Глава пятая

Спрайты в лощине

Мы выкурили все веточки. Четвертая отплясывала у нас в спальне – за ней развевалось белое платье и шлейф дыма.

– Где ты их достала, Шестая?

Я зажала веточку в губах и поднесла к ней свечу. Огонь, дым, вдох...

На этот раз я уже не закашлялась.

– Скоро сама с ним познакомишься, – пробормотала я, передавая свечу Второй, затем Третьей, пока Первая делилась с Пятой.

Чуть погодя дым клубился по всей комнате; его подсвечивал лиловый закат, создавая облачную завесу.

– Ого! – благоговейно воскликнула Первая. – Тошноты больше нет. А спать нам не захочется?

Прошлую ночь я глаз не сомкнула, злясь на Родрика Миндашеса.

– Не должно.

Пятая с хищной улыбкой открыла рот и втянула дым, который, усмехаясь, выдула в него Третья. Вторая раскинула руки и ноги на постели и таращилась в потолок.

– А давайте, когда наша служба окончится, так и станем жить, – произнесла она. От нее подобных речей стоило ожидать меньше всего. – Валяться в кровати. Курить. Пить. Есть. Вообще ничего не делать.

– Вообще ничего, – согласилась Третья, поднимая веточку, как кубок с вином.

На середину комнаты вышла Четвертая.

– Если понадобятся деньги – станем работать, а когда наскучит – забавляться с рыцарями или с каждым, кто понравится, но от нас они ничего не получат. Любить мы будем только друг друга. – Она обвела нас взглядом, и мне тут же захотелось увидеть ее глаза, ведь я знала: они широко распахнуты, жарко горят и полны уверенности. – Потому что когда покровы снимут, – она указала за окно на расстилающиеся холмы Траума, – там мы останемся дочерьми Ашлина. Провидицами, вестницами богов – но не настоящими женщинами. Люди будут желать нас, не стремясь познать. – Она обошла комнату. Поцеловала каждую из сестер. – Но мы всегда будем значить друг для друга гораздо больше.

Четвертая подошла ко мне, я отвела ото рта веточку, и она шепнула мне прямо в губы:

– Обещай, что все так и случится.

У меня не было права ничего обещать. Я, как и остальные сестры, знала, что Прорицание – чтение знамений – не влияет на их воплощение. Невозможно предугадать, какой гобелен соткет для нас будущее. И все же я от всего сердца сказала:

– Обещаю, все так и будет.

– И я, и я, – отозвались Провидицы, и наши голоса потонули в дыму.

В дверь постучали.

Четвертая затянулась в последний раз, чтобы расслабиться, встала перед треснувшим зеркалом, пощипала себя за щеки, сжала обеими руками грудь.

– Что ж, злючки. Пора надевать плащи?

Плащи у нас были зимними, из неокрашенной шерсти. Их принес ткач из Беллидина в обмен на Прорицание. Пусть под конец лета в этих плащах было душно и жарко, мы надели их, накинули капюшоны – и Провидицы исчезли: наши платья спрятала тяжелая ткань, лица и покровы растворились в тени.

Пятая хохотнула.

– Мы точно статуи во дворе.

– Помните, – предупредила у самой двери Первая, – не показываем глаз, не называем имен.

Мы спустились по лестнице в облаке дыма и выскользнули в ночь.

Повсюду царила тишина, калитка была на замке, строения погружены во тьму. Горгульи наверняка спали – как и матушка. Лишь ветер шевелил траву своим дыханием.

Шесть рыцарей, что прислонились к стене домика, не издавали ни звука.

Вторая вздрогнула от неожиданности и выругалась. Остальные замерли на пороге, и только Четвертая помчалась к новоприбывшим.

– Кто из вас первым купит мне эля на ярмарке?

Рыцари при виде нее заухмылялись.

– Боги, я ей завидую! – пробормотала Первая. – Вечно не знаю, что сказать этим настырным щеночкам-рыцарям.

– Не все там щеночки.

Даже в темноте я различала лица рыцарей. Среди них были мужчины и женщины, все в доспехах, все взирали на скрытых плащами дев с одинаковым благоговением. Все, кроме высокого парня с тремя золотыми кольцами в ухе, улыбались нам.

Рори, подпирая стену, оглядывал Провидиц. У него не было ни малейшего шанса отличить меня от других – мое лицо скрывалось в тени капюшона, – но, натолкнувшись на меня, его взор тут же замер, и темные глаза с вызовом прищурились.

Я поднесла веточку к губам. Выпустила дым изо рта в небо.

Рори почесал нос средним пальцем.

Вперед вышла Мод. Остальные рыцари расступились, пропуская ее, и я поняла, что она у них за главную.

– Итак, Провидицы, – тихо произнесла она. – У нашей веселой вылазки имеются правила. К каждой из вас приставлен рыцарь. Так что, если мы разделимся, никто не потеряется и не останется без защиты. Не снимайте капюшоны – жители Коулсона и без того любят распустить руки. Никому не говорите, кто вы. – Она помедлила. – Вообще, лучше ни с кем не разговаривайте. Нам точно не нужны слухи, будто рыцари подрывают авторитет вашей матушки.

Она повернулась к своим товарищам.

– А вы – не опозорьтесь. Не пейте лишнего, не играйте в азартные игры и не затевайте драк. Тори, это относится к тебе. Если разделимся, встречаемся у королевского костра. Не спускайте глаз со своей Провидицы и доставьте ее обратно до рассвета.

В отличие от Рори, Мод с трудом отыскала меня в толпе.

– Так пойдет? – многозначительно уточнила она. – Все по договору?

– Да, – я кашлянула, – мы в расчете.

– Ну охренеть, – проворчал у нее за спиной Рори.

Мод со вздохом махнула рукой, подавая сигнал отправляться в путь.

– Постарайтесь повеселиться как следует.

Мы шагали молча, но живо, тела гудели от возбуждения. Мы последовали за Мод вниз по холму к западной стене. Я лишь раз оглянулась на Ашлин: тот, по-прежнему холодный и прекрасный, с осуждением взирал, как мы исчезаем в ночи.

Тропа проходила вдоль лощины, и дорога, что вела от холма Ашлина к бескрайним полям Ярмарки Коулсона, смахивала на глубокий лаз. На склонах росли трава и кустарники, зеленые и полные жизни, а лиственные кроны деревьев пропускали лишь скупые проблески лунного света. Казалось, ступаешь по ожившему туннелю. Полому внутри, цветущему стволу.

В западной стене Ашлина имелось потайное место, которым Провидицы всегда пользовались, когда хотели улизнуть. Оттуда прыгать в лощину внизу было не так высоко.

Меня немного задело, как легко, без всяких указаний, рыцари его отыскали. Они перелезли первыми, а потом поймали Провидиц, которые соскакивали на другую сторону. Я последней вскарабкалась на стену, а затем перебралась через нее.

Мне не требовалось, чтобы меня ловили. И все же я не успела коснуться ногами земли по ту сторону стены – чьи-то руки в латных перчатках обхватили мои бедра.

– Все хорошо? – спросил чей-то голос.

Я ступила на дорогу и обернулась. У рыцаря, который держал меня, были короткие белокурые волосы, а улыбка столь широка, что виделись все его ровные белые зубы.

– Все хорошо, – ответила я, отстраняясь.

– Меня зовут Хамельн Фишер, Провидица. Если ты не против, я буду твоим провожатым.

Кто угодно, лишь бы не Миндашес.

Я опять сказала «хорошо», и мы двинулись дальше.

Совсем скоро из чащи деревьев донеслись шорохи.

Я вздрогнула. И снова – переливчатый хор тихих смеющихся голосов. Гам нарастал, разносясь эхом сквозь буки, папоротники, плющи и заросли крапивы. Я обернулась к Первой.

– Что это?

Высоко в ветвях что-то мелькнуло. Я задрала голову, и капюшон упал с макушки.

Над нами были живые существа. Мелкие и шустрые. Они походили на колибри – с телами, покрытыми яркими переливчатыми перьями. Клювы отсутствовали – лишь трепещущие ноздри-щелочки, тонкие лиловые губы и круглые любопытные глаза. Гибкие руки и ноги были пурпурными, точно цветок лопуха. Существа приоткрыли ротики, и показались ряды светлых заостренных зубов.

Они расселись по листьям и веточкам, рассматривая нас.

– Спрайты, – прошептала Первая, тоже глядя на них.

Некоторые существа спустились из своего убежища среди веток, помедлили, а потом с шипением ринулись на рыцарей, шагавших впереди. Снова и снова бросались они в атаку, и слышно было, как их тельца бьются о доспехи.

Какой-то рыцарь обнажил меч. Одним ударом он сшиб мелкое создание, словно муху. Спрайт свалился на обочину дороги, где и остался лежать, содрогаясь, пока не затих в траве.

Я ахнула.

– Зачем так жестоко? Он же такой крошечный!

– Спрайты – отвратительные твари, – раздался голос прямо у моего уха. Я и забыла про Хамельна. Он шел с другим рыцарем позади нас с Первой и рассматривал спрайтов в ветвях, сжимая рукоять меча. – Существам этих земель доверять нельзя. Никакого милосердия, даже к самым маленьким. Большие или крошечные, прекрасные или жуткие – все спрайты жестоки, и управлять ими невозможно.

– Неправда, – возразила Первая. – Горгульи – тоже спрайты. Только древние, обученные матушками служить собору. Они довольно послушны. – Она взглянула на деревья. – Эти малыши с виду безвредные. Незачем проявлять жестокость.

Рыцари явно были другого мнения.

– При всем уважении, Провидица, ты никогда не бывала в Звенящем Лесу, – сказал тот, что шел позади меня. – Или в Ярых Пиках. – Он мрачно посмотрел на деревья. – Ничего хорошего нет в существах, которые с удовольствием вами отужинают.

Мы прошли мимо упавшего создания, чье маленькое тельце лежало неподвижно, будто спрайт уснул.

Меня вдруг потянуло погладить его ладонью.

– Зря ты его убил. Он прекрасен, даже мертвый.

– Но не так прекрасен, как ты, Провидица, – сказал Хамельн.

Первая фыркнула и оглянулась.

– Разве не тебя я целовала прошлой ночью?

Второй рыцарь рассмеялся.

– Вообще-то, меня. – Он улыбался так же широко, как Хамельн. – Я Дедрик Ланге, из Шехта. Помните?

– Ах... да. Прости, – Первая помахала рукой у него перед носом. – Вы все для меня на одно лицо.

Рыцари переглянулись, словно она сказала нечто забавное, и я поняла: это мы с ней кажемся им слишком неприметными.

Матушка лишает вас имени, лица, одежды, различий и примет – заточает в стенах собора, где вам суждено пить кровь, тонуть и грезить. Осторожнее, Номер Шесть. А то кто-нибудь обвинит вас, что вы тут, на этом богами проклятом холме, слишком уж весело проводите время.

Я тряхнула головой, но голос Рори не умолкал, как бесконечная неотвязная мелодия.

Вы разбираетесь в Вещих богах и их знамениях, учитесь смотреть на всех свысока, но не ведаете, что на самом деле творится в поселениях.

И это время, потраченное на грезы о богах, ты называешь жизнью, Провидица?

– Ты женат? – резко спросила я.

Хамельн рассмеялся, привлекая взгляды.

– Даже не думал...

– Великолепно. – Я повернулась к Первой. – Пойду прогуляюсь недалеко. Не ждите меня.

Ее брови взметнулись над покровом.

– Ты всерьез?

– Всерьез.

Я взяла Хамельна за руку. Он ухмыльнулся и безропотно последовал за мной, мы свернули с дороги в зелень, скрывшись среди деревьев, словно и сами были местными спрайтами.

Провидицы присвистнули нам вслед, а несколько рыцарей захлопали, провожая нас взглядами.

Вряд ли среди них был Рори.

Дорога пропала из виду; я перепрыгнула через папоротник, и вот меня уже прижали спиной к широкому стволу бука. Хамельн швырнул шлем в траву, а я сбросила плащ.

Я поцеловала его в губы, а он ошеломленно замер, охваченный благоговением. Затем наконец сообразил. Жарко ответил, а после принялся целовать мою шею – ощущать чужие губы у себя на коже было странно.

– Я не шутил, – проговорил он, не отрываясь от ласк. – Ты прекрасна. Вчера на Прорицании... – Он сжал мою грудь через платье. – У тебя был бесподобный вид – почти грозный. Я был не в силах отвести взгляд. Никто был не в силах.

Слова приятные, но они, как и прикосновения, не пробудили во мне ничего.

– Помочь снять доспехи?

Он покачал головой.

– Рыцарь не просит даму о помощи.

– Я не против.

Он подхватил мою ногу, забросил себе на бедро и еще крепче прижал меня к дереву.

– Почему ты спрашивала, женат ли я?

– Не хочу ложиться с женатым мужчиной.

– А Провидицы выходят замуж?

А мы выходим?

– По окончании срока службы – если пожелаем. Я как-то об этом не задумывалась...

Хамельн заткнул мне рот поцелуем. Наши языки соприкоснулись. Его оказался теплым, как вечерний воздух.

– Только представь, – прошептал он мне в губы, – жениться на дочери Ашлина.

– Пожалуй, хватит болтовни.

Он негромко рассмеялся, его рука поползла вверх по моей ноге.

– Прости. Я немного не в себе. – Он слегка прикусил мне нижнюю губу. – Дома, в Пиках, никто не поверит, что я трахнул Провидицу.

Слабое возбуждение, которое я чувствовала, покинуло мое тело. Кора дерева за спиной вдруг показалась такой грубой. Латные перчатки на моей коже – ледяными, броня между моих ног – жесткой.

Я резко оттолкнулась от дерева, и Хамельну пришлось ухватиться за ствол, чтобы не упасть.

– Что... – Его ноздри раздулись, зрачки стали огромными в полумраке. – С тобой все хорошо?

– Я думала, что немного веселья мне не повредит, но заблуждалась. – Я расправила помятое платье и снова надела плащ. – Такие развлечения не по мне. Кроме того, – продолжила я холодно, – предпочту казаться грозной, чем стать той, кого ты трахнул в долине.

Хамельн выдавил усмешку.

– Разумеется, можно и так и эдак.

– Неужели ты бы получал наслаждение, зная, что я не разделяю удовольствие?

Тут он наконец умолк, добродетель заглушила страсть. Вид у парня был столь разочарованный, что я почти бросилась извиняться, но потом он спросил:

– А можно хотя бы увидеть твои глаза? Или назови свое имя... Хоть какое-то доказательство, что мы были вместе.

Я оставила его пыхтеть под буком и поспешила обратно на дорогу, где вдали уже манили разноцветные палатки Ярмарки Коулсона.

Глава шестая

Бей что есть мочи

Ярмарка Коулсона оказалась невероятной. Бескрайнее поле усеяли торговые палатки. На противоположной его стороне высилось величественное строение – разумеется, это был замок Лурихт. Королевский замок.

Я обогнала Хамельна на дороге и теперь шагала под разноцветными флагами. На них был начертан девиз поселения:

Есть лишь одно знамение, лишь один успех – один бог для людей – монета.

Под девизом была изображена монета, слишком хорошо мне знакомая. Одна сторона – гладкий камень, другая – шершавая.

Я забыла, что в одиночестве бродить по незнакомым местам рискованно, так зачаровали меня краски, шум, живость Ярмарки. В сравнении с ней собор Ашлин внезапно показался безжизненным, словно погост.

Вдали пылали костры, вокруг них отплясывал народ. Пели скрипки, гремели барабаны, и после каждой пройденной палатки все громче становилось бряканье монет, что падали на прилавки, шлепались о ладони, звенели в карманах.

Монеты, монеты – великое множество монет.

Если верить матушке, Вещие боги были способны обретать плоть и заглядывать в поселения – и как же, наверное, ликовал Ловкий Разбойник, обозревая свои владения. Королевский замок стоял рядом, но царила здесь монета.

– А ну подбрось... Ого! Гладкой стороной вверх. Доброе предзнаменование. Давай еще шелков.

– Ну нет, сумма нечетная. Дурной знак. Снижай цену, не то возьму у другого торговца.

– Не, платить не буду. Монета странно легла. Эдак я и разорюсь еще!

Я бродила по ярмарке, по-прежнему ощущая необъяснимую близость Ашлина, словно очутилась в своем сне на куче золота.

Вдруг впереди показались несколько Провидиц с сопровождающими их рыцарями. Я поспешила к ним, но замерла около палатки поблизости.

Там продавались искусно вырезанные фигурки из белого камня.

– Вы сами их сделали? – восхищенно спросила я торговца.

Пожилой мужичок с шишковатыми пальцами и редеющими волосами на меня даже не глянул.

– С чего бы мне торговать чужим?

– Просто спрашиваю. – Я склонилась, чтобы рассмотреть изделия. Ближе всех ко мне стояла фигурка ребенка, выполненная так тщательно, что резцом были сделаны даже щели между зубами. – Как красиво! Интересно, а это трудно? Работать с камнем?

– Покупать-то собираешься?

– У меня нет денег.

– Ну, тогда будь любезна проваливай прочь, больно уж любопытная. – Наконец он потрудился поднять на меня взгляд. Увидел, как я склоняюсь над его фигурками, – и мгновенно поднес ко мне фонарь. – Воды Ашлина... – пробормотал торговец. – Да это ж Провидица.

Он схватил меня за запястье и стал приплясывать передо мной, пытаясь заглянуть мне под покров.

– Я вовсе не хотел вас прогонять! Поймите, у меня трудные времена. Дело туго идет. – Он облизал губы. – Но если б Провидица зашла в мою лавку, благословила, сказала, что Вещие благоволят... Удача повернулась бы ко мне. – Он понизил голос. – Или хоть дайте взглянуть на ваши глаза. Говорят, именно так боги проникают к вам. Через воду родника, в ваши глаза...

– Это неправда. – Мое сердце лихорадочно билось. – Пустите!

Он меня не отпустил. Вместо этого другой рукой потянулся к моему покрову.

– Пожалуйста, Провидица, мне всего лишь нужен знак...

Но тут его отшвырнуло назад, и он с грохотом повалился на пол своей лавчонки.

За спиной у меня кто-то стоял – я увидела руку в латах. Я обернулась и стукнулась плечом о нагрудник.

Два глаза, непроглядно темные, уставились мне в лицо.

Боги.

Рори не коснулся меча. Он будто даже не злился – и оттого пугал еще больше. Пару мгновений он смотрел на меня, а потом повернулся к торговцу, обошел прилавок и воззрился на упавшего сверху вниз.

– Как думаешь, Мод, – окликнул Рори, – отрубить ему руки или перерезать глотку?

Я повернулась. Позади нас стояла Мод, а рядом с ней – Третья и Пятая, обе держали по кружке эля. Лиц я их не видела, однако, судя по тому, как они снова и снова подносили кружки под капюшоны, пошатываясь от смеха, сестры находили эту суматоху и мое унижение совершенно восхитительными.

– Может, и то и другое? – пожала плечами Мод.

– Молю! – захныкал торговец, сжав пухлые пальцы в замок. – Моя лавка! Провидица предложила...

– Все мы знаем, что она тебе ничего не предлагала, – проговорил Рори, многозначительно глядя на Мод, а потом принял серьезный вид и повернулся ко мне с церемонностью палача перед эшафотом. – Итак, Провидица, что выбираешь – руки, глотку или и то и другое?

– Нет! Ты, паршивец, не надо! Мы просто друг друга не поняли! – Я сорвалась на крик. – Не нужно зверств!

– Конечно, нужно. Он поднял руку на святую Провидицу. – Рори снял с пояса кинжал и наставил на торговца, который уже скулил. – Скажешь что-то напоследок?

От негодования я разинула рот. Я хотела было броситься на защиту несчастного и прикрыть его собой, но тут заметила, что суровая складка в уголке рта Рори дрогнула. Он вовсе не злился – он ухмылялся.

– Да ты! Да ты шутишь?!

Рори глухо хохотнул.

– Ну конечно, дуреха. Решила, что я его прикончу? Прямо тут, у всех на виду? Ты и в самом деле ничего не знаешь ни о рыцарях, ни о Трауме, ни – дай-ка подумать... – вообще ни о чем, верно, Провидица?

Третья и Пятая подавились своим элем.

– Хватит дурачиться, Рори, – укорила его Мод.

Мысль о зверствах внезапно перестала казаться мне столь отвратительной.

– Ты несравненный мерзавец, Родрик Миндашес. Поистине законченный подлец.

Рори с надменным видом крутанул кинжал в воздухе и убрал его за пояс.

– Прошу прощения. Я лишь пытался немного всех повеселить. – Он ткнул дрожащего торговца носком сапога. – Обмолвись хоть словом, что видел ее, и следующий мой визит в твою лавку будет не столь приятным.

Торговец всхлипнул, и Рори вышел из-за прилавка, по пути сшибив одну из фигурок.

Я направилась к Третьей и Пятой, чтобы увести их подальше, но Мод уже сунула монету проходившему мимо разносчику эля и сняла с его подноса кружку. Когда я подошла, она вручила ее мне.

– Не обращай на него внимания. Лучше пей.

Эль был противно теплым, с кислинкой, но зато подействовал сразу. Я отхлебнула побольше, губы защипало, а по животу разлилось легкое покалывание. Эль оказался куда приятнее, чем поцелуй Хамельна.

– Не стоит бродить по Ярмарке в одиночку, – предупредила Мод – само спокойствие. – Где твой сопровождающий?

– Не знаю. – Я вытерла губы тыльной стороной ладони, заглянула в наполовину пустую кружку и снова отхлебнула.

– Но кто из рыцарей был с тобой? – не отставала Мод.

– Ого! – Пятая пихнула Третью локтем. – Кому-то сейчас зададут трепку.

– Она была с Хамельном, – равнодушно произнес Рори, раздобыв эля и себе. – Они отходили в лесок прогуляться.

– Так ты заметил, что я ушла? – Я усмехнулась, не отрываясь от кружки. – Как мило.

– Трудно было не заметить, – резко парировал Рори. – Ты же целое представление устроила.

И тут, несвоевременно, как икота, в проходе между лавками показался Хамельн в сопровождении остальных Провидиц и рыцарей.

– Вот ты где! – крикнула Первая, заметив меня. Она покосилась на Хамельна и усмехнулась. – Быстро вы, однако, управились.

Хамельн побагровел, а затем скрылся за рядом палаток.

Рори осушил свою кружку, швырнул ее на траву и шагнул вслед за ним.

– Эй, постой, – Мод схватила его за руку, – подожди меня.

Она тоже допила эль, и они оба устремились за Хамельном – однако Рори успел склониться ко мне и прошептать на ухо:

– Надеюсь, несмотря на поспешность, он был почтителен.

Я глядела им вслед, а под моим капюшоном полыхало настоящее пламя. И тут же рядом оказалась Первая. Не обращая внимания на мою ярость, она взяла меня под руку.

– Танцевать хочу!

В сопровождении рыцарей мы направились к костру, где играла музыка.

– Знаешь, – сказала я Первой, – похоже, король и его рыцари не так благородны, как мне думалось.

– Вероятно, нет. Все люди не столь благородны, как себе воображают. Даже мы. Даже матушка. – Она провела рукой по ярким знаменам, висевшим у входа в палатки. – Не стоит из-за этого переживать. Рыцари словно падающие звезды, Шестая. Приходят и уходят. А вот мы с тобой, наше сестринство Провидиц, мы как луна. – Она улыбнулась. – Мы вечны.

Моя злость на Рори, моя обида на Хамельна поутихли. «Если я так неприметна, как говорит Родрик Миндашес, – подумала я, глядя на других Провидиц, на их такие же, как у меня, плащи и босые ноги, – то до чего прекрасно быть неприметной вместе с ними».

У костра собрались рыцари. А еще – танцоры. Музыка была повсюду. Музыканты наигрывали быстрый мотив возле пылающего огня в самом центре Ярмарки.

– Ну что? – Первая сжала мне руку. – Потанцуем?

Я замешкалась, опасаясь, что у меня ничего не выйдет. Я буду выглядеть глупо или каким-то образом выдам, что я Провидица. Но ни один ковер не шел в сравнение с травой под босыми ступнями, а песня – зажигательная джига – словно уверяла, что я нужна ей вся без остатка. Победив робость, я дала другим Провидицам увлечь меня к огню и пустилась в пляс.

Танцевали несколько рыцарей, незнакомцы со счастливыми взглядами, но больше всего мне понравилось кружиться с Провидицами. Руки, юбки, босые ноги... Тук-тук-тук – стучало мое сердце в одном ритме с музыкой. Когда мы выписывали смелые пируэты у самых языков пламени, я испытала невиданный подъем духа. Мелькнула мысль: почему? Почему Вещие боги не говорят со мной вот так? В мелодии, в кружении, в грохоте барабана? Не в роднике и грезах, где меня мучает боль и страх, а вот так – свободно и безгранично, когда душа раскрывается и взмывает к небу в порыве восторга.

Музыка все играла, постепенно поток танцующих иссякал, пока не остались только Провидицы. Я вдруг поняла, что у костра приплясывают лишь рыцари да музыканты, словно это наш собственный праздник, куда больше никто не приглашен. Мы выпили еще эля – да смилуйтесь же над нами. Мы, Провидицы, сплелись попарно, взявшись за руки.

– Это куда лучше грез, – сказала Первая, кружась со мной. Я так крепко стиснула ее ладонь, словно приросла к ней. И только когда скрипачи и барабанщики остановились передохнуть, я поняла, как, должно быть, уже поздно – слишком далеко успела укатиться луна по ночному небосводу.

На Ярмарке было полно людей в доспехах – это остальные рыцари присоединились к нам, пока мы танцевали. Они смеялись и пили эль, сбившись в кучки, сидели за шаткими деревянными столами, расставленными тут и там вблизи костра. Мод тоже пришла, а с ней и Хамельн, на чьем подбородке красовался свежий синяк, которого точно не было, когда я его целовала.

Рори тоже оказался неподалеку, он болтал с двумя приятелями и улыбался им такой улыбкой, какой я еще у него не видела – без тени насмешки.

Сердце забилось быстрее.

Заиграла новая песня. То ли от эля, то ли от танцев, то ли от ощущения уединения – на широком пустынном поле остались только мы да рыцари, – но одна за другой Провидицы начали скидывать плащи. Я сбросила свой, и мне показалось, что с плеч упало бремя. Будто я избавилась от старой кожи. Шелк трепетал на ветру, и не один рыцарь издал восхищенный вздох, когда наши платья, белые и невесомые, закружились в танце.

Затем чьи-то пальцы сплелись с моими – новый партнер. Его щеки пылали румянцем, глаза сияли синевой, а рот изгибался в улыбке.

– Станцуешь со мной, Провидица? – спросил король Кастор.

Я взяла руку юного короля, и остальные принялись насвистывать и причмокивать губами.

Король Кастор – Бенджи – двигался на удивление легко, несмотря на свои роскошные доспехи, а его рука на моей талии лежала уверенно. Он либо очень старался не сжимать меня в объятиях слишком сильно, либо просто этого не хотел.

– Понравилась тебе передышка от службы? – поинтересовался он, пока мы кружились и мое платье взметалось вокруг нас.

Больше, чем я готова была признаться.

– Я впервые выбралась оттуда.

– Неужели? Как чудесно. – Король сжал мою руку, и мы закружились лицом к лицу. – Знаю, мой приятель Рори доставил вам немало хлопот. И конечно, ты правильно принудила его сопровождать вас на вечернем гулянье. Он тебе задолжал... Вернее, это я задолжал. – Король рассмеялся, говорил он сбивчиво и путанно. Бенджи явно выпил лишнего. – То есть спасибо, что ты никому не сказала о воде из родника, которую увидела у нас прошлой ночью. – Он крутанул меня. – Я бы хотел объясниться, но, боюсь, ты не поверишь, не увидев собственными глазами... – Бенджи усмехнулся. – Прямо как со знамениями.

Мы сделали последний поворот.

– Я хотел бы вознаградить тебя за твое благоразумие по-своему, – сказал король. – Не хочу, чтобы ты сочла меня неблагодарным.

– Вам стоит волноваться не о том, что я подумаю, король Кастор, а о пяти дурных предзнаменованиях, которые вы получили.

Он рассмеялся – грубовато и по-мальчишески.

Я нахмурилась.

– О, я смеюсь не над тобой – Шестая, верно? – Король ухмыльнулся. – Мне нравится твоя убежденность. Ты грозна! А я ценю это в друзьях.

Он мне не друг, и я так ему и сказала бы, но танец закончился, и король отпустил мои руки.

– Я хочу вознаградить тебя, – повторил он. – Пусть не ради твоего мнения обо мне, но в качестве извинения за грубость Рори. – Он заговорщицки подмигнул мне. – Поиграем немного?

Король прошагал к своим рыцарям, по пути захватив кружку эля, и обратился к ним голосом, что доступен лишь истинно пьяным:

– Послушайте, неблагодарные! Прежде чем вернуть Провидиц в их святилище, предадимся-ка древней забаве, коей развлекались в старину даже самые достойные рыцари. – Он напоказ откашлялся. – Родрик Миндашес. Прошу выйти вперед.

Рыцари присвистнули, заулюлюкали, и Рори, смеясь, вышел к королю. Тембр его голоса согревал душу. Низкий, хриплый и бархатный. Он улыбался – и был до тошноты красив.

Свои усмешки, кажется, он приберегал исключительно для меня.

Король Кастор внезапно приобрел откровенно плутовской вид.

– Не желаешь ли принять вызов, друг мой?

По осанке Рори можно было проследить смену его настроений: раздражение, насмешка, подчеркнутое смирение. Тем временем рыцари, исходя восторгом, принялись колотить оловянными кружками по столу.

– Брось вызов его дару! – выкрикивали они. – Брось вызов его дару!

Провидицы сбились в кучку.

– Что это за бессмыслица? – озадаченно спросила Пятая.

– Разве ты не знаешь? – отозвалась Мод, которая сидела рядом с нами; от танцев ее лоб покрылся капельками пота. – Это один из устоев Траума. У каждого человека в любом поселении есть свой дар. Будь то воинское искусство, смекалка или проворство рук. Вызов, брошенный дару, – это своего рода поединок, испытание твоего мастерства и, что важнее, твоей чести. Только трусы без чести и доблести отказываются принять вызов.

Мод положила руку мне на плечо, словно старая подруга.

– Добродетели рыцарства – это любовь, вера или ратное дело. Рори должен принять вызов одной из своих добродетелей. Если он откажется, рыцари будут гнать его по полю. Голышом.

– Неужели? – Я пристально взглянула на нее. – А если он примет вызов?

– Если проиграет, будет делать все, что Бенджи ему прикажет. А если выиграет... – Мод покачала головой, с улыбкой посмотрев на короля. – Тогда Бенджи придется раздеться и бегать голым вместо него.

– Похоже, это забавная уловка, чтобы со всех снять одежду! – ухмыльнулась Третья.

– Будь благословенно рыцарство. – Четвертая приложила ладони ко рту и крикнула: – Брось вызов его дару!

Рори сложил руки на груди и сказал что-то, чего я не расслышала. Его братья принялись бурно аплодировать.

– Ого! Вызов принят! – Король Кастор вышел на поле. – Что ж, Родрик Миндашес, докажи свой воинский дар. Не верю я, что ты устоишь против трех натисков. Если устоишь, я с радостью признаю поражение, сброшу одежды и завою на луну. Но если ты дрогнешь или тебя собьют с ног, – синий взгляд короля нашел меня в толпе, – ты должен вернуться в Ашлин и пройти обряд Прорицания.

Мод, сидевшая рядом со мной, ухмыльнулась.

– Занятное выйдет представление.

– Он не согласится, – отрезала я. – Слишком открыто показывал свое отвращение к Ашлину, к Вещим богам, к Провидицам. Ко мне.

– Не знаю, – сказала Мод. – Может, он тебя удивит.

– Что же? – Король Кастор жадно отхлебнул из своей кружки. – Будешь раздеваться, Миндашес?

– Три раза не дать сбить себя с ног? – Рори подошел к королю. Шлепнул по его кружке и выбил ее у Бенджи. – Ладно, болван, я принимаю вызов. – Он скрестил руки на груди и широко расставил ноги. – При условии, что я сам выберу нападающих.

По полю снова разнеслись радостные крики.

Король Кастор хлопнул в ладоши, затем потер их.

– Может, у меня уже двоится в глазах, но я все еще в силах сбить тебя с ног.

– Не ты. – Рори повернулся к костру. Посмотрел на нас, Провидиц, выстроившихся в ряд, и прищурился. – Они.

Все взгляды обратились к нам. И тогда я поняла, почему при нашей первой встрече Рори говорил о зрелище. Рыцари уставились на нас точно так же, как вчера, когда я прорицала для короля. Завороженно. В предвкушении чуда.

Они жаждали представления.

– Великолепно! – крикнул король Кастор. – А чтобы сделка была честнее... – Он снял пояс с ближайшего рыцаря и встал за спиной Рори. – Ему свяжут руки.

Мод рассмеялась и неторопливо направилась к королю.

– Жаль, что у тебя с собой нет того молотка и резца, – бросила она мне. – Он просто каменная стена.

Четвертая невероятно воодушевилась.

– Подходите ближе, злючки.

Мы шестеро сбились в кучку, сомкнулись в круг головами.

– Итак, – начала Первая. – Кто собьет его с ног?

– И все это, только чтобы устроить ему Прорицание? Пф-ф! – Третья покачала головой. – Не стоит того.

– Нет уж, давайте поколотим его, – горячо возразила я.

– Согласна. Он вел себя непозволительно грубо с Шестой. Давайте свалим его. – Пятая опустила ладонь себе на грудь. – Но только не я, имейте в виду. Всем известно, что руки – самое красивое во мне.

– Он обидел тебя, Шестая? – Первая хрустнула суставами. – Я попробую. К тому же у меня кровь еще кипит после танцев.

– Мы его даже не знаем, – остерегла Вторая. – Как-то не очень великодушно сбивать его с ног.

– Эй, – возмутилась Четвертая, – не раскисай. Помнишь наш обет? Рыцари – строго для забавы. Они не получат от нас ничего – тем более великодушия. Мы дали святую клятву, окутанную дымом праздноцвета!

Между прочим, этот самый рыцарь нас им и снабдил.

– Ладно, – пробормотала Вторая. – Давайте, наваляйте ему.

Третья усмехнулась.

– Кажется, мы еще так быстро ни о чем не договаривались без короткой соломинки. Первая, Четвертая, Шестая – вы готовы?

Мы переглянулись. Кивнули.

– Уложим его!

Наш круг распался. Рыцари приветствовали нас одобрительными криками, и наконец мы с Первой и Четвертой вышли вперед. Толпа вновь и вновь била кружками по столам, дружно грохоча – бам, бам, бам – новый барабанный бой, зовущий к схватке.

Рори смерил нас взглядом, затем повернулся к ухмыляющемуся королю Кастору.

– Кто начнет?

Король указал пальцем.

– Самая высокая.

Первая размяла плечи.

– Он был ранен, – прошептала я ей на ухо. – Ребра слева.

– А ты-то почем знаешь?

– Верь мне, – тихо сказала я. – Ребра слева. Бей. Сильно.

Она отошла от огня и ступила на поле.

Рыцари при виде нее еще яростнее заколотили кружками. Рори выпрямился, его черные глаза прищурились.

– Только не поранься, Провидица...

Первая врезала ногой по его доспехам слева.

Из-за грохота, который подняли рыцари своими криками и стуком кружек, невозможно было разобрать, охнул ли Рори. Он скривился, зажмурил глаза, на скулах вздулись желваки.

Но ноги твердо стояли на земле.

– Удар! – прокричал король, перекрывая шум. – И какой удар! Выдержишь еще два, Рори?

Тот втянул воздух и выдохнул носом.

– Почти ничего не почувствовал.

Первая легко пожала плечами и подскочила ко мне.

– Это было на удивление приятно.

Король снова наставил на нас подрагивающий палец.

– Теперь красотка!

Взгляд Рори прикипел ко мне. Но палец короля, как и взоры прочих рыцарей, указывал на Четвертую.

Та усмехнулась.

– Испытаем новую тактику. – Четвертая подошла к Рори. Обхватила его лицо ладонями. И поцеловала прямо в губы.

Я забыла, как дышать.

Рыцари и до того буйствовали – теперь же шум поистине оглушал. Четвертая поцеловала Рори глубже, прижимаясь к нему, но тот стоял так непоколебимо, что было неясно – дышит ли он еще.

Его ноги не сдвинулись с места.

Четвертая вовсе не спешила отстраниться.

– Хм, – произнесла она, проведя пальцем по своим губам. – Обычно этот прием помогает. Ты еще пожалеешь, что ничего не вышло. – Она обернулась с многозначительной улыбкой. – Теперь ее очередь.

Взгляд Рори взметнулся и замер на моем покрове. Возникло чувство, похожее на хмель от эля или веточек, – все тело будто тихо загудело.

Бам, бам, бам – колотили кружки. Четвертая отступила, и король Кастор снова нацелил палец, подзывая меня.

– Моя Провидица, – произнес он заплетающимся языком. – Настал твой час.

Сестры подтолкнули меня вперед. Когда я вышла на поле, рыцари завопили от восторга.

Рори не сводил с меня глаз, его нижняя губа все еще блестела от поцелуя Четвертой.

– Кажется, ты взволнована, Номер Шесть.

Я молча встала напротив него. С заведенными за спину руками его плечи казались еще шире. Но, как и прошлой ночью, он не выпрямлялся во весь рост. Напротив, слегка ссутулился, приняв ленивую позу, только глаза пристально и угрожающе смотрели на меня.

– Кстати, молодец, что подсказала ей, куда бить. – Он цокнул. – Моя любовь к Провидицам растет с каждым мигом.

– Уложи его! – выкрикнул сбоку король Кастор, и Мод тут же вознаградила сюзерена оплеухой.

Рори наклонился вперед.

– Давай же, – прошептал он. – Бей в бок. Бей в мое слабое место. Бей что есть мочи.

– Если я дам тебе победить, – выпалила я, – ты не приедешь в Ашлин для Прорицания. Я никогда больше тебя не увижу. Это уже победа сама по себе.

– Дашь... мне... победить. – Уголки его губ поползли вверх. – Ты и правда взволнована. С чего бы это, Провидица? Неужели тоже хочешь меня поцеловать?

– Предпочту уложить тебя на лопатки.

– Жду не дожду...

Я ринулась вперед.

Он и вправду был точно стена. Стена, которая насмехалась надо мной и унижала. Но даже без молотка и резца...

Я умела управляться с каменными стенами.

Согнув колени, я обхватила Рори за талию. Бедра задрожали, и я зажмурилась. Мерзавец оказался неимоверно тяжел.

Мышцы трепетали от напряжения, я стиснула зубы и поднатужилась. Подняла Родрика Миндашеса с земли. Сделала шаг вперед.

И рухнула вместе с ним на траву.

Вопли Провидиц и рыцарей прорезали воздух – ликующие крики, аплодисменты и стук кружек по столам слились в оглушительный гром. Я сидела сверху на Рори, упершись ладонями в траву по обе стороны от его бедер. С зажатыми за спиной руками он мог лишь беспомощно лежать подо мной.

– Видишь? – поддела я. Мы оба тяжело дышали. – Я тоже умею веселиться.

За его насмешкой опять проглянуло нечто иное, и на сей раз ярче прежнего. Он уставился на меня широко распахнутыми, черными, как чернила, глазами, будто не в силах до конца осознать случившееся – что его так основательно и публично унизили, – и вгляделся в мой покров. Но ничего за ним не нашел.

– Ты сущее наказание! – Он застонал, переведя взгляд на мои губы. – Разве не проще было просто поцеловать меня?

– И лишить себя подобного удовольствия?

Он улыбнулся, чем поразил нас обоих.

Первая и Четвертая подняли меня с него. Рыцари окружили нас – повсюду звучали музыка и аплодисменты. Когда я в последний раз взглянула на Рори, то ощутила себя самим собором Ашлин – холодной, прекрасной и осуждающей.

– Увидимся у родника.

Глава седьмая

Мотылек

Небо уже полыхало розовым, когда я, облаченная в ритуальное одеяние, шагала по дорожке. Остальные Провидицы еще спали. Мы вернулись с Ярмарки Коулсона под утро, с грязными и гудящими от танцев ногами, но я не сомкнула глаз.

Мне надлежало быть в соборе.

Легкомыслие прошлой ночи испарилось. Единственной музыкой, что пела во мне теперь, был звук моих собственных шагов.

– Я все еще не постиг, зачем ты подняла меня так рано, Бартоломью, – ворчал шедший рядом со мной нетопырь. – Тебе ведомо, как я дорожу своим сном. Если от изнеможения я буду груб весь день, то не несу за это ответа.

Чуть ранее я прокралась в его жилище, положила руку на плечо и растолкала. Он завопил так громко, что задрожали ставни; остальные горгульи, бурча и ворочаясь, наблюдали, как я тащу нетопыря на улицу.

– Мне нужна твоя помощь, – сказала я. – С Прорицанием.

Двери собора Ашлин были заперты – будто захлопнулась темная, зияющая пасть. Я распахнула их, петли заскрипели – протяжнее и громче, чем вопль горгульи.

Мы прошагали по коврам в погруженный во мрак притвор и принялись ждать Рори.

– Любопытно, – произнес истукан, – где же матушка? Разве она не всегда следит за Прорицаниями?

Я заломила руки под складками своего одеяния.

– Я договорилась об этом Прорицании при не совсем обычных обстоятельствах. Не стоит сообщать матушке.

Я думала, он меня отчитает. Возможно, даже задерет нос и удалится прочь. Но нетопырь лишь фыркнул и плюхнулся в одно из крепких кресел орехового дерева.

– Ну и хорошо. Порой, Бартоломью, она кажется сущей стервой.

– Горгулья!

– Я лишь изрек то, что лежит на сердце. Кто обвинит меня за это?

– Например, сама матушка. – Я скрыла улыбку – настроение у него, кажется, улучшилось. Он смотрел, как я расхаживаю по притвору.

– Хочешь, я расскажу тебе историю?

Я замерла.

– Что?

– Когда Провидицы больны или встревожены перед Прорицанием, вы рассказываете друг другу истории о том, что совершите, покинув Ашлин.

– Не знала, что горгульи нас слушают.

– Я слышу и замечаю многое, Бартоломью. Я самое наблюдательное создание из известных мне.

– Бессмысленная затея с твоей стороны – рассказывать мне о жизни за пределами Ашлина.

– Почему?

– Потому что ты никогда не жил за его стенами. И никогда не будешь там жить.

Он нахмурился, словно прежде не задумывался об этом.

– Как и ты.

– Но я уйду. Мы все уходим. Наш срок службы закончится, матушка приведет новых сирот, чтобы прорицали вместо нас. Ты ведь сам знаешь.

– Знаю.

Ничего себе. Да он огорчился. Нижняя губа задрожала, и кончики крыльев – тоже. Нетопырь сжал кулаки и закрыл ими глаза. Я задумалась – неужели бедняга так же печалится каждые десять лет, когда уходят старые Провидицы и появляются новые? Произошла смена караула – и он уже заливается слезами.

– Ну все, все. – Я присела в кресло с ним рядом. – Расскажи мне историю.

Он молчал, упрямец. Но потом тихо начал:

– Рассказать историю – значит, чуточку солгать, верно? Я знаю лишь одну историю... С трагическим началом и безрадостной, бесконечной серединой.

Он перестал всхлипывать, повисло тягостное молчание. Небо уже светлело, птицы возвещали о наступлении дня.

– Я велела Миндашесу встретиться со мной здесь на рассвете. – Я в ярости выковыривала грязь из-под ногтя. – Думала, он захочет поскорее отбыть наказание и освободиться от своих обещаний.

– Что за наказание?

– Я опрокинула его на землю, и теперь он должен пройти Прорицание.

– Легко обделался.

Я сморщила нос.

– Надо говорить «легко отделался».

Истукан не обратил на мои слова внимания.

– Сам-то он тяжелый?

– Как конь, негодяй эдакий.

– Тебе не доводилось поднимать коней, Бартоломью.

– Нет. Зато я подняла множество камней. Я же вытащила тебя из той норы у западной стены, помнишь? – намекнула я. Он тогда жаловался на грызунов-вредителей, угодил ногой в яму в земле и расхныкался там. Я изо всех сил, кряхтя и постанывая, старалась его освободить, а когда наконец добилась успеха, он разобиделся еще больше.

– Что-то я такого не припоминаю. – Нетопырь соскочил с кресла на пол. – Что ж, раз он опаздывает, пойду-ка я займусь своими обязанностями. Хотя, конечно, возиться с тобой – тоже та еще работенка.

Он заковылял по нефу, но замер в конце ковровой дорожки. Его скрипучий голос стал тихим – совсем как у ребенка.

– Когда-нибудь я расскажу тебе свою историю, Бартоломью. Вот бы мы жили в одной из тех сказок, что ты рассказываешь Провидицам. Тогда бы все сложилось иначе – для тебя и для меня.

С этими словами нетопырь скрылся, оставив, как это часто бывало, меня раздумывать над тем, что же он имел в виду.

В распахнутую дверь собора проникал свет восходящего солнца. Я уставилась на свои босые ноги, переплела пальцы на коленях, сминая тонкий шелк священного одеяния. Не в силах усидеть на месте, встала, потрясла одной ступней, другой, потом руками, пытаясь выплеснуть из себя предвкушение, как мыльную воду из ведра.

– Волнуешься, Провидица? – спросил голос позади. – Мне стоит поберечь сапоги?

По загривку побежал холодок. Я не стала оборачиваться.

– Удивлена, что ты вообще сдержал слово и явился.

– Счастлив тебя разочаровать.

– Если не возражаешь, Миндашес, нам лучше не разговаривать. Я устала, – проговорила я. Его взгляд жег мне спину.

– Кто хочешь устанет, доведись ему жить под гнетом этих стен.

Я обернулась. Позади меня, широко расставив ноги и сцепив руки за спиной, стоял закованный в доспехи Рори – словно образец воина. Следы угля вокруг его глаз размазались, будто он тер их, но сам взгляд был непоколебим. По морщинам у него на лбу – глубоким, недовольным заломам – я поняла, что ему здесь так же неприятно находиться, как и мне.

– Почему ты стал рыцарем, обязанным чтить Вещих богов, – спросила я, – если даже не веришь в них?

– Я верю в Вещих богов ничуть не меньше твоего. – На скулах у него заиграли желваки. – Просто не доверяю им.

От алтаря донесся голос нетопыря.

– Если вы желаете совершить Прорицание до того, как стер... простите... до того, как заявится матушка, советую поторопиться.

Я направилась вперед по проходу. Мой помощник стоял на своем обычном месте с крайне самодовольным видом, выпятив грудь колесом. Он подал мне лапу, помогая забраться в купель.

Вода была холодной, ее затхлая сладость душила. Рори стоял напротив горгульи, уже не вытянувшись по-воински, а ссутулившись, и разве что не закатывал глаза.

– Что ты желаешь узнать из грез Провидицы? – спросила я его, старательно подражая решительному тону матушки.

Он фыркнул.

– Нечего тут узнавать.

Вот дурень!

– Ладно. Ох... – У меня екнуло сердце. – Проклятье! Я забыла нож.

Послышалось фырканье горгульи.

– Это уже само по себе дурное предзнаменование.

Взгляд Рори забегал между нами.

– Что-то не так?

– Мне нужна твоя кровь, болван.

– Это же просто часть представления?

– Если это важно для меня, то это не просто представление.

Рори замер. Он медленно поднес руку ко рту и прикусил подушечку большого пальца.

На коже расплылось алое пятно. Рори посмотрел на свой окровавленный палец, затем – на мои губы.

– Хватит?

– Сойдет. – Нетопырь взмахнул лапой. – Продолжай.

Но Рори медлил. Он ждал. Когда до меня наконец дошло, почему вода в роднике перестала казаться такой холодной.

Позволение. Вот чего он от меня ждал.

Я кивнула на его окровавленный палец.

– Давай же.

Рори нахмурился, меж бровей залегла складка. Он протянул руку, я взяла ее – его кожа на ощупь была шершавой и теплой – и поднесла ко рту.

– Какое имя, обагренное кровью, ты назовешь Вещим богам? – прошептала я.

– Меня зовут Родрик Миндашес. – С поразительной нежностью Рори прижал окровавленный палец к моим губам. Шумно выдохнул, и гулкое эхо пронеслось под сводами собора. – А тебя?

Шершавый палец скользнул по моим нижним зубам. На вкус – соль и медь, но крови было так мало, что я не стала глотать. Рори коснулся кончика моего языка, побуждая к ответу, который так и просился наружу. Я чуть не сказала – Сибил, имя, что таилось во мне, будто древний камень на дне глубокого, темного колодца. Когда-то меня звали Сибил Деллинг.

Но я промолчала. Вместо этого я погрузилась в воду. Устремила взгляд на витражи над головой.

– Я готова, горгулья.

Каменный истукан улыбнулся. Помедлил.

– К чему готова, дорогая моя?

– Утопи меня.

Его улыбка исчезла.

– Это может совершить лишь матушка.

– Потому я и попросила тебя ее заменить.

– Нет. Я не стану. Возможно, тот негодяй согласится...

– Нет! – Голос Рори хлыстом прорезал тишину собора.

– Горгулья! – прикрикнула я. – Ты годами на это смотрел. Послушайся хотя бы раз.

Он задрожал, но все же подчинился. Истукан медленно возложил каменную лапу мне на ключицу. Матушка на его месте произнесла бы положенные слова: «Да будешь ты свидетелем чудес Вещих богов. Учеником их пророчеств. Лишь гостем, что стоит у врат их величия».

Но он только печально сказал:

– Жаль, что все не сложилось иначе. – И погрузил меня в родник. Когда я взглянула наверх сквозь мутную воду, облик Рори пошел рябью. Он поджал губы, в темных глазах мелькнуло что-то, похожее на тревогу.

Я захлебнулась водой. Забилась в роднике. Мучительная боль поглотила меня, затем я поглотила ее, пока не осталось ничего, ничего...

Кроме грез.

Я стояла обнаженная в том бледном, пограничном пространстве, что походило на Ашлин, но им не было. Я смотрела на свои руки, ступни, грудь, живот и, по обыкновению, дивилась тому, как вся эта боль умещалась во мне.

Я ждала.

Ждала.

– Я здесь, – окликнула я.

В ответ донеслось лишь мое собственное эхо – слабое и по-детски беззащитное в здешней пустоте.

Я попробовала снова.

– Я пришла, чтобы совершить Прорицание для Родрика Миндашеса.

Ничего.

Я неуверенно шагнула вперед. Воздух – и камни под моими ногами – были той же температуры, что и моя кожа, словно я ступала по бескрайней бледной утробе.

Я осторожно пошла дальше. Куда – не представляла. Где-то в глубине сознания я понимала, что должна бы встревожиться – ведь я не упала в видение, не узрела каменных реликвий, знамений Вещих богов. Но мной овладело странное спокойствие, и я безмятежно отправилась дальше сквозь тусклый белый свет.

Откуда-то высоко сверху донеслись голоса. Горгулья, Рори – но они сливались в неразборчивый гул.

– Я не слышу вас, – сказала я, и искаженное эхо вернулось ко мне.

«Я не слышу вас, – передразнило оно. – Я не слышу вас!»

Краем глаза я заметила мелькнувшую тень. Обернулась.

Ничего. Я шла, и пол под ногами холодел. Темнел. Впереди свет сиял уже не так ярко. Чем дальше я уходила, тем мрачнее становилось пространство вокруг, пока свет не погас совсем, и вот наконец я оказалась во тьме.

Воздух теперь был холодным. Настолько холодным, что мое дыхание превращалось в пар. Я уже собиралась позвать снова, как сбоку что-то мелькнуло. Я обернулась.

И замерла.

Он выпорхнул из темноты, трепеща нежными крыльями. Он не издавал ни звука – даже малейшего шороха – и, рассекая мрак широкими кругами, подбирался все ближе и ближе ко мне.

Бледный изящный мотылек.

Он подлетел и завис надо мной. Затем беззвучно опустился мне на лицо и пополз вверх – на мой покров.

Я зажмурилась. Задрожала.

Мотылек вышагивал по моему покрову, цепляясь лапками за ткань. Он был таким крошечным, совсем слабым, но терпеливым. Мотылек порхал взад-вперед у меня над глазами, теребя, поддевая повязку, и вдруг...

Я ощутила, как она спадает. Когда я открыла глаза, то смотрела уже не сквозь газовую ткань, а сквозь тонкие, с прожилками, крылья мотылька.

Тьма вокруг изменилась. Мир за крыльями мотылька наполнился красками, и у меня перехватило дыхание. Я словно парила птицей над всем Траумом, передо мной предстали уголки, которых я прежде не видела, все пять поселений королевства. Вот горная гряда Ярых Пиков, вот оживленные улицы Шехта, вот желтые березы Звенящего Леса, вот покрытые розовыми цветами Утесы Беллидина. Как ярок был Траум, как безупречен, словно красота его была вечной. Словно ему не может прийти конец. А потом...

Ашлин.

Одинокий и серый, он возвышался на холме за своей стеной и смотрел на меня глазами из витражей. Только теперь пять статуй во дворе были не каменными.

Они обернулись людьми, и каждый из них держал в руках собственную реликвию.

Монету.

Чернильницу.

Весло.

Колокольчик.

Грузи́ло.

У входа в собор стояла шестая фигура; голову ее, как и у остальных, скрывал капюшон. У нее не было каменной реликвии – ее ладони оказались пусты, а руки раскинуты широко, она словно манила меня к себе. Словно ее реликвией был сам Ашлин.

Видение за крыльями мотылька заколебалось. Исчезло. Теперь передо мной предстал храм изнутри. Неф, скамьи и витражи.

Мрачный, источающий зловоние родник.

Мотылек взмахнул крыльями, и я начала различать в воде лица.

Матушку с покровом на глазах и горгулий. Мужей в доспехах и с коронами – должно быть, королей прошлого. Полчища жителей Траума, выстроившиеся у подножия холма в ожидании Прорицания.

Я увидела Провидиц. Юных дев с тонкими покровами на глаза. Затем мотылек взмахнул крыльями снова, и лица Провидиц, их руки, ноги, тела – исказились. Скривились, изломались, приняли ужасающие, уродливые формы. Они кричали, мучаясь от боли, голоса их были подобны ветру – протяжному, скорбному и безжалостному.

Я прикрыла рот ладонью.

– Прошу, хватит!

Они исчезли, а с ними и видение родника. Я снова осталась одна в темноте. Мотылек махал крыльями у меня перед глазами, обдавая лицо потоками воздуха.

И тогда мое тело пронзила боль, какой я не знала прежде. Словно я опять тонула, но в тысячу раз хуже. Боль неизбывная. Всепроникающая. Абсолютная.

– Мечи и доспехи, – прозвучал голос, – ничто перед камнем.

Я рванулась, задыхаясь.

Я лежала на церковной скамье, высоко на стене в окне-розетке еще светилась заря. Рори исчез. Рядом – только горгулья.

– Весьма любопытно, Бартоломью, – задумчиво промолвил нетопырь, который наблюдал за мной. – Весьма любопытно.

– Что случилось? Разве... – Я прикоснулась рукой к покрову – тот промок, но по-прежнему оберегал мои глаза. – Что ты слышал?

– Ровным счетом ничего.

– Я не говорила?

Он медленно моргнул.

– Возможно, Вещие боги отвратили от тебя свой лик.

– Где Миндашес?

– За ним приехали король и рыцари. Должен признаться, это такое облегчение. – Он содрогнулся. – Есть в рыцарях, в их неотступном яростном стремлении к добродетели, нечто поистине омерзительное...

Дальше я не слушала – побежала прочь из собора, едва сдерживая тошноту. Спотыкаясь, неслась по ковру, по щебню во дворе, по траве. Я домчалась до яблоневого сада, а затем оказалась у стены.

Там, наверху, белыми свечами на фоне синего неба, стояли Провидицы. Они обернулись, почуяв мое приближение, и Первая с Четвертой помогли мне подняться.

Я не спросила, почему они не в постели. Я знала – Провидицы пришли посмотреть.

Королевский кортеж уже спустился до середины холма. Я вглядывалась в сверкающие доспехи, искала, искала...

Вот! Впереди, скачет между королем Кастором и Мод. Темные волосы. Широкие плечи...

Рори.

Он обернулся, сурово хмурясь, и посмотрел на собор позади. Глянул на стену и Провидиц. Нашел меня, и его взгляд застыл, а складка между бровями стала еще глубже.

Вероятно, я могла бы позвать его назад. Спросить, что он знает о шестом Вещем боге – Мотыльке – и почему тот посетил мои грезы.

Но Рори уже отвернулся, пришпорил коня и поскакал прочь, затем дорога совершила поворот, и рыцарь скрылся в зелени.

– Какие чудесные дни они нам подарили, – произнесла Четвертая, чьи черные локоны развевались на ветру.

– Почти что стоят бессонных ночей, – пробормотала Третья, зевнув. – Почти.

– А что насчет твоего рыцаря? – Первая положила руку мне на плечо. – Занятным вышло пророчество?

Мотылек. Ожившие статуи во дворе. Искореженные, стонущие Провидицы.

– Я... – слова застряли у меня в горле, – не знаю. Я не сумела прочесть знамения.

Брови Первой поползли вверх. Я попыталась отшутиться.

– Зря время потратила.

Я молилась, чтобы так оно и было. Чтобы сон о Мотыльке не значил ничего – чтобы жизнь вернулась в привычную колею, как всегда бывало после Прорицания. Я снова возьмусь за молот и резец, буду присматривать за стеной и грезить вместе с остальными, пока наша служба не подойдет к концу. Мы попрощаемся с Ашлином, и я забуду о Родрике Миндашесе, его непочтительности, его дурацких веточках, его насмешках. Все это обратится в ничто, станет лишь дурным воспоминанием.

Всего-навсего жутким сном.

Но жизнь не вернулась в привычную колею. Я поняла это в тот же миг, когда пробудилась на следующее утро. В доме Провидиц было холоднее обычного и тише. А Четвертая – живая, решительная Четвертая...

Пропала.

Глава восьмая

Пропала

Горгулья-нетопырь завороженно склонился к цветку маргаритки. Сорвал его. Воздел лапу к громаде Ашлина и уставился на лепестки.

– Чьи замыслы сложнее воплотить, – задумчиво спросил он, – людей, что стремятся дотянуться до богов, или богов, что желают снизойти к людям?

Я ударила молотком по куску гранита.

– Что эти замыслы перед премудростью женщин, способных достичь и того и другого?

Бах! – мой молот снова опустился на гранит. Краем глаза я видела, как на бельевой веревке полощутся на ветру одеяния Провидиц. Я обошла по кругу весь Ашлин, держась у стены и притворяясь, будто выискиваю треснувшие камни, но на самом деле я вглядывалась в траву в поисках малейшего следа, который указал бы, куда пошла Четвертая. Я пробралась сквозь заросли травы и паутины, побывала у всех каменных строений на холме – даже возле хижины без окон – под вой ветра, что бушевал вокруг.

Я не нашла ничего и снова очутилась у бельевой веревки, откуда и начала.

– Она не сбежала бы не попрощавшись, – в сотый раз сказала я, – дала бы какой-то знак.

– Может, она его и дала, – пробормотал нетопырь, – знаки ведь можно прочесть по-разному.

Глаза бы не испортить, так часто я их закатывала. Он не отходил от меня все утро, этот истукан. После исчезновения Четвертой матушка ради безопасности приставила к каждой Провидице по горгулье и даже отослала из собора на поиски пропавшей горгулью-кошку. Больше настоятельница ничего не предпринимала, и это было странно. Прорицания шли своим чередом.

Но меня это не устраивало.

Я снова ударила молотком, камень треснул.

– Ты сказал бы мне, если бы знал, куда она исчезла? Ну, Четвертая...

– Почем мне знать? И зачем рассказывать? – Он сморщил нос, потом разинул каменную пасть и забросил туда цветок. – О чем мы, собственно, говорим?

Молоток соскользнул и задел большой палец.

– От тебя никакого толку, – проворчала я.

Мои слова, а может, и вкус цветка привели горгулью в мрачное настроение, которое не покидало его весь день. Я работала у стены, грезила в соборе и избавилась от каменного взгляда истукана, лишь когда он покинул меня у дома Провидиц на закате.

Я бросилась наверх; остальные Провидицы собрались в нашей комнате. Они спорили.

– Плутовка увязалась за рыцарями, – заявила Вторая, уперев руки в бока. – Хоть бы службу свою до конца исполнила, а теперь мы за нее будем отдуваться. Такая уж она, Четвертая!

– Она не ушла бы, не попрощавшись с нами! – воскликнула Пятая. – Она на такое не способна.

– Способна – может, решила, что кто-то из нас наябедничает матушке? – парировала Первая, вызывающе вздернув нос и посмотрев на Вторую.

Та поджала губы.

– Зря ты так. Четвертая словно сестра нам.

– Она и есть сестра, – отрезала Третья, чей обычно ровный голос дрожал. – И не важно, рассказали бы мы матушке или нет – той явно все равно. Отправила на поиски одну жалкую горгулью! Нужно самим пойти и поискать ее. Она не могла уйти далеко.

Я думала, Вторая или Пятая не согласятся. Но Провидицы стояли тихо, и в их мрачном молчании сквозила невысказанная решимость.

– Завтра ночью, – сказала я. – Если она не вернется к завтрашнему вечеру, ночью мы улизнем – обыщем дорогу в лощине и Ярмарку Коулсона, а к утру проберемся обратно.

– Можно даже сходить в замок Лурихт и попросить помощи, – предложила Третья.

– Решено. – Первая протянула руки, а мы, Провидицы, взялись за них, образовав круг, который без Четвертой казался слишком тесным. – Завтра. Выходим с наступлением темноты.

Нам не довелось добраться ни до Ярмарки Коулсона, ни до замка Лурихт. Промучившись весь день, мы совершили Прорицания для торговцев, лордов и простого люда, что явились за помощью в Ашлин. Измотанные, но не потерявшие решимости, мы, Провидицы, поужинали в общей трапезной. Затем, едва солнце начало клониться к закату, притворились, будто пошли спать. Дождались в нашем доме, пока тьма сгустится. Прокрались к двери.

И обнаружили, что та заперта.

На следующее утро воздух стал еще холоднее. Я села на своей постели, осмотрела комнату и едва сдержала крик.

Пропала Вторая.

Я лежала в роднике.

Какая-то крестьянка заплатила матушке двадцать четыре монеты серебром, чтобы узнать свое будущее. Я едва разглядела ее лицо. Я облачилась в священное одеяние, вошла в воду, ощутила на губах вкус крови, погрузилась на дно и провалилась в грезы. Прочла знамения монеты, чернильницы, весла, колокольчика, грузила.

Все мои мысли были о Четвертой и Второй, о моем собственном ужасном видении с Мотыльком.

О Провидицах, кричащих от мучительной боли.

Спустя несколько часов я постучала в дверь дома матушки. Ответа не последовало.

Я обшарила весь холм. Искала повсюду и наконец снова оказалась у собора.

Она была у алтаря – бледное пятно в темноте. Сгорбившись на четвереньках, матушка склонилась над родником, вокруг витал знакомый запах. Сладковатый, затхлый, гнилостный.

Послышался плеск воды.

– Матушка?

Она замерла и медленно выпрямилась. Повернулась ко мне.

– Простите, что беспокою вас. Хотела с вами поговорить.

– Ты никогда меня не беспокоишь, Шестая. – Матушка вышла в проход и направилась в мою сторону, подзывая к себе жестом. Приобняла меня за плечи и повела к выходу из собора. – Идем.

В тишине мы дошли до ее коттеджа. В маленькой гостиной пахло розами, у распахнутого окна курился фимиам, и длинная струйка дыма служила единственным украшением в этой скромной комнате, если не считать двух деревянных кресел у камина.

Я была здесь лишь раз – в детстве, когда матушка вручила мне молоток и резец с той нежностью, с какой мать дарит подарок собственному ребенку.

«Я всегда вручаю их своей лучшей Провидице, – сказала она, погладив меня по щеке. – Посмотрим, что ты из них сотворишь... или что они сотворят из тебя».

Сейчас она заговорила со мной так же ласково, как и тогда.

– Присядь рядом, Шестая.

Мы уселись в кресла, те скрипнули под нами. Матушка взяла меня за руку; шелк ее перчатки был куда нежнее моей огрубевшей ладони. Ощущение мне понравилось.

– Ты пришла из-за беглянок.

– В том-то и дело, матушка. Я не верю, что они сбежали.

Свет от огня бросал на нее длинные тени. Она тронула вырез своего белого платья, словно поправляя ожерелье.

– Что же тогда? Их похитили?

– Не знаю. Просто... – Меня охватило отчаяние. – Боюсь, случилось нечто ужасное.

– Тш-ш-ш. – Она ласково погладила меня по голове. – Страх – не компас, что указывает направление, дитя. Не позволяй ему себя вести. Лишь Вещие боги и их знамения – единственная истинная мера грядущего.

– Знаю, матушка. Но накануне исчезновения Четвертой мне привиделась странная греза. Там не было обычных каменных реликвий. – Я набрала воздуха в грудь. – Там был Мотылек.

Матушка долго не отвечала, в комнате слышался лишь треск горящих поленьев.

– Мотылек.

Я описала свой сон. Каким ярким казался Траум сквозь крылья Мотылька. Как во дворе ожили статуи. Как я заглянула в родник и увидела в воде ее саму, матушку и горгулий.

Как страдали Провидицы. Как они были искорежены. Их мучительные стоны.

Матушка сидела недвижимо и слушала меня.

– Мотылек – шестой Вещий бог – это вестник смерти, верно? – Мое сердце бешено колотилось. Я отчаянно хотела, чтобы она меня обняла. – Я боюсь, матушка. Боюсь, происходит нечто ужасное.

Она повернула голову к огню. Медленно высвободила из моей хватки руку.

– Для кого ты совершила это Прорицание?

– Для рыцаря. – Я сглотнула. – Мне помог горгулья-нетопырь.

– Понимаю. Он внес положенную плату, этот рыцарь?

– Не совсем.

– Значит, ты договорилась с ним сама. Без моего ведома. Прорицала без меня. – Ее голос стал тише. – Возможно, ты сочла меня лишней.

– Вовсе нет, матушка.

Она издала тихий смешок.

– Думаешь, что я ничего не замечаю? Что не знаю о вашей вылазке на Ярмарку Коулсона? Или что не вижу, как ты прорицаешь вдвое больше остальных Провидиц? Ты воюешь сама с собой, Шестая. Всегда считаешь себя сильнее других, лучше других – и жертвуешь собой ради них. – Она покачала головой, и ее покров дрогнул. – Но я знаю тебя, дитя мое, ты особенная. Знаю, что в глубине души ты затаила на них обиду, ведь ты желаешь быть хотя бы наполовину такой же отважной, как они.

Матушка вздохнула и подалась вперед, взяла меня за подбородок.

– Я понимаю, что это значит. Если Провидицы сбежали не попрощавшись, то вся твоя любовь, обида и самопожертвование были напрасны. Ясно, почему все в тебе протестует, почему ты решила, будто их исчезновение означает нечто ужасное. – Она отпустила мой подбородок и отстранилась. – Но это не так. Они ушли, и их заменят, когда приедут новые сироты. А теперь иди. Отдохни. Вид у тебя очень усталый.

Вот так тихо – голос матушки звучал едва громче шепота – она сделала мне выговор. А я жаждала, чтобы она на меня накричала – чтобы слова ее хлестали больно, точно кнут.

– За каждой исчезнувшей Провидицей я отправила свою бесценную горгулью. И если это поможет тебе успокоиться, – добавила матушка, когда я уже дошла до двери, – я снова распоряжусь запереть ваши двери, чтобы остальные не вздумали покинуть свой пост.

Замок не помешал Второй исчезнуть. Лишь когда я добралась до дома, сообразила: матушка ничего не сказала о моем видении Мотылька – словно оно вовсе не заслуживало ее внимания.

У нашего порога стояла в карауле горгулья-волчица, ее каменные глаза таращились в пустоту. Пока она отпирала мне дверь, я думала: как же все так запуталось? Я пришла к матушке облегчить душу – обрести утешение и ответы, а ушла, окутанная стыдом.

Я поднялась по лестнице и ступила в комнату.

Первая, Третья и Пятая были дома, они не разговаривали и не шевелились. Первая бросилась ко мне, схватила за руку.

– Ты побеседовала с матушкой?

– Она... – Не зная, что ответить, я потупилась. – Она говорит, Провидицы сбежали.

– Что? – Третья резко вышла из комнаты, ее шаги отдавались эхом на лестнице. – Пусть сама придет и убедится.

Снизу донесся громкий стук.

– А ну открывай, бестолковая каменюка!

Она стучала и кричала. Мы слушали из нашей комнаты. Когда Третья умолкла, тишина стала оглушительной.

Мы все улеглись на один тюфяк.

– Расскажи нам что-нибудь, – прошептала Пятая, уткнувшись мне в плечо.

И я рассказала историю о Ярых Пиках – о горячих источниках, которые, по слухам, там бьют, и о небе, настолько ясном, что кажется, будто луна совсем близко. Сначала заснула Первая, затем Третья, потом Пятая – положив голову мне на плечо. Небо за окном сменило синеву на черноту, а после забрезжил лиловый рассвет. Я смотрела, как спят сестры, как груди их мерно и неумолимо поднимаются и опускаются, словно в ритме нежной колыбельной песни. Я закрыла глаза всего на миг...

И вздрогнула, проснувшись.

Небо за окном уже стало желто-розовым. Я поняла, что случилось, еще до того, как мой взгляд упал на кровать.

Пропала Третья.

Обмануть нетопыря оказалось не так уж сложно. Главное, заставить его уйти.

– Не понимаю, зачем тебе трудиться в такой час, – в сумерках сказал каменный истукан, вращая на пальце железное кольцо с ключами. Ключи со звоном ударили его по носу, и он чихнул так сильно, что с ближайшего куста вспорхнуло с десяток горлиц.

– Я же говорила тебе, – соврала я, молясь, чтобы стук моего молотка о камень заглушил дрожь в голосе. – Из-за Прорицаний я не успела выполнить свою работу. Нужно закончить эту кладку. – Я приложила руку к животу. – Но, если честно, меня немного тошнит. Все эти купания в роднике... – выдавила я, сплюнув на камни. – Кажется, я сейчас... сейчас...

Нетопырь зажал лапами глаза и с поразительной для него скоростью заковылял прочь.

– Ради всего святого, Бартоломью! Можно обойтись и без этих мерзостей!

Вскоре его и след простыл: он удалился, негодуя и бормоча что-то себе под нос.

Я выпрямилась. Когда мой сторож скрылся во всепоглощающей тени Ашлина, я бросила молоток и резец в траву. Вытащила из-под камня заранее припрятанный там плащ...

И побежала.

Выбившись из сил, я достигла того участка стены, где мы с рыцарями перебрались на дорогу. Я поднялась на ограду и оглянулась. Вдали виднелся домик Провидиц. В окне на втором этаже горел свет, там прильнули к стеклу две фигуры.

Первая и Пятая.

Я помахала им. Миг – и свет погас. Они закроют окно и не дадут друг другу спать до моего возвращения из замка Лурихт.

Я посмотрела вниз. На этот раз там не было рыцаря, который меня бы поймал. Но если ухватиться за стену и правильно рассчитать прыжок, можно вполне...

Нога скользнула по мху. Пальцы не удержались, и из моего горла вырвался визг, какого я не слышала и от свиней. «Ах ты ж...»

Я рухнула вниз, словно камень.

Дорога не имела жалости. Я приземлилась с глухим ударом, и меня затряс такой кашель, что заслезились глаза. Кое-как придя в себя, я проверила, нет ли переломов или крови и, что важнее, не слетел ли покров. Потом, преодолевая боль, встала на ноги. Снова закашлялась.

И побрела дальше по дороге.

Ночь выдалась тихая. Деревья, что росли на откосах, замерли. Ветер не доносил сюда ни смех рыцарей, ни далекое эхо музыки. Сама лощина с ее земляными склонами и переплетенными сверху ветвями была темна. Тут царила такая тьма, такое безмолвие, что я опасалась, не слишком ли громко думаю...

Сверху щелкнула ветка. Я резко посмотрела туда.

Спрайты! Десятки существ наблюдали за мной с причудливого ветвистого свода. Лунный свет окутывал их сияющими ореолами, что мерцали при каждом взмахе крыльев.

Они сопровождали меня, не решаясь приблизиться вплотную, и продирались сквозь листву и паутину, лишь бы не отстать.

Я содрогнулась и ускорила шаг.

Дорогу усыпали опавшие листья, влажные от прошедших ливней, и я намочила босые ноги, ступни промерзли насквозь. Наконец я поднялась на пригорок. Внизу раскинулась Ярмарка Коулсона – палатки темны, оживления, что царило здесь днем, как не бывало. Не играла музыка, не горели костры, заросшие травой дорожки опустели, лишь по полю бродили несколько задержавшихся торговцев.

И я задумалась. Стоит ли искать пропавших Провидиц на Ярмарке? Расспрашивать о них?

Но затем я вспомнила лавочника, который схватил меня в прошлый раз, когда я прогуливалась по палаткам в одиночестве, – и то ужасающее чувство беззащитности, что окутало меня, когда он потянулся к моему покрову.

Нет, никакой Ярмарки.

Я зашагала на восток, к пурпурным знаменам.

Кругом ни души. Ночная тишина пробила брешь в моих чувствах, а ум лихорадочно пытался заполнить пустоту. Как же там пропавшие Провидицы, оставшиеся одни на чужбине? А вдруг с ними уже приключилось нечто ужасное? Первая и Пятая все еще бодрствуют в нашем доме? Или с ними тоже что-то стряслось?

