Гретхен медленно глотнула портвейна и почувствовала, как в голове со скрипом смещаются одни элементы, стыкуясь с другими, а образ Флориана, который все время существовал для нее раздробленно, начал обращаться во что-то цельное, живое.

– Эй, – тонкие пальцы мелькнули у самого лица. Щелчок. – Я спросила, не сильно ли тебя загружает Юстин, – напомнила Агнет и, как только Гретхен, сонно моргнув, потянулась к блокноту, вздохнула: – А то с него станется.

Нет, все нормально. Я не жалуюсь.

Долгий взгляд. Длинная тень легла на румяные щеки Агнет.

– Прежде ты была разговорчивее, – подметила она и встретилась с хмурым взглядом Гретхен. – Что, тебя никогда не дразнили за немой язык? – Агнет наклонилась и легонько ткнула Гретхен в колено. – Ты разве не нарастила броню?

Прохладная ладонь замерла на колене, по черному подолу пошла рябь. Ласковые глаза смотрели снизу вверх, и Гретхен сделала паузу, прежде чем шевельнуться.

Это броня, а не мишень.

– А тебе палец в рот не клади, – усмехнулась Агнет. – Но жертвенность тебе не к лицу, запомни, ладно? Мы же люди простые, – она почесала ногтем кончик носа, – и если скажем что-то, то явно не со зла, поэтому не стоит дуться.

Вы столбовая дворянка, графиня Ренн, вы точно не простой человек.

Агнет убрала руку и потянулась к стакану с портвейном.

– Моя семья знать меня не желает. Я не оправдала надежд отца: не вышла замуж и не родила маленьких господ. – Большой глоток. – Разумеется, они гордятся Юстином. Но, – слизнула с губ сладкую каплю, – точно не мной. Впрочем, хватит обо мне. – Агнет грустно улыбнулась. – Ты, главное, помни, что Юстин хорошо к тебе относится, поэтому лучше не создавать ему дополнительных проблем. Ты пока еще не понимаешь, но мы все здесь – единый механизм, работа которого отражается на нем.

Гретхен кивнула, задумчиво смотря себе под ноги. Она не хотела что-либо отвечать, потому что сама уже решила, что симпатизирует Юстину и готова ему помогать.

Но все-таки.

Почему вы думаете, что он хорошо ко мне относится?

– Братец тебя еще не выгнал, – прыснула Агнет, и глаза ее издевательски сверкнули. – Ладненько, если серьезно, то причина банальна: ты точно не станешь его жалеть.

Гретхен качнула головой, собираясь что-то написать, но Агнет жестом остановила ее.

– Даже если тебе порой его жаль, это чувство никогда не сравнится с тем, что испытывают те, кто знал его до паралича. Да и твои чувства немного другого толка. – Агнет печально посмотрела в окно и чуть слышно хмыкнула. – Тебе не нравится, когда акцентируют внимание на немоте, и значит, не станешь замечать его изъян. Юстину это и нужно.

22. Эрререско

Июньский зной верной гончей сопровождал всю дорогу в Кинзар. Четверка крепких лошадей взбивала копытами пыль и неслась по каменистой тропе, петляя среди иссохшей из-за жары травы.

Лина нетерпеливо щелкала веером, обмахивала себя, сердито нахмурив бесцветные бровки – очевидно злилась: путь был утомительнее, чем она предполагала. Пять часов тряски по жаре. Из Граниканта выехали на рассвете, и сонная взволнованная Лина едва смогла сообразить что-то толковое. Благо хватило ума взять веер, иначе совсем бы разомлела при такой духоте.

Вначале ей было весело. Не хорошо, не счастливо – именно весело. Проснулась от стука в дверь: служанка попросила собираться в дорогу, потому что «хозяин велел». И Лина едва не запрыгала на кровати, высоко поднимая тонкие ноги в белых кружевных носках, повизгивая и хлопая. Но она научилась прилюдно держать себя в руках и лишь вежливо кивнула. Закрыв за служанкой, Лина не выдержала и вскрикнула. Да-да-да! Заметалась по комнате, ахая, переворачивая подушки, толкая ногами лезущие отовсюду вещи.

Несколько невыносимых дней Густав даже не смотрел на нее, скрывался в супружеской спальне, убегал по делам, едва светало. Во время ужинов молчал, хмурый и задумчивый. Лина терзала салфетки, юбки, себя, но никак не могла разгадать его молчание. Виновато ли ее поведении? Или дело в другом?..

Лина не лезла в рабочие дела Густава, но в эти дни, смотря на него, искреннее жалела о том, что глупа и неопытна и не может задать компетентные вопросы, просто понять. Лина пыталась быть умнее, чем есть: сама в тайне обучилась грамоте, таскала книжки из библиотеки. Но разве эти маленькие попытки сравнятся со школьным образованием? Она завидовала тому, как красиво говорила Кристина, как речи ее плелись и выходили изящным полотном. Листать книжки, читать их – на одну уходил месяц. Господи, как этого мало, чтобы хотя бы приблизиться к Кристине – женщине, что выросла среди фолиантов и свитков! Никакие усилия не смогли бы уравнять их. Никакие книги не смогли бы объяснить Лине, почему Густав молчит.

Сегодня молчание, пусть и косвенно, прервалось: он велел ей собираться с ним с путь. Ей. Не Кристине. Ей.

Лина нетерпеливо хмурилась в дороге, то и дело отодвигала пальцами шторку и смотрела на однотипный пейзаж: поле, жухлый кустарник, низенькие домишки, поле, поле, снова поле. Вид надоедал немыслимо, Лина откидывалась на мягкое сиденье, обитое бежевым, как топленное молоко, велюром, вздыхала и обреченно вскидывала взгляд. Раздражающе кислое лицо Маркуса было как раз напротив.

Ей девятнадцать – дозволено быть наивной, но всему же есть предел. Как она вообще смела думать, что они поедут вдвоем? Конечно, этот надоедливый червяк тащился с хозяином.

Компания Лины мучила Маркуса почти так же, как и гудение насекомых у самого уха, – тем более эта дурочка напшыкалась ужасными сладкими духами и вырядилась в очередное сиреневое тортообразное платье. Куда бы он ни ткнулся, всюду была она – поразительное умение для девчонки полтора метра ростом: двинул ногой – задел кружева подола, чуть наклонился – втянул приторный аромат абрикоса и фиалок, расслабился, попытался уснуть – она вдруг увидела коров в поле и решила оповестить об этом всех. Зачем только шеф взял ее с собой? Несколько великолепных дней, когда Лина выпала из фавора, были словно отпуском для Маркуса, а теперь снова приходилось размышлять о том, какого черта эта идиотка таскается с ними.

До Кинзара еще час. Оставалось смотреть на повторяющийся пейзаж или на надоевшие лица друг друга. Невелик выбор. А стоило закрыть глаза, как томительная жара тут же заманивала в сон, после которого разболится голова. Неожиданно оба начали без зла завидовать Кристине, что только сейчас спустилась на завтрак в прохладную залу и готовилась выпить стакан холодного кофея.

Кинзар мелькнул на горизонте, показав каменный бок белой церкви, и снова скрылся среди зеленых холмов, будто стеснительная красавица в оконце башни. Лина, которая никогда не была на западе, суетливо заерзала, пытаясь разглядеть хоть что-то, и получила в укор брезгливый взгляд Маркуса.

– Карета не едет быстрее, если подпрыгиваешь на сиденье, – цокнул он и отвернулся к окну. Сам ехал спиной и уже чувствовал, как начинает немного мутить, да и с его стороны пейзаж однообразнее.

– Мне просто любопытно, – бросила Лина, складывая веер. – Ты уже был в Кинзаре?

– Кучу раз. Ничего примечательного. – Маркус зажмурился, чувствуя, как из-за жары у него начинается мигрень. – Но ты давай, закатай губы, мы не будем прогуливаться по городу.

– Как так? – захлопала фиалковыми глазами Лина.

– Нас интересуют вон те зеленые линии, – сказал Густав, поднимая голову от бумаг, что лежали у него на коленях. Лина вздрогнула, удивленная тем, что он наконец-то заговорил. – У меня там дела, и ты составишь мне компанию. Придется пожертвовать прогулкой по Кинзару, но, поверь, городок совершенно ничтожный.

Лина раскрыла рот, но мысли никак не хотели обращаться в звуки. Густав, закинув ногу на ногу, спокойно смотрел на нее, и этот взгляд был почти таким же, как и прежде: нежным и веселым.

– А, – вздохнул Маркус, запуская пальцы в белобрысые волосы, – кажись, понял. Шеф, мы едем к старику Ерову на предприятие?

– Верно.

– Рановато в этом году.

– Разве? – Густав вскинул брови. – Лето на дворе, самое время.

– Обычно вы ждете почти до октября, шеф.

– В этом году многое будет иначе.

Оба замолчали, позволяя Лине насладиться непониманием. Кто такой Еров? О каком предприятии шла речь? Что, в конце концов, иначе-то будет? Она скрестила руки на груди и, нахмурившись, отвернулась к окну. Густав, заметив этот детский жест, рассмеялся.

– Немного терпения, радость моя, осталось совсем чуть-чуть.

Она повернулась к нему как раз вовремя, чтобы увидеть, как нежность и веселость во взгляде его сменяются грустью и злобой.

– Приехали, – объявил Густав одновременно с торможением экипажа, поэтому голос его заглушило фырканье лошадей. – Надеюсь, Еров не решил устроить нам прием.

Маркус усмехнулся в кулак, а Густав скривил рот.

– Если что – те ужасные пироги есть будешь ты.

– Нет, шеф, – поморщился Маркус и распахнул дверь. – Меня тошнит от одних лишь воспоминаний.

Лина снова почувствовала себя лишней и нахмурилась, но Густав заметил, как она мрачна, засмеялся и подал ей руку, помогая спуститься.

– Еров – мой старый товарищ. Знаю его лет с двадцати, и поверь, он прекрасный друг и человек. – Густав говорил быстро, и Лина, слушая, кивала. – Раньше Еров владел крошечным хозяйством, выращивал деревья, торговал, был, скажем так, коммерческим садоводом.

Но я разглядел в нем потенциал. Вернее, – они поднимались на холм, и Лине приходилось держать подол, чтобы он не цеплялся за бурьян, – я нашел в его занятии то, что могло бы принести нам пользу.

– Что?

– Увидишь.

Лина ожидала долгих рассказов, требующих терпения, хотя слушать его она обожала, или же самой встречи с Еровым, которая принесет нужные ответы, но ошиблась. Они дошли до вершины холма, и Густав снова протянул руку, нетерпеливо помогая ей взобраться. И Лина, как он и сказал, увидела.

По другой стороне вниз шли темно-зеленые кучерявые виноградники. Даже на расстоянии были видны запыленные на солнце тяжелые фиолетовые гроздья, увитые резными широкими листьями. Тонкие гибкие веточки гнулись под их весом, а на землю спускались объемные округлые тени.

– Еров делал вино для друзей, и мне повезло войти в их число. Но разве справедливо, что такую прелесть вкушают лишь несколько человек? – усмехнулся Густав.

Лина не смогла ответить, пораженная открывшимся видом – нескончаемые ряды винограда, уходящие волной с одного холма на другой. Ласковый, будто живой, золотистый цвет – такой бывает только у церковных сводов и, оказалось, здесь, в десяти минутах от Кинзара. Мелкие черные птицы парили над холмами, изредка опускаясь к ягодам – темно-фиолетовым, крепким, как бычье сердце, и столь же ранимым: из узких трещин текла на сухую землю бордовая кровь.

– Впечатляет, да?

– Очень, – торопливо кивнула Лина. – Ты предложил Ерову заняться виноделием?

– Предложил? – хмыкнул Густав. – Скорее заставил. Но, поверь, он не злится. С тех пор Еров неплохо так разбогател, а его предприятие сильно выросло. Все вино, которое я продаю, вышло из-под его умелых рук. Знаешь, – Густав замолчал, прерываясь на поиски курительной трубки, – я ему очень доверяю.

Лина не знала, к чему эта ремарка, но кивнула, продолжая смотреть на виноградники Кинзара.

Лето. Одиннадцать часов. Отсюда, с этих холмов жизнь Лины пойдет вниз, напрасная, жалкая и никому не нужная.

Мягкое кинзарское солнце тягучим медом покрывало листья и фиолетово-синие гроздья. Лина удивлялась тому, как вокруг все светло и живо. Как в мире вообще может существовать что-то одновременно столь прекрасное и хрупкое, будто ненастоящее? Кинзар, о котором даже картографы редко вспоминали, а тут – такое: прелестные зеленые тени, уютный шелест ветра, густой мускусный аромат. Придерживая рукой соломенную шляпку, украшенную розовой лентой, Лина видела мир, чуть покрытый мягкой тенью, и не сразу заметила, как они дошли до одноэтажного продолговатого дома. Подняла голову, и тень от шляпки покорно отступила, открывая ей ясный вид на черный дверной проем.

Простая деревянная терраса. Круглый столик, несколько самодельных разномастных стульев. Сверкал серебристый бок чайничка, блюдце с ярко-красным вареньем облепили полосатые пчелы. Террасу подметала молодая женщина, и алое платье на ней так чудесно сочеталось с вареньем, а светлые волосы – с деревом мебели, что Лина залюбовалась.

– Роза, – позвал Густав, и Лина содрогнулась, как от легкого удара по спине: слишком мягко, как будто ласково. – Еров в доме?

Роза неторопливо поставила метлу к стене, рукава – опустила, взгляд – подняла, и Лина увидела, почти с облегчением, что Роза ужасно конопата и, мягко сказать, дурна.

– Да. В доме. Позвать?

Голос у нее был неприятно лающий, с тяжелым хрипом. Она не говорила – отрывала куски от предложения и бросала их в воздух.

– Скажи, что прибыл его старый друг.

– Хорошо. Доложу о тебе.

Лина втянула воздух, чувствуя, как едва знакомая девица начинает ее неимоверно раздражать. Тыкала Густаву, звучала как старый прокуренный мужлан, лыбилась, хоть ее приплюснутому лицу ни улыбка, ни оскал не шли. И что тяжелее всего – Густав отчего-то с ней потрясающе мил.

– Кто она? – поинтересовалась Лина, не дождавшись, пока Роза скрыться в доме. – Обслуга?

– Ревность – такая дикая вещь, – улыбнулся Густав. – Тебе ли не знать, как она разъедает сердце?

Лина крепче сжала губы и вновь посмотрела на террасу, искренне надеясь, что девушка была навеянным зноем миражом.

– Роза – дочь Ерова, и она не заслуживает этого злого взгляда, – пояснил Густав и взял Лину за руку. Ее сердце тут же застыло, будто пойманное в его кулак. – Это очень добрая, отзывчивая барышня, которая бросила все, когда от тифа умерла ее мать и отцу была нужна помощь. Разве не замечательно найти в себе силы отказаться от своей жизни ради другого?

Лина мелко кивала, уже потеряв нить разговора. Его слова текли мимо нее, но рука, сжимающая ладонь, болезненно давила, потому пришлось поднять голову, обращая к Густаву блестящий взгляд.

– Я прослушала. Прости.

Он снова засмеялся. В последние дни больше молчал, читал газеты, работал. А здесь много смеялся, говорил, был столь очаровательным, что Лина готова простить ему абсолютно все уже наперед. Авансом.

– Я спросил: достойно ли отказаться от себя во имя другого человека? Что думаешь?

Лина не вынесла его пристального взгляда, отвернулась, покраснев.

– Д-да.

– Так и думал. – Густав закрыл глаза, будто с облегчением, и погладил ее по белесым волосам.

Она сглотнула вязкую слюну. В его касании не было ни нежности, ни похоти, ни страсти.

– Красиво здесь, не так ли?

Густав стоял, прислонившись боком к деревянному поручню террасы, и смотрел куда-то вдаль, поверх темнеющих на холме виноградников.

– Весьма.

Еров оказался полненьким, суетливым, несмотря на костыль и старость, мужчиной. После небольшого завтрака он увел Маркуса показывать что-то «очень для молодого ума занятное», а Лина осталась с Густавом. Роза не вышла завтракать с гостями. Теперь они были только вдвоем. Поразительно, как же чудесно складывался день!

– Хотела бы остаться?

– Без тебя нет.

Лина поднялась со стула, оглядывая остатки завтрака – овсяная каша с орехами, салат с бужениной и свеклой, сладкие творожные булочки, – подошла к Густаву, робко коснулась его сюртука. Густав не пошевелился, хотя занят не был, а ведь мог повернуться к ней, поцеловать. Лина бы умерла от невозможного счастья, если бы он поцеловал ее здесь, среди этих красот. Но мир был бесконечно прекрасен, а Густав смотрел на него с тоской.

– Как было бы чудесно пожить тут хотя бы немного. Суета Граниканта в печенках сидит. Иногда мысли приходят... А, черт! – С усмешкой отвернулся, будто пейзаж ему надоел. Даже пейзаж! Этот атласный желтый свет, легкое синее небо и зелень волнистой линии холмов. – Неважно.

– Ты можешь мне рассказать.

– Могу. – Густав посмотрел на нее исподлобья. – Но не будет ли это зря?

– Я постараюсь понять, честное слово.

– Есть вещи, порой самые незначительные и мимолетные, но их очень сложно понять, Лина, поэтому не болтай зря. – Он чиркнул спичкой и закурил трубку, причмокивая. – Можешь сколько угодно пытаться, но далеко не все можно осмыслить или принять. Понимаешь меня?

– Да. – Часто-часто закивала, довольная началом разговора. – Конечно, да!

– Я знаю, что ты умница и куда взрослее многих своих ровесников. Тебе многое пришлось пережить, ты рано созрела. Но тут мешает не твой возраст или глупость, а отсутствие некоторого опыта... опыта выбора.

– Теперь не понимаю, – честно призналась Лина.

Густав выпустил изо рта горький дым и сквозь него изучающе осмотрел Лину, словно отметая все, что знал о ней, и готовясь оценить с новой, неизвестной стороны.

– Тебе приходилось делать настолько сложный выбор, что это ломало жизнь тем, кого ты любишь?

– Я люблю тебя и...

– Боже, Лина! Не о подобных сантиментах речь.

– Прости, я...

Она так боялась разгневать его, сделать что-то не так, что суетно схватилась за рюшечки на платье, облизнула губы, в панике соображая, что сказать. А Густав точно не заметил этих терзаний – спокойно продолжил, снова обращая взгляд на холмы:

– Однажды я выбрал следовать правилам одной игры, потому что испугался. И тот мой поступок разрушил слишком многое – и, кажется, продолжает разрушать до сих пор. В твоей жизни было много зла, знаю, но ты не сможешь понять, о чем я говорю, потому что не несла груз ответственности за решение.

– Ты сожалеешь о выборе? – Лина не подумала, задала слишком резкий вопрос, но Густав лишь криво усмехнулся.

– Как бы ни случилось, это привело меня сюда. А мне здесь нравится. Чудесный вид. – Он улыбнулся, смотря на изумрудные холмы, но Лина отчетливо понимала, что Густав говорит не о пейзаже. – Меня будто всюду преследуют холмы. В детстве я часто убегал из дома и лазил среди груда хлама, потом женился и поселился в доме на холме. И моя работа неизменно связана с этими холмами и виноградниками.

– Если тебя что-то терзает, почему ты не можешь это исправить? – наивно спросила Лина, заглядывая ему в некогда голубые глаза.

– Это тоже про выбор, Лина, – устало произнес Густав. – То, что мы не выбрали, позже преследует нас молчаливыми призраками. У моего и имя есть.

Лина ощутила, как в груди стало нестерпимо больно, и пальцы рефлекторно сжались в кулак. К горлу рвотным комом подкатила ненависть.

– Гретхен.

– Прекрасное имя, серьезно. – Густав взял со стола бокал вина и, понюхав, сделал небольшой глоток. Терпко и сладко. Пахло ежевикой, мелиссой и орехами. Хороший был урожай. Потрясающий год. – Интересно, стала ли она его достойна? Хотя кого это вообще волнует...

– Никого?

– Как бы мне этого хотелось, Лина.

– Ты...

– Что? – Он поставил бокал на стол и нетерпеливо глянул на нее. – Ну, спрашивай.

– Ты думаешь о ней? Об этой Гретхен? – Лина сама не замечала, как кривила рот, как гневно выдавливала из себя хриплые звуки, складывающиеся в ненавистное имя.

– Неправильный вопрос, радость моя. Хочешь получить ответ – задай правильный вопрос. Ну же!

Густав спокойно ждал, пока Лина, готовясь к этому ужасному шагу, перебирала в голове варианты, как хозяйка крупу, и отметала все витиеватое и трусливое, потому что знала, как он будет злиться, если она ошибется.

– Ты думаешь о своей дочери, Густав? – спросила она и посмотрела ему в глаза.

...Ему часто снился один и тот же сон о том, как желтое поле уходит к самому горизонту, и небо такое низкое и синее, что кажется эмалевым. Широко улыбаясь крошечными молочными зубками, идет по полю и срывает цветущие одуванчики маленькая рыжая девочка, похожая на него самого так отчетливо, что становится больно в груди. Будто Густав имеет право на эту боль.

Девочка, чье имя хрустело на языке, ломаясь на согласные, идет ему навстречу, но никогда, никогда не доходит, точно знает, как это опасно, и Густав ее не смеет винить. Он сам всегда желал, чтобы равнину размыло речной водой и он очнулся, становясь собой. Даже Густав во сне был слаб и хрупок.

И где-то в глубинах сердца он все же хотел, чтобы она наконец дошла, пересекла желтые поля и коснулась его – хотя бы раз, хотя бы так...

– Постоянно.

– Похоже, нам пора. – Густав встал из-за стола и протянул Ерову руку. – Рад был видеть тебя.

Седовласый мужчина поднялся, опираясь на костыль, и пожал протянутую кисть.

– Это я рад. Ты здесь нечастый гость, но я понимаю: дела, дела. – Еров бросил взгляд на Лину и натянуто улыбнулся. – Да и сложно навещать таких стариков, как я, когда рядом вертится эдакое чудо.

– Я не отвлекаюсь на подобное, – холодно заметил Густав и положил руки в карманы. – Но, кстати, о юных чудесах. Лина, – позвал ее, словно только что вспомнил важное, к чему вообще все эти дни готовился, – ты остаешься.

– Что? – Она почувствовала, как болезненно сдавливает сердце. – Как? Где?

– Здесь, – Густав вскинул руку и указал на виноградники, – в доме Ерова и Розы. Надеюсь, ты не против, – обратился не к ней, к хозяину, а тот лишь кивнул, не смея перечить.

Мнение Лины так и осталось в ее рту вперемешку со слюной. Она смотрела, покачиваясь на носочках, в пространство перед собой и все пыталась выдавить хотя бы звук, но ничего не получалось. Только что-то очень странно скрипело в груди, будто пыталось раздавить легкие.

– Значит, все решили, – кивнул довольно Густав и посмотрел на ту волнистую линию холма, где зелень касалась кремово-белых облаков, скрывающих солнце. – Чудесное место! Сам бы остался, но не могу.

– Ты покидаешь меня? – выдавила Лина, хватаясь за спинку стула.

– Разве не ты согласилась, что достойно пожертвовать собой ради блага другого человека? Считай, этим ты сейчас и занимаешься, радость моя. Имей силы отвечать за слова.

– Ты бросаешь меня? – взвизгнула она.

Густав вздохнул почти утомленно и, поджав губы, посмотрел на нее, наконец отвлекаясь от холмов.

– Я отпускаю тебя, Лина. Но ты чрезвычайно глупа, чтобы это понять.

– Мне это не нужно! – зажмурилась Лина и резко шагнула к нему, потянув за собой стул, который забыла отпустить. Стул с грохотом рухнул на террасу, и она содрогнулась от этого шума. – Мне нужно только быть с тобой! Пожалуйста!

– Сегодня мы говорили о тяготах выбора, но куда сложнее не решить самому, а принять чужое решение. – Густав расстегнул мелкие пуговки воротника, будто ему вдруг стало трудно дышать. – Я рассудил, что тебе лучше будет здесь. И для меня назад дороги нет, а значит, тебе остается лишь подчиниться.

Он дал знак рукой ошалевшему Маркусу и медленно спустился по ступенькам. Лина, не понимая, как это смеет происходить с ней, глядела ему вслед, и голова так сильно кружилась, а сердце стучало, будто из последних сил, что Лина не выдержала и монотонно закричала.

– И?.. – протянул Маркус.

– Что? – вздохнул Густав.

– Когда мы вернемся? – спешно спросил он, разворачиваясь к хозяину. – Думаю, эта дура уже все просекла.

– Мы не вернемся, Маркус.

– Так, я не понимаю. Это же Лина. Мы просто бросим ее черт знает где?!

– Это в десяти минутах от Кинзара. Место известно, – выпалил Густав и резко остановился.

– Я не про это! – закричал Маркус, прекрасно осознавая, что еще немного и – он перейдет всякую черту. А в общении с Густавом делать это попросту больно. – Шеф, это же Лина. В смысле наша Лина! И мы вот так?.. Я не понимаю.

– Хватит повторять ее имя, я его прекрасно знаю.

– Угу, – сплюнул Маркус и, развернувшись на пятках, быстрым шагом двинулся в сторону экипажа.

– Эй, – выдохнул Густав, – на что ты злишься?

Маркус остановился. Дернул плечами, словно в судороге. Густав с удивлением заметил, что пальцы Маркуса то сжимаются в кулак, то разжимаются.

– Вы правда спрашиваете? – возмущенно уточнил он.

– Да.

– Черт, даже не знаю.

– Разве ты не мечтал избавиться от нее? В чем проблема?

– Я не думал, что это будет вот так. Знаете, шеф, некоторые люди отводят в лес старых собак и бросают там, надеясь, что зверь не сможет выбраться и вернуться домой. Сейчас вы сделали с Линой точно так же, хотя недавно говорили, как она вам дорога. И я не понимаю.

Густав удивленно приподнял брови.

– Нет, она меня бесит и все такое, но... Черт! Это же Лина! И вы вот так ее оставите?

– Скажи, Маркус, я плохой человек? – после крошечной паузы спросил Густав.

– Честно? Вы отдаете приказы убивать, занимаетесь нелегальной торговлей и вообще...

– Что – вообще? – засмеялся Густав. – Бросаю окурки где попало?

– Вы бросили Лину. – Маркус шмыгнул носом и сам удивился, как случившееся больно ударило его под дых. – Зачем вам это? Уверен, вы сами знаете все. Да и вас вряд ли трогает чужое мнение.

– Не во мнении дело, Маркус, – тихо сказал Густав и снова двинулся к экипажу. – И я уже давно не взвешиваю свои поступки, рассуждая о морали. Такие вещи меня точно не волнуют. Но людям важно делить друг друга на хороших и плохих, друзей и врагов. Я тоже хочу попробовать.

* * *

Лина отступила и едва не врезалась в угол стола. Застыла. Мир разлетался на осколки, которые целились ей прямо в сердце. Она схватилась за грудь, стискивая пальцами ткань платья, взвыла от собственной беспомощности. Все было зря. Ее бестолковые усилия, рабская покорность, преданность, ее любовь – сука, ее бесконечная любовь! – все зря. Лина ахнула, не в силах закричать, и выдохнула с таким хрипом, что боль прошла по трахее и громко рухнула внутри живота.

Дверной проем – всего метр до и пропасть после. Лина все еще видела, как они идут спокойно к карете, Лант о чем-то говорил, но не смел оглядываться, а Густав снова молчал. Лина знала, что Маркус радуется и в то же время удивляется. Она тоже радовалась и тоже удивлялась. Как хорошо, что Густав позволил ей напоследок побыть подле себя. Будто благословил. Как хорошо, что они были вместе в этот последний день!

Лина на трясущихся ногах отошла от стола и не заметила, что монотонно воет, пискляво, как щенок. Ее снова бросили. Ушли, отказавшись, как от ненужной вещи. Раз – и все. Сколько бы она ни пыталась быть нужной, на деле всегда было очень легко: Лина не имела никакой цены и отрывалась от сердца проще, чем смола с деревьев. Как она смела думать, что Густав ее любит? Где она и где он – господи, он? Он. Он. Лина зажала рот ладонями, заглушая вопль, и в ушах, распирая ее, зазвенело оглушительное эхо.

Она дернулась. В ужасе крутанулась, отшатываясь от мебели, как путник от паутины в лесу, и взвизгнула, увидев в углу стоящую Розу. Остановилась. Руки повисли вдоль тела, хилые, бледные, слабые. Роза.

Жизнь иронично шла по спирали и закручивалась в узкую щель, точно штопор в пробку.

Роза.

Лина даже не закричала – зарычала и побежала внутрь дома. Юбки цеплялись за деревянные стены, туфли стучали по полу. Лина не видела ничего, только капли слез, застывших на нижних ресницах. Ну и прекрасно!

* * *

Ладонь у отца была шершавая. Он вел ее по скользким после дождя улицам Риддебурга, не поворачивая головы, словно боялся, что дочь исчезнет. Ну, или что хуже – начнет задавать вопросы. Хоть Лина никогда ничего не спрашивала и не просила, всегда была тихой, преданной болонкой, что радостно плелась за хозяином.

На идущих никто не обращал внимания, потому что все уже привыкли к такой картине: чистые, пусть и небогатые люди приходят в злачный район портового города для выгодного обмена. На полученные деньги они дальше смогут обитать в безопасном районе, что был обнесен бело-кирпичной стеной, делая вид, что лучше тех, кто жил у воды. Происходило это достаточно часто, чтобы все свыклись. Портовый город Риддебург долго был лакомым кусочком для соседних стран. Его пять столетий назад даже захватил фландарский король, но удержать не смог – в Риддебург пришла оспа и прогнала чужеземную армию. Князь Петр обещал, что даст городу независимость, но до подписания указа не дожил. А уже его сын – Михал, по прозвищу Буйный, – был занят исключительно удержанием власти и интригами, потому не обращал внимания на происходящее на дальних границах княжества. И история Риддебурга привела к тому, что в городе правила бедность. За жизнь в безопасности приходилось платить. И если в других городах женщина с письменного разрешения мужчины могла учиться, где пожелает, – хоть в академии Святой Георгины, то в Риддебурге женщины вначале принадлежали отцам, а затем мужьям.

Они остановились у двери без опознавательных знаков, которую приличные люди обходили стороной. У порога воняло сладковато и отталкивающе – жизнь отметила гиблое место. Отец несколько раз ударил, и ему открыли. Высунулась долговязая женщина в тоненьком халатике, сквозь который просвечивались округлые груди, и, окинув взглядом вначале бородатого мужчину, а потом и тщедушную Лину, хмыкнула, пропустила их внутрь.

В помещении было темно, только несколько свечей горело вдоль каменных стен. Лину усадили на стул и велели ждать. В это время ее отец и женщина разлили бутылку дешевой настойки и, не чокаясь, выпили.

– Уверен? – спросила женщина. Больше вопросов у нее не нашлось – она тоже знала, зачем сюда приходят. – Это же навсегда.

– А мне что? – Он повернулся к дочери. – Деньги тоже нужны. У нее восемь сестер, надо же чем-то жертвовать. К тому же ей недавно стукнуло восемнадцать лет, и пора бы принести хоть какую-то пользу. Тягать груз в порту она вряд ли сможет, сами поглядите, какая тощая.

Лина вскинула голову и посмотрела на свечи: из-за потоков воздуха огонь еле заметно дергался, ей показалось, что это помещение вращается, как будто танцуя.

И пляска закончится непременно жертвой.

Лина ерзала на стуле, нервно сминая коротенькое платьице. Она была стеснительной и никогда бы не надела такое, но отец сказал, что надо. Платье с голубыми кружевами на рукавах и оборкой еле дотягивало до колен. Балуя любовницу, отец не уделял внимания дочери, и денег на чулочки для нее у него не оставалось.

Дальняя дверь открылась, и, выдыхая, словно перенес долгий трудовой день, в помещение вошел мужчина. У него были крепкие накачанные руки и длинные русые волосы. Двигался он лениво, будто плыл по воздуху.

– Что, опять? – поинтересовался он у женщины. – Кажется, тебе везет. В твою смену это уже третий или четвертый случай?

– Упаси боже! Пятый, пятый!

Мужчина хрипло засмеялся и вдруг посмотрел на Лину. Он крепко обхватил ладонью ее лицо и чуть склонил, пытаясь рассмотреть получше. У Лины была прекрасная белая кожа, удивительно гладкая и чистая, большие васильковые глаза и длинные ресницы. Мужчина довольно улыбнулся. А она смотрела на него, крепко сжав зубы, и чувствовала во рту противный земляной вкус.

– Шестьдесят золотых монет.

– Побойтесь бога! – вскрикнул отец. – Этого мало!

– Слушай, старик, – устало произнес мужчина, – твоя девка красива, но мы не знаем, какой она станет через пару лет. Вдруг разжиреет или, наоборот, превратится в кожу да кости? Я на обучение потрачу минимум полгода. А мне ведь кормить ее. Поэтому... – Он еще раз посмотрел на Лину, замечая и то, как она дрожит, и ее хрупкость, и изящную длинную шею. – Ладно, дам шестьдесят пять.

Вкус земли во рту ослаб, и Лина смогла кое-как шевелить языком. Ей и страшно-то не было, просто противно и гадко от самой себя. Словно бог рассмеялся, отворачиваясь от Лины практически навсегда.

Отец недовольно кивнул. По тону мужчины было ясно, что это последняя цена. Женщина вынула из-под стола мешочек, отчитала шестьдесят пять блестящих монет и протянула ему.

– На. Новенькие. Только не пропей все.

Отец старался, чтобы рука не дрожала, когда брал деньги. Это ведь нормальная ситуация: надо просто пожертвовать одним, чтобы спасти других. Чтобы спасти лес, вырубают гнилое дерево... Верно? Или нет? Черт, он не знал ничего о деревьях, но деньги были очень нужны.

Лина, которая молча сидела на стуле, наблюдала, как отец запихивает деньги в карман, кивком прощается и медленно (не потому что старый, а потому что ей все казалось таким бесконечным и тягостным) идет к двери. Тут-то она вскрикнула и, соскочив со стула, побежала к нему.

– Па-а-апа! Папочка! Не надо!

Он остановился. Женщина и мужчина невольно переглянулись, женщина подошла к Лине и опустила ладонь ей на плечо.

– Папа! Не бросай меня, папа!

Хлоп.

Не повернулся, так и не повернулся. Открыл дверь и ушел.

Лина ошалело смотрела на то место, где еще мгновение назад стоял отец, и тряслась от первобытного ужаса: не просто бросили – предали. Некоторые подкармливали уличных собак, а ее выкинул отец – родной отец! Словно она хуже псины. Лина с ужасом посмотрела на женщину, что все еще держала ее за плечи.

– Я... Почему?..

– Одни достойны любви, другие – нет.

Лина не могла плакать, поэтому просто завыла, поджав губы. Ей было до боли обидно за себя, за то, что кому-то везет больше, что других любят. Вот отец придет домой, а там ее восемь сестер – и их он не отдал. Может, дело не в том, что Лине не повезло и она – старшая, а просто ее никто не любил по-настоящему?

Больно, больно. Внутри все горело от невозможного предательства. Она ведь всегда была с ним, помогала, пыталась быть ненавязчивой. В жизни ничего не просила – ни сладостей, ни нарядов, ни игрушек. Отец сроду ей денег не давал и ничего, вообще ни-че-го, не покупал. Лина жила, словно выплачивая долг, постоянно пыталась показать отцу, что с ней не тягостно, что она не заберет много. А он просто ушел и не повернулся.

– Значит, так, – деловито начал мужчина, игнорируя ее вопли. – Это – твой дом. Это, – кивок на женщину, – Роза.

– Как покойная императрица? – наивно спросила Лина, вытирая ладонями лицо, и женщина хрипло засмеялась.

– Да, точно, как императрица. С этого дня Роза будет тебя купать, кормить и одевать. Делай все, как она скажет.

Лина кивнула. Она ничего не понимала. Но мужчина так крепко сжимал ее запястье, что ей оставалось лишь соглашаться.

* * *

Роза говорила ей всегда улыбаться и опускать голову, если кто-то смотрит. Надо быть милой и скромной. Такие нравятся. Лина с ее фантастическим умением быть покорной не вызывала проблем, всегда готовая делать, что ей велят, и Роза души в ней не чаяла, ставила в пример другим.

Лина очаровательно смущалась, правдиво краснела, но все же улыбалась, когда кто-то проходил мимо. Роза счастливо кивала и прекрасно знала, что отдавать такое чудо кому угодно – слишком рано. Лучше подождать, распустить слухи и в итоге продать Лину за хорошую цену.

Так прошло два месяца.

Когда мужчина пришел, Лина немного испугалась. Она вжала голову в плечи, хотя знала: так делать нельзя. И пыталась, черт, пыталась улыбаться, чтобы, как велела Роза, быть очаровательной!

Он усмехнулся и погладил ее по волосам.

– Роза умерла, – сообщил мужчина. – Сегодня ее прирезал недовольный клиент. Я пришел забрать тебя и еще некоторых девочек в другой бордель.

