Мелалика Невинная, Саша Мирович, Саша Некрасова, Светлана Гусева, Риган Хэйс, Полина Максимова, Вера Сорока

Нечистый Питер

Авторы:

Мелалика Невинная, Саша Мирович, Саша Некрасова, Светлана Гусева, Риган Хэйс, Полина Максимова, Вера Сорока

Книга не пропагандирует употребление алкоголя и табака.

Употребление алкоголя и табака вредит вашему здоровью.

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Невинная М., Мирович С., Некрасова С., Гусева С., Хэйс Р., Максимова П., Сорока В., 2026

© Оформление. ООО «МИФ», 2026

* * *

Мелалика Невинная. Записки местного гида

Выныриваю из станции метро «Адмиралтейская» и беру курс на Невский проспект. Смесь запахов мгновенно захлестывает меня с головой, бьет в нос и заполняет легкие. Горячий асфальт, выхлопные газы, парфюм (от приторной сладости до терпкой горечи), шаверма, а над всем этим – всепроникающий, по-настоящему летний дух близкой большой воды. Не без гордости за свои умения – смотрите, мне не оттоптали ноги! – лавирую между туристами и зазывалами. Последние разве что за руки не хватают («Билеты на кораблик!» – «Экскурсии в пригороды: Кронштадт, Петергоф, Царское Село!» – «Весь Петербург за два часа!»).

Ей-богу, закажу-таки себе футболку с надписью «Местный гид». Сколько я, впрочем, собираюсь ее заказать? А воз, как говорится, и ныне там. Некогда потому что. Всё дела да случаи. Всё куда-то бегу. Прямо как сейчас. Пробегаю мимо громады дома Вавельберга, мимо столовой, куда выстраиваются дикие очереди (и люди дикие – на том же Невском есть много интересных и бюджетных мест, а народ ни сном ни духом), и ныряю в арку, ведущую к антикварному магазину.

Двор, где расположен антикварный, меня не интересует. Меня интересует тот, в который можно попасть через него, – крохотный аппендикс необычной формы, похожий на расставленный угловатый логотип метро. Но это я так считаю. Другие считают, что это крылья ангела, и двор зовут соответственно – Двор Ангела. Мне нужно именно туда.

Если арка со стороны Невского открыта всегда, то проход во Двор Ангела закрывает калитка с магнитным замком. Без ключа не попадешь, нужно набраться терпения и ждать, когда кто-нибудь выйдет. Группы я сюда не вожу – только отдельных лиц за отдельную же малую мзду. Так что во Двор Ангела я иду не столько с проверкой своего маршрута, сколько по традиции. Раз уж я все равно в этих краях, почему бы не отметиться?

Заветная калитка открывается, из нее выходит парень с походным рюкзаком, а я – держа покерфейс! – шагаю во Двор Ангела. Здесь царит прохлада и витает легкий, едва различимый дух сырости. Во Дворе Ангела загадывают желания. Главное – встать в правильной точке, чтобы небо над головой казалось распахнутыми ангельскими крыльями. Эта традиция, правда, забылась, зато возникла новая – писать свои желания на стенах.

Бросаю взгляд на исписанные стены («Хочу денег», «Хочу стать режиссером», «Хочу танцевать круче всех»), но много прочесть не успеваю. Рядом со мной материализуется ангел. С удивлением осознаю, что он смахивает на петербургских ангелов работы скульптора Шустрова. Видимся мы с хранителем двора регулярно, облик он не менял, но до меня лишь сегодня доходит: надо же, как похож – и на того крылатого, что сидит в Измайловском саду, и на того, что на Карповке... Унифицировались они, что ли, эти петербургские ангелы?

– Загадывать будешь? – деловито интересуется ангел.

– Не-а, – без «здрасте» отвечаю я. – Еще предыдущее не сбылось.

– Одобряю, – говорит мой собеседник и, колупнув пальцем штукатурку на стене, кивает на надписи: – Красить придешь?

– Коммунальщики пусть красят, – фыркаю я. – Заявка им отправлена.

– Хорошо, – вздыхает ангел, будто не до конца веря в доблестных питерских коммунальщиков (это он зря, некоторые сотрудники «Жилкомсервиса» на Охте, например, даже преступления помогают расследовать), и указывает на одну из надписей, что попалась мне на глаза: – Вот скажи, как можно так формулировать: хочу танцевать круче всех? Круче кого? Круче тех, кто вальс танцует или хип-хоп? Как мне узнать, что человек имел в виду? И «хочу» еще это...

– ...пресловутое... – бормочу я.

– Пресловутое, – подтверждает ангел и продолжает: – Кто их всех учил загадывать желания через «Я хочу»?! Получается, что все уже сбылось: ты отлично хочешь, продолжай дальше.

– Угу, – отзываюсь я и добавляю: – Честно, я не знаю, как до людей донести про правильные формулировки. И памятки раздаю, и лекции читаю... И ничего. Столько лет потеряно впу-сту-ю.

Пока я произношу по слогам последнее слово, ангел с подозрением смотрит на меня.

– Опять что-то цитируешь? – недоверчиво уточняет он.

– Цитирую, – отвечаю я.

– Цитируй, цитируй, – вновь вздыхает ангел. – Культурный код надо поддерживать и развивать. Так а что ты здесь, если не загадывать? Опять кого приведешь на днях?

– Сюда пока никого не приведу, – уверяю я. – Просто захотелось тебя навестить.

– Тоже правильно, – соглашается ангел и спрашивает: – Может, все же загадаешь чего?

– Стену жалко, – бросаю я, – и свои усилия. Все равно коммунальщики зайдут на днях.

– Ты ведь знаешь, что писать не обязательно, – в голосе ангела я слышу удивление. Что же, не все мне удивляться – пусть и он немного недоумевает.

– Спасибо, мне пора. Бывай. Жди коммунальщиков.

Раскланиваюсь и покидаю двор. Дальше мой путь лежит на Дворцовую площадь. Дворцовая пахнет нагретым камнем и немножечко морем. Пока иду к Александровской колонне, осматриваюсь – не встретить бы Петра Первого или Екатерину Вторую. Это, я вам скажу, байки, что известные фигуры прошлого ходят по Дворцовой туманной ночью, когда не светит луна (по другим версиям – строго в полнолуние). Днем они ходят. Среди бела дня, туристов и прочих ряженых. Только и успевай оглядываться.

Почему не хочу с ними встречаться? Потому что на этом маршруте у меня уже есть два Петра Первых в разных ипостасях. Встречу с третьим я сейчас не потяну. Большие фигуры, чтобы вам было известно, могут надолго завладеть вниманием и временем, а у меня того времени нет. Лишнего внимания, впрочем, тоже.

Обхожу колонну по часовой стрелке (в голове при этом крутится «Александрийский столп покрылся, как мечтали, листвой», впрочем, возможно, по тексту правильно «как мечтами») и двигаю к портику Нового Эрмитажа (теперь в голове звучит «Атланты держат небо...», но вот на руках или на плечах, я тоже не помню). Вообще, говорят (даже я порой говорю), что, загадав желание, Александровскую колонну нужно обойти по часовой стрелке трижды. Только тогда загаданное исполнится.

На самом деле, сбудется ли загаданное, зависит в основном от других факторов: от того, как вы сформулировали запрос, от вашей готовности принять его в свою жизнь, от загруженности мироздания... Остальное – чаще всего просто ритуал, а ритуалы в основном нужны людям, а не местам. Места прекрасно работают и без них. Например, в случае Александрийского столпа можно просто встать рядом и, держа колонну в поле зрения, загадать желание. Но вы этого от меня не слышали. Потому что потому. Позже объясню, если не забуду.

Атланты замечают меня издалека. Их приветствия нестройно врываются в мои мысли. У Эрмитажа не разгуляешься – слишком много народу. Это вам не камерный Двор Ангела, где можно и вслух поговорить.

В портике Нового Эрмитажа сухо и тепло. Даже, пожалуй, жарко. Принюхиваюсь, не веря своим ощущениям: здесь пахнет горячим песком. Я осматриваю гранитных исполинов, поддерживающих балкон, и хмыкаю. Говорят, желания исполняет крайний (горько вздыхаю: даже в городские легенды просочилась эта дурацкая традиция заменять слово «последний» словом «крайний») правый от Марсова поля атлант. Но я всякий раз задумываюсь: «от Марсова поля» означает, что мы считаем атлантов оттуда по направлению к Дворцовой или все же наоборот?

– Нога чешется, – жалуется крайний справа атлант, когда я подхожу к нему.

Крайний он, как раз если считать от площади. Так вот, собственно, пока я помню про ритуалы и прочие подобные заморочки вроде крайнего справа. Разумеется, ритуалы при загадывании желаний важны. Ритуал – это часть процесса. Он помогает человеку настроиться на определенный лад. Пока вы идете к месту силы, пока ищете нужную деталь, пока произносите слова, у вас есть время подумать – и о правильности формулировок, и о том, надо ли вам вообще что-то просить у высших сил, или вы сами справитесь. Кроме того, это отчасти ваша плата за исполнение желаемого. Ритуал – это декларация о намерении, это опора и подсказка для тех, кто хочет сделать все правильно. Однако, если так разобраться, порой достаточно только намерения и верной формулировки, а место силы – это не крохотная точка, а целая локация. Взять, к примеру, тех же атлантов – на самом деле на исполнение желаний они работают все вместе. Всем своим бригадным подрядом в десять великанов из сердобольского гранита.

– Почеши, а, – тянет атлант. – Пожалуйста.

Вздыхаю, смахиваю с ноги атланта жука и тру ладонью нагретый солнцем гранит. Наверное, со стороны кажется, что я касаюсь статуи, чтобы загадать желание.

– Спасибо, – благодарит атлант.

– На днях приведу группу, – тем временем говорю я, обращаясь ко всем атлантам разом. Разумеется, тоже мысленно, чего людей пугать. – Я им, конечно, расскажу, кто из вас крайний, а кто последний, но вы на одного все не сваливайте. Если будут годные заявки, дружненько обработайте.

У атлантов есть своя фишечка – семейное счастье. Думаете, отчего к ним часто приезжают молодожены? Так что подобные заявки обрабатываются атлантами вне очереди, особенно если желающий четко знает, как выглядит это его или ее счастье (и внешне, и внутренне).

Машу рукой атлантам и отправляюсь на Адмиралтейскую набережную, вновь уворачиваясь от зазывал. Господи, какая же у нас конкуренция в области катания на корабликах! (Чему я, впрочем, удивляюсь. Трафик по рекам и каналам не хуже, чем на дорогах, даже пробки бывают.) Мимо Дворцовой пристани, пропахшей жареной корюшкой и дешевым пивом, шагаю не останавливаясь. Разве что киваю на ходу охраняющим ее львам. С этими проблем не бывает никогда. Тут, скорее, засада с Кунсткамерой, которая смотрит аккурат на пристань (ну или пристань смотрит на Кунсткамеру). Все, что загадано у «спуска со львами», может сбыться причудливым образом. Я, конечно, всегда об этом предупреждаю, но никогда не угадать, что именно будет причудливо: способ получения желаемого, путь к нему или вовсе сама цель.

От размышлений о Кунсткамере меня отвлекает первый Петр. В смысле первая ипостась Петра Первого на сегодняшнем маршруте – монумент «Царь-плотник». Петр изображен на нем молодым, обучающимся кораблестроению.

– Штормит? – слышу я ехидный голос царя где-то в висках.

– Штормит, – соглашаюсь я, – вы были абсолютно правы.

– Я же говорил! – хохочет Петр. – А ты мне что? «Сдюжу, царь-батюшка».

– Я и не говорю, что не вывожу, – ворчу я, – но признаю, штормит.

У «Царя-плотника» нрав примерно как у Кунсткамеры. Впрочем, Кунсткамера же его детище. На этой точке просят о перемене участи, лучше всего в карьере. Однако не стоит удивляться, если через полгода вы вдруг обнаружите себя не главным бухгалтером на предприятии, а в кругосветке или в мореходке. Не то чтобы молодой Петр решит за вас, какое место вы должны занимать, нет. Просто чаще всего многие не осознают, какая участь будет для них лучшей, а имеют лишь смутные, а то и ошибочные представления о своей мечте. «Царь-плотник» же открывает подчас те пути, о которых человек и не думал.

Почему Петр сейчас смеется надо мной? Потому что на тест-драйве (я всегда проверяю маршрут сначала на себе, а обкатанный маршрут все равно, как сейчас, пробегаю заново, чтобы не было неприятных сюрпризов) царь предупреждал меня: путь в профессиональную область, куда мне хотелось попасть, открыт, но штормить при переходе будет как на картине из Русского музея. «Девятый вал» называется. Петр оказался прав: штормит, но я не сдаюсь.

– Скоро уже устаканится, – усмехается царь, вворачивая в свою речь нецарственное словечко.

– Группу приведу, – мимоходом бросаю я.

– Веди, но предупреждай крепко, – велит он.

– Предупреждаю.

– Ну, будь тогда.

Шагаю по набережной дальше, затем перехожу на Сенатскую площадь. Тут, среди ароматов свежескошенной травы, ветра с Невы и подтаявшего мороженого, меня встречает вторая ипостась Петра Первого – Медный всадник. Второй, в отличие от первого (экий каламбур получился: первый Петр Первый), никогда не шутит. Он серьезен и строг. Это объясняется спецификой места (впрочем, может, и наоборот – характер монумента определил специфику места). Оно дарует поддержку. Если вы ранее на маршруте уже пожелали столько всего, что неизвестно, откуда брать энергию, чтобы с этим потом жить, – вам сюда.

Сенатская площадь – это, образно говоря, место для перекура. Здесь можно набраться силы – силы выстоять, выдержать, пережить любой шторм, особенно шторм перемены участи. Чем лично я сейчас и воспользуюсь.

С Медным всадником мы расходимся почти без слов: приветствие, благодарность (на всякий кидаю к подножию монумента монетку, одновременно уворачиваясь от девицы, желающей вручить мне упитанного белого голубя для фотосессии), прощание. Сенатская площадь – хорошее, честное место. Отсюда никто не уйдет обиженным, но и лишнего здесь хапнуть трудно. Тени декабристов не беспокоят, если вы вдруг за это переживаете. Удивительно, что декабристы вообще никого не беспокоят – так, прогуливаются иногда по кронверку Петропавловской крепости. Поговаривают, правда, что они сильно суетились перед Великой Отечественной, вроде как предупреждали, но я ничего сказать не могу – меня тогда еще не было.

Кстати, о Великой Отечественной. Мой дальнейший путь лежит мимо Исаакиевского собора. На одной из колонн западного фасада, мимо которого и пролегает маршрут, есть следы попадания немецких снарядов. Вы не поверите, но это тоже место силы. Если у Медного всадника просят энергии на реализацию желаемого, то здесь, у колонн, можно просить защиты и опоры. Они выстояли сами, помогут и другим.

Останавливаюсь и некоторое время просто смотрю на посеченные артиллерийским огнем колонны. Нестерпимо пахнет морем и солнцем, хоть бросай все дела и поезжай на залив. Увы, маршрут сам себя не проверит, а набранная группа сама себя не проведет.

Сегодня я ничего не прошу у колонн Исаакия, просто считаю нужным дать им внимание. Благодарю собор за ту поддержку, что он дает городу, его насельникам и гостям. Потом иду дальше – через Синий мост (между прочим, самый широкий мост в городе) к Мариинскому дворцу. По левую руку остается гостиница «Англетер». Она не ложится в канву моего маршрута. Пересечься с призраком Есенина – это квест не для всех. Только для видящих и для понимающих. Желаний покойный поэт не исполняет, а если вы ему не понравитесь, может еще и по матушке с батюшкой обложить.

Великая княгиня Мария Николаевна уже ждет меня на крыльце заксобрания, простите, Мариинского дворца. Папенька ее, император Николай Первый, гарцует на коне у меня за спиной и нами не интересуется – он же памятник. А вот Мария – призрак (и очень модный, я вам скажу, призрак – она круто миксует наряды своих времен с современными). С «лихих» (или «святых»?) девяностых она делает вид, что покинула дворец, поэтому туристам не показывается – разве что видящим, да и то не всем.

– Группа будет? – прищуривается великая княгиня после того, как я приветствую ее.

– Будет, – киваю я и принюхиваюсь: а тут чем пахнет? Пахнет мытой мостовой и все тем же недавно покошенным газоном.

– Если в выходные пойдете, заведи в сад.

Сад Мариинского дворца (впрочем, технически он сквер, а не сад, но это особо не меняет дела) для всеобщего посещения открыли по историческим меркам не так давно. Место, где гуляли сначала лишь приближенные к царской семье, а потом депутаты заксобрания, по выходным в теплое время года стало доступно всем.

– Ага, – расплывчато отвечаю я.

Призрак Марии мне импонирует. Из дворца ее пытались изгнать священники и шаманы, но она всех обвела вокруг пальца. Характер у нее остался ровно такой, каким был при жизни. Она переупрямила папеньку – того, что сейчас гарцует на Исаакиевской площади, – и не вышла замуж за границу. Так и сказала: «Или никогда не выйду замуж, или вместе с мужем буду жить в Петербурге». Пришлось Николаю искать дочери такого жениха, чтобы и из приличной заграничной семьи был и переехал жить в Россию. Женихом Марии стал герцог Максимилиан Лейхтенбергский – внезапно родственник Наполеона Бонапарта. Мариинский дворец же построили как свадебный подарок молодым.

Если вы думаете, что у дворца Марии просят счастливую личную жизнь, я вас разочарую. Напоминаю: счастливая личная жизнь у атлантов. В смысле, у самих атлантов, разумеется, никакой личной жизни нет (хотя что мы знаем об атлантах), но желания на эту тему загадывают у портика Нового Эрмитажа. У Мариинского дворца можно загадывать все что угодно. Любое желание, которое должно сбыться так, как вам хочется.

Когда вы загадываете желания в других местах, вы понимаете (я надеюсь), что, по сути, отдаете способ и путь исполнения на волю города и мира. Это те самые (не менее пресловутые) «вам шашечки или ехать». Все исполнится так, как посчитают нужным высшие силы. У Мариинского дворца можно пожелать ехать с шашечками – чтобы желание исполнилось именно таким образом, как вы это видите.

– Только с желаниями пусть не усердствуют, – привычно предупреждает Мария и закуривает призрачную сигарету. Запах табака от той сигареты, впрочем, весьма реальный. – Оно все же чаще лучше, как мироздание решит, а не как люди себе представляют.

Я молча киваю. Иногда и впрямь лучше дать чему-то случиться по воле мироздания, а не по вашему хотению. Мироздание значительно больше каждого из нас, и ему видны многие неочевидные нам пути («Жираф большой, ему видней!» – хрипит в моей голове голос Высоцкого). Впрочем, порой стоит дать людям возможность исполнить их мечты согласно их собственной фантазии. Как минимум, чтобы они понимали ответственность и чтобы им было с чем сравнить. Так что место у Мариинского дворца не только сильное, но и обладает воспитательным эффектом.

– Кофе мне захвати, как с группой пойдешь, – командует Мария и швыряет окурок в клумбу.

Окурок растворяется в воздухе, не долетев до земли, а я вновь киваю. Выходя на Вознесенский проспект, ухмыляюсь: интересно, призрак великой княгини выпивает этот кофе в нашем материальном мире или местные дворники уже не удивляются, всякий раз находя в окрестностях дворца полные бумажные стаканчики?

Отрезок от Мариинского дворца до Гражданской улицы – это финальная часть маршрута. Сегодня здесь пахнет нагретыми на солнце стенами, асфальтом и немного табаком, как будто сюда дотянулся запах сигарет призрака Марии. Фигур тут уже нет, только места силы. С местами, конечно, порой тоже приходится разговаривать – у них свой характер и свои предпочтения, но здесь мне везет. Локации на Вознесенском тихие и неконфликтные. Они готовы делиться без лишних разговоров. Разве что следует оставить им в знак благодарности конфетку или монетку. Я иногда кладу и то и другое.

Так вот, о местах на Вознесенском. Сначала идут ресторан и гостиница (ладно-ладно, я иду мимо ресторана и гостиницы), названные в честь 1913 года. Здесь просят материального благополучия, причем такого, чтобы всех сравнивали с вами. Почему так? Потому что 1913 год – это последний благополучный год Российской империи, с которым многие достижения сравнивают чуть ли не до сих пор. «По сравнению с 1913 годом», вот это все.

Затем прохожу корейский ресторан. На окнах-витринах написаны пожелания счастья, радости и удачи. От них – сюрприз! – можно зарядиться счастьем, радостью и удачей.

Предпоследний пункт маршрута – Максимилиановская лечебница, названная так в память о муже великой княгини Марии Николаевны, Максимилиане Лейхтенбергском. Самого герцога тут не было и нет, а вот место подходит, чтобы обменять болезнь на здоровье. Только не надейтесь, что сразу же исцелитесь (хотя такие случаи в моей практике бывали: болезнь будто проходила сама собой, либо диагноз оказывался ошибочным). Чаще всего обмен происходит небыстро. Вы можете узнать, что от вашего недуга появилось новое лекарство или лечащий врач вдруг поменяется и окажется тем самым специалистом, который способен вам помочь.

Сворачиваю на Гражданскую улицу. Финальная точка – небольшое семейное кафе, где подают чудесные вафли (а еще весьма сытные ланчи). Находится кафе в так называемом доме исполнения желаний – у всех, кто в нем жил или бывал, повышается качество и уровень жизни. До Октябрьской революции здесь тоже было кафе, куда частенько наведывались актеры перед спектаклями – это приносило успех.

Сажусь в кафе, заказываю ланч, вдыхаю запахи вкусной еды и во всех смыслах выдыхаю. Маршрут проверен (всего, конечно, не предусмотреть, но основное – возможно), ничего не перекопано (коммунальщики, чтоб им хорошо жилось, – это отдельная эпическая сила), никто не возмущается (бывает, та же Мария встает не с той ноги, если призраки, конечно, спят), можно вести группу (аллилуйя!).

* * *

Выныриваю из станции метро «Адмиралтейская». В воздухе пахнет молочными ирисками и дождем, но дождя еще нет – он начнется, как только я заведу группу в кафе в конце маршрута (да, я умею договариваться).

Группа из семи человек уже ждет в условленном месте. Молодцы какие – собрались за десять минут до условленного времени. Значит, с большой вероятностью бережно отнесутся и к моим предупреждениям о специфике маршрута.

Я прочищаю горло, включаю микрофон и обращаюсь к собравшимся:

– Всех приветствую! Добро пожаловать на экскурсию по местам силы Санкт-Петербурга. На нашем маршруте вы сможете загадать желания, отпустить свои проблемы и зарядиться энергией. Сейчас я раздам вам памятки, расскажу, как себя следует вести в местах силы, и будем начинать. Впрочем, считайте, что мы уже начали, ведь чудеса начинаются не в момент соприкосновения с ними, а гораздо раньше – в тот миг, когда каждый из вас изъявил намерение прикоснуться к чуду. Вы же со мной согласны, да?

Саша Мирович. Фарфоровая королева

Неправда, что в начале октября Петербург становится монохромным. Всё это дурацкие туристические мифы. На самом деле в это время он совмещает в себе полтора десятка оттенков серого, у него есть пасмурные и сонные темно-серые дни, а есть ясные и бодрые светло-серые. Все это знают, но особенно, конечно, те, у кого окна побольше.

Огромное окно репетиционного зала открывало Дане вид на всё великолепие серости, слегка разбавленной грязной желтизной. После травмы ему пока не разрешали работать на уроках в полную силу, так что времени изучать улицу Зодчего Росси у него было сколько угодно. Сидя в углу и откинувшись на стену, он то придумывал оттенкам серости названия, то рассеянно наблюдал за тем, как дуэты однокурсников отрабатывают очередной танец, то вяло отзывался на окрики педагога: «Старцев, у тебя там все в порядке?»

А что у него может быть в порядке, если он сидит себе у стеночки, бессмысленно тратит время...

Нахмурившись, Даня прикрыл глаза и попытался отогнать унылые мысли.

– Старцев! – немедленно всполошился преподаватель. – Что, плохо?..

– Все хорошо, Юрий Сергеич! – откликнулся он. – Просто глаза устали.

«Носятся, как с китайской вазой...»

Хотелось сбежать и спрятаться под кровать в комнате. Казалось бы, ему должны льстить такая забота и внимание: значит ведь, педагоги его ценят, переживают за здоровье, не считают балластом. Но каждый обеспокоенный взгляд, каждый дежурный вопрос о самочувствии лишь снова и снова напоминал Дане о треклятой травме и с новой силой нагонял сомнения.

Получится ли вообще восстановиться? А если нет? А если гибкость не вернется? Или выносливость? Хрен тогда, а не вариация из «Бриллиантов» или Зигфрид из «Лебединого». И Мариинский найдет кого получше хромой утки. А Парижская опера? Сейчас даже вспоминать странно, как он почти год назад победил на конкурсе в Лозанне^[1], и человек от парижской труппы обронил, что, мол, он, вероятно, будет интересен им через год. Любопытно, интересны ли им инвалиды, программки продавать... Ох, нет, на хрен эти мысли!

– А ты чего сидишь-то? – Длинная тень закрыла бледно-серый свет из окна. – У тебя...

– Если ты сейчас спросишь, все ли у меня в порядке, я выкину тебя в окно, – открыв глаза, очень серьезно пообещал Даня и снизу вверх уставился на Глеба, который загородил ему обзор. – Все отлично. Лучше быть не может. Ну может, конечно, но будет совсем скоро. – Он как можно бодрее улыбнулся другу.

– Конечно. – Подошедшая к ним Ника посмотрела сперва на одного, потом на другого и принялась натягивать мешковатый свитер, согревая мышцы. – Все скоро станет лучше, а потом совсем хорошо, Даня снова будет главной звездой, а мы будем им любоваться. – Она обняла обоих за плечи и подтолкнула прочь из зала. – Пошли, на историю опоздаем.

– Да я просто хотел спросить, – запротестовал Глеб. – Он сегодня был какой-то неуверенный. – Он глянул на Нику, а потом повернулся к Дане: – У тебя сегодня, по-моему, лодыжка гуляет, смотришься неустойчиво. Я подумал, может, боль вернулась...

– Ой, Корнилов, следил бы ты за собой, – отмахнулся Даня, как всегда в такие моменты становясь зловреднее обычного. – Ты за сегодня сколько раз услышал, что «было не-вы-во-рот-но»? – Он старательно скопировал недовольную интонацию Юрия Сергеевича.

Язвить или наступать ему на больную мозоль, тыкая носом в промахи, на которые и без того указал наставник, Даня совсем не хотел. Глеб же лучший друг, родная душа и с первого класса любимый соперник. Вот только после чертовой травмы нет больше никакого соперничества: Глеб с каждым днем выглядит все лучше, а он, Старцев, сидит в углу и смотрит на это. Как же больно это иногда жжет. Как тяжело представлять сцену, которая раньше и нарисоваться в голове не могла: труппа Мариинского или, например, Большого приглашает Глеба сразу первым солистом, а недоделанной звезде Старцеву не находят места даже в кордебалете. Даня на секунду отвел от друга взгляд: нет, нельзя такое воображать, и к Глебу нечего цепляться, как будто он виноват в чем-то! Но... немножко подразнить ведь можно?

Даня слегка улыбнулся и негромко повторил:

– Не-вы-во-рот-но...

– Просто отвлекался! – тут же вскинулся Глеб. – Не выспался немного.

– Да потом пособачитесь! – Ника решительно выпихнула обоих в коридор. – Пойдемте лучше проветримся хоть пять минут!

Мысль о следующем уроке в пыльном музее явно удручила Глеба не меньше, чем Даню, и они оба поспешили Нику послушаться.

Снаружи было непривычно шумно. Не просто шумно, а как-то даже тревожно. Так уже нередко бывало перед отбором на большую сцену, или если кто-нибудь получал особенно классное предложение о работе – из Михайловского, а то и Мариинского или Большого. Или когда в гости внезапно ожидалась знаменитость.

Знаменитость... Даня, Глеб и Ника переглянулись. Тут же мимо них прокатилась, размахивая руками, толпа шестикурсников, и Даня уловил в их возбужденном гомоне: «Прямо из Нью-Йорка!», «Нет, из Парижа, там же в “Рубинах” танцевала!», «Просто с лекциями», «Мастер-класс!».

– Так, – Даня проводил компанию взглядом. – Ну-ка пошли посмотрим объявления!

Он первым зашагал к лестнице: догадка, что в Академию, возможно, едет заморская звезда, как будто разбудила. С этой звездой ведь можно будет пообщаться, попросить совета: как восстановиться и вернуться к занятиям скорее, перестать быть танцовщиком без танца.

Возле информационного стенда тоже собралась гудящая толпа, раза в два громче, больше и разношерстнее, от второклашек до старшекурсников. Пробиться к стенду было невозможно: Ника попыталась, деловито работая локтями, но ее мигом выпихнули из толпы.

– Ну вы... – угрожающе начала она, потирая ушибленный бок.

– Что за очередь за хлебом в голодный год?! – рявкнул Глеб и мигом привлек к себе внимание, как и полагается настоящему драматическому герою, который уже успел отличиться вариациями Ротбарта.

Несколько человек обернулись, запереглядывались. Хрупкая, большеглазая Настя Драгунова по прозвищу Жизелька посмотрела на него снизу вверх, улыбнулась чуть несмело и прошелестела:

– Элен Корбо приезжает, представляешь? Уже в следующий вторник. – Настя покосилась на стенд и расправила плечи, как будто впечатлять звезду нужно было уже сейчас. – Будет цикл из нескольких мастер-классов и вроде еще что-то.

– Да ладно! – Глеб бесцеремонно протаранил собравшихся и сам уставился на стенд.

Ника последовала за ним, а Даня так и остался стоять, где стоял. Есть имена, услышав которые, и дышать-то ненадолго перестаешь, вот так было и сейчас: Элен Корбо, обладательница приза Нижинского^[2], идеальная парижская этуаль^[3], которой подражают и об одобрении которой только ленивый не мечтает...

Даню будто закинули в центрифугу и теперь безжалостно там крутили. Почему сейчас, ну почему именно сейчас?! К ним едет легендарная Корбо, а он будет сидеть в уголке или вообще что? Автограф на программке попросит?! А если... Может, врач ошибается? Или перестраховывается? Может, ему уже что-нибудь можно и надо просто решиться? Даня заулыбался себе под нос.

– Старцев, я знаю эту морду! – У Ники была редкостная способность заставать людей врасплох, и сейчас она снова это провернула, цапнув его под руку. – О чем ты думаешь? Точно ведь ни о чем хорошем!

– Да ничего такого, – слабо запротестовал Даня. – Может, чуть больше позаниматься...

– Из-за Корбо? – Вернувшийся от стенда Глеб угрожающе навис над ним. – Да щас тебе! На тебя вон все дышать боятся, а тебе лишь бы шею свернуть! Охренительная возможность, конечно... – В его чуть раскосых серых глазах промелькнул тот же благоговейный восторг, что минуту назад в Настиных, но тут же сменился непреклонностью. – Но серьезно, не думай даже. Мы с Рябининой проследим. – Глеб мельком улыбнулся Нике. – Тебе еще быть Конрадом при моем Али! – На этот раз улыбка вышла широченная, как будто он делал Дане лучший подарок в мире.

– А ничего не путаешь? – Даня мгновенно подхватил тон. Это была их давняя игра: делить партии в «Корсаре» и спорить, кто будет лучше в дуэте с Никой. – Может, наоборот все-таки? – Он ухмыльнулся, щурясь на Глеба.

– А может, мы пойдем все-таки, мои корсары? – вклинилась Ника и пощелкала пальцами у каждого перед носом. – Три минуты до истории, добежать бы! Потом все обсудим. А то сами знаете, появится Классная дама и станет смотреть! – На последнем слове она сделала страшные глаза. – А это очень, очень плохой знак на последнем курсе.

– Пошли-пошли, – засмеялся Глеб. – А то вот-вот в призраков Академии уверуешь.

Ника была права: на истории не терпели опозданий, так что пришлось поторопиться. Даня двинулся за друзьями, стараясь не сосредоточиваться на странном ощущении – будто ему жжет спину крупная, броская надпись на объявлении: «Элен Корбо в Академии». Всё от досады, которой маялся бы любой танцовщик, если бы долбаная травма лишила его шанса блеснуть перед звездной гостьей.

История чаще всего проходила в кабинете Франгопуло, он же – музей Академии. Когда попадаешь сюда впервые, начисто теряешь голову – и вот ты уже готов благоговейно слушать все, что тебе расскажут. Представляешь, что это тебя наставляет Петипа^[4], ангажирует Фокин^[5] или ты вовсе подружился с Баланчиным^[6]. А что? Вон же его гитара, так почему не вообразить, как вы вместе сидите вечером, обсуждаете преображение танца, а он перебирает струны?

Но это поначалу все так. Постепенно чем больше лекций и заданий, тем сильнее хочется сбежать. Да, конечно, если постараешься, сам со временем войдешь в историю, но как сейчас заставить себя ее зубрить? Как не жалеть о том, что пока ты тут тратишь время на теорию, мог бы танцевать? Не разбираться, в чем было новаторство Нижинского, а самому вытворять что-нибудь новаторское?

Нет, Даня, конечно, не считал себя новым Вацлавом Нижинским, ни в коем случае! Хотя... иногда все-таки давал себе волю и немного считал. И тогда очень быстро улетал мечтаниями от лекции, которую слушал, к лекции, которую, может, когда-нибудь прочтут о нем.

Сегодня, правда, разговор шел об истории постановок «Жизели», и улететь особенно не получалось: не хватало топлива, а мысли упорно возвращались к Элен Корбо. Раздражало это неимоверно, казалось, что не он сам о ней думает, а какой-то зловредный внутренний саботажник тоскливо шуршит в голове. Монотонный голос преподавательницы так и вкручивался в уши, никак не помогая увлечься темой. Вздохнув, Даня раздраженно потер ладонью лоб и скользнул взглядом по музею, ища, за какой бы предмет зацепиться: может, хотя бы так получится сконцентрироваться?

Дане иногда казалось, что здесь собраны не просто вещи, а частички волшебства: стоит только прикоснуться к любому из костюмов, к бальным перчаткам Преображенской, к браслету Павловой, и случится магия. Например, явятся их духи и начнут танцевать, репетировать что-нибудь из Петипа, а сама Павлова будет исполнять вариацию «Лебедя».

