1

Восемь лет спустя

– Морган, прошу, тебе ничего не стоит позевать с нами час-другой.

– Не притворяйся, что тебе понятна концепция стоимости, Ламберт.

Моргана по привычке говорила тихо и смотрела чуть выше глаз собеседника. То, что восемь лет назад было преступлением ее отца, стало ее преступлением. Ублюдок гнил в могиле четвертый год и, раз уж она не нашла в себе сил сразу пойти в Скотленд-Ярд и сознаться в обмане, она была соучастницей, а не только жертвой.

– Ну, прошу, на пару вечеров.

– Ламберт, спиритуализм – это химера.

Вот уж о чем Моргана была осведомлена лучше всех на свете. Морган был рядом с ней ежечасно, и для этого не требовалось вызывать экстрасенсов и прочих специалистов по вращению столов и тарелочек.

– Да не в спиритуализме дело. Если ты там покажешься, то и Берти будет прилично прийти. А вечер организует наша подруга детства. Он обрадуется возможности вспомнить старые времена...

«Так пусть пригласит Анну Блэкмур на чашку мышьяка. Этот файф-о-клок я готова проспонсировать и даже сама сервирую стол».

– Твоему брату прилично прийти в любое место, которое он сочтет приличным. По-видимому, он того же мнения об этом «оккультном сообществе», что и я.

– Почему ты отказываешься? – Ламберт смотрел на нее взглядом доброй и умной собаки, которая не понимала, почему с ней отказываются играть. Карие глаза, предельно разнившиеся с сине-серыми и холодными, как осень, глазами брата, прекрасно для этого подходили.

«Потому что в день его свадьбы я приду в церковь и вышибу мозги сперва невесте, а потом себе, вот будет веселье в покойницкой!»

– Потому что в богоспасаемом Лондоне больше сотни клубов и салонов на любой вкус и кошелек. И вовсе не очевидно, почему мне следует посетить непременно этот и непременно завтра.

– Морган, ну я прошу тебя, один раз.

«Каждый выход в свет – потенциальный риск. А уж выпишут мне билет в Пентонвилл или в Бедлам – это как повезет, дядюшка последнюю сорочку продаст, лишь бы я поскорее свернула шею и не мешала передаче титула и земель».

– Почему твой брат не пойдет, раз хочет?

– Партнеры по Сити не поймут. Ты себе представить не можешь, с какими занудами Берти вынужден водиться.

«Я бы тоже не стала иметь дела с судоходной компанией, владелец которой верит в каких-то фантомов помимо банковских процентов да духа честной коммерции».

Идея посетить очередное то ли спиритическое, то ли спиритуалистическое собрание, на сей раз патронируемое самим бароном Блэкмуром, не вызывала у Морганы ни малейшего энтузиазма. Но Ламберт, ее единственный друг, по счастью достаточно слепой, чтобы не заметить, как он перешел по наследству, заслуживал некоторого внимания к своим просьбам. Если бы это дело не способствовало возможному сближению Уилберта и Анны Блэкмур, Моргану бы и минуту не пришлось бы уговаривать. Однако самой ковать цепь, на другом конце которой могли зазвенеть свадебные колокола барона Гримвуда, – нет. В ночных кошмарах она и без того их слышала.

Золотой свет вокруг Уилберта так и не потускнел. Пожалуй, этот свет да брат в отражениях и составляли все постоянное в ее существовании, которое Моргана жизнью бы не назвала. Но кое-какие контуры за сиянием она уже различала, и хорошего там было мало. Барон Гримвуд-старший опочил в мире, едва Уилберту исполнилось двадцать четыре. На оглашении его последней воли случился скандал настолько громкий, что эхо, преодолев стены загородного особняка, достигло столичных гостиных и газет средней руки. Все состояние отходило старшему сыну, а младшие дети и вторая жена барона не удостоились и строчки в завещании. Войдя в права наследства, Уилберт выделил им достойное содержание. Пилар, имевшая собственный капитал в Испании, гневно отказалась, разругалась с пасынком, едва ли не публично обвинив его в подлоге, и демонстративно покинула Гримвуд, забрав с собой несовершеннолетних на тот момент сына и дочь. Уилберт, в его годы оставшийся один в огромном особняке и при огромном состоянии, не закутил и не зачастил в Лондон, а продолжил кропотливо вести дела отцовской судоходной компании. По крупицам собирал и без того немногочисленные связи (факт купленного меньше века назад титула и торговая стезя прадеда давали о себе знать), исправно посещал сессии парламента. Уилберт как будто еще надеялся сдать экзамен по дисциплине «социальный успех», и Моргане оставалось только догадываться, папеньку какой из местных девиц он готовится встретить в роли сурового экзаменатора.

Ненавидела она на всякий случай всех, а Анну Блэкмур – особенно сильно. Они были ровесницы, и мысль, что та уже года четыре как могла осчастливить какого-нибудь обладателя титула и кошелька, но все чего-то ждала, Моргану нервировала. Дворянину лишь в третьем поколении единственная дочь барона старой фамилии не досталась бы, но папенька, как показывала практика, мог и умереть, а потом Анну едва ли остановили бы светские условности. Моргану на ее месте точно не остановили бы.

Отец здорово над ней посмеялся. Даже после его смерти она не могла распорядиться своей судьбой так, как хотела. Прийти к Уилберту и сказать: «Меня восемь лет заставляли танцевать мужские партии на балах и посещать джентельменские клубы, не говоря уже о том, что ваш брат таскал меня по борделям, я курю и вижу призрака, но я буду вам хорошей женой»? С тем же успехом она могла повеситься на дереве перед его окнами. Это, по крайней мере, избавило бы ее от лишнего позора.

– Морган, ну пожалуйста, – напомнил о своем присутствии Ламберт.

Моргана подошла к окну. Стоял конец осени, приближался сезон туманов. В мареве по ту сторону светло-серого было еще больше, чем бурого, но ждать оставалось недолго. После того, как ее год держали в заколоченной комнате, точно животное, Моргана ненавидела ставни, шторы и прочие драпировки. По счастью, денег, полученных ею после смерти отца, хватило бы, чтобы застеклить весь Лондон и мыть окна трижды в день до второго пришествия Спасителя. В идеально вычищенных стеклах она видела грустного брата. Морган, конечно, хотел бы, чтобы она помогла Ламберту: это был его единственный друг.

– Берти дурно заводит связи, ты знаешь. Но человек он не дурной.

И еще одна деталь за золотым ореолом. К двадцати восьми годам по количеству только известных ей дуэлей Уилберт мог бы составить достойную конкуренцию профессиональному бретеру. Моргана даже однажды выступала его секундантом, когда Ламберт тяжело болел. То, что она увидела, ей не понравилось: Уилберт, имевший право на первый выстрел, хладнокровно отстрелил своему визави правую кисть вместе с револьвером. Выражение лица у него было ровно как в день, когда над столом де Монфоров летали шпильки. Только теперь вокруг вовсе не шпильки летали, и Моргана боялась, что однажды Уилберт доиграется.

– Ладно, завтра вечером я туда заеду. И не думай уговаривать меня бывать там часто, – не оборачиваясь, сказала Моргана.

– Но...

– Я не белое вино, чтобы подавать меня к рыбе, когда хозяевам застолья это угодно или когда наступает перемена блюд.

Ламберт в отражении пожал плечами. Он обладал легким нравом и многое спускал тем, кого считал близкими. Не иначе, прошел выучку у Уилберта. Моргана старалась общаться со старшим Гримвудом реже по двум причинам: боялась себя выдать и боялась услышать нечто такое, из-за чего придется прогуляться «на пленэр». С годами характер Уилберта, если посмотреть правде в глаза, лучше не становился. Дело могло быть в ноге, которая, конечно, болела. Или Моргана просто ошиблась с объектом приложения своих светлых чувств. Поправить первое и второе было равно невозможно.

– Ты проследишь, чтобы твой брат не оставался наедине с Анной Блэкмур и не вел с ней долгих бесед.

Ламберт удивленно поднял брови:

– Ты... Да неужели... Я и подумать не мог, что ты так ею увлечен...

Моргана искренне надеялась, что ненависть, перекосившую ее лицо, в оконном отражении можно было принять за пароксизм отчаянья или страсти.

– Не удивлюсь, если однажды я из-за нее застрелюсь.

Вот уж где была чистая правда.

Ламберт с четверть часа призывал всех святых в свидетели, что никогда не допустит подобного, и обязался стойко принять любые кары небесные, если только он позволит брату любезничать с Анной лишнюю минуту. Да и вообще они друзья детства и Морган выдумывает трагедию на пустом месте. Моргане пришлось трижды отказаться от предложения пойти к актрисам и еще раз пять подтвердить свое намерение не сводить счеты с жизнью, прежде чем обеспокоенный друг ушел.

Она стояла и смотрела в туман. Брат смотрел в комнату, на затухающее пламя камина. Тоска в его взгляде ясно говорила, что с той стороны нет ни тепла, ни света.

«А все-таки я ее очень ненавижу». – «Смертный грех».

Угроза попасть в ад сработала бы лучше, если бы Моргана не жила в аду всю сознательную жизнь.

Она прижалась к холодному стеклу и почувствовала на своем лбу еще более холодные губы.

Анна Блэкмур, что ни говори, была хороша. Ее красота навевала мысли скорее о породистой лошади, чем о греческой нимфе, но о лошади чрезвычайно холеной и лощеной. При виде блестящих темных кудрей и карих глаз, опушенных каким-то невероятным количеством ресниц, Моргану буквально начинало трясти. Куда уж ей, бледной, рыжеватой, с припудренными веснушками и глазами такими светлыми, что серыми или голубыми их назвал бы лишь очень снисходительный человек, тягаться с такой победительной прелестью. Она в обычные-то дни здоровым цветом лица не блистала, а рядом с Анной, наверное, становилась похожей на труп.

Моргана хотела бы думать, что красота и какое-то физически ощутимое здоровье – вот и все, чем небеса наградили девицу Блэкмур, но это все же не соответствовало действительности. Единственная – и, что важнее, любимая – дочь барона получила недурное воспитание и образование, далеко выходящее за рамки обязательного для девицы их круга. Моргане повезло разве что учиться по мужской программе, но и Анна не ограничилась курсом домоводства да игры на фортепиано. И, надо отдать должное, она не была вульгарна. Если бы каким-то чудом Моргане пришлось вступить с Анной в честное соревнование, кроме титула и родословной, крыть ей было бы нечем.

– Леди Блэкмур.

– Граф де Монфор.

Моргана старательно приучала себя смотреть на девицу Блэкмур как на квинтал затянутого в бархат мяса, хотя и понимала, насколько это несправедливо. Красивая, веселая, уверенная в себе, та стала бы ей подругой, не дели они одного мужчину. Моргана едва пожала протянутую руку в элегантной перчатке, стараясь завершить движение быстрее. Она каждый раз боялась, что Анна заметит, как «графа де Монфора» трясет в ее присутствии. Ламберт, вошедший следом, цвел в улыбке куда более искренней, чем стоили мероприятие и компания.

Комнаты, нанятые для встречи с призраками, выглядели хорошо. О публике Моргана бы этого не сказала. Без пять минут «смешанное общество». Младшие сыновья, два-три вышедших в тираж политика, несколько вдов с репутацией на самой грани скандала. Не было ничего удивительного, что Анна заказала к ужину барона Гримвуда, способного одним взглядом присыпать всю эту пеструю толпу белым снегом. И, конечно, графа де Монфора, придающего мероприятию пристойный вид. В газетном отчете ее фамилия, без сомнений, возглавляла бы список приглашенных.

Маменьки девиц на выданье осаждали бы Моргану, даже если бы она увела из Лондонского зоопарка орангутанга и станцевала бы с ним на Пикадилли, но беззастенчивое использование имени коробило. Хотя, конечно, дело было просто в ненависти. Если бы магия старой фамилии потребовалась любому из Гримвудов, Моргана без лишних вопросов сделала бы практически что угодно.

«Анна смертна. И чем ближе я к ней, тем ближе она к смерти».

Насчет свойств собственной натуры Моргана давно не заблуждалась. Она лгала большую часть сознательной жизни. Застрелила на дуэли человека лишь за глупость, сказанную не в той компании. Будь на ее месте Морган, брат нашел бы способ «не услышать» или «не понять», а Моргана понимала только то, что на нее смотрит Уилберт и сейчас она или убьет человека, или перейдет в категорию трусов. Перспектива встретить презрительный сине-серый взгляд напугала ее сильнее, чем необходимость подставить лоб под пулю не последнего стрелка Лондона. И она убила, чем здорово озадачила – а может, и разочаровала – Ламберта, ожидавшего красивого выстрела в воздух. Поединок был короткий, меньше минуты, а потом Моргана лежала пластом неделю, не в силах даже поесть. И, конечно, до сих пор делала все возможное, чтобы не пересекаться с родственниками лорда Эндрю Гриффитса, хотя тот вряд ли ставил их в известность, когда и с кем дерется. Иногда она совершенно серьезно обдумывала, кого бы подкупить, чтобы организовать для Анны Блэкмур чудовищный скандал. И, пожалуй, ее останавливало только опасение, что такая девица без деятельной помощи не утопится, а Уилберт может вдруг взять да и переступить через общественные условности ради любви, когда папеньке Анны станет уже не до вдумчивого выбора женихов.

Отец сделал из Морганы тень Моргана, но то были обстоятельства непреодолимой силы, вроде стихийного бедствия. Лгуньей, убийцей и человеком, который задыхается от ненависти, она стала сама. Ее боялась даже родная мать, после смерти супруга решившая уединиться в отдаленном поместье, лишь бы не находиться под одной крышей с «графом».

Тем лучше было для них обеих. Графиня позволила мужу похоронить сына в дамском платье, а потом четыре года молча смотрела, как в ад катится ее дочь. Моргана не особенно опасалась, что мать свяжется с нотариусом и расскажет ему некоторые пикантные подробности, если почувствует угрозу. Безопасность вдовствующей графини скорее гарантировало отвращение, через которое она не могла переступить.

Перед отъездом в Эшфорд мать скреблась к ней в кабинет, словно надеялась, что в мире существуют слова, способные перечеркнуть четыре года молчаливого согласия с происходящим. Моргана не открыла. Дочь леди Элизабет де Монфор была мертва, ее «сын» в ней не нуждался.

Если бы мать по ту сторону двери зарыдала и сказала, что боялась отца все это время так же, как и Моргана, и так же, как и Моргана, не могла ничего сделать, не имела достаточно воли, чтобы связаться с нотариусом или своей родней, возможно, что-то бы изменилось. Но та ушла почти сразу, даже не повздыхав для приличия. А вскоре покинула поместье.

Моргана написала Уилберту длинное письмо, выплеснув на бумагу всю печальную правду последних четырех лет, а с ней – бесполезную любовь и крик о помощи. Перечитав, представила скандал, который разразится после огласки. Злорадство, с которым общество захлопнет двери перед обоими Гримвудами: братья поддерживали с ней отношения и ничего не поняли. Ее – стараниями дяди, конечно, – упекут в Бедлам, если лауданумом не отравят. Даже при таком раскладе она, возможно, нуждалась в правде, но вот Уилберт в ней точно не нуждался. Его дела только-только наладились. Отец оставил сыну скверное наследство по части связей и репутации, и тот старался как мог, доказывая, что достаточно хорош для общества, в котором хотел вращаться. Он, видит бог, был много лучше, чем требовалось. И все это могло разбиться о чужие грехи четырехлетней давности. О женщину, которую он не любил, а после таких фокусов мог и возненавидеть. Она годами его обманывала и, что хуже, ей это хорошо удавалось.

Моргана спалила письмо в камине и впервые в жизни напилась.

Ей едва исполнилось двадцать, и в самом начале – несколько месяцев – она надеялась, что Уилберт поймет сам. Не то чтобы она смотрела на него печальными глазами – она лишний раз избегала на него смотреть, – но нельзя же не заметить, когда ты так кому-то нужен!

Как оказалось, можно. Уилберт на три месяца уехал в Индию по делам фирмы, потом вернулся, потом снова уехал и вернулся, и в этих всполохах надежд и их крушении прошло полтора года. Моргана наконец признала, что чуда не произойдет – поняла она это куда раньше. Уилберт видел все и ничего не замечал. Он имел достаточно гордости или порядочности, чтобы не использовать друга своего брата на манер отмычки, открывающей нужные двери, но едва ли Моргана была для него чем-то большим, чем полезное знакомство. Ламберт метался между ними, как добрая собака, не понимая природы происходящего. Уилберт, надо думать, тоже не понимал, но инстинктивно держался любезно и отстраненно, на какие-то полградуса теплее, чем со всеми прочими аристократами старой крови.

Едва ли здесь что-то могло измениться.

На прием Уилберт явился с опозданием в полчаса. Скорее всего, не имел желания оказаться в гуще событий и здороваться с большинством присутствующих. Будь его воля, наверное, проскользнул бы в зал и уселся в темном углу, как паук. Но он был слишком хорошо воспитан для таких фокусов.

– Лорд Гримвуд, наконец-то! Мы вас ждали.

Даже настолько избитое кокетство хозяйка вечера произнесла так, что у Морганы, привычной к любой лжи, свело зубы. Надо признать, в голосе Анны, мягко пожурившей гостя, звучала едва прикрытая радость. Всякий человек, который захотел бы увидеть в ее приветствии искреннее расположение, увидел бы его.

Уилберт поклонился:

– Примите мои извинения, леди Блэкмур. Благодарю за приглашение.

Моргана была уверена, что приглашению в спиритический кружок Уилберт был рад как петле на шею, и Анну он благодарил скорее за удовольствие ее увидеть.

Та, одарив его улыбкой, уплыла к другим гостям. Не иначе бдительный папочка курсировал поблизости.

Анна Блэкмур, конечно, не пригласила на мероприятие девиц, разменявших менее чем четвертый десяток, так что ласточки, не обремененные узами Гименея, вокруг Гримвудов не увивались. У старшего имелись титул и капитал, у младшего – открытое лицо и бьющее через край обаяние, а потому маменьки обычно осаждали Уилберта в то время, как дочери поглядывали на Ламберта. Но Анна не оставила им ни шанса.

Уилберт, надо отдать ему должное, не провожал Анну взглядом и не пытался говорить с ней дольше положенного. Но Моргана, которая сама старалась не смотреть на него без необходимости, понимала всю хрупкость надежд, порождаемых этим наблюдением.

В обществе этой женщины Уилберт не то чтобы расцветал, лучился счастьем или хотя бы делал более приятное выражение лица, но из его жестов пропадала обычная напряженность, готовность к атаке и обороне. Милым и располагающим человеком он от этого, конечно, не становился.

Моргана была практически уверена, что, раз все гости, представлявшие интерес для хозяйки, собрались, прозвучит приглашение сесть за стол, куда своевременно пригонят какую-нибудь ангажированную знаменитость из духовидцев, медиумов и прочих шарлатанов потустороннего профиля. Но, к ее бесконечному удивлению, Анна жестом попросила Моргану подойти. Рядом с ней уже стоял Ламберт, а Уилберт, похоже, свидетельствовал почтение барону Блэкмуру.

Моргана окинула отца Анны быстрым взглядом. Несколько располневший из-за возраста, но сохранивший превосходную осанку джентльмен. По лицу барона, как и по лицу его дочери, никогда нельзя было сказать, о чем он думает и беспокоит ли его что-то. С их последней встречи – два месяца назад – в черных волосах Блэкмура разве что прибавилось немного седины. Моргану мало беспокоила его судьба, но жить барону следовало как можно дольше.

– Джентльмены, причина, по которой я вас сюда пригласил, несколько деликатного свойства, – спокойным, хорошо поставленным голосом сообщил им Блэкмур, убедившись, что прочие гости заняты друг другом или закусками. – Если вам угодно выслушать ее, давайте проследуем в кабинет.

«Причину» в данном случае, очевидно, следовало заменить на «просьбу». Моргана даже отдаленно не могла представить, услугу какого рода она могла бы оказать Блэкмуру, и еще в меньшей степени собиралась ее оказывать, но оба Гримвуда кивнули. Младший – быстро и с энтузиазмом, старший – чуть помедлив, но твердо. Это, увы, решало дело.

– Премного благодарю.

«Опасно. Чертовски опасно».

В импровизированном кабинете – таковым его делал только добротный письменный стол и парочка стульев – Блэкмур уселся и кивнул им:

– Прошу простить пожилому человеку некоторые вольности. Моя просьба не отнимет много времени. Видите ли, джентльмены, не предположил бы, что на склоне лет займусь призраками...

«Как раз на склоне лет ими обыкновенно и занимаются. Или на заре самой нежной юности», – неприязненно подумала Моргана. Не происходило ничего жуткого, но волосы на ее затылке приподнялись.

«Моргана, не лезь в это. Ничего здесь нет, только гниль, плесень и скрежет».

Моргану передернуло. Прошло много лет, а она так и не набралась смелости спросить брата, что же там скрежещет.

– Займусь призраками или шарлатанами, – закончил Блэкмур.

– Что неприятно в равной степени. Одни приносят беспокойство своим несуществованием, а другие – существованием. В чем конкретно состоит проблема, господин барон?

Уилберт говорил спокойно и не смотрел на Анну, благоразумно занявшую удобную позицию, чтобы легко выпорхнуть к гостям, но его готовность помочь Блэкмурам Моргана буквально чувствовала.

Он терпеть не мог эту оккультную белиберду и уж тем более не стал бы по доброй воле бегать за преступниками – на то имелась полиция. Да и Моргане не пристало воровать лавры местных бобби или каких-нибудь докторов Мефисто, специалистов по инвольтации и жизни после смерти. Лучше всего было бы выйти, сообщив, что ни призраки, ни шарлатаны не являются их профилем и с проблемами подобного толку уместнее обратиться в Скотленд-Ярд, чем к порядочным джентльменам. Да Блэкмур и сам не мог этого не понимать.

Провалиться Моргане на месте, если барон не вел охоту на женихов. А почему бы, собственно, и нет. Маменьки, которая обставила бы дело с большим тактом и тонкостью, Анна лишилась в далеком детстве.

«Мог ли Блэкмур прогореть настолько, чтобы рассматривать кандидатуру Уилберта?»

Моргана не помнила никаких слухов о том, что состояние барона пострадало. Следовало немедленно навести справки. Впрочем, если он и начал по каким-то своим причинам обдумывать вариант с Гримвудом, метил он, несомненно, в де Монфора. Выбор между удачным с точки зрения светских приличий замужеством и компромиссом, который мезальянсом не назвал бы только снисходительный человек, был очевиден.

У Морганы похолодели кончики пальцев. До этого дня она не думала, что ее ужимки при встречах с Анной будут истолкованы именно так. Скорее всего, и Уилберту это в голову не приходило, а теперь могло прийти.

«Если я выйду из игры, Блэкмур оставит надежду на крупную рыбу. Нельзя отказываться, пока я не буду знать, что у него с доходами и долгами».

– Вы не могли бы рассказать об этом призраке или шарлатане подробнее? – Моргана не узнала бы собственного голоса, услышь она его со стороны.

Блэкмур, убедившись, что трое джентльменов единодушны в готовности его выслушать, кивнул.

– Леди Мэри Уоррен, близкая подруга моей покойной жены, обратилась ко мне с деликатной просьбой. Я не сомневаюсь в вашей скромности, господа, поскольку вопрос в некотором роде затрагивает доброе имя дамы.

На «добром имени дамы» Моргана мысленно покривилась. Леди Уоррен, злобная ханжа каких поискать, едва ли заслуживала чьей-то скромности. Если бы путь этой праведницы в рай лежал по мосту через реку, кишащую крокодилами, она рванулась бы к вратам, по дороге старательно спихивая всех ближних в воду. Учитывая, с каким сладострастием дама бичевала пороки, она рассчитывала гулять по райским кущам в одиночку, не иначе.

– Ее сын с женой отправились в путешествие на континент, они вернутся не ранее чем через два месяца, под Рождество. Теодор, как вы, возможно, знаете, невысокого мнения о любых экстрасенсах и медиумах и запрещает подобным людям переступать порог их дома. Они уехали в конце мая, в июне леди Уоррен пригласила доктора Беррини.

Уилберт беззвучно фыркнул, как сердитый кот. Моргана тоже не отказалась бы узнать, в каком университете названный «доктор» получил свой диплом. Не иначе Вельзевул и Аббадон самолично экзамены принимали.

– Сеанс прошел без каких-либо происшествий. Но леди Мэри считает, что Беррини подавил волю одной из ее служанок. Через три недели, когда медиум уже уезжал из Лондона, она ограбила госпожу. Дело можно было бы замять, но пропали фамильные драгоценности жены Теодора, леди Лотты. Если леди Уоррен обратится в полицию, может произойти скандал. Если не обратится – через месяц-другой скандал, боюсь, станет неизбежным.

Моргана в этом не сомневалась. Леди Лотта едва ли была в восторге от свекрови. В полугодичные путешествия без веских причин не отправляются.

– Что значит «подавил волю»? Служанка созналась? Если да, почему бы ей заодно не сознаться, куда она передала добычу?

– Первой мыслью леди Уоррен было вызвать полицию. Но потом она совместно с дворецким обыскала дом. Часть пропавших вещей была найдена в комнате старшей горничной. Та, конечно, все отрицала. Но следов взлома они не нашли, окна были целы, а пропали только вещи, украсть которые могла и горничная – деньги, украшения, дорогие безделушки. Ценные бумаги остались на месте...

– Ценные бумаги сложно перепродать, – пожал плечами Уилберт.

– А продавать дорогие безделушки – дело малоперспективное, – добавила Моргана. Она с трудом представляла, как безопасно пристроить изысканное уродство вроде фамильных серебряных подсвечников. – Из украшений можно продать хотя бы камни, а безделушки с вензелями ведут к дому, из которого они прибыли.

– А что с горничной? – Ламберта заботила судьба человека.

Моргана ощутила укол малопонятной тоски при мысли, что ни ее, ни Уилберта такие вопросы, очевидно, уже не трогали. Ну украла прислуга и украла.

Блэкмур нахмурился и как будто даже смутился.

– С горничной вышла не очень приятная история. Пока ее заперли в комнате и решали, вызывать ли полицию, она удавилась.

– А перед тем, как служанка удавилась, леди Уоррен, случайно, не побеседовала с ней в свойственной ей христианнейшей манере?

Вопрос Уилберта был задан таким спокойным тоном, что с равной вероятностью мог быть уточнением и издевкой. Моргана тоже вполне допускала, что старая мегера застращала бедняжку до смерти.

– Не могу знать, – отозвался Блэкмур, помедлив несколько секунд. Вероятно, такой вариант и ему в голову приходил.

– А старшая горничная... Она давно служила?

– Кажется, что-то около двадцати лет. Собственно, поэтому леди Уоррен и подозревает инвольтацию.

Моргана перевела взгляд на Ламберта – хмурого и несколько растерявшего задор – и Уилберта, чье лицо опять не выражало ничего помимо вежливой скуки.

– Несколько необычно, что леди Уоррен обратилась к вам с этой просьбой только теперь. Стоит октябрь, и, вне зависимости от вины горничной, украденное наверняка уже вывезено из Лондона.

– Доктор Беррини снова приехал и проводит сеансы, граф.

У Морганы заныло в груди. Она понимала, о чем попросит Блэкмур и, по всей вероятности, попросит именно ее.

– Кто-то из вас согласился бы пригласить его, джентльмены?

Уилберт глаза не закатил, но тон его сделался еще более ровным и вежливым, чем обычно:

– Боюсь, воспоминания об утрате отца слишком свежи для меня.

Если Ламберт и хотел возразить, то не решился. Уилберта можно было понять: доктор Беррини разрушил бы его репутацию в Сити, едва переступив порог дома. Моргана в этом отношении находилась в куда большей безопасности. Допустим, одинокий граф развлекается спиритизмом, ну не католическую церковь же он поддерживает или рабочим вопросом занимается, следует быть терпимыми к благородным увлечениям.

– Положим, моя сестра умерла достаточно давно. – Моргана надеялась, что ее голос звучит глухо и равнодушно. – Но не могу же я пригласить к себе этого шарлатана через газетное объявление. А если кто-то пустит слух, что мне нужен специалист по оккультным вопросам, я до конца жизни буду отбиваться от этих падальщиков.

– Доктор Беррини явится на собрание через полчаса. – Анна впервые за всю беседу подала голос. Ее мягкое контральто звучало безмятежно. – У вас будет возможность взглянуть на него. Вдруг вам захочется поставить под сомнение его способности. Весьма вероятно, что после этого он сам предложит вам провести сеанс.

Все-то было продумано наперед у этой умницы Анны Блэкмур. Моргана опустила глаза, боясь, как бы чувства, имевшие мало общего с христианскими, не проступили у нее на лице. К счастью, они с братом не отличались выразительной мимикой.

– Превосходно.

2

Уилберт до сих пор не решил, был ли Морган де Монфор храбрым человеком. Тот вроде бы спокойно участвовал в дуэлях, озвучивал одно и то же – не всегда удобное – мнение разным собеседникам и не вздрагивал при резких звуках. Но в бесцветных глазах графа стоял малопонятный страх. На самом дне, не поднимаясь на поверхность, он стыл там годами и никуда не уходил. Порой Уилберта посещала неприятная мысль, что Монфор боялся не чего-то загадочного в мире, а персонально его, барона Гримвуда. Если так, он даже отдаленно не мог предположить причину. Уж кто ему не сделал в жизни никакого зла, так граф де Монфор.

Уилберт, конечно, постарался не дать тому возможности сделать себе и никакого добра. Добро сильных мира сего обходилось недешево и напоминало не столько банк с четко прописанным, пусть и высоким, процентом, сколько ростовщика. Причем того, который может явиться в любой момент и потребовать немедленного погашения всех векселей, в довесок к подлинным присовокупив парочку поддельных. Он проходил этот урок достаточное количество раз, чтобы не нуждаться в повторении.

К тому же Монфор был другом Ламберта. И одним из немногих действительно полезных знакомств, которое могло бы помочь брату в жизни. Уилберт не имел права им рисковать. Это было второй веской причиной держаться от графа на почтительном расстоянии.

Просьба Блэкмура без малого шокировала Уилберта. Мысль, что с такой бедой можно пойти разве что к родственнику или близкому другу семьи, была и опасной, и волнующей. Уилберту, впрочем, недолго оставалось беспокоиться: он принял решение во что бы то ни стало просить руки Анны перед Рождеством. За последние три года он сумел поправить в своей жизни все, кроме происхождения. Гримвуды были и оставались ниже Блэкмуров по рождению, но солидный доход от судоходной компании и содержащееся в образцовом порядке поместье могли несколько скрасить ситуацию в глазах отца Анны. Предки Уилберта не получили шпоры во времена Вильгельма Завоевателя, прадед держал лавку в Лимерике, а его собственное вступление в права наследства омрачил скандал, замять который удалось с большим трудом. Но все это уже было историей, и нормандское завоевание, и лимерикская лавка, и даже подлинное завещание Роберта Гримвуда. Важным было то, что Анне не пришлось бы столкнуться с проблемой сложнее выбора платья или курорта. Она бы ни в чем не знала отказа. Смогла бы по-прежнему посещать балы, если бы захотела: на этот случай у Уилберта имелся брат, способный танцевать. Барону Блэкмуру стоило только раз закрыть глаза на его происхождение, и Уилберт сделал бы все, чтобы тесть никогда об этом не пожалел.

В конце концов, он был принят в доме Блэкмуров. Будь его присутствие нежелательным, барон бы дал это понять, уж нашел бы время за три года, которые Уилберт исправно наносил визиты. Да, он не приглашал Анну на танец, но у ее отца имелись глаза, и разобрать причину было не сложно. Он не мог не понимать конечную цель его посещений.

«Если бы Блэкмур вовсе не рассматривал меня как возможную партию, то давно бы отказал мне от дома. Жестоко было бы не отказать».

Не то чтобы люди творили мало жестокости, но обычно в ней имелся хоть какой-то смысл. Издеваться над ним только из любви к процессу у Блэкмура резона не было. Уилберт сделал достаточно, чтобы такое развлечение перестало считаться безопасным.

Когда речь зашла непосредственно о приглашении шарлатана в дом, Уилберт отказался раньше, чем успел просчитать долгоиграющие последствия. При его положении принять такого человека было практически гарантией потери репутации, а заработать ее стоило многого. У Монфора имелась броня старой крови и старых денег, и один медиум едва ли нанес бы ему урон. Для родовитого аристократа подобное приключение могло сойти за шутку, пусть и несколько эксцентричную, или за дань моде. Одного бы даже не пожурили за то, за что другого смешали бы с грязью. Уилберт жил в этом мире уже двадцать восемь лет и прекрасно понимал, как работают такие вещи.

Монфор тоже не выказал особенного энтузиазма, но на план Анны все же согласился. Тут Уилберт испытал неприятное чувство совершенной ошибки.

Парадоксально, но он никогда не завидовал Монфору. В этом миниатюрном и очень бледном, буквально выцветшем человеке Уилберту виделось что-то печальное и, пожалуй, больное. И дело было не в каком-то «вырождении рода», а в самом Моргане. Он не навевал мыслей о кровосмешении, наследственном безумии и прочих потемках старинных фамилий. Просто при одном взгляде на графа Уилберту делалось ясно, что он не объект какого-либо соревнования и тем более не предмет зависти. Горе разъедало этого человека словно болезнь. Уилберт не знал ее природы, но инстинктивно не хотел заразиться. Ему своих бед хватало. И он обязательно сказал бы Анне правду перед тем, как просить ее руки. Не про подделку завещания – это лежало в области прошлого и не повлияло бы на их грядущую жизнь. Но про чудовище в отражении и про то, как у него раскалывается голова от звона церковных колоколов, – рассказал бы.

Монфор, с лицом еще более замкнутым и напряженным чем обычно, вышел в общий зал. Уилберт последовал за ним, украдкой втянув воздух там, где минуту назад стояла Анна. Что-то теплое, цветочное, свойственное только ей. Тиски на висках чуть разжались. Он не понимал, как Анна это делала, но та одним своим присутствием приглушала враждебность реальности. Было бы им снова по семь лет, Уилберт бы просто стоял поблизости от нее и грелся, прикрыв глаза. Своим присутствием Анна делала окружающий мир выносимым, а отсутствием – невыносимым вдвойне. Он знал, что не повесится, если получит отказ. Но больше о дальнейшей жизни при таком обороте событий Уилберт не знал ничего и, по правде говоря, не хотел знать.

До Рождества оставалось неполных два месяца.

Когда они вернулись к гостям, приглашенный магистр оккультных наук уже явился на вечер. «Доктор» Беррини для своего сценического образа явно позаимствовал замашки Дон Жуана в исполнении актера провинциального театра. Единственная причина, по которой этого шарлатана не вышвырнули за дверь, по всей видимости, сводилась к тому, что спиритуалист уродился на редкость смазливым. Этот с позволения сказать мужчина принадлежал к ярким представителям породы, столь ценимой стареющими дамами. Уилберт не особенно разбирался в двуногих левретках, но, кажется, романтически взъерошенные кудри и жгучие глаза на припудренном лице являлись обязательными атрибутами, и Беррини обладал ими в полной мере. Ему, скорее всего, было слегка за тридцать, но двигался он с чисто юношеской легкостью и подчеркнутым изяществом, что наводило на мысль то ли о долгих тренировках перед зеркалом, то ли о чем похуже. У Уилберта этот человек вызывал глухую неприязнь и, судя по лицу Монфора, в своей оценке он не был одинок. Один Ламберт глазел на фокусника с искренним любопытством. Ламберт обладал каким-то природным умением не замечать дурного. Что уж, он за двадцать четыре года не заметил, насколько сильно все не так с его братом.

– Будьте уверены, духи рады возможности передать весточку своим близким по эту сторону Покрова...

Если бы духи могли передавать весточки, Уилберт за компанию с нотариусом и еще несколькими солидными джентльменами гнил бы в тюрьме за подделку завещания. В череде бесконечных унижений небрежно написанная записка, начинавшаяся словами «К моему великому сожалению, по закону я не в силах лишить Вас титула и поместья, но с радостью оставляю все, что могу, своему сыну...», была последним и все обобщающим. Барон Гримвуд, надо отдать ему должное, разыграл партию как по нотам, не иначе с подачи испанской твари. В последние года три своей жизни он допускал Уилберта к управлению делами фирмы, советовался с ним по деловым вопросам, скупо хвалил, когда его рекомендации помогали извлечь выгоду. Однажды, после крайне успешной сделки, даже потрепал за плечо. Не иначе, после этого полчаса тер руки уксусом. Человека легче всего обмануть, когда он хочет быть обманутым. Уилберт это прекрасно знал и тем не менее поверил, что отец все-таки – спустя так много лет и стараний – если не полюбил его, то хотя бы зауважал. Окрыленный как последний осел, он дни и ночи просиживал над счетами, добивая и без того не блестящее зрение. Третировал нанятого управляющего так, что последнего трясло от одного его вида. Пару раз ездил в Индию, буквально чувствуя, как внутренности скручиваются в узел из-за морской болезни. Он сделал все, что было в человеческих силах, за три года удвоив доходы отцовской компании.

И как раз вовремя, потому что без малого половина ушла на взятки нотариусу, его начальнику и прочим «знающим людям», умельцам улаживать подобные казусы. Уилберт не так уж и нуждался в фирме или отцовских деньгах: он хотел мести и нанес ответный удар, мало заботясь о том, что мертвого уже не достать, а живым будет больно.

Когда отец умирал, пароход Уилберта уже подходил к Марселю, откуда он, полуживой после трех недель морского путешествия, отправился бы по железной дороге до Ла-Манша, и потом на родину. Телеграмма застала его в отеле. О смерти отца сообщил Ламберт, единственный, кто в те дни вспомнил о нем.

Садясь в вагон первого класса, Уилберт чувствовал себя оглушенным, и не мог понять, связано это с качкой, изматывавшей его последние недели, или с тем, что человек, с которым он годами надеялся поговорить и не набрался смелости, уже никому и ничего не скажет. Не наступит окончательной ясности, из которой со временем, возможно, родилось бы примирение. Или даже прощение. Если отец так обращался с ним всю жизнь, значит, все-таки в детстве он сделал нечто такое, за что ему следовало получить наконец это проклятое прощение. Уилберт не мог плакать ни в день, когда узнал, ни после, в дороге, и только над запиской, заботливо оставленной для него в конверте с отцовской печатью, выл как побитая собака.

Впервые с подростковых лет ему по-настоящему захотелось умереть, но, увы, лечь и умереть от горя можно только в сказке. А в жизни есть пуля, яд, петля, окно, мост или рельсы – выбор довольно широкий, но все же требующий каких-то сознательных усилий. К утру у Уилберта уже было готово решение, которое никому не понравилось, но, во всяком случае, оно помогло ему выжить и не изувечить Пилар на глазах брата и сестры.

А Ламберт до последнего защищал его, уверяя, что завещание подлинное и, конечно, отец оставил бы фирму и все состояние Уилберту, потому что он единственный разбирается в финансах, ответственный и устроит жизнь Джинни лучше всех прочих. Испанская сука, сколько она ни рычала и ни скулила, так и не сумела переубедить брата, она смогла только забрать его из дома. К счастью, через два года Ламберту исполнился двадцать один и мнение Пилар на предмет его жизни перестало иметь законную силу.

– ...мертвые хранят особые знания, но поделиться ими могут лишь с теми, кто не испугается задать вопрос. Есть ли среди присутствующих те, кто желает говорить?

Ораторствовал Беррини, надо признать, мастерски. Хорошо поставленный баритон в нужных местах взмывал вверх, а потом опускался до почти заговорщического шепота, словно присутствующие делили с ним какую-то не вполне красивую тайну. Уилберт помимо своего желания ощущал причастность к происходящему, хотя не верил ни в духов, ни уж тем более в умельцев говорить с ними из числа тех, кто ходил по грешной земле.

Газовое освещение на миг потускнело, потом снова разгорелось. Не иначе и этот эффект был заранее заготовлен магистром оккультных наук.

Кто-то из дам охнул.

– Тише! – голос Беррини упал до еле слышного шепота. В опустившейся на комнату тишине Уилберт скорее почувствовал, чем услышал, как по плохо освещенной части комнаты прошло что-то небольшое, ростом с ребенка. Свечи, расставленные для пущего эффекта, даже не задрожали от этого движения. Впрочем, он не стал бы клясться, что ему не почудилось. Хорошим зрением Уилберт похвастаться не мог, а очков на людях не носил. Газовый свет был тусклым, зал же – довольно большим, за ширмами и драпировками, традиционными для такого рода домов, могли скрываться ниши, кладовки и даже переходы в другие комнаты.

– Здесь, кажется, дитя... Что ты ищешь здесь, дитя?

Оккультист решил не размениваться на вводную лекцию по потусторонним порядкам и сразу пошел с козырей. На сеансе присутствовали вдовы в возрасте и, учитывая младенческую смертность, хотя бы одна мать, потерявшая ребенка, среди них бы нашлась.

Женские шепотки пронеслись по комнате и так же быстро смолкли.

– Что ты ищешь в темноте, дитя? Назови себя.

Пристрелить шарлатана ни по закону, ни по неписаным традициям было нельзя. Уилберт дал себе зарок, что эту тварь оставит Монфору, но следующего же недоумка из дворян, который будет прилюдно распинаться в пользу духобесия, убьет как собаку.

– Как? Мэри? Не бойся, Мэри, не убегай.

Одна из дам слабо вскрикнула и рванулась вперед, к Беррини. Монфор с неожиданной для такого миниатюрного человека силой остановил ее, крепко взяв под руку.

– В семье любого сословия от Лондона до Дублина найдется хоть одна Мэри. Или один Джон. – Обращаясь к даме, Монфор говорил по своему обыкновению тихо, но веско.

Та кивнула, сложно сказать, его словам или своим мыслям. Худое, некрасивое лицо кривилось в жалкой улыбке ребенка, который не понимает, то ли его как-то жутко разыгрывают и сейчас дадут конфетку за храбрость, то ли пора бежать. Уилберт испытывал сильнейший стыд. Ему просто не следовало сюда приходить, а Анне не следовало рисковать своей репутацией ради фамильных стекляшек какой-то ханжи.

– И вы, значит, утверждаете, что мертвые рассказывают вам свои тайны, доктор?

Голос Монфора, еще более тусклый и невыразительный, чем обычно, лег на комнату как слой пепла. Уилберт не то чтобы хорошо знал этого человека, но готов был поставить свою голову против пенни: под пеплом тлеет поистине впечатляющая ненависть. Он никогда не подозревал в графе сильных страстей. Возможно, слухи о прочных связях между близнецами не были преувеличены и его до сих пор снедала скорбь по Моргане. Уилберт помнил эту девушку на удивление смутно, будто какую-то грезу, хотя отлично мог перечесть немногие события, в которых они совместно принимали участие. В четкой последовательности и в мельчайших деталях, вплоть до закутанного в изумрудную амазонку тела. Он не мог вообразить только самой Морганы: как она говорила, как улыбалась, как двигалась. Обычно безотказная, память удержала лишь самый общий образ, что-то такое, что с самого начала не принадлежало этому миру вполне и стремилось его покинуть. Примерно так же с годами он стал вспоминать свою мать: белая атласная подушка, а на ней – что-то светлое и чужое, такое, что никакими просьбами и молитвами здесь не удержишь. Допускай Уилберт хоть на секунду возможность существования чего-то за порогом смерти, его бы тоже изрядно взбесила мысль, будто какой-то шарлатан может приказать его матери прийти, и она придет.

– Утверждаю. – Беррини был смел и непоколебимо уверен в себе. Он улыбался. Газ снова потускнел и вернулся в нормальное состояние. Дамы заохали активнее. Даже Анна побледнела. Уилберт понял, что, если Монфор не справится, придется вмешаться самому. – Постойте... Кажется, я слышу. Слышу женский голос... Шепот.

Монфор побледнел так, как только может побледнеть человек. У Уилберта на секунду мелькнула мысль, что тот сейчас просто упадет в обморок или, напротив, бросится на Беррини, но нет, граф оказался из другого теста. То, что вылетало из его рта, было сложно назвать как-то иначе, чем змеиным шипением:

– Эта женщина... она здесь?

– Да.

«Вот ублюдок». Дурак был бы Беррини, если бы не выяснил, кто из высокопоставленных – или хотя бы богатых – гостей появится на вечере. Да и едва ли Блэкмур стал бы это как-то скрывать. Присутствие Монфора само по себе служило неплохой рекламой данной лавочке.

Любопытно, если бы граф отказался принимать участие в авантюре и ушел, «услышал» ли бы Беррини отца или мать Уилберта? Пожалуй, за мать он бы убил без раздумий.

– Значит, вы можете приказать призраку явиться в удобное вам место?

– О нет, в большей степени я лишь открываю дверь для тех, кто уже стучит в нее. – Шарлатан вовремя вспомнил о здравом смысле.

– И леди Моргана стучит?

– Я не могу быть уверен, это такие тонкие вещи, нужен особый настрой. Но да, определенно, я слышу голос женщины. Тихий голос. Она бледна. Кажется, ее волосы каштановые или рыжие... Определенно, рыжие.

Монфор скрипнул зубами:

– Вероятно, она на меня похожа?

– Да, есть что-то общее, видение нечеткое, но ее шея... С ней что-то не так.

Беррини, надо отдать ему должное, присутствия духа не терял, несмотря на то что явление некоей «Мэри» ему сорвали. В голосе по-прежнему не звучало никакой нервозности, а черные глаза вглядывались во мрак, словно провожая что-то невидимое. Медленно, спокойно. Он даже щурился, как близорукий человек в попытке узнать знакомого на некотором расстоянии.

Монфор нервно хохотнул:

– Не так? Можете в этом быть уверены! Но, раз Моргана стучит в дверь, для меня будет радостью ее принять. Только не в этом доме и не при данных обстоятельствах. Сестра графа не станет тешить праздное любопытство.

Что ж, Монфор выразился максимально доходчиво. Беррини, видимо, обладал достаточным умением обращаться с людьми, чтобы правильно понять, куда дует ветер.

– Если вам будет угодно...

– Будет. В моем доме. Вы пригласите Моргану и, если она придет, что ж... Цену назначите сами.

– Вопрос презренного металла не так уж важен. – Эту фразу Беррини, вне всякого сомнения, разучивал у зеркала особенно тщательно. Вежливое возмущение до крайности порядочного человека в его голосе звучало искренне. – Меру вашей благодарности вы можете определить сами, господин граф.

– Несомненно, могу.

Уилберт не относил себя к числу впечатлительных людей – даже если он таковым родился, все лишнее из него выколотили еще в детстве, – но от тона Монфора делалось не по себе.

– Если на зов придет именно Моргана, «вопрос презренного металла» и правда перестанет быть важным. А доказательство я приму самое простое. – Монфор вытянул из-под шейного платка цепочку. На ней висел медальон, небольшой, меньше часов. Открывать его он не стал, как не стал снимать и демонстративно махать им перед лицом Беррини. Все и так было понятно. – Моргана скажет вам, что внутри, и тогда вы получите любые деньги.

Не дожидаясь ответа, Монфор развернулся на каблуках и быстро вышел. Даже толстый ковер не приглушил яростного стука его шагов. Ламберт почти бегом бросился следом. Уилберту такие фокусы, конечно, были не под силу, но и оставаться здесь у него пропало всякое желание. Пусть они вызывали бы Мэри, Джона, Генри и кого угодно еще, а Монфор свой ход сделал. Собирайся Беррини что-то умыкнуть, он бы, пользуясь случаем, ограбил бы дом богатого графа, а не рисковал, воруя часы и цепочки на мероприятии средней руки. Если Уилберт что-то понимал в коммерции, то на таких вечерах шарлатан просто набирал клиентуру: людей недалеких, тщеславных или горюющих.

Уилберт перехватил взгляд Блэкмура, которым тот проводил Монфора. Сложно сказать, остался барон доволен или нет, но, вероятно, он был впечатлен. Свои чувства Уилберт мог бы описать примерно так же. Монфор не то чтобы провел операцию с тонкостью и тактом, но, надо отдать должное, нужный результат был достигнут в пять минут и безо всяких лекций по оккультизму, спиритуализму и прочей белиберде. Он не ожидал от тихого затворника такой прыти. Похоже, граф и правда ненавидел медиумов. Или имел виды на Анну.

«Тем хуже для нас обоих».

Уилберт не был настолько наивен, чтобы надеяться одержать победу над Монфором, вступи тот в соревнование. Ни один отец не отдал бы дочь за нувориша, сколь угодно богатого, если на горизонте маячил бы граф с родословной чуть ли не от норманнского завоевания. Их личные качества здесь едва ли сыграли бы определяющую роль. Впрочем, Уилберт на свой счет не заблуждался: он не нравился людям, и, конечно, на то имелись причины. С точки зрения Блэкмура Монфор наверняка был не только выгодным, но и безопасным вариантом.

Анна, со свойственными ей хладнокровием и обаянием, уже задавала Беррини вопросы о его путешествиях и впечатлениях от Лондона, чтобы загладить неловкость. Шарлатан умело рассыпался в комплиментах, извиняя даже английскую погоду. Дамы, кажется, передумали падать в обмороки, и в присутствии Уилберта здесь, пожалуй, более никто не нуждался.

С Ламбертом они столкнулись на лестнице. Брат поднимался обратно к гостям, несколько помрачневший, но не утративший своего детского любопытства. Видно, намеревался досмотреть спектакль до конца.

– Морган там внизу, на крыльце.

Встрече с Монфором тет-а-тет Уилберт обыкновенно радовался как петле на шею. Все же мало удовольствия ходить по полю, усеянному капканами, в полной темноте, а свое общение с графом он воспринимал именно так. Но сейчас ему выпала неплохая возможность прояснить ситуацию.

Уилберт кивнул, чувствуя, как кончики пальцев холодеют.

Монфор – невысокая тонкая фигура на фоне тумана – стоял к нему спиной и смотрел на дорогу. В другой ситуации Уилберт сначала окликнул бы человека или хотя бы пошумел, но не с его походкой было рассчитывать напугать кого-то внезапным появлением.

– Вы весьма быстро убедили медиума.

Монфор обернулся. Он не курил; впрочем, Уилберт вообще никогда не видел его курящим, хотя с портсигаром в руках замечал нередко. Во мраке, лишь слегка разреженном тусклым светом луны и фонарей, глаза графа напоминали черные провалы.

– Это что угодно, только не медиум, – спокойно, правда с некоторым опозданием отозвался Монфор. – Во всяком случае, мертвых он с гарантией не видит.

Граф все еще был бледен как полотно. Уилберт на его месте тоже не радовался бы, услышав пассаж вроде «там белокурая женщина, она захлебывается, да, с ней определенно что-то не в порядке». Взрослый мужчина, конечно, не мог быть объектом жалости – весьма ограниченный запас этого чувства Уилберт изредка расходовал разве что на детей, совсем юных девиц и животных, – но понять его ярость труда не составляло. Подумав, он встал шагах в трех от Монфора, в меру своих сил показывая, что готов слушать.

Этого, как ни странно, оказалось достаточно.

– С шеей не в порядке... – Придушенный голос графа звучал почти неслышно. – Он вообще видел, что может сделать падение на галопе, когда лошадь потом еще тащит всадника на поводьях? По лесной дороге, по корням... Сломанная шея – наименьшая из всех проблем. Я очень надеюсь, что сперва сломалась она. Половины лица просто не было. Как стерло.

Монфор наконец дернулся. Уилберт подумал, что сейчас тот все-таки заплачет – повод, надо признать, имелся, – но он замер в напряженной позе, как человек, которому невыносимо холодно. Уилберта сама природа мало приспособила к изъявлению сочувствия. Что он мог сказать? Что Моргана была хорошая девушка? С тем же успехом оставалось добавить, что погода осенью мерзкая. Обмен общеизвестными фактами, едва ли способный служить утешением.

– Сожалею, что у него хватило глупости поднять эту тему, – после некоторого раздумья нашелся Уилберт.

– Все же лучше, чем изображать поиски какой-то Мэри в темноте. – Монфор перевел дыхание и заговорил как обычно тихо, но уже вполне спокойно: – Ну, во всяком случае, от сверхъестественных угроз такого плана мы застрахованы. Чего и следовало ожидать. Хотите приехать на представление?

Нет, на представление Уилберт приезжать совершенно не хотел, но ведь он фактически допустил, что просьбу отца Анны – и просьбу очень личную и весьма неприятную – выполнял Монфор.

– Лишняя пара глаз не помешает. Если это приглашение, то я благодарен и приеду.

– Приглашение. В конце концов, у меня недурная библиотека. Вы, возможно, помните ее по визитам, когда мы были детьми. Скучнее она с тех пор не стала.

Уилберт кивнул, погружаясь в воспоминания. У Монфора наличествовали абсолютно омерзительные предки – по крайней мере если судить по родителям, – но библиотеку они и вправду подобрали прекрасную. Пилар еще неделю исходила ядом, внезапно поняв, что некоторые вещи не купить за деньги. Гримвуд достался прадеду чуть ли не с голыми стенами, украшенными лишь портретами предков последнего владельца, сбыть которые, по всей видимости, не представилось возможности. Библиотеку распродали задолго до того, как пришел черед дома. Отец уже на своем веку восстановил ее, но ограничился скорее косметическими мерами. В комнате с камином и большой картой мира над ним по всем традициям должны были стоять книжные шкафы, и Роберт Гримвуд их поставил, набив самым минимумом «пристойной литературы». Настоящую библиотеку собирал уже Уилберт, а это требовало денег – которых у него хватало, времени – оно тоже порой выпадало, а также вкуса – и по этой части неплохо было бы навестить фамильное гнездо Монфоров. Граф, несомненно, обладал достаточным воспитанием, чтобы с ходу не тащить его в комнаты Морганы и не изливать там скорбь.

Оставалось выяснить две вещи, простую и очень сложную.

– Я могу узнать, зачем вы показали кулон?

Монфор пожал плечами:

– Потому что, если доктор и правда так хорош в инвольтации, кулон у меня в ближайшее время попробуют украсть. Или хотя бы проверить содержимое. Нужно представлять, с чем мы имеем дело и найдутся ли у него сообщники в доме.

Надо признать, звучало здраво. Не так уж и безнадежно он был оторван от мира, этот тихий затворник Морган де Монфор. Времени подготовить план у него не оставалось, значит, тот ловко импровизировал, уже находясь под давлением. Возможно, Уилберт напрасно считал графа безопасным.

Он собрался. Холодный вечер как будто сделался еще холоднее. Не то чтобы решалась его судьба, но неприятностей могло выйти преизрядно.

– Я могу задать вам вопрос личного характера?

Монфор обернулся к нему. На бледном лице нарисовалось удивление. И настороженность.

– Если вам так будет угодно, – после некоторого колебания отозвался он.

Трепать имя Анны Уилберт не собирался, да и Монфор обладал достаточным умом, чтобы понять, о чем идет речь, без долгих предисловий.

– Мы соперники?

Граф, как он и предполагал, не стал делать вид, что смысл вопроса ему неясен. Изображать оскорбленную гордость тоже не стал. Монфор съежился еще сильнее, точно замерз до последней крайности, опустил глаза, нервно дернул плечами. А потом на удивление просто ответил:

– Нет.

Что-то в поведении Монфора подсказывало: суть граф не исказил, но, определенно, отвечая, опустил текста на пару абзацев.

– Нет или не сейчас? – уточнил Уилберт.

Монфор поднял на него светлые, поблескивающие в темноте глаза:

– Не сейчас и никогда.

Звучало исчерпывающе. Отсутствие планов на Анну у Монфора еще не означало отсутствия планов на Монфора у Блэкмура, но ситуация делалась ощутимо лучше, приобретая хотя бы относительную предсказуемость. Граф не имел резона его обманывать: ложь в ответ на такой вопрос очень быстро привела бы их обоих на «плэнер». А «рисовал» Уилберт весьма и весьма недурно.

Монфор теребил манжет, как будто хотел добавить еще что-то, однако так ничего больше и не сказал. Возможно, Уилберту следовало спросить, почему граф нервничает и что именно содержали те пропущенные абзацы. Но он не был уверен, хочет ли помимо своих печалей тащить чужие. Монфор уступал, по большому счету этого было достаточно.

– Благодарю.

Тот дернулся, как будто его ошпарили.

– Доброго вечера, лорд Гримвуд.

Легкие шаги давно умолкли во тьме, а Уилберт все стоял у крыльца с чувством, словно ни за что ударил человека. Или даже собаку, потому что он определенно сожалел.

3

Какая кошка пробежала между Берти и Морганом, Ламберт не понимал, но – здесь он не заблуждался – сложные материи вообще давались ему плохо. Морган вроде бы всегда обходился с Берти как с севрским фарфором и лишний раз дышать в его сторону опасался. По брату и вовсе можно было рецензировать учебники этикета: он был вежлив не только с друзьями, но даже с людьми, которых через пять минут собирался нашпиговать свинцом. Ничто не указывало на возможность размолвки, но напряжение буквально висело в воздухе.

Оставался только скверный вариант с Анной Блэкмур.

Ламберт легко бы нашел причины, по которым та могла заинтересоваться Морганом: мягкий характер, длиннющая родословная, высокое положение в обществе и немалые ресурсы. Но состояние Уилберта если и было меньше, то ненамного, и вдобавок он отличался красотой и той долей холодка в общении, на который так падки романтичные девушки. Ламберт знал, что Берти вовсе не суровый и не желчный, а все дело в тяжелом детстве и беспокоящей его ноге, но, видимо, барышни просто любили докопаться до сокровищ ума и души интересных кавалеров самостоятельно. Анна стояла перед непростым выбором, но Ламберт предпочел бы, чтобы она остановилась на ком-то третьем, и как можно скорее.

Меньше всего на свете он хотел бы увидеть, как два самых дорогих ему человека сцепятся насмерть из-за девицы, сколь угодно, с их точки зрения, распрекрасной. Да, десять или пятнадцать лет назад Анна оказалась единственной девочкой, которую Берти мог видеть и которая, надо признать, была с ним искренне приветлива. Теперь Берти не требовалось уговаривать папу выпустить его из Гримвуда, а красавиц, посылающих ему улыбки, можно было считать дюжинами. Брату пора уже было перестать смотреть в прошлое, как в зеркало.

Ламберту оставалось лишь с грустью признать, что в их детстве нашлось бы не так много хорошего. Если говорить про их общее детство, конечно: его собственное протекало очень счастливо, в полной семье и атмосфере взаимной любви. Брат словно бы жил в другом доме и с другими людьми. Папа Берти не любил. Мама и вовсе терпеть его не могла. Совсем крохой Ламберт не понимал, зачем брата отводят в конюшню и почему после этих походов он порой лежит пластом по несколько дней кряду. Однажды, услышав вопрос, чего он такой вялый, Берти – ему, может, было лет девять – рассмеялся и сказал, мол, это жуткая аллергия на сено. Ламберт оказался дураком в достаточной степени, чтобы верить еще года три – к тому, чтобы не замечать очевидного, он имел природный дар. Его самого папа наказывал редко: розги Ламберт видел раз пять за все детство, а плеть или что похуже – никогда до самой школы. К тому же его учили манерам исключительно в доме: отец приглашал в кабинет, отчитывал и неохотно выдавал ударов пять-десять в качестве порции настоящего английского воспитания.

А брата все это время пороли на конюшне, как скотину не порют.

Берти никогда не жаловался. Ламберт все понял сам, когда брату исполнилось двенадцать. До этого у Уилберта находилось много всяких разных ответов на вопрос «откуда у тебя столько синяков?». Он и с лестницы падал, и на мокром полу поскальзывался, и во сне ходил, и ворон считал. Теперь, по прошествии времени, Ламберт осознал, что он ничего не видел и не понимал исключительно потому, что сам не хотел видеть и понимать. С ним родители обращались мягко, а ведь он вел себя не лучше брата и уж точно уступал Берти в уме и прилежании. И он из последних сил защищал эту картинку, где все в их семье было хорошо, а Берти в постель укладывала обыкновенная сенная лихорадка.

Летом перед Итоном Берти сказал маме что-то такое, после чего пришлось вызывать ему семейного доктора. Кажется, именно мистер Коллинз – мрачноватый усач с неожиданно доброй улыбкой – убедил отца, что Берти нужно отдать в приличную частную школу на год раньше, такой вот он умный и начитанный мальчик.

Ламберт только лет через десять понял: доктор, по всей видимости, опасался, что ребенка попросту забьют.

Берти, редкое для его возраста дело, отправлялся в закрытую школу без сожалений, слез и обещаний приехать на рождественские каникулы. Он и не приехал на рождественские, а позже и на пасхальные, как Ламберт ни умолял отца пригласить его. У мамы же всегда находились дела, которые мешали путешествию в окрестности Итона, к тому же столь долгому и утомительному, как двадцать четыре мили на поезде из Лондона до Виндзора.

А спустя пару лет брата – бледного, молчаливого, наглухо замкнувшегося – привезли в экипаже, откуда он смог выйти только при поддержке слуг, беспомощно волоча негнущуюся ногу. Ламберт думал, что все самое плохое уже случилось, но потом начался второй акт трагедии: как оказалось, школьный доктор поработал плохо и кости срослись неправильно. Берти не хотел на всю жизнь остаться хромым и буквально потребовал у домашнего врача, чтобы ломали заново. Отец, подумав, согласился. Ламберта в комнату, где лежал брат, не пускали, поэтому хрип и скрежет ему скорее приснились на почве общего ужаса, чем были когда-то услышаны наяву. Второй раз нога срослась лучше, но тоже не так, как надо, и до конца согнуть или разогнуть колено Берти не мог, сколько ни старался.

Ламберт никогда и никому не рассказывал, что в свои девять лет вытащил брата из петли. Тогда же он впервые увидел, что из себя представляет спина Берти и какой ценой было куплено его счастливое детство если не в идеальной, то хотя бы очень хорошей семье. Брат скрючился на полу и беззвучно плакал рядом с жирно намыленным шнуром, а Ламберт ревел в три ручья и клялся, что больше не даст его в обиду.

Он потом всю жизнь очень старался, хотя, по справедливости, наверное, доставлял Берти больше забот, чем радостей или уж тем более помощи. Но Берти его, бестолкового, недалекого и умудрившегося в прямом смысле проморгать всю их семейную идиллию, почему-то любил. Вслух брат ничего подобного не говорил и, пожалуй, не был в обращении ни ласков, ни даже просто мягок, но Ламберт точно знал, что это так.

В ранней юности ему очень хотелось, чтобы Берти женился на Моргане. Тогда они с Морганом оказались бы хоть и дальними, но родственниками, а у Берти была бы добрая жена, которая не заставила бы его ездить на балы из-за собственного тщеславия. Моргана всегда смотрела на брата так, словно на солнышко щурилась. Это, наверное, видели все, кроме него, но и он со временем увидел бы – вот уж что, а благодарным Берти быть умел, даже с избытком. Если кто-то в мире и заслуживал беззаветной любви, так это он.

А потом лошадь в лесу понесла, и все закончилось. Осталась непредсказуемая, опасная своими амбициями Анна. Та, может, Берти и любила, но свое место в обществе и завистливые вздохи других дам она любила больше. Ламберт не стал бы в этом клясться, но чуял, что брат представляет для нее что-то вроде тигра на поводке, экзотического и опасного украшения. В конце концов, питай Анна настоящее чувство, она бы уже сказала об этом своему отцу, а не смотрела бы, как Берти годами ездит к ним на приемы, игнорируя боль в ноге и отвращение к светской жизни. Ламберт имел омерзительное предчувствие, что поездки эти закончатся очень плохо для Берти, но скорее себе язык бы откусил, чем признался бы в своих опасениях.

Да и в том случае, если бы они вдруг закончились тем, чего желал Уилберт, будущее более радужным не выглядело. Ламберт не мнил себя великим знатоком женщин, но ему бы не хотелось, чтобы судьба Берти оказалась в красивых руках Анны. Грустно было то, что брату, по всей видимости, хотелось именно этого. А вот чего желал Морган – здесь оставалось много вопросов. Какое-то внутреннее чутье подсказывало Ламберту, что нет, о любви речи не идет, хотя друга частенько кидало в дрожь при одном взгляде на девицу Блэкмур. Что на свой манер было удивительно, потому что на остальных дам Морган и вовсе не смотрел, как будто вообще не интересуясь этой частью жизни. Бесконечно одинокий, он не спешил жениться или хотя бы просто поволочиться за кем-то, кто мог бы это одиночество скрасить. Ни подруги, ни даже собаки или кошки себе не завел. Иногда Ламберта преследовало неприятное ощущение, что Морган не человек, а только призрак, который существует в момент, когда на него смотрят, и растворяется, едва оставшись в одиночестве. Воплощение идеального друга из романа для юношества – а за этим ничего, пустое место, холодный осенний ветерок.

Морган, при всей своей малой общительности, оставался любезным и радушным хозяином. Увы, вытащить его из норы стоило невероятных усилий: большинство приятелей Ламберту было легче уговорить на поездку во Францию, чем Моргана – на поход в театр. Но на своей территории тот если не расцветал, то, во всяком случае, держался менее напряженно и даже мог шутить. В этот раз, правда, настроение друга было воистину похоронным и в конце концов Ламберт оставил попытки его расшевелить.

Сам он приехал еще за день до планируемого визита Беррини и в компании Моргана обошел весь дом, проверяя запоры на окнах и дверях. Брат явился за несколько часов до сеанса, пояснив, что его задержали дела в Сити. Морган, который с вечера выложил новейшие сокровища библиотеки в отдельную стопку, конечно рассчитывая тем порадовать Берти, сделал вид, что все в полном порядке.

Таким потухшим Ламберт не видел друга уже давно. Несомненно, Анна, была хорошая девушка, пусть и не в его вкусе, однако, что тоже несомненно, она не стоила этой размолвки. Мрачная шутка о том, что однажды Морган из-за нее застрелится, беспокоила Ламберта все сильнее. Это вышло бы вдвойне глупо, потому что в Лондоне – да и не только там, уж Морган мог позволить себе буквально все, включая жену-француженку, – нашлось бы немало хорошеньких и добрых барышень, которые были бы рады прибрать молодого графа к своим нежным рукам. И маменьки не каждой из них оказались бы мегерами. Если бы Морган хоть на секунду отвлекся от своей хандры, он бы понял, что ему есть из чего выбрать.

Берти, что и вовсе необычно, выглядел виноватым. Ламберт знал его достаточно давно, чтобы заметить неловкость, замаскированную под избыточную вежливость. Брат бережно просматривал книги, которые оставил для него Морган, но мыслями явно блуждал где-то далеко и, по всей видимости, хотел оказаться еще дальше. Морган сидел в другом углу библиотеки и делал примерно то же самое, то есть скорее листал страницы, чем был погружен в чтение.

Ламберт мысленно клялся себе, что, если этим двум чрезвычайно умным и образованным дуракам придет в головы прогуляться на пленэр, он лично их поколотит в обход всякого дуэльного кодекса.

– Я бы готовился к представлению или скандалу, – негромко заметил Морган, когда стрелки больших напольных часов – Ламберт бы не удивился, узнав, что это без малого шестифутовое чудовище вылезло из начала восемнадцатого века, – подползли к половине шестого.

Уилберт поднял голову.

– Вы так полагаете?

– Медальон не открывали. Во всяком случае, имеются основания так думать. Мне пришло в голову положить внутрь несколько мелких песчинок и, не зная этого, открыть медальон, не просыпав их, практически невозможно. Сегодня утром их количество было все тем же.

– Ловкий трюк, Морган! – Ламберт в очередной раз порадовался, что в охоте на такую хитрую дичь, как матерый шарлатан, на его стороне действуют очень предусмотрительные и хладнокровные люди. Пожалуй, он сам сумел бы схватить Беррини за руку, только обнаружив ее в своем кармане, и никак иначе.

Морган невозмутимо повел плечами в ответ на похвалу. В присутствии брата он практически не жестикулировал, это Ламберт уже приметил. Разве что одергивал манжеты и поправлял шейный платок – но это он делал всегда и, наверное, сам того не понимал. Ламберт давно приучил себя не обращать внимания на эти судорожные движения. Они напоминали что угодно, только не попытку выглядеть идеально.

– Да, у него не было времени подослать кого-то к слугам или устроить своих помощников. Двери и окна также были в порядке все время. Следовательно, на сеансе должно произойти нечто такое, что о споре, связанном с медальоном, все присутствующие забудут.

– Или наш медиум своевременно подхватит простуду и не сможет явиться по уважительным и, конечно же, не зависящим от него причинам, – заметил Берти. – Это был бы наилучший исход для всех.

– Кроме сияющей добродетели.

Морган и Берти наконец оба усмехнулись. Походило на хрупкое перемирие.

– Он явится. И закатит какой-нибудь мерзкий фокус. Павлины не умеют проигрывать.

– Но павлины умеют премерзко орать, что правда, то правда. Всегда находил их довольно отвратительными.

– Даже ту часть, у которой и вправду есть хвосты?

Морган начал подшучивать. Похоже, дело все же пошло на лад. Берти даже вылез из кресла и подошел к ним.

– У нашего павлина хвоста предположительно нет, но это не повод не выдрать ему пару перьев. – Брат явно невзлюбил фокусника как-то лично, потому что улыбка на его лице расцвела вполне хищная.

– Отнюдь. – Морган возразил негромко и мягко, по своему обыкновению не глядя на Берти. Понять друга Ламберт мог: в Моргане было в лучшем случае пять футов и четыре дюйма роста, а брат взирал на мир с высоты добрых шести с половиной футов. Ламберту и самому приходилось задирать голову, когда они стояли близко. – Павлину следует прийти как победитель и победить. Иначе мы едва ли когда-то выйдем на фамильные ценности сияющей добродетели. Позволим ему потерять осторожность.

Берти, подумав несколько мгновений, кивнул:

– Резонно, граф.

– Мне удалось навести некоторые справки. За Беррини и правда тянется след. Мне известно пять домов, которые он посещал, помимо дома леди Мэри Уоррен. В двух из них произошли кражи, причем ровно по той же схеме: спустя несколько недель, ночью, без следов взлома. Часть пропавших вещей находили у слуг. В одном случае даже заявляли в полицию.

– Подкинуть улики слугам в равной степени мерзко и удобно.

– Полагаю, так он поступит и в этом доме. С той разницей, что мы готовы не к чуду, манифестации или любому другому мистическому явлению, а к шулерскому трюку. Если кто-то из нас заметит помощника или помощников во время представления, не станем привлекать к ним внимания. Лучше поймать их в доме после отбытия Беррини. Ночью они почти наверняка попробуют снять слепок с ключа от черного хода.

На том и порешили.

Ламберт ждал вечера с предвкушением. В конце концов, в его жизни не каждый день происходили приключения, да еще детективного толка, мало того – с мистическим флером, привидениями, дымом и зеркалами. А от фокусника он на меньшее и не рассчитывал. К тому же декорации были лучше не придумаешь – родовое гнездо Монфоров дышало стариной и тайной, которой – здесь он себе не врал – не хватало особняку Гримвудов. Одна дорожка от главного входа через аллею вековых буков чего стоила. А уж в огромном саду, где сквозь ветви кустарников смутно белели каменные статуи, и вовсе, казалось, легче встретить привидение, чем живую душу. Пейзаж довершали вороны, облюбовавшие окрестности. Их хриплое карканье в тумане раннего ноября звучало как хохот ведьмы.

Морган, живущий здесь месяцами, воистину был храбрым человеком. Несмотря на то, что дом после смерти предыдущего хозяина отремонтировали и он обзавелся всеми чудесами технического прогресса, которые можно купить за деньги, махина из серого камня с доброй сотней комнат казалась Ламберту чудовищно неуютной. По этим широким лестницам и узким коридорам тоже скорее должны были бродить тени, чем люди.

Берти отличался слишком хорошим воспитанием, чтобы комментировать обстановку, но, судя по тому, как он нервно оглядывался, когда думал, что его не видят, от здешней атмосферы ему тоже делалось не по себе.

Гости – самый минимум из тех, кто присутствовал на прошлом сеансе и не позвать кого было просто невозможно, – стали стягиваться ближе к шести вечера. В семь явилось и само приглашенное светило – если можно было применить это слово к тому, кто оделся и держался подчеркнуто мрачно, точно взвалил на себя все скорби мира.

Слуги помогли светилу вытащить из коляски и занести в дом огромный чемодан, практически пиратский сундук в цепях. Берти, увидев это сокровище, переглянулся с Морганом. Тот едва заметно покачал головой.

Небо за окном уже успело потемнеть, и вечерний туман подошел к самым стеклам – чисто вымытым и блестящим. Морган, судя по всему, просто любил пейзажи, потому что Ламберт ни разу не видел в его доме закрытых ставен, ни здесь, в поместье, ни в лондонском особняке. Птицы, потревоженные прибывшими гостями, хрипло каркали, и этот грай порой пробивался в комнаты. В такой вечер не нужно было сильно стараться, чтобы поверить в лишенные покоя души.

Морган, на правах хозяина, развлекал гостей до момента, когда эту задачу взял бы на себя Беррини. Берти, держась подальше от окон и зеркал – имелась у него такая странная привычка, – осматривал большую гостиную, приготовленную для проведения сеанса. Хозяин словно нарочно оставил здесь интригующий полумрак. Ламберт отлично знал, что дом газифицирован, но сегодня горели только свечи.

Анны среди гостей не было. Ее отсутствие, пожалуй, делало ситуацию более безопасной для Берти и Моргана, хотя Ламберта не оставляло ощущение, что леди Блэкмур с отцом решили загрести жар чужими руками.

На середину гостиной вынесли столик, привезенный Беррини. Тот, надо отдать должное, подготовился: неровная каменная крышка с выбоинами, таинственные знаки, начертанные по кругу, бледно-серый покров, и правда напоминающий саван. Морган оглядел всю эту роскошь с выражением скепсиса, но ничего не сказал. На этот раз медальон он держал в руках вполне демонстративно.

Снаружи пронесся сильный порыв ветра. Звякнули стекла, заскрипели деревья, закричали вспугнутые птицы. Пламя свечей дернулось и вновь замерло. Какая-то дама в глубоком трауре выдохнула. Берти поморщился, точно у него зубы заболели. Впрочем, уж в чем оккультиста нельзя было обвинить, так это в погоде. Беррини просто сказочно повезло.

– Духи сегодня неспокойны, – негромко заметил он, набрасывая ткань на столешницу. – Я вижу некоторое свечение...

– Всем известно, что это называется «грозовой фронт», – брезгливо возразил Морган. Ламберт неожиданно поймал себя на мысли, что другу не завидует: тот явно готовился принять участие в крайне неприятной истории и, по всей видимости, нервничал.

– Черный свет, – абсолютно спокойно, как о самой очевидной на свете вещи, сообщил Беррини. – Сияние забвения, господин граф.

Морган покрутил в пальцах медальон:

– Меня интересует не описание ваших видений, а манифестация. Вы утверждали, что моя сестра явится. Я жду.

– Ее нужно пригласить. – Беррини сел за столик и жестом профессионального фокусника вскинул руки. Белые перчатки практически светились в полумраке. – Однако я обязан предупредить вас, господин граф, что это крайне опасно.

По гостиной пронесся шепоток. Пожалуй, лучшей рекламы сделать было невозможно.

– В самом деле?

– Есть двери, открывать которые не следует.

– Иными словами, вы сдаетесь?

– Отнюдь, господин граф, я лишь обрисовываю последствия.

– И в чем же причина таких особых опасений в отношении моей сестры, леди Морганы?

Беррини выдержал театральную паузу. За это время за окном успело еще раз громыхнуть. Пламя снова дернулось, ближние к стеклу свечи потухли.

– Ваша сестра в аду, господин граф.

Тишина после этих слов стала воистину мертвая. Ламберт мог разобрать, как стучит его сердце. И думал только о том, успеет ли он прыгнуть между Морганом и Беррини, чтобы первый не проломил второму череп. Берти стоял ближе, но он не слишком дружил с акробатическими этюдами. Хотя, наверное, в этом случае брат мог бы сделать исключение.

А потом Ламберт услышал то, чего не слышал с детских лет: Морган рассмеялся. Высокий, неестественный, какой-то дребезжащий смех, не содержащий и намека на веселье, отразился от стекол, унесся к затопленному мраком потолку и там затих.

Ламберт не мнил себя великим знатоком человеческой натуры, но ненависть, буквально бившая во все стороны от Моргана, ошпаривала как кипяток. Тот резким движением опустился – почти упал – на стул напротив Беррини. Наклонился к нему и негромко, цедя слова, сообщил:

– Тогда вам придется показать мне ад. И лучше сделать это как можно четче, иначе я изобью вас как собаку за клевету.

4

В одном ублюдок не ошибся: Моргана жила в аду. На какую-то секунду у нее мелькнула паническая мысль, что шарлатан не такой уж и шарлатан и раскрыл ее секрет, – она уже дернула манжеты вниз, а потом усилием воли подавила панику. Если бы дело обстояло так, Беррини не разменивался бы на фокусы, а сразу приступил бы к прямому шантажу. Судя по послужному списку, это был весьма деловой человек, который актерствовал лишь по необходимости.

У нее в глазах плясали красные пятна. Оставалось лишь надеяться, что Уилберт и Ламберт окажутся внимательнее.

– Вы принимаете на себя все риски, господин граф?

– Я принимаю на себя все риски. Кто опасается – может покинуть комнату.

Как и следовало ожидать, все поохали, но остались. Моргана даже испытала отстраненное любопытство при мысли, какой же фокус подготовил ублюдок, раз он настолько в себе уверен. Столешницу высекли из какого-то изрисованного камня, и об ее поверхность расколотить голову Беррини Моргана смогла бы ударов с двух. Но нанесла бы как минимум дюжину, будь ее воля. Шарлатан очень кстати обложился свидетелями.

– В таком случае позовите ее по имени.

Моргана бросила взгляд на темное окно. Молния прошила небо, на мгновение высветив черное кружево леса и сделав горизонт нереальным, как на литографии, а потом в стекла снова ударилась тьма. Грустное лицо брата оставалось безучастным ко всем этим изменениям пейзажа.

«Гниль, плесень и скрежет».

– Моргана, сестра. Приди.

На какое-то мгновение у нее мелькнула безумная надежда, что, если звать очень громко, из тьмы за зеркалами сейчас выйдет призрак Моргана и разнесет вдребезги всю ложь, которая погребла под собой ее жизнь. Люди увидят правду. Опешат они или ужаснутся, осудят или пожалеют, но, во всяком случае, ни у одного из присутствующих не останется над ней никакой власти, разве что у Уилберта. Она потеряет все и станет окончательно свободна.

Моргана на секунду закрыла глаза, а когда снова открыла их, то едва не подскочила. Прямо за темными окнами на фоне ночи и грозы в пустоте парила белая ночная рубашка. Ее ворот – издевательски кружевной, расшитый какими-то цветочками – охватывали вожжи. От всей композиции исходило легкое, почти потустороннее свечение, словно идущее не от ткани рубашки, а откуда-то изнутри. Голубовато-зеленое и тусклое, которое Моргана мгновением позже опознала как фосфор.

А Беррини и верно был недурным фокусником.

Несколько очень долгих секунд рубашка на вожже висела неподвижно – ветер трепал кружева воротника и манжет, ткань облепляла тонкий светящийся силуэт под ней, – а потом плавно двинулась вдоль окон, пропадая в одном и появляясь в другом.

Кто-то в гостиной, по всей видимости, упал в обморок. Во всяком случае, что-то тяжелое громко стукнуло о пол.

– Зовите громче. Леди Моргана вас не видит, но может услышать. Самоубийцы видят только тьму.

Моргана не смотрела на других гостей – потрясенному родственнику не пристало отводить глаз от покойной сестрицы, – но прекрасно слышала, как со своего стула поднимается Уилберт. Резкий звук, с которым трость свистнула и ударилась о ковер, она ни с чем бы не спутала.

Ублюдок, сам того не понимая, перегнул палку. Она, может, и не снесла бы ему голову одним ударом – для этого требовалось перепрыгнуть через препятствие, вцепиться Беррини в волосы и несколько раз приложить его о столешницу, а Уилберту при его росте хватило бы сделать шаг и хорошенько размахнуться. Он, конечно, думал, что сейчас прилюдно марают память невинной девушки, более того, марает ее какой-то профессиональный паразит, отожравшийся на человеческих скорбях.