Я встряхнула головой.

– Не позволяй мыслям разбегаться.

– И куда же им бежать?

Я вскрикнула, и тот же звук издал нетопырь, который следовал позади.

– Болван! – Я прижала руку к груди. – Ты меня напугал.

– Не кричи на меня, Бартоломью!

Он плакал. Не всхлипывал, украдкой поглядывая сквозь пальцы, заметила ли я его страдания, а на самом деле плакал.

– Я и-испугался, Бартоломью! Это и впрямь м-мой наихудший недостаток. Я п-подумал, ты грустишь там, у стены, одна, больная! Я вернулся, а... а... – он запрокинул голову и зарыдал, – тебя не было!

Он продолжал выть, и от его воплей с деревьев слетело несколько спрайтов.

Я вздохнула и неуверенно обняла нетопыря за плечи. Каменная кожа на ощупь оказалась холодной и ужасно твердой.

– Не стоило так огорчаться. Я обязательно бы вернулась.

Он шмыгнул носом.

– Матушка обещала, что именно ты останешься со мной.

Вряд ли она говорила что-то подобное, но, вздумай я произнести это вслух, он закатил бы сцену похуже. Поэтому я просто протянула истукану руку. Он не принял ее, мелочная душонка.

Но все же поплелся за мной, а значит, не настолько разобиделся, чтобы бросить меня одну на дороге, хоть и задирал нос всякий раз, когда я оглядывалась. В конце концов, нетопырь принялся напевать. Я вознамерилась было сообщить ему, что с ним ночь перестала казаться такой темной и пугающей, однако он вел себя как капризный ишак, поэтому я промолчала.

Наконец мы с горгульей миновали последние палатки Ярмарки Коулсона и увидели багровые башни замка Лурихт, которые вонзались в темное небо. Мы неспешно брели дальше, ночь была тиха, но тут...

Впереди на дороге послышались голоса.

Раздался грохот, и мимо нас прокатила повозка, которую тащили две ломовые лошади. Грязь из-под колес брызнула мне на подол плаща.

– Ого! – воскликнул кто-то. – Глянь, горгулья!

Мы бросились бежать. Свернули за один угол, затем за другой, промчались мимо пестро окрашенных домиков и подстриженных изгородей, потом дорога распрямилась, и внезапно мы оказались среди сотен пурпурных штандартов в тени замка.

Путь привел нас к подъемному мосту, переброшенному через ров. Я устремила взор вперед, не глядя на темную воду, – придумывала, что сказать королю или какому-нибудь рыцарю, когда разговор зайдет о пропавших Провидицах.

К тому времени, как мы добрались до ворот, я уже наполовину сочинила речь и гордо выпрямила спину; кровь бурлила в жилах.

Однако ни с кем в замке Лурихт мне поговорить не довелось.

Нас с горгульей даже не пропустили в ворота.

– Вы должны меня пропустить, – твердила я стражнику.

Свет факелов прыгал по громаде заросшего плющом замка, выхватывая из тьмы доспехи стража. Тот охранял железные ворота, преграждая мне путь.

– Сожалею, госпожа. Говорю же: нам запрещено пускать людей в замок после полуночи. – Его латы лязгнули. – Возвращайтесь лучше на рассвете.

– Это слишком поздно, – отрезала я.

– И слишком рано, – добавил нетопырь, обнюхивая побеги зелени и не замечая, что поджаривает собственное крыло в пламени факела. – Скажите, что это за сорт плюща? На удивление крепкий. Путалийский? Вюрспуртский? Уж не говантский ли?

– Возьми себя в руки, – прошипела я, отведя его крыло от пламени, и повернулась к стражу. Сбросила капюшон. – Вы знаете, кто я?

Страж, смотревший на нас мутным спросонья взглядом, уставился на горгулью, затем на меня.

– О, так вы из Ашлина... – Он начал заикаться. – Простите! Какая честь видеть вас здесь.

– Именно. Так что, пожалуйста, зайдите в замок и предупредите кого-нибудь из рыцарей, что Провидица нуждается в помощи.

Вид у стража стал совсем сконфуженный.

– Ни короля, ни рыцарей здесь нет, Провидица.

– Никого?

– Насколько мне известно.

– И куда именно они уехали?

– В Шехт.

– А когда вернутся?

Он замялся.

– Не знаю.

– Были ли здесь недавно другие Провидицы?

Рыцарь громыхнул доспехами.

– Боюсь, и этого я не знаю.

– Это обычное дело на королевской службе? – поинтересовался мой спутник. – Столь удручающее неведение?

Я надула щеки.

– Должен же здесь быть кто-то, с кем можно поговорить!

– Сейчас выясню. – Страж тут же скрылся, направившись к замку, а мы с горгульей остались цепляться за железные прутья ворот.

– Он даже не пригласил меня внутрь. – Истукан высунул каменный язык. – Беспросветный болван.

Мы ждали. Ночь укутала нас лиловым покрывалом – тихим и безмятежным. Но вдруг...

Позади раскатился смех, а с ним и грохот приближающейся повозки.

– Говорил же, – раздался пьяный голос. – Горгулья. Прямо тут! – Послышались крики. Возгласы. – Да еще и Провидица!

Это была та же повозка, что и раньше, только теперь, вкатившись на подъемный мост, она ехала прямо на меня. В свете замковых факелов я разглядела мужчин. В помятой одежде, с остекленевшими глазами, с блуждающими на губах ленивыми ухмылками. Даже издалека от них несло элем.

– Сколько? – крикнул седовласый, отвязывая кошель с пояса. – Сколько стоит узнать мое будущее, Пров... ох ты ж! – Он уронил кошель, и серебряные монеты рассыпались по мосту.

Я натянула капюшон.

– Нам пора, – прошептала я горгулье.

Двое приехавших спрыгнули с повозки. Седовласый выставил себя на посмешище, подбирая свое добро, – падал, поднимался и заливался хриплым смехом, – а второй решительно зашагал ко мне.

– Ты, должно быть, мудра, раз говоришь с Вещими богами, – заплетающимся языком пробормотал он и потянулся к моему плечу...

Но тут же взревел от боли и сложился пополам, хватаясь за руку. Из предплечья под невероятным углом торчала кость, уже покрывалась синяками кожа.

Над ним стоял мой нетопырь, разглядывая его руку с тем же пристальным вниманием, с каким изучал плющ на стене.

– Человеческое тело – удивительный механизм, однако я все забываю, насколько хрупка его конструкция. – Он повернулся ко мне с улыбкой. – Ну что, Бартоломью, идем домой?

Мы побежали, хотя мужчины были слишком пьяны и ничего не могли поделать, только реветь нам вдогонку. Мы мчались по дороге в лощине под сенью деревьев, кишащих спрайтами. Даже сквозь густой полог листвы было видно, что луна опустилась очень низко.

Ночь угасала.

Ночь, потраченная впустую.

– Никакой от тебя помощи, – со злостью бросила я горгулье. – Не стоило быть таким жестоким.

Он сорвал цветок у обочины и на ходу разглядывал его лепестки.

– Почему это?

– Потому что! – Хруст ломающейся кости все еще стоял у меня в ушах. – Насилие – это недостойно.

– Это очень по-детски, Бартоломью.

Я резко развернулась к нему.

– Из нас двоих не я веду себя как ребенок.

Истукан один за другим обрывал лепестки с цветка, больше не удостаивая меня вниманием.

Когда мы вернулись в Ашлин, мой спутник отпер ворота, проводил меня до нашего дома и открыл дверь. Я проскочила мимо него, взбежала по лестнице и позвала Провидиц.

– Первая! Пятая!

Первая ссутулившись спала за туалетным столиком.

Пятой уже не было.

Горгулья-медведица приколотила по три железных прута на каждое окно, так что весь день в доме царил зловещий грохот.

Дверь заперли, и не только на ночь. На этот раз мы с Первой обнаружили, что не можем выйти на рассвете. Горгулья-соколица принесла кувшин с водой и тарелку с медовым хлебом, который уже зачерствел, и снова заперла дверь за собой. Мы наблюдали, как проходит день, через забранное решеткой окно помывочной.

Первая постучала по железным прутьям.

– Похоже, матушка не хочет, чтобы мы рассказывали посетителям байки об исчезнувших Провидицах.

– Почему она сама не пришла с нами поговорить? – спросила я. – Как она вообще это допустила?

Матушка говорила, что страх – не компас, который указывает направление. Может, это и правда. Но мой страх засел глубоко внутри и разросся настолько сильно, что начал разлагаться, источая тлетворный жар. Я вцепилась в прутья так, что костяшки на пальцах побелели.

– Как она может с нами обращаться подобным образом?

У Первой не нашлось слов. Она отступила от окна и поднялась по лестнице. Я последовала за ней и уселась рядом на постели, стараясь не смотреть на пустые кровати вокруг.

– Я молилась. – У Первой был ужасно усталый вид. – Мы столько всего совершили во имя Вещих богов – они могли бы хоть как-то нам помочь!

Я не знала, что на это сказать, но Первая не стала ждать моего ответа. Она снова поднялась на ноги, медленно подошла к треснувшему зеркалу и уставилась на свое отражение. Потом слабой рукой дотянулась до затылка, в гущу коротких спутанных волос.

И начала развязывать свою повязку.

Я вся съежилась.

– Что ты творишь?

– Я целую вечность мечтала снять покров, – решительно, будто из последних сил, проговорила Первая. – Мне уже кажется, что, если ждать разрешения, этого не случится никогда.

Ее смелость была подобна шквалу – могучему ветру. Он взволновал меня, но не сумел одолеть мою многолетнюю привычку повиноваться. За последнюю неделю я нарушила больше правил, чем за весь срок службы, но это было мне не по плечу. Я сжала руки в кулаки и не прикоснулась к покрову. Когда повязка Первой упала, бесшумно опустившись на пол, я отвела взгляд на стену.

Резкий вздох раздался в комнате. Звук тихого, безмолвного ужаса.

– Что с нами сотворили?

Мой голос дрогнул.

– Что? Что ты видишь?

Первая не ответила. Когда она вернулась ко мне, покров снова был на ней. Она не сказала, что увидела в зеркале, а я побоялась спрашивать второй раз.

День сменился ночью, и с каждым часом, что мы пытались не уснуть, плечи Первой опускались все ниже.

– Я не помню своего детства. – Она положила голову мне на плечо. – Все, что было до Ашлина, покрыто... тьмой. – Она глубже зарылась в постель. – Не забывай меня, если я исчезну, Шестая.

– Если ты исчезнешь, – горячо возмутилась я, – я найду тебя. И тогда мы вместе отыщем остальных, какие бы знаки и предзнаменования ни стояли на пути. Клянусь.

Первая раскрыла объятия, и я прильнула к ней. Мы лежали и смотрели в потолок.

– Поговори со мной. – Первая тяжело дышала. – Расскажи мне историю.

– Мы увидим все поселения. Изучим их обычаи, ремесла, даже спрайтов. Ходят слухи о спрайтах размером с деревья, с целые горы. – Мои веки налились свинцом. Насилу раскрыв глаза, я стала щипать себя, пока рука не покрылась синяками. – Там дикий мир, Первая. Странный и великолепный, и мы его увидим. Все будет так... невероятно... красиво...

Когда я открыла глаза, уже наступило утро.

И по тишине, по холоду – по тому, как тюфяк лежал подо мной, – я поняла: Первой уже нет. Дом стоял пустым, вымершим. Снаружи скорбно завывал ветер.

Слез не было. Они застряли где-то внутри, набухая под тяжелой оболочкой, которая никак не лопалась.

Горгулья-змея принесла еще хлеба, и я бросилась к двери. Горгулья уронила хлеб, обхватила меня за талию и поволокла обратно наверх.

Я лягалась, разбивая ноги о камень. Горгулья швырнула меня на пол в спальне с такой силой, что у меня потемнело в глазах. Все расплылось, комната затуманилась, а затем и вовсе пропала.

Пришла в себя я уже в сумерках.

Под головой, там, где я виском приложилась о пол, натекла небольшая лужица крови. Я с трудом поднялась на ноги и посмотрела на себя в треснувшее зеркало. Мой висок – серебристые волосы слева – был залит багрянцем.

Отражение дробилось в разбитом зеркале. На миг мне показалось, что в комнате со мной все еще пять других девушек.

Но это был лишь обман зрения.

Я затаила дыхание. Подняла руку к покрову – не пора ли поступить как Первая? Наконец-то увидеть себя.

И замерла.

Нет. Правда, которую Первая увидела под своей повязкой, ее не спасла – ничто не спасло. Так что я со всей силы ударила кулаком по зеркалу, разбив и без того треснутое стекло. Осколки дождем посыпались на пол. Я рухнула на тюфяк. Уткнулась лицом в подушку, которая все еще хранила запах Первой.

Пришла ночь, сквозь решетку окна в комнату лился серебристый лунный свет. Из-под отяжелевших век я следила, как он скользит по полу: не осталось сил строить планы, не осталось сил плакать, не осталось сил даже уснуть...

Лунный свет в окне дрогнул, мелькнула тень. Подвижная тень.

Я медленно приподнялась.

Тень отбрасывал какой-то предмет. Что это за предмет, я не разобрала, разглядела лишь, что он был небольшим. Может, камень? И затем... – боги, я чуть не потеряла рассудок – предмет упал, а мгновение спустя, будто железные прутья, которые ограждали мое окно, были лишь условностью...

В комнате появился мужчина и подхватил этот предмет.

Он стоял ко мне спиной. Сапоги хрустнули на осколках разбитого зеркала, и плечи чужака застыли. Он замер над пятном крови на полу и шумно выдохнул.

Я бросилась на него, и мы вместе рухнули на пол. Стекло звякнуло и разлетелось.

– Ты кто?

Мне почудился едва слышный смешок. Незнакомец дернулся, внезапно подскочил, и теперь упала уже я, отброшенная мощью его тела, – и повалилась спиной на тюфяк.

Чужак мгновенно оказался сверху, схватил меня за руки и прижал запястья к тюфяку над головой. Темные глаза скользнули по моему лицу, а губы искривила знакомая усмешка.

– Ого, кто тут у нас. Моя самая нелюбимая Провидица!

Рори...

Глава девятая

Пора в путь, Провидица

На миг воздух между нами сгустился, а затем мой голос прорезал тишину комнаты:

– Ты!

На Рори не было доспехов, лишь черная туника и кожаные штаны. Я чувствовала, как стучит его сердце, как участился пульс. Взгляд рыцаря посуровел, скользнув по моему покрову, а затем и вовсе окаменел при виде моих рук в синяках и окровавленного сбоку лица.

Я вырвалась из его хватки.

– Где они?

– Кто?

– Не играй со мной. Ты здесь – появился из ниоткуда, а их нет. – Я дрожала. – Говори, куда их увез.

– Кого?

– Провидиц, дикарь!

Он все еще нависал надо мной, упершись руками по обе стороны от моей головы и обхватив коленями мои бедра. Я смотрела на него снизу вверх – и все это до ужаса походило на то, что может происходить на постели во мраке комнаты.

Похоже, Рори подумал о том же: уголки его губ поползли вверх.

– Можешь меня обыскать.

Я врезала ему коленом между ног.

По спальне пронеслась отборная ругань. Рори скатился с меня и застонал, уткнувшись в сгиб локтя.

– Это тебе не шутки, Миндашес.

– Неужели я, мать твою, смеюсь? Просто... – Он прикрыл ладонью глаза. – Проклятье, меня сейчас вырвет. Помолчи хоть чуточку.

Неделю назад я бы насладилась этим зрелищем. Но теперь унижение Родрика Миндашеса не приносило удовольствия. Он откашлялся, взял себя в руки и так злобно уставился на меня, что пробрало до глубины души.

– Итак, – произнес он. – Я, значит, похитил пятерых женщин, да? Хотя все это время находился в Шехте, довольно далеко отсюда?

– Ты возник как призрак у нас в спальне – именно там, откуда они исчезли.

– И горько об этом жалею, поверь. – Рори покачал головой. – Бенджи, болван. Я здесь потому, что наш добросердечный король получил послание с соколом из замка Лурихт. Мол, приходила Провидица, требовала аудиенции. – Его брови едва заметно приподнялись. – Говорят, она поколотила пару пьяниц у ворот, а потом растворилась в ночи.

– Это все горгулья.

– Не важно. Ты подняла шум, и вот я здесь вместо короля.

– А ты, выходит, мальчик на побегушках.

Его усмешка была полна желчи.

– А как насчет твоего фокуса? – не отставала я, кивнув на забранное решеткой окно. – Как ты сюда проник?

– Не твое дело.

Мне было ясно, что этот рыцарь хранит множество тайн. Даже если бы его не поймали за кражей воды из родника Ашлина, одно лишь презрение к Вещим богам и попрание рыцарских устоев не оставляли сомнений: доверять ему – так же опасно, как королю Кастору или Мод. Эта мысль гремела у меня в голове.

Но столь же громко звучало и мое обещание Первой.

Если ты исчезнешь, я найду тебя. И тогда мы вместе отыщем остальных, какие бы знаки и предзнаменования ни стояли на пути.

Я была готова на что угодно, лишь бы сдержать данное ей обещание. И если придется втереться в доверие к самому мерзкому рыцарю во всем Трауме – ради Провидиц я снесу и это.

Я наклонилась ближе.

– А вдруг и у тебя доброе сердце, Родрик Миндашес. А вдруг ты поможешь мне сбежать отсюда.

Он скривился, будто ему стало противно, что я взываю к его человечности.

– Так для этого ты ходила в замок Лурихт? Чтобы рассказать королю об исчезновении Провидиц?

Я кивнула.

– Что об этом думает ваша матушка?

– Что они сбежали.

– Они исчезали по очереди или все разом пропали?

– Ты задаешь много вопросов.

– Я до омерзения любопытен.

Я выдохнула, раздув ноздри.

– По одной, и каждый раз это происходило, пока мы спали в этой комнате.

– Кого-то отправили на их поиски?

– За каждой провидицей отправилась горгулья.

– Ты что-нибудь видела? Кого-нибудь подозрительного?

– Кроме тебя? Нет.

Он прищурился.

– Кто разбил зеркало?

– Я.

– Почему у тебя синяки на руках?

– Щипала себя. Чтобы не уснуть.

– А кровь? – сурово спросил Рори и легким, едва ощутимым движением отвел мои волосы от распухшего левого виска. – Кто это сделал?

– Горгулья.

– Ясно. – Он выдохнул, поднялся с тюфяка, порылся в кармане. Несколько мгновений что-то бормотал себе под нос, а потом быстро и решительно велел: – Собирай вещи.

– У меня ничего нет.

Из всего, что я сказала, его потрясло именно это. Глаза Рори расширились, а губы скривились, словно я подала ему тарелку с навозом и назвала это лучшим угощением.

– У тебя ничего нет?

Я указала на свое грязное платье.

– Кроме одежды.

Он снова забормотал себе под нос.

– Скажи, что у тебя есть хоть что-то на ноги.

– Например?

– Например, обувь, дуреха. Сапоги. Туфли. Деревянные башмаки, которые ты выточила своим дурацким резцом. Что угодно.

Мои молоток и резец!

Я щелкнула пальцами.

– Вообще-то, кое-что есть. Это снаружи. – Я хотела было встать с кровати, однако Рори, рванувшись вперед, удержал меня за бедра.

– Что ты...

– Только не пинайся. Я помогу. – Он кивнул на пол, где лунный свет ласкал тысячи осколков зеркала. – Если, конечно, ты не хочешь изрезать ноги в клочья.

Я коротко кивнула в знак согласия, и Рори крепче обхватил меня.

– Я тяжелая, – предупредила я, пока он не взял меня на руки, хотя и не думала оправдываться.

– Никто не сравнится с тобой по силе, верно, Провидица?

– Я же уложила тебя на Ярмарке Коулсона без особого труда, правда?

Он улыбнулся. Миг – и я взлетела в воздух, Рори перебросил меня через плечо, словно мертвую лань. Я выругалась, а он усмехнулся и зашагал к выходу, стекло захрустело под его сапогами.

– Я тебя тоже без особого труда уложил на кровать, – пробормотал он.

Дверь больше не охраняла горгулья. Рори ударился плечом в створку раз, другой, третий – та не шелохнулась.

Я набросила плащ, злорадствуя из-под капюшона.

– Треклятый Ашлин! – Рори потер ушибленное плечо. – Ладно, переходим к другому плану. Закрой глаза.

Ни. За. Что.

– Зачем?

– Я собираюсь использовать одно орудие, но это, как я уже сказал, не твое дело.

– Что за орудие? Я до омерзения любопытна.

Он закусил губу, взглянул на дверь, затем полез в карман.

– Мы исчезнем всего лишь на миг и за это время сумеем пройти сквозь створку. Любопытство удовлетворено?

Да ни капельки.

– Как...

Рори схватил меня за руку. Достал что-то из кармана и швырнул в воздух.

– Шевелись.

Послышалось жужжание, что-то маленькое и круглое пронеслось у меня над головой, пролетело сквозь дверь, мы с Рори двинулись следом. Я зажмурилась, опасаясь столкнуться с деревянной преградой, но мое тело – мое тело превратилось в ничто, – и я, проникнув сквозь створку и выйдя из дома в ночь, не ощутила ничего.

Рори поймал подброшенный им предмет, спрятал обратно в карман, и мы с ним снова обрели плоть. Он отпустил мою руку, словно та жгла ему ладонь.

– Это... это было... – Я кашлянула. – Что, мать твою, это было?

– Не твое дело, – повторил он.

Вскоре мы уже прятались в скудной тени сарая, где хранились инструменты.

– Здесь ты держишь свою обувь?

– Обувь? – Я прикинула размер двери сарая и отступила немного назад, чтобы выбить ее с разбега. – Мы за моими молотком и резцом.

– Твоими... нет. Мы пришли за обувью, Провидица. Нельзя тащиться через все королевство, точно какой-то дикий спрайт, босой и...

– У меня нет обуви. – Молоток и резец тоже не принадлежали мне, но Рори это не касалось. – Просто отойди.

Я бросилась на дверь сарая. Глухой удар – и по плечу разлилась горячая боль.

Дверь не поддалась.

Рори провел большим пальцем по нижней губе, подчеркивая улыбку.

– Молчи!

– Посторонись. – Рори встал на мое место у сарая и наддал дверь плечом. Глухой удар эхом прокатился по холму.

Сарай не открылся.

– Зараза, да из чего сделаны эти двери?

– Ах, будь у нас орудие, которое помогает проходить сквозь стены, ну, не знаю...

– Ладно. – Рори снова полез в карман.

– Позвольте поинтересоваться, что, собственно, здесь за переполох?

Кинжал, который Рори носил при себе – о чем я не подозревала, – уже летел в воздухе. Клинок угодил горгулье-нетопырю прямо между каменных глаз и с глухим стуком упал на траву. Нетопырь на миг застыл со скошенными к переносице глазами, затем медленно перевел взгляд на меня.

– Неужели он только что попытался побить меня, Бартоломью?

Рори тоже уставился на меня.

– Бартоломью? Вот как тебя зовут?

– Да нет же, тупой ты... нет. Он всех зовет Бартоломью.

– С какого перепуга? – Рори повернулся обратно к горгулье. – С какого перепуга?!

– Не ори на него! – огрызнулась я.

– Может, свернуть ему шею? – поинтересовался у меня истукан. – Или подобное насилие ты тоже считаешь до омерзения недостойным?

– Считаю. – Я посмотрела на Рори. – Но можно сделать исключение.

Тот сердито воззрился на меня.

– Он же шутит, правда?

Нетопырь выпятил грудь.

– Мой долг – защищать Бартоломью от тех, кто желает ей зла. – Он чопорно отряхнул плечо. – Я обладаю незаурядным талантом к насилию.

– Желает зла... в самом деле? Я помогаю ей сбежать. – Рори укоризненно ткнул пальцем в сторону Ашлина. – Вы бьете ее, держите в заточении и топите. Кто из нас – зло, горгулья?

Кажется, нетопыря его слова озадачили.

Каменные глаза всмотрелись в меня.

– Что случилось с твоим лицом? – Истукан медленно моргнул. – Что значит «помогаю ей сбежать»?

– А недоумок тут у вас я, – покосился на меня Рори.

– Будь поласковей. – Я присела и заглянула горгулье в глаза. – Мне нужны мои молоток и резец. Где ключи?

– Ноша моя всегда при мне. – Нетопырь разжал когтистые пальцы и показал железное кольцо с ключами. – Но сейчас уже слишком поздно для работы, Бартоломью.

– Мне не для того. – Я подвела горгулью к двери сарая. – Я ухожу.

Истукан вытаращил глаза и замер. На миг он стал похож на настоящую горгулью – безжизненное каменное чудище, сторожевую псину Ашлина. А потом запрокинул голову и разрыдался.

– Почему, Бартоломью? Почему ты покидаешь меня?

Рори едва не выпрыгнул из собственной шкуры.

– Молю, заткни его. Он даже мертвого поднимет.

Плечи нетопыря тряслись, вопли эхом разносились в ночи.

– Мне д-даже н-не с кем будет п-поговорить! Н-никто н-не...

– Провидица! – рявкнул Рори.

– Я пытаюсь! – Зажать бы горгулье пасть рукой, но в таком состоянии бедняга запросто мог и покусать. Поэтому я лишь потрепала его по голове, улыбаясь натянуто и оттого не слишком убедительно. – Ты очень мне дорог. Я найду остальных и вернусь навестить тебя...

– Провидица. – На этот раз голос Рори прозвучал тихо.

Обернувшись, я увидела, как он смотрит в темноту.

А там, в двадцати шагах, из мрака за нами наблюдали еще три горгульи. Змея, медведица и соколица. Перед ними неподвижно, словно сама была высечена из камня, застыла...

Матушка.

Я выпрямилась.

– Простите. – Меня пронзила дрожь. – Я не могу остаться до конца службы, матушка. Я покидаю Ашлин. Сегодня.

В ответ ветерок шевельнул покров настоятельницы.

– Уходить опасно, – сказала она, раскрывая мне объятия. – Идем обратно в собор, дитя мое.

– Не могу, – повторила я. – Я иду искать Провидиц.

– Нет, Шестая. – Слова матушки звучали непривычно тихо без эха, что сопровождало их под сводами Ашлина. – Останься. Я позабочусь о тебе.

– Как позаботились о них?

– А разве нет? – В голосе матушки сквозил холод отчаяния. – Я сделала их особенными. Они пытались служить достойно, но были слишком... человечными. Но только не ты, Шестая. Стойкая, безропотная, ты всегда была безупречной Провидицей. – Ее покров дрогнул. – До недавнего времени.

Меня передернуло.

Матушка продолжала:

– Ты рассказываешь истории о том, что вы с Провидицами совершите, покинув Ашлин, о прекрасных местах, которые посетите, – но это всего лишь болезненные выдумки встревоженного ума. Ты полна сил, играешь мускулами, строишь из себя жертву, но тебя терзает гнетущий страх, дитя мое. Ибо в глубине души ты знаешь: за этими стенами ты – ничто. Ты лучше прочих понимаешь, что лишь здесь могущественна, желанна и полезна, и нигде, кроме Ашлина, никому не пригодишься. Останься со мной.

Я не могла разглядеть ее глазa, но точно знала: она смотрит на Рори.

– В землях Траума таятся разные ужасы. И в доспехах, и без них.

Рори заговорил так же, как и матушка, – тихо. Только голос его был пропитан ядом:

– Это правда. В Трауме и впрямь творятся разные ужасы. Возможно, я сам – один из них. Но она попросила помочь ей уйти, а мой долг – исполнить это желание. Отпусти нас. Если же нет... – Он достал что-то из кармана. – Ну, может, мне даже понравится...

Рори выпрямился, расправил плечи. И тут я поняла, каков он – даже без доспехов Рори был не грубияном, а воином.

Рыцарем.

Вот только у этого болвана даже меча на поясе не висело.

Матушка сложила приветственно распахнутые руки.

– Убейте его, – велела она горгульям. – А эту притащите к роднику.

И пошла обратно в собор, бледным пятном растворяясь в ночи, которая охотно ее поглотила.

Горгульи ринулись вперед.

– Кто из них, Провидица? – убийственно-спокойно спросил Рори. Он оглянулся на меня. – Кто из них изуродовал тебе лицо?

Я закусила нижнюю губу.

– Говори.

– Змея.

Каменные твари бросились в атаку.

Лицо Рори исказилось, а затем исчезло; что-то маленькое пронеслось в воздухе. Горгульи столкнулись друг с другом, сплетясь в жуткий клубок, а Рори появился поодаль от них. Поймал то, что подбросил, – и запустил этим в голову змее.

И горгулья... разлетелась на части.

Камень с грохотом рассыпался на куски, пыль и осколки известняка разметало во все стороны. Я ошеломленно открыла рот. Миндашес многозначительно посмотрел на меня.

– Молоток и резец. Быстро.

Я схватилась за ключи в лапе горгульи-нетопыря.

– Открой дверь сарая. Сейчас же!

Каменные пальцы крепко сжали железное кольцо.

– Возьми меня с собой, Бартоломью.

– Что?

– Мой голос слишком тих? – Он набрал побольше воздуха и завопил мне в лицо: – Возьми меня с собой, Бартоломью! Надоело за разом начинать все сначала, смотреть, как дети грезят, и никогда не видеть ничего, кроме собора. Я больше не хочу здесь оставаться. Прошу... – Он распахнул дверь сарая настежь. – Возьми меня с собой.

Насчет моего добросердечия сомнений не было.

– Ладно, ладно. Только хватит кричать.

– Ура! – Он захлопал в каменные ладоши. – О, что за радость! Захватывающее приключение...

Горгулья-медведица сбила меня с ног.

Мы рухнули в сарай, и я ударилась об усыпанный соломой пол – прямо шишкой на виске. Я со стоном закашлялась. Молоток и резец лежали в пыли под самым моим носом. Я попыталась взять их, но каменные лапы обхватили меня за талию, прижав мне руки к бокам.

Я забилась в тисках горгульи.

– А ну отпусти!

Она и не подумала ослабить хватку, а потащила меня, лягающуюся и вопящую, из сарая прямо к собору. Но тут...

Послышался звон – и снова грохот камня. Я упала на землю, а когда осмелилась оглянуться, горгулья-медведица уже была без головы – на месте шеи торчали лишь острые куски камня, а вокруг рассыпалась известняковая пыль.

У ног горгульи в траве лежал маленький предмет.

Монета.

– Ты цела, Бартоломью? – Нетопырь поднял меня, широко расправив крылья, чтобы прикрыть собой.

Я рванулась в сарай и схватила молоток и резец.

Рори был совсем рядом, только теперь он не появлялся и исчезал, а сражался с последней горгульей – соколицей.

Он кувыркнулся, едва избежав удара, затем бросился ко мне и обнял меня за талию.

– Пора убираться, Провидица, – выдохнул Рори, наклоняясь, чтобы поднять монету. Горгулья-соколица настигла нас сзади.

– Берегись!

Я рванула Рори вниз за волосы, не то заостренное крыло соколицы врезалось бы ему в затылок. Я не тратила время на раздумья – просто размахнулась. Удар прогремел оглушительным раскатом грома – это мой молоток обрушился на морду горгульи с такой яростью, что у каменюки треснула голова.

Соколица рухнула на траву и больше не шевелилась.

Я посмотрела на Рори. Тот, тяжело дыша, стоял передо мной на коленях. Я тут же отпустила его волосы.

Уголки губ Рори поползли вверх. Бездонные глаза на миг всмотрелись в меня, а затем он поднялся во весь рост и протянул мне руку.

Мы побежали, а горгулья-нетопырь мчался следом.

Вдалеке хлопали двери, вокруг эхом разносился топот. Из теней выскочили новые горгульи, с визгом посыпались из своего домика. Я бежала без остановок, сжимая в одной руке молоток и резец, а в другой – ладонь Рори. Я мчалась к западной стене, готовясь карабкаться на нее.

– Придется спускаться поосторожнее...

– Мы не будем подниматься. – Рори швырнул монету в стену, и мы исчезли, пройдя сквозь камень, сквозь ветви, сквозь сам воздух.

А потом упали...

Рори поймал монету на лету, наши тела вновь обрели плоть – и ноги с силой ударились о дорогу.

– Ай! – Ступни охватила пронзительная боль. – Мои бедные ноги.

Рори подавил смешок, затем повел меня за руку вперед по дороге в лощине и втиснулся вместе со мной меж двух буков. Мы тесно прижались друг к другу, задрав головы и следя за тенями горгулий Ашлина, что пролетали над нами.

Они промчались мимо, и в ночи вновь наступила тишина.

Рори нахмурился и вышел на дорогу. Он посмотрел налево, затем направо и резким кивком головы позвал меня следовать за ним. Я оглянулась только раз, но склоны лощины были слишком круты, они скрывали Ашлин. Не важно; я знала, что собор, холодный, прекрасный и осуждающий, наблюдает за мной, словно говоря: «Скоро ты приползешь обратно».

Вдруг высоко в небе перед луной промелькнул темный силуэт. Послышалось странное гудение – какая-то фальшивая мелодия.

Я ухмыльнулась.

– А вот и он.

Горгулья-нетопырь следовал за нами: он напевал что-то себе под нос, каменные крылья хлопали, рассекая воздух.

Рори покосился на мою улыбку.

– Это твой питомец?

– Похоже, он считает, что это я – его питомец.

– Забавно. Но он с нами не полетит.

– Кажется, уже летит.

Рори пробормотал что-то себе под нос, теребя в руке какой-то предмет. Я успела как следует разглядеть его, прежде чем рыцарь убрал его в карман. Монета. Та самая, которую подбрасывал Рори. Она была больше обычной – продолговатая и вырезанная из камня. Одна сторона была гладкой, другая – шероховатой.

Я замедлила шаг. Эту самую монету я видела прежде. Много-много раз.

Но только в своих грезах.

– Ваша матушка права, – крикнул Рори. – В Трауме водятся ужасы. Свирепые спрайты – ничто по сравнению со знатью, с которой тебе предстоит встретиться. Мы присоединимся к рыцарям в Шехте. Посмотрим, удастся ли что-то разузнать о твоих пропавших Провидицах.

Должно быть, он уловил, что я больше не иду за ним, поскольку обернулся. Рори не мог видеть моих глаз, но смотрел прямо в них.

– Окажи мне честь – позволь сопроводить тебя к королю.

Глава десятая

И молод, и стар одновременно

Лошадь Рори звали Смоква, и величайшим ее недостатком – или достоинством – было то, что она не выносила, когда ее подгоняли. Кобыла долго и вдумчиво обнюхивала мое лицо и лишь потом позволила мне усесться себе на спину позади Рори, а после вдвое дольше лениво обрывала ягоды ежевики с куста. И только когда угрозы хозяина достигли предела, она, насытившись, нехотя порысила по дороге.

Я впервые в жизни сидела на лошади.

И мне ужасно не понравилось.

– Ты слишком напряжена, – через плечо бросил Рори. – Даже не дышишь. Расслабься, Провидица!

Расслабиться... Как же. Может, в следующей жизни.

В голове было одно – монета Рори. Монета Ловкого Разбойника.

Сколько раз я видела ее в своих грезах, парящей, поворачивающейся то одной, то другой стороной? Гладкой стороной вверх – добрый знак. Шероховатой стороной – дурное предзнаменование. Вещие боги были всей моей жизнью, я читала эти знаки тысячи раз.

И все же... Я отлично понимала: предания о Вещих богах, как и глаза Провидиц, окутаны тайной. Даже если божества и правда скрывались в поселениях, как нам говорила матушка, истребляли спрайтов и вершили судьбы Траума с помощью своих волшебных каменных реликвий, никто на самом деле не встречал Вещего бога.

В этом и заключалась их притягательность. Боги, которых нельзя было увидеть даже во снах, поражали воображение. Откуда людям знать, наблюдают ли они за тобой?

Но это не сон. Это – монета, совершенно настоящая, которая обладала способностью уничтожать вещи – разбивать каменных горгулий – и переносить своих владельцев сквозь двери и стены. Я никогда не слышала о подобной магии в Трауме. Мне с трудом в это верилось.

Но я видела магию собственными глазами. И если монета Ловкого Разбойника существовала по эту сторону грез, возможно, и сам он тоже где-то здесь. А значит, Рори...

О боги. Неужели самый мерзкий рыцарь во всем Трауме... был Вещим богом?

Я чуть не свалилась с лошади.

– Эй! – Рори потянулся назад, схватил меня за бедро и подтащил ближе к себе. – Обними меня за грудь.

Я не послушалась, тогда он взял мою руку и забросил ее себе на плечо.

Мы поехали дальше. Раз, другой, третий я открывала рот, чтобы спросить о его монете, и каждый раз не осмеливалась. Нет, твердила я себе. Наверняка тому имеется объяснение. Его монету просто выковали так, чтобы та походила на монету Ловкого Разбойника, – это какая-то магия или трюк, о которых я, обитательница Ашлина, ничего не ведала. Родрик Миндашес сочетал в себе многое, но два качества были в нем главными. Он был богохульником и к тому же смертным. Из плоти, крови и костей.

Никакой он не бог.

Лучше просто ехать, не говоря ни слова; посмотрим, что скажет король.

Каменный нетопырь над нами парил и кружил, воркуя «прости» вместо «прощай» уходящей ночи.

Когда небо порозовело и первые лучи солнца пробились сквозь кроны деревьев, я услышала глухой рокот воды.

– Это... мы уже...

– У реки Тенор, – пробормотал Рори, зевнув.

Дорога в лощине пошла под уклон, потом выровнялась, затем холмы расступились, и я ахнула.

Я никогда не видела такой реки. Стремительной, бурной – совсем непохожей на зловонный застоявшийся родник Ашлина. Река дышала полной грудью, пела, танцевала.

Через Тенор, подобно протянутой руке, был перекинут мост. А за ним маячил...

Город. Шехт.

Дневной свет падал на глиняные крыши, окрашивая Шехт в яркий оранжевый цвет. Даже на расстоянии был виден пар, что поднимался из фабричных труб, водяные колеса, вращавшиеся в реке, и серые знамена, трепетавшие на ветру. Те самые знамена украшали и мост, к которому мы как раз подъехали.

На всех флагах было изображено одно и то же.

Каменная чернильница, до краев полная чернил. Над ней красовался девиз поселения:

Лишь чернила и искусное перо способны явить истину.

Рори спешился у въезда на мост. Там в крашеной будке дожидался путников привратник. На нем была серая одежда, на носу криво сидели очки, а в руке, лежавшей на длинном свитке, незнакомец держал перо. Глаза закрыты, голова бессильно склонилась на плечо – он храпел с присвистом, и от дыхания у него шевелились волоски в бороде.

– Вот поганец, – пробормотал Рори. Он вытащил перо из руки мужчины. Осмотрел его и сунул себе в карман. – Писарь.

Привратник беспробудно спал.

– Писарь!

От неожиданности тот резко подскочил и едва не опрокинулся.

– Я не сплю! – Он повертел головой и, моргая, уставился прямо в ноздри Смоквы. – О боги. – Привратник потеребил пергамент, нервно поправил очки. – Сколько путников? Ох... Кажется, перо куда-то запропало...

– Возьмите мое. – Рори протянул чудаку его же собственное перо и забарабанил пальцами по прилавку. – Двое путников.

– Премного благодарен, – кивнул привратник. Перо заскрипело по пергаменту, выписывая буквы. – Род занятий?

Рори оглянулся на меня, усмехаясь.

– Рыцарь и его дама.

– Хуже, наверное, ты еще обо мне не говорил, – проворчала я, сползая с седла.

– Из того, что ты слышала.

– Вы из Ашлина. – Писарь снова поправил очки. – Вы... вы Провидица. Никогда не видел кого-то из вас так близко. – Его водянистые глаза воззрились на меня, изучая с ног до головы, затем он развернул свиток, взял свою чернильницу и перевернул на пергамент.

Писарь низко склонился над свитком, едва не уткнувшись в него носом.

– Чернила растеклись быстро. Это ведь хороший знак, да, Провидица? И вы тут, у моего моста – знамение от Вещих богов, что ко мне идет добрая весть, правда?

Он говорил с таким жаром, что я невольно отступила на шаг. Натянула на голову капюшон плаща.

– Все может быть.

Привратник испустил долгий вздох.

– Благодарю вас. Слава Вещим богам.

Рори бросил на меня мрачный взгляд.

– Значит, вы не... – я проглотила разочарование, – вы не видели других Провидиц здесь на прошлой неделе?

– В мое дежурство, боюсь, нет.

Рори достал из кармана три серебряные монеты, добавил к ним золотую.

– И ее ты тоже не видел.

Писарь взвесил монеты на ладони и сунул в карман. Его глаза забегали между Рори и мной, затем снова опустились к свитку.

– Что еще у вас при себе, кроме лошади? Для уплаты пошлины.

Рори поднял взгляд к небу и невнятно что-то проворчал.

– Вот это.

Нетопырь как раз немного спустился, описывая круги над ближайшими холмами. Когда он пролетел мимо нас, писарь вскрикнул и в ужасе нырнул к себе под стойку.

– Что у вас там, спрайт-петух?

Послышался грохот. Истукан приземлился на траву. Чихнул и завалился на бок.

– Этот человек говорит, что я опух, Бартоломью?

– Он принял тебя за птицу.

– Еще хуже! – Нетопырь погрозил каменным пальцем будке привратника. – Уж теперь я разрушу его домишко.

– Ну, хватит. – Я взяла нетопыря за плечи и повела к берегу реки Тенор, пока Рори торговался с писарем. – Пойдем посмотрим на воду, свирепый ты зверь.

Река служила зеркалом небу, и ее поверхность – водовороты и рябь – преображала его, складываясь в причудливую, изумительную картину. Опустившись на корточки, я сунула руку в воду. Ждала ледяного холода, но Тенор оказалась на удивление теплой, я сидела на берегу, пока река омывала мою кожу, огрубевшие ладони и пальцы, даря ощущение чистоты и обновления.

Вдруг из реки ко мне потянулась синяя лапа.

Я отпрянула, облившись водой.

– Там что-то есть.

Нетопырь прислонился к моему плечу, и мы, затаив дыхание, стали наблюдать, как к поверхности поднимается лиловая чешуя. За лапой высунулась и голова. Череп был размером с собачий, лишен волос, глаза глубоко посажены, бледные и мутные, как две чаши молока. Вытянутая морда разомкнула лиловые губы, показав десяток широких тупых зубов.

Большие глаза внимательно уставились на меня. Существо издало звук, подобный журчанию реки – переливчатый и текучий.

Спрайт!

Я улыбнулась и снова опустила руку в воду.

– Осторожнее, Бартоломью, – предупредил нетопырь.

Спрайт взял меня за руку и поднялся из воды еще выше. Он оказался длинным и худым – виднелись очертания костей, при желании можно было пересчитать ребра.

– Привет, – поздоровалась я.

Он уставился на меня.

– Здесь, случайно, не проходили женщины в таких повязках? – Я коснулась покрова.

Спрайт не ответил. Он медленно потянул меня за руку, ноздри-щелочки раздулись, а потом открыл рот и сунул мою ладонь себе в пасть.

И укусил!

Я с визгом отпрянула.

Писарь бросился мне на выручку.

– Пшел прочь, тварь! – Подбежав к берегу, он с перекошенным от отвращения лицом выплеснул в воду полную чернильницу.

Темная и вязкая жидкость брызнула в морду спрайту. Тот издал полный боли крик и нырнул обратно в реку.

Я проводила существо взглядом.

– Вы его ранили.

– Простите, Провидица. – Служащий отряхнул свое одеяние. – Водные спрайты питаются пеллом – растением, из которого мы изготавливаем пергамент. К счастью, чернила для них ядовиты. И все же они без конца вредят.

Нетопырь задумчиво постучал пальцем по каменному подбородку.

– Интересно, если они питаются вашей драгоценной травой, зачем спрайт укусил Бартоломью за руку?

– Потому что он голодный. – Рори подошел ко мне и отпихнул писаря плечом. – Покажи-ка.

Я по-прежнему прижимала руку к груди.

– Все хорошо.

Рори нахмурился, но не стал настаивать. Вместо этого он подошел к будке писца, нарвал травы, вернулся к реке и швырнул пучок в самую глубину.

Писарь вскрикнул.

– Умолкни. Я за нее заплачу. – Рори полез в карман, достал золотую монету и стукнул ею по прилавку писаря. – В конце концов, у людей есть лишь один бог – монета.

Девиз Ловкого Разбойника.

У меня по коже побежали мурашки.

Писарь вернулся к себе в будку, бормоча, мол, Ярмарка Коулсона по чину ниже остальных поселений. Я посмотрела на руку, куда меня укусил спрайт.

На ладони отпечатался полумесяц из синяков. Но зубы у спрайта были слишком тупыми – он не прокусил кожу, словно бросился на меня вопреки своей природе.

Писарь, поправив очки, наблюдал, как мы с горгульей следом за Рори и Смоквой ступаем на мост.

– Мечи и доспехи – ничто пред камнем, – почтительно поклонившись, огласил он девиз Ашлина, а потом добавил для Рори: – Не забудьте перо.

– Как благородно с твоей стороны, – заметила я, потирая укушенную руку, когда мы двинулись дальше. – Накормить спрайта.

Рори устремил взгляд вперед.

– Рыцари должны быть благородными.

– Ни за что бы не догадалась.

– Насилие – это талант. Как и сострадание. Я предпочитаю второе. По крайней мере, когда дело касается спрайтов.

Народу в такой ранний час на мосту оказалось мало, но каждый встречный, будь то мужчина, женщина или ребенок, таращился на нас с горгульей широко раскрытыми глазами. Некоторые даже останавливались или тыкали пальцем – «Смотри, Провидица!» – и эхо их голосов летело нам вслед.

Я поглубже натянула капюшон.

– Тебе нужна маскировка поубедительнее, – заявил Рори, покручивая ворованное перо в пальцах. – Шехт тесный городок. Людный. Здесь нет благочинных очередей, как в Ашлине. Народ станет липнуть к тебе, как тот жалкий торгаш на Ярмарке. Хочешь совет? – Он резко кивнул в мою сторону. – Сними повязку. Она чересчур приметная.

– Забавно. Кто-то однажды заявил, будто мы лишены различий.

– Одно другому не мешает. – Рори мрачно покосился на проезжавшую мимо повозку. – Сними ее, Провидица.

– Нет.

– Почему нет?

– Нет, и все.

Он потер лицо. При дневном свете, даже с размазанным по векам углем, было видно, какие мешки залегли у Рори под глазами. Интересно, когда он в последний раз спал?

– Ты покинула Ашлин, – с преувеличенным терпением произнес он, – и по пути кое-что разбила. Если надеешься, что матушка примет тебя обратно...

– Я не снимаю повязку по другой причине.

– Тогда почему? – Он улыбнулся без тепла. – Что там у тебя под ней?

В том-то и беда. Я не знала. Когда покровы пачкались, горгульи выдавали нам взамен чистые, а во время умывания мы соблюдали правила – не открывали глаза и держались подальше от треснувшего зеркала в доме Провидиц.

Я вспомнила Первую, которая пару ночей назад с ужасом рассматривала свое отражение в том самом зеркале.

Что же сотворили с нами?

Я отвернулась и ничего не ответила.

– Ладно, – пробормотал себе под нос Рори, – тогда не снимай. Но знай: это опасно.

– Разве не поэтому я путешествую в сопровождении рыцаря? К тому же у меня имеется кое-что для защиты. – Я повертела у него перед лицом своим молотком и резцом. – И горгулья.

Мы оба оглянулись.

Нетопырь взял поводья Смоквы и, прильнув к лошадиной морде, выговаривал ей:

– Никогда не доверяй рифмованным строкам, Бартоломью. Это обман, всего лишь красивая ложь. Вот что я намерен сообщить всем, когда напишу собственную книгу историй. Хотя, конечно, сначала придется научиться читать и писать...

Рори посмотрел на меня, подняв брови.

– Ну просто армия острословов.

– Заткнись. Он не слишком умен, забывчив, у него даже нет имени – лишь странное стремление служить Ашлину. Он немного... своеобразный.

– Значит, вы та еще пара.

Я могла бы сказать ему: «Нет, не пара – я одна из шести, и из-за этого у меня в сердце пять трещин», однако он бы лишь посмеялся надо мной. Напомнил бы, что единственная причина, почему я сейчас выделяюсь, – это отсутствие других Провидиц, среди которых я бы стала неприметной.

Я и сама это знала, напоминания не требовались.

Когда молчание слишком затянулось, Рори повернулся ко мне.

– К слову, об Ашлине... Я тут кое о чем давно думаю. Насчет нас с тобой, моей крови, которую ты попробовала... и прочих мелочей, вроде твоих грез.

Меня замутило.

– А что?

– Ты ничего не сказала у родника. Твой истукан вытащил тебя после того, как ты... – Рори резко выдохнул, – ну, вроде как утонула. Он уложил тебя на спину на алтаре и сказал, что ты грезишь, но ты не произнесла ни слова. Почему?

В тот последний раз я соврала горгулье, причем для пущей убедительности пришлось изобразить, будто меня мутит. Лучше сказать полуправду.

– Не знаю, почему так вышло.

Взгляд Рори жег мне щеку, темные глаза всматривались в мои черты, будто он услышал мои мысли: «Я увидела шестого бога – Мотылька, и с тех пор вокруг творятся разные ужасы...» Я бы даже могла произнести это вслух...

Вот только та странная монета у него в кармане... Когда безмолвие стало невыносимым, Рори сказал:

– Судя по всему, прорицаешь ты уже давно.

– Почти десять лет.

– Сколько же тебе?

– Бартоломью уже довольно старая, – вместо меня ответил ковылявший позади нетопырь – он теребил пальцами гриву Смоквы. – Хотя в некотором смысле на диво юная...

– Никто не знает, – отрезала я. – У меня нет воспоминаний о жизни до Ашлина. Но зубы у меня все здоровые, а кожа еще не покрылась морщинами. – Я посмотрела на Рори. – Как по-твоему, на сколько я выгляжу?

– Если тебе не понравится мой ответ, ты размозжишь мне голову своим молотком? Ты выглядишь... – задумчиво протянул он, смерив меня взглядом. Неужели у него зарделись щеки? – Ты выглядишь юной женщиной. Ненамного моложе меня. Но разговариваешь на удивление снисходительно. Будто довольно стара.

Я скорчила гримасу.

– А тебе сколько?

– Двадцать шесть. Но молодость тянулась так бесконечно, что, возможно, мы с тобой ровесники. – Он лишь слегка приподнял плечо, словно ленился пожать обоими. – Я и молод, и стар одновременно.

Мы не разговаривали до конца моста. Рори больше меня ни о чем не спрашивал – ни о грезах, ни о причинах, по которым я не снимаю покров. Я же вслушивалась в журчание Тенора и звук наших шагов по мосту – топот копыт и сапог, громыхание камня и шлепанье босых пяток – и думала об историях, что рассказывала Провидицам: о том, как мы будем жить, покинув Ашлин, и о том, какой пустой стала без сестер эта жизнь.

Шехт полнился гулом. К тому времени, как мы пересекли реку, утро было в самом разгаре, путаные улочки кишели людьми. Я босиком шла по брусчатке, зажатая между Смоквой и горгульей, и, запрокинув голову, вбирала в себя город.

Он совершенно не походил на Ярмарку Коулсона, ее беспорядочно расставленные палатки в открытом поле. Строения Шехта, напротив, были тщательно продуманы. Каждое здание – из дерева, из камня ли – возвели с точным расчетом высоты, чтобы соседям тоже доставался свет. Повсюду были проложены дренажные трубы, и на улицах не застаивалась вода. Водяные колеса подавали воду на фабрики. Пахло выделанной кожей. В открытых окнах виднелись фигуры мужчин и женщин в серых одеяниях, которые сновали вокруг больших чанов или растягивали влажный желтый материал на огромных камнях, а затем прикрепляли его для просушки.

Я удивленно уставилась на происходящее в окне.

– Пергамент... Они делают пергамент!

– О Бартоломью, – восхитился нетопырь, беря меня за руку. – Чтобы записывать истории...

– Скорее, исторические факты, – поправил Рори. – Медицинские открытия, звездные карты, архитектурные чертежи и изобретения, что угодно – все где-нибудь да записано в этом городе. Писари это обожают. Учиться и писать. Учиться и заниматься бумагомаранием.

Я смотрела на женщин в распахнутом окне – те сшивали стопки пергамента, а затем клали под пресс.

– Ты как будто этого не одобряешь, Миндашес.

– Вовсе нет. Знание – это родник, и я с радостью пью из него. – Он мрачно уставился на штандарт с изображенной на нем чернильницей. – Просто я не в силах понять: почему, при всей своей учености, жители Шехта всё еще верят в эти старые обычаи?

– Ты имеешь в виду те обычаи, которые ты, как рыцарь, обязан защищать? Мои обычаи? – переспросила я. Восхищение сменилось раздражением. – Думаешь, если кому-то по душе новшества, он непременно должен презирать древнее и незримое?

Рори достал из кармана украденное у писаря перо и положил его на чей-то подоконник.

– Ты, как видно, ничего подобного не испытываешь.

– Ты сам меня в этом уверял. Одно другому не мешает – люди могут верить не только во что-то одно.

– Например, считать себя молодыми и в то же время довольно старыми, – поддакнул нетопырь.

Улицы извивались, словно змеи, им вторили речные каналы с мостиками, – все они вели к сердцу Шехта – бурлящей рыночной площади. Здесь было еще больше знамен с чернильницами; мы прошли мимо лавок и кожевенных мастерских, мимо высоких архивов с окнами и наконец добрались до края площади.

Рори указал мне на скромный кирпичный дом.

– Похоже, твои Провидицы родом из заведения вроде этого, – пробормотал он.

Послышался нежный звук, который не спутаешь ни с чем, – детский смех.

Дверь строения была открыта, в проеме виднелась кутерьма: мельтешили руки, топали ноги, маячили волосы и румяные щечки – детишки радостно гонялись друг за другом. Мальчишка не старше восьми лет ухватился за дверь, захлопнул ее, и мы увидели надпись краской на деревянной створке.

Воспитательный дом III

Школа для сирот

Ого. Здесь выбирали Провидиц. Именно в этом доме могли жить Первая, Вторая, Третья, Четвертая, Пятая или я – до Ашлина. Я шагнула к дому...

И тут кто-то наступил мне на босую ногу. Я вскрикнула, столкнувшись с коренастым мужчиной с кучей чернильниц в руках.

– Ай! Смотри куда прешь!

Я ощупала покров и пробормотала извинения, а прохожий, посмотрев на меня, понял, кто перед ним, и скривился.

– Прочь с дороги, дрянь.

Нетопырь возмущенно хрюкнул и толкнул его. Грубиян хлопнулся на задницу, выронив свои чернильницы, и те разбились о брусчатку. Мужчина, барахтаясь в луже чернил, пытался подняться на ноги, при этом выкрикивал такие замысловатые ругательства, что я не понимала и половины, разобрала только, что он считал меня ведьмой, которая служит Вещим богам, и шлюхой.

Рори склонился к нему и влепил пощечину.

– Придержи-ка поганый язык!

Грубиян поскользнулся на собственных чернилах и шлепнулся снова. Когда он разглядел Рори – угольные разводы вокруг глаз, кольца в ухе, – явно призадумался, стоит ли опять швыряться оскорблениями или дать деру.

Что ж, в Шехте и впрямь жили люди неглупые. Прохожий поднялся из лужи чернил и бросился бежать.

– Ну, радуйся теперь, – заявила я, поджав губы. – Похоже, не все в Шехте в плену у старых обычаев.

Рори откинул волосы со лба.

– Это вовсе меня не обрадовало.

– Ой, смотрите – Провидица!

Проклятье! Начала собираться толпа.

– Кто-то показал вам свои чернила? – спросила женщина, таща за собой старика, которому на вид было не меньше ста лет. – Умоляю, Провидица, взгляните на мои?

– Ох, простите, я не то чтобы...

Зеваки напирали, и вскоре у меня перед носом оказалось две, три, четыре чернильницы.

– На мои чернила посмотрите! Пожалуйста, Провидица, какие знамения вы видите? Добрые или дурные?

Люди толкались, наступали мне на босые ноги, а потом теплая рука обхватила меня за плечи и вывела из толпы; мы устремились вперед куда быстрее, чем раньше.

– Подумать только, – прошептал Рори мне на ухо, – мы бы избежали всего этого, будь на тебе обувь.

Мы зашагали на восток; улицы сузились, толпа поредела, рассеялась. Внезапно я заметила пару фигур, что выскользнули из переулка впереди нас. Они шли вплотную друг к другу, низко надвинув на головы капюшоны плащей – прямо как я.

Увидев их, Рори криво ухмыльнулся.

– Ну надо же. – Он убрал руку с моих плеч и, бесшумно ступая, двинулся следом за незнакомцами. Вскоре он оказался прямо позади закутанных фигур и, словно обыкновенный карманник, запустил руку в складки плаща одной из них.

Я замерла.

– Что ты творишь, Миндашес?

Фигура обернулась. Показалось лицо с резкими чертами и зелеными глазами, обведенными углем.

Мод.

Она схватила Рори за запястье, не позволив добраться до своего кармана.

– Неплохая попытка, мелкий воришка.

Рори посмотрел на меня, словно я ему в зубах навязла.

– Испортила все веселье.

Второй фигурой, резко обернувшейся к нам, оказался король Траума собственной персоной. Увидев Рори, Бенедикт Кастор улыбнулся так широко, что можно было пересчитать все зубы.

– Мы нашли его, Рори! Он прятался у всех на виду. Мы проследили...

Король осекся, наконец осознав, кто перед ним.

– О... Провидица... – Его щеки порозовели. – Моя Провидица.

– Шестая, – напомнила я ему. Стоило бы склонить перед королем голову, но юный сюзерен был очень просто одет – в кожаные штаны и плащ из некрашеного сукна – и вид имел самый обычный, вот я и забыла, что он важная персона, которой необходимо кланяться.

– Я тоже здесь, Бартоломью, – кашлянув, вступил в беседу нетопырь. – Можешь и меня поприветствовать.

Мод замерла.

– С ума сойти, – пробормотала она. – Я и не знала, что горгульи разговаривают.

– Кто такой Бартоломью? – спросил король.

– Не важно. – Рори тут же собрался. Он больше не сутулился и уже не казался ленивым рыцарем, охочим до развлечений. Спина прямая, плечи будто окаменели. – Вы нашли его. И собирались идти за ним... без меня?

– Кого? – влезла я.

Они повернулись и во все глаза уставились на меня. Словно три листа клевера: таинственные и тесно связанные друг с другом. Повисло тягостное молчание, затем Рори посмотрел на Мод и сообщил ей что-то одним движением бровей.

– Нет, – покачала головой Мод.

Я скрестила руки на груди.

– Что – нет?

Рори, не обращая на меня внимания, почесал подбородок.

– Можно разом убить двух зайцев, – сказал он.

– Это рискованно и безрассудно, – огрызнулась Мод.

– Все как я люблю.

Если эти идиоты не перестанут вести себя так, словно меня тут нет, я разобью что-нибудь своим молотком.

– Кхм.

Король Кастор посмотрел в мою сторону, перевел взгляд на Рори, затем на Мод – и снова на меня. Медленно пожал плечами.

– Ладно, берем ее с собой. Она может оказаться полезной.

Нетопырь важно выпятил грудь.

– Бартоломью – дочь Ашлина, вестница богов, самая преданная Провидица из всех. – Он похлопал меня по плечу. – Увы, вынужден заявить: она не особенно полезна. С другой стороны, я...

Я зажала ему пасть ладонью.

– Чем бы вы ни занимались, я пойду с вами. Но тотчас после этого вы меня выслушаете, король Кастор. – Я пыталась держаться как матушка, когда та гневалась – как сам собор Ашлин. Быть холодной, прекрасной и осуждающей. – И вы уделите мне время.

– Мои уши, глаза, рука – все для тебя, – ухмыльнулся король.

– Полегче, Ваше Величество. – Рори приобнял короля за плечи, уводя его от меня. – Это еще не повод звать ее под венец. А теперь, – он указал на улицу впереди, – пойдемте навестим старого друга.

Мод мне не обрадовалась – это было ясно. Ведя нас по головокружительно запутанным улицам, она то и дело испепеляла Рори взглядом. Ей явно не хотелось тащить меня с собой в какую-то сомнительную авантюру.

Что ж, тем хуже. Я не собиралась выпускать юного короля из виду, пока он не пообещает мне помочь найти моих Провидиц.

В переулке со стенами, покрытыми плющом, мы вдруг остановились. Смокве тут было слишком тесно. Мод оглянулась. Удостоверилась, что мы одни, и принялась раздвигать плющ на стене, огораживающей переулок. Под листвой таилась маленькая деревянная дверь.

– Так. – Она повернулась ко мне. – Нам нужно кое-что обсудить, прежде чем мы туда войдем.

– Войдем... – Я посмотрела на стену, заросшую плющом. Вряд ли за ней располагалась казарма или другое помещение, где мог бы остановиться отряд рыцарей. – А куда мы войдем?

– Нам нужно побеседовать с одним человеком, – ровным голосом произнесла Мод. – С пережитком Шехта.

Я скрестила руки на груди.

– Вы говорите загадками. Это оскорбительно.

– Эй... – Рори легонько тронул меня за плечо. – Не дуйся и просто послушай. Есть шанс, что этот человек знает что-то о твоих пропавших Провидицах. Встреча с ним может тебя... испугать, но с ним нужно увидеться, понимаешь?

– Понимаю, Бартоломью! – Нетопырь расправил плечи. – Я приложу все силы, дабы служить образцом приличия...

– А ты останешься со Смоквой, – отрезал Рори. Нижняя губа горгульи задрожала, и Рори поспешно добавил: – Ей одиноко.

Нетопырь шмыгнул носом и покосился на Смокву, которая преспокойно поедала плющ со стены.

– Что ж, ладно. Если мое присутствие облегчит ее страдания, я смиренно приму собственные.

– Отлично. – Темные глаза Рори снова устремились на меня. – Наша беседа может оказаться... довольно бодрой. Держись рядом.

Я удивленно подняла брови.

– Насколько бодрой?

– Будет ли поцелуй? – поинтересовался нетопырь.

– Что? Нет, – скривился Рори. – Мы хотим... – Он повернулся к Мод за помощью, но та лишь ухмыльнулась, наблюдая за его попытками подобрать слова.

– Мы возьмем бразды власти в свои руки и попробуем оспорить дар этого человека, – сказал король Кастор и быстро заморгал, будто удивленный точностью собственной формулировки. Он посмотрел на Мод, которая одобрительно похлопала его по спине, затем снова повернулся ко мне. – Ты понимаешь, что это значит, Шестая?

Я не понимала. Звучало смутно знакомо – словно какое-то воспоминание, застрявшее в дальнем уголке сознания. Но во мне пробудилась гордость – грозный и свирепый зверь. Я скорее вернусь в Ашлин, чем дам этим болванам очередной повод считать меня глупой и наивной.

– Конечно.

Они переглянулись так, что стало ясно: держат меня за отъявленную лгунью.

Мод настежь распахнула дверь в стене, и нашим взорам открылся темный коридор.

– Тогда идем.

Король Кастор торопливо последовал за ней, словно боялся отстать. Я отдала свой молоток и резец на сохранение горгулье.

– Вы так и не назвали мне имя этого человека, – сказала я Рори, переступая разбитый деревянный порог.

– Он с радостью представится сам.

Рори захлопнул за нами дверь, отсекая оживленный гомон Шехта и голос нетопыря: тот как раз начал растолковывать Смокве различия между видами плюща. Теперь в коридоре слышались только наши приглушенные коврами шаги. Стены здесь были столь высоки, что приходилось задирать голову. Наверху, сокрытые полумраком, висели ряды странных картин, сюжеты которых я не сумела рассмотреть. Вроде бы это были изображения людей с размытыми лицами – согнутые, обнаженные тела.

Фонари тут не горели. Коридор тянулся дальше, и его конец терялся во тьме. Я шла позади короля, чуть опережая Рори. Меня внезапно окутал страх: зачем я бездумно согласилась отправиться в неизвестность?

Мод и король Кастор шагали впереди. Сзади доносилось шуршание – Рори что-то перебирал в кармане. Поигрывал своей монетой, – видимо, у него была такая привычка в напряженные моменты. Ступал он уверенно, но дышал резко, прерывисто.

– Похоже, ты на взводе, – пробормотала я. – Волнуешься, Миндашес?

Шуршание прекратилось.

– Тебе моральные принципы запрещают произносить мое имя?

– Разве Миндашес – не твое имя?

– В ту ночь, когда мы познакомились, я попросил звать меня Рори.

– Возможно, я так бы и поступила. Но потом мы разговорились, и мне вдруг расхотелось с тобой панибратствовать.

– Что ж, просто блестяще. Тебя вырвало на мои любимые сапоги – верный способ сохранять дистанцию.

Я злобно покосилась на него.

– С тобой не так-то просто найти общий язык.

– Было бы проще, если бы ты звала меня Рори.

– Было бы проще, если бы ты опять валялся на лопатках.

Он ухмыльнулся.

По моему лицу разлился незнакомый жар.

– После того как я вновь продемонстрирую тебе свое превосходство, само собой разумеется.

– Понятно, Провидица. Кристально ясно.

В конце коридора показалась полоска света, что пробивалась сквозь щель в широкой дубовой двери. Мод положила на створку руку и толкнула.

Дверь открылась, и перед нами предстал зал без окон, однако он не тонул во мраке: со сводчатого потолка, целиком сделанного из стекла, лился солнечный свет. Вдоль стен, что уходили на несколько этажей вверх, высились стеллажи, набитые книгами. Десятками тысяч книг. В центре зала, на роскошном ковре, стоял человек.

Старик с шишковатыми пальцами, облаченный в ниспадающие с его плеч шелковые одеяния. Он клонился к земле, но взгляд его был направлен вверх, прямо на меня. И его глаза... Глаза были целиком из камня.

В руке старик держал чернильницу из моих грез.

Не отрывая от меня взгляда, он испустил хриплый вздох.

– Дочь Ашлина. – Он поднял руку, подзывая к себе. – Входи.

Глава одиннадцатая

Изможденный Писарь

Протест. Все мое существо кричало, протестуя.

– Не может быть... – Мой голос понесся ввысь, и стеклянный потолок швырнул его обратно.

«Не может, – передразнило эхо. – Не может...»

Старик разглядывал меня каменными глазами. У него были худые руки с узловатыми суставами, под ногтями виднелись чернильные пятна. На голове и лице не оказалось ни волоска. Ни следа красок на впалых щеках.

Он молчал, медленно водя пальцем по своей чернильнице и не отрывая от меня взгляда.

– Да не будь ты болваном. – Мод пихнула короля локтем. – Скажи ей, кто он.

Король Кастор неуверенно хохотнул.

– Сдается мне, все и так очевидно.

Я обернулась к Рори, но на его лице не было и тени изумления.

– Это что за жестокий розыгрыш?

– Это не розыгрыш, Провидица.

Старик наблюдал за нами.

– Понимаю, – проскрипел он. – Желаете, не побоюсь этого слова, сорвать пелену с ее глаз.

Мне отчаянно хотелось закричать.

– Кто вы?

Палец старика вновь и вновь обводил горлышко чернильницы по кругу.

– Я летописец Траума. Хранитель его знаний. Его величайший мастер. – Он направился ко мне тяжелыми гулкими шагами, словно весил невероятно много, и эхо от них раскатилось по всему залу. – Ибо лишь чернила и искусное перо способны явить истину.

По спине у меня побежал холодок. На его лице были поры и морщины. Если не принимать во внимание жуткие каменные глаза, он казался таким... смертным.

– Эти слова принадлежат Изможденному Писарю. Божеству. Вещему богу. – Я уставилась на его чернильницу. – Но вы-то... вы просто человек.

Он моргнул раз, другой, а затем, куда быстрее, чем мог бы старик его почтенных лет, выплеснул чернила из своей чернильницы.

И исчез.

Чернила сгустком непроглядной тьмы устремились ко мне. Я зажмурилась, опасаясь, что они угодят мне лицо. Но ничего не случилось. Поток дневного света затуманился рябью, и чернила исчезли, а на том же месте возник старик, который их выплеснул. На своей чернильной волне он преодолел добрых двадцать шагов, оставаясь невидимым, пока не оказался почти у самого моего носа.

– Разве у меня глаза смертного? Разве чернильница моя принадлежит простому человеку?

Изо рта у него несло известняковым камнем, который чересчур старательно или чересчур долго обтачивали. Гнилью.

– Я Писарь Траума. По мощеным улицам Шехта я хожу уже более двух столетий, неся магию. Мои чернила не высыхают – это мой инструмент... и орудие. Я могу передвигаться, оставаясь невидимым, истреблять прожорливых спрайтов. Мои писания вдохновили разумы, породили изобретения. Моя чернильница несет добрые знамения или дурные, но я всегда был хранителем знания. Символом истины. Что есть бог, как не это?

Я дрожала.

Теплая ладонь Рори взяла меня за локоть, словно опора, что не даст рухнуть.

– Не трогай меня, – бросила я.

Я рванулась прочь и, едва сдерживая рвотные позывы, прижалась к ближайшей книжной полке.

– А вы... – Старик – Изможденный Писарь – обратил взор каменных глаз на остальных. – Давненько никто не забредал в мое жилище.

Король Кастор хмыкнул, прочищая горло.

– Это я тебя обнаружил, Писарь. Прошлой ночью, на рыночной площади. Я оставил довольно ценный дар на твоем алтаре. Когда ты явился за ним, мы с моим рыцарем проследили за тобой.

Писарь раздул ноздри.

– А ты кто?

– Я... Да, конечно, ты можешь и не знать, к тому же я не в доспехах и совсем недавно на троне. – Бенедикт Кастор с трудом сглотнул. – Я король.

Писарь хрипло засмеялся.

– Неужели? Короли с каждым годом всё моложе... – Он с нежностью посмотрел на свою чернильницу. – Вот почему у руля по-прежнему остаемся мы.

Король Кастор побагровел, точно гранат.

– В молодости есть свои преимущества, – огрызнулся Рори. – Например, смелость порвать с традицией.

Его слова, кажется, приободрили короля. Тот резко выдохнул.

– Мы явились оспорить твой дар и завладеть твоей чернильницей, Изможденный Писарь. Я – Бенедикт Кастор Третий, и я беру бразды власти в свои руки.

Я еле слышно ахнула, и мой голос тихим эхом разнесся по комнате.

Завладеть твоей чернильницей...

Я посмотрела на Изможденного Писаря – сейчас он разъярится. Но тот замер посреди великолепных покоев в ниспадающем из купола свете в окружении своих книг. Он казался таким недосягаемым, величавым и властным, что я на миг усомнилась. Возможно, я не права. Возможно, он не просто старик со странными глазами и волшебной чернильницей. Возможно, он действительно свят – он истинный Вещий бог.

Значит, затея Рори, Мод и короля Кастора была кощунством. Хладнокровным. Неприкрытым. Богохульным.

– Бразды власти, говоришь, берешь... – Каменные глаза, застывшее бледное лицо Изможденного Писаря не выказывали ни единого проблеска чувств. Но в воздухе витала угроза, и он воззрился на короля. – А если тебе не удастся меня превзойти?

Мод подошла ближе к королю Кастору.

– Тогда мы отдадим себя на твою милость.

Писарь оскалился. Ох, зря. Зубы у него оказались серыми и потрескавшимися, словно он бесконечно ими скрежетал.

– Тогда я принимаю вызов.

Старик плеснул чернилами – и исчез, а когда появился вновь, оказался прямо передо мной; он крепко схватил меня за талию. Опять швырнул в воздух чернила, и мое тело стало до жути невесомым. Я обрела невидимость, меня оторвало от пола и подбросило вверх.

Приземлилась я в тисках Изможденного Писаря на книжной полке высоко над полом.

Остальные внизу разразились криками.

– Не бойся, дитя мое. – Писарь отвел волосы от моего лица, а я судорожно пыталась ухватиться за что-нибудь кроме него. – Я уберегу тебя от этих еретиков. – Он взял с полки книгу и принялся быстро листать страницы. – Такое, конечно, случалось и раньше. Еретики искали меня. Пытались похитить мою чернильницу – мою силу. У них никогда ничего не выходило, и всё всегда заканчивалось одинаково... – Он усмехнулся, обнажив свои жуткие зубы. – Кровью.

О боги. Зачем я посмотрела вниз? К горлу подкатил комок.

– Что значит «взять бразды власти в свои руки»?

– Обворовать. Разжечь мятеж. – Он захлопнул книгу и швырнул вниз, та ударилась об пол, и эхо прокатилось по залу. – Король стремится завладеть всеми пятью каменными реликвиями и присвоить себе силу Вещих богов. Но чтобы преуспеть... – Писарь достал другую книгу и тоже бросил ее вниз. – Мой дар – это знание, и они должны превзойти меня в нем. Чего, конечно же, не случится.

Он наклонился и крикнул оставшимся внизу:

– Я задам вам три загадки. Вы должны найти ответ хотя бы на одну, а потом загадать загадку мне, причем такую, чтоб я не сумел найти ответ...

Рори оборвал его, цветисто выругавшись.

– Спусти ее сюда, поганый ты пес, не то я...

Мод схватила его за руку и сказала что-то, я не расслышала ее слова, но Рори умолк.

Подо мной скрипнула полка. Ладони покрылись потом.

– Я хочу вниз, – обратилась я к Писарю.

– Тш-ш-ш. – Он втянул воздух носом и придвинулся ближе. – Я не дам тебе упасть.

Старец взял меня за подбородок холодным пальцем и приподнял его, обнажая мне шею, затем и ее понюхал.