Интересно, а что будет, если прикоснуться к фарфоровым фигуркам в шкафу? И вообще, что там за фигурки-то? Мысли опять устремились от лекции прочь. Вот это, кажется, мейсенская пастушка, вот русская балерина, похожая на судьбининскую (так же звали мастера?), а вот настоящая венская группа, тоже балетная. Черт, красиво и ведь как проработанно! Интересно, а кто их подарил? Вон та фигурка похожа на Леньяни, а та, кажется, на Тальони, а это не Павел ли Гердт?..

В шею что-то ткнулось. Даня коснулся ее и нащупал свернутую в трубочку бумажку. Потянул к себе, развернул, прочитал написанное резким почерком Ники: «Хватит таращиться на кукол! Идем после занятий в чайную! У тебя колпак отъезжает!» Венчалось все это криво нарисованным черным сердечком. Даня усмехнулся и спрятал бумажку в карман: чайная на Малой Садовой была их местом силы. И кажется, сегодня для нее самое время. Можно будет посидеть, укутавшись в пары улуна и тихую музыку, и выдохнуть.

За эту мысль Даня и держался остаток занятий.

Наконец день закончился, и они втроем нырнули в серый, почти черный питерский вечер. Вдохнули дождь, висевший в воздухе, и сбежали от всего мира. Добрались до чайной и говорили, говорили, говорили. Они обсудили мечту Ники приглянуться Корбо и получить благословение на сценическую карьеру. Потом фантазию Глеба о том, как знаменитая француженка увидит его, восхитится и пожелает ненадолго вернуться на сцену, чтобы исполнить с ним дуэт. Мучительные сожаления Дани о том, что его даже не станут просматривать, ведь кому нужен хромой пациент травматолога, трогать не стали. Ника и Глеб попытались его разговорить, но Даня так злобно нахмурился, что друзья предпочли отстать.

Вернуться еле успели до отбоя. Вахтерша смерила всех троих строгим взглядом, сверилась с журналом, в котором нужно было отмечаться, но нехотя кивнула, услышав, что возвращаются старшекурсники с постоянными пропусками.

Засыпал Даня, несмотря на усталость, мучительно и долго. Вертелся с боку на бок, видел в полусне все самые неприятные картинки из прошлого: как с перепугу путался в позициях в первом классе, как долго осваивал пируэты, как больно однажды получил по голени за кривые батманы, как педагог по классике орал на него за нехватку дисциплины и привычку поддаваться эмоциям. Наконец как рухнул на том злосчастном, опрометчивом прыжке.

От воспоминания до сих пор продирало холодом и накатывала бессильная злость на самого себя. У многих на курсе были кумиры в прошлом, но все-таки редко кто-то заглядывал дальше середины века. Но он же отличник Старцев, он, видите ли, особенный! Ему надо было увлечься самим Вацлавом Нижинским, партии которого и посмотреть-то сейчас невозможно, только в книжках о них почитать. И ведь Юрий Сергеевич вечно говорил, что нельзя ориентироваться на кого-то столетней давности, потому как танец слишком изменился, но нет, Даня мечтал догнать Нижинского.

Однажды он прочитал о том, как Серж Лифарь попытался танцем вывести Вацлава из долгого безумия^[7]. Тот откликнулся, вернулся в реальность на несколько секунд и исполнил один из своих невероятных прыжков, а затем снова погрузился в тишину и темноту. Даня стиснул зубы, вспоминая, как одержим он стал той историей. Она казалась ему балетной магией, он часами фантазировал, каким именно был тот знаменитый прыжок-ответ. Он вообразил себе тур-жете с поворотом и коротким зависанием высоко в воздухе, в полете – то самое, из «Видения розы», после которого Нижинский еще в свою звездную пору подолгу приходил в себя, его даже водой обливали. И Даня решил попробовать это повторить.

Все почти получилось! Идеальный взлет и поворот, Даня даже замер в воздухе на долю секунды. А потом рухнул так, что от боли в лодыжке звезды из глаз посыпались, и не смог подняться без врача. Нижинский ненадолго вернулся с того света, чтобы столкнуть соперника вниз, не подпустить к своему месту.

Невыносимое воспоминание. От него ломило в висках, становилось душно, но именно на нем Даня и провалился в сон. Там он выполнял пируэты посреди сцены, в луче единственного прожектора, без музыки, один, снова и снова. Из темноты на него кто-то смотрел – недобрым, цепким взглядом. Но Даня не мог этого кого-то найти.

* * *

Этот тревожный сон привязался намертво: настойчиво повторялся в следующие несколько ночей, не давал Дане по-человечески отдохнуть. В утро приезда звезды он тоже проснулся разбитый, с головной болью и пересохшими губами. Но времени лежать и страдать, скорбно глядя в потолок, не было, так что Даня тряхнул головой, сполз с постели, разминая одеревеневшие почему-то мышцы, и заторопился в класс. Пусть он не мог танцевать, но статус талантливого отличника послужил пропуском: ему позволят познакомиться с Корбо и посмотреть, как она держится и работает.

Постепенно собрался весь выпускной курс. Класс наполнился разговорами и смехом, по которому легко было понять, что смеющиеся просто изо всех сил храбрятся, как будто звезда уже здесь и готова это оценить. Дане казалось, что все пространство буквально наэлектризовано и искрящиеся молнии можно увидеть в воздухе. Каждый хотел выглядеть как можно лучше, увереннее, талантливее. И так странно было «выпасть» из общих переживаний: будто он всю жизнь играл на сцене, а тут впервые оказался в партере и теперь наблюдает за постановкой, одновременно красивой и до странности тревожной.

Звезда явилась минута в минуту. Вошла в класс вместе с ректором и педагогом по классике, неспешно, плавно, чуть улыбаясь. Ректор заговорил, представляя гостью, не нуждавшуюся в представлении, и с этого момента все смотрели только на нее. Казалось, это абсолютно естественно, иначе не может быть.

Даня, завороженный, тоже не отводил от нее взгляда. Элен Корбо пришла вся в черном, но это только подчеркивало, почему журналисты прозвали ее «Белая королева»: звезда была необычно высокой, с алебастрово белой чистой кожей. На шее – двухрядное колье из черного жемчуга, оттенявшее эту белизну. Волосы льняного оттенка, огромные голубые глаза, светлые до прозрачности. Ни одного неловкого, суетливого движения. Ни единой морщины.

«Интересно, сколько же ей лет, что она так выглядит?»

Вроде бы говорили, что около шестидесяти, но, глядя на Корбо, Даня не мог в это поверить.

Опомнился он, только когда ректор уже ушел, оставив их с педагогом и гостьей. Сколько же времени он бессмысленно на нее таращился?.. Даня хотел было отвести взгляд, но понял вдруг, что Корбо улыбается, глядя ему в глаза. Почему-то от этого стало холодно. Наконец, она первой разорвала зрительный контакт, благодарно кивнула педагогу и шагнула вперед.

– Итак, господа, я рада приветствовать вас всех. – Корбо, как оказалось, свободно говорила по-русски, французский акцент был еле заметен в ее мелодичном голосе. – Как уже сказано, мы проведем два мастер-класса, на которых я с радостью приму всех вас. По результатам я выберу несколько человек, которым предложу двухнедельный интенсив по своей методике. Полагаю, мне найдется, чем с вами поделиться. – Она снова чуть улыбнулась, обводя внимательным взглядом собравшихся. – Подумайте, хотите ли вы участвовать в отборе и что надеетесь получить от нашей совместной работы. А пока ответьте, что такое, по-вашему, танец? Одним словом?

На несколько секунд повисла тишина. Дане казалось, что он слышит дыхание каждого из однокурсников, а собственное сердце колотится в горле. Потом Корбо взмахнула рукой, предлагая кому-то говорить.

– Техника, – громко отчеканила Ника. – Классический танец – это идеальная техника.

– Хорошо. – Корбо слегка усмехнулась, рассматривая ее. – Это справедливо, особенно в слове «идеальная». Еще?

– Страсть! – выпалил еще кто-то, не дождавшись разрешения. – Танец на сцене без страсти не... не оживает! – Под конец парень все же смутился, опустил взгляд.

– В этом есть смысл, пусть классика и не всегда страстна. – Корбо склонила голову, сдержанно соглашаясь с ним. – Еще?

– Душа, – тихо, с заминкой произнесла Настя-Жизелька. – Уланова, Плисецкая – они все были очень одухотворенными, жили балетом. Душа должна быть готова отдать все.

– Интересная мысль, – одобрила Корбо, и Даня вдруг увидел, как будто бы жадно вспыхнули светлые глаза, на секунду сделав ее почти пугающей. – Нередко душа отдает все, вплоть до самой себя. Кто-нибудь еще?

Глеб вскинул руку и подался вперед. Смерив его оценивающим взглядом, Корбо кивнула.

– Баланс, – негромко произнес он. – Техника, страсть, душа – все это нужно балансировать и сохранять равновесие, только тогда твой танец увлечет и... насытит зрителя.

– Прекрасно! – Корбо даже поаплодировала ему. А затем вдруг обернулась и с задумчивым любопытством посмотрела на Даню: – А что скажете вы, мой друг? Что такое танец?

Ее странный взгляд будто замораживал, под ним хотелось одного – замереть, любоваться и... выполнять каждый приказ? Наверное, звезды всегда так действуют на людей.

– Танец – это ты. – Даня услышал свой голос будто со стороны. – Все, что ты сумеешь объединить в себе, переработать, сделать своим, – все это будет в твоем танце. Он будет техничным, страстным или даже интеллектуальным – таким, каким стал ты сам. Стать ярче и лучше – главное, что ты можешь сделать, – тихо закончил он и отвел взгляд.

Сам он сейчас ничего не может. И кто знает, как долго не сможет еще.

Некоторое время было очень тихо, а потом он услышал тихие шаги. Через секунду Элен Корбо стояла прямо перед ним и изучающе глядела в лицо. От этого взгляда хотелось закрыться – и в то же время потянуться навстречу.

– Вы удивительно точны, Даниэль Старцев, – с расстановкой проговорила она, произнеся его имя на французский манер. И добавила тише: – Я знаю о вашей ситуации. Жаль, что вы не участвуете в отборе. – С этими словами Корбо развернулась, как если бы разом потеряла к нему интерес, и снова шагнула в центр класса.

Даня отошел в сторону и стал наблюдать за тем, как она общается с остальными. Он с трудом удерживался от того, чтобы начать хватать ртом воздух. Что-то в тоне Корбо, в ее взгляде ощущалось тяжелым ударом в грудь, и теперь от боли было почти невозможно дышать. Может, даже хорошо, что педагог быстро заметил его расфокусированное состояние. Вскоре Даню отправили прочь из класса – «убедиться, что ему не нужны обезболивающие».

Он ушел, не оборачиваясь, побродил немного по коридорам, а потом просочился в кабинет Франгопуло и слонялся там весь остаток урока, таращась на старые афиши и костюмы. Вдруг вернулось ощущение из сна: будто его преследует чей-то недобрый взгляд. Уходя, Даня обнаружил, что в разношерстной фарфоровой коллекции на полке появилась новая балерина – изящная, замершая в первой позиции. В отличие от всех остальных, эта балерина была изображена не в нарядной пачке, а в черной юбке и трико для репетиции, ее фарфоровую шею обвивали крошечные черные жемчужины, ювелирно сработанные неизвестным мастером. Стояла она чуть особняком.

После урока он узнал, что Корбо не стала ждать второго мастер-класса и уже отобрала своих счастливчиков. Их оказалось шестеро, среди них Жизелька, Глеб и Ника.

* * *

С этого момента жизнь Академии очень изменилась, во всяком случае, в Даниных ощущениях. Друзей он почти не видел. Обычно мастер-классы не освобождали от основных занятий, но для звезды сделали исключение. Шесть лучших учеников были в полном распоряжении великолепной гостьи.

Даня едва успевал переброситься парой слов с Никой и Глебом, когда они бежали к лестнице, ведущей в загадочный зал Корбо. Ника заметно осунулась и стала немногословной, а Глеб ни о чем, кроме наставницы, не говорил. Лихорадочно блестел глазами и выдавал восторженные речи, которых за ним, таким саркастичным, раньше не водилось. На попытки Дани позвать друзей в чайную те только отмахивались. А когда он попробовал настоять и напомнить, что отдыхать должны даже звезды, Ника просто пожала плечами, а Глеб разозлился.

– Я не думал, что ты будешь так завидовать, Старцев! – бросил он и быстро ушел.

Даня после этого провел с собой обстоятельный разговор, пытаясь выяснить, не завидует ли он. Да, отчасти, конечно же, завидовал, ему тоже хотелось быть избранником Корбо и работать на износ вместе с друзьями. Но в чайную он их позвал все-таки потому, что соскучился и начал переживать. Нет, не просто переживать – тревожиться.

Вдобавок его теперь преследовали странные сны. Снова и снова он репетировал один на сцене в луче прожектора и чувствовал на себе недобрый взгляд. Иногда сидел в пустом классе и видел, как в зеркалах танцуют едва различимые силуэты, движения которых постепенно искажаются и перестают напоминать человеческие. А еще ему часто виделась эта проклятая лестница, по которой убегают друзья.

Сны ли были в том виноваты или Даня просто потерял терпение, но примерно через неделю после ссоры с Глебом он сам решительно взошел по этой лестнице. За ней ждал темный коридор, в конце которого из-за последней двери звучала музыка. Подойти было страшновато: звезда вряд ли обрадуется вторжению, а ее жалоба наверняка не понравится ректорату. Ноги стали ватными, будто сопротивлялись следующему шагу; Даня перевел дыхание, попытался успокоить колотящееся сердце... но ничего сделать не успел.

В конце коридора вдруг возник полупрозрачный силуэт. Худощавая женщина с идеальной осанкой, в старомодном платье замерла у той самой двери и строго посмотрела на Даню. Совсем как... Классная дама, придирчиво наблюдающая за своим учеником.

«Отлично! Просто прекрасно. Уже мерещится. В дурку пора!»

Однако что бы там он ни думал о собственных мозгах, вид полупрозрачной незнакомки почему-то придал сил. Робея, Даня все же подошел к двери и, приоткрыв ее, заглянул внутрь.

В обычном танцевальном классе на полу сидело пятеро ребят, в том числе друзья. Шестая – Настя-Жизелька – крутила фуэте. Корбо не было, но Даня о ней и думать забыл – так внезапно хороша оказалась Жизелька. Он никогда ее такой не видел: отточенные движения, линии, скорость и... да сколько оборотов она уже сделала?

Остановилась Настя, когда Даню начало подташнивать. Разом обмякла, как тряпичная кукла, и упала. Остальные, в том числе Глеб и Ника, не шелохнулись, словно ничего не произошло, – лишь смотрели перед собой пустыми глазами. Даня сам чуть не бросился к Насте, но тут рядом возникла Корбо, заморозила его взглядом и сказала, а точнее прошипела:

– Вон! – После чего с грохотом захлопнула дверь.

Даня не собирался повиноваться, но его будто отбросило назад, а ноги сами понесли прочь. Он бежал изо всех сил, забыв о травме, и успокоился только у кабинета Франгопуло. Забился в угол возле витрины с костюмом Нижинского и долго пытался отдышаться, собрать разбегающиеся мысли.

Да что происходит? Надо поймать Нику и Глеба и поговорить, рассказать обо всем Юрию Сергеевичу или ректору... Только вот что рассказать? Что Элен Корбо – требовательная наставница? Что ученики выбиваются из сил, не желая упустить редкий шанс? Что травмированный отличник рехнулся от зависти, видит плохие сны и ему почему-то страшно? Нет, поделать Даня ничего не может, раз он даже не знает, с чем именно надо что-то поделать. Да и надо ли? Это ведь просто балет, те самые строжайшая дисциплина и стремление к совершенству, которые, говорят, создают настоящих артистов. Разве же что-то не так?

Он уже почти убедил себя в том, что ему просто нужно усерднее работать и вообще заняться своей жизнью, но тут взгляд упал на фарфоровую коллекцию. Чуть поодаль от остальных фигурок Даня заметил маленькую балерину, вытянувшуюся и как будто пойманную в движении посреди фуэте. Чертовщина какая-то, ее точно раньше не было! А еще статуэтка не может выглядеть такой хрупкой, изломанной, будто танцует из последних сил...

Собравшись, Даня вышел, а скорее, выполз из кабинета и направился к лестнице. Вдруг поймает друзей? Он ждал и ждал, давно стемнело, и в остальных классах воцарилась тишина, а сверху все доносилась музыка, казавшаяся сейчас тревожной и зловещей. В конце концов Даня решился и снова отправился наверх. Пусть Корбо шипит сколько хочет, но в Академии все-таки есть свои порядки и нельзя заниматься совсем без отдыха. Он вытащит Нику и Глеба, пусть даже силой!

Вот он уже наверху лестницы, вот темный коридор. Музыка звучала с такой силой, что даже сложно было идти ей навстречу, она сносила назад, но Даня сопротивлялся. А потом понял, что никакой двери больше и в помине нет. На месте входа в зал Корбо – сплошная стена, и музыка звучит из-за нее. Все еще не веря глазам, Даня дотронулся до этой стены.

Музыка оборвалась, а потом из-за нее раздался издевательский женский смех.

Все вокруг погасло, и Даня провалился в темноту.

В этой темноте сначала зазвучала музыка из па-де-труа «Корсара». Потом вспыхнул свет – так способна сиять только рампа. В этом сиянии Даня, чувствуя себя сильным и гибким, как никогда, танцевал, причем не в классе, а на сцене. Нога ни на секунду не напоминала о себе.

Он танцевал партию своего любимого Али и с легкостью подхватывал на руки прекрасную Медору. Медорой была Ника, и она тоже сияла, и улыбалась ему радостной, широкой, словно нарисованной улыбкой, а ее густо накрашенные глаза казались фарфоровыми. Глеб был их Конрадом в этом па-де-труа и, как всегда, смотрелся мощно, почти грозно, только с каждым новым движением отступал все дальше в тень. Ника тянулась к нему, слишком быстро выскальзывала из рук Дани после каждой поддержки и этим меняла сам рисунок танца, который из па-де-труа превращался в Данино соло.

Туда, куда отступали Ника и Глеб, не доставали лучи света, и друзья сливались с тенями, становясь все менее различимыми. Не прерывая танца, Даня попытался рассмотреть зал, вгляделся в первый ряд партера и увидел Элен Корбо.

Она сидела безупречно прямая, улыбаясь торжествующе и высокомерно. Неестественно светлые глаза смотрели Дане прямо в душу, этот сверкающий взгляд словно выворачивал его наизнанку.

– Все хорошо, мсье Старцев, все хорошо, – Корбо говорила негромко, но бравурная музыка из «Корсара» не могла заглушить ее полунасмешливый голос. – Танцуйте. Просто продолжайте танцевать. Вы слишком напряжены, слишком много думаете о других на сцене, нужно думать о себе. Нужно в танце быть немного эгоистом, и тогда все будет замечательно. Мой друг из Парижской оперы думает так же. – Она коснулась плеча своего соседа в партере, неподвижного, как манекен. Неподвижного, но смотревшего на Даню-Али восхищенно, почти благоговейно. Даня узнал в манекене представителя парижской труппы, с которым говорил после успеха в Лозанне. – Он ждет вас после выпуска. Вас ждет весь Париж. Танцуйте. Танец лечит. Отпустите все, отпустите всех, они не нужны, ничего не нужно, только вы. Танцуйте.

В такт мелодичному голосу Корбо один за другим гасли софиты. Темнота подступала к Дане, ласково обнимала его со всех сторон, и в этой темноте растворялись две другие фигуры. Вот мелькнул белый колет Глеба, взлетел край юбки Ники, скользнула тень чьей-то руки – и все исчезло.

Даня остался один и закружился в зрелищном фуэте Али, сливаясь с музыкой. А потом аккорды стихли и погрузили его в самую мягкую на свете тишину.

* * *

Он очнулся в своей постели, и память вернулась мгновенно. Даня вскочил, кое-как оделся и побежал, не чуя ног. Он желал увидеть только одно: проклятую дверь в проклятый танцевальный зал.

Взлетев по ступеням, пробежав по коридору, Даня, к своему огромному облегчению, ее нашел. Правда, она оказалась заперта, а еще явно придется посетить психиатра: может, из-за травмы и нехватки нагрузок мозги разладились? Но все-таки все не так плохо. Теперь можно и пойти на занятие к Юрию Сергеевичу: вдруг там будут Ника с Глебом?

В зале их не оказалось, и Даня с трудом подавил порыв бежать на их поиски. Но строгий взгляд Юрия Сергеевича остановил его, и Даня покорно принялся разминаться, стараясь уже привычно не нагружать травмированную ногу.

– Старцев, а что это ты держишься поодаль? Иди в центр!

Даня ушам не поверил. Юрий Сергеевич даст ему сегодня нормально работать? Впрочем, нога чувствовала себя отлично, несмотря на то, сколько он носился вчера по лестницам.

Вернуться к полноценным нагрузкам было чистым счастьем. Камень с души испарился бесследно, даже странности, связанные с Корбо, сейчас казались просто последствием стресса. Наверняка и нет никаких странностей, ну в самом деле, переутомился, перенервничал, еще какая-нибудь такая хрень.

Начал Даня с нескольких простых шагов и позиций, а потом силы как будто утроили. Ему давалось все. Пируэты, которые так давно нельзя было исполнять. Высоченный гран-жете и такой тур-ан-лер, будто он не вращается в воздухе, а летает. И наконец головокружительные антраша-сис, которые он и здоровым-то не исполнял так уверенно и в таких количествах. Он будто стал графом Альбером, которому королева вилис Мирта приказала умереть танцуя. И он выполняет целую серию самоубийственных антраша, только умирать не собирается, он хорош, слишком хорош, ему аплодируют, и дальше будет только лучше.

Все вдруг стало прекрасно. Оставалось только найти друзей и поговорить с ними как можно спокойнее, починить все, что успело между ними сломаться.

Занятие закончилось, и Юрий Сергеевич подошел к нему, сияя непривычно радушной улыбкой.

– Старцев, я очень рад за тебя, редко это говорю, но ты и правда заслужил.

– Спасибо, – искренне откликнулся Даня, – я тоже очень рад, что мне уже лучше. Спасибо, что дали сегодня танцевать в полную силу!

– О чем ты? – поднял бровь Юрий Сергеевич. – В полную силу ты танцевал уже вчера.

Пол слегка зашатался под ногами у Дани, и он тихо уточнил:

– А что я вчера делал?

– Проходил отбор у Корбо, – ответ прозвучал несколько раздраженно. – Ты вчера танцевал перед ней на сцене, в луче прожектора, и смотрелся, надо признать, убедительно. Неудивительно, что она тебя выбрала. А перед тем как уехала, обещала замолвить за тебя слово в Опера, буде у тебя возникнет желание там танцевать после выпуска. Только, ну сам понимаешь, болтать не надо. – Юрий Сергеевич по-свойски понизил голос. – Сам знаешь, какие наши ревнивые, когда кто-то прямо после выпуска мылит лыжи... – прервавшись на полуфразе, он вдруг строго нахмурился: – Да что с тобой такое, Старцев?

– Элен Корбо уехала, – тупо повторил Даня, а потом выдавил из себя следующий вопрос: – А остальные ребята, которых она отобрала? Корнилов, Рябинина, Драгунова и...

Зароились сомнения. Может, он и правда вчера танцевал не во сне, а наяву, и звезда правда его отобрала, и можно радоваться, и все на самом деле хорошо, а всякие ужасы – что-то вроде бреда от стресса? Нестерпимо захотелось поверить в это и с головой нырнуть в триумф. Даня на секунду даже дыхание затаил, но тут Юрий Сергеевич гневно на него обрушился:

– Старцев, ты вчера на радостях напился?! Отобрала она только тебя! Да и нет у нас таких студентов, откуда вообще эти фамилии?

Даня похолодел.

– Но, Юрий Сергеевич... – начал он, но осекся.

За плечом наставника, в зеркале, кружились в танце отражения Глеба и Ники. Корсар и Медора.

– Так, приди в себя, и чтоб без глупостей. – Юрий Сергеевич принялся выпроваживать Даню из класса, приговаривая: – Иди на историю, только постарайся не заговорить по пути с Классной дамой, раз уж у тебя начались видения.

Даня и правда пошел на историю, хотя был на грани обморока. Упоминание духа Академии почему-то взбодрило его, вспомнилась полупрозрачная строгая фигура у двери в класс Корбо.

В кабинете Франгопуло Даня уже почти без удивления обнаружил пять новых фигурок. Все они стояли вокруг балерины в черном, а на ее лице светилась фарфоровая улыбка, которая теперь была Дане хорошо знакома. Его друзья тоже нашлись тут: Конрад-Корсар и Медора, навсегда замершие в танце.

* * *

Даня не помнил, как в тот вечер оказался в постели, не помнил, как заснул. С утра ему казалось, что он погрузился в сон прямо в кабинете Франгопуло, а может, просто снова потерял сознание. Границы реальности были настолько зыбкими, что он бы уже не мог поручиться, что видит во сне, а что наяву. Реальной казалась только Классная дама, которая ему, наверное, все-таки приснилась. Она сидела у Дани на кровати и внимательно смотрела на него, а под утро исчезла, оставив на одеяле театральную программку.

Даня вскочил с постели, а программка никуда не исчезла.

Он схватился за нее, как за спасательный круг в этом мире безумия. Программка была небольшая – просто лист, сложенный пополам. Бумага выглядела старой, на ней темнели цифры 1933. Спектакль 1933 года балетной труппы Сан-Франциско «Коппелия». Что-то знакомое, но сюжет сразу на ум не приходит – надо было лучше слушать на истории, кретин! В главной роли Елена Воронова, тоже кто-то знакомый, – да что же у тебя голова такая дырявая, Старцев!

Даня вздрогнул: его внутренний голос вдруг напомнил голос Ники. Он вздохнул, отложил программку и понял, что у него только два пути: либо идти к врачу лечить голову, а потом возвращаться к занятиям – и где-то там на горизонте маячила Парижская опера, либо бежать в библиотеку и искать что-то про эту постановку и Елену Воронову. Классные дамы ведь не приносят наглядные материалы просто так, верно?

Даня прислушался к себе. Где-то в красочной фантазии Парижская опера сияла огнями, над сценой поднимался занавес, и костюмы Али и графа Альбера были сшиты идеально ему по мерке. И никогда не существовало ни нахального смеха Глеба, ни строгого взгляда Ники, ни их полуподвальной чайной на Малой Садовой.

Что ж, приходилось признать, что выбор у него на самом деле один, но сложный: пробраться в библиотеку тайком или явиться в открытую, учитывая, что свой читательский билет он потерял еще в прошлом году?

Это совсем не стало проблемой – библиотекарша хорошо помнила его. К сожалению, не как самого талантливого ученика на курсе, а как студента, которому этот злосчастный билет уже трижды приходилось восстанавливать. Но главное, вскоре Даня сидел за библиотечным компьютером и искал хоть что-то на интересующие его темы.

Сначала прочел «Песочного человека» Гофмана, потом «Коппелию» – балетное переложение этой сказки. Сюжет облегчили и изменили, но одно оставалось неизменным: Коппелия все еще была куклой, которую принимают за живую девушку. Только в балете ее еще и хотят оживить, пользуясь чужой жизненной силой. Еще немного поисков, и Даня хлопнул себя по лбу: Елена Воронова – это же Хелен Воронофф, прима американского балета первой половины двадцатого века! Она запомнилась прямо с дебюта. Дочь русских эмигрантов и тогда еще ученица, Воронова блестяще исполнила партию Сванильды в балете «Коппелия». Несколько парижских газет отметили ее танец, и это послужило началом ее яркой, хоть и недолгой карьеры.

Всего два года спустя уже французские газеты с драматичным надрывом сообщали об автокатастрофе, в которую попала юная американская солистка. Хелен Воронофф получила несколько сложных переломов, и все сошлись на том, что она больше никогда не будет танцевать, повезет, если сможет ходить.

Вскоре Даня отыскал портрет Хелен Воронофф и снова чуть не потерял сознание. С экрана компьютера на него смотрела черно-белая Элен Корбо. Понял, наконец?! Ты понял, кто это, остолоп?!

Опять голос Ники, и в этот раз Даня уже отказался считать, что ему почудилось.

– Ничего я пока не понял! – вслух заявил он. – Кроме того, что этой Элен, кажется, лет сто, а то и больше!

– Тишина в библиотеке, – скрипуче раздалось из-за стеллажей.

– Поспеши, – устало прошелестел в голове голос Глеба, и Даня тут же вскочил.

Он и сам чувствовал, что нужно спешить, вот только не сразу осознал куда. Вылетел из библиотеки и побежал к кабинету Франгопуло – еще раз посмотреть на фигурки. В голове мелькали эскизы к балету «Коппелия», фотографии костюмов и артистов, и было в этом что-то похожее на подсказку, но что именно? Увы, найти разгадку сейчас ему было не суждено: у дверей встретился Юрий Сергеевич. Урока истории сегодня не было, а вот урок классики был, и Даня его чуть не прогулял. Пришлось бессвязно оправдываться, а потом идти заниматься. Ничего, проберется в кабинет под вечер. Фигурки же никуда не денутся.

Даня работал у станка и старался думать об этом плане, но мысли против его воли уходили другой дорогой. Как же хорошо откликалось на движения его тело, здоровое и сильное. А что, если он вернет друзей, но одновременно с этим вернется и травма, а с ней – неуверенность в будущем? Как там было, в том чертовом сне: отпустить все, отпустить всех, «в танце быть немного эгоистом»? И «друг из Парижской оперы», который «тоже так думает»... Это такой выбор: бросить в беде друзей или лишиться шанса на главные партии? Он спасет Нику, Глеба и еще четырех человек, но будет ли еще хоть раз танцевать, как сегодня? Повторит ли хоть раз тот тур-жете? Узнает ли кто-то имя Даниила Старцева?

Он ведь имеет право не противостоять невозможному, просто принять то, что есть сейчас: здоровое тело и шанс на давно заработанный успех. Он не герой и не маг. И если просто принять поражение, он разве станет от этого преступником или злодеем?..

Даня задумался и вздрогнул, повернув голову к Юрию Сергеевичу. Тот неотрывно наблюдал за ним холодными голубыми глазами. Даня несколько раз моргнул – и глаза любимого наставника снова стали карими, а взгляд смягчился.

«Нет, ведьма, не уговоришь!» – усилием воли Даня вернул мысли к фарфоровым фигуркам.

Их нужно украсть? Разбить? Украсть и разбить? Или, наоборот, сберечь? Вот Коппелию превращали из куклы в девушку. Может быть, проклятая Корбо превратила ребят в статуэтки и, разбив их, он всех убьет? От этой мысли стало страшно, но потом Даня вспомнил фигурку самой Корбо, которая вполне существовала отдельно от оригинала. Эта статуэтка ей зачем-то нужна. Если ее разбить, то Корбо может потерять часть силы. О, это, кажется, опять голос Ники! А если разбить остальные? «Поспеши...» Опять Глеб, и голос еле слышен. Это призыв поскорее разбить фигурки или просто скорее прийти на помощь? У кого бы спросить?

«Глеб, дай трубку Нике, пожалуйста!»

Но сколько бы Даня ни обращался мысленно к друзьям, связь с тем местом, где они, возможно, находились, не работала по запросу. К концу занятий Даня твердо решил добраться до кабинета Франгопуло, вынести фигурки и разбить их у себя в комнате, не привлекая лишнего внимания. И радовался этой идее, пока не обнаружил, что фигурки исчезли. Старая коллекция была на месте, но вот мадам Корбо и ее пленники куда-то делись.

Даня взвыл от разочарования и страха. Единственный его план провалился, как придумать новый? Минуту он тупо таращился на пустое место в шкафу, а потом решение пришло. Нужно попасть в проклятый класс, вскрыть дверь любой ценой: если где-то в Вагановке еще есть смысл искать сбежавшие экспонаты, то наверняка там, одно колдовство должно быть связано с другим. Туда Даня и помчался.

У нужной лестницы его ожидала Классная дама. Она кивнула и посторонилась, а потом последовала за ним. И снова это почему-то придало Дане смелости и сил.

Но уже на середине пути лестница взбесилась: дрогнула и начала изгибаться вбок. Даня схватился за перила, испуганно глянул на Классную даму, но та покачала головой и указала подбородком вперед и вверх. Не обращать внимания на мороки? То есть он и думал, что это, скорее всего, иллюзия, но взбираться по ходящей ходуном лестнице оказалось жутко и нешуточно сложно. Сердце колотилось. Ладони всё сильнее потели.

Последние несколько ступенек до площадки вовсе обвалились – вместо них Даня увидел пустоту. Почти пропасть, не перепрыгнуть. К тому же Даня чувствовал, что прыгать нельзя: если он прыгнет, значит, поверил в морок и сорвется в бездну по-настоящему. В панике он еще раз обернулся на Классную даму, но та указала вперед. И Даня сделал шаг так, словно дальше была ступенька. Ступенька там и оказалась. Вскоре он уже опять бежал что есть сил.

Коридор, в который Даня попал, был темен и без единой двери. Как бы не так, он точно помнил, что ему нужен зал в самом конце. Правда, прежде коридор не растягивался до бесконечности и не уходил в черную пустоту, но это ладно, случается! Подбодрить себя юмором удалось только слегка, тем не менее уже очень скоро Даня стоял у того места, где когда-то была чертова дверь. Даня положил ладонь на стену и надавил. Ничего не произошло.

Реальность дрогнула, и сердце ухнуло вниз. Здесь правила не действовали – игнорировать морок было недостаточно? Даня растерянно обернулся, ища глазами Классную даму.

По счастью, она была рядом, и очень скоро возле Даниной ладони на стену легла ее полупрозрачная рука, а потом вдруг проявилась ярче прежнего, засветилась серебристо-голубым, и это свечение стало впитываться в фальшивую стену. Секунда – и проявились очертания двери, еще немного – и дверь открылась. Вот только Классной дамы рядом больше не было, а из зала хлынула чернота. Следующий миг был одним из самых трудных за всю Данину жизнь, но когда он все-таки шагнул через порог, мрак перестал быть непроглядным.

