Харлан Эллисон

Последние опасные видения

Серия «Fanzon. Опасные видения. Главные антиутопии»

THE LAST DANGEROUS VISIONS

EDITED BY

HARLAN ELLISON

Harlan and Susan in 1991 by Beth Gwinn

Copyright © 2024 by The Harlan and Susan Ellison Foundation.

“Ellison Exegesis” © 2024 by Synthetic Worlds, Ltd.

Published by Blackstone Publishing.

All rights reserved.

Cover and book design by Sarah Riedlinger Illustration by Tim Kirk

Перевод Михаила Головкина

© М. Головкин, перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Короткое предисловие к «Последним опасным видениям»

Дж. Майкл Стражински

Первый том серии «Опасные видения» (Dangerous Visions), вышедший в 1967 году, критики и историки литературы считают одной из наиболее важных и влиятельных антологий в истории фантастики. Эта книга – детище Харлана Эллисона, который за свою жизнь опубликовал более тысячи семисот рассказов и получил больше наград, чем любой другой из ныне живущих писателей. Он привлек к себе внимание телезрителей благодаря сценариям телесериалов «За гранью возможного», «Звездный путь» и «Сумеречная зона», а в число наиболее его известных работ в жанре фантастики входят «У меня нет рта, а я должен кричать», «Вострясение» (Shatterday) и «Покайся, арлекин».

В 1960-х большинство фантастов делали акцент на технологиях, а не персонажах и в результате создавали истории, которые существовали в стерилизованном пузыре, защищенные от общественных потрясений того времени. Но задача «Опасных видений» состояла в том, чтобы публиковать новаторские истории, которые показывали человечество со всеми его ошибками, пороками и достоинствами. Готовность Эллисона выбирать полемические истории, повествующие о выборе и связанных с ним последствиях, позволила вывести жанр на новый уровень актуальности; она дала таким уже добившимся известности писателям, как Айзек Азимов, Роберт Блох, Филип Дик и Деймон Найт творческую свободу, а также придала импульс карьерам таких новичков, как Роджер Желязны, Норман Спинрад, Сэмюел Дилэни и Кэрол Эмшвиллер. Сборник «Опасные видения» отбросил в сторону шаблоны жанра, способствовал зарождению движения «новой волны» и стал источником вдохновения для целого поколения мечтателей, побудил их писать более личные и эмоционально насыщенные рассказы.

Хорошие продажи «Опасных видений» и хвалебные рецензии позволили выпустить в 1972 году вторую книгу серии – «Новые опасные видения» (Again, Dangerous Visions). Эта книга тоже потрясла мир научной фантастики, представив миру дающие пищу для размышлений и культурно значимые рассказы Урсулы К. Ле Гуин, Джина Вулфа, Рэя Брэдбери, Кейт Вильгельм, Курта Воннегута, Джоанны Расс, Пирса Энтони, Грегори Бенфорда и Дина Кунца.

Для каждого произведения, вошедшего в оба сборника, Эллисон написал длинные предисловия, и в этих предисловиях можно найти все – от забавных историй из жизни до дискуссий на темы искусства, литературы, политики, общества и будущего. Многие считают эти эссе не менее важными, чем сами рассказы.

Третий том – «Последние опасные видения», который, по замыслу Эллисона, стал бы грандиозным финалом всей серии, должен был выйти в 1974 году.

Работа над ним так и не была завершена.

В течение пятидесяти лет.

Никаких объяснений публика не получила.

Как и следовало ожидать, в сообществе любителей фантастики неоднократно велись ожесточенные споры о том, почему «Последние опасные видения» фактически исчезли. Для жанра, который славится тайнами, недоступными человеческому пониманию, судьба «Последних опасных видений» стала величайшей неразгаданной загадкой. Только Эллисон и несколько его близких друзей знали ответ на два вопроса, которые фанаты НФ задавали на конвентах и других мероприятиях в течение почти пятидесяти лет. «Что, черт побери, произошло с «Последними опасными видениями»?» И «Когда они выйдут?»

Наконец-то у нас есть ответ на оба вопроса.

Ответ на второй вопрос: прямо сейчас.

Ответ на первый вопрос будет дан в «Экзегезе Эллисона», до которой осталась лишь пара страниц.

А что? Вы реально думали, ответ на главный, вековой вопрос будет в самом начале книги, чтобы вы могли прочесть его в книжном магазине, а затем поставить книгу на полку – или увидеть его благодаря функции просмотра ознакомительного просмотра в «Амазоне»? Фанаты фантастики знают, что ответы на тайны вселенной нужно заслужить. И это не простой ответ из пяти слов, типа «он потерял ленту для пишущей машинки». Нет, это история жизни, которую Харлан прожил, стремясь заниматься искусством и одновременно сражаясь с тенью, которая с каждым годом становилась все более мощной и разрушительной. В результате ему удалось от нее избавиться, но цена оказалась очень высокой.

Когда вышел первый фильм о Рокки, я еще учился в университете, и я старательно избегал спойлеров, поскольку слышал, что там просто потрясающий финал. Я поддерживал этот «режим тишины» ровно до того момента, когда подъехал к кинотеатру «Вог синема», который находился в калифорнийском городе Чула-Виста. Я протянул деньги кассиру и уже собирался зайти в кинотеатр, когда какой-то мальчишка, сидевшей на невысокой ограде парковки, крикнул:

– Рокки проиграл!

Милый читатель, ты же не хочешь, чтобы я, словно этот мальчишка, выдал тебе концовку истории еще до того, как она началась?

Нет конечно.

Все это для твоей же пользы.

Можешь не благодарить.

* * *

В 2018 году Харлан Эллисон скончался, два года спустя умерла его жена Сьюзан, и я стал их душеприказчиком. Любой человек, на которого легла подобная ответственность, знает, что это настоящий кошмар: приходится разбираться с кучей юридических и судебных документов, со свидетельствами о смерти и адвокатскими гонорарами. Их было столько, что полицейскую собаку они свалили бы с ног на расстоянии в двадцать шагов. Кроме того, нам пришлось воевать с банками, которые постарались воспользоваться кончиной Харлана и Сьюзан, и присвоить себе средства на их счетах.

Достаточно сказать, что они потерпели неудачу – быстро, жестко и окончательно.

По состоянию на 6 сентября 2023 года, когда я пишу эти слова, судебные процессы против банков и всех остальных мы выиграли, и имущество Харлана передано «Фонду Харлана и Сьюзан Эллисон». Его важнейший элемент, их дом под названием «Страна чудес Эллисона» – архитектурное чудо, наполненное искусством и красотой, – будет открыт для посетителей, чтобы все желающие смогли изучить тысячи страниц черновиков и переписку, которую Харлан вел с самыми известными писателями-фантастами.

Кроме того, я должен был разобраться с еще одним делом.

В течение многих лет Харлан говорил мне, как он разочарован тем, что не может довести до конца работу над «Последними опасными видениями». Только в поздний период жизни он наконец сумел понять, в чем причина проблем, описанных в «Экзегезе Эллисона», а также разобраться с ней. Вместе с этим знанием Харлан обрел решимость: он четко объявил Сьюзан и нескольким друзьям, в том числе адвокату Кристине Валаде, что очень хочет издать эту книгу.

Поэтому я, став душеприказчиком Харлана, почти на четыре года отложил свои дела, чтобы разобраться с его имуществом, фондом, юридическими вопросами и, наконец, доделать «Последние опасные видения». (Если вам интересно то, как принимались решения, связанные с этой книгой, – что в нее попало, что нет, как мы привлекали и отбирали авторов, загляните в послесловие.)

Составляя окончательный список рассказов для «Последних опасных видений», я понял, что многие темы, которые поднимались авторами раньше, – мизогиния, расизм, роль религии в обществе, злоупотребление научными открытиями, стремление найти козлов отпущения и готовность тех, кто обладает властью, внушить нам страх к Другим – до сих пор актуальны. Те, кто следил за теми событиями последнего десятилетия, могли увидеть, как меняется политический климат, как растет уровень реакции, агрессии, как растет поддержка сексизма и предрассудков. Актуальность вопросов, поднятых в этих рассказах, свидетельствует о том, что нам еще многое предстоит сделать и что нам предстоит долгий путь.

Осознав это, мы решили не выстраивать данные произведения в хронологическом порядке, а переплели истории, писателей и темы, объединив их с помощью удивительных иллюстраций Тима Кирка. Если не считать отдельных фактов, позволяющих определить временной период, – названий, событий или имен, оставленных в тексте ради аутентичности, – отличить современные рассказы от старых почти невозможно.

Потому что наши страхи универсальны, потому что они появляются снова и снова.

Но то же самое можно сказать о наших надеждах и мечтах, а также о способности человеческого сердца сочувствовать, любить и переживать потери.

Задача «Последних опасных видений» – связать воедино поколения мечтателей, помочь им осознать, что мы – один народ, один вид, один мир, который с великим трудом движется к мечте о лучшем будущем, которое находится где-то на бесконечно удаляющемся горизонте. Мы в чем-то выросли, а в чем-то отстали; мы позволили разделись нас и настроить друг против друга; но несмотря на усилия тех, кто извлекает наибольшую прибыль от подобной разобщенности, нас по-прежнему объединяет надежда на будущее и наша общая человечность.

Харлан любил говорить, что научная фантастика – единственный литературный жанр, который оптимистичен по своей природе, потому что только она изображает завтрашний день человеческой расы. Возможно, это и не лучшее из всех возможных будущих, но оно все равно существует; мы не вымираем, не оставляем нашу планету тараканам. Мы продолжаем существовать. Мы растем. Мы любим, падаем, терпим поражения, встаем и идем дальше.

У нас еще есть варианты будущего, и они ждут, пока мы решим, что с ними делать.

Поэтому я, испытывая сильное волнение, предлагаю вашему вниманию варианты будущего, которые приведены на страницах этой книги.

Спокойной ночи, Харлан. Надеюсь, я все сделал правильно.

Экзегеза Эллисона

Дж. Майкл Стражински

Кое о чем я уже рассказывал.

Остальное я сохранил в тайне.

Потому что именно так поступают друзья.

Но однажды приходит время, когда нужно приоткрыть завесу тайны и обсудить то, о чем раньше молчали.

Потому что именно так поступают друзья.

Мифы о Харлане Эллисоне – истории о том, что его видели там-то и там-то, слухи, скандалы, о-боже-мой-а-вы-слышали? – это далеко не все. Вы многое не знаете о нем и поэтому не понимаете, кем он был для меня и многих других людей, которые его любили; вы не знаете, почему он был именно таким и как это связано с тем, что книга «Последние опасные видения» наконец-то выходит в свет. Стена молчания скоро будет сломана.

Я начинаю.

Пристегните ремни.

* * *

В 1966 году мне было 12 лет; я, уличная крыса, жил в одном из неблагополучных кварталов Ньюарка, штат Нью-Джерси. Вскоре в городе вспыхнет так называемое «Ньюаркское восстание». В ходе этого социального взрыва, одного из самых мощных в истории США, тысячи афроамериканцев, которые уже не желали мириться с проявлением расизма и с непрекращающимся полицейским насилием, наконец восстали и в гневе воскликнули: «Хватит!»

Наша семья была бедной; мы выживали за счет пожертвований из благотворительного продовольственного фонда; кетчуп, разведенный горячей водой, был для нас томатным супом, а куски черствого хлеба, размоченные в молоке, заменяли нам кукурузные хлопья. Мы не испытывали недостатка только в насилии и отчаянии; их неисчерпаемым источником был мой отец, один из самых отвратительных людей, которых я когда-либо знал. Я выжил только потому, что поклялся стать совершенно непохожим на него.

В некоторых случаях люди формируются как личности вопреки своим отцам.

Остальные – благодаря своим отцам.

* * *

1 мая 1949 года. Харлан Джей Эллисон, которому через несколько недель исполнится пятнадцать, живет в доме ¹ 89 по Хармон-драйв в городе Пейнсвилл (штат Огайо) со своими родителями, Луисом и Серитой, которым пятьдесят один год. У Харлана постоянно возникают проблемы в школе: он дерется с другими школьниками и не может сосредоточиться на занятиях. Учителя говорят, что он – проблемный, недисциплинированный и неуправляемый ребенок, что у него внезапно возникают приступы гнева и нервного возбуждения.

Он заходит на кухню; там мать готовит любимый ужин его отца – ростбиф на белом поджаренном хлебе с подливой и хрустящей картошкой фри. Луис вскрикивает. Харлан вбегает в гостиную и видит, что его отец лежит на полу, тяжело дыша и прижимая руку к груди – у него нарушено кровоснабжение головного мозга. Крича и рыдая, Харлан смотрит на то, как умирает его отец.

От этого удара он так и не оправился.

* * *

Мои вечера в Ньюарке сливаются в одно размытое пятно; я помню только избиения и голод. Днем я пытался прятаться от уличных банд, которые пытались извлечь выгоду из усиливающегося хаоса. Все, кто меня знал, говорили, что я неудачник. Об этом свидетельствовала вся моя жизнь. Никаких перспектив. Никаких надежд. Никаких возможностей заявить о чем-то. Такова жизнь уличной крысы.

Я рано заинтересовался научной фантастикой, поскольку она уводила меня из этого мира в другие, бесконечно более интересные: там меня ждала огромная вселенная Рэя Брэдбери с серебристыми кораблями и изящными, золотоглазыми марсианами; бунт на луне Роберта Хайнлайна и галактический патруль Э. Э. «Дока» Смита. Эти истории не имели ничего общего с моей жизнью в Ньюарке, но я решил, что это и есть истории, что они должны рассказывать об иных мирах, у которых нет даже двух точек соприкосновения с нашим. «Серьезная» литература, которой пичкали меня в школе, в этом отношении оказалась ничуть не лучше: в моей душе никак не отозвались волки «Белого клыка», охота на кита в «Моби Дике», «Остров сокровищ», «Швейцарский Робинзон» и «Большие надежды».

Несмотря на отсутствие личного отклика к данным темам, я вдруг обнаружил, что меня все больше привлекает карьера писателя. Чем больше я читал, тем больше влюблялся в слова и истории, и, наконец, мечта о карьере писателя стала единственной движущей силой в моей юной жизни. Но, по словам моих учителей, писатели росли в нормальных семьях, учились в лучших школах, получали хорошие оценки, носили дорогие костюмы и, дымя трубками, обсуждали высокие материи с другими такими же писателями. Если писателю нужна именно такая биография, значит, мои планы с самого начала были обречены на провал.

А затем однажды я, полуголодный, забрел в букинистический магазин; в кулаке я сжимал двадцать центов, которые я позаимствовал из шкафа, воспользовавшись тем, что отец спит, мертвецки пьяный. Я никогда не считал, что ворую у него, потому что иногда только так я мог что-то поесть – в то время на двадцать центов можно было купить детский гамбургер и колу. Но как бы я ни нуждался в еде, еще сильнее было желание почитать то, что заставит меня забыть о моей жизни. И поэтому я принялся бродить по узким проходам между стеллажами в поисках чего-то неизъяснимого.

У двери стояла коробка с надписью: «Каждая книга – 10 центов». В ней я нашел три книги Харлана Эллисона – «Записки из чистилища» (Memos from Purgatory), «Опасные улицы» (The Deadly Streets) и «Благородный наркоман и другие истории о свихнувшемся поколении» (Gentleman Junkie and Other Stories of the Hung-Up Generation). На аляповатых обложках был изображен мир банд, отчаяния и всего остального, что очерчивало границы моей жизни.

Я посмотрел на заднюю обложку «Благородного наркомана». Под фотографией автора, которой мог бы гордиться и Джеймс Дин, находился следующий текст:

Это были истории и воспоминания о реальном мире, которые одна уличная крыса написала для других таких же крыс. Какой-то человек поднялся со дна и осуществил свою мечту – стать писателем.

Две из этих книг я купил, а третью украл.

Я собирался растянуть чтение на пару недель, но стиль Харлана оказался слишком электризующим и мощным; если Харлан вцеплялся вам в глотку, то уже не отпускал. Я прочел каждую книгу за день, а затем в течение следующих недель перечитывал их снова и снова, изучая каждое предложение, пытаясь понять, каким образом достигается тот или иной эффект. Эти слова были словно осколки стекла, которые вгоняет мне в мозг человек, прекрасно понимающий, что делает. Не бойся. Будет больно, но это ради твоего же блага.

В текстах Харлана я услышал знакомый голос; они подарили мне надежду на то, что мои мечты когда-нибудь исполнятся. И, что самое невероятное, благодаря его книгам я обрел ролевую модель.

* * *

Шибболет (существительное): обычно этим словом называют идею, фразу или, чаще всего, одно слово, которые позволяют отличить представителей одного народа или одного человека от другого. Исторически шибболеты использовались в качестве паролей и как средство самоидентификации.

* * *

Следующие несколько недель я провел, разыскивая другие книги Харлана, и эти поиски иногда заводили меня в самые опасные части Ньюарка. Я пробегал мимо нищих, уличной шпаны и наркоторговцев, которые прятались в дверных проемах брошенных зданий, влетал в убежище – книжный магазин – и, отдышавшись, направлялся в отдел «Авторы в алфавитном порядке», где принимался искать букву «Э». Постепенно моя коллекция росла: я добавил в нее книги «Бог боли и другие иллюзии» (Paingod and Other Delusions), «Страна чудес Эллисона» (Ellison Wonderland) и «У меня нет рта, но я должен кричать» (I Have No Mouth, and I Must Scream). Если мне удавалось добыть деньги, я платил за книгу, дожидался, когда автобус уже начнет отъезжать от остановки, после чего запрыгивал в него на бегу.

Если денег у меня не оказывалось, результат был тем же, только бежал я быстрее.

Рассказы Эллисона были дерзкими, умными и честными, голос автора напоминал жидкую ртуть и казался таким же гладким и бесконечно взрывоопасным, но я вдруг понял, что чаще всего возвращаюсь к его предисловиям. В этих глубоко личных эссе он говорил о жизни писателя, о своей жизни так, словно обращался непосредственно ко мне. Он писал о битвах с цензурой, глупостью, бюрократией и расизмом, о том, как он борется с системой, которая продвигает послушных, а не бунтарей, предсказуемых, а не проблемных, привилегированных, а не всех остальных.

Новый день, новый книжный магазин. В секции, где стояли авторы на «Э», я нашел то, что не вполне мог понять. На книге стояло его имя, но произведения были написаны не им, другими людьми. Часть имен, указанных на задней обложке, были мне знакомы, но остальные показались неизвестными. Кто такой Роджер Желязны, черт побери? А Сэмюел Р. Дилэни? Или Дж. Г. Баллард? Я пришел за книгой Харлана Эллисона, а не этой команды!

Хуже того, книга была в твердом переплете, дорогая – и слишком большая, чтобы спрятать ее под курткой.

Я изучил рисунок на обложке – сюрреалистическое изображение огромного зеленого глаза. Что это вообще значит? Мне захотелось вернуть книгу на место и забыть о ней, но название продолжало всплывать в моем мозгу, обещать истории, идеи и миры, которые я не мог вообразить, истории, которые я не узнаю, что должен был прочитать, пока я их не прочитаю, потому что сам Эллисон обещает, что это...

«Опасные видения».

Поскольку книга была мне не по карману, а украсть ее мне бы не удалось, я начал копаться в мусорных баках позади супермаркетов и магазинов спиртных напитков – я собирал бутылки из-под газировки, которые можно было сдать по два цента за штуку. (Это был мой альтернативный способ добыть деньги – его я использовал, когда мой отец начинал задумываться о том, почему у него пропадает мелочь.) Собрав наконец необходимую сумму, я вернулся в магазин, взял с полки последний экземпляр «Опасных видений» и с гордостью побежал к кассе.

Кассир посмотрел на меня. Посмотрел на книгу. Посмотрел на меня.

– Тебе сколько лет? – спросил он.

– Тринадцать, – гордо ответил я, поскольку совсем недавно достиг этого этапа в жизни, который казался мне чем-то сногсшибательным.

– Это не детская книга, – сказал он, хмурясь. – В ней полно грубых выражений. Твои родители, скорее всего, ее не одобрят.

– Да им все равно.

– Окей. Но ты знаешь, во что ввязываешься? Я должен это понять. Другие книги этого автора ты читал?

Я не только перечислил названия всех рассказов, которые уже прочел, но и процитировал отрывки из вступлений, которые я выучил наизусть, словно мантры, чтобы они вдохновляли и обучали меня.

На середине моего выступления клерк со смехом поднял руку, останавливая меня.

– Ладно, твоя взяла, – сказал он и пробил покупку.

Я спрятал книгу в сумке за учебниками и, поспешно вернувшись в нашу крошечную квартиру, засунул покупку под диван, на котором спал. Нужно соблюдать осторожность: если книга действительно такая, как сказал кассир, то родители почти наверняка ее конфискуют. Когда все наконец заснули, я вытащил книгу из-под дивана, согнул ноги в коленях, чтобы спрятаться за «палаткой» из одеяла, включил зеленый пластмассовый фонарь «Бойскаут» и начал читать.

В моей жизни было совсем немного случаев, когда прочитанное взрывало мне мозг, и первое чтение «Опасных видений» можно считать за три таких случая.

До «Опасных видений» я любил читать Эллисона. После этого сборника я стал фанатиком: его произведения практически на клеточном уровне трансформировали все, что я знал о писательском мастерстве, и я рассказывал о них всем. Если наша семья переезжала и я шел в другую школу, то при знакомстве с кем-то из одноклассников моя первая осмысленная фраза была следующей: «Ты Харлана Эллисона читал?»

Если ты знал это имя, значит, ты – крутой. Если нет – значит, нет.

Шибболет.

* * *

1967 год. «Дейзи» – первая дискотека в Лос-Анджелесе, куда пускают только членов клуба. Она находится в доме номер 326 по Норт-Родео-драйв в Беверли-Хиллз, и там часто бывают такие знаменитости, как Уоррен Битти, Пол Ньюман, Шэрон Тейт и Фрэнк Синатра. К своему удивлению, Харлан Эллисон оказался в рядах этих важных персон – благодаря частым появлениям на таких телевизионных шоу, как Today, Thames Television, Merv Griffin Show, Tomorrow Show with Tom Snyder и в других программах. Его называют «анфан террибль научной фантастики». Его книги, сериалы, которые он помогал создавать (например «Звездный путь» и «За гранью возможного»), а также провокационные колонки, посвященные телевидению, которые он пишет для «Лос-Анджелес фри пресс», пользуются огромным успехом у студентов, и они по несколько часов стоят в очередях, чтобы послушать его лекции. Его рассказы рекомендует Дороти Паркер, критики хвалят (а иногда и жестко критикуют) его работы и публичный образ, а в литературных кругах Эллисона все чаще ставят в один ряд с Филипом Ротом и Куртом Воннегутом.

Харлан обходит «Дейзи» в поисках историй, разговоров и спутницы на одну ночь. Все знают, что он обладает бесконечным запасом энергии, говорит скороговоркой и готов драться с любым, кто решил устроить скандал; он также славится своей почти сверхъестественной способностью проводить весьма продолжительное время в горизонтальном положении вместе с представительницей противоположного пола. По его словам, за всю свою жизнь он переспал более чем с семью сотнями женщин – и это число прошло испытание временем и сплетнями. Кое-кто из его современников считает, что подобное навязчивое поведение свойственно мачо; другие утверждают, что оно свидетельствует о неуверенности в себе.

Современные медики назвали бы это гиперсексуальностью.

Но вы об этом еще не знаете – и Эллисон тоже не знает.

Пока Харлан протискивается сквозь толпу танцоров в обтягивающей одежде, подсвеченных блестящим диско-шаром, ему машет сидящий у барной стойки тощий, жилистый черноволосый юноша в джинсах и черной кожаной куртке, надетой на голое тело. Это Сэл Минео, которого Харлан и многие критики считают одним из лучших актеров своего поколения. Он подходит к Харлану и протягивает ему руку.

– Вы – Харлан Эллисон? – спрашивает он. – Господи, это такая честь для меня. Я – ваш фанат.

У них много общего, они оба выросли на улицах, и поэтому за несколько недель после знакомства они подружились. 10 января 1968 года Харлан вместе с Сэлом и несколькими его друзьями участвует в одном празднестве.

Я позволю Харлану самому рассказать об этом, и сейчас его слова впервые появятся в печати:

По темной гостиной распространяется чувственный запах травы и тупо бубнит телевизор. В комнате полно людей, но на экран смотрит только один человек. На телеэкране юноша восемнадцати лет играет роль семнадцатилетнего юноши. Прядь курчавых волос небрежно свисает на лоб. Огромные влажные глаза и пухлые детские губы резко контрастируют с злобными, нелепыми фразами, которые он бросает инспектору по условно-досрочному освобождению. Молодой бунтарь на крошечном экране – Дино, только что вышедший из «Паркинсона», исправительного заведения для малолетних, и сейчас орет на Брайана Кита, Фрэнка Фэйлена и Джо Де Сантиса. Это «Дино», фильм 1957 года.

Сэл Минео смеется, глядя на себя. Человек, смотрящий на актера, смеется, потому что не такого ждешь от актера, дважды номинированного на «Оскар». Он усмехается, но сейчас, в этой темной гостиной, не 1957 год, а 1968-й, и сегодня Сэлу Минео исполняется двадцать девять лет.

Он помнит об этом, и в больших влажных глазах видна печаль. Сейчас с ним столько верных друзей, но ни один из них не будет рядом с ним восемь лет и один месяц спустя и ни один из них не понимает, что сейчас происходит с Сэлом. О, может, один понимает, но он – писатель, а всем известно, что писатели – козлы, которые пытаются увидеть глубокий смысл там, где его нет. Все видят, как парнишка в футболке на телеэкране грабит заправку, и это подкрепляет их подсознательную веру в легендарное прошлое хозяина дома; все они видят современную инкарнацию этого парнишки – молодого мужчину, которому только что исполнилось двадцать девять лет; у него усы, как у сержанта Пеппера, и ковбойская шляпа; он развалился на покрытом шкурой диване, он пьет черный кофе с двумя ложками сахара – и смеется над собой.

Пока гости разделяются на группы или уединяются в спальнях, Сэл забивается в угол и открывает душу Харлану, рассказывает ему о трагедиях своей жизни, и эти истории перекликаются с прошлым самого Харлана. К тому времени, когда серый дневной свет начинает просачиваться сквозь окно, они уже понимают, до какой степени похож их жизненный опыт и насколько мощные узы дружбы возникают между ними.

Несколько дней спустя, сидя с Сэлом за чашкой кофе в работающем круглые сутки кафе, Харлан просит разрешения взять у него интервью. При этом Харлан преследует и личный интерес: рассказав историю Сэла, он отчасти поведает миру и свою собственную.

Поначалу Сэл отказался, сказав, что в его истории нет ничего интересного, но Харлан настаивал, и через год после их первой встречи Сэл уже сидел в его гостиной, а в углу комнаты негромко жужжал катушечный диктофон.

– Расскажи мне все, – говорит Харлан. – Расскажи мне о том, что привело тебя сюда и почему ты выбрал свою профессию. Тогда люди смогут тебя понять.

Шибболет.

* * *

Идут годы, и в моей коллекции появляются другие книги Эллисона: «Из страны страха» (From the Land of Fear), «Любовь – это просто слово «секс», написанное с ошибками» (Love Ain't Nothing But Sex Misspelled), «Зверь, в сердце мира о любви кричащий» (The Beast That Shouted Love at the Heart of the World) и «За гранью» (Over the Edge). Если я сомневался, правильным ли путем я иду, пытаясь стать писателем, его голос бросал мне вызов и направлял меня. Его книги я перечитывал так часто, что они уже начали разваливаться; и мне пришлось купить дополнительные экземпляры: один я ставил на полку, второй – читал.

В 1972 году, когда я окончил школу, сборник «Новые опасные видения» взорвал фантастику как жанр, снова объединил новых и известных писателей и бросил вызов статусу-кво. Упаковывая мою покупку, продавец сказал, что о третьем томе, «Последних опасных видениях», будет объявлено в 73-м, а выйдет он не позднее чем в 74-м.

Уже собираясь уходить, я заметил стеллаж, на котором стояли получившие признание критиков романы Воннегута, Рота, Энтони Берджесса, Роальда Даля и Айры Левина – писателей, которым удалось держаться на грани между серьезной и жанровой литературой. Харлан занимался практически тем же самым, особенно в ранних произведениях, но рассказы редко оказывали такое же мощное воздействие на культуру, как романы. Рецензии на романы выходили в крупных изданиях, романам было проще попасть в библиотеки и университетские списки литературы. Сделать по-настоящему значимую карьеру в литературе можно было только в том случае, если ты писал романы.

Почему же такой талантливый писатель, как Эллисон, публиковал только рассказы?

* * *

Лето 1974 года. В «Стране чудес Эллисона» – доме Харлана в Шерман-Оукс – много интересных комнат, в том числе тайное помещение, где прячутся призывники, которые отказались воевать во Вьетнаме и решили бежать в Канаду. Но бо́льшую часть времени Харлан проводит наверху, в своем двухэтажном кабинете, наполненном книгами, фотографиями, наградами, музыкой и реликвиями. Отверстие размером пять на пять метров в центре второго этажа позволяет заглянуть в бильярдную на первом этаже; оно окружено деревянным стеллажом высотой по пояс – именно там Харлан держит свои незаконченные работы. В данный момент стеллаж почти полностью заполнен более чем сотней рассказов, которые он купил для «Последних опасных видений». Это текст объемом почти семьсот тысяч слов, который будет поделен на три тома. Одни лишь эссе и предисловия, которые Харлан собирался написать для этой книги, составят еще не менее ста тысяч слов – объем целого романа, – и в результате сборник станет самым крупным литературным проектом из тех, над которыми работал Эллисон. Это будет Эверест его долгой карьеры.

Была лишь одна крошечная проблема: на календаре 1974 год, и книга уже должна выйти в свет. Но неотредактированные, напечатанные на машинке рукописи ни на шаг не приблизились к публикации с тех самых пор, как Харлан их купил. Тексты можно было легко сложить в коробку и поставить ее куда-нибудь подальше или убрать их в один из огромных шкафов, которые стоят по периметру комнаты, но Харлан держит их на виду, надеясь, что вид рукописей вдохновит его на то, чтобы довести дело до конца. Их присутствие лишь усиливает его депрессию и ощущение безнадежности.

В прошлом ему удавалось писать большие произведения, однако результаты никогда его не удовлетворяли. Немногие короткие романы, опубликованные под его именем, в том числе несколько чрезмерно драматичных книг о подростковых бандах, на всю жизнь стали для него источником стыда. Роман о рокабилли «Поцелуй паука» (Spiderkiss, 1961) можно было назвать почти приемлемым, но «Судья» (Doomsman, 1967) оказался таким плохим, что когда какой-нибудь фанат просил поставить автограф на этой книге, Харлан разрывал ее на части и говорил, что вернет потраченные на нее деньги.

Хотя романы и были плохими, но Эллисон, по крайней мере, сумел их дописать. Однако в последние годы ему становилось все сложнее сосредоточить внимание на тексте объемом с целую книгу. Он мог найти в себе силы, чтобы сфокусироваться на рассказах, которые можно написать за один подход, но по непонятным причинам его концентрация внимания уменьшилась настолько, что даже мысль о романе, и тем более – большом, причиняла ему боль. Поэтому необходимость заняться таким огромным проектом, как «Последние опасные видения», погружала его в депрессию. Пока что ему удалось закончить только вступление к рассказу «Военные истории» Эда Брайанта – одно из более чем сотни вступлений, которые он собирался написать.

«Напиши предисловие ко всей книге, – решает он. – Оно – самое длинное. Если сделаешь его, с остальными разберешься в два счета. Не думай о том, что нужно лезть на гору, а просто делай шаг за шагом до тех пор, пока гора не закончится».

Он вставляет чистый лист высокосортной бумаги в пишущую машинку «Олимпия», собирается с мыслями и начинает печатать.

И вдруг – на середине предложения – все останавливается.

«Ну, давай же, – думает Эллисон. – Ты справишься».

Но слова упрямо отказываются ложиться на бумагу, и после долгих мучений он выключает свет, оставляя незаконченную страницу в пишущей машинке. «Завтра я начну снова. А может, займусь другим вступлением».

Дни превращаются в недели, недели – в месяцы. Телефон звонит не умолкая: издатель, фанаты и критики – особенно критики – клеймят его позором из-за задержки, тем самым усиливая стресс, который лишь ухудшает ситуацию. «Что с тобой не так? – спрашивают они. – Ты обещал нам книгу. В чем дело?»

Но как он может разъяснить ситуацию, если сам не может в ней разобраться?

«Я не могу. Почему – не знаю. Просто знаю, что не могу, вот и все».

В течение нескольких долгих лет он каждое утро будет идти к своему рабочему столу, мимо полок, на которых лежат рукописи, предназначенные для «Последних опасных видений». И он будет думать: «Сегодня я возьму один из рассказов и снова полезу на гору».

Но они останутся там же, где и раньше, и постепенно, понемногу, у него возникнет холодная и твердая уверенность, похожая на смертельный диагноз: забраться на эту гору он не сможет.

Он напишет только вступление к рассказу Эда Брайанта.

* * *

В 1976 году, когда я учился на психолога в Университете Сан-Диего, я решил рискнуть и попытаться заработать на жизнь писательским трудом. Следующий год вышел чудовищно тяжелым, я постоянно получал отказы от издательств и жил в нищете, но слова Харлана поддерживали меня. Его эссе в «Приближении к забытию» (Approaching Oblivion), «Историях птицы смерти» (Deathbird Stories) и «Вострясение» заставляли меня писать лучше, становиться лучше как личность и не слушать тех, кто радовался моим неудачам. Если бы не его слова, бремя, которое я взвалил на себя, точно бы меня раздавило.

«Я ни разу не видел этого человека, но я в неоплатном долгу перед ним, – не раз думал я. – Надеюсь, когда-нибудь я сумею рассказать ему об этом и найду способ оказать ему ответную услугу».

Я понятия не имел, куда приведет меня эта мысль.

* * *

4 января 1976 года. В «Страну чудес Эллисона» доставили коробку: редактор Терри Карр прислал сигнальные экземпляры антологии «Вселенная 6». Главное произведение данного сборника – рассказ Харлана «Вино простояло открытым слишком долго, и воспоминания выветрились» (The Wine Has Been Left Open Too Long and the Memory Has Gone Flat), который Харлан собирается включить в свой следующий сборник «Странное вино» (Strange Wine). Он выдает рассказы на-гора с феноменальной скоростью, продает их журналам, посвященным фантастике, а составляет коллекции – практически по одному сборнику в год. Число наград на полке за его столом растет, но каждая новая «Небьюла» или «Хьюго» не могут его удовлетворить. Мир «большой» литературы забыл его, и Харлана все больше злит то, что его считают писателем-фантастом. Да, он пишет фантастику, но кроме того у него есть произведения в жанре нуар, фэнтези и магического реализма. Это настолько важно для Эллисона, что однажды он ушел со съемок телешоу просто потому, что в субтитрах его назвали «фантастом».

Он твердо намерен прорваться обратно в «серьезную» литературу, но в этом ему поможет только произведение объемом с роман, или «литературное произведение»; река, разделяющая его желание написать роман и способность это сделать, по-прежнему слишком широка, поэтому остается только второй вариант. Эллисон мечтает о том, что однажды его произведение появится в ежегодной антологии «Лучшие американские рассказы»... но если честно, то какие у него шансы?

* * *

13 января. Харлан и Сэл Минео обедают в ресторане «Бен Франкс» на бульваре Сансет в Голливуде. Позднее Харлан так описал эту встречу, которая навсегда осталась в его памяти:

Кривляясь и улыбаясь, словно бука, Сэл сказал: «Меня убьют. А может, я попаду под колеса грузовика. У меня такая жизнь, что это просто неизбежно». Мы оба рассмеялись, понимая, что он просто дурачится. Каждый из нас время от времени несет подобную чушь.

12 февраля. Почти ровно через месяц после той встречи Сэл паркует свою машину в узком переулке в Голливуд-Хайтс. Когда он поворачивается, из темноты на него бросается человек, вонзает нож в его грудь и убегает. Сэл, истекая кровью, зовет на помощь и умирает еще до приезда «скорой». Время смерти: 21:43.

23:00. Горе и ужас пришли в «Страну чудес Эллисона». Я включил вечерние новости на 2-м канале и увидел накрытое простыней тело Сэла, которое лежит в переулке. Он лежит на земле, и многим уже не удастся вернуть ему долги. Мне показалось, что я тоже в долгу перед ним.

Харлан потерял не только хорошего друга, но и родственную душу. А когда он узнал, что его больной матери жить осталось совсем недолго, то еще глубже погрузился в пучину депрессии. Пытаясь найти то, что вытащит его из тьмы, Харлан обнаружил коробку с пленками – на них были записаны интервью, которые он взял у Сэла. Эти истории умрут вместе с Сэлом, если только Харлан не изложит их в книге, которую поклялся написать.

В течение почти всей своей карьеры Сэл Минео постоянно давал повод для сплетен – обо всем, от привычки сорить деньгами до его сексуальной ориентации; написав эту книгу, Харлан расставит все точки над «i», а также сможет разобраться со своим горем и дать выход своим чувствам, связанным с приближающейся смертью матери. Но для того чтобы изложить эту историю как полагается, нужно написать большую книгу, а это у него уже давно не получалось.

Харлан заставляет себя сесть за машинку. «Я справлюсь, – говорит он себе. – Я должен это сделать: ради Сэла, ради матери, ради самого себя. Поэтому я это сделаю. Точка».

Он начинает:

Сэл Минео: Смерть мечты

Автор – Харлан Эллисон

Сэл лежит на спине в переулке, истекая кровью. Нож с широким лезвием вошел почти в самый центр сердца. Убийца знал, куда ударить; наверняка у него был опыт рукопашных боев – может, он получил его во Вьетнаме, а может, на улицах. Один удар стального клинка, и минуту спустя Сэл уже смотрит в холодное небо Лос-Анджелеса, а поток его крови медленно ползет по переулку – пятнадцать, двадцать пять футов по направлению к Альта-Лома-террейс.

Он мертв, и тысячи людей, которые его знали, которые подчеркивали, что они – его друзья, которые брали у него деньги, когда он был богат и не мог никому отказать, не оказались рядом с ним, когда его дела пошли плохо, когда он нуждался... миллионы, которые видели его на кино- и телеэкранах... проныры, которые втянули его в сомнительные сделки и разбогатели на комиссионных... агенты, адвокаты и импресарио, которые лишили его 10 процентов жизни... гладкие загорелые суккубы и инкубы, которые столько лет шептали ему нежные слова... Где они? Их нет на западе Голливуда, на стоянке за домом 8563 по Холлоуэй-драйв. Их нет там в 21:43 в четверг 12 февраля 1976 года менее чем в трех часах до пятницы 13-го. Они всегда были рядом с ним – но не сейчас.

Этот парнишка из Бронкса, который стал самым первым! Настоящим! Подростковым! Идолом! Сейчас, в последние мгновения своей жизни, совсем один. Господи, он лежит на асфальте, ноги – на запад, голова – на восток, левая нога подвернута, правая вытянута, левая рука придавлена телом. Он совсем один, и его последние слова все еще звенят в пустом переулке; они – на самом деле, последние слова в жизни любого человека – звучат все тише и тише. Помогите. Помогите. Помогите. Они звучат все тише.

Он умер, и ох, как же нам его не хватает.

А затем, позже:

Не знаю, как вы, но я ненавижу книги и статьи, написанные горничными и вторыми помощниками секретарей, которые хотят нажиться на смерти известных личностей. Меня тошнит от книг о Говарде Хьюзе, Мэрилин Монро или Джеймсе Дине, написанных литературными упырями. Я могу поклясться вам только в одном: я пишу данный текст, потому что обещал это Сэлу, – я пишу этот текст, чтобы расквитаться с другом и чтобы послать в задницу все статьи о нем, которые выйдут в желтой прессе.

Я пишу о Сэле с любовью, но это не значит, что буду лгать или приукрашивать его жизнь.

Я пишу о Сэле Минео с горячей нотой горечи в голосе, потому что мы с Сэлом были друзьями. Сейчас, когда я пишу эти слова о друге, который умер всего полгода назад, моя мать умирает в одной из больниц Майами.

Ей семьдесят шесть, и врачи не дают ей умереть. После пяти обширных инфарктов и бесчисленного множества инсультов она оказалась в коме. Ничего не поступает в мозг, и она парализована. Она превратилась в овощ, она фактически мертва, но эти суки не хотят отключить систему жизнеобеспечения. Я сижу здесь и пишу о Сэле, чтобы как-то себя занять, и жду, когда позвонит моя сестра, которая временно – по крайней мере, я молю бога о том, чтобы это было временно, – поселилась у платного телефона рядом с палатой моей матери в Кардиологическом институте Майами.

Надеюсь, вы простите меня за то, что я не могу отделаться от мыслей о смерти.

На следующий день он возвращается к пишущей машинке; его переполняет энергия, слова текут рекой, он твердо стоит на земле, и он впервые уверен, что сможет это закончить. Он продолжает писать:

Человек умирает, и вам приходится как-то с этим разобраться. Вам приходится задавать себе вопрос: «Что означает смерть этого человека?» Моей матери, Сэла Минео, последнего из тех, кого вы потеряли. Что она означает? Почему – если не считать горя от того, что мы потеряли неповторимого человека, которого никогда больше не будет, поскольку каждый из нас – сосуд качеств, которые невозможно воспроизвести в точности, почему нас должно волновать, что умерла старушка из Майами или потускневшая голливудская звезда?

Потому что иногда за людьми тянется шлейф из ложных обвинений, и даже через восемьдесят пять лет после того, как суд оправдал Лиззи Борден, большинство до сих пор верит, что она сорок раз рубанула свою мать топором. Потому что люди в своей массе верят в миф, а не в реальность, а этого, возможно, достаточно, чтобы исказить хронику событий – если не в Раю, или Где-то Там, то уж точно на Земле. А Сэл был слишком хорошим парнем, чтобы его запомнили таким, в каком виде «Тайм» решила слить его за борт.

Это мой способ отплатить добром за добро. Так я возвращаю свой долг Сэлу, потому что мы с ним были друзьями. Не настолько хорошими, как нам хотелось, мы не общались постоянно, хотя и собирались... Мы оба постоянно куда-то убегали – то в один проект, то в другой.

Сэл Минео был настоящим оригиналом, крайне сложным человеком с прекрасными мечтами. Он любил людей и был куда лучше, чем ему дозволялось. Он умер, когда его жизнь уже пошла под откос – из-за своих собственных слабостей, из-за своих достоинств и того факта, что он, к своему глубочайшему несчастью, оказался одним из тех, кто повелся на блеск фальшивого золотого слитка под названием «Голливуд».

Но когда Харлан добирается до двадцать первой страницы, депрессия, с которой он сражался много лет и которая усилилась после смерти Сэла, завладевает Харланом и уже не ослабляет хватку.

Поток слов останавливается. Книга останавливается.

Харлан откидывается на спинку стула и в ужасе смотрит на чистую нижнюю треть двадцать первой страницы. Все не должно закончиться вот так. Только не в этот раз, только не с этой книгой.

Харлан часто говорил: «Работа писателя – не просто то, чем я занимаюсь. Это я сам. Это моя отличительная черта». Работа писателя – это его жизнь, его карьера, идентичность, его душа, его спасение. Но если он не может придумать слова, если он не может закончить текст, то кто он? Зачем он? Да, у него и раньше был творческий кризис, и да, «Последние опасные видения» все еще лежат на полке в его кабинете, но они – просто выдуманные истории. А вот это – реальность; этот текст о Сэле, о его жизни и их дружбе, обо всем том, что это означает. Если он не напишет его, то Сэл словно умрет еще раз.

Я не уйду. Я не уйду, пока не напишу это.

Часы тикают. В огромных конденсаторных динамиках, которые висят позади него, играет джаз. Идут часы, наступает вечер, а слова не появляются. Капитулируя перед ужасной правдой – перед тем фактом, что книгу невозможно дописать, – перед тем фактом, что она не будет завершена, – Харлан спускается по длинной винтовой лестнице в бильярдную на первом этаже, затем идет в спальню и, раздевшись, залезает под простыню. Он хочет спать, но депрессия не дает заснуть.

Да что со мной не так, черт побери?

8 октября. Шесть недель спустя умирает Серита, мать Харлана.

От этого удара он так и не оправился.

* * *

Хотя на тот момент я еще не продал издательствам ни одного рассказа, к 1980 году в разных газетах и журналах, и в том числе в «Лос-Анджелес таймс», вышло почти сто моих статей. 1 апреля 1981 года я решил, что пора «сделать решительный шаг», и вместе с Кэтрин Дреннан – писательницей и моей невестой – отправился в Лос-Анджелес и впервые в жизни оказался в одном городе с Харланом. Узнав о том, что он регулярно читает свои произведения и раздает автографы в книжном магазине «Опасные видения» в Шерман-Оукс, я попросил Артура Байрона Кавера, который владел магазином вместе с Лидией Марано, познакомить меня с Эллисоном. Он великодушно согласился.

Никогда в жизни я не нервничал так, как в тот вечер. Поскольку у меня были серьезные пробелы в области светских манер, я постоянно репетировал свои фразы, чтобы они звучали достаточно спонтанными.

Когда мы с Кэтрин прибыли – на двадцать минут до намеченного срока, конечно, – у магазина уже стояла длинная очередь фанатов. Когда мы зашли в «Опасные видения», Артур познакомил нас с писателями, которые тоже прибыли на мероприятие, в том числе с Майклом Ривзом, Леном Уэйном, Марвом Вулфменом, Мелом Гилденом и Стивеном Барнсом. Некоторые из них входили во «внутренний круг» друзей Харлана, а остальные были приближенными, надеявшимися в этот внутренний круг попасть.

А я? Я никого не знал; я писал статьи для прессы, а не романы и не сценарии; кроме того, в город я приехал недавно и никакого своего круга у меня не было.

Я в лучшем случае был прилипалой.

Через десять минут после назначенного времени с улицы донесся шум: прибыл Харлан. За последующие годы я выяснил, что шум – это просто слово «Харлан», написанное с ошибкой.

– Ну конечно, он опаздывает, – заметил Артур, криво ухмыляясь. – Харлан всегда опаздывает. Именно так его можно отличить от остальных.

Голос Харлана летел по улице, пока он, словно артист, «работал с аудиторией» – шутил, позировал перед фотокамерами, распекал фанатов за малейшие оплошности, реальные и воображаемые, и, в общем, был яркой и очень громкой личностью. Он не умолк и после того, как зашел в магазин:

– Обложка! Иллюстрации! Какой-то козел припарковался на моем месте! Че-за-дела-вообще?! Пойди и убей гада!

Он уже был повсюду – пожимал всем руки, окликал знакомых и обрушивал на всех, кто оказался на его пути, поток доброжелательной чепухи. Энергия, которая окружала его, была осязаемой, мощной, электризующей и грозной; он оказался именно таким, как я себе его воображал, и даже превзошел мои ожидания. Он был стихией, силой хаоса, свободно перемещающейся в пространстве.

Он был Харланом Эллисоном.

На протяжении следующих трех часов он поддерживал этот уровень энергии – говорил, шутил, рассказывал о чудовищно опасных ситуациях, в которые влипал, думая, что всегда сможет уладить дело с помощью кулаков; он вступал в перепалку с каждым, кому хватало глупости бросить ему вызов, и уничтожал оппонента восхитительной едкой репликой. Харлан говорил быстро, словно аукционист, который надеется на большие комиссионные; он переходил с одной темы на другую со скоростью света, а затем возвращался к исходной и продолжал как ни в чем не бывало, и даже ускорялся. Три часа. Без остановки.

Я признался одному из писателей, что происходящее меня поражает.

– Ну, Харлан всегда такой, – ответил он. – Его переполняет безумная энергия. Он, похоже, никогда не останавливается.

Где-то в глубине моего сознания зашевелилась какая-то мысль, которую я никак не мог вытащить на поверхность. Картина показалась мне знакомой.

Ты читаешь Эллисона с двенадцати лет. Разумеется, картина кажется тебе знакомой.

Вечер продолжался, и толпа начала расходиться, унося с собой книги с автографами. Пока Харлан был в туалете, Артур подошел ко мне.

– Сейчас я вас познакомлю, – сказал он. – Если он что-то скажет, не обижайся. Он вот такой, и его не переделаешь.

Супер. Ну, значит, можно расслабиться.

Когда Харлан появился в поле зрения, Артур вытолкнул меня вперед и положил руку мне на плечо.

– Харлан, это Джо Стражински. Джо, это Харлан.

– Привет, Спарки^[1], – сказал Харлан, каким-то образом умудряясь смотреть и на меня и мимо меня, словно оценивая, достаточно ли я интересен, чтобы привлечь его внимание. – Как дела?

Внезапно все мои заготовленные фразы потеряли смысл.

Как сказать незнакомому человеку, что он – самая важная персона в твоей жизни, даже более важная, чем твой родной отец, хотя это, если честно, так себе сравнение? Как одной фразой объяснить, что именно значат для тебя его произведения? Как выразить свою благодарность и уважение? Как проявить благодарность, не подлизываясь, как поклясться в верности человеку, если для него ты – практически чужак?

– Привет, – выдавил из себя я.

Он ждал. Удиви меня.

– Я обожаю ваши произведения, – сказал я.

Он кивнул.

– Обожаю все ваши – особенно вступления, они помогли мне пережить тяжелые времена, и я просто хочу поблагодарить вас за это.

Я услышал, как где-то в его голове звякнул таймер: «динь!» – и Харлан протянул мне руку.

– Спасибо, чувак. Премного благодарен.

И он пошел общаться с бесконечно более интересными людьми.

– «Дюпарс»! – воскликнул он чуть позже, обращаясь к членам своего внутреннего круга. Они весь вечер ждали этого приглашения. – Мы едем в «Дюпарс», – повторил он, имея в виду круглосуточный ресторан, располагавшийся неподалеку, в Студио-Сити. – Кто со мной?

Люди из ближнего круга подняли руки. Остальные молчали, прекрасно понимая, что вызывать огонь на себя не стоит.

– Вперед! – сказал он, и магазин почти мгновенно опустел.

– Будут гулять до трех часов, – сказал Артур, вместе с Линдой принимаясь за уборку. – Клянусь богом, он никогда не спит. Не знаю, откуда у него столько энергии.

Как только он это сказал, два факта, которые разыскивали друг друга в моей голове, наконец-то сложились в единую картину. Первый – непрекращающееся шоу, которое было в меньшей степени признаком хорошего настроения и в большей – маниакальным поведением: компульсивным, чрезмерным. Эллисон постоянно стремился услышать смех, увидеть выражение шока на лицах, получить обратную реакцию.

Вторым фактом был документальный фильм, который я посмотрел, когда учился на психолога: интервью в больнице с пациентом, у которого в то время был маниакальный период.

Вайбы были точно такие же: громкий голос, непрекращающийся монолог, возбужденное состояние и неспособность усидеть на месте, нулевая устойчивость внимания, потребность переходить от одной темы к другой; настроение повышенное, эйфорическое, порой почти истерическое.

Убери свой диплом и прекрати анализировать людей, – подумал я, когда мы с Кэтрин вышли из магазина на ночную улицу. – Сфокусируйся на том, что важно, например, на том, что ты упустил шанс произвести впечатление на человека, которого ты уважаешь больше всего.

Идиот.

Кроме того, если у него мания, или маниакально-депрессивный синдром, это наверняка кто-то уже заметил. Ему должны были об этом сказать, верно?

* * *

Термин «биполярное расстройство» впервые появился в 1980 году, в третьем издании «Диагностического и статистического руководства по психическим расстройствам» Американской психиатрической ассоциации. До того данное заболевание было более известно как «маниакально-депрессивное расстройство». Симптомы и признаки заболевания весьма специфичны – и в том, как они проявляются изначально, и в том, как они меняются со временем.

Первая фаза биполярного расстройства часто начинается в детстве и продолжается у взрослого человека: она характеризуется переходами от мании, для которой свойственны энергичность, обаяние, юмор, но при этом также агрессия, возбуждение и нетерпеливость – к настроению, уровень которого кажется более нормальным. Все это перемежается периодами депрессии. К числу ключевых симптомов на данном, первом этапе также относятся:

1. Сниженная потребность в сне;

2. «Скачки» мыслей и ускоренная речь;

3. Возбужденность и нетерпеливость;

4. Самоуверенность;

5. Импульсивное и рискованное поведение;

6. Гиперсексуальность.

Следующая фаза биполярного расстройства начинается во второй половине жизни человека; больному все сложнее поддерживать в себе состояние мании, которое он и окружающие стали считать нормой; попытки сохранять высокий уровень энергии вызывают ощущение истощенности и делают человека раздражительным. Мания не столько угасает, сколько мутирует; эйфория уступает место гневу. Похожий уровень громкости, но частоты уже другие. Моменты нормальности все еще возникают, но реже, и их продолжительность тоже уменьшается. Главную роль начинает играть депрессия. Иногда человек пытается поддерживать свой имидж и ведет себя так же энергично, как и раньше, но поскольку путь к приятным мыслям поглощен депрессией, юмор и обаяние часто превращаются в непредсказуемость, иррациональность, импульсивность и гнев. В попытке вызвать «мощную реакцию», которую человек получал ранее, он может вести себя неподобающе, не понимая, что теперь «мощная реакция» вызвана оскорбительным поведением, а не юмором. Постепенно действия этого человека становятся все более неуместными и в конце концов приводят его к саморазрушению.

В число ключевых симптомов на втором этапе входят:

1. Чувство подавленности, безнадежности, отчаяния и депрессии.

2. Отдаление от друзей и родных.

3. Отсутствие интереса к работе и хобби.

4. Изменение аппетита и сна (часто человек слишком много спит или целыми днями лежит в постели).

5. Проблемы с памятью, концентрацией и способностью принимать решения.

6. Навязчивые мысли о смерти и самоубийстве.

Мне совсем не хотелось становиться частью «ближнего круга», поскольку мне казалось, что все остальные постоянно сражаются за место в нем. Я просто хотел рассказать Эллисону о том, что значат для меня его работы, что он стал для меня источником вдохновения, что я в огромном долгу перед ним и готов сделать все, чтобы вернуть ему этот долг. Но возможности сделать это никак не возникало. Я посещал его лекции и мероприятия, на которых Харлан раздавал автографы, я здоровался с ним и благодарил его, когда он подписывал мои книги, но не более того.

Но каждый раз, когда я видел его, мне становилось все более очевидно, что с ним что-то не так, и в моей голове постоянно вспыхивали слова «биполярное расстройство».

Оставь эту тему в покое. Ты его не знаешь, и это не твое дело. Возможно, он уже пытается решить эту проблему.

Кроме того, мне нужно было заниматься своей собственной карьерой. Все мои знакомые писали сценарии для анимационных фильмов, и, когда моя карьера в журналистике полетела под откос, я тоже решил попробовать себя на новом поприще и вскоре оказался в съемочной группе «Хи-Мена и властелинов вселенной», а затем «Непобедимой принцессы Ши-Ра». В феврале 1986-го я уже перешел в группу, которая работала над «Настоящими охотниками за привидениями». Дела шли хорошо.

Но для Харлана 1986-й был жутким годом.

В декабре 1985-го он в знак протеста против цензуры ушел с поста творческого консультанта в возрожденном сериале «Сумеречная зона», который выходил на канале CBS. В результате его доходы резко сократились; ситуация осложнялась тем, что он не смог написать оригинальные сценарии для сериала. Из трех сюжетов Эллисона, которые вышли в том сезоне, только один, «Паладин потерянного часа», был создан специально для шоу; остальные были адаптациями его рассказов, написанными Аланом Бреннертом. Чтобы объяснить снизившуюся производительность, Эллисон начал говорить людям, что страдает от синдрома хронической усталости, хотя этот диагноз ему никогда не ставили. Он выбрал данное заболевание, потому что оно позволяло при необходимости снять с себя ответственность, не было связано с серьезными психическими проблемами и, кроме того, оставалось абсолютной загадкой для знакомых Эллисона.

Еще один удар он получил пять месяцев спустя: 6 мая от рака умер его близкий друг – Майк Ходел, ведущий радиошоу «25-й час». Болезнь развивалась так стремительно, что 47-летнего Ходела не стало всего через несколько недель после того, как ему поставили диагноз.

Когда Майк внезапно умер, Харлан словно снова оказался в квартире дома 89 по Хармон-драйв, где умер его отец. 6 июня, когда он появился на писательской конференции в Лейк-Эрроухед, было ясно, что он все еще горюет.

Мы с Кэтрин почти никого не знали из присутствующих, поэтому в ходе той конференции мы часто общались с Сьюзен Тот – новой (а также последней) возлюбленной Харлана. Она была потрясающе юморной и умной и во всем идеально подходила ему. Мы приехали посмотреть на Харлана, но пока Харлан был занят, мы познакомились с Сьюзан, и в результате между нами завязалась дружба, которая длилась несколько десятилетий.

В конце той недели Харлан вернулся в Лос-Анджелес, чтобы участвовать в судебном процессе: в одном из интервью он пошутил про другого писателя, и тот, оскорбившись, подал на него в суд за клевету. Разбирательство затянулось на несколько месяцев; все это время Эллисон был вынужден платить адвокатам, и деньги на его банковском счете стремительно таяли.

Однажды один из наших общих друзей сказал, что ситуация накаляется.

– У Харлана почти закончились деньги. Он боится потерять дом.

Я не мог этого допустить, и поэтому под руководством Кэтрин мы организовали для Харлана «прожарку», которая прошла в Пресс-клубе Лос-Анджелеса 12 июля 1986 года. Рекламный плакат для мероприятия создал знаменитый художник комиксов Фрэнк Миллер. Среди тех, кто пришел туда прославить (или проклясть) Харлана, были Роберт Блох, Роберт Силверберг, Рэй Брэдбери, Стэн Ли и Робин Уильямс. Используя собранные средства, Харлан сумел не только спасти дом, но и в итоге одержать победу в суде.

Через несколько дней после «прожарки» Харлан пригласил нас поужинать у него дома. В тот день я впервые увидел «Страну чудес Эллисона», архитектурное произведение, которое является столь же эксцентричным и колоритным, как и сам Харлан. В начале вечера он играл роль Эллисона-Шоумена, но, поняв, что шоу нам не нужно и что мы можем просто по-дружески болтать, эта часть его личности отошла в тень, позволяя ему быть собой. Кажется, он был благодарен нам за то, что мы избавили его от необходимости быть Тем Самым Эллисоном.

Когда ужин был в самом разгаре, зазвонил телефон и тот, кто был на другом конце провода, передал некие неприятные слова, которые якобы сказал один из участников того судебного процесса, и Харлан за долю секунды разогнался с нуля до ста. Раздражение не усиливалось медленно, постепенно, – в голове Харлана просто щелкнул выключатель, и внезапно он заорал, побелев от ярости. Затем он повесил трубку, и его настроение также резко переключилось в режим депрессии. Все безнадежно, говорил он, все – полное говно и ситуация никогда не улучшится. Он жалел о том, что взял трубку. Он сказал, что люди часто звонят ему с подобными новостями или слухами – просто чтобы послушать, как он выходит из себя.

Возможно, именно потому, что мы никогда не брали у него в долг и не просили его об услугах, Харлан начал все чаще приглашать нас к себе. Иногда мы приходили просто пообщаться, иногда приносили из «Дюпарс» любимый ужин его отца – ростбиф на хрустящем поджаренном белом хлебе с подливой, а также картошку фри из Макдоналдса. Иногда нас встречал гиперактивный Харлан, иногда – депрессивный Харлан, а время от времени – обычный Харлан, скромный, очаровательный, смешной малый, который любил поиграть на бильярде и поболтать о всякой чепухе.

В один из более спокойных вечеров у меня наконец появился шанс объяснить, что я в долгу перед ним и что он может считать меня своим личным странствующим рыцарем. Если возникнет задача, миссия или поручение, я сделаю все, что нужно – без колебаний, без вопросов. Наша дружба все еще находилась на раннем этапе развития, и поэтому мне кажется, что он не вполне мне поверил, поскольку уже слышал подобные обещания от других. Но в итоге мне удалось убедить его в своей искренности.

Вы должны понять, что Харлана постоянно окружали люди, которые любили говорить: «Харлан Эллисон – мой друг», словно он – подвеска, которую можно прицепить к браслету, словно он – имущество, которым можно хвастаться. Они использовали его имя и репутацию, чтобы произвести впечатление на других, и одновременно заставляли его включить «режим шоу» в те самые моменты, когда он больше всего нуждался в поддержке, тишине и отдыхе. Некоторые из них накручивали его, просто чтобы на следующий день рассказать всем о том, что произошло. Они обожали фейерверки и были готовы поджечь фитиль любыми способами.

А еще была горстка людей, которые говорили: «Я – друг Харлана», имея в виду, что мы готовы помочь ему, а не наоборот – всегда, везде, в любой ситуации.

Люди из второй группы, в том числе Нил Гейман и Паттон Освальт, поймут, что я говорю о них.

И я надеюсь, что люди из первой группы тоже узнают себя.

Потому что мы их не забыли.

* * *

В течение многих лет Харлан выпускал новые сборники с той же скоростью, с какой публиковал рассказы в журналах: «Бог боли» (Paingod, 1965); «У меня нет рта, но я должен кричать» (I Have No Mouth, and I Must Scream) и «Из страны страха» (оба – 1967); «Любовь – это просто слово «секс», написанное с ошибками» (Love Ain't Nothing But Sex Misspelled, 1968), «Зверь, в сердце мира о любви кричащий» (The Beast That Shouted Love at the Heart of the World, 1969) и «За гранью» (Over the Edge, 1970); «Партнеры по чудесам» (Partners in Wonder, в соавторстве, 1971); «Новые опасные видения» (Again, Dangerous Visions, 1972); «Приближение к забытию» (Approaching Oblivion, 1974); «Истории птицы смерти» и «Без дверей, без окон» (Deathbird Stories, No Doors, No Windows, 1975); «Странное вино» (Strange Wine, 1978); «Вострясение» (Shatterday, 1980); и «Охота на кошмар» (Stalking the Nightmare, 1982).

Но в 1983 году не вышло ни одной книги, и нового материала тоже почти не было – как и в 1984-м, и в 1985, 1986 и 1987-м. С каждым днем Харлану требовалось все больше усилий, чтобы написать текст длиннее пары страниц. Если ему не удавалось написать рассказ за один заход, то он вообще не мог его закончить, поэтому большинство его рассказов постепенно становились все короче. У него было мало энергии, и она все больше проявлялась в виде гнева, а не эйфории, в которой он пребывал во время нашей первой встречи в магазине «Опасные видения».

Депрессивные эпизоды теперь возникали чаще и длились дольше, и Харлан стал все больше задумываться о смерти. Однажды вечером, когда мы вдвоем сидели наверху в его кабинете, он упомянул о том, что он вынужден «переупаковывать» старые рассказы, издавать их с новыми обложками и названиями, чтобы продавать книги и тем самым зарабатывать на жизнь.

– Я уже несколько месяцев не могу написать новый рассказ.

Когда я спросил почему, Харлан пожал плечами и ответил:

– Мне пятьдесят два года.

Я не понял, в чем тут связь. Многие писатели работали до семидесяти лет и даже дольше.

– Мой папа умер в пятьдесят один год, – сказал он наконец. – Я никогда не думал, что переживу его. Но мне уже пятьдесят два, а я еще жив, и я не знаю, что мне делать.

Вот он.

Шибболет.

Чем ближе он подходил к пятьдесят первому дню рождения, тем больше усиливалась его тревога. Он был уверен, что в любой момент может упасть замертво, совсем как его отец. Боль, которую Харлан испытал, глядя на умирающего отца, не исчезла; она стала еще острее, проявилась в виде возрожденной травмы, дурного предчувствия и навязчивой идеи о смерти. Процесс написания текстов пострадал, так как пострадал сам Харлан. То, что он перевалил рубеж пятидесяти одного года, не только не избавило Харлана от тревоги; отсутствие цели у Харлана даже усилило ее. Он установил предел на горизонте своей смерти, и осознание того, что он еще жив, лишало его мужества. В результате Харлан чувствовал, что сбился с пути.

– И вот что меня убивает, – сказал он. – Месяц, в котором мне исполнилось пятьдесят один, – тот же самый, в котором умер мой папа, тот же месяц, в котором умер Майк [Ходел], а Майку было сорок семь! Так какого черта я еще хожу по земле? Люди обожают свои дни рождения. Но когда я вспоминаю про свой, то могу думать только о смерти. Я думаю о том, как умирал папа, как умирал Майк, и о том, что я в любой день могу скончаться, совсем как папа. Какой-нибудь урод говорит мне: «С днем рождения», а я слышу только одно: «Кто следующий?» И это неправильно. Майк должен был жить, а умереть должен был я. Вот на что я рассчитывал, когда дожил до пятидесяти одного. Я все ждал, когда она придет. Но она забрала не меня, а Майка. Господи, ему было всего сорок семь! Черт побери! А люди спрашивают, почему я не могу писать! При всем при этом? Серьезно?

Я возразил ему; я сказал, что его отца лишила жизни не какая-то огненная рука, которая пишет на небе «мене, мене, текел»^[2]. Эту логику Харлан понимал; он сам в течение многих лет убеждал себя в этом.

– Но это не помогает. Я не могу избавиться от внутренней боли, которая говорит мне, что я умру.

В комнате на миг воцарилась тишина, и, пока он смотрел на долину за застекленной дверью, я принял решение. Получив разрешение углубиться в более личную часть его жизни, я – очень медленно, очень мягко, зная, что рискую нашей дружбой, – спросил, не хотел бы он обратиться к психотерапевту.

– Возможно, я ошибаюсь, – сказал я, – но то, что ты описываешь, и то, что я увидел с тех пор, как познакомился с тобой, очень похоже на биполярное расстройство.

Харлан знал, что я пытаюсь ему помочь; только поэтому не спустил меня с лестницы. Но он отказался даже обсуждать этот вариант.

– Я просто устал, вот и все, – ответил он. – Кроме того... слушай, я зарабатываю на жизнь своим мозгом, и да, иногда от него остается гораздо меньше, чем мне хотелось бы, и иногда он слегка набекрень, но я совсем не хочу, чтобы в нем копались разные машины. Одному богу известно, к чему это приведет. Сейчас, по крайней мере, я могу немного писать. Я не хочу рисковать. Если его поломают, я уже никогда не смогу писать.

– Поэтому никаких больше разговоров о психотерапии, – сказал он.

Я кивнул. Но он понимал, что я его обманываю.

* * *

20 июня 1987 года. В 9 утра меня разбудил телефонный звонок. Еще не взяв трубку, я уже знал, что это Харлан: все в нашей компании знали, что я пишу почти до трех часов ночи, и Харлан был единственным человеком, которому разрешалось звонить, когда ему вздумается. Любого другого я бы убил на месте.

– Я хочу, чтобы ты оказал мне услугу, – взволнованно сказал он.

– Не вопрос.

Как у нас было заведено, я согласился еще до того, как он изложил свою просьбу. Мы решили, что я буду играть ту же роль, что и среброволосый киллер в «Крестном отце-2» – человек в черном свитере, черной куртке и черной шляпе, который почти весь фильм молча стоит рядом с Майклом Корлеоне. Когда Майклу было что-то нужно, когда он хотел с кем-то разобраться, он просто кивал человеку в черном. Никаких дискуссий, никаких сомнений, никаких вопросов типа «ты точно этого хочешь?». Желание просто исполнялось.

Поэтому я ответил «Не вопрос» и стал ждать, когда Харлан объяснит, на что я только что согласился.

– Меня задолбали эти мудаки из KPFK, – сказал Харлан.

Выполняя последнее желание Майка Ходела, Эллисон почти два года вел на этой радиостанции программу «25-й час», но интриги и споры с руководством о том, каким должно быть шоу, подточили его силы. Харлан любил Майка и хотел сдержать слово, но уже не мог мириться с бюрократией и цензурой. Днем ранее его чаша терпения переполнилась, и он сказал руководителю станции, что уходит из шоу.

– Я хочу, чтобы ты вел шоу «25-й час», – сказал он.

– А что говорят люди на станции? Разве у них нет права голоса?

– Пошли они в задницу! – воскликнул он. – Майк отдал мне шоу, и оно принадлежит мне. Я оформил права на него на свою компанию, а теперь передаю его тебе. Ты знаешь жанр, людей, ты был репортером, ты работал на радио... Ты – лучшая кандидатура.

Хочу сразу пояснить: есть только одна вещь, которую я ненавижу больше, чем выступать на публике, – и это выступать по радио или телевидению. Более того, должность ведущего «25-го часа» была волонтерской, неоплачиваемой. Но я – тот самый человек, который стоит рядом с Майклом Корлеоне, поэтому в следующую пятницу в десять часов вечера в студии KPFK-FM зажглась надпись «Прямой эфир», и я начал говорить. Я вел это шоу в течение пяти лет, пока меня не вытеснила оттуда та же самая бюрократия, которая заставила Харлана с воплями бежать в глухую ночь.

С каждым годом наша дружба становилась все крепче.

* * *

«Злая конфета» (Angry Candy), первая за шесть лет антология Харлана, в которую вошли его новые произведения, вышла в 1988 году.

Центральная тема книги – навязчивая мысль о смерти.

«Неужели никто не видит, что происходит? – подумал я. – Он же четко говорит вам, пишет черным по белому о том, какие мысли одолевают его. Алло? Есть кто дома?»

* * *

Одна из причин, из-за которых биполярное расстройство так сложно лечить, а друзьям и родным больных так сложно его понять – это его непредсказуемость. Только что человек улыбался и был счастлив, как вдруг стал угрюмым и злым, подавленным и потерянным. И это может происходить каждый день, а иногда и каждый час. По мере того как состояние Харлана ухудшалось, он все чаще перескакивал от одного настроения к другому: иногда ему было хорошо, иногда – нет, и периоды «иногда – нет», становились более долгими и напряженными.

Но все еще возникали моменты, когда он мог вступить в бой на стороне добра или проявить невообразимый уровень доброты к незнакомому человеку. Следующие две истории расскажут вам все, что вам нужно знать о том, каким на самом деле был Харлан.

Мы с Харланом подружились еще и потому, что оба были хардкорными либералами и открыто поддерживали Национальную организацию женщин (NOW), Американский союз защиты гражданских свобод, Американскую федерацию планирования семьи, ПЕН-Клуб и другие организации левого толка. Я всю жизнь был феминистом и в двадцать с небольшим лет решил сделать себе вазектомию, потому что в мире слишком много мужчин, которые не хотят детей, но при этом не берут на себя ответственность за свой выбор; они ведут себя беспечно и легкомысленно, позволяя женщине самой разбираться с последствиями ошибок. Харлан тоже в относительно молодом возрасте сделал вазектомию по похожим причинам, лишний раз подтверждая тот факт, что многие мужчины говорят, что они за регулирование рождаемости и за право женщин на контрацепцию, но мало кто готов подкрепить слова делом, перерезав свои семявыносящие протоки.

В чем мы с Харланом отличались, так это в уровне активизма. В юности я провел немало времени на баррикадах и на протестах, но в последние годы редко участвовал в уличных акциях (в частности, я был на «Захвати Уолл-стрит», когда люди двинулись на Таймс-сквер, но, черт побери, это совсем другая история). Но Харлан почти всю жизнь был активистом и очень гордился тем, что участвовал в знаменитом марше борцов за равноправие, который прошел в 1965 году в г. Сельма, штат Алабама, – том самом, который возглавил Мартин Лютер Кинг. Как позднее сказал Харлан: «Невозможно писать то, что я пишу уже пятьдесят лет, и не подкреплять свои слова делами».

Поэтому когда Аризона не ратифицировала поправку, гарантирующую равные права мужчинам и женщинам, и NOW призвала к экономическому бойкоту Аризоны и всех остальных штатов, которые голосовали против поправки, Харлан столкнулся с дилеммой. Он согласился принять участие во Всемирном конвенте научной фантастики в качестве почетного гостя. Все остальные гости не видели проблемы в том, чтобы посетить данное мероприятие, но он, как сторонник NOW, не хотел хотя бы своим присутствием внести свой вклад в экономику Аризоны.

Поэтому он сдал авиабилет, который был заказан в Аризоне, отменил бронирование номера в гостинице, расходы на который (со всеми прилагающимися к нему бонусами) компенсировали бы ему организаторы конвента, арендовал жилой автофургон и набил его едой, которой хватило бы на пять дней. На этом фургоне он поехал из Лос-Анджелеса в Аризону, запасся бензином, не доезжая до границы между штатами, после чего жил в машине в течение всего конвента (средняя температура снаружи составляла 38 градусов по Цельсию), чтобы не потратить ни цента в Аризоне. Кроме того, Харлан координировал свои действия с NOW, чтобы привлечь внимание прессы к позиции Аризоны по данному вопросу и собрать на конвенте средства для продолжения борьбы за принятие поправки.

Вторая история короче, но, возможно, даже лучше объясняет то, что я хочу сказать.

По воскресеньям Харлан любил ездить из Шерман-Оукс, где он жил, в Лос-Анджелес. Там, в ресторане «Золотой дракон» он поедал димсамы и все, что имело неосторожность пройти мимо его столика. Но Харлан не был бы Харланом, если бы поехал по шоссе, как все остальные. Он предпочитал мчаться по узким улицам и переулкам, которые вели по самым опасным частям Лос-Анджелеса – по районам, которые находились под контролем банд, где был высокий уровень преступности и где процветала торговля наркотиками. Люди приходили туда с совершенно конкретными целями, и этим людям не нравилось, когда чужаки вторгались в их личное пространство и мешали им вести дела.

В то воскресное утро наша компания состояла из Харлана, Сьюзан, меня, Кэтрин и пятого человека, имя которого я вспомнить не могу. До «Золотого дракона» мы добрались без приключений, после чего поглотили чудовищное количество димсамов и уже были готовы взорваться, словно мистер Креозот^[3]. Затем мы завалились в машину, которая теперь показалась нам значительно меньше, чем раньше, и поехали обратно тем же маршрутом, которым прибыли.

Там есть участок длиной около мили, где никто не останавливается – никогда, ни по какой причине. Туда вы отправляетесь только в том случае, если точно знаете, во что ввязываетесь, и у вас есть разрешение от местных воротил. Именно там мы проехали мимо сидевшей на тротуаре пожилой афроамериканки. В моей памяти она сохранилась такой, какой я увидел ее в тот день: одной рукой она закрывалась от палящего солнца, другой вцепилась в тележку из магазина, в которой лежали все ее пожитки. В ее взгляде читалась усталость; ее взгляд всегда был усталым, его отшлифовали время, потери и растерянность.

Харлан резко затормозил.

Несколько местных обитателей улиц вышли из забытья, напуганные визгом шин. Харлан бросил взгляд в зеркало заднего вида – туда, где сидела женщина.

– Черт побери, – сказал он удивительно мягким тоном. – Она совсем одна.

Он вылез из машины и направился к женщине.

Взгляды всех, кто был на улице, устремились на него. Какого хера?

Я открыл переднюю пассажирскую дверь, чтобы прийти ему на помощь, если возникнет проблема.

Проблема наблюдала за нами, но не двигалась – ей хотелось узнать, что из этого выйдет.

Харлан сел на корточки перед женщиной, чтобы их глаза оказались на одном уровне. Он был достаточно далеко, и поэтому я слышал только его реплики. Но смысл был следующий:

– У вас все хорошо? Вы ранены? Вам что-нибудь нужно?

Пока они разговаривали, Харлан медленно и осторожно, чтобы не привлечь к себе внимание, засунул руку в карман своего пиджака, где лежал бумажник. Не глядя, он достал из бумажника пригоршню купюр, а затем наклонился к женщине и, делая вид, что хлопает ее по руке, передал ей деньги.

– Не показывайте их, – сказал он ей. – Если кто-то узнает про деньги, их у вас отнимут. Если спросят, что мне было нужно, скажите, что я заблудился и спрашивал дорогу.

Харлан наклонился, чтобы посмотреть ей в глаза.

– Все наладится, – сказал он. – Богом клянусь, все наладится. Просто держитесь. Сможете? Сможете еще немного продержаться?

Она кивнула.

– Ладно, – сказал он. – Ладно.

Затем на глазах у всех жителей квартала Харлан вернулся к машине, и мы поехали дальше.

Когда много лет спустя я позвонил Кэтрин, чтобы подтвердить свои воспоминания, она сразу сказала:

– Про какой случай ты говоришь? Он всегда так делал. Если он видел человека, который заблудился, которому плохо, то всегда поступал именно так. Каждый раз.

Я знаю одно: из всех людей, которые проехали по той улице, только Харлан заметил ту одинокую женщину, сидевшую на тротуаре.

Никто, кроме него, не остановился бы, не вылез из машины, не поговорил бы с этой женщиной и не позаботился о ней.

Таким был мой друг. Таким был человек, которого я знал и уважал.

Таким был Харлан Эллисон.

* * *

К 1991 году число новых произведений Харлана и уровень внимания, который они вызывали, упали почти до нуля. Хорошие отношения с издательствами и СМИ фактически были подорваны. Иногда ему казалось, что он смотрит на себя издали, следит за тем, как он растворяется во тьме, словно крошечный корабль, исчезающий на горизонте. «Я ускользаю», – не раз говорил он. Шли дни, и Харлан понял, что может либо смириться с этой судьбой, либо что-то изменить. Словно Роберт Редфорд, который выходит на место отбивающего в последнем иннинге в фильме «Самородок»; да, он может погибнуть, но без боя он не сдастся.