Счет пошел на секунды. Если бы Уилберт снес ублюдку череп, подельник наверняка сбежал бы, побросав вымоченную в фосфоре рубашку и прочий реквизит. Спасло бы это репутацию погибшей «Морганы»? Едва ли – зерна уже упали в землю, а пищу для сплетен швырнули кому следует. А вот леди Уоррен пришлось бы проститься с ее стекляшками навеки, как Уилберту – со своей репутацией до крайности хладнокровного человека. Эта выходка, вероятно, закрыла бы ему двери во многие гостиные, но открыла бы двери в сердце Анны, будь у той хоть немного совести.

Моргана просто не могла позволить себе такого риска.

– Сестра! Говори со мной, Моргана, я здесь! Чего ты хочешь?

Уилберт замер, видимо решив, что «граф» в достаточной мере контролирует ситуацию. Моргана не видела его, но вся обратилась в слух, для порядка устремив на окно стеклянный взгляд. Беррини не следовало понимать, как мало ее на самом деле волнует женская рубашка, болтающаяся по ту сторону несуществующего ада.

Молния снова прошила небо. Бледная тень двинулась в обратный путь, но теперь дергано. Может, помощник фокусника не сумел второй раз настолько ловко продвинуться по карнизу, а может, они так и спланировали. Во всяком случае, кто-то не вынес этого зрелища и вылетел вон из гостиной. Резкий хлопок двери потушил пару свечей. Снова раздался тихий вскрик, гости повскакивали с мест.

По всей видимости, в представлении наступала пора для окончательной паники среди зрителей. И, имей Моргана хоть немного веры в сверхъестественное, она, несомненно, тоже забыла бы, как дышать. Но для человека, который восемь лет живет с братом в зеркале, весь этот парад потусторонней бутафории выглядел жалко. Пугать ее плывущими по воздуху тряпками – как обитателю Брайдуэлла показывать картинки семи казней египетских из Библии для детей.

Демонстрировать свое потрясающее хладнокровие, конечно, не стоило. Моргана поднялась со стула и весьма вовремя: ночная рубашка, будто только этого и ждала, ударилась в окно. Попытку ворваться в гостиную стекла выдержали, но зрелище, нужно признать, впечатляло. На этот раз к дверям бросились как минимум трое – Моргана не смотрела в том направлении, но слышала звуки решительной ретирады.

– Граф, следует уходить, – негромко произнес Беррини. В его шепоте послышался вполне натуральный испуг. – Кажется, я неверно оценил намерения вашей леди сестры. Она в гневе. Не знаю, как долго смогу удерживать покров...

«Призрак» снова атаковал. Чем-то рукава они, по всей видимости, набили, но стекла стояли намертво.

– Граф, прошу вас, если она ворвется, я ни за что не смогу отвечать...

С грохотом перевернулся стул, несколько свечей опрокинулось на пол. Продолжи они состязание в умении лгать, тут начался бы натуральный пожар. Или Уилберт просто подвел бы окончательный итог, все же прикончив шарлатана.

– Довольно, – процедила она, отступая от окон как можно дальше. – Вы показали достаточно!

«Моргана в аду заплатит тебе и за это, мразь».

Беррини шагнул вперед и раскинул руки, как бы заслоняя оставшихся в гостиной людей от потусторонней угрозы, и принялся читать что-то распевное. Его, во всяком случае, хватило на большее, чем собачья латынь. Арамейский это был, арабский или иврит – звучало достаточно впечатляюще, чтобы «призрак», напоследок еще разок ударив в стекло, упорхнул вверх и растаял во тьме так быстро, точно его черти утащили.

Впрочем, его наверняка и утащили. Это означало, что подельник шарлатана сейчас сидит этажом или двумя выше и обладает всеми навыками акробата и взломщика: окна по всему дому заперты накрепко, а карнизы скользкие. Моргана, глядя на бледного как мел Уилберта, быстро покидающего комнату, никому из свиты доктора оккультных наук не завидовала.

– Манифестация окончена, прошу вас, не беспокойтесь, вы все теперь в безопасности...

– Вы получите ваши деньги.

Моргана прошла мимо Беррини, низко опустив голову, как человек, потрясенный новостью, что его обожаемая сестрица повесилась на вожжах и теперь пытается утянуть его вслед за собой.

«Моргана хорошенько заплатит тебе в аду».

Ламберт взял ее под локоть, словно боялся, что «граф» то ли в обморок упадет, то ли все-таки убьет Беррини, когда свидетели покинут комнату. И тут он не заблуждался: Моргана знала, что убьет, пусть и не теперь. Вот уж чему, а холодному, исполненному ненависти терпению она выучилась. Как-то же она виделась, разговаривала, а изредка и танцевала с Анной Блэкмур.

Моргана рефлекторно подобралась, как всегда, когда кто-то до нее дотрагивался. Меньше всего на свете ей хотелось, чтобы Ламберт начал задаваться вопросами вроде «почему он такой щуплый» и «зачем ему настолько плотный корсет». Едва ли другу и в страшном сне привиделась бы правда, но он мог забеспокоиться. И попытаться отправить ее к доктору или, хуже того, поделиться своими опасениями с Уилбертом, у которого паранойи было больше, чем оптимизма. Подобная опасная ерунда при плохом раскладе обошлась бы им всем очень дорого.

Она покорно позволила вывести себя в коридор и жестом подала Ламберту знак оставить ее, упорно глядя в пол. Ни дать ни взять джентльмен в расстроенных чувствах. Теперь ей следовало быстро отделаться от Беррини и догнать братьев, которые станут ловить сообщника наверху. Попал в дом он, по всей вероятности, в сундуке, уж слишком большом для того количества оккультного хлама, который ублюдок принес с собой. А вот как ему удалось выйти на карниз (или откуда он там тряс ночной рубахой) – это был уже хороший вопрос: запоры на окнах тщательно проверяли за пару часов до визита Беррини.

Впрочем, на этот случай Моргана любезно оставила незапертым окно на чердаке. Чтобы пролезть туда, требовались изрядная сноровка и миниатюрные размеры. Помощник шарлатана, как она подозревала, обладал и тем и другим. Моргана не очень хорошо разглядела происходящее на приеме Анны, но на то, чтобы предположить наличие в подручных у Беррини ребенка или, скорее, карлика, ее хватило. Что-то маленькое и юркое ходило в темноте и тушило свечи в дальних углах. Бесшумность, с которой оно передвигалось, заставляла вспомнить о ночных хищниках или цирковых животных, но даже дрессированная обезьяна не сумела бы так четко провернуть фокус с рубашкой. Определенно, там работал человек.

Если так, Уилберт и Ламберт скоро бы его встретили. И Моргане вовсе не хотелось, чтобы в этот момент ее не оказалось рядом: негодяй мог быть вооружен. Пострадай из-за стекляшек леди Уоррен кто-то из Гримвудов, она не пожалела бы денег, чтобы сжить со свету и старую ханжу, и обоих Блэкмуров, придумавших такое удобное решение проблемы.

Беррини в коридоре уже утешал двух дам, разумеется ни в коем случае не намекая на ужасные обстоятельства гибели Морганы и не вспоминая безответной любви, которая сгубила так много юных девиц. Спасибо, хоть обошелся этой версией, а то могла бы быть и кровосмесительная связь, и безумие, и что похуже. К тому же при виде «графа» ему хватило ума осечься и перейти к истинной архитектуре рая и ада, сильно отличающейся от того, что описал Данте Алигьери. «Врата», «переходы», «вуаль» и, конечно же, «черный свет забвения».

– Прошу меня простить, однако ужин подадут в гостевые комнаты. Погода скверная для меня будет большой радостью разместить на ночь всех, кто пожелает остаться. На сегодня прием окончен. – Моргана обернулась к Беррини: – Ваш экипаж готов?

Магистру оккультных наук оставалось только проигнорировать эту грубость. К тому же свои дивиденды с сегодняшнего представления он уже обеспечил. С одной стороны, едва ли кто-то из высшего света теперь позвал бы его в дом открыто: редкий храбрец готов прилюдно узнать, что его драгоценная бабка, наставившая деду рога с половиной парламента, ныне обретается в аду. С другой же, скептиков закономерно поубавится, а гости, впечатленные талантами Беррини, разнесут его славу по всему Лондону. Шарлатан, вероятно, предполагал, что в будущем сезоне он станет получать приглашения кулуарно.

Моргана в свою очередь предполагала, что мразь даже до очередного отъезда в Париж не доживет.

– Разумеется, погода позволяет мне отбыть, господин граф.

– Вышлите мне счет за сеанс.

– Уверяю вас...

– Вышлите мне счет, иначе я оплачу его как представление. Мне нет охоты тратить время на то, чтобы слуги наводили справки о ваших стандартных расценках.

– Вопрос презренного металла...

– ...движет этот мир. Вы вышлете мне счет или получите гонорар оперной дивы средней руки.

Беррини сопротивлялся недолго. Моргана оставила его на попечение дворецкого, еще вчера получившего инструкции, что дорогого гостя следует проводить, проследить, чтобы он точно ничего не забыл, и накрепко запереть ворота за его экипажем. И быть готовым с несколькими слугами встретить его сообщника наверху, как только Моргана позовет или он услышит подозрительный шум. Стиллуотер согласился на участие в подобной авантюре, хоть и без большого энтузиазма. И он отличался большой понятливостью, так что по этой части сюрпризов не предвиделось.

Гости, впечатленные явлением «Морганы», тоже предпочли разъехаться под разными предлогами. Разумеется, каждому хотелось первым принести в Лондон потрясающую сплетню – понять их спешку она могла и нисколько никого не отговаривала. Было разве что любопытно, какие живописные подробности эта история приобретет в третьем пересказе. Впрочем, Моргане хватило бы жестокости дать самым впечатлительным выговориться, а потом предъявить неопровержимые доказательства ловкого трюка вроде вымазанной фосфором рубашки и подельника.

Хотя, будь ее воля, Беррини все же предъявил бы собравшимся Моргана. Она избежала опасности, но чувствовала себя скорее как человек, которому отказали в последней надежде.

«И за это Моргана тоже хорошенько заплатит тебе в аду».

5

Ламберт бы вряд ли признался в этом вслух – уж точно не при Берти, который кривился и по меньшим поводам, – но ему всегда нравились такие высокопарные понятия, как «дело чести», «отмщение негодяям», «доказательство любви» и прочие явления, по утверждению брата обитающие исключительно в романах. Однако теперь, когда веселая охота на шарлатана превратилась в то самое «дело чести» и «отмщение негодяю», ничего хорошего в этом, на удивление, не оказалось. Ламберту было едва ли не до слез жалко Моргана, жалко Моргану, на которую после смерти вылили такую ужасную грязь, жалко, что они вообще согласились на этот фарс и что ничего уже не поправить. И еще жалко Берти, оказавшегося здесь исключительно из-за «доказательства любви». Понимала Анна или нет, а она обошлась с ним дурно. Репутация Моргана могла пережить практически любой шторм, а для того, чтобы разрушить песочный замок Уилберта, хватило бы и ветерка. Этот мир мог похвастаться неисчислимыми достоинствами, но справедливость в их список не входила.

Судя по сжатым в нитку губам, брат размышлял примерно в том же ключе, пока они спешили наверх. Ламберт, сопровождая Берти, как обычно, в равной степени боялся идти слишком быстро и слишком медленно: он до сих пор не определился, который из этих вариантов заставляет брата сердиться сильнее, но подозревал, что все же второй.

– Прибереги это выражение лица для моих похорон.

Ламберт давно привык не реагировать. Если бы у него самого постоянно что-то болело, он и не так бы окружающих изводил. Берти, во всяком случае, никогда не просил сочувствия и не ждал его, зная, что оно ничем не помогает. Вся любовь и все деньги мира не вернули бы ему возможности ходить как обычный человек. Здесь оставалось порадоваться лишь тому, что брат с детских лет не имел ни малейшей склонности к спорту или танцам и при этом на диво хорошо стрелял. Стреляй он чуть хуже, дело давно бы кончилось скверно.

Коридор третьего этажа – места обитания слуг – казался пустым. Берти, не говоря ни слова, прислонился к стене и стал обматывать наконечник трости носовым платком. Ламберт с некоторым опозданием сообразил, что шуметь следует как можно меньше. Морган скоро догнал бы их, а в отсутствие хозяина внимание домочадцев было бы нежелательно. По счастью, большинство слуг собрались внизу и были заняты проводами гостей. А дворецкий, проинформированный о плане, предупредил избранных, что мешать джентльменам не следует.

Окна во всем крыле они проверяли, рамы были крепкие, а щели отлично законопачены в преддверие ветреной в этих краях зимы. Скорее всего, подельник Беррини покинул бы сундук, поднялся на два этажа, чтобы не напороться на внезапно вернувшегося в комнату слугу, и выбирался бы наружу через чердак. Лестница на него начиналась совсем рядом, за поворотом. Глядя на узкие крутые ступени, Ламберт невольно подумал, что идти сюда с Берти было не самой блестящей из его идей. Но о том, чтобы подождать Моргана, он даже заикнуться бы не посмел, а другого удобного предлога отложить подъем не находилось. Уилберт, как всегда абсолютно глухой к его опасениям, бросил быстрый взгляд назад, а затем положил руку на перила. Теперь о том, чтобы просить брата пропустить его, Ламберта, вперед, и речи идти не могло.

«Где же носит Моргана?»

Миниатюрная фигурка появилась в дальнем конце коридора словно в ответ на невысказанный вопрос. Тот явно спешил к ним, но при этом шел необыкновенно тихо. Ламберта это не в первый раз удивляло. В детстве его друг не особенно хорошо ладил даже с довольно крупной мебелью: то сносил коленом стул, то не замечал ножки шкафа или запинался о край ковра, а уж умением ходить бесшумно не отличался и подавно. То, что он приобрел с годами, сложно было назвать «грацией» в общепринятом смысле слова, и выглядело это не вполне естественно. Морган передвигался так, словно боялся лишний раз потревожить воздух или подозревал, что пол попытается его укусить. «Как олененок в чаще», – однажды неумно сострил их общий приятель, Эндрю Гриффитс, в целом благодушный и не слишком умный любитель принять бренди уже в полдень. Двумя днями позже за эту шутку Морган снес ему половину черепа на дуэли. Пожалуй, именно тогда Ламберт понял, что любит своего друга, но не особенно хорошо его знает, если вообще знает. Будучи младше, тот никогда не вскидывался на слова, а общество, в котором неуместная шутка прозвучала, не было обществом прекрасных дам – Берти да два-три институтских товарища. Столь радикально доказывать, что граф охотник, а не дичь, вовсе не представлялось обязательным.

Морган подплыл к ним буквально как привидение.

– Позвольте сначала поднимусь я, на правах хозяина дома.

А еще с возрастом он сделался весьма изобретательным. Знал, что против этикета Уилберт не пойдет. Брат молча посторонился, пропуская его.

Из приоткрывшейся двери на ступеньки как будто плеснулся мрак.

– Ламберт, будь добр, останься у лестницы на случай, если наш гость попытается сбежать.

Изобретательным и осторожным. К Берти он с подобной просьбой не обратился, хотя это казалось куда более логичным. Брату обшаривать просторный чердак было бы труднее.

– Думаю, у лестницы лучше покараулить мне. Не стоит создавать лишний шум, а я не самый тихий охотник. – Получив причитающуюся ему долю уважения, Уилберт, как всегда, стал спокойнее и благоразумнее. Хотелось бы Ламберту управляться с ним так же ловко.

– Как пожелаете.

Газовое освещение провели даже на чердак. Ламберту оставалось только брови вскинуть на такую вопиющую демонстрацию богатства. Впрочем, Морган не казался вульгарным и, по-видимому, имел какие-то свои причины для столь эксцентричных нововведений.

Свет, холодный и не особенно яркий, превратил бесформенную тьму в бледные сумерки. Мебель в чехлах, коробки, несколько доверху набитых шкафов – предметы выглядели так, словно жили своей жизнью до момента, как лампы тускло загорелись, и теперь были вынуждены застыть неподвижно, чтобы не смущать зрителей. Ламберту, вопреки всякой логике, сделалось не по себе, хотя их было трое вооруженных мужчин, а подельник Беррини, пришедший тихо подготовить почву для ограбления, едва ли имел с собой серьезное оружие.

Двускатная крыша сходилась по центру помещения под острым углом, и довольно высоко. Ламберт мог рассмотреть только толстые балки и глубокий мрак над ними, в котором скорее угадывалась, чем проступала геометрия углов.

Морган, быстро оглядевшись, пошел вперед, к окнам по правую руку, выходящим на тот же парк, что и окна гостиной. Вот теперь, вооружившись револьвером, он двигался легко и осторожно, как охотник, опасающийся спугнуть дичь. Если подельник Беррини и правда побывал здесь, он тащил выпачканный фосфором реквизит, так что мог оставить следы. У центрального окна Морган остановился, коснулся пальцами подоконника и негромко отрапортовал:

– Отсюда.

Не то чтобы Ламберт до этого момента допускал мысль, будто светящаяся ночная сорочка парила в воздухе сама по себе, но от зримого доказательства грязного трюка ему сделалось легче. Душа Морганы ушла на небеса спокойно, иначе и быть не могло.

Уилберт позади взвел курок – характерный сухой щелчок было сложно с чем-то перепутать.

– Выходите, – холодно и спокойно распорядился Морган. Он повернулся лицом к основному скоплению мебели и коробок и теперь пристально изучал его. – Вы не хотите быть застреленным при попытке ограбления, так что выходите.

Никакой реакции.

Морган невозмутимо повел плечами.

– Как пожелаете. Ламберт, будь добр, предупреди Стиллуотера, он знает, что делать.

Вот уж кто, а Френсис Стиллуотер, нынешний дворецкий де Монфоров, представлял собою истинное сокровище. Морган в свое время изрядно нарушил неписанные правила, рассчитав его предшественника, чья семья служила дому чуть ли не четыре поколения, и наняв Стиллуотера. Молодой дворецкий, до этого следивший за поместьем куда более скромных размеров, тоже изрядно рискнул, принимая предложение графа. И оба не прогадали. Ламберт понимал, что Морган бы не сошелся с прислугой, даже такой почтенной, ближе, чем позволяют приличия, а дворецкий в хорошем доме, будь он хоть втрое старше хозяина, и подавно не позволил бы себе теплого отношения. В этом смысле Ламберт даже радовался, что вырос в не совсем «хорошем доме», и грустил, что теперь Берти живет во вполне «хорошем». В глубине души он надеялся, что со временем и дом Моргана станет чуть менее «хорошим». Во всяком случае, здесь уже не веяло таким холодком, как пять лет назад. А еще Стиллуотер действительно всегда знал, что делать, точь-в-точь как его хозяин. Вора наверняка ждала первостатейная облава.

Ламберт кивнул и, обойдя Уилберта, поспешил вниз. Тот, прищурившись, оглядывал пространство и не проявлял никакого беспокойства.

Он успел отойти от лестницы шагов на пятнадцать, как вдруг что-то наверху с грохотом упало, и почти сразу раздался второй стук – на этот раз гораздо более тяжелый и какой-то глухой. Ламберт, уже понимая, что не успеть, развернулся и метнулся назад. А потом на него обрушилась настоящая какофония.

Удар. Лязг металла о дерево. Выстрел. Звон. Яростное шипение Уилберта.

Еще выстрел. Третий.

Высокий визг, переходящий в скулеж.

И, наконец, голос брата – Ламберт никогда не слышал, чтобы у того настолько пропала повелительная манера, – быстрый, почти встревоженный:

– Перестаньте, довольно.

Когда Ламберт влетел на чердак, все уже было кончено.

Уилберт, тяжело дыша, полулежал у самых ступенек. Его револьвер валялся ярдах в полутора; ближайшее окно щетинилось осколками. Рядом на полу в луже крови корчилось создание, которое Ламберт в первые мгновения принял за ребенка – туземец крохотного роста, смуглый, почти коричневый. Там, где должно было находиться его колено, нога представляла собою месиво плоти и осколков кости. Морган застыл над ним в какой-то жуткой неподвижности: рука, сжимавшая оружие, все еще направлена на маленького человечка, дуло смотрит точно в макушку.

Ламберт буквально чутьем понял, что Моргана нельзя окрикивать или уж тем более дергать. Тот, по всей видимости, принимал важное решение.

– Не надо. – Хрипловатый от боли голос Уилберта прозвучал неожиданно мягко, точно он говорил с нервным или напуганным животным. – Я в порядке.

Морган вздрогнул, как человек, разбуженный шумом, и медленно отвел револьвер в сторону. Сморгнул. Вновь сделался похож на себя, разве что мертвенно-бледного. Он еще несколько секунд стоял, а потом буквально осел на землю.

– Ламберт, врача!

Повелительная манера вернулась к Уилберту как по щелчку. О том, что ему не восемь лет и он не обязан выполнять команды, тем более отданные таким тоном, Ламберт вспомнил только тогда, когда завидел в конце коридора спешащего ему навстречу Стиллуотера.

6

Ручная обезьянка фокусника оказалась на диво хитрой и, надо признать, зубастой. А им не хватило ума обследовать балки, хотя они знали, что имеют дело с первоклассным акробатом. Ну что ж, жизнь в очередной раз подтвердила: глупость наказуема и, как правило, преступление и наказание не отстоят друг от друга очень далеко.

Когда нечто с потолка рухнуло Монфору едва ли не под ноги, они, конечно, синхронно посмотрели на предмет. А смотреть следовало на балку. Уилберт сообразил это, когда карлик уже мчался на него. И почти успел перевести револьвер, не хватило какой-то доли секунды.

Незваный гость, по всей видимости, наблюдал за ними с балок и сумел выработать весьма дельный план. Они сами поставили калеку защищать ворота, а чья-то глупость – всегда и чья-то удача. Карлик безо всяких прелюдий толкнул Уилберта в сторону лестницы, попав точно в ногу, всем весом. Уилберт рефлекторно попытался отмахнуться, а потом вспышка боли погасила зрение. Трость накренилась на бок, и он вместе с ней. Револьвер выскользнул из руки и выстрелил от удара об пол, но все это Уилберт скорее понимал умом с опозданием в несколько секунд, чем видел или слышал. Справедливости ради, не видел и не слышал он ничего, все силы уходили на то, чтобы не закричать от боли.

Его привел в себя выстрел Монфора, по всей видимости уже не первый. Карлик резко изменил траекторию, как мячик, внезапно получивший сильный удар, и свалился мешком у самых ступенек. Уилберт мог бы коснуться его, если бы захотел.

Дыхание возвращалось, муть перед глазами рассеивалась, а Монфор все еще стоял над скулящим телом и не убирал оружия. Что-то в этом выглядело неестественно.

Как ему ни было больно, а то, что труп не сдаст подельника, Уилберт понимал.

– Перестаньте, довольно.

Монфор не реагировал. Пока они здесь отдыхали, один лежа, другой стоя, карлик мог просто умереть от болевого шока.

В дверном проеме показалась взлохмаченная макушка брата.

Монфор, не меняя позы и не обращая на Ламберта никакого внимания, бросил быстрый взгляд на него. Желание огрызнуться, сообщив, что он еще не сдох, Уилберт проглотил, буквально напоровшись на выражение абсолютного ужаса в глазах графа. То самое, которое он видел уже много лет, но выкрученное до предела, словно цвета на картинах модных импрессионистов.

Уилберт припомнил, как успокаивал собак и лошадей. Не слова, а тон.

– Не надо. Я в порядке.

Через несколько секунд Монфор молча осел на пол. Уилберт было подумал, что тот свалится в обморок, но нет, обошлось.

– Ламберт, врача!

Брата как ветром унесло. Карлик тихо подвывал. Уилберт, мельком взглянув на него, предпочел отвернуться. Монфор оказался отличным стрелком: достаточно хладнокровным и достаточно жестоким, чтобы стрелять по убегающему противнику не целясь, и достаточно метким, чтобы при этом не зацепить находившегося почти вплотную Уилберта. Пуля вошла в бедро над самым коленом и на вылете в куски расколола кость. Тут сложно сказать, что удивляло больше: меткость тихого затворника или то, что подельник Беррини не умер от болевого шока на месте.

Скулеж раздражал ужасно. Ощупывать собственные повреждения на глазах у Монфора не хотелось, да и, по всей видимости, он отделался ушибом. Во всяком случае, нога ныла, но больше не пульсировала ослепляющей болью, как в первые секунды.

Не среагируй Монфор так быстро, карлик бы завершил маневр удачнее и, наверное, Уилберту все-таки пришлось бы повторить свой школьный трюк и скатиться с лестницы. Едва ли вышло бы отделаться так легко, как в тринадцать лет. Пожалуй, он был должен графу если не за свою жизнь, то хотя бы за пару ее месяцев, не проведенных в спальне под лошадиной дозой лауданума.

Уилберт дотянулся до трости и, опираясь на нее, сумел встать. Вроде бы ноги держали его сносно.

По коридору внизу и по ступенькам лестницы уже стучали шаги бегущих слуг.

Монфор тоже поднялся и, ни на кого не глядя, распорядился:

– Перевязать. Никакой полиции, пока я с этим не поговорю.

На несколько секунд повисла тишина – даже раненый, похоже, понял, к чему идет дело, и замолчал. Но, как оказалось, слуг своих граф вышколил хорошо.

– Это должно дожить до виселицы.

Голос звучал обыденно тихо, даже скучно.

Уилберт впервые в жизни поймал себя на мысли, что Моргана де Монфора следует не просто опасаться, как всех прочих наделенных властью людей, а бояться. Он и сам был крайне далек от святости: любовь к ближнему и прощение врагов представлялись ему извращением вроде стойкой приверженности английской кухне в мире, где есть французская. Но, во всяком случае, Уилберт, испытывая ненависть или презрение, даже в последнем не доходил до той стадии, когда человека перестают отличать от вещи. «Этим», «это»...

Впрочем, никто не размахивал за его окном вымазанной фосфором тряпкой и не уверял зрителей, что мать в аду видит лишь тьму.

Когда слуги ушли, а Монфор протянул ему потерянный в драке револьвер, Уилберт нашел в себе силы поблагодарить и напроситься на ночевку.

За столом ни у кого кусок в горло не лез, так что более чем недурной ужин остался практически нетронутым. Над пленником еще колдовал врач, и раньше чем часа через три вестей не предвиделось. Ложиться не хотелось – Ламберт прямо заявил, что кошмаров сегодня уже насмотрелся, – так что решено было отправиться в библиотеку и подождать погоды там.

После вспышки на чердаке у графа буквально кончился завод, как у механической игрушки: он полулежал в кресле и скорее изредка вертел в руке бокал коньяка, чем пил из него. Ламберт, видимо тоже переживший нервное потрясение, такой похвальной стойкости перед алкоголем не проявил и уже спал сном праведника, отвернувшись от огня.

Висевшая в библиотеке тишина была совсем как глубокая вода. Уилберт испытывал прескверное ощущение, что он медленно тонет под ее толщей. К тому же у него опять разболелась нога. Мысли неуклонно возвращались к пузырьку маковой настойки, оставшейся дома. Как только он начнет носить его с собой, игра окажется проигранной, это Уилберт пока еще понимал четко. Как понимал и то, что с годами ставка в игре будет представляться ему все менее и менее ценной. Толку от ясного рассудка, когда хочется выть от боли. А уж от гордого осознания собственной силы духа, мужества и всяких прочих приличных сыну Англии качеств – и того меньше. Если он так хорош и прав, то какого же черта у него все так плохо и неправильно?

А все-таки Монфор оказал ему немалую услугу, уже вторую, если считать за таковую отказ от соперничества за Анну. Не следовало быть свиньей.

Уилберт поглядел на графа. Сейчас, когда тот забился в кресло, слишком большое для такого миниатюрного человека, Монфор буквально помолодел. Время как будто упало на десяток лет назад, но, увы, лицо Морганы так и не вспоминалось. Логика подсказывала, что визуальное отличие между братом и сестрой было очень невелико, если вообще было, но Уилберт, глядя на бледную копию, никак не мог воскресить в памяти оригинал: мимику Морганы, движения, даже просто голос. Хотя, если посмотреть на вещи трезво, они за всю жизнь обменялись, может, десятком фраз и виделись трижды, не считая похорон.

Уже не дознаться, была ли Моргана ему близка или просто относилась к нему лучше прочих. Так или иначе, никто не имел права трепать ее имя.

– Беррини солгал.

Монфор поднял на Уилберта удивленный взгляд.

– Если рай есть, леди де Монфор, конечно, там. Уж точно не в аду.

– Нет рая. Ада тоже нет, кроме того, что здесь. Но спасибо.

– Леди де Монфор была прекрасной девушкой, – сказал Уилберт и сам поморщился от этих слов. Погода в Лондоне отвратная. Старые переломы болят. Солнце не заходит над Империей.

Монфор пожал плечами, не опускаясь до ответа на такую очевидную банальность. Уилберт хотел его подбодрить, вернее, как-то отблагодарить или утешить, но по итогу только оскорбил. Почему-то всегда так мерзко выходило, стоило попытаться сказать что-то хорошее. Издевки и угрозы явно давались ему лучше.

– Леди де Монфор...

– Моргана, – устало поправил граф, тронув и без того идеально лежащие манжеты.

Так, пожалуй, действительно было лучше. «Леди де Монфор» могла являть собою букет всех мыслимых добродетелей и совершенств, но для них она никогда не существовала. Раньше на этой земле жила Моргана, совсем юная девочка, у которой воли оказалось больше, чем у почти взрослого мальчика. Девочка разбила чашку, девочка спасла ему жизнь.

– Моргана была самым храбрым человеком из всех, кого я встречал. Она ни за что бы не сделала с собой того, что сказал этот человек.

«А я делал дважды и, если бы не она, попытался бы в третий раз». Конечно, сказать такое было немыслимо. Но хоть какой-то правды Монфор, рискнувший своим именем и сегодня, возможно, тоже спасший ему жизнь, заслуживал:

– Я бесконечно сожалею, что согласился на весь этот фарс и не помешал остальным согласиться. Если бы стекляшки леди Уоррен попали мне в руки, моим единственным желанием после всего было бы утопить их в Темзе.

– Вместе с леди Уоррен, – все-таки улыбнулся Монфор, хотя улыбка у него застыла как у человека, который из последних сил старается не заплакать. – Нельзя разлучать столь любящие сердца. Впрочем, не знаю, применимо ли слово «сердца» в данном случае.

Граф несколько секунд помолчал, словно над чем-то раздумывал, а потом негромко и медленно, тщательно подбирая слова, продолжил:

– Моргана очень радовалась знакомству с вами. Думаю, оно было для нее большим утешением. Если она, как вы говорите, в раю, она и оттуда желала бы вам только счастья. – Лицо Монфора оставалось неподвижным, но в свете камина Уилберту показалось, что на щеке у него что-то блеснуло. – Не топите стекляшки леди Уоррен, а отнесите их барону Блэкмуру, когда придет время. Мне или Ламберту вас сопровождать не обязательно.

Ему потребовалось несколько секунд, чтобы осознать, какие огромные последствия стоят за этой коротенькой речью. Граф снова уступал, и снова пропускал текста на несколько абзацев.

Уилберт бросил быстрый взгляд на брата. Тот спал, уютно уткнувшись лицом в мягкий подлокотник. Это был последний человек на земле, в ком можно было заподозрить талант к подслушиванию.

– Вы тоже ее любите?

– «Тоже» несколько слишком красноречиво для вас, лорд Гримвуд. Нет, я ее не люблю. Говорю вам, отнесите камни сами, если мы их добудем. Не стану препятствовать.

– В чем тогда подвох?

– Подвох обязательно должен быть? Звучит несколько грубо: не припомню, чтобы мне когда-то доводилось препятствовать вашим планам.

– Прошу простить неточную формулировку. Я имел в виду «какой значимой информацией, имеющей прямое отношение к моим ухаживаниям за леди, вы не желаете делиться».

Морган даже фыркнул и то ли убрал со щеки волосы, то ли и правда отер слезу.

– Я не желаю делиться очень большим объемом значимой информации, лорд Гримвуд, равно как и вы. Но ничего из этого не имеет отношения к упомянутой леди, а также к вашим ухаживаниям за ней. Они ни в коей мере не являются моим делом. Я не стану вредить вам ни прямо, ни косвенно. Ни первым, ни в ответ.

Монфор, по всей видимости, не лгал. Уилберт никогда не мнил себя знатоком человеческих душ и не понимал, почему обещание не причинять зла звучит как признание какого-то печального поражения. Не мог же он выглядеть настолько жалко, чтобы граф принялся раздавать утешения авансом. Они даже друзьями-то не были, дружба Монфора и все, ей сопутствующее – общие воспоминания, игры, шалости, учеба и секреты, – принадлежало Ламберту, не ему, а он лишь слегка касался их жизни, проходя по ее орбите.

– У меня когда-то будет возможность вас отблагодарить? Я бы хотел ею располагать.

Взгляд графа – светлый как лед, блестящий, до жути неподвижный – остановился на лице Уилберта. Монфор молча разглядывал его секунд десять, не меньше. Мысль, что тот смотрит не на маску, а дальше нее, на то, что видят зеркала и не видят люди, и что, по-видимому, составляет его, Уилберта, суть, подняла волоски на затылке. А потом Монфор спрятал свои жуткие глаза за ресницами.

– Признаться, мне долгое время хотелось быть вашим другом. Но дружба не может являться формой встречного удовлетворения, чему нас учит коммерческое право. Дружба, растущая только на благодарности, по сути, черпает воды из чувства вины и должна называться каким-то иным, менее приятным слуху словом. Думаю, будет порядочнее сразу сказать, что вам нечем меня отблагодарить, но это и не обязательно. Я стараюсь не ради вас, а ради Морганы.

Уилберт очень хорошо представлял черные воды, о которых говорил Монфор. Он сам в детстве склонялся над ними в тщетных попытках выловить вещи, которых, возможно, в мире и вовсе не было.

– Я понял вас, граф, и признателен за честность.

Подельника Беррини привели в себя. Не то чтобы он рвался дать показания против своего господина – акробат оказался индусом, едва-едва лопотавшим по-английски и понимавшим вопросы с пятого на десятое, – но переведенная на урду недвусмысленная угроза повесить его на веревке, смазанной свиным салом, сработала на диво хорошо. Потому что настоящий колдун был далеко, а веревка близко, и в графском саду лишний холмик бы и через сто лет не нашли. Монфор, как оказалось, умел не тратить время на долгие переговоры и использовал школьные знания о быте и нравах народов колоний весьма творчески.

Счет, конечно, шел на часы. Фокусник, не дождавшись ассистента или весточки от него, мог сделать какую-нибудь глупость. Например, резво отчалить в Париж, где нашлись бы свои безутешные матери и наследники, жаждущие узнать, куда дядюшка припрятал заветный сундучок. По этой причине Уилберт без долгих прелюдий явился к шарлатану уже на следующее утро.

Беррини, надо отдать должное, понял нанесенный ему ранний визит совершенно правильно, а главное, не стал изображать обратного. Не исключено, что ночная рубашка «Морганы» вместе с тонкой металлической конструкцией по форме тела в пропитанном фосфором тканевом чехле добавили ему сообразительности. Вожжи Уилберт положил рядом, для укрепления взаимопонимания. Собственно, именно этими снарядами, обернутыми в холст, загнанный в угол карлик и пытался отвлечь их на чердаке.

Уилберт, вовсе не желавший тратить на поганого паразита лишней минуты, по примеру графа был весьма лаконичен:

– Вы вернете вещи, украденные у Уорренов, и навсегда покинете Англию. В противном случае я изобью вас как собаку прямо здесь. По дороге в камеру еще раз вас изобьет бобби, он обязательно сломает вам нос и выбьет пару зубов, чтобы перед поклонницами, если они вдруг явятся вас проведать, вы предстали в самом непрезентабельном виде. Это будет подарок от моего брата. А потом, в камере, с вами посчитается лично граф, и на вашем месте я бы до этого свидания дожить не хотел. Уверяю, в Британии великолепная пенитенциарная система, не столь уж глухая к пожеланиям власть имущих, и эту ее особенность не забудет ни один человек, с ней соприкоснувшийся.

Для того, чтобы освежить память фокусника о доме, обнесенном несколько месяцев назад, этого хватило.

На какие ухищрения Беррини пришлось пойти, чтобы вернуть украденное, Уилберт не знал и знать не хотел. Через три дня все, что значилось в предоставленной леди Мэри Уоррен описи, лежало в аккуратной шкатулке красного дерева. Фокусник рассудил здраво: при сотрудничестве он сохранит хотя бы репутацию и бизнес по ту сторону Ла-Манша, а если проявит самостоятельность – может и с жизнью проститься. В загробные дали, любоваться черным сиянием забвения, он, конечно, не рвался.

Уилберт, видевшийся с Беррини лично буквально два раза, после этих встреч испытывал сильнейшее желание сжечь всю одежду и лежать в ванне часами. И, здесь он Монфору не соврал, побрякушки леди Уоррен вполне заслуживали найти покой на дне Темзы. Если бы не мерзкая ханжа и ее скудоумие, граф мог бы официально разоблачить шарлатана, а им пришлось избегать скандала и проворачивать все в атмосфере строжайшей секретности, более приличной каким-нибудь пинкертонам,^[1] чем джентльменам.

Спустя неделю после злополучного сеанса и почти две с момента встречи оккультного кружка Уилберт явился с визитом к Блэкмурам. Пока он шел десять шагов от экипажа до крыльца, держа деревянную шкатулку в правой руке, кончики пальцев под перчатками заледенели, как в лютую стужу.

Будучи моложе, что-то подобное Уилберт испытывал перед дуэлями. Но для дуэли хотя бы существовали общепринятые правила игры: никто не мог вдруг швырнуть ему в лицо жгучий перец или выстрелить не в свой черед. Гостиные, а не перелески за аббатствами в пять утра, вот где блестел по-настоящему тонкий и опасный лед. Каждый раз, переступая порог Блэкмуров, Уилберт, затянутый в самые строгие и официальные костюмы из своего гардероба, чувствовал себя наиболее неприличным, неуместным, чуть ли не раздетым. Слишком высокий рост, слишком ирландское происхождение (перед выходом в свет он вбивал пудру в веснушки с четверть часа, не меньше), слишком громко стучащая по паркету трость – ничто не высвечивало его недостатки с такой беспощадной ясностью, как этот приятный во всех отношениях дом.

Но там жила Анна, единственный человек, способный приглушить враждебность мира. Иногда Уилберт сожалел, что не родился собакой. Тогда он мог бы хотя бы подойти к ней, уронить голову на колени и получить немного ласки без риска быть осмеянным – какой прок высмеивать пса.

Барон Блэкмур приветствовал Уилберта с приличной случаю сердечностью, обнаружив лишь легкое удивление, что триумфатор явился в одиночку. Возможно, это следовало счесть деликатно выраженным разочарованием, но мягкое тепло, разливавшееся в воздухе рядом с Анной, позволяло смотреть на подобные вещи проще. Уилберт, не снимая с лица полуулыбки – вот уж что ему всю жизнь приходилось буквально натягивать, как нормальные люди натягивают перчатки, – передал барону увесистую шкатулку. Драгоценности леди Мэри Уоррен и ее невестки наконец оказались вне его воли. Уилберт не любил мелодрам и, конечно, не стал бы топить их в реке, но владеть этим сокровищем, пусть и временно, ему было неприятно.

– Премного благодарю. Скандал в благородном семействе предотвращен.

«Ценой скандала в несколько более благородном семействе».

Уилберту даже думать не хотелось, что случилось бы, согласись на спиритический сеанс не Монфор, а он или Ламберт. Явления покойного лорда или леди Гримвуд его репутация не пережила бы. Да и Беррини их бы не пережил.

– Надеюсь, граф де Монфор оказался не слишком огорчен?

Он не представлял, что здесь можно сказать. Граф де Монфор был бесконечно огорчен и разгневан, и любой человек, над памятью сестры которого прилюдно надругался бы шарлатан, чувствовал бы себя абсолютно так же.

Пожалуй, находись он с Анной наедине, он бы даже ответил на ее вопрос честно. Когда он покидал поместье Монфора, хозяин был совершенно раздавлен. С ним остался Ламберт, шепотом пообещавший, что присмотрит, как бы друг не натворил глупостей. Но при бароне Уилберт сказать такого, конечно, не мог: подобные речи можно было трактовать как попытку очернить соперника.

– Граф де Монфор учитывал этот риск, соглашаясь на сеанс, – осторожно ответил Уилберт.

– Но наглость непозволительная!

Леди Мэри Уоррен позволила Беррини эту наглость в тот миг, когда пошла не в полицию, а к барону Блэкмуру. И барон Блэкмур, подрядив на возвращение ее пропажи претендентов на руку дочери, а не сыщиков, тоже эту наглость ему позволил. Но не мог же Уилберт сказать это вслух.

– Беррини, разумеется, покинет Лондон и не вернется сюда. Насколько мне известно, он уже отбыл или отбудет в самое ближайшее время.

– Думаю, это прекрасные новости как для тех, кто не верит в духов, так и для тех, кто в них верит. Для последних – в особенности.

Анна мягко улыбнулась. Теплый свет камина играл на ее щеках и заставлял почти черные волосы отливать пламенем. Она была похожа на прекрасную тропическую птицу, зачем-то залетевшую в их лондонские туманы. Каждый раз, когда карий взгляд останавливался на нем, Уилберт чувствовал себя так, словно глотнул коньяка. Ее глаза почти не отличались от коньяка по цвету.

Он уставился в безопасное пространство – стену между Анной и бароном, радуясь, что от привычки краснеть избавился еще в юности.

– Склонен с вами согласиться.

– Наверняка в этой истории была и забавная часть?

Потерявшая ребенка мать, едва не разрыдавшаяся при явлении «Мэри». «Моргана», бившаяся в стекла и видевшая лишь тьму, как и всякий самоубийца. Беготня по чердаку, в результате которой один участник потерял ногу, а другой едва не свернул шею на ступеньках. Обещание повесить мусульманина на веревке, смазанной свиным салом. Допрос, который не назывался допросом только потому, что проводил его природный граф. Шантаж, который не назывался шантажом только потому, что угрожал он, Уилберт Гримвуд. Преступный сговор, который не назывался преступным сговором только потому, что организовал его барон Блэкмур с подачи дамы, полной всяких добродетелей.

А если посмотреть еще дальше в прошлое – еще была горничная, удавившаяся в запертой комнате, потому что ей не поверили люди, которым она служила несколько десятилетий. И ее убийца, который с комфортом укатит из города, пересечет Ла-Манш и продолжит давать свои представления в Париже, Мадриде или Женеве.

Хотел бы Уилберт увидеть забавную часть этой истории. Но для Анны у него, конечно, было готово иное ее прочтение:

– Разумеется. Изначально мы не могли понять, помогает фокуснику человек или цирковая обезьянка, поэтому устроили настоящую облаву, с приманкой и загонщиками. Нас ждало частное представление с, надо отдать должное, великолепными прыжками.

– И как же вы его поймали?

Уилберт вспомнил изжелта-серое лицо индуса и яркую кровь, в газовом свете казавшуюся нарисованной.

– Конечно же, при помощи мешка и веревок, как тигра в джунглях.

Анна переливчато рассмеялась, видимо живо представив себе картину.

– Надеюсь, тигр рычал не слишком громко и никого не покусал?

– Нет, тигр прыгал великолепно. Просто чердак сложно назвать естественным ареалом его обитания, поэтому природный камуфляж не помог.

– Да, пожалуй, ворам-домушникам стоило бы учесть этот интересный аспект, – хмыкнул барон.

– Звучит как отличная охота, – улыбнулась Анна.

– Разумеется. В довершение всего, тигр не говорил по-английски.

– Неужели вам пришлось рычать?

– О нет, хватило словаря урду. К сожалению, он оказался полувековой давности, что породило немало занятных недоразумений.

Еще минут тридцать они на разные лады обсуждали эти «занятные недоразумения». Внутренние часы Уилберта подсказывали, что пора уходить. Запасы подготовленных шуток он уже практически истощил, а на импровизации не мог с уверенностью выдавать ничего, кроме оскорблений. Не совсем тот навык, который он хотел бы продемонстрировать потенциальному тестю. А еще могла начать осыпаться пудра или произойти любая другая катастрофа, которая окончательно бы похоронила его попытки быть приятным собеседником.

Пока шел разговор, Анна лично разливала им чай. Наблюдая за ее движениями – какими-то округлыми, мягкими и текучими, будто вода, – Уилберт блуждал между легкомыслием и отчаянием. Обыкновенные дали – прибежище людей, очень мало уверенных в собственном будущем.

До Рождества оставался месяц с небольшим.

– Благодарю вас, что нашли время порадовать нас добрыми вестями, лорд Гримвуд. – Анна находилась в обществе отца, так что ее обращение звучало вполне официально. Впрочем, такая разумная девушка не пренебрегла бы приличиями и в его отсутствие, здесь Уилберт не сомневался. Разговаривая с Анной, он как всегда вслушивался не в слова, а в тон. Мягкая, почти ласковая музыка ее голоса давала надежду, которую нельзя было облечь ни в какую иную форму, не нарушив приличий. – И за ваш занимательный рассказ.

Рассказ сделался хоть в какой-то мере занимательным только потому, что накануне Уилберт записал его на бумаге, трижды переправив от и до, пока результат не начал казаться ему удобоваримым, а потом затвердил наизусть. Чего не сделаешь ради любви.

– Приносить добрые вести приятно, леди Блэкмур. Леди, лорд. – Уилберт поднялся. Он предпочитал уходить раньше, чем люди, пригласившие его, начнут глубокомысленно коситься на часы.

Барон вызвался его проводить. Анна, мягко улыбнувшись на прощанье, осталась в гостиной. Уилберт не впервые пожалел, что не может приложить ладонь к щеке и так сохранить тепло ее взгляда.

– Поймите меня правильно, я действительно ценю то, что вы и ваши компаньоны сделали в этой щекотливой ситуации.

Уилберт поправлял шарф. В словах барона определённо хрустел тонкий ледок. И, отвечая, он, несомненно, ступил бы на него.

– Не стоит благодарности. История завершена.

– Злословие скоро утихнет.

– Разумеется. Граф де Монфор хорошо стреляет. Мужчинам цена сплетен известна. У злословящих женщин есть мужья, сыновья или братья. Как только их станет на одного или двух меньше, толки прекратятся сами собой.

Блэкмур задумчиво кивнул, а Уилберт запоздало выругал себя. Следовало отвечать мягче. Кто отдаст единственную дочь за человека, который рассуждает как бретер.

– Лорд Блэкмур... – Уилберту пришлось призвать на помощь все свое самоуважение, чтобы голос звучал предельно буднично. – Я был бы признателен за возможность заехать перед Рождеством, скажем, за три дня. Мне бы хотелось обсудить с вами некоторые вопросы, которые более не следует откладывать.

Пока барон молчал – а молчал он, может, секунд пять, – сердце Уилберта отбило какое-то сумасшедшее число ударов. Он застегивал пуговицы на перчатках, отстраненно удивляясь, что руки не дрожат.

– Конечно. Двадцать первого декабря я буду вас ждать.

Уилберт поклонился и вышел на крыльцо, только теперь обратив внимание, что трость он стиснул почти до хруста в пальцах.

«Блэкмур нашел бы причину перенести или отменить визит, если бы хотел мне отказать».

Но он почему-то думал пять секунд перед ответом на элементарный вопрос. Как будто услышал что-то неожиданное. Просьбу выслушать человека, который является другом детства девушки на выданье и годами наносит визиты, сложно было назвать неожиданной.

Уилберт посмотрел в низкое серое небо, такое же тоскливое и пустое, как земля под ним. Стекляшки леди Уоррен вернулись домой, горничная легла в могилу для бедняков, что случилось с индусом – знал только Монфор, а пройдоха укатил давать представления как ни в чем не бывало. Не слишком поучительная предрождественская история, каждый персонаж которой равно постарался для пустого финала.

С неба сорвались первые снежинки, такие же серые, как все кругом. Смахнув парочку со щеки, Уилберт с неудовольствием отметил след сажи, оставшийся на перчатках.

В Гримвуде снег выпадал белым и чистым. Можно пригласить Ламберта в гости, пока испанская ведьма не уволокла его к себе и Джинни на все Рождество. Последние четыре года Уилберт неизменно встречал праздник один и, пожалуй, редко когда чувствовал себя таким лишним, как в эти наполненные песнями и угощениями дни. Обычно его сочельник исчерпывался тем, что он оставлял подарки слугам, а сам, одевшись потеплее, засветло уезжал на озеро.

Лес под Гримвудом, в полном соответствии с названием, был черным, но едва ли таким уж мрачным. Во всяком случае, осенью и зимой, когда ветер срывал с деревьев последнюю листву, под их кронами оставалось достаточно света, чтобы не думать ни о добром, ни о злом колдовстве. А в получасе ходьбы или, в его случае, десяти минутах неспешной езды от опушки лежало озеро, круглое как тарелка, и, по крестьянским байкам, бездонное.

О его подлинной глубине Уилберт не знал ничего, но воды были холодны даже в самый жаркий летний день и абсолютно непроницаемы для взгляда. В детстве ему казалось, что в такой всепоглощающей черноте можно утопить любые беды. Он часами пролеживал на мелководье, глядя на узор изломанных ветвей, пока зубы не начинали стучать, а руки и ноги – колоть как иголками. В поместье Уилберт возвращался замерзшим, опустошенным и вполне способным прожить еще сколько-то дней, не причинив вреда ни себе, ни окружающим.

Став взрослым, Уилберт убедился, что для того же эффекта, по счастью, достаточно посидеть на скамейке на берегу.

7

«Это не особенно трудно. Почти как играть в крокет».

Моргане в жизни приходилось осваивать и более сложные предметы, поэтому больших сомнений в своих способностях она не испытывала. Последнюю неделю она усиленно тренировалась с молотком для крокета, резкими ударами отправляя мячик не в воротца, а в небеса, чем, наверное, озадачивала даже привычного ко всяким странностям Стиллуотера.

Было бы затруднительно объяснить хорошему дворецкому, что ей требуется с гарантией проломить человеку череп, причем дается только одна попытка.

Сегодня утром к ее молотку по всем правилам кузнечного дела прибили подкову, несколькими часами ранее позаимствованную у лошади Беррини.

Джеймс Доррис, сын ныне покойной горничной леди Уоррен, очень серьезно отнесся к возложенной на него миссии. Обнес конюшню, подготовил инвентарь и разжился брумом^[2]. Именно так Моргана, в окружении двух толстых бревен, занявших большую часть пространства кэба, мотка веревки и того самого молотка, и добралась до финального акта несколько затянувшегося представления.

Беррини хватало спеси держать личный экипаж – хэнсомский кэб^[3] со своей лошадью, что существенно облегчало и без того не самый трудоемкий план. Впрочем, здесь Моргана себе не лгала: если бы потребовалось таранить его транспорт и разживаться нужными подковами прямо на ходу, это ее не остановило бы. К счастью, их задумка была проще и на свой манер изящнее.

Ночь, одинокая дорога, кэбмэн и его пассажир, которые очень торопятся покинуть старую добрую Англию, веревка, привязанная к дереву на высоте двух с половиной метров над землей, и потом – два крепеньких бревна, метра по полтора в длину каждое. Чтобы перегородить дорогу, вполне хватило бы.

К тому же всю техническую часть проблемы взял на себя Джеймс. Смекалистый парнишка, сопровождавший ее в этом приключении, знать не знал, что имеет дело с графом де Монфором. Просто какая-то леди, по всей видимости имевшая амурную обиду на красивого фокусника, решила посчитаться на прощанье. А красивый фокусник устроил так, что его мать, честно служившую в доме два десятка лет, обвинили в краже и довели до самоубийства. Джеймс даже денег не хотел брать за свою работу, но Моргана настояла. Конечно, подельник был нужнее и надежнее, чем наемный убийца, но у нее еще оставалась какая-то совесть.

Что такого Уилберт сказал Беррини – Моргане оставалось только фантазировать, но, само собой разумеется, после диалога светило решило посветить где-нибудь еще.

А Моргана со своей стороны решила, что светить оно больше нигде не будет. Разыскала родственников покойной горничной, Джейн Доррис, надела платье и белокурый парик и вуаля – несколько потрепанный жизнью ангел мщения явился сыну, чтобы помочь расквитаться за мать. Направить его гнев в нужное русло труда не составило. Если смотреть на вещи трезво, снести голову Беррини было проще, чем повесить леди Уоррен, и Джеймс разумно решил довольствоваться тем, что предлагают.

Джеймс нанял мальчишку, который доложил бы ему, когда Беррини начнет спешно собирать вещи в снимаемых им комнатах. Фокусник, по счастью, оказался достаточно впечатлен, чтобы уезжать ночью и без долгих сборов. Может, он не был уверен, что Гримвуд на самом деле оставит его в покое, или ожидал мести графа, который мог обидеться достаточно и все-таки притащить пойманного слугу и измазанные фосфором тряпки в полицию.

Последнего Моргана не сделала бы при всем желании: маленький индус ответил на вопросы и получил заветную дозу обезболивающего, но операции не пережил, потеряв слишком много крови до ее начала.

Вышло бы вполне справедливо, если бы он как можно скорее встретил своего излишне изобретательного хозяина.

Угадать маршрут Беррини сложно не было: тот попробовал бы убраться во Францию. Таким образом, он мог или сесть в поезд до Дувра, каждую станцию опасаясь, что его встретят бобби, или поехать на юго-восток самостоятельно. Нужный выезд из города они знали.

Ночь выдалась как на заказ: холодная, туманная, такая непроглядная, что возница рисковал не заметить даже свору адских гончих, несущихся вслед за кэбом, не говоря уже об обыкновенной веревке.

Моргана высунула голову в окно и почувствовала, как мелкие капли оседают на носу и подбородке. Верхнюю часть лица надежно прикрывал капюшон. Ну точь-в-точь наемная убийца из второсортного романа. Уилберт, вне всякого сомнения, был бы возмущен, узнай о ее эскападе. Хотя, не одобрив формы, он, вероятно, одобрил бы содержание.

Джеймс остановил лошадей милях в пяти от Лондона, у перекрестка, где вид с основной дороги скрывали деревья. Они натянули веревку, призванную сбить кэбмэна на землю, а ярдах в трех впереди разложили бревна, перекрывающие путь. Лошадь, оставшаяся без управления, испугалась бы, понесла и почти наверняка перевернула бы кэб, попав на них. В конце концов, хэнсомы никогда не могли похвастать впечатляющей устойчивостью.

Риск убить не тех, конечно, существовал, но Моргана не расценивала его как существенный. В такую ночь хороший хозяин собаку на улицу бы не выгнал. Дорога пустовала уже часа два. Беррини пора было показаться.

Моргана, замерев, обратилась в слух. Минута, другая, третья. Нервы напряглись до предела, аж в ушах звенело. Она не смотрела в стекло, потому что не хотела увидеть там укоряющих глаз брата. Морган – сам жертва убийства – не считал, что убийства решают проблемы. А Моргана, в свою очередь, не считала, будто ей надо прикладывать хоть какие-то усилия, чтобы попасть в ад.

Звон подков они различили, когда кэб Беррини уже практически подъезжал к перекрестку по главной дороге. Он определенно несся слишком быстро для такой видимости.

Моргана покрепче сжала в руках молоток. Что ж, будущее наступало прямо из бледного тумана.

Звука, который издала веревка, сбившая кучера с его насеста на крыше, она не расслышала, зато очень четко разобрала, как упало тело – громко, глухо, как будто мешок уронили с большой высоты. Человек коротко вскрикнул.

Неуправляемый кэб понесся дальше по дороге. Напуганная лошадь заржала, проскакала по бревнам – запнувшись, но не упав – и протащила по ним экипаж. Тот накренился и завалился на бок. Скрежет и испуганный вопль изнутри раздались совсем рядом.

Джеймс сорвался с места, проверять, что с кучером. Судя по звуку, он улетел куда-то на обочину.

Моргане было недосуг разбираться.

Она выпрыгнула из кэба и двинулась вперед, глотая холодный туман. Беррини, по всей видимости не успевший понять, что происходит, с жалобным стоном пытался вылезти из ловушки, распахнув дверцу в небо. Его лошадь заходилась ржанием, но сдвинуть экипаж с места не могла, тот только скрежетал и едва заметно дергался от ее попыток.

Беррини наконец сумел выбраться на стенку кэба и оттуда неловко спуститься вниз. При столкновении он здорово расшиб себе лицо и двигался не вполне уверенно. Словно дичь, почувствовавшая охотника, фокусник вдруг замер. Моргана, выскользнув из-за кэба, всем своим весом толкнула его вбок. Беррини, не ожидавший атаки, упал как подкошенный. Кажется, его рука хрустнула.

– Что?

Моргана вышла перед ним, держа в левой руке револьвер, а в правой молоток для крокета.

Она локтем откинула капюшон, позволив Беррини напоследок узнать: каким он ни был бездарным шарлатаном, а в одном он сказал правду. Леди Моргана была в аду, она видела лишь тьму и пришла ему хорошо заплатить.

– Что за черт?

Джеймс выскользнул из тумана и прижал руки фокусника к земле. Тот трепыхался, но не больше, чем червь, извивавшийся под лопаткой. По всей видимости, он и сам понял, что дело движется к развязке.

– Это тебе за маму, скотина!

– Я запла...

Моргана как следует размахнулась. Металлическая подкова впечаталась в череп, с хрустом проломив висок. Как будто очень плотная скорлупа треснула.

Беррини несколько раз конвульсивно дернулся и затих. Она почему-то ожидала, что из раны хлынет кровь, но нет, брызнула буквально пару капелек.

Джеймс, отпустив труп, брезгливо тер руки о рукава. Дождь и туман на его волосах превращались в изморозь. Сейчас он был похож на мертвеца не меньше, чем их жертва.

– Значит, все?

– Почти.

Моргана дернула кистью, разрабатывая запястье. По-видимому, она сжимала молоток слишком сильно, когда била.

– Труп надо перетащить ближе к лошади. Снимайте веревку, грузите бревна обратно и уходим, пока не натоптали. Что с кучером?

– Очень жаль.

«Очень жаль».

К утру следов бы не осталось, с ними расправился бы либо дождь, либо лошадь, упорно пытавшаяся оказаться как можно дальше отсюда. Рано или поздно она вырвалась бы, ну или сдвинула бы перевернутый кэб. Что ж, ночные дороги опасны, видимость в тумане почти нулевая, а два колеса гораздо менее надежны, чем четыре. Кучер не справился с управлением, пассажир по глупости подошел к перепуганной лошади – стальные тросы трагедий часто крепятся мелкими гвоздиками.

Джеймс отодрал подкову от молотка и бросил рядом с кэбом. Подтащил Беррини поближе к задним ногам беснующейся лошади.

Дело было сделано.

Дождь, стекающий по парику, не доставлял особенного неудобства. Моргана накинула капюшон обратно и поморщилась, когда мышцу на запястье дернуло.

– Все в порядке, мэм?

– Вполне. Возвращаемся.

Весь путь до Лондона Моргана не поднимала глаз на стекла. Рука болела, ну а в остальном и правда оказалось не сложнее, чем игра в крокет. Вряд ли Морган захотел бы это услышать.

1

Материнское письмо, стилистически достаточно нейтральное, чтобы быть адресованным сыну, дочери или вообще любому дворянину от девяти до пятидесяти лет, бесшумно сворачивалось в огне. Плотная бумага, исписанная витиеватым почерком, держалась долго, но в конце концов языки пламени превратили ее в черные крылья бабочки, трепещущие у решетки камина.

Леди Элизабет в третий раз за два месяца выражала желание увидеть Моргану. На свой манер это выглядело удивительно: Моргане было нечего сказать матери, а выслушать от нее – тем более. Детей желательно любить, пока они живы, и здесь леди Элизабет, несомненно, крупно оконфузилась. Вряд ли между небом и землей существовали вещи, способные это как-то поправить.

«Когда вы сумели обзавестись сердцем, миледи?»

Моргана давным-давно перешагнула порог, за которым вопросов уже не задают. Ее мать получила прекрасное содержание, комфортабельный дом и приятную возможность не видеть ничего, что напоминало бы ей о совершенном преступлении. Вдовствующая графиня могла до конца жизни любоваться своими розами и петуниями, и, собственно, ничего большего от нее не требовалось. Чудес родительской любви уж точно.

У матери хватило дерзости пригласить «возлюбленное дитя» на Рождество, которое, как известно, «семейный праздник». Только воспитание помешало Моргане немедленно телеграфировать графине, что она скорее встретит его в петле, чем с ней под одной крышей. Впрочем, возможно, леди Элизабет ощутила дыхание гнили и плесени или услышала скрежет, о котором говорил Морган. Это прекрасно объясняло проснувшиеся родственные чувства. Не иначе следующим письмом она попросила бы сделать пожертвование в какую-нибудь церковь, чтобы заодно уважить и христианские.

Моргану передернуло. Если письмо родной матери вызывало у нее только такие эмоции, она безо всякого сомнения уже приехала на конечную станцию.

Убийство Беррини послужило некоторой встряской, но апатия, окутавшая ее после того, как Уилберт фактически озвучил намерение свататься, вернулась, едва перестала ныть рука. Она убила человека, а отделалась несколькими днями мышечной боли да расстройством желудка. Теперь ей сделалось так же «никак», только необходимость упражняться с молотком больше не заставляла выходить на улицу. Моргана сидела все в той же клетке, куда ее загнал отец, пусть теперь и отделанной по собственному вкусу. Разница в конечном счете сводилась к наличию ставен на окнах.

Она попробовала перечесть дни, в течение которых не покидала своих покоев. Пять, семь, десять? Определенно здесь было что-то глубоко нездоровое. Убийства не убивали, это Моргана уже знала. И все-таки что-то тянуло из нее силы, как будто тепло уходило в холодный мрак сквозь пролом в потолке.

«Они не поженятся раньше конца весны, а скорее, отложат до осени. Я еще могу посмотреть, как зацветет сад. Это все не к спеху».

Четыре полных месяца – январь, февраль, март и апрель – звучало как-то более выполнимо, чем намерение прожить неопределенно долгую жизнь. Она не солгала Уилберту, сказав, что искренне желает ему счастья, и желала бы его хоть из рая, хоть из ада, хоть из далей за зеркалом. Она только не обещала, что у нее хватит сил на это счастье смотреть.

Существовали способы закончить все тихо и без привлечения лишнего внимания. Ну а покуда время не пришло – у нее оставались дела, которые следовало привести в порядок. И леди Элизабет была одним из таких дел, может, самым неприятным.

Моргана послала за дворецким.

...– Стиллуотер, каково положение вещей в Эшфорде? Последние письма вдовствующей графини несколько... необычны.

Фрэнсис Стиллуотер – прямой как палка, седой, чрезвычайно корректный мужчина неопределенного возраста являл собой рекламу идеального мажордома. По счастью, помимо экстерьера он был наделен мозгами и превосходным чувством такта, а потому не стал делать вид, что нуждается в подробностях. Кроме всего прочего в его обязанности входило, чтобы сор не покидал избы, а вся корреспонденция леди Элизабет проверялась персонально Морганой перед отправкой. Она более чем щедро оплачивала эти неудобства.

– Месяц назад личная служанка вдовствующей графини скончалась.

Что-то подобное она подозревала. Вряд ли меньшее навело бы на мысли о бренности бытия женщину, которая позволила похоронить своего родного сына в дамском платье и под чужим именем.

– Причины смерти?

– Совершенно естественные. Поперхнулась печеньем на глазах у трех других слуг во время ужина. Доктор подтвердил смерть от удушья.

Стиллуотер был молодец, ему не требовалось задавать уточняющих вопросов. Свидетели, подтверждение врача. Выглядела смерть изрядно глупо, но таинственного в ней было как волшебства в бутылке виски.

– Кого-то уже наняли на замену?

– Экономка провела четыре беседы, с нашей стороны также были проверены рекомендации. У трех особ они оказались заслуживающими доверия. Одна из них довольно молода. Вдовствующая графиня рассматривает кандидаток более зрелых лет. Но пока ничего не решено. Обязанности личной служанки временно исполняет старшая горничная.

– В каком настроении находится вдовствующая графиня?

– Скорее в меланхолическом.

Моргана перевела взгляд на пламя камина. Она не подряжалась заниматься благотворительностью, ей не хотелось никуда ехать и уж тем более кого-то утешать.

Стиллуотер хранил профессиональное молчание, не содержащее никакого укора. Ему платили в том числе и за советы, но только за те, о которых попросили прямо.

– А здоровье графини?

– Несколько расшатано, но скорее из-за нервов. Доктор не видит оснований для серьезного беспокойства.

Доктору тоже платила Моргана. Он в случае крайней необходимости диагностировал бы душевное помешательство, но в отсутствие таковой должен был выполнять свои обязанности максимально добросовестно.

– Основания для некоторого беспокойства, таким образом, все же видит?

– Боюсь, что так, милорд.

Ковать железо следовало, пока горячо. Моргана вовсе не испытывала уверенности, что, отложив путешествие на неделю, она вообще когда-либо его совершит.

– Приготовьте вещи и телеграфируйте в Эшфорд. Я навещу вдовствующую графиню.

– Как долго вы планируете гостить, милорд?

Моргана призадумалась. Не то чтобы ее так уж тянуло на рождественские балы, но она не могла пропустить все, это выглядело бы неприлично.

– Неделю.

Это было примерно на семь дней дольше, чем ей хотелось.

В отличие от Монфор-холла, который строился как классический «величественный дом», призванный доминировать над ландшафтом и вселять трепет в сердца жителей окрестностей, Эшфорд гармонировал с окружающим пейзажем. Расположенный в уютном распадке между холмов, на берегу крохотного озерца, тот скорее напоминал рождественскую открытку, чем место почетной ссылки. Двухэтажный дом конца прошлого века, тщательно отремонтированный четыре года назад, таял в сиреневых сумерках, выделяясь только теплым светом окон, повторенным блестящей гладью озера.

Моргана, высоко подняв воротник, вышла из экипажа. Немногочисленные слуги выстроились у крыльца как почетный караул, будто речь шла о встрече особы королевской фамилии.

Мать определенно переигрывала.

В восьмичасовом путешествии по зимней дороге было слишком мало приятного, чтобы Моргана стала скрывать усталость. Она кивнула и вошла в гостеприимно распахнутые двери. В ноздри ударил запах хорошо натопленного помещения, чая и имбирного печенья.

И чего-то еще.

Моргана на секунду даже остановилась, пытаясь трезво оценить происходящее. Свежий аромат весеннего леса, тяжелой от росы травы, деревьев после дождя, отсыревшей коры. И ландышей. В первую секунду она даже подумала, что графиня изменила своему пристрастию к туберозам от именитого француза, но нет, ни одни духи в мире не создали бы такого чуда – нежный флер без следа приторности или резкости, буквально тенистая лесная полянка, каким-то образом попавшая под своды обыкновенной провинциальной гостиной.

Моргана сморгнула, и наваждение пропало. Вероятно, ей следовало больше спать, и желательно по ночам, а не как придется. Она метнула быстрый взгляд на оконное стекло, стремясь поймать там отражение брата. Морган из своей тьмы напряженно осматривал обстановку комнаты, и вид у него был крайне мрачный.

Он не злился на мать и, в отличие от Морганы, считал ту невинной жертвой чудовищных обстоятельств. Вот только чудовищные обстоятельства – это был красивый эвфемизм, за которым стояло обычное преступление, совершенное из корысти. Отец просто не мог допустить передачу титула побочной ветви, случись так, что его дочь не сумеет родить наследника. Как он планировал избежать таковой передачи после смерти бездетного «Моргана» – оставалось лишь гадать и влачить свое семейное величие до гробовой доски. После той осенней охоты по развалинам рода де Монфор бродили трое – преступник, добровольный соучастник и вынужденный соучастник. Никто из них не был жертвой, и никто не был невинен.

Откуда-то слева донесся шелест юбок.

– Дитя мое!

Мать могла сколь угодно оборачиваться в мили бархата: она отличалась худобой в молодости и все сильнее ссыхалась к старости. Моргана была выше и привыкла смотреть на родительницу чуть сверху, но за прошедшие три года та будто стала еще крохотнее, хотя осанки, конечно, не утратила. Тускло-голубые глаза просительно шарили по лицу Морганы, оставляя сильнейшее ощущение, что ее трогают руками, причем не особенно чистыми.

– Приятно видеть вас в добром здравии.

Веки графини то ли были умело чем-то подведены, то ли и правда припухли и порозовели, как будто она много плакала. Моргана, помнящая без малого полторы тысячи семейных ужинов, которые уместнее назвать «семейными ужасами», поставила бы на лук. Глубокими чувствами леди Элизабет не отличалась, если, конечно, не разжилась ими в последние годы, выращивая розы и петунии.

На то, чтобы почтительно целовать ей руку, Морганы уж точно не хватило бы. К счастью, у матери достало ума ее не протягивать. Они несколько секунд стояли друг напротив друга – то ли враги у барьера, то ли просто люди, которые не говорят на одном языке.

– Признаться, дорога была несносная. Я хочу лечь.

Мать под своим драгоценным бархатом сжалась еще сильнее, и Моргане отчего-то сделалось ее жалко. Не как человека, но, может, как брошенную в углу старую игрушку. Она выдавила из себя хоть какое-то подобие улыбки:

– Очень трясло в пути. И сейчас в самом деле поздно.

– Подать ужин в спальню?

– Благодарю, да.

Есть Моргана не собиралась, но обижать мать еще одним отказом не хотела. В том, чтобы бить человека, который даже не защищается, было что-то недостойное. Впрочем, слезы и чувства леди Элизабет никогда не стоили дорого ей самой и порой дорого обходились окружающим, это Моргана тоже держала в уме.

– Я спущусь к завтраку.

Моргана уже развернулась, чтобы уйти, как вдруг почувствовала резкое движение за спиной. Молниеносно крутанувшись – готовая бить или уворачиваться, – она ощутила слабый толчок в плечо, и только теперь поняла, что нет, мать не прыгала на нее с ножом, а метнулась, чтобы обнять, неловко распахнув руки. Она, конечно, не ожидала от дочери такого маневра. Графиня потеряла равновесие, и Моргана в последний момент подхватила ее у самого пола, не позволив упасть со всего маха.

Мать наконец разрыдалась, некрасиво кривя лицо, и осела на ковер.

Моргана стояла над ней, не зная, то ли утешать, то ли звать слуг, то ли все же молча подняться к себе, раз и навсегда дав понять, что слезами ее не проймешь. Она шестнадцатилетней девочкой в своей заколоченной комнате и не так рыдала, и где в этот момент была леди Элизабет?

В конце концов, не придя ни к какому определенному решению, Моргана наклонилась, чтобы помочь матери подняться.

От нее пахло привычными туберозами. И – почти незаметно – сумеречным лесом и ландышами.

«Опасно».

Не требовалось оборачиваться, чтобы понять: это сказал Морган.

– Девочка моя, мне очень страшно...

Моргана редко испытывала прямо-таки ошеломляющую ярость, но сейчас это была именно она. Вдоль позвоночника прокатилась раскаленная волна, и только после этого ей удалось вдохнуть и выдохнуть. Эта зареванная курица могла двумя словами испоганить остатки жизни дочери, и, по всей видимости, ей хватало глупости этого не понимать. Надо было, черт возьми, отправлять ее не к петуниям, а на шесть футов глубже.

– Если вы видите девочек, я присмотрю вам удобную лечебницу, – прошипела Моргана, на всякий случай сцепив руки за спиной. Обхват шеи графини был воистину цыплячий, такую, наверное, и она сумела бы свернуть. – И прошу впредь меня не трогать.

Мать, надо отдать ей должное, отдернулась так резко, словно ошпарилась. Моргана, вовсе не имевшая намерения продолжать родственное свидание, быстро пошла наверх.

Спустя десять минут она уже растянулась на простынях, чувствуя лопатками заботливо оставленную под ними грелку. Комнату отлично натопили, прикроватный столик украшала ваза с темными розами на длинных стеблях. Судя по размеру букета, мать не пожалела своей оранжереи, срезав целый куст.

Уютную полудрему разбило опасение, что тяжелый запах роз призван перебить какой-то другой запах. Яд? Газ?

Моргана поднялась и, приоткрыв окно, впустила холод и свежий воздух.

Морган в стекле хранил обиженное молчание, но она не сомневалась: ему тоже очень не понравился дом, где зимой в вазах розы, а пахнет все равно ландышами.

– Не дуйся. Я не причиню ей никакого вреда. Я только хочу, чтобы она от меня отстала.

– Ты этим и причиняешь ей вред.

«Туше». Моргана перевела взгляд с бледного лица на тонущий в синеватом мраке сад. Бесполезно было объяснять Моргану, какой вред причинили ей. Она, во всяком случае, жила по эту сторону зеркала. Спокойная нелюбовь Уилберта, бесконечная ложь Ламберту, липкий страх, что ее ненадежный маскарад вот-вот раскроется, не отпускавший даже ночами, – все это выглядело как-то мелко по сравнению с чернотой на той стороне.

С садом было неладно. Провалиться ей на этом месте, там кто-то прятался. Прямо среди стволов затаилась скособоченная фигура, сама с трудном отличимая от дерева, тьма чернее тьмы.

Моргана прищурилась, вглядываясь в ночь. Это могла быть тень от ветвей. Наивно искать чудовищ в мире, где жили Манфред де Монфор, Роберт Гримвуд или некто Рудольфо Беррини. Она переложила револьвер на прикроватный столик. Когда снова посмотрела в окно, ничего лишнего в саду, конечно, не стояло.

Забравшись под одеяло и закрыв глаза, Моргана представила, как на залитой солнцем аллее веселятся живой Морган, маленький Ламберт и молодой Уилберт. Брат что-то серьезно рассказывал, но звука не было. Теплый свет поглощал все лишние детали, не оставляя ничего, кроме их юности и радости. Ламберт аж подпрыгивал, по всей видимости перебивая друга. Его бараньи черные кудряшки смешно болтались во все стороны, такие темные водоросли, плывущие в золоте дня. А Уилберт, еще по-мальчишески белокурый, с россыпью бледных веснушек на носу и без трости, беспечно улыбался, запрокинув голову. Его не беспокоило, что прическа растрепалась, шейный платок съехал набок, а будущее, где у него отберут кусок свободы, а у Моргана и саму жизнь, неотвратимо приближается. Ничего золотого здесь скоро не останется, кроме памяти.

Она уже не была уверена, видела ли эту картину в далеком детстве на самом деле или просто так сильно хотела увидеть, что однажды придумала и солнечный день, и краткий визит. В любом случае с каждым годом фокус требовал все больших усилий: представить себя с ними, а не стоящей у окна и наблюдающей, как она теперь наблюдала за жизнью, почти не касаясь ее.

Но пока еще получалось. Солнечный свет наконец перестал заглушать голоса, кто-то заливисто рассмеялся, и Моргана провалилась в сон, где она была ветром.

2

– Совпадение жутковатое.

Уилберт несколько секунд изучал лицо брата, прежде чем убедился, что тот не иронизирует и на самом деле считает смерть Беррини случайностью. Небеса воистину щедро одарили Ламберта оптимизмом и верой в людей.

– По всей видимости, он очень спешил показать свой репертуар в местах более гостеприимных.

Ламберт нахмурился и снова углубился в газету. Уилберт прочел ее от корки до корки еще неделю назад и теперь жалел, что тогда отложил в сторону, а не выбросил. Сложно было ожидать, что брат решит развеять скуку таким радикальным способом, как изучение колонки происшествий «Таймс» с утра. К подобным вещам тот не имел ни малейшей склонности.

– Как думаешь, Морган уже знает?

Уилберт поставил бы свою фирму против пенни, что тихий и любезный граф о смерти фокусника узнал раньше всех. И почти наверняка щедро эту превратность судьбы проспонсировал. Хотелось думать, что он бы на месте Монфора поступил иначе, но Уилберт предпочитал себе не лгать. Может, тоже нанял бы какого-нибудь не слишком брезгливого универсального специалиста.

– Думаю, не стоит напоминать ему об этом шарлатане. Монфор – человек светский: порадоваться ему не позволит воспитание, а огорчиться – совесть.

– Пишут, что это несчастный случай.

– Едва ли несчастных после этого случая станет больше.

Ламберт лениво кивнул. Уилберт с пугающим его самого холодком в пальцах ожидал, когда брат встанет, улыбнется и сообщит, что его уже заждалась матушка и они отбывают на Рождество в Испанию, климат которой, несомненно, подходит Джинни больше, чем влажная и промозглая английская зима. Этим всегда дело и кончалось.

Он не удивился бы, узнав, что все проблемы Вирджинии со здоровьем сводились исключительно к задаче Пилар оставить его в одиночестве на праздники. Уилберт помнил сводную сестру крепкой и сильной девочкой, ни разу не подхватившей простуды. Но испанская ведьма все стращала Ламберта несуществующей чахоткой, которая наверняка развилась бы из-за отсутствия достаточного количества южного солнца и братской любви.

– Знаешь, мама в этом году хочет ехать раньше. Опасается непогоды на Ла-Манше.

А еще мама каждый год хотела ехать раньше на день-другой, опасаясь то штормов в проливе, то проволочек на железной дороге. По всем правилам войны отбирала у него дни и часы с братом по кусочку. Три года назад Ламберт еще гостил у него по две недели, теперь уже и на полторы едва набралось бы.

Порой Уилберт испытывал извращенное любопытство на предмет того, понимает ли брат, что его жизнь – натуральное поле боя между двумя ненавидящими друг друга людьми. И, если да, сколь долго он намерен держать свой изматывающий нейтралитет перед тем, как окончательно выбрать сторону матери и сестры? Ламберт был добрый человек, поэтому другого решения задачи для него не существовало. Пилар закатывала истерики, со всей испанской страстью клеймя неблагодарного пасынка, нагло обобравшего ее детей, и Вирджиния, выросшая не в самой мирной атмосфере, ей тихо вторила. А Уилберт не мог ни швырнуть в ответ какое-то другое обвинение – надо признать, Пилар, изводя его, своим детям была любящей матерью, – ни даже просто пустить слезу над будущей «одинокой старостью». На эту дуэль он явился без оружия и просто ждал, когда одна из пуль Пилар закончит дело.

– Вот как.

– Я думал поехать сегодня вечером, чтобы успеть собраться и не гнать из Лондона.

– Конечно.

Уилберт очень надеялся, что голос не звучит так безжизненно, как он его слышит.

– Не хочешь составить мне компанию и развеяться?

Это предложение, понимал Ламберт или нет, содержало в себе угрозу семейного ужина. Если он собрался уезжать из Лондона в ближайшие дни, значит, Пилар уже притащила туда Вирджинию и притащилась сама. Меньше всего на свете Уилберту хотелось явиться к отцу Анны с заранее вытрепанными нервами.

– Полагаю, твои мать и сестра в городе.

– Мать, конечно, моя, а сестра все же наша, – нахмурился Ламберт. – Разве так плохо будет повидаться?

– У меня много дел. Передавай Вирджинии мои наилучшие пожелания.

– Даже если присовокупить к ним подарок, как ты обычно это делаешь, вряд ли Джинни будет приятно. Вы не виделись больше полугода. Она не понимает, почему ты так холоден с ней.

Положа руку на сердце, Уилберт этого и сам не понимал. Он любил Джинни в детстве и юности, не так сильно, как Ламберта, и, может, несколько снисходительно – он мальчик, а она девочка, он старше, а она младше, – но, конечно, любил. Джинни его, наверное, побаивалась, но порой, если ему приходилось так худо, что он уже не мог держать лицо, бывала к нему ласкова: напевала ему песни, когда он отлеживался после операции, приносила первоцветы из сада, украдкой оставляла под подушкой конфеты. И даже став взрослее, она до последнего времени не вела против него войны. Но после оглашения завещания Уилберт просто не знал, что ему сказать Джинни, а вот Пилар хорошо знала.

– Если речь идет о приданом, я говорил и повторяю, что она получит...

– Берти. Вот сейчас это было отвратительно!

Ламберт возмущенно поднялся из кресла и отшвырнул газету на столик. Щеки у него вспыхнули.

– Не всякая любовь меряется деньгами!

У Уилберта с самого утра ныла нога. Час назад к этому добавилась головная боль. А теперь вот брат сверкал глазами и учил его добру.

– Деньгами гораздо удобнее мерить ее отсутствие, конечно. Деньги в таком случае, как правило, тоже отсутствуют!