– Странно, что Ашлин послал тебя ко мне столь необычным способом. Первый раз я касаюсь бьющейся жилки Провидицы. И еще удивительнее, что ты оказалась под покровительством еретика.

Однажды, еще в соборе, торговец попытался стащить покров с Первой. Он поцарапал ей щеку. Мгновение спустя негодяй уже лежал ничком, не двигаясь и истекая кровью. Горгулья так сильно ударила его по голове, что череп треснул. Тогда меня успокаивало, что такие неукротимые, жуткие твари присматривают за Провидицами. Лишь позже я начала беспокоиться. Ведь неукротимых, жутких тварей все-таки сложно понять – их действия невозможно предсказать.

Я понимала, о чем говорят знаки чернильницы Изможденного Писаря, знала, как их истолковать, но сидя с ним на полке так высоко над землей... Я ощутила, будто нахожусь во власти чего-то неукротимого, жуткого. И абсолютно непредсказуемого.

– Меня не посылали, – выдохнула я. – Я пришла из-за моих Провидиц...

– Мы ждем твоих вопросов, Писарь, – крикнула снизу Мод.

Писарь тут же отпустил меня и воззрился на них.

– Раз ты – король, с тобой, полагаю, твои рыцари? Тогда я перескажу свои загадки языком, который вам понятен. Добродетели рыцарства – это любовь, вера и умение сражаться.

Рори закатил глаза.

– Начнем с вопроса о любви. – Вещий бог плеснул чернилами, исчез и вновь появился на полке ниже меня, с которой взял книгу в кожаном переплете. – Что, согласно придворному поэту Шехта Инглу Талиесину, подарил король своей невесте в брачную ночь?

Мод, Рори и король поджали губы; стало ясно, что никто из них не знает ответа. Подумав немного, король Кастор отозвался:

– Земли и богатство.

Изможденный Писарь усмехнулся, откашлялся и принялся читать:

Юный король деву вел под венец,

Верный в любви, в латном деле храбрец.

Под звон бокалов, под шепот волны,

Были клятвы произнесены.

Обет прозвучал, король сердце отдал

И навеки счастливым с ней стал.

Что же ей подарить? Чем деву пленить?

Как разлюбезной своей угодить?

Ее кожа любых шелков нежней,

Жемчуга и портреты бледны перед ней,

Исполнять ли стихи и песни?

Или просто осыпать лестью?

Возвести белокаменный храм,

Всем на диво, на зависть богам?

Снять ли с неба златую луну?

Но немного подумав, я вам намекну:

Лучший дар ей от сюзерена —

Удивить ее своим хреном!

Писарь хрипло расхохотался. Я потрясенно уставилась на него.

– Это ужасно!

Мод потерла лоб.

– Тот еще, видать, был поэт.

– Никогда не доверяй рифмованным строкам, – пробормотал Рори.

– Вижу, вы не утруждали себя чтением. – Изможденный Писарь наконец овладел собой. – Вся эта придворная любовь мне кажется довольно пошлой. Но отчего не посмеяться от души? – Он захлопнул книгу, исчез, а затем вновь возник на полке рядом со мной, и та задрожала под его весом. – Перейдем к вопросам веры.

Для следующей загадки книга ему не понадобилась. Изможденный Писарь подался вперед, устроившись на полке, словно горгулья, и хриплым голосом с насмешкой спросил:

– Кто первым увидел грезы? Как звали сироту-подкидыша, дитя, что пришло на утес и дало имена Вещим богам?

Троица внизу опешила.

– Матушка Ашлина в легенде о Прорицании не называла дитя по имени! – крикнула Мод. – Ни разу.

Старик потрогал рукав моего плаща.

– Так это ваш ответ? Что у сиротки не было имени?

Еще один тягостный миг, и король Кастор произнес:

– Да.

– Жаль. Вы снова ошиблись.

Король Кастор и Мод застыли, а Рори напротив сутулился, он постукивал сапогом по полу и беспрестанно рылся в кармане.

Осталась последняя загадка.

– Так каким же оно было? – прошептала я. – Имя ребенка?

– Важно лишь то, что мне это известно, а им – нет. – Старик подвигал челюстью, размял плечи – суставы хрустнули – и указал на книжные полки. – Знание дается мне, чтобы его хранить, они же способны лишь его вымаливать. Даже если они решат следующую загадку, – он растянул губы в жуткой улыбке, – им не жить.

Я посмотрела вниз; мне казалось, будто все это сон: мурашки по спине, холодный пот, животный страх.

– Прошу... Вы должны знать: с холма исчезли Провидицы. Я покинула Ашлин, чтобы найти их...

Писарь плеснул чернилами, пропал и появился на полке на другой стороне зала.

– Последний вопрос! – крикнул он вниз королю, Рори и Мод. – Загадка о воинской доблести.

– Надеюсь на столь же прелестное стихотворение, – невозмутимо произнес Рори.

– Шехт славится не только книгами, но и своими кузнями, арсеналами и оружейными. Этот стих сочинил я сам. – Писарь взял книжицу, и я успела мельком увидеть ее обложку.

Мотылек.

Вещий бог снова откашлялся и принялся читать:

Не тяжел, не длинен, а как тростник тонок,

Он в деле любом ладен и звонок.

Захочешь – он острый, захочешь – тупой,

В искусных руках – боец удалой.

А вот его брат – грубый и мощный,

С рукоятью из дерева прочной.

Крепко берись ладонью своей,

Бей что есть сил, его не жалей.

В походе, в бою пусть висит на ремне,

Станет подспорьем и на войне.

Ты бей иль кроши, трудись, созидай,

Славу и гордость свою утверждай.

Писарь опустил взор каменных глаз.

– Так что, король? Что за оружие описывает поэт?

Король, Рори и Мод стояли с одинаково хмурыми, сосредоточенными лицами, поглощенные размышлениями. Но я... я мысленно вернулась на холм к своему труду, к каменной стене. Долгие дни меня терзало ощущение собственного невежества, неискушенности и беспомощности – я была пленницей своего дара и железной хватки собора.

Как же забавно, что ответом на загадку Изможденного Писаря оказалось именно то, что я забрала с собой из Ашлина.

Я распрямила плечи, и взгляд Рори метнулся ко мне. Долгий миг он всматривался в меня, словно пытаясь разгадать загадку, заключенную во мне, – а не ту, что задал Изможденный Писарь. Наконец Рори улыбнулся, склонился к королю и прошептал что-то ему на ухо.

Король выдохнул с облегчением и повернулся к старику.

– Это не одно оружие, – сказал он Писцу. – Их два. Молот и резец.

Вещий бог застыл, и в просторном зале повисла тишина. Он исчез – и снова появился на полке рядом со мной. На этот раз, сунув палец в чернильницу, он стал мешать чернила по кругу слева направо.

– Что же тогда ты спросишь у меня, король Траума, – бросил старик вызов Кастору, – чтобы оспорить мой дар?

Король подошел ближе к Рори и Мод.

– Позволь нам посоветоваться.

– Никто не сможет сказать, что я мелочен. – Изможденный Писарь следил за ними, придвинувшись ко мне и поглаживая меня по голове, словно какую-то собаку. – Не тревожься, – пробормотал он. – Ответ на любой вопрос, который они зададут, я уже записал чернилами. Ведь лишь чернила и искусное перо...

– Если ты знаешь все, – перебила я, предприняв очередную попытку выяснить правду, – то должен сказать, что случилось с моими Провидицами.

Писарь отстранился. Резкая боль – и тонкая прядь моих светлых волос осталась в пятерне старика. Он поднес их к носу. Вдохнул запах...

– Твоими Провидицами? – Писарь открыл рот – огромную черную дыру – и забросил туда мои волосы, омерзительно застонав от наслаждения. – Ты принадлежишь Ашлину. Вещим богам. Вот что я знаю, а то, что я знаю, – непреложная истина.

Рори, Мод и король опять подняли головы, глядя то на меня, то на Изможденного Писаря.

– К слову о Провидицах, – спросил Рори натянутым, будто тетива, голосом. – Скажи, Писарь, благоволишь ли ты к ним? Святым сновидицам Ашлина? Неутомимым вестницам Вещих богов?

Старик харкнул темным комком в сторону короля.

– Я благоволю моим Провидицам больше, чем ты – своим богам, еретик.

Плевок упал, пролетев мимо короля Кастора и угодив на сапоги Рори. Тот мрачно посмотрел на свои ноги.

– Может, пора уже оставить мои треклятые сапоги в покое?

– Наш вопрос довольно легкий, Вещий бог, – поспешно произнес король Кастор. – Раз ты утверждаешь, что ты бог – бог всех сущих в мире знаний, – скажи нам... – Он кивнул в мою сторону. – Как ее зовут?

Изможденный Писарь до скрипа стиснул зубы. Повернулся ко мне и вперил в меня немигающий взор – и в его глазах не было даже той жизни, что оставалась в каменных стенах Ашлина, покрытых лишайником и выбитыми на них ненастьем трещинами.

– Она дочь Ашлина. У нее нет имени.

В груди зародился слабый шепот: Сибил.

– У всех есть имя, – пробормотала я. – Даже у подкидышей. – И внезапно отчетливо добавила: – Был бы ты истинным богом, ты бы его знал.

Они поняли, что одержали верх. Рори, Мод и король расправили плечи, и вид у них стал грозный и доблестный, как никогда прежде. Они бросили вызов Изможденному Писарю и оспорили дар Вещего бога – знание.

Писарь тоже это понял. Я увидела по каменным глазам божества – хоть те и были пусты – миг, когда он осознал, что его волшебная чернильница проиграна. Вещий бог сунул свой шишковатый палец в чернильницу, яростно повращал по кругу справа налево, а потом, с тем же отвращением, с которым служка на мосту набросился на спрайта, старик перевернул чернильницу, выплеснув жижу на Рори, Мод и короля.

На этот раз чернила не перенесли его в другое место.

Они стали оружием.

Жидкость попала на рукав плаща Мод, та вскрикнула и оттолкнула короля Кастора с Рори. Чернила на ткани раскалились докрасна, прожигая шерсть, словно уголек, выхваченный из очага. Мод сбросила плащ, но в воздухе повис безошибочно узнаваемый запах горелой ткани – и горелой плоти.

Изможденный Писарь рассмеялся, а затем исчез, появившись на полке в другом конце зала, – и снова плеснул чернилами.

– Что ты делаешь? – закричала я.

Вещий бог не ответил, лишь рявкнул мне:

– Не шевелись, Провидица!

Было страшно наблюдать, как он исчезает и появляется вновь, неумолимо расплескивая чернила. В комнате запахло жженым пергаментом, шерстью и даже волосами. Рори, Мод и король вытащили оружие, они быстро двигались, не спуская глаз с божества. Но топор Мод и меч короля оказались бессильны против чернил. Несколько раз жижа настигала их, обжигая. Однако король с рыцарями не бросились наутек.

– Ты проиграл! – разнесся по залу голос Мод. – Это бесчестно!

– Ты их ранил! – закричала я, увидев, что капли чернил обожгли руку короля Кастора. Тот, вздрогнув, увернулся от потока и бросился в атаку на старика, но меч пронзил лишь пустоту.

Меня охватил тот же ужас, как во время моих грез, ощущение, будто я попала в ловушку. Жаль, нельзя провалиться во тьму, оказаться в другом месте и – о боги! – взять и проснуться. Но происходящее не было сном. Если я упаду и разобьюсь, уже не выйдет очнуться как ни в чем не бывало. Одно неверное движение – и я рухну с высоты, как одна из книг Писаря.

Я принялась спускаться. Перебиралась все ниже, все ближе к полу и уже почти достигла цели, но тут холодная ладонь взяла меня за руку. Я посмотрела в каменные глаза.

Изможденный Писарь обнажил зубы.

– Говорил же тебе, не шевелись...

Дальше я действовала не подумав. Скорее по наитию, безотчетно – благодаря желанию жить. Моя ладонь сильно и точно ударила по чернильнице старика и выбила ту из его руки. Он жалобно ахнул, но чернильница уже полетела вниз. Она падала и падала, пока с грохотом не ударилась о каменный пол, где чернила разлились, подобно огромной черной луже крови.

Опустевшая рука Изможденного Писаря задрожала. Он с такой яростью влепил мне пощечину, что треснула губа. Я не удержалась на полке и, совсем как его чернильница...

Тоже полетела вниз.

Удар спиной о камень вышиб из меня дух. Я закашлялась – кровь из рассеченной губы брызнула на пол.

Сверху послышался мерзкий звук – не то вскрик, не то стон. Изможденный Писарь оттолкнулся от полки и с ужасающим хрустом приземлился рядом. Я содрогнулась, боясь очередной пощечины. Но он вместо этого опустился на колени и распластался на полу, точно перевернутая книга, точно молящийся прихожанин в храме. Старик высунул пятнистый язык...

И принялся слизывать мою кровь с пола. Я попыталась от него отпрянуть, но жуткие глаза Вещего бога не отрывались от моей окровавленной губы. Он приподнялся и как зверь пополз ко мне. Вид у него был одержимый – словно остального мира, его необъятного хранилища знаний уже не существовало.

Холодной рукой старик схватил меня за щиколотку и подтянул к себе.

– Чую их запах, – прошипел Изможденный Писарь, – он у тебя в крови. Воды Ашлина...

Рори железной хваткой взял старика за шиворот – оторвал его от меня, бросил на пол в центре зала и встал рядом с королем Кастором и Мод. Те с отвращением посмотрели на Вещего бога.

– Что скажете? – спросил король. Его щеки были покрыты ожогами.

– Руки? – предложила Мод. Ткань ее рукава висела клочьями, а кожа под ней была воспаленной и красной. – Или горло?

Рори чернила не навредили. Он полез в карман за своей монетой.

– Почему бы не все сразу?

Зал сотряс оглушительный грохот.

Я задрожала, в воздух взметнулось багровое облако пыли. Изможденного Писаря больше не существовало – от него остались лишь сотни осколков, как от зеркала, которое я разбила у себя в комнате. Только эти осколки не сверкали.

Они были мясистыми и сочились влагой, словно Писарь целиком состоял из кровавой плоти и камня.

Я подавила тошноту и бросилась бежать.

Я помчалась в устланный шерстяными коврами коридор, но Рори настиг меня там. Схватил за плечо, но я ответила тем же – развернулась и отбросила его к стене. Он не сопротивлялся. Прислонился головой к деревянной обшивке, и я поняла, что он ждал моего гнева.

А вот что я залезу ему в карман – не ждал. В передний карман, тот, где Рори вечно рылся, – и я обнаружила, что он там хранил.

Рори уставился на меня во все глаза и дернул за запястье.

– Возможно, я пожалею об этих словах, но убери руку у меня из штанов.

– Монета. – Я тряслась. Бурлила гневом. – Откуда она у тебя?

Он не ответил. Лишь продолжал сверлить взглядом мой покров, словно жаждал его сорвать.

– Чернильница принадлежит Изможденному Писарю, а монета – Ловкому Разбойнику. Это ты, верно? – Я отшатнулась, ударившись спиной о противоположную стену. – Ты – Вещий бог.

Рори молчал, словно ответ его стоил денег. А потом сказал:

– Эта монета и впрямь принадлежала Ловкому Разбойнику. – Он достал ее из кармана, медленно покрутил в пальцах. – Принадлежала – еще пять дней назад, когда мы приехали в замок Лурихт, бросили ему вызов и убили. Так что я не один из твоих драгоценных богов, Провидица. – Его глаза сверкнули в темноте. – Я тот, кто их убивает.

Глава двенадцатая

Ноги сами приведут нас куда нужно

Рори не попытался меня остановить. Да он бы и не сумел. Все во мне взбунтовалось. Если бы я не выплеснула свою ярость на бегу, с легкостью пустила ее в ход и сломала бы Родрику Миндашесу что-нибудь жизненно важное.

Я вырвалась из логова Изможденного Писаря на свет. Нетопырь был там, где я его оставила, – дремал рядом со Смоквой. Он стянул с седла попону и спрятал под нее голову, из-под ткани доносились приглушенные всхрапы.

Я стащила с него покрывало.

– Нам пора.

Он ахнул и поморщился.

– Подумать только: разве та, что искушена в грезах, не знает, до чего невежливо кого-то из них вырывать?

– У нас чрезвычайные обстоятельства, горгулья. – Я подхватила молоток и резец, а позади из коридора уже доносились голоса короля Кастора, Рори и Мод. – Давай лапу.

Без лишних вопросов нетопырь взял меня за руку и побежал вместе со мной по переулку, оглушительно грохоча каменными пятками. Мы пробивались сквозь толпы зевак, которые глазели на нас, мы петляли по извилистым улочкам, переходили каналы по мостам – и затерялись в разверстой пасти Шехта, словно молочные зубы среди коренных.

Наконец я совсем выбилась из сил, и мы остановились на пустом мостике, перекинутом через узкий канал.

– Я как-то запамятовал, Бартоломью, – пробормотал нетопырь, – а почему мы бежим?

Я повисла на каменном ограждении, перегнувшись через него, будто мокрое грязное платье, и стала жадно хватать ртом воздух.

– Не доверяю... королю, рыцарям... Вещему богу. Нужно... подумать.

– Тем лучше. С этой его кобылой довольно утомительно что-то обсуждать, – вздохнул, внезапно приуныв, нетопырь. – Признаюсь, лошади – не столь разумные существа, какими я их представлял. Хотя сомневаюсь, что это оправдывает такое жестокое обращение.

Я не сразу сообразила, о чем он толкует.

– Никто их на самом деле не стегает кнутом. «Погонять дохлую лошадь» – это просто выражение такое.

– Правда? Ну и жуть.

Он начал тихонько напевать себе под нос. А я... я едва сумела перевести дух. Чернила Писаря, его лицо, слова, сама смерть запятнали мою жизнь.

– Что тебе известно о Вещих богах, горгулья? – спросила я. – Мне никогда не приходило в голову поинтересоваться.

– Потому что ты считаешь себя выше меня?

– Дело не... – Я покосилась на него. – Возможно. Мне казалось, в Ашлине существует иерархия, как и во всем Трауме. Что горгульи выше спрайтов, как король и рыцари стоят над ремесленниками. А я выше них всех. – Я прикусила губу. – Когда произносишь это вслух, звучит ужасно.

– Как почти любая истина.

– На самом деле я не считаю себя выше тебя. – Я опустила лоб на каменные перила моста. – Я уже не знаю, во что верить.

Нетопырь замер, сосредоточенно нахмурившись.

– Разве матушка не говорила, что нужно служить Вещим богам, а вы, Провидицы, избраны, чтобы объяснять их знамения?

– Возможно, матушка знает о Вещих богах не все. – Меня вдруг замутило. – Или ей, как и мне, не нравится произносить правду вслух.

– Такая возможность имеется, полагаю. Даже твои грезы, вероятно, не всегда правдивы, Бартоломью. Кто доказал, что боги хоть сколь-нибудь честнее остальных? Не припоминаю.

– Вероучения Вещих богов говорят об истине. Я всегда считала, что боги добродетельны. Вечны... Бессмертны. – Я посмотрела на канал. – Но, кажется, они вовсе не обладают этими качествами.

Под нашим мостом проплывали лодки – длинные, узкие, груженные товаром. Ремесленники везли плоды своих трудов. При виде плоскодонки, полной хлеба, у меня в животе заурчало.

– Когда ты в последний раз подкрепляла силы едой и водой? – спросил нетопырь.

– Не знаю. Давно.

– А спала?

– Еще раньше.

– О чем бы тебе ни пришлось размышлять, в таком состоянии ты на это не способна. – Он шумно выдохнул, надув губы. – О, горе мне! Вечно приходится с тобой нянчиться.

На постоялый двор у нас не было денег, но мы наткнулись на заброшенную кузницу с провалившейся крышей. Внутри пахло землей, углем и холодным пеплом. Я положила голову на руку и закрыла глаза.

И погрузилась в сон за считаные мгновения.

С колотящимся сердцем я очнулась от забытья без сновидений и не сразу поняла, где нахожусь. Стены, запахи – это был не наш дом. Но в свете луны, которая виднелась сквозь провалившуюся крышу, я смогла разглядеть, что лежу в кузнице. Подстилкой мне служил лишь земляной пол.

Я в Шехте. Память поначалу возвращалась медленно, а затем хлынула стремительным потоком. Мы с горгульей в Шехте. Провидиц больше нет.

А Вещие боги – ложь.

Было тихо. Так ужасно тихо без Провидиц, посапывающих рядом.

Я села. Нетопырь ждал в нескольких шагах поодаль; он напевал себе под нос и смотрел в окно со сломанными ставнями. Возле него стояли жестяной кувшин и тарелка с хлебом, сыром и яблоками.

В животе заурчало.

– Где ты все это раздобыл?

Он заверещал.

– Спрайт тебя побери! Ты испугала меня, Бартоломью!

– Ты украл это, горгулья?

– Да, – довольно отозвался он. – И вышло неплохо! Меня поймали всего дважды. Но ты... у тебя такой строгий вид. Неужели я снова повел себя недостойно по твоим ребячливым меркам?

Еще как недостойно. Но если начать ему за это выговаривать, он наверняка выбросит награбленное в окно.

– Вовсе нет. К тому же я умираю с голоду.

В кувшине была вода. Я осушила его и подъела с тарелки все до крошки.

– Спасибо.

Он смотрел, как я ем, а потом подал мне молоток и резец.

– Мы уходим, Бартоломью?

Я взяла орудия в руки. Даже их привычный вес не приносил утешения.

– Наверное... Возможно, мы...

– У тебя встревоженный вид. – Нетопырь посмотрел на меня широко раскрытыми серьезными глазами.

– Ни одна история сейчас меня не утешит, горгулья.

Он кивнул, словно я изрекла какую-то мудрость.

– Тогда давай лучше исследуем это странное устройство под названием Шехт. Ноги сами приведут нас куда нужно.

Лунный свет озарял наш с горгульей путь, на мостовую ложились тени, изгибаясь причудливыми фигурами. Меня это не тревожило. Луна следила бдительно, но не осуждала, как Ашлин, не сверлила спину строгим взглядом.

Я низко надвинула капюшон, а нетопырь, не желая оставаться не у дел, стянул с бельевой веревки скатерть и накинул ее на голову, спрятав физиономию.

Однако для прохожих было то ли слишком рано, то ли слишком поздно – на нас почти никто не смотрел.

И все же улицы не пустовали. Тут и там несмотря на ночь шныряли люди, и они отличались от тех, кто ходил по Шехту при свете дня. Дети в лохмотьях, мужчины и женщины рылись в отбросах и стирали одежду в канале.

Я поняла, что пялюсь на них, и меня охватил стыд. Никогда прежде я не видела бедности.

Мы совершенно без цели пошли дальше, хотя немного погодя я переложила молоток и резец в левую руку, чтобы горгулья мог держаться за правую. Мысли все еще вертелись вокруг Изможденного Писаря, его каменных глаз, того, как он ел мои волосы и слизывал кровь. Я думала и о короле Касторе. О том, что это значит – взять бразды власти в свои руки, о его дерзком вызове Вещим богам и борьбе за священные реликвии. Я думала и о Провидицах: я ни на шаг не приблизилась к разгадке их исчезновения.

От столь тревожных мыслей между бровей у меня залегла глубокая складка.

Тем временем нетопырь буквально приплясывал на ходу, тыкая во все пальцем и комментируя увиденное.

– Похоже, ты счастлив, – сказала я, посмотрев на него, – что мы покинули Ашлин.

– Возможно, это так. – Он задумался. – А каково это – быть счастливым, Бартоломью?

Если б я знала. Я была счастлива лишь с Провидицами – в рассказах о том, что мы станем делать, покинув собор. Все мое счастье хранилось в будущем, теперь навеки недосягаемом.

– Кажется, счастье, – горько заключила я, – это просто сказка, которую мы сами себе рассказываем.

Нетопырь кивнул.

– Значит, это со всем так. Со счастьем. С правдой, честностью, добродетелью. Вещими богами. Все это истории, а мы, – он махнул на высокие стены Шехта, – мы лишь бродим по страницам этих сказок.

Ноги и впрямь сами привели нас туда, куда нужно. Когда небо окрасилось лиловым, а облака зарделись от подступающей зари, мы с горгульей вышли на улицу с невзрачными кирпичными домами. На самом большом висела вывеска.

Воспитательный дом III

Школа для сирот

– Как любопытно, – сказал нетопырь. – Признаюсь, я всегда видел себя в роли наставника, а тебя, Бартоломью, своей ученицей, хотя ты никогда не относилась ко мне с подобающим почтением... Эй. Что ты делаешь?

– Жди здесь. – Я зашагала к дому, распахнула калитку и чуть не споткнулась о маленькие башмаки. – Они перепугаются, если в дверь постучит грозный каменный нетопырь.

– Это оскорбительно, – крикнул он мне вслед.

Я постучала три раза. Подождала. Постучала снова, громче. Где-то скрипнула половица. Послышались шаркающие шаги. Затем дверь отворилась – ее дернула на себя пожилая женщина в ночной сорочке – седые волосы уложены в пучок, у глаз и губ залегли глубокие морщины. Она сунула свечу мне прямо в лицо.

– О боги, а ты кто такая?

– Прошу прощения за беспокойство, госпожа. Я знаю, что еще рано.

– Госпожа? Какая чепуха. Я здесь нянюшка. Если ты принесла подкидыша, у нас все места заняты...

– Я не за этим. – Я сбросила капюшон. – Я хотела бы задать вам вопрос.

Ее брови взметнулись до предела.

– Что дева из Ашлина делает у нашего порога? Пришла проверить, как расходуются средства?

– Какие средства?

– Ваша матушка – наша покровительница.

Я об этом почти забыла.

– А те девочки, которых забирает матушка, они когда-нибудь возвращаются?

– Сюда? Не представляю, зачем им возвращаться.

– Так вы не видели Провидиц в последнее время?

– Никого, кроме тебя, моя горлица.

Внутри у меня все сжалось. Нянюшка скрестила руки на груди, разглядывая мою разбитую губу.

– Похоже, ты попала в беду. – Она со вздохом приоткрыла дверь пошире. – Хочешь чего-нибудь выпить?

– Нет... спасибо. – Я взглянула на светлеющее небо. – Сколько всего в Шехте Воспитательных домов?

– Три. Сирот из других селений отправляют к нам, в основном девочек – особенно бедных да хворых. У них есть хотя бы надежда попасть в Ашлин Провидицами. Большинство мальчишек сбегают и сами пробивают себе дорогу.

– Не подскажете, где другой Воспитательный дом?

– На площади. Но и там ты Провидиц не найдешь.

– На площади. Чудесно. А где это?

Воспитательный дом II встретил нас темными окнами. Тамошняя нянюшка открыла дверь, вооружившись метлой, и едва не рухнула от потрясения, глянув на мой покров.

Ей тоже не встречались Провидицы. По соседству булочник открывал лавку; при виде горгульи он рассыпал муку, но указал нам путь к последнему Воспитательному дому. Нянюшка, похоже, спала и не услышала стук, зато вместо нее к нам выбежала собака, которая потом гналась за нами три квартала. Нетопырь же, удирая, орал на всю улицу: «Не бойся, Бартоломью! Собака лает, ветер носит!»

Шехт просыпался, и бедняки прятались по темным закоулкам. Когда окончательно рассвело, мы с горгульей поступили так же – улизнули в безлюдный переулок и без сил опустились на землю.

Я представила, будто рядом со мной сидит Первая.

– Я мнила себя столь важной персоной в Ашлине. Взбиралась на стену, обозревала окрестности с высоты и думала, что, когда служба закончится, все останется по-прежнему. Что после всех пережитых мною грез я буду не последним человеком и в поселениях. Что Траум, его люди, его Вещие боги полюбят меня. – Я тронула пальцем рассеченную губу, которую разбил Изможденный Писарь. – Но Четвертая оказалась права. Мы всегда будем лишь Провидицами. Вестницами богов, а не настоящими женщинами. Люди станут тянуться к нам, даже не желая нас узнать. Дочь Ашлина – не настоящая дочь, равно как и матушка... – Я сглотнула. – Равно как и матушка – не настоящая мать. Провидицы – лишь орудия Прорицания. Священные, но не равные людям.

– Собор, его Вещие боги и Провидицы – все они стоят высоко, – просто сказал нетопырь. – Если смотреть на что-то лишь снизу вверх, разве можно увидеть его со всех сторон?

– Похоже, нет. – Я прижала ладони к глазам. – Но, правда же... я старалась быть хорошей. Быть безупречной Провидицей и слушаться матушку. Я никогда не жаловалась, никогда не отказывала. Меня ценили за то, что я строго соблюдала правила. Но потом матушка сказала, мол, я приношу себя в жертву. Может, так и есть. Но разве не из-за этой любви, которая давалась подобной ценой, я и стала такой?

Нетопырь взял меня за руку.

– Это очень печальная история, Бартоломью. Интересно... чем она закончится?

– Не знаю. Не знаю, что делать, кому верить и как найти сестер. – В глазах защипало от слез. – Не знаю, кто я без Ашлина.

Мы сидели в тишине, которую он, несомненно, считал многозначительной, а я – невыносимой.

Немного времени спустя, когда улицы уже по-настоящему ожили, в наш переулок свернули две девочки. На них была простая одежда, и выглядели они лет на двенадцать от силы.

Я вспомнила Провидиц.

– Как матушка выбирает сирот, которых приводит в Ашлин? – спросила я горгулью, пока девочки шли мимо.

Он задумчиво тронул когтем каменную губу.

– Я знаю только, что это всегда девочки. И часто – больные.

– Почему?

– Она говорила мне однажды. Не помню когда и зачем. – Его обычной склонности к сентиментальности сейчас и в помине не осталось. На этот раз горгулью, кажется, охватила подлинная печаль. – Она сказала, что девочки переносят утопление лучше и что больные всегда пробуждаются... необычными, особенными. Иными.

У меня перехватило горло.

Между тем девочки, которые шагали по переулку, не обратили на нас никакого внимания. Они явно спешили. Я едва успела убрать ноги, чтобы дети не споткнулись.

– Доброе утро, – приветливо сказал нетопырь, его меланхолию как рукой сняло.

Девочки не ответили. Они то и дело оглядывались, в ужасе распахнув глаза.

И тут стало ясно почему. За девочками по пятам шли трое мужчин. Они притворялись, будто просто прогуливаются, сунув руки в карманы, но по их решительной походке, по голодному, пристальному взгляду сразу было понятно, кто это такие.

Волки, что выслеживают жалобно блеющих ягнят.

Они миновали нас с горгульей. Мы – я в плаще, нетопырь в скатерти – казались лишь парочкой бродяг. Преследователи девочек даже не взглянули в нашу сторону, устремившись за беглянками.

Моя нога стремительно метнулась им наперерез.

Первый бандит тяжело рухнул, приземлившись на руки у самых лап горгульи и перегородив своим телом проход по переулку.

Идущий за ним разразился ругательствами и пнул меня по ноге.

– Корова неуклюжая!

Я поднялась.

– Зачем вы гонитесь за девочками?

– Проваливай отсюда. – Он влепил мне пощечину, я отлетела к стене и ударилась щекой о кирпич, тот содрал мне кожу и зацепил покров.

Я даже не думала. Я просто...

Замахнулась.

И разверзлась буря.

Мой молоток врезался в обидчика, мерзко хрустнули кости. За ударом последовал леденящий душу вопль, и переулок наполнили мелькание конечностей, крики и кровь.

Нетопырь вскочил и затоптал первого нападавшего, который пытался достать меня. Тем временем третий отпихнул своего дружка, чей локоть я раздробила, и занес кулак. Он ударил мне в живот, но довольно слабенько – и на этом все, потому что нетопырь уже вонзил когти ему в загривок и отшвырнул назад.

В драке с меня слетел капюшон, а с горгульи – скатерть. Бандит увидел, кого пинал и с кем бился, и тут же замер.

– Провидица. Прошу. Мы не хотели обидеть девчонок. Просто по-дружески...

– Я тоже весьма дружелюбен, – сказал нетопырь. – Как и Бартоломью. – Он глянул на мой молоток, которым я уже замахнулась вновь, и подмигнул. – Правда же?

Он толкнул мерзавца в мою сторону, а я встретила его мощным ударом по ребрам.

– Стража! – заорал один из нападавших. Это был первый, кому я подставила подножку, – ему хватило ума не подниматься. Он кричал в сторону выхода из переулка, где как раз остановились двое стражников в серых перевязях с мечами и с подозрением глядели на нас.

Мерзавец не умолкал:

– Стража! На помощь!

Ладони вояк обхватили рукояти мечей.

Я сплюнула кровь на мостовую.

– Давай лапу, горгулья.

И мы опять пустились наутек.

По пути немного потоптали бандитов – стонущую кучу тел.

– Ну как же восхитительно подло! – взвыл нетопырь, ухмыляясь словно одержимый, и мы, точно крысы, помчались по переулку.

Мы миновали кирпичные стены, деревянные, каменные, сворачивали столько раз, что у меня в голове все перепуталось. Казалось, мы оторвались от погони, но сначала один неверный поворот, потом другой, и вот мы с горгульей очутились перед громадным деревянным строением – в тупике.

– Быстрее! Поднимай нас в воздух!

Он уставился так, будто я плюнула ему в глаз.

– Чтобы меня снова приняли за птицу?

Тут-то стража нас и настигла. Они загнали нас в угол, замедлили шаг и остановились. И по-прежнему сжимали в руках мечи.

– Эти мужчины хотели напасть на двух девочек, – сказала я. Слова выплеснулись сами собой, как родниковая вода из моего рта после Прорицания. – Мы их защищали.

– Не просто защищали, – заметил стражник. – Им теперь понадобится лекарь. Вы оба из Ашлина?

Я гордо расправила плечи.

– Я Провидица.

– Шестая?

– А вы еще кто?

Стражники переглянулись.

– Нам велено вас задержать.

– За что?! – фыркнул нетопырь. – Подумаешь, завтрак стащил, да скатерть, да...

Я зажала ему пасть рукой.

– Уверена, у вас найдутся дела поважнее, чем разбираться с какими-то мелкими провинностями.

– Прошу прощения! – возмущенно вмешался нетопырь, вырываясь от меня и задирая нос. – Я не только крал, но и наподдал тому бандиту. Это уж совсем не мелко!

– Увы, приказ исходит сверху. – Стражи отвернулись, склонили головы друг к другу и зашептались.

– Любопытно, о чем это они, – задумчиво протянул нетопырь.

Я коснулась нижней губы, которая снова сочилась кровью – виноват тот хряк, который швырнул меня об стену.

Я пробормотала ругательства себе под нос, и наконец стражник, что был повыше, зашагал куда-то прочь по переулку. Вторая – это была женщина – повернулась к нам с горгульей. По ее напряженным плечам я поняла: происходящее ей не по нраву. Будь она Провидицей, я бы решила, что ей выпала короткая соломинка.

Руку с меча стражница не убрала.

– Идите за мной.

Мы пришли к высокой стене, из-за огромных деревянных ворот доносился странный свист. Дозорный, вытаращив глаза, следил за нашим с горгульей приближением. Ему хватило одного лишь слова стражницы, и он тут же распахнул ворота.

Мы вошли во двор, разделенный двумя канатами на четыре квадранта, в каждом из которых стояло по паре рыцарей. В руках у рыцарей были плети – источник того свиста, что я слышала, – и они упражнялись в обращении с этим длинным, похожим на змею, оружием. Те, кто не был занят тренировкой, наблюдали за поединками, стоя с краю, подбадривая или подначивая собратьев.

Пока не заметили нас – тогда-то все взгляды устремились ко мне.

Кое-кого я узнала. Хамельн, рыцарь, которого я чуть не уложила на траву, пощелкивал хлыстом в ближайшем квадранте. Увидев меня, он закашлялся, едва не задохнувшись от изумления.

Затем, словно повинуясь беззвучной команде, рыцари отвели взгляды, вновь сосредоточившись на тренировке и решительно не обращая внимания на меня и моего каменного спутника. Что же до вероятной причины этого...

Он стоял в тени у края площадки. Облаченный в кожу, вокруг глаз – свежий рисунок углем; он смотрел на меня, и его привычная надменная маска словно дала трещину – будто нечто, во что он не вполне верил, внезапно материализовалось прямо перед ним.

Родрик Миндашес.

Стражница подвела нас с горгульей к нему.

– Это их ты искал?

Я зло посмотрела на нее сквозь покров.

– «Приказ сверху» – чересчур громко сказано, не находите?

На губах Рори мелькнула тень улыбки.

– Где ты их нашла? – спросил он у стражницы.

– Они устроили потасовку в восточном квартале.

Улыбка Рори исчезла, его темные глаза резко впились мне в лицо. Он уставился на мою кровоточащую губу. Смотрел, смотрел... Потом медленно, очень медленно перевел взгляд на стражницу.

– Что за подонок ее избил?

Стражница, будто сдаваясь, подняла руки.

– Когда мы их нашли, она уже была в таком виде. Они с горгульей поколотили каких-то...

– Мерзавцев, – перебила я.

– Не важно, – отрезала стражница. – Джори пошел за лекарем.

Рори не ответил. Его взгляд по-прежнему был прикован к моей губе.

– Еще где‐нибудь раны есть?

Я вдруг растерялась. Его взгляд был таким мрачным.

– Я цела.

– Я тоже не пострадал. – Нетопырь похлопал себя по каменной груди. – Цел и невредим, точно булыжник с мостовой.

Так близко...

Взгляд Рори не отрывался от моего лица. Он сунул руку в карман, достал три золотые монеты и протянул их стражнице.

– Весьма признателен.

Она взяла деньги и, обойдя меня по широкой дуге, покинула площадку.

– Что ж, – сказал нетопырь и зевнул, глядя ей вслед. – Давно пора хорошенько вздремнуть. Где бы мне устроиться, чтобы не слышать веселья этих, – он махнул лапой в сторону рыцарей с их плетьми, – шумных олухов?

У Рори был такой вид, будто он не знал, смеяться ли ему или усомниться в собственном рассудке.

– Боюсь опять довести тебя до слез, но отправляйся-ка ты спать в конюшню.

– С чего бы мне из‐за этого плакать?

– Я... честно, не знаю.

– Не шибко ты сообразительный, – проворчал нетопырь, скрестив лапы на груди. – А одеяло мне предложить не собираешься?

– Тебе холодно?

– Я люблю чем-нибудь накрыть глаза.

– Так птичьи клетки накрывают, – пояснила я и поспешила добавить: – Но ты, разумеется, вовсе не похож на птицу.

– В конюшне должны быть попоны.

– Что ж, прекрасно. – Нетопырь неспешно поковылял прочь, но напоследок бросил на меня взгляд. – Когда ты сочиняла свои истории о том, что могла бы совершить, покинув Ашлин, Бартоломью, было ли там хоть что-то, похожее на сегодняшние приключения?

Я выдавила слабый смешок.

– И близко ничего такого не было.

Он улыбнулся и скрылся в конюшне. Я ощутила, как щеку мне сверлит взгляд Рори. Я тяжело вздохнула и повернулась к нему.

– У меня есть вопросы. Или я должна оспорить твой дар, чтобы получить ответы?

– Нет, – отозвался он. Рыцарь поблизости обмотался собственной плетью, и двор взорвался хохотом. Рори не отводил от меня взгляда. – Но просто из любопытства, Провидица, что же это за дар?

– Гордыня. Безбожие. Спесь, быть может.

– И ты бы одержала верх надо мной... как именно? Опрокинула меня наземь перед всеми рыцарями? Пустила бы в ход свой острый, словно вилы, язык, обозвала глупцом, сочинила тысячу неприглядных прозвищ? Имей в виду, моя гордыня уже и без того совершенно сражена.

– Ты то и дело говоришь мне какие-то ужасные вещи.

– Знаю. – Он провел рукой по волосам. – Возможно, потому я и беспокоился, что ты могла удрать куда подальше. Что я, вероятно, не... – Он скривился. – Что ты можешь не вернуться.

– Я и не возвращалась. Меня силой привели.

– Вы с горгульей не устояли против пары стражников? Я тебя умоляю. Захоти ты, уже была бы на полпути к любому поселению, но ты здесь. – Он помолчал. – Что же до жалоб на мое безбожие...

Рори напряженно пожал плечами.

– Ты. Я. Мод. Бенджи. Изможденный Писарь. Понимаю, это был не самый мягкий способ показать тебе... суть Вещих богов.

Суть, которой я и наполовину не уловила.

– Никакой мягкости в тебе нет, Миндашес. Едва лишь мы встретились, ты наградил меня спесивым взглядом – меня, Ашлин, Вещих богов. – Я вздохнула. День еще толком не начался, а меня он уже доканал. – Сама виновата, что не разглядела знаков.

– Я и правда спесив. – Рори нахмурился, губы его слегка приоткрылись, послышался резкий вздох. – Но по отношению к тебе – нисколько.

Мы уставились друг на друга. Смотрели, смотрели, смотрели... и пробирало это сильнее, чем щелчок плети.

– Шестая!

Я повернулась и увидела прекрасные зеленые глаза.

– Мод.

Она подошла и схватила меня за руку.

– Рада, что ты снова нашла нас. Я вчера хотела спросить... – Она взглянула на мои грязные ноги. – А где твоя обувь?

Рори фыркнул.

– Мы как раз этим озаботились.

Мод подмигнула ему, взяла меня за руку и повела во внутренний двор.

– Найдем тебе что-нибудь по размеру.

– О, не стоит беспокоиться...

– Я пытаюсь проявить доброту. Ты ведь хочешь, чтобы король тебя выслушал. – Она приобняла меня за плечи. – Но сперва нужно искупаться.

Глава тринадцатая

Взять бразды власти

Немногим позже, когда вода в чане уже остыла, Мод принесла мне чистую одежду. Исподнее, пару туник, штаны, шерстяные носки, дублет. Ремень для молотка и резца. Кожаные сапоги.

Странные штуки, эти сапоги. Я приложила один из них к стопе, он был по размеру. Кто-то догадался, какие мне будут впору.

Я швырнула их в угол купальни. Надела исподнее, а остальную одежду отодвинула, предпочтя свое платье Провидицы. Жаль осквернять чистое тело грязным одеянием, но я еще не была готова выбраться из скорлупы.

Однако ремень я обернула вокруг талии и прикрепила к нему молоток и резец.

Увидев мой наряд, Мод неодобрительно цокнула, но ничего не сказала. По лестницам, вдоль которых стояли полки с книгами, она провела меня к высокой двери в королевские покои.

Рядом топтался дрожащий рыцарь, а возле него – горгулья.

Нетопырь высоко задирал каменный нос.

– Что все это значит, Бартоломью? Я так чудесно спал!

Мод вздохнула.

– Я подумала, тебе захочется взять своего каменного питомца с собой для...

– Не называй его так, – предупредила я. – Еще развопится.

– О чем вы там шепчетесь? Почему у тебя волосы мокрые и слипшиеся? – взвился он. – Почему меня доставили сюда столь бесцеремонным образом?

Мод кивнула дрожащему рыцарю.

– Можешь идти, Дедрик.

Тот поспешно удалился, а Мод растянула губы в улыбку и медленно, как ребенку, ответила горгулье:

– Вас с Шестой пригласили на аудиенцию к королю.

Мы вошли в комнату – роскошно обставленную спальню. Как и в логове Изможденного Писаря, вместо потолка был стеклянный купол. Повсюду стояли стеллажи с книгами, лежали ковры, а кровать оказалась настолько широка, что на ней поместились бы разом пять королей.

Нетопырь, позевывая, тут же потопал к кровати, словно у себя дома.

– Ну-ну. – Мод указала на середину комнаты, на большой деревянный стол с тремя стульями, где стояли три чаши и кувшин. – Присаживайтесь здесь.

Нетопырь скривил морду. Стащил с кровати стеганое одеяло, обернулся им и плюхнулся на стул. Я с виноватой улыбкой посмотрела на Мод.

Она поглядывала то на него, то на меня, словно не могла решить, кто из нас с большей чудинкой.

– Он сейчас придет. Ведите себя прилично.

Мод ушла и закрыла за собой дверь. Я поспешила к столу. Придвинула свой стул ближе к нетопырю и прошептала ему на ухо:

– Будь добр, потерпи и не ставь меня в неловкое положение.

– Не представляю, о чем ты. – Он засопел, укутавшись в стеганое одеяло. – Звучит так, будто я не поспеваю к ночному горшку.

– Вот! Вот именно. Приличные люди так не говорят! Ты несешь чепуху, и это сбивает с толку, а мне нужно добиться от юного короля ясности. Во время нашей беседы всякий раз, когда тебя потянет сказать нечто странное, не давай себе воли.

Он надулся, сгорбившись на стуле.

– Ты требуешь от меня слишком многого.

Книжная полка с южной стороны покоев отодвинулась – это оказалась дверь, в которую вошел король Кастор – в тонкой белой тунике, с россыпью струпьев на лице, где чернила Изможденного Писаря оставили ожоги. Свет из купола лился ему на голову, и хоть на короле не было короны, его золотые волосы сияли.

Он кое-что принес с собой: потрепанную книжицу в кожаном переплете, которую я видела у него в первый вечер в трапезной Ашлина, и каменную чернильницу Изможденного Писаря.

Я поднялась со стула.

– Ваше Величество.

– Шестая.

«Поклонись», – безмолвно велела я горгулье.

Нетопырь издал губами непристойный звук, словно его мучили газы, и не пошевелился.

Я сжала пальцами переносицу.

– Прошу прощения, король Кастор. Ему не дали выспаться.

– Ничего. – Король положил книгу и чернильницу на стол и занял свободный стул, а я опустилась на свое место.

В комнате повисла тишина.

– О, – опомнился король. – Вы ждете, когда я заговорю.

Мы с горгульей переглянулись.

– Простите. Я лишь... – Бенедикт Кастор залился румянцем. – Это была идея Мод – побеседовать с вами наедине. Она считает, что мне нужно тренироваться в беседах без нее и Рори: когда я волнуюсь, они обычно заполняют паузы.

– Из-за чего бы вам волноваться?

Он рассмеялся.

– Да почти из-за всего. Но хватит обо мне. У тебя, наверное, тысяча вопросов. Однако прежде, чем мы начнем, нужно исправить вопиющую оплошность. – Он улыбнулся. – Тебе следует звать меня Бенджи.

– Но ведь это непочтительно...

– Рори так зовет меня. Рори, а не Родрик, Бенджи, а не Бенедикт. – Он пожал плечами. – Так просто короче.

– Безобразные клички, – пробормотал нетопырь.

Король Кастор – Бенджи – честь ему и хвала, на провокацию не поддался.

– Возможно. Но мне подходит. – Он потянулся к кувшину, налил себе, а затем и мне полную чашу эля. – А ты пьешь? – спросил он горгулью.

– Не пьет, – отрезала я, отодвигая последнюю чашу.

Нетопырь надул губы и натянул одеяло до подбородка. Вскоре он уже похрапывал.

Я взглянула на короля, что сидел на другом конце стола.

– Все это так странно.

– Траум – странное место.

– Не настолько странное, чтобы пять женщин могли пропасть бесследно.

– Верно сказано. – Бенджи кивнул на свою книжицу, а затем на чернильницу Изможденного Писаря. – С чего бы начать? С истории Вещих богов или с их магических реликвий?

Невыносимо сознавать, что я, Провидица собора Ашлин, нуждаюсь в подобных объяснениях.

– С магических реликвий.

– Обожаю. – Король поднес чашу к губам, отпил эля и довольно вздохнул. Едва перевалило за полдень – рановато для выпивки. Но, похоже, эль придал Бенджи смелости. Он взял чернильницу Изможденного Писаря и обмакнул в чернила палец. – Ты уже знаешь, что у каждого из Вещих богов есть каменная реликвия. Принцип ее действия довольно прост. Чернильница, как говорил Писарь, никогда не иссякает. Помешай чернила справа налево... – он начал вращать палец в сосуде, – а затем выплесни их, и эти чернила тебя перенесут.

Король Кастор взмахнул рукой, словно артист на сцене, – брызнул черными чернилами – и исчез.

Он возник в десяти шагах от нас и поклонился.

Если он ждал от меня аплодисментов, то мог прождать до скончания веков.

– Как монета Миндашеса.

– Именно. Все каменные реликвии обладают двумя свойствами. Первое – перемещение. – Он вернулся к столу и снова окунул палец в чернила. На этот раз король стал вращать его в обратном направлении. – И второе – разрушение.

Он плеснул чернила на край стола, и оттуда повалил дым. Чернила раскалились докрасна и прожгли дерево, оставив после себя обугленную дыру и запах гари.

Нетопырь шмыгнул носом, чихнул, но не проснулся.

– У монеты Ловкого Разбойника воздействие мощнее – я питаю слабость к внезапным разрушениям. – Бенджи смахнул пепел со своей чаши с элем и снова уселся на место. – Точно не знаю, как действуют остальные реликвии – весло, колокольчик и грузи́ло, – но надеюсь скоро разобраться. – Он улыбнулся мне. – Это единственные магические предметы во всем Трауме. И я намерен завладеть каждым.

Вот же нахал!

– Магия Траума заключена не только в каменных реликвиях. Вы забыли о роднике Ашлина.

– Ах, да. Возможность переноситься в сны – несомненно, магия. – Бенджи на мгновение замолчал. – С этого родника все и началось. – Он потянулся к своей книжице. – Что, полагаю, отсылает нас прямиком в область истории.

Томик у него был древний. Бенджи открыл его, перелистал страницы, и сразу запахло старой кожей и пергаментом.

Каждая страница была плотно исписана. Я мельком увидела выцветшие чернила, списки, записи, карты и рисунки – портреты и пейзажи. В Ашлине почти не было предметов искусства, но я понимала: тот, кто сделал наброски, обладал немалым талантом.

– Это ваша работа?

– Это книга для записей моего деда. Бенедикта Кастора Первого. Он был королем Траума до короля Авгура. – Бенджи отпил эля из чаши. – Ты слышала о нем?

Я не слышала.

– Матушка говорит, что короли приходят и уходят.

– Как же она права. – Было видно, что разговор о деде тяготит Бенджи. Уголки его губ опустились, но он непринужденно продолжил: – Дед мой родом из Ярмарки Коулсона. Он был ученым, талантливым во всем, искусным мастером – мужем, который опережал свое время. Знатные старейшины селений избрали деда королем благодаря его познаниям в народном хозяйстве. – Он улыбнулся. – Но, возможно, тебе такое кажется скучным.

Именно в этот миг меня угораздило зевнуть.

– Извините.

– Ничего, я как раз подошел к самой сути. Мой дед был любимым королем народа – пока все не закончилось. Мне было пять лет, когда его забили камнями насмерть за ересь.

Я застыла.

– Ого.

– Понимаешь, Шестая, есть две версии великого основания Траума. Та, которую проповедует ваша матушка перед Прорицанием, и та, за которую моего деда убили. Он записал ее здесь, в этой книге. – Бенджи провел большим пальцем по страницам. – Вряд ли я сумею передать его слова так же красноречиво, но буду стараться изо всех сил.

Я смотрела на его широко раскрытые глаза и гадала: с таким же видом я стою перед матушкой? Кажусь такой же жаждущей угодить? Во мне внезапно вспыхнула жалость. Ведь Бенедикт Кастор был лишь семнадцатилетним юнцом, а ему уже так много требовалось доказать всему миру.

– Не спешите.

Он глубоко вздохнул.

– Примерно две с половиной сотни лет назад, еще до того, как был возведен Ашлин, на холм пришли пять мастеров своего дела. Вороватый купец, прозванный разбойником, писарь, гребец, лесничая и ткачиха. В Трауме царил раздор. Тут рассказ моего деда сходится с историей вашей матушки. В селениях не было ни богов, ни правителей, их одолевали спрайты. Мастера пришли к холму, чтобы объединиться. Решить, кто из них станет править.

У меня возникло гнетущее предчувствие, что остатки моей преданности Вещим богам скоро растают.

– Конечно же, они спорили. Выбрать правителя – задача не из легких. Разбойник был хитер, писец – умен, гребец – силен, лесничая – проницательна, а ткачиха – полна сострадания. Каждый считал себя достойным трона. Но как раз в тот миг, когда надежды примириться почти не осталось...

Чтобы впечатлить меня еще больше, он умолк на мгновение.

– На холм пришел кое-кто еще. Шестой персонаж, а с ним сирота-подкидыш. Они отвели мастеров на вершину холма, где покоилась огромная каменная глыба. Из расщелины в той глыбе медленно текла вода – густая, с запахом сладкой гнили. Один за другим мастера испили ее. Один за другим они погрузились в странный сон.

Я ждала продолжения.

– После этого шестой персонаж подарил им реликвии, сделанные из того же камня, откуда бил родник. – Бенджи пролистал дедову книжицу, а потом повернул ее ко мне, показывая наброски разных предметов.

Монета. Чернильница. Весло. Колокольчик. Ткацкое грузи́ло.

– Каждый предмет обладал магией, так что больше мастерам не требовалось выбирать главного – у всех них появилась сила. Они приободрились и вернулись в свои поселения, чтобы изгнать спрайтов. Но помимо того, они вещали. О магии, грезах, предзнаменованиях и роднике, что бил на высоком холме. – Бенджи развел руки. – Вот как родились Вещие боги.

Я так и видела кусочки истории, которые, будто осколки витража, складывались в единую картину.

– А шестой персонаж? Тот, который пришел с подкидышем. Который создал реликвии... Это и есть шестой Вещий бог. Тот, у кого нет имени. – У меня сжалось горло. – Тот, кого мы зовем Мотыльком.

– Именно. Хотя, если кому и знать ее имя, так это тебе. – Король помолчал. – Ведь это и есть твоя матушка.

Воздух у меня в груди, слюна во рту – все налилось горечью.

– Ты видела Изможденного Писаря. Его каменные глаза. – Король пристально посмотрел на меня. – Никто в Ашлине не показывает своих глаз. А для создания магических реликвий... шестому Вещему богу понадобились бы орудия, чтобы высечь их из камня. – Он перевел взгляд на мои руки – на мои молоток и резец. – Они кажутся очень старыми. Их тебе матушка дала?

Посмотрим, что ты из них сотворишь... или что они сотворят из тебя.

Я промолчала – это и был мой ответ.

– Дело в роднике, Шестая. В необычном, магическом роднике и в камне, из которого он сочится. Так появились Вещие боги. Они не приходили в грезы. Было просто шесть смертных мастеров...

Я подняла руку.

– А история, которую рассказывает матушка? Это что... выдумка?

– Не совсем. – Бенджи нашел в книжице деда другую запись и прочел ее вслух: – История Траума ковалась теми, кому это было выгодно, а отнюдь не теми, кто пережил эти события. – Король посмотрел на меня. – Матушка рассказывает о сиротке, грезившей в роднике, поскольку дитя на самом деле погрузили в его воды. Ребенок утонул, увидел сон – и Прорицание превратилось в весьма прибыльное дело. На холм стали приводить все больше Провидиц. По правде говоря, между Провидцами и Вещими богами всегда царила гармония.

Он откинулся на спинку стула и прочел вслух еще одну запись:

– Вера в Вещих богов подобна сну. Близка к истине, но сокрыта. Знаки пяти каменных реликвий ясны, но самих Вещих богов никто никогда не видел, это лишь дым, призрачные отражения и слухи, отчего создается иллюзия, будто их знаки повсюду. Незримость богов придает им святости, недосягаемость поддерживает иллюзию их божественной природы, ведь получить к ним доступ через Прорицание могут лишь избранные. Это и делает повелительницу Ашлина самой могущественной из правителей, а собор – величайшим источником власти и богатства. Никто не стоит выше – ни короли, ни знать, ни Провидицы... ни даже сами Вещие боги. Отсюда вывод: владеть холмом – значит владеть Траумом.

– Мечи и доспехи – ничто перед камнем, – пробормотала я завет Ашлина, и горький ком поднялся к горлу. – Ясно, почему взгляды вашего деда могли показаться... крамольными. – Что правда, то правда – от его слов у меня мурашки бежали по коже. – Но как именно он до всего этого додумался?

– Совершенно случайно. Как я говорил – он был человеком ученым. Дед одержимо изучал историю Ашлина и со временем сам пустился в поиски – хотел убедиться, что Вещие боги на самом деле ходят среди нас.

– Дайте угадаю. Он нашел кого-то из них.

– Не сразу. – Бенджи усмехнулся. – Сначала он нашел Рори.

Я приподняла брови.

– Миндашеса?

– Старина Рори... – Бенджи плеснул себе эля и долил мне, хотя я сделала лишь глоток, от силы полтора. – Он был еще ребенком, и дед поймал воришку в сточных канавах замка Лурихт...

– Простите... В канавах?

– Он из сирот, – без обиняков объяснил Бенджи.

Я не сразу нашлась с ответом.

– Но он же рыцарь!

– Который начинал как мелкий воришка – как раз с такими дед любил беседовать. – Король сделал глоток и закашлялся, пытаясь скрыть отрыжку. – Он часто говорил: «Это тем, кто в поле, на кухне или попрошайничает на улице, нужны знамения богов, а не толстосумам‐баричам, что тащатся в Ашлин за Прорицанием». Не в обиду будет сказано.

Я уставилась на него сквозь покров.

– Дед дал Рори три золотых кольца и спросил, не знает ли тот чего‐нибудь о Вещих богах Траума. И только представь – выяснилось, что хозяин Рори жил в запертых покоях замка Лурихт на самом верхнем этаже. Он оказался весьма необычной личностью. У него были жуткие каменные глаза, он воровал на Ярмарке Коулсон деньги и ценности, и все-то ему сходило с рук – благодаря одной вещице. Та могла провести его сквозь стены – или разрушить их.

– Ловкий Разбойник и его монета, – пробормотала я.

Бенджи хлебнул эля.

– Истинный Вещий бог.

– Как Рори ему служил?

– Да как только ни служил. Например, орудовал той самой монетой по приказу Ловкого Разбойника. Или воровал воду из родника Ашлина, – усмехнулся король, а у меня отвисла челюсть. – Говорят, он был жестоким хозяином. Но у Ловкого Разбойника имелась примечательная черта – он обожал бахвалиться. Он прямо сказал Рори, что хоть Траум и получает выгоды от поклонения богам, но вкушают плоды лишь сами Вещие боги. Что пока у них есть вода из Ашлина, они будут жить вечно и делать все, что им заблагорассудится. А матушка платит им за то, чтобы они незаметно, укутавшись в плащи, бродили по селениям, донося свою волю.

Меня замутило.

– Матушка платила им...

– Так дед их и нашел. Сначала он тайком вывел Рори из замка Лурихт, а затем принялся разбираться. Он проследил за грузом золота из Ашлина до укромного места в Звенящем Лесу. Угадай, кому оно предназначалось?

Эти загадки начинали бесить.

– Верной Лесничей, – буркнула я.

Бенджи уловил недовольство в моем голосе, и глаза у него стали как у испуганной собаки.

– О да. Это было омерзительное создание. Искореженное, нечеловеческое. И глаза тоже из камня. Дед требовал от божества ответов, но оно не слушало, пока он не оспорил его дар. Тогда-то дед и столкнулся... с трудностями.

– Почему?

– Знаешь... Для меня счастье, если я хотя бы вполовину умен, как дед. Но в одном мы с ним похожи – я столь же бесполезен в битве. Вот почему столь важно для меня иметь верных друзей. У деда они были. Рыцарь-новичок из старой знатной семьи. Талантливый боец, что ловко обращается с топором. – Бенджи усмехнулся. – Мод.

Я удивленно приподняла брови.

– Мод убила Верную Лесничую?

– Дед рассказал ей все. – Бенджи провел пальцем по горлу. – И голова Вещего бога слетела с плеч. Только вот волшебный колокольчик они так и не нашли. До сих пор он спрятан где‐то в Звенящем Лесу.

Чаша Бенджи к этому времени опустела; похоже, эль излечил его стеснительность. Король плеснул себе еще.

– После этого дед преисполнился решимости раскрыть мрачные деяния Ашлина. Убить всех Вещих богов, а начать с Ловкого Разбойника. Разумеется, знати не понравилось, что король оскорбляет Вещих богов. Ведь в таком случае их вера, их заветы, их деньги – все ложь. А поскольку в рядах королевских рыцарей были сыновья и дочери знатных граждан Траума, собственная свита деда обратилась против него. Они нарекли деда еретиком, обвинили в том, что он тянет бразды власти на себя.

И тут я вдруг вспомнила, где слышала прежде это выражение.

Матушка произносила его перед каждым Прорицанием.

Король клялся быть скорее смиренным просителем, нежели владыкой, клялся, что не станет брать бразды власти в свои руки ради личной выгоды – никогда не станет искать Вещих богов или их реликвии ради собственного могущества или тщеславия.

Король тяжело вздохнул.

– Моего деда притащили в Ашлин. Заставили пройти Прорицание. Он получил пять дурных знамений. А после... – Синие глаза короля заледенели. – Рыцари и горгульи забросали его камнями во дворе.

Я стиснула зубы. Взглянула на нетопыря, что похрапывал рядом.

– Сочувствую.

Бенджи кивнул.

– Он был наставником Мод. Спасителем Рори. – Его глаза вспыхнули. – Меня назвали в его честь. Так что, как понимаешь, Шестая, наша ненависть к Вещим богам – глубинная. Подлинная. Личная.

Я постучала пальцем по столу.

– Допустим, ваш дед прав во всем – Вещие лишь смертные мастера, которые пришли на холм пару веков назад и теперь разыгрывают из себя богов. – Я говорила медленно, подчеркивая серьезность вопроса. – Как же тогда я вижу их в своих грезах в роднике?

Бенджи пролистал книжицу, и ближе к концу нашлась выцветшая от времени запись. Он подтолкнул томик ко мне. Там говорилось:

«Не ведаю, отчего Провидицы видят Вещих богов в своих грезах. Это весьма странный вид переносящей магии. Воистину я почти не имею представления о зловонном роднике Ашлина. Но Ловкий Разбойник, это чудовище, поведал юному Родрику Миндашесу кое-что важное: в воде на холме сокрыта магия вечности, и те, кто пьет ее, обретают именно это: вечную жизнь».

– Все дело в роднике, Шестая. Его омерзительных, гнилостных водах. Вещие боги жаждут их. – Он кивнул, словно помогая мне сделать выводы. – За водой я и приехал в Ашлин неделю назад, а вовсе не ради Прорицания. Нам нужно было приблизиться к источнику. Рори украл воду так же, как когда‐то для Ловкого разбойника. С ее помощью мы выманили его из замка Лурихт, а затем и Изможденного Писаря – здесь, в Шехте. Вода... – Он умолк, потом продолжил, и голос Бенджи был тих и пронизан изумлением: – Она что‐то делает с Вещими богами, с их телами, а может, и с разумом.

Что же сотворили с нами?

Я толкнула книжицу короля обратно к нему.

– Эту воду я пью с самого детства. Как и все Провидицы.

Бенджи покрутил в руках свою чашу.

– Д-да.

– Что с нами будет?

Раскрасневшийся король избегал моего взгляда. Казалось, он готов был нырнуть в свою чашу с элем.

– Не знаю точно. Но Ловкий Разбойник, Верная Лесничая и Изможденный Писарь отчасти были каменными.

– Хотите сказать, и я превращусь в камень?

Он так яростно затряс головой, что стол закачался.

– Такого я не говорил.

– А что в записях вашего деда сказано о судьбе Провидиц после окончания службы?

– Очень мало. – Бенджи отпил эля, положив руку на книгу. – Боюсь, он был одержим Вещими богами. Я надеялся... – Король поднял на меня взгляд. – Я надеялся, мы выясним это вместе. Что ты поможешь мне осуществить то, чего мой дед так и не успел. – Он попытался улыбнуться. – Я хочу, чтобы ты помогла мне забрать бразды власти.

Я уставилась на него.

– Вы просите меня предать все, во что я верила.

– Да. – Бенджи покосился на похрапывающего нетопыря, а затем снова на меня. – Ты верила в сказку, и сказка обернулась ложью. Вещие боги не те, за кого их принимают. Они смертные, которым платят по-королевски, чтобы они жили как боги. Представь, что было бы, если бы деньги, вырученные за Прорицания, не оседали в казне Ашлина и не утекали в карманы Вещих богов.

Я вспомнила нищих на ночных улицах Шехта...

– Но разве часть денег Ашлина не идет на...

– Воспитательные дома. Да. – Взгляд короля смягчился. – Ты задумывалась о том, что это, возможно, не такое уж благое дело? Сироты – всего лишь еще один источник дохода для твоей матушки, чтобы поддерживать иллюзию.

Я об этом не думала.

Бенджи подался вперед. Он был молод, его терзали сомнения в себе, но я все больше уверялась: король далеко не глуп. Он понял, что я начинаю сдавать позиции.

– Верная Лесничая, Ловкий Разбойник, а теперь и Изможденный Писарь мертвы. Их богатства я в нужный час пущу в ход, чтобы заручиться поддержкой. На эти деньги я смогу принести добрые перемены в поселения и восстановить славное имя рода Касторов. Но если твоя матушка и вправду шестой Вещий бог, мне понадобится больше, чем деньги, больше, чем помощь Рори и Мод, больше, чем волшебная монета и чернильница, прежде чем я вернусь в Ашлин дать ей отпор. На ее стороне горгульи – и столетия народного доверия. Если я не проявлю осмотрительность, меня ждет та же безвременная гибель, что и моего деда. – Бенджи улыбнулся. – Но, с другой стороны, на его стороне ведь не было Провидицы, верно?

Король прочел последний отрывок из записей деда.

– «Вера требует зрелищ. Чем грандиознее зрелище, тем сильнее иллюзия».

Он захлопнул томик. Уставился на меня своими синими глазами.

– Пойдем со мной в другие поселения, – сказал он. – Ты будешь в своей повязке. Она придает твоему облику значимости. Станешь произносить эти благочестивые речи – «мы всего лишь гости». Никто не заподозрит меня в богопротивных делах, если со мной приедет Провидица из Ашлина. Местные, возможно, даже посмотрят на меня с почтением, которого я обычно не удостаиваюсь.

– Потому что вы молоды.

Бенджи снова покраснел.

– Потому что Кастор – имя низложенного монарха. И рыцари – а значит, и их высокородные семьи – вероятно, избрали меня на смену состарившемуся Авгуру, поскольку верили: я приложу все усилия, чтобы искупить кощунственные деяния моего деда.

– Но вы намерены совершить прямо противоположное.

– Я хочу сместить фальшивых богов. Стать правителем Траума, который не зависит от Ашлина. Мод будет моей правой рукой, рыцарем благородного рода, что имеет вес среди прочих рыцарей и знати. Рори – моим бунтарем, срывателем покровов, бесстрашным мечом. А ты... – Вид у него был уже не такой невинный, а больше хитроватый. – Ты могла бы остаться вестницей. Живым символом, знаменующим истину.

– Вместо Вещих богов – для вас. – Я не шевелилась. – Чтобы вы могли их убить.

– Вещие боги не живут. – Взгляд короля мельком скользнул к кувшину с элем, но он не стал больше себе подливать. – Я собираюсь забрать их реликвии и уничтожить их власть. А со временем, надеюсь, смогу завоевать доверие королевства, освободив его от влияния Вещих богов.

История выглядела заманчиво. Но я с трудом представляла себя ее героиней.

– Я просто хочу найти своих сестер.

– Тогда поезжай с нами. Куда бы мы ни отправились в поисках Вещих богов, мы будем искать и твоих Провидиц. Ярые Пики. Звенящий Лес. Утесы Беллидина. А пока... – Бенджи сложил ладони. – Я могу уже сегодня отрядить на задание десять рыцарей. Они отправятся в путь с единственной целью – найти твоих Провидиц. Как тебе такое предложение?

Эту идею переварить было труднее, чем жирную баранину.

– А если мы не найдем ни тех ни других? Ни Вещих богов, ни Провидиц?

– Не теряй веры, Шестая, – улыбнулся Бенджи, словно это не он уничтожил мою веру там, в логове Изможденного Писаря, и здесь, за своим столом, с элем и пространным рассказом о ложных богах.

Но король, казалось, не имел злого умысла – он был молод, слегка пьян, но полон решимости. Та робость, с которой он вошел в комнату, исчезла, будто доказывая мне правдивость истории своего деда, он доказал что‐то и самому себе.

Я поднялась на ноги.

– Вы дали мне много пищи для размышлений. Когда вам нужен мой ответ?

– Мы отправляемся в Ярые Пики завтра.

Я кивнула, затем замешкалась.

– Если вам удастся захватить собор Ашлин, что вы с ним сделаете?

– Запечатаю его. – Король впервые заговорил так резко. – Провидиц больше не будет. Никаких грез, никаких знамений.

Я нахмурилась. Легонько тронула нетопыря за плечо. Тот вздрогнул, не вполне проснувшись, но без препирательств взял меня за руку. Я повела его к двери, но выходить не спешила.

– Я еще кое-чего не понимаю, король Кастор.

– Бенджи. Пожалуйста.

– Бенджи. – Я помолчала. – Почему Изможденный писарь слизывал мою кровь с пола?

Небо над стеклянным куполом заволокла туча, и иллюзия золотой короны на голове Бенджи рассеялась.

– Никто не должен жить сотни лет, – сказал он. – Вещие боги, может, и смертны, но в них не осталось ничего человеческого. Они жаждут воды из родника Ашлина и стремятся добывать ее. – Он понизил голос. – Любыми способами.

Комната была просторной, но ее стены словно сжались вокруг меня.

– Тогда где бы ни были Провидицы, они в страшной опасности.

Король кивнул.

– Надеюсь, мы их найдем, равно как и надеюсь, что ты поможешь мне одолеть Вещих богов. – Он улыбнулся, снова легко и по‐мальчишески. – А еще надеюсь, что на просторах Траума ты перестанешь думать о знамениях и заглянешь в собственное будущее – ведь ты наконец‐то освободилась от Ашлина.

Я не могла испытывать ненависти к Бенедикту Кастору: уж слишком он был учтив. Бесило другое: он моложе, но знает о мире куда больше меня, а я в своем покрове и дурацком белом платье лишь выгляжу всеведущей.

Я повела горгулью прочь из комнаты.

За дверью нас дожидалась Мод.

– Ну, как все прошло?

– Я отправляюсь с вами в путешествие по Трауму, искать Провидиц. – Мой голос прозвучал отчужденно. – И помогу вам взять бразды власти.

Она нахмурилась.

– Похоже, ты не в восторге.

Я вручила ей каменную лапу горгульи.

– Найдешь для него тихую комнату и накроешь ему голову одеялом? Если он не выспится как следует, может тут все перебить.

– А ты что будешь делать?

Я ковырнула ноготь острием резца.

– Поброжу по округе.

Стоял ранний вечер, когда я снова вышла во двор; недобрый звон клинков влек меня, подобно гулу колоколов Ашлина.

Рыцари все еще упражнялись в бою на мечах. Их осталось двое. Разделения на квадранты больше не было – просто одна открытая площадка. Я вышла во двор – только что вымытые ноги тут же испачкались в земле – и встала у края площадки, чтобы понаблюдать за зрелищем вместе со всеми остальными.

Оба рыцаря имели схожее телосложение и были одинаково вооружены – у каждого по мечу. Шлемы скрывали их лица, но в мечнике повыше угадывалось нечто знакомое. Его манера чуть сгибать колени, словно ему было лень выпрямиться во весь рост. Я будто уже видела и его плечи, и спину – большую, широкую...

Я начала узнавать очертания фигуры Рори даже под доспехами.

Рыцари бились свирепо: противник Рори нападал, нанося удары клинком, но всякий раз получал отпор. Мужчины кружили по двору под оглушительный лязг мечей.

И тут Рори бросился вперед.

Он дрался без жалости. На диво быстро и яростно. Словно хотел выпустить на волю то, что скрывалось в нем. Удары его меча отдавались у меня в костях вибрацией, подобной той, которую я ощущала, раскалывая своим резцом камни.

Сражались они не только мечами: тяжелые доспехи сами по себе были оружием. Нападающий двинул Рори в плечо и челюсть латной перчаткой, а когда попытался повторить удар, Миндашес схватил его за руки, лишив шанса двигаться. Однако противник тут же поддал ему в подбородок тяжелым шлемом.

Рори пошатнулся, и у меня замерло сердце. Он потряс головой и устоял, а потом, как бы подобравшись всем телом, ринулся вперед.

Плечом он врезался в нагрудник противника и обхватил его за бедра, толкая по двору, а тот осыпал ему спину ударами. Ноги Рори дрожали, он хрипло и рвано дышал, но не отпускал противника. Все толкал рыцаря, стискивал... и наконец рухнул вместе с ним на землю.

Зрители вокруг разразились одобрительным ревом. Я едва слышала крики. Я завороженно смотрела.

Отбросив мечи, рыцари катались по земле, молотя друг друга кулаками и пихая локтями. Доспехи протестующе скрежетали. Никогда прежде я еще не видела боя рыцарей. Их броня, оружие всегда казались мне лишь украшением. Я и не представляла, что сражаться можно именно так – на земле, в грязи.

Наконец Рори оказался сверху, навалился на противника туловищем, ногами, всем своим внушительным весом. Склонился к нему и придавил ему шею тяжелой рукой, будто железным прутом. Второй рыцарь сопротивлялся, колотя Рори по спине, плечам, ребрам. Но Рори не отнял руку, и спустя миг поверженный трижды хлопнул ладонью по земле.

Двор взорвался победными воплями.

Рори ослабил хватку. Он встал на колени, затем, тяжело дыша, поднялся на ноги. Подал руку сопернику, помог выпрямиться и ему, и они приятельски похлопали друг друга по плечам. Под общий смех Рори снял шлем, блеснули на свету черные волосы, прилипшие от пота ко лбу. Он казался таким спокойным, будто все, что терзало его, вышло во время боя.

