Name: Убийство в издательстве
Author: Анна Дельвиг
ISBN: 978-5-04-253967-1

Анна Дельвиг
Убийство в издательстве

Мистический и в то же время ироничный детектив о книгах, тайнах и словах, которые могут воплотиться в реальность.

Костя мечтает писать книги, но в итоге попадает в издательство – туда, где рукописи проходят путь от идеи до появления на полке. Кажется, его ждут обычные будни редактора: правки, дедлайны, авторские капризы, кофе на бегу и разговоры о литературе. Но на самом деле его позвали расследовать убийство. Убийство, совершенное по его, Кости, рукописи.

Расследование ведут сотрудники Особого отдела – именно они мешают невысказанным мыслям, болям и желаниям воплощаться в жизнь.

«Бояться нужно не мертвых, а живых с их амбициями, надеждами, страхами и переживаниями. Именно поэтому издательства и психбольницы в нашем деле опаснее кладбищ».

Кто же убил известного писателя? Что скрывают коллеги? И можно ли доверять тем, кто привык мастерски работать с текстом и смыслом?

«Убийство в издательстве» – это атмосферный детектив с обаятельным героем, тонким юмором и особым уютом издательского закулисья.

Каждая буква может быть уликой.

Реальная история, основанная на выдуманных событиях.

Любые совпадения имен, характеров, образов и принципов работы издательства носят сугубо случайный характер. Если вдруг вы найдете какое-то соответствие – уверяем вас, что оно возникло уже после выхода этой книги из печати и стало прямым воплощением написанного в ней, но не наоборот.

Глава 1
Идея

– В смысле – «приезжайте»? Мне на прошлой неделе пришло письмо с отказом. Вы точно ничего не перепутали? – осторожно уточнил Константин Крылов, молодой прозаик и по нелепому совпадению стажер в бухгалтерии судостроительной компании, когда ему наконец-то впервые позвонили из издательства.

Разум Кости, отягощенный бокалом красного полусухого и лишенный полноценного сна, напрочь отказывался принимать очевидную реальность. Широко распахнутые голубые глаза лихорадочно искали предмет в комнате, за который можно зацепиться.

– Как это – «сегодня»? Какой еще отдел особых проектов? Почему в три? В три часа дня, верно? – бубнил он, нервно почесывая нос. – Да, я... О, конечно! Конечно-конечно!

Белый, как чистый лист бумаги, и очень пушистый кот Параграф терся рядом, призывно мурча и не помогая понять происходящее. Часы-ходики в форме кошки с хвостом-маятником ехидно водили взглядом туда-сюда. Костя споткнулся о реального кота, попятился, задел пустую винную бутылку, которая со звоном закатилась под побитый жизнью небольшой журнальный столик на колесиках. На столике рядом с недоеденной сырной нарезкой, между двух чайных чашек явно из одного сервиза – с ландышами и серебристой каймой – валялись извещение о задолженности по коммунальным платежам и мятая газета. Надпись на первой полосе гласила: «УБИЙСТВО В ИЗДАТЕЛЬСТВЕ: УМЕР ИЗВЕСТНЫЙ АВТОР».

– Кость, кто это был? – донеслось со стороны дивана, когда прозаик положил трубку и его шумный вздох явно ознаменовал конец разговора.

– Представляешь, мне позвонили из издательства, – почему-то хрипло ответил Костя.

– Столько надрыва. Как будто на тебя свалились миллионы.

– Лиза, это не про деньги! – воскликнул прозаик и начал мерить шагами маленькую комнату.

– Разумеется, – фыркнула Лиза, любуясь бликами на краю бокала. – Отправь рукопись моему папе, он заплатит – и ее издадут. Делов-то!

– А я говорил, говорю и буду говорить! – Костя тряхнул светлой кудрявой шевелюрой. – Я так не хочу. В этом нет истины. Это как... ну...

Он замолк, пытаясь подобрать сравнение, которое не обидело бы Лизу, но та просто пожала плечами. Тогда прозаик сел на кровать рядом с ней и, закрыв лицо руками, простонал:

– Я не доживу до трех часов дня...

В этот момент телефон Лизы зажужжал, и она тут же жадно схватила его.

– Ну... тогда мне пора? – уточнила она, набирая ответ и не глядя на Костю.

– Нет, я не... Ох... Почему все решило случиться именно сегодня?! Я не...

– Не бери в голову. – Лиза качнула головой из прихожей. – Спасибо, что согласился меня выслушать. Ты хороший друг.

– Обращайся. – Костя сорвал с вешалки плащ и накинул ей на плечи. – Всегда... рад помочь.

Лиза улыбнулась, показав ямочку на щеке, натянула перчатки, подхватила сумочку и ушла, оставив запах духов.

* * *

Костя все-таки дожил до трех часов дня. Полвторого как штык стоял возле памятника некоему партизану, шпиону, революционеру, или кем бы там ни был этот чудесный чугунный гражданин в плаще с поднятым воротником, будто бы сходящий с пьедестала. Надо будет потом узнать.

Простояв, как ему показалось, целую бессмысленную вечность и так и не сумев от волнения разобрать надписи на постаменте, Костя обогнул скверик и направился к издательству.

По неясной причине писатель ожидал увидеть что-то грандиозное, с колоннами, ну или хотя бы в меру сталинское. На деле перед ним оказался вертикальный блок довольно обыденной терракотовой высотки, который выглядывал из-за горизонтального кирпича восьмиэтажного панельного здания. Ни мраморных ступеней, ни греческих капителей, ни монументальности. Скошенный угол и огромные буквы, закрепленные над крышей: «Издательский дом ЭГЕОН» – вот и все отличия от стандартной новостройки.

Но Костя не терял надежды, уверенный в том, что эта застройка из двух зданий окажется его ступенями в эмпирей.

– Прощай, мир экселевских таблиц и еженедельных отчетов, – сказал Костя сам себе, мысленно вознесясь до облаков. – Что бы там ни было, сейчас я иду туда, где мечтал оказаться с самого детства!

Шаг в фойе – и тебя обступили огромные картонные макеты книг. Некоторые из них выше человеческого роста, некоторые достают до уровня груди, а некоторые сделаны форматом поменьше и умещаются на полку, но уже смотрятся великанами среди обычных изданий.

С обложки гигантского дамского романа улыбался смазливый паренек; чуть поодаль возвышался статный кудрявый мужчина из плотной фанеры, в ногах у него восседал рыжий пес; а из-за угла, сразу за белым стеллажом, целиком заставленным книгами, выглядывала кричащая кислотная обложка нового бестселлера.

По обе стороны от входа расположились столики и кресла. За одним из них бойкая девчонка что-то вещала хмурому старику, подписывающему какие-то бумаги.

Озираясь, Костя двинулся к стойке администратора, которая тоже была оформлена как низенький стеллаж и вмещала в себя сотню-другую образцов.

Мужчина за стойкой поднял глаза на посетителя.

– Я... мне... в отдел... особых проектов... – проблеял прозаик и сглотнул, протягивая паспорт. – Меня зовут Казимир Козлов.

Костю каждый раз охватывала неловкость, когда требовалось назвать настоящее, а не выдуманное имя. Хотя выдуманное нравилось ему настолько, что скорее ощущалось настоящим. «Казимиром Козловым» он был в паспорте и в свидетельстве о рождении, а это всего лишь бумажки, которые «предъявляешь», вот как сейчас, для галочки. Или в ужасном случае, когда нужно вспомнить забытый пароль от «Госуслуг». То ли дело «Константин Крылов»! Это имя стоит на титульном листе его книги. Это псевдоним, над которым он ломал себе голову еще в школе, пока его одноклассник, Митя Архангельский, выцарапывал на парте сокровенное «КАЗЯ КОЗЕЛ» и глупо хихикал. Митю потом, кстати, отчитали, и мать Кости прочла сыну долгую лекцию о том, что «Козлов» – древняя фамилия с богатой историей, и вовсе не от козлов она произошла, а от слова «ко́злы», и что прадед был извозчиком у Романовых (но, судя по всему, мать все это тоже придумала).

Однако, пока прозаик переживал все самые постыдные моменты отрочества, рассматривая притворяющийся мрамором пол, охранник, не обращая никакого внимания на заалевшие щеки посетителя, снял трубку стационарного телефона и набрал номер.

– София, – сказал он. – К Петропавловскому пришли. Встретишь?

Ему что-то ответили, и мужчина положил трубку.

– Ожидайте, за вами сейчас спустятся. – Он кивнул на свободное кресло.

«За мной сейчас спустятся, за мной сейчас спустятся», – мысленно танцевал Костя.

Его охватило тревожное волнение, смешанное с любопытством. Причем любопытства в этом коктейле явно было больше.

«Ну вот, ощущаю себя почти звездой», – подумал писатель и рухнул в кресло, оказавшись прямо напротив гигантской обложки со смазливым пареньком.

«Это ненадолго» – гласила надпись на ней.

– Надеюсь, что нет, – обиженно пробормотал Костя и достал из рюкзака потрепанный, перетянутый резинкой скетчбук и заточенный карандаш.

На первой страничке была размещена видавшая виды наклейка со звездным небом и логотипом «ЛНН» – «Лагеря новых надежд» – спонсируемого государством слета юных талантов (можете заполнить анкету, если вам нет сорока лет), и рядом с ней обозначались главные жизненные цели прозаика, призванные мотивировать (но на деле наоборот). Звучали они следующим образом:

~~1. написать роман~~

~~2. переписать роман~~

3. подписать контракт с издательством (отправил рукопись)

4. выбрать и купить новую настольную лампу

Скетчбук Костя всегда носил с собой, и у этого предмета было предназначение: отрывочные заметки и зарисовки. На первый взгляд, каракули, дополненные кривыми иллюстрациями, казались делом бессмысленным, но в дальнейшем именно они становились источниками идей для персонажей, отдельных сцен и даже целых сюжетных завязок.

Вот и сейчас Костя штриховал схему издательства, склонившись над белой бумагой и слушая, какие идеи ему может преподнести мир на этот раз. Мимо проходили люди, выныривая от турникетов ко входу и наоборот. Ухо прозаика ловило обрывки их разговоров:

– ...опять картон подорожал, что теперь...

– ...встретила его у метро, такой красивый...

– ...они все там сволочи, увели проект и считают...

– ...опять не хотят отдавать аудиоправа...

– ...нет, ты понимаешь, номинировали опять какую-то ерунду, а мой Петя Пингвинов снова остался в пролете!

«Как и я. Вечно в пролете...» – подумалось Косте.

– ...в этом мире странная система порталов...

– ...говорят, у нас в подвале, под парковкой, держат титанов, ты прикинь!

– В смысле, титан – как в поезде?

– Да нет же, нет! Как в Греции! До начала времен...

– ...а главный герой тут говорит...

– День добрый! – раздался голос прямо над Костиным ухом, отчего он подпрыгнул и чуть не выронил карандаш.

Над ним склонилась девушка в круглых очках в деревянной оправе. Светлые почти до белизны волосы собраны в небрежный пучок, в ушах – длинные темно-красные китайские сережки-кисточки. Из-под вязаной кофты выглядывает воротник идеально белой выглаженной рубашки с бантиком вместо верхней пуговицы.

– Меня зовут Соня, это я вам звонила. Я ассистент отдела особых проектов, приятно познакомиться!

Она протянула руку, и Костя неловко пожал ее.

– Что рисуете? – Курносый нос навис над скетчбуком, который писатель резко закрыл.

– Да так... ерунду... – смутился Костя, засовывая блокнот в рюкзак.

– Там есть слон, проглотивший удава? – Соня наклонила голову.

– Увы, там только правдивые истории, – улыбнулся прозаик в ответ. – И ящик с козлом... то есть барашком.

– Отлично. – Ассистентка удовлетворенно кивнула, как будто он прошел первое испытание. – Следуйте за мной, я отведу вас к Виктору Васильевичу.

Соня подошла к турникету, вытащила из кармана юбки пропуск и приложила к красному огоньку.

– Прошу.

Турникет, похожий на гигантского трехлапого паучка, провернулся, и Костя оказался в просторном коридоре. Перед лифтами в конце коридора висел экран.

«„Безмерно высокие горы“ Сильвера Рокса на этой неделе побили рекорд продаж, – сообщал он, показывая картинку с книгой. – „Невероятно“. – Д. Добролюбов, литературный критик, автор колонки „Дневник Д“».

Слайд сменился.

«ЭГЕОН-квиз: к какому жанру относится „Преступление и наказание“ Достоевского? Выберите правильный вариант: а) детективный роман; б) повесть...»

Соня нажала на кнопку вызова лифта и повернулась к своему спутнику.

– Волнуетесь?

– Немного, – признался Костя, потупившись. – Заметно?

– Самую малость! Вам ведь сказали, что рукопись передали в особый отдел и что вы здесь не по тому поводу, о котором вы могли подумать в ложной надежде?

– Да, – отозвался Костя, ссутулив плечи.

– Но все будет хорошо! – заверила ассистентка.

Вспомнив про Достоевского, прозаик развернулся к экрану, но квиз уже погас. «„Лара и Лорнет“, – рекламировалось теперь там. – Лучший кибер-нео-детектив-ромэнтези-броманс. Номинирован на премию „Абзац“». Но не успел Костя осознать значение этого жанра, как короткий звонок оповестил о прибытии лифта.

Лифт поднимался недолго. Когда створки разъехались, за ними оказался длинный коридор с фиолетовым ковролином, который обрамляли... книги, книги, книги. У Кости, как от дурмана, закружилась голова. По обе стороны от коридора стояли шкафы с книгами, скрывая стеклянные коробки опенспейса, кое-где прерванные стенами. На столах возвышались горы книг и распечаток, загораживая сидящих там людей. Многие столы были отделены рядами стеллажей поменьше, тоже заставленных книгами, и лишь кое-где в этом царстве бумажной продукции вырастали фанерные фигуры героев, словно бы попытавшиеся воплотиться в реальность, но не сумевшие вырваться из плоскости.

Костя ссутулился сильнее, стараясь не вертеть головой, но жадно вбирая в себя увиденное: он хотел охватить все, запомнить, поглотить и излить потом на бумагу.

– Ужасно! – Им навстречу уверенной походкой шла молодая женщина с невероятно тонкой талией, аккуратно заколотыми нежными локонами и, по всей видимости, железным внутренним стержнем. – Просто ужасно. Он не раскрывается!

Она взмахнула книгой в мягкой обложке перед носом своего спутника, невысокого темноволосого мужчины.

– Что мы будем делать с князем, Рома? Это ужасно! – повторила она, ускоряя шаг.

– Продавать, – ответил ее спутник, ухмыльнувшись и поправив очки.

– Добрый день. – Соня кивнула им.

– Добрый, – отозвалась женщина, прижав к себе книгу.

– Витя у себя? – встрепенулся мужчина.

– Угу, но пока занят.

Они пролетели мимо (Костя повернулся, глядя парочке вслед, и чуть не упал, споткнувшись), прошли коридор насквозь и остановились возле второго лифта.

– Теперь нам вниз. На этот этаж нельзя попасть через вестибюль, – пояснила Соня. – И это... – она понизила голос. – Виктор Васильевич... он хороший. Просто строгий иногда. Имейте в виду. Правда-правда хороший.

Лифт опустился и как будто завис, раздумывая, а стоит ли ему вообще открывать двери на этом этаже. Потом нехотя выпустил Соню и молодое светило российской прозы в длинный коридор. Костя невольно сглотнул, поняв, что шум и суета, которые обрушились на него с самого первого мгновения в издательстве, здесь сменились тишиной.

Весь этаж выглядел как пустынный книжный развал: книги словно стали кирпичами, формирующими пространство. Вдоль стен выстроились бастионы из томов разных форм и размеров, освещаемые тусклыми настенными лампами. Кое-где книжные стопки доходили до такой высоты, что загораживали лампы, а кое-где разноязыкие фолианты складывались друг на друга почти до потолка и, как вавилонские башни, грозили вот-вот рухнуть.

Соня и Костя прошли мимо уютного кресла, притаившегося среди горы твердых и мягких обложек, шагнули сквозь книжную полку в форме деревянной арки, тоже заполненной печатной продукцией, а затем ассистентка совершенно неожиданно свернула направо, к пугающе обычной двери из светлого дерева.

– Сюда!

Обернувшись в последний раз на красочные книжные батареи, писатель перешагнул порог и вздрогнул: в этом кабинете не было книг. Только стол, столик, стеллаж с папками и шкаф со сплошными закрытыми дверцами.

– Здравствуйте. Меня зовут Виктор Васильевич Петропавловский, я главный редактор отдела особых проектов, – раздался низкий голос, и Костя вздрогнул еще раз.

Главный редактор смотрел на вошедшего сквозь стекла очков в тонкой прямоугольной оправе. Костя задался вопросом, сколько ему лет: по этим строгим чертам лица практически невозможно предположить возраст, но в темных волосах, чуть прикрывающих сведенные брови, как будто бы отсутствовала седина. Больше всего прозаика поразили ширина плеч и рост Виктора Васильевича: невысокому и довольно тщедушному прозаику вмиг показалось, что если Петропавловский встанет, то превратится в массивную тень до потолка, нависшую над несчастным. Стараясь унять дрожь и вернуть образу Виктора Васильевича человечности, Костя решил оглядеться. Рядом со стеллажом висела пробковая доска с уймой заметок нечитаемым почерком, под ней стоял полумертвый фикус. Слева в углу на странного вида столике царственно возвышалась кофемашина, возглавляющая целый бастион кружек разной степени чистоты.

– Кофе и чай предлагать не буду, – отрезал главный редактор. – Перейдем сразу к делу.

Костя покорно опустил глаза и только сейчас понял, что перед Петропавловским лежит распечатка его рукописи. Прозаик нервно сглотнул.

– «Морфология преступления». – Прочтенное низким голосом главного редактора, это гениальное, по мнению Кости, название прозвучало как набат. – Когда вы закончили рукопись?

– Пару недель назад, – еле слышно проблеял Костя, не сводя глаз с распечатки.

– Название непродающее. Не всякий дурак вспомнит слово «морфология». Это я вам не от себя говорю – меня оно бы заинтересовало.

– Ах... – Костя не нашелся что ответить, но перестал считать название гениальным.

– Меня тут отпугнуло другое. Знаете, сколько в вашем тексте многоточий?

– Ну...

– Две тысячи пятьсот восемьдесят семь. Я пробил поиском, – констатировал факт главный редактор.

– Ах... – повторил Костя.

– И вот зачем, скажите, кому-то смотреть ваш текст, если вам самому нечего сказать?

Костя замолчал и поник окончательно.

– А знаете, сколько в вашем романе скобочек? Три тысячи семьсот девяносто девять! И это только левых. Кажется, вы постарались половину романа вынести за скобки. Откуда такая неуверенность?

Костя стыдливо рассматривал носки своих кед. Заметил, что один из шнурков почти развязался.

– Но вот в чем загвоздка, – продолжил Виктор Васильевич и положил перед Костей фотографию. – Посмотрите, пожалуйста.

Костя дрожащими руками взял фото.

На фото седовласый мужчина полулежал, всем телом опираясь о стол, голова была повернута набок. Кончики губ приподнимались, будто бы он улыбался, глаза потускнели и смотрели в пустоту. От правого запястья тянулся кровавый след. На столе кровью было написано сrux interpretum^[1].

– Это нейросеть? – недоверчиво спросил Костя, сразу узнав открывающую сцену из своей книги.

– Нет, это Станислав Лисицын, писатель, более известный как Сильвер Рокс, – хмыкнул Виктор Васильевич и встал.

Костя поднял глаза и понял, что был прав: главред возвышался под два метра и заполонил своей чернотой все пространство. Петропавловский прошагал к кофемашине и нажал кнопку «Вкл.». Аппарат издал звук, подобный вою и скрежету, доносящемуся из глубин ада, где мучили самых отпетых грешников, и, чтобы хоть как-то вернуться в реальность, Костя вновь посмотрел на фото с места преступления. Как и ожидалось, это не помогло.

– Удивительно, правда? – сообщил главный редактор, и его голос странным образом не терялся за кофемашинным оркестром. Даже, наоборот, как будто солировал. – Повезло, что я вовремя изъял рукопись.

– В смысле? – произнес Костя, не узнавая своего голоса.

До него постепенно начало доходить, и страх перед неизведанным, но радостным сменился страхом перед неизведанным, но ужасным.

Тем более что кофемашина наконец заткнулась.

– Есть узнавание? – Виктор Васильевич ловким движением вытащил кружку с готовым кофе и отпил из нее.

– Как будто бы да. – Костя наклонил голову и с надеждой всмотрелся в фото. – Но он же жив?

– Нет.

На минуту воцарилась тишина. Потом Костя истерически засмеялся. Петропавловский смотрел молча, скрестив руки на груди: видимо, не первый раз лицезрел истерику.

– Я хочу тебе помочь, – сказал Виктор Васильевич, когда Костя то ли охрип, то ли потерял силы. – Если и ты поможешь мне.

– Что? – Прозаик резко выпрямился на стуле.

– У нас тут открыта вакансия стажера. Правда, не в моем – в соседнем отделе. Ну как соседнем – ты будешь на верхних этажах. Бесплатный кофе, ДМС и скидка на книги. График по документам пять через два, восемь с половиной часов ты работаешь штатным редактором, но по факту двадцать четыре на семь ты помогаешь мне раскрывать это дело.

– Но... почему я? Я же...

– Бездарь? – немного отрешенно и как бы между делом подсказал Виктор Васильевич. Костя шумно втянул в себя воздух да так и застыл с приоткрытым ртом, словно золотая рыбка, которую вытянули неводом из моря и выбросили на берег, лишив и воды, и возможности исполнить хотя бы одно желание.

– Ну, – продолжал главред. – Поставь себя на место следователя в детективе. Он же должен отработать все зацепки, верно? Так вот, твоя рукопись и есть такая зацепка. А ты вполне можешь стать одним из подозреваемых. Или же – выбрать роль детектива! Считай, что я предлагаю тебе убежище и защиту. Или предпочтешь пересказывать всю свою «Морфологию» следователю?

Повисла зловещая тишина.

– Виктор Васильевич, – раздраженно прервала тишину Соня. Костя вздрогнул: он успел начисто забыть не только о присутствии ассистентки, но и о ее существовании в мире. – Вы опять перегибаете.

– Что я перегибаю – палку, которую протянул утопающему? – фыркнул главред. – Допустим.

– Казимир, – необычайно серьезно начала Соня. Костю опять бросило в дрожь, но не от ее тона, а от звуков собственного настоящего имени. – Все в полном порядке, вы можете пойти домой и ждать звонка от полиции, дать показания, подтвердить свою невиновность...

– Или виновность! – хитро вставил Петропавловский.

– И вернуться к своей обычной жизни...

– Или получить возможность начать новую, поближе к тому, что вы так любите...

– НО Я НЕ УБИВАЛ! – взвизгнул Костя. – Это...

Он окончательно понял и соотнес детали и тут же закрыл рот.

– Мы верим и поможем, – терпеливо объяснила Соня. – Но и ваша помощь, Казимир, тоже будет нелишней. Подумайте до завтра и перезвоните, вот. – Она стащила у главреда со стола блок квадратных отрывных бумажек (на каждой красовалось блеклое фото Петропавловской крепости – видимо, сувенир из Петербурга) и написала там номер. – Светлана, отдел кадров. Она уже готовит вам оффер.

Она заглянула Косте в глаза и, увидев там полную неспособность принять решение, засунула бумажку в нагрудный карман его клетчатой рубашки. Потом посмотрела еще раз и со вздохом поправила ему воротник.

– Надеюсь на сотрудничество.

– Надеюсь, до новых, приятных встреч, – кивнул Виктор Васильевич, отпивая кофе.

* * *

Что вы будете делать, когда ткань вашей реальности, ваших нерушимых устоев, по которым вы жили и работали уже долгое время, внезапно разойдется, подчиняясь неведомой, невообразимой силе? Справитесь ли вы со странностью, поверите в нее или захотите отрицать всеми возможными способами?

Сотни лет математических формулировок, официально принятых светской и духовной властью, догмой, – «и все-таки она вертится».

А теперь представьте, каково было уважаемому редактору Льву Валерьяновичу Утомскому, когда он открыл компьютер и обнаружил, что у него не только автор канул в Лету, но и последний его текст исчез самым невероятным образом: стерся со всех носителей целиком и полностью.

От: Л. В. Утомского

Кому: А. Ткаченко

тема: рукопись С. Рокса ЧЕРТОВСКИ ЧЕРНЫЙ ЛЕС

Ари, привет! Лови нового Сильву на литредактуру:

[файл удален]

С уважением,

Лев Валерьянович Утомский,

шеф-редактор российской остросюжетной прозы

Издательство «Эгеон»

– Что за черт! – взревел Лев Валерьянович, редактор остросюжетной прозы и книг покойного Сильвера Рокса, буравя взглядом свое же письмо, отправленное месяц назад.

Он лихорадочно открывал все письма, все папки и все цифровые хранители, содержавшие последнюю рукопись Лисицына, последовательно обнаруживая, что больше они ее не содержат.

От: А. Ткаченко

Кому: Л. В. Утомскому

на: рукопись С. Рокса ЧЕРТОВСКИ ЧЕРНЫЙ ЛЕС

День добрый,

Название подходящее. Готово! Сможете спросить, что с предыдущим договором?

[файл удален]

Искренне Ваша,

Продолжая чертыхаться, Лев Валерьянович снял трубку и набрал номер техподдержки.

– Мне нужно восстановить файл. Нет, это срочно! Срочно!

– Что случилось? – сочувственно спросила Эльвира. Ее стол в офисе стоял рядом с местом Утомского, и его громкое соседство мешало бедняге читать текст. – Это та ужасная рукопись, в которую ты вносил тысячу правок?

– Да! Это ерунда какая-то все, – ревел Утомский. В своей боли он походил на раненого медведя. – Я согласовал со Славкой литредактуру и сдал текст на первую читку. На прошлой неделе он позвонил мне и попросил остановить этот процесс, так как он хочет внести последние правки.

– И они ужасны?

– Нет, он их так и не внес. Если без предисловий... Он просто взял и умер!

– Какой ужас! Это похоже на воплощенный кошмар. – Эльвира, всегда изъяснявшаяся книжными клише, сочувственно погладила шеф-реда по спине. – Крепись и выставляй доптиражи. Но что с последним текстом?

Утомский в десятый раз открыл папку «ЧЧЛ Сильва апрель».

[Нет файлов]

– Коллеги! – воззвал редактор. – Кто работал с рукописью «Леса»? Женя! Кто еще мог сохранить копию, кроме меня? Может быть, случайно? Посмотрите! У вас осталась хотя бы нефинальная версия?

* * *

Вечером того же дня Костя включил чайник, сел на подоконник и достал телефон.

Кот Параграф тут же вспрыгнул на батарею и, забравшись оттуда на колени хозяину, сложился в пушистый автомобильчик и замурчал, лениво щурясь и постукивая хвостом.

Прозаик открыл канал со смешными картинками и привычно залез в профиль Лизы: LiKaBooks&flowers.

Лиза была его одногруппницей. После выпуска из университета она унаследовала мамин цветочный магазин и вела блог о книгах про любовь, записывая разборы новинок на фоне полок с цветами. Судя по количеству подписчиков, лайков и рекламы на канале, блог приносил ей больше дохода, чем цветочный магазин.

На превью к последнему видео она улыбалась белоснежной улыбкой, держа в каждой руке по книге так, чтобы зритель видел обложки обеих.

«Гордый герцог или хмельной хоккеист: выбираем, что почитать на выходных!»

– гласил пост.

Костя уныло вздохнул и перешел к следующему посту.

– Что было бы, если бы то, что написано в книгах, претворялось в жизнь? – на видео Лиза идет по улице где-то в центре, размахивает правой рукой, а левой придерживает аккуратный микрофон. На обеих руках ее фирменные кружевные перчатки по локоть.

В кадр шагает высокий плечистый парень с букетом роз.

– Девушка, можно с вами познакомиться?

Лиза отмахивается от него и улыбается в камеру, произнося:

– Да нет, ерунда какая-то! В моем случае воплощались бы только хорроры...

Костя со вздохом отложил телефон. Задумчиво отпил чай и посмотрел, как в сером туманном сумраке улицы начинают загораться огни соседних пятиэтажек.

«Что бы я загадал, будь такая возможность? – подумал он. – Издать свою книгу. По-настоящему! Вот прям взять и... издать. Чтобы в обложке и на полку. Чтобы самому нравилась и других радовала».

Прислонившись лбом к окну, представил: он, Костя, в своей клетчатой рубашке, в свете софитов. Держит книжку и улыбается. И люди в комнате тоже держат его книжку, улыбаются и говорят, как им понравилось. Искренняя радость.

Читают. Чувствуют радость, восторг, страх, заинтересованность – от того, что он, Костя, написал.

Его, Кости, чувства и история оказываются растянуты на тысячу незнакомых людей. Его, Кости, радость оказывается помноженной многократно.

Прозаик зажмурился, потер глаза. Достал телефон, открыл список последних вызовов и нажал строчку «Матушка». Пока шли гудки, закрыл глаза и попытался еще раз вспомнить сегодняшний сюжет.

– Как объяснить маме все произошедшее, если я сам его не до конца понимаю? – обратился прозаик к коту. – Типа... «Привет, мам! Ко мне в гости пришла Лиза. Мам, помнишь Лизу? Да-да, эта пигалица. Влюбленная в известного литературного критика, которого пригласили провести у нас лекцию по академическому письму. Да. Не называй ее так. И мне позвонили из издательства... Но не чтобы издать... Нет, там взяли не рукопись, взяли меня... То есть, я должен ответить, но пока не ответил...» Ох.

Он почесал кота за ушком. Гудки прекратились, в трубке раздалось суетливое: «Алло, сыночка?»

– Привет, мам, – сказал Костя в трубку. – У меня все стабильно, спокойно. Все хорошо. Да, я сегодня кушал... И кот тоже... кушал. Нет, не болею. Хрипотца? Тебе кажется. Да не, ничего не изменилось.

Два дня назад

Следователь Дмитрий Борисов, хмурясь, стоял в своем кабинете и, задумчиво оглаживая короткую бородку, разглядывал распечатки, заполонившие всю поверхность стола. На вешалке позади него висел китель полицейского мундира и кепка-четырехклинка, которую он частенько надевал вместо форменной.

В дверь раздался стук.

– Входите, – разрешил следователь и пробубнил под нос: – Черт бы побрал этих издательских леших. Никак не соберешь со всех показания, пока все явятся – труп уже успеет остыть, и воскреснуть, и снова остыть...

– Виктор Васильевич Петропавловский. Главный редактор отдела особых проектов издательства «Эгеон», – представился вошедший и сел на стул напротив стола следователя, закинув ногу на ногу. – Кстати, если вам нужны показания кого-то из издательства, я могу похлопотать, чтобы вас пустили к нам и вы за один день опросили сразу всех свидетелей. Как говорится, не зарастет народная толпа... Вам даже переговорку выделят. Да-да, обращайтесь.

Дмитрий поднял глаза на вошедшего: темные волосы, интеллигентная, но запоминающаяся внешность, бездна самоуверенности, черта с два определишь возраст и черта с два прочитаешь мысли.

– Чудесно. Но расскажите-ка сперва, что вы делали тринадцатого марта в десять часов вечера...

– Тринадцатого марта в десять часов вечера, – подхватил главред, не дожидаясь конца вопроса, – я и мой друг, верстальщик Андрей Гусинский, сидели на двенадцатом этаже издательского дома «Эгеон», пили десятую чашку кофе за день и обсуждали правки к обложке книги. Там требовалось «небесно-голубой» заменить на «пастельно-голубой со снежным оттенком». Такую ерунду лучше смотреть сразу с монитора художника – у них цветопередача лучше, чем на моем ноутбуке. Кстати, у вас тут кофе не найдется? – Он внимательно огляделся, рассматривая каждую деталь кабинета. – Кажется, разговор будет долгим...

Дмитрий поджал губы, почему-то смущенно надеясь, что посетитель не заметил аниме-фигурку с адвокатом из игры «Первоклассный адвокат», которая выглядывала между папок с делами.

– Давайте без кофе, – отрезал следователь. – Вы знали, что в конференц-зале издательства в это время заканчивалась встреча с известным автором?

– Знал, но не соотносил. Я видел информацию о ней, но не помнил, когда именно она проходит. – Петропавловский сменил ногу, перекинув правую поверх левой, и придвинулся к следователю. – Скорее всего, вы получили заключение судмедэксперта о мгновенной остановке сердца, и вас это сильно смутило. Что-то не вяжется. Я прав?

– Я не могу вам ответить и попрошу... – начал Дмитрий Борисович.

– Издателем Сильвы был Лев Валерьянович Утомский. На мероприятие мог зайти любой сотрудник издательства. Сцена преступления описана на страницах неизданной книги, причем это не книга самого Сильвера Рокса. Поверьте – я их все читал.

Дмитрий вытянул лист с показаниями Утомского: все совпадало.

– Сцена этого убийства взята из совершенно другой книги.

Следователь поднял бровь.

– У меня перед вами на допросе сидел ваш Роман из отдела маркетинга и пытался продать серию книг про попаданцев, и клянусь вам, если и вы попытаетесь заставить меня читать...

– Я совершенно не к этому. Но согласитесь: чтобы в точности повторить сцену убийства, ее сперва надо прочесть, не так ли?

– Продолжайте.

Глава 2
Договор

– Вы шутите! – воскликнул Костя, сидя на следующий день в отделе кадров.

– Послушайте, это средняя зарплата по издательству. Зато она вся белая и у нас крайне прозрачный карьерный рост... – спокойно отозвалась кадровичка Светлана.

Даже несмотря на остроту носа, который она любила совать в чужие дела, Светлана представляла собой идеал дружелюбия и понимания. Она знала, что, кого бы ни нанимали и при каких бы условиях ни пришлось потом увольнять кандидата, главное – держать улыбку. Она уже прошла огонь, воду и медные трубы. Она расторгала договоры с магами, экстрасенсами, редакторами военной прозы и даже заключала дополнительные соглашения в связи с переездом сотрудника во Вьетнам. Она могла задавать на собеседовании тысячи вопросов по теме и без темы, но саму ее в жизни интересовали всего три пункта: когда в этом месяце зарплата, почему ее любимые духи не по скидке и какие книги можно выпросить бесплатно, чтобы не покупать матери подарок на 8 Марта и день рождения.

– Да я не про это. – Прозаик отмахнулся, тыча ручкой в другое место договора. – «Отдел сентиментальной литературы»?

– Ну да. Аллочка ушла в декрет, должность освободилась, но, спасибо господину Петропавловскому, ненадолго... Подписывать будете?

Костя в ступоре уставился на документ.

«Сентиментальная? Где я и где – сентиментальная литература! Хотя постойте-ка...»

– Доброе утро, Светик, – раздался знакомый низкий голос.

– Виктор Васильевич! – Кадровичка встрепенулась и заерзала, точно птичка, поправляющая перья.

– Сможете побыстрее разобраться с оформлением? Он мне нужен!

– Ну разумеется!

Еще десять минут бумажной волокиты, ожидание лифта на подземную парковку, и Костя уже выходил из издательства вслед за Петропавловским, еще не успев получить туда пропуск.

Вернее, выезжал. На стареньком черном «москвиче», у которого между круглых фар была присобачена довольно заметная виниловая наклейка «18+», а из аудиосистемы играл классический рок.

– Пристегнись. То, что тебе твоя жизнь не дорога, не должно прилететь мне штрафом на Госуслугах, – меланхолично заметил Петропавловский.

– Знаете, – раздраженно произнес Костя, щелкнув замком ремня безопасности. – Раз я теперь у вас работаю, я попросил бы относиться ко мне с...

– Формально твой начальник Алиса Ибрагимовна, – отметил Петропавловский. – Я вас познакомлю, как только разберемся с вызовом. Звонила жена умершего писателя, говорила, он к ней стал приходить.

Главред затормозил перед съездом, включил поворотник и пощелкал музыку в плейлисте до саундтрека из «Охотников за привидениями».

Пока Костя зачарованно смотрел на мигающий в ритм огонек поворотника, до него наконец дошел смысл сказанного Петропавловским.

– В смысле – приходить?

– Наконец-то вопросы по делу. – Главред крутанул руль, сверяясь с зеркалом заднего вида. – Похорон еще не было, но в любом случае бояться нужно живых, а не мертвых. – Петропавловский легким жестом переключил передачу. – В бардачке лежит книга, ознакомься, пожалуйста.

Костя послушно вытащил из бардачка увесистый фолиант. «Сильвер Рокс. Невообразимо высокие горы», – гласила обложка. Костя провел рукой по тиснению и открыл на последней странице.

Оттуда с черно-белой фотографии улыбался автор – мужчина средних лет, судя по всему, седой. Нос крючком, белозубая улыбка, козлиная бородка, большие глаза. Аккуратная шляпа, интеллигентный воротник.

– Что за глупый псевдоним...

– Рассказывай тут басни, – хмыкнул Петропавловский. – По паспорту он Славка Лисицын. Ну, читателям, главное, нравилось. Тридцать тысяч тиража! И у тебя в руках второе переиздание.

– Я у него другую книгу читал, – смутно вспомнил Костя. – Что-то не про горы... про море...

– «Безумно глубокое море». – Главред кивнул. – Очень долго бились над этим названием. Необходимо было по серии назвать той же конструкцией, но никак не могли придумать прилагательное. Автор тогда психанул и стал предлагать только матерные варианты. Его редактор лично ездил к нему успокаивать.

– Лично?

– Ну да, тут ведь как: либо у тебя хватает денег на мозгоправа, либо ты находишь себе редактора. А редактор – он всегда немножко психолог.

Костя еще раз взглянул на Славу Лисицына. «Такой улыбчивый», – подумалось ему. Он перевернул страницу и пробежался по тексту.

В этот момент «москвич» внезапно подрезал юркий «китаец», едва не врезавшись в бампер шедевру российского автопрома. Водитель опустил стекло и отпустил пару ласковых трехэтажных слов в адрес машинного завода имени Ленинского комсомола.

– И вашему ронину хорошего дня и удачного харакири, – отозвался Петропавловский, не удосужившись выглянуть в окно. Затем крутанул руль и спокойно обогнал «ронина».

– Вы... даже не сматерились... – удивленно выдохнул Костя.

– Ты наклейку на капоте видел? – ехидно спросил Петропавловский, поглядывая в зеркало заднего вида.

– «Восемнадцать плюс»?

– Ага. А надпись «содержит нецензурную брань» на ней заметил?

– Нет...

– То-то и оно. А без такой пометки нецензурная брань в книге запрещена. Запоминай, это тебе пригодится, когда проверять обложки будешь.

Костя восхищенно захлопал глазами. Его вновь захватило любопытство, и он гадал, как продолжить разговор, но безумно стеснялся.

Взгляд стажера упал на левую руку главного редактора: там поблескивали темно-серебристой оправой часы с огромным темным циферблатом. Когда Петропавловский крутанул руль, темный экран зажегся, и на нем отобразилась миниатюрная карта Солнечной системы.

– Ваши часы не показывают время? – удивился Костя. – Или это заставка...

– Зачем мне знать время? – хмыкнул Виктор Васильевич. – Есть вещи поважнее. А время – пусть и важный, но довольно относительный ресурс. Это я тебе как проектник отвечаю.

Костя пожевал нижнюю губу, обдумывая услышанное и не сводя глаз со странного циферблата. На картинке, между Сатурном и Юпитером, сияла маленькая красная звездочка. Оттолкнувшись от колец Сатурна, она плавно перемеcтилась к Венере.

– А... чем вообще еще занимается редактор?

– Зависит от издательства и от отдела, но в принципе... если вкратце... всем.

– Всем? – переспросил Костя, глядя на главреда во все глаза.

– Да, от выбора рукописи до контроля сдачи текста в печать. – Виктор Васильевич не сводил взгляда с дороги. – А еще подбором референсов, придумыванием странного контента, написанием продающих текстов... – Он включил поворотник и крутанул руль, оглядывая перекресток. – Ну и кто-то вроде меня иногда с полицией активно сотрудничает. Но это уже специфика моего отдела. Почти приехали, кстати.

* * *

– А еще сегодня мне позвонили из антикварной лавки. – Высокая темнобровая женщина взмахнула ресницами и сильнее укуталась в бордовый палантин. – Пытались угрожать.

Она облокотилась на кухонную тумбу, закрыв спиной часть панели с изображением гор, раскинувшихся между верхними шкафчиками и столешницей. Серьги с крупными бусинами явно из драгоценного камня и тонкий нос с горбинкой почему-то наводили Костю на мысль о том, что угрозы не подействовали.

Помимо вдовы и Кости на кухне расположились еще двое: следователь Дмитрий Борисов и главред Петропавловский. Последний осматривал комнату с наивно-скучающим видом.

– И что хотели? – Следователь достал планшет.

– Книги. – Женщина пожала плечами. – Якобы Слава не вернул им какую-то драгоценную книгу в черном переплете. Но я ничего не знаю. У Славы полно «драгоценных» книг. Они у него все особенные и бесценные! В отличие от людей.

– Что вы ответили?

– Учтиво предложила им прийти осмотреть библиотеку. Они бросили трубку.

Костя, стоявший чуть поодаль и не выпускавший из руки лямку рюкзака, еще раз окинул взглядом просторную кухню со стильным гарнитуром.

– Бэла Леонидовна, – подал голос Петропавловский, глядя не на вдову, а на портрет Вирджинии Вульф, украшавший стену в коридоре; под портретом на стене виднелась царапина. – А нам вы позволите осмотреть библиотеку? Может быть, я и правда найду эту загадочную книгу.

– Пожалуйста. – Жена покойного писателя кивнула. – Вторая дверь налево по коридору.

– Вы «найдете»? – Следователь поморщился. – Я бы вас попросил...

– Вы попросили меня оценить библиотеку. – Главред пожал плечами, выходя в коридор. – Я намереваюсь это сделать. Не волнуйтесь, я не буду кричать «Протестую!» или мешать следствию – у нас с вами одна цель.

Следователь застыл на секунду, потом, покачав головой, пошел в ту же сторону.

Костя с любопытством и почти на цыпочках нырнул за ними в широкий коридор с несколькими дверьми (в этих хоромах явно можно заблудиться) и перешагнул порог довольно тесной прямоугольной комнаты (зато какой аристократический стиль!). Тесной – потому что вся она была заставлена стеллажами из темного дерева, съедающими пространство. Вся, кроме стены напротив входа: там у окна располагался стол с узорными ножками, головами льва и тремя ящиками. За столом имелся стул из такого же темного дерева, а рядом со столом размещалось широкое барочное кресло, выглядевшее самым роскошным предметом мебели. У кресла возвышалась подставка для ног в тон обивке. Над креслом в такой же безвкусной, но очень подходящей по стилю раме располагался натюрморт с совершенно стеклянным на вид виноградом и зелеными недозрелыми яблоками.

Костя стянул с плеча рюкзак, выудил блокнот и, оглядевшись, принялся зарисовывать интерьер. Следователь Дмитрий же, заметив кресло и прикинув его мягкое удобство, прищелкнул языком и, словно ребенок, поспешил устроиться, продавив спиной широкую спинку и отодвинув подушку с кисточками. На секунду уложил руки на подлокотники, ноги – на подставку, но потом с тяжким вздохом достал планшет.

Петропавловский встал рядом и огляделся. Прищурился, разглядывая картину.

– Позволите?

И, не дожидаясь ответа, потянул на себя раму, едва не задев голову следователя; рама открылась, оказавшись дверцей, за которой нашлась ниша в стене.

Всю нишу занимал небольшой железный сейф с кодовым замком.

Дмитрий замер, как суслик, то ли от наглости, то ли от радости находки. Петропавловский выпрямился и медленно перевел взгляд на Бэлу. Та в ответ вскинула бровь.

– Трещина на стене, – пояснил Виктор Васильевич.

Бэла вздохнула, и весь ее образ невозмутимой хозяйки квартиры, как эта стена с сейфом, в одночасье дал трещину. Губы вдовы дрогнули.

– Кажется, Слава его открывал вчера.

– Бэла Леонидовна, – подал голос следователь. – Ваш муж умер в пятницу, тринадцатого. Он никак не мог открыть сейф.

– Я знаю, знаю! – Она коснулась рукой лица. – И все же. Я отлучилась в салон красоты. Когда вернулась и заглянула в кабинет, сейф был открыт. И пуст.

– То есть вас ограбили? – уточнил Дмитрий Борисов, пытаясь заглянуть в сейф, не вставая с кресла.

– Да нет же, нет. – Бэла раздраженно повела плечами. – Ничего не пропало! Я поэтому и предполагаю призрака. Сейф у нас так и стоит пустым. Остался от предыдущих владельцев квартиры. Мы когда только въехали, Слава в нем хранил черновики и рукописи. Как будто это самое ценное! Говорил, чувствовал себя немного да Винчи. А потом устал каждый раз нажимать на кнопки и бросил. Но изначально он торжественно, будто самую сокровенную тайну, доверил мне код. Говорил, мол, вот, только ты, моя Бэла-донна, знаешь код от моего сердца. Один-два-три-четыре, если вам угодно.

«1234», – написал Костя на груди у нарисованной Бэлы.

– Благодарю. – Петропавловский ввел код, и замок приветливо щелкнул; в сейфе действительно оказалось пусто. – И где он хранил рукописи?

– Нигде. С тех пор как он вышел на тиражи свыше двадцати тысяч экземпляров, он чертит схему на бумаге и сразу переносит все в текст на компьютер.

– А взглянуть позволите?

– Увы. За день до смерти он отформатировал диск.

Петропавловский развернулся к книжному шкафу.

– И как вы думаете, зачем ему это делать?

– Кто знает! – Вдова пожала плечами. – Он эксцентричен. Это его третий ноутбук. Я просто радуюсь, что он отформатировал диск, а не сломал экран. Терпеть не могу внезапные траты.

– А расскажите-ка мне вот еще что, Бэла Леонидовна: в какое время вы уходили в салон? – спросил Дмитрий Борисов, доставая инструменты для снятия отпечатков и аккуратно оттесняя Петропавловского плечом, чтобы тот пропустил его ближе к сейфу. – Меня интересует приблизительное время ограбления. Сколько времени было у злоумышленника, чтобы обчистить дом? И когда конкретно вы записались?

– Я всегда записываюсь к одному и тому же мастеру. Сразу после сеанса назначаю следующий, и так раз в месяц. Я отсутствовала два с половиной часа... Должна была. С часу и до половины четвертого. Я была записана на маникюр с дизайном, но в итоге выбрала однотонный лак, и моя мастер управилась за час... – она критически посмотрела на ногти. – Не помню точно, во сколько я вернулась... Наверное, в два с небольшим.

Следователь многозначительно хмыкнул, снимая отпечатки. Затем бегло осмотрел окно и вышел.

– Станислав сам собирал библиотеку или имелось наследство? – спросил Петропавловский, оглядевшись и проведя пальцем по корешкам.

– Сам. Ну, какую-то часть книг он перетащил из родительского дома, но не все, и тщательно относился к спискам. В первом ящике стола у него каталог, – отозвалась из коридора Бэла.

– Казимир, проверь стол, – велел главред. – Так-с, что тут у нас... Нетронутый Довлатов, Большая советская энциклопедия, словарь Фасмера, – бубнил он, идя вдоль стеллажей. – Пока все по классике. А! Вот вам, собственно, и сама классика – собрание сочинений Пушкина и неполная коллекция «всемирки». – Петропавловский остановился. – На удивление не особо потрепанная. А где?.. А, вот!

Заметив в углу небольшую деревянную стремянку, главред подтащил ее к шкафу и поднялся повыше, чтобы получше рассмотреть верхние полки. Костя пересек комнату и выдвинул первый ящик.

– Тут всякая канцелярка. Ручки, карандаши... Степлер? И да, тут есть тетрадь с каталогом.

Он протянул на раскрытой ладони увесистую клеенчатую тетрадь явно еще советского производства.

– Ставлю, что она бесполезна. – Петропавловский с прищуром оглядел второй шкаф и пододвинул стремянку. – Книги стоят в совершенно произвольном порядке, и, судя по слою пыли, их давно не переставляли. За исключением... верхних рядов. Но на всякий случай проверь, все ли из списка на месте. Вернее, даже так: выпиши то, что Лисицын не успел внести в свою тетрадь.

Костя с грустью окинул взглядом довольно длинный список и тяжко вздохнул. Но, перелистнув пару страниц, убедился, что дальше тетрадь девственно чистая, и слегка воспрял духом.

– Занятно. – В комнату шагнул следователь. – Консьержка не видела ничего, и в подъезд действительно никто не входил.

– Апчхи! – чихнул главред так, что очки чуть не слетели с носа. – Простите. Правду говорите, видимо... Ну и пылища! Нередко вы достаете книги, да? Так, посмотрим... М-м... О, кгхм, самоучитель латыни? Небольшой томик Цицерона...

– Я вообще сюда не захожу, – недовольно произнесла Бэла, подперев косяк плечом и взирая снизу вверх на Петропавловского. – Практически никогда.

Костя нахмурился и покрутил в руках карандаш. Что это за эмоция? Обида?

Он еще раз посмотрел на глаза вдовы: темные зрачки из-под густых ресниц не сводили взгляда с Петропавловского, но, казалось, ее нисколько не задевало то, что главред копается в вещах ее мужа. В них сквозила... зависть?

– Но призрака вы увидели именно здесь? – ехидно спросил Дмитрий Борисов.

Бэла сложила руки на груди и закатила глаза.

– Вы мне не верите.

– Немецко-русский словарь... русско-немецкий словарь... таблицы латинских склонений... – бубнил тем временем Петропавловский. – А вот я вам верю. Не в смысле призрака, а в смысле, что тут кто-то был. Везде, где книги стоят в два ряда, их двигали. Особенно это заметно наверху, где слой пыли особенно густ... был. У вас что-то искали... Вероятно, книгу? Или что-то, что можно было бы поставить в шкаф вместо книги... Но я всегда за печатную продукцию, знаете ли.

– Сейф открыт, книги сдвинуты, чертополох в горшке не сдвигали, и никто ничего не видел, я правильно понимаю? – уточнил следователь, кивая на венерину мухоловку в горшке, венчающую стопку книг на подоконнике.

– Да. Только это не чертополох, а венерина мухоловка, – уточнила Бэла.

– Да хоть мухобойка. Суть в чем? В том, что ее не двигали и нет следов того, что залезли через окно... – Следователь осмотрел комнату еще раз, потом подошел к оконной раме и выглянул на улицу. – Третий этаж... пожарная лестница левее... хм. Пойду проверю балкон.

– Пчхи! – опять чихнул Петропавловский. – Простите еще раз... Билингвальное издание Гейне... французско-русский словарь... Les coultes des Goules? Аха-ха-ха-х, занятно. О, «Граф Монте-Кристо» в оригинале! – Петропавловский повернулся к Бэле и, заметив ее внимательный взгляд, широко улыбнулся. – Еще и с экслибрисом?^[2] Кстати, потрепанный и в черном переплете... Скажите, дорогуша: на самом деле он не знал никаких иностранных языков, верно?

– Слава всегда умел изящно цитировать... – темные глаза сузились. – Но... как вы поняли?

– Это верхняя полка, – многозначительно ухмыльнулся Виктор Васильевич. – Казимир, возьми... Апчхи! Тут нетронутые, очевидно ни разу не раскрытые переплеты.

Костя забрал из рук главреда томик «Графа Монте-Кристо» и заботливо придержал стремянку, чтобы Петропавловский не свалился в случае слишком громкого чиха.

– Я принесу вам салфеток. – Бэла развернулась в сторону кухни.

– Не стоит, Бэла Леонидовна. Я почти закончил. Скажите мне лучше, уточнил ли вам звонивший что-нибудь про книгу? Хоть что-нибудь еще.

– «Очень древняя, потрепанная книга». Я спросила, не имеет ли он в виду Розенталя^[3], потому что Слава не так давно притаскивал том Розенталя и по нему было видно, что он вот-вот развалится.

– Хотя у самого Сильвы есть нетронутый, – хмыкнул Петропавловский, указывая на третью снизу полку. – Пчхи! Девственно чистый.

– Действительно. – Бэла вскинула бровь. – Я все же принесу салфеток.

– Он через балкон залез, – задумчиво констатировал Дмитрий, возвращаясь. – На балконе есть следы взлома. Ручку очень аккуратно двигали. Балкон был открыт, когда вы пришли?

– Не открыт, выставлен на проветривание... Я подумала, это я открыла и забыла...

Костя прочертил на рисунке Бэлы изгиб палантина. «Растерянность? Ступор? Уязвимость?»

– Будем составлять акт, – вздохнул следователь. Задумчиво потянул бородку. – Слушайте, а вы сможете перезвонить на тот номер и сказать, что нашли книгу? И предложить передать ее?

– Да, но книгу я так и не нашла. И вы, видимо, тоже. Как быть?

– Скажите, что прибирались у Станислава в комнате и нашли спрятанный фолиант в черном переплете. Скажите, что совершенно точно уверены, что не видели у мужа эту книгу ранее. Согласитесь на любые условия и назначьте встречу. Безопасность мы вам гарантируем. Вы кому-то говорили, что сегодня обратились в полицию?

– Нет...

– Предлагаю использовать для нашей маленькой хитрости томик Александра Дюма. – Петропавловский слез со стремянки и кивнул придержавшему ее Косте в знак благодарности.

– Можно неловкий вопрос? – подняв глаза, спросил Костя.

– Валяй, – разрешил Виктор Васильевич.

– Не к вам. К Бэле Леонидовне.

– Я вас слушаю.

Костя отвел взгляд и со вздохом спросил:

– Он вам изменял?

– Что?

– Ваш муж. Он вам изменял? В ваших словах чувствуется ревность.

Бэла широко распахнула глаза. Воцарилась тишина, прерываемая только скрежетом: Петропавловский перетаскивал стремянку к узкому стеллажу, который стоял ближе к рабочему столу.

