Каролина Роннефельдт

Квендель

Книга 3

По ту сторону тени

Caroline Ronnefeldt

QUENDEL 3 – ÜBER DIE SCHATTENGRENZE

Copyright © Caroline Ronnefeldt, 2022

© Ueberreuter Verlag GmbH, Berlin, 2022

© В. Гордиенко, перевод на русский язык, 2026

© В. Соломахина, стихотворения, перевод на русский язык, 2026

© ООО «Издательство АСТ», оформление, 2026

В угасающем свете отвесные скалы тянутся друг к другу. Между ними высятся грозные черные стены, срастаясь с грубыми камнями. Из бездонной расщелины поднимаются окутанные вечными сумерками мрачные башни и кусают небо зубчатыми вершинами. От бескрайних небесных просторов остался лишь далекий бледно-серый разлом, где клубятся облака. Но, кажется, что-то еще на мгновение омрачает и без того унылый вид. Здесь не только витают зимние туманы, не только нависает варево бурь, но и жуткое дыхание могил сгущается в ползущие тени и рождает чудовищ... И все же испуганный взгляд в отчаянии поднимается ввысь и ищет, ищет – но тщетно.

Где зеленые холмы, где залитые лунным светом луга в летнюю ночь? Лишь морозный ветер проносится по ущелью и режет острые гребни скал. Пропитанные кровью стены, возведенные на костях погибших народов, хранят в себе вековые страдания.

Горе мне, ибо это крепость Погибели! Где вход, где выход? Ищите во тьме, в которой нет ничего и в то же время что-то скрыто. Ищите, во имя всех квенделей! И не обрекайте меня на забвение и ужас потустороннего мира.

Глава первая

Собиратель хвороста

Обернусь за полчаса, сказал он себе.

В конце концов, он не собирался отходить далеко от дома, а всего-то на двадцать широких шагов. Поздней осенью или зимой короткая прогулка – дело обычное, раньше он бы и раздумывать не стал, чтобы пройтись до опушки небольшого леса. Однако после Праздника Масок, что был три недели назад, в жизни квенделей не осталось ничего обычного и заурядного. С той поры на Холмогорье накинулась самая страшная на памяти стариков зима, как будто ужаса, постигшего их в ту жуткую ночь и превратившего мирную жизнь в бесконечный кошмар, было недостаточно. Кошмаром обернулись давно ушедшие времена и древние легенды, и хоть сколько клянись священными грибными кольцами добрых лесов, а пробудиться от страшного морока не выйдет, ведь после такой лютой зимы не дождешься и весны.

Сам он в Баумельбурге не был, и потому ему не пришлось стать свидетелем большого пожара и гибели ряженых, которых оплакивали теперь в каждой деревне. Квендели ежегодно прибывали из-за ближних и дальних холмов, собираясь у Холодной реки, чтобы дерзко приветствовать зиму шествиями в грозных масках. Но после недавних ужасных событий этот древний обычай казался, скорее, подзуживанием врага, куда более жестокого, чем лютый мороз.

«Синие волнушки да гнилые лаврушки! Вернусь-то я прежде, чем закипит вода на огне», – мысленно подстегивал он себя. В голове у него роились обрывки сбивчивых рассказов, тех, что то и дело повторяли, дрожа с головы до ног, вернувшиеся с Праздника Масок – снова и снова, пока все вокруг не затвердили их страшные слова наизусть.

В уютной теплой кухне он повесил на крюк над очагом железный чайник. Заварочный чайничек уже стоял на табурете перед камином. Рядом нашлось место и блюду со свежими медовыми булочками, которые он испек сам. Булочки были еще горячими, на них таяло золотисто-желтое каштановое масло, и если он хотел полакомиться любимой выпечкой, пока она не остыла, следовало поторопиться. Огню недолго осталось весело потрескивать в очаге – корзина с дровами почти опустела.

Поленья он подкладывал в очаг более чем щедро, что неудивительно в такую омерзительную погоду. Что ж, теперь делать нечего... Чтобы и дальше сидеть в тепле да уюте, нужно успеть сходить в лес до темноты. Любой из его перепуганных соседей счел бы подобную затею невероятно безрассудной. Эти дрожащие поганки не осмелятся ступить и шагу за дверь, не собравшись впятером. Они уже в полдень вооружаются факелами да фонарями.

Презрительно хмыкнув, он неуклюже напялил тяжелую зимнюю куртку и натянул на голову старую шапку из кроличьего меха.

«Елки-поганки, страхи страхами, а от утомительных этих забот никуда не деться, как ни крути», – он пытался бодриться, однако тревога не исчезала. В глубине души он подозревал, что его народу не избежать грозной и свирепой опасности, не выскользнуть невредимым из ее когтей. Так овцы, пасущиеся у темного леса, не в силах скрыться от кровожадных хищников и свернуть с пути к зияющей бездне.

Пропустив все предостережения, жители Холмогорья столкнулись с грозными силами на деле, и многим эта встреча обошлась дорого. Горестные события в очередной раз показали, что квендели – существа крайне упрямые и легкомысленные. Ведь самые очевидные и жуткие предзнаменования не могли заставить их свернуть с намеченного пути – даже если в конце его ждет погибель.

Бендикс Трехиспор не был исключением. Старый упрямый ворчун жил один в покосившемся домике на окраине Двенадцати Дубов, в стороне от проторенной дороги. За садовым забором темнел небольшой лес, а за лесом раскинулась вересковая пустошь, которая шагах в двухстах к северу неожиданно утыкалась в скалистую стену. Стена эта, изрезанная глубокими расщелинами, напоминала пасть гигантского чудовища, выдыхающего туман отнюдь не только в холодное время года. О, священные трюфели, черное как ночь чудище вздымало вверх свои бесчисленные шишковатые конечности, сплетая их самым причудливым образом. И там, на головокружительной высоте, темнела непроходимая чаща гигантских мохнатых деревьев. Это Сумрачный лес возвышался на каменистом плато над равниной Двенадцати Дубов.

Стоило Бендиксу войти под сень небольшого лесочка за домом, как все его чувства мгновенно обострялись. Пресловутый Сумрачный лес словно простирал над ним свою жуткую тень, и потому квендель старался избегать бегущих на север тропинок. Ели, сосны, осины да кое-где белевшие стройные березы когда-то выросли за деревней из прилетевших с вересковой пустоши семян и теперь клонились влево под напором восточного ветра. Осенью ветер вольно мчался по равнине от самой Сверлянки, налетая особо сильными порывами, и приносил с собой обломки сучьев и веток, которые Бендиксу оставалось только собрать в корзину.

Так он и поступал, когда заканчивался запас больших поленьев, покупаемых у соседа в конце Грибной Луны. Хватало их ненадолго, и экономный Трехиспор предпочитал ходить за дровами в лес.

Снова всю ночь шел снег. К концу дня густые хлопья сменились легкой порошей, но она никак не прекращалась, словно дожидаясь очередной бурной ночи. Белые сугробы уже приперли заднюю дверь, ведущую в сад, и выбраться наружу было нелегко. Квендель даже подумал, что домик пытается его удержать, напоминая об уюте и безопасности, ведь стоило ему лишь убрать засов, как резкий холод тут же больно укусил его за щеки и нос.

– Ах, поганки ледяные! – выругался Бендикс.

Ему пришлось изо всех сил налечь на дверь, чтобы протиснуться в узкую щель, и расчистить заднее крыльцо совком. На улицу он выбрался уже насквозь вспотевший. Лицо Бендикса неприятно покалывала ледяная крупа, которую ветер с сухим шелестом срывал со смерзшихся сугробов. Ледяной вихрь набросился на квенделя, словно только и дожидался, когда он осмелится выйти за порог. Близились сумерки, их предвестники длиннопалыми тенями выползали из унылой серости, таившейся на границах дневного света. На краю рощицы, в двух шагах от садовой ограды, было жутко темно.

Захлопнув за собой дверь, Бендикс сделал два-три шага по глубокому снегу, остановился и обернулся. Он запрокинул голову, чтобы осмотреть поросшую мхом крышу. Вот уже несколько недель на ней красовалась огромная белая шапка с обманчиво мягкими контурами, а остроконечные сосульки, словно голубоватые кинжалы, непреклонно указывали вниз. Квендель настороженно огляделся, ожидая услышать, как стонет и трещит крыша под тяжестью льда и снега.

Однако вокруг стояла глубокая тишина. Если не считать трескучего шепота холодного ветра, в саду царило безмолвие. Можно было даже вообразить, что все холмы и все земли застыли на морозе, окутанные гигантским саваном, совсем как погибшие и пропавшие без вести гости Баумельбурга...

Бендикс тряхнул головой, словно пытаясь избавиться от гнетущих мыслей. На мгновение он замешкался и подумал, не лучше ли пойти в противоположную сторону, в деревню. Там он наверняка найдет дрова, чтобы пересидеть в тепле до завтра, а на следующее утро, при свете нового дня, сможет без треволнений отправиться в лес.

Но тут он вспомнил о тихом, уютном чаепитии, для которого уже все приготовил. Если в поисках дров он пойдет по соседям, о медовых булочках с чаем, конечно, придется забыть. Квендели при встрече беседовали подолгу, вдаваясь в самые незначительные детали, а уж тем более в такие времена, когда и у старых отшельников, вроде него самого, развязывался язык. Повсюду – и в старинных особняках, и в тесных моховых хижинах – перепуганные жители Холмогорья собирались перед огнем и, склонив головы, вели бесконечные беседы о том, что с ними приключилось.

– К тому времени как я вернусь от соседей, огонь в очаге уже погаснет, а в доме будет холодно, и мои медовые улитки остынут, – хрипло проговорил Бендикс в тишине. – Так что поторопись, старый ты боровик.

С новой решимостью он вернулся к двери и схватил корзину, которая стояла рядом, под кухонным окном. Плетенка жалобно заскрипела, когда он потащил ее из сугроба, засыʹпавшего стену дома до самого подоконника. Бендикс с досадой заметил, что обе ручки корзины задубели на морозе, потому что он не внес ее в дом. Повесив корзину на плечи, он зашагал по колено в снегу к садовой калитке. Калитку он оставил открытой еще после первого сильного дождя, чтобы беспрепятственно ходить в лес, иначе сейчас пришлось бы перелезать через забор. Однако, поразмыслив, Бендикс решил, как только представится случай, запереть ее, пусть даже эта хлипкая конструкция была невесть какой защитой от злоумышленников.

Дом Трехиспора стоял чуть ниже рощицы, в пологой ложбине. В нескольких шагах за оградой поляна поднималась к насыпи, через которую вела песчаная, теперь заснеженная тропинка. То тут, то там через лес пролегали узкие тропы, протоптанные дикими зверями. Теперь все тропинки исчезли под толстым слоем снега. Черные ряды голых стволов поднимались из холодных блестящих сугробов, окутанные тенями, которые уже начинали сливаться в монотонную тьму. Знакомые окрестности казались чужими и враждебными.

Дойдя до лесной тропы, Бендикс пожалел, что не захватил фонарь, но возвращаться в дом не хотелось. Он понял, что отыскать хворост будет сложнее, чем казалось: ночью ветер яростно трепал деревья, однако снег засыпал и свежевыпавшие ветки, и старый валежник. Разве что поискать в укромном местечке, где ели и сосны сгрудились в окружении густых кустов? Место, о котором он вспомнил, находилось в стороне от главной тропы, и добраться туда можно было по узкой тропинке, которая вела на северо-запад. Но тогда придется зайти чуть глубже в лес.

Не выдержав, Бендикс обернулся и в последний раз окинул взглядом свой небольшой участок. Дом в заснеженном саду напоминал огромную серую кошку, которая уютно свернулась на мягкой подушке. Кухонное окно подмигивало медово-желтым сиянием, будто напоминая, что хозяину следует поторопиться с возвращением: «Вернись скорее, ради святых трюфелей! Чайник вот-вот закипит! Здесь тепло и безопасно!»

Позади глубокими тенями чернели соседние дома, на фоне темнеющего неба огни в них светились еще ярче. Уже скоро жители Двенадцати Дубов станут закрывать ставни, и деревня, как и каждый вечер, погрузится в очередную долгую зимнюю ночь, а в такие опасные времена кормят огонь в очагах и накрепко запирают двери и окна, позабыв об одиноких странниках.

Трехиспор отвернулся и пошел по тропе, ведущей в рощу через насыпь. С обеих сторон от него тянулись земляные стены высотой до плеч. Тропа плавно поднималась вверх, пока не выводила на равнину, где разветвлялась на несколько дорожек. И тут, выйдя из тени деревьев, Бендикс угодил под такой сильный порыв ветра, что его на мгновение с головой окутало мягкой искрящейся пеленой из мельтешащих хлопьев и снежной крошки. Казалось, сам воздух заледенел и блестит.

«Я будто иду сквозь занавес, развевающийся пред вратами», – подумал он, недоумевая, где, ради всех мерцающих навозников, прячется источник света, в котором кристаллы льда и снега сверкают, словно мириады светлячков. Кажется, он слышал о чем-то подобном в одном из бесконечных рассказов о Празднике Масок, но подробностей так и не вспомнил.

Быть может, это была история о Винтер-Хелмлингах, некогда гордых владельцах Фишбурга, которым так сильно досталось в Баумельбурге и чей серебряный блеск так трагически потускнел. Трехиспор все размышлял, как вдруг его сердце заколотилось гораздо сильнее, чем прежде. И вместе с тем ему стало очень холодно, будто в объятиях смерти, словно он шел по снегу не один час.

– Ты же не дрожащая поганка, – пробормотал он самому себе и сильнее стиснул жесткие ремни корзины. Решив, что причиной чудесного сияния были последние отблески дневного света, он мысленно пообещал завершить вечернее чаепитие добрым глотком горячей медовухи.

Бендикс шел по глубокому снегу так быстро, как только мог, однако ему никак не удавалось согреться – холод пронизывал до костей. Тяжело дыша, он мысленно отчитывал себя за то, что не заметил раньше, как мало осталось дров, – о нет, он пек булочки и беспечно откладывал поход в лес.

Скользнув левой рукой по снежной насыпи, он подумал, а вдруг повезет и вопреки всем рассуждениям здесь найдутся пригодные для костра дрова. Однако вместо хвороста из-под снега показался стебель старого камыша, и рукавица зацепилась за него. Квендель хотел отвести руку, но прицепившаяся к колючей метелке рукавица соскочила. Голыми пальцами Бендикс зарылся в холодный снег и вдруг нащупал что-то липкое, но теплое. Едва подавив крик, он отдернул руку – а вдруг там что-то мерзкое и отвратительное? Кончики пальцев перепачкались в темной жидкости, цвет которой разобрать в сумерках было невозможно. Трехиспор изумленно уставился на руку: можно подумать, он дотянулся до спелых ягод, что, конечно же, невозможно в это время года.

Бендикс недоверчиво сморщил нос, принюхался и тут же замер. Знакомый сладковатый запах железа заставил его испуганно застыть. Страх обрушился на квенделя подобно неожиданной оплеухе, и по спине пробежала дрожь.

Трехиспор поспешно сунул руку в снег и увидел, что его пальцы оставили на белом фоне красноватые следы. Неужели он поранился о колючки, сам того не заметив? Очевидно, что он только что размазал по снегу кровь, но, похоже, не свою – пальцы были целы, – а значит, под белой пеленой покоился мертвый зверь. Но как же куницы или лисы смогли бы зарыть здесь добычу, не потревожив снежную вуаль? Да и не имеют пушистые лесные охотники такой привычки, подумалось ему.

«Тогда кто еще здесь бродит?» – мысленно спросил он себя, с тревогой подозревая, что найдет в себе силы ответить на эту загадку, только когда вернется домой, сядет перед камином и примется жевать медовую булочку, с которой по рукам потечет растопленное масло. Бендикс брезгливо потер пальцы друг о друга, пока не смыл липкие следы, сорвал варежку с сухого тростника и снова надел на руку. Он в последний раз внимательно осмотрел снег. Ничего. Ни следов крови, ни остатков меха или перьев растерзанной добычи. Борясь с тошнотой, Бендикс решительно зашагал вперед, пока своеобразный туннель между насыпями не остался позади.

Вскоре он обнаружил под снежным покрывалом большой валун на распутье – отсюда тропинка, по которой квендель намеревался идти, уходила влево. Хотя хорошенько разглядеть под снегом ее не удавалось, Бендикс был уверен, что через три-четыре поворота увидит тот самый уголок, где под переплетенными ветвями соберет достаточно сухого хвороста, чтобы заполнить корзину за спиной. И можно возвращаться!

Сойдя с главной тропы, Трехиспор направился к сборищу великанов и карликов, в которых снегопад превратил деревья и кусты. Вглядываясь в клубящиеся тени, он узнал свою цель – большое темное пятно позади уменьшающихся стволов.

Деревья растворялись в сгущающихся сумерках, рисуя нечеткий сероватый узор. Тишина тяготила, словно в ней таился упрек. Иногда резко трещали на морозе сучья, отчего Бендикс испуганно вздрагивал. Над холодной белой пеленой веял ветер, и квендель скорее угадывал, чем видел, что снег все еще идет. Бендиксу вдруг показалось, что в безмолвии леса его дыхание и шаги отдаются слишком громко. Его словно накрыло крылом бесконечное одиночество – казалось, он, с пустой корзиной на плечах, оставил за спиной не только лесную тропу, но и все оживленное Холмогорье.

Священные грибные кольца некогда светлых лесов, что-то роковое витало в ледяном воздухе, таилось в темноте – невидимое и все же осязаемое!

Бендикс почувствовал, что готов расплакаться – такое случалось нечасто, и он невольно напрягся, чтобы собраться с силами. С тех пор как он вышел за калитку, прошло не так много времени, но это была, пожалуй, самая долгая четверть часа в его жизни. Время тянулось бесконечно, как и его путь. Темные заросли по-прежнему казались удивительно далекими, хотя он никуда не сворачивал. Бендикс уже давно должен был достигнуть цели. В голове испуганной птицей забилась мысль: а не сбился ли он с пути? Однако вместо того чтобы заплакать, он чуть было не рассмеялся – хоть и злым, отчаянным смехом.

Вот же горькие подосиновики, как можно заблудиться в десяти шагах от родной двери? Похоже на наказание за необдуманный поступок, и теперь он не скоро вернется домой. Всех ужасов, что рассказывали друг другу квендели, оказалось недостаточно, чтобы предостеречь Бендикса, когда он покинул дом, оставил за спиной деревню и сошел с главной лесной тропы. Теперь он брел по следам диких животных, а то и кого-то пострашнее, кто скрывался в тенях. Вдруг его поджидают совсем рядом, за следующим камнем или под заснеженным кустом...

Воспоминания о крови под снегом все не шли у него из головы. Разве забыл он слухи об ужасающих пугалах? Сначала они появились у Жабьего Моста незадолго до Праздника Масок, затем в Колокольчиковых полях и наконец, когда беда обрушилась на этот древний город на берегу Холодной реки, чуть ли в каждом палисаднике Баумельбурга. Бендикс будто воочию увидел пугала, возведенные явно не руками квенделей, – на верхушках воткнутых в землю столбов торчат, словно отрубленные головы, зловещие маски. И даже не вспомни он об этакой жути, одного прикосновения к свежей и теплой крови было достаточно, чтобы сразу же повернуть назад.

И все же, словно в тенетах мучительного кошмара, Бендикс Трехиспор шел вперед – пустая корзина подпрыгивала у него за спиной, снег вздымался под ногами, со всех сторон набегали тени, едва различимые в кромешной тьме наступающей ночи. Он настороженно вертел головой по сторонам, будто дичь, уловившая на тропе запах охотника – хоть четвероногого, хоть двуногого, но в любом обличье опасного и несущего гибель.

Бендикс замер, краем глаза уловив, как справа что-то едва заметно шевельнулось и серебристо блеснуло. Не двигаясь с места, он смотрел, как ему казалось, на север. За рядами деревьев показалась полоса бледного света. Из густых сумерек медленно проступили очертания стволов. Было похоже, будто над далеким горизонтом всходила бледная луна, заливая тусклым сиянием заснеженную пустошь за рощей, а может, просто сгустился туман. И то и другое представить в такую погоду было очень трудно, ведь небо по-прежнему затягивали тяжелые тучи, из которых сыпался обманчиво мягкий снег. Луна не показывалась, и все же свет впереди сиял все ярче, предвещая неведомую опасность. Ведь если квендель не ошибся в направлении, то там, у каменистой насыпи, его ждал Сумрачный лес.

До Бендикса долетало достаточно слухов, чтобы сейчас он, ни секунды не сомневаясь, принял самое верное решение: повернуть назад и бежать домой, пусть и без хвороста. Ведь в таком случае он выиграет куда больше, чем вечер у камина. Нужно только оставить это жуткое сияние позади, бежать на юг и поскорее выбраться из рощи. Ему должно хватить получаса, поскольку теперь Бендикс мчался по снегу смелыми прыжками. Он поскальзывался, оступался и подпрыгивал на бегу, как испуганный кролик, однако вряд ли обошел бы четвероногого ушастика в ловкости: угодив ногой в петлю из корней, Трехиспор с размаху упал на живот. Болтавшаяся за спиной корзина больно ударила его по затылку, а подбитая мехом шапка лишь отчасти смягчила удар.

Переводя дух, он пару минут лежал неподвижно, слушая, как стучит в ушах кровь и колотится сердце. Снег попал ему за воротник, и по спине тут же потекли тонкие ручейки. Снизу, сквозь теплую одежду, пробирался холод ледяной земли.

Наконец Бендикс с трудом поднялся на четвереньки. Посмотрев вперед, он вдруг понял, где находится. Заросли неожиданно возникли перед самым его носом: возможно, с ним сыграл шутку его же страх. А на самом деле прошло совсем немного времени, и вот он – знакомый просвет между тяжелыми от снега ветвями, которые так низко клонились к земле, что едва оставляли проход.

В этом лесном уголке невысокие ели, сосны и остролисты росли теснее друг к другу. Деревья стояли колючим кольцом, под сень которого ветер порой задувал упавшие ветки, и здесь было суше, чем под другими деревьями. Бендикс снял с плеч корзину на лямках, толкнул ее перед собой сквозь хвою и пополз следом. Как он и надеялся, снега тут почти не было, ведь снежинкам было не пробиться сквозь густые сплетенные кроны.

Под зеленым пологом квенделю хватило места, чтобы поставить корзину и встать почти прямо. Пряный аромат еловых и сосновых иголок в холодном воздухе показался ему таким же острым и освежающим, как запах мяты в родном огороде. Безотчетное желание спрятаться в укрытии и переждать опасность, присущее всем жителям страны холмов, помогло ему отыскать этот приют, чтобы перевести дух.

Бендикс пошарил по земле голыми руками. Найдя то, что искал, он поспешно натянул рукавицы и принялся подбирать все сухие веточки, кусочки коры и сосновые шишки, которые мог нащупать. Теперь до утра в доме точно будет тепло, да и потом тоже, потому что вскоре квендель наткнулся и на толстые ветки, и даже на обломок тонкого ствола, покрытого мхом и лишайником. Все это отправлялось в корзину, пока собиратель хвороста шуршал в подлеске, как ежик в куче листьев.

Снаружи ветер бросался на заснеженные ветви, обгладывая их тут и там, пока не подцепил смерзшуюся плитку снега – она поползла вниз и с тихим стуком ударилась о землю.

Порывы ветра ненадолго стихли, но тут неподалеку снова хрустнул тихонько снежный наст. Неизвестный шел, двигаясь почти бесшумно – так могут ступать кошачьи лапы или ноги в сапогах из мягчайшей оленьей шкуры. Между деревьями скользнула тень. Путник выступил из тьмы вечерних холмов, которая казалась даже гуще из-за мерцающего тумана на северном краю рощи. Сквозь серебристую пелену медленно падали снежные хлопья, сверкая голубовато-синим, словно ледяные искры. В любом случае и незнакомец, и мерцающий туман не предвещали ничего хорошего. Еще немного, и они подберутся совсем близко к тихому уголку, где спрятался Бендикс.

Замерзшему Трехиспору, который радовался тишине под зеленым пологом, лесные шорохи казались весьма обыденными. Набив заплечный короб сухими ветками и шишками и не подозревая о том, что творится снаружи, квендель решил возвращаться.