В самом конце зала на полу что-то замерцало. Даня пригляделся и различил очертания фарфоровых фигурок, поблескивавших в тусклом, непонятно откуда идущем свете. Выглядело это зловеще, но Даня рванулся вперед. Некогда бояться! Надо побыстрее добраться до проклятых фигурок и расколотить их!

Он не успел. В центр зала ударил луч несуществующего прожектора и осветил высокую фигуру Элен Корбо, которая, как сначала показалось, висела в воздухе. Даня моргнул – и вот ослепительная Корбо уже стоит на полу в четвертой позиции. Она улыбнулась ему и заговорила, при этом губы ее как будто шевелились с отставанием:

– Здравствуйте, Даниэль, не думала, что увижу вас здесь после моего подарка. Как ваши связки? Нога не болит?

Даня хотел было ответить что-то грубое, но голос не послушался. Получилось только пару раз открыть и закрыть рот. Улыбка Корбо стала шире.

– Впрочем, все юные совершают ошибки. Кстати, вы же уже все знаете, к чему скрываться...

Секунда – и вот перед ним уже совсем молодая Елена Воронова в костюме Сванильды. Только улыбка та же, жестокая улыбка, и взгляд совсем не юный.

– Я тоже не сразу смогла принять дар, который мне предложили. Тоже хотела справедливости, хотела ответов на вопросы, – на секунду ее улыбка дрогнула. – Когда после той аварии мой чудесный тайный антрепренер впервые появился передо мной с таким простым предложением – несколько талантливых душ, несколько жизней в обмен на танец, я так плакала, столько сомневалась... Несколько душ и переждать каких-то двадцать лет, чтобы обо мне забыли и никого не удивило возвращение недавней калеки. Какие тут могли быть сомнения? – Корбо легко, изящно пожала плечами, улыбаясь теперь по-девичьи невинно. – Нужно было просто идти по уготованному для меня блистательному пути. И он все еще продолжается. Он бесконечен. И ваш путь может быть таким. Просто отступитесь. Ваши друзья сами принесли мне свою юность и талант, чтобы я могла жить и творить дальше. Пусть пополнят славную коллекцию вашей Академии. И радуйтесь, что вашей статуэтки среди них нет. Вам не танцевать вечность за зеркалами, вас ждет сцена. Не заставляйте ее ждать слишком долго.

Вечность за зеркалами! Вот что ждет Нику и Глеба! Даня задохнулся, разбить фигурки захотелось еще сильнее, но как это сделать, если не то что двигаться, даже слова вымолвить не выходит?! Он только упрямо помотал головой.

– Даниэль, вы меня разочаровываете, вовсе не хочется вас убивать. Это так грубо, – опечаленной, впрочем, Корбо не выглядела, продолжала улыбаться. – Знаете, господин Гофман многому меня научил, хоть и не он стоит за моими успехами. Но именно танцуя Сванильду, я задумалась над иллюзиями, над разницей между живым и мертвым и, наконец, о том, сколь многое зависит от восприятия. Понимаете, ничто в нашем мире не постоянно: время, пространство – все может изменить, изогнуть, как тебе нравится. Можно дать жизни течь своим чередом, можно повернуть ее вспять, а можно из уже существующего сотворить нечто новое. Особенно если у тебя есть хоть капля таланта. Сванильда притворяется оживающей куклой, ее механические движения становятся плавными, живыми. Но если бы бедняжке Сванильде попался не глупый Коппелиус, а настоящий мастер своего дела, то ее история могла бы сложиться иначе. И из живой девушки могла бы выйти отличная кукла.

Голос Корбо умолк еще до того, как закончили шевелиться ее губы. Она взмахнула рукой, и откуда-то полилась музыка. И начался танец. Динамичный, живой танец, в котором не было бы ничего зловещего, если бы Даня не обнаружил себя полностью повторяющим движения Корбо. Они становились все дерганее, неестественнее. Даня вскидывал руки – и тут же ронял их, как марионетка, у которой обрезали ниточки. Делал шаг – и припадал на колено в нарочито угловатой позе. Откидывался назад – и отводил плечи и локти, будто пытаясь вывернуться наизнанку. Казалось, скрежещут друг о друга кости в суставах, мышцы напрягаются, как до предела перетянутые канаты, и стонут от напряжения. Даня все меньше чувствовал свое тело.

Он превращается в куклу, мелькнуло в голове. Не уходит за зеркала, а становится механическим истуканом, который Корбо потом просто запрет в чулан или вовсе уничтожит. Очень хотелось не паниковать, однако паника разрасталась в груди. Но с ней зрел и протест.

Не хотелось умирать, не хотелось подводить друзей, но больше всего не хотелось танцевать уродливый танец. Он сосредоточился – и постарался воскресить в памяти все лучшие партии, которые когда-либо видел. Образы замелькали перед глазами так, будто их создатели сами явились на помощь: Нуреев-Базиль, Барышников, эталонный принц Зигфрид, и Васильев-Спартак^[8]. А рядом с ними сегодняшние Болле, Маршан, Такуми Мияке^[9]. И наконец Нижинский в прыжке, том самом, которого никто никогда не видел, но в котором он на мгновение вырвался из безумия.

Именно этот образ разбил оковы, и Даня снова почувствовал тело своим. Лифарь и Нижинский... Удивительно, он так хотел быть Вацлавом, и вот тоже пытается вырваться из безумия с помощью танца. А ведь может быть и как Серж, исполнить танец-спасение... Свобода все равно не продлится долго, вряд ли удастся просто добежать до дальнего конца зала. Остается один невероятный прыжок, один невозможный полет. Главное – не сомневаться, не думать, выйдет ли на этот раз, и уж точно не думать, что потом, и будет ли в этом «потом» Парижская опера.

Даня разбежался – и взлетел, завис на несколько секунд в воздухе. В этом полете он был почти счастлив, даже помня, что на нем сейчас мягкие балетные туфли и приземление на фарфоровые статуэтки дорого ему обойдется.

Звон стекла, острая боль в изрезанных стопах и нечеловеческий крик Корбо – все обрушилось в один миг и тут же оборвалось. Темнота и тишина накрыли его разом, будто упало небо. Даня успел вдохнуть в последний раз, и мир для него исчез.

* * *

– Но... но говорили же, что она точно приедет! – тонкий обиженный голос Жизельки врезался в уши.

Даня очнулся. Вокруг возбужденно шумели, слышались раздосадованные «Ну конечно!» и «Да ну блин!». Кто-то из старшекурсниц возмутился: «Да зачем было дразнить-то?!» – ее поддержала не менее рассерженная подруга: «Именно! Сказали бы лучше прямо перед приездом! Или вообще сделали сюрприз!»

– Ч-что происходит? – севшим голосом спросил Даня и заозирался по сторонам.

Он стоял рядом с информационным стендом. Это на нем по любому мало-мальски важному поводу плодились объявления, а вокруг толпились студенты. Туда он так часто успевал последним и новости узнавал от друзей. Там должен был висеть анонс мастер-классов великой Элен Корбо.

Рядом хмурилась Ника – знакомая, самая драгоценная на свете Ника Рябинина, которая одна умела так идеально держать спину и так грозно сводить брови, что кто угодно взял бы на караул. Она скрестила руки на груди и всем видом являла королевское недовольство.

Около Дани топтался и Глеб, почти закрывая широкими плечами толпу у стенда. Он, как всегда, излучал силу и безмятежность – уверенный во всем на свете будущий премьер Корнилов. Разве что сейчас эту безмятежность оттенило беспокойство, с которым он заглядывал Дане в лицо.

– Эй! – Глеб встряхнул Даню за плечи. – Ты вообще здесь, Старцев?! Земля – кораблю «Союз»!

Встряска оказалась что надо. Даня сморгнул, украдкой впился ногтями в ладонь и вынужден был признать: Глеб явно физически существует, говорит с ним и выглядит более чем живым. Стоящая рядом Ника тоже очень похожа на живую. По всему выходило, что это реальность, не морок, никто никуда не собирается исчезать и... все хорошо?

– Я здесь... – хрипло откликнулся Даня, а потом протянул руку и потрогал Глеба за плечи. Теплые. Настоящие. – Я здесь! – громче и четче повторил Даня. – Что случилось?

– Да блин! – Глеб передернулся, и Даня все-таки заставил себя убрать руки, сунул их в карманы. – Второй раз говорю: Элен Корбо должна была приехать, а теперь хрен. Она то ли заболела, то ли еще что и теперь никуда не едет, объявление вот повесили. Жизелька в трауре, остальные тоже не в восторге. А ты по этому поводу почему-то решил стать зомби.

– Я не зомби, – автоматически отозвался Даня.

– Все зомби так говорят, – авторитетно парировал Глеб.

– Наш зомби просто тоже ждал Корбо, – подала голос Ника. Она уже улыбалась, хоть и несколько растерянно. – Утешься, мой немертвый друг, я тоже ждала. Правда, знаете, это странно, но я не так чтобы серьезно расстроена на самом деле. Возможно, разговоры о ее авторитарных методах обучения не фигня. Не уверена, что хочу к ней в куклы. – Она суховато усмехнулась. – Да и вообще, говорят, у ректора переговоры не то с Марианелой Нуньес, не то с Мисти Коупленд. Вот им бы я показалась, особенно Мисти, она ж вообще рок-звезда!

– Ника правильно говорит! – Даня наконец справился с собой и заулыбался, хоть и получалось, кажется, нервно и бледно. – Хотелось познакомиться с Корбо, но, наверное, нам это и не надо. Мне вообще как-то снилось, что мы с тобой, Глеб, у самого Болле просматриваемся, – он усмехнулся, вспомнив, как проснулся после этого сна и отчаянно жалел, что вернулся в реальность. Не то что теперь.

Тут же Даню обдало холодом: накатили воспоминания об уродливом дуэте с Корбо в пустом зале. Об осколках статуэток. Об острой боли в ногах. Об уверенности, что он гибнет с этим последним прыжком. Даня заставил себя дышать, а потом потянулся к друзьям, обнял их за плечи и, притянув к себе, прижал как можно крепче.

– Старцев, задушишь! – сдавленно засмеялся Глеб. – Ты чего вообще?

– Ничего, – тихо откликнулся Даня и, прежде чем разжать объятия, на секунду стиснул их еще сильнее. – Вы просто оба охренеть какие классные. Мои самые лучшие люди. Куда вы, туда я. И труппа у нас будет одна, чтоб вы знали, я за вами хоть в Большой, в Лондон, хоть в Нью-Йорк. Хоть Зигфридом, хоть двадцатым в кордебалете. – Даня уткнулся Нике в плечо.

Ника осторожно, но решительно вывернулась из его цепких рук. Она улыбалась, польщенно и немного растерянно, помолчала несколько секунд, а потом встрепала Дане волосы:

– Сам ты лучший, Старцев. Хоть и странный сегодня. Пошли. – Взяв обоих под руки, она потянула друзей прочь от стенда. – История балета не ждет. Тем более что нам сегодня обещали какую-то лекцию про традиции и легенды Академии. Говорят, будет какой-то разговор о Классной даме. То ли она Вазем, которая тут бродит после смерти и ищет себе новых звезд вместо Павловой, чтобы не давать остыть и обзывать нерадивыми. То ли вообще Ваганова, – Ника перешла на трагический замогильный полушепот. – Бродит тут и следит, чтобы все следовали ее учебнику и никто не расслаблялся. В общем, надо послушать, а то завалим и никакого нам Большого-Лондона.

Глеб и Даня наперебой засоглашались с ней и двинулись по коридору. Напоследок Даня еще раз осмотрелся по сторонам: стены были твердыми, голоса вокруг – ясными и четкими. Реальность не собиралась распадаться. Улыбнувшись себе под нос, он оглянулся на стенд – и увидел возле него идеально прямую полупрозрачную фигуру в платье Классной дамы. Сдержанно улыбнувшись, она подняла руку в знак прощания.

– Эй, Старцев, а что за кровь на ноге?! – снова раздался голос Глеба. – Может, тебе к врачу, а не на историю?..

Бросив взгляд вниз, Даня действительно заметил кровавый след на лодыжке и на мягкой спортивной туфле. И улыбнулся, счастливо и умиротворенно.

– Да просто ночью поранился. Уже заживает. – Пробившаяся слабая боль показалась даже приятной. – Потом покажусь. Пошли.

И несмотря на эту боль, он зашагал вперед такой пружинистой легкой походкой, как будто никаких травм не было и в помине.

Саша Некрасова. Вольная

Деревянное плечо саднило после меткого удара пятирублевой монетой. Возможно, на кителе даже остался неглубокий резаный след от ее ребра, но Агапееву оставалось только догадываться об этом – по крайней мере, пока не наступит полночь и не отпустит его с бесконечного дежурства. Что сказать: теперь им угрожали только такие смешные снаряды.

Кириллову за последнюю неделю тоже досталось как минимум дважды. Агапеев догадывался об этом по характерной последовательности звуков. Сначала шум шагов и стук каблуков по брусчатке, извещавший о приближении туристов. Потом тихий звон, означавший, что невидимый метатель подбирает подходящую монету. Иногда за этим следовал смех (то громкий и заливистый, то сдержанный – тут как придется) и, в некоторых случаях, глухой стук о дерево (попадание). Дальше почти всегда – звонкий отскок монеты (уже о брусчатку) и в завершение этой симфонии – плеск, оповещающий, что монетка угодила на дно Воскресенского канала. Агапеев любил замечать эти звуки, доносящиеся с той стороны Трехчастного моста, потому что они означали, что туристы метят в Кириллова, а значит, Кириллов все еще там. Казалось бы, не было никаких причин его товарищу куда-то исчезнуть. И все же, поскольку как минимум триста шестьдесят четыре дня в году проходили в полном молчании, такие моменты хоть немного разжимали тиски одиночества.

Агапеев не жаловался на судьбу: как солдату, ему претили проявления слабости. Ему было известно лучше, чем кому бы то ни было, что каждый день этого бесконечного караула был полностью заслужен. Нет такого срока службы, каким может искупить вину солдат, допустивший смерть господина, да еще и сохранивший при этом свою мелкую жизнь. Та ночь, которая отсюда казалась практически сном, ни на минуту не исчезала из его памяти.

До полуночи оставалось едва ли полчаса. Ворота в Михайловский замок давно заперли, и только случайные прохожие, которым не было никакого дела до моста и его стражников, шли мимо по своим делам. Агапеев напряженно вслушивался: в остывающем воздухе пахло тиной, и тишина обступала его пост, отпуская по одной дневные приметы будничной жизни и суеты, а Сашка все не появлялся. Агапеев вспомнил, как неудобно им с Кирилловым приходилось до того, как они познакомились с Сашкой. Когда раз в год, в полночь проклятие истекало, их тела принимали свой человеческий вид так стремительно, что невозможно было удержаться в узкой нише. Ноги не держали, а серый камень за сотни лет стал таким гладким и скользким, что чаще всего они сразу оказывались в воде. К тому моменту, как им с Кирилловым удавалось выбраться на брусчатку, оба были мокрыми до нитки. Неудивительно, что столько десятилетий им не везло.

Вдруг Агапеев услышал долгожданные шаги.

– Заждались, братцы?

Еле уловимый свист, сопровождавший работу насоса, – это Сашка надувает лодку. Агапеев прислушивался к себе: даже спустя столько лет момент освобождения от деревянного плена заставал его врасплох. Он все еще был заперт в деревянном теле, так что оставалось терпеливо дожидаться.

Наконец, лодка была спущена на воду, и по глухому звуку, с которым дерево коснулось камня, Агапеев понял, что Кириллов уже на мостовой. Заливистый звон монет означал, что Сашка по традиции выгреб все содержимое ниши товарища. Впрочем, если бы не деньги, они бы никогда и не познакомились. Шесть лет назад Саша впервые стал свидетелем их превращения, он точно так же спустился в ров, чтобы собрать монеты, оставленные туристами на счастье. Суммы были не бог весть какие, и неизвестно, исполнились ли хоть какие-то мечты самих жертвователей, но Сашкиным маленьким желаниям этого вполне хватало.

Через пару минут в поле зрения наконец-то возникла лодка и Сашкино лицо – загорелое и еще более морщинистое, чем год назад. Сашка вообще старел быстро – это бросалось в глаза то ли потому, что они редко виделись, то ли потому, что Агапеев не старел сам, а ему бы этого, пожалуй, хотелось. От Саши пахло сигаретами, и Агапеев прослезился бы, если мог – запах напоминал табачный, то есть самый прекрасный запах на свете, потому что так пахла, как ему казалось, молодость. Саша бережно вытащил вторую фигурку из ниши (пальцы его были теплыми, а кожа – грубой и шершавой), приподнялся в лодке, стараясь не потерять равновесие, и выложил солдатика на край мостовой. Теперь Агапеев видел перед собой только небо: светлое, бесстыжее, белоночное. Другим он не видел его уже много-много лет, во все остальные ночи обзор заслоняла непреложная каменная кладка канала. Как бы ему хотелось однажды снова увидеть зимнее, почти черное беспросветное небо. Агапеев никогда бы не подумал, что это беззвездное небо станет однажды его мечтой.

Превращение произошло, пока Сашка собирал монеты, ловко орудуя по дну специально принесенной рукояткой от старой швабры с магнитом на конце. Первый вдох прошил грудь резко и больно, тело непривычно потяжелело. Он приподнялся и осмотрелся. Примерно в трех аршинах от него сидел Кириллов и махал ему рукой с механической размеренностью.

Двигаться было непривычно, за год ощущения истирались из памяти. Наверное, было что-то хорошее в том, что их тела хотя бы не старели, лишь затекали, как будто за столько дней частички древесины проникли под кожу и стали частью сухожилий и мышц.

Освоившись и сделав несколько шагов на нетвердых ногах, Кириллов и Агапеев отправились на очередные поиски.

* * *

Паша ненавидел мифы и легенды. В свои тридцать пять лет, будучи кандидатом исторических наук и специалистом по отечественной истории, он, как никто, знал, что мало какие выдумки могут сравниться с реальностью. Жизнь писала сценарии гораздо интереснее и драматичнее любой легенды. Но многим нравилось верить в сверхъестественное, и это только разжигало энтузиазм современных авторов экскурсионных программ, которые в большинстве своем были полнейшими дилетантами, по Пашиному мнению. Эти люди приходили в профессию, окончив полугодовые курсы и решив, что они могут быть экскурсоводами. И что самое невероятное – они имели успех.

– Факты сейчас любой дурак может в интернете прочитать, – торопливый голос Светы, новой составительницы планов экскурсий, звучал виновато и взволнованно, когда Паша в очередной раз позвонил ей тем вечером.

Дело было не только в отмене завтрашней утренней экскурсии, но и в общем сокращении Пашиных часов. Его продуманные и академически выверенные прогулки отменяли в пользу маршрутов с заголовками вроде «Мистический Петербург» или «Тайны и загадки Петербурга».

– Наша задача – создавать для гостей интригу и эмоцию, дарить ценность, – продолжала Света.

– И для этого надо людей обманывать? – недоумевал он.

– Ну почему сразу «обманывать»? Разве мы можем достоверно знать, что там, по ту сторону нашего реального мира? – искренне удивлялась Света.

– Так зачем пудрить людям мозги и рассказывать о том, что недостоверно?

– Павлик, извини, такой у нас сейчас приоритет. Тем более, знаешь, гостям хочется отдохнуть. Они приезжают за хорошим настроением, чтобы расслабиться и отвлечься от забот. А в этом деле...

– Понял, понял. Сказки для взрослых.

– Называй как хочешь. Мы же только рады с тобой сотрудничать. Ты тоже можешь составить такую программу, с твоим-то...

Дальше Паша слушать не стал и повесил трубку. И поскольку он все равно уже был в центре, а завтрашняя утренняя экскурсия отменилась, Паша решил поднять себе настроение прогулкой. Почувствовать себя туристом в этом городе. Не историком, чьи знания никому не нужны, не неудачником, а просто беспечным человеком в окружении красоты. Ему нравились эти пустые прогулки без маршрута и логики, когда город начинал разговаривать с ним по своей воле, подбрасывая факты и воспоминания, давно не востребованные и запылившиеся, как любимые игрушки детства, забытые на чердаке. Нравилось, что такие вечера скрашивали горечь оттого, что спешить домой все равно было не к кому. Ближе к ночи улицы затихали и замедлялись: меньше движения, меньше уличных музыкантов, меньше бездельников, переодетых в дешевые безвкусные костюмы.

Вот почему эта парочка разодетых аниматоров так бросилась ему в глаза. В час, когда город принадлежал ему, когда время глупого балагана должно было закончиться, эти двое шагали по Итальянской улице с таким видом, словно несли службу, а не искали очередного простодушного клиента из числа туристов. Наверняка за сегодняшний вечер они уже немало заработали: Паша заметил, как реагировали на них люди, оборачиваясь и фотографируя. Эта напускная пафосная серьезность вдруг вывела Пашу из себя.

– Кого караулим, господа? – слова вырвались против воли, когда он преградил актерам дорогу.

Очередное клоунство, обогащение за счет простодушности людей и склонности к дешевым пошлым развлечениям. Очередная оскорбительная и безвкусная пародия на великих участников исторических событий.

Однако когда он приблизился к ряженым, в своем нечаянном порыве, Паша вдруг поразился точности, с какой были выполнены костюмы. Обычно подобные мундиры (как и дамские платья) выглядели прилично только издалека, а вблизи – дешевизна тканей и примитивный крой разрушали весь эффект.

Но в данном случае работа была исполнена на редкость убедительно. Один из мужчин был одет в придворную ливрею пунцового цвета, стилизованную на гусарский манер. И золотой шнур, которым был расшит доломан, и золотые пуговицы, и высокие сапоги были выполнены безупречно. Привлекала внимание деталь в виде кожаной гусарской сумки на длинных ремнях у левого бедра актера, обтянутой бархатом в тон доломана и украшенная крупным золотым вензелем Павла I (буква «П» под императорской короной).

Второй аниматор был одет в гвардейскую форму рядового: плотно сидящий темно-зеленый мундир с васильковыми лацканами и воротником, в которых Паша безошибочно установил отсылку к знаменитому Семеновскому полку. На голове по всей форме – высокая гренадерская шапка с латунной лобовой бляхой, а в руке – мушкет со штыком и пехотный тесак на портупее. Мужчина нес мушкет на удивление твердо и вообще шагал уверенной походкой военного. В нем не было ни капли привычной расслабленности, свойственной таким вот аниматорам в ожидании нового клиента.

Когда Паша возник перед ними, они остановились как-то синхронно, словно на параде, резко выбросив мушкеты вертикально перед собой в знак воинского приветствия. Казалось, поведение Паши их ничуть не смутило, и даже более того – оба многозначительно уставились на бейджик на груди экскурсовода, который тот не потрудился снять после последней прогулки.

Паша почувствовал себя неловко. Его подкупила дотошность в исполнении костюмов, как будто человек, который отвечал за их создание и так добросовестно выполнил свою работу, был в чем-то его союзник: незнакомый Паше единомышленник в этой борьбе против дилетантства, быстрого дофамина и халтуры. Да и самоотдача, с которой эти двое по всему немолодых мужчин вошли в свои роли, вызвала в нем какое-то профессиональное уважение. Он представил себе на секунду, как нелепо и странно выглядит со стороны, и отступил. Тем более что вокруг уже собралась небольшая толпа людей, и поведение Паши лишь привлекало еще большее внимание.

– Простите.

Однако реконструкторы не двинулись с места, а один из них все с тем же серьезным видом добавил:

– Не извольте извиняться.

Павел почувствовал себя смешным и поскорее развернулся, чтобы уйти и смешаться с толпой. В этот момент перед ним возникла девушка в открытом летнем платье с телефоном в руке.

– Извините, а вы нас не сфотографируете? – она обратилась к Паше и тут же уточнила у актеров, как само собой разумеющееся. – Можно же с вами?

Кириллов и Агапеев переглянулись. Ритуал был им знаком, почти каждый год кто-то да обращался к ним с этой просьбой.

Не дождавшись, пока кто-то согласится, девушка вручила телефон Павлу и встала точно между солдатами. Серьезность ни на секунду не покинула их лиц, и они остались стоять в своих армейских позах, не потрудившись даже приобнять девушку, как обычно делается в таких случаях.

– Ну вы... Улыбнитесь, что ли, – рассеянно попросил Павел.

Лица обоих растянулись в улыбках, словно по команде, опять как-то по-строевому. Павел сделал несколько кадров, пока девушка слегка меняла положение, поворачиваясь то в профиль, то в три четверти, поправляя копну русых волос. Она была очаровательна в своей доверчивой наивности, и на секунду Паша поймал себя на неожиданном чувстве зависти к этой ее способности радоваться простым вещам. Наконец, она забрала телефон и исчезла так же легко, как возникла. Паша с некоторым удивлением отметил, что актеры не взяли с девушки денег за снимок.

А еще ему показалось странным, что улыбки не сходили с лиц солдат, и они так и продолжали смотреть на него. Это могло бы показаться отталкивающим, но Паше почему-то казалось, что при всей своей чрезмерности они были искренними.

– Вольно, – усмехнулся он и пошел прочь в сторону Садовой.

Сделав несколько шагов и почти вернувшись обратно в мир своих мыслей, Паша услышал за спиной тяжелые шаги солдатских сапог. Что ж, видимо, ряженым тоже нужно было в эту сторону. Паша замедлил шаг, чтобы те его обогнали и чтобы они могли разминуться: ему вовсе не хотелось попадать в ореол повышенного внимания, которое возникало вокруг артистов. Однако, замедлив шаг, он понял, что те двое сделали то же самое. Паша обернулся: сомнений не оставалось – переодетые солдаты шли, не упуская его из виду.

– Господа, в чем дело? – спросил Паша.

Он осознавал, что такое обращение звучит странно, а ему больше не хотелось быть саркастичным, однако обратиться по-другому в адрес странных незнакомцев у него не получилось.

– Мы следуем за вами, – ответил тот, что был в темно-зеленом мундире.

– Это что, какой-то розыгрыш? – спросил Паша.

Солдаты переглянулись и ничего не ответили. Паша продолжил свой путь, решив не обращать внимания на своих провожатых. В конце концов, рано или поздно им надоест эта игра, и они точно оставят его в покое. Он ускорил шаг, повернул налево по оживленной Садовой, где даже в этот поздний час не хватало места на узком тротуаре. На некоторое время он перестал слышать своих преследователей и прибавил шаг. Желая максимально запутать следы, он перешел дорогу не по переходу (чего с ним не случалось несколько лет), свернул на Инженерную улицу, после чего снова повернул в сторону Инженерного сквера и оказался прямо перед Вознесенскими воротами Михайловского замка. Здесь, как и всегда в это время, было немноголюдно – лишь у канала суетился какой-то старик, собирая монеты, оставленные туристами. Паша с облегчением выдохнул и остановился, как вдруг позади снова послышались те же шаги.

Он обернулся и увидел своих новых знакомых, которые с невозмутимым видом приближались, поправляя на ходу головные уборы. Стоило солдатам встретиться взглядами с Пашей, как они вытянулись по полной армейской выправке. И в этот момент его осенило.

– Вы из агентства, да? Светка вас прислала?

Паша почувствовал себя ребенком, которого обманули и выставили дураком. Наверняка это коллеги решили подшутить над ним. Все знали его нелюбовь к костюмированным представлениям, легендам и сказкам, вот и решили над ним поиздеваться. Наверняка где-то спряталась Катя, которая вела социальные сети агентства, и прямо сейчас снимает его, чтобы смонтировать вирусный ролик.

– Ну все, я вас раскусил! Стоп, снято! – Паша замахал руками. – Вы меня поймали, молодцы. Очень смешно. Да-да, вот такой я скучный пережиток прошлого. Ну, где ты там?

Но Катя все не появлялась. Разве что старик на секунду, кажется, отвлекся от своей лодки. А вот на артистов его слова произвели неожиданный эффект. Тот, что в пунцовом гусарском костюме, осторожно приблизился, не забывая при этом сохранять полную выправку.

– Значит, вы тоже из прошлого?

– Ну не настолько, как вы, – усмехнулся Паша, не понимая, о чем идет речь, и продолжая оглядываться в поисках скрытой камеры.

– Мы здесь, чтобы исполнить ваш приказ, государь.

Паша понял с досадой, что, судя по всему, розыгрыш еще не закончился. Существовало какое-то задание, которое нужно было выполнить. Паша решил воспользоваться тем, что его слова снимают на видео.

– Хотелось бы, господа, чтобы в моей работе был какой-то смысл. Нет, не так. Чтобы в нашей с вами работе был смысл! Нет, я не против развлечений. Но всему есть предел!

Его насторожило, с каким вниманием эти двое его слушали.

Гусар в пурпурном вкрадчиво уточнил:

– Мы, ваше величество, люди простые да маленькие. У нас служба, мы несем. А про такое нам ведь не докладывают.

Он произнес это, почти извиняясь, как будто всерьез сожалел, что не может одним разом выполнить просьбу Паши.

– А про что вам докладывают тогда? – удивился Паша, не замечая, как сам переходит на театральный язык странных незнакомцев.

– Куда встать, сколько стоять.

– И все?

– Ну еще кого охранять, – добавил гусар.

– Завидую я вам, – усмехнулся Паша.

– Нам, государь император? – удивился рядовой.

Паша решил проигнорировать это обращение. Как бы они ни старались сделать его частью странного спектакля, он отказывается входить в какой-то нелепый образ и подыгрывать.

– Завидую, что у вас все так просто. Приказали – сделали и не думаете. А дальше что?

– Дальше стоим, – уверенно продолжил гусар, как будто это был единственный ответ, в котором гусар был уверен.

– И сколько стоите?

– Ну... Пока служба не закончится. Пока не отпустят.

– А если никто не отпустит, что? Так и будете сутками стоять в своих вот этих вот костюмах разодетые?

Солдаты переглянулись и ответили хором.

– Так точно.

– Знаете, а вот это уже ненормально. Что это за ролик такой? – Паша все еще искал Катю глазами.

– Что вы изволили иметь в виду, государь? – уточнил гусар.

– А то, что рабство у нас давно отменили. Что значит «стоять, пока не отпустят»? У вас что, графика рабочего нет?

– График... Имеется.

Паша вдруг почувствовал страшную усталость и бессилие. Эти двое смотрели на него с таким вниманием, словно он действительно был способен решить любую проблему одним распоряжением. Словно существовал какой-то простой приказ, который мог заставить людей слушать друг друга, интересоваться историей, перестать врать или хотя бы делать свою работу хорошо. В конце концов, рабочий день был давно закончен, пора бы уже оставить его в покое.

– Ну и все тогда. Передайте Свете, Кате и остальным, что розыгрыш удался. И это... – Паша сделал шаг назад. – Свободны.

Солдаты вздрогнули, как будто Паша направил на них ружье.

– Всё, свободны, господа.

– Свободны? – медленно произнес тот, что был в темно-зеленом.

– Вы нас о... Отпускаете? – недоверчиво уточнил второй в пурпурном.

– На все четыре стороны, будьте добры. Всё, я график вашей халтурки на сегодня закончил!

Паша с досадой развернулся и поспешил прочь вдоль Фонтанки. На этот раз шаги его больше не преследовали.

* * *

К удивлению Паши, ни на следующий день, ни через неделю никакого ролика не опубликовали. Видимо, его реплики были скучны настолько, что даже разодетые артисты, которые, стоило признать, невероятно хорошо вошли в свои роли, не смогли спасти положения. Но он решил не задавать вопросов и поскорее забыть о том странном досадном вечере.

К тому же его услуги все еще были нужны: в конце сезона многие взяли отпуска, так что людей в агентстве не хватало. Паша избрал стратегию пассивного сопротивления и добросовестно проводил все экскурсии, стараясь делать акцент на фактах и причинно-следственных связях, по возможности избегая авторских отступлений на тему непроверенных теорий и мистических слухов.

В одну из таких прогулок Паша со своей группой снова оказался у ворот Михайловского замка. Из всех традиционно «мистических» мест, по мнению туристов, это было одно из немногих, которое Паша тоже любил. Впервые за долгое время он снова вспомнил ту необычную ночь.

– Михайловский замок был возведен по приказу Павла Первого. Именно здесь ночью в марте тысяча восемьсот первого года был убит император... – завершал свою экскурсию Паша.

– Извините, – его рассказ перебил мальчик лет четырнадцати, который, как свойственно подросткам, отошел немного в сторону и свесился с перил моста над каналом, высматривая что-то внизу. – А что это там за солдатики?

Паша тяжело вздохнул. Ну конечно, как без этих солдатиков. Две странные деревянные фигурки, установленные в глубоких нишах по обе стороны моста, частенько привлекали внимание самых внимательных туристов, хотя сам Паша никогда не рассказывал о них первым. И он был вынужден повторить то же самое, что без устали повторял много раз.

– Точное их происхождение неизвестно, но фигурки эти никакой ценности не представляют. Просто какой-то энтузиаст-любитель установил. Вы же понимаете: там, где вот такие фигурки, туристы бросают монеты. Установил фигурку – и собирай пожертвования в карман. А экскурсоводам плюс одна легенда в копилочку – и все в выигрыше. Главное, что никакой тайны и никакого секрета здесь нет.

Мальчик разочарованно соскочил с поручня, но впервые за долгое время Паша не ощутил приятного чувства удовлетворения оттого, что развеял очередной миф.

– Разрешите поправить! – Чей-то голос прервал его мысли, и вся группа настороженно обернулась на звук.

Паша присмотрелся к дальним рядам и заметил неопрятного старика, которого, как ему показалось, он где-то уже видел.

– Вы правильно все сказали, но только наполовину, – добавил старик. – Эти фигурки действительно самодельные – я их сделал. Только не для туристов.

– А для кого? – спросил мальчик, воодушевленно перехватив инициативу у Паши.

– Да для тех, кто тут раньше стоял. Двое их было. Всё службу несли. Очень ответственные. Но потом отпустили их наконец. А место пустое жалко.

– Пьяница очередной, – вынес вердикт полный высокий мужчина, по-видимому отец мальчика.

Но Саша ничуть не обиделся и, казалось, даже не обратил внимания на злую реплику, рассматривая Пашу с любопытствующей и победоносной улыбкой, еле уловимой на тонких сухих губах.