– Наши отношения... были далеки от идеала. – Вдова отвела взгляд. – Я знаю, что после каждой автограф-сессии он уходил в компании молодой девушки. Но я не знаю и никогда не спрашивала, что было после. – Она тяжело вздохнула. – Возможно, невинный флирт. Славе нравилось внимание и восхищение его трудом. Я же считала его праздным бездельником.

Указательный палец главреда замер на кожаном переплете без надписи. Виктор Васильевич взял книгу за корешок и подтянул к себе. Раскрыл, пробежался глазами.

– Ого, юбилейный ежедневник с вырванными страницами! Занятно. – Он протянул книгу Косте. – Просмотри тоже.

– Вырванные страницы? Но он же... нетронут... – удивился тот, коснувшись тканевого переплета неопознанного цвета, вызывающего в голове ассоциации с серо-буро-малиновым, и витиеватой надписью: «Слет писателей „Переделка в Переделкино^[4] 2025“».

– Смотри. – Главред развернул ежедневник в руках Кости корешком вниз и закрыл его. – Это, по сути, твердый переплет, внутри которого собраны и перешиты между собой несколько бумажных тетрадей. В каждой тетради должно быть равное количество листов. Но вот эта тетрадь, приглядись: она тоньше остальных. – Он раскрыл ежедневник, проведя пальцем по печати «Переделка в Переделкино 2025», видимо, проставленной на каждом листе. – А это последняя из заполненных, и в ней как раз не хватает порядочного количества страниц.

Петропавловский захлопнул ежедневник и повернулся к вдове.

– Бэла, а вы читали последнюю рукопись Сильвера? О чем она?

– Она про меня, – коротко ответила вдова.

– Он вам показывал текст?

– Нет, я ее не читала. Он сам так сказал. Простите, я... – Она мотнула головой, словно отказываясь дальше говорить.

Виктор Васильевич окинул ее взглядом и внезапно спросил:

– Бэла Леонидовна, а где вы работаете?

– В туристической фирме. – Тонкая бровь взлетела вверх.

– Хотел вас отвлечь от грустного разговора. Переключить на приятное. Куда посоветуете отправиться в отпуск?

– На Кавказ. – Бэла выглядела совершенно растерянной. – У нас сейчас хорошие скидки. Там очень красиво, и воздух необычайный. Отдохнете от... книжной пыли, проветрите легкие.

– Чудесно! – Петропавловский хлопнул в ладоши. – И как туда ехать, на перекладных из Тифлиса? Можете мне показать?

– Пройдемте тогда... – Бэла удивленно кивнула, но перешагнула порог и обернулась, глядя на гостей и приглашая следовать за ней.

Дмитрий открыл было рот, пытаясь сообразить: это у главреда такое коварство или безумие, – но решил поддаться ситуации.

Петропавловский повернулся к Косте.

– А вообще, очень ждем, к чему приведут твои архивные исследования. Не будем мешать! – И, подмигнув стажеру, вышел из комнаты.

Следователь подхватил планшет и двинулся за вдовой и главредом.

– Прошу меня извинить, мне нужно подготовиться... Можете пока выпить чаю, – смущенно произнесла Бэла и упорхнула в одну из дверей. Петропавловский же в задумчивости остановился на кухне перед панно с изображением гор.

– Орудие убийства так и не нашли, – тихо начал Дмитрий, остановившись позади главреда и убедившись, что Бэла их не слышит. – Что вы об этом обо всем думаете? Вернее, так: что вам еще известно?

– У него действительно была любовница? – меланхолично спросил Петропавловский, подхватывая со стола чашку чая и поднося к губам.

– Ну, любовница или нет, но он переписывался с одной женщиной из Саратова... – машинально ответил следователь, поддавшись обаянию наглости, но тут же спохватился: – Виктор! Здесь я задаю вопросы!

– Разумеется. – Петропавловский покивал. – Но как же глупо звонить Бэле, не находите?

Он отставил мизинец в сторону и громко отхлебнул.

– Нахожу, – процедил Дмитрий. – Глупо и нагло. А знаете, что еще глупо и нагло?

– Входите, – позвала Бэла, открывая перед гостями дверь в просторную комнату, обустроенную в минималистичном стиле.

Ничего вычурного: у белой ровной стены небольшой мягкий диван с раздвижным подлокотником, на кофейном столике пара журналов. На небольшой полке под телевизором выстроились путеводители и ряд фотографий в рамках. На той, что посередине, молодожены: мужчина в синем костюме держит на руках девушку в элегантном белом платье с кружевным декольте, оба смеются. В девушке с трудом, но все же узнается Бэла, только сейчас на ней нет улыбки, на лице пролегли морщины, а в осанке вместо легкости чувствуется статность.

– Итак, куда хотите поехать? Тут есть прямой рейс до Казбека с туристической программой и катанием на лошадях... – начала Бэла, щелкая мышкой. – Вы для себя смотрите?

– Нет, для моего друга Дмитрия. – Очки Виктора Васильевича ехидно блеснули, хотя взгляд его был направлен на путеводители. – Дело сложное, полагаю, ему потребуется хороший отпуск.

– Эй, когда вы... – запротестовал следователь.

– Послушайте, Бэла. – Петропавловский поднял руку, делая ему жест не мешать. – Позволите еще один глупый вопрос?

– Как будто у меня есть выбор, – вдова пожала плечами.

– А вот если бы вы... могли написать книгу. О чем бы она была? – Главред посмотрел на нее оценивающим взглядом.

– Не знаю, если честно. – Женщина задумчиво постучала пальцем по нижней губе. – Наверное, что-то банальное о любви.

– И какой бы была ваша книга? Исторический сеттинг, современность? Семейная сага или история о двоих? Чувственная и нежная или восемнадцать плюс? – продолжал допытываться главный редактор. – Добавьте конкретики, моя дорогая.

– Не знаю. – Бэла пожала плечами и отвела взгляд. – Пожалуй, это был бы... философский любовный роман... метафорический. С уймой портретных набросков и очерков из путешествий.

– Восхитительно! – Петропавловский кивнул, насмешливо глядя на ее пустую книжную полку поверх очков. – А Станислав там был бы?

– Н-нет... – Бэла отвела взгляд. – Наверное, я предпочла бы писать только о невозможном. Но скажите, вы правда думаете, что Славу убили из-за книги?

На последних словах она развернулась к следователю. Дмитрий нахмурился.

– Мне сложно представить, что там за книга, что из-за нее можно убить. Извод Библии издания седьмого века до нашей эры в драгоценном окладе?

– Мой дорогой друг, Библия не может быть издана в седьмом веке до нашей эры, – усмехнулся Петропавловский. – Но в одном слове вы, к сожалению, можете быть правы.

– К черту этот ваш филологический перфекционизм!

– Исторический. – Петропавловский поднял вверх указательный палец.

– Неважно! Раз вы такой всезнайка, то лучше уточните, что такое срух интурпретум...

– Crux interpretum, – поправила Бэла.

– Ну вот эта вот абракадабра, да! – Дмитрий отмахнулся.

– Крест толкователей, – тут же ответила вдова. – Кстати, у нас есть паломнический тур по библейским местам. Вам интересно?

Следователь и главный редактор переглянулись.

– Упаси боже, – произнес Петропавловский. – В смысле, паломничать лучше в одиночку.

– Так вы же для меня смотрите, – подыграл Дмитрий Борисов. – Я одинок. Готов рассмотреть варианты.

Пока Бэла погрузилась в поиск, следователь пихнул Петропавловского локтем и прошептал:

– Вопросы про «о чем была бы ваша книга» – они к чему?

– Как это? – изумился главный редактор. – Спроси человека, о чем он хочет написать, и узнаешь, что у него на душе. Все бессознательное – как открытая книга сразу! Особенно если человек писать не умеет. Вы же следователь, вам ли не понимать.

Борисов снял кепку и удивленно почесал в затылке, не найдя, что ответить.

* * *

– Г. Ибсен... Г. Иванов... А. Иванов... В. Ирвинг... – бормотал Костя, сверяясь с содержимым полок и ставя карандашом напротив соответствующего наименования то галочку, то точку, то цветочек.

Дело казалось бессмысленным и неблагодарным. Половины книг в наличии не было: у Большой советской энциклопедии отсутствовал третий том, у «всемирки» на удивление присутствовали все обложки, но «Тихий Дон» оказался бесследно утерян, а второй том «Войны и мира» обнаружился под ножкой кресла.

Костя обернулся к столу. Зато там царил идеальный порядок: карандашница в форме русалки и том «Морфологии сказки» В. Я. Проппа, лежащий точно перпендикулярно краю стола.

Костя на всякий случай сверился с тетрадью: Проппа в ней не оказалось.

Добравшись до конца первой страницы, он отложил тетрадь, хорошенько потянулся и опустился на стул подле столешницы.

«Сижу на месте великого писателя, – подумал стажер. – Покойного. Но здесь он когда-то творил...»

Он чуть крутанулся на стуле вправо-влево, вытащил из странной карандашницы явно дорогую ручку, взвесил ее на ладони: тяжелая. Затем взял «Графа Монте-Кристо» и стал рассматривать экслибрис: полустертый печатный бык смотрел сурово, под ним красовались буквы: G. K.

«Что я здесь делаю? – спросил себя прозаик. – Это все, конечно, замечательно, но... какая у меня сейчас роль в сюжете? Виктор Васильевич справится и без меня».

Он невидящим взглядом посмотрел на корешки, на пыль на полках и ощутил, как к горлу подступает легкая тошнота.

«Он не хотел, чтобы кто-то находился в его кабинете... Я была уверена, что ко мне приходил его призрак».

Костя скосил глаза на окно: там сгущались сумерки.

Что я здесь делаю?

Растерянность.

Я хотел писать. Хотел сам стать писателем... И вот я...

Бесполезен.

Бездарь.

Невыразимо глубокое море... тоски.

Костя вновь повернулся к шкафам, покачав головой, и увидел перед собой Лисицына.

Известный писатель оказался невысоким и совершенно несчастным. Тот же нос крючком, но нет улыбки и в глазах нет озорной хитрецы. И на голове нет шляпы: он сжимал ее в руке, прикрывая сердце.

– Ты думаешь, писать легко? Думаешь, кому-то нужны твои жалкие строчки? – процедил писатель.

– Что? – Костя моргнул.

Сильвер Рокс погрозил пальцем и растаял в воздухе.

– Ну, как идут дела? – В комнату вошел Петропавловский.

– ВИКТОРВАСИЛЬЧ! – Костя вскочил со стула. – ВЫВИДЕЛИ?

– Что? – Главред непонимающе уставился на него.

– ЛИ-СИ-ЦЫН!

– Ты сейчас песню «Чижа» цитируешь или что?

– Нет! Лисицын только что стоял здесь! – Костя в отчаянии ткнул пальцем. – Вы видели? Сказал, что моя писанина никому не нужна, а потом дезинтегрировал!

– Так и сказал? – невозмутимо уточнил главный редактор.

Тут до прозаика дошло, какой бред он городит, и руки сами схватились за голову.

– Виктор Васильевич, я схожу с ума! – простонал Костя и осел на стул.

– Тш-ш! – выдал Петропавловский и положил руку ему на плечо. – Я же говорил: ненавижу, когда люди делают поспешные выводы. Можешь попридержать свою истерику до того момента, когда мы окажемся в баре?

– Что? – Костя заморгал.

– Все просто прекрасно! Я в тебе не ошибся. Но и подумать не мог, что ты проявишь себя так рано.

– Что случилось? – В библиотеку заглянула обеспокоенная Бэла.

– Ничего, моя дорогая. К сожалению, нас срочно требуют назад в издательство. Но, кажется, мы успели собрать всю информацию. А, и вот что. – Он вытащил из нагрудного кармана рубашки визитку и протянул вдове. – Если вдруг надумаете напечатать какую-нибудь свою рукопись, можете позвонить мне лично. Философский там роман или не такой уж и философский... Считайте, что у меня нюх на таланты, и мой внутренний компас только что указал на вас.

* * *

– Чашечку эспрессо и стакан «Олд Фэшена», будьте любезны, – обратился Петропавловский к официанту.

– Во-воды... – промямлил ошарашенный Костя. – Нет, пива... нет, виски... нет...

– И рюмку коньяка для моего приятеля, – подытожил главный редактор.

Официант понимающе кивнул и удалился.

– Так вот, Баранов, – Виктор Васильевич повернулся к Косте.

– Я Козлов, – обиженно прервал его тот. – Ой, то есть Крылов...

– Видишь ли, господин Жуковский, все мы немного демиурги. Каждый из нас. Со своими мечтами, иллюзиями и целями в жизни. У каждого человека своя страна фантазий, даже если это не страна вовсе, а выжженная пустыня с редким перекати-полем. И порой наши желания, мечты и страхи становятся жутким клубком эмоций. Очень острым и болезненным. Настолько острым, что, воплотившись в текст, могут прорезать и без того непрочную ткань реальности... Особенно если их еще и правильно записать.

– Хотите сказать, Рокса убила Бэла? – ужаснулся Костя.

– Нет. Дослушай, пожалуйста. Осколки несбыточного действительно могут прорываться в мир, однако единственный человек, на которого они могут влиять непосредственно, – это их создатель. Своим несбыточным мы можем мучить только себя.

– Что... – Костя схватился за голову. – Но это же бред...

– Оглянись вокруг, вся наша жизнь – тот еще бред, – усмехнулся Петропавловский, глазами выискивая, не идет ли их официант с заказом. – Именно поэтому так необходим «Олд Фэшен».

– Погодите. То, что я видел, – это был призрак или нет?

– Не призрак. Несбыточное. И принадлежало оно Бэле. – Главред откинулся на стуле, и его очки поймали отблеск приглушенного света. – Знаешь, что я делаю в первую очередь, когда жизнь сводит меня с какой-то новинкой? Проверяю наличие личного аккаунта в любой сети. И ссылки на «Се-литру».

– «Се-литра»?^[5] Сайт самиздата? – недоверчиво переспросил Костя.

– Конечно. Я хочу знать, как человек пишет и пишет ли. И кто он в своем тексте – нытик, глупец, демиург или просящий о помощи? Но... кгхм. Возвращаясь к Бэле.

– Она точно есть на «Се-литре». Какая-нибудь дамская проза, – предположил Костя.

– Разумеется. И не самая плохая. Но и не самая хорошая! Жить в тени гения сложно, особенно когда сам хочешь встать на этот пьедестал. Бэла, судя по всему, ненавидела успех своего мужа. Она давно пишет в стол, и есть у меня предположение, что она помогала Роксу в написании всех книг, кроме последней, но сама она боится издаваться, считая, что ее будут воспринимать только как жену Сильвера Рокса, а не как самодостаточного творца. Либо есть что-то, что мешает ей писать. Например, тотальное неумение выстраивать текст. Поэтому она не ходит на все его мероприятия – из зависти. И, как ты верно подметил, ревности. Вот только ревнует она не его, а его творчество.

– Так, получается, дело раскрыто?

– Ты где-то видишь улики? И готов повязать женщину, основываясь лишь на том, что сам сперва принял за призрак?

– Н-нет...

– Тогда послушай дальше. После смерти мужа Бэлу, скорее всего, захлестнул опасный коктейль вины и отчаяния. Слова, которые так ранили ее при жизни Лисицына, остались в кабинете после смерти писателя, наверняка запечатлелись в одном из ее текстов и, разумеется, всплыли у нее перед глазами во время расспросов. Это ее несбыточное. То, что ее мучает, и то, о чем она неоднократно будет писать. Призраков, мой дорогой господин Жуковский, не существует. Бояться нужно не мертвых, а живых с их амбициями, надеждами, страхами и переживаниями. Именно поэтому издательства и психбольницы в нашем деле опаснее кладбищ.

– В нашем деле?

– Как я уже сказал, каждый из нас – демиург. Вообще каждый. А грань между создаваемыми мирами и нашим чересчур тонка. И есть три места, где вся эта сюрреалистическая каша становится настолько густой, что кому-то приходится следить за порядком. Это больницы, вокзалы и издательства. Ну и мой KPI напрямую зависит не от цифры продаж, как у всего остального холдинга, а от уровня спокойствия. И в этом квартале, как ты понимаешь, премию я не получу.

Они помянули премию Петропавловского минутой напряженного молчания, прерванного официантом, принесшим напитки.

– А... – выдохнул Костя, подбирая слова. – Я вам зачем? Я...

– Вернемся чуточку назад. Помнишь, я говорил, что несбыточное влияет только на того, кому принадлежит?

– Да...

– Так вот, есть исключения. Очень-очень редкие исключения, буквально один на миллион. Есть люди, способные читать между строк. Видеть осколки несбыточного других людей – в том случае, если сами начинают писать, если в моменте испытывают схожую эмоцию и задают правильный вопрос. Ты ведь следил за Бэлой? Пытался понять, что она чувствует? Поэтому предположил в ней обиду за измену?

– Да, но...

– Ну и вот. Ты смог увидеть то, что ее беспокоит. Ты смог увидеть то, что она написала в своем тексте.

– Чт...

– Иными словами, – спокойно добавил Петропавловский, отпивая коктейль, – ты теперь волшебник, Гарри.

Костя, не сводя глаз с Петропавловского, залпом выпил свой коньяк. До этого ему не приходилось пить крепкие напитки залпом и употреблять в больших количествах что-то алкогольное помимо вина, так что у него закружилась голова, придавая озвученной новости особый чародейский оттенок.

– Допустим. Но почему... именно я и именно сейчас? – Стажер немигающе смотрел на главреда. Но Петропавловский лениво повернул голову и позвал:

– Официант! Повторите моему другу.

– Виктор Васильевич, я... – тихо начал Костя, глядя, как официант учтиво подливает ему в бокал темную жидкость.

– Тебя интересует, почему не было сов с письмами, длиннобородых старцев в широкополой шляпе – или старцев с бородой покороче, но на звездолете? – хмыкнул главред. – Скажи-ка, когда у тебя был готов первый черновик твоей книги?

– Два года назад...

– А когда ты ее впервые перечитал целиком?

– Две недели назад... перед отправкой в издательство...

– Отлично. И именно в этот момент, отредактировав свой текст и увидев в нем все изъяны, ты и обрел заложенную в тебе способность. С чем я тебя поздравляю! – Петропавловский поднял свой напиток, приглашая чокнуться. – Это ты, Костя, сам открыл свой талант. Пусть и не совсем тот, на который рассчитывал. Прочесть свой роман как сторонний читатель – вот что сделало тебя магом. Дальше тебе оставалось только попасть в ситуацию – стрессовую и необычную, – где он смог должным образом проявиться.

Бокалы радостно звякнули, алкоголь обжег язык.

– То есть, – совершенно спокойно, но уже не очень твердо произнося согласные, начал прозаик, – текст может воплощаться в жизнь. Частично. Значит, это я убил Сильвера Рокса?

– Притормози. – Главный редактор поморщился. – Не люблю, когда люди спешат с выводами. Если бы конкретно твой текст убивал, я бы сейчас с тобой не разговаривал. Но вот что я тебе скажу: всегда держи в уме список действующих лиц. Если хоть одно пересечется с твоим кругом общения, тут же говори, понял?

Костя послушно закивал.

– Когда мне в руки попала твоя «Морфология», я понял, что тебя нет на «Се-литре» и ты не выкладывался ни через какой самиздат. Ты прислал рукопись сразу в издательство. Скажи мне, детектив, что из этого следует?

– То, что я старомодный мечтатель? – уныло предположил Костя.

– И это тоже, конечно, но я скорее про то, что прочесть его и использовать ради убийства мог ограниченный круг. Ты давал кому-то почитать?

– Ну разве что маме... – сказал Костя и покраснел. Потом почесал нос.

Это была ложь.

Петропавловский рассмотрел его жест и кивнул.

– Так и подумал. Идем дальше. Рукописи, которые присылают в издательство, направляются на отдельную почту. Их проверяет куратор и направляет в нужный отдел. Твою «Морфологию» переслали, поставив в копию весь отдел сентиментальной и остросюжетной прозы.

– То есть она все-таки попала к редакторам? – оживился Костя. – Подождите... отдел сентиментальной и остросюжетной прозы... где издавался Сильвер Рокс... Вы не зря меня направили туда, верно?

– Верно.

– То есть кто-то из моих... будущих коллег... убийца? – ахнул Костя.

– Есть такая вероятность, да. И ты поможешь мне выяснить, кто именно.

– Ах... – Костя сложил руки в замок и начал крутить большие пальцы вокруг друг друга. Петропавловский невозмутимо поднес свой стакан к губам.

– Человек, который использовал твою рукопись... Он вряд ли мог догадаться, что я читаю все. И что же, считал ли он твою «Морфологию» второсортным детективом, который забудется среди других и потому не вызовет подозрений, или, наоборот, хотел подловить? Подставить? И что он планирует теперь? Ищет ли новую жертву и новый текст?

– Что вы такое говорите! – возмутился Костя. – Это же... Нужно же надеяться на лучшее!

Темные глаза Петропавловского впились в прозаика, и Костя не смог выдержать этого взгляда.

– Знаешь, чего на самом деле не хватает твоей рукописи, Козлов? При всех вводных? Смелости. Ты словно надеешься, что ее прочтут. Расшаркиваешься перед выдуманным читателем, боишься его, выпендриваешься. А нужно не надеяться. Нужно знать. И понимать, как работать в предложенных тебе обстоятельствах.

– Виктор Васильевич, – еле слышно протянул Костя, не поднимая глаз. – Я не бездарь.

Петропавловский откинулся на стуле, словно художник, желающий издалека взглянуть на полотно.

Плотно сжатые губы Козлова подрагивали.

– Я назвал тебя сегодня волшебником и демиургом, – напомнил ему главный редактор. – Но пока ты слышишь среди всего только слово «бездарь», ты ничего не сможешь изменить.

* * *

Часы в форме котенка хитро смотрели зелеными пластмассовыми глазами то направо, то налево – в такт хвосту-маятнику, наполняя квартиру равномерным тиканьем. Живой пушистый кот Параграф терся о ноги хозяина; боясь наступить ему на хвост, Костя аккуратно шагнул в сторону, но кот стоял на своем и боднул его ногу, начиная мурлыкать.

«Ты волшебник», – сказал голос Петропавловского в голове.

– Да, я умею оживлять миры, – сказал коту Костя и почесал того за ушком.

Вздохнув, прозаик встал на цыпочки и дотянулся до верхней полки шкафа, достал томик Жюля Верна, смахнул пыль. Не раскрывая, провел рукой по выцветшему переплету и закрыл глаза.

Библиотека «Огонек». Зарубежная классика. Безымянный палец левой руки касался выдавленной надписи «1 р. 35 к.». Нос защекотал запах старой бумаги.

А перед внутренним взором на всех парах вдоль Северного пролива мчалась великолепная яхта. Волны, достойные кисти Айвазовского, облизывали борта, северо-восточный ветер надувал паруса. Запах книги сменился запахом свежести, горизонт растянулся далекой линией, выбиваясь за границы строк, и вот уже акула забилась в сетях, пойманная охотниками.

«Как! – воскликнул лорд Гленарван. – Бутылка – в желудке акулы?»

– Мяу! – требовательно сказал Параграф.

Костя распахнул глаза. Отложил «Детей капитана Гранта», прошаркал на кухню, подсыпал коту корма и снова вернулся к шкафу.

«О чем бы ты написал? Если бы точно знал, что все тип-топ? Что твою книгу точно примут и она точно-точно взлетит?» – пронесся в голове голос Лизы.

Ее образ сам собой возник перед глазами: пару лет назад она не красила губы так ярко и носила платье в мелкую ромашку. Смотрела снизу вверх, заглядывая в лицо внимательно, и улыбалась так, что ямочка на щеке проступала отчетливой точкой.

«Ты будешь смеяться».

«Не буду».

«Обещаешь?»

«Обещаю».

«Я бы писал про любовь».

Пальцы замерли возле томика Пушкина.

«Знаешь, чего на самом деле не хватает твоей рукописи, Козлов? Смелости». Опять Петропавловский. Да что ж такое!

– Я боюсь писать про любовь, – сообщил Костя Параграфу, который пришел из кухни и облизывался. – Поэтому я написал про убийство. Но... – он посмотрел на руки. – Неужели мое несбыточное настолько... болит, что криво-косо, но все же нашло способ воплотиться?

Глава 3
Текст

– Две недели. – Софья покачала головой, прижимая к груди распечатку рукописи. – Один посреди сентиментального коллектива? Две недели максимум. Он у нас даже испытательный не пройдет. И вообще, вы его видели сегодня утром? В эти синяки под глазами может поместиться все полное собрание сочинений Блока с комментариями!

– Ты зря недооцениваешь парнишку, – хмыкнул Петропавловский.

Диспетчерский этаж устилала черная ковровая дорожка. Стены были красными, перегородки – прозрачнее обычных, а ощущение пустоты – чуть сильнее, чем на остальных этажах. Путь главреда и ассистентки пролегал до конца коридора, и Виктор Васильевич шел широким шагом, засунув в карманы руки и чуть наклонив голову набок, к девушке, которая семенила за ним, вздернув курносый нос.

– Исходя из его текстов, он интроверт и творческая, ранимая личность. – Соня поправила очки на ходу свободной от распечатки рукой. – Я вижу Казимира таким: он мыслит образами, и эти образы его только пугают. Он чувствует людей, но не станет в них разбираться. И действует, полагаясь на авось. Такие пишут только затем, чтобы иметь способ высказаться в мир. И для них это единственный способ. Заводить друзей и говорить с ними они не умеют.

– Ну хорошо. А зачем, по-твоему, писал Сильвер Рокс?

– Ради денег. Ну как! Ради работы. Это было его дело, у него хорошо получалось отвечать запросам публики, соблюдать сроки и, прости господи, находить общий язык с Утомским.

– То есть бездушная проза? – главред прищурился.

– Да нет, обычная. С хорошим слогом и хорошими находками. Но... без изюминки. Шаблонная. Ровно то, что окупится. А у Казимира оно все... нелепое, но совершенно живое.

Двое сотрудников отдела особых проектов заговорщически переглянулись.

– Хочешь поспорить? – хитро спросил Петропавловский. – Ставлю на то, что парнишка приживется здесь. И станет хорошим редактором.

– Редактором? Или писателем? – Соня вздернула бровь. – Если он станет тут редактором, он убьет свой живой язык, зачитываясь тоннами второсортной литературы. Оставьте его в своем мире, пусть дальше строит свои воздушные корабли.

Петропавловский остановился.

– Ты читала Рэя Брэдбери?

– Конечно! – Соня затормозила, едва не выронив первый лист рукописи, но вовремя подхватила выскользнувшую бумажку. – «451 градус по Фаренгейту». Перечитывала в новом оформлении недавно. Горящая новинка.

– Да я не про нее! – Главред отмахнулся и процитировал: «Когда люди спрашивают, где же я беру свои идеи, я смеюсь. Странно, что мы так заняты поиском путей и способов вовне, что забываем заглянуть внутрь себя». Это «Дзен в искусстве написания книг», его книга о том, как писать книги.

– Так вы мои мысли цитатой подкрепили, получается?

– Брэдбери не то чтобы сидел на месте, медитируя на «воздушные корабли», как ты говоришь. Он с восемнадцати лет перебивался то тут, то там за гроши. Вертелся среди других писателей, издавал свой журнал... В общем, когда он закончил твой любимый «451 градус по Фаренгейту», его неплохо так потаскало. Это я к чему? Чтобы заглядывать внутрь себя, нужно сначала это самое «внутрь себя» обустроить. Прибраться там, расставить диван, собрать книжный шкаф, расположить вселенский ужас и хаос мысли на определенных полочках, подпереть все томиком Хайдеггера или еще какой философией, рядом поставить пару-тройку любимых книг, найти точки соприкосновения с миром, бытом и собой. И натаскать извне уйму всяких полезных штук, не всегда, впрочем, приятных: магнитик из Греции, штраф о пересечении полосы не в том месте, шнурок, порвавшийся, когда как дурак лез на гору в кедах, диплом третьей степени, разбитое сердце и открытку от друзей из Питера. Понимаешь?

– Чтобы было о чем писать?

– Чтобы чувствовать, что ты пишешь. Талант может быть данностью, но профессионализм не приходит по щелчку пальцев. И, разумеется, чтобы все работало должным образом, человеку нужен человек – или хотя бы его мемуары. Воздушные корабли тоже нужно уметь строить.

– Но можно ли его научить? – не сдавалась Софья. – Он же глупенький.

– Я в этом издательстве работаю почти целую вечность. – Петропавловский улыбался одними глазами. – И – скажу тебе по секрету – я фанат его «Морфологии». Не знаю, куда смотрели его коллеги: это чудо, а не книга.

Двое из отдела особых проектов повернулись друг к другу, словно фехтовальщики, приготовившиеся к схватке.

– Так что, будешь спорить? – не уступал Петропавловский.

– Кофе из «Дилижанса» с черничным сиропом? – Софья прищурилась.

– Со взбитыми сливками. – Виктор Васильевич кивнул. – Помню.

– А в вашем случае?..

– Хм... – главред почесал подбородок. – Неделю все сверки на тебе.

– Нечестно! – Соня надула щеки.

– Хорошо. Заказное переиздание Библии с комментариями на тебе.

– Эй! Кофе на Святое Писание?

– Такая у меня религия. – Петропавловский пожал плечами.

– Виктор Васильевич, хватит. Давайте это будет капучино с ореховым сиропом?

– Ладно-ладно, но насчет сиропа придумаю ближе к делу. Возможно, карамель... или вообще без сиропа! Я просто почти уверен, что ты проиграешь, – Виктор Васильевич улыбался уголками рта. – Я в него верю.

– По рукам, – вздохнула Соня. – Вы опять меня обведете вокруг пальца.

Ассистентка развернулась на каблуках, крепче прижала к груди рукопись и свободной рукой толкнула дверь, ведущую к лифтам. Петропавловский поспешил за ней.

– Кстати, Софья, того товарища, что посоветовал Брэдбери прекратить По-этизацию своих рассказов, звали Генри Каттнер, и он входил в «кружок Лавкрафта». Угадаешь с одного раза, что писал?

– Ужасы?

– Именно. Впрочем, по словам Роджера Желязны, именно «Темный мир» Каттнера вдохновил его на написание «Хроник Амбера»...

* * *

– Здравствуйте! – Кажется, даже морщинки в уголках губ у суетливой старушки улыбались.

– Здравствуйте. – Следователь Дмитрий Борисов кивнул собеседнице и положил кепку-четырехклинку на стол в переговорной комнате, куда они только что зашли. – Ваш коллега Петропавловский сказал, что я могу допросить ваших подчиненных...

– Все верно. Можете расположиться здесь, а я попрошу девочек подходить к вам по очереди. Вам тут комфортно? – Добрые глаза за толстыми стеклами стрекозиных очков заботливо округлились на полицейского.

– Вполне. – Борисов изучающе посмотрел на нее.

«Похожа на хиппи, только с короткими волосами. Судя по всему, очень отзывчивая. Мне бы такого начальника».

– Что-то потребуется? Чай, кофе?

– Благодарю вас, ничего не нужно. – Следователь устроился за столом и кивнул на стул напротив. – Прошу, садитесь. Я постараюсь не занять много времени. Алиса Ибрагимовна Золотцева, начальник отдела любовной и остросюжетной прозы, все верно? Это у вас издавался Сильвер Рокс?

– Верно, только вы забыли одно слово. Любовная и остросюжетная СОВРЕМЕННАЯ проза. – Алиса Ибрагимовна кивнула, подобрав полы терракотовой длинной юбки с оборочкой и садясь на стул напротив следователя. – Мы классику не издаем.

– Волшебно, – с полным равнодушием произнес Борисов. – Раз вы так щепетильны к деталям, добавьте мне их, пожалуйста, про вашего автора и редакторов.

– Ну... – Алиса Ибрагимовна сложила руки и потерла пальцы. – Сильва не всегда издавался с Утомским. Его привел в издательство нынешний директор редакции номер тринадцать, господин Фаустов, когда еще сам был редактором. Сильва тогда еще не был женат, и первые книги у него не особо взлетели, однако суммарный тираж вышел неплохим, и Фаустов и Лева почуяли в нем потенциал. Ему придумали псевдоним и серию. Первой в серии вышло «Невыразимо глубокое море», его запускали как топовый проект – и он выстрелил.

– Ха, а я думал, книжки пишутся чисто одним человеком, – хмыкнул следователь.

– Пишутся – да. А потом редактируются и представляются публике целой командой.

– Ну Пушкин же как-то писал и издавался, нет?

– Точно так же. Его, между прочим, сам царь редактировал! А уж каких усилий ему стоило издать свой первый альманах! Сперва пришлось немало похлопотать, чтобы вернуть проигранную в карты тетрадь с черновиками^[6]. – В глазах за стеклами очков зажглась ехидная искорка.

– Последнее вполне понимаю, – хмыкнул следователь. – Но тогда скажите, был ли в команде кто-то, кто мог остаться... недовольным?

– Единственный, кто мог быть недоволен, это господин Фаустов. Он привел автора, а автора передали другому редактору... Ну, впрочем, сейчас это вряд ли имеет какое-то значение, ведь Фаустова назначили директором и фактически вся власть здесь принадлежит ему.

– То есть он теперь в вашей иерархии самый главный демон? – усмехнулся Борисов.

– Не совсем. Главный по издательству уже очень давно не менялся. Он сидит на последнем этаже, и его мало кто видел. А Григорий Фавзиевич заправляет всей художественной прозой.

* * *

11 марта

За два дня до убийства Сильвера Рокса

От окна через весь кабинет пролегла розово-красная закатная полоска, деля заваленный стол надвое и дотягиваясь почти до входной двери, словно бы указывая на вход для высших или низших сил.

Новоиспеченный директор редакции № 13 Григорий Фавзиевич Фаустов стоял у стола и рылся в бумагах. Черные с проседью волосы собраны в хвост, ворот небрежно расстегнут, пиджак сидит так, словно подобран на два размера больше.

– Черт бы тебя побрал, Виктория, – бормотал Григорий Фавзиевич имя предыдущей директрисы. – Как же все это надоело! О господи, а это что? – Выдвинув ящик, обнаружил черную папку. – Это от отдела особых проектов? – воскликнул он, пролистывая находку.

– «К чему шуметь? Я здесь к услугам вашим», – отозвался Петропавловский, прикрывая за собой дверь. Оценив бардак, главред отдела особых проектов шагнул в сторону, но к столу подходить не спешил, оставаясь в тени, где стекла его очков зловеще поблескивали, а темная рубашка почти не выделялась в наступающих сумерках.

– А, Виктор, здравствуй. – Фаустов кивнул, подтаскивая поближе к входу коробку, забитую вещами его предшественницы; сверху красовались розовая подушка, розовая клавиатура, розовый степлер и статуэтка с красавцем-вампиром из популярной любовной саги. Директор поставил коробку так, что она заблокировала выход, и в изнеможении рухнул на желтый диванчик, утирая пот со лба. Петропавловский сопроводил этот жест любопытствующим взглядом, но лишь сцепил руки в замок за спиной.

– Тут такое дело... – простонал Фаустов. – Я чертовски, чертовски устал. Я разобрался во всех этих жутких программах, я уже не раз подменял Вику на презентации лидеров рынка, я прошел несколько курсов... Наверное, я считаю, что достоин этой должности. Но я не то чтобы хочу ее занимать. И не то чтобы о ней мечтал... а еще чувствую подвох. Ты ведь знаешь, в чем подвох, верно?

– Понятия не имею, – вежливо улыбнулся Петропавловский, накрывая правой рукой часы, экран которых пришел в движение.

На самом деле он прекрасно знал, что директор редакции № 13 должен обладать одной сакральной обязанностью – хранить «Извод невыразимого языка» и никому никогда о нем не говорить. Ну, это помимо всех остальных, менее сакральных компетенций, вроде выполнения плана продаж и одобрения обложек. Вот только...

– Да брось, Виктор. Уж ты-то знаешь. Ведь все мои знания не так уж и нужны. – Фаустов поднял руку, указывая на сейф, встроенный в книжный шкаф. – Что это? Виктория так и не рассказала. Вредничает, полагаю. Я нашел пароль в блокноте и смог вскрыть сейф, но он оказался пуст.

Фаустов закрыл глаза и откинул голову на желтый диванчик.

– Ты вездесущ. Уж позабавь меня своим искусством. Зачем тут сейф? Что должно было быть внутри? И должно ли? Или это я по договору с корпорацией должен положить туда что-то вроде всех свободных выходных, личной жизни или... сердца?

– Боюсь, это вне моих полномочий, – уклончиво отозвался Петропавловский. – Я пусть и главный, но всего лишь редактор. А ты директор.

– Хех, – фыркнул Фаустов. – «И ад законом связан»? Ладно, Виктор, ступай.

– «Тут кое-что мешает мне немного: волшебный знак у вашего порога», – отозвался Петропавловский, указывая на коробку с розовыми вещами, преградившую путь отступления, а сам в этот же момент оглядывая пространство в поисках улик..

Фаустов открыл один глаз и равнодушно взглянул на торчащую из коробки голову смазливого вампира.

– Да отодвинь это все. – Директор отмахнулся. – И сообщи мне, если что-то удастся выяснить.

* * *

– Лерочка, как ваши дела? Элечка, прекрасная кофта. Женечка, как вы себя чувствуете? Вам больше не нужен больничный? Девочки, а это Казимир Козлов, наш новый стажер! – радостно тараторила на следующий день Алиса Ибрагимовна, маленькая женщина в черных брюках и строгой кофте на пуговицах.

Чем более жизнерадостным становился ее тон, тем больше плечи Кости поднимались к ушам. Еще и от настоящего имени он отвык. Бедолага почти не спал, осмысливая все с ним произошедшее. Стоя за спиной Алисы Ибрагимовны, словно маленький мальчик, которого мама привела в новый класс, он обеими руками держался за свой рюкзак, неловко улыбаясь и всем «девочкам» по очереди отвечая:

– Драсьте... драсьте... драсьте...

– Вот здесь у нас кофемашинка и конфеты! Авторы, гости или кто-то из нас часто приносят, так что у нас всегда есть что-нибудь к чаю. Вот ваш стол... – Алиса Ибрагимовна замялась.

Маленький стол, маленький древний ноутбук. У остальных редакторов столы были широкие – чтобы можно было завалить книгами и документами, – а на этом словно бы детском столике и карандашница, казалось, занимала слишком много места.

– Это все временно! – нашлась Алиса Ибрагимовна. – Мы просто пока не можем вам освободить стол Аллочки, потому что...

Костин взгляд зацепился за длинный стол, заваленный книгами и чашками, вероятно, пару месяцев назад принадлежавший декретнице.

– Потому что примета плохая, – подсказал голос с соседнего стола. – До родов место рабочее передавать.

– Вот! – Алиса Ибрагимовна взмахнула руками. – Эльвира права! Мы же не можем идти на такие производственные риски! Кстати, Эльвира и Лев Валерьянович, который опять безбожно опаздывает, отвечают за остросюжетную литературу.

– Привет! – Эльвира заправила за ухо рубиновую прядь и протянула Косте руку.

Эльвире на вид было лет сорок. Тонкие морщинки в уголках слегка раскосых глаз, острые скулы и опрятная нежно-фиолетовая кофточка, выглядевшая безумно мягкой. Взгляд Кости зацепился за значок в виде ласточки, прикрепленный почти над сердцем.

– А это Женя, твой младший редактор.

– Самая незавидная должность, – отметила низенькая полненькая девушка с короткими рыжими кудрями и поправила на курносом носу огромные очки, делавшие ее похожей на стрекозу.

– Ну что вы так сразу... – смутилась Алиса Ибрагимовна. – Одна из самых ответственных и важных должностей! Женя будет помогать вам проводить все по системе и общаться с производством. А это Арина и Алина. Они тоже отвечают за сентиментальные романы. Алина – за молодежную прозу, Арина – за сегмент тридцать плюс.

– Хай! – Девушка с распущенными светлыми волосами и доброжелательной улыбкой махнула ему со своего места.

– Добрый день. – Женщина, сидевшая в углу за столом, заставленным фикусами, кивнула.

Костя помахал в ответ и оставил рюкзак возле своего стула. Затем поднял глаза на висевшую над принтером магнитную доску, где синим маркером было выведено: «Дней без косяков: 0». Чуть ниже красовалась приписка: «Коллеги, за что??? (с) А. Гусинский, верстальщик», а справа висела открытка с цитатой Джерома К. Джерома: «Работа мне нравится. Она меня зачаровывает. Я способен сидеть и смотреть на нее часами».

Моргнув, прозаик опустил глаза на свою соседку.

Девушка с короткими полночно-черными волосами, пирсингом в носу, ушах и над бровью (шипы, это все были шипы) сняла большие наушники (с шипами), из которых вырвался тяжелый рок, и хмуро посмотрела из-под длинных ресниц.

– Это Лерочка! – затараторила Алиса Ибрагимовна. – Лерочка тоже специализируется на книгах про любовь. Надеюсь, вы поладите, правда?

– П-приятно п-познакомиться! – поздоровался Костя, мысленно представляя, как она все шипы по очереди вонзает в сердце несчастного Лисицына и потом с нескрываемым удовольствием выводит crux interpretum так, словно это цитата из ее любимой песни. Потом перевел взгляд на Эльвиру, женщину в мягкой фиолетовой кофточке, которая отвечала за книги про убийства, и задался вопросом, не перепутала ли чего начальница.

– Нужно будет получить пропуск, но, скорее всего, вам напишут из кадров после обеда, – вздохнула Алиса Ибрагимовна. Потом поднялась на цыпочки, чтобы сравняться с Костиной головой (у нее не получилось), и на ухо (скорее, в шею, но она правда очень пыталась дотянуться) нашептала: – И будьте с Витей осторожны.

Потом опустилась на пятки и улыбнулась:

– Планерка в полдень в переговорке в конце коридора. Чувствуйте себя как дома! А мне, к сожалению, пора. Меня уже ждут.

Костя одним движением, словно марионетка, опустился на свой стул и принялся разматывать шарф с шеи.

– Уютно тут у тебя, – промурлыкал Петропавловский, внезапно появившись позади, отчего стажер вздрогнул, и скинул на стол Кости здоровенную розовую папку с бумагами. – Вот, держи. Материалы дела.

Костя внимательно оглядел полученную папку с узором из радужных единорогов и звездочек и поднял на главреда несчастные глаза.

– Почему единороги?..

– Что было в шкафу с бесплатной канцелярией, то и взял. – Тот пожал плечами. – Следующий вопрос давайте уже по делу, редактор Козлов.

– Я про людей пишу, – оскорбился Костя, не услышав в речи главреда прописную букву.

– Позволь я проигнорирую твою жажду искать обидное там, где я этого не задумывал, и перейдем к рабочим вопросам. Зову тебя в сакральное место тайных встреч и обсуждений этого этажа: закуток у кулера. Чашку прихвати только и пакетик.

Костя грустно посмотрел на свое новое рабочее место, за которым он не успел провести и минуты, и, послушно поднявшись, завертелся в поисках чашки.

– Ты без кружки? Возьми гостевую в шкафчике! – подсказала Эльвира, кивнув в сторону шкафа. – Там за стеклянными дверцами рабочие образцы, а внизу, за непрозрачными, – посуда и... прочие необходимости.

– Спасибо! – Костя присел перед шкафом, распахнул дверцы и обнаружил пару тарелок, четыре чашки (одну со сколом) и нестройный ряд бутылок.

– «Прочие необходимости»! – хмыкнул стажер, выбрав самую простую чашку и направился к кулеру, где его уже ждал Петропавловский.

– Помнишь, о чем мы вчера говорили? – негромко спросил главред.

Костя поставил чашку на кулер, кивнул и попытался открыть упаковку чайного пакетика.

– Что ж, тогда поздравляю с вашим первым делом, детектив! В этой работе тебе даже не придется ничего выдумывать. Твоя задача – найти «Чертовски черный лес». Попутно можно изучить происходящее в отделе и понять, кто может быть замешан в этом громком убийстве. Нам, кстати, повезло, что ты отправил свою рукопись под псевдонимом и никто не в курсе, что Константин Крылов – это ты. Попытайся для начала выяснить, как твои коллеги реагируют на упоминание роксовского «Леса» и твоей «Морфологии преступления», но не выдавай себя. Можешь, кстати, дать им понять, что ты нашел ее на почте и хочешь издать.

– Издать? – Костя слишком сильно дернул чайный пакетик, и упаковка наконец поддалась, но так, что оторвался только уголок. Стажер разочарованно посмотрел на результат своих действий.

– Ну да. Просто так тебе этого сделать, конечно же, не дадут, но ты вполне волен попытать удачу. Помни: убийца использовал твой текст, а значит, читал рукопись и как-то это покажет – или же, наоборот, попытается скрыть. – Петропавловский не глядя забрал чай из рук Кости, поддел кончиком ногтя надрез, потянул за разные стороны, явив миру запах бергамота, и протянул стажеру уже раскрытую упаковочку. – В случае чего всегда можешь применить свою способность. Почти все редакторы пишут, так что у каждого наверняка в загашнике целый ворох своего несбыточного.

– Но... как ее задействовать? Я не могу по указке... – вздохнул Костя, выуживая пакетик из упаковочки и опуская его в чашку.

– Так учись. – Виктор Васильевич пожал плечами. – Пробуй. Ищи закономерности. У чудес, знаешь ли, есть своя логика.

– Угу. – Костя кивнул, подставив чашку под струю кипятка из кулера и наблюдая, как веревочка с ярлычком, захваченная течением, затягивается в чашку и ярлычок тонет в воде. Вздохнув, Костя поднял глаза на своего наставника.

– А вы кого-нибудь уже подозреваете? Бэлу, например?

– А ты ее подозреваешь? – Петропавловский хитро сузил глаза.

– Нет, но я бы не стал списывать ее со счетов...

– И не надо. Всегда держи при себе список действующих лиц. И запоминай детали. И придерживай чайный ярлычок пальцем. А лучше сделай себе кофе. Только бога ради, не из этой капсульной ерунды, что стоит у вас в отделе, – можешь спуститься к нам с Софьей и сварить себе нормальный.

* * *

– Я ненавижу перемены, – гундосила редактор Арина Юнова, сидя напротив следователя. – Новый директор – новые перемены. Он первым делом начал упорядочивать таблицы и сроки!

– То есть все сильно переменилось с приходом Фаустова... А вы не знаете, в связи с чем его назначили на это место?

Арина прищелкнула вставной челюстью, обдумывая.

– В кабинете есть сейф. Его никогда не открывают при посторонних. И я, и этот сейф существуем в редакции чуть ли не с момента основания. Неделю назад я заходила к Виктории, и сейф был приоткрыт, а сама она бледнее бумаги, на которой мы все тут печатаем. Постаралась завершить встречу раньше, не стала разбирать новую серию, сразу предложила перенести. Возможно, я что-то не так поняла. Или вы. Я лишь рассказываю то, что было, и из-за чего мне перенесли серию. Кстати, судя по разговору, который я слышала краем уха, Виктория звонила тогда в отдел особых проектов.

– Волшебно, волшебно... А что вам известно про Сильвера Рокса? – уточнил Борисов, глядя на свидетельницу: сухая, высокая, строгая и совершенно блеклая.

– Я предпочитаю полностью погружаться в работу и ничего не слышать. Мои коллеги называют меня «приложением к саду». Думают, я не слышу. А я слышу. Но в их обидных словах есть доля правды – я никогда не лезу в чужие дела. Могу только сказать, что ненавижу Алю и ее вульгарные книжки. И полагаю, что это взаимно. Вот, возьмите. – Женщина положила на стол перед Борисовым книгу со словом «сад» в названии. – Лучше почитайте это.

* * *

– Казимир! Идите к нам! А где вы работали до издательства? Расскажите! – Эльвира махнула ему рукой.

– В судостроительной компании, – буркнул Костя, вспомнив, как уныло и одиноко ему там было.

– Судостроительство? Какая романтика! – восхитилась Аля («Она Алина? Или она Арина...» – Костя не запомнил, как зовут молоденькую и постарше, уточнять уже было неловко).

– Никакой, – признался Костя, щелкнув ручкой и открывая блокнот. – Мне всегда... всегда казалось, что истинная романтика – в издательствах. Всегда мечтал, чтобы чтение стало моей работой...

Алина (Арина) и Эльвира переглянулись.

– Скажем ему?

– Может, потом...

– Да скажите! – фыркнула со своего места Женя, младший редактор. – Хотя это же вполне очевидно: хочешь возненавидеть любимое дело – сделай его работой пять на два с четко выстроенной схемой и обязательной отчетностью. И планерками каждый четверг. Но прикол не только в этом. Вообще у нас штатный редактор – он больше менеджер. Чтением занимаются отдельно литературный редактор или корректор.

«Женя. Младший. Работает со всеми».

«Усталость. Кудри. Тяжеловесность. Недовольство?»

– Мне сейчас не хватает времени на чтение для себя, – пожаловалась Эльвира. – Я домой прихожу и смотрю сериалы, только бы не читать.

– А что, быть может, по работе вам попадались какие-то интересные рукописи? – спросил Костя, радуясь, что сумел найти способ поставить разговор на нужные рельсы, провел черту под предыдущей записью и продолжил:

«Эльвира. Остросюжетная литература? Сухость. Самовлюбленность. Ресницы».

– Мой автор Гена Щедров недавно прислал абсолютно прекрасный текст. – Эльвира потерла руки. – Там разгадка дела кроется в неотправленном письме, которое главная героиня находит в шкафу у покойного дяди.

– Это та книга, которая называлась «Неотправленное письмо», и мы две недели не могли отправить ее в типографию? – уточнила Женя.

– Казимир, скажите, а это правда – как корабль назовешь, так он и поплывет? – хихикнула А1 – их Костя так и не различал.

– Если бы это было правдой, то твоя «Ракета любви» точно бы взлетела. – Эльвира обиженно скрестила руки на груди. – А оно вон как.

«Злорадство».

– Ну слушай, не все ракеты летят на Марс. – А1 пожала плечами.

– А вот среди рукописей, которые неизвестные присылают на почту издательства, в последнее время встречались бриллианты? – любопытствовал Костя, затаив дыхание.

– В моей нише нет. – А1 покачала головой. – У меня была рукопись про отношения с двухсотлетним демоном, который на досуге обожает вязать из шерстяной пряжи. Не скажу, что хорошо написано, но сцена секса с шибари меня впечатлила.

– Оу. – Костя покраснел. – Мы и такое издаем?

– Маркиз де Сад – тоже классика. Что тебя смущает? – Редактор пожала плечами.

«А1. Как будто искренность? И легкость?»

– А у вас, Эльвира, были находки? – Костя с надеждой посмотрел на редактора детективов и остросюжетной литературы. – Наверное, у вас-то хватает любопытного...

– У меня случился сотый роман про то, как герои сталкиваются с прошлым... – Эльвира нахмурилась и приложила палец к губам. – Еще был текст с тоннами примечаний, причем все максимально ничего не объясняющие. Сложное предложение, предложение еще сложнее с терминами, и сноска вроде «Найра – ятири из народа аймара». У меня лезли глаза на лоб. Хм... Еще был китч в духе «Скуби-Ду», но с журналистским расследованием... А! Кстати, был роман, где есть корабли!

– Правда? – оживился Костя. Это описание подходило к его книге.

– Угу. Там главный герой – маньяк, который собирает кораблики-оригами.

– Интересный ход... – разочарованно протянул стажер. Это описание уже не подходило к его книге. – Кстати, я тут где-то встречал забавное выражение: сrux interpretum.

– Как-как? – перепросила Эльвира.

– Сrux interpretum.

– Похоже на латынь?

– Эй, коллеги, хотите загадку? – донеслось сзади, и Костя от неожиданности вздрогнул и чуть не выронил блокнот.

– Тащи все, что есть, – отозвалась А1.

– Как понять, что переводчик из Санкт-Петербурга? – Лера нажала на кнопку кофемашины, выбрав вариант покрепче. – Обнаружить во флорентийском палаццо парадную.

Бурчание кофемашины потонуло в смехе.

– Дай угадаю: а вдоль дорожки, ведущей в японский сад, у него выложен поребрик? – хмыкнула Женя.

– Это Волынский? – предположила Эльвира.

– Ага. Скучали?

– До постельных сцен дошла? – загорелась Алина (или все же Арина?).

– Только до одной. Он там пишет: «Ее глаза остекленели от оргазма». Я как бы все понимаю...

Все прыснули.

– ...но это уже какой-то криминал, – спокойно договорила Лера. – В целом, знаете, некоторые так пишут, что можно зачитывать куски и предлагать угадывать, где сцена хоррора, а где – постельная.

– И правда! – А1 аж подскочила. – «Он заломил ей руки за спину и вонзил...»

– Ну хватит, – прервала ее Женя. – Не пугайте новенького.

– У Леры просто этот Волынский – одиозная личность, – пояснила Эльвира, перехватив ошарашенный взгляд Кости. – Он всегда сдает в срок, довольно талантливо выводит описательные сцены, хорош в грамматической точности, но вот с лексикой порой... выпадает из контекста.

– Это просто контекст выпадает из Волынского, – уточнила Лера. – Но увы, у меня полный загруз, свободных рук мало, и я опять иду на эти риски. Думала, ну простая историчка. Граф, графиня, замок, озеро. Ну постель. А в итоге мои глаза стекленеют от оргазмов. Чувствую, литредактору будет весело.

Костя исподлобья следил за ней. Его новая соседка казалась холодной и отстраненной, и пока она шутила, уголки губ ее даже не дрогнули. Карандаш провел по бумаге скетчбука:

«Валерия. Непроницаемость. Сарказм. Не смотрит ни на кого, когда говорит. Создает впечатление молчаливого, но пугающего профессионала. Переключила внимание на себя, когда я задал вопрос про сrux interpretum».