Стоило ему привести их в новый бордель, как местная хозяйка – баба с надменным лицом, смотрящая на всех исподлобья, – хлестко ударила Лину по губам, оставляя кольцом ссадину.

Здесь не нужны милые улыбочки и разговоры. Да и Лина потерялась среди других, уверенных и хищных женщин. Она больше не прелестная куколка, на которую трепетно глядят, – она просто одна из. Хозяйка, даже не пытаясь разглядеть манерное очарование Лины, кричала:

– Никто, падаль, не просит тебя быть красивой, поняла?! Никому не сдалась эта твоя стеснительность!

Она запирала Лину в крошечной комнате без окон и света, где вместо кровати было разбросанное на каменном полу сено. Чтобы Лина не сбежала, ее ноги приковывали к стене на тонкую цепь. Кандалы натирали нежную кожу до крови, Лина плакала по ночам и во сне пыталась высвободиться. Потом, уже в доме на холме, она будет тереть шрамы от цепей.

Не работаешь – не ешь.

Распутные женщины с ехидными лицами смотрели на юную Лину и оценивающе трогали ее худое тело. Да на такое никто не позарится! Ей было не противно, не страшно, не стыдно. Ей было никак. Лина чувствовала степенное равнодушие ко всему, потому что свято верила, что ей так и положено: одних любят, ее – нет. Только иногда в ночи, проливая слезы, она невольно задавалась истеричным вопросом: почему не меня? Почему?

Она помнила слова отца о том, что не смогла бы работать в порту, а здесь от нее была бы хоть какая-то польза, и презирала себя за слабость. Может, если бы бог дал ей крепкое тело, то она бы смогла жить иначе? Лина думала о том, как повезло тем женщинам, что родились не на западе Соральдо, – ведь там Жандармерия, по слухам, лучше следила за работой публичных домов и продажа людей каралась по закону. Один пышноусый чиновник хвастался: княгиня Леонор, да подарит ей святая Марцелла долгих лет жизни, заботится о несчастных, и все благодаря бравой Жандармерии. Лина слушала и кивала. Как иронично – упомянуть в борделе святую Марцеллу! Ведь пять веков назад ее отдали замуж великому кайзеру Готерской империи, но Марцелла отказалась делить с ним постель добровольно, и венценосный муж казнил ее. Лина не знала деталей истории, но про жизнь Марцеллы говорили часто: особенно когда заглядывали готерские мужчины. Может, дело в жестокости великого кайзера – он казнил еще двух своих жен, или же в том, что Соральдо, когда было независимым княжеством, целых двадцать лет воевало с Готерией за Эрлгаргский пролив и проиграло, но гостей с той страны не жаловали.

Порой Лина думала о сестрах и об отце. Ну, как они там? Сыты? Счастливы? Надолго ли хватило шестидесяти пяти монет? Ей хотелось увидеть их снова, но потом Лина пугалась: за это время она стала такой гадкой, что самой противно. Она пыталась быть доброй к людям, до сих пор улыбалась, искренне веря, что однажды с ней случится чудо.

Эта надежда помогала Лине выжить. Пока другие завистливо обсуждали ее, толкали и унижали за кукольную внешность, Лина терпеливо ждала свое чудо, пусть оно и не торопилось. Внутри, как костер, горела надежда, заставляя вставать по утрам и вопреки всему улыбаться.

Тот мужчина приходил редко, но каждый его приход почти радовал Лину, и она преданно глядела на заросшее щетиной лицо.

– Сегодня сюда заявится настоящий владелец заведения, – сказал он как-то, погладив ее по волосам. – Он редко бывает здесь, но эта жаба забила до смерти девку, а такое ему не по вкусу. Будут разборки.

Она не понимала, к чему он ведет, и уже рефлекторно терлась головой о раскрытую ладонь, ожидая и предлагая нежность. Мужчина улыбнулся и, легко подхватив ее, усадил на край стола.

– Попадись ему на глаза. Неважно как.

Что-то зажглось внутри, точно фитиль.

Она вырядилась в платье, оставшееся от недавно почившей девицы: бледно-розовое, пышное, напоминающее безе. Лине такие нравились, она воображала себя невесомым, свободным облаком. Покрутилась у треснутого зеркала, пытаясь привести в порядок длинные светлые волосы. Шрамы на щиколотках очень болели, а в желудке уже три дня ничего не было. Она чувствовала слабость, но все же пыталась сохранять на лице приветливую улыбку. Из-за конкуренции здесь клиентов ей почти не доставалось, многие женщины брали сразу троих за ночь, а Лина, у которой опыта мало, оставалась в стороне. Кто не работает, тот не ест. И Лина голодала.

Розовое платье ей даже немного шло, хоть и было велико в груди. Хозяйка борделя недовольно таращилась на Лину и, схватив ее за горло, прижала к стене.

– Знай свое место, девка. Ты не принцесса, запомни. Если сегодня опять никого не обслужишь – выкину!

Лина боялась таких угроз, хотя порой они звучали вполне соблазнительно: за дверью громоздился целый мир, свободный и настоящий, а она заперта в этом гадюшнике. Но Лина не умела ни писать, ни считать и слишком боялась остаться в одиночестве, поэтому после слов хозяйки она трусливо опустила взгляд.

Лина снова стояла в стороне, пытаясь быть привлекательной хоть для кого-то. Прыткие женщины с порога хватались за мужские пиджаки и, лукаво подмигивая, тащили их владельцев наверх, в спальни. В зале царил грудной смех, пахло дешевым одеколоном и табаком. Лина в дурацком розовом платье выглядела как сахарная вата в морге – неуместно и тошнотворно.

Из кабинета хозяйки доносился жаркий спор, но его заглушал гогот главного зала. Гостей было много, они пили, курили, лапали полуголых дам, что уже развалились на диванах. Шаги звучали в голове странным маршем. Звенел колокольчик кокетливого дамского смеха. До Лины доносились обрывки бесед, и сквозь сигаретный дым она иногда видела чьи-то взгляды, устремленные на нее. Пару раз невольно дергалась, желая подойти или как-то подманить – другие же могут, и она сможет, – но замирала, невольно кусая губы. Ей было очень страшно.

Мимо пронеслись бокалы с пойлом. Лина не употребляла спиртного, но ей всегда нравилось смотреть, как кубики льда покачивались в янтаре виски.

Человек, схватив бокал, остановился рядом с Линой, словно бы случайно.

– Как тебя зовут?

Лина видела его впервые. Мужчина неопределенного возраста. Невысокий и, как показалось ей, очень красивый, ужасно красивый. Густые красно-рыжие волосы чуть спадали на лицо, и когда он шел, вокруг его головы словно горело пламя. Он смотрел на Лину, как на криво висевшую картину – вроде и раздражает, но интерес вызвать может.

Она, проданная собственным отцом, видевшая боль других и живущая на цепи, испугалась так сильно, что не смогла выдавить ни слова. Хлопала глазами и смотрела на него.

– Язык прикусила?

– Я... я... – промямлила она, – Л-лина Новак.

– Славное имя. Мне даже нравится. – Он засунул руки в карманы брюк. – Как долго ты здесь, Лина?

Он вел разговор, словно они были не в борделе, а посреди светского раута. Лина огляделась, замечая, как все присутствующие напряженно смотрят на него. Она невольно сглотнула, кажется, догадываясь, что именно о нем говорил ее знакомый.

– Пять месяцев и семнадцать дней, барин.

– Давно.

Она чувствовала, как кружится голова. Чужой смех, разговоры, звон бокалов – все слилось в единую мелодию и хаотично пустилось в причудливый пляс. Все былое превращалось в пустое и ничтожное. Этот человек, стоящий перед ней, вдруг становился ужасно притягательным и манящим. Лина боялась смотреть на него, но и отвести взгляд от его глаз тоже не смела.

– Заберите меня, – одними губами произнесла она, и сама удивилась: так неожиданно это прозвучало. – Заберите меня с собой.

– Куда? – Он опустил руку ей на плечо. От этого прикосновения у нее по спине пошли мурашки, а колени задрожали.

– Куда вам угодно.

– И что мы будем делать?

Лина не знала. Но она уже не ведала жизни без этого человека. Смотря на него, Лина ощущала и страх, и призрачную надежду. Тот свет, что не давал ей сдаться, вмиг обрел и плоть, и кровь, и лицо.

– Что вам угодно, – взмолилась Лина, становясь почти бесстрашной. – Только заберите меня!

Он снял пиджак и накинул его на плечи Лины. Она вздрогнула, и ее глаза загорелись от радости. Вся радость – ему, все чувства – ему, все – ему.

– Тогда пойдем, – сказал он так просто, словно для него не найдется ничего трудного в этом ужасном мире.

И подлинно было так.

Миллиарды звезд взрывались во тьме. Черная дыра, царствующая в груди, отступила, отдавая место животной преданности и бесконечной благодарности. Больше ничего не грызло ее изнутри.

Лина была готова кричать во весь голос, но смела только, не сводя взгляда с него, идти следом. Человек вел ее к выходу, и люди так смотрели на него, что Лина испытывала жгучий трепет: они боялись его, чуяли невероятную угрозу.

Удивительно!

Она вдруг поняла, что не знает его имени, а спросить боялась. Но человек сам ответил на молчаливый вопрос:

– А, – усмехнулся, точно не вытащил только что ее никчемную жизнь из мусорного бака, – можешь звать меня Густав.

* * *

Все в доме покорно распахивалось перед ней, все слушалось. Лина могла бы поразиться тому, насколько огромен этот дом на самом деле, но не могла. Ни сил, ни желания. Пустота проводила острым ногтем по коже между ребер и раздвигала их, как скорлупу фисташки. Больно, больно, больно.

Лина остановилась только в небольшой комнате, где было так темно, что она испугалась, хотя думала, что ничего в мире ее более не волнует и не страшит. Проморгалась, привыкая к темноте, и увидела, что в комнате есть стол, а на нем кастрюля, над которой клубится белый матовый пар. На полу расставлены стеклянные огромные банки, между ними – резиновые трубки и шнуры. Лина осмотрелась, шмыгая носом, и заметила, что в углу на полке выставлены узкие цветные колбы. Она не чувствовала ни интереса, ни трепета – ничего, сплошная пустота, которая уже дожирала легкие. Боль как-то странно мешала дышать, но опять же – ничего. Скоро она непременно погибнет, потому что нельзя просто продолжить существовать, словно ничего не случилось. Лина не представляла себя живой вне своей огромной любви, и сейчас, слоняясь по странной комнате, лишь поражалась тому, как абсурдно ей удается быть живой. Она была обязана рассыпаться на куски в тот миг, когда он... когда он... все. Невозможно.

Цветные склянки на полках, удобрения и кислоты, дома и виноградники – бессмысленный сор. Есть лишь одна вещь, которая имела смысл, но она исчезла, когда он... Господи, он...

Зачем он так?

Что она сделала?

Почему он просто не...

что я сделала не так почему он решил меня оставить бросить я же не вынесу этого почему он так сделал я не смогу помогите пожалуйста вернись вернись ко мне я люблю тебя прошу тебя вернись я все-все сделаю обещаю не бросай меня как мой отец ты же не такой ты не можешь просто так уйти пожалуйста посмотри на меня просто послушай я обещаю что стану лучше буду стараться я сделаю все что ты только попросишь я умру за тебя только вернись только не оставляй меня здесь пожалуйста не бросай меня здесь одну густав густав густав густав густав густав густав густав

ПОЧЕМУ ТЫ ПРОСТО МЕНЯ НЕ УБИЛ?

ААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААА

Лина в бреду попыталась зажать уши руками, но вне ее разума никакого крика нет. Это был раскол, последний миг, когда она еще оставалась цельной. Живой. Собой. Предсмертный вопль. А потом все наконец потухло.

Лина не умирала, хотя по всем правилам этой игры была обязана.

Раздались шаги, а потом кто-то зажег лампаду. Запахло горящим маслом.

– Чего ты разлеглась?

Лина вздрогнула, но голову не подняла. Так и осталась валяться брошенной тряпкой на полу.

Роза подошла ближе и коснулась ее плеча кончиками пальцев, будто брезгуя.

– Мне надо развесить белье. Поможешь. Ты сама-то стирать умеешь?

Слабый кивок.

– Славно. Будешь помогать.

Лина кое-как встала, бессильно качнулась, но все же покорно двинулась следом. Они шли по узкому коридору, что в ширину едва вмещал их пышные юбки, Роза несла лампадку.

– Я даже рада, та женщина оказалась права. Он оставил нам тебя. Я давно искала помощницу. Тут много работы.

– Женщина? – удивленно спросила Лина. – О ком вы?

– Была тут одна. – Роза не обернулась. – Пару дней назад. Приехала и сидела дотемна. Обсуждала с отцом поставки вина в ее ресторан. Много болтала.

– И она что-то сказала обо мне? О... нем?

– Сказала.

– Что?! – Лина вцепилась в красное платье.

– Да что ты пристала, а? – Ее руку легко стряхнули, некрасивое лицо исказилось от раздражения. – Будто я помню. Говорила, что Верденберг привезет мне помощницу. И все. Я думала, ты окажешься старше.

Но ничего.

– Как она могла знать? – Лина взволнованно качнула головой, чувствуя, как вопреки всему лихорадочно стучит несчастное сердце. – Я не понимаю.

– Главное, ты осталась. Будешь мне помогать. Хорошо это.

23. Маньеризм

В кабинете Юстина было не по-летнему прохладно. Сизые тучи на небосклоне предрекали скорые грозы. Юстин распахнул окно и, несмотря на срывающиеся со стола листы, наслаждался сквозняком. Флориан, которого раздражали шторы, что вскидывались и опадали под дыханием ветра, закрыв глаза, сидел напротив статхаудера.

Они только что обсудили недавние события, и Юстин поделился идеей проверить Архив. Теперь Флориан терпеливо раскладывал в голове всю информацию, пытаясь то ли согласиться, то ли заметить, что идея Юстина в очередной раз сочетается с безумием.

– А ты доверяешь Гретхен? – неожиданно спросил Юстин, и Флориан, будь он хоть трижды далеким от человеческой психологии, уловил грамотно расставленный капкан и вильнул в сторону.

– Ты здесь начальство, это от твоего доверия многое зависит.

– Но сейчас-то я спрашиваю тебя, – качнул головой Юстин.

– К чему это? Мое мнение как-то повлияет на ваше сотрудничество?

– Ты пытаешься меня задеть? – мрачно поинтересовался Юстин.

– Что? Глупости. Доверие к Гретхен – твоя забота и меня волновать не должно. Она твой секретарь, и только от твоего мнения зависит ее пребывание здесь, не втягивай меня.

– Почему ты так упрямо отказываешься ответить на вопрос?

– Да потому что бред твой вопрос. – Флориан провел пальцем по скользкому ободку чашки. – Ты тут развел какой-то театр, я уже давно заметил, но устал тебе об этом напоминать. Вначале ты взял на работу торговку травами, хотя что мы о ней знали? Да ничего. А теперь позволяешь сидеть на собраниях, обсуждаешь дела. Что дальше? Она ж и на операции была. – Флориан вскинул голову и пристально глянул на друга. – А ты ее как-то наказал? Нарушение дисциплины, проникновение на секретное мероприятие – и что, ничего, да? Давай, скажи, почему ты с ней так носишься?

– А тебя это злит? – усмехнулся Юстин.

– Не переводи тему на меня, – поморщился Флориан. – Играй в такое с молодняком.

– Хочешь правду? – серьезно спросил статхаудер, опустив ладонь на стол. – Самую скучную.

Флориан не ответил, только чуть склонил голову.

– Мне интересен Густав и его деньги, – спокойно продолжил Юстин.

Шторы снова вздулись, резко хлопнули ставни.

Флориан бросил раздраженный взгляд на окно.

– На кой черт тебе Густав?

– Разве все, что мы здесь делаем, не ради княжества? – Юстин прищурился и посмотрел на Флориана, будто экзаменовал его на прочность.

– С каких пор нужды княжества определяются твоими хотелками? – парировал Флориан, вальяжно откидываясь на стуле. – Брось пудрить мне мозги, Юстин. Ты впутываешь нас в это дело, потому что веришь словам гадалки. Как ее – Августа? – Флориан сложил руки на груди и со вздохом посмотрел в сторону окна. Небо мрачнело в пример ему. – Но как долго ты будешь преследовать эти глупости? Хватит уже играться в охотника за привидениями, нас интересуют другие монстры.

– Ты специально отрицаешь реальность, желая уколоть меня, или правда не видишь?

– Что?

– Странные вещи, которые происходят с нами. Загадочная надпись на воротах – раз. – Юстин отогнул палец. – Девушка, что приходила в мой кабинет ночью, – два.

Ну и, – Юстин пристально глянул на Флориана, будто кольнул рапирой, – хочешь, поклянусь, что Августа действительно показала мне обрывки моего прошлого настолько точно и явно, что я видел их так, как вижу сейчас тебя?

Флориан еле слышно цокнул языком и, подавшись чуть вперед, спокойно произнес:

– Я лично не вижу ничего необычного.

– Вот как?

– То, что задело тебя, я могу списать на действие лекарств. Кажется, встреча с Августой случилась, когда ты только приходил в себя после травмы, не так ли? – Флориан с насмешкой поглядел на друга. – А все эти надписи, ночные гостьи... Юстин, хватит. Я понимаю твою боль, но надо здраво смотреть на мир.

– У тебя есть объяснение?

– Вполне. – Флориан закинул ногу на ногу. – Эта женщина капает тебе на ослабленные мозги. Августа подослала ту девицу, чтобы она, во-первых, испортила нам ворота, а во-вторых, принесла бредовое сообщение про оранжевые небеса. Помнится, ты говорил, что она рассказала тебе про опасность Густава, верно? Ну, и какой-то бред про смерть и разрушение. И сейчас ты, как полоумный, – на этом слове Юстин на миг задержал дыхание, – пытаешься сгрести все в одну кучу.

– Комиссар, – холодно обратился Юстин, закрывая глаза. – Субординация.

– Ладно, – после крошечной паузы согласился Флориан. – Ты не как полоумный развел здесь сумасшедший бред. Так лучше?

– Я считаю, полагаясь на слова гадалки, что происходит что-то странное. И да, я хочу иметь общее дело с Густавом Верденбергом, потому что он дает нам деньги, которых даже при патронаже княгини недостаточно. – Юстин выдохнул и, чуть склонив голову, глянул на Флориана. – Да, мне нужен секретарь, да, именно Гретхен для этого отлично подходит. Не нравится что-то? Можешь обратиться с письменной жалобой – передай ее моему секретарю.

Флориан открыл рот, чтобы то ли послать Юстина куда подальше, то ли просто выдохнуть, но, увидев, как блестят голубые глаза, лишь обреченно отвернулся.

– Ясно. Спорить с тобой бесполезно.

– Как, впрочем, и всегда, – широко улыбнулся Юстин. – Но про жалобы я пошутил.

– Да я понял.

– Флориан?

– Что?

– Ты мне доверяешь?

Глаза в глаза. От ветра бились оконные рамы. Долгий, пронзительный взгляд.

Флориан не выдержал первый и отвернулся.

– Конечно.

* * *

Как глупо вышло. Мог ведь немного задержаться у Юстина или пойти на осмотр дежурных, но отчего-то выбрал тренировку. Для этого надо было вернуться в комнату. А чтобы попасть к себе, нужно подняться по лестнице. В общем, ряд простых решений, что привел его на ступеньки между вторым и третьим этажом.

Гретхен сделала шаг и вдруг остановилась. И когда она, качнувшись, развернулась, то между ними осталась пара ступенек. Флориан уставился в складки габардина. Гретхен неожиданно спустилась, и перед глазами возник треугольник из рюши, украшающий платье в районе груди. Флориан медленно поднял взгляд, будто мазнув по рыжим локонам, по высокой горловине, по крошечным серьгам в ее ушах, заглянул в глаза – и было это совершенно зря.

Гретхен смотрела на него прямо, не мигая, будто задумчиво, и в ее глазах Флориан увидел свое отражение, а затем как будто распался на грани, потому что Гретхен вдруг откинула голову, и изо рта ее вышел хриплый грудной звук, такой страшный и дребезжащий, что он не сразу понял, что она всего лишь смеется.

Свет так упал, что мне показалось, у тебя там проплешина, но это не так, у тебя замечательные волосы.

Он даже в буквах видел насмешку.

– Хорошо. – Кивок. – Понял. Иди уже спать, нечего тут бродить.

Она не торопилась. Качнулась на носочках и коснулась его волос – Флориан, конечно, мог перехватить ее, зацепить запястье и больно сжать, чтобы она больше думать не смела, предупредить хмурым взглядом – но не стал. Он быстро закрыл глаза, когда ее пальцы коснулись его волос, и по линии позвоночника пошел легкий озноб.

Было бы здорово, если бы Гретхен просто столкнула его с лестницы. Так куда гуманнее. Очень хотелось выдохнуть, сбросить ее руку, развернуться и, не глядя, уйти. Но тело, что вначале напряглось, как при судороге, резко обмякло, потеряло всякую силу, и оставалось только терпеть, искренне надеясь, что все закончится и непременно забудется.

Как объяснить то, что мгновение длится вечность?

Гретхен наконец убрала руку, освобождая его от этого мучения, и выдохнула, точно сама все поняла. Будто попыталась извиниться, но не смогла. Сжала пальцы в кулак, больно продавив плоть короткими ногтями. Правда поняла. Да. Беззвучно хлопнула губами и, развернувшись, пошла вверх по ступеням.

А Флориан смотрел ей вслед – на то, как дергается подол черного платья, как мелькают голые щиколотки, как стучат подошвы ботинок. И было по-человечески жаль самого себя.

Флориан быстро облизнул губы.

– Эй.

Гретхен остановилась.

– Похоже, твоя голова как сито, и ты все забыла. – Флориан поднялся по лестнице. – Напомню, что я не терплю, когда люди нарушают мое личное пространство, трогают меня или ведут себя как сумасшедшие дети. – Он остановился рядом с ней. – Ты понимаешь? В твоем возрасте пора бы что-то знать о дисциплине.

Комиссар.

– Что?

Не надо. Я поняла. Я больше не буду, – быстро написала Гретхен.

– Я не...

Не буду трогать тебя, пока ты сам этого не попросишь. Добрых снов, Флориан.

* * *

Кладбище начиналось у окраины города и шло могильным гуськом к еловой роще. По меркам феноменальной человеческой смертности, даже небольшое – лишь пара сотен захоронений, но явно не бедных. Впрочем, любой, у кого хватало денег на надгробие, мог назвать себя зажиточным. Вход вел через кованые арочные ворота, и гравием посыпанная дорожка расходилась на тропинки, как дерево на ветви.

Кристина никогда не ступала далеко, потому что в самом начале грузными блоками стояли постройки из светло-желтого камня. Три штуки: одна принадлежала семье губернатора, другая – прошлому главе Жандармерии, третья – семье Кристины. Точнее, все было наоборот: первая – да, первая – принадлежала ее семье.

Всего полтора метра в высоту – чтобы войти, надо покорно склониться; выбитые в камне простые узоры, которые напоминали колосья пшеницы, крутая лесенка из пяти ступеней в подземелье.

Фамильный склеп Грацевичей.

Но здесь снова ошибка.

Когда умер отец, Кристина была в таком невыносимом горе, что не могла даже двигаться, и всю организацию похорон взял на себя Густав. Это он выкупил место на кладбище, он нашел каменщиков, он велел перезахоронить предков Грацевич в это место, он приказал построить склеп.

По бумагам смотрителя кладбища, первая могила принадлежала Густаву.

Неизмеримая ирония жизни.

Кристина усмехнулась, как и каждый раз, когда думала об этом факте, и, нагнувшись, прошла под низкими сводами склепа. Внутри горела небольшая лампадка, за которой тщательно следил смотритель.

Сняв с руки перчатку, Кристина смахнула с крошечной полочки засохшую почерневшую розу и положила свежий букет нежно-голубых полевых цветов. На могилы она никогда не смотрела, считая, что не выдержит. Лишь навещала их раз в месяц, в один и тот же день, выстраивая прочую жизнь по этому календарю. Приносила цветы, стояла в углу, как нерадивый гость, а потом торопливо уходила – туда, к свету, к живым, хотя все, кого Кристина правда любила, оставались тут. Все, кроме него. Конечно, кроме него. Кристина горько усмехнулась, вспоминая о супруге – куда уж без мыслей о нем? Тем более здесь, среди мертвых, куда Густаву хода нет.

24. Гуманизм

Пальцы перебирали кружево. От скуки Лина касалась руками узоров платья, ласкала ткани, словно маленького молчаливого питомца. За несколько дней здесь, на ферме, прелестное платье изрядно потрепалось, а ленту со шляпы пришлось снять.

Лина была когда-то старшей сестрой в огромной семье и после смерти матери следила за чистотой и одеждой других детей. Но это было так давно, словно в чужой жизни, что, едва прикоснувшись к холодной мыльной воде, Лина застыла от омерзения. За время, проведенное в доме на холме, где все делали слуги, она отвыкла от всякого труда. Было странно делать что-то, способное как-то ей повредить: иссушить нежную кожу ладоней, сморщить розовые кончики пальцев, оставить шлейф резкого запаха хозяйственного мыла.

Здесь никто не думал о красоте: стирали самым простым бруском, терли до кровавых мозолей, а потом тягали тазы на задний двор, чтобы развесить вещи на веревках. Не было ни лавандового масла, чтобы одежда благоухала после, ни медных кранов, из которых текла вода, ни, разумеется, умелых прачек с твердыми, как кремень, руками.

Сперва Лина все делала механически, и звуки долетали до нее, как через длинный коридор. Ходила за Розой, вроде и слушая, а вроде и нет, черпала ложкой похлебку, жевала овощи, смотрела, как Еров разливает вино и предлагает попробовать, нахваливая новый урожай, устраивалась, не раздеваясь, на кровати и лежала, так и не закрыв глаза.

Дни тянулись бессмысленно и безропотно. Лина не мылась, не расчесывала волосы, не говорила. Привыкшая подчиняться только одному человеку, без него она вдруг ощутила себя невероятно беспомощной.

В послеобеденное время, когда рабочие пошли обрабатывать лозу от паразитов, а Еров поехал в Кинзар по делам, Лина осталась сидеть на веранде, устроившись в кресле-качалке. Закрыв глаза, чтобы горячее солнце не слепило, она едва не задремала. Загрохотали стулья, зашуршал фантик. Вздрогнув, Лина распахнула глаза и, сонно щурясь, попыталась сквозь пелену яркого белого сияния, в котором медленно кружили золотистые блики, разглядеть темный силуэт.

Женщина отодвинула стулья – абсолютно все – и села, закинув ногу на ногу. Очень худая – даже широкая одежда не скрывала ее угловатого телосложения. Острые локти причудливо сочетались с вертикальными полосами на брюках и пиджаке, тонкий каблук, который она поставила ребром, – с длинными тощими пальцами.

– Я могу позвать Розу, – тихо сказала Лина.

Женщина посмотрела на кучерявые виноградники, затем, выпустив дым, обернулась к ней. Лицо у женщины было серовато-бледное, возле глаз лежали едва заметные морщинки. Она улыбнулась.

– Нет, не надо никого звать. Я пришла к тебе, – ласково улыбнулась женщина.

Лина удивленно посмотрела на гостью и молча встала, неловко одергивая измятое платье. В местах, где было кружево, сияли прорванные пальцем дыры.

– Подойди сюда, милая, – спокойно велела женщина, будто была тут хозяйкой, и, улыбнувшись, затушила сигарету прям о столешницу. – Я проделала долгий путь, чтобы поболтать с тобой.

– Кто вы такая? Откуда вы знали, что я здесь буду?

– О, поверь, я знаю достаточно. Но нечего забивать милую голову всякой ерундой. Сейчас куда важнее поговорить о Густаве.

Это было как удар с размахом по спине. Лина вздрогнула и подошла к столу.

– С ним что-то случилось? – звонко спросила она.

– Ах, не шуми, пожалуйста, у меня в последнее время сильная мигрень! Понимаешь, я вся в делах: недавно вышла замуж, пока лишь вхожу в положение благородной дамы. – Она тихо засмеялась, но, заметив хмурое лицо Лины, замерла. – Я, как и ты, росла в довольно плохих условиях... Если говорить честно, в ужасных. Поэтому ты должна понять, как много сил мне приходится вкладывать, чтобы обустроиться на новом месте.

– Да, но Густав...

– С ним пока все хорошо. И ты умница, что так переживаешь за него.

– Вы знакомы? – недоверчиво покосилась Лина.

– Поверхностно. Но он интересный человек, да? – Она провела ладонью по столу, будто смахивая соринки. – Меня зовут Элла.

Опустила руку на спинку стула и постучала ноготками по дереву.

– Это вы сказали Розе, что Густав привезет меня сюда? Но откуда вы знали? Он, – Лина нервно сглотнула и двинула шеей так, словно ей стало нечем дышать, – рассказал вам, что собирается бросить меня здесь?

– А так ли это важно? – Облизнув ярко накрашенные губы, Элла чуть вскинула голову, и Лина заметила, что один ее глаз на тон темнее другого – почти коричневый, как пожухлая листва. – Может, из-за усталости и мигрени я говорю слишком сложно, а ты напряжена и не слышишь меня. Поверь, это нормально, позже мы сможем прийти к согласию. Ведь люди так и существуют, да? Вначале все сложно и непонятно, а потом как-то находят общий язык. Я правда много болтаю? Ох, извини, – она примирительно улыбнулась. – В последнее время вокруг меня только муж и персонал ресторана, а с ними особо и не поговоришь. Ух, скажу тебе по секрету: я вышла замуж за удивительного зануду! Он вечно занят, все считает свои ненаглядные денежки, а со мной хоть бы словом перемолвился.

Склонив голову так, что белая прядка упала на щеку, Лина внимательно глянула на Эллу. Лина отлично помнила такое поведение среди девиц в борделе, когда они жеманно улыбались клиентам, вели себя смешно и игриво, а через секунду больно тянули ее за волосы. Конечно, Элла не была продажной девкой и вряд ли кинется на нее с кулаками, но Лина, как зашуганный котенок, вжимала голову в плечи и смотрела из-под опущенных ресниц.

– Мы недавно слегка повздорили с Густавом, и, кажется, я повела себя весьма дерзко. О, не смотри на меня так злобно, милая, знала бы ты, как мне стыдно! Я места себе не нахожу. Так хочется вычеркнуть тот инцидент из своей – а главное, из его памяти. Понимаешь, – Элла наклонилась и заговорила тише, будто приглашала Лину принять участие в заговоре, – я давно наблюдаю за Густавом и испытываю к нему самые теплые чувства. Наверное, из-за этого и из-за своей природной неловкости я и сделала ту ужасную глупость. Он ничего тебе не рассказал?

– Нет, – сказала Лина, стараясь не отводить взгляда от Эллы.

– Фух, может, не все так страшно и он забыл? Было бы чудесно. Но, видно, я его тогда неслабо так разозлила, раз он привез тебя сюда.

– Я не понимаю связи.

– Густав очень дорожит тобой, верно?

Лина не могла ответить.

Сейчас – нет. Она вспомнила, как он оставил ее на этом самом месте, и картина того ужасного момента снова промелькнула перед глазами. Прежде Лина не сомневалась в его чувствах, а теперь все стало похоже на обман. Разве любовь не обещает вечность? И как тогда он смог покинуть ее? Стоило подумать об этом, как сделалось до дрожи страшно, и Лина затрясла головой. Любовь – это, прежде всего, вера. Кто позволил ей осуждать его деяния до тех пор, пока он сам ей все не объяснит? И даже если этого не случится никогда, и он – господи, нет! – правда ее покинул, то уменьшает ли это ее любовь? Это же не игра, подумала Лина, с шумом вздохнув.

И вдруг стало очень ясно и хорошо. Ни слова его и ни действия не могли переломить то, что чувствовала она. Лина уставилась на холмы, на мягкие рваные облака и улыбнулась.

– Об этом лучше спросить его.

– Не думаю, что он оставил бы тебя в таком прекрасном месте, если бы не беспокоился, – чуть растягивая гласные, сказала Элла.

Лина посмотрела на нее, не скрывая насмешки.

– Представь, – Элла расстегнула пиджак и откинулась на спинку стула, – как много сплетен и шума он вытерпел, приведя тебя в свой дом. И ведь не отрекся! Разве это не причина ему верить, м-м?

Лина подняла взгляд и увидела, что Элла смотрит на нее не моргая.

– Густав оберегал тебя от всего, это же очевидно. И вот, встретив человека, что показался ему врагом, – меня, – Густав решил именно так оградить тебя от бед. В Граниканте слишком опасно, а здесь – погляди-ка, какая красота!

– Простите, – усмехнулась Лина, – но если Густав считает вас своим врагом, то зачем мне вас слушать? И почему вы думаете, что я вам поверю – после этих слов? Это же нелепица.

– Ты умная девочка, – немного помолчав, кивнула Элла, – но не мудрая. Ты слишком веришь в то, что этот мужчина прав. Но задача женщины всегда сомневаться в выводах. Мужчины слепы, они бывают слишком эмоциональны и торопливы в своих решениях. Да и посмотри на меня, – она провела пальцами вокруг своего лица. – Разве я могу быть противником Густава? Я – молодая жена, человек из другого города. Что я ему сделаю? Он, наверное, слишком устал, вот и накрутил себя. К тому же, – Элла села на край стула, – болтала бы я тут с тобой, будь я правда его врагом?

Она достала из кармана брюк смятую пачку леденцов и после короткой паузы продолжила:

– Да, я бы пригласила тебя немного поболтать со мной. Можно прямо здесь, на террасе. Роза принесла бы нам ромашковый чай – я слышала, она отлично его заваривает. В какой-то момент ты бы отвернулась, а я бы подсыпала тебе стрихнин. Откуда я бы его взяла? Ну, мало ли. Что ты обо мне вообще знаешь? Я же молодая и богатая, у нас свои заморочки. Впрочем, какая разница? Ты бы уже лежала здесь, захлебываясь в собственной рвоте. Что бы я чувствовала? Ничего? Ведь мне плевать на тебя. Ты милая и, наверное, добрая девочка, но мы совершенно чужие друг другу люди. Твоя смерть была бы просто небольшим подарком от меня ему. Наверное, я бы отрезала твои чудесные волосы, – Элла развернулась и протянула руку к Лине, но в какой-то момент резко сжала пальцы в кулак. – Или это слишком легко? Мало ли в мире белокурых девочек? Как думаешь, какую часть твоего тела он знает лучше всего? Глаза? Руки? Что бы он испытал, увидев в коробке твою хорошенькую голову?

– Достаточно! – осипшим от ужаса голосом попросила Лина.

– Идею ты поняла, верно? Будь я вашим врагом, то убила бы тебя без этой болтовни. Серьезно, Лина, он ошибся. И я хочу вам помочь. – Элла на мгновение замолчала, будто говорить было трудно, и Лина напряженно придвинулась ближе. – Я знаю очень много и никак не могу это объяснить. Но, пожалуйста, поверь, что я не желаю вам зла. Густав запутался, у него все перемешалось. Он словно не до конца понимает, кем является на самом деле. А я это вижу. И ты, ведь так? Я хочу помочь тебе. Разве ты не замечала за ним ничего странного? Как иногда он смотрит, точно...

– Не человек, – чистым от эмоций голосом выдохнула Лина.

– Именно. Я знала, что ты поймешь меня, – просияла Элла. – Поэтому, пожалуйста, расскажи мне кое-что.

– Все же не вижу причин вам доверять. Простите.

– Я помогу с чем угодно! – взмолилась Элла. – Знаю, как пусто и бессмысленно все звучит, но это правда! Мне было меньше, чем тебе, когда я узнала о Густаве. – Элла опустила голову на ладони и вздохнула. – В тот день я гуляла по лесу, что возле моей родной деревни. И вдруг увидела Густава.

– Вы его встретили? – напряженно уточнила Лина.

– Что?

– Вы встретили Густава в том лесу?

– Я увидела его во тьме, словно вспышку красного пламени, и многие вещи мне стали понятны, будто он озарил мне путь. Ты понимаешь меня? – Элла снова посмотрела на Лину.

– Да.

– Ты знаешь это чувство, верно?

– Да.

– Тогда почему ты мне не веришь?

– Я...

– Я знаю, какую силу он в себе несет и как гложет изнутри желание следовать за ним. И ты думаешь, что я могу причинить ему вред?!

– Я не...

– А может, ты хочешь навредить ему, раз отказываешься от помощи?

– Что?.. Нет, конечно нет!

– Тогда почему ты так отчаянно сопротивляешься? Я рассказала тебе все, что могла, была честна, раскрылась перед тобой, а ты до сих пор не веришь мне!

– Я, – Лина в панике смотрела то на растянутый в улыбке рот, то на сверкающие глаза, то на пальцы, что терли подушечками что-то невидимое, – вам верю...

– Что ж, – Элла глубоко вздохнула и успокоилась. – Рада слышать. Ты приняла мудрое решение, милая. А теперь, пожалуйста, расскажи мне про его дочь.

* * *

Теневой сыск готовился к операции. Дата уже маячила на горизонте, но цифру никто назвать не мог, хотя по коридорам блуждали слухи, что управиться должны до конца лета. Было двадцатое июня.

