Александра Косталь

Земля костяных богов

Взывающие корни

© Александра Косталь, текст, 2026

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2026

Глава 1

Примет вас земля

Ещё никогда в жизни Оля так не боялась пропустить свою остановку. Она ехала на старом автобусе, убаюкивающе урчащем, будто кошка, на другой край республики с вполне ясной целью. Вот только с каждой минутой в голове появлялось всё больше сомнений.

За окном мелькали марийские леса. Дождь с перерывами лил уже который день, почву размыло, и Оля могла лишь надеяться, что к дому дедушки есть если не асфальтированная дорога, то хотя бы высыпанная щебнем, иначе она утонет раньше, чем найдёт его.

Поиски вполне могли затянуться, учитывая, что дед не выходил на связь уже несколько месяцев. А план Оля так и не составила, отправляясь в полную неизвестность.

Автобус подпрыгнул на очередной кочке, и она от неожиданности едва не завалилась на соседа, в то время как он даже не шелохнулся. Время от времени Оля заглядывала в его планшет от скуки, но тот смотрел только исторические передачи про гору Чумбылат, карты местности и туристические сайты. Куда бы сосед ни направлялся, Оля сомневалась, что он сможет пройти и пару шагов после высадки из автобуса, не замёрзнув: светлая толстовка, джинсы и кроссовки совершенно не соответствовали ни погоде, ни температуре. Хотя ей даже казалось, что тепло идёт от него, а не от печки под сиденьем, – смуглый, темноволосый, с почти чёрными глазами парень будто вёз южное солнце за собой, не боясь забраться на самый север республики. Сама Оля все плотнее куталась в тёплую куртку.

Нужная остановка была следующей.

– Мы много раз ездили к твоему дедушке в гости. Ты что, не помнишь, как вы за голубикой ходили? А как он на велосипеде тебя учил ездить? – говорила мама, но в голове не возникало ни одного воспоминания. – Просто потом он переехал в совсем глухую деревню, без удобств, ударился в аскетизм этот проклятый. Для тебя, ребёнка, условий там не было, а ехать в город он отказывался.

Не признавал дедушка город. Как и прогресс, к слову. Поэтому с внучкой общался бумажными письмами, львиную долю которых Оля везла с собой в рюкзаке, заботливо прижимая его к груди. В её памяти не сохранилось ни дедушкиного лица, ни голоса – только почерк, размашистый и чуть рваный, который она любила, насколько могла.

Вот только письма не приходили уже несколько месяцев, а отправленные уходили в пустоту. Мама беспокоилась, но предпринимать что-то не собиралась: мол, может, теперь и письма ему не по вере.

Она так и сказала: «Не по вере».

Но Оля дедушку религиозным человеком не считала. Он писал ей о рассаде, походах за грибами и ягодами, прочитанных книгах и новостях из газет. Она же делилась успехами в школе, мечтами о поступлении на журфак и набросками статей. А ещё не уставала обещать, что, как только ей исполнится восемнадцать, обязательно приедет в гости.

Но у него всегда был один ответ: нет.

Ни под каким предлогом он не ждал внучку и становился раздражителен, когда она поднимала эту тему в письмах. Почерк сразу становился ещё крупнее, петли букв «у» и «в» начинали перечёркивать соседние строки, и Оле казалось, что дед кричит на неё. Обижалась и не отвечала. Но, остыв, всё равно писала.

Дедушка присылал посылки, наполненные до верха сушёной голубикой и брусникой, но не хотел собирать ягоду вместе с внучкой. Шил игрушки из натурального меха, но не хотел вручить их лично. Через письма учил Олю играть в шахматы, но ни разу не пригласил поиграть в них.

А теперь пропал. И она, несмотря на протест матери, едет в ту самую глухую деревню, чтобы найти его – имея лишь координаты, которые на карте кажутся одинокой точкой посреди леса.

– Я не знаю, что это за деревня, – отмахнулась мама, когда Оля пришла к ней с этим вопросом. – Он оставил только эти цифры. Может, скит какой-то, а может, и охотничья избушка в лесу. Письма-то он тебе с какого адреса отправлял?

На письмах не значился адрес отправителя, только индекс с номером абонентского ящика для писем. Всё, что у неё было, – точка на севере, почти у границы с соседней областью. И поворот после Кукнура, на котором ей предстоит сойти.

– Не вздумай ехать, – дрожащим голосом говорила мама, глядя на Олю с укором, когда та собирала вещи. – У тебя учёба! Твой дедушка предпочёл нам свои странные легенды. Он почти обезумел, когда мы в последний раз виделись! Если он не пишет, значит, нет его уже на этом свете. Община, в которой он состоял, наверняка позаботилась о его теле. Похоронили, или что они там с умершими делают. Нам стоит просто смириться. Со стариками такое бывает.

– Как ты можешь говорить такое о своём отце? – не могла понять Оля. – Он же может быть в беде!

– Ты-то ему чем поможешь?

Едва ли студентка второго курса журфака, городская девочка, избалованная центральным отоплением, электричеством и горячей водой, могла выжить в каком-то ските или лесничестве. Но она не могла спать, не зная, что случилось с её дедушкой. Поэтому теперь ехала в полупустом автобусе на север по дороге, где встречные машины попадались так редко, что казалось, будто он очутился на другой планете.

Сосед тем временем заметил, что Оля наблюдает за его поисками в планшете, вернул изображение горы на экран и тихо спросил:

– Знаешь, где это?

Она встрепенулась, утопая в неловкости так глубоко, что не сразу смогла найти подходящие слова для ответа на столь лёгкий вопрос. Ей удалось лишь кивнуть, смущаясь от своей реакции ещё сильнее.

– Была там?

Голос у него был глубокий, чуть хриплый, такой же обволакивающий, как и взгляд из-под сбившихся на лоб волос. Далеко не сразу в нём узнавалась пытливость.

– Нет, – качнула головой Оля, и плечи соседа разочарованно опустились. – Только сказки слышала.

Интерес, за мгновение потухший в его глазах, вновь вспыхнул.

– Какие сказки?

– Ну, про князя Чумбылата, который там похоронен, – без энтузиазма поведала она, слабо помня суть легенды. Дедушка рассказывал немало подобного, когда она только научилась читать и писать. Только намного интереснее его преданий были мультфильмы про фей, поэтому читала Оля через строчку, не слишком вникая в повествование. – И что если истинный мариец приедет туда и попросит помощи, князь поднимется из могилы и поможет. Вроде так. Правда, когда нашёлся неверующий в его помощь, Чумбылат обиделся и больше не вставал.

– Может, это и сказки!

Восклицание заставило Олю подпрыгнуть на месте. Между спинками сидений появилась кучерявая рыжая голова. Парень сзади бессовестно подслушивал их разговор и теперь решил вмешаться. Судя по лицу, он нашёл в их словах личное оскорбление.

– Может, это и сказки, – со знанием дела повторил он, поворачиваясь то к Оле, то к её соседу. – Но марийцы сделали гору святым местом. Там молились, молятся и будут молиться! Местное капище – одно из немногих сохранившихся с языческих времён. И к этому нужно относиться с уважением.

– А кто здесь относится без уважения, Иван? – с интонацией из известного фильма ответил Олин сосед, переглядываясь с рыжим, и оба громко рассмеялись.

Они знакомы, причём довольно близко, поняла Оля. Она не разделяла веселья, но немного взбодрилась после почти полной тишины дороги. Рука сама потянулась к окну, и в тумане появилась дыра, являющая чуть менее густой лес. С каждой минутой он мельчал, предвещая новый населённый пункт.

– Хватит ржать, – раздалось громко, учительским тоном, с соседнего ряда. Голос был молодой, чуть высоковатый для мужского, по мнению Оли, но вальяжный и уверенный. – Если вы продолжите насмехаться над местной культурой, нас сожгут к чертям в первой же деревне.

Она наклонилась, рассматривая говорившего. Он был явно старше своей компании – или желал таким казаться: пальто, водолазка с высоким горлом, уложенные волосы и строгие очки с прямоугольными линзами явно добавляли ему возраста, который едва ли приближался к двадцати пяти. Парень развалился в кресле, запрокинув голову и прикрыв глаза; в слабом свете салона черты лица казались острее, чем были на самом деле.

«Качнёт автобус, и язык ведь прикусит», – подумалось Оле.

На его плече мирно дремала девушка, натянув капюшон до самого носа. Были видны лишь подбородок, шея, тугие пепельно-русые косы да крестик, вылезший из-под ворота футболки.

Рыжий тем временем поник, заткнулся и вернулся к себе. Оля успела лишь заметить россыпь веснушек на мраморной коже и длинный, чуть вздёрнутый нос. Она приподнялась на сиденье, понимая, что, кроме неё и этой четвёрки, в автобусе пассажиров не осталось.

– А вы откуда, молодёжь? – заинтересовался водитель, с приветливой улыбкой глядя на них через огромное зеркало.

Он был близок к пенсии, таскал на себе лишние пивные килограммы (живот то и дело вылезал из-под футболки) и потерял почти все волосы на голове. Почти чёрные руки выдавали в нём водителя со стажем.

– Что-то не похожи на местных.

– Я из Йошкар-Олы, – первой отозвалась Оля, приваливаясь лбом к ледяному стеклу. Зевок сдержать не удалось. – И я не с ними.

Мужчина кивнул и перевёл выжидающий взгляд на парня в очках, безошибочно определив, кто в компании за главного.

– Вы правы, мы не отсюда, – снисходительно ответил тот, не открывая глаз.

– Я не сомневался! – водитель пригрозил пальцем, коротко усмехаясь.

Его восторг от столь неважного факта удивил Олю.

– Будь вы местные, знали бы, что никто людей не сжигает. До этих земель двадцать первый век тоже добрался, к вашему сведению! Смотрите! – Он показательно поднял старый, с разбитым экраном, но всё же смартфон.

Парень наконец выпрямился и вдруг нервно сглотнул:

– Извините. Мы не хотели обидеть вас или вашу родину. Мы просто приехали снимать фильм про марийское капище и немного... впечатлены местными легендами и дурацкими байками из интернета. Но ни в коем случае не считаем, что всё так и есть. Это всё глупые поверья, ведь так?

Автобус вдруг угодил колесом в яму, и водитель с трудом справился с управлением. Пассажиры подпрыгнули, а спящая девушка упала бы, не придержи её парень в очках. Оле показалось, что в салоне стало ещё темнее, чем прежде.

– Поверья здесь разные, вы правы, – усмехнулся мужчина, заметно сбавляя скорость. – Вот только ничего интересного вы здесь не найдёте. Местные скрытные, чужих не любят. Жечь, конечно, не будут, но и терпеть – тоже. Отказаться бы вам от идеи об этом фильме. Судя по всему, вы любители. Блогеры какие-нибудь. А место сильное, земля намоленная. Чужаков не примет. А если примет, то больше не отпустит.

С каждым словом на лице его оставалось всё меньше доброжелательности, а улыбка медленно сползала, уступая место задумчивости. Тон стал почти могильным, будто он только что похоронил их, и Оля инстинктивно отодвинулась к окну. Она полагала, что разговор окончен: глава киношной экспедиции потрясённо молчал, а водитель не спешил продолжать. Но вдруг нашёл в зеркале её глаза.

– А ты куда едешь, красавица?

Нервно сглотнув, Оля подобралась и решила обойтись безобидным:

– К дедушке. В гости.

Водитель ей разонравился в одну секунду, едва заговорил о святых местах и сильной земле. Мама предупреждала, что не стоит ей отправляться в эти края; одни сектанты там, повторяла она. И первый же человек, которого Оля встретила, ещё не добравшись до точки назначения, оказался именно таким.

А она ему и координаты показала. Ещё явится ночью, благословлённый своим богом, и зарежет её, спящую. Или дом сожжёт. Иначе почему он так часто об этом повторяет?

Пока Оля размышляла, что теперь не сможет спать ночами, представляя лицо водителя в собственной крови, тот ей кивнул.

– Примет тебя земля, – пообещал он, и слова его прозвучали как проклятие. – Вас всех примет. Только каждого по-своему. Твоя остановка, красавица.

Автобус окончательно затормозил, и двери распахнулись, впуская в салон холодный воздух с ароматом хвои. Оля не заметила, как они проехали Кукнур, а дорога вновь оказалась окружена лесом. Туман обрамлял верхушки сосен, и за ним чувствовалось странное присутствие, хотя, кроме них, здесь не было людей.

Ни единой души.

Рюкзак, всю дорогу прижатый к груди, угнездился на плече, а затёкшие ноги отозвались тянущей болью. Оля застегнула куртку до самого носа, протискиваясь мимо соседа с планшетом, и двинулась прочь, не теряя водителя из поля зрения. Она оказалась на последней ступени, в шаге от влажной земли, когда он напомнил:

– Иди прямо через перелесок, он маленький, а за ним речка. Её по мосту перейдёшь, и будет деревня твоего деда.

Напоследок мужчина махнул ей рукой. Оля не успела рассмотреть странную татуировку на предплечье, но символ был явно старый, круглый, похожий на солнце. Едва она сделала такой вывод, как двери закрылись, и автобус медленно двинулся по трассе дальше.

Она осталась одна посреди леса без единого шанса на выживание.

Стоит ли говорить, что Оля, прожившая бо́льшую часть жизни в городе, не имела ни малейшего понятия, как ориентироваться на такой местности. Ни дороги, ни даже тропинки от места, где её высадили, не было, а идти прямо, как советовал водитель, было боязно.

Руки стали мёрзнуть почти сразу, поэтому пришлось прятать их в рукава. Изо рта шёл пар, земля была мягкая и легко липла к сапогам, а потому оставалось надеяться, что до дома дедушки путь и в самом деле не такой далёкий, чтобы окоченеть. Оля ещё раз обернулась на дорогу, понимая, что из тумана не вывернет ни одна машина, и тяжело вздохнула. Ей всего-то нужно преодолеть перелесок, не тайгу насквозь перейти. И хотя между величественными стволами не видно света, она знала по карте, что перелесок не слишком широкий, а значит, самым тяжёлым будет решиться.

Оля тряхнула руками, сбрасывая все сомнения, и двинулась в путь.

Она читала, что стоит человеку заблудиться, как тот начинает ходить кругами. А дедушка говорил, что так Чодыра Юмо водит путников, которые плохо себя ведут в его угодьях: шумят или ломают ветки, бросают мусор. Оля шла, стараясь не наступать на ветки, и бесконечно прислушивалась. Кругом становилось всё темнее, а деревья всё плотнее заплетали небо над головой. Перелесок медленно переходил в настоящий лес. Отовсюду слышались пугающие шорохи, заглушаемые лишь колотящимся в висках сердцем.

Когда дыхание сбилось, а изо рта вырвалось облако пара, Оля остановилась. Она привалилась спиной к сосне, пытаясь отдышаться и понять, где находится. Предательские мысли подсказывали, что избежать участи сбитых с пути гостей леса ей не удалось, но разум пока побеждал и не давал воли истерике. Сети не оказалось, и даже GPS в телефоне понятия не имел, куда завёл Олю Чодыра Юмо.

Бумажная карта оказалась так же бесполезна. Здравый смысл медленно начинал уступать место тревоге. А голодны ли дикие звери в октябре настолько, чтобы броситься на человека? Хорошо ли знает этот лес водитель, чтобы догнать её с не самыми лучшими намерениями? И можно ли замёрзнуть насмерть при такой температуре?

Оля обессиленно сползла по стволу, устраиваясь на рюкзаке. Попытка поймать сеть не увенчалась успехом, так ещё и часы застыли на времени, когда она только вышла из автобуса. Взгляд в тот момент будто нарочно упал на магнитолу водителя, и заколдованное положение цифр врезалось в память. Пятнадцать пятьдесят одна. Мама бы сказала: непростое время, эзотерически что-то значащее. Забавно выходило, что она обвиняла собственного отца в сектантстве, хотя сама зарабатывала на жизнь гаданием на популярных в последнее время картах Таро. И ладно бы просто зарабатывала – верила же. И дочь отпустила лишь после обнадёживающего расклада.

Оля вдруг рассмеялась. Так громко, что смех разошёлся эхом вокруг, медленно перетекая в истерику. Вот и подтверждение, что врут карты. Безбожно врут.

– Хрень всё это, – прошептала она, набирая ртом ледяной воздух и нисколько не боясь заболеть.

Темнело.

* * *

Автобус проехал не так много, прежде чем вновь остановился. Арсений бросил взгляд на водителя... За рулём никого не было.

– Куда он делся? – раздражённо поинтересовался Арсений, поправляя очки и оглядываясь по кругу.

Назар уткнулся в свой планшет и даже не сразу заметил, как приятель мечется, пытаясь разглядеть странного мужика в одном из окон. Снежана заёрзала, перекладывая голову на руки, и прижалась к стеклу.

– Куда этот долбанутый делся?

На этот раз головы подняли все и, секунду спустя, тоже стали оборачиваться. Арсений встал, чуть наклонясь, чтобы не задеть макушкой потолок, и пошёл к водительскому месту.

Сиденье пустовало, прикрытое салфеткой с вышитым красными нитками узором в виде странного кривого солнца.

– Может, приспичило мужику, мочевой-то не резиновый. Чего разорался? – недовольно проворчал Ваня, сонно глядя на него сквозь рыжую чёлку.

Арсений не мог объяснить своего чувства, но тревога захлёстывала с головой, будто он в ней тонул. Водитель не понравился ему с самого начала, но он был единственным, кто согласился добросить их до самого Советска. На автовокзале прямых рейсов до соседней области не было, а в обычную машину их сумки с оборудованием не влезли бы. Заказчик обещал, что встретит их ещё в Йошкар-Оле, но постоянно откладывал неизбежное.

– Появились неотложные дела, – слушал Арсений с самого их прилёта из Москвы. – Я оплачу по тройному тарифу все издержки на дорогу, но сам вас забрать не смогу. Встретимся за день до съёмок в отеле и всё обсудим, согласны?

Обстоятельства не могли не злить, но едва на карточку капала приличная сумма, все претензии испарялись. Ему не впервой было работать с такими безответственными людьми, и он отлично умел справляться с неурядицами подобного толка. В конце концов, заказчик хочет съёмку и платит за неё, а остальное – забота Арсения.

Хотя он соврал бы, сказав, что съёмка на горе Чумбылат ничем не отличается от других его проектов. И так было ещё до появления заказа.

Арсений выскочил на улицу, подставляя голову порыву холодного ветра. Кругом были лишь сосны, и тишина, от которой звенело в ушах. Даже тихого шороха не доносилось из перелеска, даже хруста веток под ногами. Они были одни.

– Нет его здесь! – крикнул он, заглядывая в салон. – Кто-нибудь видел, как водитель выходил?

Снежана растерянно покачала головой и стала аккуратно, чтобы не испортить макияж, растирать глаза. Зачем он был ей нужен в такой глуши, брат не понимал, но всегда считал, что созданные ею неудобства – только её проблемы.

Назар наконец вытащил наушники и вздохнул:

– Не мог он никуда деться. Двигатель работает, кругом ни одного человека или дома. Ваня прав: вышел просто, сейчас вернётся.

В его словах была логика, однако верилось в них с трудом. Арсений ещё раз оглядел дорогу и перелесок, надеясь разглядеть тучную фигуру водителя, но ничего не увидел.

Не мог же он испариться, в самом деле!

Сомнения росли. Автобус тарахтел с работающей печкой и распахнутыми дверьми десять минут. Тридцать. Сорок. Снежана ёрзала, потеряв остатки сна, Ваня тревожно постукивал ногой. Арсений ждал, когда у кого-нибудь из них взыграет паника, чтобы ткнуть носом в собственную правоту.

– Может, с ним что-то случилось? – пропищала Снежана, тревожно перебирая пальцами крестик. – Может, ему помощь нужна?

– Что, волки загрызли? Или медведи? – хохотнул Ваня, откидываясь на спинку кресла.

Воздух в салоне тяжелел от растущего напряжения. Водитель не просто вышел – он покинул их, исчез так странно и быстро, что никто не успел заметить.

Прошёл час, прежде чем двигатель заглох. «Бензин кончился», – с толикой торжества отметил Арсений, прежде чем понял, что пропавший водитель больше не их главная проблема.

– Мы хоть где? Знает кто? – больше в воздух спросил он, чем в надежде на вразумительный ответ, и достал телефон.

Будто в дешёвом ужастике, сеть едва ловила, а карта долго не хотела загружаться. Когда это всё же произошло, оказалось, что точка застряла на автовокзале, будто они так и не уехали. Арсений едва сдержался, чтобы не бросить бесполезный кусок металла в открытую дверь автобуса. Он тяжело задышал, сжимая кулаки, горло обожгла горечь.

– Накатались! – прошипел он, поправляя очки. Сдержать ядовитого взгляда не вышло, и каждому из команды досталось его поровну. – Выгружаемся.

– Только не надо делать вид, что мы виноваты, – попытался осадить его Ваня, сам отлично понимая: влипли.

Его мысли читались в растерянном взгляде и аккуратных движениях: в отличие от Арсения, который быстро выскочил на улицу и закурил, Ваня шёл медленно, не задевая сиденья и глядя под ноги. Парни стояли у дверей, оглядываясь, хотя не слишком понимали даже цели своих поисков, не то что смысла.

– Как будто кто-то из нас его укокошил, и теперь мы встряли посреди глухомани. Ничего, машину поймаем.

– Не поймаем.

– Почему так уверен?

Арсений резко развернулся к Ване, глаза готовы были метать молнии.

– Потому что за последние три часа нам встретилась всего одна машина – фура, неизвестно откуда и куда направляющаяся!

Арсений говорил медленно, растягивая слова, и смотрел так, будто был готов вцепиться в глотку первому, кто приблизится. Чувствовал, что не справляется с эмоциями, но ничего не мог с собой сделать. Ваня прощал ему это со дня их знакомства.

– И она проехала мимо ещё сто километров назад. И что нам, пешком добираться?

Ответить он не успел: балансируя на ступеньке, в дверях появился Назар. Он был абсолютно спокоен.

– Можем пойти до Кукнура. Мы проехали не больше двух километров, дотемна доберёмся. А там почти тысяча человек живёт, я по карте смотрел. Связь у них наверняка есть.

– Вариант, – закивал Ваня, подпрыгивая на месте и указывая в сторону автобуса. – Ну ты мозг!

– Оборудование вы тоже два километра потащите? – недовольно поинтересовался Арсений.

От сердца отлегло. Арсений ощущал, как оно сбавляет темп и холод забирается под ворот пальто, ползёт сквозь кожаные ботинки. В порыве гнева одной ногой он угодил в лужу, и теперь подошва неприятно холодила стопу. Это была меньшая из его проблем.

Он и не заметил, как на землю опустился туман. Только недавно шёл дождь, а теперь едва заметная дымка зависла в воздухе, оставляя влагу на одежде и лице. Но больше бесили очки: линзы запотевали, и он с остервенением растирал их краем водолазки. Ощущение пространства терялось.

Пока парни разбирали сумки, он как раз вновь пытался привести линзы в порядок и услышал странный звук за спиной. Ещё никогда Арсений так быстро не надевал очки. Только теперь он понял, как тихо было до этого на дороге посреди леса.

За деревьями треснула сломанная ветка. Потом ещё одна. И ещё. Кто-то целенаправленно отдалялся от них вглубь чащи, хотя фигуры видно не было.

– Эй! – крикнул Арсений, чувствуя, как дыхание перехватывает. Он закутался в пальто плотнее и зашагал к кромке леса. – Кто там? Мужик, ты, что ли?

Больше шорохов не раздавалось, но он уже шёл к высоким соснам, собираясь доступно объяснить водителю, как называются подобные выходки. И на возраст бы не посмотрел. Но совсем рядом выросла Снежана, хватая его за руку и утягивая назад. Ей пришлось повиснуть на брате, чтобы не дать тому войти в лес.

– Не надо, – только и шептала она. Её большие голубые глаза затопила тревога. – Пожалуйста, не надо! Нет там никого.

Он небрежно сбросил её руки с себя, брезгливо отряхиваясь.

– Я слышал, что там...

– А я не слышала! – воскликнула Снежана. Вышло громко и пискляво, почти невыносимо для ушей. Для большей убедительности она обернулась к парням: – Назар! Ваня! Вы слышали что-нибудь? Есть кто-то в лесу?

Они переглянулись, будто были давно знакомы и могли прочесть мысли друг друга. Арсений познакомил оператора и проводника только вчера, перед самым отъездом, поэтому не мог вообразить, когда эти двое могли стать родными душами.

– Нет, не слышали, – ответил за двоих Ваня, переминаясь с ноги на ногу. – И в лес я бы не заходил, если кажется, что кто-то зовёт. Даже не словами, манит просто. Мне бабка так говорила.

– Я плачу тебе за то, чтобы ты на камеру свои байки травил, а не команду мне запугивал, – отрезал Арсений, вновь поворачиваясь к соснам.

Чудное влечение и чувство, что кого-то стоит догнать, исчезло. И от осознания этого по коже побежали мурашки.

Снежана же горячо зашептала:

– Я тоже про такое читала. Если нет благословения Чодыра Юмо, вообще лучше к лесу не приближаться. И если крови марийской нет. Вот Ваня бы мог пойти, а мы с тобой после первого же шага заблудимся, в первой же луже утопимся и первые же съеденные нами грибы окажутся ядовитыми.

– Не нагнетай.

Слова Снежаны он всерьёз не воспринимал, как и никогда, впрочем. Младшая сестра как верила в сказки ребёнком, так и продолжала это делать, уже будучи взрослой, только вместо принцесс с единорогами её мысли занял фольклор, на изучение которого она собиралась потратить четыре года своей жизни, чтобы стать непонятно кем. Арсений её выбор не одобрял, но никогда этого не озвучивал. Его бы все равно не послушали.

А её слушали всегда. И позволено этой сказочнице было так же много, как и в пять лет, хотя она давно выросла.

* * *

Арсений пожалел, что взял её с собой, сразу же, как только произнёс заветные слова приглашения. Его позвали на семейный ужин – отец с мачехой праздновали очередной завершённый проект. Арсений давно был чужим в их семье, и как сбежал в пятнадцать лет из дома, так и предпочитал не возвращаться. Но отец сказал, что им стоит серьёзно поговорить. Не желая признавать, что испугался, как пугался этого тона подростком, он согласился.

Зря.

На столе дымилась утка с яблоками, по бокалам было разлито вино, но кусок не лез в горло. Мачеха, уже порядком захмелевшая, без умолку хохотала, и даже в приглушённом свете изумруды в её серьгах сверкали почти так же, как горели мачехины глаза.

Отец на неё не смотрел, молча поедая свою порцию мяса, а потом обратился к Арсению:

– А ты так и работаешь любимым рабом этих поставщиков тупости нашим детям?

Мачеха поперхнулась, сразу оставляя бокал и хватаясь за салфетку. Снежана, весь вечер сидящая с опущенной головой, повернулась к нему.

– Я предпочитаю зваться «директор по съёмкам», – холодно отозвался Арсений, откидываясь на спинку кресла и выдерживая прямой отцовский взгляд.

На его губах заиграла усмешка. Он слукавил бы, если заявил, будто не знал о предназначении этой встречи. Сын мог стать наследником неплохого строительного бизнеса, но был слишком слаб. Физически. Морально.

Слишком похож на мать.

Так говорил отец с самого его рождения. А когда её упекли в психушку, эти слова приобрели оскорбительный оттенок. Он повторял их, пока не женился во второй раз на своей секретарше. Родилась Снежана, и общение с сыном потеряло всякий смысл.

Шизофрения передаётся по наследству. Рано или поздно, но Арсений пойдёт по стопам матери – в этом заверили ещё молодого почти вдовца. Поэтому он подстраховался, обрюхатив первую попавшуюся курочку, когда жена ещё не отгородилась от этого мира.

Тогда сын его и возненавидел.

– И что, много платят директору по съёмкам? – продолжил отец, отпивая вина из бокала.

– На жизнь хватает, – туманно отозвался Арсений и кивнул в сторону мачехи. Точнее, камней в её ушах. – Твои дела, вижу, тоже неплохи. Или это не твой подарок?

Снежана шумно втянула носом воздух и зажмурилась. Арсений хотел лишь задеть отца относительно его жены: знал, что бизнес его давно идёт на спад, и такого он позволить бы точно себе не мог. Кем бы ни был этот меценат, братом или любовником, отца этот факт точно уколет в самое самолюбие. Но такой реакции от сестры он не ожидал.

Как же эти двое её запугали?..

Особых родственных чувств между ними не было: Снежана просто росла параллельно, и Арсений понятия не имел, чем она увлекается, есть ли у неё друзья и какой вкус чипсов её любимый. Маленькой она постоянно доставала его просьбами почитать сказку, но стоило крикнуть, как сестра сразу уходила в угол и плакала. Брат же включал музыку на полную и не слышал её горя.

А потом и вовсе сбежал.

Но тут он словно прозрел. Увидел со стороны, как его разборки с отцом и ненависть повлияли на сестру: она выросла запуганной. Тревожной. Жаждущей сбежать из холодной и опасной реальности в мир древних легенд и небылиц.

– Неужели тебе не надоело снимать эту жвачку для мозгов? – Отец явно не собирался говорить о чём-то важном. – У тебя что, нет амбиций снять настоящий фильм?

Арсений прикусил язык, раздумывая, стоит ли делиться планами с самыми чужими людьми на свете. У него был в работе проект по съёмкам настоящего фильма. И если кто-то из них услышит его смысл, семьёй они быть точно перестанут.

Окончательно.

Как он ни пытался поступить благоразумно, но удержаться от соблазна расшевелить старые отцовские раны не мог.

– Я буду снимать фильм в ближайшее время, – кивнул Арсений, чуть щурясь в желании уловить каждую эмоцию, что промелькнёт на лице отца в следующую секунду. – Исторический. Про марийское капище под названием «Гора Чумбылат». Слышал о таком?

Ему показалось, что отец вскочит, переворачивая стол. Что начнёт бить его, колотить кулаками, бутылками из-под алкоголя и ремнём, как делал множество раз в детстве – даже руку однажды сломал, не рассчитав силу. Только сын вырос, теперь на голову выше, и он на двадцать три года моложе, тогда как отцу осталась до пенсии всего пара лет.

Больше некого бить за непослушание. Некого сажать в тёмную кладовку на всю ночь. И слёзно молить о пощаде больше никто не станет.

– Зачем тебе это? – с трудом вымолвил отец, едва сдерживаясь: костяшки руки, держащей бокал, побелели.

– Хочу знать, что там случилось на самом деле, – горячо произнёс Арсений, поднимаясь. – Хочу понять, что стало с мамой, прежде чем ты её предал и сбежал.

Он обернулся к Снежане, которая вжалась в кресло и тихо ждала, пока всё закончится. За вечер она не проронила ни слова, будто считала своей главной миссией слиться с обстановкой ресторана. Кулак всё же ударил по столу, и сестра вздрогнула, едва заметно перебирая губами.

Молилась.

– Нужно было бросить тебя точно так же, – покачал головой отец. – Уже тогда было понятно, что ничего путного из тебя не выйдет: мозги набекрень не вылечить даже лучшим специалистам мира. Я узнавал, поверь. Но что ты вырастешь не только психом, но и подонком, я не предполагал.

Он развёл руки в стороны, словно был в театре и шёл на поклон. Арсений же окаменел, поле зрения сузилось до родительских глаз, в которых он никогда не видел любви. Только упрёки. И пора уже отрастить достаточную шкуру, чтобы не замечать их. Он считал, что сделал это.

Ни один заказчик не мог вывернуть его наизнанку за пару слов, как бы ни кричал и чем бы ни угрожал. Только родной отец пользовался самым подлым приёмом из всех при каждой их встрече.

Вспоминал маму.

До последнего не понимая своих намерений, Арсений бросил в сторону Снежаны:

– Хочешь со мной?

Она не сразу осознала смысл его слов. Наверняка даже не допустила мысли, что их конфликт с отцом докатится и до неё. Мачеха молчала, и это был её удел – выражать слепую и тихую поддержку мужу, о каких бы немыслимых вещах ни шла речь. Снежана едва осмелилась поднять взгляд на Арсения, когда отец отрезал:

– Нет. Она никуда не поедет.

– Это не тебе решать. Ей девятнадцать лет...

– И она жрёт, спит и учится за мой счёт, – непоколебимо заявил отец. Его губы вновь дрогнули, а голос зазвучал обманчиво доброжелательно – от него по коже побежали мурашки. – Снежана, ты хочешь поехать с Арсом?

Арсений печально усмехнулся. Едва ли хоть один человек за столом мог не понять, какой ответ будет правильным. И сестра, конечно же, выбрала его:

– Не хочу, папа.

– Вот видишь.

Отец пожал плечами, торжествующе поднимая бокал, и поводом для тоста был очередной промах нерадивого сына. Арсений никогда не понимал, почему это доставляло такое удовольствие отцу, не смог и в тот раз.

– Никому ты со своими сумасшедшими идеями не сдался. Ни один здравый человек...

Смысла продолжать не было. Арсений распахнул бумажник, достал несколько красных купюр и брезгливо бросил на стол, прежде чем уйти прочь из ресторана. Прочь от людей, которым был не нужен.

Арсений не спал всю ночь. Его всё чаще мучила бессонница, и он мог бодрствовать по несколько суток, без еды, только с сигаретами и кофе. После ресторана он докурил пачку по дороге до дома, а потом купил ей замену в круглосуточном напротив, чтобы расправиться и с ней. Голова разрывалась, ком в горле не позволял ни есть, ни спать, но перестать курить Арсений не мог. Чувствовал, что, если выпустит сигарету, точно сорвётся.

Куда – он не знал. Похоже, именно так чувствуют себя люди в шаге от пропасти.

Ему было достаточно лет, чтобы оставить родителей позади и строить свою жизнь. Но он не мог. Трагедия выгрызла в душе дыру, которую ни сигаретами, ни работой не заткнёшь. Поэтому, когда ему позвонили с предложением снять фильм о месте, где сошла с ума его мать, Арсений не раздумывал ни секунды.

А наутро его номер понадобился и Снежане. Телефон получил новое сообщение из одной фразы: «Я поеду с тобой».

Глава 2

Тропы Чодыра Юмо

Когда сердце перестало стучать в висках от усталости и сбитого дыхания, Оля поняла: она заблудилась.

Был ли это Чодыра Юмо, путающий её тропы, или неизлечимый топографический кретинизм, не имело значения. Кругом темнел лес, сосновый воздух раздражал ноздри, солнце медленно закатывалось за горизонт, и с каждой минутой становилось всё холоднее. Приближалась ночь.

Корни, на которых сидела Оля, неприятно давили на кости, а брошенный рядом рюкзак угодил в целый ковёр мха, от чего ткань медленно намокала.

Люди поблизости отсутствовали, и как она ни кричала, ответить ей было некому. Ловил бы здесь интернет, самое время было бы гуглить, есть ли в этом лесу медведи. Хотя для начала надо было найти, в каком лесу Оля оказалась: перелесок перед рекой давно закончился, и собственное местонахождение оставалось для неё загадкой.

– Ау! – не сдавалась она, хотя глаза уже были мокрыми от слёз, а голос охрип. – Ау!

Ей казалось, что стоит оставаться на месте и продолжать звать на помощь, иначе она может медленно отдаляться от возможных путников или ходить кругами, тратя силы, которые могут понадобиться ночью в лесу. В октябре. Когда мороз после наступления темноты – обычное дело.

Но никто не появлялся. А с приходом тьмы лес стал оживать.

Чем меньше Оля видела, тем больше могла услышать. По соседней сосне бегала белка, цепляясь коготками за сухую кору, мимо по кустам носился ещё какой-то маленький зверёк. Страх пересиливал здравый смысл, поэтому даже столь безобидные шорохи пугали.

В одной руке Оля держала охотничий нож, купленный перед поездкой, а в другой – дедушкин оберег. Дед увлекался созданием фигурок из различных материалов от дерева до камня. У Оли на столе почётное место занимала сова в шляпе и с учебником в крыльях, а на стене висел крючок в виде змеи с жёлтыми глазами. Но обереги были совсем другими.

Они представляли собой небольшие фигуры мужчин и женщин в странных костюмах и подобиях кокошников и были не больше десяти сантиметров в высоту. Мама говорила, что они выглядят как древние уродливые идолы, но Оля была с ней не согласна. Её мысли больше занимал вопрос не о том, кого изображали обереги, а о том, из какого материала они были вырезаны.

В голову врезалось, что это была кость.

Цвет казался похожим, как и ощущения от фигурки в руке. Но Оля перечитала все письма дедушки, и ни в одном из них не нашлось признания в этом. Откуда в памяти взялся подобный факт, она объяснить не могла.

Почти стемнело, когда голос окончательно сел. Больше не было уверенности, что по стволу скачет белка, – теперь сознание рисовало фигуру рыси, готовую к броску. Шорох хвои поблизости вызывал прилив адреналина в кровь. Тогда Оля замирала, стараясь даже не дышать в надежде, что нежданный гость её не заметит.

Но долго сидеть неподвижно оказалось сложно. Руки стали замерзать почти сразу, как на землю опустился мороз, и Оля натянула запасную пару шерстяных носков выше запястий. Ей хватило ума оставить в городе кроссовки и модные ботинки, а к дедушке поехать в надёжных тёплых сапогах. Мама посоветовала, если говорить честно.

Только что толку от советов, если она всё равно замерзала?

Горячая вода в термокружке закончилась быстро, как, впрочем, и один из батончиков, купленный на вокзале в ларьке. Второй всё же решила оставить до худших времён. В страхе Оля не отходила далеко от огромной сосны, выбранной ориентиром, и смогла оборвать лишь ближайший пятачок брусники. Вкус её не впечатлил – напротив, его захотелось запить, но осталась только холодная вода, которую следовало приберечь.

Аккумулятор на холоде быстро разряжался, но Оля, вопреки здравому смыслу, продолжала изредка включать телефон в надежде, что заветная антенна появится. Чтобы хватило на звонок в МЧС.

Оля уже не плакала. Слёзы кончились, и даже сердце билось всё тише. Остановись оно в один момент, она не удивилась бы. Когда на лес опустилась глубокая ночь, это стало казаться не худшим исходом. Умереть от холода, заснуть, ничего не подозревая, – участь приятнее, чем угодить в лапы медведя, который стал слышаться в каждом шорохе, чувствоваться в движении воздуха. Она почти ничего не видела, покинутая светом луны, спрятавшейся за огромной тучей, однако пыталась напрячь остальные органы чувств на максимум. Ей хотелось бы уснуть в неведении, но вместо этого Оля пыталась контролировать то, что никогда не было ей подвластно.

Природа. Сама себе хозяйка, живущая по одному лишь закону: кто сильнее, тот и останется. Остальные подохнут. Но люди наперекор ей выдумали богов и стали просить помощи у них. Помогали ли они? То, что Оля ещё жива, – заслуга природы или идола, что она сжимает в пальцах? Ей было неважно, кому молиться: марийскому богу или ножу в другой руке. Главное, чтобы сработало.

Ночь текла неравномерно, странными рывками. Даже без часов Оля понимала это, будто пробуждаясь ото сна и осознавая себя заново. Её выгоняли из собственного тела, а когда возвращали, нельзя было сосчитать, сколько прошло минут или часов.

Вновь почувствовав это липкое ощущение потери контроля, она расслышала странные звуки. Земля под ней ходила ходуном, посылая предупреждение: кто-то приближался. Его шаги были тяжёлыми. Настолько, что птицы на деревьях проснулись и унеслись ввысь, а мыши зарылись глубже в норы. Только шаги чудовища остались, заставляя Олю крепче сжимать идола и нож.

То был медведь.

Оля не сомневалась в своей догадке ни секунды. Убежать ей не удалось бы, а оружие в руке могло лишь позабавить бывалых охотников. Всё, на что могло сгодиться лезвие, – вскрыть банку с тушёнкой, и то неизвестно, какой металл окажется невредим. Медведю эта зубочистка даже шкуру не пробьёт.

Шаги становились почти оглушающими. Зверь чуял добычу. Будь проклят Чодыра Юмо. Он явно решил, что дни незваной гостьи сочтены. И закончатся они первой же ночью не от холода или голода, а будут оборваны когтистой лапой с бурой шерстью. Один удар, и карты рассыплются в беспомощности. Рухнет идол в мох и будет в нём похоронен. А саму Олю никогда не найдут в этом бесконечном лесу, откуда нет выхода.

Она зажмурилась, кожей ощущая взгляд. Слышала, как зверь принюхивается. Тот стоял за её спиной, не видя силуэта за сосновым стволом, зато отлично различая запахи: аромат кондиционера от куртки, духи с лавандой, шоколад и бруснику на пальцах, пот, но главное – страх. Адреналин в крови.

Охота начинается.

Косолапые шаги вразвалку приближались. И когда чужое дыхание раздалось над ухом, Оля была уверена: так она и умрёт. Или сначала потеряет сознание, чтобы сдаться объятьям смерти без попыток к сопротивлению.

* * *

За три часа, что Ваня дежурил на дороге, на горизонте не появилось ни одной машины. Арсений сам отправил его туда, чтобы меньше донимал своим легкомыслием. Он верил, что ничего страшного не случилось, хотя до остальных членов группы эта мысль доходила медленно. Арсений, который собрал всех здесь, наблюдал за этим с иронией, иначе бы ему пришлось молиться вместе со Снежаной. Она забилась в угол между сиденьем и окном, закрыла глаза и тихо что-то шептала. Похоже, справляться с проблемами по-взрослому её никто не научил.

Начинало холодать, сгущались сумерки, а тепло прогретого печкой салона медленно уходило. Дверь заклинило, поэтому даже закрыть её не выходило, только если вырывать с корнем. Арсений тем временем занял кресло водителя в надежде если не понять его местонахождение, то хотя бы найти направление, в котором стоит двигаться, чтобы выбраться как можно скорее.

Но ничего интересного он не нашёл. В дверце торчали несколько пустых бумажных стаканов из-под кофе, над магнитолой оказалась прикреплена икона, а в бардачке нашлась старая инструкция по сборке стиральной машины, два диска с шансоном и отвёртка. Джентльменский набор не слишком впечатлял, но, когда Арсений доставал многостраничную поэму о технике на китайском, рука зацепилась за что-то острое – на тыльной стороне ладони выступили капли крови. Он выругался, спускаясь с сиденья и заглядывая внутрь.

Небольшой клапан торчал на ровной пластмассовой поверхности, и стоило за него потянуть, как в уже пустой бардачок вывалился свёрток, запылённый и испачканный чем-то вязким. Пальцы мгновенно слиплись, и Арсений понял это слишком поздно. Однако не развернуть бумагу ему не позволило любопытство.

Внутри лежал кулёк, насквозь пропитавшийся жирной чёрной мазью, пахнущей одновременно травами и чем-то неприятно-сладким, гнилым. Следы от неё на коже не удалось стереть даже влажной салфеткой, которую сразу сунула брату Снежана, беззвучно появившаяся рядом.

– Знаешь, что это? – без энтузиазма спросил Арсений, показывая странное вещество.

Едва ли сестра разбиралась в народной медицине, даже если и изучала последнюю неделю местный фольклор. Чтобы понимать подобные тонкости, мало учебников и надёжных источников: необходимо быть частью этого бытия.

– Не знаю, – покачала головой Снежана, переминаясь с ноги на ногу. – Может, я спрошу у Вани?

Арсений тяжело вздохнул, возвращаясь к свёртку.

– А ему откуда знать...

– Он же местный, – удивлённо произнесла сестра. – Ты же его как проводника взял, разве нет?

Арсений едва удержался от смешка. Взял. И даже убедил всех, в том числе себя, будто парень нужен как проводник. Хотя никогда не надеялся получить от человека, покинувшего родную землю десять лет назад, помощи в подобных вещах.

– Покажи. Может, что скажет.

Она схватила кулёк и унеслась из автобуса так быстро и тихо, что Арсений вздрогнул, поняв, что Снежаны рядом нет. В свёртке также нащупывалось что-то твёрдое и тяжёлое, наверняка достойное внимания.

Внутри лежала фигурка старца. Грязно-белого цвета, из твёрдого материала, но не из дерева, керамики или металла. Сильнее удивляла карикатурная внешность старца, похожего на героя какого-нибудь жуткого мультфильма. Нераскрашенная, она вызывала странное ощущение беспокойства, которое Арсений не мог объяснить. Её пустые глаза смотрели на него, и он сам был готов разглядеть в них нечто недоброе.

Он перевёл взгляд на иконы, прикреплённые к приборной панели. Едва ли эти две вещи могли уживаться на одном месте и уж тем более в одной голове.

Было в фигурке что-то древнее, исконное, хотя и выглядела она новой. Ей было не больше года – сомнения в этом рассеялись сразу же, как появились. Арсений сжал старца в кулаке, ещё не осознавая, зачем вцепился в чужую вещь, едва ли способную помочь в их плачевном положении. Вернуть её не выходило – от одной мысли подкатывала тошнота. Расценив, что водителю фигурка уже без надобности, парень положил её в нагрудный карман.

Темнота за окнами сгущалась. Арсений закончил осмотр и двинулся проверить, чем заняты остальные. На последней ступеньке его внезапно качнуло, но он смог удержать равновесие. Ещё травм в подобной ситуации не хватало.

Снежана с Ваней о чём-то спорили, стоя посреди дороги, на разделительной линии. Хотелось их одёрнуть и напомнить о безопасности: ночь почти наступила, а на их одежде даже нет отражателей, да и трассу никто не додумался оснастить фонарями. Но за время их вынужденной стоянки ни одна машина так и не появилась, поэтому Арсений махнул рукой сам себе, чтобы лучше убедиться в ненужности правил, к которым он привык.

Когда общество больше не давит со всех сторон, уступая место природе, человек больше не нуждается в нормах и приличиях. Их заменяет желание выжить, которое редко коррелирует с тем, что в городе принято считать за воспитание и манеры.

Арсений запрокинул голову, но не увидел на тёмно-сером небосводе ни одной звезды. Ночь вступила в свои права, небо осталось грязным и тяжёлым, затянутым рыхлыми тучами. Холодный ветер неприятно продувал сквозь пальто, и Арсений поёжился, пряча нос в воротник.

– Есть охота. – Назар появился рядом, отвлекая от скучного созерцания природы. В руках он держал планшет, хотя тот и стал абсолютно бесполезен. – А у нас только чипсы, и те уже почти съедены.

– У меня в рюкзаке есть шоколад. Если хочешь. Точнее, у Снежаны, но ты всё равно можешь взять.

– Толку, ещё сильнее аппетит разгоняет, – отмахнулся тот. – Я уже всю свою плитку сожрал.

Арсений пожал плечами в ответ. Он чувствовал вину за то, что втянул ребят в эту авантюру, обернувшуюся полным провалом. Настолько, что они даже не могут позвонить в службу спасения. Есть лишь слабая надежда на то, что кому-то понадобится эта дорога. И он уже разбил руки о перила в автобусе, пытаясь справиться с грызущей изнутри тревогой. Пришлось надеть перчатки, прикрываясь холодом.

Назар вновь взглянул на циферблат, всплывающий при активации экрана планшета, и двинулся в салон. Арсений направился к Ване и Снежане.

– Ты слышишь меня или глухая? – шипел Ваня, размахивая ладонью перед её лицом. – То, что ни в одном твоём справочнике не написано о лечении гниющей плоти, ещё не означает, что люди так не лечились! И не выздоравливали!

– Так, полегче! – гаркнул Арсений. – Говори спокойно.

Снежана бросила испуганный взгляд на брата.

– Она не понимает спокойно!

– Всё я понимаю. – Сестра поджала губы, скрещивая руки на груди и пряча взгляд. – Но это не значит, что я тебе верю. Нет ни одного документа с подобным рецептом, который...

Ваня взвыл, и от его вопля с ближайших сосен взлетели две вороны.

– Арс, если ты сейчас не угомонишь её...

– Успокоились. Оба.

Вышло резко, грубо и совершенно незнакомым голосом, но эффект произвело впечатляющий. Друг и сестра смолкли, уводя взгляды, и даже расступились в разные стороны. Арсений вздохнул, надвинул очки на переносицу и повелительно спросил:

– А теперь по одному. Что за мазь такая, у которой документы должны быть?

– Рецепт бы сохранился и рано или поздно попал к историкам, – заявила Снежана, не поднимая головы. – Тем более что врачи бы прокомментировали подобный метод.

– Мне про врачей и историков говорит человек, который молится каждые три минуты? – усмехнулся Ваня и поднял руку, показывая мазь в бумажной упаковке.

Снежана запыхтела, отступая к Арсению в поисках защиты.

– Я не знаю, как это называется, но моя бабка готовила такое от гангрены. Хрен знает, помогает ли оно, но я отлично запомнил этот запах, будто она сама из гангрены состоит.

Для верности Ваня поднёс бумагу к носу и демонстративно сымитировал рвотный рефлекс. Арсения мало волновало, какие лекарства хранил водитель и чем болел, – не нашёл психотропных, и на том спасибо. Фигурка, которую он продолжал сжимать в кармане, занимала его чрезвычайно.

– Знаете, что это?

Они склонились над раскрытой ладонью и стали внимательно рассматривать каждую деталь. Длилось это не больше нескольких секунд, потом Ваня украл находку и стал её прощупывать.

– Оберег, – со знанием дела заявил он. – Похоже, из кости. Ювелирная работа! У бабки был такой. Их в виде духов делают, чьего благословения жаждут. Но это большая редкость, за такой оберег любой заплатит... Блин, такой за деньги-то не купишь! Передаются по наследству, и хрен такой достанешь, если в роду не было. Думаю, такие сейчас даже не делают.

– Но он же почти новый, – с сомнением отметил Арсений.

– Такие вещи берегут, – только и отозвался Ваня, протягивая фигурку назад с растерянным видом. В глазах мелькнул испуг. – Положи, где нашёл. Такие идолы к людям привязываются. А в чужих руках жить не будут.

– Водитель что-то похожее говорил. Про чужаков.

– А из какой кости? – вклинилась Снежана, когда брат вновь сунул оберег себе за пазуху. – Какого размера должен быть...

Ваня пожал плечами. Он стал переминаться с ноги на ногу и щёлкать суставами пальцев, как всегда делал для успокоения. Что-то взволновало его в идоле, но признаться он не сумел.

– Медвежьей, наверное. Я никогда не спрашивал. Может, и не кость, откуда мне знать? – взбесился он и без объяснения причин бросился прочь с дороги.

Его силуэт быстро пропал за громадиной автобуса, оставляя Снежану с Арсением в тишине. Только шорох ветра нарушал неловкое молчание.

– Мне страшно, – едва слышно произнесла сестра, поднимая на него взгляд сквозь влажные ресницы.

Её оленьи глаза и милая внешность наверняка вызывали у любого жажду защищать, и Арсений чувствовал, что поддаётся этому влиянию. Злость на собственную беспомощность захлёстывала с головой.

– Мы же выберемся отсюда, правда?

Что он мог ей ответить? Арсений сам уже терял надежду на появление в этих глухих краях хоть одного человека. Неужели никто, кроме их водителя, не знает об этой части трассы? Иначе почему они до сих пор одни?

Пока Арсений размышлял, Снежана терпеливо ждала ответа. Но когда молчание затянулось, она взяла его под руку, уложила голову на плечо.

Не получив поддержки, сестра решила добыть её другим способом.

Он никогда не любил прикосновения, особенно такие, обязывающие. Манипулятивные. Будто Арсений должен её утешать. Хотя, в сущности, они были друг другу никем, лишь недолго соседствующими людьми, так и не нашедшими ничего общего. Но сестра явно считала иначе.

Брать её с собой было ошибкой.

Вокруг вдруг стало светлее – луна показалась из-за темной завесы, освещая дорогу.

– Народ! – донёсся воодушевлённый голос Назара.

Спустя мгновение его голова появилась за лобовым стеклом – он навёл на себя фонарик.

– Я, кажется, рацию его нашёл! Она фурычит!

Воодушевлённая Снежана едва не вскрикнула от восторга, пытаясь утянуть Арсения за собой. Но тот продолжил стоять на месте, растерянно моргая. Он обыскал место водителя, и не мог не заметить рацию – не слепой же, в самом деле. И был готов клясться чем угодно.

Хотя едва ли у него было хоть что-то.

В подтверждение слов Назара из салона раздались радиопомехи. Только теперь Арсений сумел обрести власть над телом, уже порядком продрогшим. Он двинулся за Снежаной к автобусу, но прикосновение разорвал: чувство ведомости раздражало его сильнее, чем холод и безвыходность. Впрочем, последняя начинала отступать, сменяясь надеждой.

Сначала внутрь запрыгнул Ваня, следом забралась Снежана, глубже натягивая капюшон. Арсений последним поднялся на ступеньку и вновь замер, пожираемый ранее незнакомым ощущением. Рука потянулась к оберегу в кармане, и он оглянулся, хотя в темноте едва мог различить ближайшие деревья.

