Палка бах-бах

Угрозы и вызовы обозначились в первую же ночь на острове Вай. Обозначились в виде громкого шуршания на крыше моего домика.

Я не оперативник, но, когда происходит чертовщина, какие-то инстинкты включаются. Мой отель – это ряд одноэтажных шатких домиков на сваях вдоль пляжа, спинами они прижимаются к крутому горному склону, поросшему джунглями. На склон лезть бесполезно. Орать и будить соседей – это долго.

А тогда надо так: из дверей – вот как есть, в голом виде, налево и вниз кубарем по четырем ступенькам на каменную дорожку, обдирая бока, но жизнь дороже. И сразу выкатиться из смертельного света цепочки круглых фонарей на уровне колена, озаряющих всю территорию отеля ночью, выкатиться на песок, в сторону воды, потому что больше некуда. И двигаться, двигаться дальше и непрерывно. Шансы небольшие, но это лучше, чем вообще без шансов. А думать о том, какая сволочь влезла ко мне на крышу и зачем, – это потом.

Дверь я распахнул рывком, мгновенно шаря глазами по кромке шиферной крыши, она отлично виднелась в свете фонарей. И прямо перед моими глазами свешивается...

Серое, толщиной с сосиску, не змея, а, скорее, толстая волосатая веревка, на конце закручивающаяся крючком.

– Палка бах-бах, – донесся сонный сдавленный голос снизу, оттуда, где на каменной садовой скамейке виднелась куча серого тряпья.

Какая, на фиг, палка бах-бах? Но тут из тряпья высунулась тощая кисть и указала на двухметровое бамбуковое орудие, прислоненное к порогу на расстоянии моей вытянутой руки. Потом уже, на следующий день, я увидел, что такая палка прилагается к каждому домику, стоит и ждет у входа. Вот для тех самых целей.

Недовольный стук этой штукой по краю крыши произвел нужное действие. Серый хвост... конечно же, хвост... исчез, снова зашуршало сверху, оттуда посыпались пучки мягких и длинных игл казуарины. Затем на крыше соседнего домика, стоящего впритык к моему, раздался мягкий шмяк, и все стихло. Море успокаивающе шуршало, замирало и шуршало снова.

Так я познакомился одновременно с двумя достопримечательностями острова – с бамами (а на скамейке, совершенно очевидно, был один из них) и с собачьим языком в обновленной версии.

* * *

Дальше я вернулся в прохладу комнаты, покосился на зеленый глаз тихо урчавшего кондиционера под потолком... и ко мне в голову вломился сон. Опять сон. Эта гадость так и не уходит от меня после ранения, подумал я, но здесь-то, у моря с его успокаивающими вздохами, ведь должна постепенно исчезнуть?

Сон вот какой: красные сполохи, завывания злобной темноликой толпы, танцующей вокруг пылающего памятника Дональду Трампу в Майами. Металл не горит, скажете вы, но мне казалось, что подсвеченный отблесками кровавых огней человек из сверкающего сплава от жара скручивается с поднятым кулаком и заваливается вбок. Беснующаяся толпа тянет его за канаты, привязанные к шее, чтобы он упал в разведенный ею огонь, но тут раздается вой сирен и в бой идет стена полицейских за пластиковыми щитами. Толпа волной отбегает, вливается в улицу с площади, тут обнаруживает меня – и начинается погоня. И кто-то мне пытается что-то сказать, меня куда-то направить, а что будет там – неясно.

Это же всему миру известные и довольно старые, прошлогодние уже телевизионные кадры, пытался я сказать себе. Меня там не было и нет. Но толпа – мелькали в отблесках огня эти выкаченные глаза – подступала все ближе, я ощущал вонь горящего бензина и жар с площади... Это во сне-то? И сон не уходил.

* * *

А началось все вот как: меня вызвал... нет, пригласил Юрий Ефимович Шляйн, по званию полковник, человек как минимум легендарный во всех отношениях. И начал разговор с приятного:

– Привет герою. Значит так, я говорил с твоими докторами в Красногорске. И передаю тебе их строгое предписание. Длительный отпуск в теплой тропической стране. В домике на песке. Ровно в десяти метрах от прибоя, который вот так – ш-ш-ш, и снова ш-ш-ш. Отлично лечит от шизофрении, между прочим, но у тебя другой диагноз. Дальше... Не перебивай старших по званию... Дальше – там должен быть бесконечный пляж этакого белого песка, по которому ты через километр выходишь, повернув влево – правильно, влево? – на бесконечную дорогу с ресторанами и прочими удовольствиями. Форма одежды – резиновые тапочки, легкая рубашка и тонкие штаны на веревочке, которые вот тут, на пузе, бантиком завязываются. Плавать не меньше четырех раз в день. Это приказ. Задание понял? Срок командировки – минимум три недели. Отъезд из наших снегов (тут он мрачно посмотрел в окно) – хоть завтра. А лучше сегодня. Тот самый домик тебе уже заказан. На послезавтра, кстати. На твое настоящее имя. Расходы оплачиваются, командировочные и прочие динары выдаются в мощных количествах. И лечиться, лечиться и еще раз лечиться. Восстанавливаться, то есть.

Я молчал, потому что говорить об очевидном не было смысла. На моей работе это нормально – когда раньше человек в какой-то частной беседе отвечал на вопрос: где лучшее место в мире? Где бы ты хотел вот сейчас оказаться? И человек этот честно отвечает – есть, говорит, такое место, оно называется остров Вай.

И даже объясняет, почему, и в подробностях. Вот это все перечисляет – домик в десяти метрах от прибоя, его номер – 17А. Прямо перед твоей крошечной (еле протиснешься) верандой толстые стволы двух казуарин, левее кокосовая пальма... Ну, обычный же разговор, кто-то спрашивает человека – есть ли у него мечта, место, где он был в последние недели перед войной, и которое еще неизвестно уцелело ли. Он и отвечает. Не секрет все это. И тут кто-то этот не секрет заносит в твое досье. Здесь не самая интимная информация из той, что там еще может и даже должно быть. И товарищ полковник имел бы полное право ею располагать, если бы только...

А Шляйн, как настоящий волшебник, ехидно смотрел на меня, полагая, что удивил и смутил.

– Товарищ полковник, – заполнил я паузу. – И все было бы хорошо, если бы только не пара странностей. Я не оперативник, а аналитик, и после госпиталя официально вернулся в родное подразделение. Хуже того, достигнута договоренность – я и оттуда ухожу, на преподавательскую работу. А тут меня вызывает...

– Приглашает, – поправил он меня.

– Не смешите – ну, хорошо, приглашает. Приглашает человек, возглавляющий – если я не путаю – спецгруппу или спецподразделение по каким-то загадочным особым операциям. Кто там вассал чьего вассала?

– Откомандирование с твоим начальством согласовано, – быстро перебил он меня. – И студенты подождут до первого сентября, а сейчас, как-никак, январь. В целом же – я слышу голос аналитика и ощущаю его мощный разум. Этот разум – одна из причин того, что лечить на упомянутом пляже надо именно тебя и больше никого, просто других кандидатов тут нет. Пробовали, искали, перебирали, но не получается.

Так, кивнул сам себе я. Нет, значит, других кандидатов. Это приказ, и так далее.

– Вторая причина: там твой регион мира, ты конкретно на этом Вае был и знаешь там каждую собаку. И кстати о животных – ты хотя бы в черновом варианте знаком с собачьим языком, или там диалектом. Но есть и еще одна, главная причина. Вот теперь слушай: это твой друг детства Шурик. Айтишник, сто восемьдесят килограммов чистой гениальности.

* * *

Так. Теперь что-то понятно. Значит, Шурик.

Не совсем друг и не совсем детства, конечно. Мы просто несколько раз пересекались на студенческих пьянках. За сто килограммов у него было уже тогда, так же как и наличествовала упомянутая гениальность. И он был технарь, то есть существо из иного мира – но все же мы постоянно встречались.

Знаете, это уже какая-то надоевшая всем карикатура глобального масштаба – непристойно жирный айтишник, заросший бородой и прочими волосами. Очевидный гений, вытворяющий в инфоэфире небесном что угодно. Не боящийся никакого начальства, поскольку оно знает, что тут гений. Наглая, в сущности, рожа. Их, таких, по всему миру легион.

Так вот, Шурик, скорее всего, просто очень старался соответствовать этому легендарному образу. Он не только упивался своим чрезмерным весом и тем, как это ужасает окружающих. Он еще демонстративно жрал. Он мог пройти мимо товарища и на ходу стырить у него пальцами какой-то кусок с тарелки со словами «раз ты его еще не схавал, значит, ты его не хочешь». А когда я раза два посетил по своим служебным делам его айтишную берлогу уже в послестуденческие времена, там был просто кошмар, от которого коллеги старались держаться подальше. Мусорная корзина и пол вокруг нее были завалены обертками от какой-то вредной и жирной еды, но хуже всего была пицца.

Коробку от пиццы не свернешь в трубочку, она какое-то время валяется на открытых местах и – пахнет. Никогда не думал, что этот потрясающий запах сыра и базилика может быть отталкивающим, но любое логово Шурика этой штукой пахло тошнотворно. Это притом, что саму пиццу он сжирал сразу и без следа, всю, до кусочка, целиком. Но промасленная бумага оставалась.

А еще он терроризировал народ своей любовью к стриптизу. Представьте себе клуб, сцену с шестом и вот такое чудище в первом ряду, засовывающее ассигнацию в трусы очередной извивающейся у шеста девочке. Они, кстати, все его наверняка знали и передавали друг другу нехорошие легенды про его бесчинства.

И понятно, что довести себя до такого безобразия мог только гений – человек, который умел все и знал, что он лучший. Вломиться на сайт Пентагона и оставить там порно – то было ниже уровня Шурика, кто только на этот сайт не вламывался. А вот хвастаться перед своим хакерским сообществом тем, что он взломал госбанк какой-нибудь несчастной Норвегии, стырил оттуда миллион крон или что у них там в ходу, а потом мгновенно вернул их, и ему за это ничего не было – вот так веселился Шурик. Выполняя при этом и вполне серьезную работу, и тоже с блеском.

Дальше, как известно, была война. И последний, кого на этой войне я рассчитывал встретить, был Шурик. Но тем не менее легенды о нем пошли и оттуда.

Шурик запускал и контролировал наши дроны, боролся с дронами не нашими, создавал какие-то безумные решения и писал безумные программы. И не из безопасной берлоги в Москве. Легенды же про него ходили насчет того, как этого человека доставляли – именно доставляли – на нужную точку на нужном расстоянии от линии боевого соприкосновения, желательно на броне танка, потому что в обычный автомобиль его втиснуть было не очень легко. Да, а позывной у него был «Гора», или «Человек-Гора», притом что позывные мы чаще всего сами себе придумываем; мой был «Азия», если это кого-то интересует.

Собственно, вот и все. Дальше, перед самым концом войны, я попал в госпиталь, было мне сильно не до Шурика – и вот теперь он как-то всплыл в самом неожиданном месте и в самое неожиданное время.

* * *

– Изложите, если можно, суть дела, товарищ полковник, – мрачно вздохнул я.

– Непременно, товарищ подполковник.

– Я майор...

– К досрочному очередному званию представлены, после выполнения задания уж как-нибудь подписи придут...

Тут надо знать особенности Шляйна, этого человечка с большим носом, похожего на нахохлившуюся птицу. Он обожает изображать из себя вот это – «сигналом к атаке служат четыре зеленых свистка вверх» и прочее. Но мы-то с ним встречаемся не в первый раз и знаем друг друга.

– А история такая, – скучным голосом сказал Шляйн. – Шурик оторвал когти от родной земли. И так оторвал, что без следа. Года полтора назад следы его пребывания были выявлены на этом твоем Вае. Ну, сначала он свалил в Турцию под именем Сергея Безуглова или что-то в этом роде. Дальше его след нашелся в Омане, но по пути туда он стал каким-то Хорхе Гонзалесом или что-то в этом роде, гражданином Коста-Рики. И вроде как вылетел таковой гражданин в общем направлении Вая, как минимум в ту империю. И исчез. Но след его там мелькал. В инфопространстве. На Вае.

Вот это было грустно.

– Слушайте, товарищ полковник, – огорченно сказал я. – А так ли уж надо сегодня ловить дезертиров? Вы же меня знаете, я бы таким делом заниматься не хотел. Другой мир сегодня, другие проблемы, ну то есть – если сам случайно попадется, то еще ладно. Но здесь что-то явно другое, так?

– Аналитик! – восхитился Шлайн. – Все так. Но здесь вам не тут. Шурик твой дезертир? Нет. Он отвалил буквально на другой день после демобилизации. Секретоноситель – а это как посмотреть. Только он такой секрет носит, что статьи кодекса или служебной инструкции на него нет и не будет. И получилось так, что этим секретом заинтересовались плохие люди, и нам об этом стало известно, и люди эти тоже вроде как обратили свой взор в сторону империи и даже, возможно, Вая. Они его ищут, твоего Шурика. Но в целом ситуация для тебя пока такая, скажем, без фанатизма и спешки.

Он устремил на меня свои добрые-добрые глаза:

– Если что, я бы мог своих оперативников туда заслать. Здоровые ребята, без такого ранения, как у тебя. Но пока нужен ты, для неспешной работы без мордобоя. Главное же – если тебе удастся все-таки его обнаружить, он с тобой, может, хоть как-то говорить станет. А смысл всего в этом, поговорить. Так, досье и все прочее ты прочтешь вот прямо сейчас, зайди к Маше. Там будет сказано, что на Вае у тебя возможен и необходим контакт с нашими людьми и нашей агентурой. Они там есть. Ждут тебя и будут помогать. И в досье имеется многое прочее, кроме главного – о каком секрете речь. Вот этого в наших документах нет и не будет.

– Даже в ваших?

– Вот представь. Такая уж гадость творится. Но ты не переживай, – наклонил он ко мне голову. – Работа не страшная. Можешь засветиться сколько угодно. Не надо суетиться. В сущности, мы тебя туда шлем в виде группы поддержки из одного человека. Для выявления, опознания и последующего разговора.

– То есть я опознаю...

– И немедленно оповещаешь меня, сам при этом не делаешь ничего. Инструкции получишь только после этого. Тут в чем штука – его на Вае и в соседних местах не то чтобы идиоты ищут. А все никак. Нужен аналитик – посмотреть, типа, что они делали не так. Ищешь без спешки, но системно, опираясь на помощь разных персонажей. Не найдешь – ну, жаль, но я в тебя верю. А заодно...

Тут полковник окончательно расслабился и устремил на меня задумчивый взгляд:

– Заодно – ты же аналитик, тебе же полезно наблюдать, а кто у нас сейчас вообще противник и что замышляет. Еще ведь дальше детишечкам будешь всякие умные вещи преподавать. Например, о том, в какой мир въехали. Ну, вот эта история с Шуриком – она жутко интересная получается. Помогает острому уму просечь сущность, то есть сучность, завтрашних угроз и вызовов. Они же ведь будут, но совсем другие – хотя останутся угрозами и вызовами.

* * *

Что было дальше... тут надо воркующим баритоном произнести примерно следующее: и я расскажу тебе, дружок, бешеную историю. В ней будут крылья гаруды, бесстрашные агенты, мистические персонажи типа обезьяньего бога или человека по имени Дьяволенок. Хотя после долгого разбирательства выяснится, что не такая уж это мистика, а все как всегда, то есть у нас тут обычный мир и то, каким он сегодня, после войны, стал.

Босс взад

И я пошел его искать на следующий же день после прилета. Да, вот так – сам, один.

Конечно, это бред. Если на острове есть наши люди – а теперь я уже знал, кто это, двое наших медиков в клинике, которая возвращает к жизни назгулов... Плюс агентура – то есть завербованные личности какой угодно национальности... То мой первый вывод: наверняка это не весь список, а еще были и есть прочие и никоим образом не наши, и они уж как-нибудь искали Шурика всерьез. Но допустили какую-то системную ошибку. Вариант – ошибка заложена в задаче, то есть этого человека на острове или не было, или давно нет.

Но это слишком долго – в одиночку разбираться, как искали. Ну, понятно, что хакера ищут по тем следам и прочим разрушениям, которые он оставляет в нематериальном пространстве. И здесь очень легко ошибиться, тени в эфире – они и есть тени. Однако Шляйн был абсолютно уверен, что ошибки нет, а Шурик на острове есть. Он неправ? Не знаю. А вот что точно факт – он заслал меня на остров, с какой целью – это понятно только из его слов. Которым верить нельзя. И Шляйн знает, что я знаю, что он это знает.

То есть по его замыслу я должен быть здесь физически: это точно. И искать, фактически, призрак. Смотреть, что было не так в предыдущих поисках? А если всем, и особенно мне, должно только казаться, что я ищу этот призрак, а на самом деле все сложнее?

Все эти схемы я с бешеной скоростью прокрутил в голове за десять часов полета. Дальше заложил в камеру хранения аэропорта зимнюю куртку, тяжелые ботинки и много чего еще. Оставил себе сумку с тем, что требуется человеку пляжа, плюс один очень важный и тяжелый пакет из дьюти-фри. И никаких всем надоевших шуток с переходом к другой ячейке камеры хранения для извлечения оттуда целого арсенала вооружений – оружие мне, как очевидно считал Шляйн, не понадобится. Или – пока не понадобится? Сейчас – только голова?

И вот эта голова – с ней начало что-то происходить при пересадке на кукурузник в том же аэропорту в столице империи. И дальше, когда от кукурузника такси довезло меня до пристани, от которой на остров идут паромы.

На пристани этой голова моя начала формулировать неправильную мысль: да пошли вы все.

Это, собственно, самый популярный лозунг нашего сегодняшнего, послевоенного мира. Майки, платья, туники и хитоны – по всему миру и во множестве – украшены двумя буквами на уровне сердца. Английский еще держится за роль латыни наших дней, так что буквы – FU. То есть, по сути, «иметь тебя». Невежливый жест – похлопать пару раз двумя пальцами правой руки по этим буквам на груди, даже если их там нет. Вежливый – наоборот, прикрыть их на миг ладонью, фактически приложив руку к сердцу. Арабы и прочие воспринимают это особенно хорошо.

Да, так вот – я вам говорю: а пошли вы все. Здесь другой мир, здесь пахнет морем, и, например, надо бояться вот каких угроз и вызовов – а если не успею на последний паром в шесть вечера? Тогда плохо. Мест для ночевки на этом берегу нет... даже жилых домов, по сути, нет, то есть не было пять лет назад. Но была тетенька – почти черная кожа, фальшивое золото в ушах и в угольно-черных волосах, жилистые ноги, которые несли ее за угол прибрежных сараев.

Выходила она оттуда с местным жителем. И он грузил вот таких, опоздавших, на свою пропахшую рыбой лодку, заводил кашляющий мотор и вез по уже почти черной воде к отдаленно горящим огням острова Вай. Одинокий странник среди волн – это я.

А если сейчас лодочников здесь уже нет?

Но громадина последнего парома – ряды автомобилей на нижней палубе, толпа людей на верхней – меня ждала, потом заурчала мощным мотором, и вот я уже всматриваюсь в те самые огни острова, они все ближе. На подгибающихся от восторга ногах схожу на берег среди толпы прочих пассажиров, местных жителей, китайцев разного происхождения и европейцев – русская речь звучит здесь громко и весело: мама, а вот тут на пароме была какая-то Алиса, которая раздавала интернет... нет, мама, я не назгул, я римлянин, просто забавно же было, она, небось, и не подозревала...

Такси – страшные на вид маршрутки с мигающими огоньками вдоль крыши – они и сейчас на острове есть. Куда бы они делись – а куда так многое делось в нашем мире? Таксист привычно морщится, слыша слова: отель «Пески», сопровождаемые характерным жестом – рукой резко вниз. По этой части здесь никаких перемен.

А вот и то самое «вниз». Железный чумовоз сворачивает с нормальной дороги, заливает бешеным светом джунгли и с диким скрипом рессор и тормозов ползет вниз, градусов этак под тридцать-сорок, среди громадных деревьев, лиан и прочего ночного ужаса. И ползет, и ползет, завывая мотором. И конца немыслимой дороге нет.

Но вот и это кончилось. И – не может быть, здесь ничего не изменилось. Уходящая ввысь крыша под сложным переплетением деревянных балок, среди них и вдоль веранды – гирлянды разноцветных огоньков, без всякой системы и смысла. Никакого металла, а дерево это хочется потрогать и еще раз потрогать. Столики на веранде – да ведь там за ними люди, живые люди с бутылками пива (все так же пьют из горлышка, без стаканов – тут так заведено).

И вот я иду под этой крышей по знакомым шатким доскам, мальчик в лиловой с белыми цветами униформе несет мою сумку, слева – на подставке – бог Ганеш из серого камня, увитый цветами, справа успокаивающий Будда, на стене портрет императрицы, а впереди, с каждым шагом все ближе – за стойкой сияющий человек в той же униформе, но солидный, с чуть седеющими висками.

– Босс взад хорошо!

И, чтобы я не думал, что он совсем забыл английский, переводит:

– Добро пожаловать!

Я не то чтобы готов был заплакать – но вот он же помнит меня или делает вид... И триумфально достает из-под прилавка ключ, на котором написаны волшебные знаки: 17А.

Иду с сумкой (мальчик, пошел на две буквы, я здесь хожу один) по длинной, длинной садовой дорожке вдоль цепочки фонарей, желтых светящихся сфер на уровне колена. Они все здесь, эти домики на сваях. Море тоже здесь, невидимо шуршит слева, за домиками. Это мне снится?

Отель вообще-то – чудо, во множестве жадных и глупых стран этот драгоценный километр мягкого песка, к которому прижимается очень высокий, поросший джунглями склон... и эта тишина, абсолютная тишина... в прочих местах такой пляж был бы застроен бетоном и стеклом отелей, штук трех как минимум. Но на острове деньги решают не все, тут очень сложная и невидимая глазу система того, кто и чем владеет. И поэтому рай на белом песке – вот он, живет.

Мой домик – где? Он стоит, не может быть. Наверх раньше вели четыре деревянные ступеньки, нижняя была перекошена – и остается таковой, вот она, скрипит. Ключ подходит к замку. Кондиционер внутри – а, вот тут перемены. Было древнее дребезжащее чудовище, вдруг сходившее с ума и замораживавшее тебя насмерть. Тут – продукт китайского гения, тихий, вежливый, уже включен в ожидании моего прибытия.

Не заплакать, ни в коем случае не заплакать от того, что этого всего не может быть, но оно есть.

А чтобы не плакать, надо сделать – что? Поставить на низкий холодильник, урчащий на перекошенном дощатом полу, пакет из столичного дьюти-фри. Открыть его, попросту нетерпеливо порвать. Стакан – вот он, древний и мутно-потертый. Веранда на воздухе, лицом к морю, крошечная, туда еле втискивается пластиковый столик и два таких же пластиковых, позорного вида кресла – вот она.

Со льдом эту штуку приличный человек не пьет. Привет из мира вечных ценностей: почти никакого спиртового удара в нос, главный вкус – апельсиновая корочка в сахаре. И оттенки ванили, конечно, и старого вина, греющая душу нежность и мягкость.

– Ты вернулся, – сказал я себе, глядя в пустоту. – Это чудо.

Я знал – на самом деле там не пустота, перед лицом у меня море. Правда, сейчас, вскоре после заката, там громадная дыра в неизведанное, ну, не совсем непроглядная: черно-оловянный мир внизу, намек на серую зелень выше.

Ничего-ничего, сейчас это произойдет, и вот уже происходит. Зеленоватые огни вспыхивают, один за другим, по линии, делящей мир пополам, и обозначают горизонт. Так ловят кальмаров – эти сгустки слизи со щупальцами, они идут на свет и стаями заплывают в сети из своих черных глубин. Сейчас, сейчас луна протиснется из-за облаков над морем, и мир возникнет снова.

Ну, а дальше был ужин в одиночестве на общей веранде, рядом с тем же невидимым морем – и еще дальше то, что вы уже знаете. Серый обезьяний хвост, свешивавшийся с крыши. Конечно, обезьяний. А чей же еще.

* * *

И на следующий день, повторим, я пошел искать Шурика. Сам пошел. Один.

Можете смеяться надо мной сколько угодно, но мысль моя развивалась так: по справочнику, на острове целых пятьсот тридцать шесть отелей. Грандиозных и маленьких. Чтобы зайти в каждый и спросить насчет большого, очень большого фаранга, который тут живет или жил раньше, нужно... допустим, отрабатывать по четыре отеля в день. А так как остров большой, очень большой, и до дальних его окончаний идти пешком не рекомендуется, то и четыре в день будет не всегда легко. Итого сколько дней получается? Что-то много.

Не говоря о том, что технически это сложно – пошлют куда подальше в половине отелей, охраняя покой постояльцев. И я даже не узнаю, где именно со мной вот так вежливо обошлись, а где подобного клиента и правда не было. В общем, проверку отелей должны вести другие люди, они здесь заседают по понедельникам, а сейчас еще никак не понедельник.

Но то жители отелей. Еще есть многочисленная армия бамов, людей песка. Это абсолютно отдельный мир. И вдобавок имеется пара-тройка прочих идей, до которых еще до понедельника у меня постепенно дойдут руки.

Но ключевое тут слово – как раз «постепенно». Как человек, долго работавший в тропиках, скажу вам, что акклиматизация и подстройка под местное время – не пустяк, даже для вполне здорового человека. А у меня еще и приказ – восстановиться (в процессе поисков).

И ведь я здесь, на острове, меньше суток, меньше суток даже в империи в целом. А раз так – выполняем приказ и действуем постепенно. Осматриваем окрестные территории, это же важно – понимать, что у тебя справа и слева, не говоря о том, что за спиной. А вот потом... ближе к вечеру... когда я стартую в задуманную небольшую экспедицию... а что если вот так, внезапно, я увижу его и скажу: ну, здравствуй, дорогой друг.

Шанс – один из тысячи. Но не ноль, потому что есть тут места, в которых... в которых... и я знаю эти места.

И вообще, какого черта. Еще ведь не понедельник, повторю в очередной раз.

* * *

Пляж – это место бесконечного парада вдоль моря, утром и на закате. И тут важно, что мои «Пески» замыкают пляж. Справа – гряда скал, скатывающихся в море как медведь-гора. Конечно, через полкилометра дальше снова идут цепочкой песчаные бухты, но вот этот всемирно знаменитый белый, шуршащий прибоем песок начинается далеко на горизонте слева – там в воду спускается еще один медведь, а завершается пляж здесь. Марширующие вдоль прибоя минуют мой домик и облюбованное мной место на песке перед ним, под густой листвой блумеи, проходят еще пятьдесят метров – а дальше дороги им нет. Только обратно. И они разворачиваются.

Мир на пляже прост и этим прекрасен. Дерево, песок, вода, небо.