Юстин Ренн, еще не представив офицерам план, разбирался с нюансами: подтверждал договоренности с другими военными структурами, сверял поступление финансирования для закупупок, не спал, в конце концов: добрый сон для статхаудера – явный намек на усталость.

Через сутки после того, как кровь с ворот смыли и Жандармерия получила все сведения, Юстин заявился к Азарову, чтобы под аромат крепкого чая и галдеж за закрытыми дверьми обсудить происходящее, а Флориан был отправлен к Ферхову за парой подписей. Дела на три минуты. Погода не томила зноем, и ничего не предвещало беды. Кроме того, что Гретхен должна идти с ним.

Юстин бросил на Флориана взгляд в отражении зеркала.

– Это на случай, если понадобится подписать бумаги.

– Не вижу логики.

– Гретхен умеет подделывать мою подпись, – пояснил Юстин, отворачиваясь от зеркала. – И не строй такое лицо, Флориан, – он усмехнулся. – Ты что, думаешь, Эд Ферхов просто так везде таскает за собой Елену? У нас и так дел по горло – устанешь бумажки подписывать.

Может, это было оправдание – Флориан не знал, но подчиниться пришлось.

От замка сыска до квартиры, где проживал глава Комитета охраны, идти минут двадцать. Флориан, засунув руки в карманы пиджака, ловко двигался по тротуару мимо медленных прохожих. Он не смотрел на Гретхен, которая семенила сзади.

Ферхова на месте не оказалось. Тщедушный солдатик, заикаясь, доложил, что все отбыли на праздник. Флориан непонимающе сощурил глаза. Какая сегодня дата? Какой праздник? Солдатик промямлил что-то про площадку на перекрестке трех улиц, и Флориан со вздохом направился туда. Гретхен, даже не взглянув на солдатика, развернулась и побрела следом.

Площадь на перекрестке трех улиц пальнула им в лицо тяжелым ароматом спирта и жареного мяса. Гретхен отшатнулась и тут же врезалась спиной в кого-то. Обернулась, слово пытаясь схватиться руками за воздух, но незнакомая женщина оказался шустрее – раздраженно цокнув, подхватила ее за талию и пропихнула вперед. Гретхен тут же потерялась среди вскидывающихся пестрых тканей, бликов солнца и многорукого длинного существа, что вилось вокруг, шумело разными голосами, скалилось. Чужие руки без стеснения обняли ее и потащили глубже и глубже, будто боялись, что существо захлопнется. Гретхен испугано обернулась – и правда: замелькали ряды юбок, сливаясь в один, пальцы сцепились в плотный замок, пряча прорехи. И ее наконец отпустили. Гретхен, ахнув, освободилась от чужих рук и, оказавшись на площади, смогла вдохнуть полной грудью.

– Идти прямо в хоровод из двух колец – умно, ничего не скажешь, – хмыкнул рядом Флориан, смотря, как круги танцующих то сходились – с веселым прыжком, то расходились – со свистом. – Не пробовала смотреть под ноги? Говорят, помогает.

Гретхен с трудом смогла отвернуться от гипнотического потока хоровода и потянулась к блокноту в сумке, но не успела: к ним, ломая цепочку, подбежала Елена.

– Что тут происходит? – хмуро поинтересовался комиссар.

– Свадьба, – радостно сообщила Елена и протянула ему руку. – Идемте с нами?

Флориан медленно моргнул и посмотрел на помощницу Ферхова таким взглядом, что сразу понятно: он скорее ляжет под хоровод, чем примет в нем участие.

– Где Эдуард? – сухо спросил Флориан, не повышая голоса, хотя танцующие перешли на притопывание и хлопки.

– Внутренний круг, – крикнула Елена и указала пальцем в какое-то безумное человеческое месиво, где среди тканей, розовых рук и раскрытых улыбчивых пастей мелькали вроде бы знакомые физиономии. – Хочешь, пойдем туда?

– Нет, – торопливо ответил Флориан. – Я подожду тут.

– Да мы только начали. – Елена пыталась перекричать толпу, и выходило плохо. – Еще даже утку не принесли.

– Какую утку? – спросил Флориан, замечая, что Гретхен взволнованно прислушалась.

– Ну, утку. После хоровода отец невесты приносит утку, запирает ее в клетке, а потом в конце свадьбы ей рубят голову и вместе с телом хоронят. Как откуп святым.

– Какая напрасная трата продукта, – поморщился Флориан. – И на хрена святым безголовая утка?

Елена дернула округлыми плечами.

– Традиция такая. Невеста в белом платье, букет цветов, хороводы...

– Мертвая утка, – торопливо закончил Флориан. – Очень интересно, но плевать. Позови начальство, у меня к нему срочное дело.

Она хотела что-то сказать, но тут хоровод снова пострадал, да так сильно, что сразу все две линии разорвались насквозь, и кто-то рассерженно ахнул. К ним вышел уже изрядно подвыпивший глава Комитета охраны.

– Комиссар, – он прищурился от яркого света.

– Эд, можно вас на минутку? – Флориан растерянно наблюдал за тем, как генерал обошел его и, выхватив из рук Елены вовремя протянутый платок, начал вытирать пот с пунцового обрюзгшего лица. – Как бы вы так удар не получили.

Ферхов очень медленно сложил платок и посмотрел на Флориана сонными мелкими глазами, будто только сейчас проснулся и застал комиссара в своем доме.

– Садись, – велел Ферхов вдруг крепким генеральским тоном.

– Обойдусь. Я тут по делу.

– А я на свадьбе друзей и не могу отвлечься на твое дело, комиссар. Поэтому говорю, сядь и подожди.

– Генерал... – холодно начал Флориан, чувствуя, как внутри плавно закипает злость.

– Ничего не случится, если ты подождешь немного, верно? – Ферхов лучезарно улыбнулся, демонстрируя глубокие морщины в уголках глаз, хлопнул в ладоши и плавно побрел к хороводу, что тут же радостно поглотил его.

Флориан посмотрел на место, где мгновение назад был Ферхов, и коротко выдохнул. Нет, это бесполезно. Все генералы упрямые как бараны, а этот еще и пьян.

– Незамужние должны сидеть с правой стороны. Пойдем.

Гретхен кивнула. Все равно, где ждать Ферхова и его бумаги. А тут и кормят вроде бесплатно, и не надо никуда идти. Только от мыслей про утку, для которой готовилась жуткая судьба, в животе становилось нехорошо.

Даже немного зная жениха, Флориан не испытывал никакого желания тратить время на праздник. Он ненавидел людные мероприятия. Тем более веселые. С танцами – о, ужас! С песнями – какой кошмар! А свадьба только набирала обороты, и хоровод причудливым образом пух на глазах, увеличивал число звеньев. Флориан, смотря на него, чувствовал почти зубную боль – хоровод был чертовски шумный. Галдящий. Водили до тех пор, пока не надоест, и смысла в этом не было никакого. Обычно останавливались, когда приезжали жених с невестой или вносили главное блюдо праздника. Родители так подгадывали с расписанием, так ловко выверяли время на готовку поросенка и подготовку невесты, что два важных события происходили тютелька в тютельку, радуя благодарно ждущую публику. Так делали на всех свадьбах сотню лет.

Флориан не заметил, как к стене, чтобы блевануть, подошли пьяные мужики. Благо сделали свои дела с другой стороны, но вернулись, вытирая влажные рты, и уставились на него.

– К-комиссар, черт меня подери!

Флориан головы не повернул.

– М-м-м, ублюдок Винклер. Какая честь!

Вздохнул. Был бы на лет десять моложе – врезал бы. А сейчас даже кулаки не сжимались. Флориан скрестил руки на груди и зевнул, всматриваясь в очередной поворот хоровода. Многоногое существо приобрело какие-то хтонические размеры и теперь с трудом справлялось со своей громадностью, изгибаясь и трескаясь на углах.

– Комиссар, а позвольте?.. – рядом невыносимо дыхнуло горькой водкой и потом.

Флориан вскинул руку, чтобы отодвинуть от себя это существо, которое под утро и не вспомнит, что было и кого видел, но не успел.

– Не тратьте время на подобную чернь, ваше сиятельство, – раздалось сбоку, и Флориан сразу же опустил руку, будто голос шел прямо ему в голову. Вздрогнул. Повернулся. – А ну проваливай с глаз моих, пьянчуга чертов! На свадьбе всегда найдутся любители драк. Но не стоит портить себе и другим праздник, радуя их.

Флориан кивнул. Пьянь как-то пугающе быстро исчезла, будто правда провалилась.

– Вы правы. – Вопросительно глянул в ее мутные, словно дымчатые глаза: – Астрид, если я не ошибаюсь?

– Она самая, – улыбнулась старуха, поджав губы. – А теперь, будь добр, проводи меня к столу, а то ноги совсем не слушаются, а костыль я где-то забыла.

– Я собирался уходить, – соврал Флориан.

– Рада, что хоть кто-то способен ходить, – просияла Астрид и подошла к нему, – но вот я уже давно не могу похвастаться крепкими ногами.

Вблизи оказалось, что она, маленькая и сгорбленная, едва доставала до его груди.

– Мое место вон там.

Деревянные столы смыкались буквой «П» и оставляли свободную площадку для танцующих. В одном углу главного стола сидела одутловатая женщина в многослойном платье и пыталась удержать вырывающуюся коричневую курицу. Птица дергала крошечной головой, то и дело вскрикивала и норовила клюнуть женские руки, но все попытки освободиться были заранее проигрышными: женщина, стиснув зубы, держала крепко, при этом ухитрялась как-то запихивать в себя огромное количество угощений, иногда роняя что-то прямо в распахнутый клюв.

Флориан мало понимал в свадьбах, но в общих чертах знал уклад: это – мать невесты. Курица в ее руках – символ плодовитости. Просидев всю свадьбу с птицей в руках, женщина будто передавала дочери свои материнские силы и толкала к деторождению. Зажиточные семьи обычно отпускали курицу, считая, что питаться ритуальным зверем – кощунство, остальные же с удовольствием уминали символ плодородия на следующий день. В другом углу сидела мать жениха – женщина почтенного возраста, облаченная в простую юбку и легкую хлопковую рубаху. По ее осанке и взгляду словно бы поверх голов угадывалось иное происхождение: она только накануне прибыла из столицы. Перед ней стояла внушительная чаша, куда приходившие гости под пристальным взглядом складывали подарки. Не дожидаясь, когда они отойдут, она вынимала подарок, рассматривала его и издавала два звука на выбор: цокала или мычала. Пару раз подарок заслужил довольное «о-о-о-о!», и гость тут же получал одобрительные кивки.

Флориан, который оказался здесь совершенно случайно и был готов заплатить, чтобы уйти, несколько раз награждался цепким взором матери жениха. А когда он потянулся к стоящему напротив графину с брусничным морсом, женщина резко опустила ладони на стол и вздохнула так шумно и глубоко, что Флориану показалось, будто стеклянная пробка покачнулась и вкрутилась сильнее.

Флориан с интересом глянул на свою соседку. Маленькая, как воробушек, с жиденькими, собранными наверх седыми волосами и прядкой, что падала на один глаз. Старушка куталась в шерстяную шаль и постоянно крутила меж пальцев вытянутые, похожие на жимолость пуговки. Ее смуглые руки украшали тонкие браслеты, а из-под платья виднелась измятая голубая сорочка. Платок сполз с головы и сиротливо лежал на шее, черным цветом контрастируя с серебром волос.

– Сколько вам лет, Астрид?

– Уже большой, а не знаешь, что такое нельзя у женщины спрашивать, – вздохнула старушка. – Эх, посмотри-ка на него, даже не улыбнулся! Не повезет дурочке, в тебя влюбленной. Что ни скажет – а у тебя всегда это лицо.

– Угу, – отмахнулся Флориан. – Так что насчет возраста?

– Мне много. Больше, чем ты можешь представить. Но жизнь разве цифрами меряется?

– Разве нет?

– Конечно, нет! Жизнь – это череда разных дней, где ты был счастлив и был печален. Когда ты умрешь, Смерть посчитает эти дни и скажет тебе, как ты жил.

– Какая несусветная чушь.

– Каждый верит в свое, – бросила Астрид. – И даже если это не так и ничто не ждет нас там, скажи мне: что будешь вспоминать ты в момент смерти?

– Я не понимаю ваш вопрос.

– Хах. Ты спросил меня про возраст, вот я тебе и говорю. Человеческая жизнь не измеряется цифрами, лишь особенными моментами. И никто не захочет вспоминать свою печаль перед концом. – Она повернула к нему голову и, смотря в глаза, звонко произнесла: – Это же так просто, комиссар Флориан. Когда Венец загонит вас в ловушку и вам станет совсем плохо, то вы услышите не его дребезжание, а добрый смех своих друзей.

Резко стало тихо.

Флориан не сразу сообразил, что случилось, подумал, что слишком странная беседа выдалась и он впал в какое-то философское размышление. Но на деле хоровод наконец-то притормозил и, покачиваясь, разошелся на элементы, что через мгновение стали приобретать вполне людские черты.

– А что увидите вы? – с интересом спросил Флориан.

– Увы, ничего. Моя память подводит меня. Я почти не помню свои счастливые дни. Вроде у меня были мужья и даже сын. Но они оставили меня очень давно, и моя голова... Ох, моя голова забывает их лица. Боюсь, что когда умру, увижу только ее.

После шума, хлопков, вскриков и прыжков наступивший покой казался неправильным. Голоса людей, отделенные от общего потока, звучали слишком резко и громко. Флориан подумал, что не расслышал.

– Кого?

– Что?

– Вы сказали, что увидите только ее, – терпеливо повторил Флориан. – Кого – ее?

– А-а-а, запамятовала, о ком говорила. Может, о матери своей? Хотя ее лицо и подавно-то забыла.

* * *

Мелко нарезанная капуста с морковью хрустели на зубах и оставляли сладковатый привкус. Гретхен лениво ковырялась вилкой в тарелке, периодически заглядываясь на своих соседок. С компанией удивительно повезло: одна девушка уминала за обе щеки и даже не думала заводить беседу, а другая игриво бросала взгляды кому-то из толпы танцоров, так часто моргая длинными ресницами, что Гретхен в какой-то миг серьезно подумала о нервном тике.

Еда, кстати, была хорошая.

Мысли о несчастной утке стали терзать сильнее. Одно дело, когда есть нечего, когда животное – средство пропитания, а тут – что? Ритуал? Зарубить птицу, чтобы умаслить святых?

Гретхен вдруг так разозлилась, что не заметила, как вилка со звоном упала на тарелку. Под удивленные взгляды соседок Гретхен встала, отряхнула ладони и, нахмурив широкие брови, вышла из-за стола.

* * *

Надо бы зацепить уже Ферхова и свалить отсюда. Флориан хмуро провел взглядом по лицам гостей, выискивая красную физиономию, и случайно столкнулся с черными немигающими глазами. Ошибся, задержал взгляд и попался. Черные глаза резко сощурились и снова округлились, становясь величиной с пятак. Флориан качнул головой, криво усмехаясь, и продолжил поиски генерала, но не тут-то было: обладательница черных глаз со стуком опустила на стол бокал и, кряхтя, поднялась. Искать генерала больше не было смысла, потому что гости разом засуетились, мешая обзору, уставились на женщину. Она же, отряхнув цветастый сарафан и поправив толстую перекрученную косу, тягуче заголосила:

– Ах, как были на войне с тобой, друг мой милый, как много видели с тобой, товарищ дорогой!

Флориан устало качнул головой и все же налил себе немного морса.

– Как трудно было нам вдвоем, как много настрадались...

Напиток оказался слишком сладким, но вкусным. Флориан едва поставил бокал на стол, когда сидевший рядом мужик взмахнул рукой и подхватил песню:

– Как трудно было нам с тобой, как горько мы страдали.

И, вскочив с мест, многие гости запели:

– Но ныне мы пришли домой, товарищ дорогой!

Флориан откинулся на спинку стула. Из-за общего шума он не сразу услышал, как кто-то подошел почти вплотную, от удивления раскрыл глаза и посмотрел вниз. Гретхен.

– Чего тебе?

Она, сидя на корточках, подняла руку и показала ему знак пальцем, чтобы он приблизился.

– Если хочешь, садись здесь, – неожиданно для самого себя предложил Флориан, и Астрид, даже не смотря на Гретхен, вздохнула:

– Дурная примета, когда незамужние рядом сидят.

– Да какая разница, – отмахнулся Флориан и собрался уже двигать стул, но Гретхен мотнула головой и протянула ему записку.

Я сейчас отойду минут на 10 и вернусь.

– Для чего?

Очень хотелось уйти и самому, но интуиция говорила, что проще решить вопрос с Ферховым сейчас, чем искать его потом.

Мне надо кое-что сделать.

– Хорошо. Только вернись.

Глупо, конечно, но страдать одному не очень-то и хотелось.

Гретхен внимательно посмотрела на него, будто пытаясь угадать, верно ли поняла, а потом кивнула и ушла.

Когда под развеселые хлопки на площадку перед столами выкатили телегу, на которой стоял музыкант с подкрученными тонкими усиками, Флориан подумал, что с него достаточно, и с шумом отодвинул стул, чтобы встать.

И этот момент так потрясающе совпал с первым аккордом инструмента, так здорово сочетался с настроем публики, что все тут же повыскакивали и поспешили в центр площадки танцевать. Флориан, смотря на то, как люди бросают свои места и идут в пляс, закатил глаза. Раздался спокойный голос Астрид:

– Променад или кадриль?

– Что?

– Какой танец предпочитаете?

– Я что, похож на идиота?

– Тогда сядьте. Уходить сейчас просто опасно для здоровья.

Флориан бросил взгляд на лихорадочно танцующих пьяных людей, на то, как женщины подхватывали зазевавшихся кавалеров, как визгливо носилась по площадке детвора, собравшись в маленький хоровод.

– Не думаю, что это меня пугает.

Черноглазая женщина закричала своим басовитым голосом:

– Дева-а-ачки! Глядите, чтобы все мужики танцевали, а то нехорошо будет, если кто-то не отпляшет сегодня. Знак худой!

Астрид усмехнулась и глянула на комиссара.

– Можешь, конечно, им угрожать, но вряд ли поможет. Я раз на свадьбе была, там этот был... Как его? Азаров. Он тоже все бурчал, хмурился, а во время танцевальных набегов еле спасся. Тогда, правда, говорили, что если хоть один мужик не станцует, то у всех кое-что отсохнет.

– Что? – бесцветно уточнил Флориан, удивленно смотря на старуху.

– Кое-что отсохнет, – повторила она таким тоном, словно это была абсолютная проверенная истина.

– И Мишель повелся? – уточнил Флориан, но все же сел.

– А кто его спрашивал? – махнула рукой Астрид. – Но тебе повезло. Молодежь женится, да и мать жениха столичная. Люди цивилизованные. Ничего такого быть не должно. Хотя...

– Что?

– Да так, – задумчиво пожала плечами она. – Вспомнила древнюю традицию, что избавляет молодую семью от зла со стороны. Но сейчас не к месту будет, да и где они возьмут гусиный помет, десять кирпичей и жаренное сало, чтобы измазать каждого холостяка?

Не каждый солдат Комитета охраны способен отплясывать мазурку, но дам это мало волновало, и некоторым приходилось танцевать с двумя девицами по очереди. Флориан почти отчаялся ждать Ферхова. Но к нему, протискиваясь сквозь громыхающие каблуками пары, подошел незнакомый солдат.

– Генерал просил передать, – и вручил заляпанный коньяком пергамент. – А еще говорит, что про все обещания помнит.

Отдал честь и ретировался так ловко, что Флориан даже не запомнил его лица. Ну, теперь можно уходить. На площадку как раз, звеня колокольчиками, въехала телега с женихом и невестой. Оба сияли почти небесно-голубым светом, радостные и совсем молоденькие. Он – в парадной зеленой форме Комитета охраны, она – в белом платье, опоясанном синей лентой. Матери тут же бросили свои дела (курица счастливо гаркнула и затрепыхала крыльями) и поспешили расцеловать детей в щеки.

Флориан попытался встать, но Астрид опустила руку ему на плечо.

– Некрасиво уходить в такой момент.

– Меня это не волнует.

– А это что, твоя свадьба? Погоди чутка.

Мужичок по соседству поднялся, будто бы неохотно, и, прокашлявшись, вскинул левую руку. Толпа вмиг заглохла, а жених с невестой пали на колени. Флориан перевел взгляд с Астрид на них, затем на мужика и тут же вернулся на стул. Мужичок, набрав в грудь побольше воздуха, коротко изрек:

– Благословляю.

Жених вздрогнул, расправил плечи, будто его сразу сотня руку удерживала, встал, помог своей теперь супруге подняться, развернул ее, нелепо улыбающуюся от счастья, и крепко поцеловал. Она же так и стояла, сжимая в руках букетик игольчатых астр. Толпа, благоговейно молчавшая, взорвалась свистом и улюлюканьем.

Флориан посмотрел на все это и механически налил себе коньяк.

– Место рядом с викарием, – задумчиво произнес он. – Вы близкий друг семьи?

– Кому-то друг, кому-то нет.

Новобрачных усадили за отдельный стол, заботливо украсили его синими цветочками, мать невесты даже накинула на доченьку белую шаль, чтобы не простыла, а то вечереет, ветер поднялся.

Флориан успокоился, разомлел. Хотелось сидеть, пить коньяк, слушать, как меняется шум. А еще он не сразу обратил внимание, что на правой стороне стола мелькнула рыжая макушка.

– Грета сильно изменилась, – отметила Астрид, накладывая себе в тарелку салат. – Мне кажется, ей нравится та жизнь, которую она сейчас ведет.

Флориан, логично решив, что нет смысла выделываться, тоже потянулся за едой.

– Вы давно знакомы?

– Дай-ка покумекать... – Салатница вернулась на место, а Астрид, облизнув губы, откинулась на спинку стула. – Впервые я увидела ее в тот самый день, когда Васса привела девочку в лавку. Жуткая была картина. Грета напоминала тощего дикого зверька. Хотя оно и не удивительно, учитывая, что ее нашли на невольническом рынке.

– Что? – Флориан замер. – Гретхен была на Черном рынке?

– А ты не знал? – ахнула Астрид. – Какая незадача, что я проболталась! Когда Васса нашла ее, девочка была совершенно невозможной. Она не умела ни читать, ни писать, ела, как дикарка, то руками, то все разбрызгивая. Благо у Вассы, да позаботится святая Катарина о ее покойной душе, нашлось терпение с этим справиться.

– Она мне никогда не рассказывала.

– А ты спрашивал? Прошлое есть прошлое, пусть оно уже наконец забудется. Я хочу видеть ее счастливой, потому что... – Астрид внимательно посмотрела на Флориана и твердо заявила, возвращая его в тот день, когда он только вошел в лавку трав на рынке: – Гретхен – очень хорошая девушка.

– Я знаю.

В этот момент обе соседки Гретхен встали и ушли, а она осталась, и ничто не мешало ему смотреть на нее – вообще ничто в целом мире, даже надоедливые вихри танцующих, даже шум и лепестки в воздухе, которыми забрасывали стол с женихом и невестой. Флориан вообще вдруг потерял всякую возможность отвлечься на прочее, потому что она смотрела куда-то в сторону, очень довольная, улыбалась, поглощая весь свет вокруг, и прочая суета становилась непонятной и ненужной. Мир гас, потому что Гретхен вырывала из него всю жизнь.

– Если бы я могла, – сказала Астрид и неторопливо перемешала пюре и вареную морковку, – то сделала бы все, чтобы она была счастлива. Понимаешь, Грета для меня как внучка. У меня давно своей семьи нет – так уж сложилась жизнь, а эта девочка... Я к ней сильно привязана.

– Наверное, Гретхен с вами повезло.

Астрид задумчиво поглядела на него, а затем, судорожно дернув ртом, вздохнула.

– Ей со многими вещами повезло. Хорошо быть молодой и хорошенькой. Но в ее истории невезение сильнее на чаше весов.

Уловив в ее тихом голосе грусть, Флориан замер, отодвинул от себя тарелку с рыбой, запеченной в масле и травах, скрестил руки на груди.

– Вы знаете про ее отца.

– Это вопрос?

– Нет.

– Тогда мне не надо отвечать.

– Астрид, – мрачно начал комиссар, но старушка засмеялась.

– Ты правильно все понял. Васса тоже знала. И я не могу сказать, сколько людей еще знает. Может, каждый. Вдруг мы проспали тот день, а император вышел к публике и объявил? Мало ли какой глупостью он еще занимался.

– Может, вы тогда знаете, какую цель она преследует?

– Конечно, – легко призналась Астрид. – Но тебе о ней никто не скажет. Представь одиночество маленькой девочки, – прошептала она, хватая его за запястье. – Огромную бездну страха и одновременно пустоту. Представь, как вначале пустоту наполняют болью и животным ужасом, а затем запирают, да так крепко, что становится нечем дышать.

– Астрид, – Флориан склонил голову, стараясь не упустить из вида ни единого ее жеста, – кто вы такая?

– Твоя соседка на этой свадьбе, – ответила старушка. – Только решил познакомиться?

– Я серьезно. Вы разговариваете очень странно. – Флориан пытался говорить так, чтобы не звучать как сумасшедший, оттого выходило неторопливо. – Я бы мог списать это на мудрость лет, но встречал много людей преклонного возраста, что не могли отличить курицу от яйца.

– Одно круглое, другая – пернатая.

Флориан устало прикрыл глаза. Вздохнул.

– Я не дурак и хорошо себя знаю. Обычно меня на праздниках удерживает либо приказ, либо... – Он раскрыл глаза и посмотрел на темнеющее небо. – Нет, ничего кроме. А тут я отсидел два часа до и час после того, как получил все, что было надо. И каждый раз, когда хотел уйти, меня тормозили вы, а я, как идиот, слушался.

– Уважение к старикам – достоинство! – заметила Астрид. Синие глаза Флориана резко сузились, и она засмеялась. – Ты будешь отвергать все мои слова до тех пор, пока не получишь тот ответ, на который рассчитываешь. Но что мне сказать? Хочешь, погадаю тебе?

– Я не любитель подобного.

– А это необычное гадание, – протянула Астрид. – Я старый, старый человек и знаю намного больше, чем вы. Может, выгляжу, как недалекая старуха, которая еле-еле ковыляет на своих двоих. Но, – она коснулась его руки, – возраст позволяет мне глядеть на все словно бы со стороны. Цыганки раскладывают пасьянсы или таращатся в свои чашки, а я же просто много наблюдаю и вылавливаю из потока мыслей первое, что придет на ум. Как только увидела тебя на этой свадьбе, начала думать о твоей судьбе, и аж голова заболела! Я, конечно, могла бы смолчать, но тогда совсем мозги треснут, понимаешь?

– Ясно, – хмыкнул Флориан. – Вам просто надо высказаться.

– Думай так. Думай. – Она опустила ресницы и, с хрипом задержав дыхание, монотонно прошептала: – Придет день, и ты совершишь предательство, которое сам себе не сможешь простить.

Несколько секунд Флориан молча смотрел на нее, а затем встал. Поправил брюки, задвинул стул.

– Вы же не колдунья, – просто сказал он. – Зачем эти игры?

Астрид пристально поглядела на него, будто раздумывая над словами, и кивнула. Почти довольно.

– Не колдунья, а удержать тебя как-то смогла. Поэтому однажды ты мои слова еще припомнишь, мальчик.

Флориан невольно дернулся. Не от слова – да мало ли, как его нарекли? – от интонации, что вдруг стала легкой и совсем юной, но при этом властной. Флориан посмотрел еще раз на ее сморщенное, как курага, лицо, понимая, что Астрид совершенно права и ему придется припомнить этот разговор – жизнь просто не оставит выбора.

– Спасибо, что составил мне компанию, комиссар. – Астрид посмотрела на стакан с морсом, в котором бултыхалась мелкая мошка.

– Будто у меня был выбор, – бросил Флориан, искреннее надеясь, что старуха развернется к нему, засмеется. Но она так не сделала.

Гретхен ждала в конце площадки. Руки были сцеплены в замок, взгляд слишком уж довольный. Флориан повертел головой, пытаясь найти причину ее радости, но ничего не заметил. Бабы складировали еду в ящики и тазы, мужики разбирали столы на части, будто те были картонные. Детвора носилась вокруг, подражая взрослому хороводу.

Гретхен качнулась с пятки на носок и обратно. Флориан, проходя мимо, засмотрелся на нее. Нет, точно чем-то довольна. Даже смотрит по-другому – без провокационного взгляда с прищуром.

– Еду стащила, что ли? Очень зря. Быстро испортится, вонь будет стоять дикая.

Они медленно пошли по улице. Флориан хотел о многом расспросить. За спиной с легким щелчком гасли огни, люди обнимались на прощание и поздравляли друг друга. Праздник затухал, как свечи на свадебном пироге.

– Напрасная трата денег и сил, – цокнул Флориан, оборачиваясь. Как раз пригнали телегу, чтобы отвезти остатки продуктов. Свернули за угол, и от свадьбы остался лишь слабый отголосок. – Родители, наверное, пошли утку закапывать.

Не пошли, – написала Гретхен.

В глаза не посмотрела. Отдала записку и, отведя руки за спину, пошла дальше.

– А ну стой.

Прошла несколько метров, остановилась. Флориан краешком сознания уже догадался, но все же уточнил:

– Почему?

Нечего закапывать.

– Гретхен, что ты сделала с уткой?

Она повернулась и уставилась на него удивленными глазами.

А что, лучше бы ее убили и закопали?

– Такого я не говорил.

Они вытаращились друг на друга, будто испытывая на прочность, и Флориану показалось, что Гретхен, отстаивая право какой-то утки на существование, готова его загрызть.

Странно, но ему понравилась решимость в ее глазах и то, что она даже не пыталась объясниться. Да, ей двадцать лет, она только что украла ритуальную утку со свадьбы, и что?

Флориан хихикнул:

– Как ты это сделала?

Она выдохнула и улыбнулась:

Там делов на пару секунд. Пока все танцевали, достала клетку с уткой из-под лавки, и все.

– А где птица сейчас?

Молчание.

Нехорошее такое молчание. Многозначительное.

Флориан остановился. С неба упала крошечная прохладная капля дождя.

– Гретхен, где утка?

А Юстин будет очень злиться?

Первую секунду хотелось хорошо ее поругать. Но он не пошевелился. Пусть Юстин сам разбирается со своим секретарем.

Флориан поднял голову, чувствуя, как дождь становится все сильнее и сильнее.

– Почему ты не рассказывала, что была на Черном рынке?

Наверное, ему не хватило такта – стоило спросить позже, мягче, в другой обстановке, где хорошо видно ее лицо, хотя даже сейчас, в сумраке, он увидел, как резко Гретхен скривила рот.

Астрид, да? У нее язык длинный, как поезд.

– Она думала, что я знаю, поэтому и проболталась.

Ты слишком наивен. Она понимала, что я бы ни за что про это не рассказала.

Накрапывал мелкий дождь. Они ускорили шаг и зашли под небольшую арку, за которой открывался проход на нужную улицу.

Некоторые вещи сложно передать словами, верно? Как я должна была это написать? Да, Васса нашла меня на Черном рынке. А до этого я была в месте похуже.

Гретхен писала, останавливаясь под навесами, а Флориан терпеливо ждал ее. Оба прекрасно знали, что можно дойти до замка и поговорить там, но понимание того, что либо сейчас, либо никогда, казалось сильнее.

– Я...

Совсем не сочетается со мной сейчас, не так ли? – она писала так быстро, что успевала его перебить. Ужасно злило.

– Я вовсе не то хотел сказать.

В моем детстве случилось многое. И о большей части я забыла. Иногда вспоминаю какие-то обрывки, но они словно и не со мной были. Вижу как со стороны. Даже думаю не «я», а «эта девочка».

Гретхен остановилась и, закатав рукав рубашки, показала ему небольшой шрам на сгибе локтя. Они встали в проулке, где воняло кошачьей мочой и тухлой едой из мусорки, но полог прятал их от капель.

Я получила это, когда меня избивала пьяная толпа в какой-то таверне.

– И как часто тебя били?

Меня – никогда, – отрезала Гретхен.

– А это?

Все, что было с той девочкой, которая ничего не умела, а только слушала, как другие ее ругают за немоту, осталось в прошлом. В тот день, когда Васса нашла меня на Черном рынке, все стало другим. Я больше никому не позволю обижать меня.

Она отвела взгляд от блокнота и посмотрела на Флориана тяжело и яростно, будто предупреждая о самых ужасных последствиях.

– Ты была там с родителями? – спросил и тут же понял, как глупо звучал в ее истории этот вопрос.

Нет, с человеком, что меня воспитывал.

– А как ты попала к нему?

Не знаю.

– А...

Он замолчал. Гретхен явно разозлилась, потому что, едва не толкнув его, подошла к кирпичной стене и стала писать еще быстрее.

Я не знаю ничего, Флориан. Меня швыряло из одной истории в другую. А потом я решила, что с меня достаточно, и просто сбежала.

– Откуда?

Из борделя. Я жила там в подвале и даже не понимала, где именно нахожусь. Кроме женщины, что приносила еду, и других девушек, я никого не видела. Это потом до меня дошло...

Флориан подошел к ней сзади и стал смотреть на ее записи. От Гретхен пахло зелеными яблоками и медовыми сотами. Флориан крепче сомкнул губы.

– Но ты сбежала? И попала на Черный рынок.

Он внимательно смотрел, как легко бежит ее карандаш, как она нервно дергает правым плечом, когда пишет. Пышные рукава нежно-голубой блузы чуть сползли, оголяя светлую кожу. Гретхен не заметила этого или не захотела, продолжая писать, а Флориан... Флориан заметил.

Не сразу. Пару месяцев как-то пряталась.

Но я была совсем не приспособлена к жизни, и меня поймали. Торгаш хотел продать меня, но появилась Васса. И я стала настоящей.

– Что это значит?

Она убрала волосы на одну сторону, чтобы кудри не мешали. В бликах серебристой молнии ее кожа отдавала мистической голубизной, а шуршание карандаша по бумаге, заглушаемое стуком дождя, показалось Флориану умиротворяющим. Он стоял на месте, наблюдая, как она пишет, как двигается ее рука, как сползает ткань, оголяя плечо.

Сложно объяснить. Но когда ты можешь писать и читать, у тебя есть фамилия и не надо бояться – значит, ты настоящий.

Флориан понимал. Он сам получил фамилию, только когда Исаак Винклер оказался на каторге, – оттуда официальным письмом дед передал Флориану свою фамилию и право на родовое имение.

У меня есть очень странное воспоминание. Оно начинается в таверне. Бродячие артисты сильно напились, и кто-то меня ударил. Не знаю, что было дальше, потому что едва не потеряла сознание из-за страха. Было так невыносимо, что мой разум решил все забыть, понимаешь? Но кое-что все же оставил. Помню, как там появился человек, и все вдруг прекратилось. Я не знаю, как это объяснить, но этот человек смог остановить мою боль.

Дождь плавно затих, и они, не сговариваясь, решили идти дальше. Вышли из проулка, и мир дунул на них легким ветерком. Флориан поморщился.

– Может, это был трактирщик?

Нет.

Несколько метров шли молча. Когда показался шпиль башни штаба, оба ускорили шаг, уже представляя, как отчитаются перед Юстином и этот день наконец закончится.

Твоя очередь.

Флориан уставился в протянутую бумажку.

– Для чего?

Расскажи о своей семье.

– Ничего интересного.

Позволь мне настоять на взаимном откровении.

– Отца я почти не знал, – неохотно начал Флориан, – мама была служанкой в его доме. Ты же знаешь, что я внук Исаака Винклера? У него было огромное поместье с практически сотней слуг. Маме доверили стирать хозяйскую одежду. Ей было всего восемнадцать лет, когда она начала спать с моим отцом. Как ты понимаешь, эти отношения не могли привести к чему-то хорошему. И когда родился я, Исаак Винклер отправил своего сына в армию. Он боялся, что отец признает меня, боялся, что ребенок служанки получит его фамилию. Маме было некуда идти, и она уговорила старика разрешить ей жить в комнате для слуг при условии, что я никогда не попадусь благородному деду на глаза.

А что насчет отца?

– Он умер. И тогда все изменилось. Исаак стал иногда приглашать меня во флигель для гостей. Отделял даже так. Помню, он вышагивал вокруг меня, как коршун, – наверное, силился понять, как я могу быть частью его рода. Наши встречи длились несколько минут. Иногда Исаак говорил что-то, но это всегда было какое-то оскорбление. Он понабрался от шахтеров, и еще осталось с тех лет, когда Исаак помыкал мелкой криминальной шушерой. – Флориан почувствовал влагу на пальцах и до белых костяшек сжал кулаки. – Даже когда мама умерла, он не сказал ничего нормального. Помню, за мной следила кухарка, тайком таскала немного еды, помогала купаться, потому что я не мог донести ведра. Я стеснялся до слез, а она гладила меня по спине, пытаясь успокоить. Чужая женщина! А дед поговорил со мной только спустя полгода. Я не знаю, что в нем взыграло, может, старость, а может, чувствовал уже, как сгущаются тучи.