Этого, конечно, говорить не следовало. Ламберт несколько секунд смотрел на него так, будто слова были произнесены на каком-то незнакомом ему языке – а скорее, как если бы Уилберт вдруг зарычал или замяукал, – потом покачал головой.

– Как скажешь, поеду один. Подарками не утруждайся, я...

– Ламберт, я не то имел в виду.

– Берти, хватит. Мы все перед тобой жутко виноваты. Я и Джинни, которой тогда еще на свете не было, в особенности...

– Я этого не говорил.

– Но ты каждый раз даешь это понять. Говорить здесь совсем не обязательно.

Уилберт закрыл глаза и четко, буквально по слогам произнес:

– Через две недели я еду свататься. Это очень важно, и от меня почти ничего не зависит. Мне страшно.

Ламберту полагалось гневно покинуть помещение, но звука шагов все не было.

– К Анне? – после долгой паузы поинтересовался он.

Брат произнес это имя так ласково, что Уилберт сразу представил себе врача, сообщающего безнадежному пациенту неутешительный диагноз. Кивнул. Ламберт взял его под локоть, этим простым жестом объявляя перемирие. Как будто для него скользкие темы былых обид и нынешних капиталов отошли на второй план перед действительно серьезной угрозой.

– А с ней самой ты говорил?

От такого предположения Уилберт буквально опешил. С тем же успехом у него можно было спросить, не целовался ли он с Анной в укромном уголке, например, или не думает ли он уехать в Америку грабить там дилижансы.

– Как можно? Разумеется, нет, с порядочными девушками в обход законных опекунов не говорят. Странно, что мне приходится объяснять такие вещи.

Брат отпустил его руку и сжал губы, как будто хотел что-то ответить, но удержался. Уилберт не тешил себя надеждой, что хорошо разбирается в окружающих и у тех нет от него секретов, но в этот момент ему впервые пришла в голову тревожная мысль, что он и о теперешней жизни своего брата не так уж хорошо осведомлен.

– Ладно. Я останусь до завтра. Потом рано утром мне нужно будет ехать. – Ламберт едва ли обиделся, но возникшее было тепло как ветром выдуло.

Уилберт не принадлежал к породе людей, предпочитавших «все или ничего» – при таком подходе он уж точно остался бы с этим самым «ничем», – но еще восемь или десять часов изыскивать максимально нейтральные темы для разговора не хотел. Он в очередной раз то ли не так подобрал тон, то ли неудачно собрал слова в предложение, а в результате огорчил Ламберта безо всякого намерения так поступить. Резервы брата в плане умения не замечать обид были велики, но все же испытывать их бесконечно не следовало. Он приехал сюда отдохнуть на свежем воздухе и вспомнить детство, а не уворачиваться от шпилек, пусть и выпущенных безо всякого намерения.

– В такой спешке завтра нет нужды, дороги дурные. Сегодня после обеда все будет готово к твоему отъезду.

– Ты меня прогоняешь?

Будь Уилберту лет на пятнадцать меньше, он бы, наверное, все-таки зарыдал от бессилия.

– Бог мой, нет! Я не хочу, чтобы ты отбил себе все кости в пути. Или чтобы ты сразу из кэба заскакивал в поезд. И с моей стороны было бы неправильно лишать тебя ужина в кругу семьи.

«Это Пилар воюет, а не я, я уже сдался, чего же вам более?!»

– Хочешь, вместе поедем?

Хотел этого Уилберт примерно как петлю на шею в третий раз, но сразу отказываться не стал, понимая, что и без того наговорил много лишнего. А Ламберт, заметив его заминку, явно приободрился:

– Что ты здесь один будешь опять сидеть? У мамы большой дом под Толедо, ты сможешь там зарыться в библиотеке и носа не высовывать, все, как ты любишь. Я поговорю с ней. Пора это прекращать, Берти.

Воспоминания о «большом доме под Толедо» приводили Уилберта буквально в содрогание. Испанию – со всеми ее выжженными солнцем полями, приторно пахнущими виноградниками и темными церквями, притаившимися как разбойники в каждом городском закоулке, на каждом холме и в каждом перелеске – он ненавидел с детства. От колокольного звона там негде было спрятаться, как невозможно найти тень в полдень.

Красиво разукрашенный ад, в котором он провел много, много часов.

– Мы семья.

– В Испанию я точно не поеду.

– А поужинаешь с нами в Лондоне?

«Если Пилар попробует заколоть меня десертной вилкой, сам закрывай Вирджинии глаза».

– Не уверен, что твоя мать сочтет это хорошей идеей.

– Напротив, она как раз считает, что пора уже положить конец этому затянувшемуся недоразумению.

Двадцать лет назад Пилар еще могла позволить себе фокусы вроде «положить конец затянувшемуся недоразумению». Например, запереть его в кладовке или на антресолях того самого дома под Толедо и слушать, как он орет до хрипоты, умоляя заглушить колокола. Отец прекратил эти процедуры только после того, как с Уилбертом приключился натуральный припадок и хмурый врач подтвердил, что дело не в великолепной актерской игре и безнадежно испорченном нраве. Возможно, барон просто не хотел, чтобы семейное имя хоть как-то связывали с докторами, специализирующимися на душевных расстройствах. Во всяком случае, в Испанию Уилберта больше не брали. Пожалуй, месяцы, когда остальная семья отправлялась в путешествие, а он мог позволить себе читать где угодно, бродить по саду, не опасаясь встретить там Пилар, и ездить к озеру, остались в числе самых приятных воспоминаний его детства и юности.

– То есть на ужин меня приглашает она?

– Приглашаю тебя я. Но да, мама там будет, и она тоже считает, что тебя следует позвать. В том числе и в Испанию.

Либо в самом центре мироздания сдвинулись плиты и Страшный суд стремительно приближался, либо Пилар что-то от него понадобилось, причем настолько сильно, что она смогла переступить через искреннюю и, надо признать, весьма впечатляющую ненависть. Возможно, Вирджинии приглядели жениха и требовалось подтвердить, что за ней дадут приданое, размер которого обратно пропорционален длине ее родословной. Старший, а лучше единственный отпрыск хорошего рода, вроде Монфора, был тем, о чем Пилар молила Бога и еще полдюжины святых. Но означенный отпрыск сошел бы со своих заоблачных высот, только хорошенько разорившись. И если такой редкий бриллиант нашелся, Пилар, конечно, не стала бы терять времени.

Объяснять Ламберту подобные вещи было воистину бесполезно. Брат опять обвинил бы его в душевной черствости, финансовом шантаже и отсутствии родственных чувств.

– Я составлю тебе компанию до Лондона и поужинаю с вами. Хотя, должен сказать, в дороге я не лучший попутчик.

– Ты мой брат. Единственный, к слову.

– Да уж, приятного выбора в этом вопросе тебе природа не предоставила.

Ламберт махнул рукой и обнял брата за плечи. Прежде чем неохотно отстраниться, Уилберт стоял спокойно секунд пять, то есть гораздо дольше, чем того требовало самоуважение.

– Мы семья. Не просто род, состояние и положение которого ты обязан всеми силами обеспечивать. Не табличка с красивой надписью, которую тебе вручили, и ты должен ее теперь гордо нести назло всем недоброжелателям. Это все ты думаешь, а не я. Мы родня, понимаешь, Берти? Тебе не обязательно так сильно стараться, чтобы быть частью семьи. Ты ею родился. Никто не станет любить тебя больше или меньше в зависимости от того, как хорошо ты преуспеешь...

Уилберт дернул щекой. Что-то подобное ему, наверное, мог бы с четверть века назад рассказывать любящий отец, и даже тогда это обладало бы весьма сомнительным воспитательным эффектом. Еще меньше он был готов выслушивать такие вещи от брата, которого буквально обворовал. Сколько ни сотрясай воздух на предмет справедливости завещания барона Роберта Гримвуда, оно имело законную силу. Стало быть, Уилберт совершил подлог и, что уж там, прямую кражу.

Впрочем, прошлое уже не имело никакого значения. Вирджиния составила бы приличную брачную партию или не составила в зависимости от того, как он преуспеет. Кредиторы давали бы в долг Ламберту или не давали в зависимости от того, как он преуспеет. Да ему самому даже щенков у хорошего заводчика продали бы или не продали в зависимости от того, как он преуспеет.

А Ламберт тут стоял и о безусловной любви ему рассказывал.

– Блэкмур, если у него есть хоть немного ума, тебе не откажет. Ты надежный, и умный, и с титулом. И еще богат, молод и, в конце концов, хорош собой. Он весь Лондон обойдет, а лучше жениха не найдет...

Ламберт стоял довольно близко, так что Уилберт хорошо видел его глаза, карие, ласковые и все понимающие, как у доброй собаки. И такие же грустные. Возможно, брат даже сам осознавал, какую чушь сейчас несет. Вряд ли с точки зрения Блэкмуров Гримвуды вообще носили титул. А уж молодость и якобы красота потенциального супруга дочери не волновали бы ни одного здравомыслящего отца. Сомнительная родословная, мать, слушки о безумии которой нет-нет да просачивались, скандал при оглашении завещания, хромота. В общем, чтобы как-то это перевесить экстерьером, Уилберту следовало приехать с мраморами Элгина и стоять в Британском музее уже полвека.

Впрочем, верить человеку и любить человека – это были две очень разные вещи.

– Спасибо, Ламберт.

3

В глубине души Ламберт опасался, что мать не сдержится и, вопреки своему обещанию приложить все усилия для семейного воссоединения, начнет отпускать шпильки. Увы, их с Берти отношения не заладились с самого первого дня, и тут сложно сказать, кто начал первым: то ли брат и правда искромсал ножницами ее платья, то ли она сделала ему что-то такое, о чем он не рассказывал. Берти, увы, обладал раздражающей способностью молчать даже тогда, когда поговорить становилось жизненно необходимым. Он, должно быть, думал, что подобное баранье упрямство называется «не жаловаться», «не ныть» и «не доносить». В этом отношении при всех неисчислимых достоинствах брата его будущей жене Ламберт не завидовал. Ей пришлось бы вооружиться очень большими клещами и еще большим мужеством, чтобы вытягивать из супруга хоть какие-то пожелания и сомнения сверх того, сколько сливок добавить в чай и что подать к ужину.

Опасения, по счастью, не оправдались. Мать цвела и лучилась любезностью, может быть, слегка преувеличенной. Берти, надо отдать ему должное, только первые полчаса сидел как каменная статуя, с неослабевающим вниманием изучая содержимое своей тарелки. А потом, видимо, совершил над собой какое-то невероятное усилие и включился в общий разговор. Джинни, с опаской поглядывая на брата, тоненьким голоском рассказывала о последней прочитанной книге. Ламберту сразу пришло в голову, что этот монолог она готовила: любовью к чтению сестренка никогда не грешила, а вот Берти уродился книжным червем какого поискать. Мать тоже особенной склонности к литературе не питала, иначе, наверное, выбрала бы менее рискованное произведение, чем готическая страшилка ирландца, известного своими рассказами о привидениях. В этот раз вместо привидения, правда, действовала прекрасная вампирша. Берти, впрочем, хватило на то, чтобы кротко снести пересказ повести, которую он наверняка счел бульварщиной. Для человека, в детстве до дыр зачитавшего двадцать один том седьмого издания Британники^[4], а потом при первой возможности спустившего немногие карманные деньги на восьмое, это могло сойти за подвиг.

К моменту, когда подали десерт – весьма недурной паркин^[5], – Ламберт успел окончательно расслабиться и решить, что семейного скандала не случится.

– Пройдемте в гостиную. – Мать, озвучившая эту идею, улыбалась широко и дружелюбно, поочередно останавливая взгляд на каждом из присутствующих, не обойдя вниманием и Берти. Тот по своему обыкновению сидел очень прямо и встретил ее взгляд спокойно, как опытный капитан – известие о грядущей буре. – Было бы приятно поболтать у камина, не так ли, дети мои?

Ламберт напрягся. Вот от такого вопроса Берти, будь ему четырнадцать, обязательно бы вспылил. Но брату, по счастью, в этом году исполнялось двадцать девять, аккурат на зимнее солнцестояние.

– Рождество – семейный праздник. Думаю, для предрождественских дней это тоже справедливо.

Берти, говоря, опустил ресницы, и выражения его глаз разобрать не получалось, но в тоне абсолютно точно не слышалось никакого вызова, насмешки или недовольства. Брат первым поднялся из-за стола, оперся на трость, а потом, к безграничному удивлению Ламберта, ловко, насколько позволяло его положение, помог матери встать, отодвинув ее стул. Та обворожительно улыбнулась – ей сравнялось сорок пять, но этого не сказал бы ни один человек на свете – и подала ему руку. Брат бережно взял ее под локоть, и они неспешно покинули столовую. Несколько сбитый с толку Ламберт подхватил под ручку Джинни. Та выглядела бледновато. Возможно, привычная к не самой мирной семейной обстановке, тоже опасалась скандала. Что уж там, мать и Берти в закрытом пространстве всегда несколько напоминали пантеру и леопарда в одной клетке и вели себя соответственно.

Хотя, может, этот час все-таки настал и они объявили перемирие если не ради самих себя, то хотя бы для Джинни и, что уж греха таить, ради него. Лучшего рождественского подарка было и не представить.

Когда они с сестрой вошли, мать уже уютно расположилась у камина, оставив самое большое кресло – в старинном вкусе, типично «английское», с высокой спинкой, точно из Гримвуда вывезенное – для Берти. Тот, промедлив какое-то мгновение, опустился на мягкое сиденье. Ламберт, бросив взгляд на стену рядом, похолодел: в каком-то ярде от подлокотника висело большое зеркало. Брат вроде бы сидел спокойно, но от зеркала он отвернулся всем корпусом, как, впрочем, делал всегда: отражающие поверхности тот терпеть не мог с самого детства. Берти был слишком хорошо воспитан, чтобы теребить манжеты или ощупывать обивку, но в подлокотники он вцепился излишне крепко для ситуации, где пол не раскачивается.

Мать, к счастью, то ли не заметила неловкости, то ли проигнорировала ее, и уже через минуту с живостью рассказывала о собрании индийских редкостей, которые им с Джинни удалось увидеть на ежегодной международной выставке. В отличие от прошлого года – о эта скучная керамика и поделки из шерсти – в нынешнем привезли коллекцию ювелирных изделий, от украшений раджей до тех, что носили самые скромные классы. И мужчины, подумать только, увешаны не меньше, чем женщины! Что взять с дикарей. По слухам, в следующем году должны были показывать шелка, и мать уже предвкушала эту экзотику. Сестра, на которую выставка, похоже, произвела глубокое впечатление, рассказывала о Кенсингтонских садах, хотя у Ламберта сложилось впечатление, что больше всего ей приглянулись чайные комнаты Альберт-холла и французское кафе неподалеку. Берти, как нетрудно было догадаться, тоже посещал эту выставку, правда в другой день, и большее внимание уделил ее промышленной части, хотя и про индийские древности не забыл. Дальше разговор потек как по маслу. Ламберт расслабился и почти перестал замечать пальцы брата, буквально впивающиеся в мягкую ткань подлокотников.

Камин уютно потрескивал, на стенах плясали теплые блики, атмосфера сделалась окончательно домашней. Ламберт вспоминал Гримвуд и от всей души жалел, что папа не может их сейчас увидеть: все четверо, единым фронтом, как и положено настоящей английской семье. Мама, внимательно ловящая каждое слово Берти, брат, развернуто отвечающий на ее вопросы, изредка вворачивающая замечания Джинни. С сокровищ Индии разговор снова перешел на литературу, модную «Кармиллу», несколько менее модного, но отстаиваемого Берти сэра Вальтера Скотта и его «Комнату с гобеленами», а от них – на традиционные народные поверья. Если подумать, самый милый предмет беседы для долгих зимних вечеров.

Вспоминали корнуэльских пикси и спригганов, Дикую охоту и йоркширских баргестов. Джинни скромно заметила, что ее испанский стал достаточно хорош для понимания разговоров местных жителей. Например, путешествуя по Каталонии, она видела на гербе небольшого городка изображение баргеста и спросила, как этот английский адский пес оказался так далеко на юге. А горожанин объяснил ей, что у них это чудовище зовется Дип. Он пьет людскую кровь и хром на одну ногу, как все приспешники врага рода человеческого.

– Моя дорогая, давай не будем поминать дьявола, – мягко ввернула мать, но что-то в ее тоне заставило Джинни буквально осечься. – Между прочим, очень недурные сливки для Лондона. Вы не находите, что в провинции вкус как-то богаче? Угоститесь. – Она передала Берти чашку чая на блюдце. Брат ее принял, только фарфор тоненько звякнул о фарфор. – Может, печенья?

– Благодарю. – Голос у Берти отчего-то был ровный-ровный.

Джинни уткнулась в собственный подол, точно нашкодившая девочка.

– Ваша правда, прекрасные сливки.

Ламберт не очень понимал, что произошло, но понимал, что положение нужно срочно спасать.

– Я вот тоже предпочитаю разговоры о нашей исконной нечисти, чем о грехах и котлах. Нечисть хоть разнообразная. Возьмем хотя бы троллей...

– Недурная причина привести мосты в северных графствах в порядок.

– Да, или вот, например, красные колпаки. Чем не способ отучить молодых людей болтаться ночью по пустырям? Да там и гитраш, и эта, как ее... Забыл имя.

– Катти Дайр, полагаю? Что ж, монстры заботятся о нравах старой доброй Англии не хуже чиновников.

Берти, все еще сидевший к зеркалу практически спиной – а ему для этого пришлось немало постараться – снова если не улыбался, то хотя бы не пытался заморозить комнату. Мать буквально расцвела.

– А сколько у вас, англичан, красивых историй о фейри и подменышах!

– Мифы эти скорее ирландского происхождения.

И без того вызывающе прямая осанка Берти сделалась какой-то неестественной.

– Роберт говорил, что его род как раз оттуда. Или я что-то перепутала?

– Нет, все так и есть. Предки отца по мужской линии жили в Лимерике с незапамятных времен. Возможно, даже видели пожар, которым в тысяча сто семьдесят третьем году ирландцы приветствовали норманнов.

– Очень патриотично?

– Во всяком случае, очень полезно для экстренного обновления жилищного фонда. Норманнам пришлось отстраивать город заново. Прадед, его отец и отец его отца держали в Лимерике лавку, дальше в прошлое заглянуть сложно.

– Да, Роберт говорил мне, что получил титул не по наследству.

– Это не совсем так. Отец как раз получил титул по наследству. А вот его дед – и мой прадед – приобрел Гримвуд и титул, который потом передал потомкам. По семейной легенде, раз уж мы заговорили о нечисти, тот связался с чертом и в обмен на удачу в делах отдал по одному сыну в каждом втором поколении. Учитывая уровень естественной детской смертности, не думаю, что черт так уж его надул.

Мать рассмеялась.

– По счастью, семейное проклятие и ста лет не продержалось.

– Как знать. Старший брат отца, как вы, вероятно, слышали, утонул.

Ламберт и правда припоминал эту историю. Альберт Гримвуд, дядюшка, с которым ему так и не довелось встретиться, смотрел на него с портрета в галерее. Он был чем-то похож на Берти – такой же серьезный, с темными серыми глазами и острым, несколько хищным носом. Разве что навсегда семнадцатилетний.

– Ох, боюсь, семейные истории – это слишком большие ужасы даже для предрождественских вечеров, – улыбнулась мать и сделала жест, будто отметает от себя что-то. – Право слово, гораздо интереснее – эльфы, подменяющие человеческих детей на своих, с нелюбовью к пиву из яичной скорлупы, колокольному звону и... Что они еще не любят?

– Не любят они колокольный звон, а в яичное пиво они всего только не верят.

Ламберт не понимал, что происходит. Из голоса Берти буквально вымерзло всякое веселье.

– Прошу меня простить, мне нужно выйти на воздух. Здесь несколько душно.

Ламберт бросил взгляд на мать – та приподняла брови в удивлении, на Джинни, почти напуганную этой резкой переменой, а потом все же вышел вслед за братом.

Берти и правда стоял на крыльце, накинув на плечи пальто, и дышал так, словно только что делал гимнастические упражнения. Его виски были мокрыми.

– Все в порядке. Я сейчас вернусь, – не оборачиваясь, сообщил он.

Ламберт понял, почему брат, завидев его, не торопился закуривать и сунул портсигар в карман. Его руки дрожали, от кончиков пальцев до самых плеч.

– Мы тебя чем-то обидели, Берти? – обойдя брата, Ламберт попытался заглянуть ему в лицо. – Что-то сделали не так?

– Все в порядке. Я вернусь через пять минут. Бога ради, Ламберт, дай мне воздухом подышать.

– Если тебе душно у камина, можем перебраться обратно в столовую.

Берти тоскливо смотрел в разряженную огоньками темноту.

– Нет нужды.

– У тебя болит голова? Если ты хочешь уехать...

Берти коротко вздохнул, как будто собирался что-то сказать, но передумал.

– Не хочу. Это хороший вечер, Ламберт. Спасибо.

Когда брат вернулся десять минут спустя – бледный как привидение, но абсолютно спокойный, – мать протянула ему дымящуюся чашку чая. Тот благодарно кивнул, опустился в кресло, сделал глоток и безмятежно проговорил:

– Я вспомнил одну историю о фейри, пока смотрел на снег. Однажды зимой шотландский клан Мак-Лаудов праздновал рождение наследника...

4

Наутро Моргана была вынуждена признать, что ей стоило лучше выбирать выражения. Графиня, вопреки ее ожиданиям, не слегла и не изображала умирающую мученицу, но такого безжизненного, буквально со свинцовым отливом цвета лица пудрой добиться практически невозможно. Скорее всего, причина крылась в натуральной бессоннице. Вряд ли та была связана с чистотой совести, потому что сама Моргана спала как убитая и открыла глаза только в четверть десятого. Тем не менее мать предпочла дождаться ее и распорядилась подать завтрак позже обыкновенного.

В целом, атмосфера располагала спросить, кого все же хоронят, а потом велеть заложить экипаж для обратной дороги. Года три назад Моргана так бы и поступила, но за свою жизнь она свела в могилу уже двух человек, не считая помощника фокусника и кучера, смерти которых прямо не желала. Брату наверняка и так было сложно ее любить, и, добавь она в этот список мать, Морган бы больше не откликался из своих черных далей.

Оставалось только сцепить зубы и усесться за утреннюю газету. Пресса в Эшфорд приходила с опозданием. Моргана, увидев «Таймс», в принципе испытала некоторое удивление: она скорее предположила бы, что ее мать выписывает какую-нибудь «Дамскую жизнь» или любой другой журнал для скучающих аристократок преклонных лет.

– Вы читаете газеты?

Графиня подняла глаза, розовые, как у кролика.

– Да.

Ответ слишком торопливый, чтобы быть правдой.

«Она даже газеты к моему приезду заказала».

При мысли, что матери, похоже, до такой степени хотелось сделать ее пребывание здесь уютным, Моргане как раз сделалось предельно неуютно. До сего дня она видела только одну сторону безответной любви, и, пожалуй, не в самом трагическом свете: тот, кто любит, хотя бы какое-то время имеет причину открывать глаза по утрам и дотянуть до весны. Побывать на той – другой – стороне баррикад, где стоял Уилберт, оказалось на удивление неприятно. Способность осчастливить человека одним словом или взглядом выглядела хорошо только в романе. В жизни перед этим благодеянием требовалось осознать, что буквально ставишь человека на уровень собаки, ласкаемой из добрых чувств, к которым не примешивается и капли уважения.

Возможно, она плохо поступала с Уилбертом: он ее любви не просил и едва ли в ней нуждался. Но, несомненно, с матерью, запуганной до такой степени, что выразить свои чувства та могла лишь срезав розы и заказав газеты, она поступала еще хуже.

– Вы очень удобно меня устроили. В Эшфорде стало значительно уютнее с моего последнего посещения.

Моргана поймала себя на том, что становится похожей на Уилберта. Ее комплименты звучали как эпитафия. При мысли, что он, возможно, давно все понял и просто молчал, ее пробрал мороз.

– Я рада... – Мать быстро подняла глаза, словно проверяя, не издеваются ли над ней, и тотчас опустила. – Вы пробудете хотя бы неделю? Или дела требуют вашего личного присутствия раньше?

В ее голосе звенел самый настоящий страх.

– У меня нет настолько срочных дел, чтобы уезжать к какому-то определенному дню. – На то, чтобы пообещать остаться на Рождество, милосердия Морганы не хватило. Но она собрала его остатки и добавила: – Покажете мне оранжерею?

Просить дважды ей не пришлось.

Ввиду отсутствия живых и желающих с ней общаться родственников Элизабет де Монфор сделалась великолепным садоводом в кратчайшие сроки. Моргане не довелось встретить тот возраст, когда кавалеры дарят барышням цветы, а в случае, когда отправителем букета являлась она, все трудности выбора на себя брал незаменимый Стиллуотер. По этой причине сама она с уверенностью не отличила бы фиалки от бегонии, но мать явно не испытывала подобных трудностей. Глядя на то, как эта ставшая какой-то крохотной женщина любовно описывает каждый сорт роз, стараясь разом рассказать побольше и убедиться, что гостья не зевает от скуки, Моргана ощутила жалость. Отстраненную, будто не свою вовсе.

Видит небо, если бы она могла взять тяпку и выкорчевать из своего сердца злость на мать, как садовник выкорчевал сорняки, она, конечно, сделала бы это. Может, даже не столько ради леди Элизабет или Моргана, сколько ради собственного спокойствия. Прощение освобождает простившего – нехитрая истина.

«У меня осталось около полугода, чтобы выйти из клетки».

В конце концов, обиды, прощение или его отсутствие существовали только в ее сознании, и для матери не было бы разницы, услышь она чистую правду или ложь, сказанную во спасение. Помедлив еще несколько секунд, Моргана сделала два шага к леди Элизабет и позволила той разрыдаться, уткнувшись лицом ей в грудь. Худые плечи сотрясались, от легких волос шел запах духов, а руки, вцепившиеся в ткань ее пиджака, дрожали, как у марионетки с перепутанными ниточками. Она фиксировала все детали, но ничего, кроме легкого холодка в месте, где ткань пропиталась слезами, не чувствовала.

– Я умру, я знаю, что умру...

Моргана погладила макушку матери. Волосы тонкие, как у младенца, но не такие мягкие. Она даже не могла припомнить, когда касалась чего-то приятного: ребенка или хотя бы ласкового животного.

– Ну разумеется нет. К чему такая срочность?

– За мной что-то ходит. Оно убило Хелен, и теперь...

– Хелен подавилась печеньем.

– Оно приходило, когда Хелен еще была жива, а потом...

Моргана невольно вспомнила скрюченную фигуру в черноте сада. Скорее всего, мать мучили совесть и расшатанные нервы, и легче было смотреть на чудовище в окне, чем в зеркале. Но если существовала хоть крохотная возможность, что та права, то, отмахнувшись от ее слов, Моргана взяла бы на себя существенный риск. Вещи вдовствующей графини никто по ее приказу не обшаривал, и кто знает, какие чудеса – дневники, записки, черновики, неотправленную корреспонденцию – мог найти, например, вор, решивший обнести дом. Меньше всего на свете ей хотелось напороться на шантажиста.

– Вы что-то видели?

Мать помотала головой. Потом понизила голос до едва различимого шепота:

– Я слышала.

– Что именно?

– Оно ползает. И как бы шелестит. Или скребет...

В этом мире водилось слишком много дряни, чтобы искать чудовищ из другого.

– Может, крупная крыса проскочила?

Мать все еще всхлипывала, так безнадежно, что предложить ей проверить подвал и решить проблему с крысами при помощи стрихнина не показалось Моргане блестящей идеей. А следующие слова графини буквально приподняли волоски у нее на затылке:

– Оно пахнет ландышами.

Это, надо признать, уже походило на аргумент. Едва ли сюда явилась нимфа или дриада, но мысль, что мать травят каким-то очень необычно пахнущим ядом, уже не представлялась такой дикой. Мало ли чем можно свести с ума и без того не самую уравновешенную женщину. Ее муж закопал сына в дамском платье и обрядил в мужской наряд родную дочь. Едва ли маменька именно об этом мечтала, украдкой почитывая «Опасные связи» в юности.

Младший брат отца был жив, и у него, помимо совершенно бестолкового сына, имелось четыре дочери. Сказать «на выданье» значило бы несколько погрешить против истины: три из них едва ли уже когда-то вышли бы замуж. Помочь им с приданым отец отказался еще при жизни, лет пять назад. И, возможно, Моргана поправила бы эту несправедливость, проявив доброту хотя бы по отношению к младшей, если бы не одно «но»: подпруга лошади Моргана была подрезана. Едва заметно, очень профессионально.

Отец, по сей видимости, полагал, что это его младший брат, промотавший остатки и без того скудного наследства, постарался. Моргана дяди почти не знала и связи с их ветвью не поддерживала, но в глубине души была вынуждена признать, что мало кому смерть Моргана принесла бы так много пользы, как сэру Джону. Особенно если бы она сама потом утонула, катаясь на лодке, например. К тому же его бестолковый сынок, Феликс, знал толк всего в двух вещах: выпивке и лошадях.

– Я останусь, пока здесь не перестанет пахнуть ландышами. Вам нечего бояться.

– Ты меня не бросишь?

«Вообще могла бы. Это у нас семейное».

– Я решу эту проблему до Рождества.

Проводив мать в ее спальню – после такого всплеска чувств той, определенно, стоило полежать и прийти в себя, – Моргана вернулась в оранжерею. Какая-то неоформленная мысль не давала ей покоя.

Алые розы. Чайные розы. Что-то голубое. Что-то желтое. Что-то оранжевое в крапинку. Моргана скверно разбиралась в цветах, но четко понимала одно: они не должны были цвести одновременно, особенно в декабре.

В этом доме она не могла доверять никому. Конечно, развернутую справку по садоводству мог подготовить все тот же незаменимый Стиллуотер. Письмо шло бы от Эшфорда до Лондона три дня и столько же обратно. Запрос по телеграфу сэкономил бы половину этого времени, но все равно выходило слишком долго.

Поразмыслив, Моргана решила проехаться верхом до деревни. Уж там нетрудно было найти кого-то, кто разбирался бы в растениях и сезонах их цветения. Дорога была недолгая, места – живописные: не узнала бы ничего полезного, так хоть прогулялась бы.

И отправила бы письмо Ламберту. Если тот еще не уехал в Испанию, то мог бы ее навестить.

«Опасно. Опасно. Опасно».

На следующее утро Моргана, стоя у окна, увидела, как по приусадебной аллее к дому приближается женщина. В ее походке было что-то неестественное, как будто деревянное, но, с другой стороны, мало удовольствия идти по обледеневшей дороге под ветром. Едва ли на ее месте она сама воплощала бы идеалы грации.

«Личная служанка».

Экономка должна была в полдень собеседовать еще троих, чтобы после обеда представить их матери в случае, если кто-то подошел бы. Разговор об этом Моргана слышала еще с вечера. По всей видимости, кандидатки начали подтягиваться.

«Неужели эта женщина настолько бедна, что не могла взять возницу хотя бы от деревни? Ветер сильный, а она идет пешком несколько миль».

Что-то в этой одинокой фигуре на фоне голых деревьев и заснеженных полей показалось Моргане отстраненно-зловещим, вроде черной вороньей стаи в белом зимнем небе. Не угрожающим непосредственно ей, но жутковатым. Только это безотчетное чувство и заставило ее не отправиться на верховую прогулку, а задержаться в доме.

Вторая служанка на собеседование опоздала. Она практически на ходу выпрыгнула из телеги и бегом припустила к дверям, взбивая подолом клубы снежной пыли. Моргана никогда специально не интересовалась вопросом найма прислуги, но, встречай ту Стиллуотер, он бы даже разговаривать не стал с работником, явившимся спустя четверть часа после назначенного времени.

«У нее имелись приличные рекомендации, иначе она даже приглашения не получила бы». Рабочих мест в хороших домах традиционно было меньше, чем желающих их занять. Слуги приходили вовремя, и опоздание выглядело странным.

Третья не пришла вовсе, и вот здесь Моргана по-настоящему насторожилась. Настолько, что даже выразила желание присутствовать, когда графиня станет вести беседу.

Обе претендентки оказались коренными жительницами графства, одна более близкая матери по возрасту, другая совсем молодая. Моргана удивилась бы меньше, опоздай вторая, но нет, та как раз постучалась в дверь с точностью банковского служащего.

Экономка в Эшфорде была не так строга, как Стиллуотер, поэтому к матери допустили обеих, по очереди. Та, что постарше, выглядела бледной, руки, которые она пыталась спрятать, то и дело теребили складки юбки, а взгляд бегал. Судя по покрасневшим глазам, женщина либо дурно спала, либо выпила накануне. Все это вкупе производило не самое приятное впечатление, и даже мать, надеявшаяся нанять ровесницу, на пятой минуте, очевидно, растеряла последний энтузиазм.

Увидев вторую служанку вблизи, Моргана на секунду буквально забыла, как дышать.

Провалиться ей на месте, если перед ней не стояла «Весна» Боттичелли во плоти. Женщина до такой степени походила на Симонетту Веспуччи, что ее появление в провинциальном доме Южной Англии могло сойти за рождественское чудо. Нежная белая кожа, на щеках тронутая легким румянцем, локоны цвета спелой пшеницы, медово-золотая глубина глаз – ну вылитый весенний лес в погожий день. За всем этим буйством красок Моргана не заострила внимания на чертах лица – она и под дулом револьвера не описала бы формы ее носа или изгиба губ, – но увиденного хватило, чтобы понять: перед ней стоит красота, которую мир рождает раз в столетие.

Этой красоте было нечего делать в провинциальной гостиной. Будь она хоть вполовину так прекрасна, как казалась, эта женщина давно взирала бы с полотен в Тейт или собирала полные залы в Ковент-Гарден. Эмма Гамильтон не пошла бы наниматься в личные служанки стареющей графини в доме среди полей и лесов. Существовали объективно невозможные вещи.

Морган из начищенных стекол шкафа напряженно следил за красавицей.

«Это не женщина. Это даже не человек».

Моргана сморгнула и тоже бросила на нее быстрый взгляд из-под ресниц. На мгновение встретилась с медово-золотыми глазами, тут же стыдливо опущенными.

Она слишком давно знала Анну Блэкмур, чтобы верить, будто красивые женщины, достигшие возраста двадцати лет, вообще способны испытывать смущение, столкнувшись с мужским восхищением или любопытством. Красавицы были созданы пожинать восторг, как лошади были созданы для бега, а птицы – для полета.

Ее сердце наконец снова начало биться ровно. Во всяком случае, одним Весна не отличалась от всех прочих хорошеньких служанок: нанимаясь к графине, она поглядывала на ее молодого сына.

Выпадать из роли было опасно. Мало ли кто подослал сюда это чудо природы или из каких далей оно явилось само. Моргана сделала то, что на ее месте сделал бы тихий затворник Морган де Монфор: потупила взгляд и тихо покинула гостиную, предоставив матери разговаривать с богиней весны самостоятельно. Уходя, она отчетливо почувствовала запах ландышей.

По спине прошла ледяная волна, подняв волоски на затылке.

Только бы Ламберт приехал поскорее.

5

Уилберт, конечно, хотел, чтобы брат остался в Англии, но небеса, обычно глухие к его желаниям, в этот раз исполнили их излишне радикально: на утро после «семейного ужаса» Ламберт заболел. О том, чтобы в таком состоянии отправляться на вокзал, и речи идти не могло.

Судя по взгляду, который Пилар швырнула на Уилберта, отходя от постели сына, она не обвиняла его в отравлении только потому, что ужином занималась самолично. Ламберт же провожал мать печальными глазами собаки, которая сгрызла хозяйские туфли и теперь терзается раскаянием. Чтобы не длить этой драмы, Уилберт пообещал позаботиться о врачах и снарядить брата в путешествие самостоятельно, не позднее чем через неделю.

Какими бы чувствами ни руководствовалась Пилар, она их сдержала. И буквально медовым голосом поблагодарила его за заботу. Конечно, его здравомыслию она могла доверить сына. Его здравомыслию можно было доверить даже государственную казну.

Хотел бы Уилберт знать, издевалась Пилар или просто не умела говорить комплименты людям, которых ненавидит. Если последнее, так не ему ее осуждать – это у них семейное. Оставалось понять, что происходит на самом деле: денег на приданое Джинни та не просила, никаких матримониальных или имущественных вопросов вообще не поднималось. Но должна же была у этого внезапного припадка родственных чувств иметься какая-то причина?

Пилар, в последний раз наклонившись над сыном перед уходом, коснулась губами его лба. Ненавидя эту женщину, Уилберт все же никогда не мог отказать ей в смелости: когда Ламберт и Джинни были маленькими детьми, она выхаживала их как львица, буквально каждую секунду защищавшая свое потомство. Не боялась заболеть сама, не спала ночами, заваривала какие-то микстуры из высушенных трав со своей родной земли. Она была им хорошей матерью. Может, после смерти Пилар и возглавила бы какой-то из легионов ада, но своих детей она любила чисто животной, нерассуждающей любовью.

Его она ненавидела примерно с такой же страстью. Присутствие отца не позволяло ей в полной мере проявлять чувства, но Уилберт вырос достаточно быстро, чтобы научиться понимать намеки. Ожерелья Пилар были куда роскошнее тех, что отец покупал для мамы, но проплывать перед ним в украшениях леди Дженнифер определенно входило в число ее любимых удовольствий. И, надо отдать должное, она не оставила ему возможности потребовать гарнитуры назад: вернула их через поверенного сразу после оглашения завещания. Уилберт хорошо помнил горькую радость, с которой он велел нотариусу указать этот пункт отдельно, и день, когда ему принесли футляры. Как и следовало ожидать, сами камни не играли никакой роли и, перебрав их один раз, он положил украшения на хранение в банк, чтобы не держать в поместье. Ни жемчуга, ни сапфиры не сделали маму ближе.

– Доброй дороги.

«Мадам».

Наверное, Пилар прочитала это слово в его глазах, потому что на секунду замешкалась. Уилберт опустил ресницы. Подумал о Ламберте, который чутко, как собака, вслушивается в интонации их голосов, готовый к очередному скандалу. О Джинни, которую он обобрал, не имея такового намерения: это все были побочные жертвы их с Пилар войны. Войны, из которой он бы никогда не вышел победителем: отец напоследок очень доступно объяснил, в ком он нуждался, а кто оказался просто досадной ошибкой, которую у него не хватило духу вымарать. Значит, Уилберт должен был просто прекратить эту драку на руинах: маме в раю было безразлично, сколько шпилек вонзили в него и сколько раз он ответил. Она бы хотела мира для всех, не только для тех, кто прав.

Он заставил себя посмотреть на Пилар, а не на тонкие морщинки в уголках ее глаз, забитые пудрой:

– Доброй дороги, матушка.

Зрачки испанской ведьмы расширились, почти закрыв радужку. А потом она улыбнулась и, приподнявшись на цыпочки, слегка обняла его.

– Счастливого Рождества, мой дорогой.

Лучше б по нему гадюка проползла. Уилберт подождал, когда шелест юбок Пилар смолкнет, и только после этого позволил себе дернуться всем телом.

– Что такое?

– Ламберт, меня, похоже, тоже немного знобит. Спи. В два часа подадут бульон, а мне еще надо написать пару писем.

Брат обиженно засопел. В чем-то он оставался сущим ребенком, особенно когда болел.

– Хорошо, я поработаю прямо здесь. И буду зачитывать тебе избранные моменты из переписки с управляющим. Уверен, ты оценишь эти шедевры эпистолярного жанра и все-таки заснешь.

Ламберт съехал по подушкам и вроде бы сдался. Когда Уилберт уже почти поверил, что опасность миновала, тот вдруг подал голос:

– Берти, ты рассказал ту историю про знамя Мак-Лаудов потому, что фейри обошлись с человеческим ребенком лучше, чем родные люди?

По всей видимости, он не только что-то упустил из последних новостей в жизни брата, но и фатально недооценил его проницательность.

– Бог мой, Ламберт, я рассказал ее, потому что это была единственная байка в моей коллекции, подходящая к случаю. Вам же хотелось обсудить добрый народец.

«Вот слугам в поместье очень нравилось его обсуждать!»

Скорее всего, его выдал тон.

– Ты был абсолютно нормальным ребенком, Берти. Как все. Может, немного молчаливым, но абсолютно нормальным человеческим ребенком. В Толедо с тобой случился приступ клаустрофобии. Любой здравомыслящий человек со мной согласится, а ты самый здравомыслящий человек на свете.

– С чего ты мне вообще все это говоришь?!

Он понял, что кричит, только когда на тумбочке звякнул стакан.

Брат, не отвечая, отвернулся к стене.

Уилберт вышел, залпом выпил бокал мадеры, вернулся. Ламберт все изучал рисунок обивки, почти спрятавшись под одеялом. Видно, ему и правда было худо, потому что комнату отлично протопили.

– Неправда. У меня есть поразительная, сверхчеловеческая способность.

Любопытство брата, конечно, одолело обиду.

– Ну-ка?

– Я вечно все порчу.

– И только-то?

– Ну, еще за свою жизнь я снес немало люстр и стукнулся лбом практически обо все возможные виды дверных проемов, но так и не научился сутулиться.

Ламберт хмыкнул.

– Не вечно. Но часто. И ты сам не рад. Но мы любим тебя, Берти. Не знаю, сколько раз надо еще это сказать, чтобы ты поверил.

Если «мы» подразумевалось в монаршем смысле, Уилберт был готов согласиться.

В корреспонденции Ламберта, помимо полудюжины приглашений, оказалось письмо от Монфора. Уилберт взял в руки узкий белый конверт, борясь с каким-то неясным предчувствием. Граф не мог не знать, что брат уезжает. И все-таки написал ему на лондонский адрес, более того, отправил письмо с пометкой «срочно».

– Берти, что ты там копаешься?

В другой ситуации он обязательно одернул бы Ламберта за это вульгарное «Берти», но больные склонны капризничать. Хотя бы те больные, которых не запирали в одиночку и не оставляли орать до хрипоты без надежды на помощь. Уилберт сам переносил простуды стоически, но было хорошо, что его брат не таков.

– Монфор пишет тебе.

– Дай сюда, пожалуйста.

Уилберт с большей охотой отправил бы письмо на растопку камина, но, в конце концов, его брат имел право на друзей и неприкосновенность частной жизни. В самом деле, не мог же он вскрывать корреспонденцию Ламберта и выбирать, что тому читать положено, а что – нет. Хотя порой, конечно, хотелось.

Письмо оказалось коротким – едва ли не записка, которую брат быстро пробежал глазами. Нахмурился. Прочитал еще раз. А потом, к некоторому удивлению Уилберта, протянул ему.

– Ты только погляди, что Морган пишет.

Делать было нечего. Уилберт неохотно принял листок.

Монфор определенно не взял бы первый приз на конкурсе чистописания. Буквы, мелкие как бисер, лепились друг к другу под разными углами, строки в конце съеживались и съезжали вниз, а на щедро оставленных полях можно было впихнуть еще несколько абзацев. Если почерк что-то говорил о характере человека – или хотя бы о том, сколько розог о него сломали в отрочестве, – то для графа вердикт был бы неутешительным.

Манера писать выдавала некоторое душевное волнение, однако подбор слов выглядел предельно корректным. А суть – абсолютно дикой.

Уилберт сложил листок пополам, раздумывая. Ламберт, конечно, рванулся бы в этот Эшфорд, как мотылек на огонь.

– Монфор часто обращается к тебе с подобными просьбами?

– Умоляю, Морган впервые просит помощи. Напомню, обычно это мы ангажируем его на «плэнеры».

Нравилось ему или нет, здесь Уилберт был вынужден с братом согласиться. Монфор не отказывал им в помощи. А секундант рисковал немногим меньше других участников дуэли, во всяком случае – в глазах закона.

– Ты, конечно, понимаешь, что ехать в таком состоянии не можешь.

– Эшфорд – не Испания, от меня не требуется даже на корабль подниматься. А если Морган правда в опасности? Конечно, он в опасности, иначе в жизни бы подобного не написал! Его нервы в порядке, ты сам знаешь, он не склонен гоняться за призраками...

«Я его не знаю вовсе».

Если граф и гонялся за призраками, он делал это весьма пристойным образом. Кроме того, что Монфор с неприятным постоянством поправлял манжеты и шейные платки – и чем больше было вокруг людей, тем чаще он это проделывал, – ровно ничего в его поведении не выдавало нервозности.

– Напиши ты или я что-то такое, Морган бы уже седлал коня.

Уилберт бы себе руку скорее отпилил, чем написал такое, но здравое зерно в словах брата имелось.

– Ехать ты, тем не менее, не можешь.

– Но...

– Поэтому поеду я.

Ламберт, явно приготовивший все свое баранье упрямство для перепалки, ошарашенно уставился на него. Уилберт прекрасно понимал: существует только один способ помешать брату простуженным мчаться в дальние дали. Любому, кто хоть сколько-то был знаком с Ламбертом, он был совершенно очевиден.

– Ты же ненавидишь путешествовать... – предпринял тот последнюю попытку.

– Не ненавижу. Мне это всего лишь неудобно. Хоронить тебя в цвете лет мне будет еще менее удобно.

Ламберт несколько раз чихнул и все-таки откинулся на подушки. Не то чтобы с облегчением, но хотя бы отчасти успокоенный.

– И ты сразу мне напишешь, как разузнаешь, в чем дело?

– Если подобные вещи можно будет доверить бумаге – да. В любом случае я пошлю тебе весточку из Эшфорда сразу, как доберусь. – Уилберт не был расположен слушать благодарности, да и Ламберту следовало поберечь горло. – Я должен еще отдать кое-какие распоряжения. Спи.

Зимняя дорога представляла собой несколько меньший кошмар, чем Уилберт ожидал. А если быть совсем справедливым, то и гостиница оказалась вовсе не тем провинциальным клоповником, который он рассчитывал встретить в такой глуши. Хозяин, увидев человека, очевидно разительно отличавшегося от его обычных постояльцев, да еще в компании одетого с иголочки камердинера, держался так восторженно, что Уилберт едва не спросил, когда его собираются короновать или канонизировать, в зависимости от предпочтений радушного мистера Барлоу. Он бы оставил чаевые и без панегириков.

Уилберт, пощадив чувства брата, не стал откладывать отъезд на следующий день, поэтому прибыл в Эшфорд глубокой ночью, уставший как собака. Его хватило как раз на то, чтобы предоставить Стивенсу уладить вопрос с комнатами и добраться до подушки. Воистину, если Монфора просто подвели нервы, его следовало пристрелить, во избежание подобных казусов в будущем.

Нога разнылась так, что от воя Уилберта удерживало только понимание, что толщина стен этого странноприимного заведения – величина неизвестная и, возможно, любезный хозяин явится узнать, не требуется ли ему помощь. А тут уж недалеко до убийства. Он промучился едва ли не половину ночи, то засыпая, то просыпаясь, и, пожалуй, испытал некоторое облегчение, когда бледный рассвет за окном возвестил конец этой затянувшейся пытки. Если немного прогуляться, могло стать легче.

О постояльцах «Зеленого льва» Монфор явно получал известия по каким-то своим каналам, потому что явился, едва Уилберт закончил завтракать. Надо сказать, выражение лица у графа, вместо одного брата получившего в свое распоряжение другого, было презабавное. Первые несколько мгновений он действительно смотрел на Уилберта так, словно увидел привидение и теперь раздумывал, не упасть ли в обморок. Потом все же взял себя в руки.

– Доброго дня, лорд Гримвуд.

– Доброго дня, лорд Монфор. Присаживайтесь, сейчас как раз подадут чай.

– Пейте чай, поговорим на свежем воздухе: погода недурна. Я могу спросить, что с Ламбертом?

– Обыкновенная простуда, ничего серьезного. Я решил не подвергать его здоровье испытанию и приехал сам. Надеюсь, вы простите мне эту вольность. У меня не было намерения читать вашу корреспонденцию, но Ламберт настоял и, как я понимаю, не без причин.

Напряженный взгляд Монфора цепко шарил по его лицу, точно пытаясь поймать его на лжи. Что ж, здесь графу ловить было нечего: Уилберт говорил чистую правду.

– В таком случае, мне следует принести вам извинения за потра...

Наверное, если бы у Уилберта всю ночь не болела нога и не ныли челюсти – да и вообще жевание подушки не улучшает настроения, – он бы повел себя сдержаннее. Но при мысли, что сейчас из-за излишней щепетильности Монфора окажется, будто он сделал несколько десятков миль в трясущейся коляске просто для своего удовольствия и теперь покатит обратно, его буквально прошила холодная ярость.

– Нет. Я не расположен принимать извинений. Если я недостаточно хорош, чтобы вы могли принять мою помощь, хотя бы имейте мужество сказать об этом прямо. Правду такого рода нет никакой нужды оборачивать в извинения.

Монфор отшатнулся, словно эти слова его толкнули. Потом потер виски. Уилберт только теперь обратил внимание, что у графа сильно дрожат руки, как всегда затянутые в перчатки.

– Вы достаточно хороши для всего, для чего вам угодно быть хорошим. Я пытаюсь сказать, что мне и брата вашего не пришло бы в голову позвать, знай я, чем обернется дело. Только и всего. Простите.

Уилберт отвернулся, надеясь, что в тусклом утреннем свете не будет видно, как он покраснел. Еще и графу на ровном месте надерзил. Прекрасное начало обещало прекрасный день.

– Все, надеюсь, благополучно разрешилось?

– Нет. Все как раз очень неблагополучно запуталось. Поэтому я прошу вас уехать, и к Ламберту у меня была бы такая же просьба.

Уилберт вздохнул:

– Ну тогда на правах законного представителя Ламберта, как и за себя, я вам отказываю. Выпейте чаю, и поговорим на воздухе, если вам так удобнее.

Монфор явно собрался возразить. Сидеть здесь и соревноваться в благородстве и самопожертвовании Уилберту не хотелось, поэтому он быстро и сухо добавил:

– Бог мой, граф, дорога не была приятной, и все-таки я приехал. Я понимал риски. У меня с собой оружие.

– Не думаю, что оно поможет...

– Граф, к вечеру у меня будет мигрень, – оборвал его Уилберт. – Давайте используем время, которое у нас есть, на что-то, отличное от споров. Вы можете сказать, что не нуждаетесь в моей помощи, и я уеду. На пленэр я вас по такой ерунде не приглашу, но на этом мы прекратим всякие сношения.

– Это все оказалось крайне опасно, вы вообще меня слышите?! – Сказать, что Монфор кричал, было бы преувеличением. Граф вообще всегда говорил так, что это скорее походило на громкий шепот, чем на обычную человеческую речь. Но сейчас его голос подобрался к границам крика ближе, чем когда бы то ни было на памяти Уилберта, если не считать детских лет.

– Значит, все-таки вы достаточно хороши, чтобы встретиться с опасностью, а я нет? Вы лучше меня фехтуете, спору нет, но стреляете вы не лучше.

Монфор откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Ноздри у него раздувались, как у человека, который борется то ли с приступом бешенства, то ли с подступающими слезами. Он молчал почти полминуты, прежде чем кивнуть.

– Видит небо, я этого не хочу. Но воля ваша.

«Небо много чего видит, но всегда деликатно не реагирует на увиденное, мой дорогой граф».

6

Моргана глотала чай и не чувствовала вкуса. Если бы она хоть на минуту могла представить, к каким последствиям приведет ее письмо, то, конечно, не написала бы ни строчки. Собственно, эта мысль пришла ей в голову еще позавчера, но тогда оставалась надежда, что Ламберт просто уедет раньше, чем придет почта.

Ей и в страшном сне не приснилось бы, что на помощь явится Уилберт собственной персоной.

Тот как нельзя лучше гармонировал с морозным утром и бледным небом за окном: такой же холодный, чистый и совершенно недосягаемый. Этот человек сидел в ярде от нее и был не ближе созвездия из атласа. Хотела бы она знать, что их так безнадежно разделяет: годы, обман или нечто в ней самой, какая-то непоправимая и всегда повторяющаяся ошибка.

Ему ничего не стоило уехать, как ей ничего не стоило солгать. Нужна была только хоть сколько-то правдоподобная история. У матери расшалились нервы, ей самой привиделось из-за плохого освещения или усталости, да что угодно...

Увы, вместо сочинения убедительной версии Морганы хватало лишь на то, чтобы не поднимать глаза. Узор скатерти был достаточно отвратителен и заслуживал пристального изучения, но искушение оказалось сильнее. Ей редко выпадала возможность рассмотреть Уилберта так близко при свете дня, и она боролась с соблазном, движимая скорее страхом, чем каким-то нравственным чувством. При беглом взгляде было видно лишь то, что цветом лица он практически не отличается от фарфоровой чашки, которую подносит к губам. «Он всегда так бледен или его донимает головная боль?» Конечно, о том, чтобы спросить прямо, и думать нечего.

Она в отчаянии повернулась к окну, за которым стыло серое зимнее утро. Морган – почти невидимый в мутной глубине – повторил ее жест.

«Гнилой фарфор. Ты любишь гнилой фарфор».

Брат, когда хотел, тоже умел быть изрядно жестоким.

«Кого бы я ни любила, а в лесу лежит изувеченный труп».

На это Морган смолчал.

Пятью днями ранее Весна Боттичелли произвела хорошее впечатление на экономку. Мать, по всей видимости, наняла бы и циркового орангутанга, лишь бы не остаться в одиночестве после отбытия «сына». Моргана, практически уверенная, что красавица – подсадная утка, решила, что врага следует держать как можно ближе и изучить как можно лучше. В день гибели Моргана они не были готовы к тому, что кто-то проберется в конюшню и поколдует над подпругой. Теперь она ожидала буквально всего и предпочла бы, чтобы враг совершил ошибку в ее присутствии. По итогам краткого семейного совета, молодую женщину – Мэри Коннор – решено было нанять немедленно. Та перевезла в Эшфорд свои немногочисленные пожитки уже на следующий день, а Моргана раскинула сети и замерла, как паук, в ожидании малейшего движения.

На ловца и зверь бежит.

К Мэри явился брат. Как и положено, тот подошел к черному входу и попросил, чтобы сестра спустилась к нему, потому что забыла важную вещь. Моргана, более чем заинтересованная во всех контактах слишком цветущего для их широт создания, разумеется, нашла себе дело в комнате, из окна которой можно было наблюдать родственную встречу. Чуть приоткрыла оконную створку и обратилась в слух.

– Ты б, Мэри, поаккуратнее на прогулки ходила. Вон, гляди, что я нашел.

Хотелось бы и Моргане поглядеть, что нашел парень, но предмет был слишком мелким.

– Спасибо, Джон.

– А чего ты вообще на Воронью топь ходила? Ты ж ее боялась всегда до жути.

– У меня много дел, Джон.

– Ты аккуратней, говорю, мало ли чего, в одиночку зимой шататься.

– Джон, у меня много дел.

– Да понял, понял, эка ты важная птица стала. Роуз-то нормально добралась? Она даже привета не передала...

– До свиданья, Джон. Спасибо.

Весна скрылась за дверью, а Джон все стоял у крыльца, глядя прямо перед собой, и вид у него был самый озадаченный.

«Эка деревяшка», – буркнул он, сплюнул и пошел прочь.

Либо в парне пропадал великий актер, либо это и правда было родственное свидание, которое не задалось, а вовсе не хитрый заговор.

Моргана с трудом представляла себе, что одинокая женщина может делать зимой в местечке с романтическим названием «Воронья топь», если только не получать инструкции от тайного нанимателя или не видеться с любовником. В деревне, конечно, все всех знают и сплетни носятся быстрее ветра, поэтому искать уединения вполне разумно, но что-то подсказывало ей, что альковная история здесь ни при чем. Вместо того, чтобы мучиться сомнениями, она расспросила помощника садовника о местности и, убедившись, что мать заняла Весну делами до самого вечера, отправилась на прогулку.

Ничего романтического, кроме названия, в Вороньей топи не оказалось: обычные английские холмы, местами украшенные чахлыми деревцами, уходящие к горизонту. Трава, ярко-зеленая летом и покрытая инеем в эту удивительно холодную зиму, резко контрастировала с рыже-бурыми кустами. Моргана, хоть и провела большую часть жизни в стенах поместья, эту шутку природы знала: здешние болота вовсе не походили на мрачную черную трясину из сказок. Напротив, трава из-за обилия влаги буквально сияла весенней зеленью в любое время года. Места однообразные, но по-своему красивые. Камень, отдаленно напоминающий силуэт сидящей птицы с крупным клювом, она видела с тропинки. Удивляло лишь то, что здесь не паслись пони или коровы – обычное для этой местности зрелище.

Последние четыре года Моргана не расставалась с револьвером. Модная трость скрывала в себе длинный и острый как бритва клинок – этот фокус она позаимствовала у Уилберта. А ходить в одиночку по пустырям она не боялась даже в детстве, как будто уже тогда понимала, что все ее будущие беды придут не от пьяных бродяг или голодных волков, а от солидных людей в безупречных костюмах.

Сойдя с тропы, Моргана направилась к камню. Он служил хорошим ориентиром для встреч, и, возможно, покрытая инеем и снегом трава сохранила следы, если служанка приходила сюда недавно. Под ногами звонко хрустел ледок, но глубже, чем на высоту каблука, она в землю не проваливалась – заморозки сделали свое дело. Скорее всего, для местных жителей по весне они стали бы бедствием библейских масштабов.

Судя по всему, здесь недавно проходил пастух со стадом, не исключено, что тот самый Джон, обнаруживший потерянную вещь сестры. Что это могло быть, если он так легко определил принадлежность? Платков с инициалами служанки не носили. Шаль не так-то легко потерять и не заметить этого. Возможно, нечто маленькое. Кольцо, крестик?

Моргана наворачивала круги около камня в поисках ответа на вопрос, который даже не могла четко сформулировать.

С чего вообще приходить сюда зимой, если только не следить за стадом. От деревни далековато, от особняка – еще дальше, единственная дорога поблизости ведет на железнодорожную станцию, но до нее немалый путь. Это место прекрасно попадало под описание «посредине ничего». Служанке просто нечего было здесь делать. Незачем приходить.

Замерев у камня, Моргана в последний раз обвела болота взглядом, практически готовая сдаться и повернуть домой. Ее внимание привлекло одно из деревьев, стоящих в отдалении. На фоне бледно-голубого, точно с открытки, неба его черные ветви чем-то отличались от других.

«Листья». Моргана замерла, до рези в глазах вглядываясь в пейзаж, но ничего не менялось. На дереве распустились почки, оно цвело. Зимой, вопреки законам природы и всякой логике, как оранжерея ее матери. Это на открытой всем ветрам пустоши и при отрицательной температуре.

По позвоночнику Морганы прокатилась холодная волна. Она нащупала под пальто рукоять револьвера и медленно двинулась к дереву, стараясь издавать как можно меньше шума. Шквалы ветра рвали ее волосы и полы пальто. Стоял белый день, вроде бы вокруг ничто не казалось опасным, но в редкие моменты своей жизни она чувствовала себя более уязвимой. Крохотная мошка облетает нити невидимой паутины.

Дерево выглядело слишком истощенным для своего буйного цветения. Среди бурых кустов тоже проступали пятна сочной изумрудной зелени. Взглянув на одно из таких пятен внимательнее, и дальше, на прячущиеся в растительности корни дерева, Моргана застыла. Под кустами, среди переплетения корней, виднелось нечто, что она сначала тоже приняла за корень – серовато-бурый, иссохший, странно изогнутый. Ей потребовалось несколько секунд, чтобы понять: у странного корня пять костлявых пальцев, впившихся в траву.

Моргана стала опасливо обходить кусты, еще надеясь, что померещившаяся ей рука – всего игра воображения и следствие расстроенных нервов. На третьем шаге она замерла, не в силах ни двинуться, ни вдохнуть.

В корнях цветущего дерева лежало человеческое тело, наполовину утопленное в почве и неестественно высушенное – почти обтянутый кожей скелет, – с длинными спутанными волосами на черепе. При виде темных прядей, то ли уходящих в землю, то ли выходящих из нее как какая-то зловещая трава, Моргану все-таки вывернуло. Это, как ни странно, немного прояснило сознание. Убедившись, что тошнота больше не складывает ее пополам, она стала медленно отступать от жуткой находки.

Либо у нее окончательно разыгралось воображение, либо ветер принес мимолетный запах ландышей. Так или иначе, этого хватило, чтобы Моргана рванула через холмы, не разбирая дороги. В голове билась всего одна мысль: «Не надо было писать Ламберту».

– Вы, вероятно, думаете, что у меня расшатаны нервы? – поинтересовалась Моргана, закончив свой чрезвычайно лаконичный рассказ, сводившийся к тому, что служанка показалась подозрительной, а под деревом, неподалеку от места ее прогулок, лежит женское тело. Упомянуть его странную истощенность, неестественный запах цветов и опасения матери Моргана не решилась, во всяком случае сразу. По лицу Уилберта, как всегда, сложно было понять, воспринял ли он ее слова серьезно или прикидывает ближайшие адреса домов скорби.

Они сидели в коляске Уилберта, чтобы избежать любопытных глаз. Та неторопливо катила по проселочной дороге.

– Случай на сеансе заставляет меня думать, что вашим нервам можно только позавидовать. Нет. Я скорее предполагаю, что два этих события – прогулки служанки и тело неподалеку – не обязательно являются звеньями одной цепи. Вы не успели рассмотреть тело в подробностях, верно?

Моргану передернуло.

– Верно.

– Вы сообщили кому-то?

– Нет.

Уилберт покосился на нее с некоторым удивлением. Возможно, в нем говорили христианские чувства, которые у самой Морганы практически атрофировались.

– Тогда есть все основания полагать, что тело еще там, – подвел итог он.

– Если вы хотите на него взглянуть, я покажу дорогу, но, уверяю, приятного в этом будет мало.

– Я не рассматривал эту поездку как потенциальный источник удовольствий. И это все еще может быть замерзший бродяга. Никто не ожидал таких морозов.

Тело было женское и совершенно лишенное одежды. При таком состоянии сказать что-то наверняка сложно, тем более Моргана рассматривала его каких-то несколько секунд, но ей показалось, что там лежала практически старуха.

– Хорошо.

Разыскать камень, похожий на сидящую ворону, труда не составило. Дерево, так ярко зеленевшее несколько дней назад, потускнело и пожухло, и от соседних его отличил бы только человек, знавший, что когда-то оно было другим. Моргана не впервые подумала, что, возможно, никакой мистики тут и нет, а печальная правда сводится к все-таки настигшему ее безумию. С такими секретами – не то чтобы это был какой-то неправдоподобный ход событий. И уж точно более правдоподобный, чем сошедшая с полотен эпохи Возрождения женщина и нечто древесно-цветочное, ползающее за ней. И даже более правдоподобный, чем дальний родственник, решивший опробовать какой-то хитрый яд на ее матери.

Уилберт, надо отдать ему должное, не увидев обещанного цветения среди зимы, обошелся без комментариев и стоически побрел вслед за Морганой, осторожно спускавшейся с холма. Ей, конечно, следовало признать поражение, развернуться и уйти. И, будь с ней полисмен, а не проехавший много миль, чтобы прийти на помощь, Уилберт, она так бы и поступила. Благовидная возможность свалить все на расшалившиеся нервы и отправить его домой сама плыла в руки, но что-то в холодном взгляде говорило: на этом он и правда прекратит с ней всякие сношения.

Моргана не знала, с какой скоростью двигаться, чтобы это не выглядело нарочитым, поэтому цепляла носками сапог траву. Уилберт, опираясь на трость, держался позади. Под зеленью прятались ямки и кочки, она сама едва не упала, запнувшись. Мысль подать ему руку приходила ей в голову, но она хорошо помнила заветы Ламберта, предупреждавшего: лучшего способа разозлить брата не существует.

К дереву Моргана подходила со смесью страха и облегчения. Как и следовало ожидать, никакого тела под его корнями больше не лежало. Если оно вообще когда-нибудь там лежало. Толстую ветку необычной формы можно было принять за иссушенную руку, жухлые травы – за волосы, а остальное дорисовало разыгравшееся воображение.

«Но почему-то четыре дня назад дерево зеленело». На это у Морганы не было ответа. Она молчала, каждую секунду ожидая, что Уилберт резким голосом спросит, за каким дьяволом она устроила ему прогулку по пересеченной местности в собачий холод.

К ее удивлению, тот наклонил одну из ветвей и, держа не у самых глаз, а где-то в ярде от себя, внимательно ее разглядывал, сильно сощурившись.

– Я не знаю, как это объяснить. Представляю, что вы подумали...

Пока Уилберт рассматривал ветку, она имела редкую возможность безнаказанно рассматривать его. Не такой сияюще белокурый, как в юности: золото из волос ушло, оставив холодный серый отлив, и не такой цветущий: румянца ему не добавил даже холод. Из ангела с рождественской открытки время превращало Уилберта в мраморного ангела с надгробия. При мысли, что эти чисто внешние перемены, скорее всего, являются отражением еще более грандиозных внутренних метаморфоз, Моргане, как всегда, захотелось зажмуриться, словно такое примитивное отрицание реальности чем-то бы помогло.

– Отнюдь. Ваш рассказ, конечно, странный, но погода не располагала к тому, чтобы на дереве сперва распустились, а потом завяли почки. Они довольно свежие.

Моргана почувствовала некоторое облегчение с суеверным ужасом пополам. Во всяком случае, Уилберт искал основания не объявить ее сумасшедшей сразу.

– Трава тоже была как весной. Хотя уже стояли заморозки.

Уилберт все с тем же прищуром оглядывал кусты внизу. Потом стал осторожно раздвигать их концом трости. Сообразив, что ведет себя как напуганный ребенок, Моргана присела и, задержав дыхание, сунула руку в переплетение ветвей. И буквально тут же отдернула, у самой поверхности наткнувшись на что-то мягкое и как будто рассыпчатое, но не такое плотное, как земля.

А дальше произошло то, чего она никак не ожидала: Уилберт, так презиравший трусов, не съязвил и не поморщился. Вместо этого он мягко, как тогда на чердаке, произнес:

– Отойдите, граф. Я посмотрю. Все в порядке.

– Не...

– Монфор.

По Уилберту с первого взгляда делалось ясно, что этикет в него в детстве вколотили основательно, с запасом на всю будущую жизнь. Он и в предсмертном бреду не назвал бы полузнакомого человека по имени. Фамилия без титула – это уже было более чем достаточное доказательство близкой дружбы или серьезности ситуации. Моргана замолчала.

Уилберт сбросил с плеч пальто и аккуратно опустился на ткань. Устроился несколько неловко, отведя левую ногу в сторону: по всей видимости, в колене та практически не сгибалась. Тот факт, что в Итоне его сильно покалечили, не был для Морганы новостью уже лет пятнадцать, но каждое зримое подтверждение она ощущала буквально как удар под дых. Он совершенно спокойно шарил в траве под кустами. Потом на секунду замер и вытянул что-то длинное. Черные, испачканные землей волосы. Целая прядь. Моргану снова затошнило. Несколько секунд рассматривал свою находку, держа в полуярде от лица, потом отбросил. С отвращением стянул перчатку. Поднялся, тяжело опираясь на трость. Моргана, справившись с собой, подала ему пальто.

– Избавиться от тела на болоте не так уж трудно. Если бы я знал, приехал бы с собакой, возможно, она взяла бы след. Нам с вами его теперь не найти.

– Оно здесь было, еще четыре дня назад.

– Я вам верю, граф. У меня нет никаких оснований для обратного. И не было никогда.

Моргана наконец сообразила: Уилберт неумело – уж как мог – ее успокаивал. Возможно, даже выражал какую-то приязнь. Или жалел.

– Если... если я расскажу вам оставшуюся часть правды, вы пообещаете сделать, как я прошу?

Моргана, конечно, на чудо не рассчитывала. Его и не случилось. Уилберт пожал плечами:

– Разумеется, не пообещаю. Вы же попросите меня уехать, и Ламберт мигом примчится сюда сам.

– Уехать и приехать. В Монфор-холл, с собакой. Я выманю туда эту Мэри Коннор, или кто она есть. Ей нечего делать рядом с моей матерью.

– Перед тем, как что-то обещать, я бы все-таки предпочел выслушать те несколько абзацев, которые вы по своему обыкновению пропустили.

Моргана едва не фыркнула. Туше.

– Это прозвучит как типичная история из Бедлама.

– Вы просто не представляете себе сказки, которые мне рассказывают партнеры из Сити. И, насколько мне известно, никто из них не бывал в святом Варфоломее.

Моргана поежилась:

– Беда в том, что почти ни в чем из моего дальнейшего рассказа я не стану присягать. Это какие-то мелкие совпадения, недомолвки, игра теней...

Уилберт остановил на ней странно застывший взгляд. Зрачки у него были неподвижные, как у хищной птицы.

– Граф, мы все порой не можем верить тому, что видим. Так устроен мир. Погрустить с вами вместе над этим фактом мог бы мой брат, но приехал не он, а я. Я должен вам помочь и вернуться в Лондон, где меня ждут срочные и важные дела. Поэтому, пожалуйста, оставьте любезности и говорите со мной, словно я ваш духовник, нотариус или предмет мебели в вашем кабинете, если угодно.

После такого нужно было или посылать к черту, или и правда вываливать все, включая черную фигуру в саду в ночь приезда, цветущие в неурочное время розы, слуховые галлюцинации матери и служанку, благоухающую духами, которые люди ее сословия не могут себе позволить. Это не считая ее приключений на Вороньей топи и пропавшего трупа.

Когда она завершила рассказ, Уилберт молчал почти полминуты, а потом спокойно поинтересовался:

– Вы не говорили с двумя другими служанками? Теми, которые не получили место.

Моргана была готова хлопнуть себя по лбу. Это было совершенно очевидно, но ей почему-то в голову не пришло.

– Нет. Мое упущение.

– Но их имена вам известны?

– Они известны экономке.

Через полтора часа они уже знали все, что следует. Обе женщины дурно спали ночью перед собеседованием: им мешал шум ветвей, скребущихся в окна. Та, чей дом стоял в поле, вдали от всякой крупной растительности, поутру предпочла пойти в церковь и отсидеться там. Вторая, Джоан, все же добралась до поместья, но чувствовала себя невыспавшейся и разбитой, поэтому говорила невпопад и уступила своей более юной и внимательной сопернице. Взвесив все за и против, Моргана попросила Джоан пока держать эту информацию при себе, оставила небольшие чаевые и намекнула, что в ближайшее время услуги личной служанки все же могут пригодиться.

А потом, вспомнив короткий диалог Весны с братом, как по наитию спросила:

– А что за Роуз упоминает Мэри?

– Портниха наша, господин граф, приезжала к престарелой матери, да вот опять в город на заработки вернулась.

– Не припомните, на кого она работает?

– Да на миссис Линдерс, это простая мастерская, едва ли вы там что-то изыщете. Но Роуз женщина честная, это тут всякий знает, и свою работу хорошо делает.

– Кажется, экономка упоминала нечто подобное... У мисс Роуз длинные черные волосы или я что-то путаю?

– О да. Почитай, лет пятнадцать назад первая красавица на деревне была.

Покинув гостеприимную служанку, Моргана и Уилберт обменялись короткими взглядами.

– Напишите письмо дворецкому, и я навещу вас в Монфор-холле. Прихвачу с собой собаку, хуже не будет. А теперь идите домой и не оставляйте графиню наедине с этой женщиной. Отвадьте ее от матери, обо всем остальном я позабочусь.

Моргана кивнула. Следовало весьма сильно любить собственную мать, чтобы вот так без раздумий встать на защиту чужой. Похоже, небеса весьма избирательно отнимали у каждого то, что ему нужно больше всего.

«В твоем гнилом фарфоре глубокие трещины, Моргана».

Она с большим трудом удержалась от того, чтобы не поднять с дорожки камешек и не швырнуть его в чисто вымытые стекла.

7

Монфор, как обычно, хорошо держался. Уилберт, подозревай он, что кто-то угрожает его матери, метался бы как зверь по клетке, а граф сохранял свою всегдашнюю сдержанность. Выглядела она не вполне естественно, но в этом тихом затворнике со стальными нервами и неожиданно меткой стрельбой вообще мало что выглядело естественно. Пожалуй, нечто человеческое в нем проступило только в тот момент, когда Монфор попытался обшарить кусты и отдернул руку, как ошпаренный. Воспоминание – короткое и яркое, как вспышка молнии – тут же воскресило перед глазами Уилберту картину, может, тринадцатилетней давности: они с леди Морганой чинно беседуют в библиотеке Монфор-холла. Подражая старшим, ведут не диалог, а играют в какую-то его имитацию, думая каждый о своем. Моргана все время смотрит в ту сторону, откуда доносятся смешки Ламберта и Моргана, он же вспоминает Анну и размышляет, достаточно ли Блэкмуры хороши с точки зрения отца, чтобы, получив от них приглашение – вот уж несбыточная мечта юных лет, – принять его, как приняли приглашение Монфоров. И все идет как по маслу – мысли далеко, вежливые «взрослые» слова отскакивают от зубов, – а потом они синхронно тянутся за одной книгой на столике. Уилберт, наверное, и внимания бы не обратил, но Моргана, случайно задев его рукав, отшатнулась так, словно тот ее ужалил. И ученики, и учителя в Итоне уже успели не по разу обрисовать Уилберту его место в обществе, поэтому в первую секунду он решил, что Моргана сейчас демонстративно достанет платок и начнет вытирать руку. Но вместо этого она несколько раз сжала пальцы и посмотрела на него с таким видом, как будто сейчас расплачется.

– Извините.

Ни тогда, ни теперь Уилберт не понял, за что она просила прощения. Таким легким прикосновением и бабочке было не навредить, и едва ли двенадцатилетняя девочка могла верить, что причинит им боль мальчишке, который старше на четыре года и выше на полторы головы.

– Не стоит беспокоиться.

На этом прервавшийся «взрослый» разговор перестал быть тренировочной площадкой для каких-то будущих светских побед и сделался обычной беседой двух подростков, обнаруживших, что собеседник тоже любит читать и не любит, когда взрослые запирают книги. Уилберт даже, помнится, позавидовал Моргану, который, во всяком случае, мог с кем-то обсуждать прочитанное, пусть даже и с девочкой. Ламберт или уж тем более Джинни для этой сложной задачи никак не подходили.

Когда Монфор отшатнулся от кустов, Уилберт вдруг как наяву увидел его сестру. Это сходство представилось поистине пугающим: столько лет прошло, а жесты – одни и те же, словно живой ведет за собой мертвую. И здесь, несмотря на общее дурное настроение и недовольство ситуацией – мало радости стоять на продуваемой всеми ветрами пустоши, хрустя ледком, под которым притаилась предательская вода, – он впервые ощутил к Монфору что-то сродни сочувствию. У него, Уилберта, при всех его грехах и ошибках – да и преступлениях, из песни слова не выкинуть – был Ламберт. Графу же оставалось довольствоваться обществом равнодушного к его бедам человека, который приехал скорее для того, чтобы закрыть некий мифический счет, о существовании которого кредитор и не подозревал.

Уилберт едва ли мог представить, как жил бы, умри Ламберт. Монфору не требовалось этого представлять, он уже восемь лет совершал свое одиночное путешествие по чистилищу и так и не перепутал окно с дверью. Какого-то уважения это заслуживало.

Поэтому Уилберт сам обшарил кусты, допросил служанок и даже по дороге назад сделал крюк и заехал в ателье, только чтобы окончательно убедиться: швея туда не возвращалась.

Следовало дать полиции знать, но Роуз уже лежала где-то на болотах, а вот Монфор и его мать – кто бы из них ни был конечной целью охоты – еще ходили по земле. Уилберт не стал тревожить хищника и как ни в чем не бывало поехал в Лондон, проведать брата и наплести ему историю достаточно убедительную, чтобы тот с комфортом поболел еще дней пять, пока они с графом решат вопросы.

Парадоксально, но Уилберт, прекрасно умея молчать и недоговаривать, не так уж хорошо умел лгать. Как будто это кто-то другой барахтался во лжи всю свою жизнь. Он вряд ли смог бы сказать Анне, что не любит ее, так, чтобы она поверила. И, увы, не смог сказать Ламберту, что Монфор в безопасности. Брат начал задавать уточняющие вопросы, и тут следовало или уходить – то есть немедленно выдать Ламберту карт-бланш на любую глупость, – или выкладывать всю правду, включающую труп и необходимость ехать в Монфор-холл с собакой.

– Да даже если бы ты не был простужен, уверен, борзая возьмет след лучше. Перестань валять дурака. Нас будет двое взрослых мужчин против одной женщины с ядом.

– Трое лучше двоих!

– Не добавляй мне проблем, Ламберт.

– Я не твоя проблема, я твой брат. И Морган – наш с тобой друг.

В другой ситуации Уилберт, конечно, поправил бы Ламберта: Монфор был другом только одному из них. Ему он в лучшем случае приходился знакомым, с которым они пережили несколько совместных приключений разной степени приятности.

– Ты мой брат, который сейчас пытается доставить мне проблемы. Твоя мать... Пилар будет в ярости, если ты не явишься на Рождество, и, уверяю тебя, виноватым назначат меня. Всего только потому, что я не привязал тебя к кровати, когда следовало бы. Ламберт, хватит, давай не будем...

Куда там. Ламберт, как и стоило ожидать, со свойственным ему упрямством начисто игнорировал все аргументы. Не иначе, уже видел себя сыщиком в плаще, который темной ночью подкарауливает убийцу под дверью жертвы. Воистину, барон Блэкмур оказал им дурную услугу, пробудив в прирожденном романтике пыл доморощенного пинкертона.

Настроения ругаться у Уилберта не было, сил дальше разговаривать спокойно – тоже, поэтому он повернулся и пошел к дверям.

– Гордый уход – не аргумент! Даже если часто его использовать!

– А тебе не нужны аргументы, тебе нужно согласие. Я его не даю. Пиши Монфору, если тебе угодно.

Ламберт пыхтел не хуже старого мопса, когда он уходил. Несомненно, теперь брат явился бы в Монфор-холл безо всякого приглашения. Да что уж там, в саване с кладбища бы туда приполз на самый крайний случай.

– Берти!

Уилберт замедлил шаг. Иногда его посещало не самое приятное подозрение, что для Ламберта он представляет собой нечто вроде плюшевого мишки в человеческий рост. Брат был с ним ласков и, конечно, любил его, но, черт возьми, слушал только тогда, когда ему самому это было удобно. И прекрасно умел вертеть его лапками в нужную сторону.

– Берти, я поеду с тобой или без тебя! С тобой нам обоим будет удобнее!

Он остановился. Ничем не лучше козы, привязанной к колышку. Не отойдет дальше, чем позволяет длина веревки. Возможно, ему просто давно следовало бросить все и уплыть в Индию. Синий океан решил бы проблему с веревкой, он был очень, очень большим. Рано или поздно та бы порвалась. Под выжженным южным небом, блекло-голубым днем и беспросветно-черным ночью, не существовало бы ни веревок Ламберта, ни шелковых пут Анны, ни бесконечного круговорота долгов и платежей, где он всегда оказывался банкротом. Он бы сумел привыкнуть. На крайний случай обзавелся бы трубкой и утешением всех скорбящих, продаваемым на развес. Лет пять свободы и потом – бескрайняя тьма.

Строго говоря, это нельзя было бы назвать самоубийством. Оставшимся родственникам даже не пришлось бы сочинять пристойную версию произошедшего.

– Знаю я, о чем ты думаешь! Так вот, вдвоем это правда безопаснее. Подожди, я соберусь за час, ну правда.

Уилберт привалился к стене. Да уж, Ламберт несколько переоценивал свои способности в области чтения мыслей.

Тот выплыл из комнаты как какое-то комическое привидение из балагана, в длинной ночной рубашке, с красным носом и кудрями, стоящими почти перпендикулярно голове. Оглядел его, а потом вдруг сделался смертельно серьезным.

– Хорошо, я приеду позже, когда буду совсем здоров. Но ты будешь писать мне каждый день?

– Буду.

– Уилберт, о чем ты задумался?

– Ни о чем.

– У тебя глаза страшные.

– Минуту назад я думал об Индии.

Ламберта передернуло.

– Подумай тогда, пожалуйста, о какой-нибудь Танзании или Гренландии. Индия, по всей видимости, тебе не очень нравится.