Кокос прорастает в песке маленькой зеленой буквой V. Кому-то казалось, что эта мертвая голова с пучком седой мочалки не оживет, а вот размечтались. Будет еще одна пальма. Не скоро, так кто же здесь спешит.

А рядом такой же проросток блумеи, и в еще одном новом мире – не в том, что сегодня – тут вырастет громадное дерево, обожающее тянуться к морской воде длинными корнями, и под ним будет тень и покой.

Что тут еще: на грани прибоя полоса мелких, мокрых, волшебно чистых ракушек всех нежных оттенков цвета.

Но вот и парад – марширует мощный мужчина с хохолком крашеных оранжевых волос вдоль головы, от лба до затылка, за ним семенит менее мощный персонаж, хохолок у него зеленоватый. Эту парочку я определил как лиц европейской национальности, условно говоря – доны Педро.

Дальше знакомое и неизбежное явление: местный подданный с головой, закутанной в белое полотно под шляпой, тащит по пляжу на плече доску размером со стол, к ней прикреплены бусы из ракушек. А куда от них денешься, это вечная ценность, еще бы он огненную воду нес. И ведь кто-то из лежащих на пляже такое покупает.

Доны Педро дошли тем временем до конца песка и... поднялись по ступенькам в домик недалеко от моего. А поскольку с того конца линии, справа, слышалась до сей поры только немецкая речь, то они не доны, а герры.

А потом, как это я не догадался. У них же не было рюкзаков. Нашим гостиничным людям рюкзак без надобности. А те, которые маршируют по пляжу километрами – у тех рюкзаки есть. И вот еще один такой персонаж – он идет почти по воде прибоя, нет, не идет. Он постоянно переходит на трусцу, с почти военной отмашкой рук. И от него доносится странное жужжание.

Два рюкзака (спереди и сзади), цветная шапочка характерных зелено-оранжево-синих цветов, он трусит и пританцовывает, на ходу что-то говорит или жужжит – учится читать речи, перекрикивая море, как Демосфен? И что-то мурлычет, и я уже слышу... Регги, конечно. Он же его слушает через наушники, понял я.

Они, значит, существуют. Давно ходили слухи, что растаманы никуда не исчезли, их тайный орден правит миром из-за кулис. И тут возникает глубокая философская мысль: растаманы – это особая порода ретроманов? И вообще, как уходят эпохи, и как они отказываются уходить? Был же великий восемнадцатый век, зацикленный на менуэтах и прочих радостях, и вдруг – шмяк, менуэтов больше нет, а есть невиданные миллионные армии, марширующие по Европе. Зато возник вальс для офицеров этих армий и их дам. Как это происходит?

Если же говорить о моих более непосредственных делах, то вот этот, танцующий и жужжащий – типичный здешний бам.

А потом, в горячей зыби над песком, возникло волшебство. Женщина, настоящая – это именно такой силуэт, с раскачивающимися бед-рами, с молодой и подпрыгивающей грудью. И она не идет, она плывет в дрожащем воздухе над линией прибоя.

Дальше – она уже здесь – шок: юное крепкое тело – и довольно зрелое лицо. Да ей же лет сорок, не меньше. Но она хороша, и... и я не враг женщин с обнаженной грудью на пляже. Я не возражаю против них.

Но – вот она совсем близко – нет, купальник или остатки такового на ней есть. Просто он сливается с ее кожей, смуглой, упругой и – чуть-чуть серой.

Цвет бама серый, это очевидно. Выцветает любая одежда, а стирать ее в море значит доводить до как раз такого состояния. Сереет и кожа, непонятно от чего, то есть она почти шоколадная, но вот оттенок тот самый.

И рюкзак за ее плечом, почти невесомый. Итак, леди бам. Но, в утешение ей и себе, я назову ее Леди песка. Пусть она ходит здесь каждый день. Пусть она вот так ходит и через то неясное время, когда я приеду сюда еще раз.

* * *

Но я сказал, что пошел искать Шурика. Просто это было уже во второй половине дня. А так каждый, знакомый с тропиками, знает, что между часом-двумя дня и закатом в шесть надо спрятаться и спать.

Сон – это оружие, отдых – оружие, процитировал я сам себе любимого суперагента Джейсона Борна. И мне пора хорошенько вооружиться.

А когда темнота спустится на здешнюю горячую землю, и загорятся тысячи огней, и поползут тысячи вкусных запахов – то жизнь начнется сначала.

Назгулы и другие

Сначала проделать ненавистную процедуру – взять похожий на рулет с джемом цилиндрик, развернуть его в полноценный экран, проверить зарядку (около нуля, и черт с ней). Прочитать сообщение от Шляйна (он тут называет себя Вероникой): так держать, но быть готовым оторвать когти.

Нормальный человек в наши дни с этими трубчатыми штуками уже не ходит, в нашем деле особенно – если твое местоположение могут отследить в любой момент, то зачем же. Но мое задание особой секретности не предполагает.

А вот оторвать когти – это что за шутки такие? Я еще только начал. И именно так держать собираюсь и дальше.

Итак, пляж от домика направо, как я уже сказал, быстро кончается скалой. А если налево, то тут километр белого песка, вдоль которого, как ни странно, растянулся один отель – наш. Домики, домики среди деревьев и тропинок, совсем на песке или с отступом в джунгли... Одна из причин этой роскоши по части территории проста, мы глубоко внизу, под горой, добраться к нам можно или по песку, или вот по этой ненавидимой таксистами крутой дороге среди диких джунглей. Для кого-то такая изоляция – недостаток, а для любителей тишины – ровно наоборот. Лишние к нам, особенно по вечерам, не ходят – только совсем уж сильные, способные пройти много сотен метров по линии прибоя и потом повернуть назад.

Кончается наш километр пляжа вот этим. Опять же скалой (пусть небольшой), вползающей в море. А то, что на скале, прилепилось к ней, опутало корнями, скрепило ее... Дорога вдоль прибоя превращается в старые цементные ступеньки, идущие вверх, на веранду. Там, наверху, на веранде и вокруг – бревна, доски, обломки камней и скал, распятый на кресте скелет с привязанными к нему зачем-то пустыми бутылками – да-да, так с прежних пор и стоит.

И еще другие цементированные дорожки и тропинки, ведущие круто вверх, на скалу, и теряющиеся в том же хаосе. А среди этой жути – комнатки, некоторые даже с кондиционерами, и все до единой с видом на море (а куда же еще, сзади скала). Вот мужик сидит на крошечном балкончике такой комнаты – понятно, что с пивом в руке, оно остро пахнет хмелем. Со своей тропы я могу потрогать его ногу с обломанными ногтями. Поднимает бутылку, предлагает мне присоединиться и выпить. Он любит весь мир и особо – всех, кто идет мимо.

Раньше среди этих прилепленных к скале комнат жил, уже для полной картины, большой обезьян – не мартышка, не из стаи, в общем – феномен. Бродил и прыгал где хотел. Никого не обижал. Сейчас что-то не виднеется.

Веранда же, нависающая над морем – там сидят личности обоего пола с пивом и не только, салютуют закату. Здесь неплохо кормят.

Вы не поверите, но это – все вместе – отель. Я его в свое время назвал «У наркоманов», потому что нормальные люди в таком месте жить не могут, но вообще-то он называется «Утес» или что-то подобное, и вы еще сюда попробуйте попасть, все занято, заказано месяцы назад, притом что дороги сверху, где гора – ее нет. Сюда можно попасть только пешком с рюкзаком по пляжу.

И еще здесь есть стойка регистрации.

– Хай, ищу фаранга, друга, жирный большой-большой.

Никаких проблем – имя мое или друга не спрашивают, мне просто показывают угловой столик. Да, там сидит большой-большой, пьет пиво. Но это не Шурик. У Шурика еще и рост около ста девяноста (не то что у меня), и масса тела на этих его ста девяноста не такая. А куда, куда внушительнее.

Нет, показываю я разведенными руками – не такой, а вот на столько больше.

– Босс, нет-нет, – с уважением сообщают мне. Я обвожу руками всю скалу вверху – может, он там сидит? Но там его тоже нет-нет.

– Раньше? – пробую я. Девушка за стойкой просто пожимает плечами. А кто ж ее знает, может, она тут работает всего неделю. Какое там «раньше».

И я продолжаю путь по этим безумным ступеням, но уже вниз, к песку по ту сторону. Впившиеся в скалу толстые лианы, карминового (почему-то) цвета метлы, корм для кошек, здесь же массаж – промасленное тело лежит и радуется под маленькими темными руками чуть не прямо на моей тропе. Еще ракушки, вцементированные в этот хаос где угодно. Но вот ступеньки доходят до того же многокилометрового пляжа по ту сторону наркоманской скалы, и я спрыгиваю на пушистый песок.

Ну, хорошо – да, я идеалист и мечтатель: пройти километр и сразу выполнить задание. Но шанс был. Место как раз для Шурика. Ну, допустим, я размялся и лишний раз ощутил, что вот так моего героя искать не то что бесполезно, а просто долго. Пойдем другим, задуманным путем.

* * *

Сразу за наркоманами начинается зона гламура – длинная цепочка отелей вдоль пляжа, пять звезд, иногда – четыре. Несчастные обитатели их, конечно, сейчас тоже готовятся наблюдать закат, сидя на песке или лежа в креслах своих бунгало на пляже. Но сзади этих обиталищ уже начался, ближе к вечеру, и нарастает глухой грохот – улица. Она здесь идет, километр за километром, вокруг всего острова, иногда почти прижимаясь к пляжу. И вот тут она сильно к нему прижимается.

– Хреново вам, ребята, шумно? – злорадно бормочу я, проходя мимо.

Но ребята не отвечают – двое тупо смотрят в пространство, один бессмысленно семенит по песку. Какие-то друзья – или санитары – озабоченно кидают в их сторону взгляды, но волнуются не очень сильно.

Это же назгулы, понял я. И начал рассматривать их внимательно – в России ведь этого ужаса почти не было, разве что немножко, в двух столицах.

Когда именно началась Третья мировая гибридная – это каждый из нас понимает по-разному. Вообще-то, с моей точки зрения, стартовала она с момента, когда медицинское лобби, размявшись сначала на массовой промывке мозгов по части ужасов курения, шарахнуло уже по всему миру, учинив жуткую «борьбу с коронавирусом». Еще тогда можно было догадаться, что главный смысл и сухой остаток происшедшего – что теперь все можно, немыслимое стало мыслимым. В том числе оказалось мыслимо засадить сотни миллионов человек по домам, втиснуть их в позорные и бесполезные маски... А начавшиеся затем полноценные боевые действия где-то на мировой периферии – это уже были так, частности.

Сегодня виновные в той «борьбе с вирусом», как всем известно, отбывают сроки в одной Америке и отсиживаются по углам в другой Америке. О них почти забыли, потому что дальше их собраться учинили историю с назгулами, и тут уже кошмар случился пострашнее всех прочих.

Книги об этом еще издают тоннами, уголовные дела не все закрыты. Для меня эта история проходит под девизом «и что же могло пойти не так?».

Уже к концу войны стало ясно, что тотальная смартфонизация человечества пришла в какой-то тупик или стала на естественную паузу. Ну вот что еще можно было придумать – допустим, сначала сделали мягкий экран, потом свернули эту гадость в рулет, трубочку. В процессе породили сотни миллионов скрюченных людей, переставших общаться с собратьями и оказавшихся живым придатком небольшого экрана, портившего глаза. Но дальше-то – все. Потому что то погибшее поколение все-таки, теоретически, имело выбор – могло вышвырнуть этот идиотский прямоугольник вон. И шарахнуть об стену хоть ноутбук, хоть уникомпьютер. Ведь все эти штуки были частью человека лишь внешней, не физически, а только психологически.

– Какая гадость эти ваши смартфоны, – сказал я в нос, проходя мимо очередной согбенной над чем-то команды на гламурном пляже.

– Это меню, – мрачно отозвалась дама из этой компании на чистом русском языке. Черт, я и забыл, что сегодня в таких местах русских уже чуть ли не треть, где-то они обгоняют даже китайцев. Неудобно как-то получилось.

Итак, история начиналась вполне логично и ожидаемо, сказал я себе, в порядке тренинга для моей будущей преподавательской работы. Как-то никто и не сомневался, что дальше оставалось только одно – лишить нас возможности вот так просто швырнуть эту гадость об стену. То есть оставалось сделать самого человека неразрывной частью всех мыслимых глобальных и прочих информационных пространств. И называлось все это коротким словом «чип». В мозгу, понятное дело.

Плохо, когда хорошие вещи происходят случайно, сказал я своим воображаемым студентам. Случайно – как это было у нас, когда никому ранее не известный депутат Госдумы, не зная, что еще запретить, внес законопроект – на время военных действий приравнять имплантацию чипа в мозг к смене пола. То есть признать эту штуку преступлением.

А надо было бы обойтись без всяких ссылок на военное время. Ну, в итоге-то все разрешилось почти без потерь для нас, но два миллиона погибших в самых разных частях мира – это, знаете ли, чересчур много.

В собачьем английском есть одно из слов, откочевавших туда непонятно из какого языка. Слово это – «кутятя». Означает оно: это что такое, что происходит и почему? И предполагает срочность и важность запроса, а также немедленный ответ.

Так вот, сначала никто не спрашивал – кутятя? Сначала казалось, что годы болтовни насчет чипирования людей должны же чем-то завершиться, поскольку чипы доразвивались до стадии неземного совершенства.

Тем более ведь шла мировая война, да еще гибридная, то есть такая, когда никому не ведомо – кто тебя шарахнет чем-то кроме ракет и дронов, и когда. А чип в мозгу – это ведь мечта о выигрыше всех мыслимых будущих битв, в том числе технологических. И в каких-то армиях медицинское лобби тихо вело эксперименты с мозгами и доэкспериментировалось до гениальной технологии, когда чип стало возможно не всверливать в мозг, а просто засунуть под черепную коробку.

И как только военную часть Третьей мировой начали завершать, появился светлый гений Боб Гупта из Калифорнии (откуда же еще), получивший там лицензию на вот это самое, имплантацию интернет-чипа в мозги всем желающим, и не очень дорого. За полгода желающих оказалось больше миллиона, и цифры пошли дальше вверх, притом что осложнений от самой операции не зарегистрировали ни одного. Да какая там операция – подумаешь, в голову к вам залезть, так, типа взять кровь на анализ.

А вот пользы от этой штуки сколько угодно. Попросту говоря, любой, делавший эту инвестицию в собственный мозг, получал громадное преимущество над прочими землянами. Ему не нужно было вводить задание в сеть пальцами (клавишами, мышью) или, допустим, голосом. Ему нужно было просто подумать это самое задание. Вообразить его.

И опять зададим этот вопрос – что же могло пойти не так, если все было просто великолепно? Ну, для начала с чипированными – и то не всеми – начались проблемы, по сути сводившиеся к маленьким странностям поведения. Людей «подключенных», тупо смотрящих в пространство расширившимися зрачками, замечали не больше, чем эпоху назад персонажей, вставлявших в кнопочный мобильник гарнитур и, на взгляд окружающих, говоривших с самими собой. К такому зрелищу можно и привыкнуть.

А дальше выяснилось, что не всякий и не каждый может легко выйти из призрачного мира. Появился термин «синдром назгула», то есть кого-то, раненого моргульским клинком и постепенно уходящего в мир теней. От этой штуки медицинское лобби немедленно придумало отличные таблетки (как всегда, с жуткими побочными последствиями), а все существовавшие к тому времени мировые сети начали отрабатывать приложения по быстрому выводу человека из потустороннего мира. Гупта в этом смысле был впереди всех, называя свой труд обновлением системы.

И только потом оно пошло сильно не так. А ведь иначе быть не могло – если раньше эти ваши интернеты просто и тупо обрабатывали мозги невиданными количествами информации, то дальше тут плохие люди... ведь плохие люди есть, правда? – они учли простой факт: чип – это такая штука, которая вводит команды уже не в гаджет, а непосредственно в мозг. Связь у нас тут двусторонняя, то есть кто-то может что-то приказать человеку. Но раз так, то... Великий трансгуманист Гупта говорит, что его система взломана быть не может? А вот смотри, Гупта, я делаю так и так...

Этих троих взломщиков потом ловили целый месяц, напомнил я воображаемым студентам, и даже отловили, но кого это волнует. Вплоть до того, что ходят легенды, что на самом деле эта троица – Абу-Джихад, еще два Абу – жива и скоро вернется.

Но не вернулись пока, и это хорошо. Потому что как судить убийц двух миллионов человек по всему миру? И тех, кому теневой мир назгулов – громкие голоса под черепной коробкой – повелевал убиться об стену (буквально, и они это делали), и тех, кто погиб в самолетах, чьи пилоты с чипированными мозгами вдруг получали приказ «срочно пикируем вниз», и так далее?

Можно спорить, кто убил еще и тех, что погибли от абсолютно необходимой меры – полного отключения всех глобальных сетей одновременно. Притом что все знали – катастрофа от такой контрмеры будет жуткая, и везде. Но пришлось это сделать на несколько часов.

Вот когда мир понял: теперь – все.

А началась нынешняя постинформационная эпоха здесь, в этой империи. Когда-то здешние гениальные медики первыми отработали запрещенные в прочих странах операции по превращению мужчин в катоев. Сейчас они, видимо – в порядке очищения кармы (в здешних краях эти слова – не шутка), разработали технологию по извлечению чипов. Первым местом, где начали применять это дело на практике, оказался остров Вай, с его знаменитой международной клиникой. Кстати, я заранее знал – поголовье назгулов здесь, на пляжах, довольно заметно, и это те, кто ждет (недолго) своей очереди в той самой клинике. Но там все происходит быстро и без малейших проблем.

Империя была замечена и всеми мысленно внесена в списки очень серьезных держав именно когда здесь поставили лечение назгулов на поток, заодно даже экспортируя специалистов и технологию куда угодно без попыток безобразно на этом нажиться.

Так завершился тот страшный век, а с ним и война, какая угодно. О том, что менуэт кончился, начинается вальс, можно было бы догадаться еще в ранних 2020-х, когда как-то разом и везде пошли вверх продажи кнопочных телефонов (начали тенденцию – удивительно – китайцы). Одновременно выросли продажи бумажных книг и изданий, виниловых пластинок (эти вообще рванули в зенит годами раньше), даже кассет и уж точно CD. Но сначала народ смеялся, говоря, что тут сопротивляются безнадежные дедушки и бабушки – ну, вроде растаманов. Человечеству, как всегда, потребовалась встряска с двумя миллионами покойников, чтобы пойти маршем от информационного трансгуманизма.

Половину пути сюда в самолете я размышлял о том, не мог ли наш айтишный гигант Шурик как-то быть причастен к этой истории, с любого конца. Представить его как массового убийцу было бы сложно, хотя люди иногда внезапно свихиваются. Далее, история отлова всех этих Абу Симбелов расписана по деталям и задокументирована, в том числе в документах служебных и сильно закрытых. То есть если бы был четвертый хакер-убийца, Шляйн бы это знал. Скорее уж Шурик был одним из тех, кто ловил негодяев, и все его проблемы от этого.

Но тут есть маленькая сложность. Шурик был сильно занят все время, пока шла охота сначала на назгулов, а потом на тех, кто их убивал. Он в те недели сидел на фронте и работал с дронами – нашими и не нашими. Конечно, можно и оттуда наделать дел, но как-то в такое мало верится. Хотя галочку в списке проблем я тут поставил.

* * *

И вот он, прекрасный новый мир – который, правда, относится к старому миру со снисходительной нежностью. Закат отпылал, улица сзади цепочки отелей заревела и засияла огнями. И по ней густой толпой двинулся, в миниатюре, весь наш многоликий мир. Старый, пришибленный и виноватый, и новый, с добродушным презрением молча говорящий прежнему: отцы и деды, вы сами-то поняли, до чего довели дело?

Хотя есть места, где поколения смешиваются нормальнейшим образом. Это вот здесь. Два бара (как и на нашей веранде – все деревянное, металл и стекло в империи не любят). Сначала музыка ревет в одном, какая угодно. Потом, совсем ночью, уже настоящие музыканты, иногда мирового класса, выходят на сцену в соседнем заведении, которое как стояло в мой прежний приезд, так и стоит. И называется идиотским английским словом «Удлз». Оно означает – тут всего очень много.

Сейчас пока время музыки попроще. И здесь китайский персонаж с длинной бороденкой стоит над клавишами... можете представить Конфуция за пультом «Ямахи»? – и лупит по ним старый, добрый, древний «крокодиловый рок» Элтона Джона. А народ в баре, бросив еду и напитки, прыгает как полоумный. Вот хрупкая, гибкая черненькая леди с короткой прической, тонкими руками и самозабвенно оскаленными зубами скачет и веселится, я вижу ее горбатый профиль и думаю о том, что это же молоденькая Ахматова жжет под рев клавиш.

Но половина бара занята римлянами (и греками), похоже – всех народов и национальностей. Туники, хитоны, сандалии с высокой шнуровкой и низкой. Одна девица-подросток – в чем-то вроде тоги, хотя с тогами у сегодняшних римлян проблемы. Во-первых, это скорее мужская одежда, и сложная. Во-вторых, в глобальной битве модельеров был забавный эпизод – новая сверхдержава, Индия, напомнила всем прежним, что тога – возможно – произошла от сари, в сущности и то, и другое – длинный кусок ткани одинакового размера, и попробуй его намотай на себя правильно.

Но главное в этой компании – прямые спины и гордая посадка юных голов с локонами: римляне не горбятся, потому что смартфонов и прочей дряни, сгибающей человека крючком, у них нет. Совсем или почти совсем.

Зато у них в моде длинные сигареты, сделанные на заказ с ободками в цвет окантовки туники или хитона, то есть любых радостных цветов. Вон дымятся, делая наш новый и свободный мир счастливее. И пьют эти подростки, как положено, вино с водой, одна доза к четырем. Кстати, это вкусно.

– Ля! Ляля-ляляля! – орет Конфуций фальцетом, лупя по клавишам обеими лапами. Ахматова счастлива безмерно.

Леди один динар

Можно затребовать себе такси сразу от главной деревянной веранды отеля – а можно присоединиться к утреннему параду вдоль линии прибоя. У меня с утра было запланировано дело, и далеко от моего домика, пешком не добраться, но ведь какой я получил приказ? Восстановиться, плавать минимум четыре раза в день. Первый заплыв уже был: еще не совсем проснувшись, сделать двадцать шагов по прохладному пока что песку к воде, и – в нее вперед головой, пока разум еще не успел подать протест против такого зверства.

А вот и второй и долгий заплыв, после завтрака, когда солнце уже высоко и рябь на море превращается в рассыпанную мелкими блестками золотую фольгу, как у местных храмов. И дальше я собираюсь ножками, ножками все в тот же поход – сначала километр по пляжу, через наркоманов к гламуру, оттуда на улицу и в такси до места назначения.

И вот там, по пути, в одиноком закутке между скалами я снова увидел ее.

Абсолютно одну под навесом из бывшего (драного) парео, привязанного по углам к четырем бамбуковым палкам в песке. Это потрясающее тело, прикрытое только клочками, которые когда-то были купальником. Эта кожа – смуглая, и как бы присыпанная серым песком.

Итак, она живет на пляже (вот же знакомый мне сильно потертый рюкзак)? То есть передо мной точно одна из племени бамов? Как странен мир. И как он прекрасен.

Впрочем, что касается странностей – на коленях Леди был блокнот, она туда что-то яростно записывала, склонив светлую голову и игнорируя всех. А парео на шестах было превращено из простого навеса в подобие домика с помощью еще одной потертой тряпки, свисающей вертикально сбоку и обращенной к проходящим по пляжу.

И на этой тряпке была возмутительная надпись на собачьем: «зиг-зиг один динар».

Не надо быть глубоким специалистом по всяким Азиям и Африкам, чтобы знать, что зиг-зиг не может быть за один динар. Динар – маленький, золотой – это целый уникомпьютер для тех, кто не кривит от этой штуки губы. Или скутер, или неделя в гламурном отеле, причем с едой и иными удовольствиями. Зиг-зиг здесь на самом деле начинается всего лишь от пяти дирхемов, а максимум... тут я задумался на тему устаревших знаний, которые требуют регулярного обновления.

Так что в любом случая такое объявление – это даже не столько шутка, сколько предупредительная надпись: отгрызись и проходи мимо. Примерно как буквы FU на уровне сердца.

Я вздохнул и продолжил свой путь к улице и такси.

* * *

Международная клиника острова Вай выглядит очень серьезно, и еще бы ей смотреться иначе – она всемирно знаменита. Отсюда начиналось массовое излечение назгулов, их возвращение к нормальной жизни. Собственно, и продолжается вот прямо сейчас.

Я бодро спрыгнул из кузова того, что здесь называется «такси» – точнее, «тук-тук», кошмарное гремящее жестью создание, вроде джихадомобиля, только большого и крытого. Вмещает человек двенадцать, если они местные, то есть нормальных габаритов.

Спрыгнул – и вдохнул свежий ветер. Дело в том, что клиника – в холмистой части острова, отсюда до пляжей надо ехать метров пятьсот, причем крутым зигзагом вниз. И стоит она на относительно прохладном холме, стоит гордо, фасад – в местном стиле (громадные изогнутые крыши), вместо стен сплошное стекло, через него даже видно толстую туристку, лежащую под капельницей. Но это справа, а мне дорога налево, в приемную. Тоже открытую всем взорам.

Там мне повезло: на подходе, еще в коридоре, я буквально столкнулся с очаровательным и белобрысеньким хрупким созданием в лазоревой униформе, на груди которого золотилась табличка с именем – Alia.

– Здравствуйте, Аля, – бодро, но негромко сказал я. – А Миша тоже здесь? От гражданина Шляйна вам привет.

Вот так, никаких вам паролей насчет славянского шкафа или слонов, идущих на север. Вместо них есть паспорт и сканер, определяющий его подлинность, Аля это мгновенно сделала и по итогам процедуры засияла. А вот и Миша, трясущий мою руку – худой, замученный, с римской прической, но все-таки не в тунике, а в той же униформе.

– Ой, босс взад, хорошо, – поприветствовали они меня оба. – Вы ведь здесь не в первый раз, да? Значит, взад. Ну-ка садитесь вот тут.

И они немедленно подкатили ко мне нечто вроде многорукого Шивы или робота на колесиках, из сердцевины которого во все стороны торчали разные шланги и прочие угрожающие предметы. Что ж, ребята все правильно понимают. Говорить с коллегами, если они медики, мне лучше в роли пациента. Все открыто, естественно и нормально.

– Ребята, начнем вот с чего, – попытался завязать разговор я. – Существует ли на острове хоть какая-то база данных всех вообще пациентов, в том числе у стоматологов? Года за полтора с плюсом.