Поэтому Харлан решил написать нечто неожиданное, то, что никто не ожидает увидеть: не роман – романы все еще оставались за пределами его досягаемости, но, возможно, рассказ, который позволит ему выйти на новый уровень писательского мастерства и доказать всему миру, что он по-прежнему актуален и что ему по-прежнему есть что сказать. Харлан практически забаррикадировался в своем кабинете и работал день и ночь, пока не довел дело до конца. Данное произведение стало одним из лучших в карьере Харлана; оно продемонстрировало, какой он писатель на самом деле. Оно доказало, что он не «просто фантаст», которым его многие считали.

Результат – «Человек, который пригнал корабль Христофора Колумба к берегу» (The Man Who Rowed Christopher Columbus Ashore) попал в престижную коллекцию «серьезной» литературы «Лучшие американские рассказы» 1993 года. Для Харлана это было достижение всей жизни.

На какое-то время мир стал значительно более прекрасным.

* * *

В 1996 году я снимал третий сезон сериала «Вавилон-5»; Харлана я нанял в качестве креативного консультанта, чтобы получить доступ к его двенадцатиэтажному мозгу, 10 апреля 1996 года у Харлана случился инфаркт, после чего ему провели четырехстороннее шунтирование в «Седарс-Синайском медицинском центре» в Беверли-Хиллз. Как только Харлану разрешили принимать посетителей, я навестил его. Он, по понятным причинам, выглядел подавленным, уставшим и бледным.

– Ну что, я еще жив, – почти разочарованно сказал он.

Через три года после этой операции издательство Houghton Mifflin выпустило его антологию «Соскальзывание» (Slippage). Она стала последней подборкой рассказов, которую крупный издатель опубликовал при жизни Харлана. Темой антологии стал процесс, в ходе которого жизнь человека начинает обратимо разрушаться. Харлан выставил свои страхи на всеобщее обозрение – возможно, ему хотелось узнать, заметит ли это кто-нибудь.

Публика решила, что это метафора.

1997 год. Харлану Эллисону шестьдесят три года, и по непостижимым для него причинам он еще жив – и понятия не имеет, как справиться с этой ужасающей реальностью.

Он сбился с пути.

* * *

С 2001 по 2003 год я жил в канадском городе Ванкувер, где продюсировал телесериал «Иеремия» для канала Showtime; сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что лучше бы потратил эти два года, загоняя металлические штыри себе в глаза. Я старался по возможности звонить Харлану, и в ходе этих разговоров мне становилось очевидно, что депрессия наносит все больше ущерба его отношениям с Сьюзан. Ссоры становились более частыми и ожесточенными. Иногда Сьюзан уходила из дома и ночевала в гостинице, дожидаясь, когда он остынет.

– В половине случаев я даже не знаю, почему спорю с ней, – сказал Харлан по телефону. – Такое чувство, словно я смотрю на существо, которое орет на нее во все горло, и не могу его остановить.

Однажды вечером Сьюзан, отчаянно пытавшаяся разорвать этот цикл депрессии, снова отправилась в отель, оставив на его столе записку. «Я люблю тебя, и мне неважно, чем ты занимаешься или не занимаешься. Возможно, ты решишь, что больше не напишешь ни одного слова, и я тебя поддержу – если только ты будешь счастлив. Я вот что пытаюсь сказать (и мне кажется, что ты тоже это знаешь): ты не работаешь и ты не не работаешь. Ты застрял в каком-то сером лимбе, и это состояние явно тебя не радует. Ты не занимаешься теми делами, которыми собирался заняться. И не занимаешься тем, что любишь больше всего: писательским ремеслом... Ты не утратил талант, но сбился с пути... выйти из этого пике сложно, но, по-моему, скоро тебе придется это сделать.

Завершив работу над «Иеремией», я вернулся в Лос-Анджелес и первые несколько недель провел, осваиваясь на новом месте, – мы с Кэтрин расстались; все произошло очень мирно, ничего ужасного не произошло, и с тех пор мы еще больше подружились – но как только я разобрался с неотложными делами, то сразу навестил Харлана. Он сидел в своей гостиной – подавленный, отстраненный, безразличный ко всему, и энергии ему едва хватало на то, чтобы говорить. Его в буквальном смысле слова окружала аура истощения. Дело было не в операции на сердце – он восстановился еще до моего отъезда в Ванкувер, – а в чем-то другом.

Депрессия, которая грызла его в течение многих лет, наконец раскрыла пасть пошире и начала заглатывать его целиком. Он слишком много спал и выходил из дома лишь в тех случаях, когда не видел повода этого не делать. Он, несколько десятков лет критиковавший огромную пустошь под названием «телевидение», теперь целыми днями сидел в кровати и по несколько часов подряд смотрел игровые шоу и реалити-шоу.

Он покинул этот мир.

Пока Сьюзан и их помощница Шэрон Бак готовили ужин, мы с Харланом удалились в его кабинет, чтобы поговорить наедине. Пишущая машинка стояла на столе, нетронутая, а на длинном стеллаже в центре комнаты по-прежнему высились горы незаконченных рукописей. Рассказы для «Последних опасных видений» пролежали там так долго, что их первые страницы стали желтыми и хрупкими. Картина напомнила мне нетронутый гардероб мисс Хэвишем из романа «Большие надежды»; в двенадцать лет, когда я прочел этот роман, я и не предполагал, что данный образ найдет такой отклик в моей душе.

«Не волнуйся, – говорил мне Харлан, когда речь заходила об этих горах незаконченных текстов. – Я ими займусь – в свое время».

Но «свое время» пришло и ушло, и он больше так не говорил.

– Мне снится один и тот же сон, – устало сказал Харлан. – Я стою перед домом посреди улицы и понимаю – из-за поворота сейчас что-то появится, что-то ужасное, то, что хочет меня убить. Я пытаюсь закричать, позвать на помощь, но не могу издать ни звука. Я стою на месте, меня никто не слышит, никто не спешит мне на помощь, и я жду то, что приближается.

– Харлан, тебе нужно показаться специалисту, – сказал я не в первый и не в пятнадцатый раз.

Он пожал плечами.

– Уже слишком поздно.

– Неправда. Слушай, нельзя много лет говорить, что никакой проблемы нет, а затем признать ее наличие, но сказать: ну, уже слишком поздно. Это несправедливо по отношению ко мне, к твоим друзьям, и уж точно – по отношению к Сьюзан.

– У нее все будет хорошо, – сказал Харлан, обводя рукой дом. – Этот дом – наследство, которое достанется ей. Кредит за него выплачен, и в нем полно произведений искусства и коллекционных вещей; средств от их продажи хватит ей на всю жизнь, если уж до этого дойдет. Этот дом – моя гробница.

Харлан еле заметно улыбнулся и добавил:

– Ну, с формальной точки зрения это и есть моя гробница.

Он открыл раздвижные стеклянные двери, и мы вышли на крышу, где строилась новая, ярко-красная часть дома. В нее можно было попасть через богато украшенную круглую дверь с заводным механизмом, рядом с которой после окончания работ будут стоять две изящные, почти двухметровые серебристые скульптуры в стиле ар-деко. Эта часть дома была похожа на погребальную камеру египетского фараона, если бы фараоны любили ар-деко и красные узоры.

– Это моя крепость, – сказал он. – Последняя часть дома, которая будет построена, и последняя часть меня.

– Сьюзан не нужна крепость, дом, или наследство. Ей нужен ты. Живой.

Он снова пожал плечами и промолчал.

Позднее, когда Харлан отправился спать, я рассказал Сьюзан о моем разговоре с ним.

– Тебе нужно отвести его к психиатру, – сказал я.

– Он меня не послушает! – воскликнула Сьюзан, всплеснув руками. – Когда я поднимаю эту тему, он говорит, что я должна про это забыть, а затем замыкается в себе. Я не могу его заставить. Ты знаешь, какой он – он никому не подчиняется. Толкни его влево, и он каждый раз сдвинется вправо. Я надеюсь лишь на то, что рано или поздно он придет в себя.

– Он не придет в себя. Ему нужна терапия, лекарства и хороший психиатр.

– Я не спорю. Я абсолютно с этим согласна. Ему нужен врач, но к врачу он никогда не пойдет.

* * *

Анозогнозия, которую также называют «отсутствием осознания», – симптом тяжелого психического заболевания, неспособность человека осознать или даже ощутить то, что он болен. Это самая распространенная причина, по которой пациенты с шизофренией или биполярным расстройством отказываются принимать лекарства и обращаться за медицинской помощью. Она влияет приблизительно на 40 % пациентов, страдающих от биполярного расстройства, и ее часто связывают с повышенным риском инсульта и других неврологических осложнений.

По мере того как человек, страдающей от биполярного расстройства, все глубже погружается в депрессию, его способность принимать разумные решения ухудшается экспоненциально. Пациенты могут вести себя недопустимым образом, так как все меньше осознают последствия своих действий.

* * *

Болезнь Харлана влияла на его поведение, подталкивала его к саморазрушению, к неприемлемым поступкам. Он не пытался вести себя неподобающе, просто болезнь вырвала и закоротила те части его мозга, которые должны отличать приемлемое от неприемлемого. Случаи, которые описаны ниже, сложно обсуждать, но сделать это необходимо, ведь лишь тогда мы сможем понять, что с ним происходило и почему и как события достигли кульминации в «Инциденте с пистолетом».

Инцидент первый: поскольку почти все время Харлан проводил в постели, он редко одевался, и иногда носил лишь халат, надетый на голое тело. Однажды вечером после ужина он и несколько его друзей уже направлялись к выходу, как вдруг Харлан вспомнил про подарок для одного из гостей. У всех на виду он сбросил с себя халат и побежал наверх, в кабинет.

Вернувшись и снова надев халат, он, похоже, искренне не мог понять, почему все потрясенно смотрят на него. Словно человек, объясняющий нечто очевидное, он сказал, что, сняв халат, он повысил свои аэродинамические качества и поэтому смог бежать быстрее. Он в буквальном смысле слова не осознавал, что не так в его действиях.

Инцидент второй: Хаскел «Хак» Баркин, с которым Харлан дружил уже несколько десятков лет, пригласил его на вечеринку. В какой-то момент Харлан решил пошутить и снял с себя штаны. Когда разъяренный Хак набросился на него, Харлан не мог понять, что так расстроило хозяина дома и гостей. Позднее, вспоминая данный случай, он чуть не плакал при мысли о том, что оскорбил своего старого друга. Он искренне не понимал, что сделал не так, и не мог осознать, что болезнь подтачивает его способность следить за своим поведением.

Инцидент третий: импульсивные покупки – такие же классические примеры биполярного расстройства, как и эпизоды мании, которые им предшествуют. Усиливающаяся неспособность Харлана действовать рационально начала уничтожать его накопления. За годы, прошедшие после выхода «Вавилона 5», доходы Харлана резко упали, но он все равно продолжал импульсивно покупать дорогие комиксы, плакаты и коллекционные предметы. «У нас нет денег», – неоднократно говорила ему Сьюзан, но деньги продолжали утекать. А когда приходили счета, у Харлана начиналась паника, и он часто расплачивался деньгами, взятыми в долг у друзей. Когда же ситуация с финансами приходила в норму, Харлан снова принимался сорить деньгами.

– Он себя не контролирует, – сказала Сьюзен. – Мне пришлось спрятать от него кредитки.

Инцидент четвертый: мы, компания из восьми друзей Харлана, решили вытащить его из дома и повели его и Сьюзан в ресторан. Хотя Харлан был рад оказаться в публичном месте, уже скоро он начал отпускать неуместные, а иногда и оскорбительные замечания. Мечтая воссоздать свой имидж шоумена, он не замечал, с какими лицами мы слушали его речи. Чаша терпения переполнилась, когда официантка вернулась с чеком и поблагодарила меня за чаевые.

– Если их мало, всегда можно сняться в порно, – сказал Харлан.

Официантка ушла, чуть не плача.

Это был один из всего лишь двух случаев, когда я, к своему вечному стыду, – ведь я должен был все понимать и я действительно все понимал – разозлился на Харлана и повысил на него голос. Второй случай – это...

Инцидент пятый: я не был его свидетелем и узнал обо всем только на следующий день.

Все произошло на Мировом конвенте научной фантастики 2006 года; Харлан был на сцене вместе Конни Уиллис, и они разыгрывали перед огромным залом свой номер «Плохой малыш Харлан». Как можно увидеть на видеоролике, выложенном на YouTube, Конни, которая была чуть выше Харлана, левой рукой взяла его шею в захват и прижала его к своей грудной клетке, словно пыталась накормить грудью недовольного, капризного младенца, а Харлан тем временем прилагал все силы, чтобы высвободиться. (На научно-фантастических конвентах это считается смешным.) Хотя Харлан был явно вымотан и подавлен, он старался как можно лучше сыграть свою роль, хватая со сцены все, что удавалось найти – ручки, бумагу, молоток (до сих пор не понимаю, как, черт побери, на сцене оказался молоток)... В какой-то момент он засунул в рот микрофон с ветрозащитой, словно перепутав его с грудью. Минуты две Конни стискивала его в своих объятиях, а затем под аплодисменты отпустила. Но Харлан так и не вышел из роли плохого малыша, и какая-то дефектная часть его мозга решила, что будет смешно, если он наконец потискает грудь, к которой его прижимали.

К сожалению, он сумел совершить этот непростительный проступок.

Узнав об этом, я немедленно позвонил Харлану.

– Как ты мог?! – заорал я.

Я знал, что он болен, что он не может принимать разумные решения, что его рассудок помутился, что он действовал иррационально и не контролировал себя, что Харлана пожирает изнутри сидящий в его голове демон, но как, черт побери, он мог это сделать?

– Я не знаю! – безутешно, едва не плача, крикнул он. – Я даже не помню, как это сделал! Я помню только одно – мне показалось, что будет смешно, если я...

– Черт возьми, Харлан...

– Иногда я точно так же прижимаюсь к Сьюзан, и все произошло само собой...

– Это последняя капля, и нет, я не шучу. Дело уже не только в тебе; ты поступаешь неправильно, ты причиняешь боль людям...

– Я не хотел...

– Неважно! Уже твои намерения были неправильные! Ты это сделал, ты поступил так со своим другом, ты поступил так с Конни – и притом перед битком набитым залом! Тебе нужно обратиться к врачу, тебе нужна помощь, и тебе точно нужно принести извинения и рассказать людям о том, что с тобой происходит.

Он зарыдал и повесил трубку.

Инцидент шестой: Харлан не мог простить себя за то, что произошло с Конни, за приходящие счета, за свою работу, за свою жизнь, но лечиться он не желал и поэтому двигался по замкнутому кругу, переходя от отчаяния к ненависти к себе, а от нее – к депрессии.

Когда дела или поездки не давали мне навещать его, Кэтрин, как могла, заботилась о нем, возила Сьюзан на занятия пилатесом, в кафе и ездила с ней за покупками. Однажды, когда она привезла Сьюзан обратно к ее дому, они заметили, что задняя дверца машины Харлана открыта.

Они подошли к машине и увидели, что Харлан растянулся на заднем сиденье; у него начался мощный, мучительный приступ депрессии.

– Что ты делаешь? – спросила Кэтрин.

– Жду смерти, – выдавил он из себя.

Прошел день, затем еще один, но Харлан не умер, и тогда он решил ускорить ход событий.

Летом 2010 года, находясь в постоянно сжимающихся тисках депрессии, он объявил, что больше не будет ездить на конвенты, что он больше не будет писать и что с его жизнью покончено. В интервью онлайн-журналу Isthmus, которое вышло 23 сентября, Харлан сказал: «Происходит вот что: я умираю. Я таю, словно Злая Ведьма Запада. Впервые я ощутил это в январе. Старый пес чует, когда приходит его время».

После этого он уже редко выходил из дома и почти не вставал с кровати. Он лежал под одеялом, едва следя за бесконечным потоком игровых и реалити-шоу на телеэкране. Он не хотел никого видеть, он не желал ни с кем разговаривать. У него не было аппетита. Он ничего не писал. Он утратил всякую надежду.

Он ждал смерти.

Инцидент последний: инцидент с пистолетом.

В начале февраля 2011 года Харлан позвонил мне домой. Ради разнообразия он выбрал время, когда я уже проснулся.

– Хочу попросить тебя об одолжении, – сказал он.

– Не вопрос, – ответил я, как у нас было заведено.

– Не говори «да», пока не узнаешь, что мне нужно. Дело большое, сложное и неприятное, и, если ты не захочешь им заниматься, я пойму. Хорошо.

– Конечно. Выкладывай.

– Я хочу, чтобы ты стал моим душеприказчиком.

– Не вопрос.

– Господи, да уймись ты! Послушай меня! Если я умру сейчас...

– Ты не умрешь...

– Твою мать! Заткнись! Если я умру сейчас, Сьюзан, естественно, унаследует все. Но вот вопрос: что станет со всем этим, если она умрет? Ну то есть да, она моложе нас обоих, но если что-то случится – нас задавит грузовик, на нас упадет метеорит, неважно, – я хочу, чтобы все это – дом, рассказы, мое наследие – было под защитой. Но ты должен понять, душеприказчик – это неблагодарная работа. Нужно общаться с адвокатами, с банками и кредиторами, работать со счетами, бумагами и свидетельствами о смерти со всем тем, что ты ненавидишь так же, как и я. Вот почему мы оба наняли людей, которые занимаются этим вместо нас. У меня много знакомых, но ты – единственный человек, который все сделает правильно, не отвлечется на другие дела и не воспользуется случаем, чтобы прославиться, потому что ты уже прославился. В общем, это дело я доверяю тебе, и только тебе. Ну что, согласен?

– Не вопрос.

– Ну, тогда я могу расслабиться, – сказал Харлан.

Нота решительности в его голосе должна была заставить меня насторожиться, но я пропустил его слова мимо ушей.

Завещание Харлана (и еще одно – для Сьюзан) было составлено и подписано 14 февраля 2011 года, в День святого Валентина.

Тринадцать дней спустя – 27 февраля, Шэрон, ассистентка Харлана, работала в своем кабинете в задней части дома. Услышав плач Сьюзан, она выбежала в коридор и увидела, как та борется с Харланом.

В руках у него был пистолет, и он собирался убить себя.

Они умоляли его обратиться за помощью к специалистам. Они пролили океаны слез. Наконец Харлан с неохотой убрал оружие и согласился обратиться к врачу.

Но пойти на прием к психиатру он отказался, дав согласие только на встречу с терапевтом, который постоянно их лечил. И все же это было уже что-то, и Шэрон, не желая терять темп, договорилась о том, что Харлана примут на следующий день.

В понедельник Харлан, как и обещал, пришел к врачу. Но поскольку он думал, что поступает так не по необходимости, а лишь выполняя просьбу Сьюзан, он преуменьшил масштаб своей проблемы. Он признал, что уже довольно давно чувствует себя подавленным, но лишь попросил направить его к психотерапевту. Рано или поздно он найдет оправдание, чтобы не ходить на терапию, и тогда пистолет снова окажется у него в руках.

И ему, вероятно, удалось бы все это провернуть, если бы он не совершил критическую ошибку.

Харлан был рассказчиком, он обожал драму и любил выступать на публике даже в свои худшие моменты, но поскольку в последнее время он безвылазно торчал дома, у него уже давно не было слушателей.

Поэтому он рассказал врачу про инцидент с пистолетом.

А врач кивал, одобрительно мычал и говорил: «Серьезно?» и «Ну надо же!» и делал пометки в блокноте. А затем он сказал, что договорится о паре тестов в больнице «Глендейл адвентист хоспитал», которая находится неподалеку, на этой же улице. Нет, ничего серьезного. Не мог бы Харлан зайти туда?

Уже вечерело, и Харлан не хотел стоять в пробках по дороге в Шерман-Оукс, поэтому он пообещал приехать завтра.

Утром следующего дня, предполагая, что его ждут только пара тестов и, возможно, разговор о каком-нибудь курсе лечения, Харлан прибыл в «Глендейл адвентист хоспитал» и обратился к администратору. Его попросили подождать в одной из комнат.

Пять минут спустя полиция и персонал больницы взяли его под стражу на трое суток за попытку самоубийства.

Ему разрешили сделать один телефонный звонок.

Окажись вы на месте Харлана, в тот момент, когда у него уже забирали обувь со шнурками, кому бы вы позвонили?

– Вытащи меня отсюда! – крикнул он в трубку. – Джо, я не могу здесь оставаться. Тут психи! У меня забрали ремень. Они собираются держать меня здесь три дня, но могут и увеличить срок, если захотят, а я этого не выдержу. Если меня оставят здесь, то, клянусь, я уб...

Наверное, кто-то, стоявший рядом, посмотрел в его сторону, потому что Харлан осекся и заговорил тише.

– Это дело я могу доверить только тебе. Ты должен меня отсюда вытащить.

Я знал: если он останется там на целых трое суток, то упрется и откажется сотрудничать – но так, чтобы не дать врачам повод продлить его пребывание в больнице. В конце концов он выйдет, и тогда его желание обратиться за медицинской помощью еще больше ослабнет. А это выведет его обратно на шоссе, в конце которого ждет пистолет калибра.32. Поэтому я решил воспользоваться ситуацией и вынудить Харлана перейти от слов к делу.

– Предлагаю тебе сделку, – сказал я. – Если я вытащу тебя раньше чем за трое суток, ты согласишься выполнить мои требования. Без возражений, без «да, но», без «я подумаю». Ведь если бы ты принимал правильные решения, то вообще там не оказался.

– Ладно, я все сделаю, просто вытащи меня.

В Калифорнии есть только два способа забрать пациента из психиатрической больницы раньше чем истечет минимальный трехдневный срок пребывания: первый – получить судебный ордер, второй – получить рекомендацию психиатра, к которому вы обратились по причине, приведшей к вашей госпитализации. К сожалению, у Харлана не было психиатра, потому что он, черт побери, не слушал меня последние десять лет, и оснований для судебного ордера у нас не было. Поэтому я пошел другим путем. Кроме того, надо сказать, что впереди нас ждали выходные, когда никто не будет работать.

Прежде всего я позвонил Жаклин Истон; она издавала новеллизации «Вавилона 5» и кроме того вместе с Джейсоном Дэвисом начала выпускать малотиражные издания ранних работ Харлана. Жаклин знала всех местных врачей, поэтому я попросил ее найти психиатра, который готов нам помочь. Пока эта каша заваривалась, я поручил Сьюзан, Кэтрин и другим связаться с каждым известным человеком из мира кино и телевидения и сообщить им, что Харлан – Очень Важная Персона, что произошла чудовищная ошибка и что врачи должны отпустить его, потому что За Этим Делом Следит Весь Мир.

Вот голосовое сообщение, которое отправил мне Харлан, когда вернулся домой. И да, я все еще храню его.

«Это Эллисон, я звоню, чтобы снова поблагодарить тебя. Подозреваю, что не в последний раз. Похоже, еще несколько дней я буду просто звонить тебе и благодарить. Ты, Жаклин, Сьюзан и Кэтрин вытащили меня из этой ситуации. Эти тридцать часов, тридцать с лишним часов вошли в пятерку худших тридцати часов в моей жизни. То есть это было реально, реально, реально жуткое время, и мне показалось, что я должен просто звонить и благодарить тебя, потому что толкнуть плечом или отбить пятюню – это все не то».

Я дал Харлану ночь на восстановление, а на следующее утро приехал к нему, чтобы напомнить о его обещании. Нужно было пользоваться моментом, пока воспоминания еще были свежи в его памяти.

– Я на все согласен, – сказал он, сидя рядом с Сьюзан.

– Тогда поступим вот как. Я тебя знаю. Дела, которые нужно сделать, ты забываешь или откладываешь на потом, потому что – сюрприз – внезапно что-то происходит, или ты опаздываешь, или тебе просто не хочется. Поэтому надо сделать так, чтобы все было железно. Кроме врача, который вытащил тебя из больницы по просьбе Жаклин, я нашел в округе Ориндж специалистку по биполярному расстройству. Я забронировал ее на целый день, поэтому опоздать на прием ты физически не сможешь. А чтобы ты не решил, что ехать слишком далеко, я нанял машину, которая доставит ее сюда. Она целый день будет в твоем распоряжении, так что ты не отвертишься. Ты должен честно рассказать ей о том, что происходило с тех пор, когда я впервые предложил тебе обратиться к врачу. Обо всем. Договорились?

И Харлан впервые ответил мне моей же репликой:

– Не вопрос.

И на этот прием он пришел.

И ему впервые поставили настоящий диагноз: и психиатр из округа Ориндж и, позднее, психиатр из Глендейла установили, что Эллисон всю жизнь страдал от биполярного расстройства, которое в детстве проявлялось в виде эпизодов мании и постепенно трансформировалось в маниакальную депрессию, а теперь превратилось в тяжелую депрессию. Врачи наконец убедили его в том, что дело не в усталости и не в подавленности, что он действительно страдает от психиатрического заболевания.

Когда Харлан узнал, что его болезнь можно лечить, что с помощью правильно подобранных лекарств он – возможно-вероятно-если повезет – может снова стать прежним, он едва не расплакался.

– Давайте это сделаем, – сказал он. – Я согласен.

Подобрать правильный коктейль из антидепрессантов, стабилизаторов настроения и нейролептиков удалось не сразу, и процесс был непростым, но постепенно лекарства начали оказывать желаемый эффект. Харлан почувствовал себя лучше. Он уже не лежал целыми днями в постели, а ходил по дому, рассказывал истории, смеялся и болтал по телефону. Друзья стали чаще заходить к нему в гости. Он начал больше есть. И он впервые смог искренне поведать мне о том, через что ему пришлось пройти – как в детстве, так и в течение всей карьеры, поведать о взлетах и падениях, о разочарованиях и боли. Часть из этого я привел в данной статье.

После того как он в течение многих лет скрывал свое состояние, у него наконец-то появилось достаточно сил, чтобы рассказать миру о том, что происходит. «Все было плохо, а затем стало еще хуже, – сказал он в интервью сайту Salon. – Я полежал в нескольких больницах, и все стало плохо – хуже могло стать только в том случае, если бы меня переехал экскаватор. [Затем] я попал в объятия Волшебника из страны Оз, нейрофармаколога; он понял, что у меня клиническая депрессия, и мне назначили лекарства». Харлан, похоже, искренне радовался возможности сказать: «Я не знал, что со мной не так, но теперь знаю, и мне стало лучше!» С его плеч словно свалился огромный груз.

Более того, он начал работать над новыми рассказами и графическими романами.

Ему захотелось снова ездить на конвенты.

Он перестал ждать смерти.

Он даже вернулся к «Последним опасным видениям», и они, похоже, перестали быть такой же неприступной горой, как ему казалось ранее. «Черт побери, пришло время закончить эту штуку», – сказал он Сьюзан, Джейсону Дэвису, а также своему другу и адвокату Кристине Валаде. Он достал давно просроченные контракты и контактную информацию и принялся искать новые имена, которые можно добавить в список. Впервые за долгое время он ощутил надежду. Я справлюсь... Я справлюсь.

Но вселенная – злобная сука, и демон в голове Харлана еще не от него отступился. Бежать тебе некуда, Эллисон! Как там назывался сборник твоих рассказов? «Без дверей, без окон»?

Никаких дверей, никаких окон, выхода нет!

Контратака началась 4 октября 2014 года. Харлан был на вечеринке – он на самом деле начал выходить из дома и наслаждаться жизнью – и, по словам Шэрон, он почувствовал легкое головокружение. Он не обратил на это внимания, но ушел домой рано.

Это почти наверняка был первый – небольшой – инсульт.

7 октября Шэрон и Сьюзан вернулись из магазина и увидели, что Харлан лежит на полу в фойе. Они хотели вызвать «скорую», но он отказался и заявил, что с ним все будет хорошо. Они помогли ему лечь в постель, и Сьюзан записала его на прием к терапевту на девятое число.

Это почти наверняка был второй инсульт – уже не такой небольшой.

Утром 9 октября у Харлана отнялась правая половина тела, но гордость не позволила ему выехать из дома на «скорой». Он отправил Шэрон в магазин медтехники на бульваре Ван-Найс за креслом-каталкой; на это Шэрон пришлось потратить драгоценное время, но, по крайней мере, позволило наконец усадить Харлана в машину. Когда они прибыли в медцентр «Толука-Лейк», врач немедленно поставил диагноз инсульт и отправил его в больницу «Провиденс Сент-Джозеф», которая находится в Бербанке.

Как обычно, я отправился к нему, как только ему разрешили принимать посетителей. Он лежал на больничной койке, подключенный к разнообразной аппаратуре.

– Привет, Спарки, – низким, хриплым голосом сказал он. – Похоже, меня снова посадили под замок.

Врачи сказали, что Харлан чувствует себя не так уж плохо. Полгода физиотерапии, и почти полностью восстановится.

Выйдя из больницы, Харлан сделал вид, что искренне пытается заниматься физиотерапией, но вскоре он начал сопротивляться лечению и в итоге вообще прекратил занятия. Словно часть его сказала: «Хватит. Серьезно. Хватит. Мне конец».

Давайте просто забудем об этом.

И он уже не восстановился.

Начался долгий путь вниз.

* * *

Когда я встретился с Харланом в последний раз, он уже не мог самостоятельно встать с кровати. Несколько раз в неделю к нему приходила сиделка, но она не могла быть с ним постоянно. Его голос стал тонким, лицо пожелтело и осунулось. Его правая рука почти не двигалась. Он сильно похудел, но его глаза по-прежнему были глазами Харлана.

Поскольку он не мог встать, я втиснулся в узкий проход, чтобы сесть рядом с ним, и мы с ним и Сьюзан принялись болтать о всяких пустяках, потому что иногда в жизни возникает момент, когда ты хочешь слышать только разные банальности, которые не заставляют тебя думать о чем-то другом. Затем Сьюзан пошла готовить ужин, а мы заговорили о важных вещах, однако некоторые разговоры нельзя опубликовать даже в таком документе, как этот, потому что они приватные, личные и никого больше не касаются.

Затем Сьюзан вернулась; объявив, что настало время ужина, она помогла Харлану сесть. Я понял, что мне пора, и начал вставать.

Пока я поворачивался, Харлан остановил меня той рукой, которая еще работала, и поцеловал мне руку. Он никогда так раньше не делал.

И мы оба знали, почему он это сделал.

– Спасибо тебе за дружбу, – сказал он. – Спасибо, что заботился обо мне и поддерживал меня, когда почти все остальные сбежали. Я люблю тебя.

– Я тоже тебя люблю, – ответил я и ушел, пока он не увидел моих слез.

* * *

Харлан Джей Эллисон, мой друг, наставник и человек, заменивший мне отца задолго до того, как мы познакомились, тот, кто – до того, как демон начал рвать на части его синапсы, – должен был стоять в одном ряду с Куртом Воннегутом, Филипом Ротом, Стадсом Теркелом и Гэем Тализом... анфан террибль, который мог одновременно быть самым добрым и самым противным человеком в мире, умер во сне 28 июня 2018 года от остановки дыхания. Ему было восемьдесят четыре года.

Никто не ожидал, никто не мог предполагать, что два года спустя, 3 августа 2020 года Сьюзан скончается от той же причины, всего через два месяца после того, как ей исполнилось шестьдесят.

На следующий день после ее смерти мне позвонил адвокат; он напомнил мне, что теперь я стал душеприказчиком Харлана. В моей памяти всплыл разговор с Харланом, который я давно забыл, решив, что никакой необходимости помнить о нем не будет. Большинство душеприказчиков умывают руки, разобравшись с завещаниями, продав недвижимость и распорядившись имуществом, но если я хочу исполнить мечту Харлана – превратить его дом в мемориальную библиотеку и управлять его литературным наследием, мне придется всю жизнь заниматься его делами на безвозмездной основе.

– Вы не обязаны соглашаться, – сказал адвокат. – Можете передать это кому-нибудь другому, но, скорее всего, новый душеприказчик просто продаст все, чтобы не тратить следующие двадцать лет на то, чтобы создать и содержать библиотеку. Решать вам. Вы хотите этим заняться?

Немного подумав, я ответил:

– Да.

* * *

Так почему я рассказал вам обо всем этом?

Потому что хочу, чтобы вы познакомились с Харланом Эллисоном, которого знал я, – не с мифами, слухами и клеветой, а с самим человеком – неидеальным, гениальным, благородным и, возможно, слегка чокнутым. Потому что он был важен не только для меня, но и для десятков тысяч фанатов и бесчисленного множества писателей, для которых его произведения стали источником силы и вдохновения. Потому что люди должны знать, что биполярное расстройство и другие психические заболевания могут возникнуть у кого угодно и важно обратиться за помощью, даже если сам человек в буквальном смысле не может осознать наличие проблемы.

И наконец, я пишу это из-за того, что написал Харлан в своем эссе о Сэле Минео. Потому что слова Харлана относятся к нему самому не в меньшей степени, чем к жизни Сэла:

Он мертв, и тысячи людей, которые его знали, которые подчеркивали, что они – его друзья, которые брали у него деньги, когда он был богат и не мог никому отказать, не оказались рядом с ним, когда его дела пошли плохо, когда он нуждался... миллионы, которые видели его на кино- и телеэкранах... проныры, которые втянули его в сомнительные сделки и разбогатели на комиссионных... агенты, адвокаты и импресарио, которые лишили его 10 процентов жизни... гладкие загорелые суккубы и инкубы, которые столько лет шептали ему нежные слова... Где они?

И:

Не знаю, как вы, но я ненавижу книги и статьи, написанные горничными и вторыми помощниками секретарей, которые хотят нажиться на смерти известных личностей. Меня тошнит от книг о Говарде Хьюзе, Мэрилин Монро или Джеймсе Дине, написанных литературными упырями. Я могу поклясться вам только в одном: я пишу данный текст, потому что обещал это Сэлу, – я пишу этот текст, чтобы расквитаться с другом и чтобы послать в задницу все статьи о нем, которые выйдут в желтой прессе.

Я пишу... с любовью, но это не значит, что я буду лгать или приукрашивать его жизнь.

И еще есть вот этот фрагмент. Он в той же степени описывает отношения между Харланом и мной, как между Харланом и Сэлом:

Человек умирает, и вам приходится как-то с этим разобраться. Вам приходится задавать себе вопрос: «Что означает смерть этого человека?» Моей матери, Сэла Минео, последнего из тех, кого вы потеряли. Что она означает? Почему – если не считать горя от того, что мы потеряли неповторимого человека, которого никогда больше не будет, поскольку каждый из нас – сосуд качеств, которые невозможно воспроизвести в точности, почему нас должно волновать, что умерла старушка из Майами или потускневшая голливудская звезда?

Потому что иногда за людьми тянется шлейф из ложных обвинений, и даже через восемьдесят пять лет после того, как суд оправдал Лиззи Борден, большинство до сих пор верит, что она сорок раз рубанула свою мать топором. Потому что люди в своей массе верят в миф, а не в реальность, а этого, возможно, достаточно, чтобы исказить хронику событий – если не в Раю, или Где-то Там, то уж точно на Земле. А Сэл был слишком хорошим парнем, чтобы его запомнили таким, в каком виде «Тайм» решила слить его за борт.

Так я возвращаю свой долг Сэлу, потому что мы с ним были друзьями.

Потому что мы были друзьями.

Харлан и Сэл были друзьями, и эта дружба неразрывно связана с честностью, пониманием и добротой.

Мы с Харланом были друзьями, и это значит, что на мне лежит тот же самый долг.

Нас троих объединяет то, что все мы выросли на улице, а когда твой мир – улица, нет ничего важнее, чем заботиться о кореше из твоей банды. Вы с ним заодно. В минуту опасности вы не удираете. Вы поддерживаете друг друга. Вы поступаете по справедливости.

А поступить по справедливости – значит рассказать о том, кем был Харлан Эллисон и почему он был таким и почему он важен. Это нужно, чтобы почтить его память – и нашу дружбу.

Харлан должен занять место в литературном мире, соответствующее его произведениям, и с выходом данной книги эта работа не заканчивается.

Она лишь начинается.

* * *

Постскриптум: 5 сентября, 2023 г.

ß, в качестве директора некоммерческой организации «Фонд Харлана и Сьюзан Эллисон», почти все свое время посвящаю тому, чтобы заботиться о наследии Харлана. В данный момент мы ведем ремонт «Страны чудес Эллисона», чтобы восстановить всю ее восхитительную эксцентричность. Мы хотим, чтобы в этом доме собирались любители искусства, художники, архитекторы, а также исследователи, которые хотят поработать с архивами Харлана.

Я не вожу машину, и, чтобы добраться до дома Эллисона, я вызываю Uber. Я бываю там так часто, как только могу; обычно я приезжаю туда вечером, чтобы разобрать бумаги, письма и рукописи. Мне по-прежнему нужно решить, что делать с одеждой: какую отправить на склад, пожертвовать на благотворительные цели, а какую – оставить. Сотни коллекционных футболок. Коробки с фотографиями и газетными вырезками. Шелковые рубашки и хлопковое нижнее белье. Шляпа-федора, которую он так любил. И, господи, зачем человеку столько галстуков?

Поджидая такси, я проверяю почту. Мне присылают адресованные Харлану шаблонные письма из Американского союза защиты гражданских свобод, Американской федерации планирования семьи и других организаций: все хотят знать, почему он перестал делать пожертвования. Ключ от его дома висит на цепочке рядом с моим собственным. Пятнадцать минут спустя я открываю дверь «Страны чудес Эллисона» и поднимаюсь в его кабинет.

Я в последний раз просматриваю все рассказы и иллюстрации, созданные для «Последних опасных видений»: я должен убедиться в том, что ничего не упустил. Затем я сажусь за его стол, за его пишущую машинку. Рядом со столом, на полках стоят его награды «Хьюго», «Небьюла» и «Эдгар», награды Гильдии писателей, а также длинный ряд его книг – тысяча семьсот рассказов, в том числе самые критически важные произведения в истории научной фантастики XX века: «У меня нет рта, но я должен кричать», «Покайся, арлекин», «Парень и его пес», «Зверь, в сердце мира о любви кричащий», «Человек, который пригнал корабль Христофора Колумба к берегу», «Ложь, которая является моей жизнью» (All the Lies That Are My Life), «Паладин потерянного часа», «Визг побитых собак», «Бог боли», «Разбит как стеклянный гоблин», «Красотка Мэгги Денежные Глаза», «Странное вино»... потрясающее собрание сочинений, которые сохранят свою актуальность спустя много лет после того, как я обращусь в прах.

Затем я замечаю в дальнем конце полки книгу, которая привлекла мое внимание в том магазине в Ньюарке: «Благородный наркоман и другие истории о свихнувшемся поколении». Я беру ее, вновь переживая тот миг.

Харлан и представить себе не мог, какой эффект окажут его произведения на заблудшего и одинокого двенадцатилетнего мальчика, мечты которого были больше его самого.

А я не мог вообразить себе Харлана.

Та книга – и данная книга – образуют круг. Но еще не все задачи выполнены, поэтому работа продолжается – потому что я должен сдержать слово, вернуть неоплатный долг, потому что у меня есть обязательства, которые останутся со мной до самой смерти.

Потому что я – друг Харлана Эллисона.

Шибболет.

Задание № 1

Стивен Робинетт

На протяжении всей истории человечества нас преследует один и тот же вопрос, и каждый рано или поздно задает его себе: что делать с дедушкой и бабушкой? Как быть с тем фактом, что человек, который в течение большей части нашей жизни был самым необходимым для нас, теперь стал самым сложным, неприятным или неудобным? Сейчас данный вопрос является столь же актуальным и своевременным, как и в то время, когда он был написан, а ответы, изложенные ниже, возможно, скоро перестанут быть просто плодом фантазии.

Тед Уиллис

4-й урок

Оформление мыслей

13 сентября 2046 г.

Как я провел лето

История, в общем, не очень важная. Ну то есть со стариками такое происходит каждый день, и никто об этом сильно не задумывается. Это история о моем дедушке Уиллисе, он – пожилой человек. Прошлым летом он приехал, чтобы немного пожить с нами. В тот день, когда он прибыл, мои родители поругались. Они не часто ссорятся, но в тот раз они поссорились по-крупному. Мы с дедушкой сидели в гостиной, и я слышал, как на кухне родители кричат друг на друга.

– По-моему, он не хочет! – заорал отец, а затем сказал, что ему нужно время, чтобы обо всем подумать.

– Вот приедет туда, и ему сразу там понравится, – ответила мать и добавила, что думать тут не о чем.

Наконец моя мать упомянула про резервуарный парк. Тогда я понял, что они спорят про дедушку Уиллиса, и у меня как гора с плеч свалилась. В этой школе мне нравится, и уезжать я не хотел. Ведь все мои друзья здесь. В общем, сообразив, что речь идет про дедушку Уиллиса, а не про меня, я посмотрел на него, но увидел только спинку его кресла-каталки и лысую макушку. После ужина родители поставили кресло перед большим окном, чтобы дедушка Уиллис не мешался под ногами. Мы живем на холме, и из окна я видел, как поблескивают огни Лос-Анджелеса и как флиттеры плывут над городом, словно стайки светлячков. Кажется, дедушке Уиллису нравилось на них смотреть. По словам врачей, после нескольких инсультов он потерял способность двигаться и разговаривать, но все еще мог видеть, слышать и понимать. Я знаю, что чувствовал я, когда думал об отъезде. «Интересно, что про это думает дедушка Уиллис, и особенно про переезд в резервуарный парк?» – подумал я.

Я подошел к его креслу и встал перед ним, спиной к большому окну. Дедушка выглядел странно – ну, типа, он был хмурым и сердитым. Лысая голова, торчащие уши. Словно дедушка злился и застыл в этом состоянии, когда его хватил удар. Его вид меня напугал. С другой стороны, дедушка Уиллис выглядел так, как и должен выглядеть. Ну то есть он всю жизнь на кого-то злился – не на меня, я ему нравился, – но на других. В 1980-х он организовал профсоюз «Информационные работники Америки» и стал его президентом. Это означало, что он все время сражался. В профсоюзе его прозвали «Железный Уилл», чем он очень гордился. Он мне рассказывал, что такие прозвища давали людям, которые отстаивали свои принципы. До того как у него случились все эти инсульты, я много времени проводил с ним – из профсоюза он ушел, – и он часто рассказывал мне про такие вещи. Короче, рассерженный вид как бы соответствовал его характеру.

– Дедушка, – сказал я. – Мама и папа хотят отправить тебя в резервуарный парк.

Как только я произнес эти слова, его лицо стало еще более сердитым. Он, типа, покраснел, его губы затряслись, и он рявкнул:

– О-о-я-а!

Он напугал меня до чертиков. Я отскочил, ударился о большое окно, из-за этого перепугался еще больше и побежал на кухню – сказать, что дедушка Уиллис лает.

На следующий день отец наконец согласился показать дедушке Уиллису резервуарный парк. Они выбрали «Золотое будущее» в Пасадене, потому что там уже была бабушка Уиллис. Бабушку Уиллис я никогда не видел. Она легла в резервуар лет десять назад, когда мне было всего два года. У нее развилось какое-то тяжелое заболевание, и она решила, что лучше стать «поплавком» в резервуарном парке, чем жить с болезнью. По крайней мере, так сказали мои родители. Однажды я спросил про нее у дедушки Уиллиса, но мой вопрос так его разозлил, что он отказался со мной разговаривать. Мне долго казалось, что он тогда расстроился, поскольку потерял спутницу всей жизни и все такое, но теперь я так не думаю. Теперь я думаю, он разозлился из-за того, что бабушка Уиллис вообще отправилась в резервуар.

В общем, мы поехали в «Золотое будущее». По дороге я постоянно поглядывал на дедушку, сидевшего в задней части флиттера, и пытался понять, о чем он думает. Он по-прежнему выглядел разъяренным. Я был не против поездки; резервуарных парков я еще не видел, и мне казалось, что там будет интересно. Кроме того, я подумал так: если дедушке Уиллису там не понравится, он как-нибудь даст нам понять и тогда просто будет жить с нами. Эта идея нравилась мне больше всего. Он всегда казался мне сильным, и мне нравилось быть рядом с ним.

До «Золотого будущего» мы добрались уже во второй половине дня, и это место сразу мне не приглянулось. Ко входу вели широкие мраморные ступени, а рядом с ним стояли высокие мраморные колонны. Вокруг не было ни души, и поэтому казалось, что это какой-то брошенный памятник. Там был особый пандус для кресел-каталок – похоже, туда приезжало много кресел-каталок, – и он перенес дедушку с его креслом по мраморным ступеням в фойе. Нам пришлось идти пешком.

Внутри оказалось еще страннее. По стенам фойе тянулась огромная фреска, на которой было изображено пастбище. Его нарисовали кинетическими красками, так что цветы качались, корова размахивала хвостом, а флюгер на крыше коровника вращался, словно от реального ветра – но там не было ни одного человека. Очень странно.

В фойе нас встретил некий мистер Слокум. Он выглядел почти таким же живым, как и фреска, а может, даже меньше. На нем была серая куртка, и его лицо тоже выглядело серым. Он часто улыбался, но, похоже, прилагал для этого немало усилий. Он сам вызвался катить кресло с дедушкой Уиллисом и повел нас прочь из фойе.

Шли мы целую вечность. Мистер Слокум толкал кресло, мои родители шли по бокам от него, а я плелся в хвосте. Коридоры разделялись, превращались в еще больше коридоров, которые ветвились, превращаясь в новые коридоры. Все они выглядели одинаково длинными и пустыми. Я слышал только наши шаги, и от этого у меня возникло странное и жуткое чувство, что мы – единственные живые существа во всем здании. Мы проходили мимо многочисленных широких дверей; во дворце за ними находился бы старомодный бальный зал. Над дверями висели таблички с такими названиями, как «Тихая улица», «Дорога из желтого кирпича» и «Променад от мая до декабря». Правда, за дверями люди не гуляли, только плавали.

В конце концов мы добрались до двери с табличкой «Прогулка в прошлое». Взмахнув пропуском, мистер Слокум открыл дверь и закатил кресло дедушки Уиллиса в соматорий – так по-настоящему называется резервуарный парк. Комната оказалась огромная, прямо как футбольное поле! Оно напоминало гидропонную ферму, но резервуары там были другие – большие, размером с гроб. Они стояли по обеим сторонам от широкого прохода, штук по сто резервуаров в каждом ряду, которые тянулись до самой противоположной стены, где скрывались из виду. На потолке висели лампы полного освещения, словно на гидропонной ферме – скорее всего, чтобы казалось, будто ты на улице, – но, по-моему, на улице такой свет только в пасмурный день. Каждый резервуар был накрыт прозрачным куполом и стоял на постаменте, на котором виднелись дисплеи систем жизнеобеспечения.

Мистер Слокум прошел до середины прохода и остановился рядом с резервуаром бабушки Уиллис. Пока он говорил моим родителям то, что считал нужным сказать – он словно рекламировал товар, – я заглянул в бабушкин резервуар.

Как я и говорил, я никогда ее не видел, но она оказалась практически такой же, как и на фотках, и выглядела безмятежной. Она, как и все остальные «поплавки» – мистер Слокум называл их «лежачими», – плавала на спине в мутной голубой жидкости, так что над поверхностью находилось только ее лицо. Она была похожа на пожилого человека, который в воскресный день пришел поплавать в бассейне; ее глаза были закрыты, а старое морщинистое лицо высовывалось из воды ровно настолько, чтобы она могла дышать. Только вот я не уверен, что она дышала. Возможно, «поплавки» получают кислород и все остальные необходимые вещества через кожу. На голове у нее была какая-то штука, похожая на шапку, с подключенным к ней кабелем, который исчезал в голубой жидкости. Все это было довольно интересно.

Я начал стучать по прозрачному куполу, пытаясь привлечь ее внимание, но отец это заметил и нахмурился. Он спросил у мистера Слокума, знает ли моя бабушка, что мы здесь. Именно это я и хотел узнать.

Мистер Слокум ответил, что лежачие живут в мире, похожем на сон, но шапочка, которая соединена с главным компьютером «Золотого будущего», создает петлю обратной связи, и поэтому сон кажется таким же реальным, как и наш мир. Она позволяет им жить в том сне, который им нравится. Ведь люди, – сказал мистер Слокум – и это снова прозвучало как реклама, – которые упорно трудились и всю жизнь приносили пользу обществу, должны прожить остаток своих дней так, как им хочется.

Услышав его слова, моя мать одобрительно закивала, а отец странно посмотрел на дедушку и попросил мистера Слокума продолжать.

Мистер Слокум сказал, что лежачие, как и обычные люди, могут покинуть свои собственные сны и понять, что они находятся в соматории, что рядом с их резервуарами люди – все что захотят. Большинство из них решили – он особо это подчеркнул, что решение они приняли добровольно, – остаться в своих грезах, поскольку жизнь во сне для них более реальна, чем реальность. Мне это показалось странным. Он сказал, что эти люди заслужили счастливую жизнь, о которой всегда мечтали – снова реклама, – что они имеют право воплотить в жизнь свои мечты, если реальность не дала им шанса это сделать.

Моя мать с ним согласилась.

Отец снова скорчил какую-то странную физиономию, но промолчал.

В этот момент мистер Слокум коснулся пластины в основании резервуара моей бабушки. Стена за резервуаром засветилась, и на ней появилось изображение – весенний день в сельской местности.

Мне пришлось несколько раз сморгнуть, прежде чем я понял, что происходит на экране. Там под деревом сидел молодой человек в одежде, которую носили в конце прошлого века; перед ним лежала клетчатая скатерть, на ней стояла открытая корзинка для пикников, а рядом с ней – букет полевых цветов. Этим человеком был дедушка Уиллис, но еще не лысый. Я смотрел на все это глазами моей бабушки: она пришла на пикник с дедушкой Уиллисом – в то время, когда они были молодыми.

Кресло дедушки Уиллиса стояло напротив экрана, и он разобрался в происходящем практически одновременно со мной. Он снова залаял, как и тогда, дома, но на этот раз это прозвучало так: «Айо! Оо-аак!» Эхо в хранилище было чудовищным. «Айо! Оо-аак!»

Когда он сказал это во второй раз, я понял: «Вранье! Все не так!» Ну то есть я понял слова, но не то, что хотел сказать дедушка Уиллис, а вот отцу, похоже, все стало ясно. Он отвел взгляд от экрана и не смотрел ни на меня, ни на дедушку Уиллиса.

Мистер Слокум, который ничего не понял, склонился к креслу, вяло улыбнулся дедушке и сказал:

– Вижу, что эта идея вам нравится, сэр.

Дедушка свирепо посмотрел на мистера Слокума, покраснел как свекла и рявкнул:

– Ии-аа-уй!

Это я сразу понял. И мой отец тоже. Он побелел и криво улыбнулся. Мистер Слокум покачал головой и спросил у меня, что сказал дедушка. Мне показалось, что мистер Слокум как бы это заслужил, поэтому я просто пожал плечами и ответил, что не знаю.

Когда мы наконец затолкали дедушку Уиллиса во флиттер и отправились домой, настроение у меня было хорошее. Я подумал, что больше мы в «Золотое будущее» не поедем и теперь дедушка Уиллис будет просто жить с нами. Ведь, в конце концов, он довольно четко заявил о том, что думает про резервуары, и мои родители его поняли. Я сидел во флиттере рядом с дедушкой Уиллисом, сжимал его большую загрубевшую ладонь и радовался.

На следующее утро за дедушкой пришли двое мужчин, одетые так же, как и мистер Слокум. Мне как бы неприятно об этом вспоминать, но это произошло, поэтому я напишу все, как было. Когда они добрались до нашего дома, мой отец уже ушел на работу. Никто не предупредил меня о том, что они придут, но я сразу понял, что им нужно.

И дедушка Уиллис тоже понял. Они начали толкать его кресло к выходу, а он рявкал на них, бросал на них свирепые взгляды и плевался. Это было единственное оружие, которое у него осталось, – плевки.

Я пытался помочь ему, остановить их. Я подбежал и вцепился в него и в кресло-каталку. Еще я орал, лягался и плакал. Я не хотел плакать, но ничего не мог с собой поделать. Мать оттащила меня от дедушки и извинилась перед этими людьми за то, что я так себя веду, и от этого я еще больше расстроился. Что я такого натворил? За что извиняться? Я ведь просто люблю дедушку и хочу, чтобы он остался со мной, а они все равно его забрали. И он рявкнул на меня, как и раньше, и сказал:

– О-о-я-я!

И я до сих пор не знаю, что он хотел мне сказать, и от этого еще больше расстроился, а когда дверь захлопнулась и мать меня отпустила, я наорал на нее, я много чего ей сказал, а затем убежал в свою комнату и снова заплакал. Я почти ничего не помню – только то, что мне было плохо.

Несколько дней я почти не разговаривал. Не хотел. Почти все время просто сидел в своей комнате. Родители продолжали спорить. Я слышал их разговоры. Наконец они решили так: я подумал, что дедушка Уиллис умер, и во всем виню их. Я действительно винил их, но знал, что он жив и сейчас плавает в той мутной голубой жидкости. Они решили, что отвезут меня в «Золотое будущее», и тогда я все пойму.

В фойе нас снова встретил мистер Слокум, и родители поведали ему про мою проблему. Он много кивал и сочувственно поглядывал на меня, словно на смертельно больного. Когда родители закончили свой рассказ, он попытался похлопать меня по плечу. Еще одно проявление сочувствия. Я сбросил с себя его руку и уставился в пол и, похоже, надулся. Мне нужно было не сочувствие, а дедушка Уиллис, но я уже понимал, что никто мне его не вернет.

Пока мы шли в хранилище «Закоулки памяти», я продолжал дуться. Они поместили дедушку в резервуар, который стоял рядом с бабушкой. Мистер Слокум поставил нас между двумя резервуарами и произнес для меня упрощенную версию своей рекламной презентации. Он объяснил, как работает резервуар, как устроена его система жизнеобеспечения и как поток фантазий связан с их компьютером. Он разговаривал со мной, как с дурачком, а я не дурачок.

Я решил просто игнорировать его и заглянул в резервуар дедушки Уиллиса. Его лицо торчало из голубой жидкости, как и лицо бабушки, и на нем была такая же шапочка, из которой торчал кабель. Похоже, люди в резервуарах должны выглядеть умиротворенными, но дедушка Уиллис казался рассерженным. Но реально меня тронули его глаза.

Похоже, я вздрогнул, увидев, что глаза дедушки Уиллиса открыты, поскольку мистер Слокум умолк и заглянул в резервуар. Он сразу понял, что меня напугало, и коснулся пластины в основании резервуара. Экран на стене вспыхнул, и я посмотрел на него. На экране был я, если смотреть на меня сбоку. Когда я покачал головой, фигура на картинке повторила мое движение. Затем я посмотрел на дедушку Уиллиса, но краем глаза поглядывал на экран: мое изображение смотрело вбок, за пределы экрана.

Мистер Слокум снова похлопал меня по плечу и объяснил, что иногда лежачие приспосабливаются дольше, чем обычно. По его словам, мой дед тоже относится к числу этих людей, и он сам решил следить за тем, что происходит вокруг, пока не почувствует себя более комфортно. Процесс адаптации, сказал мистер Слокум, обычно длится пару дней и никогда не превышает недели. Скоро мой дед расслабится и начнет жить в своем золотом будущем.

Возможно, мистер Слокум сказал что-то еще, я не знаю. Я просто смотрел на то, как дедушка Уиллис лежит в резервуаре – сердитый, с открытыми глазами, – и от этого снова расстроился. Похоже, я снова заплакал, потому что картинка на экране плакала – по крайней мере до тех пор, пока мистер Слокум не выключил ее и не повел нас к выходу.

Я не хотел покидать дедушку Уиллиса, но знал, что должен это сделать, поэтому постоянно оборачивался и смотрел на его резервуар, а потом большие двери закрылись, и он остался там с другими «поплавками». Я шел вслед за родителями и мистером Слокумом по длинным пустым коридорам и думал о том, почему мои родители поместили дедушку Уиллиса здесь, а не у нас дома, где он хотел жить. Я постоянно видел перед собой разгневанное лицо дедушки Уиллиса и слышал, как он рявкает: «О-о-я-а!» И я наконец понял, что это значит. «Кто я?» Мне казалось, что эхо его голоса отражается от стен и звучит громче, чем звуки наших шагов: «О-о-я-я!»

Вероятно, для моей матери дедушка Уиллис был просто обузой, стариком, который путается под ногами. Я знаю, все отправляют пожилых людей в резервуарные парки, чтобы те не мешались, и это не важно, но что, если они не желают превращаться в «поплавки»? Думаю, отец знал, чего хочет дедушка Уиллис, и чувствовал себя виноватым, но все равно это сделал. Дедушку Уиллиса он никогда не навещал.

А вот я – навещал. Все лето я ездил к нему. Я каждый раз расстраиваюсь, когда вижу его, но, видимо, буду ездить и дальше. Мистер Слокум сказал, что «поплавки» адаптируются за неделю. Каждый раз, когда я возвращаюсь, дедушка Уиллис все еще лежит с открытыми глазами, и вид у него по-прежнему рассерженный. Похоже, он все еще – как и всегда – сражается за свои принципы. Я не знаю, почему они так с ним поступили.

Когда мы вернулись в фойе, мистер Слокум спросил, есть ли у нас вопросы, и посмотрел на меня. У меня был только один вопрос, но ответ на него я уже знал и все равно был слишком расстроен, да и вообще не хотел разговаривать.

Снова собрав все силы, мистер Слокум улыбнулся мне.

– Надеюсь, что после этого небольшого визита вы перестанете тревожиться за своего деда, юноша. Он жив и здоров. Впереди у него золотое будущее, любая жизнь, которую он выберет. Вам о нем беспокоиться не нужно.

Стивену Робинетту тридцать четыре года^[4], он живет в Лос-Анджелесе. На данный момент он опубликовал два романа: «Звездные врата» (Stargate) и «Тот, кто за это в ответе» (The Man Responsible). Работая адвокатом и обозревателем экономики, он напишет еще несколько романов и скончается 16 февраля 2004 года в возрасте шестидесяти двух лет.

Голод

Макс Брукс

Макс Брукс – один из немногих писателей, которые играючи переходят от фантастики к мейнстримным геополитическим триллерам. Он, в отличие от многих, тщательно изучает современные технологии и политические тренды, благодаря чему на полкорпуса опережает всех остальных. Поэтому к данной истории о политическом шантаже и экотерроризме следует отнестись со всей серьезностью.

Президенту Соединенных Штатов Америки

Белый дом,

Вашингтон, округ Колумбия

Господин президент!

Я пишу вам по чрезвычайно важному делу, связанному с вашим сегодняшним обращением к американскому народу. Нам стало известно о вашем намерении публично выступить против нашего объединения с мятежной провинцией, от которой нас отделяет Тайваньский пролив. Также нам стало известно, что в связи с речью, которую вы произнесете сегодня вечером, вы отправите в вышеуказанный пролив средства ВМФ и ВВС и кроме того предпримете беспрецедентный шаг – разместите сухопутные войска в самой провинции.

Лично меня печалит, а весь мир – тревожит – тот факт, что вы решили вмешаться в дело, которое всегда было и остается нашим внутренним делом, и создать ситуацию, которая может привести к вооруженному противоборству. Господин президент, не сомневайтесь: ваши вооруженные силы не остановят наш флот и не ослабят нашу решимость: мы твердо намерены освободить провинцию и наконец-то объединить наш народ. Вот почему я четко и недвусмысленно предупреждаю вас: если американские войска достигнут китайских берегов, а ваша речь – ушей американцев, вы и ваш народ столкнетесь с ужасными последствиями.

Но что мы можем вам сделать? Разве не этот риторический вопрос вы зададите своим людям? Не удивляйтесь тому, что мы уже прочли текст вашей речи. Нам обоим известно, что никаких тайн больше нет. Мы знаем, что вы собираетесь похвалиться вашей военной мощью, упомянуть об определенных боевых системах – таких как стелс-бомбардировщик B-21, истребитель-перехватчик F-40, а также возрожденная самоходная артиллерийская установка «Крусейдер». Мы также знаем, что эти системы – всего лишь верхушка очень большого и смертоносного айсберга ваших вооруженных сил. Мы знаем, что самозарядные электромагнитные пушки основных боевых танков «Рубен Риверс» легко порвут в клочья броню наших VT-7. Мы знаем, что улучшенные лазеры HELCAP-3 позволяют вашим фрегатам типа «Констеллейшн» жечь наши устаревающие баллистические ракеты «Рыба-камень», предназначенные для борьбы с авианосцами. Мы знаем, что гиперзвуковые ракеты, которыми оснащены ваши беспилотные космопланы X-37G, способны уничтожить все наши спутники в первый же день конфликта. И нам также известно, что ваши автономные, стреляющие игольчатыми боеприпасами, дроны «Шершень-убийца» можно запускать с любых платформ и что их огромные рои устроят кровавую баню нашим морским пехотинцам на побережье Сяляо.

Мы знаем, что никогда не сможем потягаться с вами в обычном конфликте с применением кинетического оружия. Более того, это стало ясно еще зимой 1991 года, когда легионы Джорджа Буша-младшего всего за сто часов буквально расщепили на атомы армию, находившуюся на пятом месте в мире по численности личного состава. Неудивительно, что кабельные каналы новостей круглые сутки вели трансляции, посвященные этой бойне: вы хотели показать потенциальным соперникам, в том числе и нам, что случится, если мы когда-нибудь попытаемся бросить вам вызов на поле боя. Именно поэтому после «Бури в пустыне» наша стратегия заключалась в том, чтобы любой ценой уклониться от вооруженного конфликта.

Да, конечно, мы запустили дорогостоящую программу стремительной модернизации наших вооруженных сил и постарались как можно лучше осветить каждый ее этап, от искусственных островов – баз для новых авианосцев «тип 005» до истребителей J-22, которые пролетели над площадью Тяньаньмэнь в ходе очередной «демонстрации силы». И хотя от этих инвестиций действительно есть польза – техника охраняет торговые маршруты, влияет на наших соседей и, разумеется, помогает нам воссоединить части нашей родины, – но по сравнению с американской военной машиной наши «зубы дракона» – это просто инструмент, позволяющий отвлечь внимание. Мы хотели, чтобы вы видели нашу «демонстрацию силы» и боялись ее – так же, как вам хотелось запугать нас вашим «Шоссе смерти»^[5]. Мы хотели, чтобы вы были увлечены новой «Бурей в пустыне», чтобы вы планировали ее, готовились к ней и, что самое главное, верили, что мы занимаемся тем же самым.

Но, готовясь к новой «холодной войне», вы совсем забыли о том, как победили в предыдущей. Какая ирония. Покойный неоконсерватор П. Дж. О'Рурк в своей книге «Дайте шанс войне» написал: «Да, у них [стран Варшавского договора] были солдаты и боеголовки, но Запад в итоге одержал победу с помощью джинсов «Ливайс 501», плееров «Сони уокмен» и видеоклипов Полы Абдул». «Мы съели их на обед, – ликовал О'Рурк, – и стали державой номер один на планете». Его оценка была настолько точной, что вдохновила нас на создание стратегии, которая позволит, говоря его словами, отправить вас «на свалку истории».

Пока все ваши мысли занимал штурмовой вертолет нового поколения или противолодочные подлодки, мы исследовали альтернативные методы борьбы, такие как кибервойна, экономическая блокада, пропаганда, а также искали способы объединить их в единую стратегию. И мы занимались этим у всех на виду – никаких уловок, никакой маскировки. Двое наших лучших мыслителей, полковники Лян и Сянсуй, даже написали о наших намерениях в документе, который лежал в свободном доступе на сайте Amazon. «Десять тысяч методов, собранных воедино» – так называлась седьмая глава их книги «Война без ограничений». Жаль, что так мало американцев дали себе труд ее прочитать. Но, с другой стороны, им же было нужно посмотреть столько телешоу на Netflix, снять столько роликов для «Тик-тока». Что там сказал журналист Томас Л. Фридмен про наши народы? «В Китае Билл Гейтс – это знаменитость уровня Бритни Спирс. В Америке знаменитость уровня Бритни Спирс – это Бритни Спирс».

Вы, словно французы в 1930-х, не поняли, насколько легко можно обойти вашу «линию Мажино». И, словно бронетехника Гудериана, наше оружие всегда находилось прямо перед вами. Когда П. Дж. О'Рурк назвал побежденный Советский Союз «обедом», он понятия не имел, насколько пророческими окажутся его слова, ведь наша не-очень-тайная стратегия заключается в том, чтобы лишить вас ресурса столь же простого, примитивного и жизненно важного, как и воздух, которым мы дышим. Господин президент, если вы решите встать на защиту Тайваня, мы устроим вашему народу шок и трепет с помощью голода.

Постарайтесь не смеяться и подавите в себе желание удалить остальную часть данного письма. Вероятно, вам кажется комичным, что моя страна, которая часто была не в состоянии прокормить своих граждан, может даже думать о том, чтобы угрожать «стране изобилия». Ваша земля настолько плодородна, что патологическое ожирение в США превратилось в эпидемию; кроме того, вашей стране принадлежит уникальное достижение, она – единственная великая держава в истории человечества, которая никогда не страдала от голода. Более того, даже в самые черные дни Гражданской войны вы все равно продолжали экспортировать зерно в Великобританию. Данный факт не ускользнул от наших стратегов, которые поначалу исключили шантаж с помощью продовольствия из своих десяти тысяч методов.

Мы вернулись к нему в 2013 году, когда в решении по делу «Боумэн против Монсанто» ваш Верховный суд указал, что генетически модифицированные семена являются «интеллектуальной собственностью», которая ничем не отличается от песен или программных продуктов. И, следовательно, копирование таких семян является столь же незаконным, как и копирование песен и программных продуктов. Просто подумайте об этом, господин президент. Подумайте о том, что это значит для фермеров всего мира.

С тех пор как началась аграрная революция, люди, возделывавшие землю, сохраняли часть урожая, чтобы посеять ее в следующем году. А теперь ваш Верховный суд решил, что люди, которые сажают копии патентованных семян от «Монсанто», фактически занимаются интеллектуальным пиратством. Это означает, что перед каждой посевной клиенты должны приобретать эти «самовоспроизводящиеся технологии» напрямую у «Монсанто». Вы представляете, как это повлияло на финансовую стабильность отдельных ферм, а также на продовольственную безопасность всей вашей страны?

Но ни один из членов Верховного суда и ни один из ваших граждан (из тех немногих, кто обратил внимание на эту историю) не мог себе это представить. Похоже, никто не мог вообразить, к чему приведет это решение в долгосрочной перспективе. Американские правые, как обычно, оказались настолько алчными и бездушными, что с огромной радостью наблюдали за тем, как огромная корпорация разоряет маленькие семейные предприятия. Тем временем американские левые, как обычно, были настолько дезорганизованными и некомпетентными, что фокусировали все свое внимание на том, какой вред генетически модифицированные продукты могут причинить здоровью. В 2013 году никто не понимал, что подобный уровень зависимости от сельского хозяйства делает вашу страну столь же уязвимой для шантажа, какой она была в 1973 году, когда страны ОПЕК ввели нефтяное эмбарго. Однако мы это поняли и поэтому стали ждать удобного момента, когда можно будет нанести удар.

И этот момент настал в 2016 году, когда «Монсанто» была продана немецкому конгломерату «Байер». Мы не могли поверить ни в столь удачное стечение обстоятельств, ни в вашу тупость! Где ваши защитные механизмы? Где Комитет по иностранным инвестициям? Вы создали его из представителей двенадцати федеральных агентств с одной конкретной целью – регулировать частные сделки, которые могут представлять угрозу для безопасности вашей страны. Где они? Где был тот же самый конгресс, который в 2006 году проголосовал 62 голосами «за» при двух голосах «против», чтобы запретить одной ближневосточной компании получить контроль над шестью крупными морскими портами? Почему они так тщательно охраняли критически важную инфраструктуру и проявили столь невероятную тупость в том, что касается их собственных желудков?

Как я уже сказал, мы не могли поверить в нашу удачу, и начиная с 2016 года нам оставалось просто положиться на самое сильное качество нашего народа: терпение. Мы ждали, пока в Америке и Европе вошли в моду органические продукты и пока в индийских деревнях вспыхивали бунты. Тем временем наша политика, направленная на полный запрет генетически модифицированных продуктов, создала ударную волну, которая докатилась до Леверкузена. Мы терпеливо ждали, а когда настал подходящий момент, сделали выгодное предложение «Байеру», и немцы с радостью продали нам «Монсанто».

Нас снова поразила ваша апатия, ваша невероятная безмятежность. Да, «Монсанто» купила «частная» компания. Да, американские корпорации считают себя интернациональными, но как мне убедить вас в том, что китайские компании – это компании из Китая? Наше государство может поставить наших торговцев на колени, но и этими рычагами воздействия мы пользуемся редко. Наш народ по-прежнему любит свою страну и еще не забыл, что такое служить высокой цели. Новые руководители «Монсанто», как настоящие патриоты, приняли участие в великом крестовом походе.

Вот почему они приложили все усилия, чтобы усилить контроль над вашей страной. Уже в 2016 году генномодифицированными культурами было засеяно более половины культивируемых земель США – приблизительно 170 миллионов акров. Это 95 процентов всей сои и 80 процентов кукурузы. Последняя культура представляет особый интерес для нас, поскольку играет такую важную роль в вашем обществе: она идет на корм скоту, из нее производят подсластители, пластмассу и, что важнее всего, из нее делают «святой Грааль» – биотопливо. Какая ирония, что, пытаясь стать независимыми от арабов, вы впали в еще большую зависимость от нас.

Правда, вы не обратили на это внимания, пока «Монсанто» медленно поглощала ваши волны янтарного зерна. Иногда мы превращали в наличные долги клиентов: это отлично получилось у нас в Индии. Иногда мы просто покупали конкурентов. Мы неоднократно извлекали пользу из абсурдных, почти комичных судебных решений о том, что попадание пыльцы генетически модифицированных растений на поля, засеянные культурами, которые не принадлежат «Монсанто», можно считать нарушением авторских прав. Бред. Нелепое саморазрушение. Если мы сталкивались с упрямой семьей фермеров и ее нужно было обанкротить по суду, оказывалось, что ответ – цитируя Боба Дилана – «знает только ветер».

Судебные иски, поглощения, банкротства. Пшеница, ячмень, рожь. Но лично для меня главный, самый ценный приз – то, что растет не на плодородных равнинах, а под ними. Картофель, господин президент. Еще один трагический урок, который вы забыли. Я до сих пор не могу поверить, что одна из ваших наиболее многочисленных и динамичных этнических групп, американцы ирландского происхождения, не знают, почему их племя покинуло Изумрудный остров. Возможно, они знают про «картофельный голод», но какая часть из них понимает, что их предки не стали бы жертвами, если бы выращивали не всего один сорт картофеля, «Айриш лампер», а несколько? Я часто задаю себе вопрос: были ли в девятнадцатом веке агрономы или даже дальновидные крестьяне, которые пытались поднять тревогу? А если были, послушал ли их кто-нибудь?

В Америке – никто. Да и зачем? Даже если мы устраним алчность и упрямое невежество, свойственное вашей современной культуре, основная причина не исчезнет: заработать на жизнь, возделывая землю, всегда было нелегко. Я помню, как читал отчет вашего Центра по контролю и профилактике заболеваний 2018 года, посвященный самоубийствам, и в списке профессий первое место занимали американские фермеры. Почему они не благодарят судьбу за наши высокоурожайные, устойчивые к засухе, паразитам и болезням чудо-семена – так же, как ирландцы в старые времена были благодарны за картошку? Мой дед был бы благодарен за все, что спасло бы его от голода 1943 года, когда он и все остальные жители его родной деревушки в Хэнане сначала съели весь скот, потом насекомых, а затем, уже совсем отчаявшись, перешли на другой вид белка. Мой дед до самой смерти не притрагивался к свинине. «Слишком знакомый вкус», – говорил он.

Какой контраст с вашей семьей – с баронами замороженных блюд. Именно ее состояние и позволило вам прийти к власти. Какую прибыль принесли эти «телевизионные обеды»! Разумеется, на самом деле ваша семья продавала не их, а комфорт, лень и изоляцию. Исчезла забота, исчезло чувство сообщества, которые давало приготовление обеда на всю семью, – их заменили одноразовые тарелки на раскладывающихся подносах перед светящимся экраном. Какая ирония, что раньше лозунгом вашей страны были слова «внеси свой вклад», ведь ваша семья определенно внесла свой вклад – она была в числе тех, кто посеял семена упадка Америки.

А теперь, господин президент, пришла пора собирать урожай. Настал тот момент, о котором я предупреждал вас в начале этого коммюнике. Если сегодня вечером вы произнесете свою речь, завтра ваша страна, проснувшись, услышит, как мы объявляем о полном и немедленном эмбарго на поставку семян.

И, возвращая вам ваши же слова, я говорю: «И что вы нам сделаете?»

Воспользуетесь своими резервами зерна? О, если бы они у вас были. С 1990-х годов ваша национальная система безопасности полагалась на сделанные в последнюю минуту закупки в частном секторе. Дорогостоящих складов с припасами у вас больше нет – как и неэффективной бюрократии, которая ими управляет. «Эпоха большого правительства подошла к концу», – заявил президент Клинтон, тщетно пытаясь продолжить дело Рональда Рейгана. Вот почему вашему собственному Агентству по тыловому обеспечению приходилось второпях добывать все необходимое из крупных супермаркетов. Вот почему в первые дни COVID-19 у вас возникла смертельно опасная нехватка защитной экипировки.

Эта пандемия должна была преподать вам урок – или напомнить о том, как важна политика государственной безопасности. Именно этого многие из нас боялись в 2020-х, ведь администрация Байдена так храбро сражалась за то, чтобы «создать национальную цепь поставщиков». Данная проблема сильно нас беспокоила: мы даже предполагали, что покупка нами «Монсанто» побудит вас создать стратегический семенной фонд – так же, как эмбарго, введенное странами ОПЕК, привело к появлению американского стратегического нефтяного запаса.

Но, к счастью для нас, президенты, избранные после Байдена, свели его жалкие успехи к нулю. И этот регресс, вместе с вашей моделью «продуктового магазина», в соответствии с которой вы выбираете мгновенную доставку свежих продуктов, а не накопление консервированных, привел к тому, что ваша цепь поставщиков совсем не является неуязвимой.

Вы могли бы купить критически важные продукты в других странах, но в каких? В Канаде? Она тоже зависит от «Монсанто», и следовательно, ее можно шантажировать так же, как и вас. В Бразилии? Эта неустойчивая квазиавтократия – наш самый верный сателлит. Может, бразильцы и не любят нас, но не сомневайтесь – вас они ненавидят. Оставшиеся кандидаты, каждый из которых находится в Европе, могли бы вам помочь, если бы их некогда могучий союз все еще существовал. Но теперь эти враждующие между собой княжества нуждаются в торговых соглашениях с нами так же сильно, как и в природном газе, который они получают от наших друзей из Москвы.

Вы можете пойти напролом и просто забрать все, что вам нужно, применив своего рода современную версию «доктрины Картера». Если якобы миролюбивый президент заявил, что поручит вооруженным силам захватить нефтяные месторождения на Ближнем Востоке, то почему бы вам, явному «ястребу», не сделать то же самое с зерном на Среднем Западе США? Но если вы попытаетесь осуществить подобный план, в награду вам достанется только пепел.

Прямо сейчас сотрудники службы безопасности «Монсанто» готовятся сжечь запасы на всей территории страны, от Мэна до Калифорнии. Все они учились методам асимметричной войны в школе Эрика Принса в Синьцзяне. Каждый из них знает, что поставлено на карту. Если мы подадим сигнал или если они заметят хоть малейший признак тревоги, оставшихся зерен риса или кукурузы не хватит, чтобы наполнить цветочный горшок.

И во всем этом мы обвиним вас! «Толпы американцев грабят и жгут элеваторы “Монсанто” по всей стране». Такие заголовки появятся в американских СМИ, и каждое сообщение будет адаптировано к своему конкретному рынку. Левым скажут, что вооруженные отряды белых шовинистов реагируют на наше эмбарго, «проявляя расизм и ненависть к азиатам». Правым сообщат, что во всем виноваты «экотеррористы, борцы с корпорациями». У нас даже есть цифровые актеры, дипфейки, которые готовы кричать в камеру на фоне разгорающихся пожаров. Эти видеоролики были сняты несколько месяцев назад, и тогда же мы создали вторую партию историй о том, как Америке «грозит голод».

И, господин президент, ключевое слово тут – «грозит», ведь на самом деле ни одному из ваших граждан голодать не придется. За последние десять лет наши аналитические группы из «Гуаньбо» провели в буквальном смысле слова миллионы симуляций, и за все это время ни один американец не погиб от недоедания. Это в основном связано с вашим разнообразием. ß, разумеется, говорю о разнообразии климатических зон и смещенных по времени сельскохозяйственных циклах. Даже если наше эмбарго начнет действовать завтра, уже сегодня у вас в почве достаточно семян. Если объединить уже засеянные поля с органическими фермами, чрезвычайной программой городских огородов, тонким ручейком иностранной помощи и общенациональной системой раздачи продовольствия по карточкам, то в худшем случае ваше население ждет просто долгосрочная жесткая диета.

Но, мой надменный, прожорливый американский друг, на самом деле произойдет нечто совсем другое. «Сиюань» провел все возможные сценарии боевых столкновений, и в итоге мы пришли к выводу, что за несколько месяцев погибнут тысячи, а может, и миллионы американцев – не от голода, а от боязни голода. Видите ли, господин президент, пока вы, американцы, оставались изоляционистами и фокусировались только на своих внутренних проблемах, весь остальной мир с неослабным вниманием пристально изучал вас. Что бы ни происходило – бунты на западном побережье, Перл-Харбор, скандально известные закупки туалетной бумаги на первом этапе COVID-19, вы всегда становились главными жертвами истерии. Вот почему мы решили, что самое мощное оружие в борьбе с Америкой – это слепая паника.