И вдруг, впервые за все время работы, Паша сам взошел на мост и прильнул к ограждению, как только что сделал мальчик. Солдатик стоял там, в этом не было никаких сомнений (Паша еле удержался, чтобы не метнуться в противоположную сторону, рассмотреть второго, с другой стороны моста). И еще кое-что не вызывало никаких сомнений: грубо сделанная фигурка напоминала ему кого-то. И в этот момент Паша вспомнил, где и когда он видел этого странного старика.

Насладившись эффектом, который произвели его слова, по крайней мере на мальчика и экскурсовода, Сашка с видом человека, выполнившего важную миссию, проследовал мимо группы. Паша долго провожал его взглядом, пытаясь что-то сказать, хотя никак не мог сформулировать, что именно. Мысли отказывались превращаться в слова. Пашины мысли, подчинявшиеся скорее разуму и правилам, вдруг стали безумны.

– Эй, мужчина! – наконец он позвал старика.

Сашка обернулся с медлительной и ленивой неохотой, как кот, который предвидел, что его сейчас окликнут.

– А может же быть такое, что они обознались? – вдруг спросил Паша.

– Как знать, – пожал плечами Сашка, ничуть не смутившись, словно ждал этого вопроса. – Тебе виднее, ты у нас человек ученый. А я человек простой да маленький.

– Ничего не понятно, – подытожила женщина из группы.

В тот вечер Паша попросил снять его с маршрутов, которые включают обзор Михайловского замка. А когда Света ему ожидаемо отказала, он завел страничку в одной из социальных сетей, поставил перед собой телефон и записал небольшое видео с лекцией о быте горожан в эпоху Пушкина.

Был ли это его профессиональный способ борьбы с легендами или просто попытка найти новую работу, вот только ролик просмотров почти не набрал. Но Паша не отчаивался, потому что знал как минимум двух коллег, любителей экстравагантных исторических костюмов, которые тоже, видимо, засиделись на одном месте. Однако раз даже у них получилось, значит, получится и у него. Тем более если предположить, что чудеса (конечно, в пределах логических допущений и не без соответствующих предпосылок) случаются.

Пашка поставил запись на паузу и сверился с планом ролика, отмечая следующий фрагмент, который ему предстоит рассказать. За окном серебрилась луна на фоне беспросветного темного неба.

Светлана Гусева. Литейный двойник

Мне едва исполнилось двадцать три, и единственным желанием было получить наконец-то Прозвание. Стать настоящим чудотворцем, частью Артели, а не просто стажером с сомнительной родословной. Когда меня вызвали в то утро к Литейному – мосту, не проспекту, – я мчался как на крыльях. Наконец-то выпал шанс проявить себя.

Август выдался необычайно холодный. Испещренное стальными отливами небо нависало над беспокойной, рвущейся из гранитных оков Невой. Дожди лили не переставая, температура все падала. Синоптики обещали раннюю и морозную зиму. Я донашивал старое студенческое пальто и забыл от радости шарф, о чем быстро пожалел. Вместо того чтобы пройти через площадь с Лениным, я по глупости дошел до Академика Лебедева, перебрался к набережной и спустился по лестнице прямо под мост. До сих пор помню, как вздымались темные волны, а ледяной ветер нетерпеливо кусал меня за уши и голую шею.

Спустившись к воде, я шагнул под купол тишины и с непривычки остановился, оглушенный. Меня уже ждали Грасин, наш тогдашний Мастер, и Арсен, а больше под мостом никого и не было – вряд ли по случайности. Как отвадить прохожих, в этом Арсен разбирался отлично.

– Шестой день уж пошел, и непохоже, чтобы они сворачивали лавочку, – пробурчал Мастер, безнадежно пытаясь пригладить остатки седых волос свободной рукой.

Грасину недавно стукнуло пятьдесят, но полнейший бардак в Артели после развала Союза состарил его до срока.

– Нефтяное пятно под мостом убрали позавчера. Говорят, обошлось без последствий.

Арсен старше меня лет на семь, не больше, но он уже тогда говорил важно, хмуря кустистые брови, как и положено представителю МВД, пусть и в звании младшего лейтенанта. На меня даже не глянул – подумаешь, мелкая сошка, стажер-переросток – и цедил слова, не отрывая глаз от катера с командой водолазов.

Волны подбрасывали маленькое суденышко, будто надувной мячик.

– Что бы тут ни происходило, это уже не спасательные работы, – подытожил он.

В прессе тогда много писали о столкновении сухогруза с опорой Литейного. Сначала нагнали страху, что есть опасность разлива нефтепродуктов, что пятно поплывет по реке дальше, что опору придется ремонтировать, а мост закроют, но потом все поутихло. Водолазы работали посменно, с утра и до вечера. Сначала зрителей было много, но вчера «Каунас», наконец, отбуксировали, и смотреть стало не на что.

Точнее, так мне казалось, пока Грасин не вытащил меня спозаранку из кровати и не велел срочно приезжать. До моего прихода они явно успели что-то обсудить, и теперь приходилось выуживать информацию вопросами.

– А что тогда делают ребята с катера? Тут глубина – двадцать четыре метра, что утонуло, то утонуло...

Грасин меня прервал, просто подняв руку.

– Мы можем предположить, Арсен, что Стахова больше не интересует груз с «Каунаса»?

Я понятия не имел, кто такой Стахов и какое отношение имеет к аварии, отчего понемногу начал злиться.

– Если вообще интересовал. Все, кому надо, уже в курсе дела, сухогруз убрали, может хоть до зимы ковыряться. Красиво жить не запретишь.

– Лишь бы не доковырялся до чего не следует. Мы можем быть уверены, что ему не пришло в голову поднять со дна Атакан? – Грасин всегда выражался во множественном числе, как бы от лица всей Артели.

С Невы налетел особо сильный порыв ветра, так что даже запечатанный в тяжелую ментовскую куртку Арсен поежился и поставил ноги пошире, нащупывая опору. Мастеру он ответил не сразу.

– Мы не знаем, что у него в голове. Официально – поднимает какой-то металл с «Каунаса», якобы вывалился за борт при крушении. По документам – имеет право.

– Значит, спросим.

Оба посмотрели так, словно только что меня заметили. Грасин чуть заметно вращал запястьем правой руки, разминая онемевшее сухожилие. Сколько он уже держал купол к моему приходу, минут двадцать или больше? Скоро затечет предплечье, а там и...

– А это мысль, – Мастер кивнул. – У него же офис есть, он бизнесмен. Олигарх, наверное, да?

– Небольшой, – на губах Арсена змеилась усмешка. – Микроолигарх, я бы сказал.

– Прийти и поговорить, – вклинился я, наконец перехватывая инициативу в разговоре. – Представиться... ну не знаю... от Министерства природных ресурсов...

– Уже куплены.

– ...комитет по природопользованию?

– Всем занесено.

– КГИОП?

Арсен удивленно моргнул.

– А этим с какой радости наносить визит?

– Так мост же. Культурный памятник. Первый электрифицированный в России.

Чудотворцы переглянулись, и Грасин одобрительно поджал губы.

– Что ж, можно попробовать. Съезди, Рома, сегодня же сделаем документы. Но чтобы ненароком не навести его на мысли про Атакан – это ясно?

Я тогда чуть из штанов не выпрыгнул от радости. Еле дослушал. Мастер Артели доверил мне – МНЕ! – сходить к бизнесмену и прощупать, зачем тот копается почти неделю под Литейным. К счастью, Арсен решил добавить указаний от себя лично.

– Возможно – слабо верится, но возможно, – он понятия не имеет об Атакане. Все эти легенды ему по барабану. И нельзя его навести на мысль, что на дне может быть что-то ценное, кроме мусора с илом. Понятно? А то с удвоенной силой примется копаться, а там...

Арсен резко замолчал. Я понял, что ситуацию надо спасать, а то меня сочтут непригодным для такой деликатной работы.

– ...А там, глядишь, и тоннель в Большой дом найдет? – рискнул пошутить я.

Мы втроем неловко улыбнулись: старая как мир артельская хохма про подводные застенки сработала безотказно.

– Именно – тоннель, – беззлобно кивнул Арсен. – Так что ты там поаккуратнее, стажер.

На этом у Грасина окончательно свело запястье, купол тишины рассеялся, и мы разбрелись каждый в свою сторону.

* * *

В тот вечер я долго лежал, уставившись в основание прибитых над изголовьем книжных полок, а за окном молотил по карнизу дождь. Отец в соседней комнате давно спал, всхрапывая из-за кривой носовой перегородки, которую так и не выправили вовремя. За вечер я успел начитаться про таинственный Атакан и трагедию с кессонами, а в кармане брошенного на стул пиджака лежал пропуск в управление КГИОПа на имя Вознесенского Романа Ивановича. Все данные, кроме имени, были липовыми.

Я лежал и думал: если Стахов согласится на встречу, уже, считай, крупно повезло. Но что-то в истории с мостом не давало мне покоя. Грасин старался преподнести дело так, будто все эти опасения про Атакан – пустые слухи, которыми земля полнится. Но мне чудилось за его словами второе дно.

Не в силах дальше валяться, я оделся, проверил, что в кармане достаточно мела, и вышел. Быстро добрался до соседней подворотни – как сейчас помню, вечно под ногами валялись бутылки из-под «Столичной» – и на ближайшей двери набросал простой вектор перемещения до Литейного с поправкой на дождь и ветер.

* * *

У моста не было ни души. Знакомый катер плескался на волнах, и на корме по-прежнему горел сигнальный фонарь. Приглядевшись, я понял, что никто не прекращал работу, водолазы ныряли и ночью. Стахов от всех откупился и считал, что это дает ему право не соблюдать никаких регламентов и норм.

Я себя тогда, дурня, даже похвалил. Будет что завтра предъявить бизнесмену: не просто опасные для исторического памятника работы, но работы в нарушение всех правил. Пока я упивался будущим величием и разглядывал катер, к мосту наполз туман.

Стремительно, метр за метром, поверхность воды скрывалась под серой, довольно плотной дымкой. Ощутимо похолодало, я плотнее закутался в пальто, а когда огляделся, туман уже стоял прямо передо мной, захватывая все больше пространства. Если бы я верил, что подобные вещи могут быть рукотворными, бежал бы со всех ног, потому что с магией такой силы никому не сладить.

Туман поглотил и катер, но с его стороны раздавались голоса: водолазы, похоже, получили команду заканчивать работы. Подозреваю, что капитану до смерти хотелось поскорее пришвартоваться и выбраться на набережную, но в таком тумане затея выглядела самоубийственной: только обшивку побьют о гранит, да и винт могут повредить. Я не видел дальше вытянутой руки и продолжал мяться на месте, гадая, должен ли что-то предпринять. Установить экстренную связь с Артелью? И что я им скажу? Разбудить Грасина? Выставить себя безмозглым стажером, который боится клочка тумана?

Раздался громкий всплеск, за ним еще один. Послышался заглушенный стеной тумана мерзкий хохот. Доносился он будто бы с катера, но я сразу в это не поверил, да и слов не разобрал. Меня словно поместили под купол, обложили ватой – так глухо доносилось все происходящее.

Плеск и хихиканье продолжались, в катер с моста неслись камни или что-то покрупнее. С катера отвечали отборной руганью. Я решил было подняться на мост и разобраться с хулиганами, как вдруг рядом со мной резво пронесся к лестнице коренастый мужчина лет сорока в рабочей спецовке и накинутом поверх бушлате с логотипом фирмы Стахова. Я понял, что олигарх даже ночью не оставлял водолазную команду без присмотра. Разозленный наблюдатель ринулся вверх по лестнице, и чем дальше он взбирался, тем сильнее у меня двоилось в глазах.

Мост скрылся в тумане, и даже фонари словно отодвинулись вдаль, как вдруг точно посреди Литейного вспыхнул еще один, ярко-красный, яркий, как маяк, и горел он так, словно тумана для него и вовсе не существовало.

Внутри у меня скреблось дурное предчувствие, тело пробил озноб. По лицу ползла влажная хмарь тумана, глаза слезились, я будто растворялся в окружающем сером киселе. Пришлось прибегнуть к нездоровым мерам: я торопливо сложил в кармане хасту бодрости, известную в Артели как «фигтебе». Понятно, почему ее так прозвали. И сразу в висок вонзилась тупая игла, скулы свело, будто в рот кинули гроздь незрелой черноплодки, в глазах подкрутилась четкость. Тогда я внезапно понял, что мостов стало два.

Огромные фонари Литейного превратились в кое-как различимых светлячков, заплутавших в темном лесу. Очертания башен и ограды не просматривались вовсе. А на переднем плане фантомной глыбой, так похожей на оригинальный мост, перекинулось на тот берег совсем иное сооружение – и именно туда поднимался наблюдатель Стахова.

– Стой... стойте! – крикнул я, но туман мгновенно поглотил мой дрогнувший голос.

Мужчина добрался до последней ступени и ступил на мост. Матерщина с катера продолжалась, ей вторил плеск и ехидные смешки, но я не отрывал взгляд от темно-зеленого бушлата. Мужчина двигался словно в замедленной съемке, еле-еле переставляя ноги, преодолевая невидимую мне преграду. Действительно ли что-то мешало ему идти или включилась обычная осторожность?

Что там было на самом деле, в ту ночь я так и не узнал. Резкий порыв ветра сдернул туман будто покрывало; по небу стремительно понеслись облака, начался мелкий дождь, а мост-двойник рассеялся, будто и не было его.

Вместе с ним исчез и несчастный надсмотрщик Стахова.

* * *

До бизнесмена я в итоге добрался только через пару дней. От расследования происшествия с мостом-призраком меня отодвинули, хотя в ту ночь я сумел оперативно обо всем доложить: отыскал на привокзальной площади хостел, где имелся стационарный телефон, и в паническом ознобе дозвонился до Артели. Выслушав мой рассказ, архивариус велел отправляться спать, но какой тут сон? Я просидел остаток ночи на кухне, мучительно глотая кое-как сваренный на плите кофе, пока не проснулся и не пошлепал в ванную отец.

Все утро я ждал, что со мной свяжутся, попросят рассказать о случившемся в подробностях. Ничего подобного. Я понял, что никому до меня нет дела – может быть, в Артели давно разобрались, что это за мост-двойник, только не почесались поставить стажера в известность. И правда – кто я был такой? Мальчишка без опыта и заслуг с грузом в виде подмоченной родословной.

Окна в офисе компании Стахова «Белый альянс» выходили прямо на Невский, на дворец Белосельских-Белозерских. Взгляд, которым меня встретил дежурный менеджер, заставил ощутить полную неуместность моего присутствия. Моя ширма «сотрудника КГИОПа» держалась на честном слове и двух скрещенных пальцах левой руки. Но в итоге я все-таки оказался в кабинете генерального директора.

– Вениамин Игнатьевич, – тот буквально врезался в меня в дверях. – Как Атос.

Ярко-синий пиджак, стрижка ежиком и огромные веснушчатые лапищи. Хватка у Стахова была бульдожья, на вид я бы дал ему лет сорок пять. Он буквально волоком потащил меня к длинному массивному деревянному столу в центре комнаты и силком усадил в ближайшее кресло. Я не очень понял отсылку к роману Дюма, но в этих интерьерах Стахов явно чувствовал себя по меньшей мере графом де ла Фер.

– Мать просто с ума сходила по Смехову, когда фильм вышел, – хохотнул олигарх и протянул дурным голосом: – «Е-есть в графском парке черный пру-уд...»

С начала встречи прошло пару минут, а мне уже нестерпимо хотелось бежать куда подальше. Страшно фальшивя, он допел куплет до конца.

– А как по имени-отчеству, не расслышал? – оборвал пение Стахов.

– Роман Бо... Иванович. Не хочу отнимать у занятого человека слишком много времени, поэтому, если позволите, сразу к делу, – мысленно я отругал себя за то, что почти проговорился, и попытался загладить промах лестью.

– Вот такое люблю! – снова хохотнул Стахов. – Кофе, чай, чего покрепче тебе предложили? Нет? Бардак сплошной!

Не успев сесть, он уже подскочил, словно игрушечный паяц, и кинулся в коридор, чтобы наорать на какую-то Милу. Красная как рак девушка возникла через пять минут с подносом, на котором оказалось все: чай, кофе, коньяк, какие-то леденцы и зачем-то кубинская сигара. Я вежливо поблагодарил и забрал себе чай.

– Итак, зачем же я понадобился КэГэ...

Стахов явно успел забыть, откуда прибыл гость.

– Работы у Литейного моста, – я с радостью пришел ему на помощь. – По нашей информации, вы занимались ликвидацией последствий аварии... И так как мост является охраняемым историческим памятником, КГИОП выражает озабоченность некоторыми... кхм... задержками в сроках...

Я что-то еще промямлил, но почти физически ощущал, как идиотизм ситуации крепчает с каждым словом. Дослушивать мои бредни бизнесмен не стал; отхлебнув по-кустодиевски кофе, Стахов закурил сигару и дыхнул в сторону, заодно расстегивая пуговицы на воротнике рубашки.

– И как зовут эту озабоченность? – поинтересовался он.

– Простите?

– Ну с кем надо поговорить? Ромка, ты не стесняйся, все свои. Кому-то обидно, что в долю не взяли? Понимаю, сам такой. Я о ваших гиопах и слыхом не слыхивал, но согласен – мост надо поберечь. Работы мы еще не закончили, команду вот менять сегодня придется – прошлые совсем спились, чертовщина мерещится всякая. Понаслушались дряни мистической. Я же проверял: там таких баек про этот мост понаписано – закачаешься! Да еще кореш куда-то усвистал, которого я присматривать поставил. Дел невпроворот. Так что ты мне просто скажи, кому там неймется – и я все улажу, не придется тебе больше бегать и блеять тут.

Что бараном обозвали – стало немного обидно, я сунул руку под стол и чуть потер кончики пальцев друг о друга; сигара резко потухла, и Стахов закашлялся, после чего выругался, костеря какого-то Кольку за «паленый товар».

– Ну что, Ромыч, договорились?

Честно сказать, у меня попросту сдали нервы. Сейчас уже вроде и не стыдно о таком говорить, а тогда... Но сделанного не воротишь. Больше всего мне хотелось узнать, знает он о камне или нет; а во вторую очередь хотелось бежать из этого кабинета, от этого человека, никогда больше не выпендриваться и не браться за такие поручения.

Я промычал в ответ что-то невразумительное, набрал в легкие побольше воздуха и сотворил хасту намного сложнее всех, что делал обычно. Это вам не дорогу срезать и не удостоверение подделать – это гипноз и принуждение, хаста «хаширан». Самая безвредная из неподобающих.

– Зачем тебе сдался мост? – спросил я Стахова, который сидел напротив с остекленевшими глазами, забыв о потухшей сигаре в руке. – Что ты там ищешь?

– Ка-мень, – не без труда проговорил веснушчатый. – Сокро-вище. Кам-нем запе-чата-но.

О том, что Атакан может скрывать под собой клад, я слышал впервые. Не было такого ни в одном источнике. Подмывало просто подчистить Стахову память, да и дело с концом. Но таким стажеры в Артели не занимаются, тут нужна практика, а главное – позволение Мастера. Это потом я уже сам стал решать, когда и кому стирать воспоминания, а тогда сдрейфил. Да и как потом понял, толку было бы ноль.

– Там двадцать четыре метра. Камень огромный. Что ты надеешься сделать с катером и четырьмя водолазами?

– Главное – найти. Дальше разберемся, – отчеканил как сомнамбула Стахов.

Что ж. Опасения Грасина подтвердились, так что я разжал пальцы и легко встряхнул кистью.

– Спасибо за чай и беседу, Вениамин Игнатьевич. Приятно было познакомиться.

Отупение, которое всегда наступало после «хаширан», дало мне те самые пять минут, чтобы беспрепятственно выйти из здания. Я перешел на другую сторону Невского, мучимый совестью и сильной жаждой, раздумывая, каким путем двинуться домой. Вряд ли Грасин ждет, что я лично отчитаюсь о выполненном задании – сойдет и простой звонок.

Мои мысли перебил резкий бас одного из атлантов, державших дворцовый балкон:

– Тебя ждут в Артели к двум. Приказ Мастера.

Днем в Артели, в Охотничьем замке, всегда царит тишина – ребенком меня это удивляло, я не понимал, что замок служил местом встреч, а не рабочим пространством или тем более жилым. Но если уж Малый Круг, отвечавший в Артели за все важные вопросы, собирался для голосований, то в коридорах начиналось броуновское движение: тут и там вальсирующими движениями чудотворцы двигались навстречу друг другу, встречались и расходились, успевая обсудить повестку дня за считаные минуты. Я растерянно прошелся по коридору, не встретив ни единой живой души, и оказался перед личным кабинетом Мастера, не зная, как быть.

– Заходи, Рома, мы как раз тебя ждем, – донеслось из-за приоткрытой двери.

Перешагнув порог, я замешкался, сообразив запоздало, что никакой Малый Круг Грасин не собирал. Дело о Литейном двойнике (это я такое название придумал), похоже, Мастер решил не афишировать и обсудить в узком кругу, куда по несчастливой случайности и собственной дурости оказался допущен и я.

Места в кабинете хватало, но стол, за которым расположились трое членов Артели, стоял прямо у двери – пришлось резко тормозить с порога, чтобы не врезаться. Я впервые попал на такое приватное собрание, и, пользуясь возможностью, жадно рассматривал обстановку. У дальней стены высились книжные стеллажи, рядом с ними – старинный сервант, заваленный тетрадями и папками; один из углов занимало царского размера кресло, обитое бархатом, над которым нависал украшенный звериными лапами торшер. Грасин любил читать и не очень любил проводить совещания – про это знали все.

Я уселся на краешек свободного стула, ломая голову, почему какой-то мальчишка на побегушках (c’est moi) участвует в этом собрании, а Малый Круг, самые могущественные чудотворцы в Петербурге, отсутствуют. Что-то во всем этом было сильно не так.

Во главе стола спиной к окну сидел Грасин – казалось, глубоко в своих мыслях. В самой тени, куда не доставал солнечный свет, притаился Арсен – на этот раз без милицейской формы, в теплой рубашке и темном пиджаке. Прямо напротив него вольготно откинулся на спинку стула третий и самый неожиданный для меня участник – Цербер. Все о нем знали, но суть его обязанностей понимали весьма смутно. Наделенный широкими полномочиями «решала» для любых проблем с нелюдьми – так его мне описал когда-то архивариус.

Тогда с заключения Пакта прошла всего пара лет, и Цербер появлялся в Артели нечасто. Дел у него хватало: этих приструнить, этих наказать, этим по пятому кругу объяснить – и так круглый год. Под Пактом подписались четверо, включая Грасина со стороны Артели, но заставить сотню-другую нелюдей соблюдать его оказалось задачкой со звездочкой, вот Цербер и мотался по всему Питеру и окрестностям сутки напролет. Даже не помню, представляли ли нас друг другу прежде, но Грасин о такой мелочи и не подумал. У меня ушло с полминуты, чтобы вспомнить артельное Прозвание Цербера – Дромун.

– Ну что, Рома, был у Стахова? Сейчас послушаем, что у тебя вышло, но подозреваю, ничего хорошего. – Грасин приоткрыл глаза, говорил медленно и как бы в сторону. – Давай мы сначала тебя в курс дела введем. Какие у нас данные по жертвам, Арсен?

МВДшник едва заметно поморщился.

– До того как Роман заметил призрачный мост, в этом районе пропало шестеро. Точно сказать, когда они начали исчезать, мы, конечно, не можем. Кто-то еще может найтись, пока у нас только заявления и показания свидетелей и родственников. За прошедшие две ночи – еще пятеро, итого десять пропавших, с подручным Стахова Кирьяновым – одиннадцать.

– Одиннадцать? – ахнул я, не сдержавшись, и поймал на себе неприязненный взгляд Дромуна. – Извините...

Грасин лишь махнул рукой, чтобы Арсен продолжал.

– Мы можем считать установленным, что при исчезновениях каждый раз рядом с Литейным появлялся мост-двойник и лестница от набережной ведет именно к нему. Мы знаем, что он уже стоял там три ночи назад. Связано ли это с аварией «Каунаса» или с водолазными работами – неизвестно. Со стороны вокзала – пятеро пропавших, со стороны проспекта – остальные пятеро. Машины мосту не интересны: патруль прошлой ночью остановил на пересечении со Шпалерной с десяток машин, взяли показания водителей – и все они беспрепятственно заехали на Литейный и благополучно пересекли Неву.

– Спасибо, – Мастер кивнул. – Я потому так скептичен по поводу твоего визита, Рома, что Стахов отлично знает, что творится неладное – и вся его команда знает. Но, как видишь, останавливаться они не собираются. Сегодня отказался работать еще один экипаж, водолазы уже дважды сменились – хоть бы что этому людоеду! Старые пропадут, нанимает новых – и снова за свое. Так как прошло?

Я кратко изложил свой визит, не упустив и момента с принуждением, о котором не мог вспоминать без острого чувства стыда. Мое положение в Артели было ниже плинтуса – и выгонять неоткуда, я ведь еще никуда не принят. Но никому мои душевные терзания оказались не интересны. Арсен только раз молча кивнул, а Грасин развел руками, будто подытоживая.

– Что ж не спросил код от сейфа? Вот молодежь нынче... – Дромун презрительно скривился.

– Отставить, – беззлобно прервал его Мастер. – Ваши предложения, коллеги? Предлагаю считать интерес Стахова к Атакану установленным. Ему плевать, что ни о каких сокровищах под ним и слыхом не слыхивали, а все легенды и свидетельства в один голос утверждают, что камень проклят, на нем совершали кровавые жертвоприношения и трогать его – навлечь на город беду.

– Он считает это байками для прикрытия, – добавил я.

– Сказочный... идиот, – процитировал прошлогодний кинохит Дромун, но умерил пыл под взглядом Мастера. – И жадный к тому же.

– Диагноз поставили – надо искать решение. Мост, очевидно, возникает как реакция на работу водолазов. У нас нет информации, удалось ли им обнаружить камень, но, похоже, их намерения так однозначны, что магическое поле реагирует в ответ.

– Предлагаю скормить Стахову байку о том, что призрачный мост и есть дорога к сокровищу. Ставлю бутылку коньяка, что как только его заберут черти или кто там – сразу все кончится.

Мы втроем воззрились на Дромуна в удивлении, но Арсен тут же опустил голову, скрывая усмешку. Грасин поморщился и погрозил шутнику пальцем. Я впал в оцепенение при мысли о том, что Цербер сказал это всерьез. Учитывая, какие вопросы ему приходилось решать в рамках Пакта, такие предложения выглядели вполне естественно.

И чудовищно.

Кабинет погрузился в молчание. После долгой дороги хотелось чаю, а еще сильнее хотелось признаться в том, что я чуть не совершил в кабинете Стахова – что хотел стереть ему память, но спасовал.

«Ты хочешь признаться, чтобы другие сделали за тебя грязную работу, – подсказала мне совесть. – А они ждут, что кто-то другой это предложит».

Возможно, Малый Круг не стали собирать, чтобы не ставить деликатный вопрос на общее голосование? Решить все между собой, методами Цербера, и оставить в тайне. Спина у меня вдруг заледенела и вовсе не от холода.

– Э... это...

– Да, Рома? – Грасин встрепенулся, словно вышел из спячки, и внимательно на меня посмотрел.

– Сегодня я... хотел наложить ему хасту забвения. Чтобы вся эта затея просто вылетела у Стахова из головы. – Я чуть приподнялся на стуле, буквально кожей ощущая, как утекают мои последние шансы на вступление в Артель.

В полной тишине раздалось одобрительное хмыканье Цербера.

– Первая дельная мысль! Наконец-то.

Мне показалось, что Арсен бросил на Дромуна прищуренный, недобрый взгляд, но Мастер заговорил, и я смотрел уже только на него.

– Рома, это не такая уж страшная идея, как ты думаешь. Приходится иногда подчищать, что уж... Но боюсь, уже поздно. Почти три недели он там копается. Привлек столько людей... Мы не можем стереть память всем, кто в этом замешан, а даже если и сможем, ты же знаешь, как это работает: чтобы они никогда об этом не вспомнили, их придется вообще в другое полушарие отправить.

Хаста забвения не панацея, память в мозгу может восстановиться. И чем больше следов о стертом событии или человеке оставалось вокруг, тем вероятнее становился этот сценарий.

Дальше обсуждение потянулось вяло и даже обреченно. Арсен рассказал, что пытался надавить на Стахова по своей линии и по линии Смольного, но его влияние пока не простиралось до действительно серьезных людей. Я догадывался, что однажды Арсен окажется среди них – для этого Грасин и поддержал его поступление в милицию, для этого и встречался так, чтобы как можно меньше других членов Артели видели Арсена в лицо.

Однажды ему предстояло стать нашим агентом среди обычных людей, но пока он был всего лишь подающим надежды младшим лейтенантом.

– А я вот что подумал... – Мастер сложил пальцы домиком и смотрел на стол прямо перед собой. – Может, нам сыграть на опережение?

– Самим достать булыжник? – с ходу подхватил Дромун. – На глазах у Стахова?

– Можно и без глаз. Коли уж мы решили, что в нем все дело, так, может, достанем – и мост перестанет являться? А дальше сбросим где-нибудь в районе Охты или вообще вывезем.

Каюсь, я в первый момент подумал, что это отличная мысль. Но потом сразу же передумал, потому что она была ужасна.

– Не думаю, что... – я тут же осекся.

– И не думай, я уже за вас за всех подумал. Других идей все равно нет. Стахов слышит от своих людей, что там творится чертовщина, но не особо верит. А мы с вами знаем, что чертей не бывает. Поэтому предлагаю, во-первых, этой ночью провести разведку боем и разобраться, то ли просто у нас призрачный мост сам собой воплощается, то ли за этим видна чья-то когтистая лапа. А во-вторых, как только определимся с этим вопросом, так сразу займемся камнем, и пусть дальше Стахов развлекается как знает.

Тут я понял, что план у Грасина сложился еще до начала встречи. Он просто хотел придать ему видимость коллективного решения. Малый Круг на голосовании такое решение не поддержал бы. Но нельзя же просто так взять и наплевать на все предостережения по поводу камня? В конце концов, трагедия с кессонами при закладке моста не на пустом месте взялась? И еще это...

На мгновение мне показалось, что решение – вот оно, только руку протянуть.

– А давайте... – я перепугался того, как серьезно смотрели на меня все трое, – давайте включим призрачный мост в Охранный реестр? И поставим зачарованные вешки, чтобы отваживать пешеходов? Стахов рано или поздно устанет, не верю я, что у него получится поднять Атакан. Мост сам собой исчезнет, без новых жертв у него не будет необходимой подпитки.

Серьезные взгляды сменились усталым насмешливым разочарованием. Арсен поднялся и направился к выходу, потягиваясь. Грасин с отеческой улыбкой смотрел на меня.

– Ох, молодость, молодость... Значит так, Рома. Ночью отправитесь с Цербером к мосту. Геройствовать не надо, но разобраться, с чем имеем дело, – обязательно, – он помедлил, дождавшись, пока Дромун последует за милиционером к выходу. – А пока для тебя, Рома, особое задание. Отправляйся к архивариусу и скажи волшебный пароль: «Я предложил добавить в реестр новый объект». И послушай очень внимательно, что он тебе ответит. На этом все, не смею задерживать.

* * *

Срезав по открытой галерее часть второго этажа, я дошел до Калидаса, выпил с ним чая, пересказывать все не буду – главное, ответ я получил исчерпывающий. Стоило ему услышать про «добавить новый объект», архивариус разразился хохотом и смеялся долго, махал рукой и даже потянулся за салфеткой, чтобы протереть слезящиеся глаза. Волосы у него тогда еще только начали седеть; в своем старомодном сюртуке и войлочных тапочках он мне казался воплощением молодого Хоттабыча – этакий добрый, немного рассеянный волшебник и старший товарищ.

– Сейчас, сейчас... ох, не могу... вот старый коршун, знает, в какое место клюнуть побольнее. Минутку, Ромка, мне встать надо, тут слова не помогут. Сейчас...

Наконец, отсмеявшись, Калидас прошел за перегородку, в которой, собственно, и находился архив, и принялся копаться в самом низу большого стеллажа, пока на белый свет не явилась огромная папка на завязках, которые с трудом удерживали разбухшую массу собранных внутри документов.

– Вот смотри, мой сердечный друг, – с нескрываемой ехидцей в голосе Калидас с грохотом водрузил папку на стол, – перед тобой – реестр мест, которые так или иначе требуют нашего внимания и за которыми надо хотя бы вполглаза приглядывать. Что у нас тут? Ну Ротонда, сфинксы на набережной, Инженерный замок... Это ты все знаешь. А как тебе вот это? Здесь одних только мостов и прочих сооружений почти сотня! Вот тут – здания, а вот тут – памятники и барельефы.

Я с тоской наблюдал, как Калидас ворочает кипами бумаг, пытаясь не разломать механизм скоросшивателя, рассчитанный на гораздо меньшие объемы.

– Понимаешь, куда я клоню?

– Для еще одного моста места нет.

Калидас только фыркнул.

– Не только для моста. Ни для чего. Не только места. Нет людей, нет времени. Кто это все будет проверять? Кто будет следить, чтобы не шастали, кому не следует? Кто будет отваживать ушлых экскурсоводов, стригущих деньги с туристов по любому поводу? Ты? – Калидас насмешливо ткнул меня пальцем в плечо. – Грасин и так махнул рукой на бо́льшую часть объектов, которые «демонстрируют слабо заметную активность». Это его слова, не мои. А потом удивляемся.

Так я и ушел от него, ничего не узнав.

Дома я покопался в отцовской библиотеке – она мало чем уступала хранилищу в Артели, тогда каждый в свой угол тащил все ценное, что удавалось найти. Но без результата. В девяностые на прилавки вывалились мириады дешевых изданий о мистических местах в Петербурге – скупали их охотно, они переиздавались под разными названиями по десятку раз, при этом содержимое менялось очень мало. Литейный фигурировал часто: обязательная история с кессонами, Атакан также упоминался многими. Я отметил разве что про водоворот, который якобы должен «возникать над самым глубоким местом и затягивать...» кого? Тех, кто падал с моста? О том, что через Неву может появиться некий призрачный мост, изредка упоминали вскользь как очередную забавную байку, но хуже того, не было и намека на то, как заставить этот мост исчезнуть и в чем причина его появления.

Отец с расспросами не приставал, но все время крутился поблизости, разглядывал томики, из которых я строил пирамиды по всей комнате, словно ждал, когда же я сдамся и начну задавать вопросы. Но не на того напал: я расставил книги на место и продолжал молчать. Дела Артели его больше не касались.