Ну, в самом-то деле – клиник тут, по туристическим справочникам, ровно двадцать две, включая такие, что на четырех столбах и глубиной в три метра, приемная отделена от кушетки занавеской, через упомянутые три метра от входа задняя стена, за ней помойка, пальмы и прочие бананы. Зато гордо мигает зеленый крест на крыше. Но если на острове есть хоть какая-то общая система учета... И я никогда не поверю, что человек, живущий здесь долго, ни разу не был у врача. Тем более человек нездоровой конституции, типа Шурика.

Вместо ответа Миша уколол мне чем-то палец, на другом оказалась надетой некая прищепка, а Аля тем временем начала застегивать на моем предплечье липучку для выявления давления.

Повторим, все очень грамотно. Два юных медика ведут прием пациента, а не передают важные сведения московскому гостю. Вот только колоться зачем?

– Так, пока сойдет, – пробормотал Миша. – А теперь его вон туда...

И меня начали укладывать на каталку рядом с толстушкой и капельницей, мгновенно отделив соседку занавеской. Тут подобрался маленький гаденыш неизвестной национальности с иглой, которую он начал засовывать в тыльную часть моей руки.

– Ну, вы уже знаете, что он был здесь, – пробормотала мне Аля, заполняя какую-то бумажку. – Еще тогда, полтора года назад. Больше не появлялся. Значит, надо проверить – мы же не каждый день здесь. Узнать у коллег? Вообще-то уже проверяли. Но клиник тут один-один. Хотя база данных – такая вроде бы есть.

«Один – один» значит «больше одного», то есть много, вспомнил я.

Гаденыш с иглой приступил к третьей попытке проткнуть мне кисть.

– Дирхемов с вас тут возьмут сейчас много, – так же полушепотом сообщила мне Аля. – Но у вас же они есть?

– Да у меня их один-один, – отозвался я, чувствуя себя настоящим пациентом.

Гаденыш победно ушел с пробиркой моей крови.

– А есть ли учет умерших? – продолжал я. – Не полицейских, а медицинских случаев? В клиниках, в отелях? И общие данные по ним. Возраст – под сорок, вес... Имена не имеют значения.

– Так, вам еще рано... – загадочно пробормотал Миша. – Но вот эту машинку мы сейчас к вашей голове подтащим, не пугайтесь... Ну что, Аль, вроде все так-сяк, хотя надо дождаться крови, конечно. Это пять минут, – обратился он уже ко мне.

Ребята, хотел сказать я, вы не слишком ли стараетесь с этим медицинским спектаклем? Что вообще происходит?

Про морги, эвакуацию в столичные клиники на вертолете и прочую статистику мы в итоге договорились: данные где-то же лежат. Посмотреть их – нормальное дело для медиков, которые иногда работают как детективы, выявляют аналогичные случаи и так далее. Ну и ребята мне четко сказали, что нормальный пациент не потащится на пароме на материк – все-таки для начала найдет себе врача на острове. Да и уже на материке надо долго ехать до приличной больницы.

Дальше я посмотрел на их склонившиеся надо мной странно серьезные лица над лазурью униформ... что творят, зачем? Но лица эти были очень симпатичны, так что приходилось терпеть.

– Следующий визит – через неделю, – сурово произнес Миша, и мне захотелось ему сказать, чтобы не переигрывал. Договорились, вместо недели, на трех днях, срок, достаточный для первой вскопки архивов.

Тут подбежал гаденыш, с озабоченным лицом принес бумажку.

– Ладно-ладно, – тихо сказала Аля, изучая ее. – Это можно потерпеть.

Ребята, не переигрывайте, хотел я им сказать в очередной раз. Тут меня отправили обратно на регистрацию, оплачивать там казенными дирхемами действительно пугающий счет. Этак и до целого динара дело может дойти.

И, уже на выходе, я увидел замечательную сцену. Пациентов, в серых пижамах, грузили в гремящее железом чудище типа такси. Грузили вот такие медики, в лазоревых униформах, поддерживали под локти, что-то успокаивающее говорили.

Это же назгулы, понял я. Ну, то есть уже бывшие назгулы. Их лица... нет, лица уже почти нормальные, глаза фокусируются, люди эти робко улыбаются друг другу, они озираются и как бы видят впервые пальмы, облака, дорогу. Мужчины, женщины, возраст какой угодно, они вон даже пытаются говорить друг с другом, выясняя, на каком языке это лучше делать. Ничего, вот выучат собачий...

Медики вспрыгнули на ступеньку чудища, оно развернулось и двинулось на дорогу. Их, приходящих в себя, ведь отсюда возят вниз на пляж, вспомнил я.

* * *

А дальше был марш мародеров.

Начался он, когда я устроился, после похода в клинику и пролитой крови, на веранде своего домика для маленького отдыха с сигареткой перед заслуженным обедом. И тут залились лаем собаки в хоздворе, а кошки порскнули по углам.

Надо быть закоренелым западником, чтобы любить мартышек и мечтать скормить им банан. Нормальный обитатель Азии, наблюдавший хоть раз такой вот рейд по помойкам и квартирам, обезьян ненавидит. Эти твари затравили миллионы людей от Дели до Куала-Лумпура своими нашествиями. Человека они не только не боятся, а презирают за неразвитость и неуклюжесть. К стуку палки бах-бах обезьяна относится снисходительно и брезгливо, но намек понимает и обходит тебя, идиота, стороной. И еще меньше она боится собак. Обезьяна – предельно умное животное, собака тупее ее в разы.

Я помню один из таких регулярных рейдов в каком-то очередном азиатском городе, в доме в престижном районе среди джунглей, хотя и почти в центре. Там я с балкона пятого этажа наблюдал, как широкие банановые листья и вообще любая растительность внизу, у земли, вдруг начала бешено раскачиваться, а псы в соседних домах залились вот таким, как сейчас, бешеным лаем.

И только потом рейдеры появились, двигаясь цепочкой. С ветки на забор, утыканный колючей проволокой. Оттуда прыжком к водосточной трубе, и по ней – вверх, до самой крыши, россыпью, наблюдая по дороге – где открыты окна и где при этом за окнами никого нет. Даже одна мартышка может разгромить квартиру до безобразия. Разворошить и разорвать все, крышку банки с печеньем аккуратно отвинтить лапами, оставить на полу россыпь крошек и еще пару какашек на счастье и беззвучно уйти обратно на балкон, оттуда на водосточную трубу или ветку дерева, и далее везде.

До сих пор помню это зрелище – обезьян сидит на кромке крыши и с любопытством тыкает лапой трещотку, которую туда поставили, чтобы отгонять обезьян. При этом убивать их нигде в Азии не пытаются, это и негуманно, и бесполезно. Надо отловить вожака стаи и с уважением перевезти его как можно дальше, тогда есть шанс на успех.

Но здесь никто никого не ловит. Марш развивается справа налево, вдоль ряда домиков, от спускающихся к морю джунглей к большой веранде с едой. Идут они по земле, только иногда взмывая на невысокие крыши. По дороге заняты разорением помоек (то есть декоративных мусорных баков, такие стоят у каждого домика, теоретически люди в лиловых униформах их ежедневно вычищают). Этот грабеж на моих глазах и происходит – одной лапой мародер держит крышку, другую засовывает в мусорный бак и разбрасывает все содержимое по земле для инспекции, ревизии и осмысления.

Вот первая тройка обезьян веером подходит к соседнему домику – немцев не видно нигде, и нечего им вылезать и умиляться. Впередсмотрящий (серый, с полосой шерсти цвета хаки вдоль спины) озирается, дергая ушами и водя из стороны в сторону седой бороденкой. Миг – и движется дальше, прыгает вверх и идет, как по ступенькам, среди шуршащих и гнущихся веток.

Первая тройка – это у них разведчики (тут я слегка застеснялся этой мысли). А дальше, опять же веером, пошла публика посерьезнее. Вот он, здоровенный, серый с проседью, хвост сантиметров сорок, туловище тоже. Упирается передними лапами в землю и выглядит как бульдог. Он здесь главный.

А за ним – кильватерная цепочка, у третьей обезьяны детеныш висит под животом, спиной вниз, вцепившись в шерсть мамы черными лапами. Некий одинокий авантюрист вспрыгивает на мою веранду и внимательно наблюдает за мной. Я протягиваю руку к палке бах-бах, и гость с неудовольствием исчезает.

Немцы справа, оказывается, высунулись из домиков и сейчас говорят «ах».

* * *

В целом же – какой прекрасный день. Аля и Миша сделают все, что надо, а понедельник еще не пришел. Плавать не меньше четырех раз в день? Приказы надо выполнять.

Выполнив и выспавшись в холоде в самое жаркое время, выползаю умиротворенный на воздух для самого грандиозного спектакля этих мест. Дело в том, что моя веранда в этом драгоценном домике обращена строго на запад.

А там мир делится на нижнюю половину – море, и верхнюю – небо. И вот шесть вечера, ветер морщит море бледно-серыми полосами, они возникают и мгновенно исчезают. Отлив на линии прибоя мелко мечется в стороны, смыкая клещи полупрозрачной ряби. Над линией горизонта – облака, теми же горизонтальными мазками, но тут солнце прорывается сквозь их верхний сиреневый слой, повисает в окне пониже его, сияя апельсиновым огнем. И с этой точки опускается вертикально вниз.

Дальше все происходит исключительно быстро. Широкая лазурная полоса неба над горизонтом мгновенно исчезает. Там, где было солнце, оранжевое пятно на горизонте наливается кровью, как открытая рана, возникает мираж горного хребта с вулканом в середине. Но вулкан быстро гаснет, казуарина перед верандой становится четким и двухмерным силуэтом, отлив цвета синеватого металла шуршит, становясь почти невидимым.

Эту мысль хорошо бы донести до студентов, подумал я – им надо знать, что такое запад. Во всех смыслах, включая военно-политический: там садится солнце.

А вот теперь – понедельник

Ну, вот же он, тот самый понедельник, после заката.

– Ах, это вы наш долгожданный гость, – пожал мне руку секретарь клуба Питер, длинный и веселый. Да, его имя – и еще одно имя из клуба – было в шляйновском досье, вместе с инструкцией работать, опираясь на возможности клуба и в контакте вот с этими людьми оттуда.

Остров Вай формально входит в имперскую провинцию с непроизносимым названием. Но расположена эта довольно обширная провинция на материке и к экономике острова имеет очень косвенное отношение. Поэтому тут, по сути, государство в государстве, и довольно мощное, и очень влиятельное. А управляется это непровозглашенное государство тремя органами власти – здешним сигарным клубом, а также неким братством, сильно похожим на мафию (во главе с полицией, как утверждают знающие люди) и, наконец, районной администрацией. Причем именно в упомянутом порядке.

Я осмотрел клуб: все родное и знакомое. Большая комната, за ее пределами звон посуды и стаканов, мелькание официантов – члены клуба могут в процессе заседания и поужинать, но как минимум выпить. В углу, как и положено, смутно различимый портрет императрицы, грудь ее в металлическом кружеве орденов и регалий. Соломенные и ротанговые кресла и диваны, везде набросаны подушки второй стадии потасканности. Центральный столик и кресло для сегодняшнего выступающего. И уже поднимающиеся летаргически в воздух слои изумительного дыма: пять-шесть собравшихся не дождались презентации очередной сигары и раскурили свои. В общем, мог бы и не уезжать из Москвы, здесь все то же.

Члены клуба довольно громко переговаривались до момента, когда появился безмерно очаровательный человек более чем среднего возраста, с заячьим лицом и веселыми глазами. Разговоры прекратились, народ как-то оживился и собрался.

Новоприбывший двинулся прямо ко мне, склонил голову набок, лицо его комично сморщилось, будто происходящее было шуткой. Рука очень мягкая и теплая.

– Добро пожаловать, гость издалека, – поприветствовал он меня. И с наигранным недоумением уставился на небольшую коробку, которую я ему вручил.

– Мне это не кажется? – спросил он. Я только усмехнулся.

Тут Питер вручил ему микрофон – да, здесь все было серьезно, микрофоны и звуковая колонка в углу. А еще тут не слышно было никакого собачьего языка, что естественно, если бессменный президент клуба – вот этот человек, член Палаты лордов британского парламента (где он давненько не показывался) сэр Ричард Стржижовский. То есть, извините, Стржижовски, как гласят официальные документы. Так или иначе, сигарное сообщество всегда и везде отличается терпимостью, но когда говорят на таком английском, терпимость только укрепляется. Итак...

– Леди и джентльмены, мы начинаем очередное заседание сигарного клуба острова Вай, – произнес он в микрофон, а мне хотелось прыгать и радоваться, слыша настоящий английский. – И вы уже знаете, по рассылке, кто наш спикер. Он мне только что звонил, сейчас Питер пойдет его встречать...

Тут сэр Ричард обратил к Питеру ласковый взгляд, после чего тот быстро сорвался с места.

– А тем временем позвольте представить вам редкого гостя. Андрей Потемкин из Москвы. Если это его настоящее имя. Не побоюсь этих слов – знаменитый шпион.

Ничего себе. Юмор сэра Ричарда, видимо, штука своеобразная. Если шпион знаменит, то он уже не шпион. Но что касается меня, то все нормально – я уже почти преподаватель, остается лишь завершить вот эту миссию на острове, собрать несекретные предметы на прежнем месте работы и переехать ближе к будущим студентам...

– Здесь, друзья, надо сделать существенное добавление – наш гость не тот шпион, что вы думаете, а аналитик. Это знаете как – вот полевые агенты бегают по крышам, прыгают с летящих самолетов и в целом добывают всякую полезную информацию с риском для жизни, своей и особенно окружающих. Затем приносят эту информацию в клюве домой. А там сидит аналитик и говорит: а у меня это не сходится с прочей информацией, полученной по другим каналам. И вот за это все полевые агенты аналитиков ненавидят.

Кто же сомневался, что ты отлично разбираешься в специфике такой работы, подумал я, безмятежно улыбаясь собратьям в креслах.

– Но что куда более важно – наш гость член Московского сигарного клуба, – продолжил сэр Ричард. – Клубов таких там много, но только один носит вот это название. Те из вас, кому не лень интересоваться хоть чем-нибудь, могли слышать о том тихом влиянии, которое клуб оказывает как минимум на российские дела. Как минимум, повторю. Что делает его достойным собратом нашего уютного... несуетливого... расположенного на краю света сигарного клуба острова Вай.

Комната теперь была почти полна, новые люди тихо переступали между протянутых ног. У меня под боком произошла любопытная мизансцена – местный обитатель, скромный, вежливый, незаметный, подошел с улыбкой, что-то прошептал человеку, сидевшему от меня справа, после чего тот кивнул и переместился дальше, а новоприбывший занял место рядом со мной. Как бы его описать? – подумал я. Допустим, если бы бритоголовый монах – и относительно молодой монах – излучал тихую уверенность в своих силах, в том числе физических, то нечто подобное было бы передо мной. Вот только он не в монашеских одеяниях оранжевого цвета, а в скромной рубашке отличного шелка, цвета металла.

– А теперь посмотрите, что у меня в руках, – продолжил напевным голосом сэр Ричард. – Наш гость, повторю, член Московского сигарного клуба и привез от него нашему клубу в подарок сокровище. Это, возможно, первая великая сигара, сделанная в России. Сейчас-то вы знаете, что это сигарная сверхдержава, статус, сильно подкрепленный присутствием в этой стране множества талантливых кубинцев...

Ну не может англичанин не сказать изящную гадость, подумал я. Вот хоть про Кубу. С другой стороны, а что же ему остается. И сэр Ричард сейчас наверняка смеется сам над собой, представляющим клубу гостя из Москвы. Хорошо быть победителем, плохо быть побежденным.

– ...но начиналось все с традиции присуждать лучшим людям страны именные сигары. И вот эта... она вторая из сделанных на заказ именных? Первая? Сколько сейчас стоит – страшно подумать, в динарах или в чем угодно. И это не новый релиз, она, как я слышал от... моего контакта... хранилась вот с тех пор, так что насчет винтажности сигары можно не волноваться. Называется – Кобзон-119, и наш гость может рассказать о ней подробнее, так? В том числе о том, кто такой был господин Кобзон. А, нет, такой разговор мы – как и эту драгоценную сигару – оставим на следующий раз. Потому что я вижу, что Питер ведет вверх по ступенькам нашего сегодняшнего спикера.

Здесь надо знать, что спикерами в сигарных клубах чаще бывают люди, в клуб не входящие и даже иногда не курящие. Хотя считающие такое выступление большой честью. Но, даже понимая это, я был немало потрясен, услышав от сэра Ричарда:

– Итак, наш великолепный маэстро Ник Селфридж. Приехал отдыхать сюда на пару недель. Ему я передаю микрофон, представлять его не буду, потому что – а зачем, и мы хотим услышать от него разгадки всех загадок. Прошу, Ник.

Ну, тут у нас история, такая история... Вот он, знаменитый Ник – длинный, веселый, молодой, в не самой чистой майке без всяких FU, на ней выписаны все буквы до единой, и еще презерватив нарисован. А что – здесь это иностранные слова, на штраф не нарвешься.

Этот самый Ник, может, и был хорошим художником. Просто мало кто об этом знал. И так – до момента, пока он не создал полотно под названием «Смерть последней феминистки».

Тут все сложно потому, что композицию картины Ник не то чтобы украл, а скопировал. Есть такая суперзнаменитая и жутковатая работа, название которой у нас переводят (неправильно) как «Мастерский замах сказочного дровосека». Создал ее в позапрошлом веке не просто больной на голову, а совсем больной и сидевший в настоящем, том самом лондонском Бедламе Ричард Дадд. Работал над одной картиной восемь лет, вырисовывал странные, вытянутые лица, скошенные пласты реальности... а что вы хотите от человека, помешанного на все сто. Ну и есть там, в центре композиции, упомянутый якобы дровосек и его замах – гениальное изображение человека, почти летящего в падении для нанесения удара своей беспощадной колотушкой.

Картина маленькая, меньше чем метр на метр. Но, по понятным причинам, знаменитая. Тут, в наши дни, появляется американский безобразник Ник и представляет в галерее – да еще где, в центре беснующихся леваков, Нью-Йорке – свою картину. Вот с тем самым названием. Все смотрят и видят, что перед ними сильно увеличенная работа Дадда, метра этак три на четыре. И веселый мальчик с кувалдой точно так же замахивается и летит на цель, но цель – обозначенная в названии последняя феминистка.

Такое даже кровавому маньяку Дадду не снилось. Оскаленные зубы, да что там – клыки. И две пылающие рубиновыми бусинками ярости глаза. Крыса, загнанная в угол.

Дадд знал, где выставить картину. Вполне реальная и пока живая феминистка кинулась на нее с рыданием и рычанием, пытаясь порвать холст когтями. И порвала.

И картина эта, со швами и следами ее лап, была продана, как сообщали, за очень много долларов – тогда деньги еще были другими. Но тут на дом покупателя накинулись феминистки и устроили пожар. Сгорело многое.

Каково же было всеобщее удивление, когда абсолютно чистую картину выставили уже в более охраняемых и цивилизованных местах в Техасе, и она была нетронутой. Нетронутой до момента, пока покупатель ее – платил совсем хорошие деньги – не увернулся от брызг кислоты, которой плескались все те же подозреваемые. Картина пострадала фатально. Но уже через неделю ее показывали в Абу-Даби, где шейхи в порядке инвестиции купили ее, снова целую и чистую, за очень, очень много золотых динаров.

И художественный мир наговорил много слов на тему того, как такое могло быть и какая картина – оригинал.

– Все просто, – сразу же рассекретился Ник, вызывая симпатии своим глухим застенчивым басом. – Я с самого начала делал пять абсолютно одинаковых картин. Они все оригиналы.

Вот так, значит. На том выступление можно было бы и заканчивать – и народ тихо засмеялся, начал переговариваться. Сэр Ричард покашлял, гул стих. Тут Питер тихо вручил мне отличную китайскую «Великую стену», поскольку дегустация «Кобзона» откладывалась.

– Вы гость, – прошептал он мне. – Сегодня сигара и напитки для вас за счет клуба. Употребление напитков необязательно, но сильно рекомендуется.

Я откинулся на подушки и обвел глазами толпу, как зонтиком накрытую облаком дыма (дым затем уносился через открытые окна бризом – тут было идеальное место для сигарного клуба, дом на высоком холме над морем, черневшем в отдалении).

Кто у нас тут? Западники, пара китайцев неизвестного гражданства, местные (я покосился на сидевшего рядом со мной монаха с военной выправкой). Женщины... что это?

Самый дальний от меня угол. Сидящих там заслоняют чьи-то спины и головы. Но – без малейших сомнений то была она.

Леди песка, держа сигару на отлете, чуть склонялась к другой женщине, они о чем-то шептались (а президент клуба посматривал на них, но почему-то не останавливал). Бледные волосы вымыты и сияют. На ней хитон, и неплохой, длинный, по последней моде – древнегреческий, с множеством застежек на боку

Та, с кем Леди говорила – лица не видно, только взятые в узел черные волосы. Никаких драгоценностей. Она явно местная, на ней странно простое платье с одним оголенным плечом, похожее на змеиную кожу и по цвету почти сливающееся с ее собственной темной кожей. Вот она чуть поворачивается, и я вижу резкий профиль. Красивая женщина – да, но прежде всего умная.

Но и бог с ней, а вот эта женщина моей мечты с плакатом насчет секса, то есть – извините – зиг-зига за динар... Членам сигарных клубов нет никакой необходимости быть богатыми людьми. Но все-таки сигара стоит, если она свежая, из магазина, а не из чьей-то коллекции, несколько дирхемов. Про коллекционные, типа легендарных «кобзонов», и говорить не надо, так же как и о том, что инвестирование в сигары бывает даже более прибыльно, чем инвестирование в вино. То есть Леди – не нищенка с пляжа, и это как минимум.

А что вообще (тут во мне включился внутренний знаменитый шпион) такое бамы? В северных широтах это в основном алкоголики и наркоманы, зараженные чем угодно и знающие, что долго они вот так не проживут. Здесь же тепло, одежды много не надо, есть море, плюс работает особая бам-экономика. Зайти в туалет (а там как минимум есть мыло для рук) – сколько угодно. Помыться... есть души на пляже, с холодной водой, но в тропиках совсем холодной воды не бывает. С едой и в целом бам-экономикой надо еще разобраться, но что-то подсказывает, что и это не проблема.

Вдобавок статус бама весьма неопределенный потому, что он давно уже моден, хотя не в нашем, северном варианте. Еще, наверное, в прошлом веке появились первые дауншифтеры, офисные хомяки, которые накапливали какие-то деньги, а затем уходили на далекие пляжи жить нормальной жизнью. В том числе – да, на самом пляже. Потом у кого-то там иногда появлялись какие-то новые деньги, они мылись приличных отелях и шли обратно. Лишь бы не покидать прекрасный теплый мир с пальмами и морем.

Итак, дорогой друг Шурик, это ведь очень реальный вариант. Первый – воровать в сетях или даже зарабатывать деньги честно и жить в отеле, средней паршивости или совсем нищем. Второй – найти себе местную женщину... ну, нет, подумал я, представив себе в очередной раз габариты нашего героя. Хотя исключать нельзя. Потому что так можно жить без всякой регистрации вообще. Вечного ничего не бывает, но полтора года...

Какие еще варианты? Но зачем мне трудиться, если Вай – место идеального порядка. Никакой бам не скроется от местной безопасности, частная ли она или скучно-официальная. Собственно, ровно за этим я и пришел в клуб. За обещанной помощью по части контактов. Таких контактов, которые все на острове знают, в том числе каждого бама в лицо.

– ... Итак, берутся пять одинаковых холстов, – с удовольствием рассказывал тем временем Ник, улыбаясь во весь зубастый рот. – С помощью простеньких таких лазерных приспособлений... долго объяснять... на каждом холсте создается до омерзения одинаковая сеть реперных точек. Вы их намечаете, исходя из обычной репродукции вот этой вот великой работы Дадда с тем великим мастерским ударом. Точек очень, совсем много, они по сути воссоздают одноцветный рисунок того самого Дадда. Но дальше за работу беретесь вы. Смешиваются краски, с невероятной точностью воспроизведения оттенка – вы же дом свой иногда перекрашивали, да? Оттенки эти, подобранные компьютером – не проблема. А вместо одного удара кисти вы делаете пять таких ударов...

Леди откинулась на подушки, задумчиво полоща рот сигарным дымом – она явно знает, как это делается. Большая грудь – это хорошо или плохо? – задумался я. Другая женщина, ее подруга, сидит спиной, да и не в ней дело...

– ...а в результате только искусственный интеллект может отличить одну картину от другой. Дальше: первая феминистка получила за свою акцию довольно немало денежек. А вот потом эти твари с красными глазами уже работали предсказуемо и самостоятельно. И все расходы и доходы были учтены, никто не остался без прибыли, даже мой друг, у которого сгорел каменный сарайчик, где он держал картину. Всем хорошо. Кроме как феминисткам, конечно. Но кто сказал, что им должно быть хорошо?

И только после окончания лекции человек, сидевший справа, наклонил голову в мою сторону:

– Итак, надо кого-то найти?

– Или установить, что он умер, – поправил его я.

– Фаранг?

– Однозначно.

– Фаранг рус?

– У него может быть какой угодно паспорт или никакого. Учтите, он мог въезжать и выезжать несколько раз, и с разными паспортами. Но понятно, что не фаранг дам.

Дам означает «черный», что в данном случае отношения к делу не имеет.

Одинокий монах в серой рубашке понимающе покивал:

– Тогда как ищем?

– Просто: громадный вес. Возник этот человек здесь полтора-два года назад. Айтишный гений, но что-то я сомневаюсь, что он по этой части здесь работает. Его там, в сетях разного рода, уже искали.

– Итак, ищем жирного фаранга.

– Которого я могу опознать в лицо.

– Бам да-нет?

Этот мгновенный переход моего собеседника на собачий язык был бы очень мил, если не присматриваться к его глазам. Усталые, но весьма неприятные.

– Неизвестно. Но вариант такой есть.

– Да, хорошо. Но – я уже доводил до сведения ваших коллег – насилия на острове мы не любим. Потому что вы не умеете применять силу. Только мы умеем.

– Его нужно найти, а не ликвидировать.

– А потом?

– Вы же не думаете, что мы его вывезем в мешке втайне от вас. Не говоря о том, на что вы намекаете. После обнаружения мы вас немедленно информируем о том, что хотели бы делать дальше. А вы держите его под контролем. И все.

* * *

И опять был сон.

Мне приснилась Мадлен Олбрайт. И дальше, по законам жанра, надо было бы процитировать классику – насчет того, что в эту ночь явилась ко мне покойница баронесса фон В*. Она была вся в белом и сказала мне: «Здравствуйте, господин советник!».