Наверное, твои родители правда друг друга любили.

– Не знал, что ты такая романтичная.

Это ты дурак. Думаешь, она не могла избавиться от ребенка? Да зачем ей вообще был нужен приплод? Сомневаюсь, что ты облегчил ее участь. Очевидно, она была влюблена в твоего отца, но они не могли быть вместе, и она сохранила его ребенку жизнь.

– Ты книги писать не пробовала?

Семейные истории – это вообще мой конек.

– С твоей семьей мало что сравнится.

Они не заметили, как дошли до ворот. Дежуривший солдат кинулся было проверить документы, но увидев комиссара, тут же осекся и отдал честь. За что немедленно получил укор – проверять надо каждого. Ну и что, что ты знаешь меня? Каждого – значит каждого. Солдат закивал, не зная, что ему делать: требовать документы – поздно, пропускать так – неловко. Но благо Флориан не был настроен на дрессировку молодого вояки и, махнув рукой, зашел внутрь. Во дворе было тихо.

– Спят, – фыркнул Флориан. – Какие молодцы, а.

Гретхен усмехнулась в кулак, и Флориан посмотрел на нее почти так же строго, как и мгновение назад на солдата, только она даже и не заметила.

– Чего веселого?

Бурчишь как старуха.

– В самом деле? – Он склонил голову набок. – Иди к Юстину, пока он не прирезал твою утку. Отличное будет завершение дня. А я проверю, как там ребята.

Она улыбнулась, хотя по вздрагивающим плечам и блестящим глазам было видно, что смех прорывался наружу. Направилась к входу, обхватив себя руками – стало очень прохладно.

– Гретхен.

Остановилась. Флориан чувствовал себя придурком, будто трижды отплясал на свадьбе, но вопрос стоило озвучить.

– Ты пыталась найти с отцом контакт? Густав определенно мразь, но ты – его дочь. Почему ты не...

Флориан не думал, что она может так быстро двигаться: он не закончил фразу, как она развернулась и подлетела к нему так резко, что ее рыжие волосы мелькнули в воздухе. Пару секунд стояла напротив него, тяжело дыша, взгляд опустила в землю. Флориан хотел что-то сказать, но ему показалось, что он слышит звучное биение ее сердца и хриплое дыхание. Потом Гретхен достала из сумки блокнот и быстро написала, не смотря на него, – он по твердому нажиму грифеля понял, как сильно она злится.

Если бы я могла сцедить из себя всю его кровь, то сделала бы это немедля. Ты даже не представляешь, как сильно я презираю этого человека, меня и сейчас трясет от ярости. Я ненавижу его. Ненавижу и должна.

– Должна – что? Гретхен?

Неважно. Однажды ты поймешь.

Гретхен посмотрела на него и улыбнулась. Но Флориан прекрасно помнил этот ее разворот, ярость, с которой она подошла к нему, и понимал, что такие вещи не отпускают в принципе никогда.

Это не его дело. Семья Гретхен маячила совсем близко, но пока никак не мешала самому Флориану, поэтому он и не видел смысла лезть в чужие дела.

Тем временем Гретхен перелистнула страницу и написала:

Вообще я думала, что ты сразу уйдешь. Почему остался сидеть?

– Тоже так думал, – честно признался Флориан. – Но решил, что проще дождаться Ферхова там, да и беседа с Астрид показалась занимательной.

О чем говорили?

– О многом. – Он поднял взгляд. – И о тебе.

Я думала, она привязала тебя к столу и не отпускала.

Флориан усмехнулся.

– Нет, всего лишь сказала, что может отсохнуть член.

Жестоко.

– А что говорят на женской стороне? – искренне полюбопытствовал Флориан. – Тоже какое-то физическое расстройство обещают?

Да. Бабки твердят: уйдешь до конца свадьбы – у мужика член отсохнет.

– Это, полагаю, касается тех, кто имеет пару. Тебе-то не о чем волноваться, – заметил Флориан.

Гретхен медленно моргнула, и он услышал ее глубокий вздох. Оторвала бумажку, написала на ней и вручила ему, зевая. День был каким-то долгим и слишком богатым на эмоции. Надо спать. Гретхен махнула рукой, разворачиваясь, а Флориан, глядя на нее, развернул записку.

Как ты с такими умственными способностями учишь?

25. Эстетика

В том, чтобы быть мертвой, нашлись свои плюсы.

Клара придирчиво изучала поломанные ногти и в голове раскладывала по полочкам все, что знала о своем уникальном положении. Утомительная потребность спать, которая отнимала кучу ночного времени, отпала. Впрочем, как и необходимость соблазнять посетителей баров.

Клара вздохнула и, подперев ладонью щеку, несколько раз цокнула языком. Сколько помнила, она всегда хотела забросить свое скотское дельце. И кто б знал, что все закончится так. Десятки раз Шум была на краю смерти, но никогда не пересекала черту, как бы сильно ее ни толкали, а тут... Досадно. Конечно, тот факт, что ей разбили голову в проулке, не добавлял биографии шарма, но действительно мертвой ей было бы все равно. А такое существование превращало все в дрянную головоломку. Но стоит заметить, что ломать голову ныне у Клары получалось лучше всего.

– Чем заняты твои мысли? – Астрид отвлеклась от прялки.

Клара снова вздохнула, хотя в дыхании не нуждалась, и повернулась к старухе. Было много вопросов, но все они разбивались о ласковую улыбку Астрид и взгляд ее мутных глаз.

– Неважно.

– Давай говори, – усмехнулась Астрид, перебирая ловкими пальцами пряжу. – Вижу же, что хочется. Лучше уж скажи, а не порти личико такой кислой миной.

Клара вскинула стрельчатые брови, чувствуя, что не может даже злиться. Смерть – это очень утомительно.

– У меня и прежде морда была так себе, а теперь... – Она ухмыльнулась, вспоминая, что вуаль начала носить из-за крупного с горбинкой носа. – Но, может, если бы я была красоткой, то горевала бы сильнее.

– Что хорошо в смерти, так это обзор, – заметила Астрид раздражающе спокойным голосом. – Умирая, можно неплохо осмотреться.

– Что за галиматья?

– Живые видят только то, что у них перед носом, и не могут верно оценить мир вокруг. Ты же... – Астрид остановилась и вновь глянула на Клару, – я бы назвала тебя особенной, но не хочу, чтобы ты загордилась.

– Я не хотела быть особенной.

– Но выбора у тебя не было.

Фраза, сказанная будничным тоном, задела Клару, и она, опустив ладони на стол, будто в попытке удержать себя, прошептала:

– Я умерла не просто так?

– Что, прости? – Астрид мягко улыбнулась.

Клара в панике искала слова, но все они, кажется, были в выпавшей части мозга.

– Моя смерть неслучайна?

– Все в нашей жизни неслучайно.

– Не надо мне забивать голову этой проклятой философией! – закричала Клара, вскакивая на ноги. Старый стул медленно покачнулся. – Я согласилась помогать Августе, но это не значит, что из меня можно лепить дуру!

– Ты и есть дура, – прошипела Астрид. – Всю жизнь была слизняком, а теперь получила такой шанс и недовольна. Что тебе надо? Ответы? – Она резко сощурилась. – На кой они тебе, если ты такая злая и глупая?

Клара дернула затекшей шеей и, чуть успокоившись, вернулась на место. Имитировать покорность она умела всегда, и сейчас понадобилось лишь несколько секунд, чтобы успокоиться.

– Ладно. Только, пожалуйста, не лги мне. – Она постучала ноготками по шершавой столешнице. – Давай с начала, хорошо? Как ты смогла меня воскресить?

Клара склонила голову, предаваясь воспоминаниям. Образы были словно в дыму, и один накладывался на другой, как слои краски, но свозь эту сюрреалистичную палитру она видела лицо старухи, склонившееся над ней, и другое... Странное, чужое. Лицо, похожее на что-то очень знакомое, но неуловимое.

– Я знаю, что вас было двое. Ты и Августа, да?

Но воскресила меня именно ты.

Астрид улыбнулась и провела подушечками пальцев по натянутой серой пряже.

– А у меня неплохо получилось, не так ли?

– Как это возможно? Ты впервые делаешь что-то подобное?

– На моей памяти, да. Вообще, – Астрид заправила за ухо седую прядь, – это неправильный процесс. Путь человека заключен в переходе из живого в мертвое. Вы живете, потом умираете – так было всегда и так будет.

– Но что тогда со мной? Я какая-то неправильная?

– Иногда случаются особые события. – Она сделала паузу и задумалась. – И приходится нарушать правила. Ты идеально подходила на роль посланника. Понимаешь, я слишком стара, а у Августы забот полон рот. Пришлось использовать свежий материал.

– Погоди, ты сказала: «Вы живете...»

– И вы умираете. Верно.

– А что насчет тебя, Астрид? Ты, – Клара боязливо метнула взгляд на старуху, – бессмертна?

– А-а-а! – Астрид, прижав ладонь к грудной клетке, хрипло рассмеялась. – Какой кошмар! Сейчас как представила: вечная жизнь в этом теле! Жуть.

– Значит, ты умрешь? – не скрывая облегчения, уточнила Клара.

– Все умирают. В этом и суть. – Астрид на мгновение закрыла глаза, пытаясь подобрать нужные слова. – Пойми, Клара, есть основные законы мира. Живое должно умереть – вот главное правило. Как живое станет мертвым, неважно. Процесс должен работать исправно. И когда кто-то выбивается за его рамки – это очень дурно сказывается на общем деле.

Клара закинула ногу на ногу, и ткань юбки, соскользнув, обнажила ее бедро. Покрутив ступней, Клара немного помычала, а затем медленно произнесла:

– Я перерезала тому ублюдку горло, а он даже не пикнул. Это барон нарушает ваш процесс?

– Он не может умереть, – грустно заключила Астрид. – И все катится по наклонной. Одно бессмертие разрушает все устои. А еще он совершает много лишнего, глупого и неправильного. Самонадеянный мальчишка! Не может сам умереть, так еще и губит столько душ совершенно напрасно.

Астрид задержала дыхание, чувствуя, как сердце начинает будто вибрировать. Выдохнула. Раз-два.

– Некоторые люди, которых он лишил жизни, не могут умереть правильно. Они продолжают свое странное существование в мире живых.

– Минутку, но ведь он и меня убил?..

– Да-да. Но у тебя есть тело, верно?

– Потрепанное, но есть, – согласилась Клара.

– Мы вернули и твое тело, но это вынужденная мера. А у них есть только душа, что заперта здесь. И чем больше таких душ становится, тем слабее грань между мирами.

– О, – Клара начинала понимать. – Мертвые могут пересечь черту, да?

– Верно. Ты догадалась, Клара Аспин. Чем больше он делает глупостей, тем больше нарушает общее правило и тем слабее грань между миром живых и миром мертвых. – Астрид закрыла глаза. – Августа говорит, что умирают кошки. А кошки ведь чуют, что что-то неладно.

– «Небеса станут оранжевыми», – тревожно прошептала Клара. Это передала она для Юстина Ренна. – В чем смысл?

– Это уже ее дело, я не могу разболтать тебе, – перебила Астрид.

– Хорошо. – Клара закусила губу. – Можно еще вопрос?

– Да.

– Ты смогла вернуть меня к жизни и говоришь чудаковато, в твоем домике куча разных склянок и есть даже котелок для варева. Ты что, ведьма?

Боясь пропустить ответ, Клара уставилась на Астрид, но старушка не пошевелилась. Вначале. Первое мгновение она сидела, насмешливо смотря на девушку, а затем тряхнула плечами и отозвалась почему-то очень молодым и звонким голосом:

– Ведьмы – пыль под моими ногами.

* * *

– Нам необходимо кое-что обсудить.

От голоса Юстина Ренна Гретхен едва не дернулась в сторону, но удержалась и лишь вжала голову в плечи, боясь внушительной фигуры, что настигла ее в крохотном пространстве между лестницей и дверьми.

– Вечером мы едем на прием. Но прежде зайди ко мне в кабинет.

Спокойный тон не позволял и помыслить об отказе. Гретхен медленно кивнула, боясь поднять взгляд. Что, что она могла забыть? Допустила особо позорную орфографическую ошибку? Поддельную подпись опознал кто-то наверху? Не сделала копию важного письма? Лихорадочно соображая о возможном прегрешении, она вздохнула. Самое страшное – если он выгонит ее прочь. Но это маловероятно. И Гретхен, дернув плечом, последовала за статхаудером.

Она шла по лестнице, чувствуя, как трясутся колени и сердце замирает от волнения. Она не имела права потерять эту работу. Слишком много усилий приложено. Неужели зря? Все ее уговоры, манипуляции, тот жуткий поступок... Гретхен вздохнула, ощущая, как ступеньки начинают вращаться перед глазами, превращаясь вначале в причудливый зигзаг, а затем, распрямившись, идут темно-зеленой мягкой полосой. Она не сразу поняла, что лестница закончилась, сменившись ковром. Звякнула дверная ручка, и Юстин кивнул, пропуская Гретхен вперед. Даже не смотря на него, она чувствовала на себе пристальный взор. В чем она ошиблась?..

Шаг в кабинет на дрожащих ногах, взгляд на письменный стол, и... Боже! Утка!

Гретхен выдохнула и двинулась назад, но дверь нарочито громко захлопнулась.

Утка! Как она вообще могла забыть о ней? После вечерней беседы с Флорианом Гретхен так устала, что сразу легла спать, вместо того чтобы заняться птицей, а утром все из головы вылетело.

– С недавних пор я запираю кабинет. – Юстин прошел к столу. – Но у тебя есть ключи. Значит, открыть двери и впустить сюда... – Он бросил взгляд на утку, которая, топая красными лапками, вышагивала среди его бумаг. – Это могла только ты.

Гретхен приблизилась к нему и постучала ногтями по столешнице.

– Если выдумываешь другую причину, по которой утка у меня в кабинете, то не трудись, – произнес Юстин строго. – Окно было заперто, а я пока не настолько сошел с ума, чтобы завести утку и забыть.

Усмехнувшись, Гретхен взяла бумагу с его стола и написала:

У меня не получится внушить тебе, что это ты попросил меня привести ее сюда?

– Вряд ли.

Тогда это подарок.

Юстин медленно моргнул и посмотрел на утку, которая наконец остановилась и, выгнув белую шею, принялась вычищать перышки.

– Зачем ты даришь мне утку?

Это не вам, – торопливо сообщила Гретхен.

– То есть это тебе подарили? Черт, какой идиот дарит девушке утку?

Пару секунд Гретхен мстительно хотела написать «Флориан», но представив, как далеко может зайти эта шутка, уныло опустила плечи.

Это правда долгая история. Я принесла ее сюда и забыла тебе об этом сказать. Извини.

– Гретхен, – качнул головой Юстин, – стоит ли мне говорить тебе, что это Теневой сыск, а не скотный двор и я категорически не приветствую всякого рода живность? Сейчас у нас даже нет сторожевого пса, хотя он бы нам не помешал. – Он задумчиво поглядел в окно. – И если я захочу завести в замке живность, то да, это, скорее всего, будет собака для охраны, а не утка. Впрочем. – Он, откинувшись на спинку кресла, насмешливо добавил: – Если это особая порода боевых уток, то я готов рассмотреть твое предложение.

Гретхен, прижав кулак к губам, тихонько хихикнула.

Это обычная утка, хоть и очень симпатичная. Я завтра же отнесу ее на озеро.

– Хорошо, – одобрил Юстин. – И давай проясним сразу: если такое повторится, то пойдешь прочь вместе со своим зверьем. Поняла?

Гретхен вяло кивнула.

– На этом все. – Юстин снова посмотрел на утку, что, замерев на месте, напоминала мягкий белый шар. – Иди собирайся к приему, жду тебя у ворот через час.

Гретхен только развернулась, но он окликнул ее:

– И еще. Одежда нужна подходящая для княжеского двора. Но не переусердствуй.

* * *

Накрахмаленная стойка воротничка впивалась в шею и мешала двигать головой. Флориан провел пальцами, отгибая ее, но упрямая вещь снова вернулась на место.

Он не знал, что раздражает его сильнее: неудобная одежда или повод, по которому ее пришлось надеть. В последний раз Флориан посещал дворец в обычной черной форме сыска, и никто не жаловался. А если и жаловался, то это не его проблемы. Разумом Флориан понимал, для чего весь этот цирк и почему надо рядиться, но все его тело сжималось, словно от омерзения.

Предстоял званый прием у княгини, и для расслабленной обстановки гостям нужно явиться в гражданской одежде. Вот только Флориан испытывал физическое отвращение к банкетам, пирушкам и особенно – к балам. Правда, он ни разу не был на них, но прекрасно помнил, как кипело его родное имение, когда Исаак Винклер устраивал авантажные рауты. София тогда работала больше обычного и не спала. Усталая, она валилась с ног, но времени не было даже на глоток воды.

Благо княгиня Леонор додумалась не закатывать пышный бал, а остановилась на скромном приеме, где не будет ни чавкающих за роскошным обедом гостей, ни шумной музыки.

Веточки в огонь раздражения Флориана умело подкидывала Гретхен.

– Опаздывает, – возвестил он так, словно Юстин не заметил. – Я же говорил, что не стоит брать ее с собой.

– Она же дама, – хмыкнул Юстин, поднимая руку, чтобы погладить переливающуюся на солнце бежевую шею лошади. – Не забывай, что им надо чуть больше времени на сборы.

– Знай она хоть немного об этикете, таких проблем бы не было. – Флориан скрестил руки на груди и угрюмо посмотрел на Юстина. – Не отрицай, что твой секретарь совершенно не умеет соблюдать какие-то нормы. Даже сейчас решила опоздать, когда мы едем на важный прием. Уверен, Гретхен, как и всякая дама, нарядится в огромное чудовищное платье.

Юстин слушал его, поглаживая лошадь, и, когда комиссар закончил свою речь, лишь кивнул и обернулся. Взгляд голубых глаз устремился в сторону.

– Насчет платья ты ошибся.

– С чего ты... – Флориан вскинул бровь и тут же повернулся. – А.

На Гретхен была черная рубашка, украшенная воланами у шеи и рюшами вдоль ряда пуговиц, жилет из жесткого сукна, расшитый тончайшими фиолетовыми нитями, и пиджак, чуть великоватый в плечах, прекрасного темно-бордового цвета – того самого, что остается на дне бокала после очень хорошего вина.

Карета, запряженная четверкой, выехала из ворот и, громыхая по мостовой, покатилась в сторону столицы. Путь предстоял долгий, но лошади были быстрые, а пейзаж за окном обещал радовать своим разнообразием.

– У меня просьба. – Юстин запустил руку во внутренний карман бархатного пиджака. – Во дворе усилили охрану, и с оружием не пускают никого.

– Даже тебя? – иронично спросил Флориан.

– Даже меня. Зная разгильдяйство Жандармерии, предположу, что досматривать дам будут слабо, поэтому, Гретхен, ты не могла бы?..

– Юстин, – сухо произнес Флориан, чуть двинувшись на сиденье, – не стоит.

– Я все решил, – не смотря на него, бросил Ренн и протянул ладонь с револьвером. – Уверен, он нам не пригодится, но я человек привычки и хочу, чтобы оружие находилось рядом со мной.

Гретхен удивленно уставилась на черный револьвер, который на широкой ладони Юстина казался игрушечным. Прежде ей не доводилось держать оружие, и просьба статхаудера показалась хоть и логичной, но немного странной. Гретхен встретилась с ясными голубыми глазами, которые смотрели на нее пристально, не моргая, и этот взгляд был столь завораживающим, что она, не задумываясь, опустила пальцы на револьвер.

Флориан отвернулся к окну.

– Это дрянная идея. – Он скрестил руки на груди. – Мы все точно пожалеем.

Всю дорогу до Корвины они молчали.

Как только пересекли пределы округа, дорога стала лучше, а за окном все чаще мелькали крепкие дома в несколько этажей с красной черепицей. Гретхен вертела головой, стараясь успеть разглядеть местную архитектуру. Корвина бросилась в глаза чередой высоких заборов и лазурно-синих башен. Деревья зеленели только на въезде в город, и улицы казались помпезными и гладенькими, словно тщательно вымытое яблоко. Узкая дорога то и дело петляла среди высоких домов, и каждую улицу завершала округлая площадка с маленькой цветочной клумбой.

Когда карета выехала на дорогу пошире, ведущую к дворцу мимо главных зданий города, на глаза Гретхен попалась вытянутая башня церкви – такая старая, что кое-где выпали камни. Засмотревшись на церковь, она и не заметила, как впереди показался дворец, вначале скромно махнувший им флажками, а затем выглянувший острой синей крышей и оскалившийся зубчатой стеной.

От нахлынувших эмоций Гретхен не сразу поняла, что карета остановилась. Только легкое прикосновение Юстина привело ее в чувство.

– Ты сегодня немного не в себе, – тихо заметил он. – Я хочу, чтобы на приеме ты находилась рядом и была предельно собрана. Ясно?

Гретхен внимательно посмотрела на Юстина и кивнула. Долгая дорога немного расслабила ее, а виды дворца покорили, но строгий тон статхаудера быстро заставил сосредоточиться. Гретхен спешно вышла из кареты. Широкая дорога была усыпана гравием.

Поздний вечер окутал дворец. Тени длинных колонн растягивались по мощеной площади, словно темные реки. Бронзовые узоры на воротах мерцали в свете редких фонарей. Грубый серый камень дворца совсем не сочетался с кружевной сетью узоров и изяществом статуй, что на своих изогнутых спинах держали маленькие балконы. Две башни повторяли друг друга с зеркальной точностью, и обе казались могучими големами, охранявшими дворец.

– Флориан, – свет от факелов отразился в глазах Ренна, – я предупредил Леонор, и она ожидает тебя в западном крыле. Постарайся особо не давить на нее, – статхаудер вздохнул, – но держи подальше от гостей.

– Как долго?

– Часа будет достаточно. Если кто-то приблизится к ней, дай понять, что княгиня занята.

– Понял, – бросил Флориан и, проведя ладонью по рукаву черного пиджака, вдруг усмехнулся. – Думаешь, что в отсутствие ее высочества главным объектом внимания будешь ты?

– Считаешь меня мнительным? – Юстин резко обернулся.

Синие глаза медленно закрылись, будто Флориан не желал вступать в спор.

– Считаю тебя статхаудером сыска. Этого достаточно. – Комиссар развернулся и, обходя аккуратные зеленые газоны, направился к боковому входу.

Юстин проводил его взглядом и кивнул на дворец, приглашая Гретхен следовать за ним.

– От тебя не требуется многого, – сказал он на ходу. Серая шинель развевалась в такт его быстрому шагу. – Леонор оказывает нам услугу этим приемом: здесь будет много состоятельных господ.

Юстин заговорил тише, потому что они приблизились к остальным гостям, что, поднимая головы, изучали массивные контрфорсы у входа.

– Я хочу побеседовать с некоторыми людьми, что связаны с императором. Его величество не посещали нас уже много лет, и мне интересно, как обстоят сейчас дела в императорском дворце на самом деле.

Гретхен в очередной раз кивнула.

– Когда мы будем подходить к кому-то из гостей, я буду его представлять тебе. Записывай имя и короткую выдержку разговора для моего дальнейшего анализа. – Юстин улыбнулся. – Но не надо выглядеть фанатичным журналистом, поняла?

Гретхен хотела кивнуть, но они остановились перед широким порталом, украшенным позолотой, и она отвлеклась на двух жандармов, что осматривали гостей. Вспомнила про револьвер. Юстин, конечно, тот еще выдумщик, раз вручил ей оружие, но что-то он не предупредил о последствиях. Нервно прижимая ладони к бедрам, Гретхен быстро прошла мимо стражи, надеясь, что ее шаги и дыхание не покажутся подозрительными. Выдохнула, только когда оказалась посреди небольшой овальной комнаты, в центре которой стоял огромный зеленый куст. Юстин пришел через пару минут.

– Это просто скучное мероприятие, – бросил он, подходя к двухстворчатым белоснежным дверям. – Поверь, скоро ты поймешь и расслабишься.

Гретхен не знала, что ответить. Она и так не любила людские сборища, потому что считала себя на них лишней, а тут место сбора – княжеский дворец. Да еще и револьвер отяжелял карман.

Она давно привыкла вызывать у людей странное недоумение и чувство неловкости: физический недостаток был как клеймо и подсвечивал ее для остальных. Но место рядом со статхаудером будто усиливало это сияние. Она не просто торговка из лавки на старом рынке, а секретарь легендарного Юстина Ренна, который когда-то изменил всю военную систему княжества. Осознав, где и с кем находится, Гретхен почувствовала, как сильнее застучало сердце.

Мотнув головой, чтобы отогнать от себя тревоги, Гретхен постаралась решительно шагнуть в распахнутые двери. Но стоило приблизиться к ним, как все надежды рухнули с треском, что так удачно совпал с хлопком бутылки шампанского.

– И алкоголь лучше много не пить, – шепнул Юстин.

Зал был цементно-серого, совсем не благородного цвета, но из-за высоких арочных окон и огромного размера казался настоящей каменной пещерой. Гретхен вскинула голову и увидела люстру, что ниспадала ярусами и сияла медными кольцами. Огоньки свечей на ней бликами отражались на шахматном полу.

Гретхен шла за Юстином, который двигался по черно-белым плитам чинно и стремительно, будто мощный ледокол, и люди, словно неповоротливые айсберги, расходились в стороны, пропуская его.

Гостей было много, но в основном они, словно в дремоте, бродили вдоль искусно отделанных стен или заглядывали в гигантские окна, что выходили на дивный розовый сад. Иногда в зал вплывали бесшумные слуги в белоснежных ливреях и разносили бокалы с фруктовыми напитками. На противоположной от дверей стороне располагалась небольшая возвышенность, отделенная тремя ступеньками и тонкими рельефными колонами, где стоял деревянный трон с пурпурной бархатной отделкой. За ним – бежевая стена, украшенная голубыми выпуклыми цветами. Она настолько отличалась от общей палитры зала, что даже Гретхен, которая присутствовала здесь впервые, сразу поняла, что это специальная дверь для выхода монаршей особы.

* * *

Флориан уже давно признал, что политика – это театр, и теперь, находясь в крошечном отсеке, расположенном за троном, в этом убедился. Помещение сложно назвать комнатой: квадратное пространство с глянцевыми обоями на стенах и парой невысоких табуреток.

Леонор подтолкнула деревянную табуретку к стене и указала на два еле заметных кружочка, скрытых толстым стеклом. Стражник, что стоял у ее плеча, тут же склонился и прикрыл стекло ладонью, будто пряча, но едва он убрал руку, как Флориан увидел, что сквозь отверстия теперь живо просматривается главный зал.

– Покойный князь, поговаривают, любил поить своих гостей до беспамятства, а потом отсюда смотреть, как эти свиньи себя ведут, – поведала Леонор, забирая из рук служанки бокал. – Я, кстати, приказала осмотреть на наличие «глазков» каждую стену. И знаете что? – Она глотнула, поморщилась – вино было белое, сухое, ужасно кислое. – Мы нашли их еще в двух местах: в кабинете министров и в ванной комнате. Извращенец!

Служанка немного помялась возле комиссара, потупив взор и ожидая, что он тоже примет бокал, но Флориан будто не заметил ее.

– Не находишь опрометчивым подглядывать за гостями, учитывая, что куча людей знает о твоем занятии? – Он еле заметно двинул кистью, указывая на обслугу вокруг. – По-твоему, никто не донесет?

– А в чем смысл? – удивленно моргнула княгиня. – Хорошо, кто-то узнает о моей причуде, но что дальше? Откажется от чина министра? Перестанет приходить во дворец? – она криво усмехнулась. – Да и после безумств дорогих папы и мамы мои шалости не стоят внимания.

Флориан пристально посмотрел на Леонор. С их последней встречи много лет назад цвет ее лица приобрел приятный румянец, но вот эффектные золотистые глаза, наоборот, утратили блеск, будто она стремительно состарилась или устала настолько, что внутри нее потухли все силы.

– Ты давно такая наивная?

Леонор слабо улыбнулась и, опустив взгляд, поправила атласное пурпурное платье.

– Жизнь в тени матушки научила многому, – промолвила она с усмешкой на бескровных губах. – В частности, видеть и чужой обман. Знаете, – вздох, – я стараюсь быть хорошей княгиней хотя бы для тех, кто меня окружает, и всячески помогаю им.

– А если кто-то предложит большую помощь? – не скрывая иронии, поинтересовался Флориан.

– Что ж, тогда будем наказывать, – просто ответила Леонор, легко двинув плечом. – Но вы же сюда пришли не болтать о моих увлечениях? – Она отвернулась от стены и посмотрела на Флориана исподлобья. – Что задумал Юстин Ренн?

– Многое.

– Я, в конце концов, княгиня, – мягко напомнила Леонор, убирая от лица черные пряди. – Необязательно рассказывать мне детали. Если честно, – она наклонилась к нему и незаметно кивнула на старика с тростью из красного дерева, что стоял у стены, – я по горло сыта информацией, что на меня выливают каждый день, поэтому можете обойтись парой предложений. Если вам не составит труда.

– О, как ты заговорила, – хмыкнул Флориан. – С каких пор ты?..

– Есть учителя, – резко оборвала его Леонор, снова посмотрев на старика. – И все-таки, зачем вы здесь?

Флориан вздохнул. Провел пальцами по рукаву, проверяя, застегнуты ли пуговицы на манжете, оглянулся – старик выглядел спящим, только храпа не хватало, но такие не спят, боясь прослушать любой шелест ветра.

Когда после покушения на княгиню подбирали окружение для тогда еще княжны и составляли списки людей, достойных войти в число постоянных обитателей дворца, вокруг имени Циля было больше всего споров. Хотя это и не имя – Циль, а фамилия, такая же мелкая, как и сам низенький горбатый старикашка. Последние тридцать лет его именовали «господин Циль» и говорили, будто он в своей наполовину лысой голове носил тайные знания. Потом, после тщательного изучения материалов и даже нескольких бесед по душам, стало ясно, что Циль ничего не знал про мятеж и покушение на княгиню. Но он действительно был обладателем великого знания – знания людей.

Циль мог похвастаться невероятной памятью на имена и лица. Увидев человека раз, он запоминал его на всю жизнь, и как же, оказывается, это было необходимо двору! Именно Циль написал огромные списки имен и фамилий тех, кто может вызвать подозрения и нуждается в проверке, Циль вызвался помочь новой княгине выучить звания и чины всех, с кем придется общаться, чтобы не выглядеть неловко. Смену власти старик принял сдержанно, заметив, что жестокая княгиня ему наскучила, и вообще «плевать, кто правит, главное, чтоб не экономили на светильниках». Юстин, смекнув, что Циль будет им вполне полезен при дворе, убедил прочих военных его оставить и назначить гофмейстером. Наверное, с этого и началось мученичество Леонор.

Гофмейстер Циль являлся фанатиком этикета. Он мог часами обсуждать позицию левой ноги при правильном реверансе и нужный уровень скромности взгляда, когда женщина пьет чай с главой какого-то ведомства. Едва получив статус главного управляющего, Циль вцепился скрюченными пальцами в Леонор, вынуждая ее изучать этикет и правила. Поклоны, обращения, приветствия, паузы, движения и легендарное цилевское: «Походка должна быть такая, словно у вас на голове графин, но помните: разбив его, вы разобьете сердце вашей матери!» Леонор спотыкалась и думала: «К черту мать!» Но Циль, стуча тростью, требовал продолжать тренировать осанку.

И будучи наслышанным о напряженных отношениях между любителем этикета и молодой княгиней, Флориан немного удивился, встретив Циля в этом месте.

– Гофмейстер считает, что сплетничать ниже его достоинства, – заметив взгляд Флориана, фыркнула Леонор. – Поверьте, меня ждет целая лекция о том, как плохо подглядывать!

– В некоторых вопросах, – тихо сказал Флориан, подходя к стенке, – я даже поддерживаю его.

– Пфф.

– Юстин же говорил тебе, что без определенных умений ты будешь посмешищем. Хочешь, чтобы все смеялись над тем, как глупа княгиня? – Он повернулся и меланхолично поглядел на нее.

– Вовсе нет, но...

– Забудь об этих капризах, Леонор. Если решила править вместо матери, то будь добра делать это хорошо.

– Еще немного – и я подумаю, что ты забыл, почему бремя власти легло на мои плечи.

Флориан немного помолчал:

– Да, дражайшая кузина, мой дедушка организовал покушение на княгиню, и, после того как его пуля пробила ей позвоночник, она была парализована, но, – он чуть склонился к Леонор, – скажи, что не ведала о его планах. Скажи, что не мечтала о том, как эта стерва умрет.

Щеки Леонор в миг стали пунцовыми. Она резко отвернулась:

– На моем месте...

– Я бы задушил ее. Именно поэтому ни я, ни Ренн не смеем осуждать тебя. – Флориан наклонился и заглянул в «глазок». – Ты спрашивала, что задумал Юстин... Ну, все как обычно: пытаемся выжить.

– Он писал про поиск спонсоров, – тихо произнесла Леонор. – И про проверку некоторых министров.

– В общих чертах... – Флориан сделал паузу, потому что мимо стены с той стороны как раз прошел один из объектов их подозрений, – все верно. Но есть детали, о которых я не могу говорить даже тебе.

Она чувствовала в его голосе насмешку, но проглотила ее, как и вино. Точно такую же бутылку, кстати, открыл накануне Еров и, подливая Лине, похвалился, мол, тысяча восемьсот двадцать восьмой год, молодые зеленые яблоки, цедра лимона, отменно подходит к рыбе.

– Вы готовитесь к операции? Где-то заметили Венец?

– Ты же ничего не смыслишь в этом. – В тоне Флориана сквозило легкое раздражение.

– Винклер, – она прикрыла глаза, – ты уже назвал меня кузиной, поэтому обращусь к тебе как к младшему родственнику, которого не очень-то и ждут на семейных торжествах: не смей разговаривать со мной как со своим солдатом. Только потому, что мы связаны кровью, я милостиво позволяю тебе тыкать мне, но порой кажется, что ты забываешься.

Флориан немного помолчал, а затем чуть поклонился. Леонор заметила в его глазах усталость.

– Червем готов ползать перед тобой, ваше высочество, только не приставай с вопросами.

– Если я спрошу про Юстина, будет совсем глупо? – Ее золотистые глаза хитро сверкнули.

– Он в добром здравии, – улыбнулся Флориан и посмотрел Леонор прямо в глаза. – Тебя интересует что-то еще?

– Ты ужасно скуп на слова, когда дело касается Юстина! – печально вздохнула Леонор и скрестила руки на груди.

Флориан заговорил так тихо, что слышала его только она:

– Я не хочу, чтобы государь император сошел с ума от горя, узнав, что его внучатая племянница сохнет по калеке, который годится ей в отцы.

– Юстину всего тридцать семь! И ты его друг. А я, вообще-то, старше тебя. Так что вопрос возраста совершенно не актуален.

– А знаешь, что актуально? – Он серьезно посмотрел ей в глаза, так похожие на авантюрин. – Ренн – изгой. С тех пор как он создал сыск, его считают безумцем. Поверь, император хотел бы от него избавиться, но не может, пока существуют Венцы. Юстин влиятелен и силен, у него ушло всего два года, чтобы полностью реформировать то, что строилось не одну сотню лет. Как думаешь, проиграл бы он, если бы задумал стащить тебя с этого жалкого трона? Император не глуп и понимает, что Юстин имеет здесь настоящую власть.

Флориан замолчал. Мимо трона прошла худая женщина в бежевом платье. На плечах у нее лежала кружевная накидка, а завитые волосы еле доставали до мочки уха. Флориан не знал, что именно заставило его остановить взгляд на ней – непривычный фасон платья, цвет, из-за которого она была словно обнажена, или же странные движения пальцами – женщина постоянно терла их, будто стряхивая пепел.

Флориан уже хотел продолжить разговор, но незнакомка вдруг развернулась и внимательно посмотрела на голубые цветы, что украшали стену, точно почувствовала на себе чужой взгляд.

* * *

– Ренн! – позвал кто-то, выходя из небольшой компании. – Как же я рад встрече!

Гретхен и Юстин одновременно обернулись на идущего к ним щупленького человека с собранными в хвост волосами.

– Министр, – кивнул Юстин. – Приветствую.

Мужчина расплылся в улыбке и перевел взгляд на Гретхен, которой тут же инстинктивно захотела спрятаться за Юстина.

– А что это за цветочек с тобой?

– Гретхен Альбур, мой секретарь. Гретхен, позволь тебе представить младшего министра.

– Секретарь? – протянул чиновник и опустил глаза, изучая ее с головы до ног. – Взял себе в помощницы юную деву, ах ты шаловливый негодник!

Еле сдержав неловкий смешок, Гретхен вскинула голову и посмотрела на мужчину так, словно он был не министром, а очередным посетителем в ее лавке – снисходительно, бойко, тяжело.

– Наши отношения сугубо деловые, – холодно заметил Юстин. – Но довольно об этом. Предлагаю обсудить ситуацию в имперской столице.