Как ни странно, Уилберту, чистокровному ирландцу по отцу и потомку валлийских аристократов по матери, нравилась только Англия: чуть размытые – как акварелью нарисованные – пейзажи, тусклые краски, стирающий контрасты туман. Родись он другим человеком, наверное, мог бы здесь прекрасно жить.

– Или об Австрии, куда Империя ссылает преступников.

Шутка их детских лет. Однажды за такие недюжинные познания в области географии – озвученные, кстати сказать, в присутствии посетившей их дом баронессы – они оба получили от отца хорошую взбучку. А от баронессы – красивый иллюстрированный альбом с аборигенами и кенгуру.

– И они там танцуют вальсы и едят марципан. Берти, ну улыбнись.

Любопытно, если бы Ламберт мог пришить ему улыбку нитками, стал ли бы он это делать?

После смерти Морганы Уилберт ни разу не участвовал в охоте. Не то чтобы это была какая-то дань уважения или тем более сентиментальность, скорее удачное для него стечение обстоятельств. Барон, своими глазами увидев, как можно среди бела дня остаться без дочери, – а ведь с тем же успехом упасть мог и Морган, наследник, – наконец, здраво оценил способности собственного старшего сына к верховой езде. И счел, что уж лучше пусть соседи злословят на предмет несостоятельности Уилберта, чем изображают печаль на его похоронах. Пилар, несомненно осознавшая прекрасные возможности, которые открывала перед ней охота, несколько раз пыталась подбить отца организовать столь приятное и аристократическое развлечение самостоятельно, но тут уж барон стоял намертво. Лучше чуть менее светские и чуть более живые дети. Охотиться в Гримвуде при жизни отца было не принято, и позже Уилберт не стал ничего менять.

Тем не менее каждый хоть чего-то стоящий дворянин должен был держать породистых псов, и это была та уступка общественному мнению, на которую Уилберт пошел с удовольствием. Он любил животных, но – как и всех в этом мире – без большой взаимности. Даже голуби с утками, буквально пешком ходившие по Ламберту и Джинни, к нему и на три шага не приближались, сколько бы крошек он ни сыпал, когда был маленьким. Еще в детстве его немало пороли за попытки припрятать сладости для кота, которого никто, кроме него, не видел (Уилберт сейчас и сам не сказал бы с уверенностью, существовал ли длиннолапый сэр Парсеваль где-то, кроме его воображения). В подростковом возрасте он и вовсе выкинул фокус, о котором до сих пор не мог вспомнить без содрогания: отравил Берту, свою старую собаку. Ему было четырнадцать лет, он уже не мог бегать и просто не нашел другого способа защитить ее от Пилар. То, что в его представлении должно было стать безболезненной смертью – уснул и не проснулся, – обернулось полуторачасовым кошмаром, после которого он поклялся себе, что больше никогда не заведет животное. А на второй год после смерти барона все-таки сдался и купил нескольких щенков английского пойнтера – у прославленного заводчика, для проформы и совершенно ненужного ему кокер-спаниеля – едва ли не на улице, для души.

Разумеется, кончилось тем, что ненужный кокер-спаниель спала у него на коленях, забиралась в постель, лизала руки и бессовестно выпрашивала еду. В общем, делала все то, что собаки обыкновенно делают с неразумными и слабовольными хозяевами, и чего уж, конечно, никак не могло произойти с ним, разумным и волевым. Берта была русской борзой: немного костей, много шерсти, нос длиной в полмили и печальные глаза, и в плане экстерьера Лу отличалась от нее как день от ночи: золотой во всех смыслах стандарт жизнелюбия, раза в два ниже и в три – шире. Эталон избалованного пса без малейшего чувства пристойности. Такую собаку не показывают гостям. Уилберт мог бесконечно удивляться обилию недостатков воспитания у такого маленького существа, но раскормил Лу вовсе не сосед, да и спала она почему-то на его одеяле.

Конечно, признать, что самая большая радость при мысли о доме для него была намертво привязана к неуклюжему кокер-спаниелю, с трудом штурмующему пуфик, значило бы объявить окончательный крах усилий отца в области воспитания настоящего английского джентльмена. Уилберт держался. Просто у него была дурно выдрессированная собака, которая его любила. Ему оставалось лишь надеяться, что Анна проявит по этому вопросу такую же преступную снисходительность.

Назвать Лу охотничьей собакой язык не поворачивался, однако она обладала всеми умениями своей породы: шла по следу, чутко замирала, обнаружив искомое и, главное, не лаяла. Конечно, в их случае лучше подошел бы бладхаунд, но бладхаунд заставил бы осмотрительного преступника насторожиться, а спаниель – всего лишь живая игрушка скучающего аристократа, ничего необычного. К тому же Лу, истосковавшаяся после разлуки, буквально ходила за ним по пятам и заглядывала в глаза. Не мог же он бросить ее еще на неделю, прихватив с собой какого-то другого пса.

Уилберт принял неизбежное. Написал в Монфор-холл короткую записку, а через три дня приказал закладывать экипаж, в котором разместился и любимый пуфик Лу. Собака, револьверы и полный набор дурных предчувствий – все еще на одну собаку лучше, чем его обычный багаж.

8

Проводив Уилберта и отправив дворецкому все необходимые разъяснения почтой, Моргана вернулась в дом. Чтобы проветрить голову, последние несколько миль она прошла пешком через поля. Почти шесть часов, проведенных наедине со старшим Гримвудом, действовали на нее как бокал игристого на пустой желудок.

Страшноватый подарок судьбы.

Уилберту пришлось проехать немалое расстояние, чтобы прийти на помощь. Она не могла знать, сделал он это из любви к Ламберту или потому, что действительно считал ее другом. Или просто не разбрасывался полезными знакомствами. Впрочем, по поведению барона было очень сложно предположить, что он зарабатывает себе очки в расчете на будущие услуги. А может, все объяснялось обыкновенным одиночеством.

О помолвке барона Гримвуда и девицы Блэкмур газеты молчали, стало быть, дело еще не уладили: едва ли у кого-то нашлись бы причины держать обручение в тайне. И меньше всего на свете Уилберт напоминал счастливого влюбленного, мечтающего через пару недель предстать перед предметом своих сердечных радостей и мук. Моргана впервые задалась вопросом, а что же, собственно, произойдет, если Анна – или скорее ее отец – ему откажет. Мысль, что Уилберт женится, была невыносимой, но привычной: девица Блэкмур наденет белое платье, сядет в украшенную цветами карету и покатит в церковь, где колокола отзвонят окончательный крах жизни Морганы. Но Гримвуды и Блэкмуры не были равны ни по происхождению, ни по статусу. А все-таки барон Блэкмур втянул Уилберта в историю с драгоценностями леди Уоррен. Признал равным или швырнул кость собаке, которую считал верной? Мотивов Блэкмура Моргана не понимала, но на всякий случай после возвращения добродетельной даме ее стекляшек сделала все возможное в рамках этикета, чтобы отец Анны забыл дорогу к ее дому.

На мягко освещенные серым светом поля уже ложились ранние сумерки. Моргана четко видела Эшфорд, теплые огоньки его окон – мать, по всей видимости, так стремилась разогнать мрак над своей жизнью, что начинала жечь свечи еще до того, как за окнами успевало стемнеть. Выглядело уютно, как в рождественской сказке. Даже слишком хорошо.

У нее не хватило духу рассказать Уилберту, что труп казался иссушенным, точно пролежавшая много дней в пустыне мумия. Она уже и сама не была в этом вполне уверена. В конце концов, Моргана бросилась бежать вместо того, чтобы тщательно все исследовать. Уилберт, наверное, предположил что-то подобное, потому что про состояние тела он не расспрашивал, удовлетворившись тем, что кусты сильно закрывали обзор. Надо отдать должное, он обладал талантом проявлять завидную деликатность в ситуациях, когда ее сложно было ожидать.

Уже у самого дома Моргана почувствовала взгляд в спину. Человеку, который непрерывно лжет последние восемь лет, положено хорошо чувствовать такие вещи. Она медленно обернулась.

Сама Весна, прекрасная Симонетта Веспуччи, в их столетии носящая простое имя Мэри Коннор, стояла у дороги, не сводя с нее золотистого взгляда.

«Опасно. Черт возьми, очень опасно!»

Сложно было понять, почему Морган испытывал такую панику. Небо еще давало слишком много света, чтобы подкрасться к жертве незаметно, а стрелкового оружия – да и вообще чего-либо, похожего на оружие – в вещах служанки не оказалось. Не то чтобы это было так уж сложно проверить: экономки всегда перетряхивали пожитки нанимаемой прислуги.

Весна опустила глаза. В уголках ее губ дрожала почти невидимая улыбка.

– Что вы здесь делаете? – Моргана поразилась, как резко и сухо звучит ее голос. Ну точно ворона закаркала.

– Вышла взглянуть на сад, милорд. Я уже возвращаюсь.

– Не ходите одна по темноте. Места глухие.

– Я местная, милорд, и каждую травинку тут знаю. А вы, должно быть, очень скучаете в нашей глуши?

– Возможно.

– Значит, милорд так скоро нас покинет?

Пока Моргана раздумывала над ответом – да и над самой необходимостью отвечать, – та слегка поклонилась и замерла, словно ей требовались еще какие-то слова. Не нужно было иметь семи пядей во лбу, чтобы понять: Мэри поджидала хозяйского сына и теперь красуется – в мягком вечернем свете, с румянцем цвета лепестков розы, играющим на щеках. Она была волшебно хороша и знала это.

Что ж, большим опытом в области флирта Моргана бы не похвасталась, но в эту игру можно было играть вдвоем: следовало оттащить красотку в Монфор-холл до того, как мать окончательно лишится рассудка или выпьет на ночь слишком много лауданума.

Моргана заставила себя робко улыбнуться. За нервозность улыбки она не беспокоилась: та уж точно была настоящей. Пронюхай Весна, что предметом грез ее визави является джентльмен, да к тому же больше похожий не на херувима с полотна Возрождения, а на схваченную инеем мраморную скульптуру, оптимизма у нее поубавилось бы. Мэри и Уилберт в каком-то смысле являли природную противоположность, разве что в присутствии последнего цветы не увядали.

– Милорд?

Моргана отвела глаза, предоставив собеседнице верить, что ее красота слепила сильнее, чем свет вечернего солнца, будто на заказ прорезавшего облака. Закат омывал их как прилив. Замерзшая дорожка, лед озера и волосы Весны – все полыхало золотым пламенем.

«Опасно, Моргана, опасно!»

– Вечереет. Идемте.

Моргана, развернувшись к ней спиной, направилась к парадному входу, и Весна вместо того, чтобы дисциплинированно обойти дом и пройти через дверь для прислуги, двинулась следом. Вряд ли за утро, пока Моргана бегала по полям в компании Уилберта, ту повысили до дворецкого. Что же, по крайней мере по этой части намерения Мэри выглядели кристально ясными.

– Экономка меня рассчитает, если увидит, – мягко произнесла Весна, уже поднявшись на крыльцо.

– Вам никогда не хотелось служить в доме побольше?

Цветущая улыбка. Легкий запах ландышей.

– О, об этом можно только мечтать.

– Что ж, если экономка моей матери вас рассчитает, я помогу устроиться.

Еще одна ослепительная улыбка. Если Мэри была цветком лугов, а Анна – тропической орхидеей из оранжереи, то Моргана определенно предпочитала сады камней.

Не то чтобы ей пришлось делать много реверансов. Как и всякая красивая женщина, Мэри очень быстро сообразила, как укрепить свою власть, и использовала чары при каждой возможности. Случайные встречи в коридорах, картинные позы у окна, если им доводилось столкнуться в гостиной, когда Мэри сопровождала мать. Неизменная мягкая улыбка и румянец цвета розы.

Моргана и без того знала, какие уловки пускают в ход юные и не вполне юные обольстительницы: в завидных женихах она ходила уже лет пять. Что есть хорошего в Весне – та с гордостью демонстрировала и сама. А Моргана искала, что в ней было плохого.

Природа, щедро отсыпав Мэри красок, будто в насмешку начисто лишила ту грации. В ее походке и жестах Моргане упорно виделось что-то жесткое, неловкое, деревянное. Нет, она не роняла клубки матери и не сносила посуды со стола: движения служанки были точны, даже как-то чересчур точны и выверены, но им недоставало плавности. Будто Мэри танцевала какой-то сложный для нее, хотя и на совесть заученный танец. Терпеливо и без удовольствия. Что-то в этом составляло странный контраст с ее горящими румянцем щечками и многозначительными полуулыбками. Моргана видела женщин, добродетель которых вовсе не была крепка как мрамор, и Весна, несмотря на очевидные авансы хозяину, не выглядела так, словно принадлежит к их породе.

Весну не любили животные. Поначалу Моргана решила, что ей это кажется, но довольно быстро убедилась в обоснованности первого впечатления. Кошка, живущая при кухне в качестве крысоловки, шипела на молодую женщину, стоило той пройти мимо, а потом и вовсе пропала с глаз. Птичка матери начинала судорожно чирикать, и в конце концов клетку стали накрывать платком даже днем, если Мэри требовалось что-то сделать в спальне: заправить постель или помочь матери с туалетом. Жалобный писк, доносившийся из-под платка, было слышно даже в коридоре. Каких только предлогов не пришлось изобретать Моргане, чтобы оставлять мать наедине с прелестницей как можно реже и только в ситуации, когда она сумела бы ворваться с оружием за несколько секунд.

Весна, несомненно, думала, что граф ее подкарауливает, и была права на этот счет, если не принимать во внимание причины, очень далекой от амурных дел.

Морган Весну боялся так, что Моргана каждый раз изумлялась, почему стекла, за которыми он кричит «Не оставайся с ней наедине!» не дрожат. Пожалуй, именно какой-то инстинктивный и нерассуждающий страх брата и заставил Моргану поторопиться.

Дать красавице понять, что никаких амуров под материнской крышей она крутить не станет исключительно из уважения к родительнице, не составило труда. Мэри, конечно, торопиться было некуда.

– Вам теперь спится лучше? – Улучив момент, когда Весна была гарантированно занята экономкой, Моргана решила окончательно прояснить вопросы с матерью.

Та покачала головой и почти жалобно проговорила:

– Нет. Не знаю.

– Я хочу забрать отсюда мисс Коннор.

– Но она так хорошо понимает в цветах...

– Она понимает в цветах больше, чем следует в них понимать личной служанке. Ей, если я не ошибаюсь, положено понимать в том, как чинить кружево и приводить в порядок платье.

«У меня никогда не было личной служанки и давно нет платьев», – Моргана осеклась раньше, чем договорила. В конце концов, что уж теперь было делить. Даже носи она лучшие платья в Лондоне, едва ли Уилберт любил бы ее. Скорее всего, отец просто сбыл бы ее приятелю с еще большей выгодой для себя – как-никак последний отпрыск графского рода, золотая кровь. Эта старая скотина Глиффорд за восемь лет успел схоронить двух юных жен и едва ли собирался остановиться на достигнутом: хорошие партии ему больше не светили, но нищих дворянок во все времена хватало.

– Мне она не нравится, – подвела итог Моргана.

– Ее рекомендации приличные...

– И никто в деревне почему-то не помнит, как она сказочно красива. Навести справки сложно не было.

Мать побелела и понизила голос:

– Не думаешь же ты, что это другая девушка, выдающая себя за Мэри Коннор?

Ну даже такой вариант звучал более правдоподобно, чем сказочная красота, расцветшая на их земле за пару зимних недель.

– Я не знаю, что думать. И не хочу, чтобы она оставалась здесь.

– А как же твоя репутация? Ведь...

Мать осеклась раньше, чем Моргана рассмеялась. Вот уж точно жениться ей бы помешала именно репутация.

– Пристрою ее горничной. И понаблюдаю. Считайте, вам удалось меня убедить, что ваши страхи небеспочвенны.

Мать нашла в себе силы перейти с ней на «ты». Моргана пока нет.

– А это безопасно... для тебя?

Поразительно, но мать до сих пор верила, что в мире Морганы существовала какая-то «безопасность». Да она была первым кандидатом в Бедлам или Пентонвилл, если бы не так ответила, не так засмеялась, не так подала руку. Показала бы запястья или шею. Получила бы ранение и поехала с ним не к своему личному доктору. Начала бы бредить или напилась при посторонних. Тут уж скорее удивляло, как обошлось до сих пор.

– Да, графиня, для меня это безопасно. – Моргане доводилось слышать «мадам», которое Уилберт адресовал Пилар в юности. Даже в самые черные минуты свою мать она так не называла. – Миссис Уотерс обо всем предупреждена, она, конечно, не в восторге, что мисс Коннор едет в Монфор-холл, но, в конце концов, эти птичьи вопли утомили уже весь дом.

– Да, раньше Жакко был тише...

– Напишите мне потом, успокоился ли он.

Мать буквально просияла. Моргана не была склонна просить у нее писем.

– Я пошлю на Рождество свои лучшие розы в Монфор-холл. Вдруг да доедут.

Сама любовь покатит по зимним дорогам, да еще с опозданием в восемь лет. Да уж, видела Моргана в этой жизни шансы и повыше.

– Я прикажу украсить ими гостиную. И навещу вас весной.

– В марте? – как бы невзначай поинтересовалась мать. Таким тоном лет с пятнадцать назад Моргана выясняла, приедут ли Гримвуды с визитом.

Она вздохнула. У нее в жизни было хоть сколько-то свободы, знакомства, даже такая роскошь, как дружба. Все лучше, чем единственная оставшаяся дочь, которая даже мать матерью не зовет.

Прощение освобождает простившего. Если повторять это достаточно часто, можно и поверить.

– В марте.

* * *

Монфор-холл стараниями Стиллуотера выглядел так, словно Моргана покинула его только минуту назад и при желании могла протянуть руку и взять отложенную газету или чашку с чаем, над которой еще поднимается пар. В детстве особняк казался ей мрачным, но с годами она все больше уверялась в старой истине «мой дом – моя крепость». Моргана теперь радовалась возвращению не просто как избавлению от неудобств пребывания в других местах.

– Прикажете подать корреспонденцию, господин граф, или отдохнете с дороги?

Отдохнуть с дороги было заманчиво, но Морган весь извелся сам и изводил ее каждый раз, когда взгляд падал на окна экипажа. В конце концов она сдалась и задернула шторки днем, лишь бы не видеть его перепуганного лица. План забрать Весну от матери и поместить поближе к себе ему очень и очень не нравился.

Мэри Коннор, разумеется, добиралась до Монфор-холла самостоятельно. Получив более чем комфортную сумму на дорогу, та даже не вздумала капризничать. Репутация нелюдимого затворника играла Моргане на руку: где уж ей знать, как обхаживать красавиц.

– В поместье приедет служанка.

Брови Стиллуотера дрогнули, но лишь на какую-то секунду. Обычно вопросами найма прислуги занимался он и только он.

– Разумеется, милорд, как вам будет угодно.

– Мне будет угодно, чтобы с нее не спускали глаз. Я полагаю, что это опасная женщина и, возможно, отравительница. Мне стоило некоторых трудов отвадить ее от дома вдовствующей графини. Здесь разобраться станет проще.

– Я могу узнать, какие причины побуждают вас думать о служанке таким образом? Это помогло бы мне понять, на что обратить более пристальное внимание.

Моргана вздохнула.

– Вы удивитесь, но это интуиция. Обстоятельства складываются настолько благоприятно для этой женщины, что о деятельном вмешательстве не подумает только святой.

Стиллуотер учтиво опустил подбородок.

– Будет сделано, милорд.

– У меня есть к вам еще одно поручение. – Моргана быстро проглядела адреса на конвертах. Вскрыла тот, что из Гримвуда. Ожидаемо, у Уилберта оказался воистину каллиграфический почерк, наводящий на самые грустные мысли о его детстве. – Лорд Гримвуд приедет погостить в пятницу. Он давний друг семьи. Его не следует встречать как принца-консорта, но разница должна быть заметна только в церемониале.

– Разумеется. Уже известно, на какой срок приедет господин барон?

– Думаю, на неделю. Но, если он задержится, моя признательность будет значительна. Можете передать это повару.

Стиллуотер кивнул. По нему – редкое дело – было видно, что он хочет задать какой-то вопрос.

– В чем дело?

– Не сочтите за дерзость, не стоит ли провести некоторые интерьерные работы в западном крыле? В таком случае гостю, конечно, было бы удобнее разместиться на первом этаже. Зеленые покои совсем рядом с библиотекой, и камин прекрасно справляется с отоплением. К тому же из окон открывается вид на парк, а звуки из центральной части дома никого не обеспокоят.

«И Уилберту не придется подниматься по лестнице».

Иногда только воспитание мешало Моргане признаться Стиллуотеру в почти дочерней любви.

– Прекрасная мысль. Ответным письмом я извинюсь за этот небольшой ремонт.

Когда Стиллуотер вышел, Моргана прогулялась до библиотеки. Провела рукой по мягким подлокотникам двух высоких кресел. Ее отец отличался солидным ростом, и мебель заказал соответствующую. После его смерти Моргана не стала менять каркас, позаботившись лишь об обивке. Глубокий, спокойный, сине-серый цвет, который, судя по его многочисленным пальто, любил Уилберт.

Знал он или нет, а для него здесь уже все было готово.

9

Во взрослом возрасте Уилберт не так уж и часто видел Монфор-холл при свете дня. Особняк был старинный, чтобы не сказать древний, но основательно перестроенный в начале прошлого столетия. И архитектор, без сомнения, не зря ел свой хлеб: сложно представить, как он заставил такую махину буквально парить, словно кафедральный собор. Прямая как стрела подъездная аллея, обсаженная вековыми вязами, серый камень, четкие линии, поднимающие и без того высокую крышу, уходящие в свинцовое небо каминные трубы. Что же, по всей видимости, это был тот редкий случай, когда большие деньги и большой вкус прогулялись рука об руку, явив миру шедевр.

Даже несмотря на то, что выпавший снег стаял потоками грязи, аллею разровняли до состояния паркета бальной залы. По дороге к крыльцу экипаж ни разу не подскочил и не дернулся, а Лу, уютно свернувшаяся на его коленях, все так же сопела, даже ухом не поведя, когда движение прекратилось. Пришлось разбудить и спустить на пол.

Надо отдать должное Монфору: увидев явно раскормленного спаниеля, который меньше всего походил на охотничьего пса, способного решить их деликатную проблему, тот совершенно не изменился в лице. Граф приветствовал Уилберта с теплотой, не скрывавшей, однако, некоторой доли нервозности. По всей видимости, за время, прошедшее с их последней встречи, произошло нечто важное. Разумеется, ему хватило воспитания предоставить хозяину дома самому решать, когда и чем делиться.

Лу, протрусив до ступенек крыльца, неожиданно встала как вкопанная. Лестница не была достаточно крутой, чтобы представлять собою серьезное препятствие – в Гримвуде ступеньки были даже повыше, – но собака не двигалась с места, несмотря на оклик Уилберта:

– Лу!

Та вдруг заскулила. Что ж, издержки воспитания дали о себе знать несколько раньше, чем он предполагал. Уилберт вздохнул. Ни один джентльмен не станет кричать на собаку, с которой не может справиться, да еще и при людях.

– Лу, пойдем.

Жалобный скулеж. Ему ничего не оставалось, как, опираясь на трость, наклониться и потрепать Лу по золотистому загривку. Та испуганно прижалась к его ногам.

– Дайте нам две минуты, граф. По всей видимости, Лу разволновалась из-за переезда. Она редко покидает Гримвуд.

Что ж, теперь Уилберт хотя бы отдаленно понимал, почему отец так сердился, когда Ламберт в гостях начинал капризничать, а он – дерзить. Идеальный фасад являл трещины, подлатать которые немедленно мешало присутствие посторонних. Уилберт, правда, Лу никогда не бил, но не мог же он прилюдно начать ее уговаривать как малое дитя.

Выручил Монфор, который спокойно заметил:

– Нет нужды нервировать Лу. Как вы смотрите на то, чтобы обойти дом и пройтись до озера? Пусть Лу привыкнет к местным запахам.

«Запахам». И тут Уилберт наконец понял, что ему подспудно не понравилось и почему, возможно, выла Лу. Здесь пахло свежими ландышами, сумрачной лесной полянкой, проточной водой. Действительно, крайне странный букет ароматов для промозглой английской зимы.

– Прекрасная мысль, граф, благодарю. Пойдемте.

Идеально вычищенная дорожка огибала дом и с небольшим уклоном спускалась к озеру. Стылая гладь, отражавшая низкое небо, светилась тусклым серебром, холодным даже на вид. Черный, лишенный листвы лес на другой стороне уходил к самому горизонту, где острые ветви словно из последних сил удерживали над землей клубящиеся серые облака.

Пейзаж, что ни говори, мрачный.

– Удивительно тихий день.

Монфор, говоря, смотрел не на него и даже не на Лу, а куда-то в сторону леса. И тут Уилберт вдруг сообразил: вороны. В окрестностях Монфор-холла всегда кружили целые стаи – черные тучи, буквально затенявшие небо на западе. Теперь лес молчал.

Уилберт покосился на графа. Тот, сохраняя на губах всю ту же вежливую полуулыбку и глядя вдаль, ворошил тростью землю под ногами. Он как по наитию опустил глаза.

«Уезжай!» было выцарапано достаточно тщательно, чтобы не вызвать никаких сомнений даже у человека с не самым блестящим зрением. Словно почувствовав его взгляд, Монфор тщательно стер буквы и прошелся по месту, где они были, спускаясь к берегу.

– Помните лодочный домик? Мы ходили туда детьми.

Никогда они не ходили туда детьми. Уилберт почувствовал, как по его спине прошел озноб. Хотя, возможно, дело было в разгулявшемся ветре.

– Конечно.

Поняв, что гость, по всей видимости, ему подыгрывает, граф как будто несколько успокоился. Он, на правах хозяина, говорил еще много. Тихим, монотонным голосом вспоминал их редкие детские проделки, визиты, мельком упоминал общих знакомых. Ни слова о Ламберте и его здоровье, точно брата не существовало на свете. Но самое главное он, пожалуй, сказал, когда они повернули к дому:

– Где же мой портсигар? Вы не могли бы...

Уилберт, конечно, протянул свой раньше, чем граф завершил просьбу. Монфор, аккуратно вытянув сигарету и зажав ее между зубами, достал из кармана спичечный коробок. Закурил. А потом совершенно расслабленным жестом протянул ему коробок. Открыв его, Уилберт увидел ровно то, что ожидал: пару спичек и сложенный в несколько раз лист бумаги. Он тоже закурил и убрал коробок в карман.

Монфор выдохнул дым и прижмурился. Уилберт молча смотрел на графа и ловил себя на неприятной мысли, что видит какую-то ошибку, но не может ухватить ее суть. Как и многие англичане, Монфор мог похвастать бледным, почти молочным, цветом лица. И, будучи рыжеватым блондином, с самого детства имел веснушки. Причем отец графа, в отличие от его отца, видимо, не считал их каким-то фатальным недостатком породы, потому что Монфоры их никогда не прятали. А сейчас Уилберт вдруг заметил, что веснушки исчезли. Лицо графа было буквально укрыто толстым слоем пудры, как стена штукатуркой, но даже через него под глазами проступали темные круги.

Последние несколько ночей Монфор явно не смыкал глаз.

Уилберт перечитал записку трижды, прежде чем отправить ее в камин и тщательно перемешать оставшийся пепел. Лу – все такая же беспокойная – смотрела на него молящими глазами. Вот уж кто, наверное, был бы счастлив выполнить просьбу Мон-фора.

Бедный граф, его должно было сильно прижать, чтобы он пошел на такое грубейшее нарушение этикета. Даже почерк выдавал нервное напряжение: строки совсем уезжали вниз на краю страницы, будто записку писали в темноте. И буквы выглядели какими-то жалко-аккуратными, точно их выводил не мужчина, а молодая девушка. Пожалуй, мельком увидев эту записку, он решил бы, что та написана рукой Джинни.

Жизнь научила Уилберта, что в абсолютно любой ситуации паника и необдуманные действия создают больше проблем, чем их решают. О том, чтобы теперь уезжать под надуманным предлогом, и речи не могло идти. Стремление Монфора избавить брата своего друга от опасности, конечно, делало честь его душевным качествам, но никак не приближало их к разгадке.

«Что-то ночами ползает по коридору».

По всей видимости, Монфор был убежден, что за ним следят едва ли не ежесекундно. Предположить такие таланты за служанкой было сложно, но он этой Мэри в глаза не видел. Возможно, та обзавелась помощниками вне дома или – чем черт не шутит – дрессированной зверюшкой. Последнее легко бы объяснило нервозность Лу. Правда, молчания птиц это все еще не объясняло.

Спрятав записку между страниц специально купленной к случаю книги – он достаточно любил библиотеку Монфоров, чтобы по возможности приложить к ней руку, – Уилберт отправился в столовую. Лу потрусила за ним, и вполовину не такая жизнерадостная, как обычно. Пожалуй, пропади у нее аппетит, он действительно задумался бы об отъезде или хотя бы отослал Лу обратно в Гримвуд со Стивенсом, своим камердинером.

Де Монфоры, хоть и жили по эту сторону Ла-Манша чуть ли не со времен Вильгельма Завоевателя, так и не смогли оторваться от своих корней, по крайней мере по кулинарной части. Повар-француз являлся обязательным атрибутом дома еще с тех пор, как Уилберт приезжал сюда подростком. И, надо признать, тогда блюда потрясли его воображение: именно здесь он впервые попробовал шоколад и желе из шампанского с ягодами, а также наконец понял, почему английская кухня приводит Пилар в такое неистовое отчаяние.

Монфор принял книгу с приличными случаю благодарностями, сказанными настолько отстраненно, что в другой раз Уилберт почувствовал бы себя оскорбленным. В ярком газовом свете лицо графа выглядело еще более мертвенным, а взгляд – затравленным. По всей видимости, отказ Уилберта уезжать по каким-то причинам приводил его в тихое отчаяние.

– Не хотите посидеть в библиотеке после ужина? – поинтересовался Уилберт, когда подали десерт.

Морган, едва подняв глаза от тарелки, кивнул.

Покидая столовую, Уилберт наконец увидел ее. Вернее, в первую секунду он почувствовал взгляд – пристальный, тяжелый, поднимающий волоски на затылке. Наверное, что-то подобное древние люди испытывали, замечая краем зрения, как неподалеку шевелятся кусты. Он резко обернулся. Мэри Коннор шмыгнула прочь из коридора, а Лу вдруг прижалась к его ногам и отчаянно заскулила.

Уилберт отчасти мог ее понять: он никогда не видел более красивого и в то же время отталкивающего лица. Весна Боттичелли, сошедшая с холста, и вампир, присасывающийся к жертве поздней ночью, сливались в нем воедино. Кощунственный гибрид небесного ангела и дикого зверя.

Во всяком случае, делалось понятно, куда пропали все цвета с лица графа. Служанка буквально цвела красками, которых хватило бы на двоих: алые губы, щеки цвета розы, золото волос. Уилберт даже удивился, что, исчезнув в дверном проеме, та не оставила за собой сияющего следа, как светлячок в ночи. И без того ровная спина Монфора сделалась окончательно деревянной. Тот не обернулся.

Пока они сидели в библиотеке, Лу выла, не смолкая ни на минуту. Любил ее Уилберт всегда, но, видит небо, нравилась она ему далеко не всегда и вот сейчас – просто решительно не нравилась. Возможно, в других обстоятельствах он бы на нее прикрикнул, но пожалел Монфора: тот, едва оказавшись с ним наедине, прикрыл глаза и провалился в сон как мертвый, устроив голову на подлокотнике кресла. Ему не помешал ни яркий свет, ни треск камина, ни даже рулады Лу, от которых у самого Уилберта уже голова раскалывалась. И, даже спящим, тот не выглядел спокойным: лицо графа оставалось нервным, закрытым и, пожалуй, каким-то обиженным. Сжатые кулаки, плотно сомкнутые губы, чуть нахмуренные брови – нет, во снах этот человек, похоже, тоже не находил покоя.

«Что же ты сделал или что с тобой сделали?» Уилберт не был уверен, что так уж хочет знать ответ. Сам он попеременно то трепал Лу по холке, то бросал на нее самые строгие взгляды из своего арсенала – без малейшего успеха, – то уже битый час глядел на одну и ту же страницу. Дорога вымотала его достаточно, чтобы лечь пораньше, однако Монфор по каким-то своим соображениям мог спать только под присмотром, и Уилберт присматривал. Минуты тянулись как годы, и он успел решить, что напольные часы сломались, прежде чем убедился, что стрелки очень медленно, но все-таки ползут по циферблату.

Незадолго до полуночи Лу наконец прекратила свои рулады. Уилберт было обрадовался, но через мгновение сообразил: собаки вся напряглась, сделавшись настолько твердой, насколько это возможно для изрядно раскормленного спаниеля, и стала мелко трястись, будто от напряжения у нее свело все мышцы. Здесь уж стало не до Монфора и его спокойного сна.

– Лу!

Никакой реакции, кроме все той же мелкой дрожи.

Монфор распахнул глаза, блеснувшие в свете газового светильника, как глаза настороженной кошки. А потом граф вдруг прижал палец к губам. Левой рукой неопределенно указал в сторону двери.

– Сидите тихо. – Уилберт скорее прочел слова графа по губам, чем услышал их в реальности. Спустя секунду он понял, что Монфор имеет в виду: в обволакивающей тишине можно было четко различить, как по ковру волочится что-то мягкое, вроде плотной ткани. Ему потребовалось еще несколько мгновений, чтобы сообразить: ткань шуршит, а шагов не слышно. Они не тихие, не легкие. Их просто нет.

Пока Уилберт решал, успеет ли он добраться до двери раньше, чем ночной гость скроется, и стоит ли вскакивать с места, Монфор достал из кармана карандаш и стал быстро что-то писать прямо на полях открытой книги. Руки у него тряслись так, что он выронил карандаш, и тот, ударившись о столешницу, упал на пол.

Может, граф еще мог играть в конспирацию, а Уилберта это уже утомило. Он снял Лу – все такую же дрожащую и непривычно плотную – с колен, поднялся и приблизился к Монфору, радуясь, что толстый ковер глушит удары трости. Уилберт ненавидел этот звук – бесконечный траурный марш своей жизни.

– Говорите.

Команда, отданная спокойным тоном, обычно работала волшебно что на животных, что на людей. Монфор, все еще не сводя взгляда с двери в коридор, вскочил и придвинулся так близко, что Уилберт почувствовал тепло его дыхания на шее. И наклонился, сообразив, что графу и без того пришлось встать на цыпочки.

– За мной следят все время. Я постоянно слышу этот шелест. Он пахнет ландышами. – Монфор говорил тихо и очень быстро, как в горячке. Судя по нервным движениям плеч, вцепиться в Уилберта ему мешало только воспитание. – В оранжерее все зацвело зимой. Птицы покинули окрестности. Пес садовника пропал. Бога ради, уезжайте, это какая-то дьявольщина.

То, что даже последние слова он не прокричал, а прошептал, многое говорило о доверии графа к миру.

Уилберт несколько секунд смотрел то на дрожащего мелкой дрожью Монфора, то на такую же оцепеневшую от страха Лу, как-то подспудно понимая, что сейчас он делает выбор с неясными последствиями. А потом как мог мягко усадил графа обратно в кресло и позвонил в колокольчик.

– Вы попросите вина. Сымитируем бурную пирушку. Переночуете в моей комнате, а я подежурю. Не бойтесь.

– А утром...

– А утром мы примем решение. Утром, граф, не теперь. И на вашем месте я бы и правда немного выпил. Вино с пряностями на сон грядущий не повредит.

Уилберт не был уверен, что их пирушка со стороны выглядела как нечто веселое – большую часть вина и даже любимого им французского виски, неизвестно откуда оказавшегося у графа, он вылил в камин, – но Монфор, по крайней мере внешне, успокоился, а Лу перестала трястись и забылась беспокойным сном. Они с графом, пошатываясь, добрались до отведенной ему спальни, расположенной на том же первом этаже и крайне удачно соседствующей с библиотекой. В другом доме Уилберт принял бы это за утонченное издевательство, но Монфор, возможно, и правда позаботился об его удобстве. Там граф, не раздеваясь и не говоря ни слова, свернулся на постели и тут же затих – скорее всего, сказывалось длительное отсутствие сна, – а Лу забилась под кровать и засопела оттуда. Уилберт, выключив газовый светильник, устроился в кресле, поставив рядом масляную лампу на случай, если ему потребуется срочно осмотреть темные углы комнаты.

Несмотря на поздний час, его не так уж клонило в сон. В принципе, чтобы утратить всякий покой, достаточно было подумать о предстоящей беседе с Блэкмуром, и Уилберт прибег к этому сугубо действенному, пусть и не особенно приятному средству. Опись его имущества устроила бы самого взыскательного свекра или любого кредитора. За последний год он не имел ни единой дуэли – это тоже была часть сложного плана по завоеванию расположения барона. И, в конце концов, он успешно вернул драгоценности леди Уоррен, хотя в этой истории первую скрипку, по справедливости, сыграл Монфор. Но Монфор не стал предъявлять прав на общую победу. Оставались происхождение, завещание отца и хромота, но уж здесь сам Господь Бог ничего бы не поправил, что взять с него.

Часы шли. Уилберт носился между легкомыслием и отчаянием, слушая то шелест свадебной фаты Анны, то стук, с которым лакей Блэкмуров захлопывает дверь перед его носом.

Стук оказался настоящим. Что-то чуть слышно двигалось по ту сторону глядящего в ночь окна. Лу под кроватью не заскулила, но Уилберт четко разобрал, как клацают коготками ее сведенные судорогой лапы. Это вышибло из него остатки сонливости. Напрягая зрение, он уставился в черное стекло.

Створку на ночь оставили едва приоткрытой, чтобы впустить в натопленную комнату немного свежего воздуха. Судя по звукам, чьи-то ловкие пальцы пытались расширить щель и искали щеколду. Глухое постукивание по стеклу было совсем тихим и, если бы Уилберт спал, он бы, конечно, его не услышал.

Тьма съедала контуры предметов и представление о расстоянии, но небо не бывало абсолютно чернильным даже в декабре, и какой-то рассеянный свет долетал до земли. На фоне квадрата окна, скорее темно-синего, чем черного, Уилберт наконец разобрал движение. Кисть, очень тонкая, шарила по раме необыкновенно длинными и худыми пальцами. Освещение не позволяло определить точнее, но в какой-то момент ему показалось, что их даже не пять и гнутся они под какими-то совершенно ненормальными углами. Возможно, конечно, ночной гость просто захватил с собой набор инструментов, но Уилберту сделалось достаточно жутко, чтобы этого не проверять. Он подхватил коробок и быстро запалил спичку. Наверное, следовало подойти к окну раньше, чем выдавать свое присутствие, но рассказ Монфора и, главным образом, странное поведение Лу нервировали настолько, что хотелось обойтись без таких подвигов.

Теплый желтый свет ударил по глазам, на мгновение ослепив.

Что-то резко шмыгнуло обратно наружу – черное, тонкое и какое-то переломанное. Лампа не позволяла разобрать детали так далеко, но и увиденного Уилберту хватило, чтобы без лишних раздумий извлечь из кармана револьвер. Монфор спал как мертвый и даже не шелохнулся. Уилберт сделал несколько шагов к окну, проклиная свое увечье: нормальный человек мог бы нести разом фонарь и оружие, а у него левая рука всегда была занята тростью. Светом пришлось пожертвовать, оставив лампу на столике.

Уилберт, распахнув окно, вглядывался в тени на газоне. Ничего. Кто бы здесь ни находился, тот умчался быстрее ветра или буквально слился с чернотой. Он нехотя вернулся за лампой и переставил ее на подоконник. И только тут, наконец, начал понимать.

От окна до земли было добрых шесть футов, не меньше. Человек, который сумел пропихнуть руку в щель между створками, должен был или быть великаном, или стоять на лестнице. Никто не успел бы так тихо унести лестницу за считаные секунды. Уилберт еще несколько мгновений беспомощно вглядывался в подоконник, щуря глаза, но отгадки не находилось: для любого быстрого маневра окна первого этажа располагались слишком высоко над землей.

«Неужели и правда дрессированная мартышка?» Это объясняло скорость и ловкость ночного гостя, но не объясняло размеров руки. И ужаса Лу.

Сам не зная, что он ищет, Уилберт распахнул створки и высунулся наружу. Ощупал внешнюю сторону стены в поисках шерсти, которая могла остаться между камней. А потом без особенной надежды поглядел наверх. На деревянной раме что-то слегка блестело. Когда он протянул руку, к его удивлению, на пальцах осталась жидкость, более плотная, чем вода. Остро запахло ландышами.

Ничего страшного в этом вроде бы не было, но Уилберт с таким остервенением оттирал пальцы платком, смоченным в одеколоне, что разбудил Монфора. Почти прозрачные глаза – глаза осторожной кошки – следили за ним, но ни единого слова граф так и не произнес.

– Теперь вы мне верите, – глухо констатировал Монфор, только когда Уилберт швырнул испачканный платок в еще тлеющие угли камина.

– Я и раньше вас во лжи не обвинял, – огрызнулся он.

– Не обвиняли. Но и не верили. Уезжайте, пожалуйста.

Мольбе графа вторил скулеж Лу. Но не родился еще человек, который мог бы пугать его, Уилберта Гримвуда, безнаказанно. Кроме барона Блэкмура, конечно.

– В другой ситуации я бы спокойно принял отказ от дома...

– Но я же не отказываю вам от дома... – Голос Монфора звучал настолько безнадежно, что Уилберт перестал злиться. В сущности, граф не был виноват, что его гостя нервировали события, не имеющие очевидного объяснения. Монфор ведь действительно никак не настаивал на участии Уилберта в предприятии, так что причин кривить морду не давал.

– Тогда позаботьтесь о том, чтобы я мог немного понаблюдать за ней завтра.

Монфор ссутулил плечи, но ничего больше не возразил. Уилберт не мнил себя первостатейным утешителем, поэтому просто вернулся в кресло и закурил:

– Спите, Монфор, у вас времени до пяти утра. Потом поменяемся.

Увидеть Мэри Коннор при свете дня оказалось не так неприятно, как вечером в коридоре. Однако ее лицо все еще выглядело уж слишком цветущим для тяжелой работы, которую та выполняла, если верить рекомендациям. Мало кто из аристократок мог похвастаться такой чудесной матовой кожей и румянцем цвета розы, и уж точно его не могло быть у служанки, которая трудилась, пусть и не так тяжело, как какая-нибудь младшая горничная.

Густые золотые волосы, жемчужно-белые зубы. Несомненно, она была женщина сказочной красоты – высокая, статная, скорее полная, чем худая, но что-то в этой чисто тициановской Венере казалось неестественным.

Уилберт, украдкой наблюдая за ней из-за газеты, наконец вспомнил. В испанских церквях, по которым Пилар с изрядной жестокостью таскала его в детстве, стояли статуи Мадонн из раскрашенного дерева. Их тонко выточенные лица, жутко сочетающие в себе почти полное подобие жизни – румянец на щеках, жемчужины слез – и неподвижность посмертной маски, пугали его не меньше колокольного звона. Что-то роднило Мэри Коннор с этими скульптурами, некая с трудом фиксируемая, но несомненная ошибка.

Монфор мягко поблагодарил служанку за чай – граф всегда был на удивление вежлив со слугами – и продолжил чтение. Та, сделав книксен, отошла от стола, но не покинула гостиную, а встала поодаль. Она держалась так, чтобы хозяин мог видеть ее в самом выгодном ракурсе – у окна, под солнцем, цветущую, словно весна. Уилберт бросил взгляд на ее руки. Белые, гладкие, словно никогда не видевшие работы. Кончики пальцев светились розовым на просвет.

Мэри Коннор, стоя все в той же картинной позе – плечи расправлены, голова чуть запрокинута, опустила ладонь на подоконник и беззвучно барабанила по нему пальцами. Ровное, механическое, неприятно точное, как у хорошего фехтовальщика, движение.

«Да что, черт побери, с ней не так?»

Уилберт опустил газету и прямо взглянул на Мэри Коннор, стараясь отделить ее от сияющего за окном зимнего солнца. Механическое движение пальцев. Указательный. Средний. Безымянный. Мизинец. Обратный ход.

Не в силах понять, что ему не нравится, он положил руку на колено, прикрытое разворотом газеты, и попробовал повторить игру Мэри. Ему, конечно, следовало догадаться раньше. Поднять безымянный палец на ту же высоту, что его соседей, не отрывая ладони от ровной поверхности, для нетренированного человека было невозможно. Он понятия не имел, было ли это возможно для тренированного, но знал, что в библиотеке графа есть хороший анатомический атлас, который способен прояснить этот вопрос.

Что же, чисто технически Мэри Коннор могла шарить по его окну в поисках щеколды безо всякой ручной обезьянки. Но тогда ей следовало иметь около восьми футов роста.

Движимый нехорошим предчувствием, Уилберт немедленно написал Ламберту, что в Монфор-холле его задерживают дела, но он вернется через пару дней, и попросил передать привет Пилар в постскриптуме. При хорошем раскладе брат все-таки вспомнил бы о пожеланиях матери и отбыл в Испанию до того, как та развернула бы течения в обратную сторону, лишь бы заполучить сына. Уилберт предпочел бы поскучать Рождество без общества Ламберта, лишь бы не видеть его в этом доме.

Свои дипломатические хитрости он определенно переоценил, потому что брат явился тем же вечером.

10

Как Уилберт при таком неумении врать сумел удержать на плаву семейный бизнес и прижиться в Сити, оставалось загадкой, но складное сочинение небылиц уж точно не было его сильной стороной. Во всяком случае, короткая записка в духе «у нас все прекрасно, ты только, пожалуйста, не приезжай и вообще навести маму подальше отсюда» не обманула бы и ребенка. Если уж Ламберт, по мнению Уилберта, чувствовал себя достаточно хорошо, чтобы поехать в Испанию, ему как-нибудь хватило бы здоровья на дорогу от Лондона до Монфор-холла. Куда Ламберт немедленно и направился, захватив с собой буквально револьвер да носовой платок. Даже заболевшего лакея дома оставил, решив, что явится к Моргану совсем по-свойски. Его друг, в конце концов, никогда не был таким стойким приверженцем этикета, как брат.

Ламберта не оставляло ощущение, что дела в поместье творятся самые нехорошие. Морган не написал ему ни слова почти за две недели, что вовсе не походило на его обычное поведение. А теперь вот и Берти разнервничался.

Судя по мине, с которой его встретил брат, об Индии он думал усиленно и часто. Ламберту, слава богу, стукнуло полных двадцать четыре года, и в няньке – хотя тут речь скорее пошла бы о строгом менторе – он не нуждался. Примерно эту мысль он и собирался озвучить, как только остался бы с Берти с глазу на глаз. Но брат, к его удивлению, словно прилепился к Моргану – раньше особенной дружбы между ними заметно не было, – и поговорить с ним наедине не представлялось возможным. С одной стороны, Ламберт радовался этой перемене: если кто заслуживал доброго приятеля, так это Берти. Но, с другой стороны, приступ дружелюбия в исполнении в общем-то замкнутого Уилберта выглядел неестественно.

Морган, еще более бледный и нервный, чем обычно, поужинал с ними, а потом покинул столовую под предлогом настолько нелепым, что уловку заметил бы и ребенок. Лу, все жавшаяся к ногам Уилберта, скорбно скулила. Брат почему-то больше смотрел на собаку, чем на выходящего хозяина дома. Едва скулеж сделался тише, тот резко развернулся к Ламберту. Лицо его ровно ничего не выражало, но он знал брата достаточно хорошо, чтобы понять: Берти обуревает холодный гнев.

– Я что тебе сказал сделать? – Уилберт говорил очень, очень тихо, едва ли громче, чем трещали дрова в камине.

– Не припомню, чтобы ты был моим опекуном! – возмутился такой отповедью Ламберт. – Я рад, что вы хорошо проводите время, но ты мог бы хотя бы сделать вид, что рад...

– Ламберт. Ты упрямый дурак. Убирайся отсюда сейчас же.

– Что?!

– Видит бог, если ты не уберешься утром, завтра к полудню я найду гарантированный способ отправить тебя к лондонскому врачу.

Что-то в выражении глаз Уилберта подсказывало: он не лжет. И вот здесь Ламберт наконец понял, насколько дело серьезно. К счастью, он никогда не был склонен обижаться на Берти: при всем своем скверном умении это выражать, брат всегда его защищал и о нем заботился. Скорее дождь пошел бы вверх, чем Уилберт сознательно причинил бы ему вред. Он был действительно хороший человек, а «хороший» вовсе не значило «приятный». Приятным брат не был даже в детстве и юности, когда еще выглядел натурально как ангелочек с рождественской открытки. В этом убедилось немало престарелых дам, пытавшихся прилюдно потрепать его за щечки.

– Что здесь происходит, Берти? Вы как на муравейнике все сидите...

– Не знаю. Что-то ненормальное. И мало того, что я слежу за графом, мне еще надо теперь присматривать за тобой?

– Я и сам могу о себе позаботиться. И вообще, я такой же взрослый человек, как и ты. Уилберт, я хочу помочь.

Брат вздохнул. По всей видимости, он устал и запала его злости хватило ненадолго. Ламберт только теперь обратил внимание, что под глазами Берти лежат глубокие тени и – о чудо! – на щеке у него осталось несколько волосков, избежавших бритвы. Результат несомненного нервного потрясения.

– Я правда хочу.

– Тогда бы ты уже пересекал Ла-Манш. – Уилберт отвернулся к камину и обнял себя за плечи, хотя в комнате было тепло.

Ламберт, поняв, что сопротивление слабеет, удвоил усилия:

– Но я уже здесь и уехать так скоро будет странно. Прошу тебя, Берти...

Голос брата упал до едва различимого шепота:

– Со служанкой, которую Монфор привез из Эшфорда, что-то не так. И в доме явно есть кто-то еще. Монфор в большой опасности. Я устал изобретать предлоги, под которыми не выпускаю его из виду. А он вообще на грани нервного срыва.

– Может, обратиться в полицию?

– А что мы скажем полиции? Что двух мужчин запугала женщина со странно гнущимися пальцами, а где-то на болотах за полстраны отсюда якобы был найден труп, который потом исчез? Ламберт, перестань ребячиться, дело серьезное. У меня есть кое-какой план, но ты должен уехать. Я не могу следить еще и за тем, чтобы ничего не случилось с тобой. Мне тоже надо хоть сколько-то спать.

– Берти, я пригляжу за Морганом, а ты поспи. Вот увидишь, я тебе пригожусь...

– Как петля на шее, – дернул щекой Берти, но дальше спорить не стал.

Ламберт понял: во всяком случае, с лестницы его брат не спустит, что в сложившейся ситуации уже было немало. Он шагнул к Уилберту, но, не рискнув приобнять его, потрепал по холке Лу. Вот уж кто был лучшим свидетельством человеческих качеств непогрешимого барона Гримвуда-младшего.

– Забери мою собаку и поезжай домой, прошу.

Уилберт говорил так тихо, что, пожалуй, предоставил Ламберту возможность эту просьбу не услышать.

– Лу, хорошая девочка... – Ламберт запустил руку в мягкую золотисто-рыжую шерсть. – Хорошая, умная, славная девочка...

Собака подняла глаза. В их светло-карей глубине стояла абсолютно человеческая мольба. Она снова негромко заскулила и смолкла, как будто примирившись, что толку от ее жалоб не будет. Ламберт вдруг вспомнил Берту – то, что от нее осталось – и отвел взгляд. Свою прошлую собаку брат убил, взяв в кладовой крысиную отраву. Лет четырнадцать тому назад. Просто потому, что она начала хромать.

Ламберт увидел служанку почти сразу после ужина, и, надо признать, в другой ситуации он был бы не прочь за ней приударить в пределах приличия. В конце концов, добродетель женщин ее сословия была свята лишь в тех случаях, когда они сами ее блюли. Что, благодарение небу, происходило далеко не всегда.

Вечер они провели за картами. Морган играл как попало и явно думал о чем угодно, кроме барышей, Уилберт же в своих лучших традициях проявлял чудеса осмотрительности. В общем, более скучных партнеров за столом было трудно себе вообразить. Промучившись час, Ламберт объявил, что дорога утомила его и он не прочь отправиться на боковую. И, провожаемый недоверчивыми взглядами, направился к выходу из этой обители скорби.

Лу, увидев открывающуюся дверь, рванула за ним с прытью, неожиданной для такого кругленького существа. Просто мягкий плюшевый мячик, не иначе.

План созрел мгновенно.

– Я прогуляюсь с твоей собакой, Уилберт. Играйте. – Брат колебался. – Лу знает меня, и мы так уже делали.

Они действительно делали так в особенно дождливые дни, когда колено Берти ныло настолько сильно, что он едва мог подняться с кровати. Брат был достаточно горд, чтобы в любом состоянии доползти до кресла и уткнуться в газету или книгу, но Ламберт всегда понимал, что происходит, по его мертвенной бледности.

– Возьми с собой Ричардса. Уже слишком темно для прогулки по малознакомым местам, а он хорошо здесь ориентируется. – Морган говорил спокойно, но что-то в его всегда тихом голосе выдавало напряжение. И он позвонил в колокольчик раньше, чем Ламберт успел придумать благовидный предлог, чтобы отказаться от навязываемого ему сопровождения.

Что ж, даже при таком раскладе у него была вся ночь впереди.

Лу, едва оказавшись за порогом дома, припустила к каретному сараю. План был хорошим, но преждевременным. Ламберт легко догнал ее, несколько менее легко подхватил на руки – что ни говори, а Берти свою любимицу бессовестно перекармливал – и потрепал по золотисто-рыжей шерсти, с крохотным белым пятнышком на холке.

– Ну, ну, хорошая девочка.

Чем дальше они с Лу отходили от поместья, тем спокойнее та себя вела. До момента, пока они не приблизились к озеру. Ламберт уже успел расслабиться и даже обменяться с Ричардсом – высоким и крепким детиной, служившим помощником садовника, – парой шуток, как вдруг собака без предупреждения бросилась к воде. Еще мгновение – и Ламберт мог только наблюдать за взметнувшейся тучей брызг. Лу резво гребла от берега.

– Твою ма-ать, – осипшим голосом выдал Ричардс. Здесь Ламберт был вынужден согласиться от всей души.

Прыгать в ледяную воду декабрьской ночью не казалось хорошей идеей, но Уилберт бы не понял, если бы Ламберт ушел на прогулку с его собакой, а вернулся без нее. Делать было нечего.

– Сэр, сэр, не надо, я до лодки сбегаю, это минутное дело, подождите, сэр!

Собственно, Ричардс бросился бежать еще до того, как завершил свою короткую речь. Ламберт, щуря глаза, вглядывался в темную воду и звал Лу. Та, судя по всему, вознамерилась переплыть озеро и добраться до леса с другой стороны. И пока справлялась на удивление хорошо для своей комплекции.

– Лу, вернись! Лу!

Светлая макушка показалась над поверхностью воды, а потом то ли скрылась под ней, то ли просто темнота сделалась слишком густой. Ламберт, стоя один на берегу – Ричардс возился в лодочном домике, – вдруг ощутил какой-то безотчетный, ни к чему конкретно не относящийся страх. Он буквально поднимал волосы на затылке. Уверенный, что на него кто-то смотрит, Ламберт резко развернулся. Ни звука, ни движения. Только ветер донес легкий горьковатый аромат, такой же мимолетный, как ощущение чужого присутствия.

Собаки на поверхности больше не было. То ли переплыла на ту сторону, то ли что похуже.

«Лу может вернуться к каретному сараю, там стоит коляска Уилберта, собака не заплутается».

Ламберт со злости пнул покрытую инеем траву. Надо ему было сразу нырять за Лу в воду, а не ждать лодки. Может, и успели бы. Впрочем, сейчас от сожалений не было никакого проку.

«Она вернется утром. Если в лесу и водятся хищники, так вглубь Лу не побежит. Она вернется утром».

Новость о том, что во время прогулки Лу удрала, Уилберт воспринял не то чтобы спокойно, а как-то отстраненно, будто был измотан неприятностями настолько, что каждая следующая уже не задевала его особенно сильно.

– Мы сейчас же возьмем фонари и поищем Лу, – А вот Морган буквально с места подскочил. С него разом слетела обыкновенная меланхолия. – Мы ее найдем. Если понадобится – будем искать всю ночь. Позовем жителей деревни, объявим награду...

Уилберт, как ни странно, смотрел даже не на него или на Моргана, а на свои руки, сложенные на коленях.

– Ночью собаку в лесу не найти. Нужно дождаться, пока рассветет.

– Но...

– Ничего, кроме приятного чувства собственного успокоения, мы ночными поисками не выиграем, граф. А людей покалечим.

Ламберт уже открыл рот, чтобы возразить, а потом услышал голос Моргана. Тот, как всегда, говорил очень тихо, но почему-то так выходило, что его все слушают:

– Тогда мы ляжем спать немедленно. И начнем поиски на рассвете. К тому моменту все будет подготовлено.

Уилберт молча кивнул, все еще ни на кого не глядя. В редкие моменты своей жизни Ламберту хотелось провалиться под землю сильнее, чем теперь.

Но, во всяком случае, он мог ночью последить, кто бродит по дому и чем занята служанка. Это хоть как-то загладило бы его вину, а утром Лу бы нашлась и все посмеялись бы над вечерними страхами.

Когда Уилберт, тяжело опираясь на трость, выходил вслед за Морганом, у Ламберта не хватило духу пожелать им доброй ночи.

Пропажа собаки, конечно, вызвала в доме переполох, однако Стиллуотер умело направил энергию в нужное русло. Время еще было не слишком позднее – часы в библиотеке пробили четверть десятого, – и кто-то из слуг отправился в деревню, чтобы заручиться помощью местных на утро. Кухарка выставила у парадного и черного входов тарелки с сырым мясом, надеясь запахом привлечь Лу. Поговаривали даже о том, чтобы пригласить соседа – матерого охотника со старым бладхаундом.

Ламберт места себе не находил. Нужно было не думать, а нырять. Тогда бы Берти не ходил бледным, как привидение, и не лежал бы сейчас без сна, надеясь, что день выдастся ясным и солнце встанет раньше. Ничто так не выматывало, как это тягучее, тревожное ожидание.

Впрочем, он тут же выработал нехитрый и, на первый взгляд, надежный план. Вернулся в гостиную, кликнул слугу, попросил вина с пряностями. Все это совершенно не выглядело подозрительным. Подозрительным не выглядело и то, что он, разнервничавшись, этот бокал уронил. Хотелось верить, что Морган простил бы такое прегрешение против старинного афганского ковра. Разумеется, убирать беспорядок явилась служанка – та самая прекрасная Мэри Коннор.

Когда бокал выскользнул из его пальцев, Ламберт стоял почти у камина, и осколки, разлетевшись, закатились за ширму, позади которой пылал огонь. Служанка на несколько мгновений замешкалась, словно делая над собой усилие, а потом все же подошла и принялась аккуратно собирать остатки хрусталя. Ламберт изо всех сил делал вид, что, как и положено порядочному джентльмену, ее не замечает – а на самом деле разглядывал в осколок зеркала, спрятанный в носовом платке. Стоило расстаться с портсигаром ради такого случая.

Странно, но она, будто опасаясь огня, весело потрескивающего за расписной ширмой, совсем не боялась изрезать руки. Ее движения были ловкими, точными и лишенными той осторожности, с которой человек касается острых предметов. Убрав осколки и вытерев лужицу вина, она коротко поклонилась и поспешила вон из гостиной.

Ламберт, дождавшись, пока ее шаги стихнут – а умения ходить бесшумно, столь полезного для слуг, Мэри Коннор, похоже, не выработала, – крадучись двинулся за ней. Мягкие домашние туфли, которые Морган всегда любезно оставлял в отведенной ему комнате, да солидный опыт быстрого и, главное, очень тихого покидания дамских спален – все это должно было сработать ему на руку.

Мэри поднялась на третий этаж, где спали слуги. Ламберт хорошо знал дом и не боялся заблудиться, хоть и пользовался черной лестницей считаное число раз. Пожалуй, впервые о глупости своей затеи он задумался в тот момент, когда понял: лестница действительно черная. Мэри Коннор, поднимаясь, не несла с собой ни свечи, ни лампы. То ли нервы у него расшалились, то ли он снова почувствовал в воздухе тот же горьковатый запах, что часом ранее у озера. И, наконец, понял.

Ландыши. Весьма неожиданный аромат для места, где скорее пахло бы щелочью, мылом или прогорклым маслом. Едва ли здесь недавно пронесли букет – да и откуда бы ландышам быть здесь в декабре, это не розы, которые хотя бы могли привезти из теплиц или Парижа, – а уж горничной в хорошем доме и в голову бы не пришло пользоваться духами: экономка рассчитала бы бедняжку быстрее, чем та успела бы моргнуть. Что-то странное здесь творилось.

Коридор третьего этажа был освещен электрическим светом, более резким и неприятным, чем в других частях дома, где для придания лампам привычного теплого оттенка пользовались цветными абажурами. На светильники Морган не поскупился: длинный как стрела коридор, освещенный четырьмя колючими белыми звездами, просматривался насквозь в обе стороны. Какие-то двери лучше, какие-то – хуже, но совсем уж в темноте ничего не терялось. Ламберт вполне мог увидеть дверь, закрывшуюся секунду назад – самую дальнюю слева. Он замер, не до конца понимая, что следует сделать.

За одну только мысль о том, чтобы представитель рода Гримвудов стал шпионить за женщиной низкого происхождения у замочной скважины, Уилберт пристрелил бы его как минимум дважды: за шпионство и за выбор объекта. Да и на дверях слуг обычно не было замочной скважины – такие двери просто не запирались. Но на худой конец Ламберт всегда мог сказать, что перебрал, запутался в поворотах и вообще пришел не туда. Движимый этой успокаивающей мыслью, он осторожно двинулся по коридору и остановился у комнаты Мэри Коннор.

Мысль, что Морган держит очень небольшой для такого громадного дома штат и большая часть помещений в женском крыле для прислуги пустует, именно сейчас показалась Ламберту предельно неприятной. Длинный ряд однотипных крошечных комнаток выглядел если не зловеще, то, во всяком случае, неуютно. И почему-то Мэри Коннор пришла охота обустроиться в той, что дальше всего по коридору от лестницы. Странный выбор. Если служанка и хотела обаять Моргана, что понятно, все равно едва ли она рассчитывала, будто тот станет посещать ее прямо здесь, на третьем этаже. Так что предосторожность выглядела излишней.

«Если я столкнусь тут с экономкой и она доложит Моргану, Уилберт меня убьет».

Ламберт замер у стены, рядом с комнатой служанки. Он ожидал услышать шорох одежды, звук снимаемых туфель, плеск воды или поскрипывание кровати, но не слышал ровно ничего. В первые минуты он даже было подумал, что Мэри на самом деле зашла в какую-то другую комнату и он ошибся дверью, но нет, наконец изнутри донесся легкий деревянный то ли стук, то ли скрип, словно открылось окно.

И снова эта гнетущая, буквально давящая на уши тишина. План начинал казаться Ламберту все более и более неудачным. Что он ожидал услышать под дверью? Разговор Мэри с сообщником? Для этого сообщнику нужно было как-то к ней попасть, а он как дурак торчал в единственном коридоре, по которому это можно сделать. Если, конечно, сообщник не был птицей и не летал. Но Уилберт едва ли стал бы опасаться птицы, да и в Англии не водилось птиц достаточно крупных, чтобы напугать Лу, – гуси и лебеди не в счет. Эти бы кого угодно напугали. Впрочем, Ламберт в жизни не слышал о дрессированных лебедях.

Время тянулось и тянулось. Мысль о встрече с экономкой и последующем разговоре с Уилбертом в какой-то момент стала пугать меньше, чем абсолютная тишина за дверью. Неужели женщина открыла окно в зимнюю ночь и просто стояла там уже с полчаса, не меньше? Ламберт почувствовал, как по его спине прокатился озноб.

Ни вздоха, ни шороха, ни скрипа. Разве человек может замереть совершенно без движения так надолго? Ламберт с каким-то безотчетным отвращением подумал о манекенах в витринах. Платье горничной было достаточно плотным и закрытым, чтобы скрывать шарниры.

Какие только гадости и детские ужасы не лезли ему в голову, аж стыдно.

Когда прошел час, а из комнаты по-прежнему не донеслось ни единого звука, Ламберт понял, что с него хватит, вот прямо сейчас. Если это какой-то дурацкий розыгрыш – ладно, хорошо, он удался, но пусть только поскорее завершится. Затаив дыхание, он опустился на колени и надавил на дверь так, чтобы организовать себе крохотную щелочку.

В первый момент ему показалось, что внутри никого нет. Тонкий бледный луч упал на пустую постель, совершенно нетронутую. Ламберт чуть сдвинулся, пытаясь разглядеть окно. Закрытая створка, на узком подоконнике – ни лампы, ни свечи. Мало похоже на подачу сигнала.

«Неужели она вылезла в окно и ушла по карнизу?»

Идея выглядела невероятной, но все же менее абсурдной, чем часовое стояние в абсолютной тишине где-нибудь в углу. Теперь, когда дверь была приоткрыта, Ламберт бы голову дал на отсечение, что внутри никто не дышал.

Разрываясь между страхом и любопытством, он чуть расширил проем. Никакой реакции и все та же гробовая тишина. Набравшись храбрости, Ламберт поднялся и сделал крохотный шажок, переступая порог.

Небольшая комната, освещенная разве что полоской бледного света из коридора, была обставлена самым минимумом мебели, и в первые мгновения Ламберт решил, что ошибся дверью. Заправленная кровать, сундук, столик и таз для умывания с небольшим зеркалом, висящим на стене над ним. Ни платья на стуле, ни Библии, ни запахов, свойственных жилым помещениям, – только голые стены. Все это напоминало рисунок художника средней руки, выполненный тщательно, но с ошибками в деталях.

Ламберт вошел, не до конца представляя, что он собирается делать. Открыть сундук и перерыть его содержимое? Высунуться в окно и убедиться, что служанка не вышла постоять на карнизе? Одна идея глупее другой. Дверь, конечно, следовало закрыть и зажечь прихваченную с собой свечу. Ламберт уже взялся за ручку, а потом его взгляд упал на угол, который находился в слепой зоне до момента, как он переступил порог.

В полумраке белел передник горничной, висящий в пустоте.

Ламберт замер, забыв, как дышать. А еще через мгновение он понял: Мэри Коннор стоит там, в углу, лицом к нему. Вот только лица ее он не видел: голова женщины была запрокинута так далеко назад, что затылок касался спины. Раскинутые в стороны руки неподвижно замерли в воздухе, будто сведенные судорогой, выгнувшей их под неправдоподобными углами.

Он был бы рад закричать, но даже воздух вдохнуть не мог. Ламберт не знал, сколько длилась эта пытка, несколько мгновений или с полминуты, но в какой-то момент передник шелохнулся. Что-то скрипнуло, как ставня. Звук – похожий на тот, что он слышал с час назад, но идущий вовсе не со стороны окна – вывел его из ступора.

Ламберт рванулся прочь, мало соображая, что он делает и куда бежит.

11

– Я сожалею, но это переходит всякие границы.

Моргана кивнула. У нее вовсе не было намерения спорить с Уилбертом. Не хватало еще, чтобы он подумал, будто она пыталась задержать здесь Ламберта или, боже упаси, его самого.

– Конечно. Могу только повторить, что мне жаль.

– Жаль должно быть мне, а не вам. Я дурно просчитал последствия.

Моргана сцепила руки. Она не представляла, чем может утешить Уилберта, не разозлив его еще больше. Сперва Ламберт потерял собаку, а потом сам едва ли не в полночь стал ломиться в дверь брата, перебудив весь дом воплями. И только очень большой оптимист списал бы его ужас на последствия опьянения.

– Я все понимаю. Вам нужно уехать сейчас.

– Теперь это еще менее возможно, чем раньше. К тому же на рассвете я буду искать Лу.

Моргана почему-то была уверена, что бедняжка Лу уже лежит в сырой земле. Она даже не могла объяснить, на чем основывалась эта уверенность. И еще в меньшей степени была готова поделиться своими мыслями с Уилбертом.

– А потом?

– А потом мы уедем, – отрезал он.

Моргана кивнула, и только здесь поняла: Уилберт отвечал ей, но его настороженный взгляд все время был устремлен на дверь. За ней что-то едва слышно прошуршало.

– Да.

Уилберт, повернувшись спиной к двери, одними губами произнес: «Не бойтесь».

Где уж Моргане было не бояться, учитывая, что вслед за собакой в сырую землю мог отправиться любой из Гримвудов. Мэри Коннор не то чтобы торопилась, но по ее взглядам было нетрудно понять: девица считает, что визит приятелей графа затянулся.

В первые дни своего пребывания в Монфор-холле та вела себя достаточно тихо, словно осматриваясь. Цветок, пересаженный в незнакомую почву, не спешил раскрывать свои лепестки. Нет, она не упускала возможности пройтись так, чтобы хозяин ее заметил, но не лезла на глаза откровенно, как в Эшфорде. Словно выжидала, изучала привычки графа. Моргане это в какой-то момент показалось довольно зловещим.

И еще Морган, бесновавшийся в зеркале. С ним случались натуральные приступы паники, стоило Моргане не только остаться с Мэри наедине, но даже просто оказаться в уединенной части дома без компании. Последний раз он кричал так, что оставалось только поразиться, как стекла уцелели.

Так или иначе, первоначальный план Морганы состоял в том, чтобы изолировать Весну от матери, и в этом отношении она сделала все так, как хотела. А потом началось: ночами в коридоре что-то шуршало, под ее окном – после рассказа несостоявшейся служанки накрепко запертым – царапались ветви дерева, которого там быть не могло, зимний сад цвел и пахло ландышами. Конюх жаловался, что лошади порой тряслись как в лихорадке и явно были напуганы безо всякой причины. Пропал пес садовника. У озера Моргана наткнулась на труп какой-то мелкой птахи, сухой как бумага. Через пару дней исчезли вороны.

И, увы и ах, приехал Уилберт. Свои обещания барон выполнял всегда. А вот у нее новостей было немного.

Для человека, который видит своего мертвого брата, Моргана слишком мало верила в чертовщину. Она даже приблизительно представить не могла, как Мэри умудряется ее травить, если умудряется, и зачем изучает ее с таким пристальным вниманием, как этнолог – редкое насекомое. Та вполне ясно дала понять, что прогуляется за графом куда позовут и по первому кивку, но не то чтобы форсировала события. Определенно, эта женщина не была профессиональной куртизанкой – ей недоставало обаяния, – но и для простой деревенской девушки, каковой та вроде бы являлась по происхождению и воспитанию, вела себя необычно. Даже не намекала на прибавку жалованья или необходимость привести ее гардероб в соответствие с шикарными порядками Монфор-холла.

Незаменимый Стиллуотер быстро навел о ней справки: проживая в деревне, Мэри Коннор не запомнилась односельчанам ни большой красотой, ни большим тактом. И уж точно она не была склонна молчать часами. Что-то во всей этой истории явно не клеилось. Возможно, Мэри Коннор лежала где-то в той же пустоши, что и швея. Оставалось выяснить, кто и зачем позаимствовал ее лицо и имя, причем позаимствовал настолько удачно, что подмены не заметил родной брат. Он возмущался лишь тому, что сестра стала задавакой и больше не шлет писем.

По совести, конечно, нужно было уговорить Уилберта уехать. И уж точно это следовало сделать до того, как пропала Лу, а Ламберта что-то напугало до полусмерти. Скорее всего, Мэри оценила попытку последить за ней – а чем еще могло объясняться нахождение Ламберта на этаже для слуг? – как карт-бланш. Другое дело, что сама Моргана, к счастью, до сих пор не дала никаких поводов для подозрений. Она вела себя несколько нервно – ну так любой человек в поместье подтвердил бы, что это не новость. Одинокий эксцентричный граф, что еще от него ожидать.

– Прошу меня простить.

Уилберт, тяжело опираясь на трость, прошел в соседнюю комнату, где спал Ламберт, мертвецки пьяный. Моргана не придумала ничего лучше, чем напоить его крепким портвейном, пока о «деревянной женщине» не услышал весь особняк. «Деревянная женщина», надо же такое придумать. Хотя, конечно, метко – уж в этом вопросе Ламберт понимал. Мэри Коннор и вправду была красива именно как яблоня в цвету: ее великолепие исчерпывалось набором форм и красок, не касаясь ни ума, ни души. Скорее пейзаж, нежели портрет. «Деревянная женщина». Воистину, лондонским дамам повезло, что Ламберт был добрым человеком: тонкий знаток, он мог бы обеспечить немало обидных прозвищ, если бы захотел.

Когда Моргана набралась смелости и заглянула в комнату, Уилберт уже дремал на стуле, неудобно скрючившись у изголовья кровати Ламберта. Что ж, несколько ночей подряд, состоящих из бесплодных дежурств и борьбы с галлюцинациями, добили и его. Правая рука, свисающая с подлокотника, чуть шевелилась.

Наверное, во сне он гладил собаку.

Моргана резко отвернулась, чувствуя, как спазм перехватывает горло. Не хватало еще начать плакать. Мужчины и женщины плачут по-разному, это она усвоила твердо. Ей вообще нельзя было плакать.

Но Лу была такая потешная, кругленькая, мягкая, вообще не похожая на собаку, которую мог завести человек вроде Уилберта. Даже не собака, а так, собаченька. Проку от нее не могло быть никакого, и, значит, завел он ее для души.

Моргана бы небо и землю перевернула, чтобы найти Лу. И затолкала бы Весну в эту самую землю, живой или мертвой. Цветущие не в свой сезон цветы, пропавшие птицы, иссушенные трупы – да все едино. Она с изумлением поняла, что может дышать глубоко и ровно, без попыток делать все как можно тише, бессознательно предпринимаемых последнюю неделю. Пусть бы Мэри Коннор хоть все легионы ада возглавляла: огромный гнев и огромный страх не могут жить в человеке одновременно, что-то да побеждает. И Моргана впервые за долгое время совершенно перестала бояться.

Рассвело только около девяти, но им хотя бы повезло с погодой: густой туман, опустившийся ночью, к утру унес ветер. Восток золотило холодное, дымное солнце. Моргане вспомнился далекий ноябрьский день: звонкое пение рожков, свистопляска света и тени, наполовину стертое лицо среди листьев. Она ненавидела лес и едва ли бывала там хоть раз за последние восемь лет. Кто-то подрезал Моргану подпругу, но как куклу его ломали корни и ветки.

Ламберта оставили под наблюдением дворецкого, взяв с него слово не отходить от постели, пока они не вернутся. Стиллуотер определенно принадлежал к типу людей, способных для верности запихнуть гостя в сундук и сесть сверху с двумя трофейными пистолями, снятыми с ближайшей стены. Иными словами, хоть кто-то находился бы в безопасности.

Уилберт оседлал одолженного коня – по его движениям было видно, что такие упражнения он проделывает нечасто, – и они для начала проехались к озеру. Ричардс, окончательно сокрушенный, вертелся под ногами, словно старался загладить вину, которой за ним не было и быть не могло.

– Вот тута, туточки.

Серебряная гладь следов не хранила. Может, Лу уже лежала под ней. А может, и правда зачем-то поплыла на другой берег и умчалась в лес. Не объехав озера кругом, этого было не проверить. Во всяком случае, оставалась надежда увидеть отпечатки собачьих лап там, где она выходила из воды.

Слуги прочесывали парк. Бладхаунд, приведенный к случаю, так выл и рыл землю лапами, что деревенские только руками разводили. Моргана решила не досматривать этот печальный спектакль до конца. Они с Уилбертом медленно, как траурная процессия, объезжали озеро, до рези в глазах вглядываясь в траву на берегу. Остальные участники поисков держались на почтительном расстоянии.

– Сомневаюсь, чтобы Лу могла его переплыть. Я очень вольно относился к ее диете. – Уилберт говорил таким же ровным тоном, каким можно попросить спички или газету.

– Все собаки умеют плавать.

– Равно как и тонуть. Это вообще все с рождения умеют.

«Туше». Моргана замолчала и стала разглядывать берег еще тщательнее главным образом для того, чтобы не смотреть на Уилберта.

Лошадь Морганы решительно не понимала, почему почти все время ее заставляют идти шагом, и ту приходилось постоянно осаживать. Если Уилберта такое медленное продвижение и раздражало, знал об этом только он сам. Когда они преодолели примерно половину пути и выехали на дальний от поместья берег, взгляд Морганы зацепился за что-то необычное.

Несколько зеленых листьев у самой воды.

Судя по тому, как закаменело лицо Уилберта, он тоже их заметил.

– Не спускайтесь. Я отсюда вижу.

Что ж, зрение позволяло Уилберту нашпиговывать людей свинцом с двадцати и более шагов, не приходилось в нем сомневаться. К тому же теперь и Моргана разглядела, на что он смотрел: у самой воды виднелся смазанный отпечаток небольшой собачьей лапы.

Моргана и Уилберт переглянулись. Им уже не обязательно было идти по остаткам собачьих следов, хватило бы и цветов с листьями.

Они кружили среди деревьев еще часа два, ввергая помощников в тихое отчаяние. Бладхаунд следа не взял, и вообще вел себя так, что его предпочли увести. Егерь, слуги, жители деревни, решившие за вознаграждение поучаствовать в поисках – все раскинулись широкой цепью и прочесывали лес. В какой-то момент Моргана наконец поняла, что они все это время искали. У нее заныло в груди.

Бочажина, зимой и летом полная талой воды, по одному склону пестрела свернувшимися в ярко-зеленой траве цветами.

– Ричардс, посмотрите там, за подъемом.

Ричардс, несомненно, счел их ненормальными, но распоряжение выполнил и пропал с глаз. Моргана и Уилберт остались наедине под кровом густых ветвей. Он стиснул поводья, а потом принялся спешиваться.

– Позвольте я...

– Это моя собака.

Моргана хотела бы сказать, что собаке вовсе не обязательно лежать на дне бочажины, среди черной, пахнущей сырой землей воды. Но это была бы ложь. Она почему-то испытывала полную уверенность, что Лу именно там. Не споря, Моргана тоже спрыгнула на землю. Спустилась к краю, молясь, чтобы Уилберт не поскользнулся. Если там достаточно глубоко, ей одной ни за что его не вытащить, а слугам еще нужно было услышать ее крик и успеть до них добежать, пока не произошло непоправимое.

В отличие от нее, Уилберт головы не потерял. Он прошелся по краю ямы, а потом подобрал с земли ветку подлиннее и покрепче – вроде самодельного багра – и несколько раз ткнул ею в воду. По черной, какой-то вязкой поверхности даже кругов не пошло.

– Ну, по крайней мере, там неглубоко.

Моргана, решив, что чудес смекалки с Уилберта достаточно, а чудесам акробатики лучше быть по ее части, все-таки спустилась по краю ямы. Земля немилосердно скользила под ногами, съезжая вниз, но корни, торчащие из склона, позволяли сохранять равновесие. Найдя относительно устойчивую поверхность, она подхватила протянутую Уилбертом палку и принялась шарить под водой.

Когда они вытащили труп, первым побуждением Морганы было сказать, что, видит бог, это не Лу. Лу была толстенькая, кругленькая, крепко сбитая собака, фунтов пятьдесят, если не шестьдесят. Собака, которую она, измазавшись в грязи, достала из бочажины, едва ли весила больше двух десятков. Буквально мумия, обтянутая кожей, с какими-то странно выглядящими ранами, будто ее несколько раз насадили на рогатину.

Уилберт, не говоря ни слова, склонился над тельцем. Бестрепетно раздвинул слипшуюся шерсть на голове и тер между пальцев до момента, пока та не стала светло-серой. Моргана наконец вспомнила: у Лу было крохотное белое пятнышко, ровно на макушке. Ее хозяин нашел то, что искал.

Она все ждала, что Уилберт разрыдается или выкрикнет проклятие, но он молчал, и это было еще хуже. Не придумав ничего другого, Моргана села рядом и стала заворачивать останки Лу в свое пальто.

– Я позабочусь, чтобы ее довезли до Гримвуда в целости.

Уилберт вздрогнул, словно человек, разбуженный внезапным звуком.