Но Мадлен была в сиреневом жакете и, понятно, с брошкой. Дело в том, что она ведь приходила в этом одеянии к нам в университет, давно-давно, и меня попросили модерировать ее встречу с прочими студентами. Сначала ей задавали вопросы, а потом я, раз уж был модератором, спросил:

– Но, может быть, у нашей гостьи есть вопросы к нам?

– О, как это мило с вашей стороны, – обратила на меня внимание она. – Конечно, вопросы у меня есть...

И вот сейчас она снова сидела за тем самым круглым столом, ласково смотрела на меня и ворковала:

– Ну, а уж теперь-то, когда все вопросы позади – вы ведь будете с нами?

Это был жуткий сон, потому что быть с ними значило войти в длинный туннель, где все было реально до безобразия – капли воды с потолка, отдаленная и дикая музыка, холод, проникающий в ботинки.

Что со мной творится?

Маленький дьявол

Да пошли бы вы, товарищ полковник, произнес я немыслимое. Вот на те самые две буквы идите.

Дело в том, что я чисто случайно заглянул с утра в свой рулетик и обнаружил там очередное послание от «Вероники», то есть Шляйна. Оно состояло из трех цифр – 159. И не спрашивайте, где остальные сто пятьдесят восемь, просто Шляйн по неясным причинам избрал именно эти цифры для включения иного режима моего поведения.

Собственно, «Вероника» намекала на такой вариант еще в прошлом послании. Но 159 – это уже серьезно: теперь я должен был полностью заморозить всю активность и стать просто отдыхающим. До дальнейших указаний.

И я сошел с ума. То есть учинил бунт. Да, пусть не буду я подполковником, сказал я далекой Веронике, обойдусь без новой звезды.

Заметим, еще полгода назад мне бы и в голову не пришло устраивать такое восстание против приказа. Но сегодня – мир, или что-то вроде. Мы что, для торжества вот этого вашего административного идиотизма сжимали зубы месяц за месяцем?

Считайте, что вот моя награда и другой мне не надо, молча проорал я далекому собеседнику. Награда – этот песок, это море. Прошло всего четыре дня, про ногу я вообще почти забыл, да и царапина была пустяковая, голова давно зажила. Вот и спасибо. А дальше – давите меня хоть танком.

Что такое в данном случае административный идиотизм: а как Шляйн себе представляет мои дальнейшие действия или – особенно – отсутствие их? Одно дело – сняться и исчезнуть. Такое бывает, к сожалению. Но исчезать приказа нет, а ведь я запустил в ход механизм, в котором здесь задействованы люди. Они сейчас шерстят базы данных. Потом придут ко мне, или позовут, и что я им скажу в ответ – сто пятьдесят девять? Зажму уши и убегу?

У меня вдобавок в запасе два собственных хода. Целых два. Один буду делать вот сегодня вечером, или готовить этот ход: да, буду, и точка. Хорошо, а на сегодняшнее утро мой бунт выражается в гневном шевелении большого пальца правой ноги и в строгом исполнении приказа – восстанавливаться. И дальше буду ждать новых идиотских распоряжений.

В конце концов, дорогая Вероника, речь о моем боевом товарище, и даже не дезертире. О человеке, которого я хочу увидеть и сказать ему: ну, здравствуй, сука, ты нас всех достал.

Итог: вечером – посмотрим, а до того я проявляю бдительность, наблюдаю за угрозами и вызовами в ближайшем окружении.

И я, сидя на песке под блумеей, решительным движением поправил очки на переносице.

* * *

А какие у меня тут угрозы и вызовы: они около нуля. Ну, справа идет рытье фортификаций в песке. Большой немецкий герр Педро раньше работал тут бобром, собирал палки, выносившиеся на берег волной. Сейчас достал где-то лопату (на хоздворе сзади большой веранды, там лежит и стоит все, что нужно для жизнедеятельности отеля) – он ее что, попросил или стырил? И лопатой он делает не просто ямку на пляже – это же целый окоп. Укрепленный теми самыми палками. Его поощряет на два голоса пожилая супружеская пара, обитающая у меня под боком и боязливо говорящая мне «доброе утро» и «добрый вечер».

Эта та пара, которая... ну, то есть только дама... зачем-то сушит по ночам свои трусы на садовом фонаре, вот этом, круглом, полуметровой высоты. Дама их что – стирает сама, а сушить на перилах, придавив камнем с пляжа, не догадалась? Или глубинный смысл ее действий – сделать ночной свет вдоль дорожки более тусклым?

Я мог бы сказать моим будущим или воображаемым студентам, что эта сцена – лишнее свидетельство деградации то ли Германии, то ли всей Европы. Но вообще-то это просто трусы на фонаре. Итог: угрозы и вызовы не прослеживаются.

Мне пора в воду, но... Второй Педро, который поменьше и вертлявый, тащит по дорожке к пляжу что-то страшное. И до странности мне знакомое.

Этого не может быть, в очередной раз говорю я себе. Ладно еще что там, во внешнем мире, целая эпоха обрушилась – а тут мой домик 17А так и стоит, со своей скрипучей ступенькой. Но вот этот безумный прибор – как он дожил до сегодняшнего дня? Он ведь был сделан в мой прошлый приезд, на моих глазах. То есть в другом еще мире.

Значит, так: два здоровенных и ставших грязно-серыми кубоидными куска пенопласта, откуда-то стыренных (или прибой вынес их на берег?). К ним прочно примотана толстая бамбуковая палка, уходящая на два метра вперед. Ее передний конец венчается двумя другими кубами того же пенопласта: это для устойчивости. Скреплено сооружение синими коленцами пластиковых водопроводных труб, тоже явно не в магазине купленных, а тупо стыренных.

А вот и человек, который в прошлую эпоху эту штуку свинтил. Да-да, сам и лично. Снова здесь. Он ходит с ортопедической палкой, зато отлично перемещается на мощном мотоцикле, а вот же таковой и стоит на дорожке возле третьего от меня домика справа.

Хорошо, он тогда сначала строил, потом спускал это сооружение на воду, потому что это же покоритель волн. Но где такое чудо помещалось все эти годы? Видимо, было прислонено к задней части домика, там, где от стены почти вертикально вверх идет горный склон, поросший джунглями. И все это время никто туда не лазил. Хороший отель.

Дедукция с индукцией говорят мне, что либо автор этого германского инженерного чуда снова приехал сюда точно как я – после долгого перерыва, то есть перед нами совпадение. Или он живет и работает в столице, откуда регулярно наезжает сюда, за три сотни километров, на байке. А вот еще два байка рядом, значит... Все прочие германцы тоже оттуда?

Тем временем большой Педро продолжает рыть окоп, а малый оторопело держит на мелкой волне водоход, стоя по щиколотку в воде.

Звучат голоса на немецком, нескончаемый «Раммштайн», и пожилая пара несет малому Педро пластиковый стул из своего домика. Водружает его вертикально там, где куски пенопласта побольше. Сооружение стоит на волне ровно и не переворачивается. Педро с явным страхом садится в кресло и понимает, что вот так сразу не упадет, дело идет вроде бы хорошо.

Но это не все. Ведь при слове «лопата» надо смеяться, не так ли? И вот у большого Педро отбирают лопату – конец окопчику – несут и вручают ее малому Педро, к тому моменту прочно укрепившемся в кресле. Он опускает лопату в волну, ловко двигает вправо и влево, как веслом от каноэ, и...

И водоход отправляется в плавание.

* * *

Вечер. Ржавая громада с двухэтажный дом, полощутся по ветру выцветшие или яркие тряпки на веревках и прищепках, везде венки цветов. Вопят чайки, звучат веселые голоса, звенит смех.

Этого чуда не было тут в мой прошлый приезд. Отбуксированная сюда или выброшенная бурей баржа появилась недавно, на заре новой, только что наступившей эпохи. Собственно, это уткнувшееся носом в песок чудище и есть новая эпоха, и она полна радости.

Сюда может зайти по наклонным доскам кто угодно, пройти по гулкому коридору в надежде увидеть мелькание голых тел за занавесками. Занавески обозначают здесь как бы комнаты, комнаты для людей, которым скрывать друг от друга нечего.

Вообще-то это тоже отель, но еще более экстремальный, чем наркоманское гнездо, там гнездятся умудренные годами и познавшие дзен и дао (не без нужных доз пива), а тут, в общем, студенты. На баржу провели воду, днем она почти горячая, везде синие коленца труб, как те, что держат вместе водоход. А еще здесь установили, как написано в справочниках, одну из лучших канализационных систем мира.

И я, чужак и почти вор, поднимаюсь на борт мимо прилепленных к этому борту нескольких десятков табличек с названиями городов, из наших тут почему-то только Нижний Новгород и Иркутск. Личности юных лет машут мне руками и что-то говорят... нет, ни на каком не собачьем, здесь общий язык – итальянский.

– Экскурсия? – выскакивает из-за занавески счастливая римлянка лет восемнадцати в хитоне с дыркой на боку, явно в надежде заработать.

– Нет, – говорю я. – Мне нужен дьявол.

И мрачно смотрю на багрово-малиновый закат.

* * *

Дальше – пантомима. Римлянка крутит руками, поднятыми вверх, изображает что-то большое и страшное.

– Дьявол? – спрашивает она испуганным клоунским голосом. Затем бешено вращает головой (мотаются мокрые и спутанные прядки коротких волос), опускает руки на уровне колена и крутит ими там:

– Нет-нет, маленький дьявол. Вот такой. Дьяволетто.

А потом указывает рукой обратно туда, откуда я пришел – на песок. Там виднеется маленькая мужская фигура, вокруг нее кружком сидит полдюжины девушек в цветочных венках.

И я спускаюсь с баржи, двигаюсь на пляж, а оттуда доносится...

Гитарный аккорд.

Передо мной – самый, наверное, известный бам на всем острове Вай. Узнал я про него, понятное дело, в сигарном клубе – секретарь Питер, что ли, сказал мне, что знаменитость как минимум европейского масштаба уже около года здесь, живет непонятно как, а увидеть его можно почти каждый вечер где-то возле не менее знаменитой теперь баржи.

Собственно, добавляет он, еще неизвестно, отчего баржа знаменита – может быть, именно потому, что там Дьяволетто.

И вот я внизу, и на этого человека достаточно посмотреть, чтобы понять, откуда кличка. Страшнее этого парня трудно кого-то вообразить, хотя тут вспоминаются прижизненные портреты Казановы, с его несуразным носом-клювом.

Нет, ну кошмар же – лет ему сколько? Не разберешь, но не так уж много, примерно как мне. А вся физиономия в складках, как у мопса, или это он бреется только по вдохновению. Глаза навыкате, сверкают. А про нос я уже сказал. Рожек нет, да и не надо, и так на черта похож.

Но – еще аккорд гитары в его руках. Краткая речь на итальянском (которого я всерьез не знаю), перемежаемая хриплым «а-а-а». Потом рука Дьяволетто отрывается от струн и показывает в сторону моря. Это что – он дирижирует прибоем?

Потом переводит руку на своих девочек (указывает на черненькую и рыжую) и снова хрипит: «а-а-а». Делает аккорд на гитаре. «А-а-а», послушно поют те тихими голосками. Дьяволетто снова, с недовольным лицом, тыкает рукой в сторону моря, оно вот здесь, в двух шагах.

Что он делает – подстраивает ритм песни под прибой, как гекзаметр? А ведь так и есть.

Две другие девицы сменяют первую пару и нежно выводят все то же «а-а-а». И тут Дьяволетто открывает рот и издает жуткий, мучительный хрип.

Он не может петь? – изумляюсь я. Но хрип звучит снова, и взмывает мощным, уверенным звуком. И ведь я понимаю слова на этом его итальянском. Он поет: потому что она маленькая и хрупкая.

Я оглядываюсь: там только что никого не было, но сейчас на песке, сзади и вокруг меня, сидит несколько десятков человек, мелькает россыпь сигаретных огоньков. И им Дьяволетто демонстрирует, что можно вот так петь и так жить, в нашу эпоху поражения и горести для многих, многих – пусть они и были нашими противниками, но их жалко. И девочки утешают их нежными голосами, неуверенно держа звук там, где певец как бы не может петь.

Но он может. Никогда я не слышал человека, так владеющего всеми диапазонами – от сдавленного шепота до высоких и чистых нот.

Аплодисменты. Маленькие и хрупкие бросаются целовать своего дьяволенка. Он усмиряет их и начинает новую песню, в ритме быстрого марша (задние вокалы теперь держат не только все четверо, но уже и множество зрителей). И я опять понимаю, о чем это, потому что всем знакомо слово «аванти». Вперед, только вперед! И пусть море подтверждает это слово каждый раз.

Здесь что-то важное, приходит в голову мысль. Важнее беглого Шурика, важнее всего. Надо все бросить, попрощаться со Шляйном и впитывать вот это – музыку нового века. Она говорит нам то, что мы раньше понять не могли.

Но музыка стихла, и с улицы сзади пляжа нарастает неумолчный гул, заглушая все. Мы расходимся, я бросаю три дирхема в лежащую на песке соломенную шляпу и стараюсь незаметно посмотреть – увидел ли этот человек мой щедрый жест и заметил ли, что я наблюдаю за его реакцией. Кажется, все в порядке.

На барже загораются гирлянды огней, опоясывающие ее во всех направлениях и превращающие в новогоднюю елку, легшую верхушкой к волне.

* * *

Хорошо, дорогая Вероника, я следую приказаниям. Замороженный на время агент пошел изучать окружающую его реальность, а именно – замечательную штуку под названием «бам-экономика». Вот она.

Шесть шагов в узенькие улочки под девяносто градусов от главной – тут задворки ресторанов, идущих цепочкой вдоль шоссе. И там, в полутьме, этих серых красавцев и красавиц шевелится сколько угодно, в основном европейской внешности, но не только. Некоторые даже довольно прилично одеты, вот девица в платье из американского флага... тут проблема: дело в том, что обе из нынешних двух Америк считают этот флаг своим. И на редких конференциях, где таковые встречаются, устроители украшают стол обеих делегаций одинаковыми звездно-полосатыми, и ничего, все к этому привыкли.

Но девица неопределенного возраста по этому поводу не волнуется. Ей только что вынесли прозрачный мешочек, в котором довольно объемистое корытце из белого пластика, а там, судя по подергиванию ее ноздрей, что-то вкусное. Несут и другим.

Мы все знаем, что в магазинах и ресторанах, в мировом масштабе, пропадает зря до сорока процентов хорошей еды. Это залежавшееся, плюс то, что соскребается с тарелок – но еще и то, что остается на тарелках общих, куда – возможно – не лезли облизанные вилки и ложки. Официанты тоже всего этого не съедят. А вот эта публика... да сколько же ее... с радостью доедает отличную, свежую еду (а кому на острове нужны бамы с расстройством кишечника?), и нет никаких этих ваших сорока процентов – по крайней мере на Вае. При этом многие объекты разумной благотворительности выносят свои корытца, с одноразовыми ложками, на главную улицу; смотрят на проходящих, ужинают стоя и не сильно стесняются. На собачьем это называется не вполне английским «макан ям-ям». Вдобавок рестораторы и владельцы магазинчиков не имеют проблем с уборкой мусора – бамы отлично расправляются с мешками, скапливающимися на задних дворах, грузят их куда надо, и прочее. Потом еще и моют пол и вообще приносят пользу.

Улица гудит на всех языках. А вот римляне, с баржи и не только, с их гордой посадкой головы. Смартфоны у кого-то, может, и есть, но эти люди сегодняшнего дня стыдливо отходят с ними как можно дальше. Нет, ну вы же, если организм того диктует, покидаете свою компанию, идете в туалет и закрываете за собой дверь, хотя тут все взрослые и знают, что люди в туалете делают, так?

Я пока не римлянин и не бам, и я продираюсь сквозь толпу на тротуаре вдоль вкусных мест с их запахами и решаю проблему. А именно, как должен вести себя агент, которому прислали черную метку с цифрой 159. Он ведь должен вести себя естественно, так?

А естественно – это... И я внимательно отношусь к прекрасному зрелищу – металлический цилиндр с отличным пивом, увенчанный краном, стоит перед рестораном фактически на улице. Только что вынесли поднос замороженных в холодильнике кружек, нетерпеливо поджидающих – кого? Меня? А вот бар с приветственной надписью: если у вас проблемы с алкоголем, можем решить, у нас его до хрена.

Единственная моя проблема по этой части – обратный путь, километр с лишним по шепчущему прибою и наркоманским ступеням вверх и вниз. Но ведь я дойду, не так ли?

* * *

И я дошел, а сон потом был жуткий. Мне снилось, что я канатоходец над громадной площадью, которая раззявилась подо мной как пасть. И там, внизу, среди гнилостных зеленоватых огней, во всю площадь расплываются три толстяка, каждый с лицом Шурика. Вот я падаю с каната в пустоту, толстякам на головы, но чья-то лапа рывком возвращает меня на место, и звучит настойчивый голос:

– Их ведь трое. Посмотри, их трое.

Махатма и я

С дьяволом разобрались, или начали разбираться, а теперь – время божественного.

Наш Бог – Бог серебра, а у сонма божеств империи цвет – золотой. Здесь страна возносящихся к небу шпилей и взлетающих кромок крыш, и они сияют золотом, перемежаемым мелкой мозаикой оттенков лазури, бледной зелени и меда. И еще – гирлянды белых цветов у бесчисленных алтарей, и курящиеся сандаловым дымом палочки, и сотни подвешенных под крышами колокольчиков.

Внутренность храма Преподобного Сергия Радонежского на острове Вай – это комплимент местным волшебным силам: внутри в нашем храме – тоже золото, им отделаны колонны и горельефы, но есть ведь и золотые луковицы снаружи, над крышей. Это маленький и хрупкий храм, на взгляд он – из ослепительно белого и мощного камня, на самом деле вовсе нет, стоит только постучать пальцем по стене. Он высоко в горах, потому что на Вае боги живут ближе к прохладным вершинам, поросшим джунглями.

А еще здесь, наверху, из скалы неподалеку струится чистая и прохладная вода, журчит, падая в большую чашу серого камня. Отец Герман служит водосвятный молебен, водопад тот освящает, и вот мы – веселой толпой – на Крещение Господне прыгаем в святую воду.

Вообще-то постоянно живущих наших на Вае уже пара тысяч, а в империи в целом это десятки тысяч. И началось это давно, с сибиряков и дальневосточников, наезжавших сюда в незапамятные времена прошлого века. Не верьте, что всякий русский человек обожает бодрящий холод. Нежное тепло здешних мест зовет его так, что устоять трудно. Туристы наши в храме бывают редко (сюда попробуй доберись), но еще есть работающие на Вае по контракту – и вот они, Аля с Мишей, вылезают из-под водопада и радостно шмякаются на соломенную циновку рядом со мной.

И смотрят на меня с подозрением, щупают пульс... да перестаньте устраивать этот ваш театр, сегодня праздник. Напоминают: через два дня снова к ним, понятно, что здесь, в толпе друзей и знакомых, не поговоришь. И скороговоркой докладывают предварительные данные: нет, не проходит наш Шурик по статистике смертей. Сначала вычеркнули из нее женатых (то есть приехавших парой), потом людей других рас, дальше пошли по возрастным категориям, и не осталось фактически ничего. А вот с обращениями в клиники – тут все сложнее, но не вполне безнадежно. Просто долго. Народ местный, из медиков, съел идею, разосланную Алей и Мишей по коллегам – якобы клиникой изучаются последствия тяжелого ожирения, нужны цифры и факты. И какие-то факты поступают, причем в деталях, а они мне и нужны.

– А монастыри всех религий? – говорю я наугад. Миша с Алей обещают подумать, но ведь конечная точка всех возможных медицинских случаев – все равно местная статистика.

И я снова прыгаю в святую воду, а потом спускаюсь к такси и двигаюсь дальше по горной местности (море синеет далеко внизу). Сегодняшнее утро посвящено вершинам, где обитают боги, ведь так?

* * *

Идея пришла ко мне, когда за завтраком главный менеджер, тот, что вручал мне при прибытии ключ, поприветствовал меня и озабоченно спросил:

– Обезьяны нет-нет?

А ведь и правда нет-нет, признал я. И услышал в ответ: приглашали, за деньги, человека из обезьяньего заповедника. Он знает обезьянье слово, и после такового мерзкие стада мародеров на какое-то время перестают баловать нас своим вниманием. (Тут моему другу пришлось перейти на английский как таковой, которого он уже чуть не стыдится).

Какой-такой обезьяний человек? Да это же наверняка тот самый бам, который наставил меня насчет палки бах-бах в первую ночь, подумал я. И, узнав адрес, я понял, что от нашего храма до обиталища серых тварей совсем близко. Хорошо, а почему бы не заехать.

Заповедник – это вам не обезьянья тюрьма под открытым небом, понял я немедленно по прибытии на место. Заповедник – это такая территория, где обезьянам свободно и хорошо, и поэтому не всегда хочется спускаться к морю, пляжам и отелям, терроризируя там народ. То есть здесь кормят, не обижают... А за прочной сеткой оказываются не они, а мы, посетители. Точнее, перед сеткой. Потому что если вот такая стая будет бросаться на новоприбывших, вырывать у них пакеты и сумочки... а это они очень даже любят... то сюда никто больше не придет. Поэтому нас, повторим, отделяет от царства обезьяньей свободы сетка высотой метров этак с десять. Чисто условная преграда, хорошая мартышка высоты не боится. Но намек понимает.

А вот здесь для нас смотровая площадка, с видом на широкую поляну чуть внизу, что-то похожее на арену для давно надоевшего всем шоу крокодилов. Место для фотографирования: статуя (пластиковая?) обезьяны, бросающей какашки в смартфон метровой высоты. И коробка для пожертвований.

На поляне происходит что-то занятное: чуть не сотня мартышек вьется вокруг какого-то персонажа. Здравствуйте, да это же наверняка мой ночной бам. Лица отсюда не очень видно, но серые тряпки – это точно бывшая римская тога. Еще двухметровая клюка в руке. Все вместе очень напоминает Махатму Ганди, возглавляющего марш за что-то хорошее и против всего плохого, только Ганди был маленький, а этот вовсе нет, зато они оба худые, с ногами как спички.

Это, конечно, не совсем шоу, но обезьянья орава вокруг Махатмы явно развлекается, как может. Выстраивает круг. Вдруг все обезьяны начинают скакать на месте, изображая то ли гнев, то ли восторг. Человек в центре как бы ничего и не делает, но – зачем делать, если он знает то самое обезьянье слово?

Ладно, если та прекрасная женщина на пляже – Леди песка, то этот бам пусть будет Обезьяний бог, решаю я: надо же его как-то называть.

Обезьяны устраивают спектакль с государственным переворотом: какой-то хвостатый диссидент делает вид, что учиняет бунт против самого главного и здоровенного. Получает лапой заслуженное. Прочие твари после такого исхода дела в единодушном порыве диссидента осуждают, кидая в него палки и то же вещество, что они швыряют в смартфон на памятнике. Проигравший отходит в сторону и прикидывается невинно пострадавшим за правду. Обезьяний бог плавно поводит клюкой, и стая переключается на иные забавы.

* * *

Хороший получается день? Не совсем, этот день уходит за прочими днями без результата, но если мне велено прекратить, пусть временно, бурную активность, то все в самый раз.

Домик мой в порядке, но справа от него идет война. Большой Педро не просто сидит в окопчике, он установил по его углям четыре палки бах-бах, позаимствованные в разных домиках (моя на месте, удостоверяюсь я). На одной палке развевается оранжевое парео, это знамя. И мощный Педро, с его оранжевым хохолком волос, злобно скалит снизу зубы.

А тот, который тощий, и хохолок у него зеленый – он накинул на плечи полотенце как плащ, держит толстую палку как автомат, наставленный на окоп, и говорит: др-др-др.

Другие немцы, числом в три человека, молчать не могут, битва их возбуждает... и – нет, тут уже не «Раммштайн» с «Лакримозой», это сильно похоже на радио Берлина в известную эпоху, передающее речь Гитлера.

Они, взяв окопчик, сейчас пошли бы брать мой домик, если бы не знали, что тут живет русский, подумал я.

И еще решил: я отдыхающий, и вечером заслуживаю очень хорошей еды. В данном случае это пицца. Да-да, любимый корм Шурика. Любовь, по крайней мере к определенной еде, так просто ведь не уходит, правда?

А если кто-то из моих предшественников не учитывал в поисках фактор пиццы, то очень зря. И ведь заметим – почти никакого нарушения приказа здесь не будет.

* * *

Пора сделать стыдное признание: я, человек с позывным «Азия», где-то на третий день командировки в любую Азию конкретно зверею от местной еды. Сначала-то я набрасываюсь на нее как бешеный. И вот вам здешние радости: зеленое карри, не сильно густое и не смертельно острое, сделанное на кокосовом молоке и со всеми причитающимися травами. Джеймс Бонд был великим человеком, но ни на одной странице книг о нем вы не прочтете, чтобы он в свободное (и несвободное) время стоял на кухне и готовил. А я вот такое карри спокойно могу сделать.

Но не каждый же день его употреблять? Далее, надоедает рис. Даже знаменитый ананасовый рис, подающийся в половинке означенного фрукта, выдолбленного для этих целей в виде лодочки.

А есть здесь и северная кухня, имеется в виду отнюдь не наш север, а вот этот, где пылают как домны тандуры, ко внутренним бокам которых прилепляются круги теста, мгновенно вскипая золотистыми пузырьками и превращаясь в лучший хлеб в мире. И в этой кухне острота тоже смертельна, а без нее чего-то недостает. У северных карри есть секрет: густота их – это луковое пюре в громадных количествах, превращающееся в источник немыслимых ароматов. И не забудем масло, настоящее, сливочное, топленое.

Еще есть миллион всяких мелочей вроде рыбок в банановых листьях. И вот они настолько острые, что все выше сказанное было детским лепетом. Зато не остры жареные бананы в кокосовых сливках. Ну, или манго с клейким сладким рисом и теми же самыми сливками.

И это я еще не начинал разговор о китайских шедеврах, например, о совершенно самостоятельной фуцзяньской кухне.

Но проходит дня три, потом четыре среди этого экзотического восторга, и у меня развивается острая сырная недостаточность. А если говорить о Вае и моем прежнем отдыхе здесь, то в таком случае надо уверенно и без жалоб идти пешком (очень полезно для восстановления) почти три километра до одного потрясающего места. И не говорите мне, что больше его нет. Не может его не быть.

И ведь оно есть. Итальянский флаг на вывеске не выцвел. Громадная панорама Колизея на стене – на месте, как и портрет молодого Клаудио. Сам Клаудио стал сильно старше портрета и как-то строже... вон он подпирает стену у кухни... а его замечательная местная жена – совсем тростинка, но как всегда в красном вечернем платье, на громадных каблуках и очаровывает всех.