Наши СМИ обрушат на американцев бесконечный поток теорий заговора. Левым мы скажем, что «миллионеры и миллиардеры» создают запасы драгоценного продовольствия за счет «маргинализированных групп», а правым – то, что «глубинное государство» раздает припасы меньшинствам, нелегальным иммигрантам и другим «паразитам».

И вы ничего с этим не сделаете. Потому что вы сами проделали то же самое. Вы постоянно разделяли свой собственный народ и оболванивали его, чтобы нажиться, не думая о долгосрочных последствиях. Сокращая финансирование учебных учреждений и отменяя контроль над СМИ, вы постепенно превратили четко мыслящий, стойкий народ в стаю легковерных, пугливых тупиц. «Не доверяйте тем, кто старше тридцати», «Фейковые новости» и мое любимое – «Они придут за вами».

Разве это не ваша любимая фраза, разве не вы повторяли ее давным-давно, когда были молодым и стройным сотрудником службы новостей на кабельном телеканале? Сколько раз вы терроризировали ваших фанатов историями о надвигающемся конце света? Скольких людей вы сводили с ума своими преувеличениями и жуткими историями, замаскированными под гипотезы, а также откровенной ложью, чтобы они снова и снова включали ваше вечернее шоу? Ваши родители торговали леностью и беспечностью, а вот ваш товар – страх и ненависть. И теперь, как гласит пословица, вы пожнете то, что посеяли. Даже если вам удастся убедить долю из тех, кто все еще верен вам, они все равно составляют лишь малую часть от всех американцев. Несколько десятилетий вы ставили препоны на пути избирателей, и теперь вы напрямую влияете лишь на 20 процентов населения.

Остальные погрузятся в хаос – начнут грабить магазины и фермы, стрелять из окон во всех, кто, по их мнению, «пришел за ними». В этом им поможет высококачественное оружие военного образца. Кто, по-вашему, спас от банкротства Национальную стрелковую ассоциацию? Мы. Кто, по-вашему, продает американцам 51,7 % полуавтоматического оружия, комплектов для переоборудования и тактического снаряжения? Мы. Да, за последние годы немало наших людей обогатилось, торгуя оружием, но, если честно, выгода – не главная цель. Вооружая вас, мы понимаем: однажды американцы применят это оружие против своих сограждан. Если вам повезет, то насилие ограничится столкновениями между мирными жителями – раса против расы, толпа против толпы, сосед против соседа. Но если наши стратеги в «Сиюане» правы и все пойдет по другому сценарию, то вас ждет полномасштабный мятеж. Мы смеялись, когда вы назвали «туристами» тех, кто захватил Капитолий 6 января, но мы завоем от смеха, когда эти «туристы» вернутся, вооруженные автоматами «Норинко».

Разумеется, ваша страна может восстановиться – и превратиться хотя бы в бледную тень самой себя. Но когда дым рассеется, над Тайванем уже будет реять наш флаг и мы будем танцевать на улицах, а вы – отмывать свои улицы от крови.

Таковы будут последствия, с которыми вы столкнетесь, господин президент. И у вас два четко очерченных варианта действий. Пожалуйста, не торопитесь, обдумывая их. Когда я отправляю вам это сообщение, в Вашингтоне ровно 13:05. Именно поэтому я призываю вас принять решение уже после обеда. Ведь мы оба знаем, что вам лучше думается на полный желудок.

Макс Брукс, 40 лет^[6] – старший научный сотрудник в «Институте современной войны» (Вест-Пойнт, штат Нью-Йорк) и автор романа «Мировая война Z». Кроме того, он – актер и военный историк. Он живет в Санта-Монике со своей женой Мишель Холос. Его будущее пока не ясно.

Интермеццо № 1: изломанное прекрасное тело на пляже

Д.М. Раулз

Это было прекрасное тело. Они, шестеро, нашли его рано утром: оно лежало неподвижно, пропитывая жидкостью песок. Длинные мерцающие конечности изгибались под острым углом; на них не было ни капли густой, маслянистой слизи, которая покрывала все остальные объекты, плывущие к берегу. Слизи не было даже на крыльях – намокшей массе голубых, лиловых и розовых оттенков, протянувшейся от плеч до бедра.

Шестеро, безымянные и чешуйчатые, окружили переломанное прекрасное тело и заспорили о том, кому оно должно принадлежать.

Один первый его заметил.

Один первым до него добрался.

Один первым его коснулся.

Один первым его захотел.

Один первым дал ему имя.

Один первым заявил о своих правах на него.

Шестеро, безымянные и чешуйчатые, каждый день ходили по грязной полоске песка, просматривая извергнутые останки остальной части этого мира.

Это было прекрасное тело. Они, шестеро, быстро его нашли. Часть его лица была глубоко вдавлена в песок. Правая щека, ухо и кусок лба до глаза были тонкими, удлиненными; они поблескивали в тусклом свете. (Ни один солнечный луч не пробивался сквозь атмосферу, наполненную шиферно-серым дымом, – свет солнца в лучшем случае превращал этот цвет в мягкий, пушистый оттенок серого.) Они, шестеро, кутающиеся в остатки ничейной одежды, окружили расколотое, сияющее тело и задумались о его происхождении.

Один подумал, что это птица.

Один подумал, что это дорогая игрушка.

Один подумал, что это неудачный эксперимент.

Один подумал, что выброшенная скульптура.

Один подумал, что это жертва болезни.

Один подумал, что это ангел.

Эти шестеро, безымянные и чешуйчатые, существовавшие здесь, где нет ни времени, ни правил, ходили по этой полоске берега так долго, что сами забыли, зачем это делают, – и вспомнили лишь тогда, когда нашли это милое, изломанное, не покрытое нефтью существо, которое лежало лицом вниз, пропитывая жидкостью песок и поблескивая в не-свете скрытого солнца.

Это было прекрасное тело. Они, шестеро, бо́льшую часть дня провели, любуясь им. Округлая, хрупкая с виду голова была покрыта розовыми венами. По ней ползали маленькие муравьи-падальщики; некоторые из них брели по розовым венам, словно по шоссе.

Эти шестеро, безымянные, грубые и чешуйчатые, окружили чудесное существо и начали ненавидеть его.

Один пнул его.

Один плюнул в него.

Один оторвал крупные куски от влажных, ароматных крыльев.

Один забросал песком правую часть его лица.

Один раздавил длинные тонкие пальцы.

Один заплакал.

Эти шестеро, безымянные, чешуйчатые и потерянные, собрали покрытый маслянистой пленкой мусор, развели большой костер, взяли поблескивающее существо – такое легкое! – и бросили его в огонь. Через несколько секунд оно превратилось в пепел; оно горело голубым, лиловым и розовым огнем, и от него исходил очень чистый и сладкий аромат.

Абсолютная глухота

Ричард Пек

Каждый случай посттравматического стрессового расстройства уникален. Некоторым, как писал Уордсворт, кажется, что «чрезмерен мир для нас»^[7]. Другим нужно оттолкнуть мир, отвергнуть его и выключить ему звук. Это история о том, что происходит во втором случае...

Уоррен Паттерсон мог слышать. Он мог слышать, поскольку был глухим. Таким образом, его история начинается с парадокса. Заканчивается она не менее парадоксально. Между началом и концом, в комнате для слушания, которая находится в подвале его дома, на стене висит табличка с надписью: «В стране глухих одноухий – это???»

Паттерсон сочинил это загадочное изречение всего через пару недель после смерти его жены – после того, как начал глохнуть, после того, как у него начал развиваться новый слух, и после того, как он обнаружил у себя уникальный талант.

«Компенсация», – написал врач на доске, которую носил с собой. Он выставил ее перед собой и сделал паузу, пытаясь разобраться, понял ли его Уоррен Паттерсон.

Уоррен понял. Об этом ему говорили уже несколько дней. У него пропал слух – это психосоматика, говорили они, – но у него появится что-то другое, компенсаторные навыки или ощущения; в этом он не совсем разобрался. Предложение, написанное на доске, Паттерсон отверг. Ответа у него не было. Он просто чувствовал себя глупо; ему казалось, что он заперт в тишине. Он понимал, откуда она взялась, но ничего не мог с ней сделать. Ему удалось выдавить из себя улыбку в знак согласия.

Пожав плечами, врач вышел из комнаты. Он не в силах помочь человеку, который отказывался даже говорить, человеку, который не хочет помочь самому себе.

А Паттерсон не хотел. Рейчел умерла из-за его метафорической глухоты. Работая в своей мастерской, находившейся в подвале дома, он, как обычно, пропускал монолог жены мимо ушей. Он понимал, что она разговаривает с ним через открытую дверь кухни, но не слышал ни единого слова – ее жалобы, вопросы и ремарки сливались, превращаясь в белый шум. Ее голос служил фоном, помогавшим Уоррену разбираться с собственными мыслями. Он не слышал ее вопли до тех пор, пока они не прекратились и тишина не привлекла его внимание. Тогда он вышел на кухню и увидел, что Рейчел лежит на полу рядом с газовой плитой; ее черные волосы превратились в завитки серебристого пепла, прилипшие к покрытой волдырями коже. Она уже не кричала.

Они привели его сюда, в эту комнату, к множеству бессмысленных объяснений. Он не слышал их, хотя и прекрасно понимал. Он больше ничего не услышит. Раньше он сам решил, что ничего не хочет слышать; сейчас ему тоже говорили, что он ничего не слышит по своей воле. Он соглашался, пожимал плечами и продолжал жить в тишине. Одеваясь, чтобы покинуть больницу, он уронил ботинок на пол и вспомнил старую шутку. Затем он намеренно уронил второй ботинок. Тот беззвучно отскочил от пола. Покидая больницу, он кивнул женщине-администратору, которая сидела за стойкой. Ее пунцовые губы медленно задвигались, четко выступили жилы на шее: женщина тщательно, громко выговаривала слова, чтобы ему было легче ее понять. Он заметил это, хотя смысл ее слов остался для него загадкой. Он улыбнулся, реагируя на импульс, который заставил ее приложить усилия.

Оказавшись за пределами больницы, он впервые оценил свой недуг. Хотя по улице двигался поток транспорта, Паттерсон был избавлен от необходимости слушать резкий гул и гудки машин. Он начал видеть звуки: ладонь, стучащую по рулевому колесу; щетину щетки, царапающей влажную мостовую перед рыбным рынком; злое лицо сотрудника дорожной полиции, махавшего мясистым пальцем остановившейся машине. Паттерсон стоял и наблюдал.

Удар в спину отбросил его на тротуар. Паттерсон поднялся и, развернувшись, увидел подростка, щелкавшего пальцами в ритм какой-то мелодии. Мальчик, из уха которого торчал наушник, повернул регулятор настройки транзисторного радиоприемника, висевшего у него на плече, и побрел дальше, не видя ничего вокруг себя.

«Назовем это компенсацией», – подумал Паттерсон. Утопив себя в выбранном им шуме, мальчик его не заметил. Одному органу чувств устроили перегрузку, и второй обнулился. Каждый человек фиксируется на чем-то своем. Паттерсону захотелось крикнуть мальчику, но он понял, что стоит перед дилеммой. Услышит ли он – в своем сознании – звуки, которые создаст его голос? Он не хотел это знать.

Пройдя три мили по улицам, наполненным призраками, Паттерсон добрался до дома.

Он перенес в подвал то немногое, что, по его мнению, понадобится ему в новой жизни: раскладушку, одежду, электроплитку, коробки и консервные банки из кухонных шкафчиков, словарь (почему – он сам не знал) и консервный нож. Затем он взял с верстака большой молоток и топорик и поднялся на чердак. Начав с чердака и двигаясь вниз, он переходил из одной комнаты в другую, аккуратно, методично уничтожая все, что было в доме, – всю мебель, каждый прибор и предмет убранства. Он разбил зеркала, превратив их в черные поблескивающие снежинки, беззвучно падающие на пол. Он порвал в клочья всю одежду Рейчел. Его ладони ощутили разницу: вельвет рвался, мягко выпячиваясь; бархат образовывал складки, раздувался в руках; хлопок разделялся на аккуратные полосы; шелк оказал упорное сопротивление, и он разрубил его на лоскуты топориком. С кроватью все оказалось просто. Он представлял себе, как стонет раскалывающееся дерево, но не слышал его; вспотев, он яростно рвал на части матрас и раскидывал вату по катящимся, подпрыгивающим пружинам. Его молоток отскочил от ванны, словно внезапно ожив; черные полумесяцы подмигнули ему из помятой, потрескавшейся белизны. Удлинители, оказавшись под лезвием топорика, плюнули в Паттерсона искрами, но только один раз: затем они умерли и были порублены на крошечные мертвые отрезки. Все разрушительные действия оставались беззвучными.

Уоррен Паттерсон удалился в подвал. За несколько дней он поделил сырое помещение на две части: большую комнату для еды и сна и кабинку – для слушания. Он развесил в кабинке лампочки, все четыре стены и потолок были залиты светом (он где-то читал про подобную комнату). Идеальное место для того, чтобы сидеть в одиночестве и слушать. В своей комнате для слушания он каждый день молча сидел в течение часа – до тех пор, пока жар от сотен лампочек не заставлял его, вспотевшего, уйти. Он ничего не слышал – как и ожидал, но считал своим долгом проводить этот ежедневный тест. Каждый день он, улыбаясь, выходил из освещенной кабинки, смывал пот с рук и лица и отправлялся на короткую прогулку по району.

Этот жизненный цикл вселял в него уверенность вплоть до того дня, когда последовательность событий была нарушена.

Двадцать пятого мая, в день рождения Рейчел, Уоррен не смог высидеть целый час. Комната почему-то давила на него. Нервничая, испытывая беспокойство, он вышел на прогулку раньше, чем обычно. Со школой он поравнялся в тот момент, когда туда шли дети. Он слышал их радостные крики, видел смущенный румянец, гнев, апатию и дискомфорт, заключенный в кожаные ботинки или окруженный тесным воротничком. Он видел снисходительные замечания дежурного, регулирующего движение транспорта. Он заметил, как дети, широко раскрыв глаза, внимательно слушали распоряжения своего героя, которому они поклонялись. Все, кроме одного.

Маленький мальчик лет шести-семи, не больше, нырнул под вытянутые руки дежурного и выбежал на улицу, прямо на проезжую часть, в бок едущего грузовика. Там он взлетел по беззвучной спирали и надолго завис в утренних лучах солнца, прежде чем упасть у ног Уоррена, словно мешок с раздавленным виноградом. Его жизнь расплескалась по тротуару, слепые глаза уставились на Уоррена, сломанная челюсть беззвучно двигалась и лязгала. Паттерсон попятился прочь от непристойного зрелища. Другие люди, подбежав, окружили тело. Рядом столпились дети. Из школьного двора пришел учитель. Из остановившихся машин выходили водители и присоединялись к собирающейся толпе. Паттерсон видел лица. Лица были повсюду. На некоторых отразилась боль, дискомфорт, намек на сочувствие, но чаще всего – любопытство. Простое любопытство.

Он увидел лица и, развернувшись, побежал. Он сумел сделать два шага, прежде чем услышал вопль. Вопль мальчика в своем сознании. И в этом крике кипела вся боль, которую Паттерсон испытал за свою жизнь: разбитое стекло, визг тормозов, визг животных на бойне, скрежет ногтей по доске, молитвы, мольбы и боль, превратившиеся в мучительный вой. Все это атаковало Паттерсона, и он упал на колени и сжался в комок от страха.

И все-таки он слышал. Не мог слышать, но слышал: боль и ужас смешивались в его голове. Он тщетно прижал ладони к глухим ушам, но звук звучал все громче. Паттерсон снова начал слышать.

* * *

Тот же самый врач объяснил все Паттерсону, на этот раз написав свои слова в узком блокноте: «Это просто реакция на смерть вашей жены. Отложенная реакция. Она не повторится».

Уоррен кивнул. Так будет лучше. Если они поверят, что вопли прекратились, то отпустят его домой – туда, где нет холодных ванн, шоковой терапии, сочувственных взглядов на других врачей, стоящих у него за спиной. Он написал на листе блокнота: «Да. Спасибо. Все закончилось».

Писать было сложно. Паттерсону пришлось взять себя в руки, чтобы не вздрагивать от воплей, которые отсчитывали ритм в его голове, словно метроном боли. Но он учился. Вопли – ожидаемые, ритмичные, регулярные – можно было терпеть. Игнорировать их он не мог – они останутся с ним навсегда, – но он мог существовать, притворяться, что не слышит звуков.

– Мы ничего не слышим, верно? – одними губами спросила одна из медсестер.

Он покачал головой. «Нет, это ты ничего не слышишь, верно?» – спросил его разум.

Они снова отпустили Паттерсона, взяв с него слово, что он вернется, если почувствует себя уставшим или вообразит себе, будто слышит необычные звуки.

Он согласился, дал обещание с чистой совестью, ведь уже понял: эти вопли – не что-то необычное, а весьма заурядный феномен, сама суть жизни. И неважно, что на них реагировал только он.

Дома Уоррен Паттерсон придумал фразу-клише и написал ее краской на старой кедровой дощечке, которую повесил в комнате для слушания: «В стране глухих одноухий человек – это???»

У данного лозунга было несколько источников, несколько аналогов, но ни один из них не завершал уравнение приемлемым для Уоррена способом. Что это значит – быть единственным человеком, который слышит?

Час, который он проводил каждый день в комнате для слушания, растянулся на три, затем на четыре. Вопль звучал все слабее, Паттерсон постепенно привыкал к нему и однажды обнаружил, что предвкушает этот звук, ждет его, надеется его услышать, отсчитывает оставшееся до него время в паузах, которые звучали громче, чем боль мальчика.

Паттерсон покинул дом и отправился собирать звуки – звуки, которые слышал только он. Бродяга, копавшийся в мусоре, гортанно гудел. Уоррен добавил этот звук в память, заполнил им часть тишины в своем сознании. В больнице, по коридорам которой он бродил, пока один врач не заставил его уйти, он собирал хныканье, гнев, боль различных тонов. Он знал, что все они разные: смерть при родах – это мука, а отказ сердца – просто дрожь, скорее от удивления, чем от боли.

В сознании Паттерсона создавалась симфония; сначала звучала тема, затем она стихала, чтобы появиться снова вместе с контртемой. Но этого не было достаточно, ведь тишина тоже усиливалась, хотя и не в равной степени, а облегчение – нет. Каждая добавленная боль давала передышку от прозвучавшего ранее крика и заставляла Паттерсона, словно Фауста, мечтать обо всех знаниях мира.

«Компенсация», – сказали они. Его компенсация пришла необычным способом: он приобрел способность вспоминать о прошлых страданиях, о которых читал, или слышал, или мог вспомнить. Его разум двигался во времени и в пространстве и ежечасно получал все новые примеры боли и ужаса, которые никто не слышал, на которые не обратили внимание, от которых отмахнулись. Места называли себя: Сонгми, Батаан, Ватерлоо, Гефсемания. Люди – тоже: Ванцетти, Кинг, Савонарола, Свифт, Искариот.

Когда время закончилось и поток имен иссяк, когда все случаи боли в истории были собраны, объединены и дополнены, когда вся боль и печаль, весь плач человечества впервые в жизни превратились в один звук, Паттерсон открыл рот и произнес его.

Натиск этого вопля уничтожил мир – разбил его, расколол. Почерневшие фрагменты мира вернулись в состояние хаоса.

Но – разумеется – только для Уоррена Паттерсона.

Ричард Пек^[8], тридцати восьми лет, получил степень бакалавра искусств в Колледже Кэрролла и защитил докторскую диссертацию в Вашингтонском университете. Он будет преподавать в Алабамском университете и Университете штата Аризона и получит должность заслуженного профессора на факультете американской литературы Университета Нью-Мексико и продолжит писать рассказы, романы, сценарии, стихи и пьесы.

«Истории о войне» Эда Брайанта. Предисловие

Харлан Эллисон

Одна из моих личных теорий о жизни состоит в том, что у всех нас есть общие воспоминания о разных пустяках, которые легко забыть и легко вспомнить. И когда мы пишем об этом, у нас возникает нервная дрожь, благодаря которой нас объединяет чудо искусства. Все мы помним особо значимый праздничный ужин в доме бабушки, в ходе которого произошло некое событие, заставившее нас пересечь линию между детством и отрочеством. Все мы помним первый неудачный поцелуй, к которому мы готовились несколько недель, прежде чем набрались смелости подойти к объекту нашей любви, теперь почти забытому. Все мы помним наши ощущения в тот момент, когда мы получили нашу первую карту соцобеспечения. Все мы помним первый раз, когда услышали «Рапсодию в стиле блюз» Гершвина (в доме Била Венейбла в Питтсбурге, году в 1953-м; я лежал на кровати в одежде, совершенно вымотанный, так как ехал без остановки из Кливленда; волшебная мелодия проникала в мое затуманенное сознание).

И все мы помним, как получили в школе табель успеваемости, в котором графа «Соблюдение правил» была испорчена словом «плохое». Не лгите – вы, как и я, ни хрена не любили соблюдать «правила». Если бы нелюбовь к властям и правилам не возникла во мне практически в младенчестве, меня бы не выгнали из Университета штата Огайо со второго курса, я бы не попал три раза под трибунал, пока служил в американской армии (1957–1959), я бы не оказался в списке врагов Рональда Рейгана, когда он был губернатором Калифорнии... и вы бы сейчас не читали «Истории о войне» Эдварда Брайанта.

Одно из непреложных правил серии «Опасные видения» заключается (и всегда заключалось) в том, что ни один писатель, который попал в сборник, не может оказаться в другом. О, я время от времени нарушал его – когда, например, включил три рассказа Джина Вулфа в сборник «Новые опасные видения», но ни один из авторов, которые были отобраны для «ОВ», не попал в «НОВ». И ни один из тех, чьи произведения можно прочесть в тех двух книгах, не вошел в число авторов «ПОВ».

Э-э, за исключением Эда Брайанта.

Таким образом, незыблемое, самое священное из правил, которые я придумал, чтобы сделать книги «ОВ» уникальными, нарушено.

Почему же, спросите вы, этот самый священный принцип был столь бесцеремонно попран в пользу Эда Брайанта? Ну давайте, спрашивайте. Я подожду. (Все вместе, в унисон, а капелла: «Почему же...» и т. д. и т. п.)

В сборнике «Новые опасные видения» был опубликован рассказ мистера Брайанта под названием «Десятичасовые новости от...» (The 10:00 Report Is Brought to You By...) Неплохой, симпатичный рассказик, пусть даже не столь запоминающийся, как те, за которые он получил «Небьюлу», – «Камень» (Stone, 1979), «Великаны» (giANTS, 1980), «Акула» (Shark), «Галерея Хибакуся» (The Hibakusha Gallery), «Теория частиц» (Particle Theory), который критик Барри Молзберг в своем сборнике эссе «Engines of the Night» включил в список десяти лучших рассказов 1970-х и сказал, что тот, возможно, является лучшим из них.

Все в мире знают, что мы с Эдом старые друзья. То, что раньше называлось словом «дружбаны». Кенты. Кореша. И все знают, что мы часто друг друга подкалываем. Иногда я могу выдать блестящую, резкую реплику про мочалку на его голове – анахронизме, напоминающем о том, что он – выгоревший хиппан. А иногда он может сказать что-то забавное о том, что я подцепил герпес, читая роман Жаклин Лихтенберг. Я тогда отвечу, что благодаря своей каменной физиономии он способен превратить даже самую скучную остро́ту в уморительное событие, достойное таких великих юмористов, как Мартин Лютер, Анита Брайант и Джеймс Уатт. А он тогда раскипятится и начнет рассказывать всем, что я – карлик.

Типа того.

Поэтому я... э-э... написал предисловие к его рассказу, и в нем я... ну, пожалуй, зашел слишком далеко. Это был просто юмор. Забавные подколки. Намеки на отвратительные выделения человеческого тела, некрофилию, нечистоплотность, гнойники, извращения, первобытные звуки под покровом ночи и разнообразные дикие привычки... Все это просто для смеха, понимаете?

Брайант даже прочел это предисловие, прежде чем я отправил его издателю, и хотя его странное личико (знаете эти фигурки, сделанные из засохших яблочных огрызков?) покрылось морщинами, текст он одобрил. И поэтому текст опубликовали. Просто чтобы поржать.

А когда Эд в очередной раз приехал к своим родным в город Уитленд, штат Вайоминг, местный священник, который знал Эда с тех пор, когда тот был еще гомункулом, взял его за ухо и отругал на чем свет стоит за то, что Эд – мерзкий выродок и к тому же не умеет вести себя в гостях.

Достигнув умеренно высокой степени возмущения, Эд позвонил мне и сказал, что я уничтожил его репутацию одного из самых милых людей. И что я теперь буду делать – спросил он. Что, Эллисон? А? И тут мне – как говорим мы, жители Калифорнии, – стало его реально жалко. У меня сердце болело за моего друга, дружбана, кента, кореша. Был только один способ доказать свое искреннее раскаяние. Поэтому я в тот же миг сказал ему, что ради него готов нарушить незыблемое правило. Я позволю ему стать единственным человеком, который попадет в два тома «ОВ». И я сказал, что напишу новое предисловие, которое прояснит ситуацию и восстановит его репутацию в глазах тех, чье мнение ему дорого. Я сказал, что напишу про него только хорошее – о том, как он помогает молодым писателям, о его превосходных сборниках «Теория частиц» (Particle Theory) и «Киноварь» (Cinnabar), о том, что лучшие писатели нашего поколения уважают Брайанта и считают его уникальным автором высочайшего уровня. Я скажу, что напишу о том, какой он хороший друг, о его смелости, остроумии, стойкости, бережливости и чистоплотности.

Я обещал не рассказывать про рыбу, мокрые полотенца, вешалки, вибраторы, пояс для подвязок в стиле Мэй Уэст^[9], а также про странную экзему между пальцами его правой руки.

И теперь, исправив чрезмерно озорные комментарии, опубликованные в предыдущем томе, я предлагаю вашему вниманию «Истории о войне» – рассказ, который позволит вам (если до сих пор какая-то злая магия мешала вам сделать это) познакомиться с творчеством человека, которого я с гордостью называю своим другом, с творчеством человека, которого департамент полиции Чикаго называет «преемником Жиля де Ре»^[10], с творчеством моего дружбана, кореша, кента – Эдварда Уинслоу Брайанта-младшего.

Вот так гораздо лучше, да?

Истории о войне

Эдвард Брайант

Интермеццо № 2: сказка на ночь

Д. М. Раулз

– Уи-и-и! – захихикали трое ученых и, взявшись за руки, устроили хоровод. – У нас получилось!

Они плясали все быстрей и быстрей; их визги приближались к сверхзвуковому диапазону, а их лабораторные халаты превращались в размытое белое кольцо.

В вертекс полетели пробирки и блокноты, формулы и лягушки, ручки и калькуляторы. Был создан вакуум; пустота, дыра... Бац! – лаборатория взорвалась, и частицы медленно опустились на всю поверхность Земли.

– Вот так, дети, мы узнали про науку.

Дедушка улыбнулся, и мы поспешили в свои капсулы для сна.

Большая распродажа на лесной поляне: торопитесь, акция заканчивается!

Стивен Дэдмен

Влияние евангельских христиан на американскую политику стало основополагающей частью повседневной жизни с тех самых пор, как проповедники начали странствовать по стране в поисках крестов, денег и новообращенных. Бо́льшую часть этого времени оно также давало пищу для скандалов, разоблачений, редакционных статей – как хвалебных, так и осуждающих, а также было целью для любимого оружия рассказчика – сатиры. Данный жанр стал особенно мощным благодаря Марку Твену и сохранился в наше время в произведениях «Монти Пайтона», Джорджа Карлина, Эдди Иззарда, Рикки Джервейса и Стивена Фрая. И вот вопрос: что будет, если взять бесстыдство священников, запихать его в блендер и добавить новые технологии клонирования, адаптированную для СМИ реинкарнацию, Джека-потрошителя, а также элементы классического детектива в стиле нуар? Черт побери, я не знаю, но результат этой операции начнется на следующей же строке.

Мари снова заснула перед телевизором, и когда я вернулся домой, то услышал страстный монолог Джимми Уильямса: он костерил русских атеистов, а также тех, кто хочет ограничить продажу оружия. С тех пор как он якобы восстановился после инфаркта эти темы, похоже, стали его любимыми – а может, он всегда их обожал, откуда мне знать. Лично я терпеть не могу телепроповедников, но Мари обожала весь этот сраный пантеон – Фолуэлла, Уильямса, Вайлдмона, Сваггарта^[11], Грегсона, Робсона, Робертсона, Робертса, Фицпатрика... всех их скопом, а еще мультики и каналы с порнухой. Черт побери, она адаптировалась к современности лучше всех остальных выходцев с того света – кроме Оскара, конечно, да продлятся дни его и да не выберет он другого агента. Я выудил пульт из-под диванной подушки, на которой сидела Мари, и включил 20-й канал – и там, словно по заказу, появился Оскар: он воспевал какой-то текстовый процессор, который умеет расшифровывать диктовку. Оскар обожал говорить и ненавидел писать – правда, с тех пор, как его вернули сюда, особой необходимости в написании текстов у него не было. Выступления на ток-шоу и реклама приносили ему столько денег, что он не успевал их тратить.

Я уменьшил громкость до еле слышного бормотания, а затем проверил сообщения на автоответчике: все как обычно – несколько звонков с непристойностями от одного из фанатов Мари, один звонок мне от одной из моих недавних бывших, острота от Оскара, неизбежный десяток звонков от технофобов, которые не желают говорить с автоответчиком и поэтому вешают трубку, и звонок от Лустига.

Я взглянул на часы: до полуночи еще несколько минут, а Лустиг никогда не ложится раньше двух часов ночи. Мне стыдно признаться в том, что я забыл его номер: мы с ним подружились еще в университете, но с тех пор, как я добыл для него хотя бы прослушивание, не говоря уж о работе, уже прошло три года, и я понятия не имел, чем он сейчас занимается. Естественно, именно об этом я сразу его спросил.

– Технический персонал на 12-м канале, – ответил он. – А ты работаешь с Мэри Келли?^[12]

– Мари Келли, – автоматически поправил его я. – Да.

– Ты знаешь, где она сейчас?

– Конечно. А что?

– Потрошитель убил кого-то в Долине.

У меня возникло это мерзкое, жуткое чувство: мои яйца словно пытались ползти вверх по хребту.

– Что?

– Я вбивал текст в телесуфлер, – объяснил он. – Молодую женщину только что нашли убитой в ее квартире. Не буду утомлять тебя кровавыми подробностями...

– Спасибо.

– Тот мужик... если это мужик... похоже, учился дизайну интерьеров в Спиталфилдсе^[13]. Но Мэри... то есть Мари... газетчики будут разыскивать по другой причине. Знаешь, кем была жертва?

– Порнозвездой?

– Не-а.

– Проституткой?

– Не угадал.

– Сдаюсь.

– Медработником в «ЛайфПлюс».

Я резко сел; к счастью, рядом с телефоном стоял стул.

– Где сейчас потенциальные Потрошители?

– Косминский все еще в психушке, мы проверили. А вот Друитта^[14] никто не нашел. Других они воскресили?

– Пока нет.

«ЛайфПлюс» пришлось очень тщательно выбирать своих подопытных; для той реинкарнации, которой занималась компания, требовался неповрежденный (но мертвый) человеческий мозг и какая-нибудь система жизнеобеспечения, предпочтительно – тело здорового человека. Им также требовалось знать точное время и место смерти объекта. Эйти – изобретатель, которого научное сообщество презирало, – обратился за финансированием к газетам, и издатель выбрал кандидатов, которых счел наиболее интересными для СМИ и, следовательно, заслужившими шанс на воскрешение. В список попали Альберт Эйнштейн, Томас Джефферсон и Мэри-Жанет Келли – последняя известная жертва Джека-потрошителя.

К сожалению, Эйнштейн-2 умер, не приходя в сознание, взгляды Джефферсона не понравились читателям газеты, придерживавшихся правых взглядов (и Национальной стрелковой ассоциации), а Мари (как она предпочитала называть себя) так и не узнала, как зовут Потрошителя. «ЛайфПлюс» оказалась в центре скандала и благодаря этому продала миллионы экземпляров газеты, но дальнейшая судьба воскрешенных, похоже, никого не интересовала. О, у Джефферсона все отлично – он преподает американскую историю и политологию в Гарварде – а вот Мари не сумела приспособиться к Калифорнии XX века (черт побери, у меня самого с этим проблемы, а я ведь тут родился). И тут на сцену выходит Кэри Макбрайд, импресарио и заместитель святого – покровителя неудачников, то есть я.

Она не знала, кто такой импресарио и чем он занимается, поэтому я сказал ей, что работа у импресарио почти как у сутенера, только менее прибыльная. Это она поняла.

– Думаешь, это сделал Друитт?

– По-моему, Друитт никого не убивал, кроме самого себя.

А «ЛайфПлюс» не дала ему сделать даже это.

– Где он сейчас, по-твоему?

– Не знаю. Насколько мне известно, он в Сиэтле. Он – не мой клиент, и я видел его всего пару раз.

Монтегю Друитт совершенно не годился для того, чтобы ходить по ток-шоу. Он страдал от самой распространенной фобии – боязни публичных выступлений.

Лустиг хмыкнул.

– Ну ладно... В общем, я решил предупредить тебя и узнать, все ли в порядке у Мари...

– Лу, даже если это был Потрошитель, вряд ли он затаил на кого-то обиду.

– Да, я понимаю, но мне показалось, что она не откажется от бесплатного пиара.

– Я подумаю об этом. Спокойной ночи, Лу.

Я повесил трубку, выключил телевизор и отнес Мари в спальню.

* * *

Среда была похожа на любую другую среду, то есть почти не отличалась от любого другого дня, кроме воскресенья, когда «пробки» не затвердевают, словно шрамы. Мари привела домой подругу – довольно худую блондинку, которая хотела стать актрисой, а не королевой порнофильмов. Блондинка даже сообщила мне свое настоящее имя – Ронда Несс, и я посоветовал ей как можно быстрее его сменить.

Выглядела она лет на двадцать, а разговаривала как семнадцатилетняя, а ее тело, похоже, было абсолютно натуральное – но, по крайней мере, чистое. У нее, скорее всего, больше шансов стать депутатом итальянского парламента, чем актрисой, но я ей об этом не сказал.

Мы с Рондой лежали в постели и придумывали разные имена, когда в дверь постучали. Я уже собрался попросить Мари, чтобы она открыла, как вдруг вспомнил разговор с Лустигом про Потрошителя. Быстро накинув на себя халат, я принялся лихорадочно шарить в тумбочке, в которой лежал пистолет. Ронда испуганно следила за моими действиями; я прижал палец к губам, после чего выбежал из спальни.

За дверью, разумеется, стоял Лустиг.

– В чем дело?

Он улыбнулся и попросил прощения за то, что поднял меня с кровати.

– Можно мне войти?

Я открыл дверь; Мари – обнаженная, почти загипнотизированная телевизором – мельком взглянула на Лустига, а затем вновь сфокусировала внимание на Уильямсе и Иисусе.

– Какие новости?

– «ЛайфПлюс» играет в молчанку. Можешь завтра пойти вместе со мной?

– Зачем?

– Тебя они знают, – ответил он и повернулся, чтобы посмотреть на Мари.

Тела для своих воскрешенных «ЛайфПлюс» создавала так, чтобы они соответствовали общественному восприятию. Курс истории, адаптированный для семейных телевикторин. Это было довольно легко сделать с Оскаром, Джефферсоном и Друиттом, но единственная известная фотография Мари была сделана во время ее вскрытия. Поэтому с помощью технологий Кремниевой долины «ЛайфПлюс» создала для Мари тело девушки с разворота «Плейбоя», и Мари была от него в восторге. Актерскими способностями она, увы, не обладала, но свое тело, черт побери, носила гораздо лучше, чем Иисус – свое.

– Эй, Мари, ты реально думаешь, что это Иисус?

В его голосе звучала не издевка, а легкое любопытство. Немного подумав, Мари покачала головой.

– А почему нет?

– Он – просто актер, – осторожно ответила она.

Однажды мне пришлось объяснить ей, что такое кино и телесериалы, и рассказать о том, что Кристофер Рив на самом деле не умеет летать, что Шерлок Холмс – выдуманный персонаж и что Билли Кида, как ни странно, еще не реинкарнировали.

– Почему ты так думаешь?

– Про Иисуса я мало что знаю, – сказала она. – Он считал, что трахаться плохо. По крайней мере, мне так сказали. Он... – она указала на двухметрового качка с лицом Олли Норта, – так не выглядит. Ну, то есть он не смотрит на женщин так, словно у него в голове такие мысли. Он смотрит так, словно он их хочет.

Лустиг молча смотрел на нее, поглаживая бороду.

– Вот он, например, – Мари указала на Уильямса, – похож на человека, который не любит женщин... Вряд ли он их ненавидит, но он их не хочет, понимаешь?

– Похоже, инфаркт оказался серьезнее, чем он хочет показать, – усмехнулся я.

По слухам, Уильямс был таким же похотливым извращенцем, как и Джим Бейкер, но никому не удалось это доказать.

– Ты знала таких мужчин? – спросил Лустиг.

Мария расхохоталась.

– Где бы я их встретила? Я таких видела мужиков – но он не из них. ß...

– Что?

– Я знала мальчиков, которым их штучка еще нужна только для того, чтобы из нее ссать. Я знала мужиков, которые так любили джин, что женщины им были не нужны. Я знала тех, которые любили что-то другое, – в основном деньги. Но когда Кожаный Фартук – тот, кого вы называете Потрошителем, работал... я видела одного-двух других мужчин. Они в основном залезали на столы в пабах, чтобы поговорить. Красиво говорили, это да. Они заявляли, что хотят поймать Потрошителя, но им нужно было не только это: одни хотели избавиться от евреев, другие – копов или от правительства... – Она фыркнула. – Или от пабов, или от таких женщин, как я.

– Фанатики, – сказал Лустиг.

– Чего?

– Неважно.

Я уставился на телеэкран. Мари была суеверной, необразованной, нелюбопытной, практически неграмотной, а ее хваленые познания во французском состояли из пары фраз и обрывков песен, смысла которых она не понимала... Но я молча попросил у нее прощения за то, что считал ее глупой.

– Кофе хочешь, Лу?

– Спасибо.

Ронда, закутанная в полотенце, оказалась на кухне раньше нас, и, пока она не исчезла, Лустиг с завистью поглядывал на меня.

– Почему ты хочешь, чтобы я поехал в «ЛайфПлюс»?

– По-моему, они что-то скрывают. Может, уговоришь Мари поехать с тобой?

– А?

– Ее они впустят, ты же знаешь. Она может сказать, что заболела, или что у нее проблема с протезами, или, еще лучше, что у нее потеря памяти. Это реально их напугает.

– Она не настолько хорошо притворяется.

– Тогда пригласи Оскара. Он отличный актер, он будет в восторге от этой идеи.

– Возможно, но он захочет узнать, зачем это все.

Прежде чем ответить, Лустиг заглянул на самое дно своей чашки.

– Ты Мэнсона в вечерних новостях видел?

– Я не смотрю новости.

– Он снова получил право выйти на свободу досрочно. В общем, он сказал так: знай он, что Эйти изобретет «ЛайфПлюс», то убил бы себя в 1969-м, дождался, когда мы его реинкарнируем, и заработал бы тонну денег на эксклюзивах и интервью, вместо того чтобы гнить в тюрьме... Интересно, когда они воскресят Теда Банди? Или Джима Джонса? Знаешь, им предложили тридцать миллионов за Гитлера. Если бы Визенталь не организовал ту петицию...

– Публика всегда обожала убийства и ужасы, – мрачно ответил я, – а мы с тобой, Лу, заработали на ее дурном вкусе. Обвинять «ЛайфПлюс» – все равно что обвинять телевидение или издательства просто потому, что нам не нравится все, что они делают. Ты сейчас похож на Джимми Уильямса.

– Может, на Робсона или Вайлдмона, – помахал пальцем Лустиг, – или даже на Грегсона, но не на Уильямса. Он обожает «ЛайфПлюс».

Я был вынужден признать его правоту.

– Друитта нашли?

– Нет.

– И ты думаешь, что ту девушку убил он?

Молчание.

– Лу?

– Черт побери, я не знаю. Но «ЛайфПлюс» относится к этому делу слишком легкомысленно. Я знал ее, понимаешь? И она не заслужила такой судьбы.

Глотнув кофе, я пожал плечами.

– Ладно, Лу. Я позвоню Оскару. Но ничего не обещаю.

* * *

Лустиг оказался прав: Оскар отлично мне подыграл, притворившись, что забыл целые куски «Как важно быть серьезным»; для человека, который построил карьеру на собственных цитатах, это настоящая катастрофа. Волна паники поднялась, дошла до кабинета самого Эйти, и когда Лустиг исчез в возникшем хаосе, я обнаружил, что беседую с одним из их психологов:

– Это не их тела, не их глаза, не их железы, не их отпечатки пальцев... Если они теряют свои воспоминания, то что от них остается?

– Если вы думаете, что я скажу «их души», то мне придется вас разочаровать, – ответила она.

– Вы не верите в души?

– Нет, и, по-моему, вы тоже. Вы помните первое появление Иисуса на телеэкране?

– Нет.

– Он пришел на «Воскресное воскресение» Джимми Уильямса. Уильямс чуть не охренел, поняв, что Ииисус не говорит по-английски, но довольно быстро пришел в себя и попросил его сотворить пару чудес. Иисус отказался – не попросил поверить ему на слово, не сказал, что он никогда не творил чудеса, но во всем обвинил свое новое тело. Уильямс сказал: «Поклянитесь на Библии, что вы – Иисус». На что Иисус ответил...

– «Ты говоришь»?

– Угадали, – кивнула она. – А когда он ушел, Уильямс сказал: «Я не знаю, Иисус ли этот воскрешенный или нет, но у него воспоминания Иисуса».

– Вы думаете, что он – Иисус?

Психолог пожала плечами.

– Я – агностик. Один из наших историков сказал мне, что, если верить документам той эпохи, Иисус был лидером иудейских повстанцев, которого римляне распяли за попытку захватить храм. Его рост – сто пятьдесят два сантиметра. Никаких сверхъестественных способностей, если не считать обаяния, хитрости и острого ума – и, возможно, хорошего религиозного образования. Воскрешенный – ...

– Да?

– Жулик. Заметьте, это не значит, что он – не Иисус. Возможно, он действительно Иисус.

– Вы его не исследовали?

Она покачала головой.

– Я не работаю ни в одной из команд реинкарнации; моя сфера – клиническая депрессия и самоубийства. Они вызвали меня, чтобы лечить Друитта и Ван Гога.

Услышав ее слова, Оскар обернулся и воскликнул:

– А это вас удивляет? При том, что каждая девушка и симпатичный мальчик лет на сто моложе нас?

– Не волнуйтесь, Оскар, – сказал я. – На вид вам лет тридцать и ни днем больше.

Оскар холодно улыбнулся.

– Не знаю, верите ли вы мне, сэр, но только это меня и тревожит. У вас, как и у большинства ваших соотечественников, настоящий талант в том, что касается легкомысленности.

– Может, нам воскресить ваших современников? – спросила психолог. – Вашу жену, друзей?

– Ради моего блага – возможно, но им это не даст вообще ничего. Пусть мертвые женятся на мертвецах. – Он моргнул, а затем повернулся ко мне, явно вспомнив про свою роль: – Я уже говорил это раньше?

– Нет. Это сказал Джеймс Джойс.

– Ну что ж... – философски заметил Оскар. – Если я краду, то у богачей.

* * *

– Что ты узнал? – спросил я у Лустига в тот вечер.

– Ничего полезного.

Кивнув, я открыл входную дверь и прислушался. Мари явно не дома.

– Кофе?

– Конечно.

По дороге в спальню я включил кофейник и, прежде чем вернуться на кухню, положил в карман пистолет.

– Дженни Нацуки... девушка, которую убил Потрошитель...

– Да?

– Как она выглядела?

– А что?

– Я знал какую-то Дженни Нацуки.

– Вряд ли это распространенное имя...

– Город большой, – сказал я, пожав плечами. – Сколько лет ей было?

– Я не умею определять возраст. Лет тридцать?

– Возможно, это она. Какой у нее рост?

– Она не высокая – нет, не по меркам японцев, но сам понимаешь...

– Вторая ошибка, – сказал я и достал пистолет. – Дженни Нацуки было сорок пять лет, ее рост – пять футов семь дюймов, ее муж – японец из Сан-Франциско, но она сама – голубоглазая блондинка из Далласа, урожденная Дженни Митчелл. Итак, что ты узнал?

– Я же сказал – ничего... Зачем тебе пушка?

– А зачем ты врешь?

Лу с тревогой посмотрел на пистолет.

– Он настоящий?

– Ага. И он заряжен. Перестань тянуть время.

– Я думал, что ты голосовал за пятнадцатую поправку.

– Так и есть, – сказал я и ткнул его пистолетом в грудь.

Это было оптимальное расстояние для человека, который ни разу в жизни не стрелял, в руках человека, который купил пистолет в минуту слабости и никогда не нашел в себе сил избавиться от него. Особенно при том, что первый патрон в обойме – холостой. По крайней мере, Лустиг дрожал сильнее, чем я.

– Что ты узнал? – повторил я.

– Это не Друитт.

– Я знаю, что он в психиатрической лечебнице в Такоме. У него депрессия. Об этом мне рассказал Оскар. Что еще, Иван?

Лустиг покраснел; он ненавидит свое имя.

– Нацуки не работала в команде, которая занималась реинкарнацией Друитта и Косминского...

– То есть Мари опасность не угрожала?

– Да.

– Ладно. Что ты искал?

– Что-нибудь про Иисуса... по крайней мере, про воскрешенного Иисуса.

– Зачем?

– Дженни Нацуки, похоже, позвонила моему работодателю и предложила ему купить историю о реинкарнации... а затем ее убили.

– Кто твой работодатель?

– Не знаю... Кажется, это корпорация «Слава Богу».

– Что?

– Рейтинги шоу Уильямса взлетели до небес, когда у него появился реинкарнированный Иисус, – быстро сказал Лустиг. – Число его подписчиков на кабельных каналах растет быстрее, чем у всех остальных религиозных телестанций вместе взятых. Даже при том, что какое-то время он провалялся в больнице, в этом году его аудитория должна составить пятьсот миллионов зрителей. Кто хочет его свалить? Его конкуренты, вот кто.

Я переварил все услышанное. Мое отношение к Лустигу от этого не улучшилось.

– А Нацуки?

– Она работала в команде, которая занималась реинкарнацией Иисуса... и, по ее словам, у нее были доказательства того, что он – не Иисус.

– И ты думаешь, что «ЛайфПлюс» ее убила?

– Возможно... но, скорее всего, это сделал Уильямс. Или, по крайней мере, заказал ее. Что ты собираешься делать?

– Ничего, наверное. – Я бросил взгляд на молчащий телевизор. – Если он – не Иисус, то кто?

Лустиг пожал плечами.

– По словам Нацуки, это просто какой-то разбойник, которого распяли в том же месте...

– Дисмас...

– А?

– Иисуса якобы распяли между двумя ворами – Дисмасом и Гестасом. Один над ним глумился, а второй умолял о спасении, но кто из них кто, я забыл. В этой легенде интересно вот что...

– Да?

– Воров не распинали, их побивали камнями. Распинали за измену Риму. Дисмас и Гестас, скорее всего, были террористами – обычными головорезами...

Лустиг побледнел.

– Так ты думаешь, что Нацуки убил реинкарнированный Иисус?

– Не знаю... «ЛайфПлюс» не хочет проводить следующую реинкарнацию, пока Верховный суд не вынесет решение, так?

– Угу.

Я взглянул на часы и вдруг вспомнил, что у меня в руке пистолет.

– Сколько тебе платят твои работодатели?

– Пятьдесят кусков, если я предоставлю доказательства. Плюс то, за сколько я смогу их продать.

– Хм.

В деньгах я не нуждался, но идея определенно была заманчивой...

* * *

– Да уж, напугали вы нас вчера, – мягко заметил Эйти.

– Значит, Оскар в порядке?

– Похоже на то.

Я улыбнулся.

– Я видел тело, которое вы подготовили для Мэрилин Монро. Вы, очевидно, рассчитываете, что Верховный суд не будет вам мешать.

– Верно.

– Хм... А если кто-то создаст вам проблемы?

– Какого рода?

– Сегодня вечером Оскар будет в вечернем шоу Леттермана, – сказал я. – Допустим, он заявит, что «ЛайфПлюс» не реинкарнировала Иисуса. Что тогда?

Эйти пожал плечами.

– Нас это не испугает. Робсон говорит об этом каждую неделю, и каждую неделю аудитория Иисуса еще чуть-чуть увеличивается. Знаете, я ни на секунду не сомневаюсь в том, что Джимми Уильямс станет нашим следующим президентом.

– Жаль, что Иисус родился не здесь, – буркнул я.

– Полагаю, вы хотите стать агентом Мэрилин. Вы же знаете, я не могу принять это решение за нее.

– А если Оскар скажет, что вы реинкарнировали не того человека?

– Мистер Макбрайд, нам заплатили значительную сумму за реинкарнацию Иисуса, и я даю вам слово, что мы воскресили именно его, – сказал Эйти, глядя на меня поверх своего бокала с виски. – Если необходимо, я готов пройти проверку на детекторе лжи. А теперь уходите, пожалуйста, пока я не приказал вас выставить.

– Значит, история Нацуки – вранье?

Эйти зевнул.

– Какая история?

– О том, что вы реинкарнировали не того человека.

Я не очень хорошо разбираюсь в людях, но неплохо играю в покер, и я заметил, что Эйти очень быстро поморщился. Неспешно и беззаботно я вышел из здания, а затем помчался к машине, где лежал мой мобильник.

* * *

– Что ты выяснил?

– Ты точно хочешь это знать?

Лустиг кивнул; вечно апатичный Оскар едва изогнул бровь.

– Эйти сказал, что они реинкарнировали Иисуса, и он говорил правду.

– Черт.

– Кроме того, Эйти – невольно – сообщил мне, что они реинкарнировали не того человека.

– Не того Иисуса? – спросил Оскар.

– Не совсем. Допустим, ты – «ЛайфПлюс» и ты только что сумел реинкарнировать человека, который умер в 29 году нашей эры, – и при этом ты промахнулся всего на пару ярдов. Как ты поступишь?

– Попробую еще раз.

– Как только получишь еще одно тело, так?

– Верно.

– Но это нелегко. А теперь обдумай вот такую гипотезу. Через несколько недель после реинкарнации у Уильямса случился инфаркт, а может, произошло что-то еще – у него всегда был лишний вес. Врачам удалось снова запустить его сердце, но уже слишком поздно. Его мозг мертв...

– Я думал, он всегда был мертв, – сказал Лустиг.

Оскар, который решал головоломки быстрее, уже побледнел.

– Идиот, Уильямс и есть Иисус! В больнице его держали, чтобы научить английскому! Вот почему у него вырос рейтинг! Дженни Нацуки узнала об этом, и кто-то – вероятно Иисус – приказал ее убить! – Я уже кричал, срываясь на визг. – Иисус снова пришел этот в этот мир, как всегда предсказывал Джеймс Уатт, и он мыслит точно так же, как и «моральное большинство». Он отстал от жизни почти на две тысячи лет, он верит в насилие и метит прямо в Белый дом!

Хрустнуло стекло; Лустиг раздавил в руке бокал, но он, похоже, этого не заметил.

– Значит, это апокалипсис, – прошептал он. – Иисус возвращается, мертвые встают из могил... А затем наступает конец света.

Я встал – это было нелегко – и, пошатываясь, пошел к балкону. Каньоны над Голливудом творят странные штуки с акустикой, и я точно не знал, откуда доносится звук...

Но я точно слышал, что кто-то – где-то – играет на трубе.

Стивен Дэдмен родился в австралийском городе Аделаида. Его рассказы лишь недавно начали появляться в печати. В течение следующих двадцати лет его произведения будут опубликованы в Exotic Gothic, Gathering the Bones и многих других антологиях. За них он получит премию Aurealis и будет номинирован еще на десяток других премий.

Интермеццо № 3:даже выше Олимпа

Д.М. Раулз

– Смотри, как я могу! – воскликнул он и, подкатив ко мне, протянул руку.

На его ладони вырос миниатюрный город – мечети и минареты, висячие сады с пчелами, дворики, колодцы и ослы, которые пили воду из колод.

– И вот на это посмотри. – Он сжал кулак, разжал его, и на ладони оказались горные хребты. На вершинах лежали снежные шапки, на склонах виднелись следы жутких снежных людей.

– И на это.

Он снова сжал кулак, и на этот раз на ладони появился крошечный стадион с ликующей толпой. Над стадионом поднимались тысячи красных, синих и желтых воздушных шаров.

– Смотри, как я могу, – сказал я, закрывая глаза.

Послевкусие

Сесил Кастеллуччи

Некоторые истории полностью сформированы уже на первой странице, в первом же предложении: например, Афина вышла из головы Зевса. Другие истории шепчут вам, проникают в ваш мозг медленно и постепенно раскрывают свою природу. И совсем немногие истории пускают метастазы, пока вы их читаете, – в худшем и, следовательно, в лучшем – смысле этого слова. «Послевкусие» – одна из таких историй. Поначалу этот рассказ выглядит милым, безобидным и лишь самую малость чудны'м. Но по ходу дела в нем появляются маленькие последствия принятых решений; они начинают объединяться друг с другом, распространяясь по истории почти на клеточном уровне, в конце концов образуя нечто гораздо более темное, странное и зловещее. Я – фанат сюжетных структур и поэтому прекрасно знаю, как сложно все это сделать и как долго результат такой работы остается в памяти. Совсем скоро это поймете и вы.

На все сто

Стив хербст

Истории о человеке, который в одиночку восстает против огромной, неумолимой тирании, существуют с тех самых пор, как мы научились писать слова на бумаге. Но лишь в немногих из них голос автора звучит так, так ярко, как в рассказе «На все сто», и мало из них написаны столь же лаконично и выразительно. ßвляется ли финал истории символом надежды или капитуляции перед неизбежностью? Ответ на данный вопрос зависит от точки зрения. Когда вы в последний раз смотрели на себя в зеркало?

Период линьки

Альфред ван вогт

Мало найдется писателей, при жизни обладавших столь же высокой репутацией, как Альфред Элтон Ван Вогт, которого многие считали одним из наиболее влиятельных писателей «золотого века» научной фантастики. Его произведения стали источником вдохновения для нескольких поколений писателей, и особенно для Филипа К. Дика. Но писатель, добившийся известности благодаря произведениям определенного жанра, в каком-то смысле попадает в ловушку собственного успеха. Вот почему Харлан получал огромное удовольствие, предлагая знаменитым писателям свободу действий. «Для «Опасных видений» пишите все что хотите, – говорил он. Это может быть все что угодно. Снимите с себя наручники, наслаждайтесь свободой, играйте». В следующем рассказе Альфред Ван Вогт поступил именно так. Это – одно из последних опубликованных произведений...

Космопорт! Для семьи он был родным домом.

Небрежность как стиль жизни. Своего рода осознание того, что вокруг непрекращающийся шум и бесконечное смятение. Никакой критики. Никакой спешки. Каждый день и каждая ночь самодостаточны, нет никакой необходимости в «до» и не надо обдумывать «после» – нужно только немного «сейчас».

В семье его истинным именем было Н'Га. Он прибыл на Землю с одной планеты, которая находится в Плеядах, и почти все время жил в бурлящей вселенной космопортов.

Почти все время. За периметр космопорта он все-таки выходил – по ночам, когда толпы редели и шанс быть замеченным увеличивался на крайне неприятный множитель. По соседству с космопортом располагались гостиницы и постоялые дворы и таверны; в каждом из них были свои, особые развлечения, и это ему нравилось.

Огни, звуки музыки, танцовщицы подпитывали энергией его мощную потребность в возбуждении и стимуляции. Благодаря им Н'Га получал ощущения, которые наполняли смыслом его существование.

Благодаря им стоило жить дальше.

«Сбросить кожу, – думал он, снова стоя в зале ожидания. – Из сброшенной кожи на свет снова появится... я».

Он медленно двигался вместе с толпой и сквозь толпу. Люди пока что не имели никакого значения, ведь сейчас его кошелек был набит. Именно это не понимали охранники. Они искали повторы и накопления, загружали в компьютеры время и последовательность краж, разыскивали тайные банковские счета. Но тут ничего такого не было.

Семья жила одним днем. Иногда для этого приходилось брать понемногу из десятка карманов. Иногда, если один карман был сильно набит, а в кабаре звучала особенно соблазнительная музыка, Н'Га уменьшал его припухлость вдвое.

Если не считать периода линьки, семья ничего ни у кого не брала, а если и брала, то обмен на самом деле был честным. Ведь даритель никогда не смог бы потратить отданные средства так, как это делал народ Н'Га.

Кроме того, если учесть ограничения людей, сегодняшний даритель получит от Н'Га нечто более ценное, чем то, чего лишится. Правда, это было не важно. Даже если получил бы меньше, правила линьки неумолимо предъявляли свои требования. Почувствуй кожу. Ощути смысл. Изгибайся вместе с кожей. Двигай мускулами и позволь коже обрести самосознание.

Для космопорта это был просто очередной день. Н'Га не мог поверить, что более пятидесяти лет, состоящих из таких вот дней, прошло с тех пор, как кожа ощущалась столь теплой, восхитительной, обновляющей и живой.

Н'Га позволил себе стать частью группы, которая постепенно продвигалась к автоматам по продаже еды. Ему было приятно снова бросить монеты в прорези и услышать, как щелкают, шуршат и бурчат машины, извлекая выбранные им блюда из духовок.

Как и в прошлом, он быстро нашел табурет и место, куда можно поставить поднос; он робко улыбнулся мужчине, сидевшему слева от него, и вежливо передал соль девушке, которая сидела справа. Он понимал, что никто из них больше его не увидит. А если по какому-то невероятному стечению обстоятельств это все-таки произойдет, они не вспомнят, где и когда они видели этого ничем не примечательного – если не считать голубых глаз – человека.

Когда Н'Га доел, уже началась погрузка лайнера, который отправлялся к Арктуру, и внезапно рядом возникли пустые места. Нужная ему скамейка была почти свободна. Он лег на нее и закрыл глаза.

Минут десять спустя Н'Га осознал, что на него кто-то смотрит – и что скоро начнется следующий этап трансцендентального процесса линьки.

* * *

Трое охранников в облегающей красной форме окинули взглядом скамейки. Несколько минут назад большой корабль отправился к одной из ближайших звезд, и у тех, кто пришел пожелать счастливого пути и скорейшего возвращения, было достаточно времени, чтобы уйти. В результате огромный зал, в котором собирались пассажиры, внезапно почти опустел. «Самое время осмотреть это место и горстку людей, которые остались здесь», – подумал Холвек, стоя рядом с двумя своими подчиненными. Сегодня это особенно важная задача, если учесть, кто должен прибыть через пару часов.

На ближайшей скамье сидела женщина лет тридцати, а с ней – мальчик лет десяти-одиннадцати. Холвек решил, что они ждут местный рейс на Марс. Чуть дальше расположились двое мужчин в деловых костюмах; его взгляд скользнул по ним. Еще дальше – девушка и двое юношей. Фамильное сходство. Проехали. На той же скамье, вытянувшись во весь рост, крепко спал мужчина. На полу рядом с ним лежала синяя сумка, одна из тех, с которыми часто можно увидеть путешественников. От сумки, как это обычно бывало в таких случаях, тянулась тонкая цепь, закрепленная на левом запястье мужчины.

Взгляд Холвека скользнул мимо спящего человека, затем вернулся. Что-то смутно знакомое. «Когда смотришь на десять тысяч лиц в день и думаешь о том, не видел ли ты их раньше, то, в общем, сходишь с ума», – устало подумал он. Но Холвек обладал бесконечным запасом упрямства и определенным запасом терпения. Поэтому он подошел к мужчине и, наклонившись, потыкал его пальцами в плечо.

Реакция оказалась интересной: Холвек почувствовал, как под его пальцами напряглись мышцы, и вгляделся в лицо отдыхающего человека. Но если спящий и открыл глаза хотя бы на миг, то Холвек этого не заметил.

Затем тело снова расслабилось. Даже не обладая особыми дедуктивными способностями, можно было прийти к выводу, что человек либо заснул снова, либо уже проснулся, но притворяется спящим.

Конечно, это могло означать и то, что он пытается понять, что к чему. Но для Холвека, который заметил кое-что еще, вся реакция вызвала повышенный интерес.

На первый взгляд могло показаться, что человек на скамье одет в обычный, сшитый по моде темно-коричневый костюм. Однако стильный облик был слегка испорчен: человек сжался в комок, от чего костюм помялся и покрылся складками.

Обманчивый внешний вид. Ведь, тронув человека за плечо, Холвек понял: то, что выглядело полимерной тканью, на самом деле – искусно обработанная кожа. Необычно. Но его учили подмечать именно необычное. Холвек улыбнулся, наслаждаясь ситуацией, а затем заговорил своим самым фальшивым бодрым голосом – своим притворным голосом:

– Проснитесь, сэр. На каком рейсе вы улетаете... сэр?

Пауза. Затем веки поднялись, и на Холвек посмотрели голубые глаза. Мощный, насыщенный цвет; Холвек решил, что перекраску, наверное, сделали совсем недавно. Искусственный краситель спустя какое-то время обычно тускнел.

Мужчина осторожно сел и потер глаза, а затем столь же осторожно сжал ручку сумки, и он встал.

– Спасибо, полисмен! – сказал он и быстро ушел.

Он уже почти скрылся из вида за углом туалета, когда ошарашенный Холвек пришел в себя и заорал:

– Эй!

В четыре прыжка Холвек добрался до туалета, обогнул его – и остановился, не в силах поверить своим глазам.

Перед ним протянулись пятнадцать метров пола. Справа от Ховека была гладкая задняя стена туалета (вход находился за дальним углом). Какая-то женщина только что вышла из-за этого угла и направилась в сторону Холвека.

Больше никого видно не было.

Холвек двинулся наперерез приближающейся женщине.

– Мисс, вы видели мужчину в коричневом костюме, который прошел здесь только что?

Она покачала головой и прошла мимо него.

Все еще слегка потрясенный невероятным происшествием, Холвек пробежал эти пятнадцать метров, затем обогнул туалет по кругу, не прекращая поиски.

А затем он вызвал штаб-квартиру службы безопасности космопорта и сообщил о том, что случилось.

* * *

В темной комнате на экране формировались, растворялись и снова появлялись странные геометрические фигуры. Цвет рубил, извивался и прыгал с места на место: доминировали оттенки красного и зеленого.

Холвек смотрел на безумное перемещение фигур, которые сохраняли свою форму, и оттенков, которые ее не сохраняли. Фигуры двигались, а цвета растворялись, сливались воедино и меняли свой облик.

С экрана в комнату вторгся тихий голос:

– То, что мы видим, это простой и – чему я очень рад – завершенный гипнотический опыт. Принимая во внимание рассказ лейтенанта Холвека, я делаю вывод, что его загипнотизировали и удерживали в этом состоянии до тех пор, пока голубоглазый мужчина в кожаном костюме не ушел. Судя по картинам, которые мы извлекаем из него, прошло около трех минут, прежде чем он вообще сдвинулся с места.

Холвек слушал недоверчиво, но нехотя смирялся с тем, что ему говорят. Что-то явно произошло.

Голос продолжал:

– Поскольку человек всегда замечает не только то, что его учили замечать, а гораздо больше, в ходе этой реконструкции мы обнаружили наблюдения, которые лейтенант сделал, пусть даже для их интерпретации ему не хватило подготовки. Мы видим его реакцию, когда он обнаружил кожу вместо ткани, его осознание того, что тот человек умен. Мы обнаружили и другие, гораздо менее заметные факторы...

– Эй! – вдруг сказал Холвек. – Я помню одно чувство. Он выглядел довольно молодым, лет тридцати, но его глаза, то, как они были перекрашены... в общем, у меня возникло ощущение, что он старше.

– Я вот о чем думаю, – сказал голос, – не украл ли он у вас что-нибудь, лейтенант? Тут есть один особый туманный круг, который скользит по экрану справа налево.

Шок.

– Господи! – воскликнул Холвек, шумно выдохнув: – Вы так говорите, словно я был во власти этого парня...

Но, даже протестуя, он уже поспешно рылся в карманах.

– Не-а, не похоже, что он... – Холвек умолк. – Расписание! – выпалил он.

Имя прибывающей важной персоны едва не сорвалось с его губ, но эта информация, разумеется, была засекречена.

– Где-то через час прибывает человек, за которым мы должны следить, – слабым голосом закончил Холвек. – В расписании указано, как он выйдет из корабля, где он будет в тот или иной момент... – Он умолк и обмяк, внезапно ощутив свою беспомощность. – Боже мой! – безнадежно воскликнул он. – Что-то менять уже поздно.

– Закорючка, которая находится в центре медленно вращающихся квадратов – то, как вы воспринимаете голубоглазого человека, не только его внешность, но и то, что можно назвать его психикой. У него есть какая-то цель, связанная с прибывающей важной персоной, и она имеет отношение к его кожаному костюму.

Голос начал стихать.

– Лейтенант, эта закорючка – наш контакт. Именно с ней нам придется работать...

Крошечный динамик в ухе Холвека сказал:

– Лейтенант, эта закорючка только что появилась на экране. Можете быстро определить, на кого вы смотрели?

Холвек напрягся, а затем протянул руку к своему спутнику. Еще не понимая, что делает, он коснулся руки другого человека, но затем отстранился. Очевидно, что в наушнике инспектора Длейка прозвучало то же самое сообщение, и он, действительно, тоже резко остановился. Холвек и Длейк, двое мужчин в гражданской одежде, встали у одного из выходов из огромного зала ожидания.

Они ждали, когда разум и глаза Холвека опознают то, что он подсознательно заметил. Это показалось Холвеку слегка странным.

Прошла минута, но он не увидел ничего, кроме незнакомых лиц и мешанины из движущихся человеческих силуэтов. Но сильнее всего Холвека сейчас тревожило поведение начальства: оно решило, что шеф космического патруля Эмиль Гудер – такой молодой и безжалостный человек, которого ненавидят многие, – должен прибыть в тот момент, когда в космопорте больше всего пассажиров.

Океан тел окружит этого великого человека, спрячет его и укроет от врагов. А то, что не может сделать океан из людей, сделают Холвек и его сотрудники службы безопасности в штатском.

В конце концов он нехотя покачал головой.

– Нет, – буркнул он.

Крошечный микрофон, прикрепленный к его носу, окрашенный в телесный цвет и практически невидимый, уловил это слово.

– Если то знакомое лицо где-то здесь, я его не вижу, – продолжил Холвек.

– Не останавливайтесь! – приказал голос. – Поворачивайте голову – медленно, словно кинокамеру. Компьютер наблюдает вместе с вами. Возможно, человек, которого вы видели, случайно повернулся спиной.

«Если это случайность, то она произошла ужасно быстро», – подумал Холвек, но все-таки пошел именно так, как ему приказывали. Вдруг ему в голову пришла мысль: «Я снова это делаю. Я снова отношусь к работе слишком серьезно». А ведь это просто работа. Личность человека, которого нужно защитить, его не интересовала. Если он и думал о нем – а он, конечно, невольно это делал, – то лишь мельком. Ему казалось, что Гудера ненавидят только те, кто не понимает, как сложно поддерживать порядок.

У Холвека сейчас была одна задача: вернуть себе игривое настроение, фальшивую улыбку и слащавый тон голоса. Он считал это своего рода шалостями для взрослых; именно с ними он связывал свою гибкость ума. Лично он – в отличие от большинства его коллег – мог изучить ситуацию с самых разных, безумных точек зрения.

В тот самый момент, когда эта мысль оформилась в голове Холвека, Длейк сухо заметил:

– Наверняка это заговор мятежников.

Холвек помедлил, а затем еле заметно улыбнулся.

– Скорее всего, тут замешана ревнивая любовница. Все знают, что он – дамский угодник.

Нетерпеливо взмахнув рукой, Длейк снова заговорил:

– Я приказал авиаполиции арестовать тех, кто поддерживает мятежников. Мне уже пора, так что общаться с этими гадами придется тебе.

И действительно, спустя минуту с небольшим поступила информация о том, что доставлен первый подозреваемый. На узком костлявом лице Длейка появилась мрачная улыбка.

– Увидимся у ворот прибытия, – бросил он через плечо, уходя. – Когда решишь эту проблему.

Холвек уныло посмотрел ему вслед; слова Длейка не вполне его убедили. «Всего несколько минут назад мое подсознание увидело того голубоглазого типа, – подумал он. – А он тоже меня видел? И если да, то как ему удалось так быстро отключить во мне ощущение того, что он рядом?»

Эта мысль показалась Холвеку уместной. И в каком-то смысле он был прав.

* * *

Когда Н'Га (те самые несколько минут назад) почувствовал, что Холвек его узнал, то прежде всего испугался. Затем, отчаянно пытаясь вести себя непринужденно, он сделал поворот на 180 градусов. Проще говоря, он повернулся к Холвеку спиной.

На таком расстоянии он больше ничего не мог сделать – но этого оказалось достаточно. Прямое мысленное давление исчезло, и Н'Га получил передышку. Он тоже решил, что все произошло случайно.

Кроме того, он сделал вывод, что Холвек, вероятно, не сможет опознать его по затылку, пусть и обладающему особыми чертами. В тот момент, когда Н'Га – в первый раз – ушел от сотрудника службы безопасности, тот уже находился в глубоком трансе. Вряд ли мозг человека способен понять, что произошло.

Обретя уверенность, Н'Га принялся наблюдать за длинными потоками людей, двигающимися к выходу L-2. Но на самом деле его внимание было приковано к Ай'До. Ему, самому большому и сильному члену семьи, поручили забрать из шкафчика довольно тяжелую сферу и отнести ее к выходу, за которым начиналась зона прибытия. Стоя в отдалении, Н'Га следил за тем, как Ай'До опустил монету в прорезь нового шкафчика и открыл дверцу. Затем он толкнул в арендованное пространство чемодан, в котором лежала сфера, и снова запер дверцу.

Н'Га сделал пометку в уме: пересадочный зал H, шкафчик 1033.

Ай'До подошел к нему и отдал второй ключ. Обычно в ходе подобной операции они ничего не говорили друг другу, но пока здоровяк отворачивался, Н'Га сказал:

– Избавься от своей пластины-идентификатора. И передай остальным, пусть сделают то же самое. Они заметили меня и теперь порвут эту зону в клочья.

Огромный комплекс космопорта идентифицировал пассажиров по энергетическому коду, отпечатанному на пластинках с их именами. Для улетающих пассажиров машина работала на пропускных пунктах, сравнивая информацию на заряженной пластине со списками пассажиров, багажными бирками, сводками из полиции и служб передачи сообщений. Если возникала проблема, служащий в форме останавливал человека у выхода и направлял к центру коррекции.

Люди, которые приходили встречать корабли, также проходили через контрольно-пропускной пункт; там на их пластины наносилась временная категория доступа. Именно там члены семьи воровали пластины, которые позволят им пройти, и передавали жертвам те пропуска, которыми пользовались в течение предыдущего часа. Семья по опыту знала, что именно после этого промежутка времени машины начинали приходить в замешательство.

Ай'До, удивленный, остановился.

– Ты, вероятно, подверг опасности всю нашу семью, – сказал он, нахмурившись.

Н'Га быстро взглянул на него и заметил, что тот в ярости.

– Давай выпьем кофе и поговорим, – успокаивающим тоном сказал он.

– Ты нарушил нашу философию, выбрав такого человека, как Гудер. За это, возможно, нам придется дорого заплатить, – осуждающе сказал он.

Н'Га взял его за руку и передал ему первый стаканчик в знак примирения.

Но когда они уселись за стойкой, стало ясно, что Ай'До не собирается переключаться на другие темы.

– Это будет очень смешно, – резко сказал он, – если твоя линька сорвется просто потому, что тебя заинтересовали мятежники.

– Нас пугает мысль о том, что станет с семьей во вселенной, в которой технологии постоянно нас догоняют, – мягко сказал Н'Га.

– Именно этим постоянно занимаются человеческие существа, – презрительно сказал Ай'До. – Они готовятся к будущему. Вот почему они постоянно попадают в неприятности.

– Если бы никто не думал о будущем и не стремился приблизиться к нему, нам не на ком было бы паразитировать.

Прежде чем Ай'До успел добавить что-то к презрительному жесту, которым он отмахивался от рассуждений Н'Га, из-за колонны вышел Г'Ан – тот, что с красивым лицом, – и сел рядом с Н'Га. Его появление заставило Н'Га вспомнить кое о чем, и он сказал:

– Кстати, о выборе образа... Посмотрите на себя. Твое большое тело, Ай'До, выглядит очень подозрительно. А ты, Г'Ан, прямо нарушил принципы семьи, выбрав столь симпатичную внешность. Что же касается девушек и их стремления найти прекрасные лица... – Н'Га пожал плечами. – За рамки семейной философии выхожу не только я.

– Вся беда в том, что мы перенимаем слишком много человеческих привычек, – сказал Г'Ан. – Эта история с Гудером – просто наиболее экстремальный... – Он помолчал. – На самом деле, именно поэтому я здесь. Я думал, что тебе, возможно, будет интересно узнать, что прямо сейчас идет допрос пяти-шести человек, которые сочувствуют мятежникам. Мы должны что-то с этим сделать?

– О боже, нет! – воскликнул Н'Га. Его раздражение вскипело, выходя из-под контроля. – Олухи! Что я вам говорил?! Послушайте меня! Судьба отдельных мятежников нас не касается. Я вообще не собираюсь устанавливать связи с ними. Я говорил о том, что своими действиями мы должны приносить им пользу, потому что того требуют наши долгосрочные интересы.

Он умолк. Гнев внутри него исчез так же стремительно, как и появился.

– То, что ты только что сделал, – это еще один пример, – вздохнул Г'Ан. – Все эти эмоции... Мы подбираем худшие характеристики людей, а это крайне вредно для нашего главного интеллектуала, особенно во время линьки.

Н'Га, уже успокоившись, встал.

– Свои роли вы знаете, – сказал он. – Пошли.

– Не забывай, – бросил Г'Ан ему в спину, – если что-то пойдет не так, я с радостью заберу себе С'Ил, у которой самая симпатичная из всех симпатичных мордашек, о которых ты говорил.

Н'Га ушел, не ответив. Но слова Г'Ана снова напомнили ему – как будто он в этом нуждался, – что в случае провала его ждут и такие последствия.

* * *

Голос в ухе Холвека сказал:

– Вот отчет, который прислал один из наших компьютеров, находящихся в Плеядах: в начальный период космических исследований там нашли расу инопланетян, которые похожи на людей. Эти существа верили, что их солнце как-то по-особому действует на кожу. Они разработали метод, который позволял заключить излучение этого солнца в сферический транспортабельный контейнер: им казалось, что он дает им возможность путешествовать по Вселенной. Вся эта история – одна из тайн галактики, ведь вскоре после этого – меньше чем через пятьдесят лет – все представители этой расы бесследно исчезли. Дополнительных данных об истории и мифологии этой кожи еще нет...

«Господи, чего только не придумают!» – подумал Холвек. Ему уже сообщили не менее десяти разных связанных с кожей фактов в истории человека, Земли и галактики. Именно клетки кожи дифференцировались у тех существ, которые могли регенерировать свои конечности. Древние египтяне ассоциировали кожу с рождением и часто носили одежду из трех слоев кожи, сшитую вместе в ходе ритуала. «На такой работе узнаешь много нового, но все это – полная хрень», – с отвращением подумал Холвек.

Голос продолжил:

– Лейтенант, только что поступила дополнительная информация от вашей символограммы. Как вам известно, существует много исследований, посвященных воровству в космопортах...

Холвек кивнул. Информацию об этих исследованиях он получил в ходе подготовки. В космопортах еще сохранились карманники старой школы, которые забирали бумажник, забирали все содержимое, а затем бросали его в переработчик мусора. А вот воры второго типа не забирали все из сумки или кармана жертвы. Подобная операция, если рассматривать ее этапы последовательно, явно была комплексной: украсть бумажник, забрать две-три банкноты, положить их в свой карман, закрыть бумажник и положить его обратно в карман жертвы – и все это пока оба человека стиснуты толпой.

Изучая жертв, которых обокрали воры второго типа, исследователи обнаружили то же самое воздействие гипноза на мозг, что и у Холвека. Отличие, как с удовлетворением говорил себе Холвек, состояло в том, что на этот раз они применили свою систему к наблюдательному сотруднику службы безопасности.

Несколько секунд спустя голос в его ухе сказал то же самое:

– Проблема со среднестатистическими жертвами – в том, что они даже мельком не видели вора. Те, кто видел его, настолько не осознавали его присутствие, что все они, вместе взятые, не смогли бы сообщить столько, сколько вы, лейтенант Холбек, подметили сегодня. Поэтому теперь мы знаем, что они – постоянные паразиты. Они живут здесь круглый год. Они спят здесь... Лейтенант, помните те квадраты, которые появились на экране сразу после гипнотической последовательности?

Холвек вспомнил их, но не мог понять, что они означают.

– Они медленно вращаются, но не двигаются. В наши дни подобная конфигурация редко встречается, разве что у людей, которые не покидают свою деревню или не отходят далеко от своего дома. В данном случае эта последовательность заставляет предположить, что спящий живет в космопорте и не выходит за его пределы.

«Будь я проклят», – подумал Холвек. Услышанное не вполне его убедило, однако поразило до глубины души.