Вышла луна, сосны стали отбрасывать тревожные тени. Их ветки затрепыхались от порыва ветра, и до ушей Арсения вновь донёсся шорох удаляющихся шагов. С плеч рухнул груз, до сих пор неосознаваемый.

За ними кто-то наблюдал, но теперь исчез.

Арсений всё же вошёл, и ребята плотно обступили водительское место, наблюдая за рацией.

– Вроде что-то есть, – вновь заговорил Назар. – Может, найдём, с кем последним он связывался.

– А с полицией? Со спасателями? – с надеждой спросила Снежана, глядя на Назара.

Он неопределённо пожал плечами.

– Не знаю даже.

Глупые вопросы закончились, и они стали ждать. Рация упорно выдавала лишь помехи, но их оператор не сдавался, продолжая тыкать и крутить всё, что только мог найти. Наконец из динамика раздалось что-то едва разборчивое:

– Семёныч, ты, что ли? Ты чё, домой рацию уволок?

– Это не Семёныч, – спохватился Арсений, взяв на себя роль переговорщика.

Назар без энтузиазма отдал рацию.

– Мы ехали на автобусе, но водитель вышел и не вернулся. Мы стоим посреди трассы и леса, бензин закончился, мы остались без воды и еды. Можете позвонить в службу спасения, пожалуйста?

В динамике вновь раздались помехи, но вскоре стало понятно: это смех. Они переглянулись.

– Семёныч, ты где там? Внука своего подговорил, чтобы долг мне первоапрельский вернуть? Хватит на сегодня шуток, приём. Я пошёл, а ты проспись и больше так не шути!

– Это не шутка! – закричала Снежана так, что у человека по ту сторону наверняка заложило уши. – Нас четверо, и мы даже вызвать никого не можем, потому что работает только рация вашего Семёныча! А его здесь нет, он ушёл в лес и не вернулся! Его нужно искать! А нас – спасать!

Продолжить истерику Арсений ей не дал, отвернулся и поднял руку с рацией на уровень, где сестра бы не дотянулась. Спокойным, насколько позволяла ситуация, тоном произнёс:

– Помогите нам, пожалуйста. Вызовите службу спасения или хотя бы местную полицию. Кого-нибудь, кто сможет забрать нас отсюда. Здесь холодно, у нас нет еды, так ещё и автобус не закрывается, и в случае нападения диких зверей нам нечем защищаться.

– Какая служба спасения? – раздражённо поинтересовался голос, явно довольно возрастной, сквозь шорох и щелчки. – Ты фильмов американских пересмотрел, пацан. Где вы встали? Видите что-нибудь, на что можно сослаться?

Ваня шагнул ближе и выругался:

– Только лес, дорогу и полные е...

– Мы недавно проехали Кукнур, – перебил Арсений, отталкивая друга. – Вы поможете нам?

– Ждите, молодёжь. Конец связи.

Связь в самом деле оборвалась. Назар попытался её восстановить, но по ту сторону их никто не хотел слышать.

Оставалось только ждать.

* * *

Над Олей нависла тень, совсем рядом с ногой в землю воткнулось что-то тонкое и острое. Она приготовилась бить ножом вперёд, не разбирая, когда над ухом раздалось:

– Что же ты на ночь глядя в лес попёрлась, пеледыш^[1]?

Голос был мужской, хриплый и взрослый, выражал усталость и растерянность. Но, что оказалось важнее, перед ней стоял не странный водитель автобуса.

– А... вы? – только и смогла вымолвить Оля, опуская взгляд на керосиновую лампу в жилистой руке.

Незнакомец поднял лампу на уровень своего лица, осветив себя. Высокий и широкоплечий, он был одет в камуфляжный костюм вроде рыбацкого, высокие резиновые сапоги и шкуру, наброшенную на плечи. Ему было явно больше сорока, в щетине виднелись седые волоски, а причёска скрывалась под капюшоном. На лбу залегли три складки, кожа казалась от недостатка света тёмной, а почти черные глаза горели на её фоне не хуже керосиновой лампы. Он со снисходительной улыбкой смотрел на незваную гостью.

Услышав её вопрос, мужчина переменился в лице, теряя всю доброжелательность. Теперь в нём осталось лишь раздражение и крайняя неприязнь, будто она только что его оскорбила:

– Это мой лес. И ночью я предпочитаю спать, а не вызволять всяких пеледыш, которые решили потемну чодыраште кошташ^[2].

Половину произнесённых им слов Оля не могла разобрать, но по тону отлично чувствовала злость. Больше не желая даже видеть её, мужчина зашагал в сторону, откуда пришёл, опираясь на длинную палку. Свет медленно удалялся, уступая место темноте, холоду и страху ночного леса, поэтому девушка недолго раздумывала, прежде чем вскочить и броситься следом.

– А вы лесник, да? – поинтересовалась Оля с облегчением, пряча нож и идола в карманы.

Пока она не знала, как поступить, незнакомец успел уйти на приличное расстояние. Пришлось бежать, чтобы нагнать его.

– Как хорошо, что вы меня нашли. Спасибо! А то я потерялась и не знаю, как провела бы здесь ночь!

– Замёрзла бы.

– Что?

Он остановился, медленно разворачиваясь к ней. Лампа вновь оказалась на уровне лица, не выражающего ничего хорошего.

– В этой точке леса температура до минуса может упасть в это время года. А у тебя куртка что скатерть. – Мужчина дёрнул край одежды, придавая веса своим словам. Оля пискнула, отступая назад. – Замёрзла бы. Только как ты дошла до этого места? По грибы пошла? Так нет их, дожди льют, а ночью мороз. Что ещё надо?

Она замотала головой. Лесник вздохнул и отправился дальше. Прежде чем ступить на землю, он ставил палку впереди, чтобы прощупать почву. Не желая терять островок сомнительной, но всё же цивилизации, Оля засеменила следом.

– Так я в деревню приехала, в гости. Мне водитель сказал, что нужно только перелесок перейти. А я как вошла в него, так и заблудилась.

– Что за ял^[3]?

– Что?

– Деревня какая тебе нужна?

Оля задумалась, растерянно моргая. Силилась вспомнить, но поняла, что водитель не назвал её ни разу, только направление указал. И как она не додумалась спросить?

– А я не знаю. У меня только координаты были, – с обидой заявила Оля, шмыгая носом. – А мне сказали, что перелесок перейти и мост, там будет деревня.

Они передвигались медленно, но девушка всё равно начала согреваться. Казалось, тепло шло не только от лампы, но и от лесника, который уверенно себя чувствовал в ночном лесу, где всё было чуждо и неизвестно Оле, выросшей в городе, среди панелек, кофеен и машин. Здесь же все жили по другим правилам. Чувствовалось, что лесник их не просто знал, но и жил ими. И стал для неё такой же лампой, разгоняющей тьму вокруг, как керосинка в его руках.

– Если мост, значит, либо Кугу вуд, либо Изи вуд. Они рядом. Только до них идти часов шесть. Хорошо ты заблудилась, пеледыш.

– Это вы ко мне так обращаетесь или ругаетесь? – поинтересовалась Оля, рассматривая его профиль с резкими тенями. – И куда мы идём?

Он тихо рассмеялся. Лёд, что схватился между ними из-за её глупого вопроса, медленно таял.

– Мы идём в один из моих авалык кундем^[4]. Как это по-вашему... Дом, так скажем. Ты замёрзла и устала, не справишься до деревни дойти. К тому же ночь. Дождёмся утра в тепле, и я тебя отведу.

Сердце уколола тревога. Так ли добры намерения этого лесника? Если хорошо знает лес, значит, на службе давно. А чем дольше ты с природой, тем ближе к ней становишься. Её законы далеки от альтруизма.

Оля пыталась отогнать эти мысли. Ей предстояло провести целую ночь в одиночку среди диких зверей – и появился лесник, будто ангел-хранитель. Предложил ночлег, даже обещал довести до нужной ей деревни. Грех жаловаться и отказываться.

– Вы не ответили на первый вопрос.

– Учи язык народа, чью землю топчешь. Вот мой ответ, пеледыш.

Она кивнула, не желая вновь злить своего спасителя. Даже улыбнулась, больше не ощущая страха, сковывавшего тело. Оле вдруг стало так спокойно, что вновь захотелось спать.

– Как я могу к вам обращаться?

Ещё одна усмешка, но намного теплее. Ветки хрустели под его ботинками, керосиновая лампа отгоняла тьму и холод, и ощущалась в этом едва заметная безопасность. Или хотя бы надежда на неё.

– Мать дала мне имя Тоймет. А имя по отцу тебе знать без надобности. Можешь звать меня Тимофеем, вам так привычнее.

– Так вы из коренных жителей? Черемисов?

– Даже не представляешь, насколько.

Оля пожала плечами, не видя в этом ничего постыдного. Но раз лесник не хотел об этом говорить, значит, хозяин – барин.

– А меня зовут Оля. Не пеледыш, как вы говорите.

– Пеледыш – это не имя. Это обращение к кому-то столь же хрупкому и беззащитному, какой ты была, когда я тебя нашёл, – объяснил он с неохотой.

Но Оля была не согласна, и от жажды выразить свои чувства даже чуть его перегнала.

– У меня был нож! – возмутилась она, прямо глядя в его лицо.

Теперь она получила не усмешку, нет. Тимофей рассмеялся в голос, прижимаясь лбом к своей палке в попытке утихомирить вырвавшийся смех. Оля же растерянно хлопала ресницами, наблюдая за ним.

– Но он же острый...

– И размером с мизинец. Причём твой. Таким только картошку чистить, – ответил мужчина, справившись с приступом веселья. – С такими в лес ходят только за грибами. Я поэтому и решил, что ты собирательством занималась да забрела не туда.

– Почти.

Путь их был недлинным: едва беседа иссякла, как между величественных стволов показалась лесная опушка. Сосны обступали её по кругу, будто остановленные невидимой преградой, и даже их ветви не сплетались в купол над головой. В центре возвышался срубовой дом, освещённый белым светом луны.

Он был мал, наверняка всего на одну комнату. Срубленный из брёвен на первое время, дом стал пристанищем для лесника на долгие годы и приобрёл некое очарование. Особенно Олю вдохновила труба, из которой валил дым, – значит, внутри можно согреться. Сейчас, когда пальцы ног едва ощущались, это было важнее недостатка архитектурных излишеств избушки.

– А вы живёте один? – вдруг осенило Олю, когда они почти приблизились к двери.

Тимофей стал копаться в карманах, силясь найти ключ от амбарного замка.

– Даже собак с собой не берёте? Лес же. И оружия не носите.

Он отдал лампу ей, принимаясь за поиски обеими руками. Когда же заветная связка оказалась в ладони, лесник снисходительно улыбнулся:

– Зачем мне оружие в доме, Оля?

Тимофей обращался к ней странно, растягивая первую букву и словно окая, проговаривал каждую букву в незамысловатом имени. А на языке своей земли говорил так быстро, что и знающий наверняка с трудом бы разобрал.

– Лес же, – смущённо повторила Оля, пока Тимофей отпирал избу. – Опасно без оружия. И собаки. Животные дикие вокруг.

– Животные эти – семья мне. А воздух этот, земля да сосны – ача-ава портшо^[5]. А ты в дом всегда с оружием и собакой на поводке заходишь, пеледыш?

Лесник распахнул дверь – та протяжно скрипнула – и пропустил гостью вперёд. За порогом лицо словно опалило жаром, дышать на мгновение стало тяжело, но Оля всё равно вошла и замерла в неловкости: ступать в грязных сапогах дальше было неудобно.

Внутри и вправду была всего одна комната с деревянной лавкой и столиком, от печки шло блаженное тепло. На стенах лесник развесил полки, где в банках хранил высушенные ягоды с травами. Их аромат заполнил нос. Здесь было чисто и уютно, хотя и тесно.

Тимофей, едва прикрыл за собой дверь, сбросил с плеч толстую шкуру и разровнял её на полу ботинком. Оля побоялась на неё наступать, хотя сам хозяин шагнул без мук совести, чтобы добраться до стола. На него лесник водрузил лампу и принялся снимать куртку. Только теперь он заметил, что Оля продолжает топтаться на пороге.

– Что же ты испугалась? Домов таких никогда не видела?

– Это шкура... медведя?!

Шкура с бурой блестящей шерстью укрывала почти весь пол. Догадка не давала Оле покоя, и сердце вновь начало стучать в висках: человек, помогающий ей, когда-то смог завалить хозяина леса! Ещё и без оружия, если верить его словам.

А ещё рассказывал, что животные – его семья...

Участь провести ночь в лесу больше не казалась ужасающей. Напротив, страх шептал ей на ухо бежать, бросаться назад, к двери, и уноситься прочь.

Перед ней стояло чудовище, которое справилось с чудовищем злее, больше и подготовленнее к схватке. Что же тогда он может сделать с ней?..

– Его самого, – равнодушно кивнул Тимофей, открывая створку печи. – От отца досталась. Я их не видел даже никогда. Перевелись почти. Мишек тоже стоит защищать, не только тигров. А то развелось горе-охотников, которые готовы заплатить, чтобы с собой шкуру медведя увезти. Ещё и когда у них потомство только родилось! Варвары, да и только. Керемет нуным наказатлен манын ^[6].

С каждым словом лесник злился всё сильнее, в голосе появились жёсткие нотки. Будто он готов был наказать каждого, кто когда-либо вскидывал оружие на косолапых. Что-то подобное Тимофей на своём языке и сказал – так поняла Оля. Но переспросить, что значит последняя фраза, не решилась.

Тимофей тем временем достал из печки казан, поставил его на деревянную столешницу. Из-под крышки повалил сладковато-горький аромат, опьяняюще-травяной, с кислинкой. Лесник нашёл на одной из полок огромную жестяную кружку и налил в неё из казана зеленоватый отвар.

– Не стой на пороге – невежливо. Садись. И куртку снимай, так согреешься быстрее.

Оля послушно скинула сапоги. Ступать по мягкой шерсти босыми ногами было приятно: носки оказались мокрыми насквозь, и их она тоже сняла. Куртку тоже стоило просушить, как и штаны, но снимать их она не решилась, и отказалась бы, предложи Тимофей сам. Он не предложил.

Вместо этого поставил перед ней кружку с горячим отваром, по-отечески наказал:

– Иди на печку. И пей. До конца.

Места оказалось немного, но Оля свесила ноги, закутываясь в пуховое одеяло. Ступни упёрлись в тёплую печку, мгновенно согреваясь. Через пару минут Оля с благодарностью приняла от лесника новые шерстяные носки, в которых ноги её едва не утонули.

Отвар оказался горьким, продирающим от глотки до желудка, но оставляющим расслабляющее послевкусие. Последний глоток, и бороться со сном больше не осталось сил. Она свернулась калачиком на печке, накрылась одеялом с головой и уснула.

Едва лесник услышал её размеренное сопение, сразу погасил лампу.

* * *

Ребята с трудом могли бы сказать, сколько прошло времени до появления на горизонте долгожданной машины с одной горящей фарой. Жигуль с трудом дополз до них по разбитой дороге. Арсений неожиданно вспомнил, что Снежана в детстве называла такие автомобили квадратными из-за резких линий, которыми так славился советский автопром.

Старая белая «двойка» со скрипом затормозила в паре метров от автобуса, и дверь отворилась, выпуская наружу невысокого мужчину. Ребята резво выскочили из салона, но Арсений в последний момент затормозил, останавливая сестру:

– Побудь пока здесь.

Она нахмурилась, явно не соглашаясь с ним, но спорить не стала. Арсений, Назар и Ваня осторожно вышли из автобуса, щурясь от света фары.

– Это вы, что ли, молодёжь? Потерялись? – хохотнул мужчина, чьё лицо с трудом различалось в темноте. Зато голос узнавался с первого произнесённого слова. Именно с ним они говорили по рации.

– Зачем путали меня, что Кукнур недавно проехали? А сами встали на кармане! Я час круги наматывал, думал, точно Семёныч прикалывается!

– Что значит «карман»? – отозвался Назар, щурясь и не решаясь подходить ближе.

– Мы не собирались вас путать, – стал объяснять Арсений. – Когда водитель ещё был с нами, он высадил девушку сразу после Кукнура, как он сам сказал. Мы не местные, поэтому не могли понять, лжёт он или нет.

– Вот оно как!

Их спаситель хлопнул дверью, от удара которой задрожали стёкла в автомобиле. Он не стал глушить двигатель и зашагал к ним, пряча руки в карманы толстой куртки. Мужчина был немолод – наверняка недавно разменял полвека, – с густыми чёрными усами и кудрями. Чуть приплюснутое лицо, исполосованное мелкими морщинами, украшал массивный нос. Смотрел незнакомец осторожно, оценивал каждого цепким взглядом так, что хотелось прикрыться, даже будучи одетым.

– Карман, молодые люди, это давно забытая дорога, оставшаяся запасной после постройки новой, – любезно пояснил он, кивнув каждому из парней, и полез за пазуху. – Вы на полотно посмотрите, это ж стиральная доска! Здесь сто лет никто не ездил. И чего Семёныч вас сюда попёр?..

Мужчина наконец откопал то, что так старательно искал. Перед ребятами раскрылось удостоверение.

– Уполномоченный Толмачёв Кузьма Саймарович. Поедемте в участок, молодые люди. Будем разбираться, как вы здесь оказались, и куда делся Семёныч, бросив свою ненаглядную машинку, на которую молился.

Прочесть что-то в свете единственной фары было почти невозможно. Однако Арсений по голосу и взгляду понял, что перед ними человек из органов. Ещё минуту назад они радовались, увидев хоть кого-то, а теперь почувствовали волну беспокойства. Всё выглядело совершенно иначе, чем было на самом деле. А доказательства у них отсутствовали.

– Вы серьёзно? – поразился Арсений и усмехнулся, изо рта вырвалось облако пара. – Вы правда думаете, что, сделай мы что-то с вашим водителем, остались бы здесь ждать подмогу и пытались связаться по его рации?

– Заметь, малец, не я сказал, что вы с Семёнычем что-то сделали.

Уполномоченный состроил надменную гримасу, чуть прищурился, тыкая пальцем в каждого из них. У Арсения возникла мысль, что тот пьян, но запаха не чувствовалось.

– Однако есть правила. Поедем в участок, поболтаем в уютной обстановке, а потом решим, что с вами делать. Согласны, пионеры?

– Пионеры в девяносто первом закончились, – буркнул под нос Ваня, переминаясь с ноги на ногу.

Он глядел на полицейского исподлобья, будто ребёнок, пойманный за поеданием вишни в чужом саду, и наверняка не осознавал всей серьёзности обвинений. Арсений явно единственный в компании трезво воспринимал происходящее и был вынужден останавливать остальных. В особенности Ваню.

– А ты, мужик, точно...

– Мы поедем, – перебил друга Арсений, пока не замаячила кутузка. – Только вещи заберём. Никто не против?

Назар активно своё мнение не проявлял, даже если и был против. Ваня запыхтел, покраснел, что стало заметно даже при слабом освещении. Но перечить не решился, и Арсений был рад, что у него наконец включилась голова.

Кузьма Саймарович кивнул, ещё раз скользнув по каждому из них взглядом.

– А где девчонка ваша? Или это ты по рации пищал? – усмехнулся он, кивая в сторону Назара.

– Нет, – спокойно, даже слишком спокойно для глупой шутки отозвался тот.

Он никогда не выходил из себя, и это изрядно бесило. Ваня легко заводился и так же легко отходил, Арсений не выдавал лишних эмоций, только взгляд становился холоднее, а внутри возрастали презрение и ненависть.

Назар же был так уверен в себе, что не тратил время и нервы на вещи, которые выводили всех вокруг. В этом была его сила. И оттого он вызывал зависть.

У Арсения – точно.

– Она в автобусе, – объяснил он, складывая руки в карманы и направляясь к сестре. И бросил через плечо: – А вы выгружайте оборудование!

* * *

Ване история с карманом категорически не нравилась.

Он чувствовал подвох в каждом слове подозрительного мужика, появившегося из ниоткуда и желающего везти их в участок к чёрту на рога. Внутренний голос подсказывал, что в таких малых деревеньках, какие они проезжали последнее время, едва ли нашёлся бы подходящий для этой затеи сарай. А потому и чувства безопасности от попадания в руки правоохранительных органов не появилось.

Даже наоборот.

С водителем что-то не так. С дорогой что-то не так. И с полицейским, Керемет его побери, тоже.

Но кто стал бы слушать Ваню? Арс, не раз видевший его в настолько невменяемом состоянии, что давно потерял последнюю каплю уважения к другу? Назар, наверняка равнодушный ко всему происходящему вокруг, пусть хоть метеорит упадёт? Или Снежана, эта избалованная принцесска, которой лишь бы в тепло, и неважно, какой ценой?

Ваня вздохнул. «Двойка» медленно тряслась по колдобинам, и все сохраняли молчание. Печка работала, но с его стороны дверь закрывалась неплотно, оттого заметно поддувало в бок. В центре посадили Снежану, и она каждые несколько минут ёрзала, стараясь сесть удобнее. За ней сидел Назар, накрывшийся капюшоном до носа и, кажется, спящий.

Переднее сиденье рядом с водителем занял Арс. Кто бы сомневался: он всегда рвался в лидеры, даже когда это не имело никакого смысла. Вот и теперь делал вид, что взял за них ответственность, как за слепых котят. Он не хотел замечать, что кругом взрослые, сознательные люди. И что если Арс чувствует себя отбросом, когда никого не поучает, – это только его проблемы.

Ваня закипал. Он пытался выровнять дыхание, расслабиться, но мысленно вопил от неправильности происходящего. Когда уже открыл рот, чтобы заявить об их глупости, в зеркале заднего вида поймал взгляд Арса, говоривший: «Не вздумай».

Когда друг пригласил Ваню поехать с ним, было всего два условия. И с обоими он справлялся. До сегодняшней ночи.

– Не бухать, – сказал тогда Арс.

Они стояли на лестничной клетке и курили в маленькое подъездное окно. Вот уже несколько лет поводом для их ежедневных встреч была пагубная привычка, и за прошедшее время они успели узнать друг друга лучше, чем их родители за всю жизнь.

– Потому что это природа. А она любит трезвый ум. Мало ли, в какую ситуацию можем попасть. Ты должен адекватно соображать.

Ваня кивал, но желание прокатиться по местам детства всё явственней угасало. Он не был на марийской земле больше десяти лет, воспоминания с каждым запоем стирались, и вот уже связать воспоминания воедино не выходило – нить навсегда потерялась в голове.

– А второе? – бегло поинтересовался Ваня, затягиваясь. – Какое второе условие?

Вдруг стало душно, в груди заломило. Уже несколько лет не было ни одного дня, чтобы он не приложился к бутылке более или менее крепкого пойла. Арс знал об этом. А ещё знал, что отказаться Ване от подобного образа жизни будет почти невозможно.

Слишком много мыслей начнёт лезть в голову, едва она протрезвеет.

– А второе – держать себя в руках. На тебе уже и так условка за хулиганство. Не хватало, чтобы ты с психу нам оборудование разбил или кого-то из группы с горы скинул за не тот взгляд, – серьёзно проговорил Арс, затушив сигарету. Он взглянул на Ваню иначе, как не смотрел никогда – с дружеской поддержкой и отцовской строгостью одновременно. – Я предлагаю тебе реальный шанс всё изменить, Завьялов. Забыть лёд, который тебя покалечил, и вернуться к корням, если позволишь. Вспомнить, что когда-то ты жил без хоккея и был счастлив.

– Я был ребёнком, – отмахнулся Ваня, вздыхая, и отвернулся к окну. – И не надо делать вид, что ты печёшься о моей печени или свободе. Тебе просто нужен бесплатный проводник. Так вот, я почти ничего не помню. Пятнадцать было, когда уехал из республики, а из деревни – ещё раньше.

Друг замолчал всего на мгновение, а после сказал тихо, но эхо разошлось по подъезду:

– За деньги, которые я заплачу тебе как проводнику, я могу нанять этнографа или историка. Очень крутого экскурсовода, на крайний случай. А хочу взять тебя, потому что, во-первых, мне тупо больно смотреть, как ты себя хоронишь, а во-вторых, мне нужны реальные истории человека, который когда-то варился в этом. Но ни один местный не станет рассказывать о таких вещах – я проверял, они молчат, будто их убьют за эту тайну. А мне нужно знать, понимаешь? Нужно понять, что именно там творится!

– Зачем?! – не понимал Ваня.

Усмешка слетела с губ, но когда он повернулся к Арсу, то увидел на его лице лишь холод. Момент искренности был упущен. Ваня понял это слишком поздно.

– Зачем тебе эта гора?

– Просто я ответственно подхожу к своей работе. И если это фильм о марийском капище, значит, нужно узнать о нём всё, что только...

– Мне-то не рассказывай. – Ваня покачал головой и скрестил руки на груди.

Добиться от Арса правды в тот вечер не вышло. На прощание он только сказал:

– Подумай до понедельника. Нравится тебе эта жизнь или всё-таки пора что-то менять.

Ваня подумал. Все выходные лежал в постели, глядя в точку на обоях, и размышлял о предложении. Нужны ли ему перемены, тем более такие сомнительные? Его жизнь хоть и была далека от идеала, но Ваня уже привык к ней. Работа разнорабочим не приносила больших денег, но на еду, оплату коммуналки доставшейся от тётки квартиры и выпивку хватало. По вечерам, когда бутылки заканчивались, он открывал шкаф и долго смотрел на хоккейную форму, которую так и не смог выбросить: тёплые воспоминания не позволили.

Только этими воспоминаниями он и жил. Рассматривал медали, перекладывал защиту, натирал до блеска шлем. И едва справлялся с подступающими слезами.

Лёд сломал не только колено. Он сломал его целиком. Раздробил на мелкие кусочки, и Ваня до сих пор не мог собрать себя заново. Алкоголь не лечил душу – только заставлял глубже погружаться в тысячу раз пережитые чувства и возвращал к надеждам, которые никогда не сбудутся.

Ваня ненавидел лёд. И больше всего на свете мечтал вновь встать на коньки.

А для этого нужно копить на операцию. Хотя бы начать, пока не стало слишком поздно.

– Твоё колено ещё можно починить, – сказал хирург, когда Ваня отказался от костылей. Он хромал, но ходить мог, а чтобы кататься по льду, ему нужно было пройти дорогое и долгое лечение. – Я говорил тебе это, ещё когда ты только поступил в отделение. Поставить тебя на коньки как любителя можно, как профессионала – нет, к сожалению. Но почему бы не побороться хотя бы за это? Вот контакты моего коллеги, он работает с такими пациентами, как ты. Спортсмены – его специфика. Позвони ему.

Ваня позвонил. И даже явился на приём. Но вышел из кабинета с яркой мыслью, занявшей всё его сознание: он никогда не выйдет на лёд. Потому что операция стоит больше, чем его жизнь.

За все игры в молодёжной лиге ему удалось накопить немало денег, но все они ушли на реабилитацию и выживание, пока Ваня не мог работать. Однако накопленным не удалось бы оплатить и трети той операции, о которой говорил друг хирурга.

Ваня остался безработным и глубоко разочаровавшимся в жизни. Найти работу сломанному спортсмену было не так просто, поэтому пришлось браться за тяжёлые профессии. По словам хирурга, его колено было почти картонным и могло сломаться в любой момент. Но Ваня грузил ящики на овощебазе, рулоны линолеума, мешки цемента – а кости выдерживали. Подворачивалась работа и проще: перекопать огород, например, но она была сезонной.

Если же становилось плохо, Ваня пил. Алкоголь заглушал боль и в колене, и в душе. После выпитых бутылок он ложился спать, и ему снились полные трибуны, скандирующие название его команды, и кубок в руках. Товарищи рядом, которые забыли о нём после травмы.

А утром Ваня просыпался и не хотел жить.

Его не устраивала подобная реальность. Поэтому он позвонил Арсению вечером воскресенья и согласился. Даже не спросил об оплате: не столько важны были деньги, сколько шанс всё изменить.

И начать просыпаться без ненависти к себе и этому миру.

* * *

«Двойка» ехала так долго, что Ваня успокоился и начал засыпать. В свете одинокой фары был виден только разбитый асфальт и высокие сосны по обочине. Тишина тревожила и убаюкивала одновременно, поэтому парень был рад, когда полицейский заговорил.

– А вы откуда, ребята? – воодушевлённо спросил он, глядя на заднее сиденье через зеркало.

Снежана давно сдалась сну, запрокинув голову, и от громкого вопроса вновь заёрзала. Ваня послал уничтожающий взгляд, и Кузьма Саймарович растерянно пожал плечами.

– Если не секрет, конечно.

– Из Москвы мы, – ответил Арс, и слова его прозвучали неожиданно сипло. Он смущённо кашлянул и продолжил привычным голосом: – Почти все. Фильм ехали снимать. Про гору Чумбылат.

– Это хорошее дело, – деловито кивнул полицейский. – Только что ж вы здесь забыли? Капище же в соседней области.

Повисло неловкое молчание, нарушаемое только шумом двигателя. Ваня понимал нежелание рассказывать и даже поддерживал, но Арс всё же решился.

– Мы прилетели в Йошкар-Олу, – вздохнул он, снимая очки и протирая их краем водолазки. Нервничал. – Там нас должен был забрать заказчик, но у него что-то пошло не так. Нам пришлось добираться самим.

– Добрались, – хохотнул Кузьма Саймарович.

Ответом ему стало холодное, даже немного садистское:

– Если бы не ваш водитель, добрались бы.

Снежана окончательно проснулась и стала остервенело тереть глаза, зевая. Ваня позавидовал её спокойствию: уснуть, когда незнакомый мужик везёт тебя неизвестно куда по местности, где тебе чужой каждый камень, было уровнем беспечности, который восхищал и пугал одновременно.

У неё был Арс. Поэтому она надеялась, что брат решит все вероятные проблемы. Зависть быстро сменилась презрением, зреющим с их разговора об обереге. Ваня посторонился, почти врастая в дверцу.

– Не добрались бы, – удовлетворённо цокнул полицейский. – Семёныч бы в Кировскую не повёз. У него маршрут незадолго до конца республики заканчивается. До Чумбылат всё равно не доехали бы, высадил бы он вас так же на трассе, только чуть позже. Кукнур – последний населённый пункт его маршрута.

– Он обещал подкинуть нас до Советска, – впервые за время дороги заговорил проснувшийся Назар, оторвавшись от гаджета. – Нас там заказчик ждёт.

– Это вы что-то путаете, мальцы.

Арс полуобернулся, обменявшись взглядом с каждым из команды. Он пытался держаться непринуждённо, но в каждом движении сквозило беспокойство. Ему не нравилось ничего из происходящего, и Ваня был с ним полностью согласен.

Впереди показалась развилка, и Кузьма Саймарович свернул с трассы на просёлочную дорогу. Асфальтные дыры заменил щебень, и путь стал ещё невыносимее: если раньше машина попадала колёсами в небольшие ямины, то теперь они ехали по настоящей стиральной доске.

Пытка закончилась, только когда они въехали на мост, подозрительно затрещавший под весом «двойки». Машина замерла, и Ваня ощутил, как провисает шаткая деревянная конструкция.

– А другой дороги нет? Без моста? – поинтересовался он, хватаясь за ручку и выдавая тем самым захлестнувший его страх.

Колено отзывалось болью после щебня, но вдруг перестало. Когда появилась вероятность утонуть, организм решил, что старая травма не так уж и существенна.

– В Кугу Вуд – нет. Только реку пересекать, – легкомысленно отозвался Кузьма Саймарович, будто они не могли рухнуть вместе с мостом в любую минуту. – Но вы не переживайте, я сорок лет здесь езжу и живой, как видите!

Двигатель загудел, и жигулёнок из последних сил двинулся в горку. Теперь в дверцы вцепились все, у кого они были рядом, а Снежана зажмурилась и спрятала лицо в плечо Назара. Машина медленно ехала по проседающим брёвнам, и Ваня молился, чтобы они не упали вместе с единственной местной достопримечательностью в воду: ещё неизвестно, какая здесь глубина.

Чтобы не думать о плохом исходе, он силился вспомнить, видел ли когда-нибудь здесь деревню под названием Кугу Вуд. Сам он долго жил в Зареке и местные леса знал наизусть, в том числе небезызвестный Кукнур. Только о кармане не слышал, как и о странном населённом пункте, находящемся за рекой.

Что же за река здесь течёт? Вспомнить бы... Или хотя бы поглядеть на неё при свете дня. Одним глазком...

Ваня почти не слышал, как трещит дерево под ними, а когда они вновь оказались на твёрдой земле, будто очнулся ото сна. Ему срочно нужно переговорить с Арсом! И желательно без любопытного полицейского, который наверняка окажется не прочь погреть уши. Дальше «двойка» двигалась так же спокойно, как первую половину пути.

Медленно сосновых гигантов стали сменять постройки: сначала сараи и коровники, а следом и жилые дома. Если в них ещё кто-то решился бы жить. Деревянные, с когда-то красивыми наличниками, они наверняка застали ещё революцию или были построены ненамного позднее. Какие-то по окна ушли в землю, другие потемнели и покрылись грибком на углах, третьи и вовсе заросли сорняками по крышу от отсутствия ухода и гостей. Свет не горел, в окнах за стёклами были видны только плотные занавески, отчего не покидало ощущение, что деревня мертва.

Здесь никого не было несколько десятков лет, и только маньяк, прикидывающийся полицейским, посещает это место для пополнения своего послужного списка...

Будто почувствовав Ванины мысли, Кузьма Саймарович бросил на него взгляд через зеркало. Не было ничего доброго в этом взгляде, только предупреждение, причём не заботливое, а другое. Будто гость ступил на его территорию, и что-то нехорошее с ним случится, если тот продолжит. Ваня нервно сглотнул.

Полицейский так на него засмотрелся, что, когда вернулся к дороге, резко нажал на педаль тормоза и выругался. Мимо них прогуливалась кошка, чудом не угодившая под колёса.

– Вот же животина хвостатая... – прошипел водитель, но та даже ухом не повела. – Брысь, я сказал!

Кузьма Саймарович со всей силы ударил кулаком по клаксону. От резкого звука ребята вздрогнули, а кошка и вовсе подпрыгнула и унеслась под ближайший куст.

– Зачем, людей же разбудите, – попытался вразумить его Арс, но мужик лишь отмахнулся.

– У этих стариков и так каждый день как прошлый. Хоть какое-то разнообразие.

Полицейский и в самом деле был олицетворением слова «мужик»: деревенский до мозга костей, несмотря на должность; в старой одежде, годной только для вскапывания огорода; заросший и не испытывающий по поводу внешнего вида никаких комплексов. Он и говорил странно, с каким-то незнакомым даже Ване говором. То ли окал, то ли ударения неправильно ставил, то ли всё вместе – понять было сложно.

Они проехали ещё несколько улиц, прежде чем затормозили перед домом, ничем не отличающимся от других. Ворота оказались распахнуты, и Кузьма Саймарович, чуть сбавив скорость, въехал во двор, резко остановился и заглушил двигатель. Ключ зажигания был отправлен в карман телогрейки, и только после этого прозвучало командирское:

– Выгружаемся, мальцы!

Сам полицейский выскочил первым, следом за ним дверь открыл Арс. Ваня сидел за ним и ощутил волну холода на лице. Попытавшись выбраться из машины, он закряхтел, чувствуя, как затекло всё тело.

Он последним вынырнул в холодную тьму октябрьской ночи. Мысли мгновенно стали проясняться, и даже захотелось укутаться сильнее, но Ваня не мог себе позволить быть первым замёрзшим, поэтому оставил руки в карманах незастёгнутой куртки.

– Это ваш деревенский участок? – спросил он, не выдержав молчания.

Кузьма Саймарович забрался на крыльцо и стоял к остальным спиной, но по звуку было понятно, что он подбирает необходимый ключ в связке. На двери висел амбарный замок, и внутри разгорелся интерес: что такого там можно прятать, кроме старых архивных бумажек?

Полицейский справился с замком, и дверь со скрипом отворилась. Он первым шагнул внутрь, и из пасти дома эхом раздалось:

– Заходим, чувствуем себя как дома. Но не забываем, что в гостях! А то знаю я вас...

Ваня с Арсом переглянулись, кивнули друг другу и вошли первыми, оценивая обстановку. Лампочка под потолком, висящая на нескольких незащищённых проводах, освещала крошечную прихожую с единственной обувной полкой – на ней покоились только резиновые сапоги со старой, уже высохшей грязью на подошве. Деревянные стены были выкрашены синей больничной краской, вызывающей не лучшие воспоминания.

Пахло здесь сыростью и старой бумагой, будто кто-то открыл найденный в подвале старой библиотеки древний томик классики с пожелтевшими страницами.

Полицейский дожидался их в комнате. Небогатая обстановка: стол по центру, заваленный бумагами, рация и приёмник на нём, забитый папками длинный покосившийся шкаф, доска с объявлениями о поисках пропавших. Здесь тоже светила всего одна лампочка, но из-за большей площади помещения тени были более резкими. Отопления не оказалось – изо рта Вани вырвалось облачко пара.

– Да вы заходите, я не кусаюсь, – хохотнул Кузьма Саймарович.

Он включил чайник, который мгновенно стал так шуметь, будто вот-вот взорвётся, и занял место за столом.

– Только не натопчите мне здесь, на пороге тряпка есть, вытрите обувь как следует.

Поняв, что им ничего не угрожает, Арс вернулся за Снежаной и Назаром, который остался её охранять. Ваня же сделал ещё несколько шагов, рассматривая «кабинет» полицейского.

– А чего именно Чумбылат выбрали? – невзначай спросил тот, от скуки щёлкая бензиновой зажигалкой.

Несколько щелчков, и соответствующий запах добрался до парня.

– Мало ли мест красивых в стране?

Ваня пожал плечами.

– Не по адресу вопрос. Я согласился только пару сказок из детства на камеру рассказать.

– А ты что, марийской крови? – удивился Кузьма Саймарович, явно интересуясь Ваней всё сильнее.

– Кровь не кровь, а жил здесь в детстве. Бабушка истории всякие рассказывала. Про медвежью жену, например, да про Овду.

Щелчки стихли. Пока Ваня обдумывал разговор, увидел за спиной полицейского карту. Та в точности повторяла местность ближайших территорий, в том числе посещённую ими недавно дорогу.

И никакого кармана на ней не было.

Только Ваня хотел спросить про это, как в кабинет ввалились Арс со Снежаной и Назаром. Полицейский потёр руки в предвкушении и взялся за пачку бумаги, заранее подготовленную для подобных случаев.

– Итак, мальцы, слушайте дядю Кузьму. Каждый берёт себе листок, пишет свои паспортные данные и в подробностях рассказывает, что произошло с того момента, как вы сели в автобус Семёныча. В бумажки друг друга не подглядываем, что писать, не подсказываем, впечатлениями не делимся. Ручка только одна, поэтому писать будете по очереди. Если одного не хватит, дам второй. Кто первый?

Он поднял ручку, протягивая её стоящей ближе всего к столу Снежане, и Ваня видел, как у той мелко затряслась нижняя губа.

Девушка закусила губу, задавая самый глупый вопрос из возможных:

– А если двух не хватит?

Ваня не сдержался и закатил глаза. Чувство ситуации у этой девчонки было отбито напрочь.

– Придётся подумать об этом заранее и уместить, – передразнивая её высокий и чуть детский голос, ответил полицейский. – Бумага казённая, не бесконечная. А у меня знаете сколько таких, объясняющихся? Полдеревни!

Снежану первой посадили на табуретку писать. Кузьма Саймарович умудрился разогнать парней по разным углам, и каждый рассматривал то, что стояло перед глазами. Ване достались корешки книг. Только он всё не мог выбросить из головы карман, который отсутствовал на карте. Когда пришла его очередь писать, он быстро заполнил данные и поднял голову на полицейского.

– Чего ещё? – устало отозвался тот, подпирая подбородок ладонью. – Буквы забыл, рыжий-конопатый?

Ему явно не доставляло удовольствия сидеть посреди ночи с компанией малолеток, сначала заставляя их строчить сочинения, а потом читать их. Но сидел, и Ваня не мог этим не воспользоваться.

– Вы не оригинальны, – самодовольно заявил он, но сразу же вспомнил, что хотел получить от этого мужика. – Карман, про который вы сказали. Покажете его на карте?

Кузьма Саймарович удивлённо распахнул глаза, с секунду глядя на него, следом обернулся к полотну на стене. В потрясённо-заинтересованном молчании прозвучал расслабленный смех.

– Так это карта госдорог. Здесь федеральные трассы да населённые пункты. Откуда здесь взяться карману, малец?

Ваня был готов к подобному ответу. Поэтому бросил и второй крючок:

– Где тогда здесь деревня, в которой мы находимся? Кугу Вуд, вы сказали. Что-то я, живя в Зареке, ни разу не слышал этого названия.

Он прищурился, намереваясь выловить каждую эмоцию на лице мужика. Кожей чувствовалось, что Арс занят тем же самым.

– Ты хоть знаешь, как Кугу Вуд переводится, малец? – покачал головой Кузьма Саймарович, будто разочарованный в собственном ученике. – Мариец он, ага. «Большая вода» это переводится. А Зарека значит «За рекой». Эти две деревни с начала времён соседствуют. Хреново тебя бабушка учила, раз таких простых вещей не знаешь!

Ваня чувствовал, что закипает. Между глаз стало ломить от напряжения, сжались кулаки, в висках застучал пульс. Он был готов броситься на полицейского, ткнуть носом в его же карту, чтобы тот признал эту грязную, бесполезную ложь. И наказать за неё. Кровью.

Сквозь пелену ярости он ощутил, как на плечо ложится ладонь Арса. Гнев стал отпускать, оставляя место лишь для одной мысли. Ваня здесь не для того, чтобы упасть ещё ниже, чем был. Он здесь, чтобы выбраться на поверхность. И разочаровывать Арса, давшего ему такой шанс, точно не стоит.

– А на карте она где? Большая вода ваша? – зашипел Ваня, натянуто улыбаясь.

Полицейский ткнул пальцем в точку, где узнавался схематический рисунок нескольких домов. Даже названия эта деревня на карте не удостоилась. Дорога к ней вела через небольшую реку. Только пути, чтобы добраться с федеральной трассы до неё, не наблюдалось. Восприятие подсказывало, что даже под микроскопом не разглядеть.

– А дорога? – не унимался Ваня, но поддерживающая рука вдруг чуть сжала плечо, призывая остановиться.

Арс всегда чувствовал ситуацию острее, чем все остальные, и мог заметить перемену в настроении Кузьмы Саймаровича раньше, чем это бы сделал Ваня. Поэтому он предпочитал доверять предчувствию друга.

– Какой интересный! Я же объясняю: новая карта! Только федеральные и действующие дороги! Откуда карману на ней взяться, малец? Ты слышал меня вообще?

Много сил и самообладания понадобилось, чтобы промолчать. Ваня смиренно опустил голову, чтобы даже не видеть самодовольное лицо Кузьмы Саймаровича, и стал царапать бумагу.

С каждым написанным словом Ваня всё яснее понимал, какой глупостью они занимаются. На дворе ночь, человек пропал в лесу, а этот «полицейский» тянет драгоценное время, не занимаясь поисками, а заставляет новоприбывших подозреваемых писать объяснительные.

– Бред какой-то... – сорвалось с губ прежде, чем он осознал сказанное.

Кузьма Саймарович, занятый разглядыванием потолка и попиванием чая с громким хлюпаньем, повернул голову в его сторону. Почти физически ощутилось, как Арс вновь напрягся.

– Что ты там бормочешь?

– Чай могли бы и нам предложить. Мы замёрзли, между прочим, – сообразил Ваня, дописывая последнюю строчку.

Он быстро расписался, поставил дату и протянул лист бумаги полицейскому.

– Готово.

Тот состроил смешную мину, вытягивая челюсть вниз, и кивнул в сторону чайника.

– Да пожалуйста. Не надо из меня садиста делать. Только чашка одна.

Он поднял кружку со стола и со стуком поставил обратно, чтобы придать словам больший вес. Чай чуть не расплескался на только что написанные объяснительные. Ваня сжал челюсти и попытался восстановить дыхание, но воздуха катастрофически не хватало. Он поднялся со стула, уступая место Назару.

Снежана тем временем достала из рюкзака термокружку и протиснулась мимо них к чайнику. Тот загудел вновь, заглушая мысли звуками взлетающей ракеты.

Когда с бюрократией было покончено, время уже приближалось к утру. Рассвет и не думал начинаться, а спать хотелось всё сильнее – после бессонных суток в дороге и короткого перелёта хотелось лишь лечь и свернуться калачиком где-нибудь на коврике в прихожей. Назар был последним, кто отдал свою писанину полицейскому, и тот удовлетворённо положил её в стопку.

– На этом, молодые люди, больше не задерживаю, – провозгласил он и с чавканьем допил последний глоток. – Постарайтесь не покидать деревню в ближайшие дни, чтобы я мог вас найти. На случай, если Семёныч всё-таки не объявится.

По компании прокатилась волна возмущения. Завтра – точнее, уже сегодня – их ждали в Советске, чтобы обговорить последние детали и приступить к съёмкам. Если Ваня поехал налегке и больше рассчитывал развеяться, то остальные теряли время и деньги, которые должны были получить за отложенную в очередной раз работу.

– Так не пойдёт, – покачал головой Арс.

Он шагнул вперёд, так что вся группа осталась за его спиной, как стая за вожаком.

– Мы уезжаем на самом раннем автобусе, и если вы отыщете хоть какую-то нашу причастность, что случится, только если завтра небеса рухнут, то найдёте нас по месту прописки. И вы не имеете права нас задерживать.

Кузьма Саймарович улыбнулся сначала очаровательно, а потом хищно.

– Я могу задержать вашу компанию на двое суток без объяснения причин, – медленно, почти по слогам, произнёс он, поднимаясь, и упёрся кулаками в столешницу.

Чашка вновь звякнула, но на этот раз боязливо.

– И тогда вы точно не успеете на свои съёмки, потому что в таком случае мне придётся дать этому делу ход, и из республики в ближайшее время вы не уедете.

– Где? – воскликнул Арс и всплеснул руками. Голос его предательски подскочил вверх, но он быстро справился с собой и продолжил отстранённо: – Здесь? В этой избушке вы нас задержите?

Кузьма Саймарович вопросительно изогнул бровь, глядя на парня с пренебрежением. Но даже эти слова были вымученными, проявленными через толщу усталости, заставляющей его прогибаться вперёд под неподъёмным весом. «Ему бы поспать хорошо, – подумалось Ване, – может и подобрел бы».

– А ты хочешь в район поехать, малец? – театрально удивился полицейский и развёл руками.

– Я хочу покинуть эту вашу проклятую землю как можно скорее и больше никогда о ней не вспоминать!

Потрясённая тишина стала ему ответом. Арс, который всегда возвращал Ваню, когда его заносило, только что сам не справился с управлением. Говорить подобное было не только верхом отсутствия дипломатии, о которой тот вечно твердил, но и просто не похоже на друга.

Нервы ни к чёрту могли быть у кого угодно на планете, но не у Арсения Пожарского. И теперь Ване стало по-настоящему страшно.

– А ты попробуй, – тихо, почти шёпотом ответил полицейский, бросая ему в лицо объяснительные. – Попробуй свалить отсюда. Отпустит тебя земля? Вали хоть на все четыре стороны! Хоть в Москву, хоть в Австралию! Только вот ни у кого не получилось до сих пор.

Он перешёл на крик, но на последних словах резко утих. Они прозвучали едва слышно, но каждый из ребят их расслышал. Прошло не меньше минуты, прежде чем Арс снова открыл рот, но не успел ничего сказать.

– Хотя чего я с вами здесь в няньку играю? Валите, куда хотите. Семёныча не найду – из-под земли вас достану. Всё, баш.

Кузьма Саймарович собрал объяснительные, разбросанные по полу, и направился к двери. Ваня считал его шаги. Когда же они смогут уйти из этого странного, дурного места, и больше не вспомнят о пропавшем водителе, сумасшедшем полицейском и Кугу Вуд, деревне без отметки на карте?

Снежана спросила Арса на ухо, но слова прозвучали слишком громко:

– Что мы будем делать до автобуса? Он приедет не раньше восьми ведь.

Ваня готов был выть. Всё здесь работало против отъезда, и даже дождь за окном вновь начал стучать по карнизу.

– Я больше вам скажу, мальцы, – раздался голос из прихожей. – Сегодня суббота. Ближайший автобус будет только в понедельник в восемь утра, и тот в Кукнуре. Застряли вы, короче.

Оттуда доносились звуки явной деятельности: там звенело, скребло и шуршало, иногда перемежалось тихими ругательствами. Когда же всё стихло, полицейский вновь оказался в дверном проёме.

– Что, всё-таки задержитесь на пару дней, получается?

Он хохотнул, и смех его нарушил похоронную тишину. Каждый из ребят наверняка пытался убедить себя, что спит. Во всяком случае, именно этим занимался Ваня: застрять в глухой деревне на целые выходные, сорвать съёмку и похоронить целый проект было почти равно выстрелу в голову. Для Арса точно.

– Но здесь же есть связь, так? – с надеждой спросил он и достал из кармана телефон. Увиденное его явно не обрадовало, поэтому продолжил: – Вы же здесь как-то друг с другом связываетесь? Свет у вас есть, вода. А как же вышки телефонной связи?

Полицейскому до его метаний не было никакого дела. Он привалился плечом к деревянному косяку и сонно потёр глаза.

– В Кукнуре, может, и есть.

– Вы же отвезёте нас туда? – жалобно пропищала Снежана.

– Сами дойдём, – отмахнулся от неё Арс и направился прочь мимо Кузьмы Саймаровича.

Тот пожал плечами.

– Идти часа два, через лес. Дело ваше, конечно, но я как местный житель скажу: в это время года туда лучше не соваться. Да и вообще...

– Почему это? – не выдержал Ваня.

– Очень любят наши волки московскую кровь. Прямо не могут держать себя в лапах.

Он подмигнул Снежане, и та крепче вцепилась в плечо Арса. Тяжёлый вздох по отсутствию чувства юмора у городских прозвучал обречённо.

– Короче, держать вас никто не будет. Хотите – валите. Если мозги у вас всё же заработают, в соседней комнате есть матрас. До рассвета можете перекантоваться там, а потом я вас отведу к одному деду, он любит гостей принимать, да никто не приезжает из родни. Неправильно сейчас старого человека будить. Поживёте у него до понедельника.

Кузьма Саймарович ждал хоть какой-то реакции, но все были слишком погружены в свои переживания. Только Назару хватило самообладания кивнуть.

– Спасибо большое.

Полицейский пожал плечами и вышел, раздражённо-громко хлопнула входная дверь. Без него в участке стало чуть уютнее и спокойнее. Едва ребята ощутили себя в комфортном одиночестве, как со всех сторон посыпались ругательства. Их поток быстро иссяк, и остался лишь насущный вопрос, озвученный, на удивление, Снежаной:

– Что делать будем?

Горизонт медленно начинал светлеть.

Глава 3

Корни и погубят

Олю разбудил пряный аромат, заполнивший небольшую избушку до самого потолка. Едва она разлепила глаза, подумала, что он сопровождал её и во сне. Только не могла вспомнить, как именно.

Тело немыслимо затекло за время, проведённое на маленькой печке: это место наверняка предназначалось детям, потому что ни один взрослый в полный рост здесь бы не поместился. С трудом вновь ощутив конечности, Оля потянулась и вылезла из-под одеяла.

Тимофея видно не было. За окном давно рассвело, и приятный бледный свет лился в комнату сквозь стекло. Захотелось выйти, вдохнуть росы и утренней свежести. Ночной ужас стёрся из памяти вместе с покинувшей небо луной. Только шкура на полу всё так же вызывала противоречивые чувства.

Оля спрыгнула с печки, будто делала это уже много раз, и прошла к столу. На нём возвышалась вчерашняя чашка с парящим чаем и корзинка клюквы с облепихой. Это были далеко не самые любимые её ягоды, – от клюквы и вовсе сворачивало хуже, чем от лимона, – но теперь они показались самыми вкусными на свете.

Носки просохли, чему нельзя было не радоваться. Надев их, Оля запрыгнула в сапоги и застегнула куртку до самого носа, прежде чем толкнуть дверь.

И замерла, так и не дотронувшись до ручки.

Краем глаза она заметила нечто знакомое на стене. На прибитом куске дерева, изображающем полку, ровным рядом стояли три фигурки. Они оказались настолько похожи на ту, что всё ещё лежала в кармане Оли, что не имело смысла сомневаться: их делал один человек. Она даже достала собственного идола, чтобы поставить рядом, и удостоверилась в своей догадке.

Фигурки изображали разных людей, и Оля увидела полное портретное сходство: идол, подаренный дедушкой, имел точную копию в коллекции Тимофея.