Костя поднял глаза на женщину, которая только что вернулась на место. Точно! Та, что постарше, Арина. Она не проронила ни слова и казалась частью сада, разросшегося по всей внешней стороне стола: орда горшков с растениями, возглавляемая фикусом, продолжалась вплоть до стены, словно бы эта молчаливая зеленая армия защищала ее от внешнего мира.

«Арина. Молчалива. Такая всегда? Много цветов. Есть от чего отгораживаться?»

– Слушайте, а... Сильвер Рокс... он здесь издается? Кажется, видел его в шкафу... – украдкой начал Костя, штрихуя фикус.

– Это зона ответственности Утомского. – Эльвира кивнула. – Он вот тут рядом со мной сидит. Приходит поздно и допоздна засиживается.

«В голосе невероятное тепло».

– Прибудет на планерку – посмотришь на него, – хихикнула Алина. – Он... персонаж.

«Как еще выудить из них информацию?» – мучился Костя. Ему было сложно. Он впервые так долго и так старательно продумывал с кем-то диалог. Как правило, в компании он оставался рисовать в углу, и ему не требовалось ничего узнавать. Костя по жизни довольствовался молчаливой ролью слушателя: кивал и рисовал, в общем, плыл по течению и чувствовал себя вполне спокойно.

Но теперь требовалось узнать не просто что-то, что можно где-то записать и потом использовать в тексте. Надо было узнать что-то конкретное.

Так что Костя захлопнул блокнот, поднял глаза на коллег и произнес:

– А вы можете мне рассказать про свои книги? Мне очень интересно!

* * *

Следователь Дмитрий Борисов в задумчивости водил по губам обратным концом стилуса и смотрел на свои заметки.

Значит, из издательства что-то могли украсть. Что-то увели у бывшей директрисы из-под носа и что-то искали в библиотеке Рокса.

– Вот! Возьмите. – Эльвира выложила перед полицейским две книги. – Это моя «Кровавая жатва», очень увлекательный роман. Не смотрите, что выглядит как бульварное чтиво, – это лучшая новинка в серии! Там есть полицейский, очень на вас похож. Попробуйте! А вот это... – она постучала пальцем по твердой обложке второй книги. – Это Лева издает. Утомский. Это последняя книга на данный момент, где он ответственный редактор. Подумала, может, уликой будет... Не Рокс, но все же достойная новиночка. Я все книги Левы читаю, вы, если что, спрашивайте.

– Уликой? – усмехнулся Дмитрий. «Невероятно, но предположу, что объект, который выкрали из издательства и который искали в библиотеке писателя, – это некая книга, – подумалось ему. – Возможно, одна и та же, но на этот счет у нас нет доказательств». Тряхнув головой, он улыбнулся и вернулся к допросу:

– Книга, значит. И что же в ней уличающего?

– Ровным счетом ничего! Выверенная новинка. Оформление как надо. Сдана в печать вовремя. Видно, что у Левы все в порядке и ничего ужасающего в планах нет, – мягко намекнула Эльвира.

Следователь вскинул брови.

– А вы в каких отношениях со Львом Валерьяновичем находитесь, я извиняюсь?

– Ни в каких! – тут же отозвалась Эльвира и задумчиво добавила: – К сожалению. Мы просто коллеги, сидим вместе и иногда чуть соприкасаемся локтями. Ну, на тот краткий момент, когда он хватается за голову и отъезжает на стуле, – все так же миролюбиво продолжала свидетельница, и на губах у нее заиграла мечтательная улыбка.

– Ясно. А что вы делали тринадцатого марта?

– Поджидала Леву у дверей издательства. Я была на встрече с Сильвой, да, но недолго – она показалась мне неинтересной и скучной. И Лева на нее не пришел. Так что я поднялась в офис и спросила, долго ли он собирается еще сидеть, он злобно махнул рукой и сказал, чтобы я ушла, так я поняла, что он вот-вот спустится, – иначе бы он не ответил. Так что осталась ждать его у входа, под фонарем – оттуда отлично видно, кто выходит. На улице сильно похолодало, а я была в легком пальто и мерзла, пританцовывая на месте и утешая себя тем, что, должно быть, со стороны смотрюсь очень романтично. Как героиня прозы – или даже стихов.

– Волшебно. – Утомленный Дмитрий потер переносицу. – А вот вы говорите, что у вас был отличный обзор на вход. Вы кого-нибудь видели?

– Толпу, я видела толпу. Я не вычленяла отдельных людей, они все для меня серая масса. Понимаете, я ждала только одного...

– И во сколько он вышел?

– В двадцать два пятнадцать. Конечно, не заметил меня, и я бросилась к нему...

– Спасибо. Ясно. – Дмитрий сделал пометку в планшете. – Послушайте, а вы случаем не видели в толпе или на встрече Виктора Васильевича Петропавловского? Ну, главный редактор отдела особо... Особых. Ну, он же шпала под два метра... – Следователь неловко поднял согнутую в запястье руку над своей головой, как бы обозначая высоту, затем посмотрел на свои пальцы и поднял руку еще выше. – Уж он-то наверняка торчал бы из вашей «толпы»... Грех не заметить.

– Как знать, как знать. – Эльвира пожала плечами. – Лева тоже высокий. Не настолько, но все же.

Она наклонилась к следователю и тихо прошептала:

– Поговаривают, Петропавловский летает домой на орлах...

* * *

Петропавловский придержал даме дверь, и Соня нырнула на этаж производства.

Тут ковролин был серым, гул от принтеров не прекращался, а под потолком висели странные фигуры, сложенные из страниц. Слева технические редакторы, справа верстальщики, в конце коридора – корректорская.

Верстальщик Гусинский сидел в самом конце.

Он умел почти все и слыл местной легендой: седина в кудрявой шевелюре и грустный-прегрустный взгляд. Такой взгляд рисуют у взрослых, изображенных в детских книжках в кругу детей или зверят. Такой взгляд мог бы быть у доктора Айболита, пришивающего зайцу лапку, или у волка из Красной Шапочки, которого охотники ведут под белы рученьки, дабы распарывать брюхо. Казалось, Гусинский существовал в издательстве с момента его основания. Или до. Никто не видел, как он приходит, как он уходит или как он обедает. Он просто всегда находился среди этих стен, в самом углу, обложенный проектами, и рядом с ним всегда кто-то сидел.

Сейчас рядом с ним сидела Элла из нонфика, стройная блондинка с выдающимися губами и рыбьими глазами. Она еще больше надула губы и клянчила:

– Ну Андрей, ну пожалуйста...

– Нет, нет и еще раз нет! – вздохнул Гусинский. – Никаких спецтиражей для «Стопроцбанка» я больше не возьму. Сначала ты говоришь, что это приключение на пять минут, а потом мы неделю вносим правки в блик на лысине главного директора. И все чтобы что? Чтобы убрать его фото ко всем чертям!

– Андрей, если не ты, то...

– То сторонний подрядчик, Элла. Прости. У меня и так апрель загружен по самую глотку.

– Андрей! – радостно воскликнул Петропавловский, протягивая другу ладонь для рукопожатия. – Как поживаешь?

– Еще один, – пробубнил Гусь, пожимая ему руку. – Насколько сжаты сроки на этот раз?

– Ты ведь знаешь, что мои заказчики похлеще коллекторов из «Стопроцбанка», – хмыкнул Петропавловский.

Элла молча переводила взгляд с одного на другого в воцарившейся минуте молчания.

– Леди, вы позволите?.. – Главред вскинул бровь и отвел руку в сторону, предлагая ей освободить стул возле Гуся.

– Почему это вы... – начала Элла, выпятив грудь (возможно, настоящую, но это не точно) колесом.

– П-с, – шикнула ей Соня. – Это Петропавловский.

Элла замерла с открытым ртом. Затем кивнула, улыбнулась и улетучилась.

– Репутация! – воскликнул Виктор Васильевич и сел на ее место, нога на ногу. – Приятно, когда она тебя опережает.

– Хах, – заулыбался Гусь. – Ну давай, вещай.

– У нас новенький, – шепнула Соня. – Еще и писатель. Устроили к Алисе Ибрагимовне.

Продолжая натянуто улыбаться, Гусь переводил взгляд с нее на Петропавловского.

– Вы сделали ставки?

– Погоди, сперва о деле. Ты закончил «Книгу Эйбона»? Заказчик изволит посмотреть верстку послезавтра.

– Успею. – Гусь кивнул. – Возьмусь сразу после томика русских народных сказок. Правок не очень много, думаю, к вечеру сдам.

– Сказки? Будешь верстать «Гуси-лебеди»? – хмыкнул главред. – В пересказе Афанасьева или Толстого?

– Понятия не имею. А есть разница?

– У Толстого Баба-яга – злая ведьма. – Соня кивнула. – А у Афанасьева среди помощников есть милый ежик.

– Ежик, значит. – Гусь закатил глаза. – Ладно. А что по ставкам?

– Две недели, – сообщила ассистентка. – А вот Виктор Васильевич уверен.

– Вечность. – Петропавловский стянул у Гуся со стола кубик со множеством граней и подкинул его в воздух. – Делаю ставку на вечность.

* * *

– У вас есть девушка? – спросила с порога редактор Алина Старцева, заходя в переговорку, где вел допрос следователь Дмитрий Борисов.

Аля закрыла за собой дверь свободной рукой и, споткнувшись, чуть не выронила стопку книг, которую придерживала подбородком.

– Ой!

– Аккуратнее, дамочка. – Дмитрий поспешил ее подхватить и поймал слетевшую из стопки «Роковую красотку». – Какое вам дело до моей личной жизни?

– Ну... я тут книги принесла...

– Вижу. И?

– Подумала, что некоторые понравятся вам, а некоторые – вашей девушке... или маме...

Она кокетливо посмотрела на следователя.

– Кгхм, гражданочка, вы понимаете, что вас вызвали сюда для официального допроса по делу об убийстве? – Борисов нахмурился.

– Совершенно точно понимаю! – Аля закивала. – Чем смогу, помогу.

И аккуратно, одним наманикюренным пальчиком, точно «снимая» с колоды карт, подтолкнула одну из книг к следователю.

– Тут вот главный герой – опасный убийца... очень горячий...

– Так. Чудесно! А вы, вы присутствовали тринадцатого марта на конференции?

– Скорее нет, чем да.

– Это как?

– Ну... – Аля скосила глаза и захлопала длинными ресницами. – Я стараюсь такое не пропускать, но тут я вынуждена была задержаться и работать...

* * *

Старцева Алина. С обложек ее книг смотрят томные девушки, которым улыбаются парни с самоуверенной улыбкой. Про каждую книгу она знает все и прекрасно понимает, что нет смысла советовать их Косте.

– Смотри, это должна была быть история про любовь стриптизерши и патологоанатома, но ее посчитали слишком смелой, так что из персонала морга парень превратился в пожарного. Огонь, не правда ли? А вот тут цвет галстука всем отделом выбирали, полгода одобрить не могли.

Алинины читательницы любят вложения: открытки, закладки, чек-листы. У нее есть коробочка со всякой макулатурой и маркетинговыми материалами. Среди прочих трофеев торчит приглашение:

Приходите на встречу с писателем Сильвером Роксом!

13 марта

Начало в 19:00

Конференц-зал издательского дома «Эгеон»

При себе иметь паспорт.

Будем рады видеть вас!

Не заметив, что Костя успел его разглядеть, Аля тут же кладет поверх буклет «Что почитать из темной романтики». Ее часто приглашают на радио и на публичные мероприятия, чему она рада, и она любит сохранить какой-нибудь бессмысленный сувенир с таких мероприятий. А еще она мечтала завести собаку, и когда оказалось, что у Кости есть кот, улыбка на губах чуть померкла и ямочка на щеке больше не появлялась. Костю охватило стойкое ощущение: здесь или в каком-то еще моменте он проиграл в одном из обязательных пунктов, которыми должен обладать собеседник-мужчина, и больше к нему не подойдут.

* * *

– Я вам уже все сказал, – устало протянул редактор Утомский и откинулся на кресле так, что спинка скрипнула. – Да, я был в издательстве во время встречи. Работал. Нет, алиби у меня нет. Как и мотива! Сильва – мой друг. Да, у нас были разногласия, особенно касательно его последней книги, но не убивать же мне его из-за какой-то легкой ссоры на пять тысяч тиража? – Наигранная усмешка. – Кстати, могу подарить том его «Невыразимо глубокого моря». Хорошая вышла вещица.

– Не надо, спасибо. – Следователь Дмитрий Борисов задумчиво постукивал стилусом по краю планшета и хмурился. – А его жену Бэлу вы знали?

– А как же! Редкостная дура. Двух слов связать не умеет.

– В каких отношениях были Станислав и Бэла?

– В бракованных. Ну знаете, не тот брак, что про кольца, а тот брак, что в типографии. Просто если Славка был умником, который умел себя преподнести с точки зрения логики, харизмы и построения мысли, то Бэла умела навести себе марафет, сережки и маникюр. На этом ее компетенции заканчивались. Впрочем, не могу исключать тот факт, что ссоры с женой выбили Славку из колеи. Да, они много ссорились. О причинах я знать не могу – я старался не лезть в его личную жизнь, но последнее время он ходил чертовски понурый.

– Возможно, она узнала о его... косвенных связях? Могло такое быть?

– Пф, я вас умоляю, Славка – и косвенные! У него и прямых-то было не очень много. У этого дуралея не было друзей и любовниц – только поклонники. Славке нравилось, когда им восхищаются, только и всего. Он расцветал под вспышками объективов и готов был без умолку трепаться. Умел мягко стелить и строить фразы даже при отсутствии смысла. Чего Бэлке не хватало, я ума не приложу. Нормальный мужик, деньги приносит домой, тихий, сидит в кабинете... Слушай его бредни, улыбайся, локон крути наманикюренным пальчиком, делов-то!

– А он всегда сдавал рукописи вовремя?

– Всегда. Я всегда знал, что до полуночи оговоренного дня у меня будет текст на руках. Другое дело – какой и как много придется править... Но это уже следующий этап производства.

– И вы прямо уверены, что он тихо сидел в кабинете?

– Полагаю, что да. Тихий интеллигент с придурью – что с него взять.

– И ничего не ломал? Ну, не было такого, что, там, типа не пишется глава, включается придурь, и он такой – эть! – и бахает ноутбук об пол?

– Это не в Славкином характере. Ну или мне он это не показывал. Но он точно не из тех, кто будет придумывать дешевые отговорки или бить технику в случае неудачи.

Дмитрий Борисов кивнул и обвел фразу «он эксцентричен, хорошо хоть только отформатировал, а не сломал» в показаниях Бэлы.

– Вы видели вашу коллегу Алину Старцеву во время мероприятия?

– Видел? Я? Черт знает. Подслеповат на один глаз. Вроде бы да, она шла по нашему этажу с какой-то еще девчонкой, но ни время, ни цель их визита я так и не понял. Все? Я могу идти? – нетерпеливо переспросил Утомский, заглядывая следователю в планшет, но безуспешно: тот держал его под таким углом, чтобы свидетелю не было видно экрана.

– Идите. – Дмитрий кивнул, проводя линию стилусом дальше. – Вы мне очень помогли.

* * *

В ответ на упоминание Утомского и Рокса Аля закатывает глаза. «Утомский – кринж, и от него плохо пахнет». Рокса ей жалко: «Ты ведь слышал? Ужасно, ужасно».

– До сих пор помню, Алиса Ибрагимовна зашла в отдел бледная и сказала: «Вы представляете? Представляете? Сильвера Рокса убили».

– В тот день Утомский еще на удаленке был, – вспомнила Эльвира. – И хорошо.

– Да, он наверняка бы рвал и метал. – Аля пожала плечами. Перехватила взгляд Кости и добавила: – Увидишь.

«Утомского ей не жалко. День на удаленке? Сразу после убийства?»

– Мне до сих пор жутко, – призналась Эльвира. – Первая мысль еще такая мерзкая у меня была, я прямо себе поразилась!

– Это какая? Мне сложно представить... – поднял бровь Костя.

– Такая: «О, значит, смогу Ариадне текст на вычитку дать, значит, она свободна». Потом я спохватилась, конечно, но мысль ужаснула.

«Ариадна».

– Да брось, ты просто вся в работе была! Не сразу осознала, – успокаивала Аля.

Но Эльвира покачала головой, и ее взгляд был виноватым.

– Ариадна Ткаченко – это наш с Левой редактор. Она лучшая. По большей части работает на остросюжетку, потому что ей нравятся книги об убийствах и ужасах. Очень хорошо правит текст, и, разумеется, ее заранее бронируют на многотиражные проекты. Она редактировала все книги Рокса и последнюю... тоже она должна была, но не случилось. А мне обидно. Я хотела, чтобы она помогла мне с моим «Камергерским кладбищем». Рокса и так купят, а это новый проект, и ему нужна... нужна хорошая проверка языка.

«Нравятся книги об убийствах и ужасах. Нет-нет-нет, это, разумеется, ни о чем не говорит», – Костя мотнул головой.

– И как, теперь она взяла редактуру? Эм... ну, в смысле, может, я смогу ей отдать что-то из своего, когда разберусь? Она занята? – торопливо спросил он.

– Взяла, – вздохнула Эльвира и отвернулась. – Кстати, придет сегодня договор подписывать.

Эльвира. У книг, которые она издавала, довольно простые и немного старомодные обложки. Тут были фотографии людей, бумаг, городов и отдельных предметов. Кровь на лезвиях, глянцевый лак на орудиях убийства.

– Если я не могу сразу разгадать преступника, это заявочка на успех, – сказала Эльвира. – Но слишком запутанные и сложные повороты сюжета меня удручают.

Она была проста и прозаична. Писала стихи и сперва стеснялась в этом признаться, но в итоге с необычайной резвостью взяла у Кости телефон и подписала на свой канал, где помимо очевидных метафор были борщ и фотографии двух детей.

– Лева очень громкий и не всегда джентльмен, – призналась Эльвира. – Я уважаю его как коллегу, но... вполне понимаю, почему он одинок.

Слишком горько это было сказано.

Костя сочувственно кивнул, пытаясь понять, как бы ему подступиться к Арине и Лере. Его не покидало ощущение бесполезности разговора, который лег на плечи грузом чужой невысказанности.

В этот момент в отдел зашел высокий худощавый мужчина и тихо спросил:

– Где сидит Козлов?

– Ну как вы думаете, кто из нас господин Козлов? – захихикала Алина. С этой ее шуткой Костя поднял глаза и понял, что в отсутствие Утомского был единственным мужчиной на отдел, и нервно сглотнул.

– Это Айзек из техподдержки, – представила тем временем Эльвира.

– Да устанешь к вам каждый день ходить. – Айзек отмахнулся, устраиваясь за Костиным столом и включая компьютер.

– А... это вы недавно ко Льву Валерьяновичу приходили? – осторожно спросил Костя.

– Угу. Криков было! Ну я сказал, что заявка заведена, ожидайте. Висит в очереди. Но, скорее всего, он сам же и потер все файлы. Совсем уже крыша у старика поехала...

– А с диска-то, с диска как он исчез? – Младший редактор Женя подпрыгнула. – Я собственнолапно его сдавала! Должна была остаться отметка в программе о том, кто удалил файл, но ее нет.

– Вы просто ошиблись. Перепутали с другим проектом. Диспетчер завела этот по ошибке. – Айзек пожал плечами. – Добавьте комментарий к таску в нашем трекере. Поверьте, в девяносто девяти процентах обращений виновата не техника, а пользователь.

– Таск? Трекер? – Женя захлопала глазами.

– Ну по идее, вы не можете бездействием допустить, чтобы человеку был причинен вред, Айзек, – хмыкнула Лера.

– Я должен заботиться о безопасности. Информационной. И соблюдать правила. Так что не мешайте, все заявки рассмотрим в порядке очереди.

Пока он копался с настройками, Костя приблизился к своей соседке.

– Валерия... Валерия... – осторожно позвал он. Она не откликалась. Костя осторожно тронул за плечо.

– А! Что? – Она сняла наушники.

– Валерия...

– Я такое не слушаю. Называй просто Лерой.

– Пока вы работали...

– «Ты». Пожалуйста. – Она поморщилась.

– Хорошо... Пока вы... – Перехватив гневный взгляд, Костя быстро исправился: – Пока ты работала, я у ваших коллег...

– Наших. – Лера подняла одну бровь. Ту, в которой торчал пирсинг-шип.

– Спросил... знают ли они, что такое сrux interpretum...

– Что-то латинское, вроде бы что-то из Библии... хм. – Лера открыла строчку браузера. – А, да! «Крест интерпретаторов». Так отмечали места, не поддающиеся толкованию. А что?

– О... – протянул Костя, которому пришлось долго гуглить и осознавать разные латинские выражения, чтобы выбрать именно это. – Прости. Я просто не знал, как завести разговор, и спросил первую попавшуюся чушь.

Тут он заметил на подоконнике рядом с Лерой стройный ряд кактусов и ткнул в них пальцем.

– Какие милые...

«Боже, что я несу».

Ему хотелось сквозь землю провалиться. Подальше от нее и Айзека.

К его удивлению, Лера расслабилась, откинулась на спинку стула и сказала:

– Ну знакомься: это Крэйг Джонс^[7], Дейви Джонс^[8] и Ганнибал Лектер^[9].

– Ага. – Костя кивнул, не зная, как реагировать.

– Их нужно поливать раз в месяц. Цветет только Лектер.

* * *

Дмитрий Борисов хмуро смотрел на аккуратный файл, посвященный Петропавловскому, когда в переговорку постучал очередной свидетель.

– Боюсь, мне нечем вам помочь, – призналась Лера, закрывая дверь.

– Это мы еще посмотрим, – хмыкнул следователь, открывая в планшете новый файл.

– Алиса Ибрагимовна только просила вам шопер передать, держите. С логотипом издательства! Говорит, иначе не унесете все книжные гостинцы...

– Вы знали Станислава Лисицына? – прервал ее Борисов, глядя на положенный перед ним шопер так, словно Лера принесла паука.

– Ну, видела мельком. Он заходил в издательство пару раз. Прикольный дед. Всегда приносил конфетки или вкусняшки и уходил болтать с Утомским. Один раз, правда, нам удалось вместе постоять покурить на крыльце. Ну, я курила, он вышел. Почему-то без Утомского, хотя они не разлей вода обычно. Это где-то недели полторы назад было. Я подняла на него глаза и... Можете верить, можете не верить, но я увидела там тень приближающейся смерти. У меня нюх на такие вещи. Он подошел ко мне попросить зажигалку и спросил: «Вот вы, Валерия, издаете книги о любви. А вы сами в ней разбираетесь?»

– И что вы ответили?

– Сказала, что ни черта я ни в чем не разбираюсь, кроме музыки. И то не могу разбираться в музыке полностью, так как ни на чем не играю. Ну, он посмеялся. Сказал, что все мы ни в чем не разбираемся. И признался, что у него отсутствует фантазия напрочь. В отличие от его жены. Посмеялись, он докурил. Вот как бы и все.

* * *

13 марта

За 8 часов до убийства Сильвера Рокса

Пыль клубилась в луче света, медленно опускаясь на чистые бумаги на писательском столе; спокойствие и затхлая безмятежность.

Дверь распахнулась: на пороге стояла Бэла в шелковом халатике и с бокалом вина в руке.

Покачиваясь, она остановилась, не решаясь входить. Потом быстро, словно лебедушка, проскользнула к столу, забралась за него и открыла ноутбук, ввела пароль, – 1234 – и, постукивая наманикюренным пальцем по пластмассе возле тачпада, стала дожидаться включения.

Отхлебнула жидкости из бокала.

Спокойно посмотрела на загоревшийся экран. Открыла текст романа.

– Ты и сам не умеешь писать, дорогой, – процедила она, пока ее взгляд бегал по строчкам. – Ты и сам не умеешь.

Зашла в меню и нажала «Отформатировать».

* * *

Виктор Петропавловский сидел у себя за столом, задумчиво подперев подбородок кулаком. Перед ним на столе были разложены предметы: книга «Зло в сказках Пушкина» издательства «Дискурс Д», ластик в форме книги с кривой надписью «Извод», к которому крепилась красная липучая бумажка с надписью «ГДЕ???», распечатка обложки детской сказки «Златовласка», распечатка фотографии убитого Рокса, буклетик «КАВКАЗ», полученный от Бэлы, и огурец, к которому кнопкой была пришпилена заметка «сл. Дмитрий Б.».

В кабинет постучалась Соня.

– Виктор Васильевич, вам с корректуры...

Девушка хотела положить распечатку перед начальником, но остановилась, побоявшись потревожить расстановку сил на столе, и, рассматривая огурец по имени Дмитрий, наклонила голову, отчего ее сережки-кисточки легонько качнулись.

– Положи туда, – велел главред, указывая на столик с кофемашиной.

– Одну минуту. – Соня выполнила просьбу, вышла на минутку, затем вернулась с игрушкой-бегемотиком из шоколадного яйца. Бегемотик был наряжен в парик а-ля Пушкин и держал перо. – Вот. Вам пригодится. Это типа Казимир. – С этими словами ассистентка поставила игрушку на стол начальника.

– Спасибо, Софья, – улыбнулся Виктор Васильевич, – за ваш важный вклад в расследование.

* * *

– Коллеги, планерка, – объявила Алиса Ибрагимовна.

Начальница отдела держала в руках ежедневник и чашку чая, от которой поднимался пар. Лучезарно улыбнувшись Косте, она неспешно пошла по коридору в сторону переговорки.

Все расселись, осталось только два места во главе стола. Костя, потоптавшись на пороге, проскользнул на дальнее.

– А Лева еще не пришел! – воскликнула Эльвира, раскрывая свой розовый блокнот и раскладывая ленту-ляссе на новой дате.

– У меня созвон с руководством через час, я не смогу перенести, – грустно ответила Алиса Ибрагимовна.

Пока все шуршали бумажками, она повернулась к Лере и спросила:

– Вы обращались к юристам, Лерочка?

– Пока нет.

– Обратитесь обязательно. Мы не можем рисковать.

– Вы про убийство? – выпалил Костя, отодвигая стул и усаживаясь.

– Как ты узнал? – Лера нахмурилась.

– А что, есть еще причины обращаться к юристам? – прозаик захлопал ресницами.

– Конечно! Насилие, инцест, религия, политика и педо...

– Лера! – Алиса Ибрагимовна нахмурилась.

– Простите, – хмыкнула та. – Педагогически правильное отношение к детям, я хотела сказать.

Затем перевела взгляд на непонимающего Костю и улыбнулась уголками губ.

– Книги, Козлов. Я про книги. У меня героиню убивают... особо жестоким образом.

– А! – выдохнул тот.

В этот момент стеклянная дверь распахнулась, и внутрь шагнул, прихрамывая, грузный высокий мужчина, на ходу срывая с себя шарф и пальто. У него были одутловатые щеки, хмурые брови и уголки губ, уверенно направленные вниз.

– Вопиющее неуважение! – громко рявкнул он, с размаху усаживаясь на один из стульев так, что тот захрустел.

– Лев Валерьянович, я и так перенесла начало на десять минут, – вздохнула Алиса Ибрагимовна.

– Я не про время! – отрезал редактор и ткнул пальцем в Костю. – Вот!

Костя почувствовал, как у него запунцовели уши. Голос у Утомского был невероятно низким и громким, и сам он, казалось, занимал почти все пространство – и дело не только в физических размерах его тела, нет, просто все остальное будто сжималось перед ним.

– П-простите? – промямлил Костя.

– Всего четыре дня назад на этом самом месте был убит Славка Лисицын, а мы собираемся здесь обсуждать план квартала? – возмутился редактор.

– В котором теперь нехватка на двадцать тысяч тиража, – тихонько заметила Эльвира, бездумно закрашивая что-то на своей распечатке.

На этом самом месте? Костя весь заледенел.

– Прямо здесь? – спросил он с надеждой на отрицательный ответ.

– На том стуле, где ты сидишь, – Утомский кивнул.

– Позвольте я воспользуюсь случаем и представлю всем нашего нового сотрудника: это Казимир Козлов! – радостно сообщила Алиса Ибрагимовна.

– Алиса! Эля! – рявкнул редактор покойника. – Какой, к черту, случай? Случай – это то, что произошло в прошлый четверг! Человека не стало, вы понимаете?

Ярость. Боль. Ненависть. Перегар. Так много всего исходило от этого человека, что Косте казалось, будто он отъезжает на стуле назад и впечатывается в стеклянную стену переговорной комнаты. Он скосил глаза на Алину и заметил, что она сцепила пальцы, опустила голову и побледнела.

Страх.

– Светлая память, – отозвалась Алиса Ибрагимовна и поднесла чай к губам, всем видом показывая, что тема закрыта.

Утомский пробуравил ее взглядом. Минутная молчаливая борьба всепринимающего спокойствия и всепоглощающей ярости, после чего редактор шумно выдохнул.

– Я правильно понимаю, что вы отправили рукопись Роксу на доработку, а он взял – и умер? – хмыкнула Лера. – Так и не внеся последние правки?

– И это ужасно! – отрезала Эльвира, яростно взглянув на коллегу. – Это грустно...

– Грустно? Ха! Да если спросите насчет рукописи – я просто счастлив! – рявкнул Утомский. – Слава исписался. Уже в последнем романе он пишет всякую муть, а «Лес» вообще целиком и полностью поток сознания, ничем не связанный. Ему туда захотелось пихнуть сразу все: и детектив, и мистику, и любовь, и даже отдельный исторический план зачем-то... Словом, создать второго «Мастера и Маргариту», только без Маргариты, Мастера, Понтия Пилата и компашки Воланда. Оставив лишь вечный покой, советскую власть и примус, который починить некому. Как вы понимаете, оно такое же выстроенное, как Храм Христа Спасителя в девяностые. Великий Рокси закончился, и немудрено: он писал эти книги одну за другой и отказывался от помощи гострайтеров. Полсотни за искусство, всю жизнь за искусство.

– Разве это не достойно похвалы? – Алиса Ибрагимовна пожала плечами. – Может, именно в трудолюбии и заложен секрет его популярности.

– Алиса, никто не вечен. Даже твоя серия с желтыми обложками и шрифтами шестидесятых годов когда-нибудь иссякнет.

– Почему это? – оскорбилась начальница отдела.

– Лев Лерьяныч, этой желтухой сто лет назад подпирали столы, и еще сто лет спустя она будет служить опорой и поддержкой неровных ножек, – фыркнула Лера. – Это другое. Давайте не будем переходить на частности.

В этот момент у Утомского зазвонил телефон. Костя краем глаза успел заметить имя «Бэла Лисицына».

– Да, Бэлка, да. Что? Сию же секунду бегу смотреть!

С этими словами он подорвался и, громко отодвинув стул, вылетел из переговорки.

– Да, он всегда такой, – хихикнула Эльвира, заметив вопросительный взгляд Кости.

– Это его нормальное агрегатное состояние, – Женя кивнула.

– Ладно, – вздохнула Алиса Ибрагимовна. – Давайте посмотрим план квартала, нам еще нужно выбрать, какие проекты мы передадим новенькому...

Но стоило Жене раздать распечатки с планом («Опять чертов эксель», – подумал Костя, глядя на свою распечатку как баран на новые ворота), как Утомский вернулся, сопроводив свое появление очередной волной грохота и уронив по пути один из свободных стульев.

– Сильвер Рокс... – начал он крайне взволнованно, – написал еще один роман! Его жена нашла рукопись. И это не «Чертовски черный лес»... Он все это время писал в стол...

– Ух ты! – Алиса Ибрагимовна всплеснула руками. – Так это же чудесные новости!

– Нет, – на выдохе разочарованно протянул Лев Валерьянович, садясь на стул. – Это еще большая дрянь, чем было. ЭТО, МАТЬ ЕГО ЗА НОГУ, ЛЮБОВНЫЙ РОМАН.

И словно бы явившись на этот громогласный призыв, в следующую секунду в переговорку шагнули еще двое, и Костя облегченно выдохнул, узнав в одном из них Петропавловского.

Второй, невысокий темноволосый стиляга с густыми бровями и курносым носом, в очках и цветастой рубашке, юркнул вперед.

– Лев Валерьянович, – позвал он, становясь напротив. – Давайте не будем торопиться.

Костя захлопал глазами, пытаясь понять смысл разворачивающейся перед ним сцены. У темноволосого на шее висел пропуск, на котором значилось: «Роман Марков, отдел маркетинга». Фото разительно отличалось от оригинала: очков нет, волосы зализаны назад, и во всем как будто присутствует глянец.

– Это вы торопитесь. – Лев Валерьянович ткнул пальцем в маркетолога. – Вам лишь бы побыстрее продаться. А думать о качестве вы не хотите!

– Вы совершенно неправы. – Роман качнул шевелюрой. – Дело не в качестве, а в тематике, и вам ли не знать...

– Любовная шушера! Тьфу!

Косте показалось, что Лев Валерьянович в принципе может и плюнуть на пол, но тот, очевидно, сдержался. От его слов, однако, Эльвира поникла.

– Любовь – одна из вечных тем, – с кривой улыбкой напомнила о своем существовании Алиса Ибрагимовна.

– Смерть – тема еще более близкая к вечности, но как бы то ни было... – Лев Валерьянович грузно развернулся, и Косте показалось, что его стул сейчас снесет ударной волной, но предмет мебели оказался устойчивее. – Что здесь забыл этот шарлатан?!

Палец Льва Валерьяновича на сей раз указывал в лоб Петропавловскому, который спокойно стоял у входа, сложив руки на груди.

– Я тоже рад вас видеть, Лев Лерьяныч, – невозмутимо отозвался тот.

– Стоп, стоп, стоп! – Рома замотал головой. – Давайте без оскорблений! В чем причина тряски, Лев? Вы должны радоваться: с учетом смерти писателя это будет стотысячник!

– Стотысячник? – Утомский схватился за голову. – СТОТЫСЯЧНИК? Как вы себе это представляете? Он писал остросюжетную прозу! Его аудитория ни в жизнь не купит любовный роман!

– У него на всех последних встречах основной контингент – это женщины, – процедил маркетолог. Потом встрепенулся и добавил более открыто: – Не купит эта, купит другая. Оставьте это дело мне и сделайте свою работу.

– У меня нет ни одной серии, в которую встанет любовный роман! Это позорище! Позорище! – продолжал сокрушаться Утомский.

Его тираду прервал звук льющейся воды: Алиса Ибрагимовна под шумок принесла чайник и теперь разливала по кружкам травяной кипяток.

– Чайку? – спокойно предложила она. – Он с ромашкой. Нам всем не повредит немного успокоиться.

Не отрывая взгляда от Утомского, Костя протянул руку за чашкой и отхлебнул горячей жидкости.

– Лев. – Эльвира забрала из рук начальницы отдела чашку и подала редактору Рокса. – Пару глоточков. Для свежести мыслей.

– Да что мне этот ваш чай! – Тот попытался было отмахнуться, но Алиса Ибрагимовна, словно воспитательница детского сада, спокойно и настоятельно произнесла:

– Надо.

И Утомский взял чашку и молча начал пить.

– Этому изданию нужен особый подход. – Рома поправил очки.

– Раз уж мы все здесь, то почему бы не обсудить вариант отдать любовный роман тем, кто разбирается в этой нише? – вкинул идею Петропавловский.

Все замерли.

– Это не просто любовный роман, – неожиданно спокойно (видимо, чай быстро подействовал) отозвался Утомский. – Это философский любовный роман. Алиса такое тоже не делает.

– Но тем не менее это скорее в нишу любви, – задумчиво произнес маркетолог.

Его глаза зажглись, он щелкнул пальцами.

– Точно! Он отлично встанет в серию «Благословленные звездами»! И еще и подтянет продажи остальных книг!

– Но как это впишется в вашу промокампанию серии, Роман? – удивилась Алиса Ибрагимовна. – Впрочем, нужно посмотреть текст...

– Итак, это не совсем любовь и не совсем смерть, и у вас нет человека, который бы этим занимался, я верно понимаю? – переспросил Петропавловский.

– В маркетинге есть, – подметил Роман. – Продвигать проект буду я. Думаю, коллеги не против. А вот редактор...

– А редактором назначьте господина Козлова, – подсказал главред. – У него как раз еще нет своей зоны ответственности, он легко возьмется за межжанровый проект.

Костя поперхнулся чаем и закашлялся, чуть не выронив кружку из рук.

– Но портфель предыдущего редактора... – Алиса Ибрагимовна захлопала глазами.

– ...можно спокойно расширить, – закончил за нее Петропавловский, пожимая плечами.

Костя продолжал кашлять.

– Этому молодняку дать звездного автора? – взревел Утомский.

– Талантливому молодняку, Лев Лерьяныч.

– А если он запорет проект?

– Не запорет. И вообще, – Петропавловский торжественно обвел взглядом всех присутствующих, – вы его резюме видели? Полагаю, Сильвер Рокс был бы счастлив оказаться в надежных руках Казимира Козлова, уверяю вас. Царствие небесное. Казимир даст свежий взгляд на эту рукопись.

Костя сполз по стулу, продолжая кашлять, чувствуя, как все взгляды устремились на него, и понимая, что никто из присутствующих не видел его резюме.

Петропавловский нырнул поближе к Роману и легонько пихнул того локтем.

– Ром, он примет любые твои идеи. Какие захочешь. А я подсоблю.

Маркетолог просиял.

– Коллеги, какое прекрасное и нестандартное решение! – Он повернулся к Алисе Ибрагимовне. – «Новый взгляд на любовь в новых руках». В этом что-то есть!

– Да вы с ума все посходили! – взревел Утомский, выпрямляясь. – Как можно так рисковать?

– Кто не рискует, тот не пьет шампанского и не удваивает свой KPI. – Петропавловский пожал плечами.

– Как гармоничен этот мир. – Алиса Ибрагимовна всплеснула руками, когда незваные гости ушли. – Одна рукопись нашлась, а одна... бесследно исчезла.

* * *

«Любовь – это нескончаемый витрувианский потоп благодетели, отваги и красоты, в который Ингрид погрузилась с неприкрытой головой, куда Ингрид занырнула с высоты башни из слоновой кости, словно перелет первых ласточек по весне, и так всеобъемлюще, как звездная ночь Ван Гога».

«Что я только что прочитал», – подумал Костя, проморгавшись.

«Любовь – это нескончаемый витрувианский...»

«При чем здесь Витрувий? Он жил еще до нашей эры, оставьте его в покое...»

Костя потер виски. Может, это с ним что-то не так, а прилагательное тут на своем месте? Он открыл браузер и ввел в строку поиска «витрувианский».

Ужасно слезились глаза.

– Ты чё там? – спросила Лера, заметив ступор, отразившийся на лице Кости.

– Да вот... тут... я не могу понять... – промямлил тот и махнул рукой на открытый во весь экран документ.

Лера подъехала к нему поближе, сняв наушники, и, пробежавшись глазами, хмыкнула:

– А чего тут понимать? Графомания как она есть.

– И что делать? – Стажер захлопал глазами.

– Искать хорошего литредактора или фигачить самому на аутсорсе. – Лера пожала плечами. – Или отказываться от автора. Кто этот олух, зачем мы его взяли?

– Сильвер Рокс...

– А. Это тот свеженайденный текст? Ну тогда литредактор. Или соавтор. Благо, в твоем случае автор не сможет воспротивиться правкам.

– Но ведь...

Костя прогулялся к шкафам. Отыскал экземпляр предыдущей книги Сильвера Рокса, вернулся на свое место и раскрыл том «Невыразимо глубокого моря» посередине.

«Заперев дверь на засов, Вениамин бросился чертить на полу странные знаки. Отогнав страх, парень полностью сосредоточился на круге и бормотал заклинания, будто молитву. Говорили, она должна защитить от злых духов. Впрочем, говорили еще, что крест поможет – а крест не спас Ивана, и теперь, окровавленный, лежал в кармане как напоминание о погибшем товарище. Однако надежда на колдовство еще оставалась».

Перевел взгляд на свой экран:

«...нескончаемый витрувианский потоп благодетели...»

Помотал головой. Затем решительно встал и направился на другой конец этажа – туда, где возле пробковой доски с расписанием выхода книг восседал Утомский.

Решимость Кости угасла, стоило ему увидеть, что все книжные шкафы позади Утомского оборудованы навесными замками, а на одном висит табличка «НЕ ВЛЕЗАЙ – УБЬЮ!»

Утомский сидел за своим столом и агрессивно точил карандаш. Не точилкой, а ножом для бумаг, резкими движениями снимая деревянную плоть стружка за стружкой. Посмотрев на карандашницу, в которой стояла еще пара уже заточенных карандашей, настолько острых, что ими легко было бы выколоть глаз, Костя невольно сглотнул.

– Чего тебе? – Шеф-ред остросюжетной литературы поднял глаза на вошедшего, не прекращая своего занятия.

– Простите, Лев Валерьянович, я... пришел посоветоваться. Вы... читали рукопись?

– Я не читаю бабскую ерунду.

Шк-к-кырть, шк-к-кырть – скользил нож по дереву.

– У меня ощущение... ну... что это писал не господин Лисицын.

Шкыррр... ть.

Рука Утомского замерла. Он отложил карандаш, взял листок со стружками и стряхнул наточенное в урну.

– Ты слышал про Прокопия Кесарийского, болван? – процедил он.

– Н-нет...

– Он был историографом при дворе Юстиниана и всю свою сознательную жизнь писал разного рода труды, восхваляющие подвиги своего правителя. «Война с персами» и иже с ней. Юстиниан золото, Юстиниан молодец, Юстиниан прекрасен. А потом историки нашли еще один труд, который Прокопий все это время строчил... скажем так, по-современному: не для печати. «Тайная история». Так вот, согласно этому документу, Юстиниан – полный идиот. И жена его, Феодора, – шлюха. Что, впрочем, правда: Юстиниан взял ее, так сказать, «с улицы». ТАК ВОТ. Я это все к чему: ученых находка повергла в шок. Ее объявили поддельной.

Утомский самодовольно откинулся на стуле, и тот испуганно скрипнул.

– Потом было доказано обратное. Что в общем и целом логично. Цензуру и заказ никто не отменял, а в дневниках, которые мы пишем для души, можно не стесняться в выражениях и показывать истинную натуру императоров, наложниц и самое себя. Понимаешь, к чему я клоню?

Костя закивал, машинально отступая на шаг назад.

Утомский подался вперед, грозя стажеру пальцем, и стул под ним снова испуганно скрипнул.

– Иди сперва разберись. Прочитай. Пойми суть. Пойми, что можно оставить, а что убрать. Пойми, что нужно читателям и как это можно использовать. Понял?

– Да... хорошо... понял вас... – Костя закивал, делая еще шаг назад...

«Я понял, что мне будет сниться сегодня в кошмарах».

...и чуть не врезался в высокую девушку с невероятно длинными золотистыми локонами, которая как раз заходила в редакцию.

– Добрый день, – поздоровалась она, с внимательным любопытством оглядывая Костю. – У вас новенький?

– День добрый, – рыкнул Утомский, откладывая карандаш. – Подожди пять минут. Эльвира только что поднялась в отдел маркетинга. Скоро вернется.

– Ничего, я пока посижу. – Златовласка кивнула, повесила зеленое пальто на вешалку у входа, поправила сумку через плечо и, окинув взглядом отдел, устроилась на стуле, придвинутом к столу Эльвиры.

– Даже не подойдешь сюда, чертовка? – хмыкнула Лера, вставая со своего места. – Все, развод и девичья фамилия?

– Привет, Лер. – Златовласка подскочила обняться. – Как ты?

– Все так же занимаюсь любовью с книжками про секс. Все так же вместо приказа о повышении читаю описание... кхм. А ты?

– Ничего нового, – гостья качнула головой.

– Ари! – воскликнула подошедшая Эльвира. – Заходи, я сейчас распечатаю тебе договор, и подпишемся. Чаю сделать? Кофе? Как у тебя дела? – ворковала девушка, вытягивая из принтера распечатку договора. – Как тебе текст?

– Ничего не нужно. Текст – ерунда, я не знаю, что ты нашла в нем и зачем выставляешь на продвижение, – вздохнула Ариадна.

– Почему ерунда?

– Начиная с середины автор путается и ни к чему не приходит. Начало многообещающее, это да, но во второй главе уйма диалогов. Вроде бы и Тарантино, вроде бы и есть где поиграть в детектива, но очень долго. Читатель будет разочарован.

– Снова добрый день. – У входа нарисовался Петропавловский. – Ари. – Он кивнул литредактору. – Забронировал нам переговорку. Через пять минут. Подойдешь?

– Опять крадете у меня посетителей! – Эльвира недовольно сложила руки на груди. – Вот вы воришка, Виктор Васильевич!

– Не я такой, жизнь такая. – Главред пожал плечами и повернулся к Косте. – И ты тоже подходи.

* * *

– Вы дежурили у выхода тринадцатого марта? – придерживая локтем раздувшийся шопер с книгами, спросил следователь Дмитрий Борисов у молодого лысого охранника, скучавшего возле стойки ресепшена.

– Ну я, да.

– Замечали что-нибудь странное? – Планшет наготове, а у самого глупая мысль: «Ну хоть этот-то не будет мне книгу подсовывать».

– Да не особо. – Охранник пожал плечами. – Разве что выставили вот макет книги. Гляньте, какая обложка! – Он кивнул в сторону ростового макета книги про супрематизм. – Ну вот что это за дичь? Я и так голову поверну, и эдак: клякса кляксой! А туда же: макет, презентация...

– А... из выходивших людей... был кто-то... взволнованный? – спросил Дмитрий, разглядывая упомянутую ранее обложку. Она и впрямь была странная: красное пятно перетекало в синее, затем в зеленое, и сверху все покрывалось кляксами, складывавшимися в смазанный силуэт. То ли лошадь, то ли цветок – совершенно непонятно. Следователь наклонил голову и увидел жука вместо лошади.

– А! Были девчонки две! Одна в кружевных перчаточках такая, знаете... ну... красоточка. Вот она почти плакала. Они выбегали уже ближе к полуночи, и вот эта красопеточка-то с глазами на мокром месте телефон достала, звонила кому-то. А вторая такая ее по спине поглаживала и обернулась на меня, но я сделал вид, что не пялюсь на них. Ну она и не просекла.

– А вторая кто?

– Работает в издательстве вроде. Вижу ее тут. Здоровается иногда, но так, суховато. Типа крутая.

Дмитрий раскрыл фото Алины.

– Она?

– Да вроде да. Она. А вы следователь, что ли?

– Что ли. – Дмитрий надел кепку.

– О, слушайте, я тут книгу прочитал недавно, вы закачаетесь... – оживился лысый, зашел за стойку, вытянул маленькое дешевое издание карманного формата и сунул следователю в шопер поверх остального улова. – Я смотрю, вы книги собираете. Это прям вещь, вы не смотрите, что мятая. Мы ее все прочли. Там, короче, концовка – ух! И следак прям раз... ну крутой, короче. Вам понравится.

– Спасибо, – обреченно выдохнул Дмитрий. «Ну хотя бы не тяжелое», – с облегчением подметил он, поправляя ручку шопера.

Глава 4
Редактура

Виктория Пржевальская достала блеск для губ и зеркальце в форме книги и привычным жестом навела марафет. Она так делала в любой ситуации, будь то встреча с крупным клиентом, совещание, планерка или допрос в полицейском участке, на котором экс-директор редакции № 13 сидела сейчас.

«Напрашивается на комплименты, но, к ее сожалению, выглядит исключительно на свой возраст, – подумал Дмитрий Борисов. – Неудовлетворенная и одинокая. Судя по штопору, спрятанному на сумке среди других висюлек, наверняка много пьет».

Убрав блеск в сумочку, женщина уселась поудобнее и, драматичным жестом откинув крашенные в рыжий волосы, поправила лямку модного корсета-топика, обнажая суховатые плечи.

Борисов посмотрел на морщины, пролегающие возле глаз экс-директрисы. Его не покидала мысль, что с первого взгляда понятно, почему Пржевальскую сместили с должности. Загадкой оставалось скорее то, как она там оказалась. «Но, возможно, я ошибаюсь», – замешкался следователь и начал допрос:

– Что вы знаете о Сильвере Роксе?

– Я добавляла его книги в презентацию, – отозвалась Виктория, затем сморщила нос и добавила чуть в сторону: – Меня попросили переделать слайд.

– Кто попросил?

– Фаустов. Сказал, что нужно расширить отзыв и добавить цитат из книги. Мол, то, что я делаю, это непрофессионально.

– Это было недавно?

– Нет, это было всегда, еще до пропажи... Фаустов каждый раз влезал и мешал работать.

– Мне показалось или вы сказали «до пропажи»? Пропажи чего?

– Пропажи... пропажи меня как ценного кадра, разумеется! – нашлась Пржевальская. – Так вот. Он в каждой дырке затычка, считает, что умеет все и знает все лучше всех. Представляете, предложил добавить на слайд численные показатели продаж! – усмехнулась Пржевальская. – Совсем глупо. Я показываю качество полиграфической продукции и иллюстрации. Цифрами пусть другой отдел занимается. Как говорится, в начале было Слово. Я отвечаю за слова. Фаустов считал, что нужно действовать.

– Так вы говорите, Фаустова зря повысили? Считаете, за этим есть какая-то тайна? – осторожно спросил Борисов.

– Пф, конечно! Вы только посмотрите на его галстуки! Сразу же понятно, что он – волк-одиночка, что точит зубы против всех!

– Простите, не настолько я проницателен, – усмехнулся следователь. – Скажите, а в кабинет к вам – и теперь господину Фаустову – многие могут зайти?

– Ну, он запирается на ключ. Но я не запирала его, пока была в издательстве. Только приходя и уходя.

– Там хранится что-то важное? Или ценное?

– Договоры, документы. Информация по проектам. – Экс-директриса пожала плечами. – Компьютер.

– А для чего там сейф?

– Ну... – Виктория отвела взгляд в сторону. – Бывает, что мне необходимо поработать с ценными книгами.

Следователь нахмурился.

– А кто заходил к вам незадолго до вашего... понижения в должности?

– Хм... Там было много планерок, я так и не вспомню. Весь отдел фантастики сидел у меня... встреча по стратегии... Еще заходили насчет нового формата серии «Нечаянный чай»... А! У меня был разговор с этой глупой девочкой, Ариадной. Редактором остросюжетной прозы. Она пыталась мне доказать, что серия мистических детективов, где расследование ведет прозаик со смешным именем, – это не дедовская проза, а миллионный тираж на большую аудиторию, которому нужно продвижение. Пришлось объяснить, что рынок работает не так и что если мистика с детективом может существовать как отдельный жанр, то постмодернизм точно лучше подавать отдельно.

– Ариадна? – переспросил Борисов.

– Да, Ариадна Ткаченко. Ужасно упертая. В итоге мы не сошлись, и она решила уволиться.

* * *

Переговорка, куда направился весь отдел особых проектов в составе Сони и Петропавловского, а также стажер Костя и литред Ариадна, находилась двумя этажами выше и была меньше, чем та, где совершили убийство. Тут не было стеклянных стен, зато стояла пара стеллажей с книгами.

Соня притащила поднос с кофе: чашка с улыбающимся песиком и надписью «Радуюсь новому дню!» отошла Петропавловскому, чашка «Романтичная натура» поставилась перед Костей, а Ариадне досталась обычная чашка с цветами и без надписей. Перед собой Соня поставила бирюзовый термос со звездочками, села подальше и раскрыла книгу в нежно-розовом чехле, обклеенном наклейками.

– «Бразилия серрадо», – сообщил Петропавловский и жестом пригласил всех попробовать. Костя вздохнул, понимая, что варианта не пить кофе главред не предполагает.

– Предпочитаю «Эфиопию». – Ариадна подняла бровь и поднесла ароматную чашку к губам.

– Знаю. Поэтому решил разнообразить. – Петропавловский тоже отпил кофе и довольно откинулся на стуле. – Итак, что тебе известно про последний роман Сильвера Рокса?

– Он был ужасен. – Златовласка поморщилась. – Тот же слог, та же подача и структурность, но... совершенно нет ничего примечательного. Словно бы его прозе выключили свет. Персонажи блеклые, история словно бы ни к чему не ведет.

– О чем он?

– Он о герое, который сожалеет о своей прожитой жизни и пытается найти выход. И ищет книгу, которая может все исправить, но в итоге заходит на изнанку бытия и там теряется. Это скорее набор эссе, чем остросюжетная проза.

– Эссе, говорите? А было ли в нем что-то необычное?

– Ну как сказать. Обычно Сильва строит все романы по одной и той же схеме: герой находит намек на существование какой-то хтони, которая как-то связана с его прошлым. Он опрашивает всех причастных и убеждается в существовании хтони и идет с ней разбираться. В этот момент у него появляется помощник, волшебный или не очень, который помогает разобраться с хтонью, растягивая экшен. В конце появляется некая мораль, и герой приходит к каким-то решениям касательно ошибок своего прошлого, и потом нам дают зацепку-наводку на следующую книгу серии. Эту схему сложно назвать гениальной, но легко счесть рабочей. У Сильвы неплохой язык и довольно продуманные персонажи. Мне не приходилось ничего изобретать или конкретно переписывать, а тут... – она вздохнула и слегка ссутулилась. – Я не сразу поняла, что делать. Мы даже созванивались со Львом Валерьяновичем. И, как я поняла, Сильва настаивал на своем варианте текста.

– А потом решил все переписать?

– Ох, – выдохнула Ариадна и наклонила голову, отчего один из локонов выбился из копны. – Об этом я не знаю. Я свою работу сделала и сдала. Лев Валерьянович не просил меня о повторной редактуре.

– А ты не пробовала... восстановить рукопись?

– Пробовала. – Она покачала головой. – Безрезультатно. Все файлы, сохраненные на моем компе, исчезли. Их словно удалили из реальности, и я не могу достать их обратно.

Петропавловский задумчиво покрутил в руках карандаш.

– Есть еще какой-то факт о книге, которым ты можешь поделиться?