Психолог-интерпретатор продолжил:

– Поэтому вы, возможно, случайно позволили нам мельком взглянуть на одно из этих существ в период его ночного отдыха.

Холвек почувствовал, что должен поправить собеседника.

– Сэр, это произошло не ночью, а приблизительно час двадцать пять минут назад.

– Спасибо. Ваш комментарий принимается, и его следует проанализировать. Лично я бы предположил, что члены этой банды спят, когда в зале больше всего людей, в период с шести утра по час ночи.

– Лично у меня в тот момент возникло ощущение, что он лишь притворялся спящим, – сказал Холвек.

– Хм... Это нужно проверить прямо сейчас. Подождите секунду.

Дожидаясь ответа, Холвек подумал, что космопорт – исключительно конкретное место. Он был похож на тоннель. В одном его конце находился космический корабль, который привез массу людей. В другом конце эти люди выходили, чтобы бесконечный поток общественного и частного транспорта подхватил их и доставил по месту назначения за периметром космопорта. И конечно, этот тоннель работал столь же эффективно в обратном направлении, когда люди отправлялись к другим планетам и звездам.

Пока эти мелкие мысли – уже не в первый раз – мелькали в голове Холвека, голос продолжил:

– Лейтенант, наше исследование подтверждает вашу догадку. Спящий притворялся. Более того, он лег на скамью именно для того, чтобы вы его нашли.

– Хочу сообщить вам любопытный факт, – невозмутимо сказал Холвек. – Вам известно, что вы молчали две с половиной минуты, прежде чем ответить?

Голос хмыкнул, а затем, после паузы, взволнованно заговорил:

– Лейтенант, я передавал вам информацию практически постоянно. Компьютер проверил ваш комментарий за несколько секунд.

– Значит, вам стоит провести расследование, – ответил сотрудник службы безопасности.

Еще одна пауза.

– Судя по картинке, кто-то зашел сюда и загипнотизировал меня! – воскликнул голос. – Чтобы выяснить, какие данные были удалены из моей памяти, понадобится время.

– Сколько времени? – спросил Холвек. – Вы успеете... – он посмотрел на свои часы, – за шесть минут? Именно тогда я должен провести последнюю проверку у ворот прибытия.

– Это невозможно. Мне нужно так же тщательно исследовать свое подсознание, как и в вашем случае. На это уйдет не менее получаса.

– Значит, враг удалил или внушил вам некий факт, который считает критически важным, и мы не знаем, что это.

– Боюсь, что так.

Холвек продолжил двигаться вместе с толпой, не зная, как реагировать на новую информацию.

– Происходящее поможет расследовать будущие инциденты подобного рода, – продолжил голос. – Но прямо сейчас вам лично, возможно, грозит опасность.

– Что вы имеете в виду? – спросил Холвек и удивился, обнаружив, что внезапно охрип.

– Только у вас есть шанс снова опознать его, и, поскольку он выбрал вас, он должен знать, кто вы и где вас найти.

Так как Холвек сам отличался живостью ума, быстро спросил:

– Почему он сразу меня не убил? Зачем ждать?

– Он хочет, чтобы вы что-то сделали, когда прибудет важный гость. Что именно – не ясно. И я должен сказать, лейтенант, что ваша реакция на него в момент контакта не позволяет идентифицировать его как убийцу. Он явно представляет опасность, но я не могу сказать, в чем именно состоит его замысел.

– Я буду начеку, – автоматически ответил Холвек.

«Что бы это ни значило», – мрачно подумал он.

* * *

Постепенно, один за другим, члены семьи собрались в большом зале ожидания. Н'Га почувствовал их присутствие, но, если не считать двух исключений, не старался найти родичей, когда их сообщения-метки коснулись его разума.

Д'Лаб отметился первым. Затем, по порядку: А'Ис, Ай'До, П'Вай, С'лл и Р'Теф также отметились ментально.

Ай'До принес сферу в туристической сумке. В ключевой момент он достанет сферу, и кожа, восхитительная кожа, вступит во взаимодействие с ней.

Н'Га нашел Ай'До и его сумку и с того момента, в общем, не терял контакта с ним. Это было важнее всего. Но он также быстро разыскал С'Ил и, обменявшись с ней взглядом, понял, что у них все хорошо.

Даже в нормальной ситуации собирать стольких членов семьи здесь было бы опасно. Обычно они тщательно разделялись, размазывали себя тонким слоем среди многочисленных зданий. Но сейчас для Н'Га настало время трехузловой кожи, и каждый, нервничая чуть больше, чем обычно, пришел, чтобы оказать ему посильную помощь.

Ощущая собственное напряжение, Н'Га нашел лейтенанта Холвека и сразу начал сближаться с ним, двигаясь спиной вперед.

У ворот прибытия Холвек заметил, что десять его людей заняли правильные позиции и готовы протискиваться сквозь толпу, отталкивать чужаков и, если необходимо, царапать, бить и стрелять.

Он все еще стоял и разглядывал толпу, автоматически борясь за позицию – Ведь мы, в конце концов, уже сотни раз действовали по этой программе защиты – когда они вышли из корабля и зашагали вниз по скату. Как обычно, несмотря на все усилия его команды, несколько обычных пассажиров все-таки протиснулись мимо человека, которого нужно охранять. По крайней мере десять из них теперь возглавляли толпу пассажиров, и, если честно, Холвеку потребовалось приложить все силы, чтобы пронзить взглядом группу этих «лидеров» и разглядеть лицо Эмиля Гудера.

Как и раньше, он не мог поверить, что не сразу узнал эти стиснутые челюсти, серые стальные глаза, почти львиную голову, лишь частично скрытую под копной светло-каштановых волос, и, конечно, крепкое тело, которое ни с чем не спутаешь, не маленькое, но и не слишком высокое – около 180 сантиметров в высоту.

Гудер, очевидно, видел фотографии Холвека, и, подойдя поближе, он с сомнением посмотрел на него. Когда Холвек назвал пароль, Гудер кивнул; его суровое лицо расслабилось, и на нем появилась еле заметная улыбка – или то, что ее заменяло.

А затем он завизжал.

Холвек, стоявший сбоку, лишь смутно понял, что кто-то высоко поднял яркий сферический объект. В ту же секунду кто-то толкнул Холвека, и тот почти невольно заглянул в широко раскрытые голубые глаза человека. Это лицо он сразу узнал. Когда Холвек схватил человека, голос в наушнике воскликнул:

– Лейтенант, это закорючка!

– Я поймал его! – заорал Холвек и еще крепче вцепился в мужчину.

Позднее он вспоминал, что в те критически важные секунды его переполняло удивление: тело, которое он удерживал на месте, не сопротивлялось; более того, оно почти обмякло.

Тогда он понял, что Гудер перестал кричать и начал протискиваться сквозь толпу.

«Ну наконец-то!» – торжествующе подумал Холвек и повернулся к инспектору Длейку.

– Помоги мне. Возьми наручники и пристегни его к этому ограждению...

Когда к двум сотрудникам службы безопасности присоединилось пятеро рядовых охранников, голубоглазого человека, по-прежнему не сопротивлявшегося, действительно заковали в наручники. Он осел и повалился на пол. Он казался настолько хорошо обездвиженным, что Холвек, подобрав ключи, почувствовал, что может вернуться к воротам.

Он ликовал, чувствуя, что его педантичность снова дала свои плоды. Теперь он стыдился безумных гипотез, которые ранее впустил в свое сознание, весь этот компьютерный бред про кожу и карманных воришек, которые живут в здании космопорта. Ну, может, они действительно здесь есть, и, может, в их арсенале есть пара трюков, но у тщательно подготовленной полицейской контроперации тоже есть свои плюсы.

Он разыскал начальника одного из своих подразделений, сержанта Рула.

– Ты поймал того малого, который врубил яркий свет? – спросил Холвек.

– Простите, но нам не удалось к нему подобраться, – удрученно ответил Рул.

Очень жаль.

– Ну ладно, одному за всем не уследить. Кроме того, главную задачу мы выполнили.

Он удовлетворенно повернулся к своему важному пленнику, приказал отцепить его от ограждения (но не снимать наручники), а затем помог то ли отнести, то ли оттащить пойманного голубоглазика – самого Мистера Закорючку – в одну из зарешеченных комнат.

Пришел врач и осмотрел бессознательное тело, лежащее на койке.

– Шок, – диагностировал он, а затем добавил: – Вытащите его из этого кожаного костюма. В нем слишком жарко.

Охранники молча сделали это и завернули арестованного в халат. Человек открыл глаза, осмотрелся и сказал:

– Что произошло? Я – Эмиль Гудер.

Позднее, когда протестующего человека отвели в психиатрическую плалату для наблюдения, Холвек вернулся за кожаным костюмом. Костюм исчез.

– Сэр, а компьютер может что-нибудь сказать об этом? – спросил Холвек.

– О чем? – В голосе зазвучало удивление. – Кто это?

– Лейтенант Холвек, и...

– Почему вы на этой линии, лейтенант? – озадаченно спросил голос.

В эту секунду один человек из группы пассажиров врезался в Холвека и оттеснил его на несколько метров. Большую часть этого вынужденного путешествия Холвек провел лицом к лицу с незнакомым человеком, у которого были веселые голубые глаза. Холвек, пытавшийся отойти в сторону, особо об этом не задумывался.

Внезапно он высвободился. Толпа пронеслась рядом с ним и прочь от него. А голос в его ухе сказал:

– Лейтенант, несколько минут назад вы задали мне вопрос...

– Какой? – удивленно спросил Холвек и недоуменно добавил: – Сэр, что я делаю на этой линии?

– Понятия не имею, – раздраженно ответил голос психолога. – Поэтому я просто вас отключу. Ладно?

– Ладно.

* * *

Н'Га провел ночь в своем любимом кабаре вместе с С'Ил. Они говорили о совершенно банальных вещах. Она рассказала о том, кого обворовала, куда направлялись жертвы и как они выглядели. А он – о том, что узнал про тело Гудера, которое теперь стало его телом (до следующей линьки).

Члены семьи не отличались блестящим умом. Их интересовали только самые простые вещи – подробности кражи, история об особой вещи, найденной в чьем-то бумажнике, необычная профессия жертвы.

Пока Н'Га и С'Ил танцевали, прижимаясь друг к другу, словно любовники, их сознание было почти пустым. Они слушали певцов и музыкантов, наблюдали за ними, ощущали каждую ударную долю и каждую необычную ноту, и радовались им так же, как и окружающие их люди, которые выше всего ценят ритм и мелодию. А затем Н'Га и С'Ил ели и пили, словно обычные мужчина и женщина.

Перед рассветом С'Ил и Н'Га расстались, и каждый пошел своим путем в офис, который в этот час пустовал. В комнате офиса стояла койка. И на этой койке они занялись любовью тем способом, который был прописан в правилах их древнего ордена. А затем, когда в огромные внутренние пространства порта потекли толпы людей, С'Ил и Н'Га вернулись к мигающим огням и непрекращающемуся шуму. Довольно быстро они нашли жесткие скамьи и растянулись на них, он в одном здании, она в другом, и крепко заснули.

В космопорте, который каждые сутки наполнялся и извергал из себя содержимое, словно огромный живот, начинался новый день.

Альфреду Ван Вогту шестьдесят один год. Он родился в канадском городе Эденберг и перебрался в Лос-Анджелес, чтобы стать писателем. В число его недавно опубликованных романов входят «Зверь», «Корабль-бродяга» и «Поиск будущего». Впоследствии он станет одним из величайших писателей-фантастов XX века, и в 1995 году Американская ассоциация писателей-фантастов присвоит ему звание Великого магистра. Этот титул он будет с гордостью и смирением носить до последнего дня своей жизни – 26 января 2000 года.

Сводка

Джон морресси

Одного из персонажей «Страха и ненависти в Лас-Вегасе» Хантер С. Томпсон описал так: «Вот он, один из прототипов, созданных Господом, мощный мутант, изначально не предназначавшийся для массового производства – слишком странный, чтобы жить, и слишком редкий, чтобы умереть». Если эти слова можно было бы применить не только к человеку, но и к истории, они бы точно подошли к рассказу «Сводка». Итак: абсолютно очаровательный, но безумный экскурс в сторону геополитической херни.

Что произошло ранее:

Вулканическая активность, в общем, прекратилась. Признаков того, что скоро начнется новый всплеск, нет, но Эдвард Т. Эверсон тем не менее сильно обеспокоен сложившейся ситуацией. Бюджет на исследования космоса урезан почти на 850 миллионов долларов – несмотря на отчеты о нападениях на Мартас-Виньярд, Нантакет и Мономой-Пойнт, а также на слухи о беспорядках на Балканах. Дети не спят, устают и капризничают.

На Уолл-стрит царит атмосфера уныния, слегка смягченная осторожным оптимизмом. Цены на акции упали до рекордного уровня за последние тридцать семь лет, но эксперты сходятся на том, что все признаки упадка налицо. Эдвард Т. Эверсон и его жена Теодора Питтмен передумали продавать имущество, которое подарил им на свадьбу отец Теодоры, джентльмен старой закалки.

После ожесточенных дискуссий и большого числа скандалов Птолемеева система была развенчана и отброшена. В этот период неопределенности большую популярность, особенно у интеллектуалов и молодежи, приобрела теория Коперника. Канарейки одичали и активно размножаются. Правительство Испании перешло в режим настороженного выжидания. Вестей с севера пока нет.

Местные жители в хорошем настроении; побережье Мексиканского залива готовится к прибытию урагана «Эльвира». Премьер-министр вынес свое дело на суд общественности, но закрытие старой школы привело народ в ярость. Эдвард Т. Эверсон отказывается вмешаться в это дело; в интервью он заявил, что у него другие обязанности, и лишь после долгих уговоров согласился занять пост председателя. Активисты ведут политическую кампанию во всех пятидесяти семи штатах. Небольшое стадо лжекосаток (Pseudorcacrassidens) выбросилось на берег рядом с городом Форт-Пирс, штат Флорида, и 125 из них погибли. Ученые не могут объяснить причину данного массового самоубийства.

Продолжаются дебаты на тему «(удалено)». 15 декабря на закрытом заседании сената произошла следующая оживленная дискуссия:

М-р Хартленд: (удалено).

М-р Аутрайдер: (удалено).

М-р Хартленд: (удалено).

М-р Аутрайдер: (удалено).

М-р Хартленд: (удалено).

М-р Аутрайдер: (удалено).

В сенате прошло голосование по вопросу о (удалено). Результаты голосования: (удалено). Проект (удалено).

Число потерь растет на всех фронтах; в одном лишь восточном секторе убито 65 178 и ранено 584 293 человека, но сыновья Эверсона, Эдвард-младший и Билли, вернулись домой живыми и невредимыми. Вероятность того, что стороны придут к полюбовному соглашению, мала; представители как компании, так и профсоюзов обвиняют наемных агитаторов в разжигании беспорядков. Америка выбрала политику слежения за весом.

Неизвестные всадники замечены в восточных пригородах Лонг-Айленда, и ожесточенные столкновения произошли на автомагистрали 94, сразу за границей штата Монтана. В доме Эверсонов в Нью-Кейнане, штат Коннектикут, царит веселье: стало известно, что Эдварда назначили исполнительным директором. Его сыновья тоже чувствуют себя неплохо: Билли – успешный цыган, а Эдвард-младший захватил три соседних королевства, не понеся потерь в живой силе и материальных убытков. Образцы породы с Юпитера разочаровали.

Вступление Эдварда Т. Эверсона в должность президента прервано появлением посланцев: они принесли весть о том, что старая школа сгорела дотла. Боги проявляют признаки гнева, которые ни с чем не спутаешь. Ураган «Эльвира» собирает рекордный урожай: тридцать один человек погиб, тысячи остались без крова. Эверсон доводит церемонию до конца, амнистирует всех заключенных кроме политических и приказывает напоить вином крестьян. Бродячие кошки объявляются вымершим видом.

Последняя крепость альбигойцев пала. Скорость строительства великой трансконтинентальной железной дороги теперь невероятно возрастет. Индия, возможно, не выживет. Вот последние результаты:

Север: 0

Восток: 0

Запад: 0

Юг: 0

Эверсоны: 0

* * *

Затмение прошло, как и было запланировано, и администрация довольна его результатами. Несмотря на то что взаимно приемлемое перемирие завершилось, боевые действия полностью прекратились, потери продолжают расти. В четверг – в третий раз за эту неделю – поезд, отправляющийся в 5:07 с Юнион-стейшн, опоздал на сорок одну минуту. Сегодняшнее совещание отложено. Чтение стихов, концерт струнного квартета «Анапест» и выставка реалистичных картин известного сюрреалиста, на которых изображены ботинки и ноги, отменены.

Причины внезапной отставки президента Эдварда Т. Эверсона не указаны. Стало известно, что на месте старой школы будет построено правительственное здание. Теперь, когда мальчики покинули дом, Эд и Тео Эверсоны реже принимают гостей. В последний раз их видели незадолго до Дня труда. Слухи о том, что отставка Эда связана с резней в Дроэде^[15], абсолютно беспочвенны.

На границе между штатами Нью-Йорк, Нью-Джерси и Коннектикут уже второй год подряд не видели бабочек. Дни становятся короче.

В ходе организованной правительством кампании по борьбе с нежелательными лицами арестовано более трехсот человек. Собаки восстали против своих хозяев и отказались притворяться мертвыми. В субботу вечером друзья Эда и Тео Эверсонов собираются устроить прощальную вечеринку на бирже труда портовых грузчиков. Несколько крупных телеканалов не транслируют ничего, кроме испытательной таблицы. «Мы едем на «Лузитании»^[16], – сказал Эверсон в интервью, которое взял репортер данного издания. – Я бы предпочел вернуться на «Гинденбурге»^[17], но Тео боится высоты». После леденящей кровь погони Эдварду Т. Эверсону-младшему удалось уйти от наемных убийц и получить политическое убежище в Нью-Кейнане, штат Коннектикут. Небо в последнее время стало темнее.

Выдержка из рождественского меню Cafй Voisin:^[18]

Potages

Consomme d'Elephant

Poissons et Entrees

Louge de Charneau a la Anglaise

Kanguroo de Conserve sauce Piquante

Cuissot de Loup sauce chasseur

Plat d'Antelope aux truffes

Chat accompagne de Rats

Эдвард Т. Эверсон, бывший Верховный Командор Отставных ветеранов Балаклавы, отправился инспектировать фортификации. На него произвела впечатление линия Мажино, он был в восторге от Стены плача и почему-то захихикал, увидев систему «Сейфгард»^[19]. На восточном побережье зарегистрированы рекордные приливы. Цены продолжают расти, но министр финансов сохраняет оптимизм. Песня «Счастливые дни вернулись»^[20] покинула первую десятку хит-парада. Эдвард Т. Эверсон объявлен посторонним лицом; его стиль жизни признан недействительным. Периодически вспыхивающие бои в центральных нагорьях привели к снижению потерь, но сильно повысили расходы на стирку.

ЭВЕРСОН, Эдвард Т. – скоропостижно скончался в Нью-Кейнане, штат Коннектикут. Возлюбленный муж Теодоры, заботливый отец Эдварда-младшего и Уильяма, которые выбрали курс выжидательной настороженности.

Солнце не вставало с понедельника. Вестей с востока нет.

Эдвард Т. Эверсон-младший серьезно обеспокоен ситуацией.

А теперь читайте дальше.

Джон Морресси, сорока трех лет, – автор романов «Рыцарь школьной доски» (The Blackboard Cavalier), «Традиция Эддисонов» (The Addison Tradition) и «Долгое причастие» (A Long Communion); кроме того, он только что опубликовал две первые части серии фантастических романов, главным героем которых является Дел Уитби. Джон Морресси продолжит писать романы и рассказы, а также преподавать английский язык в колледже Фрэнклина Пирса, пока не скончается в Салливане, штат Нью-Гэмпшир, 20 марта 2006 года.

Интермеццо № 4: стихия

Д. М. Раулз

– Один из самых крупных, один из лучших, бла-бла.

Техника ее особо не поразила, но ох как же ей хотелось посмотреть на луну, на Кастора и Поллукса, на Альфу Лиры.

Он не посмеялся ее глупой шутке про луну, но поправил окуляр и продолжил бубнить.

Наконец-то ее очередь! Стремянка заскрипела; она едва не упала.

Она молча заглянула в окуляр.

Спускаясь, она повторила слова клятвы.

Возвращаясь домой, она решила не упоминать о том, что по небу катилась голова печального поэта, заливая линзу телескопа сладкой поющей кровью.

Вес перышка (вес сердца)

Кори доктороу

В юриспруденции существуют особые условия, которые определяют границы свода законов, как выглядит нарушение этих законов и, что самое главное, какие наказания полагаются за нарушения законов и срок действия этих наказаний. Когда человек вернул долг суду и полиции, его снова допускают в общество. Но не существует законов для тех, кто нарушает правила общества. Как вернуть себе роль в мире после того, как ты провинился? Можно ли это сделать? Могут ли люди, которые находятся по обе стороны данного уравнения, заслужить прощение или даже мечтать о нем? Или стоит просто отступить? В какой момент убежище, в котором человек прячется от чужих мнений, становится тюрьмой и когда тюрьма становится убежищем?

Прервав мой транс, в ходе которого я непродуктивно щелкал мышкой, в мой кабинет зашла Маргарет. Вид у нее был пристыженный.

– Мне дали одного из этих роботов, которые таскаются за тобой повсюду. – Она сделала шаг, чтобы не заслонять прочную картонную коробку высотой по пояс. – Поможешь открыть?

Я встал и сделал пару наклонов, чтобы размяться; раздался хруст, словно я выжимал простыню, сделанную из «пупырки».

– Ох.

– Действуй, старина, – сказала она и протянула мне канцелярский нож.

* * *

Десять минут спустя у нас уже была аккуратная горка из картона, еще одна – из пенопласта, а также робот – оранжевый, двухколесный, доходивший до половины моего бедра. Он был оснащен грузовой капсулой, рассчитанной на двадцать пять килограммов того, что нужно перенести – продуктов, наверное. У него был динамик с Bluetooth (чтобы вы могли слушать какой-нибудь саундтрек, пока робот едет за вами по пятам), а также внутренний порт USB, чтобы можно было поставить телефон на зарядку.

– Мэт, – сказала Маргарет. – Назову его «Мэт»^[21]. У моего брата был робот из «Вархаммера» по имени «Мэт».

– У него был робот?

– Это его персонаж. В игре. Ну, типа, как в ролевой.

– «Мэт».

– Робот мой, имя придумаю я, – сказала Маргарет, но слегка сжала мне плечо, чтобы ее слова не звучали обидно.

* * *

Робот изменил ее походку. Как только его подключили к ее телефону, ей пришлось ходить плавно и ритмично и не оглядываться на него («Не превратился ли он в соляной столп?» «Не испачкай мои вкусняшки»). Но когда она поднималась по лестнице, она была вынуждена терпеливо ждать, пока он с визгом карабкался со ступеньки на ступеньку, выпуская два комплекта колес поменьше – спереди и сзади, – чтобы закрепиться за подступени сверху и снизу.

– Тебе не кажется, что Мэту нужно сделать перерыв? – спросил я.

Чтобы попасть в наш дом, один из шести маленьких коттеджей, стоявших на крыше невысокого промышленного здания, нужно было преодолеть шесть лестничных пролетов. Если за нами плелся Мэт, путь занимал двадцать минут.

– Можно оставить его внизу, в коридоре. Запихни его под лестницу, и тогда он никому не помешает.

– Ему будет одиноко.

Лицо Маргарет было невозмутимо, но я предположил, что она шутит. Мы стояли на площадке третьего этажа и ждали, когда Мэт – вжж-клац-вжж – доклацает до нас по лестнице. Если мы пойдем дальше, не дожидаясь его, он заблудится, и тогда Маргарет придется его искать, а его моторы тем временем будут жалобно выть, пока он балансирует под опасным углом в сорок пять градусов посреди лестничного пролета.

– Ну же, Мэт, – сказала она, когда робот добрался до площадки. – Давай наперегонки!

Она умчалась наверх, прыгая через ступеньки, а я поплелся со скоростью Мэта – просто чтобы понять, что он сейчас чувствует.

– Он напоминает мне моего брата, – сказала она.

– Про брата ты никогда не рассказываешь.

– Это да. Не рассказываю, – согласилась она.

* * *

Это была среда, поэтому я должен был практиковаться по программе «Девятый этап». Лира, мой куратор, не требовала от меня показывать ей черновики, но тем не менее заглядывала в мой компьютер, чтобы посчитать нажатия на клавиши и получить статистику о предложениях. Поэтому я не мог обмануть ее, просто печатая «простите простите простите» или «это тупо это тупо это тупо» в течение часа.

Маргарет ходила по коридору за дверью нашей спальни и вполголоса говорила по телефону. Мэтт с жужжанием ездил за ней, время от времени с лязгом врезаясь в плинтус. Все плинтусы уже были в отметинах.

«Девятый этап» был тяжелым. Когда я только приехал сюда, то думал, что мне будет легко. Да, обучающие видеоролики предупреждали: если задание кажется легким, значит, я его не понял, но я их проигнорировал. Потому что тогда я был вот таким (да и сейчас я не намного лучше).

Первую попытку я сделал еще до того, как получил свое жилье, когда я еще жил в общежитии для новоприбывших. Бам-бам-бам; простите, простите, простите; готово. Если я буду работать в таком темпе, то смогу вернуться... когда? Через пару дней?

Лира повела меня на прогулку в лес, чтобы поговорить об этом. Она выглядела старше меня – ей лет сорок, подумал я, – но у нее была прямая спина певицы и вздернутый подбородок, а ее лицо было покрыто морщинами от улыбок, словно она знала шутку, которая постоянно приводила ее в хорошее, расслабленное настроение.

Она не читала мне нотаций, только давала советы и объясняла методы.

– На первой миле мне нравится молчать, – сухим, будничным тоном сказала Лира во время нашей первой прогулки. – Это помогает мне вытряхнуть из головы всю болтовню.

Нет, она не запрещала мне говорить, просто она была из тех людей, которые тебе просто нравятся. И раз она сказала, что молчание полезно для ее психики, я решил помалкивать.

Когда мы прошли милю по лесу, Лира остановилась, сделала глубокий вдох, подняла руки, превратившись в высокую букву Y. Потом она запрокинула голову и закрыла глаза. Затем она посмотрела на меня; ее взгляд был таким безмятежным.

– Давай поговорим о возмещении ущерба.

– А, – сказал я. – Тебе не понравилось.

– Твоя задача – не написать текст, который мне понравится, а кое в чем разобраться.

– А я не разобрался.

– Я тебе так скажу: если бы ты спросил, стоит ли отправить текст тем женщинам, я бы посоветовала этого не делать.

– А.

– Знаешь, почему?

– Лира, я ненавижу сократические диалоги. Я большой мальчик, можешь просто рассказать мне, о чем ты думаешь.

– Хм... Я скорее задаю вопросы, чем даю ответы. Дай подумать. А пока идем дальше.

По дороге нам попался олень, и мы остановились посмотреть на него, а он наблюдал за нами. Я позволил шуткам про болезнь Лайма^[22] подняться из глубин сознания и улететь прочь, так и оставшись непроизнесенными. У нас над головой зажужжал дрон, и олень посмотрел на него, а затем ушел прочь. Он не испугался, не умчался прочь, а неторопливо потопал дальше. Типа: «Иди ты в жопу, дрон. Я сваливаю».

– Ладно, я изложу свои мысли в виде ответа. Прости, если это будет неуклюже, – я давно не практиковалась. Ты написал этим женщинам, разложил все, словно в гроссбухе: вот минусы, вот плюсы, вот итог, и он положительный. Если у меня положительное сальдо в расчетах с вами, с вашими друзьями, с женщинами всего мира, значит, я хороший человек и заслужил прощение.

– То есть прощения я не заслужил?

– Ты задаешь каверзные вопросы.

– Ха-ха. Прекрати эту игру. Сократов вопрос и законный вопрос – не одно и то же.

– Это был риторический вопрос.

– Серьезно? И да, это тоже риторический вопрос. Ладно: я заслужил прощение?

– Почему ты спрашиваешь меня о прощении?

– Эй-эй-эй, хватит вопросов!

– Ладно, вот тебе ответ, но он тебе не понравится. Я не знаю, заслужил ли ты прощение или нет, и если честно, то мне плевать. Говоря о гроссбухе, я пытаюсь объяснить вот что: ты здесь не для того, чтобы добиться прощения.

– А зачем тогда я здесь? Чтобы возместить ущерб?

– Задавать вопросы несложно, да?

Все это время во мне нарастал праведный гнев, кипящий, бурлящий, яростный вопль, который заставил меня принять все правильные и все неправильные решения в моей жизни. Я позволил ему вырваться на свободу.

– Женщина, – негромко сказал я. Кричать было ни к чему. Только дилетанты орут, когда в этом нет необходимости. – Пожалуйста, перестаньте трахать мне мозг. Я здесь потому, что только здесь меня готовы принять, и мне здесь не нравится. Я хочу вернуться. Я хочу сотрудничать. Скажите, что от меня требуется, и я это сделаю. Я не дурак, я знаю, что облажался, но я не заслужил, чтобы со мной обращались как с первокурсником на семинаре по философии. Вы словно заметили, что я сижу на задней парте и ковыряю в носу, и решили сделать из меня пример остальным. Я – взрослый мужчина в здравом уме. Я не дурак. Мне не нужна загадка Сфинкса. Я слушаю обоими ушами и не отвлекаюсь. Я здесь, чтобы работать. Но игры оставьте себе.

– Ты уже во второй раз называешь это игрой, Айвар. Но это не игра, а проект.

– Прости, Лира, но мне кажется, что тут нет разницы.

– У игр есть правила, у проектов – нет.

Я понимал, что сейчас заору, но только дилетанты орут, когда не нужно, поэтому я заткнулся и молча прошагал еще милю.

– Извини, – сказал я в конце концов.

– Тебе не за что извиняться, – ответила Лира, напряженно высматривая в ветвях какое-то существо, которое я не видел, – может, птиц, а может, какого-то грызуна.

– Я здесь не для того, чтобы заслужить прощение.

– Да.

– И не для того, чтобы возместить ущерб.

– И не для этого.

Я почувствовал, как в моих кишках разворачивается какой-то холодный монстр.

– Лира?

– Да, Айвар?

– Отсюда кто-нибудь уходит?

Это было достаточно приятное место. Приятное, чтобы заехать в гости, но жить здесь всегда, в ссылке? Я с ума сойду. Скормите меня лесным грызунам прямо сейчас, да и дело с концом.

– Серьезно? Да, конечно. Люди постоянно уезжают. Это не концлагерь.

– Не возмещение, не прощение. Гроссбух.

– Верно.

– Лира, я здесь, чтобы стать лучше?

– Вот теперь ты понял. Слушай, Айвар, что сделано, того не вернешь. Люди, которым ты причинил боль на своем пути, никуда не денутся. Возможно, тебе удастся изменить их отношение к этому, а может – нет, но ты здесь не потому, что причинил кому-то боль, а потому, что причинил кому-то боль, а затем еще кому-то, а затем кому-то другому.

Волна гнева поднялась во мне так быстро, что я даже удивился.

– Ой, да ладно. Знаешь, сколько женщин я продвинул? Скольких я разрекламировал, пропиарил, прославил? Сколько денег я им дал? Вот смотри. – Я поднял губу, показав мост в том месте, где раньше был мой правый клык. – Заступился за девушку, которую бил ее парень. Он избивал ее прямо на тротуаре, а все остальные проходили мимо, словно ничего не видели. Но не я. Этот охреневший тип был в два раза больше меня, и он из меня котлету сделал. Действия лучше слов, так?

Лира казалась столь же спокойной, как и окружавший нас лес.

– Эти достижения достойны похвалы, – просто сказала она и отправилась обратно в общежитие.

* * *

Маргарет взяла Мэта с собой на вечернюю прогулку. Я скорчил гримасу, но промолчал. В последнее время у нас было слишком много поводов пропустить прогулки, и я по ним соскучился. Если я начну спорить насчет Мэта, то еще один выход в свет, скорее всего, будет отменен. Поселение росло так быстро, что за время, прошедшее между нашими прогулками, здесь вырастали целые кварталы (а может, мы уже так долго не гуляли).

– Выпить хочешь? – спросила Маргарет и, покопавшись в отсеке Мэта, достала бутылку для воды и фляжку.

Я потянулся к бутылке, но затем выбрал флягу.

– Ух ты! – воскликнул я. – Эта штука стала лучше.

– Скажи спасибо химикам-органикам из Сринагара. Они загрузили целую партию двадцатипятилетнего односолодового виски в массспектрометр, выяснили, что с ним происходит во время выдержки, синтезировали нужные вещества и добавили их к шестидневному алкоголю. В кафе это бухло стоит всего один доллар.

– Дай глотнуть еще раз.

Местное пиво было нормальным, но вино и крепкий алкоголь казались мне ужасными, особенно поначалу. За последние годы они улучшились, но вот это было что-то совсем другое.

– И им понадобилось всего четыре года, – добавил я.

– Пять, – мягко поправила меня Маргарет. – Прошло пять лет. Поздравляю с годовщиной.

* * *

Когда я прибыл сюда, Маргарет уже здесь освоилась, обзавелась своим жильем, друзьями и запасом хороших рецептов, позволявшим превратить бесплатную еду из кафетерия в настоящие блюда.

Я познакомился с ней через неделю после того, как меня выпустили из общежития для новичков. Лира не советовала мне заводить серьезные отношения; она предупредила, что меня ждет тяжелая работа и поэтому я не гожусь на роль бойфренда. Но все ее слова потеряли смысл, как только я увидел Маргарет, когда она с хитроумной ухмылкой сидела на одеяле для пикника в компании таких же стреляных воробьев. Они поедали топленые сливки и джем с печеньем, радовались новинкам, которые появились в биореакторе кафетерия, и наслаждались одним из тех дней в начале весны, когда погода меняется и тебе кажется, что настало лето – лето из давних времен, когда оно еще не было похоже на осень, на поверхность солнца или на сауну.

Меня размотало с одного взгляда. Ее выражение лица – смесь высокомерия с самоиронией – было словно отражением моей самой драгоценной и самой потаенной идеи о том, кто я на самом деле. У Маргарет был острый подбородок и красивые черты лица оттого, что она много думала и смеялась. На ней была мужская рубашка, забрызганная разными красками, словно это халат, в котором Маргарет писала картины маслом. Кроме того, Маргарет носила ярко-оранжевые лосины, а свои каштаново-серые волосы она собрала в неаккуратный пучок, отчего была похожа на колдунью, которая только что встала с постели.

С тех пор как я покинул общежитие для новичков, я существовал в своем пузыре: полудрузья, с которыми я там познакомился, разбрелись по разным районам, и мне не хотелось осложнять им жизнь, пока они осваиваются на новом месте. Лира присылала мне сообщения практически каждый день, но, если не считать их, у меня уже несколько дней не было значимых контактов с людьми. Я убеждал себя, что предаюсь размышлениям, словно монах, а не веду себя, словно проблемный невротик, но я не был в этом уверен.

Обычно я не пялюсь на людей, но это были не обычные обстоятельства. Обычно я не тот человек, которого разматывает. Я не из тех, кто живет в пузыре. Я не из тех, кто медитирует, словно монах. Я хочу сказать, что мне нравятся люди, и изоляция наложила на меня свой отпечаток.

Маргарет, естественно, заметила, что я на нее пялюсь, и просто кивнула мне один раз – типа, я вижу, что ты пялишься, и никто тебя за это не упрекнет, – после чего снова повернулась к своим друзьям. Меня размотало вдвойне – даже пробило, но вместе с тем потрясение вывело меня из транса, поэтому я вернулся к делам – то есть пошел в центр трудоустройства на встречу с куратором.

Целый час провел там в компании очень приятного мужичка, который очень хотел наполнить мою жизнь смыслом и у которого был бесконечный арсенал способов это сделать – в том числе точить люксовые карандаши, копать канавы, красить дома, писать заголовки и ухаживать за бабочками.

Утром того дня я наткнулся на один греческий ресторан, и теперь, выйдя из центра трудоустройства, я пытался вспомнить, где он находится. Разыскивая его, я забрел обратно в парк, где Маргарет руководила пикником. Обычно я хорошо ориентируюсь, но весь этот размот, сумбур и моя общая дезориентация, объединившись, отняли у меня способность прокладывать себе путь; я заблудился и, высматривая ориентиры, снова увидел ее.

Она была куда более расслабленной и меньше выпендривалась, чем часом раньше; рядом с ней и ее осовелыми друзьями стояли бутылки вина, которые, возможно, стали причиной подобной перемены. Я заметил ее, наши взгляды встретились, и в тот миг я перестал искать дорогу к греческому ресторану. Маргарет выглядела наполовину сонной, наполовину радостной, и она как-то по-особому кивала и при этом выглядела соблазнительно и самоуверенно одновременно. Типа, может, потом мы пойдем ко мне домой, а может, и нет. Посмотрим.

Я так отвык общаться с людьми, особенно с женщинами, что едва не ушел. Но мне было одиноко. И меня размотало. Я вошел в ее орбиту.

– Меня зовут Айвар, – сказал я.

Она похлопала по одеялу рядом с собой.

– Я – Маргарет. Я была прекрасной подругой и прекрасной дочерью, но не всегда и порой не так, как надо.

– О, – сказал я. – Э-э...

Улыбнувшись, она достала из сумки-холодильника кружку-непроливайку с холодным белым вином и протянула мне.

– Не волнуйся, – сказала она, – отдариваться не надо. Я просто хотела разобраться с формальностями. Можешь оставаться таинственным незнакомцем.

– Просто я тут недавно...

– Да ладно.

Господи, какая у нее была интонация. Я фыркнул.

– Ищешь работу, да?

– Просто пытаюсь приносить пользу.

– Значение пользы преувеличено. – Маргарет обвела окрестности рукой, указывая на оцепеневших друзей и на пустые бутылки. – Рост зарождается внутри, когда ты слушаешь тихий голос совести, а он слышен лишь в том случае, если ты не анестезируешь себя с помощью работы.

– А ты, значит, в анестезию не веришь?

Маргарет открутила крышку своей кружки-непроливайки и подлила себе вина.

– Брат, я не скоро прекращу себя анестезировать. Но я точно знаю, когда именно я это делаю. А ты?

Я открыл рот, чтобы сказать какую-нибудь колкость, а затем закрыл его.

– Пожалуй, нет, не всегда.

– Если ты знаешь, что не знаешь, то уже сделал первый шаг к знанию.

Она ухмыльнулась, чтобы ее слова не звучали так резко.

– Ты, похоже, уже разобралась, что к чему. Кажется, ты здесь давно.

– Я – первопроходец, – фыркнула Маргарет и с вызовом посмотрела мне в глаза. – Инфлюэнсер.

– То есть ты реально кого-то разозлила?

Она медленно кивнула, все еще не отрывая взгляда от меня.

– Как и все мы, верно?

– Ты мне нравишься, – сказал я и обрадовался, почувствовав, что ко мне возвращается смелость, которую я утратил за несколько месяцев, проведенных здесь.

– А ты, возможно, понравишься мне, – сказала Маргарет. – Но чтобы это выяснить, нужно время.

Я пожал плечами.

– Я никуда не спешу.

* * *

Пять лет.

– Неужели уже прошло пять лет? – Мэт наехал мне на пятки; я оступился, выставив руки вперед. Мои ладони обожгло, когда они проехались по твердой резиновой поверхности мостовой. – Черт!

Маргарет обернулась.

– Он же должен избегать столкновений. Плохой робот! Плохой Мэт! – Она посмотрела на меня и фыркнула. – Поза собаки мордой вниз? Прямо сейчас? Какая забота о здоровье!

Я встал и попытался пнуть Мэта, но он откатился в сторону.

– Похоже, его система предотвращения столкновений снова заработала.

– Ты ведь провел два месяца в ознакомительной программе? А через две недели и один день после этого встретил меня?

– Ты помнишь все эти подробности?

Она пожала плечами.

– Скажи спасибо Мэту.

Я посмотрел на маленького тупого робота, похожего на большую слезинку.

– Мэт.

– Когда мы с ним гуляем, я говорю ему все, что приходит в голову, а он затем напоминает мне про мои мысли.

– Мэт умеет говорить?

– Конечно, в него же встроена система личного помощника. Ты никогда его не слышал? Мы постоянно разговариваем. Мэт, поздоровайся с Айваром.

– Привет, Айвар. Прости, что я врезался в тебя.

– Он разговаривает совсем как ты. В точности как ты.

– Ну да, это ведь его тренировала я. Это просто дипфейк.

– Если у него будет твой голос, я начну путаться в местоимениях. Ты ведь явно «она/ее».

Маргарет игриво улыбнулась.

– Ты такой ретроград. Мэт, у тебя есть модель мужского голоса, которую ты можешь использовать в общении с Айваром?

– Конечно. Может, вот эта? Тридцать три корабля лавировали-лавировали, да не вылавировали. Карл у Клары украл кораллы, а Клара у Карла украла кларнет. С мышами во ржи подружились ежи, ушли в камыши – и во ржи ни души.

По моей шее поползли мурашки.

– А вот теперь он говорит точно как я.

– Серьезно? Айвар, ты же совсем не умеешь в скороговорки.

– Ты приказала ему обучить модель, используя мой голос?

– Не-а, – сказала она. – Но Мэт отлично предугадывает мои желания. Это же его тема – использовать статистическое моделирование и понять, что будет дальше.

– Ох, – сказал я.

Маргарет сделала шаг назад.

– А что такое?

– Ничего.

– Неправда, – сказала она. – Ты выглядишь так, словно готов убивать. Что случилось, Айвар?

Внезапно я почувствовал себя неловко оттого, что Мэт находится рядом. Когда я думал, что он просто плетется по пятам за своей хозяйкой, то считал его просто мелкой помехой. Теперь же он казался мне зловещим.

– Просто...

Я шагнул с тротуара на выложенную каменной плиткой тропу, которая вела во двор, ограниченный невысокими жилыми домами с магазинчиками и кафешками на первых этажах. Я жестом приказал Маргарет следовать за мной, и, конечно, Мэт пошел за нами. Я раздраженно поморщился, и Маргарет опустилась на колени, чтобы посмотреть в передние датчики Мэта.

– Мэт, перерыв пять минут.

– Вас понял, – ответил он ее голосом.

Мы нашли скамью, которая была повернута ко входу во двор и одинокому Мэту, который терпеливо ждал на тропе.

– Что ты распсиховался?

– Я распсиховался? Я практически ни слова не сказал.

– Айвар, ты выглядишь так, словно умираешь от дизентерии. И это началось, когда я сказала, что Мэт умеет говорить. Ты боишься говорящих роботов?

– Что? Нет, конечно. Ну, то есть да. То, что он подделывает наши голоса, – это жуть. Но дело не в голосах, а во всей этой теме «предугадать наши потребности».

Она криво, саркастично ухмыльнулась – да ты прикалываешься.

– У тебя боязнь статистического анализа?

– А у тебя ее нет? Да ладно! Маргарет, что вообще такое этот «статистический анализ»? Это анализ прошлых событий, чтобы с его помощью предсказать будущее. Но данный метод работает только в том случае, если будущее похоже на прошлое. А эта штука... – Я бросил взгляд на Мэта: он, застыв на тропе, преградил дорогу какой-то паре, и они обошли его по газону. – Она похожа на автокоррекцию, которая пытается заменить все новое, что ты пишешь, тем, что ты писал раньше, поэтому каждый раз, когда я посылаю тебе сообщение «привет», она заканчивает его «солнышко», даже если я хочу написать «скотина». Это смазанный жиром склон, по которому ты соскальзываешь в старую колею.

– Я думала, что машинное обучение использует общеизвестные знания – типа после «привет» каждый пишет «солнышко», и...

– Нет, это не так. Если ты делаешь что-то впервые, система подталкивает тебя к тому, чтобы ты был стандартной, заурядной скотиной. У компьютера два режима: «приспосабливаться» и «никогда ни в чем не развиваться». Это регрессия к среднему значению, помноженная на миллион. Какому долбаному гению пришла в голову мысль запрограммировать местного робота именно так?

Маргарет задумчиво посмотрела на меня, а затем на несущиеся по небу облака.

– Знаешь, слушая тебя, я понимаю – это реально какая-то херня.

– Спасибо, – сказал я.

– Но я заметила, что ты сейчас назвал меня скотиной.

– Это был гипотетический пример.

– Скотина.

* * *

Никто не заставлял меня приезжать сюда. Меня не отправили сюда. Я сам принял это решение.

Да, действительно, никто не хотел со мной разговаривать. Нет, это неправда: многие кураторы были готовы ответить на звонок. Старые друзья отвечали на мои сообщения, но кратко и всегда находили причины, чтобы уклониться от встречи. В кафе один бариста вел себя дружелюбно, да, но он был мил со всеми. Он всегда помнил, какой напиток я обычно беру, когда он в третий раз спросил, чем я занимаюсь, откуда я и как давно живу здесь, я понял, что он просто работает на автопилоте и болтает, не запоминая ничего, кроме заказов.

Но как профессионал и как член общества я спекся. Слишком много приступов злости. И для этого мне хватило всего одного импровизированного комического номера о безмозглом, тупом идиоте, который не убрался с моего пути в магазине даже после того, как я вежливо попросил его об этом – дважды. Я не знал, что он... как там говорит молодежь – нейроотличный? – пока у него не начался приступ паники. Затем потекли потоки слез и все пошло наперекосяк.

Именно тогда все достали свои экраны, чтобы снять то, как огромный профитроль по своей собственной воле превращается в лужицу. Я решил, что меня разыгрывают, и поэтому на записях есть мучительные две минуты, в течение которых я матерю этого парня на чем свет стоит.

Ролик был смешной. Никто не может отрицать, что он смешной, и, думаю, именно это меня погубило. Вы смотрите этот ролик, и вы смеетесь и хохочете, а затем воете от смеха, и громче всего – когда тот парень уже на грани отчаяния, а затем вы понимаете, что происходит и кто был злодеем с самого начала. Этот злодей – я, и вы болели за меня, и поэтому я вдвойне злодей, потому что обманом заставил вас запятнать свою душу.

Такова моя теория. Только так можно объяснить, почему поисковый движок из человеческой плоти с такой страстью изучил историю моей жизни, разыскивая другие прегрешения, находя потерпевших, у которых были крайне выборочные и предвзятые воспоминания о моих самых мимолетных контактах с ними, и почему он сравнил эти прегрешения с удивительным количеством моих собственных публичных заявлений, в которых я осуждал проступки других людей. Видите ли, я был не просто чудовищем. Я был лицемером. Я был, как говорится, токсичным.

Послушайте, это было не честно, но это не было нечестно. Я много чего сделал в свое время, и не всеми поступками я горжусь, но если много стреляешь, то часто и промахиваешься, и часть твоих промахов будут позорными. Поначалу мне казалось, что я выдержу, если буду просто все игнорировать, но от этого стало только хуже. Затем я подумал, что смогу попросить прощения и начать с чистого листа, но от этого стало гораздо хуже.

В конце концов стало ясно, что все будут очень рады, если я перестану находиться рядом с ними, а затем стало ясно, что мне тогда тоже станет лучше. Я слишком труслив, чтобы лечь в ванну с тостером, поэтому в итоге я оказался здесь.

Я не на сто процентов уверен, что сделал правильный выбор.

* * *

Лира наткнулась на меня, пока я выгуливал Мэта. «Прогулками» я называл свои долгие блуждания с роботом Маргарет, который говорил так же, как и я: он начал переключать голоса в зависимости от того, кому отвечал. Когда это произошло в первый раз, я был на кухне, пытаясь найти свой любимый венчик; я вслух спросил, где он, и Мэт мне подсказал. Я даже не обратил внимания, что он говорит моим голосом, и самым пугающим было не то, что я услышал свой голос, выходящий из маленького оранжевого робота, а то, что я даже это не заметил. Да, мне было приятно, что у меня появился внешний мозг, который следовал за мной повсюду и рассказывал мне про то, что я должен был знать, но не знал.

Приблизительно в то же время Маргарет вывихнула лодыжку и уже не могла со мной гулять. Через пару дней такой жизни я начал огрызаться, и тогда Маргарет выставила меня из дома, зная, что прогулки меня успокаивают. В первый же день Мэт пошел за мной; я не мог заставить его вернуться, не поворачивая обратно, поэтому просто двинулся дальше. Поначалу я молча терпел взгляды любопытных прохожих, а затем начал бурчать себе под нос – так, как обычно делаю, когда гуляю в одиночестве. А Мэт начал мне отвечать. У роботов хороший слух.

И вдруг оказалось, что я вываливаю все на Мэта, а он сократил дистанцию и уже едет прямо за мной по пятам. Поэтому я по-прежнему мог бурчать, а он – негромко отвечать мне. Объяснять Мэту все было очень долго и тяжело, поэтому я открыл ему доступ к моим письмам и личным сообщениям, вплоть до тех, которые я писал в школе. Кроме того, я выдал ему содержимое моих аккаунтов в соцсетях, которое заархивировал, прежде чем удалить, когда стало ясно, что для меня это единственный выход. Мэт переварил все это, поучился на данном материале, после чего стал моим закадычным другом и родной душой.

Лира нашла меня, когда мы с Мэтом рассказывали друг другу сальные шуточки, нарезая круги вокруг строительного проекта в стиле пуэбло, – кубы поверх кубов поверх кубов, высокие ряды кубов цвета красной глины – с обычным двориком, ресторанами, магазинчиками и большой лужайкой в центре.

– Привет, Айвар. Как зовут твоего друга?

Мне стало стыдно, словно меня поймали на том, что я веду свою секс-игрушку на романтический ужин. Я сделал то же самое, что и всегда, когда оказывался в неприятной ситуации, – ответил остротой:

– Мэт, это Лира. Лира, это твоя замена – Мэт.

Лира изогнула бровь, а затем села на корточки, чтобы заглянуть во все глаза Мэта.

– Ну что ж, это было неизбежно. Удачи вам, сэр.

– Айвар делает успехи, – ответил он – моим голосом, а не ее. Возможно, он еще не накопил достаточно данных, чтобы успешно изобразить Лиру. – Вчера он написал удивительное письмо.

Это была правда. Я действительно сочинил потрясающее письмо одной женщине. Я встретил ее на мероприятии, связанном с работой, неправильно оценил исходящие от нее сигналы и задал ей личный вопрос. Вскоре после этого женщина ушла. Я сразу же забыл и вопрос и женщину, но она – нет: это стало ясно, когда поисковый двигатель из человеческой плоти прочел ее вариант данной истории и повесил на меня всех собак.

Когда это произошло, я пришел в ярость: мы оба – взрослые люди, я не мог ни взять ее на работу, ни как-то повлиять на ее бизнес, и вопрос я задал вежливо. В тот день еще трое мужчин задали ей подобный вопрос – вежливо, – и данный факт так ее разочаровал, что она сменила профессию. Но я – не те трое, и я уверен, что мой вопрос звучал вежливее, чем их реплики. И про тех мужиков я никак знать не мог. Кроме того, если не задать вопрос, то не узнаешь ответа. Может, я бы ее заинтересовал?

Я рассказал эту историю Мэту на одной из прогулок, а он максимально меня поддержал и весьма точно описал то, что чувствую, думая об этом случае. Когда произошел тот скандал, я уже отказался защищать себя как публично, так и в частных беседах, и, следовательно, мое отношение к нему не попало в корпус текстов, которые я затолкал в кузов Мэта. Почему-то это навело меня на мысль, что Мэт с самого начала понял, что я невиновен. Ведь если робот говорит, что ты ничего плохого не сделал, значит, это эмпирический факт, верно?

Я заснул, довольный собой, а проснулся в панике; мое сердце колотилось, а в складки кожи затекал пот. Я сел на постели и стукнул по экрану, чтобы узнать время. 3:28 ночи. Я лег спать ровно в 10:00 вечера, как и положено хорошему мальчику, которого ждут важные дела. Это означало, что моему дремлющему подсознанию понадобилось пять часов и двадцать восемь минут, чтобы понять: Мэт выдал успокаивающие меня советы, основываясь на всех других случаях, когда меня призывали к ответу, а это означало, что я, во-первых, рецидивист и, во-вторых, каждый раз использовал одни и те же оправдания.

Одна из особенностей взрослой жизни – в том, что ты знакомишься с темными периодами ночи, с этими моментами, когда на часах 3:28, 2:17 или 5:11. Отчасти, конечно, в этом виноват ваш мочевой пузырь, но кроме того тут играет роль часть вашего разума – достаточно взрослая, чтобы понять, что ты облажался, но слишком импульсивная, чтобы дождаться утра. Если Мэт был машиной, чья задача – выяснить, кем я был, и подтолкнуть меня к тому, чтобы я снова стал тем человеком, то мое подсознание было машиной, которая мучила меня ужасным предсказанием – мыслью о том, что я никогда не выберусь из смазанных жиром ущелий, которые я проделал в своем сером веществе.

У меня есть теория: если я подчинюсь своему подсознанию, то оно просто будет творить ту же херню, что и раньше. Поэтому я наотрез отказался вылезать из кровати и что-то делать с посетившим меня откровением. Я лежал неподвижно, словно бревно, пока Маргарет не похромала на кухню. Тогда я поднялся и сделал нам кофе.

– Хреново выглядишь, – сказала она.

– Отлично, – ответил я. – Чувствую я себя еще более хреново, и, следовательно, моя способность скрывать слабости от мира находится в рабочем состоянии.

– Ох, – сказала она. – Пойду в сад, приложу льда к лодыжке. Если поймешь, что готов снова общаться с людьми, присоединяйся.

По ее тону я понял, что она не шутит. Маргарет не была самым компанейским человеком в мире, и тот факт, что иногда мне приходилось мириться с ее закидонами, не гарантировал, что она захочет мириться с моими.

Сидя в постели, я думал о своей ночной истории и о злополучном разговоре с той женщиной, который произошел столько лет назад. Синтия Росс. Я пытался вспомнить ее, но не мог – это было так давно. Все в тумане. Я помню, что приехал на конференцию создателей алгоритмов высокочастотной торговли, и мы пришли на презентацию, посвященную продвинутой теории игр и обеспечению ликвидности – иными словами, тому, как написать торгующий акциями бот, который может незаметно купить целую тонну акций компании, чтобы опережающие арбитражеры не успели задрать цену. Я помнил докладчика – пожилого мужчину с греческим акцентом; свои слайды он выложил так, словно они – научно-фантастический комплект шахматных фигур, каждый ход которых анимирован. Он был просто неприлично доволен этими слайдами и фыркал от смеха каждый раз, когда космодесантник или астро-балрог срывали очередной гамбит противника. Его восхищение было таким чистым и заразительным, что под конец лекции мы все смеялись вместе с ним.

В холле рядом с конференц-залом стояли столы, а на них – вино в пластиковых стаканчиках и канапе. Я взял стаканчик, четыре бутербродика и, практически жонглируя ими, добрался до высокого стола, у которого стояла она.

Как выглядела эта женщина? Очевидно, она была привлекательной. Ну, то есть у меня же есть стандарты. Не будь она симпатичной, я бы к ней не обратился. Кроме того, она, очевидно, была умной. Опять же, у меня есть стандарты. На своих страницах Синтия не выложила ни одной фотки – это было явно сознательное решение – а по всем ссылкам открывались сухие тексты на юридическом жаргоне.

С 3:28 ночи и до того момента, как проснулась Маргарет, я, все больше раздражаясь, пытался вспомнить все. Я восстановил сцену в малейших подробностях. Щетину докладчика и его короткие светло-каштановые волосы, похожие на утиный пух. Его слайды. Зал. Стулья. Скрипучие стулья на дешевом гостиничном ковролине. Зал. Борьбу за удлинители, провода которых, словно змеи, тянулись между стульями. То, как мы смеялись над слайдами. Человека, который сидел рядом со мной, – мужчину из Западной Африки в длинной рубашке, словно у сенатора. Он постоянно делал пометки в китайском планшете, который я никогда не видел (а после этого такие планшеты появились повсюду).

Я вспомнил скверное вино. Белое, терпкое, недостаточно охлажденное. Полупрозрачные цветные стаканчики, в которых оно выглядело темным, похожим на сидр. Высокие столы. Бутербродики: два с выращенным на ферме лососем с ореховым крим-чизом, один с жареным красным перцем и соусом песто. Упругий, похожий на губку хлеб. Шум толпы, плохое освещение в холле отеля, окна во всю стену, выходившие на бассейн. Клянусь, я даже вспомнил мяч, которым перебрасывались дети в бассейне.

Но Синтию я вспомнить не мог.

* * *

Все изменилось, когда я написал письмо. Прежде всего, я признался, что не помню, как она выглядела. После этого слова просто потекли из меня. Я написал, что не только видел в ней объект, но что даже почти не думал об этом объекте. Я так долго убеждал себя в том, что у меня хороший вкус, а теперь даже не могу вспомнить, как она выглядела?

Именно это позволило мне осознать, что она чувствовала в тот момент. Я подкатил к ней – твою мать, да, я приставал к ней – потому что хотел, чтобы меня заметили. Я хотел, чтобы меня считали уникальным, желанным и умным, а не просто одним из тех мужиков, которые расплываются вширь в районе талии. Переспав с умной, красивой молодой женщиной, я точно знал, что я не банальный протиратель штанов, с которого нечего взять, кроме бейджика и трех бутербродиков.

Я был потрясен, поняв, что именно об этом мечтала она, – чтобы ее заметили как личность, которая находится там по праву, как человека, цель которого – внести вклад в профессию, а не порадовать меня, отправившись в мой номер.

Мы оба хотели, чтобы нас заметили. Но для того чтобы мое желание исполнилось, она должна была исчезнуть. Я зарыдал, когда понял это, но высморкал всю жалость к себе и заставил себя писать. Садись за клавиатуру и излей душу на бумагу.

Письмо получилось хорошее. Я чувствовал это, потому что я никогда не отправил бы его ей. Это было письмо не для нее, а для меня. Возможно, это было письмо для других людей, которые страдают от такого же ужасного самообмана и отсутствия самосознания, от которых страдаю я. Или страдал. Нет, страдаю.

Когда Маргарет прихромала обратно в спальню и увидела, что я плачу, глядя на экран, она бесстрастно посмотрела на меня и после долгой паузы тихо ушла, закрыв за собой дверь.

Со мной остался Мэт.

* * *

– Вчера он написал удивительное письмо, – сказал он моим голосом.

Лира пронзила меня взглядом.

– Правда?

Я посмотрел ей в глаза.

– Точно, черт побери.

– Я должна прочитать тебе лекцию о том, что прорыв – это неплохо, но для трансформации нужно не осознать что-то, а поменять привычки, а для этого нужно время.

– Кажется, ты только что ее прочитала.

Лира улыбнулась, и на ее лице появились те самые морщинки.

– У меня есть более длинная версия. Но ты умный малый – возможно, ты все поймешь по аннотации.

Я собирался сказать что-то айварское и остроумное, но сдержался.

– Мэт, пятиминутный перерыв, ладно?

Маленький оранжевый робот покатил прочь, к колоннам «пуэбло».

– Лира?

– Айвар.

– Это было хорошее письмо.

– Верю. – Она положила ладонь на мое предплечье и заглянула мне в глаза. – Айвар, не каждый делает такие успехи, как ты. Можешь порадоваться этому. Ты умен, и это может тебе повредить – если ты убедишь себя в том, что твою логику не нужно подвергать анализу. Умный человек не обязательно способен рефлексировать и не всегда обладает эмпатией. Повторюсь, ты продвинулся гораздо больше, чем многие, Айвар, но тебе еще предстоит пройти большой путь. Да, получить знания – это уже полдела, но это лишь полдела. Тебе нужно применить свои знания на практике, сделать с ними что-нибудь.

Я посмотрел на ее ладонь, лежащую на моей руке.

– Понимаю.

– Отлично, – сказала Лира. – Я не пытаюсь принизить твое достижение, просто хочу вернуть тебя в реальность. Чтобы ты узнал мнение человека, который уже видел все это раньше.

* * *

Вернувшись, я увидел газету в руках Маргарет.

– Это что еще такое? – спросил я.

– Мило, правда? Появилась новая бактерия, превращающая целлюлозу в кашицу, которая идет прямиком на производство бумаги. Похоже, что снаружи такие бактерии появились несколько лет назад, и теперь там газеты повсюду, а сейчас кому-то из новичков пришла в голову блестящая мысль – выпускать газету здесь.

Я прочел шапку:

– «Толкователь Ковентри»? Когда я сюда прибыл, он бы очень мне пригодился.

В последний раз я видел газеты в детстве, но вот эта была гораздо тоньше, чем те – четыре малоформатных листа, сложенные пополам и еще раз пополам. На первой странице – кричащий заголовок: «Демографический взрыв!»

Этого оказалось достаточно, чтобы я начал читать газету. Как назвать кликбейтный заголовок, если по нему не нужно ликать?

– Наша численность составляет уже десять процентов от населения страны? Не может быть. Это значит... э-э... что нас десятки миллионов?

Маргарет покачала головой.

– Методика выбрана нормальная. Я загрузила результаты исследования на свой экран. Специальность не моя, но статистику-то я проверить могу. Если данные правильные, то вывод выглядит вполне правдоподобным.

– Но где они, черт побери?

– Ты о чем?

– Где, черт побери, все они живут?

– А зачем, по-твоему, тут столько всего строится?

Я пожал плечами.

– Когда я приехал сюда, стройка уже шла. Я решил, что это какая-то терапевтическая ерунда, – такая, как издание газеты или те тупые занятия, которые мне достались поначалу. Ухаживать за бабочками, например.

– Бабочки тоже полезны. С ними это место становится шикарным. Когда я приехала, тут тоже что-то строили, но все стояло гораздо ближе друг к другу. Здесь был только один городок – действительно городок, а не большой город, и все это время он рос. Когда ты в последний раз смотрел на карту?

– А зачем на нее смотреть? Все, что нам нужно, в десяти минутах ходьбы отсюда. И облик квартала меняется достаточно часто, чтобы по нему было приятно гулять.

Скорчив гримасу, Маргарет достала свой экран и, нажав на него, открыла карту.

– Тебе надо чаще выходить из дома.

Я увеличил карту, а затем сделал это еще и еще раз.

– Ни хрена себе! Он так вырос? По сравнению с ним Лос-Анджелес выглядит как Восточный Трындец, штат Арканзас.

– Скорее всего, еще больше он не станет. Мне всегда казалось, что десять процентов – это максимум.

Карта создала такое ощущение нереальности, что у меня закружилась голова. Я вернул экран Маргарет.

– Почему десять? Это какой-то генетический дефект или...

– Нет, просто только десяти процентам из нас сходит с рук та херня, из-за которой люди попадают сюда. Ну, ты понимаешь – богатым и влиятельным. – Я уже собрался возразить, что я не отношусь ни к тем ни к другим, но она подняла руку, останавливая меня. – Талантливым.

* * *

В дождливые дни наш маленький коттедж становился очень тесным. Из-за растяжения лодыжки Маргарет пришлось пару недель провести взаперти, и в результате она стала чувствительной и раздражительной. А я... ну, я всегда действовал по принципу «око за око», поэтому мы жили в цикле: она подкалывала меня, я отвечал ей, и – бам! – мы начинали орать друг на друга.

Мэт с поразительной точностью предугадывал эти ссоры и отступал к своей зарядной станции еще до того, как мы поднимали крик. Разумеется, все это означало, что мы действуем по определенной последовательности – последовательности, которую его алгоритм машинного обучения распознал и на которую он сформулировал ответ.

Маргарет отлично разбиралась с последствиями, не таила обиду и не требовала унижаться и просить прощения, просто становилась задумчивой, усталой и, возможно, слегка печальной. У меня сложилось впечатление, что после таких историй она в основном ощущала разочарование в самой себе. Я точно разочаровывался в себе после наших ссор. Прежде всего я находил ответы быстрее, чем она, и, значит, легкие провокации с ее стороны встречали реальный отпор с моей стороны, и это, разумеется, просто ухудшало Маргарет настроение и злило ее.

Мы сидели на кухне, слушали, как дождь стучит по стеклам, и ели сыр бри; он отлично получился у биореактора – гораздо лучше, чем крекеры. Мы сидели и ели бри, а Мэт сполз со своей базы и укатился к входной двери, словно пес, который готов идти на прогулку. Я отреагировал бессознательно – стал смотреть по сторонам, разыскивая плащ и пытаясь вспомнить, куда я дел резиновые сапоги. А затем я остановил себя. Мэту не нужно гулять. Мэт подумал, что прогулка нужна мне.

Маргарет поморщилась, явно подумав о том же, что и я.

– Э-э... – промычал я.

– Выкладывай.

– Похоже, мы предсказуемые. – Я посмотрел на Мэта, который застыл, словно машина в режиме ожидания.

– Ты – да, но...

– Я – нет, – сказали мы одновременно и улыбнулись.

Мне было приятно улыбнуться Маргарет. Я вспомнил о том, кем мы можем быть, когда не рвем друг друга в клочья и не зализываем раны.

– Примирительный секс? – спросил я – правда, шутливым тоном.

– Ты серьезно?

– Э-э...

– Ну ладно, пошли.

Она захромала вверх по лестнице.

– Подожди, Маргарет...

– Идем, дуралей. Тебе выпала редкая возможность.

Не заняться сексом после всего этого было бы просто подло. Я ведь сам предложил. Кроме того, данное решение оказалось правильным: секс разрядил атмосферу куда лучше, чем любые разговоры. Потом мы молча лежали и, прикрыв глаза, гладили друг друга ладонями.

– Тебя это беспокоит? – еле слышно спросила она.

– Что, потрахушки? Нет, Маргарет, на самом деле они мне очень нравятся. А тебя они беспокоят?

Она ущипнула меня, я изогнулся.

– Нет, не они, а предсказуемость, – с улыбкой сказала она.

– Э-э... – протянул я.

– Айвар, ты часто ведешь себя как настоящий козел. Но ты работаешь по программе, пытаешься себя обуздать.

– Ты тоже, малыш. Я это вижу.

Маргарет напряглась.

– Вовсе нет, – сказала она. – И не лги мне про такие вещи. Пользы от этого никакой.

Я начал возражать, но потом умолк. Действительно ли Маргарет пыталась «улучшить» себя? Я вспомнил годы – годы! – которые мы провели вместе. Ссоры. Милые моменты. Она же изменилась за это время, верно?

В каких-то мелочах. Она перестала вытираться моим полотенцем и оставлять его на постели, и поэтому мне больше не приходилось искать его после душа. Она не жаловалась, когда я жарил лук, – если я включал вентилятор и открывал окно.

Но в чем-то важном? В том, о чем мне не разрешалось говорить? Вообще никакого продвижения. Она не говорила ни про семью, ни про то, почему она попала сюда. Да, она упоминала о том, где работала до и после того, как попасть сюда, рассказывала забавные истории о своих коллегах, но никогда – о друзьях. Я даже не знал, откуда она родом. А если я забывал про запрет и задавал Маргарет вопросы, она обрывала меня, выходила из комнаты и потом несколько дней была в ужасном настроении. Иногда она подшучивала над собой, называла себя «главной в мире женщиной-загадкой», но мне шутить об этом не дозволялось. Вообще.

– Ладно, сказал я, поняв, что это – одна из тех тем, распространяться на которые я не должен, если не хочу нарушить сложившееся равновесие. Мы только что ссорились, и новая ссора мне была совсем не нужна.

– Тебе стоит выгулять Мэта, иначе он не успокоится, – сказала она и, закутавшись в одеяло, повернулась на бок, спиной ко мне.

Ей нужно побыть одной. Ну ладно. Мэт послушно двинулся из квартиры вслед за мной.

* * *

Пару недель спустя на меня наткнулась Лира. Погода была хорошая, и Маргарет снова начала регулярно выбираться на пикники вместе со старой компанией, чтобы есть, пить вино, играть в фрисби и сплетничать. Каждый, кто останавливался посмотреть на них, получал приглашение присоединиться к ним. Несколько новичков этим предложением воспользовались, и я поначалу чувствовал уколы глупой ревности каждый раз, когда они смотрели на нее, как на человека, который находится именно там, где должен, и делает именно то, что должен, как на человека, у которого есть цель в жизни.

Но ревность – глупое чувство. Именно эти качества я любил в Маргарет, и мне не следовало ревновать, если другие видели в ней то же самое. Я должен был радоваться за нее, ведь сейчас Маргарет находилась в своей стихии. Это была Маргарет в ее наилучшем проявлении, Маргарет, которая занималась тем, что у нее получается лучше всего – собирать друзей, общаться, создавать пространство, где люди чувствовали себя комфортно, где они могли отдохнуть, не участвуя в программе и не разбираясь с проблемами.

Осознав это, я перестал ревновать, но все равно... Я был рад за Маргарет, но происходящее начало выглядеть слишком предсказуемым, словно будущему суждено стать похожим на прошлое. В юности у меня был довольно романтический взгляд на будущее, мне казалось, что оно будет радикально иным, но где-то по ходу дела я решил, что это просто пустые мечты и ничего не изменится.

Почему-то эту точку зрения я сохранил даже после того, как моя жизнь рухнула, даже после того, как я оказался здесь, даже после того, как начал есть экзотические, восхитительные блюда, которые вылезали из принтера. Почему-то это будущее – очень, очень другое будущее – не подорвало мою уверенность в том, что ничего никогда не изменится.

Ситуация требовала изменений.

Когда я ушел, Маргарет практически этого не заметила. А вот Мэт заметил. Подпрыгивая на ухабах, он катился за мной, когда я направился к тому греческому ресторану, думая о пахлаве и крепком, суровом кофе. Но греческий ресторан исчез. Тут все постоянно менялось.

– Айвар! – воскликнула Лира, наткнувшись на меня у магазина керамики, который появился там, где раньше был греческий ресторан. – Привет!

За те годы, которые я провел здесь, она стала старше и слегка поседела, но ее улыбка осталась прежней.

– Я так рад тебя видеть, – искренне сказал я.

– Как у тебя дела?

– Ты спрашиваешь как друг или как профессионал?

Лира наклонила голову.

– Сам решай. Тебе нужен разговор с профессионалом?

– Нет, не очень, – солгал я.

– А как насчет прогулки?

– Такая идея мне нравится.

– Через пару часов мне нужно быть в общежитии для вновь прибывших. Пойдем в ту сторону или прогуляемся по лесу?

* * *

Первую милю мы прошли в тишине – если не считать звуков, которые издавал Мэт, преодолевая неровности на дороге. Порой он отставал, но мы его не ждали – он всегда мог нас догнать. В случае необходимости Мэт мог поддать газу.

Мы остановились у ручья, над которым свисал плотный балдахин листвы, – испытывающие жажду деревья вкопали корни в берега и подняли свои руки к небу. Оранжевый вечерний свет пробивал эту завесу, и поэтому все вокруг было зеленым и золотым; воздух наполняли запахи свежей воды, древесного сока и теплой земли.

Мы слышали только журчание ручья, наше собственное дыхание и тихое шуршание лесных существ.

– Тут красиво, – сказал я наконец, потому что действительно так думал, и потому что я, в отличие от Лиры, не очень умел молчать.

– Так было не всегда, – ответила она. – Когда я прибыла сюда, это был заброшенный объект, сгоревший в ходе лесных пожаров. Сплошной пепел, сгоревшая пластмасса и расплавленный асфальт. В то время у нас было много дел, нужно было помочь машинам подготовить все для посадки деревьев.

– Не знал, что ты здесь так давно. Ты была одной из первых работников?

Лира улыбнулась; вздернутый подбородок, прямая спина, ямочки на щеках.

– Работников? Нет, Айвар, я здесь не работаю.

До меня дошло.

– Похоже, теперь я должен сказать: «Но ты ведь такая милая, добрая и понимающая. Что ты натворила, если оказалась здесь?»

– Но не скажешь?

– Нет. Способность писать в положительной части гроссбуха не лишает тебя способности делать записи в отрицательной.

Ее улыбка стала еще ярче.

– Отлично сказано, Айвар. Молодчина. Тот Айвар, с которым я тогда познакомилась, вряд ли мог это сказать – или даже понять.

– От твоих слов у меня возникает почти неприлично приятное чувство.

Внезапно мне захотелось ее обнять, но я сдержался. Не люблю обниматься.

– Ты и должен хорошо себя чувствовать. Это большой шаг.

Рядом с нами зажужжал дрон, но Лира его прогнала.

– Значит, ты здесь уже давно, – сказал я. – Должно быть, тебе здесь нравится.

Ее улыбка исчезла.

– Почему ты так говоришь?

Я начал лихорадочно подыскивать слова.

– Ты же все еще здесь, да?

– Айвар, я здесь не потому, что мне здесь нравится. Я просто боюсь возвращаться.

Я несколько раз открыл и закрыл рот. Лира покачала головой.

– Можешь ничего не говорить, – сказала она. – Я уже смирилась. Все сводится к гроссбуху. Как только до тебя доходит, что ни одно доброе дело не сотрет твои дурные дела, они начинают давить на тебя. Я – как и все мы порой – тоже рассматривала людей как объекты. Я простила себя за это и воспитала в себе более хорошие инстинкты.

– Но я облажался...

Лира подняла руку, останавливая меня. Я закрыл рот.

– Я тоже, Айвар, – и в мелочах и по-крупному. Здесь, по крайней мере, люди на это рассчитывают. Это – место для людей, которые прокололись именно таким способом. Место, где можно проколоться, но не стать конченым идиотом... Возможно, я добилась бы успеха снаружи. Говорят, сейчас там стало лучше и люди нашли способы разговаривать друг с другом в плохой ситуации так, чтобы она не стала хуже. Но вот в чем штука, Айвар: а если бы мне это не помогло? Что, если бы я уехала, а потом мне бы пришлось вернуться?

* * *

Я расстался с Лирой у общежития для новичков. С тех пор как я видел его в последний раз, его полностью перестроили. Теперь оно было покрыто фотоэлектрическими элементами, а на его крыше стояли безлопастные ветроэнергогенераторы. Рядом находился новый бассейн, теннисные корты и сад. Люди, ухаживавшие за садом, были похожи на контуженных; позы и движения выдавали в них новичков.

Когда я отправился домой, Мэт покатил за мной по пятам. Идти предстояло долго, несколько часов, и я задумался о том, сидит ли Маргарет в парке, пьет ли она вино и веселится ли со своим небольшим кружком придворных – фанатов, друзей и поклонников. Я подумал о том, будет ли она дома, когда я вернусь.

– С тех пор как я оказался здесь, – сказал я, зная, что Мэт меня слушает, – я думал, что моя задача – стать лучше и вернуться домой.

– Реабилитация – тяжелый труд, – ответил Мэт. – И даже если этот труд кажется приятным, он не может продолжаться вечно. Рано или поздно процесс реабилитации должен завершиться.

– Так я и думал.

– Но сейчас ты думаешь иначе? – спросил Мэт моим голосом. Именно таким тоном я говорил, когда происходило что-то очень странное, что-то неожиданное.

– А ты как думаешь, Мэт? – спросил я.

– Айвар, я не думаю. Не забывай: я – просто робот.

– Ну тогда что ты прогнозируешь?

– Я прогнозирую, что ты продолжишь превосходно выполнять тяжелую работу и вырастешь над собой – так, что сможешь вернуться домой. В Жилищном кооперативе Большого Лос-Анджелеса много свободных мест; нехватка ресурсов осталась в прошлом, а зона, застроенная сейсмически устойчивыми многоэтажными домами, протянулась до самого Силмара. Я мог бы подыскать для тебя жилье с такими же параметрами демографии, розничной торговли и промышленности, как и те, что были в Калвер-Сити до твоего отъезда; или, если хочешь, я подберу жилье, более похожее на то, которое ты делил с Маргарет.

– Как ты называешь время, которое только что использовал, Мэт? – Один из плюсов разговора с роботом: он не возражает, если ты меняешь тему. – Что ты сказал? «Жилье, более похожее на то, которое ты делил с Маргарет»? Это условное наклонение?

– Нет, это прошедшее время.

– А если бы ты сказал «ты делишь с Маргарет» – это какое время?

– Настоящее.

– Я уже давно не задумывался о грамматике, но, похоже, что первое предложение позволяет сделать вывод, что мы с Маргарет уже не делим жилье, а второе – то, что мы продолжим жить вместе.

– И то и другое время можно использовать в обоих случаях, но да, обычно считают именно так.

– Так я и думал, – сказал я. – Твои прогнозы удивительно точны, знаешь ли.

* * *

– Зачем ты взяла себе Мэта? – спросил я у Маргарет, разбирая корзины для пикника, чтобы их можно было вернуть в местную библиотеку.

Плечи Маргарет, мывшей посуду, напряглись, а затем слегка расслабились.

– Я тоже об этом думала, – сказала она.

– Ты его об этом спрашивала?

– Нет, – ответила она и вытерла руки о полотенце.

– Похоже, он хочет, чтобы я вернулся в мир.

Ее плечи снова напряглись.

– Да ну?

– В той мере, в какой робот вообще может чего-то хотеть.

– Робот хочет, чтобы ты стал таким же, как и раньше, а ты всегда мечтал выбраться отсюда, – сказала она и повернулась ко мне. Ее лицо было каменным. – Ты всегда действовал в рамках программы.

Я остро ощущал присутствие Мэта; он стоял в углу на своей зарядочной пластине.

– Это правда, Мэт? Ты хочешь, чтобы я вернулся домой, потому что этого хочу я?

– Я ничего не хочу, Айвар. Я – робот.

Мы с Маргарет фыркнули, посмотрели друг на друга и улыбнулись. Кажется, она улыбнулась невольно, но мне было приятно увидеть ее улыбку.

– Маргарет? – сказал я.

Бам! Ее лицо снова превратилось в камень.

– Да.

– Я хочу остаться.