Лёгок на помине, он появился на пороге сразу же, как только Оля задумалась об этом. Она отскочила к стене, уворачиваясь от столкновения с дверью, когда в дом проник свежий воздух с еловым ароматом.

– Проснулась, пеледыш, – кивнул Тимофей, улыбаясь. Его белоснежным ровным зубам позавидовал бы любой клиент стоматологии. – И йокма^[7] съела, погляжу. Ну что, готова в свою деревню выдвигаться?

– Да, наверное. Спасибо. – Оля мелко закивала, полностью теряясь. Ей хотелось расспросить лесника о его коллекции, но она сомневалась, будет ли это уместно. Наконец, решившись, произнесла: – А... Откуда у вас эти... фигурки?

Он перевёл взгляд на полку, и улыбка медленно сползла с его лица. Черты ожесточились, а голос стал едва узнаваем от злости:

– Ты трогала их?!

Оля поспешила отрицательно покачать головой, так, что больше стала напоминать заклинившую игрушку. Тимофей выдохнул, утирая со лба неизвестно откуда взявшийся пот.

– Это хорошо. Потому что они... Не просто фигурки. Это Юмо-влак^[8].

Объясняться он не спешил, только забрал шкуру с пола, набросил её на плечи и вышел. Ненарочно громко хлопнула дверь. Благодать лесного утра испарилась, её сменила озадаченность и полное непонимание.

Оля набросила на плечи рюкзак, который нашла за печкой, проверила телефон в кармане. Он разрядился, потому посмотреть время не вышло. У Оли была с собой зарядка, вот только в домике посреди леса едва ли нашлась бы розетка.

На улице дышалось намного легче. Солнце проглядывало сквозь игольчатые ветви и пускало теневые узоры на всё, до чего могло дотянуться. Роса легла крупными каплями, и её блеск почти слепил глаза. Блаженство этого момента омрачала только злость Тимофея, которую Оля вновь спровоцировала, пускай и не сознательно.

Они шли молча и быстро, так что девушка едва поспевала за лесником. Он всё так же прощупывал путь палкой. Днём Тимофей казался моложе: не было резких ночных теней, да и морщин тоже, а цвет кожи выглядел ровнее. Оля дала бы ему не больше сорока, а учитывая тяжёлую жизнь, его возраст мог быть ещё меньше.

– Вы говорили, что идти шесть часов, – припомнила она, вздыхая и выразительно глядя на лесника.

Дыхание успело сбиться, а в боку красноречиво кололо. Но Тимофей продолжал идти, даже не замечая, как Оля начинает отставать и всё сильнее клониться к земле.

– Ты к чему? – отозвался он, когда она привалилась к стволу в попытке перевести дух.

Тимофей осознал её отсутствие только десятком шагов позже и стал оглядываться, потом обнаружил синюю куртку между сосен. Быстрым шагом приблизился.

– Ох и бледная ты. И степной чай не помогает уйти. Что же с тобой делать, пеледыш?

Оля дышала с трудом, перед глазами плыли мошки. Она едва различала его голос среди странного шума, из-за которого не переставая растирала уши. Тимофею пришлось с силой оттягивать её руки, чтобы она ненароком не оторвала уши.

Он наклонился, заглянул в затуманенные глаза.

– Разве не нужна ты богу, Оля?

Ей удалось лишь качнуть головой – казалось, если вымолвит хоть слово, её сразу же вывернет. Голова кружилась и болела, будто она успела во сне рухнуть с печки и получить сотрясение – такая мысль была явно реальнее, чем слова о богах.

Оля вытащила из кармана идола и без слов показала леснику. Странное чутьё подсказывало, что подарок дедушки был отнюдь не просто красивой вещицей, а после недавнего выпада Тимофея – и подавно. Он точно что-то знал об этих фигурках, и раз помогал ей, то точно не желал зла. Может, и просветит насчёт их странных верований.

– Что он значит? – едва выдавила из себя Оля, наблюдая, как глаза лесника потрясённо расширяются.

– Откуда у тебя Юмо? – едва слышно произнёс он, оборачиваясь в сторону, где осталась его избушка, и стремительно краснея от злости.

– Это не ваша Юмо. Это моя. Подарок от дедушки, к которому иду.

Легче не становилось. Наоборот, едва Оля схватила идола, как картина леса перед глазами поплыла, и девушка медленно сползла на землю.

Краем глаза она видела, как Тимофей достаёт из кармана платок и оборачивает ею ладонь, прежде чем забрать идола. Воли противостоять у неё не осталось, получилось лишь прикрыть глаза и раствориться в звучании леса.

Это продолжалось недолго. Сначала Оля вновь смогла рассмотреть лицо Тимофея, который внимательно за ней наблюдал, а потом и сосны, солнце сквозь их кроны. Тело вернулось в подчинение, и ей удалось встать, отряхиваясь от иголок, налипших на штаны. Туман в голове исчез, и мысли стали столь же ясны, как небо над головой.

– Что это было? – поинтересовалась Оля у задумчивого Тимофея, продолжающего держать идола в платке на своей ладони.

– Это не просто один из Юмо-влак, – с явным недовольством заметил он. Решившись, спрятал его в карман и на немое возмущение Оли ответил сурово: – Не до него сейчас! Дойдём до яла, отдам.

Не удостоив её более подробными объяснениями, Тимофей поднялся и вновь зашагал прочь, будто и не было этого разговора. И приступа тоже.

Но Оля не была готова смириться с подобным ответом. Она вскочила и бросилась бежать за лесником, чудом успевшим отдалиться за одну минуту на приличное расстояние.

«Теперь ему точно не уйти от ответа», – мысленно решила Оля.

– Не до кого? О ком вы говорите вообще? Это же всего лишь оберег!

Лесник тихо усмехнулся. Едва ей удалось его обогнать, как она встала, скрестив руки на груди и не собираясь пускать мужчину дальше до тех пор, пока не услышит ответа. Это было опрометчиво, учитывая, что Тимофей в любой момент мог передумать и оставить её одну в лесу. Оля понимала своё ужасное положение, но держаться больше не могла – и так слишком много загадок выслушала.

А теперь одна из них касалась дедушки. Того, кто стал причиной её приезда в эти совершенно негостеприимные края, а теперь и связывал со странным лесником, носящим на плечах медвежью шкуру и говорящим на старом языке.

– Так что?.. – скорее жалобно, чем раздражённо спросила Оля, когда молчание затянулось, а Тимофей остался невозмутим. – Расскажете?

Он странно прищурился, приподнимая уголок губ. То ли насмешливо, то ли заинтересованно произнёс:

– Как дедушку зовут, говоришь?

Оля растерянно заморгала и нахмурилась. Он явно переводил тему, а ей это не нравилось. Но её хотя бы открыто не послали с этим разговором, а значит, ещё была надежда что-то выяснить.

– Сернурцев Юрий Витальевич, – созналась Оля. – А что?

Тимофей без особых сложностей обошёл её, направляясь дальше. Она обиженно запыхтела, но последовала за ним – приходилось идти быстрым шагом, чтобы поспевать. Разобрать дорогу или хотя бы тропу среди одинаковых сосен было почти невозможно, но лесник уверенно шёл и даже поворачивал, не боясь, что станет ходить по кругу. Сколько же стоило провести здесь времени, чтобы так ориентироваться?

– Вы не ответили, – напомнила о себе Оля, когда поняла, что разговор окончательно стих.

– Отвечу, когда доберёмся до деревни.

Ей оставалось лишь довериться и послушно топать дальше.

Измерить путь в часах было невозможно, а потому Оля стала считать шаги. Сбивалась, и счёт начинался сначала: хотелось занять мысли, чтобы не сойти с ума от молчания. Тимофей наверняка привык не произносить ни слова неделями, а для Оли даже дорога в молчании оказалась непосильной. Хотелось расспросить об идолах, о странной деревне без отметки на карте и о дедушке, которого тот явно знал: она назвала имя, и глаза лесника, тёмные-тёмные, будто чёрные бусины, заискрились. Он точно понял, о ком она говорит.

И то, что Тимофей хранил такие же фигурки в своей избушке, не могло не наталкивать на тревожные мысли.

Несмотря на всё гостеприимство, лесник был странным, чуждым, жутким до холода по спине. Солнце зашло за облако, и всё очарование утра в сосновом бору рассеялось, оставляя только тревожный звук шагов. Хотя Оля больше не боялась медведя и в целом диких зверей рядом с Тимофеем, но он сам, его движения вызывали в ней странные чувства, от которых хотелось скрыться.

Если это был страх, то он оказался настолько глубоким, что осознать его внутри оказалось сложно. Но едва рассеялась дымка от влияния идола, а лес перестал казаться гостеприимным и уютным, как сосущее под ложечкой ощущение вернулось. Нутро еле различимо подсказывало: хорошо бы держаться подальше от человека, прожившего бо́льшую часть жизни среди зверей, а не людей. Хотя измученные стрессом и офисными играми городские жители кричат, что жаждут жить в дикой природе, ни один из них там не выжил бы. Человек давно потерял навыки, способные спасти его в мире, где существует только добыча, и либо ты её добудешь, либо станешь ею сам.

Оля вновь задумалась о вчерашнем разговоре, особенно в голове отложился вопрос, почему Тимофей не носит оружие. Он сказал, что считает эти дебри своим домом.

А в дом с ружьём не заходят.

Ночью она была слишком напугана и вцепилась в первого встречного, обещавшего защиту. Но теперь мозг медленно начинал работать, и собственная наивность поражала Олю. Она смотрела на его высокую фигуру, на плечи, накрытые настоящей медвежьей шкурой, на сосредоточенное лицо. Лесник опирался на ветку, как на посох, смотрел вокруг, слушал звуки и запахи и ощущал каждое изменение, будто зверь. А жизнь в лесу не застывала. Ни на секунду.

– Ты рассматриваешь меня.

Оля вздрогнула, запнувшись за ниоткуда взявшуюся корягу. Полетела бы кубарем, не придержи её Тимофей за шиворот, будто котёнка. Ощутив почву под ногами, она встрепенулась и сбросила непрошеную руку. Он сделал вид, будто ничего не произошло, и продолжил путь.

Но Оля недолго выдержала молчание, вновь меняя тактику: она отлично расслышала, что лесник сказал перед тем, как она запуталась в собственных ногах. Ей вдруг захотелось сократить их общение до минимума. Более того, она нащупала в кармане нож и крепко сжала рукоятку, готовясь в любой момент пустить его в ход.

И как Оля могла спокойно спать в его избушке, зная, что лесник выживает здесь один, даже без оружия?

Но слова рвались с языка, и скоро она не смогла сдерживаться:

– Я не буду, если вам неприятно. Просто я никогда не видела таких людей. Без осуждения, естественно.

– А что для вас, городских, осуждение? – без капли обиды спросил Тимофей с оттенком философии в голосе. Тяжёлый вздох свидетельствовал о нём. – Ты говоришь со мной, а в кармане нож держишь. Маленький, таким только поганку можно срезать, даже с большим грибом не справиться, но ты же уверена в нём. Это не осуждение? Хотя я тебя у себя принял, дорогу хочу показать.

– Это лицемерие, – призналась Оля, машинально отпуская рукоятку. Щёки обожгло стыдом. – Извините. Просто я действительно боюсь. Не только вас – этого леса, диких животных, людей, которых могу здесь встретить, потому что никаких людей здесь быть не должно! На карте – сплошное зелёное пятно, и мне кажется, что никого, кроме одичавших сектантов разных мастей, здесь быть не может!

Её крик согнал нескольких ворон с верхушки ближайшей сосны, и они с карканьем взмыли в воздух. Тимофей проводил их взглядом и вздохнул ещё тяжелее.

– А дед твой тоже сектант? – предположил он.

От возмущения Оля едва не задохнулась, но разразиться гневной тирадой не успела: лесник усмехнулся, будто поймал её за язык.

– Чем же он отличается от нас всех? – Тимофей стал наводить её на правильные размышления, как маленького ребёнка, вместо того чтобы сказать прямо. – Если твой дед живёт на этой земле, просит о благословении Юмо-влак, так ещё и делает орол^[9]. Ты знаешь, какая это честь? Он не просто сектант, пеледыш, он их духовный жрец. А ты идёшь прямо в лапы тех, кого боишься. Так, выходит?

Пришёл её черед усмехаться. Как же виртуозно этот дикарь вывернул её слова! Оля вновь чуть не запнулась, но удалось удержаться на ногах – только распотрошила носком сапога мох.

– Всё совсем не так! Я еду к своему дедушке, потому что волнуюсь за него! И он вполне нормальный человек, не скиталец и не сектант! Я переписывалась с ним многие годы, а теперь он пропал. И я здесь, чтобы разыскать его и убедиться, что всё в порядке. Ну, и повидаться.

Тимофей неожиданно затормозил и развернулся, из-за чего Оля едва не налетела на него. В нос ударил запах влажной шерсти и чего-то горьковатого, едва заметного.

Костёр. От него шёл запах палёного мяса.

– А если нет? – осведомился Тимофей с раздражением впервые за весь путь. – Если не в порядке?

Лесник, должно быть, ждал от неё полного плана действий. В его понимании Оля должна была поведать обо всех возможных исходах, которые тревога не могла не рисовать в голове, и о том, как справиться с каждым из них. Но правда оказалась такова: ей неизвестно, как быть. В голове план строился до её прибытия на место, к дому дедушки, а потом размывался до густого тумана. В лучшем случае там Оля встретит деда, они обнимутся, выяснится, что почта в их деревне решила закрыться, и они вместе посмеются над этим.

Ни разу Оля не позволила себе подумать, что может случиться иначе.

Дедушка мог уже лежать в земле. Его похоронили местные, и в лучшем случае будет возможность поговорить с крестом. А могли и не хоронить – и после инсульта или инфаркта тело продолжало лежать в доме или землянке и разлагаться. А ещё дедушка мог потеряться в лесу, утонуть в речке или вовсе пропасть без вести, раз перестал черкать весточки внучке. Она явится к запертому дому, постоит у калитки и позаглядывает в окна, а дальше?

Дальше что?

Когда Оля очнулась, Тимофей был уже далеко: медвежья шкура едва угадывалась среди сосен. Она бросилась следом, но дыхание быстро сбилось, а приблизиться хотя бы на шаг не удалось. На бегу она пыталась звать лесника, но тот будто не слышал.

– Тимофей! Тимофей, остановитесь! – охрипнув, кричала Оля, когда колени уже подгибались.

В боку нестерпимо кололо, но страх остаться в лесу одной оказался сильнее, и она продолжала передвигать ногами, пока перед глазами не начали вспыхивать искры. Тогда взгляд и зацепился за свет, сначала показавшийся лишь иллюзией, подброшенной воображением. Осталось сделать не больше десятка шагов, чтобы разглядеть его источник.

Когда Оля нашла в себе силы для этого, лес остался за спиной. Перед ней раскинулось небольшое поле, огороженное тонкой речкой. А за ней начинались дворы со старыми заборами и крашеными наличниками.

Деревня.

Ял.

А пальцы вновь нащупали в кармане костяного идола.

* * *

– Мутотень это всё, – тихо высказался Ваня, затягиваясь уже второй сигаретой. – Му-то-тень.

Они с Арсением покинули импровизированный деревенский участок и закурили на крыльце, чтобы хоть немного справиться со стрессом. Арсений тоже курил, но чувствовал неожиданное жжение в горле на грани кашля, будто он затягивался впервые.

В голове после бессонных суток крутилась единственная мысль: всё плохо. Настолько ужасно, что они ещё даже не представляют масштабов собственной катастрофы.

Небо стремительно светлело.

– И это типа служитель закона, – продолжал Ваня. – Стрёмный до жути. Но такой гостеприимный, ночевать нас в своём участке оставил, матрас дал. Ну бред же? На хрен мы ему здесь нужны? Отпустил бы с богом или в район увёз, а не апартаменты у какого-то деда на все выходные обещал, так ведь? Арс, ты слушаешь?

– Не знаю, – туманно ответил тот. – Не знаю. И как уехать отсюда – тоже. Такси не вызовешь: сети нет. Да и как мы с аппаратурой поместимся?

Арсений наблюдал, как рассветное солнце ласкает косые крыши ближайших домов. Где-то они поросли зеленью, а где-то дерево банально прогнило – вне зависимости от причины вид был удручающий. Куда ни повернись.

– Но в его белую ржавую пенсионерку же поместились!

– Не ори, – рыкнул Арсений, и Ваня сразу же стушевался. – Машину всё равно не вызвать. Да и ценник она до Советска зарубит, какой ни один заказчик покрывать не станет. Вот и получается, что вариантов, кроме как согласиться с этим мужиком, у нас нет.

– Это вообще всё из-за заказчика этого, – пробурчал под нос Ваня, последний раз затянулся и затушил сигарету о перила.

Не согласиться с ним было сложно. Константин Львович, с которым и шли все переговоры, до последнего утверждал, будто их встретят в аэропорту Йошкар-Олы. Но после прохождения регистрации планы изменились.

«Спокойно летите, а там езжайте на рейсовом автобусе до Советска. Я скину номер и билеты, которые купил для вашей группы и багажа, чуть позже».

Когда самолёт приземлился, заказчик оказался вне зоны доступа. Зато вся информация для дальнейшей дороги уже ожидала их на почте. Арсений не стал доверять заказчику, потому что на вокзале сказали, что прямых рейсов до Советска нет. Он уточнил у водителя, что тот держит путь до их места назначения, и только тогда скомандовал грузиться.

И первые сомнения его посетили, едва странная девчонка заняла место рядом с Назаром.

Она казалась вполне обычной: невысокая, худая, в джинсах и куртке, светлые волосы собраны в пучок на затылке, аккуратные черты лица. Вид разве что бледный, заспанный, и тени под глазами, но едва ли кто-то из них в то утро выглядел лучше после перелёта. Лишь одно смутило Арсения сразу же, как только взгляд спустился ниже её лица.

Нельзя было не заметить нож, который она от нервов всё время перекладывала из одного кармана в другой. Он наблюдал за ней краем глаза всю дорогу, но вскоре она вполне спокойно начала перечитывать бумажные письма, доставая из рюкзака всё новые и новые экземпляры, а потом и вовсе заглядывать в планшет Назара.

Когда разговор зашёл о цели их экспедиции, а водитель стал болтать жуткие вещи о земле и предках, Арсению чрезвычайно не понравилось, как изменился её взгляд. Девушка отлично понимала, о чём речь. Возможно, даже была одной из последовательниц этого странного культа. Не мешало бы опросить её, но она слишком быстро выскочила из автобуса и, словно птица, скрылась из виду, так что Арсений даже не успел обдумать эту идею. Или не хотел: странный холод бежал по коже от её вида.

Возможно, это роднило её с матерью Арсения. Когда-то она так же приехала сюда живой, а вернулась мёртвой, но с по ошибке бьющимся сердцем.

От нахлынувших воспоминаний он поёжился, понимая, что Ваня ждёт ответа. Или хотя бы намёка, что им делать дальше. Никто из команды не хотел брать на себя ответственность: для этого был Пожарский. И если что-то не выйдет, всех собак спустят на него.

– Не рыпаемся пока, – вынес он вердикт, тоже выбрасывая сигарету. – Ждём, наблюдаем, ищем, как отсюда уехать. Но без хамства к местному населению, понятно? Улыбаемся и благодарим за гостеприимство. Только так, Ваня.

Прозвучало едва ли обнадёживающе, но Арсений и не пытался поддержать друга: единственной целью сейчас было держать лицо и как можно осторожнее вести себя с жителями деревни. Жуткой, старой, потерянной на карте деревне, вид которой вызывал неуёмное плохое предчувствие.

Арсений уже был в такой. Он ощущал дежавю с самой их стоянки, но слишком не хотел себе в этом признаваться. Пейзажи, говор, даже странный взгляд местных, который отмечался как у водителя, так и у полицейского, взывали к воспоминаниям, которые кто-то бережно подтёр. И теперь Арсений мучился, но никак не мог понять, где корни тревоги, поселившейся в сердце. Не дожидаясь ответа Вани, он покинул крыльцо.

В отведённой им маленькой комнате стояла сырость.

Рядом с заботливо приготовленным грязным матрасом нашлась тепловая пушка, и её сразу же включили, но пока, кроме ужасного запаха, перемен не наблюдалось. Снежана постелила на засаленный край один из своих платков, которые любила вязать на манер банданы, и села на него, спрятала лицо в ладони. Она привалилась спиной к стене и тихо дремала, утомлённая насыщенной событиями ночью.

Теперь Арсений ощутил вину: именно он затащил это тепличное растение в отнюдь не тепличные условия. Сидела бы в Москве, ходила в универ и пила с однокурсницами кофе на кокосовом молоке в обед. Нет же, вызвалась поехать в эту глушь, фольклор добывать!

– Мне для курсовой нужно, – коротко объяснила Снежана, чтобы хоть как-то оправдать побег от родителей.

На следующий день после ссоры в ресторане она стояла на пороге квартиры Арсения с походным рюкзаком, неизвестно откуда взявшимся у этой модной девицы. Но он понимал, что для написания курсовой не обязательно ехать в какую-то глушь, и информации в интернете достаточно. Сестра же лишь нашла повод, чтобы сбежать.

– Я даже не думала, что всё так удачно сложится. Что ты сам поедешь туда.

– Я неделю назад сам не догадывался, – протянул в ответ Арсений, совершенно не зная, о чём говорить с сестрой.

Он, конечно же, впустил её. Кофе налил. Кровать свою уступил, а сам ушёл на диван. Вот только так и не нашёл хоть одной темы для разговора с абсолютно незнакомым человеком. Им предстояло общее путешествие и совместная работа, которую требовалось обсудить, но слова будто повыпадали из головы за время сна, а новые ещё не родились.

– А заказчик правда есть? – первой заговорила Снежана, когда молчание затянулось, а фенечка, которую она перебирала руками, была нервно отброшена. – Или ты отцу так сказал, а поедешь туда... ну... из-за своей мамы, в общем.

Арсений кивнул. На секунду засомневался, не засланный ли она казачок, но отбросил эту мысль: судя по панике в глазах и полному рюкзаку, кое-кто сегодня утром ушёл из дома.

– Заказчик есть. Но я бы в жизни не согласился, будь это любой другой мемориал. А эта гора... Ты сама знаешь.

Снежана покачала головой.

– Дома эта запретная тема. Отец никогда и ничего не рассказывал. Я только по вашим скандалам поняла, что твоя мама вроде как сошла с ума.

Сон сняло как рукой – в груди забурлила ярость, заполняя не только сердце, но и всю кухню, так что сестра отшатнулась. Он не знал, что тогда случилось с его взглядом, но реакция Снежаны мгновенно отрезвила. Чашка со звоном рухнула на стеклянный стол, и недопитый кофе расплескался.

– Моя мама – не сумасшедшая, – твёрдо, безапелляционно произнёс Арсений, глядя на Снежану исподлобья. – То, что отец избавился от неё, сдав в психушку, не означает, что она сошла с ума.

– Прости, пожалуйста, – сказала сестра, потупив взгляд. – Но ведь она состояла в секте! И тебя украла, повезла на это капище...

За три дня, что они проведут бок о бок, Снежана достанет его извинениями настолько, что Арсений сорвётся на неё. Всё закончится слезами и чувством вины.

– Снежана.

Одно слово заставило её замолчать, закрыться и вжаться в угол. Больше она не произнесла ни слова, и когда Арсений уходил на встречу с другим заказчиком, так и не встала со стула. Вечером он застал её спящей и прикрыл дверь, не желая будить. А следующим утром они сделали вид, что этого разговора не было.

Тогда в голове засела мысль, что стоит сестре испытать даже небольшой стресс, как она при первой возможности валится с ног в попытке восстановить силы. Арсений тайно завидовал этому свойству: самые тревожные дни его жизни всегда сопровождались бессонницей.

И теперь никакого желания ложиться не было. В глаза будто вставили спички, и сомкнуть их не выходило, поэтому он сел на другой край, рядом с Назаром.

Тот рефлекторно вытащил наушники и взглянул на него выжидающе.

– Пока остаёмся здесь, – прошептал Арсений, боязливо оборачиваясь на дремлющую Снежану. – Нужен план действий. Без истерик и необдуманных поступков.

Оператор пожал плечами.

– У тебя всегда так, насколько я слышал. Что-нибудь придумаешь.

Больше не находя в реальности ничего интересного, Назар вернулся к наушникам и планшету. Арсений положил руку на экран, вновь привлекая внимание.

– Ты бы зарядку поберёг. Неизвестно, когда удастся добраться до нормального источника электричества.

Подтверждая свои слова, он кивнул в сторону выпавшей из стены розетки с оплавившимся пластиковым краем, откуда торчала вилка теплопушки. Она в любой момент могла заискрить, не справившись со своими обязанностями, но другой в доме найти не удалось.

Назар пожал плечами.

– Что толку от этих гаджетов, если сети всё равно нет? – резонно спросил он.

– А чем ты тогда занимаешься?

Вместо ответа Арсений получил повёрнутый экран со сканом старой газеты. Почти всю страницу занимал репортаж с громким названием «На могиле марийского богатыря группа сектантов принесла в жертву семерых детей. Большинство членов культа также погибли».

– Что за бред? – выругался Арсений, забирая планшет и увеличивая пальцем разрешение, чтобы вчитаться в материал, но перед глазами вдруг поплыло. – Это что, жёлтая пресса какая-нибудь?

Его возгласы заставили Снежану завозиться.

Назар наклонился ближе и спокойно ответил:

– Нет. Я этого добра накачал перед поездкой четыре гига. Даже несколько московских и питерских изданий писали об этом в двухтысячном. Громкое было дело. Мы же из-за него здесь, да?

Арсений отшвырнул планшет на матрас, втягивая носом воздух. Ответил грубо, но с предательским надрывом:

– Это вообще не твоё дело, зачем мы здесь. Твоя работа – снимать, что скажут. И не задавать лишних вопросов.

– Как скажешь, – пожал плечами Назар, вновь возвращаясь к прослушиванию и прикрывая глаза.

Арсений вздохнул. Вот все бы так легко отказывались от вопросов, на которые так тяжело отвечать.

* * *

Назар отлично знал, зачем согласился на авантюру с фильмом о языческом капище. И каждый раз, когда кто-то рядом пытался вывести его на скандал, не уставал напоминать себе: время идёт, деньги капают. И не лез. А деньги сейчас важнее всего.

Он не умел ничего, кроме съёмки. Камера спасала его от голода и жизни на улице, и Назар не брезговал ни свадьбами, ни юбилеями, ни романтическими фотосессиями. Конечно, были и более серьёзные работы: репортажи из заповедников, например. Но основную часть заработка составляли заказы блогеров.

Назар снимал рекламные интеграции, опросы на улицах, а однажды даже поучаствовал в съёмке короткометражки. Тогда он и загорелся снимать кино.

Но обучение стоило слишком дорого, а у него был только диплом из колледжа не с лучшими оценками. Трижды сдавал творческий экзамен – и трижды заваливал. Когда пришли последние результаты, внутри что-то надломилось.

Назар выходил из бара с чётким решением сдаться. Не его судьба, значит, раз вновь прилетела пощёчина от жизни и приёмной комиссии вуза. Тогда-то он и узнал, насколько опасный у него район.

В какой-то момент пьяному парню показалось, что он сам попал в кино. Настолько фактурными были три хулигана в спортивных костюмах, попросившие сигарету. Высокий Назар отличался неплохим телосложением, когда-то даже занимался боксом. А напротив стояла пропитая и прокуренная шпана, не представляющая угрозы. Не для него.

А камера, что лежала в рюкзаке, была явно ценнее здоровья Назара.

В той драке он заработал лишь пару синяков – повезло, что ни у кого не оказалось ножа, – а камера не подлежала восстановлению.

Казалось, будто ему ампутировали руки. Работать оказалось невозможно, деньги стремительно заканчивались. Назар срывал съёмки, из-за чего попадал в чёрные списки агентств и терял работодателей. Нужной суммы для покупки новой камеры не нашлось даже после того, как он вытряхнул все возможные заначки.

Кредит не дали. Основного места работы он не имел, перебивался от заказа к заказу, и банк это не устроило.

Накопить тоже не выходило, хотя Назар и устроился курьером – потому что ничего не умел, и осознание этого больно ударило по самолюбию. Денег едва хватало на жизнь, а чтобы собрать на камеру, потребовалось бы ходить в курьерах несколько лет.

Когда нервы стали окончательно подводить, бабушка вызвала его на разговор. Испекла любимую Назаром самсу, налила ароматного чая. Пара хитрых вопросов, и он сдался: выложил всё, что лежало грузом на душе.

Не осталось у него родных, кроме бабушки.

Так они и жили вдвоём в двухкомнатной хрущёвке. Он быстро пошёл работать, чтобы не сидеть на шее почти пенсионерки, и стал вполне самостоятельным. Поэтому признаться, как сильно он всё испортил, Назар смог с трудом.

Сидя напротив бабушки, с опущенной над чашкой головой, он думал, что сейчас заплачет.

Бабушка вздохнула. Подтянула трость, на которую всё чаще опиралась, и молча ушла.

Назар думал, что это крах. Он не оправдал ожиданий, потерял последнего родного человека. Какой же черт дёрнул его в тот день идти именно той дорогой?! Теперь ему только уходить: больше никогда не удастся взглянуть в глаза старушки без стыда. Парень поднялся, чтобы начать собирать вещи, но был остановлен в дверном проёме бабушкой. Ей, сухой и миниатюрной, приходилось запрокидывать голову, чтобы взглянуть на внука.

– Возьми, – с нежностью произнесла она, прижимая к его груди плотно набитый конверт.

Назар хотел запротестовать: в конце концов, именно он должен давать ей деньги, а не наоборот.

– И не спорь с бабушкой. Ты ещё этих денег столько за жизнь заработаешь, ох! Но для этого нужен инструмент.

– Который я про... Потерял. Сам виноват, бабуль. – Назар покачал головой, делая шаг назад. – Не надо. Ты же копила на что-то.

– На похороны я копила, Назарчик, на похороны. А умирать мне пока рано: нужно ещё тебя на ноги поставить, как-никак, – усмехнулась бабушка, всучив ему конверт. И пригрозила пальцем: – А ты не смей раскисать! И мечту свою тоже бросать не смей: мечта, она крылья нам за спиной дарит. Всё, утомилась. Пойду сериал смотреть, а ты иди камеру себе выбирать.

Деньги Назар взял. Его накоплений вместе с похоронным конвертом как раз хватило на ту же модель, что у него и была. В тот вечер он поклялся, что заработает и отдаст бабушке сумму с процентами – по-другому просто не может быть.

Только звать его на мероприятия никто не торопился. Из-за разбитой камеры Назар многих подвёл, так что они не спешили вновь обращаться к нему. Агентства и вовсе заблокировали Назара, так что остался он с камерой, но без единого заказа.

Когда его стали накрывать волны отчаяния, объявился Арсений. Год назад они вместе снимали хоррор-квест по заброшке, и заказчик остался доволен материалом.

– Это будет командировка. Марий Эл, слышал про такую республику? – рассказывал Арсений, когда они встретились для обсуждения деталей. – Вот в неё мы и полетим. А там на автобусе доберёмся до капища.

– А хронометраж какой? Сколько локаций? Сценарий есть, чтобы посмотреть? – сыпал вопросами Назар, чувствуя приятное волнение.

За подобную поездку хорошо заплатят. А он постарается, чтобы у всех в университете челюсти упали от фильма, который он снимет по горе Чумбылат.

И согласился без раздумий. Уже за сутки до вылета Назар решил поинтересоваться, что это за гора и почему она может быть интересна. До аналитика или журналиста ему было далеко, но копать информацию в его поколении умели все – и каждый новый сайт или архив рассказывал ещё более жуткую историю. Были и сектанты, и детские сказки, и страшные легенды. Назар накачал всё, что только смог найти, и решил подробнее ознакомиться в поездке.

Он ожидал что-то похожее на хоррор-квест, куда их с Арсением наняли в прошлый раз. Но едва они ступили на марийскую землю, стало ясно: как раньше уже не будет.

Никогда.

* * *

Снежана проснулась от резкого хлопка. Как она ни крепилась, но задремала в неудобной позе, и тело теперь отозвалось ломящей болью. Однако она заметила на пороге полицейского и подскочила на ноги, придерживаясь за стену.

– Ну вы здесь и навоняли! – возмутился он, рукой отгоняя воздух от носа. – За день не проветрить!

– Что мы, виноваты, что пушка по-другому не работает? – устало поинтересовался Арсений рядом. – Или должны были почти целый день мёрзнуть?

Он сидел на краю матраса и протирал очки краем водолазки, щурясь не то от плохого зрения, не то от подозрений в сторону Кузьмы Саймаровича.

– А я разве разрешал вам пользоваться пушкой? – Густые брови взлетели вверх, хотя в глазах не было злости, лишь удивление. – Нормально устроились! Припёрлись из своей Москвы и хозяйничают здесь.

– Было очень холодно, – попыталась объяснить Снежана, чувствуя, как в комнате вновь растёт напряжение.

Она была гиперчувствительна к любым человеческим эмоциям и наверняка могла бы зарубить на корню не один скандал, но слишком боялась сказать что-то неправильное. Стыдилась. Но рядом с Арсением её уверенность росла с каждым днём.

– Мы просто замёрзли. Извините, мы не хотели брать чужое.

– Но взяли! – резонно заметил полицейский.

Он махнул рукой и толкнул дверь, впуская солнечный свет и свежесть после дождя.

– Всё, выметайтесь. Больше я вас у себя не оставлю.

Снежана растерянно захлопала ресницами, переводя взгляд на брата и обратно в поисках поддержки. Тот медленно поднялся, отряхнул ладони и спокойно произнёс:

– И что же теперь? Куда?

– Я же обещал разместить вас у местного? Обещал, – сам себе кивнул Кузьма Саймарович. – Вот к нему и провожу. Поживёте у него, огород там ему за ночлег вскопаете, и дело с концом.

Ваня, который стоял на крыльце и отлично слышал разговор, возмущённо присвистнул.

– А в денежном эквиваленте у вас оплату не принимают? – поинтересовался Арсений, скрещивая руки на груди.

Но полицейский легко отказался от своих слов:

– Это я шучу. Сами с ним рассчитайтесь. Что он там попросит, мне неведомо. А может и вовсе не застанете, он у нас человек непостоянный. Тогда на халяву поживёте, мужик хоть и с прибамбахом, но вроде отзывчивый. Ну что, двинули?

Ответ был мужику без надобности, он мог говорить и с самим собой, судя по тому, что сразу же развернулся и зашагал по ступеням на улицу. Снежана переглянулась с Арсением и поняла, что тот относительно спокоен. Значит, и ей переживать не о чем.

Пока.

* * *

Радость Оли от найденной деревни затухала с каждым шагом навстречу поселению. Дома приобретали всё более чёткие очертания: деревянные постройки оказались настолько старыми, что некоторые из них уже ушли под землю до подоконников. Другие выглядели ухоженными: не слишком давно хозяева красили белым наличники, но Оля заметила тёмные пятна на рубероиде, служившем крышей. Заборы не могли служить защитой или хотя бы ограждением: столбики частично прогнили и опустились так сильно, что не составило бы труда их перепрыгнуть.

Первыми людьми, встреченными Олей, стали рыбаки. Трое мужчин в старых телогрейках сидели у реки с самодельными удочками, а рядом валялись рюкзаки и вскрытые консервные банки. Подойдя ближе, она осознала, что им уже много лет: железо проржавело. Да и сами рыбаки выглядели не лучше: сухие и бледные, они смотрели пустыми мутными глазами на поплавки и, кажется, даже не моргали.

Оля заприметила их, только шагнув на мост, который предупреждающе заскрипел и, казалось, прогнулся под её весом. Возникла здравая мысль не рисковать. Купаться в октябре было не слишком приятной перспективой. Но грязные следы от колёс её успокоили: раз проехала машина, под ней мост точно не обрушится.

Когда река осталась позади, взгляд вновь привлекли рыбаки. Они безжизненно застыли, словно статуи, и один лишь их вид вызывал ползущий по спине холод. Оля хотела подойти к ним, окликнуть, спросить дорогу – глупо, учитывая, что до деревни осталось не больше ста метров, но другого повода она придумать не смогла. Хотелось сделать что угодно, лишь бы удостовериться в том, что они живы – пускай её пошлют подальше с дурацким вопросом, но удастся услышать голос или хотя бы движение, увидеть пробуждение от странного мёртвого сна. Но вместо этого она застыла, не в силах открыть рот. Слова застряли в горле невысказанными, и Оля сдалась, попятившись к домам.

Помимо писем в рюкзаке она хранила старую фотографию, где на табуретке рядом с коровой сидел загорелый поседевший мужчина со стаканом молока.

Снимок оказался последним документом, по которому можно было узнать внешность деда. Потому что, как ни пыталась, вспомнить его Оля не могла.

Деревня насчитывала не больше десяти улиц – это стало видно с холма, как только она вышла из леса. Найти здесь необходимый дом не должно было стать проблемой. В крайнем случае Оля могла спросить у прохожих – наверняка они знали, где живёт их сосед по имени Юрий Витальевич. Просто не могли не знать.

Волнение стало нарастать: за спиной оставалось всё больше домов, но ни один человек ей так и не встретился. Огороды и дворы пустовали, а окна были завешены, так что приходилось долго всматриваться, прежде чем заметить внутри движение. Дома явно были жилыми, но жители предпочитали оставаться внутри, кроме маленькой девочки, прилипшей носом к стеклу и разглядывавшей гостью во все глаза. Оля улыбнулась ей, но та резко пропала: темнота захватила её тельце в лапы, только занавеска качнулась, но сразу расправилась. Окно стало таким же мёртвым, как и соседние.

Пришлось дойти до конца деревни, прежде чем взгляд зацепился за синее пятно. Угол дома виднелся на последней линии, и хотя в руках Оли лежала почти выцветшая фотография, раскрашенные торцы брёвен было невозможно не узнать.

В груди что-то оборвалось, отдалось болью в голову, стало тяжело дышать. Забытые воспоминания медленно поднимались на поверхность памяти из самых тёмных её уголков. Оля пошатнулась, хватаясь за ближайший забор, и тут раздалось шипение.

Звук оказался столь неожиданным, что она отпрыгнула, едва не рухнув в ближайшую дорожную лужу – только брызги разлетелись в разные стороны, осели на сапогах и штанах мокрыми пятнами. Оля была готова выругаться, но быстро забыла о неприятности, заметив по ту сторону забора старую женщину в чёрном тулупе, со скрытыми под платком седыми волосами.

Лицо её, в молодости привлекательное, было изрезано морщинами и покрыто мелкими пигментными пятнами от старости. Даже сквозь них просвечивала красота, достойная од вдохновлённых творцов, однако её затмевал безумный, абсолютно пустой взгляд.

Именно она зашипела, когда Оля прикоснулась к её имуществу. Женщина нагнулась, по-звериному готовясь к прыжку, и медленно подходила к забору. Пришлось боязливо попятиться.

– Вы это... чего? – не поняла Оля, удивлённо вскидывая брови.

Шипение резало уши и мало было похоже на звук, издаваемый человеком. Едва женщина достигла забора, она крепко вцепилась в доски, угрожающе выдвинула голову вперёд.

– Угомонись, полоумная!

Грубый возглас раздался за плечом Оли, и она поспешила обернуться. Со стороны деревни к ней незаметно подошла другая женщина, выглядевшая намного привычнее: обычная куртка, тёмные волосы, выглядывающие из-под капюшона, пакеты продуктов в руках, уставший взгляд, характерные синяки под глазами. Таких дам среднего возраста, тянущих на себе всю семью, а оттого не имеющих энергию даже для ругани, Оля встречала на улице каждый вечер, возвращаясь из университета. Её мама могла выглядеть так же, относись она к этой жизни... чуть ответственнее, что ли. Но у неё была лёгкая работа, где приходилось лишь красиво раскладывать карты, вдохновенно повествуя об их значении, и послушная дочь, которая росла сама по себе. Учитывая всё, что Оле пришлось пережить за последние сутки, внутренняя обида оказалась вполне оправдана: мать отпустила её сюда лишь потому, что карты разрешили. И даже не позвонила ни разу.

Оля поймала себя на мысли, что стоящая перед ней женщина может быть ровесницей матери, просто побитой жизнью. И одним из камней, тянущих её к земле, была шипящая бабка.

– Угомонись, я сказала! – бросила женщина громче, и старуха мгновенно замолчала, стыдливо опуская голову.

Оля получила извиняющуюся полуулыбку.

– Извини. Мама не принимает никого, кроме пары родственников.

– Ничего, – отмахнулась она, хотя голос предательски подскочил вверх от пережитого шока.

– А ты к кому? Что-то я тебя не помню, – нахмурилась женщина, опуская пакеты на землю и потирая покрасневшие от тяжести ладони. – Приехала к кому-то?

– К дедушке, Сернурцеву Юрию Витальевичу, – затараторила Оля, показывая фотографию. – Его дом должен быть где-то здесь... Вон там!

Брови женщины изогнулись в непонимании ещё сильнее. Она вгляделась в фотографию и задумчиво кивнула:

– Ну да, там его дом. Только я его уже пару месяцев не видела, хотя почти соседи. Думала, переехал. Он всё говорил, что к семье в город собирается, слишком старый для деревенской жизни.

Из-за спины раздался вскрик, и Оля снова вздрогнула от неожиданности. Старуха за забором вновь выражала своё недовольство присутствием чужачки, но на этот раз опустилась на колени, продолжая держаться за столб, и с почти закатившимися глазами кричала что-то неразборчивое. От её вида и крика, который отдалённо напоминал молитву, всё внутри вновь затопил ужас.

– Как же ты достала! – сорвалась женщина, возвращая фотографию и направляясь к матери. – Мне что, на полчаса уже нельзя отойти?! Тебя уже поить нечем. Врач максимальную дозировку дал, а ты всё орёшь!

Она забыла об Оле в тот же момент, и девушка не стала терять возможность скрыться как можно скорее. Быстро шагая по дороге, она тёрла уши от напряжения и вибрации, создаваемой в голове криками сумасшедшей. Раздражение нарастало вплоть до момента, пока старуха не заткнулась. Тогда слух резанула неожиданная тишина.

Оля уже стояла перед домом с краской на спилах брёвен.

И калитка его была не заперта.

Только проволока, скрученная в петлю, была наброшена на ближайший колышек. Оля без труда подняла её, и дверца с протяжным скрипом открылась, слегка стукнувшись о забор.

Двор оказался аккуратным, хотя и довольно заброшенным: старая трава, выросшая за лето, пожелтела и опустилась на землю плотным ковром, показывая, как давно здесь никто не ходил. Крыльцо в пыли и земле, скопившаяся в уличном умывальнике вода потемнела, источая неприятный запах. Сам дом выглядел прилично, однако чувство, что он тоскует по хозяину и медленно зарастает паутиной, не покидало.

Оля медленно шла, аккуратно ступая по мягкой подстилке из побитых первыми морозами сорняков, стараясь запомнить каждую деталь окружения. И старую ванну, поставленную вверх ножками под окном, и болтающиеся резиновые перчатки на гвоздике, и следы краски на ступенях от неаккуратной работы. Наличники здесь также когда-то красили в белый, но краска затёрлась и приобрела сероватый оттенок. Деревянные окна тоже не мешало бы обновить, но хозяину явно было не до них.

Поднимаясь по скрипучим ступеням, Оля сжала кулаки в карманах, будто готовилась драться с кем-то, но единственным противником была собственная трусость, а в борьбе с ней рукопашная оказалась бы бесполезна. Однако напряжение искало выход, а потому разжать пальцы, а тем более челюсти не вышло бы.

Оля прислушалась, пытаясь различить скрип половиц от шагов за дверью, щелчок завёртки в дверной ручке, недовольный вздох от появления незваных гостей. Надежда на то, что дедушка сейчас появится на крыльце, живой и невредимый, продолжала теплиться даже теперь. Но она умерла, когда ушей коснулся лишь свист ветра.

Ручкой служил изогнутый кусок железа, оба края которого были прибиты гвоздями к двери. Замка Оля не приметила, но трижды постучала, стараясь расслышать сквозь стук сердца в висках хоть что-то.

Но ей никто не открыл.

Соседка оказалась права.

Следом за волнением явилась злость, разгораясь с каждой секундой. Соседка знала, что дедушки нет так долго, но даже не попыталась узнать о его делах, жив ли он, доехал ли до семьи. Неужели люди, много лет прожившие так близко, не знали телефонов друг друга? И не стали бить тревогу, когда человек пропал на несколько месяцев?

Хотя как Оля могла судить её, если сама приехала только сейчас?..

Протерев внезапно намокшие глаза, она схватилась за ледяной металл и потянула ручку на себя. Дверь с трудом поддалась. В лицо ударили холод и спёртый воздух, оставляя сладковатый привкус гниения на языке. Первая мысль ужаснула Олю настолько, что захотелось закрыть дверь и броситься бежать: что, если дедушка в доме?

Просто... мёртв.

Пожилого человека всюду преследуют болезни. Что, если в один момент он просто не сумел попросить о помощи, и никто так и не узнал о его смерти?

Оля зажмурилась, стараясь отогнать ужасные мысли туда, где хранились воспоминания о дедушке, – там нет места страхам о ещё не случившихся, но уже отравляющих душу событиях. Они не достойны её внимания.

– Решайся! – шепнула она сама себе, собирая последние силы, и шагнула внутрь.

Пальцы сразу попытались нащупать выключатель: темнота пугала не меньше, чем картины, подбрасываемые подсознанием. Свет наверняка давно отключили за неуплату, но Оля не могла не попробовать.

К её удивлению, свет загорелся, разогнал тени по углам, являя обстановку.

Снаружи дом выглядел маленьким, но внутри оказался ещё меньше: прихожая медленно перетекала в кухню со старой советской плитой и духовкой, крошечным холодильником и столиком на одного, под которым пряталась деревянная табуретка. Этот закуток занимал не больше двух квадратов, а посередине стены располагалась дверь в комнату. Светлые обои в мелкий цветочек добавляли уюта скромной обстановке, фотографии в рамках на стенах создавали мнимое ощущение, будто здесь жил вовсе не отшельник, много лет не видевший своей семьи.

Оля вгляделась в снимки, без труда узнавая маму: ещё подросток, потом выпускница, следом довольно взрослая, с нею самой на руках за накрытым на улице столом. А рядом бабушка и дедушка, улыбчивые и счастливые.

Последняя фотография – Оля сидит на дедушкиных плечах и запускает воздушного змея. У неё две светлые косы и розовая футболка с феей, а у него очки на носу и отёкшее лицо, явно поплывшее по сравнению с другими снимками. Болезнь. Догадка пускала корни в голове, заставляя мелко подрагивать руки и быстрее идти в комнату, чтобы опровергнуть её.

Вздох облегчения сорвался с губ, и Оля едва не сползла по косяку вдруг обессилевшим телом. Здесь оказалось пусто.

Во всю недлинную стену расположился раскладной диван, а у окна на тумбе примостился пузатый телевизор. Кроме них и платяного шкафа рядом, в спальне больше мебели не было. Без лукавства – и не поместилось бы.

У дома имелся пристрой, наверняка бывший баней. Оля в этом убедилась, без труда попав и туда. На полу предбанника одинокой стопкой высились тазы, а в парной было так же холодно, как и на улице. Вдалеке белел деревенский туалет, а по дороге к нему стоял старый строительный вагончик, также не нуждавшийся в замке. Там дедушка хранил лопаты, грабли, лейки и другие необходимые для садоводства вещи. Оля обошла каждый угол участка и дом, но деда нигде не было видно.

Облегчение было недолгим: вопрос, куда делся дедушка, оставался открытым. А к нему добавился второй: почему он не запер ни сарай с баней, ни даже дом – неужели настолько не боялся воров?

Или ожидал, что очень скоро вернётся?

Но что-то остановило...

Будто вмиг обезумев, Оля сорвалась с места и бросилась сначала прочь из дома, а потом и за калитку. Она не думала: ноги сами вели её, и уводили всё дальше и дальше.

Дедушка не мог просто пропасть. Он наверняка где-то рядом, просто ненадолго вышел и скоро вернётся. Но Оля не станет ждать – она сама его найдёт, потому что, если сейчас остановится, сядет дома или даже просто замрёт на мгновение, точно сойдёт с ума.

Ноги несли её по деревне, по-прежнему выглядевшей мёртвой. Однако мириться с этим Оля не собиралась и подбегала к каждому дому с криком:

– Эй, есть здесь кто-нибудь?

В дверь летели сначала вежливые стуки, потом настойчивые, вскоре переходящие в настоящие удары кулаками. Удивительно, но на пути Оле не встретилось ни одной закрытой калитки, в то время как дома были заперты у всех. Будто и брать во дворе было нечего.

– Да какого чёрта вы все попрятались! – кричала Оля, смахивая с лица горячие слёзы. – У вас человек пропал, а вы сидите здесь, как крысы, и ждёте непонятно чего!

Кровь закипала от злости, и попадись сейчас на пути любой человек, она бы точно на него набросилась. Но вот дома подошли к концу, костяшки пальцев покраснели и опухли, но узнать хоть что-то Оле так и не удалось.

Когда истерический обход закончился, Оля вернулась в дом, бросила рюкзак на пол, выдвинула в центр прихожей-кухни табуретку и обессиленно рухнула на неё. Внезапно навалилась усталость, а желудок напомнил, что на завтрак был лишь чай с ягодами. Оля протянула руку к раковине и прокрутила барашек – вода полилась тонкой струйкой с характерным перезвоном.

Из еды остался только батончик, купленный на вокзале, но он провалился так быстро, будто его и не было – только фантик и остался. Чуть передохнув, Оля решила для начала привести дом в порядок, хотя бы в достаточное для жизни состояние. Распахнула все окна и дверь, чтобы прогнать противный запах, источником которого оказались заплесневевшие овощи. На столе лежала разделочная доска, нож и нечто, когда-то бывшее морковью и картофелем. Дедушка бросил всё буквально на середине готовки. Оля вынесла овощи на улицу и выбросила, желая как можно быстрее избавиться от запаха плесени.

Прошлась губкой по раковине с краном, а старое постельное бельё, благоухающее далеко не розами, тоже вынесла на улицу. Следом пришёл черёд пыли, и Оля принялась избавляться от неё. Холод быстро отступил, и даже пришлось снять куртку, хотя пот бежал по лбу и неприятно холодил спину. Полы тоже не остались без внимания, но швабры так и не нашлось – пришлось драить руками. Впервые голову посетила мысль, что маленький дом может быть удобен.

Когда и с полами было покончено, Оля обессиленно села на крыльцо, привалившись лбом к перилам. Есть больше не хотелось, хотелось закрыть глаза и отключиться, пускай и на этих самых ступенях, лишь бы никто не трогал.

Но покой оказался роскошью: только она восстановила дыхание, как у калитки послышался шорох, будто кто-то пытался снять проволоку. Желая подарить себе хоть какое-то ощущение безопасности, Оля перекрутила её так, чтобы можно было открыть только изнутри.

Тот, кто явился к дедушке, явно знал, что делал, а значит, не раз наведывался сюда в его отсутствие. Оля поднялась на ослабевшие ноги, собираясь устроить скандал, как вдруг замерла.

* * *

– Пешком дойдём, – сообщил Кузьма Саймарович, когда рюкзаки улеглись на спины, а руки заняли сумки с оборудованием и штативами. – Здесь две улицы всего!

На самом деле две улицы превратились в пять, из-за чего ребята дошли до конца деревни – остался десяток метров до первых сосен. Остановились лишь у последнего дома, не внушающего доверия ни одному из ребят: деревянный, крашенный синей краской, он выглядел миниатюрным, будто выпал из коробки с детским набором. Высокая двускатная крыша и оборки на окнах лишь добавляли ему кукольности.

Как и всем домам этого поселения, к слову.

Арсений не слишком понимал, почему в столь далёкой от цивилизации деревне люди были заняты не выживанием, а ежегодной, если не чаще, покраской подоконников. Будто в попытке убежать от мрачной реальности местные жители прятались в бесполезной рутине, чтобы не сойти с ума.

Полицейский шёл летящей походкой, хотя от взгляда Арсения не укрылось, как он оборачивался на каждую проплывающую мимо дверь. Но первым человеком, встретившимся им по дороге, оказалась женщина из соседнего от их цели дома. Она вышла на крыльцо с полным тазом горячей воды, от которой в воздух поднимался густой пар.

Она же и заприметила Кузьму Саймаровича, окликнув:

– Эй, Толмачёв! Куда так торопишься, что даже не здороваешься? На тот свет, что ли?

Женщина усмехнулась собственной шутке, но полицейский остался мрачным. Казалось, даже солнце зашло, а в его глазах мелькнуло что-то страшное.

– Что с тобой, курвой, здороваться? Только ж вчера виделись! А до этого – позавчера, и так лет двадцать! – отмахнулся он, останавливаясь у забора. – Али есть что нового сказать?