Его мысли теперь занимали медовые булочки, а не припорошенная снегом кровь. Бендикс поставил корзину на землю и, подталкивая ее перед собой сквозь густые ветви, двинулся следом на четвереньках. Снег снова попал ему за шиворот и, растаяв, потек по шее, оставляя холодные липкие дорожки. Едва выбравшись из зарослей и даже не успев выпрямиться, Трехиспор замер, охваченный внезапным ужасом. Борясь с сильным желанием заползти обратно под деревья, он настороженно огляделся. Слева, окутанные сияющим снежным вихрем, мерцали призрачным светом деревья. Кружил, вздыхая, ветер, огибая темные стволы, но было и что-то еще.

Оглуши вас всех черная труба смерти, кто-то крался к зарослям! В нынешние зловещие времена такая встреча несла беду, в этом-то мгновенно ослабевший от страха Трехиспор почти не сомневался. Как и в том, что вот-вот окажется в ловушке, если только не решится бежать.

Не дав сомнениям впиться в него с новой силой, Бендикс вскочил на ноги, взвалил на спину поклажу и бросился бежать. В порыве мучительного неповиновения здравому смыслу он все же не смог бросить то, за чем пришел в лес, даже чтобы бежать быстрее. Короб за спиной отяжелел, квендель еще глубже проваливался в снег, чем раньше, и оттого продвигался куда медленнее. В темноте даже знакомые места казались чужими, требуя от путника следить за каждым шагом. Невысокие кусты или поваленное дерево, скрытые белой пеленой, превращались в ледяные преграды, за которыми, словно пуховые перины, поджидали заснеженные ямы – стоило только сделать неверный шаг.

Впрочем, зрение Бендикса не подвело. Он двинулся прочь от зарослей, вдоль границы тьмы и тумана, по тропе, разделяющей темноту и свет. Мерцающее марево висело слева, словно дрейфуя вдоль невидимой линии, не в силах ее пересечь. Справа тени расплывались, растворялись во тьме. Беглец мог бы скрыться в лесном мраке, если бы невидимый преследователь не подобрался к нему совсем близко – охотнику явно не требовался свет, чтобы видеть добычу. Шорохи за спиной Трехиспора теперь были даже громче его собственных тяжелых шагов. Тот, кто шел за ним, уже не считал нужным скрываться и, похоже, был уверен, что скоро настигнет жертву. Однако сдаваться квендель не собирался.

С мучительным сожалением Трехиспор на бегу стряхнул с плеч короб с дровами, потеряв при этом любимую шапку и одну рукавицу, и, в последний раз собравшись с силами, прибавил шагу. Он резко свернул вправо и едва не поскользнулся. Вперед, не останавливаться! У преследователя ноги, судя по всему, были гораздо длиннее, потому что он приближался, не прилагая особых усилий; его шаги равномерно хрустели по снегу.

«Это опытный охотник, привычный к долгой погоне, – пронеслось в голове Бендикса, – выносливый бегун и следопыт. Хищник, который рыщет по лесу, и не лиса, а зверь куда крупнее – волк!»

Потрясенный собственной догадкой, квендель испуганно заскулил. Не так давно по Холмогорью пронеслись с Дикой Охотой самые страшные из всех волков на свете! Едва ли кому-то удалось избежать их жуткой хватки, ведь они прыгали с самих небес. Дикие, как северный ветер, и меткие, как пущенная стрела, они срывались из принесенных бурей туч и с высоты набрасывались на беззащитных жертв. Темные демоны вечной ночи, едва коснувшись земли, облекались в плоть и оборачивались кровожадными чудовищами.

«О святые пустотелые трюфели мирных лесов, спасите и сохраните меня!»

Словно в ответ на исступленную мольбу Бендикса деревья впереди поредели, и в нескольких шагах открылась главная тропа. Осталось только скатиться с насыпи – и он окажется на той самой дороге, по которой пришел из деревни. Хотя отсюда она напоминала темную трубу, на противоположном ее конце, вдалеке, ярко светились огоньки, сообщая Трехиспору, что еще не все в Двенадцати Дубах закрыли ставни. Тут же ему показалось, что он различает тусклый желтый квадрат, который подмигивает ему из темноты.

«Окно моей кухни! Так близко...» – мысленно застонал Бендикс, бросился на колени и покатился по короткому склону, отталкиваясь обеими руками, будто на санках.

У самой дороги он на что-то наткнулся левым коленом. Квендель вздрогнул и присмотрелся, ожидая увидеть в тусклом белесом отсвете очертания валуна или торчащего корня. И в то же мгновение его левая рука провалилась в снег, под которым он ощутил пальцами что-то влажное – но не холодное и не жидкое.

Даже не взглянув на руку, Трехиспор понял, что это. А еще он понял, что его нога зацепилась за длинный шест, воткнутый в мерзлую землю, который теперь возвышался над ним, поблескивая голой, очищенной от коры древесиной, напоминавшей гладкую кость. У Бендикса волосы встали дыбом: он точно знал, что молодые деревца так далеко от опушки не росли. А значит, вскоре после того, как он прошел здесь в первый раз, кто-то явился следом и воткнул в землю эту проклятую штуковину, пока сам он бродил по роще и собирал хворост. И этот кто-то с тех пор следил за одиноким собирателем. Хруст шагов за спиной квенделя замедлился, а потом и вовсе стих. Тот, кто уже почти догнал его, теперь, похоже, наблюдал за его злоключениями откуда-то сверху.

Вместо того чтобы как можно скорее подняться, Трехиспор завороженно смотрел на кончики пальцев, окрашенные чем-то темным. Он не сомневался, что и в свете самой тусклой свечи они станут кроваво-красными. Бендикс будто примерз к ледяной земле, однако сковал его не холод, а страх. Снег по-прежнему падал мягко и непрестанно, морозный ветер нашептывал колыбельную, забирая силы, которые не вернуть и крепким сном. Не в силах встать, Бендикс снова поднял голову, и против воли его испуганный взгляд медленно двинулся по безупречно гладкому столбу – все выше и выше.

Тем временем из глубины рощи вдоль тропы потянулся серебристый туман. Воздух вокруг засверкал, будто наполненный тысячами алмазных осколков. Все очертания стали резкими и угловатыми, словно их вырезали острым ножом, как ту ужасную маску, что торчала на вершине шеста. Уродливая деревянная личина с изможденными чертами, увенчанная колючими ветками над крутым лбом, которые напоминали то ли копну волос, то ли корону из шипов. Пустые глазницы безучастно смотрели на маленького беззащитного квенделя, примерзшего к земле.

«До чего же похож этот деревянный лик на старые причудливые маски моего клана», – подумал Бендикс, чувствуя странное оцепенение. И все же эта маска была совершенно другой.

Неожиданно в черных провалах вспыхнули искры, и лишенные век и ресниц глаза уставились на него, блестя кусочками серого льда. Трехиспор повалился на бок и задергался – жалкая груда плоти, костей и поношенной одежды. Он был весь в крови, которая растеклась вокруг столба блестящей пурпурной лужей. Быть может, кровь сочилась из-под снега, а может, вытекала из глубокой раны умирающего квенделя, над которым нависла черная тень. Тварь вцепилась жертве в горло и шумно глотала, а мерцающий туман медленно окутывал охотника и добычу, пока наконец не накрыл совсем, словно упавший занавес.

Раздался вой, жуткий и глухой. Ему вторил стенающий ветер, который знал, что в жуткие зимние ночи, когда на пустынных тропах таятся древние порождения мрака, никому нельзя бродить в одиночку. Вскоре порывы ветра усилились и разогнали туман. На тропе не осталось ничего, кроме глубокой красной лужи на снегу. Из нее торчал шест, похожий на бледное костяное ребро, на его конце красовалась маска. А может, то была окровавленная голова?

В пустом доме у самого леса в остывающем камине еще тлело несколько комочков золы, когда из норы в одной из дубовых балок выбралась мышь. Она проворно метнулась к табурету, откуда в ее теплое уютное гнездышко уже больше часа веяло таким манящим ароматом свежих булочек, что она наконец не выдержала и вышла из норки. Впрочем, мышка ничем не рисковала, поскольку хозяин дома не держал кошек и не ставил ловушек. Порой он лишь швырял тапки, когда ему казалось, что он видит, как проносится вдоль стены серая гостья, но они никогда не встречались. Хозяин обычно доедал до последней крошки вкусную еду, которую готовил для себя. На полу оставалось совсем немного, а кладовка всегда была плотно закрыта.

В тот вечер не было слышно ни звука, никто не ходил по дому и не вернулся даже поздним вечером, и в тихой кухне быстро наступила кромешная тьма. Огонь в очаге погас, а фитиль единственной свечи на подоконнике утонул в расплавленном воске, когда ослабевшее пламя потухло на сквозняке. Но мышке было все равно.

В мгновение ока она взобралась на табуретку и, прошмыгнув мимо пустого чайника, направилась к давно желанной цели. Она с восторгом уселась в полной угощения миске, взобравшись по ее краю на хрустящую гору сладких медовых булочек. Возбужденно шевельнув усиками, она смело вонзила зубы в еще теплую корочку и приступила к самому роскошному пиршеству в своей мышиной жизни. Побеспокоить ее было некому – ни в эту ночь, ни в следующую.

Глава вторая

Охотник и добыча

Она лежала и прислушивалась, не в силах пошевелиться, но не потому, что была связана. Ничто не стесняло ее движений, холодный металл не сковывал запястья и лодыжки. Или, быть может, она не чувствовала пут, поскольку все вокруг, кроме разве что мыслей, замерло и онемело. Окружавшая ее тьма казалась вечной, а возможно, она потеряла зрение – или, скорее, жизнь, – вот что ожидало ее по ту сторону тени.

Это был безжизненный мир, и приходили в него лишь мертвые. Черное небытие, в котором несчастные души, пленники вечной ночи, терзались неопределенностью: тесно ли здесь, как в могиле, или их вот-вот пожрет бездонная пропасть.

Высились ли здесь стены или все терялось в абсолютной пустоте?

«Пересечь эту границу – значит оказаться в самой бескрайней из всех мыслимых чужих земель, – размышляла она, удивляясь, что еще может думать. – Живых отделяет от мертвых лишь тонкая грань, шлейф тумана, и переход на другую сторону бывает порой столь обманчиво легким и плавным, что те, кто попадает в иной мир, приносят с собой что-то из прежней жизни».

И словно в подтверждение этих мыслей она вдруг услышала крик – едва ли громче, чем слабое отдаленное эхо. Что-то изменилось. Клубы тумана взвились вверх. Потом, должно быть, перед ее внутренним взором разорвалась темная пелена, и она увидела, будто через бойницу, полоску яркого света.

Снова послышался едва различимый крик – нет, теперь звучало множество голосов. Они в отчаянии называли одно имя, и пусть она не помнила его, все же знала: это ее имя. Теперь важнее всего было понять это имя. Но сколько она ни старалась, сколько ни цеплялась мыслями за последнее свое мгновение на земле, все кончилось. Она снова погрузилась во тьму и тишину, пока неожиданно не появилась тень, более черная, чем темнота. Что-то легкое, словно перышко, коснулось ее лица, и над ней развернулась ткань. «Мой саван», – подумала она.

В непроглядной мгле смутно проступили очертания высокого чужака, он осторожно наклонился, и ее окутали складки его плаща. Незнакомец, должно быть, пришел издалека, и она на краткий миг ощутила знакомый запах хвои и осенних листьев, будто повеяло утренним морозцем и ветер зашумел высоко в кронах.

– Найди выход из тьмы, переступи через порог... – прошелестело в невидимых ветвях недостижимого мира.

Потом тонкая паутинка воспоминаний рассеялась, и больше она ничего не осознавала.

Бульрих Шаттенбарт стоял у широко распахнутого эркерного окна маленькой зеленой гостиной в своем доме и слушал, как по саду гуляет ветер. Ему казалось, что в тихом шелесте ветра он слышит голоса. Голоса тех, кого уже нет – по крайней мере, в стране холмов. Бульрих только что насыпал на скамейку под бузиной немного семечек да горсть пшеницы и овса, чтобы в третий раз за быстро тающий день покормить птиц и всех крошечных существ, которые умрут от голода в такую безжалостную зиму, если им не помочь.

«Святые трюфели, а кто поможет нам, квенделям?» – мысленно спрашивал себя встревоженный картограф из Зеленого Лога.

На него нахлынули мрачные воспоминания. Он вновь увидел жуткую Серую Ведьму, возвестившую о себе криками совы, полными радости от того, что она не вернется в свое темное царство без добычи. Меньше луны назад вестница смерти, окутанная клубящимся туманом, появилась под старым бузинным деревом. Высокая худая старуха, будто пришедшая из мира людей, – всесильный призрак древних веков. Никогда Бульриху не забыть пронзительного взгляда ее желтых птичьих глаз – однако в ту ночь она охотилась не за ним. Перед рассветом Серая Ведьма унесла с собой его невестку Бедду, мать Карлмана.

Как и повсюду в Холмогорье, в Зеленом Логе царили страх и отчаяние. С поворотом года приближалась Мрачная Ночь, а с ней и зимнее солнцестояние – вторая важная дата в праздничном календаре квенделей после Праздника Масок, который в этот раз обернулся ужасающим карнавалом мертвецов.

В Баумельбурге сбылись печальные предсказания старика Пфиффера: границы с потусторонним миром рухнули, и с той стороны хлынули пробудившиеся к новой жизни тени – злобные твари влились в карнавальное шествие квенделей, которые заметили это слишком поздно. И тогда чужаки потащили своих жертв в царство тьмы, оставляя по эту сторону мертвых или едва живых. А в полночь в разодранном бурей небе появился ОН: Владыка Страны теней! Властелин тьмы проскакал во главе Дикой Охоты сквозь клубящиеся тучи, откуда выпрыгнули волки, преследуя добычу на земле.

Посыпались огромные молнии, одна ударила в круг дубов на ярмарочной площади, и древний символ Баумельбурга вспыхнул ярче, чем пылает костер в день зимнего солнцестояния над Холодной рекой. Искры, разлетаясь, мгновенно разнесли огонь по соседним домам, и те сгорели дотла и рухнули, похоронив под дымящимися обломками несчастных хозяев и гостей. Бушующее море пламени утихло лишь незадолго до рассвета, но угли тлели еще долго, пока их не накрыла снежная пелена – и все сгинуло в огромной пепельной могиле.

Если это произошло в дни, когда зима сменяет осень, то окончательно граница между мирами должна была исчезнуть во время зимнего солнцестояния – так говорилось в древних легендах, которые раньше никто не воспринимал всерьез. Но теперь все изменилось.

На белой изгороди вспыхнуло алое пятнышко, и Бульрих пристально всмотрелся в него: из заснеженных ветвей на спинку садовой скамейки, сверкавшей льдом и словно отлитой из серого стекла, выпрыгнул старый знакомый – нахальный снегирь. Мгновение – и пушистая птичка приземлилась на сиденье, послала своему покровителю, немного опоздавшему с дневной кормежкой, укоризненный взгляд глаз-бусинок и принялась жадно клевать. Сюда же со всех сторон слетались желтогрудые синицы, лазоревки, зяблики, вьюрки и зеленушки. Даже пугливый коричневый дрозд не выдержал и оставил свое укрытие ради богато накрытого стола. Он выскочил из-под куста ежевики, который вытянулся у садовой стены, превратившись под слоем снега в причудливый сугроб, и принял посильное участие в птичьей суете.

Бульрих глубоко вдохнул, наполняя грудь обжигающим холодом. Позади ворчливо потрескивал огонь, недовольный налетающим сквозняком, но квендель не спешил закрывать окно. Второй раз в жизни ему удалось выбраться из жуткого мрака. В ту ночь, когда многие жители Холмогорья против воли стали свидетелями и участниками зловещего маскарада, он увидел нечто совершенно неожиданное, что могло изменить жизнь всех квенделей. Рассказал он о своих приключениях только старику Пфифферу, который взял с него слово до поры до времени хранить молчание. И Бульрих не говорил об увиденном ни с племянником, которого взял к себе после смерти Бедды, ни с соседкой Гортензией, которая почти каждый день навещала Шаттенбартов. Его близкие чувствовали, что старый картограф что-то скрывает, и наконец он решил открыть им сегодня вечером свою страшную тайну. Он сделает это в поздний час, когда в его маленьком домике соберутся те, кто отказывается признать, что противостоять грядущим опасностям совершенно невозможно. Скорее всего, их будет немного: после Праздника Масок мало кто отваживался отправляться в дальнюю дорогу.

Старик Пфиффер не предупредил, кого ждать в гости, быть может, и сам не знал. Беседуя с Бульрихом, он задавал множество вопросов, но почти не давал ответов, особенно когда картограф захотел узнать, зачем вдруг созывать эту тайную встречу.

«Верно, Одилий что-то замышляет», – подумал Бульрих, внезапно удивившись самому себе. Он понял, что, несмотря на царящее вокруг отчаяние, надежда его не оставила – пусть он и сам не знал, на что надеется. В его сознании возник другой, неизвестно чей голос, странное звучание которого он хорошо помнил.

«Мы еще встретимся, картограф из Зеленого Лога», – сказал этот голос. Ибо настало время объединить усилия, чтобы оттеснить темные тени за грань, которую они с такой легкостью преодолели после Волчьей ночи.

Объединить усилия... Как понял за последнее время Бульрих, из сумрака вышло не только зло, но и противостоящие ему. И среди них тот, кто вернул его к жизни после путешествия в Страну теней. Когда таинственный господин Штормовое Перо пробудил его от глубокого сна, рядом был Карлман. Однако бедный мальчик так и не вспомнил, каким образом это произошло. Кем же был тот одноглазый человек, который так решительно вмешался в судьбу квенделя, появившись у его больничного ложа? И ведь не только там.

– Быть может, он всегда был с нами, и не он один охраняет наше Холмогорье, – сказал ему старик Пфиффер. Впрочем, о том, желает ли темный странник им только добра, Одилий отзывался очень туманно.

Поэтому на предстоящей встрече Бульрих очень надеялся узнать что-нибудь о Храфне Штормовое Перо. Но еще больше – о том, с кем он недавно столкнулся в Сумрачном лесу и от кого любой квендель бежал бы и в менее опасных землях. То было еще одно существо, пришедшее из глубин прошлого и поднявшееся на поверхность страны холмов. Возможно ли это?

«Мы еще встретимся...»

– Добрый мой Бульрих, на наших глазах возрождается древнее зло, – сказал ему тогда Одилий. – Порой достаточно вынуть из завала всего один камень, и нарушится державшееся веками равновесие. Если что-то тянется очень долго, то даже самое незначительное происшествие может повлечь за собой ужасающие последствия.

– Как моя первая прогулка в Сумрачный лес, – виновато ответил несчастный картограф.

Громко захлопали птичьи крылья, и Бульрих очнулся от задумчивости. Пернатые вдруг упорхнули из-под бузины, но чуть позже, успокоившись, вернулись. Настало время подкрепиться – вот и пара древесных голубей, которая уже не одну неделю регулярно прилетала к кормушке, приземлилась прямо перед садовой скамейкой посреди стаи своих мелких сородичей. Голубь и голубка, тяжело ступая, принялись неторопливо бродить по снегу, будто две огромные серые курицы. Изучив круглыми неподвижными глазами окрестности, они деловито покивали головами и приступили к вечерней трапезе. Какая прекрасная картина – пташки были так нежны друг с другом и верны до конца!

Голубь и голубка нравились Бульриху. По утрам он смиренно терпел их очаровательное воркование за окном, хотя ему очень хотелось поспать и забыть о несчастьях, выпавших на долю квенделей, хотя бы еще на часок-другой. Его взгляд пробежался по убеленной снегом садовой ограде, уходящей вдаль, к опушке заснеженного Колокольчикового леса. Даже стволы деревьев были все в снегу. В угасающем свете сумерек Бульриху показалось, что он различает в кронах черные пятна – явно не просто тени. Он не сводил глаз с леса, и пятен становилось все больше. Вскоре прозрачный воздух наполнился возбужденным карканьем. В его саду маленькие птички испуганно скрылись в ближайших кустах и больше не вылетали.

– Это всего лишь вороны, – пробормотал Бульрих, словно обращаясь к пернатым гостям.

Голуби, похоже, все поняли. Грай, доносящийся из леса, их не беспокоил – они продолжали клевать зерна, ни на кого не обращая внимания.

Дверь в комнату со щелчком открылась, и за спиной Бульриха раздался знакомый голос:

– Святые грибницы, какой смысл поддерживать огонь в камине, если некоторые тут впускают зиму, открыв окно нараспашку! Да в ледяном погребе теплее, чем здесь!

В зеленую гостиную вместе с Карлманом вошла Гортензия и стремительно приблизилась к эркеру, словно, кроме нее, некому было закрыть окно. Гортензия по-прежнему бурлила энергией, что проявлялось даже в мелких, повседневных делах, и Бульрих чуть было не отшатнулся от нее. Однако едва заживший ожог на левой щеке и исхудавшее лицо соседки напомнили, что печать на ней оставил не только огонь, но и горе и тревога.

Внезапно Бульрих заметил, что подошедшая к окну Гортензия застыла в изумлении и ужасе.

– Ох, святые грибницы! – пронзительно воскликнула она.

Карлман тоже уставился в сад, где раздался устрашающий свист огромных крыльев. У Бульриха закололо в затылке, как бывало в минуты опасности, и он стремительно обернулся.

В саду под исступленные птичьи крики происходило нечто страшное, и квендели с трудом верили собственным глазам. На землю, сложив крылья, спикировала с высоты хищная тень. Гомон ворон и сорок, требующих своей доли добычи, заглушил шум нападения и гибель несчастного голубя. Серая птица теперь лежала навзничь, раскинув крылья, на окрашенном кровью снегу, зажатая в сильных когтях темного ястреба. Светло-серое облако мягких пушистых перьев взметнулось вверх, когда хищник вспорол грудь жертвы и вырвал сердце, которое перестало биться только в его клюве.

– Слишком поздно, – дрогнувшим голосом проговорил Бульрих, и ни его племянник, ни Гортензия не нашли что добавить.

Они еще долго простояли вот так, у открытого окна, в ужасе глядя на улицу, где на белом снегу, усыпанном перьями, склонился над съеденной на четверть добычей злобный хищник. До квенделей отчетливо доносился треск срываемой с костей голубиной плоти. Ястреб насыщался с невозмутимым спокойствием, не обращая ни малейшего внимания на ожидавшую поблизости стаю пернатых падальщиков. Они держались на расстоянии, рассыпавшись по деревьям и кустам, но все были не прочь наброситься на свежее голубиное мясо.

– Он им ничего не оставит, – предположил Карлман. – Оглуши его черная труба смерти, как же этот хищник осмелился так близко к нам подобраться! Похоже, нас ястреб боится меньше, чем голода. Теперь он знает, как легко здесь добыть хороший ужин, и непременно вернется. В наших садах давно небезопасно, с той самой ночи, когда с небес спустилась волчья стая, а твои бедные птицы, дядя, смертельно ошиблись, считая, что находятся под защитой.

В голосе молодого квенделя прозвучало столько горечи, что Гортензия бросила на соседа обеспокоенный взгляд. Бульрих в ответ нахмурился. Если смерть матери стала для Карлмана тяжелым, почти невыносимым ударом, то ужасный маскарад изменил его куда сильнее. Пусть он не получил серьезных ран – разве что пару царапин и ожогов, – смерть и потери, которым он стал свидетелем, весьма ошеломили его, в особенности гибель Гризельды, младшей из Винтер-Хелмлингов, которую неизвестная тень утащила из мира живых. Девушка с серебристыми локонами, такая же необычная и загадочная, как и прочие представители ее знаменитого рода, очаровала Карлмана еще в тот день, когда они впервые встретились на заседании совета в «Старой липе».

– Бледные поганки, не желаю больше на это смотреть и слышать этих птиц не хочу! – воскликнул Бульрих и бросился закрывать окно.

Он с треском захлопнул раму, но птицы снаружи шума не испугались.

– И верно, пойдем на кухню, – согласилась Гортензия, решительно отворачиваясь от окна.