– Мы сегодня сделаем вид, что я забираю брата и уезжаю. Распорядитесь перед этим тайком оставить нам в лодочном домике одеяла и еды на пару дней. И заманите эту тварь туда. Она наверняка спит и видит уединиться с вами, иначе зачем ей это все. Придете туда заранее, остальное предоставьте мне. И будьте очень осторожны, граф. Я даже не представляю, что у нее за ручной зверь, но сила у него чудовищная.

С этим не приходилось спорить. Насколько она могла судить по состоянию тельца, в Лу не осталось ни единой целой кости.

По Уилберту было видно, что, начни Моргана извиняться, он ударит. Они спрятали пальто с Лу под густыми кустами и в ледяном молчании поехали обратно. Когда из-за ветвей уже блеснула серебристая поверхность озера, Уилберт наконец разжал губы:

– Предвидеть такой поворот событий не представлялось возможным.

Моргана предпочла бы, чтобы прощение, если это оно, было сформулировано менее иносказательно, но хватило и этого. Во всяком случае, ей оставалось последнее утешение любящих без надежды: она выбрала человека, способного на великодушие.

«Храни тебя небо, Уилберт Гримвуд».

Новости о внезапном отъезде высоких гостей не могли не порадовать большинство слуг. В доме воцарилось вежливо скрываемое оживление, прикрытое обязательной в таких случаях суматохой.

Коляска Гримвудов проехала подъездную аллею насквозь и растаяла в вечерней дымке. Обо всем остальном – провожатом, масляных лампах, теплых вещах, запасах еды и вина – позаботился Стиллуотер. Ему Моргана доверяла. Сама она остаток дня просидела у камина, поглощая обжигающий чай, в надежде отогреть промерзшие за время утренней поездки кости. Что ж, час настал, и завтра она должна была дать Мэри Коннор аванс достаточный, чтобы та прогулялась с ней до лодочного домика.

Шум оттуда никогда не долетел бы до поместья. И там ничего не стоило привязать к телу груз и отправить его в холодные воды до скончания времен. В конце концов, Беррини она убила за гораздо меньшее. По большому счету, Моргана, преодолев порог детства, перестала страшиться ада. И позже не надеялась на рай – да и не желала. Венцом ее мечтаний был Уилберт Гримвуд на земле, и, скорее всего, в глазах Бога, велевшего не сотворить себе кумира, этот грех перевесил бы все остальные ее грехи.

На следующее утро она столкнулась с Мэри Коннор у оранжереи. Правильнее сказать – позволила той подловить себя там. Садовник, по приказу Стиллуотера разбивавший этот тет-а-тет, негромко щелкал ножницами в дальнем углу, тем самым выдавая свое присутствие. Моргана выдавила нервную улыбку, надеясь, что привычка людей принимать желаемое за действительное превратит ее в смущение неопытного соблазнителя.

– Погода необыкновенно улучшилась со вчерашнего дня. Вам уже довелось осмотреть парк при свете солнца?

– Нет, милорд, я, как и все, вчера искала собаку господина барона.

– Брат господина барона простудился, и поиски собаки отошли на второй план. Они почли за лучшее показаться домашнему врачу. Впрочем, вы, наверное, видели их отъезд.

– Милорду теперь, наверное, будет здесь скучно?

Что ж, Моргана, вступив в этот диалог, и без того далеко перешла границы приличий, оставалось лишь завершить начатое. Она подняла глаза, на мгновение встретившись с медово-золотым взглядом. Или у нее разыгралось воображение, или в зрачках служанки стояло что-то не просто недоброе, а буквально чуждое. Так смотрят потемневшие от времени портреты и каменные статуи в сумерках.

– Это не от меня зависит.

Мэри Коннор отвесила быстрый поклон и замерла, чуть откинув голову назад. При таких великолепных плечах и шее большего и не требовалось.

– Уверена, здесь каждый был бы рад развеять вашу тоску, милорд.

Вот главное и сказано. Моргана почувствовала, как по ее спине прошел холодок. Она не боялась, просто один из них сейчас пошел бы к свободе, а другой – к смерти.

– В домике у озера. Я буду ждать в десятом часу, дверь не заперта. Постарайтесь выйти так, чтобы у миссис Робертс не было вопросов.

Весна улыбнулась и поплыла прочь, одновременно прекрасная и омерзительная. Колыхание ее юбок обещало «Сад земных наслаждений» Иеронима Босха, не меньше.

12

Лу на ощупь оказалась такой легкой, что противостоять искушению поверить словам графа – это щенок, какой-то другой щенок, точно не она – было практически невозможно. Картинка окончательно сложилась только в момент, когда среди грязно-рыжей шерсти он нашел серое пятнышко. В реальности, в которой Уилберт хотел проснуться, оно было белым, но это мало что меняло.

Лу умерла. Лу убили.

Да как он вообще собирался жениться на Анне или что-то там решать в жизни Ламберта, если и собаку защитить не мог! Вроде бы история с Бертой должна была его чему-то научить, но, видно, не научила. А тот, кто не умеет извлекать уроки из своих ошибок, обречен их повторять, снова и снова. Какие-то бесконечные круги по черной воде.

Ламберт, сразу понявший причину его настроения, тут же назначил себя виноватым, как будто тот факт, что он повел Лу гулять ночью, имел какое-то отношение к ее смерти. Хотя, очевидно, с тем же успехом Ламберта можно было бы обвинять, например, в землетрясении в Лиссабоне или гибели Помпей. Связь между его решениями и произошедшими событиями была не менее и не более сомнительной. Чтобы Лу выжила, Уилберту достаточно было оставить ее дома или немедленно отослать туда, когда ему только почудилось, что что-то ползает по коридорам и заглядывает в окна. А теперь Лу лежала под кустами в лесу, завернутая в пальто Монфора. Который, судя по тому, как он бестрепетно полез в глубокую бочажину, тоже почему-то назначил себя виноватым. Не зря они с Ламбертом дружили половину жизни: даже глупости придумывали по одному шаблону.

– Свет, – почти беззвучно произнес брат. Что ж, Стиллуотер подал сигнал из дома. Следовательно, их невеселое приключение стремительно приближалось к развязке. Ламберт нырнул за большой сундук в углу. А Уилберт в лучших традициях героев-любовников спрятался в шкафу, из щели между створок которого мог с переменным успехом обозревать комнату. Но там хотя бы не требовалось складываться пополам, чтобы оставаться незамеченным.

Монфор вошел минут через десять и совершенно один. Видимо, загадочная девица Коннор добиралась до места нежного свидания самостоятельно.

Граф, как и договаривались, зажег масляную лампу, не обращая на них с Ламбертом никакого внимания: даже комнату не оглядел. Стал разливать вино по двум бокалам. Да уж, нервы у тихого затворника были всем на зависть. Уилберту оставалось только возблагодарить Создателя, что тот не задался целью жениться на Анне.

Мэри явилась через четверть часа, наполненных предгрозовой тишиной и запахом красного вина. Громко щелкнула задвигаемая щеколда – служанка позаботилась о приватности без лишних напоминаний. Каблуки деревянно простучали о доски пола. Почему-то она не хихикала, не шептала фривольностей и вообще не производила никаких звуков, кроме шагов. Странное поведение для искательницы вполне определенных приключений.

Монфор пропустил ее, приглашающе указывая на диванчик, но Мэри так и осталась стоять прямо перед ним. Граф только обошел ее, перекрывая путь к двери.

– На самом деле я хочу задать всего два вопроса: кто вас нанял и сколько он вам за это заплатил. Вам нет смысла его покрывать: весьма велика вероятность, что я перебью цену.

Голос Монфора звучал сухо и скучно, словно тот выяснял причину ошибки в бухгалтерских книгах.

– Отвечайте, мисс Коннор, хоть это и вряд ли ваше имя.

Со своего наблюдательного пункта Уилберт мог видеть только спину служанки и немного плеча Монфора, стоящего перед ней, так что о выражении ее лица оставалось лишь догадываться. Но никакими жестами та удивления не выдала. Она вообще сохраняла какую-то неестественную неподвижность.

– Повторяю: кто вас нанял и сколько заплатил за этот спектакль?

Мэри Коннор – или кто она там была – спокойно ответила:

– Никто.

– Тогда остается вопрос о причине. Деньги?

– Ненависть.

Морган помедлил с ответом буквально какую-то секунду. Видно, все-таки удивился.

– Личного характера?

– Вы разрушили мой дом.

– Именно я?

– Или любая другая потерявшая хвост обезьяна. Да вы для меня все на одно лицо.

Монфор почему-то сделал полшага назад.

– И ваше я сейчас сниму, – совершенно тем же ровным тоном продолжила служанка.

«Сумасшедшая». Что ж, оставалось порадоваться, что Монфор привел ее в ловушку. Безумцы отличались большой силой, и, возможно, скручивать одну женщину и вправду пришлось бы трем мужчинам. Это, во всяком случае, объясняло убийство собаки, жестокое и бессмысленное, как отрывание крылышек мухи.

– Оно будет третьим.

Уилберт запоздало сообразил: ландыши. За какие-то секунды лодочный домик пропах ими, как лесная поляна. Дурман перебивал даже запах вина и масла в лампе.

Это не было нормально. Монфор вдруг с изрядной прытью отскочил в сторону двери, на ходу извлекая что-то из-под пальто, и пропал из виду. А вот женщина утратила свою странную неподвижность: ее руки взметнулись в стороны и выгнулись так, как человек, будь он хоть трижды циркач, никогда не сумел бы. Три сустава. Четыре. Пять.

– Святая дева... – католическое воспитание Пилар дало о себе знать. Ламберт выдохнул эти слова достаточно громко, чтобы тварь начала разворачиваться на голос. В тусклом свете единственной лампы тени на стене рвано задергались, ломая представление о том, где на самом деле находится то, что их отбрасывает. О том, чтобы понять что-то, оставаясь в засаде, нечего было и думать: Уилберт рывком толкнул дверцы и почти вывалился наружу.

Пожалуй, спасло его то, что в своей жизни он много стрелял. И в критической ситуации сделал то, что делал всегда: без лишних раздумий взвел курок, навел револьвер на голову цели и мягко спустил крючок.

От затылка отлетел кусок, ударившийся об пол с глухим стуком. Уилберт, не веря своим глазам, глядел вниз: кусок коры, размочаленная древесина, подтеки чего-то полупрозрачного и остро пахнущего травой. Ничего общего с мозгом, осколками черепа и кровью – бывалый дуэлянт, он такие вещи видел. Прежде, чем Уилберт успел как-то примирить между собой реальность и свое представление о ней, что-то резко свистнуло и толкнуло его в правый бок так, что он приземлился уже в другом углу комнаты, кажется перевернув столик. Перед глазами вспыхнули багровые пятна, закрывавшие почти весь обзор.

Кажется, в той стороне, куда отпрыгивал Монфор, что-то сверкало. Возможно, выстрелы. За шумом в ушах Уилберт не слышал никаких других звуков. Его будто утягивало куда-то в глубину.

Вот тебе и дурашка-Ламберт с его дикой историей о служанке в углу. Вот и деревянная женщина.

Он кое-как перевернулся и попробовал упереться локтями в пол, чтобы прицелиться. Вспышка боли под ребрами неожиданно швырнула его обратно в реальность, туда, где грохотали выстрелы, летели щепки, кричал Ламберт.

Брат, размахивая топором во все стороны, по большей части полосовал воздух, но упорно пытался достать до твари. Она, похоже, совершенно не боялась пуль, но лезвия все-таки боялась. И отступала, молотя руками во все стороны. И было их уже никак не две.

Ламберт наконец с хрустом врубился в туловище. Полетели щепки, Уилберта даже в его углу обдало удушливой травяной вонью. А потом брат согнулся пополам, получив удар.

– Огонь! – в сиплом карканье он едва узнал голос Ламберта, кричавшего куда-то в сторону Монфора.

Граф, впрочем, не особенно нуждался в подсказках: воспользовавшись секундами, которые ему подарила безрассудная атака Ламберта, тот прыгнул через высокий подлокотник дивана, пытаясь схватить неведомо как уцелевшую масляную лампу.

Удалось бы ему это или нет – таков был вопрос их выживания.

Уилберт, кое-как привстав на локтях, снова выстрелил, надеясь если не навредить, то хотя бы отвлечь. Он даже не понял, попал ли. Все происходило слишком быстро.

Монфор с размаха разбил лампу о голову твари. Его и самого обдало маслом. На стенах заплясали веселые оранжевые всполохи.

Тварь не закричала – Уилберт как-то отстраненно подумал, что деревья и не кричат. Она, на ходу теряя куски, рванулась к выходу. До двери доползло уже какое-то тлеющее месиво из корней, мало напоминающих человеческий силуэт. Вместо того, чтобы наблюдать эту странную агонию, происходившую в почти полной тишине, Уилберт предпочел убедиться, что Ламберт в порядке. Тот со стоном поднимался.

Монфор еще несколько раз рубанул горящие останки подобранным топором. А потом остановился, тяжело дыша.

Существо, лежавшее на полу, наверное, тоже дышало – во всяком случае, издавало какой-то повторяющийся звук с рваным ритмом, – тихо и очень медленно. Уилберт наконец разобрал, что оно из себя представляло: иссушенное женское тело, оплетенное и пробитое ветвями. Добрая часть ее древесного скелета валялась отдельно, но оставшееся еще сохраняло какое-то подобие жизни. Не труп – тот был совершенно неподвижен и походил на древнюю мумию – колыхались сами ветви.

Оно со скрипом повернуло к Уилберту то, что раньше было головой. Одуряющий запах ландышей, влажной земли, сумеречной поляны сделался невыносимым. Глаза трупа были прикрыты веками, и все-таки у Уилберта возникло сильнейшее ощущение, словно на него что-то смотрит. А то и невесомо трогает лицо.

– Почему ты за них? Ты наш.

Это было уже слишком. Он молча высадил в череп остаток обоймы. А потом размолотил тростью то, что не доделали четыре патрона. Ритмичный скрип прекратился далеко не сразу, но вопросов тварь больше не задавала.

Она смеялась.

– Хватит, довольно.

Ламберт оттащил его на диванчик. Уилберт только теперь вспомнил, что под ребрами разгорается костер. Монфор, на щеке которого краснел ожог, смотрел на него совершенно застывшим взглядом.

Возможно, тоже слышал, что оно сказало перед смертью.

– Вы, граф, не задаете мне вопросов. А я никогда не спрашиваю вас, как умер Беррини.

Монфор словно проснулся. Моргнул. Свел брови, как ребенок, услышавший что-то донельзя обидное. Потом только кивнул на труп.

Иссеченный, обтянутой серой кожей безголовый скелет, какие-то ветки, палки, листья, отчетливый запах гнилой воды. И – что особенно жутко – пряди волос цвета спелой пшеницы.

– Не понимаю, о чем вы, лорд Гримвуд. Не шевелитесь, пожалуйста, нужен врач. Ламберт, тебя это тоже касается. Сядь, прошу.

– А... а это?

Брата трясло. Уилберт, впрочем, себя не видел.

Монфор носком ботинка сдвинул одну из рук, опутанную тускло-серым корнем. Та начала распадаться в труху буквально на глазах.

– Кости много не весят. В другой ситуации стоило бы провести христианское погребение, но сильно сомневаюсь, что эта история найдет понимание у священника и, главное, у полиции.

– И все-таки... Что это?

Монфор пожал плечами:

– Достоверно мы знаем одно: раньше это была Мэри Коннор. А до нее – мисс Роуз, портниха. Мое лицо должно было стать третьим и, по всей видимости, последним. Едва ли оно пошло на такой риск без веских причин.

– Неужели ты не видишь в этом совсем ничего странного?

– Я вижу доказательство, что что-то в мире нас здорово ненавидит. Если внимательно смотреть по сторонам, эта новость не представляется новостью.

Уилберт невольно кивнул. Не поспорить. Граф только что очень простыми словами сформулировал то, что он всю жизнь чувствовал, но никогда не мог выразить: мир не был хорошим местом. И уж, конечно, в еще меньшей мере он был безопасным местом. Люди веками волокли за собой призраков, болотные огни, гончих псов Гавриила, дриад, чертей и дьяволов. Было бы странно, если бы хоть что-то из этого не оказалось правдой. И, пожалуй, выбирая между бесами, на которых громогласно и безнаказанно возлагали ответственность за человеческие грехи, и чем-то таким старым, что о нем боязливо шепчутся лишь старики в богом забытых деревнях, Уилберт поставил бы на второе. Может, сила этих вещей и была в том, что их словно бы и нет.

Жуткая молодость древнего мира.

– Я выкуплю Воронью топь и лес по соседству, – спокойно заключил Монфор. – И прослежу, чтоб там ни пня не осталось.

Что ж, Уилберт на месте Монфора сделал бы то же самое, разве что древесину продал бы с большей выгодой. Впрочем, с аристократа старой крови, и без того готового осквернить себя коммерцией, он не стал бы многого требовать.

13

Когда коляска Уилберта, из окна которой тот даже не выглянул и не помахал рукой, прогрохотала по аллее и скрылась в темноте зимней полуночи, Ламберт вернулся к Моргану. Тот, со свойственной ему деликатностью, решил остаться в библиотеке и не портить родственное прощание. Не стоило огорчать его новостью, что прощания как такового и не было. Видимо, свидание с тварью так вытрепало Берти нервы, что тот практически рта не раскрывал.

– Мне будет сложно убедить тебя не сердиться на Берти, да? – поинтересовался Ламберт, подливая Моргану вина. Человек, чуть не устроивший самосожжение в попытке уничтожить монстра, заслуживал пару бокалов сверх обыкновенной нормы.

Морган как будто даже удивился:

– На Уилберта? Да нет. Я и не думаю на него сердиться. Стиллуотер все прекрасно устроил, ему не было никакой нужды задерживаться.

Уилберт умчался в Лондон, когда остатки Мэри Коннор еще не успели остыть в совершенно буквальном смысле этих слов. Техническую часть вопроса на себя взял невозмутимый дворецкий. Ламберт же почел за лучшее не вертеться у него под ногами, но задержаться в доме до утра и помочь другу прийти в себя: Морган, в отличие от них, находился рядом с этой не-Мэри и не-Роуз и терпел этот ужас полные две недели, а не пару дней. Да, у брата умерла собака, но собака уже лежала в земле, а Морган по ней все-таки ходил. Хотя уж лучше бы Берти его ударил за Лу, а не усиленно делал вид, что ничего не произошло. Ламберту и без того было изрядно тошно.

– Это он из-за Лу расстроен, а не на тебя злится. Хотя выглядит, конечно, как будто злится.

Морган покачал головой.

– А то, что он про Беррини спросил, – это он не тебя хотел обидеть. Эта тварь что-то ему сказала, я почти уверен. Он аж в лице изменился.

– Она скорее что-то скрипела. Ладно. Успокойся, это действительно не важно.

Если бы это было так не важно, как Морган говорил, тот не выглядел бы настолько потухшим. Хотя, конечно, обидно слышать брошенное другом обвинение в убийстве, почти никак не завуалированное. Умел Берти слова подбирать, ничего не скажешь...

Ламберт вздохнул. Не хотел он этого говорить, но его ждала поездка в Испанию, а Берти оставался тут один-одинешенек накануне своего странного и сомнительного сватовства. Он бы дорого дал, чтобы это Рождество встретить дома, но последнее письмо матери выглядело почти паническим. Им с Джинни отчего-то было неспокойно, они его так ждали, волновались – не мог же он их подвести.

Иногда Ламберта посещала на диво неприятная мысль, что вся его жизнь – какое-то странное поле боя. Или что он – плюшевый мишка, которого мать и Берти с изрядной жестокостью будут тянуть каждый в свою сторону, пока у него лапки не оторвутся. Конечно, это были очень дурные и несправедливые домыслы: он прекрасно знал, что родные его любили и никогда не желали зла. Просто как-то так выходило, что все фатально друг друга не понимали, а отдуваться приходилось ему. Например, если бы хоть кто-то спросил, где он сам хотел бы встретить праздники, то он не поехал бы ни в Гримвуд, ни в Толедо, а остался бы в Лондоне, бродить по улицам и пить глинтвейн. И Моргана бы прихватил. Таскались бы с одного бала или званого вечера на другой, танцевали бы с красотками, присмотрели бы тому невесту...

– Уилберт сватается. – Ламберт надеялся, что голос звучит не так похоронно, как он сам его слышит.

Морган ссутулился в своем огромном кресле еще сильнее. Казалось, он пытается забиться между подушками и просто исчезнуть.

– Да, я знаю. Помоги ему Бог, – после паузы ответил он.

– Тебе не особенно нравится Анна. Раньше мне казалось, что она тебе нравится, но после истории с подвесками я уже ни в чем не уверен.

– Безразлично, сватаюсь-то к ней не я.

– Ты не думаешь, что она ему откажет?

Ламберт долго собирался с мужеством, чтобы задать этот вопрос. Обсуждать с кем-то личную жизнь Берти – это было так же дико, как обсуждать земные интрижки какого-нибудь святого. Брат держался слишком чопорно, чтобы хоть у кого-то возникла охота говорить о нем в таком ключе.

Морган, казалось, некоторое время тоже боялся отвечать. Потом тускло заметил:

– Я думаю, что отказать может только отец, а Анна поступит так, как ей скажет барон. Она не того склада девица, чтобы очертя голову поехать венчаться в Шотландию, даже если бы твой брат предложил нечто подобное, чего он, конечно, никогда не сделает. Верь я, что у нее большое сердце, этот вопрос беспокоил бы меня меньше. Но большие у нее только амбиции.

Провалиться Ламберту на этом месте, если он сейчас слышал не самую длинную речь, которую Морган когда-либо произносил о девице.

Ламберт закрыл глаза. Сейчас или никогда.

– Когда Берти было тринадцать, он пытался повеситься. Очень по-взрослому и по-жуткому. Свил веревку из рубашки, а не просто подхват для штор стащил, и еще дверь стулом подпер.

Морган сдавленно выдохнул, словно его ударили в грудь. Серые глаза расширились, сделавшись огромными, как у смертельно напуганного ребенка. Ламберт как наяву увидел Моргану, лет десять назад заплакавшую, когда они во время игры случайно убили белку. Она, как и Морган, не повышала голос и уж тем более не кричала: просто губы кривились и слезы текли. Стало жутко, точно перед ним появился призрак.

– Что? – глухо спросил Морган. – Что ты сказал?

– Мне надо ехать в Испанию, я не могу остаться, у мамы шалит сердце...

– Уилберт пытался...

– Да, ему тринадцать лет было! Я сам видел. Слуги болтали, что и до этого пытался. В семь, – шепотом добавил Ламберт.

– П-почему? Он же такой... – Морган осекся, словно мысленно переставлял слова в каком-то другом порядке, а потом продолжил: – Такой умный, богатый, храбрый, красивый. У него есть все, чего может желать человек...

Если бы только это действительно было так. Ламберт как наяву увидел Берти перед зеркалом: да тот даже прическу поправлял, глядя куда угодно, только не куда все люди глядят, когда прихорашиваются. Уилберт боялся зеркал, боялся грозы – да мало ли чего еще его бесстрашный старший брат боялся! Он бы все равно скорее умер, чем сознался. Ламберт знал о нем хоть что-то только потому, что был рядом с самого детства. Тогда Берти еще не так хорошо держал лицо и иногда какая-то внутренняя жизнь на нем отражалась.

– Морган, поклянись, что никому не скажешь. Что ни одна живая душа не узнает, даже Берти. Поклянись.

– Клянусь, – почти беззвучно выдохнул Морган после странно долгой паузы. И подобрался, как человек, готовый принимать удар.

– Это очень давно было. Я слышал, как мать с отцом сильно спорили – я имею в виду, моя мать, не его, конечно. Я тогда только запомнил разговор и спустя много лет – понял, о каком интернате говорила мама... И про порченую кровь. Леди Дженнифер не от простуды умерла. Вернее, конечно, от простуды, только вот перед этой простудой она осенью в одной рубашке сбежала из поместья через окно и вышла к озеру в лесу. Ее чудом хватились и успели достать, уже буквально из воды. Она пыталась утопиться, зашла почти по горло. Леди Дженнифер... Наверное, она не была нормальной. Но он абсолютно нормальный! С ним только нужно помягче, понимаешь? А с ним никто не хочет помягче, потому что Берти так ужасно холодно себя ведет и вызывающе, хотя, я на чем угодно поклясться готов, он не пытается вести себя вызывающе! Это все из-за школы. Его там оскорбляли не по делу, вот он такой и вернулся... Морган, ему очень нужен друг. Я знаю, что характер у Берти не сахар, и знаю, что поступаю плохо, раз уезжаю в такое время, но у мамы больное сердце, ей нельзя нервничать, что я могу сделать?

– Сколько раз он пытался покончить с собой? Отвечай честно.

– Два. Но я своими глазами видел только один раз, когда ему ногу не смогли вылечить.

Ламберт так и не понял, то ли Морган расхохотался, то ли заплакал навзрыд, но из комнаты он вылетел с такой прытью, что только занавески и всколыхнулись. Преследовать друга Ламберт не рискнул: в конце концов, тот всегда плохо переносил жестокость мира. С самого детства. Да и сестра его была такая же. Через полчаса Морган вернулся, бледный, с покрасневшими глазами, но спокойный как смерть:

– Поезжай. Я немедленно отправлюсь в Лондон и глаз с него не спущу.

– Тебе это не будет сложно?

– Ламберт, очнись, мне безразлично, где встречать праздники. Так что Монфор-холл или Пикадилли – все едино. И дорога недостаточно дальняя, чтобы вообще что-то обсуждать.

– Он хороший человек, правда. Просто плохо это показывает.

– Я знаю. По всей видимости, это мир плохой, но мы с тобой не достанем из рукава альтернативу. Разузнай, в какой день Уилберт станет свататься, и сообщи мне. Обо всем прочем я позабочусь.

– Что ты придумал?

Морган издал нечто среднее между смешком и всхлипом.

– Отличный повод пострелять. Стрелять-то он, кажется, любит.

Это было сказано настолько нейтрально, что Ламберт задал вопрос, который очень редко слышал сам:

– А ты-то это любишь, Морган?

Тот вдруг скривил губы, как человек, готовый ответить что-то шокирующе грубое. Ламберт мог бы поклясться: в эту секунду между ними встала какая-та страшноватая правда, которую ему не очень хотелось узнать. Вернее, даже призрак этой правды, так и не воплотившейся в словах. А потом лицо Моргана снова сделалось спокойным и расслабленным, подрагивали только руки, одергивающие манжеты:

– Пойдем выпьем чаю на дорожку. Нет? Что ж, передавай поклон леди Пилар и Вирджинии. Счастливого Рождества, Ламберт.

1

Манеры Анны и ее умение владеть собой, как всегда, были безупречны. И, пожалуй, единственный раз в жизни Уилберт об этом сожалел: глаза цвета меда никак не прояснили ответа на вопрос, который, как он опасался, был написан у него на лице.

Уилберт не спал всю ночь накануне и почти всю ночь – до этого. Третий день практически не ел. А его все равно тошнило, точно школьника, который плохо выучил вопросы перед экзаменом и теперь смотрит в свой пустой лист, понимая, что катастрофа неизбежна. Что ж, он, по крайней мере, подготовился хорошо.

И все-таки, приветствуя его, Анна улыбалась. Не понимать причины столь раннего посещения она не могла. И он, кажется, ничем ее не обидел. Наверное, Анна не стала бы улыбаться, зная, что через четверть часа ему откажут от дома. Хотя хорошая хозяйка встречает гостей приветливо независимо от того, насколько их визит приятен. Эти мысли вихрем носились по кругу в голове Уилберта, непривычно пустой. Наверное, спроси его барон сейчас, находится Индия в Восточном или Западном полушарии, он бы не ответил.

– Желаете чая?

Уилберт опасался, что его попросту вывернет на какой-нибудь ковер, доставшийся барону Блэкмуру от прадеда. Ему и так было дурно разом от голода, недостатка сна и мерзкого запаха пудры, щекочущего ноздри. С такими черными кругами под глазами уж или дышать пудрой, или объяснять каждому встречному, что нет, он не болен.

– Благодарю вас, нет.

– Может быть, предпочтете кофе?

«Еще предложи мне выбрать между сожжением и утоплением».

– Благодарю вас, я ничего не хочу.

О том, чтобы нужно бы согласиться, а потом просто пригубить и не пить, Уилберт подумал уже после того, как Блэкмур едва заметно поджал губы. Умение быть приятным, несомненно, относилось к числу талантов, с которыми следовало родиться, и в этой лотерее он проиграл.

– Вы торопитесь?

– Нет, нисколько, – быстро ответил Уилберт.

– В таком случае поднимемся ко мне в кабинет.

«Поднимемся». Уилберт ненавидел пользоваться лестницами, особенно в чужих домах. Конечно, барон Блэкмур не был обязан проявлять участие к его трудностям, но тот же Монфор, которому он приходился всего только братом приятеля, а не потенциальным зятем, о таких мелочах подумал. Впрочем, оттого, пропрыгал ли бы он лишний раз по ступенькам, день не стал бы существенно лучше или хуже. Ребра после визита в Монфор-холл еще болели просто потому, что он дышал.

– Конечно.

Проклятая лестница, крутая, да еще и поворачивающая на девяносто градусов. Просто мечта человека с тростью. Барон Блэкмур шел чуть впереди, и не думая сбавить шаг. Что ж, во всяком случае, он не относился к нему как к калеке – небольшая, но радость.

Когда барон, кивнув ему на диванчик, плотно закрыл двери кабинета, Уилберт вздрогнул. Звук был такой, точно о крышку гроба ударился ком сухой земли. Он на секунду зажмурился, стряхивая наваждение.

– Вы хотели со мной поговорить. – Барон Блэкмур сразу взял эдакий «отеческий», добренький тон, которого у него не было в гостиной.

Уилберту немедленно вспомнились престарелые герцогини, лет двадцать назад тянувшие коготки к его локонам и щекам при каждом удобном случае. «Бедное дитя, растет без матери». Он даже в детстве терпеть не мог, чтобы его трепали, как животное, или как-то явно жалели. Чем слаще голос, тем горше пилюля.

– Совершенно верно, лорд Блэкмур. Я уже три года имею радость посещать ваш дом и хотел бы внести в вопрос окончательную ясность.

– О, мы давние соседи и были дружны еще с вашим батюшкой. Помнится мне...

«Ну уж нет». Уилберт пришел сюда с совершенно определенной целью и не собирался позволять барону юлить, кутаясь в старые воспоминания. Он намертво стиснул челюсти, чтобы не напомнить: на Анну им с братом первое время разрешалось смотреть чуть ли не через забор, как деревенским ребятишкам. Когда пятиминутка элегической грусти по старым добрым временам подошла к концу – видимо, скучное выражение лица Уилберта остудило поток красноречия барона, – он спокойно подытожил:

– Наши семьи действительно очень давно знакомы. А земли граничат. Объединить их было бы хорошим решением для всех.

Брови барона взлетели вверх, но перебивать он не стал.

Уилберт жил на свете достаточно давно, чтобы не надеяться растрогать рассказом о своей любви к Анне того, кому эта любовь совершенно – и справедливо – безразлична. Сиди он сам на месте барона, его бы тоже мало волновали романтические страдания потенциального зятя и еще меньше – его способность облечь их в красивые слова: на то хватало умельцев от Шекспира и до Байрона. А волновали бы его положение в свете, доходы и долги, деловая репутация, здоровье и некоторые убеждения, которые могли напрямую повлиять на судьбу жены. И уж никак не то, кто там и по кому вздыхал с детских лет.

– Гримвуд – не самое крупное владение, однако земли в хорошем состоянии, и, с учетом их и коммерческих операций, мой годовой доход составляет двадцать две тысячи фунтов стерлингов. Я готов подкрепить эти цифры всеми необходимыми документами. Репутация «Судоходных линий Гримвуда» в Сити достаточно хороша, чтобы с ними имели дело граф Локвуд, маркиз Гримзи и другие пользующиеся уважением представители дворянского сословия. У меня нет склонности к азартным играм, а также иных долгов...

– Однако ваши дуэли...

Что ж, к этому экзамену Уилберт готовился давно. Была у него припрятана в рукаве пара шпаргалок.

– За последний год я ни разу не дрался на дуэли, и в случае, если я буду нести ответственность не только за свою жизнь, но и за благополучие супруги, вопросы чести я стану решать иными, совершенно легальными методами.

Уилберт выдал все это на одном дыхании. В горле у него пересохло. Нужно было соглашаться на тот проклятый чай, пока предлагали. Барон сидел за столом, неподвижный и величественный будто ветхозаветное божество, и утренний свет лежал на его волосах и плечах светло-серым ореолом. Повисла тишина, только часы мирно тикали да кровь в висках стучала.

– Ваши соображения насчет объединения земель вполне... рассудочны, – медленно начал Блэкмур, когда Уилберт уже был готов сам прервать затянувшееся молчание. – То, как вы управляете поместьем и компанией, перешедшими вам по наследству, несомненно, делает вам честь. Однако этот вопрос несколько сложнее, чем чистая арифметика.

«Грязная арифметика. Браки – самая грязная на свете арифметика».

– В таком случае давайте обсудим то, чего я в своих расчетах не коснулся.

Блэкмур – невысокий, все еще крепкий, неумолимый словно судьба – сделал какой-то неопределенный жест, то ли недоуменно разводя руками, то ли показывая открытые ладони:

– Анны, мой дорогой лорд Гримвуд.

Уилберт почувствовал, как щеки заливает краска. К счастью, слой пудры должен был ее скрыть. Обвинить его в том, что он не подумал об Анне, было несправедливо. Над вопросом, как он, замкнутый человек с исчезающе малым – а вероятно, просто нулевым – количеством друзей, даст привыкшей к свету Анне ту жизнь, которую ей хочется, Уилберт ломал голову в первую очередь.

– Я прекрасно понимаю, что леди Блэкмур – не тот цветок, который можно пересадить в деревенскую почву. В этом нет никакой необходимости. У меня просторный дом в Лондоне, который леди Блэкмур при желании сможет обратить в светский салон, я не стану возражать.

– Не поймите меня неправильно, Анна любит приемы и... балы.

«А я люблю покой, но еще я люблю Анну, как это можно не понимать? Я скатался за вашими стекляшками, три года таскаюсь к вам, как собака приблудная, и вы все думаете...»

Уилберт глубоко вогнал ногти в ладони, успокаиваясь. Всем было известно, что Роберт Гримвуд, женившись на деньгах леди Дженнифер Уильямс, сжил ее со свету. Грехи отцов падали на детей со времен библейских и до наших дней, не над чем здесь было горевать. Выйдя из-под опеки отца, Анна сделалась бы практически собственностью супруга. Любой разумный человек выбирал бы будущего зятя со всем пристрастием.

– Это совершенно естественно, что юная леди любит балы, – как мог ровно произнес Уилберт. Вряд ли барон сознательно сел так, чтобы в лицо гостю бил свет, а на его собственное падала тень, но смотреть на черные провалы глаз и рта Блэкмура было неприятно. – Я не лучший танцор, однако мой брат сможет сопровождать леди Блэкмур на балы или замещать хозяина дома, когда давать их станем мы. Такое решение вполне соответствует самым строгим требованиям этикета.

– Однако ваш брат рано или поздно женится.

А барон Блэкмур умел больно бить, хотел он того или нет. Да, однажды Ламберт женился бы, и в этот день мир Уилберта сделался бы еще более одиноким и печальным местом. Ему оставалось лишь благодарить небеса – или скорее ад, если вдуматься в суть происходящего, – что Ламберт принадлежал к числу людей, которые едва ли станут выбирать в цветущем саду одну-единственную розу.

– Разумеется. Но лорд Ламберт Гримвуд не станет манкировать своими обязанностями, даже женившись. В этом случае леди Блэкмур будет сопровождать также его жена, и, уверяю, таковой может стать только девица достойного происхождения и безупречной репутации.

Снова длинная, как зима, пауза. Серый утренний свет делал предметы какими-то нереальными. Уилберт предпочел сосредоточиться на его игре и слабом колыхании занавесок. Он устал. Принес все, что имел. Вероятно, сделал все, что мог. Если лимерикская лавка перевесила – что ж, еще не родился человек, способный отменить прошлое. И он не смыл бы грехи, совершенные до его рождения. Это не было честно, но жизнь в тысячу раз сильнее правды.

– Лорд Блэкмур. Я знаю, какого общество мнения о моем отце и о смерти моей матери. Ваши опасения мне понятны.

– Я рад, что вы это понимаете.

– Для меня странно просить кого-то мне верить – доверие нужно заслужить и все взрослые люди знают это, но в области, о которой мы говорим, не существует доказательств. Я люблю вашу дочь. И сделаю все, чтобы, один раз поверив мне, ни Анна, ни вы никогда не пожалели о своем решении. В том, что касается закона: обеспечения вашей дочери, ее прав и удобств, я готов предоставить вам свое слово и первоклассного нотариуса, подписать любой разумный контракт. В вопросе чувств – у меня нет ничего, кроме моего слова. Лорд Блэкмур, я был слишком мал, чтобы помнить первый брак своего отца, но я ежедневно видел второй. У меня есть перед глазами пример того, как муж любит и почитает свою жену. Именно так я и намерен жить в супружестве.

Сказав это, Уилберт все же откинулся на спинку стула. Он чувствовал себя марионеткой, которой разом обрезали все веревочки. Когда барон снова заговорил, его голос звучал мягко и дружелюбно. Именно поэтому Уилберт сразу понял, что проиграл. Ему даже не нужно было вслушиваться в слова.

Барон Блэкмур все понимал и ценил предложение барона Гримвуда. Однако и барону Гримвуду следовало понять, какая это большая ответственность – выдать замуж свою единственную дочь. Он, барон Гримвуд, его как отца совершенно устраивал, и другого сына он себе бы не пожелал. Однако им обоим нужно подумать о благе Анны. Анна привыкла к определенному кругу общения, и что случилось бы, если бы в нем нашлись люди, которые сочли бы эту партию мезальянсом? Сам барон Блэкмур ее таковой, конечно, не считает, но свет беспощадно жесток. Могут ли они так подвести юную девушку, которая плохо готова к тому, чтобы увидеть бессердечие этого мира? Не будет ли с их стороны лучше выбрать для Анны партию пусть менее приятную лично барону Блэкмуру, но и менее рискованную с точки зрения светских приличий? Это не то дело, в котором они должны проявлять эгоизм или поддаваться личным чувствам...

Уилберт дослушал монолог барона со спокойствием, которое удивило его самого. По всей видимости, существовал какой-то предел, за которым человек переставал бояться, злиться или волноваться, и он до этого предела дошел. Серый свет бил по глазам, от голода ломило виски. Ему хотелось задернуть шторы, смыть пудру, выпить сладкого чая с молоком...

– Вы согласны со мной?

Наверное, отсутствующий вид несостоявшегося зятя все-таки обеспокоил барона. Мягкие отеческие нотки сделались еще более фальшивыми.

– Вполне. – Свой голос Уилберт слышал как со стороны и даже удивился, до чего ровно тот звучит. Он поднялся. Пол не качался, мир не рушился. Это бы уже ничего не поменяло, но ему хотелось понять одно:

– Почему вы принимали меня три года?

– Что за странный вопрос! Вы друг семьи...

– Я ездил сюда не как друг семьи, и мы оба это знаем. Почему вы не отказали мне от дома сразу?

– Помилуйте, я и не отказываю вам от дома. Вы же сами только что согласились, что ситуация... щекотливая, и для Анны будет лучше... Перестать ездить совсем с вашей стороны невеликодушно, Анна считает вас другом.

– Вы думали, у меня не хватит смелости сделать предложение?

– Что? Нет!

– Конечно, лучше бы назвать качество, которого мне все-таки хватило, «дерзостью», так ведь?

– Лорд Гримвуд, в конце концов, вы позволяете себе лишнее. У Анны есть жених.

Уилберт не особенно удивился этой новости. Его сбрасывали, как карту низкого достоинства. Значит, подходящий козырь барону в руки уже приплыл. И, по-видимому, совсем недавно. Если это был Монфор...

– Очевидно, жених слишком родовитый, чтобы бегать по сомнительным поручениям.

– Лорд Гримвуд, вы переходите границы.

– Да, границы моего благоразумия, очерченные вами, я теперь прекрасно вижу. Очень жаль, что вы не обозначили их три года назад. Тогда я бы это понял.

– Я не могу нести ответственности за ваши иллюзии. – Тон барона хотя бы утратил эту омерзительную отеческую ласковость.

– Вы и не несете. Вам удалось меня обмануть только потому, что я хотел быть обманутым. Было бы глупо как-то вас в этом винить.

– Обмануть? Громкое слово.

– Ввести в заблуждение – красивый эвфемизм, очень светский.

– Я и этого не делал. Послушайте, лорд Гримвуд, по зрелом размышлении вы поймете, что у нас нет причин ссориться.

Здесь Уилберт был готов согласиться.

– Это не ссора. Я более не стану иметь с вами дел, сейчас или в будущем. Леди Блэкмур желаю счастья. Прощайте. Дорогу знаю, провожать не нужно.

Уилберт дорого бы дал за то, чтобы покинуть поле боя быстро и тихо. Увы, в его случае это не представлялось возможным: сложно разом уходить с гордо поднятой головой и смотреть вниз, опасаясь упасть со ступенек. Наверное, его трость стучала достаточно громко, чтобы Анна услышала. Она выскользнула ему навстречу из-за поворота, будто какая-то фея из сказки. Светлое утреннее платье, чуть растрепанные, словно она выходила второпях, темные кудри. Анна вдруг, ни слова не говоря, подхватила его под руку и потянула куда-то под лестницу. Уилберт только теперь обратил внимание, что в стене расположена скрытая дверь, по цвету ничем не отличающаяся от обоев – тот же неброский цветочный рисунок.

– Скорее, тише, прошу...

Что ж, чулан – вполне подходящее для него место, если верить оценке Блэкмуров. Будь Уилберт лет на пять моложе, он, возможно, придумал бы себе нежеланную помолвку, о которой Анна ему сейчас расскажет, бегство из-под венца и свадьбу в Шотландии. Но нет, девушка, способная на подобное, нашла бы способ предупредить его о настроениях отца – да хоть служанку с запиской послать – и избавила бы от сегодняшнего унижения.

В самом деле, даже если он как-то оскорбил барона самим фактом своего происхождения, уж Анну он точно никогда не обижал. Или в этом он тоже заблуждался?

В каморке было темно, а Анна стояла близко, как никогда. Уилберт чувствовал ее теплое дыхание у шеи и аромат душистого мыла.

– Мне очень жаль, очень, – прошептала она. – Но это еще не конец.

– Простите?

– Уилберт, это замужество. Роджер много путешествует по долгу службы...

Он уже понимал, что некий неизвестный ему человек для Анны просто «Роджер», а не «граф N» или «лорд M». Но пока еще не понимал, почему его, Уилберта, должны волновать частые отлучки этого человека. К счастью, все же не Монфор. Не придется убивать друга Ламберта.

Голос Анны упал еще ниже, превратившись практически в кошачье мурчание:

– И к тому же он стар. А мы молоды. Я успею овдоветь, и тогда смогу сама выбрать себе мужа, никого не спрашивая.

Уилберт вцепился в трость. Вот теперь пол качался, а мир рушился.

«Анна, Господи, не надо...»

– А пока нет смысла прерывать нашу... дружбу. Мы ведь друзья с детства, помните? Добрые друзья.

Теплые пальцы вплелись ему в волосы и потянули голову вниз. Уилберт лет с пятнадцати мечтал о том, чтобы целоваться с Анной. Но никогда не думал, что это произойдет за кое-как прикрытой дверью каморки под лестницей, среди метел и коробок, об угол одной из которых он ударился, отступая. Анна придвинулась, а с ней – тепло и аромат цветов. Она тоже в темноте не видела, поэтому целовала, куда придется – в губы, щеки, подбородок.

Уилберт почему-то вспомнил запах сена, стянутые веревкой запястья, свист розги. «Это только замужество», «Роджер стар», «частые отлучки», «добрые друзья». Мир словно выключился, как часы, которые забыли подзавести. Он был разом на конюшне, в чулане и нигде. А потом то ли что-то накренилось и загрохотало в сердце самого мироздания, то ли Уилберт случайно снес башню из коробок. Так или иначе, звук полного разгрома вернул его в реальность.

– Я...

Для «я вас люблю» определенно было слишком поздно. К тому же Анна вовсе не отказывала ему в праве ее любить. Но только как любовнику, не как мужу. Для Блэкмура он служил запасным вариантом, но Анна, по всей видимости, вовсе как вариант его не рассматривала: перед потенциальным мужем она сохранила бы хоть какую-то иллюзию порядочности. Значит, любовник. Аксессуар, вроде вышитой сумочки. Ламберт с его мраморами Элгина оказался прав: Анне просто нравились красивые двуногие вещи.

– ...не нуждаюсь в милостыне, – солгал Уилберт, снимая руки Анны с плеч.

Та резко отступила. Уилберт развернулся, кажется задев тростью ее юбки. Анна восприняла это с замечательным спокойствием и ничего не сказала, пока он выходил за дверь. Освободила ему проход и замерла, точно перед танцем. Идеальная осанка, расправленные плечи.

«Роджер стар», «всего только замужество», «давняя добрая дружба».

Уилберт с каким-то отстраненным ужасом, точно в кошмарном сне, когда не вполне веришь в происходящее, вдруг осознал простую вещь: Анна внешне похожа на Пилар. Всегда была похожа. Темные волосы, карие глаза, поворот головы. А он всю жизнь этого как-то не видел.

В сером небе тускло светилось серое солнце. Биг Бен звучно отбивал полдень.

«Сквозь этот час Господь хранит меня, и сила Его не даст никому оступиться». Никогда эта мелодия не звучала для Уилберта такой злой насмешкой.

Через двенадцать часов ему исполнилось бы двадцать девять. А еще через девять дней на год стал бы старше сам мир. Он все ждал, что его накроет волна гнева, или отчаяния, или хотя бы тоски, но ничего не происходило. Какой-то удивительный праздник непричастных.

2

Моргана в неприметном кэбе успела продрогнуть, дожидаясь, пока Уилберт выйдет из дома Анны. Спускаясь с крыльца, тот двигался спокойно, неторопливо и вроде бы даже легко. Она поняла, что что-то идет не так, только в момент, когда Уилберт миновал коляску, не сев в нее. А потом выкинул и вовсе странную вещь: за поворотом, там, где из окон Блэкмуров его уже было не увидеть, вдруг остановился и принялся нервно вытирать платком лицо. В первую секунду Моргана испугалась, что он плачет, но глаз Уилберт не касался. Это скорее выглядело как лихорадочная попытка стереть грязь со щек.

Моргана, скрючившись в кэбе, все ждала, что Уилберт повернет назад и сядет в коляску, но тот, покончив с приведением себя в порядок и швырнув платок на землю, продолжил путь по улице. И вот здесь ей сделалось не по себе: Уилберта сложно было назвать любителем пеших прогулок.

Если подумать, от Белгрейв до Темзы выходило не так уж и далеко. Меньше мили.

Моргана, чувствуя, как кончики пальцев леденеют, вышла и негромко приказала кучеру ждать ее здесь. Красться за Уилбертом, как вор в ночи, было и глупо, и опасно, но в мире не существовало ни одного удобного повода объяснить их встречу в этот полдень у самого дома Анны Блэкмур.

Уилберт, заметив слежку, мог легко узнать ее: судя по всему, не слишком хорошо видя предметы вблизи, вдалеке он видел отменно. И, наверное, после этого ни Ламберт, ни сам Бог не помешал бы ему вызвать ее на дуэль. Моргана, почти перестав дышать, шла позади, шагах в тридцати, и молилась только о том, чтобы навстречу им не вынесло кого-то из знакомых.

Ясный для зимы, непривычно холодный, ветреный день. Серое небо, неотличимое от серого смога, в котором белесым ободом висело солнце. Наверное, если бы трубы не дымили, оно было бы ослепительно-ярким, а так казалось скорее отражением самого себя в воде.

Уилберт действительно неторопливо шел к реке. До новехонького моста Альберта, который торжественно открыли только в минувшем августе, от дома Анны было мили полторы. Моргана не хотела думать, что путь Уилберта лежит туда, но, имей он охоту приятно прогуляться и подышать воздухом, то повернул бы в другую сторону еще на прошлом перекрестке. Гайд-парк тяжело пропустить.

А еще у реки сделалось бы даже более промозгло. Уилберт не выглядел как человек, одетый для долгой прогулки. Полы несколько более светлого чем обычно пальто трепал ветер. Что-то было в нем от длинной несуразной птицы с подбитыми крыльями.

Моргана напомнила себе, что плакать ей нельзя. Плакать она станет, когда Уилберт женится на какой-нибудь славной девушке, которая никогда не сможет любить его так, как она. А пока эта перспектива отодвигалась в будущее. Значит, ей удастся увидеть весну и, может, осень, или даже много-много зимних дней, как знать. Надо только как-то убедить Уилберта не делать глупостей, не получив при этом пули в лоб.

Да, Уилберт повернул к мосту. Не то чтобы будущее превратилось в одну линию, не имеющую больше никаких развилок, но серую воду, серые камни и серо-синее пальто Моргана видела так, словно смотрела через тоннель. Она прибавила шаг, не представляя, что станет говорить. Прекрасный день? Неожиданная встреча?

«Господи, сущий на небесах...»

Уилберт остановился и облокотился на парапет. Его волосы и полы пальто рвал ветер. Еще мгновение – и сбитый ветром цилиндр покатился по набережной в сторону Морганы. Уилберт обернулся и, по всей видимости, узнал ее. Во всяком случае, его лицо застыло.

Моргана, изо всех сил стараясь двигаться непринужденно, подхватила цилиндр до того, как его бы вынесло под колеса кэбов. И медленно приблизилась, благословляя холодный ветер: на висках у нее выступил пот.

– Добрый день, лорд Гримвуд. Ваш цилиндр.

– Добрый день, лорд Монфор. Какая неожиданная встреча.

Губы Уилберта кривились в улыбке, но темные глаза смотрели на нее как на врага. Он, конечно, прекрасно понимал цену этому «удивительному совпадению».

– С вашей стороны очень любезно выполнить поручение Ламберта, да еще такое малоприятное, – все тем же вежливым, безэмоциональным, совершенно мертвым тоном продолжил он. – Что ж, по всей видимости, он представлял ситуацию лучше, чем я. Вероятно, ее все кругом представляли лучше, чем я, не так ли?

Моргана стояла с протянутым цилиндром, дура дурой. Уилберт не повышал голоса, но от его слов по спине бежали мурашки. Она как наяву чувствовала запах пороха.

– Я могу узнать, какую еще малоприятную обязанность на вас спихнули? Меня утешить? В какой форме? Это можно пропустить?

Уилберт говорил не громче обычного, а словно бы кричал. Моргана набралась смелости и посмотрела ему в лицо:

– Ламберт беспокоился за вас.

– Из Испании это довольно удобно делать, не находите?

Моргана в жизни не слышала, чтобы Уилберт так говорил. Предельно спокойная, концентрированная, слепящая, как лед, ярость.

– Не знаю, мне не доводилось бывать в Испании. Пожалуйста, возьмите. Ветер очень холодный.

Уилберт все же подхватил свой головной убор, поморщившись при виде пыли на тулье.

– Напишите Ламберту, что прыгать в Темзу я не собираюсь. На этом, смею надеяться, ваша роль доброго самаритянина сыграна до конца?

Моргана сжалась под пальто и четко, с расстановкой ответила:

– Не до конца. Предполагается небольшой ланч. И я умираю с голоду. Раз вы не станете прыгать в Темзу, не будете ли столь любезны составить мне компанию?

Уилберт хрипло рассмеялся, ну точно ворон закаркал.

– Ваша правда, граф. Есть хочу как волк. Но одно слово утешения – и видит бог...

– Видит, лорд Гримвуд, видит. И безмолвствует, так что я возьму с него пример. Пойдемте, здесь недалеко.

«Зеленая улитка» представляла собой уютный ресторанчик французской кухни, достаточно хороший для того, чтобы предыдущего шеф-повара переманили в Монфор-холл. Новый справлялся немногим хуже. А если присовокупить к достойной еде прекрасно изолированные комнаты на втором этаже, найти что-то лучше в этой части Лондона, на взгляд Морганы, было затруднительно.

Уилберт, по всей видимости, не соврал: первые минут пятнадцать он в абсолютной тишине поглощал еду не то чтобы жадно – по тому, как ровно тот нарезал мясо, можно было проводить урок геометрии, – но очень быстро. Задача Морганы свелась к тому, чтобы отослать официанта и подливать вино. Уилберт, как она знала, любил рислинг. На вкус это была дрянь, вроде ножа, которым только что резали кислое яблоко, но сейчас Моргана благодарила Бога, что в погребе нашлась и такая экзотика. Если бы ей удалось напоить Уилберта и отвезти его домой, чтобы тот пришел в себя, неприятный разговор отложился бы как минимум на полдня, а то и вовсе не состоялся бы. Она наблюдала за ним довольно давно и понимала: будучи способным на вспышки ярости – холодной, но, увы, впечатляющей по масштабам разрушений – Уилберт едва ли стал бы выжидать, чтобы вызывать на дуэль человека, которого не так уж и хотел убивать.

Второй бокал, третий, четвертый. Абсолютная тишина, которую нарушало только негромкое позвякивание приборов. Когда и этот шум смолк, Моргана заставила себя оторваться от полной тарелки – ей кусок в горло не лез – и поднять глаза на Уилберта. Элегантный, красивый, внешне спокойный. Сватаясь, он даже изменил своим обычным темным костюмам и повязал платок поярче. Просто ожившая иллюстрация из модного журнала в приятном интерьере.

Удивительно, как одна картинка могла уместить в себе так много лжи.

– Благодарю за компанию.

«Да моей компании ты был рад как петле на шею». Наверное, не поговори они с Ламбертом, она бы даже сказала это вслух. К счастью, тот избавил ее от ужасной оплошности.

– Не стоит, я понимаю, что она не доставила вам большого удовольствия.

Уилберт наконец сморгнул, перестав напоминать большую куклу.

– Я поблагодарил за то, что вы составили мне компанию, а не за удовольствие, которое я от нее получил. – Что ж, Моргана понимала, почему у кристально честных людей так мало друзей. – И я на самом деле признателен.

– В таком случае и благодарить не за что.

– Вы проявили участие. И завидную деликатность. Вы вот уже полчаса не говорите мне, что вам жаль, что все наладится и прочие подобные глупости, которые люди обыкновенно говорят в таких ситуациях. Я, впрочем, сужу по дальним родственникам, надеющимся на наследство.

Моргана сглотнула и четко, практически по слогам произнесла:

– Мне не жаль.

«Мне не жаль, что ты меня не любишь, может, я и не достойна твоей любви. Но этот квинтал породистого мяса в красном бархате точно ее не заслуживает, раз ты тут со мной сидишь, а не с ней ночью в Эдинбург катишь».

– Мне не жаль. Но все действительно наладится.

Уилберт аж брови приподнял в немом вопросе.

– Ни вас не жаль, ни почтенное семейство Блэкмуров, никого, – повторила Моргана.

Уилберт не то чтобы расслабился, но откинулся на спинку кресла и, прищурившись, разглядывал ее лицо.

– Я почти раскаиваюсь, что не поинтересовался вашей точкой зрения по этому вопросу раньше. Она как минимум необычная. Моя вера в себя не простирается так далеко, чтобы думать, будто ваши аргументы уберегли бы меня от нескольких неприятных минут, но их определенно стоило послушать.

– Да нет, моя точка зрения очень простая. Я полагаю, с вами поступили – и поступали – дурно, но это, в конце концов, означает и то, что больше делать подобное не получится.

– Надо же, граф, да вы полны оптимизма.

– А вы, барон, – ярости. Вполне справедливой.

Уилберт дернул щекой.

– Что ж, я только одного не понимаю. Лорд Блэкмур не прояснил ситуацию, так, может, вы мне тогда и скажете: зачем меня принимали? Было очевидно, что за три года мое происхождение никак не улучшится.

Моргана вздохнула. Вряд ли Блэкмур ждал от Уилберта улучшения происхождения. Скорее надеялся привлечь рыбу покрупнее, попутно с комфортом обстряпывая собственные дела. Да и Анне наверняка нравилось выставлять его в своей гостиной: как и всякий обладатель типично английских бледных красок, тот хорошо гармонировал с обоями «Жасмин»^[6]. Сама Анна, конечно, лучше смотрелась в интерьерах под Августа Пугина, но для потенциальной законодательницы мод те опасно устарели.

– Никто и не ждал, что у вас найдется родной дядя герцог или бархатная книга любезно поправит саму себя по части длины вашей родословной. Вас было удобно принимать. Молодой и богатый поклонник никогда не повредит, если нужно выдать дочь за тоже богатого, пусть и не такого молодого. Ставки, знаете ли, возрастают.

– Справедливо, граф. Я об этом не подумал, хотя мне, несомненно, следовало.

– Не следовало. Это дурное поведение лорда Блэкмура, а не ваше. Вы своих намерений, я полагаю, не скрывали.

Уилберт отвернулся от света.

– Пожалуй, что так.

Моргана набрала в грудь побольше воздуха:

– Лорд Гримвуд... Старая аристократия любить вас не будет никогда. Пока почтенные роды проматывают состояния прадедов и сетуют на меняющийся мир, вы действуете на стороне тех, кто его меняет. Они растеряли, вы приумножили. Они уже не могут просто выставить вас вон или даже игнорировать вас, как бы им этого ни хотелось: мир много больше, чем Итон. Вы для них всегда будете чужим, неудобным и, в конце концов, просто опасным. У вас не получилось сделать так, чтобы Блэкмуры приняли вас и полюбили? Вы и не могли, они вам даже шанса такого не дали. Но ваш прадед, думаю, мог бы гордиться. Ненавидят вас как равного, что бы они там между собой ни говорили. И что бы вам ни говорили.

Уилберт цедил рислинг, глядя то ли на нее, то ли куда-то сквозь. Может, вспоминал школьные годы. Моргана от Ламберта про них слышала немало. Перед тем, как лестница подвела окончательный итог в состязании между старой и новой аристократией, на домашние работы Уилберта вылилось немало чернил, а на него самого – грязи.

– Мне, вероятно, следует чувствовать себя польщенным, но мне уже не пятнадцать, чтобы находить в ненависти окружающих повод для радости или хотя бы гордости. И мы, вы правы, не в Итоне. Мир и очень большой, и очень маленький.

– Оттого, что вас приняли бы в общую игру, мячик не стал бы грязным ни тогда, ни теперь. К тому же... Мне удалось навести справки. Блэкмур стоял в шаге от разорения еще какую-то пару месяцев назад. Опасно доверять приятным манерам: есть люди, которые охотнее похоронят дочь, чем позволят соседям говорить, будто они продали свою древнюю кровь за новое золото.

– Вы... наводили справки о Блэкмурах? – Уилберт определенно несколько опьянел: у него появились малиновые пятна на скулах и хоть какая-то мимика. Для Морганы это было так же странно, как если бы при ней расхохоталась статуя.

– Да, сразу после истории с безделушками леди Мэри Уоррен. Но детали стали ясны совсем недавно.

– Если вы знали, почему не сказали мне еще тогда? Вы хотели посвататься к Ан... к леди Блэкмур?

– Конечно же нет, у меня никогда не было планов на девицу Блэкмур.

«Хотя с лестницы я бы ее охотно спустила», – мысленно добавила Моргана.

– Тогда почему вы мне ничего не сказали? Это ведь... многое меняло и многое бы объяснило.

«Несомненно». Узнав, что его звезда на пороге разорения, Уилберт нашел бы способ принести к ее ногам свое сердце и состояние. На этот случай его, похоже, и держали, а потом удачно подвернулся барон Роджер Элби, приятный во всех отношениях вдовец пятидесяти лет. Сложно сказать, кому из двух ухажеров при этом повезло.

– По двум причинам. Во-первых, вы меня не спрашивали, и это звучало бы весьма язвительно. Во-вторых, вы все равно не стали бы меня слушать и решили бы, что обязаны спасти от разорения людей, которые и сами прекрасно могли себя спасти. Тогда сегодня вам было бы еще больнее.

Уилберт вдруг усмехнулся:

– Не уверен.

– Что бы вам ни сказал барон, говорила в нем только зависть.

Сине-серые глаза остановились на Моргане. В комнатке как холодом повеяло.

– А вы что обо мне думаете? Ненавидите как равного или есть надежда на что-то менее драматическое?

Что ж, перед тем как задать прямой вопрос, Уилберт пережил тяжелое оскорбление и выпил пять бокалов вина. Так что этого можно было ожидать. Моргана подавила подступившие к горлу рыдания. Она ему лгала половину прежней жизни и лгала бы всю оставшуюся.

– Если бы в моей семье не случилось трагедии, для меня не было бы радости большей, чем породниться с вами.

Уилберт, судя по всему, удивился. Во всяком случае, он отставил пустой бокал и потер виски, прежде чем медленно, тщательно подбирая слова, ответить:

– Вы с леди Морганой пугающе похожи. Я не помню ее лица, но помню ее доброту. Она умела сочувствовать так, чтобы человеку не хотелось утопиться. Редкий душевный дар. Спасибо. И... наедине можете звать меня Уилбертом, если желаете. Только не сокращайте, как это делает Ламберт, я не собака и не отзываюсь на клички.

На скулах, щеках и шее Уилберта горели неровные малиновые пятна. Пудра осыпалась, и Моргана увидела то, что он прятал от мира: взрослые складки в уголках рта и детские веснушки цвета верескового меда. Редко в какие минуты своей жизни она так остро чувствовала собственное бессилие что-то поправить. Поломали ее сказочного принца. Вряд ли отказа Блэкмура было бы достаточно для такого отчаяния.

«Анна Блэкмур жить не будет».

Моргана сморгнула. Мысль была такая громкая и звонкая – как затрещина, – что словно и не ее вовсе.

– Тогда тоже зовите меня по имени, – упавшим голосом отозвалась Моргана, стараясь не скоситься в сторону: кто же это сказал?

– И... можете считать меня своим другом.

Сердце Морганы пропустило удар. Всякому цинизму полагалось иметь границы и, стоило ей согласиться, ее обман бы их перешел. Она не была Уилберту другом. Она, возможно, полюбила бы его детей, но ненавидела бы всякую женщину, которую полюбил бы он. Его счастье вело бы ее в озеро. Его несчастье – худо-бедно держало на земле. Строго говоря, наверное, она была его врагом.

– Для меня это большая радость, – солгала Моргана.

Уилберт привстал и протянул ей руку. Бледная кисть подрагивала. Моргана ощутила, как на загривке дыбом встают волоски. Пришлось бы снимать перчатки. Пьяный или нет, а глупым Уилберт вовсе не был. Один взгляд на ее запястья – и маскарад бы закончился. С трудом выровняв дыхание, она медленно стянула перчатку, стараясь незаметно одернуть манжет вниз.

Ее кисть была меньше раза в полтора, если не в два, и выглядела даже не женской, а скорее детской. Моргана с опаской приложила ладонь к ладони Уилберта и слегка сжала пальцы. Он несколько мгновений смотрел на их руки с удивлением, а затем пожал так аккуратно, как будто боялся переломать ей кости.

– Для меня тоже. Вы решили проблему с лесом?

– Да. Вы не находите ее любопытной... Уилберт?

– Я достаточно выпил, чтобы сказать, что нахожу ее довольно пугающей.

– Не стоит ли нам позаботиться о том, чтобы в мире стало меньше пугающих вещей?

Уилберт прикрыл глаза и задал вопрос, который Моргана менее всего ожидала услышать:

– С Беррини произошел несчастный случай или он был убит по вашему приказу? Я хотел бы знать это, прежде чем соглашаться.

– Помилуйте, мое участие не сводилось к отдаче приказа.

Уилберт то ли фыркнул, то ли усмехнулся.

– Вы на удивление честны, Морган. А еще на удивление смелы и на удивление жестоки.

«А еще я хорошо лгу». Вряд ли все вышеперечисленное Уилберт счел бы комплиментом, иди речь не об его друге, а об его жене. Моргана пожала плечами. Что тут было ответить?

– Вы поверили в то, что оно сказало?

Для того, чтобы вникнуть в суть вопроса, ей потребовалось напрячь память. «Оно» не говорило. Оно скрипело и потом – перестало скрипеть. Впрочем, люди и в вое ветра умудрялись стихи слышать, тут было бы желание.

– Не знаю, что оно сказало, и сказало ли хоть что-то. Обстановка мало располагала к тому, чтобы верить глазам и ушам.

Такой ответ Уилберта, по всей видимости, устроил. Тот кивнул.

– Охота на чудовищ. Видит небо, это, наверное, самое странное предложение, которое я слышал в жизни. Вы хотите сделать этот мир лучше или вам просто скучно, Морган?

Уилберт предполагал весьма оптимистичные альтернативы. Правда же сводилась к тому, что Моргана боялась, как бы одним чудесным утром он не перепутал окно с дверью.

– Это хобби, которое обеспечит массу любопытных воспоминаний в старости. И к тому же вполне оригинальное.

– Или обеспечит отсутствие старости, но это не минус. И оно действительно оригинальное. Можете на меня рассчитывать. У меня завтра день рождения. В моем возрасте праздником такое событие не назвать, но приходите на ужин, если располагаете временем.

– С большой радостью.

Моргана не без иронии подумала, что подарок у нее уже три месяца как готов. Уилберт, конечно, не выглядел как человек, всем сердцем преданный поэзии, но против первого издания «Ирландских мелодий» – а она немало побегала за сокровищем, вышедшим из типографии более шестидесяти лет назад, – тот бы не устоял.

3

Ламберту пришлось буквально на крыльях лететь, чтобы успеть к родным к Сочельнику. Четыре часа до Дувра комфортабельным английским поездом, а дальше – сплошные мучения. Трое суток морем (вообще счастье, что он успел на корабль, идущий в порт Хихон, потому что через Гибралтар пришлось бы плыть на четыре дня дольше). Потом был трясущийся через предгорья вагон – Ламберт не смыкал глаз почти тридцать часов кряду – и наемный экипаж от Толедо, где лихой и бандитский вид возницы располагал ко сну еще меньше, чем громкий стук колес о рельсы. И, наконец, вот он предстал перед родными, валясь с ног, весь в дорожной пыли, но с подарками и почти вовремя. Есть в небе Бог.

И, несмотря на все его старания и привезенные из Парижа кружева, встретили Ламберта не радостью, а скандалом. Они все извелись, они его уже и не ждали, почему сын не может раз в год навестить мать безо всех этих драм, просто отправившись в путь заблаговременно?

Он выехал на следующее утро после того, как женщина, превратившись у него на глазах в древоподобное нечто, едва не убила его, Берти и Моргана. Пожалуй, у него все-таки имелась некоторая причина выпить и поспать ночь в доме друга, прежде чем прыгать в поезд. Но этого рассказать Ламберт, конечно, не мог. Он вообще предпочел бы как можно скорее забыть Мэри Коннор и все, что с ней связано.

– Если бы ты хоть иногда думал не о своем драгоценном брате, а о родной сестре... Я даже не прошу тебя думать о матери!

– Мама, пожалуйста, я больше не хочу этого слушать...

Куда там. Ламберт не хотел слушать уже четыре года – да что уж там, почти всю жизнь, с самого детства, – но это никак не мешало матери хотеть говорить. Волынка была все та же – плохой Уилберт, а в качестве частности к ней теперь добавлялось замужество Джинни или, вернее, его невозможность при их текущих финансовых обстоятельствах. Безвозвратно утекающие годы золотой юности, позорная участь старой девы. И все почему? Потому что их обобрали, буквально ограбили как разбойники в темной ночи.

Решение отца по наследству, возможно, было несколько радикальным, но – следовало признать – и разумным тоже. Уилберт действительно единственный из них всех понимал цену деньгам и умел делать их если не из воздуха, то, во всяком случае, из суммы каких-то таких усилий, что выглядело это чистой магией. Он сидел над толстыми книгами, что-то считал в столбик, ездил на встречи, а порой и вовсе отправлялся на другой край мира, лишь бы семейное дело процветало. Последние годы отец к нему благоволил – Ламберт нарадоваться этому не мог. Так что завещать все Уилберту казалось вполне справедливым: старший сын, к тому же толковый – счастье для любого родителя. Конечно, Берти бы никогда не стал попрекать их деньгами, поэтому у отца не было резона отписывать каждому что-то по отдельности.

– А когда твоя сестра останется приживалкой в твоем доме, ты захочешь это слушать? Когда меня не будет, куда пойдет моя бедная девочка, об этом ты подумал?

Джинни едва исполнилось восемнадцать, и на балах она – эффектная блондинка с темными глазами – не скучала бы ни единого танца. Конечно, было странно, что мама решила не вывозить ее этой зимой, но уж в следующий сезон та легко нашла бы себе жениха.

– Мама, прошу. Джинни – красавица и вышла бы замуж даже без большого приданого, а Уилберт выделит ей большое, и ты это прекрасно знаешь.

– А ты это откуда так прекрасно знаешь, Ламберт? Он разве уже выделил?

– Он сказал, что даст за Джинни... сколько...

– Да, и сколько? Может, Джинни уже сейчас пора присматривать себе место гувернантки?

Разговор определенно пошел по третьему кругу.

– Уилберт говорил о тридцати или двадцати пяти тысячах фунтов, мама. Я не помню точно...

– Пять тысяч фунтов туда, пять тысяч фунтов сюда – какой, однако, ты богач, Ламберт! Жаль только, что твой нотариус и десятой части тех богатств не видит!

– Если тебя так волнует замужество Джинни, так давай я поговорю с Уилбертом, он ценник прямо в газете напечатает! Как ты можешь рассчитывать выдать ее замуж, если даже женихам ее не показываешь?

Мать сощурилась. Ее темные, как вишни, глаза метали молнии, но голос сделался неожиданно спокойным:

– Ты очень плохо знаешь жизнь. Гримвуды – не самый старинный род, а милая привычка твоего брата дырявить виконтам головы с двадцати шагов вовсе не пошла на пользу нашим связям в свете.

Иногда Ламберта буквально разрывало от желания спросить, случились ли на свете какие-то беды, в которых не был бы виноват персонально Уилберт. Ну разве что великий Потоп.

– Хорошо. Хотя я тоже дрался на дуэлях, мама.

Та спокойно продолжила:

– Известно, что по крови Джинни Уилберту сестра только наполовину. При оглашении завещания случился скандал, и все прекрасно понимают почему.

«Этот скандал забыли за чередой других скандалов». Спорить Ламберт, конечно, не стал. У матери шалило сердце, он и так огорчил ее больше, чем ожидал, когда приехал так поздно.

– И поэтому ты должен понимать: в глазах всего света Джинни – потенциальная бесприданница. Нет, никто не станет говорить об этом вслух. И я, конечно, наскребу все, что смогу, из моей добрачной собственности – может, выйдет около двух тысяч фунтов. Ламберт, для нашего слоя – это меньше чем ничего. Мы с тобой и с Джинни – нищие дворяне. Я вышла за твоего отца по законам его страны, и здесь я, конечно, очень перед вами виновата.

Возражая матери, когда она переставала нападать на Берти, Ламберт чувствовал себя большой свиньей.

– Мама, давай я поговорю с Бер... с Уилбертом, когда вернусь. Мы подумаем, как можно деликатно донести до всех мысль, что у Джинни порядочное приданое.

Та отвернулась и обхватила себя за плечи. Ламберт впервые увидел в ее черных волосах несколько серебристых ниточек.

– Ламберт, мой дорогой, ты уж послушай, потому что в жизни и тебе это пригодится. Зимний сезон – это удовольствие только для тех, у кого порядочно денег, для остальных – это тяжелая работа без права на малейшую ошибку. У Джинни нет приданого и есть только одна попытка выйти замуж – в ее первый сезон. Нельзя два раза открыть Америку, как нельзя два раза стать прекрасной дебютанткой. На второй год Джинни будет нечего ловить, и ее уделом станет любой лысеющий коммерсант, позарившийся на хоть какое-то дворянство. Английскому свету плевать, какая древняя кровь течет в вас по материнской линии, а вот лавку в Лимерике по отцовской нам не забудут никогда. У твоей сестры есть единственный шанс, и рисковать мы не можем. Поэтому Джинни еще не выезжала. Я наводила справки о дебютантках; с Маргарет Меттьюс и Эстер Глэмроуз ей не тягаться. Но через год звезды этих красавиц потухнут так же быстро, как зажглись, и они либо выйдут замуж, либо укатят обратно в свои захолустья. Лучше пропустить год, чем проиграть. Я в молодости знавала мать Эстер Глэмроуз, Матильду Бодлей. Это слишком красивая женщина, чтобы твоя сестра имела шансы затмить ее дочь. Две прекрасные дебютантки в дверях не разойдутся, одной придется отступить. Джинни и так много видела горя, чтобы узнать еще и вкус унижения в свои юные годы.

Мать поначалу говорила, не повышая голоса, но к концу речи слова сыпались быстро и звонко, как бусины с оборванного ожерелья. Эдакое гневное крещендо.

– И, кстати, не забывай, что, если твой любезный брат не расщедрится, твоим уделом тоже станет какая-нибудь банкирша-еврейка, а то и американка! А он, уверяю тебя, не расщедрится, особенно когда Блэкмуры покажут ему его место.

Ламберт почувствовал, как щеки заливает краска. Он знал, как важно для Берти получить согласие барона Блэкмура и как тот буквально всю жизнь терпеливо и безнадежно любил Анну, словно сложный урок учил. А мать сейчас говорила о том, что ему откажут, будто о свершившемся факте.

– Если у барона Блэкмура есть хоть немного ума...

– ...то он сына сумасшедшей и внука шлюхи к своей дочери близко не подпустит!

Ламберт понял, что ударил по чайному столику, только когда один из бокалов жалобно звякнул и перевернулся, залив поверхность тягучей орчатой. Мать, развернувшись, поджала губы:

– Не отказывай себе, сынок, расколоти что-нибудь еще. Пять тысяч фунтов туда, пять тысяч фунтов сюда: наверняка ты сможешь позволить себе приобрести нам новый хрусталь. Ну или хорошо попросишь твоего любезного брата.

Ламберт не повысил бы голоса на родную мать. Любил он ее всегда, хотя нравилась она ему далеко не всегда. Она тоже его всегда любила, и он, должно быть, тоже не всегда ей нравился. Но это бесконечное перетягивание плюшевого мишки из одних рук в другие пора было прекратить. Ламберту казалось, что в нем и без того осталось не так уж много целых ниток.

– Бер... Уилберт здоров душевно, и на этом мы закончим.

– Да неужели.

– Да. А еще это ваша с ним война, меня в нее не втягивайте. Я люблю вас обоих и не хочу слышать от тебя плохое о нем, а от него – о тебе. Он о тебе, к слову, плохого и не говорит...

– «Мадам».

Что ж, мама всегда была наблюдательна. И да, в устах брата это слово, не будучи грубым по своей природе, всегда звучало как площадная брань.

– Мама...

– Этому твоему любезному Берти хватило мужества отравить собаку, потому что он ее якобы любил. Я бы на твоем месте очень беспокоилась, мой дорогой, ведь тебя он тоже любит. Мы с Джинни здесь хоть в относительной безопасности.

Ламберт вспомнил, как Лу умчалась в ночь. Берти потом молчал несколько дней кряду не то чтобы обвиняюще, но виноватому человеку от этого делалось стыдно вдвойне. Еще не хватало попрекать его собакой, которую он отравил, когда ему и пятнадцати не было. Брат никогда не объяснял причины своего поступка, но уж вряд ли они сводились к тому, что та ему разонравилась.

Ламберт на секунду прикрыл глаза, словно готовясь шагнуть в ледяную воду, а потом четко, с расстановкой – стараясь сымитировать тон Берти – произнес:

– Это ваша война, а не моя. Не моя и не Джинни. Мы оба уже достаточно в ней пострадали. Что ты хочешь? Чтобы я выбрал между тобой и Берти? Знаешь, мама, тогда лучше просто пихни меня в окно при случае, результат будет одинаковый. Только это еще не будет так больно и так долго. Подумай об этом.

– Ламберт!

Сочельник. Через несколько часов вся Испания будет на рождественской мессе. Улицы Толедо погрузятся в тишину, пропитанную запахом жареных каштанов, и станут похожи скорее на огромные декорации к какой-то сказочной пьесе, чем на земной город.

«Как я бы хотел провести Рождество?»

Пожалуй, в Лондоне. Этот шанс он упустил, но, черт возьми, из праздников оставался еще Новый год. Если телеграфировать Берти прямо сейчас, тот подскажет, на какой корабль можно сесть, чтобы оказаться в Англии как можно скорее. Оставался крохотный шанс, что телеграф еще работает или заработает за пару песет.

– Ламберт!

– Довольно, мама. Счастливого тебе Рождества!

– Что, торопишься к любезному брату, который тебя так ловко обобрал?

Ламберт вдруг как наяву вспомнил вокзал Чернинг-Кросс и девушку, испуганно замершую посреди толпы. Он, едва живой от усталости, брел к поезду на Дувр и вдруг увидел ее среди моря шляпок и котелков. Совсем молоденькая и напуганная – явная провинциалка, впервые привезенная в столицу, – та стояла, крепко удерживаемая под руку матроной средних лет. Одетая слишком ярко и с иголочки для вокзальной толчеи, девушка походила на нарядную куклу в человеческий рост, только что извлеченную из коробки. Она мелькнула в толпе всего на мгновение, а Ламберт как наяву увидел танцевальный зал – безжалостно освещенную сотнями свечей ярмарку невест – и какой-нибудь тихий провинциальный домик, где незнакомка раньше жила и пела. Мимо него будто пронеслась целая история ее жизни, рассказанная одним-единственным взглядом. Глаза у нее были необыкновенные: светло-зеленые и такие блестящие, словно в них все время стояли слезы.

Почему-то так выходило, что люди его – младшего сына вроде бы не самой громкой дворянской фамилии – все-таки любили и хотели видеть у себя, поэтому приглашений на балы и приемы он получил немало. Причин Ламберт не понимал, но на всякий случай был благодарен всем своим многочисленным друзьям и приятелям. Возможно, на одном из этих вечеров он снова увидел бы эти зеленые глаза, одновременно живые, как молодая травка, и застывшие, как озерная гладь. Глаза лани за мгновение до того, как охотник нажмет на спусковой крючок.

– Я еду не к нему и не к тебе, я еду к себе. Счастливого Рождества, мама.

4

«Такое количество обнаженных Данай определенно стоило разбавить парочкой кающихся Магдалин, а лучше – каким-нибудь морским пейзажем. Ну или уж ценники и сценические псевдонимы прикрепить».

– Ты что-то сказал?

Уилберт покачал головой.

– Интересно цвет играет, да?

Цвет играл, несомненно, интересно и на поверхностях, несомненно, еще более интересных. Французы, одним словом.

– Да.

Как известно, любую порнографическую мазню можно выдать за высокое искусство, если сослаться в названии на сюжет из античной истории или мифологии. Ценителей греков и римлян хватало. Судя по всему, таков и был план устроителей художественной выставки модных талантов, а раздуваемые журналистами намеки на некоторую ее «скандальность» только увеличивали число посетителей. Порицать разврат, конечно, полагалось шумно и весело, в компании друзей и не менее двух раз в неделю – чтобы все точно знали, как крепки нравственные устои старой доброй Англии. В общем, неудивительно, что Ламберт с его приятелями – от большинства из которых за милю несло пятизначными долгами и стуком аукционных молотков, завершающим вековые семейные истории, – подвизался бичевать пороки в галерее Мэлори.

У приятелей имелись сестры – в каких-то поистине угрожающих количествах, – поэтому не было ничего удивительного и в том, что Морган держался от общей компании подальше. Граф даже в кои-то веки позволил себе выйти с женщиной полусвета. Сказать, что Уилберт удивился – ничего не сказать. Он не следил за котировками на рынке «камелий», поэтому мог оценить лишь то, что спутница Моргана миловидна и много улыбается. Была ли она «модной» и обладала ли какими-то достоинствами – этот вопрос следовало адресовать графу, чего он, конечно, никогда бы не сделал. Тому ожидаемо хватило воспитания их не представлять и вообще держаться на почтительном расстоянии от Ламберта и его развеселой группы.