– «Чертовски черный лес» – название, которое придумал Утомский. Изначально она называлась «Духовная спарша». Разумеется, издавать фикшен под таким названием никто бы не позволил.

– Как? – переспросил Костя, отрываясь от блокнота. – «Спаржа»?

– Да не «спаржа», а «спарша», – пояснил главред. – Это санскритский термин для чувственного впечатления, но углубляться я не берусь. Ты проголодался, стажер? Сходите потом с Соней на обед, что ли.

Костя обиженно надулся и чуть не сломал карандашу грифель.

– Рид, могу я задать еще один вопрос? – продолжал тем временем Петропавловский. – Что такое crux interpretum?

«Рид», – начертил Костя. Кажется, ее так называет только главред, для остальных она Ари. Погрыз карандаш, приписал «read».

– Крест интерпретаторов. Так отмечают место, которое не поддается ни исправлению, ни истолкованию.

– Тебе встречалось это словосочетание в рукописях?

– Да. Утомский дал мне посмотреть один текст.

Костя и Петропавловский переглянулись.

– И как? – дрожащим голосом спросил Костя.

– Идея интересная, воплощение хромает. Но не безнадежно. Впрочем, я бы попросила надбавку для литредактора^[10].

Костя опустил голову, посмотрел на лист в блокноте и понял, что он все это время бездумно рисовал портрет Ариадны. Греческая статуя в бежевом свитере с воротником под горло. Точеный нос, тонкие брови, полные губы... Холод мрамора.

Он не чувствовал от нее никаких эмоций.

Что сейчас, что в редакции рядом с суетливой Эльвирой и даже после с железной Лерой Ариадна казалась... самой отстраненной. Вещь в себе. Холодная королева с теплым золотом волос.

– Виктор Васильевич. – Литред сузила глаза, наблюдая за Петропавловским. – Вы считаете, что убийца Сильвы сейчас в этой переговорке?

– Такая вероятность есть, – ответил главред. – Я всегда исхожу из простого факта: в реальности возможно все. Как вам кофий, кстати?

– Чудесный, но очень в вашем духе. Допрос окончен и я могу идти? – Литредактор скрестила на груди руки.

– Никогда никого не удерживаю, сударыня. – Петропавловский пожал плечами. – Но вот у этого молодого человека есть для вас еще работа.

– Я слушаю. – Она сама не двинулась, но взгляд переметнула на стажера.

– Сильвер Рокс... – начал мямлить тот, – написал еще роман. Любовный. Я только... кгхм... не понимаю, мне кажется, это не его текст, но нужно его улучшить...

– Короче, стандартный срок, повышенная ставка, – со вздохом пояснил Петропавловский. – Язык грязный. Много вопросов. Итоговый текст направишь Казимиру. По рукам?

– Идет. У тебя есть мой номер, Казимир?

– Н-нет...

– Давай телефон, я добавлюсь.

Костя выудил из кармана телефон, передал девушке и смутился. Поводов для смущения было три: по краю экрана шла неказистая трещина (он пару раз неудачно отключил будильник, а еще Параграф пару раз скинул мобильник с дивана), с экрана улыбалась «Царевна-Лебедь» Врубеля, и, что самое главное, – он смущался обмениваться контактами. Особенно с девушками.

Не замечая всех трех пунктов (да и зачем бы ей замечать?), Ариадна залезла в мессенджер и ввела свой ник.

– Вот. – Она торжественно вручила ему аппарат. – Будем на связи.

Костя моргнул, с удивлением обнаружив новый контакт (возможно, безжалостной убийцы), у которого на аватарке стоял рыжий котик с клубком ниток.

– Если это все, откланиваюсь. И жду текст. – Ариадна поднялась со стула, подхватив сумку. – Всего хорошего.

Когда она закрывала дверь, Костя словно бы уловил искру. Повернувшись к Петропавловскому, отметил, что главред смотрит Ариадне вслед.

– Ну что, заметил что-нибудь? – спросил тот, перехватив его взгляд.

– Пустота. Нуль. Холод мрамора. Вы ее подозреваете? – Костя уставился в свой «конспект».

– Ты так будешь спрашивать про каждого, кого я вызываю на допрос? – хмыкнул главред.

– Нет, но, Виктор Васильевич, я, кхм... с вами честен. А у вас явно есть информация по Ариадне. Делитесь.

Петропавловский помолчал, очевидно, выбирая, какую именно часть истории ему рассказать.

– Помнишь, детектив, я говорил тебе, что ты волшебник и что это редкость? Так вот. Те же слова я, совершенно обычный человек...

– Да ну? – вырвалось у Кости.

– ...когда-то говорил и Ариадне. Дело в том, что она – райтер.

Главред скрестил руки на груди.

– Ну и, отвечая на твое восклицание, – мое умение внимательно смотреть на текст и людей и моя обширная эрудиция в самых разных областях не делают меня богоподобным. Я просто профессионал, и на этом все.

Костя постарался не улыбнуться и не хихикнуть, чтобы не спугнуть, как ему казалось, довольно обширное эго главного редактора.

– Вот ты, Костя, умеешь читать между строк и видеть оборот полосы. А есть и те, кто способен хоть немножко, но менять ткань мироздания. Буквально – переписывать бытие. Это райтеры. И Ариадна – одна из них. Любой ее текст настолько живой, настолько острый, что при прочтении он тут же прорезает наш мир.

– Поэтому она редактор – чтобы не писать свое и никого не ранить, но при этом все еще работать с текстом? – догадался Костя и задумался: «А я-то кто и кем хочу быть: писателем или редактором?»

– Да. И она не единственная с таким даром – однако же ее дар чересчур силен. Настолько, что она называет его проклятием.

– Но вы же тоже... владеете текстом... – не унимался Костя.

– Нет, Козлов. Я понимаю структуру и логику, но у меня нет ни малейшего желания писать самому. Думаю, в этом-то вся загвоздка. Кто-то добывает алмазы, кто-то нужен, чтобы их огранить. И это нормально. Магия начинается там, где человек может воплотить свой талант. Кстати, об этом – с написанным есть такой нюанс: неважно, набран ли текст заклинания на компьютере или написан от руки, но важно, чтобы кто-то его прочел. У вашей магии должен иметься хотя бы один читатель – пусть и не до конца понимающий вами написанное. Тут, знаешь, как с фокусами: истинный маг не тот, кто размахивает руками и кричит: «Абракадабра!», а его ассистент, что лезет в ящик и там меняет одежду и уворачивается от ножей.

– То есть убийца Рокса мог не находиться в здании? – ахнул Костя.

– Скажи-ка, Козлов, что отличает хороший роман от плохого? – вздохнул Петропавловский.

– Ну... язык там... персонажи.

– Наличие у персонажей мотивации. То бишь мотива. Нам нужно понять, кто хотел убить Сильву и зачем.

Воцарилось недолгое молчание.

– А райтер, он... она... ну... совсем всемогущ? – спросил Костя. – Должно же быть ограничение...

– Софья! – усмехнулся Петропавловский, откинувшись на спинку стула и повернув голову к ассистентке. – Видишь? Я тут подумал... Наверное, это будет шоколадный сироп.

– Да ну вас, Виктор Васильевич, – вздохнула Соня, перелистывая страницу.

– Вмешательство в реальность – материя сложная и неблагодарная. Допустим, вы поняли, что умеете неосознанно менять мир. Все ваши слова становятся запросом для бездумной божественной нейросети, которая все – повторяю: все! – воспринимает буквально. Мы не всегда можем предугадать, как именно, с какими последствиями.

Написанное не должно противоречить законам мира и причинно-следственным связям. Грубо говоря, райтер не может написать что-то вроде «в небе материализуется НЛО» или «у меня в кошельке сам собой появляется миллион денег». Но можно описать крушение самолета и можно заставить кого-то перечислить вам средства на счет. То есть важно вписывать то, что ты хочешь получить, в сюжет реальности. Границы повествования охраняются строго, и, если из ткани мироздания вырезается слишком большой пласт, за райтером приходит Пограничник и забирает цену.

– А... Насколько большой?

– Больше пятисот знаков с пробелами.

– И какова цена? – спросил Костя, чувствуя, как сердце в груди забилось сильнее.

– Зависит от тяжести преступления. – Главред повел плечом. – Можно расплатиться зрением, слухом или... собственной душой или сердцем. Если повезет и райтер не слишком переусердствовал – но все же залез куда не следует! – то Пограничник просто заберет у него левый глаз.

Костя нервно сглотнул.

– Но от Пограничника можно убежать? – с надеждой уточнил он и, увидев, как тянутся вверх уголки губ Петропавловского, тут же спохватился: – Точно. Вы исходите из того, что все на свете возможно. Райтер может поиграться с текстом.

– Верно! – Главред хлопнул в ладоши и начал подниматься со стула, показывая, что аудиенция закончена.

Костя добавил пару штрихов к наброску Петропавловского, перелистнул страницу блокнота и почувствовал, как на него накатывает дежавю.

«Я уже задавал вопрос про всемогущество, – вспомнил он. – В прошлом году... Кажется, осенью. Я осмелился позвать Лизу прогуляться вместе».

* * *

Сентябрь прошлого года

– Только вообрази: все, что ты можешь представить, внезапно становится реальностью, – небрежно протянула Лиза, прокручивая в руке кленовый лист. – Все-все. Мир во всем мире, бесконечное богатство, вечная жизнь. Ты всемогущ, ты все можешь осуществить, стоит лишь... написать об этом.

– Так писанина и без этого меняет мир. Вон люди сначала написали сказку про ковер-самолет, а потом придумали аэропланы всякие. Чем не воплощение? – отметил Костя, глядя на ее руки.

Ему не хотелось говорить о философских вопросах. Ему хотелось воспевать ее черты, но выбора особо не было.

– Нет, это вопрос человечества и вечности, а я скорее про ежеминутное личностное. У тебя есть мечта, ты прописываешь ее четко, во всех деталях, и вот – она становится явью.

– Какая цена? – недоверчиво уточнил Костя.

– Какой ты зануда! – Лиза возвела глаза к небу и с улыбкой вернула взгляд на своего спутника. – Я говорю тебе о всемогуществе, а ты уточняешь прайс?

– Ну, ты тоже задаешь этот вопрос своим рекламщикам, – осторожно отметил прозаик. – У всего на свете есть цена. У волшебного мира должны быть правила. Наверное, в этом прикол равновесия.

– А что, если цены нет? Ну просто... нет, и все? Что, если мы придумываем себе цену? Что, если цифры – условность и мы все это время в любой момент могли... воспарить, как птицы?

– Человечеству понадобились долгие годы, чтобы принять эту идею, построить и запустить сначала небольшой спутник и только потом космический корабль, – со вздохом продолжал разговор Костя, глядя, как она заправляет локон за ухо. – Именно цифры и формулы подняли нас над землей. Да, смелость и вера в себя действительно двигают прогресс, но именно продуманность и знание дают им крылья, дают инструмент, чтобы подняться выше. Законы и правила – это не границы, которые тебя сдерживают, а разложенная перед тобой лестница, по которой ты волен пройти к своей цели. И ценой обретения будет усталость в конце пути.

– Блин, Кость, ну так именно поэтому ты до сих пор живешь в тесной однушке на задворках города, – вздохнула Лиза. – Тебе не хватает смелости.

– Мне не хватает усидчивости и веры в себя, – признал прозаик.

Лиза замедлила шаг и бросила на него кокетливый взгляд.

– А что бы ты пожелал, если бы был всемогущим?

– Я сперва разобрался бы в том, как мое всемогущество работает, – не унимался Костя. – Кто мне его дал? Какая побочка? Какие последствия?

– Зануда!

– Ну хорошо, а ты? Что бы ты делала со своим всемогуществом?

Лиза остановилась, прижала лист к груди и произнесла:

– Загадала бы, чтобы меня любили.

Костя замер, открыв рот. Протянул к ней руку.

– Но ведь...

– Да, понимаешь. – Она отмахнулась и нахмурилась, не замечая его устремленности к ней. – Чтобы он меня полюбил.

– То есть все твои мечты о всемогуществе заключаются в одном-единственном пункте? И все дворцы, полеты и звезды тебе нужны исключительно в одной-единственной точке? – не унимался Костя.

– Тебе не понять. – Губы Лизы сложились в извиняющуюся улыбку: так улыбаются взрослые, когда ребенок спрашивает их о сложных понятиях вроде веры, любви или надежды. – Понимаешь... мне хочется не просто воплотить эти мечты. Мне хочется воплотить их вместе с кем-то.

* * *

Костя тряхнул кудрями, сбрасывая воспоминание.

– Так... как насчет обеда? – осторожно спросила Соня, последней выходя из переговорки.

– Я пас, – ответил Петропавловский и посмотрел на свои часы. – Идите без меня.

– Виктор Васильевич, вы опять забудете пообедать! – расстроилась ассистентка.

– Кофе попью. – Тот отмахнулся. – Не смотрите так, Софья! Это всего лишь четвертая чашка за сегодня!

Соня вздохнула и повернулась к Косте.

– Тебе хоть издательство-то показали?

– Н-нет... Мне только показали, где мое место, чай и конфеты. – Стажер почесал затылок.

– Поехали на девятнадцатый. – Соня потянула его к лифту, и сережки-кисточки в ее ушах задорно качнулись. – Скоро поймешь, что работа здесь – больше чем чай и конфеты.

* * *

На вешалке в кабинете директора редакции Г. Ф. Фаустова висела кепка-четырехклинка.

– Спасибо, что согласились уделить мне время, Григорий Фавзиевич, – поблагодарил ее хозяин, следователь Дмитрий, садясь напротив.

– Не стоит, не стоит. Вы просто выполняете свою работу, верно же? – отозвался директор, откидываясь назад в мягком кресле.

Дмитрий разложил на коленях планшет и поднял глаза на собеседника: черные как смоль волосы до подбородка, лощеные и идеально прямые, густые брови, синяя рубашка, цветастый галстук с разноцветными буквами, расположенными в произвольном порядке. Руки с аккуратными ногтями сложены поверх черной лакированной трости.

– Григорий Фавзиевич Фаустов, директор редакции № 13 издательства «Эгеон»... Все верно?

– Да.

– Вас недавно назначили на эту должность?

– Именно так.

– Можете рассказать, как это произошло и куда делась ваша предшественница?

– О, это долгая история, – улыбнулся Фаустов. – Если вкратце: я просто хорошо делал свою работу, а моя предшественница хорошо пускала пыль в глаза начальству. Но вскоре ее художественный замысел был разоблачен, и место оказалось вакантно.

– Что вы знаете о Сильвере Роксе – Станиславе Лисицыне?

– Соболезную его жене. И соболезную нам. Уверен, этот автор мог бы еще много хорошего написать. И да, это я привел его в издательство. Он должен был быть моим автором, но его передали Утомскому, хотя на самом деле это я его нашел. Вместо этого на меня навесили пяток других, куда более проблемных и куда менее денежных писателей.

– И что вы сделали?

– Ничего. Просто продолжил работать работу и добиваться поставленных целей. Выпустил всех пятерых авторов вместо одного и запросил повышение. А также усовершенствовал процесс подписания договоров для нашей редакции и выбил себе аудиенцию у высшего начальства.

– И после этого вас повысили?

– О нет, – ухмыльнулся Фаустов. – Высшее начальство меня просто выслушало, а мой непосредственный руководитель обвинил меня в некомпетентности.

Рука следователя зависла над портативной клавиатурой. Дмитрий поднял взгляд на свидетеля: тот поджал губы и чуть ухмылялся.

– Как так? – вырвалось у следователя.

– Политика корпораций – повышать не тех, кто работу работает, а тех, кто угоден.

Следователь сузил глаза.

– А теперь настал ваш черед быть, как вы выразились, угодным?

– О нет. Я просто пересидел всех остальных, и больше никого не осталось. Пришлось смириться с вынужденностью моего повышения. – Фаустов пожал плечами. – Вы, кстати, читали книгу «Менеджмент неудач: как не сломать ногу на карьерной лестнице, перепрыгивая через ступеньку»?

– Боже упаси!

– И я не читал. А говорят, там много мудрых мыслей и потрясающее оформление. Коллеги мне ее очень рекламировали. Вон в шкафу стоит, можете себе взять экземпляр на память.

– Спасибо, буду выходить – возьму. – Дмитрий сверился с бумагами. – Где вы были тринадцатого марта?

– Я присутствовал на открытии, сказал пару слов в микрофон и почти сразу уехал. У моего друга в тот вечер был день рождения... – Фаустов почесал подбородок. – Кгхм... к сожалению, весь караоке-бар «Классика» помнит мое выступление.

Следователь черкнул пару строк и задумался.

– Вы читали рукопись Рокса?

– Обычно я стараюсь читать новинки, это да. В отличие от моей предшественницы. И я попытался начать читать, но рукопись была отвратительной. Пришлось на некоторое время переключиться на тру-крайм подкаст, чтобы забыть этот ужас. И... прежде чем вы спросите, – да, за неделю до своей смерти Сильва был у меня в кабинете.

– Вы с ним близко общались?

– Нет, только по работе. Но он попросил у своего редактора поговорить со мной и несколькими редакторами, чтобы дополнить свой роман.

– И что же он спрашивал?

– Очень стандартные вопросы. Как мы выбираем книги, что мы читаем и что сами думаем о новинках.

– Вы предложили ему почитать «Менеджмент неудач»?

– Ну нет! Для него у меня лежал томик Стивена Кинга. Сильва комплексовал, что поздно попал в печать, а вот Кинг заработал первые 25 центов за рассказ уже в семь лет. Ну я и объяснил ему, что Стивену приходилось выживать: отец Стивена ушел за хлебом и не вернулся – отправился к молоденькой официантке; мать же объявила детям, что отца забрали марсиане. Мне кажется, это многое объясняет.

– Возможно. Я не читал Кинга. Хм, но то есть последний роман Рокса – это роман об издательстве?

– Должен был быть. Если бы он его дописал.

Рука следователя вновь зависла над планшетом.

«То есть одна из тайн издательства не должна была всплыть на поверхность, – подумалось ему. – Вопрос в том, какая из...»

– А... хм... ваша предшественница спокойно выполнила передачу дел?

– Да ну нет, конечно! – усмехнулся Фаустов. – Она из вредности ничего мне не скажет. Пришлось во всем разбираться самому.

Борисов задумчиво покрутил в руках стилус.

– Что вы знаете о Викторе Васильевиче Петропавловском? Он ваш подчиненный?

– Нет. Кажется, он подчиняется только высшему начальству.

– Вы его видели в день убийства?

– Нет, но, насколько мне известно, он почти всегда задерживается допоздна.

* * *

Лифт на этот раз ехал недолго, но был забит до отказа. Соня и Костя втиснулись между полноватым мужчиной с пакетом доставки и женщиной с вишневыми волосами. В углу возвышался долговязый парень в пиджаке и разговаривал на весь лифт, прижимая к уху пальцем наушник.

– В общем, на первом этаже холл, на третьем – коворкинг и несколько переговорок, – тихо, чтобы не слышал весь лифт, начала Соня, встав на цыпочки, чтобы доставать до Костиного уха. Он, в свою очередь, наклонился, чтобы ей было удобнее. – Если захочешь уединиться подальше от коллег с ноутбуком, приходи сюда. Тут еще есть небольшая кухонька в дальнем конце... Но я ее не очень люблю. На четвертом отдел аудио и проектов под клиента. Вряд ли тебе туда понадобится... Но у них стоит смешной фикус в коридоре, на который я наклеила накладные глаза... – И, поправив круглые очки, совершенно буднично, так, словно представляла Косте старого приятеля, добавила: – Теперь это Грут.

Костя глупо распахнул глаза и уставился на нее. В этот момент двери открылись, и за ними обнаружился уставший айтишник Айзек, державший в руках маленький принтер так, словно это не техника вовсе, а больной зверек, записанный на прием к ветеринару. Выдернутый шнур был положен сверху и напоминал хвост. Бедолага (айтишник, а не принтер) быстро сообразил, что поместится либо он, либо его питомец, так что сразу кивнул: дескать, езжайте без меня.

– На седьмом этаже сидят айтишники, – пояснила Соня. – А на восьмом ты был: там кадровики и бухгалтерия.

Лифт остановился, двери раскрылись, и часть народа выплеснулась на этаж.

– На девятом сидят юристы, – продолжила Соня, когда броуновское движение в лифте (все встали чуть посвободнее) прекратилось. – А на десятом расположены диспетчерские. Вот туда нужно будет заглянуть, там сидят диспетчеры типографий – с ними ты будешь решать вопросы по печати – и диспетчеры, которые передают твой текст между этапами. И там же корректорская. А на одиннадцатом сидит производство... Верстаки, техспецы и прочие. Это тоже отдельная песня. А дальше уже идут этажи художественной редакции. На двенадцатом живут фантасты и классика. Ну, про тринадцатый ты знаешь... А, и помни, что в Отдел особых проектов ведет только дальний лифт. Он ходит со второго по минус третий. На всех остальных лифтах ты не доедешь...

Лифт наконец добрался до девятнадцатого этажа и выпустил Соню, Костю и парня с гарнитурой из своего чрева.

– Идем. – Соня поманила его вперед. – Тут у нонфика есть своя небольшая кухонька. Очень уютная. И вид там – закачаешься. Выше сидит только глава издательства... Ну и крыша. С электриками и голубями, наверное.

Ассистентка нырнула за стеклянные двери.

Синий коридор протягивался через оживленный опенспейс. Стеклянные перегородки тут были завешены плакатами с музыкальными группами и постерами с разными фильмами.

– Искусство, культура и эзотерика, – пояснила Соня, перехватив взгляд Кости, и завернула налево, в небольшой закуток.

Там, в нише в стене, стояли маленький автомат с шоколадками и сэндвичами и несколько белых столиков. Большое окно же выходило на городскую панораму.

Костя подошел ближе. Внизу вырастали десятиэтажки, чередуясь со старыми кирпичными домами, кое-где срываясь на покатые крыши, а вдалеке сбилась в кучу стайка стеклянных небоскребов, стремясь проткнуть небо, точно воздушный шар.

Облака плыли над панельками слева направо, стекаясь к издательству, словно хотели собраться над его крышей и накрыть пушистым ватным одеялом. Солнце перекатилось за свой зенит и старалось лучами обнять все небо, отдавая последнее золото и неизбежно тускнея.

Костя залюбовался видом. Соня встала рядом.

«Мы встретились в странный период моей жизни», – пронеслось в голове. Костя улыбнулся и скосил глаза на свою спутницу, но обнаружил, что рассматривает она не небо и не крыши домов, а ассортимент стоящего рядом автомата.

– Черт, тарталетки с голубикой разобрали, – вздохнула она, прежде чем повернуться к Косте. – Ну вот. А ты голодный? Перекусим тут или спустимся в столовую?

Костя почесал в затылке, разглядывая ассортимент автомата.

– Да, давай тут, – решил он, заметив сэндвич с тунцом и газировку со вкусом чая.

Расплатившись, помощники Петропавловского зашли на кухоньку и устроились возле окна.

Поглядывая на Соню, Костя пытался вскрыть упаковку сэндвича (она решительно не поддавалась). Прозаик словил себя на мысли, что Соня почти всегда неприметна, но ее нахождение в радиусе метра от вас беспричинно создает дополнительный уют и максимально располагает к общению.

– Как думаешь, – озвучил Костя тревожившую его мысль, – Рокс бы действительно... написал шедевр?

– Не знаю, мне и предыдущие его книги не особо нравились. – Ассистентка поправила очки и пожала плечами, отламывая ложечкой кусочек тарталетки с клубникой. – Ты... типа... чувствуешь вину?

– Нет... то есть да... то есть... – Упаковка порвалась в самом ненадежном месте, и ломоть хлеба вывалился, крошась и теряя салатный лист. Костя поник. – Ох, нет. Просто, когда я писал этот текст, я надеялся, что он станет... интересным. Не такую загадку я хотел предложить читателям.

– А вышло чересчур реалистично? – хмыкнула Соня и тут же спохватилась: – Прости. Выдыхай – в жизни полно неожиданностей, и не все их нужно брать на свой счет.

– Да, мир редко отвечает моим ожиданиям. – Костя собрал сэндвич заново, откусил; из него с другой стороны выпал второй лист салата.

– От этого жить еще интереснее. Разве нет? Никогда не знаешь, чем закончится история. Это как захватывающая многотиражная книга. Нет, серия книг! Нескончаемая.

– На дешевой бумаге? Ежемесячник? – уточнил Костя, поддевая салатный лист.

– Это уже как повезет. А ты бы что выбрал? Подарочное издание?

– С фольгой и лентой ляссе как минимум! – рассмеялся Костя. – М-да... Но чувствую, что моя жизнь больше походит на журнальную периодику.

– Значит, там есть комикс с классной рисовкой от известного автора! – Ассистентка подмигнула ему.

* * *

– Ты третий раз заносишь мне сплетни, а я просил тебя принести список блогеров, которые присутствовали на последней встрече с Роксом, – меланхолично заметил Петропавловский, забирая чашку из-под жерла кофемашины. – И которых пускали внутрь по паспорту.

– Сейчас исправлюсь! – Сидевший в кабинете главреда Роман вытащил из кармана телефон. – Вот, скинул.

– Кто утверждал этот список?

– Я утверждал. Ты меня подозреваешь? – оскорбился маркетолог.

– Ерунду говоришь. С чего бы мне подозревать человека, который согласовывал список гостей и который первым обнаружил труп? – хмыкнул главред, усаживаясь на стол и с любовью вглядываясь в вязкую темноту бодрящего напитка. Затем поднес чашку так близко к лицу, что очки запотели, и вдохнул аромат.

– Фу тебя, – протянул маркетолог. – Список скинул. Скажу сразу: там есть одна девочка, которую не я приглашал. Она сама напросилась.

– LikaBooks&Flowers? – предположил Виктор Васильевич, открыв на компьютере присланный файл. – Ник не очень... остросюжетный.

– Она, да. Она последнее время зачастила, появляется на всех тусовках, так что в целом это неудивительно.

– Ты в переговорку-то тогда заходил?

– Окститесь, Виктор Васильевич! Я не переношу вида крови. Я еле заставил себя набрать Машу. Я даже не смог набрать номер скорой! Не сообразил. Набрал Машу, сказал: «Привет, бэйб, у меня тут труп», – и грохнулся в обморок. Так что врачи откачивали меня, а не Сильву. К сожалению, его уже было поздно откачивать.

Рома обеспокоенно поднял глаза на Петропавловского. Свет от монитора отражался в очках у главреда, так что было невозможно определить, куда тот смотрит.

– Что такое сrux interpretum, Ром?

– А? Это какой-то новый импринт? Или фирма одежды? Понятия не имею. А мне следует знать?

– Нет. – Главред покачал головой и перевел взгляд на часы.

Они походили сейчас на иллюминатор самолета, пролетающего над ночным городом: тонкие желтые линии горящих автострад складывались в миниатюрную карту одного из районов столицы.

И по этим линиям следовал мигающий красный маячок. Спустившись вниз по тонким золотистым бусам еще на квартал, маячок остановился и залил весь экран зеленым светом, высветив название локации: «ЗАКРЫТЫЙ БАР-КЛУБ „ЛАБИРИНТ“».

– Бинго! – прошептал главный редактор.

* * *

– Это еще что за ужас? – простонал Костя.

– Дыши. Всем сложно поначалу, но потом ничего, привыкают, – успокаивала его младший редактор Женя, крутясь на стуле около его стола и ехидно посматривая на нового редактора. – Я тут тебе уже сортировку настроила, смотри.

– А здесь куда кликать?

– Сюда. Все не так плохо, правда. Сначала выглядит стремно, потом втягиваешься.

– Боже.

– Нет, эта штука далека от Бога.

– Я ничего не понимаю, – признался Костя. – Это выглядит как сущий ад.

На экране – рабочий стол программы «6С офис».

– Смотри, Симба, это твои проекты на следующий месяц. Сейчас у тебя сдается в печать книга «Рассвет нашей любви». Там все готово, нужно только написать ТЗ на обложку, выбрать художника, поставить ему заказ, проконтролировать сроки выполнения, внести правки от Алисы Ибрагимовны, одобрить у директоров и отправить на одобрение правообладателю. Все запомнил?

– Ничего не запомнил, но все сделаю.

– Отлично.

– Так, а... что такое «ТЗ»?

– Техническое задание. Собираешь референсы, пишешь текст на четвертую сторонку, – терпеливо пояснила Женя и сделала еще один оборот на стуле.

– Так, а одобрять...

– Сначала оно должно понравиться тебе. Потом твоему начальству. Потом начальству твоего начальства. Возможно, маркетинг возьмет показать ее потенциальным клиентам и читателям.

– Короче, тебе надо угодить сразу всем, – радостно встряла Лера. – А, и еще быть осуществимым, не нарушать законы Российской Федерации и не плагиатить.

– Удачи, – улыбнулась Женя.

– Успехов, – хмыкнула Лера.

Костя запустил пальцы в волосы и застонал.

Отчаяние. Усталость. Желание оказаться в другом месте.

В этот самый момент из коридора начал доноситься звук нарастающего спора, почти переходящего в крик, и в отдел вошли двое: невысокий, но статный человек в галстуке с разноцветными буквами алфавита и высокая, но сутулая женщина.

– Гриш, да что это такое, да как это объяснить, что мы делать будем теперь! – тараторила она, и Косте показалось, что стекла чуть завибрировали, и даже Лерины кактусы, особенно Джонсы, как-то заметно поникли.

– Смотри: это Фаустов, новый директор редакции, – шепнула ему на ухо Лера. – А это Леся, один из заместителей заместителя или как-то так. Что-то там замещает, но, видимо, сама не знает, что именно. Терпеть не может людей с понятно прописанной должностью.

– Сейчас разберемся. – Мужчина в галстуке кивнул, поправил галстук у шеи и остановился у стола Алисы Ибрагимовны. – Алиса, видела письмо? Заглянешь ко мне в кабинет вместе с этим... – Он уставился на экран смартфона. – Ка... Казимиром Козловым. Я его почему-то ни разу не видел.

– Это стажер, он здесь и недели не работает! – Алиса Ибрагимовна всплеснула руками. – Проект просто на нем значится, потому что предыдущий редактор уволен... Так-то Казимир его в глаза не видел...

– Ничего. Пойдемте ко мне в кабинет, обсудим.

– Что мои девочки должны были сказать? Как мне за это отвечать? – не успокаивалась Леся.

– Что случилось-то? – вопросила Алиса Ибрагимовна, вставая рядом с Костей.

– Книга «Котокафе в Осаке»! Вышла! Без плашки! «Восемнадцать плюс»! А она! Восемнадцать плюс! – затараторила она. – Там на первых же страницах мужчина берет свой...

– Олеся, успокойтесь, – миролюбиво осадил ее Фаустов, усаживаясь за свой стол. – Алиса, Казимир, садитесь и расскажите, как так вышло, что теперь есть повод подать в суд на нашу редакцию.

– Да я, право, не знаю подробностей. – Алиса Ибрагимовна пожала плечами. – И я уверена, что и Казимир не знает – он работает здесь первый день.

– Вот видите! У них так всегда! Никто ничего не знает! – фыркнула Леся. – А отчитываться нам!

– Кстати, а когда будет встреча по поводу новинок февраля? Уже март заканчивается... – максимально дружелюбным тоном спросила Алиса Ибрагимовна.

Разумеется, это привело Лесю в боевой настрой, и началась аккуратная словесная битва – впрочем, не выходящая за рамки этики. По крайней мере, обе женщины не выходили за рамки своего понимания этики. Леся применяла манипулятивное давление, основанное на прямых нападках, Алиса Ибрагимовна парировала, обороняясь фактической базой улик, и посмеивалась.

Фаустов тяжело вздохнул, поднял со стола стопку бумаг, постучал ею по столешнице, выравнивая, и отложил в сторону машинальным движением.

Костя проследил за его руками и внезапно чуть не подскочил: из вертикального лотка для бумаг, венчавшего угол стола, выглядывал лист, на котором явственно виднелось «...делка в Переделкино 2025».

Мог ли это быть лист, вырванный из ежедневника погибшего писателя?

Костя сжал руки в кулаки так, что побелели выступающие костяшки пальцев, и отвел взгляд, чтобы остальные не заметили.

Сперва ему стало страшно, что он привлек внимание, но затем он сообразил, что Фаустов не знает об их визите к вдове Лисицыной. А даже если и знает, он вряд ли в курсе, что этот блокнот – улика.

Осталось понять, как бы раздобыть эти листы так, чтобы директор не заметил.

«Оу, ты в первый же рабочий день прикидываешь, как совершить кражу?» – умилился внутренний голос, почему-то повторяя интонации Лизы.

Костя огляделся: да, дверь, по всей видимости, запиралась на ключ.

– Короче, Алиса, ставьте запрет продаж, – рявкнул Фаустов. – А вы, Леся, следите за языком. В конце концов, разбирать подобные кейсы – ваша работа.

Он встал, показывая, что всем пора покинуть его кабинет.

* * *

– Запрет продаж? Отличное начало, – просияла Лера. – Женя, ты слышишь? «Котокафе в Осаке» под запретом!

– А что там такого? – удивилась Женя.

– Там, оказывается, киски, – фыркнула Лера. – Постельные сцены. Без зоофилии, но с подробным описанием... хвоста и усов.

– Господи, – простонала младший редактор. – Час от часу не легче.

Костя лихорадочно и бездумно осматривал опенспейс в поисках того, что помогло бы ему пробраться в кабинет директора. Растерянность, страх, необходимость действовать...

Он чувствовал себя одновременно Томом Сойером и индейцем Джо. Ну и совсем чуть-чуть – Казимиром Козловым. Чуть-чуть, потому что прекрасно понимал: если ему, прозаику Козлову, дать себе почувствовать себя собой, никаких приключений не случится.

«Как выкурить директора из его кабинета, как выкурить директора из его из кабинета...», – повторял он про себя, с каждым разом набираясь все больше задора и смелости.

Тут на глаза ему попалась зажигалка, лежавшая на столе у Леры.

«Держись, Бекки, я иду!» – решительно подумал Костя-Том.

– Я возьму? – вежливо спросил он.

– Оке. – Лера кивнула и прищурилась. – Так ты тоже из тех, кто вредит своему здоровью?

– Я бросаю, – лихорадочно выдумывал Костя. Его трясло: фальшивая маска приключенца держалась крайне плохо, из-за нее выглядывали слишком честные прозаически голубые глаза.

– С тобой сходить?

– Нет! В смысле, не сочти за грубость... Бывают моменты, когда нужно перекурить в одиночестве. А тут... ну... многое навалилось... И зажигалка... моя сломалась.

Лера смерила его подозрительным взглядом, подперев щеку рукой, потом протянула-таки зажигалку.

– Держи, стажер. Только будь аккуратен.

«Наверное, это будет подозрительно, – размышлял Костя, шагая по коридору и нервно кивая всем проходящим мимо. – Я взял зажигалку и тут же... Я подозрителен. Я ужасен. Я преступник».

Вжав голову в плечи, он огляделся по сторонам и нырнул на лестничную площадку. Подумал, потоптался. Сгонял на этаж с автоматом, купил непрозрачную банку газировки. Вернулся на лестницу. С бодрым пшиком открыл газировку; пена устремилась вниз, он ее слизнул. Вытащил из нагрудного кармана пластмассовую ручку. В этот момент этажом ниже раздались женские голоса, и он втянул голову в плечи еще сильнее, будто страус, но внизу хлопнули дверью, и все стихло.

Чиркнул зажигалкой и, не понимая, дрожит это пламя или его руки, поджег пластик. Вытянул руку с ручкой вверх, будто бы нес олимпийский огонь, перемещая горелое поближе к датчику дыма («Меня уволят, меня уволят, меня точно уволят»).

Кругляш датчика всосал в себя дым и изменил мигающий зеленый сигнал на постоянно горящий красный.

Костя сунул ручку в банку с газировкой, утопив ее там полностью, и нырнул за дверь.

Сердце нещадно колотилось.

«Ну просто герой боевика, – раздался сладкий голос в ушах. – Мой герой».

Почти зажмурившись, прошаркал по коридору мимо кулера.

Словно подкосившись, облокотился на стол и качнулся сесть на свое место, выкладывая зажигалку на Лерин стол.

– Спасибо.

И понял, что ничего не изменилось: все тот же офисный шорох и гул, стук клавиатур.

Никакого сигнала о бедствии.

– Ты чет быстро, – отметила Лера, забирая зажигалку.

– Говорю же: я бросаю, – пробормотал Костя, не узнавая свой голос.

Не сработало? Придется повторить?

Страх, вынужденность действия, необходимость скрываться, страх.

Краем глаза заметил, как Алина, которую отлично было видно с этого ракурса, склоняется над телефоном.

«Ты всегда права, – услышал Костя знакомый голос. – Во всем. Так что не бери в голову. Они не могут знать лучше тебя».

Моргнув, еще раз посмотрел на Алю.

Возле ее стола сидела Лиза.

– Ты правильно делаешь, что молчишь, – сказала она и протянула руку к Але.

Костя замер. Алина откинулась на стуле, глядя в пустоту. Лиза исчезла.

Голова у Кости закружилась, да так сильно, что он едва усидел на месте.

«Или я слишком стар, или у дара есть побочка».

– Запрет продаж поставлен, – сообщила Женя, подходя к стажеру.

И в этот момент противопожарная система наконец включилась.

– Вот уж не знала, что вместе с запретом продаж можно еще и огонь включить, – фыркнула Лера, вставая с места. – В 6С и такой функционал подвезли?

Но Костя не услышал шутки: он выскочил в коридор и спрятался в уборной (и зачем-то зажмурился).

Выждав (наверное, целую вечность), пока шаги в коридоре стихнут и останется лишь вопль сирены, прозаик выскользнул в коридор и двинулся в сторону кабинета директора, озираясь по сторонам.

Дверь в кабинет была приоткрыта.

Костя осторожно потянул за ручку и заглянул внутрь: пусто.

Юркнул в кабинет, притворил дверь, прислонился к ней спиной, отдышался. Затем мягко, точно кошка (кот Параграф на деле носится по квартире как стадо слонопотамов, с ним нет смысла сравниваться), подошел к столу и за краешек вытянул заветные бумаги.

«Спасибо за подсказки!

Ул. Воровского, 156».

Сфотографировал на телефон, вздрогнув от звука камеры, засунул на место дрожащими пальцами («Не хотело засовываться, помялось, надеюсь, не заметит»). Окинул взглядом книжный шкаф: из ряда главных новинок издательства выбивался фолиант в потрепанном переплете. Оглянувшись на выход, потянул переплет на себя – черт, он чуть не оторвался! – и, выудив книгу, обнаружил, что на обложке нет никаких надписей.

Внутри листы оказались такими же девственно чистыми, за исключением первой страницы.

На ней было выведено следующее:

«ἐσχατιά

кто? Выяснить. Шагнуть в лабиринт».

Сфотографировать. Вернуть на место.

Два широких шага назад и оказаться за дверью.

Ссутулить плечи. Выдохнуть.

* * *

– Первый, я на позиции. Вижу вдову, входит в кофейню.

– Понял вас, второй. Я на месте, – тихо сказал Дмитрий Борисов, нажимая кнопку на наушнике, и аккуратно скосил глаза.

На Бэле драповое пальто с лисьим воротником и красные серьги в ушах. Она вошла, озираясь, но довольно быстро заметила нужный столик и села.

Борисов поднес чашку к губам и сделал маленький глоток американо. Все шло по плану: Бэла перезвонила «антикварам», ей назначили встречу. С его позиции было отлично видно, как вдова расправила на коленях юбку, достала из сумочки прямоугольный сверток, обернутый пакетом из универмага «Перепутье», и положила его на стол перед собой. К вдове тут же подошла официантка, услужливо наклонившись, и Бэла подняла перед собой меню, что-то спрашивая.

– «Перепутье» на перепутье? – спросили в наушнике. – Они серьезно попросили положить книгу в пакет из обычного универмага?

– Да, одно из требований, – хмыкнул следователь, не сводя глаз с надписи «утье» на прямоугольном свертке.

В этот момент раздался звон разбитой чашки и вскрик: официантка уронила поднос.

Вздрогнув, Борисов невольно обернулся.

– Прошу прощения, я сейчас все приберу! – извинялась девушка под взглядом возмущенного гостя, который не получил свой кофе.

Покачав головой, следователь повернулся и замер: пакета не было.

Бэла по наитию повела рукой и положила ее на стол – туда, где только что был сверток. Почувствовав скатерть, вдова повернула голову и, обнаружив исчезновение пакета, вскинула бровь.

– Второй, это первый, – забубнил следователь в рацию. – Второй, второй. Как слышно? Кто выходил из кофейни?

– Нет, никто... – растерянно констатировал Первый.

– Волшебно, – рассеянно протянул Борисов.

Схватившись за козырек кепки, Дмитрий обвел взглядом кофейню. Кто? Бабулька с мини-собачкой? Недовольный посетитель?

Все сидели слишком далеко, чтобы подойти и взять пакет.

Повернув голову в сторону окна, он заметил, как человек в темном пальто с пакетом «Перепутье» скрывается на парковке среди машин.

– Второй! Парковка! Вы видели? Человек с пакетом!

– Нет, никого... С пакетом, который есть у каждого второго, да?

Подорвавшись с места, Борисов выскочил из кафе, но поздно: на парковке не осталось ни души, ни пакета, ни «графа Монте-Кристо».

«Пятнадцать лет работы в полиции, из них почти восемь – в уголовке, – злился Борисов. – Чтобы какая-то тень – нет, какой-то долговязый черт – утянул у меня из-под носа вещдок!»

* * *

Крышка зажигалки в форме позолоченного быка звонко отщелкнулась. Язык пламени устремился наружу, жадно лизнув лист бумаги, где значилось:

«Сегодня в 15.00 в кофейне „Дилижанс“ Митрий Тавров забрал пакет «Перепутье», в котором лежала книга, и скрылся, никем не замеченный».

* * *

Из издательства продолжали выходить люди. Встревоженные или отшучивающиеся, кутались в пальто, задирали головы в надежде увидеть пожар.

Фаустов стоял чуть поодаль, сложив руки на груди, задумчиво смотрел на свою паству.

– Привет, Гриш, – раздался за ним голос, от которого директор вздрогнул и обернулся.

Наклонив голову набок и сунув руки в карманы черного пальто, за его спиной стоял Виктор Васильевич Петропавловский.

– Я все хотел спросить: а как тебя вообще угораздило? – ехидно спросил он, глядя на директора сверху вниз.

– Ну а куда меня еще, не главным же редактором отдела особых проектов! – отозвался Фаустов, усмехнувшись. – Бр-р. Врагу не пожелаешь!

– Да ладно тебе, у нас весело. – Главред ООП пожал плечами. – А вот к тебе черта с два проберешься. Скажи мне вот что: ты разговаривал с Сильвой перед смертью?

– Угу. Он пытался выудить из меня информацию, как изменить книгу. Сделать ее такой, чтобы она меняла мир. Искал, где еще можно найти такой источник.

– Да? – Глаза Петропавловского за стеклами очков заволокла тьма. – И что ты сказал?

– Напомнил ему, что это не стоит ни пяти, ни десяти тысяч тиража, которые я ставлю на новинку. Он сказал, что снова хочет тридцать. Я усмехнулся и вежливо обещал сделать все возможное.

Фаустов развернулся на каблуках и хотел было двинуться ко входу, но Петропавловский поймал его за локоть.

– Погоди, Гриша. Ты сказал: «...где еще можно найти такой источник». Значит, у Сильвы уже были какие-то связи?

– Да. – Фаустов поморщился. – Я попросил его черкануть адресок, он вытянул чуть ли не половину своего блокнота, чтобы дать мне адрес. Там бар-клуб «Лабиринт». Помойка, расположенная на Воровского, 156.

Часы Петропавловского завибрировали и показали входящий вызов. Попрощавшись с директором, главред выудил свой телефон и нажал «Принять».

– ПЕТРОПАЛСКИЙ! – заорало из трубки голосом следователя Дмитрия Борисова. – Объясни, какого черта происходит? Книга исчезла!

– Мой дорогой друг, – промурлыкал Виктор Васильевич. – Мне крайне лестно, что при наличии хтони любого сорта и расцветки вы сразу ассоциируете ее со мной... Но не могли бы вы добавить деталей?

* * *

Два года назад

Комната с неестественно ярким светом больше подходила для допросов, чем для собеседований.

Здесь собеседовались обычные люди, маги, экстрасенсы, райтеры, ридеры, корректоры и те, кто считает себя необычным, и те, кто является таковым.

– Добрый день, – мягко улыбнулась кадровичка Светлана. – Расскажите о себе. Почему вы решили работать у нас?

– Мне было двадцать три года, когда мой дар проснулся, – сказала Ариадна. – Я дописала свой первый – и последний – роман.

Откинувшись на стуле, златовласка начала накручивать на палец золотистый локон, притворяясь, что сказанные ею сейчас слова имеют смысл, и рассказывать историю, которую не могла поведать даже психотерапевту. Кадровичка мягко улыбалась, продолжая делать вид, что внимательно слушает.

– Я не сомневалась, что хочу стать писателем. Что это мое призвание, мой смысл жизни, мой долг.

Это было понятно еще с детства. Еще со школы. Все сочинения на отлично, все изложения на отлично, все диктанты. Я без труда поступила на филфак. Пушкин, Бродский, зарубежка, символисты... Все это захватило меня. Я жадно читала от корки до корки, успевая поглотить весь список литературы, в то время как остальные ныли о нехватке времени и пространства.

Я увлеклась культурологией. Мифы о конце света, Рагнарек, Пралая, Апокалипсис...

Я дописала роман, перечитала его сама и...

Мне кажется, именно здесь, в способности перечесть и исправить свое творение, в понимании его целостности, его сути... в его идеальной форме... именно здесь и лежит дар. Именно в этот момент он появился и у меня.

Я отдала роман своему будущему бывшему мужу, но стоило ему прочесть первую главу, как за окном начались раскаты грома, а в дверях появилась фигура в темной накидке! Я так испугалась. Я не знала, что делать. Разум отказывался принять реальность.

Тут-то и появился... Пограничник. Вернее, сперва появилась его собака: она впилась в монстра зубами, удерживая, а ее хозяин схватил меня за локоть и заорал: «Пиши! Пиши: „Монстр исчезает“».

Я схватила чистый лист и принялась строчить, но ничего не получалось. Окно открылось, в квартиру залилась вода, нас захватил водоворот.

Гончая рычала, монстр раззявил пасть, рискуя съесть нас, но Он не растерялся.

Он достал из кармана томик Хлебникова и начал читать.

– Бобэоби пелись губы...

Заумь^[11]. Долбаная заумь, ну конечно. Форма без содержания. Глокая куздра. Чтобы развоплотить текст, Он использовал вместо заклинания произведения Хлебникова.

Монстр взревел и исчез, потоп прекратился, в квартире тотчас стало сухо. Гончая мягко приземлилась на четыре лапы, превратившись в простую собаку, подбежала ко мне и лизнула в щеку.

– Я Пограничник, – сказал Он, помогая мне подняться. – Стою на границе миров и слежу, чтобы мир фантазии не рушил реальность. Вам повезло, что моя красавица, – Он почесал собаку за ушком, – вовремя учуяла неладное.

Я на цыпочках подошла к окну и выглянула: на улице снова светило солнце.

– Но впредь будьте аккуратнее, – сурово предупредил Пограничник.

Он рассказал мне, что я райтер. Сказал писать сообщения в прошедшем времени или голосовыми – магия не воспринимает голосовые как текст. Попросил сжечь мой роман. Сказал, что магия творится только при прочтении другим человеком. Сказал, что это опасно, что мир все загаданное воспринимает буквально – и мы не можем быть уверены, как оно воплотится.

Весть, которую Он мне принес, сломала меня: у меня забрали дело моей жизни. У меня ничего не осталось. Мой талант вытащили с корнем. Я чувствовала себя скрипачом, потерявшим руки, или футболистом, оставшимся без ноги. Неделями лежала в апатии. Я всемогуща – и одновременно с этим абсолютно бессильна.

– И вот я здесь. – Ариадна развела руками. – Претендую на открывшуюся вакансию ведущего специалиста. Стрессоустойчива. Креативна. Легко впишусь в ваш «молодой дружелюбный коллектив».

* * *

Держась за лямки рюкзака так, будто бы ему сейчас прыгать с парашютом, Костя поднял лицо к небу и вертел головой, наблюдая, как небоскребы уходят в высоту. Глядя на их размер и протяженность, прозаик ощутил себя песчинкой в космосе.

Он только что пересек круглую площадь, от которой поднимались ступени-сиденья, делая ее похожей на римский форум, который все почему-то проходят поперек, рассекая окружность, вместо того чтобы собраться и решать вопросы социума. Костя сверился с картой: дом по адресу Воровского, 137, был прямо перед ним, спрятался между двух высотных офисных зданий, чьи стекла отражали небеса. Вход был стилизован под древнегреческую арку, подпираемую колоннами с коринфской капителью, которая весьма эклектично сочеталась с неоновой вывеской LABYRINTH. Внутри арки расположились стеклянные двери.

Костя сглотнул ком в горле, прогоняя спутанные мысли. Сильвер Рокс передал Фаустову этот адрес, и вот он здесь. Что его ждет внутри? «Надо написать маме, проститься. Надо было насыпать Параграфу побольше корма. Надо было оставить том черновиков на видном месте, чтобы потомки... Какие, к черту, потомки, Кость?»

Помотав головой, писатель толкнул дверь – побыстрее, пока не передумал.

Внутри его встретили приглушенный, но довольно ритмичный синтовый лаунж и две статуи: греческие боги Дионис и Афина, предусмотрительно выточенные только по пояс и водруженные на толстые колонны-пьедесталы. Дионис держал в руке бокал мартини, причем не гипсовый, а стеклянный, (мартини, вероятно, на самом деле был из эпоксидной смолы, в которую подмешали светящийся краситель), Афина – томик современной поэзии (тоже реальный) с неоновой обложкой: Костя узнал серию, на которую Алиса Ибрагимовна сетовала, что та не продается. На Афине были очки в форме сердец в розовой оправе.

Продолжая рассматривать статуи, Костя шагнул внутрь.

Все стены бара были оформлены книжными стеллажами, по которым бежали неоновые нити. Многочисленные полки отражались в многочисленных зеркалах, которые висели на стенах под разными углами, расширяя пространство и создавая ощущение, что мир превратился в огромный книжный фрактал, залитый неоном.

– Вы бронировали? – резкий голос вырвал Костю из миража, отчего тот чуть не поскользнулся на гладких, до блеска вычищенных плитах под черный мрамор, в которых отражались блики подсветки.

Хмурый плечистый мужчина, похожий на Минотавра, смотрел на Костю из-за своей стойки, тоже оформленной под колонну с коринфской капителью.

– Я? Ох, нет... Можно я займу стул у бара? Я один...

«Минотавр» кивнул, забрал у него пальто, и Костя стал пробираться между столиков, совершенно неприметных на фоне стеллажей и как будто сливавшихся с полом, если за ними не сидели люди. Столы стояли не вплотную, на достаточном расстоянии. На каждом столике – маленький томик и маленькая вазочка с орхидеей.

Бар располагался в центре: стойка разбивала стеллаж ровно посередине, и позади нее полки с книгами плавно переходили в полки с алкоголем. За баром стояла девушка с золотистыми волосами, в которой Костя то ли с облегчением, то ли со все нарастающим напряжением узнал Ариадну.

Вот она, литредактор убитого. Сосредоточенно заливает в шейкер густую красную субстанцию. Хмурит брови. Движения четкие, спина прямая, статная, как у балерины, кудри собраны в хвост, чтобы не мешали. Тонкие пальцы явно знают свое дело.

Оторвав взгляд от барменши, Костя оглядел зал и быстро понял, почему «Минотавр» так косо на него посмотрел: почти все посетители «Лабиринта» выглядели опрятно и дорого. Дама в платье с меховым воротником, мужчина в костюме, дама в платье с открытой спиной, вдоль которой свисала тонкая серебряная нить со сверкающей вставкой... Костя вжал голову в ворот мятой клетчатой рубашки.

Превозмогая неловкость, он дошел до бара и забрался на высокий стул у стойки, рассматривая бастион напитков, из которых половина названий была ему незнакома. Ариадна закончила мешать коктейль, передала его подоспевшему официанту и развернулась к новому гостю.

– Добрый день! Что желаете? – Вежливая улыбка, за которой чувствовалась внутренняя сталь.

«Узнала? Поняла?»

– «Олд Фэшен», – выпалил Костя. Наверное, Петропавловский что-то понимал в коктейлях. Наверное, это будет выглядеть круто.

Костя завороженно смотрел, как она кинула в стакан увесистый куб льда («Слава богу, растает и разбавит мой позор»), сняла с полки бурбон («Во сколько мне это обойдется? Бутылка выглядит очень дорого»), достала кусочек сахара, положила сахар на дно стакана, капнула на него из какой-то вычурной пробирки («Что это вообще?»), отмерила странной штукой количество жидкости из пластиковой бутылки («Самый дешевый компонент?»), потом залила все это дело скотчем («Столько алкоголя, мне хана»), затем сняла с апельсина тонкую пружинку цедры, достала до смешного огромную емкость с коктейльными вишнями («Вот это бабушкин компот!»), выудила оттуда вишенку и украсила ею свое произведение искусства^[12], прежде чем поставить перед Костей.

– Спасибо, – поблагодарил тот.

– Заказать для вас на кухне закуски?

– Не стоит. Еще раз спасибо.

Костя взял стакан за самый край, какое-то время смотрел в искажавшую мир льдистость его содержимого, затем сделал глоток, готовясь вкусить амброзию.

Горько, крепко и невкусно. Слишком крепко.