И тут он увидел меня.

Рори замер с приоткрытым ртом. У него выступила кровь на нижней губе – и еще немного у левой брови. Полоски угля вокруг глаз размазались, окрасив капли пота в черный. Мне прежде не доводилось лицезреть рыцаря столь грязным – настолько истерзанным собственным даром. Вид у него был совершенно неблагородный.

Я не в силах была отвести взгляд.

– Провидица.

От неожиданности я вздрогнула. Слева от меня стоял рыцарь со шлемом под мышкой. Я с трудом оторвалась от созерцания Рори, но этого типа узнала не сразу.

– А, Хамельн?

Он приподнял уголок губ в улыбке.

– А ты... Шестая, верно? Ясное дело, я не знаю твоего настоящего имени.

– Но пытался выяснить.

Он рассмеялся.

– Прости. Зря я спрашивал. Особенно после того, как, ну... – Он почесал затылок. – Испортил все болтовней.

Я пожала плечами.

– Да уже и не важно.

Заметив, что я не обижаюсь и не проявляю интереса, Хамельн, кажется, приободрился. Пустил в ход свое обаяние, ослепительно улыбнулся, сверкнув безупречными зубами.

– Сейчас я бы поступил иначе. Если ты когда-нибудь захочешь рискнуть со мной снова...

– Хамельн.

Мы обернулись. Позади с вальяжным видом стоял Рори – скрестив руки на груди, он рассматривал своего собрата-рыцаря с такой тьмой во взгляде, что глаза его казались разверстыми могилами.

– Вы с Ротспаром следующие.

– Я беседую с дамой.

– Уже нет. Напяливай хренов шлем.

Улыбка Хамельна померкла. Он попятился от меня.

– Ладно. Мне правда пора...

Я не смотрела ему вслед. Мой взгляд был прикован к Рори. К его окровавленной губе. Он тоже не сводил с меня глаз, а затем поднял руку. И поманил согнутым пальцем.

Я направилась к нему.

– Ну и зрелище ты устроил.

Он все еще тяжело дышал после боя.

– Ты говорила с Бенджи?

– Угу.

– Он ответил на твои вопросы?

– Насколько сумел.

Рори прищурился.

– И?..

– И... – Я уставилась на свои босые ноги. – Что ты хочешь от меня услышать? Мне некуда идти, кроме как вперед.

– Значит, ты согласилась поехать с нами.

– Согласилась. Чтобы найти Провидиц – да.

Кадык у него на шее дернулся, будто Рори проглотил мои слова. Затем резко мотнул головой.

– Иди за мной.

– Куда?

Рори, на ходу расстегивая ремни на доспехах, пошел прочь со двора. Я выругалась себе под нос и поспешила за ним.

– Миндашес!

– Отряд выступает завтра, – сказал он. – Траум полон опасностей. Здесь водятся всевозможные спрайты. – Рори оглянулся, желая удостовериться, что никто не подслушивает. – Не говоря уже о Вещих богах. Тебе понадобится одежда получше. Защита. Все... получше. – Наверное, щеки его были перепачканы кровью. Или, возможно, – лишь возможно! – по ним разлился легкий румянец. – Тебе необходимы доспехи.

Глава четырнадцатая

Воск

В отдалении, за жилищами для рыцарей, располагалась кузня. В топке горел огонь, но не пылал жарко – ни тебе пара, ни пекла, ни кузнеца или оружейника. Ну и разочарование. Я хотела увидеть, как они стучат молотами, придавая стали форму. Завораживающее зрелище – смотреть, как по предмету снова и снова наносят удары, но не ломают его.

Рори швырнул на пол нагрудник и латные перчатки – а также остальные детали верхней брони, которым я и названий-то не знала. Кольчуги под доспехами на нем не оказалось, лишь светлая простеганная рубаха.

– Итак... – я притопнула босой ногой по полу, – ты собираешься убить Вещих богов.

– С превеликим удовольствием. – Рори вытащил низкую скамеечку на середину просторного помещения и указал на нее. – Твой пьедестал.

Он отошел к стене и принялся рыться на полках, то и дело переставляя и отшвыривая что-то.

– Доспехи начнем изготавливать сегодня, а потом я отошлю заказ кузнецу в Петула-холл. А пока тебе нужна кольчуга.

– А где этот Петула-холл?

– В Звенящем Лесу. Это дом Мод.

– А где твой дом, Миндашес?

– У меня его нет. – Рори стал рыться на полках еще усерднее и наконец вытащил из шкафа несколько стеклянных банок. Внутри лежали какие-то желтоватые комки неровной формы. – Так и зовешь меня Миндашесом...

– Мне нравится, как это звучит.

– Да уж кто бы сомневался. – Он снял с полки чугунный котелок размером с мою голову и перенес все найденное к горну – впечатляющая способность удерживать столько предметов сразу, – высыпал содержимое банок в котелок и водрузил его на решетку. – Зачем тебе понадобился Хамельн?

– Вспомнили былое. Ничего интересного.

Звякнуло стекло.

– Не слишком лестный отзыв.

– Вообще-то, я с ним не спала.

Плечи Рори окаменели.

– Это всё твои слова. В тот вечер, когда мы познакомились. Что я лишена личности и примет, лишена забав. – Я закусила щеку изнутри. – Я приняла это близко к сердцу. Поэтому и устроила нам вылазку на Ярмарку Коулсона, чтобы поваляться с Хамельном по траве и выкинуть нечто безрассудное. Хотела доказать тебе: ты ошибаешься. – Щеки опалил жар. – Хотела доказать, что я не чванлива и не задираю нос перед рыцарями, просто это ты меня недостоин.

Он не пошевелился. Потом проговорил, тихо и напряженно:

– Что тебя остановило?

– Как выяснилось, трахаться с кем‐то назло тебе – не так уж замечательно.

Рори оперся руками о верстак.

– Я пытался задеть тебя за живое. В тот первый день в Ашлине я увидел тебя на стене – вся в белом, ты смотрела на меня свысока с таким снисходительным и благочестивым видом. Я хотел... – Он оглянулся. – Не знаю... Осквернить тебя, пожалуй. Сорвать повязку с твоих глаз, чтобы ты узрела то, что знал я, – что нет ничего святого. Что Вещие боги – ложь. Что ты ничем не лучше меня.

Рори отвернулся.

– Но я пожалел об этом. Мне не стоило так презрительно говорить с тобой, а тем более заставлять терпеть подобное обращение. Я был жесток. И что бы ты ни вытворила мне назло после... что ж. Глядя, как ты скрываешься в лесу с Хамельном, я кипел от ненависти и заслужил это. – Он снова обернулся и посмотрел на меня. – Прости, я недостойно себя повел.

Я не знала, что на это сказать, поэтому промолчала.

В кузне повисла тишина, Рори возился у горна. Вскоре вокруг разлился сладковатый запах. Не приторный или зловонный, а... манящий.

– Что ты нагреваешь?

– Пчелиный воск.

– Ты делаешь мне доспехи. Из воска.

– Это для снятия мерок, глупая. Я нанесу его тебе на одежду.

Я посмотрела на колышущийся подол своего платья.

– Не хочу тебя расстраивать, но платье далеко от формы моего тела.

– Спасибо, я и так это прекрасно понимаю. – Рори склонился над растопленным воском, бормоча под нос ругательства. – Сначала главное...

Он обмакнул палец в воск, подошел и встал прямо перед скамеечкой. Даже когда я на ней стояла, Рори все равно надо мной возвышался.

– Нужно намазать тебе им рот.

– Потому что я сказала «трахаться»?

Он с заметным усилием сдержал улыбку и кивнул на мою губу, рассеченную сначала ударом Изможденного Писаря, а затем еще и в той потасовке в переулке.

– Это для твоей раны. Для треснутой губы.

– А. Ладно.

Он ждал.

– Неужели придется все проговаривать вслух? Я разрешаю.

Рори закатил глаза, а потом поднес палец в воске к моим губам.

– Тебе не нравится, когда я веду себя дурно, – пробормотал он, – и не нравится, когда по-рыцарски.

Я потянулась к нему и убрала кровь, что текла с его собственной разбитой в схватке губы, а после вытерла руку о свое платье.

– Ты не думал – вдруг это все попросту из-за того, что ты мне вообще не нравишься?

И снова на его смуглых щеках выступил румянец.

– Думал. Да, думал.

Было немного больно, когда он прикоснулся к треснувшей ранке. Рори не отводил взгляда от моего рта, нанося воск на припухшую, ободранную кожу.

– Что они натворили? – спросил он. – Те люди, с которыми ты подралась?

– Гнались за девочками.

– Ты поэтому так разозлилась?

– А разве не стоило?

– Стоило, – резко отозвался он. – Дети в Трауме особенно беззащитны.

Так и подмывало укусить его за палец.

– Ты снова говоришь об Ашлине. О Провидицах.

– Просто хочу напомнить, что ваша матушка всегда выбирает сироток. – Наконец он оставил мою губу в покое. – И всегда девочек, чтобы они покорно исполняли ее волю.

– Может, сиротки, взращенные с лаской, меньше сомневаются в словах тех, кто их приютил, – пробормотала я. – Матушка была добра ко мне. Она заботилась обо мне. Говорила, что я особенная. Что видеть грезы – знак расположения богов. А насчет того, почему она выбирает девочек... Как выяснилось, дело в боли. Просто девочки переносят ее лучше. Правда, это противоречит моим же словам о ее доброте...

В душе у меня ширилась ужасная дыра, которая уничтожала все, во что я верила.

– Она заставляла меня жаждать ласки, одобрения, а потом бросала крохи, чтобы только раздразнить. Я готова была сделать для нее все что угодно. Но, выходит, если она и правда шестой Вещий бог, Мотылек, значит, ей никогда не было до меня дела? Я для нее – лишь чистый лист пергамента, на котором можно написать свою лживую историю. Шестеренка в ее механизме. – Я закусила щеку изнутри. Повернулась к стене. – Ну и дура же я.

– Ты не дура. – Голос Рори поддел меня, словно рыбу на крючок.

Он с хмурым видом изучал мой покров. Не с раздражением, как прежде, а так, словно ему наконец позволили взглянуть сквозь него.

– Она лишь притворялась заботливой. А ты подчинялась, чтобы ей угодить, но теперь... Теперь ты считаешь себя жуткой обузой. Будто ничего не стоишь, если ты не лучшая, не безупречная.

Мне не понравилось, что меня так разбирают по косточкам.

– В каком-то смысле.

Похоже, Рори догадался, что мне хочется содрать с себя кожу и промыть ее под водой, поскольку прекратил меня разглядывать. Он снова отошел к полкам.

– Это неправда, знаешь ли, – сказал он. – Не нужно быть хорошей или чем-то полезной, чтобы кто-то был к тебе неравнодушен.

Я смотрела на его спину, поглаживая языком воск на месте трещины на нижней губе. Воск был зернистым, сладковатым от меда – и солоноватым там, где его касался палец Рори.

Он повернулся ко мне снова: с иглой и мотком серых ниток в руках.

– Я подгоню твое платье по фигуре, – сообщил Рори. – Уберу лишнюю ткань. Покрою воском. Когда он затвердеет, получится точный слепок, по которому кузнец Мод сможет выковать доспехи по твоей мерке. – Он улыбнулся, но глаза смотрели серьезно. – Но платье будет испорчено. Это ничего?

– Постарайся не слишком радоваться.

Он встал позади меня и, словно зверя за холку, взял в горсть тонкое полотно, собирая лишнее в кулак, пока ткань туго не обтянула мне шею, грудь, ребра.

Я резко вдохнула.

– Как ты?

– Все хорошо.

Рори сшивал мое старое грязное платье. Закончил со спиной и встал с левого бока.

– Вытяни руку.

Я повиновалась, и он обхватил мое плечо. Его ладонь была велика, и все же пальцы не смыкались вокруг моей руки. Рори тихонько, одобрительно хмыкнул, а затем принялся ушивать ткань, пока та не стала облегать мускулы, словно вторая кожа. После Рори проделал то же самое с правым рукавом.

– Неплохо шьешь.

– Разве? – Игла входила и выходила, нить с шуршанием тянулась вслед за ней. Рори сосредоточенно сдвинул брови, и я улучила шанс его рассмотреть. Темные ресницы. Скулы. Размазанный уголь вокруг глаз.

– Я видела такой грим у рыцарей Звенящего Леса. И у Мод. – Я кивнула на три золотых кольца в его правом ухе. – А с этими серьгами кажется, будто ты с Ярмарки Коулсона.

Не переставая шить, он сосредоточенно облизнул нижнюю губу.

– Я человек без родного пристанища.

– Где ты жил дольше всего? В замке Лурихт?

Он резко воззрился на меня.

– Ну Бенджи и болтун.

– Историю его деда чем-то надо было подкрепить. Вот ты и сгодился.

– Да уж, повезло мне, – вздохнул Рори. – Это правда. Какое-то время я жил в замке Лурихт у Ловкого Разбойника. Еще жил в Петула-холле с Мод. Но дольше всего, должно быть, я жил тут, в Шехте. В Воспитательном доме, если точнее.

– Так ты из сироток. – Я посмотрела на него. – Мог бы и раньше сказать.

– Не моя вина, что ты настолько слепа, раз приняла меня за дворянина.

– Но как же ты стал рыцарем? Я думала...

– Что для этого нужно родиться в знатной семье? Ты права. – Подойдя к полке, Рори взял большие ножницы. – Но бывают и исключения.

Рукава платья, что раньше висели свободно, теперь плотно обтягивали мои руки. Рори коснулся левой – свежего шва, который сам же сделал, – и примерился ножницами к лишней ткани.

– Не шевелись.

Меня страшила мысль, что это будет словно увечье – миг, когда он испортит мое ритуальное облачение. Но скрип ножниц, разрезающих тонкую ткань, оказался на диво приятным. Я закрыла глаза и представила себя бабочкой, которая выбирается из кокона.

По кузнице разлился сладкий аромат – пчелиный воск полностью растопился. Рори закончил подрезать платье, взял тряпицу и переставил горшок с жидким воском с горна на столешницу.

– Нужно все сделать быстро, пока воск не застыл, – сообщил он, переливая расплавленную жидкость в кувшин. Обмакнул внутрь палец, чтобы проверить, не слишком ли горячо. – Сначала ты почувствуешь тепло.

– Ничего.

– Но если будет жечь...

– Ничего.

По глазам Рори – темным, насмешливым, настороженным – всегда было сложно что-то понять. И сейчас они казались такими же. Но когда он посмотрел на меня, взглядом пригвоздив к месту, я вдруг отчетливо поняла: он определенно раздосадован.

– Как скажешь.

Он подошел. Поднял кувшин. Вылил струйку воска от моего плеча к запястью. Меня не обожгло, но воск оказался довольно горяч и причинял неприятные ощущения.

Я не произнесла ни слова.

Рори так крепко сжал ручку кувшина, что костяшки пальцев побелели.

– Это тебе не Ашлин. – Он шагнул назад. – Не веди себя как треклятая мученица.

Я стиснула зубы. Мученица.

– Ну и ну, Миндашес. Говорю же: все хорошо.

Он не шелохнулся.

– Воск застынет, – рявкнула я.

Воск не застыл. Еще немного посверлив меня недовольным взглядом, Рори снова подошел. Следующая полоска воска, что легла мне на руку, уже не была невыносимо горяча. Рори облил жидкостью оба рукава, и те превратились в некое подобие каркаса, лишив меня возможности сгибать руки.

Во время работы Рори называл части доспехов, словно цепляясь за монотонность действий.

– Наплечник, – пробормотал он, обливая воском плечо. – Брассар – плечевой щиток. – Он провел ладонью по моему бицепсу, затем по предплечью: – Наруч.

Рори был очень сосредоточен. Когда воск застыл, у меня на руках не осталось ни единого участка, к которому он бы не прикоснулся. То же самое Рори проделал с надплечьем, затем со спиной, прервавшись на уровне талии.

Закончив, он обошел меня, многозначительно посмотрел мне в глаза...

И опустился на колени.

Я вся словно окаменела.

– Можно? – спросил Рори, дотронувшись до моего бедра. – Здесь?

Я кивнула.

Он стал широкими мазками наносить воск на мои ноги поверх платья. Когда я осмелилась на него посмотреть, Рори как раз отодвигал ткань, чтобы добраться до икр. Одеяние выглядело совсем тонким, невесомым, а Рори, напротив, очень осязаемым, и казалось, будто он сражается с призраком.

– Не шевелись.

– Я и не шевелюсь.

– Ты ногой притоптываешь. – Рори обхватил мою голень. – Вот теперь не шевелишься. – Он закончил с левой ногой и перешел к правой. – Поножи, – сообщил он, нанося воск на голень. Обхватил колено: – Наколенник.

Дышал он слегка прерывисто. Струйка воска потекла по бедру, а следом за ней двинулась ладонь Рори.

– Набедренник.

– А шлем мне положен?

– Если хочешь. Хотя, возможно, будет трудно разглядеть что‐то одновременно и через забрало, и через твою повязку, но только одно из двух защитит тебя от ранения.

Рори выразился ясно – куда уж яснее. Сними повязку. Однако вслух он этого не произнес, похоже, преисполнившись решимости не требовать подобного. Рори поднялся и окинул взглядом творение своих рук.

Не скованным воском осталось лишь туловище – живот, грудь, ребра... Все самое уязвимое, что скрывается за нагрудником.

Щеки Рори снова покрылись румянцем.

– Да ты волнуешься, – усмехнулась я. – С чего бы это?

– Не льсти себе.

– Ты покраснел. Наверное, не терпится повертеть в кармане украденную монету. Нелегко, должно быть, еретику дотрагиваться до Провидицы...

Рори подошел так близко, что едва не уткнулся в меня носом. Он заговорил, почти касаясь моих губ.

– Знаешь, что я думаю? – прошептал он. – Думаю, тебе нравится, когда я веду себя дурно. Тогда у тебя есть повод чувствовать себя святошей и терзать меня словами, нравится ставить меня на колени и топтаться по моему самолюбию. Ты от этого таешь. – Он облизнул нижнюю губу. – Готов поклясться, ты сейчас дрожишь всем телом – так тебе не терпится снова указать мне мое место.

Я была не в состоянии думать. Он дышал мне в губы, а я – ему, и меня охватил совсем незнакомый прежде голод. Пылкий, порочный, отчаянный...

– Мечтаешь сбить меня с ног, – проговорил Рори, опуская веки и шепча в мои приоткрытые губы. – А я, спесивый безбожник, хочу увлечь тебя за собой в грязь.

Он отстранился, и глаза его были черны, словно чернила Изможденного Писаря.

– Попрошу закончить Мод.

Он обошел скамеечку и удалился. Дверь кузни закрылась. Я осталась стоять одна в своем восковом панцире, таращиться в стену в попытке перевести дух.

Глава пятнадцатая

Горные спрайты

Я прислонилась головой к деревянному борту повозки, пятнышки солнечного света плясали у меня на лице. Оставив позади булыжные мостовые и парящие мосты Шехта, мы вновь выехали на дорогу, что шла вдоль лощины. Оглядываться даже не хотелось. Не хотелось и ехать на лошади. Мой нетопырь, заразившись духом протеста, тоже воспротивился лететь, поэтому нам предоставили транспорт – и мы поехали словно поклажа, подпрыгивая в конной повозке.

Я была в одежде, которую дала мне Мод: в тунике, чулках и плаще. А вот сапоги – ненадеванные сапоги я забросила в угол повозки.

Мод сидела рядом, наставляя меня.

– Ярые Пики – суровое место. Там повсюду влажность, ветра и холод. Дорога одна и очень крутая. Поселение тянется вдоль нее, но большинство домов рассыпались по плато, возле озера, откуда течет река Тенор. Живут в поселении рыбаки, в горы они поднимаются редко – тамошние скалы почти невозможно одолеть.

– Жутковатая вышла картина, – с улыбкой кивнул нетопырь, словно отпустил комплимент.

– В видениях о Рьяном Гребце я падаю на камни. Рядом есть озеро, окруженное островерхими горами. Там я и вижу каменное весло.

Мод провела точильным бруском по лезвию своего топора. Повозку подбрасывало на дороге, однако рука Мод ни разу не дрогнула.

– Озеро... А постройки рядом есть?

– Сомневаюсь.

– А что же там?

– Камни.

Она подняла взгляд.

– Это нам очень поможет.

Я посмотрела на раскинувшийся вокруг пейзаж – вересковые пустоши, поросшие кострецом и покрытые скалистыми утесами, – и постаралась не обижаться.

– Боюсь, пользы от меня мало. Не представляю, где может скрываться Рьяный Гребец. Вообще не имею понятия о местоположении других.

– Не думай об этом, – твердо сказала Мод. – Хватит и того, что ты с нами.

– Удивительно, что дед короля Кастора не записал в своей бесценной книге точные места обитания Вещих богов.

– Поверь, он пытался их найти. Но Вещие боги таятся от людей сотни лет. Они прячут лица под капюшонами или исчезают с помощью каменных реликвий. Боги знают, как оставаться невидимыми у всех на виду.

– Послушай, Бартоломью. – Нетопырь перегнулся через борт повозки. – Как считаешь, остается ли пустошь пустой, когда по ней кто-то едет?

– Пустошь и пустота – разные слова, горгулья.

– Неужели? – озадачился он, и ему прилетело по морде веткой. – Сложновато.

Мод уставилась на него.

– Ты к нему привыкнешь, – пробормотала я.

Она кашлянула.

– Ладно.

– А вдруг Рьяного Гребца можно отыскать тем же способом, что и Изможденного Писаря? Оставить на видном месте немного воды из Ашлина и посмотреть, кто за ней явится.

– Так мы и поступим. – Мод кивнула на свой топор. – Но сначала – ритуал.

– Какой ритуал?

– Когда прибывает новый король, знатные семьи проводят ритуал. А поскольку это первый визит Бенджи как короля, для него устроят небольшое представление. Вера требует зрелищ. Чем грандиознее зрелище, тем сильнее иллюзия.

– Мне уже доводилось это слышать. – Я помолчала. – Может, мы сумеем обратить это себе на пользу.

К повозке подошла гнедая лошадь. Смоква.

Рори был без шлема, черные волосы растрепались. Он отбросил их с глаз.

– Что-то важное обсуждаете?

Я через силу улыбнулась.

– Бенджи и Мод необходимо присутствовать на церемонии. Мы остаемся вдвоем, так что сможем как доблестные воины тихо улизнуть с родниковой водой и подкараулить Рьяного Гребца.

Мод подняла голову.

– Неплохой план.

Взгляд Рори скользнул по моему лицу. Мы не разговаривали с тех пор, как он снял мерки для доспехов.

Мечтаешь сбить меня с ног. А я, спесивый безбожник, хочу увлечь тебя за собой в грязь.

– Если тебе так хотелось остаться со мной наедине, Провидица, могла бы просто попросить.

Мод раздраженно покосилась на него. Но Рори лишь довольно улыбнулся, убив своей глупой фразочкой сразу двух зайцев: разозлил Мод и смутил меня.

Он пришпорил Смокву и поскакал вдоль отряда, догоняя Бенджи, который ехал впереди.

– Болван, – фыркнула я.

– Он тебя нарочно подначивает. – Мод с усмешкой посмотрела на свой топор. – И ты его.

– В этом мы просто мастера. – Я выпрямилась. Пригляделась к ней. – Сколько тебе лет, Мод?

– Сорок один.

– Как же ты сдружилась с этим грубияном и нашим юным королем? – полюбопытствовала я. Мод не просто была старше Рори и Бенджи. Она куда тверже стояла на ногах. Не пила, не позволяла себе насмешек – и не воевала с собой. – Возможно, я просто не привыкла к обществу мужчин, но мне кажется, что ты добрее их обоих, вместе взятых.

– Не будь так сурова. – Мод погладила топорище. – Бенджи довольно добродушен.

Я усмехнулась.

– Моя мать и дед Бенджи вместе служили в рыцарском отряде. Наши семьи были близки. – В ее взгляде появилась мягкость. – Когда этот мелкий поганец родился, я уже носила доспехи. Его родители умерли, а дед с головой ушел в охоту за Вещими богами, и ему недосуг было присматривать за внуком, так что мы, Бауэры – это моя фамилия, кстати, я Мод Бауэр, – мы взяли Бенджи к себе. – Мод посмотрела на вереницу рыцарей. – Быть Кастором – нелегкий труд. Особенно после того, как убили его деда. А Бенджи порой очень застенчив. И владеть мечом он научился далеко не сразу. Другие рыцари им помыкали, но я положила этому конец.

– Значит, ты ему вроде матери?

Мод лишь фыркнула в ответ.

– О материнстве я не имею ни малейшего представления. Но, кажется, под всей этой броней живет капелька нежности. Я люблю опекать бесприютных.

– Что возвращает нас к Рори.

– Рори...

Я смотрела на нее и думала, что Мод в этот миг невероятно красива: в ее зеленых, обведенных углем глазах, отражался свет солнца, морщинки у рта и «гусиные лапки» у глаз становились глубже.

– Король Кастор привез Рори, тощего одиннадцатилетнего мальчишку, в Петула-холл, когда мне было ровно столько, сколько ему сейчас. Двадцать шесть. – Она заглянула сквозь мой покров прямо мне в душу, одним лишь выражением глаз веля хранить тайну. – Он потерял веру и в богов, и в людей. Ему нужна была цель. И я сделала его своим оруженосцем.

Я не представляла Рори мальчишкой – тощим, маленьким, уязвимым. Теперь он был совершенно не таким, словно выкорчевал все это из себя с корнем.

– Зачем? – спросила я. – То есть зачем ты ему помогла?

– По той же причине, по которой ты пытаешься помочь своим Провидицам, – сказала Мод. – Потому что тебе не все равно и потому что ты в силах что-то изменить.

Я обдумала ее слова.

– Он был хорошим оруженосцем?

– Худшим из всех, что я встречала.

Я улыбнулась.

– Он был совершенно не обучен, нетерпелив и никому не доверял. Другие рыцари гоняли его почем зря, ведь он был не знатного рода и не имел права находиться среди них.

– Дай угадаю. Ты с этим покончила.

– С превеликим удовольствием. Но со временем Рори освоился. Стал сильнее. Умнее. И злее. Или, может, просто перестал думать, что заслуживает лишь дурного обращения.

– Кажется, никто из них не добился бы хоть чего-то без тебя.

– Они все равно нашли бы свой путь. Оба уравновешивают друг друга. Бенджи хочет быть таким же стойким, как Рори, а Рори хочет так же искренне верить, что наше королевство можно изменить к лучшему.

– Или оба хотят быть похожими на тебя.

Вид у Мод вдруг сделался очень усталым, будто изможденным боями.

– Все женщины из рода Бауэр славятся своей стойкостью – это наследие лесничих. Знаешь, Звенящий Лес издавна кишел свирепыми спрайтами. Моя семья истребила их. Когда меня посвятили в рыцари, передо мной лежала огромная ответственность. Потом моим наставником стал король Бенедикт Кастор Первый. Он открыл мне глаза на настоящие беды королевства – на то, как прогнили Вещие боги и как тяжела рука Ашлина. – Она постучала по топору. – Я и сама не понимала, каким рыцарем хочу быть, пока не расправилась с Верной Лесничей и не познала вкус праведного возмездия. Внезапно у меня нашлась цель, и это было прекрасно. Но затем Бенедикт взял бразды власти в свои руки, матушка нарекла его еретиком, и знать в поселениях подхватила ее слова. – Мод покачала головой. – Мы, рыцари, приносим клятву. Не только королевству, но и своему сюзерену. Я сделала бы для Бенедикта Кастора все что угодно, и он это знал. Именно поэтому... – Она набрала воздуха в грудь. – Именно поэтому он велел мне отречься от него. Поскольку я не смогла бы продолжать истреблять Вещих богов и отнимать их реликвии, заподозри меня кто-нибудь в причастности к ереси. Так что, когда мы, рыцари, привели его к матушке и Провидица изрекла от имени Вещих богов пять дурных знамений, это я взяла его под руку и вытащила во двор. Я, первая из его рыцарей, отреклась от своего государя. – Ее зеленые глаза впились мне в лицо. – Я первой бросила камень.

Мы с горгульей замерли.

– Наверняка это было ужасно, – пробормотала я.

Мод резко кивнула.

– В тот день я дала себе клятву. Что все, что узнал Бенедикт Кастор, все, чему он научил меня, не пропадет даром. Что я выжду, а потом с помощью своего знатного имени, своей силы, возведу на трон другого Кастора. Короля, который подхватит знамя и закончит его дело. Что я еще не раз познаю вкус праведной расправы и омою свое оружие в крови Вещих богов. Ведь в конце концов, – солнечный свет заплясал на лезвии ее топора, – наследие лесничих негоже растрачивать впустую. Правда?

Я уснула в повозке, и приснился мне Ашлин. Мой молоток, мой резец били по камню. Колокола так раззвонились, что невозможно было разобрать, откуда исходит гул – от собора или расколотых мной камней.

Повозка подскочила на дороге, и я проснулась. Принялась озираться в поисках Первой, Второй, Третьей, Четвертой, Пятой... Их рядом не было. Свет солнца померк, склоны лощины стали ниже, деревья поредели, а пейзаж казался скалистым и бескрайним. Я села. Окинула взглядом окрестности. Королевский кортеж следовал вдоль реки Тенор, поднимаясь вверх по течению. Направляясь к...

– Ого.

Впереди, под свинцовыми тучами, что так быстро сгущались, высился зубчатый горный хребет – суровый и крутой. Его пики теснились друг к другу, словно когти на исполинской семипалой руке.

Ярые Пики.

Я протянула руку, и каменная лапа горгульи сжала ее.

– Могут ли твои подруги скрываться на такой крутой высоте, Бартоломью? – спросил нетопырь.

Вдруг послышался жуткий шум, и я от неожиданности вздрогнула. Это был зов – громкий и протяжный. Сначала зародился гулкий рокот, который взмыл до истошных визгливых нот. Он доносился с севера, и я вгляделась в раскинувшийся перед нами пейзаж. Ближайший холм, поросший травой, вереском и усеянный камнями...

Двигался.

Снова послышался звук – такой пронзительный, что я закрыла уши. Лошади заржали, а холм вдруг встал на четыре ноги, которые заканчивались копытами.

Нет. Нет, это оказался не холм, а создание, похожее на холм, и спину его покрывали камни и ростки костреца. Лишь когда оно поднялось, я заметила, что существо смахивает на исполинского кабана с гранитными клыками, огромными оранжевыми глазами и с землей в пасти, а пасть эта была больше повозки, в которой я ехала.

Точно не холм. Это ведь...

– Горный спрайт!

Рыцари разразились криками. Мод мигом выпрыгнула из повозки, перемахнув через борт.

Пробегая мимо, она рявкнула нам с горгульей:

– Оставайтесь на месте! – Мод помчалась вдоль колонны. – Рассредоточиться! – кричала она. – Готовьте плети!

Шеренга рыцарей рассыпалась по пустоши, земля задрожала.

– Ничего себе, Бартоломью! – Нетопырь моргнул каменными глазами. – А что это они делают?

И в самом деле – что? Против врага такой величины плети казались совершенно несуразным оружием. Но тут рыцари вновь собрались строем и решительно поскакали во весь опор к горному спрайту, пощелкивая плетьми.

Шум, который они подняли, был подобен буре. Резкий, неистовый.

– Они его отгоняют, – прошептала я.

Спрайту щелканье плетей не понравилось. Он взревел громче, но отступать и не подумал. В огромных глазах мелькнуло отчаяние, затем существо присело...

И бросилось вперед.

Спрайт разбил строй рыцарей, и четверо попадали с лошадей. Плети хлестали, но создание все рвалось и рвалось в атаку, ревело, щелкало огромной, набитой землей пастью.

– Он хочет их сожрать! – охнула я, схватившись за горло.

– Ты глянь! – радостно воскликнул нетопырь. – Он направляется к нам.

Верно. Спрайт был куда медлительнее рыцарей, которые ловко кружили возле чудища, уворачиваясь от его щелкающих челюстей. Но наша с горгульей повозка не двигалась, и спрайт успел заметить нас своим оранжевым взором. Он приближался, и под его шагами содрогался весь мир.

Я потянулась за молотком. Ладони и подошвы босых ног будто налились тяжестью.

– Пожалуй, нам лучше...

Мои слова заглушил жуткий крик спрайта – такой громкий, что в ушах зазвенело. Запряженная в повозку лошадь в ужасе рванулась вперед и понесла, и мы с горгульей кубарем вылетели на дорогу.

Мы тяжело приземлились в пыль, моя нога угодила ему в ухо, его крыло – мне под ребра.

– Что за унижение! – жалобно проныл нетопырь. – Кто‐нибудь видел, как я упал?

– Тут беда похлеще, – выдавила я. Горный спрайт приближался, не отводя взгляда от повозки, которая громыхала позади удирающей лошади. Он бросился за ней вдогонку, опустив исполинскую морду к дороге, будто что-то вынюхивал. За пять огромных скачков он настиг лошадь с повозкой. Раззявил бездонную пасть...

И махом добычу проглотил. Послышался треск дерева, хруст костей и последний мучительный вопль лошади.

Мы с горгульей в ужасе переглянулись.

Земля снова задрожала – на этот раз от скачки рыцарей. Они перегруппировались и опять атаковали спрайта, щелкая плетьми. Я потянула горгулью за лапу, мы сорвались с места и спрятались в стороне от дороги за большим валуном.

Мимо проскакали рыцари. Впереди всех, возглавляя строй, летела Мод.

Спрайт повернулся к ним, распахнув огромные глаза при виде нападающих. Он раскрыл пасть и взревел так, что едва не треснуло небо. От него волнами исходили ярость и страх.

Лошади заржали, встали на дыбы, но рыцари удержались в седлах. Лишь один соскользнул с коня, и те, что мчались вперед, этого даже не заметили. Он рухнул меж камней, среди серого гранита сверкнули золотые доспехи, золотые волосы. Бенджи...

Мы с горгульей бросились вперед. Когда мы добрались к упавшему королю, рыцари были уже далеко. Они налетели на спрайта с плетьми и мечами наготове, и снова послышались жуткие вопли.

– Как вы, Бенджи? – Я осмотрела короля, в ушах отдавался гул крови. – Ваша нога... Вы...

– Свалился и как жалкая черепаха застрял меж камней? – криво улыбнулся король. – Увы, да.

Нетопырь с досадой цокнул языком.

– Ну и унижение. Я бы никогда не упал столь нелепым образом.

– Помоги вытащить его, – велела я, взяв короля под руку.

Нетопырь взял Бенджи за другую руку, и мы потянули, но тут он вскрикнул и покачал головой.

– Это все поножи. Левый застрял.

И верно – нога Бенджи при падении на камень угодила в глубокую расщелину, доспехи погнулись. Его зажало намертво.

– Нужно разоблачиться, – сказала я.

– Они быстро вернутся, – кивнул в сторону горизонта Бенджи.

Я посмотрела туда: горный спрайт уже вовсю улепетывал, прихрамывая и истекая кровью. Исполин вопил и спотыкался, пытаясь удрать от рыцарей.

– Горные спрайты огромные и прожорливые, но их легко отогнать, – сказал Бенджи. Он посмотрел на свою плеть, что лежала поодаль. – Увы, я столь же искусен в обращении с ней, как и с боевым конем...

Земля вновь закачалась с такой силой, что дрожь отдалась в костях. Пейзаж опять менялся – еще один холм, – еще один спрайт вставал на ноги совсем недалеко от нас. Он поднялся, и взор оранжевых глаз сразу устремился к королю.

Спрайт что-то пророкотал, раздавил копытами плеть Бенджи и направился к нам.

– Проклятье! – Я снова бросилась к королю и изо всех сил потянула его за руку. Но его доспехи намертво заклинило в расщелине.

– Давай же, Бартоломью! – Нетопырь заламывал передние лапы, тревожно топчась на месте. – Отгрызи ему ногу, раз нужно!

– О боги. – Влажные от пота пальцы скользнули по стали. – Как снять с тебя доспехи, Бенджи?

С лица короля сбежали все краски. Он не моргая смотрел на горного спрайта.

– Там есть пряжка, но мне до нее не дотянуться.

В попытке сорвать пряжку на поножах Бенджи я содрала ноготь, кровь смешалась с потом. Но пряжка тоже погнулась при падении и никак не поддавалась. Тем временем спрайт с его вытянутой мордой, жуткими глазами и огромной, набитой землей пастью подступал все ближе.

Отряд рыцарей снова сплотился, и теперь их внимание было обращено к нам. Во весь опор они мчались к своему королю. О, как они скакали!

Однако им не поспеть к нам, прежде чем спрайт доберется до Бенджи.

Король трясся, и камни вокруг содрогались, а чудище все приближалось. Он был огромен – большеголовый, с толстой, поросшей кострецом шкурой, – и все же я заметила, что он довольно тощий. У него проступали ребра. Торчали острые выступы плечевых и бедренных костей. Спрайт хотел есть. Он изголодался.

Бенджи, тщетно дергая ногой, обернулся ко мне.

– Беги, Шестая, – велел он, бледный как смерть. – Беги.

Я присела на корточки, заслонив короля от чудища. Вдали щелкали плети, но спрайт уже был так близко, что мои волосы разлетались от его горячего дыхания.

Я схватилась с пояса молоток и резец.

Спрайт раздул ноздри. Дитя Траума, он хорошо знал, что инструменты могут быть оружием, а оружие – причинять боль. И все же он не отступал.

– Уходи, – кричал Бенджи, отчаянно дергаясь в каменных тисках.

Но я не послушалась.

Спрайт все приближался. Он взревел, и ветер разнес по пустоши этот гибельный вопль, но я устояла. Подняла молоток. Собрала все свои силы.

И ударила.

Раздался пронзительный треск – громче сотни плетей; под острием резца лопнувшей веной разошлась глубокая трещина. Гранит, что держал в плену ногу Бенджи, раскололся надвое, освободив короля. Я подняла бедолагу под мышки и вырвала из каменной ловушки.

Бенджи ахнул, а спрайт уже был совсем близко.

Вдруг меня обхватили холодные лапы. Послышался хриплый голос горгульи:

– Держи мальчишку крепче, Бартоломью. – Он расправил огромные каменные крылья, оттолкнулся от земли...

И мы взмыли в воздух.

Ветер хлестал мне в лицо, руки, которыми я обхватила Бенджи, напряглись до предела. Король тоже держался за меня, а нетопырь, что нес нас обоих, хихикал себе под нос.

– Ну и веселье! Да я просто невероятный образец доблести!

Он пролетел мимо рыцарей, что обрушились на горного спрайта. Чудовище взревело, попыталось бежать, но ему было не выстоять против мечей. Они зарубили его, спрайт рухнул на землю, и та содрогнулась в последний раз.

Все затихло.

Нетопырь плавно снизился к траве, а затем резко плюхнулся наземь. Мы с Бенджи со стонами рухнули друг на друга. Я закашлялась.

– Ты цел?

– Кажется, да. – Золотые волосы короля потемнели от пота, румяные щеки побледнели. Но синие глаза смотрели решительно. Он взял меня за руку. – Спасибо, что осталась. Ты очень храбрая, Шестая.

И я поняла, что Бенедикт Кастор в какой-то миг приготовился умирать. Семнадцатилетний мальчишка, которому еще столько нужно было доказать миру.

– Но далеко не такая храбрая, как ты, Бенджи.

Ветер пел в траве, на пустоши и дороге царил покой, словно произошедшее было лишь страшным сном. Рыцари уже скакали к нам. Позади них лежал поверженный спрайт, он снова казался просто холмом.

Глаза отчего-то защипало.

– Чем они питаются? Горные спрайты?

– Сланцем с Пиков.

Я повернулась к королю.

– Может, лучше было бы накормить его сланцем, а не убивать...

Бенджи дергал сломанные поножи.

– Возможно. Но земли, куда мы направляемся, принадлежат знатным семьям Ярых Пиков. И они наотрез отказываются делиться своим достоянием со спрайтами. – Застежка все же расстегнулась, и король облегченно вздохнул. – В конце концов, спрайты веками терзали Траум. Это все знают.

– Возможно, – пробормотала я. – Хотя, с другой стороны, один весьма мудрый человек как-то сказал: «История Траума ковалась теми, кому это было выгодно, а отнюдь не теми, кто пережил эти события».

Бенджи застыл и поднял на меня взгляд. Однако ответить не успел – нас окружили рыцари и принялись спешиваться, чтобы проверить, цел ли король. Посыпались высокопарные извинения – свита сожалела, что не заметила падение короля. Было и несколько смешков, и тяжелых вздохов, и изрядная доля крепких словечек, но в целом компания радовалась, что в любом случае им удалось убить спрайта...

– В сторону!

Кто-то решительно пробивался сквозь толпу.

Рори.

Лицо у него осунулось, вид был суровый. Он посмотрел на нас с Бенджи и горгульей, сидящих в траве рядом друг с другом, целых и невредимых, прикрыл рукой рот, подавив тихий звук, – а затем столь же резко развернулся и ушел.

Мод помогла Бенджи подняться и осмотрела его.

– Все на месте? – спросила она.

– На месте, – хрипло хохотнул Бенджи.

Мод похлопала его по плечу, затем перевела взгляд на меня и улыбнулась. Словно я не просто спасла ее короля, а совершила подвиг. Словно она не просто довольна мною, а горда.

– Молодец. – Она кивнула горгулье. – Ты тоже.

Мы вернулись на дорогу, усеянную обломками нашей разбитой повозки.

– Смотри, Бартоломью, – сказал нетопырь, вытаскивая из куста мои сапоги. – Твои перчатки для ног совершенно невредимы.

– Ну что ж... – Мод вытащила из другого куста большой плетеный короб. – И это тоже.

– А что это?

– Твоя миленькая восковая шкурка, – сообщила Мод, открывая короб и показывая мое платье, покрытое воском. То самое, что она с меня срезала, – точные мерки для доспехов. Мод кивнула на него. – Я буду спать спокойнее, зная, что в следующий раз, когда ты сойдешься лицом к лицу с горным спрайтом, ты будешь должным образом облачена в броню. Я отправлю это в Петула‐холл со следующей заставы. Чем больше у моего кузнеца будет времени на изготовление доспехов, тем лучше. У тебя впечатляющие пропорции.

Я резко повернулась к ней.

– Для Провидицы, ты хочешь сказать?

Она с упреком посмотрела на меня.

– В моих словах нет подвоха, Шестая. Никакой гнили, прикрытой ароматом цветов. Если я захочу тебя оскорбить, ты поймешь. – Мод кивнула на короб. – У тебя сильное тело в придачу к отважному духу – вот и все, что я хотела сказать.

Ее прямодушие пристыдило меня.

– Мне нечем заплатить твоему оружейнику.

– Не спеши топорщить перышки, мы что-нибудь придумаем. Или ты найдешь своих Провидиц до того, как доспехи будут готовы.

– Уверена, если они мне не пригодятся, их заберет кто-то другой.

Она как-то загадочно посмотрела на меня. В ее взгляде было не презрение и не жалость, а что-то другое...

– Это же не твоя повязка, которая подойдет кому угодно. Никто, кроме тебя, не сможет носить эти доспехи.

И лишь когда она отошла, я поняла, что это было. Доброта.

В ее взгляде была доброта.

Глава шестнадцатая

Что выстрадано, то свято

К тому времени как мы добрались до поселения, что угнездилось высоко в Ярых Пиках, стояла уже глубокая ночь. Шел дождь, небо затянули черные тучи. Мы с горгульей сидели в другой повозке, втиснувшись между бочками с элем и ящиками, от которых пахло вяленым мясом. Наверх мы карабкались целую вечность – по склонам, мимо горячих источников, вглубь Ярых Пиков. Ревущая река Тенор всегда оставалась на виду.

Здесь не было ни мостовых, ни строений из кирпича. Ярые Пики населяли рыбаки, они совсем не походили на обитателей шумного и современного Шехта. Местные дороги были земляными и каменистыми, дома – деревянными и скромными. На стенах снаружи висели рыбацкие сети, из окон лился свет, в открытые двери виднелись силуэты наблюдавших за нами жителей. Никто не выкрикивал приветствий. Повсюду царила тишина, которую нарушали лишь рокот Тенора и шум ветра.

Кое-кто из рыцарей дружелюбно поднял руку, им ответили мужчины и женщины в простой кожаной и шерстяной одежде. Помимо рыболовных снастей только весло, вырезанное на темных дверях домишек, служило украшением деревни.

Я прошептала девиз Рьяного Гребца. «Лишь Весло, лишь сила способна вещать».

Из-за высокогорного воздуха дышалось с трудом. Он был прохладным. Лицо жалили струи дождя, и я обхватила себя руками, глядя на ночное небо и гадая, не смотрят ли на него где‐то там и остальные Провидицы. Наш караван поднимался все выше и выше...

Вдруг повозка задела днищем дорогу и резко остановилась.

Тропа привела нас к широкому плато, где ветер злобно скалил клыки. Мод говорила, что именно здесь обитает большинство населения Пиков, и нашим взглядам предстало целое скопление строений – жилые лачуги, конюшни, просторный общественный дом. Сооружения были такими же простецкими, как те, что тянулись вдоль дороги, но эти стояли по кругу. А в центре этого круга плескалось, словно огромное мокрое сердце...

Озеро.

Я сразу поняла, что это не озеро из моих грез. Слишком широким оно было, слишком шумным. С отвесной скалы в него низвергался ревущий водопад, взбивая поверхность воды и не давая ей успокоиться и стать прозрачной. И все же оно было великолепно – луна играла на его поверхности, река Тенор питала его и тут же уносила свои воды прочь.

Я подавила зевок.

– Уже ночь?

– Поздно. – Мод спрыгнула с повозки. – Почитатели, без сомнения, нас заждались.

– Что за почитатели? – вопросил нетопырь.

Ответ пришел вместе с рыбаками.

Из дверей самого большого строения вышли пять фигур в вощеных капюшонах; через плечо у них были перекинуты сети. Свет факелов падал на морщинистые неулыбчивые лица.

– Король Кастор. – Рыбаки подошли к голове кортежа. – Мы получили послание с вашим соколом и ждали вас еще вчера.

– Приношу извинения. – Бенджи спешился, и свет факелов заплясал на его незапятнанных доспехах. – Дела в Шехте отняли больше времени, чем я рассчитывал.

Рыбаки представились, назвав свои имена таким тоном, что сразу стало понятно: они из знати. Они и раньше были знакомы с Бенджи – возможно, еще со времен его служения рыцарем, – но теперь он король. Следовало соблюдать формальности.

Несколько рыцарей вышли вперед, приветствуя рыбаков. Среди них оказался Хамельн, который подошел к женщине по имени Авис Фишер. У нее были светлые волосы и такие же ровные белые зубы, как у него; они обнялись. Я догадалась, что это его мать.

Ее взгляд скользнул мимо сына и уперся прямо в меня. Затем в горгулью. Затем снова в меня.

– С вами Провидица.

– Да. – Хамельн отступил в сторону. Окинул меня взглядом, как до этого его мать. – Это Шестая. Она друг.

Рори, восседавший на лошади, фыркнул.

Хамельн поджал губы.

– Друг короля.

Мод похлопала Бенджи по плечу. Тот откашлялся и обратился к знати таким заученным тоном, словно затвердил речь наизусть.

– Обстоятельства свели нас вместе. Провидица будет путешествовать со мной во время посещения селений Траума. Добрый знак от Вещих богов.

– С чего вы взяли? – вопросил другой представитель знати, высокий пожилой мужчина с худым лицом. – По стране ходят слухи, будто вы не так давно получили от Вещих богов пять дурных предзнаменований в соборе Ашлин, король Кастор. – Он посмотрел на Бенджи свысока. – Возможно, вы слишком похожи на своего деда.

Рыцари безмолвствовали. Мод и Рори повели себя одинаково – оба настороженно подались вперед; на скулах у них ходили желваки.

– Мне не нравятся ваши слова.

Это в разговор внезапно вступил нетопырь. Все взоры обратились к нему. Физиономия горгульи оставалась невозмутимой, но пальцы сцепленных за спиной лап возбужденно подрагивали. Он явно наслаждался происходящим.

– Мечи и доспехи – ничто перед камнем. Провидица решила оказать королю поддержку, и ставить под сомнение ее выбор – значит ставить под сомнение Ашлин, а следовательно, и самих Вещих богов. Вы сами по себе с глинцой или это из-за высоты?

«С гнильцой», – одними губами поправила я.

Знатный рыбак побледнел.

– Я не намеревался оскорбить Провидицу. – Он опустил голову и добавил сквозь зубы: – И короля тоже.

Рори на своей лошади склонился ниже.

– Кроме нее вы здесь не встречали Провидиц?

Старейшины переглянулись.

– Нет, – отозвалась мать Хамельна. – Ждать ли нам других?

У меня похолодело внутри.

– Вряд ли. – Взгляд Рори скользнул по моему лицу. – Провидица – гостья короля. Оскорбите ее – рыцари не замедлят с возмездием. Попытаетесь заглянуть под ее повязку – они с горгульей воздадут вам по своему усмотрению. Имейте в виду, в случае нападения им предоставлена полная свобода действий.

Нетопырь заморгал.

– О Бартоломью. Он такой романтик.

Рыцари выстроились шеренгой и зашагали вдоль деревни, мы с горгульей замыкали шествие. Мы шли меж горных камней под светом факелов. По гладкости камней было видно, какие молоды, а какие стары; время, непогода и бесконечные дожди отполировали поверхность не хуже точильного камня.

Пламя факелов дрожало, ветер трепал огромное полотнище знамени с изображением весла, маня нас звуками, похожими на щелканье хлыста. Бенджи и рыцари двигались заведенным порядком – будто в танце, которого я не знала. Они образовали полукруг с Бенджи в центре, а пятеро знатных рыбаков встали перед ним.

– Пылкая и неумолимая, река всегда проложит путь, – провозгласил один из рыбаков, перебирая пальцами сеть, что лежала у него на плечах. – Лишь Весло, лишь сила способна вещать.

Слово взяла Авис Фишер, вытянув перед собой сеть.

– Говорят, поселение рыбаков – самое отсталое. Что наши Пики не знают мягкости, а мы и подавно. Возможно, это правда. Но если наш край нас закалил, если мы испытываем тяготы и находим силы их одолеть – значит, мы становимся ближе к Рьяному Гребцу. – Что выстрадано, то свято, не правда ли, Провидица из Ашлина?

Все повернулись ко мне.

– Я...

Бенджи приподнял брови.

– Это... – я откашлялась, – это правда. Что выстрадано, то свято. – Я понизила голос и заговорила, подражая матушке: – Да станете вы, жители Ярых Пиков, свидетелями чудес Вещих богов. Учениками их пророчеств. Ибо мы всего лишь гости у врат их величия.

Знатные рыбаки закивали. Авис Фишер воздела руки к звездному небу.

– Всего лишь гости! – провозгласила она.

– Всего лишь гости! – повторил Бенджи.

– Всего лишь гости! – эхом отозвались рыцари.

Все пришло в движение. Мы стали спускаться по грубо вырубленным в скале ступеням, мокрым и ненадежным, и я ухватилась за лапу горгульи, чтобы не поскользнуться. Послышался низкий, ровный гул.

Водопад. Озеро. У самой воды факелов не было – лишь лунный свет освещал нам путь. Не один рыцарь споткнулся о камни, пока мы подходили к берегу озера. Наконец мы остановились, и рыцари выстроились в линию. Один за другим пятеро рыбаков забросили свои сети в воду.

Бенджи начал снимать доспехи.

Сначала шлем. Затем латные перчатки. Нарукавники, наплечники и нагрудник. Он поочередно складывал доспехи на землю, а рыцари поднимали их, словно оберегая части его самого.

Вскоре на Бенджи остались лишь стеганая рубаха и штаны, он казался парнишкой, что улизнул из постели на свидание с первой возлюбленной под ночным небом. Но лицо его было бледно, здоровый румянец со щек схлынул. Ни тени горячего озорства или пыла – в глазах отражался лишь ужас.

Он снял рубаху, а затем, содрогаясь, и штаны.

– Что это он творит?

– Покоряется. – Голос Мод был суровым, и глаза тоже.

Король предстал перед своими рыцарями и знатью Ярых Пиков совершенно нагим. Мне хотелось отвернуться. Смотреть куда угодно, только не на его застывшую, уязвимую плоть. Вдруг мне подумалось: когда король наблюдал за мной, в мокром одеянии стоявшей у родника в Ашлине, испытывал ли он то же, что я сейчас?

Бенджи шагнул в воду. Сети рыбаков уже были там. Он молча поплыл к ним. Завернулся в них.

– Вода наверняка ледяная, – заметил нетопырь.

– Вот кто такой король, – пробормотала Мод. – Смиренный слуга, у которого нет собственных принципов – лишь долг быть свидетелем, учеником, гостем Вещих богов. Символом веры.

Я покачала головой.

– Знать устроила из этого представление.

– Жителям поселений важны эти зрелища. Боги, обряды. А Бенджи хочет им угодить. Так что пока необходимо притвориться, будто он играет по их правилам. – Она не отводила взгляда от короля. Я раньше не замечала, но ремни у нее на доспехах были ослаблены. Словно Мод готова в любой момент их сорвать.

– Сколько продлится ритуал?

– Он пробудет в озере час.

Я обняла себя руками: холод пробирал до костей. Вдруг за спиной стало тепло: чья-то рука легла мне на поясницу. Не потребовалось оглядываться, чтобы понять, кто это.

Позади меня стоял Рори с серебряной флягой. Даже закрытая, она источала слабый запах. Сладостная гниль – вода из родника Ашлина.

Рори склонился к моему уху.

– Пора проявить доблесть, воин.

Я вздрогнула, а потом обернулась к горгулье.

– Скоро вернусь.

Рори взял меня за руку. Тело охватило ощущение необычного движения, и мы с Рори стали совершенно невидимы. Вновь проявились мы уже в стороне от озера. Рори поставил серебряную флягу на груду камней, вытащил пробку, затем опять схватил меня за руку, и его монета взмыла в воздух.

Мы приземлились высоко в горах между двумя склонами: оттуда открывался впечатляющий вид, к тому же глубокая тень горы прятала нас, и мы могли наблюдать за камнями, на которые Рори водрузил флягу.

– Небольшая приманка. – Он отпустил меня и прислонился к граниту. – Остается лишь ждать.

Наше укрытие окутывал туман. Я плотнее завернулась в шерстяной плащ, который дала мне Мод, и смотрела на облачка пара, что вырывались изо рта от дыхания.

– Итак... – Рори вытащил из складок собственного плаща веточку, пошарил по карманам в поисках кремня, не нашел и неохотно убрал курево обратно. – Как тебе Пики?

Я шикнула на него.

– Мы же сидим в засаде!

– Точно. Извини, – фыркнул он.

Я уставилась вдаль. Рори, помолчав какое-то время, заговорил тише:

– Спасибо тебе. За то, что спасла Бенджи. – Он тяжело вздохнул. – Из тебя вышел бы рыцарь получше многих.

– Не смейся надо мной!

– Я и не смеюсь.

Я не ответила. Затем все же проговорила:

– Там, в Шехте, когда водяной спрайт укусил меня за руку... Ты сказал, что сострадание – это талант. Что ты стараешься проявлять его по отношению к спрайтам. – Я нахмурилась. – Это ведь не из рыцарских добродетелей, да? Это одна из твоих.

– Кто сказал, что у меня есть добродетели?

Я угрюмо уставилась на него в темноте.

Рори вздохнул.

– Ни один спрайт не обижал меня, когда я был мальчишкой-сиротой. Ни один спрайт не бил меня. Не использовал... – проговорил он. Я не видела его глаз. Но знала: Рори смотрит на меня. – Ни один спрайт не убеждал, будто я особенный, чтобы потом причинить боль.

Увы, я точно поняла, что он имел в виду.

Заморосило, и я плотнее закуталась в плащ.

– Вижу, ты до сих пор так и не взяла те сапоги, что я тебе дал, – заметил Рори. – Боишься, я восприму это как знак благосклонности?

Я покосилась на его темный силуэт.

– Это Мод достала их для меня.

– Неужели?

Я хранила молчание, и Рори усмехнулся.

– Не беспокойся, Провидица, – я прекрасно осведомлен, что не нравлюсь тебе. Не стоит доводить до обморожения, чтобы это доказать. Это просто сапоги.

Я не отозвалась.

– Ты и вправду не собираешься со мной разговаривать?

– Не хочу внушать тебе ложные представления.

– Я полон ложных представлений. – Рори помолчал. – Это из‐за того, что произошло в кузнице?

– В кузнице ничего не произошло.

Между нами повисла тишина, еще более пронзительная от звуков нашего дыхания. И лишь потому, что в темноте я не видела его лица, а он – моего, я осмелилась спросить:

– Ты женат?

Рори закашлялся.

– Прости, что?

– Четвертая крутила шашни с женатым рыцарем. Не нарочно – он не сообщил ей об этом. И я подумала... может, некоторые женатые рыцари не говорили об этом, когда приезжали в Ашлин, поскольку считали, что они там для нашего развлечения, а мы – для их.

Он протяжно выдохнул.

– А если бы я был женат? Это что, тебя бы... встревожило?

В утробе у меня скреблось чудовище, царапаясь, оно пробиралось наверх, в горло.

– Так ты женат?

Рори не спешил с ответом, словно знал, что я мучаюсь, и хотел этим насладиться.

– Нет, Провидица. Не женат.

Чудовище отступило, растоптав мое достоинство, и снова угнездилось у меня в животе.

– Может быть, тебе кто-то нравится? Из товарищей по оружию?

– Так не принято, – пробормотал Рори. – В рыцарском ордене подобное недопустимо.

– Ты говорил, что из правил есть исключения. И то, как ты стал рыцарем, – доказательство тому.

– Да, но существуют обеты, которые даже я не нарушал. Мне не нравится никто из рыцарей. – В его голосе слышалась улыбка. – А теперь помолчи. Мы же сидим в засаде.

Я устроилась поудобнее у скалы и вновь стала смотреть на флягу с родниковой водой внизу. Где‐то ухала сова. Слышался отдаленный рев водопада – ровное урчание в ночной тишине...

– А у тебя самой был кто‐то? – спросил Рори. – Кто‐то из приезжих в собор приглянулся тебе?

Я усмехнулась в темноту.

– А что? Это тебя встревожило бы?

Он не ответил.

– Было несколько увлечений. Они ни к чему не привели.

– Почему?

– В Ашлине как у рыцарей – запрещены близкие отношения. Любая влюбленность заканчивалась, не успев начаться. А зная, что это не продлится долго, я так и не сумела...

Я резко умолкла, смутившись.

– Не сумела что?

– Ничего.

Он не угомонился.

– Что не сумела?

– Не сумела... отпустить себя. Ни разу не ощутила того, что положено. Вроде как... раствориться в другом человеке. Дать себе волю. – Лицо у меня горело так, что было больно. – Не испытывала... маленькую смерть.

Рори молчал, и сердце мое пропустило удар. Потом второй. Третий.

– Ты не получала удовольствия.

– С кем-то другим – нет.

Я думала, он посмеется надо мной. Или не поверит, как тогда, когда я сказала ему, что у меня нет обуви. Ладно, сама виновата – не стоило думать, что я его раскусила, что могу предсказать, примется ли он насмехаться, шутить или проявит добросердечие. Каждый раз Рори открывался с новой стороны.

– Значит, ты считаешь, будто со мной что‐то не так...

– Вовсе нет. – Голос Рори звучал хрипло. – Я размышлял о том, каково это было бы. Наблюдать, как ты даешь себе волю.

Ночь была холодной, воздух свеж, голова моя пуста, дышать стало нечем. С бешено колотящимся сердцем я отвернулась от Рори...

И увидела, как шевелится тень.

На первый взгляд они смахивали на камни. Серая, грубая шкура, которую легко принять за длинные куски сланца, что откололись от горы и ожили. Троица созданий продвигалась вперед, обшаривая камни по соседству странными грубыми лапами.

Они принюхались, серые губы обнажили заостренные клыки, чудища издали рев, подобный треску расколовшейся глыбы.

Я ахнула.

Рори быстро подскочил ко мне.

– Спрайты.

– Что они делают?

Он покрутил монету между пальцами.

– Не знаю.

Спрайты ползали по камням, словно огромные рептилии из гранита, и что-то вынюхивали. Точно сторожевые псы, они обошли флягу по кругу, чем вроде бы удовлетворились и отступили в тень. Мы с Рори застыли, выжидая и наблюдая.

В ночи будто бы воцарилась прежняя тишь, но тут...

Из мрака вышла фигура.

Высокая, закутанная в плащ, согбенная, она скованно ступала по тропе; в одной руке было что-то вроде посоха – длинный черный рукав свисал с него. Фигура подняла флягу с родниковой водой, запрокинула голову.

И вылила содержимое себе в рот.

Рори, который прерывисто дышал мне в ухо, замер, а у меня в сердце разверзлась дыра. Даже не видя лица этого существа, я поняла, что смотрю не на смертного, а на бога.

На Вещего бога, который соблазнился запахом ашлинской воды.

На Рьяного Гребца.

Глава семнадцатая

Рьяный Гребец

Вещий бог выпрямился во весь рост, и стало видно, что опирался он вовсе не на посох. Это было каменное весло.

Гребец протяжно, хрипло вздохнул, уронил флягу и, подобно спрайтам, скрылся в тени.

Рори дернул меня за рукав.

– Пошли.

Горная тропа была влажной и очень опасной. Один неверный шаг – и я поскользнусь, упаду и разобьюсь о камни, как в своих грезах. Но мне удавалось держать равновесие, и Рори тоже, так что мы оба, точно призраки, ступали вдоль гребня, стараясь не попасть под луч серебристого света луны, и следовали за Рьяным Гребцом, который ловко пробирался в тени.

Мы приближались к ревущему водопаду. Вдалеке виднелись очертания собравшихся – знать и рыцари стояли у воды, глядя на Бенджи, который барахтался в сетях. И пока все смотрели на короля, никто не следил за водопадом.

Никто не видел, как Рьяный Гребец поднял весло, сунул его в бурлящую воду – и исчез.

Мы с Рори замерли.

– Весло, – сказала я. – Он перемещается в пространстве с его помощью. – Я запрокинула голову, прикидывая высоту ревущего водопада; на волосах у меня оседали брызги. – Нам нужно подняться туда. Можешь метнуть монету?

– Слишком высоко, – нахмурился Рори.

На скалу было никак не подняться – чересчур отвесная и скользкая. Горная тропа заканчивалась у наших ног. Единственный способ взобраться на этот пик... вовсе туда не взбираться.

Я повернулась к Рори.

– Я придумала! Хотя он будет недоволен.

Вскоре в воздухе мелькнула монета, и передо мной возник Рори, который держал за лапу горгулью.

– Отпусти меня, мерзавец! – подвывал нетопырь, вырываясь. – О Бартоломью, слава небесам, ты здесь! Меня похитили!

Я зажала его каменную пасть ладонью.

– Хватит кричать. Нет! Нет, не кусайся! – Я взглянула на водопад. – Нам нужно, чтобы ты туда слетал.

Он не был доволен. Недовольно слушал мою лесть, пока я умасливала его, называя храбрецом, недовольно смотрел, как усмехается Рори, глядя на мои пресмыкания. Недовольно оторвался от земли, взмыл в вышину, перевалил за гребень водопада и с недовольным видом вернулся.

Рори, который в ожидании нервно расхаживал рядом, наконец остановился.

– Ну так что? Что ты видел?

– Ничего важного, – зевнул нетопырь.

– Там ничего нет? – приуныла я.

– Там, меж пиков, лежит плато, и на нем озеро, а также куча каменных тварей, что охраняют вход в уродливый каменный замок. Говорю же, ничего важного.

Рори запрокинул голову, словно моля ночное небо о терпении, которого у него уже не осталось.

Я потрепала горгулью по каменной щеке.

– Подними нас туда.

Он скуксился – опять им командуют. Но потом все же обхватил одной лапой Рори, второй – меня, и так притиснул нас друг к другу, что я пискнула. Рори прижался ко мне грудью и посмотрел на меня сверху вниз, тень от его темных ресниц легла на скулы. Он протянул руку и выдохнул:

– Можно?

Я кивнула, и Рори обнял меня за талию.

Я вспомнила полет с Бенджи. Боль в руках и напряжение от того, что нужно его не упустить.

– Крепче держи, – сказала я Рори, обхватив его за плечи в доспехах.

Его глаза вспыхнули, и хватка на моей талии усилилась.

– Я не уроню тебя, Провидица.

Нетопырь взмыл в воздух.

Рори выругался, сжимая меня еще крепче, и небо обрушилось на нас ветром и крошечными каплями водопада. Нетопырь вцепился в нас, крылья размашисто били по воздуху; когда мы достигли кромки водопада, истукан плавно перевалил за нее и снизился к плато, незримому для стоявших внизу.

Наши ноги коснулись камня, и нетопырь отпустил нас. Рори же по-прежнему держал меня в объятиях – он осматривал окрестности, щеки его горели румянцем, глаза сияли, волосы развевались на ветру. Он казался таким... таким...

Рори посмотрел мне в глаза. Он отпустил мою талию, а я – его плечи. Он прерывисто вздохнул, и мы оба отвели взгляды.

Очень быстро.

Горные пики здесь и впрямь напоминали когти исполинской семипалой руки. А на ладони этой руки, гладкое, как стекло, лежало озеро. Мы с Рори и горгульей стояли на камнях и смотрели на воду.

Она питалась снегами с гор и служила истоком водопада – истоком реки Тенор. Озеро было обширно, однако оставалось неподвижным, поверхность его напоминала спокойную зеркальную гладь. Даже во тьме ее прозрачность поражала – вода была такая чистая, что, казалось, даже чужой взгляд способен ее осквернить.

И эту воду – это озеро – я видела прежде. Тысячи раз.

Но всегда в грезах.

Рядом с покрытым рябью ликом луны на воде отражался замок. Высокий, древний и грубо сложенный, он был того же серого оттенка, что и горы, словно тот, кто его строил, добывал сланец из самих Пиков. Вход в него находился на возвышении, а на каменной лестнице, которая вела к огромной двери...

Дремали спрайты. Не меньше десятка, с такой же сланцевой шкурой, что мы видели прежде. Они спали, свернувшись клубками, каменные бока мерно вздымались и опускались.

Я потянулась к молотку и резцу, что висели на поясе.

– Не позвать ли остальных?

– Бенджи все еще в озере. Гребец за это время может исчезнуть, – прошептал Рори, шагая вперед. – Без резких движений, ладно?

– Послушай-ка, Бартоломью...

– И никаких разговоров. – Он кивнул на лестницу. – Идем очень, очень тихо.

Я бесшумно шагала по каменным ступеням замка; босые ноги заледенели.

Одной ладонью я крепко сжала лапу горгульи, а Рори взял меня за другую. Свободную руку он сунул в карман и стиснул монету Ловкого Разбойника. Молча мы втроем поднимались по кривой лестнице замка. Горные спрайты не пробудились, они глухо порыкивали во сне. Кто-то шевелился, другие принюхивались, скаля острые клыки. Когда я проходила мимо, один даже высунул зазубренный язык, почти задев мою босую ногу. Я вздрогнула, сердце колотилось в горле.

Но никто не проснулся.

Рори сжал мою руку и потянул меня вперед. Дождь звонко барабанил по его доспехам; наконец мы миновали спрайтов и зашагали дальше – выше и выше, пока лестница не кончилась.

Мы очутились перед истерзанной непогодой дверью замка. Рори тронул ручку – заперто.

– Кто‐то должен постучать, – прошептал нетопырь.

Рори оглянулся на спрайтов. Сглотнул – и громко постучал в дверь.

Произведенный им шум отозвался на плато эхом, словно Рори колотил по самим горным вершинам, затем послышались шаркающие шаги и жуткий приглушенный скрип.

Спрайты стали просыпаться, дверь замка мгновенно распахнулась. Изнутри хлынула тьма, и из нее выступила закутанная в плащ фигура.

Он был выше меня – и даже выше Рори, широкоплеч и строен станом. Из длинного рукава потрепанного шерстяного плаща высовывалась костлявая рука с серой кожей. Гребец сжимал каменное весло, глядя на нас сверху вниз.

Лица божества я не видела. В дыре капюшона сгустилась непроглядная тьма. И все же я ощутила этот взгляд.

Наконец Гребец заговорил – приглушенно и хрипло, от его голоса по затылку у меня побежали мурашки.

– Кто явился?

– Рыцарь короля. – Вперед, небрежно ссутулившись, выступил Рори. Не заметь я, как напряжены его спина и плечи – сильнее тетивы лука, решила бы, что ему скучно. – С Провидицей и ее горгульей.

– Провидица? – переспросил Вещий бог так лениво, будто его много лет уже ничего не удивляло. – Должно быть, тут какая‐то ошибка.

– Никакой ошибки, Гребец. – Мой язык прилип к нёбу. – Я явилась за ответами.

– И взять бразды власти в свои руки, – грозным ровным голосом добавил Рори.

Гребец до жути неподвижно замер. Потом медленно поднял руку и откинул капюшон своего плаща.

Я подавила крик. Лицо Изможденного Писаря было из человеческой плоти, а вот лицо Рьяного Гребца напоминало морды горных спрайтов: серое, гладкое в одних местах и грубое в других. Его глаза тоже были гладкими, бледными – целиком из известняка.

Он растянул губы в улыбке, оскалив клыки. Треснувший, заостренный камень. Он посмотрел на меня, на Рори, на горгулью... Поднял весло, указал им в темноту замка и ухмыльнулся, скаля клыки, еще шире.

– Не изволите ли войти?

Тьму замка не оживляло мерцание свечей. Он был мрачным, с извилистыми коридорами. Хозяин жилища провел нас с Рори и горгульей в зал, где не нашлось ни ковров, ни очага. Спрайты крались следом за нами. Вместо восточной стены был проем, выходящий в ночь, и в помещении гулял ветер. За рядом колонн виднелись пики, кристально чистое озеро и луна над ним.

Зал казался холодным и совершенно негостеприимным. Украшали его лишь полный воды бассейн, трон, серый и безжизненный, как и все вокруг...

И гора золота.

Его груды вздымались до высоких потолков.

Монеты, золотые безделушки. Даже яркие драгоценные самоцветы. Поистине королевское состояние, столь же необъятное, как библиотека Изможденного Писаря, – и все покрытое толстым слоем пыли.

– Какой, однако, у вас внушительный пиршественный зал, – отметил Рори, и помещение швырнуло ему его же эхо. – Хотя добраться сюда – задача не из легких.

– Я сам его построил. – Рьяный Гребец обошел свой бассейн и замер с одной стороны, а мы с Рори и горгульей остались по другую. – Выбрал гранит и сланец из Пиков. Ушло много времени, ведь я не каменщик. – Жуткие глаза его уставились на молоток и резец у меня на поясе. – Но я кое‐чему научился на холме. – Он посмотрел мне в лицо. – Это ты принесла для меня родниковую воду?

Я кивнула, разглядывая груды золота. Горные спрайты улеглись возле них, словно драконы, охраняющие добычу.

– Откуда у тебя такое богатство?

Рьяный Гребец рассмеялся хриплым лающим смехом.

– Тот, кто внушает страх, кому поклоняются, сам Вещий бог – имеет великое влияние, а влияние приносит богатство. Горгульи из Ашлина доставляют мне ценности.

Я обернулась к нетопырю, но тот лишь покачал головой.

– Это был не я.

– И что ты будешь с ним делать? – спросила я Гребца. – Со своим огромным богатством?

– Делать с ним? – Он нахмурился, словно не понимая вопроса. – Измерять им течение времени, полагаю.

Рори фыркнул.

Но Рьяный Гребец не сводил с меня неподвижного, немигающего взгляда.

– Но ты – другое дело, правда, Провидица? Тебя не доставили мне, точно сокровище из Ашлина. Ты просто... – он распахнул объятия, – явилась сама. Как маленькая букашка на свет пламени.

– Я уже сказал, зачем мы здесь. – Голос Рори жег, словно раскаленное железо. – Новый король забирает бразды власти.

Рьяный Гребец не обратил на него внимания. Он уставился на каменное весло у себя в руке. Улыбнулся ему, обнажив жуткие зубы, и опустил рукоять в бассейн. Закрыл глаза.

И исчез.

А потом возник прямо передо мной. Вцепился мне в шею и...

Оторвал меня от Рори и горгульи.

Я закричала; в животе поднялась тошнотворная муть, а затем я исчезла вместе с Гребцом: его весло перенесло нас на ту сторону бассейна. Мои ноги коснулись пола, каменная хватка божества переместилась мне на талию, он прижал меня к себе – и рывком уселся вместе со мной на свой трон. Спрайты вскочили и завизжали.

– Не шевелись, рыцарь! – прогремел он. Потом, словно только сейчас заметив монету, зажатую в кулаке Рори, Рьяный Гребец зашелся лающим смехом. – Где ты ее взял?

– Стащил у Вещего бога. – В глазах Рори полыхнула такая ненависть, какой я прежде у него не видела. Никогда. – Ловкий Разбойник мертв – и ты вскоре присоединишься к нему.

Гребец щелкнул зубами, крепко обхватив меня.

– Только брось свою монету, и я перегрызу глотку Провидице, а мои собачки возьмутся за тебя. – Он кивнул на горных спрайтов. – Одно мое слово, и они вас выпотрошат. Голодные верны тому, кто их кормит. – По какой‐то причине это его рассмешило. – Уж я-то знаю!

Глядя, как рука Гребца подбирается к моей шее, нетопырь простер крылья; его нижняя губа дрожала. А Рори...