Чуть позже они расположились за столом у камина, в котором жарко пылал огонь. Ставни на окнах, выходящих на Бузинную улицу, еще были открыты, но стена палисадника уже почти растаяла в надвигающихся сумерках. К тому же вид загораживали два больших деревянных овала, прислоненных лицевыми сторонами к стеклам, а изнанкой повернутых к кухне. На широком подоконнике стоял фонарь из красного гоблинского стекла, и случайный прохожий мог бы увидеть в окне светящиеся глаза и огненные зияющие рты, а чуть ниже – две косматые бороды, опутанные паутиной и лишайниками.

То были старые семейные маски, которые Бульрих и Карлман неделю назад поставили на окно, чтобы любого враждебного незнакомца, решившего приблизиться к дому на Бузинной улице, первым делом встретили бы грозные древние стражи. Впечатление, производимое масками на незваных гостей, Шаттенбарты проверили сперва на Гортензии и их общей подруге Хульде – получилось устрашающе.

Вот и в этот хмурый туманный вечер грубые деревянные лица, выставленные в окне приветливого домика, полыхнули демоническими отсветами. Стоило зажечь фонарь, как слева вдруг оживало кривоносое лицо, покрытое корой, а по гладкой маске справа пробегало трепетное сияние, вырываясь наружу сквозь зияющую щель единственного глаза. Красноватый блеск воспламенял холодную синеву речной гальки, вставленной в глазницу, и окрашивал ее в темно-лиловый – цвет призрачных ночных теней.

– Ох, святые пустотелые трюфели, хищный ястреб в саду Зеленого Лога... Не к добру это, дурной знак, – проговорила Гортензия, разливая мерцающий золотистый чай по чашкам, которые стояли на подносе вместе с кувшином молока, горшочком меда и фруктовым кексом, который соседка заботливо принесла с собой.

Она вышла из своего дома, прихватив корзинку с гостинцами, чуть больше получаса назад и, настороженно оглядываясь, прокралась по тропинке, словно за каждым кустом таилась опасность. Кроме фонаря, Гортензия сжимала в руках единственную оставшуюся трость с железным наконечником. Но даже так она не чувствовала себя увереннее. Знакомые окрестности уже не казались ей такими уж знакомыми и безобидными. После Праздника Масок в Баумельбурге на окнах каждого дома в Холмогорье засветились страшные маски. Гортензии было тяжело на них смотреть, поскольку вид их напоминал ей о последней ночи Бедды, когда Одилий выставил грозную маску Пфифферов в окне над кроватью умирающей, чтобы защитить ее от Серой Ведьмы. Вот только несчастная Бедда все равно умерла.

Подходя к дому Бульриха, Гортензия снова вспомнила о той ночи и огорчилась, что больше не слышно журчания родника, который раньше бил у садовой стены и исчезал под приземистым камнем, напоминавшем фигуру прачки. Старинные легенды уверяли, что, даже превращенная в камень, прачка продолжала жаловаться, что ей не хватает воды для стирки. Теперь ее стенания умолкли, потому что ручей замерз, чего, на памяти Гортензии, не случалось прежде и зимой. Казалось, все вокруг застыло, лишилось жизни, омертвело.

В сумрачной кухне потрескивал камин, и беспокойная пляска пламени перекликалась с красным светом фонаря, освещая зыбким маревом три фигуры за столом. Гортензия вздрогнула, пытаясь отогнать печальные мысли.

– Клянусь всеми лесными чернушками, то было предзнаменование – ясное и грозное! – настойчиво повторила она.

Гортензия больше не утверждала, что квендели по природе своей глупы и трусливы и лишь потому склонны искать глубокий смысл в каких-нибудь пустяках и совпадениях, отыскивая знамения на предстоящий день или даже год. Однако хохлатый ястреб в саду пустяком не был.

– После Баумельбурга другие предзнаменования излишни, – ответил Карлман.

Бульрих промолчал, задумавшись. Он не мог не согласиться с ними обоими.

Смерть голубя можно было истолковать как кровавое подобие их собственного положения. И это событие не предвещало ничего хорошего ни на ближайший вечер, ни на ночь, которую все надеялись провести под звездой надежды и защиты. По крайней мере, в воображении – потому что и луна, и звезды уже несколько недель скрывались за тучами, а днем не было видно и солнца.

– Елки-поганки, нельзя поддаваться тревоге, – наконец сказал он, глядя на напряженные лица друзей. – Уж поверьте, мне это совсем не нравится. Голуби прилетали ко мне в гости каждый день, а теперь кажется, что я сам приманил ястреба угощением. – Бульрих глубоко вздохнул и продолжил, тихо и настойчиво: – Иногда я думаю, что притягиваю беду, даже действуя из самых лучших побуждений. С другой стороны, этот случай можно истолковать и как напоминание: природа бывает сурова, особенно зимой. Всякому живому существу нужна пища, а хищники охотятся в любое время года. Мы просто не хотим, чтобы охотились на нас.

– Мы все станем добычей в Мрачную Ночь, – с мрачной уверенностью проговорила Гортензия, переведя взгляд со старого Шаттенбарта на молодого. – Простите меня за минутную слабость, но я должна высказать это хотя бы сейчас, пока мы одни, потому что все, что предсказывал старый Пфиффер, сбылось, и наша судьба будет окончательно решена в день зимнего солнцестояния. Пускай мы, как и все квендели, предупреждены об опасности, но что мы можем сделать?

Простого ответа на этот вопрос не было, да Гортензия его и не ждала, однако Карлман внезапно выпрямился на стуле.

– Будьте бдительны и ищите выходы, – начал он нерешительно, словно припоминая что-то давно забытое. – Возвращайтесь к прошлому, чтобы понять его... но и прокладывайте новые пути вглубь, в неизвестность... не бойтесь перемен. – Его глаза подозрительно заблестели.

Бульрих и Гортензия изумленно воззрились на юношу.

– От кого ты набрался таких слов? – спросила Гортензия. – Вот же паутина в мозгу да ядовитые мухоморы, можно подумать, с нами разговаривает Пфиффер! – Она еще раз внимательно осмотрела Карлмана, вскинув брови. – Ищите выходы! Прокладывайте пути! Похоже, эти необычные фантазии вложила в твою голову юная Гризельда. Не стоит говорить плохо о тех, кого уже нет, но я бы сказала, что все мы, сморчки несчастные, свернули не туда, и прежде всего из-за необдуманной прогулки твоего дяди по Сумрачному лесу. Всякого, кто почему-то вдруг отправляется туда, где порядочному квенделю не место, подстерегает беда: как Бульриха в Сумрачном лесу, Блоди и Фенделя Эйхаза в Черных камышах, Гризельду в темных подземельях Фишбурга... Там-то она, похоже, и сделала первый шаг к постигшему ее несчастью – сами знаете, куда это ее завело!

Вздрогнув, Гортензия сгорбилась и уставилась в окно, как будто там виднелось что-то еще, кроме падающих хлопьев снега.

– Фиделия Кремплинг и до того, как исчезла в тумане, больше напоминала привидение, чем обычного квенделя, ну а Тильда у Звентибольда – она тоже потерялась и пропала! Да и здесь, в Зеленом Логе! Только на Бузинной улице недосчитались мы доброго Квирина Портулака и троих его бедных ребятишек, а еще пропали Розина Изенбарт и Стелла Штаублинг, сестра хозяина «Зеленологского одуванчика»! И... и... – захлебнулась она в нарастающем отчаянии. – Я все время о них думаю, а потом мне кажется, что за стеклом в темноте что-то есть – призраки, которые порхают вокруг, будто полумертвые мотыльки с серыми порванными крыльями. Невидимая граница вот-вот снова исчезнет, и мы встретим тех, с кем лучше бы не встречаться!

Гортензия закрыла лицо руками, беззвучно заплакав. Позади нее зашуршало и рассыпалось в очаге светящееся полено – и только этот шорох наполнял кухню, пока Бульрих не поднялся со стула. Стараясь утешить удрученную соседку, он положил руку ей на плечо.

– Даже самый большой гриб можно поджарить, – сказал он, напоминая всем старинную пословицу Холмогорья. – Всегда отыщется способ выжить.

Бульрих произнес эти слова со спокойной решимостью, почти как старик Пфиффер в подобных случаях, а потом подошел к кухонному шкафу. С верхней полки он достал три бокала и изящный хрустальный графин с рубиново-красной жидкостью, которая в свете гоблинского фонаря стала переливаться темным пурпуром.

– Старая терновая настойка из Краппа, – объявил картограф и поставил графин и бокалы рядом с полупустым чайником.

Гортензия уронила руки на колени.

– После того страшного маскарада наши соседи с берегов Сверлянки стали чрезвычайно щедры на подарки. Клянусь громовым грибом, им еще каяться да каяться! – заметила она, глядя на угощение Бульриха и, похоже, обретая прежнюю решимость.

Накануне Гортензия тоже получила изрядный запас этого превосходного напитка и еще недавно непременно начала бы разговор об этом со слов «добрый Гизил» или, что более почтительно, «хозяин Краппа», а едкое замечание оставила бы при себе. Между Самтфус-Кремплингами и Моттифордами из Краппа существовали давние узы: усадьба почтенного семейства находилась всего в часе езды к востоку от Зеленого Лога. Однако Гизил Моттифорд и его семья сыграли весьма заметную и крайне сомнительную роль на маскараде, который окончился столь трагично. Конечно, Моттифорды поступили так не нарочно, но, в конечном счете, это из-за них исчезла Гризельда и пострадали несчастные Винтер-Хелмлинги.

– Клянусь черными мухоморами, я бы не хотел сегодня вечером повстречать тут кого-то из Краппа, – выпалил Карлман.

Бульрих порывисто обернулся к племяннику. Он и не подозревал, что Карлман затаил такую злобу на Моттифордов – до сих пор молодому квенделю удавалось скрывать свои чувства.

– Старик Пфиффер, как всегда, устраивает из собрания тайну, да и не только он, – сказала Гортензия, искоса глянув на соседа. – Елки-поганки, в такие времена не всякий путник из-за холмов сможет добраться до Зеленого Лога.

Она снова посмотрела на окно: за двумя масками уже совсем стемнело.

– Я нисколько не удивлюсь, если приедет кто-нибудь из Квенделина, – снова заговорил Карлман. – Они так бесстрашно показали себя в Баумельбурге, что у них нет причин стесняться и сидеть сегодня на другом берегу Холодной реки.

Гортензия пододвинула ему тарелку с двумя ломтями фруктового кекса, который она густо намазала медом.

– Ешь! – сверкнув глазами, приказала она младшему Шаттенбарту, словно напротив нее сидел несмышленый квенделенок. – Кто бы у нас ни появился, никто не обрадуется, если увидит вместо тебя бесплотного призрака вроде того, что является тебе во снах.

Пожалуй, на этот раз Гортензии следовало тщательнее подбирать слова. Карлман скривил губы, словно хотел сказать что-то такое, чего лучше не произносить, и к кексу не притронулся. Гортензия знала от Бульриха, что его племянник слишком часто и слишком ярко видит во сне умершую мать, и если обычно он избегал говорить об этом, то после одной из редких бесед с Карлманом картограф уже начал сомневаться, действительно ли Бедда лежит в могиле под курганом у Зеленого Лога. Даже сейчас оттуда по заснеженным склонам спускался туман, скапливаясь над лугами и полями, и стелился от окраины деревни к садам – быть может, то было обычное для этого времени года явление; а может, та странная мерцающая завеса, из-за которой, как все теперь знали, порой появляются тени, облекаясь плотью.

Сегодня трое квенделей ожидали гостей. Хоть бы их никто не заметил на ночной дороге, да хранят их священные грибные кольца некогда мирных лесов! Дом Бульриха стоял на окраине деревни, и потому ночную встречу задумали провести именно здесь, а не у старика Пфиффера. Второй причиной стали карты, которые картограф из Зеленого Лога составлял на протяжении многих лет. После недавних тяжелых событий его увлечению, которое все прежде считали чудачеством и прихотью, наконец-то уделили должное внимание. Теперь, чтобы получить «представление о положении дел», можно было внимательно изучить карты в доме Шаттенбарта и только потом отправиться в путь, куда лучше зная дорогу. Вот только дорогу куда?

Бульрих потянулся к бокалам с терновой настойкой. Он передал по одному Гортензии и Карлману и поднял свой.

– Ищите выходы! Прокладывайте новые пути! – сказал он твердым голосом и поднял тост за обоих собеседников. – Пусть эти слова станут девизом вечера. Ради тех, о ком нам нельзя забывать, и ради нас самих. Давайте же останемся решительными и мужественными во имя всех нас и Холмогорья!

Они выпили под защитой бородатых масок, и каждый погрузился в тревожные мысли, которые не могло надолго унять даже живительное тепло пряного напитка, сваренного на берегах Сверлянки.

Когда Бульрих начал оглядываться по сторонам, Карлман догадался, что дядя ищет трубку, и благоразумно воздержался от упоминания об этом вслух. В конце концов, за столом сидела Гортензия, но, впрочем, это не остановит картографа от того, чтобы закурить в собственном доме, и соседка в лучшем случае неодобрительно сморщит нос, как не раз бывало прежде.

Карлман вскочил, чтобы принести из гостиной кисет с табаком – в последний раз он видел его на подоконнике в эркере. В пустынной комнате было темно, в камине догорал бледный огонь. Карлман положил полено на горячие угли и подождал, пока дрова не полыхнут синим пламенем. Затем он подошел к окну и увидел, как в стекле отражается свет только что проснувшегося огня. Кисет с табаком лежал там, где Карлман и надеялся его найти. Взяв кисет, молодой квендель почувствовал, как в комнату просачивается холод. Заснеженная лужайка тускло поблескивала в темноте за окном. Птицы давно разлетелись; наверное, к утру от мертвого голубя в саду найдутся лишь перья.

Карлман уже собирался возвращаться на кухню, как вдруг заметил что-то снаружи, над садовой стеной. На едва различимой снежной подушке, покрывавшей верхние кирпичи, не было ничего, кроме черноты, но его внимание привлек сгусток еще более глубокого мрака. Над стеной кустом разрасталась тень, но никаких кустов здесь не росло – за стеной открывался вид на близлежащий Колокольчиковый лес.

Карлман прижался носом к ледяному стеклу, которое мгновенно запотело от его дыхания. Он протер гладкую поверхность тыльной стороной ладони и снова вгляделся в сад, а потом вздрогнул. Вот же черные гнилушки, неясная тень зашевелилась...

«Если эта живая тварь, то помилуй нас, пресвятой из всех трюфелей», – подумал квендель, размышляя, не пора ли сообщить об этом остальным. Однако вместо того чтобы отправиться на кухню, он бесшумно поднял оконную задвижку и чуть приоткрыл одну из створок, сам не зная зачем. У него вошло в привычку прислушиваться к своим инстинктам, ведь он больше не был беззаботным квенделенком, укрытым заботой матери.

Едва Карлман высунулся из окна, перегнувшись через низкий карниз, и услышал, как шумит ветер в заснеженных ветвях, на него набросился лютый холод. Хлопья снега скользнули по щекам, согретым огнем очага и настойкой. Несмотря на снегопад, на лесной опушке висел туман, а может, то была пелена перед уставшими от напряжения глазами.

Карлман несколько раз моргнул и увидел, помянув горькие поганки, как черная продолговатая голова склонилась над садовой стеной. Голова эта сидела на могучей, изогнутой шее. Послышалось фырканье, тихо звякнула уздечка – там явно была лошадь. Не пони квенделей, а огромная человеческая лошадь, которая вытянула морду навстречу тому, кто вышел из тени старой бузины. На фоне белого снега черными крыльями развевался дорожный плащ. Всадник, должно быть, приехал из Колокольчикового леса и спешился, чтобы подкрасться к дому сзади.

Застывшему от страха Карлману показалось, будто Серая Ведьма схватила его за горло костлявыми руками и душит. Он никогда не слышал, чтобы призрачная старуха скакала верхом на лошади, однако это не было невозможным, ведь он помнил о Дикой Охоте, которая промчалась в клубящихся тучах над Баумельбургом. Он видел тех жутких призраков, в то время как внизу, на земле, к ним на помощь бросился всадник, который и спас маленький отряд Одилия от волков.

Сморчки и поганки, высокий худой человек на черной лошади! Карлман понял, кто к ним приехал. Вот уж кого-кого, а этого гостя он никак не ожидал увидеть. Должно быть, всадник скакал несколько дней, если отправился в путь из дома: с восточного берега Холодной реки на дальней окраине Холмогорья, где одинокая сторожевая башня возвышалась над старым мостом, будто предостерегающий перст.

Вороной конь тихонько заржал, а снег захрустел под его копытами, когда Себастьян Эйхен-Райцкер, хранитель моста из Запрутья, направился прямиком к эркеру, давая понять, что уже давно заметил молодого квенделя.

Глава третья

Ночная встреча

– Святые трюфели да двулистная трава, держал бы ты дядюшкин дом на замке, а не совал нос куда ни попадя, как любопытный котенок, впуская ветер, ледяную ночь или еще что похуже, и это я не о себе говорю!

Хранитель моста без предупреждения и даже без малейшего намека на приветствие отодвинул Карлмана, а затем, пригнувшись, одним широким шагом перемахнул через низкий подоконник и забрался в комнату. Лишь тщательно заперев оконные створки, он снова взглянул в глаза молодому квенделю.

– Когда все соберутся, мы закроем ставни, – мрачно произнес Себастьян Эйхен-Райцкер.

– В эркере нет ставней, – тихо заметил Карлман, с опаской глядя в блестящие глаза гостя, поразительно высокого и, пожалуй, слишком массивного для зеленой гостиной Бульриха.

– Очень глупо и безрассудно, – прорычал тот в ответ, ничуть не смущаясь, что оставил на половицах и ковре мокрые следы от растаявшего снега. С его длинной белой бороды с хрустом осыпались льдинки, а когда он откинул с плеч плащ, Карлман увидел, что Себастьян по-прежнему не расстается с тростью с серебряным набалдашником.

В гостиную поспешно вбежали Гортензия и Бульрих. Они наверняка услышали с кухни незнакомый голос, и на их лицах застыло соответствующее случаю встревоженное выражение.

Столкнувшись с нежданным гостем, который к тому же вошел не через парадную дверь, они вздрогнули. Хранителя моста редко можно было встретить к западу от Старого вала. Однако это вовсе не означало, что он время от времени не бродил по Холмогорью, поскольку слухи о его таинственной персоне передавали от деревни к деревне уже много лет, особенно в восточных землях.

Бульрих в последний раз видел Эйхен-Райцкера в Вороньей деревне, на совете в «Старой липе», а его племянник и Гортензия были не единственными, кому хранитель моста спас жизнь в Баумельбурге. Однако, несмотря на то что все были наслышаны о его храбрости и готовности помогать, встретили хранителя по-прежнему с робостью. Квендели молча смотрели на него, пока неприветливую тишину не нарушил сдавленный вскрик Гортензии: вслед за Себастьяном из эркера в дом скользнул еще один гость.

Фигура, темная и легкая, шагнула в круг света. Только тогда квендели поняли, что перед ними большой черный кот, который, должно быть, незаметно и совершенно бесшумно пробрался в окно следом за хранителем моста. Вид у кота был зловещий: сперва его глаза вспыхнули огненно-красным, а потом полыхнули ледяной голубизной.

– Синдри, – тихо, но отчетливо сказал Бульрих.

Он произнес это имя так естественно, что и племянник, и соседка удивились, ведь вместе с тем он смотрел на животное с подозрением, словно оно пожаловало из забытого кошмара, обрушившегося на картографа столь же неожиданно, как и сам хранитель моста.

«Но, быть может, здесь действительно скрыто нечто странное», – подумал Карлман. Сквозь далекую пелену, будто мозг затянула паутина, ему на мгновение показалось, что он видит перед собой кого-то совсем не похожего на Эйхен-Райцкера. Ему привиделся высокий незнакомец в широком темном плаще, который был настолько выше самого Себастьяна, насколько черный конь хранителя был крупнее всех пони в стране холмов.

Карлман беспокойно переводил взгляд с черного кота на дядю и гадал, что же такое вспомнил Бульрих – может быть, глаза во тьме в другой зеленой комнате с эркером? Возможно ли, что они с дядей делили одно воспоминание? Карлман решил, что нужно непременно расспросить об этом Бульриха, хотя и подозревал, что в ближайшее время такой возможности не представится.

За два часа, которые Себастьян провел в доме Бульриха, разговор так толком и не завязался – все свелось к обмену любезностями. Хранитель моста, похоже, не хотел ничего рассказывать, пока не соберутся все гости, и отличался удивительной отстраненностью, которую не утратил, даже когда Гортензия подала ему сытный ужин. Горячий гречневый суп с лисичками и беконом, поданный с трюфельным ореховым паштетом по старинному рецепту Самтфус-Кремплингов, был великолепен, и даже в самые трудные времена распоследний простофиля не мог не похвалить столь изысканное блюдо Холмогорья. Но только не Эйхен-Райцкер.

В то утро Карлман помог Гортензии принести в дом Бульриха угощения, которые она несколько дней готовила к долгому ночному собранию. И первый же гость показал, что трудилась она не зря. Себастьян не ограничился одной лишь тарелкой супа и с удовольствием принял следом горячую кружку лаврового грога, хотя и не стал от выпитого разговорчивее.

– Святые трюфели, ну вот и гости, идут один за другим, – тихо сказала Гортензия.

Стоя на пороге дома Бульриха, она осветила фонарем дорожку, ведущую через узкий палисадник к воротам. За ними, между голых ветвей кустов бузины, вдалеке виднелись огоньки. Слева на опушке леса тоже вспыхнули огни – оттуда приближалась целая процессия. Гортензия различила слегка сгорбленную фигуру старика Пфиффера, он шел по Бузинной улице во главе горстки квенделей с тусклыми фонарями в руках. Узнала Гортензия и Биттерлинга, и Хульду, которая шла с ним рядом, закутавшись в теплую шаль. Подругу ее держал под руку кто-то в бесформенном плаще, и невозможно было понять, кто именно под ним скрывается.

Гортензия нахмурилась. У нее на языке вертелся вопрос, не привел ли Одилий одного из тех перепуганных квенделей, которые со дня трагичного Праздника Масок повсюду ходили в своих деревянных личинах. При виде их Гортензии всегда вспоминались квенделята, которые играли в прятки и, в страхе ожидая, когда их найдут, закрывали лицо ладонями и бесконечно повторяли шепотом самое известное защитное заклинание Холмогорья:

Если я кого не вижу,

Не увидит он меня.

Если я кого не вижу,

Не увидит он меня.

Замри и веки опусти —

Никто не сможет нас найти^[5].

Она еще раз внимательно оглядела странную фигуру: неизвестный шел покачиваясь и цеплялся за руку Хульды, чтобы не упасть.

«Во имя всех лесных грибов, кое-кто вдрызг пьян», – подумала Гортензия и хотела было тут же высказать Бульриху свои подозрения, однако промолчала и лишь посмотрела туда, где стояли старый и молодой Шаттенбарты вместе с высоким хранителем моста. Рядом с Себастьяном сидел кот Синдри, молчаливый и неподвижный, будто статуя из черного алебастра.

Поскольку Эйхен-Райцкер соизволил-таки объявить, что и другие гости прибудут с той стороны, откуда он приехал, свет факелов между деревьями не вызвал ни у кого особого беспокойства. Это всадники ехали через лес по дороге от Вороньей твердыни. А вот те, кто пробирался напрямик, следуя за полетом птицы, которой не нужны дороги, вероятно, прибыли с Колокольчиковых полей за лесом, куда добрались через брод у Квенделина, что на северном берегу Холодной реки.

Путники прошли последний поворот. Маленькая группа вышла на открытое пространство у заснеженных кустов перед домом Бульриха. Позади Одилия, Биттерлинга и Хульды с незнакомцем показались еще четверо квенделей в длинных дорожных плащах.

«Значит, нас соберется больше десятка, и бедный дом затрещит по швам», – ошеломленно подсчитал Бульрих, не в силах сдержать беспокойства от того, что в его священном убежище скоро станет шумно, как никогда раньше. Вздохнув, он расправил плечи и, оставив племянника, Гортензию и хранителя моста у входной двери, направился к садовым воротам, чтобы гостеприимно распахнуть их перед прибывшими.