– В любом из подобных мест прячется тварь, – донеслось из развернутого к окну отцовского кресла, когда я допивал вечерний чай. – Убей тварь – устранишь проблему. Сам по себе камень или дерево – просто древний хлам, никакие чары не удержатся на них долго. А вот если там все еще кто-то есть...

– Спасибо, – бросил я, не желая выслушивать его безжалостные идеи, торопливо собрался и выкатился за порог.

Цербер-Дромун ждал меня у спуска к воде – темный силуэт на фоне подсвеченной фонарями воды. Нева казалась спокойной – это был хороший знак. От Дромуна исходило еле ощутимое неодобрение: то ли я ему не нравился, то ли не хотелось быть нянькой при стажере. Цербер, рассудил я тогда, приятным человеком и не должен быть – такая уж работа, что приходится только строжить да наказывать. Поэтому плотнее запахнул пальто и кивнул в ответ на приветствие.

Судов рядом с мостом не было – возможно, Стахов перестал настаивать на ночных погружениях. Но людей гуляло прилично – все-таки вечер пятницы. В темноте неслись по влажной набережной машины; плеск Невы о гранит сливался с плеском фонтана на площади с Ильичом.

И снова я так и не понял, как это случилось. Вроде бы таращился в одну точку, глаз не спускал, а на тебе, мост уже тут как тут. Туман был не такой плотный, как две ночи назад, но все равно другого берега не видать. И лишний фонарь на лжемосту горит беспокойно-красным мерцанием.

– Отваживай как хочешь всех желающих. Пойду гляну поближе.

Я рта не успел открыть, а Цербер уже прошел дальше и не спеша начал подниматься на мост. Я заторопился следом, поднялся на несколько ступеней и замер, стараясь держать в поле зрения одновременно и низ лестницы, и одинокую фигуру Дромуна на самом верху.

Когда Цербер ступил на призрачный мост, раздался противный, слишком памятный мне смех. Сколько я ни пытался разглядеть весельчаков, все тщетно, туман надежно застилал глаза. За хихиканьем послышался громкий всплеск, словно в воду с моста рухнул целый контейнер, не меньше. Не выдержав, я взбежал по ступеням и остановился на последней, вглядываясь в спину медленно шагавшего Дромуна. Руки Цербер держал в карманах длинной куртки, а я внезапно понял, что совсем не чувствую ветра, который на Неве дул всегда.

Словно мост находился в иной реальности.

Ехидный смех сменился хором писклявых, болезненных голосов:

– Стой, человечек. Дальше ходу нет. Дальше ты будешь наш. Дальше надо платить, надо платить. Что ты принес нам? Чем ты заплатишь? Чем? Чем?

Оказалось, невидимые обитатели призрачного моста умели не только смеяться. Я удивился тому, что без труда расслышал Дромуна, который уже отошел от меня довольно далеко:

– Собирайте манатки и катитесь отсюда. Ваш мост закрывается. Что насобирали, то ваше, а теперь проваливайте, и чтобы духу вашего не было больше над Невой.

Голоса разом заохали, заахали, закудахтали. Часть фраз я так и не разобрал: они говорили на русском, старорусском и других языках, и все это мешалось в одну безобразную какофонию.

– Да кто ты таков, да кто ты, да что ты нам сделаешь? Ты человечек, ты мал и сир, ты...

Дромун ударил внезапно, но я не увидел, куда он целился. Для удара такой силы ему пришлось складывать не меньше пяти хаст, одну за другой. Сверкнули серебристые молнии, покачнулся воздух, отражая магическую волну в обратную сторону, – я удержался на ногах, потому что стоял далеко. Несколько раз мигнул красный фонарь прямо посередине моста.

– Они его заберут, когда наиграются, – раздался рядом грустный женский голос. – Да ты не туда смотришь, дурачок. Две ступени вниз и чуть влево. Вот, почти нашел.

Я не сразу понял, что со мной говорила русалка. Не настоящая, а чугунная, одна из отлитых для украшения моста еще при императоре Александре II.

– Это твои подружки над ним издеваются?

– Вот еще. – Русалка чуть отделилась от ограды и потрясла над водой волосами. – Делать нам нечего. Это те...

– Кто такие «те»? – Спустившись на две ступени, я потерял Дромуна из вида.

Русалка ответила не сразу. Вокруг поднялся приглушенный гомон – я вспомнил, что на Литейном собраны полтысячи таких вот русалок, не считая прочих скульптур.

– Ну раз ты молчишь, я пошел за ним.

– Стой! – Русалка будто очнулась. – Черти, вот кто.

Я разочарованно присвистнул и сделал шаг вперед.

– Ты меня сказками кормить собралась? Чертей не бывает...

– Вот же непоседа бесчешуйчатый! – выругалась русалка. – Посмотри вниз, только быстро.

Я повернулся и почти не удивился, когда увидел водоворот, который все ширился и превращался в воронку. Тут и там в плеске воды слышались приглушенные вскрики, но их заглушало бурление стихии.

– Это из-за камня? Что надо сделать, чтобы мост пропал?

Русалка разочарованно зацокала языком.

– Ишь какой прыткий, сразу чтобы пропал. А в корень зрить не хочешь, хочешь рукой махнуть и чтобы все стало как было. А вот и не станет, а вот и не станет! Мост перейти – не реку переплыть!

С этими словами она заняла подобающее место на ограде, всем видом показывая, что дальше продолжать разговор не намерена. С середины моста раздался вскрик, и я не понял, был ли это Цербер. С этого момента все развивалось одновременно слишком быстро и слишком медленно.

Слишком быстро заработал мозг, отметая версии про связь Атакана и призрачного моста-двойника. Не было между ними никакой связи, и потому в записях я и не нашел упоминаний, чтобы два этих события происходили вместе. Такое случилось впервые, но в этот раз чудотворцы Артели пошли по самому простому пути к самому простому выводу – четко по бритве Оккама.

В этот раз мы ошиблись.

Даже если бы Стахова заманили ночью на мост, тот поглотил бы его, как и других. Водолазы, олигархи, чудотворцы – для моста не было никакой разницы.

Я кое-как взобрался по оставшимся ступеням и направился следом за Дромуном, голоса которого уже не слышал. Ватные ноги передвигались так, словно за ними волочились на цепях пудовые гири.

– Подождите! Не трогайте его! Давайте договоримся!

Под ногами вместо асфальта оказалось вязкое месиво тумана – я будто переходил вброд это странное иномирное пространство.

Раздался еще один короткий неясный вскрик – и все стихло. Застыв на месте, я в ужасе понял, что опоздал и Цербера уже не спасти; хуже того, мост под ногами начал таять, развоплощаясь. Гири с моих ног исчезли, я развернулся и перешел на бег.

– Почему вы не хотите просто поговорить? – бормотал я, возвращаясь к набережной. – Вы застряли здесь, мы можем помочь. Давайте поговорим! Не нужно этих жертв, они вам ничего не приносят. Ну же!

До проезжей части оставался с десяток метров, когда я отчетливо понял, что под ногами ничего нет. А далеко внизу – гранитный спуск и верная смерть при падении с такой высоты.

– Какого черта вы теряете этот шанс? – вырвалось у меня с досады и злости, в первую очередь на собственную недогадливость, ценою в жизнь.

Неожиданно чья-то рука подхватила меня за шкирку и со всей силы швырнула на асфальт. Я ударился пребольно плечом, а когда смог кое-как подняться и оглянулся, от моста осталась лишь темная дымка, да и ту скоро развеяло.

– Нужно... чтобы ты... перешел на ту сторону, человек. Один. Последний. Раз.

Резко взвизгнули тормоза, и мне в лицо ударил свет автомобильных фар.

* * *

Разумеется, никто в Артели мне не поверил. Ни про разговор с русалкой, ни про переход на другую сторону. Но и в смерти Дромуна не обвинили, в этом я винил себя сам без помощи остальных. Для Стахова срочно организовали проблемы со здоровьем – мнимые, конечно; нашлись те, кто весьма убедительно внушил ему, что в России с медициной швах и только немецкая «Шарите» может оказать нужные услуги. Миллионер отбыл, работы под мостом прекратились.

Артель собиралась быстро – Грасин объявил начало операции уже через день после гибели Дромуна. Напрасно я пытался достучаться до Мастера, дежуря, как пес, в коридоре под дверью его кабинета. По Охотничьему замку ползли тревожные шепотки о том, что Пакт нужно поддерживать, а значит, нужен новый Цербер, и никто не рисковал идти поперек плана Мастера, чтобы не попасться под горячую руку.

В итоге на мост пошли не все – Малый Круг в полном составе да несколько чудотворцев средних лет. Арсена как ценного агента не было, Калидаса тем более. Мне Грасин тоже пытался запретить, но я сказал, что пойду все равно – со стороны Большого дома, если понадобится, и на меня махнули рукой, только велели не высовываться.

Мост появился, как и прежде, неожиданно: вдруг раз – и он уже здесь, будто всегда стоял, а настоящего Литейного не видать, исчез, размазан огромной кисточкой по темным невским волнам. Спускаться к воде и лестнице никто не стал, чудотворцы собирались идти одной широкой стеной по дороге сразу со стороны набережной. Арсен помог с прикрытием: в назначенное время к нам вырулили три машины дорожной службы и милиции, и столько же мигалок я насчитал на другом берегу. Ловко поставили заграждения, повернулись к мосту спиной, словно не замечая две дюжины человек, одетых совсем не по погоде, и, вооружившись полосатыми жезлами, приготовились тормозить особо непонятливых – пеших и автомобильных одинаково, выдавая стандартную заготовку про «работы на разводном механизме».

– Двигаемся единой линией и давим их сразу. На сам пролет без команды не ступать, – наставлял отряд Грасин.

Со стороны моста донеслось знакомое мерзкое хихиканье. А ведь и правда черти, подумалось мне. Но черти не ставят тебе условий, не спасают, когда под ногами растворяется призрачная ткань бытия. Это не бесята из детских книжек, не прислужники князя Тьмы, таких чертей попросту не бывает. А бывают, как я внезапно осознал, лежа той ночью на мокром асфальте, заблудшие, запечатанные между миров души, напитанные отчаянием и болью, завистью к живым и потому особенно злые, когда эти живые вторгаются в их мир снова и снова. Для них окружающее небытие вдруг расцветает огнями вывесок, озаряется фонарями и фарами, оглушает их смехом, плеском волн и музыкой из распахнутых окон. И вот эта недосягаемая жизнь снова здесь – только руку протяни, но ее не достать, как ни старайся.

На набережной, чуть ниже по течению я заметил человеческую фигуру с удочкой – каким-то образом этот чудак умудрился избежать внимания милиции, да еще и пришел на рыбалку посреди ночи. Я решил, что хоть кого-то смогу уберечь от опасности, и подошел к нему. Выглядел тот странно: старомодное, дореволюционного кроя пальто, всклокоченные седые волосы и длинная борода.

– Прошу извинить за беспокойство... – начал было я, но не договорил.

– Извиняю. А вот за это... – старик махнул рукой в сторону двойника, – за это не прощу. Вы что удумали, оглашенные? Совсем хотите без моста остаться? Быть Петербургу пусту, когда мосты его рухнут.

В голове завертелся обрывок статьи: вроде как читал я в бесконечных отцовских подшивках что-то о таинственном мостнике, который в прошлые века говорил подобное. Я решил: была не была – за спрос денег не берут.

– Дедушка, если я вправду на ту сторону перейду, поможет? Чертям доверять – душу потерять, вроде так говорят, вот и не знаю – верить или нет.

(Я продолжал называть их чертями, потому что не знал, есть ли какое-то еще прозвание.)

– Ты себе верь, – назидательно ответил тот. – Что твое сердце говорит?

– Что застряли они здесь не по своей воле. Камень их держит или что-то еще. «Каунас» врезался в мост, и как будто его отражение проступило, где не должно было. Души эти кривые и печальные, добра себе и другим они не сделают, так и будут губить людей. Надо их отпустить.

– Правду говорит сердце, знаешь ты, как в иные сознания глядеть. Что ж, пойдешь? – ласково подначил меня старик Кичагур (это я потом ту подшивку нашел, а в ней – имя). – Ваши там лютуют, того и гляди развоплотится мост опять. А ежели ты как раз посередке окажешься?

Но я не дослушал – сам могу себя преотлично запугать без чужой помощи – и поспешил к пешеходной дорожке вдоль ограды моста. Туман впереди постепенно рассеивался, пропуская; оглянувшись, я убедился, что за спиной у меня уже пропали огни милицейских машин, и набережная, и здания. Раз ступил на мост – дорога тебе только прямо.

Я продолжал идти, изо всех сил стараясь не бежать. Все предыдущие лобовые атаки кончились плохо – это я уразумел. Не пугать и не угрожать, даже в мыслях. Наконец, разглядел впереди спины чудотворцев. Никакой единой линии уже не было – каждый сам по себе, каждый держал какие мог хасты, то и дело слышались приглушенные выкрики. Я хотел было помочь, указать выход, но что-то удерживало меня на выбранной колее. Слишком прозрачный намек: пока идешь вперед, тебе не мешают, попытаешься свернуть – заплутаешь, как и остальные.

Я понял, что дошел до середины, когда поравнялся с красным фонарем. Рядом со мной, словно ниоткуда, появился маленький человечек, скрюченный, босой, в криво накинутой на плечи шинели – ну точно персонаж из Гоголя или Достоевского.

– Ловко мы тогда фонарь-то уперли, – прохихикал мой скрюченный попутчик. – Это ж с крепости, смекаешь? Пугали нас, пугали, а мы взяли да поперли его. Теперь у нас горит, лучше прежнего.

Я решил не задерживаться для светской беседы. Идти стало тяжелее. Возможно, как в сказках, стоило взять этого не-Колобка в спутники, уговорить хитростью дорогу показать, но я побрезговал, а значит, легкого пути не заслужил. Мост пока еще стоял, но дышать становилось все тяжелее. При мысли о том, что никто отсюда не возвращался, по спине побежали мурашки. Затылок взмок от пота, я изо всех сил боролся с искушением снять пальто. Внезапно скрюченный босяк появился передо мной снова.

– Ты хоть слова-то знаешь верные? – с сомнением потянул он. – Или думаешь, просто дойдешь и все, дело сделано?

– Какие еще слова? – через силу прошептал я, голос меня покинул.

– Ну вот, так и знал, так и знал, – запричитал тот. – Ты бы спросил, мил-человек, сначала, прежде чем соваться, а теперь иди себе, конечно, но без толку все это, и...

– Да заткнись уже, – раздался чей-то бас, и скрюченная шинель пропала, будто и не было никого.

Мне стало не по себе, но останавливаться я не решался. Не знаю так не знаю, на месте что-нибудь придумаю.

За спиной послышались сдавленные проклятия, несколько вскриков и внезапно – мертвая тишина. Я гнал из воображения картины того, как за одну ночь Артель лишается половины людей, но тщетно: меня начало колотить при мысли о том, что я никому не помог, не попытался спасти, предпочел живым мертвых или даже чьи-то тени.

– Каждому свой суд и каждому свой час, – внезапно раздался бас, и тут я понял, что до Литейного проспекта остались какие-то считаные метры. А еще понял, что мне эти метры в жизни не пройти, потому что сил в ногах уже не осталось. Я рухнул как подкошенный и погрузился пальцами в асфальт. Мост исчезал у меня на глазах.

И тогда я пополз. Как мог, на карачках, стирая в кровь ладони, раздирая брюки на коленях. Потерял где-то по пути ботинок и ощутил, как ледяной воздух над Невой щекочет пятку сквозь тонкий носок. Я полз так быстро, как мог, и все равно двигался слишком медленно. Скоро я начал терять опору и уже не полз, а греб, руками и ногами, в вязкой туманной жиже, в которую превращался мост. Невозможно болела спина, глаза уже не различали детали... Казалось, я вижу проспект буквально перед собой, но он все отдалялся, утопая в бесплотной массе.

– Возьмите... что нужно, – прошептал я потрескавшимися губами, сознание начало оставлять меня. – Возьмите и идите с миром.

– Зарок отдан сполна, человек. Шрамы твои да будут залогом тому.

Не уверен, что мне не послышались эти слова, может, я и сам ничего не говорил. Но сознание потерял, и остальное услышал уже от Калидаса.

Оказывается, до проспекта я добрался. И почти дополз до милицейской машины, меня увидели и забрали в отделение, потому что понятия не имели, откуда я взялся. С Арсеном и группой Грасина меня не связали. Приняли за пьяного, проверили пульс и промыли порезы на ладонях и коленях. Даже скорую вызвать поленились.

Калидас меня нашел поутру и забрал в Артель. Коротко сообщил, что все выжили, но ничего сделать не смогли и с кем сражались, так и не поняли. Позорище вышло какое-то, а тут еще я... Отлежался день в архиве, вот на этой самой кровати до следующего утра, а там меня вызвал Грасин.

Выглядел он не очень довольным. Послушав мою версию, сказал, что мост этой ночью не появлялся, но чтобы я не сильно задавался, меня спасло чистое везение, по его словам. А раз уж мне так нравится слушать всяких проклятых шутников и договариваться за спиной у Артели с кем ни попадя, как он выразился, быть мне Цербером на замену Дромуну, и никакого другого Прозвания мне не полагается. Я был слишком слаб и слишком удивлен тем, что не помер, чтобы с ним спорить. История, как видишь, совсем не героическая.

Риган Хэйс. У города есть секрет

Прошло два года с того дня, как пропала моя сестра. Но я совершенно точно уверена, что это она стояла сейчас там, под дождем.

Ливень, беспощадно хлеставший прохожих, не задевал ни волоска на ее светлой голове и вообще не касался ее, обходил стороной, словно из опаски. Она стояла на остановке, глядя в пустоту, но мне казалось, она смотрит прямо на меня сквозь стекло кофейни, где я работала последние несколько месяцев.

Я уже не замечала, как остывший кофе, пролитый от неожиданности, стекал по столу на мои джинсы. Не отстираются – ну и ладно, какое это сейчас имело значение? Клиент уже злился, потеряв терпение от долгого ожидания, но я начисто о нем забыла.

Со всех ног я рванула к выходу и даже не озадачилась раскрыть зонт – настолько боялась упустить сестру из виду. Но стоило выскочить наружу, протолкаться на все еще людном Невском, помчаться к переходу, как сестры и след простыл. Автобус проехал мимо пустой остановки, где всего минуту назад стояла она. Я точно ее видела! Ну ведь видела же?..

Небо поливало меня как из шланга, а мне и дела не было, простыну ли, вымокнет ли пачка сигарет в нагрудном кармане клетчатой рубашки. Я часто-часто моргала, чтобы вернуть изображение стоявшей на остановке сестры. Призрачный силуэт вырисовывался среди струй дождя, но быстро смазывался, растекался в отсветах неоновых огней и фар проезжающих автомобилей.

Хоть уже стемнело, я знала, нутром чуяла, что не ошиблась. Это точно была она, моя Ника.

И раз она жива, я обязательно ее найду.

* * *

В день пропажи Ники я не сразу забила тревогу, в отличие от мамы. Все увещевала ее, мол, это протест такой подростковый, знаем, плавали. Вспоминала вслух, какой сама была оторвой всего-то года три-четыре назад. А Ника наша совсем не такая была. Тихая, кроткая, вся в себе, она из дома выходила только в школу да за продуктами, вот и решилась, видимо, испытать себя на прочность в борьбе за социализацию. Наверняка заночевала у кого-то из одноклассниц, подумалось мне. И этой мыслью я утешалась несколько часов, пока не вспомнила, что крепких друзей для ночевок у одиннадцатилетней сестренки в школе не было.

Тут-то мы с матерью и всполошились не на шутку. Подняли на уши родителей одноклассников, позвонили классной руководительнице, но никто не смог дать нам ответа, куда Вероника могла запропаститься.

Обратились в полицию, но там заявление принимать отказались: рано, ждите, вернется ваша гулена. Прочесали самостоятельно ближайшие улицы, поспрашивали прохожих, постучались к соседям – ничего, как в воду канула. Мама рыдала без остановки, пришлось накапать ей корвалола, чтобы сердце не разошлось, да и сама валерьянки выпила, потому что меня от волнения разбил озноб.

Ника не вернулась ни утром, ни следующим вечером. На третий день мы-таки подали заявление в полицию и молили Бога, чтобы сестра нашлась живой.

Я тогда не пошла на экзамен, и на пересдачу тоже не пошла, потому что из жизни меня напрочь вышибло. Сокурсники писали, интересовались, как продвигаются поиски, а я могла только раз в день отписаться: «Ничего. Глухо». На большее меня не хватало.

Каждый день заглядывала подруга Ксюша. Приносила нам пирожки из «Вольчека», подкармливала, когда мать была вне себя от тревоги и не могла стоять за плитой. Да и я была не лучшим кулинаром, поэтому чувствовала облегчение оттого, что хоть кто-то позаботился о наших желудках в столь неспокойный час. Ксюша сидела со мной, скролила сводки новостей, даже обзванивала морги, хотя я ей уже объясняла, что уж полиции бы стало известно раньше нашего, если бы нашлось ее тело.

Подруге, наверное, просто хотелось сделать за нас самое страшное, взять на себя тяжкую ношу, но брать по факту было еще нечего. Нет тела – нет дела, как говорится. Но и живой сестры не было тоже.

Так шли недели, затем месяцы. Стало понятно, что никакая это не игра, не юношеский максимализм. Мама ночами выла от горя, как собака, соседи бесцеремонно стучали по батарее, не в силах это выносить. Я же не плакала, нет, и не потому, что сильная. Просто злилась неимоверно на сестру, поверить не могла, что она решила так нас извести. В смерть сестры я не верила ни секунды. Некое чувство позволяло мне держаться веры в лучший исход. Что это было – слепая надежда? Сестринская связь? Не знаю точно, но оно спасало меня в первые месяцы и все последующие.

На второй год дело о пропаже моей сестры превратилось в очередной «висяк». А мама неожиданно приняла стоическое решение поставить на кладбище памятник.

– С ума сошла? – сказала я ей. – Ее не нашли ни живой, ни мертвой! Зачем родную дочь раньше времени хоронишь?

Мать взвыла нечеловеческим голосом и крикнула:

– Мне нужно научиться жить с этим дальше! А сделать это я смогу, только когда официально ее похороню...

Я долго протестовала против этой затеи, но, чтобы маме было полегче, прожила это предприятие вместе с ней. Мы смотрели, как на неразрытый участок земли, где под ногами не опускали привычного гроба, ставят серогранитный могильный камень. Сестра улыбалась нам с маленькой фотографии, как ангел, и мама рыдала, решившись, наконец, отпустить младшую дочь.

Я же отпустить не смогла. Слишком круто повернулись наши жизни, чтобы вот так примириться. Из-за несданных экзаменов меня, разумеется, отчислили, хоть и отнеслись с пониманием, предложив легко восстановиться, когда «страсти улягутся». В деканате плохо меня знали, если так рассудили. Страсти во мне кипели, не переставая, а продолжать учебу при таких обстоятельствах я не могла и не хотела. Вместо этого устроилась на работу в сетевую кофейню и большую часть заработанных денег тратила на частного детектива. Силам доблестной полиции я уже не доверяла. А тот, у кого в карманах шуршат мои деньги, охотнее отзовется на клич о помощи – так я решила.

Год назад в интернете я наткнулась на объявление: «Розыск пропавших лиц, плата умеренная» и уцепилась за него как за соломинку. Теперь нанятый мной детектив скрупулезно собирал по всему городу зацепки, которые отчего-то не находили полицейские ищейки. Сестру не раз видели в пределах Петербурга то тут, то там, по крайней мере, описание очевидцы давали очень похожее. Это подпитывало меня надеждой, в отличие от матери, которая совсем отчаялась и не желала больше ни во что верить. Поначалу я докладывала ей о найденных уликах, надеялась, что она воспрянет духом, но в какой-то момент мама сорвалась и крикнула: «Прекрати! Она умерла, умерла, слышишь? Я отпустила ее, и ты отпусти...» Больше я ей о продвижениях поисков не рассказывала.

С момента пропажи младшенькой она сильно сдала: кожа посерела, обвисла лоскутами. Она исхудала так, что аж косточки проступили. Мне больно было смотреть на то, какие разрушительные изменения привнесло в нашу некогда мирную и тихую жизнь исчезновение сестры. И именно потому я так истово жаждала найти Нику, пока жива мама. Чтобы искра жизни вновь озарила ее поблекшие от возраста и горя глаза.

* * *

Лениво текло рабочее воскресенье, когда мне позвонил Игорь Сергеич, частный детектив, и сообщил, что за год мы не добились успехов и нам пора прекратить поиски. Я сдержанно угукала в трубку и смотрела пустыми глазами на Темыча, бывшего сокурсника. Он частенько захаживал ко мне в кофейню по выходным, брал большой латте на кокосовом и вел со мной душеспасительные беседы. Темыч поправил на носу очки и сочувственно вздохнул, ожидая окончания разговора. Стоило мне оторваться от смартфона, как он тут же налетел с вопросами:

– Он что, тебя слил? Хочешь, я сам с ним поговорю, попробую переубедить? Или найду нового спеца? Ты только скажи, Аньк, я весь Питер вверх дном переверну, чтобы...

– Успокойся, Тем, – прервала я его тираду, – ничего переворачивать не надо. Да и какой смысл? Если уж Игорь Сергеич сдулся, высосав из меня все до последней копейки, то и дальше все пойдет по накатанной: ищейки будут доить меня, пока совести хватит, а Нику так никто и не найдет.

– Ты, конечно, права, – задумчиво протянул Темыч, отпивая через трубочку остывший латте. – Но, если позволишь, я тебе покажу кое-что. Я тут как-то наткнулся на очередной кьюар-код на улице, ну ты знаешь мое пристрастие...

Пристрастием Темыч называл свою странную тягу сканировать камерой смартфона любой встреченный мимоходом кьюар-код разной степени сомнительности, неважно где: на стенах домов, в метро, в лифтах, на дверях парадных. Я не раз предупреждала его, что такими темпами он подарит мошенникам последнюю стипендию или поймает вирус, после чего его смартфон превратится в бесполезную лопату, но Темыча таким не проймешь. Он завел отдельный телефон, не привязанный ни к каким банковским картам, с левой симкой и развлекался, изучая подозрительные ссылки. Не знаю, попадалось ли ему что-то интереснее очередного барыги или сайта для взрослых, но рассказывал он о своем увлечении с горящими глазами первооткрывателя.

– В общем, попался мне тут один код... Он вывел меня на лендинг с рекламой частного сыскного агентства, которое, скажем так, работает по нестандартному методу. Может, попробуешь?

– Что значит «нестандартному методу»?

– Ну не знаю, – Темыч достал телефон, поискал что-то и зачитал с экрана: – Пишут, что «отыщут пропавших без вести даже на изнанке города», что бы это ни значило. Но как по мне, энтузиазм налицо, а, Ань?

Я задумалась. С одной стороны, вряд ли хорошее агентство будет прятаться за кьюар-кодами, с другой – какими средствами сейчас только не пользуются в целях рекламы. Я устало выдохнула, облокотилась на стойку и сказала:

– Ладно, но это в последний раз, больше моих нервов и денег не хватит. Диктуй адрес.

* * *

Таинственное агентство расположилось в Доме городских учреждений на углу Садовой и Вознесенской. Столько раз я проходила мимо этого красивого здания с элементами готики и модерна, смотрела на мудрую сову рядом со шпилем, считала чертенят, летучих мышей и химер на фасаде и во внутреннем дворике и не думала, что судьба однажды приведет меня в местный Хогвартс. С виду Дом городских учреждений и впрямь казался волшебным. Поговаривали, что статуи Свободы и Труда, когда-то красовавшиеся на фасаде, похитили злые силы.

Темыч рвался пойти со мной, но я отказалась. Если бы агентство заседало в неприветливой подворотне, я не зашла бы туда даже в компании друга, но этот дом не внушал мне страха. Скорее, наоборот: я исполнилась трепетного ожидания и надежды. Что-то вот-вот изменится и, возможно, сдвинется с мертвой точки.

Я поднялась на последний этаж и проследовала по указателям. Агентство «Поиск» ждало меня за поворотом в конце коридора. Перед непримечательной пошарпанной дверью я замерла в сомнениях. Набравшись храбрости и убедив себя, что это в последний раз, я постучала.

– Да-да, войдите! – послышалось изнутри, и я подчинилась.

Офис агентства «Поиск» был совсем небольшим и располагался под башней здания. Жалюзи на окнах приспущены, на подоконниках вопили от жажды иссохшие фикусы. По периметру офиса расставлены три рабочих стола, заваленные кипами бумаг. За одним из них сидел молодой человек, внешне сразу напомнивший агента Купера из сериала «Твин Пикс».

– Добрый день, что вас привело к нам? – спросил он вполне приветливо, но по-деловому. Жестом он пригласил меня присесть к нему за стол и сцепил пальцы в замок.

– Добрый день. Я Анна Ветлицкая, и мне... Мне подсказали, что вы занимаетесь поисками пропавших.

– Приятно познакомиться, Анна, – мужчина по-взрослому пожал мне руку. Пожатие вышло крепким, уверенным. – Данилевский Андрей Евгеньевич, можно просто Андрей. И да, вас не обманули: мы здесь действительно заняты частным сыском, в том числе и пропавших без вести. Сейчас мои коллеги на выезде, но я с удовольствием уделю вам время. Итак, кого вы хотите отыскать?

Пока он говорил, внимание мое приковала стена позади Андрея. От окна до окна была протянута карта Петербурга с кучей каких-то отметок, пересекающихся друг с другом красных ниточек, как в киношных детективах. Поверх карты пестрели фотографии и газетные вырезки.

– Я ищу младшую сестру, Веронику Ветлицкую. Может, вы даже слышали про нее в новостях, ее и волонтеры искали, и полиция, но, увы, безрезультатно. Двадцатого мая двадцать четвертого года Вероника вышла из дома погулять и не вернулась. Прошло два года, но о ее судьбе ничего по-прежнему неизвестно, и я...

– И вы отчаялись, верно? – закончил за меня Андрей, попав в точку. – Вы правильно сделали, что пришли к нам. Правда, поверить в то, что я вам расскажу, будет очень сложно, Анна.

Сердце неприятно екнуло после его слов. Чем таким он собирался меня ошарашить?

– Вы не единственная, у кого бесследно пропал кто-то из близких. И не удивительно, что найти искомых не удается никому в городе. Но что, если я скажу, что искать их нужно не на этой стороне?

– Что вы имеете в виду? Что она... мертва? – По мне прошла волна ледяной дрожи.

– Нет-нет, такого мы пока утверждать не можем, – успокоил Андрей и развернулся на стуле к большой карте на стене. – Видите ли, у нашего города есть... что-то вроде изнаночной стороны. Можете называть ее Другой стороной, Иным Петербургом, Темной стороной – это неважно. И есть вероятность, что ваша сестра могла туда попасть, как и некоторые до нее.

– Что еще за Другая сторона? – не понимала я и стала озираться в поисках скрытых камер. Будет очень не круто после обнаружить себя в веселеньких видео на просторах интернета. Но лицо Андрея было серьезным.

– Иной Петербург сильно отличается от привычного нам города. Там мало жизни, он не населен так густо, скорее, наоборот, он пустынен и полон загадок и аномалий. В городе с нашей стороны есть несколько точек входа на другую сторону, но найти их – задача непростая. – Тут Андрей взял маленькую указку и стал показывать на разные локации карты, отмеченные красными кнопками. – Библиотека Академии наук, лифт в доходном доме купцов Елисеевых на Ломоносова, заброшенная Ротонда на Гороховой, склеп Лючии Гильзе фан дер Пальс на Новодевичьем кладбище... И это лишь те, что нам удалось найти, а они, кроме всего прочего, любят внезапно исчезать и появляться совсем в других местах. Именно поэтому человек, случайно попавший на ту сторону, может самостоятельно и не вернуться, понимаете, Анна?

Наверное, взмахни он сейчас волшебной палочкой, я и то удивилась бы меньше.

– Послушайте, это какой-то бред. Вы, наверное, решили зло надо мной подшутить, но мне не до шуток, простите. Я, пожалуй, пойду.

Не глядя на Андрея, я вскочила и вышла в коридор, надеясь, что не дам волю слезам от обиды. Как могут люди в двадцать первом веке вот так измываться друг над другом?

– Анна, подождите!

Как ни странно, агент Купер-Данилевский не сдался и догнал меня в коридоре.

– Когда будете готовы поверить мне, пожалуйста, позвоните по этому номеру. В любое время дня и ночи я на связи. Я докажу вам, что не соврал.

Он протянул визитку. Сама не знаю зачем, но я взяла ее и молча покинула злой Хогвартс.

* * *

– Прямо так и сказал? – спросила Ксюша, вытаращив глаза, и отправила в рот очередную чипсину.

Подруга заскочила в гости после понедельничных пар, пользуясь моим выходным. Как уже было заведено, она прихватила моей маме выпечку, а себе – пачку чипсов, готовясь слушать о странных приключениях в Доме городских учреждений. Я рассказала все, не стесняясь в выражениях. До сих пор слабо верилось в услышанное от Данилевского, и Ксюша разделила мое недоумение.

– Ага, – кивнула я и повертела в пальцах белую визитку детектива. – Еще и так спокойно говорил, уверенно, будто мы погоду обсуждали, а не мистическую изнанку города.

– Ну, ты же помнишь, как в универе на первом курсе учили, – с усмешкой напомнила Ксюша. – Можно городить любую чепуху, главное – с умным лицом.

Вспомнив о занятиях, требовательных преподавателях, о семинарах и шпаргалках в рукавах блузки, я ощутила ноющую тоску и укол зависти к подруге. Ей не пришлось бросать учебу ради того, чтобы тащить на себе почти обезумевшую от горя мать и помогать в поисках Ники. Через пару лет Ксюша станет дипломированным специалистом, выйдет в люди, а я... Я так и буду просиживать дни в кофейне, наблюдая за тем, как люди живут свою лучшую жизнь. И не ищут пропавших сестер, вглядываясь в каждое похожее лицо, мельком встреченное в толпе.

– Слушай, а что, если это не развод?

Я изумленно вылупилась на подругу.

– И ты туда же?