Рори смотрел на меня. Взгляд у него был злой, отчаянный и очень пристальный, словно он пытался что‐то мне сказать. Он покосился на мой пояс.

Гребец навис надо мной.

– Ты им пахнешь, – прохрипел он. Жесткие пальцы щупали мои бедра, ребра, живот. – Ашлинским родником. – Каменные глаза, лишенные жизни, жадно впились в меня. – Много ли ты испила воды, грезя в своем соборе?

Вещий бог прильнул ртом к моей шее. Огладил холодным, влажным языком горло. Поднес кривой палец к покрову...

И я всадила ему в ногу резец.

Нечеловеческий вопль прокатился по залу. Кровь хлынула на трон, на пол, а я помчалась обратно, обогнула бассейн и бросилась к Рори и горгулье. Мы приготовились отбиваться от спрайтов.

Но те не напали. Рьяный Гребец не отдал им приказа. Он в этот миг увлеченно вытирал собственную кровь. Подносил ладонь ко рту...

И вылизывал ее дочиста.

Из самых темных глубин моего существа родились слова.

– Скажи мне правду. Признайся, что ты не бог, что сам Ашлин – ложь. Скажи, что стало с моими Провидицами.

– Не бог? – Он поднялся с трона, кровь стекала по каменному сиденью. – Мое весло полно магии. Я опускаю его в озеро и меняю течение. Люди ищут в моих водах знамения, пищу, силу. Я – жизненный сок Траума, его река Тенор, его мощь – неиссякаемая и непреклонная. Разве это не божественно?

У меня возникло то же желание, что при встрече с Изможденным Писарем, я испытывала его в каждой своей грезе. Животная необходимость сбежать. Но Рори взял меня за одну руку, горгулья – за другую, и внезапно мы стали сильнее Вещего бога по ту сторону бассейна.

– Отвечай, где Провидицы, Гребец, – повторила я.

– Реке безразличен дождь. Твои требования меня не волнуют. Но... – Его пальцы лениво скользнули по веслу. – Только не говори, что я не великодушный бог. – Губы его были перепачканы в крови. Он растянул их в жуткой улыбке. – Я знаю все о Провидицах. Послушном, покорном стаде Ашлина. Я знаю, откуда они пришли и куда ушли. Останься здесь со мной, и я расскажу тебе все.

Рори крепче стиснул мою руку. Я посмотрела на него, а он на меня, умоляя глазами, сжатыми губами – всем напряженным телом, – чтобы я отказалась.

Однако вслух он ничего не произнес, и лишь мои слова заполнили просторный зал Рьяного Гребца.

Мой голос дрожал.

– Я всегда боялась грезить. Боялась, что за мной из тени следят боги. И я стыдилась этого всю жизнь. – Я окинула взглядом груды золота. – Но вот я увидела тебя собственными глазами. Ты не греза – просто человек, которому по-королевски платят, чтобы он прикинулся богом. Фигляр, что копит богатства, но делает вид, будто голодает. Ты не любишь ни Траум – королевство Каменного родника, ни людей, которые почитают тебя святыней. Твое величие – дар Ашлина, но ради него Провидицам – таким, как я, – приходилось грезить и тонуть.

Правда, пусть и ужасная, придала мне отваги.

– Ты говоришь, что реке безразличен дождь, но именно он ее питает. Со временем он подтачивает даже камни. – Мои слова били, как удары молота. Твердо. Точно и выверенно. – Я тебя не боюсь. Потому что без меня ты был бы ничем.

Нетопырь оглушительно завопил, а Рори...

За темными глазами Рори скрывался целый мир. Словно глядя на меня, он видел все и сразу, и это было чересчур много, однако он ни от чего не отказался бы.

Рьяный Гребец хрипло хохотнул.

– Будь по-твоему. – Он махнул в воздухе узловатой рукой. – Твои Провидицы исчезли. Ты никогда их не найдешь, и я ничего не скажу тебе об их судьбе.

– Как пожелаешь. – Рори оторвал взгляд от меня и обратился к Вещему богу. – Я оспариваю твой дар, Гребец, – вызываю тебя на состязание в силе. И когда я одержу победу, река склонится перед дождем. Твое весло перейдет к королю, и ты ответишь на вопросы Провидицы.

– Мой дар. – Вещий бог стиснул весло в кулаке, и спрайты зашевелились, щелкая челюстями. – Ты понимаешь, что это значит, рыцарь? В испытании силой побеждает тот, у кого сил больше. Если никто не уступит, мы станем биться до смерти.

У меня заныл живот. Я посмотрела на Рори.

Но его взгляд был устремлен вперед. Непоколебим.

– Мне нужно три дня на подготовку.

– Три дня. – Рьяный Гребец плюнул в свой бассейн. – Согласен.

Рори попятился, увлекая нас с горгульей к выходу из замка.

– Только вот что, – прохрипел Вещий бог. – Раз уж именно Провидице требуется дать ответы в случае моего поражения... – он снова улыбнулся, оскалив острые зубы в крови, – она и будет моим противником.

Глава восемнадцатая

Бей что есть мочи – снова

Первые враги, с которыми мне предстояло сразиться, обитали не в уродливом горном замке. Они поджидали меня в нашей с Мод и горгульей комнате.

Они валялись на полу.

Мои кожаные сапоги.

Мы вернулись из замка Гребца на рассвете. Ритуал был окончен – Бенджи выбрался из воды, рыцари устроились на ночлег в постоялом дворе на горном плато. Рори стучал во все двери, пока не нашел комнату Мод.

– Отдохни немного, – сказал он, глядя на меня решительно и сурово. – Скоро увидимся.

Я пробудилась от беспокойного сна. Небо за окном было затянуто серым. Кровать Мод стояла рядом с моей, а нетопырь устроился между ними, накрывшись с головой одеялом. И Мод, и горгулья еще храпели, когда я выбралась из постели.

И увидела сапоги.

Вскоре мне уже не терпелось вышвырнуть их в окно.

– Смилуйся. – Нетопырь выглянул из-под одеяла. – Что за мерзостное кряхтение?

– Я пытаюсь их надеть.

– Тебя одолела обувь? – Шаркая, он подошел ближе. – Понимаю, мы начинаем терять веру в знамения, но, право, Бартоломью, это не сулит ничего хорошего.

– Чулки-то я надела. И сапог безупречно подошел мне по размеру стопы. Только не получается... – Я держала сапог и изо всех сил пыталась втиснуть внутрь ногу. – Не входит.

– А это что за маленькие паутинки?

– Шнурки, бестолочь.

Он высокомерно хмыкнул и отвернулся. Я, скача на одной ноге, почти продела другую в сапог, кряхтя и извиняясь, но тут проснулась Мод.

Она уставилась на меня. Фыркнула.

И взялась за дело.

К тому времени, как мы втроем покинули комнату, у меня на лбу выступила испарина, а у Мод и подавно. На мне были чулки, сапоги, туника и дублет. Нетопырь, который по-прежнему злился за раннюю побудку и в придачу за уязвленное самолюбие, задрал нос и поспешил вперед к лестнице, то и дело врезаясь в рыцарей.

– С ним все хорошо. – Я размяла плечи, непривычно скованные кожаной одеждой...

И едва не столкнулась с Рори.

– Отлично, ты уже... поднялся.

Он осмотрел меня, мою фигуру, затянутую в кожу. Рори тоже был в дублете и без доспехов. Затем его взгляд переместился мне на ноги – на сапоги, – и Рори прикусил нижнюю губу.

– Провидица в обуви. Так и уверуешь ненароком.

– То-то у тебя слюни потекли, – усмехнулась Мод, проходя мимо. – Как поживает наш король?

– Все еще спит под горой одеял. Держи. – Рори протянул мне чашку теплого бульона. – Выпей. Нас ждет тяжелый день.

Вскоре меня от этого бульона уже здорово мутило.

– Ты слишком медлительна, – крикнул Рори.

Он стоял на верху кривой лестницы, что вилась по склону горы к смотровой площадке. Ступени оказались неровными и опасно крутыми. Потеряй я равновесие, падать было бы мучительно больно.

– Ну ты и гад, – парировала я. – Гребец ведь не вызвал меня соревноваться в беге. К тому же... – я сплюнула, почти угодив ему на сапог, – уж с каким‐то древним старикашкой я справлюсь!

Рори, раздув ноздри, посмотрел туда, куда угодил мой плевок. Закрыл глаза. Выругался сквозь зубы.

– Рьяный Гребец не старый, Провидица. Он древний. Мы до сих пор не знаем, на что способно его весло. Он легко пробьет им тебе череп, если ты промедлишь. – В голосе Рори зазвенела сталь. – Я не хочу, чтобы он касался тебя, как вчера. Не хочу, чтобы он вообще к тебе приближался. Так что давай пошевеливайся.

Я снова побежала по лестнице, стараясь высоко поднимать колени.

– Так и вижу, как ты хмуришься. – Я откашлялась и издала поистине мерзкий рвотный звук. – Хватит!

– Прости, если грохот твоих неуклюжих шагов портит выражение моего безупречного лица.

Я выпрямилась. Потянулась к его щеке – коснулась большим пальцем уголка рта, пока тот не улыбнулся криво.

– Так‐то лучше. Хотя ты все равно несносен и ведешь себя не по-рыцарски.

– Именно таким ты меня и любишь. – Рори легонько прикусил подушечку моего большого пальца. – А теперь пробегись-ка еще разок.

С севера подул ветер, и с ним зарядил дождь. С Пиков надвигалась буря – словно ее наслали когтистые пальцы гор. Я прикрыла лицо рукой и продолжила спускаться по тропе к деревне.

– Похоже, на сегодня тренировка окончена.

– Вряд ли.

– Но грядет буря!

– Тем более стоит продолжить. Если ты решила, что через три дня воссияет солнце и разойдутся облака, – он усмехнулся, – то ты грезишь.

Лестница была лишь разминкой. Настоящая тренировка началась на возвышенности в отдалении от деревни, на расстоянии от любопытных взглядов рыбаков или рыцарей.

Бой.

– Начнем с главного. – Рори схватил зубами палец перчатки и стянул ее. – Насколько хорошо ты на самом деле видишь сквозь свою повязку?

– Прекрасно вижу...

Он швырнул перчатку. Та едва не шлепнула меня по носу и упала к моим ногам.

– Проблемы со зрением? – осведомился Рори. – Или просто замедленная реакция?

Я подняла перчатку. Сжала ее в кулаке.

– Ни то ни другое.

– Угу. – Он обвел меня оценивающим взглядом, покачиваясь на пятках. – Очевидно, все же проблемы. Опустим, что ткань промокает под дождем, а если на нее попадет кровь, это будут буквально шоры, а не повязка. Хотя, с другой стороны, скрытые глаза в бою – преимущество. Противнику сложнее предугадать твой...

Я запустила перчатку в него. Та угодила Рори в подбородок. Он перехватил ее, не дав упасть, и в его глазах мелькнуло озорство.

– По крайней мере, ты меткая.

– Покров не сниму, – заявила я. – Обсуждать нечего.

– Ладно, забудем про него. Пора снова повеселиться. – Он размял плечи. Встал напротив меня. – Бей, Провидица. Бей что есть мочи.

Я провела языком по внутренней стороне щеки.

И бросилась на него.

Мелькнул камень – раздался приглушенный щелчок монеты. Рори исчез, а я пролетела мимо, быстро перебирая ногами.

Он возник чуть поодаль, поймал свою монету и улыбнулся.

– Так нечестно!

– Ты сойдешься один на один с созданием, куда менее учтивым, чем я. Помнишь, как Изможденный Писарь напал на нас даже после поражения? Среди воров нет чести, а среди богов – и подавно. Гребец не станет следовать правилам боя. Он будет драться с тобой в своем зале у бассейна – и будет водить тебя кругами. Даже если ты отдалишься от воды и лишишь его преимущества, с помощью весла он может достать противника с любого расстояния. Он легко им тебя поколотит. Твоя задача – предугадывать его действия. – Монета взмыла в воздух. – Отбери у него весло. – Рори опять очутился в нескольких шагах впереди. – Как только окажешься вплотную к нему – используй свою силу и повали его.

Я снова и снова пыталась задеть его. Каждый раз, когда мне мерещилось, будто я угадала его следующий ход, Рори исчезал, шлепая меня перчаткой по руке, плечу или спине.

– Думай об этом как о танце. Изучай тело партнера – предугадывай его движения. – Из-за дождя и мелькания монеты он казался призраком. – Насколько я помню, тебе понравилось танцевать. В Коулсоне.

– Еще больше мне понравилось валять тебя по земле. – Я задыхалась, колени ныли, ноги отяжелели, я бешено наносила удары, но била лишь по воздуху, бессмысленно тратя силы.

Рори без малейшего труда перебросил монету через мою голову, возник сзади...

И легким толчком сбил меня с ног.

– Давай же, Провидица. Пошевеливайся.

Когда он опрокинул меня опять, я шлепнула ладонью по земле.

– Еще раз.

Никак не выходило его поймать. Я злилась и от этого дралась еще более неуклюже.

– Ты смущена тем, что у тебя ничего не получается? – спросил Рори. – Или просто потому, что не получается при мне?

– Проваливай!

– Не принимай так близко к сердцу, – проговорил он и исчез.

На этот раз я не бросилась за ним.

– Это слишком личное. Дар Прорицания – ложь, а я десять лет была самой преданной ученицей. Если нет богов, значит, и вестницы их ненастоящие. Я никогда не имела значения, все мои труды, страхи и страдания – всё зря. Ради чего я тонула? – Мои руки и голос дрожали. – А теперь Провидицы исчезли, и я обязана их найти – ведь больше никто не ищет. Все это для меня личное – вся эта история с Вещими богами. Уж тебе, как никому другому, должно быть это понятно.

Рори перестал бросать свою монету. Он стоял напротив меня, влажные волосы лезли ему в глаза, он вымок насквозь, на скулах ходили желваки.

Я рванула вперед.

Он не успел швырнуть монету. Я мигом очутилась рядом, врезалась в него, обхватила за пояс, плечом упершись в живот. Оскалила зубы – так напряглись мышцы.

И рухнула вместе с ним на землю.

Я не знала, куда деть руки. Но во мне сидел зверь, и когда Рори, резко выдохнув, ударился спиной о камень – с монетой в кулаке – я пригвоздила его запястье к земле, оседлала сверху, а свободной рукой взяла за горло.

– Как ты не понимаешь, что все это очень личное?

Мы застыли, тяжело дыша, и наше дыхание заглушало – или изменило – кипящую ярость. Я смотрела на него сверху вниз сквозь промокший от дождя покров, а он на меня снизу вверх своими невероятно темными глазами, и в этот миг мы стали подобны магической монете: словно две ее стороны, разные, но уравновешивающие друг друга. Его скорость против моей силы, и лишь слепой случай определял, кто из нас одержит верх.

Горло Рори внезапно дрогнуло у меня под ладонью. У него бешено колотилось сердце, пульсация отдавалась повсюду – в шее, в груди, и даже эхом отражалась в моем собственном теле.

– Ладно, – выдавил он хриплым голосом. – Это личное. Если бы я хоть немного понимал, как следует с тобой говорить, может, уже признался бы, ведь для меня это тоже личное. – Его взгляд опустился на мои губы. – Все было не зря, Провидица. Ты важна. Ты... – Он запнулся. Посмотрел на мою руку, которой я придавливала ему шею. Усмехнулся. – Но ты должна знать: если собираешься взять кого-нибудь за горло...

Рори свободной рукой перехватил мою и дернул вперед, и вот уже к его шее оказалась прижата не ладонь, а мое предплечье.

– Лучше подобраться вплотную. Больше контролируешь ситуацию, меньше шансов, что противник тебя ударит или отбросит. – В голосе Рори словно тлели угли. – Наклонись вперед.

Я сжала бедрами его ребра.

– Я тебя задушу.

– Ты и без того уже придумала тысячу способов меня придушить. – Он подбросил бедра, и я сместилась вперед, распласталась грудью на его груди, предплечьем упершись в горло.

– Хорошо. – Рори прерывисто дышал. – Вот так.

С моих волос текла дождевая вода, капала с носа, с изгиба губ, падая уже на губы Рори. Я смотрела вниз на его рот, а он – вверх на мой, мы неумолимо сближались, словно звезды, что движутся по небу, ошеломляюще и неизбежно. Я ощущала все его тело – и тот миг, когда оно напряглось. Рори покраснел. Он медленно поднял руку к моему лицу. Погладил мою губу и нажал на нее, приоткрывая рот. А потом приподнялся и едва заметно коснулся моих губ своими...

– Вы там все еще деретесь? – крикнул кто‐то сквозь дождь. – Или уже сменили тактику?

Я отпрянула. Чуть поодаль стояли Мод и Бенджи. И нетопырь, разумеется, был при них – тыкал пальцем в капли дождя в воздухе.

– Ну и ну, Бартоломью, – рассеянно произнес он. – У вас там все хорошо?

Я оторвалась от Рори быстрее, чем бегала по лестнице.

– Все хорошо.

– Я имел в виду его, Бартоломью. – Нетопырь наставил каменный палец на Рори. – У этого негодяя растерянный вид.

Рори, все еще тяжело дыша, лежал на земле и смотрел в никуда. Грудь его мерно поднималась и опускалась; затем он провел рукой по лицу, поднялся на ноги и подошел к Мод и королю.

Тут я и заметила, какой напряженный вид у Мод. Как хмурятся ее брови над зелеными глазами.

– Три дня – времени не так уж много.

Нос у Бенджи покраснел, король кутался еще в один плащ, словно до сих пор не согрелся после ритуала в воде.

– Мы ее подготовим. – Из кармана он достал чернильницу Изможденного Писаря. Улыбнулся мне. – Любыми средствами.

Черты лица Мод будто окаменели.

– Это ее оружие? Обжигающие чернила против весла?

В ее голосе звучало сомнение. Словно знак – предзнаменование. Ужасное пророчество.

– У меня есть идея получше. – Рори протянул руку прямо ей под нос, на ладони лежала монета Ловкого Разбойника. Он перевел взгляд на меня. На его щеках все еще горел румянец. – Ты умеешь пускать камушки по воде, Провидица? Бросать их плашмя?

– Да.

Он подозвал меня жестом. Я потянулась к его ладони, взяла монету – та оказалась на диво тяжелой.

Рори обошел меня.

– Монета подчиняется двум правилам. Первое: брось ее гладкой стороной вверх, и она перенесет тебя в любое место, куда ты ее кинешь. Ничто тебе не преграда – ни стены, ни двери, ни даже противник. Ты будешь словно призрак.

– А другая сторона?

– Не такая миролюбивая, – невозмутимо заявила Мод.

Вид у Рори был очень довольный.

– Правило второе, – продолжил он. – Брось монету шершавой стороной вверх, и она будет пробивать все, что встретит на пути, пока не потеряет силу. Но тебе нужно ее догнать и поймать, так что целься с умом.

Я перевернула монету на ладони.

– Значит, если бы я бросила ее шершавой стороной вверх, скажем, тебе в голову...

– Тебе пришлось бы отскребать мои мозги с плаща Бенджи.

– Ну там и отскребать нечего.

Мод встала напротив меня на той стороне площадки.

– Бросай ее мне, Шестая. Только не сквозь меня, ладно? Гладкой стороной вверх – брось так, чтобы оказаться слева от меня.

Я посмотрела на монету.

– Не волнуйся, Бартоломью, – утешил нетопырь. – Если ты случайно ее прикончишь, я не огорчусь.

– А я огорчусь! – Бенджи вытаращил синие глаза. – Просто... будь осторожна.

– Заткнитесь все. – Рори с вызовом смотрел. – Давай же!

Я глубоко вдохнула. Размахнулась, бросила монету...

И исчезла.

Все было как в Ашлине, когда мы с Рори прошли сквозь дверь. Скорость и ощущение небытия. Я исчезла, мое тело с упоением растворилось в дожде и ветре, словно в танце, – а потом я протянула руку и поймала монету.

И опять обрела тело уже рядом с Мод.

Я надеялась ее впечатлить. Однако в голосе Мод все еще звучало сомнение.

– Давай снова.

Монета тут же взмыла в воздух, и я исчезла. На сей раз я поймала ее прямо под носом у Рори.

– Твой черед, Миндашес, – задыхаясь, выпалила я. – Бей меня что есть мочи. – Я исчезла снова. – Если сумеешь.

Погоня началась. Мод, Рори, Бенджи, даже нетопырь – хотя он то и дело прикрывал глаза лапой – пытались коснуться меня, прежде чем я исчезну с монетой. Иной раз я не успевала поймать монету, и они меня настигали. Бенджи несколько раз мазнул ладонью по моей спине, по волосам, однако он оказался медлителен – от него легко было увернуться. Не то что от Мод.

И уж конечно не от Рори. Мы словно очутились на игровой площадке, и Миндашес всегда был на шаг впереди. Даже когда я швыряла монету туда, куда ему, казалось бы, не добраться, он уже мчался с протянутой рукой и хватал меня. Долговязый и гибкий, без доспехов, Рори стоял наготове в полуприседе, прищурив глаза. И двигался он очень быстро.

На десятый или двадцатый раз, когда он меня поймал, я уже кипела от злости, а у Рори был донельзя довольный вид.

– Ты злишься – это хорошо. – Он перевернул монету у меня на ладони. – Пора что‐нибудь сломать.

Мод с горгульей и Рори притащили на возвышенность камни, куски дерева – всё, что не жалко.

Теперь я бросила монету шершавой стороной вверх.

И разнесла сор вдребезги.

Нетопырь захлопал в ладоши.

Потом они выложили из палок квадрат – изобразили бассейн Рьяного Гребца. Я тренировалась рядом, не решаясь приблизиться.

– Нужно увести его от бассейна, – наставлял Рори. – Лиши Гребца магии, его преимущества. Держись подальше от воды, и он станет просто человеком с каменным веслом.

Но чем дольше мы тренировались, чем чаще монета лишь царапала камень или дерево, но не разбивала их, тем глубже становились морщины на лице Мод.

К вечеру от меня осталась лишь выжатая оболочка. Пошатываясь, я добрела до постоялого двора, поела с другими рыцарями и едва не улеглась на собственную тарелку, как на подушку, но нетопырь вывел меня из общего зала, притащил в нашу комнату и толкнул на кровать. В следующий миг я уже спала.

Когда я проснулась, луна все еще заглядывала мне в окно. Нетопырь храпел рядом, накрывшись с головой одеялом.

Кровать Мод была пуста. И вдруг я услышала разговор. Прямо за дверью.

– Ну, что, Мод? – отрывисто произнес голос Рори. – Выкладывай уже.

Я на цыпочках подошла к двери. По ту сторону кто‐то тяжело вздохнул.

– Я уже говорила. Трех дней недостаточно для подготовки, – решительно, даже непреклонно сказала Мод. – С Гребцом должны биться ты или я.

– Думаешь, я этого не знаю? – тихо и зло буркнул Рори. – Думаешь, я хочу, чтобы на ней осталась хоть царапина?

– Если Гребец бросил ей вызов, мы не можем его отвергнуть, – произнес другой голос, тише остальных. Бенджи. – Мы должны действовать по правилам.

– Ловкий Разбойник был жесток, но ленив, – огрызнулась Мод. – А Изможденный Писарь слишком увлекся собственными шуточками и не сумел оказать серьезное сопротивление. Рьяный Гребец – божество силы. Он будет безжалостен. Шестая годами сидела за стеной в соборе. Если мы всё станем делать по правилам, Гребец может ее убить.

У меня перехватило горло.

– Она, наверное, и сама это понимает, – рассудил Бенджи. – В конце концов, если идешь сражаться насмерть, рискуешь на самом деле погибнуть.

– Ты так легко это говоришь, Бенджи, потому что знаешь: за тебя пачкаем руки мы с Рори. Мы дали клятву, но Шестая-то не клялась. Она никогда никого не убивала. И я боюсь... – Голос Мод стал непривычно хриплым. – Боюсь, она умрет, так и не успев пожить.

Я вздрогнула, словно от удара.

– Мод, – мягко сказал Бенджи.

Опять послышался вздох. Затем...

Заговорил Рори, жестко и уверенно:

– Она победит Гребца. У меня нет ни капли сомнений.

За дверью раздались шаги, и они приближались. Я отпрянула от двери, ручка повернулась. Мод, опустив голову, вошла в комнату, увидела меня, сидящую на кровати, и удивленно распахнула глаза.

– Не спишь?

Я покачала головой. По ней было видно: она поняла, что я их подслушивала. Мод хотела что-то сказать и даже открыла рот, но не произнесла ни звука. Разделась, легла в постель, а я натянула одеяло на голову и отвернулась к стене, думая о смерти, убийстве и жизни и о том, что ни для чего из этого списка я не гожусь.

Следующие два дня, от рассвета до самых сумерек, все повторялось. Я вставала утром. Топала по лестнице к смотровой площадке. Оттуда спускалась на наш тренировочный плац. Рори швырял монету, появляясь и исчезая, Бенджи проделывал то же самое с чернильницей Изможденного Писаря. Я пыталась предугадать их ходы. Пнуть или задеть рукой, сказать какую-то колкость, ошеломить их, заставить хоть на миг замереть, чтобы я успела повалить противника на землю. Затем наступал мой черед упражняться с монетой. Я использовала ее гладкую сторону. Исчезала и перемещалась на противоположный «бортик» бассейна из палок на плацу, а Рори, Бенджи и горгулья старались меня поймать. После я упражнялась с шершавой стороной и крушила все подряд, воображая, будто это ноги, руки, плечи или колени Рьяного Гребца. То, что можно было сломать и принудить его сдаться. И я добилась успехов! Ради своих Провидиц я поражала все цели.

И лишь когда мне приходили на ум слова Мод, хотя сама она больше об этом не заговаривала, я промахивалась. Оступалась на скользких ступенях, роняла монету или била мимо... вспоминая Мод и фразу, которую она произнесла.

Умрет, так и не успев пожить.

Но вот наступили сумерки третьего дня, и больше не осталось времени ни на тренировки, ни на подготовку...

И почти не осталось времени на жизнь.

Мне не спалось.

Нетопырь похрапывал, и Мод вместе с ним. Она пришла в комнату не так давно, разделась, повернулась было ко мне, открыла рот, закрыла его, отвернулась к стене и уснула.

Я сидела на подоконнике и смотрела в окно. Ночь была тиха. Буря, неистовый дождь и град, что терзали Пики последние два дня, закончились. Тучи рассеялись, небо обрело романтичный оттенок между фиолетовым, черным и сапфировым, что-то негромко нашептывал ветер. Слышались крики сов и убаюкивающий гул реки Тенор вдали.

Я задумалась: не замешан ли тут Рьяный Гребец? Все магические реликвии обладали свойствами перемещения предметов и разрушения. Может, бог сам и вызвал ту бурю, а теперь угомонил ее, внушая нам ложное чувство спокойствия.

– Твою ж мышь, – пробормотал нетопырь, вздрагивая во сне. – Бартоломью, полей тюльпаны, не то укусят.

Я невольно улыбнулась, глядя на него. Стать бы горгульей...

В дверь тихо постучали.

Я приоткрыла створку.

– Заблудился, Миндашес?

– Ты бодрствуешь. – Рори стоял в тускло освещенном коридоре в свободной тунике и кожаных штанах, темные волосы падали ему на лоб. Он будто удивился при виде меня. – Я думал, Провидицы крепко спят.

– Если ты ищешь Мод, она давно уже в постели.

– Я за тобой.

У него все лучше получалось находить мой взгляд сквозь покров.

– Я не... если бы ты спала, я бы не... – Он закатил глаза. На этот раз он, кажется, злился на себя самого. – Я не пытался тебя разбудить.

– Я и не спала. – Я вышла в коридор и закрыла за собой дверь. – Не получается.

Он осмотрел меня. На мне не было ничего, кроме светлой ночной сорочки. Рори казался каким-то взвинченным. Горящие щеки, напряженные плечи, руки в карманах.

– Тут есть одно место, – пробормотал он. – Не слишком далеко. Помогает справиться с тревогой.

– Сапоги надеть? – поинтересовалась я, и он наконец улыбнулся. Попытался скрыть улыбку, прикусив нижнюю губу, но у него ничего не вышло. Зато Рори наконец расслабился.

– Не в этот раз.

Глава девятнадцатая

Я не умею плавать

Мы вышли из постоялого двора и сквозь погруженную в сон деревню зашагали по дороге. Высоко в небе сиял тонкий серп луны, отливающий жидким серебром; он озарял своим светом все вокруг. Облака рассеялись, и я всмотрелась в открывшийся мне вид. Вдалеке поблескивала река Тенор и простирались холмистые поля Траума.

Но как бы я ни щурилась, не могла разглядеть Ашлин.

– У подножия вот той скалы, – Рори указал на ближний пик, – бьют термальные источники. Они горячие, помогут хотя бы отчасти снять боль, которая терзает твои мышцы после трех дней изнуряющих тренировок.

Я встала как вкопанная.

– Мои мышцы вовсе не болят.

– А мои – еще как, – хохотнул Рори. – Непросто было привести тебя в боевую форму. – Он обернулся и заметил, что я застыла на тропе. – Так себе вышла шутка, Провидица. Ты готова к завтрашнему дню.

– Я не поэтому... – Мои щеки запылали. – Не смейся.

Отголоски его смеха все еще разносились в воздухе.

– Да я в жизни не смеялся.

Ветер подул сильнее, забрался под одежду, вынуждая признаться.

– Я не умею плавать.

Рори преподнес мне удивительный дар – свое молчание. Именно дар, ведь мне не хотелось объяснять, что учить плавать девочку, призванную тонуть, было так же сомнительно, как и остальные ритуалы в соборе Ашлин.

Возможно, он и сам это понял, и молчание требовалось нам обоим, чтобы затолкать эту неприглядную правду куда-то поглубже.

Рори, как обычно, с ленцой пожал плечами.

– Не беда.

Мне казалось, от горячих источников тоже будет веять цветочной гнилью. Но нет.

Они пахли землей. Скопление озерков укрылось в тени гор, от воды поднимались струйки пара, похожие на старых усталых призраков. Рори подвел меня к самому большому водоему. Я уже собиралась спросить, бывал ли он здесь раньше, но тут Рори взялся за подол своей туники.

И стянул ее через голову.

Мой взгляд соскользнул по мышцам вдоль его хребта и уперся в пару ямочек прямо над поясом штанов. Я не видела Рори обнаженным с той первой ночи в Ашлине. В то время я считала его самым мерзким рыцарем во всем Трауме.

Возможно, Рори все еще им оставался, поскольку невозмутимо стащил сапоги и потянулся к кожаным завязкам на штанах. Развязал их...

– Ты что это вытворяешь?

Он посмотрел на меня через плечо. Увидел на моем лице панику, жар и расплылся в улыбке.

– Не стесняйся отвести свой целомудренный взор.

Штаны упали на землю.

Плеск воды, струйки пара, и вот на поверхности горячего источника остались лишь голова Рори, шея и очертания ключиц.

Он потянулся, закинул руки за голову и издал стон; я стиснула зубы.

– Исцеляет любую боль.

Он поймал мой взгляд. Крутанул руками и с преувеличенным почтением поклонился.

– Не соблаговолит ли дама присоединиться?

– Почему ты такой противный?

– Чего ты боишься? Я стою на глубине – плавать тут не придется. – Его взгляд скользнул по моей ночной сорочке. – Если бережешь мою невинность, то ты опоздала. Ты была почти нагой в том мокром одеянии для Прорицания в ночь нашей встречи.

– Надеюсь, ты не слишком переживал.

Он прикрыл глаза ладонью и отвернулся, будто из деликатности, подставив под мой взгляд свою мускулистую спину.

– Я такого не говорил.

Я вспомнила отчаянную Четвертую. Будь та здесь, уже сбросила бы одежду, а остальные Провидицы неизбежно последовали бы за ней: Вторая – с ворчанием, Третья и Пятая – наполовину робко, наполовину возбужденно, а Первая бы со вздохом протянула мне руку. «Давай же, – сказала бы она. – Кто‐то же должен за ними присматривать».

Одиночество омрачало все. А красивые до боли горы, озера и несравненное ночное небо делали его еще невыносимее.

Я приложила руку к сердцу – к пяти невидимым трещинам, что зияли в нем, – и принялась расстегивать сорочку. Та лужицей упала к моим босым ногам. Затем я сбросила исподнее, выдохнула, дрожа, прикрыла грудь скрещенными руками, плотнее свела бедра – и осталась нагой под серебристым месяцем.

Рори стоял ко мне спиной, его плечи напряглись.

Вода в источнике оказалась теплой, словно в глубине лихорадочно, чаще моего, билось сердце. Поверхность пошла рябью, и я шагала дальше, пока вода не облекла меня всю, будто новое платье.

– Можешь поворачиваться.

Он выждал немного. Потом повернулся ко мне, привычное насмешливое выражение исчезло, морщины на лбу разгладились, веки казались тяжелыми.

– Ты волнуешься.

Я брызнула ему водой в лицо и размяла плечи; проклятье, а ведь Рори был прав. Вода и впрямь исцеляла, успокаивая ноющие мышцы. Я растерла шею и запрокинула голову.

– Все-таки болит? – Рори с обвиняющим видом указал на меня пальцем. – Даже не пытайся врать. Как запястье?

Монету Ловкого Разбойника я бросала с обеих рук, но левой почти никогда не выходило как надо. Так что последние три дня я упражнялась с правой, отчего сустав разболелся, и боль никак не утихала.

– Все хорошо.

Рори с откровенно недоверчивым видом усмехнулся, и я рассмеялась.

– Побаливает. Немного.

– Готов поспорить, признаться было еще больнее. – Он подходил ближе, пока не очутился на расстоянии вытянутой руки. – Можно?

Все казалось неторопливым. Медлительным. Словно сама ночь запустила палец в воду и закрутила ее в обратную сторону. Я протянула руку, и Рори так бережно взял мое запястье, что я резко вздохнула. Он посмотрел на меня. По глазам, и без того темным, было невозможно ничего понять, но зрачки его вроде бы расширились.

Пальцы Рори стали двигаться, искусно надавливая и поглаживая больное место у меня на запястье. Я глухо застонала, и Рори кивнул, словно точно понимал, где болит и что приносит облегчение.

– Так хорошо?

Я сумела лишь прошептать:

– Да.

Между бровей у него залегла морщина. Рори принялся разминать мои мышцы уверенно и точно, движения пальцев были тверды, но без лишнего нажима, словно для него это задание – дело важное, дело чести. Я же, как и в тот раз, когда он снимал с меня мерки для доспехов, внимательно изучала его. Обвела взглядом лицо Рори, шею, грудь.

Я задумалась – болят ли еще у него ребра?

– А как насчет тебя? – Я потянулась к нему и провела пальцем по его боку. – Все еще страдаешь?

Он вздрогнул.

– Рядом с тобой? Постоянно.

– Я про ребра, болван. После того, как тебя поймали на воровстве воды из ашлинского родника.

– А, это... Еще побаливает. Немного.

Я нахмурилась: бок у него определенно болел. В детстве Рори приходилось воровать. Мы оба были сиротами, оба попали под крыло Вещих богов – матушки и Ловкого Разбойника. Но если матушка завязала мне покров на глазах и провозгласила особенной, то Рори пришлось куда хуже. Просто чудо, что он встретил деда Бенджи, познакомился с Мод, стал рыцарем – и что я в тот день вытянула короткую соломинку. Задержалась на стене Ашлина. Посмотрела вниз, увидела его.

Я уже почти ни во что не верила. Но наша с ним встреча... казалась едва ли не божественным промыслом.

– Каково это было? – спросила я. – Убить Ловкого Разбойника?

– Годы подготовки – и все закончилось в мгновение ока. – Он осторожно тронул мое предплечье и снова спросил: – Можно?

Каждый раз он терпеливо дожидался разрешения. И пока Рори разминал мои мышцы, которые из-за него же и ныли, я сомневалась: не сказать ли ему, что я не всегда считала его плохим рыцарем? Его непоколебимая вера в меня во время тренировок не осталась незамеченной, он, в противовес Мод, ни капли не сомневался во мне, словно исход моей битвы с Гребцом был ему заранее ясен. Не из‐за грез или знамений и не потому, что он тешил себя иллюзиями. Рори просто верил, что я одержу победу.

Сбившийся с пути рыцарь Родрик Миндашес, спесивый, надменный безбожник, верил в меня. Уголь вокруг его глаз размазался, с черных волос на ключицы и грудь капала вода.

– Как твои ноги? – спросил он. – Нелегко, должно быть, каждый день носить эти прекрасные сапоги.

– Тронешь мои ноги – умрешь.

На губах Рори расцвела плутовская улыбка. Он дернул рукой под водой. Я отпрянула и, всколыхнув поверхность, обрызгала его. И только попыталась пнуть, как он поймал меня за щиколотку, потянул...

И я поскользнулась.

Я раскинула руки, но вода не знала жалости, ухватиться было не за что. Я упала навзничь.

Внезапно я очутилась не в горячем источнике, а в роднике собора Ашлин. Матушка держала меня под водой. Я открыла рот, хлебнула гнилостной жижи, ожидая боли, грез, реликвий и жуткой тени Вещих богов...

Но тут кто-то взял меня за загривок.

И выдернул из воды.

– Я с тобой. Дыши, Провидица.

Я жадно хватала воздух. Открыв глаза, я думала, что увижу высокий витраж собора Ашлин, но надо мной была лишь парящая в темном небе луна.

Луна – и Рори.

– Я дал маху. – Он отодвинул с моего лица волосы, стараясь не задеть покров, но не отпускал мою шею, пока я не нащупала ногами камни на дне источника.

Я откашлялась.

– Ничего страшного...

– Мне нет оправдания, это ужасный поступок. Меня вырастил Ловкий Разбойник... – Рори выдохнул эти слова, точно сам только что побывал под водой. – Я бесцеремонен и совершенно нетерпим. – У него дернулся кадык. – Я не представляю, как вести себя с тобой. Из-за тебя я все время на взводе. Но уронить под воду, когда в Ашлине только и делали, что тебя топили, я...

– Миндашес. – Я потянулась к нему. Закрыла его рот ладонью. – Это лишь случайность.

Он чересчур быстро кивнул, не глядя на меня.

Я коснулась его щеки.

– Рори.

Лунный свет серебрил его волосы, нос, очертания бровей, и когда Рори посмотрел на меня, в его глазах отразилась мука.

«Прости», – произнес он одними губами.

И тут же еще одна трещина разошлась у меня на сердце.

– Нам пора, – после долгого молчания сказал он. – Тебе нужно отдохнуть перед завтрашним днем.

– Рано. Ты можешь... – Я не хотела, чтобы все закончилось так: он терзался виной, я вспоминала о том, как тонула. – У меня правое плечо, – выговорила я наконец, – немного побаливает.

Рори посмотрел мне на шею и медленно потянулся к моему плечу.

Он касался меня осторожно, я расслабилась и запрокинула голову. Глядела в небо, на тысячи звезд, вышитых на бескрайнем фиолетовом полотне, наслаждаясь ощущением, что вода меня держит, а не тянет ко дну.

– У тебя красивые волосы, – пробормотал Рори. – Словно лунный свет. И кожа такая мягкая. Но под ней... – он размял мышцу. – Вздумай я тебя укусить, обломал бы зубы.

– Если бы ты укусил меня, – сказала я в небо, – нижние оставили бы на коже неровный след, неповторимый, как твой отпечаток пальца.

Рори замер. У меня по лицу разлился румянец.

– Именно так я подумала, когда мы впервые заговорили в Ашлине, – пробормотала я. – Возле домика Провидиц. Ты улыбнулся.

На его лице смешались любопытство и какое-то другое, незнакомое выражение.

– И ты представила, какой узор мои зубы оставят у тебя на коже?

– Это все из-за веточек. Я совершенно лишилась рассудка.

– М-м-м, – пробурчал он и снова принялся массировать мое плечо. – Что ж, проверим?

Интересно, ощущал ли Рори сквозь воду биение моего сердца?

– Где бы ты меня укусил, рыцарь?

– Где пожелаешь, Провидица.

Руки. Шею. Рот, живот, груди. Возможно, и Рори тоже догадался, поскольку задышал тяжело, будто сам перебирал в мыслях все части моего тела, куда мог бы вонзить свои зубы.

Я поднесла ладонь к его губам, точно так же, как тысячи ладоней подносили к моим во время Прорицаний. Только теперь не было вязкой крови, которую следовало проглотить, лишь лунный свет играл в каплях воды. Рори, не отрывая от меня взгляда, провел зубами по коже под моим большим пальцем.

И куснул.

Я приоткрыла губы. Его укус оказался таким же, как и прикосновение, – точным, но нежным, не жестким и решительным. Он разжал зубы. Рори закрыл глаза. Выдохнул мне в ладонь.

И прикоснулся к укусу губами.

Мучительно медленно он поцеловал это место.

– Я бы предпочел, чтобы след остался от этого, – прошептал он, уткнувшись мне в руку.

Он был вором, что украл мое дыхание и рассудок.

– Можно попросить тебя кое о чем?

Рори поднял на меня взгляд.

– Если завтра все пойдет наперекосяк... ты найдешь приют для горгульи? Продолжишь искать Провидиц?

Он крепче сжал мою руку.

– Если тебе мерещатся дурные предзнаменования, позволь их развеять. В этом мире имеет значение лишь одно – приложенные старания, Провидица. А ты трудилась усерднее всех, кого я знал. Потому прошу: не вглядывайся в сны и не ищи знаков. Просто смотри вперед. Завтра все пройдет хорошо.

– Одно другому не мешает, Миндашес. Я могу смотреть вперед. Трудиться изо всех сил, – выдавила я, – и все равно погибнуть. Так что я спрашиваю всерьез. Ты найдешь приют для горгульи? Продолжишь искать Провидиц?

– Да. – Он приблизился, рябь плескалась вокруг, и внезапно я остро ощутила, что наши тела под поверхностью воды нагие. – Просто... Мне кажется, я сделаю для тебя все, что ни пожелаешь.

Он отошел в глубь водоема, оставив меня в плену моего колотящегося сердца.

– Постарайся поспать. Увидимся утром.

Я замерла неподвижно. Постояла еще. Когда Рори деликатно отвернулся, я вышла из источника. Отыскала ночную сорочку. Кое-как натянула ее на тело и бросила на Рори взгляд.

– Ты остаешься?

– Скоро приду.

Я снова побрела к деревне. Земля холодила босые ноги, река Тенор вдали журчала словно песня. Я остановилась, прислушалась. Луна уже переместилась по небу. Ветер, который гулял в костреце и вереске, едва слышно что-то нашептывал.

Поразительно: гнетущее прежде одиночество отступило, будто его усыпили. Ночь уже перевалила за половину, и хотя тело просило отдыха, я ничуть не жалела, что не сплю в своей постели. Все вокруг было просто таким...

Прекрасным.

Я взглянула на свою руку. На коже все еще виднелись отпечатки зубов Рори. Я оказалась права – нижний ряд походил на неровный, тесный строй солдат, неповторимый, как отпечаток пальца, как цепочка звезд.

Я подняла ладонь выше. Поднесла к губам. Прижалась ими к оттиску его зубов.

Мод и горгулья всё еще похрапывали, когда я вернулась на постоялый двор. Я уснула и во сне не видела ни грозных сводов собора Ашлина, ни Провидиц с покровами на глазах. Даже Рьяный Гребец не приснился.

Во сне ко мне пришел рыцарь с золотыми серьгами в ушах и угольными мазками вокруг глаз, который исполнял любые, даже самые недостойные мои просьбы.

Мод вскочила на рассвете – резко, как раскат грома.

– Пора.

Нетопырь, пританцовывая, расхаживал по выделенной нам маленькой комнате и напевал себе под нос. Я села на кровати, протерла заспанные глаза.

– Что это тебя так развеселило?

– Бартоломью предложила мне стать твоим оруженосцем, раз уж у тебя его нет.

– Моим...

Мод отступила в сторону, указав на груду доспехов в изножье моей кровати. Своих доспехов.

– Сидеть будут свободно, – сообщила она. – Не так хорошо, как те, что куют для тебя. Но защитят лучше, чем одна лишь голая кожа или кольчуга. Ты достаточно сильна и справишься с их весом.

Доспехи оказались не простыми: нагрудник украшали завитки, похожие на спутанные ветви.

– Они принадлежали моей матери, – объяснила Мод. – А до того – ее матери.

В горле у меня встал ком.

– Ты же понимаешь, что, если я умру, ты, скорее всего, их потеряешь.

– Приходила такая мысль в голову. Но выход есть. – Мод стащила меня с кровати и удивила, свирепо сжав в объятиях. – Придется тебе выжить.

Каменные пальцы нетопыря едва справлялись с задачей – в основном потому, что он весь трепетал от возбуждения.

– Я оруженосец! – Он подал мне кольчугу, пристегнул доспехи к моим ногам, рукам, защелкнул застежку нагрудника. – Наденешь шлем, Бартоломью?

– Да, – ответила за меня Мод.

Нетопырь протянул его мне, как когда‐то вручал мое облачение Провидицы, и я зажала шлем под мышкой.

– Я готова.

Постоялый двор был погружен во тьму. Остальные рыцари еще не поднялись, не ведая об отсутствии своего короля. Но рыбаки уже устремились потоком вниз по склону, чтобы закинуть в низовья Тенора сети, что несли за спиной. Среди идущих я заметила мать Хамельна и несколько других знатных особ. Они наблюдали за нами, кивали, а их взгляды – острые, любопытные и почтительные – провожали нас, пока мы не скрылись в горах.

Рори и Бенджи, облаченные в доспехи, ждали по другую сторону плато. Увидев меня, одетую таким же образом, они замерли.

– Из тебя вышел хороший рыцарь, – присвистнул Бенджи.

Взгляд Рори быстро и оценивающе скользнул по мне. Увидев шлем Мод, который я зажала под мышкой, он посмотрел на меня многозначительно.

– Надену, – пробормотала я.

Он подошел ближе.

– А это? – Он убрал непослушную прядь волос мне за ухо, коснувшись покрова.

– И это тоже останется.

Он протянул мне кулак и разжал пальцы. Вложил в мою ладонь монету Ловкого Разбойника.

– Пора убить Вещего бога.

Мы поднялись в гору прежним путем – нетопырь по очереди перенес нас через водопад. На этот раз он не жаловался. Его все еще радовала новая для него роль моего оруженосца – и я заподозрила, будто нетопырь считал ее важнее роли рыцаря. Сперва он поднял в воздух нас с Рори, затем помог перебраться Мод и Бенджи – расправил каменные крылья и вознес их в небо, прямо навстречу буре.

На сей раз на ступенях не было горных спрайтов, но мы все равно тихо прокрались вверх по лестнице. Постучали в древнюю дверь. Подождали.

Ответа не последовало.

Рори ударил раскрытой ладонью скрипящую створку, но, как он ни колотил в нее, Рьяный Гребец так и не появился.

– Возможно, он решил отправиться на отдых, – предположил нетопырь. Он посмотрел на бушующее небо. – Поразительно вовремя.

– Что ж, тогда, – Бенджи отступил немного, – войдем без приглашения. – Он размял плечи и бросился вперед, со всей силы врезавшись в дверь.

Та распахнулась, взметнув облако пыли.

– Вот это по-нашему, Ваше Величество. – Рори поднял Бенджи на ноги, Мод повела нас в замок, сжимая топор, и вдруг небеса разверзлись.

Словно тысяча пальцев дождя забарабанила по крыше, заглушая звуки наших шагов. Я гремела доспехами, и мне казалось, что я тут не к месту, будто явилась без приглашения. И все же в темных углах замка Гребца, где прятались ненасытные тени, не было никого, кто стал бы меня в этом упрекать. Ни в коридорах, ни в необъятных суровых залах. Даже спрайты не выскочили нам навстречу.

Внутри просто никого не было.

– Что тут творится? – Мы стояли в главном зале, у бассейна Рьяного Гребца и огромной груды монет. Бенджи уставился на сокровища, затем потер глаза и заморгал, словно пытаясь вызвать таким образом появление Вещего бога. – Что это за странная игра?

Ветер и дождь хлестали в проем восточной стены, обдавая нас брызгами.

– Не понимаю. – У меня под сапогом хрустнул камень. – Прошло три дня. Где же он?

– Вон там.

Рори стоял у колонны и смотрел вдаль; в лицо ему бил ветер. Мы столпились вокруг него, и нам открылся вид на серебристо-голубое озеро позади замка – кристально чистую воду, что питала реку Тенор.

В самом центре озера возвышалась платформа. Широкая деревянная площадка. И на ней, с откинутым капюшоном, замер Рьяный Гребец, искореженными руками сжимая весло. Он смотрел на нас немигающими каменными глазами.

И ждал.

– Там? – недоверчиво спросил Бенджи. – Он хочет сразиться с ней там?

– А почему бы и нет? – Мод смотрела сурово. – При нем весло. Он может в любой миг опустить его в озеро – закружит воду, как воронку. Он станет раскачивать платформу, мешать атаковать. Один неверный шаг, и монета Ловкого Разбойника отправится на дно – и Шестая вместе с ней.

Мод повернулась ко мне.

– Надеюсь, ты отлично плаваешь.

Рори побледнел – вчерашняя ночь, горячий источник и я, скользнувшая под воду, – все это отразилось на его лице.

– Не люблю сообщать дурные вести, – вмешался нетопырь, – но Бартоломью не умеет плавать. Однако не стоит тревожиться... – он посмотрел на меня и с гордостью улыбнулся, – она великолепно тонет.

Глава двадцатая

Молотком и резцом

Бенджи и Мод застыли, как и Рори, и уставились на меня, разинув рты. Ужас исходил от них, словно дым.

– В каком смысле – она не умеет плавать?

– Говорю же, – охотно объяснил нетопырь, – она великолепно тон...

– За пределами Ашлина умение тонуть – отнюдь не достоинство. – Возглас Мод прокатился эхом по залу. – Это большой недостаток.

Нетопырь отпрянул, распахнув глаза, и отклячил дрожащую нижнюю губу. Он горько всхлипнул, развернулся к проему в стене, проскочил мимо колонн и взмыл в воздух.

Я позвала его, но мой голос поглотила надвигающаяся буря. Я бросила за плечо сердитый взгляд.

– Не стоило на него кричать.

– Он выживет, – сказала Мод. – А вот ты...

– Мод. – Бенджи так редко повышал голос, так редко проявлял суровость. Но сейчас он стоял, стиснув кулаки до побелевших костяшек, и в его добродушии наметилась трещина. Под ней таился гнев.

– Ты одела ее в свои доспехи, Мод, – рявкнул он, – так верь в нее. – Король повернулся к Рори, все еще кипя от ярости. – Ей нельзя брать туда монету. Чернильницу – тоже. Если они упадут в воду, мы их больше не увидим.

Рори стоял посреди пустого зала и на этот раз держался прямо. Все его внимание было приковано ко мне.

– Это ей решать.

Благодаря доспехам, одним лишь доспехам, я не рухнула на месте.

– Я смогу удержать равновесие, даже если платформа будет трястись. – Я посмотрела на монету у себя в руке. – Но если я брошу ее и хоть раз промахнусь...

И тут среди бури послышался голос. Глухой жуткий скрежет, который разносил ветер.

– Где же Провидица, что считает, будто я без нее ничто? Где же Провидица, что явилась оспорить мой дар? – Затем голос стал громче, словно эхо отдавалось внутри моего черепа. – Где же Провидица, что пришла за ответами?

Мне почудилось, будто я совсем дитя, будто в своих грезах я налетела на горные пики и дрожу. Я боялась поднять взгляд и увидеть грозные своды Ашлина, где я провела всю свою жизнь, веря в сказки о Вещих богах.

Но я смотрела на Рьяного Гребца, и вес моих доспехов куда сильнее покрова на глазах придавал мне сил. Я не грежу, и он – не бог. История матушки пошла трещинами.

И я разрушу ее окончательно.

Я вернула монету Рори и шагнула мимо колонн под дождь.

Остальные закричали, но сумели догнать лишь у самого края озера; я смотрела на Вещего бога, который ждал меня.

У берега покачивалась небольшая деревянная лодка с цепью, прикованной к носу. Цепь уходила под воду, а затем выныривала у платформы Рьяного Гребца. Он наклонился, сжал ее в кулаке и кивнул в сторону лодки.

Прежде чем я забралась в нее, меня перехватила Мод.

– Тебе нужно оружие. – И вложила мне в руку увесистый предмет. Не требовалось смотреть на него, и так было ясно – это ее боевой топор. – Я верю в тебя, – сказала она. – Знаю, ты готова на все ради своих Провидиц. Даже на то...

Ее голос потонул в новом порыве ветра. Я подняла взгляд.

На фоне хмурого, затянутого тучами неба появилась темная фигура, которая стремительно приближалась. Послышался голос, фальшиво напевающий мелодию.

Нетопырь вернулся.

Он приземлился, тяжело дыша, и, высокомерно задрав нос, покосился в сторону Рори, Бенджи и Мод. Но, подойдя ко мне, растерял всю свою спесь. Он простодушно посмотрел на меня. А потом протянул в лапах...

Мой молоток и резец.

– Оруженосец обязан носить оружие своего рыцаря, – так мужественно провозгласил нетопырь, что я подумала, не отрепетировал ли он это по дороге назад. – Я твой оруженосец, Бартоломью. Я снесу любое бремя, что ты на меня возложишь.

«Ого, – подумала я, и в груди набухло тепло. – Горгулья. Мой горгулья».

Я положила топор Мод на землю. Взяла молоток и резец. В них не было магии, как в реликвиях Вещих богов. Но их привычная тяжесть в руках придавала уверенности. С ними я чувствовала себя сильной.

Рьяный Гребец указал на лодку шишковатым пальцем.

– Тебе туда, – проговорил Бенджи, подойдя ко мне. – Теперь пути назад нет.

– Она и не отступит. – Мод встала с другой стороны, постучала согнутым пальцем по моему нагруднику. – Верни его мне без единой царапины.

Они отошли, но сначала Мод протянула нетопырю руку в знак примирения. Тот ее не принял.

И тут у моего уха прозвучал низкий голос. Я ощутила его присутствие у себя за спиной – твердого, будто скала.

– Волнуешься, Провидица?

– Нет, – выпалила я. Потом: – Расскажи мне... – Я сглотнула.

– Рассказать тебе... – Тепло в голосе Рори так не вязалось со стуком дождя, что барабанил по нашим доспехам. Он обошел меня, закрыв собой от Рьяного Гребца, и вытащил шлем Мод у меня из-под мышки. – Что рассказать?

– Это глупо.

– Тогда мне будет легко.

Я сдержала улыбку.

– Провидицы любили рассказывать истории. Когда мы болели, уставали или боялись. Чтобы успокоиться.

– Хочешь, чтобы я рассказал тебе сказку? – Он надел шлем мне на голову, прямо поверх покрова. Его голос, приглушенный железом, гудел у меня в ушах. – Жил-был подкидыш, который ни во что не верил. Он вырос, стал бывалым рыцарем и все равно верить не научился. Он почти лишился надежды, зато презрения набрался хоть отбавляй. Тут бы и сказке конец...

Он взял меня за руку, стиснул ее, заставив крепче сжать пальцы на рукояти молотка.

– Но потом рыцарь пришел в собор на холме и встретил там одну девушку. И все прежние истории о жестокости, несправедливости и безбожии, которые его терзали... он начал забывать их. Словно по волшебству, ему выпал шанс во что-то поверить. Хорошего рыцаря из него так и не вышло, но всякий раз, глядя на ту девушку, он убеждался, – его взор скользнул по моему лицу, – что все может измениться к лучшему.

Я провалилась сквозь ткань времени туда, где не было ни Вещих богов, ни камня, ни доспехов, ни покрова на глазах. Только Рори, только я и нечто священное между нами.

Он опустил забрало моего шлема.

– Видеть можешь?

– Да.

– Хорошо. Если ты упадешь в воду, я прыгну за тобой.

Я обошла его. Повернулась лицом к озеру, к Вещему богу, но все же глянула на Рори.

– Хорошая сказка, Миндашес. Мне понравилось.

Он не отрывал от меня взгляда, словно это было ему необходимо.

– Хочешь знать, чем она заканчивается?

– А она заканчивается?

Рори кивнул.

– Она довольно скоро закончится. После того, как ты победишь и в мире станет на одного Вещего бога меньше. – Он усмехнулся. – Она закончится, когда ты меня поцелуешь.

– То есть она закончится после моей победы, когда в мире станет на одного Вещего бога меньше, а тебе от меня достанется.

– Разве что поцелуев.

Я отступила, пряча улыбку. А когда снова повернулась к водоему, меня держали на ногах уже не доспехи, а собственный хребет.

Я шагнула в лодку.

Гребец наблюдал за мной со своей платформы. Когда я уселась в его лодку, он ухватил цепь обеими руками и начал тянуть. Вода вспенилась, Вещий бог подтаскивал к себе суденышко, а вместе с ним и меня.

Так и подмывало оглянуться. На горгулью, на Бенджи и Мод. На Рори. Чтобы увидеть уверенность в их взглядах. Но когда лодка стукнулась о край платформы и Рьяный Гребец протянул мне скрюченную руку, я увидела лишь...

Его холодные каменные глаза.

Я не приняла помощь, выбралась из лодки сама и отошла на противоположный край платформы, чтобы быть от него подальше, но не спускала глаз с воды, которая поджидала за деревянным бортом.

Гребец оглядел мою фигуру из-под своего капюшона и оскалился той самой зубастой улыбкой. Он поднял весло, нацелил его на меня, словно угрожая, а затем резко им взмахнул. Его голос прогремел над водой.

– Любая помощь Провидице будет означать проигрыш в испытании и лишит ее жизни. И горгулье, и королю, и рыцарю запрещено приходить к ней на выручку. – Он осклабился еще шире. – Согласна?

Я с опаской глянула на берег. Остальные стояли наготове почти у самой кромки воды и сжимали оружие, они смотрели так решительно, будто ждали сигнала к атаке. А Рори...

Его лицо перекосилось от ненависти. Черные волосы трепал ветер, отчего рыцарь казался призраком, темным пятном посреди бури. К нему подошла Мод, а следом за ней и Бенджи. Король и Рори продемонстрировали свои трофеи – чернильницу Изможденного Писаря и монету Ловкого Разбойника, – словно это были отрубленные головы их врагов.

Хрустнув костяшками пальцев, Гребец вцепился в рукоять весла. Он развернулся и снова нацелил весло на меня.

– Глупая девчонка. – Он глухо зарычал. – Тут тебе и конец.

Я крепко стиснула зубы.

Каменные глаза воззрились на мой молоток.

– Что ты собралась делать? Расколоть мне им череп? Думаешь, оттуда, будто кровь, хлынет правда о твоих пропавших Провидицах? – Он шагнул вперед, и платформа скрипнула под его весом. – Их развеял ветер, поглотил ненасытный мир. – Гребец опустил лопасть весла в воду. – Но я очень рад твоему приходу.

Вода в озере взметнулась. Две волны поднялись и обрушились на меня, словно галопирующие навстречу мне лошади. Я ахнула, упала на колени и уперлась руками в доски. Ветер рвал на части, дождь превратился в град.

Теперь мне стало ясно, что за магия скрывалась в весле бога. Когда он погружал в воду рукоять – магия переносила его в другое место.

Когда же он погружал в воду лопасть весла, оно становилось орудием разрушения – сама вода покорялась его воле. Он взбивал ее, вызывая волны, которые захлестывали платформу, накрывая меня и роняя на доски. Я попыталась встать, но мне помешала другая волна. Платформа дала крен, и я откатилась к самому краю, а Гребец вдруг навис надо мной. Я чудом успела отодвинуться, и весло обрушилось туда, где только что была моя голова.

Ветер доносил голоса с берега. Мне было не до них: я изо всех сил старалась не уронить молоток и резец, а также не свалиться с края платформы.

Первый удар веслом угодил мне в грудь. Я хрипло выдохнула. Второй удар пришелся под кромку шлема. Прямо в подбородок. Гребец двинул мне столь крепко, что я упала на спину; искры из глаз так и посыпались.

Голоса зазвенели громче.

Шестая! Бартоломью!

Шевелись!

Промокшая до нитки, в тяжелых доспехах, я кое-как поднялась. Гребец глухо хохотнул и снова замахнулся.

Молотком я отбила весло, и лязг раздался такой, что заглушил бы и удар грома. Из-за отдачи мы оба отскочили назад, и на миг во взгляде Гребца мелькнуло удивление. Он отвел весло. Оскалился на меня. Я атаковала снова, и он не успел блокировать удар. Мой молоток угодил ему в ногу – точно в то место, куда три дня назад я вонзила резец.

Вещий бог взвыл, а затем обрушился на меня всей мощью – весло то и дело окуналось в воду, сотрясая платформу: он изо всех сил старался снова поставить меня на колени.

Каждым движением, каждым своим вдохом я пыталась защитить себя. Я парировала удары весла молотком, держала равновесие, чтобы не поскользнуться...

Но этого оказалось мало.

Гребец вдруг исчез и тут же возник прямо передо мной. Раздался резкий звон – и меня пронзила ужасная боль: это весло со всей силы ударило мне в бедро.

Я с грохотом рухнула на платформу лицом вниз, волны захлестывали меня, заливая рот водой. Я задыхалась и хрипела, хватая воздух.

Гребец приближался.

– Тебя легко свалить. – Его шаги сотрясали платформу. – Думаешь, это я – ничто? Взгляни на себя, Провидица – дитя в доспехах, букашка перед богом.

Он приподнял меня за шиворот. Дернул за доспехи своими кривыми пальцами.

– Твоя самоуверенность – богохульство. – Запыхавшись, он содрал с меня наплечник, обнажив плечо и изгиб шеи. – Ты омерзительна.

И вонзил зубы мне в кожу.

Я закричала.

На берегу, в отдалении, четыре темные фигуры слились в одно пятно, в клубок рук и ног, которые мельтешили, боролись. Не с бурей, а друг с другом. Бенджи держал горгулью.

А Мод – Рори.

Гребец довольно проурчал мне в ухо.

– Да... – Он лизнул укус у меня на шее, смакуя кровь. – Ты проглотила куда больше воды из Ашлина, чем та, другая. Я почти чувствую вкус родника.

И снова крик вырвался у меня из горла. Я оскалилась, стараясь превозмочь невыносимую боль...

И что есть силы ударила затылком в рожу Вещему богу.

Он отшатнулся, опершись на свое весло. Лицо его все было в моей крови, как и зубы. Гребец разинул пасть и издал яростный вопль, который превратился в вой, в гневный рев над водой.

– Какая другая? – Вся мокрая, я дрожала; во рту – вкус крови. Прямо как во время Прорицания. – Ты видел другую Провидицу?

– Она пришла, как они приходят всегда. Совершенно безмолвная. – Вещий бог подбирался ближе, его шаги гулко отдавались по платформе. – Приходят каждые десять лет. – Он сделал еще шаг. – Только этим меня и поят вместо воды Ашлина – их кровью. – Еще шаг. – Я должен как-то держаться. Утолять голод. Поэтому... – теперь он уже стоял надо мной, – я беру свое.

Весло врезалось мне в висок.

Шлем Мод слетел у меня с головы. И одновременно послышался жуткий треск. Я ощутила какую-то влажность, словно с меня содрали кожу. Зажала рукой глаза, но опоздала. Покров разорвался, и его подхватил злющий ветер.

Легкая ткань скрылась в буре.

На лице Рьяного Гребца застыло изумление. Каменные очи расширились, пасть превратилась в окровавленную, зубастую дыру. Он смотрел на мои ничем не защищенные глаза так завороженно, словно погружался в грезы.

На миг он замер.

И мне этого хватило.

Я ринулась вперед. Ни весла, ни чернильницы, ни монеты у меня не было, но я молнией перенеслась на ту сторону платформы. Гребец хрипло завопил и замахнулся веслом. Я пригнулась, но не остановилась. Зрение туманили дождь, кровь, вокруг глаз уже наливались синяки, но я рвалась дальше.

Когда мы столкнулись, словно две неудержимые силы, Рьяный Гребец и я, раздался грохот, будто сотряслась сама земля. Бог опрокинулся на платформу, а я оказалась сверху. Он ткнул меня веслом, но я уже приставила свой резец к его груди.

Гребец метался, пускал пену изо рта и снова и снова наносил удары. Но я подняла молоток. Собрала все силы, какие только у меня были...

И вогнала резец прямо в сердце Вещего бога.

Его крик разлетелся по воздуху яростным воплем, что эхом прокатился по всем Пикам. Гребец посмотрел на свое тело – на резец, торчащий у него из груди. Кровь текла, пропитывая одежду, капала на доски, сочилась сквозь щели платформы в кристально чистую воду.

Я нагнулась к нему.

– Я оспорила твой дар, Рьяный Гребец. Превзошла твою силу. – Кровь и дождь стекали у меня по лицу. – Где Провидица, которую к тебе отправили?

Он крепче сжал весло, но так и не поднял его.

– Твои глаза... – Он посмотрел на себя. На собственную кровь, которая окрашивала воды озера. – Я не знал, что такое возможно. Я и не думал, что когда-нибудь умру...

На меня нахлынули ярость и отвращение; нарастал ужас от мысли, что он не солгал, что и правда вонзал свои зубы в Провидиц. Все это разрывало меня на части.

– Говори правду. – Руками в латных перчатках я колотила жесткое тело Вещего бога, била, ломала, вновь и вновь, пока мои руки не заныли от боли. – Где Провидица?

– Я уже сказал. Она пришла не так давно, голая и молчаливая. Я привел ее к себе в замок. Усадил на свой трон... – Дыхание Вещего бога становилось все тише, прерывистее. – И выпил ее.

Он посмотрел на меня в последний раз, и в его каменных глазах не отражалось ничего.

– Мертвы. Твои Провидицы все мертвы. – Изо рта у него вырвался жуткий предсмертный хрип. – Как и ты.

Он обрушил весло на платформу. Раздался страшный скрежет, дерево под нами разлетелось на тысячи обломков. Потеряв равновесие, я вцепилась в молоток и резец. Перекатилась и полетела вниз.

Прямо в воду.

Глава двадцать первая

Сибил Деллинг

Вокруг меня кружились Провидицы, танцуя под пристальным взором луны. Они выплясывали на травянистом выступе, пока не оторвались от земли. Из их полупрозрачных одеяний, будто лепестки, распустились крылья.

Потом они улетели. Я хотела было последовать за ними, однако ноги тянули меня к земле. Провидицы пересмеивались, словно спрайты в лесной чаще, уносясь все дальше, и наконец превратились в белые точки, подобные звездам, на лилово-синем небе.

В одиночестве я отправилась к собору Ашлин. Внутри ждала матушка с покровом в руках.

– Ну? – сказала она. – Как ты себя чувствуешь?

– Не знаю. – Я посмотрела на себя. Я была обнаженной. – Необычно.

– Так и есть. Сибил Деллинг мертва. Осталось нечто необычное. Особенное. – Матушка подозвала меня к себе. Она завязала покров на моих глазах, затем взяла за плечи. Обняла. – И новое.

А потом пихнула в родник.

Вода сомкнулась надо мной крышкой гроба. Матушка опустила руку в источник, взяла меня за горло и надавила. Я вскрикнула, и наверх пошли пузыри. Я царапалась, билась, но меня держали. Толкали и толкали вниз.

– Бенджи! Тащи ее сюда!

Я услышала голоса. Не низкие и ровные, как у матушки, а громкие. Резкие. Отчаянные.

– Снимите с нее эту проклятую броню!

– Она погнута – я не могу...

– Да она синеет...

Кто-то заплакал. Протяжно и надрывно.

– Бартоломью...

– Топор сюда, Мод.

– Спрайты идут.

– Дай мне!

Боль – сильная, как никогда прежде – охватила мое лицо, руки, ребра. Что-то сдвинулось, и вдруг невыносимая тяжесть сдавила грудь.

– Ну же! – крикнул мужской голос. Незримая сила разжала мне рот, наполняя горло горячим, лихорадочным воздухом. – Дыши, Провидица.

Снова послышались рыдания.

– Бартоломью всегда просыпается. Отчего она не просыпается?

– Рори... – Женский голос.

– Нет. – Давление усилилось – на грудь мне нажимали так яростно, что весь мир содрогнулся. – Проснись, милая. Просыпайся.

И боль, та самая знакомая боль, которая терзала меня, пока я тонула и грезила...

Стала болью пробуждения.

Я проснулась – на мне была свежая повязка.

Тонкий покров свободно лежал у меня на глазах. Я вгляделась сквозь него и увидела неосвещенную комнату с высокими потолками и узким стрельчатым окном, за которым темнело ночное небо.

Облаченная в длинную тунику, я лежала в постели; подушка и простыни были куда изысканнее, чем у меня в домике Провидиц. Я попыталась пошевелиться и осмотреться. Но каждая мышца ныла, и половина суставов была точно скована. Висок пульсировал от боли, и левое бедро – тоже.

Но сильнее всего меня тревожила туго забинтованная шея.

– Эй, – хрипло позвала я. – Горгулья?

Ответа не последовало.

Я приподнялась на локтях. На тунике виднелось пятно, пониже лобка. У меня начались лунные дни. Выходит, я давно здесь лежу.

Мир был словно в тумане, сознание уплывало. Я помнила темноту – как чьи-то руки завязывали ткань вокруг моей истекающей кровью шеи, затем путь сквозь бурю в каменных объятиях горгульи. Пока я лежала в забытьи, мое тело обмыли, перевязали и одели во все новое. Затем я опять впала в тревожный сон.

Все казалось таким смутным. Последнее, что я ясно помнила...

Я резко села в постели.

Рьяный Гребец. Магическое весло, которое вздымало волны. Вода, которая захлестывала меня. Зубы, которые вонзились мне в шею. Кровь, боль.

Она пришла не так давно, голая и молчаливая. Я привел ее к себе в замок. Усадил на свой трон...

Мое тело свела судорога.

Мертвы. Твои Провидицы все мертвы.

Наклонившись, я откашлялась желчью. Затем соскочила с кровати и зашлепала босыми ногами по холодному полу.

Огонь не горел, за новым покровом комната казалась темным пятном. Я схватила железную ручку двери, повернула ее и вышла в длинный, извилистый коридор, по центру которого, словно язык, тянулся винно-красный ковер.

Все напоминало Ашлин. Высокие сводчатые потолки из тщательно отесанного камня. Но обстановка собора была скромной, если не считать древних скамей и витражей, а это место... где бы оно ни находилось...

Было пышно убрано.

Везде зеркала выше меня и вдвое шире. Гобелены, картины – пейзажи и портреты – даже в полумраке яркие и полные жизни. Книжные стеллажи с фолиантами, шкафы со стеклянными дверцами, за которыми были выставлены окаменевшие насекомые, звериные шкуры, живые растения со змеевидными стеблями и черными лепестками, названий коих я не знала.

Повсюду предметы искусства.

Впереди что-то приглушенно скрипнуло, и я похромала туда. В конце коридора были три двери.

Не знаю, почему я постучала именно в третью и по какой причине толкнула створку, когда не последовало отклика.

Дверь со скрипом поддалась; за ней была просторная комната, освещали ее свет луны и тлеющие угли в очаге. Я шагнула внутрь, и по стенам заметались тени. Как и коридор, комната была наполнена всевозможными предметами искусства. В глубине стоял стол, заваленный стопками бумаг – одни старые, другие новые.

– Есть здесь кто?

Никто не отозвался.

Я подошла к столу, поискала на нем гербовую печать – какой-нибудь знак, который подсказал бы, где я нахожусь. Там же стояла каменная чернильница Изможденного Писаря. Рядом лежало и весло Рьяного Гребца. У меня скрутило живот. Я не обратила на реликвии особого внимания и коснулась пергамента, испачкав пальцы в пыли. Среди бумаг были листовки, письма и...

У меня перехватило дыхание.

Книга дедушки Бенджи.

Будь я послушнее, и не подумала бы тронуть томик. Он предназначался не для меня. Но прошлая я застряла в соборе Ашлина, а нынешняя бежала оттуда и очутилась на странной, полной опасностей земле Траума.

Что значит еще один проступок?

Я раскрыла книгу, повеяло запахом древней кожи и пергамента. Я сама не знала, что хочу найти. Опровержение жутким словам Рьяного Гребца, которые он изрыгнул перед смертью. Доказательства существования Провидиц в прошлом. Уверенность, подкрепленную учеными трудами короля Кастора, что к дочерям Ашлина всегда относились как к святыням.

Вместо всего этого я нашла его рисунки. Прекрасные наброски, одни выполнены темными чернилами, другие – поблекшими красками. Он рисовал спрайтов; некоторых я узнавала, многих – нет. Иные казались чудищами – искривленные тела, пустые глаза, острые зубы и когти, другие выглядели странными гибридами птиц, рептилий и млекопитающих.

Здесь были и горгульи, выписанные в поразительных подробностях, особенно их большие каменные глаза. Под рисунком наклонным почерком шла надпись:

У спрайтов-горгулий нет определенного места обитания, холм – их дом, ибо тела их сложены из того же камня, что и родник, в котором грезят Провидицы.

Я перелистнула страницу, и передо мной предстали карты – десятки карт с пометками на полях. Король Кастор отметил все поселения – можно было разглядеть ряды торговых палаток на Ярмарке Коулсона, мощеные улицы и вздымающиеся здания Шехта, островерхие очертания Ярых Пиков. Поблекшей желтой краской художник изобразил рощи Звенящего Леса, а розовой – рассвет, что вставал над морем у Утесов Беллидина. Затем, ближе к концу блокнота...

Собор на холме. Длинная каменная стена.

И шесть фигур с покровами на глазах.

Я склонилась ниже, потрогала пальцем чернила. Рисунок выцвел, но я точно знала, кто эти шестеро. Это не Вещие боги.

Это Провидицы.