– Добро пожаловать, всегда вам рады, – произнес он, будто приветствуя соседей, заглянувших на полуночный пунш.

– Премного благодарны, – ответил Одилий теплым, уверенным голосом, словно Бульрих сказал именно то, чего от него ожидали. – Доброго вечера, мой дорогой Шаттенбарт, или, скорее, доброй ночи всем нам!

Прежде чем шагнуть через садовые ворота, старик Пфиффер посмотрел налево, в сторону Колокольчикового леса, откуда уже вышли пять фигур с факелами – гости не спеша преодолевали оставшееся расстояние до домика Бульриха. У садовой стены темнели очертания вороного коня Себастьяна: животное вытянуло шею, нависая над оградой, словно желая оказаться в саду. Одилий, похоже, это заметил.

– Один из наших важнейших союзников уже прибыл, – заявил он, как будто речь шла о вороном коне, а не о хранителе моста, которого трудно было не заметить в дверях. – Приветствую тебя, добрейший Эйхен-Райцкер! – полушутя обратился он к Себастьяну, с улыбкой кивнув Гортензии и Карлману. – Слава священным грибным кольцам некогда мирных лесов, я рад, что ты отправился в столь долгий путь из Запрутья и что опасность не помешала твоему прибытию. И раз уж мы все собрались в уютном домике нашего картографа, позволь посоветовать тебе не оставлять без присмотра верного коня, ибо в такие дни его присутствие на той или иной стороне может сыграть решающую роль. Конечно, если Бульрих согласится приютить столь крупное животное в саду.

– Елки-поганки, Одилий даже в самые суровые времена дает нам весьма странные советы! – по-хозяйски воскликнула Гортензия, стоя позади Бульриха на узкой тропинке через палисадник. – Подумать только, привести гигантскую лошадь на розовые клумбы!

– Да будет тебе, Гортензия, – раздался чей-то усталый голос. Все с изумлением взглянули на Биттерлинга, который откинул капюшон зимнего плаща, слишком свободно болтавшегося на его худых плечах. После Праздника Масок Звентибольд так и не вернулся в пустой дом в Звездчатке, а предпочел остаться у Хульды и почти не появлялся на улицах Зеленого Лога.

Теперь он уверенным шагом подошел к вороному коню и отвязал поводья от ветвей бузины. Животное подпустило к себе незнакомца, кося глазом вверх и в сторону дома. Должно быть, Звентибольд получил едва уловимый сигнал от хранителя моста, а заодно и согласие от Бульриха, потому что, не говоря ни слова, повел коня вдоль стены к садовым воротам. Биттерлинг провел его между столбами, словно своего любимого пони Фридо, и завернул за угол дома, на небольшую лужайку.

– Ох, святые грибницы, – только и пробормотала Гортензия, качая головой и глядя ему вслед.

Настало время повнимательнее присмотреться к тем, кто вошел в сад, и наконец узнать, кто же идет под руку с Хульдой, прячась под широким плащом: кто бы то ни был, шел он, склонив голову, скрывая лицо от чужих взглядов.

Гортензия недоверчиво принюхалась. В зимнем воздухе вдруг повис затхлый запах, сырой и липкий, как пахнут мокрые, забытые под дождем на веревке носки. Прежде чем она успела сообразить, что это значит, ее взгляду предстали четверо странных квенделей, которые, судя по их изящной одежде, прибыли издалека, как и хранитель моста. Из такой серебристо-серой ткани шили одеяния только на восточных холмах, а точнее, между реками Зайчатка и Лютинка.

– Господин Левин, – смятенно произнесла Гортензия и вежливо кивнула первому из шедших в ряд квенделей.

Лорд Фишбурга откинул капюшон, и двое его спутников последовали этому примеру. Гортензия была глубоко потрясена, как и стоявшие рядом с ней Бульрих и Карлман. Они не ожидали увидеть, до какой степени несчастье изувечило некогда столь сияющего довольством и уверенного в себе Винтер-Хелмлинга.

– Мы встретили их на деревенской площади, где они остановились перед останками липы. Издалека смотрелось жутковато – четыре застывшие фигуры, созерцающие мертвое дерево, – шепнул кто-то Гортензии. – Своих пони они оставили у сторожа на въезде в деревню.

Это Хульда отыскала подругу среди собравшихся в прихожей Бульриха, слишком маленькой для такого наплыва гостей.

Эйхен-Райцкер закрыл дверь за последним из вошедших и торопливо направился в зеленую гостиную, к эркеру. Вскоре через полуоткрытую дверь гостиной донесся шум и гул голосов. На стене мелькнул свет. Было слышно, как тихонько пофыркивает в саду вороной конь.

– Святые трюфели, и почему эти серые опята не могут пройти через парадную дверь, как все здравомыслящие квендели? – послышался недовольный голос Бульриха, когда он последовал в гостиную за хранителем моста.

– Потому что в Холмогорье все здравомыслящие квендели давным-давно перестали гулять по ночам, о разумнейший из Шаттенбартов! Теперь там бродят сплошь неприкаянные призраки с того света да боровики вроде нас, с великой реки! – пробасил чей-то голос, слышный даже в коридоре. – Мы подумали, что с нашими факелами лучше зайти с тыла и перебраться через садовую стену, даже если черногривый конь Себастьяна встретит нас с той же прытью, что и боевые скакуны Дикой Охоты!

Кто-то в гостиной негромко рассмеялся, словно более подходящей шутки для многострадальных квенделей в этот вечер было не сыскать. В дверном проеме показалась огненно-рыжая копна волос, за ней – следующая, а чуть позади – седая голова, местами еще сохранившая следы типичных огненных кудрей жителей Квенделина.

– А вот и старый Райцкер со своей свитой, – заметила Гортензия. – Без дерзостей и шуток никуда, как же иначе?

Хотя Гортензия дружила с Валли, женой Бозо, в ее голосе не прозвучало особой радости, а вот Карлман неожиданно оживился и стал смотреть увереннее, чем в последнее время. Кроме Бозо, он узнал Бодвина и Беренгара, старшего и младшего из сыновей Райцкера, а с ними и широкоплечего Базиля пожилого квенделя, брата Бозо. У каждого из них на поясе висел короткий меч, а кряжистый Базиль сжимал в руках топор с широким лезвием, не похожий на тот, что предназначается для рубки дров. Глаза Карлмана округлились. Прежде он не видел, чтобы квендели приходили на встречу вооруженными – да и никто такого не видел. Гортензия же пристально следила за тем, что происходило за спиной Одилия. Хульда как раз собиралась незаметно скрыться на кухне вместе с неизвестным в широком плаще.

– Кто или что это? – обратилась Гортензия к старику Пфифферу. – Уж не тварь ли из потустороннего мира, которую поймали в Баумельбурге? Нам здесь никого из них не нужно, даже если некоторым и кажется, что их следует приглашать на наши встречи!

– Только спокойно, – предупредил старик Пфиффер, серьезно взглянув на Гортензию. – Давай пройдем на кухню и подождем, пока уляжется суета вокруг прибытия квенделинцев. Там я покажу, кого мы привезли. Могу сказать, что этой невероятной встречей мы обязаны Бульриху.

– Ну что ж, – вздохнула Гортензия, приподняв брови, – как всегда – сплошные загадки.

Однако она послушно отправилась следом за стариком Пфиффером, не в силах укротить любопытство.

Когда они вошли, Одилий прикрыл дверь в кухню, предоставив Гортензии время как следует рассмотреть открывшуюся сцену. Хульда, похоже, успела развести огонь, потому что в очаге жарко пылало пламя. Неизвестный сидел на стуле так близко к нему, что искры грозились попасть на широкий струящийся плащ, и протягивал к огню мозолистые коричневатые руки, словно никак не мог согреться в натопленной комнате.

Клянусь громовым грибом, то были руки квенделя!

Гортензия решительными шагами пересекла кухню и склонилась над закутанным в плащ незнакомцем. В воздухе резко запахло горьким торфом и сыростью. Гортензия с тревогой прикрыла рот рукой, чтобы не вдыхать пар, и, словно боясь обжечься, отпрянула от гостя.

– Во имя всех болотных грибов, этого не может быть! – в ужасе охнула она, отступая все дальше, пока не уперлась спиной в кухонный шкаф.

Она уставилась на Хульду и старого Пфиффера, словно ожидая от них подтверждения того, что увиденное ею нереально. Это существо, видно, околдовало ее подругу, поскольку острый запах плесени и гнили подсказывал Гортензии, что перед ней – восставший мертвец. Но вот гость поднял лохматую голову и повернулся к Гортензии. О, она узнала его с первого взгляда, однако не поверила своим глазам, приписав все расстроенным нервам. И неудивительно, ведь перед ней оказался оживший болотный утопленник.

У кухонного очага сидел Фендель Эйхаз из деревни Звездчатка, отшельник с берегов реки Лисички, которого считали погибшим в Черных камышах. Хотя сама Гортензия видела этого бедолагу всего несколько раз и только издалека, у нее не было никаких сомнений, что это он. Но вот жуткий гость, пахнущий торфяником, заговорил, и тихий его голос был подобен шелесту камыша.

– Мне не место здесь, – сказал он, – ни в тепле, ни на свету. Верните меня под сень вечных сумерек, которые ласково укрыли меня, утаили от зла, заботливо окутали, утолили горькую тоску, заполнили пустоту...

Если бы дверца кухонного шкафа была открыта, Гортензия наверняка втиснулась бы внутрь, потеснив тарелки и чашки Бульриха, но пока она мужественно стояла на месте, хотя по ее спине бежали холодные мурашки.

– Святейшие трюфели, он мертв, – прошептала она. – Ну конечно, он мертв, потому что даже то, что от него осталось, желает вернуться в царство тьмы! Он сам об этом говорит...

Фендель, освещенный огнем с одной стороны и укрытый тенью с другой, казался воплощением ужасного будущего, неизменно ожидавшего всех квенделей.

– Как вы посмели привести его сюда? Что все это значит? – срывающимся голосом спросила Гортензия.

Тут, прервав ее, скрипнула дверь, и в кухню проскользнул хозяин дома. Бульрих огляделся по сторонам и, заметив Гортензию, бросил на нее виноватый взгляд.

– Это я попросил добрейшего Бульриха никому ничего не рассказывать заранее, – пояснил старик Пфиффер. – И он все исполнил. Мы поступили так, чтобы защитить Эйхаза, ведь после трагедии на маскараде рисковать было опасно – к чему распространять слухи о его возвращении, если наши квендели и без того перепуганы? Нередко под влиянием страха ищут виноватых и слишком легко находят беззащитную жертву – поэтому я спрятал Фенделя у себя. Кроме Бульриха, об этом знала только Хульда, а значит, и Звентибольд, который сейчас живет у нее.

– Клянусь всеми трюфелями светлых лесов, мне очень жаль, – осторожно подбирая слова, обратился к Гортензии Бульрих. – Наверное, нам следовало подготовить тебя к этой встрече.

– Лучше бы вам подготовить остальных! – оборвала его Гортензия.

Вид у нее был потрясенный, и Бульрих подозревал, что дело не только в восставшем из мертвых отшельнике. Куда большее значение имело то, что картограф ничего ей не сказал. За две долгие недели, с тех пор как они вернулись в Зеленый Лог и виделись каждый день, ему и в голову не пришло доверить тайну соратнице, которая прошла с ним через страшные испытания и теперь заботливо присматривала за ними с Карлманом.

Расправив плечи, Гортензия отошла от кухонного шкафа и повернулась к двери, которую загораживал Бульрих. Она словно решила, что раз дело с отшельником ее не касается, значит, и тревожиться об этом не стоит.

– Пойду-ка я в гостиную и прослежу, чтобы всем нашлось место, – холодно и с достоинством произнесла она. – Кто-то должен позаботиться об удобстве гостей. Сегодня я не хочу никому портить настроение и сделаю все, как мы договорились, потому что на карту поставлено очень многое. Однако ни одному Самтфус-Кремплингу не придется по нраву, если его отстранят от участия в важных событиях, скрывая правду, как таятся от повара, садовника или кучера. И раз вы решили отнестись ко мне именно так, вам придется обойтись в дальнейшем без моих советов и помощи.

Замолчав, она одарила Бульриха столь ледяным взглядом, что он сразу отступил в сторону, выпуская Гортензию из кухни. Пожалуй, их разговоры о том, что нужно держаться вместе, которые они вели за терновой настойкой, теперь казались ей издевкой, и он вряд ли мог ее в этом винить.

– Святые трюфели, – вздохнул картограф из Зеленого Лога, ощущая, как улетучивается его уверенность.

Что будет, когда остальные увидят Фенделя? Он сам не понял, отчего у него вдруг закружилась голова: от неизбежности этой встречи, от отчаянного положения в Холмогорье или от последних слов Гортензии.

– Клянусь сморчками, она успокоится. – Эти слова произнес не старик Пфиффер, а Хульда, нисколько не смущенная уходом подруги. – Успокоится и все поймет, потому что у нее хватит на это ума.

Когда чуть позже Бульрих вошел в гостиную вслед за Гортензией, он увидел, что там разместилось около дюжины квенделей. Те, кому не хватило кресла, стула или табурета, стояли, прислонившись к стене, или устроились на сундуке. Сначала картограф ощутил густой запах сырой шерсти, мокрых кожаных сапог и дыма, потом возобладали ароматы вкусной еды и напитков, трубочного табака и медовых свечей с тонкими нотками сушеных лепестков роз в фарфоровых чашах. Все это напомнило ему обстановку знаменитого трактира «Старая липа» в Вороньей деревне, где в Туманную, Ледяную или Желудевую Луны с уютом собирались члены большой семьи или добрые друзья. И на несколько мгновений квенделей, собравшихся под крышей Шаттенбарта, охватила тоска по спокойной и беззаботной жизни, когда подобные посиделки в холодное время года (а весной и летом квендели предпочитали пикники под открытым небом) были самым обыкновенным занятием жителей страны холмов.

В камине пылал жаркий огонь, над пламенем на крюках покачивались два сверкающих медных чайника. На огне ароматно бурлил не только пунш с особыми приправами Гортензии, но и гречневый суп, еще одну порцию которого уже подали хранителю моста. На столе у окна громоздились пироги, свежий хлеб, ветчина и сыр, засахаренные фрукты и даже пирожные из коричневого мха с кремовой начинкой – фирменное блюдо, которое особенно ценили в холодные месяцы. Угощения было вдоволь для всех, хотя, стоя накануне у плиты, Гортензия и задумывалась, не готовит ли она все эти деликатесы, только чтобы прогнать охватившее ее отчаяние. Она внимательнее любого трактирщика следила за тем, чтобы никто ни в чем не испытывал недостатка, ведь пришедшие издалека гости наверняка проголодались. И вместе с тем она еще не оправилась от зрелища, так ошеломившего ее на кухне. Гортензия избегала встревоженного взгляда Бульриха и с состраданием всматривалась в знакомые лица, которые, однако, за последнее время сильно изменились из-за пережитого несчастья.

Винтер-Хелмлингам сильно досталось в Баумельбурге. Господин Левин ослеп на левый глаз после удара горящей веткой, седые волосы поредели над обожженным лбом, и теперь он выглядел намного старше своих лет, что подчеркивало и мрачное выражение лица. С ним пришли его старший и младший сыновья – у Фоско была перевязана рука, и он подволакивал ногу, а лицо Горма носило следы мелких, но многочисленных ожогов, обезобразивших его, будто сыпь. Еще сильнее бросалась в глаза перемена в его характере – прежде беззаботный юноша помрачнел, душа его была искалечена куда сильнее, чем тело. Страшное увечье поразило его сердце, ведь он был любимым братом Гризельды и безмерно обожал свою сестру.

Они втроем – Левин, Фоско и Горм – уселись на скамью у камина и, держась очень прямо, застыли, точно обветренные каменные статуи. Рядом с ними на табурете сидела, нахохлившись, как ворона, сгорбленная старуха, закутанная в серебристо-серую вуаль. Когда она выпрямилась, траурная вуаль сползла на плечи, и свет камина осветил суровое, недвижное, будто маска, лицо.

Гортензия, да и не только она, с изумлением узнала старую Армилларию Сандборстлинг, нянюшку Гризельды и остальных детей рано овдовевшего Левина, который потерял в Баумельбурге не только любимую дочь – два его средних сына, Руфус и Венделин, остались лежать под окровавленными деревьями, как и многие другие обитатели Фишбурга, прибывшие на Праздник Масок.

Гортензия заметила, что Армиллария прячет что-то под плащом и прижимает к груди, как маленького ребенка. Понемногу неизвестное создание успокоилось, и из-под плаща показалась любопытная голова с заостренными ушками. Это была изящная дымчато-серая кошка, и если бы Карлман был рядом, а не в другом углу гостиной, он бы с тоской вспомнил, кому она принадлежит на самом деле.

«Должно быть, эта кошка очень им дорога, раз на ней серебряный ошейник, – подумала Гортензия, глядя на это удивительное зрелище. – Но зачем Армиллария потрудилась привезти ее из Фишбурга в Зеленый Лог? Возможно, в присутствии этой кошки, как и в присутствии черного Синдри, есть какой-то особый смысл».

Тем временем пушистый спутник хранителя моста расположился рядом с хозяином на подоконнике в эркере и, казалось, беззаботно наблюдал оттуда за происходящим необычными яркими глазами. Себастьян разговаривал с кем-то: его собеседник был таким худощавым и высоким, что доставал Эйхен-Райцкеру почти до подбородка. Не только Гортензия радовалась тому, что с берегов Холодной реки вместе с четырьмя квенделинцами пришел сам Уилфрид фон ден Штайнен, мельник из Вороньей деревни.

Мельник был добродушным квенделем, наделенным даром предвидения. Его уравновешенность и здравомыслие оказались очень кстати, когда на маскараде разразилась беда. При пожаре в Баумельбурге они потеряли друг друга, и жители Зеленого Лога опасались, что Уилфрид погиб в огне или с ним случилось что-то ужасное, пока не пришло спасительное известие: мельник жив! Уилфрид почти не пострадал и смог перед возвращением на мельницу забрать своего серого коня Снеговика из конюшни Винтер-Хелмлингов, где оставил его, как и Биттерлинг – своего любимого пони Фридо. Сейчас Звентибольд стоял в гостиной рядом с хранителем моста и Уилфридом. Похоже, он не следил за разговором собеседников, возвышающихся над ним на целую голову, а с тревогой оглядывался по сторонам.

Пока Бозо Райцкер присматривал подходящее место перед камином, трое других квенделинцев уселись за стол и подкрепились горячим супом и лавровой настойкой – путешествие через темный Колокольчиковый лес выдалось долгим и утомительным.

Карлман настороженно наблюдал за ними из угла, отмечая, как блестят их рыжие волосы и мечи, которые они не отстегнули от поясов, даже усаживаясь за стол. Юный Шаттенбарт был знаком с кланом Райцкеров по визитам в Квенделин и дружил с внуком Бозо, Эппелином. Карлман и не ожидал, что Эппелин придет на собрание, но все равно огорчился: рядом с другом на все смотришь иначе. Хотя Горм Винтер-Хелмлинг был старше Карлмана всего на несколько лет, они не успели познакомиться поближе, да и Горм все равно не обращал внимания на молодого Шаттенбарта.

Наконец все насытились. Посуду убрали, а бокалы вновь наполнили в ожидании того, что должно было начаться. За стенами дома завывал ветер, и сидеть внутри, пусть даже в тесноте, было приятно. На стенах висели в рамках карты Холмогорья, составленные Бульрихом. Мерцающий отблеск огня и свечей освещал многозначительные аббревиатуры на пергаментах и берестяных свитках, испещренных кривыми, линиями и точками, которые картограф из Зеленого Лога тщательно выводил в течение многих лет упорного труда по наброскам на местности. В реальности все было гораздо менее определенным, чем на надежных картах Бульриха. Рисунок тропинок, дорог и рек, подъемы и спуски холмов и долин, прямые и извилистые края лесов, болот, лугов и полей могли внезапно измениться, потому что коварный туман без предупреждения опускался где угодно, а вместе с ним и граница с потусторонним миром. Где угодно и нигде.

Но теперь, в эту роковую зимнюю ночь, время словно замерло, и в пустые часы между полуночью и рассветом уютный домик Бульриха стал тайным убежищем для обретших друг друга соратников. Никто пока не знал, что именно их объединяет. Каждому из них предстояло выполнить опасное поручение: одним – совершить нечто отчаянное, другим – мучительно ожидать возвращения друзей безо всякой надежды... И как знать, что из этого тяжелее?

Старик Пфиффер вошел в гостиную последним, без Хульды и ее необычного спутника. Одилий остался стоять рядом с Бульрихом перед камином, где в любимом кресле хозяина, будто на троне, восседал старый Бозо Райцкер. Бозо попыхивал великолепной резной трубкой, окутывая себя и окружающих пряным туманом баумельбургского тысячелистника, легендарно прекрасной и безошибочно узнаваемой травы. Маленькая скамеечка у его ног тоже была занята, но не ногами главы семейства из Квенделина, обутыми в грубые сапоги. На изящной подушечке сидел не кто иной, как Карлман. Гортензии это не понравилось. Она бы предпочла, чтобы племянник Бульриха держался подальше от дерзкого и хитрого квенделинца. Бульрих, напротив, улыбнулся: на мгновение Карлман стал похож на квенделенка, который случайно забрел на собрание старейшин.

«Ах, если бы так и было», – подумал картограф и повернулся к старику Пфифферу, как раз когда тот заговорил, стоя перед камином.

Одилий похудел и осунулся, на лице его лежала печать усталости и беспокойства, но в остальном он был цел, а его умные глаза сияли так же ярко и настороженно, как всегда.

– Добро пожаловать после тяжелого путешествия! Радуйтесь встрече и общайтесь с друзьями, несмотря на перенесенные жестокие страдания! Наш хозяин оставил за мной право начать, – сказал он, кивнув на Бульриха. – Это правильно и справедливо, ведь именно я вновь попросил об этой встрече, прекрасно понимая, как трудно было некоторым откликнуться на этот призыв. – Его взгляд остановился на Звентибольде и Винтер-Хелмлингах, после чего Одилий продолжил: – Все присутствующие, кроме Бульриха, сами видели все, что произошло на Празднике Масок, когда смерть и разрушения постигли всех без разбора. Поэтому я не буду повторять подробности того, что произошло в Баумельбурге. – Он замолчал и оглядел слушателей, одни из которых смотрели на него потрясенно и подавленно, другие – мрачно, а третьи – бесстрастно. – Клянусь всеми грибными кольцами некогда мирных лесов, – продолжил он, – поверьте, ничто не доставляет мне меньшего удовольствия, как сбывшиеся мрачные предсказания! Кто может радоваться, когда его правота приносит горькие несчастья тем, кого он пытается защитить? Квендели, собравшиеся со всех концов Холмогорья, погибли или едва унесли ноги и теперь с ужасом ожидают, какие новые напасти принесет нам Мрачная Ночь.

Одилий снова умолк, и кто-то протянул ему кружку с горячим пуншем. Старик задумчиво уставился в клубящийся над кружкой пар. Неожиданно он заговорил нараспев, словами из старинной песни, которая, казалось, была обращена к окружавшим его слушателям:

– Сколько лиц веселых рядом вижу в отблеске огней... – Это была песня масок Холмогорья, и голос старика Пфиффера опустился до шепота, будто он произносил заклинание: – В пламени костров, под барабанов дробь... – Слова прозвучали так непривычно, что знакомая мелодия показалась квенделям магическим песнопением. – Сгинет пусть зло – прочь, прочь... – закончил Одилий, не повышая голоса.

– Верно, верно! – крикнул оглушительным баритоном Бозо Райцкер, поддерживая Одилия. Не только он заметил, что старик заменил слово «зима» в последней строчке на «зло».

Словно ожидая того, что тихий призыв Одилия найдет отклик, старый Райцкер повторил:

– Да сгинет зло! – И пристально оглядел комнату, пронзая слушателей острыми, будто стрелы, взглядами. Вид у него был такой грозный и решительный, что некоторые даже попятились.