– Нет, ну всякое же бывает в мире? Призраки там, порча, экстрасенсы...

– Ксюш, ты телек пересмотрела, что ли?

– Ты погоди, выслушай сначала, – осадила она меня и продолжила: – Он ведь сказал, что может доказать, так? Разве тебе не интересно испытать его? Ну что ты потеряешь, если согласишься вернуться и проверить его слова?

– Эмм... Самоуважение? Время? – Я скептически приподняла бровь.

– Знаешь, когда ты рассказала про Другую сторону, я вспомнила кое-что, – сказала Ксюша с серьезным лицом. – Может, это заставит тебя иначе взглянуть на ситуацию. У моей тети брат есть, а у брата этого сын Валерка. Когда сыну стукнуло семнадцать, он взял да и пропал. Долго искали его, чего только не думали: и что похитили, и что сам сбежал и искать его нужно в других городах. Но прошло около семи или восьми лет, как Валерка вернулся. И знаешь что? Он ни капли не изменился. Как будто вчера все случилось, а он на следующий день пришел как ни в чем не бывало! Не повзрослел, не возмужал. Только седая прядь появилась на макушке, а в остальном – живой, невредимый. Ну, как невредимый... Неразговорчивый стал, замкнутый, будто разум чуть-чуть помутился. Сколько ни спрашивали его, где пропадал, почему не возвращался, – молчит как партизан. Так и не сказал ничего никому. Так вот, вопрос: мог ли он на Другой стороне оказаться, как этот твой детектив говорил?

Странно, что Ксюша не рассказывала об этом случае раньше. Может, не хотела меня зря обнадеживать, пока мы активно искали Веронику?

– Это многое бы объяснило, – сказала я, чуть подумав. – Но я не верю в сказки.

Но все же зерно сомнения рассказ Ксюши во мне заронил. На визитке под светом лампы призывно переливались перламутром цифры. И правда, чего мне стоит набрать номер и попробовать еще раз?

В последний, пообещала я себе. Лишь ради Ники я попробую поверить в сказку.

* * *

Небо сердилось и хмурилось, предвещая скорый дождь, когда я снова вошла в парадную Дома городских учреждений. Где-то в отдалении урчал гром, а я отсчитывала ступеньки на лестнице, поднимаясь на самый верх, к «Поиску». Одна часть меня все еще сомневалась и противилась, уговаривала повернуть назад, не позориться. Другая же тащила вперед, влекомая непостижимой силой. Или, может быть, интуицией.

Дверь в офис «Поиска» была приоткрыта, но я все равно постучала. На входе меня встретил незнакомый паренек примерно моего возраста или чуть старше. Не говоря ни слова, он пропустил меня и оповестил коллегу:

– Андрей, это, похоже, к вам.

Данилевский отвлекся от кипы бумажек, устремил ко мне взгляд, и лицо его тут же просветлело. Паренек спешно ретировался, оставив нас наедине.

– Я рад, что вы вернулись. – Андрей закрыл папку и сложил поверх нее ладони с изящными пальцами пианиста. – Могу я спросить, почему передумали?

– Я... посовещалась с подругой, – неловко призналась я. – Мне все еще кажется это полным бредом, скажу честно, но ей удалось пробудить во мне... что-то.

– Только поэтому?

– Нет, не только, – неохотно добавила я и рассказала детективу, как видела Нику на остановке. Перед взором снова встала сестра за стеной дождя. Невский жил своей суетной жизнью, горел многоцветьем неоновых вывесок, а Ника стояла не двигаясь, не намокая. И она точно видела меня. Могла ли она правда быть там, на Другой стороне города? Хотела ли сказать мне, что жива?

Данилевский, казалось, нисколько не удивился.

– Иногда клиенты сообщали, что видели пропавших: в отражениях витрин, в зеркале, в толпе. Но лишь мельком, считаные секунды. Я думаю, попавшие на ту сторону как-то пытаются контактировать с нами, подать знак, понимаете? Но это технически сложно. Скоро вы поймете почему.

Его слова подогрели во мне угасающую надежду. Молча я достала из сумки пухлую пачку купюр – последние накопления, отложенные с заработков в кофейне, и положила на стол.

Данилевский помотал головой и встал из-за стола, не притронувшись к деньгам.

– Оплату мы примем только после завершения поисков. – Он спрятал руки в карманах черных брюк. – Перед началом мне нужно лишь, чтобы вы полностью доверились мне. Вы к этому готовы?

Я тушевалась. Если подумать, у меня не осталось других вариантов. Ходят же люди по экстрасенсам, медиумам, знахаркам всяким, если вконец отчаялись? Наверное, я тоже отчаянная, потому что мгновением спустя сказала:

– Да, готова. Покажите мне Другую сторону.

– В таком случае нам нужно добраться до ближайшей точки входа. Кажется, вот-вот начнется дождь, так что поедем на машине.

Данилевский взял со стола телефон, ключи и махнул мне рукой. Я покорно проследовала за ним в готический внутренний дворик, пробежала под первыми каплями дождя до его «мицубиси» и запрыгнула на переднее сидение. Данилевский вывернул машину в арку и поехал по Садовой улице. Насмотревшись трукрайм-расследований, я сразу же отписала Ксюше в мессенджер номер машины и что еду не пойми куда и толком неизвестно зачем. Если я пропаду, она хотя бы будет знать, кто виноват.

Тем временем Данилевский решил кратко ввести меня в курс дела:

– Вход через лифт на Ломоносова пока что числится рабочим, поэтому попытаем счастья там. Предупреждаю: при переходе на другую сторону возможны легкое головокружение, помутнение сознания, дезориентация, приступы тревоги, а то, что предстанет вашим глазам, будет вроде и похожим, но все же отличным от того облика города, к которому вы привыкли.

Если он хотел напугать меня, то безуспешно. По описанию побочные эффекты от перехода выглядели не страшнее, чем от приема антидепрессантов.

– Вы уже находили кого-то на той стороне?

– Да, и не раз, – ответил Данилевский, поворачивая на улицу Ломоносова.

– Почему тогда об этом не пишут в газетах, не рассказывают в соцсетях? Власти вообще знают об этой Другой стороне?

Андрей хмыкнул.

– Поверьте, об очень многом в мире мы никогда не узнаем из новостей, независимо от того, в курсе власть имущие или нет. Это сложно объяснить. Вам нужно увидеть своими глазами, чтобы понять. Я допускаю, что есть какой-нибудь научный институт, исследующий эту аномалию, но широкой огласке подобное точно предавать не станут. По крайней мере, пока загадки той стороны не будут разгаданы.

Ответ прозвучал уклончиво, и больше я расспрашивать не стала. По-своему он прав: лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать.

– Как вы узнали о Другой стороне?

Пару мгновений детектив молчал, будто обдумывая, стоит ли мне знать. Он бросил на меня короткий взгляд и сказал:

– Я тогда только-только начал работать в «Поиске», зеленый был совсем. Мой шеф, Эдуард Алексеевич, показал мне ее после пропажи Ангелины Руцкевич, может, помните такую, громкое было дело. Девочку мы нашли, но... Другая сторона подвергла ее необратимым изменениям: Ангелина повредилась рассудком и так и не смогла прийти в себя.

Данилевский проехал мост и пересек набережную. Дождь разошелся и разогнал прохожих, улица почти обезлюдела. Быстро припарковав машину у тротуара возле четырнадцатого дома, он галантно открыл передо мной дверь и сопроводил в одну из самых посещаемых парадных города.

Роскошная парадная с теплыми желтоватыми стенами, с лифтом в красивых кованых узорах стала точкой притяжения туристов и местом для фотосессий. Парадоксально, но вживую я очутилась здесь впервые. Тренды социальных сетей обычно проходили мимо меня.

Данилевский открыл дверцу лифта и жестом пригласил меня в кабину. Зашел следом и показал на кнопку с цифрой 0.

– Удивительный факт: учитывая, как часто эту парадную посещают люди, никто из них прежде не попадал на ту сторону. А все потому, что лифт долгое время не работал. В эксплуатацию его ввели в прошлом году, и кнопка эта вместе с точкой входа появилась некоторое время спустя. Моя коллега обнаружила случайно, недавно на частной экскурсии. Нажимайте, Анна.

С недоверием я надавила на кнопку 0, и кабина поехала вниз. Лифт тащился медленно, с пугающим скрежетом, будто конструкции дома не хотели пускать его в свои недра. Вместе с тем моя голова начала гудеть и кружиться, как и предрекал детектив. Перед глазами потемнело, и я покачнулась, норовя упасть. Андрей подхватил меня за плечи.

– Дышите глубже, – спокойным голосом попросил он. – Скоро отпустит.

Лифт с грохотом остановился на нулевом уровне. Сердце мое подпрыгнуло в самое горло и резко ухнуло вниз. Перед глазами плясали мушки.

– Готовы идти?

После моего кивка Данилевский открыл кабину.

Перед нами предстала Другая сторона.

* * *

Пошатываясь, я вышла из парадной вслед за Андреем. Улица была залита инфернальным красноватым свечением, словно мы оказались на поверхности Марса. Город тонул в закатном мареве, воздух ощущался тяжелым, вязким. Небо, обычно затянутое паутиной проводов, здесь было свободным, чистым. Вокруг ни души. Только ветер гулял над крышами домов с темными прогалами окон.

– Сколько времени? – спросила я пораженно.

– Время здесь течет иначе. – Андрей задрал рукав рубашки и показал мне наручные часы. Стрелки на циферблате дергались, но не бежали по кругу. – Вернее сказать, не идет в привычном нам понимании.

Данилевский достал из кармана брюк смартфон и разблокировал экран.

– Связь тут не работает, поэтому заблудшие не могут дозвониться близким. Сигнал попросту не пройдет сквозь границу, поскольку нашей с вами стороны будто бы не существует в этом пространстве и времени, понимаете? И наоборот: дозвониться заблудшему от нас тоже не выйдет.

Я проверила собственный смартфон: экран пестрел помехами, как в телевизоре, если пропадает трансляция. Палочки сигнала не горели.

– Как это возможно?.. – недоумевала я, силясь поверить в происходящее. – Что это все такое?

Андрей явно не пытался утолить мое любопытство:

– Точно не знаю. Я детектив, а не ученый. Что-то мы узнавали опытным путем, пока искали пропавших, но это капля в море.

Медленным шагом мы прогуливались по улицам и переулкам. Город пустовал: не шумели автомобили, не плескалась у набережных вода, не хлопали крыльями птицы. Вокруг простиралась удивительная, пугающая тишина.

С первого взгляда все выглядело знакомо и привычно, но чем дальше мы продвигались, тем больше я находила причудливых отличий. К примеру, в каналах текла не вода, а странная субстанция; она светилась в алом сумраке и еле уловимо вибрировала.

– Мы установили, что это временной поток, – предвосхитил Данилевский мой вопрос. – Туда лучше не падать, иначе неизвестно, где окажешься и не расщепит ли тебя, точно в черной дыре. Несколько раз на набережную вымывало предметы разных эпох: латунные подсвечники, военную форму, ветхие книги... Но толком исследовать эту аномалию времени не было.

Когда мы вышли к Исаакию, то обнаружили, что у собора исчез купол!

– Думаю, на этой стороне Исаакий не был достроен Монферраном, – предположил Андрей.

В голове моей распухали сотни вопросов. Как возник город-близнец? Как другие находят точки входа? И, главное, почему здесь нет людей? Но я решила оставить расспросы на потом. Сейчас куда важнее найти Нику.

Припомнив все любимые места сестры, я предложила начать с Летнего сада и потащила Данилевского в сторону Марсова поля. Он шел неохотно, говоря, что «нужно вернуться за коллегами» и «это может быть опасно». Не понимаю, чего он так боялся? Судя по всему, здесь нет никого, способного навредить человеку.

Летний сад в интерпретации Другой стороны стоял без ворот и без должного ухода больше напоминал дикий разросшийся лес. Ограды захватили в плен лозы плюща, обесточенный фонтан зарос тиной и мхом. Статуи, что стояли вокруг фонтана, безмолвно взирали на нас, пришельцев, глазами из потрескавшегося мрамора. Почему-то под их пристальными взглядами мне стало неуютно, жутко.

Тут я заметила на тропинке в отдалении какой-то предмет. Подошла ближе, наклонилась – телефон! На задней панели чехла – россыпь наклеек с аниме-персонажами, звездочками, сердечками. Это смартфон Вероники!

– Она была в саду! – Я улыбнулась с надеждой, показывая Андрею находку. Затем не выдержала и позвала сестру: – Ника! Ника, ты здесь?

– Анна, лучше бы вам не кричать лишний раз, – прервал меня Андрей, хватая за руку. – Это может навлечь на нас неприятности.

Но я его не послушала. Зачем мы пришли, если не собираемся ее искать?

– Ника, это я, Аня! Пожалуйста, отзовись...

Я звала сестру добрых пятнадцать минут, бродя по дорожкам сада. Временами мне слышался звук шагов поблизости, где-то за оградами с плющом. Андрей в беспокойстве озирался. Что-то явно насторожило его, потому что он вполголоса сказал:

– Лучше бы нам уйти отсюда, вашей сестры все равно здесь не...

Он не успел закончить, заметив, как что-то промелькнуло впереди. Кто-то перебежал тропинку и скрылся за порослью кустов.

– Ника, это ты?! – крикнула я и, не помня себя, побежала вперед.

– Анна, подождите! Это не...

Крик Андрея потонул под волной ужаса, накатившего на меня. Из-за кустов резко выскочила мраморная статуя, в которой я признала Минерву, и замахнулась на меня острием копья.

Данилевский чудом успел оттолкнуть меня, и вместе мы упали на гранитную крошку. Копье задело предплечье Андрея и надорвало ткань рубашки. Ожившая и явно недобро настроенная Минерва высилась над нами и снова готовила оружие к бою. Сердце громко бухало в груди, а конечности онемели от страха.

– Бежим! – вскрикнул Данилевский и помог мне откатиться в сторону, а затем быстро встать. Копье со свистом вонзилось в землю за нашими спинами.

Я смутно догадывалась, что Минерва не единственная, кто поджидал нас в саду, и молилась, чтобы не наткнуться на кого-нибудь еще по дороге к выходу. Мы бежали, подгоняемые страхом, и мне чудилось, что кто-то уже наступает нам на пятки. Ноги сводило судорогой, но я заставляла себя двигаться, быстрее и быстрее.

Только выбежав к мосту, мы смогли наконец перевести дух. Я осмелилась обернуться: нас больше никто не преследовал, словно все произошедшее – лишь плод воспаленной фантазии.

– Что это... что за чертовщина?!

– Я говорил, что здесь может быть опасно, – ответил Андрей, отдышавшись. – Эта сторона играет по своим правилам, поэтому ходить по ней лучше большими группами.

– Почему статуи вдруг ожили? Это абсолютно противоестественно...

– Все здесь противоестественно, – вздохнул Андрей и продолжил: – У меня есть теория, что они выступают в роли охранников этой стороны, устраняют все чужеродное, то есть нас с вами. Именно поэтому сейчас лучше вернуться и составить план действий, Анна. Согласны?

Я не ответила. Все смотрела с ужасом в темные заросли Летнего сада и гадала, могла ли моя маленькая, хрупкая Ника выжить в одиночку среди такого кошмара?

* * *

Уже дома я пыталась осмыслить произошедшее. Не раз щипала себя за локоть – не приснилось ли? Не померещилось? Цифровых доказательств с собой унести не вышло: камера смартфона тоже глючила и не позволила запечатлеть виды Другой стороны.

Поэтому я не знала, как объяснить подруге, где я побывала. А рассказать Ксюше я решила сразу, как только приехала к ней после короткого сообщения «Аларм!!! Через час буду у тебя». Правда, поджидала меня подруга не одна, а в компании Темыча. Честно говоря, я опасалась вводить его в курс дела (вдруг решит, что я чокнулась на фоне потери?), но и утаивать правду долго все равно не смогла бы.

С каждым новым фактом о Другой стороне лица друзей вытягивались и белели. Ясное дело, поверить в подобное на слово – задача не из легких. Но они знали, что я не стану сочинять. Только не когда на кону жизнь Вероники. Их вера окончательно укрепилась после того, как я показала им найденный смартфон сестры.

Темыч так и вовсе съежился, будто придавленный каменной плитой.

– Боже... Я только сейчас понял. Какой же я кретин...

– О чем ты? – Мы с Ксюшей выжидающе смотрели на друга.

– Если Другая сторона существует, то это все меняет... – пробормотал Темыч и нервно прочесал кудрявые волосы пальцами. – Я только сейчас вспомнил, что как раз незадолго до исчезновения Ника прислала мне фото с кьюар-кодом. Не знаю, где именно фото было сделано, на нем лишь кусочек стены с облупившейся краской и наклейка с кодом... Она приписала что-то вроде «возможно, тебе будет интересно», и я чуть позже перешел по ссылке. Там была пикча с приоткрытой дверью и подписью... Думаю, я смогу найти в чатах, погоди.

Темыч достал смартфон и поискал переписку. Минуты через три он зачитал вслух:

– Вот оно: «У города есть большой секрет». И ниже несколько адресов.

Я вырвала у Темыча смартфон и пробежалась глазами по списку адресов. Некоторые из них совпадали с точками входа, упомянутыми Данилевским. Получается, не одним детективам они известны.

– Я тогда не придал этому значения, но сейчас... Похоже, Ника из любопытства решила пройти по адресам и так попала на Другую сторону. Боже, Ань, я так виноват, что не сообразил сразу, не предостерег ее... Я не воспринял это как что-то серьезное.

– Прекрати, – оборвала я его. – Никто из нас тогда не понял бы, что это за адреса.

Меня не удивило, почему сестра поделилась этим с Темычем. Он был частым гостем в нашем доме, хорошо ладил с Никой и часто рассказывал о своем необычном увлечении. Однако в груди неприятно жгло от мысли, что Ника не доверилась мне и действовала втайне. Но она была всего лишь подростком, а им свойственны импульсивные поступки...

– Это уже не важно, – сказала я, сдерживая слезы. – Важнее то, что там очень опасно. Я должна вернуться и привести ее домой.

* * *

На этот раз в Дом городских учреждений я вошла окрыленной, взволнованной. Пришлось поменяться сменами в кофейне, чтобы выбить лишний выходной. Темыч снова порывался поехать со мной, но я не хотела подвергать друга опасности: от воспоминаний об ожившей статуе до сих пор бросало в дрожь. Это мой крест, и мне его тащить.

Андрей встретил меня в компании паренька, которого я видела прежде, и светловолосой девушки в приталенном черном костюме. Он представил коллег: Николай и Алина.

– Мы выдвинемся группой из четырех человек, – сказал Данилевский. – Анна, вы знаете, где потенциально может находиться Вероника?

– Да, составила список ее и наших общих любимых мест в городе, – ответила я и протянула ему листочек. Список получился немаленький.

– Хорошо, тогда мы прошерстим список и отметим точки на карте, – сказала Алина, забирая листочек. – Нет гарантий, что мы найдем ее в одной из этих локаций, но с них можно начать.

Коллеги-детективы согласовывали план действий, когда мой смартфон запиликал. Я разблокировала экран и увидела сообщение от Ксюши.

Хьюстон, у нас проблемы.

И ниже – пересланное сообщение от пользователя Temych:

Я должен загладить вину перед Аней и найти Нику сам. Пойду через склеп Лючии. Пожелай мне удачи!

Сердце екнуло и провалилось в пустоту. Видимо, на лице отразился весь спектр моих эмоций, потому что Данилевский спросил, все ли в порядке.

– Боюсь, что нет, – вздохнула я и вытерла испарину со лба. – Кажется, теперь нам придется вызволять двоих.

* * *

Петербург – огромный лабиринт. Как найти двух человек в переплетеньях его улиц и скрытых от глаз дворах-колодцах – одному богу известно.

Я ужасно злилась на Темыча. Он даже не представлял, сколько проблем подбавил своим геройством. А что еще хуже – не сознавал, какие опасности поджидали его на темной стороне города. Его-то не пыталась пронзить копьем ожившая статуя! Сомневаюсь, что он захватил хоть что-то для самообороны, в то время как Андрей, Николай и Алина предусмотрительно вооружились железными дубинами (табельного оружия у них при себе не водилось).

По ощущениям мы набродили по городу-близнецу километров двадцать-тридцать, двигаясь по списку любимых Никиных мест. Румянцевский сад на Университетской набережной, к сожалению, тоже оказался пуст, и мы, разочарованные, отправились к Благовещенскому мосту.

Натруженные ноги ужасно ныли. Николай, что плелся позади, грустно вздохнул и сказал то, о чем думали все:

– И где эти самокаты, когда они так нужны...

Был в отсутствии транспорта и неоспоримый плюс: броди где хочешь, не нужно жаться к пешей обочине. Мы шли прямо по пустынной проезжей части, когда повстречали в центре моста неожиданную преграду.

Впереди стояли два каменных льва. И они медленно приближались.

Таких львов, поставивших лапу поверх каменного шара, часто можно встретить у дверей элитных гостиниц или роскошных дворцов. Но обычно эти львы стоят неподвижно, не скалят на вас пасти, а глаза их не светятся алым.

– Ребята, стойте. – Андрей сделал предупредительный жест рукой. Николай с Алиной подняли дубины. – Не делайте резких движений...

И тут один лев прыгнул к Андрею. Данилевский успел отскочить, после чего замахнулся на льва дубиной: каменный зверь ухватил ее массивными челюстями и норовил вырвать из рук детектива.

Алина с Николаем поспешили на помощь, и тогда второй лев-стражник выбрал целью меня. Он бросился в мою сторону, но мне удалось вовремя отпрыгнуть, услышав, как близко клацнули его зубастые челюсти. Не зная, чем себя защитить, я не придумала ничего лучше, чем запрыгнуть льву на каменную спину – так он хотя бы не достанет меня своими лапами и не сможет укусить. Я прочнее ухватилась за его шею, чтобы не слететь, когда зверь начал брыкаться, точно необъезженная лошадь. Но долго бешеные скачки не продлились: лев рванул к кованой ограде моста и пробил ее.

Крик застрял у меня в горле. Мертвой хваткой я успела зацепиться за обломок ограды, который держался на честном слове. Зверь же канул в пучину времени, что текло здесь вместо Невы.

– Помо... Помогите, кто-нибудь! – завопила я не своим голосом, но вряд ли детективы сейчас способны были отвлечься от поединка с каменным стражем Другой стороны.

Я зависла над временной пропастью. Кусок ограды нещадно скрипел и проседал под моим весом...

На счастье, сверху показалась чья-то рука, а за ней – кудрявая голова Темыча.

– Дай мне руку!

Оторвать пальцы от ограды было страшно – вдруг сорвусь? – но необходимо. И я решилась. Темыч крепко схватил меня и потянул вверх, помогая взобраться на мост. Через мгновение мы оба растянулись на асфальте и смотрели в алое небо.

– Какой же ты... придурок, – выпалила я, все еще пытаясь отдышаться. – Ты зачем сюда полез? Как вообще тут оказался?

Но Темыч пропустил мои обвинения мимо ушей.

– Я пошел через Новодевичье кладбище и пешком добрался до Васильевского острова. Вспомнил, что Вероника любила гулять по Смоленскому лютеранскому, ну и двинул туда. Потом иду к мосту и вижу: что-то совсем дикое происходит. А тут ты... Кстати, смотри, что я нашел. – Он вынул из нагрудного кармана рубашки сиреневую нитку-браслет с перламутровыми бусинами. – Это может быть ее?

Конечно же, я узнала его. И решила, что моя Ника оставляла нам «хлебные крошки». Из горла вырвался всхлип.

– Да, она носила такой.

Все еще не способная поверить своей удаче, я привстала и поискала взглядом Андрея: ему с коллегами удалось отбить льву часть головы, после чего тот рухнул на мосту каменной грудой и больше не шевелился.

Алина подошла к нам и помогла Темычу подняться.

– Один уже нашелся, – усмехнулась она. – Что там у нас дальше по списку, Анна?

Оставалось только три знаковых места. Шансы найти сестру стремительно уменьшались.

* * *

В одно из самых укромных местечек Петербурга нормального – в сад Сен-Жермен – попасть не так-то просто, но на Другой стороне ворота некому запирать, и мы зашли без труда.

Когда-то эту тихую обитель посещали музыканты, поэты и писатели. Здесь выступал Шаляпин, бывала на прогулках с Гумилевым Анна Ахматова. Именно поэтому мы так любили с Никой сидеть у фонтана и вслух читать избранные ее стихи. Так мы словно прикасались к истории, становились ее частью.

Но у брата-близнеца свой взгляд на достопримечательности. Фонтан, как ни странно, был наполнен водой, а вместо статуи девушки с кувшином росли две крупные яблони. Ветви прогибались от веса румяных плодов, вокруг на земле гнили паданцы.

– Ника! – закричала я снова, срывая голос до хрипоты. – Ника, ты здесь? Пожалуйста, отзовись...

К этому моменту моя вера почти угасла. После нескольких встреч с инфернальными существами я сомневалась, что ребенок сумеет выжить в тесном соседстве с ними. Но Ника всегда была смышленой девочкой. Наверное, поэтому она выбрала сад Сен-Жермен, чтобы дождаться меня.

Ника выглянула из-за куста шиповника. Живая. Настоящая.

– Это ты? Это правда ты?.. – пискнула она робко, и я упала на колени, рыдая.

Ника ни капельки не изменилась со дня, когда я видела ее в последний раз. Все то же милое и беззащитное лицо сердечком. Все то же лицо, что смотрело на меня и маму с овальной фотографии на могиле-кенотафе Серафимовского кладбища.

Сестра подбежала и кинулась мне в объятия. Слезы текли ручьем, их было не остановить. Тонкая ниточка наконец-то привела меня к ней.

– Малышка моя, как же ты жила здесь?.. Как ты сумела, боже мой...

Ника повисла у меня на плече и быстро затараторила, словно соскучилась по человеческой речи:

– Я такая дура, Анька. Я нашла дверь, через которую вошла, но уже не смогла вернуться...

Вспомнились слова Данилевского о том, что точки входа могут исчезать и появляться по своему усмотрению. Моей сестре просто не повезло.

– Когда я поняла, что возврата нет, то стала изучать эту сторону. Искала другую дверь. Тут все такое... причудливое, странное. Нет людей, птиц, машин... Но есть много чего такого, чего в нашем мире нет. Помню, когда я вышла к Медному всаднику, то не обнаружила памятник. Зато позже слышала цокот копыт, будто он ходил по улицам. Позже я столкнулась в Летнем саду с ожившими статуями: мне удалось убежать, но я потеряла там телефон. Мне стало страшно, и я поняла, что нужно найти укрытие. А еще нужно чем-то питаться. Я долго скиталась, заодно оставляя кое-где свои вещи как подсказки, на всякий случай, а потом вышла к любимому Сен-Жермену. В нем всегда было так тихо, спокойно... Тут я нашла эти яблони. Плоды у нее сладкие-сладкие, я таких у нас не припомню. И они не исчезают спустя время, они есть всегда. Садик меня и спас.

Я крепче обняла исхудавшую сестренку. Боялась, что ее снова отнимут, что она исчезнет, обратится в дым. Андрей, Николай, Алина и Темыч стояли поодаль и ждали, пока мы наговоримся.

– Я знала, что ты меня найдешь. Потому и ждала здесь все время, хоть и не представляю, сколько точно прошло дней или... лет?

Ника потеряла два года. Для нее лишь миг, а для нас – два мучительно долгих года, разбитые сердца, тонны пролитых слез и одна пустая могила на кладбище. Как же хорошо, что пустая...

– Пойдем, сестренка. Мама тебя так заждалась...

* * *

Вместе с мамой и сестрой мы стояли под сенью лип Серафимовского кладбища и наблюдали, как рабочие демонтировали памятник. Свалив его набок, они лопатами разравнивали землю на участке. Теперь он снова свободен и чист и, как мы надеялись, понадобится очень нескоро.

Дрозды пели в кронах деревьев, ветер шевелил листья буйно разросшихся папоротников на соседних могилках. А мама тихо плакала в платочек, обнимая младшую дочь. Я смотрела на свою семью и улыбалась, наконец обретя спокойствие. Все два года еженощно я встречалась в снах с Вероникой, а она все убегала от меня, пока не превращалась в крохотную точку и не таяла вдали. Этой ночью я впервые спала без снов.

– Так странно видеть свое надгробие живой, – сказала вдруг сестра, и я усмехнулась.

«Думаю, это не самое странное, что мы с тобой видели», – хотелось сказать, но я смолчала. Маме мы пока ничего не рассказали, решив как следует продумать легенду, где на самом деле пропадала Ника. Незачем ей знать про опасную Другую сторону Петербурга.

В кармане завибрировал смартфон. Я ожидала звонка от кого-то из друзей, но неожиданно на экране высветился Андрей Данилевский. Мы не общались с тех пор, как нашли сестру и я оплатила услуги агентства, и его звонок заинтриговал меня.

– Слушаю.

– Анна, добрый день! – Голос детектива показался бодрым и воодушевленным. – Надеюсь, у вас все хорошо? Я посовещался с коллегами и хотел бы кое-что вам предложить. А конкретно – присоединиться к нашей скромной команде. Мы достаточно молодое агентство, но хотим расширяться. Нам очень нужны смелые и решительные люди, как вы. Как на это смотрите?

Дыхание на миг перехватило. За постоянной готовкой рафов, капучино и фраппе я и забыла о том, какие имела амбиции когда-то. В последние годы жизнь превратилась в рутину, болото. Мои мечты отодвинулись на задний план, мой мир замер и законсервировался. И теперь, когда мне протягивают руку помощи и дают шанс открыть для себя два мира сразу, разве я смею отказать?

Не зная заранее, поймет ли Данилевский мою шутку, я ответила:

– Дайан к вашим услугам, агент Купер.

Полина Максимова. Спиритический сеанс

Меня поселили в комнату в общежитии с тремя другими девочками, и я расстроилась, что снова буду чувствовать себя лишней.

А чего еще я ожидала? Что мне дадут отдельный номер с собственной ванной и двухместной кроватью? Ведь это все же летний лагерь, хоть и балетный в Петербурге, а не тот, что с конкурсами отрядов и дискотеками на юге у моря.

Мама знает, что я ненавижу балет, но ей все равно надо было сбагрить меня на две недели куда-нибудь, чтобы она могла отдохнуть. Она, видите ли, устала. А я не устала? Я ужасно утомлена тем, что мне приходится стоять в пятой позиции, тянуть носок и вставать на пальцы. Все эти рон де жамбы и па де буре.

К тому же я не просто ненавижу балет, у меня еще и ничего не получается. На серединке, то есть когда мы встаем рядами в танцевальном классе перед зеркалом, я всегда стою в четвертой, то есть последней, линии с самого края, чтобы никого не сбивать и никому не мешать. И я всегда там стояла, с тех самых пор, как мама отдала меня на танцы в восемь лет. Сейчас мне шестнадцать... Значит, ровно половину своей жизни я стою в последней линии с самого края, чтобы никому не мешать. И все же это не так унизительно, как если бы я сначала стояла во второй линии или третьей, а потом меня бы переставили в четвертую. А ведь были девочки, которых таким образом двигали. Например, когда они из-за болезни пропускали несколько занятий подряд или набирали вес. Это ужасно трагично, практически смертельно, когда тебе при всех говорят поменяться местами с более худой или более старательной балериной позади тебя.

В последнее время я тоже набрала, но меня уже некуда переставлять, разве что посадить в раздевалку, но так они поступить не могут, все-таки моя мама платит за эти занятия хорошие деньги.

Вот и за летний балетный лагерь в Петербурге она заплатила. Мама думает, что этот лагерь поможет мне подняться по карьерной лестнице и из четвертой линии меня переставят хотя бы в третью. Ну да, ну да.

На сайте лагеря говорилось, что за четырнадцать дней мы отточим свое мастерство с первоклассными педагогами в культурной столице России. Что ж, попробуйте за две недели добиться того, чего не смогли добиться мои, видимо, не такие первоклассные педагоги за восемь лет.

К слову, иерархия среди балерин существует не только в самом классе, но и в раздевалке. И я не шучу. Самые крутые балерины в нашей балетной школе сидят в закутке, скрытом от глаз почти всех остальных девочек. Этих балерин я называю сильфидами в честь бестелесного женского духа из одноименного балета. Они старше меня на год, у них уже есть парни, они обсуждают отношения и курят тонкие сигареты после занятий. Рядом с закутком сидят подружки сильфид, они помладше. Это одетты. Я дала им имя в честь белой лебеди из «Лебединого озера», потому что они на самом деле милашки и всегда со мной здороваются. В противоположном от них углу сидят девчонки, с которыми общаются и одетты, и сильфиды. Они китри из «Дон Кихота». Дерзкие и смешливые, а еще они невысокого роста, поэтому когда мы делаем упражнения по диагонали нашего класса, то китри стоят самые последние в очереди. Танцуют они по-разному: кто-то на уровне сильфид, кто-то на моем.

Так а кто же я, спросите вы. Я лохушка, которая сидит рядом с мусоркой и раковиной с зеркалом. На меня вечно летят брызги воды и пары лака для волос. Я жизель. Крестьянская девушка, которая во втором акте одноименного балета становится призраком. Я тоже в каком-то смысле призрак – меня никто не замечает.

* * *

В балетном лагере я, если честно, питала надежду стать если не местной сильфидой, то хотя бы одеттой. Но в первый же день занятий по классике все сразу же поняли, что я жизель.

А вот мои соседки по комнате оказались чистокровными сильфидами. Они стояли у станка, как сильфиды, и держали головы, как сильфиды. Они садились в плие, как сильфиды, и тянули носки в батман тандю, как сильфиды, и так далее. Они были высокими и поэтому стояли у самого рояля, на котором нам аккомпанировала милейшая женщина в овальных очках.

Я же была чистокровная жизель среди китри – низкого роста, с лишним весом. На первом занятии преподавательница подошла ко мне и стала гнуть мне подъем стопы и пальцы ног к полу так неистово, что в какой-то момент я вскрикнула, потому что мне показалось, что у меня судорога. После этого преподша обходила меня стороной, потому что решила, что я истеричка, а сильфиды, взглянув на меня всего единожды за все занятие, как раз во время моего вскрика, больше не удостаивали меня вниманием ни в зале, ни в раздевалке, ни в нашей комнате.