А вот то, что Уилберт позволил брату заманить себя на второсортную выставку, конечно, было ошибкой: «Национальная галерея живописи» на Пэлл-Мэлл, к которой он привык, хотя бы не ломилась от дурно воспитанных юнцов, алчущих пикантных зрелищ. Но февраль в Лондоне не предлагал много иных развлечений, помимо театров и спиритических кружков – балы в его случае, конечно, в счет не шли. К тому же портрет Исобели де Порсель кисти Гойи слишком сильно напоминал Анну^[8]. За всю жизнь Уилберт, наверное, простоял перед ним не меньше полусотни часов, и большую часть из них – в минувшем январе. Следовало с этим заканчивать или почаще созерцать «Модный брак»^[9] Хогарта. Оставалось лишь надеяться, что Роджер Элби любил английскую классику достаточно, чтобы не роптать, повторяя путь героя.

– Уилберт, идем, ты еще главного не видел.

«Главного», может, Уилберт и не видел, но их и за не самое «главное» выпороли бы, обнаружь такие репродукции под матрацами менторы в Итоне. Вот уж кого рассказами о горячей любви к эллинской культуре было не пронять.

– Я вас догоню.

– Но...

– Ламберт, здесь душно. – «И твои приятели – стая омерзительно невоспитанных обезьян, которым место в джунглях Сиама». – Я тебя найду через пару минут.

Брат пожал плечами и наконец оставил его в покое. Уилберт неторопливо побрел к выходу. Ему хотелось подышать и покурить, а вернее всего – уехать. Уезжать, конечно, было нельзя: Ламберту, наверное, и так дорогого стоило вернуться к нему так рано.

После визита к Блэкмурам Уилберт, конечно, заперся бы в поместье на остаток зимы, но Морган Монфор проявил недюжинное упорство, открывая ему двери гостиных, о которых раньше он мог только мечтать. Не в его положении было разбрасываться такими подарками, и Уилберт задержался в Лондоне. Причины филантропии графа оставались загадкой и, пожалуй, исходи эти благодеяния от другого человека, стоило бы начать опасаться и просчитывать последствия. Однако он при всем желании не мог придумать, что им было делить.

Возможно, в мире, где деревья надевали человеческие лица, а люди ходили в Холмы, случилось еще одно чудо и судьба просто послала ему друга. О чем-то подобном он просил Бога лет с пятнадцать назад, когда еще не вполне понимал, как все устроено и почему с ним не станут без необходимости ни сидеть за одним столом, ни уж тем более играть в перерыве между занятиями. И вот молитвы эльфского отродья до неба все-таки долетели, пусть и с большим опозданием.

Такой роскоши, как свой собственный друг, у Уилберта еще не было, и, почти разменяв четвертый десяток, он не представлял, каким образом здесь нужно действовать. Ламберту было достаточно улыбаться и соглашаться на его авантюры, когда те не выглядели совсем уж безумно. Морган не улыбался сам и не предлагал авантюр – если не считать их странной охоты, пока весьма умозрительной. Следовало выработать какую-то новую тактику.

И еще те пропущенные графом абзацы, которые буквально висели в воздухе, никуда не делись. Что-то он скрывал, этот тихий и любезный человек, сочетающий судорожное одергивание манжет и стальные нервы. По совместительству – хладнокровный убийца, о чем тоже следовало помнить. Принимая на себя вину за гибель Беррини, Морган не казался ни гордым, ни расстроенным. В Англии частенько идет дождь, я убил человека и выставил это несчастным случаем, не хотите ли чаю перед прогулкой? Примерно такое же несоответствие формы и содержания Уилберт видел в день, когда граф угрожал умирающему индусу, что повесит его на веревке, смазанной свиным жиром. Со словарем в руках и выражением смертельной скуки на лице. Наверное, юные леди нашли бы это весьма интригующим и очень английским, а Уилберт, по всей видимости, так и не сумел оторваться от своих ирландских корней: он предпочитал, чтобы, убивая, люди все-таки испытывали гнев.

Справедливости ради, ничто в поведении Моргана с людьми их круга не позволяло упрекнуть его в двуличии. Уилберта скорее посещала неприятная мысль, что вместо двух лиц за вежливой маской нет ни одного. Если вычесть из их общения с графом меценатство последнего – которое честнее было бы назвать хорошо замаскированным покровительством, – Ламберта да общую память леди Морганы, не оставалось почти ничего. Не человек, а добрый ангел с рождественской открытки, который к тому же съездит на пленэр за компанию и подольет вина в трудной жизненной ситуации. Наверное, многие бы за такого друга – порядочного, родовитого, храброго и, очевидно, благорасположенного – душу бы продали, а Уилберт все не мог понять, что же его так тревожит. Предлагая Моргану свою дружбу, он был искренен – и, по счастью, пьян, иначе нипочем бы такого не сделал – и теперь опасался скорее за графа, чем самого графа.

Так или иначе, в последние дни декабря о его досуге любезно позаботился Морган, а в начале января из Испании неожиданно вернулся Ламберт, и жизнь сделалась окончательно выносимой. Брат, видимо, успел каким-то образом связаться с Морганом и ни одного вопроса об его идиотском сватовстве не задал. Они завтракали вместе, когда Уилберт прочел объявление о помолвке Анны. Ламберт, увидев газету, побледнел, а он просто подлил себе в чай молока, с удовольствием убедившись, что руки не дрожат. Будь ему лет на пять поменьше, может, фыркнул бы «совет да любовь», а теперь чего уж было фыркать. Его ловко использовали – не в первый и, вероятно, не в последний раз. К счастью, он не был достаточно родовит, чтобы получить приглашение на ее свадьбу, так что и срочную деловую поездку в Индию изобретать бы не пришлось.

Уилберт курил, прижмурив глаза. От шума и толчеи у него началась головная боль, но не настолько сильная, чтобы уходить и тем расстраивать Ламберта. Брату почему-то уж очень хотелось показать ему этих Данай и прочих Венер – можно было еще часок и потерпеть. По всей видимости, Морган испытывал схожие чувства, потому что он стоял ярдах в двадцати и, похоже, собирался уезжать. Его закутанная в меха спутница что-то негромко говорила, кивая на кэб. Наверное, планировала веселый ужин или еще какое-то вечернее мероприятие.

Морган, перехватив взгляд Уилберта, словно бы стушевался. Можно подумать, граф был единственным человеком в мире, решившим платить за приятное общество.

«В самом деле, если ты нас представишь, я вовсе не сверну шею, падая с высот своей добродетели».

Увы, Морган, похоже, существенно переоценивал его моральные качества или приверженность хорошему тону – о каком вообще хорошем тоне могла идти речь, когда только что они с глубокомысленным видом рассматривали порнографию. Граф, нервно улыбнувшись и чуть кивнув, повернулся к кэбу.

Уилберт ощутил странную, ни к чему конкретно не относящуюся тоску. Он быстро вернулся в здание, не дожидаясь, пока колеса прогрохочут по мостовой.

Найти компанию Ламберта не составляло труда даже на людной выставке: шум голосов, живо напоминающий перебранку обезьян в джунглях, доносился из соседнего зала. Уилберт уже почти пересек комнату, когда навстречу ему резво выскочил смутно знакомый мужчина. Тот упорно пялился в какую-то брошюрку, по всей видимости ожидая, что толпа перед ним разойдется, как воды Красного моря перед Моисеем. Едва ли субъект в не самом новом сюртуке принадлежал к королевской фамилии, и в другой ситуации Уилберт не постеснялся бы остановить невежу окликом. Но в зале стоял гомон, и, чтобы его перекрыть, пришлось бы громко кричать. Меньше всего на свете он хотел выглядеть скандалистом. Оставался резкий маневр, позволяющий избежать столкновения. Его Уилберт, поморщившись от боли в колене, и совершил, отступив назад и вбок. И тотчас влетел спиной во что-то плотное.

– Да вы, Гримвуд, своим привычкам не изменяете. Вечно занимаете больше места, чем вам положено.

Уилберту потребовалось приложить некоторое усилие, чтобы повернуться медленно и спокойно. Вторая рожа тоже оказалась смутно знакомой. Улыбка на ней живо напомнила, что у его трости отличный набалдашник – прочный и тяжелый. А внутри еще и острый клинок.

– В следующий раз попробуйте не красться за мной как рысь.

«И научите вашего приятеля пользоваться глазами».

Уилберт не был настолько наивен, чтобы предположить случайность. Эта странная парочка – несколько потрепанного вида, но вполне гармонирующая с окружающей обстановкой – целенаправленно его провоцировала. При большом скоплении людей, некоторые из которых уже стали на них оборачиваться. Вопросом оставалась только цель этого балагана. Ну право слово, не рассчитывали же они, что он закатит незнакомцам истерику.

– Вы меня толкнули и еще смеете обвинять меня в том, что я за вами крался? – возмутился первый.

– Гримвуду и в Итоне мерещилось немало вещей, – фыркнул второй.

Уилберт наконец их вспомнил. Прошедшие пятнадцать лет – судя по лицам его бывших однокашников, проведенных отнюдь не в благочестии, – как будто осыпались, и перед ним снова стояли задиры двумя годами старше, пришедшие с волшебным предложением сделать за них задание по латыни. Он обратился к старшему:

– Вас обуяли ностальгические воспоминания, которые совершенно невозможно сдержать, или вы позоритесь по старой привычке, Берроуз? Прошедшие годы вовсе не прибавили мне желания с вами разговаривать.

– Разговаривать вам, конечно, было привычнее со стенами и зеркалами...

Уилберт почувствовал, как холодеют кончики пальцев. Что ж, теперь он понял, к чему шло дело. Оружие выбирала сторона, которую вызвали.

– ...и я слышал, по материнской линии у вас это семейное...

Уилберт производил в уме лихорадочные подсчеты. Пока эти твари не упомянули его мать, он еще мог потащить их в суд за неподобающее поведение и таким образом уклониться от навязываемой дуэли на чужих условиях. После этих слов, произнесенных при большом скоплении людей, вхожих с ним в одни гостиные, – только убить. Или умереть, если его противники выберут шпаги, что вернее.

Обнищавшие дворяне. Скандал в публичном месте. Ноты легко сложились в мелодию: перед ним стояла парочка бретеров. Разумеется, кем-то нанятых. Но делать было нечего, его мать прилюдно назвали душевнобольной.

– Вы все еще видите духов и чудовищ, Гримвуд?

Ответить он не успел. Совсем рядом на пол со стоном осела женщина. На какие-то мгновения повисла пауза, а потом ее разбил ледяной голос оказавшегося как-то слишком близко графа Монфора:

– Вы ума лишились, господа? На художественной выставке до полусмерти пугаете мою даму рассказами о чудовищах и рассчитываете, что вам такое с рук сойдет?!

Оба Берроуза опешили. Уилберт, надо признать, тоже. Следовало то ли поднимать спутницу Моргана, то ли заканчивать этот цирк немедленным вызовом и потом поднимать...

Упомянутая дама лежала на полу, бледная как полотно и совершенно неподвижная. Дрожали только блики света на ее серьгах и ожерелье: блестящая актерская игра, а может, и правда обморок. Морган, вероятно, единственный знал ответ на этот вопрос. Теперь граф стоял к Берроузам почти вплотную, умудрившись за долю секунды оттеснить Уилберта от братьев. Определенно, инициативу перехватили. Дальше события и вовсе понеслись как бочка под гору:

– Знаете что, господа. А я вас обоих нарисую. Предпочитаете длинные кисти или короткие?

– Граф, – начал было Уилберт. Куда там. Из действующего лица в этом балагане он явно превратился в зрителя. Морган стоял к нему практически спиной, наступая на Берроузов.

– Вы двое что, плохо говорите по-английски? Мне вам прислать сперва ментора, а потом – ассистента художника?! Я вас спрашиваю, как вас рисовать!

Морган, по всей видимости, был взбешен не на шутку. Младший Берроуз отступил от графа, несмотря на невеликий рост последнего. Старший все же взял себя в руки:

– Длинными.

– Прекрасно. В таком случае мой ассистент напишет вам, выберем время и место нашего приятного пленэра. Полагаю, вы уже уходите?

Прилюдно задевать графа Монфора – это не барону Гримвуду шпилек натыкать. Берроузы действительно исчезли едва ли не быстрее, чем из соседнего зала прибежал Ламберт.

Морган как ни в чем не бывало склонился над своей спутницей:

– Воды, бога ради!

– Что случилось?

Ламберт потрясенно переводил взгляд с Уилберта на Моргана и его спутницу. Толпа, потянувшаяся в сторону скандала пока пылали страсти, теперь так же будто невзначай рассыпалась на отдельные группки. Вся сцена едва ли заняла больше минуты, а разговоров теперь вышло бы на полгода.

Случилось то, что граф Монфор только что с изяществом слона в посудной лавке перехватил его противников. И, возможно, за эту выходку в ближайшие дни будет убит дуэтом профессиональных фехтовальщиков. Хотел бы Уилберт знать, как описать эту ситуацию в пристойных выражениях.

– Мисс Уиллоу захотела еще раз взглянуть на «Данаю», и по пути у меня вышло небольшое недоразумение с двумя любителями художеств. В ближайшее время я нарисую их портреты при приятном естественном освещении, и мы даже не вспомним этой истории. Если ваше настроение не испорчено безнадежно, не согласитесь ли поужинать все вместе?

Морган говорил с той мерой наигранной веселости, на которую, по всей видимости, был способен. Уилберт не вслушивался ни в тон, ни в слова, он смотрел только на руки графа, прикладывающего к вискам «мисс Уиллоу» смоченный водой носовой платок.

Они тряслись, как у заправского морфиниста.

5

Как ни иронично, частоту и популярность дуэлей в Англии можно было легко связать с причудами мужской моды. Едва только на смену коротким штанам и чулкам явились брюки, а шпага в качестве обязательного элемента дворянского костюма вышла из обихода – и вот желающих ритуально убить друг друга за реальные и мнимые оскорбления втрое меньше. Политические, религиозные и морально-этические разногласия уже не получалось разрешить прямо в стенах парламента, а пары часов, которые оскорбленной стороне требовались, чтобы раздобыть оружие и секундантов, обычно хватало для угасания даже самых жарко пылающих страстей. Да и кампания по борьбе с дуэлями в сороковых годах сделала свое дело, буквально за десять лет превратив любимую национальную забаву – а дрались все, от политиков до гувернеров и даже священников – в рискованный спорт для немногих. Уилберт, со своими четырьмя дуэлями, в начале века никак не выделялся бы на общем фоне, сейчас выглядел убежденным адептом «гуннского варварства». Для Морганы поединок с Берроузами стал бы вторым, и это уже могло сойти за членский билет в клуб отчаянных дуэлянтов.

Очевидно, жизнь людей, выбравших себе профессию бретера в качестве основного заработка при отсутствии садистских наклонностей, была нелегка. На наведение справок о финансовых обстоятельствах обоих Берроузов Моргане хватило пары дней. Почему они при таких долгах решили надерзить Уилберту, в принципе было понятно. На месте братьев Моргана разве что настояла бы, чтобы в качестве оружия использовались револьверы, а противник стрелял бы первым и, желательно, с трех шагов.

Не было ничего удивительного и в том, что старший из братьев попытался связаться с ней. Никто не захочет умирать бесплатно. Моргана приняла его, разумеется, сугубо кулуарно. При ближайшем рассмотрении все стало окончательно ясно. Почтенное семейство Берроузов подряжалось драться на рапирах с человеком, который не мог ходить без трости. Вряд ли они изматывали себя физическими упражнениями в преддверие этого трагифарса. Сидящий перед ней мужчина выглядел старше своих лет, морщины у его губ много говорили о его печальной жизни, а цвет носа – о том, как он с этой печалью боролся. Без пудры тот производил впечатление прямо-таки удручающее.

– Господин граф, вы откажетесь принять извинения, даже если они будут прилюдными?

– Если вы хотели обговорить вопросы извинений, для этого есть секунданты. С моей стороны это лорд Ламберт Гримвуд, как вам, несомненно, известно.

Берроуз вздохнул и сложил на столе руки, чем-то напомнив напортачившего ученика перед строгим гувернером. Запястья у него были широкие, да и сила, наверное, немалая. В случае поединка Моргана не оценивала свои шансы слишком высоко: все упиралось бы в то, хватило ли бы ей скорости нанести первый удар и ловкости – не получить при этом ответного. Справки она навела не только о состоянии братьев, но и об их репутации. Звезда семейной артели Берроузов – за последние десять лет обнищавших достаточно, чтобы ввязаться и в такую авантюру – не то чтобы сияла на небосклоне наемных клинков особенно ярко. На счету у них было три дуэли без смертельного исхода, на одной из которых даже до самого поединка не дошло. Как фехтовальщик из себя что-то представлял старший, а младший, по всей видимости, шел довеском и вообще изначально не планировал принимать участия. Имей она дело с настоящими профессионалами своего дела, Моргана, конечно, раскошелилась бы на хорошего бретера и на том успокоилась, но сейчас ее ярость существенно превосходила страх.

К тому же, если бы она отправила одного или обоих братьев на тот свет, это поставило бы их нанимателя в несколько щекотливую ситуацию, решись он повторить свой фокус. Судя по качеству приглашенных звезд, особенными средствами тот не располагал, так что поднять ценник на будущее выглядело хорошей затеей. Никто не станет рисковать жизнью задешево.

И, чего уж там, Моргана хотела крови. Если бы дурные предчувствия погнали ее назад в галерею на три минуты позже, или Сандра не догадалась бы свалиться в обморок, или ей не удалось бы быстро пробраться через толпу и буквально втиснуться между спорщиками – старший Берроуз покалечил, а может, и вовсе убил бы Уилберта. После этого у Морганы не осталось бы ничего во всем мире, и, значит, Берроузы покусились на ее жизнь так же, как и на его. Не существовало закона, по которому эти люди ответили бы ей. А все-таки без малого две тысячи лет христианской морали не смогли победить принцип талиона. Око за око.

– Но все-таки вы настояли на частном свидании, – подбодрила Моргана. Крови она, несомненно, хотела, но выбирая между кровью бретеров и кровью их нанимателя, долго бы не думала.

– А вы согласились, граф.

– Именно так. По всей видимости, у вас есть предложение, представляющее большую ценность, чем извинения.

– Возможно, граф. Признаться, ваше участие...

– ...несколько смешало ваши с братом планы. Не трудитесь, весь зал видел, как вы провоцировали Гримвуда, повторяя пересуды об его матери, устаревшие на два десятка лет. Мы с вами если уже и не носили короткие платьица, то точно слушали сказки нянюшек, когда упомянутая леди сошла в могилу. Свидетелем и очевидцем вы никак быть не можете. Откуда бы вам стали известны такие подробности?

Берроуз неторопливо кивнул, видимо показывая, что вопрос он услышал и теперь обдумывает решение. Самым простым вариантом выглядело предложить ему денег, но Моргана вовсе не стремилась демонстрировать излишнюю заинтересованность в этом деле. Берроузу предстояло продать нанимателя самостоятельно.

– Граф, вам, несомненно, известно, что мы учились вместе с Гримвудом.

– Мне также известно, что из Гримвуда ни слова о его семье было не вытянуть ни тогда, ни теперь. Вы забываете, что мы с его младшим братом – близкие друзья. Если вы еще раз мне солжете, этот разговор закончится и следующая наша встреча произойдет в условленных ранее обстоятельствах – через неделю, ранним утром в пятницу, в пригороде.

Моргана даже не то чтобы отчаянно блефовала. Она тренировалась с Ламбертом уже три дня и не собиралась останавливаться на достигнутом. Конечно, друг фехтовал на порядок лучше нее: Моргана пока действовала слишком медленно. Ей не хватало силы отвести оружие более рослого и крепкого соперника, а от сильных ударов запястье начинало неметь. Определенно, если она собиралась разделаться с Берроузами, ей нельзя было терять ни секунды. Или она положила бы противника первым ударом, или отправилась бы на долгое лечение. Едва ли опустившиеся до бретерства и разоренные аристократы посмели бы ее убить – в обычной ситуации за такие подвиги их если и не отправили бы в тюрьму, то уж точно выслали бы из Англии. Ситуация с Морганой обычной не была, и, едва ее труп попал бы в морг, прегрешения Берроузов все бы забыли перед лицом куда более серьезного скандала. Но знать они этого, конечно, не могли.

Впрочем, она умирать и не собиралась. Стюарт, ее личный доктор, был предупрежден о дуэли. Он, как и Ламберт, немало сотрясал воздух на предмет необходимости отказа от опасной авантюры – доктор, правда, называл это средневековым варварством, – но в конце концов так же, как и Ламберт, сдался. Деньги есть деньги, а Моргана вовсе не скупилась на оплату трудов человека, который, единственный в мире, знал о ней правду еще с тех времен, когда трудился на ее отца. Доктор Стюарт был замаран в том же преступлении, что и она, и, конечно, не стал бы лишний раз ее сердить.

– Хорошо. Да, мы провоцировали Гримвуда. Но раскрытие личности нанимателя, на котором вы, кажется, настаиваете, погубит нашу карьеру.

У него хотя бы хватило ума не сказать «репутацию».

– За дуэль со мной наниматель вам, я полагаю, не заплатит. Существенный и абсолютно бесплатный риск, на который вы не подписывались.

Берроуз снова кивнул. Возможно, в другой ситуации Моргана незадачливому бретеру посочувствовала бы: отец его промотал состояние на скачках и любовницах, едва тот дополз до середины школьного обучения, а после Берроузы – потомки довольно старого рода – перебивались случайными заработками. Сестры мальчиков, которые ели за одним школьным столом с будущими пэрами, работали гувернантками. Старшему Берроузу определенно было за что сердиться на жизнь и не демонстрировать особенной разборчивости в средствах. Но и самой Морганой двигало холодное бешенство – следствие пережитого страха, такого сильного, что она едва не упала в обморок рядом с Сандрой, уже безо всякого притворства. Конечно, куда с большей охотой Моргана спросила бы за эти три минуты с заказчика, но дотянуться могла лишь до исполнителей. И, если бы Берроуз стал упорствовать, не упустила бы хотя бы этот шанс.

– Граф, прошу прощения за прямоту вопроса, но, скажите, вам действительно так уж нужна эта дуэль? Я могу гарантировать, что ни я, ни мой брат больше на милю не подойдем к брату вашего друга. Этого хватит?

– Нет.

От дуэли Моргану отговаривали буквально все – от профессионально рыдающей Сандры до невозмутимого Стиллуотера, но тяжелее всего было отказывать Уилберту, который задержался, чтобы переговорить с ней после общего ужина в день скандала. Начни он в своей манере огрызаться и учить ее, что уводить соперников у джентльмена невежливо и за такие выходки можно самому получить вызов, ей пришлось бы легче. Но он, по всей видимости, был искренен, предлагая дружбу, и вел себя как друг. Вместо ожидаемого разноса последовало вполне корректное объяснение, почему Уилберт считает дуэль нежелательной. Помимо возможного ранения или увечья, он упомянул такие вещи, как репутация непосредственно графа и дурные толки, которые пойдут, если тот станет его защищать.

– Причина вызова была озвучена во всеуслышание. Если у кого-то найдутся резоны полагать, что она иная, и уж тем более говорить такое вслух, я найду способы пресечь толки. – Моргане оставалось только понадеяться, что ее загоревшиеся щеки Уилберт принял за проявление гнева, а не стыда.

Тот покачал головой:

– Морган, передо мной-то не ломайте комедию. Вы не славитесь дурным нравом, и никто никогда не поверит, будто вы ввязались в первостатейный скандал только из желания в него ввязаться. Не говоря уже о том, что сложно представить куртизанку, которую так напугало слово «чудовище».

– Еще там упоминались «духи».

– И духи, и привидения. Женщины подобного образа жизни едва ли могут позволить себе настолько слабые нервы. Послушайте, Морган, не то чтобы я вовсе не был признателен. Это сложный вопрос. Меня прилюдно и довольно грязно оскорбили, а вы вмешались и не дали мне разрешить ситуацию самому. Но я понимаю, что ваши намерения были благими и по-человечески они делают вам честь. Вы серьезно рисковали и продолжаете рисковать. Но в этом нет необходимости. Откажитесь от личного участия в дуэли и позвольте мне нанять хорошего бретера.

Моргана покачала головой. Было затруднительно объяснить Уилберту, почему она так жаждет крови, не объяснив заодно, что он на самом деле значит в ее жизни.

– Боюсь, после всего, что там было сказано – я имею в виду, с моей стороны, – пригласить наемника невозможно.

– Вы так хотите их убить? Вы не боитесь адских врат?

Моргана позволила себе сделать то, что удавалось очень редко, и ответила Уилберту правду:

– В моем случае этот страх был бы запоздалым.

– У меня есть хоть малейший шанс вас отговорить?

– Если речь идет об уговорах – нет. Запретить вы мне можете, но я надеюсь, что делать этого не станете.

Уилберт вздохнул:

– Как я понимаю, секундантом будет Ламберт. Я настаиваю только на возможности присутствовать.

На том они тогда и порешили.

Моргана моргнула, возвращаясь из того промозглого вечера в свой кабинет, к неприятному человеку, сложившему руки точно школьник.

– Граф, за свои услуги мы должны были получить сто фунтов. – Моргана едва не фыркнула: чтобы заколоть на дуэли хромого человека, хватило бы и четверти озвученной суммы. – Однако вперед взяли только половину. – В это она, пожалуй, могла поверить.

– Как я понимаю, если вы получите обратно стоимость аванса, который вернете нанимателю, то ваши деловые отношения на этом будут исчерпаны.

– Все так, господин граф. И мне в самом деле весьма не хотелось бы с вами драться. Это неприятное недоразумение. Я готов принести извинения...

– И имя нанимателя.

– Имени нанимателя я не знаю. Действительно не знаю, я вас уверяю, к людям моей профессии не приезжают в каретах с гербами. Но я опишу его внешность и расскажу, какую информацию о Гримвуде он сообщил.

– В ваши задачи входило его ранить или убить?

Берроуз помолчал несколько секунд, а потом коротко ответил:

– Второе.

– И вы бы убили?

– Простите меня, граф, но, если объявить анонимный сбор средств на убийство барона Гримвуда, на вырученные деньги можно будет построить собор на манер Кентерберийского. Я действительно с ним учился. Друзей в школе он не нашел не только по причине своего происхождения.

Моргана смотрела в стол, чувствуя, как щеки заливает краска. Самым мерзким в ситуации было то, что Берроуз, конечно, говорил правду. Ложь не причинила бы ей такой боли. Только Ламберт мог верить письмам брата из Итона, добрым сказкам про трех его закадычных друзей и ручного мотылька с пушистой шубкой. Думая об этом мотыльке, который, возможно, был единственной настоящей деталью, Моргана в юности плакала часами, хотя никогда не могла до конца понять причины своих слез.

– Не желаю слушать сплетни пятнадцатилетней давности. Я компенсирую вам аванс, а также заплачу еще пятьдесят фунтов за дуэль со мной. До первой крови, в следующую пятницу, как и было оговорено. На этой дуэли вы будете легко ранены в левое плечо, а ваш напуганный этим фактом брат от поединка откажется, чем наше знакомство и завершится. Таким образом, у вашего нанимателя не будет оснований полагать, что вас перекупили. Пока я отсчитаю деньги, расскажите, когда вас наняли, как этот человек выглядел и что именно вам сказал?

Берроуз выдохнул с явным облегчением.

– Не местный и, думаю, даже не англичанин. Смуглый, примерно вашего роста. Средних лет. Больше был похож на секретаря, чем на джентльмена, но заплатил вперед и без торга.

– Говорил с акцентом?

– Нет, говорил чисто и правильно.

– Такое описание на пятьдесят фунтов никак не тянет.

– Я осмотрю его внимательнее, когда буду возвращать аванс, и сообщу детали запиской. А касаемо информации о семейных делах Гримвудов... Сказал, что начать следует со школы, если не удастся – намекнуть на безумие матери Гримвуда. А если и этого будет мало – упомянуть, что она пыталась утопиться сама и утопить его в озере у поместья.

Моргана подняла глаза на Берроуза, силясь понять, говорит с ней этот человек или какой-то другой голос из стен, из-за зеркала, из самой преисподней. Она едва сумела расцепить зубы:

– Ребенка тоже?

– Да.

– Уверены?

– Не могу знать, но мне так сказали. Впрочем, в школе Гримвуд боялся воды и не умел плавать. В других ситуациях его неприятная храбрость ему не изменяла. Думаю, вы в курсе про историю с лестницей.

Здесь Берроуз здорово заблуждался. Причин, которые одной ненастной ночью привели пятерых мальчиков на лестницу, не знал даже Ламберт. Уилберт не дал никаких объяснений, хотя жестокость этой драки явно выходила за рамки, уместные для конфликта в закрытой школе. По общепринятой версии Уилберт своротил маркизу нос. Нос он ему действительно своротил, а еще сломал челюсть и едва не проломил череп о перила. Скорее всего, если бы не травма, полученная при падении с лестницы, Уилберту пришлось бы иметь дело с очень неприятными последствиями. Но она мигом перевела его в разряд «жертвы», обнулив вопросы, кто стал зачинщиком и каковы были причины.

– Что случилось после озера?

– Я не интересовался подробностями. Их выловили слуги, когда оба уже были в воде. Дело происходило в ноябре. Кажется, через пару недель леди скончалась.

Когда Моргана снова смогла дышать спокойно, она молча выложила перед Берроузом сто фунтов. И даже не слышала, как он ушел.

6

Утро дуэли выдалось поистине идиллическим. Ветер гнал легкую зыбь облаков по небу, а то словно обнимало горизонт спокойной и светлой лазурью. Остатки ночного тумана висели у самой земли, придавая перелеску невдалеке схожесть с небрежной акварельной работой. Обладай Ламберт более поэтической натурой, он решил бы, что под сенью такой красоты и умереть не жалко, но, увы, его беспокоили вопросы более насущные. Например, не явится ли по их души полиция, учитывая, что вызов Берроузам был сделан при всем честном народе, и уж мужчины точно уразумели, о каком именно рисовании на лоне девственной природы идет речь.

Конечно, они захватили этюдники с красками – пистоли в них прятать было куда удобнее, – а рапиры провезли под широкими плащами. Берроузы добирались пригородным поездом, как бы давая понять, что пострадать не рассчитывают. Морган и доктор приехали в одном экипаже, они с Уилбертом на другом. Брат, бледный как полотно, за всю дорогу не проронил ни слова, только порой дергал щекой, словно его мучила зубная боль. Учитывая, что Морган вызвал двух профессиональных бретеров, Ламберт все никак не мог приняться за уверение Уилберта в неизбежном благополучном исходе.

Нет, Морган для человека его комплекции – а был он, увы, невысокий и настолько сухощавый, что недруга своего при таких габаритах Ламберт счел бы заморышем – дрался неплохо. Но Берроуз весил раза в полтора больше, один неудачный блок – и все, поминай как звали. У Уилберта тоже были глаза и мозги, и, конечно, все он понимал.

Ламберт готов был сам себе затрещин надавать, что оставил брата одного в той галерее. Он же прекрасно видел, что Берти не в восторге от выставки, но ему как последнему идиоту нужно было еще немного посоревноваться с Альбертом, Уильямом и Джоном в изысканности метафор. Счастье, что Морган оказался наблюдательнее. И, что еще важнее, быстро соображал. Ламберт не знал, что стал бы делать на его месте, может, и вовсе начал бы драку прямо там. Вот уж Берти потом был бы благодарен, попади его подвиги в газеты.

Но даже так было бы лучше, чем теперь гадать, чем кончится поединок.

Имелась и вторая проблема, о которой Ламберт сперва не знал, как сказать, а теперь говорить о ней и вовсе было бы свинством. Правда сводилась к тому, что он влюбился. В Эстер Глэмроуз, девушку, у которой был всего один сезон, чтобы найти мужа, и вовсе не было никакого приданого. В другой ситуации Уилберт, наверное, не пришел бы в восторг – у Эстер имелся старший брат и она не принесла бы в семью ничего, кроме своей красоты и доброты, – но, конечно, принял бы его решение и помог. А теперь, после отказа Анны, просить Берти устроить его жизнь вот прямо сейчас было как-то гадко. Если бы только Ламберт мог выждать еще хотя бы полгода, но у них с Эстер не было времени, нисколько. Ламберт должен был свататься как можно скорее и, как младший сын не самого древнего рода, предъявить что-то, помимо своих честных намерений. Эстер отдавали без приданого. Естественно, потенциальному зятю требовалось доказать свою платежеспособность и состоятельность, а в идеале – помочь будущему тестю. Ламберт впервые в жизни пожалел, что завещание отца выглядело так, как выглядело. Будь оно другим, ему удалось бы обстряпать свои дела без помощников, не досаждая Берти в самый неподходящий момент.

А теперь еще и эта жуткая дуэль Моргана. Конечно, вряд ли у кого-то из Берроузов хватило бы духу серьезно ранить или уж тем более убить графа, но во время поединка могла произойти любая опасная случайность. Кто-то мог запнуться, не вовремя отдернуть руку, совершить выпад дальше, чем хотел.

Уилберт смотрел прямо перед собой застывшим взглядом. Может быть, молился. Брат не отличался особенной набожностью и никогда не посещал церкви, но Ламберт почему-то не мог поверить, что тот подхватил бациллу модного атеизма. Скорее всего, Берти с его неизменной скрытностью просто прятал свои отношения с Богом ровно так же, как прятал отношения с людьми.

Ламберт только и позволил себе, что тронуть его за плечо, отправляясь привести в порядок их импровизированную арену. К рассвету все было готово: трава на полянке примята, место поединка размечено. Оставалось лишь собраться и, по славному обычаю предков, пустить друг другу кровь в красивейших декорациях.

Морган выглядел на удивление спокойным для ситуации, в которую попал. Противники – а первым дрался старший Берроуз – ввиду погоды не стали раздеваться до рубах, как того требовала традиция, и остались в жилетах. На фоне бретера Морган казался особенно миниатюрным – он был ненамного ниже, но весил, наверное, раза в полтора-два меньше. Ламберту думать не хотелось, что случится, если Берроуз просчитается.

Едва клинки, сверкнув на солнце, взметнулись в ангаже, Ламберт почувствовал самую настоящую дурноту. Если бы он был хорошим другом, он бы сделал для Моргана то же, что тот сделал для Берти – нашел бы способ перехватить его противника. Почему-то эта разумная мысль пришла ему в голову только сейчас, когда тени рапир уже скользили по притоптанной траве. А спустя секунду Морган вдруг сделал выпад, такой резкий и быстрый, что Ламберт даже не успел испугаться ответного удара.

Прореха на рубахе Берроуза – укол пришелся аккурат в левое плечо – оставалась белой какую-то долю секунды, а потом от нее растеклось неаккуратное пятно, словно по мокрой бумаге провели жирную красную линию.

Морган, отпрыгнув и приняв защитную стойку, еще несколько секунд стоял так, а потом опустил оружие. Дуэль до первой крови завершилась, не успев начаться. Ламберт испытал некоторое облегчение. Он видел Моргана в галерее и был готов, что бить тот станет не в плечо, а в шею. Но, кажется, обошлось. Берроуз, надо отдать ему должное, удержал лицо. Несмотря на кровь, заливавшую его левый рукав и капелью падающую на траву, он пожал Моргану руку. И только после этого, заскрежетав зубами, повернулся к спешащему доктору.

Младший Берроуз, похоже, был впечатлен достаточно, чтобы еще раз попытаться принести извинения. К немыслимому облегчению Ламберта, Морган принял их с каменным лицом. На том все вроде бы и закончилось.

Пока приглашенный врач оказывал помощь пострадавшему, а Ламберт подавал ему бинты – от младшего Берроуза толку было мало, – он ненадолго потерял остальных из виду. А когда поднял голову, похолодел: Морган и Берти застыли друг напротив друга совершенно неподвижно, как две вырезанные из бумаги фигурки на фоне светлого неба. Там, где несколько минут назад пролилась кровь, теперь стояли его брат и лучший друг, и от противников на дуэли их отличало только отсутствие рапир.

Уилберт рассматривал что-то в руке, по своей привычке держа предмет не у самого лица, а почти в полуярде от себя. Морган все тем же змеиным движением, которым атаковал Берроуза, подался вперед и буквально вырвал вещицу, мало заботясь о том, что Берти ее изучает. Брат, не ожидавший резкого маневра, отшатнулся и едва не упал назад, в последний момент тяжело опершись на трость.

Что-то тускло блеснуло в сером свете. Ламберт скорее угадал, чем узнал медальон Моргана.

Больше всего его напугала тишина. Берти и Морган опять замерли, как люди, обменявшиеся ударами, но так и не сказавшие ни слова.

Первым опомнился брат:

– Прошу меня извинить, – негромко произнес он.

Морган с каким-то остервенением захлопнул крышечку и развернулся спиной, явно давая понять, что разговор окончен. Он быстрым шагом направился к экипажу, на ходу запахиваясь в пальто. Уилберт все еще стоял, рассматривая перчатку. По всей видимости, Морган вырвал у него медальон с такой силой, что оцарапал замком или цепочкой.

Ламберт ощутил привычные тревогу и непонимание, к кому бежать первым – лейтмотив всей своей жизни. Он только осознавал, что сейчас происходит какая-то непоправимая катастрофа и на самом деле уже никому помочь нельзя. Привычка победила: Ламберт метнулся к брату.

Уилберт поднял на него потемневшие глаза.

– Я совершил оплошность, – не дожидаясь вопроса, спокойно сообщил он, хотя выражение лица – нечто среднее между удивлением и гневом – тону никак не соответствовало. – Пожалуйста, передай графу мои извинения, когда он будет готов их выслушать.

– Да что, черт возьми, случилось?!

Уилберт моргнул и приобрел свой обычный вид красивой и несколько злой куклы, которой прекрасно известно, что она не игрушка, а важный элемент интерьера.

– Ничего особенного. Я подошел поздравить графа, он поблагодарил, а потом, надевая сюртук, обнаружил пропажу фамильного медальона. Перед дуэлью граф его не снимал. Мы стали прочесывать место поединка. Я первым заметил блеск в траве и поднял медальон. Тот раскрылся при падении. Я позволил себе посмотреть внутрь. Не знаю, что на меня нашло; конечно, это было проявлением самого дурного тона. Мне следовало указать графу, где лежит его собственность, только и всего. Граф, по всей видимости, не любит, когда его вещи берут без спросу и когда окружающие позволяют себе лишнее любопытство. Было бы странно его за это осуждать, я не люблю то же самое.

Ламберт знал Берти всю свою жизнь. И сейчас брат, не сказав ни слова лжи и ничуть не изменив фактов, несомненно, ему соврал. Он не осуждал Моргана, что верно, то верно. Но его моральная оценка события наверняка кардинально отличалась от изложенной.

Ламберту тоже было сложно представить причину, по которой можно грубо вырвать из рук друга какую угодно драгоценность.

– У Моргана был нервный день. Не сердись на него, пожалуйста.

– Я на себя сержусь, а не на него. Здесь довольно холодно и, если ты больше ничего не хотел, пора возвращаться.

Ламберт поежился то ли от легкого морозца, то ли от тревоги. «Если ты больше ничего не хотел» скорее означало, что больше ничего здесь не хотел Берти. И нет, с разговором о приданом Джинни прямо сейчас, наверное, тоже лучше было не подходить. Но им точно следовало обсудить его до того, как он напишет очередное письмо матери. В конце концов, оставляя ее на Рождество, Ламберт утешал себя тем, что решит этот важный для них всех вопрос.

– Ты поезжай, я провожу Моргана.

К счастью, при всем своем непростом характере Берти никогда не был мелочным. Он даже, кажется, не удивился.

– Конечно. Заезжай на ужин, если хочешь.

Ламберт коснулся его плеча и поспешил к экипажу Моргана.

Внутри его не нашлось, но доктор – очевидно, недовольный как сегодняшней историей, так и своей ролью в ней – указал на перелесок. По правде говоря, погода располагала к прогулке и элегическому любованию природой, но мало ли, что взбрело другу в голову. Прихватив фляжку, Ламберт двинулся на поиски.

Клочья утреннего тумана еще путались в траве в низине, прелая листва приятно пружинила под ногами. Прямо из-под сапог Ламберта резко выпорхнула птица и унеслась в мягко сияющую высь. Проследив за ее полетом, он не в первый раз подивился, насколько природа в равной мере великодушна и равнодушна. Независимо от людских горестей и радостей она с одинаковой щедростью дарила мороз и тепло, а осень всегда приходила на смену лету. Было в этом что-то бесконечно утешительное.

Моргана долго разыскивать не пришлось. Тот сидел неподалеку от опушки на стволе поваленного дерева и, судя по позе, горько плакал. Ламберт не торопился его осуждать: любому человеку было бы страшно выйти один на один с кем-то, кто явно сильнее и зарабатывает себе на жизнь убийством. Ничего удивительного, что у друга в конце концов сдали нервы: тот отлично держался всю неделю, а теперь, когда необходимость отпала, дал себе волю. Наверное, сделай так Берти, Ламберт не рискнул бы к нему подойти, но для Моргана вопрос идеального фасада, кажется, не стоял так остро.

– Это я. Все хорошо.

Ламберт прислонился к стволу рядом. Морган рыдал на удивление беззвучно, только плечи сильно тряслись.

– Все хорошо. Все закончилось.

Морган отвернулся и начал тщательно вытирать лицо платком. Закончив, не выразил ни радости, ни огорчения явлению нежданного компаньона. Когда молчать дальше сделалось совсем неуютно, вздохнул и перевел взгляд на Ламберта.

– Твой брат же никогда не прощает людей, да?

Вопрос, надо признать, был сложный.

– Мне кажется, Берти не обижается, поэтому ему и прощать не приходится.

– Звучит удобно. Все бы так поступали, будь такое возможно.

– Морган, поверь, это сущая глупость. Он огорчен не меньше тебя и через пару дней все позабудется. Выпьете вина, обсудите ваши занудные книги...

– Я уезжаю в деревню. Нужно навестить мать, мы договорились увидеться в марте.

– Морган...

– Ламберт, мне все равно следует какое-то время побыть подальше от столицы. Дуэли запрещены, Берроуз ранен. Лучше поскучать месяц в обществе петуний, или что там за розы у нее цветут.

– Ты едешь к матери или ты так сильно обижен на Берти?

Морган аж дернулся.

– Нет, полагаю, он на меня обижен, и не без причины. Мое поведение было...

– ...недопустимым и попирающим все нормы приличия. Вы буквально цитируете друг друга, а вопрос выеденного яйца не стоит. Ну хотите я вечером подам вам два бокала игристого на учебнике этикета?

Морган совсем сжался под пальто.

– Нет. Мне правда надо уехать, возможно, уже завтра, пирушка в мои планы не входит. Ты передашь ему записку?

Ламберт со вздохом кивнул. Умение упираться, как очень хорошо воспитанные и вежливые бараны, – это тоже было качество, роднившее его брата и его друга.

– Передам.

Морган, сжав губы, смотрел в листья и даже шевелил их носком сапога. Он, пожалуй, тоже не выглядел как конфидент для прекрасной любовной истории. Шафером на свадьбе, конечно, был бы Берти, но Моргана Ламберт пригласил бы в числе первых.

«Знаешь, я полюбил прекрасную девушку и хочу к ней посвататься. Она тоже меня любит, мы с ней улучили момент и переговорили. Я самый счастливый человек на свете».

Ламберт буквально заставил себя молчать и тоже созерцать ковер из серых, бурых и зеленоватых листьев.

«Я, наверное, мог бы взять у Моргана в долг, а потом отдать, когда Берти выделит мне содержание на семью».

У него вспыхнули щеки. Какой стыд. Сидя рядом со все еще вздрагивающим после рыданий другом, которого всего с полчаса назад могли убить, думать об устройстве своей частной жизни.

Но кто-то же должен был подумать и об Эстер. Во всяком случае, на ее отца рассчитывать не приходилось: тот не особенно соотносил свои матримониальные планы со склонностями дочери. По Эстер сразу делалось понятно, что обстановка балов ее пугает и едва ли она мечтает о жизни праздной и роскошной. Нет, она благовоспитанно танцевала, не отказываясь от приглашений, и заученно улыбалась, но в глазах у нее стоял все тот же страх лани, которую выгнали на ярко освещенную поляну. «Они все на меня так смотрят, будто булавками колют», – вот что сказала ему Эстер.

Ей едва исполнилось восемнадцать. Почти совсем девочка, которой бы, по-хорошему, в куклы играть, а не носить взрослое платье, пошитое на последние деньги у модного портного. Она так простодушно говорила о делах – и горестях – своей семьи, что оставалось только ей верить. А еще – хотелось успокоить, увести с этой опостылевшей ей ярмарки невест и посадить вышивать в прелестном домике у озера.

Титула дети Эстер не получили бы – у нее имелся старший брат, – и, будь Ламберт чуть богаче, он наверняка устроил бы мистера Глэмроуза во всех отношениях. И посватался бы немедленно, чтобы Эстер не пришлось бы еще добрые два месяца сверкать плечами, чувствуя булавочные уколы.

– Морган...

– Да?

Друг перевел на него серые глаза, в которых еще стояли остатки слез. Сказать ему про Эстер сейчас – это было почти так же плохо, как сказать Берти. Можно подумать, Ламберт не понимал, почему брат часами пялился на ту картину с черноволосой испанской красавицей.

– Как думаешь, когда все несчастны, а ты счастлив – это эгоизм?

Морган вымученно улыбнулся:

– Я думаю, что речь идет не об эгоизме, а скорее о чуде. Не знаю, каково это. Ты посетил какую-то особенно веселую вечеринку и хочешь об этом рассказать?

«Я встретил любовь всей своей жизни».

До конца сезона оставалось еще два месяца. Пока к Эстер никто не посватался. Договориться с ее камеристкой, чтобы та помогла им вести переписку и иногда видеться, не было так уж сложно. Он бы узнал первым, если бы что-то нарушило их планы.

– Нет, я просто так спросил.

Морган на это промолчал. Что ж, если счастье Ламберта было эгоизмом, то и их с Берти вечное горе особенно чутким не выглядело. Как бы там ни было, а вечером его ждала встреча с Эстер, остальное не имело такого уж огромного значения. Он поговорил бы с братом или написал бы Моргану через неделю. Сначала – приданое для Джинни, потом – подтверждающий его любовь взнос для отца Эстер.

Было бы совершенно прекрасно объявить о помолвке в мае и к сентябрю пожениться. В свадебное путешествие они поехали бы в Испанию, задержались бы на полгода, чтобы уважить мать, и он показывал бы Эстер не каменные соборы Толедо, а цветущие гранатовые деревья и потом еще – море, бескрайнее и тихое... ей бы обязательно понравилось.

7

Морган не изменял ни своему вежливому пустословию – с Уилберта вполне хватило бы «прости меня», – ни привычке писать вкривь и вкось: к правому краю листа мелкие буквы буквально осыпались вниз, как если бы падали с обрыва. При состоянии графа речь едва ли шла об экономии бумаги, скорее уж о недостатке дисциплины в детстве.

Возможно, в другой раз Уилберт и оскорбился бы на столь яркое и, с его точки зрения, беспочвенное проявление недоверия, но то, что он увидел внутри медальона, его скорее напугало. Парные портреты брата и сестры – совершенно обыденная вещь в семьях, где растут двойняшки, близнецы или хотя бы погодки. Даже Пилар заказала такой для Ламберта и Джинни, не забыв лишний раз уколоть Уилберта на предмет того, кого здесь членом семьи не считают. Медальон графа содержал недурные миниатюры брата и сестры, как подобным вещицам и положено. Вот только изображение девушки выше плеч было буквально снято, словно кто-то с изрядным старанием царапал его циркулем.

«Видишь все и ничего не замечаешь. Бедной Моргане стерли лицо».

На полянке Уилберт оцепенел, как наяву увидев далекий день похорон, а Морган вдруг с какой-то запредельной ловкостью, словно ненависть сработала не хуже пружины, метнулся и вырвал из его рук медальон. Бледный, перекошенный – граф в это мгновение напугал бы кого угодно. Он отнимал безделушку так, как будто от этого без малого зависела его жизнь.

Уилберт, впрочем, боялся гроз и подозревал, что в минуты, когда небо разрывают цепи молний, а раскаты грома пробиваются даже сквозь ставни, одеяло и подушку, он тоже выглядит не так, как положено джентльмену. Было бы не вполне честно требовать от Моргана того идеала выдержки, которого Уилберт сам лишен.

Ответной запиской он пригласил Моргана на чай, не столько для выслушивания извинений или тем паче объяснений – граф, как и любой человек, прятал в шкафу свои скелеты и имел на это право, – сколько для разговора о Ламберте. В последние месяцы брат сделался каким-то рассеянным и витал в облаках даже чаще обычного. Зная его, причина могла быть любой, от особенно веселой пирушки с актрисами до трогательного скрипичного соло, но Уилберт рассматривал и менее приятные варианты. Приятели Ламберта ему никогда не нравились, и в их пестрой стайке Морган представлял собою счастливое исключение.

А еще тот был Ламберту ближе по возрасту и, как ни печально признавать, по духу. Выбирая, у кого можно легко и безболезненно взбодриться бокалом хорошего игристого поутру, брат, конечно, выбрал бы дом, где в качестве закуски не подали бы нотацию. И здесь Уилберт Моргану, конечно, проигрывал. Если кто-то что-то и мог знать, так это граф.

Морган явился с истинно королевской точностью: передал слуге пальто и шляпу как раз тогда, когда часы закончили отбивать шестой удар. Через пять минут они уже сидели в гостиной, потягивая рислинг. Наверное, из всех знакомых Уилберта только граф его и пил.

– В первую очередь, я хочу извиниться.

– Не стоит, иначе мне тоже придется извиняться, а я это не слишком люблю. Удобнее сделать вид, что ничего не было.

Морган покачал головой.

– Нет, мне следует все объяснить. Вероятно, это выглядело шокирующе грубо. Да это и было шокирующе грубо. Мое поведение...

– Бог мой, Морган, человек имеет право не любить, когда кто-то разглядывает его вещи без спросу. Мы не были в музее, так что жажду изучить миниатюру мне следовало удовлетворить при других обстоятельствах.

Тот некоторое время молчал, разглядывая свои руки, такие белые, почти синюшные. Морган редко снимал перчатки, и цвету кожи это, конечно, на пользу не пошло. Пальцы, короткие и тонкие как у подростка, нервно подрагивали.

– Вы... хотите его посмотреть?

Провалиться Уилберту на этом месте, если это не звучало как какая-то странная мольба. Но нет, он не хотел. Он не знал ничего плохого о Моргане Монфор, и это его совершенно устраивало. Его не интересовали причины, по которым живой брат снял лицо с портрета мертвой сестры. В каждой семье нашлись бы свои гадкие секреты. Человек, который подделал завещание, вряд ли имел право пенять кому-то за порчу портрета. А самой Моргане Морган уж точно причинить вреда не мог – страстная ненависть или грешная любовь между близнецами была чем-то по части любовных романов дурного вкуса. Он помнил их детьми. Они ладили.

– Все в порядке. Не нужно.

Морган снова тяжело вздохнул.

– Хорошо. Тогда мне придется еще кое о чем рассказать. Это касается дуэли. Прежде всего, как я теперь понимаю, риска для моей жизни не было. Берроузы несколько раз просили меня отменить дуэль. Весь этот фарс мы разыграли до конца только с той целью, чтобы не всполошить нанимателя еще сильнее. Вы не могли не заметить, что эта дикая история в галерее – не более чем пристойно обставленное заказное убийство.

Уилберт дернул щекой. Следовало быть умалишенным или младенцем, чтобы этого не понимать.

– Я бы не использовал здесь слова «пристойно»... Почему вы не сказали нам с Ламбертом, что эти Берроузы пытались договориться?

– Потому что вы нашли бы тысячу причин, по которым драться не следует вовсе. Но я приношу извинения, если вы волновались.

Уилберту не в первый раз захотелось взять Моргана и как следует его встряхнуть. Можно подумать, стреляйся он или Ламберт, граф бы не волновался.

– Да вы просто полны хороших новостей.

– Бретер все еще мог нарушить слово или повести себя неблагоразумно. Было бы довольно глупо сообщить, что все просчитано, а потом получить полфута стали под ребра. Так или иначе, мне было нужно имя нанимателя.

Уилберт и сам об этом немало думал. Полдюжины деловых партнеров и полсотни прочих знакомых, не считая человека, которого он изуродовал в своей последней итонской драке. Он превосходно умел заводить друзей. Но одно дело, когда клубок начал бы разматывать он – он и начал, уже приглядев подходящего человека для подобных дел, – но Морган-то куда полез? Это переходило всякие границы.

– Похвальная благотворительность, граф!

– Прошу вас...

– Вы перехватили моих противников и пытались выведать имя того, кто их нанял. Едва ли это нужно для личных изысканий и, таким образом, вы определенно оказываете мне услугу. Не то чтобы я о ней просил.

Щеки Моргана вспыхнули.

– Бог мой, нет, я вообще не смотрю на вопрос с такой точки зрения...

– Но, могу уверить, любой посторонний человек станет смотреть именно с такой, – оборвал Уилберт. Кричать он не хотел и, скорее всего, не кричал, однако глаза графа сделались абсолютно стеклянными и ничего не выражающими, как у слуги, получающего разнос. Тем не менее Уилберт должен был положить конец этому двусмысленному положению, для их общего блага. – Морган, мы стали друзьями не в лучший день моей жизни, но я ценю нашу дружбу. И именно поэтому пекусь о вашей репутации, равно как и о своей. Выходку в галерее еще хоть как-то можно объяснить порывом, но искать нанимателя? Это уже никак не похоже на действие, совершенное под влиянием эмоций.

– Потому что я прекрасно отдаю себе отчет, что делаю...

– Достаточно хорошо отдаете себе отчет, чтобы понимать, в какое ложное, нелепое и унизительное положение меня ставите?

– Уилберт...

– Бога ради, Морган, я ваш друг, а не ваша вещь! Что я, по-вашему, такое? Несколько колченогий канделябр, который чуть не спихнули с каминной полки? Хромой котенок, брошенный мамой-кошкой на произвол судьбы? Я не так уж и плохо приспособлен к самостоятельному выживанию в нашем прекрасном мире...

Уилберт бы добавил кое-что сверх того, что уже сказал, но вовремя посмотрел на Моргана. Граф слушал его, широко распахнув глаза и сжав губы в тонкую линию. На его лице вместо гнева или брезгливости было написано самое натуральное отчаяние. Что-то ему доказывать дальше – это как собаку избивать. Уилберт, сделав над собой некоторое усилие, замолчал и мысленно досчитал до пяти. Холодная ярость, прошившая его в минуту, когда Морган выложил свой план, не то чтобы ушла совсем, но, во всяком случае, приутихла.

«Я опять наговорил много лишнего». Пожалуй, так можно было описать половину его жизни. Он сперва долго молчал, а потом, если уж раскрывал рот, то говорил «много лишнего». И, вероятно, в такой форме, что нормальные люди, как правило, не желали в дальнейшем иметь с ним ничего общего. Уилберт даже не представлял, что он станет делать, если Морган сейчас заплачет или вспылит. Но граф, надо отдать ему должное, взял себя в руки. Он поднялся, как бы давая понять, что задерживать хозяина дольше необходимого не намерен.

– Смуглый человек, нанявший Берроузов, уплыл на пароходе «Елена». В конторе Ллойда мой секретарь узнал, что пассажира звали Джон Смит, а судно следует в Афины, по пути заходя в несколько средиземноморских портов...

Весь относительно миролюбивый настрой Уилберта испарился как дым. Он тоже поднялся, нащупав спрятанную за подлокотником кресла трость. Моргану и вправду было пора.

– ...в том числе в Барселону.

– Уверен, помимо Барселоны оно заходит и в какой-нибудь итальянский Ливорно или Геную, к чему это уточнение?!

– К тому, что этот человек был прекрасно осведомлен о ваших домашних делах и обстоятельствах смерти леди Дженнифер Гримвуд.

Уилберт сам не понял, как он сумел так ловко обогнуть столик, не зацепившись за него. Удар, пришедшийся графу точно в скулу, развернул Моргана и, сбив с ног, заставил прокатиться по полу несколько ярдов. Только после этого время, в сознании Уилберта сжавшееся в какую-то короткую, укутанную в красный туман секунду, снова потекло с обычной скоростью. Морган еще завершал свой последний оборот, стуча локтями и коленями о ковер, а боль от костяшек поднималась к локтю, когда он понял, что натворил. Это была полная и окончательная катастрофа.

Граф, наконец справившись с инерцией удара, кошкой вскочил на ноги. Его нижняя губа сильно кровоточила, а на правой скуле расцветал огромный синяк. Уилберт успел только порадоваться, что не своротил ему челюсть: при их разнице в габаритах последнее не составило бы труда. Морган, не сводя с него взгляда, медленно отступал к дверям. Левой рукой он утирал кровь с подбородка. Хорошо, если у него уцелели все зубы.

Уилберт бы лучше себе голову разбил о каминную решетку, чем сделал то, что сделал, но объяснить это графу было бы невозможно.

– Морган! Морган, стойте!

Отступающий граф, к его удивлению, действительно замер, все еще меряя его настороженным взглядом. Наверное, с подобным видом дрессировщики входили в клетку к хищникам. Уилберт только сейчас понял, что Морган так и не закричал – не издал ни звука, ни стона, – хотя, конечно, ему было очень больно. В светлых глазах стояли слезы, но по щекам они не текли.

– Морган, простите...

«Я не знаю, что на меня нашло, этому нет оправдания...» – дивно подходящий к ситуации словесный оборот, к сожалению ложный. Уилберту было прекрасно известно, что на него нашло. Приступ холодной ярости, такой же неуправляемой и разрушительной, как взрыв. Только окружающим он вред причинял сразу, а ему – спустя некоторое время. Вот сейчас он, например, чуть не изувечил единственного за много лет друга и, конечно, снова остался один.

– Морган, ударьте меня, если хотите. Сколько раз хотите, столько и ударьте.

Граф наконец моргнул. Увидев, что тот не убегает, Уилберт поспешил к нему, насколько это позволяла проклятая палка. Он на ходу доставал из кармана платок.

– Надо приложить лед, – своим обычным, тихим и несколько деревянным голосом произнес Морган. Скорее всего, он обратился не к Уилберту, а говорил сам с собой.

– Морган, прошу вас...

Тот резко выставил руку вперед, будто маленькая окровавленная ладонь могла как-то остановить Уилберта.

– Я вовсе не хочу вас бить. Зачем вы это сделали? Вам достаточно было просто сказать мне замолчать!

Поразительно, но граф не изменил своей привычке говорить тихо даже сейчас, только этот его вечный полушепот сделался чуть громче. Лучше бы Морган его и правда ударил, чем все это спрашивал. На удары хотя бы не требовалось отвечать. Уилберт замер, протягивая платок.

– Да, я знаю. Мне следовало так поступить. Простите меня.

Граф платок все-таки принял и тщательно обтер кровь. Губу Уилберт ему разбил сильно. Левая половина лица Моргана приобрела несколько багровый оттенок и продолжала темнеть.

– Хотите, я вызову доктора?

Морган принужденно усмехнулся:

– Подозреваю, что на следы падения с лестницы не слишком похоже. Я вызову доктора к себе. Половины лица не чувствую.

– Морган, если хотите уда...

Тот упрямо покачал головой и, не дослушивая, развернулся. Десять футов до дверей – и Уилберт уже никогда бы ему ничего не объяснил.

– Морган, вы мой единственный друг за много лет. Я со школы мечтал, что у меня будет друг, и лучше вас никого бы не пожелал. Простите, что я плохо распорядился добротой, которую вы ко мне проявили. Не то чтобы я часто получал такие подарки и не сумел проявить должной деликатности. Что мне сделать?

Уилберт никогда не возлагал особенных надежд на слова. Сложно убедить в своих хороших намерениях того, кому только что едва не своротили челюсть. Любые речевые обороты, сколь угодно красивые, тускнели на фоне некрасивых поступков. И сейчас он получал ровно то, что заслужил. Ему еще повезет, если через пару дней Морган не пришлет вызов. Хотя граф, скорее всего, пожалеет брата и просто прервет с ним всякие сношения.

Однако, к его безграничному удивлению, у самых дверей Морган обернулся:

– Разве у вас не было друзей в школе? Ламберт рассказывал, кажется, о троих.

Уилберт нервно усмехнулся. Сложно было предположить, что эпистолярные шедевры более чем пятнадцатилетней давности так откликнутся в настоящем.

– Я не хотел расстраивать Ламберта новостью, что, скорее всего, из-за происхождения и он друзей не заведет. Тогда я был достаточно глуп, чтобы списывать все свои проблемы со сверстниками на происхождение. Хотя мотылек у меня действительно был, если Ламберт и о нем рассказывал.

– Вильгельм Первый?

– Вильгельм Первый на самом деле был и Вильгельмом Пятнадцатым. Они не жили очень долго, и я не ловил их специально. Однажды мне даже повезло обнаружить Cerura vinula, кошачью моль. Я кормил ее листьями ивы и тополя. Судя по тому, что она меня так и не укусила, ей нравилось. – Уилберту самому было стыдно за услужливую готовность вспомнить для Моргана любую ерунду, лишь бы тот не уходил.

К его удивлению, лицо графа смягчилось, как будто эти пушистые мотыльки из давнего прошлого имели для него какое-то значение. Впрочем, если быть честным, для Уилберта они когда-то имели значение, но это время безвозвратно ушло. Он мог бы купить себе целую шелководческую фабрику в Индии – при прошлой поездке у него даже мелькала такая мысль, – но наличие сотен бабочек уже не сделало бы его менее одиноким. Видимо, простые утешения заканчивались вместе с юностью.

– В детстве мохнатые мотыльки пугали меня до смерти, – негромко заметил Морган. – Один чуть не сбил лампу как раз тогда, когда мне хватило духу почитать книгу тайком на чердаке.

– Да уж. Насколько я помню, мотыльки пугали даже вашу леди сестру, а она была эталоном бесстрашия. Простите... Мне, наверное, не стоит упоминать леди Моргану?

– Ну почему же. Она жила на земле и не сделала ничего такого, чтобы ее имя было вырвано из нашего прошлого с какой-то особенной жестокостью. Время обычно расправляется с воспоминаниями самостоятельно.

Уилберт опустил глаза и, дождавшись, пока сердце перестанет колотиться, четко произнес:

– Я хочу рассказать вам о моей матери.

– Это слишком много для извинений. К тому же вы уже попросили прощения и получили его. Все хорошо.

Вряд ли «все хорошо» было хоть в какой-то мере подходящим определением для их ситуации. Скорее мерой милосердия Моргана.

– Нет, я бы этого действительно хотел, поговорить о матери. Если вы располагаете временем и вам не очень больно.

Пять минут спустя граф устроился в кресле, приложив к щеке обернутый в ткань лед. Уилберт отвернулся к камину и смотрел на танцующее пламя, тщетно пытаясь понять, с чего начать. Нить этой истории уходила в черные глубины, где жили чудовища, и он никогда не мог ни распутать ее, ни хотя бы коснуться, не порезавшись.

Морган издавал так мало звуков, что можно было поверить, будто в гостиной больше никого нет.

– Я хочу рассказать и просто не могу. Невероятно глупое поведение.

– Отнюдь, сложнее всего говорить тогда, когда молчать невозможно. Представьте, что меня здесь нет. Или напишите письмо, а я его при вас прочту и сожгу. Сейчас или потом, когда вернусь.

Уилберту хотелось не письмо написать, а провалиться.

– В вас пропал недурной исповедник.

– Вряд ли речь идет о тайне. Слава о красоте леди Дженнифер Гримвуд жива до сих пор. От людей, чьим суждениям можно доверять, мне доводилось слышать, что ее красота была сопоставима с ее добротой.

Уилберт сглотнул ком в горле. Что ж, Морган первым кинул кости и начал эту игру.

– И с ее безумием?

– Таких разговоров при мне не вели, но, даже если бы вели, их было бы нетрудно пресечь. Насколько мне известно, сомнительный ореол окружает не ее жизнь, а ее смерть.

Уилберт вжался в кресло. В ушах зашумела вода, глубокая, черная, чернее, чем тьма за закрытыми веками. Казалось бы, она должна была пожрать звуки так же, как пожрала свет, но нет, он прекрасно слышал хрипы, перемежающиеся глухим, утробным бульканьем. Женщина захлебывалась в черноте и сплевывала черные сгустки, снова и снова втягивала ее и пыталась выкашлять, снова и снова... Он несколько раз моргнул, возвращаясь в реальность. Чернота расползалась по углам и под кресла, но никогда не уходила до конца.

– Надо признать, что это досужие сплетни и смерть моей матери была донельзя тривиальной. Скоротечная пневмония.

Уилберт скверно помнил события, которые предшествовали смерти леди Дженнифер. И даже немногому, что помнил, не вполне доверял: то были не столько воспоминания, сколько воспоминания о воспоминаниях, многократное искажение реальности, уродовавшее ее до полной неузнаваемости. А вот последние дни матери на земле он мог воспроизвести буквально по часам. Сначала – десять дней – его не пускали к ней и сильно выпороли, когда он попытался добраться до спальни самостоятельно, пройдя по внешнему парапету, в добрых двадцати пяти футах над землей. Потом отец и семейный доктор, по всей видимости, признали, что медицина бессильна и никакие молитвы не будут лишними. Уилберт наконец смог прорваться в спальню мамы – его любимое место в доме, самое безопасное, пахнущее ландышами, – и чуть не разревелся от страха, не узнав женщину на постели. Пневмония – жуткое слово, вполне подходящее, чтобы быть именем какого-то чудовища – буквально обглодала маму, превратив ее лицо в выбеленную кость. Кожа обтянула череп, нос стал острым, словно у сказочной карги, а под побелевшими губами угадывались стиснутые зубы. «Берти», – сказало это полузнакомое существо полузнакомым голосом. Уилберт стоял на пороге, не смея сделать шага. Тогда он впервые понял, о чем шептались слуги. Мама была слишком красивой. И теперь мама вернулась в свои Холмы, оставив какое-то другое существо умирать в душной комнате вместо себя. Существо перебирало одеяло слабыми пальцами и жутко, надрывно кашляло. Наверное, оно вышло из озера, где дышало водой, и потому не могло дышать человеческим воздухом. Оно задыхалось.

Пятилетний Уилберт вылетел обратно в коридор и бежал со всех ног.

– Болезнь не то чтобы многое оставила от красоты, которую вы упоминали, Морган.

Следующие три дня Уилберт, несмотря на все уговоры няни, даже не подходил к спальне. Там среди подушек скрючилось что угодно, только не его красивая мама. Мама ушла в Холмы, чтобы водить там хороводы лунными ночами. Она любила цветы, любила музыку, любила смотреть, как люди танцуют. Мама не могла умереть в двадцать шесть лет.

В ту последнюю ночь начала собираться гроза. Уилберт боялся гроз. Он лежал под одеялом, свернувшись клубком и накрывшись подушкой, и все пытался услышать мамину колыбельную. Когда отец уезжал, мама позволяла ему ночевать у нее, если случались буря или сильный ливень. Она напевала колыбельную, и он изо всех сил старался услышать ее голос теперь, когда за окном уже глухо порыкивало. Уилберт не знал, почему в этот момент, когда ему самому было страшно, он вдруг вспомнил о подменке в душной комнате, где уже не пахло ни мамой, ни ландышами. Она была такая слабая, такая больная, такая всеми забытая и никому не нужная. Наверное, она тоже боялась грозы и осталась совсем одна. В конце концов, она умирала там вместо мамы. Уилберт, зажав в зубах рукав ночной рубашки, чтобы не закричать, на цыпочках прокрался к маминой комнате и замер перед дверью.

Оттуда, из черной тьмы, раздавался все тот же надрывный кашель, звуки человека, тонущего на суше. Он сам не понял, как у него хватило духу толкнуть дверь и войти. Существо в подушках даже головы уже к нему не повернуло, только скосило глаза. А потом молча заплакало. «Я посижу с вами, пока не закончится гроза. Вам не будет страшно», – отважно соврал Уилберт, которого самого трясло от макушки до босых пяток. В конце концов он осмелел настолько, что забрался на постель и взял руку подменки – тонкую, похожую на рисунок костей птичьего крыла из книги, – а она вдруг начала хрипеть ему мамину колыбельную.

– Я, во всяком случае, не узнал родной матери.

Ночь тянулась и тянулась, как зима. Белые нити молний прошивали небо от края до края, потом перестали, только дождь барабанил в окна, а ветер стенал и выл голодной собакой. Уилберт обтирал горячий лоб смоченным в прохладной воде платком, поддерживал за плечи во время приступов кашля, поправлял подушки. Это существо умирало вместо мамы, чтобы она могла спокойно отправиться танцевать в свои Холмы, и никто не заслуживал уходить в одиночестве в такую страшную ночь.

Перед самым рассветом подменке как будто ненадолго стало лучше. Оно уже не пыталось сказать Уилберту, что оно его мама. Только улыбалось, растягивая потрескавшиеся, измазанные чем-то темным губы, и все повторяло, что его, Берти, ждет прекрасная жизнь, что будет какой-то большой светлый мир, где его обязательно будут любить.

Если бы Уилберту предложили еще раз увидеть последовавшую за этим кратким просветлением агонию, он, пожалуй, просто выцарапал бы себе глаза.

– К счастью, она не страдала долго. Хотя, конечно, если бы в небесах был Бог, ей не пришлось бы вынести и этого. Надеюсь, я не задеваю ваши чувства, Морган.

– Ничуть. Мне очень жаль, Уилберт.

Уилберту тоже было очень жаль, что мать его подушкой не придушила, пока могла, или не забрала с собой. Сказать Моргану правду, увы, не представлялось возможным.

– Так или иначе, я видел все собственными глазами. Оставался с ней в ее последнюю ночь, когда уже не было ни отца, ни доктора. Маму никто не убивал и, чего бы про нее ни говорили, она не совершала самоубийства. Это была самая обычная пневмония. Мама хотела жить и боролась до последнего. Она пела мне песню за несколько минут до того, как... как все закончилось.

– Почему с ней не было отца и доктора?

– Потому что они уже ничего не могли сделать. Болезнь развилась слишком быстро. Священник приезжал и тоже уехал. Я тогда один из всех не понимал. Дети вообще не слишком хорошо понимают, что их родители смертны.

– Жестоко оставлять умирающую женщину на малолетнего ребенка.

– Умирающая женщина умерла бы, даже находись там не я, а весь цвет медицинского консилиума Ее Величества.

– Но вам, должно быть, было очень страшно. Мне бы было.

– Только из-за грозы. Мама уже и птичке бы вреда не причинила, она не вставала с постели. К тому же со мной еще была Берта... Моя собака. То есть мамина собака, а потом моя.

Собакой Уилберта она перестала быть лет с четырнадцать назад, когда он высыпал ей в еду крысиную отраву, рассчитывая тем безболезненно решить вопрос с издевательствами Пилар. Берта мучилась не так долго, как мама, но тоже сильно, судя по тому, как она скулила. У Уилберта было ружье, и, пожалуй, он ни о чем в жизни так не жалел, как о своей трусости в тот день.

– Позвольте мне остаться при мнении, что с вашей матерью и с вами поступили дурно.

Уилберт вздохнул. У него не было желания мешать варево из полуправды, которым он всю жизнь кормил Ламберта и которым некоторое время давился сам.

– Между мамой и отцом не было особенной приязни.

Уилберт много времени потратил на то, чтобы принять вещи именно в такой формулировке. Она не включала в себя «недостаточно широкой улыбки», «неумения себя держать как леди» и «эльфского отродья». В ней не гремели склянки, падающие с переворачиваемой тумбочки. Не пахло лавандовой темнотой шкафа, куда мать прятала его, когда отец возвращался в особенно дурном расположении духа. И там не было двух недель, проведенных в постели после того, как пятилетний Уилберт, впервые рискнувший вступиться за мать, получил пинок, едва не стоивший ему ребер.

– Сомневаюсь, чтобы леди Дженнифер как-то этому способствовала.

– Родители моей матери к моменту, когда ее выдавали замуж, уже умерли, а ее бабка и дед, насколько мне известно, скрыли от отца существенные факты. Леди Гвендолин, мать моей матери, имела привычку долго гулять по холмам в одиночестве; по всей видимости, верила в магию; родила на шестой месяц после свадьбы и еще через полгода покончила с собой, убежав в пустоши. Ее род был достаточно богат, чтобы замять скандал и сделать леди Дженнифер законнорожденной. Мой дед по материнской линии, во всяком случае, никогда не пытался этого оспорить. Других детей у него не было, и все отошло матери. А она вышла замуж совсем молодой. По большой любви. Большая любовь не всегда бывает взаимной.

– И не всегда венчает жизнь счастьем.

Что-то в голосе Моргана прозвучало такое, что Уилберт понял: пора заканчивать с душевными излияниями. Для полноты картины ему оставалось только добавить, что, была или нет безумна его мать, а он в детстве видел вещи, которые в доме никто, кроме него, не видел. Что тогда он дважды пытался покончить с собой, и, если бы не леди Моргана, на третий раз у него бы точно получилось. Что мачеха, некоторые слуги, а возможно, и отец считали его подменышем, мерзкой тварью, приползшей из Холмов. И что он и сейчас не мог смотреть в зеркала: в них всегда кто-то стоял и смотрел на него.

От всего этого за милю несло сумасшедшим домом и, конечно, об этом следовало молчать.

– Спасибо, что выслушали, Морган.

– Пожалуйста, Уилберт.

Он услышал, как граф поднимается. Что ж, время уже было позднее, и Морган решил, что его визит затянулся. Тем более что приятным и любезным хозяином Уилберта было никак не назвать. Кажется, граф собирался ехать к матери.

Уилберт вспомнил огромный особняк, освещенный ярким газовым светом, такой же мертвенный и чистый, как полярные пустоши. Морган жил в этом склепе один, хотя по земле еще ходила вдовая графиня де Монфор, коротавшая век в удаленной от Монфор-холла усадьбе. Исцарапанный изнутри медальон. Белая рубашка, бьющаяся в стекла. Бедная Моргана, которой сняли лицо.

– Ваша сестра была убита?

Морган за его спиной выдохнул так резко, будто получил удар. Потом неожиданно быстро и спокойно ответил:

– Да.

Повисла долгая пауза. Уилберт не мог решить, в каком порядке задавать вопросы. Моргана ведь не страдала? Зачем было убивать девушку шестнадцати лет? Какая тварь вообще посмела поднять на нее руку? Понес ли преступник наказание?

Граф, по всей видимости, истолковал его замешательство по-своему:

– Я благодарю вас, что вы помните о ней. Для меня это делает Моргану чуть менее... нереальной. Прошу прощения, но мне пора.

По спине Уилберта прошел озноб. Он бы никогда не сказал этого Моргану, но выглядел граф так, будто мертвая сестра была его единственной реальностью. Куда более реальной, чем огонь в камине и дождь за окном.

– Я вернусь в Лондон в конце марта или начале апреля. Если позволите, попрошу вас быть осторожным и... И пишите мне, если вас это не затруднит.

– Я напишу из Гримвуда. Доброй дороги, Морган.

Скрип колес отъезжающего экипажа давно стих, а Уилберт все сидел и, прикрыв глаза, слушал потрескивание дров в камине У него было странное чувство, словно он разбудил призраков и теперь они стоят у него за спиной.

Мама. Берта. Лу. Моргана.

Тихий семейный вечер.

8

Эшфорд за прошедшие с Рождества дни несколько повеселел. Мать все-таки наняла себе служанку из местных, ту самую Джоан, что удачно разминулась с древесной женщиной. Приятная и понятливая, та явно скрашивала одиночество вдовствующей графини. Во всяком случае, у Морганы больше не было ощущения, что она переступает порог склепа, в котором кто-то шутки ради растит розы.

Оранжерея уже не выглядела так впечатляюще, но это скорее успокаивало, чем печалило. Попугай вел себя спокойно. Как Моргана ни старалась, она не могла заметить никаких признаков угрозы. Возможно, сожженное ею существо представляло собой что-то уникальное и не имело родни, способной на месть.

Лес она, конечно же, приказала вырубить и продать, не особенно считаясь с ценой. Если мать и удивилась, то виду не подала. Они никогда не поднимали между собой финансовых вопросов. Пожалуй, они и вовсе не обсуждали ничего сложнее, чем меню на день или капризы здешней погоды. И, надо отдать матери должное, увидев кое-как припудренный синяк на половину лица дочери, та не изменила этой хорошей привычке.

– Дорога была благополучна?

– Вполне. Вышло небольшое недоразумение с подножкой, она за ночь обледенела.

Семейство Монфоров годами стояло на лжи гораздо более серьезной, чтобы кто-то придрался к этой.

– Я думаю остаться на месяц или около того.

Мать просияла. Моргана в такие моменты, увы, не знала, куда девать глаза. Если бы прощение было золотой гинеей, которую можно достать из кошелька, передать нужному лицу под роспись и забыть, она, конечно, давно бы это сделала. Для нее это был скорее комок холодных водорослей, застрявший где-то между грудью и горлом. И жить мешает, и не вытащить.

– Как прошли рождественские визиты?

Мать принялась рассказывать с энтузиазмом, живо напомнившим старания Уилберта в области энтомологии. Сделалось окончательно тошно.

– ...дочь леди Маргарет нарисовала прелестную поздравительную открытку...

Моргана не знала ни матери, ни дочери, и, конечно, не интересовалась любительской живописью, но нужно же было изобразить хоть какой-то интерес. Разумеется, немногословный, потому что рука у Уилберта оказалась тяжелой. При попытке открыть рот боль прокатывалась от уха до самой шеи.

– Можно взглянуть?

Вдумчивый осмотр мазни с букетами остролиста и колокольчиками, предпринятый совместно, конечно, выглядел бы как проявление родственных чувств и при том не потребовал бы особенных разговоров. Возможно, наиболее подходящее в их ситуации занятие.

– Конечно. Я принесу альбом. Акварели Элизабет такие чудные...

Чудные акварели обеспечили бы по меньшей мере полчаса тишины, так что Моргана не возражала.

Рисунки и вправду оказались очень недурными. Моргану в свое время обучали живописи, и она даже неплохо освоила законы композиции, однако так и не сумела добиться хотя бы относительной гармоничности и плавности форм. Солнце и яблоко в ее исполнении были равно круглыми, черепица и листья – ромбовидными, а уж о том, чтобы нарисовать лицо или цветок, вовсе не шло речи: убедительный триумф геометрии над здравым смыслом приводил ее учителя в тихое отчаяние. Пожалуй, если что-то Моргане и удавалось, так повторяющиеся узоры – терни, стрелы, шестеренки. Леди Элизабет, напротив, несколько грешила против перспективы, а ее линиям не доставало твердости, но это компенсировалось умением ухватить самую суть предмета. Листья остролиста в ее работах напоминали только листья остролиста, а не клен и не изображение на витраже. Да и с цветами художница управлялась на диво умело для своих юных лет. Моргане, просмотревшей с полдюжины работ, даже не пришлось кривить душой, заявляя, что они хороши.

Мать, довольно улыбаясь, закрыла альбом. Полинялый розовый атлас, скорее всего, пришел еще из ее девической жизни и вместе со своей хозяйкой повидал немало невзгод. С одного угла на нем виднелся размытый грязно-серый отпечаток, по форме напоминавший кусок конверта.

– Может быть, посмотришь еще? Я велю сделать чай.

Увы, вид нежных цветочков и пасторальных пейзажей будил в Моргане не приличное случаю умиление, а глухую тоску с гневом пополам. Она не особенно любила рисование в юности, но рисование было одной из многих вещей, которую у нее тоже отняли. Не сказать, что вид рисующих барышень или женщин в нарядных платьях – особенно невест – приводил ее в состояние восторга или благодушия. Объяснять это матери, конечно, было бы жестоко.

– Да, пожалуй.

Та протянула ей альбом и, шурша юбками, удалилась. Моргана коснулась щеки и осторожно потрогала зубы языком. Кажется, все-таки не шатались, но во рту до сих пор стоял омерзительный металлический привкус. Пожалуй, на ночь следовало попросить себе льда.

Она рассеянно перебирала страницы. Прошлое матери проступало на них выцветшими чернилами – плохонькие стихи от подружек, помеченные сороковыми годами, высушенные цветы, наброски безнадежно вышедших из моды платьев с широкими юбками и чьи-то профили, сделанные на полях неумелой рукой, и, наконец, вклеенные акварельные рисунки, подписанные «Э. Б.». Как будто у владелицы альбома были только юность и старость, а жизни не случилось вовсе. Если это и являлось какой-то трагедией, то точно не в глазах матери, так доверчиво оставившей ей свой альбом.