– Прочь, прочь! – прозвучал дерзкий приказ, изгоняющий силы тьмы. Даже печальные Винтер-Хелминги и вечно бесстрастный хранитель моста не стали молчать, и если Одилий и Бозо собирались вселить в пришедших квенделей немного уверенности и веры в лучшее, прежде чем обсуждать подробности, то им это удалось так же легко, как если бы два старых квенделя договорились обо всем заранее.

Глава четвертая

Тайная карта из Квенделина

– Что же нам делать, дорогой Одилий? – спросила Армиллария Сандборстлинг, не переставая обнимать и гладить серую кошку, которая принадлежала ее юной хозяйке.

– Есть у меня мысль, но я не могу никого заставить пойти на такой риск. Вам будет трудно даже просто поверить, что это возможно, – ответил ей старик Пфиффер. – Во имя всех квенделей Холмогорья, что вы скажете, если я заявлю, что тот, кто живым попал в Страну теней, еще не потерян безвозвратно?

Казалось, что все одновременно затаили дыхание, и треск поленьев из камина прозвучал особенно громко. Биттерлинг, который искал табурет поближе к огню, вздрогнул и едва не упал к ногам Одилия. Выпрямившись, он с сомнением уставился на старика, словно не веря собственным ушам.

– Не потерян б-безвозвратно? – заикаясь, выдавил Звентибольд. – То есть не умер?

– Ах ты пень трухлявый! Как смеешь ты играть с чужим горем? – Обращенные к старику Пфифферу, эти слова прозвучали устрашающе. Владелец Фишбурга поднялся со скамьи, на которой сидел между сыновьями. В здоровом глазу Левина вспыхнул гневный огонь.

Ответ Одилия потонул в раздавшемся шуме – все вскочили со своих мест, взволнованно крича и перебивая друг друга, полные страха и негодования. Но о чем бы ни спорили собравшиеся, одно было ясно: старику Пфифферу не поверили.

Бозо откинулся в кресле, спокойно, без капли удивления, оглядывая гостиную. Однако и он вздрогнул, как все остальные, когда пол под ногами содрогнулся от сильных ударов.

Хранитель моста, сидевший до того у окна, внезапно очутился возле камина, где ударил тростью по дубовым половицам с такой силой, что от железного наконечника полетели зеленоватые искры. Как и в прошлый раз, на совете в «Старой липе», Себастьян остановил беспорядок с помощью магии огня.

– Дрожащие вы поганки! Дайте ему закончить! – сурово крикнул хранитель моста, и гомон тут же утих.

Старик Пфиффер примирительно поднял руки – но что это? Неужели Себастьян снова призвал на помощь магию? Одилий вдруг показался таким же высоким, как хранитель, и уважение внушал не меньшее. Все, кто был с ним знаком, знали, что в безобидном на вид старом квенделе скрыта огромная сила, но промелькнувший на мгновение облик поразил даже его друзей, а остальных собравшихся и вовсе поверг в трепетное изумление.

– Успокойтесь! – Теперь Одилия слушали все до единого. – Мы собрались здесь с общей целью – выяснить, что можно сделать, всем вместе и каждому по отдельности. А потом будем решать, на что готов пойти каждый из вас.

– Клянусь памятью моей дорогой Тильды, – воскликнул Биттерлинг, – мое сердце разбито с тех самых пор, как она ушла, и мне безразлично, что станет со мной, если я смогу хоть немного отомстить тем, кто разрушил нашу прекрасную жизнь!

Бросив на него понимающий взгляд, старик Пфиффер продолжил:

– Позвольте мне объяснить, что такое граница Страны теней. В этом мне помогут Себастьян и Бозо, а потом и Бульрих расскажет нам кое-что необычное.

Повисла напряженная тишина. Вернувшись к своим обычным размерам, Одилий оперся рукой о каминную полку. Рядом с ним встал хранитель моста, будто мрачный свидетель его слов.

– Много веков назад, задолго до того, как наши предки пересекли Холодную реку и поселились в укромной излучине великой реки, мир был более открытым, – начал старик Пфиффер тоном опытного рассказчика. – Границы тогда не укрепляли и не защищали, а пересекали с любопытством, стремясь исследовать новые края. Однако во все времена существовала мрачная страна, более отдаленная, чем прочие земли, даже те, что находятся за самыми высокими горами или за самым глубоким морем. Знайте, что однажды мы все туда отправимся: квендели, люди, гномы и другие, о ком мы упомянем позже, а также звери и птицы – все живые создания на свете, и большие, и маленькие. Ибо каждое существо должно однажды пересечь границу Страны теней, когда истечет их время на этой стороне и останется лишь пройти последним путем в потусторонний мир...

До этого момента Гортензия, как и все собравшиеся, завороженно слушала. Теперь же она огляделась по сторонам и вновь устремила исполненный страха взгляд к старику Пфифферу.

– Клянусь святыми грибницами, вы говорите о царстве мертвых! – перебила она Одилия.

Остальные собравшиеся застыли, на их лицах отразился ужас, ведь разговор зашел о том, о чем квендели предпочитали молчать. Это у людей были традиции почитания усопших, которых хоронили в курганах, а порой даже строили им особые дома. Неудивительно, что иногда они не уходили, а оставались среди живых. Квендели больше размышляли о временах года, чем о смерти и жизни духов в загробном мире. Однако некоторые традиции Великих народов отразились и в легендах Холмогорья – бывало, у зимнего огня квендели с содроганием рассказывали друг другу истории о повелителе мертвецов и его дикой ватаге призраков и упырей, о нежити и других жутких тварях вечной ночи.

– Царство мертвых, – задумчиво повторил старик Пфиффер и обвел взглядом слушателей. – Верно, и это царство мертвых, должно быть, лежит где-то столь далеко по ту сторону тени, что оттуда никто никогда не возвращался.

Биттерлинг больше не мог спокойно сидеть на табурете.

– Никто не возвращался? – Его голос надломился от возмущения. – Как вы можете говорить такое после всего, что с нами случилось? Разве наш маскарад не заполонили жуткие бледные мертвецы, которые и прежде бродили по Холмогорью? А как же те мрачные призраки в клубах тумана в Волчью ночь?! А кровожадные небесные волки, которые преследовали нас под землей и настигли бы в переулках Баумельбурга, не приди к нам на помощь хранитель моста?! А позже, возле Звездчатки, жуткое явление маленького Блоди, погибшего в Черных камышах?! Клянусь черными мухоморами, разве не было там того кошмарного призрака, что принял облик ребенка и явился вместе с малышом Кремплингов, чтобы тот сперва довел до безумия свою бедную мать, а в конце концов убил ее? Совсем как мою Тильду...

Больше он ничего не мог произнести.

– Верно! Все вы знаете, что мою мать смертельно ранили в саду у Гортензии, и сотворил это неизвестный, явившийся из ниоткуда. И с тех пор именно вы, Одилий, неустанно предупреждаете нас о том, что граница с потусторонним миром истончается! – воскликнул Карлман, вскакивая, чтобы поддержать Биттерлинга. – Если никто не может вернуться из царства мертвых, то кто же тогда те, кто напал на нас, и откуда они взялись?

– Они пришли из мерцающих туманов за границей тени, где лежат бесплодные зловещие земли, – вмешался хранитель моста. – Те, кто обитают там, встретили жестокую смерть и теперь неприкаянно бродят по пустошам вместе с другими жуткими тварями. Из тех мест, что лежат еще дальше, в вечности, возврата нет, а значит, нет и вестей о том, что там может быть. Духи тянутся к самому дальнему порогу. Одни считают, что там темно, мрачно и пустынно, но есть и другие, кто верит, что за горизонтом, за последней пеленой потустороннего тумана, над цветущей мирной землей каждый день разгорается новый славный рассвет. Теневая граница истончается и становится проницаемой в немногие опасные дни, и тогда неупокоенные мертвецы тянутся к нам, существам из плоти и крови, – в этом сомнений нет. И наоборот, живые могут в такие дни попасть в Страну теней. Многие из вас уже наблюдали ее бесплодные пустоши – на Празднике Масок или на опушке Сумрачного леса.

Спорить с этим никто не решался, как вдруг заговорил хозяин Фишбурга, и произнес он то, что не решались высказать остальные.

– Паутина в мозгу и сушеные мухоморы! Вы хотите сказать, что мы можем пересечь границу и отыскать на этих пустошах пропавших близких? – недоверчиво спросил Левин.

– Мне кажется, это все равно что искать на опушке леса дичь, обитающую в самой чаще, не думаете? К тому же добыча, которую охотник приносит домой, уже мертва, – с горькой усмешкой добавил Фоско к словам отца, а его брат, как и старая Армиллария, задумчиво молчали.

– Те, кто не умер здесь, не должны быть мертвы по ту сторону тени, – сказал Одилий. – Точно так же, как мертвецы не оживают, когда переходят к нам.

– Значит, Гризельда может вернуться? – шепотом спросил Горм, глядя в огонь мимо старика Пфиффера.

– Да, может, если нам удастся найти ее в темном царстве Властелина Драугена, – ответил тот и немного помолчал, чтобы дать всем время осмыслить услышанное.

После пережитого на маскараде ужаса ни один из пришедших на встречу квенделей не отверг такую возможность сразу. Чудовищное уже случалось на их глазах, и теперь от них требовалось совершить не менее страшное.

– В прошлом бывали простаки, которым хватало смелости заглянуть за край земель, – задумчиво произнес старик Пфиффер.

– И добра им это не принесло, – мрачно предупредил Звентибольд, сразу вспомнивший одну из самых известных историй Холмогорья, которая особенно затронула его семью. – Вспомните Эстигена Трутовика и трагическую судьбу четырех юных Биттерлингов, моих предков. Все они исчезли во тьме Сумрачного леса и больше не вернулись.

– В отличие от меня, – тихо произнес его кузен.

– О да, можно многое сказать о неисправимых остолопах, которые безрассудно суют любопытный нос в страшные тайны, чем и навлекают на наши холмы новые беды, – проворчал Бозо Райцкер, задержав взгляд на Бульрихе. – Что бы ни говорили о жителях Квенделина, а нам всегда хватало твердой почвы под ногами на том берегу Холодной реки. И все же в шкафах и сундуках старой усадьбы хранятся диковинные вещицы из прошлого, к примеру, древние бумаги, до которых уже давно нет дела ни одному квенделинцу. Однако с тех пор, как в бурную Волчью ночь над нашей твердыней, Восемью Воронами, возникли грозные пики неизвестной горной цепи, которые до сих пор там, мы в Квенделине решили, что пришла пора достать старые записи и изучить их не без помощи хранителя моста. Быть может, думали мы, в бумагах найдутся подсказки из давно минувших дней, которые как-то объяснят наше нынешнее затруднительное положение... Елки-поганки, в каком-то смысле мы нашли то, что искали, поскольку наткнулись на кое-что невероятное. И это не что иное, как карта, на которой, как мы полагаем, изображен проход в Страну теней.

Бозо умолк. Похоже, он ожидал, что его слова будто громом поразят собравшихся, однако на многих лицах он прочел лишь недоумение, а Винтер-Хелмлинги с Гортензией и вовсе едва сдерживали гнев.

– Так что это значит? – не выдержала Гортензия. – Я прекрасно помню, как в Волчью ночь Одилий объяснял нам на тропинке у живой изгороди, что граница тени не постоянна. И потому призрачные переходы и порталы открываются в тумане где ни попадя и неизвестно где, как мы сами убедились.

Пока она говорила, от ее раздраженного внимания не ускользнуло, что Бульрих в беспокойстве заерзал на стуле. Возможно, это было связано с тем, что разговор зашел о картах, а может, он собирался открыть нечто особенное, ведь старик Пфиффер предупредил, что картограф расскажет о чем-то важном.

– И как же выглядит эта таинственная старинная карта с планом прохода в Страну теней? – подозрительно мягким голосом спросил владелец Фишбурга. – Быть может, мы увидим лишь грубый набросок, сделанный рукой гнома на пергаменте или коже?

– Карта вышита на ткани. Это творение истинного художника, – пояснил Бозо так спокойно, словно рассказывал о необычном произведении ручной работы. – Много лет назад Ольрих Ротбарт, известный коллекционер, привез ее в Квенделин после продолжительных странствий по северным холмам. Вышивка ему невероятно понравилась, однако он так и не понял, что на ней изображено, поскольку иначе вряд ли стал бы держать такую находку в тайне.

– Во имя всех поседевших за последние дни Хелмлингов, хватит! – ответил Левин со всем достоинством главы древнего рода. – В Фишбурге не позабыли о тайных знаниях, которыми пронизаны его стены, леса, мох, земля и каменистые холмы, как говаривал мой дед. Однако даже в доисторических преданиях нашей семьи, как и во всех известных мне легендах Холмогорья, никогда не упоминалось о том, что мертвых можно вернуть после того, как они ушли. В память о Гризельде и моих погибших сыновьях я не желаю более слушать эти россказни и сожалею, что мы в который раз откликнулись на настоятельный призыв безумного старика!

Хелмлинг пылал холодной яростью. Горм и Фоско встали рядом с отцом.

– Всякий, кто утверждает, что в его руках находится такая карта, и неважно, кто ее создал – гном, квендель или человек, – лжец! Или в лучшем случае пустоголовый болтун, если он настолько глуп, что верит в ее подлинность, – произнес он наконец, сверля здоровым глазом Одилия, Бозо и Себастьяна.

– Ее создатель не происходит ни от одного из названных вами народов, – загадочно ответил старик Пфиффер. – Вы, Левин, не можете не помнить, что есть и другие, даже если мы, квендели, предпочитаем о них не говорить.

– Да, именно так, – добавил Бозо и медленно поднялся с кресла. – На мой взгляд, господин Левин обязан не только ради памяти погибших сыновей, но и ради возможного спасения своей несчастной дочери хотя бы вообразить немыслимое, как бы трудно ему ни было.

Казалось, что хозяин Фишбурга вот-вот ударит старого Райцкера. Все вскочили со своих мест, готовые вмешаться в спор, но их остановил младший сын Левина.

– Дражайший отец! – вскричал Горм. – Если есть хотя бы проблеск надежды вернуть Гризельду, я поверю во что угодно, пусть это и безумие. И, поверив, отправлюсь на поиски, даже есть придется пойти на край света, хоть того, хоть этого.

– Елки-поганки, хорошо сказано! – тут же похвалил его Бозо. – Иногда, чтобы рискнуть, нужна смелость молодого моховика.

– Мудрость старости не дает рисковать там, где ничего не выиграешь, а лишь больше потеряешь, – вмешалась Армиллария. Она больше не держала на руках серую кошку. – Гризельда не обрадовалась бы, узнай она о том, что дорогие ее сердцу идут навстречу опасности.

– Она хотела бы видеть нас смелыми и отважными, – буркнул Карлман, поворачиваясь к Винтер-Хелмлингам. – Гризельда легко шла туда, куда не осмеливался ступать никто другой. Даже ее отец или братья.

– Гнилая поганка, как ты смеешь? – возмущенно воскликнул Горм. – Что ты знаешь о нашей сестре?

– Я знаю достаточно, чтобы понимать, что она захочет вернуться, если для того найдется способ. Разве не ты только что сказал, что готов на все? Чего стоят твои слова?

Племянник Бульриха явно не собирался отступать перед семьей Гризельды.

Владелец Фишбурга устремил на молодого Шаттенбарта пристальный взгляд, словно впервые увидев его.

– Что сказала тебе моя дочь? И что ты знаешь о ней такого, чего не знаем мы? – спросил он с властным спокойствием, которое произвело на Карлмана большее впечатление, чем его прежний гнев.

– Я знаю, что сдаваться нельзя никогда, – ответил он отцу Гризельды, стараясь говорить так же спокойно и решительно, как и хозяин замка. – Она тоже так думает, и если вы не знаете этого о своей дочери и сестре, значит, вы ее совсем не знаете.

– А вот ты, похоже, хорошо ее знаешь, – неожиданно сказал Левин, – несмотря на столь краткое знакомство. – Его голос зазвучал почти нежно, а на опустошенном лице вдруг отразился огонек надежды, будто рассвет после долгой кромешной ночи. – Хорошо, – продолжил он, – вместо того чтобы позориться вместе с близкими перед юнцом, я выслушаю, как мне кажется, самую невероятную из всех мрачных легенд Холмогорья. Но поторопитесь, пока я не передумал, ибо играть судьбой моих потерянных детей жестоко и бессмысленно, пусть даже только в мыслях. Поэтому я спрашиваю вас, Одилий, Бозо и Себастьян, которые, кажется, всегда знают больше, чем остальные, как, где и когда можно пересечь границу тени?

– Как только опускается мерцающий туман, происходит то, что отныне внушает нам страх: открывается проход в другой мир. Во время Мрачной Ночи мы сможем воспользоваться им, – уверенно объяснил старик Пфиффер, словно речь шла о сложном, но вполне освоенном пути. – Туманная Луна почти завершилась, начинается Ледяная. С двадцать первого дня, праздника зимнего солнцестояния, у нас будет две недели, чтобы разыскать пропавших в Стране теней, если переход пройдет удачно.

– Но как нам это сделать, даже если мы пройдем сквозь зловещий туман целыми и невредимыми? – спросил Хелмлинг, явно не впечатленный осведомленностью Одилия. – До нас доходили вести о том, как несчастный Кремплинг из Звездчатки разыскивал своего ребенка, и теперь, если то, что вы говорите, правда, эти рассказы предстают в новом свете. Пирмин говорил, что видел сына, но вернулся один, поскольку не смог его догнать. Представьте, что мы стоим на краю той бесплодной пустоши, – куда нам прикажете идти? Как найти пропавших в царстве мертвых?

Владелец Фишбурга умолк. Над крышей взвыл ветер, словно подтверждая его слова, и все собравшиеся вздрогнули. Быть может, так веет ветер и по равнине, куда еще не ступала нога квенделя.

– Это нам и предстоит выяснить, – ответил Одилий, – а значит, придется действовать. Лучшего ответа у меня нет. Только решившись на этот шаг, мы узнаем, ждет ли нас награда за нашу смелость.

Левин со вздохом покачал головой.

– Тогда я хотел бы увидеть эту странную карту, хоть прочистим мозги от паутины да стряхнем древние чары, – потребовал он. – Ведь если карта существует, я уверен, что она у вас с собой.

– Так и есть, – впервые подал голос Базиль Райцкер, и все повернулись посмотреть на него. Огромный, будто медведь, брат Бозо редко появлялся на южном берегу Холодной реки. Он кивнул Бодвину и Беренгару, подошедшим к столу в эркере с продолговатым свертком в руках, который прежде никто не замечал. Со стола мгновенно убрали посуду и угощения. Затем Беренгар вытер столешницу чистой салфеткой, явно готовясь предъявить что-то редкое и ценное.

Квендели стали собираться вокруг стола. Бульрих опередил всех, завороженно глядя на то, что бережно разворачивали на обеденном столе сыновья Райцкера. Перед ним тускло поблескивала прочная непроницаемая ткань, покрытая странной вышивкой, на которой виднелись и неразборчивые надписи серебром и чернью. Все с благоговейным трепетом склонились над реликвией далекого прошлого.

Карта занимала всю поверхность стола – прямоугольник длиной с руку и шириной в четверть, обрамленный декоративной бисерной каймой. Как ни пышна была кайма, ее великолепие казалось зловеще-мрачным: бисер потускнел, а нити, что прежде были темно-красными, синими или зелеными, уже почти почернели. По сравнению с краями середина выглядела гораздо более простой и даже строгой. На ней схематично, но четко были вышиты незнакомые на первый взгляд горы и леса, перемежающиеся широкими пустыми полями, которые то тут, то там пересекали извилистые линии – реки или тропинки. Некоторые участки были подчеркнуты широкими стежками серебряной нити.

Бояться карты, которая, по словам Бозо, хранилась в его доме много лет, не было ни малейших причин. Но чем дольше квендели рассматривали развернутый перед ними кусок ткани, тем явственнее ощущали странную, необъяснимую тревогу. Казалось, будто один лишь взгляд на старинную карту приближал нечто враждебное к пологим холмам и долинам их родной земли. Бульрих задумался, отчего его вдруг захлестнули такие зловещие мысли, а потом заметил, что мрачнеет не он один.

– Ох, земляная звездочка, глазам не верю... – услышал он бормотание Уилфрида, сидящего по другую сторону стола.

Всегда сдержанный и немногословный, мельник почти не принимал участия в оживленном разговоре, но теперь, похоже, что-то заметил. Видимо, это было что-то непонятное, поскольку он снова замолчал, недоуменно рассматривая карту. Бульрих поискал то, что так поразило мельника. Уилфрид не отрывал от карты глаз, и Бульрих стал снова тщательно разглядывать изображение. В верхней левой четверти, окруженное множеством зигзагов, обнаружилось поразительное сооружение матово-черного цвета, вроде угловатой башни с кривыми бойницами, между одинаковыми фигурами, которые могли означать другие здания или даже горы. Две небольшие арки перед башней переходили в волнистые линии широкой полосы серебристо-серого цвета, плавной кривой тянущейся через всю карту. Если это была река, то на ее берегу под двумя арочными мостами открывалось поле, а справа от него изображались деревья.

«Чтоб мне провалиться, похоже, это Колокольчиковый лес, – подумал Бульрих, мысленно проговаривая посетившую его мысль. – А раз так...»

Очередной вывод неизбежно привел опытного картографа туда, где ему в глаза бросилась глубокая чернота. Наложенные друг на друга грубые стежки словно стремились заделать дыру в ткани – эта клякса выглядела грязной и уродливой на фоне аккуратной ручной работы. Однако Бульрих и не подумал, что здесь заштопали дыру, он сразу понял, что черный клин стежков – это другой лес. Когда их взгляды наконец встретились, Уилфрид кивнул Бульриху в знак молчаливого согласия, и картографа из Зеленого Лога покинули последние сомнения.

– Клянусь всеми трюфелями леса, разве вы не видите? Это Холмогорье! – объявил Бульрих. – Странно, что я не узнал наши земли сразу. – Он указал на карту. – Если широкая полоса изображает Холодную реку, то высокие пики над ней – Белые горы, а дальше на запад – Восемь Воронов. Черный прямоугольник у самой реки наверняка означает руины Вороньей твердыни, или, скорее, замок, который был в те времена цел и невредим. Немного позади него – вот этот квадрат – это серая башня, которая и в наше время стоит на самой высокой из Вороньих вершин. Все сходится! Но, видно, в те времена Холмогорье было почти необитаемо, ведь, кроме этих двух башен, нигде больше нет поселений. А здесь, – добавил он наконец с некоторым благоговением, – Сумрачный лес, его ни с чем не спутаешь, а бледное пятно на юго-западе – это Черные камыши. Мне кажется, они здесь даже обширнее, чем в наши дни. Да, будьте бдительны и ищите выходы... Во имя всех Шаттенбартов, не зря я всегда верил в картографию!

Он так погрузился в изучение карты, будто вовсе забыл о потустороннем мире. И для всех, кто его слушал, вышивка обрела смысл. Детали сложились в картину, которая во многом была им знакома.

– Сначала я был не совсем уверен, но теперь во всем согласен с Бульрихом. Сходство отрицать невозможно, и, знаете ли, именно по этой причине Олдрих Ротбарт купил тогда эту карту, – обратился мельник к старому Райцкеру. – Однако я припоминаю, что квенделинцы обещали показать нам кое-что совершенно иное...

Последняя фраза Уилфрида прозвучала как вопрос, который настоятельно требовал ответа.

– То, что вы с Бульрихом обнаружили, – чистая правда, уважаемый фон ден Штайнен, – подтвердил Бозо. – И вы не первые увидели на карте Холмогорье – мои родственники заметили то же самое. Однако это лишь половина правды. Хранитель моста, а за ним и Одилий сразу поняли, как читать вот эти линии. – Развернув курительную трубку мундштуком вниз, Бозо провел его кончиком по серебряным швам, которые сияли вокруг Сумрачного леса и пересекали его центр. – Это, друзья мои, действительно Сумрачный лес, а эта линия, клянусь мерцающими поганками, не что иное, как граница Страны теней, – почти торжествующе объявил он, а затем сделал паузу, словно передавая слово другому оратору.