– Что у меня нового может быть? – вздохнула женщина и двинулась навстречу. – Это ты расскажи, как твои девочки? Что-то давно их не видно.

Соседка подошла вплотную, сложила руки на доски забора. Тот едва доходил ей до груди, и двор отлично просматривался, так что особого толку от подобной ограды не могло быть.

– Так учатся. Грызут гранит науки. – Кузьма Саймарович пожал плечами, глядя вдаль и будто избегая смотреть старой знакомой в глаза. – В городе ошиваются, не хотят здоровья набираться. Выхлопными газами всё дышат.

– Но на праздник Ошпо Аза^[10] ты же их привезёшь? Правда же, Кузьма?

Слова её прозвучали более чем безобидно, но полицейский напрягся, даже моргать перестал, будто пытался взглядом испепелить говорившую. Лицо его приобрело хладнокровное выражение.

– Красавицы они у тебя, – продолжала соседка, словно не замечая изменений в собеседнике или, напротив, в глубине души наслаждаясь ими. – Будет нечестно, если ты спрячешь их от Ошпо Аза. Но ты ведь не пойдёшь против обряда, правда?

– А это уже не твоё дело, курва-овда, – с издёвкой протянул Кузьма Саймарович, облокачиваясь на забор и заставляя её отступить. – Ты иди утки за своей матушкой выносить, а я перед Кияматом торе сам за свои грехи отвечу. Поняла?

Она пожала плечами, самодовольно улыбаясь.

– Как знаешь, Кузьма.

Женщина развернулась на пятках и отправилась обратно в дом, не прощаясь. Полицейский вздохнул с облегчением и двинулся дальше по дороге, пнув ближайший камень. Ребята зашагали следом, но Арсений не мог отвести взгляда от соседки.

Точнее, её ног.

Он мог поклясться, что видел: её ступни были вывернуты в обратную сторону. Её походке это не мешало, и шла она легко. Увиденное не получалось осмыслить. Арсений с силой протёр глаза, а когда вернул очки на место, хозяйка уже скрылась в доме – только дверь хлопнула.

– Ты идёшь? – спросила Снежана.

Сестра ждала его, по-детски дёргая за рукав. Остальные уже застыли у соседнего забора, Кузьма Саймарович возился у запертой калитки. Странная дымка в голове рассеялась, и Арсений вновь оказался в реальности.

– Конечно. Пойдём.

* * *

С незамысловатым проволочным замком в самом деле возился незнакомый мужчина. Но позади него маячила та самая компания киношников из автобуса. Сначала Оля замешкалась, не зная, радоваться ей встрече со знакомыми, которые ощущались почти как родные на чуждой земле, или возмущаться наглой попытке проникновения.

– Что за хрень? – выругался мужчина и стукнул кулаком по калитке от злости. – Виталич, ты здесь или опять в себя ушел, вернусь не скоро? Я тебе жильцов новых привёл, снова потерялась молодёжь в наших краях... А ты кто такая?

Возмущению его не было предела, едва он заметил Олю на крыльце.

Она же на правах хозяйки скрестила руки на груди и так же недовольно поинтересовалась:

– Я внучка того самого Виталича, как вы его называете. А ещё он пропал несколько месяцев назад, а вы, я смотрю, очень хорошо устроились, что сдаёте этот дом без его ведома!

– Ты что болтаешь? – брезгливо бросил мужчина, скривившись. – Виталича внучка в Йошкар-Оле живёт и знать его не желает. А он тоскует, вот и принимает всяких бродячих. А ты кто такая, я ещё раз тебя спрашиваю?

– А ты кто такой? – ответила тем же Оля.

– А он участковый, – саркастично бросил парень в очках.

В подтверждение этих слов мужчина вытащил из кармана удостоверение и показал ей. Расстояние было слишком большим, чтобы что-то разобрать, но сама ситуация её напугала: не надо было так общаться с представителем закона. К тому же его помощь очень понадобится в поисках дедушки.

– А ну быстро впустила меня, и паспорт готовь! – победно заявил участковый.

Оля спорить не стала. И калитку открыла, и в дом всю делегацию впустила, и даже ткнула в лицо полицейскому паспорт. Тот представился Кузьмой Саймаровичем, но отдалённое эхо дежавю забылось так же быстро, как и появилось.

– Ну допустим. Внучку Виталича действительно зовут Ольгой, – кивнул полицейский, возвращая ей документ и кивая в сторону фотографий. – И светленькая ты, и голубоглазая, и миловидная вроде, как она. И возраст совпадает.

– Так, а что ещё нужно? – возмутилась она, закатывая глаза.

– А то, что тебя быть здесь не должно! Твоя мамаша ноги еле унесла от твоего деда, он сам рассказывал! И дочурке бы наведаться в гости не позволила, – прищурился Кузьма Саймарович. – Признавайся, за недвижимостью явилась?

Оля потрясённо захлопала ресницами.

– Да чтобы вас Керемет побрал! – только и вскрикнула она.

– Вот только не надо выражаться, я, между прочим, при исполнении!

– Да хоть как! Мой дедушка пропал и уже почти три месяца не выходит на связь! Я приехала, потому что с ума сходила от тревоги, но застала лишь пустой дом и какого-то мужика, который здесь гостиницу устроил в его отсутствие!

Полицейский отмахнулся от неё.

– Какое отсутствие? Я же вот только на прошлой неделе его видел! Ну, может быть, месяц назад... Но никаких трёх месяцев!

– Как в вашей деревне на три двора вообще можно не видеть кого-то месяц и не начать бить тревогу? – не понимала Оля.

– Ты знаешь, сколько у меня таких залётных? – Кузьма Саймарович поднял палец, придавая вес своим словам, и устало вздохнул. – У меня, между прочим, в подчинении не одна деревня и не километровый квадрат! Я каждый день разгребаю такие проблемы, что если бы не я, то местные здесь давно друг друга сожгли и осталось одно пепелище.

Он поднялся с табуретки и направился на улицу, куда до сих пор была открыта дверь.

Уже вступив на крыльцо, участковый обернулся и проговорил:

– Посмотрю я там насчёт Виталича, где его черти могут носить. Что-то не нравится мне всё это...

Последнюю фразу Кузьма Саймарович пробубнил себе под нос, но каждый его услышал. И он задумчиво продолжил путь.

Парень в очках его окликнул:

– А что с нами?

На что получил исчерпывающий ответ:

– Вот хозяйка – с ней и договаривайтесь.

Они встретились с растерянной Олей взглядами, но её сейчас в последнюю очередь занимал чей-то жилищный вопрос.

На удивление, голос подала девушка:

– Нам некуда идти, а автобус только в понедельник. Не могли бы вы...

– Сколько? Мы заплатим, – бесцеремонно заявил очкастый и потянулся за бумажником в нагрудный карман пальто.

Терять деньги было бы глупо, к тому же Оля видела, что они находятся в таком же безвыходном положении, как и она сама. А воровать здесь особо нечего – не советский же холодильник или плиту. Если Кузьма Саймарович не врёт, то дедушка был бы не против.

– Тысячу с каждого в сутки, – ответила она, пожимая плечами. – И сходите в магазин за продуктами: еды нет вообще.

Парень в очках кивнул, отсчитал нужное количество купюр и положил на стол.

Дождавшись, пока Оля их заберёт, представился:

– Моё имя Арсений. Пожарский.

Он указал в сторону девушки с косами, переминающейся с ноги на ногу:

– Это моя сестра Снежана.

– Ольга Красина, – кивнула Оля.

– Иван Завьялов, – помахал рукой рыжий, приветливо улыбаясь.

– Назар, – последним из компании произнёс парень в наушниках. – Назар Дроздов.

* * *

Избавившись от молодёжи, Кузьма вернулся в участок, а потом поехал на своей белой «двойке» в карман, где остался брошенным автобус Семёныча. Он не слишком верил, что эти желторотики действительно сделали что-то с водителем: слишком напуганными, замёрзшими и ощипанными они выглядели, когда Кузьма явился. Слишком радовались его появлению, будто деревенский участковый, вся работа которого состояла в разнимании пьяных драк и поисках детей, ушедших гулять далеко от дома и забывших про родителей, оказался их последней надеждой.

Последнего не происходило уже давно: в Кугу Вуд остались одни старики и те, кого они тянули вниз почти мёртвым грузом. Все остальные уехали строить свою жизнь там, где у них могло быть будущее.

Но раз в двадцать с лишним лет всех покинувших деревню тянуло назад, к родной земле – Кузьма не мог объяснить этого. Он был готов поклясться, что молодёжь, с которой он общался, привели сюда перед зимой давно забытые в бешеном ритме города корни.

И корни эти их и погубят.

Автомобиль ехал медленно, и полицейский почти не смотрел на дорогу, погружённый в раздумья. Почему Семёныч бросил ребят здесь? И автобус свой тоже бросил, хотя это было совершенно на него не похоже: слишком он нежно относился к своей «ласточке», на которой работал столько, сколько Кузьма помнил.

По пути не нашлось почти никаких приметных мест: дорога на протяжении четырёх километров имела одинаковый вид, и даже поваленного дерева или ржавого дорожного знака не нашлось, чтобы хоть как-то понять своё местонахождение. Но любой житель Кугу Вуд знал трассу настолько хорошо, что не мог ничего перепутать. Поэтому и Кузьма затормозил ровно на том участке, где ночью подобрал ребят.

Автобуса не было.

Смешок сам слетел с губ. Кузьма со всей силы ударил по сигналу, явно перебудив половину обитателей леса, но эффекта это не возымело: дорога так и осталась пустой.

Со стороны это выглядело более чем комично: машина остановилась посреди дороги и сигналит невидимому водителю, перегородившему путь. Но так могло показаться лишь человеку, никогда не жившему в этих краях.

– Вылезай, я сказал! – крикнул Кузьма, выходя из машины и с силой хлопая дверью, где что-то предупреждающе зазвенело.

Лицо обожгло холодом, но грохочущего в груди гнева он не затушил.

– Ты что, не слышишь меня, чёрт?!

Ответом стал лишь шорох с ближайших еловых веток. Что-то зашуршало и унеслось в темноту леса, оставляя мужчину в оглушающей тишине.

Изо рта вырвалось облако пара вместе с разочарованием. «Чёрт» в самом деле уже был далеко отсюда, и поиски были бесполезны.

Кузьма уже решил уезжать, даже дверь приоткрыл, намереваясь занять водительское сиденье, когда на горизонте появился силуэт. Сначала движущаяся точка отделилась от дороги, а следом даже слеповатый на один глаз полицейский заприметил старый полуразвалившийся автобус, смешно подпрыгивающий на кочках и характерно дребезжащий. Необязательно было вглядываться в лобовое стекло, чтобы понять, кто за рулём: этот старый экземпляр советского автопрома имелся лишь у одного человека в Кугу Вуд.

– Семёныч! – не то раздражённо, не то радостно крикнул Кузьма и замахал руками, преграждая путь. – Тормози, чертяка!

Автобус действительно стал сбавлять скорость и остановился в шаге от Кузьмы. Тот даже отшатнулся, не слишком доверяя водительскому мастерству старого знакомого, но с дороги не ушёл.

Сквозь стекло на него взирал Семёныч, в глазах его искрило странное озорство.

«Не к добру», – подумалось Кузьме, но бежать уже было поздно: сам явился, не отступишь.

Голова старого знакомого высунулась из окна, и стали заметны красные рыхлые пятна на залысине, сдобренные коричневой жижей, которую он покупал у курвы-овды.

– Чего голосуешь? Подкинуть куда? – усмехнулся Семёныч, приветственно махнув рукой.

На ней кожи тоже не осталось, культю покрывала всё та же чудодейственная мазь.

– Ты пустой? – удивился Кузьма.

Его ноги будто прилипли к асфальту, и он не мог сдвинуться с места.

– Ты зачем рабочую машину взял в выходные?

Водитель вновь рассмеялся.

– Штраф мне хочешь выписать за нецелесообразное использование казённого имущества? Ты залезай, чего на ветру дрожать? А у меня печка. Вот и поболтаем. Ты же из-за новоприбывших на взводе? Или из-за предстоящего праздника?

Полицейский колебался. Садиться в кабину к этому «чёрту» не слишком хотелось, как и пускать его в собственную «двойку». Но отказываться от гостеприимного приглашения было чревато последствиями.

Еле оторвав подошвы от дороги, Кузьма осторожным шагом двинулся к автобусу, приговаривая под нос:

– Печка-то тебе на хрена, чертила, по родине, что ли, заскучал?..

– А я гостей люблю со всеми почестями встречать, – самодовольно ответил Семёныч, когда полицейский забрался в автобус и занял соседнее кресло.

Здесь и правда оказалось тепло, отчего на мгновение перед глазами поплыло.

– Я и жеребят не обидел, даже рацию им оставил, чтобы они с тобой связались.

Возмущение Кузьмы наконец вырвалось наружу, хоть и с оттенком усталости:

– Ага, заняться же мне посреди ночи было нечем, как этот детский сад обогревать и успокаивать!

– Ночи? – удивился Семёныч, поднимая брови. – Я думал, они порасторопнее окажутся.

– Слишком веришь в нашу молодёжь.

– Оптимист, знаешь ли.

– Когда выбрал их, тоже из этого исходил? Или сгрёб вообще всех, кто был – хоть один да выстрелит?

В рации послышались помехи, и вместо ответа Семёныч занялся ею, приговаривая:

– Всё сильнее и сильнее штормит, чтоб их...

– Связь рвётся, – прошипел сквозь зубы Кузьма, недовольно складывая руки на груди. – А ты всё ширпотреб таскаешь... Не успокоится же Чодыра маска, не успокоится...

– Ты, главное, успокойся. И девчонок своих успокой, – отмахнулся от него водитель, как от надоедливой мухи.

Здоровая рука его потянулась к полке, где всегда валялся жирный и липкий свёрток с мазью, без которой Семёныч жизни своей не представлял. Он там и лежал, раздражая ноздри противным запахом, однако указывал водитель явно не на него.

– Дрянь твоя вонючая, и что? – не понимал полицейский.

– Они стащили моего Юмо-влак, вот что, – грубо отозвался Семёныч. – В одном из них явно взыграла марийская кровь. Плюс девчонка, которую я раньше высадил, что пирожки дедушке везла, тоже не просто так сюда явилась.

Кузьма кивнул.

– Видел я её. К Виталичу она приехала, вроде даже на Ольку его похожа. Только что же припёрлась только через три месяца?

– И что ты ей наплел про деда?

– Ничего, сказал, что все выясню.

– Вот и выясняй, – вздохнул водитель, складывая руки на руль. – Ты же у нас закон. А мне работать надо.

На том и попрощались. Точнее, Кузьма без объяснений вылез из автобуса и направился к «двойке», а Семёныч глядел ему вслед, пока тот не уехал.

Раны начинали болеть всё невыносимее, а терпение подходило к концу.

Прости его, Кугу Юмо, но больше он просто не выдержит.

Глава 4

Жертва новому Керемету

Удивительным образом вокруг Оли закрутилась, завертелась жизнь: Назара послали за продуктами в ближайший магазин, Ваня отправился растапливать баню, Снежана отыскала в шкафах постельное бельё и принялась устраивать спальное место для их большой компании. Тесное, но всё же.

Оле дел не досталось. И мысли, которые она так старательно пыталась заглушить уборкой, вновь полезли в голову.

Она сидела на крыльце, поёживаясь от ветра и тратя оставшиеся после приключений силы на то, чтобы не заплакать. Но глаза всё равно предательски мокли, поэтому Оля прикрыла их, стараясь сконцентрироваться лишь на приглушённых ругательствах Вани, доносившихся из бани. Почти получилось, но рядом протяжно скрипнуло: кто-то сел на эту же ступеньку.

– Извини, если напрягаем.

Она повернулась на голос, с трудом разлепляя веки. Арсений не смотрел на неё, разглядывая небо, по которому солнце медленно закатывалось за горизонт. Он был в одной водолазке, и Оле стало холодно за него. Рука его потянулась к карману джинсов, но замерла в нерешительности.

– Ты не против, я закурю?

Она устало усмехнулась.

– Что я тебе, мама, что ли?

– Нет, конечно, – спокойно ответил Арсений, доставая пачку и закуривая. – Но чем-то очень на неё похожа. Не могу понять чем.

Оля не была уверена, что последние слова предназначались для её ушей. Скорее, мысли самопроизвольно слетели с его губ. Опешила. Услышать такое от едва знакомого парня было странно.

– Неожиданно, – только и вымолвила она. Вздохнула и продолжила: – Но нянчить чужих сыновей мне, знаешь ли, некогда.

Тот со знанием дела закивал, нисколько не обидевшись.

– Пропавший дедушка.

– Именно так.

– От которого нет вестей несколько месяцев, и вместо того, чтобы вызвать полицию или хотя бы побежать в панике с бешеными глазами по соседям, ты решила убрать весь дом по приезде? До сих пор вон хлоркой пахнет.

Если и было в душе Оли сочувствие к этому молодому человеку, то оно мгновенно испарилось. Он насмехался над её горем, с чего ей пытаться понять его проблемы? Она больше не хотела спать: злость в крови затопила тело огнём, и скрыть её во взгляде не вышло бы. Рот уже открылся для язвительного ответа, но она не успела ничего сказать.

Арсений заявил:

– Ты же знаешь, что я прав.

– Ничего подобного.

– И почему же?

– Потому! Ты ничего не понимаешь, ясно? Я пошла по соседям – думаешь, хоть один из них мне открыл? Они... Ты вообще видел их? Ты правда думаешь, что хоть кто-нибудь из них станет помогать мне искать дедушку? Никто даже не взглянет, а если и да, то проклянёт так, что ни один оберег не спасёт.

– Скорее всего. – Арсений передёрнул плечами не то от холода, не то от воспоминаний о местных. – Вот только разве тебе не плевать, когда твой близкий в беде?

Оля резко вскочила на ноги, чуть покачнулась и, глядя на парня сверху вниз, отчеканила:

– Хватит лезть мне в душу! Иди на сестре своей тренируйся, психолог хренов!

Оля развернулась и отправилась в сторону несчастной бани, где подозрительно смолкли любые звуки.

Порывом ветра до неё донеслись спокойные слова Арсения:

– Если хочешь, можем сходить вместе.

– Материала для фильма не хватает? – ядовито усмехнулась Оля, даже не оборачиваясь.

Секундой позднее навстречу ей выскочил Ваня.

– Ты...Ты зачем пугаешь?!

– А ты не пугайся, – пожал плечами он, пряча руки в карманы и раздражённо цокая. – А дров-то нет. Нечем баню топить. Всё, занавес.

Оля подозрительно нахмурилась:

– Точно нет? Ты на всём участке посмотрел?

– Да я даже за туалет сбегал! Нет дров. Оставил твой дедок тебя без доступа к теплу и гигиене.

Она опустила голову, окончательно растерявшись. Её благословением был Ваня, полжизни проживший в деревне и знающий быт изнутри, но надежды на выживание только что рухнули.

Как им без бани и тепла? Без дров?

– А разве это большая проблема в деревне, окружённой лесами?

Голос Арсения раздался почти над ухом, и Оля вздрогнула, попятившись назад. Он подкрался почти беззвучно – или это она так глубоко ушла в размышления и панику?

От одной только мысли вернуться в лес по коже побежал холод. Оля с таким трудом вырвалась из лап Чодыра Юмо, что не могла позволить себе вновь угодить в ловушку. Идол ещё лежал в кармане куртки, и пальцы по привычке сжали холодную кость.

Его забрал лесник, чтобы хозяин леса наконец отпустил её. Хотя сам хранил такие же в самом сердце чащи и был цел и невредим. И дедушка делал их же, долгое время живя здесь.

Но теперь пропал. И не Чодыра Юмо ли перепутал его тропы?

– Надо бы узнать у местных, как они топятся, – предложил Ваня. – Может, место у них особое есть для запаса дров. А то ещё по шапке получим.

– Так иди и узнай. В чём проблема? – не понимал Арсений. – Хотя это похоже на бред. Лес и есть лес, все деревья одинаковые.

– Для городского – да.

Произнесена последняя фраза была одновременно обиженно и пренебрежительно. Ваня сейчас не считал Арсения не только начальником, но даже ровней – скорее неразумным, но очень много болтающим дураком. И смотрел волком, исподлобья и с явным вызовом в глазах.

Оле нестерпимо захотелось сделать шаг назад, чтобы не попасть под горячую руку, если эти двое захотят выяснить отношения. Но вместо этого Ваня отправился в вагончик, откуда вынырнул спустя минуту с топором на плече.

Друга он проигнорировал, а ей неожиданно кивнул:

– Пойдём вместе, тебя-то соседи знают.

Она не успела объяснить, что на самом деле и её местные сегодня увидели впервые, даже с трудом поверили в её родство с Сернурцевым, столько лет жившим с ними бок о бок.

Арсений проводил их скучающим взглядом и отвернулся, едва они оказались за калиткой, затушил сигарету.

А Олю вдруг накрыла волна стыда. На минуту Арсений показался ей абсолютно правым, когда сказал, что не слишком она торопилась найти дедушку, раз принялась отмывать дом. Но что она могла сделать, если ни один местный ей даже не открыл?

«Кереметы да овды кругом, ни одной чистой марийской души», – писал дедушка, и хотя Оля не понимала обвинений, на интуитивном уровне ей было понятно: не слишком он их жаловал. И чувствовалась в его письмах борьба, от которой в последних посланиях дед особенно устал.

Что, если именно эти кереметы с овдами его и сгубили?

Но не могла она просто пойти и обвинить соседей в этом. И всей душой была уверена: никто здесь ей не откроет.

Никто.

– Ты знаешь здесь кого-нибудь? – спросил Ваня, поняв, что Оля не слишком торопится отходить от собственной калитки, вцепившись пальцами в решётку и глядя в одну точку.

Она вздрогнула и повернулась к нему, растерянно моргая.

– К кому пойдём, говорю?

В ответ он получил лишь неуверенно дрогнувшие плечи и слабое:

– Я знаю только её.

Кивок был направлен на соседний двор, где совсем недавно на Олю бросалась сумасшедшая бабка. Теперь же только слабый свет в окнах намекал, что дом не пустует.

Ване этого оказалось достаточно. Он уверенным шагом направился к забору, и пришлось засеменить следом.

– Как зовут?

– Кого?

– Тебя, конечно! Соседку как зовут?

– Не знаю я! – ощетинилась она, нахмуриваясь. – Я оказалась здесь на пару часов раньше вас, думаешь, со всеми уже подружилась? В каком идеальном мире ты живёшь?

– В том, где люди умеют разговаривать, – мрачно отозвался Ваня. Слова выходили с присвистом: он говорил сквозь зубы. – В любом случае твой выход. Я её в глаза не видел.

Он застыл перед калиткой, выжидающе подняв голову к темнеющему небу и всем видом показывая, что его полномочия закончились. Если и вовсе начинались.

Вечер наступал на пятки, и на улице с каждой минутой становилось холоднее. В нетопленом доме им не пережить ночь, так что придётся забыть об увиденном сегодня и сделать вид, будто сумасшедшей старухи, желающей перегрызть глотку любому, кто ступит на её территорию, не существует.

Оля со всей силы постучала по листу металла, служившему воротами. Воздух разрезал резкий звук, но реакции на него не последовало. Она переглянулась с Ваней, и его взгляд придал ей немного уверенности.

– Эй! Есть кто дома? Это Оля, мы виделись сегодня днём! Внучка вашего соседа!

Ничего. Даже занавески не шелохнулись, за ними не проплыла тень. Оля попыталась ещё раз стукнуть в ворота, но они неожиданно распахнулись, без слов приглашая ступить внутрь. Теперь переглядки оказались не нужны. Ваня шагнул во двор без колебаний, и она поспешила за ним. Они взошли на крыльцо плечом к плечу, и Оля стукнула в деревянную дверь три раза.

С той стороны послышалось кряхтение и возня, после чего перед ними появилась соседка. Их приятно коснулось домашнее тепло, быстро отсечённое закрытой дверью.

– Чем обязана? – соседка вопросительно подняла бровь, плотнее закутываясь в халат.

– Не подскажете, где здесь разжиться дровами? – неожиданно улыбнулся Ваня. – Вы уж извините, что мы так, без приглашения... Как вас?..

– Асталче, – приветливо подсказала соседка, но сразу же с пониманием закивала, глядя на их вытянувшиеся лица. – Можно просто Аня. А дрова...

Она красноречиво перевела взгляд на дрова, ровной пирамидой сложенные у дома, заботливо прикрытые шифером от дождя. Их наверняка бы хватило на всю зиму, и Оля позволила себе понадеяться, что соседка предложит часть из них непутёвым городским, но вместо этого та лишь улыбнулась.

И улыбка вышла столь похожей на оскал, что внутри что-то боязливо ухнуло.

– Так у нас в лесу все запасаются, – отозвалась Асталче.

И наваждение растворилось. Оля даже тряхнула головой для верности, чтобы точно избавиться от этого липкого чувства.

– Идите к реке, а за ней сразу деревья начинаются. Может, повезёт вам, и там падалица окажется: сильные ветра в последнее время обрушиваются на Кугу Вуд. Похоже, перемены всё же неизбежны.

Последнюю фразу она произнесла с тоскливым вздохом, а едва договорила, поспешила скрыться за дверью, даже не позволив себя поблагодарить. Оля и Ваня на мгновение застыли на пороге, тоже вздохнули и без особого энтузиазма побрели по дороге в направлении леса.

А Олины пальцы вцепились в идола, не позволяя ни выпустить его, ни хоть на мгновение забыть о его существовании.

Отныне все мысли Оли занимал Юмо-влак. И теперь она не сомневалась: именно в нём и кроется разгадка, куда пропал дедушка.

* * *

Назар считал, что получил самую простую работу: что такое поход в магазин по сравнению с растопкой бани? Получил деньги да прогулочным шагом отправился по красотам этих богом забытых земель. Виды едва ли впечатляли, но с музыкой в наушниках даже самые отвратительные и жуткие пейзажи становились чуть лучше.

Вот только прошёл Назар одну улицу, вторую... Полдеревни осталось позади, потом дома и вовсе закончились, а заветной вывески видно не было. На третьем круге ему удалось отыскать небольшой сарайчик с почти выцветшей вывеской «СельПО», но, судя по внешнему виду, он давно был закрыт.

К тому, что ещё существуют поселения, где нет магазинов, Назара жизнь не готовила. Он застыл, рассмеявшись в голос от собственной глупости. Супермаркет ему подавай в деревне на десять дворов, конечно! Ради него приехали и построили в этой дыре.

Очень быстро его ожидания рухнули, и последней надеждой оказались бабушки, продающие дары огорода проезжающим мимо. Жаль, не пришло мысли в голову сфотографировать в полицейском участке карту: дошёл бы до трассы, а там и старики с пирожками да яблоками наверняка стоят.

Во всяком случае единственным путём из деревни был почти развалившийся мост, именно так говорил Кузьма Саймарович. Поэтому все дороги вели к реке.

Туда Назар и отправился.

Стоило показаться серебряному изгибу реки, тускло блестящей в сумерках, как Назар разглядел и компанию рыбаков у ближайшего берега. Три сгорбленные фигуры в телогрейках и меховых шапках сидели на походных стульях, а удочки их едва заметно покачивались вслед за поплавками на воде.

Назар сразу же направился к ним. Рыбалка для жителей этой мрачной деревни наверняка стала способом не сойти с ума, и едва ли такие люди будут трястись за пару карасей. Он хорошо заплатит.

Но чем ближе он подходил, тем громче колотилось сердце в груди, а дыхание сбивалось. Закралась мысль, что это от быстрой ходьбы, но чем ниже он спускался к реке, тем меньше вокруг становилось кислорода. Солнце, до того бросавшее блики на воду, совсем скрылось из виду.

– Здорово, мужики! – крикнул Назар в паре шагов от компании. – Как улов? Клюёт?

Но никто не отозвался, не обернулся, даже не моргнул. Рыбаки, похожие на каменные статуи в старой пыльной одежде, так и остались сидеть неподвижно, на серых лицах не дрогнул ни один мускул. Почудилось, что и мир вокруг на мгновение стал таким же серым, растеряв любые краски. Назар ощутил удушье, голову заволокло туманом, и он оттянул ворот рубашки.

Рядом с рыбаками в пяти вёдрах плавали караси. Живые, в отличие от своих владельцев. На первый взгляд во всяком случае.

– Может, продадите мне одно? – Назар ткнул пальцем в ближайшее жестяное ведро, наверняка служившее хозяину последние полвека. – Сколько там карасей? Тысячи три хватит?

Но ответа он не дождался. Постоял, как дурак, попинал камешки на берегу, всеми силами удерживая внутри мысль, что будь мужики и правда мертвы, давно бы были найдены семьями или односельчанами. Наверняка нажрались валокордина, вот и смотрят сны с открытыми глазами. Не собираясь больше играть в этикет, Назар успокоил себя:

– Молчание – знак согласия, да?

Но голос непроизвольно дрогнул.

Назар хотел бросить деньги прямо на землю, но решил, что их быстро унесёт ветер, а когда мужики очнутся, недосчитаются ведра. Поэтому он достал три одинаковые купюры и потянулся, чтобы сунуть каждому из рыбаков в нагрудный карман, как вдруг замер.

На мгновение Назару показалось, что взгляд одного из них устремлён прямо на него. Взгляд замыленный, пустой, будто у выброшенной на берег рыбёшки, какого у человека быть не могло. Глаза смотрели слепо, будто вот-вот вытекут из-под века. Назар нервно сглотнул, чувствуя, как немеют пальцы, но всё же положил купюру.

Взглядов остальных он старался избегать, смотря исключительно на землю под ногами и на ощупь оставляя деньги. Когда экзекуция была закончена, Назар со вздохом облегчения поднял ведро за ручку и отправился прочь, с трудом сдерживаясь, чтобы не побежать.

– Спасибо, мужики! Выручили! – крикнул он, не оборачиваясь.

Когда парень поднялся на дорогу, приступ удушья миновал, и получилось вдохнуть полной грудью.

Солнце уже почти спряталось за горизонтом, так что требовалось поспешить, и Назар было прибавил ходу, но сразу же остановился, завидев два знакомых силуэта. Синяя ветровка и рыжая голова вновь вернули его миру краски.

Оля и Ваня тоже его заметили, приветственно махнули. Приятель нёс на плече топор, и в голову закралась шальная мысль, что он предназначается тому, кого только за смертью посылать, но отнюдь не за ужином.

– Хорошие здесь магазины, – присвистнул Ваня, заглядывая в ведро. – И продукты какие свежие!

Карась недовольно дёрнул хвостом в ответ.

– Я её чистить не буду, – недовольно заявила Оля, надувая губы и складывая руки на груди.

Вид свежей рыбы вызвал у неё лишь брезгливость. А Назар был уверен: если в их компании целых две девчонки, с голоду они точно не умрут. Ошибался.

– Нельзя было купить то, что проще готовится?

Он пожал плечами.

– Где? Это-то у рыбаков кое-как добыл. Думаешь, здесь «Лента» или «Магнит» за углом?

Девчонка закатила глаза. Ваня же при виде ещё живой рыбы явно нарисовал себе в голове шикарное блюдо. Он облизнул губы.

– Ой, да пожалуйста! Кто не работает, тот не ест! – авторитетно заявил он. – А мы карасиков на маслице пожарим, картошечку отварим, и я посмотрю, как ты нос будешь воротить. Да, Назар?

– Где ты пожаришь? У нас даже печь топить нечем, – обиженно буркнула Оля. – А картошку где возьмёшь? А, умник?

Рыжие брови Вани взлетели от изумления.

– Так у тебя за домом целое поле этой картошки. Дед твой посадил, а собрать-то не успел!

– Не было там картошки.

– Как не было? – воскликнул Ваня, и взглядом обратился к Назару за поддержкой, но тот неопределённо пожал плечами.

Удивление Вани сменилось весельем.

– Или, по-твоему, картошка сразу мытая и в сетке для перевозки растёт?

Теперь Оля не сдержалась: кулак со всей силы прилетел рыжему умнику в плечо, потом в ключицу. И неизвестно куда ещё он получил бы, не отпрыгни с громким подростковым смехом. Девчонка же надулась ещё больше, нахохлилась, будто снегирь зимой, и щеки её порозовели.

Даже Назар не сдержал улыбки.

– Хватит ржать и иди уже лес рубить! – крикнула она, хмурясь и обиженно топая ногой. – Темно уже, а дров так и нет! Кто не работает, тот ночует на улице!

От её слов Ваня быстро пришёл в себя и закашлялся, юношеского ребячества не осталось.

Он посерьёзнел и будто обиделся в ответ:

– Так что ты стоишь? Пойдём! Сама языком треплет, а я виноват.

Ваня отправился к лесу, продолжая причитать себе под нос. Оля тяжело вздохнула, явно находясь не в лучшем расположении духа.

– Я вас догоню, – пообещал Назар, расценив её мрачность по-своему. – Фонарики у вас есть?

– Только телефон.

– Тогда ещё их захвачу, – кивнул он.

Оля послала ему благодарный взгляд и двинулась следом за Ваней.

Путь до дома оказался короче, чем он предполагал. Ворота были гостеприимно приоткрыты, внутри горел приглушённый свет. Только под рубашку вновь забралось странное чувство, раньше Назару незнакомое. Ломающее, заставляющее замереть перед калиткой, прежде чем ступить во двор. Способное переломать кости?

Но прошло оно так же быстро, как появилось. Однако приливы эти совсем не нравились Назару.

Дверь в дом была распахнута, потому что и беречь было нечего: здесь было так же холодно, как на улице.

Назар победно водрузил на крыльцо ведро, чуть расплескав воду, и заявил:

– Я здесь рыбы принёс. Магазинов в округе нет, у рыбаков купил.

Он протянул оставшиеся деньги Арсу, сидящему на табуретке у самой двери. Тот кивнул и спрятал их во внутренний карман пальто.

– Оля с Ваней за дровами ушли, а уже темно. Пойдёмте поможем им, чтоб быстрее дело пошло.

Снежана, которая спиной к ребятам гремела посудой, вдруг вскрикнула и выронила тарелку – та со звоном ударилась о раковину и едва не разбилась.

– Снеж? – аккуратно позвал Арс, поднимаясь и заглядывая ей через плечо.

Снежана обернулась. На её милом лице застыла гримаса ужаса, словно она узнала о катастрофе мирового масштаба. Назар рефлекторно отшатнулся, боясь, что и сам сейчас познает то же самое, но вместо этого девушка сдавленно просипела:

– Они пошли... рубить лес?

– Дрова, – кивнул Арсений, растерянно поправляя очки. – Их используют, чтобы топить печь. Видела, там в углу буржуйка стоит, обложенная кирпичом?

– На марийской земле? – ещё тише, одними губами, произнесла Снежана, быстро хлопая ресницами, будто сейчас заплачет. – На территории Чодыра Юмо?

– Здесь везде марийская земля, – заметил Назар.

– И везде хоть какой-нибудь бог точно разгневается. Не нагнетай, Снежан, – поддержал Арс.

Она перевела взгляд с одного парня на другого несколько раз, прежде чем поняла, что поддержки не дождётся. Поэтому сорвалась с места и пролетела мимо них так стремительно, что они и сообразить не успели. Брат попытался схватить её за руку, но Снежана уже выскочила на крыльцо, а вскоре и вовсе скрылась в полутьме.

– Снежана! – угрожающе крикнул Арс, бросаясь следом.

Назар же спокойно прошёл в комнату и стал рыться в поисках фонарика. У него был портативный, но светил он приглушённо, чтобы не создавать резких теней в кадре, – едва ли мог помочь в вечерней темноте октября. Да и весил немало, стоит заметить. Но другого выхода всё равно не было.

Когда он вышел на крыльцо, семейный скандал во дворе напоминал попытку вразумить нашкодившего котёнка, что драть диван в доме нельзя. Именно так это и выглядело. Арс, поймавший Снежану за капюшон, что-то спокойно ей втолковывал, хотя и его поза, и взгляд выдавали крайнюю злость. Назару даже на мгновение стало страшно за испуганно сжавшуюся девушку, прячущую лицо в ладонях.

– Ты чего взбесился? – ровным тоном поинтересовался он, подходя ближе.

Заметив его, Арс мгновенно выпустил из пальцев капюшон – вышло резко и немного брезгливо. Но как только он потянулся к лицу, чтобы поправить очки, Снежана бросилась бежать.

– Стой! – сорвалось с губ быстрее, чем Назар осознал это.

– Пусть бежит, – холодно отозвался Арс. Будто и не испытывая особых опасений насчёт сестры, он принялся протирать линзы краем водолазки. – Взрослый человек, не инвалид и не больная на голову. Пусть сама несёт за себя ответственность.

Когда с ритуалом успокоения было покончено и очки вновь оказались на переносице, Арс направился к дому. Назар проводил его изумлённым взглядом.

– Ты что, останешься здесь? – не понял он, и вопрос его заставил приятеля застыть на пороге и полуобернуться. – Останешься здесь, пока...

– Пока она себя чуть не угробила? Успокойся, Дроздов. Ей здесь могут навредить только её собственные боги.

Ответом ему был шорох крыльев стаи птиц, пролетевшей над деревней и исчезнувшей в ночной тиши. Назар покачал головой.

– Но Оля и Ваня сейчас в лесу, в темноте. Им и правда нужна помощь. К тому же дрова нужны всем, а не только им.

Он вновь пожал плечами, вынося решение на суд Арса. Пусть сам думает, как поступить.

Двор слабо освещал свет лампы из распахнутой двери дома, но Назар отлично разглядел даже через линзы очков, как в глазах Арсения что-то дрогнуло. Дрогнула завеса, которой он предпочитал отгораживаться от мира. Они знали друг друга не больше года, и снимали вместе лишь раз. Тогда Арс произвёл впечатление хладнокровного руководителя, который не будет мешать, если взрослый человек по собственной воле решит испортить себе жизнь. Только если он не теряет денег. А если сейчас бо́льшая часть команды пропадёт в лесу, деньги будут потеряны немаленькие.

Именно эта чаша весов и перевесила – сомнений не осталось.

Поэтому их руководитель с устало поникшими плечами плотнее запахнул пальто и мрачно, не глядя на Назара, произнёс:

– Нужна тележка или что-то вроде того. Если эти энтузиасты решили в руках дрова носить – к утру не закончат.

– Хорошая мысль, – кивнул Назар, с облегчением выдыхая.

Они и правда нашли в сарае старую тачку с чуть спущенным колесом и двинулись по освещённой луной дороге в сторону леса. Шли молча, размышляя каждый о своём. Только скрип тачки и разносился по округе, вымершей так же, как прошлой ночью.

– Помнишь, ты говорил, что в этих местах орудовала секта в двухтысячных? И про жертвоприношение на горе Чумбылат, – неожиданно спросил Арс, так что Назар, катящий тачку, даже запнулся и чуть не рухнул. – Ты в порядке?

– В полном, – отозвался Назар. – Ты ведь сказал, что мы здесь не из-за неё. С чего интересуешься?

– Хочу понять.

– Что именно?

Арсений задумался, тяжело вздыхая. Потёр глаза ни то от недосыпа, ни то от напряжения из-за темы разговора и вдруг признался:

– Почему эта гора сводит с ума.

– Были прецеденты? – не желая спугнуть внезапную искренность, поинтересовался Назар. – Кроме тех сектантов?

– Кроме – не знаю. Но это ли не феномен, что могила хрен знает когда похороненного богатыря заставила столько людей поехать крышей?

Назар пожал плечами. Понимал, что Арс ждёт от него активных высказываний, но у него не было своего мнения по этому поводу. Он считал, что подобные размышления не имеют смысла: ни к чему философские разговоры о делах минувших не приводят. Поэтому продемонстрировал свой коронный жест: мол, не знаю и ответить тебе ничего не могу. Людей это злило, но защищало Назара от излишних вопросов.

Рано или поздно им надоедало говорить самим с собой.

Но теперь что-то изменилось. Возможно, ему просто стало жаль Арса: слишком сильно, слишком лично он болел за этот фильм. Таким Назар его не знал.

– Думаю, люди по какому только поводу с ума не сходят. А если был человек, которому подобное оказалось выгодно, то здесь и причина массовой паранойи: если предводитель внушал что-то, то сектанты ему и верили.

Арсений взглянул на него с прищуром, невесело усмехнулся:

– Не ожидал от тебя таких умозаключений, если честно.

– Почему?

– Не выглядишь интеллектуалом. Без обид.

– Без обид, – кивнул Назар, и эхо их голосов унеслось вместе с порывом ветра.

Он и не был интеллектуалом. Зато тему сект изучал досконально, до мельчайших деталей весь подростковый возраст: слишком хотел знать, что такого родителям дал их духовный наставник, что они продали всю недвижимость, отказались от переливания крови и бросили сына, чтобы отправиться в мир иллюзий о лучшем мире после смерти.

Назар видел их только на фотографиях. Ещё красивые, полные сил и жажды жизни, они ездили на море, делали ремонт и планировали ребёнка. Последним снимком был мамин, где она держит на беременном животе два младенческих носочка.

– Они хотели тебя забрать, – призналась как-то бабушка, когда застала внука за очередным сеансом самоненависти с просмотром фотографий. – Я не дала. Дядя Валера помог уладить дела с опекой, и их лишили родительских прав, признали опасными для тебя. Они хотели забрать тебя с собой в эту секту, прости господи. Я не могла позволить, чтобы они и тебе жизнь испоганили.

Назар злился на неё в детстве, но с возрастом даже стал благодарен – причём чем старше становился, тем сильнее было это чувство. Не раз в своей жизни он встречал людей, придерживающихся родительских устоев: они ходили по улицам с листовками, стучались в двери и даже дежурили возле его школы. Пятиклассником он вглядывался в их лица в надежде увидеть знакомые.

Потом отчаялся. А следом... отпустил. Наверное, это было самым подходящим словом, которым Назар мог назвать свои чувства.

* * *

Зависшая над деревней луна давала слишком мало света, но Снежану с Ваней было видно издалека: скачущий фонарик от телефона отлично высвечивал их среди сосен. Оля будто ходила кругами, то поднимая руку с телефоном, то опуская. Арс с Назаром застыли, наблюдая за световым шоу в замешательстве. Звук пощёчины отрезвил обоих и заставил ускориться, насколько это было возможно с тачкой.

– Угомонилась?! – донёсся до них крик Оли.

Теперь в поле освещения большого фонаря, который нёс Назар, попали все трое. Ваня сидел на земле, схватившись за ногу и закрыв глаза, Снежана, привалившись к бревну, держалась за щёку, а Оля стояла между ними, готовая пресечь любое поползновение.

– Что здесь происходит? – зашипел Арс, подскакивая к сестре и грубо убирая её руку от лица.

Пощёчина была отрезвляющей, но безобидной. Назар специально навёл свет на лицо девушки, но там не оказалось даже красного пятна. Арс перевёл взгляд сначала на Ваню, явно не способного хоть кому-то сделать больно, а потом на краснеющую Олю, закипающую от ярости.

– Эта... сломала ему ногу! – прикрикнула она, с вызовом глядя на внезапно забеспокоившегося Арсения.

Он и сам не понимал, что за цирк устроил. В женские разборки лезть – последнее дело, особенно когда дело не доходит до травм. Пощёчина не в счёт: слишком мелко.

Решив, что разберётся с этими двумя позднее, Арс обратился к Ване, присаживаясь рядом:

– Ты как, дружище?

– Жить буду, – усмехнулся тот, но веселье на его лице быстро сменилось гримасой боли. – Хотя колено что-то сдаёт позиции.

– Идти сможешь?

– А куда я денусь, Арс? – Ваня удивлённо вскинул бровь, самостоятельно прощупывая ушибленное место. – Только дров я наколоть не успел. Уж прости, но сестре твоей голову стоит полечить.

Снежане достался мрачный ледяной взгляд.

Она мгновенно засуетилась, набирая больше воздуха в грудь, и выдала:

– Да я просто его оттолкнула! Он хотел живое дерево срубить вместо падалицы! За это тебя Тул Юмо живьём сожжёт! Заберёшь охапку поленьев, а наутро не проснёшься!

– Снежана.

Арс медленно поднялся, расправил пальто и сделал шаг навстречу сестре. Он не осознавал, как опасно, агрессивно выглядит сейчас при полном внешнем спокойствии, пока она не отшатнулась, нервно сглатывая. Даже безумная от гнева Оля отвела взгляд, а Назар неожиданно приблизился, будто боялся, что сейчас Арс бросится на Снежану.

Неужели именно так Арс и выглядел?..

– Ему, – Арсений ткнул пальцем себе за спину, – сделали четыре операции на ногу. Колено заново из осколков собирали. Он год лежал, прежде чем начал вновь учиться ходить.

– Арс, ну хватит унижать меня перед дамами! – проскулил Ваня.

– Я молчу о том, сколько всё это стоило. А ты просто взяла и толкнула, – Арсений развёл руками, нервно усмехаясь. – Просто. Мы просто на краю географии, где даже фельдшера не найдётся. Он просто не может идти и, вероятно, уже не сможет. А ты просто настолько загналась со своими богами, что даже живые люди для тебя помеха. Как будто ты дочь моей матери, а не отца.

Последние слова слетели с губ быстрее, чем Арс успел их обдумать. Настолько быстро и горячо разгорелась в груди злость, что за секунду в голове пролетели все неудобства, с которыми им предстоит столкнуться, если один из команды вдруг получит травму. И это лишь потому, что Снежана решила, будто древние боги смогут их покарать.

Не местные, что верят в эту чушь. Сами боги.

– Остынь, Пожарский.

Голос Назара вновь вернул Арсения из раздумий, за которыми он перестал видеть не только лицо Снежаны, но и всех остальных, будто взгляд заволокла тёмная завеса. Зато теперь точно разглядел как всегда обиженную, готовую в любой момент разрыдаться сестру. Но вместо логичного сострадания в нём вновь поднялась волна негодования, которую сцепленными челюстями было не удержать.

Арсений поднял с земли топор, покрепче перехватил и шагнул в сторону Снежаны.

– Слушайте, моё колено этого не стоит, – попытался исправить ситуацию Ваня, поднимаясь на локтях и цепляясь за ствол ближайшего дерева, чтобы встать.

Остальные не мешали. Оля застыла с широко распахнутыми глазами, а Назар вдруг отступил назад, будто одобряя действия Арсения. Снежана попятилась, упёршись спиной в дерево. Она всхлипнула и зажмурилась, опустила голову, покорно принимая собственную участь. Арсений замахнулся, и топор полетел в направлении жертвы.

– Стой! – наконец отмерла Оля.

Секундой позднее Арсений ощутил сильный толчок в плечо.

Лезвие утонуло в дереве наполовину, а рукоятка застыла в десятке сантиметров от лица Снежаны. Она резко задышала, осознав, что ещё жива, и стала озираться.

– Ты что, псих?! – кричала Оля, толкая Арсения в спину. – Маньяк! Тебя к людям подпускать нельзя!

Он не слышал её и на попытки развернуть его не обращал никакого внимания – вместо этого навис над сестрой и хрипло, издевательски произнёс:

– Что, сдохну завтра? Похлопочут твои боги?

Снежана не ответила, лишь вновь опустила голову. Плечи её ещё подрагивали от пережитого стресса, но Арсений не ощущал и капли вины за это. Крики Оли медленно начинали доходить до него, эхом отзываясь в голове. Маньяк. И в чём она не права, если ему плевать на рыдающую сестру? Если он сам этого добивался?

А это было совершенно на него не похоже.

Он вынул топор из священной сосны, охраняемой всем местным пантеоном сразу, из-за чего завтра же сгорит живьём, и воткнул его в землю около ног Назара.

– Руби.

Теперь Арсений увидел, какие потрясённые, напуганные взгляды направлены на него. Он с ужасом понял: вид одного из ребят заставил что-то предательски дрогнуть в груди.

Одной.

– Больной ублюдок, – одними губами произнесла Оля и, больше не глядя на него, принялась помогать Ване.

Ему удалось встать, хотя наступать на обе ноги он категорически боялся. Так и стоял, привалившись спиной к дереву, пока Назар по всем заветам Снежаны рубил на растопку падалицу. Тачка наполнилась почти мгновенно.

Жар понемногу спадал, уступая место холоду, и разум заставлял ненавидеть самого себя. Чему Арсений учил всё это время Ваню, если сам чуть не натворил таких проблем? Всех перепугал, чуть не покалечил Снежану – а если бы рука дрогнула и лезвие прилетело ниже положенного? Если бы он потерял разом двоих, разве им было бы легче вырваться отсюда?

– Столько хватит? – поинтересовался Назар, неровно и громко дыша.

– На ночь должно. Если экономно, то ещё на помыться хватит, – подтвердил Ваня. – Так что предлагаю двигаться в сторону дома.

Провести ночь в перелеске никто не жаждал, поэтому они направились в сторону деревни. Назар вёз тачку, Арсений поддерживал покалеченного Ваню, помогая ему, а девушки вдруг зашагали вровень, плечом к плечу.

Подсвечивая путь слабеющим фонарём, они преодолели мост, компанию скульптурно застывших рыбаков, при виде которых Назар напрягся, и ребята отправились по тёмной, будто вымершей, деревне к дому.

Издалека, ещё от реки, они заметили сполохи огня. И огонь этот танцевал на фоне их дома с синими стенами. Ребята испуганно переглянулись и, не сговариваясь, ускорились.

За секунду в голове Арсения пронеслась тысяча мыслей о том, что им предстоит делать, если их ночлег и вправду горит. Разве что возвращаться с повинной к полицейскому, чтобы тот разрешил остаться в участке до понедельничного автобуса. На старом матрасе и с вонючей пушкой, которую нельзя включать.

Но они вывернули на последнюю улицу и поняли: дом не горит. Это горели факелы в руках местных, облачившихся в тёмные одежды и плотным кругом обступивших ворота.

И наготове каждый из них держал вилы.

Если до этого ребята почти бежали, то теперь их невеликая компания резко застыла в десятке шагов от собравшихся, боясь даже дышать, чтобы остаться незамеченными. Арсений вновь ощутил диссонанс, который преследовал его с самого приезда в Кугу Вуд: как автомобили, телефоны и новая этика могли соседствовать со столь дремучим средневековьем?

Только теперь речь шла не о разрухе и нищете, нет. Отныне тёмные умы жаждали крови.

– Ну что, доказал, что марийских богов не существует? – язвительно протянула Оля, медленно поворачиваясь к Арсению. – А со жрецами что делать будешь?

Будто услышав команду вожака, толпа загудела, руки с факелами угрожающе поднялись выше, и люди, что стояли ближе всех, заколотили по забору.

– Выходи, ведьма проклятая! – сумели расслышать ребята среди незнакомых слов, больше походивших на проклятия.

Грудь вдруг стало жечь, и Арсений рефлекторно полез во внутренний карман пальто. Там сильно нагрелась найденная в автобусе фигурка и обожгла пальцы. Он тихо выругался и затряс рукой, будто стряхивая воду.

– Это не к нам, – заметила Снежана, выглядывая из-за его плеча. – Это к соседям!

Действительно, вилы упирались не в их калитку, а в ворота женщины с вывернутыми задом наперёд стопами. У неё не горел свет, но из дома сквозь гомон толпы доносились еле слышные хрипы. Точнее, они словно раздавались в его голове, но Арсений откуда-то знал, что их источник – соседский дом. Кто-то задыхался, и эти звуки страданий от предстоящей, абсолютно неминуемой смерти опалили кожу ледяным холодом. Он дёрнул плечами, и это едва заметное движение привлекло взгляд одного из толпы.

Им оказался мужик за пятьдесят, хотя преждевременные морщины и красное, опухшее от потребляемого алкоголя лицо могли ввести в заблуждение. На нём была потёртая телогрейка, ладони он плотно перебинтовал той же тканью, что горела, намотанная на факел в его руках. Он заметил ребят, и его улыбка неестественно растянулась до самых ушей, заставляя Снежану испуганно пискнуть.

– Чужак, – одними губами произнёс он, широко распахивая глаза, и вдруг завопил что было сил: – Чужаки! Порченые! Пужымо!^[11] Керемет!

Местные разом забыли о ведьме, в чьи двери стучались, и направили острия десятка вил на ребят, выбрав новую жертву для кровопролития.

Арсений рефлекторно дёрнул Снежану и Олю, застывших по разные стороны от него, за руки, чтобы спрятать за собой от свихнувшихся сектантов. Назар сразу сделал шаг, чтобы оказаться плечом к плечу с ним, и Ваня, несмотря на больную ногу, поступил так же. Возмущений от девушек, к удивлению, не последовало: страх и инстинкт самосохранения объединили их разрозненную компанию.

Впервые Арсений не знал, как поступить, чтобы избежать конфликта. Пляшущие огни факелов плыли перед глазами, полностью лишая концентрации и ослепляя, так что он с трудом видел лица местных.