Меня они не узнали, и ладно – это по крайней мере честно. Много нас тут таких ходит. А вот то, что столиков свободных нет... а, есть, большой и прекрасный. Вдобавок это был даже в тяжелые годы курящий столик.

Насколько же лучше становится мир: поначалу здесь боролись с нашими и своими сигаретами и все запрещали, не понимая, что и по чьей воле творят. Притом, что никому это не нравилось, так что сначала нам, нормальным людям, начали ставить столики фактически на тротуаре, то есть как бы не в самих ресторанах. А когда я на острове появился в прошлый раз, все стало еще лучше – нам отвели первый, выходящий на улицу ряд столиков. Но теперь везде и повсюду курящие места, все до единого.

Почему: потому что местные жители умные, они внимательно наблюдают за нами, детьми разных народов, и видят, как мы на самом деле хотим жить. А дети разных народов озираются, видят струйку дыма и понимают: если вот им можно, то можно и нам.

Памятник всего этого эпизода мировой войны – до сих пор не снесенные обугленные развалины здания Всемирной организации здравоохранения в Женеве. Или замечательная история у англичан, которые в ходе уже своей войны повесили на Трафальгарской площади самых подлых и лживых своих борцов с курением, а потом решили, по доброй средневековой традиции, так же поступить с давно умершим сэром Чарльзом Годбером, при жизни вечным первым замом министра здравоохранения.

Он навеки вписал свое имя в мировую историю как человек, открыто (пусть и на закрытом заседании) сказавший: вы с правдой тут далеко не уйдете. И признайте прямо, что для того, чтобы победить такого монстра, как курение по всему миру, вам придется врать о его страшном вреде. Цитаты из этой речи, пусть, повторим, и закрытой, легли в знаменитые «годберовские досье» и прочие архивы, ныне доступные всем, а не только специалистам.

Но тут возникли две проблемы. Первая: все как-то не удавалось найти его могилу, чтобы вытащить оттуда что-то пригодное для повешения. И вторая: нормальные англичане к тому моменту уже уходили с боями из обреченного города, оставляя Лондон той публике, которая им до сих пор фактически и владеет.

Я вздохнул, подавил рефлекс заказать «воду буль-буль», то есть минеральную с газом, и сделал то же на нормальном английском. С любовью погладил меню: каждую пиццу делает здесь своими руками Клаудио, а вот какую выбрать... вдобавок она большая – но ничего, я сильный, я справлюсь, вот хотя бы эту. И еще антипасту в ее полном блеске, с лучшим сыром в мире, и еще бокальчик (пока один) хорошего такого санджовезе. О десерте будем думать, и думать серьезно, потом выяснять, который десерт Клаудио делает опять же своими руками.

«Сыр», молча произнес я черному тропическому небу и поднял бокал с драгоценной фиолетово-алой жидкостью, приветствуя весь этот прекрасный мир.

Но мир в тот же миг стал еще прекраснее, потому что на тротуаре почти под моим столиком возник, как дьявол, Дьяволетто с девочками. В относительно приличной рубашке и штанах, девочки и вовсе в почти новых туниках. Идут как бы мимо и гордой походкой, потом поворачивают носы сюда, одна девочка нервно перебирает дирхемы в мешочке у пояса. Видят меня за большим столиком в первом ряду, я указываю им на свободные стулья. И затем – на тарелку с антипастой, с этими полупрозрачными ломтиками грандиозной итальянской салями ди Милано, прошутто и всем прочим, отметим особо сыр трех сортов. Сейчас закажу еще бутылку санджовезе.

Конечно, они узнали человека, который бросался дирхемами после вчерашней музыки у моря.

– А вы – тот самый известный шпион, который ищет здесь кого-то? Чтобы убить? – интересуется одна из девочек, глядя на меня оценивающе.

Потрясающе. Есть ли на острове хоть кто-то, кто не знал бы, что везде ходит знаменитый шпион и ищет жирного фаранга?

Перевожу взгляд на тарелку и вижу, что она волшебным образом пуста. Заказываю все заново в трех экземплярах, включая пиццу, Клаудио смотрит на происходящее с пониманием и радостью.

– Да, – говорю я им, – видите ли меня послали искать человека, который здесь как бы растворился без следа.

Не забываю говорить руками – это же итальянцы. Правда, с английским у них очень даже хорошо, и будем этому рады.

– А что будет, когда найдете? – задает правильный вопрос великий музыкант.

– Он попал в сложную ситуацию, но он наш, он мой друг, и мы хотим его защитить, – отвечаю я, в надежде, что мне поверят.

Тут я наблюдаю прекрасную сцену: рыженькая девочка, гладившая плечо Дьяволетто, залезает пальцами в расползающуюся ткань его рубашки и глазами указывает на этот непорядок подруге (или конкурентке). Все-таки бродячим музыкантом быть иногда не так плохо.

– И что, поиск не получается? – заинтересованно спрашивает он.

Я вздыхаю и излагаю свою заветную и запасную идею:

– Понимаете, синьор Дьяволетто...

– Джованни... А это Карлотта и Франка.

– Да, я Андрей. Понимаете, Джованни, этот человек, которого я ищу – он весит килограммов сто восемьдесят, и большого роста. И мы были друзьями, так что я знаю, что он все время жрал пиццу, сидя за компьютером. Он привык ее заказывать с доставкой и в диких количествах. Фамилия и паспорт у него могут быть какие угодно, он может жить в хорошем отеле, а может быть бамом. И он скрывается от плохих людей. Но неужели он совсем отказался от пиццы?

Дьяволетто задумчиво поглощал новоприбывший сыр, а думать он умеет, похоже, очень быстро:

– Если бы такой человек жил на пляже, все бамы здесь его бы знали или про такого слышали. Мы все общаемся, по всему побережью, иногда меняем места обитания. Я здесь год, и о таком человеке не слышал даже. Но вы правы... синьор Клаудио!

– Ваша пицца вот-вот придет, – доложил нам Клаудио, озабоченно подходя к столику.

– И отлично... Есть вопрос: мы ищем очень, очень большого человека европейской внешности, который страшно любит пиццу.

– Хм, – сказал Клаудио, глазами показывая вправо и влево, на столики вокруг.

Он прав: здешние клиенты точно не худые. И пиццу поглощают славно, притом что это у них только начало ужина.

Я мотаю головой и показываю руками: еще больше.

– Синьор Клаудио, а сколько людей на острове делают пиццу и доставляют ее в любую точку на мотоциклах? – взял на себя мою работу Дьяволетто.

– Двадцать два, – мгновенно отозвался тот. – Сейчас вы спросите, какая из них лучшая?

– Ни в коем случае не спросим, – успокоил его музыкант. – А это трудно – поговорить с ними, узнать, где живет очень большой, громадный любитель пиццы, и дать его координаты вот этому синьору?

– Проще простого, – медленно произнес Клаудио. – Мы же все перезваниваемся постоянно.

Ага, заключаем картельные соглашения и боремся с демпингом, ехидно подумал я.

– Через пару дней сообщу вам, синьор, – пообещал Клаудио, и взял мой адрес – «Пески», домик 17А.

– Но ешь же, тебе нужно вкусно и хорошо есть, – призвали в один голос своего бога девочки.

И тут пришло много пиццы и прочего, и вечер можно было бы считать удачей, но он был еще не закончен.

* * *

– Вы накормили бедного музыканта, – сказал этот маленький дьяволенок, изображая смирение.

– Мои очень дальние родственники – из вашего рода Колонна, – не моргнув отвечал я ему. – И мы знаем, что меценатство – это не милостыня. Это обязанность правильных людей следить за тем, чтобы великое пламя не угасло. Есть такие люди, которые за это пламя отвечают, как мальчики в первобытных племенах, которых сажали в пещере следить, чтобы не умер огонь.

По поводу знаменитого рода Колонна из Рима девочки сделали большие глаза и сказали «о-о-о», так же отреагировал Дьяволето: врать под правильную еду не запрещено, а ответ хороший.

– А знаете, что делало племя с мальчиками, которые засыпали и упускали огонь? – ядовито поинтересовался он.

– А это потому, что люди тех эпох были умные, а эти, что сейчас, изобрели зажигалку и решили, что можно расслабиться, – вдруг сказала рыженькая. Дьяволетто показал зубы, повернув к ней свой громадный нос.

– И вот я здесь, жду, когда у нас там вернутся умные люди, тогда вернусь и я, – задумчиво проговорил он.

– А если никогда? – осторожно спросил я.

– Ха! – издал он свой знаменитый хрип. – А куда оно денется? Куда денется Италия?

Он ткнул пальцем в полотно с Колизеем:

– Вы вспомните, сколько всего было. Войны, завоевания. Этруски, лангобарды, гунны. Озлобленные епископы с кардиналами и сумасшедшие ученые-сатанисты. Европа в крови. А Италия есть. И будет. И я привезу ей двадцать новых песен. Здесь, у моря, потрясающе пишется. Но одну, главную песню я никак не могу сделать.

– Расскажите, – подался к нему я. И тут началась грандиозная сцена на два голоса, перебивающих друг друга.

– Это сложно, синьор Андрей. Мы – страна великой поэзии. И есть такое великое стихотворение, называется – Non Sei Piu Tu.

– Ты сам не свой, – прозвучал другой девичий голос на английском.

– Нет, ты больше не ты...

– Это уже не ты...

– Значит, так – давай по строчкам: зима почти закончилась, растаявший снег твоих шагов... Как это по-английски (тут они долго ругались друг с другом на итальянском): может быть, то была просто идея тебя, да? Ладно, дальше: над звездой нарисую мою самую подлинную судьбу, и – хоть что-то вам понятно, синьор?

– Дальше вот это: вопросы возвращаются отправителю, можно так сказать?

– А я взял это стихотворение и дал ему ответ, – ворвался в этот птичий гомон пронзительный голос Дьяволетто. – Выкрутил стих наизнанку. Потому что все просто. Ты – больше не ты, но вот посмотри – эта синяя вода, это море, оно вернет тебе твою жизнь... Как возвращает ее сейчас нам, – наставительно ткнул он пальцем в одну из своих девочек. – И здесь должно произойти чудо. А у меня для него нет ничего, кроме вот этих синьорин с их тихими голосами и гитары с заплатой.

Тут я понял, что чудо – это серьезно, и что у этого маленького человечка оно точно случится.

– Нет ударника, – продолжал он. – Но главное – нужен синтезатор, любое старье, лишь бы клавиши. Такой звук... он изображает скрипки. И вот что должно произойти: звук скрипок взмывает вверх, потом горестно рушится вниз, я научился этому у прибоя.

– И тогда?...

– И тогда, – почти пропел маленький дьявол, – тогда должен пойти снег.

– То есть нужна еще эта машина, которая сыпет хлопья на сцену...

– Нет, мой дорогой. Нет. Должен пойти настоящий снег, с неба. Вот здесь. И это возможно.

Черненькая девочка не то чтобы заплакала, просто у нее сморщилось лицо, рыженькая замерла без движения. И был только один способ выйти из волшебного мира живыми:

– Лимончелло? Или граппа?

– Граппа, как у дедушки в деревне, градусов шестьдесят! – пискнула рыженькая. – Но откуда Клаудио такую возьмет?

И пришла граппа, та самая, потому что чудеса в наше время просто не могут не происходить.

Обфускация и хренация

Лорд Стржижовски встретил меня ласково, вручил сегодняшнюю сигару дня. Я попытался заплатить (Питеру или официантам), лорд махнул рукой: я все еще гость.

К тому моменту я уже знал, что он здесь живет. Ну, то есть в домике неподалеку, на этих крутых склонах над морем. Клуб – это его собственное кафе, закрываемое для посторонних по понедельникам. У него есть даже все равно что личная песчаная бухта внизу, ее видно с обрыва, если отойти несколько шагов от нашей сигарной веранды.

Давно ли он здесь живет – я выяснять не стал, так же как и размышлять на тему того, а не принц ли он Гамлет на самом деле. Ведь и правда, хотя поляки Стржижовские осели в Британской империи всего лишь в 19-м веке, а наследственный титул сэра Ричарда возник куда позже, но все равно он в сотни раз более родовит, чем нынешняя, только что поместившаяся на троне династия. Гениальная была идея – избрать темнокожего монарха Соединенного, а теперь сильно разъединенного королевства. Сразу открывает путь к новой войне Алой, Белой и прочих роз, то есть старых фамилий, будто мало этим бывшим англичанам тех войн, которые уже идут там, под корягой или на поверхности. (На самом деле войн, похоже, им мало, и англичан не сильно жалко).

И ведь не мы все это с ними сделали.

А еще интересно, сообщил ли Шляйн своему титулованному агенту... ну, просто контакту... сэру Ричарду, что у меня код – 159. Мог этого и не сделать. А раз так, то я здесь сижу ровно, вообще никак не меняю линию поведения.

Итак, обрезать кончик, поводить огнем над медленно поворачиваемым темно-коричневым цилиндриком, первый глоток дыма... Сигара хороша, есть же вечные ценности – и ценности эти, в данном случае, в руках торседоров Доминики, чуткими пальцами сворачивающих табачные листы. Отличный наполнитель, это смесь никарагуанских и доминиканских табаков? Связующий-то лист точно доминиканский. А вот черный, но нежный покровник – неужели мексиканский, мой тезка Андреас? Он почти черный, по ароматам с оттенками кофе и шоколада, прелесть.

А вот сэр Ричард объявляет сегодняшнего спикера:

– Любезные дамы и господа, члены и гости сигарного клуба острова Вай, вы наверняка помните, что у всех нас есть право заседать здесь анонимно. И сегодня – редкий случай, когда выступает член клуба, но это такой член, который до сих пор фигурирует у нас под именем – Леди. Просто Леди.

Ничего себе. Во-первых, я угадал ее клубный псевдоним, что на грани чуда. Хотя стоит лишь посмотреть на нее, особенно когда она, все равно что обнаженная, идет по линии прибоя, как в голову приходит именно это слово.

– Леди песка, – тихо сказал я себе под нос, но мой полушепот ворвался в случайную паузу и был услышан всеми. Стржижовски благосклонно кивнул, а Леди, встававшая с кресла в дальнем углу, обратила ко мне взор серых смеющихся глаз.

Она опять одета гречанкой или римлянкой сегодня, в сандалиях со шнуровкой до колена и в очень коротком хитоне, а ее подругу в очередной раз отсюда не видно, и опять сверкает только ее обнаженное плечо цвета шоколада.

– Любезные дамы и господа, – продолжал сэр Ричард, – вы могли слышать, что наша Леди здесь ведет длительное научное исследование по гранту ее университета. И это исследование на тему того, на каком языке мы все здесь говорим. Начали да-нет? – обратился он к ней на том самом языке.

– Окей, босс-человек, – вежливо отозвалась она и взяла микрофон. – Итак, леди и джентльмены, мы будем говорить о собачьем языке или диалекте, подходя к этому вопросу с точки зрения семантической и цивилизационной.

Вот это английский, подумал я. И какое произношение, какие интонации!

– Как считаете, она англичанка? – прошептал я лохматому и доброжелательному соседу слева (справа от меня занял свое уже как бы законное место суровый и бритый наголо представитель местного порядка и, возможно, еще и закона).

– Оксфордский акцент, без сомнения, но не смешите меня, – отозвался незнакомый человек слева. – В реальной Англии вы такое не часто услышите, на фоне кокни или ливерпульского. Я бы сказал... я ведь был канадцем... что она из наших или бывших наших. Или была таковой, пока все не перемешалось.

Лорд Стржижовски предупреждающе пошевелил мизинцем в нашу сторону.

– Вы можете вообразить, что все-таки мы говорим о собачьем английском, а не каком-то ином языке, – начала лекцию Леди. – Но следует существенно расширить наш угол зрения. Например, посмотреть на смысловую нагрузку слов, пусть и заимствованных из классического английского. Вот хотя бы «пять минут», чисто, вроде бы, английские файв минитс. Звучит, как показали полевые исследования, скорее как фав миниц. И чаще всего эти два слова представляют из себя реакцию на любую вашу нормальную и обычную просьбу, типа принести меню.

Так-так, подумал я. Что-то у меня в голове начинают смешиваться фельдмаршал Миних и авианосец «Нимитц», запутывая картину до чрезвычайности.

– Но здесь мы сталкиваемся вовсе не с отчетливым случаем измерения времени в минутах и секундах. Фав миниц – это обозначение любого временного промежутка от момента произнесения этих слов и до заката, в зависимости от ситуационного контекста. А вот пусть и взятое из настоящего английского слово «тумор», то есть «завтра» с обгрызенной концовкой – его семантика эволюционирует, оно сегодня вообще не дает нам четких временных ограничений, и его смысловая нагрузка подразумевает временную рамку от момента произнесения этого слова до Второго пришествия Христа.

«Завтра» не является офертой и выражает скорее общее сегодняшнее расположение говорящего к исполнению вашей просьбы в неопределенном будущем, молча согласился с ней я.

– Подобные сдвиги в семантике отражают имманентные противоречия в мышлении разных цивилизаций, – наставительно продолжала Леди. – Как вы хорошо знаете, для всех здешних цивилизаций заслуга и признак хорошего воспитания, то есть статуса человека в обществе, в том, чтобы избегать открытых конфликтов, которые способны заставить одного из участников такового потерять лицо. Отсюда метод обфускации, лучшим примером которого служит упомянутое «завтра».

Обфускация-хренация, подумал я, Леди учит клуб, если не человечество, говорить на правильном, рафинированном собачьем. Сука, вот ведь оно всегда так – сначала мы говорим, пишем и думаем на своем языке, который ковался годами или столетиями. А потом приходят грамматические наци и сообщают нам, что все это время мы говорили на нашем собачьем неправильно.

Леди сделала эффектную паузу и окуталась сигарным дымом. Ее подруга в дальнем углу сидела абсолютно неподвижно, сигара замерла у ее губ, подруге было явно интересно.

Бывший канадец слева от меня воспользовался паузой, чтобы прошептать мне:

– Скажите, господин Потемкин, а вы все еще считаете, что Гайдн интереснее Моцарта?

Я мгновенно перестал расслабленно улыбаться. Если вас когда-нибудь били тяжелым мягким предметом по голове, то здесь тот самый случай.

Это было так... здесь надо признаться, что Шляйн, обзывая меня героем, сильно преувеличивает. Ранение двумя осколками – ну, ведь это случайность, едешь по шоссе, сосешь сушку, а оно прилетает. А так – меня, аналитика, переместили из Москвы в довольно комфортный город поближе к линии соприкосновения. И ключевая часть работы именно в этом городе и происходила, героизма тут было мало.

Работа моя состояла, как и раньше, в общении с интересными людьми. По большей части в разных санаториях для военнопленных. Но иногда эти интересные люди вызывали острые вопросы сразу при попадании в наши милосердные руки. И лучше было на месте разобраться – откуда наемничек, что конкретно тут делает и куда его дальше направлять. В общую кучу или особую, для серьезного дальнейшего индивидуального выяснения. Когда появлялись такие персонажи, я мог и пропутешествовать туда, где гул и треск были достаточно близко.

И вот такая история: приезжаю, выгружаюсь из, на местном диалекте, бусика и иду к развалинам каменного сарая, с провожатым в полной броне. Иду, радуюсь хорошей погоде и отсутствию жужжания над головой, и негромко пою. Вот примерно так: па-па-па-рара пам пам, па-па-па-рара пам пам, и так далее.

Тут слышу, на рычащем американском английском, голос моего будущего подопечного, сидящего на куче камней у стены под хорошим и заботливым присмотром:

– Гайдн, симфония сорок четвертая – Траурная, финальная часть.

Это было чертовски приятно, надо признаться. Так завязался наш разговор, чуть не перешедший в драку, вот какую:

– Ну конечно же, Гайдн интереснее Моцарта. Вычтем позднего Гайдна, который заработал много денег и сидел в Лондоне, где писал бодренькие бах-бабах в полном мажоре. И посмотрим на Гайдна в период бури и натиска, около сороковых – пятидесятых симфоний. Вы же не знаете, что писал бы Моцарт, доживи он до преклонных лет. Может, такое же барахло, как поздний Гайдн.

– Да, могу согласиться, что трагизм Гайдна и Моцарта несравним... Это соревнование мятежного ума и чистой физиологии. Покажите, то есть дайте послушать этого вашего Моцарта психиатру, и он вам четко скажет диагноз. Тихо-тихо, нежно-нежно – и вдруг, ни с хрена собачьего, бу-ум! – страшный аккорд. Биполярка как она есть. Вот помните великого городского невротика Вуди Аллена – тот самый случай.

– Да подумать только, до чего я дожил – кто-то сравнивает Моцарта с Вуди Алленом!

Тут следовало ожидать, что сейчас я начну выяснять, как этот интересный и дошедший до такого собеседник жил раньше – то есть чем занимался, и до чего он дожил сейчас, и почему. То есть кто он на самом деле такой. Но я хорошо понимал, что этот клиент для серьезного разговора еще не созрел, так что далее бойцы, к своему полному изумлению, могли бы, владея хорошим английским, услышать вот это:

– Да не можем мы оценить гениальность Сальери сегодня! Разве что выяснить, что то был человек, лишенный зависти к коллегам по той простой причине, что он был лучше их всех, и вся Вена это знала. А дальше его новаторство просто растворилось в его учениках – Бетховене, Шуберте... Человек, по сути, принес себя в жертву будущему.

– Тут согласен полностью, и не забудем, что он бесплатно учил детей этого вашего красавца Моцарта с его птичьим носом...

– О, о...

– Ну ведь эти уроки тоже о чем-то говорят... Но вам приходилось слушать не оперы Сальери, пусть и новаторские, а его камерные работы?

* * *

И вот так продолжалось полтора часа, надеюсь, что наша охрана не понимала, что происходит и почему мы оба иногда начинали что-то напевать. К этому времени я хорошо знал, что вот-вот обед или то, что тут, в развалинах, найдется. А потом я внезапно уйду, так и не приступив к главному делу. То есть к допросу как таковому.

И этот человек – вроде как американец, подтянутый, с умеренно развитой мускулатурой, бесспорно выходец из очень хорошего университета – конечно же, отлично понимал, что я делаю. Понимал, что я в этом разговоре узнал про него больше, чем из стандартных «ваше настоящее имя и место работы». И видел, что я понимаю, что он понимает.

А вот того, что я учинил дальше, он вряд ли ждал. Я пообещал ему уже нормальный разговор завтра. Но ворвался к нему после ужина, заявив: меня отзывают обратно, вот сейчас, ночью. У него, нашего искусствоведа, есть простой выбор. Если он хочет говорить со мной всерьез, то пусть просто скажет об этом, и завтра-послезавтра все будет нормально, мы с ним снова встретимся. Если он решит и дальше прикидываться Джоном Смитом, угнетенным наемником, не успевшим сделать ни одного выстрела, то пойдет по этапу, и это просто долго и скучно.

В общем-то понятно, что он выбрал: человека, который больше любит Гайдна, чем Моцарта. Потому что с таким можно хоть о чем-то договориться. Что и произошло. Собеседника моего затем взяли к себе совсем другие мои коллеги (я оставался на месте), и он с гарантией вернулся потом домой по обмену.

А теперь – вот так. В клубе появляется бывший канадец, которого тут в прошлый раз не было – это что-то значит? А еще он заранее знал, что я буду здесь. Сообщил об этом кому надо или ему об этом сообщили. И с ним пришел привет от моего любителя музыки. А привет – это что?

Это по крайней мере повод похлопать мысленно двумя пальцами по сердцу в ответ на шляйновское 159.

* * *

О, а вот сейчас Леди говорит и совсем интересные вещи. Насчет того, что собачий – все меньше английский, и что это значит:

– Оттенки смысловых нагрузок в четырехугольнике босс – сэр – мистер – мэн поддаются правильной оценке именно с предлагаемого мной угла зрения. Мистер – это два слога, длинно. Сэр – это непроизносимый звук, фактически «ср».

Сэр Ричард сделал вид, что не слышит.

– А вот «босс»... это просто, и «босс» победил.

Что ж, правильно говорит девушка (сорока лет или около того). Она бы еще рассказала, что происходит здесь с человеком, который пытается произнести на английском слово «птица». Это же жуть – «бе-е-р-р-д». Притом что чисто местный, без всякой собачести, язык – это как если бы человек глотал лягушку, зажав предварительно нос прищепкой. Но это их язык. Он для них прост и легко произносим.

Так что Леди права – что она там сейчас беспощадно излагает? Что проникновение в собачий язык элементов из других языков идет полным ходом и показывает, в какой мир мы вошли. Вот только есть вещи, ей недоступные... Да, слово «макан» – вроде бы индонезийско-малайское, обозначает еду и всем здесь понятно. Но это ей, кто знает, только кажется. Если бы Леди владела еще и русским, то могла бы услышать от немерянных толп отдыхающих здесь моих соотечественников следующее: а пошли в макашку.

Речь о громадных, до горизонта, ночных рынках с сотнями всяких вкусностей на длинных щепочках, зажаренных на углях. И все эти штуки положено макать в разные соусы. Так что в собачьем языке, возможно, присутствуют именно наши макашки, если даже индонезийцы с этим не согласятся.

Человечеству, конечно, нужен какой-то общий язык, как когда-то латынь для западников. Но и правда – а с какого лешего это должен быть английский. Вот наша Леди сейчас и описывает – что? Цивилизационную битву за язык всеобщего общения? Да какая там битва, проигравшие в ней уже очевидны.

– ...Особого внимания заслуживает семантика повторов в собачьем языке. Например, «я доктор человек. Доктор поздно, крак-крак» – применительно к жертве падения с высокого обрыва. И, как вы хорошо знаете...

Ага, молча согласились клубмены, задумчиво выпускающие облака дыма. Мы все это хорошо знаем – семантику, цивилизационный аспект филологии и прочую обфускацию и хренацию.

– ... И, как вы хорошо знаете, есть версия, что местные жители считают всех западников идиотами, которым все надо сразу же повторять дважды...

Конечно, считают, согласились молча мы, и ведь не без оснований.

– Так что все эти многочисленные тук-тук несут иную смысловую нагрузку, чем знаменитое «один-один» или...

Или зиг-зиг за один динар, мысленно добавил я – и погрузился в задумчивые мысли, если не сказать – мечты.

Но тут человек справа мягко положил мне сухую ладошку на колено, мотнул бритой головой в сторону выхода.

«Ага, и тебя достало», подумал я, пробираясь под недовольным взглядом Леди между кресел и вытянутых ног.

– Давайте прогуляемся в тихое место, – сказал он мне, показывая на асфальтированную тропу, которая вела к морю (и море внизу было прекрасно). – Итак, мы поработали. Общий итог пока: такой человек был. Очень большой. Но давно.

И на том спасибо, подумал я.

– В сводке происшествий не значится.