– Сумрачный лес далеко не единственное место, где существует граница, – подхватил старик Пфиффер. – Посмотрите вот здесь и здесь: вышито серебром. Серебряные нити показывают, где есть проходы в Страну теней, которые становятся видны в определенное время года. Получается, карта рассказывает о том, как найти их по всему Холмогорью.

Слушатели не сводили глаз с Одилия, который указывал на другие места на карте, где сияли серебряные стежки. Они заметили, что серебро становится гуще вдоль Холодной реки, особенно у башен Вороньей твердыни, где две небольшие арки показывали, что, как в прошлом, так и в настоящем, в этом месте через великую реку перекинут мост. Но это было еще не все: на карте то и дело вспыхивали и более мелкие серебряные стежки, которые зловеще мерцали перед глазами квенделей.

Карлман задумчиво посмотрел на старика Пфиффера, а затем на Бульриха.

– Одилий, почему вы сказали, что в создании этой карты не участвовал ни один из известных нам народов? – поинтересовался молодой квендель. – Кто же тогда ее сделал? Существо из потустороннего мира? Быть может, тот, кто тайно наблюдает за нами и вмешивается в нашу судьбу? Вы знаете, о ком я говорю. Иногда он появляется в моменты наивысшей опасности, а порой – когда испаряется последняя надежда, и ставит все на места.

Еще не договорив, Карлман заметил, что хранитель моста устремил на него пронзительный взгляд своих ярких глаз, сверкающих в полумраке эркера. Впрочем, рядом сверкали еще две точки – черный кот Синдри, спавший до того на подоконнике, поднялся за его спиной, и Карлману снова пришла мысль, будто ожила тень Себастьяна.

Тем временем старший Шаттенбарт откашлялся, чтобы его услышали.

– Послушайте меня! – воскликнул Бульрих так громко и решительно, словно вознамерился взять разговор в свои руки. – Таинственный страж, о котором говорит Карлман, действительно существует. Он называет себя Храфна Штормовое Перо – это одноглазый мрачный человек, который кажется настолько жутким, что поначалу я принял его за воина Дикой Охоты или даже за самого Властелина Драугена. Я не знаю, из плоти и крови он или призрак – ничто и никто не может стать у него на пути, а если он не может куда-то отправиться сам, то посылает своих воронов. Должно быть, он обладает огромной силой. Впервые он явился нам с Карлманом в «Старой липе», где пробудил меня, вырвав из сумеречного обморока. После этого он появлялся еще раз, чтобы защитить нас во время путешествия в Баумельбург – ведь именно он не дал нашим пони сорваться с моста, когда мы мчались через Сверлянку, и спас повозки. Но кто такой этот Храфна на самом деле и желает ли он нам добра – я не могу сказать. Он ведь не пришел к нам на помощь на Празднике Масок. Об этом пусть лучше расскажет Себастьян Эйхен-Райцкер.

Бульрих помолчал, словно ожидая, что в разговор вмешаются хранитель моста или старик Пфиффер, а может, Бозо Райцкер или сам властитель замка Фишбург, ведь они, несомненно, знали куда больше него в столь важных делах. Но когда никто не произнес ни слова, картограф продолжил:

– На нашем пути встретилось много странного и запутанного, и порой сложно понять, как связаны отдельные события. Мы можем лишь шаг за шагом пробираться вперед, как в кромешной тьме или в густом тумане, пока вокруг снова не прояснится и не откроются пути. Прочь, прочь! – недавно воззвали мы, пытаясь придать себе мужества. Скоро мы должны будем пересечь границу Страны теней, и тогда нам придется искать верный путь! Путь в другой мир, чтобы вернуть тех, кого мы потеряли. А еще искать спасения от опасностей, которые нас поджидают. И дорогу назад, к родным холмам нашего уютного мира, который не так уж мал и безопасен, как мы, квендели, всегда считали.

Никто не прерывал его. Быть может, все молчали потому, что привыкли к длинным речам старшего Шаттенбарта, или же он теперь казался им не брюзгой-одиночкой, а опытным смельчаком, к которому стоило прислушаться. Бульрих не понимал причины, хотя ему подумалось, что Гортензия смотрит на него со странным выражением – изумленным и в то же время одобрительным. Смутившись, он умолк и на мгновение вообразил себя в мрачном уединении леса над лощиной, заросшей высокими папоротниками, которую он обнаружил в темноте. На первом наброске местности он тогда так и написал: «Папоротниковая поляна». Он стремился по-своему покорить лес, но прежде всего хотел победить страх. Все еще под влиянием этого воспоминания Бульрих продолжил говорить, мысленно сокрушаясь о том, что самая трудная часть его речи еще впереди.

– Есть у нас карта, нет у нас карты – вы все равно сомневаетесь, что можно вернуться оттуда, где никогда не бывал ни один квендель, разве что видел ту страну издалека. Но, елки-поганки, разве я не вышел дважды из Сумрачного леса и не доказал всем, что это возможно? Я долго скрывал даже от родственников и близких друзей, что случилось там со мной. После первой прогулки я все забыл, но теперь память ко мне вернулась.

Бульрих почувствовал, что на него устремили пронзительные взгляды. Он глубоко вздохнул в отчаянной попытке найти нужные слова.

– Я встретил во тьме леса тех, кто, как я теперь знаю, принес меня под корни липы в Зеленом Логе, кто протащил меня по лабиринту, когда враг уже наступал нам на пятки, но сейчас не время рассказывать подробности. Когда в Баумельбурге догорал большой пожар, я вновь вернулся из Сумрачного леса, но не один – именно те, о ком я говорю, передали мне квенделя, который сейчас ждет на кухне, за стеной. Пока о его возвращении знают только Одилий, приютивший его, и Хульда со Звентибольдом, – заключил Бульрих и огляделся в поисках Карлмана и Гортензии.

– Клянусь громовым грибом, ты говоришь как в лихорадке! – нетерпеливо крикнул Левин. – Может, наконец объяснишь, кто же тебя вытащил? И кто этот квендель на кухне?

– Народ хульдов, – ответил Бульрих на первый вопрос.

Владелец Фишбурга замер. Наступила глубокая тишина, в которой снова отчетливо послышалось завывание ветра. Вдруг что-то большое и темное прижалось к окну снаружи, так, что затрещали стекла в рамах, и собравшиеся в комнате вздрогнули.

– Это не хульды, а всего лишь моя лошадь, – насмешливо произнес Себастьян. – Вороному не нравится стоять в саду, и мне, пожалуй, пора подыскать ему конюшню на ночь. А пока я могу стукнуть посохом и вызвать безымянного – уж он-то ответит на ваши вопросы и подтвердит, что картограф говорит правду.

Ему никто не ответил. Загадочный хранитель моста вполне мог исполнить предложенное, просто чтобы посмотреть, что станут делать перепуганные квендели – ведь страх, наполнивший гостиную, можно было прямо-таки пощупать, как если бы это была трость, прислоненная к стене позади Себастьяна.

Даже Хелмлинги, которые, если верить старинным семейным легендам, когда-то были связаны с народом хульдов, хранили молчание. Безымянные скрывали иную тайну, не похожую на те, что прятались в Сумрачном лесу, Черных камышах или на улицах Баумельбурга. Ища защиты от них, жители страны холмов развешивали ветви бузины над входом в дом и в конюшню, и ни один квендель не пытался сохранить спокойствие, если на вечерней прогулке что-то вдруг начинало шуршать в подлеске – и явно не животное. Поговаривали, что их видят кошки – тогда они вдруг замирают и провожают взглядом нечто невидимое для других. Но разве не прищурился сейчас черный Синдри – любой из присутствующих мог бы поклясться в этом мерцающими в ночи бледными поганками, – услышав последние слова хозяина?

Хозяин Фишбурга первым пришел в себя.

– Клянусь черными мухоморами, мое терпение лопнуло! Мы слишком долго вас слушали. Я-то надеялся, что мы застанем здесь неустрашимых квенделей и обсудим, как нам вооружиться для грядущей катастрофы, а попали на полуночные посиделки, где травят байки о тех, кого в Фишбурге и на восточных холмах не называют по имени!

– А Гризельда бы не испугалась, – заметил Карлман.

– Чего не скажешь о ее отце, – насмешливо фыркнул Базиль.

– А ну, возьми свои слова обратно, Райцкер, – потребовал Левин. – Никто не смеет называть меня дрожащей поганкой!

– Стойте! – вмешался Бульрих. – Успокойтесь, ведь мы сказали правду! Возьмите себя в руки и помолчите – сейчас я приведу того, о ком говорил. Не пугайте его!

В его голосе прозвучало столько негодования, что даже Хелмлинг не стал перечить. Не говоря ни слова, хозяин дома развернулся и вышел из гостиной, где и после его ухода никто не издал ни звука.

Глава пятая

Фендель Эйхаз

– Клянусь сморчками, что у вас тут? – спросил Горм, сморщившись от отвращения, и бездумно бросил: – Воняет так, будто из могилы кого-то достали.

– А может, так и было, – проворчал его брат, стоящий рядом. Фоско изо всех сил старался закрыть собой Армилларию, чтобы защитить старушку от создания, которое появилось в дверном проеме.

Владелец Фишбурга, напряженный, как тетива, смотрел на того, кто, по словам Шаттенбарта, вернулся с ним из Сумрачного леса по воле безымянных. Склонив голову так низко, что его лицо скрывали складки капюшона, незнакомец доковылял до камина, где его осторожно усадили на табурет. Несмотря на жар от огня, гость даже не пытался снять тяжелый плащ, от которого еще сильнее запахло старой заплесневелой овечьей шерстью. Квендели смотрели на неизвестного с подозрением, а он застыл перед ярким пламенем и на первый взгляд больше походил на неуклюжего тролля, чем на существо, которое, по словам Бульриха, было как-то связано с легендарным народом хульдов.

Карлман все еще с изумлением обдумывал слова дяди, одновременно восхищаясь храбростью Бульриха и досадуя на то, что тот не доверился племяннику раньше, а рассказал обо всем только старику Пфифферу. Внезапно молодой квендель понял, что больше не может стоять на месте. Пытаясь отогнать подступивший страх, Карлман шагнул к камину, словно кто-то дернул его за ниточку. Гость у очага напомнил ему одного квенделя из Звездчатки: было что-то знакомое в его шаркающей походке и в том, как он сгорбился у огня. И если его подозрения подтвердятся, в гостиной начнется настоящий переполох. Гортензия, похоже, понимала это и попыталась не допустить паники.

– Во имя Эстигена Трутовика, приготовьтесь к неожиданной встрече! – крикнула она, предупреждая собравшихся, но было слишком поздно.

Как только прозвучало имя его легендарного предка, Фендель медленно обернулся и поднял голову на свет. По комнате прокатился ропот. В красноватом отсвете гоблинского фонаря изможденное лицо гостя напоминало посмертную маску. Он бесстрастно скользнул взглядом по квенделям в комнате, как будто разглядывал деревья в лесу.

– Святые пустотелые трюфели, это же Фендель Эйхаз! – потрясенно воскликнул мельник.

Собравшиеся медленно осознавали происходящее, удивление на их лицах сменилось недоумением, а потом ужасом. Даже те, кто никогда не встречал отшельника с берегов реки Лисички и тем более не видел его вблизи, знали о том, как он вместе с Кремплингом из Звездчатки разыскивал пропавшего малыша Блоди на болоте – эта история распространилась по всему Холмогорью подобно лесному пожару.

Армиллария в ужасе вскрикнула, а Винтер-Хелмлинги потянули кинжалы из ножен. Пришелец из царства мертвых! Уронив с грохотом стулья, четверо квенделинцев выстроились вдоль стола плечом к плечу. Разве не следует срочно покинуть дом, где хозяин в сговоре со злом? Старый Райцкер тоже побледнел, а хранитель моста наблюдал за происходящим исподлобья, как и его кот Синдри. Старик Пфиффер, Бульрих и даже взволнованная Хульда бесстрашно стояли рядом с квенделем, который, как считалось прежде, погиб в Волчью ночь.

Говорили, что Фендель утонул в Черных камышах, но теперь – оглуши его черная труба смерти! – необъяснимым образом явился вновь, облаченный в нечто блестящее и струящееся, точно болотный дух. Незнакомец разжал руку, которой сжимал плащ на груди, и там, где темная ткань разошлась, вспыхнул диковинный покров, переливающийся разными цветами, как сверкающая водная гладь.

– Разве так бывает? – изумленно спросил Уилфрид фон ден Штайнен.

Мельник медленно вышел из-за стола, перед которым расположились Райцкеры, будто сторожили разложенную на нем карту. Уилфрид внимательно посмотрел на квенделя, которого считал мертвым. Фендель выглядел потерянным и опустошенным; казалось, он не понимал, где находится и кто стоит рядом с ним. Он всегда избегал больших компаний, кроме тех вечеров, когда захаживал в деревенский трактир, да и соседи его чурались. Глядя на Фенделя, Уилфрид вспомнил, каким растерянным вернулся из-под корней старой липы Бульрих – быть может, все, побывавшие во тьме, несли на себе такой отпечаток.

– Бояться нечего, – объявил Уилфрид, дружелюбно и с сочувствием глядя на отшельника.

Поскольку этот совет прозвучал из уст достопочтенного и благоразумного мельника, напряжение собравшихся сменилось ожидающим молчанием. Карлман встал рядом с дядей, как бы показывая, что и он не боится Фенделя, за ним последовал Биттерлинг, который, похоже, думал о том же. Гортензия нахмурилась, плеснула в кружку медовухи и подошла к камину, поддерживая своих спутников по недавним приключениям.

– Держи, – сказала она, а потом взяла Фенделя за руки и сомкнула его костлявые пальцы на кружке. – Клянусь черными мухоморами, раз уж тенью ты не стал, выпей и докажи, что ты все еще квендель. Один из нас, – добавила она после минутного колебания, сама не зная, почему позволила себе так увлечься. И потому Гортензии не пришлось по нраву, что сосед улыбнулся ей, прежде чем снова обратиться к гостям.

– Когда не остается надежды, порой возникает нечто непредвиденное, – произнес Бульрих. – Серебряный рассвет на мрачном горизонте – предвестник спасения от величайших бедствий. Возможно, именно таким вестником станет для нас Фендель Эйхаз, который сумел вернуться, побывав у тех, чьего имени мы понапрасну не произносим. Однако теперь, встретившись с одним из них во плоти, я понимаю, что боимся мы их лишь потому, что они нам чужие. Пусть это звучит поразительно, но Фендель гостил у народа хульдов. Только взгляните на него и поймете, что я говорю правду.

Он шагнул за спину отшельника и осторожно снял с его плеч грубый плащ. Тяжелая ткань глухо соскользнула на пол, и квендели один за другим изумленно вскрикнули, ошарашенные столь неожиданным зрелищем – как если бы лохматый медведь сбросил мех. Квендели со страхом и робким благоговением смотрели на переливающееся одеяние и едва ли помнили, что в него облачен нелюдимый чудак из Звездчатки. Ткань облегала его исхудавшее тело, как перчатка, и казалась упругой и податливой, будто кора молодого дерева. Фендель же не замечал устремленных на него взглядов. Он уставился в кружку, которую держал в руках, осторожно отхлебнул медовухи и тщательно облизал губы, словно наслаждаясь давно забытым вкусом.

– Пирмин Кремплинг с самого начала говорил правду, когда рассказывал об отчаянных поисках Блоди и опасном путешествии с Фенделем через Черные камыши, хотя никто ему не верил, – подал голос старик Пфиффер. – И он же предположил, что Фендель утонул, прыгнув в воды Лисички.

– Однако его спасли, и одного из спасителей, что принадлежит к Безмолвному народу, я встретил в Сумрачном лесу, – подхватил Бульрих. Прижав руку к груди, он продолжил рассказ: – Поначалу я думал, что встречу в лесу одноглазого человека, потому что по дороге в Баумельбург мне показалось, будто Храфна Штормовое Перо зовет меня в Сумрачный лес. И вороны в самом деле перелетали с дерева на дерево, когда я добрался до той жуткой поляны, которую сразу узнал. Посреди Сумрачного леса полосу голой земли раскалывает глубокая расщелина, откуда струится мерцающий туман. Решив, что это и есть граница Страны теней, я держался от нее подальше, но потом увидел отблеск небольшого костра. Подойдя к костру, я с невыразимым удивлением увидел того, кто называл себя Гундомаром.

Пока остальные недоуменно переглядывались, услышав такое странное имя, Бульрих замолчал, словно хотел напомнить, что рассказывает не очередную страшную байку. Он заметил, что гости завороженно слушают его и пристально разглядывают Фенделя и исходящее от него невероятное сияние. Можно ли поверить, что в незабвенную ночь страха, за сотни шагов от гибнущего Баумельбурга, в страну холмов прибыло нечто из старинных легенд и вовсе не враждебное квенделям?

– Под плащом на Гундомаре были те же одежды, что сейчас на Фенделе, – продолжил рассказ Шаттенбарт. – Мы ошибались, представляя себе Безмолвный народ незаметными пугливыми созданиями, что роют туннели под корнями и камнями, работая руками-лопатами, как кроты. Прежде я не встречал никого, похожего на Гундомара, и все же без капли сомнения понял, что он из хульдов, ибо он полон волшебства, и не черен, а, скорее, похож на луч света во тьме. В его глазах – память времен. Единственное, что старинные предания сохранили верно, – это тоску Безмолвного народа по верхнему миру, возможно, потому что они когда-то пришли оттуда. Вот почему безымянные молчуны уже много веков наведываются в Холмогорье – приходят и уходят, а мы их не замечаем, хотя хульды чем-то на нас похожи. У костра, в Сумрачном лесу, Гундомар раскурил трубку и ласково со мной заговорил. Он знал о Храфне Штормовое Перо, но не стал говорить о нем, а передал мне Фенделя и Траутмана, пса Кремплингов, за которым Блоди отправился в болото. Наконец, Гундомар пообещал нам помощь в борьбе со зловещими тенями потустороннего мира. Поверьте, рядом с ним и Сумрачный лес показался самым обычным лесочком, из которого можно выйти невредимым, что мне и удалось сделать вместе с Фенделем и Траутманом. Мы ушли, а Гундомар за нашими спинами исчез бесшумно, будто растаявший снег. Теперь я знаю, что в самые темные дни просыпаются и светлые силы. Просто раньше мы обращали на них не больше внимания, чем на сосновые иголки под ногами.

Когда в конце длинной речи Бульрих упомянул о сосновых иголках, Карлман с удивлением перехватил взгляд младшего Хелмлинга. Горм проницательно смотрел на него и склонил голову в знак молчаливого согласия. Поколебавшись мгновение, Карлман кивнул в ответ.

Внезапно тишину гостиной нарушил шум, которого никак нельзя было ожидать в столь поздний и темный час. Даже старик Пфиффер, похоже, не догадывался, кто стоит за дверью, желая войти. Стук раздался снова.

«Тот, кто несет зло, не станет предупреждать о своем приходе», – подумал Карлман, оглядываясь по сторонам в поисках чего-нибудь, чем можно обороняться.

В дверь снова постучали. Кто бы ни пришел, ему не могли отказать. Старый Райцкер первым взял толстое полено из корзины с дровами.

– Ну-ка посмотрим, кто там, – хрипло сказал он, исчезая в коридоре.

За ним последовал его брат Базиль, сжимая топор. Выхватив кинжалы, Хелмлинги шагнули следом, а за ними и хранитель моста с тяжелой тростью. Оставшиеся в гостиной вскоре услышали грозный голос Бозо:

– Кто там? Мы откроем лишь тому, кто ответит.

– Тогда, господин Райцкер, радуйтесь, что здесь всего лишь мы, – послышался низкий голос.

Это говорил, вне всякого сомнения, Гизил Моттифорд. Узнав его, Хелмлинги замерли, как и сидевший у камина Карлман.

– Ну и ну, – прошипел он в повисшей тишине, – как они посмели?

– И кому же пришла в голову гениальная мысль сообщить о встрече Моттифордам? – спросила Гортензия нарочито спокойным тоном. Она посмотрела на старика Пфиффера, а затем на Бульриха.

– Мысль пришла мне, – невозмутимо ответил кто-то, – хотя я и не верил, что они доберутся.

Мельник хладнокровно выдержал все устремленные на него взгляды.

– Я с самого начала решил, что так будет лучше. Моттифорды всегда были надежным кланом, и Гизил больше всех сожалеет о злых чарах жутких масок. Вот почему, забрав своего серого пони в Фишбурге, я проскакал в Крапп и рассказал Моттифордам о намечающейся встрече. Я подумал, что не мешало бы рискнуть и проверить, доберутся ли они до Зеленого Лога. Возможно, мне следовало сообщить об этом вам, Одилий, но я предоставил решение госпоже Судьбе, и теперь вижу в их приходе добрый знак.

– Что ж, я согласен с тобой, Уилфрид, – с улыбкой ответил старик Пфиффер. – Вначале у меня такой уверенности не было, но теперь я рад, что все сложилось, как сложилось. Чем больше нас соберется, тем лучше.

– Склизкие поганки, я им не доверяю, – простонал Карлман. – А уж родным Гризельды видеть Моттифордов и вовсе нож в сердце...

Карлман услышал легкий шорох черной вуали и ощутил нежный аромат лаванды.

– Винтер-Хелмлинги справятся, не беспокойся о них, хотя сострадание делает тебе честь, – подалась к юному Шаттенбарту старая Армиллария. – И не забывай, что Гизил Моттифорд спас вас из подземного лабиринта, как говорят в холмах.

Карлман покраснел. Няня Гризельды намекнула на отсутствие у него великодушия, и это его сильно задело. Прежде чем он успел ответить, входная дверь заскрипела, и послышались шаги нескольких гостей. Вскоре в гостиную вошли четверо новоприбывших квенделей, а за ними старый Райцкер и остальные. Теперь места стало так мало, что никто из вновь прибывших не обратил внимания на отшельника у камина. Карлман скользнул взглядом по лицам Хелмлингов, пытаясь разгадать их мысли. Смурнее всех смотрел Горм, но даже он, похоже, был вынужден смириться.

– Приветствую всех собравшихся! – воскликнул Гизил Моттифорд в своей привычной резковатой манере, но, когда он откинул капюшон, все увидели, как сильно он изменился после недавних событий. – Дорогая Гортензия и достопочтенная Армиллария, – с легким поклоном вежливо обратился хозяин Краппа к двум дамам, – надеюсь, наше прибытие никого не испугало.

У Гортензии не хватило духу отказать в приветствии старому другу семьи, и она даже слегка улыбнулась, а вот Армиллария не шелохнулась, ее лицо словно окаменело. Гизил, похоже, не обиделся и снова обратился ко всем собравшимся:

– Тяжкое бремя того, что случилось в Баумельбурге, лежит и на Моттифордах. Та ночь была столь ужасна, что я не стану винить никого за то, что к нам с тех пор относятся с подозрением и злобой, приписывая самые черные помыслы и поступки. – Он оглядел Хелмлингов и поискал взглядом Одилия и Уилфрида. – Однако потому мы и отправились без предупреждения на эту встречу. Я понимаю, дражайший Пфиффер, почему вы ничего нам не сказали. Причиной тому, во имя всех лесных грибов, конечно же, вы, господин Левин, и ваши оставшиеся в живых сыновья.

Гизил умолк и с глубоким сожалением склонил голову перед тремя Хелмлингами.

– Я не в силах исправить то зло, что мы неумышленно вам причинили, – печально добавил он, – но если вы собираетесь как-то предотвратить дальнейшие бедствия в Холмогорье, клан Моттифордов пойдет за вами, если вы примете нас в свои ряды. Я говорю от имени своей семьи и всех, кто остался в Краппе. И благодарю досточтимого Уилфрида за его непоколебимую веру в доброту квенделей и мужество, благодаря которым он не бросил нас на произвол судьбы. – Гизил приветливо кивнул мельнику.

Рядом с хозяином Краппа стоял его егерь, сломленный горем. Эмбла, дочь Лауриха, тоже исчезла в Баумельбурге. Другие два квенделя, приехавшие с ними, были не из Краппа, и их появлению многие удивились.

– Елки-поганки, это же Пирмин Кремплинг и юный Энно! – воскликнул Биттерлинг, не скрывая радости. – Как мы рады видеть вас целыми и невредимыми, куда же вас занесло в ту страшную ночь? Мы потеряли обоих из виду, но весть о том, что вы живы, уже достигла Зеленого Лога. А что происходит в Звездчатке? Как там обстоят дела?