Покалеченные, в старых дырявых обносках, дикие до невозможности, они были прокажёнными в современном мире. И вдруг поменялись местами с теми, кто считался своим в цивилизации.

Теперь прокажённые они. С телефонами, от которых здесь никакого толку, в современной одежде, что наверняка придёт в негодность после пары стирок хозяйственным мылом в местной речке, привыкшие к электричеству и воде в доме, выросшие без бань и печей. Они знали, что жизнь бывает лучше. И только за это их можно было возненавидеть.

Арсений тогда почувствовал себя перед стаей волков. Голодных хищников, успевших озвереть к февралю от недостатка пищи и теперь готовых бросаться на кого угодно. Именно этот взгляд он видел у каждого, кто направлял на них вилы, – взгляд зверя, для которого не существует ничего, кроме голода.

Местные были голодны. До крови, до зрелища. Купюры, что плотной пачкой лежали во внутреннем кармане пальто рядом с идолом, для них были всего лишь бумагой, которая может красиво взлететь в воздух, если кто-то решит бросить их вверх, когда будет обыскивать уже бездыханное тело.

Наверняка хоть один из них попытается поживиться за его счёт, не побрезговав трупом.

На мгновение в голову пришла успокаивающая мысль, что у них есть полицейский, а значит, совсем бесчинствовать никто не станет. Однако в этой глуши все наверняка друг друга знают, на свадьбах друг друга пьют и детей вместе крестят, так что Кузьма Саймарович скорее простит убийство куму, чем станет его сажать за чужеземцев.

А они хоть крещёные?..

Толпа наступала. Ребята могли лишь пятиться и не заметили, как сами оказались прижатыми к забору, а их подошвы погрузились во влажную от тумана траву. Тачка с дровами осталась стоять на дороге.

– Что нужно? – громко и, насколько позволял голос, грозно поинтересовался Арсений, шагнув вперёд.

Люди не перестали кричать, но вдруг остановились, прекратив напирать.

– Порченые! Пужымо! – скандировали они, пока кто-то в толпе не поднял руку.

Проклятья разом смолкли. Вперёд вышел невысокий худой старик с седой щетиной и остатками волос вокруг залысины до самого затылка. Его куртка была огромной, будто он жил на Северном полюсе. Из-под неё торчали тонкие, как спички, ноги. Взгляд у старика был мутный, как у рыбы или стремительно теряющего зрение человека.

Он заявил:

– Не с того вы начали в Кугу Вуд. А нарушители порядка караются очень серьёзно.

– Вы даже не по нашу душу пришли, – напомнил Арсений, горделиво задирая подбородок, хотя и так был почти на голову выше.

– Пужымо! – выплюнула в их сторону старуха, стоящая по правое плечо старика.

Тот показал ей кулак, и она мгновенно стихла, натянув платок пониже на лоб.

– По вашу как раз, – скрипучим голосом продолжил старик, шмыгая носом от холодеющего с каждой минутой воздуха. Его рыбьи глаза ещё сильнее заволокло туманом. – Это ведь она вас приютила, курва-овда. Даже в дом к Сернурцеву пустила. А в этот дом с грязной кровью не ходят, пужымо. Иначе...

Договорить он не успел: небосвод озарила вспышка, заставив всех обернуться к холму, где начинался лес. Черноту ночи разрезал тонкий сверкающий серебром столб, уходя так высоко, что вскоре вовсе терялся в толще атмосферы. Он горел так, что затмевал собой луну.

– Ещё инопланетян нам не хватало, – вздохнул Ваня и мгновенно получил от Оли локтем в бок за несдержанность.

Арсений знал, что друг пытался разрядить обстановку, но едва ли это было возможно в момент, когда на них направили вилы за «грязную кровь».

Ни они с сестрой, ни, насколько было известно, Назар к марийцам не относились. Но почему и Ваню с Олей обвиняли в грязной крови, если они имели корни в этих местах?

– Юмын Ӱдыр вновь взялась за прялку мироздания! – провозгласил дед и мгновенно севшим голосом сдавленно произнёс: – И она не любит, когда ей мешают.

– Да что ты с ними разговариваешь, чимвлак^[12] и есть чимвлак! – взорвался стоящий совсем рядом высокий парень.

Он был довольно молод для этой безумной толпы и этого места в целом и имел явные отклонения: говорил, перетягивая челюсть в одну сторону, будто сведённую судорогой, и сам был перекошен вправо. Однако местные боги силой его не обделили, поэтому гипотетические психические отклонения точно были не его проблемой.

– Ончыко!^[13] – заорал криворотый и первым бросился на Арсения, хватая его за пальто на груди.

Огонь проплыл на критическом расстоянии от лица, и хотя Арсений пытался оттолкнуть деревенского дурака, тот вцепился так крепко, что затрещала ткань.

Или не ткань?..

Парень завопил, отпрыгивая, и отбросил факел, так что тот угодил прямо под ноги Арсению. Мгновение, и жёлтая трава вспыхнула, будто высушивалась в зной не один день, хотя повсюду было мокро и влажность воздуха зашкаливала от проливных дождей.

Арсений бросился в сторону, таща за собой Снежану, но пламя мгновенно пресекло любые попытки к бегству, плотно окружив ребят. На удивление, огненный круг не расширялся и не смыкался, огородив их от сумасшедших местных, словно защитным барьером.

Почувствовав чужой взгляд в спину, Арсений обернулся и увидел свет в единственном окне напротив. Соседка стояла у самого стекла, сжимая горящую свечу, и улыбалась. От её улыбки за шиворот полезли мурашки настоящего ужаса, несравнимого с тем, что вызывали местные сектанты. Заметив, что за ней наблюдают, женщина затушила свечу пальцами, оставляя в окне полную темноту.

Арсений впал в некое подобие транса, из которого Снежане пришлось вырывать его насильно: она чуть не сломала ему руку, дёргая с такой силой, какой в ней никогда не было. Секундой позднее он и сам увидел, как согнулся пополам тот криворотый, прижимая к груди руку, которая на глазах покрывалась огромными волдырями. Именно ею он и схватился за пальто Арсения.

Но намного страшнее было то, что творилось с остальными.

Обступив огненный круг, они взялись за руки и стали шептать что-то на неизвестном языке, и их многоголосье разносилось внутри головы адским эхом, от которого хотелось закрыть уши, а если не выйдет – отрезать их вовсе. Самые страшные проклятия на русском звучали в разы приятнее, чем заклятия, сказанные деревенскими. Арсений пытался закрыть уши ладонями, но тело переставало слушаться, голова гудела, будто улей, а тошнота подкатывала вместе с заваливающимся горизонтом.

Едва ли не впервые в жизни ему показалось, что он сейчас упадёт в обморок от этой изощрённой пытки.

С трудом справившись с собой, Арсений достал из внутреннего кармана украденного идола – тот раскалился, но боли от ожогов не чувствовалось, хотя пальцы мгновенно покраснели. Лишь схватив его, он будто разом освободился от груза, давившего на голову, и Арсений смог вдохнуть полной грудью.

Он обернулся к ребятам. Оля сползла на руки Вани, который сидел на земле, с трудом разлепляя глаза. Снежана побледнела, губы её приобрели синий оттенок, а взгляд помутнел. Только Назар, казалось, был в порядке – но только на первый взгляд. Он, тяжело дыша, так напряг челюсти и кулаки, что было понятно: он едва удерживается в этом мире.

Нужно было заставить местных замолчать. Арсений не понимал, как они проделали с его ребятами подобное, и времени на понимание не было. Нужно было просто это прекратить.

Он шагнул к толпе, сжимая в ладони идола, но огонь поднялся выше, предупреждая, чтобы Арсений даже не думал выйти за его пределы. Попытка закричать тоже не увенчалась успехом, и всё, что удалось предпринять, – это выставить идола перед собой, словно символ власти.

Голоса стихли в тот же миг. И почти сразу оглушающе взвыл автомобильный сигнал.

Деревенские расступились, утягивая с собой и криворотого дурачка, баюкающего обожжённую руку. Из уже знакомой ребятам белой «двойки» вылез Кузьма Саймарович, злой, как чёрт, и от души хлопнул водительской дверью.

– Что вы здесь устроили, полоумные?! – взревел он, потрясённо глядя на горящий круг и на факелы.

Он бросился к багажнику, вытащил из него канистру. Арсений мысленно взмолился, чтоб там оказалась вода, и идола на всякий случай убрал.

Полицейский подскочил к ним, на бегу открутив крышку, и лихо стал тушить пламя, приговаривая:

– Совсем сдурели со своими богами! Живых людей взялись калечить, а я их потом отмазывай, справки всякие получай...

– Так, может, хватит отмазывать? – сквозь зубы зашипел Арсений, когда огненные тиски наконец исчезли, и он смог смело шагнуть на Кузьму Саймаровича. – А то они возьмут и грохнут кого-нибудь, и наедет сюда народу с погонами, тогда что будете делать?

Полицейский смерил его удивлённым взглядом и громко усмехнулся, выражая сомнение.

Арсений огляделся. Сектанты исчезли. Разбежались по норам, как только явился хищник. Даже дед с рыбьими глазами не задержался на разбор полётов. Вот только почему Кузьма Саймарович так рьяно их защищает? Зачем ему беречь сумасшедших, а оттого абсолютно бесполезных и даже опасных деревенских?

– Даже если вы впятером здесь сдохнете, – невесело вздохнул Кузьма Саймарович, бросая пустую канистру на траву, – ни один следователь до этой дыры не доберётся. Так что если хотите закончить свой вояж и уехать такими же, какими сюда явились, будьте добры, не портите местный колорит.

– Это ж на каком заборе в Кугу Вуд такие слова пишут? – вступил в беседу Ваня, поднимаясь на здоровую ногу и держась за забор, а Оля вскочила следом. – Или ты, мужик, сам ни хрена не дикий, как они, а вполне образованный. И понимаешь, что здесь творится, и знаешь, что жечь людей за мнимые нарушения каких-то божественных правил неправильно, но тебе самому это нужно.

– На хрена? – с любопытством поинтересовался полицейский, скрещивая руки на груди. – Просвети нас, рыжий.

Но Ваня лишь развёл руками.

– Не знаю. Но человек, которого в этой дыре ничего не держит, не проведёт здесь ни единой лишней секунды!

– Поори погромче, а то они недалеко ушли, – осадила его Оля, переводя мрачный взгляд на полицейского. – Это ведь не из-за них трава вспыхнула, да?

Снежана испуганно пискнула.

Кузьма Саймарович прищурился, проходясь по Оле цепким взглядом. Ему явно больше нравились ничего не осознающие слепые котята, которыми они приехали сюда. Но Арсений и сам отлично понимал, что виновником появления огненного кольца был идол. Понимал, однако доказать даже самому себе не мог.

Понимала это и Оля.

– Вы знаете, что это? – она указала Кузьме Саймаровичу за спину, туда, где на холме в небо протягивалась тонкая серебряная нить, озаряющая ближайшие деревья.

Тот поджал губы, всего на мгновение растерявшись. Но сразу же взял себя в руки, снисходительно изогнул чёрную бровь.

– А это, мальцы, наше светошоу местное, перед праздником Ошпо Аза появляется. Наслаждайтесь, но недолго. Зрение, говорят, садится. Как от сварки. Смотрели когда-нибудь на сварку?

Ребята неуверенно покачали головами.

Кузьма Саймарович с пренебрежением сплюнул под ноги:

– Тьфу! Что за поколение мы вырастили...

Разочарованный, он забрал канистру и направился к "двойке". Ребята проводили его потрясёнными взглядами: ни один не смог придумать хоть один вопрос, ответ на который позволил бы прояснить произошедшее за последний час. Полицейский, единственный более-менее адекватный человек в этих землях, уже открыл дверцу, как вдруг ударил себя по лбу:

– Я зачем приезжал-то? Вот вам, чтобы автобус в понедельник не проспали.

Достал с заднего сиденья коробку и вынул из неё песочные часы. Большие, из железа и стекла, разве что без подставки. И сразу же вручил их Назару, стоявшему ближе всех.

– Они на пятнадцать минут рассчитаны. Замечаете завтра: как луч на холме появится, значит, ровно одиннадцать вечера. Часы-то, у нас, знаете ли, не ходят.

Кузьма Саймарович скрылся в салоне сразу же, как отдал часы, быстро запустил двигатель, выкрутил руль и уехал. Он сбегал от них, буквально уносил ноги, будто рядом с гостями этой совсем не гостеприимной деревни было опаснее, чем в отдалении.

Арсений наконец раскрыл ладонь.

Снежана вскрикнула от ужаса:

– Как же так, Арс?

Даже в полумраке было видно, как на ладони вздулись огромные белые пузыри. Арсений поднял голову, первым улавливая взгляд Оли.

И она точно что-то поняла.

* * *

Кузьма Саймарович припарковал свою «двойку» у самой калитки, такой же старой и скрипучей. Не принято было выделяться в Кугу Вуд, где жители не слишком облагораживали свои территории. Максимумом позволенного была покраска, – краску привозил Семёныч – а в иных случаях сразу же приходил местный криворотый дурачок и начинал поливать участок водой да приговаривать проклятия на языке, который, к несчастью Кузьмы, ему пришлось выучить.

Потому что откуда у тебя новые материалы, если ты не выходил наружу?

Тех, кто туда ходил, боялись. Оттого ненавидели и пытались сгноить. И было бы ради чего бороться! Он не был снаружи уже четверть века.

Служба всё не заканчивалась, а Семёныч постоянно тянул время.

Поэтому Кузьма научился жить, как остальные. И с ума понемногу тоже сходил вслед за ними.

Громко хлопнула дверь в ночной тишине. Он даже не стал запирать «двойку»: здесь это было без надобности. Не привози Семёныч бензин, давно бы забросил этот образец советского автомобилестроения. Хотя кому он врал, если сам жизни без этой машины не представлял? Первой машины в его жизни. И последней – в этом сомнений было с каждым годом всё меньше.

Во дворе было темно, но Кузьма мог на ощупь добраться до крыльца, на лету запрыгнуть на высокую бетонную ступеньку. Его младшая, Соня, в детстве разбила себе подбородок, когда попыталась вскочить на неё и нога сорвалась. Сколько было крови! Маша тогда его чуть не убила и всё время причитала, что с ним нельзя оставить детей.

Соня уже вечером бежала вперёд всех в баню, но сердце испуганной матери прежним не стало.

Дверь Кузьма не запирал, так же, как и «двойку»: всё равно, в какой дом ни зайди, увидишь примерно один и тот же набор вещей. Одинаковая посуда, одинаковая мебель, даже занавески, и те одинаковые, будто одну ткань порвали да поделили на всю деревню.

Одно движение рукой, и кухня, плавно перетекающая в спальню, осветилась тусклым светом.

– Я дома.

Буржуйка была ещё тёплая, но Кузьма сходил за дровами, чтобы приготовить ужин. Растопил печку, помыл и почистил картошки, закинул куриное мясо на сковородку с морковью и луком. Печка хорошо растопилась, и едва капли попадали на раскалённые кирпичи, сразу слышалось шипение. Такие привычные для его будней звуки: испарение воды, звон посуды, шорох крыши от поднимающегося ветра, а ещё нервный стук в крышку погреба и лязг цепей, которыми для верности он закрепил амбарный замок.

– Рано, – буркнул Кузьма, помешивая картошку. – Свет ещё не погасил. И еда не готова.

По ту сторону послушались, и ударов больше не прозвучало.

Закончив с готовкой, Кузьма поужинал в полной тишине, вымыл посуду. Принял полевой душ с помощью таза нагретой воды, чтобы не топить баню. Подготовил поднос с двумя порциями, приборы, графин воды. Расправил постель и выключил свет, чтобы погрузиться в сон.

Точнее, чтобы деревня решила, что всё именно так.

Кузьма поставил на тумбу перед глазами миниатюрные песочные часы и, когда те отсчитали двадцать минут, – песок в них сыпался очень медленно, – поднялся с постели. Несмотря на темноту, он сполз с кровати на пол, чтобы его не могли увидеть через окно, и, низко пригибаясь, с подносом в руках отправился к погребу.

Стукнув по половицам рядом пять раз, отмотал без особых проблем цепь, снял замок. Защита эта была нужна тому, кто находился внутри. Того же, кто пытался попасть в погреб, ждала обманка в виде горы мешков с картошкой.

Чтобы казалось, будто он доверху набит запасами.

Но обитатели подпола, только услышав кодовый стук, справились за пару минут с мешками и отступили к стенам, чтобы впустить Кузьму.

Спускался он вслепую: включать даже слабый свет в доме было всё равно что сдать себя с потрохами, а позволить этого было нельзя. Потом спустил и поднос, а едва развернулся с ним, обе жительницы подвала бросились к нему так быстро, что чуть не повалили с ног.

Только целью их был совсем не Кузьма.

Игнорируя приборы, тонкие руки зарылись в картофель с курицей, скорее засовывая в рты так много, как только возможно, и маленькую комнату с низким потолком заполнило чавканье.

Дождавшись, пока они поумерят свой пыл, Кузьма отставил поднос на столик у самой лестницы. Узницы сразу окружили его, продолжая уничтожать ужин, в то время как Кузьма потянулся к стене, чтобы нащупать выключатель. Он провёл сюда свет, попрощавшись с погребом, ещё когда его оккупировали маленькие дочери, решив, что теперь это их пещера. Перетащили сюда шкуры, расстелили на полу пледы, уговорили отца спустить маленький раскладной диванчик, книги, игрушки и даже одежду.

Вот полумрак уступил место свету, и стало заметно, что обивка диванчика за годы стала из ярко-синей просто грязной, засаленной; шкуры прибились, и их ворс стал почти плоским; игрушки лежали заброшенной кучкой, а истрёпанные книги были перечитаны не раз.

А узницы с длинными чёрными волосами едва ли напоминали тех малышек, что раскрашивали стену розовым и рисовали на ней единорогов. Когда-то подвал был их местом для игр, но, когда девочки выросли, стал настоящей тюрьмой. Вот уже пару месяцев все считали, что Соня и Аля грызут гранит науки в городе, тогда как их жизнь ограничивалась бетонными стенами этого места. Они были худые, бледные, вечно голодные, сколько бы отец их ни кормил, пытаясь хоть так восполнить недостаток солнечного света, одетые в бесформенные серые платья. Здесь всегда было тепло: своими силами Кузьма провёл отопление, ещё когда девочки были маленькими, и оно до сих пор исправно работало.

Он сел на край дивана, наблюдая, как дочери доедают последние крошки с тарелки и медленно поворачиваются к нему.

И снова они бросились в ноги с плачем, полным мольбы:

– Папа!

Они плакали каждый день, и сердце Кузьмы разрывалось.

Но он мог только гладить их по волосам, убаюкивая, как в детстве, и приговаривать:

– Скоро всё закончится, Сонечка. Скоро всё закончится, Алечка. Пройдёт праздник Ошпо Аза, женится Чодыра маска, и тогда уедем из этого гиблого места...

* * *

Полицейский уехал, но вечерние приключения не закончились: ещё предстояло протопить дом с баней, распределить спальные места и приготовить хоть какой-нибудь ужин.

Оказалось, что Снежана и Оля – ни на что не годные хозяйки, и даже разделывать рыбу пришлось Ване. Как и растапливать баню и буржуйку, хотя с дровами разбирался Назар. Выкапывать картошку, ботва которой пожухла и лежала на земле, едва различимая среди сорняков, поручили тоже ему, но рыжий принял на себя роль командира, потому что никто больше из их компании понятия не имел, как она выглядит. Благо у него в сумке нашлась целая пачка обезболивающего со шприцами, быстро приведшими его колено почти в норму. Только помыть и почистить картошку девочкам и доверили, пока Назар и Арсений расстилали постели.

Места было катастрофически мало даже на полу. Оле и Снежане отдали раскладывающийся диван, а парни легли в оставшиеся дорожки между мебелью, так что одно из спальных мест и вовсе оказалось в дверном проёме.

– Я не суеверный, – легко отозвался Назар, занимая его.

Снежана молчала, пока делили места, чистили картошку и даже парились в бане. Их с Олей отправили первыми, потому что было неясно, насколько хватит дров и воды в бочке. Оля тоже не спешила заводить разговор, а выйдя из парилки, и вовсе поняла, что сил на слова не осталось. Быстро ополоснувшись, она переоделась и пошла в дом, откуда уже доносился аромат рыбы. Желудок требовательно скрутило в узел, и Оля осознала, как давно была последняя скудная трапеза.

Перед глазами плыла лёгкая пелена, в теле ощущалась приятная слабость, а воздух был на редкость свежим, прохладным, до невозможности сосновым. Оля села на крыльцо, привалившись виском к столбику и блаженно прикрыв глаза.

Она бы ещё долго так просидела, наслаждаясь тишиной и глубиной деревенской ночи, если бы дверь за спиной громко не отворилась и не раздалось громкое:

– Кушать подано, белоручки!

Это Ваня был так горд собой, что не мог сдержать рвущейся наружу жажды возвысить себя ещё больше над неумехами, выросшими в многоквартирных домах с магазином в десятке шагов. Однако осаживать парня никто не стал: то ли все были слишком обессиленными, то ли и в самом деле признавали его вклад в общее дело, оказавшийся совсем не маленьким.

Карась, которого выделили Оле, оказался самым вкусным в её жизни, хотя она никогда не любила рыбу (роллы не в счёт), а картошка была даже лучше, чем готовила её бабушка, так что от порции вскоре ничего не осталось. Другие справились с едой так же быстро, наверняка оголодав не меньше. Как только ужин, прошедший в полном молчании под звяканье вилок о тарелки, был завершён, в сон стало клонить с утроенной силой. Поэтому едва посуда была домыта, они коллективно легли спать.

Оля не знала, сколько пролежала в полном беспамятстве, даже не видя сны, прежде чем её глаза вновь открылись.

В доме царила тишина, нарушаемая только мирным сопением Снежаны рядом, а за окном было всё так же темно. Оля ощущала себя на удивление бодрой, будто выпила две чашки кофе подряд, так что заснуть больше не вышло. В голову сразу полезли мысли, которые вчера заглушала усталость и чувство голода, но теперь они обрели свободу. Диван заскрипел от попыток перевернуться, и звук этот оказался настолько громким, что Снежана перестала сопеть, но до конца не проснулась.

Оля приехала сюда, чтобы найти дедушку. Вот только за прошедшие двое суток она потерялась в лесу, чуть не была убита странным лесником в его же доме, разозлила богов, что крутили пути, пока лесник Тимофей не вывел её к деревне, побегала по улицам в истерике, впустила в дом дедушки абсолютно незнакомых людей, сходила на рубку дров ночью и чуть не была сожжена сектантами. А в поисках так и не продвинулась.

Вернувшись мыслями к вчерашним событиям, Оля полезла под подушку, нащупывая костяного идола. Точно такого же держал в ладони Арсений, когда полыхнул огненный круг, а деревенский опалил руку, хотя всего лишь коснулся чужого пальто. Теперь её донимал один вопрос, что значат эти фигурки, а следом за ним и второй – откуда одна из них у этого московского киношника, если он никогда здесь не был и считает суеверия темнотой разума?

И как они связаны с дедушкой?

Уснуть не удавалось, а от одной позы тело начало затекать. Поэтому пришлось вставать и почти беззвучно перешагивать через расположившихся на полу парней, чтобы добраться до входной двери.

Арсения среди них не было.

Он нашёлся минутой позже: сидел на ступенях, выпуская кольца сигаретного дыма. Пострадавшую руку он замотал какими-то тряпками, так что пальцев было не видно. Будто спиной увидев заинтересованный взгляд, Арсений вдруг заговорил:

– Снежана сделала. Тряпки прокипятила, промыла ожоги. Не ожидал, что у неё есть навыки полевой медицины. Ты же не против?

Оля неопределённо качнула головой, и парень кивнул, хотя не мог этого видеть.

– И что, намотала тебе на ожоги мокрые тряпки?

– Так даже меньше жжёт.

– Поэтому не спишь?

– Нет.

Она плотнее запахнула куртку, секунду поколебалась и заняла место на ступеньку выше – доски со скрипом прогнулись.

Отсюда отлично было видно деревенскую «достопримечательность» – серебряный луч, уходящий далеко в чёрное небо. Звёзд на нём было неожиданно много, и горели они достаточно ярко. А полная луна, наоборот, спряталась, хотя ещё вчера освещала всю дорогу из леса. Будто луч её погасил или она сама рухнула на землю, оставив за собой горящий узкий след. Он прерывался лишь там, где касался верхушек сосен: вековые деревья прятали его от чужих глаз.

Ночь дышала ароматом смолы и мокрой земли. Ещё через приоткрытую форточку пахло приготовленной рыбой, ею же пропиталась одежда, поэтому сигаретного дыма Оля не ощущала, сидя меньше чем в метре от Арсения.

– Знаешь, что это? – вновь заговорил он после долгого молчания и кивнул в сторону луча.

Она тяжело вздохнула.

– Тебе физический ответ или мифологический?

– Учитывая, где мы находимся, наверное, второй.

– Ось земли. – Оля пожала плечами, когда он от изумления обернулся к ней. – Дочь Кугу Юмо прядёт серебряную нить мироздания.

– А Кугу Юмо?..

– Создатель. Верховное божество у марийцев. Управляет небом, несёт добро людям. Протагонист всея пантеона.

Арсений кивнул, обдумывая услышанное. Интерес горел в его глазах, но он всеми силами пытался его скрыть, чтобы не разрушить образ скептика.

– А Керемет?

– Его брат. И, как водится, антагонист всея пантеона. Трикстер, который несёт зло, болезни и смерть, изводит людей. Это если бог, – со знанием дела объяснила Оля. – Но есть ещё кереметы – духи, чаще всего злые. Они были посредниками между мирами, и люди задабривали их подношениями в виде животных, ритуалы всякие устраивали.

– Это тебе дедушка рассказывал? – поинтересовался Арсений, критично усмехаясь.

Оля насупилась, едва сдержав порыв толкнуть его в плечо.

– Это мир, на сказках которого я росла. Просто у одних детей была Баба-Яга, а у других – Вивер Кува.

– Не припомню кровожадности в русских сказках.

– А ничего, что кот Баюн людей песнями и сказками усыпляет, чтобы их сожрать?

Арсений удивлённо вскинул брови, глядя на Олю широко распахнутыми глазами.

– Ты что, как Снежана, на фольклориста учишься?

– На журналиста.

– И какой курс?

– Второй. – Оля обиделась ещё сильнее, когда Арсений во второй раз усмехнулся, всем видом показывая, что это небольшой повод для гордости. – К твоему сведению, у меня многонациональная семья, и русские сказки мне тоже читали.

Арсений неожиданно посерьёзнел, тяжело вздыхая.

– Их читали всем. Только не все их по костям разбирали. А что у тебя, что у Снежаны, да даже у Вани мышление какое-то... магическое. Вы даже не пытаетесь подумать, как объяснить то или иное с нормальной, научной точки зрения.

– У тебя склероз или просто беда с головой?! – воскликнула Оля, больше не заботясь о чужом сне, и толкнула Арсения со всей силы ногой.

Он, не ожидая подобной реакции, чуть не ударился головой о столбик крыльца.

– Я же спросила: физическую или мифологическую? Сам выбрал, и теперь сам же обвиняешь меня в магическом мышлении? Да тебе проверяться надо! Вдруг раздвоение личности диагностируют?

– Хватит уже, – устало отозвался он и затянулся.

Но её было не остановить.

– К твоему сведению, не только у тебя с каждым часом в этом месте рушится мир, знаешь ли! И ты сам понимаешь, что научного объяснения происходящему нет, поэтому спрашиваешь меня про легенды! Но тебе слишком тяжело отказаться от закостенелой веры в рациональное, поэтому ты готов обвинить кого угодно в слишком бурной фантазии, лишь бы прикрыть себя перед самим собой же!

– Почему они называли меня кереметом?

Оля замолчала, мгновенно растеряв пыл. Вопрос Арсения прозвучал тихо, но гром, грохочущий у него внутри, она почти услышала. Он снял очки и принялся протирать их краем водолазки.

В ответ получил неуверенное:

– Я не знаю. Возможно, мы для них и есть само зло.

– Но они называли так меня.

Оля прищурилась, будто так могла разглядеть сквозь череп мысли в его голове. Арсений сидел полуобернувшись, на его профиль обрушивались резкие тени, а взгляд был устремлён на луч, свет которого слабо освещал двор.

– Что для тебя значит это слово, если ты не знал, кто такой Керемет?

Повисло напряжённое молчание. Секунды, что Арсений размышлял над ответом, казались необычайно длинными. Он в одну затяжку докурил сигарету, затушил её о столбик и бросил в направлении ведра, до половины наполненного дождевой водой. Захотелось напомнить парню о манерах. Но Оля решила, что один бычок погоды не сделает, тем более в такой грязи.

Арсений поднял на Олю взгляд сквозь очки и сдавленно произнёс:

– Так называла меня мама.

Она нервно сглотнула. Что может натворить ребёнок, чтобы родная мать окрестила его худшим существом всей религии? И так ли на самом деле этот парень далёк от марийской земли, как сначала показалось Оле?

– Твоя мама из марийцев?

– Не знаю. – Он пожал плечами, залезая здоровой рукой во внутренний карман. В голосе его звучала горечь. – Не помню. Сейчас эта тема у отца запретная, а мама... Она уже ничего не расскажет.

Не боясь её касаться, Арсений достал костяную фигурку, что совсем недавно сожгла ему половину ладони. Точно такую же Оля видела в доме лесника, но сама берегла изображение совершенно другого бога. Ей показалось, что в районе живота появилось странное тепло: лежащий в её кармане идол будто поприветствовал брата.

– Как думаешь, это может быть Керемет? – как бы невзначай поинтересовался Арсений, но послал ей заискивающий взгляд.

Оля вновь поджала губы, глядя то на оберег, то на парня. Он смотрел на неё с такой надеждой, что сказать вновь, будто она понятия об этом не имеет, язык не повернулся. Вместо ответа она достала из кармана такой же оберег, в самом деле ставший тёплым на ощупь, и протянула на раскрытой ладони Арсению.

– Его дал мне дедушка очень давно. Сказал, что он будет меня беречь, – объяснила Оля, грустно улыбаясь от воспоминаний. – Я хранила его только как подарок, но попала сюда, и вокруг этого идола начало слишком много всего крутиться.

Арсений долго вглядывался в фигурку, надвинув очки до самых глаз и прищуриваясь, поднёс поближе свою для лучшего сравнения.

После обречённо заключил:

– У тебя другой.

– Другой, – без колебаний согласилась Оля, с облегчением пряча идола обратно в карман. В руке сразу стало неприятно пусто, и она поспешила растереть ладони, чтобы избавиться от этого чувства. – Но такого же я видела у одного человека здесь. И такой, как у тебя, у него тоже был.

– Что за человек? – зацепился Арсений, разворачиваясь к ней всем корпусом и становясь вновь таким, каким показался ей в первую встречу: требовательным, холодным и даже высокомерным. А Оля превратилась в метод достижения его цели. – У кого ты видела?

– Откуда у тебя идол? – тем же тоном отозвалась она, скрещивая руки на груди. – Где ты его взял, что тебе даже не объяснили, что он значит?

Арсений поморщился: не понравилось, когда с ним обращаются точно так же, как он сам с людьми.

Однако знать ему было важнее собственной гордости, поэтому он медленно проговорил сквозь зубы:

– Я его одолжил.

– У кого?

– У водителя, который вёз нас, а потом исчез, бросил вечером посреди мёртвой трассы, которую они здесь называют карманом.

– Человек пропал, и ты, как истинный детектив, рылся в его вещах, – заключила Оля, и вышло слишком весело.

Арсений смерил её уничтожающим взглядом. А потом и вовсе отвернулся, рефлекторно потянувшись к карману. Вот она, зависимость во всей красе: мелкое колебание – и сразу хочется успокоить нервы любимой гадостью.

– Мы искали любую связь с миром. Нашли рацию, по ней связались с полицейским. Но также я нашёл и идола, как ты говоришь. И... не смог его оставить там.

– Ну и какое этому найдётся научное объяснение? – язвительно поинтересовалась Оля, вопросительно изгибая бровь.

Но Арсений нисколько не смутился:

– Найдётся. Диагноз есть такой. Психиатрический.

– Ведь поверить в то, что ты псих, намного проще.

Он тряхнул головой, наверняка желая сменить неприятную тему разговора, и прошипел:

– Я не псих!

Арсений смотрел на Олю с ненавистью, которая начинала уже плескаться за края, готовая поразить любого, кто окажется рядом. Серые глаза блестели, лицо приобрело какое-то садистское выражение, и Оля сама не поняла, как отшатнулась, забираясь на придверный коврик. Что-то нечеловеческое было в этом взгляде, но буря исчезла так же быстро, как поднялась, и глаза вновь наполнились хладнокровным покоем.

– Я не псих.

Оля закивала, будто болванчик, думая, зачем пустила незнакомых людей в собственный дом. Ей показалось, что «не псих» наверняка не станет колебаться, если решит перерезать кому-то глотку. Хотя откуда она могла знать, что с ней бы не сделали этого и не зажили бы в доме дедушки своей милой компанией киношников?

– Как скажешь.

Арсений удовлетворённо качнул головой, принимая ответ. После чего вскочил так резко, что Оле пришлось тоже подняться, прежде чем она сообразила, зачем это сделала. Вопреки ожиданиям, в дом парень не отправился, но поднялся на последнюю ступеньку, мгновенно становясь выше. Глядя сверху вниз, он вкрадчиво прошептал:

– О каком человеке ты говорила, Оля?

Она усмехнулась критически, смерив его взглядом. С чего бы ей делиться с ним информацией, к тому же учитывая его поведение? Арсений категорически Оле не нравился, но послать его подальше не давала интуиция, грызущая изнутри и вопящая, что раз он хранит такого же идола, то точно связан с дедушкой.

А ради него она и приехала сюда.

– Лесник, – с неохотой поделилась Оля, поёживаясь от холода. – Он охраняет этот лес, у него в сторожке такие идолы, целых три.

– Откуда ты его знаешь? – нахмурился Арсений. – Старый знакомый потерянного дедушки?

Терпение Оли подошло к концу. Она резко развернулась на носках, едва сдерживая зачесавшиеся кулаки, и хотела броситься прочь от этого надменного идиота, но тот успел схватить её за руку и одним движением вернул на место.

– Иди... К керемету иди, понял?! – воскликнула Оля, вырываясь изо всех сил, но парень даже не шелохнулся, держа рукав её куртки.

Со стороны это наверняка выглядело комично. Подумав об этом, Оля мгновенно пришла в себя, перестала сопротивляться и гневно глянула на Арсения, красноречиво сдув белокурую прядь со лба.

Парень же так и остался образцом хладнокровия и дипломатии.

– Если захочешь, мы можем завтра отправиться на поиски твоего деда, поспрашивать местных. Тебе же наверняка никто не открыл, ведь так? А я обещаю: нужную информацию о его исчезновении мы добудем. А потом ты проводишь меня до дома этого самого лесника. Выгодный обмен, не находишь?

– Может быть, – зашипела Оля, невесело улыбаясь. – Только где этот дом лесника, я не помню. Слишком спешила унести ноги, знаешь ли. Да и в лес я больше не зайду: еле живая выбралась. И даже если бы я пошла на риск вновь там заблудиться, ты никогда не сможешь мне гарантировать, что твоя помощь с местными принесёт хоть какие-то плоды в поисках дедушки. Так что обмен считаю бесполезным и идти на него не намерена.

Вырвав из не самого сильного захвата рукав, она отошла от Арсения, ожидая хоть какой-нибудь реакции. Но он даже руку, которой держался за ткань, не опустил. Только покачал головой, непроницаемо глядя на Олю.

– Тебе же самой эти идолы не дают покоя. Тогда почему бы нам не объединить усилия?

– Обязательно объединим, – горячо пообещала она, застывая на самом пороге. – Как только разговаривать по-человечески научишься! А пока потренируйся со столбом!

Для придания веса словам Оля стукнула кулаком по ближайшей балке, держащей навес над крыльцом, и поспешила скрыться за дверью.

Напоследок услышала:

– И как тебя только терпят?

В доме было тепло и тихо, так что первую минуту в ушах стучало только собственное сердце, заведённое злостью. Если остатки сна и оставались в ней, то полностью растворились после беседы с Арсением, больше напоминавшей перестрелку колкостями. Однако разбудить кого-то она точно не хотела, хотя сама была готова вопить от переполняющей ярости. Вместо этого Оля медленно прошла кухню, переступила через Назара, который громче и тяжелее задышал, но не проснулся, сняла с себя куртку, чтобы лечь рядом со Снежаной и накрыться одеялом до носа.

Сквозь неплотные занавески на Олю светил луч, и, немного поворочавшись, она дотянула шерстяную броню до макушки, медленно выравнивая дыхание. Назар ворочался, дёргаясь и подвывая во сне, отчего заснуть было ещё сложнее, так что Оля достала из рюкзака беруши, которые чудом в последний момент решила взять с собой. Было непонятно, сколько ей пришлось пролежать так, ломая голову над всем сказанным на крыльце, прежде чем удалось провалиться в сон, но Оля отлично помнила: Арсений в дом так и не вернулся.

Сквозь дрёму девушка слышала приглушенные звуки, но они доносились до неё с опозданием, и сон в голове не позволял их осмыслить. Лишь спустя некоторое время она поняла, что услышанное далеко не сновидение, а реальность.

Оля вскочила на постели, доставая беруши и прислушиваясь, но до ушей долетел разговор с кухни сквозь тихие завывания Снежаны.

Голоса оказались встревоженными.

Тело само подскочило, хотя Оля ещё не видела направления. Она стала с остервенением тереть глаза и чуть не упала, пока пыталась вслепую пролезть между пустыми спальными местами. Ваня и Назар нашлись у входной двери, поэтому, едва ноги перестали заплетаться, Оля отправилась к ним.

У Назара с мутным взглядом и испариной на лбу был до того измождённый вид, будто и в самом деле случилось что-то страшное.

– Что за крики? – на правах хозяйки возмущённо спросила Оля, оглядывая обоих парней.

И заметила в их глазах неподдельную панику.

– Посиди пока в комнате. Мы разберёмся, – не слишком уверенно заявил Ваня, преграждая ей путь.

За спиной послышались завывания, и Оля обернулась. На табуретке сидела Снежана, захлёбываясь в собственных слезах, а Арсений медленно наливал ей что-то в стакан.

– Что там такое может быть? – ещё сильнее заинтересовалась Оля, пытаясь отпихнуть Ваню и пробраться на улицу, но тот не пускал, несмотря на больную ногу.

– Лучше не надо.

– Он прав, – кивнул Назар, оборачиваясь к Снежане. – Не хватало двоих отпаивать.

– Это водка, – зачем-то пояснил Арсений, и допивающая последние глотки Снежана закашлялась от неожиданности, складываясь пополам.

Оля нахмурилась.

– Ты где водку нашёл?

– Под раковиной, между трубами была заткнута, – пожал плечами Арсений.

– А, – будто что-то поняв, согласилась Оля. – Тогда конечно.

Но только парни расслабились, она бросилась напролом к двери, выскакивая на порог без куртки, в одной футболке и джинсах.

И носки мгновенно прилипли к доскам, насквозь пропитанным чем-то тёмным, дурно пахнущим металлом. Им же были вымазаны ступени, перила и дорожка до ворот.

Это была кровь.

А на крыльце были разложены совсем недавно вскрытые тушки. Кому-то свернули шею, кого-то зарубили, но кишки выпустили каждому из несчастных. Курицам, петухам, кроликам. Даже одному ягнёнку. И все они были белого цвета.

К горлу подступила тошнота, и Оля вполне могла распрощаться с ужином, если бы ещё секунду посмотрела на этот алтарь.

Местные сектанты нашли своего керемета.

И принесли жертву.

* * *

Назару всю ночь снился огонь.

Он горел заживо в полной темноте, ощущая, как плавится кожа и тлеет мясо, не в силах даже закричать. Как в любых кошмарах, голос больше не принадлежал ему, и оставалось лишь хрипеть, пытаясь промолвить хоть слово.

Несколько раз Назару удавалось вынырнуть из пучины сна, но и в реальности его преследовал жар, от которого простыни смялись и сбились в ноги. Он ворочался в попытках исправить то, что так мешало наконец отдохнуть, но вновь проваливался в тот же кошмар.

Когда Снежана закричала, Назар мгновенно подскочил. Комната завертелась перед глазами, и он покачнулся. В голове не слишком прояснилось, и он толкнул Ваню в плечо несколько раз, прежде чем тот протяжно взвыл.

И только сейчас, похоже, услышал визги.

Они переглянулись и, не сговариваясь, бросились к двери, в которую Арс уже силой затаскивал брыкающуюся Снежану, источник режущего слух крика.

Её лицо покраснело, глаза стали стеклянными от слёз, а губы искривились. Она не кричала что-то конкретное, её рыдания были сплошным потоком эмоций, проявлением первородного страха, отчего даже у Назара побежали мурашки и выступил холодный пот.

Арс тем временем дотащил сестру до ближайшей табуретки и усадил на неё, для верности хлопнув по ключицам. Поняв, что бежать Снежана не собирается, а только истерит пуще прежнего, он стал хлопать ящиками в поисках.

– Что случилось? – севшим голосом поинтересовался Ваня.

У Назара вновь поплыло перед глазами, и он обессиленно привалился к дверному косяку.

– Местные решили чествовать нас как дорогих гостей, – сквозь зубы ответил Арс, ударяя последней дверцей с такой силой, что Снежана вскрикнула. – Только отношение у них к гостям очень своеобразное! Чёрт!

– Что ты ищешь?

– Что угодно, чтобы прекратить это! – взревел он, указывая на сестру.

Ваня нервно усмехнулся.

– По-твоему, алкоголь вместе с солью и кофе в шкафчике хранят?

– Тебе виднее, но я рассчитывал на валерьянку.

Назар с запозданием заметил, как Ваня напрягся: побелели костяшки на сжатых кулаках, челюсти заходили ходуном. Он решительно шагнул на Арса, и качающийся Назар попытался поймать его за плечо.

– Только не хватало нам...

Ваня отшатнулся от него до самой стены, наверняка правильно оценив: силы не равны и никогда не будут, а бить слабых он не привык. Мало кто может посоперничать с рыжим гигантом в этой самой силе.

– Ты чего разошёлся? – рявкнул на друга Арс, но прозвучало это жалко: ведь он уже пошёл на попятную.

– Много чести.

Ваня оттолкнул его так грубо, что Арсений едва не врезался в стену, и полез под раковину. Долго там что-то искал, и его возню заглушил плач Снежаны, у которой почти закончились слёзы и остались одни заикания. Вылез взъерошенный, но с прозрачной бутылкой в руках.

Без мук совести откупорил её, поднёс пробку к носу и экспертно заключил:

– Водка.

И впечатал найденное в грудь Арса. Тот тоже поспешил убедиться.

Ваня лишь невесело хохотнул:

– Мне же виднее.

Он больше не выглядел грозным – скорее обиженным, даже преданным. Слегка сгорбился и опустил голову, нервно нащупывая пачку сигарет в кармане. И пока Арсений искал стакан, Ваня забрал куртку с крючка и направился на улицу, чтобы застыть на пороге, впуская холод в дом.

– Хату не морозь, – отозвался Назар, хотя наконец ощутил облегчение от свежего воздуха, будто за ночь кислорода в доме не осталось.

Но когда с порога послышались изощрённые ругательства, он забыл про холод и поспешил заглянуть Ване через плечо.

Всё крыльцо покрывали трупы животных.

Домашнюю животину белой масти зарезали и выпотрошили, сложили горой перед дверью. Всё было мокрое от крови, и в воздухе витал запах скотобойни: железо и молоко.

Вся брань, слетевшая с губ Вани, мгновенно стала оправданной. Назар сам не насчитывал и пары литературных слов, чтобы описать увиденное. Только и нашёл в себе силы, чтобы закрыть дверь, но жуткое зрелище стояло перед глазами, даже когда он зажмурился.

Теперь в прихожей появилась и Оля, припухшая после сна, растрёпанная, в мятой футболке. Она скользнула по парням быстрым оценивающим взглядом и сразу налетела с расспросами. Как Ваня с Назаром ни пытались оградить её от кровавого натюрморта на крыльце, не вышло. На удивление, Оля не стала биться в истерике и даже, казалось, не была изумлена. В её глазах кипела ярость.

Направленная на определённого человека.

– Это. Всё. Из-за тебя! – зашипела она, тыкая пальцем в Арса. – Из-за твоего идола! Из-за твоей матери!

Тот вопросительно изогнул бровь, с сомнением спрашивая:

– С чего это вдруг?

– Они действительно приняли тебя за керемета! Действительно решили, что ты злой дух, которого нужно задабривать! – кричала Оля, наступая на Арса так же, как недавно Ваня, только её никто не боялся. – И вот они, жертвы!

– Пара куриц – невелика потеря, – отмахнулся он. – Это во-первых. А во-вторых, конечно, конечно, я виноват в съехавшей крыше целой деревни!

– А зачем ты им всем идола своего показывал?!

– Идола? – поразилась Снежана, оборачиваясь на брата.

Назар встал между Олей и Арсом, примирительно поднимая руки.

– Угомонитесь, – попросил он. Вышло устало и тихо. – Давайте успокоимся и подумаем над этим вместе, хорошо? Мы же все в одном доме, в конце концов.

– А что думать? – не понимал Ваня.

Он рухнул на свою постель лицом к уголку, где сидели брат с сестрой. Оля, на удивление, заняла место рядом. Назар, счастливый лишь оттого, что можно больше не стоять, сел на угол своего спальника, что был ближе к кухне.

– Выходить из дома у нас особой нужды до завтра нет. Штурмовать его никто не собирается. Так почему бы нам не забрать с любовью подготовленное мясо? Вы хоть понимаете, сколько стоит такое количество домашних курей, кроликов? А ягнёнок? Это же целое состояние! Картоха есть, чем печку топить – тоже. Так, может быть, переждём бурю да свалим отсюда? Пусть хоть сколько свои жертвы приносят.

– Резонно, – согласилась Оля с тонной сарказма в голосе. – Только я сюда не переждать и свалить приехала, понятно? Мне дедушку нужно искать. И ваши игры в богов в мои планы не входили.

Ещё один уничтожающий взгляд стрелой улетел в сторону Арса, но тот, похоже, был бессмертен.

– Я же сказал, что помогу с поисками, – отозвался он. – А остальные... сидите здесь и не высовывайтесь, Ваня правильно говорит.

– Мне не нужна твоя помощь!

– Да, именно поэтому ты потерялась в лесу и тебе ни один местный не открыл дверь.

– Ещё злых духов мне на пути не хватало.

– Я же сказал: успокоились! – вступил Назар, приваливаясь лбом к прохладному косяку и прикрывая глаза.

Блаженная тишина длилась не больше минуты, прежде чем удовольствие подошло к концу.

– Тебе плохо? – тонкий звенящий голос Снежаны раздался над самым ухом.

Ко лбу прижалась ледяная ладонь.

– У него температура. Причём высокая.

– Доходился в толстовке в октябре, – укоризненно заметил Арс.

Даже сквозь пелену озноба Назар чувствовал стыд за то, что сильно подставил команду. Но не из-за личных заскоков: с холодом он с детства был на «ты» и куртку не носил до самых морозов, а болел и вовсе всего пару раз за сознательную жизнь. То, что организм внезапно сдался, было критично не только для него, но и для всех них.

Его аккуратно уложили на диван, на лоб приладили холодную влажную тряпку, и в голове стало гудеть тише. Скрипнула прикрытая дверь в комнату, однако Назар всё равно слышал тихие переговоры.

– Здесь нет ни лекарств, ни народных средств, ни даже градусника, – обречённо заключила Оля. – Только вон водкой его растирать можно. На этом всё.

– И до ближайшей больницы чёрт знает сколько, – подтвердил Ваня.

Повисло напряжённое молчание, за которое Назар почти провалился в сон.

Но Арс вдруг предложил:

– Нужно найти полицейского. У него машина, он может отвезти Назара в район, а там в любом случае есть врачи. Я пойду за ним, а вы пока следите за состоянием больного.

Шорох одежды перебил голос Снежаны:

– Мы могли бы отвести его к соседке, с которой разговаривал Кузьма Саймарович. Он называл её «курва-овда», а Овда всегда считались у марийцев лекарями и даже помогали в родах!

– А ещё мучили лошадей, наводили порчи и жили племенами в лесах и горах, – раздражённо отозвалась Оля. – А женщины и вовсе были ведьмами.

– Но они помогали!

– И трёхкратно вредили после этого, – последовал безапелляционный ответ. – Я думаю, нужно действительно ехать в район. А вы, Ваня и Снежана, постарайтесь сберечь его до поездки.

– Принято, – согласился Ваня.

– А ты куда собралась? – поразился Арс.

– С тобой пойду. Чтобы тебя самого по дороге в жертву не принесли, – с издёвкой пропела Оля. – А то мало ли, может, здесь два враждующих культа? Одни мясо тебе таскают, а другие самого на фарш пустят.

– А ты меня возьмёшь и спасёшь!

– Хотя бы побегу за помощью.

– И что бы я без тебя делал?

– Сдох бы.

Громкий хохот Вани прервался из-за шиканья, призывающего к тишине. Назар больше ничего не запомнил: слишком быстро провалился в беспамятство, где вновь почувствовал, как огонь опаляет кожу. Темнота была настолько раскалённой, что у него плавились глаза и череп распирало что-то огненное, будто некий адский фокусник втыкал алые иглы в мозг, а потом с хохотом доставал. И хохот этот вибрировал между висков, расходился дрожью в теле, извивался змеёй, заставлял содрогаться в судорогах. Но фокуснику было всё мало, в то время как Назар ощущал, как близко находится к концу.

В какой-то момент темнота немного рассеялась. Фокусник с иглами почти позволил распознать себя, и смех зазвучал отчётливее, чем когда-либо.

Он оказался женским.

Назар понял это за секунду до того, как окончательно пропал в бездне.

Глава 5

Родной кровью заплатишь

Зачем с ним напросилась Оля, Арсений так и не понял. Отношения у них явно не складывались, и она всем видом показывала, что каждая минута рядом – испытание, которое героически ею преодолевается. Но, вероятно, это было легче, чем оставаться с больным Назаром в доме, окружённом кровавой чертой.

Арсений заметил её, когда поборол брезгливость и перешагнул через вскрытые туши на крыльце. Пожухлая трава и ещё влажная земля были залиты тёмным, металлический запах бил в нос так сильно, что было трудно дышать.

Он обошёл дом вокруг, и черта замкнулась на импровизированном кладбище.

– Сколько же крови они потратили... – потрясённо прошептал Арсений, не в силах больше смотреть, снял очки и принялся протирать их краем водолазки. – Сектанты хреновы...

Нестерпимо захотелось курить, но Арсений подавил этот порыв: и так полпачки за ночь уничтожил, а когда выдастся возможность вновь приобрести эту дрянь, неизвестно. Он понимал, что это дрянь, но ничего не мог с собой поделать – только курение успокаивало его, когда даже холодная маска не справлялась с напором внутренних переживаний.

Ему вчера удалось уснуть лишь под утро, и несколько часов он провёл в кошмарах. В это время жители деревни готовили им сюрприз.

– Пожарский! – донеслось до Арсения сквозь раздумья, мгновенно возвращая в реальность.

Реальность, где Оля навязалась с ним в полицейский участок.

– Куда ты делся, мать твою!

Из-за угла Арсений видел, как она вылетела на крыльцо, мгновенно поскользнулась на ещё влажных и – даже думать об этом не хотелось – скользких досках, но чудом удержалась за столбик.

– Здесь я, – тихо отозвался он, наблюдая, как Оля с трудом поднимается на ноги, сбегает по ступеням, а следом всеми силами пытается очистить подошву о траву. – Не ругайся. Тебе не к лицу.

– А то что? Топор в меня бросишь?

– Ты не слишком боишься, если напросилась со мной, – резонно заметил Арсений.

Не сворачивая к ней, он направился к калитке, стараясь обойти кровавую тропу и не запачкать ботинки. Судя по недовольным вздохам за спиной, Оля шла следом.

– Ты знаешь, куда идти? – поинтересовалась она, когда им удалось выбраться на дорогу.

Он глянул на окно, в которое прошлой ночью за ними наблюдала соседка. Наблюдала за Арсением. По коже вновь пополз холод, а рука отозвалась болью. В нагрудном кармане приветственно потеплело.

– Что ты там увидел? – уже не так раздражённо спросила Оля, тоже поворачиваясь к соседскому дому.

Но там, как назло, было мертвецки тихо и спокойно. Не колыхалась занавеска, не играл свет и не доносилось никаких хрипов. Арсений поборол желание забыть о Назаре и отправиться туда: что-то невыносимо влекло его в этот дом, будто он не слышал зов, но чувствовал его каждой клеткой. Он мысленно вернулся во вчерашний день, когда Снежана не позволила зайти глубоко в лес. Но сестры здесь не было, а Оля следила за его метаниями с интересом, с каким следят за крысой учёные: подохнет после последней инъекции или доживёт до следующей?