– Идеальный баланс, – хрипло выпалил Костя первое, что пришло на ум, стараясь скрыть невыносимое желание сморщить нос. – Знаете... – сглотнул и прикрыл рот рукой, – я всегда заказываю именно этот коктейль. Традиционный вкус позволяет сразу оценить мастерство бармена.

«Что я несу».

Конечно, это все была ложь, и Ариадна посмеивалась, явно считая его придурком. Холодные голубые глаза смотрели проницательно и ехидно.

– Благодарю. Это всего лишь моя работа.

Костя почувствовал, как пунцовеют кончики ушей.

– Очень... необычная форма льда. – Он поднял стакан и чуть покачал его. Кажется, так делают ресторанные критики: надо все рассмотреть, подвигать, понюхать.

– Классическая для этого коктейля. – Ариадна наклонила голову набок.

«Штирлиц близок к провалу, – понял Костя. – Нужно сменить тему».

Ариадна повертела головой по сторонам, осматриваясь, потом перегнулась через барную стойку и прошипела:

– Не пудри мне мозги. Тебя послал Виктор? Зачем?

«Вот черт. Мне нужна весьма правдоподобная версия того, как и зачем я здесь оказался...»

– Нет. – Костя покрутил стакан и выпил еще, моментально пьянея.

«Играй, Костя. Это будет роль всей твоей жизни. „Оскара“ ты не получишь, но все же».

– Ты знаешь, я хочу уволиться, – меланхолично произнес он.

Ариадна сузила глаза, но в этот момент к бару подскочил высокий мужчина с серьгой в ухе и длинными волосами, собранными в хвост. Недолго думая, незнакомец перелетел через барную стойку и встал рядом с барменшей.

– Тавро! Я же просила: не делай так! – воскликнула Ариадна.

– Плевать. Сделай пару «Бродских», да я тебя подменю. – Он размял костяшки пальцев и прищурился на Костю. Прозаику не понравился его взгляд. Он сделал еще пару глотков.

– Момент! – отозвалась Ариадна и потянулась за шейкером. Стоило второму бармену отойти, как она вновь наклонилась к Косте.

– Так с чего ты решил увольняться?

– Ты лучше спроси, что заставляет такое решение не принимать! – Козлов любовался бликами неонового света в бокале. – Зарплата маленькая, работы много, личной жизни – ноль.

– «Бродский», – огласила Ариадна, и Костя вздрогнул, не сразу сообразив, что она отдает заказ официанту. Взглянув, как лощеный официант ставит коктейль на блестящий поднос, продолжил:

– Ты вот ушла, так сказать, «вышла из комнаты», и вон в каком крутом месте работаешь! Ну честно: очень нравится антураж здесь и музыка.

Он проводил глазами официанта. Тот поставил коктейли перед парой за дальним столиком, повернул голову и посмотрел на Костю, отчего у прозаика мурашки побежали по спине.

– Да, здесь хорошо, – холодно ответила Ариадна, затем обвела взглядом зал и задержалась на Косте.

– И все же. Что было катализатором такого решения? – спросила она.

Костя опять покрутил стакан и напустил на себя загадочный вид.

– У тебя бывало такое, что вся твоя жизнь одномоментно рушилась? – тихо произнес прозаик, не узнавая своего голоса.

«Идеальная игра. Просто браво!»

– Чтобы прямо рушилась? Ну да, три раза. – Барменша открутила крышку пакета томатного сока. – Когда переехала из родного города в столицу, когда развелась и когда увольнялась из издательства.

Костя тупо смотрел на то, как стекло бокала в ее руке искажает знакомую реальность.

– Ты была замужем?

– Да. Устроилась сюда, чтобы закрыть кредит, который муж взял на мое имя.

Костя осоловело мотнул головой. До него плохо доходили слова. Ему казалось, что Ариадна моложе его, а слово «брак» он скорее бы связал с печатной продукцией, чем со сверстниками.

– Не будь ты на смене, я бы заказал выпить тебе, а не себе.

– Вот уж спасибо, – усмехнулась Ариадна. Затем, помолчав, добавила: – Но знаешь, вся эта ересь, которая встряхивает тебя и переворачивает мир с ног на голову, словно бы говорит тебе: «Эй, мы не стоим на месте». Это скорлупа сломалась, и вот он ты – вылезаешь из кокона, чтобы расправить крылья... Ладно, это я так, к слову. Так что у тебя случилось, мистер Байронический Герой?

– Да я тут подумал... все у меня хорошо, – смутился Костя. – Обычные проблемы на работе, творческий ступор...

– Сочувствую. Сейчас соберу тебе «Лонг-Айленд».

Ариадна поставила перед Костей стакан. Он залпом выпил остатки «Олд Фэшена», провел по краю стакана и задумчиво добавил:

– А, и еще я одалживал Сильверу Роксу семейную реликвию... «Монте-Кристо». В оригинале! Издание девятнадцатого века, с экслибрисом библиотеки моей прабабки... И теперь не знаю, как вернуть... М-да, неловко вышло.

– Две «Кровавые Мэри»! – прокричала Ариадна. Потом снова повернулась к Косте.

– Подожди пару минут. – И растворилась за дверью, по всей видимости, ведущей в подсобку.

Костя перевел взгляд на второго бармена: тот, улыбаясь, протирал свой шейкер.

К бару подошла женщина в платье с открытой спиной.

– Коктейль «Новинка», пожалуйста, – запросила она.

– Сию секунду. – Бармен нырнул под стойку и достал бутылку игристого и какой-то фиолетовый сироп.

Костя скосил глаза: такого коктейля не было в барной карте.

Тем временем за барной стойкой вновь возникла Ариадна. На этот раз она протягивала ему книгу, в которой Костя узнал тот самый томик «Монте-Кристо».

– Проверь экслибрис, – посоветовала златовласка.

– Но... как? – выдохнул Костя.

«Так глупо? И так... просто?»

– Сильва оставил ее у меня, – пожала плечами Ариадна. – Он заходил в этот бар.

Костя раскрыл томик и увидел прямо под экслибрисом карандашную надпись:

«Казимир Козлов напивается до беспамятства и не помнит, где был и как заполучил книгу. Он также не помнит больше ничего о баре „Лабиринт“ и обо всем, что слышал и видел в нем».

– Да, это она! – радостно воскликнул Костя, стараясь унять задергавшийся глаз. – Подольешь? Что-то так пить вдруг захотелось.

Это была ложь.

* * *

За окном потемнело, и в отделе почти никого не осталось. Гусинский сходил за чаем и, насвистывая, выставил нужный размер полей и сел заливать текст в верстку новой книги.

– Опять полуночничаешь? – раздался низкий голос. Верстальщик подскочил на месте.

– Виктор, твою ж мать! Напугал, зараза.

– Я тебе кофий купил. – Петропавловский прошел в отдел, держа в руках подставку с двумя стаканчиками.

– Я только чай сделал, – пробурчал Гусинский.

– К черту чай. Его чернота недостаточно темная, чтобы утолить жажду нашей души.

– Вить, не драматизируй. Говори, зачем подлизываешься? Я же сдал тебе «Книгу Эйбона» вчера.

– Я что, не могу просто зайти к старому товарищу? – Петропавловский уселся на стул рядом с рабочим местом Гуся и закинул ногу на ногу.

– Не можешь, – буркнул Гусь, взяв один из кофейных стаканчиков с подставки.

– Ты можешь себе представить, что наш стажер – идеальный трикстер?

– Кудрявый ваш этот... Малевич?

– Казимир Козлов, да. Считай, в первый же рабочий день он стал причиной срабатывания пожарной тревоги. Каков, а? Ну наш!

– И тебе не стремно, что он может сжечь к чертям все издательство? – Гусинский поднял бровь.

– Рукописи не горят, Андре.

– А сроки – да. Чего ты хотел-то? Ну кроме как похвастаться новичком.

– Посоветоваться. Насчет Ариадны.

– Что опять натворила наша девочка? – Гусь глотнул кофе.

– Взяла посмотреть книгу «Извод невыразимого языка». Из кабинета Пржевальской. Видимо, попыталась продать его через эту подпольную контору по скупке артефактов...

Гусь поперхнулся и закашлялся.

– Твою ж...

– Возможно, ей там нравится, – продолжил главред. – Возможно, мне не стоит вмешиваться в эту историю.

– Если только она не оказалась замешана в убийстве Рокса?

– Если только она не оказалась замешана в убийстве Рокса, – эхом отозвался Петропавловский и сменил ногу, наклонившись чуть ближе к Гусю. – Но я все еще делаю ставку на неизвестность. Сперва я отправил Муху следить за Бэлой: пока ничего примечательного. Скорбящая жена. Крайне нервная и дерганая. Занимается наследством, кричит на юристов.

– Много ей досталось?

– Ну, пара лямов у старичка на счетах имелась. Скорее всего, остались еще с лихих девяностых, правда... Плюс роялти. Безбедное существование до конца жизни, считай. Одно но: зачем ей Проценщикова и наш мистер Козлов? Я же привел ей его прям на порог. Судя по всему, она его тогда впервые увидела.

– Чтобы сбить тебя со следа. Может такое быть?

– Я исхожу из вероятности вообще всего. Но сейчас меня больше интересует вопрос, что делать с Ариадной.

– Вить, она взрослая девочка.

– Но она дура.

– Ну не всем быть умнее тебя! Ну вот скажи, допустим, она запуталась и натворила лишнего. И что? Ты придешь, и она просто так позволит тебе провести сеанс психотерапии, который мигом вправит ей мозги?

– Не-а. За этим туда стоит послать Козлова. Вернее, он, скорее всего, уже там.

– О да. Лучший вариант. Хочешь вернуть ее в штат? Даже не надейся. Ты уже упустил лучшего райтера. Смирись. Надо будет – вернется сама. Не выходи за рамки ТК РФ, Вить, не совершай ошибку.

– Спасибо, Андре, – усмехнулся Петропавловский.

– Ты опять пришел услышать совет и сделать все по-своему?

– Именно. Но я человек корпоративной культуры. Не могу нарушать закон, если перед этим у нас не было брейншторма.

* * *

– Премного благодарен, – Костя учтиво поднял бокал вверх.

Ариадна смерила его внимательным взглядом.

Костя, в свою очередь, старался не смотреть райтеру в ее голубые глаза: кто знает, чем это обернется. Пока она наклонялась, чтобы вытащить лед из-под барной стойки, он смахнул книгу в рюкзак и сейчас же подхватил его за лямку.

– Спасибо. На связи! – Сжимая лямку рюкзака крепко-крепко, махнул рукой и поспешил к выходу.

Охранник-«Минотавр» проводил его недоверчивым взглядом. Прозаик криво улыбнулся и вежливо сказал ему: «Доб-добрый вечер!»

Оказавшись на свежем воздухе и отойдя на приличное расстояние, на секунду закрыл глаза и выдохнул.

«Насыщенный день, – подумалось ему. – Чуть не спалил новое место работы и чуть не спалился сам...»

* * *

Следователю Дмитрию Борисову не спалось.

Бессонница мучила его уже который день с начала марта: сперва магнитные бури и боль в икрах, потом череда мелких неурядиц, а потом – эта чертова смерть писателя и пропажа его рукописи, «Чертовски черный лес» или как там.

Чертов висяк.

Следователь лежал и смотрел в потолок, пытаясь отвлечься от мыслей о работе и считать овец, но уже где-то на десятой овце все парнокопытные обретали лица свидетелей: вот Утомский, вот Эльвира, вот Алина...

«С ума меня все сведете, кикиморы книжные, – думал следователь. – „Чертовски черный лес“... Убийство, выгодное всем, – и никому одновременно».

Он повернул голову; на тумбочке возле кровати высилась стопка книг, увенчанная «Убийством в „Восточном экспрессе“» Агаты Кристи, про который Борисов знал, что есть такой фильм, и ничего более.

Со вздохом вновь закрыл глаза. Овцы-свидетели заполонили переговорку, в которой было совершено убийство.

Что-то тут не вписывается в привычную картину мира. Что-то... выпадает из этой реальности.

...а вот и черный баран Петропавловский.

Гнет свою линию, хитро улыбаясь. А ведь он-то точно был в издательстве. И явно говорит не все, что знает.

«Нутром чую, что ты виновен, – сказал ему Борисов. – Но как это доказать?»

И тут следователя осенило.

Он вскочил с кровати и залез в рабочие файлы.

Убийство Сильвера Рокса действительно совпало с некоторыми кадровыми перестановками. Первая: почти за пару дней до убийства Фаустов назначен новым директором редакции. Второе: сразу после в редакцию «по указке В. В. Петропавловского» нанят Казимир Козлов.

– Вот оно! – Дмитрий Борисов хлопнул в ладоши. Он оставил себе заметку проверить информацию касательно этого Козлова и плюхнулся в постель, довольный собой.

Перед его мысленным взором теперь прыгали не овцы, а козлы, и у каждого второго в зубах была зажата книга...

Глава 5
Корректура. Первая читка

~~1. написать роман~~

~~2. переписать роман~~

еще раз переписать

3. подписать контракт с издательством (отправил рукопись)

4. выбрать и купить новую настольную лампу

5. найти рукопись Сильвера Рокса

Тусклый свет довольно старой лампы, желтым овалом отраженной в оконном стекле. Ночь. Спертый воздух. Пар от чашки. Тиканье часов в форме хитрой кошки. Неровная стопка книг на столе. Сверху – «Граф Монте-Кристо». Тот самый, вырванный из «Лабиринта», вырванный из контекста.

Томик из библиотеки погибшего писателя, который следователь и Петропавловский хотели вернуть, оказался у Ариадны. Причем в том самом месте, которое было указано на листах, вырванных из блокнота погибшего писателя. А еще Ариадна, считай, последняя, кто видел пропавший текст... А еще она райтер. Но почему тогда ее магия не сработала на Косте? А еще странное греческое слово, которое, как он выяснил, обозначает границу, черту.

Несбыточное.

Мысли путались. Костя запустил руки в кудрявую шевелюру и шумно выдохнул.

Тусклый свет давил на глаза, мешая думать, позволяя отрицать очевидное.

Ясно как божий день: убийца – это...

«Так, мне нужна с подвижной ножкой, а не как моя лампадка», – тут же отвлекся Костя, в сотый раз пролистывая отложенное в интернет-магазине.

Не тот цвет. Не та ножка. Слишком вычурно. Как будто хорошо, но подойдет ли сюда? Слишком массивная...

«Хоть пару строчек, ну. Хватит эскапировать! Вернись в реальность!»

Реальность? Школа, университет, работа. Отсутствие перспектив, присутствие вечной тревожности. Расследование убийства.

Прозаик закрыл сайт с лампами, открыл файл с текстом.

Вернее, с отсутствием текста.

Абсолютно пустой лист. Девственно чистая поверхность.

Костя закрыл лицо руками, пытаясь сосредоточиться и собрать отрывочные воспоминания во что-то единое и осмысленное.

Запах Лизиных духов. Густые брови Утомского. Шипы на наушниках Леры. Смех Али.

«Ты думаешь, писать легко? Думаешь, кому-то нужны твои жалкие строчки?» – эхом голос Станислава Лисицына.

«Давай же, ну напиши хоть пару этих жалких строчек» – его, Кости, внутренний голос.

«Бездарь» – голос Петропавловского.

– В конце-то концов! – сказал Костя белому, чистому листу на экране монитора, сунул ноги в тапочки – одну Параграф успел загнать ближе к плинтусу, так что пришлось неловко, но все еще решительно шарить ногой под столом ради этого – и прошаркал на кухню. Одним пальцем отщелкнул рычажок, включающий чайник, и, не глядя на вскипающий прибор, развернулся к окну и упер руки в подоконник.

Чайник зашипел, протестуя против такого недостатка внимания к своей персоне, а Костя стоял, глядя в ночную муть двора.

– Ну бездарь я, да. И что теперь? Не пытаться? – фыркнул Костя.

Перед глазами стояла детская мечта, которая теперь казалась несбыточной и наивной: вот он, Костя, держит в руках томик своей книги. Напечатанный, материальный. Пахнущий свежей типографской краской. Выстроенный и выстраданный, почти идеальный.

Сначала его читал литературный редактор, потом его сдавали в производство. «Ты молодец!» – скажет Женя. «Это почти гениально!» – заметит Лера. «Казимир, я так рада, что вы в нашем отделе!» – Алиса Ибрагимовна всплеснет руками. «Жаль, что не про любовь, – вздохнет Алина, – но тоже неплохо».

И потом две тысячи еще каких-то людей читают то, что он написал.

«Или двадцать тысяч – как повезет с тиражом», – размечтался прозаик.

Он представил, как раскрывает свою книгу, вдыхает запах типографской краски и... замечает на страницах опечатку.

Лишнюю запятую, распространившуюся на две, нет, двадцать тысяч тиража.

На мгновение прозаик замер от ужаса, затем тряхнул головой и, сбрасывая этот кошмар, включил на ноутбуке выпуск передачи «Опять ять»^[13], причем небрежно отмотал, пропуская заставку так, что видео включилось сразу на гневной реплике одного из гостей, а сам полез в шкаф за быстрорастворимой лапшой.

– Ошибки в книгах неизбежны, но процент ошибок в печати должен контролироваться! – кричал маленький полный человечек, размахивая руками.

Костя раскрыл пакет лапши, а перед глазами все еще стояли тысячи людей с его книгой. Вот один из читателей тоже раскрывает Костину книгу на девяностой странице и язвительно говорит: «Тут опечатка!» По коже пробежала дрожь.

– Книги, как и почти все в нашем мире, сделаны людьми, а там, где человек, – там ошибки. Эррарум хуманум эст^[14], – спокойно произнес седовласый мужчина, поглаживая острую бородку.

Последняя фраза потонула в звуке закипевшего чайника. Костя, до сего момента все еще пребывающий в своих эмпиреях, моргнул и поежился: он узнал в седовласом Сильвера Рокса. Посмотрел на дату: передача была выпущена две недели назад. По позвоночнику пробежал холодок: Роксу тогда оставалось совсем недолго... А он кажется улыбчивым и жизнерадостным.

– Были ли у вас ошибки в рукописях? – спросил у него ведущий.

– Да, причем на разных этапах. Мне стыдно признаться, но я ошибся в формулировке второго закона термодинамики, – усмехнулся в усы писатель. – Однако мой редактор заметила это и поправила, за что я ей премного благодарен.

Костя представил Ариадну, которая правит закон термодинамики, и почему-то хихикнул.

– Но вы сталкивались с тем, что издательство портит ваш текст? Как же скандал с «Невыразимо глубоким морем»?

– Ай! – воскликнул Костя, когда понял, что перелил кипятка не глядя, и теперь потоп устремился через край тарелки с быстрорастворимой лапшой и обжег прозаику пальцы, которыми тот опирался о столешницу. Отставив чайник, Костя кинулся за тряпкой.

– Вы знаете, случился... странный казус. В рукопись на этапе корректуры было внесено предложение, которое туда ни я, ни мой литредактор не добавляли. Оно совершенно не вяжется по смыслу с текстом, и нам неведомо, зачем его внесли, но...

Убирая тряпкой остатки кипятка возле тарелки, Костя навострил уши. Кто знает, быть может, убийца тоже смотрел эту передачу?

– Вот видите! Видите! – Первый гость потрясал рукой. – Они портят наш текст! Я выверяю каждую букву, каждую запятую. Все, что я высылаю в издательство, есть мой исключительный замысел! Мой копирайт что-то да значит, не так ли? А его испортили странными врезками!

– О чем были странные включения? – спросил ведущий.

– Я где-то читал статью, что порой в храмах находят надписи, – пространно начал Сильвер Рокс, глядя в пустоту. – Очевидно, прихожане стояли на молитве и царапали на стене свои молитвы.

– Вы считаете свою книгу храмом? – язвительно спросил первый гость.

– Я всего лишь провожу аналогию, потому что внезапные включения в моих книгах молили о здоровье конкретных людей.

Костя засунул обожженные пальцы в рот и облизал покрасневшую кожу. Протянул руку к скетчбуку, открыл на пустой странице, написал:

«Сильвер Рокс (Станислав Лисицын).

Покупал антиквариат

Странные правки в книгу (молебен за здравие?)

Плохо знал языки

Не верил в жену».

«Любопытная выходит история», – подумал писатель.

Отчеркнул эту колонку и в соседней написал:

«Лиза».

Погрыз карандаш, открыл блокнот на предыдущих страницах, где вел небольшой конспект про «Чертовски черный лес».

«Рокс: „Лес“ вообще целиком и полностью – поток сознания, ничем не связанный. Ему туда захотелось пихнуть сразу все: и детектив, и мистику, и любовь, и даже отдельный исторический план зачем-то... Словом, создать второго „Мастера и Маргариту“, только без Маргариты, Мастера, Понтия Пилата и компашки Воланда. Оставив лишь вечный покой, советскую власть и примус, который починить некому. Как вы понимаете, оно такое же выстроенное, как Храм Христа Спасителя в девяностые».

«Ариадна: Он о герое, который сожалеет о своей прожитой жизни и пытается найти выход. И ищет книгу, которая может все исправить, но в итоге заходит на изнанку бытия и там теряется. Это скорее философское эссе, чем остросюжетная проза».

«Бэла: Она про меня... Так сказал сам Слава».

Одна рукопись, три разных мнения. Как будто все читали три разных книги...

Косте нравилось думать, что Бэла на самом деле читала текст Рокса и по-своему вдохновлялась им. В «Витрувианской любви» тоже есть что-то и от множественного потока сознания, и от философских блужданий одного конкретно названного героя...

Внутренняя тревога сбила ход мысли. Не сумев подвести итог, Костя потянулся к телефону.

KK: Смотрел видео про ошибки в рукописях. Слышала про скандал с книгой Сильвера Рокса?

Две минуты сообщение висело без ответа, потом пришло лаконичное:

LiKa: да

LiKa: треш

LiKa: привет коть

LiKa: то есть кость

LiKa: прости

LiKa: как прошло в издательстве?

Костя прикусил карандаш сильнее. Держа его в зубах, обе руки положил на клавиатуру и напечатал:

KK: Да там ничего. Они ошиблись номером

LiKa: ойой

LiKa: сочувствую

LiKa: они не знают что потеряли!!!

KK: Спасибо. А у тебя как дела? Все в порядке?

LiKa: я уезжаю завтра. надеюсь все будет збс

Костя достал карандаш изо рта.

KK: Держу кулачки, Лис. Ой, то есть Лиз. Т9.

LiKa: =)

Вздохнув, Костя хотел было отложить телефон, как в шторке уведомлений высветилось:

«Глврд Петропавловский 1 новое сообще...»

Костя заморгал. Письмо? От Петропавловского?

Открыть

Столкновение с хтонью любого рода – в том числе с той ерундой, какую нам предлагает наша обычная жизнь, – может сопровождаться растерянностью и болью.

Поэтому вот тебе в меру уютная и любопытная книга, которая поможет скоротать вечерок и не думать о том, что за гранью.

– Надеюсь, ты не прикрепил туда «Морфологию преступления», шутник, – пробормотал Костя. – А то с тебя станется.

Но это оказалась всего лишь «История самых странных рукописных изводов».

Несмотря на шутливый тон, текст оказался довольно интересным.

Сперва Костя пролистывал, затем достал чистый блокнот и принялся скрупулезно выписывать цитаты.

В какой-то момент карандаш завис над бумагой.

«„Извод невыразимого языка“ – книга, позволяющая воплотить любой художественный текст в реальность», – писал автор.

«То есть необязательно обладать талантом... – задумался прозаик. – Есть и учебник волшебства, доступный любому, кто им владеет...»

Пару минут Костя грыз карандаш, затем потянулся за телефоном и открыл последние фотографии. Пролистнув фотки счетчиков, нашел изображения, сделанные в кабинете директора.

ἐσχατιά

Задумался. Залез в Интернет.

«В переводе с древнегреческого „край“, „граница“, „крайность“, „отдаленное пространство“».

– Наверняка и это что-то значит, – пробормотал он. – Ну или я просто хочу увидеть смысл во всем, включая цвет занавесок.

* * *

Отражение пешеходного моста, искрясь, перечеркивало реку, словно длинное тире. В чернильных разводах темной глади плясали стеклянные кубы и тетраэдры многоэтажных высоток.

Ариадна вышла на набережную, осмотрелась по сторонам, выудила пачку сигарет, сунула в губы одну и подожгла кончик золотой зажигалкой с изображением быка.

– Кто-то хотел бросить курить, – тихо заметил голос. Ариадна вздрогнула, чуть не выронив сигарету, и повернула голову налево: там на обращенной к реке лавке сидел Виктор Васильевич Петропавловский.

На нем была мотоциклетная куртка с серебристым логотипом «ἐσχατιά. Не проводи черту».

– О, так вы сейчас будете читать мне лекцию о том, что человек смертен – а то и того хуже, внезапно смертен? – спросила девушка, хмуро оглядывая главного редактора. – Зачем вы здесь?

– Любуюсь видами. Смотри, во-он там пустая парковка. – Указательный палец в черной перчатке ткнул девушке за плечо. – Знаешь, чего там не хватает? Машины с мигалкой. Отлично впишется в пейзаж.

– Полиция? – Ариадна отняла ото рта сигарету, с вызовом глядя на главного редактора. – А разве за мной еще не пришли?

– За тобой прилетели. – Виктор Васильевич перекинул ногу на ногу. – Умеешь набивать себе цену.

– А вы – нет? – оскалилась девушка, снова затягиваясь. – Мните себя Господом Богом, вершителем судеб. Избавителем. Спасителем! Думаете, раз вы объяснили мне, что к чему, так я упаду пред вами ниц и буду умолять о покровительстве или унижаться? Нет, я в состоянии сама выбирать свою судьбу! Я в состоянии не продавать свою душу корпорациям!

– Душу – нет, но литературную редактуру – да, – хмыкнул главред.

– Вы думаете, ваш визит тогда стал избавлением? – разъярилась Ариадна. – Как бы не так! Ваши так называемые «возможности» и «повышения» для меня звучат как проклятия! Я потеряла дело своей жизни, любовь своей жизни, превратилась в ничтожество – и что же? Вы опять хотите меня спасти, обрекая на муки?

– Девочка моя, – тяжело вздохнул Виктор Васильевич, качая головой. – Обвинять меня в том, что я что-то от тебя требую и якобы виноват в твоих несчастьях, все равно что выйти в горы и орать на ветер, что тебе дует. Я лишь выполняю свою работу, вот и все. – Сощурив глаза, он посмотрел на нее. – Какой тут вершитель судеб – я даже не вершитель целиком, я всего-навсего слепая длань правосудия, не больше. Но! В одном ты, пожалуй, права – не знаю, что там насчет мнить себя Богом, но мои самолюбие и самолюбование действительно не влезут в Айя-Софию. Однако это нисколько не мешает мне делать дела.

Ариадна презрительно фыркнула, как недовольная кошка, и отвернулась, стряхивая пепел.

– С напыщенными речами, полагаю, мы закончили? Перейду к сути. Напомни формулировку договора, который мы заключили при твоем увольнении.

– Я не использую свою чертову магию райтера – и вы меня не трогаете, – стиснув зубы, отчеканила Ариадна, не глядя на своего наставника.

– Кажется, настало время пересмотреть нарушенные условия.

– Что вы хотите?

– Информацию. Можем обсудить все в баре, пропустив по стаканчику. Я угощаю.

– Откажусь. Мне не нужно ваше джентльменство.

– Рид. – Петропавловский встал со скамейки, мгновенно возвысившись над девушкой чуть ли не на две головы. – Тебе вообще знакома концепция «обратиться за помощью»?

– Концепция знакома, но я ее не использую. – Златовласка пожала плечами и вздернула подбородок. – «Никогда ничего не просите. Особенно у тех, кто сильнее вас».

– Давай ты не будешь несчастной героиней русской литературы. – Главред поморщился. – Бедной, обездоленной, но гордо идущей на жертвы. Тебе необязательно было воровать книгу – все, что внутри, ты могла выведать и у меня. Но я не спрашиваю, как «Извод» оказался в «Лабиринте». Я спрашиваю, кому вы его потом продали.

Девушка на миг замерла. Затем вновь поднесла сигарету к губам и чуть наклонила голову.

– Так вы все это время знали... – прошептала она. – И вы могли прийти в «Лабиринт» с облавой... Но почему же вы этого не сделали...

Она ткнула кончиком сигареты в воздух на уровне сердца Виктора Васильевича Петропавловского, будто бы ставя пылающую точку.

– Потому что я... – Ариадна нервно сглотнула. – Потому что тогда вам пришлось бы заложить меня... И значит... – она подняла взгляд: лицо главреда оставалось непроницаемым, уголки губ тянулись вверх. – И значит, расписаться перед начальством в своей ошибке. Точно. Сторожевой пес никого не боится – кроме своих хозяев.

– Рид, – спокойно улыбнулся ей Виктор Васильевич. – Я всего лишь исполняю наш с тобой контракт. Но теперь есть нюанс. Я закон. Ты – воровка. Где «Извод»?

– Простите, Виктор Васильевич. – Ариадна отшагнула назад и снова затянулась. – Мы не сдаем список клиентов. Тем более – вашей организации.

Не стирая с лица штатной улыбки, Петропавловский подался вперед и двумя пальцами в черной перчатке вынул у девушки из руки сигарету.

– Вы – нет. Я спрашиваю это у тебя. – Он затушил сигарету о верх урны и кинул внутрь.

– А я не знаю, – заулыбалась Ариадна, стараясь не отводить глаз и с вызовом выдержать спокойный взгляд Петропавловского. – Я отдала книгу Тавро.

– Так выясни, кто выкупил книгу. И тогда уговор будет в силе.

Помолчав, литредактор отрешенно добавила:

– Честно говоря, Тавро сам не знает, где «Извод». Одиннадцатого марта должен был быть закрытый аукцион... Но он так и не состоялся.

– Двое людей погибло, Рид, из-за этой книги. И, полагаю, ваш покупатель не остановится на этом.

– Двое? – опешила Ариадна, опуская сложенные на груди руки. – Я знаю только про Рокса. Есть и второй?..

– Первый. – Виктор Васильевич кивнул. – Вернее, первая.

* * *

– Мне вчера пришел «Судный день» с корректуры. – Эльвира поправила малиновый свитер, на который был приколот значок-вишенка. – И там сто пятьдесят вопросов от корректора. Я напугалась, думала, мол, текст грязный, а оказалось, все сто пятьдесят вопросов – это корректор выделила слово «Апокалипсис» и спрашивает, а точно ли оно с заглавной...

– Ах-ах-ха, а что за корректор?

– Какая-то новая...

– Простите, – встрял Костя. – А как посмотреть фамилию корректора?

– Третий столбец... Открой проект. – Эльвира подошла к нему. – Сюда кликай... сюда... Вот! – Она ткнула пальцем в экран.

– Спасибо, – поблагодарил ее Костя.

– Показать тебе потом диспетчерскую? Я как раз туда, – предложила Женя, раскладывая на своем столе распечатки.

– Минутку! – отозвался стажер. Краем глаза убедившись, что Лера в наушниках и полностью погрузилась в текст у себя на экране, набрал в поиске «Чертовски черный лес».

Единственной операцией значилась «первая корректорская читка».

Корректор – Проценщикова Л. А.

– Пойдем! – Костя встал со своего места.

– Держи. – Женя вложила ему в руки тяжелую распечатку, перетянутую резинкой. – Сам положишь на стол диспетчерам, посмотришь, что это такое.

От диспетчерской Костя почему-то ожидал комнату с кучей экранов и кнопок. Разочарование: это еще один обычный офис со стеллажами, только вместо книг на стеллажах здесь располагались распечатки, перехваченные разноцветными резиночками.

Диспетчеров было двое, и выглядели они как полные противоположности. Первая, черненькая, худая, сухонькая, в очках смотрела зло и остро. К ней подошла худенькая девчушка, которую Косте не доводилось видеть на этаже редакции.

– Надежда, я насчет книги «Здесь и сейчас»...

– Здесь и сейчас не могу ничем помочь, – отрезала Надежда. – Оставляйте рукопись, я посмотрю чуть позже. Всего хорошего!

Вторая диспетчер, светленькая, полноватая, добродушная, с родинкой возле носа улыбалась одними глазами. Женя задержалась в проходе и кивнула на светленькую: мол, тебе туда.

Костя нерешительно шагнул к ней.

– Вера, добрый день, я вот передаю... на... – он скосил глаза на прикрепленную к рукописи сложенную пополам бумажку. – Внесение...

– Первая читка? – переспросила диспетчер, принимая распечатку и бегло проглядывая документацию.

– Да...

– Поняла, спасибо, сейчас все передам! – улыбнулась Вера и застучала по клавиатуре.

Костя с любопытством вытянул шею, разглядывая остальные распечатки, что лежали у нее на столе. «Фантастический Страж. Часть 4. ВОПРОСЫ К РЕДАКТОРУ на с. 66, 99, 119», «Что делать, если моя девушка – оборотень. ВНЕЗАПНЫЕ ПРАВКИ ОТ АВТОРА СРОЧНО ПЕРЕДАТЬ ВЕРСТ», «Мой первый эджайл-календарь. Как испугать ребенка офисной работой в 6 лет. ПОДПИСАНО В ПЕЧАТЬ».

Вера подняла на него вопросительный взгляд и чуть улыбнулась:

– Я все внесу, можете идти.

В этот самый момент в диспетчерскую зашла высокая женщина с длинными черными волосами, собранными в хвост, и остановилась, почти что щелкнув каблуками черных туфель с пряжкой. Невероятно статная – и невероятно старомодная.

– Это Аврора Павловна, диспетчер корректорской, – шепнула Женя.

– Верочка, – сказала Аврора Павловна, укладывая на стол увесистую кипу. – Третья читка «До последнего вздоха»... Есть что-то новое на корректуру?

– Да, вот тут принесли... – Вера указала на распечатки, которые ей передал Костя.

– Добрый день, – поздоровался Костя. – Я хотел бы... чтобы вот эту рукопись передали на читку Проценщиковой.

– Это решительно невозможно, – отрезала Аврора Павловна.

– Почему?

– Дайте бедняге хотя бы в гробу отдохнуть.

* * *

11 марта

За три дня до того, как в повествовании появляется Костя

– Я опять буду совершенно бесполезна, – вздохнула Соня. – Зачем вы меня берете?

– Один корректор хорошо, Софья, но текст всегда должен пройти через три корректуры. Вам ли не знать!

– Хватит шутить о мертвых! И вообще. Когда вы уже еще одного редактора в штат возьмете? – Ассистентка надула губки.

– Когда ставку откроют, – меланхолично ответил Петропавловский, включив поворотник и невозмутимо выкручивая руль. – Вы же сплошные хорроры читаете, Софья. Пора бы привыкнуть к виду мертвых тел!

– Виктор Васильевич, это другое, – вздохнула девушка. – Одно дело – книги, другое дело – реальность.

– Не вижу разницы, – тихо пробормотал Петропавловский, остановил свой «москвич» на самом краю тесной парковки, разглядывая маленькую понурую пятиэтажку, и заглушил двигатель.

И тут же был облаян маленькой пушистой собачонкой. Полноватая пожилая женщина крепче сжала поводок, не поворачиваясь: ее взгляд был устремлен на две машины с мигалками и толпу людей в форме.

Петропавловский вышел из машины и, натянув свою самую вежливую улыбку, направился поприветствовать даму с собачкой.

– Че творится-то, – протянула она, сухоньким пальцем указывая на полицию. – Ой че творится...

Соня, какое-то время поборовшись с заклинившей ручкой, выбралась из машины, захлопнула дверцу, захлопнула дверцу еще раз и встала рядом с начальником.

– Вы были знакомы с госпожой Проценщиковой? – спросил главред.

– Та не особо-то и знакомы, – охотно ответила старушка и покачала головой. – Ну так, виделись иногда. Она нелюдимая. Внуков нет. К ней редко кто заходил. Ну разве что сантехник Петя пару раз перепутал двери по пьяни. И как-то раз девчонка заходила напомаженная. Где-то с месяц назад. Я ж чегось запомнила, она когда выходила, она сюсю-мусю на моего Персика, он ей лицо облизать хочет – а она не дает! Лида потом сразу за ней вышла, я ей говорю: «Эт к тебе, что ль»? Она посмеялась и грит: «Да, это ко мне за приворотным зельем ходили...» Ах да! Чуть не забыла! К ней иногда мужчина приходил молодой. Интеллигентный такой. Светло-русый. Пиджак, очки. Худощавый, но помогал ей сумку тащить. Мы с Персиком гуляли, заметили. Такой молодец! Помог пожилой женщине с поклажей.

Персик обнюхал ботинки Петропавловского и убедительно тявкнул, подтверждая показания хозяйки.

– Можно погладить? – умилилась Сонечка.

– Разумеется! Он очень любит, когда чешут за ушком.

Сонечка опустилась на корточки возле пса и занялась почесом.

– А вы видели, как интеллигентный этот молодец выходил из квартиры? – любопытствовал Виктор Васильевич, мысленно потирая руки.

– Мы с Персиком обычно описываем три круга по дорожке вдоль дома, – доверительно сообщила свидетельница. – К третьему кругу Персик устает и высовывает язык, а я и к первому-то уже не очень ходок. Поэтому три круга – и домой. К третьему кругу из подъезда никто не выходил, но мы могли разминуться.

Соня выпрямилась и отряхнула свои клетчатые бриджи из плотной ткани.

– Благодарю за информацию, – кивнул Виктор Васильевич и устремился прямиком к трем полицейским, которые что-то обсуждали возле своего авто. – Добрый день. Могу я напроситься в свидетели? Или в понятые?

Соня помахала рукой свидетельнице и ее собачке и подошла к полицейским.

– А вы кем приходились убитой? – спросил один из полицейских, хмуро поглядывая из-под кепки-четырехклинки.

– Одним из работодателей. – Главред протянул визитку. – Она должна была сдать корректуру в издательство вчера, но этого не случилось. Ни дописаться, ни дозвониться. Корректорский отдел навел панику. Говорят, писали ей, а там тишина – и мертвые с косами стоят. Простите... Никто не думал, что это окажется буквально оно. Но женщина она пожилая, а рукопись срочная. Я решил проверить лично. А это Софья, моя ассистентка.

– И вы сразу, еще на подъезде к дому поняли, что она умерла? – Полицейский хитро прищурился, разглядывая визитку.

– Мне соседка сказала. – Петропавловский махнул рукой на бабулю с собачкой. – Советую ее опросить, кстати. Ну и вы тоже только что назвали ее убитой... Простите, как мне к вам обращаться?

– Опросим, опросим, – пробормотал полицейский в четырехклинке, засовывая визитку Петропавловского за пазуху. – Следователь Дмитрий Борисов.

– Очень приятно! А я могу посмотреть, осталась ли рукопись в квартире? – вежливо улыбнулся главред. – Она очень срочная. Под вашим, Дмитрий, наблюдением, разумеется. Возможно, окажусь еще чем-нибудь полезен, кто знает...

Полицейские переглянулись.

– Проходите, – пригласил следователь.

– Премного благодарен! – Петропавловский коротко кивнул и зашел в открытый подъезд. Поднялся на этаж, вежливо поздоровался с курившим в подъезде молодым парнем в медицинской форме – по всей видимости, криминалистом – и нырнул в квартиру.

– Классные значки! – отметил криминалист, когда Соня проходила мимо.

– Спасибо! – улыбнулась она, поправляя лямки своего рюкзачка. – Тоже любишь «Человека-руки-шприцы-скальпели»?

– Как его не любить? – ухмыльнулся тот, окинув девушку заинтересованным взглядом.

Соня ускорила шаг, прыгая через две ступеньки, но на последней обернулась и одарила парня улыбкой, прежде чем оказаться в квартире плечом к плечу с Петропавловским.

За ней на место преступления поспешил следователь Дмитрий Борисов.

Это была стандартная однушка в хрущевке. Обветшалая прихожая, на узорчатой тумбе – подставка для домашнего телефона и телефонный справочник. Возле телефона – маленькая статуэтка Дон Кихота каслинского литья. Справа дверь в уборную. Прямо – переход в комнату, двери не было.

Шум воды то ли в трубах, то ли в бачке. В воздухе клубилась пыль.

В комнате из-за темноты обоев и двойных занавесок царила полутьма; старый советский тюль и плотные шторы с каким-то странным узором сгущали краски. Цветочный орнамент полз по обоям от пола к потолку: вьюнок, чуть с позолотой, потемневший. В правом углу вьюнок не дотягивался до потолка – обои отставали.

По левой стене шла тяжелая стенка: шкафы и сервант. Шкафы были забиты книгами в два ряда, на одной из полок – уродливые ацтекские статуэтки.

У правой стены находился диван. Над диваном был повешен ковер, на удивление не советский: странный геометрический узор, яркие краски. Зато в углу стоял пузатый телевизор, накрытый ажурной салфеткой. Над ним красный угол, иконостас.

Посередине был стол, и он, казалось, занимал большую часть комнаты – что на самом деле неправда. На нем лежала распечатка, часть листов слетела на пол. Стул был опрокинут, рядом валялась телефонная трубка.

На полу виднелись пятна крови.

– Мне нужно осмотреть уборную, – прошептала побелевшая Соня, выскакивая из комнаты назад.

– А что, – обратился Петропавловский к подошедшему следователю, разглядывая пятна, – топор нашли?

– С чего думаете, что топор?

– А чем еще убивать старушек? – Петропавловский поправил очки.

– Литературные шутки пускаем в ход? Лучше вот ознакомьтесь, прочтите. – Дмитрий протянул ему пакет с тетрадью и перчатки. – Нашел в столе. Вы наверняка скажете, что это.

Петропавловский надел перчатки, расстегнул зиплок и вытянул пухлую тетрадь с пожелтевшими страницами, исписанными убористым, плохо читаемым почерком.

Сборник статей Д. Добролюбова „Цензура качества: почему не все книги должны попадать на полку“. До конца месяца (несрочное) – 8 900,53 р. НЕ ЗАПЛАТИЛИ ДО СИХ ПОР».

«„Записки из подполья“ Достоевский. Последняя читка (по двойной ставке) – 6 666,8 р. 15.11 ужасная верстка!!!»

«„Чертовски черный лес“ С. Рокс. 4312, 43».

«„До последнего вздоха“ З. Евграфова. 3200,4 р.».

– Видимо, она вела учет своих работ, чтобы следить за выплатами, – сказал главред, пролистав тетрадь и возвращая ее следователю. – Работала над рукописью под говорящим названием «До последнего вздоха»... Кажется, это она? – Виктор Васильевич кивнул на упавшие на пол листы.

– Понятия не имею. – Следователь пожал плечами, рассматривая шкаф.

В квартиру тем временем заглянул криминалист. Не найдя Сони, остановил взгляд на статуэтках.

– Какие черти! – заявил восторженно.

Взял одну и чуть не выронил.

– Ого, увесистая! Я думал, она внутри полая или деревянная или типа того.

– Никитос! Вещественные улики трогаем? Ну-ка поставь на место! – рыкнул на него Дмитрий.

– Да ладно вам, мы тут уже все описали... – вздохнул криминалист.

– Это, кстати, Тескатлипока, – профессорским тоном произнес главред.

– Как? – Криминалист Никитос восторженно посмотрел на махину в своей руке, как будто она только что обрела важное значение.

– Тес-ка-тли-по-ка, – терпеливо произнес Петропавловский. – Одно из главных божеств майя наряду с Кетцалькоатлем. Носил зеркало, через которое следил за людьми.

– Так, стоять, я первого выговорить пока не смог! Трес-ка-тли...

– Тес. Тес-ка-тли..

– Тестат...

– Так, умники! Может, вы логопедией в другом месте займетесь? – рявкнул Дмитрий. – Вы вроде рукопись хотели найти, нет?

– Сию секунду, виноват. – Петропавловский шагнул ближе к столу и вытянул пару листов рукописи.

– Издательская распечатка. – Он нахмурился. – Листов не хватает... хм...

Он разложил листы на столе, вытащил карандаш из старой карандашницы в форме ежа и начал штриховать.

– А ты-то чего улики портишь, але! – возмутился Дмитрий и рванул было его остановить, но главред оказался быстрее.

– Смотрите... Она что-то писала, и лист с написанным забрали, но след от ручки вдавился в рукопись...

При заштриховке на листе проступили слова.

«арамзина придет к Митрию Таврову и,

не спросив никаких денег, отдаст „Извод“».

– Ох ты ж... – протянул Петропавловский. – Дело плохо.

– То есть ее вынудили что-то написать и потом убили, – пробормотал себе под нос следователь. – Надо будет уточнить, жертва ослепла на левый глаз до или после смерти...

– До, – отозвался Петропавловский.

Дмитрий перевел хмурый взгляд на главреда.

– Откуда инфа?

– Так я ее встречал в издательстве. Ходила с повязкой.

Главред сунул руки в карманы и встал напротив шкафа, разглядывая содержимое его полок.

Из коридора показалась Соня, все еще зажимающая рот рукой.

– Иди сюда. – Петропавловский поманил ее. – Я как раз заслоняю место преступления.

– У вас не настолько широкие плечи, Виктор Васильевич, – пробормотала она, но руку ото рта отняла и стала оглядывать шкаф. – Ого. Издание Гоголя с дореволюционной орфографией? Вот это да! – Она указала на книгу, втиснутую на самом краю полки. – А там, кстати, визитка на полу валяется...

– Ну какая умница! А говоришь, бесполезна будешь! – Петропавловский подмигнул ей.

– Где-где визитка? – засуетился следователь.

– В уборной. Возле плинтуса под раковиной.

– Хм. Визитка бара? У старушки была интересная жизнь! – хмыкнул криминалист, садясь на корточки и извлекая улику: черную карточку с надписью LABYRINTH без адреса. – Или... или это убийца оставил?

Он поднялся и прошелся до комнаты.

«Старушка сидела за столом, – прокручивал следователь у себя в голове возможную схему событий. – Ее заставили писать... возможно, уже угрожая. Взяли лист, на котором она писала... забрали с собой или уничтожили, но след остался. Потом она, видимо, потянулась к телефону – последний звонок в полицию. И тут... и тут нанесли удар. Потом убийца пошел мыть руки... визитка выпала... из кармана? Почему она вообще выпала? Она была у него в руках? Может, она связана с этим Тавровым и книгой... Может, он показывал ее старушке...»

Петропавловский, сцепив за спиной руки, смотрел на шкаф.

Книги в основном на английском языке, но две полки заставлены русскими фолиантами. А. С. Пушкин, «Собрание сочинений», Гоголь, «Записки из русской эмиграции», Георгий Иванов, Илья Зданевич, В. Набоков, И. Бунин...

– Чем вообще занимается корректор? Расставляет запятые? – спросил следователь.

– Расставляет запятые, убирает опечатки, проверяет правильность переносов, задает редактору глупые вопросы в попытке переложить ответственность...^[15] Любопытно, – протянул Петропавловский и повернулся к следователю. – Она выросла не в России.

– Вы это поняли по ее библиотеке? – Дмитрий поднял бровь.

– Разумеется. Библиотека многое может рассказать о своем владельце. Из российского тут только классика и поэты-эмигранты. Кроме того, вот этот том Иванова был напечатан в Стамбуле. – Петропавловский ткнул в корешок. – А издание Розенталя довольно новое. – Он вытащил книгу и пролистал. – Двухтысячный год. Она закопалась в лингвистику лет этак двадцать назад. Что в целом неудивительно. Ведь в Россию она, по всей видимости, вернулась после девяностых. До этого... – он обвел указательным пальцем полки с зарубежными книгами, – жила в Америке.

Его взгляд остановился на фотографии в рамочке: на ней Проценщикова, только чуть моложе, обнимает худого юношу. Юноша растерянно улыбается. Виктор Васильевич снял рамку с полки, вытащил фото и прочел:

– «С Петенькой по возвращении на родину. Две тысячи первый год». Ну, что я говорил?

* * *

Наши дни

«Я человек больной... Я злой человек. Непривлекательный я человек. Я думаю, что у меня болит печень. Впрочем, я ни шиша не смыслю в моей болезни и не знаю наверно, что у меня болит. Я не лечусь и никогда не лечился, хотя медицину уважаю. К тому же я еще и суеверен до крайности: ну, хоть настолько, чтоб уважать медицину. Но пусть Петенька Иванов выздоровеет и вернется домой из больницы».

Костя моргнул.

«Что? Какой еще Петенька?»

Он достал список текстов, над которыми работала Проценщикова, и уже долгое время корпел над ними, выискивая ее правки.

В основном она брала романы Али Старцевой и переиздания классики.

Костя довольно неплохо помнил Достоевского и знал, что никакого Петеньки Иванова в тексте не встречалось. На всякий случай открыл в Интернете текст «Записок из подполья» и сверился с ним: точно так.

Стажер самодовольно откинулся на стуле.

«Итак, что мы имеем: Сильвер Рокс в передаче упоминает Проценщикову и правки в тексты. После этого ее убивают, а рукопись, в которую она вносила правку, исчезает. То, что Проценщикова действительно правила тексты, мы доказали... И, видимо, она тоже обладала какой-то силой, которая позволяет воплотить несбыточное в реальность... или думала, что обладает».

– Ребята, там у художницы Лилии день рождения. – В отдел заскочила Женя, жуя на ходу, и поманила их рукой. – Куча пиццы, – добавила она с набитым ртом. – Все наши уже там и поздравили. А вы все пропустите, работяги.

– Вот и плюсы офисной жизни: халявная еда, – хихикнула Лера. – Не вижу причин отказываться.

В художественном отделе царило оживление. Работа встала, все окружили стол с угощениями и болтали.

– У меня прикольная рукопись, – хвасталась Эльвира. – Три следователя, у каждого свой метод расследования и свои улики. Еще не дочитала, но жду не дождусь, когда они наконец встретятся, обсудят происходящее и сложат все воедино.

Лев Утомский сидел на подоконнике и подкручивал гитарные колки. Алиса Ибрагимовна, завидев своих, поманила их поближе: она разливала чай.

– Представляешь, Жень, пока я была на больничном, эта дура просто переименовала проект в 6С, – громко жаловалась девушка рядом с Женей, тоже уплетая пиццу. – Я завела «Блокнот с синими страницами», а она в последний момент решила, что блокнот будет не с синими, а с лавандовыми! И просто переименовала проект, ничего мне не сказав! В итоге мне звонят с входного контроля с вопросом, почему в названии указано, что страницы синие, а они фиолетовые, а я понять не могу!

«Не переименовывать ничего в 6С, – подумал Костя. – Вообще не трогать его без Жени от греха подальше...»

Утомский провел по струнам гитары и, убедившись, что она настроена, завел что-то тихое и бардовское. Голос у него оказался неожиданно приятным; он пел низко, неспешно, больше проговаривая и как будто не всегда попадая в ноты, но чувствуя то, о чем поет. Странно, как этот высокий, большой и громогласный человек сидит вот так, ссутулившись, в полном спокойствии, словно бы нет у него ни нервной работы, ни претензий к коллегам, ни привычки громко высказываться по любому поводу. Песню Костя не знал, но, уплетая пиццу, чувствовал какую-то странную причастность. Он посмотрел на Леру, почему-то уверенный, что она начнет морщить нос, но Лера молча стояла, не сводя глаз с пальцев Утомского, бегавших по струнам, и даже как будто чуть качала головой в такт. И все было как-то гармонично и по нотам: суетливая девочка рядом с Женей, очевидно еще один младший; Алиса Ибрагимовна, слившаяся с чайником в единый чайный механизм, и Эльвира, примостившаяся поближе к шеф-редактору...

Телефон в кармане Кости завибрировал. Он раскрыл строку уведомлений и увидел, что ему пришло аудиосообщение от контакта с рыжим котенком и клубочком ниток на аватарке. Нажал «Расшифровать».

Ari-ko: Привет. Я посмотрела текст. Ты прав совершенно: это точно писал не Сильва. Более того: это написала женщина.

«Кажется, нужно навестить Виктора Васильевича», – подумал Костя.

Второпях засунув остатки куска пиццы за щеку, прозаик отряхнул руки и направился к лифту, предвкушая, как он принесет главному редактору целый букет находок.

Оказавшись внутри, он довольно дожевал кусок и сглотнул. Вслед за быстрыми углеводами в организм пришло осознание, что Костя не помнит, на каком этаже располагается отдел особых проектов.

Он завертелся и хотел было вернуться, но за ним следом уже зашли двое мужчин в рабочей форме, которые катили здоровенную пустую тележку для перевоза палет, и задвинули этой тележкой Костю в дальний угол небольшой кабины. Потом в лифт шагнула строгая женщина в цветастом пиджаке, и двери закрылись.

Мужчины нажали первый этаж, женщина нажала девятый, Костя залился краской и проглотил язык.

«Девятый – это слишком рано, – лихорадочно соображал он. – Где-то на нижних этажах... Но не первый...»

Взгляд скользнул по минус первому этажу, за которым шли минус второй, минус третий и минус четвертый.

Лифт остановился на пятом. «Детская редакция» – гласила надпись в открывшемся коридоре. Женщина вышла, Костя и грузчики поехали дальше.

«Точно был минус какой-то. – Костя пытался найтись с помощью дедуктивного метода. – Наверное, последний – это парковка. Или последние два... Хоть бы никто не зашел».

Лифт остановился на первом. К счастью, никто не зашел. Грузчики вывезли тележку, с недоверием глядя на оставшегося в кабине Костю. Тот глупо улыбнулся и нажал наугад минус третий этаж.

Лифт заскрежетал и двинул вниз. Когда двери разъехались, Костя оказался в чрезвычайно узком коридоре перед массивной дверью без надписей.

«Кажется, этой двери не было... Или была? Может, техническое помещение?»

Писатель коснулся ручки и медленно нажал. Дверь со скрипом открылась. Сердце забилось быстрее. В нос ударил странный запах плесени и гниения.

«Мне здесь нельзя находиться, – пронеслась мысль. – Но что, если отдел особых проектов здесь? Он же там как-то отгорожен от остального комплекса... или нет... или да...»

Костя шагнул внутрь, и дверь за ним захлопнулась.