Моргана с отвращением закрыла его и вдруг поняла, что поверхность чуть влажная. Из-под пальцев, сжимающих край, выступила крохотная капелька воды. Она с удивлением уставилась на грязное пятно, замеченное раньше. По всей видимости, оно было свежее. Может, чернила протекли из чего-то, лежавшего поверх альбома. Так или иначе, атлас они безнадежно испортили. Мать, наверное, попробовала как-то оттереть пятно, поэтому материал обложки и оставался сыроватым.

Для аккуратной матери это выглядело странным, но, надо признать, вдовствующая графиня Монфор не молодела. Ее могли подвести зрение или память. Моргана достала носовой платок и несколько раз приложила его к обложке, чтобы влага впиталась. Результат ее в целом устроил – разводы с атласа, конечно, не исчезли, но теперь на нем хотя бы не заведется плесень. А вот на белой ткани платка проступили следы сильно разведенных чернил.

– А вот и чай...

По большому счету Моргана просто спала, ела и изредка гуляла, не теряя дом из виду. Дни тянулись серые, влажные, не светлые и не темные, и о том, что над землей расправляет крылья весна, напоминал только птичий щебет. Мать изредка выбиралась с визитами, соседки с дочерями старательно их возвращали, пока таинственный, изумительный и, главное, холостой «граф» гостил в их глухомани. Леди Элизабет оказалась совсем молоденькой и, очевидно, достаточно сообразительной девушкой, чтобы перед лицом потенциального жениха большой умницы из себя не строить. Конечно, они с матерью предпочли бы обойтись без этой безнадежной ярмарки невест, но не принимать почти месяц кряду было бы очень грубо, а графине здесь еще жить.

Ламберт не изменил своей привычке писать каждые три дня – едва ли не на страницах из чековой книжки и картонках из шляпных мастерских. Зато Моргана была осведомлена о светской жизни Лондона так, словно его не покидала: друг несколько сумбурно, но ярко живописал, какая стояла погода и кто блистал в роли Джульетты в опере Гуно, с кем они кутили у Морсо и сколько ящиков игристого при этом было выпито...

Сюрпризом стало послание от Уилберта. В полную противоположность брату, тот исписал каллиграфическим почерком три листа безукоризненной почтовой бумаги. Учитывая, что он никогда не принадлежал к числу поклонников эпистолярного жанра, рукой Уилберта, конечно, водило чувство вины. Только понимание этого и помешало Моргане разрыдаться от счастья, когда она разворачивала кипенно-белые плотные страницы.

Что ж, Уилберт не поленился процитировать половину ботанического справочника в попытке объяснить, какие чудеса он ожидает увидеть и показать в своем саду летом. Ни слова о том, чем заняты его мысли, что его тревожит или радует, какие планы он лелеет на весну.

Моргана гладила ровные, как по трафарету выведенные буквы.

Конечно, в июне она приехала бы и посмотрела и на Hydrángea, и на Dahlia, и на Aquilegia^[10]. Пусть хоть на алиссум или кормовую капусту. Да она зубами бы этот чертов сад вспахала, лишь бы увидеть Уилберта.

Она мешала золу в камине, пока ответное письмо не превратилось в невесомый белый пепел. Точно такой же падал с небес за окном.

...Вот уж кто изводил мили бумаги на письма, так это Сандра. Понять ее было можно: равнодушный к женским прелестям и щедрый поклонник – мечта любой камелии. Моргана никогда бы не связалась с профессиональной куртизанкой – она не презирала таких женщин, скорее стояла очень далеко от мира, где те вращались, – но деревянная Весна преподала ей ценный урок. Тварь, которая снимала с людей лица и путешествовала в их телах, выглядела жуткой и сама по себе, но именно это столкновение напомнило Моргане о вещи, которую она все пыталась забыть: она одинока. Ее никто не знает по-настоящему и заменить ее ничего не стоит. Нужен был кто-то, кто находится рядом, когда он нужен, и исчезает, когда необходимость в его присутствии отпадает. Конечно, лакей был удобным вариантом, но он же был и рискованным: прознай слуга о ее секрете, шантаж стал бы практически неизбежен. В этом отношении куртизанка выглядела безопаснее: Моргана сама контролировала меру сближения и никогда не допустила бы ту в свою жизнь, однако оплачивала бы время, проведенное не в одиночестве. К тому же женщины этого типа могли обладать любыми добродетелями, кроме, собственно, добродетели. Веселый нрав, любовь к музыке, острый язык – все пригодилось бы, когда туман за окнами сгущался слишком плотно.

Сандра ей нравилась уже потому, что много смеялась. Моргана заметила ее в театре в начале января и, пересилив себя, отправила цветы. Не то чтобы увести куртизанку у менее обеспеченного покровителя когда-либо было трудным делом. Сандра оказалась на удивление понятлива и, пару раз как бы невзначай показав Моргане щиколотки, атаки такого рода прекратила, довольствуясь получаемым как по часам серьгами и браслетами.

Наверное, честнее было бы завести себе собаку, но вряд ли Сандру беспокоили этические тонкости. «Дай нам, Боже, сто лет войны и ни одного сражения» – эта мудрость подходила наемникам всех мастей.

Сандра скучала, возможно искренне. Иронично излагала последние сплетни. Скорее всего, каким-то чутьем она понимала, что ее покровитель недолюбливает девицу Блэкмур, ныне готовящуюся стать леди Роджер Элби. Среди стрел, которыми Сандра осыпала признанных законодательниц мод, Анне доставались самые ядовитые.

Свадьба Анны должна была состояться в сентябре. Упражнения Сандры в красноречии были не то чтобы необыкновенно искусны, но весьма доходчивы. Уилберт Анну в письмах не упоминал, думал он о ней или нет – знал только он сам, но, пожалуй, покинув его жизнь, Леди в алом покинула и кошмары Морганы. Остались только поддевки Сандры. В конце концов, у той было слишком мало способов доставить своему «душке» радость, чтобы лишать ее этого небольшого развлечения, а Моргана питала к Анне Блэкмур и ее отцу крайне мало христианских чувств.

В начале марта почта порадовала Моргану сразу тремя письмами – от Уилберта, Ламберта и Сандры. Последнее, лежавшее сверху, оказалось вымазано какой-то дрянью, словно на него протекли чернила и потом засохли. Моргана, избавившись от конверта, просушила само послание на пуфике, стоящем у камина. Выговаривать матери за малую аккуратность слуг она, конечно, не стала, только сменила перчатки, в которые въелись темно-фиолетовые пятна, и приступила к чтению письма Уилберта.

Моргана с улыбкой покачала головой. Признаться Уилберту в этом было решительно невозможно, но сама она со всей страстью любила только одну оперу: «Травиату». Пристойность ее, увы, вызывала большие сомнения. Ламберт находил ту «прелестной», и это, конечно, значило, что ничегошеньки он в ней не понял. Для Уилберта же она, по всей видимости, представляла собой не более чем историю лишенных мужества мужчин и падших женщин, ставить которую на сцене было признаком дурного тона. Моргана однажды осторожно спросила его, что он думает о «Травиате», и получила в ответ «утешительная сказка для джентльменов преклонных лет и юнцов без гроша в кармане». Сложно было требовать от консервативного по своей сути Уилберта понимания, каким иссушающим вихрем по человеческой жизни проходит любовь.

Что ж, во всяком случае, Моргана понимала, что до самоотречения Виолетты ей далеко. Любя Уилберта, она никогда не переходила грани, за которой притязания на предмет любви заканчиваются и тот становится чистой мечтой. Если эта грань и вправду существовала, а не была такой же красивой выдумкой, как куртизанка с золотым сердцем. Не то чтобы Моргана хорошо разбиралась в этих душевных потемках.

Когда Моргана была моложе, она порой представляла, как умирает от чахотки или еще чего-то подобного, а перед тем пишет Уилберту письмо, рассказывая в нем всю правду. Юношеские грезы рисовали его внезапное прозрение, их последние счастливые дни, ее тихую могилу. Сущие глупости. Теперь она прекрасно знала, что нет ничего сложного в том, чтобы пройти мимо сколь угодно большой любви, когда она чужая. Любая цветочница или герцогиня могли молиться на нее как на идола и ночами смотреть в черные окна, покоя Морганы это бы не нарушило, как ее терпеливая любовь не тревожила Уилберта, а его чувства, в свою очередь, не касались Анны. Удивительно было понять, что вещь, которая стояла в самом сердце ее мира и приводила в движение почти все его пружины, в мире Уилберта не существовала. Всесокрушающая буря и легкий сквозняк.

Вспоминая строки либретто, Моргана невольно отбила пальцами ритм. А может, и нужно ей было тогда ответить Уилберту, что «Травиата» – единственная известная ей история настоящей любви. Любопытно, как бы ему это понравилось. Впрочем, Уилберт не был склонен спорить по пустякам, особенно в ситуациях, когда нельзя открыть энциклопедию и показать точную строчку, подтверждающую его слова. Наверное, он пожал бы плечами и сказал, что красота музыки порой искупает пустоту содержания. Что-то подобное она тоже от него слышала. По всей видимости, музыку он действительно любил, но не считал нужным этот факт упоминать.

Моргана пробежала письмо до конца.

Отец Уилберта, все метивший в высокие слои дворянства, мог бы гордиться сыном: впихнуть столько яда в три предложения смог бы не каждый потомственный аристократ.

Движимая нехорошим предчувствием, Моргана развернула письмо Ламберта. Первое же, что бросилось ей в глаза, – постскриптум, по длине практически равный самому письму. Судя по неровным строчкам, писали его второпях.

«У А. расстроилась помолвка». Моргана почувствовала, как по ее спине прошел озноб. Матримониальные планы девицы Блэкмур, с одной стороны, могли в щепки разнести ее жизнь, с другой же – не касались ее вовсе. И она контролировала их не больше, чем погоду.

«Да чтоб тебе с лестницы упасть, падаль. И с чего бы умереть баронету Шелти?»

Насколько Моргана помнила, тот был одним из приятелей Ламберта, симпатичным и молоденьким офицером, едва разменявшим третий десяток. Сущий ребенок с саблей, жутко гордый, что ему доверили такую красивую и опасную игрушку. Веселый, славный. При других обстоятельствах он бы ей нравился. Но, увы, ей от полных жизни и затей людей светили только проблемы.

Моргана тряхнула головой и дрожащими руками взяла письмо Сандры. Если где-то в Лондоне приключился скандал – особенно с Анной Блэкмур в главной роли, – Сандра могла составить «Таймс» достойную конкуренцию как в плане точности и объема деталей, так и по количеству вылитого яда.

Моргана еще несколько секунд смотрела на завитушки Сандры, несколько расплывшиеся в левом нижнем углу.

Помолвка девицы Блэкмур и виконта Элби разорвана. Шелти мертв. Если репутация Анны понесла существенный урон, а долги ее отца никуда не делись, славному семейству было самое время вспоминать Уилберта.

Моргана отложила листки и сцепила пальцы, стараясь унять дрожь. Не в силах сделать это, принялась отстукивать ритм, и только спустя несколько секунд осознала, что почти слышит арию Виолетты:

Она чувствовала себя преступником, которому только что отказали в уже обещанном помиловании.

9

Увы, пребывание в деревне, по всей видимости, нисколько не пошло Моргану на пользу. Друг держался хорошо, но Ламберт, приученный замечать настроения окружающих, быстро убедился, что к тому вернулась одолевавшая его осенью хандра. Жаль, потому что, казалось, к Рождеству Морган сумел ее победить. Или Ламберт просто принял желаемое за действительное.

Чтобы не шокировать вдовствующую графиню визитом без приглашения, он остановился в «Зеленом льве», весьма приличной для такой глуши гостинице, и немедленно послал в Эшфорд весточку о своем приезде. Не прошло и часа, как они сидели и пили вино перед уютно потрескивающим камином.

– Прости, Морган, если мой приезд тебя напугал...

– Мне пришли три письма в один день, даже не знаю, какое напугало меня сильнее. Поэтому не тяни. Что там случилось, в театре? Уилберт не пострадал?

Ламберту осталось лишь удивиться такому ходу мыслей.

– Нет, но с ним должен кто-то поговорить, чтобы он не наделал глупостей. Меня он слушать не станет уже просто потому, что я на пять лет младше и ходил при нем в платьице.

Морган тихо фыркнул:

– Вряд ли Уилберт первый и единственный в мире джентльмен, рожденный сразу во фраке. Все ходили в платьицах и подворовывали конфеты.

– Но меня он не послушает, Морган.

– Не думаю, что хоть кого-то послушает. Так что там вышло с Анной Блэкмур?

Хотел бы Ламберт знать, какими словами это назвать. Трагедия – прозвучало бы слишком высокопарно, а от «скандала» люди редко стреляют себе в голову.

– Ты, может, помнишь Александра Шелти? Рыжий такой, пел хорошо...

– Кажется, да.

– Он бывал у Блэкмуров иногда...

– У Блэкмуров пол-Лондона бывало, у них салон на выезде, девица на выданье и долгов как шелков. – Ламберт даже удивился, услышав от обычно очень корректного Моргана такую резкую оценку. Финансового положения Блэкмуров он не знал, а вот друг, похоже, им интересовался. – Прости, Ламберт, я имею в виду, что визиты в дом Блэкмуров не особенно много говорят о Шелти. Там было принято держать табун запасных поклонников. Его я помню, хотя знакомы мы были очень шапочно.

– Он ухаживал за Анной. Ну, думал, что ухаживал за Анной...

– ...и думал так отнюдь не он один.

– Морган, я не могу рассказать тебе больше, чем сам знаю! Шелти ездил к Анне в дом и, наверное, имел какие-то виды. Год назад его старший брат погиб на Ямайке, и, ты сам понимаешь, для него это многое меняло, может, он думал, что это и для Анны что-то поменяет. Они не были особенно богаты, но ты Шелби видел – молодец как с картинки, офицер...

– Мечта романтичной девицы. Иными словами, с Анной у него не было и шанса, – скривился Морган.

– Да, видно, Анна ему это забыла сказать.

– Уж такая у девицы Блэкмур манера общения с широкой публикой. И что же?

– Шелти ездил на Ямайку, улаживал какие-то дела с супругой покойного брата, я не знаю подробностей. Когда он уезжал, Анна еще была свободна, а когда вернулся – увидел ее с женихом. Не то чтобы в те края завозят светскую хронику. Он... расстроился. Но, конечно, никто и подумать не мог, что Шелти выкинет такую глупость. Он... Морган, я даже не знаю, как это сказать. Он объяснился в любви прямо в театре, после оперы, при всех. Буквально на колени перед Анной упал, когда она выходила из ложи.

Лицо Моргана дернула гримаса, очень похожая на зубную боль.

– Любовь не делает нас умнее, к сожалению.

– Нет, не делает. Шелти, конечно, выкинул форменную глупость, но, бог мой, ты бы видел, что устроила Анна!

Морган снова улыбнулся той неестественной улыбкой, которой часто встречал вести о Блэкмурах. Ламберт поверить не мог, что еще с год назад думал, будто его друг вздыхает по Анне. Да Морган выглядел как человек, который ее очень вежливо и очень крепко ненавидит.

– Без сомнения, леди Блэкмур проявила похвальное благоразумие. Она его всегда проявляет.

– Вроде того... Ты знаешь, она от него даже не шарахнулась, не вскрикнула, не заплакала, в конце концов. Она выслушала Шелти так, как будто вообще не поняла, на каком языке он говорит, словно это какой-то папуас... Ни слова ему не ответила, смотрела прямо сквозь него. Нет, он, конечно, ужасные вещи сказал, что он ждал, что имел какие-то основания надеяться... Морган, я понимаю, что это все недопустимо, но Шелти был в таком отчаянии. Я его увести пытался, а Анна... Анна повернулась к Элби и сказала что-то вроде: «Здесь становится шумно». Не отвечаю за точную цитату, но суть была такая.

Морган некоторое время смотрел в камин, не говоря ни слова. Только нервно одергивал манжеты, словно те его жалили, как крапива.

– Полагаю, Элби прислал к Шелти секундантов?

– Нет, что ты. Мне кажется, Элби был в самом настоящем шоке, он тоже выглядел довольно жалко; я бы в другой ситуации попробовал его увести, но там следовало позаботиться о Шелти. Никаких секундантов, ничего... Александра повезли домой, к матери. Мы отдали его с рук на руки, я сказал, что он слегка перебрал – с ним случилось что-то вроде нервного припадка, не знаю, он всю дорогу просто висел у нас на руках, знаешь, как кукла, набитая песком. Думал проведать его утром... а он ночью застрелился.

Ламберт тренировался несколько раз перед тем, как рассказать эту историю, но голос у него все равно начал предательски подрагивать. Он быстро выпил несколько глотков, чтобы выиграть время.

– Морган... у нас ни у кого даже не было представления, кому и сколько нужно заплатить, чтобы это было не самоубийство, а несчастный случай при попытке почистить оружие. К счастью, полковник Гримз оказался очень добрым человеком и как-то это все решил. А то зарыли бы Шелти как собаку, без молитвы, без пастора...

Ламберт снова замолчал, приводя в порядок дыхание. Он мог бы рассказать Моргану, как Шелти – рыжий, веселый, кудрявый – лежал в гробу и на себя похож не был, у него даже локоны будто развились и посерели, словно их пеплом присыпало. Как его мать – еще совсем нестарая женщина, – стоя над телом сына, не проронила ни слезинки, и как страшно было на нее смотреть. Горе буквально иссушило ее, оставив от человека только траурный наряд и жутко поблескивающие сухие глаза.

– Но с ним простились в церкви, все хорошо прошло...

– Ламберт, ты можешь плакать, – негромко сказал Морган. – Это действительно очень грустно.

Ламберт сглотнул слезы.

– Анна, которой вечером все, надо полагать, сочувствовали, утром проснулась почти убийцей.

– Легок спуск в ад.

– Я, конечно, не знаю, что у них там вышло с Элби, но знаю, что она разорвала помолвку и он в спешке уехал из страны. Вроде бы у него возникли какие-то срочные дела в Канаде, но не думаю, что это вся правда.

Морган аж фыркнул:

– Почему же, все выглядит предельно понятным. Присяжные не могут заставить мужчину, отказавшегося от своего слова, жениться. Если бы помолвку разорвал Элби, его бы приговорили к нескольким сотням фунтов штрафа и отпустили с миром, а репутация Анны лежала бы в руинах: аристократка предъявляет свои любовные письма и подарки зрителям за четыреста фунтов... Ей было гораздо выгоднее объявить о разрыве самой.

– На месте Элби я бы тоже драпал из-под венца. Я тебе говорю, у нее ни мускула не дрогнуло, когда Шелти...

– Возможно, ее жених оказался столь же щепетилен, как ты. А может, бедняга думал, что нашел себе эдакую прелестную левретку, а тут понял, что зубища у нее волчьи. Так или иначе, Элби, как я понимаю, самоустранился и уехал. Тем сделав хорошо себе и плохо – нам.

– Ох, Морган, в том и беда, Уилберта в тот момент уже не было в театре. Если бы он видел, с каким видом Анна выслушала Шелти, он бы к ней на пушечный выстрел не подошел. Но одно дело – видеть своими глазами, и совсем другое – слышать пересказ. «Леди хорошо владеет собой, леди сумела сохранить хладнокровие, леди ни на йоту не отступила от этикета...» Леди не хорошо владеет собой, Морган, у леди просто нет сердца!

– Не сказать, что это делает ее хоть сколько-нибудь уникальной.

– Морган, очнись, тебя что за женщина так обидела, что ты их всех ненавидишь?!

Морган несколько опешил, потом покачал головой:

– Прости, Ламберт, мне стоило сплюнуть яд до того, как к тебе приходить. Никто меня не обижал. Я просто опасаюсь Анны Блэкмур, особенно сейчас, когда терять ей стало особенно нечего. Наверняка у барона Блэкмура опять может найтись какое-нибудь крайне важное аристократическое или оккультное дело, и как тут старому другу семьи отказать...

– Поверь, когда Берти делал предложение, я всей душой желал, чтобы его приняли. Но теперь... Не знаю, Морган, я как вспомню ее лицо – и Шелти в гробу, – меня аж мороз пробирает. Это последняя женщина, которую мне бы хотелось видеть своей невесткой.

– Не могу тебя осуждать, хотя демонизировать Анну здесь не за что – она не дьявол и не ангел, она обычный человек, которому глубоко безразлично, кто ее любит, если он не располагает тем, что нужно лично ей. Мы все так поступаем...

– Морган, ну нет, такая любовь обязывает хотя бы уважать ее!

Морган аж скривился, словно Берти, вдруг услышавший, что каторжников ссылают в Австрию, а кенгуру атакуют местных жителей Бирмы.

– Любовь никого и ни к чему не обязывает, Ламберт, любовь – сокровище, которым располагает только тот, кто любит. Любимому перепадает лишь отраженный свет. Все слова, подарки, жертвы и о чем там еще пишут в романах – только отраженный свет. Чудо происходит по другую сторону ширмы.

– Никогда не смогу с тобой согласиться.

– От души на это надеюсь.

– Морган, ты уверен, что та, кого ты так сильно любишь, тебе откажет? Даже если не знать, насколько ты хороший человек, ты богат, знатен, молод и приятен собой. Если у нее есть глаза, она это видит.

Морган снова судорожно одернул манжеты, так, что аж ткань затрещала.

– Она удивительно слепая в таком случае. Что, впрочем, для всех к лучшему, храни нас Бог. Так как ты намерен поступить, Ламберт? Не вернуться же в Лондон и посадить Уилберта на привязь, как гуся у колышка?

– Звучит как прелестный план...

– ...при котором все пойдут вслед за Шелти.

– Ох, Морган. Если честно, я надеялся, что план мы сочиним вместе.

Друг еще некоторое время смотрел в камин. Ламберт обратил внимание, что у того начали седеть виски: несколько серых ниточек, почти незаметных в тускло-рыжих волосах. Тяжела должна быть жизнь, чтобы такое случилось в неполные двадцать пять.

– Я могу узнать, что тебя так... так сжигает, Морган? Прости меня, но ты не выглядишь счастливым. Ты не выглядишь даже просто здоровым.

Морган ссутулил плечи.

– Нет, Ламберт, не можешь. Помочь мне все равно нельзя, и ты только зря расстроишься.

Ламберта передернуло. Он вдруг вспомнил, как вынимал из петли Уилберта. Кажется, ему было около десяти. Закатное солнце било в окна, вся комната горела алым, и черная тень на полу жутко дергалась, пока он пытался перевернуть и поставить как надо табурет. Тот был тяжеленный, а руки дрожали. Просто чудо, что Берти не сбил его второй раз. Конечно, ходи Берти на тот момент как надо, он подпер бы дверь комодом и все было бы кончено, но брат еще оставался слабым после операции и воспользовался стулом. Это их и спасло. Ламберт сам не мог сказать, что пригнало его наверх из гостиной, где они с мамой и Джинни мирно пили чай. Какое-то чувство надвигающейся катастрофы – сбившееся дыхание, бешено заколотившееся сердце, стук крови в висках – буквально вырвало его из кресла и швырнуло под двери комнаты Берти, совершенно спартанской, с белыми стенами, в тот вечер сделавшимися такими жутко красными. От запаха французского мыла, которым брат жирно натер свитый из лоскутов шнур, Ламберта мутило по сей день.

Сейчас, глядя на ссутуленную спину Моргана, он ощущал ту же сухость во рту и быстрый бег крови.

– Я твой друг, ты мне все можешь сказать.

Морган отвернулся и сжался еще сильнее. Его плечи задрожали.

«Кого бы ты там ни любил или кого бы ты там ни убил, мы будем друзьями». Увы, слова бессильны пробить некоторые стены. Он так же годами твердил Берти, что тот хороший и его все любят, но кричи он все это в пустую могилу – результат был бы такой же. Берти все так же быстро отворачивался от зеркал, вздрагивал, если его коснуться, и, отчаянно нуждаясь в людях, глубже и глубже забивался в свою раковину.

Выждав несколько секунд, Ламберт подошел к Моргану и прижал к себе. Погладил по спине, чувствуя жесткие ребра корсета. Друг как будто вообще перестал шевелиться и дышать.

– Морган?

– Я не хочу умирать, не хочу...

Ламберт впервые слышал, чтобы человек кричал шепотом, но это, конечно, был крик. Он гладил Моргана, как в свое время гладил Берти, и привычно чувствовал, что рубашка на груди становится влажной.

– Вот увидишь, Морган, мы все переживем. Двадцатый век встретим. Пройдет много лет, и мы даже не вспомним, что нас так мучило...

Морган после вспышки пришел в себя довольно быстро. Умылся, вернулся и со своим обычным беспристрастием разложил все по полочкам.

Анна, конечно, просеет через мелкое сито оставшихся женихов и, скорее всего, остановит выбор на Уилберте. Она родовита и небогата, он богат и не слишком родовит.

Она, конечно, не сможет обратиться к Уилберту сразу после скандала. Акробатический прыжок из одной помолвки в другую мало способствует вере во вновь расцветшие чувства или страстное раскаяние в ошибочном выборе. Продадут пару ожерелий, начнут осаду.

Наверняка теперь первую скрипку станет играть не барон, а сама Анна. И, значит, соло будет гораздо более опасным и непредсказуемым. Морган ставил бы на попытку навязать Уилберту роль героя, спасителя невинно оклеветанной, но могло быть и что угодно другое.

Колышек не колышек, но, возможно, Ламберт сумел бы уговорить Уилберта поехать с ним в Испанию, чтобы повидаться с сестрой. Или занять его любым другим делом, уводящим подальше от Лондона и, желательно, в непредсказуемом для Анны Блэкмур направлении.

Если у Ламберта не получится по-хорошему, Морган вытащит на свет божий слухи о каких-нибудь призраках, чудовищах и прочих обитателях подлунного мира, охотиться на которых почетно и занимательно. Англия полна легенд, и будет гораздо безопаснее, если Уилберт станет преследовать легенду, а не Анна – его.

Ламберт чувствовал себя успокоенным, совесть ему отягощала только одна вещь. Уже наступил март, сезон скоро закончится, но Эстер все еще могла получить предложение. Ему удалось связаться с ней запиской через горничную и подстроить встречу в парке. Совсем короткую и вовсе не такую, как им обоим хотелось, но все равно волшебно счастливую.

Эстер была непосредственна, как сама весна. И Эстер его любила. Она знала, что он всего только второй сын при блестящем старшем брате. Знала, что не так уж он и богат, что он наполовину испанец, который не обладает особенной сметкой в практических делах и, пожалуй, его главный талант – нравиться людям. Он не скрывал от нее всего того, что очень хотел бы скрыть от ее батюшки (пусть и никогда бы так не поступил). Эстер все это мало беспокоило, для себя ей хотелось только крохотный домик, крохотный садик, если можно, и пианино, хоть какое подержанное. И еще детей, и кошку, и птичку – Эстер, казалось, любила всех божьих созданий разом. Ламберт достаточно видел женского кокетства, чтобы понимать: у Эстер все это идет от души, и она сама как струна пианино – чутко реагирует на каждое колебание атмосферы, не может выносить и малейшей жестокости жизни. Разве эта девушка подходила для того, чтобы стать подругой какого-нибудь денежного мешка, который прикует ее к золотому Steinway и забудет?

Ламберт был в таком ужасе, что был готов пойти хоть к ростовщику, лишь бы не идти к Берти. Брат, несомненно, любил его, но Эстер бы ему не понравилась. Ни одна девушка, которая нравилась Ламберту, никогда не нравилась его брату – ну не ирония ли? Конечно, тот ни единого дурного слова не говорил про прежних королев его сердца – как не сказал бы и про Эстер, – но почему-то Ламберт чувствовал, что Берти этому браку рад не будет, как собака чувствовала надвигающуюся грозу.

Стоя рядом с ней на берегу озера Серпентайн и глядя, как ветер играет пушистыми локонами, Ламберт вдруг понял, что дело не в красоте или молодости Эстер – пройдут и ее красота, и молодость – и даже не в ее мягком обаянии, а в чем-то другом, скрытом глубоко от глаз, но составляющем саму ее суть. Эстер была добра. Эстер была преданна. Эстер ничего не боялась и верила ему. Скажи он поехать с ним в гостиницу – она поехала бы, в гостиницу, в долговую тюрьму, на плаху. Ламберт сначала думал, что это он для Эстер – первая любовь, и потому такая яркая, а он сам – уже поживший человек, видевший немало прекрасных дам. Только теперь стало ясно, что видел он не дам, а их спальни или разные другие комнаты с разными обоями и шторами. И ничего более. До встречи с Эстер он знал о любви так же мало, как она. Теперь они оба все еще знали мало, но уже достаточно: им никогда нельзя разлучаться.

Эстер, как всегда чуткая, повернулась к нему как раз в момент, когда Ламберту стало особенно грустно, и сощурила золотисто-зеленые глаза на солнце. И он наконец понял. Ламберт все ждал, что будет какая-то яркая вспышка, брызги страсти, только вот страсть всегда убегала, как пузырьки из бокала игристого. Стоя рядом с Эстер, он чувствовал спокойное ровное тепло, разливающееся из ниоткуда. Наверное, что-то подобное ощущали моряки, ступившие на родную землю после многих лет скитаний по чужбине.

Помоги им Бог, он любил Эстер.

– Морган?

Друг вышел проводить его до коляски. Они решили, что Ламберт возвращается немедленно и глаз с Берти не спускает, а Морган присоединится через месяц, или когда там Анна поведет свое наступление. По первому зову примчит, с коллекцией лучших привидений.

– Да, Ламберт? Все хорошо?

– Морган... Это ужасно, особенно сейчас, но я хочу попросить у тебя денег в долг.

Если Морган и удивился, то виду он не подал. Хотя прежде Ламберт никогда не позволял себе ничего подобного. Берти с юности его вымуштровал, что Гримвуды не побираются и все, что Ламберт захочет, он ему сам купит, долги покроет, шантажистов пристрелит. Ламберту не нужны другие люди, к которым он может прийти со своими проблемами. По крайней мере, в мире Уилберта это работало именно так.

– Бог мой, какая глупость, Ламберт, я тебе их подарю. Ты проигрался?

«Если бы. Я проиграл».

Ламберту самому было тошно от цинизма этих мыслей. Он, пожалуй, впервые завидовал Берти. Не в том плане, чтобы заменить его как главу фамилии – невозможная глупость, в его руках все богатство рассыпалось бы глиняными черепками, – но ему хотелось хотя бы кусочка той свободы, которую брату дает возможность подмахнуть вексель, не читая. Ничего подобного не приходило ему в голову, пока он не встретил Эстер. Чтобы получить девушку, которой не были нужны деньги, ему нужны были деньги. Как же мерзко умел оскалиться этот мир.

– Я хочу жениться.

Глаза Моргана, серые как небо и после слез еще более светлые чем обычно, расширились, точно он услышал какую-то поразительную новость. Можно подумать, Ламберт заявил, что хочет научиться летать.

– Ты мне поможешь?

– Да. Хотя, конечно, твой брат убьет нас обоих. Она точно хорошая девушка?

– Почему ты считаешь, что я не могу сделать правильный выбор, если Берти не поставит под ним свою печатку и подпись «одобрено»?!

– Я... я вовсе так не считаю, Ламберт. Уж прости, но ты разбираешься в людях лучше, чем Уилберт или я. И ты совершеннолетний, ты можешь жениться. Я только спрашиваю, хорошая ли это девушка.

– Это очень хорошая девушка, Морган. И у меня очень мало времени, я не один вижу, какая она хорошая. Сезон заканчивается. Мне тебе надо ее имя назвать, прежде чем ты решишь, дашь ли мне в долг?

Морган аж дернулся:

– Нет, нет. Я... мне в радость сделать тебе подарок, Ламберт, право слово, не на герцогине же ты женишься... Конечно я дам тебе сколько нужно, прошу тебя.

– Морган, мне нужно пять тысяч фунтов, и нет, это не будет подарок, я верну тебе все до пенни, мне понадобится отсрочка, но не больше двух лет. Видишь ли, – Ламберт почувствовал, как по его щекам прокатывается огонь, – сейчас не совсем то время, чтобы я мог поговорить с Уилбертом о своей доле – формально у меня и доли-то никакой нет, и все деньги Уилберт держит в обороте. Он, думаю, сможет достать приданое для Джинни, но вряд ли он сумеет без потерь для себя сразу выделить и Джинни, и мне, не говоря уже о том, что, сам знаешь, ему сейчас что-то рассказывать о матримониальных планах – как иголкой тыкать... Но Уилберт хороший человек, ты же знаешь, он никогда не поступает... некрасиво. Просто сперва надо позаботиться о Джинни, но и Эстер не может ждать. Это все так ужасно вышло, да?

– Нет, это всего только жизнь. Все хорошо, Ламберт, я дам тебе эти пять тысяч, мне не нужно ни расписок, ничего. Только пара дней, чтобы телеграфировать нотариусу в Лондон, я не вожу с собой крупных сумм и не держу в доме. Если и пары дней нет, я выпишу тебе вексель. В счет карточного долга.

Ламберт почувствовал, как удавка, сжимавшая его горло последнюю пару недель, ослабляется.

– Морган, я тебе этого никогда не забуду.

– Ламберт, как раз и забудь. Не то чтобы мои деньги приносили мне особенную радость или они нужны мне все и сейчас. Расскажешь мне про свою невесту, когда придет время, или я в газетах прочитаю, что «объявлена помолвка лорда Ламберта Гримвуда и...»?

– Эстер Глэмроуз. Я повешу выпуск этой газеты себе на стену в лучшую рамку, когда придет день. Признайся, ты ожидал страстную вдову с репутацией на грани скандала?

– Не имеет значения, утонуть на глубине в три или в три тысячи футов, поэтому, пожалуйста, не говори брату, если он спросит, что помощь была от меня.

– Думаешь, ему не понравится Эстер?

Морган поджал губы:

– Как ты верно заметил, Уилберт никогда не поступает некрасиво. Мы не знаем, понравится Эстер ему или нет, и, будь уверен, она тоже этого никогда не узнает. Он слишком хорошо воспитан, чтобы показывать свои симпатии и антипатии.

Для этого жизнеутверждающего вывода у Моргана был слишком бледный вид. Впрочем, в душе Ламберта уже щебетали канарейки и он практически слышал, как Эстер играет на их не слишком новом, но добротном пианино.

– До встречи в Лондоне. Не скучай тут.

– Лети, Ромео.

10

Уилберт отложил письмо и взял перо. Вывел несколько строчек из столь любимых покойным отцом притч Соломоновых: «Глупость привязалась к сердцу юноши, но исправительная розга удалит ее от него». Он менял наклон так и эдак, заставляя руку дрожать то быстро, то медленно, несколько раз больно ущипнул себя за правый локоть и даже уколол его циркулем, но результат был один: буквы вышли кривыми, но в этой кривизне сохранялась некоторая закономерность. Анна, несомненно, была прирожденной актрисой. Возможно, она специально выпила и писала письмо пьяной. Если нельзя проверить эту версию, прежде чем вскакивать и лететь на ее зов, как влюбленный паж, такую вероятность все же стоило учитывать.

Анна выбросила его как ненужную вещь. Даже скорее попыталась отложить в шкаф на черный день, который мог наступить или не наступить, а уж упасть с полки он решил сам. Таков был печальный факт, и никакие трагические ирландские офицерики с адскими гончими на поводке его не меняли.

Но, если существовала хотя бы самая крохотная вероятность, что Анна пишет правду, он бросал без помощи женщину, умолявшую о милосердии. Может статься, Анна разослала с дюжину таких записок всем своим душкам и с одним из них он столкнулся бы рогами под ее домом. Но тогда он хотя бы выяснил, что все это сплошная игра, и наконец отправил бы Анну на свалку воспоминаний.

«Я могу для верности выждать день-другой. Отправлю кого-то посмотреть, придут ли под покровом ночи другие кандидаты в спасители, сохраню остатки самоуважения, если там сцепятся рогами два других рыцаря...»

Уилберт еще раз поглядел на строчки Анны, прыгающие, кривые, буквально дышащие каким-то детским ужасом перед чудовищем в шкафу.

А если это все-таки была правда? А если она не проверяла длину и крепость ошейника на его горле, а действительно слышала свору псов? Что, если никаких других писем не было и этот крик отчаяния предназначался только для его ушей? Она же даже не писала, что любит его, писала только, как ей страшно. Это могло быть правдой. В конце концов, на его глазах женщина из дерева пыталась снять лицо с Моргана. Не более и не менее вероятно, чем адские псы, вышедшие по душу невольной убийцы.

Уилберт был готов самому себе надавать пощечин, но через полтора часа после того, как ему пришло письмо от Анны, он уже садился в экипаж, который должен был довезти его от Гримвуда до Лондона. Четыре часа дороги под серыми апрельскими небесами, которые могли пролиться дождем, а то и разразиться настоящей грозою.

Его мать вот себе улыбку пыталась вырезать, а он – ничуть не умнее – мчится как собака на первый свист человека, при прошлой встрече пребольно его отлупившего. Видимо, какое-то семейное проклятие.

– Лорд Гримвуд, для меня такая радость вас видеть...

Уилберт испытывал прямо-таки с трудом контролируемое желание взять ветхозаветное божество за идеальный воротник и как следует ударить о ближайшую твердую поверхность. Распутица, тряска и отвратительная погода, из-за которой колено ныло еще сильнее, вовсе не добавляли ему радужного настроения.

– Впервые слышу, чтобы у нас имелся радостный повод для встречи, лорд Блэкмур.

Было бы неплохо добавить, что он пришел говорить с Анной, а не с ее отцом, но подобная выходка уж слишком далеко выходила за границы приличий.

Мягкая улыбка сошла с лица Блэкмура так быстро и бесследно, точно ее стерли ластиком.

– Вы удивительно злопамятны.

– Все же меньше чем следует, раз я здесь. Ваша дочь уведомила вас, что вызвала меня письмом?

Барон Блэкмур аж дернулся. Уилберт поверить не мог, что еще три месяца назад связывал свое будущее с милостью этого – вполне ничтожного – человека. Воистину, следовало приложить немало усилий, чтобы увидеть в промотавшемся аристократе преклонных лет нечто величественное. Сиди на его месте тот же Монфор, он бы не разменивался на приветственные улыбки и окатывал бы его обыкновенным холодом безо всяких скидок на реальную ситуацию. Именно это и называлось «породой».

– В другой ситуации я счел бы ваш вопрос оскорбительным, лорд Гримвуд. Конечно уведомила.

– В другой ситуации я бы и не пришел, лорд Блэкмур. Мое мнение о вас остается прежним, и я не желаю иметь с вами никаких дел сейчас и вообще. Леди Анна спустится или я могу идти?

Дуэль взглядов длилась недолго. Блэкмур опустился в кресло и позвонил в колокольчик. Невысокая горничная, белая, точно привидение, появилась так быстро, как будто вышла из тени на стене.

– Лиззи, позовите Анну. Скажите, что к ней пришел старый друг, и, если она в силах с ним говорить, пусть спустится.

Когда горничная так же беззвучно исчезла, Блэкмур обернулся к Уилберту и практически прошипел:

– Легко вам теперь ломать из себя триумфатора! Не ваша дочь лишается рассудка из-за какого-то... какого-то...

– Неотесанного ирландца? Ирландцы определенно осаждают ваш дом, господин барон, любопытно, дело ли в ирландцах или в доме.

– Вы переступаете всякие границы!

– А могу и порог переступить.

– Ненадолго же вас хватило с вашими искренними чувствами.

– Я оставил вас в покое с моими искренними чувствами, взамен прошу избавить меня от ваших печалей.

Если бы барон Блэкмур попал в цель, но куда там. Уилберт вовсе не чувствовал себя триумфатором. В лучшем случае он чувствовал себя заплаткой, которой хотят при случае прикрыть кошмарную прореху на жизненном полотне. Не было здесь никакой победы, и ее не появилось бы, даже начни он избивать барона тростью.

Минуты тянулись и тянулись, Уилберт, отвернувшись от Блэкмура, изучал рисунок обоев на стене – светлые, в аккуратный мелкий цветочек – и слушал, как потрескивают дрова в камине. Апрель выдался зябкий, едва отличимый от середины марта, туманный, дождливый. Просто эталонно отвратительная весна. Хотелось верить, что холодная сырость не погубит сад, который он обещал показать Моргану уже через месяц-другой.

Поглядев на часы, Уилберт дал себе зарок, что еще три минуты – и он встанет и уйдет. Анне следовало понимать, что, пока она там наводит красоту, он сидит с человеком, который его глубоко оскорбил, тратит нервы и время. Блэкмур, видимо, был так поражен наглостью гостя, что даже чай не предложил. Впрочем, Уилберт скорее бы уличную крысу поцеловал, чем принял что-то от барона.

На верху лестницы послышались шаги, неверные и робкие, меньше всего похожие на легкую походку Анны. И Уилберт, поклявшийся вести себя прилично и не оборачиваться, пока его не окликнут, конечно, обернулся.

Анна – неестественно, как-то бесплотно белая на фоне красного платья – стояла на верху лестницы, вцепившись в перила. Выглядела она глубоко больной, что еще сильнее подчеркивал яркий наряд. Черные волосы лежали на плечах, как грозовое облако. Запавшие глаза поблескивали. Будь на ней вдобавок красная помада – и можно было смело играть вампира из грошовых ужасов.

Конечно, она была мастерица лгать, поэтому Уилберт не смотрел на ее лицо – он смотрел на ее руку, вцепившуюся в перила. Пальцы страшно исхудали и сделались похожими на птичьи кости. И ее трясло так, что кружева на запястьях ходили ходуном.

Уилберт резко подскочил и едва не скривился от боли, кошкой рванувшейся вверх от колена. Анна улыбнулась. Она, во всяком случае, не стала играть в печального цыпленка, заблудившегося в мире лисиц, и держала голову так высоко, как, по всей видимости, могла.

– Я так благодарна, что вы пришли, лорд Гримвуд. Уилберт.

– Добрый вечер, леди Блэкмур.

Анна, чуть пошатываясь, двинулась вниз по лестнице, при каждом шаге вцепляясь пальцами в перила.

– Надеюсь, дорога была легка?

– Весной едва ли бывают легкие дороги.

– Тем больше я благодарна за вашу доброту.

Анна наконец поравнялась с ним, насколько можно сказать так о человеке, который макушкой едва доставал ему до плеча. Она действительно сильно исхудала. Вряд ли даже месяц голодания по случаю новой роли привел бы ее в такое состояние.

– Я, должно быть, очень подурнела?

Уилберт стоял дурак дураком. Ее отец обманул его со всем возможным цинизмом, а она в каморке под этой самой лестницей умудрилась чертовски его оскорбить. И теперь Анну волновало, не портит ли ее новоприобретенная худоба. Хотел бы Уилберт, чтобы проблема с его идиотской любовью решалась так легко.

– Нет.

– Это отсутствие свежего воздуха. Я боюсь теперь выходить на улицу. Вы ведь видели следы?

Следы – и в немалом количестве – Уилберт действительно видел. Только сложно было сказать, оставили ли их адские гончие или самые обычные псы, каким-то образом забежавшие в роскошный район Белгрейв.

Мог ли барон сознательно манипулировать собственной дочерью, чтобы, та в свою очередь, вертела влюбленным дураком безо всякого притворства?

– Видел.

– Думаете, они пришли из ада?

– Я пока не знаю, что думать, леди Анна.

– Я думаю, что все-таки ад. Знаете, никогда не была религиозной так, как положено хорошей молодой леди. Теперь вот жалею. Ни молитва, ни милостыня – ничто не приносит мне утешения.

– Леди Анна, бога ради, сядьте, вас шатает.

Анна действительно села на диван, красивым жестом расправив юбки. Что-то в ней еще оставалось от прежней грации.

– Они приходят по мою душу каждую ночь. Уже месяц с небольшим. Простите, если моя речь спутанна, и простите за мою прическу. Шпильки колют голову, а она и так ужасно, ужасно болит.

Что ж, если Анна и тонула, то флаг она не спускала: просительными можно было назвать ее слова, но никак не тон. Королева в изгнании, не меньше.

– У вас нет причин мне помогать, и я поступила с вами дурно...

– Анна!

– Отец, прошу вас, не обрывайте меня, мне и так очень сложно сосредоточиться. Как будто в затылке что-то гудит... Я, возможно, скоро умру, и не хочу лгать перед смертью. Не хотите слушать – так ступайте и оставьте Лиззи, чтобы убедиться, что я веду себя хорошо! – Голос Анны взлетел почти до крика и тут же резко упал. – Я прекрасно все видела и прекрасно понимала, Уилберт, не существует никакого оправдания тому, как я поступала с вами. Единственное, что я недооценила в этой веселой приятной игре – невинном флирте, – так то, что вы в нее не играли. Мне жаль.

Уилберт отвел глаза. Он понятия не имел, что здесь можно ответить. Но, по крайней мере, у Анны хватило совести сказать ему правду. Жаль, что сейчас, а не десять лет назад.

– Вы прощаете меня, Уилберт?

– Да, прощаю. Я давно вас простил.

– Заметьте, я даже не предлагаю нам снова быть друзьями, потому что друзьями мы после такого, конечно, уже не будем.

Уилберт почувствовал, как его щеки заливает краска. Да уж, Анне он мог быть кем угодно – даже душкой на полставки, когда муж в отъезде, – но только не другом.

– Все так.

Он краем уха услышал, как в другую комнату вышел барон – только дверь тихо клацнула. Анна посмотрела вслед отцу, а потом снова перевела на Уилберта темные, лихорадочно горящие глаза.

– Вы меня разлюбили после всего?

Вопрос прямой, как фехтовальный выпад. Резкий, ослепляющий.

– После кладовки Не после всего.

Анна откинулась на спинку дивана. Чуть опустила веки. Черные ресницы практически сливались с глубокими тенями под ее глазами.

– А вот за это вам придется меня простить. Вы мужчина и можете целовать любую, кого полюбите или подумаете, что любите. А я женщина, и меня выдадут замуж за того, на кого укажет мой отец. У меня не так много возможностей, если говорить об этой стороне жизни. Не каждый день встречаешь любовь на своем пути. Простите, я не удержалась. Я вас не любила, но знала, что вы любите. Мне хотелось хоть раз коснуться человека, для которого я не просто красивая кукла, или хорошая родословная, или бог знает что еще. Коснуться чего-то настоящего. К сожалению, оказалось, что отделить пламя от свечи и унести с собой на память невозможно.

– Вам следовало сказать мне прямо, что вы не рассматриваете меня как жениха, только как любовника. Именно в таких словах и сказать.

Анна едва заметно повела головой, не отрывая ее от спинки дивана:

– Вы бы отказались и перестали посещать мой дом. Но вы и так отказались и перестали его посещать. Я хотя бы буду помнить, как с вами целовалась. – Анна улыбнулась, не поднимая ресниц. – Уверяю вас, со времен праматери Евы мы уносим с собой в могилы немало секретов. Есть среди них и приятные. А теперь, когда у меня нет ни жениха, ни мужа, ни будущего, ни каких-либо надежд на него, вы меня не поцелуете?

А вот и вторая прямая атака. У Уилберта мгновенно пересохло в горле.

– Зачем?

– Хочу понять, что есть любовь. Если она ушла, как вы говорите, значит, это будет разность между поцелуем в кладовке и поцелуем в гостиной, не так ли?

Что ж, Анна знала толк в грязной арифметике не хуже отца.

– Вам дурно, вы не в себе. Вряд ли вы понимаете, что говорите и о чем просите...

– Значит, нет?

– Нет!

– И вы сейчас покинете меня?

Уилберт при всем желании не мог понять, гладит его сейчас Анна или избивает. Хорошо, если она сама это понимала. Это упражнение было ему не по уму.

– Разумеется я не стану ночевать в вашем доме, это переходит всякие границы, – быстро сказал Уилберт и, опершись на трость, поднялся. Ему было пора, пока он не успел наворотить каких-нибудь далекоидущих глупостей. – Но я послушаю, ходят ли собаки по улице. Возьму с собой друзей, если они согласятся, а нет – займусь сам. Так или иначе, вопрос с псами я решу.

Анна внимательно посмотрела на него. Потом перевела взгляд на окно и еще несколько мгновений вглядывалась в темноту. Уилберт невольно повторил ее движение: сгущающиеся сумерки, еще почти прозрачные, пустой палисадник, прутья решетки, уже чуть подъеденные туманом, и улица, которая скорее ощущалась как река в дымке. Никакой опасности, никаких адских псов. Тихий ранний вечер. Еще полгода назад он бывал счастлив попасть в дом Анны в эти часы. Порой она даже садилась за пианино и играла. Тогда жизнь делалась просто волшебно хороша.

Анна вздрогнула и отвернулась от окна.

– Вы их тоже не видите, конечно.

– Не вижу. Леди Анна, мне по...

– А они стоят прямо под окнами, Уилберт, вот прямо сейчас. В светлое время их почти не заметить, только огоньки горят там, где глаза. Простите, но мне страшно оставаться здесь дольше, я хочу запереться. Я благодарна, что вы пришли. Я была бы рада как-то вас отблагодарить, но, видно, вам настолько от меня ничего не нужно, что и пытаться не стоит.

Хотел бы Уилберт разделять ее уверенность. Анна, надо признать, сумела выбить его из колеи, как всегда легко и непринужденно. Он шел к запуганной женщине, а встретил все ту же свою королеву. Да, она очень походила на Пилар: та, желай она чего-то, тоже остановилась бы только мертвой. Видимо, он унаследовал от матери какой-то странный душевный вывих, потому что крайности любви и ненависти, вроде бы лежавшие так далеко друг от друга, у него каким-то образом сходились в одной точке.

– Когда все благополучно завершится, можете сыграть для меня любую из «Фантазий» Шопена на ваш вкус.

– Знаете, Уилберт, у меня есть глаза. «Грезы любви» Листа вам нравились гораздо больше. Или их вы тоже разлюбили?

Следовало признать, Анна и здесь его переиграла: он-то думал, что та, музицируя, смотрит исключительно в ноты. Наверное, переводила взгляд на отполированные стекла и наблюдала за реакцией публики. Интересно, сколько раз он сидел с видом влюбленного идиота под нежную мелодию Листа?

– Грезы имеют обыкновение заканчиваться очень быстро.

Анна поднялась и пожала плечами. Как ей ни было плохо, стояла она ровно, вскинув голову, как перед танцем.

– Будь вы чуть менее благородны, Уилберт, люди вокруг вас были бы чуть более счастливы. А если бы вы были к тому же чуть менее жестоки, чуть более счастливы были бы уже вы сами.

Уилберт не собирался пикироваться с женщиной на грани нервного срыва, которую на ногах держала только гордость. Он поклонился и вышел, чтобы не слышать, как медленно и осторожно Анна взбирается по лестнице. И все равно слышал, даже когда тяжелая входная дверь закрылась за его спиной. Преодолев ступеньки крыльца, он невольно бросил взгляд на палисадник, где Анна видела псов.

Ничего живого там не было. Но на смеси снега и сажи, которой лондонские небеса так щедро снабжали лондонскую землю, четко отпечатались следы множества собачьих лап. И, судя по ним, псы очень дисциплинированно сидели под окном, точно приличная публика в театре.

Уилберт ускорил шаг. Он почти сел в кэб, когда услышал в дальнем конце улицы тихий вой. Морган вот уже месяц снабжал его удивительными историями из самых разных уголков Англии, предлагая путешествие. Кто бы мог подумать, что их странный клуб охотников найдет добычу так близко к дому.

Едва добравшись до дома, он, не раздеваясь, написал записку и велел отправить ее в Эшфорд.

11

Не то чтобы гроза разразилась уж совсем неожиданно. Краткость записки, а также обращение «Морган», не сопровождаемое чем-то вроде «мой дорогой друг», сказали о серьезности ситуации больше, чем письмо на восемь листов. Швырнув в огонь камина влажный, испачканный растекшимися чернилами конверт, Моргана все же раздраженно выговорила матери на предмет безобразной неаккуратности ее слуг, которые принимают почту. Три часа спустя, когда она уже сидела в экипаже, ей сделалось чудовищно стыдно за свою резкость. Эти два с небольшим месяца они прожили если не душа в душу – что в их положении было бы попросту невозможно, – то весьма хорошо. Мать, во всяком случае, перестала украдкой утирать слезы, а Моргана – судорожно изыскивать темы для бесед: первое время она просто записывала их по номерам и потом вечерами показывала чудеса жонглирования. Литература, музыка, сад, театр, погода, природа и снова литература... Хотелось верить, что со стороны матери это упражнение не было таким же натужным и она не писала свои собственные списки на десять пунктов во имя теплого родственного общения.

Ближе к концу пребывания в гостях Моргана была почти готова, стиснув зубы, предложить матери вернуться в Монфор-холл. В конце концов, формально она никогда не выставляла ее вон, мать покинула особняк сама. Там и сад был больше, и жили бы они каждый в своем крыле; ее присутствие никак не помешало бы самой Моргане, а приглашение стало бы зримым свидетельством того «прощения», которое она никак не могла из себя выплюнуть.

Право слово, не мать была виновата, что все призраки и прочие воющие головы Англии интересовали Уилберта меньше, чем юбки Анны Блэкмур. Он, в конце концов, был живым человеком.

«Нужно написать Стиллуотеру, пусть отправит матери какие-нибудь луковицы поэкзотичнее...»

Что ж, пришел апрель и Моргане пора было выходить из этой почти благостной зимней спячки. Как ни имитируй тихие семейные вечера, они не приносили ей радости, не приносили даже покоя, может, только какую-то дрему, позволившую немного набраться сил перед очередной схваткой с реальной жизнью. Ну и еще ее теперь наняли бы в любой кабак, где требовалось бы травить байки на основе местного фольклора – столько она их прочитала, пока готовила Уилберту длинные письма.

Восемь часов пути промчались быстро. Несмотря на тряску на особенно лихих ухабах, Моргана спала, завернувшись в дорожный плед. Перед самым рассветом ей приснилось, как она приезжает в Эшфорд и, не встретив никакого приема, идет по саду матери, одичавшему и усыпанному прошлогодними листьями. Где-то ближе к концу сна – длинного, наполненного какими-то извилистыми тропинками и дорожками, пересекающими сами себя, – она поняла то, что ей следовало понять сразу: в доме ни души и мать мертва. Леди Элизабет де Монфор лежала в затопленной канаве, как Офелия Эверетта, наполовину прикрытая растениями – она так любила их при жизни за неимением другого объекта приложения любви. Вместе с ней под зеленоватой ряской покоились все ее тайны, и беды, и вина́, делая воду исчерна-фиолетовой. Как будто мать утонула в чернилах.

Очнувшись, Моргана боялась сомкнуть глаза. К счастью, до дома оставалось всего ничего. Там она первым делом потребовала бумагу и наскоро вывела:

Еще раз перечитав это «с любовью», Моргана поморщилась, но исправлять не стала. Одним из хороших качеств бумаги было умение стойко сносить любую ложь.

Скверная английская зима и еще более скверная весна явно не пошли Уилберту на пользу: тот успел похудеть еще сильнее и побледнеть до какой-то почти мраморной белизны, но выглядел не столько больным, сколько встревоженным. Нет, он, как всегда, был безукоризненно выбрит и одет с иголочки, но лихорадочный блеск глаз его выдавал. То ли Уилберт в последнее время мало спал, то ли начал злоупотреблять маковой настойкой.

– Морган, я и не знаю, как вас благодарить. Вы что же, ехали в ночь?

Занятно выходило: Моргана бы за него в гроб легла и саваном накрылась, а Уилберт все удивлялся, что она может выдержать восемь часов в собственном комфортабельном экипаже.

– Из вашего письма было понятно, что дело срочное. Собственно, поэтому вы видите здесь меня, а не мою визитку. – Моргана как могла смягчила слова улыбкой. В конце концов, она действительно с изрядной наглостью заявилась в чужой дом без приглашения и до полудня, когда хозяин мог еще спать. – Могу прислать ее позже.

– Нет нужды, мой дом – ваш дом. Вы голодны с дороги? Ламберт в такое время обычно еще не встает, думаю, он присоединится через несколько часов. Прошу прощения, мне следовало указать это в записке. Я писал ее в некоторой спешке и...

Уилберт сделал какой-то несвойственный ему виноватый жест. Моргана окончательно уверилась, что дело серьезное. Любопытно, конечно, что там такого сумела провернуть Анна Блэкмур, что раз обманутый ею человек снова поверил и так встревожился.

– С удовольствием выпью чаю.

Сведения об Анне, которыми Сандра, сама того не ведая, исправно снабжала Моргану, сводились к тому, что после разрыва помолвки девица заперлась в своем лондонском доме. И это вместо того, чтобы уехать в развивающее душу и художественный вкус путешествие по Италии в компании батюшки и попытать счастья в Риме или Флоренции, как на ее месте поступил бы любой разумный человек. Из чего Моргана сделала вывод, что добром эта лживая тварь Уилберта не отпустит.

– Вам нужно восстановить силы, Морган. Я велю подать завтрак. Не хотите есть – не ешьте, но на столе он будет стоять.

Моргане только и оставалось, что согласиться. Видимо, перейдя для Уилберта в категорию друзей, она также перешла в категорию людей, которых он намерен всячески защищать и оберегать, хотят они того или нет. И, скорее всего, Ламберт пока не сказал ему про Эстер, иначе оказанный ей прием был бы и в половину не таким ласковым. Впрочем, Уилберту и без этого расшатали нервы, на месте брата Моргана бы тоже не торопилась его огорчать. Любой человек, кто хоть что-то видел, понял бы, что свадьбе Ламберта Уилберт будет рад как петле на шею, даже доведись ему таким образом породниться с Виндзорами.

В этом смысле они представляли собой странное трио, где счастье одного обязательно вело бы к одиночеству другого.

– И еще хочу извиниться за «отставку Блэкмура». Мне следовало выбрать другой повод для упражнений в красноречии.

«Ну вот и понеслась душа в рай...» Моргана очень надеялась, что скепсис на ее лице можно принять за усталость с дороги.

– Как я понимаю, когда вы писали мне то письмо, новость о смерти Шелти до вас не дошла.

– Неумение армейского офицера чистить оружие, конечно, прискорбно, но меня совершенно не касается. Мне в целом не следовало говорить о Блэкмурах, тем более в таких выражениях.

Моргана подавила тяжелый вздох.

– В конце концов, вся вина леди Блэкмур сводится к тому, что она не сымитировала обморок. Насколько мне известно, в пособиях по этикету пишут, что следует проигнорировать человека, совершающего грубейшее его нарушение. Таким образом, леди не допустила никаких ошибок, а люди, обвиняющие ее в черствости, сами не то чтобы божьи агнцы.

Воистину, любовь порой доводила людей до пугающих границ великодушия.

– Простите, Уилберт, я не знаю, что здесь сказать. Леди Анна Блэкмур связалась с вами?

– Да. Два дня назад. Догадываюсь, как вы это расцениваете. Я это так же расценивал, пока ее своими глазами не увидел.

– Ее так терзает раскаяние?

– Не могу сказать ничего насчет раскаяния, но за ней определенно ходят твари, по описанию похожие на Дикую охоту.

Моргане потребовалась вся ее выдержка, чтобы не рассмеяться. А это Анна ловко придумала. Дрессированных собачек, поди, наняла.

– Вы их сами видели?

– Боюсь, видит их только леди Блэкмур. Но я видел следы. И, как мне кажется, слышал вой. Насчет последнего я не уверен, потому что это мог быть и обычный пес. Стоял густой туман.

Моргана опустила глаза к очень кстати поданной чашке чая. Ей вовсе не хотелось, чтобы Уилберт заметил, как ее одновременно веселит и злит эта потрясающая история. Мужчины. Стоит любой принцессе старше семи лет показать пальчиком на чудовище в шкафу, и вот они уже надевают бутафорские доспехи и хватают деревянные мечи, чтобы выйти на бой. Одна беда – принцессе следует быть красивой и в красивом платьице, без этого магия не работает.

– Итак, псов вы не видели, только следы. Обычные следы?

– Не совсем. Я бы назвал их неприятно упорядоченными. Помимо этого, вся дверь в комнату леди Блэкмур исполосована когтями. А комната расположена на втором этаже, и никто из слуг не видел там... животных.

«Кроме чистопородной суки за этой самой дверью».

Кто-то должен был сказать Уилберту правду, и ее, в отличие от Ламберта, он не лишил бы содержания, разве что удовольствия видеться. Но Уилберт не стал бы разбрасываться никакими друзьями. Удар по лицу и все, что за ним последовало, объяснили Моргане некоторые важные вещи: ее принц был пугающе одинок и, похоже, сам это прекрасно понимал.

– Вы не рассматриваете вариант, что все это – тонкая игра?

– Уж слишком тонкая, Морган.

– Чего из того, что вы видели, нельзя подделать?

– Крайне измученный вид.

– Голодовка, малое количество сна и большое – пудры.

– И дверь леди Блэкмур тоже сама царапала?

– Нет, конечно, в доме есть слуги. Царапал кто-то из них. Это не упражнение для Блэкмура, в его-то летах.

– Следы?

– Служебные собаки. Когда на кону такой куш, как ваше состояние, можно сделать некоторые вложения.

– Она вовсе не намекает, что я должен на ней жениться!

– Нет, и, будьте уверены, ни слова об этом не скажет. Вы сами это сделаете, когда окажется, что от этого зависит ее жизнь. Что она видит этих адских псов, когда вас нет, но в вашем присутствии мир становится выносимым...

– Морган.

– Погодите, Уилберт, в самом скором времени вам предъявят пару драных платьев, а то и следы собачьих укусов. Конечно же, очень неглубоких, шрамы не украшают леди.

– Морган!

– Вы позвали меня как своего друга, ну так позвольте мне быть вашим другом и говорить как друг. Я не верю ни в раскаяние девицы Блэкмур, ни в Дикую охоту, вышедшую по ее душу, и даже не знаю, что из этого кажется мне большей сказкой.

Моргана перевела дыхание. Уилберт сидел совершенно застывший, как ледяная статуя. Видимо, просчитывал, приказать ли ей уйти или и правда ее послушать.

– Анна Блэкмур вас как-то лично обидела, если я могу это спросить, Морган? Если да, то скажите мне сейчас.

Узнай Уилберт, как именно Анна обидела Моргану, он, надо полагать, запомнил бы это на всю жизнь.

– Анна Блэкмур представляет интерес исключительно в связке с вами, и меня волнует ваша судьба, а не ее. Что до нее самой, мне безразлично, станет она завтра герцогиней или попадет под лошадь на Роттен-Роу.

– Для такого беспристрастия в ваших словах, Морган, слишком много яда.

– Увы, но так сотворил меня Создатель. Я не отказываюсь вам помогать и буду лежать с револьвером под теми же кустами, что и вы. Мне просто хотелось бы, чтобы вы держали в уме и тот вариант, что вся эта Дикая охота – талантливая и рискованная выдумка, призванная поправить матримониальные и финансовые дела Блэкмуров.

– Хорошо. В конце концов, при первом обмане стыдно должно быть обманщику, а при повторном – обманутому.

Моргана посмотрела прямо на Уилберта и покачала головой:

– Поговорка хороша, но нет, стыдно всегда должно быть обманщику. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы докопаться до сути, вы можете на меня рассчитывать.

– Адвокат дьявола в таких делах не повредит. Я... я могу быть не так объективен, как полагается. И... спасибо, Морган.

Моргана без аппетита ковыряла завтрак – такой типично английский, какого в ее доме никогда бы не подали, – и все думала.

Дикая охота, интересная бледность, призыв прекрасной дамы к своему верному рыцарю... А не было ли такого варианта, при котором прекрасная дама в финале этой комедии ломала бы шею?

«Смертный грех», – негромко сказал Морган, тусклый силуэт в оконном стекле. «То, о чем ты думаешь – смертный грех».

– И еще, Морган. Я не забыл нашу последнюю беседу. Вы можете рассказать о вашей леди сестре, когда сочтете нужным. До тех пор я не буду спрашивать.

Моргана кивнула, не поднимая глаз. Она пила с Ламбертом в борделе. Ламберт занял у нее деньги на устройство свадьбы. Она вышла вместо Уилберта на дуэль. Уилберт ударил ее по лицу. Вряд ли хоть кому-то из них следовало знать правду про «леди сестру».

12

Отец Эстер, баронет Глэмроуз, оказался на удивление приятным и любезным человеком, легко согласившимся принять Ламберта по первой его просьбе, в конце марта. Возможно, любезности баронету добавляли еще две девицы на выданье, стайкой ласточек разлетевшиеся по углам, стоило гостю войти в гостиную.

Снятые на сезон меблированные комнаты выглядели ровно так, как меблированным комнатам и положено – тускло, безлико и очень опрятно, ну просто вылитый секретарь его покойного батюшки, мистер Эндрюс, воплощенный в мебели и обивке. Конечно, Эстер с ее чувством прекрасного не могла не задыхаться в такой обстановке. Будь здесь Уилберт, он, наверное, дернул бы щекой и объявил дом «мещанским», но Ламберт прекрасно понимал: дело лишь в стесненных средствах, которые никак не влияют на быт дворян разве что в романах.

Они с Эстер успели обменяться быстрыми взглядами перед тем, как она опустила лицо к пяльцам и отвернулась к огню, всеми силами делая вид, что причина визита ей не очевидна. Только золотисто-каштановый завиток на тонкой шее и дрогнул.

Ламберта и самого потряхивало. Пять тысяч фунтов – это большие деньги, а ведь они с Уилбертом так и не поговорили о его содержании на семью. До смерти отца Ламберт не то чтобы располагал своими средствами, но – в отличие от Уилберта, который в юности был отлично образован, прилично одет, и только, – их с матерью и Джинни отец часто баловал подарками. Потом, когда отец умер, а он сам еще не достиг совершеннолетия, все финансовые дела на себя взял Берти – так деликатно, что никакой разницы Ламберт и не заметил. Ни мать с Джинни, ни он по-прежнему ни в чем не нуждались, но мать все равно настояла на отъезде в Испанию, откуда они потом вернулись только из-за того, что политическая обстановка в королевстве снова начала накаляться. Когда Ламберту исполнился двадцать один год, Уилберт положил на его счет две тысячи фунтов – для аристократа средней руки, не обремененного узами Гименея, сумма без малого сказочная – и каждый год в его день рождения педантично добавлял столько же. Если бы Ламберту хватило ума транжирить чуть меньше, ему вообще не пришлось бы обращаться к Моргану за помощью.

Проблема заключалась только в том, что это содержание не было подкреплено никакими юридическими документами. Конечно, слово Берти – тверже камня, но Ламберт предпочел бы свести баронета Глэмроуза с нотариусом, а не расписывать, какой хороший человек его брат.

Впрочем, три тысячи фунтов наличными должны были убедить отца Эстер в серьезности его намерений. Остальное он приберег на обустройство их будущего семейного гнездышка. Конечно, в таких щекотливых делах следовало посоветоваться с матерью. Не то чтобы Ламберт хорошо представлял даже простые вещи вроде того, где они с Эстер станут жить: его лондонская квартира, роскошная для холостяка, мало подходила для семейной пары. Но, принимая во внимание ситуацию с приданым Джинни, поднимать вопрос о собственных матримониальных планах прямо сейчас не хотелось. В конце концов, Ламберту было почти двадцать пять лет, и он считал, что уж устроить собственную женитьбу ему по силам. К тому же от помолвки до свадьбы прошло бы от полугода до полутора лет, как-то бы все да разрешилось.

– Простите, лорд Ламберт Гримвуд, а какова ваша профессия?

Очередной вопрос будущего тестя, надо признать, поставил Ламберта в тупик. Не было такой профессии как «любимый младший брат». Свою социальную роль веселого повесы он оставил бы, но вот сразу примерить какую-то другую – это было слишком сложно. Ему не особенно хорошо давались математика или естественные науки. В языках он поднаторел, но не пошел бы он в контору трудиться переводчиком или секретарем, право слово, он был дворянин и не нуждался в паре десятков фунтов в неделю сверху. Если секретарям действительно платили именно столько – а Ламберт уровень их дохода не представлял совершенно. Лордов кормит земля, а не знание языков – разве не такова основополагающая традиция старой доброй Англии?

Наверное, на его лице в этот момент отразилось нечто не очень приятное, потому что Глэмроуз быстро всплеснул руками:

– Я имел в виду только ваши душевные склонности. Мой сын, Генри, например, рисует, и очень недурно...

«Я недурно играю в карты и нравлюсь людям». Вряд ли такой ответ подходил для вполне официального объяснения с отцом невесты, поэтому Ламберт улыбнулся:

– Если говорить о душевных склонностях, я люблю музыку.

– Эстер очень музыкально одаренная...

Ламберт с энтузиазмом согласился и еще минут пять рассыпался в искренних дифирамбах таланту Эстер. Темная тучка, промелькнувшая между ними, рассеялась без следа. Может быть, он зря боялся и из-за отсутствия наследственного титула и приданого за Эстер не стояла длинная очередь женихов. Если это было правдой, то его шансы выглядели неплохими. Дети Ламберта были бы всего только джентри, то есть здесь они с Эстер ровня. Он не искал никакой материальной выгоды в браке с ней. И был готов помочь родне своей невесты всем, чем мог. Конечно, в когорту блестящих женихов он не входил, но все же был предпочтительнее позарившегося на юную красавицу ровесника ее отца или какого-нибудь американца.

Ламберт заверил, что намерения его самые серьезные, даже когда отец Эстер аккуратно намекнул на то, что большого приданого ждать не стоит.

– Приданое леди Глэмроуз не представляет для меня интереса, только сама леди Глэмроуз. – Ламберт изо всех сил старался говорить как Берти, но трудно было сдержать улыбку, когда речь шла об Эстер. – К тому же, как я вижу, у вас есть еще дочери, которым эти средства едва ли будут лишними.

Баронет Глэмроуз – уставший, несколько помятый мужчина лет под пятьдесят – кивнул:

– Да, розами в цветнике меня Бог не обидел. Однако нужно понимать, что, коль скоро у Эстер нет своего содержания...

– Вам совершенно не о чем беспокоиться, – резче, чем сам ожидал, перебил Ламберт. Этот урок он выучил и хотел ответить как можно скорее. – Мой годовой доход составляет две тысячи фунтов и, полагаю, несколько возрастет в ближайшее время.

– Вы владеете землями?

Ламберт почувствовал, как его щеки заливает краска. Он не владел ни землями, ни пароходами, ни даже своим уютным холостяцким гнездышком в Лондоне – это все была епархия Берти. Но врать в такой ситуации было нельзя.

– Не совсем так. Я располагаю выделенным доходом с них. Все дела ведет мой старший брат.

– Позвольте спросить. У вашего старшего брата есть дети?

Вопрос Ламберту не понравился. Дети Берти, существующие или несуществующие, не имели никакого отношения к его сегодняшнему сватовству. Впрочем, его брат, проживая в Лондоне, проводил большую часть времени в Сити, с деловыми партнерами, а на балах и приемах появлялся только в случае крайней необходимости. Не было ничего удивительного, что баронет Глэмроуз плохо знал его или не знал вовсе. Рубрику «лучшие женихи Империи», снабженную фотографическими портретами и справками о состоянии, вроде бы не печатали в периодических изданиях.

– Мой старший брат не женат, и ему всего двадцать девять лет. Я надеюсь, у него будет много детей. Послушайте, лорд Глэмроуз, мое финансовое положение стабильно. Оно не станет ни много лучше, ни много хуже. Я, уж простите за прямоту, люблю своего брата, поэтому не хочу обсуждать, на что я могу претендовать, если с ним произойдут какие-то несчастья – пусть Бог его от них убережет. Я джентри, как и леди Эстер Глэмроуз. Располагаю стабильным доходом от семейного дела. Меня не интересует приданое вашей дочери. Я готов разом внести три тысячи фунтов в подтверждение серьезности своих намерений. У вас есть еще дочери, вы найдете, как распорядиться этими деньгами. Я всей душой люблю леди Эстер и буду ей добрым мужем, а вам – почтительным сыном.

Глэмроуз опустил глаза. Ламберт почти слышал, как в голове баронета щелкают и скрипят шестеренки. Совершался самый важный в его жизни подсчет, а он мог только стоять и молчать.

– Ваше предложение очень неожиданно для нас. Однако ваша прямота делает вам честь. Считайте, что мое благословение вы получили, лорд Ламберт Гримвуд.

Ламберт порадовался, что он сидел, а то, наверное, упал бы. Его отпустило бешеное напряжение. Просто невероятно. Под угольно-серыми небесами века разума победу вдруг одержала любовь. Был где-то за этим дымом Бог.

Баронет Глэмроуз коротко переговорил с женой, та кликнула дочь и вывела остальных из гостиной – все плыло как в тумане, и звуки долетали до Ламберта очень фрагментарно, – потом был зеленый диванчик, на котором сидела Эстер, и он, глядя ей в глаза, спросил:

– Ты будешь моим счастьем?

Ламберт только потом сообразил, что нужно было сказать «составите ли вы мое счастье» или «будете ли вы моей женой», но это не имело никакого значения, потому что Эстер закивала раньше, чем он закончил говорить. В светло-зеленых глазах, почти золотых в свете камина, стояли слезы. Ламберт стиснул ее руку.

«Я буду любить тебя столько, сколько мне жить осталось».

Он бы обязательно это сказал, но из соседней комнаты вошли родители, едва один успел спросить, а другая – ответить. Потом были какие-то поздравления, умиления, слезы матери – все это происходило рядом с Ламбертом и как будто бесконечно далеко. Едва соображая, что он делает, он снова поднялся в кабинет баронета. Оставил конверт с тремя тысячами, наотрез отказавшись принять расписку – какие счеты между родственниками! И только потом сообразил:

– Мы можем сделать помолвку тайной? Ненадолго, не больше чем на полгода.

Баронет на мгновение как будто опешил, потом бросил короткий взгляд на конверт, потом на самого Ламберта:

– Вам так угодно?

Ламберту было угодно немедленно рассказать всему миру о своей радости. Но только не теперь, когда Анна снова принялась терзать Берти, и один бог знал, чем бы все это завершилось.

– Я так должен сделать. Мы поженимся осенью, все приготовления к свадьбе я возьму на себя. Буду посещать ваш дом так часто, как вы позволите. И, конечно, никогда не откажусь от своего слова.

Баронет протянул руку, и Ламберт с чувством ее пожал. Оставалось покинуть кабинет до того, как у него по щекам потекли бы слезы.

Когда он вышел из темноватых комнат на улицу, сквозь прорехи в тучах показалось солнце. Ламберт обвел взглядом улицу и глазам своим не поверил, так ясно, красиво и светло сделалось кругом. Вода между камней брусчатки блестела расплавленным оловом. Где-то вдали, кажется, защебетала птица.

Дождь и слякоть зимы наконец закончились. И небеса, и земля сияли какой-то первозданной чистотой, как накануне большого праздника.

– Она согласилась, Морган, согласилась!

– Ламберт, она женщина, и у нее есть глаза, а предложение делал ты. Конечно же она согласилась. – Морган улыбнулся, не поднимая взгляда от дороги. Белгрейв, спроектированный менее полувека назад, радовал глаз немалым количеством парковых зон, по одной из которых – ближе всего расположенной к дому Анны – они теперь и брели.

– Я не знаю, как тебя благодарить...

– Главное, благодари меня негромко, а то всех дрессированных собачек Блэкмуров распугаешь. А лучше не благодари вовсе, потому что не за что. Когда эти прекрасные новости будут в газетах?

Ламберт несколько стушевался:

– Я подумал, что не хочу расстраивать Берти прямо сейчас. Ну то есть он не расстроится, но... Но вообще, боюсь, в такой ситуации он расстроится, здесь и святой бы расстроился.

Друг кивнул:

– Ты с ним, главное, поговори перед тем, как узнают все.

– О чем речь! Шафером будет Берти, иначе он нас пристрелит, но я буду очень тебе рад. Морган, ты ее полюбишь, вот увидишь. Она очень славная девушка...

– Я буду ее любить уже за то, что она твоя жена, хотя, несомненно, со временем открою и другие хорошие качества. Что Уилберт?

– Уже у Блэкмуров, следит за происходящим в доме. Он предупредил барона, что я буду в палисаднике.

– А о том, что рядом буду и я, надо полагать, не предупредил. Вот и славно. Устроим охоту на охотников.

– Скажи мне честно, ты веришь, что там есть что-то потустороннее?

– Я верю, что там есть цинизм, далеко превосходящий средний человеческий, и ничего более.

– Знаешь, а ведь Анна действительно выглядит очень напуганной.

– Ничего удивительного: судьба нищей старой девы обыкновенно пугает женщин.

Судя по всему, легче было уговорить святого Петра пустить богача в рай, чем убедить Моргана, что Анна Блэкмур – не средоточие всех земных мерзостей. Ламберт бросил это безнадежное занятие.

До сумерек – часа, когда адские гончие якобы приходили под окна Блэкмуров, – оставалось совсем немного времени. Карман Ламберта оттягивала успокаивающая тяжесть револьвером. Морган, зная его, тоже был вооружен.

– Удачи. Если тебе хотя бы покажется, что что-то не так, – кричи, я приду.

Ламберт кивнул и направился к Блэкмурам. Их дом, стоявший последним по улице, отличался чуть большим уединением, чем это было обыкновенно для района, – то есть своим крохотным палисадником и отсутствием соседа, стоящего вплотную. На территории Белгрейв, расчерченной как по линейке, с ее примыкающими друг к другу элегантными фасадами, адским псам было бы затруднительно дать концерт под окнами отдельно выбранной жертвы, но расположение дома Блэкмуров пришлось им на руку. Фонари уж зажглись, и Ламберт, пройдя через калитку и миновав парадный вход, свернул в проулок, ведущий к заднему двору. Краем зрения он видел окна гостиной, освещенной неярким газовым светом, – судя по всему, Анна играла на пианино, сидя спиной к окну, барон устроился неподалеку от дочери, а Берти расположился где-то вне поля зрения. Картина в меру идиллическая, в духе старой доброй Англии.

«Найдись у вас чуть больше совести, Берти не скрывал бы своих посещений».

Мелочным Уилберта было никак не назвать, но свою позицию по вопросу нахождения в этом доме он обозначил весьма жестко. Только наемные экипажи. Никаких свидетелей. Никаких разговоров. Барон Гримвуд Блэкмуров не посещает.

Ламберт замер у стены, обратившись в слух. Морган по другую сторону улицы, худо-бедно укрытой голыми ветвями небольшой аллейки, наверняка сделал то же самое.

Тихо, светло, зябко. Обыкновенный весенний вечер в районе, слишком респектабельном для разудалой ночной жизни.

Минуты тянулись и тянулись. Иногда вдалеке грохотал экипаж или кричала птица, но ничего инфернального решительно не происходило. Ни воя, ни собак, ни даже их следов в пределах видимости. Убедившись, что здесь он только мерзнет попросту, Ламберт крадучись двинулся в направлении заднего двора. Тот был крошечный, и разминуться там с чем-то крупнее шпица было бы решительно невозможно.

В конце концов, Морган мог оказаться прав: Анне достаточно поморить себя голодом и отсутствием сна, и вот она приобретает интересную бледность, которая так напугала их с Берти. Вдруг все это и правда циничная и как по нотам разыгранная комбинация? Ведь если бы ей как-то удалось снова объясниться с Берти и не повторить прежних ошибок, никто уже и не вспомнил бы ни про собак, ни про Шелти, ни про Элби. Брат, похоже, действительно крепко любил эту женщину, к добру или к худу. Возможно, пока они с Морганом тут охотились на несуществующих баргестов, Блэкмуры ломали остатки его бастионов.

Задний двор ожидаемо оказался пуст. Ни шпица, никого покрупнее. Сумерки сгущались, вместе с ними опускался туман – нечто среднее между дождем и обычной сыростью; фонари на соседней улице из теплых золотистых звездочек превращались в звездочки белые и холодные. Ламберт поежился от пробирающегося под пальто холодка.

Уж адскую черную собаку на фоне лениво растекающейся молочной пелены он бы увидел. Пустой дворик и пустая трата времени.

Ламберт тихо прошелся обратно. Те же окна. Тот же мягкий свет. Силуэт Анны у пианино.

– Прошу прощения, не подскажете, который час?