– Хватит пялиться! – проворчал Арсений, отлипая от соседского забора.

Оля тяжело вздохнула за его спиной, но засеменила следом, больше не задавая ни одного вопроса. В молчании они добрались до полицейского участка, так и не встретив ни души. Похоже, местные жили по вампирскому графику, выбираясь на улицу только ночью. Все, кроме Кузьмы Саймаровича.

«Двойки» около участка не наблюдалось, но Арсений всё равно поднялся на крыльцо и трижды ударил по двери, даже дёрнул за ручку, однако та не поддалась. Разочарованный, он развернулся к Оле и застыл.

Ей не было дела до его попыток попасть внутрь: она неторопливо шла дальше по дороге, аккуратно ступая по камням и пригибаясь всё ниже.

– Привет, – самым нежным голосом, на какой была способна, произнесла Оля. – А что ты здесь делаешь одна?

В паре шагов от неё стояла девочка. Ей было не больше пяти, хрупкое тельце и волосы скрывались под чёрной бесформенной хламидой и платком. Можно было разглядеть только милое личико и ладони, сцепленные в смущении.

Она смотрела на Олю во все глаза, будто впервые видела чужачку: разглядывала её одежду, волосы, лицо и даже обувь в восхищении, смешанном с паникой.

– Все ушли, – промолвила девочка, протягивая руку к пряди волос, выбившейся из хвоста Оли, но сразу же отдёрнула её и потупилась. – Готовятся к Ошпо Аза.

– А расскажешь, что такое Ошпо Аза?

Оля присела перед малышкой, становясь с ней одного роста, и скосила взгляд на Арсения. Он всё так же топтался на крыльце, откуда отлично был слышен их разговор, и не пытался мешать.

– Чодыра маска ищет невесту, – объяснила малышка, снова протягивая руку, но на этот раз касаясь волос. – Сегодня он её выберет и начнётся новая ветка. Мама говорит, что самая красивая девушка деревни станет женой Чодыра маска. Ты такая красивая! Может, это ты его невеста?

Арсений заметил, как Оля напряглась всем телом, будто даже воздух стал тяжелее, и волна напряжения долетела и до него.

– Кто такой Чодыра маска? – растерянно спросила она.

Девочка шагнула навстречу, заговорщически наклоняясь, но Арсений расслышал секретное:

– Хозяин леса. И наш хозяин тоже, прародитель – так мама говорит. Он нас защищает, потому что мы все его дети.

– А как же он тогда невесту найдёт? Среди своих же детей? – с едва заметной надеждой произнесла Оля.

Её маленькая собеседница растерялась, обиженно пожимая плечами.

– Этого мама не сказала.

– Ничего страшного! – поспешила заверить её Оля. – А ты покажешь, где готовится праздник? Нам просто очень нужен ваш участковый.

– Оля! – крикнул Арсений, понимая, что девушка вновь утопает в своей глупости. – Можно тебя на минуту?

Та закатила глаза и, шепнув девочке: «Никуда не уходи», направилась к нему. Взгляд её при этом выражал крайнюю степень бешенства.

– Что тебя опять не устраивает? – буркнула Оля, поджимая губы.

– То, что ты ни хрена полученную информацию не обрабатываешь, – в тон ей ответил Арсений. – Тебе только что сказали, что какому-то божеству невесту ищут, и ты хочешь заглянуть на огонёк?

Она пожала плечами.

– Не такая уж я и красивая, чтобы меня богу отдавали.

Арсений покачал головой. Все литературные слова мигом закончились от осознания, что творит эта «героиня».

– Да какая, к чёрту, разница? – возмутился он. Всё чаще ему не удавалось держать себя в руках, и каждый раз рядом была Оля. – Неужели ты думаешь, что твои комплексы помешают сектантам принести тебя в жертву?

– Я не думаю, что это жертва. Я... – она нахмурилась, оборачиваясь на дорогу. Удостоверившись, что девочка всё ещё топчется рядом, тихо продолжила: – Мне кажется, я знаю, кого они принимают за Чодыра маска. И что-то мне подсказывает, что невеста ему не сдалась: для него лес и есть семья.

– Это тот человек с идолами? – догадался Арсений, спрашивая скорее для приличия, чем ожидая ответа.

Оля кивнула, и он рассмеялся.

– Хорошо мужик устроился! Жертвы ему здесь приносят, невесту ищут, праздники закатывают. Наверняка уже сам считает себя богом.

Она тяжело вздохнула.

– Ты определись, наконец, веришь ты во всё это или...

– Что «это»?

– Или здесь кругом сектанты, а огненный круг и луч в небе всего лишь физика, – закончила Оля.

Она резко развернулась, не дав ему ответить, и направилась к девочке.

– Так что, покажешь, где праздник?

Та радостно закивала, хватая Олю за руку и утаскивая за собой. Арсений удостоился лишь приглашающего взмаха ладонью. Ему так хотелось послать вредную девчонку на произвол судьбы, чтобы доказать свою правоту, – слишком велик был соблазн так поступить, – однако он сам не понял, как уже шёл следом, не сводя напряжённого взгляда со светлой макушки. Олю же уводили вглубь деревни, всё дальше и дальше между старыми домами, глядящими тёмными провалами окон в самую душу.

– Девочка, – позвал Арсений, когда они свернули на очередном повороте и перед глазами вновь выстроился ряд деревянных мертвецов. – А как тебя зовут?

– Юма, – гордо ответила она, как всегда отвечают дети.

– А фамилия?

Неопределённое мотание головы.

– Ты не выговоришь.

Оля громко усмехнулась, посылая ему победный взгляд. Ее лёгкое отношение к этой ситуации поражало и пугало одновременно. Как будто деревенская девочка дотронулась до неё, и та впала в подобие морока, а реальность вдруг раскрасилась в розовый цвет.

– Оля?

– Да что тебе надо опять? – взревела она, даже не оборачиваясь, и попыталась остановиться, но Юма с бо́льшим усердием потащила её вперёд.

От этих усилий платок сполз с головы, и показалась коса. Доходящая до самых пят, она была абсолютно седой.

– Оля, а ты помнишь, зачем сюда приехала? Что искала? – не отставал Арсений, вдыхая холодный воздух и поражаясь, как много в нём пепла – до приступа кашля.

– На праздник, наверное, – улыбнулась она, подмигивая Юме. – Праздники – это же прекрасно!

– А Ошпо Аза – главный праздник на этой земле! – поддержала её девочка, переходя почти на бег. – А я должна привести всех девушек деревни на этот праздник!

Там, где она держала Олю за руку, по коже поползли синие пятна.

Ждать больше не имело смысла, и Арсений схватил Олю за капюшон, потянул к себе. Юма не удержала, и тонкое запястье выскользнуло, а сама Оля обессиленно рухнула на парня, находясь в полубреду.

– Сгинь! – только и додумался крикнуть Арсений, когда девочка с седой косой попыталась восстановить связь и наклонилась.

Теперь удалось разглядеть ещё и морщины, исполосовавшие маленькие руки.

Наверное, в таких случаях стоит молиться. Сжимать крестик, пить святую воду и молить Всевышнего, чтобы жуткое наваждение ушло. Но Арсений никогда не верил ни в бога, ни в чёрта, а потому, встретившись лицом к лицу с чем-то абсурдным, недоступным для понимания, не знал, у кого просить помощи.

В нагрудном кармане мягко грелся идол, и Арсений, не особо понимая, чем тот может помочь, выставил его перед Юмой.

– Сгинь, я сказал!

Глаза девочки налились кровью, становясь совсем жуткими. От фигурки будто исходил невидимый луч, под которым нечисть сначала сжалась, а потом и вовсе попыталась как можно плотнее завернуться в свои тряпки, упала на колени. Арсений увидел, как на открытых участках кожи поползли красные пятна, прежде чем их скрыла ткань.

– Сгинь! – воскликнул он для большего эффекта, теперь сам наступая на Юму и поддерживая начавшую приходить в себя Олю.

– Не спасёт тебя Юмо-влак! Останешься на этой земле, погребённый ею! – зашипела малявка, отползая к ближайшему дому. – Чодыра маска помнит! Чодыра маска не простил! Родной кровью заплатишь!

Оказавшись в тени, она быстрее ветра скрылась за углом. Арсений не попытался её догнать или хотя бы попытаться осмыслить ею сказанное, напротив, спрятал идола в карман и принялся трясти Олю за плечи. Глаза её были затуманены, но с каждой минутой прояснялись, а мышцы напрягались.

– Приходи в себя, давай же, – приговаривал он, сам не замечая, какое облегчение испытал, когда Оля его оттолкнула.

– Ты охренел? Руки убери!

Будто кошка, она отпрыгнула и мгновенно оказалась на ногах, посылая ему гневный взгляд. Арсений отряхнулся и тоже поднялся, без объяснений зашагал дальше по дороге, лишь мысленно радуясь, что эта истеричка снова в своём уме.

Мгновение Оля потратила на осознание произошедшего, и ему в спину донеслось:

– Это что сейчас было?

– Тварь какая-то. Не разбираюсь в этих ваших верованиях, – пожал плечами Арсений, не оборачиваясь.

Оля догнала его словом позже.

– Чуть в лапы своему богу тебя не увела. Идола испугалась, из-за которого сюрприз под дверь сегодня принесли. Обещала, что Чодыра маска отомстит.

Она нервно усмехнулась.

– Не то чтобы тебе было что терять. Ты ещё вчера на его территории топорами в деревья кидался.

– Я тоже так подумал.

На том обсуждения и стихли – каждый погрузился в свои мысли.

Они вышли на крайнюю к реке улицу и застыли, наблюдая настоящий муравейник. Жизнь здесь кипела: люди носились в разные стороны – кто тащил столы, кто раскладывал скатерти, другие же расставляли тарелки, крепили какие-то ленты на заборы. Окажись ребята в обычной деревне, решили бы, что скоро должны вернуться молодожёны из городского ЗАГСа на застолье.

Вот только они застряли не в обычной деревне.

И женились не вчерашние школьники как можно скорее, в несезонном октябре, чтобы залёт ещё не был виден, а бог. Лесной хозяин.

Арсений почувствовал, что Оля не смотрит на оживлённых местных, а вглядывается в его профиль. Стало некомфортно, и он повернулся к ней:

– Что-то ещё?

– Спасибо, – прошептала она едва слышно, кусая губы. – Спасибо, Арсений Пожарский.

Он вздрогнул от официального обращения, но быстро взял себя в руки, холодно отозвался:

– Пожалуйста, Ольга Красина.

Девушка и сама ощутила, какое между ними возникло напряжение, и постаралась сменить тему:

– Где-то здесь и должен быть полицейский?

Её слова прозвучали не очень заинтересованно или с напором, будто она собирается с ним, как обычно, спорить, нет. Будто случившееся всего пару минут назад заставило Олю довериться ему. Признать в нём авторитета, положиться на него.

– Возможно. Если вся деревня здесь, то можно даже сказать, что вероятно. – Арсений передёрнул плечами, не до конца понимая, нравится ему эта перемена в её поведении или нет.

– Когда он вчера приехал, казалось, их общество ему не слишком важно, – напомнила Оля аккуратно, будто вдруг начала заботиться о мнении Арсения.

– Как минимум мы можем узнать, где он живёт. Здесь это наверняка не запретная информация.

Не успела Оля ответить, как со стороны реки послышался автомобильный гудок. Они удивлённо переглянулись и поспешили обернуться, застывая в изумлении.

Перед мостом, что отлично просматривался с пригорка, где они стояли, затормозил автобус. Тот самый, почти развалившийся, что привёз их сюда, а теперь и сам заглянул на огонёк. Кузьма Саймарович говорил, что он будет только в понедельник, даже часы всучил, чтобы они не пропустили его, а автобус всё это время катался поблизости.

Праздничная суета вмиг перестала существовать. Мир сжался до размеров автобуса, и ноги сами понесли Арсения вниз, к мосту, который наверняка развалится, если водитель попытается пересечь его на такой громадине.

Уже приближаясь к реке, он расслышал ругательства Оли за спиной: пока Арсений молчал, девушка выражала своё удивление на всю округу.

– Откуда он здесь? – наконец нашёлся конструктив в бессвязном потоке слов. – Вы же говорили, он заглох на трассе!

– Видимо, хозяин вернулся за своим имуществом, – бросил Арсений.

Он отлично видел, что водительское сиденье занято тем же мутным мужиком, что вещал им о земле и корнях. Кажется, полицейский называл его Семёнычем. И, видимо, разыскал. Как и обещал.

– Эй, мужик! – закричал Арсений, когда тот со скрипом открыл дверь и стал вылезать из кабины. – Ты какими судьбами здесь? Тебя же волки давно в лесу должны были сожрать!

Оля, чудом его нагнавшая, пихнула локтем в живот: возможно, он и в самом деле не слишком хорошо подобрал слова, зато они отлично отражали его настрой.

Водитель, заметив их, неожиданно широко улыбнулся и помахал рукой.

– А я вас помню! Красная Шапочка и киношник! Или, скорее, Синяя Шапочка? Нашла дедушку, красавица?

– Вы высадили меня в лесу, – ненавидящим тоном произнесла Оля.

Арсений сам не понял, как выставил руку, чтобы она не вцепилась в лицо водителя ногтями.

– По любому из прогнозов я уже должна быть мертва.

Улыбка его стала ещё чуть шире, а голова неестественно наклонилась набок – так, как невозможно наклонить, если череп присоединён к позвоночнику. Оля отпрянула, а у Арсения возникло жгучее желание протереть очки, настолько невозможным это выглядело. Но наваждение пропало так быстро, что отпечаталось в памяти лишь как видение. Семёныч указал на Олю рукой, перебинтованной грязными тряпками, и до носа Арсения долетел аромат той мази, что Ваня окрестил «От гангрены».

– А с чего ты взяла, красавица, что эти прогнозы не сбылись?

Оля побледнела и нервно сглотнула. Арсений видел, как руки её мелко задрожали, а глаза расширились от страха. Но следующие её слова его удивили.

– У дедушки были такие же прогнозы?

Водитель неопределённо мотнул головой, разводя руками.

– У твоего деда были совершенно другие цели. Немыслимые по меркам этого места. И если у него ничего не вышло, ты очень скоро с ним встретишься. Примет его земля, как вас приняла.

– Ни хрена, – отчеканил Арсений, доставая из кармана идола и со всей силы бросая в Семёныча. – Мы уедем отсюда завтра же, и никакая земля нас не остановит!

Фигурка ударилась в грудь водителя со звуком, будто врезалась во что-то твёрдое, и упала. Рука, не слишком беспокоившая утром, вдруг резко отозвалась такой болью, что потемнело в глазах. Ноги подкосились, и Арсений упал, вцепился пальцами в траву.

– Не уедешь, – немного виновато произнёс водитель, оказываясь совсем рядом.

Арсений разглядел, что под сползшим бинтом зияет гнилая рана, дыра до чуть желтоватой блестящей кости. Рука зачерпнула земли и сунула ему под самый нос.

– Не отпустит. Ты же не удержался, парень, взял моего Юмо-влака. Это ведь Керемет. Но спасибо тебе за это. Спасибо.

Арсения будто приковали к земле, сгрузили на спину тяжесть такой величины, что руки тряслись, несмотря на тренировки три раза в неделю, а подняться не удавалось. Он слышал, как водитель тихо говорил Оле, абсолютно потеряв к нему интерес:

– У тебя тоже есть Юмо-влак. Но тебя бережёт сам Кугу Юмо. Витальевич позаботился о том, чтобы земля не приняла ни капли твоей крови.

– Правда, что ли? Да меня эта фигурка чуть не убила в лесу, Чодыра Юмо все пути перепутал!

– Не Чодыра Юмо. От Чодыра маска тебя Кугу Юмо сберёг. Наивная ты, красавица. Но откуда тебе знать, что я только что сказал? Откуда знать, на чьей территории ты находишься?

– Да плевать я хотела! – в сердцах крикнула Оля, и голос её дрогнул от слёз, а потом она попросила: – Арсений, вставай, пожалуйста, давай руку...

– Не давай ему расставаться с Юмо-влак. Так проживёт дольше. Может, даже застанет смену времён, – раздобрился Семёныч, а мгновением позже прижал к груди Арсения раскалённого идола. – Вот так...

Когда тяжесть исчезла, обессиленный Арсений, не жалея ни пальто, ни здоровья, лёг спиной на холодную землю. Воздух вдруг стал ледяным, освежающим, и он не мог им надышаться.

– Он ушёл, – произнесла Оля совсем рядом.

Повернув голову, Арсений увидел, что она сидит на досочке моста, обняв собственные колени. Её слегка качало из стороны в сторону, а пустой взгляд был устремлён на лес.

– Куда ушёл?

Оля пожала плечами, не глядя на него.

– Просто исчез. И автобус с ним.

Глава 6

Внутри него Кишке

Бездействие угнетало Снежану.

Назар спал, морщась и ворочаясь от кошмаров, и она успевала лишь менять ему влажные компрессы на лбу, совершенно не понимая, как ещё может помочь. Ваня растёр его водкой, но и это не возымело особых результатов. Поэтому он крутился рядом, то готовя остатки накопанной вчера картошки на завтрак, то перемывая посуду. Тоже не мог сидеть на месте, но у него хотя бы были эти дела.

А Снежану просто посадили рядом с Назаром, выдав миску ледяной воды, и оставили следить. Она сама чувствовала себя не лучшим образом: её тошнило, голова болела, а в памяти всплывала картина окровавленных тушек на крыльце.

– Снежан?

Она вздрогнула и обернулась. В дверном проёме стоял Ваня. Назара переложили на диван, а все спальные принадлежности сгребли с пола в шкаф, так что стало возможным нормально ходить по дому.

– Я пойду приберусь на крыльце, – произнёс Ваня. – А то на улице тепловато слишком для мяса, скоро вонять начнёт.

– Конечно, – вымученно улыбнулась Снежана, подавляя очередной приступ тошноты. – Ваня! Как твоя нога?

– Жить буду, – пожал плечами он.

Входная дверь хлопнула, оповещая, что они с Назаром остались одни.

Жар не спадал, и в себя парень не приходил даже на какие-то минуты – она боялась, что всё намного серьёзнее, чем просто переохлаждение. Несмотря на крепкий сон, Назар то и дело сжимал кулаки, впиваясь ногтями в ладони, напрягал мышцы на предплечьях. Тогда Снежана старалась аккуратно расправить пальцы, но вскоре это повторялось. Когда же в очередной раз она попыталась размять ему руки, увидела что-то тёмное среди множества кожаных браслетов на запястье. Она раздвинула их и едва не закричала.

Вены под горячей кожей стремительно чернели. Они текли тонкими ручейками, пропадая и возвращаясь на сгибах локтей, шее, щиколотках. Снежана бесцеремонно проверила эти места, задыхаясь теперь не от тошноты, а от страха.

Она знала, откуда взялись чёрные вены и жар. Штудируя перед поездкой литературу о верованиях марийцев, она не раз натыкалась на рассказы о Кишке – злом духе, что грызёт людей изнутри до самой смерти. Это единственное объяснение, которое можно было придумать в этом месте, учитывая всё пережитое ими, и Снежана нисколько не сомневалась в собственной догадке.

Поэтому сразу же понеслась на улицу в поисках Вани, чтобы ею поделиться.

Он нашёлся у крыльца: стаскивал тушки в одну гору посреди двора, скорее всего, собираясь их сжечь. Но они вдруг стали не такой большой проблемой, поэтому Снежана бросилась к парню, хватая его за предплечье и глядя ему в глаза.

– В Назара подсадили Кишке!

У Вани её заявление особого страха не вызвало.

Он вздохнул, бросая кролика себе под ноги, и выругался:

– Снежана, твою же мать! То боги леса, то боги деревьев, то Кишке – тебе ещё не надоело в обычных бытовых ситуациях искать высшие силы?

В горле встал предательский ком слёз. Обида захлестнула, и Снежана насупилась:

– А, то есть ты сейчас убираешь следы обычной бытовой ситуации?

Как она ни пыталась, голос дрогнул.

– Только не реви опять, – раздражённо попросил Ваня, и Снежане стало настолько противно от себя, что она отвернулась. – Скоро вернутся Арс с Олей, и Назара отвезут в район, где врачи его...

– Не нужен ему врач! Ему ведьма нужна! Вивер или её последовательница! – взвизгнула она. – Овда на крайний случай!

– Дура! – тоже закипел Ваня, сбрасывая перчатки.

Снежана попятилась, не ожидая такого напора.

– Ты меня чуть не покалечила снова, а теперь хочешь ещё и Назара отправить к какой-то старухе, чтобы та его отварами потравила?! Это обычная простуда! Либо иди и сиди тихо, либо я привяжу тебя к стулу до появления твоего брата, и ты всё равно будешь сидеть тихо!

Казалось, выговор Снежане услышала вся деревня. От крика Ваня покраснел, а кулаки его сжались, будто были готовы полететь сейчас прямо в неё.

Сквозь дрожь в голосе ей удалось проговорить:

– У н-него ч-ч... чёрные...

– Что?

– Вены чёрные...

– Снежана! – ещё громче крикнул Ваня, но на этот раз с досадой, и всплеснул руками. – С этого нужно было начинать! А не с ведьм и духов!

Не дожидаясь ответа, парень бросился в дом, явно забыв, что ещё вчера едва доковылял до него. Нога чудом излечилась.

Снежана поплелась за ним, обнимая себя руками и опустив голову: выскочила на улицу без куртки и теперь поняла, что совсем озябла. Она часто заключала себя в объятья сама, когда переживала. Так становилось чуть легче.

А переживания с давних пор стали главным спутником её жизни.

Когда она застыла в дверях, Ваня уже удостоверился в её словах, и с губ его слетали ругательные выражения. Он прошёл мимо, не глядя на неё, но в нём больше не ощущалось злости, только растерянность. Снежана хвостиком проследовала за ним на крыльцо, наблюдая, как он привычными движениями достаёт из пачки сигарету и прикуривает от спички.

Ваня сделал три затяжки, прежде чем Снежана осмелилась подать голос:

– Ты видел такое, да?

Ещё одна затяжка. И обречённое:

– Видел.

– Не расскажешь?

– Лучше не надо.

– Почему?

Он взглянул на неё с таким осуждением, будто она заставляла его вспоминать какие-то страшные событие его собственной жизни, его семьи. И Снежана бы стушевалась, не желая тревожить старые раны, но только у них на руках был Назар, которому с каждой минутой становилось всё хуже. Не такая уж большая цена за спасение жизни.

Снежана уже открыла рот, чтобы настоять, однако Ваня сам заговорил, глядя на лес:

– Она умерла. Девушка, что явилась к моей бабушке. Она была совсем молодая, я запомнил её красные ногти со стразами и красную помаду. А ещё то, как она кричала, пока Кишке жрал её изнутри. Если и существует вопль человека, познавшего ад, то, должно быть, звучит он именно так. Бабушка лечила, была лучшей в этом на всю округу. А её спасти не смогла.

Снежана сморгнула предательскую слезу. Ваня полностью ушёл в свои мысли, будто забыв о происходящем вокруг.

Поэтому она аккуратно напомнила о себе:

– Твоя бабушка была из Овд?

– Она была ведьмой. Марийской, насколько мне известно, – вздохнул Ваня. – И сама перед смертью беспокоилась, кому дар передать. Мы с родителями тогда не приехали проститься, когда она сильно болела. Не могла в иной мир уйти, пока дар не передаст, и родители боялись к ней приближаться из-за этого. Видимо, передала всё-таки. Раз померла. Про Овд она рассказывала, но никогда себя к ним не причисляла.

Он снова вздохнул, теперь виновато, и докурил сигарету в одну затяжку. Снова поднял глаза на Снежану.

– Далеко не каждая ведьма возьмётся избавляться от Кишке: там сила нужна огромная. А потому и плата может быть, какую мы не потянем.

– И что же, нам просто ждать неизбежного? – воскликнула Снежана.

И тут из дома раздался душераздирающий крик боли. Снежане на мгновение стало сложно дышать.

– Началось, – обречённо заключил Ваня.

И вокруг стало неожиданно темно: солнце зашло за облако, а вместе с ним исчезла последняя надежда на то, что они смогут спокойно покинуть это место. Снежана ощутила, как по коже пополз предательский холод.

– У нас есть ведьма, – заключила она, поймав удивлённый взгляд парня. – Соседка, с которой говорил Кузьма Саймарович. Он называл её «курва-овда».

– Это всего лишь оскорбление, – засомневался Ваня. – Как сказать «мразь». Так можно назвать любую женщину, которую недолюбливаешь. Мягко говоря, но всё же.

Снежана продолжала стоять на своём:

– Но использовал он именно его! Хотя с нами говорил на вполне русском. Мы должны хотя бы попробовать к ней сходить. Попытаться сделать хоть что-то, а не наблюдать, как Назару становится хуже!

– А ты с чего такая смелая стала? Арсения рядом нет, вступаться за тебя некому, – нервно, на грани истерики рассмеялся он и развёл руками. – Думаешь, я стану?

Снежана пожала плечами, шмыгая носом. Холод, казалось, добрался до самого сердца, и голос звучал на удивление уверенно.

– Думаю, ты не такая сволочь, чтобы позволить ему умереть. Чтобы взять его смерть на себя.

Раньше Снежана давно бы рыдала в углу, оплакивая ещё не умершего Назара, и ничего не могла бы сделать. Она была не из тех, кто что-то делает. Не из тех, кто способен заставить кого-то что-то сделать.

Ваня размышлял. Он понимал, что Снежана права, однако всё равно колебался.

И заговорил уже с меньшим протестом:

– Если мы верим этим легендам, Овда совершает три плохих дела за каждое доброе. Ты уверена, что мы переживём плату за спасение Назара?

Она шагнула к нему, запрокидывая голову, чтобы смотреть в глаза. Ваня сразу же отвёл взгляд.

– Но мы же должны попытаться. Должны же!

– Вот упёртая! – запыхтел он и поспешил обойти её, направляясь обратно в дом.

Снежана обессиленно взвыла ему вслед, совсем потеряв надежду:

– Куда ты?!

Ваня мгновением позже появился в дверях с топором на плече.

– За топором. Если к Овде собрались, нужно хоть веток рябиновых добыть. А то ещё нам Кишке подсадит, что делать будем?

Слабая вера, что всё будет хорошо, затрепетала в груди. Снежана едва не бросилась обнимать его от восторга, но тело будто сковало.

Она смогла лишь вымолвить:

– Я только куртку возьму!

– Ни фига, – сразу же отмахнулся Ваня. – Сиди с Назаром. Если совсем плохо станет, у меня есть в сумке набор шприцев и ампулы. Они больше как обезболивающее, но и температуру, я думаю, в случае чего немного собьют. Ну и если совсем загибаться начнёт, но что-то мне подсказывает, что мои от боли в мясе не помогут.

– И ты молчал? – поразилась Снежана.

Но получила спокойный ответ:

– Их немного. А я не уверен, что мне хватит их до момента, пока мы доберёмся до цивилизации. А без обезбола я, считай, одноногий благодаря одному человеку. Потому, Снежана, только крайний случай, поняла?

Она кивнула, провожая его растерянным взглядом. Ваня скрылся за воротами, оставив её одну. Будто в ознаменование этого из дома вновь раздался крик, полный боли и отчаяния.

Назар лежал на полу, корчась от боли и держась за живот. Снежана не так много знала про Кишке, но своё название злой дух получил не просто так: он буквально сжирал внутренности человека. И это наверняка было немыслимо больно.

На покрасневшем лице и руках Назара вздулись тёмные вены. Она подскочила к нему, пытаясь хоть чем-то помочь, ослабить охватившее его напряжение, но не смогла даже разжать сведённые судорогой пальцы. Казалось, весь Назар был оголённым нервом, и каждое её прикосновение вызывало в нём только боль.

Наплевав на предупреждение Вани, Снежана залезла в его сумку, выгребла из внутреннего кармана шприцы и упаковку ампул. Их оказалось всего пять штук. Путём несложных вычислений она пришла к выводу, что раз они уже завтра уезжают, ампул хватит.

Никогда в жизни Снежане не приходилось ставить укол. Конечно, она бывала в больницах и наблюдала за процессом со стороны, но все детали воспоминаний словно стёрлись от волнения. Единственно очевидной была относительная стерильность. Поэтому она смочила руки найденной утром водкой и, несмотря на нервный тремор, попыталась вскрыть ампулу.

Стекло поддалось на удивление легко. Только вот и воткнулось в палец оно с той же лёгкостью, и алая кровь потекла по ладони, а по щекам – слёзы.

От вида собственной крови в глазах мгновенно потемнело, и Снежана прижалась спиной к стене, медленно сползла на пол. Слух раздражал равномерный стук, теперь ставший оглушающим.

Кап-кап. Кап-кап.

«Я всего лишь насадила палец на стекло, – пыталась успокоить себя она, хотя плечи сотрясались от накатывающей паники. – Я могу его вытащить. Просто открыть глаза и вытащить стекло».

Будь с ней хоть кто-нибудь, давно бы уже успокоил, достал осколок и дал поплакать на плече. Но рядом стонал Назар, которому самому требовалась помощь. И он был в более плачевном состоянии, чем она, сама себе сотворившая проблему.

– Соберись, тряпка! – прикрикнула сама на себя Снежана, медленно открывая глаза.

Тошнота снова подступила, но она сцепила зубы, глядя на собственные пальцы. С большого продолжала капать кровь, из ранки торчал осколок. Ампула раскололась на несколько частей: в одной осталось лекарство, другая оказалось «крышкой», а один из осколков, отколовшийся одновременно от обеих, достался Снежане.

Молясь о том, чтобы осколка получилось всего три, она подцепила последний ногтями и вытащила, бросила на пол. Кровь мгновенно потекла с новой силой. Снежане вновь подурнело, и почти вслепую она больной рукой нащупала полотенце на табуретке, изо всех сил прижала его к ранке.

Останки ампулы с обезболивающим так и стояли на столе, и до него нужно было ещё доползти. Назар вновь закричал, и Снежана зарыдала с новой силой.

– Я не могу... Прости, не могу...

«Ты никогда ничего не могла. И не сможешь, – говорил отец, когда Снежана допускала хотя бы одну помарку. Золотая медаль, стобалльница, каллиграфический почерк благодаря тряпке, которой родитель так любил бить её по рукам. – Без меня ты ничего не стоишь. Только на панель».

Она вспомнила его лицо. Щетина, седина на висках, всегда накрахмаленный воротник. И глаза, достойные серийного убийцы. Как же отец упивался каждой её слезой! А мать просто стояла в углу и прятала взгляд от дочери, которая искала защиту. Не находила. Однажды бросила искать.

Так и жила, пока не случился тот семейный ужин в ресторане. Снежана увидела, что отец не всесилен. Что Арсений плевать хотел на его мнение, и там, за запретами и упрёками, есть мир. И этот мир не так ужасен, как ей внушали девятнадцать лет. Брат выбрался туда, на свободу. И звал Снежану с собой.

Как она могла отказаться, когда поняла, что это её последний шанс?

Если не сейчас, то уже никогда. Ей не вырваться. Снежана отучится, и отец начнёт подбирать ей мужа из сыновей своих компаньонов. Он сказал это прямо – на её дне рождения, когда представлял каждую из этих холёных рож, глядевших на неё как на кусок мяса.

Это было за пару недель до ужина. Поэтому, едва отец с матерью отвлеклись, Снежана написала Арсению сообщение. А потом, покидав самые нужные вещи в рюкзак, выпросила у родителей разрешение переночевать у бабушки.

До неё Снежана не доехала. Зато оказалась здесь, в полной глуши, с умирающим от злого духа Назаром, неспособная даже взять себя в руки после порезанного пальца. Слабачка.

Как отец и говорил.

Набрав больше воздуха в грудь, Снежана сначала открыла глаза. Потом оперлась здоровой рукой о стену, медленно напрягая ноги, чтобы подняться. Всё вокруг расплывалось, но взгляд удалось сфокусировать на ампуле. Перебравшись на табуретку, Снежана утёрла слёзы полотенцем и заглянула под него, на ранку. Кровь продолжала сочиться, хоть и не так активно. Кое-как обмотав палец снова, она взялась за шприц, пытаясь набрать в него лекарство. Одной рукой это удалось сделать не до конца, но собирать капли по стенкам не было никакой возможности. Постучав по пластиковому корпусу, она выпустила воздух и оперлась руками о стол, чтобы выпрямиться.

Снежана громко и тяжело дышала, будто кислорода в воздухе вдруг не осталось, чтобы хоть немного сбить дурноту. Путь до Назара показался ей немыслимо длинным, хотя составлял не больше четырёх шагов, причём последний она проползла по полу. Не слишком разбираясь, куда нужно колоть, Снежана с размаху воткнула иглу в середину бедра прямо через штаны, и за одно нажатие ввела содержимое.

Назар даже не дёрнулся. Она с ужасом представила, от какой боли он кричит, если укол не заставляет его вздрогнуть, и поёжилась.

Они так и остались на полу в ожидании Вани. Разве что Снежана доползла до стола и щедро залила водкой ранку, сама не сдержав крика, но Назара не разбудила. Она каждые пару минут проверяла его пульс, боясь, что он вот-вот перестанет дышать.

Больше Назар не кричал. Подействовало ли обезболивающее, Снежана не знала, но не пожалела, что такими трудами всё же вколола его. Палец болел, но ничего сделать она не могла, только зажимала его полотенцем и раз за разом обрабатывала водкой.

Когда появился Ваня, она почти пришла в себя. Даже вскочила навстречу, однако схватилась за стену, не рассчитав свои силы. В руках он держал несколько прутиков.

– Еле нашёл: небогаты здешние земли рябиной, – поделился Ваня, оставляя топор у стены. – Пришлось воровать на чужом участке. Меня не заметили, слава местным богам! Что с тобой?

– Я... Немного порезалась, – виновато ответила Снежана.

Ваня сначала кивнул, но потом оглядел полотенце в кровавых разводах.

– Немного?!

– Не кричи, пожалуйста! – взмолилась девушка, показывая руку. – Смотри, уже почти не течёт! Мы можем идти, если всё готово.

– Снежана, – покачал головой Ваня. Похоже, она падала в его глазах всё ниже и ниже. – Ты... Ну просто нельзя одну оставить! То одно, то другое! Я уже не знаю, брать ли тебя к ведьме, или к стулу привязывать, чтобы ничего с собой не сделала!

Снежана почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Рухнуло и полетело вниз, в груди нестерпимо зажгло. Она наивно полагала, что, сбежав от отца, сможет начать жизнь заново, с другими людьми, принципами. Кардинально измениться самой.

Но вот перед ней стоял человек, с которым они были знакомы не больше трёх суток. И говорил он теми же словами, что сыпались на Снежану все её неполные двадцать лет.

– Прости, – едва вымолвила она, больше не видя перед собой лица Вани: глаза заполнили слёзы, теперь вполне оправданные. – Прости, что снова всех подвела!

Снежана вылетела из дома быстрее, чем парень успел хоть что-то сделать. Он бросился следом, окликая её и пытаясь поймать за руку, но она быстро выскользнула за ворота и унеслась по дороге в сторону деревни. Ей не удалось разобрать, что Ваня кричал: в ушах стучало только собственное сердце. Холода она не ощущала, хотя была в одной футболке. Но Снежане было слишком горячо внутри от обиды, чтобы она могла замечать подобные мелочи.

От обиды и ненависти. Ненависти к самой себе.

Осенний ветер колыхал верхушки сосен, обдувал худое девичье тело. Снежана не понимала, куда бежит. Ноги просто вели её прямо, дыхание сбивалось, и ей казалось: если она перестанет бежать, её сердце точно остановится. Но когда в боку невыносимо закололо, остановку сделать пришлось. Она сложилась пополам, держась за ближайший забор в попытке справиться с этим ощущением. В глазах было темно, но слёзы оказались ни при чём: мир померк от её внезапного забега. Забега человека, никогда не пробегавшего больше круга в школьном спортзале.

– А ты чего здесь сидишь?

Как только перед глазами прояснилось, Снежана увидела девочку, едва ли школьницу, в старых лохмотьях, покрывающих всё тело, кроме лица и ладоней. Та взирала на неё с таким сочувствием, на какое, пожалуй, способны только дети. Свой потерянный взгляд Снежана видела каждый день, смотрясь в зеркало. Девочке же хватило одной минуты, чтобы проникнуться печалью незнакомой девушки.

– Устала, – она попыталась улыбнуться и, опираясь на колышек забора, чуть приподнялась. – А ты чего одна?

Снежана покрутила головой по сторонам, но не нашла ни одного взрослого. Только через несколько домов раздавался гомон, будто кто-то устроил застолье, но едва ли ребёнку было место на таком празднике.

– Так все заняты, – пожала плечами девочка. – Ошпо Аза же. Пойдём, покажу! Там такие красивые ленточки повязали! Мама говорит, что после Ошпо Аза я смогу их забрать!

Не по-детски сильная рука схватила Снежану за запястье, так что та даже не могла сопротивляться, просто шла следом, разом растеряв все мысли. Она даже не запомнила пути до праздника и очнулась, только когда увидела забор, на каждый колышек которого привязали ленточку. Ленты игриво колыхались на ветру.

– Мы пришли! – провозгласила девочка, наконец выпуская Снежанину руку из своих цепких пальцев.

Хотя Снежана и не бывала в деревне до прибытия в Кугу Вуд, при словах «деревенское застолье» в голове всплывал именно такой образ. Несколько столов, поставленных вместе, образовали один длинный. Его накрыли белой скатертью и уставили тарелками с мясом, овощами и пятилитровыми бутылками с самогоном. Деревенские раз за разом наполняли рюмки и пели песни, так что их многоголосье разносилось на всю округу и резонировало в голове, вводя в подобие транса. Снежана так и застыла, заворожённая песней, в которой не могла понять ни слова. Причём местным были не нужны инструменты: голоса сами создавали музыку, больше похожую на зов самой природы.

Девочка вновь схватила Снежану за руку и потащила вглубь праздника. Во главе стола сидел широкоплечий мужчина лет сорока с темными, почти черными глазами, блестящими под едва вышедшим из-за тучи солнцем. Руки его были исполосованы старыми шрамами, а на плечах лежала медвежья шкура. Он говорил со стариком, сидящим по правую руку от него. А по левую усадили Снежану. Она сама не поняла, как перед ней оказалась тарелка, наполненная отварным картофелем и пахнущим костром мясом, и полная рюмка.

Снежана разглядывала лица празднующих. По левую руку от хозяина вместе с ней сидели молодые девушки в красивых полушубках, расшитых сверкающим бисером и камнями. Волосы их были причудливо заплетены, и из них выпускались ленты-пряди. Рядом с ними Снежана в обычной футболке, без косметики и с наверняка распустившимися после ночи косами выглядела дворовым котёнком.

Вот только каждая из молодых девиц была белее снега и с бесконечной скорбью смотрела исключительно на собственные колени.

Снежану что, привели на поминки?

– Что вы над ныжылге^[14] издеваетесь, ироды? Принесите ей хоть одеяло, не видно, что замерзает? – громко сказал мужчина со шкурой и ободряюще улыбнулся Снежане.

Их взгляды встретились. Она попыталась ответить улыбкой, ощущая, как внутри зажигается слабый огонёк благодарности за заботу. Адреналин в крови угасал, и ей в самом деле становилось холодно.

На плечи набросили пуховое одеяло, и Снежана поспешила завернуться в него по самый нос и накрыться с головой. Хозяин застолья удовлетворённо кивнул кому-то за её спиной и снова глянул на неё. В его глазах что-то заискрило.

– Зачем плачешь, ныжылге?

Снежана шмыгнула носом, проникаясь к этому участливому человеку наивным доверием. Захотелось рассказать всё, что скребло на душе, пожаловаться, но сил хватило лишь на два слова:

– Домой хочу.

– А где же твой дом? – поинтересовался он.

Снежана задумалась. Путь в родительский дом ей заказан: даже если она явится с повинной на порог и будет умолять о прощении, отец сначала позлорадствует, а потом и вовсе вышвырнет за ворота, как какую-то дворнягу. Надеяться на Арсения не приходится: если он пригласил её в поездку, это ещё не значит, что станет заботиться о ней после. У него своя жизнь, у неё – своя. Можно было попробовать к бабушке, но она сразу же доложит родителям, а дальше всё получится так же, как если бы Снежана пришла к ним.

– Нет у меня дома. Нет и не было никогда.

Песня закончилась, и все взялись за рюмки. Поднялись с лавок, и Снежана рефлекторно сделала то же самое. Только собеседник остался на своём месте, будто барин, почитаемый гостями. Он не пил и к еде не притронулся, хотя тарелки под угощениями было не разглядеть.

– Пусть тысячу лет живёт наш Чодыра маска, наш благодетель и защитник! Пусть земля наша будет орошена кровью наших врагов, побеждённых хозяином! Пусть каждый взошедший побег будет им благословлён! Ошпо Аза!

– Ошпо Аза! – провозгласили гости.

Тост говорил как раз тот старик, с которым общался неожиданно заботливый хозяин праздника. Все выпили, и Снежана тоже осушила рюмку, мгновенно скривившись, и принялась скорее заедать огонь, что прожёг рот и горло. Мужчина в медвежьей шкуре, не выпивший за Чодыра маска, тихо хохотнул.

– Откуда ты взялась, ныжылге?

– Из Москвы, – просипела Снежана, без особых угрызений начиная рассказывать: – Я из тех киношников, которые подняли на уши вашу деревню. Но не переживайте, уже завтра мы уедем.

– Не слышал ни про каких киношников, – с улыбкой признался он. – Как зовут тебя, чудо?

Она ощутила, как по щекам ползёт румянец.

– Снежана. А вы?..

– Зови меня Тимофеем, – произнёс мужчина, нежно улыбаясь, и голос его звучал успокаивающе, так что она сразу почувствовала себя чуть лучше. – И без всяких «вы». Договорились?

Хотя это и показалось ей странным, она кивнула.

– А почему вы не пили за Чодыра маска? – спросила Снежана первое, что пришло в голову, чтобы заполнить неловкую паузу.

Но деревенские, закончив с закуской, сразу же принялись за следующую песню. Теперь она была не столь весёлая, даже немного тревожная, так что мурашки ползли по коже. Однако Снежана по-прежнему не понимала ни слова, а потому и удостовериться в своей догадке не смогла бы.

– Нет силы в их словах, ныжылге, – покачал головой Тимофей. – Сколько бы они ни старались, Чодыра маска всё равно сам по себе, у себя на уме. Свои у него дела, которые им всё равно не узнать.

– Но почему бы не выпить за долгие годы жизни того, кто охраняет эту землю?

– Например, потому, что тяга к горячительному – это человеческий грех, никак не божественный. Не надо скидывать его на Чодыра маска, – объяснил мужчина, кивая на рюмку.

Снежана даже перестала жевать, бросая взгляд на свою, пустую.

– А, ой.

Тимофей рассмеялся. Так искренне, так заразительно, что она тоже хихикнула над собственной несообразительностью. Ей стало тепло и уютно, как не было очень давно. Одеяло сползло с головы и одного плеча, но Снежана этого не заметила.

– Так ты актриса, получается? – вернул её в реальность голос Тимофея.

– Нет, что вы! Ты! – смущённо отмахнулась она. – Я фольклорист. Будущий только, если честно. Легенды изучаю всякие, вот и сюда за этим приехала.

– Фольклор, значит.

Тимофей задумался, глядя на небо. Снежана не поняла, что сказала не так, но и спросить не решилась, просто вжалась в одеяло, опуская взгляд. Аппетит пропал, мгновенно стало прохладно. Но стоило Тимофею повернуться к ней, заговорщически глядя, как лёд снова оттаял.

– У меня есть одна вещица, – признался он, доставая что-то небольшое из кармана куртки. – Досталось от отца. Возможно, фольклористу будет интересно.

На скатерть легла дощечка размером не больше ладони. Она была тёмной от времени и, возможно, лака, и на ней была вырезана картина. Полумужчина-полумедведь обнимал девушку, а из её причёски выбивались ленты, развеваясь на ветру. За их спинами сплетались причудливые узоры, хоть и знакомые Снежане из книг, но всё же непонятные. Ей так и не удалось вспомнить, что они значат, однако героев дощечки она узнала.

– Ваш отец... Он был из первых черемисов? – удивилась она, наконец поднимая глаза на Тимофея. – Из тех, что сбросили медвежьи шкуры и заселили эту землю?

– Это ведь всего лишь фольклор, Снежана, – сдержанно произнёс он. – Разве нет?

Поняв, что увлеклась, девушка выпрямилась и неопределённо мотнула головой.

– Я только что пила за долголетие Чодыра маска. Почему бы мне не поверить, что передо мной сидит его потомок? – предположила Снежана, ощущая, как начинает заплетаться язык, а губы расползаются в глупой улыбке.

– Фольклористу поверить в это наверняка легче, – удовлетворённо кивнул Тимофей, глядя то на Снежану, то на артефакт. – Можешь взять. Изучить, так сказать.

– Это же ваша... твоя семейная реликвия, я не могу. – Снежана сразу замотала головой, даже отодвигаясь. – Я не могу взять. Это слишком.

Он ухмыльнулся.

– Что, и в подарок не примешь?

– Это царский подарок, Тимофей. Я не могу, – настаивала на своём Снежана.

Дощечка будто излучала странное притяжение: её хотелось бесконечно сжимать в руках, гладить по изгибам. Казалось, дерево оживает под пальцами. Даже отвести взгляд от неё оказалось непросто. А какой шум она поднимет на кафедре, даже думать не хотелось. Ещё бы – второкурсница добыла такую древнюю вещь! В её возрасте сомнений быть не могло, стоило только увидеть.

– А если на время? – вернул в реальность Снежану голос Тимофея. – Изучишь и вернёшь. Может, сфотографируешь, статью напишешь про неё. Так – сможешь?

Невидимые весы в её голове колебались, но руки чесались забрать вещицу, несмотря на приличия. Да и Тимофей, как назло, подталкивал дощечку к Снежане, наверняка с весельем наблюдая, как она не может решиться. Бессознательное взяло верх, и она схватила находку, убирая её в карман джинсов.

– Но я верну! Обещаю!

– Никаких сомнений, Снежана, – кивнул Тимофей, улыбаясь теперь совсем иначе.

Она не смогла понять, что изменилось в его улыбке. Да и не успела.

Старик рядом с Тимофеем резко выпрямился, поднимая свою рюмку, и провозгласил:

– Чодыра маска ӱдырым ойырен налын!^[15]

Гости вскочили, отовсюду зазвучали радостные крики, улюлюканье и звон рюмок. Даже девушки, сидевшие в унынии, поднялись, расплываясь в улыбках облегчения, и стали обниматься и сталкивать бокалы друг с другом. Что бы старик ни сказал, это привело в восторг всех.

Снежана хотела спросить у Тимофея, что именно они празднуют, но, когда повернулась, его место пустовало. Однако его исчезновения никто не заметил: следом за песнями пошли пляски, и вот уже разряженные девушки кружили хороводы, а Снежане на голову нацепили венок с привязанными по кругу лентами. Его принесла та самая девочка, что привела её на этот праздник.

– За что это? – удивилась Снежана, разглядывая подарок.

– Так праздник же! – с восторгом крикнула девочка. – Ошпо Аза завершён. Чодыра маска выбрал себе невесту!

– И кого же? – поинтересовалась Снежана, но в ответ получила только хитрый взгляд.

– Скоро узнаешь.

Глава 7

Чистота марийской крови

Ваня ожидал, что Снежана сделает круг по деревне и вернётся: идти ей, в конце концов, было некуда. Может, и Арсения с Олей встретит да притащит этих залётных – несколько часов уже от них никаких вестей.

Но она не появлялась. Ваня даже достал песочные часы, выданные полицейским в аренду, и понял: даже через час Снежана так и не вернулась домой.

Назару становилось хуже. Он больше не кричал, вероятно, из-за сильного обезболивающего, но вены становились всё темнее, а температура только росла. Один раз, проверяя, насколько распространилась чернота, Ваня увидел движение под кожей Назара. Что-то длинное ходило кругами на животе, завязываясь в узел. Его чуть не вывернуло тогда, и все фильмы про подселенцев разом показались детскими мультиками.

Больше к Назару он не подходил, но слышал, что тот дышит всё тяжелее. Когда же стало понятно, что Снежана не вернётся, Ваня схватил рябиновые прутики и отправился на улицу.

Его бабушка говорила, что они могут послужить защитой от Овды, да и вообще всей нечистой силы. Нужно лишь положить их крест-накрест, перепрыгнуть и трижды плюнуть через левое плечо. Чувствуя себя полнейшим идиотом, Ваня проделал весь ритуал и вернулся за Назаром.

Разбудить его не вышло, хотя Ваня и не слишком старался. Казалось, парень находился не во сне, а в забытьи, и попытки были тщетны. Тогда Ваня примерился, проверил, как себя чувствует колено, и, пока обезболивающее действует, поспешил взять Назара на руки. Другого выхода, чтобы добраться до дома Овды, он не придумал.

Ведьма Асталче жила по соседству, и её калитка была не так далеко, однако путь этот оказался непростым. Колено начало сдавать позиции почти сразу, поэтому Ваня прислонился к невысокому забору и поставил Назара рядом, придерживая. Тот, словно кукла, без конца пытался упасть.

С трудом удерживая его и себя вертикально, Ваня закричал:

– Хозяйка! Есть кто дома? Открывай ворота!

Он вгляделся в окна, заметив движение за кружевными занавесками. Мгновением позже на порог вышла женщина, у которой только вчера Ваня с Олей спрашивали, где можно раздобыть дров. Асталче, она же Аня.

– Чего надо? – без церемоний крикнула она, прикрывая за собой дверь.

– У меня друг заболел, – принялся объяснять Ваня. – И болезнь странная, на Кишке похожая. Может, знаете, где здесь можно умельца найти, который вылечит?

Она усмехнулась.

– Умельцев много, вопрос в цене.

– Так назначь цену, Овда.

Ещё одна усмешка. Аня скользнула по нему цепким взглядом, от которого будто кто-то дал под дых, перед глазами замелькали искры, а живот скрутило. «Всё просто ужасно, – подсказывало шестое чувство. – И станет ещё хуже, когда переступишь порог». Интуиция Вани вопила так громко, хотя раньше не показывалась.

Даже перед той злополучной игрой.

– Заходи, раз явился, – решилась Аня, приглашающе распахивая дверь. – Посмотрим, что с твоим другом. Вижу, в отчаянии ты, раз явился, зная моё происхождение.

Но Ваня не сдвинулся с места.

– Сначала назови цену, Овда.

Его никогда не учили обращаться с нечистью: считали, что мальчишка дар не унаследует, так пусть гоняет на велосипеде да за живностью следит. У Вани не было родной сестры, однако где-то подрастала троюродная, на которую и уповала их бабушка. Но её родители были слишком увлечены городским ритмом жизни и ни разу дочку в деревню не привезли. Кому ушёл бабушкин дар, неизвестно.

Ваня не имел банальных знаний, как общаться с Овдой. Всё, что он знал, – пара обрядов вроде выворачивания наизнанку одежды в лесу или перепрыгивания через рябиновые прутики. Но насколько же это ничтожно, когда одна из Овд приглашает в свой дом?

Эх, бабушка! Зря ты так легкомысленно относилась к внучку́. Не знала ты, что ещё ступит твой Ваня на марийскую землю...

– Моя цена – твоя кровь, рыжий. – Аня ухмыльнулась, игриво ему подмигивая. – Чувствую, что чистая она у тебя, марийская. Мне такая нужна уже много лет. Неси своего друга сюда. И не бойся, не трону: ты же подготовился, рябиной защитился. Только если сам захочешь...

– Ты где марийца увидела? – с сомнением протянул Ваня. – Я же ни цветом кожи, ни волосами, ни ростом не подхожу. Даже Назар больше похож, чем я.

– А я чувствую.

Она исчезла в темноте дома, оставляя дверь нараспашку. Ваню вновь накрыло плохое предчувствие, будто все его предки разом воззвали, чтобы он не переступал порог. Однако прислушиваться он не стал – взял Назара под руки и потащил к ведьме.

К курве-овде, как говорил полицейский.

Почти сразу зажглись лампы под потолком. Дом этот оказался таким же, в каком жили они сами, с такими же занавесками на квадратных окнах, разве что внутри было просторнее из-за меньшего количества мебели.

Аня провела его на кухню. Длинный стол у окна, накрытый белой скатертью, был сервирован на две персоны, в чашках остывал крепкий чай, а варенье заветривалось. Ведьма ловко собрала всё и перенесла на тумбу у раковины, после чего стащила скатерть и указала на столешницу.

– Клади своего друга.