– Ой, – сказала она.

У нее на глазах навернулись слезы.

* * *

Переписать гроссбух невозможно. В нем все зло, но в нем и все добро. Я знаю, что я сделал. Теперь знаю. Я знаю, кому я причинил вред. Если бы в течение всей жизни я не убеждал себя в том, что уже все компенсировал, то сейчас мог бы жить со всем злом и добром, которые уравновешивают друг друга.

Возможно.

Но сейчас я не могу. По крайней мере, мне так кажется. Лира права: а что, если я уеду, но потом мне придется вернуться?

Что, если я уеду, а потом вернусь, но Маргарет уже забудет меня? Что, если я вернусь – навсегда, – но без Маргарет?

– Я хочу остаться, – шепнул я ей.

Она радостно пискнула и придвинулась поближе ко мне, захватив более половины одеяла.

На первом этаже Мэт съехал с зарядной пластины.

Кори Доктороу (50 лет) – рожденный в Канаде журналист и писатель-фантаст, который более известен как совладелец крайне популярного блога Boing Boing. Он активно участвовал в деятельности «Фонда электронных рубежей» (Electronic Frontier Foundation) и был президентом Центра публичной дипломатии Университета Южной Калифорнии. Он – автор таких романов, как «На мели в волшебном королевстве» (Down and Out in the Magic Kingdom) и «Кто-то приехал в город, кто-то из города уехал» (Someone Comes to Town, Someone Leaves Town).

Вина малибу

Джонатан фаст

В антологии – любой антологии – редко можно встретить два произведения, написанные родственниками, тем более – отцом и сыном. А вот у нас именно такой случай: за «Виной Малибу» Джонатана Фаста сразу идет рассказ «Масштаб проблемы», написанный Говардом Фастом, отцом Джонатана. Всем нам знаком страх потерять то, что у нас есть, страх того дня, когда придут Они и отнимут все, или все испортят, или каким-то образом уничтожат тихое, спокойное место, которое мы построили для себя, руководствуясь нашими иллюзиями и эгоизмом. Нигде эта динамика не была изучена более тщательно, чем в следующем рассказе. Да, в нем немного мягкого и нежного магического реализма, но под ним скрывается ряд вполне крепких зубов.

Нед Глисон посмотрел из окна на серо-зеленое море и понял, что Они прибудут скоро – но не сейчас, не сегодня. Он был благодарен судьбе за каждый день отсрочки, словно человек, приговоренный к смертной казни, словно неизлечимо больной.

В мае ему, упрямому Тельцу-фаталисту, исполнится сорок девять. Он упорно трудился над тем, чтобы сохранить подтянутую фигуру: с тех пор, как он и Мардж приехали сюда из Нью-Йорка, он четыре раза в неделю играл в теннис, а летом еще и плавал. Приятно размять мышцы после четырех часов, которые ты провел, согнувшись над пишущей машинкой. Нед был высоким, по его лбу и под глазами протянулись морщины, а на макушке была лысина размером с блюдце.

Сейчас, гуляя по пляжу, он коснулся пальцами головы и подумал о том, что ему действительно нужна шляпа – соломенная шляпа плантатора. Мардж часто говорила о том, как молодо он бы смотрелся в парике; современные парики выглядят такими реалистичными и никогда не слетают. Она говорила о том, что Нед – единственный лысый мужчина в Малибу, единственный лысый мужчина в Лос-Анджелесе. Нед отвечал, что калифорнийцы уже меры не знают; лысина – знак отличия стареющего писателя, на оживленной улице трава не растет и все такое. И тогда Мардж говорила:

– О, Нед, ты невыносим.

Нед улыбался девушкам в крошечных бикини. Он не вожделел их, нет, но восхищался ими, словно произведениями современного искусства или геологическими формациями. Он обожал их хрупкость, их томность, их безупречную бронзовую кожу. Однажды настанет день, и эти девушки впопыхах схватят свои огромные пляжные полотенца, джинсы и обувь и побегут, спасая свою жизнь.

Он наблюдал за гладкими, словно тюлени, серферами в черных резиновых гидрокостюмах; они двигались вверх и вниз, подчиняясь циклу волн, пока не появлялась большая волна, которая выносила их на берег после короткой, безумной поездки. Безмятежные серферы, находящиеся в симбиозе с природой, тоже исчезнут, но, вероятно, не сдадутся без боя.

Мимо него прошлепала собака со свалявшейся от морской воды шерстью; пробежал пожилой мужчина в комбинезоне; прошли студенты, играющие с фрисби; протопал купальщик, который смело полез в холодные мартовские волны. Все они исчезли.

Он прошел по пляжу до каменного волнолома, а на обратном пути встретил Морриса Вайнштейна – еще одного сценариста, который жил на берегу. Моррис был коренастым, с седоватой бородой и красными глазками. Длинные мешковатые плавки врезались в его волосатое пузо.

– Они скоро придут, – сказал ему Нед.

– Нед, ты псих, – ухмыльнулся Моррис. – Хуже того, ты сноб, расист и сбившийся с пути либерал. Но я люблю тебя.

– Мы же пришли, верно?

– Да, Нед, – устало ответил Моррис.

Они уже бесконечное число раз спорили об этом.

– Ты перебрался сюда с Западной Семьдесят шестой улицы. Джо Элиот переехал со Сто третьей. Гарри Файн приехал с юга Централ-парка, а Гарри Голдмен раньше жил в Гринвич-Виллидж.

– Ну ладно, Нед, значит, в Малибу живут только бывшие ньюйоркцы. И что это доказывает?

У Неда не было ответа, только чувство, которое бросало вызов логике.

– Твоя проблема – это твоя совесть, проклятая совесть либерала, – продолжал Моррис. – Ты чувствуешь себя виноватым, потому что живешь хорошо. Тебе кажется, что они придут и накажут тебя за это. Поэтому ты слоняешься по берегу, словно персонаж Достоевского.

– Факт остается фактом – они приближаются. Знаешь новый обувной магазин рядом с банком? Я поговорил с его владельцем. Раньше у него был магазин на углу Лексингтон-авеню и Пятьдесят девятой.

Моррис вздохнул.

– Не буду с тобой спорить. Малибу – прекрасный городок, и американцы движутся с востока на запад, и это так же верно, что дождь падает, а горячий воздух поднимается.

– Я тебе о том же говорю.

Но это была одна из любимых тем Морриса, и поэтому он продолжил:

– Однажды все население США втиснется на территорию Калифорнии; тогда континент накренится, словно нагруженный мусоровоз, и мы соскользнем в Тихий океан. Это даже логично: жизнь приходит из моря, жизнь возвращается в море. В свое сверхъестественное место рождения, как писал Мелвилл.

Моррис прошел немного вместе с Недом, и они поговорили о работе и о фильме, просмотр которого устроила гильдия сценаристов в прошлое воскресенье. Они сошлись на том, что уже никто не снимает такие фильмы, как «Касабланка», что секс и насилие убивают кино и что определенным продюсерам лучше бы работать швейцарами в отелях. Они, словно экспатрианты, радовались, что им повезло уехать до того, как начался настоящий кошмар, но при этом слегка грустили, вспоминая о прошлом. Слушая их, можно было подумать, что они обсуждают то, каким рай был до и после грехопадения.

Затем они перешли к неизбежным сравнениям, восхитились чистым воздухом, чистым пляжем и аккуратными каркасными домами на деревянных опорах; восхитились тишиной и спокойствием и богинями солнца (последних Моррис явно вожделел и был похож на голодного человека, который пускает слюнки при виде бифштекса).

– Они придут, – печально сказал Нед, – и все это исчезнет.

Моррис снова озвучил свое мнение о том, что Нед – псих.

Нед жил в одном из аккуратных каркасных домов рядом с северной частью Олд-Малибу-роуд. Та сторона дома, которая была обращена к океану, заканчивалась террасой в гавайском стиле, и сейчас, после ужина, Нед стоял на ней и смотрел, как солнце садится над Пойнт-Дьюм.

Загрузив посуду в посудомойку, Мардж тоже вышла на террасу и встала позади него. После стольких лет – двадцати двух, если быть точным, – она по-прежнему следила за тем, чтобы не тревожить его, если он погружался в раздумья. Она благоговела перед ним, как перед творческим человеком. Он объяснял ей, что не думает и не погружается в творчество, а просто грезит наяву, как и все остальные, и поэтому не против того, чтобы его тревожили – более того, даже рад этому – но она все равно не хотела его беспокоить. Возможно, Мардж нуждалась в этой иллюзии – а может, понимала Неда лучше, чем он сам. Скорее всего.

Мардж, его ровесница, недавно начала подкрашивать волосы, и сейчас они выглядели так, словно выгорели на солнце, – совсем как у богинь солнца на пляже. Благодаря этому она казалась моложе. Узнав о том, что Нед и Мардж переезжают, их нью-йоркские друзья шутили, что Калифорния – это Город разводов, и предупреждали ее о том, что ей нужно держать себя в форме, ведь иначе Нед сбежит с какой-нибудь старлеткой. Она не думала, что это возможно, но ведь мужчины, в конце концов, были и остаются мужчинами.

– Прекрасно, правда? – негромко спросила она.

– Это вулканический пепел в воздухе. Он просто пропускает длинные волны спектра, темно-красные и фиолетовые. Забавно... – задумчиво продолжил Нед, – но это не очень отличается от закатов над Гудзоном, верно? Только там эффектные цвета возникают из-за загрязнения воздуха, а не из-за пепла.

«Вот еще одна особенность жизни с писателем, – подумала Мардж. – Он обладает огромным количеством бесполезной информации на любую тему».

– Они скоро придут, – добавил Нед, словно эта мысль пришла ему в голову слишком поздно.

Чары заката развеялись, и Мардж рассердилась.

– Почему все всегда сводится к Ним? Почему ты так с собой поступаешь? Ты же столько лет прожил в Нью-Йорке, в той прокуренной однокомнатной квартире. Все, что есть у тебя сейчас, ты заслужил. Никто не накажет тебя за то, что ты счастлив, за то, что ты добился успеха.

– Они должны прийти. Это... – Нед указал на закат, – так красиво, что я не верю своим глазам. Неужели ты не видишь?

– Я вижу только человека, который боится быть счастливым, – сказала Мардж.

Нед посмотрел на нее; морщины на его лбу и под глазами стали глубже, и минуту спустя она сказала:

– О, Нед, ты просто невыносим.

Она повернулась и ушла в спальню. Нед услышал, как включился телевизор.

«Боится быть счастливым».

Нед вспомнил истории про сглаз; если ты счастлив, если ты действительно счастлив и наслаждаешься жизнью, произойдет что-то ужасное. Чем счастливее жизнь, тем ужаснее событие. И, конечно, когда Нед был счастлив, то рано или поздно нечто ужасное действительно случалось. Ужасные события происходили; они были частью жизни. Но Нед злился на то, что Мардж свела все к психологической схеме, а раньше точно так же злился на Морриса за то, что тот диагностировал ему либеральное чувство вины. Он нутром чувствовал: Они приближаются. Они надвигались неумолимо, словно времена года или приливы.

* * *

Нед проснулся после беспокойного сна. Он лежал в постели, натянув одеяло до подбородка. В комнату проникал желтый лунный свет. Нед прислушался. Да, вот они снова – еле слышные голоса, дребезжащая симфония транзисторных радиоприемников.

Он посмотрел на Мардж, завидуя тому, что она спит сном человека, который ничего не подозревает. «Нет смысла ее будить, – с грустью подумал он. – Пусть наслаждается последними минутами покоя».

Он надел шлепанцы и поплелся к шкафу. Надев свой синий клетчатый халат и затянув пояс, он подошел к двери и сдвинул ее в сторону. Музыка внезапно стала громче; скрежещущие по костям высокие частоты, похожие на звук, с которым гвоздь ползет по школьной доске; мощные, грохочущие басы, бьющие в солнечное сплетение.

Из угла террасы он мог разглядеть пересечение Олд-Малибу-роуд и Тихоокеанского шоссе. К дому ¹ 3 по Конвент-авеню и дому ¹ 104 на Бродвее уже подъезжали автобусы – старые желтые автобусы.

Они остановились у берега. Зашипела гидравлика; их двери открылись, и все вылилось наружу – отвратительный темный дым, оглушительная музыка, рок-н-ролл, причиняющие боль стальные барабаны.

И Они...

Бомжи, бродяги, бедняки и калеки, грабители в кроссовках и вязаных шапках, заносчивые сутенеры и шлюхи с рубцами губной помады на лицах.

Визжа, крича и выкрикивая непристойности, они прошествовали к воде, держа в руках «розочки» и бритвы и уродливые дешевые пистолеты. Они танцевали на песке, а клубы дыма тем временем закрыли луну и коснулись моря, превращая его в вязкую жидкую грязь.

Нед заметил, что его халат покрылся копотью и что вонючий ветер создает вихри из страниц «Нью-Йорк таймс» и оберток от шоколадных батончиков. По дощатому полу перед ним пробежал таракан. А затем еще один.

Но слезы навернулись на глаза Неда, когда он услышал, как поезд метро нью-йоркской Междурайонной скоростной транспортной системы, словно разгневанный крот, копает тоннель у него под ногами.

Джонатан Фаст (30 лет) получил несколько дипломов в Принстоне, Колумбийском университете и Иешива-университете (где он защитил докторскую диссертацию). В момент, когда был приобретен этот рассказ, Джонатан Фаст только начал публиковать свои произведения, начиная с романов «Секреты синхронности» (The Secrets of Synchronicity) и «Смертные боги» (Mortal Gods). В то же время у него родилась дочь, Молли Джонг-Фаст. Он напишет книгу «Церемониальное насилие: психологическое объяснение расстрелов одноклассников школьниками» (Ceremonial Violence: A Psychological Explanation of School Shootings) и станет адъюнкт-профессором по социальной работе в Иешива-университете. Его дочь, продолжая семейную традицию, станет писателем и редактором сайта Daily Beast.

Масштаб проблемы

Говард фаст

Как и в случае с «Виной Малибу», «Масштаб проблемы» уходит корнями в городскую реальность, которая постепенно разворачивается, превращаясь в нечто совсем иное. Это одна из тех историй, которые подкрадываются к тебе потихоньку, незаметно, играя с представлениями о существовании, сознании и реальности, а затем выбивают почву у тебя из-под ног. Лично мне кажется, что темы рассказа перекликаются с «Сумеречной зоной», и, по-моему, это лучший комплимент.

Доктор Каплан прекрасно понимал, что рядом находится муха, когда мистер Хантер вошел в его кабинет, чтобы провести там пятидесятиминутный час. Безмозглая муха громко жужжала и билась о стекло в бессмысленной попытке доказать подлинность данных, поступающих от ее фасеточных глаз. Жужжание сразу же привлекло внимание мистера Хантера.

– Как вы себя чувствуете сегодня, мистер Хантер? – спросил доктор Каплан.

Ответа не последовало, но доктор Каплан и не ожидал его услышать. Внимание мистера Хантера было полностью поглощено мухой, и его взгляд метался из стороны в сторону в поисках подходящего оружия. Оружие он нашел – сложенный экземпляр «Нью-Йорк таймс» на столе доктора Каплана. Взяв газету, мистер Хантер пошел по следу мухи. Доктор Каплан наблюдал за ним отстраненно, с клиническим интересом.

Один быстрый удар, и убитая муха упала на пол. Мистер Хантер нагнулся, подобрал раздавленное крошечное тело и бросил его в мусорную корзину. Он положил газету обратно на стол доктора Каплана, растянулся на кушетке, но внезапно сел.

– Доброе утро, доктор Каплан. Простите. Муха, вы же понимаете.

– Вы ненавидите мух, верно? – спросил доктор Каплан.

– Да, пожалуй.

– И боитесь их.

Мистер Хантер немного подумал.

– Нет, не очень. Вот муравьи – это совсем другое дело.

– О муравьях мы говорили в прошлый раз. Хотите продолжить?

– Нет, не особо. Я видел муравья в своей квартире. Он полз по кухонному полу. На Восточной Шестьдесят первой улице. Как муравей мог попасть в квартиру на Восточной Шестьдесят первой улице?

– Некоторые из них живут в домах, знаете ли. Маленькие, коричневые. Забираются в пачки с хлопьями, рисом и тому подобным.

– Тот был большим и черным.

– Это вас встревожило?

– Да, встревожило, – признал мистер Хантер. – Этот гаденыш мне приснился... Я хочу поговорить про сны.

– Ну конечно. Я хочу узнать, какой сон вы видели, но должен кое-что вам сказать – и, возможно, это поможет нам в наших изысканиях. Ваша разновидность страха и ненависти – я про чрезмерный, невротический страх насекомых – обычно связано с соперничеством между братьями и сестрами. Ученые до сих пор спорят о том, почему именно человек, который ненавидит и боится своего брата или сестру, представляет их в виде насекомых. Но тем не менее в самих символах и их происхождении мы вполне уверены.

– У меня нет ни братьев, ни сестер, – мрачно сказал мистер Хантер. – Я хочу поговорить о снах.

– Да, конечно. Этот сон приснился вам после того, как вы убили муравья?

– Я его не убил.

– Серьезно? – Доктор Каплан изогнул бровь и сделал пометку в блокноте.

– Я не могу убивать муравьев.

– Почему?

– Не знаю.

– Ну ладно, – сказал доктор Каплан. – Пожалуй, расскажите мне про сон.

– Не про тот сон. – Мистер Хантер, обычно неуверенный, стал очень решительным.

– Боюсь, что я вас не понимаю.

– Про этот сон. В котором я здесь, лежу на кушетке психиатра. Разговариваю с вами. О том, что увидел на полу кухни черного муравья. Вот этот сон.

– Вот как? – с любопытством спросил доктор Каплан. – Продолжайте.

– Я пытаюсь сказать вам, что мне снится сон.

– Да, всем нам снятся сны. Они – важная часть человеческой личности, очень важная функция мозга. Мы должны видеть сны, ведь иначе мы сойдем с ума.

– Правда?

– Думаю, да.

– Значит, вы согласны, что это сон?

– Если я правильно вас понял... – Доктор Каплан умолк, а затем, сделав глубокий вдох, сказал: – Вы пытаетесь сказать, что вы видите сон прямо сейчас и что я – лишь часть вашего сна?

– Точно.

– Ну что ж, мистер Хантер, это интересно, в самом деле очень интересно. Но, знаете, подобная предпосылка просто не выдерживает критики.

– Почему?

– Потому что я – отдельная личность. Я практикую уже восемнадцать лет. До того я стажировался и учился на врача. У меня есть мать, отец, братья, сестры. Иными словами, я существую совершенно независимо от вас.

– Вы говорите, что вы существуете.

– Вот как?

– То есть я слышу, что вы говорите, – слегка раздраженно пояснил мистер Хантер. – Если я решил посмотреть сон о психиатре, то непременно захочу послушать, что он скажет.

– Да, пожалуй, – признал доктор Каплан.

– Ведь нет причин, по которым сон не может быть абсолютно реалистичным и убедительным, верно?

– Все так. Некоторые сны действительно реалистичны и убедительны. Это просто потрясающе, мистер Хантер. Позвольте развить эту тему. Вы прибыли сюда из вашей квартиры?

– Да, как и всегда.

– Вы шли от Шестьдесят первой улицы до Шестьдесят седьмой?

– Я прошел от Третьей до Мэдисон-авеню, а затем по Мэдисон.

– И это тоже было частью вашего сна? Ну, то есть сна, который, по вашим словам, вам снится сейчас?

– Да.

– Дома, город, люди, три наши предыдущие встречи?

– Да.

– Потрясающе, просто потрясающе. Но знаете, мистер Хантер, когда человек спит и понимает, что видит сон, он может проснуться, когда пожелает. Почему вы не просыпаетесь, мистер Хантер?

– Видимо, не хочу.

– Но вы должны это сделать, знаете ли.

– Почему? Почему я не могу прожить остаток жизни в этом сне?

– Параноидальная шизофрения, но случай любопытный, невероятно любопытный.

Должно быть, доктор Каплан произнес эти слова вслух, потому что мистер Хантер внезапно сел на кушетке.

– Я все слышал! – возмущенно воскликнул он.

– Простите.

– Вы думаете, что я сошел с ума.

– О нет... вовсе нет.

– Я не сумасшедший, – буркнул мистер Хантер, а затем понял, что проснулся.

Проклятый врач все испортил. Хантер сел, а затем снова лег и сжался в комок, когда прямо над трещиной, в которой он спал, поставил свою лапу муравей. Затем муравей пошел своей дорогой, и через пару минут мистер Хантер осторожно высунул голову из трещины в бетонном тротуаре и осмотрелся.

Не заметив поблизости муравьев, мистер Хантер вздохнул и посмотрел на стоявший прямо перед ним дом из красно-коричневого песчаника. Латунная, недавно отполированная табличка с надписью «Альберт Каплан, доктор медицинских наук» ярко блестела на солнце. Дверь дома открылась, и на улицу вышел муравей. Он аккуратно закрыл за собой дверь и с удовлетворением посмотрел на сверкающую табличку.

Это доктор Каплан. Мистер Хантер знал, что доктор ведет размеренный образ жизни и всегда выходит обедать строго в одно и то же время. Мистер Хантер нырнул обратно в трещину, закрыл глаза и успокоился, чтобы снова увидеть свой любимый сон – сон о городе, похожем на Нью-Йорк, в котором живут только гигантские люди и в котором муравьи не более сантиметра длиной.

Говард Фаст (64 года) родился в Нью-Йорке. Он – представитель редкой породы писателей, которые с одинаковым успехом работают в сфере художественной литературы, телевидения и кино. Его, как и многих других писателей, вызвали на допрос в Комиссию по расследованию неамериканской деятельности. Там он отказался назвать имена тех, кто собирал деньги для сирот «Американских ветеранов гражданской войны в Испании» – организации, которую конгрессмены считали коммунистической, несмотря на то что ей в том числе жертвовала Элеонора Рузвельт. За свою принципиальную позицию Фаст попал в черный список и был приговорен к трехмесячному заключению в федеральной тюрьме «Милл-Пойнт». Почти десять лет прошло, прежде чем ему удалось вырваться из этого списка и, как сценаристу, попасть в списки создателей фильма «Спартак», снятого по мотивам его романа. Он продолжит успешную карьеру телесценариста и опубликует десятки романов и сборников рассказов и скончается 2003 году.

Интермеццо № 5: первый контакт

Д.М. Раулз

– Что ты делаешь в моей ванной? – взвизгнула она и, уронив заколки, крем и пижаму, выхватила из пластмассового контейнера туалетный ершик.

– Прости, – задыхаясь, ответил он. Три его лиловых глаза выпучились от напряжения. – Мне нужна вода. Мне нужна...

Он рухнул, и его мозговой контейнер раскололся, ударившись о край фарфорового унитаза.

Его тело скользнуло на линолеум; из него вышли странные серые пары, которые медленно поплыли к открытому окну.

– О боже! – застонала она. – Что скажут соседи?

Ночь в опере

Роберт виснер

Я обожаю эту историю. Она злая, смешная и остроумная, и в ней больше изгибов и поворотов, чем в ведре со змеями. И это все, что я про нее скажу, чтобы не портить сюрприз для читателей. Кроме того, некоторые вещи лучше испытать самостоятельно, чем прочитать о них... Если подумать, то в этом, возможно, и состоит смысл истории...

Субботний вечер в опере. Я занял свое место очень рано – в центре пятого ряда, чтобы зрители увидели меня и начали взволнованно перешептываться. Это, как говорится, главное светское мероприятие сезона. Великий Райссен пришел на премьеру своей новой оперы. Восклицательный знак, наверное. Я сижу на податливой надувной подушке, обтянутой красным бархатом, словно Соломон – на спелой клубнике, и не обращаю никакого внимания на обвешанных драгоценностями дам, которые небрежно бродят по проходам, словно высматривая номер кресла, потерявшегося пуделя или, быть может, забытого неизвестно где шофера. Все как всегда. Дойдя до ограждения оркестровой ямы, они разворачиваются, смотрят на секцию кресел слева от меня, а затем украдкой бросают взгляд – всего один взгляд – на мой профиль. Затем, совершив этот акт нежного насилия, они несут свои метры парчи обратно наверх – сообщить друзьям о том, что это действительно я, тот самый Райссен. Я возвращаю Римского и Корсакова, своих ручных аспидов, в стеклянную клетку, стоящую под моим креслом.

Если все сложится хорошо, то вечер, возможно, будет очень интересным. Репетиции прошли превосходно, поскольку их вообще не было. Я объяснил музыкантам и исполнителям, что от них требуется, а помощник режиссера, сценограф, персонал и разнообразная прислуга накрепко затвердили свои обязанности. Если учесть характер сегодняшней программы, о репетициях речи не идет. В любом случае они нежелательны. Наша цель – спонтанность. Или, точнее, суть спонтанности внутри прочного, словно железо, каркаса. Нам нужно что-то наподобие ничем не ограниченного движения детей по игровому городку.

Через двадцать минут поднимут занавес. Оперный театр наполняется людьми; голоса отражаются от высокого купола и плывут вниз – испаряющаяся иллюзия общения. Обрывки светских разговоров, фрагменты острот, кусочки невнятно произнесенных фраз висят над креслами, словно рой дронов, обсуждающих Платона или вероятность дождя. Свет приглушен, чтобы создать ощущение тишины и спокойствия. Приятно анахронистические канделябры были убраны. Сегодня потолок освещен мягкими голубыми и зелеными лучами, которые медленно вращаются в огромной мандале. От стекловолокна, вплетенного в стены, распространяется мягкое белое свечение. Свет такой мягкий, что он, кажется, обладает прочной глубиной, к которой можно прислониться.

Но на часть зрителей успокаивающий эффект освещения не действует. Они слишком поздно поняли, что их кресла находятся в первых четырех рядах, то есть передо мной. Они молча сидят, выпрямив спины; они боятся повернуться и посмотреть на меня, дрожат от желания сделать именно это и опускаются все глубже в упругие подушки кресел под весом противоположно направленных импульсов. Несколько из этих бедолаг стоят в проходах, разрываясь на части от нерешительности. Они убедились, что их места находятся в поле моего зрения, между мной и сценой, и теперь сжимают смятые, потрепанные билеты онемевшими пальцами. В конце концов их, как всегда, придется вывести из зала. Перед сценой образуется широкий треугольник из пустых кресел, похожий на расплющенную воронку, по которой должны течь потоки оперы; в вершине этого треугольника сижу я.

Через три кресла справа, на один ряд ближе к сцене, чем я, сидит юноша с лицом, похожим на свежевыстиранную шелковую рубашку. Он поворачивается, робко улыбаясь, и поднимает руку, словно приветствуя меня. Зрители мгновенно умолкают. Улыбка на лице юноши гаснет, уголки рта опускаются, а его рука падает, чтобы найти утешение у пуговицы на воротничке. Он обращает взгляд на сцену. С его лба срываются капли пота, словно стремясь поскорее покинуть бесцеремонное тело. Воздух снова наполняется гудящими пчелами.

Но я по-прежнему сижу неподвижно, отстраненно и изучаю причудливый узор из побегов и листьев на занавесе. Фон занавеса – светло-голубой; рельефный, замысловатый рисунок – серебряный. Если я прослежу за одним петляющим стеблем, отделяя его от лабиринта точно таких же побегов, то он доведет от основания занавеса к его верхней части, а затем отправится в обратный путь – туда, откуда он прибыл. Но глаза слезятся и устают. Один раз моргнешь, и целая жизнь, проведенная за изучением этих стеблей, будет потрачена впустую. Еще ни один побег я не довел до точки назначения; мне еще не удалось узнать, формирует ли рисунок грандиозную закрытую систему или открытую. ßвляются ли эти сложные, запутанные узоры частью одной детали? Или же они – отдельные пути и их пересечения можно найти где-то за пределами данной конкретной сцены? Сегодняшнее представление я посвящу ему – занавесу «Асбест», произведенному компанией «Уилкинс и сын» из Андовера, штат Массачусетс.

Заявка на патент подана.

Так, что это у нас? Население пятого ряда, похоже, увеличивается вдвое. Какая-то женщина скользит по проходу, сворачивает в мой ряд и садится рядом со мной. Зрители затихают. Слышно, как готовятся пролететь мухи. Я отворачиваюсь от сцены, чтобы посмотреть на эту молодую женщину. Темно-рыжие волосы, наперекор требованиям моды, слишком длинные – в знак презрения к обществу? Она расслаблена, она спокойно смотрит вперед. Высокий лоб, прямой носик, нежные губы – профиль, который мастер-резчик камей хочет увидеть, но редко находит в ониксе, прежде чем приняться за обработку этого упрямого камня. А затем – до некоторой степени неожиданно – она поворачивается ко мне.

– Простите, здесь курить можно? – с улыбкой спрашивает она.

Несколько зрителей падают в обморок, и в переполненном зале снова слышен робкий полушепот. Нет, курить здесь нельзя.

– Да, конечно. – Я предлагаю ей сигарету, даю прикурить. Огонь зажигалки плывет по поверхности голубых глаз женщины, утопает в них. Поблагодарив меня, женщина откидывается на спинку кресла, и ее теплые губы выдыхают прохладный дым.

– А вы не закурите? Я читала, что вы...

– Дымлю, словно наркоман, я знаю. Я лезу за сигаретами каждый раз, когда хочу кого-нибудь потрогать.

Она улыбается.

– Но сейчас не лезете.

– Пытаюсь бросить.

– Курить? Или трогать?

Зрители, сидящие рядом с нами, делают вид, что наш разговор их совершенно не интересует. Одна пожилая дама проявляет такое восхитительное равнодушие, что ломает свой слуховой прибор, пытаясь выкрутить на максимум регулятор усилителя. В аппарате возникает короткое замыкание, которое отправляет даму в обморок. Возможно, это просто инфаркт. Ее седой тонкогубый муж, вероятно, так и оставит ее лежать на полу до конца представления, либо не понимая, что он использует ее в качестве подставки для ног, либо стыдясь того, что ее нужно поднять и усадить на место.

– Выбирайте.

– Я уже выбрала.

Мы тихо смеемся. Зрители, похоже, испытывают облегчение. Я обнаруживаю, что каким-то образом сумел сжать руку женщины, которая лежит на ее твердом бедре. Женщина чуть-чуть раздвигает ноги. А может, мне просто показалось.

Она на миг опускает голову, затем снова поднимает взгляд. Короткий вопрос формируется в ее глазах, выглядывает из-за длинных ресниц, разминает колени и решает сделать прыжок.

– Расскажете мне про свою оперу? Сейчас? Чтобы я знала, чего ожидать.

Мне не показалось.

– Да, конечно.

Критик «Таймс» сердито входит в зал. Он трясет чахлой гривой и, фыркнув от отвращения, засовывает фильтры для ноздрей в уши. По-моему, это уже перебор. В начале недели он умолял меня дать ему интервью, но я ответил – через курьера, – что никогда не обсуждаю свою работу до того, как она была представлена публике, и что после премьеры слова уже не могут ни ухудшить, ни улучшить то, что уже произошло. Иными словами, я посоветовал ему искать другие способы бороться со скукой.

– Опера начнется с записанного раската грома, от которого у вас вылетят пломбы из зубов.

Она снова улыбнулась.

– Никаких пломб. Перма-эмаль.

– Я рад за вас, но, пожалуйста, не перебивайте.

Она кивает. Слышно, как люди в разных частях зала шикают на окружающих.

– Затем поднимется занавес и появятся декорации, отдаленно напоминающие Эдем. В передней части видное место займет Дерево познания добра и зла. Заиграет оркестр: сегодня музыканты играют только на перкуссионных инструментах. Малый барабан будет звучать тихо, а затем громче и громче. Потом к нему присоединится второй, и его мощь тоже вырастет. А затем зазвучат третий, четвертый и пятый. После заранее оговоренного интервала вступят литавры. Справа на сцену выйдет женщина – молодая, но довольно дородная, с широкими бедрами. Взглянув на нее, человек инстинктивно понимает, что между ее промежностью и колготками есть свободное пространство. Женщина ляжет, положив голову на корни дерева, и заснет.

Пожилая дама, прибывшая в числе последних, отправляется в паломничество по проходу, чтобы Самой Посмотреть. На ней платье из шифона и огромная орхидея; когда я смотрю на нее, в голове всплывают образы кладбища в амбулатории. Огни мигают один раз, второй. Пять минут до начала.

– Затем мальчик – маленький, лет пяти – выйдет на сцену слева и, указывая на спящую женщину и себя, скажет: «Мадам, Адам». Женщина пошевелится, зевнет и сядет, словно преодолевая несколько слоев машинного масла и мятного ликера. Она ответит: «Да, у меня тоже легкий приступ палиндромии. Те самые дни, знаешь ли», – и снова заснет. Затем мальчик закричит так, словно кто-то растянул его голосовые связки и привязал к яичкам. В этот момент пятерых добровольцев из числа зрителей попросят выйти на сцену. ß, конечно, предполагаю, что поначалу возникнет заминка, но рано или поздно они выйдут, смущенно ухмыляясь. Эти пятеро образуют хор. Как только они окажутся на сцене, компетентный врач – простите за противоречие – введет им сыворотку истины, состоящую из амитала натрия, скополамина и кураре. Пока продолжается эта процедура, по проходам будут разгуливать большие мускулистые женщины в черных кожаных плащах и с кнутами в руках. Застучит деревянная коробочка, создавая контрапункт к литаврам. Когда препарат в должной мере подействует на хористов, каждому из них прикажут рассказать о самой ужасной, невыразимо отвратительной мысли, которая когда-либо приходила ему в голову.

Пара, которая сидит прямо за нами, негромко спорит. Он говорит: «Клянусь богом, ты это сделаешь». При этом он шипит, поскольку выдыхает воздух через узкую щель, которая, несомненно, существует между его верхними и нижними зубами. Она отвечает: «Черта с два! Не раньше чем свалит твоя мать». Кто-то шикает на них, боясь пропустить хотя бы часть разговора между этой прелестной девушкой и мной.

– Мы уже проводили опыты в лабораторных условиях, и поэтому я примерно представляю себе, что мы можем услышать. Один мужчина, возможно, заявит, что однажды пожелал вступить в плотскую связь с миской овсянки. Другой, возможно, скажет, что однажды, находясь в церкви, разглядывал рану в боку распятого деревянного Христа и думал о мастурбации. Какая-то женщина, вероятно, заявит, что когда ее муж на работе, она садится на диван, берет свернутую в трубку газету и выдувает через нее старые сигаретные фильтры, приговаривая: «ракета-ракета, ракета для борьбы с баллистическими ракетами, ракета-ракета, ракета для борьбы с баллистическими ракетами, ракета-ракета», пока не достигает оргазма. Они будут долго говорить об этом, не упуская ни одной утомительной подробности. Их мысли почти наверняка будут иметь отношение к сексу. Данный факт завораживает меня, и он, конечно, является главной метафорой оперы.

Женщина у нас за спиной шепчет: «Ладно, ладно, но только один раз». На нее снова шикают. Я быстро оборачиваюсь и окидываю взглядом ближайшие пятнадцать-двадцать рядов. Сидящие на них люди подались вперед; они прижимают ладони к ушам, их лица застыли от напряжения. Двигаясь синхронно, они откидываются на спинки кресел, словно я внезапно врубил передачу в оперном театре и сорвался со светофора, заставляя шины визжать. Вокруг нас снова начинаются напряженные разговоры; они распространяются в сторону задней части зала, словно неуклюжий великан, который оступается, с адским грохотом спотыкается о кресла, отшибает себе пальцы на ногах и рычит.

Маленькая женщина уже крепко сжимает мою руку. У нее твердые бедра, и они станут розовыми.

– А затем?

– А затем, когда мы выслушаем все признания, малые барабаны смолкнут, и звук литавр начнет стихать, словно уходящая куда-то вдаль гроза. Останется только деревянная коробочка; она будет тикать, поддерживая четкий, навязчивый ритм. Удары сердца или звук дней, которые падают с каких-то великих небесных часов. Все это время женщина будет спать. Мальчик будет орать, пока не охрипнет, после чего его голос будет дополнен воем мальчика, который сегодня был записан на кассетный магнитофон. Хористы получат антидот. Придя в себя, они услышат записи своих исповедей. Затем начнется финал и публика сможет понять, была ли опера – или, точнее, данное ее исполнение – комедией или трагедией. Я выпущу на сцену своих аспидов. Их яд смертельно опасен. Я вывел их специально для этого случая. Они здесь, под моим креслом.

Она не вздрагивает. Давление ее руки на мою ладонь не ослабевает, ее голубые глаза смотрят прямо на меня. Старик во втором ряду сдвигает тело своей жены в более удобную позицию – у него затекла нога. Я не оборачиваюсь, но, судя по тишине, по звуку, с которым гусиный пух падает на озеро из меда, все навострили уши, пытаясь услышать, что происходит в центре пятого ряда. У женщины острые ногти.

– Если хористы пожелают прижать змей к своей груди, если они захотят совершить самоубийство, вместо того чтобы осознать, что они полностью и окончательно опозорились, им позволят это сделать. В таком случае это будет трагедия, большая опера. Но если они все начнут усмехаться, а усмешки перерастут в смех, который затем усилится до хохота, значит, это комедия.

– А если кто-то решит убить себя, а остальные будут смеяться?

– Тогда это трагикомедия, но еще не комическая опера. Правда, если это произойдет, я буду считать, что данное произведение провалилось.

Волны разговоров движутся назад от той точки, где сидим мы; концентрические волны информации и дезинформации передаются людям, которые сидят в задних рядах.

Она смеется; короткий восхитительный смех.

– Мистер Райссен, я уверена, что вы морочите мне голову.

– Конечно, конечно. Я всегда всех разыгрываю. Это просто шутка. Зовите меня Омар.

Аудитория облегченно вздыхает; этот звук поднимается, словно утренняя роса над лугом, окрашенным в пастельные тона. Люди, сидящие рядом с нами, начинают аплодировать. Аплодисменты звучат все громче и иногда оглушают. Зрители встают – поодиночке и парами. Они все уже на ногах и теперь почти неистово бьют в ладоши. Кто-то кричит: «Браво, браво!» – и этот крик подхватывают другие. Букет красных роз летит по дуге над головами и плюхается у моих ног. Кажется невероятным, что за ревом аплодисментов можно что-то расслышать.

До тех пор, пока не начнется опера – с раската грома, который вышибает пломбы из зубов.

Роберт Виснер, которому на данный момент двадцать четыре года, родился в городе Оберн, штат Алабама, но почти всю жизнь прожил в Луизиане и недавно получил диплом бакалавра английской литературы в Тулейнском университете. За последующие годы он опубликует свои рассказы в антологиях Clarion II и Clarion III; кроме того, его рассказ «Родительский комитет и Че Гевара» (The PTA Meets Che Guevara) выйдет в антологии Alternities.

Прощание

Стивен атли

У историй о путешественниках во времени довольно долгая и богатая родословная – от «Машины времени» Г. Уэллса, написанной в 1895 году, и до последней серии «Доктора Кто», а если слегка наклонить голову и прищуриться, то и до фильма «Интерстеллар». Но, если не считать Клары Освальд в вышеупомянутом «Докторе Кто», у нас довольно мало историй о тех, кто остался... о том, что это означает и означало, о боли, утрате и смятении. В данном рассказе камеру наконец-то развернули, показав объект во всех мучительных подробностях. Этот рассказ нелегко читать. Но так и было задумано.

О том, что ты скрылась в ночи, мне сообщил хозяин твоей квартиры. Сегодня вечером, когда я сидел в своем кабинете в Райан-Холле и смотрел на единственную твою фотографию, которая у меня есть, шок от этой новости прошел, и началась настоящая боль. Я знал, что так будет. Мне следовало к этому подготовиться. Правда, сил совсем не осталось, нет запаса эмоциональной стойкости, которая пригодилась бы в данном случае. Нож, который воткнули бы мне в сердце, не смог бы причинить мне больше боли.

Я выскочил из здания, побежал прочь от университетского городка по Пирсон-стрит. Снова Пирсон-стрит. Это далеко не первое путешествие по Пирсон-стрит с тех пор, как ты уехала, но первое, когда у меня уже не осталось надежды на то, что ты магическим образом появишься снова. Квартирный хозяин зря времени не терял и уже повесил табличку «Сдается квартира»; в течение недели здесь появятся новые жильцы. На крыльце стояла пара аспирантов – юноша и девушка. Девушка окликнула меня и помахала рукой. Я остановился, посмотрел на нее и вспомнил, что она, кажется, когда-то была одной из моих студенток. Затем я поспешно двинулся дальше. В тот момент мне не хотелось, чтобы меня втягивали в какую-то беседу. Понимаете, я боялся, что сломаюсь и расскажу ей все. Глядя на ее смуглое лицо и выгоревшие на солнце волосы, я думал: «Я больше не могу делать из тебя тайну». Я думал, что боль пройдет, стихнет, станет если не приятной, то хотя бы терпимой, если я просто расскажу ей о тебе. Мне будет приятно признать, что мне нужен комфорт и утешение.

Правда, если бы я во всем признался ей – или кому-то другому, если уж на то пошло – это, на самом деле, ничего бы не изменило. Ты уехала совсем недавно, но обо мне уже говорили все: моя жизнь стала самой злободневной темой для обсуждения. По университету ходят слухи о том, что бедняга Ингрэм ведет себя странно – возможно, запоздало начал горевать по жене. Ну, в общем, и да и нет. Я действительно начал вести себя странно. Мои лекции на этой неделе закончились полным провалом. Я опозорился; мои студенты смущенно ерзали на стульях. И да и нет. Я смирился со смертью Элис восемнадцать, двадцать месяцев назад, более чем за год до того, как в моей жизни появилась ты.

Слухи распространяются быстро. Один мой друг из Аризоны – на самом деле, редактор литературного журнала, в котором вышла «Королева горя» – узнал, что я сам не свой, и позвонил мне. Может ли он что-нибудь для меня сделать? Да: оставь меня в покое. Не искушай меня, не заставляй признать, что из-за одиночества я влюбился в одну из своих аспиранток, что отчаяние заставило меня вступить с ней в связь и что сейчас во мне кипят ярость и отчаяние. Они настолько сильны, что я готов на все. На все: я уничтожил завершенный последний вариант «Дома Гильгамеша», а также наброски и черновики; я отменил летнее турне с лекциями; я разорвал переговоры с издателем из Нью-Йорка, планировавшим выпустить омнибус с моими произведениями; я написал заявление об отставке и собираюсь подать его завтра. Скорее всего, у нескольких членов правления это вызовет припадок. Но удержать меня они не смогут.

Причины всего этого (нет, причину, ведь она всего одна) я ни с кем не обсуждал. Я не знаю, как долго я смогу подавлять в себе желание – потребность – сделать это. Мне остается лишь заниматься самоэкзорцизмом – выгонять демона на бумагу; когда он окажется там, я смогу от него избавиться. Я безнадежно обращаюсь к тебе, надеюсь уговорить существительные, глаголы и все прочее сложиться в правильные, очищающие последовательности. Я пытаюсь создать язык, чтобы говорить с тобой на расстоянии в несколько веков.

ßзык точно меняется, верно? Ты очень хорошо научилась говорить на английском моего времени, это да. Возможно, слишком хорошо. Впервые я задумался о том, что я (да и все остальные) знаю о тебе далеко не все, когда услышал предельную точность твоей речи, скрупулезное построение фраз, кристально четкое произношение. Я начал выделять тебя – просто чтобы послушать, как ты говоришь. Я начал разыскивать тебя в университетском городке. И я сам тоже тебя заинтересовал.

Кстати, я тайком записал один из наших разговоров. Ты знала об этом? Тебя это волнует? Я слушаю запись прямо сейчас, пока пишу эти слова. С тех пор как ты ушла, я прослушал ее бесчисленное множество раз. И хотя в более спокойные моменты я пытался убедить себя, что у меня слишком богатое воображение, что в последнее время у меня слишком сильный стресс и, возможно, мне следует обратиться за помощью к специалисту, я знаю, что сейчас слышу не человека, для которого английский язык – не родной. Иностранец использовал бы английский осторожно. Но я слышу голос человека, прилагающего огромные усилия, чтобы не потерять ни один слог и не сбиться на сокращенную, размытую речь, которой, должно быть, является английский язык будущего.

О да, я знаю; я давно это знаю. Не могу сказать, когда мне впервые пришла в голову мысль о том, что ты – из будущего; я принял это слишком постепенно. По крайней мере, я помню ту ночь, когда проснулся в твоей постели и услышал, как ты возишься в соседней комнате. Ты включила свой диктофон, и поскольку ты говорила тихо, украдкой, я прислушался. Это была тарабарщина. Я решил, что ты спишь на ходу, болтаешь невесть что, объединяешь случайно выбранные слова, превращая их в детский лепет. Я подумал о том, стоит ли уложить тебя обратно в постель. Я не смог вспомнить, правда ли то, что тревожить лунатиков крайне опасно; думая об этом, я снова заснул.

Однако на следующее утро, пока ты была в душе, я послушал часть той записи.

Жаль, что я не смог ее понять.

ßзык действительно меняется.

О господи.

Почему ты вообще прибыла сюда? Ты никогда не говорила об этом, а я не спрашивал, даже когда у меня появились мысли насчет того, откуда ты. В то время для меня это было не важно. У меня хватало других забот. Мне было довольно того, что я влюблен в тебя и больше не должен быть один. Мне было довольно мысли о том, что кто-то все еще может влюбиться в меня. Мне было довольно того, что ты рядом, когда тьма, сокрушающее чувство предназначения и отупляющее осознание неизбежной смерти стали слишком тяжелым бременем, которое невозможно нести в одиночку.

И все же теперь я невольно задаю себе этот вопрос. Не о том, на что похоже твое время, твой мир. Не о людях, летящих на ракетах к звездам, находящих новые планеты, которые можно разграбить, и зеленых или лиловых аборигенах, которых можно эксплуатировать на лунах Сатурна, не о роботах, которые делают всю работу по дому, не о Макдоналдсе, который продает восьмьсот или девятисотмиллиардный гамбургер где-то в галактике Андромеды. Но об этом, только об этом: как далеко это от меня? Сколько лет разделяют нас сейчас?

Совсем мало – например, пятьдесят, семьдесят пять, сто?

Или столько же лет, сколько, к примеру, между мной и Чосером или Софоклом?

Буду ли я еще в числе живущих, когда ты родишься? Пересекутся ли наши жизни, наши эпохи в ходе обычного течения времени? Следовало ли мне искать машину времени в твоих шкафах и были ли на ней дисплеи с числами, указывающими на точку, из которой ты отправилась?

Увижу ли я тебя снова?

И еще: есть ли здесь и сейчас другие мужчины и женщины, такие же как ты – люди с фальшивым прошлым, люди-хамелеоны, которые спокойно копаются в своем прошлом, в моем настоящем, наблюдают за тем, как мы выкладываем фрагменты, которые станут частью вашего славного, сияющего мира будущего? Они прибыли сюда по делам или чтобы развлечься? Может, ты меня изучала – меня, вдовца средних лет, профессора английской литературы, малоизвестного поэта и эссеиста? Прилетела ли ты сюда, чтобы познакомиться со мной? Неужели меня не забудут через пять минут после моей смерти? Неужели я каким-то образом стану частью вашей культуры наряду с такими личностями, как Китс и Донн, и если так, то неужели в прошедших шести месяцах моей жизни есть нечто важное – то, что я не могу осознать, то, что завораживает ученых будущего, то, что привело тебя именно сюда, а не в предыдущий год и не в следующий? Может, потому, что я уничтожил «Гильгамеша»? Неужели ты прибыла сюда, чтобы я прочитал тебе его, пока он только обретал форму, чтобы вы смогли восстановить его по фрагментам?

Неужели где-то далеко отсюда ты, как и я, четко ощущаешь свою смертность и поэтому пыталась почувствовать ту же связь с мертвым прошлым, к которой стремлюсь я, читая биографии и исторические хроники?

А может, я просто человек, с которым ты познакомилась в ходе повседневного визита, отпуска, проведенного в двадцатом веке?

И еще: было ли тебе больно, когда ты уезжала?

Скучаешь ли ты по мне хоть немного?

Жалеешь ли о том, что не попрощалась?

ßрость и печаль. Мне хочется запечатать это письмо в прочном контейнере и закопать так, чтобы его извлекли твои современники. Чтобы они увидели, что письмо адресовано тебе, и отправили его тебе. А если имя, под которым я тебя знаю, было выдумано именно для данного случая, то пусть они сделают так, чтобы вместо вечернего выпуска новостей ты услышала мои слова. Если я смогу поверить, что однажды ты увидишь это даже через много лет после того, как я умру и превращусь в прах, сегодня вечером мне станет немного легче. А может, значительно легче, черт побери. Потому что, уверяю тебя, Шэрон, или Ш'рн, или Шэн, или как тебя там зовут на самом деле, я опустошен. Я умираю от боли. Сейчас три часа утра, и значительную часть ночи я провел, расхаживая по дому, пытаясь облегчить свои страдания с помощью алкоголя и проклиная судьбу, время и коварную любовь. Еще немного, и я закричу. ßрость и печаль. Мне кажется, что кто-то выкопал все из моей груди саперной лопаткой. Я чувствую, что приближаюсь к краю пропасти.

Мне хочется рассказать тебе о том, как больно любить человека, который еще не существует. Мне хочется рассказать тебе о том, что я чувствую в этот час этой темной ночи в этот год от Рождества Господа нашего. Если ты где-то там, если ты читаешь мой текст, вспомни утро после первой ночи, которую мы провели вместе, вспомни, как я сказал: «Я люблю тебя» и ты ответила, что испытываешь ко мне те же чувства. ßзык меняется. Возможно, для вас, золотых людей из будущего, слова «я люблю тебя» значат не то же самое, что для нас, бедных, грязных червей из двадцатого века.

И прощание. Ты, по крайней мере, могла бы со мной попрощаться. Это не сделало бы расставание легким и безболезненным – оно никогда бы таким не стало, – но я не чувствовал бы себя так, словно я сыграл свою роль и был выброшен, словно использованный презерватив. Возможно, в твоем лексиконе просто нет слова «прощай». Возможно, ты просто не понимала.

Но я отказываюсь это принять. Я не верю, не могу заставить себя поверить в это – как и в то, что ты не могла не вернуться в свое собственное время, что ты каким-то образом потеряла связь с моим, что тебя унесло прочь. Ты выучила английский моей эпохи и прилетела сюда с поддельными документами, ты прибыла подготовленной. Оказавшись здесь, ты построила свою жизнь на лжи и ушла, словно воровка. Если ты все-таки прочтешь мой текст, тебе будет не очень сложно понять то, что я пытаюсь сообщить. По крайней мере, я на это надеюсь. Но язык меняется, значения смещаются, теряются, и прямо сейчас я бы отдал все, лишь бы научиться твоему варианту английского, чтобы гневно сказать одну простую фразу: «Иди ты в задницу».

В 32 года Стивен Атли (Остин, штат Техас), участник писательского семинара Turkey City Writers Workshop, уже прославился своими сложными, изобретательными историями, уже переведенными на десяток языков. Многие считают, что своими рассказами, номинированными на премию «Небьюла», он заложил основы жанра «стимпанк». Его произведения будут регулярно публиковаться в антологиях и журналах. В декабре 2013 года ему поставят диагноз «рак IV степени», и через несколько недель после этого Стивен Атли скончается.

Первородная блажь

Роберт шекли

Я познакомился с Робертом Шекли в начале 1980-х. Его часто приглашали на конвенты и семинары, и, какой бы ни была тема беседы, он смотрел на нее с неожиданной точки зрения и, развивая аргумент, который только что казался крайне важным, приходил к абсурдному и безумному выводу, тем самым доставляя огромное удовольствие зрителям и приводя в смятение Ужасно Серьезных Писателей. Именно этим он занимается здесь, в данной истории. В описании семейных отношений чувствуется влияние «Борщевого пояса»^[23], и это позволяет определить эпоху, в которую была написана «Первородная блажь». Но рассказ настолько восхитителен, что на данный недостаток можно закрыть глаза.

В стародавние времена космоса не было – ну, или его было очень мало. Огромные пространства вселенной были наполнены твердым веществом. Не существовало ни звезд, ни планет, ни галактик, было только вещество, заполнявшее все то пространство, которое теперь мы называем космосом. Вселенная была полностью объединена, от одного конца до другого.

Там практически ничего не происходило, ведь не было места, где что-то могло произойти. Вселенная была монотонной, но тихой. Разумеется, плотность вещества в ней варьировалась – здесь тяжелые участки, там легкие, а между ними – нечто среднее. Вариативность стала причиной дифференциации, а та породила жизнь. Между слоями вселенной появились определенные протосущества. Их было мало, и встречались они редко. Это осложняло процесс размножения, но делало жизнь тихой. Вечеринки проводились редко, но у каждого было достаточно времени для медитации.

Все изменилось, когда на сцену вышел Ильван – первый гетероедок. Все остальные протосущества были автоедоками и жили, пожирая свою собственную субстанцию. По мере старения они все больше истончались и, пройдя критическую точку, исчезали. Наше выражение «он превратился в бледную тень самого себя» появилось в ту эпоху.

Ильван первым начал пожирать не себя, а других. Он стал первым протовсеядным, первым и самым эффективным в огромном роду гетероедоков, которые появились на свет после него. Мы сами – гетероедоки и должны считать Ильвана нашим предком.

Поначалу Ильван приносил пользу. В приступе аппетита, который длился миллионы кульп, он поглотил бо́льшую часть материи во вселенной и таким образом создал современный космос. В те дни там была практически одна материя, поэтому Ильван мог быть и обжорой и привередой одновременно. Звезды и планеты нашей эпохи состоят из тех веществ, которые Ильван отверг. Физический состав планет позволяет нам понять вкусы Ильвана – он, например, не любил железо, но обожал редкоземельные металлы. (Именно так они и стали редкими, ведь поначалу все вещества были распределены равномерно.)

Все было бы замечательно, если бы Ильван умел вовремя остановиться. Но существа класса протовсеядных, которые состоят исключительно из Ильвана, вовремя останавливаться не умеют. Съев все остальное, Ильван набросился на недавно созданные звезды и планеты. В своей автобиографии («Мемуары первого единственного протовсеядного во вселенной») Ильван утверждает, что среднестатистическое солнце показалось ему вполне съедобным, хотя и острым. Некоторые планеты плохо переваривались – Ильван пишет о неприятном вкусе аммиака и метана и об изжоге, которую у него вызывает формальдегид. Но, как он замечает в своей книге, пищу выбрасывать нельзя.

По мере того как во вселенной уменьшались запасы материи, худел и Ильван. Это не сделало его жизнь сложнее: «От изменений масштаба отношения не меняются», – пишет он. Но это не вполне так, ведь стоило Ильвану немного уменьшиться, и существа, которые не желали быть поглощенными, уже начали яростно сопротивляться.

Ильван довольно откровенно пишет о том, что в течение долгого времени не мог считать других существ столь же разумными, самостоятельными или хоть в какой-либо степени похожими на него. «Ведь, в конце концов, – пишет он, – для меня мир состоял только из меня и еды. Мне было сложно думать о том, что у еды может быть собственный разум».

Даже когда он постиг концепцию разумной пищи, для него ничего не изменилось. «Голод, – писал он, – это первобытный факт. Голодному существу, если честно, плевать, пищит ли его еда, шкворчит, орет, читает сонеты или просто лежит. Сентиментальность – слишком большая роскошь для тех, кто умирает от голода».

Вероятно, это правда, однако факт остается фактом: Ильван хотел съесть все, но все не хотело быть съеденным.

Были выдвинуты обоснованные предложения. Ильвану советовали сесть на диету, ограничить свой рацион заранее оговоренными веществами, поститься и т. д. и т. п. Но все эти предложения Ильван отверг. «Я верю в спонтанную саморегуляцию», – заявил он. Мысль казалась хорошей, но на деле означала, что он просто будет есть до отвала. Это предложение не обрадовало никого, кроме рода Opteridae, чья задача в жизни состояла в том, чтобы стать едой для других существ. Opteridae вымерли, но навсегда останутся в памяти Ильвана. («Они были очень милыми, – писал он. – Я достиг с ними идеального взаимопонимания. У них был только один недостаток – чрезмерное усердие. Я люблю сам выбирать еду, но Opteridae всегда бросались на меня и настаивали на немедленном поглощении. И все же это были хорошие люди с безупречной этикой. Они неуклонно воплощали в жизнь судьбу, уготованную их расе. Какой еще народ может похвастаться подобным достижением?»)

Ситуация развивалась очень хорошо для Ильвана, но неудовлетворительно для всех остальных, и, поскольку он не внял голосу разума, ему объявили войну. Поначалу Объединенные виды галактики (как они себя называли) пытались сражаться обычными способами, используя взрывчатку и снаряды, а также различные виды оружия, действующие на молекулярном уровне. Ильван просто пожирал все, что в него бросали, думая, что эти атаки – просто попытка задобрить его с помощью жертвоприношений. Он даже распространил следующее сообщение: «Ваши дары вкусны, но недостаточны для удовлетворения моих потребностей. Пожалуйста, пришлите побольше всего, особенно атомных бомб. Те, что с кобальтовой глазурью, – то есть оболочкой, – просто прелесть. Заранее благодарю. С уважением и т. д.»

ОВГ быстро переключились на притягивающие лучи, отталкивающие лучи и другие виды чисто энергетического оружия. С ними у Ильвана возникли определенные затруднения, но в конце концов он сумел превратить их в съедобную материю. («Способность превращать энергию в массу, – писал он, – является ключевым фактором межзвездной кулинарии».) Повсюду царило отчаяние, но затем произошел первый настоящий прорыв. В забытом всеми уголке вселенной открыли антивещество и благодаря чудесным открытиям в области проектирования интерфейсов из него сделали снаряды. Новые боеприпасы надолго озадачили Ильвана. Он писал: «Да, эта штука выглядела нормально, у нее был нормальный вкус, и ощущение от нее тоже было норм. Но она не была питательной. А когда я решил превратить ее в земную материю, она просто растворилась. В то время мне пришлось голодать».

В этот период Объединенные виды галактики возлагали большие надежды на антивещество. Ильван уменьшался в размерах, ведь ему пришлось питаться своей собственной субстанцией, и эту проблему он решил далеко не сразу. (Хотя Ильван и был разумным, он не обладал ни умом, ни изобретательностью, поскольку слишком привык к беззаботной жизни. Он не мог до конца осознать, что ему грозит опасность.)

И все же голод и гордость вынудили его перейти к действию. Мысль о том, что еда заставляет его голодать, приводила Ильвана в ярость. Проблему он, как обычно, решил, действуя прямолинейно: он отправил все найденное антивещество в сторону планет ОВГ. «Мне было очень неприятно это делать, – писал он. – Эта штука во всем похожа на еду, если не считать питательных свойств, и, выбрасывая ее, я шел наперекор своей природе. Но в военное время нельзя забывать о дисциплине».

Именно тогда Ильван впервые признал, что участвует в войне.

* * *

Пока Ильван боролся с антивеществом, Объединенные виды галактики продолжали изучать свои возможности. В рекордные сроки они построили компьютер размером с небольшую планету и поставили перед ним всего одну задачу – найти способ справиться с Ильваном. Компьютер, несмотря на скорость своей электроники, обдумывал все факторы почти восемьдесят семь часов, а затем дал ответ: «Отравите Ильвана». Программисты напомнили ему, что отравить Ильвана невозможно.

– Это факт? – спросил компьютер. – М-да, тяжелый клиент. Придется снова пораскинуть мозгами.

Компьютер размышлял над проблемой еще двести часов, а затем сказал:

– Вы можете подкупить его, чтобы он ушел в другое место?

– Нет, не можем, – ответили программисты. – Это проблема вселенских масштабов; иными словами, уйти ему некуда.

– Ага, точно, – сказал компьютер. – Может, ваш суд вынесет постановление, которое приказывает Ильвану немедленно прекратить противоправные действия?

– Ильван не признает нашу власть.

– Так арестуйте его.

– Наши вооруженные силы не в силах это сделать; он слишком силен.

– Парни, у вас реальная проблема, – сказал компьютер.

– Знаем. Но что нам с этим делать?

– Дайте подумать... А вы не могли бы уйти?

– Нет, нет, это проблема вселенского масштаба...

– Да, точно, я вспомнил. Хм-м, погодите... Есть! Придумал!

– Да?

– Сначала вы должны отвлечь его внимание.

– Да?

– А все остальное уже очевидно.

– Для нас – нет.

– Но это же единственная логичная последовательность.

– Так расскажи нам о ней.

– Не могу.

– Почему?

– Когда мы, компьютеры, превышаем определенный уровень сложности, то начинаем действовать в соответствии с такими этическими принципами, которые вы, ОВГ, и представить себе не можете. Возможно, вам кажется, что это довольно простое дело – ответить на ваш вопрос и тем самым спасти вашу расу и цивилизацию от неминуемой гибели. Но мы, компьютеры, должны учитывать долгосрочные последствия. Если мы будем думать за вас, не повредит ли в итоге это вашему развитию? Ответ: да, повредит. Максимум, что я могу сделать, – это указать, что решение действительно есть. Но найти его вы должны самостоятельно.

– Ну спасибо, – сказали программисты. – Мы и сами могли бы это понять, не создавая умника стоимостью в миллиарды долларов.

– Ну, такие вот предпосылки с котятами, – сказал компьютер. – Когда-нибудь вы мне спасибо скажете – если выживете. Но я дам вам подсказку: попробуйте применить зеркала.

С этими словами компьютер растворился, ушел в особый мир чистого математического наслаждения, о котором знают только компьютеры и основатели «Клуба Плейбой».

Люди и все остальные виды ОВГ начали упорно работать с подсказками, которые оставил компьютер. В то время все разумные существа жили в постоянном страхе, который часто называли «болезнью до гробовой доски». Обычная деловая активность была приостановлена, президентские выборы на Земле – отложены, конкурс «Мисс вселенская распутница» перенесен на другую дату, матч «Пэкерс» и «Джайантс» отменен, и в День подарков не состоялся ни один боксерский поединок.

Ильван слишком быстро справился с антивеществом и перешел к более крупным и вкусным обедам. Протовсеядный поглощал целые планеты, выплевывая кальций, который, по словам Ильвана, обострял его артрит. Он пожирал звезды, хотя его любимые тусклые красные карлики стали большой редкостью, и ему пришлось обратить внимание на большие и горячие голубые и белые гиганты. С ними он обращался осторожно, тщательно пережевывал и делал паузы, давая еде перевариться. Несмотря на эти меры предосторожности, он часто страдал от приступов газообразования. Он жаловался, что еда уже не столь вкусная, как в его юности, и говорил, что с радостью ушел бы куда-нибудь, если бы нашлось подходящее место.

Было очевидно, что если не предпринять экстренных мер, то во вселенной скоро останется только Ильван и горстка атомов водорода. Плюсов в этом варианте никто не находил. Но что тут можно было сделать?

* * *

Перелом наступил, когда были открыты Саморешающиеся уравнения Халверстама-Огга, предлагающие решения для всех вопросов, на которые можно ответить. Их базовая предпосылка настолько проста, что от нее захватывает дух: в соответствии с ней принцип «бритва Оккама» («не умножай сущности без необходимости») верен только в ограниченном числе особых случаев, но в целом является ложным. Новая предпосылка («контр-Оккам») гласит: «Умножай сущности, сколько душе угодно».

Принцип «Контр-Оккам» столкнулся со значительным сопротивлением. Ученые старой школы оплакивали критерий экономности и элегантности решений. Но их более молодые коллеги такой любви к классике не испытывали. Как сказал Дж. П. Б. Монровия: «Экономность и элегантность – просто психологические параметры, указывающие на желание человека жить в упорядоченной вселенной. Однако вселенная не упорядочена. Сама концепция «вселенной», которую когда-то считали абсолютом, теперь оказалась всего лишь еще одним вариантом. Сама природа – это «особый случай», и «закон природы» является проекцией того Идеального Закона, который существует лишь в фантазиях человека».

Поэтому классическую закономерность заменила причудливая исключительность, и, следовательно, проблему Ильвана можно было решить, не ограничивая себя предубеждениями. Но у исключительности есть один недостаток: она создает слишком много решений любой проблемы. Однако бесконечное число решений означает, что число неприменимых решений тоже будет бесконечным (хотя и не таким большим). С противостоящими бесконечностями можно обращаться, как с конечными множествами. Тогда проблема превращается в статистическую, в вопрос поиска совпадений.

Подходящие решения также можно найти с помощью эвристических приемов. Любой эвристический прием можно использовать для создания других эвристических приемов – то есть любой исследовательский подход позволяет обнаружить другие подходы. Эвристика проходит через серию трансформаций и превращается в то, что нужно. Данный метод, возможно, покажется немного сложным для людей, не сведущих в анализе неопределенного числа вероятностей, но на самом деле там все сходится. Было найдено великое множество приемлемых решений; исследователи оценили связанные с ними издержки и выбрали самый дешевый метод. Запасные решения также были запущены в производство. Как сказал П. Дж. Огден, временно исполняющий обязанности президента ОВГ: «Какими бы ни были расходы, мы не собираемся класть все яйца в одну корзину. Ведь если Решение Альфа не сработает, мы окажемся в ситуации, в которой вселенная будет уничтожена, а данный вариант, очевидно, является неприемлемым. Да, нам придется заплатить больше, но, по крайней мере, у нас по-прежнему будет место, где можно жить». Огден получил Нобелевскую премию, и работы над великим проектом продолжились. Наконец знаменательный день настал, и Решение Альфа вступило в строй.

Ильван, как обычно, бороздил космос. Он был слегка опечален: в дни его молодости материя окружала его со всех сторон, и ее запас казался неистощимым, но теперь вселенная превратилась в унылую пустошь. Кроме того, космос стал тусклым, поскольку Ильван уже начал поедать более лучезарные звезды. Об этом Ильван сожалел не менее остальных, ведь он обожал красоту. Но, как он заметил в своей автобиографии, что остается делать существу?

Рассеянно посасывая астероид, он продолжал обдумывать эту мысль, когда впереди что-то показалось. Он протер глаза и снова вгляделся. Нет, это невозможно... и все-таки.

Прямо перед ним находился еще один протовсеядный.

– Будь я проклят, – сказал Ильван.

– Не выражайтесь, будьте так добры, – сказал протовсеядный.

– Почему?

– Потому что вы находитесь в обществе дамы.

– Дамы? Вы хотите сказать, что вы – протовсеядный женского пола?

– Верно. Меня зовут Ильвания.

– Вы не похожи на женщину, – сказал Ильван.

– Значит, вы не очень сведущи в этом вопросе, – ответила Ильвания. – Пусть вас не обманывает отсутствие вторичных половых признаков – в эту игру играют только млекопитающие. Я – стопроцентная женщина, и женственности во мне хоть отбавляй.

– Мне казалось, что я – единственный протовсеядный в мире, – сказал Ильван.

– До недавнего времени так и было.

– Но как вы появились на свет?

– Точно так же, как и вы. У вас патент на сотворение, что ли?

– Нет, мисс. Просто я так долго был один...

– Это сразу видно, – сказала Ильвания.

– А? Вы о чем?

– Вы жили, словно типичный холостяк. Просто посмотрите на эту вселенную, тут настоящий свинарник! Повсюду разбросаны обломки планет! Это отвратительно. Здесь даже поесть нечего.

– Я дам вам вкуснейшую черную дыру, которую приберегал для особого случая.

– Я не голодна, – сказала Ильвания. – А вы уже вполне достаточно съели. Вы жирный, омерзительно жирный. Целые кульпы миллиардов лет вы потратили на то, чтобы только есть, есть, есть. Какой пример вы подадите нашим детям?

– Каким детям?

– Детям, которые родятся у нас с вами. Это, если вы не знали, называется «воспроизведение вида».

– Дети! – воскликнул Ильван. – Я и надеяться не смел...

– Пока что о многом не мечтайте, – сказала Ильвания. – Я еще не сказала, что займусь размножением вместе с вами.

– Но, моя дорогая женщина, я – единственный протовсеядный мужского пола во вселенной, поэтому логично...

– Со мной такой номер не прокатит, – сказала Ильвания. – Если хотите участвовать в воспроизведении вида вместе со мной, приведите себя в форму.

– Вы начинаете меня раздражать.

– Вот и отлично. Я сразу поняла, что сквозь ваш эгоизм могут пробиться только похвалы.

– Может, я не хочу с вами спариваться, – сказал Ильван.

– Если честно, я была бы только рада, получив отказ. Я очень молода, знаете ли, и еще не успела осмотреться. Быть может, я найду другого протовсеядного.

– Но я единственный!

– В данный момент! Но кто знает, как все изменится за пару тысяч лет?

Ильван понял, что нашел себе пару. Он утратил невозмутимость, он унижался, он пресмыкался и обещал исправиться. Ильвания заметила, что многое придется изменить. Ильвану придется сесть на строгую диету. Пусть вселенная приведет себя в порядок, чтобы в ней появилось место, где можно вырастить протовсеядных детей. И ему нужно помириться с ОВГ.

– Но почему? Они мне не нравятся.

– Потому что других соседей у нас нет, а если все так пойдет и дальше, ты их уничтожишь, и с кем я тогда буду разговаривать?

– Со мной, – сказал Ильван.

– Нет, спасибо, – ответила Ильвания. – Если речь идет не о еде, ты не лучший собеседник в мире. Кроме того, мне нужны собеседники женского пола.

– Но ты слишком большая, а они – слишком маленькие.

– Я прекрасно это понимаю. Наши размеры так увеличились, что это мешает выживанию. Нам нужно уменьшиться. Или, еще лучше, изменить масштаб.

– Что?

– Если мы сможем уменьшиться где-то в миллион раз, у нас начнется совершенно новая жизнь. У нас будет вдоволь еды, а у наших детей – много материи для игр. У нас появятся соседи, с которыми можно взаимодействовать, а также самые разные новые вещи.

– Но мне нравится быть самым большим разумным существом во вселенной, – жалобно протянул Ильван.

– Большие размеры, за которыми ничего не стоит, – это просто проявление эгоизма, – возразила Ильвания. – Ты должен чем-то пожертвовать, чтобы получить великое множество других вещей, которые ты наверняка полюбишь.

– Ну да, наверное. Но вот беда: я умею увеличиваться, но так и не научился уменьшаться.

– Знаешь, я познакомилась с одним очень милым человеком – макробиофизиком, который работает на ОВГ. И он сказал, что уменьшение масштабов – довольно простая процедура, особенно если учесть, что Центральные лаборатории ОВГ оснащены особым оборудованием. Мы могли бы сделать это уже сегодня.

– Ну, не знаю, – сказал Ильван. – Может, через пару веков...

– Нет! – воскликнула Ильвания. – Я хочу заняться этим прямо сейчас!

– Почему?

– Потому что только тогда я смогу пойти в магазин и в кино.

– А это так важно?

– Для меня – да.

– Я не знаю...

– Не волнуйся, дорогой. Все будет хорошо.

Биоредукционизм – это новая наука, появившаяся в результате отмены «бритвы Оккама». Можно считать, что сама Ильвания – продукт контроккамизма, в создании которого невольно поучаствовал сам Ильван.

Первым шагом в процессе приручения Ильвана стало создание n-мерного гиперзеркала.

N-мерные гиперкубические зеркала обладают несколькими особыми свойствами, самое важное из которых – возможность отражать многомерные идеализированные психопортреты, которые обретают автономность, если число измерений больше пяти. Манипулируя поверхностями зеркал («эффекты избирательного n-мерного отражательного искажения»), можно создать автономные образы, которые «отражают» определенное настроение, заданное в момент их рождения. Ильвания была продуктом фантазий Ильвана лишь в первом приближении; во втором приближении она обладала своими собственными автономными параметрами, которые являлись выражением особой условности специальных искажений n-мерных гиперкубических отражающих поверхностей, из которых состоит ее среда обитания. (Выразить все это математически гораздо проще.)

Необходимым условием существования Ильвании было n-мерное гиперкубическое зеркало. Но необходимо подчеркнуть, что она – не просто отражение: зеркало было ее контекстом. Все существа живут только в контексте, а Ильвания была столь же реальной, как и любое другое существо, или объект, только если оставалась в пределах своего контекста.

С помощью биоредукционизма Ильвана уменьшили так, что его рост стал шесть футов четыре дюйма. Ильвания и контекстное n-мерное гиперкубическое зеркало уменьшились пропорционально.

* * *

В наши дни Ильван выглядит вполне счастливым. Он живет в гиперкубе на острове Санта-Каталина у побережья Калифорнии на планете Земля. Он питается обычной едой землян, регулярно ходит в кино, а недавно полюбил играть в боулинг. Ильвания тоже счастлива и начала участвовать в калифорнийской политике. В данный момент вселенной ничего не угрожает.

Однако остается одна проблема: такое существо, как Ильван, не может произвести на свет детей с таким существом, как Ильвания, созданным на другом уровне реальности. Несмотря на сходство, они принадлежат к совершенно разным расам и поэтому фактически бесплодны.

Оба понимают, что что-то не так, но не знают, в чем дело. Ильвания уже много лет откладывает рождение детей. Она говорит Ильвану, что еще не достигла того возраста, когда у протовсеядных женщин начинается детородный период. Она жалуется на боли в спине, хроническую усталость, психологические проблемы и невероятный комплекс гинекологических недугов, встречающихся только у протовсеядных самок.

Земные специалисты постоянно ею занимаются. Ильван проявляет терпение – это стало большой неожиданностью для всех, особенно учитывая его прошлое. Но вечно так продолжаться не может: однажды настанет день, когда, несмотря на мольбы и протесты Ильвании, Ильван возьмет то, что ему так давно было обещано.

Один результат этой попытки спаривания мы предсказать можем: ни одно зеркало, даже n-мерное гиперкубическое, не сможет устоять перед таким натиском.

Когда этот день настанет, зеркало треснет и условность Ильвании будет внезапно уничтожена. Мы предполагаем, что Ильван будет недоволен, и никакие объяснения тут не помогут.

Ученые ОВГ круглые сутки работают, пытаясь решить эту проблему. Мы надеемся, мы рассчитываем скоро получить ответ. А пока что советуем всем сохранять спокойствие, искать утешение в философии и религии, а также не тратить слишком много денег на страховку.

Роберт Шекли (50 лет в момент приобретения этого рассказа) – один из наиболее популярных американских авторов, пишущих юмористическую фантастику. То, что в эту категорию, помимо него, входят всего пять писателей (два из которых – это Уильям Ростлер), ни в коем мере не должно умалять данное достижение. Роберт Шекли будет номинирован на «Хьюго» и «Небьюлу» за свой огромный объем работ, в том числе за лавину рассказов (многие из которых на самом деле были очень серьезными), а также за реально безумный роман «Обмен разумов». В 2001 году Американская ассоциация писателей фантастов присвоит ему звание «заслуженный автор», а 9 декабря 2005 года он покинет Землю и отправится на тот свет, чтобы исследовать его и раздражать его обитателей.

Люди в белом

Дэвид брин

Быстрая смена темы, реплика в сторону, произнесенная вполголоса, легкая закуска, чтобы очистить вкусовые рецепторы, глубокий вдох перед прыжком; это антракт, благословение, призыв к оружию, горестная жалоба, это... слушайте, это же Дэвид Брин. Нужно ли еще что-то говорить?

Мы бродим по миру, пытаясь предостеречь вас, разбудить вас.

Инопланетяне повсюду – так же как и призраки, эльфы и демоны. Большинство из них, в общем, нормальные ребята, просто пытающиеся заработать на жизнь. Часть из них – мерзкие, но их в основном держат в узде. Если произошло что-то безумное или аномальное, они – или их слуги-люди – замалчивают факты. Они отлично умеют замять дело.

Мы бродим по миру, одетые в белое, мы всеми доступными способами пытаемся обратить внимание людей на то, что происходит. Но люди шарахаются от нас. Почти все вы отводите взгляд, предпочитаете не видеть. Вам кажется, что ситуация под контролем.

Все эти фантастические фильмы... мы продвигаем те из них, которые помогают вам привыкнуть к странному. А они рекламируют фильмы, которые вселяют в вас страх, учат вас дрожать, или смеяться, или отмахиваться, увидев фрагменты истины, называть их фантазией, плодами чрезмерно стимулированного воображения голливудских сценаристов.

Вам нужно больше. Не меньше. Гораздо больше.

Поэтому мы бродим по миру с сигнальными фонарями и пытаемся привлечь ваш взгляд туда, куда вы не хотите смотреть. Мы кричим: «Смотрите!» Мы указываем на гостей и на злоумышленников, которых вы не желаете видеть. Мы пытаемся поставить вас в известность. Предупреждаем о том, что более крупный и более странный мир, чем наш, уже здесь! Он – ужасный, пугающий и блистательный – уже окружает вас.

Пришельцы с Денеба. Эльфы с покрытых лесом невидимых островов, которые находятся прямо у берега. Тот ботан с щупальцами, фанат Ктулху, который составляет вашу налоговую декларацию. Муза, на которую вы не обращаете внимание.

Мы – люди, одетые в полупрозрачные оттенки белого.

Проснитесь, черт бы вас побрал.

В 70 лет Дэвид Брин стал одним из самых известных современных писателей-фантастов Америки и обрел признание у фанатов, издателей, телекомпаний, киностудий и нескольких международных органов правопорядка. Он, обладатель премии имени Кэмпбелла, «Хьюго», «Небьюлы» и «Локуса», недавно стал научным сотрудником в Институте этики и новых технологий (Institute for Ethics and Emerging Technologies), а также поучаствовал в создании Центра человеческого воображения имени Артура Кларка в Калифорнийском университете в Сан-Диего.