Балетная школа, где я должна была заниматься эти две недели, находилась в самом сердце Петербурга – на Невском проспекте. Жили мы в общежитии на Васильевском острове, и до школы можно было добраться либо на автобусе, либо на метро. Я, конечно же, выбирала автобус, чтобы любоваться городом. Шла пешком до Большого проспекта Васильевского острова, затем садилась в транспорт, и он вез меня через Университетскую набережную с филологическим факультетом СПбГУ, в который я мечтала поступить. Я любовалась видами на Неву, Английскую набережную и Адмиралтейство на противоположном берегу. Затем мы перебирались через мост, проезжали мимо Зимнего дворца, Казанского собора и Дома Зингера прямо по Невскому проспекту до остановки у метро «Гостиный двор». Мой путь занимал сорок минут, и я была в восторге от каждой из них. Это лучший маршрут, который можно придумать в этом городе, – не общественный транспорт, а экскурсионный автобус.

Да и согласилась я на этот летний лагерь только из-за самого города. Я ждала выходных и мечтала, что в свое свободное время смогу посетить места, о которых так много читала. И это были не банальные туристические достопримечательности.

Кто-то из моих ровесниц читает фанфики по драмионе или о корейских айдолах под одеялом до четырех утра. Кто-то увлекается теориями заговора, типа весь наш мир – симуляция, Австралии не существует, а Аврил Лавин и Пола Маккартни подменили. Кто-то любит трукрайм и тащится по книжкам о Теде Банди, Чарльзе Мэнсоне и Зодиаке. Я же поехала на теме спиритизма в дореволюционном Петербурге.

Вы не знали, что Петербург был столицей оккультизма и спиритических сеансов в Российской империи? Ни один светский салон не проходил без участия медиума. По залу летали столы и посуда, вечер считался удачным, если кому-то дух надавал по лицу. Медиумы тогда были настоящими рок-звездами, они разъезжали по городам и странам, у них были гастроли.

Первые спиритические сеансы в Петербурге устраивали в доме под номером четырнадцать на Невском проспекте. Здесь жил отставной капитан по фамилии Прибытков со своей женой, которая обнаружила в себе способности медиума. В их квартире постоянно что-то стучало то из-под стола, то будто прямо в стуле, и знакомые посоветовали им выйти на контакт с теми, кто пытается до них достучаться в прямом и переносном смысле. Так началась эпоха спиритизма. Капитан, кстати, даже издавал собственный журнал «Ребус», посвященный спиритизму и мистическим явлениям.

На сеансах у Прибытковой светилось платье, она впадала в транс, стол вращался и даже танцевал, а для общения с призраками медиум использовала блюдце и лист бумаги.

На Таврической улице, в башне дома под номером тридцать пять, в квартире символиста Вячеслава Иванова тоже проходили спиритические сеансы. Еще одним адресом на карте спиритизма стала квартира художника Николая Рериха на Галерной. Проводила сеансы его жена, но не только. Однажды к ним приехал самый известный спирит того времени – Ян Гузик. Я читала, что во время его сеанса одному из гостей чуть не выбили глаз! Представляю, какими довольными все уходили с той вечеринки...

Как бы я хотела побывать на одном из таких спиритических сеансов!

* * *

Вечером на третий день нашей жизни в балетном лагере сильфиды сказали, что хотят, чтобы я поменялась кроватями с девочкой-одеттой из другой комнаты.

Наша комната состояла из двух спален. В каждой стояло по две кровати, но ночевала я уже два дня подряд одна, потому что сильфиды втроем запирались во второй спальне и хохотали там до четырех утра. У нас также был собственный туалет, а вот кухня и душ были общими на этаж. В душ я ходила здесь всего один раз, сразу после заселения, а потом стала принимать его после занятий в раздевалке балетной школы. Кухней я вообще не пользовалась, потому что не умела готовить. Обычно я питалась в столовой общежития и заглядывала на кухню, только чтобы забрать из холодильника свою порцию йогурта, которую съедала перед сном, потому что не любила ложиться спать на голодный желудок.

Я как раз открывала свой йогурт, когда сильфиды вошли ко мне в спальню с пустующей второй кроватью и попросили поменяться местами с одной из одетт.

– Мы бы хотели, чтобы ты поменялась местами с Ирэной, – сказала Кристина.

Какой еще Ирэной? Это они, видимо, про Ирку. Девочку-одетту, которая жила с кларами из «Щелкунчика» – вечно испуганными балеринами с тихими голосами, которые тупили еще больше, чем мы, жизели. Но их все жалели и втягивали в свой разговор, поэтому в иерархии они были все же повыше нас. Я не хотела переезжать к кларам, я хотела жить с сильфидами.

Я молчала, и они тоже молчали и, по всей видимости, больше не собирались ничего говорить. Ни умолять, ни просить. Они просто поставили меня перед фактом и ждали, что я тут же растворюсь в воздухе.

– Нет, – неожиданно даже для себя сказала я.

Кристина усмехнулась, Лиля и Виолетта, которую они называли просто Ви, переглянулись.

– Но мы сказали, что хотим, чтобы ты съехала, – повторила Кристина.

И снова они не просили и даже уже не ставили перед фактом. Они мне приказывали.

На самом деле к своим шестнадцати я была неглупа, хоть преподавательница в моей балетной школе вечно пыталась выставить меня таковой. Однажды она сказала мне при всех, что по тому, как я танцую, она может догадаться, как я учусь в школе, намекая, что я троечница. Но я была отличницей. Просто на балете свет клином не сошелся, уважаемая Наталия Ивановна.

Так вот, к своим годам я уже поняла, что это не мы такие, это система такая. Девочки в балете не злые, но нас такими взращивают, сталкивают друг с другом, бесконечно удобряя нашей неуверенностью в себе и желанием получить одобрение эту токсичную конкурентную среду. На самом деле мы самые обычные, и сильфиды прекрасно могут дружить с жизелями, надо только найти точки соприкосновения помимо балета.

Это была моя теория, и наконец-то я могла ее проверить.

Я сказала:

– А вы знаете, что я медиум и могу вызывать духов? Любого, какого хотите. Например, дух Матильды Кшесинской.

Я назвала ее, потому что Матильда была известной и неоднозначной фигурой времен спиритизма, да еще и балериной. Сильфиды точно про нее знают.

Кристина открыла рот, Лиля и Ви переглянулись.

Они уже во второй раз за одну минуту были шокированы моими репликами, но теперь в их взглядах не было высокомерия и насмешки. В них вспыхнуло любопытство и даже... восхищение.

Они поверили мне?

– Ты прямо реально медиум? – спросила Лиля.

Я уверенно кивнула.

– Напомни, как тебя зовут? – спросила Кристина.

Я стала думать, как мне назваться под стать Ирэне. Я Александра, и все всю жизнь звали меня так же, как обычно зовут всех Александр. Сашей или Саньком. Но тут я вспомнила, что года четыре назад я читала любовный роман для девочек, и там Сашу называли Сандрой. Так я и представилась:

– Сандра.

– О, похоже на Кассандру. Прорицательницу из Древней Греции, или кем там она была.

– Да, она видела будущее.

– Что-то предсказала, какую-то войну вроде. Троянскую?

– Не-е. Ты что-то путаешь...

Сильфиды сами поднимали мои ставки этим сравнением с Кассандрой, и я их не перебивала. Решила, что сойду за умную и загадочную, если буду больше молчать, чем говорить. Так я не выдам, как сильно хочу с ними подружиться, а кроме того, я решила, что медиумы должны быть молчаливы с людьми и разговорчивы с духами.

– Докажи, – сказала Кристина. – Давайте вызовем духа.

– Ты имеешь в виду, проведем спиритический сеанс? – уточнила я.

– Мне без разницы, как это называется, – закатила глаза Кристина. Значит, она все же не поверила мне до конца. – Прямо сейчас ты вызовешь духа. И если он придет... Ты останешься с нами в комнате.

Справедливо, решила я.

– Кого ты хочешь услышать? – с вызовом спросила я ее, подражая интонациям медиумов из дореволюционного Петербурга, какими я их себе представляла.

– Как ты и предложила. Давайте вызовем Матильду Кшесинскую, – сказала Кристина.

– Точно! – поддакнула Лиля. – Она же балерина, вот пусть и благословит нас всех. Пусть сделает так, чтобы мы все стали танцевать еще лучше.

– Это всего лишь дух, а не Бог или Дед Мороз. С чего ей исполнять твои желания? – перебила ее Кристина.

– Но они же из другого мира, они могут управлять вибрациями...

– Какими еще вибрациями?

– Без проблем, – прервала их спор я. – Но мне надо все подготовить. Нужна тарелка, маркер, лист бумаги. А еще свечи. И желательно, чтобы дождь закончился, потому что духи плохо выходят на контакт во время грозы.

– Да что ты? А я думала, они только в такую ночь, как эта, и разгуливают, – поспорила со мной Кристина.

Где-то совсем неподалеку прогремело. Лиля и Ви вздрогнули.

– А мы точно этого хотим? – спросила Ви.

– Точно, – сказала Кристина. – Ви, иди поищи маркер и бумагу. Лиля, сходи на кухню за тарелкой. Свечи... Даже не знаю. Я могу сходить в хозяйственный магаз. Он тут недалеко.

Кристина помолчала, пристально разглядывая меня.

– Я пока побуду здесь и настроюсь, – серьезно сказала я. – Выходить на контакт бывает непросто.

Девочки разошлись, а я полезла в «Гугл». Конечно, я прекрасно знала, как проводить сеансы, но я должна была удостовериться, что ничего не упущу, потому что от того, придет к нам призрак или нет, зависела моя судьба.

* * *

– Дух Матильды Кшесинской, приди.

Мы сидим в кругу на полу. Наши пальцы соприкасаются на блюдце. На нем нарисована стрелка. Блюдце лежит на листе бумаги. На нем написан алфавит, цифры и ответы «да», «нет».

– Дух Матильды Кшесинской, приди.

Гроза добралась до Васильевского острова. Гремит прямо над нами. Молния озаряет лица сильфид. Кристина улыбается, в ее глазах пляшут огоньки свечей. Ви боится, в ее глазах мольба, она будто просит меня этого не делать. Лиля растеряна, насторожена, она пока не понимает, произойдет ли что-то.

Я сосредоточена, серьезна. Я это точно знаю, потому что у шкафа-купе зеркальная дверца, в которой мы отражаемся. Краем глаза я видела в нем свое лицо, а еще четыре фигуры, склоненные над самодельной доской Уиджи.

– Дух Матильды Кшесинской, приди.

Блюдце вздрагивает, я чувствую, как что-то вибрирует под ним и по моим рукам проходит какая-то волна, как будто меня бьет током. Холодный ветер врывается в комнату. Лиля и Ви вскрикивают и отдергивают руки от блюдца. Они тоже это почувствовали.

Мы с Кристиной бесстрашно касаемся кончиками пальцев ледяного блюдца и немного друг друга. Она смотрит мне в глаза, и снова молния подсвечивает мне ее лицо. По ее взгляду вижу, что она мне верит. Да я и сама чувствую, что неожиданным образом у меня получилось призвать дух Матильды Кшесинской.

– Дух Матильды, ты здесь? – спрашиваю я.

Кристина кивает Лиле и Ви, чтобы те вернули руки на блюдце. Они переглядываются и подчиняются.

– Дух Матильды, ты здесь? – повторяю я и чувствую, как блюдце начинает свое вращение и останавливается, когда стрелка указывает на слово «да».

На секунду мне кажется, что это Кристина вращает блюдце, просто чтобы напугать Лилю и Ви. Будто она собирается разоблачить меня, но позже, а пока ей весело, поэтому она подыгрывает мне. Однако почти сразу Кристина опровергает мое предположение.

Она произносит:

– Сандра, это ты вращаешь тарелку?

Я смотрю на свои неподвижные пальцы и понимаю, что я бы не смогла сделать это в одиночку, а значит, и Кристина тоже не может.

Я мотаю головой и спрашиваю:

– Матильда, это ты вращаешь тарелку?

Блюдце не двигается, стрелка продолжает указывать на «да», написанное моей рукой.

– Давайте проверим. Духи обычно знают все и обо всех, – говорит Кристина. – Предлагаю сделать так. Давайте спросим, в каком году родился мой дедушка. Нет, лучше пусть назовет день и месяц. Чтобы было честно, мы с Лилей и Ви уберем руки с тарелки. Я прошепчу дату девочкам, а ты, Сандра, останешься единственной, кто не будет знать верный ответ. Так мы убедимся, что это дух управляет тарелкой, а не ты.

– Хорошо, – киваю я и жду, когда Кристина прошепчет дату другим сильфидам. Я ничего не слышу, только шелест ливня и стук отдельных капель по шиферу.

– Мы готовы. Спроси ее, – говорит Кристина.

– Матильда, расскажи нам, в какой день и месяц родился дедушка Кристины.

– По папиной линии, – добавляет Кристина.

Я вздыхаю. А сразу нельзя было? Меня это бесит, потому что мне безумно страшно держаться за это блюдце одной.

– Матильда, расскажи нам, в какой день и месяц родился дедушка Кристины по папиной линии.

Мы ждем. Ничего не происходит. Но сильфиды не теряют надежду. Затаив дыхание, они не сводят глаз с блюдца. Вдруг оно начинает крутиться. Гораздо быстрее и легче, чем когда за него держались мы все вчетвером.

Мне страшно и хочется убрать руки. По шее и спине бегут мурашки. Мне одновременно и жарко, и холодно. Жарко от напряженной позы, в которой я застыла, боясь пошевелиться и опасаясь, что если я вытяну ногу, то ее кто-то схватит. Кто-то неведомый, затаившийся в темной бездне под кроватью. А холодно мне оттого, что я чувствую присутствие чьего-то ледяного дыхания прямо рядом со мной, и это не ветер из окна, потому что он дует совсем с другой стороны, он дует прямо мне в лицо, а холод я чувствую откуда-то сбоку, кто-то дышит мне в плечо, но это не девочки, те сидят на другой стороне, видимо, из-за страха они инстинктивно отодвинулись от меня подальше.

Я держусь. Точнее, держу руки на блюдце. Не столько из-за того, что хочу поразить сильфид, это меня уже не так сильно волнует, сколько из-за того, что знаю: если прервать сеанс неправильно, разбежаться с криками, включить свет и так далее, то дух не уйдет, и тогда мы пожалеем.

В это время девочки произносят цифры, на которые указывает стрелка, и с каждой новой цифрой их голоса становятся выше и тоньше, они практически пищат от восторга.

– Два, три... Один, ноль... Двадцать третье октября...

– Двадцать третье октября!

По их лицам и вскрикам я понимаю, что дату Матильда указала верную.

– Это она! – подтверждают сильфиды.

– Что мы хотим у нее спросить? Сандра, что обычно спрашивают у духов? – пытает меня Лиля, но я понятия не имею, потому что только изображаю из себя бывалого медиума.

– Ну... – начинаю я, но меня прерывает Кристина.

– Давайте попросим ее благословить нас. Помочь нам стать лучшими балеринами в лагере и примами наших школ.

Лиля молчит, не напоминает Кристине, что то же самое час назад предложила она сама, а Кристина отвергла ее идею.

Я задумалась о том, зачем это Кристине. На мой взгляд, они втроем и так были примами, но я соглашаюсь.

– Матильда, можешь ли ты благословить нас: меня, то есть Александру, Кристину, Лилию и Ви... То есть Виолетту. Помоги нам стать лучшими балеринами лагеря и примами наших школ.

– Самыми талантливыми. Я хочу стоять в первой линии, я хочу главную партию.

– И я хочу.

– И я.

Я сомневаюсь в том, что на всех хватит главных партий, тем более в лагере даже нет никакого отчетного концерта, мы ничего не разучиваем, только тренируемся. Возможно, в своих школах девочки не так уж и хороши... Возможно, в своих школах они не сильфиды? Может быть, они, как и я, жизели, и я обозналась?

– Матильда, ты сможешь это сделать? – все же спрашиваю я.

Стрелка снова ползет к слову «да». Но на этом она не останавливается. Матильда хочет что-то сказать. Тарелка начинает свое быстрое вращение, словно балерина, исполняющая фуэте. Я прошу Кристину записать, что хочет сказать Матильда.

– Будете должны мне, – читает Кристина. – Без проблем. Я душу отдам за главную партию.

– И я.

– И я.

Я молчу. Они уже все решили. Мы уже все решили. Я среди сильфид. Я и есть сильфида.

– Время прощаться с ней, – мой голос дрожит. Я вся дрожу.

– Спасибо, Матильда, – хором говорят сильфиды.

– Дух Матильды Кшесинской, уйди.

От свечек поднимается черный дым.

– Дух Матильды Кшесинской, уйди.

Листы бумаги, которые до этого держала Кристина, разлетаются по комнате.

– Дух Матильды Кшесинской, уйди! – кричим мы, окно захлопывается, свечи гаснут, в дверь раздается стук. Мы верещим.

– Эй! – голос комендантши. – Чего там устроили? А ну-ка, открывайте быстро.

Кристина замолкает и поднимается первая, она включает свет, открывает дверь, как-то пытается утихомирить комендантшу. У меня затекли ноги и шея. Я смотрю в темноту под кроватью и продолжаю дрожать.

* * *

На диагонали Кристина впервые делает размашистый гран жете и пролетает практически ползала в чистом шпагате. На серединке Лиля крутит фуэте и создается ощущение, что ее голова способна вертеться на триста шестьдесят градусов, как у совы, потому что она совсем не отрывает взгляд от зеркала, и только ее тело вращается, словно юла. У станка Ви во время гран батмана задирает ногу на сто восемьдесят градусов и спокойно удерживает ее у самого уха. Сильфиды прекрасны. За одну ночь они поднялись на совершенно новый уровень, и наша преподавательница, конечно же, приписывает их заслуги себе. Точнее, заслуги Матильды.

За собой я никаких изменений не замечаю, но то и дело ловлю на себе взгляды преподавательницы, и, в конце концов, у станка и на диагонали меня переставляют в начало линии, я встаю рядом с Ви и вижу ее сильную прямую спину в вырезе черного купальника, вижу, как позвонки ходят под ее кожей. На серединке меня двигают вперед, сначала в третью линию, затем во вторую.

Мы с сильфидами переглядываемся, загадочно улыбаемся друг другу. Мы легкие как перышки, ничто не сковывает наши движения, наши ноги и руки болтаются будто на шарнирах. Мы марионетки, и управляет нами Матильда.

В раздевалке сильфиды зовут меня пересесть к ним. После душа мы пахнем чем-то сладким, сакурой, может быть, розами, пудрой и немного мокрой травой после дождя. Все смотрят на нас: мы подтянулись и стали выше всего за одну ночь. Никто не может раскусить нас, только думают, как они раньше нас не замечали. Как они раньше не замечали меня – жизель. Только вот я больше не жизель, я одна из сильфид. Мы вместе выходим из раздевалки, остальные балерины провожают нас взглядом, ждут момента, чтобы нас обсудить.

Мы выходим из школы прямо на Невский проспект. Кристина предлагает взять японской еды навынос и посидеть на Марсовом поле. Мы покупаем поке и матчу. Мы не голодные, но от скуки хочется пожевать чего-нибудь, и мы выбираем рис с овощами, немного лосося. Мы пьем чай зеленого цвета на растительном молоке и чувствуем, как становимся еще более легкими и вытянутыми.

– А вы смотрели тот хоррор про танцовщиц?

– Какой? «Суспирия»?

– Старый или новый?

– Там Дакота Джонсон снимается?

– Нет. Значит, я про старый. Дакота тогда еще не родилась, а может, и родилась.

– И как тебе старый? Я только ремейк смотрела.

– Пугающий, но местами странный. А ремейк как?

– Он снят под старину, кстати. Там такая медленная смена кадров при переходе от сцены к сцене. И цвета такие тусклые, будто фильтров не существует.

– А еще там Миа Гот.

– О, обожаю Мию Гот! Она такая необычная – в хорошем смысле, просто невероятная.

– Согласна! Я с ней кучу хорроров смотрела. Обожаю фильм, где она сумасшедшая деревенщина.

– Боже, и я его обожаю!

Все это время я молчу, потому не смотрела этих фильмов, но мне очень интересно слушать про них, потому что сильфиды то и дело бросают на меня взгляды, и у меня создается ощущение, что я активно участвую в их разговоре.

– Сандра, ты сегодня так классно танцевала на серединке, – говорит Лиля.

– Да, я все смотрела на твою спину, когда тебя переставили у станка. У тебя такая прямая спина, даже когда ты садишься в плие в пятой позиции. И ноги не разъезжаются, как у других девочек, – подтверждает Ви.

– А я любовалась твоим па де ша на диагонали. Ты реально была как кошка^[11]. Я обзавидовалась, – замечает Кристина.

Сильфиды продолжают хвалить меня и друг друга.

– Слушай, Сандра, – начинает Кристина. – А почему ты увлеклась этим? Я имею в виду спиритизмом.

– Ну... Я люблю всякую мистику. В нашем городе не так много загадочного происходило. А вот в Питере... Например, вы знали, что Марсово поле раньше было болотом, на котором жили русалки? Здесь язычники проводили какие-то свои ритуалы. Люди видели летающие огоньки. А те, кто осмелился прийти сюда, бесследно пропадал.

– А спиритизм? Как ты сама стала медиумом? – не унимается Кристина.

– Ну вот, читая про разные легенды Питера, я наткнулась на то, что город был центром спиритизма в Российской империи.

– Ого! – хором восклицают Лиля и Ви.

– Ну а почему ты сама стала медиумом? – продолжает Кристина.

– Я читала про то, как проходили раньше сеансы. Знаете, там столы вертелись, вдруг из ниоткуда звучали музыкальные инструменты, дул ветер, слышался стук, двигались предметы на столе и в зале.

– Да-да. Но почему ты решила сама вызывать духов? – продолжает давить на меня Кристина.

– Я верю в загробную жизнь. Я хочу в нее верить. Моя сестра умерла, и мама... она не пережила потерю. И я хотела убедиться, что сестра все еще где-то есть.

Я смотрю на девочек. Лиля и Ви чуть не плачут. Кристина меня изучает, как всегда пытается понять, правду я говорю или нет. Я задумываюсь: откуда такое недоверие к людям? Наверное, Кристина, как и я, переживает что-то, чем ей трудно делиться с другими.

– Я тоже верю в загробную жизнь. Иначе как-то совсем грустно. Неужели нам дано типа лет восемьдесят и все. А кому-то еще меньше... – говорит Лиля.

Кристина отзывается:

– Грустно осознавать, что жизнь так коротка. Поэтому мы должны прожить ее ярко, взять от нее все.

Мы сидим на траве, солнце садится, и его низкие золотистые лучи окрашивают Михайловский замок в цвет спелого персика. По ноге Лили ползет муравей, она легко смахивает его и улыбается мне большими оленьими глазами. Ви вся вытягивается к небу, и веснушки на ее щеках и плечах сверкают как звезды. Кристина распускает свои светлые вьющиеся волосы, забранные в шишку на затылке, и теплый ветер слегка раздувает их. Я закрываю глаза и представляю, как сама смотрюсь на этом идиллическом фоне. Надеюсь, что вписываюсь в него.

– Сегодня мы должны снова вызвать Матильду, – говорит Кристина, и я открываю глаза.

– Что? Зачем?

Лиля и Ви смотрят на меня так, будто для них это очевидно.

– А вдруг завтра все это исчезнет? Ведь ты же не могла не заметить, как мы изменились. Как ты изменилась.

– Я заметила, – говорю я, но в отличие от них не боюсь, что это кончится.

– Завтра я хочу попробовать со де баск.

– Я тоже.

– И я.

– А еще ан пуант.

– Я тоже.

– И я.

Я даже не знала, что это, и могла только предполагать. Видимо, ходить на самых кончиках пальцев. Я потерла свои стопы, которые сегодня впервые не болели, не кровили, а разодранные мозоли даже будто стали заживать.

– Хорошо. Вызовем Матильду снова.

– Тогда нам надо поспешить.

– Скоро солнце сядет. Самое время, чтобы вызвать духа и успеть выспаться.

На самом деле мне не хочется заниматься спиритизмом. Мне хочется сидеть здесь и дальше, просто быть вместе. Ходить в кафе и на пикники, пить матчу, есть поке, болтать о кино. В общем, проводить время так, будто мы подруги.

* * *

По дороге домой, когда мы ехали на автобусе через Дворцовый мост и смотрели, как на закатном солнце сверкает шпиль Адмиралтейства, а прогулочные теплоходы тревожат волны на Неве так, что те пенятся легкими белыми барашками, Ви спросила меня:

– Как думаешь, Матильда вселилась в нас?

Я не ответила, не хотела произносить вслух то, что думала, но все же не смогла удержаться и взглянула на свои руки. Если Матильда и вселилась в меня, то явно через них, потому что она двигала блюдце моими руками.

Позади нас, на той стороне, на Английской набережной, остался один из домов, где больше ста лет назад петербуржцы собирались на спиритические сеансы. Дом цвета крем-брюле под номером тридцать четыре, где раньше жили две черногорские принцессы Милица и Стана. Именно они познакомили Николая Второго с Григорием Распутиным.

Вдруг Ви положила свою теплую руку на мои – холодные – и сжала их.

– Что бы ни случилось дальше, главное – держаться вместе, – сказала Ви так, будто это она была медиумом и знала, что ждет нас после очередного сеанса.

* * *

– Дух Матильды Кшесинской, приди.

Сегодня нет грозы, окно мы закрыли, чтобы нас не напугал ветер и лишние шумы. Но сидеть в тишине оказалось еще более жутко. Посторонние звуки больше не спишешь на улицу. Я снова вся напряжена и прислушиваюсь к каждому шороху.

– Дух Матильды Кшесинской, приди.

Из-под кровати веет холодом, моя правая нога покрылась мурашками. Я надеюсь, что это тянет из коридора через щель под дверью в комнате. Мы снова сидим на голом полу.

– Дух Матильды Кшесинской, приди.

Я что-то слышу.

Какой-то стук.

Мы замерли.

Мелкий такой стук об пол в коридоре. Все громче и громче.

Цок-цок-цок-цок.

Мы с сильфидами переглядываемся. Они тоже это слышат.

– Дух Матильды Кшесинской, ты здесь? – тихо спрашиваю я.

Цоканье приближается к двери в нашу комнату. Наконец, я понимаю, что это. Это стук пуантов о пол. Кристина тоже это понимает и встает.

Она идет к двери, а в этот момент стрелка показывает: да.

Кристина открывает дверь, стук прекращается. Мы замираем.

Кристина осматривает темный коридор. Молча вглядывается в черноту. Свет выключен. Только на другом конце горит длинная тусклая лампа. Я знаю это, потому что позавчера было то же самое, когда я выходила на кухню за йогуртом. В этой неестественной тишине общежития я будто даже слышу, как она гудит.

– Никого, – говорит Кристина и закрывает дверь.

Огоньки на свечах трепещут.

– Она здесь, – шепчу я. – Кристина, проси то, что хотела.

Кристина усаживается в позу лотоса. Ее колени касаются пола. Стопы прижаты друг к другу.

– Матильда. Я Кристина, и я мечтаю стать примой-балериной. Это Лилия и Виолетта. И Александра.

При упоминании моего имени внутри у меня что-то сжимается.

– И мы все хотим достичь чего-то в балете. Получать главные партии, восхищать преподавателей, зрителей... Помоги нам, Матильда. Мы хотим быть таким же известными, как ты. Сейчас мы пусты. Но мы хотим быть наполнены тобой и твоим талантом. Мы хотим порхать, как феи. Гнуть шеи, как лебеди...

Кристина еще что-то говорит, но я уже не слышу ее, я слышу только стук пуантов об пол в соседней комнате, где спят Лиля и Ви. Я вся каменею, двигаются только мои пальцы на блюдце, которым управляет Матильда. Блюдце не вращается, а лихорадочно колеблется, словно Матильда кричит: да-да-да! Она сделает нас примами, она поможет нам порхать как феи и гнуть шеи, как лебеди.

Вдруг что-то взрывается в соседней комнате, слышится звон стекла. Мы кричим, отрываем руки от блюдца, закрываем ими уши.

Я зажмуриваю глаза и понимаю, что больше не кричу, только всхлипываю, и какой-то холод сковывает мои голые ноги, и чья-то рука пересчитывает мои позвонки от шеи все ниже по спине, а потом это заканчивается.

Я открываю глаза. Кристина включает свет. Мы смотрим друг на друга.

До этого в комнате не то чтобы было темно. Из-за белых ночей в помещении всегда оставался лишь легкий полумрак. И все же со светом стало гораздо спокойнее.

Кристина идет в соседнюю комнату и кричит нам:

– Это лампочка взорвалась!

Я пытаюсь отдышаться, обнимая себя за плечи. Лиля и Ви прижимаются друг к другу.

Кристина возвращается к нам и говорит:

– Матильда поможет нам. Завтра мы будем танцевать еще лучше.

Ее глаза горят. А я думаю только о том, что я не попросила дух уйти. Мы прервали сеанс, а, значит, поплатимся за это.

* * *

Ночь проходит ужасно. Кристина спит ко мне спиной. Я лежу на боку, повернутая в ее сторону, чтобы в любую минуту можно было открыть глаза и оглядеть всю комнату.

Но я ничего не вижу, только слышу. Стук пуантов раздается из коридора. Кто-то делает па де буре прямо у нас под дверью. Я слышу шорох пачки и вздохи. Фатин и тюль шуршат прямо у меня под кроватью, я боюсь высунуть ногу из-под одеяла.

Затем стук раздается из комнаты Лили и Ви. Я боюсь увидеть призрака и поэтому закрываю глаза, а в следующий раз, когда я их открываю, я вижу, что Кристина повернулась и смотрит прямо на меня. Она улыбается. Ей нравится чувствовать Матильду рядом. Я тоже пытаюсь принять это и успокоиться.

Кристина медленно моргает. Как кошка.

Откуда-то из-за спины я слышу:

– Спи.

Я закрываю глаза и не замечаю, как засыпаю.

* * *

Кристина выполнила ан пуант. Прошлась в балетках на самих кончиках пальцев без пуантов. А когда надела их – ее стопа выгнулась так, будто в ней совсем не было костей. Да и вся Кристина выгибалась и прыгала так, будто в ней не было костей.

Когда она стояла у станка, я видела, как позвонки под ее кожей ходили туда-сюда, будто что-то ползало там, внутри нее.

На диагонали мне показалось, что в одном-единственном прыжке она пролетела весь зал.

На серединке она подпрыгивала и доставала пальцами до потолка, демонстрируя нам побелку.

Я смотрела на Кристину, но сама больше не чувствовала той легкости, которая была во мне вчера. Прыгала я тяжело. Я не могла сесть в нормальное плие в пятой позиции, да и во всех остальных тоже, кроме второй – самой легкой, когда ты просто широко расставляешь ноги и выворачиваешь стопы. Я снова стала сутулиться, снова нащупала жир у себя на боках, и юбка, которую я завязала перед занятием, снова перетянула мне живот. Преподавательница хоть и не переставила меня подальше от сильфид у станка и обратно в четвертый ряд на серединке, больше не обращала на меня никакого внимания, и я была уверена, что после репетиции она попросит меня завтра вернуться туда, где я стояла позавчера.

В Лиле и Ви я тоже больше не замечала преображения. У Ви не сияли веснушки, у Лили будто стали меньше глаза. Их спины не были сильными и прямыми, они были самыми обычными, и даже будто их купальники стали более закрытыми.

Одна Кристина сияла за всех нас, и я поняла, что Матильда выбрала ее.

Я успокоилась и обрадовалась, что, по крайней мере, для меня все вернулось на свои места, потому что мне не нужно было никакого таланта и главных партий, я всего лишь хотела завести подруг. Впервые за всю жизнь я даже стала получать удовольствие от балета и собственных движений. Мне было неважно, как я выгляжу со стороны, неважно, что у меня далеко не все получается. Мне просто нравилось танцевать.

Тогда до меня впервые дошло, что я могу уйти из балета, но при этом не прощаться с танцами. Я могу перейти в другую школу, где нет жесткой конкуренции, где девочки танцуют для собственного удовольствия, а не потому, что родители мечтают увидеть их на сцене.

Я твердо решила, что в сентябре в свою балетную школу не вернусь.

Занятая собственными мыслями и завороженная собственным танцем, я не сразу обратила внимание, что преподавательница просит всех сесть в круг. Она хочет, чтобы Кристина продемонстрировала нам фуэте.

Я заняла место рядом с Лилей и Ви. Мы втроем взялись за руки.

Кристина, вытянутая и гибкая, блаженно улыбнулась каждой из нас и начала свое вращение. Я вспомнила крутящееся блюдце, вспомнила дрожащие огоньки свечей, шуршание пачки и стук пуантов. Гудение одинокой лампы в конце коридора, которое я будто слышала, когда Кристина распахнула дверь в нашу комнату. Лица сильфид в свете молнии, звон разбитого стекла. А Кристина все продолжала свое вращение.

Ее голова оставалась на месте, а глаза смотрели прямо на меня. Это эффект, который создается во время фуэте. Чтобы сделать вращение чистым, балерина должна поворачивать голову вслед за телом в самое последнее мгновение, чтобы прокрутить ее как можно быстрее и вновь зафиксировать взгляд в той же точке. Это помогает ей держать равновесие.

Но голова Кристины не вращалась совсем. Крутилось только ее тело. Никакого «эффекта», это было на самом деле. Ее взгляд не отрывался от меня. И я тоже не отрывала от нее глаз.

Девочки вокруг пооткрывали рты. Преподавательница оцепенела. А Кристина все крутилась.

Больше я не могла это выдерживать и опустила взгляд. В это же мгновение я услышала грохот костей об пол. Кристина упала. И если раньше казалось, что в ней костей нет совсем, то сейчас у меня было ощущение, что кроме них в ней нет ничего другого.

Девочки уже стягивались к Кристине. Я тоже медленно встала и подошла к ней. Все были в таком шоке, что даже не могли закричать. Они не верили, что в самом деле видят это. Как и я.

Кристина лежала на полу с перекрученной шеей. Она задыхалась, ее тело билось в судорогах. Изо рта шла пена, а ее ноги дрожали так, что пуанты бились об пол с уже знакомым мне стуком.

Наконец, кто-то закричал. Толпа девочек кинулась в раздевалку и снесла меня с ног. Я лежала рядом с задыхающейся подругой. Я потянулась к Кристине, взяла ее за руку и стала шептать:

– Дух Матильды Кшесинской, уйди.