Ваня без колебаний послушался. Назар сразу же засопел, сворачиваясь и обнимая живот. Похоже, действие обезболивающего начинало слабеть, и новый приступ боли был не за горами.

Однако сиплый крик раздался не со стороны Назара, а из глубины дома. Ваня обернулся, пытаясь найти источник звука.

Аня раздражённо запричитала:

– Совсем старая из ума выжила, даже таблетки городские не помогают! Что ты разоралась, полоумная?!

– У вас там ещё кто-то есть? – удивился он, а хрипы всё не стихали. – Может, человеку помощь нужна?

– Могила ей нужна, – огрызнулась ведьма, отбрасывая скатерть в дальний угол. – Жди.

Она скрылась в соседней комнате, неплотно притворив дверь. Ваня сел на ближайшую табуретку, вытягивая больную ногу. Он пожалел, что не взял с собой обезболивающее со шприцами: пока Овда ходит, мог бы вколоть и не мучиться. Ваня уже давно превысил всё возможные дозировки, терять было нечего.

Он мрачно усмехнулся. Чистая у него кровь, ага, конечно. Испорченная серьёзными препаратами и алкоголем, и здоровье ни к чёрту, хоть и корни марийские. Но неужели во всей деревне ведьма не нашла ни одного человека с такой родословной?

Стало непривычно тихо, будто дом вовсе покинули. Ване это ощущение не понравилось, и он, держась за стену, проковылял до двери, за которой исчезла Аня.

В маленькой комнате он увидел только кровать и одинокий стул, даже тумбочки не было. На постели, закутанная в несколько одеял и шапок, лежала пожилая женщина с морщинистым лицом. Аня сидела рядом, поглаживая её по руке и тихо что-то напевая.

Ваня так и замер, не в силах сдвинуться с места. Взгляд его затуманился, и боль в колене стала медленно отступать. Он почти опьянел: каждое слово колыбельной было равноценно выпитой рюмке. Давно он не испытывал такого расслабления в теле, так что ноги могли в любой момент подкоситься.

Этого не случилось. Аня замолкла, и боль в колене обрушилась с новой силой, глаза его распахнулись будто после трёх чашек кофе подряд. Ведьма подняла на Ваню взгляд, полный тихой грусти.

– Нечего ей делать на этом свете, – вдруг поделилась она почти шёпотом. – А род не отпускает. Наследницу требует. Двое нас должно быть.

– Она ваша мать? – он не нашёл, что ещё спросить.

– А с кем ещё можно столько лет нянчиться? – нервно усмехнулась Аня и резко вскочила. – Иди отсюда! Нечего в женскую спальню чужому парню входить.

Ваня смутился и ушёл обратно на кухню. Ведьма последовала за ним, потом приблизилась к Назару и внимательно его осмотрела.

– Вы где Кишке поймали? Только же вчера приехали, – будто невзначай спросила она и заглянула в ящик шкафа, выдвинув его с противным скрипом почти полностью.

– А где их можно поймать?

– В еде. В питье. Ни из чьих подозрительных рук съестное не брали? Подсадить Кишке ведь очень просто.

Наконец разобравшись с ящиком, Аня достала оттуда связку сухих трав и спички. Ваня задумался, тяжело вздыхая и наблюдая за её действиями.

– Всё, что мы ели или пили, было поделено на пятерых. Не могло же накрыть только одного? Что же он, самый «везучий»?

– Везучий или невезучий, а приехали вы сюда на разных условиях, – пожала плечами Аня, лёгким движением зажигая спичку.

Она поднесла огонь к связке, и по комнате пополз пряный дым.

– У двоих Юмо-влак, их сами боги берегут. Одну Чодыра маска заприметил в жёны. А у тебя сильная черемисская кровь, рыжий, тебя твой род бережёт. Вот и выходит, что твой друг – единственный, кто здесь чужой. Нет у него крыла, под которым можно спрятаться.

– Не понял, – покачал головой Ваня, с вызовом глядя на ведьму. – Ты что несёшь? Какие Юмо-влак? Какая жена? Какой Чодыра маска? Что ты здесь напридумывала?!

Ведьма снисходительно улыбнулась, опуская голову к плечу, будто кошка, рассматривающая добычу. Ему не понравилось это: слишком беззащитным он себя почувствовал в её доме. Будто уже был в её власти.

– Не думай об этом, – ласково произнесла она. – Можешь забыть, что я сказала. Сейчас главное – вырвать твоего друга из рук Киямата торе, пока Юмын Ӱдыр не достала свою прялку. Переверни его, будь добр.

И те слова в самом деле вылетели из его головы. Ваня поднялся, перевернул Назара, одновременно подкладывая ему под голову собственную куртку. Аня поднесла травы к его лицу и приоткрыла рот, чтобы дым пошёл в самое горло. Не прошло и секунды, как Назар закашлялся, закричал и вновь сложился пополам.

Ведьма критически цокнула.

– Не выкурим, слишком большой уже. Придётся живьём доставать.

– Что значит живьём? – потрясённо прошептал Ваня, наблюдая, как она бросает травы в кувшин, и вода в нём мгновенно окрашивается чёрным.

– То и значит. Сейчас приступ пройдёт, и начнём, – решительно заявила женщина, доставая из кармана халата резинку и собирая волосы в хвост.

Правда самому Ване её спокойствие уверенности не прибавило. Он так и стоял, опираясь о стол, и таращился на ведьму.

Тогда она закатила глаза и перешла к тяжёлой артиллерии:

– Ты же хочешь, чтобы он выжил?

Слова Ани звучали будто в Ваниной голове, нисколько не заглушаемые криками Назара. Ваня не понимал, что творится и почему он так легко ей подчиняется, но и эти мысли быстро исчезали, только зародившись.

– Хочу, – кивнул Ваня, собираясь с духом, чтобы не выглядеть уж совсем слабаком. – Но не понимаю, как он может выжить, если доставать Кишке живьём.

Аня кивнула, понимая его опасения.

– Тяжело, но выкарабкается. Если нет, то сам виноват. Это его единственный шанс.

Она засуетилась по кухне, доставая то травы, то настои, то странного вида обереги, до сих пор Ване не знакомые. Глядя на неё, он вдруг подумал, что совершенно не осознает её возраста. Они с Олей спрашивали про дрова у женщины лет сорока, в халате и с туго завязанными на затылке тёмными волосами. А теперь он не мог разглядеть на её лице и руках ни одной морщинки, да и взгляд, лёгкий и игривый, явно снижал возраст лет так на пятнадцать.

– Ведьма, – почти беззвучно выдохнул Ваня, совершенно забыв, что Аня стоит от него в шаге и всё слышит.

Но она лишь рассмеялась. Звонко и заливисто, так что он сам не смог сдержать улыбки.

– Что, нравлюсь, рыжий?

– Зачем тебе моя кровь?

– Я уже отвечала на этот вопрос, – хмыкнула Аня, вновь ему подмигивая. – Просто ты меня не слушал.

Когда всё нужное оказалось на столе, она принялась зажигать свечи.

– Не помню такого.

– А ты вспоминай.

Свечей ушло не меньше десятка, и они остались единственным источником света, когда лампы погасли, а окно завесило плотное покрывало. Всё это Ваня когда-то видел у бабушки и особого внимания этому не уделял.

До тех пор, пока в руках Ани не оказался кинжал.

– Ты что собралась делать? – возмутился Ваня, вскакивая и преграждая ей дорогу к Назару.

Ведьма же окропила лезвие одной из своих настоек и направилась к столу, не обращая на защитничка никакого внимания.

Она раздражённо бросила:

– Возьми кастрюлю, да побольше. И разверни его, мне нужен доступ к животу.

Будто кукла, Ваня легко освободил ей путь и принялся исполнять приказы. И кастрюлю нашёл, и Назара разогнул, который совсем не хотел поддаваться. Пришлось держать, чтобы не сворачивался обратно. Но если его можно было удержать силой, то крик было не заглушить. Должно быть, он разносился на всю деревню, потому что Ване казалось, что он вот-вот оглохнет.

Аню же вопли Назара нисколько не смущали. Она приподняла его голову, заставила выпить целую рюмку чего-то тёмного и густого, после чего вновь взялась за кинжал.

Заморачиваться с толстовкой никто не стал, и лезвие легко разрезало её вдоль, открывая живот и грудь. Ваню вновь затошнило – ему казалось, что спасать Назара бесполезно: внутренностей не осталось, лишь Кишке толстой змеёй ворочался в животе, так сильно натягивая кожу, что скоро кинжал мог и не понадобиться. Она бы просто лопнула, и чудовище выбралось бы наружу.

– А ты уверена, что ещё не поздно? – вырвалось у Вани, когда кинжал уже был занесён над животом.

– Я делала это много раз. – Аня снова закатила глаза. – Держи крепче и не задавай вопросов.

Больше всего Ване хотелось зажмуриться и стоять так, пока всё не закончится. Но вместо этого он не отрываясь смотрел, как лезвие ушло под кожу, выпуская жёлтую жидкость с красными разводами, как та течёт на стол, а нож проделывает линию параллельно ремню. Следом на них обрушился неистовый рык, и Ваня почувствовал, что не справится с Назаром, и тот вырвется.

– Быстрее! Я его не удержу!

– Придётся! – огрызнулась ведьма, лишь сильнее надавливая на кинжал. – Нужно выпустить гниль, прежде чем доставать!

Мерзкая жидкость текла на штаны, стол и капала на пол, а до носа доносился сладковато-мертвецкий дух. Когда же эта жижа закончилась и потекла чёрная кровь, Аня отбросила кинжал и закатала рукав. Ваня был совершенно не готов к тому, что её рука нырнёт по локоть в чужую плоть.

Больше смотреть он не смог, и даже стыд за собственную слабость не заставил его передумать. Он зажмурился, но заткнуть уши было нечем. Крики Назара и тошнотворное хлюпанье рисовали перед его внутренним взором ещё более страшные картины, чем ему уже удалось увидеть. Когда же он набрался смелости и открыл глаза, перед его лицом извивался огромный червяк, блестящий от чёрной крови. Аня едва обхватывала его пальцами.

– Кастрюлю сюда!

Слова не сразу дошли до потрясённого Вани, но сразу после этого он бросил обессиленного Назара и схватил подготовленную тару. Чудовищный червяк упал в неё и быстро скрутился в клубок, больше не подавая признаков жизни.

Кишке Аню не интересовал. Она схватила одну из своих банок, щедро зачерпнула тёмной густой мази с характерным гнилым запахом и принялась щедро смазывать ею полостную рану.

– Его нужно шить, – с трудом выговорил Ваня, всё ещё находясь в шоке.

– В городе – да. А здесь со своим уставом в чужую рощу не надо лезть, – отсекла его Аня.

И, вопреки волнениям Вани, рана в самом деле начала срастаться. Даже слишком быстро. Он вдруг вспомнил о странной мази, что они нашли в бардачке водителя. Неужели её дала Овда?

Назар больше не кричал. Напротив, его дыхание выровнялось, мышцы расслабились, а лицо выражало лишь блаженное спокойствие.

– Он выживет, да? – с надеждой переспросил Ваня и облегчённо вздохнул.

– Я же говорила: от него зависит. – Аня пожала плечами, вытирая руки полотенцем. – Здесь бы прибраться, рыжий.

– Вообще-то, меня Ваней зовут.

Она хмыкнула, осмотрела его с ног до головы и загадочно улыбнулась.

– Здесь бы прибраться, Ваня.

– Будет сделано, – отрапортовал он.

Позабыв про многострадальное колено, Ваня принялся драить полы и стол. Аня наблюдала за этим с лёгкой улыбкой, прижавшись бедром к ящикам кухонного гарнитура. Он справился быстро, хотя изначально всё выглядело плачевно, и только подходить к кастрюле побоялся.

– А с ним что делать? – спросил Ваня.

– Ничего, – отмахнулась Аня, забирая посуду, будто внутри был борщ, а не Кишке. – Засолю на зиму.

Ведьма подняла на него самодовольный взгляд, наслаждаясь, как лицо парня медленно вытягивается. Её заливистый и искренний смех мгновенно разрядил обстановку, и даже сам Ваня посмеялся над своей доверчивостью.

– Это шутка, – догадался он.

И вновь расслабился. Его немного клонило в сон, вероятно, от пережитого стресса. Да и Ани он больше не боялся: перед ним стояла задорная молодая девчонка с тяжёлой судьбой, даром Овды и больной матерью. Он сел на табуретку, не сводя с Ани взгляда.

Она же набросила на халат шубу и направилась с Кишке на улицу, напоследок пообещав:

– Сейчас вернусь.

Сон накрыл с новой силой, и Ваня едва не вырубился. В последний момент пришёл в себя от хрипов и скрипа половиц. Вскочил, пошёл на звук и в комнате увидел мать Ани. Она ползла по полу в сторону выхода.

– Вы чего, мамаша? – хмыкнул Ваня, бросаясь, чтобы поднять старушку.

Но та вдруг зашипела, и он отскочил в угол от неожиданности.

– Бе-ги-и, – узнавалось в этом шипении, и женщина показала гнилые полуразвалившиеся зубы. – Бе-ги-и, жи-вой по-ка... Бе-ги-и...

«Вот и в самом деле полоумная», – подумалось Ване.

Он даже хотел вновь попытаться поднять старушку, уложить на кровать, но перед глазами вдруг поплыло, и тот схватился за дверной косяк, оборачиваясь. В полумраке удалось различить ведьму, манящую его вглубь дома. Больше Ваня ничего не запомнил, полностью погружаясь в небытие.

Глава 8

Юмо-влак их сберегут

Исчез не только водитель с автобусом – даже гуляния смолкли, оставив только ветер шуметь в ушах. Оля надела капюшон, пряча под ним заплаканное лицо и не желая больше никого видеть.

Она сидела на мосту и не могла думать ни о чём, кроме слов Семёныча. Учитывая всё, что они пережили, его речь не звучала очень уж невероятно, более того, Оля начинала в это верить. Верить, что уже умерла и благодаря этому скоро встретится с дедушкой, который тоже умер.

Они все мертвы.

И рыбаки, что охраняют вход в Кугу Вуд, словно немые стражники. И водитель, больше походящий на проводника между мирами, чем на человека. И лесник, которого здесь принято называть Чодыра маска: разве дано хоть одному живому человеку увидеть марийского хозяина леса?

Врали мамины карты. Безбожно врали.

Доска рядом заскрипела. Кто-то сел и приподнял её капюшон.

– Ревёшь, – заключил Арсений без намёка на вопрос.

Оля мгновенно отбросила его руку и отвернулась, растирая мокрые щёки.

– Нет.

– Как скажешь, – легко согласился он. – Но найти Кузьму Саймаровича нам всё равно нужно. Назару наверняка хуже с каждой минутой, пока мы здесь сидим.

Она нервно усмехнулась.

– Как... Как ты можешь так легко об этом говорить? – воскликнула Оля, и голос предательски сорвался на последнем слове. – Ты что, не понял, что сказал этот мужик? Не понял, что сам скоро так загниёшь, потому что забрал его идола и заодно проклятие?

Вместо ответа Арсений тяжело вздохнул, принимаясь разматывать больную руку. Оля с замиранием сердца наблюдала за ним, успев нарисовать в голове жуткую картину. Однако когда с повязкой было покончено, на ладони белела всего пара пузырей с покраснением вокруг. Никакого гноя. Никакой кости, видневшейся в ране.

– Может, ещё слишком рано? – предположила она, хоть это и прозвучало с надеждой на воплощение слов водителя в жизнь.

– Нормально, – отмахнулся Арсений. – А завтра утром нас здесь уже не будет.

– Вас, – закивала Оля и разочарованно поджала губы. – А я не уеду, пока не найду дедушку. Или хотя бы его могилу. Не смогу.

Пока Арсений забинтовывался обратно, они молчали. Слёзы окончательно высохли, а едва парень поднялся, Оля подскочила следом. Мысли её уже ушли к изначальной проблеме – полицейскому и Назару, как вдруг Арсений вновь заговорил.

– Я не считаю, что тебе нужно здесь оставаться. Тем более одной.

– Это не обсуждается.

– Ты что, правда надеешься найти деда живым? – скорее устало, чем удивлённо спросил он, нащупал пачку сигарет в кармане, но передумал. – Надеешься сама дожить до момента, когда сможешь что-то о нём узнать?

– Если верить этому мужику, я уже мертва, – парировала Оля. – Так что у меня полно времени!

Она сорвалась с места, быстро взобралась по пригорку к домам, но Арсений нагнал её, схватил за запястье и резко развернул к себе. Ей пришлось запрокинуть голову, чтобы гневно взглянуть в его глаза: слишком близко они стояли друг к другу, как не были никогда.

– Чувствуешь? – спросил он, поднимая её руку. – Тепло. Мертвецы не чувствуют тепла.

– У тебя ледяные руки.

Арсений сжал губы в тонкую линию, взгляд его снова похолодел.

– А так?

Оковы на запястье сжались так, что Оля вскрикнула, пытаясь его оттолкнуть:

– Отпусти! Мне больно!

– Больно, – эхом отозвался он, удовлетворённо и немного безумно улыбаясь. – Думаешь, мертвецам знакома физическая боль? Нет. Потому что у них нет ничего физического. Единственное, что у них есть, – это боль душевная. Она их и держит.

Договорив, Арсений отшвырнул её руку от себя и пошёл к деревне. Оля принялась растирать запястье, за которое её уже кто только ни хватал за сегодняшний день.

Ещё один порыв ветра принёс запах приготовленного на костре мяса. Оля даже подумала сперва, будто ей показалось, и это был фантом от голода, но нет. Где-то совсем близко готовили шашлык, хотя застольного веселья слышно больше не было.

Они переглянулись и не сговариваясь отправились в сторону гуляний.

– Юма звала на праздник Ошпо Аза, – вспомнила Оля. – Похоже, нам всё же придётся заглянуть на огонёк. Кузьма Саймарович там, скорее всего.

– Не факт, – мгновенно заспорил Арсений. – И неизвестно, нашли ли они уже невесту. Так что ты пойдёшь домой, поможешь Ване и Снежане, а я проверю эту сходку сектантов.

– Чёрта с два!

– Да включи же ты мозг хоть на минуту! – взревел он и затряс её за плечи. – Я тебя едва из рук этой нечисти вырвал! А ты хочешь сама пойти в самое пекло, куда она зазывала?

Оля не нашла, что ответить. Она в самом деле настолько устала, что уже не думала ни о своей безопасности, ни о чьей больше. Будто открылось второе дыхание, состоящее только из безумия и отваги. Но и отпускать Арсения одного ей не хотелось: никогда она не была из тех, кто лишь смотрел и ждал итога. Даже в детстве Оля была игроком, не болельщиком. Потому принятие решений не вызывало в ней долгих колебаний, каких чаще всего требовала ситуация. Она не знала, откуда это было в ней, но чувство, что куда бы ни влезла, обязательно найдётся выход, не покидало её ни разу в жизни. Будто сам дедушка днями и ночами молил Юмын Ӱдыр, что распутывала клубок её судьбы, бесконечно спасая.

Теперь пришло её время спасать. А для этого нужно для начала не добавлять никому проблем.

– Иди, – смиренно произнесла Оля, делая шаг назад. – Иди и делай, как хотел.

Несколько мгновений Арсений смотрел на неё, не моргая. Она поняла, что это нарисованный им мысленный портрет её личности переворачивается с ног на голову.

– Правда? – сипло переспросил он.

– Да, – кивнула Оля, попытавшись улыбнуться. Она сама не поняла, как легко ей дались следующие слова: – Я доверяю тебе, Пожарский.

Больше наблюдать его потрясение не было никаких сил, поэтому она развернулась и быстро зашагала по дороге в сторону дома. Ей удалось сконцентрироваться на одном-единственном чувстве – голоде, что терзал желудок от аромата жареного мяса. Но даже усади её кто-то за стол и выдели самый большой кусок, она бы не притронулась к еде. Дедушка всегда учил брать еду только из тех рук, которым ты доверяешь, как самому себе. Иначе лучше голодать.

Мысль, что у них в холодильнике осталась вчерашняя картошка, успокаивала.

Оля была готова думать о любой бытовой мелочи, лишь бы не возвращаться к мыслям о том, во что они в самом деле вляпались.

Рука ненароком потянулась к карману, где всё ещё лежал Юмо-влак. Если её и вправду защищает он, какова будет расплата за помощь? Не нужно было хорошо разбираться в этом, чтобы понимать: Керемет крадёт здоровье. Он подпалил Арсения и почти полностью сожрал водителя. А какую цену придётся заплатить Оле?

Не дедушка ли её расплата?..

При мысли о нём грудь вновь сдавило. Ощущение утекающего сквозь пальцы времени не покидало, но Оля ничего не могла сделать. Кажется, именно сейчас стоило переждать.

Когда она свернула на последнюю улицу, то увидела у своей калитки тарахтящую «двойку». Хозяин её наверняка пытался дозваться жильцов, учитывая то, как активно он скакал вдоль забора.

– Кузьма Саймарович? – крикнула Оля, привлекая его внимание.

Он повернулся к ней, всплёскивая руками и наверняка шепча ругательства, которые ей не удалось расслышать.

– А кто ещё, Оля?

Полицейский быстром шагом направился к ней, она тоже ускорилась.

– Где вы все шатаетесь, молодёжь? Почему калитка с домом открыты?

– Как открыты?!

Она сорвалась на бег, однако пронеслась мимо Кузьмы Саймаровича. Путь и вправду был открыт, впрочем, любого, кто решится пройтись по земле, пропитанной и пропахшей кровью, не остановит ни один замок. А дверь в дом хоть и была притворена, легко поддалась, только потяни.

Внутри никого не оказалось.

Ни умирающего Назара, ни тревожной Снежаны, ни шутливого Вани. Дом опустел.

– Куда они делись? – раздражённо поинтересовалась Оля у входящего следом Кузьмы Саймаровича, которому не требовалось приглашение.

– Да ты сдурела, мать, – рассмеялся он. – Вообще-то, это был мой вопрос.

Она покачала головой, ещё раз проходясь взглядом по кухне и комнате, будто не приметила троих людей в нескольких квадратах, словно чашку или телефон. Но чуда не случилось, и Оля обессиленно вздохнула.

– Я не знаю, куда они ушли. Но далеко точно не могли! Мы с Арсением пошли за вами, потому что Назар сильно заболел, и нужен был врач.

– А ты видишь у меня красный крест на рукаве? – не понял полицейский, удивлённо поднимая бровь.

Она закатила глаза.

– Да не вы врач, а чтобы вы его отвезли в район! Или где у вас здесь больница ближайшая.

– Прекрасно, эти детки уже на мою машину позарились! – невесело усмехнулся Кузьма Саймарович, похоже, и в самом деле потрясённый их наглостью. – Может, вам ещё ключи от квартиры отдать, где деньги лежат?

– Мы надеялись, что вы не откажете, – устало пожала плечами Оля, садясь на ближайшую табуретку, и тяжело вздохнула. – Но, однако, помощь Назару теперь не нужна. Больше не задерживаю, Кузьма Саймарович.

Тот сначала кивнул, потоптался на пороге, будто что-то вспоминая, и звонко хлопнул себя по лбу.

– Я чего заезжал-то, – вновь заговорил он и сел на стул напротив.

Оля подняла на него расстроенный взгляд.

– Я договорился с другим водителем, не Семёнычем. С другим будет надёжнее. Он заедет завтра в Кугу Вуд в шесть ноль пять и заберёт вас отсюда, подбросит до ближайшего автовокзала. Ваш очкастый сунет ему денег, благо их у него куры не клюют. Ну, чего молчишь?

– Зачем вы нам помогаете? – протянула Оля измученно. – Вы же один из них. Один из этих сектантов, что болтают о богах, ищут лесному хозяину жену и подбрасывают трупы животных под двери! Вы такой же! Иначе бы не жили здесь!

Кузьма Саймарович со всей силы ударил кулаком по столу – тарелки подпрыгнули, едва не улетев на пол, а Оля вздрогнула от неожиданности. Она уже хотела выдать гневную тираду о том, как стоит вести себя в чужом доме, но полицейский её опередил.

– Да если бы я мог свалить из этого места, с этой проклятой земли, – принялся он объяснять надрывным шёпотом, – то меня давно бы уже здесь не было! А вас ещё не до конца затянуло, вы ещё не пустили корни. Так бегите и не оглядывайтесь!

– Но мой дедушка...

– Уже давно с богами твой дедушка! Придётся с этим смириться, Оля.

Она кивнула, готовая к подобному ответу.

– Тогда покажите могилу. Его ведь похоронили где-то. Я хочу попрощаться.

Полицейский покачал головой.

– Его похоронили в берёзовой роще. Это часа три пути отсюда. Я могу отвезти тебя туда завтра, если хочешь, но ты пропустишь автобус, а до города я тебя не повезу.

– Почему не сегодня? – удивилась Оля.

Она уже настроилась на поездку, хотя и боялась представить, как увидит могилу дедушки. Ей стоило быть готовой к подобному исходу, когда в голову только пришла мысль ехать сюда. Мама сразу сказала, что похоронили его. Сектанты похоронили.

Так и вышло.

– Потому что сегодня Чодыра маска женится, – раздражённо пояснил Кузьма Саймарович, будто объяснял банальные вещи трёхлетке по сотому кругу. – Нельзя менять количество девичьих душ на земле. Вот закончатся завтра с рассветом все обряды, тогда и отвезу.

– Хорошо, – кивнула Оля, хотя этот ответ ей не очень помог. – Но от чего он умер? Почему его похоронили, а нам с мамой не сказали? Госслужбы вообще знают, что Сернурцев Юрий Витальевич умер?

Он отмахнулся.

– Вот ты выберешься из этого порочного круга и доложишь всем, кому надо. Пусть приезжают, рыскают здесь, дела открывают-закрывают – это будет уже не моя забота.

– Почему?

– Потому что и меня здесь уже не будет, – покачал головой полицейский.

Не разочарованно. С предвкушением, которого боялся сам. Но Оля не успела осмыслить этого. Он встал, отряхивая свою телогрейку.

– Не провожай: сам выход найду и калитку закрою.

– Ну что вы!

Она поднялась, несмотря на тяжесть в ногах, и пошла за ним. В полном молчании они добрались до забора, и только теперь стало понятно, что на улице стремительно темнеет. Оля с Арсением вышли из дома утром и едва ли могли ходить столько часов, так с чего бы солнцу уже клониться к горизонту?

– Уже вечер? – Олины глаза вдруг заслезились, будто это стало последней каплей. – Как вы живёте без часов?

– Здесь время течёт иначе, – вздохнул Кузьма Саймарович, разделяя её тревогу и словно даже сочувствуя.

Он смотрел на неё не как на чужую, хотя едва ли мог привязаться к внучке одного из своих соседей всего за сутки. Что-то личное, близкое полицейский нашёл в ней, но что именно – ведомо было только ему.

– Им управляют по-разному. Смотри, с кем болтаешь, а то за одной беседой могут пройти годы. Очнёшься – и уже ноги не держат, как меня.

Кузьма Саймарович усмехнулся и подмигнул ей. Оля механически растянула губы в ответной улыбке.

Напоследок он опустил стекло и кивнул в сторону соседского дома:

– Окна завешены – колдует курва-овда. Не ходи к ней. А лучше вовсе дома оставайся, кроссворды отгадывай до рассвета.

– Слушаюсь, – кивнула Оля.

Она оперлась на забор, положив голову на руки, и смотрела, как он далеко не с первого раза запускает двигатель, разворачивается и уезжает вглубь деревни.

На улице заметно похолодало, но Оля всё стояла. Было глупо надеяться, что вместе с падением температуры и её переживания заморозятся, не дадут воли эмоциям, а сердце заледенеет. Но ей понадобилось немало усилий, чтобы снова взглянуть на дом, опустевший без хозяина. Подняться на крыльцо, где дедушка летними вечерами писал ей письма. Осознать наконец, что ей так и не удалось его увидеть, и уже не удастся. Всё, что у неё есть, – это бумага, исписанная лучшим почерком на свете, которой набит целый рюкзак. Дом, в котором она всё отдраила с хлоркой, так что даже запаха не осталось. И идол, благодаря которому, похоже, она всё-таки жива.

Когда Оля вернулась в дом, окончательно замёрзнув, вчерашняя картошка показалась ей абсолютно безвкусной, будто она жевала вату. Однако она съела порцию, только бы заглушить голод и сосущую под ложечкой тревогу, но избавиться от последней не удалось. Только когда уже порядком стемнело, она расслышала голоса на улице и вышла на крыльцо в надежде, что вернулся хоть кто-то из её блудных соседей.

Так и оказалось: Арсений тащил по улице за шиворот отчаянно вырывающуюся сестру и сыпал такими словами, половину которых Оля даже не знала. Снежану украшал венок с развевающимися лентами, и он чудом не падал с её головы.

По её походке стало понятно: девушка жутко пьяна.

А её брат – зол. Так, как Оля ещё не видела.

* * *

Назар пришёл в себя от адской боли.

Последним, что осталось в его памяти, был разговор на кухне после кровавого подарка от местных. С тех пор он чувствовал только жар, перед глазами полыхал огонь, в ушах звенел ядовитый смех. Он сходил с ума, но ничего не мог сделать: тело его не слушалось, пронизанное искрами боли. Теперь же ему показалось, что мир вновь стал собираться воедино, и огонь отступил.

Безумно хотелось пить, но подкатывающая тошнота подсказывала, что после всего лишь одного глотка случится непоправимое. Назар едва разлепил веки, и глаза сразу же защипало от ядовитого облака в воздухе. В нос ударил пряный запах, смешанный с воском и чем-то ещё, сладковато-мерзким. Когда глаза привыкли, он понял, что находится в небольшой старой кухне с множеством свечей, зажжённых на всех поверхностях, кроме стола.

Потому что на нём лежал он сам.

Валялся здесь, будто в операционной, в разорванной толстовке, и ощущал, как же сильно затекло всё тело. Он попытался сесть, и в животе резануло так, что Назар не смог сдержать крика. В слабом свете удалось разглядеть длинный шрам ближе к поясу джинсов, щедро смазанный чем-то тёмным. Назар не решился даже дотрагиваться до него – его и так от одного дыхания трясло, будто внутри была огромная рана. Чтобы вытерпеть боль, он зажал зубами рукав, боясь, что вновь не сдержит крика.

Только теперь он осознал, что совершенно не знает, где находится.

Этот деревенский дом совсем не походил на тот, где их приютила Оля. Все окна завешены чёрной тканью, так что даже неясно, какое сейчас время суток. Назар попытался протянуть руку, чтобы добраться до окна, но вновь согнулся от приступа боли, зарычал сквозь сцепленные зубы.

Где бы он ни находился, одно было ясно: отсюда нужно выбираться. Причём чем скорее, тем лучше. Пока эти сектанты не сотворили с ним то же, что с животными прошлой ночью.

Осторожно, мелкими движениями, раньше дававшимися так легко, Назар свесил ноги со стола. В животе всё ещё было живое, тревожное, и он даже допустил мысль, что сейчас его свежий шрам просто разойдётся. Понадобилась минутная передышка, прежде чем он решился подняться.

И колени сразу же подогнулись, так что парень с грохотом рухнул на деревянный пол, сквозь доски которого пробивался слабый свет. А снизу послышались приглушённые голоса.

Кто-то в подвале отлично понял, что Назар пришёл в себя. Сейчас они явятся сюда и больше не допустят такой ошибки: не оставят пленника без присмотра, даже не связанным.

Он должен успеть уйти до тех пор, пока этого не случилось. Обязан ползти, но скрыться! Добраться до безопасного места, а там можно будет немного себя пожалеть.

Тяжело дыша, Назар стёр испарину с лица и оторвал кусок ткани от и так похожей на тряпку толстовки. Зажал его зубами, чтобы в очередной приступ не прикусить язык. Схватился за ближайший стул и вновь попытался подняться.

Его шатало, и мир раз за разом пересобирался перед глазами, будто кто-то крутил калейдоскоп. Он часто дышал, пытаясь немного угомонить колотящееся сердце.

– Ну же, – промычал он сам себе сквозь кляп.

Когда дверной проём достаточно чётко очертился, Назар шагнул к нему. Потом сделал ещё один шаг. Тошнота угрожающе подкатывала к горлу, но он лишь крепче сжимал челюсти. Ухватившись за косяк, он зажмурился, чтобы справиться с накатившим приступом боли. Пот заливал глаза, и Назар утирал его рукавом, чтобы видеть хоть что-то.

До входной двери оставалось не больше пяти шагов. Что это за расстояние, которое так сложно преодолеть? Любому человеку понадобится не больше нескольких секунд, чтобы добраться до свободы, в то время как Назару с большим трудом удалось сделать всего два крошечных шажка.

В соседней комнате послышался шорох и змеиное шипение, и это придало ему сил. Страх оказался довольно действенным стимулом, как и инстинкт самосохранения. Держаться было больше не за что, поэтому расстояние до двери Назар пробежал, буквально врезался в неё и с трудом удержался, чтобы не сползти на пол. Дверная ручка легко поддалась, и сектантский дом почти выплюнул Назара на улицу – он едва не пересчитал подбородком ступени.

Туман перед глазами так и не рассеялся, но свежий воздух ночи немного отрезвил. Назар огляделся, с распирающей сердце радостью замечая, что соседняя калитка ведёт в дом, ставший уже родным после пережитого. Во дворе он увидел Олю и Арсения, которые громко о чём-то спорили. Снежана сидела на крыльце, и плечи её содрогались от рыданий.

Отчего-то ему стало спокойно. Эти трое вели себя точно так же, как и раньше, а значит, ничего серьёзного им не угрожало.

Назар направился к ним. По дороге не смог сдержаться: его вывернуло на землю чёрной слизью, от которой во рту осталась горькая гниль. Захотелось прополоскать рот, и он попытался смыть привкус слюной. Ему вдруг стало намного легче, и до дома он дошёл довольно быстро, хоть и покачивался.

– Всем привет, – протянул Назар, входя в незакрытую калитку, и даже вяло махнул рукой.

– Эта долбаная фольклорная шлюха замуж собралась за хозяина леса! Бухала там за его долголетие и даже подвоха не почувствовала, безмозглая дура! – кричал Арсений, едва не захлёбываясь от гнева.

– Это не даёт тебе права её бить и унижать! – вопила в ответ Оля.

При их виде Назару вспоминались Слон и Моська.

– Ой, вот не надо! Не бил я её, так, в себя привёл! Не умрёт! А кто она такая, она и сама знает, – ядовито ответил Арсений, поворачиваясь к Снежане. – Да, сестрёнка?

А в следующую секунду ему прилетела звонкая пощёчина, эхо которой разлетелось на всю округу.

Арсений от шока открыл рот и медленно повернулся к Оле, будто видел её впервые. Она же самодовольно скрестила руки на груди и с ухмылкой поинтересовалась:

– Не умер?

– Ты...

– Ещё драк нам не хватало, – вновь вклинился Назар.

Только теперь его заметили.

Снежана забыла о своих слезах, с места сорвалась к нему, хотя ноги у неё заплетались не меньше, чем у него. Слабость снова навалилась грузом на плечи, и Назар пошатнулся, опираясь на забор.

– Что с тобой? Как ты себя чувствуешь? – стала сыпать вопросами новоиспечённая невеста. – Куда ты сбежал? Где Ваня? Как ты вообще встал с кровати? Что у тебя на животе...

– Я не знаю... – только и смог выдать Назар, ощущая, как боль усиливается.

Это заметил и подошедший Арсений. Оля пришла следом.

– Отойди от него, мать Тереза, – гневно бросил Арсений, грубо отталкивая сестру.

Он положил руку Назара себе на плечо, чтобы поддержать.

– Лечь ему сейчас нужно, слабый он.

Снежана ахнула, прикрывая рот рукой:

– Так Ваня всё-таки отвёл тебя к Овде...

Назар хотел ответить, но закашлялся, и под ноги вылилась новая порция чёрной слизи.

Оля тоже взяла обессиленного Назара под руку, и они повели его в дом. Должно быть, эти двое успели порядком попортить друг другу нервы за сегодня: шли молча, даже не глядя друг на друга. Напряжение, возникшее между Арсением и Олей, чувствовалось с первой встречи, однако сейчас оно достигло пика, так что даже пощёчина не смогла разрядить обстановку. Однако никто из них не собирался втягивать в это Назара, и он был благодарен: сейчас ему разборки точно не были нужны.

Не в его состоянии.

Его опустили на разложенный диван, подали одеяло и проверили лоб на предмет жара, но, видимо, ничего критичного не нашли.

Рядом звякнули пружины, и Арсений аккуратно заговорил:

– Я понимаю, тебе хреново, но... Откуда ты появился? Куда ушёл? Ты помнишь, что с тобой случилось?

– Не-а, – цокнул языком Назар, в облегчении прикрывая глаза. – Я очнулся на столе. В соседнем доме. Адски болел живот. И какая-то мазь намазана на коже. Это всё.

Напряжённое молчание прервал тихий писк Снежаны:

– Значит, Ваня всё-таки отнёс его к Овде. И она вылечила его от Кишке.

– Вылечила? – поразился Арсений, и в его голосе послышалась угроза. – Мы сейчас одного и того же Назара видим?

– Он умирал! А сейчас даже ходит!

– Но отправиться завтра на автобус он не сможет, – трезво заключила Оля.

Назар не видел, но почувствовал, как она качает головой.

– Не сможете вы уехать, пока он не поправится.

– Я уже нормально, всё хорошо, – просипел он. – Завтра поедем.

У Арсения вот-вот могли затрястись руки. Он представлялся наконец распахнувшему веки Назару сплошным оголённым нервом. Глаза его, всегда холодные и спокойные, бегали из угла в угол, а губы были искусаны в кровь. Назар хотел спросить, действительно ли он так его тревожит, или есть что-то ещё, но ни сил, ни смелости открыть рот не хватило. Поэтому он перевёл взгляд на Олю. Она выглядела так, словно уже смирилась с ситуацией и ничто больше не сможет её смутить или сбить с намеченного плана.

Потому что и плана больше нет. Ничего больше нет.

– Я справлюсь, – зачем-то сказал Назар Оле, будто мог что-то исправить.

Она устало ему улыбнулась.

– Поправляйся. А мы с этим пока разыщем Ваню. Правда, Пожарский? Потом своим богам помолишься, дела надо делать.

Забыв о любых приличиях, она схватила Арсения за рукав и потянула за собой прочь из дома. На удивление, он не сопротивлялся и, будто робот, пошагал за ней.

– Ваня, скорее всего, всё ещё у соседки. Зайдите к ней! – крикнула им вслед Снежана, но в ответ получила только хлопок двери.

Её плечи расстроенно опустились, а губы затряслись, так что она поспешила их закусить. Назару вдруг стало до такой степени её жалко, что все моменты, когда её безответственность бесила, забылись. Как же она хотела быть нужной, но всегда оказывалась одна, виноватая во всех смертных грехах...

– Ты... не могла бы посидеть со мной? – вырвалось у него быстрее, чем он успел сообразить.

Снежана обернулась, утирая рукавами мокрые щёки. Она улыбнулась сквозь печаль, во взгляде загорелось что-то благодарное.

– Конечно.

* * *

Ваня приходил в себя постепенно, путая морок и реальность. Он не до конца ощущал собственное тело, когда понял, что сидит в кресле. Кругом царил полумрак, глаза слезились от чада горящих свечей. Их было много, но в углах все равно оставалась полностью слепая зона, где мог притаиться кто угодно.

Голова раскалывалась.

Только теперь он, похоже, обрёл слух, потому что смог различить тихое пение.

От него мысли проваливались всё глубже в сон. Пение отражалось от стен и уходило куда-то глубоко, будто доставая до самого сердца, помыкая его чувствами. Голос был женский, высокий и хрустальный, и отчего-то знакомый.

Ваня повернул голову в сторону свечей и увидел, как их стало кратно больше, будто они уходили в саму стену. «Зеркало» – догадался обессиленный ум. Три зеркала туалетного столика уходили к потолку, превращая несколько огней в десятки и являя сразу три обнажённых женских силуэта.

Они танцевали так, как умели разве что змеи: извивались, пуская по телам гипнотические волны, и кожа их сияла в приглушённом свете, будто они были под луной.

Должно быть, именно так выглядел бы шабаш ведьм.

Песня вдруг стихла, и ведьма в центре развернулась к Ване – волосы рассыпались по плечам, а на алых губах заиграла улыбка. Запоздало он понял, что колдунья здесь одна.

Аня.

– Проснулся, – удовлетворённо пропела она, но до ушей его всё равно долетело лёгкое шипение. – Тогда приступим.

Ваня успел только моргнуть, как в руках её появился фужер и кинжал, сверкающий не хуже вдруг начавшего плясать свечного огня.

Он не хотел признаваться, но в тот момент ему стало не себе.

– Тебе нужна моя кровь, – вспомнил он, пытаясь подняться с кресла, но лёгкое движение руки откинуло его обратно.

– Нужна, – легко согласилась она, залезая на его колени и плотно обхватывая их бёдрами.

Перед глазами снова всё поплыло, будто одно присутствие Ани мешало ему трезво соображать. Он мог лишь слышать её запах, пряно-цветочный, и чувствовать, как мягкие, но цепкие пальцы обхватывают правое запястье, чтобы сделать надрез, а потом проделать то же самое с левым. Ваня убедился в этом, когда глянул сначала направо, а потом и налево: с его рук в два фужера капала кровь, а Аня продолжала ёрзать на его коленях.

Абсолютно голая.

– Мою кровь обязательно добывать в таком положении? – заплетающимся языком проговорил он.

– Конечно, обязательно, – закивала она, поглаживая его по голове и медленно спускаясь к шее, а потом и к груди, сбивая воротник футболки в сторону. – Видишь ли, я тут поняла, что твоей крови мне мало. Мне нужна ещё и плоть.

Переспросить, что ведьма имеет в виду, Ваня не успел: рот ему заткнули горячие губы, и горячие же пальцы поползли под футболку, без труда стянули её через голову. Один поцелуй – и Ваня забыл обо всём: о том, где находится, кто перед ним, что он делает в этой деревне и даже всю прошлую жизнь. Последним запомнившимся оказались черные ленты, которыми его запястья оказались привязаны к подлокотникам. Остались лишь её руки, её губы, её бедра и огонь, что разгорелся между ними, обжигая и не позволяя отпустить одновременно.

Забылся и Назар, что лежал где-то поблизости в бреду от боли. Забылась и мать Ани, которая могла в любой момент здесь появиться. Не было дела Ване и до раны на голове, и до всех тех, с кем он сюда приехал. Время будто остановилось, и течение жизни тоже замерло в угоду им двоим.

Он думал, что сошёл с ума.

Глава 9

Невеста Чодыра маска

Не боишься к Овде на порог заявляться? – спросила Оля уже на улице, идя в ногу с Арсением.

– Мне плевать, хоть Баба-Яга! – проворчал он и со всей силы толкнул калитку – та ударилась о забор.

– Ты охренел? Не твоё имущество – нефиг ломать! – воскликнула Оля, но возмущение вышло вымученным. Продолжила она вполне отстранённо: – А если плевать, что так за Снежану беспокоишься? Если для тебя всё – пустой звук.

Арсений не хотел это обсуждать. Он вовсе не желал говорить, только разбить что-нибудь и желательно – собственную голову, чтобы она больше не болела по всяким идиотам, которые этого не ценят. Станет таким же дебилом, без чувства ответственности и проблем, чтобы кто-то другой заботился и о нём, и о его команде.

С каждым днём на этой земле Арсений становился всё более жестоким. И это его пугало, хотя он сам не хотел себе в этом признаваться.

– Для меня колдовство – пустой звук, – решился он пояснить, так быстро шагая к соседскому дому, что Оля едва за ним поспевала. – А вот толпа обезумевших людей, которые решили принести в жертву мою долбанутую сестру – нет.

– Это не совсем жертва. Она сама приняла подарок. Сама согласилась стать женой, – покачала головой Оля.

Вот теперь Арсений и взорвался:

– Да какой, к чёрту, подарок?! Она же, дура, даже не поняла этого! Фольклористка она! Дни и ночи перед поездкой в библиотеке проводила, про марийцев читала, а элементов обряда так и не распознала!

– А ты идеальный, как я вижу.

– Я? – переспросил он, и голос его подскочил.

Парень сдёрнул очки с носа и принялся остервенело протирать их краем водолазки.

Вернул их на место, продолжил:

– Я, может, и не идеален, но за мной никто и никогда не разгребает. А я делаю это на постоянной основе для других людей. Поэтому не надо учить меня жизни и общению с сестрой: до тех пор, пока я разбираюсь с её проблемами, я решаю, что ей говорить и что она будет делать.

Оля вдруг улыбнулась. Настолько издевательски, насколько это было только возможно.

– У вас вроде один отец... Он случайно никогда таких речей не толкал?

Арсения как ледяной водой окатили. Его мир вдруг стал складываться в тот пазл, который всю жизнь валялся разрозненной горой деталей. И картина, какую он получил, ему совершенно не понравилась.

– Значит так, Ольга Красина, – со сложной интонацией пропел Арсений, хватая её за воротник и подтягивая к себе. – Играть в психолога и сумасшедшего мы не будем. И копаться в моих детских травмах – тоже. Не ищи мне оправданий, я такой, какой есть. Будь добра, не зли меня настолько, чтобы увидеть, какой я в гневе на самом деле, а то пощёчина покажется тебе ласками. Тебе понятно?

– Понятно, – кивнула она.

И поднялась на носки, чтобы его поцеловать. Арсений от изумления разжал пальцы, которыми держался за её куртку, и застыл, боясь пошевелиться.

Оля отстранилась, заглядывая ему в глаза. Нежные пальцы коснулись щеки, а потом девичий кулак прилетел ему в челюсть. Его даже качнуло – не от силы удара, от неожиданности.

Оля же лишь мило прошептала:

– Вот так ты обращаешься с сестрой. То тепло, то холодно. Прости за этот сеанс шоковой терапии. Дальше никаких психологов и сумасшедших, обещаю.

И, удовлетворённо улыбнувшись, двинулась к дому Овды.

Когда дар речи вернулся к Арсению, он смог лишь сдавленно прокричать:

– Да ты сама сумасшедшая! Такая же долбанутая, как Снежана!

– Приму это за комплимент! – рассмеялась она и спросила: – Ты идёшь, Пожарский? Или так и будешь там стоять?

– Дура, – выдохнул он, чтобы немного успокоиться, и пошёл следом.

Они без особых усилий проникли на участок, и на пороге их никто не встретил. Войдя, Оля ощутила невыносимый зуд в носу и стала чихать раз за разом, наверняка сообщив об их присутствии всему дому.

Долго терпеть это Арсений не смог, поэтому протянул ей платок и гневно зашептал:

– Приведи себя в порядок, в конце концов!

Она показала ему язык, но платок забрала и высморкалась.

В кухне было темно, и только редкие свечи разгоняли тьму по углам. Повсюду были разбросаны травы: на столе, на диване и даже на полу. Они захрустели под подошвой, и Арсений поднял только что поставленную ногу, рассматривая находку. Однако она быстро стала неинтересна, в отличие от света, что пробивался сквозь доски пола.

– Погреб? – одними губами спросила Оля, когда они встретились взглядами.

– Похоже на то.

Обследование кухни ничего не дало, лишь в комнате на кровати спала старуха, закутанная в несколько одеял и платков, но никто не решился её будить. Удивительно, что аллергия Оли не сделала этого, но грудь спящей спокойно вздымалась, так что Арсений мысленно возликовал.

– Пойдём в погреб? – не слишком смело спросила Оля, натягивая рукава на пальцы.

– А что ещё делать? – прошептал он в ответ.

Теперь пришёл черед Арсения самодовольно складывать руки на груди.

Оля пожала плечами:

– Оттуда в случае чего мы быстро не сбежим. Окажемся в ловушке.

Арсений был с ней согласен, но не проверить последнюю комнату на присутствие Вани было нельзя. Найти его – вот их основная цель. А учитывая, что и хозяйки они не застали, вероятность, что их поиски закончатся на погребе, была велика.

– Хотя бы посмотрим, не будем спускаться в случае чего.

Он не понимал, какого чёрта её успокаивает: Оля недавно с перерывом в десять минут дважды врезала ему по лицу, при этом полностью собой довольная. А теперь у неё дрожал голос, и ему приходилось её утешать.

Абсурд, и только.

Незапертый люк нашёлся на кухне. Похоже, Овда вовсе презирала любые замки как вынужденную меру слабых людей. А ведьмам такая защита была без надобности.

Петли протяжно заскрипели, на этот раз точно оповещая всех, кто находился в доме, о чужом присутствии. Они замерли, прислушиваясь, однако старуха так и не проснулась. Арсений распахнул дверцу до конца и заглянул в погреб, хотя его едва ли можно было назвать таковым.

Стены внизу были оклеены обоями, на полу лежал ламинат. Источником света тоже служили свечи, и было так тепло, будто это и не был погреб, а целый отапливаемый подвал. У одной из стен располагался длинный шкаф, у другой – трёхстворчатый туалетный столик старого образца, рядом с ним на мягком пуфе сидела Аня в халате, медленно и с удовольствием расчёсывая длинные волосы. А напротив неё в кресле развалился мирно спящий Ваня.

– Вообще-то, подглядывать за дамой неприлично, – холодным тоном заметила она, глядя на Арсения в зеркало. – А вламываться в дом и вовсе противозаконно, вы это знали?

– Извините, Аня, – отозвалась Оля, тоже просовывая голову в люк. – Мы просто Ваню потеряли, а он здесь, у вас.

Ведьма обернулась, будто только сейчас заметила парня рядом. Легко махнула рукой.

– Забирайте, он мне без надобности.

Они переглянулись.

– А зачем вы тогда спустили его к себе в погреб? – решил уточнить Арсений.

– Я? – удивилась Аня, отбрасывая от себя гребень и поднимаясь. – Да он сам как кровь на вашем друге увидел, так в обморок и грохнулся. А мне от Кишке нужно было избавляться, а не нянчить всяких. Так и оттащила к креслу, чтобы на полу не валялся.

– К креслу в погреб?

– Мальчик, где ты видишь погреб? – она обвела руками вокруг себя, глядя на него, как на идиота. – Это моё рабочее место. Здесь я Кишке извлекала. А друг ваш, тёмненький, тем ещё крепышом оказался, раз на своих двоих убежал. Так что, забираете своего рыжика или как?

– Забираем, – заверил Арсений.

Ветхая лестница ходила ходуном и скрипела, угрожая в любой момент сломаться, поэтому спуск вышел нервозным. Когда по ней лезла Оля, Арсений и вовсе следил, чтобы не навернулась. Снежана бы точно что-то себе сломала.

Но Красина оказалась крепче.

Без особых проблем она спрыгнула с последней ступени на пол, только растёрла пальцы. Поняв, что травм не предвидится, Арсений шагнул к Ване.

Тот спал, мирно посапывая и подложив ладонь под щёку. Сначала Арсений потряс его за плечи, зовя по имени, но потом понял, что особого смысла это не имеет. Тогда поднял его за грудки и бросил. Ваня повалился на пол, очнулся и начал сыпать ругательствами от не слишком мягкого приземления.

– У него же нога! – закатила глаза Оля.

– Сам виноват.

Аня усмехнулась, наблюдая за ними, как за детьми. Ей жалко Ваню не было. Тот резво вскочил, но почти сразу завалился набок, так что Арсению пришлось его удерживать.

– Ты что, бухой? – поразился он, глядя в затуманенные глаза друга.

– Да какой!.. Бухой, я...

– Не ругайся на него, он и правда не пил, – улыбнулась Аня, садясь обратно на пуф. – Это я дала ему отвар, чтобы нервы успокоил.

Арсений бросил в её сторону напряжённый взгляд. Он не верил, что Ваня мог бояться крови: столько операций было позади, столько реабилитаций. К чему он успел привыкнуть, так это к боли, медикаментам и крови. К тому же что-то его не пришлось успокаивать утром, как Снежану, когда они увидели капище на собственном пороге.

Да и что это за отвар, который свалил этого детину?

– Спасибо за гостеприимство, мы пойдём, – как можно вежливее произнёс Арсений и спросил Ваню: – Идти сможешь?

Тот неуверенно кивнул. Он всё ещё не мог ни на чём сконцентрировать взгляд, поэтому хватался за любую опору: стул, друга, лестницу. Больше всего Арсений боялся, что он сейчас всеми своими двумя метрами и сотней килограмм упадёт, но Ваня, на удивление, взял себя в руки и стал подниматься.

Арсений обернулся к Оле, но та не смотрела на них: её внимание было приковано к двум фужерам, что стояли на столиках по обе стороны от кресла.

– Откуда у Вани порезы на запястьях? – уверенно спросила она, будто и не боялась ведьмы, что прихорашивалась в шаге от неё.

– Так это плата, – ухмыльнулась Аня, подмигнув стоящему у стены Арсению. – Или вы думаете, я бесплатно работаю? Марийская кровь всегда была в цене.