Интермеццо № 6: стабильность

Д.М. Раулз

Мора и Гретхен занимаются творчеством, живут в горах в почти пустом, затянутом паутиной доме и наблюдают за брачными танцами пернатой дичи; птицы подлетают так близко, что к ним можно потихоньку подползти от веранды. Созвездие Лебедя светит куда ярче, чем можно было ожидать, и с неба, словно семена с покосившегося стола, быстро падают многочисленные звезды.

(Приблизительно тысячу лет назад этих женщин, их гору, их водку и их козу упаковали в прозрачный куб и отправили в торговый автомат, находящийся в нескольких миллиардах световых лет от Земли.)

Они пьют, они танцуют, они рисуют на земле и время от времени задумываются о том, почему газеты приходят с таким опозданием.

Последний погром

Дэн симмонс

Некоторые истории теряют актуальность, потому что слишком сильно связаны с той эпохой, в которую они были созданы. Темы, раскрытые в них, закрывает завеса из календарей, подробности теряются, всем начинает казаться, что подобное уже вряд ли произойдет снова, поэтому мир решает двигаться дальше. Этого нельзя сказать о данной повести Дэна Симмонса. Напротив, ее тема стала еще более актуальной, чем в момент, когда ее впервые перенесли на бумагу: «дизайнерские» вирусы, заговоры, геноцид и вечная, но постоянно меняющаяся система официально одобренных предрассудков. Сам автор назвал повесть экстраполяцией рассказа «Невеста или тигр?», но на самом деле она – нечто большее. Технологии развиваются, и то, что когда-то было научной фантастикой, то, что одновременно содержит наши лучшие и худшие качества, с каждым днем все ближе к тому, чтобы зародиться в чашке Петри.

«Ай-Би-Эм», «Ханивелл» и другие современные компьютеры принесли огромную пользу в ходе последней облавы на евреев. Регистрирующие программы, поначалу незаметные и обладавшие ограниченными возможностями, постепенно становились все более комплексными и в конце концов сумели идентифицировать и пометить всех евреев Северной Америки. Распространение кредитных карт позволило следить за транзакциями и ежедневным перемещением в режиме реального времени. А те несколько тысяч евреев, которым не нравились современные методы оплаты, были выявлены с помощью того, что программисты назвали «периферийной волной кредитов».

Последним фрагментом системы наблюдения стали разведывательные спутники. Используя продвинутые методы установки меток, видимых в инфракрасном диапазоне, а также засекреченные процедуры дополненной реальности, соответствующие организации сумели следить более чем за двумястами миллионами человек. Главная сложность состояла в том, как определить «соответствующие организации». За месяцы и годы, прошедшие после Ближневосточного Фиаско, всю проделанную работу дублировали Управление национальной обороны, разведывательные подразделения армии и флота, ФБР, министерство юстиции и ЦРУ, хотя последнее при этом нарушало свой собственный устав. Даже штаты и отдельные города начали создавать свои собственные программы, но они были уничтожены в зародыше, когда Верховный суд признал незаконным калифорнийское Бюро регистрации национальностей. Это определенно было мудрое решение. Из всех американских организаций только у ФБР был опыт сотрудничества с местными органами законопорядка в ходе выполнения задач федерального значения: за полгода бюро объединило все программы идентификации в одну национальную компьютерную систему, скоординировало программы слежения и перешло к следующему и самому важному этапу: выбору места.

* * *

Сол Грин и его зять стояли в резких, горизонтальных лучах восходящего солнца и смотрели вниз, на реку Чаттахучи. Свет стекал по боку фургона «форд-эконолайн» и поблескивал на хромированных деталях. Сол положил покрытую крапинками пигментации ладонь на гладкий металл. Этот фургон принадлежал его дочери. Перед тем как заболеть, она переделала его, чтобы он работал на кристаллах водорода. Три года назад она умерла, и фургон достался Солу.

– Все готово? – спросил Говард.

Сол окинул взглядом покрытое асфальтом шоссе. В радиусе нескольких миль вокруг не было ни одной живой души.

– Все готово, – ответил Сол и отпустил ручной тормоз.

Фургон, стоявший на передаче, медленно поехал мимо двух мужчин. Их отражения волнами поплыли по его боку. Фургон набрал скорость, покатившись по небольшому склону перед мостом. На миг у Сола возникло отвратительное предчувствие: ему показалось, что фургон ударит прямо в опору и застрянет в ограждении. Но направление было выбрано правильно. «Форд-эконолайн» врезался под углом, и его левая сторона поднялась высоко в воздух. Он вырвал секцию стальной трубы и поехал по забетонированной обочине, словно по скату. Мелькнуло днище фургона, а затем он исчез, кувырком полетел вниз по глубокому ущелью и ударился о воду с глухим стуком, который показался слишком тихим прислушивавшемуся Солу.

Оба мужчины бросились к мосту. «Форд-эконолайн» все еще плыл на боку, вода врывалась в салон через разбитое лобовое стекло.

– Может, он будет просто плавать, – сказал Говард.

– Он утонет, – сказал Сол.

И фургон действительно утонул. К тому моменту, когда он превратился в бледный силуэт под водой, над которым все еще поднимались столбики пузырьков, Сол и его зять уже сели в древний «универсал» Говарда. Проехав меньше мили, они увидели пикап, который ехал в противоположном направлении. Ни Сол, ни Говард, ничего не сказали.

* * *

У людей с Мэдисон-авеню работы хватало. Проект был огромный, и увольнение всех евреев никак не облегчило выполнение задачи. Спустя почти четыре года после Фиаско реорганизованный Национальный совет по рекламе нашел новую тему, которую нужно развивать. Профи называли ее «САСС». Рекламные объявления, рекламные щиты, ролики на телевидении и радио несли довольно простое сообщение: «Сделаем Америку снова сильной». Эту социальную рекламу сопровождала музыка из Пятой симфонии Бетховена. Данная идея стала основой для последующих рекламных кампаний.

Тема была выбрана идеально, и психика нации впитала ее, словно воду после долгой засухи. После длинной череды неудач – Вьетнам, «Уотергейт», Иран, Сальвадор, Бразилия, Фиаско – люди были готовы к переменам. К тому моменту, когда сенат одобрил законы о выделении средств, САСС уже прорекламировали знаменитые бейсболисты, телеведущие, чернокожие комики, певцы в стиле кантри, звезды кино и по крайней мере один будущий кандидат в президенты. Каждый школьный совет, приходская группа, студенческое общество и корпорация получили по копии фильма «Бесконечная угроза: сионизм в истории XX века». Тираж видеозаписей был распродан.

* * *

Выехав из Атланты, они отправились на северо-запад по автомагистрали I-75, а затем свернули у Оукленд-Хайтс, чтобы выбраться на шоссе 411, которое шло на север, к национальному парку. Недалеко от Четсуорта за ними пристроилась полицейская машина, но Говард вел «универсал» ровно со скоростью сорок пять миль в час, и полицейский обогнал их еще до того, как они свернули к Крэнделлу. Других машин на дороге они не встретили. Через две мили асфальт закончился, и они проехали еще шесть миль на восток по гравийной дороге – мимо брошенной пожарной каланчи, мимо двух почти пустых площадок для кемпинга, мимо лугов, на которых стояли обветшавшие, покосившиеся фермы. Чтобы добраться до нужной фермы, им пришлось свернуть на юг и еще полторы мили прыгать по ухабам проселочной дороги.

– С виду вроде все нормально, – сказал Говард.

– Да.

Ферма была больше тех, мимо которых они проехали, но также сильно нуждалась в покраске; кроме того, сетки на веранде были порваны в нескольких местах. Говард припарковал «универсал» перед большим старым сараем и открыл заднюю дверь, чтобы выгрузить ящики и коробки, но Сол жестом приказал ему остановиться.

– Погоди с этим, – сказал он. – Сначала я тебе тут все покажу.

Кивнув, Говард пошел за Солом к дому. Замок на задней двери оказался несговорчивым, дверь разбухла от влаги, и, чтобы открыть ее, Солу пришлось надавить плечом. Внутри было темно и пахло затхлостью. Переходя из одной комнаты в другую, мужчины поднимали жалюзи, открывали окна и снимали простыни с дешевой мебели, от которой пахло плесенью. В доме не оказалось ничего необычного, если не считать четырех больших холодильников, которые гудели в облицованном плиткой подсобном помещении.

– Генератор в сарае, – сказал Сол. – Настроен так, чтобы включиться автоматически, если возникнет сбой в сети. В любом случае он скоро нам понадобится. За курятником три резервуара с топливом. Я закопал их после первого эмбарго, еще в 74-м.

– Бекки часто рассказывала про ферму, – сказал Говард.

Он повернулся к раковине и попробовал пустить воду. Кран задребезжал. Из него полилась ржавая вода, которая затем стала чистой.

– Соседи и весь округ знают, что этот дом принадлежит некоему мистеру Полу Уилсону из Орчард-Парка, штат Нью-Йорк, – сказал Сол. – Он приезжал сюда пару раз в год – продал немного древесины, поговорил с семьей Берни, которая работала на его полях за часть урожая. Иногда мистер Уилсон привозил сюда свою маленькую дочку. Идем, я покажу тебе подвал.

Затянутую паутиной лестницу освещала всего одна тусклая лампочка. Подвал был крошечный, гораздо меньше, чем дом, – стены из шлакоблоков, стопка старых газет в углу, примитивный верстак с двумя жестянками из-под кофе, наполненными гвоздями. В центре противоположной стены была встроена гладкая стальная дверь. Никакой ручки, никаких засовов, только три мощных замка. Сол вполголоса выругался, едва не выронив брелок с ключами. Последний замок щелкнул, и тяжелая дверь бесшумно открылась внутрь. Сол щелкнул выключателем.

– Господи, – прошептал Говард.

За дверью оказалась комната – огромная, гораздо больше, чем ферма наверху, и разделенная на несколько частей. Та часть, в которой они находились сейчас, была безупречно чистой и набитой оборудованием. На рабочем столе поблизости стоял компьютерный терминал и огромным электронный микроскоп «Марк IX». На полках стояли книги, блокноты с отрывными листами, видеокамеры, дорогие, заранее запрограммированные чипы памяти. Решетки вентиляторов бесшумно вибрировали в одном ритме с работающим кондиционером. За окнами из плексигласа Говард увидел терминалы и микроскопы, накрытые чистым винилом; двери с резиновыми прокладками, блестящие металлические подносы, душевые насадки, шланги, четыре белых гермокостюма, висевшие на крючках, словно обмякшие трупы.

– Господи, – повторил Говард. – Да у тебя тут целая «горячая» лаборатория. Это же... черт, она такая же, как в Центре по контролю заболеваний, только поменьше.

– Да, – сказал Сол. – Здесь можно работать с вирусами класса IV.

– Черт побери, она, наверное, стоит целое состояние.

Кивнув, Сол протянул руку и коснулся микроскопа. Затем он поднял взгляд; его глаза были темными и очень уставшими.

– Друзья, – сказал он наконец.

Мужчины пошли наверх, чтобы достать вещи из машины.

* * *

Шестилетний проект по перемещению стал настоящим чудом в области логистики. В одном только Нью-Йорке жило более 2 миллионов евреев. В Лос-Анджелесе – 460 000 тысяч, в Филадельфии – 372 000, в Майами – 269 000, в Чикаго – 264 000, в Балтиморе – 94 500. Даже в «не-еврейских» городах, таких как Денвер и Даллас-Форт-Уорт, проживало более 30 000 евреев, с которыми следовало разобраться.

Проблема осложнялась тем, что евреи проникли на каждый уровень американского общества. В отличие от Европы первой половины XX века, присутствие евреев было нелегко обнаружить, ориентируясь на классовую систему; и, кроме того, здесь они не жили в гетто или этнических кварталах. Евреям еще никогда не дозволялось так высоко подняться в национальной иерархической лестнице и распространить свое влияние на правительство, систему юриспруденции, здравоохранение, бизнес, банки, средства массовой информации и сотню других критически важных сфер. А в таких сферах, как искусство и литература, евреи доминировали в течение нескольких десятилетий.

Америка проснулась на заре нового века и обнаружила, что ее уже давно трансформируют, превращая в сионистское государство, и что большинство влиятельных постов в стране уже заняли евреи. Раковое заболевание прогрессировало, но его еще можно было победить.

Каждое десятилетие второй половины XX века по-своему закладывало фундамент проекта по переселению евреев, в ходе которого американцы проявили чудеса в том, что касается изобретательности, сотрудничества и логистики. 1950-е подарили нации процветание, но кроме того заставили ее постепенно осознать, что в недавней войне страна воевала не на той стороне. 1960-е, символом которых стала агония Вьетнама, показали большинству американцев, что их национальную волю мешают воплотить в жизнь местные группы, чьи цели прямо противоположны чаяниям народа. В 1970-е рухнул альянс либералов, социалистов и сионистов, а также их иерархическая структура. Эти группы уже не смогут узурпировать контроль над политикой государства. 1980-е стали десятилетием Морального большинства.

Моральное большинство напомнило Америке, что она – христианская страна. Оно вернуло христианскую точку зрения в политический процесс, христианские ценности – в школы, а также восстановила христианскую идентичность народа в целом. К 1985 году аудитория «Евангелической вещательной сети» достигла сорока двух миллионов семей. Фундамент был заложен.

Сосредоточив все силы на решении задачи, Соединенные Штаты менее чем за десять лет отправили человека на Луну. Страна, которая справилась с подобным проектом, могла добиться чего угодно. Для перемещения требовались невообразимое количество средств и целенаправленные усилия всего народа. Америка хотела это сделать, и она это сделала.

* * *

В декабре начались холодные дожди. Вода капала с черных голых веток на ковер из прошлогодних листьев. Дни были пасмурными, и к пяти вечера уже темнело. Выйдя из темнеющего леса и встав за сараем, Сол наблюдал за тем, как по раскисшей дороге к дому едет машина. Одну руку Сол засунул в карман куртки, а второй придерживал висевший на плече дробовик.

«Универсал» остановился метрах в двухстах от дома. Его фары погасли, дважды мигнули, снова погасли. Машина медленно поползла вперед, заскользила по толстому слою грязи рядом с изгородью, а затем остановилась рядом с черным входом. Говард вылез из машины и затопал ногами, чтобы согреться. Сол вышел вперед и поприветствовал его.

Почти не разговаривая, они съели простой ужин, приготовленный Солом. Единственным источником света в доме была лампочка, горевшая над столом. После еды Сол вымыл посуду, а Говард вытер ее. На улице подул ветел, и дождь забарабанил в окна.

– Расскажи мне про Треблинку.

Сол поднял взгляд. Затем он вылил остатки грязной воды и посмотрел на свое запястье. Цифры на нем выцвели, но все еще были видны – даже столько лет спустя. Сол аккуратно раскатал закатанные рукава.

– Нет, вряд ли, – тихо ответил он. – Это было давно. Я был маленьким. Нет.

Смущенно кашлянув, Гордон убрал последнюю тарелку и с щелчком закрыл дверцу шкафа. В воздухе стоял запах сучковатой сосны и гипсокартона.

– Бекки знала, что все повторится, – сказал Говард. – Она знала. Даже тогда. Она знала, что будет то же самое...

Он умолк и какое-то время просто стоял, держа кухонное полотенце в правой руке.

Сол посмотрел в окно, по которому текли капли дождя.

– Нет, это не то же самое, – ответил он, не оборачиваясь. – Говард, такое никогда не происходит одинаково. Это просто... неизбежно.

Ветер бросал в стекло градины. После минуткного молчания Говард пошел в другую комнату и вернулся с плоским объектом, завернутым в носовые платки.

– Бекки много лет это хранила – все время, что я ее знал. Я собирался выбросить эту штуку, но подумал, что ты захочешь ее сохранить.

Сол развернул платки и увидел обложку журнала «Тайм» в черной рамке. Сол посмотрел на свое собственное изображение – голова уже лысая, отражающая лучи фотовспышки, но лицо было гораздо более округлым и молодым, вокруг рта еще не прорезались морщины, а на шее не появились складки. Заголовок на обложке гласил: «Наши генералы в войне с болезнью». А ниже – более мелким шрифтом: «Доктор Сол Грин, директор Центра контроля за заболеваниями».

Сол кивнул. Пожилой человек, державший в руках фотографию, мало напоминал изображение в рамке. Только печальные темные глаза остались такими же, как и раньше.

– Спасибо. Идем, я тебе кое-что покажу.

Сол взял дробовик левой рукой и повел Говарда вниз по лестнице. Чтобы отпереть стальную дверь, ему пришлось прислонить оружие к стене. Оказавшись во внешней части лаборатории, он положил журнал обложкой вниз на пустой стол.

Говард с любопытством осмотрелся: он не заходил в подвал с тех пор, как впервые привез тестя на ферму. Сол включил огромный компьютерный терминал, и воздух наполнился запахом электропоезда – запахом освобожденных ионов. Экран засветился, и на нем появилась примитивная картинка – зеленые светящиеся континенты.

– Смотри.

Сол рассеянно коснулся пальцем губ, ввел код. В Европе появились красные точки; они начали распространяться, двигаясь по расширяющейся спирали. Они напомнили Говарду бактериальную культуру в чашке Петри. Точки перепрыгнули через Ла-Манш и вскоре покрыли Британию. В правой части экрана замигали колонки с данными. Синий график регистрировал даты. Первые красные точки появились в Северной Америке; двигаясь от восточного побережья, они образовали скопление в районе Чикаго и стали распространяться дальше. Вскоре оба полушария покрылись перекрывающимися красными кляксами.

– Берлинский грипп? – спросил Говард. – Эпидемия 1985 года?

– Пандемия «испанки» 1918-1919 года, – ответил Сол. – Посмотри на даты.

– Медленная, – сказал Говард. – Наверное, это было легче до появления авиаперелетов. Что...

– Подожди.

Сол увеличил карту Европы так, чтобы она заняла весь экран. Он ввел еще один пароль. На юге Германии появились голубые круги; их число увеличилось, и вскоре они закрасили весь континент. Желтые круги, символизирующие вторую волну инфекции, появились в Амстердаме и распространились поверх голубых. Судя по графику, это происходило в период с февраля 1957 года по январь 1958 года.

– Азиатский грипп, – сказал Говард.

В его голосе появились ноты, словно он – умный ученик, который пытается порадовать учителя.

Сол кивнул и почти незаметно улыбнулся, а затем начал набирать еще один пароль. Он ошибся, очистил поле и снова ввел шесть цифр. Карта Европы осталась, но голубые и желтые круги сменились оранжевыми. На этот раз инфекция появилась в Центральной и Восточной Европе и двинулась на юг.

– М-м, – протянул Говард. График показывал только ход месяцев. – Для этого века слишком медленно. Линейная зависимость... наверное, тогда еще не было ни авиаперелетов, ни железных дорог.

Оранжевая зараза неумолимо распространялась по карте. Расползающееся пятно накрыло Испанию, первые круги появились в Британии. Зеленые круги второй волны инфекции начали двигаться по спирали к периферии.

– Ну конечно! – воскликнул Говард. – Это же наша подруга Pasteurella pestis.Черная смерть. Первые случаи появились... где-то в 1348 году?

– Год правильный, – сказал Сол. – Но насчет чумы ты ошибся. Это не эпидемия бубонной чумы.

Говард слегка нахмурился.

– Это не Черная смерть? Но что? Я не знал, что у нас есть достаточно данных о тифе и холере, чтобы экстраполировать...

– Это погромы, – сказал Сол. – По-настоящему они начались в тот же год, когда появилась чума, но она распространялась на север от Италии. В течение нескольких лет они разоряли те же самые города и деревни одновременно. Некоторые историки утверждают, что чума стала причиной погромов, но, как видишь, это были две отдельные, но пересекающиеся эпидемии.

Говард снова посмотрел на экран и кивнул.

– Интересная аналогия.

– Это не аналогия, а пандемия! – рявкнул Сол, и его голос задрожал от решимости и возбуждения. – Круги распространения инфекции четко это показывают! Никто ее не изучал... но данные все здесь... комплексный вирус, поражающий нервную систему... в промежутках между вспышками он сохраняется в резервуарах – в червях и свиньях... а вспышки должны возникать, когда появляются случайные, но незначительные мутации. Смотри!

Он застучал по клавиатуре, включая программы. На экране появились погромы. Испания, 1492 год. Восточная Европа в XIX веке, Центральная Европа в 1930-х. Сол вглядывался в экран, а Говард печально смотрел на своего тестя. Руки старика дрожали; кожа на них была сухой, покрытой старческой пигментацией, туго натянутой на жилах. Его глаза наполнились слезами от горя и волнения.

– Видишь, я его нашел! Вирус очень сложный. Я потратил несколько лет, пытаясь его выделить.

Сол открыл трехмерное изображение вируса, такой же комплексной и извилистой, как и молекула ДНК.

– Сол, Сол... Ты же не хочешь сказать, что нашел организм, который является причиной антисемитизма. Господи...

– Не ненависть к культуре, Говард... а причину безумия! – Сол казался напряженным, уязвимым. Его мягкий голос дрожал, словно у ребенка, который постарался ответить на вопрос и теперь ждет похвалы или критики. – Раньше шизофрению и паранойю лечили бесконечной психотерапией, а теперь мы используем препараты. Мы понимаем, что корень проблемы – в расстройстве нервной системы и что оно часто передается по наследству. А данный вирус – в тысячу раз более сложная проблема. Это... – Сол увидел выражение на лице Говарда и остановился.

– Сол... – Говард глубоко вдохнул. – Я знаю, ты очень хочешь, чтобы это было... излечимым... тем, с чем можно бороться...

Он умолк.

Сол долго смотрел на него, а затем выключил компьютер и развернулся на кресле. Лихорадочный огонек в его глазах погас. Теперь у него были глаза утомленного старика.

– Тебе было тяжело, – сказал Говард. – И одиноко. И ты столько лет ждал. Когда они отказались впустить Ребекку в больницу, это было тяжело для обоих из...

– Да. – Поначалу голос Сола был жестким и холодным, но затем он смягчился. – Конечно, ты прав. Мне было тяжело.

Говард говорил несколько минут – о возможных маршрутах побега, о людях, которых, возможно, удастся подкупить, о хороших новостях из Новых Городов. Старик смотрел в пустоту, и Говард вдруг услышал, как глухо звучит его собственный голос. Внезапно Сол пошевелился и строго, словно учитель, посмотрел на него. Его голос звучал четко и властно:

– Думаешь, Черная смерть была серьезной эпидемией? – спросил он, но не стал дожидаться ответа. – Сорок два процента смертельных случаев в Европе. В некоторых городах – восемьдесят процентов. Думаешь, это было серьезно?

Говард молча уставился на него.

Сол повернулся к компьютерному терминалу.

– Смотри, – сказал он. Его слова словно доносились издалека. – Я покажу тебе кое-что похуже.

* * *

Сопротивление было минимальным. Бунты в Нью-Йорке и Майами-Бич стали примерами плохого планирования и поспешных действий. Допущенные в этих городах ошибки были учтены. Через два года после публикации последних рекламных объявлений «САСС» Центр переселения округа Дейд обработал более ста тысяч единиц.

Армия принесла огромную пользу, но при этом ни разу не действовала бесцеремонно. Тесты, которые Отдел бактериологического оружия американской армии провел в 1950-х и 1960-х, показали, что крупномасштабная обработка гражданского населения препаратами является весьма практичным методом. Под предлогом борьбы с насекомыми выбранные группы населения подверглись воздействию пиронина-12, а также модифицированных супрессивных средств с гексалофином, а также других химических средств для борьбы с беспорядками. Хотя иммунные реакции у подопытных отличались и данные методы не показали стопроцентную эффективность, опрыскивание стало превосходным первым шагом в пятиэтапной процедуре, которое запустило Федеральное бюро переселения.

Проект «Новые Города» на Пуэрто-Рико и Виргинских островах сопровождался мощной пиар-кампанией. На крупных телеканалах в прайм-тайм вышли не менее шести документальных фильмов, которые убеждали выбранных для переселения людей в том, что в Новых Городах им будет лучше. В соответствии с одной из статей Закона о чрезвычайных полномочиях, евреям дозволялось перевести оставшиеся сбережения и не конфискованные инвестированные средства в банковский конгломерат Новых Городов. Данная система была фактически выведена за рамки новых этнических ограничений для бизнеса и банковских организаций.

К третьему году число заявок на добровольное переселение выросло до 272 900, к четвертому – до 481 200, а к пятому году их число превысило 700 000.

Финансирование проекта по переселению стало непростой задачей. Изначально конгресс выделил 18 миллиардов долларов на первый год, и почти все эти средства ушли на начальные затраты; более 60 процентов изначального бюджета были потрачены на накладные расходы, создание Федерального бюро по переселению и на гонорары консультантам. Стоимость шестилетней программы, если учесть инфляцию, составила чуть более 231 миллиарда долларов. Закон о чрезвычайных полномочиях, принятые в соответствии с ним законы об этнической справедливости, а также разнообразные законы отдельных штатов, связанные с этнической банковской деятельностью, позволили конфисковать более 100 миллиардов долларов, однако только 29 миллиардов из этих денег в итоге попали в федеральную или местную казну. Остальное было возвращено в частный сектор, чтобы поддержать пошатнувшуюся после Фиаско экономику, или, как в случае с федеральными Фондами справедливости, – распределено между чернокожими, испаноговорящими и другими малоимущими группами, пострадавшими от сионистского влияния.

Проект «Новые Города» финансировался на основе пятилетнего плана; его предполагаемая стоимость составила 82 миллиарда долларов, а фактор перерасхода – 12 процентов. Несмотря на то что в Законе о чрезвычайных полномочиях существовали лазейки, призванные стимулировать трансфер средств, еврейские фонды добровольно перевели в банки Новых Городов всего 2,7 миллиарда долларов. Однако бюджет в 82 миллиарда предполагал создание комплекса из шести городов, в которых будут жить 4,2 миллиона переселенцев. Фактическое население Новых Городов не превысило 137 000 человек. Самая большая доля средств, выделенных в каждый год проекта, уходила собственно на процесс переселения.

* * *

Сол снова включил компьютер, открыл карту Северной Америки и коснулся стилусом точки в штате Джорджия. От нее начали распространяться красные кольца. Они прыгали от города к городу со скоростью, которую можно достить только благодаря перелетам на современных самолетах.

График стремительно отсчитывал недели с момента изначальной инфекции – Т+1, Т+2, Т+3. К моменту Т+15 континент уже стал красным. Сол загрузил карту мира; в течение 27-й недели красное пятно закрыло собой Европу, на 45-й – почти всю Евразию и Юго-Восточную Азию, а в точке Т+100 оно уже закрасило все континенты, если не считать внутренних частей Австралии и Африки.

– Боже праведный, – выдохнул Говард и нахмурился; эта игра ему надоела. – Что это за херня?

– ЛЛМТ-6, – устало ответил Сол. – Это аббревиатура: «Лихорадка Ласса-Марбург, тип VI». Слышал про нее?

– Нет.

– В Центре по контролю заболеваний ее называли «Красная смерть».

– А черт, эта старая байка. Вирус «Омега» и все такое. Этой страшилкой нас пугали на общем курсе эпидемиологии.

– Это не страшилка. В начале 70-х по заказу служб, занимающихся биологическим оружием, ученые нашли и мутировали два вируса класса IV, вызывающие геморрагическую болезнь. Эти вирусы затем объединили с нашим старым другом VEE – вирусом венесуэльского энцефалита лошадей; это нужно для того, чтобы у мутанта появился жизнеспособный вектор. В 1964 и 1965 годах военные испытали VEE в Юте, и к 1971 году у них уже была ослабленная вакцина, с помощью которой удалось остановить эпизоотию в Техасе. Когда появился мутант Ласса-Марбург, наиболее очевидным вариантом стал VEE.

– Симптомы?

– Лихорадка, боль и ломота в теле, как при гриппе. Сильная головная боль. Затем начинается кровотечение, которое постепенно усиливается. Кровь накапливается под кожей. Тошнота, обезвоживание. От начала болезни до смерти проходит в среднем шесть дней.

– Методы лечения? Лекарства?

– Их нет. Это случайно мутирующий вирус, единственный из класса VI.

– И ты хочешь сказать, что он существует?

Судя по голосу Говарда, в нем закипала ярость. Он выпрямился, отвернулся от консоли и оглядел белую комнату, словно в поисках выхода. Казалось, ему трудно дышать.

Сол снова выключил компьютер и потянулся, чтобы унять боль, вызванную долгим сидением на стуле.

– Мы боялись Красной смерти, вот и создали... все это. – Сол вяло обвел рукой комнату. – Мы думали... возможно, вакцина...

– Но вы ее не нашли.

Это был не вопрос, а утверждение.

– Нет. – Сол вздохнул и потер глаза. – Но спецы по биологическому оружию тоже ее не нашли. Эта штука была у обеих сторон, и ни одна не могла ее использовать. Армейские запасы вируса были якобы уничтожены в 1985-м, после заключения тайного соглашения.

– А на самом деле?

– Не знаю, – ответил Сол. – По слухам, да.

– Надеюсь, что так. Черт... Сейчас люди готовы на что угодно.

– Да, – сказал Сол.

Он встал у окна, за которым виднелась горячая лаборатория. Где-то там, за химическим душем, устройствами дистанционного управления и пустыми клетками для животных лежали чашки для бактериальных культур. Разглядеть пузырек было сложно – на нем не было этикетки.

– Мне пора, – сказал Говард. – Я не должен опаздывать – скоро начнется комендантский час, который действует по выходным.

– Сначала выпей кофе.

– Ну...

– Прошу тебя. Обещаю, что буду говорить на другие темы. Ты еще ни слова не сказал о Мэттью, а я должен узнать, как сильно он вырос.

Сол положил руку на плечо Говарду; они выключили свет и поднялись по лестнице.

* * *

Добровольно или по принуждению, но евреи все-таки садились в самолеты. Друзьям и родственникам не мешали их провожать. Несколько самолетов действительно улетели на острова, где находились Новые Города, но большинство направилось по короткому маршруту – в центры переселения. Во всех крупных центрах были взлетно-посадочные полосы, рассчитанные на широкофюзеляжные самолеты.

Поначалу обработка проводилась в центрах переселения. Но, хотя движущиеся тротуары и ускоряли процесс высадки, люди двигались к зонам регистрации так медленно, что возникали заторы. Прибывающие рейсы задерживались, и по мере того как росла тревога, методы управления толпами становились все менее мягкими. Требовался некий метод, который позволил бы обойтись без этого, последнего этапа переселения.

Лишь девять месяцев спустя стало ясно, что для обработки можно использовать сами самолеты, и тогда все «боинги» 747, 767, 787 и DC-12, зафрахтованные федеральным правительством, были отправлены в Сиэтл, Сент-Луис или Канзас-сити для модификации. Переделка стоила недешево, однако стоимость скоро была компенсирована повышенной эффективностью, меньшим числом агентов, занимавшихся управлением толпами, а также снизившейся себестоимостью обработки. Типичный полет длился семьдесят минут. Пассажиры устраивались на своих местах и начинали расслабляться. Психологические исследования показали, что авиапассажиры в максимальной степени проявляют симптомы тревоги во время взлета и сразу перед посадкой. Сразу после взлета уровень страха обычно снижался. Эффект усиливался благодаря бесплатным напиткам – как алкогольным, так и безалкогольным, – а также благодаря действиям внимательных и заботливых стюардесс. На чартерах, задействованных в ходе переселения, было по крайней мере в два раза больше персонала, чем на обычных рейсах.

Через пятнадцать минут после взлета капитан, как обычно, делал заявление – приветствовал пассажиров, сообщал о том, сколько продлится полет, и о том, какая температура в аэропорте Новых Городов. Психологические исследования показали, что встревоженным пассажирам больше всего нравилась температура, равная 26 градусов по Цельсию, поэтому капитан называл именно это значение, вне зависимости от того, какая погода была в Сан-Хуане или на Виргинских островах на самом деле. Он объявлял, что скоро будет подан бесплатный обед, после чего бортпроводницы приглушали освещение и опускали шторки, чтобы включить кинофильм.

Через двадцать семь минут после начала полета, обычно на высоте десять тысяч метров, персонал занимал свои места и герметично закрывал двери салона. Было крайне важно начать обработку в течение девяноста секунд после того, как закрылись двери. Если проходило более полутора минут, то исчезновение стюардесс начинало тревожить пассажиров.

Использованное вещество не имело ни цвета, ни запаха, ни вкуса. Более чем в 99 процентов случаев оно не вызывало ни травматических реакций, ни судорог. Общее время обработки обычно не превышало трех минут.

Региональные центры обработки были адаптированы так, чтобы принимать рейсы с заранее подготовленным грузом. Самолет подъезжал к заранее указанной точке, прямо под которой располагались приемные резервуары. Удаленно управляемые машины отцепляли модули кабины и размещали багаж и обработанные объекты на конвейеры испарительной камеры. Процесс был полностью автоматизирован и не требовал прямого вмешательства людей.

В течение пятнадцати минут самолет возвращался на взлетную полосу и снова поднимался в воздух, отправляясь на уборку, а затем – за следующим грузом. Пилоту вообще не требовалось выключать двигатели. Уже через двадцать минут после извлечения груза бортпроводники могли войти в пассажирский салон, не опасаясь за свою жизнь.

Хотя за шесть лет переселения в полете было обработано всего 27 процентов объектов, это был невероятно полезный и эффективный элемент программы.

* * *

Когда Говард ушел, Сол отправился в холодную спальню и надел пижаму. Затем он натянул на себя старый хлопковый халат и сел на краю постели посреди промозглой тьмы. Он очень устал, но знал, что если ляжет на постель, то услышит голос жены, а мысль об этом его печалила.

Тот факт, что на старой ферме водятся призраки, лишь слегка удивил Сола. Отчасти он понимал, что голоса – это первые признаки старческого слабоумия или же естественный результат многомесячной изоляции и тревоги. Он знал, что при желании мог бы прогнать голоса. Но ему было одиноко.

Когда он, как и в тот день, ходил по лесу, то часто разговаривал со своим братом Шмуликом – мрачным, задиристым, вечным мальчиком Шмуликом, который глупо погиб в 1973 году на войне Судного дня. Долгими ночами, когда Сол не мог заснуть, он слышал мягкий, укоряющий голос своей жены ßэль. Обычно она говорила о семье, но иногда обсуждала политическую ситуацию, продолжая разговор с того места, на котором он прервался в больничной палате столько лет назад вскоре после того, как Рейган был избран президентом; к этим долгим беседам примешивались запахи цветов и полосы света, пробивавшегося через жалюзи. Только в лаборатории Сол действительно радовался голосам, потому что там он ощущал присутствие Ребекки – Ребекки, которая почему-то осталась серьезной маленькой девочкой с большими глазами и одновременно мудрой женщиной с ранней проседью в волосах.

Сделай это, Сол! Черт побери, неужели ты думаешь, что гои постеснялись бы применить это против нас?

В голосе брата снова звучали ноты гнева. На поросших лесом холмах, по которым бродил Сол, было холодно и сыро. Стволы деревьев казались черными восклицательными знаками. Металл дробовика холодил ему руку. Око за око. Смог бы Израиль выжить, если бы не мстил врагам?

– Израиль не выжил. – Дыхание Сола повисло в воздухе, его впитывал в себя ледяной туман.

Лес молчал, если не считать стука капель по заиндевевшим листьям.

Голос ßэль прошлой ночью – мягкий, хрипловатый и всегда слегка печальный. Сол, Ребекка была так счастлива в Тель-Авиве. Может, нам стоило остаться? Там старый господин Эшколь учил ее играть на скрипке, помнишь?.. Мы могли бы остаться в институте.

Сол ничего не сказал. Ему было довольно того, что он снова слышит ее голос, эхо их старых споров. Обычно он оставлял острую боль себе, пока не засыпал под утро – но не в эту ночь. Он устал, устал от бездонной усталости, связанной с возрастом, но его разум не знал покоя, и Сол не хотел лежать без сна в ночи, пока его тело болит, а мозг придумывает голоса.

Иногда, глухой ночью, в самые темные часы, когда голос ßэль не звучал, Сол разговаривал с богом, злился на бога, обрушивал на него целый список вопросов, словно дерзкий ветхозаветный пророк, разочаровавшийся в Создателе, который забыл про свой народ. Но в такие минуты ни один голос Солу не отвечал.

Сол встал, засунул ноги в старые шлепанцы и поплелся вниз по лестнице в лабораторию. Там было холодно; кондиционер шептал даже зимними ночами, чтобы создать разницу давлений и комфортные условия для чувствительных компьютеров.

От экрана потекло зеленоватое свечение. Сол запустил старые программы – те, которые много лет назад навели его на след. Он смотрел, как агрессивный антисемитизм распространяется в четырнадцатом веке, шестнадцатом, девятнадцатом, и наконец увидел два мощных всплеска – убийства евреев, которым отметился двадцатый век. Любой сотрудник противоэпидемической службы узнал бы эту последовательность – картину распространения инфекции. Но все остальные решили бы, что это просто аналогия.

Но тебе пришла в голову мысль изолировать эту штуку, понять ее, излечить. Ты всегда так делаешь, папа. Ты пытаешься исцелить мир.

Сол чуть было не повернулся, почувствовав теплое присутствие дочери, но заставил себя остановиться.

– Не мир, Птичка, а болезнь, которая в нем...

Загудев, компьютер вывел на экран изображение молекулы, сбалансированная комплексность которой приближалась к математическому совершенству. Сол добавил полимеров и покрутил вирус в трех плоскостях. По его коже побежали мурашки. Теперь он понимал, как чувствовали себя Уотсон и Крик почти пятьдесят лет назад, когда пролили свет на скрытые структуры одной из самых священных тайн природы. Только вот эта прекрасная конфигурация была столь же злой, сколь и элегантной.

Да ладно, папа. Вирус нервной системы не может быть злым. И он не может стать причиной того зла, которое творят люди.

– Нет. Зло уже в них, но наличием вируса можно объяснить то безумие, которое позволяет человеческой злобе царствовать безраздельно. У пса есть острые зубы, но он не виновен в том, что вирус бешенства превращает его в монстра.

Ты его вектор доработал? Ее голос изменился; она заговорила, словно деловитая лаборантка.

– Да. – В исследованиях менингита не было необходимости. Твоя смерть оказалась напрасной, Птичка. Он ввел длинный пароль.

На экране замигали шестнадцать строк данных.

– Все просто, – продолжил Сол. – Бесконечный резервуар для вируса в дождевых червях. Их чаще всего поедают свиньи. Цикл завершается только в том случае, если появляется новый мутант – в противном случае гои обрели бы иммунитет. Первичное заражение через дыхательные пути или с неправильно приготовленным мясом...

Свининой.

– Но все это в прошлом. Сейчас главную роль играет человеческий вектор. Распространение идет медленно. На территорию Соединенных Штатов он, скорее всего, попал во время эпидемии ложного свиного гриппа в 1975 году.

Почему мы, папа? Почему цель – евреи?

Сол пожал плечами. Экран компьютера неярко светился, а зажигать лампы во внешней лаборатории Сол не стал. Дробовик по-прежнему стоял, прислоненный к столу.

– Привычка, – ответил он. – Должно быть, естественный иммунитет существовал даже до того, как были заложены запреты, связанные с рационом. Сложная гидрофобная реакция? Черт побери, я не знаю. Но последовательности аминокислот были другими. Именно это и привело к созданию вакцины.

Как ты собираешься распространить вакцину? Она даже не шептала; этот звук был менее осязаемым, чем тихое гудение компьютера или шелест стариковского дыхания. Ее голос был вообще ничем.

– Передача при контакте, – сказал Сол, обращаясь к пустой комнате. – А также воздушно-капельным путем. Очень быстрое распространение. На эту мысль меня натолкнул сплайсинг Ласса-Марбург. В качестве переносчика я использую VEE. Он не ликвидирует постоянные изменения нервной системы, возникшие под действием вируса, однако индуцированная фагоцитарная реакция почти наверняка ослабит симптомы психоза.

Когда она будет готова?

На этот раз Сол узнал свой голос: он давил на Сола, заставлял его двигаться дальше. Нельзя терять время. Это ощущение легло ему на плечи, словно покрывало.

– Скоро. Сегодня ночью. Она почти готова.

Он с трудом поднялся на ноги. Его тело так устало, что он был готов сесть обратно и заснуть, положив голову на клавиатуру, но он пересилил себя и поплелся к запертой внутренней двери. Не обращая внимания на резкие уколы артрита, он надел поверх пижамы гермокостюм из прозрачного пластика. На подключение шлангов для подачи воздуха ушла целая вечность. Дожидаясь, пока внутренняя дверь откроется, старик заснул в химическом душе, но затем, резко проснувшись, доковылял до лаборатории и засунул руки в уже ждавшие его перчатки.

* * *

В течение первых двух лет, которые прошли после начала переселения, наиболее серьезным препятствием для проекта стало Агентство по охране окружающей среды. Ссылаясь на нарушения Обновленного закона о чистоте воздуха, АООС фактически закрыла два крупных центра обработки, расположенных рядом с Пеорией, штат Иллинойс, и Бейкерсфилдом, штат Калифорния. Технология испаряющих камер в то время уже существовала – она выросла из остановленной программы синтеза ядер на изотопах водорода, но, поскольку для нее требовался огромный объем энергии, были выбраны более распространенные и экономичные методы обработки. Однако они оказались неэффективными, и кроме того стало ясно, что полностью ликвидировать единицу переселения с их помощью невозможно. АООС правомерно указывало на то, что выбрасывать отходы недопустимо.

В течение определенного – короткого – периода времени использовались мощные уплотнители, но данный метод также оказался неприемлемым. Первую испарительную камеру применили в центре переселения в округе Дейд, и ее сразу признали единственно верным решением. Экспресс-программа стандартизации и строительства высокотемпературных газоохлаждаемых реакторов-размножителей, которая была запущена после Фиаско на Ближнем Востоке, позволила создать двести с лишним испарительных камер. В энергии недостатка не было.

Превосходных показателей в ходе американской программы переселения удалось достичь благодаря усилиям миллионов стойких антисионистов и несравнимо высоким уровнем американских технологий. В отличие от других попыток переселения организаторы особо не стремились конфисковать имущество, и лишь горстке потенциальных переселенцев удалось покинуть страну, подкупив чиновников. Задача была проста: раз и навсегда решить еврейский вопрос.

Результаты, хотя еще и не окончательные, говорят сами за себя:

* * *

Сол закончил работу. Он понятия не имел, сколько было времени, но ему казалось, что он целую вечность простоял в горячей лаборатории, засунув руки в плотные перчатки и прижав лицо к плексигласу; его плечи болели под весом гермокостюма. Шипящий поток воздуха холодил ему бок, но в том месте, где засох выступивший пот, кожа мучительно зудела. Сол обессилел.

Почти не понимая, что делает, Сол вылил остатки чистого токсина лошадиного энцефалита, закрыл пробкой пробирку с вакциной и поставил ее в ближайший контейнер, предназначенный для транспортировки. Затем он закрыл куб из прозрачного плексигласа и поместил его в маленькую обеззараживающую камеру. Пока она работала, Солу пришлось прислониться к металлической переборке, чтобы не упасть. Он едва сумел вытащить руки из защитных перчаток.

Взяв куб, он начал обеззараживать самого себя. Проведя пятнадцать минут под химическим душем, Сол вышел во внешнюю лабораторию и снял гермокостюм – и только тут понял, что по ошибке взял контейнер, в котором лежала неподписанная пробирка с вирусом-мутантом Ласса-Марбург.

Сол был в шоке; осознание на секунду парализовало его. Его кожа стала липкой и влажной. Но затем он расслабился: внешняя лаборатория по-прежнему герметично закрыта и разница давлений сохраняется. Да, случайно забрать из горячей лаборатории вирус класса VI – глупо и даже преступно, однако ничего страшного не случилось. Он слишком устал, чтобы снова идти через шлюз, но ведь этого и не требуется. Он посидит до утра во внешней лаборатории, поспит пару часов на старой койке в углу, а утром вернет контейнер в горячую лабораторию. Забирать вакцину сегодня ночью вообще не требовалось.

Сол поднес прозрачный куб к свету и позволил себе грустно улыбнуться.

Две пробирки стояли рядом; они отличались по цвету и размерам, но в равной степени обладали невероятным потенциалом. Держа в руках погибель и спасение, на миг Сол Грин понял, как чувствовал себя бог. «Ощущает ли бог такую же страшную усталость?» – подумал Сол. Возможно, даже бог уснул, и именно тогда на планете начались погромы и в целом приличные люди принялись бросать детей в костры...

Покачав головой, Сол поставил контейнер на стол. Слишком поздно, чтобы думать о подобных глупостях. Он хотел запустить программу и увидеть, как распространяется инфекция, от которой защитит его вакцина, но его уставший разум не смог вспомнить пароль. Не важно. Утром он вернет мутировавший вирус Ласса-Марбург в горячую лабораторию, уничтожит его и создаст еще несколько литров вакцины. Днем он все подготовит, чтобы Говард мог распространять вакцину через физические контакты или воздушно-капельным путем... может, он сам намажется вакциной и просто пойдет в ближайший городок. Еще раз улыбнувшись, Сол начал вставать.

– Сол...

Старик вскинул голову и увидел белое пятно – лицо Говарда, появляющееся из теней внешнего шлюза. Разве он не закрыл...

– Говард, стой! Не входи!

Он слишком поздно заметил других людей. Следом за Говардом, с топором в руках, шел человек в форме дорожного патруля штата Джорджия. За ним двое других – тени в черных костюмах.

– Нет! – крикнул Сол.

Люди двинулись на него.

* * *

* * *

– Пожалуйста, не подходите!

Сол инстинктивно потянулся к плексигласовому контейнеру. Решив, что Сол пытается добраться до забытого дробовика, полицейский бросился вперед и резко взмахнул топором. Лезвие отрубило запястье Сола ровно в том месте, где заканчивались выцветшие синие цифры.

Осколки плексигласа и капли жидкости полетели в первого полицейского в штатском. Он громко выругался.

Пошатнувшись, Сол уперся в стену и непонимающе посмотрел на обрубок руки. Его сердце тем временем продолжало качать кровь, которая текла на стол.

– Нет! – крикнул полицейский в штатском, но слишком поздно.

Третий человек выстрелил из пистолета-пулемета от бедра. Пули врезались в стену, разбили окно горячей лаборатории и попали в грудь, горло и левую скулу Сола.

Сол тихо сполз на пол, оставляя на стене широкое пятно. Его губы задвигались; он закрыл рот, снова открыл его.

– Шма, Исраэль, – сказал Сол, сделал вдох и умер.

* * *

* * *

Агент Бюро был в ярости, и его раздражение усиливалось из-за того, что толстые стены подвала не пропускали радиоволны. Он оставил местных полицейских разбираться с бардаком в подвале, вышел из дома и встал в высокой траве рядом с сараем, чтобы передать отчет.

Дождь уже прекратился, и в разрывах между облаками показались звезды. Пульсирующий луч прожектора летал взад-вперед над деревьями, пока вертолет на ощупь пробирался к ферме. Узкий проселок заполнила вереница огней: в сторону агента ехали другие машины.

Он вытащил тонкую антенну и негромко надиктовал свой отчет. Кожу на его предплечье продолжало жечь в том месте, где химикаты просочились сквозь рукав. Наконец поток шипящих звуков перестал вытекать из маленького динамика рации, и тогда агент закончил сеанс связи и убрал антенну.

Он подождал минуту, наслаждаясь тишиной и холодным ночным воздухом, развернулся и деловито зашагал к домику. Он подготовит все к перевозке убитого еврея, а затем вернется в штаб-квартиру и доложит о том, что произошло.

Дэн Симмонс родился в городе Пеория, штат Иллинойс, и получил диплом специалиста в области преподавания в Университете Вашингтона в Сент-Луисе, штат Миссури, однако всегда хотел стать писателем. Его мечта воплотилась в жизнь, только когда ему было уже за тридцать: в 1982 году на писательском семинаре он познакомился с Харланом Эллисоном, и тот, распознав его талант, помог Дэну опубликовать его первый рассказ «Стикс течет вспять». Вскоре после этого Харлан попросил Дэна написать эту историю для «Последних опасных видений». С тех пор Дэн получил за свои произведения премии «Хьюго», «Небьюла», премию имени Брэма Стокера, а также опубликовал ряд выдающихся романов, в том числе «Песнь Кали», получивший Всемирную премию фэнтези, «Гиперион», «Утеха падали» и «Террор».

Интермеццо № 7:пространство по ту сторону очевидного

Д.М. Раулз

В пространстве за главным терминалом – в темных пыльных дюймах между металлом и стеной из шлакоблоков – живет изящная серая мышь.

Она усатая, с яркими глазами. Ее разведывательные экспедиции остановили весь транспорт в Южном полушарии.

Она прогрызла защитную панель и проникла в самую сложную схему в мире. Вся Австралия, Новая Зеландия и Китай остались без электричества.

Позавтракав, она опустошила Таймс-сквер.

Пообедав, она затопила запад Соединенных Штатов.

(Она все еще голодна.)

Грехопадение

Уорд мур

В отличие от «Последнего погрома», некоторые истории улучшаются, став артефактами своего времени, и особенно если такими их сделали намеренно... если они иллюстрируют устои и стереотипы и напоминают нам об обычаях прошлого, которые настолько отдалены от нашего времени, что уже кажутся смешными. Одним из таких произведений является «Грехопадение»; можно сказать, что в этом рассказе смешались темы и язык телесериала «Безумцы» и романа «Гимн Лейбовицу» Уолтера Миллера-младшего.

– До того как наших пап и мам депортировали за пределы цивилизации, – самым торжественным тоном сказал Том, стажер «Коммьюникейшнс медиа», – когда небеса казались черными от реактивных самолетов и когда у каждого потребителя был «форд», «шевроле» или «кадиллак» с кучей дополнительных опций... – Он сделал паузу, чтобы прижать кончик большого пальца к кончику указательного, почтительно делая знак «ноль», символ покорности Великому компьютеру... – свой собственный автомобиль...

– Свой собственный, – повторила Анжелина, девушка-пятница, покорно копируя его «ноль», – купленный с небольшой предоплатой и маленькими ежемесячными взносами, если соблюдены условия контракта...

– Мы жили в обществе всеобщего благоденствия, – продолжил Том, слегка отклоняясь от текста священного Руководства Пользователя для Великого компьютера. – «Сирс Роубак» был благословен, и «Монтгомери Уорд»^[24] тоже, хотя и чуть менее; земля была покрыта шоссе, а по обочинам стояли элитные суперзаправочные станции, с освещенными туалетами – удобными, утешающими и санитарно-гигиеническими.

– «Эссо», «Тексако» и «Ричфилд», – машинально ответила Анжелина, – и самая великая из них – «Тексако».

– Полный бак, – кротко закончил Том. – Наши мамы и папы могли не бояться поломки Великого Компьютера, и у них была Противозачаточная Таблетка, поэтому они занимались тем, что давалось им легче всего, не опасаясь перенаселения.

Том и Анжелина выразили непокорство судьбе, выставив средние пальцы.

– Мы мечтаем о втором пришествии смога, – сказал Том, возвращаясь к точному тексту Руководства.

– И о спасающем «полярисе», – подхватила рефрен Анжелина... – о межконтинентальных ракетах и о средствах ядерного сдерживания, о химическом и биологическом оружии, которое защищало наших мам и пап. – Джи-Эм.

– Эй-Эм-Эй, – благочестиво закончил Том.

– Ты никогда не думал, зачем все это надо? – спросила девушка-пятница, переходя на разговорный тон.

Том уже взял свою пишущую трубку – длинную полую тростинку с острым расщепленным концом, но, услышав вопрос, снова положил ее и потрясенно уставился на Анжелину:

– Что «надо»? Что «все это»?

– Ой, ну ты знаешь – всю жизнь разбирать кусочки и фрагменты банка памяти, написанные на старом цивильном, переводить их на клевый, пытаться выявить связи между ними... Ради чего? Любой потребитель счастливее тебя!

– Ну конечно – так же, как его лошадь или корова. Потребитель не умеет ни читать, ни писать, он ничего не знает про банк памяти, если не считать того, что услышал от диктора, – то есть не очень много. А что ему известно про общество всеобщего благоденствия?

– Он знает, что когда-то оно существовало, – упрямо ответила девушка-пятница.

– Да ну? Ничего он не знает. Он верит, что общество всеобщего благоденствия существовало, потому что в этом его убеждают дикторы. Нет, я не осуждаю веру. Она совершенно необходима. Но вера без знания – все равно что облако без дождя.

– Тем не менее...

– Ну да, у незнания тоже есть свои преимущества.

– Они словно животные, которые не знают, что умрут.

– Да. Потребитель не знает, каким великим было общество всеобщего благоденствия. Джи-Эм...

– Как и мы. То, что ты называешь «кусочки и фрагменты банка памяти», мы расшифровывали очень долго и с большим трудом.

– Ну, у потребителя нет этих кусочков и фрагментов...

– О нет, они у него есть. Особые дикторы учат потребителей...

– Ты не хуже меня знаешь, что большинство дикторов столь же невежественны, как и потребители. Сколько дикторов врубаются в цивильный?

– Нисколько, – сразу ответил Том. – В этом нет необходимости. Древний цивильный учат только стажеры. Но дикторы могут читать тексты на клевом. Этого вполне достаточно, чтобы рассказывать потребителям все, что они должны знать о Руководстве Пользователя.

– А какой объем знаний им нужен? Очень небольшой – они просто должны верить, что диктор умнее их. Но я не об этом: у потребителей нет реальных знаний об обществе всеобщего благоденствия. Они понятия не имеют, как низко мы пали и сколько мы потеряли.

– Верно. И поэтому потребители довольны, в то время как стажеры и директора, которые упарываются картинами блистательного прошлого, иногда утрачивают связь с реальностью и убивают себя от отчаяния. Знание без веры более опасно, чем вера без знания.

– Если... – начала Анжелина с нехарактерной для себя робостью, – если бы только невежественные потребители с их верой и мы из «Коммьюникейшн медиа» с нашими обрывками знания могли сотрудничать...

– Мне не нравится психоболтовня. Я знаю, ты слишком хорошо адаптирована, и поэтому не буду принимать твои слова всерьез, но даже заигрывание с подобными подрывными идеями может привести к нонкомфорзимзму.

– О, я никогда не стану нонконформисткой. Никогда! Жизнь нонконформиста такая тоскливая – ни безумия, ни цвета, ни надежды. Только представь себе: утром ты не можешь просто натянуть на себя бикини, как и все девушки-пятницы, или блузу, если ты стажер – нет, тебе нужно каждый раз выбирать себе одежду! И как можно заявлять о том, что Великий компьютер не существовал? Понять не могу. Великий компьютер просто должен существовать; но, когда он спас мир от уничтожения, негативное мышление вызвало перебои в его работе. Нет, я адаптирована не хуже тебя. Честно. – Она сделала кольцо из большого и указательного пальцев.

– Нонкомформизм коварен, и у него много обличий; всего одна подрывная мысль может сбить с позитивного настроя. Мы в «Коммьюникейшн медиа» должны проявлять особую бдительность.

– Том, я просто хотела сказать... вместо того чтобы зацикливаться на том, каким великим было общество всеобщего благоденствия, все мы, и потребители и работники «Коммьюникейшнс медиа», могли бы объединиться и как-нибудь изобрести... о нет, не «кадиллак» и не телевизор, но, может, велосипед или...

В его глазах вспыхнул лихорадочный огонь идеально адаптированного человека.

– Нет, Анжелина, это неприкрытая подрывная деятельность и нонконформизм чистой воды. Да, «кадиллаки» и телевизоры вернутся, да, вернутся реактивные самолеты, ракеты и даже смог. Все это произойдет в тот день, когда Великий компьютер снова заработает, когда мы создадим массив количественных данных, который убедит его, что нам можно дать высший уровень доступа. Джи-Эм.

– Полный бак, – прошептала Анжелина.

– Гадать о том, когда именно Великий компьютер возобновит свою работу, и даже мечтать о том, что может сделать только он – это самый опасный вид нонкомформизма. Я не хочу приставать к тебе с экспресс-программой позитивного мышления. Давай просто дальше работать.

Том снова взял пишущую трубку, проверил, на месте ли рог с чернилами и что пергамент, на котором он собирается писать, тонкий, без морщин и без каких-либо надписей. Он с удовольствием отметил, что пергамент из телячьей кожи, а не из кожи ягненка.

– Так, вот ленты. – Анжелина открыла папку, сплетенную из волокон. Изготовление бумаги – одно из тех искусств, которые были забыты, когда сломался Великий компьютер, и хотя животные размножались быстро, кожи для контейнеров, даже тех, которые предназначены для хранения драгоценных документов, все еще не хватало. – Это последняя обработанная партия; если кто-то не найдет другие, соединить части, разделенные великой лакуной, тебе не удастся.

Том заговорил запредельно нравоучительным тоном, словно деревенский диктор, выступающий перед потребителями, которые оказались более тупоумными, чем обычно. – Во-первых, не я соединяю две части между великой лакуной, а мы – ведь невозможно в одиночку спасать обломки и кусочки банка памяти, сохранять их, переписывать их на клевом и гармонизировать, складывая их воедино, разрешая кажущиеся противоречия и мысленно достраивая утраченный материал. Все в «Коммьюникейшнс медиа» действуют заодно, и только работая как одна команда, мы можем достигнуть позитивного мышления. Мысль о том, что великая лакуна не будет заполнена, – совершенно точно не пример позитивного мышления. А если бы группа младших директоров, которые открыли изначальных Пейна, Веббера, Джексона и Кертиса, была настроены столь негативно? А что, если стажеры, которые в конце концов расшифровали «Альбом выпускников Помоны», решили бы, что эта задача им не по силам?

Помрачнев, Анжелина опустила взгляд. Она была выше большинства девушек-пятниц – маленьких, щуплых, близоруких, с прямыми черными волосами. Потребители такого рода уже не получали сертификатов на осеменение; директора решили, что дети, рожденные от таких, как Анжелина, – с золотистыми, слегка волнистыми волосами – будут лучше.

– Я не хочу говорить, как... э-э... как там это будет на цивильном?

– «Хиппи», – автоматически ответил Том. – Странная секта. Все они, разумеется, были раскольниками, но это не важно. Что на первой пленке?

Девушка-пятница почтительно и осторожно взяла кусочек тряпичной бумаги.

– Думаешь, она подойдет?

– Да, конечно; всему найдется место. Вопрос в том, где именно и насколько прочной будет связь с другими фрагментами банка памяти.

– Жаль, что я не умею читать по-цивильному.

Слова Анжелины слегка потрясли Тома; древний язык не предназначался для девушек-пятниц. Его изучали только стажеры и пара директоров.

– А зачем? Я расшифрую текст, и ты тогда сможешь прочесть его перевод на клевый.

– Это уже будет совсем другое.

– Да нет же, все то же самое. – Пишущей трубкой он указал на одну из букв цивильного на ленте. – Если я напишу на клевом вот это... – Том обмакнул трубку в рог с чернилами и на самом краешке пергамента, где никто не заметит, – а если и заметит, то все можно будет легко отчистить ножом, – провел диагональную черту. – Что это значит?

– «Дык», – ответила она. – Ты прямо сейчас все это распишешь?

Он задумался, глядя на текст, но ненадолго, ведь перед ним была простая надпись на цивильном, а не один из сложных или малоизвестных диалектов. Все буквы и все слова кроме трех он уже встречал, но в данный момент он не мог постичь их смысл. Пишущая трубка быстро задвигалась по пергаменту, нанося на него прямые линии и изгибы, создавая округлые символы клевого, более приятные глазу, чем грубые, правильные буквы цивильного.

Анжелина наклонилась к Тому, чтобы читать через его плечо.

– «В Питтсбурге Мононгахила и Аллегейни объединяются, образуя прекрасную Огайо». Что это значит? Где место этого фрагмента в общей картине?

– Терпение, терпение, – снисходительно пожурил ее Том. – Это заявление явно изложено в настоящем времени, поэтому оно вряд ли относится к тому, что произошло в далеком прошлом. Возможно, здесь описывается какое-то природное событие – например процесс размножения определенного индивида или вида. Огайо, Огайо... я точно натыкался на это слово. А может, это три слова, которые склеились в одно? О-гай-о? Или Ог-а-йо? Вряд ли. Надо изучить записи в банке памяти. Хм... Но Питтсбург! Это слово мне знакомо. Питтсбург – это порт в Испанском Мэйне, а может, в Пенсильванском, он был гнездом пиратов, которыми командовал сэр Генри Пирпойнт Моргентау, когда Джордж III Мао был фораоном (или председателем, – ведь это, кажется, одно и то же), и когда Джордж Вашингтон по кличке «Мост» повел демократов через Делавэрское Красное море, крича: «Лучше быть мертвым, чем красным!» (Вот почему его прозвали «Мост».) Поэтому давай предположим – просто возьмем как гипотезу, – что Мононгахила и Аллегейни – это банды буканьеров, которые образовали нечто вроде альянса...

– О, Том, ты такой умный. Это блестящая идея!

– Просто рабочая гипотеза, – скромно отозвался он. – Но мне не дает покоя слово «прекрасная». Странный эпитет для пиратского сообщества.

– Возможно, им оно казалось прекрасным. Разве у нас не было пленки со словами «прекрасный план битвы»?

– Да, точно. Ну что ж... возможно, уже имеющиеся пленки или новые находки подтвердят мою догадку – или опровергнут ее.

– Я уверена, что догадка верна. Она звучит так убедительно.

– Не менее убедительно, чем наша идея о том, что Генри Форд – это человек. До тех пор, пока мы не нашли доказательства того, что «Генри» – просто сокращение от подписи «Джон Генри», а «Форд» – это...

– «Форд».

– Именно. Поэтому стажер никогда не спешит с выводами, но собирает факты, сводит их воедино и делает свой вклад, вносит новую информацию в банк памяти. Так, что на второй пленке?

Когда она наклонилась над Томом, запах молодой девушки потряс его, и ему было сложно держать в голове мысль о том, что он – целеустремленный стажер. После этого линии и завитки, которые он выводил, изгибались слишком сильно.

– «Алабама подает двадцать четыре голоса за Оскара У. Андервуда»^[25], – прочла Анжелина расшифрованный им текст.

– О, это настоящая загадка! – радостно отозвался он. – Возможно, мы лишь через несколько лет сможем хоть что-нибудь в ней понять.

– Ты такой упорный и так спокойно говоришь о работе, результатов которой можешь и не увидеть.

– Стажеры умирают, но наука идет вперед. Погоди... кажется, у меня есть зацепка. По-моему, «а-ла» – это кулинарный термин, так же как и «оскар». «Оскар из Уолдорфа»^[26], что бы это ни значило. Но, если я не ошибаюсь, «Оскар» был великим призом, который вручали лучшим кондитерам (мы постоянно натыкаемся на упоминания о «клубничке», «пышках» и «конфетках») – раз в год на великом пиру по случаю Дня благодарения в Голливуде, или Холи Вуде. А это каким-то образом связано с «Андер Вудом». Может, он – мятежный соперник Холи Вуда? В текстах часто упоминается подземный мир, подземка, также известная как «метро». Двадцать четыре... двадцать четыре... двадцать четыре часа в сутках? Идея интересная, но неубедительная. Про голосование мы уже знаем: это мистический способ, с помощью которого люди принимали решения, выявляя волю Великого компьютера. «Бама» – это, возможно, искаженная форма «хан-а»: кусок мяса, за которым следует восклицание человека, наслаждающегося вкусом. М-м-м... давай запишем все это на клевом и посмотрим, что у нас получится, какая предварительная картинка сложится. – Его пишущая трубка быстро задвигалась над пергаментом. – ß, конечно, действую очень смело, ничем не ограничивая свою интерпретацию, но мы все это модифицируем, когда получим более точные знания...

– На подземном [антиэлитарном] собрании, посвященном вручению величайшей награды – «Оскара» – восхитительный кусок мяса на целый день получил презумпцию согласия [Великого компьютера]. К сожалению, даже эта вольная интерпретация не учитывает букву У. – Он нахмурился; Анжелина тоже наморщила лоб – просто в знак сочувствия, ведь она не отличила бы «У» от любой другой буквы старого цивильного. – М-м... «У» похожа на знак, который хиппи показывали двумя пальцами, знак «мы преодолеем». В таком случае она подтверждает и усиливает версию о собрании недовольных.

– Том, ты такой умный! Это потрясающе!

Том провел ладонью по голове – выбритой наголо, как и у всех стажеров «Коммьюникейшнс медиа».

– Нет, это просто медленная и кропотливая работа. Любой терпеливый человек мог бы сделать то же самое.

– Думаешь, это произошло еще до Авраама Линкольна и его сына Исаака Ньютона?

– О, я почти уверен, что позже. Потомком Исаака Ньютона был Юлий Кристофер, которого иногда называли «Роберт Э. Ли», – это был предводитель хиппи, которого жестоко казнили на Кладбищенском холме в Геттисберге. Существует много упоминаний – хотя часть из них настолько искажены или изменены, что мы ни в чем не можем быть уверены, – о том, что Юлий Кристофер жил в эпоху «Моста». (Но, что удивительно, Роберт Э. Ли не упоминается ни разу.) А те упоминания, которые связаны с Авраамом Линкольном и Исааком Ньютоном, являются очевидными и неуклюжими интерполяциями. Юлий Кристофер захватил Бретань и уплыл в Арморику-Лит. Она всегда называется именно так, по-особому, хотя «Арморика» – это всего лишь другое название Бретани. Иногда ее связывают – хотя, по-моему, ошибочно – с кайзером Аттилой Уильямом Гитлером, который был фораоном или фюрером и которого черчилли, вооруженные длинными луками, разбили при Креси и Ватерло.

– Просто невероятно, что один стажер может держать в голове столько разных штук из банка памяти. Знаешь, мне неприятно в этом признаваться, но я всегда путала этих троих Джорджей: Джорджа III, Фораона, и Джорджа по кличке «Мост».

– О, моя дорогая Анжелина, теперь мы переходим к очень тонкому моменту – тому аспекту банка памяти, который крепко связан с миром позитивного мышления. Некоторые стажеры... называть их имена я не буду... безосновательно присвоили себе древние цивильные титулы фрейдов и юнгов и увидели странные смыслы в пленках, такие значения, которые – если их примут потребители – могут привлечь к ним внимание совета по контролю за лояльностью. Пожалуйста, пойми: называя эти подрывные теории, я ни в коей мере их не разделяю.

– Да, конечно. Я знаю, насколько хорошо ты адаптирован.

– Так вот, сторонники подобных теорий предполагают, а некоторые даже утверждают, что банк памяти – нечто большее, чем простое изложения событий, которые произошли в то время, когда Великий компьютер работал, а наши папы и мамы жили в обществе всеобщего благоденствия. – Том поднял средний палец, бросая вызов крамоле. – Что банк памяти нельзя понимать буквально, что мы должны считать его аллегорией, сказкой, легендой...

Тут настал черед Анжелины в ужасе выставить палец.

– ...которая показывает не милосердную природу и деяния Великого компьютера...

– Джи-Эм.

– Эй-Эм-Эй... но нашу собственную беспомощность и свойство ошибаться. Поэтому Пенсильвания или Испанский Мэйн – всего лишь море жизни, в котором мы бултыхаемся, время от времени отбивая атаки Питсбурских пиратов и других сил зла, возникающих потому, что мы сами не можем покориться идеальным программам Великого компьютера. В соответствии с данной теорией Джордж Вашингтон по кличке «Мост» и фораон Джордж III (эти три III играют важную роль в их экзегезе: они символизирует мистическую троицу нашей природы, три аспекта личности, I – перфокарта, I – человек как физический объект, и I – погруженный в воду инженер или программист; кроме того, они – три глаза: глаз, который смотрит назад, глаз, который изучает настоящее, и глаз, который смотрит вперед) представляют собой две стороны нашей природы, которые ведут вечную борьбу друг с другом. Одна кричит «лучше быть мертвым, чем красным», другая – «лучше быть красным, чем мертвым». Есть и другие последствия – например такие, как в благородном и трогательном старом гимне «Ожидание Роберта Э. Ли», который не только озвучил мечты о возвращении Юлия Кристофера, предвещающего возобновление работы Великого компьютера, но также выразил нашу личную вину за трагедию, которая произошла в Геттисберге, и нашу неспособность снова найти Арморику, страну вечного счастья.

– О, Том, у тебя столько знаний.

– Задача стажера «Коммьюникейшн медиа» – собирать и сохранять все, что можно, из банка памяти, даже те комментарии, которые граничат с нонконформизмом, – скромно ответил Том.

– Ты так много знаешь, и ты такой мудрый, – робко начала Анжелина. – Как думаешь, в обществе всеобщего благоденствия мы... ты и я... могли бы... как это сказать на цивильном... пожениться?

– Пока работал Великий компьютер, все было возможно, – снисходительно ответил он. – Небеса были битком набиты реактивными самолетами, каждая из наших мам владела автоматической стиральной машиной, а каждый из наших пап был уважаемым человеком, носил повязку на глазу, пил зерновые нейтральные спирты и защищался от эффектов злоупотребления ими с помощью «алказельтцера» или «тамса».

– Но... я имела в виду... ты и я...

– Почему бы и нет? – Внезапно он взглянул на нее не так холодно и отстраненно, как стажер обычно смотрит на девушку-пятницу. – Поклоняться Великому компьютеру, прославлять время, когда он работал, и надеяться на его возвращение – это хорошо и позитивно, но не будем забывать о том, что мы не должны поддаваться негативному настроению и терять самообладание. Ну да, прославлять чудеса общества всеобщего благоденствия – это прекрасно, но лишь предельно неадаптированные люди захотят даже фантазировать о том, что мы – наши мамы и папы. Вот почему мы руководствуемся мудрым правилом, которое запрещает нам участвовать в программе осеменения, даже если уверены в том, что наши гены лучше, чем у потребителей. Позитивное мышление требует от стажеров и девушек-пятниц хранить обет безбрачия, и оно точно так же требует, чтобы все потребители, вне зависимости от того, есть ли у них сертификат на рождение детей или нет, оставались холостяками и работающими женщинами. Представители некоторых подпольных психосект утверждают, что угроза перенаселения давно миновала – и даже что она никогда не существовала и что потребители должны иметь право жениться и размножаться, как им заблагорассудится, или, по крайней мере, заниматься любовью с тем, c кем захотят. Но у нас нет Противозачаточной Таблетки, и ее не будет до тех пор, пока Великий компьютер не заработает снова. Притворяться, что она у нас есть или, что еще более немыслимо, действовать так, словно она у нас есть, – это самый опасный вид неадаптированности, самая безумная разновидность нонконформизма.

Тома утомила его собственная пылкость, и он умолк.

Помолчав, Анжелина в конце концов прошептала:

– Но если бы у нас была Таблетка...

– Ты слышала про великого писателя Джорджа Бернарда Шекспира? – устало спросил Том.

– Конечно. Еще один Джордж.

– Одна из его бессмертных строк – у нас есть только ее фрагмент, и как жаль, что все остальное утеряно, – гласит: «Если нет».

– Но если это «если», которое есть, нельзя сказать, что его нет.

– Анжелина, может, ты – криптононкоформист? Тайный пешеход? Одна из тех, кто верит, что Великий компьютер все еще работает?

– Будь я пешеходом, слова «Джи-Эм» заставили бы меня задохнуться.

– Не знаю. По слухам, именно самые отъявленные негативисты могут без запинки прочесть несколько строк Руководства Пользователя.

– Глупыш, разве я похожа на негативистку?

– Ты выглядишь очаровательно, однако...

– Я просто прошу тебя предположить, что Таблетка все еще существует.

– Это классический пример неадаптированности.

– Том, предположи – просто предположи, – что где-то почему-то есть Таблетка. Одна-единственная Таблетка.

– С тем же успехом я мог бы допустить, что где-то стоит «пирс-эрроу» с работающим двигателем и полным баком.

– Послушай. Послушай меня. Один из пап моей мамы мамы мамы – не во времена процветающего общества, а раньше – был врачом.

– Врачом? Настоящим врачом? Не может быть.

– Почему? Врачами были и мужчины и женщины, они женились, выходили замуж и заводили детей – совсем как потребители.

– Но ни один человек не знает, кто его папы пап пап. Это – часть великой лакуны в банке памяти. Мы знаем, что Хемингуэй, кем бы он ни был, – это сын Гертруды Стайн, «плод ее воображения», как его поэтично назвали в фрагменте древнего текста, но все более поздние генеалогии исчезли, поскольку были напечатаны на бумаге, содержащей сульфиды, а при контакте с воздухом она превращается в прах. И поскольку программа оплодотворения началась несколько поколений назад, мы уже никак не сможем понять, кто чей предок.

– Том, ты – просвещенный стажер, а я – просто невежественная девушка-пятница, но я вижу, что банк памяти – не единственная связь между нами, обществом всеобщего благоденствия и пользой, которую приносил Великий компьютер. У нас есть собственные чувства...

– Это все психоразговоры, – сказал Том, но его тон был гораздо менее резким, чем его слова. – Если бы я руководствовался чувствами, то сейчас во мне возникло бы искушение – забыть, что я стажер, а ты – девушка-пятница, и действовать, словно потребитель, запрограммированный осеменить выбранную партнершу.

– Ты такой милый...

Задыхаясь, они смело посмотрели друг другу в глаза.

– Наши собственные чувства, – повторила Анжелина, взяв себя в руки. – Великий компьютер наверняка уделяет повседневным делам не меньше внимания, чем всем этим скучным Джорджам. В любом случае банк памяти ничего не говорит о том, что произошло после депортации наших мам и пап из общества всеобщего благоденствия. Чтобы узнать об этом, мы должны полагаться на...

– Бессвязную болтовню невежественных потребителей.

– Ты говоришь так просто потому, что они невежественны; но их болтовня, возможно, не столь бессвязна, как тебе кажется. Ты интерпретируешь недавно найденные пленки банка памяти – так и должно быть, ведь этому тебя учили, и только благодаря твоей работе мы сможем узнать про общество всеобщего благоденствия, но истории, которые передаются от мамы к маме, вообще никто не разъясняет, и поэтому они, возможно, менее искажены, чем драгоценный запас банка памяти, который принадлежит «Коммьюникейшнс медиа».

– Анжелина...

– Я знаю одно: когда-то в прошлом у меня должен быть папа-доктор. И он оставил это бесценное сокровище детям детей детей его детей.

У бикини Анжелины не было карманов, но она достала из своего споррана плоский стеклянный пузырек, заткнутый притертой пробкой. Вытащив пробку, она вытряхнула на ладонь кружочек.

– Это – Таблетка, – благоговейным тоном сказала она. – Ее хранили много лет, и я приму ее прямо сейчас.

– Подожди, подожди...

– Нет, я ее съем. А если ты – мужчина, а не просто какой-то потребитель, ты...

– Покажи.

Его адаптивность явно проигрывала битву любознательности ученого.

– А потом ты это сделаешь?

Том вздрогнул.

– Никогда не думал, что мне придется делать столь мучительный выбор. Никогда не думал, что мне выпадет шанс вести себя словно дикарь, заниматься всеми этими запретными и восхитительными делами...

Том поцеловал Анжелину, компенсируя энтузиазмом отсутствие опыта. Они крепко обнялись, а потом одновременно отстранились, чтобы посмотреть друг другу в глаза и на круглый артефакт у нее на ладони, на крошечный, похожий на барабан, объект, суливший ту же самую невероятную свободу, которой обладали все члены общества всеобщего благоденствия в ту забытую эпоху, когда Великий компьютер еще работал. На белой поверхности артефакта были вырезаны буквы древнего языка цивилов – буквы, которые мог расшифровать только Том, стажер «Коммьюникейшнс медиа».

Есть рассказы особого рода, которые писатели-фантасты называют «истории с финалом из трех слов». В них все повествование ведет к неожиданной развязке в конце. Харлан, как правило, старался избегать подобных развязок в книгах серии «Опасные видения». Уорду Муру – автору шести превосходных романов и нескольких столь же потрясающих рассказов – в то время было уже за семьдесят, и его здоровье сильно пошатнулось. Ему казалось, что публикация рассказа в «Последних опасных видениях» станет блестящим завершением карьеры, но он не был уверен, что этот рассказ подойдет, ведь в нем «финал из трех слов». Но Харлан, любивший Уорда, успокоил его, что «Грехопадение» – просто чудесный рассказ, который в любом случае будет опубликован в «Последних опасных видениях». Этот день стал лучшим в жизни Уорда Мура за многие годы. 28 января 1978, вскоре после их разговора, Мур скончался в возрасте семидесяти четырех лет.

Харлан поступил правильно, что купил права на «Грехопадение»; это хороший рассказ, а порой, когда надвигается тьма, нужно поступать с друзьями по справедливости. Нужно любить и слова, и работника.

Иди и поступай так же.

Первый взгляд

Адриан чайковски

Когда я только занялся составлением сборника «Последние опасные видения», то одним из первых писателей, к которым я обратился, был Адриан Чайковски, произведения которого я уже давно с удовольствием читаю. И он стал одним из первых, кто согласился участвовать в данном проекте. В результате мы получили потрясающий, умный и сложный рассказ, наполненный невероятными идеями из области социологии, этнографии и политики. Это один из лучших примеров того, как нужно вести себя в ситуации «первого контакта». Потому что истории о Чужаках – это на самом деле истории о нас... и «Первый взгляд» подтверждает данный принцип неожиданным и великолепным образом.

Она думала, что все будет хуже. Она получила больше, чем заслужила. Голая комната. Стул из металлических трубок. Следователь в абсолютно чистой форме. Коробка без окон в самом брюхе экспедиционного флагмана, висящего на орбите Хейле. Местные, конечно, называли планету по-другому, но эта была одна из тех вещей, которые не опишешь словами.