Из раздевалки до меня доносились оры и рыдания.

– Дух Матильды Кшесинской, уйди.

Рядом со мной на пол опустились Лиля и Ви, присоединяясь ко мне.

В последний раз эту фразу мы произнесли уже втроем:

– Дух Матильды Кшесинской, уйди.

Кристина замирает. Лиля и Ви подползают к ней. Кристина двигается, привстает, потирает шею, говорит, что голова закружилась, и она потеряла равновесие. Лиля и Ви поддакивают ей, спрашивают, в порядке ли она теперь.

Я смотрю в зеркало на всех нас, на зал.

Позади меня, за станком, окно. И вдруг легкие полоски жалюзи начинают двигаться, тянуться к нам.

Мое сердце замирает. Дух не ушел. Я боюсь, что прямо сейчас он выбирает, в кого из нас вселиться в следующий раз.

Я резко оборачиваюсь навстречу холодному воздуху и понимаю, что в зале открыты окна.

Это был всего лишь ветер.

* * *

Оставшиеся полторы недели прошли спокойно. Я поняла, что дух просто хотел нас запугать и отвадить от спиритических сеансов, поэтому призраков мы больше не тревожили.

Оказалось, что Кристина, Лиля и Ви обожают фильмы ужасов, я же в них не разбиралась, а поэтому позволила девочкам показать мне все то, что им так нравится: «Суспирию» старую и новую, «Пэрл», «Солнцестояние», «Ведьма», «Оно приходит за тобой» и другие. Из них всех не на шутку меня напугал только последний. Он был снят очень реалистично: по сюжету что-то неведомое преследовало главную героиню в образах знакомых ей людей. После этого фильма я часто замечала за собой, как долго пялюсь на Кристину и пытаюсь понять, точно ли Матильда ее отпустила.

А еще я стала думать, Матильда ли это была вообще или другой дух. Я не знаю, каким человеком была Матильда, но вряд ли она стала бы издеваться над девочками-подростками, поэтому я решила, что это все же был кто-то другой. Я ведь точно не знала, как вызывать духов, и могла случайно пригласить к нам кого-нибудь другого.

По ночам я плохо засыпала. А если и начинала дремать, то быстро пробуждалась из-за стука пуантов или шороха фатина. Через три такие ночи я попросила Лилю и Ви перебраться к нам в комнату, и теперь Кристина спала с Лилей, а я – с Виолеттой.

О спиритических сеансах мы больше не говорили, поэтому я уже перестала верить, что это все происходило на самом деле.

Перед отъездом из лагеря я решила выбраться из общежития без девочек, чтобы все-таки посмотреть на дома, в которых когда-то вызывали духов.

Теперь уже все эти люди сами стали духами.

Я решила начать с дома на Таврической, потому что туда надо было ехать на метро. А вот нужные мне адреса на Галерной, Английской набережной и Невском проспекте находились недалеко друг от друга и всего в нескольких автобусных остановках от общаги.

От Чернышевской я шла через Таврический сад. Люди сидели у пруда, занимались йогой, кто-то играл на гитаре, кто-то даже ловил рыбу, привлекая внимание бродячих котов. Лучи вечернего солнца проникали сквозь листву, и в воздухе сверкал рассеянный свет. Мне было тепло и хорошо глядеть на то, как другие отдыхают. Но когда я дошла до нужного мне дома с круглой башней, меня вдруг замутило, а в ушах зазвенело. Мне показалось, что кто-то схватил меня за запястье, кто-то дернул за волосы. Но из прохожих меня никто не касался.

Возможно, я все-таки не соврала девочкам и, сама того не зная, оказалась медиумом. В этом месте слишком часто тревожили духов и, скорее всего, не всех как следует попросили уйти.

Шатаясь, я повернулась на слабых ногах и побрела обратно через парк, а потом нырнула в метро и поехала до Васьки, чтобы сразу добраться до общежития и по другим адресам уже не ходить.

Уезжала из лагеря я самая первая. Кристина, Лиля и Ви провожали меня на вокзале. Мы все были опухшие, потому что всю ночь проплакали – так невыносимо было прощаться.

Девочки махали мне и преследовали вагон, сколько было сил. Они не бежали, как некоторые другие провожающие, они ведь были балеринами, поэтому поезд догоняли, исполняя эффектные жете – длинные прыжки с одной ноги на другую.

Мы создали общий чат и пообещали друг другу писать. Чат мы назвали «Сильфиды».

Вера Сорока. Камень

Нина крошила булку и бросала голубям. Нина знала, что голубям булку нельзя. Но ей было нельзя еще больше. Еще хуже нельзя.

К Нине подсели двое из Шахматного клуба. Так плотно, что Нина почувствовала летнюю липкость их бедер.

– Не подаю, – сказала Нина и швырнула булкой в голубя.

– Нам бы найти кое-что, – сказала женщина в плюшевом ободке на блестящих волосах.

– Ну, обратитесь в бюро находок.

– Ниночка, давайте по-хорошему: вы нам поможете найти потерянное, а мы не останемся в долгу, – сказал высокий мужчина в трико.

хороший и плохой полицейский. какая пошлость

– Не интересует, – Нина встала.

– Тогда мы примем меры, – сказала женщина в плюшевом ободке, тоже встала и посмотрела на Нину снизу вверх, но с ощущением, как будто бы наоборот.

Нина выкинула булку и отряхнула руки.

– Приходите в Шахматный клуб. Мы все объясним, – негромко, но неприятно отчетливо сказал высокий мужчина в трико.

Нина отвела взгляд и пошла к предразведенным мостам.

Нина не носила часов, но чувствовала, что скоро. Так она чувствовала большие и малые беды. И вещи. Конечно, по праву рождения она чувствовала вещи.

Нина облокотилась на кованую решетку. Посмотрела в воду. Об илистую стену билась корявая бутылка, четыре бычка и пузырь грязного пакета.

За спиной заскулило.

Нина развернулась, подошла к каменной кладке.

Из трубы торчал маленький каменный хвост маленького каменного львенка. Нина посмотрела долго-долго и решила пройти мимо. «Иногда полезно пройти мимо, – подумала она. – Почти всегда».

Отошла. Устало и как-то сквозь наблюдала за сложным городом.

Вернулась.

Нина могла найти любой существующий предмет. В этот раз она нашла дом для маленького каменного льва.

дом – хороший предмет. может, даже лучший

Маленький каменный лев был дикий, каменный и голодный. Укусил Нину и убежал под кровать.

– Тоже рада знакомству, – сказала Нина и облизнула кровавый палец.

Нина оставила маленького каменного льва дома, а сама пошла в паб с высокими табуретами и уютными огнями. За стойкой стояла красивая девушка с головой льва.

– Привет, Нино, – сказала девушка. Когда она говорила, то переставала протирать бокал. Когда замолкала, снова терла.

– Вечно ты бодяжишь пиво и путаешь имена.

– Работа такая.

– Я тут нашла каменного львенка. Не из ваших?

Красивая девушка с головой льва моргнула дважды, посмотрела бокал на свет и сказала:

– Так не бывает. Все каменные львы когда-то были людьми. Разного качества, но всегда на человеческой закваске. Иначе не получается.

– Ну а этот нет. Этот сразу каменный лев. С когтистыми каменными лапами. Уже кровать подрал. И вот, – Нина показала прокушенный палец.

– Ну, всяко бывает, – философски заметила красивая девушка с головой льва. – Но так точно нет.

– И куда мне его?

– Не знаю. В кошачий приют?

– Его же никто не возьмет.

– Редкая штучка. Может, и возьмут. Люди любят украшать себя странным.

– Не хочу, чтобы брали из-за редкости. Хочу, чтобы взяли, потому что это маленький напуганный лев.

– Ну вот ты и взяла.

Помолчали. Девушка с головой льва потерла бокал.

– Слышала, булочная номер двенадцать потерялась?

– В смысле?

– В смысле весь первый этаж пропал. Вечером был – утром нет. И входа в парадную нет.

– А как люди?

– Да никак. Вышли в окно и пошли на работу. Это ж Питер.

– Ну да.

– Ну да.

– Не хочешь поискать? Там булки вкусные. Я по дороге домой всегда заходила. Брала сосиску в тесте и вензель с брусникой.

– Мне нельзя булки, – сказала Нина и встала.

– А мне-то можно! – крикнула вслед красивая девушка с львиной головой. – У меня зверский аппетит, – добавила разочарованно.

В доме Нины не было вещей. Нина не любила вещи. Поэтому оставила только кровать, холодильник с вазой вместо шапки, стол, стул и шкаф в стене. Нина села на стул. Откинулась. Покачалась, как не разрешала мама. Посмотрела на кровать.

– Ну, допустим, кыс, – сказала она кровати. – Ну, как там тебя? Я не умею говорить со львами.

я не умею говорить ни с кем. но маленькому каменному льву еще рано такое понимать

Нина знала, что голубей нельзя кормить булками, Нина знала, что котам нельзя молоко. Нина знала, что собакам нельзя трубчатые кости. Но что можно и чего нельзя маленьким каменным львам, она не представляла.

Нина достала из холодильника сосиску. Подумала, что сосиску, как картошку, лук или морковь, тоже надо чистить.

может, сосиска – овощ? просто притворяется, что нет

Нина очистила сосиску и засунула ее округлый хвост в пыльную темноту между полом и кроватью. Пыльная темнота зарычалась.

– Ну что ты, маленький?

Маленький каменный лев еще больше зарычался из-под кроватной темноты.

– Ну и сиди там, если хочешь. А я посижу здесь.

Нина расстроилась, откусила сосиску и расстроилась еще больше.

* * *

Он упал с крыши. Так бывает.

Когда падаешь с крыши, не всегда помнишь, что было до. До конца падения. И даже до его начала. Он упал на подоконник. Отбил бок и надолго замер.

Ванна с львиными лапами посмотрела на него, потянулась по-кошачьи и снова стала красивой и холодной.

«И это меня тоже не интересует», – подумала ванна с львиными лапами.

Он проснулся не от самого солнца, а от того, как остро оно отсвечивало от золотых лап ванной с львиными лапами. Это было приятно, хоть и щекотно.

Он перебрался поближе.

– Одна тут отдыхаешь? – спросил он.

Ванна всей своей пустой глубиной выразила неинтерес к таким беседам.

Он смутился, конечно. Перевернулся на другой бок и начал по-другому.

– Вы извините, я, когда волнуюсь, глупо шучу.

Ванна растопырила львиную лапу и провела когтями по плитке.

Его резануло бликами. Это показалось восхитительным.

* * *

Когда Нина вернулась с работы, маленький каменный лев доедал вазу с холодильника. Вазу в мелкий голубой цветочек.

Нина не любила ни мелких голубых цветочков, ни цветочков в принципе. Вазу было вообще не жалко. Жалко было не понимать смысла.

– Ладно, – решила Нина. – А если так?

Из шкафа в стене она достала мамину фарфоровую чашку. Тонкую. Как будто созданную, чтобы ломаться. Чтобы падать и биться еще в полете. От страха или от ощущения собственной мучительной красоты и хрупкости.

Нина рассмотрела мелкий узор на чашке. Вспомнила: в детстве было запрещено ее трогать, потому что пальцы слишком толстые.

«Слишком толстые пальцы», – подумала Нина и с удовольствием разжала их.

Чашка раскололась мелко и драматично. Как Нина и предполагала. Она замерла, ожидая.

– Может, ты уже неголодный, но такое упустить не должен.

Маленький каменный лев высунул маленький каменный нос из-под кровати. Нина улыбнулась.

а ты тоже любишь поесть

На следующее утро пропал мост. Небольшой совсем каменный мост, по которому Нина ходила на работу.

«Ладно, – подумала она. – Мне даже полезно погулять».

Кроме таланта находить любую существующую вещь, Нина обладала талантом ничему не удивляться.

Она обошла через гаражи. Почитала новые надписи. Скучные, как ей показалось. Раньше на гаражах писали более экспрессивно. С душой писали. А сейчас пишут просто: «Питер, привет».

«Ну, привет, – подумала Нина. – И что?»

нужно ли любить Питер, чтобы быть настоящим питерским монстром? наверное, нет

После работы Нина вернулась домой. В тот день, кроме ее настроения, больше ничего не пропало.

Маленький каменный лев не выходил. Делал вид, что его нет. Что не он два дня назад застрял в стене и скулил от страха.

Нина посмотрела в зеркало. Одна милая коллега говорила, что для похудения стоит раздеваться и есть перед зеркалом. Так меньше съедаешь – мило улыбалась милая коллега.

«И больше себя ненавидишь», – думала Нина.

Она разделась, взяла тарелку с гречей и села по-турецки напротив зеркала.

– Плохо, – сказала Нина. То ли про гречу, то ли про себя.

Нина заплакала.

Она плакала и ела. Пережевывала сухую, теперь уже мокро-соленую гречу. Смотрела с отвращением.

Маленький каменный лев подошел сбоку и забодал Нину в белое-белое бедро. Потерся жесткой каменной башкой.

– Хочешь? – Нина предложила понюхать тарелку. Обыденную такую кухонную тарелку из фаянса.

Маленький каменный лев понюхал и чихнул.

– Ну, мне тоже не особенно вкусно. Но ни булок, ни фарфора у нас с тобой нет.

Нина сложила в себя гречу и разбила тарелку. Маленький каменный лев посмотрел на большой осколок, поставил на него маленькую, но уже большую лапу и начал отхватывать куски.

Маленький каменный лев поел и уснул у Нины на руках, смешно свесив тяжелую голову. А Нина так и сидела перед зеркалом. И смотрела то на маленького каменного льва, то на свои белые покатые плечи.

В среду пропала мостовая, и Нева подтопила дом Нины. Нина и маленький каменный лев высунулись из окна и смотрели, как работники муниципальных служб тоже смотрят на воду и, преисполнившись благодати, бездействуют.

Маленький каменный лев зарычался на прибывающую Неву и на черную фигуру коня, нарисованную на доме напротив.

– Я не пойду, – сказала Нина.

– Ррррр, – сказал маленький каменный лев.

– Ладно, – сказала Нина, – но я же чувствую, что никому из нас от этого не будет лучше.

Маленький каменный лев подбежал к двери.

– Это уж как-нибудь без тебя, – сказала Нина. А про себя подумала: «Жаль, что члены Шахматного клуба не из фарфора».

Нина толкнула тугую дверь, которая открывалась в обе стороны. Нина не любила непостоянства дверей. Неопределенности в их действиях.

«Если ты дверь, – думала Нина, – выбери наконец позицию по главному в своей жизни вопросу».

интересно, а какой у меня главный вопрос?

Нина поднялась на второй этаж сырого и какого-то блеклого ДК. Дошла до блестящей лаковой двери с надписью «Шахматный клуб». Нина старалась не вспоминать и, как обычно, тут же вспомнила.

«Нинок, тебе там понравится. Там будут странные тети и дяди. Ты с ними поиграешь». Нина, как всегда, долго подумала. Потом ответила: «Я не хочу. Они же монстры».

«Милая, но ты тоже монстр. Монстр, который умеет искать». Нина снова долго подумала. «С собой я могу разобраться. Но они неподконтрольны», – почти по слогам сказала она.

«Идем, милая, маме нужно работать».

Мама Нины бралась за блестящую ручку и входила в дверь Шахматного клуба.

Нина тоже взялась за блестящую ручку и дала себе постоять так пару минут.

В Шахматном клубе было неприятно оживленно. Все говорили громко и одновременно.

«При маме такого не было», – подумала Нина. Подумала и села во главе стола.

– Ниночка, ты на этом месте просто вылитая Анастасия Павловна, – сказала женщина в плюшевом ободке на блестящих волосах.

– Что вы потеряли, вашу мать? – Нина тяжело посмотрела на каждого.

Разговоры прекратились.

– Одну вещь, – уклончиво ответил неприятно усатый парень.

– А совесть вы не потеряли? – Нина ударила ладонью по краю стола и испугалась – так делала ее мама. И мама ее мамы. Несдержанность передавалась по наследству.

это не мое. это мне не идет. не нужно мне этого

Женщина в плюшевом ободке на блестящих волосах одним маленьким красным пальцем пододвинула белые листы в монолите букв.

– Это еще что?

– Договор о неразглашении.

Нина подалась вперед и спросила тихо-тихо, почти шепотом:

– Вы тут все болеете, что ли?

– Ниночка, мы не хотим наводить панику.

Нина сложила руки в замок, чтобы больше ни по чему не стучать.

– И как давно эта ваша вещь пропала?

– Около недели.

– Я так скажу, вам уже давно пора паниковать. Монстры недоделанные.

Женщина в плюшевом ободке на блестящих волосах скривилась. Нина взяла ручку, быстро крупно подписала.

– Подавитесь, – швырнула листы обратно. Они посыпались на пол. – Так что вы потеряли?

– Камень.

– Чего-о-о?

– Этот камень. Первородный... – начал неприятно усатый юноша.

– Это такой камень... – начал полноватый мужчина в спортивном костюме.

– Ну, понимаете, так случилось...

– Мы потеряли камень, – сказал высокий мужчина в трико.

Нина взмахнула рукой, как бы дирижируя этим нервным оркестром. Она указала на высокого мужчину в трико и молча предложила продолжать.

– Понимаете, Ниночка, момент рождения города происходит тогда, когда один камень кладут на другой, – высокий мужчина в трико положил зажигалку на пачку сигарет, как бы демонстрируя момент рождения города. – Это все знают. Один камень у нас есть. Местонахождение второго нам не совсем известно.

– Не совсем известно. Чудесно, – Нина покивала. – Не уследили за каким-то там камнем и так красиво рассказываете о его первородности.

Члены Шахматного клуба смотрели куда угодно, только не в глаза Нине.

– А где они хранились? – спросила Нина. – Его могли украсть?

– Они хранились так, как любила твоя мама.

– На видном месте?

– На самом видном месте.

Нина сжала край стола. Стол скрипнул.

– Какие-то идеи, кто его взял? Может, где его искать?

– Это ты нам, Ниночка, скажи, – сказала женщина в плюшевом ободке на блестящих волосах.

– Я бы вам сказала, – сказала Нина, встала и вышла, слишком аккуратно закрыв дверь.

Нина прислонилась к стенду пожарной безопасности.

– Классно, – сказала Нина, стоя в темном коридоре ДК.

– Классно, – сказал Павлик и отпил пива. – Найдешь камень и спасешь город. Я в тебе уверен.

– Ты не понимаешь? Я не создана спасать города.

– Это почему?

– Посмотри на этот профиль. На скулы. На вот это, – Нина оттянула кожу под подбородком.

– Не понимаю, – искренне не понял Павлик.

– Павлик, ты хороший друг, но ты правда не видишь?

– Ни, – растерянно отвечал Павлик.

– У меня не внешность героя. У таких персонажей, как я, ничего не может получиться. Нет ни скул, ни волевого подбородка. Ну ничего такого.

– И?

– Что и? Ты дурак? Я же все испорчу.

– Необязательно. Если бы это была простая проблема, ее мог бы решить простой герой. А этой сложной проблеме нужен сложный герой. Ты, например, очень подходишь.

– Я не уверена.

– Я буду уверен в тебе за тебя.

Нина сделала вид, что ей все равно. Хотя ей было очень не все равно: разговоры с Павликом всегда давали ей глупую необоснованную надежду на хорошее.

– Слушай, а как это, чувствовать вещи? – спросил Павлик.

– Не знаю. Как шум, наверное. Так от него устаешь. Все вещи что-то говорят, бубнят тихонечко, но постоянно. Ненавижу кульниц^[12] из-за этого. Никому так не желаю вымирания, как им.

– Ну, это без вариантов. Особенно сейчас.

Павлик собрал крошки указательным пальцем.

– Знаешь, мне бы найти призвание. Найти себя. Ну вот это вот все, что так важно в жизни.

– Я только по предметам. Прости.

– Понимаю, бывает. Не знаю, кем хочу стать. Но точно не этим твоим первородным камнем.

– Почему?

– Грустно всю жизнь лежать на одном месте. Даже если это вечная жизнь. Все равно никакой радости. Хочется перемен, понимаешь?

– Понимаю.

Нина допила свое пиво, и Павлик погадал ей на пенных разводах.

– Пиво говорит, что можно вообще все.

Нина заглянула в бокал.

– Это которое пиво говорит – то, что уже в тебе, или то, на котором ты гадаешь?

– Они вместе это говорят. Ты попробуй, правда. Вдруг получится.

«Вдруг получится», – примеряла на себя Нина.

Она ехала домой на трамвае, покачиваясь вслед за его жестяной тушей. Нина не хотела чувствовать вещи. Не хотела их слышать. Давно отгородилась от их тупой, склочной назойливости. Но вдруг Павлик был прав? Вдруг хорошее тоже может происходить?

«Ладно, – решила Нина. – Один раз. Один последний раз».

Нина подумала про камень.

Камень молчал. Молчал крепко, гранитно-упрямо. Нина тоже уперлась ногами в полосчатый резиновый пол трамвая и подумала еще сильнее.

– Раз, два, три, четыре, пять, вышли камень мы искать, – тихо сказала Нина.

Пассажир в спортивной куртке пересел поближе к дверям.

ну где же ты, мелкий гаденыш

* * *

Он лежал и смотрел на ее красивые львиные лапы. Такие золотисто-мохнатые и цепкие. Самые идеальные лапы, какие он видел.

Он смотрел на ее округлый белый бок. Такой же холодный, как он сам.

– Что? – не выдержала ванна с львиными лапами. И немного, почти, совсем капельку улыбнулась.

– Ничего, – ответил он. – Мне кажется, вы устали постоянно стоять здесь. Не хотите прогуляться? Размять ваши чудесные лапы.

Ванне с львиными лапами никто никогда не предлагал гулять. И она вдруг согласилась.

– Только недалеко.

– Здесь поблизости есть парк. Я видел с крыши.

– Как вы туда попали?

– Не знаю. А нужны ли в наше время причины оказаться на крыше?

– Идемте? – спросила ванна с львиными лапами.

– Решительно! – сказал камень.

Он прыгнул в нее, чуть ударившись о дно. Ванна с львиными лапами встала, отряхнулась, и они вместе пошли гулять.

* * *

«Ниночка, дядя Лева потерял портмоне. Поищи, будь добра».

«Ниночка, ты не знаешь, куда запропастился наш автобус? Автобус, по сути своей, вещь. Поищи. Далеко он там едет?»

«Ниночка, а ты можешь найти самое свежее молоко на полке?»

«Ниночка, моя красная брошка потерялась. Отыщешь?»

«Ниночка, Ниночка, Ниночка Ниночка НиночкаНиночканиночканочканоооочка».

И Нина отыскивала портмоне, автобус, молоко и красную брошку на краю красного бокала. На самом видном месте в серванте.

«Важное нужно прятать на виду».

«Это как? – спрашивала Нина. – На виду видят все».

«Запомни, девочка, на виду видят все, но не видит никто. Целый город каменных львов и слепых кротов».

Нина вышла из трамвая и длинно посмотрела ему вслед. Даже когда светящегося следа совсем не осталось.

У нее так и не получилось найти камень. И это было странно. Это было ново. И как-то освобождающе.

Она встала на узкий рельс, поймала равновесие и поймала себя на мысли, что радуется поискам. Нина шла, раскинув руки, и постепенно понимала, что не может просто так взять и не найти какой-то питерский камень. Каждая вещь втайне хочет быть найденной. А искать Нина умеет.

* * *

На рассвете камень и ванна с львиными лапами сидели на берегу Невы и смотрели на темную мутную воду.

– Вы грустите? – спросил камень.

– Немного. Надо возвращаться в обычную жизнь. Делать свои обычные дела.

– Вам не хочется?

– У меня сердце льва, – сказала ванна с львиными лапами. – Просто не всем дано львино выглядеть.

– Вы мне нравитесь как есть, – сказал камень.

– Вы мне тоже, – тихо ответила ванна с львиными лапами.

Мимо проплыла лодка. Лодочник им помахал.

– Я непростой вообще-то, – сказал камень. – Я многое могу.

– Вы гуляете по Петербургу в ванной на львиных лапах. Расскажите мне о простоте.

Они засмеялись.

* * *

– Мне вот тот сервиз. Пофарфорнее, – сказала Нина.

– У вас тонкий вкус.

Нина не поняла, ирония это или такая вот неподдельная искренность.

– Это у него тонкий вкус. А мне плевать, если честно.

Продавец посмотрел обе чашки на свет.

– Вам с фиалками или с маками?

Нина любила булки с маком, поэтому взяла фиалки.

– Минуту, я заверну.

– Не надо, пусть бьется. Пакет только дайте.

– На счастье? – неуверенно спросил продавец.

– Типа того.

Пока продавец все-таки упаковывал чашки, Нина смотрела на его пугающе длинные пальцы с самыми странными кольцами, которые она только видела. И как обычно, долго думала.

– Что бы вы делали, если бы вас все вдруг начали искать?

– Спрятался – это же очевидно. Но только если бы знал, что меня ищут. Иначе зачем?

иначе зачем?

– Вот, – он протянул сверток и самодельную визитку. – Возьмите, вдруг пригодится.

Нина автоматически взяла.

– Вы думаете, – вдруг спросила Нина, – он и не прячется? А то, что не прячется, и правда невозможно найти.

В бар зашла женщина в плюшевом ободке на блестящих волосах. Почти комично забралась на высокий крутящийся стул. Красивая девушка с львиной головой прекратила тереть бокал, но так ничего и не сказала.

– Что, вообще никаких новостей? – удивилась женщина в плюшевом ободке.

– Ничего определенного. Ни про какие камни никто не говорил, не упоминал, не шептался.

Женщина в плюшевом ободке на блестящих волосах посмотрела неодобрительно.

– Никто даже не умалчивал о камнях. Честно.

– Ладно же. Дай мне чай. С молоком и сахаром.

– Чай не подаю.

Женщина в плюшевом ободке на блестящих волосах поджала губы, слезла с высокого стула и пошла к выходу.

– Разве что был разговор про маленького каменного льва.

Женщина в плюшевом ободке обернулась подбородком и улыбнулась.

Тень очень неприятно легла на ее и так неприятное лицо.

Нина шла домой, размахивая пакетом.

Она слушала бубнеж вещей и людей. Слушала недовольных голубей и бу́хающие под машинами мосты.

– Короч, она сказала, что это рыба-лиса. Ну милая, правда.

– Балдеж.

– Давайте как-то поторопим этот процесс. Иначе как бы чего не вышло, Евгений Павлович.

– Да-да, вы меня правильно поняли.

– Понимаешь, у нас сбежала ванна.

– В смысле сбежала?

– Ну пропала. Просто у нее львиные лапы. Мы всегда шутили, что на таких лапах только и сбегать. И вот проснулись, а ее нет.

– Сорян, я влюбился и в Питер уехал. Ну скажи, что заявление потом занесу.

– А я книг и вина купила на все. И вообще не жалею.

– Достойное капиталовложение.

Питер

Нина улыбнулась и пошла дальше.

А потом почему-то перестала идти и развернулась в сторону людей с пропавшей ванной.

– Простите, пожалуйста, а в каком районе у вас пропала ванна? – спросила Нина и почувствовала, что наконец-то чувствует.

Нине что-то ответили.

Нина долго посмотрела в одну точку.

Нина побежала.

* * *

Нина запыхалась. На фоне бескрайней тоски Мурино в высокой траве в закат шла ванна с львиными лапами.

– Стооой! – крикнула Нина и сама, не устояв, побежала следом.

Нина догнала камень и ванну с львиными лапами. Уперлась рукой в колющий бок.

– Догнала, – сказала она задыхаясь.

– Я и не убегал, – ответил камень. – Мы просто решили погулять. А потом так понравилось, что решили уйти.

– Как? В смысле. Куда? Это. – Нина не могла говорить длинными не на вдох словами.

– Если честно, совсем просто. Я лежал в основании города, потом кто-то вынул меня на сувенир. Но не смог увезти, потому что ему проломили голову. Кажется, мной же. Но это я помню смутно. Потом я прилег у парадной. Меня пнули в траву к одуванчикам. Было ярко и красиво. И запредельно скучно. Поверьте, я камень, я кое-что знаю о скуке.

– А дальше?

– Потом рядом с парадной покрасили лавку. Написали на бумаге «окрашено» и положили меня сверху. Потом кто-то сел на эту лавку, разозлился и зашвырнул меня на крышу. Я полежал там, упал на подоконник и нашел свою любовь.

Нина попеременно смотрела то на ванну с львиными лапами, то на камень.

– И давно это у вас?

– Третьи сутки, – гордо ответил камень.

– А дальше?

– А дальше. Дальше мы уходим из города. Хотим путешествовать. Хотим размять лапы, так сказать.

– С ванной? В любом другом городе вы будете немножко выделяться из толпы.

– Мы будем ходить звериными тропами. Я умею, – сказала ванна с львиными лапами.

– А как же город?

– Я не могу положить свою жизнь на его счастье. Но мы позаботились о его благополучии и оставили дитя.

– Чего вы оставили?

– Каменное дитя. Это же так очевидно.

Пакет выпал из рук Нины. В пакете звякнуло.

* * *

Нина увидела приоткрытую дверь. Вошла, развязала шнурки. Медленно сняла левый ботинок. Потом стянула правый. Чуть скользя носками, прошла в комнату.

В комнате на единственном стуле сидела женщина. Сегодня без плюшевого ободка.

Кровать была отброшена к стене. Маленький каменный лев лежал в клетке и скулил.

– Шахматный клуб забирает свое по праву. Мы не похитители, мы хотели дождаться и обо всем поговорить лично.

Женщина встала.

– Он не будет вечно лежать в основании города. Не будет камнем, как это было прежде. Ничего этого не будет, – сказала Нина.

– Это правда, Ниночка, как прежде уже не будет. Но этот маленький каменный лев ляжет на первый камень, и город продолжит быть. Это единственное, что важно.

– Я имела в виду ваш город с вашими львами, туристами и мостами, – сказала Нина. – Я не отдам маленького каменного льва. Он должен просто жить. Не охранять, не быть неподвижным.

– Ниночка, девочка моя, мы уже всё решили. Мы поставили тебя в известность. Мы уходим.

Высокий мужчина в трико взял клетку и оттеснил Нину, проходя к выходу. Просто отодвинул, как занавеску.

Нина достала из пакета битый кусок фарфора с маленькой фиалкой и бросила в шею мужчины. Нежная фиалка в кровавых подтеках впечаталась в стену. Голова высокого мужчины в трико повисла на лоскуте кожи.

Мужчина расстроился.

– Я решу, это понятно? Здесь. Решу. Я, – сказала Нина и совершенно невовремя подумала, как негероически она выглядит в своих оранжевых полосатых носках. Подумала. И решила об этом не думать.

– Ниночка.

– Никаких больше Ниночек. Никогда. Пошли вон, нелюди.

У высокого мужчины в трико начала отрастать вторая голова. Первая еще не отпала и очень мешалась. Женщина без плюшевого ободка на блестящих волосах вздохнула и стала вытягиваться, превращаясь в огромную черную тень.

Маленький каменный лев поднялся в клетке и зарычался, показывая большие каменные клыки.

– Мы не хотим конфликтов, – начала говорить пасть на огромной черной тени.

– А мы хотим.

До этого Нина находила только вещи, но сегодня вдруг нашла свою каменную львиную злость. Нина почувствовала каменную злость маленького каменного льва и без слов сказала, что можно сожрать клетку. Что можно сожрать вообще все, что мешает им с Ниной.

И маленький каменный лев ее послушался.

– Мы хотим гулять. Хотим есть фарфор и булки. И чтобы нас никто не трогал. А если нас никто не будет трогать, пусть этот ваш Питер стоит себе дальше.

Маленький каменный лев прыгнул на высокого мужчину в трико и откусил его свежеотросшую голову. Откусил и брезгливо выплюнул.

Огромная черная тень потянулась к маленькому каменному льву. Он зарычался, как будто стал больше, и отхватил ее длинную пальчатую руку. Тень завыла и забилась в угол.

– Фу, – сказала Нина, – не стоит это жрать.

Маленький каменный лев выплюнул и руку. Она немного полежала и стала всасываться обратно в черную неогромную тень.

– Где первый камень? – спросила Нина.

Тень посмотрела на выросшего маленького каменного льва, достала из себя камень и протянула Нине.

Камень был слишком обычный. Чуть холодный.

– Я все решу. Пошли вон.

Огромная тень срослась со своей рукой и обратно стала женщиной без плюшевого ободка.

– Нина, у нас мало времени. Камням нужно быть неразлучными. Иначе Петербурга не станет.

– Вон, – повторила Нина.

Женщина без плюшевого ободка запнулась о ботинки Нины, поставила их на место и, наконец, вышла. Высокий мужчина с новой головой зацепился старой головой о косяк, смутился всеми головами и тоже ушел.

Нина погладила маленького каменного льва.

– Я не представляю, что делать. А ты?

Маленький каменный лев каменно заурчал, потерся о Нину и понюхал пакет.

* * *

– Мне нужно сделать из этого ошейник? – спросил продавец, крутя камень в своих пугающе длинных пальцах с самыми странными кольцами на свете. – Каменный ошейник?

– Самый красивый каменный ошейник, – уточнила Нина.

– Как?

– Не знаю, но тут написано, что вы ювелир и любите странные заказы, – Нина протянула самодельную карточку.

– Это только хобби. Я не уверен, что справлюсь с заказом такой сложности.

– Я буду уверена в вас за вас, – сказала Нина и пододвинула камень.

* * *

Нина ела булку и бросала голубям. Уже не совсем маленький каменный лев лежал рядом, свисая хвостом в воду. Ему нравилась новая мостовая Невы и его новый каменный ошейник. От него пахло магазином фарфора, самыми странными кольцами на свете и свободой.

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Анна Неплюева

Ответственный редактор Дарья Облинова

Литературные редакторы Екатерина Звонцова, Анжела Орлова

Креативный директор Яна Паламарчук

Арт-директор Дарья Игнатова

Иллюстрация на обложке Екатерина Чистякова

Иллюстрация на форзаце Patrisiya

Оформление блока Ольга Неходова

Леттеринг Алена Десяткина (alen.desy)

Корректоры Ольга Радионова, Янина Шаповалова

ООО «МИФ»

mann-ivanov-ferber.ru