Над каждой из них во всех подробностях был нарисован мотылек.

Снова наклонный почерк короля Кастора.

Я изъездил весь Траум, эту землю, что мы называем Королевством Каменного родника; изучил ее поселения, как свои пять пальцев. Однако я никогда не встречал Провидицу после истечения срока ее службы в соборе Ашлина. О них нет записей в библиотеках Шехта, не упоминаются ни их имена, ни даже номера. В самом деле – как матушка выбирает дев? Куда они уходят после десяти лет службы? Я ищу их, но истина остается сокрытой. Они – святые и мученицы, столь же почитаемые, столь же значимые – и никому не известные, – как и сами Вещие боги.

Я перевернула лист и открыла последнюю страницу, где оказалась одна-единственная строка.

Но меня все время терзает мысль. Что за жуть они скрывают под своими повязками?

– Шестая?

Я резко обернулась.

Позади меня стоял Бенджи, в руках у него были кубок с вином и свеча.

– Где я? – прохрипела я.

– В Звенящем Лесу. В Петула-холле, дома у Мод. – Он смотрел на меня широко распахнутыми глазами. – Мы приехали вчера. Ты лишилась чувств. Ты... тебе хоть немного лучше?

Его взгляд упал на стол. На раскрытую книгу.

Я ткнула пальцем в последнюю страницу.

– Что это?

Бенджи, похоже, не понял вопроса.

– Книга деда.

– Он писал о Провидицах. – Укус на шее жгло от каждого моего слова. – Ты уверял, что о них записей нет.

Король покрутил в руке кубок с вином.

– Да, но то, что он написал, не имело прямого отношения...

Темной тенью я скользнула к нему.

– Мне никогда не было дела до власти, юный король. Речь о поисках моих сестер.

Бенджи так быстро закивал, что казалось, он весь дрожит.

– Я думал, ты откажешься идти с нами, если узнаешь о записях деда – что ни об одной Провидице никогда не было вестей после ее службы в Ашлине. Я думал... – Он заглянул в кубок, пытаясь набраться смелости, и выпил его залпом. – Я не хотел причинить тебе боль.

Я коснулась перевязанной шеи.

– Значит, король решает, когда мне терпеть боль, а когда нет, лишь бы ему было удобно? – спросила я со всей прямотой. – Не так уж ты и отличаешься от матушки, правда? И от Вещих богов.

Бенджи вздрогнул.

– Звучит ужасно.

– Правда часто звучит ужасно.

Он поник, уголки рта опустились, вид у короля сделался беспомощный.

– Прости, Шестая. В Трауме столько противоречивых легенд, трудно понять, что следует говорить и что соответствует истине. Обычно Мод или Рори мне подсказывают, поскольку чаще всего я в растерянности. Мне следовало быть с тобой честным. – Его подбородок задрожал. – Очень велика вероятность, что твоих Провидиц мы не найдем.

Мертвы. Твои Провидицы все мертвы.

– Все из-за родника Ашлина. Вещие боги жаждут его воды, а мы десять лет в ней тонем. Когда же наши десять лет истекают, матушка... – Я не сумела закончить. – А где горгулья?

– Он с Мод в деревне. Ох, прости, Шестая. Это... О-о... У тебя... – взгляд Бенджи упал на мою тунику, – у тебя кровь.

– Я жива-здорова.

– Мы решили, что ты умерла, понимаешь? Мы успели забрать весло с платформы, пока та не утонула. Для верности столкнули труп Рьяного Гребца в воду. Тебя мы вытащили, Рори бил тебя по груди, но мы думали... – Голос Бенджи стал тихим. Надтреснутым. – Лучше отдохни еще. Я пришлю свежую одежду.

Он оставил меня в том же состоянии, в каком нашел. Наедине с невыносимой правдой.

Я не вернулась к себе в комнату. Я не знала, куда иду, – но шла. Шлепая босыми ногами по камню, поднялась по лестнице. Добравшись до выхода, распахнула высокую деревянную дверь, и раны на моей шее заныли от напряжения.

Грозовые облака Ярых Пиков исчезли. В Звенящем Лесу ночь была тихой, синело небо, светилась луна, что висела над березовой чащей.

Я, прихрамывая, зашагала прочь от Петула-холла по аллее и шла, пока не оказалась у бескрайней стены деревьев. Я скользнула в объятия Леса.

И закричала.

Мои ноги были не в силах отнести меня туда, куда нужно, ведь они кровоточили. Ну и ладно. Деваться все равно оказалось некуда. Спотыкаясь, я шла по камням, корням, колючкам.

Наконец упала.

Замерла неподвижно, истекая кровью луны, и молилась; мне хотелось вонзить зубы в почву, камень и плоть и разорвать Траум на части, чтобы весь мир превратился в одну зияющую рану. Разрушить Ашлин до основания. Стереть Вещих богов из сказаний, из памяти, из летописи времен.

Я все лежала там, но мои молитвы остались без ответа.

Никто не отозвался, кроме ветра.

Это был не скорбный напев, как на холме. Ветер в Лесу напоминал перезвон колокольчиков – немелодичный, сбивающий с толку, он метался, звуча то близко, то далеко. Отдавался эхом в деревьях, в листьях, в тернистых лозах, что тянулись вдоль дороги.

Внезапно лес будто сгустился, воздух стал плотнее, словно березы придвинулись ближе друг к другу. Я подняла голову. Вгляделась в них. Бледная кора на стволах не была прозрачной или бумажной, ее всю испещряли пятна. Она была толстой, как старая кожа. А сучки на стволах – щели тьмы во всей этой бледной, шелушащейся коре...

Сучки были глазами. Сотнями черных недреманных глаз, которые наблюдали за мной.

Я рванулась назад, обдирая руки и ноги о колючки, оставляя на дороге кровавые следы.

Послышался какой-то шум. Скрип деревянных колес.

Темноту рассеял желтый свет. Он бил в глаза, я прищурилась и увидела, что по дороге в мою сторону движется телега, запряженная серой лошадью. Поводья держал сутулый мужчина с седой бородой. Рядом с ним притулилась другая фигура: в свете фонаря угадывались скулы, черные волосы, кольца в ухе...

Рори.

Я снова посмотрела на березы – те опять были слепы. Просто дерево, кора, ветви и листья.

Я скользнула в их тень.

Из-за колючего куста я наблюдала, как телега проезжает мимо. И вдруг...

– Тпр-ру!

Лошадь недовольно заржала, и телега со скрипом остановилась.

– Поезжай вперед, Виктор. – Сапоги Рори ступили на землю. – Я скоро.

Телега тронулась в путь, но сапоги так и остались в поле моего зрения, их хозяин стоял, покачиваясь с носка на пятку.

– Ты, кто размазал кровь по дороге, – кто бы ты ни был. Надеюсь, ночка у тебя выдалась веселая, – крикнул Рори.

Я вышла из своего укрытия; Рори уставился на мою одежду, на окровавленный подол.

– Какого хрена, Провидица?

Я коснулась своего нового покрова.

– Это ты мне повязал?

Он растерянно моргнул, словно его отправили на турнир верхом без лошади.

– Я... да, это я. Решил, что ты... – Он встряхнулся. – В Лесу после наступления темноты опасно. Какого хрена ты тут истекаешь кровью посреди ночи? – Он раздраженно выдохнул. – Только посмотри на себя! Ты босая.

– Я беседовала с Бенджи. Он рассказал мне о том, что знал его дед. О Провидицах после их ухода с холма нет никаких сведений. Вот почему, – я говорила слишком быстро, торопясь поведать ему весь этот ужас, – Рьяный Гребец укусил меня, ведь он уже вонзал зубы в Провидиц и прежде. Пил их кровь. Они... – Я заставила себя произнести это: – Они мертвы.

Краски сбежали с его лица, тишина сомкнулась вокруг нас. Рори не сразу решился развеять ее...

– Ловкий Разбойник всегда жаждал воды из родника. Но остальные... – Слишком взволнованный, слишком злой, Рори замер без движения. – Я не знал.

Я не дышала. Словно опять очутилась под водой. Опять тонула.

– Матушка ни разу не объясняла нам, как действует родник. Откуда берутся грезы. Но это жуткая магия. Когда я предсказывала будущее для тебя, когда нетопырь меня утопил, я видела не пятерых Вещих богов... Мне пригрезился шестой бог. Мотылек. И после этого исчезли Провидицы. – Я прижала руку к груди. – Может, я все это время знала: случилось что-то ужасное. Что я больше никогда их не увижу.

Рори покачал головой.

– Если родник на холме и вправду посылает своим Провидицам знаки, то это жестокая магия. Зачем показывать тебе что-то и не позволять это изменить? Ты была не в силах ничего поделать, Провидица. – Рори схватился за затылок. – Но сейчас ты можешь. Покончи с остальными Вещими богами. Уничтожь Ашлин, – проговорил он. Подняв на него взгляд, я увидела в глазах Рори страх. – Только не сдавайся.

– Я больше так не могу.

– Можешь.

Всей своей покрытой ранами кожей я ощущала правду.

– Во мне всегда была сила – и всегда ровно столько, сколько нужно. Быть Провидицей, одной из шести... Я и любила это, и ненавидела, и неплохо справлялась со своими чувствами. А теперь, когда это закончилось... – В глазах нарастала страшная боль. – Бремя стало неподъемным.

Мир будто поплыл. Это печаль, осознала я. Вот что за боль скрывалась у меня в глазах. Печаль пришла, словно пастушка, ведя за собой стадо слез.

– Как бы я хотела остаться той девочкой, которую избрали видеть грезы на холме.

Впервые с тех пор, как я себя помню, я заплакала.

Это оказалось больнее, чем тонуть.

Рори коснулся моей шеи, поднес руку к моему лицу, но не стер слезы, что стекали из-под повязки, а прикрыл их от ветерка, будто давая им возможность спокойно струиться по щекам.

– Мне жаль, – сказал он. – Мне жаль Провидиц. Мне жаль, что у тебя отняли тех, кто лучше всего понимал, через что ты прошла, и что твоя жизнь без них во многом похожа на смерть. Но если бы ты не покинула тот холм... – Он произнес эти слова таким проникновенным тоном, будто сотни раз перебирал их в уме, и за это время они потеряли остроту и легко соскользнули с языка. – Я бы пришел за тобой. Я бы убивал, воровал или совершал любые низости, лишь бы вырвать тебя оттуда. Ты не представляешь, насколько ты необыкновенная. Я даже имени твоего не знаю... – Рори глубоко вздохнул. – Но ради тебя я готов на все.

Я плакала перед ним и ненавидела себя за это. Но слезы лились стремительно, словно ждали этой возможности целую вечность. Я плакала и плакала, а потом... не знаю, почему так поступила...

Может, потому, что мои милые Первая, Вторая, Третья, Четвертая и Пятая исчезли, а я так и не узнала их имен. Может, потому, что обряд Прорицания в Ашлине все еще что-то значил для меня, а может, я просто утратила веру в грезы, в Вещих богов, в саму религию. И, вероятно, из-за этой утраты...

Мне захотелось вспомнить тех, кто был до меня.

Я сунула большой палец в рот и укусила его.

Между бровей Рори пролегла морщина. Кровь, горячая и густая, наполнила мой рот. Я ахнула от боли. Протянула ему руку.

Он понял. Похоже, в нужный миг он всегда готов был сделать шаг мне навстречу. Рори поднес мой окровавленный палец к своим губам и произнес то, что я говорила ему – и тысячам других, – у родника Ашлина.

– Что за имя, обагренное кровью, ты мне назовешь?

Я прижала палец к его губам.

– Меня зовут Сибил Деллинг.

Лицо Рори преобразилось, словно я своим резцом разбила его насмешливое выражение вдребезги. Он провел моим большим пальцем по своим неровным нижним зубам, по языку, проглотил мою кровь, словно нечто священное.

Краснота исчезла. Рори выпустил мой палец изо рта и поцеловал его.

– Каково это было – наконец-то произнести его вслух?

Я вытерла слезы тыльной стороной ладони.

– Оно годами таилось внутри – и выплеснулось в один миг.

В Петула-холл мы вернулись вместе.

Телега стояла у подъездной аллеи, старик-возница дремал на облучке. Рядом с повозкой топталась какая-то фигура, тыча в морду лошади каменным пальцем.

Горгулья!

При нашем приближении он встрепенулся.

– Откуда ты, скажи на милость, взялась, Бартоломью? – Он посмотрел вдаль, сморщив нос при виде Звенящего Леса. – Надеюсь, не оттуда. Пренеприятнейший лес.

Рори подошел к телеге. Хлопнул по борту ладонью, отчего старик – Виктор – вздрогнул и проснулся.

– К счастью для нее, как раз прибыл подарок.

Я заглянула в телегу. На копне сена что-то лежало. Серебристый панцирь, на поверхности которого играли отблески факелов.

– Мои доспехи?

– По крайней мере, нагрудник готов. – Рори смахнул у меня со щеки нечаянную слезу, и черные волосы упали ему на лоб. – Сначала тебе нужно залечить раны. – Он посмотрел на мою забинтованную шею и нахмурился. – К тому времени, как рыцари доберутся сюда, ты должна уже быть готова его надеть.

– Рыцари еще не прибыли?

– Кое-кто из нас торопился убраться из Пиков. Скоро и остальные будут здесь. А до тех пор, – он кивнул в сторону нависающего над нами строения, – отдыхай. Никаких больше ночных вылазок в Лес.

– Согласен, – проворчал нетопырь, зевая. – Вид у тебя изрядно потрепанный. – Он взял меня под руку и повел к двери.

Я оглянулась на Рори, который застыл у повозки. Он твердо стоял на ногах, заложив руки за спину, словно образцовый воин.

– Доброй ночи.

– Доброй ночи, – пробормотал он, – Сибил.

Глава двадцать вторая

Почувствовать, но не узреть

Много дней я провела в постели. Каждое движение приносило страдания. И мои мысли были мрачными. Яростными. Я представляла Провидиц, что лежали неподвижно, как когда-то на алтаре Ашлина, только теперь их щеки были мертвенно-бледны. Над ними нависали Вещие боги, жадные пальцы стискивали покровы. Мне снились тела, разорванные на части. Жуткие влажные звуки. Кровь, плоть, кости. Я ненадолго просыпалась и в промежутке между сном и явью надеялась, что очнусь в домике Провидиц, в постели рядом с Первой.

Но та уже исчезла. Исчезли все.

Бодрствовала ли я или спала, было худо.

На четвертый день в постели я уже не могла ни плакать, ни есть. Нетопырь сидел в моей комнате и тихо напевал.

– Хочешь, расскажу тебе историю? Ту, что начинается трагично, а середина у нее безрадостная и бесконечная?

– Истории мне ни к чему. – Мой взгляд под покровом затуманился. – Все трагичное и безрадостное и так всегда со мной.

– Ага. – Он снова принялся напевать себе под нос. – Но я-то тоже здесь, Бартоломью.

В полдень в дверь осторожно постучали. Из коридора послышался голос Мод.

– Что, Бенджи?

– Не стоит мешать ее горю, – встревоженно отозвался король.

– Ей нужно поесть.

– Если ты будешь обращаться с ней, словно она хрустальная, – укорил ее Бенджи, – она и сама начнет так думать. Пусть лучше остается такой, как есть, – сильной и грозной...

Голоса Рори я не услышала. Он просто открыл дверь и вошел. Увидев меня, неподвижно лежащую на кровати, он застыл.

Я перевернулась на другой бок.

– Уйди.

– Нет.

– Бартоломью впала в отчаяние. – Нетопырь продолжал напевать. – Состояние, на мой взгляд, весьма недооцененное.

Никто не задавал вопросов. Все разбрелись по комнате, словно их присутствие здесь было само собой разумеющимся. Нетопырь выклянчил у короля глоток вина, затем закашлялся в свою чашу; Рори расхаживал перед окном, вертя в пальцах монету, и то и дело поглядывал на меня.

Мод присела на край постели. Она потерла мне спину, успокаивающе погладила плечи, провела рукой по волосам – по моим представлениям, именно так мать обращается с больным ребенком.

– Гнев – отличное оружие, Провидица, – сказала она тихо, чтобы другие не услышали. – Главное, не направлять его на себя. А теперь съешь немного супа.

В конце концов я так поступила. Ни скорбь, ни ярость не отпустили меня, но забота Мод, Рори, горгульи и даже Бенджи – не потому, что я была им полезна, а потому, что они обо мне тревожились, – смягчила мои страдания. Я ела. Спала.

На шестой день я поднялась с постели, постаравшись забыть все те небылицы, которые рассказывала Провидицам, – о том, как мы будем жить в свободном мире Траума. Теперь я повторяла про себя лишь одну суровую историю – историю мести. Разрушения.

Я найду потерянный колокольчик Верной Лесничей. Отправлюсь к Утесам Беллидина и убью Безутешную Ткачиху. А затем вернусь туда, где все началось. На холм, в собор на нем...

И побеседую с матушкой.

Я и правда когда-то считала ее матерью и изо всех сил старалась ей угодить. Но она не мать мне. Она – паучиха, что ткет полотна лживых сказаний и питается моей болью. Она приводила в движение весь механизм Ашлина ради собственной славы, власти и бессмертия. Нет – она не моя мать. Она – шестой Вещий бог. Мотылек. И за то, что она сотворила со мной, с другими Провидицами, с самим Траумом...

Я возьму орудия, что она мне вручила. А потом, молотком и резцом...

Я ее уничтожу.

Петула-холл много веков принадлежал семье Мод, а Бауэры занимали в Звенящем Лесу видное место. Да и сама Мод была жемчужиной этих земель; когда мы вошли в предместья, а потом и в поселение, я заметила, что люди заглядывались не только на меня или горгулью, но и на нее. На Мод, которой они протягивали для приветствия свои руки, огрубевшие от работы с топорами.

В Звенящем Лесу пахло иначе, чем в Ярых Пиках, Шехте или на Ярмарке Коулсона. Здесь, среди берез – где дома складывали из светлого дерева, а у каждого мужчины, женщины и ребенка темнел уголь вокруг глаз и висел топор на поясе, – воздух отдавал чем-то резким, дымным.

Повсюду развевались знамена с изображением колокольчика и девизом Леса, начертанным внизу:

Лишь ветер ведает грядущее.

Когда мы с горгульей проходили мимо, некоторые решались заговорить с нами о предзнаменованиях – о Вещих богах.

– Нынче утром ветер жутко завывал. Значит, быть беде?

– В бурю я срубил большое дерево, а оно внутри оказалось гнилым. Не пытается ли Верная Лесничая подать мне знак?

– Что ты видишь сквозь повязку, когда смотришь на Лес?

На все я отвечала молчанием. Мне нечего было сказать. В душе все переплавилось от ударов, что обрушились на меня с тех пор, как король пришел в собор Ашлина. Я уже не узнавала себя. Укус Рьяного Гребца выжег из меня веру и покорность, и впервые в жизни я ощутила, что ярость достойна уважения. Я познала вкус ядовитой горечи от того, что сказание о Вещих богах, об Ашлине – обо мне – было ложью.

Святынь для меня больше не осталось, кроме, пожалуй, мертвых.

– Лес такой огромный, – сказала я, споткнувшись о колючий куст, пока мы вместе со всеми шагали в поселение. – С чего вообще начать поиски колокольчика Лесничей?

– Есть тут одна низина, – сказала Мод. – Она считается священной: несколько десятилетий назад какой-то простак из семейства Айхель заявил, будто видел там Верную Лесничую, и с тех пор старейшины ходят туда для молений.

Рори ловко крутил монету между пальцами.

– Именно там они проводят ритуалы, когда приезжает новый король.

– А значит, как только прибудут рыцари, нам позволят отправиться туда. – Бенджи пнул камешек. – Ваш король усладит знать Леса бесполезным зрелищем, а вы тем временем поищете в низине колокольчик Верной Лесничей.

– Я бы не назвал это бесполезным зрелищем, – сказал Рори, забросив руку на плечо Бенджи. – Просто миленьким отвлекающим маневром. – Он взъерошил королю волосы. – У тебя отлично получается. Смотришь своими невинными глазками, чуть ли не со слезами благоговея перед Вещими богами, господин Всего Лишь Гость.

– Лучший актер королевства, – подала голос Мод.

– Или лучший лжец, – любезно добавил нетопырь.

Синие глаза Бенджи впились в мое лицо, словно говоря: Они не знают, каково это – играть роль. Но мы-то с тобой знаем.

Я все еще злилась на него за сокрытие тайны пропавших Провидиц. Но по глазам юного короля я видела, как жаждет он найти каменные реликвии. Взять на себя бразды власти и преуспеть там, где не вышло у его деда. Доказать свою состоятельность. Я сама была такой совсем недавно. Из всех, кого я встретила после ухода с холма, именно в Бенедикте Касторе я узнавала себя больше всего – и это меня страшило.

Пришлось собраться с силами, но я ему улыбнулась.

– У тебя отлично выходит.

На седьмой день нашего пребывания в Звенящем Лесу прилетел сокол с вестью, что рыцари близко. На восьмой день мы отправились навстречу им в поселение. Я мрачно сидела под березой, обрывая с ветки желтые листья, и ждала.

Прислонившись к дереву на другой стороне площади, Рори рядом с Бенджи и Мод разговаривал с двумя лесорубами. Он внимательно выслушал их, а потом незаметно для остальных его рука юркнула в складки плаща, стоявшего рядом с ним мужчины. Вскоре Рори вытащил оттуда курительную трубку. Он сунул ее в собственный карман и подмигнул Мод, которая смотрела на него с досадой.

Вор.

– Ты кривишься при виде того негодяя, – заметил нетопырь, и я от неожиданности вздрогнула. Он играл с пушистыми семянками одуванчика, посматривая из-за меня на Рори. – Почему бы тебе не открыть ему печень?

– Чего? Надо говорить «открыть сердце», горгулья.

Он моргнул.

– Зачем ему твое сердце?

– А зачем ему моя печень?

Поразительно, как это каменное изваяние умело укорить меня одним лишь взглядом. Он взирал так в мою сторону уже несколько дней. Мод и Бенджи тоже – хотя они разбегались, как собаки по команде охотника, всякий раз, когда мы с Рори оказывались в одной комнате. Между нами возникло напряжение, незримое, но ощутимое для всех.

Все пошло с той ночи, когда я назвала Рори свое имя. Или даже раньше, если уж говорить начистоту. Но отчетливо я заметила это, когда он перевязывал мне рану на шее.

Он снимал старые бинты с такой трепетной осторожностью, будто отрывал саму мою кожу. Одной рукой взявшись за мой подбородок, второй – за плечо, Рори повернул мне голову и пристально всмотрелся в следы от зубов на моей шее.

– Ну что?

– Заживает.

Запахло чем-то острым, а потом повеяло сладковатым ароматом пчелиного воска. Рори нанес снадобье на ранки, оставленные Гребцом.

Большой палец Рори скользнул по яремной впадине, и я вздрогнула.

– Остались лишь колокольчик и грузи́ло, – сказала я, – и твой король с честью возьмет бразды власти в свои руки.

– Без тебя у нас ничего бы не получилось, – пробормотал Рори, безотрывно глядя на мою шею. Но затем его взгляд скользнул выше, к моим губам. Щеки Рори залила краска, мое сердце пустилось галопом, и судя по тому, как подрагивал его палец, в ответ участился и его пульс... Словно два сердца спорили о том, чье биение громче.

Рори выронил повязку. Выругался.

– Принесу еще.

И выбежал из комнаты.

Так все и продолжалось. Он менял мне повязки, накладывал мази, бальзамы и мед, а я замирала, будто высеченная из камня. Но как бы аккуратно Рори ни трудился и как бы я ни старалась не шелохнуться, к концу перевязки мы оба всегда были красными и задыхающимися.

Я думала, что, когда поправлюсь, все прекратится. Но назвав ему свое имя и разделив с ним горе, я будто что-то изменила между нами.

Глядя на него, я полыхала словно в лихорадке. У меня кружилась голова и путались мысли.

Горгулья цокнул языком.

– Вы оба довольно подурачились. – Он крикнул Рори: – Эй, Бартоломью! Не подойдешь ли сюда ненадолго?

– Что ты вытворяешь? – прошипела я.

Рори посмотрел на меня своими темными глазами. У него дернулся кадык, а потом Миндашес пошел к нам со скучающим видом; выдавал его волнение только предательский румянец на щеках.

– Чем-то помочь?

– Ради моего же душевного спокойствия... – Пушинка одуванчика влетела в нос нетопырю. Он отпрянул. Вскрикнул. И чихнул прямо Рори в лицо.

Я фыркнула со смеху, а Рори закрыл глаза.

– Для этого ты меня позвал? Чтобы обчихать?

– Тысяча извинений. Что я там говорил? Ах, да. – Нетопырь опустил каменную лапу мне на плечо. – Ради моего душевного спокойствия, избавь Бартоломью от ее страданий. Признайся ей, что влюблен.

Рори распахнул глаза, потом сурово свел брови. Бенджи и Мод, которые стояли позади него и плохо скрывали, что подслушивали, разом шумно выдохнули.

– Влюблен в... – пробормотал Рори и наконец-то покраснел по-настоящему. Опустил руки по швам, беспокойно потоптался с ноги на ногу, звякнув латными перчатками, и с прищуром посмотрел на горгулью, а после – на меня.

Я едва не поперхнулась собственным языком. Ткнула пальцем в морду нетопыря.

– Нельзя заявлять подобное. Это ужасно.

Тот постучал когтем по каменному подбородку.

– Неужели я в чем-то ошибся?

– Разумеется.

– Ох, боги. – Он надул грудь. – Значит, это ты в него влюблена, так верно будет?

Никакое рыцарское благородство не помешало Мод прыснуть от восторга. Она его источала всем своим существом. Бенджи вел себя немногим скромнее. Его взгляд так и метался между мной и Рори.

– Вот же... Нет! – Ладони у меня взмокли от пота. – Обязательно устраивать шум из ничего?

Нетопырь снова постучал себя по подбородку.

– Разве в Ярых Пиках было «ничего», Бартоломью? – Он кивнул в сторону Рори. – Этот явился к нашей двери, а потом ты надолго исчезла. Вернулась вся мокрая, сняла тунику и закуталась в одеяла. Я пытался уснуть, но ты ужасно себя вела: громко дышала, вздыхала, постанывала и ворочалась в своей постели...

Я зажала ему пасть ладонью.

Мод вцепилась в короля.

– Я же говорила: они что-то затевают! Я поняла это еще в ту первую ночь в Ашлине, когда он вернулся и курил без остановки. Ему конец, так или иначе.

– Значит, я все же угадал? – Нетопырь захлопал в ладоши. – Как чудесно. О, смотрите, прибыли рыцари!

Ленивой походкой нетопырь направился прочь, напевая себе под нос, словно не он только что растоптал мою гордость у всех на виду посреди деревенской площади.

Послышались голоса. Звенящий Лес стоял стеной зеленого, белого и желтого – травы и берез. Но сквозь эту пестроту просвечивали вспышки пурпура и серебра на ухабистой дороге.

Королевские знамена – и рыцари под ними.

Я пошла следом за Мод и Бенджи встречать их и нарочно толкнула Рори плечом.

– Курил без остановки? – поддразнила я.

– Постанывала? – c довольной усмешкой отозвался он.

Мы вернулись в Петула-холл. Серые тучи затянули солнце, и небо за окном обрело ту же бледность, что кора берез.

– Похоже, во время ритуала пойдет дождь.

Раздался грохот, а за ним возмущенный визг:

– Осторожней, тут мои ноги, Бартоломью!

Послышались шаги и восклицание Мод:

– У тебя же каменные ноги, болван ты несусветный!

Нетопырь снова взвизгнул. Он в ярости потопал прочь, а затем в проеме двери показалась Мод: она еле перевела дух, в руках у нее было что-то железное.

Нагрудник.

– Это что...

– Броня. Она тебе понадобится для ритуала. А поскольку твой оруженосец только что, разобидевшись, удалился, – она расплылась в улыбке до ушей, – мне выпала честь помочь тебе надеть доспехи.

Первое облачение в собственные доспехи много времени не заняло. На мне затянули ремни и застегнули застежки. Странно было ощущать на себе столь тяжелые объятия. Я не знала, отчего у меня перехватило дыхание – от веса брони или от восторга.

– Он прекрасен.

– Чем грандиознее зрелище, тем сильнее иллюзия. – Мод постучала костяшками пальцев по моему нагруднику. – Но порой я думаю, что внешний вид тоже имеет значение. Впервые надев доспехи, я почувствовала себя великаншей – будто мне все по плечу. Когда Рори и Бенджи подросли, я заказала для них первые латы. Наблюдала, как они влезают в броню. И это тоже что-то да значило.

– Я все еще не могу за него заплатить, Мод, – тихо сказала я.

– Ох уж эта твоя гордость. – Ее зеленые глаза заискрились. – Надела бы ты его, скажи я, что это подарок?

Я посмотрела на себя. Еще по дороге в Ярые Пики Мод говорила мне, что не имеет никакого представления о материнстве. Теперь меня грела мысль: даже такая благородная и целеустремленная женщина, как Мод Бауэр, способна в чем-то ошибаться. Она была самой заботливой женщиной из всех, кого я знала.

– Да.

– Хорошо.

Она снова вышла коридор. Вернулась, держа в руках деревянный поддон с влажным углем.

– А теперь давай разукрасимся, как положено.

Она размазала уголь по коже вокруг глаз – сотню раз я видела на ней такую раскраску. Но теперь Мод не ограничилась глазами – она нарисовала на щеках темные впадины, на носу – треугольник и провела линии по складкам у губ.

Я завороженно наблюдала за ней, словно ученица художника.

– Почему народ Леса так украшает себя? Углем...

– Древняя традиция для защиты. Из-за би́рке.

– Би́рке?..

– Так мы их здесь называем. Би́рке – березы.

Было видно, что она не горит желанием об этом рассказывать.

– И?..

Мод вздохнула, скорчив рожу своему отражению в зеркале.

– Их называют би́рке, потому что они похожи на деревья – только это не деревья вовсе. Это спрайты, которые бродят по Лесу. Когда-то они питались праздноцветом, но тут его припасают для ритуалов или лекарств. Теперь би́рке питаются плотью. А какая плоть им больше всего по вкусу... – Она постучала пальцем себя по лбу. – Так это глаза. Поэтому мы и красим лица углем. Иллюзия голого черепа. Знаю, это жутковато – разрисовывать физиономию, чтобы глаза не съели. Но назови мне хоть одну не жуткую древнюю традицию.

Я вспомнила деревья, которые видела в свою первую ночь в Звенящем Лесу, и вдруг меня пробрал холод.

– Когда я видела в грезах каменный колокольчик Верной Лесничей, он всегда находился в кругу берез, что тянулись к нему, и деревья двигались. А их сучки... – Я содрогнулась. – Их ужасные сучки моргали, это были глаза. Они и есть...

– Именно. Би́рке.

Час спустя, когда солнце прогнало тучи и уступило место луне, рыцари прибыли в Петула-холл.

Они ждали снаружи точно так же, как ждали нас у дома Провидиц, чтобы сопроводить на Ярмарку Коулсона. Только теперь они были не в полных доспехах, а лишь в нагрудниках и одеяниях, какие носили местные. Кожа, плащи.

Их лица были зачернены под черепа.

Мы как раз заканчивали разрисовывать морду горгульи. Мод сказала, что это необязательно – би́рке не интересуются каменными глазами, – но нетопырь обиделся на такое пренебрежение, так что угля досталось и ему.

Наконец Мод нанесла последнюю точку угля на мои губы и повернула меня к зеркалу в коридоре.

Рисунок не казался пугающим, ведь глаза прятались под покровом. Но мой лоб, щеки и подбородок были словно лишены плоти. Как череп, на котором играют только тени.

– Я выгляжу точно мертвец, – пробормотала я. И, поскольку все вокруг навевало мне эту мысль, я вспомнила о Провидицах.

Мод улыбнулась моему отражению.

– Ты безупречна.

Мы вышли во внутренний двор. Бенджи возглавлял строй и разговаривал с Хамельном. С ними были и два других рыцаря, которых я узнала: Дедрик Ланге, уроженец Шехта, и Тори Бассетт с Утесов Беллидина.

Рори, скрестив руки, стоял немного поодаль от остальных и разглядывал меня в новом нагруднике. Поскольку я прежде часто видела Рори с углем вокруг глаз, то думала, что полный грим не произведет на меня особого впечатления.

Я ошиблась. Весь вид Рори, с растрепанными черными волосами, кольцами в ухе, лицом, разрисованным под череп, был настолько далек от рыцаря, что я и не представляла. Он, как и я, походил на саму смерть.

– Что ж, Шестая. – Бенджи протянул мне руку. – Ты снова увидишь, как я падаю ниц перед людьми и богами.

Я вздохнула. Взяла его под руку.

– Если бы я могла вытянуть короткую соломинку и пойти вместо тебя, я бы, наверное, согласилась.

Запах ударил в нос еще до того, как мы достигли священной низины. Резкий. Едкий.

Праздноцвет. Его аромат доносился из-за деревьев – дымка, которая пахла так сильно, что у меня выступили слезы на глазах, а нетопырь закашлялся.

У входа в низину нас ждали пять фигур в капюшонах. Их плащи были желтыми, как березовые листья, а лица раскрашены тем же узором под черепа, что и у всех нас. Подобно старейшинам Ярых Пиков, знать Звенящего Леса устремила свои взгляды на Бенджи.

– Я – Хелена Айхель, – произнесла одна из фигур в капюшонах, кивнув Мод. – Моя семья, как и Бауэры, сотни лет живет в Звенящем Лесу. – Она была старой – сгорбленной, с низким, хриплым голосом. – Вы, новый король, – еще один Бенедикт Кастор. – Она многозначительно помолчала. Ее раскрашенные глаза скрывал капюшон плаща. И все же я почувствовала тот миг, когда они обратились ко мне. – Но я вижу, вы совсем не похожи на вашего неверующего деда. Вы привели в наш Лес дочь Ашлина – и это величайшая честь для нас.

– Доброе предзнаменование, – сказал другой старейшина. – Я это чувствую.

– Знак великих свершений от Верной Лесничей, – добавил еще один.

Сгустилась ночь, и зарядил дождь. Мы вошли в низину, куда капли воды не долетали. Деревья росли слишком густо, а некоторые березы – настолько тесно, что животные застревали между ними и погибали. Повсюду виднелись рога, черепа – жуткие останки давно умерших существ.

На их костях висели колокольчики.

Наверху листья сплелись, образовав желтую крышу, которая не пропускала дождь. От этого воздух стал сырым. Удушающе плотным. Мы шли сквозь деревья – сквозь дымку и сумрак, – и тут я увидела его.

Помост, воздвигнутый в центре низины. По краям тлели костры из праздноцвета.

Старейшины поднялись по ступенькам. Протянули руки к Бенджи. Когда он присоединился к ним и встал перед нами, словно актер на сцене, они сняли с него нагрудник. Надавили на плечи и вынудили опуститься на колени.

– Чтобы быть лесничим, требуется нечто большее, чем сильная рука и верный топор, – провозгласил старейшина. – Ты должен понимать свои чувства, познать свое древо от корней до кончиков листьев, прежде чем срубить ствол. Ты должен видеть его место в Звенящем Лесу и предугадать, на пользу ли будет его отсутствие. На ощупь, на слух или по запаху ты должен понять, какова его кора, прежде чем вонзить в нее лезвие. Ты должен научиться чуять.

Старейшины коснулись ближайших колокольчиков – те зазвенели вразнобой.

– Лишь ветер ведает грядущее, – прошептали лесничие.

– Мы не можем видеть добрых предзнаменований, равно как и дурных, – провозгласил другой старейшина. – Это удел Вещих богов и их вестников. Но мы способны их чувствовать – как, вдыхая священный дым желтого праздноцвета, ощущаем божественное присутствие Верной Лесничей среди нас. Она – песнь ветра, близкого и далекого, здесь и там. Мы в силах почувствовать ее, но не узреть.

– Я сейчас сам пущу ветры, если они не закончат, – пробурчал нетопырь.

– Ибо Траумом правят Вещие боги, – произнесли все пятеро старейшин хором. – Вещие боги, что даруют знамения. Мы же лишь свидетели их чудес. Ученики их пророчеств. – Они обвели взглядом собравшихся рыцарей. – Всего лишь гости у врат их величия.

– Всего лишь гости, – повторил Бенджи.

– Всего лишь гости, – эхом отозвались рыцари.

Я промолчала.

С помощью огнива зажгли еще охапку праздноцвета. Оранжевый свет пронзил деревья, окрасив всю низину алчным жаром.

Хелена Айхель поднялась на возвышение. В ее руках была бархатная подушка, а на ней лежал серый предмет. Когда она взяла его, я вздрогнула.

Это был колокольчик. Не такой, как другие, что были сделаны из дерева или металла, – этот колокольчик оказался каменным. Древним и необычным. Я видела его тысячи раз.

Но только в грезах.

– Внемлите ему, – велела Хелена Айхель, обводя взглядом толпу. – Прислушайтесь к ветру. К голосу Верной Лесничей, что звучит меж деревьев. – Она воздела руку. Ударила по колокольчику. – И почувствуйте.

Глава двадцать третья

Колокольчик

Звон колокольчика был прекрасен. Ровный, мелодичный. Но он вонзился в меня, точно резец. Я вся вдруг словно пошла трещинами, мой разум раскололся. Низина, где так тесно сгрудились березы, стала туманным видением, а мои мысли без руля и ветрил помчались вперед. Я была повсюду и всеми одновременно. Сиротой, Провидицей, Сибил, Шестой. Танцевала у костра на Ярмарке Коулсона, взбиралась по горной тропе в Ярых Пиках, бежала по оживленным улицам Шехта.

Затем послышались знакомые звуки, они эхом отдавались у меня в сознании. Шаги по лестнице в доме Провидиц. Смеются Третья и Пятая – еще дети. Гребешок, что распутывает темные волосы Четвертой. Первая глубоко и ровно дышит во сне. Горгулья-нетопырь напевает мне, пока я чиню стену.

Колокольчик умолк, и я мгновенно вернулась в священную низину, мой разум прояснился. Но затем – боги, он зазвонил вновь. Только на этот раз звук был не мелодичным. Он стал ужасным, нестройным – жутким похоронным звоном. Опять мой разум раскрылся под ударом, но теперь это ранило, боль растекалась от висков, мешая сосредоточиться.

Я услышала плеск воды в роднике. Голос матушки: «Необычная, особенная... иная».

Я посмотрела на себя и увидела – моя новая сияющая броня покрылась бледными мотыльками с трепещущими крылышками.

Колокольчик умолк, и все стихло. На моем нагруднике уже не было мотыльков, лишь сверкали отблески языков пламени. Я огляделась в поисках горгульи, Рори или Мод; рыцари уже не стояли в строю, как прежде. Они, пошатываясь, разбрелись среди деревьев. Кто-то прижимал руки к ушам, другие зажмурились, но у всех был потрясенный вид.

Это был тот самый колокольчик. Колокольчик Верной Лесничей.

Волшебные реликвии. Их магические способности – перемещение в пространстве и разрушение. Монета, чернильница, весло – все они воздействовали на осязаемые предметы.

Но колокольчик, вернее, его звук, никуда меня не перенес. А вот мои мысли будто унеслись. Когда колокольчик звучал гармонично, мои мысли отправлялись вместе с мелодией к ярким, счастливым воспоминаниям. Но когда он играл вразнобой...

Меня охватывала боль. Страх.

Необычный, особенный... иной. Я закашлялась, дым щипал глаза.

Тем временем ритуал на возвышении продолжался. Хелена Айхель отложила каменный колокольчик и теперь словно факел держала тлеющую ветку праздноцвета, взгляд у старейшины был отрешенный. Как и у всех знатных особ. Точно хищники, они кружили вокруг Бенджи, размахивали ветками, рассекая ими воздух, а за ними клубился дым.

Тот окутал всю низину. Накрыл меня, притупляя чувства, жег глаза. Я попятилась.

И спиной ударилась о чьи-то доспехи.

– Ты пробовала желтый праздноцвет раньше? – чей-то голос прозвучал возле моего уха.

С раскрашенным лицом Хамельна я узнала не сразу.

– Нет.

Старейшина с тонкими губами и узловатыми суставами склонилась над Бенджи. Тот будто окаменел, но не оказал сопротивления. Женщина втянула ноздрями дым от тлеющей ветки, взяла Бенджи за подбородок...

И прижалась ртом к его рту.

Я резко всхлипнула. Когда старейшина отпустила Бенджи, выдохнув ему дым в рот, ясные синие глаза короля уже помутнели.

– Его жгут, только когда проводят ритуал для нового короля, – пробормотал Хамельн. – Говорят, вдыхать его дым – это как лихорадочный сон. Твой разум просто разрывает. Приготовься к чему-то особенному.

Дело не только в праздноцвете, – подумала я. – Это все колокольчик.

Все пятеро старейшин склонились над Бенджи, пуская ему в рот струйки дыма. Когда они закончили, король все еще стоял на коленях, но уже будто и не осознавал этого. Он раскачивался, словно весил слишком мало – и в то же время слишком много. Его глаза закатились, он затянул фальшивый напев, что вторил перезвону колокольчиков.

Старейшины наблюдали за ним с удовлетворением, что застыло на их раскрашенных лицах. Потом они повернулись...

И направили тлеющие ветки на рыцарей. Праздноцвет передавали от одного к другому, повторяя ритуал. Участвовали в этом не все. Но многие вдыхали дым. Затягивались еще раз, а затем прижимались губами к следующему – направляя дым тому в рот, будто язык в страстном поцелуе.

Я вспомнила Четвертую, которая также делилась с нами праздноцветом в ту ночь на Ярмарке Коулсона. Как она рассказывала нам, что за жизнь ждет нас вдали от холма, и мы переносились в будущее. Как я в мягком облаке дыма обещала ей мир, где мы всегда будем вместе.

Как, сама того не желая, я солгала.

Хамельн тоже держал ветку праздноцвета. Втянул дым ноздрями, затем повернулся ко мне.

– Глубоко вдохни. Тебе понравится.

Я покачала головой.

Он положил руку мне на плечо.

– Давай же, Провидица. Будь опять бесподобной, будь грозной, – сказал он, повторяя собственные слова, что говорил в прошлый раз между поцелуями. Он втянул еще дыма в ноздри, склонился ко мне. Прошептал:

– Он – темная лошадка, что держит тебя под боком.

Хамельн попытался выдохнуть дым мне в рот, почти коснувшись моих губ своими губами.

Я оттолкнула его. С силой.

Он пошатнулся, выбитый из равновесия праздноцветом – и тем, что Провидица опять его отвергла. Поднял на меня безжизненный взгляд. Снова шагнул ко мне.

Но тут его грубо остановили.

Рори крепко взял своего собрата-рыцаря за лицо. Обхватил щеки Хамельна и резко их сжал. Хамельн выкашлял дым, а Рори усмехнулся ему и выбил у него ветку из пальцев.

– Не вздумай снова ее коснуться.

Хамельн посмотрел на Рори, на меня, потом на Бенджи в отдалении, словно умоляя короля приструнить его рыцаря. Но Бенджи стоял на коленях на постаменте и раскачивался с закрытыми глазами, так что у Хамельна остался лишь один выход: отступить.

Рори отпустил его, и он растворился в дыму, скрывшись в глубине низины.

Я подалась ближе к Рори.

– Это колокольчик Верной Лесничей, – сказала я. – Когда он звонил, твой разум... ты...

Рори поймал мою руку и притянул меня к себе.

– Да. – Он поморщился от дыма. – Праздноцвет не помогает. А может, от него только хуже. Когда вокруг столько дыма, никто не заподозрит, что мысли путает магический колокольчик.

Рори потянулся к поясу, достал небольшой нож, затем отрезал от края своей туники две полоски. Одну прижал к лицу, закрыв нос и рот, а другую протянул мне.

– Это поможет от праздноцвета. А вот насчет колокольчика...

Внезапно рядом оказались Мод и горгулья, их голоса эхо разносило вокруг. Мод кивнула в сторону помоста:

– Нужно стащить колокольчик у Хелены Айхель, пока остальные увлечены церемонией...

Но тут снова раздался мелодичный звон.

Мир поплыл.

Мои мысли беспомощно трепетали, словно маргаритка на ветру. Внезапно я вновь стала девочкой в соборе Ашлина с родниковой водой на губах. Рядом была матушка, она обнимала меня, отводила волосы с глаз и завязывала покров.

– Тише, тише, – бормотала она. – Теперь у тебя все наладится, сиротка. Уснуть – значит, наконец проснуться. Ведь мечи и доспехи ничто перед камнем.

Перезвон умолк, и зрение прояснилось.

На помосте рядом с Бенджи стояла Хелена Айхель; закатив глаза, она поглаживала колокольчик Верной Лесничей.

– Он пришел из низины, этот звон, – провозгласила она в дымную мглу. – Дар Вещих богов, как и золото, что мы находили все эти годы. Да, да – дар Лесничей, ибо всякий раз, когда я бью по колокольчику, я переношусь сквозь время и пространство. Охваченная блаженством и мукой, как и подобает верным последователям.

Старейшины в желтых плащах сошли с возвышения и медленно направились в глубь леса, огибая деревья.

– Чувствуете? – вопрошали они. – Чувствуете бога?

Рыцари вокруг тоже, пошатываясь, побрели в гущу деревьев. Не знаю, верили они в то, что их мысли помутились от праздноцвета или от чего-то священного, меня пугал один лишь вид самых грозных воинов королевства – как и его короля, – столь легко поддавшихся чужому влиянию.

Возможно, именно поэтому Вещие боги были так уверены в собственном превосходстве. Колокольчик Верной Лесничей, прочие каменные реликвии, их магия, их сила – потрясали.

Мод встряхнулась, ее глаза покраснели, но взгляд был тверд, она смотрела на помост.

– Я отвлеку Хелену Айхель. – Мод схватила Рори за руку. – А ты, дорогой воришка, стащишь колокольчик. Шестая, вы с горгульей проследите, чтобы Бенджи не угодил в неприятности.

Я опустила руку, нетопырь взял ее, и мы направились к помосту. Но стоило нам приблизиться, как Хелена Айхель снова подняла колокольчик Верной Лесничей.

И ударила по нему.

Перед глазами все расплылось. Он звонил. Звонил. Причем так немелодично, будто ноты скрежетали друг о друга.

Звук бился в моей голове, где меня во тьме поджидал голос матушки: «Вся твоя любовь, обида и самопожертвование были напрасны».

Я прижала ладони к ушам.

– Разум играет со мной злые шутки, – пробормотал нетопырь. – Что есть магия, что есть память и почему и то и другое так терзает меня?

– Это колокольчик, – задыхаясь, проговорила я и сильнее прижала к губам полоску ткани, которую дал Рори. – Он возвращает меня в Ашлин.

– И меня. Я вижу мастеровых на холме, и каждый держит в руках особый каменный предмет. Монету. Чернильницу. Весло. Колокольчик. Грузи́ло ткача. Я вижу Ашлин и темную, затхлую воду. Вижу кровь. – Нетопырь задрожал. – Вижу юных дев в покровах на глазах, наблюдаю, как они стареют. Одни исчезают, другие гнутся, ломаются и кричат. Но ветер ловит их голоса, как и мой, уродует и уносит прочь.

Я посмотрела на него.

– Это похоже на мой сон, горгулья. Тот, что про мотылька.

Каменные глаза уставились на меня.

– Наверное, так и есть.

Вдруг лес содрогнулся от шума. На сей раз – не от колокольного звона.

Это был крик.

Я замерла.

– Слышал?

Там... Где-то позади нас, в темной дымке, которая окутала низину. Снова крики, а потом – возгласы. Я ухватилась за ближайшую березу, чтобы не упасть.

И вдруг ладонь закололо.

Я посмотрела на дерево. Кору его покрывали пупырышки. Только это уже была не кора... А кожа. А сучки на стволе – щели в этой бледной, шелушащейся плоти...

Были глазами.

Я выронила полоску ткани, которой закрывала рот и нос, и попятилась, таща за собой горгулью.

– Ты чего, Бартоломью...

– Тс-с-с!

Дерево, нет – би́рке – наблюдало за нами: жуткое, неправдоподобное и совершенно безмолвное. И я впервые подумала: возможно, не так уж плохо быть Провидицей из Ашлина. Потому что этот спрайт, это чудище не проявило ни малейшего интереса к каменным глазам горгульи, и как бы он ни искал мои, ему не дано было увидеть их за покровом.

Снова послышались крики и звон мечей.

– Спрайты напали!

Спрайт-би́рке рядом со мной пошевелился, и я увидела, какой он огромный. Возможно, самый высокий среди всех местных деревьев. Он вытащил корни из-под земли и заковылял к сердцу низины, где навис над помостом, на котором все еще стояли Бенджи и Хелена Айхель.

Я вдруг поняла, что спрайтов здесь много. Лес кишел би́рке – едва ли не каждое второе дерево шагало, отчего казалось, будто священная низина стала каким-то нечестивым местом. Засадой. Охотничьими угодьями.

Рыцари опустили забрала, защищая глаза от яростных взмахов узловатых ветвей би́рке, и бросились в бой против десятков нападающих чудовищ.

Впереди всех была Мод.

– Не показывайте им глаза! – заорала она, размахивая топором под тошнотворный звук рассекаемой плоти и брызги крови. И снова раздались крики.

Кричала Хелена Айхель. Держа в руках колокольчик Верной Лесничей, она стояла на помосте и смотрела на исполина-би́рке. Бенджи рядом с ней был так беспомощен, что не мог даже поднять голову – от страха или от праздноцвета. Он дрожал, а Хелена вопила.

Огромное дерево склонилось к ним. Моргнуло десятками своих глаз и протянуло вперед ветви-конечности. Затем бледная поверхность его плоти раскрылась – посреди ствола-туловища би́рке разверзлась широкая дыра. Внутри не оказалось ни зубов, ни языка, лишь темный, безгубый рот и еще больше глаз.

Мы с горгульей отчаянно помчались вперед, я крепко сжимала молоток и резец.

– Бенджи! – крикнула я. – Бенджи, шевелись!

Тот поднял голову, уставился прямо в темную пасть би́рке и замер. Дерево жутко заскрежетало, король зажмурился, задрожал...

И исчез.

Вместо него руки-ветки сомкнули свои пальцы вокруг Хелены Айхель, колокольчик Верной Лесничей выпал и зацепился за одну из ветвей чудовища. Оно подняло кричащую Хелену в воздух. Подтащило к своему широкому, зияющему рту...

И проглотило целиком.

Бенджи возник поодаль – его крепко сжимал в объятиях Рори. Из рядов других рыцарей, что сражались с би́рке, выскочили Хамельн и Дедрик Ланге; Рори передал им короля. Они поспешили прочь из низины и вскоре скрылись в дыму, а Рори вновь исчез и миг спустя появился на помосте.

Он довольно быстро нашел меня даже в царящей вокруг кутерьме; темные глаза Рори смотрели с таким отчаянием, что сердце замирало.

Я бросилась к нему.

Рори обнял меня за талию, сжал так сильно, что перехватило дыхание. Я повернулась к би́рке.

– Нам нужно забрать колокольчик.

Рори взвесил монету на ладони.

– Слишком высоко, не достану. – Он перевернул ее шершавой стороной вверх, но не бросил, а сказал сдавленно: – Я не хочу его убивать.

– Почему?

– Они голодают. Все спрайты. Рыцари в этом уверены. Даже Мод. – Он в смятении нахмурился. – Голод – это медленная пытка, которая сводит с ума. Если спрайты и стали чудовищами, то потому, что мы сами их такими сотворили.

Позади нас бушевала битва. Би́рке размахивали ветвями, отгоняя рыцарей, раскрывали пасти и ревели, но воины с мечами в руках были куда проворнее. Они рубили спрайтов, и би́рке вопили, издавая жалобные звуки, от которых пробирало холодом. Несколько берез упали – остальные отступили.

Рыцари снова бросились в атаку.

Колокольчик Верной Лесничей все еще висел высоко среди ветвей би́рке-исполина. Тот развернулся, заслышав вблизи лязг мечей, и пошагал в сторону рыцарей.

Нетопырь протяжно вздохнул.

– Что ж, если вам так претит насилие, – его голос звучал сухо, но пальцы на лапах предательски подрагивали от возбуждения, – можете попросить меня стать вашим голубем мира.

Мы с Рори повернулись к нему.

– Ты хочешь полетать?

– Поглядим, куда косая выведет! – Он обхватил меня за пояс, оскалился в улыбке и оттолкнулся от земли крепкими лапами. Крылья расправились, разгоняя дым. Я его держала за шею, а он меня – за талию, и вот мы уже парили в воздухе.

– «Куда кривая выведет» – так правильно! – заорала я, перекрывая шум ветра.

Нетопырь поднялся к самой верхушке би́рке, где дыма было намного меньше. Я жадно глотала воздух, протягивая руку. Нетопырь наворачивал вокруг исполина круги, а я пыталась стащить колокольчик Верной Лесничей с толстой ветки, где тот застрял. Би́рке лениво отмахивался от нас, но все внимание дерева было поглощено рыцарями, и мы с горгульей продолжали летать вокруг верхушки.

Но как бы я ни тянулась, мне не удавалось ухватить колокольчик.

Когда мы в очередной раз промахнулись, я отпустила шею горгульи.

– Подбрось меня.

Нетопырь пришел в восторг: улыбнулся так широко, что показал все клыки.

– Подбросить тебя?

– Я не достаю до колокольчика. Тебе нужно...

Но я уже летела. Врезалась в би́рке чуть ниже колокольчика и вцепилась в пятнистую плоть чудища; это было так мерзко, что комок подкатил к горлу.

Нетопырь радостно зааплодировал, Рори внизу выругался. Тошнота отступила, я вцепилась в би́рке крепче, обхватила ствол ногами и полезла вверх.

Плоть и камень не имеют ничего общего. И все же мне удалось представить, будто я взбираюсь по стене в Ашлине. Вокруг влажно хлюпали глаза би́рке. Мерзкая колючая кожа чудища обдирала ладони.

Снизу доносился лязг мечей, жуткие звуки разрываемой плоти, но я не смотрела туда. Я не отводила взгляда от каменного колокольчика Верной Лесничей – тот был все ближе и ближе. Но едва я коснулась его пальцем, как послышался жуткий стон. Би́рке задрожал.

Рори завопил от ужаса.

Я посмотрела вниз: из тела би́рке хлестала кровь. Рана была смертельной. Рыцари отошли в сторону, однако Мод продолжала рубить спрайта топором, словно хотела что-то доказать, кого-то спасти.

Би́рке закачался. Рори изо всех сил кричал Мод, прося остановиться. Отступить.

– Мод!

Та не услышала. Она все махала топором, а би́рке сносил ее удары. Что же до меня – я потеряла опору.

Мои пальцы сжали колокольчик Верной Лесничей – и я полетела вниз, сквозь ветки и дым. Меня подхватили каменные объятия. Нетопырь восторженно хихикал.

– Это долг оруженосца! – Ветер хлестал по щекам, мы снова парили в воздухе и мчались из леса в ночь.

Я оглянулась на священную низину, где уже догорал праздноцвет, освещая побежденных спрайтов, что кучей поваленных стволов лежали на земле. Последний из них – би́рке-исполин – рухнул, чудовище было повержено. Но если это создание и было монстром, то лишь потому, что его таким сотворили. И, возможно, би́рке тоже это знал.

Возможно, не только рыцари, мальчики-короли и Провидицы в Трауме хотели избавиться от своих тиранов, ведь когда великан-спрайт пал под топором, рухнув, словно срубленное дерево в лесу...

Он накрыл собой Мод.

Глава двадцать четвертая

Снять броню

Мы отнесли колокольчик Верной Лесничей в комнату Бенджи, оставили рядом с другими каменными реликвиями и заперлись в Петула-холле. Даже рыцарям, которые расположились в деревне неподалеку, вход был запрещен. И не только потому, что их соратница Мод Бауэр была избита, искалечена и не приходила в себя.

А для того, чтобы уберечь их от вида короля.

Бенджи был... Я не знала, как это назвать. Он, по всей видимости, почитал Мод как родную мать и сестру, и из-за ее тяжелого ранения его охватило такое горе, которое не могли бы облегчить ни вино, ни праздноцвет.

– Нет, – отрезал он, расплескав вино, когда Рори попытался оттащить его от кровати Мод, чтобы он как следует поспал. – Я останусь.

После церемонии в священной низине минуло два дня. Мод лежала поверх тонкого стеганого одеяла на кровати, вся обмотанная повязками. Би́рке рухнул на нее, раздробив кости слева; на виске взбухла шишка. Ребра, плечо, рука, пальцы – все было сломано. Приходила лекарка, вправила Мод кости, но больше всего ее тревожила рана на голове.

Из-за нее Мод могла больше не проснуться.

Однако мы неустанно сидели у ее постели в ожидании, когда это произойдет.

– Давай, Кастор. – Рори тронул Бенджи за руку. – Провожу тебя в твою комнату. Проспишься хотя бы...

Бенджи отпрянул.

– Проваливай, Рори, оставь меня в покое. Сколько угодно прикидывайся благородным рыцарем, никто тебе не верит.

Рори вздрогнул.

Я было вскочила на ноги, но первым заговорил нетопырь:

– Как низко с твоей стороны, Бартоломью. – До этого он тихо плакал в углу, а теперь весь будто преисполнился праведного гнева. – Если ты дорожишь своим другом, когда он за тебя дерется – когда он дерзок и беспощаден, – то нужно дорожить им и тогда, когда он проявляет мягкость. Иначе твоя дружба ничего не стоит.

Бенджи откинулся спиной на кровать. Закрыл лицо руками.

– Прости, Рори.

Тот смотрел на неподвижную фигуру Мод, его темные глаза казались безжизненными.

– Ничего.

Время шло; я сидела в зале и думала о Мод. О Провидицах. О сне, после которого нет пробуждения.

Нетопырь рядом глазел в окно на Звенящий Лес.

– Весь мир – это лес, Бартоломью, и каждый в нем соткан из березовой коры. Слабой и тонкой, как бумага.

Он снова заплакал, и я заплакала вместе с ним.

– Ох, горгулья...

Раньше я считала его склонность печалиться и глубоко чувствовать пустой тратой сил. Неисправимым изъяном. Но теперь, день за днем сидя у постели Мод, глядя, как Бенджи глушит вино, а Рори замыкается в себе, сама не находя слов для гнетущего ощущения поражения, я начала понимать, что всегда заблуждалась насчет своего странного горгульи-нетопыря.

Печаль, подобно березовой коре, лишь кажется проявлением слабости. Но на деле...

Дерево выстоит.

На следующий день я сбежала по лестнице, шлепая босыми ногами по каменным ступеням. Нетопыря я нашла в большом зале, где он полировал доспехи.

– Она очнулась! – задыхаясь, выпалила я.

Мод сидела в постели, пила воду, бледная, дрожащая и вся в повязках, но главное – она пришла в себя. Я шагнула в комнату, она посмотрела на меня своими добрыми зелеными глазами, и я поняла, что, как бы ни страдала из-за смертей, лживых легенд, богов-обманщиков и погибших Провидиц, мое сердце способно разрываться и от счастья.

– Привет, Мод.

– Говорят, вы раздобыли колокольчик, – сказала она, подмигнув горгулье. – С четырьмя Вещими богами покончено, осталось два. – Веселость в ее голосе растаяла. – Знаю, Провидица, все пошло совсем не так, как ты рассчитывала, покидая Ашлин. Но, надеюсь, ты понимаешь, как важна для нас. Без тебя мы бы не справились.

– О... – Я провела ладонью по щеке. – Спасибо. Я так рада, что ты, ну, знаешь...

– Не дала дуба? – услужливо подсказал нетопырь.

Мод повернулась к Бенджи – тот стоял у окна.

– Нужно как-то ее вознаградить. Она не ведала страха.

Вид у Бенджи уже был куда лучше. Даже глаза не такие стеклянные. Пробуждение Мод вернуло его к жизни.

– Для тебя – что угодно, Мод.

– Я подумала – не посвятить ли ее в рыцари? Устроим церемонию. Прямо сегодня.

Я не знала, что сказать.

– Разве рыцари не приносят клятвы Вещим богам?

– Эту часть можно пропустить. – Мод сияла. – Конечно, ты не обязана. Но если тебе вдруг надоел устав Ашлина и все такое прочее, ты могла бы какое-то время придерживаться нашего.

Погнутся доспехи, сломается меч, но я не сверну с пути чести.

Я знала, о чем она говорит. Мод предлагала мне постоянную службу, ведь Провидиц больше не существовало. Дала понять, что нет нужды оставаться в одиночестве и что если я пожелаю, то обрету дом.

Глаза закололо от слез.

– Я же не знатного рода.

– Можно сделать исключение, – хором проговорили Рори и Мод, обменялись взглядами и улыбнулись мне.

Бенджи посмотрел на нас с Рори. Помолчал, а потом заявил:

– Шестая оказалась очень полезна нам как Провидица. Я бы не хотел менять ее ранг. У нее большое влияние, и когда я с ней, знать говорит со мной...

– Не будь болваном, – сказал Рори, – речь-то не о тебе.

– Разумеется, не обо мне. – Щеки Бенджи покраснели, голос посуровел. – Я король, и речь всегда не обо мне. Я же не ремесленник, рыцарь или Провидица, меня не за что уважать. Мой первый выход к людям – это поездки по селениям, где знать унижает меня во имя Вещих богов. Пусть я молод, пусть мой дед был еретиком, но такое обращение с сюзереном этим не объяснить. Словно титул лишь служит фоном для величия Ашлина. Меня заставляют преклонять колени, доказывая, что король – ничто перед лицом богов.

В комнате повисла тяжелая тишина. Рори подошел к Бенджи и встал рядом. Он, как часто бывало, слегка ссутулился, и они оказались одного роста, глаза в глаза.

– Возможно, сам этот строй был прогнившим изначально. Если Ашлин и Вещие боги всегда выставляли короля ничтожеством, что будет, если именно король всех их низложит?

Бенджи скривился, пытаясь сдержать слезы.

– Твой дед гордился бы тобой, Бенджи, – сказала Мод и, несмотря на повязки, попыталась выпрямиться. – Мы тоже гордимся.

Я кивнула в знак согласия, а нетопырь подался ко мне и прошептал на ухо:

– Если мальчишка хочет меня разжалобить, лучше б ему выдать историю попечальнее.

Я шикнула на него, и глаза короля обратились ко мне. Бенджи смотрел на меня. Со всей серьезностью смотрел. Я не могла знать, что на самом деле происходило у него в душе, но не сомневалась: планы на мир у него были обширные и ему не терпелось претворить их в жизнь.

– Если ты этого хочешь, Шестая, я, конечно, посвящу тебя в рыцари. Твоя верность бесценна, и я не посмею ею пренебречь.

Он обошел Рори и встал между нами.

– Только прошу, пойми. Мы еще не закончили. Каждый поверженный Вещий бог, каждая добытая каменная реликвия – это шаг к тому, чтобы вырвать королевство из пут грез, знамений и лживых преданий. Но если мне удастся забрать бразды власти в свои руки, если мы одолеем Вещих богов и Ашлин падет... нужно будет дать людям новую веру взамен старой. Вся эта мощь не может просто исчезнуть – ее требуется пустить по новому руслу.

Он взял меня за руку, затем повернулся к Мод и Рори.

– Вы обещаете остаться со мной, чтобы мне было под силу это вынести?

– Конечно, Бенджи, – сказала Мод. – Мы с тобой.

Рори кивнул, скользнув по мне взглядом.

– Мне всегда было важно разобраться с Вещими богами, – тихо сказала я. – Дальше мы сразимся с Безутешной Ткачихой, а потом... – мой голос стал увереннее, – с мотыльком. Когда я снова встречусь с матушкой, на мне будут доспехи, а не платье провидицы. – Я потянулась к Бенджи и взяла его за руку. – И король Бенедикт Кастор Третий рядом.

Он улыбнулся. По-мальчишески, смело.

– Тогда идем посвящать тебя в рыцари.

На закате мы с горгульей стояли у дверей библиотеки Петула-холла. Мод выбрала именно эту комнату для посвящения, потому что, по ее словам, в окна библиотеки падал самый красивый вечерний свет, а ей, мол, нравится, когда он ласково касается кожи. Больше никого из рыцарей не было, но я этому лишь обрадовалась. Не хотелось устраивать представление. Присутствовать должны только мы с горгульей, Мод, Бенджи, Рори и кузнец Виктор, который принес мне готовый комплект доспехов утром.

Они были так... прекрасны. Я даже не помнила названий всех деталей, однако нетопырь, неукоснительно исполнявший обязанности оруженосца, тараторил мне о них на ухо, пока облачал меня. Когда кольчуга, а затем и латы были застегнуты, я почувствовала себя огромной скалой. Крепкой и неприступной, но с горячим трепещущим сердцем внутри.

– Знаешь, Бартоломью, – сказал нетопырь прямо перед тем, как мы должны были войти к остальным в библиотеку. – Ничего страшного, если ты не захочешь становиться рыцарем.

Я обернулась к нему.

– С чего ты взял?

– Сам не знаю, зачем я так сказал, – пробормотал он. Я отдала ему на хранение свой молоток и резец. Он взвесил их в лапах, задумчиво хмурясь. – Просто тебя не спрашивали, хочешь ли ты стать Провидицей, но ты отдала все свои силы в дар Ашлину. Печально, если история повторится. – Его каменные глаза смотрели мне в лицо. – Но если ты хочешь... я не осуждаю. Легче присягнуть на верность чужому делу, чем остаться с пустотой внутри и не знать, кто ты без него.

А потом он, напевая себе под нос, шагнул вперед и распахнул двери библиотеки.

Бенджи, Мод и Рори стояли у западных окон, их окутывал свет закатного неба. Мод из-за своих повязок не надела доспехи, но Рори с Бенджи были в полном облачении, и сталь сверкала в догорающих лучах дня.

Они смотрели, как я вхожу в библиотеку, воздавая должное этому торжественному моменту. Мое лицо согрел взгляд Рори, я уставилась ему в глаза, внезапно и яростно возжелав, чтобы он понял: я тоже смотрю на него в ответ.

Чтобы нам не мешал мой покров.

Мы с горгульей встали перед рыцарями и королем, и свет обласкал наши лица так, как никогда не ласкал у родника в Ашлине. Король снял с пояса меч. Кашлянул.

– Я – король Бенедикт Кастор Третий, – поначалу тихо заговорил он, однако потом я ему улыбнулась, и Бенджи возвысил голос, который разнесся по библиотеке, словно мы стояли в огромном зале, полном свидетелей. – Для меня большая честь даровать титул рыцаря за деяния, совершенные с храбростью, мудростью и великодушием...

– Сибил, – сказала я. – Меня зовут Сибил Деллинг.

Бенджи распахнул глаза, а улыбка Мод озарила комнату. Рори ласково посмотрел на меня, нетопырь сначала зааплодировал, а затем принялся всхлипывать.

– Ура, Бартоломью! Ура.

Король заговорил не сразу.

– Что ж... Сибил Деллинг – принимаешь ли ты рыцарское звание?

– Принимаю.

– Преклони колено.

Я повиновалась.

– Добродетели рыцарства – это любовь, вера и умение сражаться. Но поскольку рыцарей здесь нет, я не стану требовать от тебя той же клятвы верности, что давали мы трое. Не станем мы и упоминать Вещих богов. Никакого самоуничижения. Вместо этого я возложу на тебя бремя ответственности, каковое подобает нести доблестным сынам и дочерям Королевства Каменного Родника, и ты ответишь, согласна ли принять его. – Он уже не казался столь юным, спина Бенджи выпрямилась, голос звучал тверже. – Тебе это по душе?

– Да.

Мод, которая стояла с ним рядом, расплылась в улыбке. Интересно, на многих ли церемониях она присутствовала? Сколько раз с самого детства наблюдала посвящение в рыцари? И все же я поняла по счастливым морщинкам у ее глаз, что мое посвящение было для нее особенным.

– Клянешься ли ты защищать слабых и беззащитных и всех, кто взывает о помощи? – спросил Бенджи.

– Клянусь.

– Клянешься ли ты быть свидетелем, учеником и гостем для народов королевства, клянешься ли хранить мир в его поселениях?

– Клянусь.

– Клянешься ли ты отвергать корысть и служить не за плату, а по зову долга и милосердия, думая лишь о благе королевства?

– Клянусь.

– Клянешься ли ты в верности короне? Клянешься ли быть моим верным рыцарем – и также моей Провидицей?

Я запнулась. Мой покров был куда легче доспехов. Но я ощущала на себе его бремя.

– Что есть Провидица, когда богов и святынь больше нет?

– Ты можешь не принимать титул, если он тебе не подходит, – тихо проговорил Рори. – Ты не обязана делать то, чего сама не желаешь.

Взгляд короля метнулся к нему.

– Нет, должна. В этом-то и весь смысл. Поклясться мне – значит, поклясться не препятствовать моим желаниям, моим устремлениям, моему королевскому праву. Если она клянется быть моим рыцарем, она клянется в преданности. Слушаться моей воли, так же, как ты и Мод. – Он посмотрел на меня, затем снова на Рори. – Так обстоят дела?

– Так, – отрезал Рори. – Мы поклялись в верности, но не в бездумном повиновении. Она здесь не для того, чтобы совсем отказаться от своей свободы, Бенедикт. Матушка не владела Провидицами, Вещие боги не владеют Траумом, и ты не владеешь Королевством Каменного родника, равно как и рыцарями, лишь оттого, что те произнесли пару слов на церемонии.

– Это не... – Бенджи покраснел. – Ты никогда не понимал, насколько важны благородные обеты добродетели.

Рори приобрел донельзя невозмутимый вид.

– Потому что я ни благороден, ни добродетелен?

Мод потерла лоб, словно глядя на ссору двух братьев из-за игрушки.

– Сейчас не время и не место.

– Эти доспехи сидят на мне лучше, чем когда-либо сидело облачение Провидицы, – неожиданно сказала я. – Для меня честь носить их. – Я подняла руку. Коснулась своего покрова. – Но я уже клялась Ашлину, клялась Вещим богам, клялась своим сестрам, которых больше нет на свете. – Я протяжно вздохнула. – Наверное, мне пора перестать раздавать обещания, иначе скоро от меня совсем ничего не останется, король Кастор.

– Отличный ответ, Бартоломью, – одобрил нетопырь.

Щеки короля все еще пылали. Он отвернулся от Рори.

– Ладно. – Бенджи опустил короткий меч на мое левое плечо, затем на правое. – Сибил Деллинг, погнутся доспехи, сломается меч, но ты не свернешь с пути чести. – Он всмотрелся в мой покров, выискивая мои глаза.

Но не нашел.

– Добро пожаловать в стан моих рыцарей.

Луна уже взошла высоко, нетопырь похрапывал, Мод тоже погрузилась в сон под действием успокоительных трав, а я никак не находила покоя. Так и не сняв доспехи, я бродила по Петула-холлу. Хотела заглянуть к Бенджи, но ноги мои пронесли меня мимо его двери.

Они сами отвели меня туда, куда было нужно.

Я остановилась у двери, из-под которой не выглядывала манящая полоска света. И все же я трижды постучала.

Никто не ответил.

Я прижалась лбом к старому дереву.

– Миндашес?

Снова тишина.

Может, он спал. Я уже чуть было не пошла обратно...

– Сибил.

Я выдохнула прямо в дверь. Сжала холодную железную ручку.

Повернула ее.

Рори сидел на длинной кровати, на столе поодаль тускло горела свеча. Он уже снял доспехи – на нем были лишь светлая рубаха и штаны. Он облокотился о колени, свободно опустив руки, и сжал пальцы, стоило мне шагнуть в комнату.

– С тобой все хорошо? – Я закрыла дверь. – Просто хотела...

Он молчал.

– Просто хотела тебя увидеть.

У него дернулся кадык. Затем Рори произнес:

– Подойди сюда.

Свеча озарила мое лицо, на пол легла длинная тень от моей фигуры. Я шагнула к нему и шла до тех пор, пока идти уже стало некуда – пока носки моих латных сапог не уперлись в босые ступни Рори. Медленно моя рука опустилась на черные волосы, пальцы запутались в шелковистых прядях.

Он поднял голову и прохрипел:

– Ты все еще в доспехах.

– Я не дала горгулье их снять.

– Почему?

– В них я чувствую себя сильнее.

Рори не отрывал от меня взгляда. Я думала, он вот-вот примется разглагольствовать о самопожертвовании или силе духа – о невыносимой тяжести бытия.

Однако он просто поднялся на ноги. Потянулся к моему лицу, обхватил щеки ладонями, и в этом прикосновении была немая мольба.

– То, что происходит в соборе Ашлина, – не твоя вина. Вещие боги и все ужасы, которые они творили, – не твоя вина. Погибшие Провидицы – прошлых лет и нынешние – не твоя вина. Тебе не за что себя корить, не за что искупать вину, не нужны обеты, которые тебя свяжут, не требуется доказывать свою силу. – Он успокаивающе провел рукой по моим волосам, словно пытаясь сбросить с меня боль отчаяния. – Особенно мне.

Мое тело всегда было сильным – и этой силы всегда хватало. Но душа моя оказалась соткана из хрупкой материи. Как береста, мой покров или крылья мотылька. Рори коснулся губами моего лба, поцеловал его с невыносимой нежностью, говоря со мной на безмолвном языке боли и утешения, и моя хрупкая маленькая душа окрепла.

– Они тяжелые, – прошептала я. – Мои доспехи.

– Знаю. – Он отступил на шаг, взгляд его лег на мои губы. – Дай я помогу тебе.

Он начал с наплечников.

Застежки расстегнулись – он избавил мои плечи от бремени стальных пластин. Дальше Рори убрал наручи.