Он едва не дернулся, застигнутый врасплох вопросом Моргана, которому, согласно их уговору, и вовсе не следовало приближаться к дому, если только тот не видел прямой опасности. Друг – белый буквально как мел, с широко распахнутыми глазами и расширенными зрачками – смотрел на него поверх невысокой оградки и, судя по тому, как нервно шевелилась правая рука в кармане пальто, был готов к бою.

– Половина десятого. – Ламберт понятия не имел, какую игру вел Морган, но тот точно не стал бы ломать их план для собственного развлечения. Видно, что-то изначально пошло очень сильно не так, и сейчас друг штопал прорехи в их затее буквально на ходу.

– Так поздно. А как дойти до Гайд-парка, можете показать?

В другой ситуации Ламберта, возможно, позабавила бы эта примитивная уловка, навевающая живые воспоминания о детстве и попытку увести служанку от буфета с джемом, но Моргана разве что не трясло. И он смотрел на Ламберта так неподвижно, точно боялся случайно зацепить взглядом что-то еще кроме его лица.

– Да, конечно.

Ламберт двинулся к калитке, на ходу убирая часы обратно в карман. И тут они выскользнули и упали на землю. Наклонившись, чтобы их поднять, Ламберт почувствовал, как волосы на затылке буквально встают дыбом. Сквозь белесую пелену он видел часы на влажной земле. Видел свои следы, оставленные, когда он пошел на задний двор. И поверх них – четкие отпечатки собачьих лап. «Дисциплинированные», как назвал их тогда Берти. Похоже, баргесты умели выслеживать добычу куда лучше, чем он.

– Прошу вас, поторопимся. – Голос Моргана позвякивал, как у человека, сдерживающего колоссальное напряжение.

Если бы собака, идущая за ним по пятам, собиралась напасть, Морган бы уже стрелял. Ламберт, пытаясь совладать с дрожью в руках и колотящимся сердцем, выпрямился и вышел за калитку, не оборачиваясь.

Едва они свернули за угол, Морган буквально затянул его в кэб. Захлопнул дверцу и резко распорядился:

– Гони!

Ламберт хотел было обернуться, но Морган дернулся:

– Не смотри туда. Кажется, они тебя не видят. Не смотри.

Друга наконец начало трясти.

– Сколько там псов? Мы не можем уехать, Берти в доме!

– Это Дикая охота, Ламберт, и единственный известный мне способ уйти от нее – не смотреть на нее. Они здесь не ради Уилберта. Мы сделаем круг и вернемся. Ты пройдешь прямо до крыльца, никуда не сворачивая и глядя только на дверь, позвонишь и выведешь его. Скажи что-нибудь такое, чтобы он сразу сел в кэб, остальное я беру на себя. Не знаю, возьмут ли их пули, поэтому лучше бы им не понять, что мы их видим...

– Не мы, а ты. Я видел только следы...

– Вот и не присматривайся!

– Как можно не заметить огромных черных псин?

Моргана передернуло. Он понизил голос:

– Да потому что они белые, Ламберт. Белые тени в тумане. Или они сами и есть туман...

13

Если в самом начале Уилберт еще подозревал, что отец Анны, с ведома дочери или без оного, проворачивает какую-то комбинацию, то на третий визит он окончательно оставил эти мысли. Барон, судя по всему, был взведен не меньше Анны, а их слуги и того больше. При нем расчет попросили горничная и экономка – и последнее уже тянуло на крушение основ порядочного дома.

Барон как-то резко постарел и сдал, а вот Анна, нужно отдать ей должное, держалась. В накатывающих сумерках, когда, по ее словам, начинали выть псы, пальцы на клавишах почти не дрожали. Уилберт умел прекрасно слышать фальшь в мелодии – хотел бы он так же различать ее и в людских словах – и мог по достоинству оценить мастерство и выдержку пианистки.

Барон Блэкмур, наверное, слишком устал, чтобы сверлить Уилберта взглядом еще несколько часов кряду, и поднялся к себе. Анна же все играла и играла, как будто была не человек, а марионетка, прикованная к пианино.

– Вы, должно быть, утомились, – негромко заметил Уилберт, когда она отложила одни ноты и взяла другие. Как порядочному поклоннику, ему, конечно, следовало стоять рядом и переворачивать страницы, но не с его ногой было пытаться провернуть подобный фокус. После пары часов в почти неподвижном вертикальном положении он бы мучился от боли всю ночь.

– Боюсь, что довольно скоро я основательно отдохну. К тому же я не хочу сидеть в угнетающей тишине. И мало верю в ваше умение поддержать разговор ни о чем, Уилберт. А «о чем» вы, полагаю, больше говорить не захотите.

Уилберт прикрыл глаза. Что он мог сказать? Анна обошлась с ним как с вещью – пусть и вполне красивой и потенциально полезной, – а он не перестал ее любить. И, как это ни грустно было признавать, никогда не переставал.

– К тому же я заслужила ровно все, что со мной произошло.

– Я не знаю! Не знаю, Анна, где ведется учет того, что мы делаем, и какие там используются коэффициенты, и в какой форме подводится итоговый баланс... Мы сначала не можем этого знать, а потом не сможем об этом рассказать.

Зашуршали юбки. Анна подошла к нему так близко, что задела одеждой.

– Простите, Уилберт, вот я опять вас огорчила. У меня лучше всего получается вас огорчать, поэтому, наверное, оно и к лучшему, что я не стала вашей женой. Мало нам с того было бы радости...

Уилберт понял, что готов разрыдаться. Может, ему с Анной и было бы мало радости, но вот только без Анны ему вовсе никакой радости не было.

– Солнце так низко. Вечер так близко.

– Бога ради, Анна, что вы от меня хотите?! Скажите мне прямо, я не стану разгадывать эти ребусы. Солнце низко, вечер близко, мы испортили друг другу жизнь, теперь-то вы чего хотите?!

Анна пожала плечами:

– «Мы» – это несколько сильно. Я, по всей видимости, испортила жизнь вам. Вы же, уверена, сделали все, что было в ваших силах, чтобы улучшить мою. Я не видела от вас никакого зла, Уилберт. Если я буду мертва, вы меня простите? Для вашего прощения мне обязательно лечь в гроб?

Уилберт понял, что его трясет, хотя комната была отлично протоплена.

– Как именно должно выглядеть мое прощение в вашем понимании, Анна? Мне нужно пойти к вашему батюшке и просить вашей руки еще раз?

Он наконец поднял на нее глаза. Анна стояла в каком-то шаге от него, несколько изможденная, но все еще прекрасная. Черноволосая, в алом платье, омытая газовым светом. Диана-Охотница римлян или Морриган, Великая королева кельтов.

– Ни в коем случае. Если вы так поступите, вы возненавидите сначала меня, а потом себя. Мне бы этого не хотелось.

«А напрасно, потому что, стоит тебе кивнуть, я пойду и сделаю это».

Анна села рядом и аккуратно расправила юбки. От нее едва ощутимо пахло духами. Пилар на посмертную фотосъемку отца тоже явилась при полном параде. Уилберт потом много раз смотрел на эту фотографию, где его самого не было.

– Я бы вряд ли когда-то смог вас ненавидеть, Анна. У меня было достаточно времени и много попыток, все они оказались неудачными.

– А у меня было достаточно времени, чтобы попытаться вас полюбить. К сожалению, я им не воспользовалась, и что-то из этого вышло только после того, как время истекло. Простите, Уилберт, но кто-то вам должен это сказать. Вы держитесь надменно и выглядите довольно угрюмым. Чтобы понять, какой на самом деле вы хороший человек, мне пришлось попасть в очень плохую ситуацию. Большинство людей никогда не узнают о ваших лучших качествах, если вы не научитесь улыбаться.

– Этот талант отошел моему брату, – ответил Уилберт, чтобы ответить хоть что-то. Он чувствовал, как у него горят щеки. Анна сама не понимала, что ему советует. Даже если бы он выжил из ума до той степени, чтобы попытаться понравиться окружающим, он просто не смог бы встать перед зеркалом и отрепетировать пяток самых подходящих к разным ситуациям улыбок. К тому же, как и любой одинокий ребенок, в первые несколько недель обучения в школе он уже попробовал проявить какое-то дружелюбие. Грегори, его сосед по комнате, опаздывал на занятия и вечно путался в аудиториях и Уилберт в свои одиннадцать не придумал ничего лучше, как написать ему красивое расписание. Тот был в восторге, пока товарищи не принесли кое-какие детали о происхождении его нового друга. Уилберт мало что так хорошо помнил, как солнечный сентябрьский денек, когда он подошел к группе ребят, играющих в мяч на лужайке. У Грегори хватило совести покраснеть, когда Берроуз громко отказался пачкать мячик об «ирландского лавочника», но это очень мало утешило Уилберта тогда и уж, конечно, не утешало позже.

– Да, а вам отошли титул и земли. Улыбки – это как-то более поправимо, не находите? Улыбнитесь мне, Уилберт, я хочу запомнить вас не таким печальным.

Уилберт судорожно сглотнул. Анна великолепно умела вышибать почву у него из-под ног. Куда там старшеклассникам Итона, решившим пересчитать ему кости.

– Не уверен, что моя улыбка удовлетворит вашим стандартам. Актерское мастерство – то ремесло, которому я, к моему сожалению, обучен плохо.

– Да, по всей видимости, улыбаться нужно было вашему брату. А что требовалось от вас, Уилберт?

Вопрос, надо признать, был хороший. Ребенком с него требовалось вести себя прилично – то есть не издавать шума, по возможности не мешаться взрослым под ногами и ни при каких обстоятельствах не плакать. Не сказать, чтобы эти требования как-то отличались от традиционных принципов английского воспитания: «детей должно быть видно, но не слышно»^[11]. Потом он должен был отлично учиться на дому. Позже – быть лучшим учеником, а помимо этого – завести полезные связи в школе, которые помогут ему в дальнейшей карьере. Будто было непонятно, что статус главного заучки и любимчика класса плохо сочетаются между собой, а второй ему и вовсе никогда не светил. После – сопровождать отца на переговорах, переводить с трех языков, проверять счета. Сложно было объять это все каким-то одним понятием.

«Не мешать сильнее, чем я уже мешал?»

– Не знаю.

«Знаю наверняка только то, что не справился».

– А чего хотели вы сами, Уилберт?

«Чтобы меня любили». Уилберт себе-то в этом признался только пару лет назад, но произнести такую глупость вслух при Анне? Да он бы скорее застрелился.

Наверное, он молчал слишком долго, потому что Анна вдруг коснулась его щеки рукой – горячей, совсем тонкой – и мягко повернула лицом к себе. Почти невесомо погладила кожу и волосы.

– Так что, сыграть вам «Грезы любви»?

Уилберт перехватил руку Анны, еще не вполне уверенный, прижмет ее крепче или отведет от себя.

– Мы не будем жить в Лондоне или, во всяком случае, не станем держать салона... – Он говорил преувеличенно четко и отрывисто, чтобы Анна поняла с первого раза и ему точно не пришлось бы повторять этот акт о капитуляции.

Пальцы Анны в его руке чуть дрогнули, а потом расслабились. Улыбка на исхудавшем лице сменилась на какую-то менее ослепительную и, может, чуть более искреннюю.

– Я не намерен ездить на балы и буду признателен, если вы также откажетесь от этого развлечения. Если такая жертва для вас слишком велика, дважды в сезон в сопровождении моего брата – это лучшее, что я могу предложить. У лорда Ламберта Гримвуда есть своя жизнь, и...

– Мы не будем ездить на балы, Уилберт. Я свое оттанцевала.

– Первый мальчик будет Робертом или Альбертом – на ваш вкус, а девочка – только Дженнифер.

– Даже выбор имени дочери мне не оставите? Моя мать так же с ангелами сейчас, как и ваша.

– Анна, не проверяйте поводок. Учитывая, что я с вами здесь сижу, он достаточно крепкий. Но все еще не Глейпнир из северных мифов.

Уилберт искренне завидовал людям, которые были способны уверовать в собственную ложь, просто повторив ее много раз.

Анна, подумав несколько мгновений, кивнула:

– Пожалуй, что так, Уилберт. Под окном воют адские псы, мои перспективы – могила или Бедлам, а вы предлагаете мне руку и сердце, мне, а не обстряпываете этот вопрос с моим отцом. Было бы неправильно дергать поводок, если он и впрямь существует. Дженнифер – красивое имя, хоть и несколько необычное для нашего круга.

– Моя мать валлийка, а отец, как вы, должно быть, знаете, ирландец, хотя и родился уже здесь. Боюсь, во мне не так уж и много типично английского.

– Разобьем английский сад, если вы этим еще не озаботились, и таким образом поправим национальный баланс в нашей жизни. – Анна наконец улыбнулась так, что вокруг ее глаз собрались морщинки. – Вам известно, конечно, что отец имеет существенные долги и это мое единственное приданое?

Уилберт кивнул.

– Я скажу ему сама. Знаю, что для вас это будет мучительно. Надеюсь, вы позволите мне его навещать иногда? Я не настаиваю, чтобы вы меня сопровождали, это может делать ваш брат или любое доверенное лицо. Хотя, уверяю, я утратила вкус к приключениям лет на пятьдесят.

– Я поговорю с ним сам, когда решу проблему с псами и покрою долги. Знать вашего отца я не желаю, но потерпеть его раз в год на Рождество меня хватит.

Анна снова улыбнулась и погладила его руку. Потом мягко высвободилась – Уилберт только теперь сообразил, что все это время стискивал ее пальцы, – поднялась и проплыла к пианино.

– Итак. Ференц Лист и его «Грезы любви», я полагаю?

Эффектно вскинув голову, Анна послала ему взгляд и коснулась клавиш. Нежная печальная мелодия полилась из-под ее пальцев и словно осветила комнату неярким светом.

Все это было бы совершенно чудесно, если бы Уилберт не видел, с каким немым ужасом Анна порой косится на окно. А за ним – ничего, кроме тумана.

Впрочем, по сравнению с туманом, стоящим у него в голове после объяснения, тот, что стелился по улице, казался не таким уж и густым. Уилберт чувствовал себя так, словно на пустой желудок выпил три бокала игристого. На тридцатом году жизни он сделал предложение Анне Блэкмур и получил согласие. Новость, что моряки открыли новый континент, показалась бы ему куда менее фантастической.

Увидев Ламберта в прихожей, Уилберт впервые в жизни мысленно пожелал брату провалиться. Тот, однако, казался не на шутку взволнованным и буквально требовал, чтобы он немедленно поговорил с Морганом. Уилберту осталось лишь понадеяться, что Анна в гостиной не слышит их тихой перепалки. Подробности брат давать отказался, и кончилось все тем, что Уилберт покинул дом Блэкмуров, оставив Ламберта дежурить наедине с пианино. Анна, похоже, поднялась наверх почти сразу, как он оставил ее.

Морган, вопреки их договоренности, ждал в наемном экипаже не в паре домов отсюда, а практически у калитки. Не успел Уилберт сесть, как они тронулись.

– Морган, какого черта происходит? Куда мы едем? Ламберт там устроил тайны мадридского двора, может, хоть вы изволите объяснить?

– Леди Блэкмур о собаках не соврала, – тусклым голосом сообщил Морган, глядя перед собой.

– Леди Анна Блэкмур не врет. Но я дежурил весь вечер и никаких собак не заметил.

– Полагаю, по той причине, что они пришли не по вашу душу. Белые псы с красными ушами, их поэтому так дурно видно в тумане. Как вы верно сказали, неприятно дисциплинированные. Мне не удалось бы их заметить, но один крался за Ламбертом буквально след в след. К счастью, Ламберт не обернулся, а дальше мне ничего не оставалось, как его увезти.

Любому другому человеку Уилберт после такого монолога предложил бы пойти и проспаться, но Морган отличался завидным здравомыслием. И, значит, как бы дико ни звучала его история, собаки там и правда были.

– И что вы думаете?

Морган сидел, съежившись и сцепив руки на коленях. Его белые перчатки почти светились в полумраке.

– За леди Блэкмур действительно пришло нечто очень необычное. Она назвала их адскими псами и баргестами, но, думаю, образованной леди можно простить скверное знание фольклора. Если принять во внимание их цвет – белый с красными ушами, – это гончие Гавриила. Что-то вроде подвида Дикой охоты, но с ланкаширским колоритом. Правда, головы у них песьи, а не человеческие, как предполагается в другой версии этого мифа. В любом случае, думаю, никто из Блэкмуров не стал бы сочинять такой сложной лжи. Для нее требуется понимать, что в кельтской мифологии белый и красный цвета указывают на принадлежность к потустороннему миру. И знать, что на острова в начале Средних веков завезли охотничьих псов из Египта – скорее всего, оттуда и выросла легенда в ее нынешнем виде. Тому, кто хотел бы просто напугать леди, скорее пригодилась бы лохматая черная псина, может быть, в светящейся краске.

– У меня нет специальных знаний по вопросу, но я ознакомлюсь с ним в самое ближайшее время. – Уилберт не хотел огрызаться, но, скорее всего, что-то с его тоном было не так, потому что Морган аж дернулся. – Боюсь, нас интересует не столько корень легенды, сколько то, чем бы их отогнать.

Морган снова вздохнул:

– Если это действительно Дикая охота, дела наши обстоят очень скверно. Невозможно убить смерть. Все известные мне легенды сводятся к тому, что на нее нельзя смотреть, когда она мчится мимо, и тогда, если повезет, уцелеешь.

– Но почему псы преследуют именно леди Блэкмур? Она не первая и не последняя женщина, из-за которой мужчина пускает себе пулю в голову.

Морган при слове «пуля» мрачно усмехнулся и перевел на Уилберта взгляд. Тому не в первый раз подумалось, что глаза у графа, конечно, жутковатые: холодные, светлые и такие пустые, будто смотрит не человек, а призрак.

– О да, любовь, случается, и убивает. Не знаю, возможно, дело не в том, из-за кого Шелти застрелился, а в том, кем Шелти был. Я помню его на диво приятным человеком, но не то чтобы мы были близко знакомы. Лучше вам поговорить с Ламбертом, он может что-то знать. Вдруг у Шелти родственники в Ланкашире?

Навести подобного рода справки в десять вечера, конечно, не представлялось возможным, но Уилберт за то и платил своему секретарю вдвое больше, чтобы не беспокоиться из-за таких мелочей. К девяти часам утра они уже выяснили, что мать Александра Шелти, в девичестве Доротея Морли, родилась и провела юность в Блэкпуле, на побережье Ирландского моря. В четырнадцати милях от Престона, столицы графства Ланкашир.

Леди Доротея Шелти покинула Лондон практически сразу после похорон сына – Ламберту с его обаянием не составило особенного труда узнать в ее доме, что она вообще в Лондоне не проживала, а только приезжала на зиму и начало весны, когда на побережье дули особенно пронизывающие ветра. Уилберт скверно представлял, как можно заявиться к незнакомой даме и завести с ней разговор о гончих смерти из местного фольклора, но речь шла о жизни и рассудке Анны, поэтому большого выбора перед ним не стояло. В конце концов было решено, что они с Ламбертом поедут в Блэкпул и попробуют умаслить леди Шелти, в то время как Морган останется дежурить у Блэкмуров. С тех пор, как граф своими глазами увидел белых псов, скептицизма в отношении Анны у него резко поубавилось. Может, вспомнил собственное жуткое приключение с деревянной красавицей, едва не окончившееся в лодочном домике самым трагическим образом.

«Помоги вам Бог» – вот, собственно, было и все, что сказал им Морган на прощанье, когда они с Ламбертом отбыли на вокзал Виктории.

Уилберт, с трудом выносивший вокзальную суету, все же не мог не признавать некоторого величия, свойственного таким местам. Стальные нити рельсов и паутина телеграфа плотно оплетали сердце Империи, и именно на станции Виктория или еще более запруженной Чарнинг-Кросс лучше всего ощущался его лихорадочный пульс. Выросший в деревенской тиши, Уилберт на вокзале чувствовал себя крохотным винтиком – к тому же несколько медлительным из-за ошибки токаря, – попавшим в недра гигантского механизма, и потому дожидался, пока Ламберт уладит дело с билетами, сидя на скамье.

От Лондона до Престона выходило чуть меньше двухсот миль по железной дороге. Ветка от Престона до Блэкпула только достраивалась и открылась бы в этом году ближе к осени. Впрочем, найти экипаж на оставшиеся пятнадцать миль до места труда бы не составило. Адрес леди Шелти в Блэкпуле секретарь достал. Открытым оставался только вопрос, что они станут делать, когда доберутся, но здесь Уилберт мог лишь возлагать надежды на обаяние Ламберта. Право слово, не трясти же им револьверами перед носом пожилой леди, требуя от нее отозвать адских собак.

Четыре часа пути по железной дороге на таких скоростях были сущим мучением. Не успел Уилберт отойти, как последовали еще полтора – в трясущемся по колдобинам экипаже, возница которого все поверить не мог, что джентльменам надо к морю. Как и всякий британский морской курорт, в начале весны Блэкпул еще находился в подобии зимней спячки. Они миновали набережную с аккуратными трехэтажными зданиями, знаменитые пески – пустые и продуваемые всеми ветрами – и вышли у небольшого дома, стоящего в отдалении. Все его ставни были закрыты.

Пока Ламберт договаривался с возницей, чтобы тот подождал, Уилберт нервно осматривался. Место было, несомненно, красивое, но уединенное до мрачности. Серое небо и серое море мягко перетекали одно в другое у горизонта. Все человеческие звуки как будто остались позади, на центральных улицах, и здесь жили только ветер да несколько белых птиц. «Бесприютно», – вот, пожалуй, было первым и самым точным определением, пришедшим Уилберту в голову. Конечно, не вересковые пустоши, но какие-то ассоциации с нашумевшим четверть века назад романом возникали, того и гляди Кэтрин Эрншо или Хитклифф покажутся.

Если ночами с моря приходил туман и в нем кричали чайки или дикие гуси, лучшего места, чтобы поверить в гончих Гавриила, на свете не существовало.

– Она послушает. Есть в небе Бог, – негромко сказал Ламберт.

Бог в небе благополучно пропустил тот момент, когда сын этой женщины выстрелил себе в голову. Возможно, ее мнение на предмет пустоты или обитаемости надзвездных сфер как-то отличалось от общепринятого. Впрочем, Ламберт проехал с ним половину Англии, и Уилберт мог бы найти себе другую подушечку для булавок.

– Спасибо, – только и ответил он.

Удар молоточка о медную пластинку на двери разнесся в воздухе, как погребальный звон. А потом снова тишина, нарушаемая только свистом ветра и стенаниями с небес.

Они рванули с места, даже не телеграфировав, не написав, не наведя никаких дополнительных справок. Леди Шелти могла уехать за границу. Черт возьми, леди Шелти могла даже умереть. Ему следовало подумать об этом раньше, но не так уж легко было думать, видя затравленный взгляд Анны, останавливающийся на окне.

«Зачем я сказал про имя для дочери? Маме все равно. И пусть Анна держит себе салон, танцует на всех балах... только пусть живет».

Пока Уилберт соображал, что еще можно сделать в их ситуации – настолько глупой и возмутительной, что «Панч» даже карикатур таких не рисовал, – Ламберт перехватил молоточек и постучал еще раз, куда более энергично.

– Откройте!

Дверь и вправду открылась. На них безо всякого дружелюбия смотрел крепкий мужчина лет за пятьдесят.

– Кто вы такие?

– Лорд Гримвуд и лорд Ламберт Гримвуд. Мы хотим видеть леди Доротею Шелти.

– Леди Шелти никого не хочет видеть. То есть не принимает, – поправился мужчина. С прохода он не отошел ни на дюйм.

– Возможно, леди Шелти сможет пойти нам навстречу и уделить всего несколько минут? – мягко поинтересовался Ламберт, выступая вперед и чуть отодвигая Уилберта. – Передайте ей, что я друг покойного лорда Шелти. Младшего, разумеется.

Тот, казалось, задумался, потом кивнул и резко захлопнул дверь у них перед носом.

– Вот это я понимаю, хваленое курортное гостеприимство, – улыбнулся Ламберт. Уилберт знал его достаточно, чтобы понимать: брат пытается сделать хорошую мину при плохой игре. Он только поежился, чувствуя, как ветер с моря забирается под полы пальто.

– Не сезон, что поделаешь.

Еще пять минут стояния на продуваемом с трех сторон крыльце, и все тот же мужчина, не говоря ни слова, проводил их в темноватую гостиную. Ни о каком предложении чая речи, конечно, не шло. Впрочем, они так основательно промерзли, что лучше будет выпить виски по завершении их сомнительной эскапады.

Леди Доротею Шелти Уилберт видел впервые, и меньше всего на свете она походила на злобную ведьму, живущую на краю мира, там, где земля обрывается над морем. Невысокая, полноватая женщина с круглым лицом, усеянным темными веснушками. И, конечно, в глубоком трауре.

– Добрый день, джентльмены. Я всегда рада друзьям Александра, но сомневаюсь, что вы проделали такой длинный путь, только чтобы посетить меня, – довольно приятным голосом произнесла она, устраиваясь в кресле.

– Добрый день, леди Шелти. Вы, возможно, помните меня...

– Да, во всех подробностях. Вы привезли моего сына домой в тот вечер.

– Я... я бесконечно сожалею, что мне не хватило благоразумия остаться с ним.

– Охотно верю.

Уилберт наконец понял, что с ней не так. Леди Шелти не шмыгала носом, не подносила платок к глазам хотя бы из приличия, тон ее был ровен и деловит. Даже Ламберт напоминал убитого горем человека сильнее, чем она.

– Мне действительно очень жаль. И леди Анне Блэкмур тоже.

– И в это я тоже охотно поверю.

– Никто не мог ожидать...

– Послушайте, лорд Ламберт Гримвуд. Вы и ваш чрезвычайно молчаливый брат пришли поговорить со мной... собственно, о чем? Вас же не ностальгические воспоминания об Александре сюда привели.

– Судьба леди Анны Блэкмур привела нас сюда, – огрызнулся Уилберт. Он дал себе зарок молчать, оставив Ламберту возможность произвести хорошее впечатление, но эта деловитая мадам его изрядно нервировала. К тому же колено ныло так, что хоть вой.

Леди Шелти перевела на него глаза, такие темно-карие, что в тусклом свете они казались черными:

– Далеко же она вас забросила.

– Леди Шелти, прошу вас, произошедшее с Александром – чудовищное недоразумение, – вмешался Ламберт. – Леди Блэкмур места себе не находит...

– Скоро леди Блэкмур найдет себе весьма определенное и очень надежное место. – Леди Шелти наконец улыбнулась. Сложно было поверить, что круглое лицо с ямочками на щеках может выражать такую опаляющую ненависть.

– Леди Блэкмур всего двадцать четыре года.

– Александру тоже. Им теперь всегда будет двадцать четыре года.

Уилберт почувствовал, как у него буквально скулы сводит от ярости.

– Отзовите псов, леди Шелти.

– Иначе что, лорд Гримвуд? В суд меня потащите?

Вопрос, следовало признать, она задала хороший. Закон о колдовстве 1735 года действовал уже почти полтора века, и шансы истца привлечь женщину к ответственности за призыв адских псов существенно уступали его шансам самому быть освидетельствованным на предмет душевных заболеваний. Леди Шелти, очевидно, не интересовали деньги. И едва ли она испытала бы большой страх, если бы Уилберт свихнулся достаточно, чтобы начать угрожать ей револьвером. Леди Шелти поставила ему шах и мат.

– Нет. Я просто вас прошу.

Неподвижные, темные глаза снова остановились на Уилберте. Ощущение они производили самое неприятное, точно он смотрел в две выкопанные могилы.

– Мой сын лежит в холодной земле. Вас я не знаю. Вы ждете от меня многовато христианского прощения, обращаясь с этой просьбой.

Ламберт покачал головой:

– Леди Шелти, мы проделали долгий путь. Мы ничем вам не угрожаем, и вы нам ничем не обязаны. Мой брат говорит правду – мы только просим вас о милости, не больше и не меньше.

– Милость разве сводится к тому, что мой сын останется мертвым, а та, что его сгубила, пойдет разбивать сердца дальше?

Смерть за смерть – закон древний как мир и, пожалуй, справедливый. Не иди речь о будущем Анны, Уилберт бы прекрасно понял леди Шелти.

– Я женюсь на леди Блэкмур и увезу ее из Лондона, – как мог мягко сказал он. – Ничьим сердцем, кроме моего собственного, мы больше не рискуем.

– Эта женщина стояла и делала вид, что не знает моего сына, а он застрелился, прижав к груди ее фотографию. Ей, конечно, хватило ума писем ему не писать. – Уилберт почувствовал, как его щеки заливает краска. Что-то подобное он подозревал с самого начала, но какое это теперь имело значение? Тем более, что последние дни Анна вовсе не рядилась в святую. – Не вижу никаких причин, которые помешают ей подсыпать вам стрихнин и выбраться из захолустья, где вы намерены ее заточить, разумеется, ради ее же блага.

Это уже просто ни в какие ворота не лезло. Уилберт поднялся. Ламберт дернулся, чтобы его остановить.

– Леди Шелти!

Та тоже встала, неожиданно легко, словно резиновый мячик подскочил.

– Ночи у моря долгие, джентльмены. А когда два твоих сына мертвы – совсем долгие, и очень темные. Много что можно за них передумать. Увидеть, услышать. Она мчится здесь каждую ночь, охота за грешными душами. Я только вышла на берег и дорогу им подсказала. Они дойдут до самого Лондона, а если надо – дойдут и до ада, но Анна Блэкмур по земле ходить не будет. Я слышу, как они мчатся через бурю и через туман. Слышу, как идущие следом всадники поют о том, что будет. Поют и смеются, поют и смеются!

Леди Шелти едва доставала до плеча даже Ламберту, а Уилберту и вовсе пришлось бы сложиться чуть ли не вдвое, захоти он посмотреть ей в лицо. И все-таки в ее крике не было ничего комичного.

– Гончих отозвать? Вам бы двоим только об Анне Блэкмур беспокоиться!

Ламберт начал отступать, а леди Шелти вдруг резво крутанулась, точно конькобежец на льду, и указала на Уилберта:

– Да за тобой самим уже десять лет бредет псина, и в конце она будет грызть твои кости! Много лет идет и будет тащиться до самой могилы! Станет грызть твои кости, когда у тебя совсем ничего не останется! – Не успел Уилберт ответить или хотя бы осознать сказанное, та уже уставилась на Ламберта: – А он у тебя сердце из груди выгрызет, да так, что ты больше и не встанешь, так и подохнешь, скуля от боли! Вам бы двоим о собаках Анны Блэкмур думать!

Эта женщина, очевидно, была сумасшедшей. Ее не следовало слушать. Уилберт почувствовал, как Ламберт за рукав тянет его прочь, и поддался. Наверное, скажи им такое мужчина, он проломил бы ему череп тростью, но это была безумная женщина, вдвойне жалкая в своем безумии. Змея, захлебывающаяся собственным ядом.

Они вышли прочь. Уилберт спускался по ступеням так быстро, как только мог, а в уши все бил крик, нечеловечески ровный, словно удары часов:

– За тобой идет собака! Станет грызть твои кости! Грызть твои кости...

14

Когда Анна предложила сыграть, Моргана испытала сильнейшее желание взять ее за волосы на затылке и бить лицом о крышку пианино, пока череп не треснет как перезрелая тыква.

– Благодарю, я не люблю музыку, – ответила она и отвернулась к окну, давая понять, что не нуждается в светской беседе. Одного меломана Анна уже околдовала, довольно с нее и этого.

«Моргана, имей милосердие!» – Морган в отполированных до блеска стеклах шкафа глядел умоляюще. Окна гостиной были наглухо зашторены и закрыты ставнями с самого утра, комнату освещали только свет из коридора второго этажа да камин. Брат бледной тенью плавал в море красноватых огней. «Не швыряй камень в падшего, Моргана».

Да за одно лишь то, что она вообще сюда пришла, ей должны были списать сто лет в аду. Не могла же она это прокричать при Анне. И, кажется, до далей, где теперь обитал Морган, все равно плохо долетали слова ненависти. Или просто брат отказывался их понимать и в жизни, и в смерти. Морган никогда никого не ненавидел. Впрочем, она тоже этому научилась не сразу. Сперва Моргана испытывала только страх, ненависть пришла позже. Влилась в ее жилы как яд.

«Моргана, плохая ты христианка, раз так думаешь. Тот, кто хочет мстить, должен сперва выкопать две могилы...»

«Зато я отличная язычница. Полжизни молюсь на одного и того же идола, осталось вымазать лицо кровью и что-нибудь сплясать». Моргана бы с удовольствием беззвучно произнесла эти слова, но уж слишком внимательно Анна на нее посматривала.

– Тогда, может быть, чаю?

«Пойди и прими стрихнин, избавь себя от необходимости быть со мной любезной».

– Благодарю вас, леди Блэкмур, я в самом деле ни в чем не нуждаюсь.

«И менее всего – в твоем поганом обществе».

Дальше по канонам жанра Анне следовало спросить, чем она имела несчастье навлечь на себя такую немилость. Но той хватило ума от канонов отступить и спокойно сесть на диван, отгородившись от «графа де Монфора» каким-то вышиванием.

Ненависть буквально прокатывалась по телу Морганы, как физическая боль. У нее даже челюсти сводило. Может, и стоило нанять кого-то, кто переехал бы Анну Блэкмур кэбом еще пару лет назад. Во всяком случае, Моргане тогда не пришлось бы объясняться с Уилбертом, если усилий, предпринятых ею для спасения Анны сейчас, окажется недостаточно. И противостоять чудовищному искушению вообще не предпринимать никаких усилий.

«Моргана, Анна, может, не самый хороший человек, но она не сделала тебе никакого зла».

«Кроме того, что отнимает мою жизнь?»

«Прости, Моргана, но твою жизнь отняли другие...»

«Она отнимает у меня Уилберта!»

Моргану всегда хватало милосердия не спрашивать, а с каких пор Уилберт, собственно, ей принадлежал. Он-то был хороший христианин.

«Прощение освобождает простившего, Моргана. У тебя почти получилось. Ты молодец. Осталось совсем немного...»

«Совсем немного, и я пойду за тобой?»

«И ты сможешь дышать, не задыхаясь».

Если бы. Кто бы мог подумать, что ненависть – самый лучший корсет? Стискивает ребра так, что только держись. Сдавливает виски. Гасит краски.

«Ты сможешь, Моргана, ты уже почти смогла. В день, когда ты отдала Уилберту право отнести шкатулку, – ты победила».

Любопытно было, изменились ли бы как-то умозаключения Моргана, узнай он, что после этого триумфа она собиралась выпить пузырек лауданума за раз?

«Тебе не нужно ненавидеть Анну. Она ни в чем тебя не обошла. Тебя даже не допустили к этому соревнованию, Моргана, и ты в нем не проиграла...»

Интересно, как именно ее должно было утешить это справедливое замечание, если от упомянутого соревнования зависела вся ее жизнь? Так уж ли было важно, дисквалифицировали ли Моргану еще до забега или она пришла второй, если под венец с Уилбертом все равно пошла бы Анна?

«Это не ты плохая, Моргана, с тобой просто очень плохо поступили. Говори со мной, не молчи».

«Морган, эта женщина отнимает у меня свет. Я не причиняю ей никакого вреда – только желаю ей зла всеми силами души. Я буду ее защищать, потому что об этом просил Уилберт. Не требуй с меня больше. Я плохая христианка. Я язычница. После смерти я не хочу на небо, я хочу обратно на ту охоту, где они тебя убили. Хочу поменяться с тобой лошадью. Хочу, чтобы всего этого никогда не было. Не надо мне никакого рая. Бог хочет наградить меня за страдания? Ну так я хочу остаться здесь и жить свою жизнь, свою!»

– Граф, вам дурно?

Моргана дернулась от вопроса Анны. Наверное, та что-то прочла по ее лицу. Впрочем, беспокойство о самочувствии человека, который сидит в трех ярдах от тебя с заряженным револьвером и, очевидно, тебя ненавидит, выглядело вполне разумным.

– Ну что вы. Великолепный вечер.

Туман за окном делался все гуще – Моргана проверяла это, раз в час выходя из зашторенной гостиной в коридор второго этажа и глядя в окна. А если на железной дороге тоже была плохая видимость? А если регулировщик ошибся сигналом? Поезда двигались на таких скоростях, что любая ошибка грозила множеством жертв. А до Ланкашира добираться часа три, не меньше, и потом обратно. Что, если на каком-нибудь повороте состав уже сошел с рельсов и теперь лежал под насыпью грудой искореженного металла? Подобные вещи случались не каждый день, но не сказать чтобы катастрофы были редки. Лет с десять назад в Клейтонском тоннеле неподалеку от Брайтона столкнулись два поезда, было много погибших и раненых. Почему Ламберт и Уилберт должны мчаться куда-то из-за грехов Анна Блэкмур, устроившей неудачную охоту на мужей?

– Я знаю, что, очевидно, вам весьма неприятна, но мне очень страшно, граф. Вас не затруднило бы хотя бы вслух посчитать?

Что ж, благоразумное молчание Анны не могло длиться вечно.

– Мое недурное умение стрелять к вашим услугам. Мое сочувствие к нему не прилагается, и к тому же оно совершенно бесполезно.

Анна отложила вышивку и вдруг сгорбилась, обхватив себя за плечи.

– Вы правда думаете, что я заслужила смерть?

Моргана отвернулась, чтобы ее лицо случайно не ответило вместо нее самой.

– Нет. Не существует закона, по которому вас можно привлечь к ответственности и уж тем более вынести вам смертный приговор.

– Вряд ли это под мои окна прислал Скотланд-Ярд.

«Туше. Их под твои окна прислали твои же грехи. А мои пришли за мной, когда мне и шестнадцати лет не было и я даже не знала, что такое грех!»

– Вы же их видите, да? Лорд Гримвуд их не видел.

Не то чтобы Анна, будучи лживой тварью, заслуживала какой-то честности, но она не врала хотя бы в том, что боялась: такой ужас не подделаешь.

– Вижу. И, думаю, на них лучше не смотреть ни вам, ни мне. Продолжайте вышивать.

– Это ведь баргесты, да?

– Не знаю.

«И, что хуже, не знаю, берут ли их пули».

– Ночами они заходят в дом. Раньше они появлялись только после захода солнца, а теперь я вижу их и утром, и днем... И, самое жуткое, слышу. Даже сейчас. Они воют. И кто-то смеется.

Моргана невольно поежилась.

– В таком случае, пожалуй, вам и правда стоит сесть за пианино. Вы будете слышать музыку, а не их. Мне нетрудно посчитать для вас вслух, но тогда я не смогу направить все свое внимание на псов.

Анна медленно кивнула. Высохла она, конечно, жутко. Раньше Анна была скорее полной, чем худой, а теперь Моргана могла без усилий пересчитать все сухожилия на ее шее.

– Как вы думаете, лорд Гримвуд скоро вернется?

Все начавшее было просыпаться сострадание к Анне этот вопрос стер, как рисунок мелом стирается с грифельной доски.

– Не знаю. Надеюсь, что сегодня, но это может случиться и завтра. Если не будет удобного обратного поезда, братья Гримвуды, наверное заночуют в Престоне. Еще не начался сезон, проблем со свободными комнатами возникнуть не должно.

Анна снова скорчилась в кресле, сделавшись похожей на нахохлившуюся птицу. В свете камина Моргана впервые заметила, как в спутанных черных волосах блеснула седина.

«Еще никто не платил за зло меньше, чем оно стоит, Моргана. Оставь ее...»

«Тогда почему наш отец умер в своей постели, Морган?»

На это у брата тоже никогда не было ответа.

Барон Блэкмур, по всей видимости, дошел до той стадии смирения с судьбой, что даже не пытался вовлечь «графа» в какой-то разговор. Он то сидел в своем кабинете, то спускался к дочери, смотрел на нее практически невидящим взглядом – возможно, предварительно напившись виски, – и снова поднимался к себе, оставив заботы о приличиях личной горничной Анны. Та тряслась в дальнем углу и тихонько молилась, когда думала, что ее не слышно.

Часы глухо пробили шесть ударов. Моргана снова подошла к окну второго этажа и выглянула из-за штор. Задний двор представлял собою сплошное царство бледного тумана, над которым, как остатки корабельных мачт в пучине, торчали голые ветви.

«Если у Уилберта не получится уломать леди Шелти, стоит попробовать перевезти Анну и спрятать подальше. В самом деле, не станем же мы палить по Дикой охоте в сердце Лондона. Да и в сельской местности гораздо проще выставить охрану...»

Туман под окном всколыхнулся, будто и вправду был волной, но только совсем тяжелой и плотной, эдаким седым валом северных широт, где поровну воды и льда. Моргана как зачарованная следила за его движением, а потом из гостиной раздался пронзительный вопль:

– Господи! Святой бог!

Она сама не поняла, как успела слететь вниз по ступеням, на ходу выхватывая револьвер. Служанка все голосила как сумасшедшая. А вот Анны слышно не было.

«Проклятье, допрыгались!» – Моргана резко крутанулась о перила, как в детстве, и с разгона влетела в гостиную.

Тумана было по щиколотку, и он поднимался. Видно, седые валы как-то сумели перехлестнуть через подоконник и выдавить стекла: их осколки поблескивали, отражая пламя камина.

Анна, бледная до синевы, вскарабкалась на диван и теперь сидела на его спинке, подхватив юбки и зажмурив глаза. Что-то в ней было от вцепившейся в утес жертвы кораблекрушения.

Моргана понятия не имела, есть ли в комнате псы и сколько их успело вбежать, и проверять это, расхаживая в белом тумане, конечно, не хотела. Тем более, того уже было почти по колено. Она прикинула маршрут до лестницы. Анне в ее платье было ни по чем не пробраться, прыгая по креслам и столикам.

«Вот завтра будет веселье в покойницкой».

Еще не веря до конца, что она это делает, Моргана заскочила на ближайшую софу – благослови бог нынешнюю моду захламить каждый доступный дюйм всевозможной мебелью, – пробежалась по ней и, совершив прыжок, приземлилась на столешницу. Видимо, мрамор все же был мрамором, а не гипсовой подделкой, потому что ее вес столик выдержал. Теперь она хотя бы не стояла по колено в белом, неестественно холодном облаке и при удаче добралась бы до Анны.

Белая поверхность чуть колыхалась, словно и вправду была каким-то морем. Моргане и думать не хотелось, что за берега оно омывает. Она огляделась, поразившись, насколько неестественно и жутко выглядит туман внутри помещения. Только у самого камина оставалась полоска пола, словно белые волны не могли приблизиться к открытому огню. Если так, перед ними забрезжила крохотная искорка надежды.

Пелена медленно поднималась, а служанка все голосила. Не иначе, сейчас на ее вопли явится Блэкмур, и какое-то смутное чувство подсказывало Моргане, что дела это никак не поправило бы.

«Они родная кровь».

Туман медленно переливался с предмета на предмет, словно нечто под ним шарило вслепую. Укрытие Морганы переставало быть надежным, а она все еще не имела понятия, куда бежать или в кого стрелять.

«Слава богу, здесь нет Уилберта». Вот уж кто точно обезьяной по мебели скакать не смог бы.

Служанка Анны наконец замолчала, и явно находилась на грани нервного припадка. Она вжалась в кресло, но, судя по неестественной позе, собиралась рвануть прочь. Если бы ей удалось беспрепятственно вылететь в коридор – что ж, это было бы достаточным свидетельством, что посторонние пришедший по душу Анны туман не интересуют. И тогда Моргана попробовала бы подвигать мебель – насколько это было в ее силах, – чтобы Анна перебралась ближе к лестнице. Она размышляла об этом с каким-то ошеломительным спокойствием, словно человек, сохраняющий присутствие духа при кораблекрушении. Обычно такое случалось с теми, кто не очень-то стремился в нем выжить.

Во всяком случае, это закончило бы ее подзатянувшийся маскарад. Жаль только, она не догадалась оставить Стиллуотеру письма, которое в таком случае следовало отослать Уилберту.

«Мне ль, одинокой, бедной ли мне бороться с жизнью...»

Думать только о том, как поступил бы Уилберт, узнав ее секрет, и не написать ему ни строчки на случай своей смерти – Моргана едва не расхохоталась. Воистину, она сделала все, чтобы пройти по этому миру незаметной, как призрак.

Служанка пронзительно взвизгнула и бросилась к двери. Запнулась обо что-то на полпути. Упала, всплеснув руками, и ушла под белый покров с головой. Оттуда не донеслось ни звука, точно и правда вместо пола осталась глубокая вода, сомкнувшаяся над головой утопленницы. Через несколько очень долгих секунд девушка вынырнула и, чуть ли не подвывая, продолжила свое бегство на четвереньках. Кажется, она была цела, только покрыта инеем. Впрочем, температура упала так сильно, что изо рта Морганы вырывались облачка пара. Вот уж «манифестация» так «манифестация», хоть в учебники для охотников на медиумов вставляй.

– Сосредоточьтесь. Я подвину кресло, вы переберетесь на него. Вам нужно к камину. Там нет тумана.

Анна замотала головой:

– Я не смогу. Мне холодно.

«В могиле тебе будет холодно, если будешь сидеть, как кукла».

Моргана надеялась, что это не ее мысли, а кого-то другого. И что трясет ее от холода или, на худой конец, страха, а не от беспредельной ненависти. Она, сцепив зубы, спрыгнула на пол – тумана уже было до середины бедра – и с трудом сдвинула с места тяжелое кресло: лучше Анне было помолиться, чтобы оно не зацепилось за ковер. Та не допрыгала бы до лестницы. Но перебраться к камину могла. Каминная полка выглядела достаточно широкой, чтобы там поместился человек.

– Скорее!

Анна, надо отдать ей должное, все-таки собралась и неловко переползла с дивана на спинку кресла. Туман почти касался ее юбок. Моргана, наплевав на производимый ею шум и разрушения, сметала с каминной полки часы, безделушки и рамки. Больше всего ее пугало, что предметы, падавшие в туман, как будто проваливались в пустоту – из-под белой пелены даже разбиваемое стекло не звенело. От холода она едва чувствовала ноги и руки.

Несколько секунд – и широкая каменная поверхность была свободна. Анне оставалось только перепрыгнуть, не сорвавшись и не подпалив себе юбки.

– Вы можете меня перенести? Прошу вас!

Моргана едва не фыркнула. Да она бы не подняла Анну, даже не нацепи та на себя тяжелое красное платье. Ее физические данные никак нельзя было назвать блестящими.

– Исключено, – огрызнулась она. – Прыгайте.

– Сейчас, сейчас!

Барон, спеша к дочери, влетел в белое марево – было ли дело в отцовской любви или в дозе виски в крови, но Блэкмур никакого страха не выказывал. Моргана отступила к камину, рассчитывая дать ему дорогу.

Пожалуй, вдвоем они бы Анну и перетащили, не уронив.

Блэкмур вдруг закричал и упал как подкошенный. Почти тут же вскрикнула Анна. Не хватало еще, чтобы та бросилась поднимать отца. Моргана этого Уилберту в жизни не объяснила бы.

– Сидеть! – Не самая вежливая команда, которую можно отдать леди, однако неожиданно эффективная. Анна и вправду замерла, сложно сказать, скованная страхом или ошеломленная наглостью.

Моргана сделала три шага и споткнулась о барона. Тот, по счастью, шевельнулся. Из тумана показалась рука, и Моргана тут же вцепилась в нее, вытягивая Блэкмура наверх. Он кое-как выпрямился, прижимая к груди правую ладонь: рукав был изодран буквально в клочья. Кровь уже напитала ткань и теперь беззвучно капала в туман.

Барону, похоже, повезло, что псы быстро поняли свою ошибку.

– Идите наверх. – От Блэкмура в таком состоянии проку бы все равно не было. Его наконец начало трясти. Моргана, второй раз позабыв обо всех приличиях, буквально схватила барона за шиворот и сильно толкнула к дверям. – Быстро, сказано же!

Тот едва не зацепился за дверной косяк, но к лестнице все-таки поплелся. Судя по тому, как его шатало, барон потерял немало крови.

– Я позову полицию!

«Ну точно коньяк». Бобби, которых пригнали бы пострелять призрачных собачек со вполне материальными зубами, надо полагать, пришли бы в восторг.

Она обернулась. Тумана было уже почти по грудь. Еще несколько мгновений – и можно было бы не торопиться. Она слышала глухое рычание, вой и... человеческий смех.

Хороший христианин начал бы молиться. Моргана, дыша на заледеневшие пальцы, еще раз пристально оглядела помещение. Мерещилось ей или нет, а сквозь бледную мглу по углам мерцали красные угольки внимательных глаз.

Ей самой тоже никогда не удалось бы перетащить Анну. А та бы не сумела прыгнуть. Оставался только один вариант, предусматривающий беззастенчивую порчу интерьера.

Не то чтобы она никогда не мечтала поджечь этот дом.

В два шага долетев до камина, Моргана пинком опрокинула ширму. На ощупь нашла кочергу и просто сунула ее в пламя, выгребая угли к самой решетке. Что-то бы да пролетело между прутьев и упало бы на ковер. Небольшой пожар теперь выглядел куда безопаснее, чем большой туман.

Анна наконец вспомнила, на каком она свете. Назвать ее действие прыжком было трудно, но, во всяком случае, падая, она приложила все усилия, чтобы оказаться как можно ближе к огню. Дальше уже Моргана постаралась скорее подсадить ее на каминную полку, отлично слыша приближающийся лязг зубов. Что-то задело лодыжку, но ей удалось отскочить к самому пламени.

Кажется, юбки Анны начали дымиться, но быстро потухли. Она прижалась спиной к стене и беззвучно заплакала, глядя на дверной проем. Залитый кровью ее отца у левого косяка, тот выглядел празднично-ярким на фоне погружающегося в белую пелену дома.

Моргане впервые пришло в голову, что смерть Шелти и вправду обошлась Блэкмурам дорого.

Огонь от углей на ковре разгорался не особенно быстро, но достаточно, чтобы дать им немного времени.

– Где масляная лампа или масло?

Белые тени с красными ушами медленно поднимались над клубящейся пеленой. Моргана даже не представляла, как умудрилась принять этих тварей за собак при первой встрече. Да у каждой в холке было по добрых шесть футов!

Не дождавшись внятного ответа, она подхватила несколько углей в совок и опрометью бросилась на кухню. Моргана уже отчетливо слышала вой и какое-то жуткое разноголосье – то ли плач, то ли смех, то ли песню.

Воистину, погибнуть, защищая своего врага, – смерти глупее и не придумаешь.

Ей повезло почти сразу отыскать несколько масляных фонарей. Влетев обратно, она разбила один о каминную решетку, а второй швырнула точно в начавшее разгораться пламя. Каким бы дорогим и любимым ни был индийский ковер, ему настал конец. Однако и псы, уже почти зажавшие Анну, бросились врассыпную. Зазвенели стекла, заскрежетали падающие на землю ставни. Туман опустился на пол, точно мягкая ткань, и исчез в считаные секунды. Остались только леденящий холод и предчувствие беды.

Конечно, они вернулись бы.

Анна все рыдала, некрасиво кривя лицо.

– Папа, папочка...

Вошедший барон пошатнулся и упал в покрытое инеем кресло, влажно чавкнувшее под ним. Столкновение масла, огня и мокрого ковра породило поистине удушающий чад, от которого даже выбитые окна не спасали.

Моргана вывела Анну и барона из комнаты и передала слугам. Она не представляла, как быстро выгорит масло в их ситуации и не перекинется ли огонь на стены и перекрытия, поэтому просто швырнула сверху пару подушек и пледов, таких же влажных, как и все тут, и вышла прочь. Ее мутило от пережитого ужаса и, наверное, от ненависти, так и не нашедшей выхода.

Никто не посмел бы ее обвинить, если бы она не справилась. Ни один живой человек не дрался при Армагеддоне.

«Моргана, ты победила, ты все хорошо сделала...»

Хотелось бы ей разделять уверенность Моргана, шептавшего ей слова утешения из битых стекол.

Уилберт и Ламберт явились далеко за полночь, такие бледные и уставшие, что сразу сделалось понятно: ничего у них не вышло и обратно они гнали изо всех сил. Увидев выбитые окна, подпалины в гостиной и перебинтованную руку барона, Уилберт скривился, как от зубной боли.

– Мне нужно уходить, – тихо сказала Анна. – Я не могу и не хочу подвергать опасности кого-то еще.

«Поэтому все твои принцы должны убиться, ты же так любишь папу!»

Впрочем, Моргана, своими глазами видевшая жутких псов, не была уверена, хватило бы ей смелости в ситуации Анны просто встать и выйти в туман одной. У той, в отличие от нее, имелись жизненные перспективы или хотя бы вера в них.

– Мы поедем в Гримвуд, – тихо и твердо сказал Уилберт. – Граф, я не могу вас просить отпра...

– Мы поедем в Монфор-холл, он ближе. И, разумеется, я вас сопровожу. Прихватим масляные фонари. Мой экипаж стоит неподалеку, это кларенс^[12], мы сумеем разместиться.

И непогрешимый Уилберт, который всегда держал дистанцию ярда в три, не меньше, вдруг подошел и на глазах у всех обнял ее, неловко потрепав по плечу напоследок. Моргана на мгновение остолбенела. Не считая рукопожатий и удара по лицу, Уилберт никогда не дотрагивался до нее и не позволял касаться себя.

– Спасибо, – только и сказал он. Судя по тону, это могло быть и «я ваш вечный должник», и «располагайте мной, как считаете нужным».

Моргана кивнула и, быстро отвернувшись, поспешила за фонарями. У нее по щекам текли слезы. Вряд ли она сумела бы объяснить их причину окружающим – она ее сама-то не вполне понимала.

15

Анна, надо отдать ей должное, собралась менее чем за час. Паре лошадей и так пришлось бы тащить четырех человек, не считая кучера и веса самого экипажа, поэтому было решено обойтись минимумом вещей и поставить все на скорость.

Возможно, выезжать на ночь глядя не было лучшей идеей, но Анна ежеминутно вздрагивала от воя, который слышала только она сама. Все понимали, что охота близко и вторая атака – дело времени, причем скорого.

– Может, пересидеть в церкви до утра? – робко подал голос Ламберт. Не то чтобы он был избалован снисходительным отношением Берти к своим идеям, но не озвучить ее не мог.

Уилберт на мгновение задумался, но тут заговорила Анна:

– Я не хочу подвергать невинных людей опасности. Вы и так многим ради меня рискуете. Не следует втягивать в это еще и священника.

Возможно, перед лицом смерти она обрела некоторое благородство и действительно начала считаться с другими людьми. А может, просто думала, что после ночи, проведенной в одном экипаже, Уилберт на ней непременно женится.

Впрочем, Уилберт бы и так на Анне женился. Это было видно по тому, как он аккуратно поддерживал голову Блэкмура, пока разбуженный посреди ночи доктор обрабатывал его раны. Ламберт и Морган, как наиболее быстрые, тем временем грузили вещи в кларенс. После визита псов из слуг в доме барона остался только дворецкий, слишком пожилой, чтобы им помочь.

– А все же мне кажется, что ехать ночью не очень хорошая идея. – Берти не слушал его практически никогда все из-за тех проклятых детских платьиц, но Морган мог и послушать.

– Я не думаю, Ламберт, что тут есть какая-то хорошая идея, кроме как выдворить ее на улицу и запереть двери. Но Уилберт пристрелит любого, кто об этом заикнется, и будет прав. В конце концов, убийство есть убийство. В Монфор-холле нам будет легче держать оборону. И полиция не потащит нас в участок за стрельбу в городе.

– Но до твоего дома еще надо добраться.

Морган вздохнул. И, отвечая, видимо, опять пропустил несколько абзацев текста:

– Прости меня, Ламберт, но я не настолько верю в Бога, чтобы думать, будто для нас он что-то сделает в частном порядке. Что сказала леди Шелти?

Ламберт дернулся, как будто его ошпарили. Он бы лучше на месте умер, чем повторил то, что ведьма кричала им вслед. Это же надо было такое придумать: Уилберт выгрызет из него сердце. Брат ни единого разу в жизни не поднял на него руки. Даже в детстве, когда Ламберт изрисовал его красивые конспекты, он только вздохнул и сел переписывать все с самого начала. Старшие братья обычно колотили младших, но только не Берти. Да что леди Шелти вообще могла о нем знать?

– Если коротко – что нас всех сожрут собаки. В смысле меня и Берти. Уж не знаю, из какой преисподней она это притащила сюда, но мало надежды, что леди Шелти передумает. Она в великом отчаянии и великом гневе.

– Ламберт, а как же твоя свадьба?

Ламберт должен был жениться на Эстер Глэмроуз до сентября. Он никогда не отказал бы Уилберту в помощи – едва ли ему вообще приходил в голову такой вариант, пока Морган не произнес эти слова, – не мог отказать и теперь. Анна тонула сама и тянула на дно их, но не могли же они просто ее оставить...

– Ламберт, возьми в моем доме лошадь и скачи в Монфор-холл впереди нас, а я напишу записку Стиллуотеру, чтобы он был готов...

Ламберту захотелось обнять Моргана, как несколько минут назад это – к его бесконечному изумлению – сделал Берти. Бог послал ему лучших друга и брата, чем он того заслуживал.

– Морган. Я ценю то, что ты готов для меня сделать, но будет гораздо честнее, если вперед поедешь ты.

– Исключено. Только мне довелось с ними драться, я буду полезнее.

– Это – семейное дело...

– Как удачно, что я как раз друг семьи, – отрезал Морган и чуть ли не пинком запихнул внутрь экипажа последний тюк. Лошади нервно дергали ушами. Из их ноздрей валил пар.

– Значит, решено, поедем все вместе. Морган, я могу попросить тебя пообещать мне одну ужасную вещь?

Морган, уже поспешивший к дому, остановился. Обернулся.

– В критической ситуации бросить вас и спасаться? Уверен, что хочешь напоследок оскорбить меня такой просьбой?

Ламберт выдавил из себя улыбку. Он вряд ли знал Моргана хорошо – его вообще едва ли кто-то знал хорошо, – но он знал его давно. Его друг, пожалуй, не был смел в классическом смысле этого слова, но он обладал воистину колоссальными запасами мужества отчаяния. Чем беспокойнее делался мир, тем спокойнее держался Морган.

– Стрясти с тебя такое обещание у меня нет надежды. Я хотел о другом попросить...

– Тогда что угодно.

– Если я умру и Уилберт тоже, ты сможешь приглядеть за Эстер? Она тебе не ровня и я все понимаю, но хотя бы приглядеть, чтобы ее выдали за порядочного человека? Если выживет Уилберт, а я умру, ты ему скажи правду, он поймет...

Морган резко выдохнул, как человек, получивший удар. Несколько секунд молчал, а потом глухим голосом ответил:

– Если так случится, что я выживу, а вы оба умрете – чего я буду всеми силами пытаться избежать, – я женюсь на Эстер Глэмроуз, с ее согласия, разумеется.

Наверное, если бы тучи разверзлись и ангельский глас возвестил Ламберту, что им только что получено прощение всех грехов и можно идти в рай, он не ощутил бы большего успокоения.

В это мгновение, освещенные ярким светом двух фонарей, на ступеньках крыльца показались Уилберт и Анна. Белые как смерть и какие-то словно бы торжественные. Брат, спускаясь, умудрился подставить Анне руку, и та оперлась на нее. Ветер трепал ее вуаль и черные волосы, делая их похожими на чудовищную фату.

Выходи они из церкви, Ламберт бы подумал, что видит двух обвенчавшихся мертвецов. Наверное, Моргану тоже сделалось жутко от этого зрелища, потому что он вдруг быстро отвернулся и первым нырнул в экипаж.

* * *

Лошади у Монфора, что ни говори, были превосходные. Их копыта ударяли о камни мостовой быстро и часто, но экипаж практически не трясло, словно они неторопливо катили по ровной приусадебной аллее. Разве что обитые железом колеса грохотали. Сам Морган то и дело приоткрывал шторку и смотрел наружу. Уилберт не был уверен, что хочет лишний раз вглядываться в туман. К тому же к его левому плечу прижималась Анна, которой, кажется, все-таки удалось забыться сном. Не было нужды ее тревожить.

Уилберт совершенно не представлял, что будет дальше. Допустим, они даже сумеют добраться до Монфор-холла с его крепкими каменными стенами и ледяным белым светом, но что они станут делать потом? Запрут Анну в комнату без окон, а сами сядут под дверьми с револьверами и фонарями? Или пошлют за священником, как предлагал Ламберт? Или он снова отправится в дом леди Шелти и пристрелит ведьму? Остановит ли это гончих, уже взявших след? Если бы он чуть внимательнее читал письма Моргана, возможно, ему пришло бы в голову какое-то средство, но сейчас Уилберт решительно не мог вспомнить ни одной легенды о том, как столкновение с Дикой охотой закончилось бы для человека хорошо.

Он несколько раз пытался поймать взгляд Моргана, но тот, сидя напротив Анны, смотрел или в окно, или на свои руки, стиснутые на коленях. Его потряхивало, что, впрочем, удивительным не было: Морган продрог, пока помогал Анне в холодном тумане, и, конечно, не успел переодеться. Уилберт был полным ослом, раз не догадался попросить у Блэкмура сменный костюм для друга.

Ламберт нервно улыбался. Точь-в-точь добрый пес, который пытается показать, что все хорошо, хотя сам напуган до ужаса.

Преследуй гончие его, он не позволил бы Ламберту и Моргану сесть в экипаж, даже если бы пришлось угрожать им револьвером. Но псы шли за Анной. Уилберт не хотел знать ответа на вопрос, на что он пошел бы ради ее защиты.

Ночь тянулась медленно, как зима. Кажется, они катили в этом наполненном тревогой безвременье уже долгие часы. Экипаж иногда поворачивал, изредка подпрыгивал на рытвинах, порой разъезжался с редкими встречными повозками – Уилберт слышал скрип их колес и фырканье лошадей.

Воя он не слышал.

Морган достал карманные часы, бросил на них быстрый взгляд, закрыл крышку.

– Который час? – одними губами спросил Уилберт. Проверить время по своим он не мог: Анна привалилась к его боку и едва ли он сумел бы достать часы, не потревожив ее. Она и так спала дурно, вздрагивая во сне. Хорошо хоть, переоделась в сухое платье перед дорогой, а то дело бы, конечно, кончилось пневмонией. Наверное, не сиди в экипаже еще два человека, Уилберт бы обнял ее, такая она сейчас была потерянная и жалкая. Он просто не представлял, как еще неделю назад мог на нее злиться и проверять, достаточно ли хаотично дрожит ее рука при письме...

«Какие угодно приемы, какие угодно балы. Мы как угодно назовем сына или дочь, и будем жить, где ты захочешь, хоть на Пикадилли...»

– Пять утра, – так же почти беззвучно ответил Морган, не поднимая глаз. В другой ситуации Уилберт бы занервничал, что не стоило так его стискивать, и, наверное, он не рассчитал силу и сделал ему больно, раз тот так странно себя ведет, но теперь его беспокоила только судьба Анны. Он успел бы спросить у друга, что сделал не так.

До рассвета оставался всего час. До поместья Монфора – пожалуй около двух. Они ехали всю ночь без остановок, так быстро, как кучер только мог себе позволить без смены лошадей. Может быть, собаки потеряли их след в Лондоне...

– Черт, – тихо произнес Ламберт.

Морган резко отдернул шторку и выглянул. И тут же снял револьвер с предохранителя.

– Гони! – Морган никогда не кричал. Это был скорее приглушенный рык, который кучер понял совершенно правильно. Усталые лошади заржали, но понеслись быстрее.

– Черт возьми, Морган, там же мост!

– А там – всадники!

Ламберт подскочил, перехватывая револьвер. Анна тоже резко распахнула глаза и вцепилась в локоть Уилберта, как будто он еще что-то мог сделать.

– Где мы?

И только тут Уилберт понял, что их провели. Путь к дому Монфора лежал через несколько рек. Конечно, там были мосты, утопающие в предутреннем тумане. И огонь не горел бы под водой. Не помогли бы им запасы масла.

«Мы в трех шагах от ада, Анна».

Он только и успел, что через крохотное окошко впереди увидеть надвигающуюся белую пелену. Конец их дороги, конец всех дорог.

Казалось, сама земля содрогнулась от бешеного воя и цокота сотен копыт. Дикая охота мчалась прямо через них, а уже почти неуправляемый тяжелый экипаж на полной скорости влетал на каменный мост. Стекла за секунду покрылись острыми морозными узорами. Стало трудно дышать, словно кто-то сунул их лицами в сугроб.

Смех, вой, плач, пение – дикая какофония звуков обрушилась на них, как град, и окна под снежными узорами пошли трещинами. Анна закричала, но ее не было слышно.

Еще через секунду последовал чудовищный удар в стенку экипажа, и его швырнуло на каменные ограждения моста. Несколько мгновений крена – Ламберт, сцепив руки, молился, но его слова заглушал белый смех, – а затем мир вдруг резко перевернулся. Их как букашек швырнуло сперва о стенку экипажа, потом о потолок, а потом чье-то тело ударило Уилберта в колено и свет померк.

* * *

Удар о воду вышвырнул Моргану обратно в реальность. Во всяком случае, ввинчивающийся в уши вой затих. Экипаж, перевернувшись, быстро погружался. Через окошко позади кучера хлестала вода. Окна – все в трещинах – вылетят через какие-то секунды. Моргана как сквозь толстое стекло слышала шум прибывающей воды и еще что-то, что она сперва приняла за плач ребенка, а потом поняла: это тонут лошади, намертво пристегнутые к их металлическому гробу.

Она кое-как огляделась, стараясь принять устойчивое положение. Ламберт тоже пытался встать, придавленный каким-то тюком. Уилберт лежал поломанной куклой, и его светлые волосы уже плыли в воде как водоросли. Анна даже не кричала, она хрипела от страха как загнанное животное и без толку дергала дверь. Она, конечно, не изучала физику, иначе поняла бы: пока вода не заполнит экипаж, эту дверь сам Бог не откроет. Ее удерживает давление всей толщи вод над ними.

За трещащими стеклами уже не было ничего, кроме черной воды и многочисленных пузырей воздуха. Они погружались пугающе быстро. Моргана посмотрела на Ламберта, который поднимал брата с пола, при нормальном раскладе бывшего бы потолком.

Уилберт, почувствовав, что его тащат, со стоном приоткрыл глаза. Он был бел как полотно.

– Что...

Моргана быстро оценивала ситуацию. Еще несколько секунд, и дышать им станет нечем. Анна не откроет дверь и уж, конечно, не выгребет наверх в своих юбках. А в Уилберте больше шести футов роста и, очевидно, плавать с его ногой он не умел. К тому же, если верить Берроузу, он боялся воды.

По большому счету шансы спастись самостоятельно имелись только у нее и у Ламберта. И, наверное, из них двоих Ламберт был сильнее.

Выбор без выбора.

– Ламберт, я открою дверь, хватай брата и греби. Не попадись под копыта. Анна, вы со мной.

Может, у кого-то и имелись возражения против такого плана – уж у Уилберта они нашлись бы наверняка, но в экипаже не осталось столько воздуха, чтобы кто-то успел их донести. Моргана в последний раз глубоко вдохнула, почти прижавшись губами к тому, что раньше было полом между сидений, а потом резко высадила стекло. И тут же выплыла из экипажа, на ходу сбрасывая пальто. Хотелось верить, что большая часть осколков осталась в нем.

Ошибку свою она поняла почти сразу. Во-первых, вокруг было так темно, что Моргана едва видела провал окна, через который только что выбралась. Во-вторых, тяжелый кларенс с обитыми металлом колесами, к тому же щедро нагруженный керосином, продолжал быстро погружаться. Она не знала глубины реки. Она вообще не знала, есть ли дно в этом черном аду.

Не придумав ничего лучше, Моргана вцепилась в дверцу и изо всех сил потянула на себя, чувствуя, как ее волочет вниз. Еще несколько мгновений – и она ее открыла. В лицо летели пузырьки воздуха. Лошади все кричали, как дети. А вода была чертовски холодной и какой-то металлической, словно в Моргану разом всадили сотню тонких иголок.

В проеме показалось что-то светлее окружающей тьмы, мгновением позже ставшее перекошенным лицом Ламберта. Он с трудом тащил за собой Уилберта, похоже снова потерявшего сознание. Светлые волосы колыхнулись и пропали.

Моргана смотрела в черный зев экипажа, все отдаляющийся от нее. Оттуда поднимались пузыри.

Уилберт никогда бы не узнал, что произошло под черной водой.

Но она бы знала.

Легкие уже начало покалывать. Безопаснее всего было бы подниматься, пока она еще представляла, где верх, а где низ. Эта благодать в такой темноте долго бы не продлилась.

Моргана, сама не веря, что делает это, в несколько гребков нагнала экипаж. Схватилась за створку, поранив руку, подтянулась. Где-то там, в холодной тьме, оставалась Анна. Та явно была еще жива, потому что баламутила воду. Внутри черноты можно было различить лихорадочные трепыхания белых нижних юбок. К тому же пузыри поднимались.

Не было ни единого шанса убедить Анну успокоиться и прекратить свои судорожные метания. Она не могла говорить, Анна не могла ее видеть, и Моргана уже плохо чувствовала собственное тело. Начни Анна цепляться за нее, они утонули бы обе.

Оставалось только выждать, пока Анна перестанет трепыхаться. Моргана, держась за распахнутую дверь, продолжила свой спуск в черноту. Спустя еще несколько очень долгих секунд – пять, десять, пятнадцать, она не знала – экипаж ударился о дно. Глаза тут же защипало от поднявшегося вокруг ила.

Белые юбки наконец замерли.

Моргана, выгнувшись, потянула Анну на себя за эти самые юбки. Она нипочем не полезла бы внутрь.

Тело оказалось таким неподъемным, что в первое мгновение Моргана была готова его бросить. Ей было ни за что не выгрести наверх с таким грузом. Анна висела на ней как тряпичная кукла – неподвижная и ужасно тяжелая, напитавшаяся водой тряпичная кукла. Она не дышала.

Если бы Моргана остановилась подумать, она, скорее всего, тоже перестала бы дышать. Поэтому Моргана рванулась наверх, буквально чувствуя, как деревенеют руки и спина. Одной рукой она вцепилась в Анну, прижимая ее в себе, второй гребла, и изо всех сил работала ногами. Если у нее от недостатка кислорода и темнело в глазах, понять этого Моргана не могла, потому что кругом и так не было ничего, кроме тьмы.

«Вот веселье будет в покойницкой, если нас вообще найдут...»

Когда в лицо Моргане ударил холодный воздух, она сделала последнее, чего от себя ожидала: расхохоталась во всю мощь легких.

* * *

План Моргана был правильным, но жестоким. И Ламберт был от души благодарен другу, потому что понимал: скажи он такое вслух, Берти бы его никогда не простил. Уилберт, конечно, хотел, чтобы вытащили Анну, да и Анна, разумеется, этого хотела. Вот только у Ламберта был всего один брат. Может, тот никогда больше не полюбил бы другую женщину так, как любил Анну, но, умри он сегодня, эта печальная перспектива стала бы единственной реальностью. Поэтому Ламберт подхватил Берти и поволок его наверх, едва Морган распахнул им дверцу. Возможно, он даже задел ногой Анну, метнувшуюся следом за Уилбертом. Если так, пусть Бог его простит, он не хотел, но не обернулся проверить.

Вытаскивать Анну предстояло тонкому словно тростинка Моргану.

Уилберт боялся воды и совершенно терял в ней контроль над собой, поэтому вреда от брата было больше, чем пользы. С другой стороны, возможно, только поэтому он и не вцепился в Анну. И, к счастью, быстро потерял сознание.

Ламберт едва не получил в бок копытом, в последний момент вспомнив о предупреждении Моргана, и отплыл от кареты подальше, прежде чем начать подъем. Он не видел, что происходило внизу, и сосредоточился только на том, чтобы дотащить брата до берега.

Ему очень повезло, что Берти, будучи выше его на целую голову, весил столько же, если не меньше. Тащить такое длинное тело было неудобно, да и, уже оказавшись на поверхности, Ламберту пришлось немало потрудиться, чтобы удерживать голову Берти выше уровня воды, но он как-то справился. Брат пришел в себя, когда оба уже скользили по глинистому берегу.

– Где Анна? – хрипло спросил он, едва они упали в грязь у самой кромки воды.

Ламберт смотрел на черную реку, укрытую белым туманом, и даже не представлял, что тут можно ответить.

Он почему-то думал, что Берти сейчас закричит или ударит его, но Берти так и не закричал. Брат молча уставился на черную поверхность, и лицо у него было как у человека, который про себя молится.

А потом – спустя почти минуту, невыносимо долгую из-за тишины – над водой раздался женский смех.

* * *

Уилберт никогда не мог сказать, почему так боится воды. Он понимал причину своего страха перед зеркалами – оттуда на него с самого детства смотрело чудовище, или страха перед грозой – грохот, вспышки, вполне реальная опасность получить удар молнии, не говоря уже об умноженном на тысячу чувстве беспомощности маленького человека перед огромным и враждебным миром. Но страх воды лежал так глубоко, что свет рационального анализа просто его не достигал.

Он любил принимать ванну, с удовольствием лежал на мелководье, мог даже выдерживать морское путешествие в течение нескольких недель кряду, но стоило ему оказаться в воде и не ощутить дна, как приходил панический, абсолютно иррациональный ужас. Как будто кто-то вырвал из его памяти кусок и, обращаясь к ней, разум проваливался все глубже и глубже, в какую-то адскую нисходящую спираль. Однажды он не сумел бы оттуда вернуться.

Этот ужас только что едва не стоил ему Анны. Уилберт смотрел на черную поверхность воды, кое-где испятнанную клочьями белого тумана, и пытался вспомнить хоть одну молитву, кроме навязчиво бьющейся в ушах «меня забери, а ее отдай». Когда засмеялась женщина, а Ламберт с разбегу бросился в воду, он просто лег на холодную землю и беззвучно заплакал.

Анна осталась жива. Был в небе Бог.

Когда Ламберт и Морган выволокли ее на берег, Анна уже потеряла сознание. Брат ловко расшнуровывал ее корсет, а Морган – сам совершенно белый, в одной рубашке и жилете – поворачивал ее голову так и эдак, чтобы заставить выплюнуть воду.

Уилберт еще в юности видел, как члены Королевского гуманного общества в Гайд-парке спасали людей, тонувших в озере Серпентайн. Он читал, как делать искусственную вентиляцию легких, и даже однажды осуществил ее на практике, чудом откачав горничную, уснувшую в комнате с неисправным газовым светильником. Это было уже после Итона, когда отец его не бил, но вымыть рот с мылом заставил.

Уилберт был готов думать о чем угодно и вспоминать что угодно, лишь бы как-то абстрагироваться от мысли, что Анна не дышит. Он даже не понимал, бьется ли ее сердце. Пульс на сонной артерии как будто бы и был, а может, он просто так хотел его обнаружить. Уилберт зажал Анне нос и приготовился считать.

«Вдох-выдох, вдох-выдох, вдох-выдох...» От двенадцати до шестнадцати вдохов в минуту, не чаще.

Ее губы были холодны как лед. Пять выдохов, десять. Грудная клетка Анны, кажется, шевельнулась. Она выдыхала воздух. Здесь нельзя было торопиться.

Анна вдруг резко дернулась. Ламберт перевернул ее на бок, и ее тут же вырвало водой. Потом еще. Кажется, она начала дышать.

– Бог мой, Анна, вы целы? – Уилберт бы сам не узнал своего голоса, если бы слышал его со стороны.

Анна села. Потом огляделась и вдруг рассмеялась, совсем не так, как несколько минут назад в реке.

– Какой смешной маскарад. Мы что, на лечебных грязях? Кто же едет в Бат в такой холод?

Уилберт почувствовал, как его почему-то начало трясти. Анна улыбалась, Анна смеялась. Ее вытащили из воды, спасли. Конечно, она пережила тяжелое потрясение, вот и говорила невпопад...

– Лорд Гримвуд, так странно видеть вас в курортной столице!

Анна болтала преувеличенно бодро и как-то ненатурально. Ее кожа и губы выглядели несколько синюшными, но у них даже не было сухих вещей, в которые ее можно было завернуть. Уилберт и Ламберт приспособили свои пальто, которые защитили бы Анну хотя бы от ветра.

– Что бы сказал батюшка об этом нашем приключении – представить страшно, правда?

Уилберт наконец понял, что не так. Дыхание Анны – шумное, частое, прерываемое приступами кашля. Она дышала не так, как должна была бы, если бы ему все удалось.

– Анна, Анна, прошу вас, успокойтесь. Все закончилось. Все уже в порядке...

Анна, смеясь, растерла грязь между пальцев.

– До чего забавно! Как театральный грим, да?

Уилберт встретился взглядом с Ламбертом. Тот выглядел изрядно напуганным. По всей видимости, тоже не понимал, что происходит. Морган сидел спиной к ним, сгорбившись и обняв себя за плечи, словно происходящее его нисколько не касалось. Хотя, наверное, из них он замерз больше всех – в воде он пробыл столько же, сколько и Анна, а теперь дрожал в одном жилете и тонкой рубашке. Уилберт с опозданием подумал, какая же он неблагодарная свинья, и принялся стягивать мокрый насквозь пиджак.

– Морган, бога ради, накиньте!

– Граф утонет в вашем костюме, будет как Пьеро, – улыбнулась Анна. – Хотя на Пьеро больше похожи вы. У вас всегда такой печальный вид. Давайте я нарисую вам улыбку? Вот такую же! – и Анна невозмутимо начала раскрашивать себе лицо, ведя полоску грязи от уголка губ по щеке.

Она все это время улыбалась, и на фоне синеватых губ зубы казались еще белее.

Уилберт схватил ее за запястье, поразившись, до чего оно ледяное.

– Анна, хватит дурачиться! Ваши шутки нас очень огорчают сейчас...

Та снова засмеялась и закашлялась.

– Не хотите быть Пьеро? Но ведь Арлекина из вас никогда не получилось бы...

– Анна!

– Почему бы нам всем не потанцевать? Я хочу танцевать!

Анна вывернула руку – Уилберт даже скорее сам отпустил ее, не понимая, как должен действовать, – подскочила, сбросив пальто, сделала какое-то па и вдруг упала как подкошенная. Ее снова рвало водой. А потом на ее синеватых губах и вокруг ноздрей начала пузыриться розовая пена.

Анна еще раз прошептала «танцевать» и потеряла сознание.

* * *

Анна умерла примерно через полчаса после того, как перестала смеяться и требовать закатить для нее бал. Первые минут десять Уилберт еще пытался что-то предпринять, хотя розовая пена, идущая из ее рта и носа, и вздувшийся живот явно указывали: Анна проглотила слишком много пресной воды. Проблема была уже не в воздухе в ее легких, а в самом кровообращении. Тут не помог бы и лучший врач Ее Величества.

Анну просто слишком поздно достали из реки. У нее не было и шанса.

Моргана склонилась над темной поверхностью, пытаясь поймать свое отражение.

«Морган, прости меня, прости, я побоялась лезть в экипаж, Морган. Там было так темно, я испугалась... Прости меня, Морган. Я не хотела ее убивать. Не хотела... Я желала ей смерти, да, но я не стала бы ее убивать, я ведь тащила ее как могла, Морган! Морган, ответь мне, ради всего святого, не оставляй меня. Не оставляй!»

В бледном свете, идущем от рассветных небес, Моргана видела только свое зареванное лицо. Ее брат не желал иметь ничего общего с убийцами. Он сказал ей после Беррини, что она больше не должна убивать, кроме как защищаясь, иначе он замолчит навсегда.

А она полминуты ждала, пока Анна захлебывалась в воде и иле, билась как птица в своей подводной клетке.

– Не оставляй меня, не оставляй...

Моргана скрючилась у воды, понимая, что у нее больше нет ни сил, ни слез.

Морган устал ее любить и ушел. Она осталась одна.

Когда за ее спиной раздался тихий вой, Моргана в первые мгновения понадеялась, что гончие Гавриила пришли и по ее душу тоже. И только обернувшись, поняла, что нет здесь никаких псов. Никаких красных глаз, гаснущих в белом тумане.

Ангелы мести взяли свое и ушли. А у реки, вцепившись в неподвижное тело Анны, лежал Уилберт. Это он выл, как раненая собака.

Спасибо за выбор нашего издательства!