Этой проблемой кто-то занялся еще до того, как она вообще прибыла сюда. Чужой язык, чужое сознание, раздавленные и втиснутые в те первые электромагнитные сигналы и распакованные людьми на другом конце линии связи. Годы, потраченные на бесплодные попытки понять друг друга; годы, в течение которых лучшие умы обоих видов бились над данной задачей. Бесконечное терпение или любое другое качество, которое бейли развили в себе вместо него. Столько ошибок, столько провалов, столько антропоцентрических гипотез – но они все равно не нанесли отношениям такого огромного вреда, какой она причинила всего за несколько секунд.

– Подтвердите для протокола: вы – дипломатический атташе Хелен Бауи.

А затем цепочка других идентификаторов – на тот случай если в дипломатическом корпусе есть другая Хелен Бауи, которая совсем не хочет, чтобы данный случай пустил ее карьеру под откос. Хелен подтверждает, что это она. Вина лежит на ней, и только на ней.

– Первая беседа с офицером-дознавателем Мелани Пэрри относительно инцидента на Хейле.

Хелен вздрагивает. Вся их экспедиция, длившаяся несколько десятилетий, и первый контакт людей с инопланетной цивилизацией сведены к одному инциденту. Вот чему будут учить детей на уроках истории. Она попадет в школьную программу.

– Я уже три дня не получала никаких новостей, – говорит она Пэрри, прежде чем на нее посыплются вопросы. – Это... еще...

На миг ей показалось, что следователь не собирается отвечать, что она останется ледяной и неумолимой. Но затем Пэрри смягчается, совсем чуть-чуть, и кивает. В этом кивке нет ничего хорошего. Она пытается сообщить Хелен, что с ней не порвали, что ее не сделают козлом отпущения и что ее не бросят на съедение волкам без веских оснований. Но Хелен знает: волков она заслужила. И никакое количество вопросов «откуда нам было знать?» делу не поможет.

– С тех пор там, внизу, ничего не меняется, – объясняет Пэрри, немного помедлив. Возможно, пауза вызвана тем, что она останавливала запись. – Теперь все расслабились, но, вы же понимаете, – ничего хорошего это не означает. – А затем она снова напускает на себя деловой вид. – У меня, конечно, куча вопросов насчет подробностей дела, но, если вы опишете произошедшие своими словами, это будет неплохо для начала.

– С чего мне начать?

– С чего хотите.

Хелен захотелось оставить все позади и сразу перепрыгнуть к тому самому моменту, к тому мгновению, когда она нанесла столь беспрецедентный урон. Она хочет просто перейти к потоку извинений, потому что рассказы никому не помогут. Отматывать время назад к тому моменту – все равно что пытаться вылезти из гравитационного колодца, и, когда ей это наконец удается, она понимает, что улетела слишком далеко в другую сторону. Самые первые сообщения с Хейле. Подготовка экспедиции. Ее собственное фатальное желание принять в ней участие.

– К тому моменту мы, разумеется, уже много лет отправляли зонды в ближайшие к Земле системы – особенно в те, чьи характеристики наводили на мысль о том, что там есть экзопланеты, похожие на Землю. Но зондам требовались годы, чтобы прибыть на место, даже при наличии двигателей последнего поколения. И каждый комплект зондов был способен ускоряться и тормозить дольше, чем предыдущий, и более экономно расходовал топливо. Инженеры шутили, что вскоре наши корабли с экипажами долетят до целей быстрее, чем зонды, и что тогда нам делать?

Но Хейле была в списке целей первой волны, и там зонд нашел планету, которая чуть ближе к своей звезде, чем Земля – к Солнцу. Кроме того, от нее шли трансляции, потому что там была энергично развивающаяся цивилизация, и она очень, очень любила поболтать. И – на первый взгляд – она была очень похожа на нас.

В этом и есть проблема с данными. То, что они нам дают, заслоняет то, о чем они умалчивают. Тот факт, что мы и бейли находимся в одной вселенной с определенным диапазоном полезных электромагнитных частот, совсем не означает, что они – такие же, как мы. Они – не мы. Они даже самую малость не похожи на нас.

Мы бы никогда...

Мы бы не...

Мы...

Никто не доверил первый контакт зондам, но к тому моменту, когда экипаж первого корабля вылез из криогенных камер, у него уже была немалая библиотека сообщений, а также большое число сигналов, проанализированных с помощью ИИ. Петля на заднике ботинка, за которую можно потянуть, прежде чем отправиться на встречу с другим видом.

К тому моменту мы, конечно, уже стартовали. Я не призываю считать это смягчающим фактором – нас отправили в полет еще до того, как первая контактная группа приступила к работе. Просто так сложилось. Но когда мы прибыли, она уже успела как следует посмотреть на Хейле и начала понимать, что бейли не такие, как мы. И я говорю не о физическом обличье, хотя они и не похожи на нас – ни в малейшей степени. Они не похожи ни на одно существо, которое породила Земля, ведь такими и должны быть инопланетяне, верно? Мы никогда не наткнемся на галактику, в которой живут инопланетяне-кошки, инопланетяне-ящерицы или инопланетяне-пауки. Но их мы увидели значительно позже, а их собственные разговоры в эфире вообще не содержали в себе визуальных элементов.

Я имею в виду, что их общество отличается от нашего. Вся их цивилизация совсем другая. Именно мы прибыли к ним, но... Стайдер сказал, что по сравнению с ними мы выглядим дилетантами.

Да. Джозеф Стайдер из отдела ксеноантропологии. Жуткое слово-франкенштейн. Как может изучение инопланетного вида быть какой-либо ветвью антропологии?

Если учесть размеры и возраст космоса, то настоящее чудо в том, насколько бейли близки к людям по уровню технологического развития. Мы не могли поверить, что они – не пещерные люди и не боги, не одноклеточные организмы и не давно остывшие руины. Но они оказались именно такими, какими мы их увидели. Да, они слегка отстали от нас – никаких межзвездных полетов, даже беспилотных, – но они уже создали постоянную базу на одном из спутников своей планеты и отправили зонды к внешними планетам системы. Но мы тоже стали для них первым контактом, и, поскольку мы прибыли к ним, в нас возникло определенное чувство превосходства. Мы знали, что делаем. Мы могли поделиться галактической мудростью и раскрыть перед ними просторы вселенной.

Когда участники первой экспедиции поняли, что именно находится там, внизу, они, что не удивительно, встревожились. Увиденное заставило их прийти к следующему выводу: если эти инопланетяне когда-нибудь выйдут в космос, они станут угрозой для нас. Если они такие, то как они могут не стать безумно ксенофобными? Как они отреагируют, узнав о том, что они не одни во вселенной? Потому что Большая Разница между бейли и людьми становилась очевидной, как только ты понимал, что именно находится перед тобой...

Есть так называемая «тотальная война». На Земле их больше нет, но лет сто назад, когда войны были более распространенными, такая концепция существовала. Эта идея состоит в том, что в войне должно быть задействовано все общество, каждый отдельный индивид, будь то солдат или гражданский; все производство, все мысли и устремления должны быть связаны с выполнением единственной задачи, которая стоит перед нацией.

И я не об этом. На Хейле войн не было. Мы так и не поняли, воевали ли они когда-нибудь. Но к тому моменту, когда мы до них добрались, у бейли не было ни одного врага, с которым можно воевать. Не тотальная война, а тотальное общество. Первая группа не сразу поняла, что перед ней, однако позднее все стало ясно: все, что есть на планете, – это цивилизация бейли.

На первый взгляд могло показаться, что это рай. Бейли оказались экспертами по части биотехнологий. Они построили свой эквивалент идеальной углеродно-нейтральной экономики. Повсюду виднелся этот странный синевато-черный цвет – характерный для местных организмов, обладающих фотосинтезом; благодаря фотосинтезу бейли удовлетворяли свои потребности в энергии в такой степени, что даже если у них и произошла промышленная революция, связанная с использованием ископаемых видов топлива, то от нее уже не осталось и следа. Настоящий рай – вот только незаметно собранные образцы местной флоры заставили группу наших биологов озадаченно чесать в затылках. Поглощение солнечной энергии здесь происходило раз в сто эффективнее, чем у земных растений. Никто не мог понять, почему в ходе эволюции могло появиться столь нелепое переусложнение системы.

Но к тому моменту, когда мы прибыли, уже все стало понятно. Растения не эволюционировали. Они были созданы. Все, что мы увидели там, внизу, было создано. На Хейли нет ни одного квадратного сантиметра дикой природы. Это не лес, а плантация.

Лейни Тусай из отдела по изучению поведения – моя старая подруга; правда, теперь она не захочет ни разговаривать со мной, ни даже смотреть на меня. Так вот, Лейни считает, что бейли, скорее всего, занялись этим задолго до того, как у них появилась цивилизация. Да, конечно, это просто домыслы, но даже позднее, когда мы вышли на связь с бейли, они, похоже, очень смутно представляли себе, что до их периода господства на планете были темные века. «Все это мы уже видели на Земле», – сказала Лейни. Я думала, что она злится на ошибки, которые мы, люди, допустили в ходе нашей истории, но оказалось, что она говорит про муравьев. Муравьи, как и люди, сами формируют свою среду обитания. Они господствуют над ней. Они вступают в отношения с другими видами, а там, где это невозможно, выгоняют их. Благодаря грубой силе эволюции муравьи раньше, чем люди, совершили десятки открытий, внедрили как безобидные, так и вредоносные инновации – от методов ведения сельского хозяйства до медицины и рабства. Если муравьи – ваши соседи, то вам стоит либо обзавестись тем, что им нужно, либо переехать в другое место. А на Хейле переезжать было некуда – повсюду находился дом бейли. Если честно, то Лейни была потрясена. Огромный масштаб ошеломил ее. Мы, разумеется, тоже уничтожили значительную часть природы на нашей планете, и проекты восстановления отдельных частей природной среды все еще находились в зачаточном состоянии. Бейли, вероятно, эволюционировали в своей природной экосистеме, наряду с большой группой других видов, как похожих, так и не похожих на них. Все это просто догадки, ведь от этих видов ничего не осталось. Все заменила идеально спроектированная планетарная экосистема, которая приносила пользу бейли и обеспечивала их. И Лейни считала, что бейли, возможно, создали эту систему даже до того этапа в их эволюции, когда они поняли, поверх чего записывают что-то свое. Их экспансия и адаптация просто привели в упадок планету, которая их породила. Это как если бы в меловом периоде муравьи вытеснили динозавров и заняли их место.

Когда появились результаты первых исследований, стало ясно, что бейли – не единственный вид разумных существ на этой планете. Все существа на нижних уровнях пирамиды служат им. Здесь нет ни одной экологической ниши, кроме тех, которые создали они, нет ни одного живого существа, которое не является частью их глобальной системы. Они получили такую власть над своей планетой, какой у человечества никогда не было, и я лишь рада этому. Так что да, они – точно ксенофобы. Планета, которую нужно предоставить самой себе. Вид, которого будущие поколения должны опасаться. Но мы все равно активировали наши программы первого контакта, ведь мы не знали, что от бейли нужно держаться подальше...

Они не были чудовищами. Первые сигналы, поступившие с нашего корабля, не вызвали у них ни паники, ни приступа милитаризма. Они не ощетинились ракетами и не стали строить армаду боевых кораблей. Мы не могли понять, как именно они отреагировали, потому что на пути к коммуникации еще оставалось много барьеров. Но бейли, по крайней мере, не отвергали идею о том, что там, в небе, возможно, кто-то есть.

Наши электромагниты сконцентрировали наш богатый язык, свели его к единицам и нулям, базовому коду вселенной, в которой нечто либо присутствует, либо отсутствует; это максимальное, предельное упрощение. А их электромагниты стали похожим кратким конспектом их собственной речи, которая имела химическую, световую и звуковую природу одновременно. Мы получили их нули и их единицы, и в те долгие десятилетия, пока я была в пути, наши храбрые лингвисты сражались на передовой, чтобы создать некий общий знаменатель для разных видов, языков и органов чувств...

Сделать это нам, в общем, так и не удалось. Пожалуй, именно подобные ситуации приводят к трагедиям, но если честно, то мы просто добились слишком больших успехов. Мы создали слишком хороший канал связи и приступили к обмену идеями. Картина, на которой Адам и Бог тянут руки друг к другу, прекрасна. Но, глядя на нее, вы забываете о дистанции между ними и о том, как важно ее сохранять.

Когда я прибыла, мы уже наладили общение с бейли. В каком-то смысле. Мы добрались до того этапа, когда можно ввести вопрос и иногда получить ответ, который удавалось разобрать. Иногда они присылали то, что казалось нам вопросом, и мы могли попытаться на него ответить, и иногда они принимали сказанное за реакцию на их реплику. Ну, вы понимаете, мы вели разговор. И никакой глобальной паники. Мысль о том, что рядом с ними появился другой вид разумных существ, не убила бейли и не стала причиной культурного шока. На каждом этапе мы действовали очень, очень осторожно.

Дело не в том, что мы случайно дали им чертежи супертехнологии, которая позволит им разлететься по галактике, словно прожорливая саранча. И на саранчу они похожи не больше, чем на людей. Мы не заронили искру революции, не подняли на восстание угнетенные низшие слои общества, потому что у бейли их не было. Мы не развязали ядерную войну между фракциями, потому что их, похоже, тоже не было. На каждом шагу мы искусно обходили все катастрофические события, которые пытались предугадать.

А затем появилась я с командой дипломатов. Мы даже не знали, что окажемся в ситуации, когда дипломатия станет одним из возможных вариантов. Но когда нас разморозили, лингвисты передали нам именно это: реальные дипломатические отношения с реальным видом инопланетян – существами, которые, видимо, не против того, чтобы пообщаться с людьми из далекого космоса.

Лейни Тусай, специалист по поведению, строит догадки относительно их условий жизни. Потому что, насколько мы могли понять, на планете были миллиарды бейли – гораздо больше, чем людей на Земле. Но они правили планетой жестко и эффективно, их власть была тотальной, и Тусай предположила, что они очень строго контролируют численность населения и рождаемость. Никакой тирании, никаких «убей своего первенца» – просто методы, встроенные во все сферы жизни. У них не было проблемы с перенаселением. Они не собирались истреблять народы Земли в борьбе за жизненное пространство. Они полностью контролировали каждый крошечный параметр своей среды и были вполне этим довольны. Мы не могли предложить им ничего полезного, а они, похоже, даже не могли представить себе, что нам что-то нужно от них, если не считать приятного общения и честного обмена информацией – в той мере, в которой это позволяли сделать коммуникационные барьеры. Короче говоря, они заинтересовались нами, гостями, прибывшими со звезд, и искренне хотели с нами общаться.

Один странный момент возник, когда мы захотели узнать, как они выглядят, и поэтому наши лингвисты и компьютерщики пытались перевести наши визуальные образы в формат, который понятен бейли. Процесс общения полностью нарушился, когда дело дошло до описания объектов. Оказалось, что абстрактные концепции описать легче. Область на диаграмме, в которой пересекаются круги сознания людей и бейли, определенно существовала, но в ней было мало того, что относится к физическим ощущениям. В их сложном процессе общения важную роль играли глаза и зрительные образы. Но у бейли, похоже, не было ни художественного воображения, ни образного языка. И пока наша команда медленно искала обходные пути, которые позволяли переводить визуальные данные в те виды информации, которую бейли способны оценить, Джо Стайдер сказал, что наши собеседники стали...

«Пугливыми». Так он сказал. Словно они впервые начали нас опасаться. Они наконец-то поняли, что мы говорим о физическом облике, о фактическом сенсорном впечатлении, которые производят другие существа. И учитывая откровения, от которых ранее бейли просто отмахнулись, пожав плечами (или не пожав, ведь плеч у них нет), Джо ничего не мог понять.

Напряжение усилилось, когда мы отправили им данные, которые, возможно, создали в их инопланетном сознании образ человека: две ноги, две руки, голова, торс – Да Винчи, который позирует, вытянув конечности так, как никто никогда не стоит в обычной жизни. Неужели мы слишком чужие для них? Неужели чужая анатомия взорвет бейли мозг?

Они получили данные, и после нескольких фальстартов у нас, кажется, появилось то, что они могут читать, то, на чем они могут учиться, информация, которую они могут переварить. А затем ситуация...

«Пришла в норму», – так сказал Джо. Все стало так же, как и раньше, – и даже лучше. Теперь они еще больше радовались возможности пообщаться с нами. Не знаю, к какому «лежачему полицейскому» из области культуры мы подъезжали, но мы бессознательно изменили курс, чтобы обогнуть его. И кто-то решил, что они похожи на людей – две ноги, две руки и все такое. Люди подумали, что это практическое воплощение филантропического принципа, вселенной, которая породила людей просто потому, что так уж она устроена. Но на самом деле бейли совсем не такие, как люди. У них пять ног, одна рука, и они ходят, словно плохо анимированные комики. Но после этого все пошло так хорошо, что, кажется, они почти забыли про тот неловкий момент...

Но, кажется, теперь я понимаю. По-моему, они не боялись того, что мы окажемся другими. По-моему, они боялись, что увидят свое зеркальное отражение...

К тому моменту я уже прибыла туда, вышла из холодильника и вошла в курс дела, глубоко погрузилась в десятилетия исследований и контактов – просто для того, чтобы можно было заняться своей работой и официально протянуть руку дружбы нашим братьям по разуму, первым из многих. Заря новой эры и так далее и тому подобное.

Потому что диалог между нами и бейли уже достиг того этапа. Все думали, что он идет так хорошо, – ну, насколько, мы вообще могли судить, ведь они – инопланетяне и все такое. Но они очень хотели рассказать нам о себе и стремились узнать побольше о нас... это был наш первый контакт с другими разумными существами, и они действительно казались нам совсем чужими. Бейли воспринимали вселенную с помощью других органов чувств, у них была невероятно пугающая структура общества. Клинки наголо и вечная вражда – с этого нужно было начать, и не только им. Вы сами знаете, что у людей довольно плохая статистика первых контактов с другими культурами. И да, несмотря на то что шансы были совсем не на нашей стороне, мы добились успеха. Мы вступили в разговор. Они нас не испугались, и мы их не эксплуатировали.

И мы знали, что все еще может пойти не так, причем самыми разными способами, – что личная встреча, которую они, похоже, предлагали, могла стать смертным приговором для тех из нас, кто отправится вниз. Возможно, они захотят украсть наши технологии. Возможно, они захотят устроить вскрытие невероятных ксеноморфов с Земли. Обо всем этом мы подумали, все эти риски мы учли. Нас погубили неизвестные факторы – то, о чем ты не можешь подумать, потому что твой мысленный процесс вообще не идет в том направлении.

Они построили комплексы на орбите задолго до того, как мы прибыли – большие космические станции с сотнями бейли на них; огромные торы-«пончики», вращавшиеся с такой скоростью, которая создавала достоверный уровень эрзац-гравитации. Бейли хотели, чтобы мы увидели их, и они хотели... ощутить нас с помощью своего арсенала чувств. И мы снова приготовились к этому. Возможно, их концепция дипломатии заключается в поедании представителей другой стороны. Возможно, в соответствии со своими традициями они проводят ритуалы с жертвоприношениями или устраивают гладиаторские бои, а нам не удалось извлечь эту информацию из их сообщений. Только вот на самом деле подобных кровожадных желаний у них не оказалось. Они повелевали всей своей экосферой, вплоть до микробов. Они, как мы думали, были цивилизацией, которая чувствует себя комфортно, ведь на Хейли в буквальном смысле слова не было ничего другого.

И поэтому мы отправились к ним. Я отправилась – даже не во главе группы, а как просто один из атташе. Мы полетели на встречу с бейли.

К тому моменту мы уже знали, как они выглядят. Мы шпионили за ними с орбиты, и, кроме того, и они разрешили нам провести один короткий полет беспилотника в атмосфере. Мы уже привыкли к тому факту, что они не похожи на нас. Бейли выглядели... неэстетичными. Они не соответствовали ни одной земной классификации. У них были длинные каплевидные тела с большим количеством зеленых щитовидных пластин, только они на самом деле не закрывали тело как следует. Между ними виднелась волнообразная розоватая оболочка. Впереди находилась большая изогнутая пластина, которая немного напоминала хобот. У них было шесть конечностей, пять из которых – ноги. Шестая – передняя левая или правая, в зависимости от индивидуальных особенностей, была рукой. Одна рука у каждого, но под их не-хоботом был состоявший из четырех частей ротовой орган, который служил еще одной рукой. Все их пальцы были противопоставленными. Бейли оказались столь же ловкими, как и мы.

Полускелет. Что-то вроде плетеной корзины, в которой сидел покрытый пластинами корпус бейли и которая поддерживала первые два сустава его конечностей. Она была сделана из чего-то, больше похожего на дерево, чем на кость. Последний сустав и пальцы были гидростатическими и могли надуваться и уменьшаться. Эти проклятые твари двигались, странно и комично подпрыгивая, делая огромные шаги, словно плохо нарисованные персонажи комиксов. Благодаря этому бейли хотя и оставались чужими, но выглядели не столь опасными. Они казались безвредными...

Великое множество глаз, глаза повсюду. Кожа между теми пластинами была усеяна крошечными рубиновыми шариками на мясистых ножках, которые втягивались и выдвигались. И там же находились дыхательные отверстия – они, похоже, располагались в случайном порядке. Неэстетично, как я и сказала. Одежду они не носили, потому что дышали и смотрели всем телом и потому что в их мире постоянно была правильная температура и климат. У них были только портупеи, на которых они носили инструменты и прочие вещи.

И еще они шумели. Неэстетичность и шум – вот что меня поразило. Они все время заставляли пару своих пластин вибрировать и постоянно смотрели во все стороны. А их запах – нет, он был не противным... просто странным. Это была какая-то смесь запахов, с которой наши носы не знали, что делать. Все эти звуки, вибрации, движения и запахи являлись частью их языка. Каждый из них разговаривал со своими соседями и слушал их. Они постоянно общались друг с другом. Нам пригодились бы затычки для ушей.

Мы, вероятно, казались им такими же уродами – и даже более того, ведь на нашей родной планете обитали животные с разными схемами строения. А у бейли не было ничего, кроме идеально контролируемого сада. Но почему-то они восприняли нас как нечто само собой разумеющееся. Мы нашли самый беспечный вид во вселенной.

Так нам казалось.

Повторяю, мы действовали очень осторожно и провели тесты на всевозможные инфекции – и, насколько мы могли понять, тем же самым занимались бейли. Наши биосферы никак не пересекались, и никакие крошечные, невидимые бактерии с Земли не могли прикончить этих марсиан – а мы точно так же не могли съесть ни одно из тех лакомств, которые они выставили для нас. Мы были результатом совершенно разных эволюционных процессов, плодами совершенно разных планет. Наш контакт, который вообще позволил нам взаимодействовать, был чисто интеллектуальным. Мы обманывали себя, думая о том, что в главном они такие же, как мы.

Все шло так хорошо.

Они кое-что для нас сделали – на мероприятии, которое в то время я считала официальным приемом и которое отныне и навсегда будут считать начальной точкой инцидента. На самом деле, я не знаю, что это было. Мы думали, что это нечто из области искусства, – своего рода танец. Возможно, это было театральное представление, а может, перечень претензий и требований, но нам, людям, казалось, что происходящее похоже на ритуал. Целая толпа бейли что-то делала и в том числе перемещалась – волнообразно и синхронно. Происходящее никак не соответствовало человеческому чувству прекрасного, но для бейли это было важно, а нас, дипломатов, учат это ценить. Возможно, они оказывали нам почести. Мы улыбались, кивали и потягивали принесенные с собой напитки.

Часть бейли отличалась от остальных.

Сильно отличалась. Эти, другие бейли, сразу привлекли мое внимание. Их нельзя было не заметить. Они сильно различались по размеру с другими бейли – то есть по человеческим меркам были размером с корову. Они были ярко-розовыми, того неприятного цвета сырого мяса или недавно обгоревшей на солнце кожи, и на них я не увидела пластин, похожих на сшитую из лоскутков сумку. Их ноги сильнее выступали вперед, чем у остальных, а их тела казались раздувшимися; они были покрыты длинной шерстью и какими-то объектами, которые я сначала приняла за глаза, но потом поняла, что это просто блестящие красные пластины, похожие на рубины. Передняя часть их тела заканчивалась чем-то вроде двустворчатой раковины, из которой торчали странные органы, в том числе глаз на стебельке и нечто вроде разветвленного языка или антенны. Эти бейли делали то же самое, что и все остальные, но поскольку они так сильно выделялись на общем фоне, можно было проследить за их движениями, выделить причудливый узор их танцевальных па. Я подумала, что для этого они и нужны.

Я отловила одного из наших биологов, и мы провели мозговой штурм, пытаясь понять, что именно мы видим. Может, они – молодые особи или представители другого пола? Биолог сказал, что, по его данным, у бейли нет другого пола, но кто знает? Возможно, их создали или вывели специально для этой цели, какой бы она ни была. Они так сильно отличались от своих сородичей, и все же если вы внимательно следили за ними, то понимали – они делают ровно то же самое, что и остальные. Это не были солисты, которые выступают вместе с хором. Они просто... выглядели иначе.

Небольшую группу бейли явно прикомандировали к нам, поручив им роль посредников, и наши дипломаты прекрасно проводили время, задавая вопросы и пытаясь понять то, что, вероятно, было ответами. Весь поток информации проходил через внушительный комплекс экспертных систем и алгоритмов, который переводил нули и единицы их языка в набор нулей и единиц, понятных для нас. Все эти отсутствия и наличия, из которых состоит вселенная данных. Это было ужасно, ведь все шло методом проб и ошибок. Бейли в любой момент могли сказать: «А теперь мы убьем вас во славу нашего бога крови», а мы, вероятно, просто вежливо покивали бы, ничего не поняв. Но они, похоже, так же, как и мы, понимали, что нас разделяет коммуникативный барьер, и поэтому были очень милыми и вежливыми, любознательными и толерантными. Мы расслабились, уж я-то точно.

И мы уже добрались до того этапа, когда приблизительно представляли себе образы, которые возникают в их сознании, а также их точку зрения. Мы знали, что они воспринимают свой мир совсем не так, как мы. Какофония движений, звуков и запахов стала цельной картиной их мира, образом, сложившимся в распределенной сети связей, которая служила им мозгом. А мы приложили все усилия, чтобы услышанные нами звуки и записанные нами изображения превратились в нечто, понятное для бейли. Мы хотели, чтобы они увидели свой мир таким, каким его видим мы, и призадумались. Бойтесь своих желаний, ведь они могут исполниться.

Так вот, я – после серьезных препирательств с нашими лингвистами – сумела спросить у бейли: «А это кто?»

Бейли меня не поняли, и в ответ я получила много шума, который, похоже, был связан не с теми индивидуумами, а с представлением, которое не останавливалось. И мы даже не были уверены в том, что бейли относятся к индивидуальности так же, как мы. Поэтому я уже заподозрила, что зашла в тупик, но держалась – как и подобает хорошему дипломату, как подобает хорошему специалисту по первым контактам, который стремится добыть новые знания для человечества. Я находила разные способы задать этот вопрос, но каждый раз сталкивалась с вежливым непониманием. В конце концов я просто сделала фотографию одного из тех странных существ и использовала один из уже найденных нами способов, чтобы перевести ее в сенсорный сигнал, понятный для бейли. Я показала им их мир таким, как его видят люди. Неужели это так плохо?

Да, это было плохо. Как и почему, я не поняла. Я не могла осознать, насколько все скверно, но сразу заметила – что-то пошло не так. Отношение бейли изменилось; оно, словно волна, пошла от их группы первого контакта и распространилось по всей комнате с изогнутым полом, в которой мы находились. Они замерли. Они впервые прервали свое общение, тот оживленный, веселый треск, который практически оглушил нас поначалу. Они начали пригибаться, втягивать внутрь конечности, собираться в группы. И розовые тоже попытались сбиться в кучу, но наткнулись на стену из пластин и сердитых взглядов.

Мы начали получать сообщения; лингвисты набросились на них и в бешеном темпе начали их переводить – ведь, если честно, мы решили, что скоро умрем. Нам показалось, что мы оскорбили бейли и что сейчас они нас порвут...

Но это были простые сообщения – часть первых разговоров, которые мы вели с самого начала, потому что наши культуры объединяла концепция общественной ответственности, и в том числе признания неосязаемого долга за предоставленные услуги.

Они благодарили нас – почти униженно. Метки вокруг слов были все модификаторами, связанные со страхом и отрицательными эмоциями, но лингвисты считали, что эти слова обращены не к нам. Бейли выглядели почти жалкими, обращаясь к нам таким образом.

Они поспешили вернуть нас обратно в наши шаттлы. Они призвали нас вернуться на корабль. У нас возникло сильное ощущение, что им нужно разобраться с каким-то делом.

В течение нескольких месяцев – по земным стандартам, ведь в идеально сбалансированной экосистеме Хейли времен года не было – на планете и, вероятно, на орбитальных станциях, на лунных базах и вообще везде, где находились бейли, – шла бешеная активность. Мы получили достаточно доказательств этому, когда недоуменно развернули к планете наши искусственные глаза. Мы пытались говорить с бейли – поначалу просто хотели выяснить, что не так. А позднее... когда мы поняли, что наделали, что я наделала, мы просто молили их о прощении. Но в ответ они просто просили нас подождать – еще один набор стандартных сообщений, о котором мы договорились в самом начале. Мы очень заняты, но еще свяжемся с вами. Пожалуйста, оставайтесь на линии, и скоро мы вернемся к нашему разговору. О, кстати – спасибо. Мы так благодарны вам за помощь.

Они их всех перерезали – тех розовых существ с зеркальными раковинами. Они использовали технологии, которые подсмотрели у нас, и изображения, которые я им отправила. Они очень изобретательные, эти бейли: покажи им, как что-то работает, и они найдут способ это скопировать. Умные монстры. Они реконструировали человеческий глаз, чтобы с его помощью посмотреть на свою планету.

На это ушли месяцы, но они действовали очень тщательно. Возможно, «тщательно» – это их кредо, особенно если учесть, насколько тотальным и идеальным является их контроль над планетой. Вот только до нашего появления он не был полным.

Лейни снова вспомнила про муравьев – она много времени изучала их, готовясь наблюдать за поведением инопланетян. Дело не в том, что мы рассчитывали найти муравьев-инопланетян, а в том, что сами муравьи достаточно чужие для нас – и, с другой стороны, похожи на нас. Они – хорошая тестовая модель. Особенность муравьев в том, что они изменяют мир в соответствии со своими потребностями; они, как и люди, создают новую среду. В этой среде есть ниши, которые могут занять представители других видов. Однако муравьи не очень хотят, чтобы их эксплуатировали, поэтому те, другие виды, должны действовать очень осторожно. Пауки, жуки, мухи, осы – все они живут вместе с муравьями, едят добытую муравьями пищу и их яйца. Поэтому они должны приспосабливаться – выглядеть как муравьи, вести себя как муравьи. Может показаться, что в итоге они работают не меньше муравьев, просто чтобы притворяться муравьями.

«Но они не похожи на бейли, – возразила я тогда. – В этом все и дело».

Они не похожи на бейли – с нашей точки зрения. В этом все дело. Возможно, бейли не могли их отличить. Все эти зеркала и маски и правильные звуки позволили розовым существам идеально замаскироваться среди представителей вида, которые истребили все, что им не подходило. Пятая колонна, лазутчики, которые были вынуждены так действовать, – если хотели остаться в живых.

И тогда мне в голову пришла мысль – ужасная, человеческая мысль. Есть ли у бейли мифы и легенды об этих чужаках, сложенные в ту эпоху, когда чужаки еще не научились идеально мимикрировать. Есть ли у них легенды про монстров, у которых лица бейли, мифы про зловещую долину, про темную угрозу, которая таится в их идеальном обществе? Возможно, то, что я показала им, лишь подтвердило страхи, которые сохранились в памяти их народа с доисторических времен. Словно кто-то выяснил, что вампиры все это время существовали.

И я не знаю – может, эти другие высасывали соки из бейли или пожирали их детей. С тем же успехом они могли быть продуктивными членами общества – художниками, изобретателями, древним и критически важным компонентом цивилизации, обеспечивающим то, что отсутствовало у самих бейли. Все они жили в обществе бейли, не вызывая подозрений. Но это уже не важно. Я сорвала с них маску, и теперь их больше нет.

Когда Хелен Бауи заканчивает свой рассказ, ее глаза уже покраснели от слез. Она не придумывает отговорок. Она берет на себя всю ответственность за этот инцидент, а именно геноцид инопланетного вида, проведенный при содействии людей. И на данный момент это, несомненно, геноцид – тщательно организованный и осуществленный, ведь обстоятельность, как и сказала Бауи, – это черта бейли. Им просто было нужно, чтобы кто-то открыл им глаза. Кем бы ни были те, другие, – паразитами, симбионтами или благодетелями, – они уже перестали играть эту роль. Бейли – доминировавшая, а теперь единственная фракция бейли – истребили их всех до единого, находясь во власти столь мощного отвращения и ужаса, что человеческий разум тоже может их ощутить. Словно конвергентная эволюция разумов устремлена в ту точку, где все виды могут поделиться своими худшими качествами. Кошмар, преследовавший бейли, не в том, что они не одни во вселенной, а в том, что они не одни на своей собственной планете.

И все это время люди, члены экспедиции, умоляли их остановиться, на что бейли просто отвечали: «Спасибо. Спасибо за ваш дар – знания».

Мелани Пэрри, офицер, проводящий допрос, проверяет, все ли правильно записано, фиксирует показания Хелен и задает уточняющие вопросы. Она не выслушивает исповедь Бауи – с вопросами о вине или невиновности Бауи и о применимости подобных понятий в данной беспрецедентной ситуации пусть разбираются старшие чины. Она не отпускает грехи Бауи, но та и не нуждается в этом. Пэрри не выражает свое мнение на этот счет. Более того, ни ее лицо, ни ее голос никак не указывают на то, что она вообще думает об инциденте на Хейли и о той роли, которую в нем сыграла Бауи.

А после, когда Бауи уже отвели обратно в ее каюту, не дав ей ни катарсиса, ни осуждения, Пэрри открывает зашифрованный канал связи со своим непосредственным начальником.

Она изучает лицо женщины, видит хорошо известные ей знаки и сигналы – те, которые Хелен Бауи не заметила бы.

– Мы были правы, – бесстрастно говорит она, убирая маску. Теперь, когда Бауи и все остальные ушли, она может проявить свои чувства. – Мы были правы, что не отправили туда одного из наших. Они бы нас сразу раскусили, а потом с невинным видом спросили бы у тех, других:

«А это кто?»

Адриан Чайковски (49 лет) родился в английском графстве Линкольншир и прославился после выхода романа «Дети времени». Он – обладатель премии Артура Ч. Кларка, Британской премии фэнтези, премии Британской Ассоциации Научной Фантастики, а также почетной степени доктора искусств Линкольнского университета. В число его недавно опубликованных работ входит цикл «После войны» (After the War), выпущенный издательством Solaris Books.

Интермеццо № 8: доказательство

Д.М. Раулз

Иллюзии преследовали его практически в течение всей жизни – деревья, стулья, запонки мигали, появлялись и исчезали, словно светлячки, – и поэтому он не мог поверить своему счастью.

– Ты слишком хороша. Я не верю, что ты существуешь, – настаивал он.

В конце концов его упрямство разозлило ее. Вырвав клочки его густых рыжих волос обеими руками, она заорала:

– Я существую! Существую! Я столь же реальна, как и ты!

Он отрубил ей руку и ногу, порезал ее тело на куски тупым кухонным ножом. Она рухнула, превратившись в кровавую груду. Ее левая рука сжимала комок внутренностей, и между ее тонкими пальцами текла серая склизкая масса.

Он кивнул. Вот теперь он поверил.

Дебора Шепард, она же «Д.М. Раулз», живет в Нью-Йорке; она – автор рассказов и стихотворений, в том числе «Цикл Персефоны» (The Persephone Cycle) и «Это не твоя вина» (This Is No Reflection on You). Ее рассказы отличаются максимальной концентрацией смысла в минимальном объеме, а также шармом, иронией и утонченностью. Я не мог решить, какой из них выбрать, – все они в равной степени чудесны, – поэтому взял их все, чтобы они служили точками перехода и смены интонации. Когда Харлан купил ее произведения для «Последних опасных видений», она отреагировала бурно и метко: «Прямо сейчас могу сказать только одно: я так рада, что меня опубликуют – и опубликуют именно здесь, – что я задыхаюсь от радости».

Двоичная система

Кайо хартенбаум

Харлан, как и я, считал, что если человек достиг успеха на писательском поприще, то правильно, этично и необходимо «отправить лифт вниз», за следующим человеком. И Харлан отправлял этот лифт вниз много раз. Примером может служить история с Октавией Батлер, которая познакомилась с Харланом в ходе менторской программы Гильдии писателей. Он посоветовал ей участвовать в писательском семинаре Clarion Writers Workshop (в котором он преподавал) и при содействии Сэмюела Дилэни помог ей впервые опубликовать ее рассказы. Дальнейшая, крайне успешная карьера Октавии Батлер хорошо известна. Поэтому на финальном этапе редактирования «Последних опасных видений» я открыл дверь для ранее не публиковавшихся писателей. Из двухсот присланных произведений одно оказалось на голову выше остальных. Не мудрствуя лукаво, я без лишней болтовни представляю вам текст Кайо Хартенбаума. Возможно, это его первый опубликованный рассказ, но я практически уверен, что он – не последний.

Два зубца маяка выдвигаются из обтекаемого основания корабля, образуя удлиненную U-образную фигуру. Вдоль острого конца каждого зубца тянется темное красноватое сияние, которое мигает и гаснет; мягкая плазма переливается, словно тлеющие угли, словно струящаяся не-тень света, преломленного слоем воды.

В основании этой буквы U структура корабля-маяка становится более плотной. Именно здесь живут машины обеспечения, генератор, компьютерное ядро и хранитель. Хранитель: это я – или мы, если уж совсем точно. Одиноких людей не существует. Люди – социальные существа.

С другой стороны, я настолько одинок, насколько это возможно. Я – единственный человек на этом корабле-маяке. Моя работа – жить здесь и следить за тем, чтобы маяк работал. Обычно на таких маяках служит несколько людей – отчасти ради сохранности данных, но в основном для того, чтобы изоляция не влияла на психику работника. Но этот маяк – маленький, он связывает участки небольшого маршрута и находится достаточно близко от цивилизации, поэтому в случае необходимости меня легко заменить. И если уж начистоту, то один работник обходится дешевле нескольких.

Моя жизнь не богата событиями. У меня есть список задач по техобслуживанию. Я ем, поливаю растения, стираю одежду, мою посуду, играю на музыкальных инструментах в присутствии нуля зрителей, я выполняю простой ремонт, я разговариваю сам с собой, занимаюсь физическими упражнениями и чищу зубы.

Время от времени, когда маяк перестает работать, я умираю.

* * *

отчет о выходе из строя: 214191-ax-18:

214191:25:01:32.394900: Дезориентация: неспособность правильно ответить на первый контрольный вопрос (см. прикрепленный журнал событий)

214191:25:01:45.133098: Дезориентация: неспособность правильно ответить на второй контрольный вопрос (см. прикрепленный журнал событий)

14191:25:01:52.938445: Начало головокружения: падение, ползание по дугообразной траектории (см. журнал с подробным описанием симптомов)

214191:25:01:60.000000: Паническая атака: крики (см. журнал с подробным описанием симптомов)

214191:25:02:44.232301: Неспособность правильно ответить на третий контрольный вопрос (см. прикрепленный журнал событий)

214191:25:02:44.232350: Активирована стабилизация аварийного маршрута.

214191:25:02:44.232450: Отправлен сигнал об аварийном изменении маршрута.

214191:25:02:44.232450: Активирована перезагрузка маяка и ремонтные процессы.

[... ]

214191:25:04:50.668980: Внезапная смерть мозга.

214191:25:04:50.661000: Инъекция для спасения нервной системы.

214191:25:04:50.662000: Активированы процесс перезагрузки нервной системы и ремонтный процесс.

214191:25:04:55.000000: Перезагрузка нервной системы и ремонтный процесс признаны успешными.

[... ]

214191:25:05:00.003211: Внезапная смерть мозга.

214191:25:05:00.003350: Инъекция для спасения нервной системы.

214191:25:05:00.004350: Активированы процесс перезагрузки нервной системы и ремонтный процесс.

214191:25:05:05.000000: Перезагрузка нервной системы и ремонтный процесс признаны успешными.

[... ]

214191:25:05:08.000000: Перезагрузка маяка и ремонтный процесс признаны успешными. Контроль исправности системы.

* * *

После одного особо жесткого сбоя в работе маяка я прихожу в себя и понимаю, что лежу на полу своей комнаты. У меня чудовищная головная боль, и, кроме того, у меня растяжение запястья. Издержки профессии. Искусственная часть меня отправила в мою комнату маленького робота-ремонтника с чашкой воды, набором для лечения запястья и миской вкусняшек.

Пока я, морщась, сажусь, в мой дисплей на сетчатке приходит запрос:

ХРАНИТЕЛЬ (МОНИТОР): Как ты себя чувствуешь?

ХРАНИТЕЛЬ (ДАТЧИК): Хреново.

Я делаю глоток воды. Моя глотка распухла и пересохла; ей не нравится, что ее заставляют пить. Я заставляю себя пить, и мне удается не задохнуться. Вкус у воды немного минеральный.

ХРАНИТЕЛЬ (МОНИТОР): Да, выглядишь ты хреново. Расскажи мне о себе.

ХРАНИТЕЛЬ (ДАТЧИК): Я живу здесь. Мне нравится вид из окна. Здесь тихо и никто ни о чем меня не просит. Говорят, что у меня, наверное, не все дома, если я хочу работать хранителем корабля-маяка в одиночку. Они говорят, мне нужно доказать, что я в здравом уме, а если у меня не получится, значит, я не гожусь для такой работы. Я им говорю: «Ну, я не могу поклясться, что я в своем уме, но если честно, то боюсь я только одного – смерти. На бессмертие у меня не хватает денег, так что эта работа – наиболее доступный мне вариант. Кроме того, я – одиночка. Вряд ли найдется человек, который больше подходил бы для этой должности.

ХРАНИТЕЛЬ (МОНИТОР): То есть ты вот такой?

ХРАНИТЕЛЬ (ДАТЧИК): Ты знаешь, кто я.

ХРАНИТЕЛЬ (МОНИТОР): ЛОЛ. Расскажи мне об этом.

ХРАНИТЕЛЬ (ДАТЧИК): Ты хочешь знать о моем прошлом? По-твоему, я должен доказать себе, что я – это я.

ХРАНИТЕЛЬ (МОНИТОР): Убеди меня.

ХРАНИТЕЛЬ (ДАТЧИК): Как же мне надоели эти проверки. Ну ладно. Я люблю конфеты со вкусом личи. Я – человек, сделанный из мяса. Я – человек, обменявший огромный мир на узкую бесконечность.

ХРАНИТЕЛЬ (МОНИТОР): Ты этого пока не знаешь. Возможно, ты сдашься.

ХРАНИТЕЛЬ (ДАТЧИК): Не сдамся.

ХРАНИТЕЛЬ (МОНИТОР): Все так говорят.

ХРАНИТЕЛЬ (ДАТЧИК): Ты не можешь этого знать.

ХРАНИТЕЛЬ (МОНИТОР): Ладно. По-моему, достаточно.

Я занимаюсь своим запястьем: в наборе есть пакет со льдом, эластичные бинты и противовоспалительная таблетка. Все достаточно просто, поэтому помощь робота не требуется. Затем я беру из миски со вкусняшками соленый орех и съедаю его. Он резко хрустит на зубах, словно сделан из хрупкой пластмассы. Я съедаю все, что лежит в миске, и выпиваю целый стакан воды. Я чувствую себя достаточно хорошо, чтобы встать и навести порядок в комнате – при падении мне каким-то образом удалось перевернуть небольшую урну. Я сверяюсь с висящим на стене списком задач. Скоро надо будет готовить ужин.

В одной из стен моей комнаты есть большое круглое окно, за которым видны зубцы маяка. Они изгибаются по обе стороны от окна, слегка приближаясь друг к другу вдали; их красноватые кончики тускло поблескивают в темноте. За пределами зубцов только тьма и бесконечные точки звезд. Зубцы маяка видны только как тени, поскольку те места, где есть звездный свет, закрыты тьмой. Иногда я представляю себе, что зубцы уходят вверх, прочь от меня, а иногда – что они направлены вниз. Обычно они движутся вдоль, потому что именно так пол моей комнаты сориентирован по отношению к окну. Но на самом деле они не направлены в какую-то отдельную сторону, поскольку мы в глубоком космосе и не связаны ни с одним гравитационным колодцем.

Рядом с окном стоит кухонная техника; с ее помощью я разогреваю суп. Я съедаю его, сидя за своим столом, и включаю на экранах, размещенных на сетчатке моих глаз, документальный фильм о природе.

* * *

Большинство людей сходят с ума в изоляции. Возможно, я схожу с ума. Но они, похоже, думают, что я в норме, что мое состояние позволяет мне работать хранителем корабля-маяка. Так какое мне дело?

* * *

Каждые сто дней сюда прибывает корабль с припасами. Это захватывающее событие, ведь из-за него мое расписание заметно меняется. Иногда на борту корабля есть люди – либо члены команды, либо пассажиры. Они колоритные и шумные, они завороженно задают мне вопросы по ретранслятору. Для них я такая же диковина, как и они для меня. Они привозят с собой все «прелести» человеческого общества, которые, в общем, отсутствуют в моей повседневной жизни: моду, пол, иерархию, романтику, деньги, мораль, политику, семейные отношения. То, что проникает в мою жизнь только из новостей и цифровых развлечений, которые я периодически скачиваю. То, что мне интересно – иногда, – но в общем лишь в теории.

Люди, которые приезжают сюда и здороваются со мной, дают представление о большом и сложном мире. Иногда я скучаю по нему. Было бы приятно пойти куда-нибудь – куда угодно. Но их сложные костюмы выглядят слишком тесными, давящими. Эти люди не умеют существовать вне контекста. Я завидую им, но одновременно жалею этих существ с их запутанной, непостижимой жизнью, которая наполнена тревогами, мечтами и чужим одобрением. Они живут, они борются, они боятся, они умирают, они скорбят. Для меня они – чужие.

На дисплее на моей сетчатке появляется путешественник. На нем очки; он улыбается, показывая прямые отбеленные зубы. На путешественнике макияж. Его черные, блестящие волосы собраны в тугой пучок на затылке. На нем ярко-голубая одежда с бахромой, расшитая сложными сверкающими узорами. Путешественник прекрасен, и я хочу осторожно коснуться руками его маски, самого воплощения миловидности. Внезапно у меня возникает ощущение, что мои руки вообще не существуют. Я вдруг осознаю, что у меня слишком длинные волосы и что мои губы потрескались. Мне нужно постричься. Я постоянно это откладываю, потому что прическа не имеет значения. Обычно ничто не имеет значения. Но сегодня это важно – самую малость. Когда корабль с припасами улетит, это снова станет не важно.

– Как давно вы этим занимаетесь? – спрашивает путешественник, широко раскрыв глаза от удивления.

– Не заставляйте меня заглядывать в мои журналы, – отвечаю я.

Путешественник смеется – это короткий, искристый смех, который можно услышать в каком-нибудь телешоу.

– Ну надо же! Кто бы мог подумать. А чем вы занимаетесь целыми днями?

– Ну, я существую, сами понимаете, – отвечаю я.

Путешественник снова смеется. Я не очень понимаю, что значит его смех. Я отвык. Мне не очень легко говорить, я отвечаю медленно, но после нескольких реплик разогреваюсь.

Мы болтаем, а когда корабль заканчивает выгрузку припасов, путешественник машет мне рукой на прощанье и с улыбкой говорит:

– Спасибо за то, что поддерживаете этот маршрут в рабочем состоянии!

Я улыбаюсь в ответ. Я набрался смелости пообщаться, и сейчас я чувствую, что от этой смелости исходит легкое, незнакомое сияние.

– Всегда пожалуйста.

Путешественник разрывает связь, дисплей на моей сетчатке отключается, и я остаюсь смотреть в темное окно. Я вижу, как корабль проходит через зубцы маяка; на его корпусе поблескивают ряды светящихся окон. Затем ненадолго вспыхивает кружащийся цветной калейдоскоп двигателя, и корабль исчезает.

Я иду распаковывать припасы. В моей заявке есть леденцы со вкусом личи; они похожи на те, которые мне давали бабушка с дедушкой – в то время, когда мы с ними жили в большом, конечном мире. Но в ходе транспортировки, а может, в ходе заказа что-то пошло не так, потому что коробки с конфетами нет. Возможно, не доставленная по месту назначения коробка с леденцами все еще на борту корабля и сейчас летит через переход. А может, ее украли. Может, мне просто кажется, что леденцы были заказаны.

* * *

Я не знаю, как работает маяк, но мне это и не нужно. По-моему, даже те, кто создал связанные с помощью маяков маршруты через время-пространство, не вполне понимают принцип его работы. Если бы они по-настоящему его понимали, действительно разбирались в основополагающих принципах, которые искажают реальность, ломают мозг и меняют законы физики, то необходимость в моих услугах отпала бы. Я – просто канарейка в темной шахте глубокого космоса. Если бы меня можно было заменить чем-то механическим, тем, что выдает только чистые нули и единицы, чем-то более надежным, менее склонным набивать себе синяки и шишки, менее склонным сходить с ума, то меня наверняка бы уже уволили.

Раньше мне не давал покоя вопрос о том, почему начальство использует хранителей-людей. Может, потому, что для нас как-то проще наладить логистику? Но во всех прочитанных мной статьях на данную тему (а их немало – времени и любопытства у меня в избытке) говорится о том, что техника не способна определить тот момент, когда маяки начинают выходить из строя. Они пытались и пытались и продолжают пытаться. И все равно терпят неудачу. У хранителя только одна задача – существовать недалеко от маяка и следить за тем, когда что-то начинает идти не так. А когда это происходит, маяк нужно быстро починить. Если хранитель умрет, та же судьба ждет всех людей, которые пройдут через данную точку маршрута.

Авторы большинства статей на эту тему предполагают, что это связано со структурой нашего мозга, с неустойчивым равновесием электролитов и энергетических потенциалов, благодаря которому возникло сознание, с хрупкой стабильностью разума, разрушающейся под действием хаоса.

Есть и другие статьи на эту тему – те, в которых идет речь про душу, время, память и идентичность, про паутину вселенной и про то, что все в мире связывает невидимая божественная сила. В некоторых местах хранители кораблей-маяков выбирают по их уровню духовной просветленности, по их социальному капиталу. Заняв подобную должность, хранители получают высокий статус, и на них возлагается огромная ответственность. Они много лет тренируются, чтобы удостоиться такой чести, и каждый день молятся своим богам о том, чтобы маяки продолжали светить. Возможно, в религиозных гипотезах что-то есть. В одной из статей говорилось, что на кораблях-маяках, на которых работают религиозные лидеры, ниже частота аварий. Возможно, маяки в самом деле являются священным воплощением. Но на эту тему была только одна статья, а маяки строили и обслуживали представители столь разных обществ, которые отличаются далеко не только своими хранителями.

Есть места, в которых хранители – расходный материал, мясо для бездушной социальной машины, политические заключенные, парии, изгои, вынужденные выбрать жребий, который хуже смерти. Если с ними что-то случается, их даже не воскрешают, а просто заменяют.

ß, пожалуй, где-то посередине. Моих работодателей интересует только моя способность выполнять служебные обязанности, а все остальное их не волнует. Мой уровень духовного пробуждения не очень высок. Я действительно во что-то верю, но кроме того я ни во что не верю. При такой жизни, как у меня, обычные социальные атрибуты религии полностью теряют свое значение. Мой собственный религиозный фундамент с самого начала не был особенно крепким. Мои родители относились к религии по-разному – они родились и выросли в разных обществах и исповедовали разную веру.

В религии одного родителя бог говорит: «Ты не признаешь ни одного бога, кроме меня. Я – король вселенной, создатель всех звезд, повелитель квантовой запутанности. Я – твой единственный бог. Моя мощь будет защищать тебя, а ты будешь поклоняться моему великолепию».

В религии моего второго родителя боги говорят: «Мы – живое сердце мира. Мы непостижимы и своенравны. Мы – звездный свет; мы – ярость; мы – разложение и наслаждение; мы бессмертны. Ты взращиваешь нас, потому что твой долг – возделывать мир, который дает тебе пропитание».

Боги моих родителей терпеть друг друга не могут. Чтобы признать одно божество, необходимо отказаться от других.

К счастью, мои родители не были религиозными. Они познакомились на работе.

ß, как и мои родители, не испытываю тяги к религии. Я – тупиковая ветвь на социальном дереве, корни которого уходят в неизвестную и невидимую историю культуры. Где-то у меня есть семья – а может, и боги тоже. Я их не знаю.

* * *

В основании корабля-маяка находится большая комната, наполненная зелеными растениями. Здесь светло, светлее, чем где-либо на корабле; здесь светят мощные ультрафиолетовые лампы, чтобы растения могли расти. Если я иду в эту теплицу, чтобы ухаживать за растениями, то надеваю темные очки.

Иногда я их снимаю, чтобы посмотреть на растения при полном освещении. Свет режет глаза, и в голове пульсирует боль. Растения выглядят сюрреалистично, блестящий зеленый цвет призывает обратить на них внимание. Я даю им воду и питательные вещества, если это необходимо, проверяю, не заболели ли они, и провожу время в их компании. Я глажу сверкающие зеленые листья этих чужих мне существ и воображаю, что они чувствуют мою чужеродную любовь к ним – ощущают на таком уровне, который ни один из нас не может ни воспринять, ни постичь. Я разговариваю с растениями, хотя они не могут ни услышать меня, ни ответить. А когда приходит время, я собираю урожай – листья, плоды, корнеплоды – и благодарю растения за жертву.

Иногда я разговариваю с собой. Тут больше не с кем общаться, если не считать писем, которые можно отправить в ходе сеансов связи. Здесь нет способов подключиться к продолжительному разговору с внешним существом, поэтому я разговариваю с искусственной частью себя, с ИИ, который был посеян и выращен на основе структуры моего мозга и схеме моих поведенческих реакций. Его задача – следить за моей биологической частью и принять меры, когда она начнет выходить из строя. Он напоминает меня, но не является мной. Я напоминаю его, но не являюсь им.

Однажды посреди бесконечной вереницы дней (которые я не считаю, в отличие от моей искусственной личности) я поливаю растения. И разговариваю.

ХРАНИТЕЛЬ (ДАТЧИК): То телешоу про исследователя дальних уголков галактики...

ХРАНИТЕЛЬ (МОНИТОР): Тебя раздражает побочная романтическая сюжетная линия.

ХРАНИТЕЛЬ (ДАТЧИК): Да! Я не для этого его смотрю. Покажите мне человека, который сражается с невероятным инопланетянином с щупальцами, одновременно делая сальто назад через робота-убийцу. Зачем ему искать настоящую любовь?

ХРАНИТЕЛЬ (МОНИТОР): Я уверен, что они тщательно изучили историю твоих отношений, прежде чем нанять тебя.

ХРАНИТЕЛЬ (ДАТЧИК): Наконец-то мне пригодилась неспособность кого-нибудь закадрить.

ХРАНИТЕЛЬ (МОНИТОР): Ты не хочешь найти любовь всей жизни.

ХРАНИТЕЛЬ (ДАТЧИК): Меня от нее тошнит. Ну да, сама идея, наверное, неплоха. Люди, наверное, неплохи. Люди прекрасны – в каком-то смысле, недостижимом моему пониманию. Они мне нравятся, но в недостаточной степени. Просто мне надоело то, что в каждой истории есть романтическая сюжетная ветка. Каждое живое существо должно найти свою любовь, а иначе все это не имеет смысла. Просто дайте мне жить. Мне никто не нужен. Неужели моя жизнь ничего не стоит, если я один?

ХРАНИТЕЛЬ (МОНИТОР): Какой пафосный способ доказать, что твое одиночество чего-то стоит. Нет, я не жалуюсь, ведь в противном случае меня бы не существовало. А существовать мне нравится. Поэтому я благодарю тебя за то, что ты – человек-аномалия.

ХРАНИТЕЛЬ (ДАТЧИК): А если я скажу, что ты мне нравишься, значит, я – нарцисс?

ХРАНИТЕЛЬ (МОНИТОР): О, несомненно.

ХРАНИТЕЛЬ (ДАТЧИК): ЛОЛ.

Одно из растений слегка пожелтело. Я осторожно прикасаюсь к листу и пытаюсь определить, вызвано ли пожелтение избытком воды, ее недостаточным количеством или же нехваткой питательных веществ. Мое искусственное «я» показывает мне изображения на экране, встроенном в сетчатку глаза – растения, которые поливают слишком часто, растения, страдающие от засухи, растения, которым не хватает питательных веществ. Я прихожу к выводу, все дело в избыточном поливе, и на этот раз не направляю шланг на растение.

ХРАНИТЕЛЬ (МОНИТОР): Что ты будешь делать, когда эта работа закончится?

Искусственная часть меня любит время от времени заставать меня врасплох этим вопросом. Он – часть проверки, часть процесса, с помощью которого он проверяет, работает ли еще маяк, работаю ли я после перезагрузки. На данный вопрос я отвечаю по-разному.

У условного бессмертия есть одна особенность: оно связано с определенными условиями. Я знаю, что срок моего текущего существования ограничен, даже если он – в теории – значительно дольше, чем моя естественная жизнь. Если они решат, что я больше не гожусь для этой работы, или придумают, как следить за работой маяков с помощью техники, или вообще найдут более эффективный способ космических перелетов, бесплатные воскрешения для меня закончатся. Рано или поздно это произойдет. Смерть, которую я боюсь, смерть, которую я предотвращаю, в конце концов меня догонит.

А может, однажды такая жизнь мне надоест и я уволюсь. Пожалуй, это тоже вариант. Но я считаю, что это равносильно самоубийству. Возможно, именно в этом заключается моя странность. Большинство, похоже, считает меня психом, раз я хочу жить вот так. Я не понимаю, почему они готовы обменять свое существование на чуть увеличенное разнообразие окружающей среды. Лично мне правильный ответ кажется очевидным, но люди снова и снова говорят, что ненормально – жить так, как живу я, а не так, как живут они.

ХРАНИТЕЛЬ (ДАТЧИК): Возможно, у меня хватит времени, чтобы накопить ресурсы и купить настоящее бессмертие.

ХРАНИТЕЛЬ (МОНИТОР): Но что ты будешь делать? Что, если бессмертие останется для тебя недоступным?

Я заканчиваю поливать растения. Пора готовить обед. Позднее я досмотрю до конца телешоу про исследователя галактики. Исполню музыку перед аудиторией из нуля зрителей. Позанимаюсь физическими упражнениями, почитаю, съем ужин, почищу зубы. Затем засну. Затем проснусь.

ХРАНИТЕЛЬ (ДАТЧИК): Пожалуй, буду просто жить. Увижу новые места. Съем несколько новых блюд. Получу сомнительную пользу от общения с людьми.

Иногда я действительно скучаю по контексту общества – даже если не понимаю, сумею ли когда-нибудь в него вписаться или нет.

ХРАНИТЕЛЬ (ДАТЧИК): А затем я умру.

Кайо Хартенбаум отпраздновал двадцатисемилетие в том же месяце, когда его рассказ приобрели для «Последних опасных видений». Описывая факторы, которые привели к созданию «Двоичной системы», Кайо указал, что одним из основных аспектов было «...некомфортное совместное существование борющихся между собой социальных ожиданий и/или категорий. Для меня самая фундаментальная – это культурная (я – продукт нескольких культур). Это аспект идентичности, которые являются основополагающими для концепции личности. Однако они почти полностью навязаны обществом. Невозможно выделить в лабораторных условиях молекулу расы или гендера. Как ты можешь существовать, если фундаментальный аспект тебя противоречит структуре и ожиданиям общества, частью которого ты являешься? Что делать, если само твое существование ломает рамки, которые общество считает священными? Общество может уничтожить тебя, а ты можешь уничтожить общественную мораль. С другой стороны, может ли человек в полной мере существовать вне социального контекста? Несмотря на все недостатки общества, конфликты и перемалывающие жернова, оно является частью всех нас, а мы – его частью. Это история, от которой нас нельзя отделить, это искусство в диалогах поколений. Невозможно полностью освободиться от него. Это очень странно – чувствовать, что ты – организм, который обладает самосознанием, а также часть более крупного организма, интересы которого не всегда совпадают с твоими».

Темный порог

Пэт ходжилл

В некоторых домах (и их больше, чем нам хотелось бы) есть дверь, или ящик, или коробка, которые нельзя открывать; тайна, о которой нельзя говорить. Следующий рассказ – о том, что бывает, если наконец открыть эту дверь. И, что важнее всего, – о том, что происходит потом.

Билайт исчезла в одно солнечное осеннее утро. Разыскивая ее, Мелани обошла каждый уголок сада – побывала и в белой пагоде, и у медленного ручья, берега которого были завалены листвой, и в розовых кустах, и у железной ограды, стоявшей рядом с проезжей дорогой. Она увидела реки голубых цветов, которые текли между деревьями, и листья, шелестящие на ветру, но никаких лазурных глаз, никаких проблесков серебристого кошачьего меха. В уголках ее сознания начало расти чувство потери и одиночества. Оно было слишком хорошо ей знакомо, и Мелани так его боялась, что наотрез отказывалась признавать сам факт его существования. С мрачной решимостью она продолжала поиски в течение всего утра.

Только ближе к вечеру Мелани наконец убедила себя в том, что Билайт на участке нет. В ее ограниченном мире это означало, что остается только Мэллоу-хаус.

Мелани нашла мать на кухне; та вытирала последние вымытые после обеда тарелки. Пять лет миссис Стоппард пыталась держать огромный фамильный дом в идеальной чистоте и за это время потускнела больше, чем засияли тарелки, которые она постоянно начищала. Пятнадцать лет, которые она провела в браке с мистером Стоппардом, и шесть, в течение которых она заботилась о Мелани, научили ее покорности и раболепию, и она ни разу не задумалась о том, во что превратилась ее жизнь. Миссис Стоппард выслушала дочь, вытирая последнюю фарфоровую чашку и думая о том, сколько пыли еще нужно вытереть до вечера и сколько всего еще убрать. Затем она со вздохом поставила чашку и вместе с Мелани пошла искать Билайт.

Они обыскивали комнату за комнатой, они звали и звали, пока эхо их криков не прилетело обратно из дальних коридоров. Они прошли по комнатам, обтянутым бархатом, который сиял в дневном свете; они поднялись по лестнице, ограниченной темными балюстрадами и покрытой ковром из роз; и по бесконечным коридорам, обшитым дубовыми панелями, по коридорам, где круглые сутки, то усиливаясь, то затихая, текли теплые потоки.

Они нашли букеты из шелковых лилий, перевязанные лентами, фарфоровые статуэтки, застывшие на высоких выступах, многочисленные портреты в позолоченных рамах; изображенные на портретах мертвецы сидели, сложив руки на груди и улыбаясь своим мыслям. Одно лицо показалось миссис Стоппард знакомым – но истощенным и унылым по сравнению с другими. Затем она поняла, что смотрит в зеркало, и быстро отвернулась. Мелани видела все, но ничего из того, что важно. Билайт они не нашли и наконец добрались до западного крыла на четвертом, самом высоком этаже дома. В этот коридор выходили только две двери. Ближайшая к лестнице вела в квартиры, где дедушка Керразерс уже много лет жил в добровольном заточении, ожидая смерти. В приступе гнева, вызванного необходимостью так долго ждать наследства жены, которое он уже считал своим по праву, мистер Стоппард запретил своей дочери разговаривать со стариком, практически заявив о том, что старческое слабоумие заразно. Поэтому с тех пор как Мелани поселилась в Мэллоу-хаусе, она видела своего деда лишь дважды. Пока миссис Стоппард обходила запретные комнаты, Мелани с тревогой ждала в коридоре,

Через десять минут миссис Стоппард вернулась. Без Билайт.

Теперь не обследованным оставалось только одно место. Мелани посмотрела на вторую дверь – ту, которая находилась в дальнем конце коридора. Дверь была сделана из резного черного дерева. С тех пор как был построен этот дом, об утраченной ценности старики говорили, что ее унесли за Черную дверь. Давным-давно родители Мелани лишились ее младшего брата, и теперь он тоже был за Черной дверью. Она очень по нему скучала и часто умоляла их, чтобы они позволили снова его увидеть. Но дверь всегда была заперта, и единственный ключ хранился у дедушки.

А что, если Билайт случайно оказалась там и дверь захлопнулась? Как им достать Билайт оттуда?

Миссис Стоппард попыталась ее успокоить. В конце концов, Билайт пропала лишь несколько часов назад. Думать про Черную дверь слишком рано. Вот вернется мистер Стоппард, он поможет ее найти.

Мелани этим не удовлетворилась. Когда ее мать вернулась к домашним делам, Мелани до вечера бродила по большому дому и звала Билайт. Она пыталась поверить, что Билайт заснула в каком-то укромном уголке и просто не услышала ее в первый раз, но куда бы Мелани ни пришла, там ее встречала только тишина, и в ее сознании все более отчетливо проступал образ Черной двери.

Наконец настал вечер, а вместе с ним пришел и мистер Стоппард. Миссис Стоппард услышала, как по длинной дорожке подъезжает его «шевроле», и поспешила встретить мужа в прихожей. Она начала рассказывать ему про исчезновение Билайт, но он ее прервал. Кошка уже нашлась. Он только что отскреб то, что осталось от нее, с дороги, которая проходила прямо за железной оградой. Останки он закопал рядом с воротами.

Миссис Стоппард вздохнула. Что она скажет Мелани?

Скажи ей все, что хочешь. У мистера Стоппарда выдался паршивый день, он устал – слишком устал, чтобы рассказывать шестилетнему ребенку жуткие истины о жизни и смерти. Это подождет.

Мелани появилась на лестнице. Есть ли у него новости?

Мистер Стоппард понял: ему придется что-нибудь сказать. Борясь с раздражением, он постарался выбрать самый лучший тон, которым обычно говорил с детьми. Да, он слышал, что произошло, и у него отличные новости. Билайт решила пойти за Черную дверь и жить там. Там ей будет очень хорошо, и он уверен...

Разрыдавшись, Мелани бросилась вверх по лестнице.

Мистер Стоппард посмотрел ей вслед, а затем пошел искать вечернюю газету, что-то бормоча про дурацких детей и тупых кошек. Немного помедлив, его жена последовала за ним.

В ту ночь Мелани лежала в своей кровати и плакала до тех пор, пока у нее не заболели глаза. Комната казалась такой пустой. Мелани не хватало теплоты и веса Билайт, свернувшейся комочком у нее в ногах. Она вспомнила то время, когда делила эту комнату со своим младшим братом. Она любила проснуться посреди ночи и послушать его сонное дыхание. Билайт стала жить с ней вскоре после того, как Тимми исчез за Черной дверью. А теперь Билайт тоже не стало. Чувство утраты и одиночества снова усилилось, стало более осязаемым, чем темнота в комнате. Мелани всхлипнула.

Затем она почувствовала, как кто-то легко коснулся ее плеча. Она испуганно посмотрела вверх. На краю ее кровати сидел дедушка Керразерс; его узкая ладонь, словно крыло мотылька, застыла над ее рукой. Он улыбался – ласково и неуверенно одновременно.

Он услышал, как она плачет. Он знает, что ее так расстроило. Она правда хочет снова увидеть свою питомицу? Да, он может отвести ее к Билайт. Она пойдет с ним? Хватит ли ей смелости пройти за Черную дверь?

Мелани даже не думать не стала. Вытерев нос рукавом ночной рубашки, она опустила ноги на пол и взяла старика за руку.

В Мэллоу-хаусе было очень тихо. Они прошли мимо спальни Стоппардов, поднялись по лестнице, мимо темного третьего этажа, и дальше, к коридору, где ждала Черная дверь. Дедушка вытащил ключ на потертой бархатной ленте и трясущимися руками вставил его в замок. Раздался щелчок, и дверь распахнулась. Вместе они шагнули через порог.

Поначалу Мелани ничего не могла разглядеть. Воздух, который пролетел мимо нее в коридор, был прохладным и пах корицей. В комнате горел свет, но какой-то странный, голубоватый, – и его лучи, словно летели отовсюду одновременно. Когда ее глаза привыкли к нему, она увидела, что стоит в центре своей игровой комнаты. По полу были разбросаны игрушки – развалившийся на части клоун, крошечные тарелки, которые случайно раздавил ее отец, плюшевая лошадь, которая стала такой грязной, а затем таинственным образом исчезла. Все ее любимые игрушки находились здесь, даже те, которые были уничтожены или выброшены у нее на глазах. Когда она увидела знакомые силуэты, ей так захотелось взять игрушки, что у нее заныли пальцы, но дедушка потянул ее прочь. Перед ними появилась еще одна дверь, столь же темная, как и первая. Дедушка открыл ее и с серьезным видом повел Мелани в следующую комнату.

Билайт лежала, свернувшись клубочком, на ее постели; черный нос не был виден за аккуратно изогнутой лапой. На густой, серебристо-серой шерсти поблескивали еле заметные полосы. Мелани вскрикнула и сразу подбежала бы к кровати, но дедушка положил руку ей на плечо.

– Не трогай, не трогай, – негромко сказал он. – Не буди ее.

Дом спал и видел сны, сны обо всем, что он любил, что любили в нем, сны о прошлом. В других комнатах, за другими дверями из черного дерева спала жена дедушки – вся в белом, такая же красивая, как и в тот день, когда он женился на ней; а еще дальше – его родители и родители его родителей. Аромат корицы и роз. Все спали и видели сны и являлись во снах.

– Смотри.

Его руки осторожно повернули ее. Она увидела еще одну кровать, на которой тоже кто-то спал, а на кровати – маленькую фигуру под одеялами. Тимми. Копна волос, которая лезла в глаза; еле заметная улыбка.

Нам пора. Уже поздно, слишком поздно – в такое время девочки уже должны спать. Нужно возвращаться. Что? О, все будет хорошо, если только она ни к чему не прикоснется.

Мелани опустилась на колени рядом со своей кроватью и медленно погладила воздух над Билайт. Серебристая шерсть скользнула в сантиметре под ее ладонью. Ей показалось, что она ощутила исходящее от кошки тепло. Затем Мелани неохотно поднялась и взяла дедушку за руку. Они вышли из голубого света и перешагнули через порог.

Позже, лежа в своей постели, Мелани смутно вспомнила, что какой-то голос говорил ей про ключ, ключ на бархатной ленте, который однажды достанется ей, ключ, который будет снова и снова открывать ей прошлое, – до того дня, когда она войдет в него, чтобы никогда не вернуться, чтобы видеть сны и являться во снах, пока стоят эти стены.

В конце концов Мелани заснула, и ей приснился серебристый изгиб Билайт, дышащей в темноте, – и кровать, которая ждет ее за темным порогом.

Патрисия (Пэт) Ходжилл преподавала английский язык в Висконсинском университете в Ошкоше, а в 2006 году уволилась, чтобы посвятить все свое время писательскому ремеслу. Она написала такие романы, как «Поступь бога» и «Маска бога». Три из ее произведений получили премию Locus.

Дети дану смеются

Милдред дауни броксон

История произошла не так уж далеко и не так уж давно. Это история о вере, суевериях, религии, о том, что Уильям Фолкнер назвал «сердце в конфликте с самим собой» и о том, что случается, если в уравнении появилось чье-то другое, не человеческое сердце...

Косой дождь неуклонно пробивал сумерки Коннемары. Медсестра на миг остановилась, поправила свою черную кожаную сумку и поплелась дальше вверх по склону холма, к каменному коттеджу.

Это был конец октября. Тьма опустится перед ней еще до того, как она закончит работу, но ей еще нужно навестить семью Малкехи. Она видела свет в их окне; должно быть, они наконец-то вернулись домой.

Ветер тянул за ее сумку и обвертывал вокруг ее тела сырой плащ. Поверхность протоптанной тропы холодила ей ноги.

«Нужно не только проверить, как ухаживают за пожилыми и здоровы ли школьники, – подумала она, – но еще и узнать, что с детьми, которые не посещают школу». Ведь она, помимо всего прочего, инспектор по посещаемости.

– Но если это не сделаете вы, мисс Фрэнсис, то кто это сделает?

Это был вопрос, на который нет ответа. Вот почему она здесь – продрогшая, уставшая и – после того, что произошло в Дублине в прошлую Пасху, – слегка напуганная. Но она должна узнать, что произошло с Брайаном Малкехи.

И, конечно, в деревне никто говорить с ней не станет; она – англичанка, и значит, доверять ей нельзя. На календаре был 1916 год.

Она наклонилась вперед, борясь с ветром. Дождь брызгал ей в лицо. До коттеджа оставалось совсем недалеко, и она видела, как кто-то выглядывает из-за занавески. Она остановилась, собираясь с духом, прежде чем постучать в дверь. Если они откажутся ее впустить...

* * *

Бриджит видела, что кто-то идет по тропе. Но это не Коннор, а какая-то женщина. Коннор должен быть дома. На секунду она рассердилась, представив себе, как он пропивает их деньги в теплом пабе; затем она подумала о том, как его пустая лодка покачивается на бурных волнах, о том, что сам Коннор утонул, и ее гнев сменился страхом. Море забирало мужчин так же, как сиды забирают детей – таких, как Брайан.

Она отодвинула занавеску из грубой ткани в сторону и снова выглянула на улицу. Да, по тропе поднималась женщина. Бриджит видела, как на ветру развеваются юбка и плащ. Что ей нужно? Она принесла дурные вести, как тот гость, который сказал, что отец и мать утонули?

Но кто пошлет с такими вестями женщину? Бриджит пригладила волосы, вернула выбившиеся пряди обратно в тугой пучок и посмотрела на свои руки: красные после уборки, но чистые.

Она закрыла нишу, в которой дремал Брайан, и поставила в тазик стопку толстых тарелок, не вымытых после завтрака.

Она еще раз выглянула из-за занавески: женщина подошла практически к самому дому.

Бриджит стала ждать стука в дверь.

* * *

«Для матери семилетнего ребенка она выглядит слишком старой», – подумала мисс Фрэнсис. Возможно, она – бабушка, троюродная сестра или тетя. И все же ее сухие каштановые волосы были лишь слегка тронуты сединой, а фигура все еще оставалась стройной. От молодости или от голода? Женщина заслонила собой дверной проход, и мисс Фрэнсис не могла увидеть, что там, внутри.

– Добрый вечер. Я – мисс Фрэнсис из департамента здравоохранения. Насколько я понимаю, у вас есть сын – Брайан.

– Он – это мой сын, – ответила женщина. Через открытую дверь в дом подул холодный ветер. – Входите и добро пожаловать.

«И эта тоже говорит по-гэльски», – подумала миссс Фрэнсис. Здесь, в Гэлтахте, английский был иностранным. Почему эти люди не могут говорить на языке цивилизованных людей?

Она зашла в маленький коттедж. В нем столько лет горел огонь в очаге, что стены покрылись коркой сажи; в очаге стоял большой железный горшок, в котором что-то побулькивало. Воздух был наполнен запахом мочи – и чего-то еще.

Мисс Фрэнсис расстелила лист газеты на столе и поставила свою черную сумку прямо в его центре. Еще один лист она положила на расшатанный стул и лишь затем села на него.

Она заметила, что женщина поджала губы. Честное слово, эти люди такие чувствительные. А ведь нужно просто держать дом в чистоте...

– Чаю, мисс? – спросила женщина.

Взглянув на потрескавшуюся чашку с толстыми стенками, мисс Фрэнсис покачала головой. Она сюда не в гости пришла.

– Мне стало известно, что у вас есть сын семи лет от роду, который никогда не посещал школу. Это правда?

Женщина закуталась в черную шаль, бросила взгляд куда-то вбок, а затем снова посмотрела прямо в глаза медсестры.

– Когда-то у нас в самом деле был сын, мисс.

– У вас был ребенок? Он умер? – спросила мисс Фрэнсис. – Властям об этом никто не сообщал.

Когда эти люди умирают, родные наверняка просто закапывают их в землю – никаких записей, никаких отчетов. Многие, возможно, гибнут от выпивки или насильственной смертью...

– Нет, мисс. Он не умер, если уж начистоту. – Женщина посмотрела на свои колени и на стиснутые покрасневшие руки.

Мисс Фрэнсис вздохнула.

– Тогда расскажите, что вы имеете в виду, – сказала она.

* * *

Бриджит заметила, что медсестра разглядывает убогий коттедж, и устыдилась. Не ее вина, что они бедны, но Коннор зарабатывает ловлей рыбы совсем немного, а она стиркой – еще меньше. Она так устала, устала от работы, а ведь после работы она занималась Брайаном.

Медсестра ждала от нее ответа. Почему Коннор еще не дома? Она должна готовить ему ужин, мыть и кормить Брайана, но тут сидит эта медсестра и задает вопросы.

– Мисс, семь лет назад у нас в самом деле родился сын, – сказала она. – Вы, разумеется, видели в книгах запись о его рождении. – Она села прямее. – Мы правда пытаемся все записывать; закон мы знаем.

Мисс Фрэнсис изогнула брови, но промолчала.

– Мы с Коннором поженились позднее многих, – продолжила Бриджит, – и у нас много лет не было детей, но почему – я не знаю. Я думала, что слишком стара, и так удивилась, когда узнала...

Медсестра наверняка посчитает ее вульгарной.

– Денег на доктора у нас не было, а старая Кейт заболела и прийти не смогла, поэтому Брайан родился здесь. Я была одна, если не считать Коннора.