Они говорили долго. Потом министр сменился другим министром – постарше и поимпозантнее. Вначале Гретхен старалась ловить каждое слово и записывала разговор, но на третьем собеседнике разучилась концентрироваться, а на четвертом диалог превратился в монотонный шум.

Гостей становилось все больше и больше, они кружили рядом, их реплики пролетали мимо, словно мяч над головой, и все это мешало оставаться внимательной. Через силу вслушиваясь в разговор Юстина с каким-то чиновником, который жутко шепелявил и использовал кучу военной терминологии, Гретхен поймала себя на том, что просто изучает зал. Она смотрела на гостей, любовалась узорами на стенах, на платьях женщин, на галстуках мужчин. И в ответ на нее то и дело заглядывались люди, силясь понять, что за особа крутится рядом со статхаудером. Впрочем, слухи распространялись быстрее вальса, и вскоре положение Гретхен стало известно всем.

Но это нельзя было сравнить с тем, как иногда глядели на Юстина. Гретхен из-за своего напряжения не сразу уловила эти взгляды, но, расслабившись, поняла, что упускала самое важное: на них смотрят с опасением. Хотя, конечно, не на них. Она просто оказалась в тени.

На него. На великого статхаудера.

От Юстина старались держаться подальше, смотрели кротко и все же будто не желая, чтобы он здесь присутствовал. Гретхен не знала, что бы перевесило: страх или гнев. Примерно восемь лет назад Юстин создал сыск – единственную организацию, способную бороться с Венцами. Это полностью изменило княжество.

Лица вокруг и шепот, который казался все громче и громче, так взбесили Гретхен, что она рефлекторно расправила плечи, готовая защищать Юстина. Сам Ренн, который привык к косым взглядам, будто и не замечал окружения. Он оживленно общался с нужными ему людьми, иногда чарующе смеялся и даже, подхватив с подноса бокал белого вина, поддержал тост за здоровье старика с бакенбардами, что выглядел так, словно следующий тост случится на его поминках.

Когда к ним подошел румяный Ферхов, Юстин коснулся плеча Гретхен:

– Можешь немного отдохнуть.

Облегченно выдохнув, Гретхен кивком поздоровалась с главой Комитета охраны и вышла из зала. Вряд ли мужчины будут беседовать долго, поэтому лучше поспешить: ей очень хотелось глотнуть свежего воздуха. Гретхен быстро прошла по коридору, никого не встретив на пути. На улице оказалось прохладно и свежо.

Она судорожно вздохнула и сделала несколько шагов вниз по лестнице. Небо из-за туч сланцевого цвета темнело на глазах, и желтая луна то скрывалась, то появлялась вновь, освещая площадку перед дворцом.

Массивные двери были закрыты, окна выходили на другую сторону, поэтому шум гостей не доносился сюда, и Гретхен, если бы прислушалась, могла распознать только ржание лошадей и треск гравия под ногами. Правда, вдалеке слышались разговоры гостей, что только прибыли и теперь искали место для своей кареты. Какая-то женщина пронеслась мимо Гретхен, поправляя подол платья, дверь распахнулась, выпуская шум, и сразу же закрылась. Стало тихо.

Гретхен застегнула пиджак и прошла еще ниже, наблюдая, как ветер качает тонкие, недавно высаженные деревья. Площадка перед дворцом выглядела мрачной и маленькой, а свет от луны казался неуютным и холодным.

Распахнулись ворота, пропуская еще гостей. Раздался смех и голоса.

Гретхен села на первую ступеньку.

Шелестели крошечные листочки деревьев, где-то вдалеке залаяли собаки.

За спиной у Гретхен, за закрытыми дверями, гости пили за здравие княгини и его величества императора, смеялись над свежей шуткой и дружно настаивали на том, чтобы музыканты сыграли что-то повеселее. Гретхен выставила вперед ногу, и зашелестел гравий.

Несколько гостей поднялись по лестнице и, пьяно хохоча, скрылись за дверью. На небе еле заметно сверкнула крошечная звезда, чтобы затем затеряться за пышными тучами. В городе завыла тоскливо собака. Гретхен подумала, что пора бы возвращаться к Юстину, но на улице так приятно и хорошо, она задержится еще на пару минут.

Заскрипели ворота, фыркнули лошади.

Гретхен опустила взгляд и посмотрела на линию, вычерченную ее подошвой по гравию. Снова звякнули ворота, снова зашумели лошади. Гретхен наклонилась, чтобы смахнуть пыль с сапог, и услышала совсем рядом шаги. Кто-то медленно приближался к лестнице. Хрустел, как косточка, гравий. Гретхен хотела распрямиться, но не смогла, будто на спину опустили что-то тяжелое и придавили. Вдохнула – и защипал в носу табачный дым. Ей стало неприятно холодно, а в животе что-то больно скрутилось со всей силы, и Гретхен ахнула, чувствуя, как мелко у нее трясутся руки. Глянула на ладони, на сведенные судорогой пальцы и увидела краем глаза, как бесшумно двигается, настигая ее, мужская тень.

Чудесный был вечер.

Грустно и тоскливо, хоть вой, и в груди сдавило от внезапного чувства, будто очень сильно хочется плакать. Гретхен по-детски шмыгнула носом и, закусив губу, склонила голову набок, чтобы наконец посмотреть и увидеть, потому что прятаться больше нельзя.

Рядом с ней стоял человек.

И все это было по-настоящему, все было правдой. Судьба, умело расставив капканы, сейчас собирала добычу, а жизнь наконец размещала игроков, вечно блуждающих рядом, но так отчаянно не желающих сходиться, по их местам.

– Здравствуй, Гретхен.

26. Архаизм

Гретхен двинула окаменевшей шеей и сглотнула вязкую слюну. Человек, стоящий рядом, картинно крутанул в пальцах сигарету и усмехнулся. Он пах ромом и сухой травой.

Гретхен опомнилась. Втянула в себя колючий воздух и закашлялась из-за дыма, а человек снова усмехнулся – громче, ближе. Она даже пискнула боязливо, притягивая к себе ноги, но он оказался резвее и опустил ладонь ей на плечо, пригвождая к месту.

Не смотреть.

Не слушать.

Гретхен уставилась на тоненькие саженцы, на крошечные хрупкие листики. Чужая рука на ее плече. Если постараться, можно представить, как ветерок перебирает листочки с легким хрустальным перезвоном. Человек наклонился, и по мягкой ткани сюртука волной пошли складки.

– Я, кажется, поздоровался. Родители не учили тебя манерам?

Ее нога слабо дернулась, и стопа ослаблено повалилась набок. Гретхен чувствовала, как силы покидают ее тело, и не было никакой возможности сбежать.

Густав вдруг засмеялся довольный шуткой.

– Ах да! Я, кажется, забыл. – Убрал руку с плеча, и Гретхен вздохнула, испытав секундное облегчение.

Но вдруг на нее навалилось что-то тяжелое, и мир покачнулся, стирая и спасительный вид саженцев, и перезвон ветра. Густав встряхнул ее, поворачивая к себе, будто она не живой человек, а ваза, которую стоило хорошенько повертеть, выбирая, какая из сторон сочетается с интерьером. – Так-то лучше, да?

Не смотреть.

Не фокусируя взгляда, она уставилась на гравий, на край мужского сюртука. Куда угодно. Только не на лицо.

Гретхен не могла шевелиться, парализованная ужасом. Где-то внутри она надеялась, что это предсмертные конвульсии. Но ей не везло, и Густав продолжал крутить ее, разглядывать, трогать, точно рук у него было тысячи, а глаз – сотни, и каждая часть его желала получше ее изучить. И, смотря, как перекатываются камушки под его ботинками, Гретхен чувствовала, как к горлу подкатывается желчный комок.

– Ужасно холодно, да? – спросил он как ни в чем не бывало. – Еще август, а ночи такие прохладные. Что же осенью будет?

Она не понимала. Чего он ждет? Почему не схватит ее за горло и не задушит? Почему не ударит головой о ступени, ведь и так вертит ей, как пожелает?

– А ты уже была внутри? Много людей? И, наверное, скука смертная? – говорил веселым звонким голосом. Человеческим.

И Гретхен зажмурилась, чтобы не чувствовать, как на глаза выступают слезы. Человеческим, боже!

Почему голос его, как в ее кошмарах, не множился, не разлетался усиленно, не звучал мощным набатом? Почему он был обычным?

– С тобой особо не поговоришь, да? – грустно спросил Густав.

А Гретхен, снова сглотнув, почувствовала, как сводит мышцы живота. «Меня сейчас стошнит», – подумала она и крепче стиснула зубы.

– Эй! – Он приблизился и с силой тряхнул ее, вынуждая вскинуть голову. – Может, хотя бы посмотришь на меня?

Она качнулась, теряя последние силы, уронила руку безвольно на ступеньки и наконец подняла взгляд.

Перед ней стоял человек – ни более ни менее. Ничем не примечательное лицо с мелкими шрамами, худощавое тело, растрепанные красно-рыжие кудри, падающие на лоб. На пальцах несколько перстней, вокруг воротничка белой рубашки черная тонкая лента. Одет хорошо, хоть и без роскоши. Лицо некрасивое, но мимика живая, гибкая. Глаза совсем-совсем молодые.

Человек. Руки-ноги. Никакой хтонической твари, ни огненного сияния, ни острых рогов. Только странные глаза – слишком расширенный зрачок, и все. И все. И все.

Человек. И это было невыносимо.

Гретхен была готова к этой встречи всегда, понимая, что от судьбы, сколько ни бегай, не скроешься. Но это должна быть сцена с ужасным монстром, существом из самого ада, жуткой тварью, что разрушает чужие жизни, губит и порабощает, столкновение с тем, кто стал многоликим образом ее кошмаров, истерик, личного зла. А встретился человек.

Гретхен скривилась.

– Паскудный из тебя собеседник, – устало заметил Густав. – Дай-ка посмотрю на тебя хорошенько.

Правой ладонью он держал ее за подбородок, чуть приподняв к свету, а левой, зажав сигарету меж пальцев, легко касался ее лица. И Гретхен, видя, как близко проносится красный огонек, боязливо сморщилась.

– Н-да, – произнес он, убирая волосы с ее лица. – Я полагал, что у меня и Кристины родилось что-то более красивое. Впрочем, что я?.. Поразительно, что из Кристины вышло нечто настолько посредственное. – Густав стряхнул пепел на ступеньку и со вздохом посмотрел на темные широкие брови, сведенные на переносице. – Не хмурься. И так не красавица, конечно, а то и морщины будут.

«У меня револьвер в кармане», – подумала Гретхен. Мир так дергался и крутился, что она захотела застрелиться.

Густав вдруг замолчал, внимательно смотря на нее, а затем медленно погладил пальцами по лбу и запустил руку в волосы, на мгновение чуть сжав их. Гретхен трусливо напряглась, ожидая острой боли, готовая к тому, что он вцепится в волосы и потянет, но случившееся оказалось больнее: Густав разжал пальцы и провел ладонью по локонам. И Гретхен, к своему стыду, потянулась за этой рукой, задрожала, как голодный котенок, которого по-хозяйски погладили на улице.

– Отойди от нее немедленно.

Гретхен зажмурилась и услышала тихие шаги вниз по лестнице.

– О, комиссар. – Густав разогнулся и с прищуром посмотрел на Флориана. – Ты мешаешь семейной сцене.

– Не думаю, что Гретхен хочет в ней участвовать.

– Это она тебе сказала?

Гретхен распахнула глаза и уставилась на спину комиссара, что закрывал ее от Густава. У нее отлегло от сердца.

– Не будь идиотом, Верденберг, – отстраненно произнес Флориан. – Вряд ли в мире есть человек, испытывающий радость от общения с тобой.

– Что-то никогда не видел возле сыска очереди желающих пообщаться с тобой, – парировал Густав. – И судя по тому, как ты споришь ради Гретхен, видно, что круг твоего общения – это немая девочка. Не стыдно, комиссар?

– Что ты несешь? – выдохнул Флориан, вскидывая голову.

– Просто интересуюсь мужчинами, что ошиваются вокруг моей дочери. – Густав на мгновение закрыл глаза, затягиваясь сигаретой. – Я все-таки отец.

Флориан услышал, как за его спиной тоненько вздохнула Гретхен. Он не был рыцарем, да и привык, что в сыске женщины сильные, но едва увидел ее, парализованную ужасом, сидящую на лестнице, как в голове что-то щелкнуло.

– Видишь тех солдат комитета, что охраняют дворец? – тихо спросил Флориан, подходя к Густаву. – Любой из них такой же ее отец, как и ты. Тот факт, что в ней твоя кровь, не дает тебе никакого права...

– Вот это да! – перебил его Густав, бросая горящую сигарету куда-то назад. – В сыске ввели курсы по психологии? Уверен, ты делаешь успехи.

Флориан поморщился. Пальцы рефлекторно сжались в кулак.

– Устроим драку? – насмешливо спросил Густав, поглядывая на руки комиссара. – Прямо у дворца, чтобы было побольше зрителей! Мне с тобой не сравниться, Винклер, поэтому давай я просто сяду, чтобы было удобнее, а ты меня пару раз ударишь, если так уж хочется немного поистерить.

– Не прибедняйся, – устало произнес Флориан. – Я знаю о тебе достаточно. – Кивком указал на белоснежный рукав. – Кинжал внутри?

– Какие блестящие познания! Удивлен. Но я редко разминаюсь сам – больше предпочитаю использовать чужую помощь.

– Я в курсе. Твои люди делают за тебя все грязные дела.

– Ну да, – легко согласился Густав. – Я им за это плачу. Это называется «работа».

– Не строй из себя черт знает что, – цокнул Флориан. – Это выглядит смешно.

Густав покачнулся с пятки на носок и, засунув руки в карманы брюк, весело сказал:

– Знаешь, что по-настоящему смешно? Как ты храбро защищаешь эту девочку. Ух! Интересно, за каждого ли встречного-поперечного так выступаешь? – Густав замолчал на мгновение и, немного подумав, прямо спросил: – Или дело во мне?

У Флориана даже кулаки разжались. Он моргнул, не веря услышанному, и уточнил:

– Что?..

– Ты же не такой человек, что встревает в семейные драмы. Просто всегда интересно, как далеко яблоко откатилось от яблони. – Густав улыбнулся и покрутил шеей, будто разминая ее. – Полагаю, ты смотришь на нее и думаешь обо мне.

Флориан только раскрыл рот, как Густав замер и пристально посмотрел на него. И взгляд теперь был совершенно другой – совсем невеселый.

– Думаешь: как сильно она похожа на своего отца? Как глубоко в ней сидит чудовище?

– Гретхен не... – замолчал Флориан, наблюдая за тем, как Густав, расстегнув пуговицу на сюртуке, отвернулся, будто в другом месте возникла более интересная тема для дискуссии и его уже ждут.

– Я, пожалуй, пропущу твою тираду о том, что Гретхен совсем на меня не похожа, – вздохнул Густав, сделав пару шагов вверх по лестнице. – Уверен, она была бы превосходной! Чаще повторяй.

По-военному быстро кивнул и скрылся за дверью замка.

Флориан, проводив его взглядом, негромко сплюнул:

– Вот сволочь!

...Человек все еще был рядом.

Она слышала стук его ботинок, хлопок двери, слова комиссара, но это было фикцией. Человек стоял рядом, невеселый и неживой. Странная молчаливая тень, сотканная из ее кошмаров, ярко-красная, тревожная. Только когда Флориан наклонился и хлопнул ее небрежно по плечу, Гретхен покачнулась и пару раз непонимающе моргнула.

– Хватит прохлаждаться, – строго сказал Флориан. – Юстин ждет внутри.

Еле встала. Развернувшись на лестнице, едва не споткнулась. Голова шла кругом. Ноги никак не хотели двигаться. Шаг, один, второй. Руки потянулись к вороту рубашки, пальцы не с первого раза расстегнули мелкую перламутровую пуговицу. Солдаты на посту даже глаз не подняли.

Флориан двигался быстро, уже оставив разговор на лестнице, предпочитая действовать по ситуации и по команде – надо срочно вернуться в зал, там Леонор и Юстин с его чертовым планом. Княгиня, согласно этикету, уже вышла к гостям. Ей было необходимо немного времени, чтобы оказать честь и поулыбаться публике. Юстин решил, что десяти минут вполне достаточно, а потом Флориан мог увести ее. Если бы Юстин не сообщил, что надо передать записку одному человеку из сейма, а его секретарь куда-то пропала, Флориан бы не потратил кучу времени на болтовню. Прием должен был закончиться через полтора часа. Леонор уже минут пятнадцать красовалась перед гостями. Флориан понимал, чего добивается Ренн и как важна каждая минута здесь.

Сыск никогда не мог похвастаться завидным положением. Его существование всегда висело на тонкой ниточке. Сейчас казна практически пуста. Деньги тратились на помощь людям из голодающих регионов, на освещение городов и больницы. На военные организации средств не хватало. И если Комитет охраны, который отчитывался лично государю императору, получал финансирование сверху, то для сыска настали темные времена. Последние пара лет не приносили особых результатов. Отчеты выглядели жалко, Венцы продолжали появляться в непредсказуемых местах, и сыск уже был готов признать, что не способен быстро и результативно бороться с ними. И тут появился этот клоун. С его обедом, денежками, желанием спонсировать. Какой бы дурак отказался? Юстин не отказался.

Финансы Густава сильно облегчили задачу. Это была практичная и выгодная сделка, если закрыть глаза на то, что источником денег был сомнительный человек. Но Теневой сыск не брезглив. Проблема в том, что люди склонны менять свои желания, и однажды Густав проснется и капризно решит, что деньги нужны ему самому. Юстин, готовый к такому, стелил им перину и искал новые пути финансирования, одновременно прощупывая дыры в окружении княгини.

Коридор был устелен бордовым ковром, что заглушал шаги. Флориан молчал, позволяя Гретхен прийти в себя, но, когда из зала донеслись голоса и пиликанье скрипки, обернулся, чтобы поторопить ее.

Он сразу осознал всю бессмысленность всех планов и размышлений. Гретхен сидела посреди коридора на корточках. По тому, как дергались ее плечи, было ясно, что она рыдает.

* * *

Она.

Это была она. Испуганная, слабая девочка из таверны превратилась в испуганную слабую девушку. Жизнь неизменна.

Густав свернул к кремово-белой лестнице и, уперевшись в перила локтем, засунул в рот сигарету, тут же ругнулся, вытащил.

Она.

Лицо, конечно, совершенно идиотское, такое же слезливое, как и в детстве. Ни капли на Кристину не похожа. И ростом явно не вышла – когда сидела на ступеньках, сгорбленная и скрюченная, казалась совсем девчонкой. Сколько ей, кстати?

Густав задумчиво потер пальцами шершавую поверхность перил. Курить больше не хотелось, а чего хотелось, он сам понять не мог. Это была их третья встреча, и он оставался жив. Это уже настораживало.

Всегда можно поиграть с воображением и представить, что случилось бы, если бы не пришел комиссар с его недовольным лицом и не вмешался в семейную идиллию. Но это такой фарс. Густав умел легко просчитывать варианты и знал, что через пять минут даже ему все это наскучило бы – а он известный мастер создавать монологи на пустом месте. Покошмарить глупую девочку, ядовито засмеяться и уйти, позволив ей хорошенько понежиться в коконе угроз. Здорово. Интересно. Но зачем?

Нет, это правда она? Сказали бы – не поверил. Вырядилась в мужской костюм. Нахмурила грозно брови, сцепила зубы, а глаза снова в слезах. Разве она должна быть такой? Где прелесть Кристины, шарм ее расправленных плеч, очарование легкости? Почему существо, за которое так отчаянно билась Кристина, оказалось в итоге самым заурядным и слабым?

Густав вздохнул и двумя пальцами потер лоб. Ему даже пить не хотелось, хотя алкоголя на приемах всегда полно. Но он точно знал, что ни крепость сладкого вина, ни терпкость коньяка, ни головокружительность шампанского не смогут ему помочь.

А волосы, господи, волосы! Эти кошмарные рыжие волосы, будто тыквенные. Лицо хоть не конопатое. Оно вообще какое-то неприятное, да, совершенно серое от страха.

Густав на секунду закрыл глаза и тут же в темноте увидел ее – светло-светло-голубые, будто цвета совсем мало досталось. Коротко усмехнулся – да нет, не ее это глаза, а его. Нежный голубой цвет, точно грань стекла, – Густав видел когда-то такой в зеркале, но уже и забыл, слишком сильно черный перекрыл родной оттенок.

Не было в ней ни восхитительной красоты Кристины, ни грации каждого ее жеста, ни горделивой осанки той, что привыкла спать только на шелковой перине. В этих голубых глазах, в дерганом взгляде, в трагическом выражении лица, в рыжих волосах был весь он сам.

Как же это невыносимо.

Его должна была приветствовать смерть – так было суждено. Но где ты, судьба, когда обязана появиться? Почему он сразу не умер, едва подошел к замку, увидел на ступеньках сутулую барышню, в которой легко узнал дочь? Где эта агония, тряска умирающего, хрипы? Почему есть только стылая тишина и ровное биение сердца?

Он в третий раз касался той, что должна стать причиной его смерти, и снова выжил. Парадоксальное везение даже для него! А учитывая то, что карман ее пиджака утяжелял револьвер, который Густав заметил, когда приблизился, ситуация становилась абсурднее. Но Гретхен была слишком встревожена, чтобы додуматься до оружия, а само оно не могло выстрелить? У судьбы должна быть какая-то логика.

На самом деле хотелось покуролесить с девкой.

Густав понял это и замер, как кретин, посреди комнаты. Впереди – коридор в главный зал, позади – дверь на улицу, сбоку – арка, за которой бесчисленные дворцовые ходы, а внутри – терпкая злость. И это был не скрежет осколка, требующий убивать, а нечто иное, утомленное и резкое одновременно. Густав щелкнул языком, впервые жалея, что рядом нет Лины – вот бы кто радостно утешил и принял его со всей этой злостью!

Он ослабил ленту галстука. Застонал. В арке мелькнул, как блик, подол бежевого платья.

* * *

– Довольно, – выдохнул Флориан и прислонился спиной к стене, скрестив руки на груди. – Не стоит закатывать истерику в публичном месте. – Будет плохо, если кто-то из слуг или гостей застукает секретаря Юстина в слезах.

Гретхен убрала руки от лица. Громко шмыгнула носом и встала, чуть покачнувшись на ватных ногах. Флориан наблюдал за этими неуверенными движениями и все пытался мысленно вернуться к плану, но не получалось.

Никто не просит тебя стоять рядом, – огрызнулась она.

Это было, конечно, ожидаемо. Она никогда не умела сдерживаться. Сложно донести до гражданской, тем более такой упрямой, что есть условности, а лишние сплетни не принесут добра.

– Могут пойти разговоры. Начнется драма, которая никому не нужна.

Гретхен писала так быстро, что буквы сливались.

Мне надо спросить разрешение, чтобы поплакать? Ты издеваешься?

Флориан медленно моргнул. Светские приемы утомляли его сильнее сражений.

– Не делай из меня монстра, Гретхен. Мне ясны твои эмоции, но в твоем возрасте пора бы уже уметь их контролировать.

Он понимал, что упор на возраст – это низко. Некоторые офицеры младше, чем она. И что за бред про контроль эмоций? Ее никто не учил, как солдата, сдерживать себя. Ей не нужна была холодная голова.

Ты хотя бы знаешь, что я чувствую? Пытался понять?

Флориан задержал дыхание. Она кричала на него буквами. Стояла совсем близко, красная от слез и гнева, махала рукой с запиской. В отражении ее злых глаз Флориан увидел себя. Гретхен сжала бумажку в кулаке и бросила ему под ноги.

– Эй, – он нахмурился.

Отста... – не дописала. Флориан схватил ее за плечи. Блокнот упал на ковер.

Ей нужна всего секунда – Флориан уже понял, что реакция у Гретхен отличная, и она дернулась в сторону, пытаясь вырваться. Резко двинула ногой, согнутой в колене (и где такому научилась, а?), но Флориан вовремя тряхнул ее.

– Да послушай же!

Не помогало. Ничего не помогало.

Гретхен, потеряв возможность писать, будто окончательно сорвалась. Она раскачивалась, тряслась, изгибалась, как маленький ребенок, хныкала. И Флориан все крепче держал ее за плечи, пытаясь привести в чувства, но это была абсолютная бесконтрольная истерика, которая делала ее сильнее.

Успокоить дикого, испуганного кролика. Не переломать ему косточки, не поранить. Надо просто держать и ждать, пока он смирится с поражением и застынет. Гретхен и пищала, как кролик, и это было страшно и неправильно. Флориан чувствовал себя ужасно.

Что делать с ней? С этими попытками вырваться, желанием почему-то ударить Флориана ногой, с этим страшным писком и стоном? Даже пугало, как она, оказывается, отлична от здоровых людей. Прежде Флориан воспринимал немоту как дефект, который вынуждает его ждать, пока она что-то напишет, а учитывая скорость ее письма, дефект был незначительным. И о какой немоте речь, если Гретхен могла переговорить по-своему всех вокруг?

Но вот он наконец понял, что было не так. Она не могла ясно объяснить ему, что чувствует и чего страшится, крикнуть о своих терзаниях, завопить от ужаса. Могла только дергаться и рычать.

Гретхен толкалась ногами, поворачивала голову, будто пытаясь укусить его. Неожиданно она оказалась очень быстрой и сильной. Флориан встряхнул ее и, не мешкая, толкнул к стене.

– Я знаю. Слышишь меня?

Дернулась. Скривила лицо, и на мгновение Флориан решил, что она плюнет.

– Я знаю, что тебе тяжело. Но ты не можешь ничего сделать. Сейчас мы оба нужны там, в зале. Юстин, наверное, уже напридумывал себе всякое о том, где мы шляемся.

Снова попыталась лягнуть его ногой. Секунду Флориан думал над тем, чтобы вырубить ее, оттащить в комнату и оставить там спать. Но это не выход. И куда тащить-то? Это княжеский дворец. Какая-то служанка увидит – и все, очередная порция слухов. «Ах, вы видели? Его высокопревосходительство генерал Ренн пришел с молоденькой девушкой, а потом ее нашли без сознания!» Юстину будет плевать. Флориану – тоже. Но один слух всегда накладывался на другой, безжалостно разрушая репутацию, и отвечать придется сыску.

– Гретхен, черт!

Он мысленно присвистнул, удивляясь ее боевому напору. Она не умела следовать приказам и была абсолютно необучаема дисциплине, но упряма и драчлива, как звереныш.

– Он одолеет тебя, даже не участвуя в битве. Посмотри на себя.

Напрасно. Флориан пытался достучаться до стены. Движения Гретхен уже потеряли всякую логику и напоминали конвульсии. Флориан сдвинул брови и заглянул ей в лицо – непривычно бледное, странно вытянутое, незнакомое. Что успел Густав наплести ей? Как долго был рядом? Или это неправильный вопрос, потому что, по правде говоря, Густав был с ней минуту, а должен был жизнь.

– Гретхен, – снова позвал Флориан и хорошенько потряс ее за плечи. Мгновение – и во взгляде ее сверкнуло что-то почти здоровое. – Давай, выдохни, и вернемся в зал. Ты подойдешь к Юстину и будешь вести себя как должна. И не смотри на меня так, Гретхен, я не тиран и не жесток с тобой. Хочешь рыдать здесь дальше – увольняйся и реви, но это же... – он перевел дыхание, быстро осмотрел ее лицо, – не то, чего ты хочешь, верно?

Она успокаивалась. Движения становились тише, звериный писк исчез. Только лицо все еще хранило страшный след тех чувств, для которых у Флориана не было названия.

– Я не запрещаю тебе эмоции и не прошу быть сильнее, чем ты есть, – говорил он тихо и сам не замечал, как пальцы начинают расслабленно гладить ее плечи, – но существуют условности, которые лучше не нарушать. Увы, сейчас именно такая ситуация. Тебе надо собраться и сделать то, что ты должна. Плакать можешь и позже. А вообще, не рекомендую. – Флориан коснулся ее виска губами. – Не позволяй ему проникнуть сюда. Таким, как он, только это и нужно.

Она закрыла глаза. Кивнула. Флориан позволил себе выдохнуть.

– Идем? Ты готова?

Гретхен снова кивнула. Он сделал шаг от нее и ощутил, как сильно устал, будто не сдерживал девушку, а дрался с неодушевленным заговоренным предметом. Хмыкнул и покосился на нее: Гретхен поправляла костюм. Движения медленные, механические. Взгляд устремлен вниз. Флориан не выдержал и щелкнул пальцами.

– Ты очнулась?

Она опять кивнула, подняла с пола блокнот. Широко улыбнулась. Затем отряхнула изрядно помятый лацкан и, распрямив спину так, словно в позвоночнике был штырь, направилась к залу. Флориан проводил ее недоверчиво и обреченно вздохнул, скрещивая руки на груди. Она не очнулась. Она смирилась. И это было ужасно.

– Как же вы долго, – упрекнул Юстин. – Что-то случилось?

– Семейные разборки, – бросил Флориан, проходя мимо. – Но ты не удивлен. – Синие глаза на мгновение закрылись. – Можешь не отвечать. Я пойду к Леонор.

Гретхен застыла на входе в зал, сцепив ладони в замок. Гости изрядно расслабились, приняв алкоголь, да и музыканты стали играть веселее. Хоть прием и не предполагал танцы, две пары неловко качались у окна. Широкоплечий мужчина в форме Комитета охраны, вскинув руку с бокалом шампанского, произносил тост. Судя по напряженным лицам, начал он давно. Из угла доносился зычный голос Ферхова – генерал, окруженный стайкой молодых аристократов, рассказывал задорные военные байки.

– Все в порядке? – спросил Юстин, и ей пришлось опять кивнуть. Флориан был совершенно прав, стоило просто выполнять свою работу, чтобы не испортить план. Ей нужно это место в сыске, и надо доказать Юстину, что она не просто так работает у него. Гретхен сжала пальцы в кулак, больно надавив ногтями на мягкую подушечку. У нее были работа и жилье. Юстин, который на нее полагался. Гретхен не стремилась помогать всем и тем более сыску, на который ей долгое время было плевать, но узнав Ренна получше, она поняла, что хочет быть полезной хотя бы ему.

Извини, что задержалась, – написала она, не замечая, как сильно дрожит карандаш в руке.

* * *

Этикет – это костыль. Знаешь, как здороваться, улыбаться, говорить, и начинаешь выглядеть вполне сносно для светского раута. Необязательно понимать интуитивно, что делать и как себя вести, не нужно даже знать это с детства – достаточно вызубрить книжку в коричневой обложке с золотистой надписью.

Леонор, если бы не долг, зашвырнула бы ее куда подальше. Откровенно говоря, так она и сделала. Но потом Юстин назначил Циля гофмейстером, и все пошло кувырком. После детства в летней резиденции, где она никому не была нужна, включая собственную мать, Леонор с трудом справлялась с желанием впасть в неистовство и хлопнуть дверью перед носом придворных. Изображать любезность у нее всегда получалось отменно, но каждый раз, когда Циль, опираясь на трость, вещал про манеры и «о женщине судят по улыбке», хотелось закатить глаза.

Но одно в работе с Цилем ей нравилось: он сам решал вопросы с гостями, и Леонор не приходилось составлять приглашения или оказывать всем внимание. Она вышла в зал, благожелательно улыбнулась, сказала короткую речь и скрылась, как и положено особе монаршей крови – незаметно, легко, будто солнце за облаками.

В комнатке для «наблюдения» Леонор расслабилась и, скинув туфли, уселась на стул, поджала ноги. Зевнула, натягивая широкий рукав платья до самых ногтей. Надо потерпеть еще полтора часа. В конце она должна выйти в зал, пару раз улыбнуться, и все, можно идти спать. Главное, чтобы никто не решил перехватить ее для беседы – делать нужную отталкивающую мину Леонор еще не умела, а обижать чиновников нельзя. Пока. Вот когда она укроется за шелухой сильных сторонников, выучит все, поймет, как давить одним лишь взглядом, станет настоящей государыней, тогда и можно будет играть по-крупному.

Служанка поставила на низкий круглый стол вазу с фруктами. Леонор нагнулась за крепенькой грушей и не удержалась, глянула в «глазок». Неясно, с кем там общался Юстин, потому что гости, казалось, веселились и предпочитали смеяться, а не дискутировать о делах. Леонор приметила танцующих, хоть музыка к этому явно не располагала. Недалеко от трона стояла группка хихикающих барышень в почти одинаковых платьях – если прислушаться, то можно услышать предмет их разговора: жаль, что это не бал, а то столько хорошеньких мальчиков вокруг. Леонор хмыкнула. Никаких балов до тех пор, пока Юстин Ренн не научится танцевать.

Ущипнув фиолетовый виноград, Леонор пробежалась взглядом по периметру зала. Странно, она думала, что не будет знать гостей, но, оказывается, почти все были ей известны. Крепкие бородатые господа в стороне – губернаторы Граниканта и Кинзара; тройка у окна, что бурно обсуждает дела в имперской столице, – министры; люди в модных сюртуках из сияющего бархата – аристократы, купившие свой титул. Одних Леонор знала по именам, с кем-то даже говорила, других видела лишь раз, но могла легко угадать, кем этот человек является. Например, высокая и плавная, как лебедь, женщина в белом платье – жена министра, которая привыкла к подобным мероприятиям, знает всех вокруг и не чувствует ни капли стеснения. А юноша, что не отлипает от стены и от бокала, – чей-то сынок, которого впервые вывели в свет. Немного времени, чтобы присмотреться, и Леонор уже щелкала гостей с той же легкостью, с какой отрывала виноград. Все просто и понятно, да. Но что делать с ним?

Человек стоял у стены, но не казался неуверенным – скорее отдаленным. Одна рука заведена за спину, в другой – рюмка. Он смотрел на чайно-коричневый коньяк, иногда поднимал взгляд, улыбался. Гости, которые уже явно веселились, почему-то затухали, смотря на него, и торопливо проходили мимо.

– Кто это? – тихо поинтересовалась княгиня, отодвигаясь от стены.

– Спроси у Циля, – хмыкнул Флориан. Он взял со стола графин с водой и плеснул себе в стакан, – если сама не знаешь своих гостей.

Леонор уловила издевку и, поджав губы, отвернулась. Некоторое время они молчали.

– Сколько бутылок вина закуплено для приема? – неожиданно спросил Флориан.

– Тридцать, – не понимая, к чему ведет комиссар, быстро ответила Леонор.

– Похвально, что ты знаешь, – кивнул Флориан. – Но цена тебе вряд ли известна. Гофмейстер?

– Полагаю, по двести серебрянок за каждую, – бодро отозвался Циль, не размыкая глаз. – И десять бутылок коньяка – по пятьсот монет.

– Получается, одиннадцать тысяч, верно?

– Сумма не круглая, но примерно так, – подтвердил гофмейстер задумчиво.

– А сколько тратит казна на операции сыска? – смотря на книгню, Флориан продолжил беседу с Цилем.

Старик поморщился и раскрыл глаза:

– Это сложнее подсчитать, к моему сожалению. Ваши операции спонсируют и благожелатели...

– Ясно.

– Но не думаю, что сумма сильно разнится.

– К чему вы клоните? – не выдержала Леонор.

– Эта попойка дорого обходится, – произнес на выдохе Флориан. – А человек, на которого ты пялишься, загребет все денежки себе. Это Густав Верденберг, за алкоголь ты платишь ему.

Леонор простецки облизнула пальцы и резюмировала:

– Вы знакомы.

– Немного.

– И?..

Флориан усмехнулся, усаживаясь на стул, и закинул ногу на ногу.

– Не трать свое любопытство. Я тебе не сказочник, из которого можно вытягивать интересные истории. Хочешь что-то узнать – немного пошевелись и сама выясни.

* * *

Музыка становилась громче и громче, мощный голос Ренна в диалоге звучал на тон выше обычного. Гретхен записывала речь собеседника, стараясь игнорировать все вокруг, но это было уже сложно. Алкоголь заканчивался, веселье продолжалось. Молодой аристократ в сверкающем сюртуке, схватив визгливую барышню, прогарцевал с ней по залу. Остальные гости, расступаясь, провожали их смехом.

Собеседник Юстина, пожилой адмирал, говорил невнятно, будто жевал собственный язык. Музыканты на миг замолкли, чтобы попить воды, и новая композиция оказалась громче и веселее прежней. Раздался звон стекла. Крик «на счастье!», аплодисменты.

Гретхен поджала губы, чувствуя, как начинает болеть голова. Но осталось совсем чуть. Скоро они поедут домой. Юстин пожал мужчине руку. Вздохнул и потер пальцами лоб. Этот вечер донимал и его.

– Мне надо выпить, – честно сказал Ренн. – Надеюсь, что-то еще осталось.

Шагнул в толпу в поисках лакеев с алкоголем. Гретхен, которая осталась одна, неловко покачнулась с пятки на носок. Рука ныла от долгих записей, а голова – от шума. Чтобы не стоять в центре, как столб на ярмарке, Гретхен решила отойти к стене и только развернулась, как свет будто мигнул и разошелся по залу танцующими тенями. Она снова увидела Густава, и криво-косо нахлобученные убеждения рухнули. Гретхен ощутила тяжесть в животе, точно ей крепко зарядили кулаком.