Затем настал черед нагрудника. Когда и тот присоединился к груде доспехов на полу, Рори опустился на колени и принялся расстегивать застежки у меня на бедрах – набедренники, наколенники. С грохотом на пол упали поножи и остались только сложно соединенные меж собой пластины поверх сапог – сабатоны.

Рори отбросил их прочь, а потом снял и сапоги. Стоя передо мной на коленях, он посмотрел на меня снизу вверх – тем же взглядом, какой я бросила на него во время церемонии посвящения. Только теперь между нами не оказалось ритуального меча, и Рори был так же уязвим, как и я.

Наконец окончательно избавив меня от брони, Рори поднялся на ноги.

– Сядь на кровать.

Мои икры коснулись тюфяка. Я села, Рори посмотрел на меня исподлобья.

– Подними руки.

Он взялся за мою кольчугу, потянул, и железная сетка зашелестела. Медленно поползла вверх. Когда он ее наконец снял и бросил на пол, мы оба уже тяжело дышали.

Мои доспехи, точно поверженный враг, лежали у наших ног. Я вдруг почувствовала себя невесомой – как в Ярых Пиках, когда окунулась в бурлящие воды горячего источника.

Я поднялась на ноги.

– Снимай всё.

Рори скользнул взглядом по пуговицам моей стеганой рубахи; он нахмурился, ища еще какую-то часть брони, но ничего больше не осталось. Я взяла его за руку и провела ею по своему телу. По животу, по ребрам, вверх по шее и к щеке, пока жесткие, загрубевшие пальцы не коснулись моего покрова.

– И это тоже, – прошептала я.

Рори словно окаменел, настороженно замер всем телом.

– Сибил.

– Я буду носить его при всех, как того желает Бенджи. Чтобы доказать: я могущественная. Бесподобная. Грозная. Только...

Он не шевелился. Ждал, пока я договорю.

– Только, кажется, все это для меня уже не важно. – Я шагнула ближе, наши лица оказались совсем рядом. – Пожалуйста, Рори. Сними его. Я хочу, чтобы кто-то меня увидел. – Я прошептала это прямо у его губ. – И хочу, чтобы это был ты.

Рори дотронулся до меня медленно. Бережно. Завел указательный палец под покров, коснувшись скулы, огладил нежную линию ресниц.

Мы оба с трепетом выдохнули.

Я потянула его руку дальше, за ухо, к узлу на затылке. Рори распутывал узел, все это время не отрывая взгляда от моего лица. От тусклого огонька свечи на его собственное лицо ложились тени, отчего темные глаза казались двумя лужицами чернил. Взгляд скользнул по моим щекам, носу.

По моим губам – раз, другой...

Узел ослаб. Я инстинктивно дернулась к нему, прижав покров к щеке, чтобы тот не упал.

Рори замер.

– Ты можешь передумать.

Я опустила руку.

– Я не передумала.

Рори приоткрыл губы, но ничего не сказал. Его пальцы снова принялись за узел. Тот все слабел, слабел...

И наконец покров тоже полетел вниз, на груду доспехов.

Я не следила за его падением. Я по-прежнему вглядывалась в темные глаза Рори.

Он ахнул. Невыносимо долгий миг я ничего не могла понять по его лицу, разгадать взгляд.

– Что?

– Я просто... – Он задышал чаще. – Кажется, у меня нет слов.

– Я настолько безобразна?

Его палец коснулся моего подбородка и приподнял. Для меня Рори был просто безупречен. Покров никогда не мешал мне разглядеть его красоту, так что я не удивилась, увидев Родрика Миндашеса вблизи. Он был самим совершенством.

Но дело было не в этом. Я ни разу не видела у него такого выражения лица. В его взгляде светилось изумление, словно, увидев мои глаза впервые, он и сам стал другим.

Очень отчетливо, будто моля каждую частицу моего существа ему поверить, он сказал:

– Ты самая прекрасная женщина, которую я видел, Сибил Деллинг.

В воздухе витал его запах. Мускус, праздноцвет и терпкий аромат пота. Я слишком быстро вдохнула – наполнила им рот и легкие, – но этого было мало.

Во взгляде Рори вспыхнула тьма. Никто больше не преклонял колени, не прятался за броней. Мы стояли почти на равных, глаза в глаза, безупречное равновесие, он – нагой в своем изумлении, я – в своей беззащитности, и оба сгорали от желания.

– Не говори мне, какие они. – Я приподнялась на цыпочки. Втянула носом дрожащее дыхание, смешав его со своим. – Вообще ничего не говори.

Рори провел большим пальцем по моим губам.

– Я сделаю все, что ты ни попросишь.

И наконец его губы коснулись моих.

Глава двадцать пятая

Дать себе волю

Он медлил несколько мгновений. Опьяняющих мгновений, когда я была уверена, что я – повелительница Родрика Миндашеса. Но едва наши губы слились в поцелуе, как из горла Рори вырвался стон – низкий, мучительный. Его пальцы схватили мою рубаху, вцепились в ткань, потянули ее на себя, и я прильнула к нему всем телом. От Рори исходил такой жар, словно он был солнцем. Захотелось коснуться губами его живота – проверить, не обожжет ли. Но пока я была увлечена его губами. Водила по ним своими. Пробовала на вкус.

Языки сплетались в танце.

Какие звуки он издавал – о боги. Я прикусила его нижнюю губу, и рваное дыхание перешло в хриплый стон. Я исступленно целовала Рори, цеплялась за его волосы, прижималась к нему; единственной преградой нам служила лишь тонкая ткань нашей одежды.

От нее следовало избавиться.

Я забросила ногу ему на бедро и удивленно застонала, с наслаждением ощутив нечто твердое. Тут Рори, кажется, пришел в себя, вспомнил о своих руках и вернулся в настоящее.

Мне вдруг стало совершенно ясно: сколько раз я укладывала его на спину, столько же раз он отчаянно и сам хотел проделать со мной то же.

Рори подхватил меня под бедра, вдавив пальцы в плоть, словно пытался впечатать их туда навеки. Прервал поцелуй, посмотрел мне в глаза – усмехнулся, – а затем поднял, будто я весила не больше перышка. Понес назад.

И швырнул к себе на кровать.

От толчка тусклая свеча замерцала и погасла, лишь струйка дыма потянулась вверх. Теперь комнату освещал один тонкий месяц, застывший в окне.

Моя рубаха задралась до ребер. Я запустила руку под нее, зацепила пояс штанов.

И стянула их, оставшись обнаженной ниже талии.

Рори стоял у края кровати и смотрел на меня так, будто я застала его врасплох. Он прикрыл веки, а я, увидев столь откровенное желание, еще больше осмелела. Глядя ему в глаза, я приподнялась на локтях.

Потянулась к застежкам своей рубахи.

И расстегнула их одну за другой.

Еще никто не видел меня совершенно нагой. Ни Провидицы, ни матушка – даже в грезах я была одета. Я всегда, будто щитом, отгораживалась своей обезличенностью, своим покровом.

За одним-единственным исключением. Когда мне привиделся Мотылек.

Рори поступил так, как я просила. Он не произнес ни слова – в комнате стояла тишина, слышалось только наше тяжелое дыхание. Когда рубаха спа́ла и он увидел меня полностью обнаженной, я ощутила это всем телом. Глаза его, обсидианово-черные, полные благоговения, скользнули по мне. Воздух стал горячим, плотным.

– Твой черед.

Рори схватил шнуровку туники и одним рывком распустил ее. Стянул с себя одежду, играя мускулами, и я жадно впилась в него взглядом. Скользнула им по шее, по рельефу живота, ниже пупка...

Вниз по темной дорожке волос, что убегала за пояс штанов.

Он выглядел так же, как в ночь нашей первой встречи. Полуобнаженный. Весь в поту и безбожно прекрасный. Только теперь презрение в глазах рыцаря сменилось вожделением.

Я прикусила губу. Кивнула на его штаны.

– Их тоже.

Рори завел большой палец за пояс, не отрывая от меня взгляда. Усмехнулся.

И убрал руку.

– Дразнишь?

Он пожал плечами.

– Как-то не по-рыцарски с твоей стороны.

Рори прикрыл веки.

– Хм. – Я приподнялась, опершись на ладони. – А если я сниму их сама? – Я подобрала под себя ноги. Выпрямилась. Встала на колени.

Он замер всем телом. Издал совершенно нечестивый звук. Я потянулась к его брюкам...

Все произошло мгновенно. Только что я стояла на коленях, и вот уже руки Рори скользнули мне под мышки – он поднял меня... И снова уложил на спину.

Навис надо мной, единожды нарушив свое обещание молчать.

– Сначала займемся тобой, – прохрипел он мне на ухо, а затем вдавил меня в подушки яростным поцелуем. И я подумала: наверное, я самая глупая женщина на свете, раз столько времени спорила с ним, а ведь могла бы целоваться.

Рори явно нравилось целоваться. И это было заметно. Он обхватил ладонью мое лицо, надавив кончиками пальцев на щеки, чтобы я вытянула губы. Его поцелуи были влажными, благоговейными, а я... Я задыхалась. Хотела проглотить собственные жадные стоны, однако Рори, похоже, понял, что я отказываю себе – и ему, – поскольку переместился с моих губ на подбородок, словно хотел смягчить его поцелуями.

Он приласкал мою шею, скользнул губами по больному месту, по следам укусов, которые оставил Рьяный Гребец. Им он уделил особенное внимание. Словно влажные губы Рори, его язык могли сгладить отметины от жестокости, причиненной Вещим богом. Словно он желал не просто уничтожить Вещих богов, а очистить меня от них.

Да. Рори любил целоваться.

А может, он любил целовать меня.

Он прижался ко мне лбом, коснулся губами грудей. Целовал их и вздыхал.

Я приподняла бедра. Потерлась об него. Услышала прерывистое дыхание. Повторила раз, другой, представляя, что мы – рыцари, сражающиеся на тренировочной площадке. Что мы, обливаясь потом, деремся и со стонами вдавливаем друг друга в землю.

– Миндашес.

Я почувствовала, как он растянул губы в улыбке, прижимаясь ими к моей груди. Поцеловал ее. Легко прикусил.

– Если ты сейчас же не займешься делом, я закричу, – сдавленно проговорила я.

Он приподнялся. Окинул меня взглядом. Волосы беспорядочными прядями падали ему на лоб. А его губы... его губы припухли. Даже в тусклом свете я видела, как яростно бьется жилка у Рори на шее. Слышала рваное, хриплое дыхание.

Он длил мои муки – и вид у него был почти довольный.

И я осознала...

– В Шехте. – Я нащупала его плечи и притянула к себе. – Как раз перед тем, как ты снял с меня мерки для доспехов. Когда ты дрался на дворе, такой грязный и необузданный. – Я обвила его талию ногами. Коснулась губами бешено бьющейся жилки у него на шее. – Ты выглядел таким... порочным. – Я втянула в рот его кожу. Вонзила в нее зубы. Почти исступленно проговорила: – Я думала, умру, если не сумею тебя заполучить.

Рори мучительно простонал. Придерживая меня за шею, посадил к себе на колени. Я оседлала его, обхватив ногами бедра. Мы смотрели друг другу в глаза, и целый миг вообще не шевелились, лишь дышали. Без своего покрова я была беззащитна, расколота под его взглядом, словно камень под молотом. Рори крепко держал меня, одной рукой сжимая затылок, а другой медленно, благоговейно лаская спину.

Все это время он пристально взирал на меня. Всматривался в мои глаза так же трепетно, как касался моего тела.

И это... выбило краеугольный камень моей защитной стены.

– Беру свои слова назад. – Я запустила пальцы ему в волосы. – Скажи что-нибудь. Что угодно.

Но подходило лишь одно.

Рори поцеловал меня так, что никакая легенда не сумела бы передать.

– Сибил.

Он стиснул мое тело, пальцы запутались в моих волосах и спустились ниже, на ягодицы.

– О чем бы ты ни вздыхала той ночью у себя в комнате после горячего источника... я тоже думал. Думал об этом тысячу раз. – Он сжал мой зад. – Думал о твоих бедрах. Думал, как касался их, когда снимал мерки для доспехов. О том, каково было бы притронуться губами к местечку между ними. – Он убрал руку и внезапно отвесил мне шлепок, отчего мы оба застонали. – Думал о твоем голосе. Не мог заснуть, вспоминая его. Гадая, каково будет довести тебя до пика наслаждения. – Мускулы у него на шее напряглись. – Вот такие нерыцарские мысли бродили в моей голове.

Я задыхалась, и он тоже.

– Можешь топтать меня, Сибил Деллинг. Швырять меня оземь, пока я не обращусь в прах. Не знаю, как это назвать, но я хочу этого. Я хочу тебя.

Я потерлась об него своим нагим телом. Смотрела, как он едва не слепнет от желания.

– Так возьми же меня.

Дальше Рори медлить не стал. Он отпустил мой зад. Просунул руку меж нашими дрожащими телами и прижал палец к моему лону.

Я ахнула прямо ему в губы, и он, не отрываясь, втянул в себя этот стон.

Я посмотрела на его поблескивающую от влаги руку между моими ногами. Наблюдала, ощущала, как он скользит в меня одним, а потом и двумя пальцами. Увидев, насколько мне не терпится, Рори зарычал, глядя в мои глаза и дожидаясь, как всегда, позволения. Я кивнула, и он погладил пальцами чувствительное место. Обвел кругом. Резко толкнул, а потом невероятно медленно скользнул обратно.

Теперь я стала колокольчиком, а он звонил в меня. Вновь, вновь и вновь.

Больше не осталось богов, к которым можно было воззвать. Но... О. Мои. Боги... Комната трещала по швам. Кровать, окно – и даже луна в нем. Все вокруг трещало по швам.

Я вскрикнула. Обхватила ладонями лицо Рори.

– Давай вместе.

Он немного подался назад. Сначала растопил меня, как медленно тающий воск, а теперь заторопился. Спустил штаны, а я с невероятным наслаждением стянула их с его ног, коснулась волосков на бедрах, ногах, коснулась его члена.

Рори с шипением выдохнул. Снова посадил меня к себе на колени. Толкнулся в мое лоно.

Зрачки у него стали огромными.

– Скажи мне «да». Сейчас же.

Никакая молитва, никакое богохульство не могли сравниться с этим отчаянным стоном.

– Да.

Он потянул меня на себя, и еще, и еще.

Я громко застонала, и он жестче схватил меня за шею. Мы прижались друг к другу. Плоть к плоти. Сердце к сердцу. Глаза в глаза.

Я позабыла все. Забыла высокие холмы и ученые города, островерхие пики, диковинные леса и всех, кто в них обитал. Остались лишь наполненность и мучительное наслаждение, и взгляд Рори, пока он двигался во мне. Нежные настойчивые пальцы между нашими телами, которые описывали круги, ласкали...

Что-то назревало внутри. Набирало силу. Каждый раз, когда Рори прижимался ко мне, я это чувствовала.

Мы двигались медленно. Расточительно медленно.

Я едва дышала.

Вдруг меня охватила неуверенность.

– Если я не смогу... если ничего не получится...

– Тебе не нужно стараться. – Глаза Рори туманились. Он убрал руку, которой ласкал меня. Прижал большой палец к моей нижней губе, к краю зубов – к языку, как когда-то в Ашлине. Я так же касалась его в Лесу. На этот раз крови не было. Лишь слабый аромат пота и вкус нашего желания.

– Это не ритуал и не церемония, – выдавил он. – Это просто мы с тобой, Сибил. – Ему не нравилось отрываться от моих губ. Свою речь он перемежал поцелуями на каждом слове. – Я просто хочу, чтобы тебе было хорошо.

И я будто расцвела, тело стало легким и тяжелым одновременно. Губы разомкнулись, грудь вздымалась, сердце распирало, тело сжималось, а потом кровь вскипела и словно воспламенилась. Все было точно как в грезах. Я падала. Падала.

– Рори... – Что-то подвернулось мне, его плечо или губы – и я впилась в плоть зубами. Уцепилась за него. – Рори!

Я дала себе волю. Как будто внутри развязался последний узел, и меня понесло, подхватило и закрутило освобождающим смерчем.

– Твою ж... – Рори усилил натиск. Ускорил движения. Застонал, вытянув из комнаты, из меня весь воздух.

Он потерял контроль. Сжал мои ягодицы еще крепче. Выкрикнул мое имя, необузданно двигаясь во мне.

Он выскользнул из меня как раз вовремя. Прижал всем телом к постели. Излился на мой живот, мои груди.

Рори тяжело дышал, а я вторила ему, будто эхо в соборе. Наши взгляды встретились, он улыбнулся и упал рядом со мной на бок. Вытер меня своей туникой и притянул к себе. Одну руку запустил мне в волосы, другой лениво провел по ягодицам. И пока кровь успокаивалась, веки тяжелели, а дыхание выравнивалось, я думала...

Может, счастье – не просто сказка.

Я проснулась с отяжелевшим, будто налитым свинцом, телом; тощий серп луны еще висел в небе. Я не помнила, как уснула, – лишь тепло тела Рори, который прижимался ко мне. Его грудь, вздымающуюся и опускающуюся. Запах его кожи.

Я села.

Кровать и тюфяк словно лишились тепла – как в ту ночь, когда исчезла Первая. Рори ушел. В комнате билось только одно сердце – мое.

– Рори?

Тишина.

Внезапно я замерзла. Потянулась к краю тюфяка, нашла свой покров. На ощупь тот был более жестким, чем я помнила. Я развернула ткань.

Удивительно: отчего нечто столь легкое, столь тонкое имеет надо мной такую власть?

Комнату Рори увидеть как следует я еще не успела, поскольку ни разу не оторвала взгляд от ее хозяина. Но теперь его здесь не было, и я наконец осмотрелась. Неудивительно, что в Ашлине Рори потерял дар речи, когда я сообщила ему, мол, мне нечего взять с собой, – его-то берлога оказалась набита всевозможными предметами.

Будь спальня Рори кораблем – пошла бы ко дну под тяжестью такого груза. Полки тесно заставлены. Повсюду запахи кожи и праздноцвета. Шерсти. Пергамента. Везде книги и глиняные вазы, полные свернутых листов бумаги, перья с обломанными кончиками. Одежда – похоже, из всех пяти поселений Траума. Большие корзины с пряжей, а те, что поменьше, – с ворохом золотых и латунных безделушек.

В этом хаосе не прослеживалось никакого порядка, это было просто бессмысленное изобилие.

Взгляд привлек предмет на угловом столике. Зеркало – прекрасной работы, в серебряной оправе. Я подошла к нему, сжала пальцами холодную ручку.

Я подняла его медленно, путь к собственному отражению давался мне с трудом. И увидела свое лицо без покрова. Бледную кожу и раскрасневшиеся, распухшие губы. Серебристые брови и волосы – растрепанные. Слегка кривой нос.

Глаза.

Я чуть не задохнулась. Среди всех лживых слов, что изрекала матушка в Ашлине, среди ее измышлений о знамениях и богах таилась правда. Утонув в роднике у алтаря, я изменилась навеки. Глаза, в которые я смотрела, не принадлежали молодой женщине. Они вообще не принадлежали человеку.

Они были бледными. Белыми. Без радужки и зрачка, словно у статуи. Целиком высеченными из камня.

Прямо как у Вещих богов.

Я швырнула зеркало на стол и наощупь стала искать покров.

Дверь в комнату открылась.

На пороге стоял Рори в небрежно натянутых штанах, в руках он держал поднос, там громоздились питье в кувшине, хлеб и ягоды.

Я замерла, и Рори тоже.

– У тебя такой вид, будто ты только что меня обокрала. – Его взгляд скользнул по моему обнаженному телу, и я услышала, как у него перехватило дыхание. Но затем он посмотрел на покров у меня в руке, на зеркало, которое все еще покачивалось на столе. Не поворачиваясь к двери, Рори пинком ее захлопнул. – Что случилось?

Я похожа на чудовище.

Я стиснула покров. Покосилась на книжные полки и дрожащим голосом сказала:

– Какая у тебя... впечатляющая коллекция, чего только нет.

Рори промолчал, плечи его напряглись.

– Откуда все это?

Он ответил не сразу.

– У меня никогда ничего не было, – сказал он. – Ни в Воспитательном доме, ни на Ярмарке Коулсона. Ловкий Разбойник... Он забавлялся за мой счет: мы жили в роскошном замке Лурихт, а я был лишен самого необходимого. – Рори коснулся трех золотых колец у себя в ухе. – Их дал мне дед Бенджи. Первое, что по-настоящему стало моим. Но даже когда я вырвался из лап Разбойника и стал оруженосцем Мод, внутри у меня по-прежнему зияла пустота, так что я старался заполнить ее вещами. Дурная привычка, знаю.

У меня скрутило живот, когда я поняла, что молчал он, поскольку стыдился себя. Рори решил, будто я смотрю на него свысока.

– Я думал, Мод побьет меня или, на худой конец, выгонит, когда узнает, что я вор. Вместо этого она облачила меня в доспехи. Сказала, что пальцы не так уж и проворны, когда на них латные перчатки. – Голос Рори стал тише. – Она заботилась обо мне. Даже использовала авторитет своей семьи, чтобы меня посвятили в рыцари. – Он кивнул в сторону полок. – За это я заплатил. Или заменил чем-то равным по цене. Потребовалось время, от привычки трудно избавиться, но я возвращался и платил...

– Мне все равно, что ты воровал, Рори.

Линия его плеч заметно расслабилась, но взгляд еще оставался напряженным.

– Тогда почему ты смотришь на меня по-другому?

– Как ты мог назвать меня прекрасной? – не в силах даже шептать, прохрипела я. – Мои глаза... Я такая же, как они.

Рори не сразу понял. А когда понял, на лице у него отразилась странная смесь облегчения и тревоги.

– Это все вода из Ашлина, – объяснил он. – Ты глотала ее годами.

Я не хотела смотреть на него.

– Я догадывалась, что они ужасны. Что они могут быть каменными. Что грезы и родник изменили во мне самое важное. Когда Рьяный Гребец сбил с меня шлем и посмотрел мне в глаза, он остолбенел, словно не поверил увиденному. – У меня было тяжело на сердце. – Наверное, он и представить не мог, что, за исключением покрова, Провидица и Вещий бог не так уж и отличаются.

Кадык дернулся на шее Рори, и он заговорил тверже, словно хотел укрепить меня своей уверенностью.

– Ты ни капли на них не похожа, Сибил.

– Я должна была выяснить. Я никогда ясно не увижу себя, если буду смотреть сквозь покров Ашлина. Ты заглянул мне в глаза и ушел, вот я и решила, что ты передумал. Что ты сожалеешь о случившемся или я тебе омерзительна.

Рори оказался рядом в мгновение ока. С грохотом швырнул поднос на стол, отнял у меня покров и бросил на пол. Впился мне в губы поцелуем. Крепко.

– Тебе не нравится, когда я веду себя как благородный рыцарь, – сказал он прямо у моих губ. – Но и когда как негодяй – тоже не нравится.

Я удивленно хмыкнула и кивнула в сторону измятой постели.

– Есть доказательства обратного.

Он усмехнулся, касаясь губами моей кожи, затем отстранился и посмотрел мне в глаза.

– Ты прекрасна, Сибил Деллинг. Невероятно красива. Ты сильная, умная и благородная. – Он сжал мне затылок, я подумала: ему нравится касаться меня там, потому что так он может направлять мой взгляд. – Но, кажется, больше всего я люблю, когда ты ошибаешься.

Я покачала головой. Попыталась изобразить презрение, но притвориться не вышло – на губах уже играла слабая улыбка.

– Я ходил за едой. – Еще один поцелуй, на этот раз в щеку. – Я ни капли не передумал. – Еще один, в шею. – Мои чувства к тебе настолько далеки от отвращения или сожаления, что я в них просто тону.

Рори взял меня за руку. Прижал мои пальцы к своим губам.

– Не уходи. – Луна светила на нас, всего лишь молодого мужчину и молодую женщину, что стояли рядом, объединенные почти священной близостью, которая не имела ничего общего со знамениями, собором Ашлина или Вещими богами. – Я хочу не отрывать от тебя взгляда, – прошептал он мне в костяшки пальцев, – всю ночь.

– А как же обеты? – Мое сердце бешено колотилось. – В рыцарском ордене подобное недопустимо. Ты сам говорил.

– Никогда я не говорил такого вздора.

Я дернула его за волосы.

Рори склонился ко мне с улыбкой.

– Это же не клятва. Просто глупое правило. Наплюй на правила, Сибил. – Он чуть прикрыл веки. – На меня наплюй и на правила тоже.

Мы забывались друг в друге до самого утра.

Мы забыли своих богов, свои доспехи и даже собственные имена. Мы отдавали себя друг другу, полностью и без остатка растворяясь в своем желании. Полностью, без остатка...

Пропали.

Глава двадцать шестая

Домой, в прошлое, уже не вернешься

Показывать всему миру свои каменные глаза мне не хотелось. Пока. Я надела покров и доспехи, и мы отправились из Звенящего Леса в пятое, и последнее, поселение – к Утесам Беллидина, где обитала Безутешная Ткачиха со своим волшебным грузи́лом.

Не все рыцари поехали с нами. Некоторые остались, чтобы помочь жителям Леса восстановить священную низину после нападения спрайтов. Решено было очистить лес от крови и останков би́рке, а в честь Хелены Айхель возвести памятник.

Бенджи заплатил за это восемьдесят золотых монет из собственного кармана.

– Очень правильно с его стороны, – сказала я перебинтованной Мод, усаживая ее в повозку.

Позади меня кто-то тихо хмыкнул.

Там стоял Хамельн, который надевал снаряжение на лошадь.

Я подошла к нему.

– Что смешного?

– Ничего. Просто... – Он улыбнулся, словно делился шуткой, в которую я не была посвящена. – Бенедикт родом с Ярмарки Коулсона. Он принимает их завет близко к сердцу. «Есть лишь один бог для людей – это монета».

Хамельн передал вожжи вознице и отправился искать собственную лошадь.

Попрощаться с нами вышел народ Леса, многие сняли капюшоны и прижали топоры к груди в знак признательности, провожая взглядом Мод. Они, приоткрыв рты, смотрели на нее с обожанием и благоговением, бормотали вслед повозке «убийца спрайтов», и голоса их эхом разносились между деревьями, пока мы выезжали из Звенящего Леса.

Мод все еще беспокоили раны. Именно поэтому она предпочла ехать в повозке, а не верхом. Утро сменилось днем, повозка мерно покачивалась, ветер шелестел в ветвях, а нетопырь фальшиво напевал вполголоса – что могло бы убаюкать Мод, но она не находила себе места, все пыталась устроиться поудобнее, ерзая и морщась.

– Как ты? – спросила я.

– Честно? – Она смотрела на деревья, пальцы здоровой руки лениво поглаживали топор. – Чувствую себя полной дурой.

– Ты поправишься, Мод. Исцелишься и снова будешь хоть куда, а чувство беспомощности пройдет...

Она подняла руку, останавливая меня.

– Если бы я стремилась всегда быть на высоте, – она кивнула на свои повязки, – легко возненавидела бы себя, когда это было бы не под силу. Но я не испытываю к себе ненависти. Тот, кому важна лишь польза, которую ты приносишь, на самом деле тебя не ценит.

Мне стало совестно.

– Тогда почему ты чувствуешь себя глупо?

Она вздохнула.

– Потому что моя мать убивала спрайтов, и ее мать – тоже, и обе были благородными женщинами. Мы растем, прислушиваясь к своим наставникам в поисках правды и верного пути, думая, что у них есть все ответы, что они уже разгадали все знаки жизни. Но это не так. Ни у кого их нет.

Мод отвела взгляд.

– Взять Бенджи: он отчаянно пытается достичь того, что не удалось деду. Или тебя: ты изо всех сил стараешься распутать нагромождения лжи, которой вас оплела матушка. А я – охотница, убийца, как и все женщины рода Бауэр, но мне следовало больше вглядываться в себя, а не смотреть на них. – На глазах у нее выступили слезы. – Я всегда ненавидела убивать спрайтов. Эти существа просто пытаются выжить, как и все мы. Возможно, я поняла это лишь тогда, когда убила Верную Лесничую и наконец ощутила, каков вкус оправданного убийства. Но я продолжала уничтожать спрайтов. Наверняка уничтожила бы и сейчас, появись кто из них на дороге. – Дневной свет, пробиваясь сквозь листву, раскрашивал слезы Мод золотом. – Трудно разглядеть, кто ты есть, когда живешь только чужими ожиданиями.

Я коснулась своего покрова. Если бы я не боялась потревожить раны Мод, положила бы голову к ней на колени и подставила лицо под ее слезы – вдруг они смыли бы то, что не под силу никакой родниковой воде?

– Я ненавидела грезы, – сказала я. – Ненавидела настолько, что решила стать лучшей Провидицей, чтобы никто никогда об этом не догадался.

Мод посмотрела на меня.

– Зачем мы делаем это с собой?

– Ответ довольно прост. – Нетопырь отмахивался от березовых ветвей, которые лезли в повозку, когда мы проезжали мимо. – Если ты сделал хорошее дело, но из дурных побуждений, тебя не похвалят. Сделал плохое из благих побуждений – похвалят все, хотя добро и зло зависят лишь от обстоятельств, в которых ты оказался. Пусть никто не говорит, что жаждет признания, похвалы или любви, мы все об этом мечтаем. Все хотим быть особенными.

– Очень проницательно, горгулья. – Мод положила свою уцелевшую руку ему на плечо. – Как вышло, что ты знаешь о жизни куда больше нас?

Он раздулся от гордости.

– Я мудр не по века́м.

Я улыбнулась и не стала его поправлять.

Траум невероятно красив – с его холмами, лесами, пиками и селениями, но морское побережье королевства было великолепнее всего, что я видела.

Утесы Беллидина казались чудом.

На зеленых холмах паслись овцы. Чем выше взбиралась наша процессия, тем больше попадалось цветов. Здесь росла армерия – целыми полянами. Реши я скатиться кубарем с любого из холмов, сама окрасилась бы в ярко-розовый. Поселение ткачей угнездилось в долине меж склонов – десятки хозяйств и каменные дома. А прямо за ними...

Высились белоснежные отвесные утесы. Раскинулось невероятное Вздыхающее море.

Мы пересекли последний рукав реки Тенор, миновали последние березы, я увидела море и ахнула.

– О Бартоломью, – сказал нетопырь, привставая в повозке. – Словно смотришь с края света.

Так и было. Даже рыцари, которые в отличие от меня уже были знакомы с этим великолепием, придержали лошадей, чтобы окинуть взглядом холмы, утесы, воду. Руки прикрывали глаза от дневного света, губы растягивались в улыбках. Бенджи во главе колонны щурился от ветра. Рядом с ним ехал Рори. Только он не любовался пейзажем.

Он наблюдал за тем, как его впитываю я.

Я тяжело выдохнула. Смотрела ему в глаза, пока сама не запылала.

Над головой прогремел гром.

– Похоже на грозу, – заметила Мод.

– Вздор, – отмахнулся нетопырь, поведя носом по ветру. – Я всегда чую, когда будет дождь. Это просто гром – всего лишь тучи сталкиваются.

Вскоре зарядил ливень.

– Всегда чуешь, надо же, – пробурчала я. Ветер хлестал, лошади ржали, дождь поливал нас со всех сторон, барабаня по доспехам так, что брызги летели в лицо. – Не так уж мудр, как мы решили, да?

Нетопырь накрылся крыльями и надулся.

К тому времени, как мы добрались до главной дороги – до круга хуторов, – король и его рыцари вконец промокли. Мы подъехали к постоялому двору и конюшне рядом.

– Ненавижу! – вопил нетопырь под дождем. – Как цветы выносят это бесконечное издевательство? – Он закрыл глаза, пошатнулся, а затем вывалился из повозки прямо в грязь и забился в ней. И так напугал мальчишку, который хотел забрать наших лошадей, что тот рванул под крышу постоялого двора и не показывался, пока с ним не вышла мать.

Мы сняли доспехи в конюшне. Каждому из рыцарей выдали ключ от комнаты на двоих. Хозяйка вручила мне мой – кованый железный, – и я заметила у нее на шее подвеску-кружок. Круглый плоский камень с выдолбленной серединой.

Она покосилась на мой покров, затем на рыцарскую стеганую рубаху.

– Да простят меня боги... Вы просто ходячее противоречие.

– Как грубо, – пробурчал за моей спиной нетопырь.

Женщина улыбнулась. От ее глаз разбегались тонкие морщинки.

– Простите. Я никогда не бывала в Ашлине. Ни разу не видела Провидицу во плоти.

Я сглотнула комок в горле и кивнула на ее подвеску.

– Это ткацкое грузи́ло?

Она коснулась шеи морщинистой рукой.

– Получила его в день, когда родилась. Все мы носим такое. – Хозяйка снова улыбнулась. – Мы все здесь ткачи.

Я думала, она примется расспрашивать меня об Ашлине. Принесет лоскут ткани, возможно, нитки, и станет допытываться, видела ли я какие-то знаки, предвестия, знамения или что там еще люди обычно упоминают, заговаривая со мной о Вещих богах.

Но нет. Она просто дала мне ключ от комнаты и улыбнулась.

– Народ здесь, похоже, мирный, – сказала я Мод, проходя с ней мимо высокого станка, за которым работали с десяток женщин.

– Они верят в Вещих богов не меньше других, – объяснила Мод, пока мы поднимались по лестнице. – Но знамения Безутешной Ткачихи говорят о любви и о сердечной боли. А эти две силы умеют сближать. Не знаю... Может, поэтому здешние люди такие непривычно добрые.

Я открыла дверь в нашу комнату, и мы вошли внутрь. Должно быть, я сильно разочаровалась в мире, если меня удивила мысль, что Вещий бог способен нести своим последователям добро.

– Мы все равно убьем ее, – сказала я, – Безутешную Ткачиху. Убьем, а затем отправимся в Ашлин. – Мой голос окреп. – Я хочу посмотреть матушке в глаза, прежде чем мы избавим Траум от последнего Вещего бога.

– Все это прекрасно, – проворчал нетопырь из угла комнаты и потряс передо мной одеялом. – Но кто-нибудь меня спать уложит?

Ночью, когда ливень закончился, ветер затих, а Мод и горгулья начали похрапывать, под дверь нашей комнаты подсунули записку.

Встретимся на берегу?

Р.

Хозяйка, рыцари – все уже спали. Я на цыпочках спустилась по лестнице, прошла мимо ткацкого станка, мимо комнаты с камином. Огонь еще тлел.

– Шестая?

Я обернулась. У очага стояло пять стульев. На трех из них устроились Хамельн, Дедрик Ланге и Тори Бассетт с большими кружками в руках.

Там же был и Бенджи. Король не сидел, а расхаживал туда-сюда перед остальными. Увидев меня, он застыл.

– Это и вправду ты. – Его взгляд скользнул по моей светлой ночной сорочке. – А я было решил, привидение.

Я улыбнулась.

– Я как раз вспомнил о тебе, Шестая, – сказал он. – Хотел даже проверить, может, ты не спишь, да опасался разбудить Мод. Ей нужен отдых.

– Ты ведь знаешь, что можешь звать меня Сибил. – Я подошла к нему. – Зачем я тебе понадобилась?

– Мы тут держим совет насчет завтрашнего ритуала и того, что будет после. – Король похлопал по спинке пустого стула. – Прошу, присоединяйся к нам.

Он казался совсем другим. Не пил вина, никакой хмельной смелости. Осанка его была прямее, речь – отчетливее, словно каждый заход в поселения только укреплял дух Бенедикта Кастора.

Я посмотрела на Хамельна и остальных рыцарей у огня. Бенджи обычно обретался в другой компании. Интересно, им известна правда? Сообщил ли он им хоть что-нибудь или все это лишь притворство? Король просто веселится со своими рыцарями, чтобы те не догадались, что он не просто участвует в ритуалах в поселениях Траума?

– А Рори на свой совет ты не позвал?

Дедрик Ланге фыркнул.

– Я его звал. Совсем недавно. Но он сообщил, что поговорит со мной позже, и куда-то ушел, – отозвался Бенджи. Даже в тусклом свете я заметила: его улыбка стала натянутой. – Похоже, его занимает что-то другое.

Тори куда больше интересовало вино.

– И к лучшему. Миндашес не имеет никакого влияния на поселения или знатные семьи.

Я нахмурилась.

– К чему ты клонишь?

– К тому, – любезно объяснил Хамельн, во взгляде которого таился холод, – что от Миндашеса совершенно нет толка. Он не знатного рода. Он дерзок, необаятелен и абсолютно лишен политической ценности. От него никакой пользы, кроме грубой силы. Одним словом – дрянной из него рыцарь.

Я выбила вино у Хамельна из рук. Кубок ударился об пол, вино забрызгало Бенджи ноги, окрасив их в багряный цвет. Хамельн рассмеялся, но король оборвал его. Никогда еще он не разговаривал так сурово.

– Осторожнее, – предупредил Бенджи. – Усомниться в достоинствах рыцаря – значит усомниться в короле. Возможно, я и не столь сведущий, как мой дед, но я изучил своих рыцарей и нашел каждому должное применение. – Он с прищуром воззрился на Хамельна. – Или мне следует пересмотреть твое?

Хамельн умолк, щеки Бенджи раскраснелись. Вкус власти явно пришелся юному королю по душе. Он расправил плечи и повернулся ко мне.

– Присоединяйся к нам, Шестая. Я хотел обсудить твое положение, когда мы покончим с ритуалами и вернемся в замок Лурихт... – Вдруг взгляд короля скользнул на мою руку, и он увидел записку. – Или, может, тебя тоже занимает что-то другое?

Будь я прежней Шестой, Провидицей с холма, я бы уступила ему, пренебрегла собственными желаниями. Я ощущала, что полезна, лишь тогда, когда безропотно на все соглашалась.

Но та Шестая исчезла.

– Я бы рада обсудить с тобой завтрашний ритуал, Бенджи, – сказала я, бросив яростный взгляд на Хамельна. – Но мне надо кое с кем встретиться. С тем, кто дерзок, необаятелен и бесполезен в политических играх. С лучшим рыцарем, которого я знаю.

Я вышла, хлопнув за собой дверью постоялого двора.

На улице было тепло, в небе – ясно, а путь к берегу отмечали тканые флаги. Я пошла за ними, скользя меж цветами армерии, с наслаждением ступая босыми ногами по земле, а затем по песку.

Вздыхающее Море казалось спокойным, будничным, ритмично шелестели волны. Я остановилась в двадцати шагах от кромки воды, завороженная видом.

Небо словно весь день терпеливо дожидалось, пока море успокоится, чтобы его коснуться. И теперь, когда тучи разошлись, ночное небо прильнуло к воде. Невозможно было понять, где заканчивается море и начинаются луна, звезды.

– Буря прошла, – раздался голос позади. – После нее здесь всегда красиво.

Я обернулась. Он стоял в стороне, прислонившись к скале. Рори.

Вид у него был расслабленный. Но чем ближе я подходила, тем яснее становилось: это лишь иллюзия. Я слышала его тяжелое дыхание. Видела бьющуюся на шее жилку.

Мы никому не рассказывали о том, что произошло в Петула-холле. Мы и сами об этом не говорили. Но это витало между нами. Каждый раз, когда мы смотрели друг на друга, касались руками, дышали одним воздухом – вспоминали всё.

Рори сжал кулак.

– Иди сюда.

Я тут же оказалась рядом. Прижала его к каменной стене и поцеловала. Он обхватил ладонью мой затылок, и наши губы слились в поцелуе.

– Мне нравится, когда ты ведешь себя дурно, – заявила я, кусая его нижнюю губу. – Потому-то ты и хорош.

Рори потянулся к моему лицу и снял покров. Тот упал, и в глазах Рори мелькнуло благоговение. Оно было почти невыносимым. И так испугало и взбудоражило меня, что я повалила его на землю, и мы яростно набросились друг на друга – наверняка слышно было даже в поселении; там точно догадались, что это не просто шумит и стонет после бури море.

Мне хотелось швырнуть его оземь, чтобы земля треснула. Хотелось что-то сломать – так безумно я в нем нуждалась. Пусть бы и он меня сломал – пусть бы вонзил зубы мне в шею, грудь или бедра. Я столько лет верила в святость утопления и теперь боялась, что истинно божественное для меня неотделимо от боли.

Но затем я вспомнила наш первый раз в Петула-холле, когда мы не спешили. Когда мы стали свидетелями, учениками, гостями, а затем и творцами наслаждения друг для друга. Когда это наслаждение приходило вновь и вновь и не несло страданий.

Священное не обязательно терзает. Иногда и дурное – хорошо.

Но будь я проклята, если в глубине души мне этого не хотелось.

На заре я проснулась в своей кровати. Перевернулась в постели.

И увидела: нетопыря нет рядом.

– Сибил? – приподнялась Мод. – Что случилось?

– Он пропал. – Мне не хватало воздуха. Точно так же я когда-то проснулась в домике Провидиц и обнаружила, что Четвертая, Вторая, Третья, Пятая, а затем и Первая исчезли. – Горгулья. Он был здесь, когда я вернулась с берега прошлой ночью, а теперь... – Я прижала руку к груди. – Его нет.

Мод оперлась о кровать, пытаясь встать, но я уже набросила тунику, вылетела из нашей комнаты, из постоялого двора в прохладу утра.

Все время, пока я искала горгулью – по хуторам, по полям, усеянным овцами, и холмам, поросшим армерией, – я, поднимаясь все выше и выше, думала о потерях. О смерти. О том, как обыскивала поселения подобно тому, как обыскиваю сейчас утесы, и не нашла ни одной из своих милых Провидиц, чтобы снова их обнять. О том, как судьба жестока, жизнь хрупка и как одиноко на бескрайних просторах Траума, ведь единственная, кого я тут почти нашла, – это я сама.

Я рыдала будто ребенок.

А потом на самом высоком утесе среди цветов я увидела его. Он сидел, глядя на рассвет, на море – на край света, – сложив лапы на коленях. Совершенно умиротворенный.

– Глупый ты, глупый! – Я бросилась к нему и так крепко обняла, что оцарапалась о каменные плечи. – Почему ты ушел и ничего не сказал?

Он недоуменно моргнул.

– Ты плачешь, Бартоломью?

– Конечно, плачу, булыжник ты эдакий.

Не знаю, до конца ли он понял, отчего я так расстроена, но, кажется, обрадовался тому, что теперь не нуждается в утешении, а может утешить сам; нетопырь расправил плечи и начал тихонько напевать.

– Сдается мне, – заявил он, когда я перестала всхлипывать, – наше предназначение было не в том, чтобы сидеть за каменной стеной, Бартоломью. – Он ткнулся тяжелой каменной головой мне в макушку. – Спасибо, что взяла меня с собой. Вряд ли мне хватило бы храбрости уйти с холма в одиночку.

Я взяла его за лапу, и мы уставились на расстилающийся впереди вид.

– Зачем ты пришел сюда?

– Я сражаюсь с восхищением. – Он кивнул в сторону горизонта. – Не могу решить, что мне нравится больше. Рассвет или закат. Это словно жизнь и ее безмолвная спутница – смерть.

Мы наблюдали, как солнце поднимается над морем. Я прислонилась к его плечу.

– Ты все еще вспоминаешь об Ашлине, горгулья?

– Бесконечно. – Он расправил крылья. Зевнул. – Другого дома, кроме холма, у меня никогда не было. Но потом я спустился с высоты и увидел мир собственными глазами. Этого уже не отнять. Даже если я вернусь в собор, ничто не останется прежним. – Он улыбнулся, оскалив клыки. – Домой, в прошлое, уже не вернешься.

– Довольно трагичный взгляд на жизнь.

Он похлопал меня по ноге.

– Ты будто взволнована.

– А ты нет?

– Иногда, но не всегда.

Я не отрывала взгляда от безмерного непознаваемого моря. Думала о жизни, смерти и Провидицах.

Мы отправимся к Утесам Беллидина и увидим Вздыхающее Море, все шестеро. Мы станем кричать так громко и долго, что наши голоса вернутся к нам эхом. Уляжемся под звезды на ложе из пышных розовых цветов и окрасим зубы вином. Мы уснем, но никогда не будем грезить.

Я встала. Подошла к краю утеса.

И закричала.

Крик вырвался из самых глубин моей души. Отчаянный вопль, такой громкий и протяжный, что у меня зазвенело в ушах. Вздыхающее Море и Утесы Беллидина поглотили его эхо.

А может, и сам Траум.

И я подумала: вдруг жизнь Сибил Деллинг оплачена гибелью мечтаний Шестой? Вдруг не только Вещие боги были ненастоящими, но и истории, которые я сама себе внушала? О том, что приют в Ашлине можно заслужить лишь страданиями; что необходимо скрывать лицо и имя – быть полезной, сильной, особенной. Что мы с Провидицами проведем всю жизнь вместе – что наше сестринство вечно.

Но ничто не вечно, и домой мне уже никогда не вернуться. Смерть словно легкий ветерок порхала над миром, трепала нам волосы, и я хорошо ее узнала. Я прошла весь Траум насквозь. Я сражалась с Вещими богами, спрайтами, одиночеством и тоской. Я проделала мучительный путь от Шестой к Сибил.

По сути, это и была смерть.

Однако по другую сторону смерти, прямо за моим невесомым покровом...

Таилась и жизнь.

Я коснулась своих волос. Сняла покров. Вытянула руку над краем утеса. Ветер впился в тонкую ткань, однако я не стала противиться. А просто... разжала пальцы.

Я смотрела, как мой покров, словно трепеща бледными крыльями, летел прочь. Летел, летел, пока не исчез из вида – свет над морем был таким слепящим.

Я поплакала. Совсем чуточку, а когда обернулась, рядом стоял и улыбался мне нетопырь. И Мод тоже.

И Рори.

– Ох. – Я смахнула слезы со щек и погрозила им пальцем. – Только попробуйте что-нибудь сказать!

Однако грозила зря – я уже и сама улыбалась.

Рори быстро подошел ко мне.

Свет зари ласкал его лицо. Темные волосы развевались на ветру, и когда он посмотрел на меня с неприкрытым обожанием, в моей груди тут же все сжалось.

Он привычно легко склонился ко мне. Коснулся моей щеки.

– Что ж, это к лучшему. У меня просто нет слов.

Я поцеловала его, а он горячо ответил, и мы стояли на утесе – на самом краю мира, как нам казалось, – обдуваемые ветром, запыхавшиеся и обновленные.

Мод обняла нетопыря, и тот захлопал в ладоши.

Ритуал, который должны были провести знатные семейства Утесов Беллидина по случаю прибытия нового короля, отложили. До самого вечера бушевала буря.

Я думала, что Бенджи отыщет меня, а Рори и Мод – что он встретится с нами, как вчера с Хамельном и остальными, но этого не произошло. Король не выходил из своих покоев, а прочие рыцари беспокойно слонялись по постоялому двору. Я тоже подумывала отсидеться у себя в комнате: страшно было показать людям каменные глаза. Но я отдала покров ветру и навсегда распрощалась с Шестой. Мне больше не под чем было прятаться.

Я устроилась у огня с Мод и горгульей, а Рори стал читать нам вслух сборник стихов, кривясь всякий раз, когда автор впадал в излишнюю слащавость. Наконец он фыркнул и отшвырнул томик в сторону. Нетопырь схватил книгу, взял ее вверх ногами и принялся бурчать себе под нос и бормотать, притворяясь, будто читает.

Рыцари таращились на меня. И путники, которые гостили на постоялом дворе, – тоже. Они вглядывались в мои каменные глаза так же пристально, как когда-то оценивали мой покров – с болезненным любопытством или страхом, – пока убийственный взгляд Рори или Мод не вынуждал их уставиться в стену. Сама я вроде бы не ощущала того беспокойства, которое овладело мной в Звенящем Лесу, пока мы ждали ритуала и возможности поймать Вещего бога, однако все же трепетала от волнения. Интуиция о чем-то предостерегала меня, но о чем именно – непонятно.

Много позже, уже глубокой ночью, я лежала в своей постели, все еще не сомкнув глаз. Мод посапывала на соседней кровати, а нетопырь что-то бубнил во сне. В окно хлестал дождь, грохотал гром, тьму то и дело разрывали вспышки молний. Ночь выдалась далеко не тихая.

И все же я что-то услышала. Странный звук, прямо за дверью.

Тук, тук.

Я замерла, прислушиваясь. Вот оно, снова. Шаги в темноте.

Не глухой топот, какой издавали бы башмаки, сапоги или даже босые ноги, а резкий. Будто камень стучит о камень. Тук, тук. Тук, тук...

Дверь со скрипом приоткрылась. В комнату вошла фигура в сером плаще с капюшоном. Под ее тяжелыми шагами поскрипывали половицы. Я затаилась под одеялом, а она все ближе и ближе подбиралась ко мне.

Послышался глухой хрип. Частое, рваное дыхание. Затем фигура склонилась над моей кроватью, прямо над горгульей. Я не видела лица вошедшего. Не видела ничего.

Но тут сверкнула молния – небо залилось ослепительным светом. Перед моими глазами мелькнуло лицо, скрытое в тени капюшона.

И я закричала.

Фигура развернулась. Бросилась к двери. Я резко вскочила и попыталась не дать ей уйти. Схватила ее за руку – настолько твердую, что я обломала ногти. Фигура дернулась, отмахнулась от меня и ударила по плечу с такой силой, что наверняка налились синяки.

Мод резко села на кровати, а нетопырь завизжал, сбрасывая с себя одеяло. Молния сверкнула еще раз, озарив нашу комнату и всех, кто в ней был. Только фигура в капюшоне уже...

Исчезла.

Глава двадцать седьмая

Любовь и разбитое сердце

Я проснулась с ужасной ломотой в теле. Все мышцы одеревенели и ныли от перенапряжения. Я хрипло застонала. Села. Кто-то кашлянул.

Мод пристроилась на своей кровати, подле нее – Бенджи. На короле была красивая туника изумительных цветов, вытканная замысловатыми узорами. Нетопырь замер на полу рядом с ним, изумленно уставившись на королевский наряд.

Неподалеку, выпрямившись во весь рост, стоял Рори. Тень от него падала на мою кровать.

Все они взирали на меня.

– Ох. – Я натянула одеяло до самого подбородка. На мне не было сорочки. Я сняла ее, чтобы осмотреть плечо: туда прошлой ночью меня ударил незнакомец в капюшоне, когда я пыталась помешать ему скрыться. На ключице красовался поистине впечатляющий синяк жуткого лилового оттенка. К счастью, кажется, обошлось без перелома. – Не стоило сюда приходить. Я же еще вчера говорила, со мной все...

– Только скажи «хорошо», и я лопну на месте. Что ж... – Рори склонился ко мне, осторожно сдвинул одеяло и осмотрел мой синяк. Едва коснулся губами ссадины и продолжил подчеркнуто спокойным голосом: – Если это и правда была Безутешная Ткачиха, я с наслаждением ее прикончу.

Он выпрямился, мимоходом поцеловав меня в шею, и все вокруг будто наполнилось теплом.

– Она жуткая? – тихо спросил Бенджи, впервые разглядывая мои каменные глаза. – Ткачиха?

– Я почти ничего не успела увидеть – кроме лица. – Оно... – Я нахмурилась. – На Изможденного Писаря и Рьяного Гребца было страшно смотреть. Но в них еще оставалось что-то человеческое. А вот Безутешная Ткачиха... она будто вовсе не человек. У нее не только глаза каменные. Скорее, все ее лицо. Странное, искореженное лицо.

– Она что-нибудь сказала? – спросила Мод.

– Нет.

– Наверное, хотела тебя сожрать, – пробурчал Бенджи.

– Это обязательно было упоминать? – огрызнулся Рори.

– Ну все равно... – Король почесал затылок. – Мы ее поймаем. Выманим на родниковую воду во время ритуала, как было с Гребцом, – заявил он. Мы дружно кивнули. – А пока вы будете там геройствовать, – Бенджи повел плечом, демонстрируя яркий наряд, – меня станут таскать в этом по всей округе. Оказывается, мать Тори Бассетт соткала тунику специально для меня. – Он нахмурился. – Не совсем понимаю, ради чего.

– Хоть кто-то из нас будет прилично одет, – заметила Мод. – Даже здесь слышен переполох, который рыцари устроили внизу. Мне нужно сменить повязки, а Рори еще не облачился в доспехи.

– А я вообще одеться не успела, – пробормотала я.

– И я не жалуюсь, – шепнул Рори.

Я стукнула его по руке, а он лишь усмехнулся.

– Тебе не обязательно присутствовать на церемонии, Мод, – мягко сказал Бенджи. – Можешь остаться и отдохнуть, если...

– Со всей любовью прошу тебя, Бенедикт Кастор, – она ущипнула его за щеку, – заткнись. Я рыцарь и хочу присутствовать на церемонии вместе с остальными. Но вообще-то скажу вам обоим, – Мод усмехнулась, – будьте добры, проваливайте.

Нетопырь решил быть оруженосцем не только для меня, но и для Мод. Он принялся зашнуровывать ей сапоги, и получалось у него куда как скверно. Я вышла из комнаты и с удивлением обнаружила под дверью Бенджи.

– Шестая... – Он улыбнулся и кивнул на створку. – Не возражаешь?

Я закрыла ее.

– Я хотел положить конец недоразумениям после того разговора, – сказал он. Я искала в Бенджи прежнего мальчишку. Легкую улыбку, живость в синих глазах, но все это теперь было трудно разглядеть. Его взгляд стал туманным, улыбка – натянутой.

– Хамельн... что ж, – продолжил король. – Он не тот милый парень, каким себя воображает, но его мать – богатейшая женщина в Ярых Пиках. Семье Дедрика Ланге принадлежит половина Шехта, а Тори Бассетт – грозный боец. В вопросах верности все решает политика, и дружба с ними имеет свои преимущества.

По всей видимости, так и было.

– Только не ценой твоей дружбы с Рори, надеюсь.

– Разумеется, нет. Но Рори... – Его щеки покраснели, а взгляд он вдруг, словно от неловкости, вперил в собственные сапоги. – Что ж, если говорить начистоту, я всегда восхищался Рори. Но традиции, добродетель, верность – все это не про него. Ты видела, как он себя вел, когда я посвящал тебя в рыцари? Рори придирался к твоим клятвам. Он и к собственным обетам относился так же, хотя именно мой дед его спас... – Бенджи замолчал, откашлявшись. – Просто я... завидую его свободе. Рори живет по своим правилам, ничем и никому не обязан.

Я сделаю все, что ты ни попросишь.

Я нахмурилась.

– Возможно, ты слишком восторгаешься им, и это мешает тебе рассмотреть его получше. Рори – самый верный человек из всех, кого я знаю.

Бенджи глянул на меня.

– Возможно. – И вдруг, словно буря, что пронеслась над Утесами Беллидина, тучи рассеялись в глазах короля. Он снова казался самим собой – живым и пылким. – А где твой покров?

– Его больше нет.

Кажется, Бенджи не огорчился, что я не пренебрегла его пожеланиями, мой вид не казался ему отталкивающим, он не боялся смотреть мне в глаза. Похоже, король почти... благоговел.

– Каменные глаза, – пробормотал он. – Как и всегда, ты невероятно грозная. Мне это по нраву, я оберну это себе на пользу, когда воссяду на трон в замке Лурихт. – Он осмотрел свой ритуальный наряд. – Не то что я – меня обрядили в какое-то цветное лоскутное одеяло. Хотя, наверное, стоит радоваться, что они не требуют раздеться и броситься в ледяную воду. – Он сжал мою руку и отпустил. – Увидимся на месте.

– Бенджи... – Я сглотнула комок в горле. – Не знаю, поеду ли я с тобой в замок Лурихт.

Он опешил, и я сделала глубокий вдох, пытаясь успокоиться.

– Мне по-прежнему сейчас важнее всего Ашлин. Я все еще хочу приложить к нему свой молот и резец и разрушить все построенное Вещими богами. Что будет после – я не знаю, знаю лишь, что я научилась ничего не обещать, ведь грядущее может и не наступить.

Он долго молчал.

– Рори велел тебе так сказать?

– Что? Нет. Я просто...

– Траум – опасное место, Провидица. – Голос Бенджи стал тише. – Здесь водятся жуткие спрайты. И жуткие люди. Но со мной ты будешь в безопасности. Ты обретешь власть, восхищение народа, уважение, которые тебе причитаются. – Он похлопал меня по плечу. – Все будет хорошо. Просто поверь.

Я застыла.

– А если я все же пожелаю пойти своим путем, а не тем, что ведет в замок Лурихт?

Бенджи посмотрел мне в глаза. Улыбнулся.

– Тогда, разумеется, я тебя отпущу.

Он поклонился и свернул в коридор. Я смотрела, как он уходит, и отчего-то леденела внутри.

Впервые я видела ритуал, на который пригласили всех обитателей поселения. Народ Утесов Беллидина надел лучшую одежду, разноцветные туники, подобные той, что была у Бенджи. Король, его рыцари, а также ткачи, словно стадо пестрых ягнят, направились к площадке в форме круга, обсаженной живой изгородью, – она находилась к западу от постоялого двора.

Здесь были старики, босоногие дети. Девочки бросали цветы, а мальчики со светящимися от восторга глазами взирали на рыцарей, их доспехи и оружие.

Люди с опаской поглядывали на горгулью, но лишь поначалу.

– Это спрайт? – поинтересовалась девочка с серебряными, как у меня, волосами. – Оно кусается?

– Это – он. Сдается мне, он из очень древних спрайтов, – объяснила я. – И да. Боюсь, у него есть такая привычка.

– Клевещешь, негодница, не было такого. – Нетопырь улыбнулся девочке во всю зубастую пасть.

Я боялась, что она расплачется, но малышка лишь рассмеялась, а затем возложила ему на голову венок из розовых цветов.

Мы расположились вдоль изгороди. Я нарочно встала с северной стороны, откуда мы с горгульей могли видеть море, и Рори с Мод к нам присоединились.

– Все так радуются, – с прищуром заметила я. – Это и тревожит.

Бенджи и пять женщин, все в ярко окрашенной тканой одежде, через узкие ворота вошли на площадку, отделенную живой изгородью, и направились к ее центру. Женщины окружили короля. Я узнала среди них хозяйку постоялого двора, которая улыбнулась мне в тот первый дождливый день.

Она обратилась к толпе хриплым от прожитых лет голосом.

Прерывистым, и все же мелодичным.

– Меня зовут Бренна Бассетт. Моя семья живет на Утесах Беллидина уже больше двухсот лет. Мы повидали многих королей. Когда прибывал новый монарх, ткачихи вроде меня на этом же месте провозглашали: Безутешная Ткачиха – самый истинный из Вещих богов. Лишь любовь, лишь разбитое сердце способны соткать нить всего свершившегося и всего грядущего. – Она помолчала. – Но, честно говоря, кого мы обманываем? Нам недосуг разбираться, какой бог лучше. Мы и на знамения-то едва смотрим. Вечно боимся, как бы не угробить этот проклятый станок.

Толпа рассмеялась.

– И все же, – продолжила Бренна Бассетт, – все же... Что можно сказать о любви? Любовь – будь она пламенной страстью или горькой скорбью – подобна Безутешной Ткачихе – подобна Вещему богу. Ее знамения повсюду. Мы можем искать ее, творить, чувствовать, отмахиваться от нее или терять, но она всегда здесь. Любовь подобна ткацкому грузилу в наших станках – она удерживает нас в этом мире. Рядом друг с другом.

Толпа согласно кивала, но я замерла неподвижно, внимая.

– Правда в том, – сказала Бренна, – что мы, жители Утесов Беллидина, не настолько заняты, чтобы проходить мимо знамений любви и разбитого сердца от Безутешной Ткачихи. Мы всматриваемся в них. Мир – место страшное. – Она нашла меня в толпе. Кивнула. – Прорицание – это дар, которым мы сами себя награждаем: мы надеемся, что, разглядев боль жизни и любви заранее, сумеем от нее уклониться. Но мне хочется думать о другом: бывают времена, когда нить нашей веры в любовь настолько крепка, что мы забываем искать знамения. – Она кивнула толпе. – Когда младенец делает первые шаги. Когда друзья собираются у постели больного или умирающего и пришивают лоскут к семейному одеялу. Поцелуй влюбленных в день свадьбы и ночь, что следует за ним. Мы не ищем любовь или разбитое сердце, ведь они, подобно самому истинному богу, всегда с нами. – Бренна улыбнулась. – И это привилегия – познакомиться с ними.

Она подошла к Бенджи.

– Благодарю, что почтили нас своим присутствием, Бенедикт Кастор. Пусть любовь и сердечная боль сопутствуют вашему правлению. И да станем мы вместе свидетелями ее чудес. Учениками ее пророчеств. – Она подняла руки. – Мы всего лишь гости.

Бенджи, вторя ей, выдохнул:

– Всего лишь гости.

– Всего лишь гости, – эхом отозвалась толпа.

– Всего лишь гости! – воскликнул нетопырь.

Пять женщин потянулись к тунике Бенджи. От ее ворота, рукавов, нижнего края каждая вытащила по нити, затем привязала эту нить к безымянному пальцу и приложила руку к сердцу.

Они начали медленно, шаг за шагом отступать назад. И туника – весь этот прекрасный узор – стала распускаться на глазах.

Впервые ритуал так меня захватил. Я смотрела, как падают руки Бенджи, а полотно ткачих – их кропотливый труд – распускается, и ощущала странное волнение. Они не превращали в дешевое зрелище ни почести своему королю, ни свою веру, ни свой дар. Никого не принижали, чтобы возвеличить Безутешную Ткачиху, Вещих богов. Ничью боль не выставляли напоказ, чтобы придать церемонии ореол благочестия.

И от этого ритуал неожиданно становился священным.

Рори склонился ко мне.

– Ты хмуришься.

– Я не ожидала, что все пройдет настолько прекрасно и мирно, – сказала я; на плече пульсировал синяк, оставшийся с прошлой ночи. – Для такого жестокого Вещего бога.

Нити тянулись и тянулись. Туника Бенджи распускалась, обнажая его грудь под взорами свидетелей, однако это не унижало достоинства короля. Он казался почти спокойным, – глаза закрыты, плечи расслаблены, – словно ему нравилось чувствовать солнце на своей коже.

Я не переставала хмуриться.

– Рори.

Его перчатка коснулась моей.

– М-м?

– Что случится, когда король возьмет бразды власти в свои руки? Когда все реликвии перейдут к нему и Ашлин утратит силу?

Путешествие по Трауму подходило к концу. Мои тщетные поиски сестер – моя месть Вещим богам – почти завершились. Приближалось что-то новое, но я не могла разглядеть, что именно, и меня тревожила эта неопределенность.

Рори всмотрелся в мое лицо.

– Что пожелаешь. Весь мир перед тобой, Сибил.

Я глядела на Бенджи, который стоял в центре круга, как я когда-то в роднике Ашлина.

– Беда в том, что я не знаю, куда мне идти, если нет нужды следовать за рыцарями.

– Ты можешь пойти куда захочешь. У тебя есть горгулья. Твои доспехи, твой молоток, резец. – Он посмотрел мне в глаза. И добавил очень просто: – У тебя есть я.

Я больше не хмурилась.

– Не могу просить тебя покинуть ряды рыцарей.

– Потому что знаешь, что я соглашусь?

– Потому что король полагается на тебя. Я не могу просить тебя выбирать между...

– Тебе и не придется. – Его глаза были такими темными. Такими ласковыми. – Я уже сделал выбор.

Внутри меня, словно крылья, расправилось нечто трепетное.

– Разве Бенджи не огорчится, когда потеряет тебя?

– Я не умираю, всего лишь ухожу. К тому же, Бенджи не нуждается во мне так сильно, как ему кажется. Он куда крепче, чем думает. – Рори кивнул в сторону короля в центре ритуального круга. – Он знает, что дорог мне. Он поймет.

– Правда?

– Ему придется. Рыцарство – не кандалы. Я не раб ему. – Уголки его губ дрогнули. – Но если ты любезно попросишь, я буду твоим слугой.

– Ты такой болван, – сказала я, сама точно дуреха улыбаясь и глядя на море. – Спасибо.

Рори кивнул, и на его щеках проступил легкий румянец. Он видел меня обнаженной. Прикасался ко мне руками и губами. Но покраснеть Родрик Миндашес умудрился, лишь когда, стоя рядом со мной в полном рыцарском облачении, заговорил о будущем, нашем будущем.

Ветер подхватывал нити из туники Бенджи, они были повсюду, и все – прочные. Когда-то я сочла бы это добрым знамением. Теперь я в нем не нуждалась. Я имела точное представление, как читать знаки, – и понимала, что со мной произойдет.

Происходило это прямо сейчас.

Я влюблялась.

Мы следили за ритуалом, и вот наконец от туники Бенджи остались лишь пять длинных нитей. Толпа подхватила эти нити и пустилась в пляс вокруг изгороди. Нетопырь подпрыгивал и хихикал вместе со всеми. Мод и Бенджи стояли поодаль с остальными рыцарями; они кивнули нам с Рори, и мы направились в сторону склона. На поясе Рори висела фляга с водой из ашлинского родника.

Мы поставили флягу на камне среди цветущей армерии. Откупорили пробку. Спрятались за другим валуном и замерли.

Мы ждали. Ждали.

Безутешная Ткачиха не пришла.

Минуло довольно много времени, и я начала зевать.

– Может, прошлая ночь мне только приснилась.

Рори покачал головой.

– Синяк у тебя вполне настоящий.

– Вода приманила Писаря и Гребца. – Я всмотрелась во флягу на камне. – Отчего же Ткачиха не идет?

Рори промолчал, покручивая в пальцах монету.

А потом, когда на небе замерцала первая звезда...

– Чего это вы тут околачиваетесь?

Рори выругался, я вздрогнула, и мы обернулись. Позади стоял нетопырь, радостно щелкая когтями; он помахал нам. С ним были Мод и Бенджи.

Они принесли реликвии Вещих богов. Мод опиралась на весло Рьяного Гребца как на посох, а Бенджи держал чернильницу Изможденного Писаря; колокольчик Верной Лесничей был крепко привязан к его поясу. Король переоделся в кожаный дублет и нагрудник.

– Ритуал закончился, – объявил он. – Я отослал рыцарей на постоялый двор.

Он подошел ближе и перевел взгляд с Рори на меня.

– Удалось выследить Безутешную Ткачиху?

Я покачала головой.

– Просто вы ищете не там. – Нетопырь, словно только этого и ждал, тут же поковылял прочь. – За мной, цыплятки.

Мы уставились на него.

– Ты вообще знаешь, кого мы ищем? – крикнула ему в спину Мод.

– Разумеется. Я все знаю – и знаю превосходно. Так что идемте.

Мы четверо обменялись озадаченными взглядами. Но Рори пожал плечами, Мод подхватила флягу с родниковой водой, прикрепила ту к своему поясу, и мы торопливо зашагали следом за горгульей по примятым цветам.

Он повел нас вниз с холма, заставил подняться на следующий, мы прошли мимо хутора и оказались на том самом утесе, куда он вчера утром ходил полюбоваться рассветом.

Нетопырь остановился рядом с древним серым камнем, повернулся к нам и раскинул лапы.

– Итак, ваши аплодисменты!

Рори огляделся. Ничего не увидел. Нарочито медленно захлопал в ладоши.

Я тяжело вздохнула.

– Мы сюда не любоваться закатом пришли, горгулья.

– И я не за этим вас привел, Бартоломью. – Он кивнул на землю у наших ног. – Я привел вас посмотреть, что там, внизу.

Молчание.

Вдруг Бенджи повернул голову.

– Что это за звук?

– Я слышу лишь волны, – огрызнулась я.

Рори подтащил меня к себе и прикрыл мне рот ладонью.

– Тихо. Слушай.

Я сделала зарубку на память укусить его позже и затихла. Сначала я не слышала ничего. Лишь ветер шептал в траве, гудели волны, и сова бодро ухала вдали. Я уже собиралась вонзить зубы Рори в ладонь, как вдруг послышался другой звук – ближе всех остальных.

Откуда-то снизу доносился плеск воды. Мы с Рори одновременно опустили взгляды на камень у ног горгульи и встали на колени. Трава чуть сбоку от камня была примята. Камень был сдвинут, виднелась узкая темная полоса земли.

– Под ним что-то есть, – сказал Бенджи.

Рори присел на корточки. Ухватился за камень. Закряхтел от натуги, и от этого звука у меня внутри все сжалось.

– Давай-ка я. – Я пристроила свои руки поверх его и потянула. Камень оказался увесистым.

– Что, никто не сравнится с тобой в силе? – хмыкнул он и поднатужился.

В итоге мы подняли его вместе. Но отшвырнула валун прочь я в одиночку.

Рори усмехнулся.

– Любишь выставлять напоказ свою силу.

– А ты от этого таешь. – Мод подошла туда, где лежал камень. Теперь на его месте в земле зияла дыра – она была достаточно широка, и я могла бы в нее протиснуться. Мы обступили ее.

Казалось, будто заглядываешь в длинную темную глотку.

Плеск стал отчетливее. Запахло морской солью. Внизу, где-то в двадцати локтях от нас, виднелось слабое мерцание воды.

– В записях моего деда не было ни слова о том, что под Утесами Беллидина есть пещеры, – заметил Бенджи.

Мод цокнула.

– Откуда нам вообще знать, что Безутешная Ткачиха там?

– Именно так все выглядело в моих грезах, – прошептала я. – Там темно, свет пробивается только сквозь трещины сверху. Я натыкаюсь на каменную скамью, а на ней – гобелен. Вот где я вижу грузи́ло ткачихи. А потом... – затылок закололо от мурашек, и я потерла его, – ...слышу шаги. Тяжелые, такие же, как прошлой ночью. Резкий стук прямо за спиной, но я так и не вижу, кто за мной гонится.

Все уставились на меня.

– Что ж. – Бенджи сглотнул, его кадык дернулся. – Весьма яркий сон.

– Такой жути я еще никогда не слышал. – Рори неистово терзал свою монету – чудо, что он случайно не переместился куда-нибудь. – Ненавижу тесные темные пространства.

– Надеюсь, ты никогда не умрешь, – сказал нетопырь. – Говорят, в могиле довольно темно и тесно.

– Очень обнадеживает. – Рори прикрыл глаза.

Я всмотрелась вниз, во тьму.

– Как ты узнал, что нам нужно сюда, горгулья?

– Говорю же, Бартоломью. Я знаю все – и знаю превосходно. – Он подошел к самому краю отверстия. Понюхал. – Воздух там спертый. – Повернулся ко мне. – Будем тянуть соломинки, чтобы решить, кто спустится первым? Или ты, как всегда, сжульничаешь и специально выберешь короткую?

– Я не всегда...

– Я пойду, – натянутым как струна голосом заявил Бенджи.

– Угомонись, Ваше Величество. Позволь своему недостойному рыцарю спуститься первому. – Даже в скудном свете было видно, что обычная живость ушла с лица Рори. Он смотрел в черноту, на скулах у него ходили желваки. Сел на траву и опустил ноги в отверстие.

– Постой, Рори. – Я схватила его за плечо. – Я могу...

– Я знаю, что ты можешь, Сибил. – Он снял мою руку с плеча и поднес к своим губам. Поцеловал мои прикрытые броней костяшки. – Но ради всего святого. Позволь мне.

И спрыгнул.

Тишина сдавила мне горло.

– Рори?

Внизу сапоги грохнули о камни, и он кашлянул.

– Рори! – крикнула Мод.

– Я здесь. – Его голос отражался от стен пещеры, то близко, то далеко. – Спускайтесь – я вас поймаю.

Я вздохнула. Села и свесила ноги в отверстие.

– Пойдем прикончим еще одного Вещего бога.

– Ура! – ликуя, захлопал в ладоши нетопырь.

И с восторгом столкнул меня вниз.

Глава двадцать восьмая

Безутешная Ткачиха

Воздух здесь и правда был спертым, резко пахло соленой водой и сладковатой гнилью. Я упала в расщелину, сердце подскочило к горлу, но Рори сразу оказался рядом, и сильные руки подхватили меня.

– Поймал.

За мной последовал нетопырь, хотя протиснуться с крыльями в узкий лаз ему удалось не сразу. Он свалился в пещеру, забрызгав нас с Рори водой, и оглушительно заверещал.

– Я-то думал, летать мерзко. Но ползать в земле, будто букашка... Тьфу, Бартоломью, смотри! Червяк!

Рори зажал пасть горгульи ладонью.

– Суть охоты, – объяснил он, – в том, чтобы застать добычу врасплох. Веди себя тихо или возвращайся обратно через ту дыру.

– И бросить Бартоломью наедине с Вещим богом, который пытался ее прикончить прошлой ночью? – Нетопырь отмахнулся от Рори. – Что ж я тогда за оруженосец?

– Хороший оруженосец – тихий оруженосец.

– Говорит рыцарь, у которого его нет.

– Оба заткнитесь! – Я прищурилась и всмотрелась во тьму. Нетопырь оказался прав. В пещере были черви. Они светились зеленым, синим и фиолетовым, их мерцание озаряло мрак, червяки цеплялись за покрытые мхом стены, карабкались по лишайникам, по камням. Плеск воды заглушал большую часть звуков вокруг, однако я уловила тихое жужжание. Черви издавали еле слышный шум.

– Это спрайты, – прошептала я. – Крошечные спрайты-шелкопряды.

Рори с горгульей уставились на нависающие над нами стены пещеры. Густая тьма царила повсюду, передвигаться тут без фонаря было бы невозможно. Но маленькие светящиеся тела спрайтов излучали призрачное сияние, словно звезды на безлунном небе, и мы сумели разглядеть просторную пещеру.

– Эй, внизу – берегись!