– Но тебе она зачем, если кругом одни марийцы?

Он подошёл ближе, чтобы загородить собой Олю в случае чего.

Ведьма цокнула.

– Марийской крови мало, скажу я вам. Здесь, в Кугу Вуд, одни приезжие вроде вас. А такой насыщенной, как у вашего рыжика, я не встречала давно. – Улыбка у неё вышла хищной, но сразу же сменилась самой милой из всех. – Я взяла немного, дайте ему шоколадку горькую, и всё с ним будет в порядке.

Она подняла руку, будто перебивая саму себя, и полезла в один из ящиков. Правда, вместо косметики или парфюма вынула стеклянную баночку с тёмным содержимым. Аня грациозно поднялась и протянула её Арсению.

– Для вашего друга. Чтобы рана быстрее зажила.

– Спасибо.

Он не вложил в ответ и капли благодарности. Но ей, похоже, было всё равно.

Ведьма лишь указала на люк, недвусмысленно намекая:

– Больше никого не задерживаю и прошу делать то же самое.

– Без проблем, – кивнула Оля, уводя Арсения за руку к лестнице.

Он успел спрятать склянку в карман, борясь с желанием прямо сейчас разбить её вдребезги. Не понимал, не осознавал толком, но точно знал: что-то плохое в этом стекле. Что-то плохое в этом доме. Что-то плохое эта ведьма сотворила с Ваней.

Но они ничего не могут сделать. Даже доказать.

Они поднялись на первый этаж, где их уже ждал Ваня, потерянный и замученный, словно бездомный котёнок. Он без вопросов поднялся на ноги и последовал за ними, однако смотреть ему в глаза было страшно: что-то внутри сжималось от этого взгляда. Арсений, хотя и потрепал его по плечу, получив в ответ «жить буду», сжирал сам себя.

Чувством вины.

Назара вылечили, и он скоро встанет на ноги.

Снежану он увезёт далеко отсюда, и она не вспомнит ни о каком Чодыра маска.

Оля тоже чувствует себя вполне неплохо, раз есть силы руки распускать.

А в Ване что-то изменилось. Навсегда.

И это Арсений бросил его, хотя сам же привёз в эту чёрную дыру под названием Кугу Вуд.

* * *

Кузьма давно так не изводил себя ожиданием.

Момент, которого он ждал многие годы, должен был вот-вот настать. Ему удалось уберечь дочерей от Чодыра маска, и уже утром врата будут открыты – тогда он соберёт своих девочек, посадит в полуразвалившуюся «двойку» и навсегда покинет эту землю.

Землю костяных богов.

Богов, что выбирают себе любимчиков и больше не отпускают.

Когда Кузьма впервые увидел, как Витальевич вырезает эти фигурки, в его голове никак не могло уложиться, зачем создавать то, что приносит одни страдания.

– Тебе кажется, что это страдания, – терпеливо объяснял тогда старик, хотя у самого Кузьмы дочки ещё под стол пешком бегали. Даже представлять не хотелось, сколько деду было лет. – А это опора. Далеко не все её имеют, оттого и падают раз за разом. Род эту опору даёт, кровь родная. Те, кто таковой не имеют, могут получить её от Юмо-влак. Поверь, цена не столь велика.

– Быть запертым в этой деревне, зато с костяной фигуркой? – усмехался Кузьма, чтобы скрыть собственную тоску. – Кто на такое согласится?

– Тот, кто ищет семью, – пояснил Витальевич, глядя на него затуманенными рыбьими глазами. – У тебя она есть, и это твой смысл жизни. А что делать тому, у кого его нет?

Всего через пару недель все местные газеты трубили о ритуальном жертвоприношении на горе Чумбылат, в котором выжил всего один мальчик. Среди погибших сектантов была и Маша, жена Кузьмы. Тогда Семёныч сказал, что он разгневал богов и поплатился за это жизнью любимой женщины. Почитай он традиции, не погубили бы эти небожители его жену – не отправилась бы она в то утро на капище, не пролилась бы её кровь на могилу Чумбылата.

Каким-то чудом тем утром полицейский забрал дочерей покататься на машине, не сказав об этом супруге. Не сделай он этого, вместо одной могилы ему пришлось бы выкапывать три.

И с тех пор Кугу Вуд буквально помешался.

Больше Кузьма не противился воле костяных богов. Не ругал, выполнял все обряды, не гонял местных с их идолопоклонничеством, а только ждал.

Впервые он вновь задумался о том, чтобы пойти поперёк воли местных небожителей, когда Чодыра маска объявил, что ищет невесту. Тогда стало ясно: или боги разгневаются и заберут у него семью, или это сделает Тимофей. Тогда он и решил бороться.

Пустил слух, что собирается отправить девчонок учиться в город. В один день посадил дочерей в машину и уехал, а через несколько часов вернулся с ними же, только спрятанными между сиденьями. Когда стемнело, они выползли оттуда и на два с лишним месяца поселились под землёй – никто, даже сам Семёныч, не засомневался в легенде.

Он не знал, что костяные боги прокляли не только Кузьму, но и его девочек. А если проводник считал, что девочек не было в деревне, значит, так считали все, в том числе Тимофей. И на дочерей полицейского не рассчитывал. Только Кузьме одному было известно его проклятие, и его детали он хранил очень бережно.

Но вот Чодыра маска выбрал себе невесту, и едва серебряная нить Юмын Ӱдыр погаснет, уступая место новому дню, он увезёт свою семью как можно дальше отсюда.

Однако сначала нужно забрать вольную у хозяина леса.

Именно с этой целью полицейский и приехал на застолье, не смолкающее даже с наступлением темноты. Уже порядком захмелевшие гости не могли танцевать, поэтому сидели за столом, затягивая столь неземные песни, что мурашки бежали по коже.

Кузьма вышел из машины, с треском закрывая дверь, но на него никто не обратил внимания. Он по-хозяйски зашёл на праздник, пытаясь отыскать глазами Тимофея. В памяти не слишком явно всплывало его лицо, однако он рассчитывал узнать Чодыра маска по медвежьей шкуре на плечах.

Но тот, похоже, давно покинул праздник в собственную честь.

Полицейский потрепал ближайшего мужика по плечу, обращая на себя внимание. Тот обернулся, глядя на него абсолютно косыми от самогона глазами.

– Что надо? – прохрипел он.

– Тимофей где? – не стал размениваться на приветствия Кузьма.

– Кто?

– Тот, за чьё благополучие вы здесь все назакладывались за воротник, – прогремел он, показывая узнаваемый жест двумя пальцами у шеи.

– А, благодетель наш, – вспомнил мужик, чуть разогнав пьяный угар. – Так ушёл. Как невесту выбрал, так и всё.

– Зашибись! – обозлился Кузьма.

Потеряв любой интерес как к гостям, так и к празднику в целом, он быстрым шагом двинулся к «двойке».

Если Тимофей вернулся в свою сторожку, ни один деревенский в жизни его не найдёт: заплутает, заблудится и сгинет в лесу. Если он, конечно, не захочет встречи сам.

«Хоть бы захотел», – мысленно попросил Кузьма, запуская двигатель и выворачивая руль.

По лесу на машине не покатаешься, поэтому он бросил её у моста, как раз недалеко от рыбаков. Вытащил ключи, поставил на сигнализацию, будто кто-то в самом деле мог ею заинтересоваться.

– Последите, мужики? – зачем-то уточнил Кузьма, хотя понимал: эти не ответят.

Уже никогда.

Пожалуй, все его бесполезные действия были лишь попыткой отсрочить неизбежное. Ни разу за годы жизни в Кугу Вуд Кузьма не был в самой чаще леса – только по окраине ходил, за дровами или грибами. Ни один местный туда не совался: слишком страшными могли быть последствия. Только курва-овда и ходила туда-сюда со своими травами да ягодами, но у них с Чодыра маска свои договорённости, другим неведомые.

А вот полицейского там наверняка никто не ждал.

Он подошёл ближе к величественным соснам и застыл в нерешительности.

Сколько раз Кузьма представлял себе этот момент? Момент, когда сбросит оковы и сможет уехать, не оглядываясь. Осталась всего одна ночь, и он сможет исполнить свой план. Нужно лишь победить это глупое волнение, которым он никогда не страдал, и взять счастливый билет.

Выхватить его из лап судьбы и лесного хозяина.

Правда, фонарик всё же стоило взять: взошедшая над деревней луна освещала только первые несколько деревьев, а дальше незваного гостя ждала темнота и неизвестность.

– Ну, не серчай за поздний визит, Чодыра маска, – выдохнул Кузьма, поднимая воротник, чтобы укрыться от засвистевшего в ушах ветра.

Казалось, сосны расступались перед ним, приглашая ступать всё глубже и глубже в чащу. Он сделал всего несколько шагов, а деревья за спиной сомкнулись, отрезая ему путь к отступлению.

Хотя отступать ему было некуда. Не теперь.

– Тимофей! – воскликнул Кузьма, но в ответ получил только громкие удары крыльев: птицы кинулись ввысь с вершин деревьев. – Тоймет! Услыхал, невесту ты себе выбрал. А про договор наш помнишь?

Лес мгновенно ожил: зашевелился, глубинно заурчал, будто одно появление полицейского заставило его пробудиться от сна. Кузьма шёл, и хруст веток под ногами разносился кругом, так что где бы ни был Тимофей, он уже знал о его появлении.

Но прятался.

– Чодыра маска, выходи уже! – нервно кричал полицейский, то и дело оборачиваясь в надежде разглядеть силуэт в медвежьей шкуре среди стволов. – Или забыл о своём обещании? Кинуть меня решил, чёрт лесной?

– Я своё слово держу.

Кузьма подпрыгнул от неожиданности, заметив впереди огонёк. Голос разразился громом в его голове, однако свет приглашал зайти ещё глубже, на лесную поляну. И он почти побежал, забыв о любой осторожности.

Сосны ровным кругом обступали небольшой участок, в центре которого стоял домик лесничего. У его двери возвышался великий Чодыра маска, в одной руке держа фонарь, а в другой – деревянную трость, будто атрибуты самодержца этих земель. Свет подчеркнул острые черты его лица, а фигура накренилась, будто он в самом деле был медведем, готовящимся к броску. Однако его тёмные, но тёплые глаза остались всё теми же, человеческими.

Вот он. Получеловек-полузверь. Навечно могуществен и навечно один.

– Прошу прощения за вторжение, тем более в такую ночь, – принялся оправдываться Кузьма, разводя руки в разные стороны. – Но застать тебя на застолье не удалось, а мне бы выездной пропуск получить.

– Какой ещё пропуск? – нахмурился Тоймет, поднимая фонарь на уровень лица. – Что ты там топчешься? Заходи, раз явился.

Кузьма набрал больше воздуха в грудь, оглядываясь, и зашагал к хозяину леса.

– Берестяной, полагаю, – предположил полицейский, застывая в паре шагов от него. – Или там костяной? Как у вас здесь эти пропуска работают, не знаю.

– Шутишь, – расценил Чодыра маска.

Только в голосе его не было и капли веселья. С каждой секундой взгляд становился всё тяжелее.

– Ты дерзишь. И не своими словами, а поступками. Ты явился ко мне накануне моей свадьбы, – медленно размышлял Тоймет, расхаживая кругами по поляне.

Кузьме приходилось оборачиваться, чтобы не спускать с него взгляда. Ему было боязно оставлять его за спиной, пускай он и всего наполовину зверь.

– И просишь меня о каком-то вшивом пропуске. Хотя рассвет ещё не наступил. Так куда ты торопишься, кудалтыше?^[16]

– Почему сразу кудалтыше, Тоймет? – как можно непринуждённее усмехнулся Кузьма. – Вот зачем ты так? Я ж тебе столько лет верой и правдой...

– Дочерей своих ты тоже верой и правдой прятал?

Воздух будто выбили из лёгких одним ударом. Кузьма замер, ожидая дальнейшей воли хозяина леса: оправдания были бессмысленны, да и не хотел он унижаться до подобного. Пошёл на это сознательно, так к чему объяснения? Тоймет отлично знал и цели его, и помыслы. Так пусть вынесет свой приговор.

Только бы девочек не тронул.

Только бы...

Но Чодыра маска молчал. Наслаждался тем, что Кузьма боится даже дышать слишком громко, и сохранял ненужную интригу.

Но вдруг ухмыльнулся. Хищно. Совсем не по-доброму.

– Но ты можешь искупить свою вину. Более того, я не просто отпущу тебя и твоих дочерей, а скажу Юрию сделать для каждого из вас Юмо-влак, чтобы больше никогда и никто не имел над вами власти на марийской земле. Получите их утром, на рассвете.

– С чего такая щедрость? – сипло выдал Кузьма, боясь даже пошевелиться от волнения.

Чёртов Чодыра маска знал, на что давить. И умело это использовал, понимая: полицейский сделает всё что угодно. Буквально всё.

Он остановился, достал из кармана небольшой предмет. Деревянную досочку с выстроганным на ней рисунком, который Кузьма в полумраке рассмотреть не смог. Зато отлично увидел, как потеплел взгляд Тоймета, как разгладились углы на лице. Если и было в нём что-то человеческое, при взгляде на этот артефакт оно просыпалось, являясь наружу.

– По моим обычаям, последний вечер перед свадьбой невеста проводит с родными. Как только Юмын Ӱдыр достанет свою вондыр^[17], ты должен будешь доставить мою ныжылге ко мне для обряда. Ты можешь зайти в лес с любой стороны, и я сам выведу вашу тропу к себе. Когда же обряд будет закончен, ты сможешь вернуться к своим дочерям, спокойно собрать вещи. А утром поедете к реке и получите свои Юмо-влак у моих серлагыше^[18].

Кузьма ожидал, что он продолжит: слишком сказочные перспективы были нарисованы для столь простой услуги. Да кем бы ни оказалась эта девчонка, к ней нельзя было не проникнуться жалостью, однако она знала, на что шла. Возможно, всю жизнь прожила в Кугу Вуд в ожидании этого дня.

В конце концов, Тоймет лишь наполовину зверь. Не обидит. Будет как барыня в этих землях жить и горя не знать.

Хотя кого Кузьма пытался обмануть? Только если себя, учитывая, какой путь проделал, чтобы освободить своих девочек от этой участи. И не откажется в последний момент.

Просто привезти девчонку.

Просто привезти.

Просто...

– Это всё? – решил уточнить он на всякий случай, уже без страха глядя на Чодыра маска.

– Для тебя – да, кудалтыше, – кивнул Тоймет.

Кузьма решил, что хоть дьявол: неважно, как его назовут, прежде чем выпустят на волю и позволят забыть обо всём случившемся. Он так воспрянул духом, что даже муки совести оказались забыты. На него от предвкушения накатила эйфория, на губах заиграла улыбка.

– Как зовут-то её? Невесту твою?

– Снежана, – мягко проговорил Тоймет, тоже улыбаясь.

А Кузьма вновь потерял способность дышать.

– Ты... Что же это? – с трудом проговорил он. – Она же маленькая ещё совсем, младше моих... Ещё и городская! Ни законов, ни обычаев не знает... Из другого теста сделана! Что же ты жизнь-то её гробишь?

Чодыра маска взглянул на него грозно, с такой яростью в глазах, что в них заплясало адское пламя. Стукнул тростью по земле, и она покачнулась, а Кузьма не сумел устоять на ногах. Протяжно и громко закричали птицы, и их крик отразился между висков нестерпимой болью. Звёзды на ясном небе вдруг сложились в медвежью морду, и в голове полицейского зазвучал нечеловеческий, совершенно неземной голос:

«Мый тыште вуйлатыше улам^[19]. Мый тыште вуйлатыше улам!»

Кузьма вскочил на ноги, озираясь по сторонам, но рядом с ним больше не было Тоймета. На его месте на задние лапы поднялся бурый медведь. Он зарычал, подаваясь вперёд, но больше полицейский не медлил: сорвался с места и побежал так быстро, насколько позволял ему возраст, и, кажется, даже быстрее. Ветки и стволы мелькали перед глазами, а в ушах звучал звериный рык, заставляя забыть об остановках.

Кузьма выбрался к реке, без сил упал коленями на землю. Стёр испарину со лба, боясь даже оборачиваться. За ним никто не гнался, и тишину этой ночи нарушало только его сбитое дыхание. Когда же Кузьма всё-таки поднялся на ноги и смог дойти до машины, звёзды на небе померкли.

До появления нити Юмын Ӱдыр оставалось совсем немного времени.

Он сел на водительское сиденье, со всей силы хлопнул дверью. Двигатель запустился с первого раза, и полицейский уже хотел выворачивать на дорогу к деревне, когда глянул в зеркало заднего вида.

За его спиной сидел Чодыра маска.

– Приведи мою невесту, – прохрипел он половиной лица, потому что вторую занимала медвежья морда. – Приведи, или тебе придётся просить о благословении Керемета.

И исчез.

Кузьма обернулся, протирая глаза изо всех сил, но сиденье оставалось пустым.

– Твою ж мать... – Он не услышал собственного голоса сквозь стук пытающегося вырваться из груди сердца.

Стар он уже для таких фокусов. И забегов. Слишком стар.

Рыбаки так и сидели у воды, не двигаясь и даже не дыша.

«Утром поедете к реке и получите свои Юмо-влак у моих серлагыше».

Не стоит эта городская девчонка этого. Не стоит того, чтобы бросать всё. Не стоит его собственных дочерей.

– Своя рубаха ближе к телу, – успокаивал Кузьма сам себя, выворачивая руль.

Он поехал домой.

За ружьём.

* * *

Снежана сидела у постели Назара, наблюдая, как его дыхание выравнивается, а веки перестают тревожно вздрагивать. Он заснул, теперь медленно успокаивалась и она.

Слёзы высыхали, но она раз за разом вспоминала слова Арсения. Разочарование, которым он захлёбывался, пока вёл её до дома и ругал во дворе.

«Долбаная фольклорная шлюха... Безмозглая дура...»

И слёзы текли с новой силой.

Она так боялась расстроить брата, а что в итоге? В итоге даже те крохи понимания и уважения, которые в нём были, она собственноручно бросила в огромный костёр их отношений.

Ей было стыдно. Стыдно смотреть ему в глаза, стыдно говорить, стыдно существовать – да, именно так! Одно её существование приносило окружающим людям беды. И вина за это была удушающей, совсем как все те слёзы, что Снежана пролила за последние два дня.

Она не только подставила Арсения, но и бросила Ваню с абсолютно беспомощным Назаром, отправила их к ведьме, которая неизвестно какую цену назвала за его спасение. Жив ли он ещё, или брат с Олей опоздали?

Снежана шмыгнула, обнимая саму себя. Как же был прав Ваня, когда говорил, что её надо просто привязать, чтобы она даже двигаться не могла, для её же безопасности!

Она всегда и всё портит.

– Ты снова плачешь?

Назар проснулся, щурясь в темноте в попытке разглядеть её. Снежана покачала головой, вновь всхлипнула.

– Прости, прости... Я тебя разбудила! Прости, пожалуйста!

– Да прекрати уже извиняться, – прошептал он, протягивая руку. Его пальцы сжали её предплечье. – Хватит, Снежана. Ты будто не чувствуешь, за что действительно стоит просить прощения, а что ерунда. Какой-то жизненный компас у тебя сбит.

Она поймала себя на мысли, что едва не выдала очередные извинения.

– Как ты себя чувствуешь?

– Пока лежу, нормально, – ответил Назар, тяжело вздыхая.

Снежана замолчала, надеясь, что парень от усталости снова провалится в дрёму, но тот смотрел на неё абсолютно ясными глазами. Они отражали лунный свет из окна и светились, будто у кошки.

– А за что мне действительно стоит просить прощения? – едва слышно спросила она, кусая губы от волнения.

Ещё один вздох. Должно быть, ему и говорить-то было тяжело, а она доставала его собственными душевными терзаниями.

– Не говори ничего, это я так...

– За то, что сбежала, – абсолютно отстранённо начал Назар.

Он больше на неё не смотрел, изучал потолок.

– За то, что напугала брата. За то, что бросила Ваню. Может быть, ещё за что-то, я не совсем понял, Арс говорил про какого-то бога, и что ты теперь его невеста...

– Я понимаю, – кивнула девушка. – Понимаю, что виновата во всём этом, но я ведь не могу этого исправить! Вообще никак! А что до невесты бога...

Снежана достала из кармана дощечку. Провела пальцем по узору, и тот словно отозвался вибрацией. Ей вдруг стало так легко на душе, что она вновь смогла вдохнуть полной грудью, невидимый груз пропал с плеч, а срывающийся голос вновь обрёл стержень.

– Может, это и есть моя судьба?

– В чём твоя судьба? – мгновенно отозвался Назар. – В сектантском костре твоя судьба?

– Я читала про этот обряд, никто никого не сжигает. – Снежана вдруг улыбнулась, а Назар взглянул на неё удивлённо. – Невесту Чодыра маска выбирает ещё в день её рождения, в какой бы части мира она ни жила. А Юмын Ӱдыр сплетает её судьбу так, чтобы в определённый день она встретила своего будущего мужа. Девушке нет места среди людей: вся её жизнь – это страдания от непонимания и вины. Потому что она чужда людям. А Чодыра маска – нет.

– Снежана, – перебил он, крепче сжимая её предплечье. – Забудь. Докажи, наконец, что Арс ошибается и у тебя есть голова на плечах. Потому что одно дело, если они обманом тебя затащили и напоили, и совсем другое, если ты сама к ним в руки кинешься, надеясь, что это объятья. Это не сказка про красавицу и чудовище, Снежана. Это мракобесие, которому в этой деревне нет конца. Посмотри на меня – меня выпотрошили!

– Из тебя достали Кишке, – улыбаясь шире, пояснила Снежана. – Тебя вылечили. А если бы мы так же верили в доказательную медицину и считали местных сектантами, ты бы катался здесь по полу от боли и мучительно умирал. Умирал, понимаешь? И если этот обряд – правда, значит, я делаю доброе дело. Арсению больше не придётся следить за мной и исправлять косяки! Он будет свободен. А я смогу попросить у Чодыра Юмо любой свадебный подарок. Я попрошу, чтобы он отпустил вас и стёр память обо мне. Вы уедете, снимете свой фильм, вернётесь к родным и...

– Снежана! – вновь оборвал её Назар. – Не заставляй меня вставать и приковывать тебя к батарее. Одумайся!

– Тебе не придётся. Если это правда, Чодыра маска отправит за мной проводника, и ни один из вас с ним не справится.

С минуту он смотрел озадаченно – возможно, пытался найти остатки здравого смысла. Но Снежана на него не обижалась: впервые её не покидало ощущение, что она поступает правильно. Освобождает близких ей людей от обузы.

– Арс сойдёт с ума, – нашёлся Назар.

– Сначала – да, – согласилась Снежана, погладив его руку в ответ. – А потом он обо мне забудет. Чодыра маска это под силу, он ведь и не человек толком, а связь между марийцами и их богами. Я уверена, когда всё закончится, Арсений заживёт только лучше.

– Разве у него есть кто-то, кроме тебя?

– У него будет, – заверила она.

– Не будет. Другой сестры у него уже не будет, – зашипел Назар, стискивая её пальцы. – И никакую память ему никто не сотрёт. Он будет помнить, что его сестру забрали сектанты и он ничего – ничего! – не смог сделать. И вот тогда он действительно сойдёт с ума от чувства вины, которое тебе и не снилось!

– Мне больно...

– За всю нашу поездку ты ни разу не подумала о нём. Ни разу! Ты делала что хотела и продолжаешь делать то же самое, прикрываясь тем, что хочешь для брата как лучше. Но это не так! Сбежать всегда легче, Снежана. Мои родители тоже сбежали с какой-то сектой – думаешь, они сделали мне лучше? Думаешь, я был счастлив оттого, что они оставили меня ради какой-то вшивой благой цели? Думаешь, был хоть один день моего детства, чтобы я не винил себя в этом? Ты слышишь меня вообще?

Назар неожиданно сел, ударил её по другой руке – дощечка улетела под шкаф, угрожая остаться там до следующего переезда. Снежана вскрикнула, будто её ледяной водой окатили, и попыталась броситься за ней, но Назар держал слишком крепко.

– Отпусти меня...

– Не отпущу, пока Арсений не вернётся. Пусть он с тобой разбирается.

Казалось, ей перекрыли кислород. Снежана буквально чувствовала, как задыхается, а поле её зрения мгновенно сузилось до щели между шкафом и полом. Назар не соврал – он держал крепко, даже слишком крепко для своего состояния, и добраться до заветной дощечки Снежана не смогла бы при всём желании. Она пыталась сползти на пол, но сдвинуть крепкого парня с места у неё не вышло бы.

– Что? – не понимал парень, видя, как она кряхтит и пытается вырвать руку. – Что тебе нужно? Неужели так сложно просто посидеть?

– Ты не понимаешь! – воскликнула Снежана, стукнув его кулаком в грудь, но и это не возымело результата. – Там... Там...

– Что? Что за такая нужная прямо сейчас вещь?

– Это он мне дал! – закричала Снежана так громко, что её наверняка услышали на улице. – Я не могу, не могу без него!

– Что тебе внушили... – потрясённо выдохнул Назар, глядя, как она бьётся в истерике.

Её буквально ломало, будто судороги простреливали по всему телу. Все слёзы Снежана давно выплакала, поэтому лишь щурилась и без конца тёрла щеки, чувствуя, как проваливается куда-то. Вероятно, Назара её поведение не на шутку напугало, потому что пальцы он разжал, отпуская.

Снежана сразу же бросилась к шкафу, засунула пальцы в пыльную щель. Ловкое движение – и дощечка снова в её руках. И земля больше не уходит из-под ног, не плывёт мир, и дыхание выравнивается.

– Да, так легко мы отсюда не уедем.

* * *

Назар глядел на Снежану, будто видел впервые. Она походила на маленького беззащитного ребёнка, вцепившегося в любимую игрушку, как в единственную опору. Она сошла с ума – в этом не было никаких сомнений. Муки истерики, которые он только что наблюдал, напугали его до чёртиков, и сомнений не осталось: без врача здесь не обойтись.

Жаль девчонку. Такая впечатлительная.

– Можно я посмотрю? – аккуратно спросил он, в темноте комнаты так и не разглядев, что она держит в руках.

Снежана взглянула на него, как на предателя, и прижала вещь к груди. Отползла подальше, забилась в угол, что-то шепча. Назар не смог разобрать ни слова, но её бешеные глаза пугали его не меньше, чем момент, когда он очнулся на чьём-то столе со шрамом на животе.

– Я ведь не хочу тебе ничего плохого, Снежана, – он попытался улыбнуться, улавливая её взгляд. – Никто из нас не хочет.

Девушка замотала головой, отрицая всё сказанное.

– Вы хотите забрать меня у него!

– Но ведь ты ему не принадлежишь.

– Нет, – легко согласилась Снежана, и буря в её глазах стала стихать. – И никогда не буду. Я просто буду с ним.

– Это он тебе внушил?

– Нет, конечно. Мы просто поговорили, он подарил мне эту вещь. – Она наконец отняла от груди дощечку, и Назар разглядел её. – Он не обвинял меня и не стыдил. Ему было интересно со мной!

– Конечно, интересно, – кивнул он. – Он же тысячелетнее божество, которому очень нравится играть со смертными. Ты для него молодая, живая, тёплая, неизведанная чужестранка, с которой очень интересно играть. Вот только он тебе не нужен.

– Почему?

– По всем тем причинам, которые я перечислил.

– Но ведь, – шмыгнув, пропищала Снежана, – я не нужна никому, кроме него. Вообще никому.

– Арсений...

– Он вспомнил о моём существовании, только чтобы позлить нашего отца!

– А родители?

– А что родители?

Поняв, что палит словами мимо цели, Назар задумался. Не могло быть, что Снежану совсем никто не держал в этом мире. Разговор казался ему абсурдным, но он считал нужным тянуть время до появления Арсения: дальше пусть сам с сестрой разбирается.

– А бабушки, дедушки?

– Только бабушка, и та всегда на стороне отца, – пожала плечами Снежана.

– А как же друзья? Неужели у тебя нет совсем общения со сверстниками?

Она грустно вздохнула. Назар уже понял, как сильно промахнулся: у него и самого не было никого, кроме бабушки. А общение с ровесниками, и уж тем более ровесницами происходило от случая к случаю.

Скорее, от заказа к заказу. Только работа его и связывала с людьми.

– Мы знакомы четыре дня, Назар, – едва слышно произнесла Снежана. – Четыре. А ты, Ваня и Оля уже меня ненавидите.

– Оля тебя защищала.

– Только чтобы позлить Арсения.

– Ты не можешь этого знать.

– Могу. – Она нервно сглотнула, поджимая губы. – И я знаю, Назар.

В окне промелькнул отблеск света, и они переглянулись. Снежана подскочила к стеклу и удивлённо пояснила:

– Это полицейский...

– А он что здесь забыл? – Назар почувствовал по её интонации, что это не всё. – Снежана?

– У него ружьё.

– Что?

Времени валяться на койке больше не осталось – он вскочил так резко, как не вскакивал, даже будучи здоровым. Едва ли Назар когда-то доверял Кузьме Саймаровичу, но его позднее появление с оружием явно не сулило ничего хорошего.

– Он идёт сюда, – протянула Снежана, оборачиваясь.

И скрыть страх она даже не пыталась: сразу схватила Назара за руку, хотя только что вырывалась, будто ужаленная.

Распахнулась входная дверь, следом послышались два осторожных шага.

– Молодёжь, есть кто дома?

Глава 10

Предатель

Заскрипели половицы, и Снежана затряслась, вновь прижимая к груди дощечку. Ни она, ни Назар не выдавали своего присутствия, хотя эта иллюзия вот-вот бы разрушилась из-за неплотно прикрытой двери в комнату. Стоит чуть-чуть её толкнуть, и их раскроют.

И тогда окажется ясно, с какими намерениями полицейский явился к ним с ружьём.

– Неужели все разбежались? – спросил он из-за двери, будто уже готовился нажать на ручку. – Снежана, твой жених заждался...

Слова сработали как команда: Снежана сорвалась с места, бросая руку Назара. Тот едва успел схватить её за воротник футболки, оттаскивая назад.

– Отпусти! – взвизгнула она громко.

Дверь распахнулась, и они увидели уставшего Кузьму Саймаровича с ружьём на плече.

– О, так вы здесь всё время сидели? А чего не отзывались? Думали, грабить пришли? – спокойно усмехнулся он.

Назар завёл Снежану себе за спину, глядя на гостя совсем не доброжелательно.

– Ружьё убери, и тогда поговорим.

Полицейский посмотрел на оружие, будто впервые его видел, и тяжело вздохнул:

– Прости, парень, не могу. Как есть не могу.

– Отпусти меня, я говорю! – завизжала Снежана, пытаясь выбраться из рук Назара, но все её попытки заканчивались провалом.

Кузьма Саймарович смерил взглядом сначала её, потом Назара. В его глазах словно прибавилось усталости.

– Отпусти девчонку, и ружьё мне не понадобится.

– А, значит, всё-таки сектант, – расценил Назар. – А я думал, ты здесь единственный нормальный.

Ему вдруг стало ясно, что даже если сейчас сюда явится Арс, они ничего не смогут сделать. Даже если с ними будут Оля и Ваня. Тот, у кого ствол, всё равно останется победителем.

Полицейский покачал головой.

– Нет здесь нормальных. И не будет. И вы сами больше никогда не сможете назвать себя нормальными. Отдавай девчонку, и закончим на этом сеанс философии.

– Я сказал – нет!

– Хорошо, – легко согласился Кузьма Саймарович, упирая приклад ружья в плечо. – Тогда будет по-плохому.

Снежана вновь завизжала и оттолкнула Назара – удар пришёлся прямо в живот. Он вскрикнул, согнулся от боли и выдавил:

– Реальная дура...

Мгновение, и она оказалась за спиной полицейского. По своей воле собралась идти под венец с каким-то божеством, которого выдумали местные, чтобы прикрыть жертвоприношения, – в этом Назар не сомневался.

Он взглянул на руку, чувствуя, что она намокает. На ладони в свете луны блестела кровь.

Назар рухнул на пол, не сумев даже добраться до дивана. Он слышал, как Кузьма Саймарович уводит Снежану, как хлопает входная дверь. Кровь текла не переставая, и Назару не удавалось зажать рану: слишком большой она была, слишком сильную боль причиняла. Он понимал, что теряет сознание, но был не в силах позвать на помощь. И думал только о том, что не уберёг сестру Арсения.

И ещё сильнее его подставил.

А затем наступила полная темнота.

* * *

– Что она с тобой сделала? – не стала церемониться Оля, когда они вышли за калитку ведьминского дома.

Ваня потупил взгляд, застёгивая молнию на куртке до самого носа.

– Мне повторить?

– Не надо, – заговорил он. – Я не помню.

– Что значит – ты не помнишь? – вступил в разговор Арсений, хотя сам бы не стал доставать друга так рано: вот уехали бы да обсудили, когда всё осталось позади. – Она тебя опоила?

– Вероятно.

– И что же, совсем ничего? – не унималась Оля.

От ответа Ваню спас хлопок распахивающейся двери, которая от напора ударилась о стену. Мгновением позднее Арсений понял, что он доносится с их двора. Оттуда Снежану, грубо схватив за капюшон, тащил Кузьма Саймарович, второй рукой придерживая ружьё.

Ведьма быстро забылась, и Арсений уже бежал к калитке, чтобы немедленно во всём разобраться. Ваня и Оля торопились за ним.

– Ты что творишь, мужик?! – прикрикнул Арсений, на всех парах влетая во двор. – Немедленно отпусти её!

– Ещё один защитник, – скривился полицейский, поднимая на него ружьё. – Я уже твоему предшественнику объяснял: не могу, Чодыра маска невесту ждёт! Я должен её привести.

– Перебьётся твой Чодыра маска! – закричал Арсений, плевать хотевший на оружие.

Кузьма Саймарович выстрелил в воздух. Это немного поумерило пыл Арсения, но с дороги он не ушёл.

– Полно девушек в деревне, я сам видел! Пусть другую выбирает!

– Если бы всё было так просто, молодёжь...

– Вы же обещали, что увезёте нас завтра отсюда! – воскликнула Оля, вставая рядом с Арсением.

– Я обещал автобус. И он будет, – согласился полицейский. – И тебя, Оля, я свожу на могилу к Витальевичу. Но сначала я должен отдать долг Чодыра маска. Вот она, цена моей и вашей свободы.

Он выпустил из пальцев капюшон Снежаны, но та не сдвинулась с места. Взгляд её стал настолько мечтательным, будто и не здесь она была вовсе, не на алтарь её вели.

– Снежана, иди сюда! – потребовал Арсений.

Но она не шелохнулась. Лишь взглянула, и то будто не на брата, а сквозь него.

– Сама хочет, не видишь, что ли? – фальшиво удивился Кузьма Саймарович, хватая Снежану за плечо. – Поэтому уйди с дороги, пока я тебе что-нибудь не отстрелил.

– Не дождёшься.

Арсений не представлял, что может противопоставить полицейскому. Не было у него ни огнестрельного, ни холодного оружия – ни черта не было, с чем можно пойти против ружья. Зато он отлично понимал, что не сдвинется с места, чем бы Снежану ни опоили и что бы ей ни внушили. Никакой свадьбы не будет.

Пока он жив – точно.

И Оля с Ваней, вставшие с ним плечом к плечу, только добавляли уверенности.

Одно оружие всё же у Арсения было, хотя он совершенно не понимал, как его контролировать: идол в нагрудном кармане, напомнивший о себе теплом. Когда в последний раз пришлось пользоваться им, он опалил руку. Теперь пусть она хоть отвалится, если это поможет спасти Снежану.

– Я бы не советовал прибегать к помощи Юмо-влак, – цокнул языком полицейский, глядя, как Арсений с Олей тянутся к карманам. – Они не...

Закончить он не успел: Оля бросилась к нему, выставляя перед собой нечто небольшое. Раздалось шипение, и полицейский закричал. Его палец сорвался со спускового крючка, и ружьё выстрелило, прежде чем упасть на землю.

– Ах ты сука! – кричал Кузьма Саймарович, пытаясь стереть с лица едкую жидкость. – Я же к тебе со всей душой...

Колени подогнулись, и Арсений понял, что падает. Он увидел кровь на брюках, но больно ему не было. Его что, подстрелили?

– Арсений!

Этот испуганный вопль принадлежал Снежане. Она, будто наконец очнувшись ото сна поняла, что на самом деле происходит. Что из-за неё сейчас происходит перепалка, из которой без жертв они уже не выйдут.

И в этом вновь виновата его сестра.

Она кинулась к брату, но ей сразу же преградили путь.

– На хрен мне ваша душа, если вы такое вытворяете?! – в тон полицейскому ответила Оля, с такой силой отталкивая Снежану, что та повалилась на землю. – А ты ещё куда вырядилась? На какую, к керемету, свадьбу?

И только теперь Арсений закричал так истошно, как, должно быть, даже не умел никогда. Ногу зажгло огнём, словно её жарили на раскалённом масле.

– Это соль, пацан, – с садистским удовольствием улыбнулся Кузьма Саймарович, который выглядел так, будто только что побывал в улье. – До свадьбы заживёт.

– Значит, и у тебя заживёт, – спокойно сообщил Ваня, держа ружьё.

Пока полицейский, потеряв ориентацию, остервенело тёр глаза, он успел забрать оружие прямо из-под ног, и никто этого не заметил.

– Это двустволка, рыжий. А у тебя патронов нема, – нервно рассмеялся Кузьма Саймарович, всё больше походя на сумасшедшего.

– Нема, – согласился Ваня, нисколько не расстроившись. – Но, думаю, веса приклада хватит, чтобы проломить тебе череп.

Ещё одна усмешка.

– Можешь попытаться.

Оля подскочила к Арсению, пытаясь разглядеть его ранение, но он оттолкнул её, шепча:

– Убери отсюда Снежану. Пожалуйста!

Она с готовностью кивнула и исчезла. Арсений же сцепил зубы, решив, что зря жалеет себя. Если убедиться, что боли нет, она исчезнет. Люди и по битому стеклу ходят, и по раскалённым углям. А ему всего лишь ногу солью прострелили – какая мелочь! И как не вовремя сейчас с ней возиться.

Поднимаясь, Арсений наблюдал одновременно две драки. Оля пыталась затащить Снежану в дом: толкала её на землю в сторону крыльца, а когда та вставала, толкала ещё раз. Снежана плакала и старалась вырваться, но безуспешно. Кузьма Саймарович пытался бороться с Ваней за ружьё, хотя друг без особых усилий побеждал.

Так и продолжалось бы, если бы что-то за его спиной не привлекло внимание друга. Арсений тоже обернулся, наблюдая, как яркий серебряный луч уходит в небо.

– Опоздали...

Следующий удар оказался столь неожиданным, что Ваня потерял ориентацию в пространстве, получив ещё и прикладом в живот. Ружье вновь оказалось в руках полицейского, а Ваня обессиленно осел на траву.

– Оставь меня в покое! – кричала Снежана, в очередной раз поднимаясь и вновь получая толчок.

– Не сегодня. Ой, не сегодня, – отвечала Оля, продолжая в том же духе.

Кузьма Саймарович выпрямился, направляя ружьё Арсению в лицо и язвительно интересуясь:

– Ну так что, будешь пытаться или всё-таки включишь голову?

– А ты бы как поступил, будь это твоя сестра? – ответил парень надменно, как делал всегда, когда что-то выбивало его из колеи.

Спрятаться за маской безразличия и гордыни – вот метод выживания Арсения Пожарского. Никогда он не думал, что однажды выживать придётся в прямом смысле, и от его уловок не будет никакого толку.

– А здесь очень простой выбор, пацан, – грустно усмехнулся Кузьма Саймарович. – Либо твоя сестра, либо мои дочки. И мне плевать, сможешь ты простить мне этот выбор или нет.

Он выгреб из кармана настоящие пули и перезарядил двустволку.

В двух шагах от крыльца Снежана, воспользовавшись заминкой, подлезла Оле под руку, выворачивая её, и побежала к воротам. Арсений поймал её, грубо затряс за плечи.

– Что ты творишь?! – кричал он, смаргивая злые слёзы. – Что ты делаешь, Снежана?

– То, что должна, – улыбнулась она.

Сухие губы коснулись его щеки, а рука крепче сжала в ответ. Никогда ещё Арсений не видел в глазах сестры столько решимости.

Незаметно рядом оказалась Оля, ожидая дальнейшего развития действий.

– Уходим, Снежана. Пока они здесь, им же безопаснее, – напомнил Кузьма Саймарович.

И тогда она сделала шаг назад, выворачиваясь из рук брата. Арсений бросился к ней, когда полицейский направил ружьё ему в лицо.

– Куда? А если пулю в лоб?

– Не выстрелишь. Духу не хватит.

– Только дёрнись – и узнаешь.

Проверять было опасно, но тогда Арсений вовсе забыл о таком чувстве, как страх. Он выставил Юмо-влак на расстояние руки, так что фигурка оказалась в паре сантиметров от дула, и шагнул к Снежане.

Выстрел прогремел набатом в голове, а следом всё вокруг вспыхнуло, отрезая его и от сестры, и от полицейского адским пламенем. Вместе с ним в оборонительном круге оказались и Оля с корчащимся от боли Ваней, а пуля так и не достигла цели.

– Почему тебя защищает Керемет? – поразился Кузьма Саймарович, опуская оружие. Но вскоре лишь отмахнулся. – Хотя это уже не важно.

– Снежана! – кричал Арсений, но сквозь треск огня она, должно быть, даже не слышала его. – Снежана, не надо, пожалуйста!

Но сестра не смотрела на него. Её взгляд был прикован к странной дощечке, переливающейся серебристым цветом в свете уходящего ввысь небесного луча. Полицейский взял девушку под руку и повёл прочь, и она без колебаний двинулась за ним.

– Снежана! – рвал глотку Арсений. – Вернись!

Он шагнул в огонь, но тот будто отбросил его обратно, опалив одежду. Оля уберегла его от новой попытки, придерживая за руки.

– Не надо, – попросила она, принимая поражение.

И Снежана с Кузьмой Саймаровичем ушли. Сели в белый одноглазый жигуль и уехали в глубину ритуальной ночи – свадьбы Чодыра маска.

* * *

Когда «двойка» затормозила у кромки леса, Кузьма вновь взглянул на Снежану. Она не кричала и не плакала, а спокойно сидела на соседнем сиденье и без конца гладила дощечку.

Точно такую же, какую он видел у Чодыра маска.

– Тебе сколько лет, говоришь? – вдруг спросил полицейский, будто выигрывая себе время на подумать.

Она тяжело вздохнула.

– Девятнадцать.

В груди что-то невыносимо засвербило – должно быть, это совесть пыталась достучаться до него. Нельзя было её слушать.

Иначе весь план пойдёт наперекосяк.

– К жениху хочешь?

Снежана кивнула.

Кузьма уже потянулся к ручке, и она вдруг заговорила:

– Правда, что я смогу просить любой свадебный подарок?

Не то чтобы Кузьма хоть раз бывал на божественной свадьбе. Да даже на обычных человеческих гулял всего пару раз, причём каждую помнил вплоть до выкупа, а остальное торжество проходило в алкогольном бреду. Быть подружкой невесты или личным юристом, объясняющим условия брачного договора, ему тем более не приходилось.

– Видимо, да, – только и смог выдавить из себя Кузьма. – А чего же ты хочешь?

– Чтобы они уехали и навсегда обо всём забыли.

Он замолчал, раздумывая. Следовало торопиться, но ему не удавалось заставить себя сдвинуться с места. Будто оттягивание неизбежного могло его предотвратить.

– Во всяком случае первое точно исполнимо... – кивнул Кузьма, вздыхая. – Отсюда уезжали люди. Если Чодыра маска позволял.

Снежана подняла на него глаза. Ничего, кроме смирения, в них было не разглядеть, и сердце Кузьмы сжалось.

– А вам не позволяет?

– Позволит, когда ваша свадьба будет сыграна.

– Вы ему верите?

Кузьма коротко рассмеялся. Будто у него когда-то был выбор! Будто он хоть раз был самому себе хозяином, а не выполнял божественную волю, пытаясь при этом уберечь близких. Странное родство он ощутил в ту секунду со Снежаной: она, будто девушка из восемнадцатого века, была готова отдать себя тому, кто сможет устроить жизнь её семье.

Как они в двадцать первом веке до этого докатились?

– Хочешь уехать?

Снежана нахмурилась, отодвигаясь к двери.

– Что вы имеете в виду?

Кузьма сам не понимал, что вытворял. Рука, все ещё сжимавшая ключи, вдруг онемела, а внутренний голос завопил, перекрывая доступ к кислороду – его стало резко не хватать. В висках зашумело.

– У твоего брата Юмо-влак, который раньше принадлежал Семёнычу – значит, он может открыть выезд из Кугу Вуд. Мы сейчас разворачиваемся, заезжаем за моими дочками, твоими друзьями и братом и бросаемся наутёк из этих земель. Что скажешь? – с волнением выпалил Кузьма, глядя Снежане в глаза.

Так гадко он не чувствовал себя ещё ни разу: сам же привёз молодую девчонку, беззащитную и наивную, совсем ребёнка, на растерзание зверю.

Настоящему зверю.

Как он может называть себя отцом после этого?

Снежана ничего не ответила, только едва заметно кивнула, но этого Кузьме оказалось достаточно. Он запустил двигатель и выкрутил руль вправо. Но едва машина развернулась обратно к деревне, фара осветила высокого человека.

С медвежьей шкурой на плечах.

Глаза Тоймета горели праведным гневом. В раскинутых руках он держал двух худеньких, замученных девушек в грязных сорочках. Их некогда красивые лица были перекошены от ужаса и боли. Они увидели Кузьму и заплакали.

Его девочки

Соня и Аля.

– Кудалтыше! – прошептал Чодыра маска, прежде чем свернуть им шеи.

Конец первого тома

Словарь некоторых слов и выражений на марийском языке

«Пеледыш» – цветок.

«Чодыраште кошташ» – прогулка по лесу.

«Ял» – деревня.

«Авалык кундем» – охотничий дом, зимовье.

«Ача-ава портшо» – отчий дом.

«Керемет нуным наказатлен манын» – «Керемет сказал, что он накажет».

«Йокма» – гостинец.

«Юмо-влак» – боги.

«Орол» – хранитель, сторож. В данном контексте – «оберег».

«Ошпо Аза» – дитя в белом. В данном контексте – младенец в белой (традиционной марийской) одежде, ребёнок истинной марийской крови.

«Пужымо» – порченый.

«Чимвлак» – не изначальной веры.

«Ончыко» – вперёд.

«Ныжылге» – нежная.

«Чодыра маска ӱдырым ойырен налын» – «Лесной медведь выбрал девушку».

«Кудалтыше» – предатель.

«Вондыр» – прялка.

«Серлагыше» – оберегающие, охраняющие.

«Мый тыште вуйлатыше улам» – «Я здесь хозяин».

Некоторые персонажи марийского фольклора

Кугу Юмо

Ош Поро Кугу Юмо (или, кратко, Кугу Юмо) – верховное божество в марийской традиционной религии, чьё имя переводится как «Великий Бог». Согласно космогоническим мифам, Кугу Юмо сотворил мир (землю, небо, людей) при участии своего антипода – злого духа Керемета (Йына). Он обитает на небесах, управляет силами природы, громом и молнией. Его часто называют Ош Поро (Белый Добрый), что подчёркивает его созидательную и чистую природу. Кугу Юмо посылает дождь для урожая, дарует здоровье людям и приплод скоту. К нему обращаются с главными молитвами во время больших общинных молений в священных рощах (кӱсото). В марийском пантеоне он возглавляет всех остальных богов и духов (Юмо-влак). Считается, что всё в мире происходит по его воле.

Керемет

Керемет – это антагонист верховного бога Ош Поро Кугу Юмо, выступающий ключевой фигурой в марийском мировоззрении. Воплощение зла, разрушения и хаоса. В космогонических мифах Керемет (иногда называемый Йын) участвовал в сотворении Земли, но вносил хаос в процесс, пытаясь помешать доброму богу Юмо. Считалось, что Керемет посылает на людей болезни, неурожай, падёж скота и другие беды. Для защиты от его влияния марийцы использовали обереги (орол, аралтыш). В отличие от доброго Юмо, которому молились в светлых священных рощах (кӱсото), Керемету или его помощникам посвящались особые уединённые места в оврагах, болотах или на границах полей. Ему приносили жертвы, чтобы умилостивить и отвести беду.

Киямат тора

Главный бог, распоряжающийся в загробном мире у марийцев, – Киямат тора (или Киямат тореш). Киямат тора встречает душу умершего у входа в мир мёртвых и вершит над ней суд, оценивая земные поступки человека. Считается, что он следит за порядком в загробном мире. Само название происходит от арабского киямат («воскресение, судный день») и марийского тора («судья, господин»). Он находится у Киямат капка (Ворот загробного мира). Согласно поверьям, путь к нему лежит через узкий мост, пройти по которому могут только праведники.

Чодыра Юмо

Чодыра Юмо (или Чодыра оза) в марийской мифологии означает «бог леса», или «Хозяин леса». Считается, что Чодыра Юмо распоряжается лесными богатствами, управляет зверями и птицами. От его воли зависит удача охотников. Марийцы верили, что, если человек ведёт себя в лесу неправильно (шумит, без надобности губит деревья), бог леса может его наказать: запутать тропинки или натравить диких зверей. В старину перед началом охотничьего сезона или при сборе даров леса ему приносили символические жертвы (хлеб, блины), чтобы задобрить и попросить благословения.

Чодыра маска

В марийских сказках Чодыра маска (Лесной медведь) – один из самых почитаемых и многогранных персонажей. Он выступает не просто как животное, а как могущественное существо, часто наделённое божественными и человеческими чертами одновременно. Один из самых известных сюжетов повествует о медведе, который забирает девушку в жёны, чтобы она вела его хозяйство. В таких сказках медведь часто ведёт себя как человек: копит богатства, разговаривает и проявляет чувства. В героических сказках и легендах упоминается образ Маска икшыве (Сын медведя) – богатыря невероятной силы, рождённого от союза медведя и женщины. Такой герой обладает нечеловеческой мощью и совершает подвиги во благо народа. Для древнего марийца медведь был айдеме («человек»), который просто выбрал другую жизнь. В сказках часто встречается мотив превращения: человек надевает шкуру и уходит в лес, становясь мудрым духом. Именно поэтому к медведю никогда не относились как к обычной добыче. Его называли уважительно: кугыза («старик, дедушка»), оза («хозяин») или чодыра маска («лесной медведь»).

Овда

В марийской мифологии Овда́ – это многогранный и противоречивый образ. Это имя может обозначать как женское демоническое существо, так и мифический автохтонный народ, живший на марийской земле до прихода марийцев, что делает Овду одним из самых ярких и загадочных персонажей в марийском фольклоре. Чаще всего Овда описывается как одинокое сверхъестественное существо, склонное к вредительству. В ряде фольклорных текстов Овда – это целое племя, жившее до марийцев, которое либо вымерло, либо скрывается. Этим существам приписывались высокий рост и волосатое тело. Они могли быть как женского пола, так и мужского. Овда обладает двойственной натурой. Она может как вредить, так и помогать, но вынуждена совершать три злых дела за каждое доброе. Её основная «специализация» – наведение порчи и похищение лошадей, которых она заезживает до смерти. Тем не менее в некоторых поверьях Овда выступает в роли целительницы или помощницы при родах.

Кишке́́

Кишке (иногда также Кишки) – это злой дух, демон или призрак в традиционных верованиях марийцев, тесно связанный с темой колдовства и вредительства. Его описывали как духа, которого насылали злые колдуны (вувер или кӧсем) на своих врагов или неугодных им людей. Часто Кишке представлялся в виде червя или змеи. Главная задача Кишке – проникнуть в тело жертвы и вызвать тяжёлую болезнь, мучения или даже смерть. Считалось, что он грызёт внутренности человека (отсюда и его название), вызывая невыносимую боль. Избавиться от Кишке было непросто. Народная медицина и обряды были направлены на то, чтобы «выкурить», «выманить» или изгнать этого вредоносного духа из тела больного.

Юмын Ӱдыр

«Юмын Ӱдыр» («Дочь Бога») – ключевая фигура в мифологии мари, олицетворяющая небесную чистоту и связь между божественным и человеческим мирами. Она считается покровительницей ткачества, женского труда и домашнего скота. Именно богиня, согласно поверьям, научила марийских женщин прясть и вышивать, передав им узоры, обладающие обережной силой. Весь мир марийцы представляли как огромное полотно. Узоры, которые вышивает Юмын Ӱдыр, – это судьбы людей, ритмы природы и движение звёзд. Когда Юмын Ӱдыр прядёт свою нить, то не просто занимается ремеслом – она созидает ткань бытия.