Выпалив эти слова, Звентибольд потрясенно умолк. Очевидно, он позволил себе увлечься неуместным восторгом – отец Блоди выглядел хуже, чем когда-либо. Прежде сильный и обаятельный, фермер напоминал оборванного воришку и сошел бы за своего в каком-нибудь захудалом трактире Запрутья. Потеряв Блоди, а потом и Фиделию, Пирмин, казалось, совсем позабыл о себе.

С ним пришел Энно, молодой белокурый квендель, которого путники из Зеленого Лога подобрали на обочине по дороге в Баумельбург. Впоследствии, на Празднике Масок, они тоже держались вместе, и разлучил их лишь удар молнии, поразившей круг дубов на главной площади. Тогда исчез не только Энно, но и мельник, и дети Кремплингов.

– Где Афра и Флорин? – первым делом спросил Одилий. Он не успел толком поприветствовать Гизила Моттифорда, но ответил ему именно хозяин Краппа:

– Они живут у нас и ни в чем не нуждаются, насколько это возможно. Дорабелла и Зита заботятся о бедных малышах, которые едва в состоянии осознать, что потеряли не только мать, но и младшего брата. Сейчас они, конечно, скучают по отцу, который настоял на том, чтобы поехать с нами в Зеленый Лог.

Гизил задумчиво и обеспокоенно взглянул на Кремплинга, а тот мрачно смотрел перед собой, словно происходящее его не касалось. Вместо Пирмина заговорил Энно.

– После Праздника Масок мы остались у Моттифордов и очень рады, что господин Гизил взял нас под свою защиту, а потом и поселил в Краппе, – сказал он, с вызовом глядя на остальных. – Что бы они ни натворили под чарами страшных масок, они спасли меня и детей Кремплингов из смертоносного огненного котла. Мы все обязаны Моттифордам жизнью, как и Пирмин, которого вскоре после этого нашли на площади без сознания. С тех пор никто из нас не бывал в Звездчатке, и потому мы не можем сказать, как дела в деревне.

Карлман, которого по-прежнему не отпускало беспокойство, как и вытянувшихся в струнку Хелмлингов, прислушивался к тихому, но настойчивому голосу Энно. Хотя они вместе прошли через большие опасности, невзрачный парень во многом оставался для него загадкой, однако, сам того не желая, Карлман почувствовал, что слова Энно его тронули. Юный Шаттенбарт посмотрел на болезненно изменившиеся лица Гизила и Лауриха, и его вдруг настигло воспоминание о том, как совсем недавно он сидел на кухне в сторожке Краппа вместе со стариком Пфиффером, Гортензией и Звентибольдом – измученный до смерти, но живой, полный благодарности за спасение, которым они были обязаны только смелости господина Гизила.

– Ветер дует, ветви гнет, липонька поет, – донеслось откуда-то из дальнего угла комнаты, как бы подчеркивая его мысли.

Голос прозвучал сухо, как шелест камыша, и прежде чем гости поняли, кто заговорил, Пирмин вскрикнул, словно увидел привидение. Он сразу узнал этот голос и обнаружил, что в кресле у камина, прячась за спинами стоящих рядом, сидит его земляк из Звездчатки.

– Липе тихо подпою – и вся боль уйдет, – произнес призрак тем же шелестящим голосом. Бульрих и Карлман переглянулись – им, как и Кремплингу, эти загадочные слова были знакомы.

Белый как простыня, точно на грани обморока, Пирмин издал лишь слабый стон. Все расступились, и он нетвердыми шагами направился к камину. Дойдя до странно одетого гостя на табурете, Пирмин с изумлением уставился на его всклокоченную голову, которая резко контрастировала с блестящим одеянием. Сидевший у камина заметил Пирмина, возможно, потому, что тот слишком пристально на него смотрел. Медленно, очень медленно отшельник поднял голову и тоже посмотрел на Кремплинга. В его взгляде промелькнула искорка – неужто узнал?

– Удержу тебя, дружок, крепко обниму, – с застенчивой приязнью изрек дух, восставший из реки Лисички.

Не раздумывая ни мгновения, Пирмин схватил протянутую руку и сжал худые пальцы отшельника.

– Фендель! Фендель Эйхаз! Клянусь всеми горькими грибами глубокой ночи, ты жив, – с трудом выговорил он. – Как это может быть?

У Пирмина подкосились ноги. Ему пришлось ухватиться обеими руками за табурет Фенделя – иначе он не мог смотреть на воскресшего спутника по Волчьей ночи. В глазах отшельника, которые, как думал Пирмин, погасли навсегда, отражалось пламя камина. Глаза эти по-прежнему смотрели печально, но теперь во взгляде появилось нечто древнее, темное и чуждое, и понять это Кремплинг был не в силах.

– Если ты не умер, то где же был так долго? – спросил он с вновь проснувшимся подозрением.

Ответа Пирмин не получил. Фендель опустил голову и снова устремил взгляд на огонь.

– Но тогда, клянусь святыми трюфелями, если ты здесь и жив, не может ли быть так... – заговорил, размышляя вслух, Пирмин.

Он поспешно выпрямился и стал оглядываться, словно в темных углах гостиной прятались и другие, кого он не заметил. С безмолвной просьбой о помощи Кремплинг отыскал взглядами тех, кто догадался о причинах его оживления. Однако старик Пфиффер, хоть и жалел несчастного, все же решительно разбил его надежды.

– Блоди здесь нет, и Фиделии тоже, мне очень жаль, – негромко сказал Одилий Пирмину. – Возможно, небольшим утешением станет то, что Траутман, твой пес, снова жив и здоров и сейчас находится в доме Хульды. Он вернулся с Бульрихом и Фенделем из Сумрачного леса.

– Почему из Сумрачного леса? – уныло спросил Кремплинг, и на его лице отразилось такое безграничное разочарование, что некоторые квендели были тронуты до слез.

– Потому что случилось вот что, – проговорил старик Пфиффер и принялся рассказывать четверым новоприбывшим о том, что обсуждалось до сих пор.

Много времени на это не потребовалось, потому что никто даже не подумал перебивать Одилия, который говорил о не самых простых вещах. Гизил и Лаурих слушали с серьезными лицами, Энно и Пирмин тоже не задавали вопросов и ни с чем не спорили. Теперь уже никто не заикался, что искать пропавших квенделей в Стране теней невозможно – а ведь Кремплингу и раньше пригодились бы отважные спутники, чтобы найти Блоди. Но теперь ему совсем не хотелось торжествовать от такого поворота событий.

Потусторонний мир был страшен, и о нем, как бы мало времени Кремплинг там ни провел, у него остались самые ужасные воспоминания. Фермер то и дело оглядывался на Фенделя, но тот совершенно бесстрастно смотрел на огонь и ни разу не моргнул, даже когда старик Пфиффер упомянул об их встрече с Бульрихом в Сумрачном лесу. Услышав о народе хульдов, Пирмин заметно вздрогнул. Когда пропал Блоди, он в первую очередь подозревал безымянных и думал, что, согласно легендам Холмогорья, они-то и похитили Блоди, оставив в обмен на квенделенка разросшееся корневище мандрагоры. Тогда Эйхаз был с ним согласен, а теперь, похоже, совсем забыл, что с ним случилось, и не понимал, о ком идет речь.

Тем временем внимание трех других новоприбывших обратилось к карте, разложенной на столе. Они подошли к ней вместе со стариком Пфиффером, чтобы получше рассмотреть темную вышивку и серебряные нити теневой границы.

– Если все верно, то эта карта показывает, что мерцающий туман опускается в Холмогорье во многих местах, – обратился Гизил Моттифорд к Одилию. Хозяин Краппа обвел всю карту рукой, а затем обратил взгляд к западной ее части. – Здесь, в Сумрачном лесу и вдоль Холодной реки, а еще серебряные нити сгущаются здесь, под холмами. Допустим, это Восемь Воронов, хотя холмов нарисовано гораздо больше. Однако вот тут явно отмечена Серая башня, а еще ниже, над берегом реки, – Воронья твердыня, которая в те темные времена, должно быть, носила другое имя.

Он провел указательным пальцем дальше на юго-восток и остановился в значительной для него точке.

– Хоть я и не вижу здесь холма, на котором сегодня стоит Крапп, полагаю, что вот эта извилистая лента – это река Сверлянка, а там, где сияют серебристые лужи, как будто на них светит луна, находится старый курган. – Гизил прищурился и склонился над картой. – Святые трюфели и двулистная трава, неужели глаза меня не обманывают? – продолжил он так же взволнованно, как Бульрих, впервые увидевший карту. – Вот эта серая отметина вполне может быть овальной погребальной плитой, и если это так, то нора, из которой я вытаскивал вас одного за другим, как выводок молодых кротов, находится едва ли в полуметре от нее. И вы сами знаете, что там, внизу.

Квендели, стоявшие с Гизилом у стола, ловили каждое его слово. Все они заметили, что от этого места к Сумрачному лесу тянется продолговатая сеть блестящих линий. Предположение Гизила о том, что это может быть подземный лабиринт с большой погребальной камерой, имело смысл.

– Клянусь черными гнилушками, вот и ответ! – объявил Моттифорд с некоторым облегчением. – Если верить карте, пересечь границу можно во многих местах, и теперь ничто не помешает нам, Моттифордам, проникнуть в эти зловещие ходы на нашей земле и докопаться до правды, как я и собирался сделать со времени совета в «Старой липе».

– Я с вами, господин Гизил, – немедленно заявил Лаурих. – В память о моей Эмбле и во славу Моттифордов.

– Если так, то мы попробуем перейти границу и у себя, в Квенделине, – объявил Бозо Райцкер. – Как только на берегах Холодной реки запылают костры зимнего солнцестояния, я отправлюсь с отрядом отважных квенделей к той мрачной горной гряде, что возвышается за Восемью Воронами с самой Волчьей ночи. Если черный замок у Вороньей твердыни действительно существует в потустороннем мире, то его стоит посетить. Будь я повелителем тех земель, наверняка держал бы там пленников.

– Хорошая мысль, давайте разделимся! – согласился старик Пфиффер. – Я о таком даже не подумал. По правде говоря, я не смел надеяться, что нас соберется так много.

– Но еще никто не подтвердил, что пойдет с нами, – возразила Гортензия, глядя на Одилия со странным выражением, одновременно и соглашаясь, и отказываясь.

– Риск слишком велик, – высказал общие сомнения владелец Фишбурга, – по сути, верная смерть. Я не верю в успех такой затеи, особенно памятуя об ужасах маскарада.

Фоско и Армиллария, казалось, с ним согласились, Горм же явно огорчился, выслушав отца.

– На площади Баумельбурга под горящими дубами расстались с жизнью более десятка обитателей Фишбурга, – продолжил Левин и посмотрел на двух оставшихся в живых сыновей. – Вашего брата Руфуса мы нашли под пылающими обломками, у него была сломана шея, а Венделин обгорел до неузнаваемости. Гризельда исчезла в дыму и тумане, в объятиях призрака, который оказался, не иначе, ее собственной смертью. Я любил их всех и больше никого не отправлю следом, и это мое последнее слово.

– Меня тебе не удержать, отец! – взволнованно вскричал Горм. – Я готов и буду искать Гризельду до скончания веков.

– Ах ты черный мухомор! – прикрикнул Хелмлинг и крепко схватил младшего сына за плечо. – Не вздумай принести нам страшное горе, отправляясь в одиночку!

– Он может пойти с нами, – прямо сказал старик Пфиффер.

Гортензия в раздражении закатила глаза. Одилий не стал уточнять, кого имел в виду под «нами», а теперь и Бульрих подлил масла в огонь.

– Из Зеленого Лога я могу провести вас в Сумрачный лес, ведь я бывал там трижды, – услышала она слова соседа, сказанные столь естественно, словно вопрос был давно решен. – Впрочем, нам даже не придется идти так далеко, потому что серебряные линии на карте становятся толще под Колокольчиковым лесом, а значит, неподалеку от нашей деревни. Я уверен, что к зимнему солнцестоянию мы отыщем проход совсем рядом.

– Во имя всех лесных грибов, отличный план! – радостно воскликнул Карлман.

– И кого же вы собираетесь пригласить в это жуткое путешествие? – спросила Гортензия.

– Я, к примеру, хотел бы видеть рядом Звентибольда, – невозмутимо ответил Бульрих, делая вид, будто не замечает раздражения соседки, и даже не называя ее по имени. – Но если ты не захочешь, дорогой мой друг, – обратился он к кузену, – то обещаю, что переверну все камни на пустошах в поисках твоей Тильды. Клянусь четырьмя Биттерлингами, что пошли за Эстигеном Трутовиком!

– Можешь не клясться, Бульрих, потому что нельзя отпускать Шаттенбартов одних, – тихо, но твердо произнес Звентибольд. – Кто, если не я, должен отправиться на поиски Тильды?

– Я непременно иду с вами, – раздался хриплый голос, – поскольку в долгу перед тобой, Звентибольд Биттерлинг, перед тобой и твоей храброй женой. – Кремплинг шагнул вперед, изо всех сил стараясь держать себя в руках. – Тильда пыталась спасти Фиделию и поплатилась за свою храбрость если не жизнью, то тем, что пропала в призрачных землях. Я пойду с вами, даже если вы против, клянусь сморчками!

– Мы согласны взять тебя с нами, Пирмин Кремплинг, – ответил старик Пфиффер. – И раз уж ты бывал в бесплодных пустошах, это может оказаться полезно. Вдруг ты что-то опознаешь там, или связь с Блоди и Фиделией окажется достаточно сильна, и ты поведешь нас за собой.

В порыве благодарности Кремплинг церемонно поклонился Одилию. Этот жест, который едва ли соответствовал его оборванному виду, сразу придал ему достоинства, что всех тронуло. Наконец Пирмин повернулся к Моттифорду.

– Господин Гизил, я смогу уехать, только если буду знать, что Афра и Флорин по-прежнему под вашей опекой, – проговорил Пирмин и тяжело сглотнул, словно ему вдруг стало трудно продолжать. – Клянусь всеми трюфелями светлых лесов, я прошу у вас бесконечно многого, ибо не исключено, что я никогда не вернусь к моим бедным детям. И совершенно точно не вернусь в Крапп до зимнего солнцестояния, ибо я уже попрощался с Афрой и Флорином, обещая возвратиться как можно скорее, – и я не в силах проделать это дважды. Понимаете, я в любом случае отправился бы в колдовской туман и теперь очень рад, что иду туда не один, а в компании добрых друзей.

– Паутина в мозгу и бледные поганки, вам в любом случае не пришлось бы идти в одиночку, – крикнул кто-то звонко и возмущенно. Энно в мгновение ока встал возле Пирмина, решительно показывая, что готов держаться рядом и в этот вечер, и во все грядущие дни, какими бы опасными они ни были.

– Что ж, – обратился к ним Гизил Моттифорд, – уверен, Дорабелла только обрадуется, узнав, что проведет какое-то время в компании прелестных квенделят, пока ее драгоценный муженек будет исследовать серебристый туман с другими искателями приключений.

Он лукаво подмигнул, словно в их затее не было ни капли безысходности и отчаяния, и снова стал прежним, веселым и щедрым Моттифордом, каким его всегда знали в окрестностях Колокольчикового леса.

Гортензия почувствовала, что улыбается, хотя слезы застили ей глаза.

– А вы что скажете, дорогая соседка? – спросил Бульрих, от которого ничего не ускользало.

– Святые пустотелые трюфели, а вы как думаете? – воинственно ответила она, вытирая глаза кончиком фартука. – Я останусь здесь и буду присматривать за домом.

– И в самом деле... – озадаченно пробормотал Бульрих. – Что ж, если так...

Тут Карлман захихикал, несмотря на присутствие почтенных квенделей и серьезную обстановку.

– Мой бедный дядюшка! – громко воскликнул он. – Разве можно поверить, что кто-то из Самтфус-Кремплингов, тем более наша Гортензия, готов остаться дома перед камином, бросив своих спутников! Пожалуй, для нее это куда страшнее, чем путешествие в потусторонний мир.

В вопросительном взгляде, который Бульрих вновь обратил на соседку, таились и сомнение, и надежда.

– Воистину, Бульрих Шаттенбарт, ваш юный племянник прав. Даже жаль, что мне удалось так легко вас обмануть! – сурово объявила Гортензия, не обращая на присутствующих ни малейшего внимания и не улыбаясь ни Карлману, ни тем более Бульриху. Она сделала это нарочно, чтобы отомстить картографу – ведь он ничего не рассказал ей о Фенделе! – Какой позор, Шаттенбарт, что вы так и не научились доверять друзьям, – продолжила она, смакуя каждое слово. – Неужели после всего, что мы пережили вместе, вы можете предположить, что я останусь в безопасности, под крышей теплого дома, в то время, когда моим дорогим друзьям крайне необходима поддержка словом и делом? Ну разумеется, я пойду с вами!

– Браво! – воскликнул Гизил Моттифорд с искренним восхищением и захлопал в ладоши. – Мы все счастливы, что вы с нами, моя дорогая. Вот она, знаменитая храбрость Самтфус-Кремплингов, твердая, как железо, и разящая, как сталь!

Бульрих склонил голову в знак смирения – больше они не будут говорить о его скрытности. Он знал Гортензию лучше, чем она думала. Главное, что она пойдет с ним, и если для этого пришлось немного поступиться гордостью, что ж, так тому и быть.

– Итак, из Зеленого Лога выступят уважаемый Пфиффер, Гортензия, Звентибольд, Кремплинг, Энно и мы, два Шаттенбарта, молодой и старый, – подытожил Бульрих.

– А как же Хульда и Уилфрид? – услышал он вопрос Карлмана. – И что будет с Фенделем, когда мы уйдем?

Когда на эти вопросы не последовало немедленного ответа, воцарилось молчание, пока каждый обдумывал свои планы.

– Скажите, Эйхен-Райцкер, что вы собираетесь делать? – обратился Базиль к хранителю моста. – Не желаете ли отправиться с нами в Квенделин? Нам бы пригодилась ваша помощь на пути к Темным горам.

– Я пойду искать того, кто называет себя Штормовым Пером, а может, поищу этого Гундомара, но по какую сторону тени – пока не знаю. Пора мне заняться теми, кто не принадлежит нашему роду, – загадочно и со странной мрачной улыбкой объяснил Себастьян. Приходилось верить ему на слово: его резко очерченное лицо столь походило на маску, что едва напоминало лицо квенделя.

– Пускай этот воинственный боровик на вороном коне катится своей дорогой вместе со своим котом, – прошептал Биттерлинг рядом с Гортензией. – Меня больше волнует, как быть с несчастным отшельником из Звездчатки?

Фендель Эйхаз словно сам решил ему ответить – хриплый голос отшельника внезапно прозвучал так громко и отчетливо, что все обернулись.

– Разделенные железом, – сказал он, ни на кого не глядя. Фендель сидел ко всем мерцающей спиной, уставившись в пылающее пламя. – Разделенные железом на бледных конях, – зловеще повторил он, как будто видел то, о чем говорит. – Ибо наступило время ветра, время волка, и скачут они по хребту длинной цепью, цепью непрерывной, и чертят на горизонте полосу мрачных теней.

Все, кто был родом из Звездчатки, знали, что застенчивый отшельник с берега Лисички никогда не произносил длинных четких речей. Но сейчас он вещал как красноречивый провидец, толкующий знаки на паутине. Собравшиеся переглянулись. Даже самые бесстрашные были встревожены, и вернувшийся Эйхаз показался им зловещим чужаком: в самом ли деле он так безобиден и нуждается в защите, как считали Бульрих и старик Пфиффер?

– Разделенные железом... – Старая Армиллария пробормотала эту странную фразу с таким видом, будто проглотила что-то неприятное. – Что бы это могло значить? Звучит прегадко.

– Это мертвецы, – хрипло сообщил Фендель. Кто-то испуганно всхлипнул.

Отвечая на вопрос Армилларии, отшельник заговорил иначе. Через него словно передавал послание призрак из другого мира, и все, кто стоял рядом с камином и задумчивой фигурой перед огнем, отодвинулись на шаг.

– Они – живые, – объявил Фендель, не отрывая взгляда от огня в очаге, треск которого вдруг показался всем слишком громким. Раздул ли он его незаметно или силой вернувшегося из другого мира обрел власть над пламенем, которое внезапно разгорелось? – Шестеро пройдут под сенью страшных башен, что высятся из бездонных пропастей, вдоль черных гладких скал, жестоко иссеченных... – Тихий голос Фенделя обрел интонации зловещего прорицателя. – Мрачная Ночь, Ночь Смерти! Железо отделяет дышащую плоть от крепких костей, и нить судьбы исчезает быстрее, чем туманный мираж, ибо живых отделяет от мертвых лишь тонкая грань. Куда же ведет этот путь? – Теперь, казалось, ужас охватил и отшельника – его трясло, как в лихорадочном ознобе.

– Во имя святых трюфелей, приди в себя! – воскликнул Кремплинг при виде этого зрелища.

Словно не в силах больше выносить страдания Фенделя, он подошел к табурету сзади и, склонившись, взял отшельника за плечи. Пирмин осторожно заглянул в огонь, пытаясь увидеть хоть что-то из того, что описывал Фендель. Но в пламени не открылось никаких картин – огонь давал лишь тепло и свет. Вдруг Кремплинг почувствовал, что Фендель выскальзывает у него из рук и медленно валится на пол.

– Помогите! – воскликнул Пирмин. – Он теряет сознание.

– Бедняга белее снега! Я останусь с ним, – сказала Хульда, когда Фенделя общими усилиями перенесли в кресло Бульриха.

Отшельник обмяк, привалившись к спинке, – бледный, исстрадавшийся, в блестящем одеянии. Совершенно обессиленный, он с закрытыми глазами откинулся на мягкие подушки, которые подложили ему под голову и спину, а старик Пфиффер влил в него горячей медовухи, не давая потерять сознание.

Гортензия не преминула заметить, что тихое замечание подруги относилось не только к Фенделю и этому вечеру.

– То есть ты остаешься с Эйхазом и с нами не пойдешь? – спросила Гортензия, ощущая, что все на них смотрят.

– Поверь, я не боюсь идти, – печально ответила Хульда. – В темные времена всюду страшно. И больше всего я переживаю, что ты можешь не вернуться. Но кто-то должен присматривать за Фенделем, и пусть лучше это буду я.

– И вы не будете одиноки, ибо я останусь с вами, – раздался спокойный голос мельника. – Простите меня за самонадеянность, друзья мои, ибо я, к сожалению, далеко не всеведущ. Тем не менее я умею время от времени читать знаки, и, хотя вы, без сомнения, отважные храбрецы, многие останутся здесь, в деревне, напуганные и беспомощные, и о них тоже следует позаботиться. Поэтому я намерен нести стражу вместе с Хульдой и Фенделем.

– Так тому и быть, Уилфрид, – сказал старик Пфиффер, желая завершить обсуждение. – Квенделинцы направятся к призрачным горам за Воронами, а Моттифорды спустятся под землю у берегов Сверлянки и Краппа. Мы вместе с Кремплингом и Энно отправимся из Зеленого Лога на равнину и попытаемся добраться до бесплодной пустоши. Хульда и Уилфрид будут держать оборону вместе с Фенделем, а Себастьян – искать тех, кого трудно найти.

Он ненадолго умолк и принял серьезный и торжественный вид.

– Приближается час, когда мы должны расстаться, – добавил Одилий, скользя ясным взглядом зеленых глаз с одного квенделя на другого. – Никто не знает, встретимся ли мы снова и когда это произойдет, так давайте поднимем в последний раз наши кубки! Пожелаем всем силы, уверенности и удачи в грядущие опасные дни, когда мы, возможно, останемся только в сердцах друг друга.

Квендели дружно поддержали Одилия. Они произносили торжественные тосты и пили молча и задумчиво. Впереди их ждала разлука, и никто не мог сказать, будет ли она короткой, долгой или даже вечной.