Каждая часть тела ломилась от боли. Ее крутило и выворачивало, как стираное белье. Гретхен крепче вцепилась в блокнот. Не работали ни внушения, ни контроль – боже, о чем говорил Флориан? Васса несколько лет потратила на то, чтобы подготовить Гретхен к этому дню, рассказывала ей, как жесток Густав, чего стоит от него ждать, обучала всему, что знала сама. Но вот итог. Все наставления вылетели как пуля, оставив лишь рану: Гретхен, которая знала, как опасен этот человек, и боялась его сильнее остальных.

Густав стоял в стороне и чудовищем не выглядел. Он был улыбчив, весел, много пил, иногда бросал комплименты проходящим мимо дамам, и те очарованно сияли ему в ответ. Это был легкий человек, которому привычно общение, но сейчас явно не настроенный на долгий разговор. Ничего странного и жуткого. Обычное дело. В чем подвох? Гретхен сжала зубы. Этот человек правда следил за Черным рынком, держал бордели и захватывал бары? Это из-за его воли столько судеб сломлено, столько жизней погублено?

И ее, ее жизнь тоже.

До сих пор по ночам она слышала крики. Ее держали в плену в борделе, но никто не трогал. Заперли в комнате, кормили тем же, чем и других, били за попытки побега, но не трогали – потому что хозяин так велел. В итоге она смогла сбежать. Это было давно, и мозг старательно стер почти все, выбрав между хорошей памятью и здоровьем последнее. Потом Васса постаралась и подлатала ее душевные раны. Но некоторые вещи обязаны свершиться. Она в итоге столкнулась со своим кошмаром.

Это был он. Так сложно принять, но избежать невозможно. Гретхен, глубоко вздохнув, понимала, что к этому и вела ее жизнь, и не случится ничего страшного, если в итоге она сама сделает шаг.

Густав заметил ее робкие движения и, поставив рюмку прямо на пол, двинулся навстречу. Гретхен всем сердцем желала не выглядеть жалкой и рассчитывала на то, что он тоже будет сдержан. Густав выглядел расслабленно, будто у него это входило в расписание дня.

– Стоит заметить, – начал он издалека, и Гретхен вздрогнула, – я ошибся. Ты не так уж и дурна.

Она ухмыльнулась. Какой же это цирк! Даже музыканты заиграли энергичнее и, казалось, вот-вот порвут струны.

– И не делай такое лицо. – Густав смотрел внимательно, не моргал, будто гипнотизировал перед ударом. – Мы оба всего лишь жертвы обстоятельств, не так ли?

Когда он оказался рядом, Гретхен с трудом смогла сделать вдох. Скрипка зазвучала медленнее.

– Тесно общаешься с Теневым сыском? – Густав кивнул куда-то в толпу, и, боясь повернуться, Гретхен предположила, что там Юстин. – Как родитель не могу сказать, что рад. О, дорогая, ты непростительно много хмуришься!

Гретхен не успела отшатнуться – он резко схватил ее за подбородок и развернул к себе. Сердце сжалось от страха. Скрипач, нахмурив брови, ритмично двигал смычком.

– Ты только посмотри, – Густав улыбнулся и бережно взял прядь ее волос. – Знаешь, если смешать красный и желтый, то получится вот такой – прекрасный оранжевый. У моей жены волосы удивительно золотистого оттенка. Вообще все в ней удивительное.

У его жены.

Гретхен проглотила то, как легко он отодвинул ее от матери – снова, на этот раз мимолетной фразой.

Не в силах сдерживаться, она едва не застонала, когда он, уловив ее мысли, наклонился к самому уху.

– Не хочу играть в злодея, дорогая, или устраивать аттракцион угроз. – Она вдохнула через рот, ощущая, как становится жарко. – Просто знай, что если ты приблизишься к Кристине, я сдеру с тебя кожу, а потом скормлю собакам.

Гретхен скосила на него испуганный взгляд, пытаясь снова нормально дышать. Густав улыбнулся и легко ей подмигнул. Вскинул руку и щелчком подозвал слугу.

– Налейте моей дочери вина, а то на нее жалко смотреть. – Лакей удивленно кивнул. – И что с танцами? – Густав развернулся к музыкантам. – Господа, вы перешли на военные марши?

Гости, которые тоже заметили, как мощно играет музыка, рассмеялись. Смущенный трубач, красный от стараний, переглянулся со скрипачом, и через секунду зазвучал вальс. Густав вернулся к Гретхен и, указав рукой на пары, что постепенно выходили танцевать, сказал:

– Не буду ставить тебя в затруднительное положение, вдруг ты ужасно танцуешь и будешь выглядеть жалкой.

Эта реплика так разозлила Гретхен, что она тряхнула головой и усмехнулась.

– Но все-таки, – Густав аккуратно взял ее за руки и раскрыл их будто для объятий, – хочу еще раз на тебя посмотреть. Знаешь, во время танца дамы прижимаются к кавалерам, чтобы прощупать полноту их кошельков. – Он притянул ее к себе и без особого труда развернул. – Например, сейчас ты легко могла бы коснуться моего кармана и узнать, есть ли там что-то. – Наклонился, обнимая ее за плечи. – Может, я тоже ношу револьвер? – Гретхен вздрогнула. – Но, впрочем, неважно. – Снова развернул ее и немного оттолкнул от себя. – Стрелять ты не умеешь, иначе я бы уже лежал с пулей, не так ли? – тихо засмеялся, и Гретхен поняла, что он ужасно пьян, хоть держался отменно.

Они стояли совсем близко, и он смотрел ей в глаза. Гретхен слышала обрывки фраз, голос, чувствовала, как его крепкие пальцы стискивали ее руки.

Кто-то басовито смеялся совсем рядом. Пары вальсировали вдоль зала, пружинисто обходя музыкантов и слуг. Гретхен не могла ни о чем думать, только хлопала ресницами, смотря на Густава. Все стало слишком громким и давило со всех сторон. Она поморщилась, чувствуя острую боль в груди, и судорожно втянула воздух. Мир неторопливо собирался по кускам, возвращая ей реальность. Она на приеме у княгини. Здесь Юстин и Флориан. А рядом с ней – Гретхен почувствовала нехватку кислорода, и перед глазами зарябило, – потому что в голове истошно пульсировало: папа!

Это мой папа.

27. Неоготика

За сорок лет до

Имя Рахель ей очень шло.

Маленькая, болезненно худенькая, с тоненькими костлявыми ручками и рахитно-кривыми ножками под старушечьей шерстяной юбкой. Неказистая, вся будто скомканная и вывернутая, как снятая накануне с подушки наволочка. Глаза у нее были всегда влажные, какого-то неприятного бело-серого оттенка. Волосы она зачесывала в пучок столь тугой, что у лоснящегося лба оставались залысины, а голову к концу дня начинало сводить от боли, но Рахель терпела, крепче стискивая маленький, похожий на красную фасолину, рот.

Вообще, терпеть было важнее всего, одна цепочка с едой и питьем. Базовая потребность. Вначале надо было терпеть крики отца, что, напившись, колотил так же неизменно терпящую мать, потом – розги в школе, потом – розги в университете, благо Рахель выгнали на второй год из-за просроченных платежей. В конце концов, стоило немного потерпеть недовольство родни, когда она вернулась в деревню без образования, потратив кучу денег, и, что позорнее, все еще девкой.

Рахель рано поняла, что не красавица и особо ей рассчитывать не на что. Вряд ли под окнами стоит ждать серенад, а родителям не придется отбиваться от назойливых воздыхателей. Отец сетовал, что Рахель могла бы в городе найти себе мужика с кошельком, а то так и помрут они с мамкой, пока дождутся хоть монеты от неблагодарной дочери.

Мужика с кошельком найти не получилось – избранник оказался скупым, рано облысевшим и строгим.

Но отец принял его хорошо, даже на радостях поставил мутного спирту́ на стол.

Рахель кивала, боясь поднять взгляд и посмотреть на усатого крепенького мужичка, что теперь был ее супругом. Согласилась на брак со штабным жандармом после пары свиданий, на которых служивый суженый громким басом вещал ей про честь формы и свои канцелярские подвиги. Иногда он замолкал, смотрел на нее очень требовательно и пылко, а затем тянулся слюнявить – именно слюнявить! – тоненькую шею. Она сдавленно смеялась, взмахивала руками и очень боялась, что он полезет куда не следует. А он и не лез. Правильный был. Строгий. Вначале знакомство с отцом, затем благословение матушки, сходить поговорить с батюшкой, пожениться, и вот тогда-а-а!..

Никакого тогда, увы, не случилось. Ни в день свадьбы, ни через. Муж сминал задницу на работе, перебирая бумажки и мечтая о настоящем боевом задании, а Рахель как единственная, кто мог похвастаться в округе хотя бы годом обучения в университете, стала давать частные уроки для детей из состоятельных семей. На нее, тщедушную, сутулую, и смотреть никто не хотел – родители не выходили здороваться, только криком просили из покоев снимать обувь, и Рахель бесшумно на цыпочках шла в детскую. Два года была незаметной и оказалась незаменимой.

Ее советовали как истинного мастера, талантливого педагога, и вскоре Рахель стала по-настоящему видимой. Ее просили задержаться на чашечку чая, говорливые хозяйки интересовались, где она взяла такую чудесную кофту (сама связала, честно!), а в деревне, будто забыв дурнушку Рахель, стали к ней обращаться на «вы» и чуть ли не с поклоном.

Заметил ее и супруг – наконец, наконец-то! Придя с работы, где только и говорили, как хвалят молодую учительницу в городе, – даже слух есть, что губернатор хочет нанять ее для своего сына! – муж вцепился в нее красными от мороза пальцами и, не дав опомниться, повалил на кровать. Рахель поняла, почему раньше ничего не было. Хотя для нее и тогда ничего не было. Лицо, прижатое к подушке, унизительно спущенные панталоны и задернутая юбка, нелепые удары бедер, тяжелое мужское сопение. Она и не почувствовала ничего. Потом муж брал ее каждую ночь, и она приноровилась вовремя стонать, изгибаться, вскрикивать в нужный момент. Так прошел еще один год.

Рахель, памятуя, как отец бил мать, радовалась тому, как просты и хороши ее мучения. И в целом брак был сплошной радостью: чистенький дом, молчаливые обеды, походы к родителям по четвергам, в церковь – по субботам, репутация приличной молодой семьи. Она – прекрасный учитель, он – отважный жандарм. Они с годами даже стали друг на друга похожи: оба имели привычку молебно держать руки у груди и ходить мелкими шагами. Отменный был брак, правда, всем завистникам назло, хоть завидовать никто и не собирался.

Забеременела Рахель поздно – уже все бабки в деревне и городе по тридцать раз обсудили, что на ней сглаз, проклятие, и вообще, надо б помолиться.

Наблюдая в зеркале, как впалая фигура наливается изнури и некрасиво округляется, Рахель испытывала почти физическое отвращение. Всегда знала, что неказиста, а тут и этот уродливый шар под крошечными грудями, и опухшие коротенькие ноги... Запереться бы ото всех. Такой роскоши Рахель себе позволить не могла, но с удовольствием закрыла все зеркала в доме белыми простынями, будто кто-то накануне помер, и теперь душа покойного могла случайно навсегда здесь остаться.

Если бы несчастная Рахель знала, если бы знала!..

Перед самыми родами она, опираясь на руку седой матери, кое-как доковыляла до церкви, чтобы в последний раз выстоять службу и отмучиться. Священник, умильно улыбнувшись, поставил ее подле себя и во время проповеди пару раз упомянул будущее поколение и важность покаяния перед святыми. И еще, что-то еще – только Рахель уже не слушала его. Из-за дыма ладана закружилась голова, лица сливались в одно белое яркое пятно. Она часто-часто заморгала и отступила, прикрывая ладонью глаза – какой невыносимый свет, как же больно! Инстинктивно положив вторую руку под живот, словно боясь, что ноша неожиданно сорвется и мячом отскочит в сторону, Рахель добрела до скамьи.

Там уже сидела другая женщина – немолодая, со страшными выпуклыми глазищами и вытянутым лицом. Женщина, которая через сорок лет будет известна как Августа, не моргая следила за службой и, когда Рахель села, расставив отекшие ноги, даже не перевела на нее взгляд, только странно двинула губами, будто беззвучно цокнула.

Рахель, прижавшись головой к стене, уснула, а когда проснулась, мама умерла. Вот как бывает. Говорили, что правда было очень душно, и старенькая мама, страдавшая больным сердцем, все терпела, боялась выйти. А как служба закончилась, сразу упала и прям там померла. Дотерпела, бедная.

Беременную Рахель разбудила Августа. Она просто встала, дотронулась до ее плеча и сказала буднично: «Девушка, ваша мама умерла». Рахель заморгала часто-часто, потому что быть такого не может, все это сон, а женщина соскользнула пальцами к большому животу и приложила к нему холодную ладонь.

– Это странно, – были ее слова. – Но ожидаемо.

Она их повторила через неделю, когда, сидя за спинами акушерок, смотрела на долгие, мучительные роды Рахель. Несчастная корчилась больше суток, истратила на себя десяток простыней, полотенец, склянок. А Августа все время сидела рядом и молчала, незаметная для людей.

Когда в комнате раздался крик младенца, она вскинула голову, прислушиваясь, и впервые за свою вечность ощутила что-то, похожее на эмоции. Ей было и радостно, и страшно, и тревожно, и интересно. Важнее всего – да, интересно.

Младенец кричал, Рахель сдавленно хныкала, прижимая его к себе, акушерки суетливо убирались вокруг, чтобы наконец впустить новоявленного отца, а невидимая Августа сидела, прижав длинные пальцы к темным губам, и была готова закричать от эмоций. Она не понимала, как это и почему и что вообще Саму Ее могло так потревожить, но, будто искры, вспыхивали в голове странные образы: сюрреалистичные силуэты, цветной дым в темноте, призраки, живущие в избушке, мертвые, бредущие среди живых, оранжевые небеса. И она снова посмотрела на ребенка, потому что в этой опасной цепи он был пока первым звеном.

Пришел отец, на ходу снимая синий мундир, чтобы не испачкаться. Рахель, выдавив покорную улыбку, сипло проговорила: «Знакомься, дорогой, это Густав, наш сын». И Августа коротко засмеялась, потому что это был ничейный ребенок. У таких, как он, просто не могло быть родителей и семей.

Это был не человек.

Августа поняла это, едва младенец повернулся к ней и посмотрел абсолютно осознанным взглядом голубых глаз.

Наши дни

22:13

Флориан успел немало: пригнулся сам, оттолкнув круглый столик, и рукой дернул Леонор вниз, пригвождая ее к полу. Чашка, перевернувшись, чудом уцелела и покатилась юлой. Бутылка и стаканы разлетелись в хрустальную пыль, а в голове еще звенел крик служанки. Балбеска так и стояла, зажав уши руками, пока Флориан не цыкнул на нее и не указал кивком на пол. Они, переглядываясь, валялись среди осколков и липкого алкоголя. Тяжелое дыхание, быстрый пульс. Пальцы чувствовали шелк волос Леонор и ее напряженную шею.

Когда раздался первый выстрел, Флориан, отвлеченный разговором, сглупил, как зеленый корнет, подумал, что это очередная, будь она неладна, пробка от шампанского. Но невыносимый визг и новый хлопок вмиг привели его в чувства.

Там, в зале, кто-то стрелял.

– Поднимешься – получишь, – строго сказал он Леонор, садясь на корточки.

Рефлекторно ударил себя по карманам – никакого оружия. Что за тупые правила? И он тупой. Если это покушение на княгиню, то смысл стрелять, когда ее нет в главном зале?

Флориан встал и, вцепившись пальцами в дверной косяк, оттолкнулся. Надо идти в зал.

Два выстрела.

Две пули.

Кто?

Кого?

22:00

Гости, вылакав весь алкоголь, носились вокруг в сумасшедшей кадрили, напрочь забыв, что это не бал. Места было так мало, что приходилось обходить то уже заметно вялых музыкантов, то тех, кто, сохраняя лицо, все еще пытался вести диалог среди всего безумия.

Густав разжал пальцы, сковывающие руку Гретхен, и, усмехнувшись, шагнул назад.

– Это работа на Юстина Ренна тебя довела до такой бледности?

Гретхен облизнула губы и резко качнула головой. Нет, она бы не выдержала ни секунды более. Экзекуцией было просто оставаться здесь, в его присутствии, и позволять так властвовать над рассудком. Нога нерешительно двинулась назад, и Гретхен едва не впечаталась спиной в танцующих. Вздрогнула. Обернулась. Несколько метров до выхода она прошла, не глядя по сторонам, на одном вздохе.

Юстин, который пил коньяк в компании генерала Ферхова, заметив ее, лишь качнул головой – рабочий день кончился.

Из тронного зала длинный коридор, застеленный ковром, вел в другой коридор – чуть шире, без окон, со множеством дверей и переходов. Гретхен знала, как покинуть дворец, но улица вдруг показалась ей пугающе мрачной и холодной, и оставаться совсем одна она не хотела. Вздохнув, Гретхен пошла во второй коридор, шагами дробя тени от масляных ламп на полу.

Первая дверь была раскрыта, и оттуда доносилось журчание воды. Внутри – ничего особенного, даже скромно для ближайшего к трону клозета: три чугунных умывальника, две узкие тонкие дверки, ведущие к туалетам, сложенные стопкой полотенца. Гретхен, по пути расплетая волосы, подошла к умывальнику и уперлась ладонями в мраморную столешницу. В мутном зеркале увидела бледное отражение себя прежней и, дернув ртом, опустила голову. Сердце до сих пор напористо колотилось, и руки так дрожали, что тоненькие винтики крана никак не хотели поддаваться. Холодная вода обожгла ладонь. Гретхен умылась. Не раскрывая глаз, нащупала мягкое полотенце и крепко прижала его к лицу.

Стук каблука по плитке. Ни одна из дверок не скрипнула, а стук приблизился. Гретхен вскинула голову и посмотрела на отражение в зеркале. Платье с небольшим шлейфом было почти в тон кожи, накрученные темные волосы легким облаком окружали чуть вытянутое лицо, тонкие пальцы поправляли макияж. Заметив, что Гретхен смотрит, женщина усмехнулась.

– Там такое безумие, не так ли? Я аж вспотела. Еле смогла растолкать эти парочки и добраться сюда. Честное слово, не знаю, кто более ненормальный – пьяные или те, кто устроил вечер, не подумав о зале побольше. В приглашении, что получил мой супруг, было ясно сказано, что мероприятие исключительно разговорное. Исключительно! А они – погляди-ка, что вытворяют! И как же там душно, господи. Вы уж простите, что я много болтаю, ладно? Я недавно в Граниканте, у меня тут круг общения такой узкий, что скоро начну говорить сама с собой. Кстати, – она остановила свой скоростной монолог и окинула взглядом растерянную Гретхен, – забыла представиться. Это так невежливо с моей стороны – вываливать на вас столько всего и при этом не проявить малейшие признаки такта. – Протянула прохладную руку. – Меня зовут Элла Шеллерман, будем знакомы.

Гретхен кивнула, не зная, как реагировать, но руку пожала. Затем вытащила блокнот и быстро написала:

Гретхен Альбур.

– А-а, ты не говоришь, да? – тонкие губы Эллы вздрогнули. – Жаль-жаль. Значит, с тобой я буду чувствовать себя еще большей болтушкой, чем обычно.

Это не страшно.

– Тогда хорошо, – просияла Элла. – Знаешь, я всегда переживаю о том, как меня воспринимают. Не хочется, чтобы, говоря обо мне, люди крутили пальцем у виска и думали: «Ах, эта сумасшедшая».

Гретхен кивнула. Хотелось отринуть всякую вежливость и закончить разговор, но Элла распылялась все больше.

– Вот, например, когда я говорю с обслугой в ресторане моего мужа, мне всегда кажется, что, уйдя на кухню, они переглядываются и смеются надо мной. Они ведь могут даже пародировать мой голос, не так ли?

Это было бы глупо.

– Ты действительно так считаешь? О, – Элла улыбнулась. – Да, надеюсь, я ошибаюсь и никто не обсуждает меня за спиной. Понимаешь, я этого просто не выношу. Это так грубо! Я только несколько месяцев в Граниканте, никого не знаю, у меня и подруг нет, а кто-то решил, что можно потешаться надо мной? В самом деле?

Да быть такого не может. Ох, – она приложила тыльную сторону ладони ко лбу, – я, кажется, выпила много вина и начинаю слишком уж горячиться. Ты извини.

До чего я докатилась: поймала несчастную девочку в туалете и рассказываю о своей горькой судьбе!

Гретхен хотела ответить, но Элла еще раз глянула в зеркало, быстро поправила шнуровку на платье и ушла.

Из тронного зала послышался вопль.

22:05

– Кто та женщина в бежевом платье? – спросил Флориан, подхватывая со стола стакан с водой, в котором покачивались кубики льда.

Незнакомка некоторое время назад кружила подле трона, и не заметить ее взгляд, обращенный к стене, легкую усмешку на тонких губах и чрезмерно откровенное платье, обтягивающее худую фигуру, было трудно.

– Без понятия, – отмахнулась Леонор, даже не взглянув на комиссара. Эти приемы ее утомляли, все мысли ее высочества были о мягкой кровати.

– Как это? Совсем не знаешь своих гостей, Леонор?

– Часть приглашений оформлял Циль, к нему и вопросы. – Она устало дернула плечом и оглянулась в поисках служанки. – Мира, голубушка, приготовь мне чай.

– О, вы про даму с разными глазами, ваше высокоблагородие? – очнулся Циль, и на его лице расцвела кривоватая улыбка, демонстрирующая золотой резец.

– Понятия не имею, какие у нее глаза, я тебе что, ястреб с такого расстояния видеть?

Гофмейстер тихонько засмеялся, и его костлявые плечи задрожали под шерстяным сюртуком.

– Не злитесь, комиссар. Вы можете не видеть, но я прекрасно знаю, что глаза у этой дамы разного цвета: один зеленый, другой зелено-карий. – Циль успокоился и, перебирая рукоять трости, как четки, продолжил: – А знаю я это, потому что госпожа Шеллерман была совсем малюткой, когда я впервые увидел ее. Хотя тогда ее звали Элла Херцен.

– Херцен? – оживилась Леонор, отвлекаясь от принесенного чая. – Я недавно читала о них, изучая аристократические семьи. Они, кажется, погибли довольно давно. Господа, забыла спросить: будете чай? С календулой.

– Не откажусь, – кивнул Флориан и обратился к Цилю: – Продолжайте, гофмейстер.

– Ее высочество правы, – склонил седую голову Циль. – Семейство Херцен относилось к обедневшим аристократам. Они прибыли из Западной Готерии и, не в силах тянуть жизнь здесь, поехали на Север. Но даже там с каждым годом становилось все труднее и труднее: глава семейства был заядлым игроком, а работу считал уделом крестьян. Его супруга, слывшая когда-то известной модницей, так и не смогла избавиться от сей привычки: говорили, что все ее шкафы трещат от новых шляпок и туфель. В общем, как вы уже поняли, семейство Херцен неудержимо чахло. А потом случилось то ужасное событие...

Эх, до сих пор помню все слухи, что ходили вокруг. Был один: мол, супруги уже давно не в браке, и дама предпочла себе в спутники какого-то деревенщину. Да до сих пор злые языки твердят, что госпожа Шеллерман появилась на свет от человека безродного. Но, как бы то ни было, судьба к ее родителям оказалась немилосердна.

Он содрогнулся и крепче сжал трость. Флориан, присмотревшись, заметил, что глаза старика заблестели от выступившей влаги.

– Несчастные погибли в страшном пожаре! Бедная Элла еле спаслась. Когда жандармы ее обнаружили, девочка была так перепугана, что несколько дней ничего не ела и слова не произнесла. Ужасное событие, ужасное! – сокрушался старик. – Ума не приложу, как дом мог так легко сгореть. А Эллу забрал к себе родственник – человек видный, влиятельный в церковных кругах. Он воспитывал ее в ужасной строгости. Ах, было невыносимо наблюдать за тем, как, приводя ребенка сюда, он кружил над ней, словно ворон, заставлял опускать глаза и не позволял ни с кем общаться. Жуткий был человек.

– Был? – подала голос Леонор.

– И есть. Это я погорячился. Но больно немощен стал. Едва выдал свою девочку замуж, как сразу слег с тяжелейшим бронхитом.

– Если не секрет, почему вы пригласили ее сюда? – после короткой паузы поинтересовался Флориан.

– Признаться честно, я звал ее супруга. Маркиз Виктор Шеллерман – человек богатый и с потенциалом.

Но он, сославшись на дела, прислал молодую жену. Ничего против не имею. Дамы всегда нужны на светском приеме. Кстати, о женщинах. Уже час прошел, ваше высочество, согласно этикету...

– Да, разумеется, господин Циль, – флегматично произнесла Леонор, и чашка звякнула в ее руке, ударившись о блюдце. – Я снова выхожу к гостям. Поня...

Голос заглушил грохот.

22:08

Ферхов, вдоволь наглотавшись вина, перешел на херес, который таскал с собой во фляге. По секрету, которым он поделился с Юстином, от тронного зала до кухни всего два коридора, и там «этого пойла можно хоть бутылками...». Но Юстин качнул головой, деликатно отказываясь.

– Эд, ты уже не молод, чтобы так много пить. Подумай о...

– Посоветуешь мне думать о сосудах – вызову на дуэль, Юстин! – вскипел Ферхов, но заметив легкую улыбку на губах товарища, рассмеялся. – Шутить вздумал? А то меня старушка замучила этими сосудами. Мясо не ешь – сосуды, вино не пей – сосуды, сердце. А жить как?!

Эт, главное, она уже за службу молчит, привыкла. – Ферхов вздохнул и сделал большой глоток. – Не мне вам говорить про смерть, но знаешь, как много наших померло за последнее время? А она все: сосуды...

– Охрана для нее обычное дело, Эд, ты же должен понимать, – спокойно констатировал Юстин. – В конце концов, переживать все время об одном и том же просто невозможно, вот твоя жена и...

Он замолчал, потому что в зал вдруг вошел непонятного вида человек.

Широкий светлый пиджак из казинета, заляпанный сухой грязью, карман на груди оторван. Штаны заправлены в высокие сапоги, на поясе – мешочек и короткая деревянная рукоятка, будто от охотничьего топора. Грива темно-русых волос переходила в бакенбарды и пушистую бородку, в которой уже проклевывалась седина. Человек встал на пороге, широко расставив ноги, оглядел зал.

– Что за чудила? – спросил Ферхов, закручивая флягу. – И как его хлопцы на посту пустили?

– Понятия не имею, – одними губами произнес Юстин и тыкнул рукой в поисках револьвера. Пусто. Забыл. Огляделся: Гретхен нигде не было. – На чиновника или аристократа он явно не тянет.

Нос у вошедшего был причудливо-маленьким, а вот ноздри, наоборот, огромные и круглые. Он дышал шумно, будто никак не мог успокоиться, и все рыскал темными глазами по залу, изучая лица гостей. Наконец остановился. Борода дрогнула, и губы расплылись в широкой, почти счастливой улыбке.

– На тебя смотрит, – прошептал Ферхов и тут же просчитал расстояние. – Тут шагов десять будет, остановим легко.

– Я и не волнуюсь, – ответил Юстин, хоть и продолжал, не моргая, следить за человеком. – Готов поспорить, это кто-то из бывших военных, раздобрел на пенсии, а мы с тобой не узнаем.

– Нервничаешь? Мне тоже все это не нравится.

Хлестнула ткань пиджака, и человек вскинул руку, сжимающую «хаудах»^[1].

Какая-то немолодая дама, заметившая это, истошно закричала и, придерживая пышную юбку, рванула прочь от дверей. В зале уже затухло частично освещение, да и гости были слишком пьяны и веселы, чтобы сразу понять происходящее. Кто-то сдавленно хихикнул, полагая, что это розыгрыш.

– Это покушение! – завизжал один из министров. – Покушение!

– Ее княжеское высочество в опасности! – закричала пузатая дама, драматично хватаясь за сердце. – Срочно зовите стражу!

Шума было мало. Люди медленно отходили ближе к стенам, щурились, пытаясь разглядеть лицо мужчины. До конца никто не верил в реальную опасность.

– Бросьте револьвер! – велел молоденький аристократ, срываясь до фальцета. – Вы в приличном месте!

– Я брошу, брошу, – быстро закивал мужчина. – Это потом... брошу, да. Вначале ты, мразь, – он шагнул вперед под визги толпы и указал рукой на Юстина, – ответишь за все.

– По твою душу, значит, – выдохнул Ферхов. – Что делать будем? Мне обойти его, как думаешь?

– Понаблюдаем, что дальше будет.

– Ты – мразь, – рявкнул мужчина, и на его бороду капнула белая слюна. – И ты заслуживаешь смерти!

Еще три шага вперед. Рука, сжимающая «хаудах», дрожала. Серое лицо было искривлено от гнева. Вокруг непроницаемая тишина, только был слышен испуганный стон. Юстин, клацнув зубами, двинулся навстречу.

– Стреляй! – велел он и сжал пальцы в кулак. – Стреляй, если так хочется.

Человек остановился. Дернулся пару раз кадык, он раскрыл рот и часто-часто задышал, как собака, а потом, сглотнув, словно успокоился. Крепче сжал оружие.

– Проклятие, Юстин, – прошипел Ферхов и большим платком вытер потный красный лоб.

Но Юстин прекрасно видел расклад. Зайти к сумасшедшему со спины никто из гостей не мог: заметит – пристрелит. Здесь ни у кого – черт, где там шлялась Гретхен?! – оружия не было. Стража, которая уже привыкла к шуму, вряд ли прибежит, услышав крики.

Единственная надежда – впрочем, как и всегда, – если Флориан увидит царящее в зале. Наблюдая за нервозностью незнакомца, Юстин цепким взглядом составил картину: выстрелить хочет, даже слюни скапливаются в уголках рта, а вот не торопится. Значит, боится.

– Если вы хотите меня убить, то не утомляйте публику и...

Юстин замолчал, потому что человек повернулся и задрожал сильнее. Рот раскрыл, как ребенок, увидевший блестящую игрушку. Проследив за его взглядом, Юстин увидел Густава. Тот не был похож на того, кто испугался, но и расслабленным его было назвать сложно: губы плотно сжаты, грудь часто вздымается, голова чуть наклонена вперед.

– Господи, – еле слышно сказал человек. – Я знал! Я так и знал!

И, громко засмеявшись, нажал на курок.

22:11

Гретхен медленно шла по коридору, уговаривая себя ускориться, но шум из зала пугал ее, и ноги отказывались слушаться. Было страшно идти дальше, понимая, что такие крики вряд ли означают что-то хорошее. И только почти дойдя до заветной двери, она вспомнила о страже и беззвучно ругнулась.

Можно пойти назад и сообщить охране, но на это уйдет время. Да и пьяные люди могли вытворять что угодно, почему Гретхен решила, что здесь какая-то опасность? Вдруг, пока ее не было, гости затеяли игру? А пойти к жандармам и сказать им об опасности просто из-за странного шума – довольно глупо.

Убедив себя в напрасности переживаний, Гретхен приблизилась к тронному залу. Сердце так дико стучало, что она, не понимая свои движения, вынула из кармана револьвер.

22:12

Липкая кровь брызнула ему на рубашку, но Юстин даже не поморщился. Зал разорвало на крики, как снаряд на осколки. Все, резко осознав реальность происходящего, заголосили. Послышались сдавленный плач и вздохи, полные ужаса. С грохотом рухнула на пол скрипка.

Юстин бросил взгляд на кровавую лужу на шахматном полу. До пьяных гостей еще не дошел весь ужас случившегося, но, может, стремительно вытекающая кровь подступится к ним раньше.

Где стража? Где Флориан?

Юстин посмотрел на трон. Неужели комиссар был занят чем-то и не слышал всего этого?

Перевел взволнованный взгляд на дверь и не сдержал вздоха: на пороге стояла Гретхен.

С его револьвером в дрожащей руке.

22:12

Она увидела прекрасные голубые глаза Юстина Ренна сразу – раньше, чем рослого мужика в центре зала, раньше, чем огромную лужу крови.

Задержала дыхание, чувствуя, как становится очень холодно внутри. Хотела сделать шаг, но Юстин еле заметно качнул головой. Сердце стучало словно в висках, заставляя щуриться от ужасной боли. Рука, не привыкшая к тяжести оружия, дрожала.

Человек вдруг вздохнул, будто всем телом, расправил плечи и опять нацелился на Юстина.

– Умри, паскуда!

Гретхен зажмурилась и, чувствуя, что еще мгновение и она потеряет сознание от страха, обхватила револьвер двумя руками. На секунду тряска прекратилась. Вздох. Локти ходили ходуном и смыкались, словно в руках была гармонь, а глаза щипало от слез.

Бам!

Гретхен раскрыла рот в неумелой попытке закричать и с ужасом смотрела, как лицо Юстина искажается от острой боли.

22:18

Флориан бежал по узкому, как зубочистка, тайному проходу, то и дело переходя на шаг из-за ужасных размеров коридора. Толкнул рукой картину на стене и, сдвинув ее, бочком прошел в портал. Оказавшись в нормальном коридоре, он помчался к тронному залу. Ковер заглушал удары сапог, шум из зала был только ему на руку.

«Черт, Юстин, надеюсь, ты не ошибся со своими гениальными идеями!» – пронеслось в мыслях, когда перед глазами возникла распахнутая дверь и мерцающий тусклый свет.

Флориан двинул головой, чуть ослабляя накрахмаленный воротник, и ускорил темп.

22:20

Гретхен не сразу поняла, что случилось. Просто ощутила, как ее схватили за руку и заставили опустить револьвер. Она слабо кивнула и повернулась, встретившись взглядом с встревоженным лицом главы Жандармерии Михаилом Азаровым. В этот момент ее мир, словно треснув на части, стал постепенно пропускать реальность.

Бросив на пол оружие, Гретхен ахнула и замотала головой. В ужасе она смотрела то на револьвер, то на Юстина, сквозь одежду которого просачивалась багряная кровь. Двинулась назад и чуть не упала, едва сумев удержаться на ватных ногах.

За спиной раздались шаги.

Гретхен испуганно оглянулась, и ладони сами метнулись к лицу, будто закрывая ее от его взгляда.

22:22

Флориану не требовалось смотреть долго. Он увидел врага сразу. Секунда – и комиссар пересек зал. Человек едва успел обернуться, придерживая оцарапанный бок, а Флориан тут же врезал ему по лицу крепким кулаком. Не давая вздохнуть, повалил на пол. Прижал, надавив на спину коленом и вывернув руку. Человек начал шипеть и дергаться – Флориан саданул его ребром ладони по затылку, вырубая.

Наконец-то можно оглядеться.

Человека, лежащего под его коленом, Флориан не знал, но судя по сильной вони, что от него шла, знать и не хотел. Азаров уже двигался в сторону выхода с таким видом, словно ситуация изначально была под контролем. Флориан хмыкнул: ага, как же. Люди начинали потихоньку успокаиваться, благо хитрый Ферхов подсуетился и загасил пару ламп.

Флориан услышал странный звук, будто по полу что-то тащили, и быстро посмотрел туда. Юстин. Черт, Юстин! Стиснул зубы.

Ренн ковылял к ближайшему стулу и тащил простреленную ногу, как ребенок тряпичного зайца. Флориан только вскочил, чтобы быстро метнуться к нему и, схватив за грудки, хорошенько спросить о том, какого черта случилось, как увидел, наконец увидел ее.

Гретхен стояла, закрыв лицо руками, и непонятно было, плачет она или нет. Но все тело ее дрожало, а плечи то поднимались, то опускались. Флориан тряхнул головой, вспомнив, как всего-то час назад она содрогалась точно так же в коридоре и какой жуткой была эта истерия. А потом он заметил револьвер у ее ног и, не медля более ни секунды, приблизился.

– Гретхен, – позвал, и голос его оказался на удивление тихим и хриплым, – ты...

Он не понимал, какой вопрос надо задать. Ты в порядке? Ты стреляла? Ты ранила этого сумасшедшего?

Ты подстрелила Юстина?

Какого черта, Гретхен?!

В поисках ответов он посмотрел на Юстина, что уже сидел на стуле, вытянув ногу, пока прибежавшие жандармы суетливо пытались как-то ему помочь. Юстин лишь отмахивался и сгибался все ниже и ниже, желая рассмотреть лицо нападавшего.

– Господа, – зычно объявил Ферхов, – пожалуйста, все на выход. Мероприятие окончено!

Флориан двинул рукой, будто желая коснуться плеча Гретхен, но замер в нелепой нерешительности. Снова посмотрел на Юстина – голубые глаза теперь были обращены к нему. Ренн качнул головой, и Флориан опустил руку.

– Что тут было? – спросил, подойдя.

Юстин, откинувшись на спинку стула, невольно простонал.

– Я сам не понял.

– Ты? Не понял? – удивился Флориан. – И как ты позволил этому больному прострелить тебе ногу?