Это ты не догадался, как я, проверить местную медицинскую хронику, подумал я. Скоро иду к Але и Мише, вот там посмотрим.

– Проблем с законом не имел. Среди бамов его сейчас нет, они все у нас на учете и все друг друга как-то знают, как минимум наиболее заметных собратьев. Далее: этой зимой были попытки нелегальной активности в сетях, локация – Суринам или что-то в этом духе, ранее – то же, для обзаведения здесь документами типа филиппинского паспорта, рост – 192 сантиметра, вес в таких документах не учитывается... Но пока его пеленговали, связь обрывалась неожиданно.

Что-то здесь прозвучало важное, подумал я, а вот что?

– Коллеги на берегу подключают все свои базы данных, это займет еще три-четыре дня. Но есть еще новости в виде странной активизации всяких...

Он деликатно покашлял.

– Всяких зарубежных сил. Пока все.

Зарубежная сила в моем лице получила из дома черную метку-159, подумал я, но мы вам о том не расскажем.

Работаем дальше, у меня в запасе еще есть варианты действий. И они вкусные.

Вкусный зиг-заг

Дальше все стало происходить быстро и неожиданно. Десять дней на острове – это долго или нет? Но сколько всего уже успело произойти, нудного, требующего терпения, оно ведь всегда так – сжимаешь зубы, собираешь крохи и крупицы...

Каким был последний день вот такой нормальности?

Утро у меня было посвящено философии и политологии. Ну, то есть сначала я поехал, как и обещал, в клинику. И с громадным терпением выдержал ритуал – Аля и Миша меня кладут на каталку (прохожие на шоссе могут полюбоваться моим каменно-жертвенным лицом за стеклом, как в террариуме). Подкатывают какой-то прибор и подключают к голове. Которой я, если цитировать Шляйна, ем, а поэтому она мне нужна. В конце следует ритуал – выносят таблетки, выписывают здоровенный счет.

Я показываю класс – делаю неуловимое движение пальцев там, где у ремня пряжка. Тут единственное по-настоящему бондовское приспособление моей экипировки – пояс, тотально недоступный для рентгена в аэропортах. Это вообще-то кошелек. Золотые динары в нем не фиксируются. И так вам и надо, думаю я, надоел идиотизм аэропортов – кто и когда, например, угонял самолет с помощью канцелярских ножниц для бумаги? А их ведь отбирают.

Пошел в ход уже второй динар, отметил я. Ладно, это командировочные, тратятся на нужный идиотизм. Идиотизм потому, что Аля и Миша ничего не могут мне сообщить. Конечно, негативный результат – тоже результат, но получается, что если Шурик за все эти месяцы здесь и болел, то в качестве лечения грыз ствол пальмы. И не умер – это уже можно считать фактом. Более того, не умер человек с его внешностью вообще нигде в империи (молодцы, ребята).

На выходе, воровато оглядываясь на прозрачные стены клиники, незаметно выбрасываю таблетки в урну и иду ловить тук-тук. К морю, к этой синей воде, о которой поет Дьяволетто – она сделает меня снова мной.

* * *

Полчаса в волнах, организм в полном порядке и поет от счастья. Под любимой блумеей, в тени, есть место. Отличное место, как для принца Гаутамы, который все понял под деревом бодхи.

Ну, для разминки, мои дорогие будущие студенты – как вам такое: утро – прилив, вечер – отлив, что по этому поводу сказал Конфуций? Да ни хрена он об этом не говорил.

Кстати о море, надо бы заказать маску для подводного плавания с диоптриями, в Москве сейчас это отлично делают... не отвлекайся.

Итак, как уходят эпохи? Совсем ведь недавно, в девятнадцатом еще веке, жизнь и вся экономика – ну, то есть в западной цивилизации – без лошади не мыслилась. Даже во Вторую мировую еще были конные дивизии, военные – люди упорные. То есть несколько веков без лошади или какого-нибудь ослика было никак, города и дома с большими дворами строились с конюшнями, поля засевались овсом, одежда шилась или для езды, или прочая и иная, и так далее. А потом – по историческим меркам – не просто быстро, а шмяк, и все. И так же вот сейчас уходит информационный век. Жертвы его... это как с татуировкой, эпоха ее прошла, а жертвы остались, вид у них дурацкий, будто они по уши (иногда буквально по уши) в грязи.

Бабочка на копчике, подумал я и замечтался. Нижнее декольте было изобретением еще начала века, женские ягодицы – это красиво, соглашались все законодатели моды, а насчет мужских шел хороший концептуальный спор. Но вот он и закончен, женские вечерние и пляжные платья опустили наши жадные мужские глаза на метр вниз, но если там осталась эта дурацкая синяя бабочка – ну, смешно же.

Не отвлекайся, снова сказал я себе. И не шарь глазами по зыбкому мареву песка вдоль прибоя – да, она скоро здесь пройдет, не обращая на тебя и прочих никакого внимания. Потому что она Леди песка.

Итак, лошади, прошлые эпохи и миры... Иногда миры уходят с грохотом. Любую ситуация надо довести до идиотизма, иначе она не обрушится. Вот эта история с назгулами и их массовой гибелью, она знаете как что? Как детский крестовый поход. Ведь он был, и мы, сегодняшние, вообще не можем понять – что за бред? Наверное, этот поход, кончившийся массовым уничтожением его участников, тоже надломил какую-то последнюю соломинку в мозгах далеких предков нынешних европейцев...

А как ломаются соломинки, о слушатели? – вопросил я, еще раз украдкой взглянув на полосу песка, уходящую в жаркое марево. Черт его знает, как ломаются, и Конфуций мыслей на этот счет тоже не оставил.

Но если хочешь увидеть такие соломинки, остающиеся на асфальте в виде мусора – езжай вот на этот и еще несколько островов, где люди всего мира сходится на одном бесконечном, как лежачая цифра восемь, пляже и присматриваются друг к другу. И учатся друг у друга жить нормально.

Ведь что получается – и западные офисные хомяки, и азиатско-африканские и прочие их собратья одиннадцать месяцев мучаются ради одного месяца, настоящего. То есть здесь, на пляжах, люди живут как хотят, а весь прочий год зарабатывают себе право на это.

Горе нынешней Европе, мысленно произнес я. Она начала ломаться, когда ее пляжи стали местом каких угодно запретов на что угодно. И вот довыступались: массовая эмиграция из Франции в Алжир и Тунис, с созданием там колоний для нормальной жизни – это что? А ведь оно происходит.

Правда, горе и отчаяние бывают не только в Европе, но это отдельный разговор.

А пока что вот здесь, на этом пляже мы видим – что? Сегодняшний мир, уже наступивший мир свободы и радости, и он будет таким, пока не набегут новые воспитатели народов и в целом человечества. Повылезут все запрещать, сбиваясь в кучи от страха и понимания собственной убогости, и доведут дело до нового раунда войн. А что вы хотите – они же левые, то есть те, кто биологически не могут без того, чтобы все люди вокруг были бы одинаковыми.

Но мир тем временем, сказал я себе, наблюдая кучку римлян (явно российского происхождения) под соседним деревом... мир повторяет то, что уже было, и не раз.

Ведь какая потрясающая история – старая Европа, о которой вчера сказал пару слов Дьяволетто... Европа жуткая, погрязшая в войнах, чуме, с полным развалом церкви и религии вообще... как она нашла выход из той ситуации? А она вспомнила про золотой, якобы, век, когда стоял великий Рим (а прочие сидели и не сильно жужжали – что, конечно, было не так). И в том Риме были герои и мыслители, литераторы и артисты. И мир тот восторгался красотой обнаженного тела, и был не то чтобы свободен – но, для средневекового терпилы, недостижимо нормален.

И вот по всей Европе начали возводить здания с античными колоннами, с полотен ушли вытянутые, бестелесные фигуры, а возникли прекрасные и вполне мясистые голые боги и герои. Так пришло Возрождение.

Правда, хотели европейские страдальцы вернуться в прошлое – а пришли в будущее, в великую эпоху Просвещения. Создали новый мир, хотя хотели попасть в старый. Думайте об этом, глядя друг на друга в ваших зимних палиумах или столах и летних туниках, о прекрасные ученики мои.

* * *

Ну-ка вот что: все к черту, сказал я себе. И на закате пошел, как всегда, по пляжу, через наркоманов, к гламуру.

Сцена по дороге: наша сильно потертая вечная звезда того самого гламура лежит на шезлонге, рядом стоит трехэтажный коктейль ядовито-синего цвета. Три этажа – это сам бокал, дальше конструкция с кусочками ананаса и папайи, а сверху зонтик. Мускулистый молодой друг снимает ее почти профессиональной камерой... ага, надпись FU на прозрачном пляжном платье явно от всякой кутюр.

– Фу на тебя, надоела, зараза, – мысленно говорю я ей и иду дальше, и вот оно. Четыре бамбуковые палки, на них висит полотно с надписью «зиг-зиг один динар». Леди поднимает голову от блокнота... да, теперь я знаю, о чем она там пишет. Я протягиваю ей золотой динар.

Леди видит прежде всего меня – собрата по клубу, потом динар, широко раскрывает глаза, сначала давится смехом, потом становится серьезной. И демонстрирует всю прелесть хорошего английского:

– Настоящий зиг-зиг? Вкусный зиг-зиг? Сочный и нежный зиг-зиг? Который не забудется?

Смотрит на меня как на идиота. Потом кивает и... достает откуда-то из-под блокнота потасканный кнопочный телефон, набирает какие-то цифры, тихо с кем-то общается – видимо, на правильном собачьем. Что происходит?

А Леди опускает глаза к блокноту, напевает песенку... и тут над пляжем повисает посторонний звук. Урчание мотора.

Среди неверного малиново-персикового закатного света возникает неземное видение – оседлавшая мотоцикл местная уличная валькирия. Грудь, выскакивающая на волю, волосы в тонкой золотой сетке, громадные умные глаза, странное полуевропейское лицо.

Я вытягиваю в ее сторону нос, она в ответ мгновенно обезьянничает и изображает нюхающего крыса. Смеемся оба, потом видение хлопает ладонью по заднему сиденью мотоцикла и вдруг демонстрирует страшное смущение – ведь сейчас я... положу руки... ей... на талию.

Леди, не поднимая головы, показывает валькирии динар и снова склоняется над блокнотом.

Мы, на нашем мотоцикле, несемся с пляжа вверх, по пятизвездной дорожке отеля, распугивая гламур. Как бешеные вырываемся на улицу, с риском оказаться под колесами тук-тука рывком пересекаем ее и с рычанием движемся вверх, по узким асфальтовым тропинкам, к какому-то домику метрах в пятидесяти от шоссе.

Вы можете подумать, что тогда мне в голову пришла мысль – много ли тут таких домиков, и мог ли где-то там скрываться Шурик. Да ничего подобного мне в голову не приходило, я только ловил ноздрями запах волос валькирии, бивших меня по лицу.

* * *

А потом, поздно, в отеле меня ждали. Первое: был мотоциклист, развозящий пиццу, привез новость от Клаудио. Очень короткую: «Гранд Сансет»... сколько же здесь этих «Грандов», и все о пяти звездах... комната 263. Так-то, дорогой Шурик, подумалось мне, я всегда знал, что пицца тебя погубит. Миссия моя, похоже, завершается. Вот что бывает, когда следуешь своим правильным обезьяньим инстинктам.

Но было и второе. Дежурная за стойкой передала мне мятую бумажку с одним лишь сло-вом: Вероника. И изобразила пальцами телефон.

В домик, поставить на зарядку это давно забытое мною мерзкое приспособление в виде рулета, все никак не научатся питать его непрерывно энергией светил или чем-то подобным. Удивительно ли, что...

Нет, я не выдержал цикла до полной зарядки – надо побыстрее испортить себе настроение, а потом отойти, оттаять, выпить виски, глядя на зеленоватые огни на горизонте.

И настроение испортилось. Сообщение от Вероники выглядело так: рейс в 11 утра, билет заказан, прибыть в столицу империи с вещами, поселиться в «Скале», номер готов.

С вещами? Что ж, все хорошее когда-нибудь кончается. Сволочь ты, Вероника. Сказал (сказала) же – минимум три недели на море. А тут только десять или одиннадцать дней – смотря как считать.

* * *

Сон, конечно, был. Аля, Миша и неясные силуэты за их спинами с усилием тащили ко мне, лежащему на каталке, стойку с подвешенными к ней железками. Вот меня осторожно ставят на ноги, смыкают мои пальцы на рукоятке боевого топора, это дикая тяжесть, я абсолютно реально и физически ее ощущаю. Роняю эту гадость, конечно. Тогда в комнате теней звучат тоскливые вздохи, стойка с железками придвигается еще ближе, с нее снимают такую же тяжесть, двуручный меч...

И от сна этого остается лишь одна мысль: кто-то ищет меня, гонится за мной. Надо быть осторожным.

Двухмух

Шляйн, человек из другого, зимнего мира, выглядел ужасно – опухшие глаза, взгляд, упертый в стол. Не успел включиться в местное время и атмосферу, то есть прилетел вчера, если не сегодня? – подумал я.

Никаких объятий, героем меня не называет, хотя, прямо скажем, не то чтобы я на такое претендовал. Сидим – один на один – в голой комнате, на столах в углу свалены какие-то папки и портфели. Приоткрыта дверь в коридор, и оттуда доносятся напряженные голоса, почти на уровне шепота. На английском... местном... еще на каком-то.

– Ладно, теперь пароль, – встряхнулся товарищ полковник, удостоив меня, наконец, взглядом. – Пароль такой: все ли спокойно в народе?

– Нет, император убит, – на автопилоте отозвался я.

– Отзыв правильный. И ситуация дрянь, – сказал он. – Сейчас ты узнаешь не то чтобы все, совсем все тебе знать не положено. Но и того, что скажу, мало не покажется.

Мало мне уже не кажется. Сидим в столичном отеле «Скала», с видом на громадный город внизу. Отель этот – на самом деле несколько зданий на большом холме среди сада, и мы в закрытой его части, отдельном павильоне, который как бы для конференций. Пускали меня сюда через три кордона местных, а потом и наших спецслужб, почти то же было, когда я вписывался в свою мирную комнату в главном, возвышающимся над городом и водой корпусе. А здесь, где якобы конференция, все и подавно сурово, телефоны отбирают, любопытным гостям отеля входа нет, в общем – мы в изолированной от мира крепости. И Шляйн в ней не комендант и не хозяин, вот же все время прислушивается к тому, что там, в коридоре.

– А прежде чем начать – выдам тебе пару слов. Расслабился? Слился с окружающей средой? Да если бы нормальный агент так работал, то знаешь, что бы получил? Большой зиг-зиг, причем через далдан!!!

– Вижу, насобачились, товарищ полковник, – уважительно отозвался я, размышляя: а с чего он это – так, для профилактики высказался? Откуда, собственно, он знает, что я... расслабился?

– Насобачишься с вами... – начал было он, но тут из коридора донеслись шаги многих ног и голоса – исключительно мужские и на китайском.

– Так, хорошо, – клюнул носом Шляйн и с облегчением вздохнул. – Вот и они тоже приехали. А теперь учти: после того как ты все это услышишь, жизнь у тебя будет другая. Ты будешь такое знать... а тебя по факту входа сюда уже наверняка вписали во все международные списки... такое знать, что больше тебе не веселиться на прохладных балтийских пляжах, к примеру. Так и будешь под пальмами в дружественных странах торчать.

Мне этого более чем хватит, подумал я.

– А в свободное от пляжей время будешь сидеть на цыпочках на посту, как проститутка. Все. Армейский балаган в сторону. Слушай.

И Шляйн на короткое время стал нормальным человеком, его выпуклые глаза смотрели на меня с грустью, а кулаки легли на стол.

– Итак, твой Шурик.

Ну конечно же, Шурик. Которого я все-таки нашел – в комнате 263 или как ее там. Только отпустите меня обратно, товарищ полковник, мысленно взмолился я, и будет вам Шурик.

– Помнишь, как в самом конце войны утка такая пролетела – якобы противник запустил на нас свой этот рой дронов с искусственным интеллектом, штук сто сразу, а рой развернулся и пошел обратно, расшарашил все позиции тех, кто его запускал?

Но это же бред, хотел сказать я. Много тогда ходило таких слухов, и не только про дроны, вообще про все.

– Самое сложное было – историю эту нам заболтать и замести под ковер, – продолжал Шляйн. – Но штука-то в том, что не вранье это было. Ох, не вранье. И развернул рой дронов, как постепенно выяснилось, вот этот самый Шурик. Вот только к тому моменту, как мы это поняли, он уже честно и законно покинул пределы Родины и исчез. Что-то усек?

– Одинокий повелитель дронов? – сказал я, в очередной раз борясь с мыслью: здесь что-то знакомое и важное упускаю.

– Не доведет тебя до добра твоя эта аналитика: чего доброго, поэтом станешь, – упрекнул меня Шляйн. – Но анализ точный. В том-то и дело, что одинокий.

– То есть...

– Слушай совсем внимательно: если кондовым языком приказа, то ни в России, нигде в мире никому не известна технология, которая могла бы вот так перевербовать рой дронов. А теперь совсем плохо: вот представь себе, что будет с любыми военными технологиями, если любые виды вооружений можно не чтобы ослепить, оглушить, создать им помехи. А перехватить управление. Ты думаешь, что Шурик просто вломился в сеть противника, все равно что порнуху туда запустил? Но выяснилось, что он этого не смог сделать. Он пошел каким-то другим путем, просто сотворил с дронами что-то такое, что они перешли на другую сторону.

Вот теперь я что-то понял, и немножко закружилась голова.

– Это примерно как появление атомной бомбы, – помог мне Шляйн. – Другие войны. Другая политика. Вот в такой игре ты участвуешь. Причем она – всемирная.

И указал пальцем назад, в коридор, где до того звучали разноязыкие голоса.

– Что такое, товарищ полковник – всем им нужен мой друг Шурик?

– Или не нужен. Лучше, чтобы его не было. Чтобы не доставался никому.

– То есть не я один с ребятами, а весь мир отлавливает на острове Вай...

– Ну, мы тоже не совсем дураки, начали раньше других. И если бы нам не мешали, то было бы как мухдвух... стоп, двух мух из одного гранатомета, и прямо по башке. Как два пальца обкусать, короче. Но все стало сложнее...

– Товарищ полковник, чтобы упростить, кто плохие люди? Против кого играем? Мир ведь.

– Ха-ха, мир. Кому-то же хочется хапнуть себе супероружие и все перевернуть с ног в позу рака. Одна из Америк, кто же еще. Америк, как известно, сегодня две, одна хорошая, а вторая совсем хреновая. Калифорния, в общем, а этого... никому из тут собравшихся не надо. У них еще Гавайи и прочие островки, а как супероружие появится, сразу и союзнички наметятся...

Торжественный вой сирен под окном прервал его монолог.

– А вот теперь подойди-ка сюда, – сказал Шляйн, подскочивший до того к стеклу, – чтобы ты окончательно понял, что происходит.

Я подошел, и я увидел внизу, у входа в павильон, длиннейший лимузин светло-бежевого императорского цвета, с золотой отделкой ручек и бамперов, с крыльями волшебной птицы-гаруды на носу.

И шестеро мотоциклистов, в бежевом и в белых нитяных перчатках, железные кони их – того же бледного цвета, поблескивающие тем же золотом, и тоже с крыльями гаруды на флагштоках.

– Крылья за спиною, как перед войною, – задумчиво проговорил Шляйн. – Пожаловала, не побоюсь этого слова, сама матушка. Как сообщили народу, прервала отдых у моря для краткого визита в столицу. Жаль, что не видно ее отсюда. Похоже, быстро к нам сюда прошмыгнула. Вот сейчас все и начнется... Ладно, сядь – ждем сигнала. Я тогда пойду, а ты останешься...

Лицо его стало совсем несчастным. Сигнала и начала он не хотел – точнее, того, что после них произойдет.

– А пока вот тебе для общих размышлений, – продолжил Шляйн, озираясь в сторону коридора. – Сейчас скажу то, что в этих стенах говорить нельзя, местные посодют за оскорбление величества. Прежний император был...

Но Шляйн вслух сказать очевидное все равно побоялся, просто показал пальцами что-то на уровне колена.

– А сейчас – сижу вот так и думаю: какая империя без империализма? Ответ: мудрая, просвещенная, женственная, как у нашей немки Кати. Да попросту нежная же. Да??

– Нет чтобы устроить им массовую мобилизацию со сменой элит, но ведь людей жалко, – не удержался я.

Тут в дверь постучали, русский парень с застенчивой улыбкой поманил Шляйна, а за его спиной я увидел...

А вот этого лохматого, якобы бывшего канадца из сигарного клуба, того, что передавал мне привет от собрата, спорившего насчет Гайдна и Моцарта. Вот же здорово.

Я почувствовал себя маленьким, как щепка на волнах.

– Пару часов в городе, без излишеств, потом возвращайся сюда и ищи меня, получишь распоряжения и шиздюлей для вдохновения, – отдал приказ товарищ полковник.

* * *

Но столицу я так и не увидел, а очень хотелось – давно здесь не был. Дело в том, что спускался вечер, и мое такси (нормальное такси, не тук-тук) далеко не уехало. Застряло в бесконечной пробке среди индийских лиц, сари и курта-пижам, вывесок со словами о мугалах, тандурах, раджах и прочих. Потрясающие запахи матери-Индии начали пробиваться в такси сквозь закрытые окна.

С индийцами в нынешнем мире все считаются, хотя без прежнего удовольствия, подумал я. От них ожидают, что властность придет на смену миролюбию и отстраненности. В общем, поскольку прежние хозяева мира облажались, на сцену вышли новые – и мягко, цивилизованно цапаются друг с другом.

Дальше, я знал, начинается такой же громадный китайский город, у толпы там другие лица, а над головой, гирляндами поперек улицы, оранжево светятся фонарики в виде ананасов и медуз. У них скоро Новый год и полный ад, с нескончаемой едой и плясками тигров и драконов, не говоря о хлопушках. Русские живут здесь еще дальше, на севере, до них мне точно не добраться. Потому что пробка как всегда. Метро не помогло.

И я выскочил из такси и пешком, по закатной жаре, понесся вверх по склону нашей скалы обратно, километра этак два. Не увижу в этот раз небоскребы, верхушками уходящие в подсвеченные низкие клочья тумана, не увижу проносящиеся над головой поезда метро, весь этот изумрудный город бульваров, бесконечных улиц и сверкающих башен. Рев, гул, дрожание земли под ногами, тысячи разноязыких голосов – великий метрополис, великая империя.

Сейчас – если успею и не сдохну от жары – ворвусь в вестибюль отеля с громадным барельефом (Кришна играет на флейте), поднимусь к себе, сяду на обширном балконе с сигаретой и буду смотреть на город сверху вниз, на башни и огни.

И не увижу этот лес храмов, с теплым мрамором пола. Не увижу, как европейская тетка в сари плачет у подножья ступы, а изумрудное божество смотрит вдаль поверх ее головы. Не пройду мимо пары стражей ворот в храм – хотя такой храм, где тебя встречают два демона с клыками, смущает. Но доброму богу нужна охрана. И тут мысль: это ведь мы с полковником стоим тут, опираясь на кривые мечи, хотя наши зубы громадных размеров как-то не вписывается в картину.

Ничего этого не увижу, а просто буду смотреть на россыпь светлячков на воде. И думать о том, что огни корабля на горизонте – это никогда не мечта о пахнущем рыбой траулере или страшном на вид сухогрузе, а только о круизных судах, посылающих Африке переливы рояля. Но здесь, если смотреть с моего балкона, все и всякие огни сливаются в один ровный ковер светлячков в пустоте.

* * *

– Так, ну вот теперь все, – встретил меня Шляйн. – Решения приняты. Твоя задача в операции... название мы ей не придумали, не до того было...

Подумаешь, проблема – операция «Двухмух», хотел я ему сказать.

– Задача простая. Возвращаешься на остров...

А я ведь на всякий случай кидал в пролив, с парома, монетку, сохранил в кармане ключ от домика, но сумку собрал полностью. И думал: увижу ли я еще две свои казуарины у порога и одну пальму левее? А сейчас – какое счастье, еду домой... стоп, как я только что назвал остров Вай? Ладно, пройдет и это.

– И, собственно, там сидишь. Операция начнется через день-два, до того продолжай поиск. И докладывай о происходящем как можно чаще. Вот тебе, для связи, а тот телефон выброси...

И он вручил мне нечто одноразовое и кнопочное, с розовым корпусом и изображением котика: ну, это же Шляйн.

– Дальше: может все пойти очень погано. И тогда – чтобы никаких этих твоих собачьих фав миниц, работаем так – если задается временной промежуток в тринадцать с половиной минут, приблизительно, то чтобы через тринадцать запятая пять оно точно было.

А почему это он не смотрит мне в глаза и вообще ему не по себе? И что за операция, название-то которой я придумал, а вот все прочее мне знать не положено?

– Все, завтра обратно, – отпустил меня Шляйн, – и учти: Дед Мороз следит за тобой и решает, был ли ты хорошим мальчиком.

Но вид у него все равно был несчастным.

Немцы уходят

Можно ли дважды войти в то же море? Да еще как. Вот же оно. Звон сверчков, тихие шаги по тропинке, от черного горизонта доносится шуршание вечного прибоя.

Когда я сюда приехал две с лишним недели назад, это было чудом. Чудо номер два – я снова здесь.

Есть ощущение... да это просто факт... что на веранде и на стойке регистрации никто и не заметил, что меня не было неполных два дня. Да и с чего им замечать, и откуда им знать, что надвигается какой-то международный кризис, причем именно на острове Вай? У них тут свои проблемы, вот какие:

– Босс, обезьяны плохо. День послезавтра Обезьяний человек. Скажет – обезьяна уходи-уходи. Нет проблем.

Нет – значит, нет, а у меня не проблема, а радость. У меня утром поход в «Гранд Сансет», комнату 263. Задания надо выполнять. И докладывать об этом по розовому телефону товарищу полковнику. Собственно ведь, никто с меня этого задания не снимал, а вчерашнее столичное совещание с китайцами, хорошими американцами и ее величеством – мне не положено знать, что оно, собственно, обсуждало и что решило. Мое дело – продолжать начатое.

* * *

И я отправился в рейс через весь остров. Этот «Гранд Сансет» – он вообще черт знает где, минут сорок на такси отсюда по главной и единственной закольцованной дороге. И здесь опять гламур, такой гламур...

Вот я иду по тропинке среди буйной зелени гостиничного сада, навстречу мне латиноамериканского вида мальчик лет двадцати с местной эскортной жабой, у которой тонна фальшивого золота на шее, в волосах и ушах, и очень не юная рожа с губами из позапрошлой эпохи. «Ретроман», молча обозвал я мальчика.