Бенджи прыгать не стал. Он переместился с помощью магической чернильницы и возник прямо перед нами. За ним последовала Мод, Рори поймал ее, и она скривилась от боли.

– Какая громадная пещера. – Она вгляделась в стены вокруг. – Волны, должно быть, веками точили эту скалу.

– Как тут можно жить? – спросил Бенджи, и пещера откликнулась эхом. – В вечной темноте?

– Ты не поверишь, – пробормотал Рори.

Мы пошли вперед. Возглавлял строй Рори с монетой в руке, за ним следовала я, крепко сжимая молоток и резец. Позади меня ступала Мод, затем король, а замыкал шествие нетопырь.

– Так ты не желаешь рассказать нам, как узнал, что нужно идти именно сюда? – спросила его Мод.

– Мне казалось, все довольно очевидно.

– Поверь, – сказал Бенджи, – это не...

– Тихо. – Я насторожилась. – Слушайте.

Вот оно. Резкий звук и его отголоски. Тук, тук.

– Вы слышите?

Рори прищурился.

– Да.

Пещера расширялась. Разветвлялась. Мы миновали лужицы затхлой стоячей воды. Светящихся спрайтов становилось все меньше, они встречались все реже. Похолодало. Мрак сгущался.

Рори вдруг замер. Впереди, словно камеры черного сердца, зияли три отдельных туннеля.

– Куда теперь, о всеведущий? – спросила горгулью Мод.

Он задумчиво хмыкнул.

– Возможно, эти полотна подскажут нам путь.

Я не сразу их заметила. Они были потертыми, влажными и покрыты бархатистым мхом, совсем как поверхность пещеры. Но чем ближе я подходила... да. На стене висели гобелены. Всего три, каждый размером с детское одеяло.

От времени и соли в воздухе цветная краска почти выцвела, нити давно истлели. И все же я отметила, насколько мелкими были стежки, насколько замысловатыми – плетеные узоры.

– Это картины, – сказал Рори.

И верно.

На первой были изображены черви. Сотни червей, ползущих по стенам.

На второй картине – маленькие бледные коконы, висящие на нити над огнем.

На третьей...

Сердце мое лихорадочно забилось.

На третьей были изображены мотыльки, порхающие над каменной плитой.

– Она ткет из шелка. – Бенджи указал на полотна. – Черви растут. Окукливаются в коконах. Из коконов выходят мотыльки.

– Жутко, познавательно, однако бесполезно, – сказал Рори. – По-прежнему непонятно, какой путь выбрать.

– Нас пятеро. – Мод оперлась на каменное весло, и костяшки ее пальцев побелели. Она кивнула в сторону первого туннеля. – Мы с Бенджи пойдем сюда. Вы с Сибил – во второй туннель, а горгулья...

– Никто не пойдет в одиночку, – сказала я. – Горгулья идет со мной.

– Мотылек, – прошептал нетопырь, поворачиваясь к третьему туннелю. – Мы идем за мотыльком.

Этот туннель был самым темным из всех. Самым узким. Я шагнула к нему, вдохнула сырой воздух, и мне почудилось, будто кто-то накрыл мне лицо мокрой тряпкой.

– Туда и обратно, возвращаемся и обследуем последний туннель, – сказал Рори, беря меня за руку. – Если кто-то из нас не вернется, другие идут за ними.

Бенджи посмотрел на наши сплетенные руки.

– Туда и обратно.

Мод ободряюще нам улыбнулась, и они с королем скрылись в первом туннеле, а мы с Рори и горгульей отправились в третий.

Тьма точно сжала нас в кулак. Тропа шла под уклон, глубже в землю. Если раскинуть руки, можно было коснуться обеих стен туннеля. Рори пришлось пригнуться, чтобы не удариться головой.

– Тьма-тьмущая. – Он задышал чаще. Тяжелее.

– Как ты?

Он промолчал. Затем сказал:

– Просто держись ко мне поближе.

Нетопыря темнота нисколько не смущала, он все еще напевал себе под нос.

– Она тут неплохо потрудилась, пока украшала свою пещеру, правда? Безутешная Ткачиха.

Я оглянулась. Он провел когтями по обеим стенам туннеля и зацепился за длинную, толстую нить, которую я не заметила.

– Глядите-ка. Сплела себе забавную веревочку, чтобы не заблудиться в таком мраке. – Нетопырь, дернув за нить, вырвал ее из стены. – Хм-м. Не слишком-то крепкая...

Сверху раздался низкий гул. Мы с Рори и горгульей замерли. Я сразу услышала, а затем почуяла ее – несущуюся к нам воду, сначала далеко, потом все ближе, ближе... Мы обернулись.

На нас мчалась стена воды.

Рори закричал, я потащила горгулью вперед, и вот уже мы все втроем удирали в темноту. Неизвестно, из какого водоема хлынул поток в наш туннель, однако сила его оказалась чудовищной. Вода настигла нас и сбила с ног. Подхватила и понесла в черноту, все быстрее и быстрее.

А потом мы упали.

С громким звоном мы ударились обо что-то твердое. Золото, догадалась я. Мы упали на огромную кучу золота на дне ямы – провала в туннеле, – и вода обрушилась сверху бурным потоком. Потеряв из вида Рори, потеряв горгулью, я кашляла и захлебывалась. Соленая вода заливала глаза, нос и рот. Я боролась с течением, отчаянно стараясь встать на ноги.

Но вода продолжала прибывать.

Я позвала Рори и подавилась ею. Вода и доспехи тянули меня ко дну, и с ужасом я поняла, что могу вот так запросто утонуть. Скованная, без опоры, не в силах подняться, не в силах плыть...

Чья-то рука ухватила меня за загривок. И вытащила на воздух.

Рори тоже кашлял, задыхаясь и пытаясь устоять на расползающихся монетах под давлением воды.

– Ты ранена? – крикнул он, перекрывая шум.

Я помотала головой. Мы держались друг за друга, не давая упасть, пока не обрели опору под ногами. Я подняла голову и увидела: вода уже не хлещет так яростно, сила ее слабеет.

– Ну и ну, Бартоломью, – окликнул с противоположного края ямы нетопырь. Он не свалился, как мы, а перелетел на другой край провала, негодник. Вид у него был взбешенный – его ведь окатили водой. – Цела ли ты?

– Целее некуда, – огрызнулась я. Посмотрела на Рори.

И резко вскрикнула.

Даже в тусклом свете, даже с глазами, залитыми водой, я увидела огромную вмятину на нагруднике Рори.

Он судорожно глотал воздух.

– Держись! На дне этой ямы острые колья.

Я выругалась и крикнула горгулье:

– Брось нам что-нибудь!

– Здесь прочная веревка, свитая из... ой, Бартоломью! – завизжал он. – На ней черви!

– Горгулья!

– Почему я всегда должен всех спасать? – Он разразился такой бессвязной тирадой, что даже писарь из Шехта не сумел бы в ней разобраться, но все же достал веревку и бросил ее в яму.

Мы с Рори выбрались.

– Что ж... – прохрипел Рори, лежа на спине. – Зато теперь мы знаем, что находимся в правильном туннеле.

– Этот кол чуть тебя не убил. – Я склонилась над ним и ощупала жуткую вмятину на его нагруднике. – Боги, я готова расцеловать твоего оружейника.

– А как же я? – Нетопырь кипел от негодования. – Меня никто не собирается целовать?

Рори потянулся к нему и чмокнул в каменную щеку.

– Помоги снять броню. – Он поморщился. – Дышать трудно.

С помощью горгульи я расстегнула ремни и стащила нагрудник. Рори кашлянул, затем резко побледнел.

– Проклятье. – Он посмотрел вниз, на себя. На пол туннеля. – Ее нет! – в панике воскликнул он. – Моей монеты.

Мы втроем заглянули в яму. Бурный поток, который сбил нас с ног, превратился в ровную капель. Но вода никуда не делась – черная лужа заполнила провал глубже моего роста.

– Нужно снять все доспехи, – сказал Рори.

– Нельзя туда нырять! – запротестовала я. – Там же копья!

Он снял латные перчатки.

– Я не попадусь.

– Там, на дне, тысячи монет.

Он уже избавился от наручей, наплечников.

– Золотых. А моя – каменная.

– А ушиб на груди – прямо поверх легких? Как насчет него?

Рори снял набедренники и поножи.

– Я хорошо плаваю.

– Нет-нет, Бартоломью, лучше уж я рискну. Я же, в конце концов, великолепно спасаю людей. – Нетопырь расправил крылья, после поцелуя он определенно испытывал прилив героизма. – Так что именно нужно искать?

Рори посмотрел на меня тяжелым взглядом.

Я стиснула зубы.

– Тебе правда нужна эта монета?

– Так же, как тебе твой молоток и резец. – Рори сбросил кольчугу.

Я бы ни за что не выиграла этот спор.

– Просто... будь осторожен.

Рори стоял передо мной в стеганой куртке. Поддел пальцем мне подбородок и сказал:

– Раз ты споришь, значит, я тебе небезразличен.

У меня перехватило дыхание.

– Может, мне просто нравится с тобой ссориться.

– Разумеется, причин больше нет. – Он погладил пальцем мои губы. Оставил на них легкий поцелуй, отстранился – и снова поцеловал, словно не мог удержаться.

Нетопырь вздохнул.

– Право, Бартоломью, может, хватит уже ее мучить, пора признаться, что любишь ее?

Взгляд темных глаз скользнул по моему лицу. Рори усмехнулся.

А потом спустился на веревке в яму.

Какое-то время не происходило ничего – стояла тишина, которую изредка нарушал плескавшийся в воде Рори. Из-за спертого воздуха в туннеле было нечем дышать. Невыносимо темно.

И все же я успела увидеть...

На краю поля зрения мелькнула тень.

– Горгулья?

Нетопырь напряженно застыл, вглядываясь в глубь туннеля.

– Я тоже это видел, – прошептал он.

– Кто здесь? – крикнула я.

«Кто здесь?» – отозвалось эхо.

Я протерла глаза, тщетно всматриваясь в непроглядный мрак. Послышался стук – так близко, что он отдавался у меня в груди. Тук, тук.

«Тук, тук, – откликнулось эхо. – Тук, тук».

Затылок закололо от мурашек.

– Рори. – Я наклонилась над ямой и дернула за веревку. – Безутешная Ткачиха, Рори.

Однако он не услышал меня под водой.

– Смотри, Бартоломью, – ахнул нетопырь.

Из темноты отделилась тень. Она направлялась ко мне – маленькая и крылатая. Бледная и нежная, как мой покров-паутинка.

Мотылек.

Он подлетел к моему лицу, так близко, что крылья коснулись моих ресниц, затем отпрянул и устремился обратно по туннелю, откуда появился.

– Жди Рори, – велела я горгулье и кинулась следом за мотыльком.

Туннель смыкался вокруг меня, засасывая в свою глотку, мне пришлось съежиться, чтобы не упустить мотылька; я не сводила с него взгляда.

Я вдруг поняла, что их здесь больше. Десятки мотыльков сидели на стенах туннеля, их бледные, трепещущие крылья манили меня. Теперь я ползла на четвереньках, туннель стал таким тесным, что я боялась задохнуться там. Но мотыльки все порхали впереди, а я все следовала за ними, и вдруг меня выбросило в новую пещеру.

Я думала, там тоже царит тьма. Так оно и было. Но тьма открывалась в ночное небо. В скале зияло отверстие, сквозь которое лился лунный свет, сверху виднелись корни растений. Я оказалась в продолговатом зале с грубыми каменными стенами. На них висели сотни тканых полотен-гобеленов. А на тех...

Белые маленькие коконы. А под ними у стены – каменная скамья.

На ней – женщина.

Обнаженная женщина лежала на спине – неподвижно, с покровом на глазах.

Мир замер.

– Первая?

Я, шатаясь, подошла ближе. Ударилась коленями о каменную скамью.

– Первая.

Кожа в пятнах. Серые губы. Руки сложены на груди – на скамье лежала Первая, короткие каштановые волосы раскинулись вокруг лица угасшим нимбом. Я потрогала ее шею, пытаясь нащупать пульс, но его не было, кожа оказалась холодной будто камень.

Она словно отдыхала, но это был не отдых. Если ей и снился какой-то сон – от такого не просыпаются. Первая потерялась, пропала, исчезла. Нет, это не отдых.

Это вечный сон.

Из горла у меня вырвался крик.

– Тш-ш, – послышался глухой женский голос. – Не все еще проснулись.

Я отпрянула.

Из тени вышла – медленно и скованно – фигура, ее шаги зловеще стучали по полу пещеры: тук, тук.

– Давно уже никто не попадался в мою ловушку, – сказала она. – И не выбирался из моей ямы.

На ней не было плаща, как вчера ночью, когда она пришла ко мне в комнату. Лицо – то же, которое я видела.

Но это оказалась не женщина.

Она походила на ашлинских горгулий – целиком высеченных из камня. К острым угловатым лопаткам прижимались крылья. Голова напоминала козью, вместо рук – шишковатые четырехпалые лапы, вместо ног – копыта. А глаза, большие и бледные...

Такие же, как у остальных Вещих богов. Как у моего нетопыря-горгульи.

Как у меня.

– Ты... – Я поднялась, громыхнув доспехами, и закрыла собой Первую. – Ты – Безутешная Ткачиха?

– Была ткачихой. Безутешной останусь навеки. – Божество двинулось вперед, не глядя ни на меня, ни на Первую. Ткачиха смотрела на свою стену. Смотрела каменными глазами на белые шелковые коконы, что висели на нитях. – Веди себя тихо. Мои мотыльки еще спят, – проскрипела она. – Хрупкие, маленькие создания. – Ткачиха принялась напевать. Фальшиво, немелодично.

Я уставилась на нее, по коже ползли мурашки. Нельзя было показать ей, как сильно я ее боюсь.

– Где твое грузи́ло, Вещий бог?

– Нет больше моего станка, и грузи́ла нет. – Она кивнула на полотно на стене. – Когда-то я ткала лучшие одеяния во всем Трауме. Шелковые одежды. Но это было давно.

Она все смотрела на стену, и я проследила за ее взглядом. Коконы особенно тесно угнездились на одной полосе ткани, словно спрайты выделяли ее среди прочих. Красивое полотно тянулось вдоль стены. Оно было выполнено не из шерсти, а из тонкой нити. Легкой, прозрачной и бледной.

Как паутинка.

Как покровы Провидиц.

Я жалобно пискнула.

– Тише, – проскрипела Безутешная Ткачиха, глядя на Первую. – Они появляются у меня каждые десять лет, Провидицы из Ашлина, их приносят горгульи. Обнаженные девы, лишь в своих покровах, и всегда, всегда мертвые. Но пахнут они родниковой водой. – Она поперхнулась. – И на вкус, должно быть, такие же.

Я выхватила молоток и резец, прикрыв собой Первую.

– Только тронь ее...

– Тише, я сказала. – Божество оскалило ряд кривых каменных зубов. – Я не трогаю Провидиц. Я укладываю их здесь, в своих пещерах, в моем маленьком подземном царстве, и морской воздух делает свое дело. Другой могилы у меня для них нет.

Она заглянула мне за плечо – туда, где лежало безжизненное тело Первой.

– Она была твоей подругой?

Слезы жгли глаза, трещины в моем сердце ширились, и надежды на заживление уже не осталось.

– Да.

– Потому ты и пришла? Чтобы своими глазами увидеть, какая участь ждет Провидиц, подобных тебе? – Взгляд Ткачихи упал на мой молоток и резец. – Или тебя прислала твоя госпожа с холма?

Я рванулась вперед, приставила острие резца к каменной шее.

– У меня нет госпожи, Вещий бог. Я пришла по собственной воле, чтобы оспорить твой дар и забрать ткацкое грузи́ло. – Один удар – и она раскололась бы, как тысячи камней под моим молотком. – Чтобы отнять у лжебогов вроде тебя магию, силу – меня саму.

Безутешная Ткачиха не стала уклоняться от моего резца.

– Но я не бог, – прошептала она. – Когда-то я была почти такой же, как ты. – Она уставилась на меня своими большими каменными глазами. – Странно, что ты не помнишь ничего до Ашлина и все же нашла в себе силы вырваться с этого ужасного холма. Как же это должно быть прекрасно, как жутко – шагнуть в мир. Узнать, что история, которую тебе рассказывали, – ложь.

– Не делай вид, будто не получала от этой лжи выгоду. Разве золото у тебя в яме не из сокровищниц Ашлина? Разве Провидицы не тонули, чтобы ты богатела? Разве люди не ищут твои знамения в каждой нитке? – Я рычала словно бешеная псина. – Узнать правду о Вещих богах – прекрасно и жутко, но твои лапы по локоть в крови моего перерождения.

Безутешная Ткачиха сама прижалась к острию резца – железо заскрежетало о камень.

– В таком случае тебе и оспаривать мой дар незачем, дочь Ашлина. Ты уже победила. – Она протянула пустую каменную лапу, словно показывая, что терять – или отдавать – ей нечего. – Кто же лучше заблудшей Провидицы поймет, что такое любовь и разбитое сердце?

Сквозь трещину наверху пробился лунный свет, окутав Ткачиху и меня призрачным серебряным сиянием.

– Где твое грузило? – снова спросила я, и голос мой прозвучал зловеще тихо.

– Боюсь, это долгая история.

– У меня есть время.

Она усмехнулась, и тени заострили черты ее нечеловеческого лица.

– Больше, чем ты думаешь.

Безутешная Ткачиха отодвинулась от моего резца.

– Ты уже знаешь, что в нашем мире существует магия. Камень, что венчает холм, его вода – тот родник, из которого ты пила и в котором тонула, – исток всей этой магии. Из него было высечено пять реликвий. Монета, чернильница, весло, колокольчик. – Она вздохнула. – И ткацкое грузи́ло.

Я молча ждала продолжения.

– Но, возможно, ты не знаешь, что те, кого ты зовешь Вещими богами, не владели магией, когда реликвии были созданы. Мне не дано было решать, какою силой будет наделено мое грузило, как не дано было решать и той, что высекла его для меня. И все же, как ни странно, магия мне подошла. В этом она подобна богу. Всеведуща и действует вернее всего, когда ее не вполне понимают.

Разговоры о богах были невыносимы.

– Какова магия твоего грузи́ла? – резко спросила я.

– В отверстие посередине можно просунуть палец. Если грузи́ло было обращено лицом наружу, я переносилась в пространстве, обретала невидимость. Могла проходить сквозь стены этой пещеры. Перемещаться по воздуху. Нужно было лишь мысленно представить себе место, куда я хочу попасть. Главное, чтобы это расстояние не превышало дальности моего взгляда. Изумительное волшебство. Но стоило перевернуть грузи́ло, чтобы его лик смотрел внутрь...

Вид у нее вдруг стал до крайности изможденным. Голова поникла, словно от невыносимой ноши. Кажется, даже взгляд ей было не под силу поднять.

– Я переносилась не телом, а мыслями. Возможно, потому, что я ткачиха, а гобелены подобны ожившей памяти. Взглянув на сотканное мною, я снова переживаю то, что ощущала, когда создавала этот узор. С грузи́лом было то же самое. Я надевала его на палец – и он возвращал мне самое важное – то, что я потеряла.

Она посмотрела на меня. Вгляделась в мое лицо.

– Мою память. Пожелай я, могла бы вспомнить, кем была, прежде чем стала Безутешной Ткачихой. – Она покрутила головой, разглядывая меня. – Скажи, Провидица. Ты помнишь что-нибудь до того, как вкусила воды Ашлина?

Было ясно: ответ ей уже известен.

– Нет.

Она кивнула.

– Потерять что-то – мучительно. Но порой обрести утраченное – такая же пытка.

Я посмотрела на бездыханную Первую, что лежала под гобеленом, и прошептала, словно рассказывая ей сказку на ночь:

– Домой, в прошлое, уже не вернешься.

– Да. Не вернешься. – Безутешная Ткачиха уставилась во мрак своей пещеры. – Но я не хотела оглядываться на себя прежнюю. Слишком уж пленяла меня роль Вещего бога. Многие годы я не пользовалась грузи́лом ткача ради воспоминаний. Я жила в своем поселении, как мы, Вещие, и поклялись. Долгие годы я сеяла семена веры в богов и знамения на Утесах Беллидина. Появлялась и исчезала с помощью грузи́ла. Убивала спрайтов. Я дала Трауму то, ради чего можно было сплотиться. Во что можно было верить.

Она принялась расхаживать взад и вперед.

– А потом, в один ничем не примечательный год, пришла она. Мне, как и всем Вещим богам, чтобы выжить, требовалась вода из родника на холме. Немного и нечасто, но она была необходима. Порой воду приносил во фляге ее маленький сиротка, но в тот раз она явилась сама. Мы выпили воды вместе, как старые подруги. А затем она попросила меня соткать для нее шелковое одеяние.

Безутешная Ткачиха протянула руку. Погладила невесомую ткань на стене, зацепив когтем тончайший шелк.

– «Провидцы не так уж отличаются от шелкопряда, – сказала она. – Так я и назову своего сиротку. Дитя пришло в этот мир уязвимым. Погрузилось в сон без сновидений. Я обвила его руками, поднесла воду к его губам – и дитя пробудилось мотыльком. Необычным. Особенным. Иным. Я хочу, чтобы и вид у него был соответствующий». – Каменные глаза Ткачихи сверкнули.

У меня перехватило горло.

– Ты говоришь о матушке. О матушке и сиротке из ее истории.

– Я знала ее еще до того, как она стала вашей матушкой в соборе. – Взгляд Безутешной Ткачихи упал на мой молоток и резец. – Когда она была всего лишь каменщицей, которая прятала лицо под покровом. Ремесленницей, как и я. Я соткала для нее платье. Когда я отправилась к холму, чтобы вручить его, первые камни собора уже были заложены. Много лет спустя она навестила меня снова, попросив сшить еще пять одеяний. На этот раз с ней пришел не маленький сирота, а каменная горгулья.

Безутешная Ткачиха пожала плечами, и я услышала нечеловеческий звук – будто камни трутся друг о друга.

– Шло время. Я ткала платья по ее просьбе, одно за другим. Но когда я принялась за шестое одеяние, последнее, я уже изнемогала от усталости. И одиночества. И тогда я снова надела грузи́ло на палец, обратив его лик внутрь, в надежде найти утешение в воспоминаниях о своем прошлом.

Она перестала расхаживать по пещере. Закрыла глаза.

– Но они стали пыткой. Я вспомнила свое настоящее имя. Мать и брата. Вторую половинку и свекров. Своего проказливого рыжего кота. Я вспомнила, каково это – любить и быть любимой, быть осторожной и беззаботной, доброй и злой – быть человеком. Но я слишком много времени провела в облике Вещего бога. Когда я наконец вернулась домой повидать близких, большинство из них уже умерли от старости. Те же, кто еще жил, с ужасом смотрели в мои каменные глаза. Они считали меня погибшей. Оплакали – и отпустили меня. Вскоре они тоже умерли, а я осталась одна, и, кроме воспоминаний, больше у меня ничего не было.

Ткачиха полностью отдалась своему рассказу, ее пальцы двигались в странном ритме. Будь у нее не когти, а обычные руки, я бы решила, что она плетет невидимый гобелен.

– Последнее платье я оставила у себя. Когда она пришла за ним, я сказала, что больше не хочу быть Вещим богом. Что у меня нет сил жить вечно, притворяясь божеством. Я думала, она пожалеет меня. Но нет. Она назвала меня предательницей. Забрала сотканное мной одеяние и оставила в одиночестве с моими пещерами, спрайтами-шелкопрядами и моим неумолимым врагом – временем.

Каменные глаза резко распахнулись, и Безутешная Ткачиха сделала шаг ко мне.

– Как я и думала, воду из родника мне перестали носить. Я не искала ее. Надеялась, что без ашлинской воды я умру. Девять лет я голодала. На десятый год известняк с моих глаз начал расползаться, он корежил и уродовал мое лицо. Потом перешел на руки. Потом на ноги и туловище. Меня ломало, мое тело менялось, и наконец я превратилась – и теперь ни человек, ни зверь, ни спрайт, а нечто среднее.

Она указала на свое козлиное тело.

– Вот чем я стала. Каменным изваянием. Это было... невыносимо.

Безутешная Ткачиха направилась ко мне, копыта стучали по камням, крылья подрагивали.

– Она присылала сюда монеты из казны Ашлина, чтобы напомнить: в глазах народа я все еще священное создание. Я бросала золото в ямы, но оно будто смеется надо мной. Делает из меня лжебога. – Все ближе и ближе она подходила, ее шаги звучали зловеще – тук, тук...

Словно гвозди вбивали в гроб.

– Не знаю, когда она решила, что голод – орудие надежнее резца и молотка, и когда ее дар обернулся жестокостью. Интересно, задумывались ли об этом другие Вещие боги? Они ведь не страдают от этого жуткого и прекрасного бремени памяти, от человечности, как ими терзаюсь я. Когда к ним впервые принесли мертвую Провидицу, дрогнули ли они, истерзанные жаждой родниковой воды, прежде чем испить ее крови, – или же думали о своей святости? Решили, что они, как боги, имеют право на тело Провидицы, на ее жертву, на ее беду?

Мое сердце билось под нагрудником, а божество все приближалось.

– Она определенно так считает, – проскрежетала Безутешная Ткачиха. – Она полагает себя и матерью, и божеством и пичкает Траум сказаниями о Вещих богах и верой. Но разве божество станет карать своих подданных за сомнения? И станет ли мать требовать непоколебимой преданности?

Она была уже почти рядом со мной, так близко, что я видела трещины у нее на зубах.

– Мотылек – так она себя называет. Букашка, возведенная в ранг святых за то, что подчинила смерть. Однако она не безгрешна. Она – шестой Вещий бог. Матушка собора. Но ты знаешь ее настоящее имя. Нет ни мужчины, ни женщины, ни ребенка, ни спрайта, кто бы его не знал. Оно – стон ветра. Оно нависает над Траумом, как ее собор-тезка, отбрасывая тень и омрачая эту землю.

Ткачиха оказалась прямо передо мной, ее каменные глаза впились в мои.

– Ашлин.

Я твердо стояла на ногах, но внезапно будто вновь очутилась в грезах. Словно я куда-то падала.

– Ее лжи, ее легенде скоро придет конец, Ткачиха. Ответь мне – где твое грузи́ло?

– Я отвечу. Но сперва ты должна сделать то, зачем пришла. Даровать мне то, чего Ашлин так и не даровала.

Она протянула руку ко мне. Взялась за мой резец.

– Положи конец моей битве со временем. Мне самой это не под силу.

Я вгляделась в ее каменные глаза – может быть, это ловушка? И Вещий бог готовится обмануть или применить силу, как прочие божества? Но ничего подобного не последовало.

У Безутешной Ткачихи не было оружия, однако ее непреклонное молчание говорило за нее, пока она ждала моего резца и моего ответа.

Я потеряла голос. Лишь шепот сорвался с губ:

– Ты хочешь, чтобы я тебя убила?

– Да.

Она протяжно вздохнула, переступила на камнях и снова подошла к стене с полотнами. А потом улеглась на каменный стол под бледными коконами, что был рядом со скамьей Первой.

Я встала над ней.

– Куда направить его? – Коснулась резцом запястья, шеи, затем прижала к сердцу.

– Здесь сойдет, – отозвалась она.

Я стиснула резец. Подняла молот.

– Грузи́ло, Ткачиха. Скажи мне, где оно.

– Сначала ударь. – Она закрыла глаза и сдавленно хмыкнула. – Стыд какой – после стольких лет, что я провела в мечтах о смерти, все еще бояться ее.

У меня перехватило горло.

– Не шевелись.

Я нанесла удар.

Звук, словно раскат грома, разнесся по всей пещере.

– Еще, – потребовала Безутешная Ткачиха, по груди которой поползли трещины.

Я ударила снова.

Коконы на стене задрожали.

Если ей и было больно, она стойко терпела. Я наносила удар за ударом – раз, другой – пыль взвилась в воздух, ее козлиное тело раздробилось под моей неумолимой рукой. Кровь не текла, Ткачиха была целиком сложена из известняка, как моя стена на холме – как сам собор Ашлина. Когда ее конечности упали к моим ногам, а грудь оказалась безвозвратно искорежена, Безутешная Ткачиха, задыхаясь, простонала.

– Все. Дай мне сказать.

Молоток замер. Пот стекал у меня по затылку под доспехи, суставы ныли. Бледные коконы трепетали. Они дергались и раскачивались, и вот на волю выпорхнул маленький белый мотылек.

А за ним и остальные. Десятки мотыльков, что бились внутри, наконец разорвали свои темницы и поползли по воздушной ткани, по телу Первой и останкам Безутешной Ткачихи. Наружу, в мир.

Ткачиха смотрела на них треснувшими каменными глазами и улыбалась.

– Спасибо. – Голос ее стал тихим. – Мое грузи́ло покоится там, где было создано. На холме. Я вернула его матушке Ашлин, когда мое тело изменилось до неузнаваемости. Когда я стала лишь одним из многих ее каменных созданий. Нечеловеческой горгульей. – Она кашлянула, и взметнулась пыль. – Прямо как тот первый подкидыш, для которого я соткала одеяние.

Сзади послышались шаги.

– Сибил? – Голос Рори звал меня. – Сибил!

Но я застыла, глядя на Безутешную Ткачиху, жалко прохрипев:

– Но горгульи на холме... Они же спрайты...

– Нет. Не спрайты.

Ткачиха снова кашлянула, на этот раз словно с болью. Ее тело рассыпа́лось.

– Как странно... – проскрежетала она, – быть горгульей. Те, что на холме, не рассказывают, кем были, да они почти и не говорят, видимо, совсем забыли, что значит быть человеком. Или, может, слишком боятся ослушаться своей госпожи. Но не тот, первый малыш. Он был таким чудаковатым мальчиком. Как его звали? Первую горгулью, которую создала Ашлин? – Она прерывисто дышала. – Я видела его пару дней назад на утесе... Пришла повидать его той ночью, но ты меня спугнула. Как же его звали...

Рори все звал меня, и в его голосе слышалось отчаяние.

– Сибил!

– Бартоломью! – эхом откликнулся нетопырь.

Ткачиха задохнулась.

– Да. Подкидыш с холма. Первый Провидец. – Бледные крылышки только что вылупившихся мотыльков трепетали, Безутешная Ткачиха смотрела на них незрячими глазами, и ее последние слова были тихи, как молитва. – Малыш Бартоломью.

Глава двадцать девятая

Первый Провидец

Рори и горгулья нашли меня в окружении мотыльков: левая рука на теле Первой, правая – на останках Безутешной Ткачихи.

– Сибил! – выпалил Рори с перекошенным от страха лицом. – Что...

Он окинул взглядом пещеру, мертвых Вещего бога и Провидицу.

– Что случилось?

Я не смотрела на него, я уставилась прямо в каменные глаза горгульи.

– История, – прошептала я. – Та, которую ты пытался мне рассказать. С трагичным началом и безрадостной, бесконечной серединой...

Он знал. Он был самым необычным, самым мудрым созданием во всем Трауме. Так похожим на ребенка.

Ведь он и был ребенком.

Нетопырь сложил лапы перед собой, глядя на мотыльков.

– Хочешь ее послушать?

– Да.

Он кивнул.

– Я не сумею рассказать ее полностью. Я помню не все. Но расскажу тебе ее так, как она сама мне поведала, ее же словами.

Он собрался с духом. И заговорил ровным, плавным, как у матушки, голосом.

– Тебе знакома эта история, Бартоломью, хоть ты ее и не помнишь. Поведаю тебе все, уж как сумею, и клянусь говорить честно. А если не выйдет, то не моя вина. Рассказать историю – значит, чуточку солгать, верно? – прошептал он. – Однажды ты поднялся на самый высокий пик Траума, туда, где ветер напевал грустные мелодии. Там, где цвели белые маргаритки, где серые камни холодили твои босые ноги. – Он ненадолго умолк и продолжил: – Ты был сиротой, скитался, голодал и страдал от одиночества. Ты звал на помощь, но некому было тебя спасти. Ты улегся в траву, и белые мотыльки слетелись, порхая над тобой. Ты закрыл глаза... И умер, Бартоломью.

Доспехи тисками сжали мою грудь. Каждый вдох давался с трудом.

Нетопырь рассказывал дальше:

– Я нашла тебя там, я – резчица, тихая, добрая резчица по камню, и отнесла тебя на вершину холма, где журчал магический родник. Я капнула его водой на твои безжизненные губы. Ты кашлянул. Пошевелился. И пробудился – необычным, особенным, иным. Я заботилась о тебе, Бартоломью. Любила, как собственного ребенка. Мы жили на холме, не нуждаясь ни в чем, кроме родниковой воды. Много лет мы жили так. Но однажды на холм пришли пятеро ремесленников, все отличались умом, нравом и мастерством. Один верил в монеты, другой – в знания. Третий превыше прочего чтил силу, четвертая – чутье, а последняя – любовь.

Мотыльки порхали у меня над головой, касаясь волос, но я не шевелилась.

– Но главным их качеством, – продолжил нетопырь, – была спесь. Они не могли выбрать предводителя, ведь каждый полагал лучшим себя. Свои инструменты они обратили в оружие, а когда и этого стало мало, бросились друг на друга, пустив в ход руки, кулаки и зубы, пока все не оказались на траве, окровавленные, безмолвные и неподвижные.

Мы с Рори переглянулись: он смотрел с тем же ужасом, что и я.

– Они убили друг друга, – пробормотал нетопырь. – Все пятеро были мертвы. Когда их тела остыли, я сложила ладони чашей и поднесла родниковую воду к их устам, и хотя они были мертвы, ремесленники вобрали в себя воздух, словно сделали первый вдох. Пробудились они с глазами белыми точно известняк. Не помнили, кто они, как погибли, – и стали от этого удивительно покорны. Я с легкостью убедила их, что они – боги. А потом с помощью своих орудий создала для каждого реликвию из магического камня. Монету для разбойника-торговца, которого вы прозвали ловким, чернильницу для измученного писаря, весло для рьяного гребца, колокольчик для верной лесничей и грузи́ло для безутешной ткачихи. Вот так-то, Бартоломью. Сперва по случайности, а потом с умыслом мы с тобой создали богов.

Молоток и резец у меня в ладонях налились неподъемной тяжестью.

Нетопырь рассказывал дальше, безразлично глядя вперед и повторяя историю матушки:

– Так мы стали зодчими Траума. Мы заботились о холме, о роднике на нем – самой необычной и сильной магии из всех. С его помощью я могла возвращать мертвое к жизни, но также могла повелевать снами. Ты знал это, Бартоломью? Нет. Конечно, ты ничего не знал. Ты никогда не был настолько смышленым. Ты, мой маленький подкидыш, мой безупречный Провидец, лежал в роднике, а я держала тебя под водой, пока ты не лишался чувств. Я могла наслать тебе любой сон, какой пожелаю. Я показывала тебе жуткие поселения, каменные реликвии, знаки. Их нарекли знамениями, и в водах того родника на нашем холме родилась вера. На холме возвели собор, и ты, с губами в крови, крошечный словно букашка, прокрался через притвор в неф, затем по проходу. Там у алтаря из-под древнего камня бил родник, ты упал в него. Поднял взгляд на окно-розетку, и свет поцелуем коснулся цветного стекла. Твоим даром стало послушание. Ты оглашал имена богов и их знамения. Тогда ты научился грезить... И тонуть.

Нетопырь вздохнул.

– Но потом ты перестал слушаться меня, Бартоломью. Перестал быть моим безупречным Провидцем. Ты больше не хотел ни грезить, ни говорить о Вещих богах, ведь ты сам помог их создать, а потому не полностью уверовал в их природу. Ты больше не желал рассказывать ложную историю, даже когда я настаивала, что это необходимо. Но поселения Траума стали Королевством Каменного родника, а королевству всегда требуется вера. Мне постоянно приходилось присматривать за тобой, как за ребенком. А когда и это перестало помогать... я изменила тебя.

Голос нетопыря стал суровым. Он закрыл глаза, изображая матушку.

– Ложись в родник, Бартоломью. Какие знамения ты видишь, Бартоломью? Говори правильно, Бартоломью. Не плачь, сдерживай рвоту, Бартоломью. Боль не важна, Бартоломью. Никогда не жалуйся, Бартоломью. Перестань напевать, Бартоломью. Глотай кровь, Бартоломью. Был бы ты девочкой, Бартоломью... Скоро я заменю тебя, Бартоломью. Я забуду и сотру тебя, Бартоломью. Бартоломью. Бартоломью. Бартоломью...

Его плечи задрожали, он протяжно, скорбно всхлипнул. А потом распахнул веки, посмотрел мне в глаза, и я поняла: теперь будет говорить он сам, а не матушка.

– Она заперла меня в хижине без окон. Лишила родниковой воды, потому что вознамерилась уморить голодом. Не знаю, как долго мое тело ломалось и менялось... Наверняка долго. Должно быть, я обеспамятел от боли. Я голодал, но не умер, просто превратился в камень. Стал горгульей. Грозным стражем у врат Ашлина. И внезапно она опять ко мне подобрела. Я вновь стал полезен. В конце концов... мечи и доспехи – ничто перед камнем.

– Ох, горгулья. – Я бросилась к нему, грохоча броней, и крепко обняла.

Он печально всхлипнул, уткнувшись мне в плечо.

– Она велела мне искать других брошенных детей. Теперь уже девочек, ведь я так ее разочаровал. Я обыскивал сточные канавы Шехта, Ярмарку Коулсона, Звенящий Лес и приносил найденышей на холм, где она лила им в рот родниковую воду и уговаривала вернуться к жизни. Повязывала шелком их глаза и уверяла, что они необычные. Особенные. Иные. Они грезили в ее соборе, будто сны навевал источник, и история Вещих богов продолжалась. А потом, каждые десять лет, сновидицы исчезали, и приходилось искать новых детей. Но тех, которые ей нравились больше всего, тех, кому она доверяла свой молоток и резец, – самых послушных – она всегда запирала, чтобы сделать из них горгулий.

Рори побледнел.

– Думаю, тогда я и понял все, – сказал нетопырь. – Как она охраняла холм, словно дракон. Как сама раздулась будто собор, повелевая Вещими богами, родником и сиротами, которых учила грезить в его водах. Как, подобно богу, говорила, что любит нас, но причиняла нам боль.

У меня по щекам текли слезы, трепещущие крылья мотыльков холодили влажную кожу.

– Она стерла мое имя из своих историй, как и имена всех Провидиц, что пришли после меня. Но я все еще держался. Должно быть, столетиями пытался по-своему рассказать миру, кто я такой.

Я сжала его в объятиях.

– Те грезы. О мотыльке. Это не знамение от богов. Ты меня утопил тогда... Это был ты, Бартоломью. – Слезы капали из глаз. – Ты пытался рассказать мне свою историю.

Он отстранился и посмотрел на меня.

– Прости за все это, – сказал он, утирая мои щеки. – Она дала мне второй шанс на жизнь, хоть это едва ли можно назвать жизнью. Мою преданность Ашлину было трудно разрушить. Прости, что я нашел тебя больной в Шехте; прости, что принес в собор, как десятки мертвых или умирающих девочек до этого. – Его подбородок дрогнул. – Прости, что ты умерла. Прости, что она пробудила тебя родниковой водой и что ты стала ей так предана.

Он обнял меня в ответ.

– Новая жизнь после смерти – странная магия и еще более странная судьба. Ах, будь все иначе, Бартоломью. Если бы мы никогда не возрождались... Но если нет... что ж. Я много размышлял об этом и раскидывал мозгами, и теперь я уверен. К лучшему или к худшему... Не будь нас – этой истории бы не существовало.

Глава тридцатая

Конец истории

Мы вернулись туда, где и началась священная история Траума, его самая большая ложь.

На холм.

На дорогу ушел весь день. Я ехала верхом, крепко держась за Рори, Смоква неслась с несвойственной ей поспешностью, будто почуяла наше смятение. Бенджи скакал позади, без отряда своих рыцарей. То, что мы задумали, не предназначалось для чужих взоров. Нетопырь летел с Мод в лапах – она все еще не оправилась настолько, чтобы ехать самой. Мы мчались без остановок, вспотев от усталости, по холмам Траума, по дороге в лощине – так не терпелось нам обрушить всю нашу ярость на собор. Забрать последнюю каменную реликвию – и убить последнего Вещего бога.

Положить этой истории конец.

До холма мы добрались уже к ночи. Собор был залит лунным светом. Я смотрела на его нависающие стены, на ограду. Не так давно мы с Провидицами сидели на этом самом месте, наблюдая за приближением короля.

Дорога казалась как никогда крутой.

У ворот собора мы обнаружили, что они заперты. Наглухо. Бенджи держал чернильницу Изможденного Писаря и весло Рьяного Гребца, а Мод в здоровой руке сжимала топор. Горгулье достался колокольчик Верной Лесничей, а Рори – как всегда, монета Ловкого Разбойника. Он замахнулся и метнул ее шершавой стороной вверх.

Железные врата Ашлина разлетелись вдребезги, возвестив о нашем прибытии погребальным грохотом.

Я вышла вперед, оставив спутников позади.

– Матушка! – Я шагнула во внутренний двор, и из-под сапог полетел щебень. – Я вернулась.

Статуи наблюдали за мной, как и витражи собора. На ночном холоде дыхание выходило у меня из ноздрей и превращалось в пар. Я подняла молоток.

– Матушка! – Моя ярость была неумолима, рука точна. Я била по статуям вновь и вновь, пока все они не рассыпались в прах. – Я вернулась.

Ничего.

А потом, точно мотыльки, что выбираются из своего кокона, явилась она.

Вышла из тени, встала перед исполинскими деревянными вратами собора. С ней – шесть горгулий. Химеры со звериными и человеческими чертами, полностью из камня.

Широкая грудь Рори прикрыла мою спину, а горгулья – Бартоломью – сунул каменную лапу мне в ладонь. Даже Бенджи и Мод выглядели грозно; оба они встали у меня по бокам, будто крылья. Нас было всего пятеро, но мы были войском, что пришло взять ворота штурмом и свергнуть лютого врага с высокого пьедестала.

Но если наше появление, наш вид, наши угрозы и тронули матушку, она не подала вида. Лицо ее по-прежнему таилось под покровом, а голос звучал отрешенно:

– Шестая. – Она склонила голову, словно окинула меня взглядом. – Ты вернулась домой.

Я забыла, как она на меня влияет. Как бледны ее платье и перчатки. Как завораживающе колышется ее покров от дыхания ветра. Я ступила вперед точно хищный зверь. Встала рядом с ней – мы оказались одного роста. Прежде я этого не замечала.

– Я хочу посмотреть на тебя, – сказала я ей. – В последний раз.

Я резко схватила ее покров...

Сорвала его.

И ахнула.

Не только глаза матушки были высечены из известняка, как у Вещих богов и Провидиц. Она вся была из камня. У нее не было волос, ее кожа – губы, щеки – выглядели такими же бледными, как и глаза. Но она не превратилась в горгулью. Ее лицо все еще оставалось лицом женщины. Прекрасной женщины. Бесподобной. Грозной.

Совершенно не похожей на человека.

Матушка даже не посмотрела ни на Рори, ни на Мод или Бенджи, ни на горгулью. Бледные глаза были прикованы ко мне.

Она стянула перчатки – сначала с левой, потом с правой руки, обнажив гладкие незапятнанные руки из камня. Будь она изваянием, статуей, ее назвали бы совершенной, а ее создателя – мастером.

Она широко улыбнулась.

– Такая ли я, как ты представляла?

Матушка сунула руку в вырез платья. Извлекла оттуда каменное кольцо на нитке. Грузи́ло ткача.

– Убейте их, – велела она горгульям.

Протянула руку и крепко, до синяков, сжала мое запястье, а затем всунула палец в отверстие грузи́ла...

И мы обе исчезли.

Я падала, я будто лишилась тела. Мы с матушкой пронеслись сквозь тьму, внутрь собора, вниз по нефу, и у алтаря она меня наконец отпустила.

Словно камень я рухнула в холодную утробу родника. Забилась в воде, пытаясь выбраться на поверхность.

Чья-то рука нащупала мою шею чуть выше кольчуги и дернула.

Задыхаясь, я вынырнула на поверхность. Высоко на стене синело окно-розетка, окрашенное ночным небом. Но тут надо мной нависла матушка и заслонила свет.

– Бедное дитя.

Издалека в глубь собора доносилось эхо – лязг оружия. Рори, Мод, Бенджи бились с горгульями во дворе. Стражи были и у родника. Семеро приближались, выйдя из теней галереи.

– Нашла ли ты то, что искала? – пробормотала матушка, сдавливая мне шею. – Там, за стеной моего собора?

– Если ты имеешь в виду правду, Ашлин, то да. Нашла.

Ее грудь тяжело вздымалась, матушка задумчиво хмыкнула сквозь сжатые уста.

– Тогда ты знаешь, почему ничего не помнишь из прежней жизни. Ни о том, как тебя вытащили из канавы, когда ты была так больна, что даже приюты в Шехте не приняли дитя в столь жалком состоянии. Ни как моя горгулья принесла тебя в собор. – Она усмехнулась. – Ни о своей смерти.

Она вдавила меня обратно под воду, показывая свою силу, толкая все глубже и глубже. Я царапала ее. Барахталась. Перед глазами вспыхнули цветные пятна...

Она дернула меня наверх, и я захлебнулась воздухом.

– После, – сказала она, не обращая внимания на мой кашель и хрипы, – я поднесла воду к твоим губам, и ты пробудилась, будто заново рожденная. Но как ты пришла в этот мир, так и должна уйти. После Бартоломью я поняла, что нельзя позволять Провидицам грезить вечно. Со временем вы становитесь негодными, преданность дает трещины. Вас влечет жизнь за пределами холма. – Матушка вздохнула. – Вот почему, когда ты, самая послушная моя Провидица, нарушила правила и сбежала отсюда, чтобы провести безрассудную ночь на Ярмарке Коулсона, я поняла: пришло время тебя заменить. – Она склонилась надо мной, грузи́ло свисало на шнурке с шеи. – Я начала с Четвертой. Надела ткацкое грузи́ло на палец, унесла ее прочь. Поцеловала в лоб, крепко обняла, а потом свернула ей шею. В этом прелесть моей родниковой воды. Она возвращает к жизни лишь однажды. Четвертая умерла, и теперь уже навсегда.

От ярости я распахнула глаза, а она, кажется, гордилась собой, улыбка тронула ее бледные губы. Матушка всегда любила рассказывать истории.

– Я отправила ее с горгульей к Ловкому Разбойнику. Одну за другой я забирала Провидиц с помощью грузи́ла. Крепко обнимала. Ломала им шеи. Снимала с них платья, отправляла в поселения, чтобы Вещие боги могли насытиться вдоволь. Ужасно неудобно вышло, ведь я еще не нашла новых девочек. Но это было необходимо, поскольку ты решила нарушить правила и увести Провидиц за собой. Так что, вообще-то, моя дорогая девочка, можно сказать, что все эти злоключения начались, – ее губы искривились, – из-за тебя.

Я сжала кулак и ударила. Сильно, прямо ей в подбородок. Голова матушки запрокинулась, но хватка на моей шее не ослабла.

Горгульи бросились к нам, вцепились в меня каменными лапами, крепко-накрепко стискивая голову, плечи колени. Я билась. Кричала.

Но вырваться не хватало сил. Не хватало сил выбраться из родника. Не хватало сил пошевелиться – я могла лишь пытаться держать рот над поверхностью зловонной воды.

– А как же Верная Лесничая? Она давно мертва. – Родниковая вода попала мне в рот, и я ею подавилась. – Неужели ты такое чудовище, что готова убить собственную Провидицу ради Вещего бога, который сгинул почти тридцать лет назад?

Впервые ее непробиваемое спокойствие треснуло. Каменные брови сдвинулись, глаза прищурились.

– Ты не знала, что она мертва? Что ее убил рыцарь короля Кастора? – Я кашлянула. Рассмеялась. – Ты торчишь тут, у себя в соборе, на своем холме, смотришь на всех свысока, точно божество. Но ты и понятия не имеешь, что на самом деле творится в поселениях. Ты не знаешь настоящего Траума. – Я снова подавилась водой. – Это тебя и погубит.

Она сжала хватку у меня на шее.

– Провидицы и короли приходят и уходят – так же, как и Вещие боги. Траум – это всего лишь пять поселений да я. Если моих богов убьют, я создам новых. Кровь Провидицы не пролита зря, раз идет в пищу кому-то. – Ее губы растянулись в улыбке. – Уж не сомневаюсь, их тела стали отменным угощением для спрайтов.

Я изо всех сил билась в воде.

– Ты могла отпустить нас после службы, как и обещала! Если Вещим богам требовалась родниковая вода, почему не дать им ее? Но кровь... – Мой голос сорвался. – Как ты можешь быть таким чудовищем!

– Для всех неверующих бог – чудовище. А я, несомненно, бог. – Она коснулась своей каменной кожи. – Я родилась в этом самом роднике за сто лет до того, как Бартоломью появился на холме. Я была младенцем – мертворожденным. Я не ведаю, что такое быть человеком, я не пробовала их пищи, пила лишь сладкую, родниковую воду. Младенческая плоть отпала, остался один камень. – Она улыбнулась. – А в камне нет ничего.

Матушка без жалости смотрела на меня сверху вниз.

– Но ты... плоть, волосы, кровь... ты молода. Простодушна. Ты не понимаешь, какое бремя несет бог, не понимаешь, что иной раз зло творится во имя добра. Ты не знаешь, что такое править этим холмом, на тебе нет груза ответственности за то, что ты создала. Голодные твари будут мести хвостом у твоих ног, если кидать им жалкие крохи – ровно столько, чтобы не сдохли. Так я держу в узде своих Провидиц, лишая их любви, так усмирила Вещих богов. Они алкали родниковой воды, и я давала им ее, разбавленную кровью, чтобы они всегда были послушны, вечно тоскуя о большем.

Прежде я не слышала, как она смеется. Теперь ее смех рвался наружу, будто фонтан воды.

– Они ведь могли перестать пить – как Безутешная Ткачиха. Они остались бы бессмертными, как мои горгульи. Но когда долго твердишь кому-то, что он бог, он начинает верить, что ни в чем не должен знать отказа. Он привык только брать.

Матушка опять с силой толкнула меня под воду. И на этот раз держала дольше, выдернув наружу в последний миг, когда я уже почти лишилась чувств.

– Разве я не была тебе матерью? – прошептала она, глядя в мое мокрое лицо. Шума со двора я больше не слышала. Мои рваные вдохи, грохот сердца в ушах – все звучало чересчур громко. – Разве я не заботилась о тебе, не одевала? Не сделала тебя чудесной? Я оставила бы тебя при себе, Шестая. Ты была бы на диво послушной горгульей.

Она рванула с моего пояса молоток и резец.

– Ты была свидетелем чудес Вещих богов. Ученицей их пророчеств. Гостьей у врат их величия. – Матушка посмотрела в мои глаза, и я поняла: она решила, что видит меня в последний раз. – А теперь пора грезить.

Сжимая мою шею, она занесла надо мной резец. Горгульи крепко меня держали, лишив возможности шевельнуться.

Но я боролась. Вырвала у них руки, задев перчаткой каменное лицо матушки. Та зашипела, но не ослабила хватку. Горгульи сдавили меня еще сильнее, а я увидела над собой острие резца и залитые лунным сиянием окна собора. Они – во свете, а я – во тьме.

– Вся твоя любовь, обида и самопожертвование, – проговорила матушка, – были напрасны.

Нечеловеческий рев потряс собор.

Резец замер, и матушка отпустила мою шею. И вдруг отпрянула, как и горгульи, которые меня держали.

Я упала в темную зловонную воду.

Барахтаясь, ухватилась за край купели, изо рта вылетели пузыри воздуха. И я подумала: на этот раз я сдамся. На этот раз я утону окончательно.

Но тут надо мной мелькнула мужская рука – она отчаянно шарила под поверхностью воды. Потом схватила меня за шею и вырвала из тьмы. Я жадно ловила воздух, а когда проморгалась от воды, увидела Рори.

– Я здесь, Сибил.

Он вытащил меня из родника. В соборе кипел бой. Мод и Бенджи сражались вместе – Мод с топором, Бенджи с ней рядом – он плескал чернилами Изможденного Писаря, исчезая и появляясь в другом месте всякий раз, когда горгулья подбиралась слишком близко. Лицо Мод побелело, повязки пропитались кровью. У Бенджи вздулась левая щека, ему разбили губу, но синие глаза все еще сияли.

В центре всего этого хаоса возвышалась матушка. Молоток и резец она уронила, безупречно высеченное лицо было повреждено. На шее виднелись следы зубов – оттуда вырвали кусок известняка.

Горгулья-нетопырь стоял перед ней, раскинув крылья, и скалил зубы. Из пасти у него сыпались осколки камня. Никогда я не видела его таким жутким, настолько оправдывающим свое прозвание.

Истинным стражем. Но не собора, не холма.

Моим.

– Никто не должен застрять навеки посредине истории, – прошипел он. – Если ей суждено окончиться именно так, Ашлин... Я с радостью положу твоей истории этот самый конец.

– Бартоломью! – выплюнула матушка. – Надо было убить тебя еще в прошлом столетии...

Она взялась за грузи́ло и исчезла. А потом появилась вновь – высоко на галерее, держась за опору и нависая над нами.

– Мой собор – краеугольный камень Траума, – прокричала она. – Уничтожьте его – и королевство рухнет. Я – зодчий, повелительница, бог этого места. Мечи и доспехи – ничто перед камнем.

Горгульи смыкали вокруг нас кольцо.

Я опустилась на колени. Подняла упавшие молот и резец.

– Прошу, – сказала я им, – уйдите. Покиньте холм и никогда не возвращайтесь.

Они не послушали меня. Они были созданиями Ашлин. Умерли и возродились в роднике. Они подбирались все ближе, каменные когти тянулись ко мне, к Рори...

Их было уже не спасти после того, что матушка с ними сотворила.

И я замахнулась.

Мой молоток ударил по камню. Оглушительный треск – и известняк взметнулся пылью, прилипая к мокрым доспехам. Монета Рори мелькала в воздухе, нетопырь полосовал когтями врагов, те всё наступали, а я била и била молотом.

Наконец все горгульи матушки безжизненными глыбами полегли на пол собора.

Сама она смотрела сверху, нависая над нами, точно каменный идол; мучительная гибель ее созданий не тронула матушку.

– Каким бы ни был твой дар, – прорычал Рори, – жестокостью или насилием, мы победили. Спускайся, проклятая трусиха. Тебе конец.

– Король Траума берет бразды власти в свои руки, – крикнула Мод, крепко держась за Бенджи. – Твои приспешники-горгульи пали, твои Вещие боги повержены.

Раздался торжествующий, пусть и с оттенком сомнения, искаженный высокими сводами голос Бенджи:

– Откажись от собора, матушка-настоятельница. Ты проиграла.

– Проиграла? – Она скрылась из виду и вновь возникла у окна-розетки, тень ее легла на всех нас. – Я подобна ветру, мое грузи́ло не даст мне попасться вам в руки. Пусть у вас мои реликвии, но покоя вам не видать. Я покончу с тобой, как покончила с твоим дедом-еретиком, а потом вернусь на свой холм. Создам новых Провидиц, новых богов. История не изменится, король-мальчишка. Поселения вечно жаждут знаков, а народ продолжит ходить ко мне, чтобы их истолковать. Собор, родник и холм – мои. Единственное, что тебе давало власть, Бенедикт Кастор Третий, – матушка указала пальцем на меня, – это она.

Матушка возникла прямо перед Бенджи и ударила его в грудь с такой чудовищной силой, что прогнулись доспехи. Король упал, а матушка снова потянулась к грузилу...

И вскрикнула.

Мод обрушила свой топор на руку матушки. Та, неизмеримо тяжелая, полетела на пол с жутким грохотом.

Я рванулась вперед. Наши тела – ее и мое – столкнулись, будто камень ударился о камень. Раздался ужасающий, оглушительный грохот. Матушка не устояла, упала на алтарь, и я, загремев доспехами, рухнула на нее. Из складок платья она вытащила нож. Тот самый, что служил ей во время Прорицаний. Клинок рассек воздух, скользнув по моему нагруднику с лязгом, подобным перезвону соборных колоколов.

Я посмотрела, куда она ударила, – матушка тоже. Нагрудник помялся, тело сковала невыносимая боль. Матушка полоснула ножом снова и вскрикнула, словно не понимая, отчего не может меня ранить. Будто считала, что я соткана из шелка.

– Такова ли я, как ты представляла? – спросила я, глядя на нее сверху вниз. – Или я – гораздо сильнее?

Мой кулак полетел ей в челюсть, и тут же трещины, как речные притоки, расползлись по ее лицу. Она ответила – с такой силой, что мне показалось, будто плоть под броней разошлась. Отбросив нож, матушка принялась лупить меня по груди, ребрам, рукам, пинать по ногам. Кожа моя лопалась, доспехи гнулись.

Но я не сдавалась.

Я резко рванула ее, и она, шлепнувшись, с воплем скользнула вперед по алтарю и рухнула через край купели в темную, отдающую гнилью воду.

Взявшись за каменный выступ одной рукой, другой я придавила Ашлин. Матушка закричала под водой. Царапалась, рвалась, билась. Я крепко держала ее за горло, не выпуская на поверхность. В воде булькали пузыри воздуха. Я не отступала. Упорно толкала ее вниз, топила. А затем, собрав все силы, вытащила Ашлин из воды. И швырнула на алтарь.

Я встала над ней. К алтарю подошел нетопырь, потом Рори с Мод и, наконец, Бенджи. Никто не спросил, что рубить – шею или руки.

Вопросов вовсе не было.

Остались лишь камень и орудия для его обработки.

Ашлин корчилась, исходила яростью, выплевывая куски известняка на алтарь. Я посмотрела в ее глаза – точно такие же, как мои. А потом ее же орудиями, молотком и резцом...

Я нанесла удар. Прямо в ее каменное сердце.

Я не целилась, как с Безутешной Ткачихой. Я била ее, уничтожала, воздавала Ашлин сполна. Я молотила, яростно и неистово, осколки камня летели, хлеща меня по лицу, раня. И все же я не останавливалась.

Молотком, резцом я била ее, пока она не превратилась в прах. Пока Траум не освободился от своих ложных богов. Пока не вырвался ее последний вздох – уже не звонкий, как колокол, а тихий, прерывистый. И я снова ударила. Я била, и била, и била.

Пока последний Вещий бог не умер.

Глава тридцать первая

Последняя Провидица

Собор был подобен гробнице – мертвенно тих. Мы выстроились неровной шеренгой перед алтарем. Среди обломков, что когда-то были телом матушки, Бенджи нашел грузи́ло.

– Последняя магическая реликвия, – прошептала Мод.

Рори не смотрел ни на реликвию, ни на матушку-настоятельницу. Он смотрел только на меня. Приподнял мой подбородок, вглядываясь мне в глаза.

– Ты ранена?

Я не знала. Я не чувствовала своего тела.

– Последняя реликвия – не грузи́ло, – прошептала я. – Это родник.

Мой горгулья, мой Бартоломью встал рядом. Кивнул на молоток и резец. Я обратилась к королю и едва узнала свой голос:

– Когда прибудут рыцари?

– Не знаю. Скоро.

– Ты все еще хочешь уничтожить Ашлин?

Он пристально посмотрел на меня.

– Да.

Я крепче сжала рукоять молотка. Взглянула на Рори и его монету.

– Тогда помоги мне.

Разделаться с собором оказалось сложнее, чем с любым богом: он не поддавался силе. Но у Рори была монета, а у меня – молоток. У Мод – топор, у горгульи – каменные когти, а у Бенджи – пыл, какого я в нем прежде не замечала. Он швырял камни, вырывал скамьи из пола, бросал обломки в родник; все, до чего мог дотянуться, кромсал мечом и уничтожал жгучими чернилами.

Когда монета Рори разбила южную стену, а я – ее несущую колонну, мы все бросились в противоположную сторону, унося ноги от камнепада. Бенджи поднял крупный обломок. Швырнул его с поразительной силой.

И разбил окно-розетку.

Цветное стекло брызнуло дождем, сверкая в лунном свете. Мы все замерли при виде этого зрелища.

– Ура! – возликовал нетопырь.

– Этого мало.

Я все еще чуяла запах гниющих цветов. Все еще ощущала его привкус в горле.

– Нужно засыпать родник.

Жилы мои горели, когда я била по колонне, по стене. Затем принялась за ряд колонн вдоль галереи, представляя, что это вены, ведущие к сердцу собора, которые необходимо оборвать. Я наносила удар за ударом. Кричала от боли.

– Сибил...

Я продолжала бить.

Рори подбежал ко мне.

– Дай помогу.

Я не позволила. Я выплескивала всю свою боль, обрушивая колонны вновь и вновь...

Мой молоток разлетелся – сначала раскололось навершие, а затем и рукоять.

Трещина стремительно побежала вверх по стене, прямо в свод потолка. Посыпалась пыль, собор огласился громоподобным гулом. Я выронила резец.

– Пора бежать, – сказал Рори, сжав мою руку.

Мы бросились наутек.

Холм содрогнулся, под ногами расползлись трещины. Я схватила горгулью за лапу, мы наконец побежали прочь от этого проклятого места, вырвались из притвора, мчась по пятам за Бенджи и Мод, и тут собор рухнул.

Мир сотрясся.

Мы выскочили во двор, пронеслись через искореженный яблоневый сад, а за нами летели осколки и обломки. Мод споткнулась, и Бенджи подхватил ее. Рори крепко держал меня за руку, и мы, все пятеро, мчались до самой ограды, задыхаясь и обливаясь потом.

Собор Ашлин рухнул подобно поверженному дракону.

Наконец камнепад остановился, а мир перестал содрогаться, и мое тело охватило блаженное спокойствие. Я отпустила руку Рори. Отпустила горгулью. Отошла постоять в тени стены. И тут...

Ветер донес знакомый звук. Ржание лошадей. Я знала, что увидела бы, окажись я сейчас на стене. Пурпурные штандарты.

Рыцари догнали своего короля.

– Они здесь, – скривившись от боли, выдавила Мод. – Уже слышно, как они приближаются.

Бенджи встал рядом с Рори и горгульей и снова обнажил меч – будто Ашлин склонилась перед ним ниц. Голос его полыхал огнем:

– Поразительно вовремя!

Он взмахнул клинком.

Меч вонзился в бок Рори, под кольчугу, в плоть. Рори судорожно ахнул...

Бенджи схватил его за запястье. Вырвал монету. Он швырнул Рори на землю, пнул по ране, затем метнул магический кругляш.

Тот угодил в горгулью, раздробив левое крыло, трещины побежали по лапе до самой груди. Нетопырь пошатнулся. Моргнул каменными глазами.

Рухнул.

Я закричала.

Мод рванулась вперед, но Бенджи был наготове, он уже целил мечом ей прямо в лицо.

– Опусти топор, – приказал он ей. – Перекинь его за стену.

– Что ты творишь, Бенджи? – Она говорила тихо. Зеленые глаза до неузнаваемости переполнились болью.

– Топор, Мод.

Она отшвырнула топор, выполнив приказание короля.

Не помню, как я упала на землю, помню только, что ползла на коленях по окровавленной траве, усеянной каменной крошкой, к Рори, к горгулье, чтобы быть к ним ближе.

Рори схватился за бок, кожа его похолодела.

– О боги. – Я прижала ладонь к ране, кровь сочилась сквозь мои пальцы. – Рори... Рори...

Он застонал, часто моргая. Рядом на траве лежал нетопырь.

Неподвижный.

У меня вырвался нечеловеческий стон. Я бросилась к нему, обвила руками каменное тело, прижалась изо всех сил, будто могла одной лишь своей волей залечить трещины в камне.

– Умоляю... умоляю...

Никто не отозвался, только ветер шептал среди маргариток. А потом...

– Я запамятовал, Бартоломью... – медленно проскрипел голос, – о чем это мы говорили?

Мои слезы закапали в трещины у него на груди.

Бенджи поднял монету Рори с земли. Он стоял надо мной, заслоняя лунный свет, с монетой в одной руке и мечом в другой. Он перевел острие клинка с Мод на меня.

– Подойди сюда, Провидица.

Рори резко рванулся вверх. С силой пнул Бенджи по колену. Король пошатнулся, но устоял, махнул мечом и рассек Рори щеку.

Рори снова упал на траву, содрогаясь и истекая кровью.

– Хватит! – Я вскочила на ноги и, безоружная, заслонила Рори от короля.

Бенджи выругался.

– Боги, Рори. – Он захромал к нему. – Лежи смирно. Я не хочу тебя убивать. – С пылающим лицом он повернулся ко мне. – Хотя это зависит от Шестой.

– Что тебе нужно? – дрожащим голосом спросила я.

– Вещие боги мертвы. Вся эта мощь должна обрести нового хозяина. Нужно, чтобы ты помогла мне нести мое бремя. Чтобы ты отправилась со мной в замок Лурихт. – Он произнес это так просто. Будто рассказывал мне историю. – Чтобы ты стала моей королевой.

Мод тихо зашипела, а Рори... Я стояла к нему спиной. С его губ сорвался звериный вой. Боль и ярость.

– Бенджи. – Я вгляделась в лицо короля, выискивая того добродушного мальчишку. Не нашла. – Прорицать больше нечего. Ты же это знаешь.

– Знаю, – сказал он. – Но разрушить собор – не значит разрушить веру. Для этого требуется время. Родник исчез, но народу необходимо во что-то верить – и я заплатил за право нести им эту веру. – Он склонил голову набок. – Видишь ли, все те сокровища, которые твоя матушка отсылала своим Вещим богам... Горы золота, что скопили Ловкий Разбойник и Рьяный Гребец, монеты, оставленные в лощине Звенящего Леса и в пещере Безутешной Ткачихи, книги, собранные Писарем в Шехте... Это богатство, как и сила, должно было обрести хозяев. И я передал его знати – вернее, рыцарям. Среди них Хамельн Фишеру, Дедрик Ланге, Тори Бассетт. Ты помнишь их матерей. Высокородных старейшин. Очень влиятельных. Думаю, даже мой дед оценил бы гениальность моего плана. Он перестал верить в Вещих богов, как и я, но завет нашего поселения раз за разом доказывал свою истинность: единственный бог для людей – это деньги.

– Родник погребен под грудой обломков! – выкрикнула Мод. По ее щекам катились слезы. – Невозможно заставить Сибил грезить. Какой тогда тебе от нее прок?

– Хватит разговаривать со мной, как с идиотом! – Лицо Бенджи побагровело. Он замолчал. Набрал воздуха в грудь, пытаясь успокоиться. – Как ни коварна, как ни жестока была настоятельница, она все же оказала мне одну услугу. Она никому не рассказывала о природе Прорицаний. Именно поэтому каждая матрона, каждый муж, каждый босяк в Трауме пытались заглянуть под покров Шестой. Для них она – олицетворение магии. – Он постучал пальцем по рукояти меча, словно ждал, пока мы сами догадаемся. – Если знатные старейшины поселений будут меня превозносить, а Шестая станет моей, народ потянется ко мне. Воздаст нам почести – и наполнит мою казну. Я снова наброшу покров на ее каменные глаза и объявлю, что лишь она, последняя Провидица, способна читать знамения грядущего.

Его щеки пылали. С каждым словом Бенедикт Кастор, казалось, все больше убеждал самого себя в правдивости своей истории.

– Новый строй, новая золотая жила – не на холме, а в королевском замке. Новая легенда о вере, ведь предания Ашлина развеял ветер.

– Она не твоя. – Рори с трудом поднялся сначала на колени, а потом на ноги. Он помог встать и горгулье, хотя у него снова хлынула кровь. Он взирал на Бенджи с такой ненавистью, что та казалась осязаемой. – Она никогда не будет твоей.

– Будет. Или ей придется смотреть, как рыцари сначала побьют, а потом забросают камнями вас с горгульей за осквернение Ашлина. Мятежника Миндашеса и безумную горгулью. – Бенджи смотрел на Рори с перекошенным лицом, будто пытался сдержать слезы. – Я не хотел, чтобы все так вышло. Мне плевать, что у тебя не было влияния, я всегда на тебя равнялся. Но знаки были слишком очевидны. Ты не предан мне – разве что ей. Когда ты уговорил ее не давать мне клятву во время посвящения в рыцари, я понял, что, как только мы свергнем Вещих богов, вы оба, охваченные любовной лихорадкой, уже будете ни на что не годны. – У него перехватило дыхание. – Ты дурно влияешь на нее, Рори. Ты недостойный рыцарь. Рано или поздно все равно этим бы кончилось.

Он повернулся к Мод.

– А ты, моя дорогая. – На этот раз он и правда заплакал, две слезы скатились у него по щекам. – Ты была мне слишком нужна. Я привык, что ты рядом, подсказываешь, как поступить. Из-за этого ты никогда не видела во мне равного. Если я хочу когда-нибудь перестать быть королем-мальчишкой, я должен покинуть тебя. – Он сглотнул комок в горле. – Кроме того, я и так знаю, что ты скажешь. Ты слишком благородна, слишком добра, чтобы поддержать меня в задуманном. Возможно, поэтому мой дед и не зашел так далеко. Никто из вас не понимает: для торжества добра порой нужно совершить зло.

Мод посмотрела на него. В ее зеленых глазах плескалась боль, но помимо того и ярость. Во второй раз в жизни, стоя на этом холме, она была вынуждена отказать своему королю.

– Тогда мне придется сложить с себя рыцарское звание, Бенедикт Кастор. Если так ты правишь, моей присяги ты недостоин.

Бенджи смахнул слезы. Повернулся ко мне.

– Ты слишком молчалива, Провидица.

– Ее зовут Сибил, – прорычал мертвенно-бледный Рори, прижимая руку к ране.

Бенджи не обратил на него внимания.

– Поскольку ты внесла вклад в разрушение веры Траума, возможно, ты захочешь помочь мне ее возродить? Разве кровь мертвых Провидиц ничего не значит для тебя? – Он кивнул в сторону Рори, горгульи и Мод. – Я отпущу их. Но только если ты пойдешь со мной.

Рори рванулся вперед.

– Ну-ну, – хмыкнул Бенджи, нацелив клинок ему в горло. – Не нарушай рыцарский кодекс. Дай даме самой сделать выбор.

Это был тупик. Гиблое дело. Надежды не осталось. В любом случае я проиграю. А Рори... истекал кровью.

Я осторожно коснулась его груди. Оттеснила назад, подставила под меч Бенджи свою шею.

– Сначала отпусти их.

Рори стиснул мне руку.

– Сибил.

– Позаботься о горгулье, как обещал. – Я повернулась к нему. Поднесла окровавленные костяшки его пальцев к своим губам и поцеловала. – И о себе тоже позаботься.

– Сибил.

Рыцари приближались. Щебень во дворе уже хрустел под копытами лошадей. Вновь прибывшие ахали при виде оскверненных останков Ашлина.

Бенджи швырнул монету Ловкого Разбойника. Раздался оглушительный грохот, в воздухе взметнулись камни и пыль. Когда она рассеялась, в ограде собора зияла дыра.

– Выход для вас. – Бенджи поднял монету с травы. – Сюда! – крикнул он рыцарям, а затем снова повернулся к Рори и Мод. Посмотрел на них так печально, что я на миг уверилась – он передумает. Станет прежним юношей-королем, извинится и все исправит.

Я ошиблась. Синие глаза короля затуманились. Похолодели.

– Больше вы от меня ничего не получите. Если вы попытаетесь вернуть ее, если я увижу вас снова хоть где-нибудь, – его взгляд упал на кровавую рану в боку Рори, затем на раздробленное крыло горгульи и трещины, которые расходились от него, – что само по себе маловероятно, я не проявлю милосердия. Вас казнят. – Он кивнул на дыру в стене. – А теперь уходите.

Мод тянула Рори в сторону, а тот, оставляя кровавый след на траве, все повторял мое имя.

– Куда мы идем? – кротко спросил нетопырь, ковыляя за Мод. С крыла его откалывались камешки.

Рори ухватился за стену. Я чувствовала, как его взгляд прожигает меня насквозь, пронизывает сам воздух, осколки камней вокруг. Он не сказал этого вслух, но я знала. Он сделает все, чего бы я ни попросила.

Я заглянула в его бездонные глаза. В них угасал свет. И сказала ему голосом, холодным, как камень:

– Уходи.

– Куда мы идем? – снова спросил нетопырь. Он оглянулся на меня. – Нельзя уходить без Бартоломью.

Я отвернулась, и по моему лицу потекли слезы.

– Постойте... постойте, – всхлипнул нетопырь, осколки камней снова посыпались с крыла. – Я же ее оруженосец. Мы не можем расстаться.

Мод поволокла его прочь, как тащила и Рори. Даже по ту сторону стены нетопырь продолжал рыдать.

– Бартоломью!

А затем они – так же, как и все, кого я осмеливалась любить, – ушли.

Прочь.

Во дворе показались рыцари, а я стояла там, как много недель назад. Босая в яблоневой роще, готовая пожертвовать собой.

– Просто доверься мне, Шестая, – напыщенно сказал Бенджи. – Разве ты не понимаешь, что я даровал тебе свободу?

Я оглянулась, чувствуя позади призрак Ашлин. Холодный, прекрасный и осуждающий.

– Свободу, король-мальчишка?

– Тебе больше не нужны знамения. Ты увидела этот мир таким, каков он есть. Познала притчу о вопиющих противоречиях – историю, что одновременно и правда, и ложь. Ты постигла власть денег, обрела мудрость, силу, чутье, любовь, узрела жизнь и смерть – твой дар превзошел их всех. Ты изведала все, Провидица. А быть всеведущей...

Король Траума улыбнулся мне, своей будущей королеве.

– Что есть бог, как не это?