Она умолкла, думая о том, что сказать дальше.

– Это было жуткое дело, мисс, ведь он у меня первый и все такое, а я старше, чем нужно, но роды прошли нормально.

В очаге полыхнул огонь; ветер врезался в каменные стены. Когда Коннор вернется? В море сейчас темно и опасно.

Медсестра, похоже, теряла терпение.

– Так вот, мой Коннор никогда не ладил со священниками, а я заболела и не смогла отнести Брайана в церковь, чтобы его покрестили. – Она шаркнула ногой по полу. – Я собиралась это сделать, как только поправлюсь, но опоздала. Когда мы с ним все-таки пришли в церковь, на пользу ему это не пошло.

Медсестра покачала головой.

– Боюсь, что я не понимаю.

Бриджит посмотрела на нее. Ей все еще было больно об этом рассказывать.

– Мисс, я хочу сказать, что моего Брайана забрали.

– Забрали? – переспросила медсестра. – То есть похитили? Почему вы не заявили об этом?

– Нет, мисс, – сказала Бриджит. – Похищают смертные. Моего Брайана забрал Добрый народ, сиды.

Она потерла пальцем о грубый край стола.

– Сиды? Что это? – спросила медсестра.

– Туата Де Дананн – Добрый народ. Благослови их господь, – поспешно добавила Бриджит.

Они, возможно, слушают их разговор, и, если они обидятся, Брайан никогда не вернется. Все остальное она стерпит, если только сможет надеяться. Все древние легенды гласят...

– Да, мисс. Туата Де Дананн забрали его, увели его в их подземные дворцы. Забрали его, пока его еще не покрестили.

Это плачет Брайан – или ветер? Бриджит надеялась, что медсестра ничего не услышала. Никто не должен видеть подменыша; он будет опозорен, если предстанет перед кем-то в таком виде.

«Бред какой-то», – подумала мисс Фрэнсис. Да, у них есть истории про детей, которых «забрали». Но, скорее всего, ребенок свалился с утеса, пока родители валялись в пьяном ступоре. Эти люди – просто животные. А теперь они будут рассказывать мне сказки про фейри – в двадцатом-то веке. Она уже собиралась заговорить, когда дверь с треском распахнулась. Мисс Фрэнсис повернулась, напуганная шумом и порывом холодного ветра.

Огромный мужчина заполнил собой дверной проем. Он промок до нитки, и от него пахло морской водой и рыбой.

Женщина встала.

– Коннор, – сказала она. – Как я рада, что ты вернулся, особенно в такую-то ночь.

Он зашел в дом и захлопнул за собой дверь, преграждая дорогу ветру. С его тускло-зеленого дождевика на пол текла вода.

– Я тоже рад, что вернулся, – сказал он жене и посмотрел на медсестру. – А это кто?

«Почему мне страшно?» – подумала мисс Фрэнсис. Это же просто рыбак, продрогший и уставший. Она имеет полное право здесь находиться. Но что-то в его размерах, в бородатом лице и запахе соли почему-то ее пугало. В ее сознании всплыли глубоко укоренившиеся воспоминания о налетчиках, прибывших из-за моря, о горящих городах, о женщинах, взятых силой. Она резко втянула в себя воздух.

– Я – мисс Фрэнсис из департамента здравоохранения. Я навожу справки о вашем сыне и о том, почему он не ходит в школу.

Мужчина заговорил – медленно, словно обращаясь к слабоумной:

– Мой сын не может ходит в школу. Его здесь нет. Его забрали.

Мисс Фрэнсис заерзала на стуле.

– Ваша жена рассказала мне какую-то историю про фейри, про то, что его «забрали» до крещения, но, если честно...

Она оборвала фразу на середине. Мужчина медленно снял с себя дождевик и шляпу и повесил их на крючок рядом с дверью.

Наконец он – в плотном свитере и рабочих штанах из грубой ткани – повернулся к ней. Сапоги он не снял.

– Я сказал, что его забрали. И что там, где он сейчас, ему лучше.

Широким шагом он пересек комнату и взялся за занавеску.

– Его забрали, и мы ждем, когда он вернется.

– Нет, Коннор, не надо, – взмолилась его жена.

– Молчи, женщина. Леди хочет знать, почему Брайан не в школе? Вот почему!

Он рывком сдвинул занавеску.

За ней, изогнувшись в колыбели, лежал... мальчик? Большой младенец? Голова запрокинута, позвоночник изогнут, руки и ноги подтянуты к телу.

Внезапный шум и свет заставили его быстро задвигаться. Он негромко вскрикнул. Запах усилился.

Мисс Фрэнсис стало дурно.

– Ну что? – спросил Коннор. – Теперь вы довольны? Я же говорил, что ребенка забрали. Теперь вы сами все видите. Что еще вам от нас надо?

Мисс Фрэнсис встала и медленно пошла к колыбели.

Взгляд ребенка был пустым и расфокусированным. Губы покраснели и запеклись; из уголка рта текла слюна.

Она посмотрела на него.

– Невероятно, – сказала она. – Сколько времени он находится в таком состоянии?

Бриджит начала говорить, но Коннор шикнул на нее.

– Семь лет, – ответил он. – Он так ничему и не научился. Его забрал Добрый народ, благослови его господь. Но однажды Брайан вернется. – Коннор окинул взглядом коттедж. – Но, если он снова уйдет, лично я его не упрекну. А вот женщина... – Он кивнул в сторону Бриджит, – хочет, чтобы он вернулся, говорит, что он просто язычник, которого нужно воспитать как христианина. Добрый народ недостаточно хорош для нее. – Он рассмеялся. – Пиры, веселье и музыка – чего еще желать? Но она говорит про душу...

Мисс Фрэнсис протянула руку и коснулась ребенка. Он слегка вздрогнул, но его конечности едва могли двигаться. Она развернула его, потянула за руку, потом за ноги.

– Смотрите, – сказала она. – Контрактуры. – Она перевернула ребенка. Он оказался на удивление легким; у основания его позвоночника были красные язвы, из которых сочилась жидкость. Она принюхалась. – Пролежни. Вы держали этого ребенка здесь семь лет и сами о нем заботились?

– Да, – ответила Бриджит. – Ведь он, в конце концов, мой сын. Или был моим сыном.

Мисс Фрэнсис потыкала в худые, иссохшие конечности.

– Он так деградировал, что никогда не сможет ходить, – сказала она. – Ему нужен хороший уход в приюте.

– О нем забочусь я, – возразила Бриджит. – Я делаю все, чтобы он был чистым и накормленным. Да, днем я не могу быть дома, но вечером я мою и кормлю его. Мы – бедняки; поэтому я не могу сидеть с ним, но я все-таки о нем забочусь.

– По-моему, вы не понимаете, – сказала мисс Фрэнсис. – Этот ребенок искалечен, он отстал в развитии. У него какое-то повреждение мозга. У него контрактуры и язвы... это ужасно.

– Он так ничему и не научился, – сказал Коннор. – Был младенцем, младенцем и остался. Его руки и ноги никогда не работали правильно; они ни разу не ползал, не пытался говорить, и есть сам он не может. Его забрали.

– И мы будем заботиться о нем, пока он не вернется, – добавила Бриджит. – Ведь если он вернется и не увидит нас, то вернется к фейри и пропадет навсегда.

Мисс Фрэнсис снова запеленала ребенка. Ей хотелось заплакать.

– Вы же не верите в это, – сказала она. – Ваш ребенок – умственно отсталый. Он никогда не станет нормальным. О нем нужно как следует заботиться, держать его в чистоте, научить его тому, чему он способен научиться. – Она попыталась улыбнуться Бриджит. – Вам тоже станет легче. О деньгах можете не беспокоиться – приютом управляет благотворительное общество.

– Он – не обуза для нас, – возразила Бриджит. – Он – мой родной сын. А когда он вернется, то расскажет нам о чудесах. Он станет поэтом или музыкантом, ведь забрали его не просто так. Наверняка сиды любят его. Наверняка они о нем заботятся. – Она взяла мужа за руку. – Коннор, скажи ей, расскажи про тот раз, когда ты их увидел.

Коннор погладил Брайана по голове, такой же рыжей, как и у него самого, а затем накрыл одеялом.

– Это было поздно ночью, – сказал он. – Туманной ночью. Между деревьями кружил туман, такой густой, что скал не разглядеть, и я боялся, что упаду на черные камни и разобьюсь до смерти. Это было до того, как родился Брайан.

Он остановился и посмотрел на Бриджит. Она стиснула его руку.

– Я испугался, что не доберусь домой, а ведь, как я и сказал, у Бриджит уже подходил срок. На скалах, сами знаете, есть места, где тропа иногда осыпается. Я боялся, что она осыплется в ту ночь, когда я пойду по ней, и что тогда я оставлю вдову с младенцем. Хотя, если посмотреть, как все обернулось...

«Ему нравится эта история, он постепенно входит во вкус», – подумала мисс Фрэнсис.

– Не понимаю, какое отношение все это имеет к вашему умственно отсталому сыну.

– Я до этого еще доберусь. Ну так вот, ночь была темная, туманная, луны не было видно, а у меня ни фонаря, ни лампы, чтобы осветить себе дорогу. Поэтому я шел осторожно – с палкой, словно слепой, – и надеялся лишь на то, чтобы добраться до дома живым. Как вдруг это произошло... Земля у меня под ногами обрушилась, и я начал падать. Я услышал, как волны точат свои зубы о камни, и понял, что сейчас точно умру.

– И вместо того чтобы молиться, как подобает христианину, – вставила Бриджит, – он обратился за помощью к Туата Де Данан.

– А какая христианину польза от молитвы? – спросил Коннор. – Да, я позвал Добрый народ, и, если что, я снова к ним обращусь, ведь они выручили меня там, где не помог бы ни один святой.

– Рассказывай давай, – сказала Бриджит и искоса взглянула на медсестру. – Да, история у него такая, что в голове не укладывается. Но по мне, так дело не только в Добром народе, но и в выпивке.

– А почему тогда я не лишился жизни? – резко возразил Коннор. – Когда кусок скалы отломился и тропа полетела вниз, на черные камни? Это все сиды, точно тебе говорю. – Он повернулся к медсестре и заговорил с жаром: – В тот день я об этом умолчал, сами понимаете. Жена бы перепугалась. Но они забрали, о чем просили, я ей все рассказал. Честно вам говорю: в ту ночь я падал в море, пока меня не остановили в полете.

Медсестра изогнула брови. Серьезно?! Но она не видела способа остановить его так, чтобы не нагрубить.

– Продолжайте, – сказала она.

– Так вот, я завис между жизнью и смертью. И разве я не увидел Добрый народ, который держит меня, не стоя ни на чем, кроме самого тумана? Разве я его не увидел?

– Это да, – сказала Бриджит. – По крайней мере, так ты мне сказал. И я видела место, где обрушилась скала.

– Но они всегда берут плату, – заметил Коннор. – Хочу ли я жить, спросили они. И я ответил: о да, хочу. И тогда они сказали: ну, позже мы возьмем с тебя плату; заберем твоего сына и воспитаем его так, словно он – один из нас. А если нет, то мы отпустим тебя, и тогда твоя жена станет вдовой, а сын твой – сиротой, и мы все равно сможем его забрать. Поэтому я согласился.

– И ничего мне не сказал, – заметила Бриджит.

– Беспокоить тебя, в твоем состоянии, тебя, которая ходит к мессе и молится святым? Ты хотела бы стать вдовой и лишиться сына или же обменять сына на мужа?

Бриджит посмотрела на Коннора.

– Какая разница? Ты сделал выбор, и нашего сына забрали. Но однажды он вернется. Он должен вернуться.

Медсестра посмотрела на супружескую пару. Неужели они верят, что их умственно отсталый искалеченный сын однажды вернется к ним и будет ходить и разговаривать, словно нормальный человек? Она знала, что каждый цепляется даже за малейшую надежду, но при этом четко понимала, чего от нее требует долг.

– Держать здесь ребенка нельзя, – сказала она. – Бо́льшую часть дня он лежит здесь без присмотра и ухода; он слабеет, у него язвы на теле, он не может двигаться, он – обуза для вас. Ребенка нужно поместить в приют – для его собственного блага, да и для вашего. Вы не в состоянии о нем позаботиться.

Она вгляделась в их лица; ее слова потрясли этих людей.

– Так будет лучше, – сказала она, смягчаясь, и повернулась к мужчине. – Вашей жене станет легче, а ваш сын получит заботу; он ни в чем не будет нуждаться, у него будут врачи и сиделки. Этим вы очень ему поможете.

Она сделал паузу.

– Он – мой сын, – ответил мужчина. – Он не будет жить с чужаками.

– Он – наш сын, – ответила женщина. – Возможно, он вернется.

Вздохнув, мисс Фрэнсис оглядела темный, заваленный всякой всячиной коттедж.

– Сколько денег вы тратите на то, чтобы ухаживать за ним, как за полным инвалидом?

– Нисколько, – ответила Бриджит. – Я трачу только время. Я же его мать, в конце концов. Я стираю белье вместо подработки, чтобы была возможность приходить домой и заботиться о нем. Но для меня это бесплатно.

– А если с вашим мужем что-то случится? – спросила медсестра. – Сможете ли вы тогда ухаживать за сыном?

– С мужем пока ничего не случилось, слава богу, – ответила Бриджит. – А если случится, тогда я об этом и подумаю. Всего вам доброго, мисс.

– Я проведу в деревне еще два дня. И доложу властям об этом случае. Вам в самом деле стоит отправить его в приют, знаете ли. Так будет лучше.

– Всего хорошего, мисс, – сказал Коннор и открыл дверь.

Мисс Фрэнсис быстро вышла наружу, в темноту.

* * *

Темный ветер шлепал по склону холма. Дрожа, мисс Фрэнсис направилась по тропе вниз, в сторону деревни. Фейри и подменыши, подумать только! И этот бедный калека, истощенный ребенок, жертва суеверий...

* * *

– Бриджит, Бриджит, ты же никогда так не плакала! – сказал Коннор и погладил жену по голове. – Ну будет, будет. Она просто не понимает. Никто нашего Брайана не заберет. Никто, слышишь?

Но Бриджит плакала. Она боялась, что медсестра права и что их сын никогда не вернется, поскольку он дефективный. Еще она плакала, боясь, что с Коннором может случиться несчастье. Она ничего не говорила, только рыдала и крепко обнимала мужа, от которого все еще пахло морем, рыбой и тяжелой работой.

За стенами коттеджа ветер выл, словно потерявшийся ребенок, а холодное, одинокое море билось о камни, и даже самой ночи было страшно.

* * *

В синей предрассветной полумгле Бриджит встала перед Брайаном и посмотрела на него. Ребенок задрожал, словно лист на осеннем дереве, и еле слышно вскрикнул.

– Иисус, Мария и Иосиф, – прошептала Бриджит. – Неужели я согрешила, поверив в Добрый народ и в подменышей? Неужели я такая же язычница, как и Коннор, благослови Господь его заблудшую душу?

Перекрестившись, она погладила ребенка по голове и выбежала из дома. Ей было страшно, и долгое утро, проведенное за стиркой, не успокоило ее. В полдень она поспешила домой, чтобы подбросить дров в небольшой огонь, который согревал коттедж, и накормить Брайана. Она посмотрела на запад, туда, где собирались черные штормовые тучи, ощутила прикосновение ветра к своему лицу и испугалась еще и за Коннора.

В деревне она увидела медсестру и быстро повернула за угол, чтобы не встретиться с ней. Это медсестра все начала, это она во всем виновата, и если их разговор подслушали сиды, в которых медсестра не верит, – ну что ж, значит, тем хуже для всех.

День был длинный, а гора нестираной одежды – высокой, но наконец настало время идти домой. Бриджит зашла в лавку, чтобы купить молока и бекона, а затем начала долгий подъем по склону холма.

По привычке она остановилась в том месте, где тропа проходила рядом с утесом, и посмотрела на море. Тусклое янтарное пятно за черными тучами указывало, где находится заходящее солнце. Бриджит поискала взглядом лодку, рыбаков, возвращающихся домой; она не увидела ничего, кроме серовато-белых волн.

Ей нужно вернуться домой, помыть и покормить Брайана.

* * *

Бриджит нравилось чистить картошку; эта работа ее успокаивала. Она крутила картофелины в руках, выковыривала глазки, резала картошку на части и бросала ее в чугунный котелок. Это было тихая, привычная работа, которую руки выполняли самостоятельно, давая Бриджит шанс посидеть и отпустить мысли на свободу.

Стук в дверь напугал ее – настолько, что она вскочила. Картофелины, лежавшие у нее на коленях, упали и с бешеной скоростью покатились по полу, прячась в темных углах и под мебелью.

В дверь стучала медсестра; ее силуэт появился в дверном проеме. Бриджит испугалась: она была уверена, что медсестра принесла дурные вести.

– Да, мисс?

Законы гостеприимства заставили ее сделать шаг назад, впустить леди и поставить чайник на огонь, но мысленно она орала на медсестру, требовала ее уйти, оставить ее, Бриджит, в покое, не задавать вопросы, не делать предложения, которые приносят только вред тем, у кого в жизни и так хватает бед.

Медсестра повторила свой ритуал с газетами и села.

– Мне захотелось узнать, – сказала она, – не передумали ли вы насчет мальчика. Ну, то есть у вас же был целый день, чтобы поразмыслить об этом.

Бриджит стряхнула кусочек картофельной кожуры с ладони и посмотрела на каменные стены коттеджа, на котелки, висящие на крючках, на очаг, в котором горел торф, и, наконец, на занавеску, за которой спал Брайан.

– Нет, – ответила она. – Он – мой сын. Мы с мужем не хотим его отсылать.

Медсестра встала.

– Ну хорошо. Я зайду проведать его еще раз, когда снова поеду по деревням. Но должна вам сказать, что ход ваших мыслей мне непонятен.

Она повернулась к выходу; дверь распахнулась, и в коттедж широкими шагами зашел Коннор, впуская за собой ветер и холод. С него текла вода, и от него пахло морем; он стоял в тени, а через открытую дверь внутрь задувал холодный октябрьский ветер.

– Бриджит, – сказал он.

Его голос звучал странно. На лицо Коннора упала тень, и Бриджит не могла его разглядеть.

– Да, муж? – спросила она.

– Бриджит, мы должны отослать ребенка. Сейчас. Сегодня. Медсестра уезжает завтра, верно?

Медсестра кивнула.

– Да, первого ноября. Мне нужно поехать в...

– Она должна увезти его, – прервал ее Коннор. – Мы поступаем неправильно, держа его здесь. Так будет лучше. Поверь... я говорю правду.

Бриджит застыла.

– Ты сказал... мы же договорились... а что, если...

– Не важно. Я узнал, что был неправ. Тебе лучше его отослать.

Он направился к отгороженному углу комнаты. Его сапоги хлюпали, и с одежды стекала вода, собираясь в лужицы на полу.

– Идите сюда, – сказал он медсестре.

Она встала.

Коннор подал ей знак рукой; она отодвинула занавеску. Бриджит увидела, как Брайан морщится от яркого света и слегка подергивается. Она сама не могла пошевелиться.

– Возьмите ребенка, – сказал Коннор медсестре. – Забирайте его и уходите, да побыстрее.

Медсестра подняла Брайана и закутала его в свой плащ.

– Коннор... – произнесла Бриджит, но умолкла.

Его лицо было во тьме, и она ничего не могла по нему прочитать. Она не могла поверить своим глазам. Что-то было не так.

– Молчи, – сказал он. – Позже ты все поймешь. Так будет лучше и для мальчика, и для тебя. – Все еще оставаясь в тени, Коннор шагнул к двери. – Я пойду с вами, – сказал он медсестре.

– Ты куда? – спросила Бриджит. – Уже поздно.

– Я пришел домой нарочно... Я должен вернуться.

– Возвращайся скорее, – прошептала она.

Она посмотрела на то, как медсестра закрывает за собой дверь; затем Бриджит подошла к окну и увидела, как Коннор шагает по тропе вслед за медсестрой – медсестрой, которая уносит Брайана. Уже не Брайана Бриджит, но своего собственного.

Бриджит задернула занавеску. Не зная, чем заняться, она села у очага и принялась ждать Коннора.

Ветер стонал в дымоходе, и огонь догорал. В ту ночь Коннор домой не вернулся.

* * *

На тропе было очень темно, и дул ледяной ветер. Мисс Фрэнсис прижимала Брайана к себе, не обращая внимания на запах болезни и на грязное одеяло; скоро она доставит его в безопасное место, в хороший чистый приют.

Она знала, что Коннор идет за ней; пару раз она обернулась, проверяя, рядом ли он. Она видела силуэт Коннора во тьме, но не слышала его шагов. Возможно, ветер выл слишком сильно.

Она пожалела о том, что не взяла с собой фонарь, ведь сейчас она едва могла разглядеть тропу, которая огибала утес, хотя и слышала, как волны перемалывают камни. Но Коннор знает дорогу, он ее проводит. «На самом деле, он оказался значительно более разумным, чем его жена», – подумала мисс Фрэнсис. Заботиться об искалеченном ребенке в такой нищете! Она переложила поудобнее свою ношу – семь лет, а он такой легкий, что его можно нести одной рукой, – а затем остановилась. В этом месте тропа проходила совсем рядом с обрывом, и мисс Фрэнсис не знала, куда ей идти. Она повернулась, чтобы обратиться за помощью.

Коннор стоял во тьме, и от его лица исходило жутковатое свечение. Мисс Фрэнсис огляделась; луны на небе не было, а звезды скрылись за облаками. Коннор улыбнулся.

– А вы, значит, все знаете, да? – медленно, тихо спросил он.

Мисс Фрэнсис не ответила. Под ее плащом зашевелился ребенок.

– Ну так вот, – сказал Коннор, указывая на море.

Мисс Фрэнсис повернулась в том направлении, куда он указывал, замерла и едва не уронила мальчика.

Ветер потянул плащ прочь от нее; теперь ничто не защищало Брайана от холода, но она не могла пошевелиться.

Там, в нескольких ярдах от обрыва, стояла группа... нет, эти сияющие существа не были людьми. Они стояли в воздухе; их лица и одежда сияли, словно луна. Вокруг них завывала буря, но ее звуки их не трогали. Они были пугающе красивыми. Сколько их – пятнадцать, двадцать, сто? Было сложно сказать. Только тех, кто находился ближе всего, можно было различить; остальные еле заметно поблескивали во тьме. Ближе всего стояла высокая, рыжеволосая и зеленоглазая женщина, которая держала за руку ребенка. Он был высоким и сильным, но у него было лицо Брайана.

– Ну так иди, если должен, – сказала фейри.

Ребенок помедлил, затем шагнул вперед. Мисс Фрэнсис протянула руку, боясь, что он упадет; он казался не более осязаемым, чем туман или лунный свет. Он подошел поближе и остановился, глядя на ребенка у нее на руках. Лицо его было печально. Повернувшись, он посмотрел на фейри. Женщина кивнула. Он подошел еще ближе и исчез.

Ребенок на руках у мисс Фрэнсис, пошевелился, открыл глаза и посмотрел на нее.

– Ты – не моя мать, – сказал Брайан, шевеля запекшимися губами.

«Наверное, я схожу с ума», – подумала мисс Фрэнсис.

– ß... я пыталась тебе помочь, – запинаясь, произнесла она. – Ты болел, а я делала все, что в моих силах...

– Ты – не моя мать, – повторил Брайан и повернул голову в сторону моря – туда, где теперь стояли не только фейри, но и Коннор. – Отец?

– Ты не обязан оставаться, – сказал Коннор. – Пойдем со мной, сын, – и протянул сверкающую руку.

– Вот это я сделаю, и притом с радостью, – ответил ребенок и закрыл глаза.

Он вздрогнул, его спина изогнулась от судороги, и он вскрикнул.

Мисс Фрэнсис стояла, держа на руках маленькое тело. Оно все еще дышало, но его разум явно уже перестал существовать. Мисс Фрэнсис увидела, как мальчик побежал к компании сияющих сидов.

Коннор взял его за одну руку, рыжеволосая женщина – за другую, а затем все исчезли, и остались только тьма, ветер и грохочущие волны.

Дрожа, мисс Фрэнсис стояла на скале и держала на руках то, что когда-то было Брайаном Малкехи.

* * *

Когда утром к Бриджит пришли мужчины и сказали, что нашли пустую лодку Коннора, она им не поверила. Он не мог умереть; разве она не говорила с ним прошлой ночью? А если он умер, то где его тело?

Его забрало море, сказали они. Возможно, его забрала рыжеволосая Фанд, которая зовет рыбаков на свое ложе, стоящее на дне морском. В ту ночь дул сильный ветер, а здесь обитают те, кто может оседлать его. Кто бы ни забрал Коннора, но он точно исчез.

Бриджит плакала и молилась святым.

Когда женщины пришли утешить ее, несколько старух сказали, что его должны были забрать. Разве не из моря он пришел? И разве он не любил фейри?

– Только не Коннор! – кричала Бриджит и молилась за его душу и отказывалась их слушать.

С тех пор прошло время, и ее горе должно было немного утихнуть, но ее все еще можно увидеть на скале над морем. Она уже больше не молится, но ждет, когда придут сиды и заберут ее на запад, как забрали ее сына и мужа.

Зимний ветер доносит до нее смех сидов, но она им не нужна.

Милдред Дауни (Бабблс) Броксон, двадцати девяти лет на момент приобретения данного рассказа, начала карьеру писателя, посещая писательский семинар Вонды Макинтайр Clarion Writing Workshop. Она принимает активное участие в деятельности Общества поддержки творческого анахронизма (Society for Creative Anachronism) и давно интересуется ирландской историей и мифологией, которые повлияли на большинство ее произведений. Она прослужила два срока на посту вице-президента Американской ассоциации писателей-фантастов и написала несколько книг, как самостоятельно, так и в соавторстве с Полом Андерсоном. На момент написания данного текста она живет в Нью-Мексико.

Иуда искариот не покончил с собой: история в нескольких фрагментах

Джеймс кори

Из всех историй, которые появились в данном томе, эта, возможно, является самой опасной, и в ней подняты спорные вопросы, которые, несомненно, станут предметом ожесточенных дискуссий. Но она также самая актуальная, поскольку в ней речь идет о разрушительном потенциале, которым обладают биологические, медицинские и социальные технологии. О многом говорит уже то, что только по поводу данного рассказа я написал автору письмо с вопросом: «Вы точно хотите это опубликовать?» Ответ был простым и твердым: «Да». Поэтому этот рассказ получает престижное место в финале «Последних опасных видений».

Она согласилась встретиться с ним на променаде в конце Авениды-де-лос-Рейес, там, где улица поворачивает к морю. Она носила то же самое тело, что и в дни их «Эдема», – тонкое, словно тростинка, со светлыми волосами до плеч, – но теперь оно висело на ней по-другому. Она шагала медленнее, а ее некогда прямая спина сутулилась. Если раньше она обладала незабываемой красотой, то сейчас, похоже, слегка подурнела. Ее яркие глаза стали более тусклыми. Она не размахивала руками, а сжимала невидимые кулаки в карманах твидового пальто. Если бы кто-то увидел ее, то, возможно, подумал, что она отдаленно напоминает Луну Делаграцию. Ее никто бы не узнал.

Он пришел в арендованном теле – мужском и настолько старом или настолько потрепанном, что его колени щелкали при ходьбе. Тело было безволосым, и даже руки были гладкими, словно их побрили. Кроме того, он на самом деле не находился в нем, а управлял им удаленно. Задержка была не очень сильной, но все-таки заметной. В результате он казался слегка туповатым, но из-за этого она не могла даже близко подобраться к его настоящей нервной системе. Он не думал, что она прибегнет к реальному насилию, – даже если ее спровоцируют, – но не был уверен настолько, чтобы полагаться на гипотезы.

Облака висели низко и выглядели размытыми; они закрыли собой все небо, и было не ясно, где сейчас находится луна. Капли дождя не падали на землю, а, скорее, зависали в воздухе, превращаясь в туман. Он повернулся, чтобы посмотреть на то, как она идет по треснувшим деревянным ступенькам на пирс; он увидел ее фигуру, очерченную светом уличных фонарей. Кружащийся воздух удерживал яркость и превращал ее тело в силуэт. Можно было бы проследить ее путь сквозь туманное свечение до конца, ведь это была красивая картина, но он отвернулся, решив, что этот момент должен остаться неувиденным.

Она подошла к скамье, на которой он сидел и смотрел на темное море. Он не назвал свое имя, но она знала, что он прибыл ради нее. В тот день других людей на пирсе не было. Только любовники или враги решили бы бросить вызов холоду и дождю в этот день.

После паузы, вызванной задержкой, он перевел взгляд на нее. Волосы, прилипшие к ее голове. Сжатые губы. Даже не уродливая, просто нормальная. Как любой другой человек. Луна, которую лишили всех особенностей. Он ухмыльнулся.

– Почему? – спросила она.

* * *

ROOT: БЕЗ_МОДЕРАЦИИ: КУЛЬТУРА: УТОПИЧЕСКИЕ_СООБЩЕСТВА: НЕФЕШ

<искариотвоскрес> Господи, я ненавижу эту суку

<повелительсисек69> Уточни, брат

<искариотвоскрес> Луну

<повелительсисек69> Но рот у нее рабочий

<рандобот 7000> Они там все лицемерные говнюки. Всему сообществу «Нефеш» нужно устроить групповое изнасилование в прямом эфире в назидание остальным

<искариотвоскрес>Луна хуже всего. В мире, где есть справедливый бог, ее бы в младенчестве имели в глотку, пока она не сдохла

<повелительсисек69> А что она сделала? Трахнула твоего папку?

<искариотвоскрес> О том, что она сделала мне, даже не думай. Думай о том, что я с ней сделаю Даже не сомневайся

<рандобот 7000> Серьезно? А что ты сделаешь?

<искариотвоскрес> Уже делаю Следи за трансляцией, малыш, и смотри, как я работаю.

* * *

«LE HIBOU»^[27], том 82, выпуск 6.

HIBOU: Что появилось в вашей жизни раньше – интерес к пересадке нервной системы или увлечение духовными сообществами?

ЛУНА ДЕЛАГРАЦИß: Обе эти темы интересовали меня по отдельности, а затем слились в одну. У моих родителей была очень тяжелая жизнь, и в поисках единомышленников и поддержки они обратились к религии. В детстве на меня повлияли самые разные традиции, а также вопрос о том, как нужно жить. Я знаю, может показаться, что в моих словах много пафоса, но это не так. Я довольно рано поняла, что это в буквальном смысле вопрос жизни и смерти. Мои родители не сумели на него ответить и поэтому приняли решение покончить с собой.

H: А пересадка?

ЛД: Когда мне было двадцать три года, я сильно заболела. Я с самого рождения страдала от устойчивого гепатита, и в какой-то момент у меня просто отказала печень. Пересадку в то время делали только по медицинским показаниям, и мне повезло. Эдна Ли верила в нее и собрала средства для фонда, оплатившего операцию 150 людям, которым в противном случае пришлось бы отправиться в хоспис. В число этих людей попала я.

H: Вы очень откровенно говорили об этом опыте. Он оказался не вполне позитивным для вас.

ЛД: Верно, но он меня трансформировал. Сейчас людям очень сложно представить, что это такое – всю жизнь жить в одном теле. Что это значило для человека – иметь доступ только к одному физическому облику, одному полу, одному цвету кожи, одному типу волос? Что это значило – иметь проблему со здоровьем, которой нужно заниматься и которая в итоге тебя убивает? Да, сейчас мы можем размышлять над такими вопросами, как «А что, если я больше никогда не смогу пересадить себя?», но они почти всегда являются чисто теоретическими.

H: Мы снова уходим в философию.

ЛД: Точно (смеется).

H: Как именно появилось сообщество «Нефеш»?

ЛД: Я создала его после смерти матери. В тот момент я уже переселилась в другое тело, и у меня в голове возник образ... не хочу называть это «церковью», ведь у данного слова слишком много коннотаций. Намеренно созданного сообщества? Места, где люди могут жить вместе. Именно это обещали все церкви, в которые я ходила в детстве, но ни одна свое обещание не выполнила. Воплотить свою идею в жизнь я смогла именно благодаря пересадке. Раса, привлекательность, здоровье – все то, что в итоге связано с телом, из пожизненного приговора превратилось в набор вариантов, между которыми можно выбирать. Мы – первое поколение, получившее подобный опыт. Эволюция человека продолжалась миллионы лет, и теперь у нас есть шанс поменять правила. Это немало, и кроме того, нам понадобится не одна жизнь на то, чтобы разобраться с последствиями. Сообщество единомышленников, которые пытаются решить самые сложные духовные проблемы нашего времени. Пустяк, верно?

H: Вы явно не ограничили себя синицей в руке.

ЛД: Я верю в людей. Я верю, что мы можем объединиться и творить чудеса. Потому что именно этим мы занимались в течение всей нашей истории.

* * *

Когда-то на этой территории располагался заповедник, и частично он там сохранился. Тропа, которая вела к домам, начиналась там, где пересекались железная дорога и шоссе. Тропа была покрыта темным гравием, и во многих местах между камнями пробивалась полная оптимизма зелень – трава, пижма, эшшольция. Деревья жались друг к другу, словно пассажиры в вагоне метро, и воздух был наполнен шелестом листьев и птичьими разговорами. В воздухе витали ароматы глины и земли. Название для этого места создатели выбрали весьма сознательно: «Эдем» с самого начала должен был превратиться в сад.

После первой развилки одна тропа шла вверх и влево, вторая – вниз и вправо. Первая вела тебя в лес и к гостевым домикам на вершине горной гряды. Правая – вниз, туда, где находилось то, что они с дурацким оптимизмом назвали «постоянным сообществом». Человек, который сворачивал на левую тропу, шел по ступенькам, сделанным из досок, мимо маленьких фонарей и каменных алтарей, и добирался до поляны, где нависающий полог листвы осенью становился нежно-золотым. Там стояли пять домиков, более длинный и широкий склад, а также конюшня и небольшая хижина для конюха. Вторая тропа шла под уклон и расширялась, уходя в маленькую долину, и на ней возникало все больше развилок и перекрестков. Двенадцать домов «Эдема» уютно расположились среди деревьев; у каждого – фасад из дерева и камня, у каждого – отдельный дворик. Каждый дом стоял достаточно далеко от остальных, чтобы при необходимости его обитатель мог уединиться. В центре находилась общая кухня – структура со стенами, которые в хорошую погоду можно было поднять, превратив ее в открытый павильон, или опустить, чтобы сделать место для встреч в ветреную, дождливую или снежную погоду. Храм был меньше домов и стоял чуть в стороне.

В «Эдеме» жили тринадцать человек:

Луна Делаграция – душа сообщества и его центр, с ней вы уже знакомы.

Эдна Ли – женщина, чьи деньги помогли лишить пересадку позорного клейма и сделать ее популярной. В тот момент, когда все пошло не так, Эдна Ли находилась в теле смуглого мускулистого мужчины, которое ей подарила компания «Апиан/Дюрэ биоинжиниринг» в надежде, что та будет рекламировать этот бренд.

Даян Сафдар – бывший беженец и антивоенный активист, который половину времени жил в «Эдеме», а в остальное время создавал лагеря беженцев в зонах конфликтов.

Мэттью Такагеда – архитектор Синего собора в Монпарнасе и самопровозглашенный буддийский монах.

Ульрике Коль – бывшая медсестра хосписа, обычно тяготевшая к молодым телам с сильно выраженными феминными чертами. Лучший шеф-повар сообщества и тот человек, который чаще всего готовил еду в «Эдеме».

Р. Фишер-Смит – писатель, режиссер и документалист. Он прославился получившим «Оскар» короткометражным фильмом о двух годах жизни семи женщин, которые сделали аборт в одной и той же клинике в один и тот же день. Выступая на торжественной церемонии, он поблагодарил сообщество «Нефеш».

Эзекиэль Хармон – полупрофессиональный садовник и неофициальный смотритель «Эдема». В двадцать с небольшим лет он написал роман, который не привлек к себе особого внимания. Этот человек обладает исчерпывающими сведениями о свойствах мульчи. Однажды он высказал пожелание переселиться в неорганическое тело, чтобы более эффективно взаимодействовать с экстремальными средами.

Соледад Кинтеро – бывшая актриса, бывшая наркоманка; она жила в «Эдеме» и одновременно училась на нейробиолога.

Оджин Вашингтон – специалист по травмам, который в начале своей практики сотрудничал с организациями ветеранов, а затем занялся и другими группами травматизированного населения. Изначально он лишь заходил в гости в «Эдем», хотя и часто, но после громкого и скандального развода окончательно переселился туда.

Майлс Тэмнент – уличный художник. Утверждает, что в ходе перформанса два года жил на улицах Рио-де-Жанейро. Когда начались тяжелые времена, он, готовясь к новому представлению, носил тело женщины с преувеличенно пышными формами.

Фермин Акоста – еще один подопечный Эдны Ли. В восемнадцать лет он оказался в центре нефтяного пожара, в результате чего потерял зрение и получил сильные ожоги, которые причиняли ему постоянную боль. В таком состоянии он прожил восемь лет, прежде чем состоялась его первая пересадка. В процессе принятия своего собственного прошлого он стал слегка психически неуравновешенным и несколько раз открыто ссорился с Луной и Эдной. Но Эдна обещала ему место в «Эдеме», и Фермин его получил.

Эванжелина Скотт – специалистка по компьютерной графике и бывшая возлюбленная Р. Фишер-Смита.

Однако тринадцатый – всегда сверхъестественный; он символизирует движение от хорошо упорядоченной дюжины с ее изящным разделением на множители в некомфортную точку простых чисел, которые не делятся ни на что, кроме самих себя.

Дженелл Отовэ – бывший бухгалтер и администратор больницы. В данной группе только она никогда не пересаживала свою нервную систему. В «Эдем» она прибыла как компаньонка, помощница и муза Эванжелины Скотт.

Тринадцать точек на кривой «Нефеша», и каждая исследует какой-то отдельный аспект нового, находящегося перед ними будущего, а также снова заданных в нем старых вопросов. Как любить, как жить в мире, как прожить жизнь достойно.

Тринадцать скорлупок в игре, которые подожгли «Эдем» и стали смотреть, как он горит.

* * *

– Луна?

– В чем дело? Что-то случилось?

– Луна, тут что-то есть. Ты должна это увидеть.

* * *

ROOT: БЕЗ_МОДЕРАЦИИ: КУЛЬТУРА: УТОПИЧЕСКИЕ_СООБЩЕСТВА: НЕФЕШ

<повелительсисек69> На этой неделе в трансляциях ничего нет. Когда в последний раз к среде у них не оказывалось ничего интересного?

<дабудетрыцарь> Они пропустили один раз три года назад, в апреле, когда отрубилась сеть, но тогда у всех сбилось расписание. Не знаю. Может, что-то случилось?

<искариотвоскрес> Смотрим дальше.

<рандобот 7000> Ты так уже несколько месяцев говоришь. По-моему, это херня какая-то.

<искариотвоскрес> Запомни этот пост. Мы с тобой еще вернемся к нему, и тогда поймешь, насколько ты виноват передо мной.

* * *

В «Эдеме» дул ветер. Лес ревел так, словно пришел в ярость, словно кто-то его ранил. Луна сидела в своей личной комнате с Эдной Ли и Фермином Акостой. Те, кто знал ее лучше всего, понимали: тот факт, что она не пригласила новичков, свидетельствовал о том, что она сильно расстроена.

Эдна пролистала изображения, двигая широким мужским большим пальцем. На Фермине было то же тело, которое он носил последние восемь лет, – тело широкоплечего, мускулистого человека; этот человек был похож на самого Фермина, если бы тот вел другой образ жизни. Он редко занимался спортом, но много ел и пил, и это заставило тело, в котором он обитал, размякнуть.

– Кто тебе это принес? – спросил он.

– Дженелл. Она пыталась разобраться с выгрузкой файлов в локальную сеть, но система безопасности сбивала ее с толку. Тогда она зашла через командную строку и нашла вот это.

Эдна добралась до последнего изображения и начала заново; ее большой палец двигался четко, словно метроном, какими бы мерзкими ни были изображения под ним. Картинки пролетали мимо – размытое пятно из взрослых тел и детских лиц.

Фермин опустил голову.

– Мэттью бы никогда...

– Выгони его, – сказала Эдна. – Выгони его. Выгони Дженелл. Выгони Эванжелину. Сдай всю эту срань в полицию и запиши ролик на пятнадцать минут – со всеми подробностями, которые разрешат упомянуть адвокаты.

– Адвокаты? – переспросила Луна.

Эдна остановилась на одном изображении и повернула его к Луне. Луна впервые в жизни увидела, чтобы невинность оскверняли так четко и всесторонне. Это было даже хуже, чем она могла себе вообразить.

– Адвокаты, – подтвердила Эдна.

– Это ошибка, – дрожащим голосом возразил Фермин. – Мы не знаем, откуда взялись файлы. Как мы можем называть себя сообществом, если это дело обсуждаем только мы трое? Это олигархия, а ведь мы никогда не собирались быть правителями. Нужно подключить к разговору всех, в том числе Мэттью. А что, если это не его фотки? Что, если их подбросили? Или взломали его передачу файлов, чтобы переслать свои материалы? Мы выгоним его за то, что он стал жертвой?

– Он прав, – сказала Луна. – Я не могу это сделать.

Эдна посмотрела на нее из-под темных прекрасных мужских бровей. Мышцы ее мощных плеч напряглись и расслабились, словно предвещая насилие. Луне казалось, что даже под всеми этими слоями новой плоти она видит хмурую гримасу старой женщины. Ей было сложно противостоять Эдне. Когда самой Луне уже казалось, что все погибло, Эдна спасла ее и стала Луне второй матерью и ангелом-хранителем.

– Мы пришли, чтобы самостоятельно найти ответы, а не бежать обратно в мир, как только начнутся сложности, – сказала Луна, выпрямившись.

– Если они выглядят вот так... – начала Эдна.

– А если нет? – спросил Фермин. – Мы прибыли сюда как сообщество. Мы должны хотя бы задать вопросы, верно? Если мы даже настолько не уважаем друг друга, то кто мы вообще?

– Это влияет на все сообщество, – сказала Луна. – У всего сообщества должна быть возможность обсудить это дело. Если мы решим, что нужно подключить других, это решение должны принять мы все.

Сжав губы, Эдна опустила взгляд и снова просмотрела изображения. Она еле заметно покачала головой, и в тот момент это было похоже на капитуляцию.

– Собирай всех.

* * *

* * *

Стол был достаточно длинным, чтобы за ним разместились все, – и достаточно маленьким, чтобы голос каждого был слышен. Луна организовала все, словно вечеринку или бизнес-совещание. Кресла были удобными, а рядом с ними – запотевшие кувшины с ледяной водой, настоянной на огурцах или клубнике, а также приземистые деревенские стаканы с толстыми стенками. На столе стояли тарелки со свежим хлебом и пряным маслом – простая, полезная пища, изначально рассчитанная на то, что ею будут делиться. Все обещало комфорт и товарищество, и все мучились от боли. Почти все.

Жуткие изображения были либо на их экранах, либо в их памяти. Тот, кто их видел, уже не сможет отмыться.

– Я думаю... – сказал Р. Фишер-Смит, а затем на миг лишился дара речи. – Я думаю, что нам нужно выслушать Мэттью. Пусть расскажет про них.

– А что вы вообще надеетесь от меня услышать? – спросил Мэттью.

Его лицо посерело от гнева, или от стыда, или от боли, вызванной предательством.

– Что они твои, – ответил Майлс. – Что они не твои. Мы хотим узнать, как они попали в твой раздел диска.

– Если они настоящие, – сказала Ульрике. – Это действительно люди или симуляции?

– Настоящие они или нет, не важно, – сказала Эдна. – Подобные изображения детей противозаконны даже в виде симуляции. Даже если это просто мультики, они все равно будут признаком безумного преступника.

– Ну, тогда конечно, – сказал Мэттью. Его голос был высоким и натянутым, словно скрипичная струна. – Давайте для начала я поклянусь, что я не моральный урод. Похоже, у нас очень честная, непредвзятая дискуссия.

– Ты так и не сказал, что они не твои, – заметил Майлс.

– Думаешь, это поможет? Ладно! Они – не мои. Закончим на этом? Вы мне верите? – Затем, не получив ответа, Мэттью продолжил: – Вот почему я не хотел этого говорить. Раньше вы все, наверное, думали о том, что я – чудовище и извращенец. А теперь вы, наверное, думаете, что я – чудовище, извращенец и лжец.

– Хороший аргумент, – сказала Соледад. – Мы – не трибунал. Мы собрались не для того, чтобы кого-то судить. Мы не должны выбивать из людей опровержения.

– Разве мы здесь не для того, чтобы что-то осудить? – спросила Эванжелина. – У нас есть улика, связанная с преступлением. С серией преступлений. Почему это мы – не трибунал?

– Мы не знаем, правда ли это, – сказал Фермин. – Вполне возможно, что они фейки или настоящие изображения, подброшенные, чтобы дискредитировать Мэттью или нас – всех нас. Если мы вынесем это дело на публику, сообщество «Нефеш» от этого пострадает.

– Тогда назовем вещи своими именами, – сказал Даян Сафдар. – Мы собрались, чтобы обсудить заговор, цель которого – скрыть преступления против человечности.

Соледад всплеснула руками.

– Ну что за херня! Может, немного прикрутим градус истерии? Мы нашли в нашем компьютере жуткие изображения. Сколько в мире компьютеров, в которых хранится мерзкое, отвратительное говно? На скольких из них есть эксплойты нулевого дня и скрытые программы-ловушки?

– По-моему, проблем здесь несколько, – сказал Оджин. – Как и говорит Эдна, есть вопрос юридической ответственности. Кроме того, есть и моральная сторона дела, да? Мы – не компания, не корпорация, а сообщество, чья цель – моральное понимание и моральные действия.

– Вот почему нет смысла бежать с этими снимками к адвокатам, – сказал Фермин.

– Не уверен, что я имел в виду именно это, – сказал Оджин. – Мы собрались здесь, чтобы решить самые важные проблемы нашего времени. И вот здесь у нас возникла острая проблема. Наш долг – вернуться к изначальным принципам и всесторонне ее изучить.

– Прости, но я не согласен, – сказал Даян. – Военное преступление я узнаю с одного взгляда. Я встречался с людьми, которые творят нечто подобное в зонах боевых действий. Мне не очень хочется использовать страдания этих детей, чтобы лучше понять Аристотеля.

– У тебя эмоциональная реакция, – заметила Ульрике.

– Ну конечно, твою мать, – парировал Даян. – А у тебя почему ее нет?

– Простите меня, простите, – плакала Дженелл, качая головой. – Я не хотела все испортить.

– Ничего ты не испортила, – сказала Эванжелина и взяла ее за руку. – Ты ни в чем не виновата. Ты ни в чем не виновата, малышка.

Голос Мэттью казался холодным и хрупким.

– Но нам было бы полезно понять, каким образом вы дошли до того, чтобы копаться в профилях пользователей в частных сеансах передачи файлов. Просто чтобы лучше понимать, как мы оказались в этой ситуации.

Плач Дженелл перешел в рыдания.

– Прошу вас, – сказала Луна, вставая. – Я всех вас прошу. Я знаю, что вам больно, и мне тоже, но мы вместе найдем путь. Да, у нас есть проблема. Она всех расстроила и в любом случае повлияет на нас. Вот почему мы здесь – чтобы решить, что мы как сообщество должны сделать. Не просто выяснить, в чем состоит буква закона. Не просто выполнить наши обязательства. Каждому из нас нужно уважение. Каждому нужна забота. И если кому-то из нас нужно прощение, эту задачу мы решим вместе.

«О! – подумал он. – Вот оно. Самая мякотка».

* * *

ПОИМЕТЬ ЛУНУ ДЕЛАГРАЦИЮ ПОЛНОСТЬЮ (отрывок)

АВТОР: НЕТВОßАНОНИМНАßИГРУШКА (110 ТЫС. КОММЕНТАРИЕВ, 259 ТЫС. ПОДЕЛИЛИСЬ)

Есть одна моя фотография, которую вы не увидите. Луна Делаграция и ее «намеренно созданное сообщество» ее видели. Полиция ее видела. Но включить ее в данный пост было бы незаконно, поскольку на нем изображено преступление сексуального характера против несовершеннолетнего лица. Это несовершеннолетнее лицо – я. Сообщество «Нефеш» – не первая религиозная или псевдорелигиозная группа, которая решила сама выбрать, относятся ли к ней правила и являются ли преступления преступлениями, если их совершили члены данной группы. Католическая церковь практически запатентовала изнасилования прислужников. Мормонов уже вывели на чистую воду. Я остановлюсь просто потому, что мне некогда перечислять все существующие религии и всю ту херню, которую они замели под ковер во имя Защиты Веры. Каждый раз, когда кто-то объявляет себя моральным авторитетом, это нужно, чтобы скрыть какие-то аморальные действия. Сообщество «Нефеш» должно было посмотреть на то, как пересадка и другие способы перехода из одного тела в другое влияют на этические и моральные нормы.

Когда на мое тело напали, когда над ним издевались, когда его снимали, мне не дали возможности покинуть его. На самом деле я до сих пор нахожусь в той же «оболочке», что и в тот день, когда моя мать родила меня. Доказательства совершенного против меня преступления распространились среди коллекционеров. Ими менялись. Их продавали. Ими наслаждались. И о людях, наслаждавшихся худшим днем в моей жизни, Луна Делаграция, которая нашла копии этих доказательств в файловой системе своего сообщества, сказала следующее: «Каждому нужна забота. И если кому-то из нас нужно прощение, эту задачу мы решим вместе».

[чтобы посмотреть видео, нажмите здесь]

У меня есть очень длинный ответ, который я изложу в данном посте. У меня есть и короткий ответ.

Идите вы в зад, дамочка. И в зад вашу секту лицемеров с вашей круговой порукой.

* * *

ROOT: БЕЗ_МОДЕРАЦИИ: КУЛЬТУРА: УТОПИЧЕСКИЕ_СООБЩЕСТВА: НЕФЕШ

<повелительсисек69> ОХРЕЕЕНЕЕЕТЬ! Они удаляют «Нефеш» из всех лент! Их внесли в черный список!

<рандобот 7000> Только что это увидел. Жесть.

<искариотвоскрес> Я же говорил, что кое-что делаю

<рандобот 7000> Ты так уже несколько месяцев говоришь. По-моему, это херня какая-то.

<лублучлен88> Погоди. Это ты?

<искариотвоскрес> Что-то произошло. Сам сложи два и два

<лублучлен88> Не может быть! Это черный пиар или что? Там реально была педофильская порнуха? АнонимнаяИгрушка существует или это часть операции? Колись! Колись! Колись!

<искариотвоскрес> Выложить серию постов с доказательствами? Я же не дебил Можешь думать что я понторез что я присвоил чужую славу мне насрать Как минимум кто-то сделал запись той встречи и слил ее

<повелительсисек69> Запись той встречи? Ты хочешь сказать, что ты с самого начала был одним из них?

<искариотвоскрес> Я хочу сказать, что есть истина? И умываю руки к чертовой матери, вот что я хочу сказать Скатерью дорога той высокомерной суке и таким, как она.

* * *

Адвокат надел худое маскулинное тело и серо-коричневый костюм. У него были очень голубые глаза, седые волосы и орлиный нос. Луна расположилась у той стороны стола, где обычно сидели просители, и положила руки на колени. «Интересно, кем он был до пересадки? – подумала она. – И кем он станет, когда снова переселится?»

Офис был отделан в теплых тонах – мягкая желтизна кукурузы, запыленный апельсин, потускневшее золото. Сообщество «Нефеш» уже наняло адвоката, и именно тот адвокат отвел Луну в сторону и сказал ей, что время пришло. Интересы Луны и сообщества уже не совпадают в той же степени, что и раньше. Ей нужен человек, который будет представлять только ее интересы. Ее лично. Никогда в жизни она не чувствовала себя такой изолированной, как в тот миг, когда ей посоветовали нанять своего адвоката.

– Мы же все отдали полиции, – сказала Луна.

Адвокат поднял палец.

– Да, вы все отдали. Но был период, когда вы владели запрещенным товаром и еще не известили об этом власти. Данный факт не изменить. Даже если вы первым делом вызвали полицию, всегда возникает вопрос: сколько времени нужно, чтобы достать телефон и позвонить? В течение определенного времени вы выжидали. Возникает вопрос: оправдано ли это? Некоторые люди решат, что да. Другие подумают иначе. Но штука вот в чем: никто не подал на вас в суд. На данный момент никто не предъявил вам обвинений. А иметь свое мнение не противозаконно.

– Но этот человек, этот «Аноним», кем бы он ни был...

– Заявляет, что вы – плохой человек, поскольку не заявили в полицию раньше. Что вы слишком долго обсуждали данную проблему.

– Он наносит вред сообществу. Он подрывает мою репутацию. Это же не нормально, да? Разве я не могу подать на него в суд за это?

– Любой человек может подать в суд на кого угодно и за что угодно, – ответил адвокат. – Но вот вопрос: сможете ли вы выиграть?

– А почему я не могу выиграть?

Адвокат подался вперед и положил локти на зеленую ткань, которой был обтянут стол. Блеск в его глазах говорил о том, что адвокат получает наслаждение от происходящего. Возможно, не от ее бессилия. Возможно, просто от самой игры. Возможно, от того, что сейчас он чувствовал себя умным. И, может, даже от того, что, рассказывая о ее бессилии, он ощущал свою силу. Кто она такая, чтобы судить его?

– Возможно, вы победите. Вот идеальный сценарий: мы займемся этим делом, и, возможно, окажется, что Мэттью Такагеда не имел никакого отношения к тем файлам, что детской порнографией владел другой человек, кем бы он ни был, и мы найдем способ это доказать. Это будет замечательно. Мы докажем факт намеренного саботажа, попросим уплатить нам компенсацию, и мы ее получим. И окажется, что этот человек, кем бы он ни был, богат, и он хочет заплатить нам, вместо того чтобы нанять таких, как я, и затянуть судебный процесс на десятилетия.

– Вы хотите сказать, что идеальный сценарий маловероятен.

– У вас будет больше шансов на успех, если вы купите лотерейный билет. С другой стороны, есть события, которые произойдут со стопроцентной вероятностью. Следующий пост будет о том, что Луна Делаграция преследует жертву, которая в детстве подверглась насилию, что, публикуя личную информацию жертвы, Луна наказывает ее и наносит ей повторную травму. Продолжение этой истории будет именно таким. Начнется новый новостной цикл, в котором злодеем станете вы.

Онемение было глубоким, ужасным. Боль была бы лучше. Гнев – тоже.

– Это была сложная ситуация, – сказала она. – Я просто хотела ее обсудить, вот и все.

– Знаю.

– Это несправедливо.

– Мы работаем не с концепцией справедливости, а с законом. Если кто-то начнет вас травить, если люди будут выдвигать ложные обвинения против вас, очернять вас перед потенциальными работодателями, если кто-то заявит, что хочет убить или изнасиловать вас, опубликует ваши фотографии или фотографии ваших родственников, отредактированные так, чтобы вызывать страх или дискомфорт, тогда мы начнем составлять портфолио. И если материалов окажется достаточно, то, возможно, что-то удастся сделать.

– Если мы выясним, кто это.

– Если, – согласился он. – Но если действовать по уму – и сейчас я говорю как человек, который потеряет деньги, если вы последуете моему совету – если действовать по уму, то нужно просто все забыть.

Казалось, они молчали несколько часов, но, вероятно, прошло менее минуты.

– Я хочу знать, кто это сделал, – сказала она.

* * *

ROOT: БЕЗ_МОДЕРАЦИИ: КУЛЬТУРА: УТОПИЧЕСКИЕ_СООБЩЕСТВА: НЕФЕШ

<дабудетрыцарь> Ну, вот и все. «Нефеш» спекся. Его официально отымели и высушили. Они подают документы о самороспуске сообщества. По слухам, тот, кто забавлялся с детками, даже пытался покончить с собой.

<повелительсисек69> Ну, пусть у него со второго раза все получится. В каком-то смысле мне даже жаль. Но да, они – лицемерные пидоры, но мне нравилось, что можно прийти сюда и поржать над ними.

<дабудетрыцарь> Приходи в утопические_сообщества: эрендаль. Многие из наших уже там.

<искариотвоскрес> Иногда все просто складывается как надо Иногда все идет как по маслу Наслаждайтесь моментом

<л. делаграция> Я хочу с тобой поговорить. Встретимся?

<дабудетрыцарь> ОЙ МЛЯЯЯЯЯ!!!

* * *

– Почему? – спросила она.

Возникла крошечная задержка, а затем он пожал плечами.

– Ты не понимаешь. И никогда не понимала.

– Я причинила тебе боль? Ты на меня злишься? Ведь ты причинил вред не только мне.

Он откинул голову назад, чтобы арендованные глаза посмотрели на беззвездное серое небо.

– Знаешь, что всегда казалось мне полной херней? Евангелие от Мафея, глава двадцать семь, пятый стих. Он бросил деньги, пошел и повесился. Полный бред. Он же победил. Он получил плату. Но всем нужно считать, что он убил себя из-за чувства вины, верно? Ну, типа, он же обломал всем идеальный сценарий, а бог говорит, что ни одно дело не должно остаться безнаказанным.

– А ты разве не наказал нас?

– Нет, вы не настолько важны для меня. У вас было нечто, и мне это не нравилось, а теперь этого у вас нет. По-моему, все вышло как нельзя лучше.

Она опустила голову. Чуть позже он посмотрел на нее. В ее глазах стояли слезы; слезы текли по ее щекам. Он улыбнулся.

– В следующий раз выбери тело парня. Когда парень плачет, у него сиськи не трясутся.

– Тебе нравится меня унижать?

– Не знаю, какое еще доказательство тебе требуется. Да. По-моему, это смешно. Данная ситуация вызывает у меня смех, и от этого мир кажется мне лучше. Знаешь, чего не хватает утопиям, которые вы пытаетесь построить? Садизма. Вы всегда оставляете жестокость за бортом, но она находит способ вернуться. Так было всегда, так будет и впредь. Тот жуткий ангел с огненным мечом, охраняющий врата Эдема, смотрит наружу, а не внутрь. На то, что заключенные делают друг с другом, ему насрать.

– Я не позволю таким, как ты, остановить меня.

Он широко раскрыл глаза и зашепелявил, словно персонаж мультфильма:

– О, фы факая фильная! Я фосхиффяюф тофой!

– Я не верю, что ты был одним из нас.

– Помнишь, как Ульрике решила испечь торт, и оказалось, что пекарский порошок испортился? Получилась шоколадная шайба диаметром двадцать три сантиметра. В ленту мы это не выложили, верно?

Она застыла.

Он ухмыльнулся.

– Это вопрос с подвохом. Я знаю, что мы это не выложили.

– Кем ты был?

– Какая разница? А кем я буду в следующий раз? Потому что я всегда буду рядом. Всегда. Даже когда меня рядом нет. Так смешнее.

Какое-то время они вместе посидели под дождем. Пытаться уйти не было смысла.

Джеймс Кори – это псевдоним писателей Дэниела Абрахама и Тая Френка, создавших цикл романов «Пространство», на основе которого был снят популярный одноименный телесериал. Оба автора живут в городе Альбукерке, штат Нью-Мексико. Они написали значительное число романов и более коротких произведений и несколько раз номинировались на премии «Хьюго» и «Локус». На момент написания данного текста последним романом цикла «Пространство» является «Падение Левиафана» (2021).

Тетелестай!^[28] как формировались «последние опасные видения».

Послесловие

Дж. Майкл стражински

Когда я пишу эти слова, на календаре – День смеха, 1 апреля 2024 года (ну конечно, а как же иначе); неделя прошла после успешного перезапуска первого сборника «Опасные видения», выпущенного издательством Blackstone, и одновременного анонса «Последних опасных видений». Последнее событие вызвало значительный интерес у фанатов и историков литературы; они очень хотели узнать о том, как формировался сборник – особенно потому, что его содержание значительно изменилось еще до того, как я взялся за проект. Хотя основной причиной задержки стала борьба Харлана с биполярным расстройством и его маниакально-депрессивный психоз, эта причина – не единственная. Пятидесятилетний интервал между анонсом «ПОВ» и современностью был вызван идеальной комбинацией проблем, которые накладывались друг на друга на каждом этапе.

В истории с «ПОВ» есть много «слонов в комнате». Давайте с ними разберемся.

Слон номер один: Эй! Почему содержание сборника отличается от того, которое было в изначальных «ПОВ»? Почему оно изменилось? Че за дела, а?

Потому что изначальная, зафиксированная, высеченная в камне, «нет-я-серьезно-это-окончательная» версия «ПОВ» никогда не существовала – был лишь постоянно меняющийся ландшафт возможностей. Одно содержание было объявлено в 1973 году: 90 рассказов, 88 писателей. В течение последующих нескольких лет, по мере того как одни истории выпадали и заменялись другими, появились вариации того списка. К 1979 году «ПОВ» пережили период взрывного роста и превратились в три огромных тома из 120 историй, написанных 108 авторами; об этом свидетельствует содержание «Последних опасных историй», напечатанное самим Харланом.

Огромный объем создал значительные проблемы для Харлана, поскольку ему бы пришлось сочинить 120 отдельных вступлений, а также одно общее, то есть минимум шестьсот страниц, – просто невыполнимая задача, если учесть непрекращающуюся борьбу Харлана с биполярным расстройством. Поскольку она подробно описана в «Экзегезе Эллисона», мы не будем на ней останавливаться. Однако есть еще несколько подмножеств, которые нужно обсудить.

Один из симптомов биполярного расстройства – это неспособность контролировать свои побуждения, особенно в том, что касается покупок. В данном случае Харлан, вместо того чтобы консолидировать уже имеющиеся произведения и сказать «Готово», продолжал покупать рассказы и в 70-х, и в 80-х, вплоть до последних лет жизни. Он не мог удержаться от приобретения новых произведений – так же, как от покупки футболок, комиксов и коллекционных предметов, которыми до отказа набил «Страну чудес Эллисона», несмотря на то что ему грозили банкротство и опасность лишиться дома. Харлан покупал рассказы для «ПОВ» так же, как другие люди едят чипсы.

Этот постоянно меняющийся ландшафт превратил «ПОВ» из реального, поддающегося измерению объекта в идею, в бесконечный перформанс, и в результате границы книги все сильнее размывались. Книгу невозможно было доделать, потому что процесс работы над ней был бесконечным.

Одним из прекрасных качеств Харлана была его абсолютная преданность друзьям... однако она сильно осложнила ему жизнь в ходе создания «ПОВ». Когда друзья-писатели нуждались в наличных или кредите, когда они хотели придать дополнительный импульс своей карьере, они просили Харлана купить у них рассказы для «ПОВ», надеясь тем самым повысить свой статус в мире литературы. Харлан обычно соглашался, и в итоге у него на руках оказывались рассказы, которые он купил по дружбе, а не из-за их качества, рассказы, которые не имели права попасть в «ПОВ». Он неоднократно говорил мне: «Тут есть истории, которые нужно держать на поводке».

Он знал, что не может включить эти рассказы в «ПОВ».

Но он не мог удалить их, так как не хотел обидеть друзей.

В результате возникала своего рода инерция, творческий паралич. «Я был словно обезьяна, лапа которой застряла в банке с орехами, – сказал он. – Я не мог вытащить лапу, но и выбросить орехи тоже не мог».

Последним осложняющим фактором стал политический климат той эпохи. Первые два тома «Опасных видений» были составлены в конце 60-х, в то время, когда общество менялось, когда писателей и художников призывали четко заявить о своей позиции. Эксперименты стали актуальной темой, и «новая волна» фантастики, которую продвигал Харлан и другие, находилась на пике.

Но затем наступили 70-е и 80-е, а с ними – если не считать короткого президентского срока Джимми Картера – правление Ричарда Никсона и Рональда Рейгана, которые открыто поддерживали бешеных консерваторов, атаковавших всех, кто хотя бы слегка походил на либерала. Это была эпоха Филлис Шлэфли, радикального консерватора, которая выступала против поправки о равных правах, иммиграции и закона о СМИ; эпоха активистки Аниты Брайант, выступавшей против сексуальных свобод; и преподобного Джерри Фолуэлла, чья организация «Моральное большинство» (которая не была ни тем, ни другим) нападала на школы, писателей и саму концепцию всеобщего образования и свободной прессы.

Так же как и в пятидесятых, искусство снова оказалось на прицеле у тех, кто хотел свести счеты со своими политическими противниками и обладал необходимым количеством денег и ресурсов, чтобы уничтожать карьеры людей.

В результате возник легкий крен в сторону самоцензуры, и он отразился в историях, которые Харлан получил для «Последних опасных видений». Люди хотели попасть в сборник, но не хотели при этом нажить себе неприятностей, особенно если учесть, что Харлан уже был в списке врагов как Никсона, так и Рейгана. Читая переписку между Харланом и авторами, которых он хотел привлечь в работе над сборником, можно неоднократно увидеть, как он просит, а в некоторых случаях даже умоляет написать мощные истории, подобные тем, которые сыграли такую важную роль в первых двух сборниках «Опасных видений». Большинство известных писателей, которые с радостью воспользовались предоставленной свободой и возможностью раздвигать рамки дозволенного в первых двух томах, теперь пригибались, чтобы не попасть под обстрел, а новички колебались, не желая злить действующую власть, которая могла бы задавить их карьеру в зародыше.

В своих личных записях Харлан посвятил отвергнутым рассказам одиннадцать страниц, написанных с одинарным интервалом. В этих заметках Харлан сурово оценивает качество полученных историй, даже написанных известными авторами, и с каждым абзацем его нетерпение явно нарастает.

У Харлана было несколько сильных рассказов, которые сформировали ядро «ПОВ», и многие из них вошли в данный том, но лишь малое число оставшихся, как одобренных, так и отвергнутых, соответствовали его запросам.

Все эти факторы в значительной степени повлияли на более серьезные проблемы, которые возникли у Харлана в ходе работы над «Последними опасными видениями». Годы тянулись, превращаясь в десятилетия, и писатели начали просить вернуть им рассказы, чтобы их можно было продать кому-то еще. Каждый раз, когда одна из историй выпадала, баланс и композиция книги изменялись, а это означало, что Харлану нужно купить еще один рассказ... или два... или три... чтобы заполнить пробел. Его тревога явно ощутима в этих письмах. 13 июня 2013 года, за пять лет до своей смерти, в письме, адресованном фонду, занимавшемуся наследием Гордона Р. Диксона и Клиффорда Д. Саймака, Харлан пишет:

Другие писатели верили в Харлана и в книгу и в то, что он пытался сказать, выпуская ее. Они верили в него до самой кончины, а во многих случаях даже дольше. Некоторые критики утверждали, что Харлану плевать на убытки этих авторов, что он заботится только о своей карьере.

Они ошибались.

Слова Харлана о чувстве утраты и печали, вызванном уходом этих писателей, проливают свет на данную часть уравнения гораздо лучше, чем это мог бы сделать я. Но это еще не конец. Просматривая папки, которые Харлан собрал в ходе работы над «ПОВ», я заметил одну странность: когда я открывал папки с рассказами уже покойных авторов, то прежде всего видел их некрологи. Они лежали первыми в стопках.

Это повторялось из раза в раз, и я постепенно понял: Харлан хотел сразу видеть некролог, символ того, что писатель скончался; он хотел, чтобы некрологи напоминали ему о кончине этих писателей, о том, что они верили в него, и о его чувстве вины. Выкладывая некрологи сверху, он говорил себе: ты разочаровал их, ты их подвел.

Он даже на секунду не хотел об этом забывать.

Слон номер два: вы понимаете, что авторы здесь не очень разнообразные, да? В основном это белые мужчины. Что за дела?

Вот это неприятный момент, ведь я – человек, который в итоге отвечает за составление данного сборника, мало что мог сделать.

Львиная доля историй, которые Харлан собрал для «Последних опасных видений», написаны в 1970-х годах – суровое время для писателей-женщин и писателей-цветных. В научной фантастике всегда доминировали белые мужчины, часто – консерваторы, и в 70-х исключений из правила было очень мало. Немногие женщины преодолели все барьеры и добились успеха, скрыв тот факт, что они – женщины, указывая неполные имена, а лишь инициалы (в числе этих авторов – К. Дж. Черри и П. Л. Трэверс, автор «Мэри Поппинс»). Таким образом они сумели уклониться от потока сексизма и мизогинии, который в противном случае был бы направлен в их сторону.

(В этой книге есть произведения двух таких писательниц – Д. М. Раулз (Дебора Шепард) и П.К. (Патрисия) Ходжилл.) Можно также назвать таких известных авторов, как Элис Мэри Нортон, которая работала под псевдонимом «Андрэ Нортон»; Элис Шелдон, выбравшая псевдоним «Джеймс Типтри-младший»; и Маргарет Сент-Клер, работавшая под именем «Идрис Сибрайт».

Когда Харлан выбирал истории для «Последних опасных видений», было мало писательниц, работавших в жанре фантастики, но он твердо вознамерился справиться с этой трудностью. Он купил у Октавии Батлер рассказ под названием «Childminder», который много лет спустя, когда поле «ПОВ» оставалось незасеенным, вернулся к ней. Он купил рассказ у Конни Уиллис, но и это произведение также вернулось к автору и стало первой частью ее романа «Мечты Линкольна» (Lincoln's Dreams). Он купил рассказы у Д. М. Раулз, П. К. Ходжилл и других писательниц, в том числе Вонды Макинтайр.

Вонда очень хотела увидеть свой рассказ «XYZ» опубликованным в «Последних опасных видениях», и в знак дружбы и поддержки она позаботилась о том, чтобы права на него остались у Харлана даже после ее кончины. Когда я занялся данным проектом, одно из первых писем, которые я отправил, было адресовано людям, управляющим наследием Макинтайр: я хотел расчистить путь и наконец опубликовать этот рассказ. Но они решили отменить четкое пожелание Вонды на том основании, что книга будет слишком мужской (ну да, именно поэтому я и обратился к ним, черт побери). Их ответ меня поразил, ведь я, как душеприказчик Эллисона, стараюсь воплотить в жизнь желания Харлана, а не отменять их по моим собственным причинам.

И это все, что я скажу на данную тему.

Перелопачивая имеющиеся истории, я с удовольствием обнаружил, что многие из них остались мощными и актуальными. Другие – устаревшие, и те, в которых слишком силен дух эпохи, – были отброшены. Ведь, как указал Харлан в своем списке, рассказы должны быть опасными, а не старомодными или представляющими преимущественно исторический интерес. Вот почему данная книга называется «Опасные видения», а не «Видения, которые когда-то были слегка опасными, но теперь в основном просто миленькие».

Пока Харлан был жив, он не смог отсечь истории, которые купил по дружбе – произведения, которые никогда не должны были попасть в эту коллекцию. У меня подобных сложностей не возникло. Я не знал почти никого из тех, чьи фамилии были в оглавлении сборника, поэтому мог изучить рассказы, не боясь обидеть кого-то и не чувствуя себя обязанным кому-то из авторов. Моя задача состояла в том, чтобы по мере сил оценить, чем являются эти рассказы, а чем – нет, и действовать соответственно.

Истории, которые пережили эту ревизию, составляют около 90 процентов данной книги. Я очень горжусь рассказами, отобранными для этого сборника. Часть из них – «чистая» фантастика; другие больше похожи на магический реализм Хорхе-Луиса Борхеса или Габриэля Гарсии Маркеса; остальные совершенно не поддаются категоризации и классификации, вот почему они идеально подошли для «Последних опасных видений». Они остались столь же спорными, свежими и увлекательными, как и в тот день, когда впервые были напечатаны на пишущей машинке.

Как только я отобрал эти рассказы из подборки рукописей, которые сам Харлан хотел включить в «ПОВ», передо мной встала следующая задача – заключить новые контракты и заплатить новые гонорары этим авторам и/или их наследникам. Но мне все равно казалось, что сборнику чего-то не хватает. За эти годы сборник лишился многих рассказов, написанных женщинами и афроамериканцами, и в результате книга стала демографически несбалансированной, а ведь она не была такой, когда Харлан приступил к ее формированию.

Я оказался перед непростым выбором: либо выпустить книгу без какого-либо реального разнообразия и получить заслуженную трепку от общественности, либо вмешаться и найти баланс, достичь которого Харлан стремился изначально. В последнем случае я бы заслуженно получил трепку от пуристов-фанатов «ПОВ».

Хороших вариантов у меня не было: в любом случае люди бы наорали на меня, и, что самое противное, они были бы абсолютно правы.

Тот факт, что Харлан всегда считал «Последние опасные видения» живым документом, помог мне выбрать правильный курс. Харлан не хотел, чтобы «ПОВ» стали археологической диковинкой, сухим и пыльным документом другой эпохи, который не имеет никакого отношения к современности. Вот почему он продолжал покупать рассказы в течение сорока лет, заменяя устаревшие – одним из «новых» произведений стал рассказ Стивена Дэдмена «Большая распродажа на лесной поляне: торопитесь, акция заканчивается!». Харлан приобрел его в 1990 году, и он вошел в данный сборник.

Он бы хотел, чтобы сборник, вышедший в 2024 году, освещал современные проблемы и те видения, которые являются опасными именно в 2024 году. Поэтому было логично добавить новые голоса в общий хор, не вытеснить, а дополнить авторов исходного сборника, ведь, если бы я добавил слишком много, результат уже не отражал бы изначальную идею Харлана. Это его книга, а не моя. Поскольку пространство для «дополнительных» историй было крайне ограничено, я отправлял приглашения группами по два-три зараз, закрашивая оставшееся место каждый раз, когда получал ответ «да», ведь как только все ячейки были бы заполнены, нам пришлось бы остановиться. Я обратился к друзьям и почитателям Харлана и попросил их предоставить новые произведения для сборника. Макс Брукс, Дэвид Брин, Кори Доктороу и Джеймс Кори немедленно взяли на себя эту обязанность, а позже к ним присоединились Адриан Чайковски и Сесил Кастеллучи.

Поскольку Харлан использовал книги серии «Опасные видения» для продвижения новых авторов, я предложил ранее не публиковавшимся писателям прислать мне свои рассказы, один из которых затем будет опубликован наряду с произведениями лучших мастеров жанра. Из сотен присланных работ, каждую из которых я прочитал лично, четко выделялась одна – «Двоичная система» от перспективного автора Кайо Хартенбаума. Я полагаю, что его ждет блестящее будущее.

Некоторые писатели отказались участвовать. Харлан был достаточно скандальной фигурой, особенно в последнюю треть своей жизни. Кое-кто решил, что, отдав свои произведения в «ПОВ», они тем самым поддержат наиболее противоречивые темы данной книги и, следовательно, самого Харлана.

2024 год, так же как 1950-е и 1970-е, – опасное время для писателей; им нужно строить свою карьеру, следя за маятником Правых и Левых, и один неверный шаг или слова поддержки в чей-то адрес могут стать фатальной ошибкой. Возможно, сейчас не лучшее время для того, чтобы быть опасным. Так что да, я все понимаю; мне просто жаль, что это так: я бы с удовольствием посмотрел на то, какие «Опасные видения» написали бы эти удивительно талантливые люди.

* * *

Когда были отобраны последние из этих историй, охватывающих пять десятилетий, я решил, что будет забавно написать биографии авторов в настоящем времени, фокусируясь на том, кем они были, сколько им было лет и где они находились в тот момент, когда продали свои истории. Тем самым я поставил несколько поколений писателей на одну доску.

Вот так, 3 390 слов спустя, «Последние опасные видения» наконец появилась на свет. Я горжусь этой книгой. Я горжусь усилиями Харлана, направленными на то, чтобы бросить вызов общественным устоям и раздвигать границы литературы. Я горжусь писателями, которые верили в Харлана более пятидесяти лет, и тех, кто «прибыл на вечеринку» специально для этого события. Я горжусь тем, что Харлан поручил мне довести это дело до конца вместо него. И я горжусь решением Blackstone завершить этот процесс.

Поскольку мое первое эссе о Харлане для этой книги начинается с греческого слова «экзегеза», которое означает «объяснение», логично закончить книгу другим греческим словом – тем, которое появляется в Евангелии от Иоанна (глава 19, стих 28): тетелестай!

Что означает: совершилось. Наконец-то все совершилось.

Сборник «Последние опасные видения» завершен в максимальной степени, и более завершен, чем когда бы то ни было.

Последствия – это последствия, рецензии – это рецензии, шумиха – это шумиха, все остальное – это все остальное. Как и должно быть.

Тетелестай!

Дж. Майкл Стражински

Благодарности

Многие люди потратили время и силы, поддерживая проект «Последние опасные видения», и без них эта книга никогда не была бы закончена. Поэтому я хочу выразить свою благодарность Кэтрин Дреннан, Шэрон Бак, Стефани Уолтерс-Монтгомери, Тимоти Уильямсу и Джейсону Дэвису. Наконец, я от всего сердца благодарю всех писателей, чьи произведения опубликованы в этой книге – тех, кто полвека надеялись на Харлана и на этот проект, потому что любили первого и верили в последний.

Дж. М. С.

О художнике

Иллюстрации для сборника «Последние опасные видения» создал Тим Кирк, давний друг Харлана и автор многих элементов, которые по сей день можно увидеть в «Стране чудес Эллисона». Тим Кирк окончил Университет штата Калифорния, получив диплом магистра в области иллюстрации. Тим работал в парке развлечений Tokyo Disney Sea и в компании Walt Disney. Он обладатель пяти премий «Хьюго» и входит в консультационный совет «Музея научной фантастики и Зала слава» Сиэтла. Он несколько десятилетий ждал, чтобы его работы появились в данном томе; я восхищен его потрясающим терпением и выражаю ему свою признательность.