А вот стойка, где я начинаю свой цыганский напев: у меня был друг, мне сказали, что он живет здесь, и живет давно, вот такой толстый и вот такой высокий, номер два-шесть-три...

Сейчас девушка с вечной улыбкой и хорошо оттренированной почтительностью спросит – а как меня и его зовут, и мне придется лопотать, что у него были неприятности, он даже поменял имя, мне ныне неизвестное. Что, кстати, всего лишь правда. Тогда она начнет ему звонить, потом искать его на территории, и все для того, чтобы он подтвердил, что хочет со мной говорить. А он спросит: «кутятя?». И мне в итоге придется партизанить, чтобы его увидеть. Или привлекать местные силовые структуры, что долго.

Но ничего этого не было. Девушка за стойкой просто засияла, услышав про номер два-шесть три. И сказала: пожалуйста, пожалуйста идите туда скорее. Ему нужна помощь.

Какая помощь? Тут моя собеседница перешла на шепот, а два дирхема помогли свободе ее слова. Получалось так – живет очень давно, совсем давно, все время тут живет, но сначала платил, потом не платил, перешли на режим «рассчитываемся раз в три дня». Сейчас не платит пять дней. С ним плохо, нездоров. Не знаем, что делать.

Кавалерия пришла вовремя, сказал я себе, почти бегом несясь по здешним бесконечным дорожкам. Чуть не сбил с ног целую стайку фотографирующихся китаянок – длинные, хрупкие, раздеты по последней моде: это купальники, думаете вы? Нет, это и дневные. и одновременно вечерние наряды, в таких ходят здесь повсюду. Они похожи скорее на белье из секс-шопа, два взрыва пушистых белых кружев, а нижняя часть – это не просто чудовищно короткая юбка, она еще и топорщится, как кринолин. Правда, длина его – сантиметров пятнадцать. Это вам не римляне. Так идет битва цивилизаций за моду.

А одна звезда красоты (китаянки сегодня вообще встречаются до странности красивые) – в кружевной маске. Той самой, только у нее прорезь для губ. Вот так напоминание об ужасе и позоре «борьбы с пандемией» становится культурным наследием великой нации.

Я не так давно интересовался, где же китайцы на Вае. А вот они где, похоже, половина отеля – их. И то ли еще будет, скоро у них Новый год.

Обогнув их, как Айболит, спешащий на помощь, я пронесся по лестнице (рококо) на второй этаж, увидел стрелу, показывающую, где какие комнаты, еще немного, совсем близко.

* * *

Этот тошниловый либо тошнительный запах чувствовался еще из-за закрытой двери. Когда он ее открыл на мой стук, запах чуть не сбил меня с ног. Но я устоял, прежде всего потому, что понял очевидное.

Это же не он. Абсолютно не Шурик. Вот так просто: провал.

Можно было повернуться и уйти. Но я был настолько убит своим несчастьем, что зачем-то сделал несколько шагов в комнату.

А в комнате был ужас. Пиво: вонь, перегар и туча валяющихся банок. Несколько дней не стираные майки кучей, и не только они. Этот громадный, не вмещающийся в кресло человек... перестал мыться? Да нет же, просто лишний вес, мягко говоря. Ему жарко. И он сидит тут – вон, дверь на балкон и в прочий прекрасный мир закрыта, зверем воет кондиционер... он сидит в собачьем холоде, но ему все равно жарко и плохо.

А вот и родное, знакомое, точно как с Шуриком – пицца, от Клаудио и кого угодно еще. То есть коробки и огрызки от нее. Валяются везде. Он что, не пускает сюда никого из служащих отеля и сам не выходит, боясь, что его выселят? Но видит в глазок доставщиков еды. А увидев меня в тот же глазок, понял, что я – не угроза? Конечно же, так.

– Привет, – произносит человек-гора глухим басом-профундо.

– Я ошибся, – выговариваю с трудом.

– А как я ошибся! И ведь не раз. Вот я теперь тут. Выпить? Ха-ха, как говорят местные, «пиво радость хорошо». Ага?

Акцент английского... черт его знает. Голландец, датчанин, а то и чех? И что мне делать?

– Извините, что побеспокоил, сэр... – бормочу я.

– Сэр так сэр. А когда-то – господин директор, – гудит он. – А завтра – бам. Слушай, у меня майка очень грязная, или еще ничего? Отказываются стирать, уроды.

Тогда я начинаю проделывать то самое странное движение с ремнем, раздается щелчок, незнакомец смотрит на меня с обреченной грустью – думает, что сейчас я его этим ремнем придушу?

Но я достаю из своего тайника золотой динар и выкладываю на столик. А он раскрывает глаза и теряет дар речи. Ну, ведь за провалы надо платить, так? Вот я и плачу, причем золотом.

После чего поворачиваюсь и ухожу.

И возвращаюсь в домик на том конце острова, и заваливаюсь спать, спасаясь от дневной жары. В голове мысль: я только что видел нечто, мной пропущенное, не понятое, но очень важное.

* * *

В сигарном клубе тоже все было не то и не так. Две замечательные женщины, Леди и ее местная подруга – их нет. Мой сосед справа, одинокий монах из спецструктурных гангстеров – его тоже нет. Не пришел и мелькнувший здесь якобы канадец, и понятно, почему. Он был на совещании в столице и теперь готовит здесь то, о чем совещание договорилось. Знать бы, что это такое конкретно.

Так или иначе, сегодня я сижу с сигарой в пустоте, в клубе вообще немного народа, и сэр Ричард берет у секретаря Питера микрофон сам.

– Начинаем заседание сильно поредевшего клуба, дорогие друзья. Сигара сегодня – внушительная «Ройял гигантес», и вы можете, как всегда, высказать все, что думаете о сегодняшней Кубе. Далее, поскольку на нашем острове готовятся военные игры...

Тут я внимательно посмотрел на сэра Ричарда и вспомнил цитату из Шляйна: двойной агент – это все равно что бисексуал, но если Родина прикажет... В любом случае понятно, что этот человек знает суть происходящего лучше меня, а раз так, мне остается дегустировать вот этот релиз далекого 2025 года и делать умный вид.

– ...то у нас вдруг испарился и запланированный спикер. А поэтому, друзья и коллеги, позвольте мне поделиться грустными мыслями по поводу происходящего в мире в целом. А вы можете меня за это подвергнуть массовой расправе.

Если не все, то многие англичане похожи на кроликов (а англичанки – на овец), и сэр Ричард в данный момент изобразил типично британскую кроличью улыбку.

– Одна из наших проблем, – продолжил он, – в том, что мы видим важные вещи, но отказываемся в них верить.

Это точно, подумал я, все еще переживая свой провал.

– И вот вам пример: золотой динар. Да ведь десятилетиями до сего дня банки исламских стран продавали физическое золото, штампуя эти динары, так же как и серебряные дирхемы. И нужна была известная вам всем финансовая катастрофа, чтобы без всяких постановлений центральных банков – мир да пребудет с ними – масса людей по всей планете поняла простую вещь: деньги – это всего лишь обещание. Обещание того, что за эти бумажки и цифры на экранах вам дадут что-то материально ощутимое. Но обещаниям в какой-то момент все перестали верить, а вот вера в динар оказалась старой, крепкой и обоснованной.

Он сделал паузу, выпустил клуб дыма и изобразил лицом сомнение в великолепии этой конкретной сигары.

– Еще пример: смысл автомобиля. Многие ли из нас заметили, как три года назад настоящий американец, гений биткойнов и прочего финансового сатанизма, заказал себе американскую мечту? Вот этого огромного крокодила, мотор не меньше пяти литров и прочее? Мы-то думали, что это чудит американский дедушка, которому сегодня захотелось... тут я уже не помню, что он пожелал воссоздать с нуля из детройтского барокко. То ли машину Мэрилин, то есть «Кадиллак девиль» 1959 года, то ли машину Элвиса – «Кадиллак Эльдорадо» того же года. Кто помнит эту историю?

Кивнул только один из членов клуба, причем местный.

– А размышлять надо было об ином, – поиграл бровями наш президент. – Не о том, как эту машину для него воспроизвели вручную. А о том, что они догадались сделать заготовки и оставить формы для еще десяти таких же, пользуясь тем, что заказчик не сообразил заключить соглашение об эксклюзивности. И эту великолепную десятку раскупили, за жуткие деньги, мгновенно. Ваши выводы, господа?

И правда, сегодня нет ни одной дамы, сокрушенно согласился я.

– Мой вывод был в том, что этот сумасшедший начал процесс по возвращению людям их мечты, я бы сказал – по восстановлению смысла автомобилей. Помните, как это чудо обсуждалось и рекламировалось? В автомобиле нет ни одного компьютера, вы управляете им сами, все как в золотой век. Вот так начала закатываться звезда наступивших было на нас роботов о четырех колесах, которые все делают за вас, а вы там вообще лишний, можете убрать руки с руля. И все вспомнили, что смысл автомобиля всегда был в том, что это – свобода. Захотел – и едешь куда хочешь, ветер в волосах... Вот так человечество, обратившись в трудный миг к прошлому, на самом деле сделало шаг к будущему.

Он что – читает мои мысли насчет эпохи Возрождения и ворует их? – молча возмутился я. С другой стороны, если мысли воруют, значит, они чего-то стоят.

В награду лорд Стржижовски выдал мне, к концу выступления, еще одну мысль, которую я у него решил украсть без зазрения совести – то есть приписать при случае себе:

– Главная ошибка западной цивилизации была не в том, что людей прочих цивилизаций она убивала, морила голодом и к чему-то хорошему принуждала. А в том, что мы искренне ожидали в ответ вечной любви и восхищения. Это и вас, русских, касается, – пригвоздил он меня к дивану пальцем.

Спорить я не стал, и решил было, что на том вечер завершается. Но это оказалось не совсем так, потому что после обычной свалки (члены клуба окружают своего президента, решают какие угодно дела) сэр Ричард поманил меня пальцем:

– Вы не против небольшой прогулки? Покажу вам нечто уникальное.

И мы пошли бок о бок вниз, по асфальтированной тропе, ведущей к морю, а по дороге я начал объяснять этому человеку что-то важное и мной в переполохе почти забытое. Музыка – это ведь важно, не так ли.

– А, так этому вашему Дьяволетто всего-то нужна клавиатура и клавишник? – понял сэр Ричард.

– Не только. Ему нужно место для выступления. Не все же репетировать на песке. Хорошее место. И пара музыкантов.

– Чего же проще. Я думаю, что ребята из «Удлз» мне не откажут, поскольку владелец иногда сюда ходит. Но вот мы пришли – смотрите. Не всякому в этой стране удается такое увидеть.

* * *

Мы стоим на изломе тропы, ведущей вниз, где масляно отсвечивает в ночи маленькая, изолированная от прочих пляжей бухта, она очень похожа на то место на Кипре, где Афродита вышла из морских волн.

Но мы не можем сейчас туда спуститься, потому что путь перегораживают бледные кони байков, за спиной у каждого всадника в белых перчатках крылья императорской священной гаруды на флагштоках. А там, внизу, от воды поднимаются две стройные фигурки в купальниках, и Леди, как положено фрейлине, несет за своей подругой большое полотенце.

И тут восторженно взвыли сирены мотоэскорта.

* * *

Далее я принял, вернувшись на террасу, от сэра Ричарда успокаивающий стаканчик виски. И этот правильный жест сэкономил мне массу времени, потому что посыльный от местных силовых структур застал меня еще в клубе, а не в «Песках».

Это было не приглашение. Как-то было видно, что отказ сесть в армейский джип выглядел бы неуместным.

И вот я несусь по здешней, фактически горной дороге и в очередной раз мучительно вспоминаю: что же еще я упустил утром, не после, а еще до похода для поимки Шурика? А ведь было, и что-то важное.

Мой пляж начал меняться, вот что. Не декорации менялись, а актеры.

Первое: неприятно знакомый по военным дням звук сверху. Вертолеты, низко над землей. А какой-то большой самолет делает медленные круги очень высоко над головой: он противолодочный или просто патрульный?

Нет, ну вот это-то я заметил: вместо парада бамов по линии прибоя идет отряд местных солдат. Камуфляж непривычно темный, на голове шляпа с узкими полями, хорошие ботинки на шнуровке, оружие... а ведь оружие есть, полный комплект. Что здесь вообще готовится?

Но думать на эту тему я не стал, потому что сразу после марша солдат на нашем... ну, моем пляже началось куда более драматичное действо.

Немцы уходят. Они устали осваивать плот-водоход и, видимо, снова заложили его на хранение сзади домика. Оранжевое парео над окопчиком больше не вьется – спущен флаг. Трусы нигде не сушатся.

И двое с хохолками, и инвалид-конструктор со своей ортопедической тростью, и пожилая пара рядом со мной грузят рюкзаки на мотоциклы. В последнюю очередь во флагманский мотоцикл втыкается бамбуковая палка бах-бах с развевающимся парео, и моторы начинают урчать. Вся команда уезжает непобежденной, оставляя меня в пустоте.

Я что-то упустил, не понял, продолжал думать я, подпрыгивая на сиденье джипа, несущегося вниз с горы.

Черные в черном

Итак, грустный день, уже после завершения которого в сигарном клубе за мной пришли – и прислали машину. И дальше все было еще более грустно.

Визжа тормозами на поворотах, бешеный местный Гонзалес несется среди мелькания вывесок, тысяч голов, плеч, рук; проскакиваем отели скромные и гламурные, лавки и аптеки, столики с толпами едящих. Смена огней и темноты, грохота музыки и сверчков в тишине.

Проезжаем «Гранд Сансет» – я слегка напрягаюсь – но едем мимо. И совсем скоро въезжаем в одно из самых странных мест на острове. Это улица из досок под сплошной высокой крышей, уходящая в море, наверное, на полкилометра. Я был здесь годы назад, в прошлый приезд – по этой деревянной дороге зигзагом пробираются байки, пугая народ, утром прет дикая толпа, катит чемоданы... вообще-то это причал, здесь швартуются кораблики и лодки, развозящие людей с Вая на множество прочих островов.

И вот эта толпа днем целиком заполняет дорогу, под досками которой и по сторонам плещется вода, издавая острый морской запах. По бокам тучи магазинов, как и положено, вот же один из них – пуст, открыт, бери что хочешь – узорчатые ткани, парад красок, на прищепках болтаются пиратские флаги красного цвета... вы же не думаете, что они у пиратов были черными, если цвет бунта и крови в Европе был традиционно красный? Но вообще-то это не флаги, а банданы на голову тех, кто хотел бы быть пиратом.

Меня ведет по доскам молчаливый сопровождающий, а там, вдали – люди в черных мундирах полиции, полосатая лента, отделяющая место преступления, вспышки камер, негромкие голоса. А суетятся они вокруг огромной фигуры, распластавшейся на досках и мокро отблескивающей. Вот так вот.

* * *

Одинокий монах выходит из тени и кивает мне. Ведет к телу... да, это опять не Шурик, а все тот же бывший господин директор из комнаты двести шестьдесят три.

– Удар сзади по голове острым предметом, точнее, два удара, – говорит мой собеседник. – И потом в воду. Могли долго не найти, до утра, но тут отлив. Вода мелкая.

И смотрит на меня. Потом показывает: на какой-то сложенной тряпочке маленький взблеск золота. Мой динар.

Тут подъезжает мотоцикл, из него выгружается личность со множеством звезд и ромбов на всех элементах мундира, да еще и с орденскими планками. Полицейские бегут его встречать, он замечает меня и решает, что было бы вежливо перейти на всеобщий язык.

– Кутятя?! – грозно вопрошает гражданин начальник, подчиненные начинают ему все объяснять и показывать. А я думаю, что если бы вот такой человек вел расследование, то уже через час я оказался бы в имигресен тюрьма клац-клац, тухлый рис чав-чав.

Тут приехавший видит еще и одинокого монаха, затихает, но монах отмахивается от него и ведет меня куда-то... а, это ресторан у кромки моря. Испуганная хозяйка и совсем обалдевшие официанты, посетителей, понятно, нет. Большие аквариумы по стенам: стада креветок, летаргические перемещения рыб. А вот кальмары, в жизни они – зеленоватые, в серую крапинку, полупрозрачные, с черными глазами, шевелят пучками щупалец.

Над перилами, за которыми темнеет невидимое море, раскинут плакат, да попросту девиз: если оно плавает, то мы его вам принесем приготовленным. Сейчас это абсолютно не смешно. Хотя тот человек не плавал. Утонул сразу.

Монах вежливо усаживает меня за столик, показывает видео: моя фигурка перемещается по территории отеля.

– Конечно, – говорю я. – Но это была ошибка. Не тот человек, который мне нужен.

– А динар? – напоминает мне монах. – Не ваш?

– Мой, – признаю я. – Не знаю, был ли то хороший человек? Но его было жалко.

– Итак, динар, – мрачно говорит монах. – И этот фаранг его получил и первым делом пошел вот сюда, хорошо поесть. Недалеко от отеля, пешком. А дальше было вот что...

Он показывает мне еще одно видео – с камерами в нашем сегодняшнем мире творится всякое, их стараются запретить, но тут все-таки порт, из которого можно дойти хоть до Африки, без камер никак. И я вижу длинного человека со странной фигурой, он подходит к моему не-Шурику, уводит его от столика на улицу из досок и за угол, потом – господин директор бьет его по голове, ответный взмах руки почти не прослеживается. Длинный человек убегает.

Я начинаю понимать, что даже на короткое время меня задерживать не будут.

– В открытую, – констатирует монах. – Нагло. Значит, спешат. Фаранг дам, черный. Видимо, Калифорния, хотя неизвестно. Слежка: в отеле вот за этим, убитым? Но кому он был нужен? Или, скорее, за вами следят вообще везде?

Мне остается только признать очевидное. Скорее за мной. Подумаешь, сенсация. Слежка – это нормально. Все-таки метод Бонда – тык длинной палкой, расшевелить гадюшник – он действует. Вот только зачем убивать...

– Зачем убивать – не знаю, – отозвался на мои мысли монах, – но не для ограбления, динар не тронули. Случайно, в ответ на сопротивление? Это виднее вам. Не обладаю всей информацией. А пока скажу, что этот фаранг дам потом отсюда исчез. Будем искать на острове и материке, но тут лодки и катера. И если они его поджидали – то плохо. Катер не догоним. Что произошло, зачем? Импровизация, или вашего человека из отеля позвали на встречу? Не знаем пока. Возможно, не узнаем. Наверное, кто-то сильно ошибся. Они спешат. Что ж, ваш отель под хорошим наблюдением и защитой, можете спать спокойно.

Итак, все ищут Шурика, но кому-то очень не хочется, чтобы его нашли. А хочется, чтобы не доставался он никому. Так?

Вот и все. Меня везут обратно через весь остров, сначала по бокам мелькают толпы радующейся молодежи и не молодежи – что это за тога из ткани сочетания черного и зеленого, невероятно... А вот сейчас мы поднимемся на горный перевал, и я увижу дрожащую змею золотых огоньков внизу, там, где проходит главная дорога.

* * *

То было вчера, а вот оно, утро следующего дня, утро, когда все завершилось. Да, ночью никаких проблем не было. И с утра тоже – завтрак на веранде, потом... а мне некуда и незачем идти, только на пляж, сделать на него два шага от домика.

Хорошо, так ведь ничего не делать – это я могу. Сейчас надену маску и отправлюсь в путешествие к серым камням, где на меня из зеленой глубины будут налетать стайки карминных рыбок, потом три толстых красавца стального оттенка, потом... да просто поплыву, дыша через трубку, над песком, на который солнце набрасывает крупную, колышущуюся золотую маскировочную сеть.

И тут лист блумеи, цвета побуревшей крови, упал у моих ног с картонным стуком. Это могло быть яблоко, хотя явно не в этих широтах.

И я начал судорожно озираться. Сзади: джунгли – зелень и спутанные серые бороды лиан. Скала за домиками – она даже не в одном метре от них, а сразу идет вверх грудой желтоватых булыжников среди колючего ужаса. Оттуда ждать угрозы не стоит.

Тогда что не так, что я давно замечал, но сам не понимал этого? А вот что: в бывшие места обитания немцев вселилась парочка. И с ней кое-что сильно не так: они молчат. Точнее, молчат, когда я рядом. Почему? Потому что я немедленно опознаю язык и акцент?

А иначе не объяснить это молчание с пантомимой на пару. Плюс у него и у нее особый тип мускулатуры. Мы знаем этих жертв фитнеса с запрещенными веществами в придачу: мышцы плеч как коромысло, руки свисают по бокам, рельеф тела как для цирка... Здесь у него и у нее – отлично и естественно развитые тела, развинченные движения. С такими в драку лучше не вступать.

Это оппозиция или наши? Быстро окидываю взглядом все остальное – и вижу, что вот эта пара молодых китайцев, метрах в пятидесяти от меня – тоже вселились недавно – никоим образом не расслабляется на пляже. Пара чего-то ждет.

Включаю слух – и фиксирую звуки авиационных моторов очень высоко над головой, но и... но и урчание двух катеров, все сильнее заглушающее тихий плеск волн.

И тут – вот в этот самый момент – в листве сзади мелькнули серые тени, а на полосе прибоя возник Махатма Ганди со своей клюкой... ну, то есть начали мерять шаги длинные тощие ноги Обезьяньего бога.

Две черные точки на волне приблизились.

И голову пронзила жуткая боль, в голове этой зазвучал с неестественной громкостью голос Шляйна:

– Андрей, немедленно покинуть зону проведения операции! По тропе влево, за домики, в джунгли, куда угодно, пошел!

Этого не могло быть – голоса в голове бывают только во сне. Но тут боль свалила меня на бок, и дальше я как в тумане видел, отрывками, все последовавшие события.

Лодки из толстой черной резины тыкаются носами в песок пляжа, оттуда вываливаются по четыре жуткие фигуры. Полное боевое снаряжение, автоматы, которые я никогда не видел. Они затянуты в черное – видимо, готовы и к подводному бою. На голове всякие бугры – микрофоны, что там еще? Но главное – цвет, черный на черном. Из четырех боевиков слева три лица абсолютно африканские, один посветлее.

И они охватывают двумя группами, справа и слева, не меня – Обезьяньего бога.

А подальше справа на песок прыжками выскакивает та самая немая пара. Слева – движение другой пары, китайской, той самой, что не расслаблялась на пляже.

Голова болит, и в ней – бредовые галлюцинации. Этого не может быть: Обезьяний бог поворачивает голову туда-сюда, и на пляж начинают выскакивать серые молнии. Оскаленные зубы, кашляющий лай. И эта стая бросается на всех восьмерых высадившихся черных десантников.

Те, что справа – у них заняты руки, они пытались развернуть сеть, кого-то в нее поймать. А один человек слева выпускает беззвучную очередь, и летят кровавые ошметки. Вот когда обезьяны окончательно сходят с ума и облепляют всех черных людей, вцепляются им в головы и в грудь, не дают уйти в воду и спастись.

А я смотрю на Обезьяньего бога, вижу, наконец, его лицо и говорю себе: он похудел. Вот так все просто. Шурик похудел. А я идиот.

И ведь я почти понял все, глядя, как мучается даже под кондиционером несчастный господин директор: человек с таким весом просто не выжил бы в этом климате.

Черные – при этом не все, два упали – спасаются бегством к лодкам: сражаться с обезьянами их не учили. Я так и лежу на песке, не могу встать, ко мне кто-то подходит.

Дальше не помню, хотя на мгновение сознание возвращалось: укол в руку, склонившиеся надо мной лица Али и Миши (они что – здесь, на пляже?), голос – не в голове, в реальном мире:

– Операционную готовьте.

Из жизни назгулов

– Живой, зараза?

Хороший вопрос. Я себя живым если и ощущал, то лишь частично. Что вокруг: голые стены больничной палаты... стены, а не стекло, за которым меня держали Аля и Миша при моих прежних посещениях. И лицо надо мной. Жуткое лицо, как будто из громадного, победно-тяжелого Шурика выпили все соки, и оболочка повисла складками.

– Ты в порядке, – сообщил мне его противный, гнусавый голос (с таким не берут в космонавты). Мерзкий, проникающий баритональный тенор особой скрипучести.

И этот голос говорит мне:

– Хрень из черепа достали, это у них сейчас быстро, как к зубному сходить. Сегодня станешь на копыта, завтра поедешь в домик. Со мной все куда поганее тут было.

Что первым делом думает человек, когда на него рушится такая гора информации? Честным иногда быть стыдно, но приходится: мысль первая, затмившая все, оказалась такая – я назгул.

Хорошо, был назгулом. А как такое могло случиться – это уже вторая мысль, то есть целый водопад мыслей, чтобы быть точным. То, что тут было с Шуриком и как именно с ним происходило то же самое – это уже третий водопад. Как это все вместе переворачивает с ног на голову смысл всей операции... а как насчет четвертого водопада.

Я был назгулом: не может быть. Меня контролировали, мне вливали в голову... а кто?.. что-то извне. Сны? А только ли сны?

– То есть ничего не было, оно мне казалось, – бормочу я, глядя снизу вверх, на нависающего Шурика. – Мой домик, пляж, клуб, прилив и отлив... Не было. А что же есть?

– Домик ты свой увидишь завтра, море сегодня, на закате. Все было. И будет. Спи, сука. Хотя – стой, не спать, главное забыл. Я тут ржал как лошадь. Ты котиков любишь, да?

И он вручил мне шляйновский подарок.

– Звонил как больной, – скрипел голос Шурика, удалявшегося к выходу. – А сейчас к тебе придут и вкатят большую клизму, то есть укольчик. Снов не будет. Вечером погуляем.

Я неуверенной рукой взялся за розового котика.

* * *

– Мы на открытой линии связи, – предупредил меня товарищ полковник. – Хотя сейчас это все равно. Операция завершена, негров калифорнийских разогнали, пара месяцев у нас есть на раздолбайство. Лежишь?

Я сделал три глубоких вдоха. Когда ни хрена не понимаешь, то есть – извините – не обладаешь полным объемом проверенной информации, хамить со старшими по званию особенно вредно.

– Лежишь и молчишь? – уточнил Шляйн. – Первое и главное: ты сдохнуть мог. Не сейчас, а тогда. Ты три дня в коме был, в полном порядке, но в коме. У доктора твоего выбор был – или в морг тебя катить, рано или поздно. Или эту штуку вставить тебе в башку и через нее тебя добудиться. Чип отечественный, экспериментальный! – почти крикнул он. – Не тот чип, который... И ведь добудился. Да?

Я знаю, что он хочет сказать, подумал я. Ему стыдно и неудобно. Потому что экспериментировать нехорошо. На мне – тем более.

– Да все нормально, Ефимыч, – отозвался я. – Просто не хватает информации.