Он оказался в кромешной тьме и одиночестве.

Слева что-то подозрительно зашуршало и завозилось.

Лихорадочно нащупав телефон и включив фонарик, Костя навел луч света на звук.

Лучше бы он этого не делал.

* * *

– Помнишь, ты нашла визитку «Лабиринт» в квартире Проценщиковой? – спросил Петропавловский, раскрывая дверцы шкафа.

На главе отдела особых проектов была черная жилетка и белая рубашка, идеально подобранная, но как будто слишком яркая для его обычного монохромного образа.

– Помню. – Соня, которую главред только что позвал к себе в кабинет, кивнула. Поправив юбку, ассистентка села в кресло напротив стола, глядя на широкую спину начальника.

– «Бразилия», «Бразилия»... О! «Руанда»! Пойдет, – бубнил он, выуживая необходимый пакет с кофе. – Так вот, как оказалось, Сильва затаривался в этом баре всякими вещичками. Совпадение ли это или все дороги ведут в «Лабиринт»?

– Я верю в совпадения, – призналась Соня. – А вы что думаете?

– Я думаю, что... – начал главред и осекся: в дверях возник запыхавшийся и испуганный Костя.

– Ви... тор... Са... сильч... – выдохнул он, тяжело дыша. – Там... там...

– Где? – заинтересованно уточнил главред, встряхивая пакет с кофе.

Костя согнулся в три погибели и уперся ладонями в ноги, помогая себе не рухнуть.

Он не помнил, как оказался у лифта и запрыгнул в не успевшие захлопнуться двери.

Не помнил, на какой этаж и как приехал.

Не помнил, как влетел в пустой коридор и, запыхавшийся, открыл белую дверь.

– Там... что... у нас... на минус... трет-м... таже?

– А, это этаж отложенных проектов, – спокойно ответил Петропавловский.

– А, – обыденно протянул Костя и кивнул, как будто все понял. – А что они там делают?

– Занимают этаж. Да ты садись давай! – так же обыденно отозвался главред. – А что, там опять завелось... всякое?

– Кажется, да...

Соня сочувственно подала Косте стакан воды.

– А ты что там забыл-то? – Петропавловский закатал рукава белой рубашки и со щелчком поставил кувшинчик для молока в пазы кофемашины.

– Да я... случайно... – Костя сел, отпил воды и запустил руку в волосы. – Я... вообще к вам шел.

– Угораздило, – сочувственно констатировала Соня.

– «Душевные раны незримы, но они никогда не закрываются; всегда мучительные, всегда кровоточащие, вечно остаются разверстыми в глубинах человеческой души», – процитировал Петропавловский, засыпая кофе. – Это из «Монте-Кристо», кстати. Ну-с, рассказывай, что удалось выяснить?

Услышав про «Монте-Кристо», Костя вздрогнул и поднял взгляд: из открытых дверей шкафа на него с верхней полки смотрел как минимум годовой запас утреннего завтрака «Звездочки».

«Петропавловский... И „Звездочки“? Кто бы мог подумать...» – мелькнуло в голове у Кости.

Он поставил пустой стакан из-под воды на стол и откашлялся, прикидывая, что именно будет говорить.

– Рукопись, которую Бэла подсунула в издательство, написал не Рокс... Так считает Ариадна... и так считаю я. Но я не уверен, можем ли мы доверять Ариадне – она пыталась меня заколдовать вчера.

– Вот как? – Слова главреда потонули в скрежете кофемашины, от которого Костя невольно зажмурился.

А Петропавловский тем временем повернулся к Соне.

– Софья! Как говорил Альбер де Морсер из того же романа: «Величайшим достоинством я считаю умение признать свою неправоту...» Кстати, «Монте-Кристо» Дюма тоже писал не сам. Драматург по имени Огюст Маке, поссорившись с Александром, даже подал в суд, требуя вернуть себе авторское право.

– «Жалкое человеческое тщеславие», – отозвалась Соня. – Это я тоже что-то цитирую, но не помню что. Возможно, мои собственные мысли. Или это все-таки Дюма?

– Это Дюма. Вы, Софья, будете говорить следующее: «Один американо для моего любимого начальника, которому я проиграла спор».

Петропавловский повернулся, улыбаясь уголками губ.

– А... этот... гюс... макет... он выиграл? – Костя переводил взгляд с одного на другую, даже не пытаясь переспросить.

– Ну вот ты видел, чтобы на издании «Монте-Кристо» хоть где-то писали «В соавторстве с О. Маке»?

– Нет...

– Вот и делай выводы, детектив. – Главный редактор щелкнул рычажком кофемашины, откреплявшим кувшинчик со взбитым молоком, и перелил его к себе в чашку. Затем отщипнул лист у кустика мяты, украшавшего столик с кофемашиной, и, изящно воткнув в кофейную пенку, отшагнул чуть назад, чтобы полюбоваться получившимся шедевром.

– Н-но что касается Сильвера Рокса... – промямлил Костя. – Я уверен: это дело рук Бэлы. В смысле – рукопись, а не убийство...

Он замолчал. Перед глазами у него встала Лиза. Вернее, ее фото на паспорт. Вернее, то, как она сердито раскрыла его перед продавщицей алкомаркета, когда в этот понедельник они вдвоем пошли за второй бутылкой вина, и из паспорта выпала маленькая открытка. Лиза поспешно спрятала ее, но Костя успел разглядеть надпись: «Денис Добролюбов полюбит Лизу Карамзину и будет...»

– Значит, настало время пригласить вдову в издательство. А что насчет Ариадны? – Петропавловский сел за стол, придерживая чашку с кофе обеими руками. – Говоришь, у нее не получилось тебя заколдовать?

Костя сглотнул. Затем молча вытащил экземпляр «Монте-Кристо», раскрыл на нахзаце и положил перед Петропавловским.

– Ага! – воскликнул тот, прочитав аккуратный почерк литредактора. – И что думаешь, детектив?

– Может, дело в том, что я... ну... чтец? Или как вы это называете... – Костя почесал в затылке. – Типа мы оба волшебники и не можем... ну... это самое...

– Как тебя зовут, детектив? – Петропавловский поднял на него глаза.

– Костя...

– Ага. А как зовут писателя Корнея Чуковского?

– Корней Чуковский... В смысле... эм... его по паспорту не так зовут, что ли?

– Нет, он и по паспорту стал Чуковский. Корней Иванович. А по свидетельству о рождении – Николай Васильевич Корнейчуков. Какое имя будешь указывать, чтобы текст сработал?

– А... как так вышло... – пытался сообразить Костя.

– Отец – известный врач, мать – крестьянка и прислуга известного врача. Была выставлена с детьми без объяснения причин. Семья голодала. А потом революция и смена документов. А как так вышло, что ты Константин Крылов и это, по всей видимости, твое истинное имя?

– Ну... мне не нравилось мое подлинное имя, и я вроде как... придумал...

– Тебе повезло, Костя. Но запомни: никогда не называй в баре «Лабиринт» мое имя, понял?

Главред посмотрел на стажера поверх очков, и у Кости внутри все похолодело, однако он не отвел глаз и кивнул (испуганно, но с достоинством, как ему показалось).

– Вот и славно, – промурлыкал Петропавловский, поднося чашку к губам. – Слушайте, мята идеально добавляет горечь в «Руанду». Рекомендую!

* * *

11 марта

Вечер

– Аккуратнее с ним. Мальчик не так давно вышел из комы, – попросила медсестра.

– Учту. – Следователь кивнул и толкнул дверь палаты. – Вы Петр Гаврилович Иванов? – спросил Дмитрий Борисов, показав удостоверение, поправив белый халат и усаживаясь у больничной койки.

– Это я, да, – ответил курносый парень с грустными глазами, подключенный к мерно тикавшему аппарату, выводившему кривую сердцебиения.

– Как себя чувствуете?

– Спасибо, отлично. Меня держат тут больше из опасений, чем из реальной нужды, – вздохнул Петя. – Я... хм. Просто очнулся сегодня утром совершенно здоровым.

Следователь внимательно посмотрел на юношу: щуплый, потрепанный, но, очевидно, и правда готовый встать и идти.

– Проценщикова Лидия Аркадьевна – ваша мать?

– Да.

– У вас с ней были теплые отношения?

– Достаточно. Увы, я не так часто ее навещал... как следовало бы. Но мы через день созванивались. Знаю, что практически все время она проводила за чтением... Она работала на «Эгеон». Корректировала тексты... И иногда – на маленький портал «Дискурс Д». Жаловалась, что «Эгеон» платит мало, но постоянно, а вот «Дискурс» стал ей задерживать выплаты. Жаловалась, что Добролюбов – тот, кто владеет этим самым «Дискурсом», – сформулировал правила хорошего текста, но ни одна из его статей этим правилам ни разу не следует.

– Волшебно, – протянул следователь.

Задав еще пару вопросов, поднял кепку-четырехклинку и почесал в затылке.

Потом, выйдя на улицу, тяжело выдохнул.

Ботинки тонули в грязи последних снегов, из-под которых пробивалась жухлая, но все же живая трава. Солнце выныривало из-за облаков и заставляло щуриться. Мир, как и Петя Проценщиков, оживал – как будто внезапно, самым чудесным образом притворившись, что не было зимы.

Покусав нижнюю губу, следователь выудил из куртки телефон и выбрал номер.

– Алло, Петропавловский? – начал он. – Здравия желаю! Слушай, ну допустим, про пропажу книги я понял. А что насчет воскрешения из комы? Вот этого я не понял. А ты вроде что-то там осознал в квартире Проценщиковой, верно?

* * *

13 марта

10 часов до убийства

– Дорогая, но это же бред, – нежно произнес Сильвер Рокс, переводя взгляд с рваного и нелепого кружева текста и букв, высвеченного перед ним на экране, на тонкий шелк халата с кружевными оборками, идеально повторяющего изгибы фигуры Бэлы. – «И целое лето одни царские фантазии питали его образ в голове, чтобы в один момент одно появление развоплотило всю фантастическую суть». Ты сама понимаешь, что хочешь сказать? Что тут к чему? Чей образ? В чьей голове? Как можно развоплотить и без того невоплощенное?

– Почему ты не хочешь помочь? – Бэла сложила руки на груди, качнув уложенными волосами.

– Я не вижу в этом смысла, – вздохнул писатель. – Сделай, как обычно, синопсис, и я воплощу твою идею языком «Сильвера Рокса».

– Но я не хочу издаваться под нашим псевдонимом! Прошу, послушай, позволь мне хоть раз сделать что-то свое!

– В этом виде это нельзя печатать, дорогая. – Слава отодвинул стул, подошел к жене и попытался обнять ее, но она отстранилась. – Получается, мне нужно все переписать. Чем тогда оно будет отличаться от остальных наших текстов?

– Всем! Включая автора на обложке, – парировала Бэла.

– Но, милая, «Сильвер Рокс» – это знак качества. Люди купят твой труд просто потому, что он выйдет под этой маркой. Это то, над чем мы работали много лет. Мы получим больше денег, если издадимся вот так.

– Слава, ты ничего не понимаешь! – Бэла оттолкнула мужа. – Дело ведь не в деньгах. Я хочу свою историю, понимаешь? Свою и только свою!

– Все мои книги и без того твои. Ты в каждой странице, ты в каждом посвящении. Чего тебе еще? – Рокс устало посмотрел на жену.

– Мне нужно, чтобы на корешке было мое имя. Чтобы книгу создала я и только я, понимаешь?

– Хорошо. Ты хочешь только свою историю, но просишь меня поменять форму?

– Содержание важнее! – настаивала жена. – Главное – это идея, и только она...

– Мои книги ценят в первую очередь за язык и атмосферу, – заметил писатель. – Здесь ни того, ни другого.

– Так помоги! Добавь атмосферы! Скажи, что конкретно поправить?

– Все, – грустно произнес Станислав, садясь обратно за стол. – Прости за честность, но здесь нужно править все.

– Такого не может быть. Там полно красивых оборотов, это суть моего языка, и я...

– Ты пришла ко мне за советом. – Рокс покачал головой. – Я его тебе дал. Делай как знаешь – отправь рукопись в издательство. А теперь прости, мне пора собираться на встречу с читателями. – Он вынул из приготовленной коробки галстук-бабочку и застегнул его на шее.

– Но... ее не примут, – опешила Бэла. – Я хочу, чтобы ты передал ее Утомскому с рекомендацией...

– Я не буду рекомендовать Леве этот бред, – отрезал писатель. – Не иди на полумеры, любовь моя. Хочешь свой путь – так пройди его с самого начала.

С минуту Бэла смотрела на спину мужа, потом вылетела из кабинета, хлопнув дверью.

* * *

Наши дни

Утомский бережно проверил настройку шестой струны, затем убрал инструмент в чехол и поставил на место.

Но стоило Виктору Васильевичу приблизиться, как шеф-редактор остросюжетной прозы отодвинулся так, чтобы закрывать гитарный чехол, словно его пришли красть, и довольно зло посмотрел на вошедшего.

– Лева, почему ты меня так ненавидишь? – со вздохом спросил Петропавловский.

– Потому что ты бездельник и шарлатан на ставке выше моей. – Шеф-ред скривился, не глядя на главу Отдела особых проектов. – А еще я атеист и не верю во все эти бредни насчет «особости» вашего отдела.

– Спасибо за честность. И все же. Что думаешь, кто убил Рокса?

– Тебе есть дело до моего мнения? – кисло уточнил Утомский.

– Мы с тобой разные, Лев. Я стараюсь учитывать все точки зрения, а ты прешь напролом как танк.

– Я свое мнение сказал следователям. Это их работа – убийцу искать. Мое дело – книги. А твое дело... черт знает, какая-то ерунда. Но точно не это.

– Да ладно, Лев. Дай мне хоть какую-то зацепочку. Ну что тебе, жалко, что ли? Будь выше своих нереализованных амбиций и зависти и помоги общему делу!

– Общему? У нас с тобой общего нет.

– Мы как минимум работаем в одном издательстве, – не унимался Виктор Васильевич. – Ты вот доволен, как прошла встреча? Последняя встреча твоего автора?

– Да как обычно она прошла! – Утомский отмахнулся.

– Ну расскажи мне, как обычно они проходят. Я же этот... шарлатан-затворник. Я не хожу на эти ваши человеческие встречи, я сижу у себя в подвале и изучаю всякую черную магию. – Главред сделал пассы руками, чтобы выглядеть убедительнее.

Утомский отъехал на стуле чуть дальше стола, чтобы иметь возможность посмотреть в глаза Петропавловскому. Тот сидел и спокойно улыбался. С минуту казалось, что Лев Валерьянович его сожрет, но он неожиданно успокоился, подкатил стул обратно к столу и произнес:

– Славка выходил на сцену, и все смотрели на него в полном восхищении. Сумасшедшие девчонки с лопатами-телефонами и яркими вспышками, женщины за сорок, мужчины – зал влюблялся в Сильвера Рокса. Ты можешь мне не верить, Вить, но мне действительно больно, что он умер. Каждый раз, выходя вместе с ним на сцену, я знал: это я его создал. Это я его вывел сюда. Это благодаря мне на него падает свет софитов. И мне было этого достаточно: я оставался в своем молчаливом торжестве, жал его руку и уходил... предоставляя ему возможность пользоваться всем этим как его душеньке угодно. И он пользовался. Ему нравилось нравиться девочкам, он белозубо улыбался и пудрил им мозги. Не знаю, насколько далеко заходил, и меня это не касается... Скорее всего, просто разглагольствовал перед ними, выдавая ворох псевдоумных цитат или спойлеры к следующей книге, а потом ехал ссориться с женой. Белка, кстати, дура. Взбалмошная дура. Впрочем, всех этих клоунад она не заслуживала, но не нам судить. В тот роковой вечер я было обрадовался, что Славка одумался: я заметил, как он сфотографировался с группой девчонок, попрощался и пошел к лифту один, но потом заметил, что одна из зрительниц спешит к противоположному лифту, и понял, что он договорился встретиться и предложил ехать разными путями к переговорке, чтобы их не застукали вместе. Но, может быть, я ошибаюсь.

– И ты поехал за ней? – сочувственно предположил Виктор Васильевич.

– Не совсем. Я поднялся наверх, зашел к себе, взял сумку и поехал вниз. Если бы я знал... – Утомский покачал головой.

– А ты ее видел, эту девчонку? Как она выглядела?

– Вить, я на эти встречи без очков хожу. Так что уточняю: я видел расплывчатое пятно. Предположил в нем девушку. Не спрашивай, сколько минусов моя близорукость.

– Ага, ну давай поговорим тогда о плюсах! Можно еще один небольшой вопрос? Сильва сам писал книги?

– Ну... скажем так: его первые работы сильно отличаются. То есть у него всегда хороший язык, но вот сюжет... сюжет хромает. Когда его притащил к нам Фаустов, в него никто не верил. Мне его спихнули. Сказали: «Сделай». Я не ждал, что там зарыты деньги, но когда он принес «Невыразимо глубокое море»... – редактор покачал головой. – К его отточенному языку добавились настолько реалистичные персонажи и настолько продуманный сюжет, а еще эти описания местности... Словно бы в хорошую стройную форму вдохнули наконец содержание.

– Он написал его после свадьбы? – как бы невзначай вкинул главред.

– Да, причем за рекордно короткий срок.

– А перед смертью он ссорился с женой, верно?

– На что ты намекаешь? – Утомский недовольно взглянул на Виктора Васильевича.

– На то, что Бэла была его соавтором.

– Брехня! – взорвался Лев Валерьянович. – Женщины не умеют писать. Пишут всякую муть, как...

– Как последний найденный роман Сильвера Рокса, который на самом деле от и до вышел из-под пера его жены? – подсказал Петропавловский. – И из-за того, что она села писать свое, она не стала помогать ему с последней работой... Так что «Чертовски черный лес» вышел отвратительно пресным. Ведь это Бэла, сидя в турбюро и каждый день видя самые разные типы людей, накидывала Сильве очерки и наброски. И это она, умеющая разложить план путешествия по полочкам, выстраивала ему сюжет... Но ты прав, мой дорогой друг: Бэла не умеет писать. Она путается в метафорах, и вообще она не в ладах с чувством стиля. Она может придумать – но не воплотить. Поэтому они идеально друг друга дополняли... пока не рассорились.

Утомский какое-то время сидел с открытым ртом и бегающим взглядом. Не найдя, что возразить, закрыл рот.

Петропавловский перекинул одну ногу на другую, устраиваясь на стуле поудобнее.

– Слушай. Такой вопрос. А ты-то о чем бы написал книгу? Ну, если б мог...

– Я? Книгу? – растерялся Лев Валерьянович. – Да как-то... да как бы... хмпф.

Он задумался.

– Вопрос ведь риторический? – уточнил он спустя пару минут.

– Ну да. – Главный редактор кивнул, постукивая себе пальцами по сгибу локтя.

– Ну... я бы не написал. Никакую! Нет, и точка. Я не просто так на своем месте сижу, Вить. Меня все устраивает. Я пишу отличные продающие тексты для других.

– А для себя? – с ноткой грусти уточнил Петропавловский.

– А для себя я сплю почти до обеда и по вечерам заказываю бургер с картофелем фри, – отрезал Утомский. – И ем его с большим удовольствием под какой-нибудь фильм.

Петропавловский вздохнул и наклонил голову набок, меняя тему.

– Ты случаем не в курсе, не покупал ли Сильва какие-нибудь антикварные книги?

– А как же! – фыркнул шеф-ред. – Покупал. Приносил хвастаться. Потрясающе дерьмовую подделку «Монте-Кристо» на французском. Я сказал ему, что это шушера, он обиделся и больше не приносил ничего.

– А ты ему никаких книг не советовал?

– Я ему выдал свой экземпляр Проппа. Надеялся, что он возьмет один из архетипов и сможет выстроить свой поток сознания вокруг него. Он так обрадовался... Благодарил, в плинтуса кланялся. Может быть, Пропп ему реально помог, да только мы об этом никогда не узнаем.

– Спасибо за разговор... Ах да, чуть не забыл! Ты ведь читал «Морфологию преступления»?

– Не дальше первых страниц, – хмуро признался шеф-ред. – Нудятина. Но полагаю, ты знаешь, что меня привлекло.

– Crux interpretum. – Петропавловский кивнул.

– Взгляд зацепился за знакомые строчки. Я рассказал это следователю. Посмотрим. Быть может, это совпадение, но, повторюсь, – Утомский хрустнул пальцами рук, – не верю я в эти ваши «особые проекты».

* * *

«Наверное, я действительно мазохист, – думал Костя, кутаясь в пальто. – Вся моя работа – полное, подробное погружение в изнанку литературного мира, и, вместо того чтобы поехать домой, я еду... в книжный магазин... чтобы поискать какие-нибудь ответы».

На самом деле ему просто хотелось порадовать себя какой-нибудь небольшой покупкой, а книги были единственным, что он позволял себе купить просто так.

Маленький книжный располагался в подвальчике многоэтажного дома семидесятых годов постройки, который отличала резная винтажная решетка и аккуратная надпись «Дискурс Д», выполненная в стилистике футуризма. Костя любил такие частные магазины: в них, как ему казалось, больше души. Особенно ему по душе был именно этот. «Дискурс Д» принадлежал критику Денису Добролюбову. Прозаик толкнул дверь и заметил, что на ней висит записка:

«Уважаемые покупатели! Сегодня скидка 40% на весь ассортимент!»

«Повезло!» – подумал Костя, не сразу заметив, что ниже есть приписка: «С завтрашнего дня магазин закрывается насовсем».

Внутри оказалось многолюдно: по всей видимости, распродажа шла довольно удачно.

– Простите, не могли бы вы мне помочь? – обратился Костя к консультанту в синей водолазке, расставлявшему книги на верхней полке (настолько высокому, что и стремянка ему была не нужна). – Я пишу дипломную работу на тему восприятия текста как развоплощенной реальности, исследую феномен текста как магического элемента... – Прозаик сам запутался в выдуманной тематике своего диплома, но консультант, нисколько не удивившись, кивнул, бросил расставлять книги и, сделав знак подождать, вернулся с увесистым томиком.

– Ничего, если предложу вам книгу на английском? Владеете?

– Владею, но неуверенно, – смутился Костя. – Но давайте.

– Тут собраны статьи про разные древние тексты, носившие явно магический характер. По большей части это розенкрейцеровская макулатура, но есть и пара любопытных вещей. Возьмете?

– Беру. – Стажер кивнул, принимая увесистый талмуд. – Спасибо.

Полистав сборник, Костя сунул его под мышку и зашел во второй зал, где присмотрел себе томик Фернандо Пессоа и потрепанное, но прелестное издание Байрона в оригинале, и хотел было идти на кассу, как заметил небольшое столпотворение в дальней части магазина.

– Да, сейчас очень трудно содержать такого рода магазинчики, – вздыхал высокий долговязый мужчина с русыми волосами. – Аренда, закупки, склад... Увы, окупаемость, даже несмотря на наличие, как сейчас модно говорить, «личного бренда», все еще оставляет желать лучшего.

– Что происходит? – тихо спросил Костя вслух.

– Это Добролюбов, – пояснила старушка, стоявшая рядом. – Критик.

– Скажите, вот вы столько читаете и пишете о других, но вам не приходило в голову создать свою книгу? – спросил кто-то из толпы.

– Свою книгу? Ну разумеется, я думал об этом. В детстве. С кем не бывает? – Оратор развел руками. – В детстве ты уверен в своем успехе, потому что еще не знаешь, насколько сложно устроен мир. Ты думаешь, что создашь как минимум нового «Гарри Поттера» – причем с ходу, как два пальца, это же так просто! – усмехнулся критик. – Иначе и быть не может. Ни формул, ни эрудиции, ни бессонных ночей. Строчишь и строчишь, как неприкаянный. И критиков, внешних и внутренних, у тебя тоже нет.

– Так ведь это же прекрасно! Полет фантазии, истинное торжество творчества, разве нет? – удивился человек, задавший вопрос.

– Если бы вы знали, как выверен поток сознания в «Улиссе», вы бы так не говорили. – Добролюбов вновь сложил пальцы в замок. – Но я даже не об этом сейчас. Простите излишнюю экспрессивность. В детстве ты уверен в успехе, потому что ты не знаешь, что такое успех, и не знаешь, какой именно успех тебе нужен. Мой личный успех – быть маяком в этом огромном море информации, быть маяком для тех, кто не понимает ценности настоящих произведений искусства и готов размениваться на проходной самиздат, потакая повседневным желаниям... Мой успех – напоминать о том, что даже в нашу эпоху нейросетей еще есть то, что создано руками человека, и оно талантливое и выверенное, и обращать внимание на такие книги. Чтобы мы не потерялись в безвкусице и горах недобросовестной макулатуры. Сейчас только это для меня является целью и ценностью...

Зал зааплодировал. Ну как зал: половина не очень большой группы людей. Большая часть стояла у стеллажей, выбирала книги и не проявляла интереса к критику.

Костя встал на цыпочки и вытянул шею, чтобы увидеть критика.

– Спасибо, что пришли на распродажу, – сказал Добролюбов, но в его словах не было ни капли тепла и благодарности. – Да, я надеюсь, что мир будет состоять исключительно из хороших книг.

«Не такой уж ты и важный, – подумал Костя. – Ишь!»

Он посмотрел на свое отражение в стекле: неловкий, неуверенный в себе парнишка. Посмотрел на Добролюбова: сутулая статность. Нос с горбинкой. Спокойный взгляд.

Перевел взгляд на стекло и попытался пригладить волосы, отчего кудри только больше разлохматились. Потом протолкался к критику.

– Денис Владленович! – воскликнул он. – А что вы думаете о творчестве Сильвера Рокса? Царствие небесное...

При упоминании Рокса люди в магазине оживились. «Слышали?» – «Умер». – «Убит». – «Очень нравится его „Невыразимо глубокое...“». Добролюбова перекосило.

– Вы можете прочитать мое мнение в статье... Но скажем так: в этот магазин я не закупил ни единого тома. Более того: мой отзыв звучит как «невероятно, как автор смог уместить столько бреда под одну обложку»^[16], но редактор оставил только первое слово.

Он посмотрел на вопросившего и внезапно улыбнулся уголками губ.

– Спасибо за ответ, – поблагодарил Костя и двинулся к выходу, поглядывая на стеллажи и покупателей.

– Казимир! – тихо окликнули его сзади.

– Вы меня помните? – чуть не задохнулся Костя, обнаружив у себя за спиной Добролюбова, небрежно засунувшего левую руку в карман, а правую протягивающего для рукопожатия.

– Я совсем недолго был вашим лектором, но и курс у вас был не столь объемный.

– Угу, я сидел рядом с Лизой, – буркнул Костя, коротко сжав его короткие пальцы.

– Просто имя у вас... запоминающееся. Что вас связывает с Роксом? – мягко спросил критик. – Почему из тысячи наименований вы выбрали его?

– Да так, – промямлил стажер. – Последняя его книга... оказалась... близко к сердцу. Близко к моему собственному творчеству. Прошу простить, мне пора, рад, что вы в добром здравии...

* * *

Телефон ассистентки отдела особых проектов завибрировал, отображая на экране стикер с Человеком-руки-скальпели, героем популярной манги.

Соня тут же засобиралась, расправила вязаный джемпер, подхватила свой рюкзачок и обернулась, обеспокоенно глядя на свет за приоткрытой дверью.

– Виктор Васильевич! – позвала ассистентка. – Вы опять допоздна?

– Проницательно, Софья, – отозвался тот. – Ты тоже засиделась. Шуруй домой, хорошего вечера.

– Слушайте, – Соня переступила порог кабинета, – а вы... точно уверены, что Казимир невиновен?

Петропавловский лукаво посмотрел на нее поверх очков.

– Опять скажете, что возможно все? – догадалась ассистентка. – А знаете, что точно невозможно?

– Удиви.

– Виктор Васильевич Петропавловский, уходящий с работы в шесть вечера ровно, вот что невозможно! – Соня помахала пальчиком.

Главред рассмеялся.

– Когда-нибудь это случится, – пообещал он.

– Но не в этом квартале? – допытывалась ассистентка.

– Но не в этом квартале, – горько улыбнулся Петропавловский.

У входа в издательство топтался криминалист Никита. В руках он неловко держал странный букет цветов, который наполовину состоял из роз, наполовину – из ромашек.

– Прив. – Он кивнул Соне. – Это тебе! Я типа не смог определиться и выбрал оба цветка.

– Спасибо, – вежливо поблагодарила девушка, принимая цветочного Франкенштейна и дежурно поднося его к носу. – М-м, красота. Ну что, как дела с расследованием?

– Да наш следак сумасшедший. – Никита закатил глаза. – Там дело нельзя раскрыть. Эти раны... ну... человек не мог провернуть такое. Так что, знаешь, если бы агент Фокс Малдер существовал, это поручили бы ему. Но Борисов лютый. Может быть, он что-то и нароет.

* * *

«Подобно теории „трех штилей“, выдвинутой М. В. Ломоносовым, современная проза также делится на интеллектуальную и развлекательную. Но стоит выделить отдельный круг – не буду называть это „книгами“, назову „проектами“, созданными ради коммерческой выгоды и не имеющими никакой связи с определением „искусства“», – гласила выдержка из статьи Добролюбова, которую Костя конспектировал в университете.

«Чертов абсолютист, – подумал стажер, меланхолично листая тетрадь. – Знать бы тогда...»

– Печать моего нового романа... придется отложить, – белозубо улыбаясь, вещал с экрана ноутбука Сильвер Рокс. – Когда садишься писать первую книгу, текст идет легко. Ты знаешь, что ты делаешь. Тебе кажется, что внутри тебя – бездна, которой никогда не будет конца. Ты с трепетом относишься к каждой букве, к каждой эмоции. Но когда ты пишешь уже тридцатую, ты понимаешь, что внутри тебя не так много книг. И тебе нужно искать новую бездну. И... кажется, я вполне себе нашел. Да, я нашел книгу, которая изменила мое отношение к тексту, и хочу ее использовать...

«У него на столе лежал Пропп, – лениво вспомнил Костя. – Он про эту книгу?»

«Главное – мотив...» – прозвучал в голове голос Петропавловского, пока прозаик подметал пол.

«А что, если убийца это видел и после такого заявления подумал... что искомая книга у Сильвера Рокса... а на самом деле тот имел в виду несчастную „Морфологию сказки“... Ладно, чего это я!»

Вспомнив, что у него тоже есть что почитать, Костя открыл талмуд, присланный Петропавловским.

«В нашем мире существует плохо изученная письменность, что древнее всех известных языков, и единственный кодекс, описывающий этот язык, это „Извод невыразимого языка“. Он состоит всего из трех слов, каждое из которых заключает в себе сотни значений и оттого обладает невероятной силой.

Первое слово условно переводится как „быть“. Второе – „проявиться“. Третье – „исчезать“.

Условно – потому что эти слова не могут считаться глаголами. У них меняются окончания, чтобы обозначить принадлежность субъекта действий, но в то же время эти слова одновременно являются причастием...»

Костя зевнул.

«...считалось, что если взять художественный текст и приложить к нему Слово „Извода“ – одно из трех, – то при прочтении другим человеком написанное проявит себя в соответствии с буквой „Извода“...»

Костя аж подскочил, и Параграф с громким мявком спрыгнул с подоконника, задев немытую чашку.

Чашка – вдребезги, кот – в соседнюю комнату, едва не впечатавшись на скорости в угол коридора.

– Ах ты ж Абзац пушистый! – выругался на него Костя и поспешил за веником.

«Это же все похоже на то, как действует райтер, – думал прозаик, подметая пол. – Допустим, книга, меняющая реальность, существует».

Он на секунду замер, примеряясь – как ему эта мысль на вкус. Оказалось, что после всего пережитого она его не так уж и удивляет.

«Допустим, такую книгу раздобыл себе Сильвер Рокс... Это объясняет, зачем его нужно было убивать. Но вот кому нужна такая книга...»

Костя мотнул головой, ссыпал осколки в мусорку, убрал веник и недолго думая переключился на страничку LiKaBooks&Flowers.

– Привет, сегодня у меня в магазинчике Алина, редактор «Четвертого сердца» и «Ракеты любви», и мы будем собирать тот-самый-букет из синих хризантем, который Дэн Хэндсом подарил Рози Рузалис! Посмотрите: именно этот букет изображен на эксклюзивной открытке...

«Так они знакомы, – осознал Костя. – Алина и Лиза знакомы... Вот черт. Это не мне мерещилась Лиза – она мерещилась Але. И Аля могла слить Лизе про Проценщикову...»

* * *

Денис Добролюбов открыл дверь своей съемной квартиры и шагнул внутрь, радуясь, что не попался на глаза обитающей этажом ниже арендодательнице.

Не глядя повесил звякнувшие ключи на крючок справа от двери. Размотал шарф, повесил на вешалку, стоявшую слева от двери, расстегнул пальто, повесил следом.

Устало окинул взглядом пространство, не отделенное от прихожей даже и дверью: ну и конура. Верхний пятый этаж, потолок вечно течет, обои старые, желтые.

Зато во всем порядок. Чистота.

Алфавитный порядок.

Взялся за пятку башмака, потянул вниз, вынул ногу. Повторил. Башмаки поставил ровно на полочку.

Снял пиджак, снял вешалку из шкафа, повесил пиджак на вешалку. Остался в рубашке и брюках. Зашел в крохотную ванную, открыл кран, вымыл руки с мылом. Плотно закрутил кран, чтобы не капало. Вытер руки белоснежным полотенцем. С минуту разглядывал тонкие пальцы, чувствуя странную дрожь внутри.

Потом направился в комнату, распахнул окно и развернулся к шкафу.

Идеальный монолит, корешок к корешку. Никаких лишних книг, дешевых детективов, недоброкачественных бульварных романов. Только столпы, истинные мастера слова. Пушкин, Чехов, Замятин. «Повесть временных лет» – с подстрочником, никакого лихачевского словоблудия. Петрарка – в оригинале. Платон, Аристотель – так и быть, перевод, но с подробными комментариями. Солженицын, Оруэлл.

Если бы у всех библиотека была так же выверена, мир стал бы другим. Более собранным, более мыслящим. Людям бы хватало слов и идей. И тем для разговоров. И понимания, и ума.

Золотой стандарт здравомыслия. Новый, лаконичный, суровый. От удовольствия Добролюбов прищелкнул языком и потянулся к томику «1984», но тревожно зазвонивший телефон выдернул его из этих мыслей.

– Алло? – отозвался в трубку великий критик, доставая из платяного шкафа чемодан и укладывая в него свою антиутопию.

Глава 6
Верстка

– Ну все, моей серии «Диагноз» поставили диагноз «мертвая серия», – сетовала Эльвира. – Она перестала продаваться. Нужна какая-то новая серия для Аллы Мигалковой. «Белые халаты»? «Девять-один-один»?

– Нужно докрутить, – Алиса Ибрагимовна покачала головой.

– Так и назови – «Мертвая серия», – фыркнула Лера. – Скажут, не продается, а ты им: «То, что мертво, умереть не может!»

– Я подумаю, – вздохнула редактор, глядя туда, где молча сидел Утомский.

– Ждем на следующей неделе еще варианты! – Фиолетовый маркер Алисы Ибрагимовны уехал вниз по распечатке. – Ариночка, как обстоят дела с «Невестой дрозда»?

– Критик Добролюбов сказал, что не успеет дать отзыв, – проскрипела Рин. – Попросил больше времени.

– Ах, Добролюбов! – вздохнула Алина. – Всегда мечтала с ним познакомиться.

Она бросила злой взгляд на Рину.

– Тебе повезло. Жаль, что он редко выступает на публике.

– Он вчера выступал, – отметил Костя.

– Что-о-о?! – встрепенулась Алина. – Как я пропустила!

– Ну, не то чтобы выступал. Он закрывает свой магазин и, видимо, решил провести там небольшую лекцию.

Алина схватилась за телефон.

– Где, где была информация об этом? Почему без анонса?! Я просто обязана была там быть!

– Да ладно тебе, это магазин интеллектуальной литературы, – хмыкнула Лера. – Что бы ты там делала? Вид, что читаешь что-то кроме любовных романчиков?

– Я читаю что-то кроме любовных романчиков! – оскорбилась Алина. – Ромэнтези!

«Добролюбов сегодня закрывает магазин, и Лиза уезжает сегодня в ночь», – подумал Костя, чертя карандашом бездумные круги.

Внезапно карандаш замер.

«Или это не совпадение?»

Начальница тем временем провела по распечатке фиолетовым маркером и нахмурилась.

– Почему «Рассвет» еще не на верстке?

– Я... не очень понимаю как... – промямлил Костя, втягивая голову в плечи.

– Не стесняйтесь спрашивать у коллег, Казимир, мы ведь все когда-то были на вашем месте, – мягко напомнила Алиса Ибрагимовна. – И, хм... нужен будет отзыв на обложку.

Стажер зажмурился и кивнул.

– С версткой я помогу, – с удивлением услышал он голос Леры. «Спасибо! – мысленно поблагодарил ее Костя. – Не такая уж ты и колючая... Обещаю не забывать поливать Джонсов и Ганнибала Лектера, когда ты уйдешь в отпуск!»

Алиса Ибрагимовна кивнула и продолжила дальше, как она выразилась, «сверять часы» с остальными девочками. Женя передала Косте распечатку его плана, и он стал рассеянно рисовать узоры в углу листа.

* * *

13 февраля

За месяц до убийства

– Если хотите знать мое мнение, ваши книги – редкостная ерунда, – проронил критик Денис Добролюбов, накладывая себе на тарелку говяжью нарезку.

На фоне играла классическая музыка, в отдалении мелькали вспышки камер. Колонны довольно пафосного фуршетного зала поднимались ввысь: маркетинг явно не экономил денег на проведение литературной гостиной.

– Вы довольно красочно расписали это в своей статье. Другими словами, но все же. Но людям мои книги нравятся. – Сильвер Рокс пожал плечами, отламывая горсть винограда. – Поверьте, я бы хотел написать что-то хотя бы в меру интеллектуальное, а не только развлекательное, но увы – я тот, кто я есть, и я умею этим пользоваться. Спасибо, кстати, за статью. Несмотря на то, что вы не сказали ни одного хорошего слова, она подняла мне продажи. В целом, так это и работает...

– Так это и работает, – процедил критик, следя за тем, как писатель отправляет в рот крупные виноградины одну за другой. – Но если вы понимаете, что продажи не главное, и хотите шагнуть на новый уровень, создав произведение иного порядка...

Он вытащил из кармана пиджака визитку бара «Лабиринт» и протянул писателю.

– Книгу, которая сможет изменить мир.

– Благодарю покорнейше. – Рокс равнодушно взял визитку и положил в карман небрежным жестом. – Мне не нужно менять мир. Мне достаточно того, что я пишу книги, которые продаются.

Добролюбов проводил его взглядом. Несправедливо, подумалось ему, что одним из самых влиятельных писателей является графоман.

– Глупец, – тихо процедил Добролюбов.

Будь у него, критика Дениса Добролюбова, такой тираж, уж он бы не разменивался по мелочам и не давал отзывы на никчемные проекты.

Из толпы вынырнула Лиза и взяла критика под локоть рукой в кружевной перчатке.

– О чем ты думаешь? – промурлыкала она.

– О том, что в моей классификации Сильвер Рокс едва ли принадлежит к группе «С», – ответил Добролюбов, кладя ладонь поверх ее пальцев, но не глядя девушке в лицо. – Такие «творцы» должны быть исключены. Текст должен быть выверенной формой, заклинанием. А не грудой сюжетных каракулей с выпадающими абзацами.

– Ты то же самое сказал про розы, – вспомнила Лиза. – Когда впервые зашел в мой цветочный купить букет. Сказал: «Исключите эти розы, они недостаточно свежие».

– Ну они портили букет! – возмутился Денис, буравя взглядом Рокса, который снова появился в поле видимости. – Букет должен быть идеальным. Цветок к цветку. Сбалансированный аромат. Никаких желтеющих краев.

– Люблю твою тягу к прекрасному, – патетично вздохнула Лиза, кладя голову ему на плечо.

Она на секунду опустила пышные ресницы, и зал с уймой писателей, журналистов и деятелей культуры ненадолго померк, оставив только тепло в груди и одного-единственного Добролюбова рядом.

* * *

Наши дни

– Добролюбов типа важная шишка? – спросил Костя и невольно сглотнул.

– Да нет, не особо. – Лера почесала нос возле пирсинга. – Но он ценится в узких научных кругах и бывает востребован в интеллектуальной и псевдоинтеллектуальной прозе. Порой дает отзывы на умные, но малотиражные проекты... Так-то не все знают, что «Дискурс Д» – его детище.

Лера действительно помогла стажеру с разметкой на верстку, и теперь они ехали на лифте на этаж производства. Меланхолично глядя, как меняются номера этажей, Костя изо всех сил старался думать о чем-то отвлеченном. В итоге он пришел к заключению, что «верстак» звучит как название предмета, а не человека.

Возможно, некоторые верстаки думали так же и оттого пытались всячески доказать свою человечность, а самый простой способ доказать свою человечность – это возмущение. Верстальному станку все равно, сколько смен работать и что его попросят сделать, но вот верстаку-человеку нет.

– Зина, я не понимаю, что от меня хотят, – ныл длинноволосый Григорий, худощавый мужчина лет эдак пятидесяти в черной футболке AC/DC. Зина искренне считала, что футболка отражает какую-то красивую гарнитуру и Григорий таким образом подчеркивает свою любовь к работе. Григорий же ровно наоборот – подчеркивал, что все катится ко всем чертям.

– Ты пишешь мне уменьшить кегель^[17], но мы совершенно не впишемся тогда в полосность!^[18]

«Ке-гель, – философствовал Костя. – Как смешно он произнес слово „кегль“. Почти как Гегель. Кегель-Гегель».

– Добрый день, – поздоровалась Лера, подходя к спорящей паре. – Не то чтобы я скажу вам сейчас что-то новое, но можно, пожалуйста, ПРОСТО ВЫСТРОИТЬ МАКЕТ^[19] ПО СЕРИИ?

Зина, полноватая женщина с жидкими седыми волосами, посмотрела на нее сквозь толстые стекла очков с явным неодобрением, зацепившись взглядом за пирсинг в носу.

– По серии у вас нет иллюстраций, – прошамкала она. – А вы просите поставить иллюстрацию. Я предлагаю уменьшить кегль, и тогда мы впишемся в триста двадцать полос по серии.

– Не трогайте кегль и увеличьте полосность. – Лера скрестила руки на груди.

Костя мотал головой, разглядывая женщин и ничего не понимая из разговора.

– Тогда корешок по серии будет отличаться...

– Незначительно. Ничего страшного.

– Ну как скажете. – Стекла очков Зинаиды блеснули. «Будь моя воля, я бы уменьшила не только кегль, но и количество пирсинга в твоих ушах», – ясно читалось в ее взгляде.

– Благодарю.

– Всегда пожалуйста.

– Кстати, это Казимир. Стажер. – Лера кивнула на Костю, собирая бумаги со стола Зинаиды. – Вам должны были передать его проект «Рассвет нашей любви».

– Есть такой. Что значит это ваше «иллюстрация на последние тридцать страниц»?

– Эм... ну... – потерялся Костя. – Вот иллюстрация, и ее нужно поставить на последние тридцать страниц... Там типа... цветок... он важен по сюжету.

– Ну молодой человек! Мы же не читаем мысли и не читаем эти книги! Нужно расписывать более подробно!

– Для вас там есть пункт «См. макет предыдущей в серии», – Лера закатила глаза. – Вы можете сделать как в предыдущем макете?

– В предыдущем макете нет иллюстраций.

– Так вы откройте последние 30 страниц! Они там!

– Хорошо. Не надо повышать голос. На сколько страниц разверстывать? – Зинаида злобно посмотрела на Костю.

– Я... ну... на сколько получится... – мямлил Костя. – Не принципиально.

– Вы какой корешок хотите?

Костя почувствовал, как уши пунцовеют. Стало очень страшно перепутать и сказать «вершок» вместо «корешок».

– Сантиметра... полтора... – Он изобразил пальцами расстояние минимум три сантиметра. Потом спохватился и сузил пальцы.

– Это совершенно невозможно, – резюмировала Зинаида. – У вас почти пятнадцать авторских^[20]. Это минимум четыреста полос.

– Тогда... два?.. – Костя понял, что запутался в пальцах, и смущенно убрал руку в карман.

Лера фыркнула, явно стараясь скрыть смех.

– Я вас поняла, – тяжело вздохнула технический редактор. – Я могу сделать макет по образцу, а вы потом посмотрите и скорректируете. Вас это устроит?

– Да... вполне... спасибо... – выдохнул Костя.

– В общем, когда тебе будут звонить с производственного этажа, не теряйся, – посоветовала Лера, пока они шли обратно к лифтам. – Это твои проекты, и ты точно знаешь, что с ними делать. Просто объясни свою позицию, и все будет в порядке.

– Ага, – отозвался Костя, уверенный, что ничего не знает и, если ему позвонят и предложат сменить «кегель», он сможет максимум привести пару неподходящих цитат из «Науки логики» Гегеля. Возможно, после такого ему перестанут звонить, и вот тогда все будет в порядке.

Постаравшись отвлечься от мыслей о своей непрофессиональности ради более-менее понятного, спросил у Леры:

– Слушай, а ты хорошо знаешь Ариадну?

– Да не особо. Ну, мы ходили обедать вместе. Она тут была несчастна. Она как ты – по документам значилась здесь, но фактически работала на ООП. Ее к нам притащил твой Петропавловский.

– Он не мой, – оскорбился Костя. И задумался.

«Волшебник... То же самое я – совершенно обычный человек – когда-то говорил и Ариадне. Дело в том, что она – райтер», – вспомнил он слова Петропавловского.

– А... чего она уволилась-то?

– Ну... Как ты мог заметить, в нашем деле основа успеха – это навык дипломатии. Умение доказать, что ты прав, и не свихнуться в процессе. Понимать чувства и эмоции согласующей стороны и прийти к компромиссу... Ариадна любила исключительно гнуть свою линию. Она своенравна и при этом слишком трепетно относится к тексту, не может отпустить или простить себе, если что-то пойдет не так... В общем, где-то месяц она пребывала в сомнениях, а потом ей предложили новую работу, и она уволилась, но осталась с нами как литредактор.

– И куда именно она ушла?

– Сказала, что не хочет мешать делать книги и будет мешать коктейли. Она и до прихода сюда иногда подрабатывала в баре, видимо, вернулась. Но в какой именно бар, я не знаю.

– А Виктор Васильевич... как отнесся к ее уходу?

– Честно – без понятия! Уж кто-кто, а главред ООПа для меня – темный лес. Чертовски темный лес! Знаю только, что он не пришел на ее прощальную вечеринку.

* * *

Возвращаясь на свой этаж, в коридоре они натолкнулись на Алю и Эльвиру.

– Я опять поссорилась с матерью, – жаловалась Алина сочувственно кивавшей Эльвире. – Она хочет купить диван настолько большой, что еще один стеллаж для книг в зал не поместится! А я говорю: «Мне нужен стеллаж, мне книги некуда ставить». А она говорит: «Хватит книги домой таскать, задолбала!»

– А ты ей назло купи диван-книжку, – хитро подсказала Лера. Алина непонимающе захлопала ресницами и закрыла рот рукой, а Эльвира хихикнула в кулак.

– Алина, – позвал Костя. – А к тебе можно за советом?

– Конечно. О, идем на диванчик сядем? – Алина отняла руку ото рта и изящно села на край плюшевого дивана, который притаился в углу возле кулера.

– Слушай, мне вроде как сказали, что «Рассвет нашей любви» лучше дать почитать какому-нибудь блогеру. Знаешь подходящих?

– О, это ты по адресу! Вообще есть супер-пупер вариант, сейчас покажу... – Алина достала телефон. – Вот! LiKaBooks&Flowers. Она такая красавица! И покажет, и отзыв даст, и расскажет... У меня есть ее контакт! – гордо заявила она. – Отправить тебе?

– Ага. – Костя почувствовал, как пунцовеют уши. – Слушай, а эта Лика...

– Ее вообще Лиза зовут. Лиза Карамзина. Прикольно, правда?

– Да вообще. Так вот, я еще спросить хотел... А ты часто на мероприятиях бываешь?

– Стараюсь ничего не пропускать! – Алина мотнула головой, убирая телефон. – Ну... это весело, и там можно встретить кого-то прикольного.

– А ты была на последней встрече с Сильвером Роксом?

– Ох... – она отвела взгляд в сторону. – Была.

– Я... ну просто... типа фанат... – признался Костя. – Все думал сходить, да вот не довелось... Какой он?

– Он просто супер! Был... Такой весь из себя, и само радушие при этом. – Щеки Али запунцовели. Она все еще опасалась смотреть Косте в глаза.

– А еще кто-то из редакции... ну... был?

– Утомский, – с ходу оттарабанила Алина.

– А эта Лиза... была?

Алина неожиданно вцепилась Косте в локоть.

– Она хотела получить автограф Сильвера Рокса. Просто мечтала о нем!

– И ты решила ей помочь?

– Да, и она предложила видос снять... по моей книге... бесплатно, прикинь? Я в шоке.

– Чтобы заставить тебя замолчать, – осенило Костю. – Верно? Она сказала, что снимет с тобой видос, если ты никому не скажешь, что она поднималась на этаж вместе с Роксом. Что она последняя видела писателя.

Алина сглотнула и тут же залилась слезами.

– Я ничего не знаю! – взвыла она. – И я не знала, что там происходило! И не хочу знать! Я хотела всего лишь... всего лишь возможность... Она... попросила показать тринадцатый этаж... сказала, что мечтает взять автограф у Рокса... Мы... натолкнулись на Утомского... условились, что я не буду мешать встрече Лизы и Рокса... Я... не мешала. Я просто... приняла правила сделки... Когда Лиза вышла, ее трясло, и, ну, я... Она позвонила кому-то и попросила вывести ее не через главный вход... сказала, там фанаты... сказала... А потом она уехала... И... скорая...

Она шумно вздохнула и подняла на Костю полные слез огромные глаза.

– Я боюсь знать правду. Я не хочу. Лиза – мой идеал. Я хочу быть как она. Она во всем идеальна. И... ну... даже если Лиза не убийца, то... остается Утомский?

– Убийца мог затаиться на верхних этажах и спуститься оттуда... – предположил Костя.

Он нерешительно протянул к девушке руку, желая приобнять и успокоить, но постеснялся прикосновений и вместо этого взял с кофейного столика пару салфеток и предложил Але.

Та приняла их и громко высморкалась.

– Да, возможно, но я... я не хочу знать правду. Это, ну... Я не знаю, как ее принять, эту правду. Мне страшно... Меня уволят, если узнают, что я солгала следствию, да?

– Не думаю... – Костя замялся в растерянности, не зная, как лучше ее успокоить. – Эм... может, сделать тебе чаю?

– Спасибо, Казимир. – Алина вытерла слезы. – Ничего не нужно.

И стоило обоим выдохнуть, как из-за угла показалась Лера.

– Ну что вы тут расселись, голубки! Козлов, внемли: «Враг разгромлен и ввергнут в хаос!» Это Петропавловский тебя ищет. Говорит, твоя автор будет через пять минут в переговорке на нашем этаже, просит ноги в руки и быть там. Шуруй давай!

* * *

Бэла сидела на стуле в переговорной, где погиб ее муж, и нервно сжимала в руках модную сумочку-чемоданчик. В стенах издательства вдова не казалась больше хозяйкой положения и словно бы утратила свою стать. Костя ощутил укол совести.

– Значит, так, – тихо сказал Петропавловский Косте, глядя на женщину сквозь стеклянную стену. – Напоминаю: несбыточное ты можешь прочесть тогда, когда испытываешь такую же эмоцию, что и человек напротив. Эдакая извращенная форма эмпатии получается. Сейчас снова попробуешь, но не выдавай себя. Эмоция, которая тебе нужна сейчас, – страх. Скорее всего, это он. Но, может, в процессе выяснится что-то еще. Сиди молча и старайся чувствовать, а я пока выполню за тебя всю редакторскую работу.

Костя послушно закивал.

Главред подошел к двери в переговорку и внезапно обернулся.

– Чего ты боишься больше всего, Константин?

– Бездарности и безвестности, – с ходу ответил тот.

Петропавловский задержался на пороге.

– О, так вы с ней на одной волне! Думай об этом. И будь осторожен. Если станет плохо – говори.

Затем он озарился дружелюбной белозубой улыбкой и шагнул внутрь.

– Бэла Леонидовна! Очень рад вас видеть! Как продвигается ваше писательство?

Бэла вздрогнула и заулыбалась, и круглые сережки из крупного жемчуга в ее ушах покачнулись.

– Виктор... спасибо, взаимно. Я... ну... пишу помаленьку... – Она повернула голову налево и отвела взгляд.

«Боится? Стыдится? Неужели она...» – пронеслось в голове у Кости.

Петропавловский сел напротив и пододвинул ему стул.

– Надеюсь, в скором времени получу пару глав. Слушайте, по поводу рукописи Рокса... Это же прелесть что такое! Это могла бы быть серия... – Он провел рукой по воздуху. – «Убийственная любовь»... «Жестокая любовь»... «Страстная любовь»... И каждый раз на обложке новая пара! Это не ново, но это прелестная классика. Обычно так делают на более простых вещах, но здесь... «Витрувианская любовь»!

Костя закашлялся, не сводя глаз с Бэлы.

Стыд. Ей стыдно.

Даже под тональником видно, как щеки заалели.

– Нет... я... ох... – вдова закрыла глаза руками.

«Миллион скобочек, и это только левые...» – вспомнил Костя, и его щеки тоже вспыхнули.

«Подлежащее, сказуемое, второстепенные... Второстепенное – я», – услышал прозаик голос вдовы.

Позади Бэлы возник Сильвер Рокс и положил руки ей на плечи. Костя старался не моргать.