– Брось, это царапина, – отмахнулся Юстин, и Флориан кивнул. Он это сам прекрасно видел. – А прострелила меня Гретхен.

– Что?

Юстин сглотнул, пытаясь концентрироваться на беседе, а не на пульсирующей боли.

– Она стреляла в него, но пуля задела и его, и меня.

– Твою ж мать!

– Лучше и не скажешь. Так, – Юстин опустил широкую ладонь на плечо комиссара, – я не дойду до лошади, а позориться не хочу. Организуй-ка мне свободный проход и достань где-нибудь носилки. А то вам с Эдом придется меня прям на стуле тащить. – Он сардонически усмехнулся.

– Где я тебе их найду?

– Не знаю, может, у медиков будет.

Флориан обеспокоенно посмотрел на друга.

– Сильно задело?

– Что? А, нет. Болит, но терпимо. Штерн быстро меня подлатает, никаких проблем.

– Так зачем тебе медики здесь, Юстин? Этого сумасшедшего заберут жандармы, – Флориан кивнул в сторону Азарова, который о чем-то совещался со стражей, размахивая руками. – Вон, Михаил уже бурную деятельность развел. Сейчас все разойдутся, и мы с Эдом уж как-то доведем тебя до кареты. Не нужны никому медики.

Он говорил, чувствуя, что звучит все тише, будто пытается успокоить Юстина, который, хоть рана и пустячная, довольно странно себя вел.

Гретхен вдруг опустила руки и повернулась к ним. Рыжие локоны падали на лицо, скрывая его выражение. Флориан почему-то был уверен, что она тоже хочет немедленно уйти отсюда. Она больше не дрожала, только никак не могла пошевелиться и подойти к ним. Но ничего. Винклер прекрасно знал это оцепенение от первого выстрела и первой крови, которая случилась по твоей вине.

– Все в порядке, – сказал он достаточно громко, чтобы она услышала. – Давай, подходи, надо как-то организоваться и убраться уже.

– Не получится, – спокойно изрек Юстин.

– Тебе голову случайно не задело? – огрызнулся Флориан. – Что с тобой такое? То медики тебе нужны, то уйти не даешь. Юстин?

– Не задело, – смотря в темноту зала, выдавил Юстин. – Сейчас придет охрана. – Поморщился. – И, конечно, медики, и нам тут сидеть еще добрый час. Налей девочке воды, а то она бледная какая-то.

– Да заберут они или жандармы этого чудика, и все. Главное, чтобы не поцапались, – бросил Флориан, но за стаканом все-таки пошел.

Стол был рядом, и гости, предпочитая спиртное, воду почти не трогали. Кое-как найдя в полумраке чистую посуду, Флориан на всякий случай прополоскал стакан – на этом вода в одном графине кончилась. Он перешел к другому столику и вначале ощутил вязкий запах ржавчины, а затем почти в полной темноте шлепнул сапогом во что-то липкое и влажное.

Опустил глаза: под ногами была бордовая кровь, такая густая и темная, что казалась пролитым вишневым вареньем. Флориан сжал зубы и, вглядываясь в темноту, перевел взгляд дальше. Мужские ботинки, странно искривленная спина, сюртук, уже мокрый от крови.

Флориан чертыхнулся, ругая себя, что из-за темноты и суеты не сразу заметил кровавый итог первого выстрела. Подумал, что теперь хочет закрыть глаза Гретхен – уже своими руками.

– Чудика-то заберут, – зазвучал голос Юстина, – а что делать...

– С трупом, – закончил за него Флориан, напряженно смотря на разметавшийся по стене вязкими клочками мозг Густава.

28. Стимпанк

Отправив посыльного на быстрой кобыле в Граникант, чтобы передать сообщение Агнет, Флориан усадил Юстина в карету Ферхова, хлопнул ладонью по двери и развернулся, в который раз за вечер вздыхая. Было темно, и даже свет луны не спасал. Флориан почесал указательным пальцем кончик носа. Ночь обещала быть до зевоты унылой.

Пару часов они потратили на то, чтобы рассказать жандармам о событиях вечера, и в итоге усталых, испуганных гостей только начали выводить из замка. Флориан, прислонившись спиной к чужому экипажу, глянул на Гретхен, которая сидела на бордюре, вытянув ноги. Хоть Юстин и сказал Азарову, что револьвер был его и никаких претензий он не имеет, Гретхен опрашивали отдельно от остальных и куда дольше. За эти два часа Флориан так и не поговорил с ней.

Вначале был занят, решая более насущные проблемы, чем болтовня, потом искал карету для Юстина. А еще то и дело приходилось отмахиваться от Азарова, который именем закона, протокола и прочей ерунды требовал, чтобы комиссар тоже дал показания. Пришлось выдавить из себя пару строчек – настолько хаотичных и пустых, что Флориан немного жалел жандарма, которому придется в этом разбираться. Но желания тратить время на бессмысленность не было – и без него есть толпа свидетелей, а если уж так понадобится, то Азаров знает, где его искать.

Когда тело Густава, накрытое простынкой, вынесли из замка под испуганное перешептывание, он попытался найти взглядом Гретхен, но она сидела у стены, нахохлившись, как воробей, спрятав лицо в ладонях.

Понимая, что все экипажи сейчас заняты состоятельными гостями, а им придется немного подождать, Флориан вздохнул и приблизился к Гретхен.

– Наш кучер исчез, – сообщил он, останавливаясь напротив. – Думаю, пошел поболтать с кем-то и до сих пор не вернулся.

Флориан мог бы поехать верхом, но Гретхен так и не научилась ездить на лошади. Хотя, наблюдая за ней, чуть склонив набок голову, он был готов признать, что она сейчас вряд ли была способна держаться в седле.

– Отреагируешь как-нибудь? – сел рядом. – Твоему папаше вышибли мозги.

Он неплохо знал ее, и эта медлительность движений, лень, сквозящая в них, выглядели непривычно.

Густав жив.

– Человек не может выжить с таким ранением. – Флориан уперся ладонями в бордюр и посмотрел вверх на шпили замка. – У тебя стресс.

Как скажешь.

Снова глянул на нее. Гретхен двигалась, будто хотела спать, не поворачивала к нему головы. Флориан не мог понять, какая эмоция сейчас ее терзает, но безумие явно выигрывало – считать, что можно выжить с такой раной, невероятно.

Тот человек, в которого я стреляла, в порядке?

Ах, вот в чем дело! Флориан кивнул, прочитав написанное. Ясно, откуда эта отрешенность в ее глазах и скованность жестов.

– Его повезли в кутузку. – Флориан наклонился, поднял с земли маленький камушек. – Жить будет, но очень плохо. И ты сделала все правильно. – Покрутил камень в ладони. – Это была вынужденная мера, сама понимаешь.

В моей жизни их становится все больше и больше! – наспех нацарапала она, вспоминая отравление крупы, и тут же пожалела, потому что лицо словно обдало паром.

Гретхен скомкала бумажку и плотнее запахнула края бордового пиджака.

А если бы я его убила?

– Мы бы посидели с жандармами чуть дольше.

Нет, Флориан, что, если бы я правда убила человека?

– Не скажу, что это приятное чувство, – он глянул на серый камень на открытой ладони, – и не буду банален, утверждая, что он заслужил смерти, поэтому не стоит тревожиться. Давай, вспомни, почему ты нажала на курок? Ты хотела не убить его – ты хотела спасти Юстина. Верно? – Флориан перевел взгляд на Гретхен, ожидая хоть какого-то ответа, но она продолжала смотреть себе под ноги. – Я понимаю твое желание оставить руки чистыми, но если бы ты не выстрелила, то сейчас мы могли бы готовиться к похоронам.

Я не простила бы себе, если бы этот человек погиб. Можешь считать это наивностью, но я не хочу, чтобы по моей вине кто-то умер.

– Наивностью? – Флориан бросил камень в сторону. – Гретхен, напрасные смерти мне претят.

Это из-за твоего деда? Исаак ведь был известным дуэлянтом?

Флориан внимательно посмотрел в ее глаза, в которых отражался свет звезд.

– Юстин – трепло, – выдохнул он. – Исаак обучил меня своему кровавому ремеслу, но я решил посвятить себя борьбе с Венцом.

Наступил ее черед смотреть на него, пытаясь по жесту или взгляду понять, что прячется за уверенно произнесенной репликой. Флориан склонил голову.

Помнишь, я говорила, что ты похож на человека, что убивает? Мое мнение изменилось.

– И как же? – посмотрел прямо в глаза, требуя ответ.

Ты похож на того, кто спасает, Флориан.

Они немного помолчали. Вокруг летали крошечные золотистые светлячки. Гретхен закрыла глаза, подставляя лицо ветру. Флориан изучал ее профиль, словно видел впервые и никак не мог насмотреться. Его сердце точно перестало биться, а в груди стало тяжело. Это чувство ему не понравилось, потому Флориан прочистил горло и сказал:

– Ты поняла насчет револьвера?

Михаил Азаров подробно мне рассказал все во время опроса. Чтобы выстрелить, одного нажатия курка недостаточно.

– Верно.

Получается, револьвер был готов к стрельбе, но зачем?

– Пораскинь мозгами, ты же умеешь. Только не подражай в этом папаше.

Юстин хотел, чтобы я стреляла, – почти сразу написала она.

Гретхен на секунду отложила блокнот и уставилась на дорожку, ведущую к замку. Гравий в темноте выглядел глянцево-черным. Она побарабанила пальцами по бедрам, снова и снова прокручивая вечер перед приемом. Карета, Юстин протягивает ей револьвер... Или это началось раньше – когда она впервые узнала, что они идут на это мероприятие? Флориану не нравится идея тащить с собой Гретхен, но Юстин убедителен, и комиссар затыкается. Но был еще странный взгляд и оборванный диалог между Юстином и Гретхен до этого... Она зажмурилась и снова раскрыла блокнот.

Вы знали, что Густав там будет. Юстин хотел посмотреть, насколько я ненормальная и решусь ли нападать прям в замке?

Это абсолютно точно ее ошибка. Почти роковая. Могла бы немного подумать раньше и сообразить, что такой богатый человек, как Густав, обязан присутствовать здесь. И действия Юстина с револьвером изначально выглядели подозрительно. Он будто дал ей керосин, спички и сказал, что давно хотел посмотреть на костер.

– Твоя зацикленность на Густаве напрягала, – спокойно пояснил Флориан. – Мы не могли доверять тебе и твоему здравомыслию. Юстин заметил, что некоторые твои реплики в сторону отца подозрительны.

Гретхен невольно хмыкнула, пытаясь быстро сообразить, где прокололась, но она много часов проводила с Ренном – шансов было предостаточно.

Замечательная идея, – сыронизировала она.

– Иронично, но идея, правда, замечательная, – согласился Флориан, – учитывая, что в итоге твой выстрел почти спас Юстина.

Как он?

Она только поняла, что до сих пор не спросила о состоянии Ренна, и, ожидая ответа, почувствовала, как в груди сердце опасливо сжимается от волнения.

– Немного правее, и ты бы отстрелила ему член. Хотя не знаю, когда в последний раз он им пользовался, так что для него и это не стало бы критичным.

Какая наглость с твоей стороны так утрировать! – вспыхнула Гретхен и не удержалась: легонько коснулась его руки.

Флориан глянул на нее и с некоторым облегчением заметил, что разговор шел на пользу – Гретхен медленно, но приходила в себя.

– В конечном итоге это моя вина. – Флориан запустил пятерню в волосы. – Я оказался не там, где было нужно.

Ты не можешь быть везде.

Он печально усмехнулся, поднял взгляд на черное, будто смоляное, небо.

– Что бы я делал без этой твоей мудрости? Черт знает.

Заметил, как на секунду ее глаза закрываются, словно пряча раздражение, а потом губы вздрогнули и растянулись в слабой улыбке.

Знаешь, у меня есть что-то вроде фантазии об идеальной семье. Точнее, о том, какой могла бы быть моя настоящая семья.

– Даже не хочу это представлять.

Семья получается немного сумасшедшей, но мы любим друг друга.

Они немного помолчали. Громыхая, двор покинула карета Комитета охраны. Гретхен, проводив ее взглядом, задумчиво постучала карандашом по листу, думая, стоит ли рассказывать Флориану остальное.

Иногда в этой фантазии появляешься ты. Приходишь к нам в гости. Я говорю, что ты мой коллега, а родители думают, что ты мне нравишься.

– Погоди. – Флориан приподнял руку, заставляя ее прислушаться. – В бредовых фантазиях, наспех слепленных твоим мозгом, твои родители считали, что у тебя ко мне есть чувства? То есть это была игра рассудка? Я верно понял?

Нам обязательно это обсуждать, – торопливо написала она правой рукой, а левой растрепала волосы, чтобы спрятать покрасневшее лицо.

– Я всего лишь уточнил. Чужие фантазии меня не волнуют. – Она кивнула. Флориан продолжил: – Когда был мелким, воображал хорошую сытую жизнь. А в имении был ключник, так он вечно таскал мне всякую ерунду. – Секунду помолчал, смотря на то, как гаснет желтоватый свет в окнах замка. – А однажды он притащил мне деревянный кораблик. Шикарный. Даже сейчас он бы стоил приличную сумму. Не пойму, откуда у ключника взялась такая отличная игрушка... Может, сцапнул где-то? Я пускал кораблик по лужам, он заваливался набок и тонул, а я фантазировал, как мы с мамой будем плавать на пароходе и греться на солнце. – Сглотнул, чувствуя сухость в горле. – А когда я пришел домой, довольный своими тупыми мечтами, мама уже умерла. Меня... с ней не было, понимаешь? Мечты – это ерунда. Не позволяй им сломать тебя.

Гретхен ничего не ответила. Она слушала его внимательно и никак не могла найти нужные слова. Вздохнув, опустила голову ему на плечо. Можно было написать любую банальность, но Гретхен решила, что иногда касаться нужнее.

Флориан шумно вздохнул и скосил взгляд на ее макушку. Гретхен пахла горькими травами и горячим пчелиным воском. Рыжие волосы щекотали его щеку.

– Так, – решительно произнес он, торопливо осматривая глазами двор, – надо найти уже кучера и убраться домой. Ты только не засни здесь, я ж тебя тащить не стану. – Он поднялся на ноги, и Гретхен, потеряв опору, покачнулась. – Брошу тут, так и знай.

Я ж замерзну и умру.

– Нет, – сказал Флориан очень серьезно. – Ты не умрешь.

* * *

После появления Венца народ помирал много и отчаянно. Поговаривали, что в те страшные голодные годы, когда закрыли княжество, было чуточку проще. Дохли от холода, не найдя себе пристанища, дохли от жара, перебрав паленой водки, купленной с рук. И было бы так дальше, и множились бы гости Августовой Комнаты, да только военные, пожав друг другу руки, усадили на трон молодую княгиню. Но если в мире живых тучи вроде как расступились, горести сгладились, точно сильной рукой провели по всем неровностям, в Комнате становилось хуже и хуже день ото дня.

Августа подметала пол шлейфом длинного серого платья, злилась. Мертвых стало меньше – было бы чему радоваться! И это ладно, всему свое время. Но проблема ведь всегда незрима для простого глаза. Она словно гнильцо в зубе: и так и сяк покрутить надо, чтобы увидеть. И Августа видела. Даже не желая.

Мертвецы, что раньше правильно и расторопно шагали в загробный мир, вдруг стали испуганно озираться по сторонам, таращиться пустыми глазищами, спрашивать. Господи, спрашивать!

Один недавно появился в Комнате весь мокрый, увешанный тиной, как елка на Инталлун гирляндой, встал у окна, глянул во тьму и спросил тихо: «Почему я?» И что отвечать? Августа слышала эти вопросы там, у живых, а тут уже и говорить было не о чем. Терялась, как будто не он умер, а она, и ей теперь идти во тьму.

Нет, мертвые не должны здесь раскрывать рты и тем более хотеть вернуться. Жизнь губительна. Крик младенца – это крик ужаса. Да.

Августа кивала и гладила ладони. Человек должен принимать свою смерть и уходить во тьму покорно. Существо всегда остается в той форме, в которой оно сгинуло. Существо может пересечь границу мира живых и мертвых только раз. Существу позволено быть в Комнате лишь однажды – во время перехода.

Потрясающие правила. Только не работают ни черта!

Августа никогда за свою вечность не сталкивалась с подобным и реагировала так, как реагировала бы, если была бы обычной женщиной: она хотела своим же руками задушить виновника всех бед. И только бессмысленность этого процесса тормозила ее.

Виновник же сидел на каменных блоках в Комнате, что были расставлены как ступени и, откинув голову, смотрел на балочный потолок.

– Ведомо ли тебе, чем мертвые отличаются от живых? – спросила Августа, приподнимая медную крышку с маленькой кастрюли – в воздух тут же ворвался ароматный дымок. Человек слегка пошевелил пальцами, будто стряхнул пылинки. – Мертвые не замечают времени. Они живут вне его.

– Очень интересно, – буркнул Густав. Потолок был куда выше, чем казалось, и к центру сходился куполом. – Но не уверен, что хочу это знать... и пробовать.

– Время, – продолжила на выдохе Августа, – существует только для живых. Здесь же и дальше – в мире мертвых – его нет. – Она наклонила кастрюлю и вылила немного бульона в глубокую белую тарелку, чуть треснутую по краям. – Живые привязаны ко времени из-за страха смерти, а здесь этот страх уже бессмыслен.

Августа замолчала и села рядом, сложив руки, словно покорная послушница в тихой обители.

– Как мне на это реагировать? – уточнил Густав, проведя ложкой по золотистой жиже. Подумалось: «Откуда она берет продукты? Уж вряд ли на базар бегает.

Да и где готовит?»

– Разве тебе нужны такие советы? – насмешливо спросила Августа и протянула костлявую руку, желая коснуться его щеки. – Место, в котором нет ни времени, ни смерти – это ли не предел твоих мечтаний?

– Мои мечты, увы, куда шире. – Он распрямил плечи, сел удобнее.

Его терзало очень странное чувство: вроде ничего и не болит, но движения выходили медленными, утомительно долгими, словно монотонное наблюдение за греющемся в кастрюле молоком.

– Эта Комната, – Августа, не глядя, широким жестом руки указала на мрачное пространство позади, будто гостеприимная хозяйка после задушевного разговора вывела в сад посплетничать о плодовых. Только вместо деревьев Густав увидел лишь заваленные каменные плиты, будто срубленные у корней, и горы сухих уродливых цветов, – не меняется без моей воли и не исчезает. Отсюда я могу видеть каждую жизнь и каждую смерть. Я даже могу выходить в ваш мир и жить там. Я ем вашу еду, пью вашу воду, радуюсь вашему солнцу. Иногда, – она перешла на шепот и опустила руку ему на грудь, будто припечатывая, – даже сплю с живыми мужчинами.

– А. – Густав быстро глянул на ее ладонь и вздохнул. – Жаль, жаль, что я как бы уже все.

– Не строй из себя идиота, – процедила Августа, и ее ладонь стала ужасно горячей. – Тебе ли не знать, что ты умереть не можешь?

Он никак не мог понять, почему сейчас Комната была словно другой, тускнее и больше.

– Зачем тебе мир живых, если все, что нужно, может быть найдено здесь?

– Еще одно слово, и я решу, что ты предлагаешь мне умереть в обмен на секс с тобой. – Он усмехнулся, отвлекаясь от крестов, и уперся взглядом в ее грудную клетку. – Я потерял голову, а не вкус.

– Ты, – прошипела она, хватая его за воротник рубашки, – глупый самоуверенный мальчишка! Я предлагаю тебе вечность вне страха смерти. Здесь! Со мной! – Разжала пальцы и вдруг прижалась лбом к его лбу, закрыв глаза. – И голову ты не потерял. Иначе проблем было бы намного больше.

От нее ничем не пахло – от человека должно чем-то пахнуть, это самая банальная вещь. Да и женщиной она была пугающей. Но от этой близости сердце начинало биться сильнее. Густав почувствовал, как глазное яблоко наливается чем-то горячим и липким, точно фрукт, опущенный в карамель. Боль была робкой, едва касалась его, быстро отступая, но Густав уже ощущал ее ладони у своего лица.

– Я не собираюсь оставаться здесь, – выдохнул он, стараясь не смотреть на светлые короткие ресницы.

– Пуля раздробила тебе мозг, Густав! – визгливо вскрикнула Августа. – Куски серого вещества были раскинуты по стене, как прекрасный салют!

– И что? – спросил он, хватая ее за руки. Августа застыла, удивленная вопросом, точно в самое ухо кто-то снова щекотно спросил «почему я? – И хватит кричать, у меня правда болит голова.

– О! – Августа слабо улыбнулась. – Болит, да? Милый мой, это лишь эхо боли. Знаешь, что происходит там, среди живых? – Она придвинулась ближе и обвила его голову тонкими руками, точно змеями. – В этот раз повреждение было слишком сильным, и ты не смог быстро прийти в себя. И там были люди, много-много людей, Густав. – Августа прижалась губами к его всклокоченным кудрям. – Я не сумела забрать тебя полностью. Сейчас здесь только твой рассудок, я берегу его, как птица свое ненаглядное яйцо, но твое тело до сих пор где-то там.

– С пулей в голове? – тихо уточнил Густав, смотря на странный силуэт в углу комнаты, сокрытый тенью.

– Она вылетела.

– А. Хоть что-то хорошее, – усмехнулся он, зажмуриваясь. Силуэт был большим и напоминал человеческий, только вот так долго не двигаться ни один человек не мог. – И что делать дальше?

– Я же сказала, глупый, а ты ничего не слышишь, – она шептала, касаясь губами его волос. – Оставайся со мной!

Огонек свечей дрогнул от слабого дуновения, и тень, покачнувшись, открыла серое одеяние силуэта – драпированные ткани, нежные и каменные одновременно.

– Я не могу. Прекрати уже предлагать, зная мой ответ.

– Нет-нет. – Августа быстро обошла его и встала напротив, загораживая силуэт. – Ты сопротивляешься, потому что не понимаешь – о, я вижу это детское нетерпение в твоих глазах! Наигрался и снова хочешь, чтобы было как раньше? Только ничего уже не будет. – Она наклонилась и, опустив ладони ему на плечи, посмотрела в лицо. – Твои глаза с каждого нашего свидания все темнее. Но я помню светлую голубизну взгляда ребенка, за которым так долго наблюдаю. Можно сказать... – Августа усмехнулась, – я даже по-своему люблю тебя. И поэтому предлагаю остаться. Твои ребяческие помыслы так абсурдны в такой ситуации.

– Кто там стоит? – вдруг спросил он, кивая на тень. – Это статуя? Зачем тебе статуя?

Лицо Августы дернулось, будто она хотела рассмеяться, но не смогла. Она опустила ладони, царапнув длинными ногтями его одежду.

– Мертвое выходит наружу, и то, что принадлежит мертвым, ниспадает сюда.

– Я не понимаю.

– Конечно. – Она устало поглядела себе под ноги. – Ты не видишь то, что сам творишь.

– Ты другая, – только и был его ответ после короткой паузы.

– Ч-что? – медленно моргнула Августа.

– В прошлый раз ты вела себя иначе, говорила... не так. – Густав задумчиво посмотрел на пол, цепляя взором коричневые лепестки засушенных цветов, а затем, кивнув, снова поднял на нее взгляд. – А, я понял. Ты пытаешься звучать как человек, не так ли? Я должен проникнуться твоими эмоциями и поверить в искренность переживаний?

– Какая мне разница, человек, поверишь мне ты или нет? – прошептала она. – Твой мозг – это жижа на стене, кисель, если хочешь. Я предлагаю тебе великий дар – остаться здесь. Это и милость и услуга.

– Зачем мне быть здесь? Тут невыносимо скучно.

Густав посмотрел ей через плечо на парусом развевающиеся на веревках саваны. Все в этой Комнате привлекало его взор и требовало внимания. Самое странное и непонятное место, что он только мог себе вообразить. Будто, – какая ирония! – живое, оно менялось, дышало, вечно двигалось. И Густав мог бы лицезреть каждый кусочек Комнаты, что была всегда, хоть этого «всегда» для нее и не существует. Это, наверное, даже интересно, Августа совершенно права. Можно не думать больше панически о смерти, не утомлять себя житейскими делами, а просто вечность глядеть на то, как воздух натягивает белые ткани и они мягко опадают, снова и снова, снова и снова. А за окнами бескрайняя тьма, внутри которой ширится красный дым, и целые миры существуют отдельно, никогда не соприкасаясь. Интересно это бы было и по-особенному – прям ему впору.

Но, смотря на драпированную ткань статуи, чувствуя, как боль, позабавившись с затылком, перешла на глаз и теперь словно жевала его, Густав поразительно ясно понял, что более всего хочет увидеть, как Кристина читает очередной глупый роман и, подцепив забавную строку, вдруг вскидывает голову, смотрит в стену и растроганно улыбается. Лицо ее в такие моменты блаженно-прекрасное, губы растягиваются до еле заметной трещинки посередине, ресницы чуть дрожат, а глаза переливаются, точно капли росы на солнце. И Кристина столь невероятно красивая, родная, теплая, вся созданная из волшебства и абсолютной нежности, что он ошарашенно говорит себе: это моя жена. Господи, жена! В горе и радости – туго и со скрипом, в болезни и здравии – вроде неплохо, пока смерть не разлучит нас – не разлучит.

– Мне надо домой.

– Ты хочешь вернуться? – грустно спросила Августа. – Там будет больно, Густав.

– У всего своя плата, верно?

29. Платереско

Юстин чувствовал себя отлично.

Юстин не жаловался на боль в ноге.

Юстин желал немедленно вернуться к текущей работе.

Но пошел он, конечно, куда подальше со своими запросами. Ненормальный! Доктор Штерн и Агнет очень хорошо делали вид, что не замечают комментарии больного («Да какой я вам больной? Вы себя хоть слышите?!») и прописали ему строжайший постельный режим.

Идеальным решением было заставить его хорошенько отлежаться, а потом уже дать волю выбирать самому. Юстин, с честью выдержав четыре дня, отодвинул все лекарства, молча переоделся в привычную форму и вернулся в кабинет. Доктор Штерн только успел сунуть ему мазь в баночке и посмотреть так, как могут только опытные врачи: ну, товарищ, если у тебя нога завтра отвалится, ты с жалобами ко мне не приходи.

Не успел Юстин обустроиться в кабинете среди новой корреспонденции и старых дел, как дверь раскрылась.

– Агнеш, я напрягаю голову, а не ногу, можешь не волноваться.

– Я не Агнеш, – проинформировал Флориан, – но спасибо за сведения.

Он закрыл дверь и, пройдя по кабинету, остановился посередине круглого ковра.

– Не смог нормально поваляться без своих бумажек?

– Я-то смог, а вот они без меня – нет, – улыбнулся Юстин, но Флориан сразу заметил, что лицо его оставалось серьезным. – Ладно, садись. Есть ли какие-то новости?

– Новости? – Флориан чуть склонил голову. – Не строй святую невинность. Уверен, ты следил за каждой несчастной мышью, что проскочила мимо замка за эти четыре дня. Сомневаюсь, что кто-то заставил бы тебя валяться без дела. – Комиссар сделал еще несколько шагов и опустил руки на спинку стула. – Делись, какие прекрасные идеи посетили твою голову в этот раз.

– М-м-м, – Юстин постучал пальцами по столу. – Как Гретхен?

Флориан, не ождавший такого вопроса, на мгновение растерялся.

– Обычно, – дернул плечом. – Злится.

– Это хорошо, – кивнул Юстин. – Злость – это полезно.

– И погода замечательная, – монотонно продолжил Флориан, смотря другу в глаза. – Но к воскресенью обещали грозы.

– Чу́дно! До выходных надо хорошо потренироваться в лесу.

– На какую еще идиотскую тему ты хочешь поговорить?

– Тебя Гретхен покусала? – вскинул бровь Юстин. – Чего это ты такой злой?

– Никто меня не кусал, – фыркнул Флориан, раздраженно моргнув. – Это ты вначале соглашаешься торчать в лазарете, куда Штерн не пускает никого, даже святого духа, а потом возвращаешься к делам и выглядишь так, будто словил там просвещение.

– А святым духом ты часом не себя назвал? – ухмыльнулся Юстин.

– Оставь иронию для других. – Флориан наконец сел. – Чем тебя так озарило на лечении?

Юстин вновь постучал пальцами по столешнице, на этот раз энергичнее.

– Помнишь блондина, что упросил Мишеля отправить тело сразу семье, а не в морг? Обычно такие вопросы не поднимаются. Убитого всегда везут в мертвецкую к жандармам, чтобы провести экспертизу для расследования. Но, думаю... – Юстин сделал паузу, качнул головой. – Нет, уверен – барон давно давал на лапу верхушке Жандармерии, и спорить Азарову было просто не выгодно. Я тогда еще подумал, что у мальчишки истерика, а Мишель, у которого ребенок чуть младше, проникся симпатией. И я бы наплевал на все это. Ну какая разница, куда везут труп? – Он снова замолчал. Облизнул губы и задумчиво посмотрел на мягкий кончик пера. – Хотя мне было жаль Кристину. Наверное, это большой шок, когда твоего мужа привозят мертвым после приема у княгини. – Уголки его рта слабо дрогнули. – Я пребывал в этой достаточно грустной иллюзии все время.

На лазарет согласился по двум причинам: с Агнет, ты сам знаешь, сложно спорить, да и мне хотелось немного побыть наедине со своими мыслями. Интересное занятие, я тебе скажу. А потом солдат, который докладывал мне о почте, сказал, что утром доставили посылку и такую, что я не выдержал и немедленно решил вернуться.

– Что-то из Жандармерии по поводу того сумасшедшего?

– Лучше, – просиял Юстин. – Оглядись-ка.

Флориан вздохнул и, сцепив руки на груди, повернулся вначале налево – забитый доверху шкаф, стул, стоящий без дела, затем направо – небольшой коричневый диван, перекинутая через подушки голубая рубашка, ящик, который уже раздувался от бумажек.

– Ничего нового не вижу. Как всегда, бардак.

– А я ведь нашел его в богом забытой школе для босяков...

– Тебе снова давали сильные болеутоляющие?

– Один раз, – легко ответил Юстин. – Но меня радует другое. – Он подался чуть вперед, и его голубые глаза сверкнули. – Я нашел кое-что интересное, и это не дает мне покоя.

– Что? – спросил Флориан, бегая взглядом по кабинету. Под диваном лежали какие-то бумажки, а в углу стоял огромный букет цветов. – Спирт?

– Иногда ты так ужасен, что я хочу тебя, как рядового солдата, отправить в карцер, – бросил Юстин совершенно серьезно. – Видишь цветы?

– Угу.

– От Густава.

– Угу. Погоди. – Он быстро сообразил и резко повернулся к Ренну. – Что?

– Утром прислали.

Флориан закрыл глаза. Может, ничего, путающего рассудок, Юстину и не давали, но мало ли, как боль влияет на мозг.

– Густав мертв.

– Хочешь, прочитаю записку? – Рука Юстина нырнула в верхний ящик стола. – «Дорогой Юстин! Благодарю вас за помощь и поддержку. Надеемся, что рана уже затянулась и ваше здоровье в полном порядке. Искренне верим в ваше умение хранить секреты. Густав и Кристина Верденберг».

– «Дорогой»? – уточнил Флориан таким голосом, словно Юстин ему только что зачитал самый похабный роман и попросил процитировать постельную сцену. – Кристина дурачит тебя. Нельзя выжить с таким ранением, как у Густава.

– Согласен. Но как ты тогда объяснишь ее действия?

– Обезумела на почве горя.

– Ты ее помнишь? Такие женщины скорее тратят жизнь на поиски убийцы, а не сходят с ума. Да и... – он снова окинул взглядом записку, – меня просят хранить секрет. Я кое-что уточнил: в разной форме такую рекомендацию получили все, кто были на приеме.

– Я не получил.

– Сошлемся на твою репутацию человека, что следует приказам. Да и, грубо говоря, ты не был тогда в зале.

– Хм. – Флориан кивнул. – И какой же секрет мы должны хранить?

– Очевидно, им надо, чтобы все молчали об убийстве. И знаешь, мы будем. Потому что я хочу посмотреть, что будет дальше. Да и сейчас не лучшее время, чтобы конфликтовать со спонсорами.

– Ты считаешь, что Густав жив? Скажи честно.

Юстин не сомневался ни секунды.

– Я в этом уверен.

* * *

Флориан смотрел в окно на небо, что стало черным и блестящим, словно шелковым, когда в дверь постучали. Он открыл сразу, хотя для вежливых визитов уже было поздно.

Она.

Стояла, опустив плечи. Черное платье, рыжая коса. Сощурилась от света из его кабинета и даже немного отступила, но не ушла и головы не подняла. Будто ждала, что он сам найдет для нее оправдание.

– Заходи.

Флориан открыл дверь шире. Гретхен кивнула, но еще немного постояла в коридоре. Пальцы то поднимались, то опускались, стуча по блокноту.

– Ты в порядке?

Вскинула голову, и Флориан точно уже понял: что-то не так. В голубых глаза стояли слезы, и нос у нее был красный. Ревела.

Как же ему это все надоело, а!

Я была возле дома на холме.

Господи, написано таким ужасным почерком, словно против воли.

– И что ты там увидела?

Гретхен вошла, стаскивая с волос белую косынку. Медленная, немного неловкая, удивительно тихая.

Ничего. Дом, почтальона. Свет в паре окон.

– Кого-то из жильцов?

Один раз она вышла на крыльцо и тут же зашла обратно.

– Она?

Мама.

Флориан кивнул. Подошел к столу, по пути рефлекторно отодвинув стул для нее. Убрал в ящик все бумаги, напоминая себе, что вон тот бланк не заполнен до конца, а отчет надо переписать, потому что заметил ошибку.

– Вот оно как. – Захлопнул ящик. – И ты не попыталась к ней подойти?

Помолчала. По-настоящему – никаких слов.

Давай без глупостей.

– Даже так? – он хмыкнул.

Гретхен села сиротливо на краешек стула. Обвела взглядом письменный стол. На углу стояла свеча, и оранжевое пламя, вздрагивая, отразилось в ее глазах.

Думаешь, я бы посмела? И что бы я ей сказала?

Флориан не знал, как можно такое определить, да ему и не важно, но вопросы были написаны очень тихо.

– Всегда можно сказать правду.

Гретхен тяжко вздохнула и, опустив локти на стол, уронила и голову.

Она бы рассмеялась и прогнала меня.

– Ты бы так сделала на ее месте? – прямо спросил Флориан, рассматривая рыжую макушку.

А ты как-то иначе?

Она писала, не поднимая головы, и буквы прыгали по бумаге, как искры над костром.

– Я не знаю, – честно признался он. – И думать об этом не собираюсь. Ты будешь чай?

Молчание. Флориан услышал в нем «да».

Встал, обошел стол. Обычно он заваривал чай в белом пузатом чайничке после обеда, чтобы тот хорошенько окреп и набрался ярких ароматов. К блаженному моменту, когда Флориан, закончив работу, мог спокойно наслаждаться напитком, заварка уже пахла так, как ему нравилось: сладко на первом вдохе и терпко, опадая с дыханием в горло. Но, глянув на опущенные плечи Гретхен, Флориан не подошел к готовой заварке, а распахнул подвесной шкафчик. Отодвинул чашки, протянул руку и достал хрустящий мешочек. Гретхен, словно уловив знакомый звук, встрепенулась.

Флориан вынул две чашки, поставил на стол. Проверил тыльной стороной ладони, горячий ли чайник. Хорошо, что имелась привычка вечером греть воду на кухне. Вылил, хоть и с жалостью, в ведро старую заварку, прополоскал чайничек.

Ты не используешь мои травы? Сбор почти полный.

Гретхен стояла, упираясь руками в стол. Взлохмаченные волосы падали ей на лицо.

– Я делаю это впервые.

Ждал почти полгода.

– Слушай, вся эта история с травами и их силой очень сомнительная. Я не собирался жрать всякую дрянь, доверившись девчонке с рынка.

Что-то изменилось?

Флориан осмотрел, нет ли в чашках сора, поднял голову: Гретхен, чуть склонившись, глядела на него, и в глазах он увидел легкую усмешку.

– Все.

Она убрала назад волосы. Флориан заметил, что со дня их знакомства они сильно отросли, но прежде он даже не обращал внимания. А теперь, наблюдая за тем, как быстро она движется, как ломает сухую траву, как беззвучно что-то шепчет, будто говорит с мертвыми цветами, он рассмотрел и огненные переливы ее локонов, и задорные завитки на кончиках, и – когда Гретхен отворачивалась, чтобы взять чайник, – нежные, будто воздушные, кудри на ее шее.

– Что ты ищешь?

Ситечко или марлю.

– Я бы оставил заварку, чтобы чай был крепче, – заметил Флориан, но все же раскрыл нижний ящик стола и среди пары склянок нашел маленький бинт.

Васса говорила мне, что вкус – это не главное. Чайный сбор – это исполнение маленькой мечты.

– Чай – это просто чай. Не надо придумывать всякий бред.

Тогда заваривай себе труху из тех пачек, что закупает сыск.