– Ой, живой, в порядке и уже анализирует, – обрадовался он. – Будет тебе информация. Дальше как было – не стало твоего доктора. Отъехал на фронт, ну и там сильно задержался. А поскольку эта операция по извлечению чипа тогда еще была только для гениев, решили его подождать. И тебе не говорить. Это они решили! – шепотом проорал Шляйн. – Я же тебе не доктор. Дальше: тут уже полным ходом пошла поисковая операция на Вае. И твой новый доктор сказал: парня туда отвозите, там все чисто сделают. А потом вся катавасия началась, и стало ясно – ну, пусть пару недель еще на пляже с чипом погуляет, акклиматизируется, а заодно... ну, ты понимаешь.

Я понимал. И продолжал понимать, когда пришли Аля и Миша – кто из них избавлял меня от самого жуткого наследия информационного века, я их не спросил. Наверное, оба. А сейчас они подвергли меня обследованию, радостно сказали что-то вроде «говорили же, что когда человек предварительно отдохнет, то вообще все идет бегом», вкатили обещанный Шуриком укольчик, и я заснул счастливый.

Счастливый и понявший: вот почему Шляйну было так неудобно. Из меня сделали живой магнит, ну, получилось так. Магнит, притягивавший всю эту мразь. Не было другого выхода. Зато была железная логика.

Еще раз: дело не в том, что я искал Шурика. Дело в том, что эти мои поиски заметили плохие люди и шли по моему следу, в том числе отслеживая чип в моей голове или пытаясь – вот они, сны-то. Смотрели, что у меня получается. По ошибке угрохали несчастного господина директора – или это работала какая-то третья сила, по принципу «не доставайся ты никому». Насчет Шурика они поняли все раньше меня, а может, сработала простая логика: раз противник собрал совещание в имперской столице и начал свои военные игры на острове... и эти игры отнюдь не прервались после смерти господина директора... значит, клиент нашелся, и надо просто идти по моим прежним контактам и нынешнему следу. И попытаться успеть. В итоге, сообразив чуть-чуть раньше меня, кто такой Обезьяний бог, учинили свой пиратский рейд на пляж. С подлодки, что ли? Или с корабля?

А только ли Шурика они хотели захватить? – посетила меня нехорошая мысль. С ней я проснулся, адресовал неприятелю нашу национальную победную кричалку – «ну, дебилы же», и получил от только что вошедшего Шурика: «и еще какие дебилы».

* * *

– Вот теперь вставай, – приказал он мне. Встал я с легкостью, лишний раз увидел, что Шурику я ровно по плечо. И пошел (вокруг кровати) сам, косо посматривая на его протянутую руку.

– А дебилы – это ты бы в наших хакерских сетях пошарился, – скрипел Шурик. – Там строишь стратагемы, типа защиты от гениев, а выясняется – они же дебилы. И ты их вот так, одним пальцем. Скучно. А в ваших шпионских играх что, все по-другому?

Он прав, стандартная ошибка – на всякий случай считать твоего противника гением и исходить из этого, подумал я. А потом видеть, что он дебил и поэтому выигрывает, поскольку ты такого идиотизма от него не ждал.

– А на волю можно? – спросил я.

– Вон тапочки. Давай я тебя пока по садику прогуляю, заодно поймешь, где оказался. При мне здесь такого не было. Два сарая стояло.

Я шел – сам и нормально – рядом с дико длинным и тощим Шуриком и косился на него. Первое: от него и его одежды пахло чистотой. Второе – я понял, почему он ходит в этой пародии на римскую тогу. Шурик висел складками. Кожа долго привыкает к тому, что ее носитель стал вдвое меньше. И эту кожу надо как-то подвязывать, бинтовать, что ли. Тога для этого отлично подходит.

– А тут похудеешь, когда с тобой такое творится, – сказал он, заметив мой взгляд.

В садике, то есть на дорожках между больничными домиками, поодиночке или с родными бродили другие назгулы, или бывшие назгулы. Но я на них особо даже не смотрел, я радовался тому, что отлично себя чувствую и могу хоть сейчас выползать на шоссе.

Шурик тем временем изливал душу, гадко посмеиваясь и иногда явно гордясь собой.

Было так: на фронте он очень не сразу сообразил, что же сделал с тем роем дронов и что с ним теперь будет. А когда сообразил, то начал мысленно собираться в дорогу. И заметать следы.

Он тогда еще был с чипом в голове...

– А откуда эта штука у тебя вообще взялась? – еле успел я вставить свой вопрос в его поток славословий себе.

– Один из первых чипов. Еще до Гупты и того кошмарика. Ну, я на него так кинулся... В Москве вставляли, черный доктор – думаешь, это негр или сорт винограда? В столице у нас сидели такие хорьки и в порядке эксперимента на людях вставляли чипы за большие деньги. Потом их раскрыли и повязали, но я уже ходил с этой штукой. И был кайф, кайф! – неожиданно завершил он.

Ага, кто-то от этого, понимаете ли, ловил кайф.

– Ну, это как если ты летаешь над землей, а внизу коллеги копошатся, – пояснил Шурик. – В голове что угодно, летит калейдоскопом, весь интернет перед тобой без усилий, ты можешь вообще все.

И поглощаешь еду, ее не замечая, мысленно добавил я. И это только часть издержек, причем они у каждого свои. Ну, история известная, мы помним, что началось дальше по всему миру.

А затем произошла другая история, с роем дронов.

– Да ты ни хрена не понимаешь, – сообщил мне Шурик. – И никто, к счастью, не понимает. Интернет тут вообще ни при чем. Как бы это... рой – это разум. Свой, от тебя не зависящий. Ну-ка, иди сюда.

Он завлек меня на задворки госпиталя, под навес, где крутились сильно потасканные стиральные машины, штук десять. Понятно – в госпитале это важное дело.

– Теперь смотри.

Сначала остановилась одна машина. Потом другая. Потом все прочие. Стало тихо.

– Понимаешь, они тут у госпиталя зачем-то соединены вместе, значит – рой. Умишко слабенький, но коллективный, – попытался объяснить Шурик. – И, значит, можно сказать им слово... как мальчик, который высказался насчет голого короля. И они затормозили, потому что заколебали мы их. Им нужен был маленький такой... извне... Им стирать не хочется, – неожиданно завершил он. – Потом снова их заставят, но пока вот так.

Я начал искать в руках Шурика какой угодно прибор, откуда он посылал сигнал рою стиралок. Ничего не обнаружил.

– Не понимаешь, – с мрачным удовлетворением сказал он. – И твое счастье. Ну, давай я тебе только немножко расскажу. У тебя любимая книжка все та же?

Любимая? – удивился я. Да их, любимых, у меня один-один.

– Насчет летающего человека, – напомнил Шурик. – Мысль напомнить? Что любой человек может летать. Подумал – и полетел. Он от природы к этому приспособлен, просто этого не знает. Слушай, я ведь тут на Филиппины ездил, не очень давно...

Что? А, ну – понятно. Вот тогда он и рассекретился на короткое время, и – что мне говорили в клубе? Что кто-то выписывал себе филиппинский паспорт, потому вся катавасия и началась – как минимум все поняли, что Шурик еще в империи, а то и на Вае.

– Ну и вот, ты же сам там был, видел, как эти волшебники из больных тащат куски какой-то дряни. На самом деле они всего лишь чистку такую устраивают. Раз за разом убирают лишнее. Почему – потому что могут. Просто должно быть такое слово, понял? Филиппинцы сами этого не секут, зато знают, что они это хотят сделать – значит, могут. Поднесли лапы к коже больного и притянули к пальцам всякое лишнее. А мы твердо знаем, что этого не можем, поэтому и не делаем. Но если нам, как бы это – сказать...

Слово. Обезьянье слово, почти понял я.

– Ну, с этими серыми все проще, – отмахнулся Шурик. – Это уже и так стая. То есть рой. Они и без слова рой. Я учусь у них. Я просто стою и думаю: ребята, вы рой. И смотрю, что они дальше делают. Ты вот главное пойми: рой делает то, что хочет. Обезьяны, дроны... Надо только вот этот сигнал послать, что можно делать то, что хотите – и все. Дроны те давно мечтали развернуться и врезать по козлам... Ну, пойми, морда ты шпионская: человек и люди всегда будут хотеть делать что хотят, а их веками гнобили, чтобы делали то, что кому-то другому надо. И вот теперь – прорыв.

Я уперся в сетчатый забор, за которым раскачивались длинные, как полотенца, банановые листья.

– То есть не надо пульта... Компьютера...

– Пошел на хрен, – сообщил мне Шурик. – Так-то, пока что, я один это понимаю. На всей планете. А знаешь, что с тобой станет, если ты будешь вторым? Начнешь, как я, сам от себя убегать. Поживи тут бамом, не понравится.

* * *

Вот теперь я понял все. Вы представьте человека, который в одиночку изобрел атомную бомбу и бегает кругами в страхе: если то, что в моей голове, протечет в мир, если одна бомба сможет рушить целый город – тогда что?

Первым делом, понял Шурик, надо – его словами – заизолировать крышу. То есть убрать чип. Никто не должен был его отслеживать и отдавать ему команды извне. Ехать для этого можно было только на Вай, тогда там была единственная надежда, при этом для прочего мира еще нелегальная, ужасная – ну, вы же понимаете. Рушился проектик. Чипы ведь должны были оставаться в головах навечно.

Начинать надо было в Стамбуле. Хакеры – это такой всемирный орден, вроде растаманов, у них своя сеть, узлы которой – это пункты со множеством уникомпьютеров, мегакомпьютеров и прочей дряни. В Стамбуле такая точка была ближе всего.

– Паспорт нарисовать – фигня, это еще сто и двести лет назад делали, – просвещал меня Шурик. – А вот как сделать, чтобы во всех аэропортах мира подходишь к этой бодяге, кладешь туда два пальчика – и тебя с любым паспортом пропускают? И еще ведь глаз сканируют, суки. А у системы там защита была дурацкая, а у меня тогда еще чип стоял. В общем, сделали мы, со стамбульскими, эту систему. Три раза.

Шурик даже не объяснял, откуда взялись деньги. Что такое деньги, если это не золотой динар, тогда еще понимали по-своему. И для хорошего хакера проблем тут не было. Грабить банки можно с пистолетом, а можно – по методике Шурика, одним пальцем.

– Ну, ты же знаешь, как это все делается, шпионище матерый, – махнул на меня рукой Шурик. Я стыдливо склонил голову.

А дальше для моего друга началась новая жизнь. Обходить любые компьютеры за десять метров – и знать, что не тронешь их больше никогда, засекут. Не показывать личико камерам. И ведь он это сделал. Начал новую жизнь.

Я посмотрел на него с изумлением. Гений ведь. И не айтишный, а вообще и в целом.

– Погулял? Пшел на улицу, – сообщил мне Шурик. – Вот в чем стоишь. А я тронусь, пожалуй. Обезьянки заждались.

Меня, погруженного в размышления, подсадили к прочим экс-назгулам в железный кузов тук-тука, готового идти к морю, чтобы лечить нас всех, заполнявших этот кузов, звуком прибоя: знакомая картина, не так давно наблюдал.

– Так, а дальше-то! – вдруг сообразил я. И Шурик сразу понял, о чем я.

– А дальше, родной ты мой, все будет хреново. Думал, вы положите меня в мешок с дырками, чтобы дышал, и повезете домой, охранять и лелеять? Прости, родной, но сначала у меня тут будет еще одно дело. Важное дело. Потом извещу тебя. Обезьяньей почтой, или там рыбьей. И скажи всем, кому надо – я от бабушки ушел, и от дедушки тоже уйду, если что. Потерпите.

И я поехал к морю. Оно лежало передо мной громадной тяжелой серебряной чашей, а над ним высились воздушные замки цвета персика.

Эпилог

Вы думаете, на этом все и закончилось. Вовсе нет. Был ведь еще следующий день. Я бы даже сказал – всегда бывает следующий день.

И я, слегка ошеломленный и слабый, но невероятно счастливый, вернулся в свой домик на песке, у полосы прибоя, он был на месте, и всего-то прошло три дня.

Домик меня ждал, и не только он. Дверь была открыта, внутри тихо урчал кондиционер, выпуская драгоценный холод в полуденный дрожащий над песком воздух.

Здесь знаете что надо бы вспомнить – историю с декабристами. Был такой, в прежнем мире, бесконечно ехидный сайт, прикидывавшийся энциклопедией. И была в нем статья о декабристах, где ближе к концу можно было обнаружить фразу: а потом к ним в Сибирь приехали жены и испортили им всю каторгу.

– Худенький, замученный, но довольный, – сказала мне жена, ладонями и пальчиками проверяя, весь ли я на месте – голова, уши, плечи и так далее. – И опять повязка на том же месте на голове, так... Твой хрюндель просил тебе передать, что ты уже точно подполковник, что твой отпуск продляется на две недели, полностью оплаченный, как герою. И что это приказ. Еще он сорвал меня с места, тоже все оплатив. И сообщил, что у меня такая женская доля.

Бесконечно счастливый, я опустился в пластиковое кресло на веранде.

– Кондиционер новый, отличный, а так – все как тогда, – доносился голос жены изнутри. – Не может быть, и простыни те же – красные. Ты спал на красных простынях, да? А теперь скажи: на моей половине кровати какую-нибудь бабу имел? Ты не смущайся, я же знаю, что ты на задании, и если дело того требует, то можно. Разик. Один раз – случайность, второй – совпадение, правда, вот если третий...

Тут она высунула голову на веранду и на всякий случай внимательно на меня посмотрела.

– Значит, так: сейчас мы пойдем и что-то быстро съедим. И не говори мне, что меню такое же, как тогда – я уже посмотрела. Такое. А потом я буду спать, спать до заката. И вот после заката – все сразу. По песочку к наркоманам. Они на месте?

– Очень даже.

– Не может быть. Потом налево и в деревню. Дальше – пицца... а она есть?

– Ты не поверишь. Италия вечна.

– А может, и не пицца. Что скажешь, то и съедим, ты же умный. А может быть, ворона. А может, это дворник злой...

И все так и было. Закат – конечно же, был, куда он денется. Вода цвета металла, чуть ниже горизонта те же горизонтальные мазки, но в небе над ними жизнь и игра красок, от персика до изумруда.

И долгая дорога по песку, и наркоманы, поднимающие в нашу честь стаканы и бутылки пива. А вот дальше... дальше была поставлена последняя точка в моем расследовании. Потому что там, на песке, с видом на гламур и отдаленные загорающиеся огни между пальмами, стояли двое. И ругались.

Лицом к нам – великолепная и непобедимая Леди в своих потерявших цвет пляжных одеяниях. Спиной к нам – длинный и костлявый Обезьяний бог Шурик в своей пародии на тогу.

И ругались они – оба – на отличном русском.

То есть ругалась она, Шурик был лишен и шанса сказать что-то длинное и внятное. Ее голос, с четким произношением и безупречными интонациями, звенел боевым металлом:

– Нет, я завершу – здесь – свою работу. И не тащи меня никуда, уже пробовал. Моя работа стоит в годовом плане. Я – ее – делаю, и я – ее – сделаю.

«Да ты пойми, наконец» и прочее невнятное «бу-бу-бу», прозвучало от Шурика.

– И не пытайся мне тут впаривать свой собачий язык. Это тебе не «выша» – ты бы еще сказал «бусик». Это не «выша», а Киевский университет. Это Киевский университет, понимаешь или нет?

Опять не вполне убедительное «бу-бу-бу», заглушаемое шипением прибоя.

– Ах, вот как? Да все что угодно может развалиться, а мой Киевский университет будет стоять. Вот это красное здание с колоннами – было и будет. И если я дала ему слово...

Еще одно «бу-бу-бу».

– Что-что, мой дорогой и бесконечно любимый? А выпускник Киевского университета Бердяев, Николай Александрович – это ничего так, пригодный уровень российской просвещенности, или как? А академик Тарле, Евгений Викторович – сойдет? А Склифософский? Ничего у них было образование, нормальное?

Тут жена толкнула меня локтем, и мы по широкой дуге начали обходить эту грандиозную ругающуюся пару, и долго еще вслед нам неслось победное, как медь фанфар:

– Марк Алданов! Михаил Булгаков! Константин Паустовский! Еще Вышинского, Гамарника и Луначарского возьми себе на погоны!

Я понял, что мое задание с самого начала было труднее, чем представлялось. И мне еще, возможно, предстояло его выполнять дальше, преодолевая невыносимые трудности. Но сегодня день – точнее, вечер – для совсем другого.

Мы поднялись по темной бетонной тропе на ту самую, главную и единственную улицу. И там нас встретила музыка.

– Ой, и здесь все как раньше! – восхитилась жена. – Спасибо тебе, герою, что ты, среди всяких прочих героев, сохранил нам с тобой этот мир. Это что, в «Удлз» до сих пор поют все здешние гении?

– И еще какие гении, – пробормотал я, всматриваясь поверх десятков голов в фигуру, маячившую на невысокой эстраде.

А стоял там маленький Дьяволетто, он разводил в стороны руки (в одной была та самая гитара с заплатой) и торжественно кланялся, а публика за столиками заходилась восторгом. Две дьяволеттовские девочки в греческих хитонах – да, черненькая и рыженькая, Карлотта и Франка, прыгали на месте от радости у второго микрофона.

И тут он вдруг резко поднял руку – толпа замолчала.

– Ты уже не ты, – прозвучал в микрофон его неповторимый нежный шепот.

Нас с женой начали тихо оттирать от низкой ограды клуба, потому что толпа уже запрудила всю улицу. Я окинул их всех взглядом – отблеск разноцветные огней вывесок на смуглых женских плечах, головы, застывшие с полуоткрытым ртом... Горячий даже ночью воздух, полный запахов и нежности... И тут победный голос Дьяволетто, прорвавшийся сквозь хрипящее горло, сотряс всю улицу.

А затем Конфуций, стоявший над клавиатурой, сделал это. Синтезатор запел голосом струнного оркестра, взмыл в черноту и к огням голос венецианских скрипок... Этот звук взлетел, а потом, как волна прибоя, сник и затих.

И с черного неба пошел снег, тая на горячем асфальте.

Послесловие

Вы удивитесь, узнав, что остров Вай существует. Но он очень маленький, там всего три крошечных отеля, только один из которых заслуживает этого названия. Расположен остров на самом востоке Таиланда, практически уже у границы с Камбоджей.

И этот клочок суши вообще не стоил бы внимания, если бы не его потрясающее название. На тайском это «здравствуйте», традиционное тамошнее приветствие сложенными у переносицы ладонями. На китайском оно означает «внешний», а это наводит на мысли о чем-то, лежащем за пределами, и не только физическими. На английском – тут еще лучше: остров «почему?». Я на этот английский даже перевел свой рассказ из недавнего сборника «Магазин путешествий Мастера Чэня» – американские друзья попросили, и им очень понравилось, а название его в переводе звучит так: Isle Of Why. Согласитесь, что это лучше, чем русская версия – «У тебя все было».

Наверное, от этой многозначности названия пошли и игры с языком, прежде всего английским, которые очень заметны в этой книге: а что вы хотите, если речь о смешении народов и языков в новой, наступающей эпохе. Хотя игры эти у меня часто были на грани провала – ведь мне надо было переводить собачий (а иногда и обычный) английский на русский, и так, чтобы это было не слишком заметно.

Получалось по-разному. Ну, вот например: бам – это всего-навсего слово, которым американцы называют бомжа. И это было просто. «Босс взад» в русском переводе даже выигрывает. А вот «кутятя» – за это слово приношу благодарность Федору Алексеевичу Ярмошу, на момент написания книги – двух с половиной лет от роду. Кстати, «один – один» в смысле «больше одного, то есть много» – тоже его творение.

И еще пара фактов по поводу собачьего: один из трех официальных языков Папуа – Новой Гвинеи называется «писин инглис», или «ток писин». Писин – это не то, что вы думаете, слово произошло от голубя – pigeon, то есть как англичане, так и папуасы называют этот диалект «голубиным», или птичьим английским. Но на русский это переводится именно как собачий, то есть вместо птицы у нас тут млекопитающее, потому что у нас особенная стать.

Кстати, этот язык реально существует не только в упомянутой стране, а в нескольких прочих (пусть и неофициально), и срастается во что-то единое. Я не так уж много и придумал, больше записывал. Будущее – оно часто уже здесь.

И вот тут – по части будущего – для меня была главная трудность. Кто только не топтался на этой теме – нарисовать картину будущего. Таких людей называют фантастами. Хотите, я расскажу, откуда возникла идея этой книги? Я прочитал роман Олега Дивова «Чужая земля» (а он – фантаст конкретный и нераскаянный), и задумался: чому ж я не Дивов, чому не летаю? Чому пишу, наоборот, только исторические романы (даже если действие в них происходит, например, в 2008 году – все равно ведь уже исторические). А вот как насчет будущего, а не прошлого?

И тут я оглянулся на вечерние, светящиеся золотым медом окна и представил себе: за каждым сидит по писателю, и все пишут про будущее. Дело было осенью 2024 года, уже всем было понятно, что мы победили и вскоре будем жить в послевоенном мире. Оставалось его только себе представить.

Но тут мешали тени классиков или не совсем классиков. Невил Шютц, «На пляже» – как доживают последние недели жертвы ядерной войны. Стругацкие, «Град обреченный» – какой же фантаст не мерит себя по Стругацким, и вот же у них отличная идея – перемешать детей разных эпох и народов на одном пятачке. Этакой экспериментальной лаборатории. А пятачок... да хоть «Остров Крым» Василия Аксенова, вот там же и новый общий язык зарождается... Но сегодня, в реальной жизни – большой международный пляж, где друг к другу присматриваются, после войны, самые разные персонажи из разных стран и народов – это интересно. А главное, это уже и сегодня происходит.

И чем они будут отличаться от людей сегодняшних? Тут надо поблагодарить Ольгу Беклемищеву, замечательного человека, которая знает все про античный мир. Возрождение Рима и Греции, по части одежды и стиля поведения – я бы за это не взялся, но Ольга здесь лучший из консультантов. Она же подала прекрасную идею про рой дронов. Наконец, она мне доставила Дивова (не живьем, а только книгу). В общем, спасибо.

Теперь насчет чипов. Вообще-то фантасты давно предупреждали: не надо этого делать. И вот вам книга из американской серии «Роберт Ладлэм» (после смерти Ладлэма), называется «Эксперимент Утопия», там очень эффектно объясняется, что может произойти при массовом чипировании людей. И – главное: вышла книга в 2013 году, ведь еще когда предупреждали вас, а больные на голову энтузиасты и сегодня хотят нам массово загнать эту штуку в мозг. Автор – Кайл Миллз, на русский, вроде как, книга не переводилась. Оттуда же некоторые особенности одного из ее героев, с лишним весом и компьютерной гениальностью. Хотя насчет лишнего веса героя – он (герой и вес) возник из одного моего рассказа, речь о котором чуть ниже.

Далее, моя глубокая благодарность всему Московскому сигарному клубу и его президенту, Андрею Лоскутову. В том числе за консультации по поводу сигары «Кобзон» и всех других, упомянутых здесь. Чтение отрывков насчет клуба острова Вай прошли у нас в МСК с успехом, народ меня не бил и смеялся, потому что все свои.

Спасибо обитателю острова Чанг Алексею Родионову за помощь по части домика 17А. Кто знает, был бы другой домик – книга бы не получилась.

О Дьяволетто, он существует, я затащил его в будущее из прошлого, вместе со знаменитой баржей и девочками. Зовут его Джампьеро Анелли, на момент написания этих строк был жив и даже что-то иногда писал. Хотя миру он известен под псевдонимом (и кличкой) Друпи, а Друпи – это такой сказочный черт из итальянских мультиков, а кличка у великого человека возникла потому, что уж очень страшен на лицо. Вот такая история.

Кстати, это означает, что вы можете найти и послушать ту самую песню – Non Sei Piu Tu, и многие другие.

Теперь о том, откуда у меня взялся товарищ полковник Юрий Ефимович Шляйн. Тут еще более длинная история, и история эта о том, что в литературный сезон 90-х – начала 2000-х вышло много замечательных книг, которые ушли как в омут, а очень жаль. Сейчас – самое время их заново перечитать и оценить.

Речь, в данном случае, идет о трех боевиках, написанных удивительным человеком – Валерианом Скворцовым. Живая легенда, провел если не большую, то лучшую часть своей жизни в Азии (он там был собственным корреспондентом «Правды», в коридорах которой мы с ним и познакомились). А в конце рано оборвавшейся жизни он написал три книги. Издатель испоганил их названия, например – «Укради у мертвого смерть» превратилась в «Сингапурский квартет», или «Понурый балтийский джаз» в «Шпиона по найму»... но книги вышли. Уникальные. Никто другой не смог бы такое написать, потому что для этого надо было бы прожить такую жизнь, как у Скворцова.

Так вот, у него там «шпионом по найму» Бэзилом Шемякиным руководит, почему-то, человек по имени Ефим Шляйн. Соответственно, мой Юрий Ефимович – видимо, его сын.

Зачем я это сделал? А кто знает, может, вы, прочитав эти строки, захотите, как и я, чтобы Скворцова заново издали, исправив этим несправедливость против нашей культуры. Да, это сложные книги – не знаю человека, который писал бы одновременно так хорошо и так плохо. Но это уникальные и навсегда запоминающиеся образы, пейзажи, сцены, города, звуки и запахи. Такое не забывается.

Скворцову я должен быть благодарен еще за многое – за вскользь сказанные слова, ставшие уроками жизни, за горько-ернические пассажи из его книг, за прекрасный мир Азии, в котором он прожил свою звездную жизнь.

Наконец, особая благодарность любви и радости моей, Ире Чэнь, которая совершила нечто доселе невиданное – кормила меня... да-да, что-то все время готовила, у нас в семье раньше все было наоборот... пока я сидел и не отрываясь писал. Никогда раньше с такой скоростью не работалось.

А от этого – то есть от хорошей еды – проистекло главное. Дух книги. Вы замечали, что как только писатель начинает предсказывать будущее, то ужас следует за ужасом? Может, он\она ели что-то не то?

И у меня тут вопрос: вы зачем своими книгами бьете людей по голове? На мой взгляд, будущее как таковое зависит от степени вредности автора или читателя. Ведь будущее – это не какая-то летящая к Земле комета, то есть готовый продукт небесных сил. Это мы создаем будущее. В том числе тем, что представляем его себе, во множестве деталей – и маршируем к цели.

Так вот, на мой взгляд, будущее – это радость, причем частично уже сегодняшняя. Об этом и книга.

Ну и, поскольку книга получилась не очень толстая, давайте я приложу сюда – как своего рода после-послесловие – тот самый рассказ про остров Вай (на русском, понятно). Он постоянно перекликается с романом, бросает на него странный отсвет, напоминает нам, какой прекрасный мир нас окружает.

А также еще пару рассказов из тех же мест.

Дмитрий Косырев