В переговорке воцарилась тишина.

– Избыточность каждой фразы... – улыбка Рокса исказилась. – Граничащая с пустословием. Все твои тексты... Они вторичны, дорогая. Ну попробуй хоть чуть-чуть выстраивать структуру... Сначала – то, что ты хочешь сказать, потом – красивая метафора! Не наоборот!

Начни с простого и четкого. Подлежащее, сказуемое. Кто, что, кого, зачем. Ограничь себя во второстепенных предложениях, молю!

Бэла отняла одну руку от лица и задумчиво коснулась ожерелья.

Петропавловский внимательно следил за вдовой и штатно улыбался.

Костя почувствовал, как его охватывает жар. Он закрыл глаза, но продолжал видеть.

– Слава, ко мне приходила сегодня молодая пара. Парень с бритым виском, улыбчивый, глаза ретривера, фиолетовая толстовка, голос звонкий, похож на калимбу. Интересовался туром по «Шерлоку Холмсу». А девушка, рыжая, крашеная, худенькая, вытянутая, напоминающая таксу, сморщила нос, сказала, что хочет к морю, загорать – и он сразу померк, глаза потускнели.

– Бритый висок? Звонкий голос? Интерес к детективам? Хм... и такса. Точно! Будет сыщиком с таксой.

– Не сыщиком. Таксидермистом. Таксидермист с таксой, как тебе?

– Простите, – выдохнула реальная Бэла. – Я вам солгала. Это я написала роман.

Костя закрыл глаза, но продолжал видеть. Уставший Станислав Лисицын садится в кресло в своем кабинете и раскрывает книгу. В дверном проеме, точно призрак, возникает Бэла.

– Я тут подумала... может, мне написать что-нибудь свое? А ты посмотришь... направишь.

– Милая, почти все книги и без того твои, – отозвался Станислав не глядя. – Я лишь ограняю твои идеи.

– Да, но... – Бэла вздохнула, чуть сильнее обняв себя руками. – Я бы хотела... попробовать.

Костя покачнулся, понимая, что этот (спиритический?) сеанс забирает слишком много сил. На плечо легла рука Петропавловского, мешая бедолаге свалиться со стула. Главред встал и правую руку протянул Бэле.

– Поздравляю! Вы направили в издательство свою первую рукопись. Казимир подпишет с вами договор. Казимир!

Костя открыл глаза и суетливо полез в папку, все это время лежавшую у него на коленях.

Бэла удивленно посмотрела на Петропавловского широко раскрытыми глазами и пожала ему руку в ответ.

– Виктор...

Костя наконец разобрался с застежками на папке и протянул вдове договор.

– Полагаю, вы не будете против, если процент роялти будет... слегка отличаться от ставки вашего мужа? – протянул Петропавловский, следя за тем, как вдова листает бумаги. – Все-таки вы начинающий писатель. Мы крайне рады видеть вас среди наших авторов, но все же мы хотели бы дать вам пространство для роста. В остальном договор идентичен, и аванс равен авансу за «Невыразимо глубокое море».

– Но это же первая книга Славы...

– Разумеется. И будет честным, если ваша первая книга будет оценена не меньше этой ставки.

– Я... мне... надо подумать. – В темных глазах отражались осколки разбитых тарелок.

– Прекрати! – кричал Лисицын. – Бэла, дорогая!

– Ты меня ни во что не ставишь! – крикнула она, запуская в полет еще одну тарелку. Тарелка разбилась прямо под портретом Вирджинии Вульф, оставив царапину.

– Это неправда! Милая, ты вбила себе в голову – и никто не может тебя переубедить...

– Так переубеди же меня! Великий Сильвер Рокс! Ну! – Голос сорвался в крике. – Слава, вся слава, все почести – все твое! А я?

– Разве тебе мало моей любви и посвящения на первой странице? – искренне удивился Станислав, уворачиваясь от очередной керамики.

– Ох. – Виктор Васильевич покачал головой. – Хотите подумать? Надеюсь, это не займет много времени. Просто мы уже придумали кампанию продвижения книги, и в ней осталось только заменить имя «Сильвер Рокс» на ваше. Или псевдоним. Как хотите.

– Продвижение?.. моей... книги? – выдохнула Бэла и потянулась за ручкой. Костя моргнул.

День в молчании наедине с текстом.

Время к десяти вечера.

Должен был вернуться.

Гудки. Еще раз набрать до боли знакомый номер.

Увидеть входящий с неопознанного номера.

– Ваш муж... найден мертвым.

Костя видит, как, рыдая, Бэла отступит в тень, превращаясь в Ингрид – героиню «Витрувианской любви». Черные брови, длинная коса. Ингрид воздевает руки к небу: «Чтобы увековечить твою память, о любовь моя, я отдам этот текст в печать. Единственное смысловое. Хотя ты бы меня и останавливал, но теперь – теперь наш роман так и останется несовершенным».

Стажер понял, что сейчас рухнет. В его грудь словно бы влетела тысяча осколков, пригвоздив к стулу.

Прости меня. Мы не успели помириться до того, как тебя забрали, и я осталась в бессильном одиночестве, укутываясь одеяниями из сотни ненужных второстепенных предложений.

Несбыточная Бэла-Ингрид растворилась, не выдержав своего надлома.

Бэла реальная подписала договор. Ее губы дрожали.

– Еще раз поздравляю. – Петропавловский подхватил документ. – Я сейчас познакомлю вас с Романом... Возможно, вы уже знакомы. Он расскажет о дальнейшем пути вашего животрепещущего материала. А нам с Казимиром пора откланяться, прошу простить, я вернусь к вам чуть позже.

Он слегка дернул Костю за воротник и вышел. Костя поплелся за ним. Главред неспешно шел к кулеру.

В глазах у Кости плясали круги.

– Это было... странно, – выдохнул он. – И боюсь, что не очень информативно... Но у меня получилось... считать... ее... Ох... мне кажется, она не убивала. Она весь день работала над своей книгой и не выходила из дома.

Он начал заваливаться набок, но Виктор Васильевич подхватил его, приставил к стене и, продолжая придерживать, набрал ему воды в пластиковый стаканчик.

– Отличная работа, стажер, – промурлыкал Петропавловский, похлопав стажера по плечу, отчего тот едва не рухнул. – Главное, ты чуть лучше понял, как фокусироваться на несбыточном. Не торопись, и всему научишься. А мы получили договор и чистосердечное признание в подлоге. Хороший результат. Ну, я пойду попрощаюсь с ней по-человечески, а ты отдохни и на сегодня можешь быть свободен. Алисе я наберу.

– Мне надо... спросить... насчет... Проценщиковой...

– Давай все отложим на завтра. Не рискуй здоровьем, стажер.

Он развернулся и пошел к переговорке, где возле растерянной Бэлы уже сидел Роман и размахивал руками от переизбытка эмоций, рассказывая о чем-то вдове.

Костя подлил себе воды, дотащился до зоны отдыха и с благоговением погрузил себя в приятную мягкость диванов. Тяжесть сегодняшнего дня медленно сползала с него, открывая легкие для новых надежд.

* * *

– Я не видел Лизу довольно давно. – Седовласый предприниматель Карамзин покачал головой и положил подбородок на скрещенные руки так, чтобы не задеть седые бакенбарды. – Я знаю, что она ведет блог и что за магазином следит исправно. Но на этом все. Не поймите превратно.

– Вы знаете, с кем общается ваша дочь? – любопытствовал следователь Дмитрий Борисов, придерживая на коленях кепку-четырехклинку. – Друзья? Подруги? Парень, может быть?

– Хм... подруг у нее обычно не водится. Лиза вся в меня – мы не склонны доверять людям, прекрасно понимая, что большинству от нас нужны или деньги, или реклама. Но в университетские годы она часто виделась с кудрявым мальчиком со странным именем... Ка... Кузьма... Кирилл... Ми... Мирослав... Никак не мог запомнить. Она за глаза называла его «Казус».

– Может быть, Казимир?

– Точно! Казимир. Но, насколько я знаю, по окончании университета она прекратила общение с ним.

– Скажите, а последнее время... она не была замечена в... литературных кругах? – спросил Борисов таким тоном, словно речь шла не про мир интеллигенции, а про публичные дома иного толка.

– Ну, Лиза у меня девочка начитанная. – Карамзин пожал плечами. – Плюс она очень много говорит о книгах в своем блоге. Но, боюсь, я не могу дать вам никакой конкретики.

* * *

Костя трясся в метро, впав в бессмысленный анабиоз поездки.

Напротив него парень в черной кожаной куртке не переставая орал что-то в телефон, стараясь перекричать шум поезда, а подле крикуна примостилась старушка в темном пальто и белом платке с ромашками. Сухонькие ручки она положила на черную трость с посеребренным наконечником. На лице у бабульки было столько морщин, что они словно бы закрывали глаза целиком, и не было видно, куда она смотрит.

«Возможно, прямо напротив меня сейчас сидит Смерть», – вздыхал Костя. Очень уж колоритной ему показалась бабулька. Хотелось запомнить ее и использовать в каком-нибудь произведении.

«Мне нельзя умирать, – думал писатель. – Нельзя. Отсядь, старушка, отсядь. Рано мне. Мне кота кормить вечером».

К его удивлению, старушка выпрямилась и вышла. Парень же не без удовольствия расставил колени пошире и как будто повысил голос.

Костя повернул голову; рядом с ним женщина читала что-то из фэнтези.

«Все боялись Стража: он охранял свои владения с неумолимым рвением. Стоило нарушить правила, и Страж тут же оказывался рядом с нарушителем, а его злобный адский зверь выцарапывал несчастным глаза», – выхватил беглый взгляд.

«Лизу могут схватить», – думал прозаик, пробуя это на вкус.

Лиза хотела изменить мир под свои желания, и Добролюбов хочет переменить мир. Начинать нужно с мотива. Но кто не хочет изменить мир под себя и свои потребности?

«Да, это было бы обычным очередным описанием дуба на три страницы, еще одним философским эссе, если бы не оказалось, что это реально», – думалось Косте.

Поезд ускорился. Открытое окно вагона завывало от скорости прямолинейного движения. Прозаик чувствовал себя китайским болванчиком, почти марионеткой, подчиненной несущейся вперед огромной махине.

«„Извод невыразимого языка“ позволяет изменить мир по своему желанию. Переломить ход событий в свою пользу, применяя всего лишь подходящую цитату. Какие ограничения у наших желаний и что, если волшебная палочка, вернее книга, попадет к тем, у кого этих ограничений нет?»

И тут Костю осенило. Стоило поезду остановиться, он выскочил из дверей и сел в обратную сторону, чтобы снова попасть в «Лабиринт».

* * *

– Мне нужен Казимир Козлов, – сказал Дмитрий Борисов, хозяйским шагом заходя в отдел сентиментальной и остросюжетной литературы.

– Его тут нет, – отозвалась Алиса Ибрагимовна, поправляя очки. – Мы его сегодня отпустили пораньше...

– Черт! – выругался следователь и, резко развернувшись, вышел из опенспейса в коридор. Постоял, подумал, вернулся.

– Слушайте, а тут, случайно, не Петропавловский замешан?..

– Виктор Васильевич, да, – старушка кивнула. – По его просьбе все.

* * *

– Пришел насчет литредактуры, – небрежно начал Костя, запрыгивая на высокий стул перед барной стойкой и пытаясь выглядеть круто (мешала только мятость клетчатой рубашки и взъерошенная прическа в стиле «корова лизнула, и не поправили», в остальном прозаик справлялся). – Ты была права. Автор этой графомании – его жена...

– Мог бы это и в переписке сообщить. – Ариадна протерла стакан, окинула стажера взглядом и отставила стакан поближе к бутылкам. – Но раз уж ты здесь... – она отвернулась к подошедшему к барной стойке клиенту, делая вид, что Кости или не существует, или же прозаик – всего лишь клетчатая подушка для стула.

Костя обернулся и понял, что в баре достаточно многолюдно для не самого позднего вечера.

– Прости, пожалуйста, – улыбнулась Ариадна, перехватив его взгляд. Она влила в коктейль что-то из бутылки из непрозрачного стекла, затем быстрым ударом об стол закрыла шейкер и начала его трясти. – Я сделаю тебе коктейль чуточку позже.

– Что ты творишь? – зашипел на нее подлетевший Тавро, сверкая глазами. – Зачем нам посторонние?

– Он не посторонний, он мой друг, – заверила его литредактор под бодрый стук льда в шейкере. – Правда ведь, Казик?

– Истинно так, – Костя кивнул.

– Скажи, ну вот часто я, что ли, знакомых приглашаю? – не унималась Ариадна. – Уж позволь разочек оторваться.

– Ну хорошо. – Тавро махнул рукой и исчез на кухне.

– Ты ведь знаешь, кто я? – хитро спросила Ариадна. – Как тебя зовут на самом деле?

– Да Казимир Козлов я. – Костя отмахнулся.

– А прозвище?

– Казус.

Ариадна хихикнула.

– Ладно, Казус. Давай поможем друг другу. Я понятия не имею, где «Извод», но я сама его ищу. Я знаю всех завсегдатаев, а у тебя наверняка есть хоть какие-то зацепки. Свои или... зацепки главного редактора. По рукам? – Она протянула ему ладонь.

– По рукам. – Костя сжал ее пальцы, оказавшиеся очень холодными: она недавно держала шейкер со льдом. Оглядевшись и убедившись, что Тавро не вернулся с кухни (почему-то он не вызывал доверия), прозаик выудил телефон из кармана.

– Не здесь, не здесь! – остановила его Ариадна. – Сиди пока тихо. Ты что? Тут сейчас самые важные шишки. Смотри на действующих лиц и следи за ними, если увидишь кого знакомого – тихонько дай мне знать.

– Угу. – Костя кивнул, испытывая сильное чувство дежавю.

Ариадна сделала ему небольшой безалкогольный коктейль, перед подачей с ухмылкой украсив его зонтиком из зубочистки.

Тем временем музыканты успели настроиться и начали играть джаз. Первую короткую композицию гости встретили бурными аплодисментами.

Тавро, успевший переодеться в пиджак, вышел на сцену.

– Дамы и господа, я рад приветствовать вас! Сегодняшний аукцион начнется в течение часа, а перед этим вас ждут вкусные блюда, потрясающие напитки и, конечно же, превосходная музыка от квартета «Символизм»! Наслаждайтесь!

Аплодисменты, шум разговоров, овации. Снова вступила музыка. Ариадна поманила Костю пальцем и повела в подсобку.

Тут было тихо, темно и стояли ведра со швабрами.

– Ну? – тихо спросила Ариадна, сложив руки на груди.

Костя погуглил фото критика Добролюбова.

– Да, – прошептала Ариадна. – Наш клиент. Вот только на камерах в тот день его не было. Еще?

– А может, мы типа по очереди будем факты сравнивать? – по-детски обиженно заявил Костя.

– Ладно, – вздохнула Ариадна. – «Извод» был у нас. И в день смерти Сильвы у нас должен был состояться аукцион. Тавро очень долго готовился к этому, потому что, ну... книга неординарная.

– Но... зачем ее продавать? Ведь это буквально... том всемогущества? – прошептал Костя.

– Всемогущество «Извода» дорого стоит, стажер. – Златовласка пожала плечами. – Виктор рассказал тебе про Пограничников? Ну вот. Реальность такова, какова она есть, и менять ее нельзя.

Костя хмыкнул и посмотрел на нее из-под кудрей снизу вверх.

– Это ты-то говоришь?

– Я и говорю. Именно я это и говорю... – Она на минутку задумалась, затем достала телефон и набрала что-то. – Если сейчас что-то пойдет не так, я отправлю и ты прочтешь. Теперь едем дальше: что у тебя еще есть?

– Ты знаешь корректора Проценщикову?

– Н-нет... – замялась Ариадна, и в ее глазах в полутьме подсобки проскочила искорка. – Но, возможно, она корректировала Сильву. Или еще кого-то из моих. Фамилия знакомая.

– Ее убили за день до.

– Ну... мало ли какие могут быть совпадения? – усмехнулась литредактор, показывая зубы.

В этот момент музыка стала настолько громкой, что пробралась в тишину подсобки, и швабра в дальнем углу, скатившись, звякнула о край ведерка.

– Пора, – решила Ариадна, открывая дверь.

Барменша проскользнула за стойку и начала нарочито суетливо наводить порядок. Костя уселся за свое место и отхлебнул коктейль, лед в котором успел растаять. Телефон положил рядом.

На сцене снова стоял Тавро. Музыка рассыпалась торжественным аккордом, и он жестом фокусника перехватил микрофон.

– Сегодняшний лот – третье издание «Молота ведьм»! Пятнадцатый век, рукописные пометки на латинском и немецком языках! Хорошенько подумайте, сколько вы готовы отдать за оригинальный «сильнейший меч против ереси»!

Костя поперхнулся коктейлем.

– Да, Казус, да, – заметив его удивление, хитро отметила Ариадна. – Мы тут не тетрадками в клетку торгуем, знаешь ли.

Но удивление Кости было вызвано отнюдь не «Молотом»: он заметил в толпе знакомую кепку-четырехклинку.

Через пару секунд следователь Дмитрий Борисов стоял у бара.

– Казимир Козлов? Здравия желаю! Пройдемте со мной, – велел он Косте.

– Что случилось? – спросила Ариадна, выуживая телефон из кармана джинсов. – Вы кто?

– Дмитрий Борисов, уголовный розыск, – представился следователь. – Пришел забрать Казимира Козлова по подозрению в содействии в совершении особо тяжкого по статье...

Джаз захлебнулся.

Все вокруг полицейского и Кости замолкли.

– Тавро, – вкрадчиво произнес долговязый мужчина за баром. – Это что, легавые? Это как понимать?

– Это как понимать? – Тавро развернулся к Ариадне. – Твой дружок привел хвост? Сегодня? Ты с ума сошла?

– Ни в коем случае... – хитро улыбнулась та.

– Отставить, – фыркнул Дмитрий Борисов. – У меня ваша шайка-лейка во главе с Петропавловским уже в печенках сидит.

«Не упоминай мое имя в „Лабиринте“», – услышал Костя голос Виктора Васильевича.

– Так этот... парень... человек Петропавловского? – зарычал Тавро, вытаскивая из-под барной стойки ружье.

– Незаконное ношение оружия... – начал было Борисов, привыкший, что, как правило, он единственный носитель оружия, но осекся, осознав, что из зала на него направлены как минимум три огнестрела разного калибра. – Что за черт!

Следователь никак не ожидал, что сегодня вечером, отправившись за взъерошенным кудрявым парнем, словно Алиса за Белым Кроликом, он попадет в логово змей.

Молчание и бездействие длились то ли вечность, то ли долю секунды.

«Если меня убьют, – лихорадочно размышлял в это время Костя, – то кто покормит моего кота?»

Затем кто-то из гостей выстрелил. Пуля опалила козырек кепки-четырехклинки, отскочила от шейкера и отлетела в статую у входа, оставив ее без руки и коктейля. Тавро наставил ружье на Костю, Борисов вытащил пистолет из кобуры и наставил его на Тавро.

Охнув, Ариадна отпрыгнула на самый край барной стойки и нажала «Отправить».

Костя вытянул шею и развернул шторку уведомлений.

Ari-ko: В баре «Лабиринт» под тяжестью спиртного и из-за халатности Митрия Таврова, неспособного который месяц вогнать один-единственный чертов шуруп, рушится правая полка со спиртным, там, где стоит «Зеленая фея», и летит в Митрия Таврова и следователя Дмитрия Борисова так, что оба оказываются безоружны и неспособны выстрелить.

В ту же секунду раздался треск, и верхняя полка накренилась. «Зеленая фея» слетела вниз, ровно в середину следующей полки, разбив две бутылки. Костя точно завороженный смотрел, как спиртное слетает друг на друга, расширяя площадь поражения стеклянным водопадом. Точность инженерной мысли поражала: Ариадна словно бы подгадала именно то слабое место, которое красиво обрушит всю конструкцию шкафа сверху вниз. Тавро обернулся, как в замедленной съемке, и тут же был погребен, причем основной удар пришелся точно в спину, опрокидывая, но не сильно травмируя его. Однако один из шейкеров отскочил и улетел прямо в висок Борисову, отчего тот сполз на пол.

Гости повскакивали со своих мест, кто-то бросился к выходу, кто-то – к сцене.

– Беги! – одними губами произнесла Ариадна.

Костя, точно заправский пловец, дельфинчиком нырнул под ближайший столик, закрывая уши. Оттуда его кто-то вытащил за шкирку, но прозаик вырвался, сам не понимая как, и полетел к выходу.

«Ты просто опаздываешь на электричку, ты просто опаздываешь на электричку, – твердил он себе. – Не паникуй. Просто беги».

Кажется, последний раз он так мчал к Усово, зная, что следующая элка только в шесть утра, а мерзнуть на перроне в ночи не очень-то и хотелось, да и позарез нужно было вернуться из деревни в город и променять безмятежность сельской жизни на трудовые будни и белую зарплату. Влетев тогда в закрывающиеся двери, наблюдал заснеженный пейзаж, поля, лысые березовые рощи...

– Не дайте парню уйти! – заорал охранник-«Минотавр».

Кто-то ударил Костю под дых, отчего тот закашлялся и пошатнулся, налетев на край стола. Но, будучи легким, перекатился через стол и, нырнув в средоточие людей, продолжил ломиться к выходу.

Заснеженный пейзаж, поля, лысые березовые рощи. Ночь, улица, фонарь, аптека, не думай о смерти или о шальной пуле. Твердый переплет, «1 р. 32 к.», запах бумаги и пыли, хочется жить и придумывать себе жизнь и воплощать ее на бумаге и за ее пределами.

У самых дверей возник охранник-«Минотавр». Он ударил кулаком правой руки в ладонь левой и хрустнул костяшками пальцев, после чего резко повел шеей, хрустнув еще и ею, но за общим гулом хруста, естественно, этого не было слышно, отчего становилось страшнее.

Костя прошмыгнул налево, пытаясь его обойти, и был даже успешен. Светом в конце тоннеля уже маячила дверь, прозаик протянул руку и... услышав громогласный звук выстрела, обернулся.

Дальнейшее время для него растянулось: он словно бы стал сверхчеловеком, увидевшим, но не осознавшим, что Тавро, выбравшись-таки из-под завалов, вскочил на барную стойку и поверх всех голов целился ровно в него, Костю Крылова, и патрон уже был выпущен и летел прозаику прямиком в голову.

Время растянулось. Бессмысленный и тусклый свет бара приготовился к исходу.

«Я так и не издал свою книгу! – осознал Костя. – Я кану в Лету, так и не обретя на бумаге бессмертия! Параграф... прости. Мама, прости. Лиза, я люблю тебя и умираю в попытке спасти...»

– Фас, – раздался позади знакомый голос, не дав Косте додумать.

И в следующий момент смерть в форме патрона, летевшую точно в голову прозаика, поглотила звездная тьма в форме собаки.

От ужаса Костя, отшатнувшись, запутался в ногах и упал на холодный пол.

Звездная тьма в форме собаки оскалилась, стягивая пространство вокруг себя, и заняла позицию перед хозяином.

Все, кто был в баре, в ужасе смотрели в разверзшуюся перед ними бездну.

Кепка-четырехклинка слетела с головы очнувшегося Дмитрия Борисова.

– Ох ё... – выдохнул следователь, который впервые не знал, как именно сформулировать вопросы к подозреваемому.

– Дамы и господа, аукцион на сегодня отменен, – констатировал Виктор Васильевич. – Прошу на выход.

Оскал звездной тьмы стал ощутимее. Толпа молча послушалась.

– Вставай, стажер. – Главред достал руку из кармана куртки и протянул Косте.

– Как вы... что... Я ЖЕ МОГ УМЕРЕТЬ! – взвизгнул Костя, не в силах справиться с потрясением.

– Ты, Козлов, и меня еще переживешь. Все хорошо, вставай давай. – Петропавловский взял его за ворот рубашки, как нерадивого котенка, и потянул вверх. Костя по инерции уцепился ему за плечо и наконец поднялся на ноги. Придерживая стажера, главред подтащил его к барной стойке и водрузил на стул.

– Простите, не обратил внимания на таблички на входе – сюда можно с питомцами? – вежливо уточнил Петропавловский у Ариадны и Таврова, которые замерли истуканами и не сводили с него глаз.

Звездная тьма в форме собаки отряхнула нематериальную шерсть, обретая облик, уменьшаясь и превращаясь в обычную овчарку с вполне земными характеристиками.

Тавро спрыгнул с барной стойки и сложил ружье.

– Вам можно. – Ариадна кивнула.

– Отлично. – Петропавловский потрепал подошедшую к его ноге собаку по холке. – Мне, пожалуйста, пару ответов на мои вопросы. И «Кровавую Мэри» за счет заведения.

Он достал из-за пазухи небольшую пачку «Звездочек» и кинул одну питомцу.

– Держи, Муха!

Собака раскрыла пасть, в которой все еще виднелся край Млечного Пути, и радостно на лету поймала лакомство.

«Так он не для себя „Звездочки“ в шкафу держал...» – со странным облегчением подумал Костя, все еще переживавший ужас возможной смерти. Прозаик пошатнулся и изо всех сил схватился за барную стойку, да так, что на руках побелели костяшки.

Зал «Лабиринта» наполнился для него людьми, пережившими здесь страх.

«Я не хочу умирать», «Мне тут не место», «Мне очень нужно раздобыть том „Книги Эйбона“», «Это мошенничество!» – выли у него в ушах чуждые ему голоса.

Среди них протиснулась Лиза в светлом пальто. Сняла его, села за столик, лучезарно улыбнулась и протянула руку. «Я здесь, чтобы забрать „Извод“».

В следующий миг Костя потерял сознание.

Глава 7
Вторая читка

– Так, значит, Сильвер Рокс хотел купить у вас том «Извода невыразимого языка»? – любопытствовал Петропавловский, потягивая «Кровавую Мэри». – Или... кто-то, кто притворился Сильвером Роксом?

Зал бара «Лабиринт» опустел. Охранник-«Минотавр» проводил последних гостей и остался снаружи. Молчаливая уборщица в черном подметала обломки разрушенного шкафа.

На диванчике у стены, точно раскинувшийся на снегу главный герой картины Адриана Волкова «Последний выстрел А. С. Пушкина», в обмороке лежал Костя. Рядом, одной рукой опираясь на барную стойку, другой в растерянности отведя кепку-четырехклинку и словно бы обращаясь к неизведанной бушующей стихии, стоял Дмитрий Борисов: его амплуа больше походило на картину Репина и Айвазовского «Прощание Пушкина с морем».

Обозленный Тавро стоял за барной стойкой и выуживал из холодильника лед.

– Почему ты не предупредила? – прорычал он Ариадне, тыкая пальцем в Петропавловского.

– Ты меня не хотел слушать. – Златовласка, сидевшая подле Петропавловского, пожала плечами. – «Деньги-деньги», «контракт-контракт», – передразнила она.

– А сейчас? Когда замолвила словечко за своего «друга»? – Тавро с такой ненавистью перевернул ледогенератор, высыпая из него остатки льда, что по грохоту это было сопоставимо с недавним крушением шкафа.

– Откуда мне было знать, что за ним идут по следу коп и гончая?

– О, так «Лабиринт» переманил тебя не «молодым дружелюбным коллективом», как я погляжу? – фыркнул ехидно наблюдавший эту картину Петропавловский. – А вы чего молчите, детектив? – обратился он к Дмитрию Борисову. – Вам, может, тоже заказать коктейль? Я угощаю!

– Спасибо, не пью на работе, – отозвался следователь, натягивая кепку-четырехклинку на голову. – Хотя ощущение такое, что как будто не просыхаю, – задумчиво добавил он.

– Понял вас. Что ж, вернемся к насущным проблемам... – Петропавловский развернулся к Тавро и Ариадне.

– Ваши «насущные проблемы» сейчас в обмороке. – Борисов кивнул на Костю и подошел ближе к барной стойке.

– С чего вы взяли, что это он? – любопытствовал главред. – Казимир – божий одуванчик. И мухи не обидит. То, что он в деталях пишет сцены насилия, еще ни о чем не говорит.

– В том числе сцену смерти Рокса. – Борисов самодовольно сложил на груди руки.

– Это все, что у вас есть на мальчика? – Петропавловский поднял бровь.

– Обижаете, старина, – хмыкнул Борисов, беря пару кусочков льда под злобным взглядом Тавро и прикладывая их к виску. – Тринадцатого марта – в день убийства Рокса – в двадцать три двадцать четыре с его аккаунта было заказано такси от издательского дома «Эгеон» до адреса, по которому проживает вышеупомянутый гражданин Козлов.

– О как, – удивилась Ариадна. Петропавловский же загадочно ухмыльнулся:

– Готов поручиться за Казимира Козлова. Но все же. Поведаете нам свою историю?

– Моя история под тайной следствия, – многозначительно произнес Борисов. – Но я очень хочу узнать вашу.

Он повернулся и ткнул пальцем в Ариадну:

– И вашу тоже.

Затем протянул руку к Мухе.

– Можно погладить? – И, заручившись согласием, почесал овчарку за ухом. – Что ты такое, пес? Хороший пес, звездный пес!

– Дипломированная гончая Мухтар. – Петропавловский поправил очки и протянул руку. Овчарка ткнулась ему в ладонь мокрым носом. – Хорошая сущность.

– Вы пустили Муху по следу Казимира? – догадалась Ариадна, до сего момента не сводившая глаз с Виктора Васильевича. – Поэтому вы так быстро оказались здесь?

– Вы охраняете Козлова? – уточнил следователь. Затем его осенило, и он стукнул себя по лбу.

– Или... вы его тоже подозреваете?

Петропавловский закинул ногу на ногу и отпил «Кровавую Мэри».

– Казимир, в свою очередь, подозревает Добролюбова, – торопливо выдохнула Ариадна. – Мы с ним разговаривали до... всего этого.

– Раз вы что-то выяснили, то позвольте уточнить... – Борисов отложил лед и достал из-за пазухи телефон. – Знакомьтесь: LiKaBooks&Flowers! Она же Елизавета Карамзина. Она же университетский товарищ Козлова. И ее же имя указано в предсмертной записке Проценщиковой. Помните такую, Виктор? Вы ее сами нашли. Кстати, подозрительно быстро. «Лиза Карамзина придет к Митрию Таврову, и тот, не спросив никаких денег, отдаст ей „Извод“...» Не это ли написала старуха Проценщикова перед смертью? Проверим записи с камер за тринадцатое марта? Сдается мне, там будет пара знакомых лиц.

* * *

За два дня до убийства Сильвера Рокса шел дождь.

– Я влюбилась в тебя с той самой лекции, когда ты рассказывал, что слово может менять мир. – Лиза сидела у трюмо и расчесывала волосы. – Вы тогда вели ее вместе с каким-то фольклористом, который рассказывал про поэтику заговоров.

Добролюбов, наморщив нос, стоял напротив ее стеллажа с любовными романами и в очередной раз задавался вопросом, как он здесь оказался.

– Тогда я еще не знал о всемогуществе, – проронил он, завороженно разглядывая дорогую фольгу на корешке увесистого тома «Искрись и искушайся». – Думал, все это просто слова, – критик ухмыльнулся своему каламбуру. – Ты читаешь только романтику или остросюжетные книги тоже есть?

– Вон там. – Лиза указала расческой на дальнюю полку. – Есть парочка детективов. Признаюсь тебе честно, взяла из-за обложки.

– Там красивый мужик? – догадался Добролюбов.

– Угу. – Девушка кивнула. – Ну и вон там полное собрание сочинений Сильвера Рокса. У кого его нет? Это модно.

Критика перекосило. Он снял с полки том «Невыразимо глубокого моря» и пролистал.

– А ты бы смогла раздобыть автограф... для меня? – спросил он.

– Ты же его ненавидишь. – Лиза покосилась на возлюбленного. – Зачем?

– Коллекционирую предметы ненависти. – Денис отмахнулся. Потом перевел взгляд на Лизу и поймал ее взгляд в зеркале трюмо. Она улыбнулась.

– Не перестаешь меня удивлять, – промурлыкала она, откладывая расческу, и брызнула на волосы каким-то средством. – И все же?

– Возможно, у него есть информация... как правильно использовать «Извод», – солгал Денис.

– Я могла бы прийти на его встречу как блогер, но это не мой контент.

– А ты могла бы... прийти к нему как писатель? – аккуратно предложил критик. – Использовать свое обаяние. Попросить помощи. Показать какие-нибудь свои наработки... какую-нибудь эффектную сцену убийства – только дай мне посмотреть. И спросить, как ему? Тебе нужно остаться с ним наедине, чтобы никто не мог подслушать. И спросить про «Извод».

«На самом деле, дорогая, так мы убьем двух зайцев – уберем свидетеля, который мог сказать, что это не он забрал „Извод“ из „Лабиринта“, а кто-то сделал это под его именем, ну и проверим... насколько смертельно Слово». Добролюбов захлопнул книгу и поставил на место, отодвинув статуэтку собаки в розовых очках-сердечках. Его не отпускало ощущение лживости собственных чувств; его будто бы заколдовали. И в то же время он не мог до конца понять Лизу: неглупая, достаточно расчетливая, но какие-то вещи принимающая на веру. В основном все, что касалось его. Словно бы он был героем диснеевской сказки или любовного романа, где герой абсолютно точно не мог навредить героине.

Критик провел рукой по корешкам темной романтики и мафиозных романов, занимавших тут не одну полку, и повернулся к возлюбленной.

– Какую бы книгу ты написала, если бы могла? Что-то про темную страсть?

– О нет. – Лиза пожала плечами, выдавливая крем на ладонь. – Это был бы роман в маленьком городке. Уютный домик, море цветов и пруд...

* * *

Костя, бледный как полотно, стоял возле бара «Лабиринт» и смотрел, как полицейские сажают Таврова в авто. Он не мог слышать, как следователь Борисов включает в машине рацию и отправляет сообщение всем постам о том, что «Елизавета Карамзина» находится в уголовном розыске.

Перед глазами Лиза с протянутой рукой. «Я здесь, чтобы забрать „Извод“».

– Садись, Костя, я тебя подброшу. – Голос главреда вырвал его из раздумий.

Прозаик молча сел в «москвич» Петропавловского.

В полной тишине Виктор Васильевич завел двигатель.

Костя тихо выдохнул и стал смотреть в окно.

О чем главред говорил с Ариадной и Тавро, пока он был в отключке?

Наверное, стоит рассказать?

Рассказать, что знает, у кого сейчас «Извод»?

«Фас», – прозвучало в голове.

Нет. Не стоит. Что, если он натравит пса на Лизу? Да, она, конечно, наломала дров, но... На что на самом деле способен его новый начальник?

К тому же у Кости как будто все еще нет всех деталей пазла.

– И что, ты даже не попросишь объяснений? – За стеклами очков в глазах Петропавловского плясали ехидные огоньки.

«Сосредоточься, Костя. Пораскинь мозгами. Сейчас твой разум – единственная твоя защита и оружие. Единственная ее защита и оружие».

– Спасибо, что спасли... меня. Вы говорили... вы обычный человек. Это правда? – осторожно спросил Костя.

Петропавловский помолчал, как будто бы явно ожидая другого вопроса.

– Да, Костя, я обычный человек.

– Вы не тянете на «обычного человека».

– Гудвин тоже был обычным человеком, но это не мешало ему захватить Изумрудный город.

Светофор мигнул зеленым и загорелся красным. Петропавловский тормознул на перекрестке.

– Ничего не хочешь мне рассказать? Есть ли прогресс в расследовании, детектив?

– И да, и нет. Вернее, как: я твердо выяснил, что не умею пить.

Это была правда. От правды Костя почувствовал себя увереннее и приосанился в кресле.

– Так что, получается, дело закрыто?

– С чего бы? – Взгляд Петропавловского не отрывался от дороги.

– А... – Костя неуютно заерзал на кресле. – Почему вы думаете, что это не могла быть Ариадна или этот... как его... Тавро? Тавро, кажется, очень легко может убить человека.

– А ты что думаешь?

Костя облизал пересохшие губы.

– Я запутался, – признал он.

И это была правда.

Зачем-то коснулся защелки бардачка, бездумно покрутил ее.

Главред крутанул руль, перестроился в шеренгу машин, готовящуюся повернуть к развязке, и встал на следующем светофоре.

– Слушай, стажер, – начал Виктор Васильевич, отщелкнув рычажок, запускающий дворники. – У тебя скетчбук с собой? Не против, если я гляну?

– Н-нет... то есть да... то есть не знаю, вы первый, кто прямо спросил... то есть не первый, но все обычно спрашивают типа, а что я рисую, в надежде увидеть красивую картинку или что-то о себе... – растерялся Костя. – А вы... что понять хотите?

– Тебя и твои мотивы, – ответил главред, протягивая руку и штатно улыбаясь.

Помявшись, Костя вытащил скетчбук и протянул начальнику не глядя.

Не меняясь в лице, Петропавловский пробежался глазами по списку в начале, быстро пролистал скетчи с планами издательства, хмыкнул на странице про себя самого (Костя покраснел, вспомнив, с какой ухмылкой он его там изобразил) и задержался на третьем из пятнадцати портретов Лизы.

– Так, получается, у «Морфологии преступления» есть посвящение? – спросил главред, возвращая ему скетчбук.

– Ну, вы же все равно видите меня как облупленного, верно? – неожиданно для самого себя рассердился Костя. – Я одинокий творческий дурак. У вас таких пол-издательства. И только я, к несчастью, еще и чтец.

Он на мгновение посмотрел на Петропавловского, чьи темные глаза ничего не выражали, и снова отвернулся.

– Смотрите на дорогу, Виктор Васильевич. Я не хочу, чтобы мы попали в ДТП. Мне на сегодня хватило приключений.

Главред вскинул бровь, но ничего не ответил.

* * *

13 марта, ночь

– Я тебе сейчас переведу деньги за такси...

– Не стоит.

– Мне нужно... нужно было переночевать... не дома... поговорить... с кем-то. Я крупно вляпалась. Боже, я до сих пор не верю...

Лиза прикрыла рот наманикюренными пальцами и тихо плакала. Костя осторожно тронул ее за плечо, пытаясь успокоить.

– Ты можешь рассказать мне, что случилось, – мягко произнес он.

– Не могу, – отозвалась она, продолжая плакать. – Скажи: как думаешь, я способна на подлость?

– Ты-то? Нет, но твои амбиции могут завести тебя в бездну. Амбиции... или чувства. Или и то, и другое.

– Так и... так и случилось... Костя... я... из-за меня... – Она шумно вдохнула, пытаясь успокоиться. – В общем... не удивляйся только... я искала возможность изменить реальность. И... мне помогли... меня заставили... Я не знала... я просто хотела... помочь... я не знала, что слово... А в итоге из-за меня пострадал человек... так что я... – Она энергично высморкалась. – Я использовала твой текст, Казимир. Прости. Потому что... нужен был хороший текст... А я писать... ну... не умею... Я так испугалась...

– Кто пострадал? Кто тебя заставил? – вопрошал Костя, но ответов так и не добился.

* * *

Концепция «дамы в беде» является довольно распространенным феноменом, рядом с ней отлично смотрится концепция «героя-спасителя». Вся эта рыцарская муть обреталась у Кости на задворках сознания чуть ли не с детства, а суть его действий исходила не из инстинкта самосохранения, но из высокодуховной жажды спасти ближнего, вернее – ближнюю свою. Вернее, даже не самую ближнюю, но очень желанную в таком качестве.

«О чем ты, Лиза?» – спросил тогда Костя свою (вернее, не свою) «даму в беде».

Сейчас же он твердо понимал, о чем она.

Вернее, он твердо понял все в тот момент, когда Виктор Васильевич показал ему фотографию с места преступления.

– Давай же, давай же, давай же! – твердил Костя, слушая гудки.

«Абонент находится вне зоны действия сети».

– Черт!

Залез в Лизин паблик. Последний пост сегодня в 16:48.

Лиза снимает огромный букет.

– Вы только посмотрите, какие невероятные гортензии сегодня привезли в наш магазин! Они идеально подойдут...

– Ви толь-ко поз-мотрите, ко-кие гар-тензии, – зло передразнил Костя.

Отложил телефон, посмотрел в темноту окна.

«А на что я вообще рассчитываю? – задал он себе вопрос. – Получается, что я действительно с самого начала знал, кто принес писателю смертоносный текст. Знал кто, но не знал, как и зачем. И решил сам во всем разобраться. Но можно ли вообще это распутать и не стал ли я, как Аля, тем бездумным свидетелем, который открыл убийце дверь?»

– Правильно делаешь, что молчишь. – Ямочка на щеке растаяла перед его взором.

«Мои герои бы так не поступили, – думал прозаик. – Они нашли бы выход...»

Костя встал и снова стал мерить шагами комнату. Кот Параграф лениво наблюдал за ним с подоконника.

«И черт с ним, с расследованием, – продолжал мучиться стажер. – С жизнью-то мне что делать? Остаться стажером в издательстве? Довольствоваться этим?»

Он притормозил, возвращаясь к своей излюбленной мечте: вот он, Костя, держит в руке печатный экземпляр.

Гордится правильно прописанным введением. Показывает Лере тщательно выбранный шрифт («Я бы выбрала другой, – морщится Лера, – но тебе подходит!»). Помогает Жене написать служебную записку в производство («Спасибо, ненавижу свою работу», – вздохнет она). Вместе с Алисой Ибрагимовной выбирает серию...

И вот он на автограф-сессии. Со своей книгой.

«Подпишешь мне экземпляр? – улыбается Лиза. – О Костя, я поняла, что так давно мечтала быть с тобой...»

«За соучастие в преступлении вы приговариваетесь...» – голос Дмитрия Борисова.

В мечту о том, как он получает сигнальный экземпляр своего романа, внеслись коррективы. Теперь в ней он, Костя, в тюремной робе, а книгу ему передают через решетку, проверив, не вложены ли в нее лезвия. Голос Романа: «Тюремный писатель? Это может продаться...» Фото в газете, где он анфас и в профиль, как опасный преступник, с книжкой вместо таблички, и Соня, читая эту газету, снимает очки, утирает слезы...

Костя схватился за голову.

* * *

Наши дни

Овчарка зевнула и повернула голову, чтобы Виктор Васильевич мог почесать и с другой стороны.

– Знаю, Мух, знаю, – произнес главный редактор, почесывая космическую шерсть. – Но нам нужно вычислить наверняка, кто начертил букву «Извода». Без этого мы бессильны.

В дверь постучали.

– Смотри-ка, а вот и возвращение блудного сына! – Петропавловский поднялся и отряхнул колени. – Вернее, дочери. Входи, Ариадна.

– Так и знала, что вы здесь, – выдохнула златовласка, нырнув в кабинет. – Но вы-то как узнали, что это я?

– Не первый год знакомы, – хмыкнул Виктор Васильевич. – К тому же ты мой первый вызов на место происшествия. Да ведь, Муха?

Гончая опустила голову на лапы и махнула хвостом, подтверждая слова хозяина.

– Я пришла извиниться, – сухо сказала златовласка. – За то, что я...

– Проявила непрофессионализм и неблагодарность? Что ж, не мне больше оценивать твои компетенции, но я бы точно не стал тебя повышать в этом квартале. За остальное не переживай: если бы «Извод» не украла ты, его бы вытащил я.

– Чтобы он не достался Фаустову? – догадалась Ариадна.

– Чтобы он вообще никому не достался. – Главный редактор кивнул. – Реальность сплетается из множества нитей, и я не допущу, чтобы ее писал кто-то один.

* * *

Мимо окна проплывала недостижимая вечность. Слева в темных водах реки отражались огни, переходя в такую же темную полосу леса, а справа зияла медная луна.

– Безумно хочу спать, – тихо сказала Лиза, нарушив тишину, глядя бессонными глазами на дорогу.

– Так спи, – ответил ей сидевший за рулем критик Денис Добролюбов.

– Проснуться и знать, что все это – кошмарный сон.

Критик скосил на нее глаза. Он не был уверен, что Лиза согласится уехать с ним, но она осталась верна своим чувствам.

– Поблизости нет мотелей, Лиза. Я хочу гнать всю ночь – тогда завтра мы уже пересечем границу.

– Можно ли с помощью этой книги подделать паспорта? – хмыкнула Лиза.

– Пока не хочу проверять. Билеты купить у нас не получилось, как ты помнишь.

– О да, у тебя случайно получилось убийство, но не получилась бытовая магия! – фыркнула девушка и отвернулась.

Шоссе зазмеилось. Добролюбов крутанул руль, и луна переместилась, став огромной мишенью прямо в конце дороги.

Река исчезла, теперь их путь с обеих сторон обступал темный лес. Фары выхватывали лишь куски шоссе. Пунктир дорожной разметки мелькал под колесами.

– Мне не спится, – тихо сказала Лиза. – А если я напишу книгу, она будет в твоем дивном новом мире в списке бестселлеров?

– Если она будет хорошей, то да.

Лиза задумалась.

– А книга Кости, она плохая?

– Фрагмент из которой ты решила использовать? Она не очень выверенная, Лиз. Хромает логика. Виснут абзацы...

– Но мне она нравится... – протянула Лиза.

– Потому что она тебе как факт дорога. Она полна твоих несбыточных воспоминаний из универа.

– И что будем делать?

– Учить тебя понимать критерии.

– Или учить Костю писать лучше?

– Лиза, книга должна вызывать чувства, но если единственное чувство, которое она вызывает, это жалость, то у меня плохие новости.

Лиза со вздохом нажала на кнопку, опускающую ее кресло ниже. Поерзала, устроилась поудобнее и достала телефон: сети нет.

– Дэн, ты чертов гений, конечно, но иногда я чертовски жалею, что рассказала тебе про Проценщикову и ввязалась в это во все, – вздохнула она. – Уже скучаю по своему магазину.

– Такова плата за перемены, глупышка.

– Где-то я это уже слышала, – пробормотала Лиза, закрывая глаза.

Глава 8
Сверка и внесение правок

– Доброе утро, коллеги! – радостно возвестила Алиса Ибрагимовна, включая свет.

– Не-е-е-т! – простонала подскочившая Лера, которая до сего момента дремала на своем месте, отодвинув клавиатуру подальше и улегшись на столе почти всем корпусом; было очень странно видеть ее без наушников. – За что-о-о?

– Ты чего? – тихо спросил Костя, который сам сползал под стол.

– Похмелье. – Лера откинулась на спинку стула и одной рукой закрыла глаза так, что шип из брови проходил ровно между пальцами.

– Тусила вчера?

– Ы-а-э... да. Сначала концерт, потом бар, потом еще бар... И вот мы встречаем рассвет на крыше. И никто не помнит, как мы туда добрались... В общем, я не спала, – призналась Лера. – Господи, вот черт бы побрал тот факт, что сегодня не суббота.

Костя отвел взгляд. Он чувствовал себя так же паршиво, только у него еще и эйфория от концертов отсутствовала.

– Ребята. – В отдел, сияя, вошла Эльвира. – Ко мне приезжала автор, привезла коллекцию алкогольных конфет! Угощайтесь.

Лера тихо застонала. Костя встал с места.

– Я схожу сделаю чай. Тебе принести?

– Ты святой, – сказала Лера, не отнимая рук от лица. – Там рядом с подсобкой есть холодильничек, я там лимон в дверце храню. Если ты его отыщешь и добавишь мне в чай, я... твой должник. Заполню за тебя пару заявок на договор, например. Но только не сегодня! Сегодня мне сам факт существования боль причиняет.

Она слабо махнула рукой и снова полностью закрыла лицо.

Костя со вздохом отправился искать лимон. В коридоре натолкнулся на Алю, которая окинула его испуганным взглядом, но проскользнула мимо. Открыл дверь холодильника. И услышал позади голос Утомского:

– Я решительно не понимаю, какого хрена детская редакция покупает книгу с окровавленным медведем на обложке! Это же явно триллер, и это по нашей части, они там что, оборзели в край...

– Ну не детская, а подростковая, – миролюбиво уточнила Эльвира.

Костя вытащил лимон и обернулся: эта парочка неспешно шагала по коридору. Утомский неистово хромал, а Эльвира подстраивалась под его темп. В одной руке она держала чашку, другой придерживала край длинной юбки в пол и чуть размахивала им при ходьбе, будто ребенок. Редактор остросюжетной женской прозы выглядела довольной, и даже веснушки у нее на носу, казалось, светились от счастья.

Утомский будто не замечал, что его спутница превратилась в лампочку, и продолжал ворчать.

Пожав плечами, Костя пошел делать чай.

– Спасибо. Ты похож на ангела, который появляется в той верстке на последних тридцати страницах, – сказала Лера, принимая у него из рук чашку чая с лимоном. – Господи, – простонала она, отпивая чай и открывая в почте календарь. – Там созвон касаемо очередных новых правил. Какие гайки нам закрутят на этот раз? Окститесь, я литературу про болты издаю. Могу их и положить.

– Казимир. – К ним подошла Женя. – Тебе прислали литредактуру «Забыться и воспарить»? Ее нужно загрузить в систему до конца недели, то есть сегодня!

– А? Что? – Костя встрепенулся и полез открывать почту, пока Женя терпеливо стояла у него над душой. – А, да, прислали.

– Перешли мне, я залью.

– А как... куда? Мы не отправляем напрямую корректору?

– Нет, – терпеливо, словно ребенку, объясняла ему младший редактор. – Мы сперва передаем текст в производство, его там сохраняют, приводят к единому образцу, снимают, если нужно, лишнее форматирование и выкладывают на программный диск по номеру проекта. Вот здесь, – она забрала мышку и открыла у него на мониторе один из сервисов, – видно, когда и как я проводила эту операцию.

В этот момент на столе у стажера зазвонил телефон, заставив его подскочить. Оказалось, что это Бэла.

– Добрый день, я... хотела узнать, как там текст.

– Добрый день, Бэла Леонидовна, вы как раз вовремя. – Костя полез открывать файл. – У меня есть к вам... пара предложений... по поводу ваших предложений... они слишком длинные. Их сложно читать. Вы не против, если я попрошу литредактора разбивать их на фразы покороче? Все же... современный читатель, даже если и рос на классике, привык к более легкому слогу...

Костя почувствовал, что наговорил лишнего, но им владело холодное равнодушие ко всему, кроме его расследования.

В этом мире, где вселенская любовь ему так и не светит, а из пространства в любой момент может появиться фантастическая космическая псина, спасающая его от смерти, явно существуют материи поважнее работы.

– Да, хорошо, – выдохнула Бэла. Потом, помолчав, внезапно спросила: – Скажите... наверное, мой вопрос покажется вам глупым... очень глупым... но все же... Мой роман... мой текст... он вообще пригоден для печати?

Костя замер.

Красивая, успешная, богатая сорокалетняя женщина спрашивает у него, достойна ли ее писанина печати.

Его, Костю.

«Бездарь», – голос Петропавловского в голове.

«Подлежащее, сказуемое, второстепенные... Второстепенное – я», – голос самой вдовы из ее несбыточного.

– Просто я начала перечитывать, – оправдывалась Бэла. – И я...

– Постойте! – сказал Костя, сильнее прижимая трубку к уху.

Он понимал эту женщину. Его душа внезапно прониклась сочувствием.

Он сам перечитывал по сотне раз. Ровнял. Удалял абзацы. Дописывал. Мучился. Думал, как будет лучше. Думал, что ничего не умеет и не сможет закончить.

Прозаик схватился за волосы, затягивая непослушные пряди назад.

– Во-первых, перестаньте себя корить. Вы ведь уже передали рукопись нам, верно? Верно. И мы с вами уже подписали договор. Как вы думаете, стали бы мы подписывать договор, если бы ваш текст был безнадежен? – Перед глазами встало ехидное лицо главреда в очках. – Ну, Виктор Васильевич, может, и стал бы, ладно. Но не я, Бэла Леонидовна, не я. – Он покрутил в руках карандаш и внезапно ощутил собственную значимость. – Я предлагаю свои услуги только талантливым авторам, и я рад с вами работать. Во-вторых, текст, который вы направили, сейчас находится на литредактуре. И все, что нас смущает, мы сумеем поправить...

Костя осекся, представив себе Ариадну с ножом для фруктов в одной руке и «розочкой» из бутылки вина – в другой.

– Пока основные претензии я вам сказал: длина предложений. Беспочвенно длинные и распространенные, они тянутся, как лианы, чтобы удушить читателя. Во-вторых, мне бы очень хотелось обсудить с вами использование метафор...

Он говорил, говорил, говорил. Просматривая строку за строкой, выцеплял плохое и хорошее. Разделял воду и вино. Просеивал чечевицу, отделяя никчемные зернышки от хороших. Говорил факты, говорил спокойно и со знанием дела – как профессионал.

– Помните: вам нужно всегда понимать, о чем вы хотите сказать. Как текущий абзац связан с предыдущими и какое место он занимает во всем тексте. Что в нем главное, а что уйдет на задний план.

– Я поняла, – сказала Бэла. – Спасибо вам и литредактору. Доверяюсь вам и постараюсь избежать этих ошибок.

– Вау, – хмыкнула Лера, когда Костя попрощался и отключил звонок. Она аж сняла наушники. – Тебя рил не по блату взяли?

Костя мотнул головой и кривовато улыбнулся, не зная, как реагировать. Затем опустил взгляд на строку уведомлений и обнаружил входящее голосовое от Ариадны. Нажал «Расшифровать».

«Я сделала где-то три главы этого кошмара. Посмотри. Что думаешь? И зашли там этой... Бэле. Возможно, какие-то правки придется отстаивать».

«Когда она умудрилась это доделать – она работала ночью? Она вообще спит? – подумалось стажеру. – Ведь вчера же...»

«Любовь – это вечный водоворот самоотверженности, смелости и красоты, в который я нырнула с большой высоты. Так легко, и так необъятно! Словно первая ласточка, стремящаяся улететь по весне, я устремилась в эти воды, сияющие, как звездная ночь Ван Гога».