– Эта, как ты говоришь, труха обходится нам довольно дорого, – фыркнул он, скрещивая руки. – Чего ты улыбаешься?

Мне нравится, когда ты употребляешь «говорила» или «говоришь».

– Ну а как еще сказать? – закатил глаза Флориан.

Не сговариваясь, сели на диван. Флориан подтянул стул для горячих чашек.

Что с тем человеком, в которого я стреляла?

– С тем психом, что хотел убить Юстина? – поправил Флориан. – Его допросила Жандармерия, и, как мы думали, ничего.

Это как?

Флориан отпил немного травяного чая. Вкус был странный. Первое, что ощущалось, – кислинка, как от лимона.

– Он твердит что-то про верность государю императору, а еще много молится.

Когда чай касался неба, вкус расцветал травяной горечью.

Это понятно. Но как он во дворец-то зашел?

– Юстин и Азаров считают, что по выступам на стене. Он мог проникнуть в сад и, пока охрана зевала, вскарабкаться. Второй этаж, много окон, много крепких выступов, чтобы зацепиться.

Такой бугай и не свалился? – Она поставила чашку на стул.

– Сильные руки. Это все не так уж и сложно, если потренироваться.

Хорошо.

Вздохнула и, закинув ногу на ногу, обхватила ладонями колено. Флориан перевел взгляд на нее – Гретхен смотрела словно сверху вниз, глаза сверкали, а губы растянулись в непонятной улыбке.

– Это Юстин тебя научил так смотреть? Выкладывай, что придумала.

Его пропустила охрана.

– Солдаты говорят, что никто мимо них не проходил, – отмел идею Флориан.

Лгут. Я знаю минимум одного человека, который прошел.

– Хватит тянуть. Пиши уже.

Я встретила женщину. Она показалась мне немного растрепанной. Мы столкнулись в уборной, но я пришла из зала, а она – со стороны улицы. Я уверена, потому что за мной из зала никто не шел.

Он разом допил чай.

– И когда это было?

Минут за 10 до выстрела.

– Если она гость, то охрана могла не обратить внимания. Ты сама выходила и возвращалась в замок – никто не проверил.

А если бы я вернулась не одна?

– Раскручивай мысли быстрее. Ведешь к тому, что та женщина могла кого-то привести с собой, и охране было все равно?

Гретхен не шевельнулась, только облизнула губы, и Флориан тут же отмахнулся.

– Никто бы не стал так откровенно рисковать.

Человек готов поставить на кон многое.

– По себе судишь, Гретхен? – повернулся к ней, закидывая ногу на ногу, и случайно задел подол ее платья.

По твоему лучшему другу.

– Вот Юстин настолько отчаянный, – легко согласился комиссар. – Больше я таких людей не встречал.

Значит, ты не веришь, что безумца мог привести кто-то из гостей?

– Пока нет.

Гретхен задумчиво помолчала. Положила блокнот на колени, но карандаш тут же выпал и покатился вниз, на диван. Не глядя, она провела рукой, щупая зеленый велюр, и вздрогнула, когда ее пальцев коснулось что-то горячее.

– Если грифель мне здесь что-то испачкает, я расстроюсь, – оповестил Флориан, поднимая ее руку и вынимая из углубления между подушками тонкий карандаш.

Отпустил ее пальцы так же быстро и легко, как и схватил, но невидимый отпечаток его прикосновения еще несколько секунд горел на коже Гретхен.

Юстин не рассказывает мне, почему первая пуля попала в Густава, – написала, стараясь не думать о других вещах.

– Его сиятельство бережет слабенькие нервы своего драгоценного секретаря.

Ты же не будешь столь заботлив?

Она лукаво улыбнулась.

– Хочешь, чтобы я озвучил тебе мысли Юстина?

Да, в общем, именно этого я и хочу.

Окинул ее прищуренным взором:

– Ты наглеешь, Альбур.

На моей наглости наша дружба и держится.

Написала, будто не подумав, и тут же испугалась. Как он отреагирует? Что скажет?

Но Флориан даже не обратил внимания.

– Этот чудила... я сейчас про чокнутого, а не про твоего отца... хотел сразу пристрелить Юстина, но замешкался. А потом увидел Густава, и все, выстрелил.

Просто так?

Флориан закатил глаза:

– Нет, он зачитал огромный список причин.

Густав не вел себя странно?

– Возможно, он пять секунд никого не бесил, и это уже странно.

Гретхен засмеялась. Господи, разразилась своим жутким смехом! Вначале резко подалась вперед, а затем откинула голову и, содрогаясь, рассмеялась. Булькающие в глотке звуки, сдавленный хрип на выдохе. И остановилась так же внезапно, как и начала. Дернулась. Красная то ли от смущения, то ли от смеха, снова пригладила волосы.

– Псих его словно узнал, – сказал тихо Флориан. – Так Юстин говорит.

Гретхен постучала карандашом по бедру, легонько покусала нижнюю губу.

– Какие мысли толпятся в твоей голове?

Он сказал, что прибьет меня, если я приближусь к матери.

– Ты боишься?

Его? Конечно!

Она двинулась так, словно намеревалась встать, но осталась. Постучала ногой, как будто кролик лапой.

Я всегда его боялась. Мне кажется, он уже давно перестал быть для меня человеком. Знаешь, такое рогатое чудище со множеством глаз. Мне снились кошмары, где какие-то люди пытаются меня разбудить и спасти, но он всегда приходит раньше. Но вот мы наконец встретились. Чудовище оказалось всего лишь человеком. Но мой страх никуда не ушел. Флориан, я видела свою мать.

Он молчал. И, читая ее взволнованные строки, слышал, как дрожит несуществующий голос.

Всего секунда. Я даже не разглядела ее лицо. Просто силуэт. Было темно, а я стояла за деревом через дорогу от их дома. Нет никакого шанса, что кто-то меня заметил. И я должна была рассмотреть ее получше. Какого точно оттенка на ней платье? Какие украшения она предпочитает? Правда ли, что от ее красоты захватывает дух? Это моя мама, Флориан, а я и не старалась найти ответы, потому что ужасно боялась. Боялась, что он об этом узнает.

– Ты чувствуешь к нему что-то? Кроме страха.

И, полагаю, ненависти.

Отвернулась. Зажала рот ладонью. Флориан увидел, как вздрагивают ее плечи. Провел взглядом по затылку, по трогательным завитушкам на шее, по нежному белому позвонку.

Знать семью по слухам странно. Пытаться разгадать собственную мать по силуэту – невыносимо.

– Гретхен?

Очень хотелось ее коснуться. Так, чтобы она это видела, поймать в ее взгляде определенное выражение. Она удивится? Разозлится?

Флориан дернул головой, раздраженный этой идеей. Каков кретин!

Гретхен повернула к нему голову, ее губы дрожали. Вот-вот снова рыдать будет, а это невозможно, господи, невозможно! Флориан торопливо встал, чтобы просто не смотреть на ее печальное лицо, отнес чашки в раковину.

– Жаль, что нельзя спросить у Густава, хорошо ли спится после того, как выбросил из жизни собственную дочь.

Флориан еще не знал, как опасно задавать такие вопросы и как по-настоящему жестока судьба, но однажды эта реплика, брошенная через плечо, под шум воды, откликнется в его сердце, и Винклер хрипло засмеется, потому что сам найдет ответ.

Она тоже встала, подхватила стул и вернула его на место. Прижалась спиной к стене, встав возле комиссара. Вода скромным потоком стекала в раковину, взгляд темно-синих глаз тщательно проверял каждый изгиб чашки – нет ли коричневого пятнышка или, не дай бог, трещинки.

Спасибо тебе.

– Да вроде бы не за что.

Флориан захлопнул шкаф и бросил взгляд в окно: стояла глубокая ночь. Он совсем забыл о времени, а завтра рано вставать.

Кажется, мне пора, – написала она, тоже смотря на темноту за окном. – Не хочу, чтобы кто-то увидел меня выходящей из твоей спальни в такое время.

Он кивнул. Ее опасения звучали вполне логично, ведь после полуночи, по новому постановлению Ренна, здание проверяли активнее, чем днем.

– Тогда тебе надо поторопиться, скоро по этажу пройдут дежурные.

Я не сбегаю, просто не хочу слухов, – неясно, зачем уточнила она.

– Я так и понял, Гретхен.

Дверь сразу же захлопнулась. Гретхен пошла в сторону лестницы, отчего-то чувствуя, как на сердце волнами накатывает непонятная тяжесть, и от каждого вздоха телу становилось все холоднее. Будто ее окунули в прорубь, и организм не был готов к таким переживаниям. Гретхен попыталась дышать ровнее, но тут же сбилась. Боль неясного происхождения сжала ее сердце и сразу же опустилась в живот, сворачиваясь там клубочком. Такая большая, что заполнила собой все, перекрывая воздух. Вдо-о-ох. Гретхен зажмурилась, выдыхая через рот.

Ее тянуло назад. Просто вернуться, снова увидеть его, что-то написать ему... Любую банальность. Словно невидимая рука дергала ее за прядку и никак не отпускала. Из-за этого странного чувства натянутых волос Гретхен казалось, что если она сейчас уйдет, то все в миг оборвется, причиняя ей острую боль.

Развернулась. От волнения немного мутило. Она не понимала, почему все было как в тумане. Прижав блокнот к стене, написала строчку и выдрала листок трясущимися руками. Блокнот скатился на пол, и Гретхен, перешагнув через него, вернулась к комнате.

Сердце билось так сильно и гулко, что заглушало стук по дереву.

Флориан уже умылся и только потянулся за полотенцем, как в дверь постучали. Он, не торопясь, вытер лицо. Посмотрел на свой порог – Гретхен, наверное, что-то забыла или вспомнила. Ну ничего, подождет. Вернул полотенце на крючок и, наконец, повернул ручку.

Гретхен стояла такая бледная, что почти сияла в сумраке коридора. Записка разворачивалась, как фантик, и под пристальным взглядом голубых глаз становилось не по себе, будто она ждала сильнее, чем обычно. Готовилась.

Меня не волнуют слухи.

Флориан ничего ей не ответил, лишь протянул руки, чтобы убрать от лица рыжие кудри, и прижался губами к ее губам. Гретхен вздрогнула всем телом и первый миг Флориан думал, что он полный кретин, и Альбур сейчас просто сбежит, оставив его совсем одного.

Но она расслабилась, выдохнула ему в рот и откликнулась, прохладная, пахнущая горькими травами и цедрой, совершенно чудесная – Флориан только сейчас осознал насколько. Целовать ее было даже больно, потому что дыхание сбивалось сильнее, чем во время бега, а в ушах стоял невыносимый гул, отделяющий от реальности. Флориан оторвался на мгновение, вдохнул тяжело, глянул во влажные голубые глаза – и вновь закружилась голова от того, как невыносимо хотелось снова и снова ее касаться, прижимать к себе, чувствовать. Целовать, черт, целовать!

Он двумя пальцами чуть приподнял ее лицо и опять коснулся губ. Чужое горячее дыхание, тихий шелест хаотичных движений. Сам не понял, как ее руки оказались у него на шее, как пальцы растрепали волосы. Хотелось разодрать все на свете, быть с ней настолько тесно, насколько возможно, и если дыхание заставляло его отрываться от ее губ, то можно и не дышать в принципе.

Это было словно долгое падение, когда знаешь, что впереди ждет болезненный удар, мгновенная смерть, смиряешься, а потом оказываешься спасен – ее прохладная кожа под его шершавыми пальцами, влажные губы, язык. Флориан отодвинулся снова, опустил взгляд, пытаясь как-то перевести дыхание, и тут же опять притянул ее к себе. Глупо ткнулся носом в шею, вдыхая запах, прижался губами к пульсирующей венке. И Гретхен, застонав, крепко обняла его, будто приняла всю эту суету и хаос, это жадное желание взять все.

Флориан, уткнувшись ей в шею, вдруг остановился. Вдохнул с закрытыми глазами. И сделал шаг назад. Она кивнула, облизнув красные от поцелуев губы.

– Тебе правда пора, – сипло произнес он, все ища повод коснуться ее, притянуть к себе. Рукой рефлекторно дотронулся до ее щеки, не в силах оторваться.

Гретхен повернула дверную ручку. Ей было не на чем писать, но взгляд, который она бросила на него, Флориан понял... нет, услышал сразу.

«Я ни о чем не жалею».

30. Декаданс

Как страшно она упала.

Вскинула руку, пытаясь найти опору, и повалилась назад. Одна ступенька, вторая, третья – бах-бах! И отвратительный треск в конце, от которого у Флориана сердце подпрыгнуло с такой силой, что он не выдержал и рванул к ней, прям через ступеньки, ни о чем не думая. Сел на корточки, хотел ощупать ее, как ребенка, на предмет ушибов, убедиться в том, что она цела. Но Гретхен бросила на него испуганный взгляд и дернулась в сторону. Будто это он был виноват в том, что она упала с лестницы.

А он и виноват.

* * *

День был скверный. Да и жизнь тоже.

Спустя годы Флориан осматривал события того летнего вечера, словно листал фотокарточки в альбоме, и никак не мог понять, был ли шанс поступить иначе? Была ли вероятность, хоть крошечная, что их линия не пройдет этот участок? И каждый раз он с грустью понимал, что это было невозможно: и он и Грета были обречены, как два грешника, на это жерло.

Но стоит начать по порядку, потому что день был абсолютно сумасшедший и в то же время последний в череде спокойных. По крайней мере, все еще были живы.

Ее свежее письмо, написанное легким почерком, – Флориану всегда казалось, что она едва касается листа, – лежало на его столе. Ни конверта, разумеется, ни штампа. Часы пробили восемь, и надо идти на собрание. Флориан бросил взволнованный взгляд на письмо, но решил, что прочитает позже.

Планировали отмучиться до девяти, и он очень надеялся, что никто не выдаст речь и не устроит дискуссионный клуб. Смешно, конечно, что в итоге он сам... В общем, все сам.

Частые собрания означали только одно – Юстин, этот хитрый белый лис, уже определил и дату новой операции, и состав участников, но никак не хочет объявлять. У Флориана руки почти чесались от желания тряхнуть друга и потребовать ответы, но годы их приятельско-командных отношений научили его терпению. Придет время, и Юстин даст даже больше, чем было нужно.

Чеканя шаг, Флориан дошел до учебного помещения, толкнул дверь, мимолетно замечая, что внутри слишком шумно. Впрочем, весь офицерский состав, молодняк – Флориан осмотрел быстро комнату, чуть задевая взглядом столы и темно-зеленую доску.

Гретхен сидела на краешке стула, непривычно зажатая. Крупный торс Юстина почти загораживал ее, и Флориан не сразу заметил бы, если бы не взгляд: она смотрела на него не моргая, прямо и гипнотически. Он быстро качнул головой, давая понять, что они поговорят потом, сейчас вообще некогда. Она не отвернулась. Буквально на следующий день Флориан поймет, что вот тогда Гретхен все и решила, и этот ее взгляд – на самом деле такой смелый и сильный – сказал ему все. Должен был сказать.

Он не прочитал письмо.

Она поняла это по глазам – привычно равнодушным и усталым, но в этом тумане Гретхен уже научилась видеть переливы чувств. Она не дурочка и понимала реальность: ее письмо вряд ли оставило бы его спокойным. А Флориан, который вошел в кабинет для собраний, казался немного измотанным работой, но в целом вполне обычным. Никакого желания впиться ей в глотку. А жаль.

Пока Юстин Ренн, беззвучно барабаня пальцами по ноге, рассказывал о будущей тактике, а Мила рисовала на доске схемы использования нового, еще не до конца готового оружия, Гретхен только механически кивала – будто это вообще как-то ее касалось.

Интересно, почему он не прочитал? Не заметил? Она хотела поговорить с ним накануне, но Флориан был слишком занят. Гретхен не осмелилась потревожить. Была уверена, что любопытство окажется сильнее дисциплины и он прочтет письмо.

Ядвига, которая официально возглавляла отряд волонтеров и в боевых операциях участвовала редко, уточнила про оружие – правда ли, что скорость выстрела благодаря работе инженеров увеличена втрое? Ответ Милы Гретхен не услышала, уж слишком громкими были собственные мысли. Мила вообще говорила тихо и постоянно приглаживала волосы, стеснительно отводя взгляд.

Если Флориан не прочитал письмо, значит, он не готов. Стоит ли?..

Гретхен посмотрела на комиссара, чувствуя, как болезненно отозвалось сердце. Если не сейчас, то когда? Утром, едва распахнув глаза, она ощутила пустоту в груди. Точно такую же, как в тот день, когда она решила подсыпать яд в крупу.

Вчера Гретхен гуляла после рабочего дня, а Флориан тренировал солдат: до конца его рабочего дня – вся жизнь. Она тихонько наблюдала за ним со стороны. Как он ходит – подтянутый и бесшумный, как двигается – ничего лишнего, будто у него есть определенный запас жестов и он их интуитивно отмеряет, как говорит – ни единого крика, даже голос не повышает, а солдаты напряжены. И Гретхен вдруг поняла, что не наблюдает – любуется. И сама не заметила, как ладони поднесла к груди, к гулко стучащему сердцу.

Мой, подумала она и беззвучно рассмеялась.

Флориан, разумеется, не услышал, но резко обернулся. Нахмурился, будто тяжелые удары ее сердца и жадные взгляды отвлекали. Гретхен отвернулась – конечно, она может рассматривать его сколько душе угодно, но ему лучше об этом не знать.

После тренировки Флориан подошел к ней и сел рядом. Над головами звенели темно-зеленые листья дуба. У Гретхен не было с собой блокнота. Флориан вытянул ноги и вполне довольно посмотрел на то, как призрачная луна засияла на сером небе. День окончен.

Гретхен знала, что он не испытывает неловкости, находясь с ней, и его не раздражает это вынужденное молчание или то, что говорить придется ему. Слушая шелест листьев и далекие голоса солдат – ребята шли на поздний ужин, – и Гретхен, и Флориан чувствовали себя спокойно в этом молчании.

Гретхен со слов Юстина знала, что скоро операция на юге, и, всматриваясь в профиль Флориана, вдруг ощутила тоску. Будто он уже ушел. Она придвинулась ближе. Коснулась пальцем тыльной стороны его ладони. Черные ресницы дрогнули. Флориан ничего не сказал, и Гретхен приняла это за разрешение. Палец двинулся дальше, лаская косточку у ладони. Флориан тихо выдохнул и перевернул руку. Нежное движение пальца пронеслось по голубому ручейку вен. Гретхен застыла, и ее рука опустилась на его руку. Пальцы мигом переплелись. Смущенная непривычным трогательным жестом, она издала звук, напоминающий хмыканье, и резко уткнулась макушкой ему в грудь. Флориан вздохнул немного раздраженно, потому что ее волосы лезли ему в лицо, но ничего не сказал. Они так сидели несколько минут. Гретхен слушала его дыхание, а Флориан держал ее руку. Потом он поднялся и встал перед Гретхен, их руки еще мгновение были соединены.

– Доброй ночи, – сказал он, как говорил всегда, когда они расставались перед сном.

Это дежурное выражение из его уст звучало всегда по-разному, и если вначале Гретхен слышала, что так он пытается от нее избавиться, то в последнее время эти слова были действительно пожеланием. Она улыбнулась. Флориан наклонился, но не поцеловал – лишь коснулся ладонью ее щеки. Ресницы дрогнули, закрываясь от приступа нежности, а когда Гретхен распахнула глаза, его уже не было рядом.

Какой чудесный вечер!.. Она сохранила его в сердце, как и каждый миг, что подарил ей Флориан. Жаль, что в итоге Гретхен проснулась и поняла, что счастье привело к ней в гости совесть.

Она больше не могла скрывать от него правду. Историю своей жизни выдавала ему порциями, как кухарка в столовой, но главную ложь берегла на десерт.

Солдаты бурно обсуждали план операции. Некоторые подскакивали с мест. Мила переминалась у доски, пытаясь их успокоить, но ее, честно говоря, никто всерьез не воспринимал. Несмотря на работу в оружейном отделе, Милу многие записали в обычные солдаты и относились к ней с легким снисхождением: мало того, что девчонка, так еще и физически откровенно слабая. Мозги-то на месте, даже есть бумажка с инженерных курсов, но для боевого отряда мускулы всегда предпочтительнее. Поэтому к Катерине Ферховой, что тренировалась днем и ночью, пытаясь доказать, что отлично справляется со службой и без покровительства именитого отца, относились с бо́льшим уважением.

Успокаивать солдат никто из старшего состава не спешил. Юстин смежил веки, и его лицо на миг стало гипсовым, как у статуи. А Агнет тихо переговаривалась о чем-то с Тихоном, прикрывая рот ладошкой. Флориан устал от шума и лишь вздохнул, откидываясь на спинку стула. Все разом умолкли. Мила, которая стояла у доски и внимательно смотрела ему в глаза, встала по стойке смирно. Она уже выучила его напускную расслабленность. Сколько раз на тренировках он вздыхал точно так же, а потом устраивал разнос, говоря при этом своим тихим, чуть ленивым тоном?

Спустя мгновение по кабинету пронесся очередной шорох. Флориан не понял – все еще ждал, пока солдаты рассядутся. Герман внезапно встал и вышел.

Флориан бросил взгляд на дверь.

– Что происхо... – начала Агнет и посмотрела на доску. Ахнула.

Флориан чувствовал, что ему лучше не смотреть.

Но он не верил в такие игры интуиции и вообще мнительным не был. Но ведь дергалось что-то внутри, когда он поднимал голову. А что было бы, если бы он не прочитал? Так бы и остался дураком?

Несколько месяцев назад я отравила вашу крупу. Извините.

Гретхен стояла у доски. В руках – мел. В глазах – слезы.

Флориан прочитал еще раз. И еще раз.

Вспомнил ту закупку крупы, вспомнил, как солдаты отравились, как...

Посмотрел на Гретхен. Она не встретилась с ним взглядом, будто боялась, что он сметет столы одним движением руки и просто убьет ее. Мила сглотнула и сделала шаг от Гретхен, словно боялась заразиться.

– Ты сейчас серьезно? – очень мягко спросил Тихон, и Флориан позавидовал тому, что у кого-то нашлись цензурные слова. Но что еще можно было ждать от благородного Тарлецкого? Истинный дворянин.

Кивок.

Скрип мебели. Филат встал, посмотрел на Гретхен как на что-то очень мелкое и противное, вышел вон. Она не пошевелилась.

Юстин же, чьей реакции Флориан ждал больше своей, лишь методично раскладывал бумаги. Ни дать ни взять рядовая сотрудница бухгалтерии – какая-нибудь Клавдия Ренн. И только голубые глаза сосредоточены на происходящем. Юстин не удивлен. Просто наблюдает. И ему немного все равно.

Флориан почувствовал боль в груди.

– Ты знал, – сказал, и все разом утихло.

– Знал, – пожал плечами тот. – Кто-нибудь сходите за ушедшими, собрание еще не окончено.

– Ты знал и ничего не сказал мне, – с нажимом произнес Флориан и встал, чувствуя, как постепенно до него начинает доходить. Возможно, все уже поняли, а он, кретин, все отвергал реальность.

– Да, – холодно отозвался Юстин, – я позволил себе эту роскошь и сохранил информацию. Желаешь оспорить мое право на собственное мнение, комиссар?

– Но, ваше высокопревосходительство... – вмешалась Ядвига. – Я верно понимаю, что гражданская Гретхен отравила нашу еду? А это не про тот случай... – Черные, почти матовые, глаза чуть расширились. – Это ведь когда офицеры Ольхов и Яковский болели?

– Да, про тот, – кивнул Флориан. – Если она еще чего не сделала.

Гретхен мотнула головой, растрепанные кудри упали на лоб.

– Ваше сиятельство, вы знали про отравление? – настойчиво спросил Тихон, вставая, и голос его дрогнул.

Юстин откинулся на спинку стула и посмотрел на него так, что Тихон невольно вжал голову в по-девичьи узкие плечи.

– Вероятно, дурной пример заразителен, и вам вдруг вздумалось, что решения командующего могут обсуждаться. – Юстин кивнул в сторону двери. – Сходи-ка, Тарлецкий, приведи остальных, и я, так и быть, расскажу вам все.

Гретхен странно дернулась. Сквозняк из-за раскрытых окон и двери прохладно касался ее юбки, перебирая ткань, и голых рук. Стоя у доски, с глазами, полными слез, она напоминала ученицу, которой пришлось отвечать, не зная параграфа. Флориан не ощущал ни жалости, ни трепета.

Герман и Филат вернулись через пару минут – Тихон еле их нашел во дворе. От Германа пахло табаком, но Флориан был так взбешен, что на замечание его не хватило.

– Значит, так, – начал Юстин, поднимаясь. Он вдруг показался Флориану каким-то резко постаревшим, совсем усталым. – Напомните-ка мне, на каком месяце обучения есть курс стратегии?

– На втором, – подсказал Тихон.

– Точно, – слегка улыбнулся Ренн. – И вам наверняка с тех лекций известно, что цель порой оправдывает всякие средства. – Флориан хмыкнул. Неужели Юстин надумал читать здесь сомнительные морали? – Порой пути к цели могут вызывать сомнения или даже негодование, но некоторые цели, на мой взгляд...

– Она могла убить нас! – воскликнул Герман, снова поднявшись на ноги. – Граф, при всем уважении, о какой, черт меня подери, цели вы говорите?

– Я сохраню этот секрет, – спокойно произнес Юстин и улыбнулся.

Флориан вздохнул. Он угадал этот тон: Юстин лгал. Вероятно, он сам мало что знал.

– У меня есть соглашение с моим секретарем, – продолжил Юстин. – Вам... да, даже вам, – он указал кивком на офицеров, – знать о деталях не обязательно. Я просто скажу, что вашей жизни ничего не угрожало. Если будет желание и силы, вы можете обсудить это с Гретхен. Уверен, она все объяснит куда лучше, чем я, только наберитесь терпения. А во-вторых, – он посмотрел на Гретхен, – мы договорились, и она будет наказана. Но позже.

– Как? – усмехнулся Герман, расстегивая черный мундир так, словно планировал оторвать алые пуговицы.

– Как положено, – просто ответил Юстин и обратился к Миле: – Давай вернемся к собранию. У нас операция скоро, я не хочу тратить время на болтовню.

– Позвольте-с, – начал Филат, смотря в пространство перед собой. – Мне тогда было очень плохо, честно говоря, я думал, что помру. Три дня какая-то желчь, простите, выходила. А теперь я узнаю, что в этом виновата девица, которая работает на вас? Да и вообще на сыск. В смысле, мы видим ее каждый день, здороваемся, обедаем вместе. Она ведь и дальше будет здесь? И мы просто забудем то, что она сделала? Да-да, – он склонил голову набок, – вы сказали что-то про наказание, но это очень размыто. И мне вообще интересно, чем можно оправдать то, что она сделала?

– Ничем, – ответил Флориан, прежде чем Юстин раскрыл рот.

– Ольхов, – все же заговорил Ренн, – вы мне доверяете?

– Э-э-э... Конечно, ваше сиятельство.

– Тогда предлагаю просто поверить мне. Гретхен будет наказана. Тебе достаточно моего слова?

После долгой паузы Филат кивнул. Юстин довольно провел ладонью по лицу, собираясь вернуться к собранию. Даже Гретхен закончила свою минуту позора и села на место. Только Флориан продолжал стоять, стоять и смотреть на доску.

Извините.

Я отравила.

Извините.

Она же с самого начала хотела попасть сюда, ее ведь только это и волновало. Как он мог забыть? Почему так легко выкинул из памяти их знакомство, когда она напрашивалась сюда? Зачем ей это было нужно? Неужели, получив от него отказ, она...

Флориан прошел мимо столов, наклонился к Юстину и тихо сказал, смотря на Гретхен:

– Ты же понимаешь, что именно она наделала?

– Да.

Флориан облизнул губы. Как же он туп! Жертва сантиментов. Гретхен смотрела на него немного боязливо, но Флориан больше не замечал стыда. И, вглядываясь в ее глаза, он, как в воде, вдруг все увидел.

Гретхен находилась в лавке, когда он делал заказ. Услышала его разговор с продавцом и все решила. Вероломный план, в котором было так много риска, что Флориан подумал: «Юстин мог бы восхититься. Она подсыпала яд в крупу, а потом сама от этого яда и вылечила. Феерическая мразь!»

А он был...

Флориан втянул воздух в легкие. Отвернулся к доске. Скрипел противно мел – Мила говорила про планы оружейников. Собрание шло дальше, как и хотел статхаудер, солдаты уточняли детали, записывали, вглядывались в схемы нового и трудного построения. Только Флориан застрял в той точке, где нет еще ее чертова признания на доске.

«Один раз солгавший более доверия не заслуживает, – раздался в памяти голос матери, и Флориан вздрогнул, потому что прохладный шепот ее звучал будто рядом с ним. – Кто будет верить в волков, если мальчик обманывал прежде?»

Осознание все накатывало на него, как ледяные волны на каменный берег. Гретхен (его, господи, Гретхен!) отравила его солдат. Мальчишек. Рискнула жизнями ребят, с которыми Флориан вместе сражался. Которых он, как детей, обучил всему. А потом, как правильно говорил Филат, жила и спала рядом с ними. Флориан практически задохнулся то ли от удивления, то ли от ужаса. Какая же она сука!

Когда собрание закончилось, все поспешили на выход. Явно уж не план построения обсуждать. Юстин посмотрел в глаза Флориану и мотнул головой, будто опасался, что комиссар может сделать глупость. Поздно. Все глупости Флориан уже сделал.

Не к месту вспомнилось нравоучение Исаака, что бить женщину можно, только если она сама на тебя напала. Эх, вспомнил ли дед свои слова, когда стрелял в княгиню? Флориан, проходя мимо Гретхен, честно не думал ее трогать. Просто прокручивал слова Исаака Винклера, просто вот пришло на ум. Ничего более.

У самой двери развернулся и схватил Гретхен за плечи, притягивая к себе. Никого в кабинете больше не было. Секунда – она вскинула испуганный взгляд и посмотрела на Флориана так, словно правда ждала удара.

– Почему ты не говорила мне? Почему? – спрашивал, больно сжимая, и сам понимал, что похож на юродивого, что ходит с протянутой рукой.

Почему ты не сказала?

Почему ты не была со мной честна?

Почему ты так со мной поступила?

Почему ты меня предала?

Почему?

Гретхен, почему?!

Она даже ответить не могла, только слабо улыбнулась уголками губ, будто приговорена к казни, а он тут пристал к ней с расспросами о погоде. И в этой ее улыбке, в мягком взгляде, в том, как она податлива, было столько обреченности, что Флориан разжал руки. Глаза, полные слез, посмотрели на него с тоской. А потом Гретхен шумно втянула в себя воздух.

– Уходи, – велел он еле слышно, смотря в пол. Деревянные доски были темно-коричневого цвета, почти как носки сапог. – Видеть тебя не желаю.

И тут она – дура, дура! – опомнилась, в панике протянула к нему руки. Флориан развернулся, зашагал прочь из кабинета, прочь от нее, прочь от невыносимо тяжелого сердца, прочь от того, что делало его счастливым. А Гретхен побежала за ним, испуганная, что если он сейчас уйдет, то это навсегда, точно-точно навсегда.

Возле лестницы она схватила его за рубашку, и Флориан не специально – просто рефлекс, рефлекс и ярость – отмахнулся от нее. Не рассчитал силы.

Вот тогда она и упала.

Гретхен заслужила все.

И это падение, и порванную юбку, и косые взгляды, полные осуждения, и боль в левой руке, на которую так опасно приземлилась. Только вот этот взор, полный ненависти и презрения, она, как ей верилось, не заслужила.

Флориан сначала подлетел к ней, испуганный, напрочь забыв о том, что она наделала. Гретхен только подняла голову и сразу увидела, как темнеют его глаза. Мгновение, в котором он беспокоился о ней, прошло. Синие, как морская пучина, глаза смотрели зверем. И для Гретхен этот взгляд был совершенно чужой. И этот яростный Флориан тоже. Она не встала – отползла, прижимая левую руку к груди. Все время смотрела на Флориана, когда ползла и когда кое-как вставала, шла бочком, отступая от него.

Может, комиссар что-то еще хотел ей сказать – что она дрянь и что он действительно больше знать ее не хочет, но Гретхен об этом никогда не узнает.

* * *

Она шла, переваливаясь с ноги на ногу, как будто резко превратившись в старуху, скрюченная и злая, и Флориан, смотря ей в след, точно знал, что она плачет. Это было видно даже с его поста – второй этаж, закрытое окно, поволока обиды перед глазами. Дошла до калитки, ни разу не обернувшись и не остановившись. Флориан, сжимая зубы, лгал себе, что ему этого совершенно не хотелось. Он ведь был во всем прав.

Она – дрянь и лгунья. Вероломная женщина, которая не знает, где ей остановиться. Как оказалось, опасная в своем упрямстве. Флориан всегда чуть-чуть сомневался, сыпал холодом из решета недоверия, до сих пор держа ее на расстоянии. Как же он был прав! Гадкая лживая дура, которая вызывала только жжение в груди и желание срочно помыть руки.

Пошла она к черту!

Флориан сжал губы так сильно, что стало немного больно. Послушаешь голос разума и заметишь: все получилось так, как и должно. Он, вопреки всему, поверил торговке, дал ей больше, чем кому-либо на своей памяти, а в итоге судьба круто впечатала ему апперкотом по башке. Логично, да, получи и распишись, Винклер, за свою дурость.

И вроде все было так, как должно, все совершенно нормально, и в этой логической цепочке нет ни одного изъяна. Флориан, как наивный юнец, совершил несколько ошибок и понес за это ответственность. Да, все правильно. Но почему тогда так сильно стучало сердце?

– Ничего, – мотнул головой. Силуэт Гретхен уже скрылся из виду. – И это пройдет.

Сам не заметил, как чашка треснула в руке.

Эпилог

– «Сплю с живыми»? – фыркнула Астрид и плюнула белой густой слюной себе под ноги. – Ты снова маешься дурью, а мне расхлебывай.

Августа водила длинным острым ногтем по песку, вычерчивая замысловатые узоры.

– Ах, не будь такой злой, Астрид. Разве я виновата, что люди сложные и никогда не знаешь, что им сказать?

– Надо чаще с ними общаться, – бросила старуха и хлопнула по столу так, что вздрогнули огоньки свечей. – Вот хоть раз проживи нормальный срок, и станет легче.

Огонь все еще мерцал, и Августе пришлось посмотреть на него, чтобы успокоить.

– Не интересует. И, будь добра, не зли мои свечи.

– Может, и поумнела бы. – Астрид упрямо сложила руки на груди. – И ничего не станется с твоими свечами.

– Сейчас странное время, – пожала плечами Августа. – Уж никогда не знаешь, что случится.

Астрид вздохнула и, подперев рукой морщинистую щеку, заметила:

– Так переспала бы с ним – может, полегчало бы.

Одна из свечей закряхтела, точно больная, и Астрид на мгновение зажмурилась. Когда раскрыла глаза, Августа смотрела на нее спокойно, опустив раскрытые вверх ладони на стол.

– Ты забываешься, старая.

– Кто знает. Предположим, что я сыта всем этим по горло.

– Никогда не видела тебя такой злой.

– А вдруг я правда устала? – Астрид подняла руки, чтобы поправить хиленький седой пучок. – Я вообще слишком старая для всего этого. – Вытащила шпильку, покрутила ее меж пальцев. – Ты хоть раз думала о моем возрасте, а? – Серебристые волосы были мягкими и никак не укладывались в прическу. – У меня тело старухи, Августа, и с этим бывает тяжело совладать. У меня спина болит, когда холодает, и глаза ни черта уже не видят. – Шпилька вначале чуть приподнялась, а потом, будто в поклоне, проткнула примятые пряди. – А приходится исправлять то, что ты натворила кучу лет назад.

– Я нечаянно.

– А знаешь, как у нас, у людей, говорится? «За нечаянно бьют отчаянно».

– У нас? У людей? – умильно отозвалась Августа. – И давно ты...

– Всю жизнь! – гордо бросила Астрид, смотря ей прямо в глаза, хоть это было и сложно. – И ни о чем не жалею. Я – человек, и мне не страшно это говорить.

– Ты уже не человек, – мягко улыбнулась Августа. – Себе-то хоть не лги.

– Слишком много нелюдей развелось, – тихо парировала Астрид. – Ты не заметила? И на этом фоне даже мне хочется просто человеком остаться.

– Это невозможно, – испуганно проговорила Августа, вскакивая с места. – Это абсурд!

– Да знаю, – поджала губы старуха. – Но к черту меня. Ты лучше следи за своим языком, Августа. Иногда, наблюдая за тобой, я вспоминаю, как сильно ты далека от людей и похожа на неопытного малыша, у которого слишком уж сильные игрушки. – Астрид тоже встала и невольно закряхтела, разгибая больную спину. – Так часто совершаешь глупости, что меня уже совсем не удивляет странность этого мира.

– Я всего лишь...

– Пока осколок Смерти внутри Густава, Венцы не успокоятся. – Заметив, как побледнело лицо Августы, старуха насмешливо продолжила: – Пожалуйста, не забывай: любезничая с ним, ты заигрываешь с Концом Света.