– Как она... нашла там смысл... – удивился Костя, перечитывая.

Открыл окно сообщений, написал:

КК: не волнуйся, она вроде вполне адекватно воспринимает критику.

Ari-Kо: *расшифровано* ну и хорошо, но покажи все равно, может, у нее будут пожелания

Посмотрел на открытый сервис передачи текстов, увидел, как там появилась строчка «На распечатку» с названием «Забыться и воспарить», номером проекта 348753 и прикрепленным файлом с названием Zabytsa_i_vosparit_RED.docx.

Пробежался глазами, отметил, что кто-то называет файлы так, что не поймешь, какой проект внутри. Под его «Забыться» висел проект «Гибель героя» с файлом idlwskdhckwedb3444.docx.

«Если бы я был проектом, то был бы „Казимир Козлов“ с файлом KonstantinKrylov.docx», – хихикнул про себя Костя, и тут его осенила бредовая идея.

«И на меня не работает магия. Из-за того, что название другое...»

А что, если файл был сдан со старым названием и где-нибудь сохранился?

«Ну нет, это слишком бредово», – также подумалось ему.

«Оглянись вокруг, вся наша жизнь – тот еще бред», – отозвался у него в голове внутренний Петропавловский.

Костя решительно встал и направился к Жене.

– А где сидит этот... ну... человек, который сохраняет тексты? Это диспетчер?

– Не, пойдем. Это Динара и Оля на распечатках.

Женя нажала «Сохранить», подхватила рукопись и махнула Косте идти за ней. Они спустились на этаж допечатной подготовки, и Женя завела его в уголок перед верстальщиками.

– Вот.

Тут за компьютерами сидели две женщины, одна помоложе, другая – с кудрявой сединой. Их столы украшали герань, детские рисунки и настольные календари с цветами и лунным календарем посадки.

– Дамы, день добрый, меня зовут Казимир, я к вам со странным вопросом. Через вас проходил проект «Чертовски черный лес»?

– Динар, ты помнишь? – обратилась та, что помоложе, к серебряным кудрям.

– Издеваетесь, молодой человек! Через нас столько текстов каждый день проходит...

– А такое смешное название, как «Духовная спарша», не помните? От одиннадцатого числа должно быть.

– А, эта, – протянула кудрявая и залезла в систему. – Хм, в системе нет, но я... Ага, вот же он!

И раскрыла у себя на компьютере файл с названием «духовная_спаржа. doc».

Костя с Женей уставились на него как баран на новые ворота. Потом переглянулись и начали истерически смеяться.

– Перешлите мне... пожалуйста... «козлов-собака-эгеон-точка-ком»... – надиктовал Костя, хватаясь за живот.

– Ну ты даешь, стажер! – восхищалась Женя, пока они поднимались обратно. – Я бы и не подумала. Я решила, что он везде стерт, но как?

– Опечатка, – пояснил Козлов. – В рандомном божественном запросе не было варианта удалить «спаржу». Он не предполагал человеческой ошибки, но именно она... ахах... и спасла весь текст рукописи.

* * *

– Впереди пограничный кордон, – начал Добролюбов, выворачивая руль. – Нам нужно его объехать и... О черт!

На дорогу перед машиной вышел сотрудник ГАИ и взмахнул черно-белым жезлом, предлагая остановиться.

Добролюбов встал у обочины и высунулся в окно, лучезарно улыбаясь.

– День добрый!

– Добрый, добрый... Младший сержант Гвоздев. Документы покажете? – меланхолично спросил гаишник, наклоняясь к окошку и что-то листая в телефоне.

– Очень торопимся. Можно мы... – Добролюбов вытянул шею и увидел, что на экране телефона у гаишника лицо Лизы с подписью «Розыск». – Минуточку...

Он вложил в водительские права заготовленную бумажку с отрывком из романа Сильвера Рокса, поверх которого была начерчена буква «Извода».

«Личности показались ему совершенно не подозрительными, и он отпустил их...»

– Хорошего пути! – сержант Гвоздев отсалютовал, отпуская их.

Выдохнув, Добролюбов завел двигатель.

Сержант Гвоздев вернулся к напарнику.

– Что там?

– Там водитель Добролюбов везет Елизавету Карамзину, которая находится в розыске, – блаженно ответил младший сержант.

– И ты их отпустил?

– Да, они совершенно не подозрительные.

Напарник посмотрел на Гвоздева измученным взглядом и рванул к машине, бормоча проклятия.

Так что уже через пять минут у красного «рено» в зеркале заднего вида нарисовалась полицейская машина.

– Не сработало... – признал Добролюбов и ударил по рулю. – Почему работает только прямое разрушение? Почему легко вырезать текст, но сложно написать?

– Я же говорила: нужно прописывать все. В деталях! Учитывать нюансы. – Лиза скрестила руки на груди.

Критик крутанул руль, сворачивая с дороги в поле.

– Ты с ума сошел! – взвизгнула Лиза. – У нас не внедорожник!

– Предлагаешь сразу сдаться? Лучше подумай над точной формулировкой!

* * *

– Смотри-ка, коробка с сигналами. – Женя ткнула в неразобранную коробку, полную книг, которая стояла у стены в коридоре.

Они с Костей вернулись на свой этаж. Костя шел довольный и чуть не пританцовывал.

– Сигналы? – переспросил он.

– Когда тираж напечатан, типография присылает первый, сигнальный экземпляр, чтобы мы проверили, что все в порядке, – пояснила младший редактор, присаживаясь перед коробкой и начиная ее разбирать. – На сигналах всегда есть печать. – Она сунула одну из книг стажеру.

Костя раскрыл книгу и обнаружил на первой странице печать «ТЕТА-ПРИНТ. Заказ № 6754387».

– Ого, Лер! Тут твой проект под клиента! – воскликнула Женя. – Пните там Леру, пусть снимет наушники и посмотрит.

В руках у Жени была книга с красной и золотой фольгой, совершенно безвкусной иллюстрацией и надписью «Похождения Прасковьи в Анкаре».

– Как вырвиглазно, – подошедшая Лера поморщилась.

– Как правило, издательство само отбирает авторов, – начала пояснять Женя. – Заключает с ними договор и платит автору за проделанный труд. Но есть люди, которые могут прийти в отдел клиентских проектов и заплатить за выпуск книги. Как правило, этим пользуются большие компании, чтобы издать, скажем, к юбилею некую историю компании и подарить сотрудникам и – или – клиентам. Но иногда...

– Но иногда случаются «Похождения Прасковьи в Анкаре», – хмыкнула Лера, проводя рукой по тиснению. – Можно заплатить издательству, и твой шедевр напечатают. Как правило, это небольшой, но очень роскошный тираж: любой каприз за ваш счет. Чаще всего его не ставят в магазины, автор продает его сам. И тут дело не в прибыли, тут дело в самом факте обладания книгой. Хвастаться тиражом...

– И фольгой, – встряла Женя.

– И двумя видами фольги! – уточнила Лера, открывая книгу.

– Лер, что внутри? – В коридор выскочила Эльвира и теперь пыталась заглянуть Лере через плечо.

– Буквально то, что в названии: «Похождения Прасковьи в Анкаре», – хихикнула та. – Много мужчин, одна Прасковья. Кого ж ей выбрать? В описаниях Прасковьи неиронично считывается автор. Зато смотри, как блестит! – Лера подставила книгу под падающий от окна свет и чуть покрутила.

Перед глазами Кости встала картинка из его несбыточного: он со своей напечатанной книгой в руках, только это «проект под клиента». Он заплатил, книгу издали... Вот его тираж, вот тираж «Стопроцбанка». «Отправь рукопись моему папе, он заплатит – и ее издадут. Делов-то!» – голос Лизы в голове. Продавать он не умеет, в магазины ее не ставят, и тысячи людей не раскрывают его книгу: она ложится мертвым грузом на склад, но в его руках все еще пахнет свеженапечатанной типографской краской.

Костя стряхнул искаженную мечту и снова улыбнулся: в его ощущениях мир все еще кружился вокруг него, делая прозаика центром вселенной и пупом земли.

Он сел на свое место и гордо набрал:

Виктор Васильевич, я нашел рукопись!

Потом полез в блокнот, на страницу с мечтами, зачеркивать последний пункт.

~~1. написать роман~~

~~2. переписать роман~~

еще раз переписать

3. подписать контракт с издательством (отправил рукопись)

4. выбрать и купить новую настольную лампу

~~найти рукопись Сильвера Рокса~~

Устроившись поудобнее, открыл текст своей находки и начал читать, но почти сразу натолкнулся на странный фрагмент:

«Пусть критик Денис Добролюбов никогда больше не обращается к корректору Проценщиковой, чтоб ему пусто было».

В чате всплыло уведомление:

Глврд Петропавловский: Отлично! Только читать не смей. Ты ведь догадался, что она, скорее всего, содержит про́клятую писанину?

– Блин! – Костя тут же закрыл текст.

* * *

В этот самый момент практически посреди чистого поля заглох красный «рено логан», принадлежавший Денису Добролюбову.

– Что за черт? – зло воскликнул критик.

Попытался завести: бесполезно.

Полез смотреть мотор: все в полном порядке.

Сел за руль.

В последний момент на всякий случай проверил уровень топлива: на нуле. В баке пусто.

– Что? Я же час назад залил полный бак!

Сверился с картой. Чертыхнулся.

– Что теперь делать? – испугалась Лиза.

В боковом зеркале замаячили огни полицейской машины.

Слева в отдалении виднелся коттеджный поселок, оскалившийся скелетами недостроенных домов, среди которых изысканным жирафом возвышался подъемный кран.

«Соображай», – молил себя Денис, выискивая нужную страницу. Мир требовалось изменить сейчас, сиюминутно. И довольно кардинально.

Он не заметил, как поверх навигатора в шторке уведомлений на телефоне высветилось:

G. K. Тебе еще долго? Жду

– Тебе пишут... – тихо оповестила Лиза.

– Не сейчас! Черт! Черт бы побрал!

Почерпнув из его голоса бездну отчаяния и действуя как во сне, Лиза открыла дверцу и шагнула в чисто поле. Ветер подхватил ее светлые волосы. Она подставила лицо свежести и взглянула сперва вверх, потом за горизонт, потом заправила локон за ухо.

В этот самый момент за ее спиной красный «рено логан» с пустым баком рванул в бездну, повинуясь букве «Извода».

* * *

– Андрей, ты веришь в судьбу? – спросил Петропавловский, поднеся к лицу хрустальный шар с уймой скошенных граней и любуясь тем, как преломляется в них свет.

– Вить, я верстальщик. Я исполнитель. Я не верю даже в клятвы в том, что эти правки последние, а ты меня про судьбу спрашиваешь. Но знаешь, я смутно подозреваю, что есть книги, проклятые от начала до конца. У таких и корректор что-то проглядит случайно, и верстка съедет, и техспец что-нибудь упустит... И в типографии ее напечатают в последнюю очередь – да еще и с каким-нибудь браком. Вот в такое я верю. А с чем связана подобная магия, это уж пусть редсостав разбирается.

– Вот вы где! А я вас везде ищу! – В отдел заскочил запыхавшийся Костя и остановился, чтобы отдышаться.

– Да я всегда тут, – хмыкнул Гусинский. – Зимой и летом, в обед и вечером, в будни и в выходные... Я же написал, что с твоей книжкой разберусь на неделе. Пришлю завтра.

– Да я не про вас! – Костя все еще задыхался после бега. – Виктор Васильевич... я... почти уверен, что убийца – Добролюбов. Я...

– Ты выдвигаешь гипотезу – так будь добр доказать.

– Ну просто он – единственный, кто указан в пропавшей рукописи... – смутился Костя.

– Козлов-Козлов, – Петропавловский покачал головой. – Ты ее все-таки открыл?

– Да. В общем, там проклятие Добролюбову. Что-то вроде «больше не работать с ним» и «чтоб ему пусто было». Дальше я спохватился читать.

– Ты молодец, что нашел текст, Козлов. А ты, случаем, не вспомнил, кому ты свой-то текст показывал?

Костя внимательно посмотрел на Петропавловского.

«Блефует, что ли? Знает? Ладно, плевать, импровизируем».

– Н-нет, Виктор Васильевич, я не помню, – спокойно сказал Костя и почесал нос в полной уверенности, что ничем себя не выдает. – Но как быть с Добролюбовым? Он магазин закрывал. Его, скорее всего, и в стране уже нет.

– Вот ты где! – воскликнула запыхавшаяся Женя, влетая на этаж. – А я тебя ищу, а ты трубку не берешь.

– Да вы шутите, что ли? – взвился Гусинский. – Ну всем отделом еще придите! Я тут, между прочим, работаю!

– А что случилось? – спросил Костя Женю, захлопав глазами.

– Да там... вопросы...

– Ого! – воскликнул Петропавловский, сгибая руку с часами, которые внезапно завибрировали. – Все в точности как я предполагал! Пошли, стажер. Сейчас мы проверим твою теорию.

– Что? Куда? – опешил Костя.

– На перекладных в Тифлис, – хмыкнул главред, вставая и направляясь к выходу. – Бывай, Андрей.

– Так это же далеко! Как мы туда доберемся? – Костя едва успевал за широкими шагами Петропавловского.

– На собаке. – Главред шагнул в лифт и нажал на минус второй этаж.

– Электричка не ходит до Тифлиса, вы с ума сошли? – не понимал прозаик, ныряя следом.

– Нет.

– Выжили из ума?

– Нет.

– Свихнулись?

– Нет.

– Съехали с катушек?

– Может, ты уже прекратишь подбирать синонимы? – вздохнул Петропавловский, когда двери лифта наконец открылись и они оказались в книжных завалах отдела особых проектов. – Ценю упорство, но все еще считаю, что скорее весь остальной мир свихнется, чем я. Скажем так... – Он открыл шкаф, расположенный перед кабинетом, и достал оттуда мотоциклетную куртку. – У меня надежный туроператор. Держи.

И он не глядя сунул вешалку с курткой оторопевшему Косте.

– Что? – выдохнул тот, обнаружив на куртке логотип ἐσχατιά.

– Надевай, а то продует! – Петропавловский достал вторую куртку, накинул на плечи и, вытянув шею, изящно застегнул кнопку на вороте. Костя проделал то же самое, обнаружив, что куртка ему велика и он смотрится как школьник, напяливший батину косуху.

– И вот еще. – Главред выудил из шкафа мотоциклетный шлем и нахлобучил Косте на голову. – Согласно заветам Эркюля Пуаро, нужно заботиться о серых клеточках. Мы с тобой, в конце-то концов, всего лишь смертные. – После этих слов главред подхватил второй шлем и двинул к лифту.

Костя снял с себя шлем, тряхнул кудрями и поспешил за Петропавловским.

Лифт ехал до седьмого этажа почти без остановок. На седьмом в кабину зашла кадровичка Светлана и улыбнулась Виктору Васильевичу:

– Доброго пути! Куда летите сегодня?

– На юг.

– Ах! Возьмете меня с собой? Может быть, не сегодня, но как-нибудь...

– Только если откроете мне в отделе еще одну редакторскую ставку, – любезно улыбнулся Петропавловский.

Окинув его кокетливым взглядом, кадровичка вышла на двенадцатом, а Костя и Виктор Васильевич молча поехали дальше.

– «Летите», – пробормотал Костя и тряхнул головой.

– Как там у Жюля Верна? – продолжал улыбаться Петропавловский. – «Видите ли, друзья мои, когда испробуешь такой способ передвижения, без него уже трудно обойтись. И когда в следующий раз мы полетим, то уже не будем держаться над Землей, а станем забирать все вверх и вверх».

Костя уставился на главреда.

– Ну же! – Петропавловский пихнул его локтем. – Ты же любишь Жюля Верна. Там дальше ему из зала говорят: «Значит, прямо на Луну отправитесь!»

– Очень нам нужно на Луну, – пробормотал Костя и задумался, вспоминая цитату. – «Там ни воды, ни воздуха, ни джина».

Лифт дзынькнул, возвещая о прибытии на последний этаж, и открыл двери в мраморный коридор.

– Мы что, идем вот так к самому главному? – удивился Костя, еще раз оглядывая свой нелепый образ в зеркале лифта.

– Почти, – усмехнулся главред, сворачивая из мраморного коридора на лестничную площадку.

Ступени заканчивались на двадцатом этаже, но наверху виднелся люк, к которому вела приставная лестница.

– Давай за мной! – Петропавловский надел шлем и, ловко взобравшись, открыл люк и выбрался на крышу. Костя, замешкавшись, надел шлем и полез следом. Из-за неудобства куртки и непривычки несколько раз ударился шлемом о перекладины, но в итоге тоже успешно выбрался и выпрямился.

Теперь стажер и главный редактор стояли на крыше, открытые всем ветрам, сразу за надписью «ЭГЕОН», венчавшей здание. Вблизи эти буквы оказались огромными, чуть ли не вдвое выше человеческого роста.

Приподняв шлем, главред присвистнул и позвал:

– Муха! Ко мне!

Темнота в углу буквы «Е» обрела форму космической собаки, у которой внутри бродили скопления звезд. Муха прыгнула к хозяину, увеличиваясь в размерах – и вот она уже больше походила на волка. При виде шлема на Косте волк высунул язык и раздвоился. Теперь две огромных гончих стояли напротив редакторов. Виктор Васильевич оседлал свою и кивнул Косте сделать то же самое.

Костя мотнул головой, пытаясь доказать себе, что это не сон, и забрался на спину свободной собаки, обхватив ее за шею; у нее была гладкая лоснящаяся шкура. Ему показалось, что космическая шерсть удлинилась и обвила его запястья.

«Насколько это безопасно...» – едва успел подумать прозаик, как его собака сорвалась с места и побежала по воздуху с невозможной быстротой. Толчок в живот, как при взлете самолета, головокружение и полное ощущение невесомости.

Костя вцепился сильнее, стиснул собаку коленями и глянул вниз: в одно мгновение огромное здание «Эгеона» оказалось размером с коробку, в которой привозят сигнальные экземпляры, а затем и вовсе превратилось в спичечный коробок, все еще заметный из-за цвета, но уже почти сливающийся с чередой остальных многоэтажек.

Автострады стали паутиной линий и при следующем прыжке собаки смазались в цветное марево. Где-то рядом маячил темный силуэт Петропавловского и его скакуна. Прыжок, еще прыжок... Костя закрыл глаза и вжался в гончую. Перед глазами мельтешили цветные пятна.

Прозаик не мог сказать, сколько продолжалась эта тряска в калейдоскопе прыжков, но когда вновь рискнул открыть один глаз, то обнаружил, что гончая летит над полем, разделенным надвое лентой дороги. С этой высоты поле казалось лоскутным платком, и Костя, вновь остро ощутив в животе невесомость, снова зажмурился, на этот раз ненадолго: гончая снижалась и вскоре всеми четырьмя лапами опустилась на твердую землю.

Ее шерсть резко стала менее густой и более гладкой, и Костя съехал с бока собаки на траву. Кое-как устояв на ватных ногах, он тут же снял душный шлем, чтобы отдышаться. Стоило ему обрести равновесие, как гончая, замерцав, исчезла.

Петропавловский уже стоял тут же, широко расставив ноги и левой рукой придерживая шлем.

Гончие высадили своих возниц возле асфальтированной дороги, которая обрывалась перед пустырем.

Подле пустыря на указателе болталась, поскрипывая, табличка: «Вишневый сад. Элитный квартал». Чуть поодаль стояли три машины с мигалками, сгрудившиеся вокруг довольно помятого и, судя по всему, припаркованного в момент дрифта красного «рено».

– «Если во всей губернии есть что-нибудь интересное, даже замечательное, так это только наш вишневый сад», – процитировал Виктор Васильевич и двинул к толпе, среди которой Костя сразу заметил заплаканную Лизу.

– Лиза! – воскликнул прозаик, кидаясь к девушке. Она заметила его сквозь слезы и сразу же обняла, орошая куртку главреда, все еще болтавшуюся на нем, водопадом из слез.

– Нет, ну ты видел, а? – пораженно выдохнул один из пары полицейских, стоявших ближе всего к машинам.

– Никогда, – невпопад выдохнул второй, совершенно удивленный.

Виктор Васильевич сощурился на приоткрытую дверцу красной машины, за которой на краю сиденья виднелась аккуратная дамская сумочка – но книга в нее легко бы поместилась.

– Принеси, – приказал главред.

Звездная клякса протянулась сквозь черноту асфальта к приоткрытой дверце, поднялась внутрь, обвилась вокруг ручки сумочки, затем поглотила ее полностью, вытянулась в тонкую нить и приползла обратно к хозяину, собираясь вновь в форму собаки. Встряхнувшись, гончая обратилась обычной овчаркой с обычной шерстью и ткнулась носом в ладонь Петропавловского: мол, не волнуйся, книга у нас. Погладив пса, Виктор Васильевич шагнул к полицейским и меланхолично спросил:

– Что произошло?

– Машина дрифтанула... и коттеджный поселок... исчез... прямо на наших глазах! – воскликнул первый. Затем, спохватившись, повернулся к новоприбывшему. – А вы, собственно, кто?

– А я помощник следователя Дмитрия Борисова, который определил эту милую леди в уголовный розыск. – На губах Петропавловского играла улыбка Чеширского Кота, взгляд же блуждал по пустырю, где только что находились коттеджи. – Случайно проезжал мимо, довозил вам ее сообщника. Дайте угадаю: вы следовали за красным «рено»? – Главред указал на машину Добролюбова.

– Что в отчете писать будем? – спросил первый полицейский второго. – Ну дела...

* * *

– Какой еще помощник? – орал Дмитрий Борисов на диспетчера. – Нет у меня никакого помощника!

– Виктор Васильевич Петропавловский...

– Ах, этот помощник... – следователь сел, чуть не выпустив трубку из рук. – А как он там оказался?

Последний вопрос следователь задал скорее себе. Было совершенно очевидно, что оператор на том конце провода тоже растерян и ничего в этой жизни не понимает.

* * *

«Я и представить себе не мог, что впервые мы будем обниматься в полицейском участке», – думал Костя, прижимая к себе бедную Лизу.

«Откуда у Кости такая куртка? – удивилась про себя Лиза, поправляя тяжелую кожаную куртку Петропавловского, которую прозаик стянул с себя и заботливо накинул ей на плечи. – Как многого я о нем не знаю?»

Лиза улыбнулась. Костя горько усмехнулся.

– Что ж, Лиза, – начал он и процитировал ее же слова: – «Все, что ты можешь представить, внезапно становится реальностью». Все-все. Ты всемогуща, но это всемогущество ограничено твоим собственным талантом и языком. И твоей же собственной глупостью.

– Моей любовью, – мягко поправила она. – «Коль души влюблены//Им нет пространств; земные перемены//Что значат им? Они, как ветр, вольны». Это Петрарка.

Костя убрал руку с ее плеча и неловко положил себе на колени. В этот момент дверь открылась, и в комнату шагнули Петропавловский и один из полицейских.

– Сумка! – встрепенулась Лиза. – В машине... должна была быть моя сумка... там... документы и...

– Не было никакой сумки, – отрезал полицейский и повернулся к Петропавловскому. – У вас пятнадцать минут. Все ясно?

– Ясно, – подтвердил главред, усаживаясь напротив парочки. Полицейский окинул всех присутствующих строгим взглядом и захлопнул дверь.

– Лиза, это Виктор Васильевич Петропавловский... – представил его Костя. – Главный редактор в издательстве «Эгеон».

– Лиза, здравствуйте. Я ищу книгу, и, мне кажется, вы можете нам помочь. Ответите на пару вопросов?

– Конечно. – Лиза отстранилась и приосанилась. – Так, получается, ты соврал? – обратилась она к нему. – Тебя все-таки взяли в издательство.

– Ну... получается, ты тоже соврала, – заметил прозаик. – Многократно.

– Расскажите, как вы узнали про «Извод»? – любопытствовал главный редактор.

Воспоминания стиснули виски Лизы красивой, но тяжелой диадемой.

– Рокс упомянул в интервью правки Проценщиковой. Я смотрела этот выпуск и рассказала Денису. Денис попытался разобраться... Он поговорил с ней и выяснил остальное. Придумал весь этот гениальный план... – Лиза вздохнула, стараясь скрыть дрожь и восхищение в голосе. – И сказал мне... подобрать сцену убийства и дать прочитать Роксу... Я... не знала. Правда не знала.

– «Она ничего не знала, – процитировал Виктор Васильевич, – ничего не подозревала, ничего не боялась – мрак вечера питал желания – ни одной звездочки не сияло на небе – никакой луч не мог осветить заблуждения».

– Вот вы, вы редактор, – тихо выдохнула Лиза. – Через вас проходит множество книг. Но скажите... была ли у вас такая любовь, благодаря которой вы чувствовали себя... значимым? Реальным?

– Я влюблен в свою работу. – Петропавловский пожал плечами. – Порой это даже взаимно. А вот вы, дорогая Лиза... Признайтесь. – Он откинулся на стуле. – Вы нашли Проценщикову сами и первым делом попросили приворожить вам Дениса?

– Я? Как вы... – щеки Лизы вспыхнули, и она отвернулась.

Костя кашлянул и отодвинулся от нее, вспомнив записку, выпавшую у девушки из паспорта. «...полюбит Лизу Карамзину...»

– Спасибо за ответы! – Виктор Васильевич хлопнул в ладоши. – У меня осталось к вам лишь одно дело...

Лампа на столе замигала и погасла, но в углу комнаты мелкими колючими звездами заискрилась тьма, обретая форму собаки с оскаленной пастью.

Костя вскочил на ноги, опрокинув стул.

– Не нужно! – воскликнул он. – Текст... мой... не ее...

– Ты чего? – Лиза удивленно посмотрела на друга. – Виктор Васильевич не про тебя же спрашивает...

– А, так ты тоже готов жизнь на алтарь любви складировать? – поднял бровь Петропавловский, переводя ехидный взгляд с прозаика на Лизу и обратно. – Козлов, а знаешь ли ты, что Байрон сказал про Петрарку?

– Что? – Костя растерянно захлопал глазами.

– «Неужели вы думаете, что, будь Лаура женой Петрарки, он бы всю жизнь писал сонеты?» – хмыкнул главред. – Поэт такой, Петрарка. Написал двести шестьдесят три сонета «на жизнь мадонны Лауры» и еще сто три сонета на ее же смерть.

– При этом так ни разу с ней и не поговорив по душам и совершенно ее не зная? – вставила Лиза, обращаясь к Косте. – Лаура ведь на тот момент была уже замужем.

– О боже, давайте без параллелей... – попросил Костя, глядя в бездну тьмы в углу.

– Верно, мадонна, – улыбнулся главный редактор, как показалось Лизе, очень любезно и с долей поощрения (на деле это было его обычным штатным тоном). – К слову, реальность Лауры так и не доказана. Но вы наверняка знаете, чья семейка особенно цеплялась за надежду?

– О боже, нет, расскажите! – Лиза хлопнула в ладоши. – Всегда приятно поболтать об итальянских гуманистах!

– Вы оба чокнутые... – взвыл Костя, хватаясь за голову и переводя взгляд с возлюбленной на начальника и обратно.

– Семейка де Сад, та самая, в которой будет рождена еще одна одиозная личность – маркиз де Сад, – очень кичилась возможным родством с Лаурой де Нов, предположительно, той самой Лаурой. Лаура де Нов вышла замуж за Гуго Второго де Сада...

– Прекратите уже этот садизм! – взвизгнул Костя. – Виктор Васильевич! Не оттягивайте неизбежное! Что вы собираетесь делать?

– Кгхм, – Петропавловский кашлянул в кулак, стараясь скрыть смех. – Действительно. Давайте-ка разберемся наконец с этим.

По коже Лизы пробежал холодок: она не видела тьму, но почувствовала ее присутствие.

– С чем? – переспросила девушка с осторожной улыбкой.

– Видите ли, донна Елизавета, в данном случае я должен забрать ваше сердце, – сообщил Петропавловский холодно, точно зачитывая приговор. – Однако вам несказанно повезло: у вас его нет.

– Что вы... – захлебнулся Костя.

– Что? – выдохнула Лиза. – Ах... вы хотите сказать, что оно отдано Денису... И в момент, когда он меня оставил...

– Да нет же, Лиза, я хочу сказать, что вы идете на поводу у жестокосердного человека, сведя все множество смыслов до одного-единственного «только бы быть рядом с ним». Вы сами вписали себя в эту историю, однако во всем многообразии мира вы видите только одну сюжетную линию. Вы не замечаете чувств других, не думаете о последствиях. Вы сами себя наказали, превратившись в марионетку без собственной воли. У вас уже нет сердца, и Пограничнику нечего у вас отнимать. Всего вам доброго. – С этими словами Виктор Васильевич двинулся к выходу.

– Да как вы смеете!.. – возмутилась Лиза, но Костя схватил ее за запястье, не сводя глаз с тьмы в углу.

– Подожди, Лиза. Хотя бы сейчас не испорть себе все, ладно?

– Костя... – Лиза взмахнула ресницами, глядя на него. Потом опустила голову, и плечи ее поникли.

Прозаик направился к выходу, но замешкался. Потом все же обернулся к ней.

– Почему из всех возможных вариантов ты поехала ко мне? Я не единственный твой... друг.

– Потому что я знала, – Лиза шмыгнула носом, – что ты единственный реально будешь рад меня видеть. Ты настоящий – в отличие от всех моих сказок.

* * *

Добролюбов очнулся от холода и темноты. Им владело чувство полной беспомощности и непонимания пространства.

Он помнил, как когда-то писал статью о том, что «ИСКУССТВО – ЭТО СВОД ПРАВИЛ».

Он помнил, что решиться на преступление с помощью чужих рук и прикрываясь высшей целью оказалось легко, а вот тяжесть топора до сих пор будто бы чувствовалась в ладонях.

Помнил, как попросил Проценщикову убрать уличающий его текст «Духовной спарши» из ткани реальности, и помнил, с какой страшной улыбкой старуха подчинилась его угрозам.

Он помнил погоню и помнил, как остановил машину, но не помнил, как его закинуло в этот мир спертого воздуха и витающего в нем страха.

Сев, он огляделся: маленькая комната, пустая ниша в стене, висящий под углом телевизор. Из окна открывался вид на странное здание – пирамиду из белого бетона. На ней были выведены какие-то надписи, и с текущей точки обзора он мог прочесть лишь «...ОБОДА – ЭТО РАБСТВО».

Почуяв неладное, критик стал рыться в немногочисленных вещах и обнаружил, что в этой комнате живет сотрудник министерства, трудящийся над одиннадцатым изданием словаря новояза.

И судя по документам, он, Денис Добролюбов, и есть этот сотрудник.

Глава 9
Третья читка

– Американо с ореховым сиропом и фирменный латте на миндальном молоке... Его вот взбитыми сливками украсьте, пожалуйста, – попросил Петропавловский, нагнувшись к кассирше и держа наготове карту. Оплатив, повернулся к Соне.

– Я не чувствую вкуса победы, – призналась Соня.

– Зато скоро будешь чувствовать вкус лаванды и взбитых сливок, – отметил Виктор Васильевич.

– Но я же еще не победила! То, что Казимира задержала полиция, не значит, что он не пережил две недели в женском коллективе! Вы же сами говорите, что он, скорее всего, прошел испытательный и его сделают полноценным редактором!

– Ну да, эта победа – спорный кейс, конечно, – согласился главред. – Больше всего меня радует, что Добролюбов сам себя наказал. Нельзя было использовать новояз для заклинаний. Но, как бы там ни было, Софья, идите к окошку выдачи – вон та сливочная башня вам, видимо.

– Вы просто хотели меня угостить, да ведь? Да? И все же я не понимаю... – начала Соня, опуская трубочку в гущу сливок. – Он пытался Лизу... спасти, скрывая от нас правду?

– Ну, тут как у Берджесса: «Каждый убивает то, что любит, как сказал один поэт, сидевший в тюрьме. В этом есть некий элемент наказания». – Главред пожал плечами.

Соня отпила еще немного кофе и задумалась, остановившись. Потом, заметив, что отстает от начальника, поспешила за ним.

– Это из Оскара Уайльда. Верно? Вы цитируете писателя, который цитирует другого писателя?.. Погодите, а Уайльда судили?

* * *

Костя мерил шагами камеру, находясь в полном душевном смятении. Что, если бы все переписать? Если бы он сразу рассказал Петропавловскому про Лизу? Добролюбова бы поймали? А Лизу? А как теперь рассказать матери, что ее сын сейчас в полиции? Она же с ума сойдет!

«Ты настоящий...»

Костя сел на скамью, запустил пальцы в волосы и закрыл глаза, упиваясь драмой своей несчастной любви и глупой (или нет?) самоотверженности.

Быть может, Лиза отлично будет смотреться на страницах его новой книги.

Идеальная. Красивая. Страдающая. Невысказанная и противоречивая.

Прекрасная героиня для повести – но абсолютно ужасная, если быть с ней в реальности.

Пожалуй, некоторые мечты годятся для прекрасной прозы, но будет довольно неплохо, если они так и останутся заперты в книге.

В фантазию снова ворвалась навязчивая и прекрасная мечта: он, Константин Крылов, со своей книгой в руках. Жмет руку какому-то важному представителю книгоиздания, странным образом похожему на Петропавловского.

Запах типографской краски, шуршание страниц. Текст, над которым он долгое время кропотливо трудился... Идея, верстка, редактура, корректура. Внесение последних правок. Работа художника, издательского коллектива, работа маркетинга...

Да, некоторым мечтам определенно лучше всего осуществиться.

Через пару минут решетка щелкнула.

– Выходи, Козлов, – вздохнул Дмитрий Борисов. – Карамзина дала показания. Я был неправ. Ты тут второстепенный герой и ни в чем не виновен.

– А что с бедной Лизой? Что с ней будет? – встрепенулся прозаик.

– Отец нанял ей адвоката. Хорошего адвоката. Ну, вот и посмотрим, – усмехнулся следователь.

Проводив Козлова, Дмитрий развернулся и двинулся в сторону своего кабинета, но тут из крайней двери вынырнул криминалист Никита.

– Дмитрий Павлович, я к вам по делу о...

– Добролюбова нашли? – прервал он Никиту.

– Нет, это не про то...

– Тогда не сейчас, Кондратьев. У меня обед. Срочняк закрыли, дай поесть спокойно, – отрезал Борисов. – Полчаса разгрузить мозги. Потом сам спущусь к тебе.

Шагнув в свой кабинет, следователь положил ключи на стол, повесил на крючок кепку-четырехклинку и посмотрел на полку, где рядом с фигуркой «Адвоката» теперь располагался стройный ряд книг.

Заварил чайный пакетик, вдохнул запах заварки с ароматизатором «Смородина», расплылся в улыбке довольства и теплоты.

Устроившись поудобнее в кресле, поставил чашку с чаем на стол, раскрыл лежавшую наготове «Кровавую жатву» и продолжил читать.

* * *

Лифт завис на пару секунд, потом высветил цифру 20 и предупредительно дзынькнул.

Двери открылись, и Виктор Васильевич Петропавловский вышел в мраморный коридор, кивнул секретарше, едва заметной за грандиозной стойкой, и толкнул тяжелые двойные врата.

Здесь, как и на этаже отдела особых проектов, все пространство занимали книги. Некоторые хранились в застекленных шкафах, какие-то возлежали на атласных подушках.

Главный редактор сцепил руки в замок за спиной, расправляя плечи, и спокойной, но немного офицерской статной походкой прошел вперед, как бы невзначай рассматривая декорации.

Президент издательского дома «Эгеон» восседал за столом, но из-за вопиюще огромных стопок книг, возвышавшихся на краю стола, его не было видно. В узких щелях между стопками можно было разглядеть лишь его движение: он что-то писал.

– А, это ты, Витя? – раздался спокойный голос. – Проходи. Ну что там, что там?

– «Извод невыразимого языка» безвозвратно утерян, – солгал Петропавловский, останавливаясь и смыкая ботинки. – За суматохой и кражей стоял критик Денис Добролюбов.

– Денис, Денис... – пробормотал президент, и Петропавловский услышал шорох страниц. – А! Помню. Мелкое издательство. Мы как-то думали присоединить его, но оборот оказался слишком мал... И что же он?

– Использовал «Извод», впоследствии сам попал в мир антиутопии, а также утащил том «Извода» с собой.

– Печально, печально... – опять шуршание. – Ну а ты, Вить, чего?

– У моего отдела все по плану. Отклонений нет.

– Отыщи «Извод», Вить.

– Если зачтете его за сорок процентов выполнения KPI, то... я попробую, – тут же предложил Петропавловский.

– Тридцать.

– Только при условии, что откроете еще одну редакторскую ставку.

– Виктор-Виктор... – за стопками книг, судя по всему, добродушно покачали головой. – Так и быть. Ступай. Я попрошу подготовить для тебя новый контракт.

Выходя в коридор, Петропавловский столкнулся с Фаустовым.

– Ты тут как по волшебству нарисовался! – хмыкнул директор редакции № 13. – Выбил для себя желаемое?

– По волшебству? Да брось, Гриша, – промурлыкал Виктор Васильевич. – Чтобы получить желаемое, лично мне необязательно прибегать к волшебству. У меня другой стиль работы... Хотя смотря что мы называем волшебством.

* * *

Костя поправил лямку рюкзака и смущенно огляделся по сторонам в поисках указанной на карте автобусной остановки. Остановки он не увидел, зато, к своему удивлению, обнаружил Соню.

– Привет. Идешь? – просто сказала она.

– Что? Я? Прости... а ты тут как... ты шла... в полицию?

– Ага. Ну и заодно тебя проводить. Остановка там, – улыбнулась она, указывая направление. – Так ты идешь дальше или так и будешь страдать?

Костя неловко кивнул.

До остановки шли в неловком молчании: Соня что-то насвистывала, Костя держал рюкзак за лямки.

В конце концов ассистентка не выдержала и решила сгладить молчание глупым вопросом:

– Как думаешь, у богов есть роялти?

– А... – у Кости не укладывалось в голове. – Что такое роялти, напомни?

– Процент с продаж тиража.

– За что бы их начислять?

– Ну типа... за существование. Мир в обороте. Не рушится. Функционирует. Возможно, даже кто-то его смотрит. Или читает.

– Думаешь, создатель нашей жизни так уж много финансов вложил в этот проект? – хмыкнул прозаик. – Стоит обратить внимание на утконоса: его явно лепили из подсобных материалов и наспех!

– Может, это, наоборот, стиль. И самый дорогой реквизит! – парировала Соня.

Костя остановился и, придерживая шарф, посмотрел на нее.

– Ну хорошо, а кто выплачивает эти роялти?

– Другие боги, возможно. – Соня пожала плечами, и сережки-кисточки в ее ушах покачнулись.

– А выплачивают чем, манной небесной?

– Амброзией? Или своей какой-то божественной валютой? – Она на минуту задумалась, потом подпрыгнула, воздевая пальчик к небу. – О, знаю! Игральными фишками! Чтобы ставить на новые миры. Ну а вообще, ты только представь... – откашлявшись, изобразила голос, похожий на интонации Утомского: – «Нет, мы не подпишем договор, ваш мир не проходит цензуру! Согласно регламенту, пегасов придется убрать...»

Оба прыснули со смеху.

Глава 10
Выпуск в продажу

13 мая (не марта) того же года

– А вы уверены, что все хорошо? А... а микрофон нормально настроен? – волновался ответственный редактор Козлов, поправляя галстук-бабочку на шее, казавшийся в моменте удавкой.

– Казимир, успокойся. – Маркетолог Роман миролюбиво похлопал его по плечу. – Это не первая и не последняя презентация. Нам еще завтра в книжный ехать, презентовать там. Все будет на высоте!

– А вдруг никто не придет?

– Обижаешь. Я для чего этот проект бустил, по-твоему? И ты цифры предзаказов смотрел вообще? Все там просто отлично.

– А точно? Ну вдруг... А что, если опечатка в тираже? А если оно...

– Так, я сгоняю за валерьянкой. – Лера закатила глаза.

Все втроем стояли перед стеклянными стенами «Авторского зала». Вокруг кипела толпа, переходя от стенда к стенду. Выставка пестрела всеми цветами книжной индустрии, от горячих романтических комедий с кричащими обложками до сдержанных фолиантов интеллектуальной литературы, обернутой в стильное шрифтовое оформление.

Посреди этого буйства красок возвышался стенд «Эгеона»: сдержанный, изящный, один из самых крупных айсбергов океана книг.

– Идем. – Рома повел Костю внутрь. – Посидишь хотя бы.

– Спасибо, у меня уже была такая возможность...

– Да я не про это! Идем.

Они заняли два стула на последнем ряду. Костя нервно поправил воротник. Лера вернулась, капая в пластиковый стаканчик валерьянку.

– Держи.

Возле сцены телевизионщики настраивали камеру. Девушка в опрятной белой блузке и с бейджем с логотипом выставки раскладывала на небольшом прилавке перед сценой книги.

Костя почти что считал минуты до начала.

Наконец зал заполнился (зал заполнился!), и на сцену вышел ведущий (что за странный клоун с красным галстуком? Совсем не подходит!).

– Добрый день, дорогие гости выставки! Сейчас мы начнем встречу, посвященную невероятной новинке, – роману «Убийственная любовь». Попрошу приветствовать автора – Бэла Лисицына!

Бэла вышла на сцену, улыбаясь. Глаза светились, как дорогие украшения, которые поблескивали у нее на шее. Ради презентации она выбрала потрясающее бирюзовое платье. Короткие черные волосы были стильно уложены, темные ресницы оттеняла подводка в цвет платья. Она чуть наклонила голову, приветствуя зал, и устроилась в кресле, словно королева. За последние три месяца она словно бы помолодела и обрела себя. Сейчас волнение можно было понять лишь по тому, как она неотрывно крутила правой рукой бусины своего ожерелья.

– Ну создана для публики, – восхитился Роман. – Вы прятали нефрит!

Ведущий задавал вопросы, Бэла отвечала с улыбкой, но Костя, схватившись за сердце, смотрел на толпу: у большинства в руках была книга. Та самая, ради которой он месяц одобрял обложку. Та самая, которую он сам вычитал от корки до корки, которую Ариадна вычитала от корки до корки, которую корректор вычитал от корки до корки...

– Я хотела бы поблагодарить моих редакторов, – улыбнулась Бэла в микрофон. Она смотрела точно на Костю.

Костя почувствовал, как краснеет.

От начала и до конца презентации он как будто пребывал во сне. Ему было странно: он сидел на самом последнем ряду, но словно был полностью причастен, словно бы зал, сцена, все эти люди, все это пространство – неотъемлемая часть его сущности.

Взгляды толпы устремлялись на автора, редактор же сканировал толпу. И был удивлен количеством вопросов из зала и хотел ускользнуть, но перед автограф-сессией, пока готовили место и пока все желающие выстраивались в очередь (огромную очередь!), Бэла, подобрав платье, подбежала к нему, насколько возможно было бежать на таких каблуках, и от души обняла, обдав запахом французских духов. От этого Костя совершенно растерялся, растрогался и не знал, что делать, но в глубине души был за нее безумно счастлив.

И когда она вновь взошла на сцену, сияющая и красивая, он улыбнулся.

– Ты словно своего ребенка привел в первый класс, – заметил Рома. – Давай выдыхай.

Костя подхватил куртку, протянутую ему в гардеробе, и мотнул головой.

– Все так. Спасибо за все.

– Покеда, Ром, – попрощалась Лера, застегивая свою косуху. – А мы погнали. Выставка выставкой, а нам еще полдня отработать надо.

* * *

Стоило редакторам оставить Романа, тот вернулся к стенду и застал там неловко переминающегося с ноги на ногу Дмитрия Борисова.

– Добрый день, добрый день! – засуетился маркетолог. – Вы пришли за продолжением «Лары и Лорнета»? У нас тут скидка...

– Да нет же, нет, – отрезал Борисов, вытягивая шею, чтобы разглядеть обложки дальних книг, разложенных на прилавке. – Книги меня не интересуют... Меня интересует другое...

«Интересует, что же, черт возьми, было в сейфе и как Добролюбову удалось стереть поселок с земли»... – думал он про себя, прищурившись на изображение смазливого вояки.

Затем достал планшет и раскрыл на нем изображение логотипа ἐσχατιά.

– Вам знакома эта надпись?

– Боже, почему меня в последнее время спрашивают про какие-то странные надписи? – Роман возвел глаза к потолку. – Да не владею я этим древнеегипетским! Впервые вижу... Хотя постойте-ка... кажется, у Виктора... что-то такое было... да...

– Спасибо. – Борисов кивнул.

– Ой, держите! – Рома перегнулся через прилавок и сунул в карман следователя рекламный буклет. – Там по кьюар-коду... скидка! И список книг цикла в правильном порядке.

* * *

Почти всю дорогу Костя молчал, пытаясь как-то справиться с трепещущим волнением после пережитого.

В холле их с Лерой встретили макеты книг. Теперь Костя знал, что их ставят сюда после того, как они постоят на презентациях и в книжных. Это не мертвые истуканы, а важные идолы, у которых есть свои конкретные цели. И сейчас их набор обновился, а через месяц возле окна поставят и довольно увесистую «Убийственную любовь», которая будет постоянно напоминать ему об их с Бэлой триумфе.

Но стоило вернуться в офис, как все светлые чувства сменились усталостью и разочарованием. Алиса Ибрагимовна коротко поздравила, Жени не было – она осталась помогать на выставке. Эльвира отвела глаза (зависть?). За столом – теперь у Кости были свой довольно длинный стол и свой монитор – ждал распечатанный макет, а телефон – теперь у Кости был свой стационарный телефон – сразу же начал звонить. Как будто его светлые чувства потонули в серости будней, так и не дождавшись праздника.

– Алло. – Костя снял трубку.

– Спустись ко мне, пожалуйста. Есть срочное дело, – сурово сказал Петропавловский.

– Срочнее, чем сдача по заявке-молнии? – съязвил Костя, разгребая бумаги на столе.

– Срочнее и важнее, чем вся твоя работа, вместе взятая.

– Хорошо, – выдохнул редактор. – Уже иду.

«Ну да, ну да. Кому ж я нужен».

* * *

Стоило переступить через порог отдела особых проектов, как раздался выстрел, и Костя подпрыгнул от неожиданности.

Но то был не выстрел: то Петропавловский открыл шампанское.

– Ура герою! – крикнула Соня, осыпая Костю каким-то странным подобием пушистых конфетти.

– Вы чего удумали? – смущенно улыбнулся тот. – Вам влетит от уборщицы.

– Держи, это тебе. – В комнату шагнула Лера и сунула ему коробку в вырвиглазной розовой фольге. – Если что, это не я упаковывала, – смутилась она.

– Фольгу Виктор Васильевич выбирал! – сдала главреда Соня, сияя.

– Софья! Не клевещите! Ты мне показала один вариант!

– Но вы же его согласовали! – хихикнула ассистентка и повернулась к Косте: – Вскрывай давай!

С трепещущим сердцем Костя развязал бирюзовую ленточку, сорвал фольгу, вскрыл картон и вытащил на свет божий... настольную лампу в форме кота с книгой в лапах. Совершенно детскую и совершенно не такую, как он хотел, но... с довольно удобным подвижным плафоном и тремя режимами освещения.

– Ужасно... приятно! – выдавил он.

– Ура! – Соня захлопала в ладоши. – Понравилось!

– Ты пить будешь или нет? – Петропавловский разливал игристое по бокалам.

– Спрашиваете. – Костя принял бокал из рук главреда.

– Привет. Поздравляю, – раздался тихий голос Ариадны. Она примостилась в углу и вертела бокал в тонких пальцах.

– Мы обязательно соберемся на торт, когда «Убийственная любовь» соберет сто тысяч тиража! – суетилась Соня, раскрывая коробки с пиццей.

– Очень сомневаюсь, – заметила Ариадна. – Очень.

– Ну что же, за Константина Крылова! – Петропавловский подождал, пока в оставшихся бокалах спадет пена, долил, поставил бутылку и поднял тост. – За вполне неплохого редактора, посредственного, но довольно внимательного сыщика и подающего надежды писателя!

– Ура-ура! – воскликнула Соня.

Дзынь – прозвенели бокалы, возвращая радость в Костино сердце.

– Поздравляю с твоим первым проектом. – Ариадна кивнула и аккуратно отпила.

– Подождите. – Костя повернулся к Петропавловскому. – «Подающего надежды писателя»?

Виктор Васильевич, успевший устроиться на краешке стола, допивая свое шампанское (почти залпом?), сделал невнятный жест рукой: мол, подожди немного, Костя. Поставив бокал, потянулся под стол и выудил цветастый пакет с медведями и сердечками – тоже явно выбранный Соней.

– Кгхм... там конфеты с коньяком и... смотри сам.

Костя выудил из пакета «Морфологию преступления», всю исчерченную пометками и правками.

– Я там почеркал немного, – как бы между делом произнес Петропавловский. – Но, если пройдешься по моим комментариям и перепишешь третий акт, я, так и быть, попробую ее напечатать. И слушай... я думаю, этот твой «крест интерпретатора» надо ну хоть как-то обыграть. А то сейчас он просто висит красивой фразой, и... Других цитат на древних языках не найдется, что ли...

– Виктор... Васильевич! – На глаза у Кости навернулись слезы. Он стоял, переполненный желанием обнять главреда, и Соню, и Ариадну, и совершенно не знал, куда деть эти чувства. Его вдруг охватила твердая уверенность, что здесь и сейчас реальность изменилась естественным путем и он своей рукой вот-вот перелистнет страницу книги судьбы, открывая следующую главу.

Примечания

Лат. «крест интерпретатора». Обозначает место, не поддающееся трактовке. – Здесь и далее, если не указано иное, – примечания автора.

Печать, обозначающая принадлежность книги к конкретному владельцу или библиотеке. Чаще всего ставится на форзац. У сэра Артура Конан Дойля экслибрис представляет собой фамильный герб, а у Юрия Гагарина, вы не поверите, – изображение космонавта.

Розенталь – лингвист, автор всяких словарей и справочников, посвященных разбору трудностей русского языка. Для меня его фамилия всегда была назывным по отношению к классическому «Справочнику русского языка», но, работая над этой книгой, я с удивлением обнаружила, что у него красивое имя Дитмар Эльяшевич.

В Переделкино с 30-х годов прошлого века существует писательский дачный кооператив. Идея была в том, чтобы писатели, в которых так нуждался Союз, не зацикливались на материальном, а занимались творчеством. Создан благодаря председателю Союза писателей Максиму Горькому. Дачи принадлежали Литфонду, но давались писателям пожизненно – тем, кого считали достойными. Именно здесь Борис Пастернак написал своего «Доктора Живаго». В 1950-е в Переделкино появился Дом творчества, который стал своего рода творческой резиденцией: по путевке от Литфонда можно было на три недели получить комнату и работать над романом или сценарием вдали от города и лишних забот.

Название слета писателей взято из головы, однако смутно подозреваю, что наверняка что-то еще называлось «Переделка в Переделкино».

Этот сайт, как и все наименования фирм и марок здесь, выдуман мной и пока существует только в этой истории.

Не могу отказать себе в удовольствии процитировать «Биографию писателя» М. Ю. Лотмана: «В период Михайловского Пушкин энергично занимается своими издательскими делами. Задуманный сборник „Стихотворения Александра Пушкина“, которому автор придавал очень большое литературное (а также и коммерческое) значение, потребовал немалых хлопот. Прежде всего надо было получить от Никиты Всеволожского рукописную тетрадь стихотворений, которою Пушкин еще в 1820 г. расплатился с приятелем в покрытие карточного долга в 1000 рублей».

Экс-клавишник Slipknot. Носил на выступления водолазный шлем с торчащими из него гвоздями.

Капитан «Летучего голландца» из «Пиратов Карибского моря».

Кларисса, дорогая, о том, кто такой Ганнибал Лектер, ягнята будут молчать.

Дорогой литредактор! Я спрошу у своего ответственного редактора, можем ли и мы так сделать. Скорее всего, мы вам откажем, но я попытаюсь замолвить за вас словечко. Только не удаляйте мои примечания!!! С любовью, автор.

Заумь, или заумный язык – реальный литературный прием, заключающийся в лишении речи смыслового значения, но сохранении формы, звука, ритма, восклицания. Пример дан в тексте Хлебникова «Бобэоби пелись губы».

Этот коктейль не выдуман – тут описан вариант классического «Олд Фэшена».

Выдуманная телепередача, в которой герои обсуждают новые книги и проблемы книгоиздата.

Errare humanum est, он хотел сказать. «Человеку свойственно ошибаться» (лат.).

Дорогие корректоры, которые будут смотреть эту рукопись! Знайте: мы вас очень ценим и искренне желаем вам здоровья и долголетия. Но пожалуйста, не оставляйте нам вопросы, на которые вы сами должны знать ответ. С любовью, автор.

Врет, салага. Все отзывы всегда согласовываются. Герой просто не прочитал письмо и автоматически нажал «Ок». А потом фыркал. – Прим. ред. Л. В. Утомского.

Размер шрифта.

Количество страниц в книге.

Макет верстки – совокупность шрифтов, отступов от края и оформления страницы.

Авторский лист – величина, в которой измеряется объем текста, равен 40 000 знаков с пробелами.

Анна ДельвигУбийство в издательстве

Глава 1Идея

* * *

* * *

* * *

Глава 2Договор

* * *

* * *

* * *

* * *

Глава 3Текст

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Глава 4Редактура

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Глава 5Корректура. Первая читка

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Глава 6Верстка

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Глава 7Вторая читка

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Глава 8Сверка и внесение правок

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Анна Дельвиг
Убийство в издательстве

Глава 1
Идея

Глава 2
Договор

Глава 3
Текст

Глава 4
Редактура

Глава 5
Корректура. Первая читка

Глава 6
Верстка

Глава 7
Вторая читка

Глава 8
Сверка и внесение правок

Глава 9
Третья читка

Глава 10
Выпуск в продажу