– Это невыносимо! – Звонкий голос Горма дрожал от стыда и горечи. – Как вы можете спокойно стоять и смотреть? – обратился он к отцу и старшему брату. – Это загадка для меня и вечный позор для Винтер-Хелмлингов! Думайте что хотите, но я не вернусь с вами в Фишбург!

– Я знаю, Горм, – сказал Левин, в его здоровом глазу блестели слезы, – поэтому я дам тебе свое благословение.

Он отставил кубок с лавровой настойкой, взялся за свой пояс с богато украшенными ножнами, в которых лежал кинжал, и расстегнул серебряную пряжку. Торжественным жестом властелин Фишбурга протянул пояс сыну, который растерянно отшатнулся от него, не веря в неожиданную перемену в настроении отца.

– Возьми этот кинжал, Горм, его носил твой прадед, старый Руфус Фарн-Хелмлинг. Возьми его и опоясайся, чтобы он связал тебя в опасном путешествии с обитателями Фишбурга – прошлого и настоящего. Пусть оружие защитит тебя. Ты оставляешь близких в величайшей скорби, но и в надежде, и идешь вперед, ибо в тебе больше отваги, чем во мне. Да будет слава с тобой, Горм, ступай с моим благословением, дорогой сын!

Сын повиновался отцу, а Фоско с Армилларией медленно подошли ближе. Владелец Фишбурга не поднимал глаз, пока Горм не получил драгоценное оружие. Только тогда Левин поднял бледное изувеченное лицо и обратился к собравшимся.

– Да встретимся мы все снова целыми и невредимыми! – пожелал он твердым голосом. – Желаю вам найти то, что вы осмелились искать, – то, чего все мы так отчаянно жаждем.

– Простите, что нарушаю трогательное прощание, – раздался дребезжащий старческий голос. – Однако не только главе Хелмлингов есть что передать своим детям, но и их защитнице, что заботилась о них в счастливые детские годы, не ведая о жестоких испытаниях будущего.

В центр гостиной вышла Армиллария Сандборстлинг. Ее лицо пряталось за черной вуалью, а на руках она держала дымчато-серую кошку, чья серебряная шлейка переливалась в теплом свете свечей. Карлман задумчиво смотрел на изящное животное с блестящей шерсткой – с Арвой Зайдельбаст он познакомился в памятную ночь в Фишбурге. Тогда Арва ластилась к юной хозяйке и сопровождала ее по бесконечным туннелям подземелья. В тот раз они гуляли вместе с Карлманом и бесстрашным котиком Райцкером из Зеленого Лога – выходцами из куда более скромных домов, чем Фишбург. Однако происхождение не имеет никакого значения, если речь идет о преданности и смелости.

Племянник Бульриха, гладя кошку, задумался так глубоко, что очнулся, лишь услышав свое имя. Армиллария поманила его к себе:

– Юный Шаттенбарт, подойди ко мне на минутку.

Он выполнил ее просьбу, предчувствуя неладное, и остро ощутил, что оказался в центре внимания.

– Карлман, я знаю, что Гризельда значит для тебя больше, чем ты можешь себе представить.

Елки-поганки! Дело оборачивалось еще хуже... Молодой квендель густо покраснел и надеялся лишь, что в свете гоблинского фонаря никто не заметит его смущения. Он молча устремил взгляд на пламя в камине и стал ждать, что будет дальше. Следующие слова старой нянюшки Хелмлингов застали его врасплох.

– Я отдаю Арву Зайдельбаст на твое попечение, – объявила старушка, – если не наоборот.

Племянник Бульриха изумленно уставился на Армилларию, и она утвердительно кивнула. Последняя фраза показалась молодому квенделю особенно странной, почти неловкой. Левин и Фоско наблюдали за происходящим с серьезными лицами, только Горм тяжело дышал – наверное, злился, что Армилларии пришло в голову доверить любимицу Гризельды чужаку, а не члену семьи, когда ее родной брат отправляется в Страну теней.

– Клянусь всеми трюфелями, между моей среброликой девочкой и ее кошкой есть особая связь. Вот почему Арва должна идти с тобой во тьму и неизвестность, она укажет путь, если ты заблудишься, – говорила меж тем Армиллария. – Самая юная и прекрасная из Винтер-Хелмлингов по своей воле связана с тобой, юный Шаттенбарт. Это иная связь, мой дорогой, горячо любимый Горм, непохожая на семейные узы. Ведь никто из вас четверых не пошел за Гризельдой в подвалы Фишбурга, где она ходила одна, босая, по хрустящим сосновым иголкам.

Бросив на Бульриха долгий многозначительный взгляд, Армиллария передала дымчато-серую кошку, внимательно оглядывавшуюся по сторонам, его племяннику. Карлман осторожно взял серую красавицу на руки. Мурлыча, Арва прижалась к его груди, а он погладил ее шелковистую спинку и почесал за ушами. На душе у молодого квенделя впервые за долгое время потеплело. На краткий миг все вокруг наполнилось надеждой, и Карлман даже ободряюще улыбнулся недовольному Горму. И тот, сам не зная почему, не отвернулся, а ответил медленным дружеским кивком.

Собравшиеся начали расходиться. Сыновья Райцкера не стали сворачивать драгоценную карту и прятать ее в кожаный футляр: реликвию Квенделина было решено оставить пока в Зеленом Логе. Искусный картограф сделает несколько набросков карты до зимнего солнцестояния. Копии доставят в Крапп и Квенделин прежде, чем Моттифорды отправятся в подземный лабиринт, а Бозо со своими спутниками пойдет в сторону мрачных гор. Условились, что группы перейдут границу Страны теней в ночь на двадцать первый день Зимней Луны, и каждая будет иметь при себе карту, чтобы ориентироваться на местности, какие бы ловушки ни ожидали их за коварным туманом.

В суматохе отъезда никто не обращал внимания на Фенделя, который, оправившись от приступа слабости, бесстрастно смотрел на догорающие поленья в камине. Плечи отшельника снова укутывал старый плащ, с которым он ни за что не хотел расставаться. Никто не ожидал в эту минуту услышать его хриплый голос. И потому страшные слова, произнесенные им, обрушились на изумленных квенделей неудержимой волной ужаса.

Отшельник умолк и снова замер перед камином как ни в чем не бывало, словно и не говорил ничего. Слушатели в ужасе посмотрели друг на друга, потом на камин и, наконец, на стол, где по-прежнему лежала карта из Квенделина, в левом верхнем углу которой можно было разглядеть изрезанную горную цепь с черным прямоугольником. Теперь казалось, что грозные слова Фенделя относились именно к твердыне, стоявшей в тех горах.

– Похоже на старинные легенды, только чуть страшнее, – сказал Бульрих, выражая общее мнение. На его лице отражались одновременно и страх, и восхищение. – Башни-исполины, черные скалы и глубокие ущелья. И, наконец, упоминание о переходе по мосту, – вероятно, это послание для тех из нас, кто ищет путь в тот негостеприимный край. Похоже, Фендель рассказал, чего нам стоит остерегаться по ту сторону тени.

– А там, с размаху, в мир иной... – повторил старик Пфиффер. – Быть может, имеется в виду размах птичьих крыльев?

– Или же речь о тех ужасных тварях, которые упали с неба в Баумельбурге, – возразила Гортензия. – Ох, святые грибницы! По мне, так не стоит полагаться на эти зловещие бредни. Не могу представить, что в Стране теней найдется хоть одна живая птица.

– А я уверен, что птицы там есть, потому что наши несчастья начались именно с них! – воскликнул Кремплинг. – Наш пес Траутман, за которым последовал мой бедный мальчик, в Волчью ночь помчался за воронами в Черные камыши, а потом и в бесплодную пустошь! Я сам видел, как они летели по свинцово-серому небу к далекой горной гряде – их хриплые крики до сих пор звенят у меня в ушах. А потом Блоди и бледное дитя исчезли, и я потерял их. – Вспомнив ту ужасную минуту, он глубоко вздохнул и продолжил еще решительнее: – Клянусь громовым грибом! С чего бы вдруг отшельник, из которого прежде слова было не вытянуть, разразился теперь такой речью? Говорю вам, здесь замешаны могущественные силы! Кто бы ни желал нам зла или добра, вскоре они снова нагрянут в Холмогорье...

Тем временем хранитель моста подошел к камину. Он поднял длинную жилистую руку, приложил два пальца к виску Фенделя и пробормотал что-то невнятное.

– Скоро он уснет и обретет покой без сновидений на всю ночь и половину следующего дня, – объявил Себастьян. – У меня хватило умения, чтобы даровать ему этот отдых, несмотря на чуждые силы, которые пытались воспротивиться. Сохраните услышанное в уме и сердце и отправляйтесь в путь – короткий или долгий. Ничто не определено, но все решено, даже если случится новая беда.

Чуть позже Карлман лежал в постели и размышлял о тревожном завершении вечера, точнее, ночи, которая подходила к концу. Несмотря на изнурительные часы, проведенные в компании гостей, он не мог уснуть. Его взгляд беспокойно блуждал по призрачно освещенной комнате. На подоконнике горел гоблинский фонарь, фитиль которого тихонько шипел. В красном кругу света медленно кружились за окном густые хлопья снега – пролетали и снова погружались в темноту. Скоро рассвет мягко раздвинет серыми пальцами покровы ночных теней, а ведь гости ушли всего час назад.

Домик Бульриха опустел гораздо быстрее, чем наполнялся, когда все собирались, и теперь неподалеку от кровати Карлмана на приготовленной для него постели покоился не кто иной, как Горм. Судя по его ровному дыханию, юноша крепко спал. Карлман же подумал, как странно вдруг оказаться в одной комнате с младшим братом Гризельды.

Внизу, на первом этаже, тихо стукнула дверь. Должно быть, вернулся Бульрих, проводив до дома Гортензию – по соседству. Карлману показалось, что давние друзья просто хотели провести несколько минут вместе, в покое после изнурительной ночи, полной судьбоносных решений. Возможно, они заодно уладили последние мелкие разногласия, которые теперь казались глупыми детскими ссорами в свете того, что ожидало их в ближайшем будущем.

Карлман услышал, как дядя тихонько поднимается по лестнице, и внезапно почувствовал благодарность за то, что до зимнего солнцестояния еще целых три недели. В коридоре Бульрих от души зевнул и скрылся в спальне напротив. Несмотря на привычное окружение, Карлману казалось, что он все еще сидит этажом ниже, в зеленой гостиной, и важная встреча не закончилась, а наоборот, в самом разгаре. Чтобы убедиться, что спальня ему не снится, он осторожно провел рукой по кровати, пока не нащупал мягкую шерстку и не зарылся в нее пальцами. Податливое, но сильное маленькое тельце рядом странно успокаивало. Кошка лежала на расстоянии вытянутой руки, уютно свернувшись калачиком в складках одеяла, мурлыкала и даже исподтишка поглядывала на него. В свете гоблинского фонаря блеснули миндалевидные глаза – они сияли в темноте, как серебряные крупинки на темном камне.

– Твоя госпожа жива. Вот увидишь, мы вернем ее домой, – прошептал Карлман и почувствовал, что остроухая голова в ответ потерлась о его ладонь.

Арва Зайдельбаст поднялась и медленно потянулась, будто ожившая тень приняла облик живого существа. Дымчатая кошка Гризельды прошлась по одеялу, подыскивая новое гнездышко. Когда она улеглась и прижалась к нему, молодой квендель понял, что проваливается в сон.

Глава шестая

Зимнее солнцестояние

Очнувшись после долгой дремоты, она ничего не могла вспомнить. Страшно кружилась голова, и не покидало ощущение пустоты.

Поначалу ей показалось, что между ней и холодными камнями, на которых она лежала, не было никакой разницы, потому что все тепло по капле ушло из нее, к тому же вокруг было темно, как в гробнице. Однако счесть себя мертвой мешали остатки силы воли, которая на удивление настойчиво требовала выяснить, куда занесло это тело. Однако встать не получилось – то ли потому, что труп не властен над застывшими конечностями, то ли одеревеневшее тело не подчинялось из-за накатившей слабости.

Она поползла по полу, как черепаха, слепая в окружающей черноте и напуганная гнетущей тишиной, в которой слышались лишь ее пыхтение и шелест. Потом двигаться стало некуда. Рука, которую она с трудом подняла, ударилась о вертикальную кирпичную кладку – одну из четырех стен подземелья, как ей вскоре предстояло узнать. Кончики пальцев скользнули по выступающим краям кирпичей и глубоким щелям между ними, на нежной коже появились царапины – она невольно лизнула ранки кончиком языка.

О, славьтесь священные грибные кольца на росистых лугах, сияющих в первых лучах солнца, она поняла, что на вкус это кровь живого существа, а значит, она еще жива.

От этой мысли на глаза навернулись слезы – такие, какими не могут плакать мертвые. Она впала было в отчаяние, но быстро отвлеклась, едва послышалось завывание ветра. Стало еще холоднее, насколько это вообще возможно. В то же время она чувствовала, что изнутри ее что-то поглощает со страшной свирепостью, от которой перехватывало дыхание. Невероятным усилием воли ей наконец удалось сесть, потому что теперь она уже не боялась одиночества. Прислонившись спиной к стене, она вгляделась в темноту и внезапно увидела узкую свинцово-серую полоску, быть может, щель. Чтобы перейти на противоположную сторону склепа, она собрала последние силы, но все же добралась до другой стены, где и замерла на некоторое время, а потом уцепилась руками за выступающие камни и подтянулась – наконец ей удалось добраться до ниши, в которой находилось окно. Пронизывающий ветер ударил ей прямо в лицо и без устали принялся жалить ледяными кристаллами, а бледные сумерки чуть было не ослепили ее.

С головокружительной высоты открывался ужасающе мрачный вид. Она не могла припомнить, чтобы когда-нибудь смотрела на подобную пустошь, на столь крутые скалы и зазубренные обрывы, уходящие в окутанные туманом овраги, разве что они виделись ей в мрачных пейзажах древних кошмаров, которые приходили к тем, чьи предки не смогли правильно распорядиться судьбой своих потомков.

Так что же это? Наказание или чья-то милость, по которой она – теперь она в этом не сомневалась – осталась в живых?

Утром второго по значимости праздника Холмогорья его жители проснулись с тревогой в сердцах и мрачными мыслями, если вообще ложились спать. В обычный год квендели подготовили бы маски и мантии еще накануне вечером, как для завершающего осень фестиваля в Баумельбурге две Луны назад. Однако в этот раз зимний праздник отмечали с гораздо большей серьезностью, хотя, по традиции, в самый короткий день в году устраивали оживленный карнавал, поскольку зимнее солнцестояние знаменовало собой час веселья для юных квенделей Холмогорья.

Если бы не смертоносный натиск из потустороннего мира во время Праздника Масок, на кухнях квенделей, освещенных огнем очага, как обычно, заполняли бы сумки и рюкзаки едой и всем необходимым для того, чтобы в холодный зимний день путешествовать из дома в дом и даже из деревни в деревню, не испытывая голода и жажды. Плотно закупоренный кувшин, до краев наполненный сладчайшей медовухой или другими напитками, поднимающими настроение, бывал в такие дни незаменим. Впрочем, по пути всегда можно было согреться в чьей-нибудь уютной гостиной. Полчища троллей, скрытые за зловещими масками, вихрем налетали на дома. Услышав стук в парадную дверь, следовало как можно скорее открыть толпе ряженых с палками, вилами и метлами, а к тому, кто притворялся, что не слышит, врывались в прихожую с дополнительной порцией снега и не уходили, не насытившись вкусным печеньем и ароматным питьем. В заснеженных деревнях и уединенных хуторах ряженые издали возвещали о своем прибытии свистом, воем, грохотом, лязгом, криками и топотом, словно спускалась с небес сама Дикая Охота.

Сколько жили квендели в Холмогорье, столько они отмечали эти праздники, по древнему обычаю призывая защиту от сил природы, особенно враждебной зимой, чтобы условно подчинить себе то, что на самом деле покорить невозможно. Поникшие поганки, теперь маленький мир квенделей, привязанный к годовому кругу, надломился. В этот год, в день зимнего солнцестояния все квендели, от малышей до самых древних стариков, боялись, что катастрофа в Баумельбурге может повториться и что кровавая расплата за безрассудство, упрямство и глупость на этот раз будет еще ужаснее.

Лишь три горстки храбрецов из Зеленого Лога, Краппа и Квенделина надеялись, что мерцающий туман в самом деле опустится и они смогут войти в него и пересечь границу Страны теней. Накануне они закончили обсуждать планы, и наступило утро дня, ночь которого не застанет их сонными в постелях.

В менее опасные времена в этом не было бы ничего необычного и страшного, ведь последним событием зимнего солнцестояния были полуночные костры, вокруг которых поздним вечером собирались молодые и старые по всему Холмогорью, потягивая пунш с травами и распевая песни, возвещающие о приходе весны. Когда молодые квендели возвращались в свои деревни, чтобы весело или благостно провести время с семьей и соседями, они вместе смотрели на пылающие кучи хвороста, любуясь огнем. Днем они громко бросали вызов суровой госпоже Зиме со свитой теней и холодных духов своими дикими песнями, а вечером, у костра, снимали маски и вешали их на плечи и спины, все еще одетые лохматыми мехами и пестрыми лоскутными одеяниями. Сияющие лица квенделей светились от жара пламени после долгого путешествия по морозу, от пряного пунша, но прежде всего от нескрываемого праздничного веселья и радости жизни.

Прочь, прочь!

В эту Ледяную Луну от праздника ничего не осталось.

Бульрих не сомкнул ночью глаз. Он поднялся с измятой постели задолго до рассвета. Выглянув в окно, в отблесках красноватого света картограф увидел, что сугробов в палисаднике заметно прибавилось, но, по крайней мере, снег перестал. Неужели они забыли вчера вечером погасить на кухне гоблинский фонарь? Или, ради всех сморчков, он встал не первым?

Прежде чем спуститься по лестнице на первый этаж, он навострил уши. В комнате Карлмана было тихо, как в мышиной норке, но это вовсе не значило, что его племянник и гость, поселившийся у них три недели назад, еще крепко спят. Когда чуть позже Бульрих вошел на кухню, он обнаружил, что в очаге уже потрескивает огонь. Стол был накрыт к завтраку, а в воздухе витали соблазнительные ароматы орехового кофе, поджаренного хлеба и бекона. Во имя всех лесных грибов, до чего здесь было приятно, мирно и уютно! Так бывает только зимним утром на теплой деревенской кухне.

Возле стола стояли Карлман и Горм, склонившись над аккуратно сложенным багажом. Старик Пфиффер разрешил брать только один рюкзак и один сверток на каждого путника.

– Учитывая нашу цель, важно путешествовать быстро и незаметно, а значит, без лишнего груза, – терпеливо объяснял Одилий, показывая какие-то списки нахмурившейся Гортензии. – Необходимо брать лишь то, что сохранит нам жизнь: провизия на долгий срок, теплая одежда, одеяла и оружие, что-нибудь для разведения огня, если не найдем дров, а также целебные травы и бинты, если вдруг кого придется перевязать. И нельзя забывать про жуткие маски для каждого из нас, ибо только так мы сможем противостоять силам потустороннего мира – с помощью нашей собственной магии.

Он договорил так спокойно, словно последние пункты из перечисленного квендели всегда брали с собой на прогулки, и все семеро слушавших его спутников вздрогнули.

– Доброе утро, если сегодня его можно назвать добрым, – поприветствовал Карлман дядю.

Горм вежливо отодвинул стул для хозяина, приглашая Бульриха садиться. Картограф заметил, что юные ранние пташки сняли деревянные маски Шаттенбартов с кухонных окон. Теперь страшные личины лежали поверх рюкзаков, слепо уставившись в пространство.

– Всегда можно и нужно желать друг другу доброго утра, – ответил Бульрих, стараясь, чтобы его голос звучал спокойно и уверенно, и ему это вполне удалось.

– После завтрака я приведу Нибелунга из конюшни у таверны, – сказал Горм. – Сейчас еще толком не рассвело, а до постоялого двора всего несколько шагов через деревенскую площадь, так что если кто и выглянет из окна на Бузинной улице, подумает, что я собираюсь прокатиться на пони по деревне, как всегда по утрам.

Они быстро научились хранить свои дела и планы в секрете. Когда по окрестностям разнеслась весть о том, что сын владельца Фишбурга поселился у старого картографа, соседи поначалу удивились, но вскоре жители, сидящие по домам, привыкли к тому, что каждое утро юный Хелмлинг рысью скачет по главной улице на сером пони легендарной породы, и высоко оценили подобное зрелище. Любой из них мог бы поклясться святыми трюфелями, что ощущает при этом забытый вкус свободы.

Нибелунгом звали того самого пони, на котором Бульрих ускакал из Фишбурга, оставив там друзей, направлявшихся на Праздник Масок в Баумельбург, чтобы во второй раз войти в Сумрачный лес. Позже он оставил Нибелунга в сторожке Краппа, а вернувшись из леса, усадил на пони обессилевшего Фенделя Эйхаза. Траутман, пес Кремплингов, вполне здоровый и бодрый, если не считать небольшой хромоты, бежал впереди – так они втроем и добрались до Зеленого Лога. Бульрих поселил Фенделя у старика Пфиффера, а пони поставил в конюшню при таверне.

На встрече, которая состоялась меньше недели назад, Горм предложил взять Нибелунга с собой, по ту сторону тени.

– Пусть он не вьючной ослик, но все равно мог бы нести нашу поклажу, – так объяснялся Горм, пока не озвучил истинную причину: – Что-то подсказывает мне, что пони нам пригодится, как и кошка Гризельды, против которой никто не возражает. В последнее время мне несколько раз снился один и тот же сон: я мчусь в бешеном галопе по огромной безлюдной равнине, небо темное и низкое, ветер завывает и хлещет меня по лицу, я же отчаянно пытаюсь выжать из пони последние силы. За нами гонится стая призрачных волков, невообразимо жутких и несущих верную смерть. В разгар скачки я оборачиваюсь и вижу зверей, их становится все больше и больше, они появляются из грозовых туч и быстро нас догоняют. И тут Нибелунг совершает могучий прыжок.

Горма выслушали с трепетом: все, кроме Бульриха, хорошо помнили этих волков.

– Гоблинский мох и дрожащие поганки, чем же закончился этот кошмар? – спросил Звентибольд, замерев от страха.

– Когда пони прыгает, кажется, что мы летим прямо в бескрайную бездну, – ответил Горм. – Не могу сказать, приземлились ли мы на твердую землю целыми и невредимыми и что сталось с нашими вьюками в полете, потому что в эту минуту я всегда просыпаюсь. И все же я уверен, что если сон повторяется, значит, это предупреждение, важное для меня. А может, и для всех нас.

– Пожалуй, не стоит относиться к подобным снам легкомысленно, особенно перед самым отъездом, – проговорил Бульрих, когда молодой Хелмлинг замолчал. – Мы все помним видения Фенделя. Быть может, сон – еще одно предзнаменование, и к нему стоит прислушаться.

– Значит, так тому и быть, пони пойдет с нами, – решил в конце концов старик Пфиффер. – И, конечно же, две кошки, потому что вряд ли кто-то из вас мог поверить, что я оставлю моего рыжего Райцкера дома.

Горм договорился с Гортензией, что до вечера пони побудет в ее садовом сарае, где Нибелунга навьючат всем, что не смогут унести сами квендели, например мешочком с дубовыми губками – высушенными древесными грибами, которые отлично подходят для поддержания огня и быстро останавливают кровь при ранениях, – а еще несколькими скатанными одеялами и овечьими шкурами, веревками и штормовыми фонарями, которые Гортензия непременно решила взять с собой.

Встретиться путники решили уже в сумерках, у садовой ограды, чтобы забрать из сарая навьюченного пони. Затем они намеревались вместе отправиться туда, где, по мнению старика Пфиффера и Бульриха, клубился мерцающий туман, то есть, если верить карте из Квенделина, к границе Страны теней у самой деревни.

Ох, святые трюфели, как они надеялись и одновременно боялись, что туман действительно замерцает во время зимнего солнцестояния! За весь день на улице не показался ни один квендель в старинной маске, вместо этого в Зеленом Логе будто бы готовились к полуночному костру, поскольку в центре деревенской площади до сих пор громоздились неубранные обломки поваленной липы.

Одилий предложил пройти немного по Колокольчиковому лесу, который начинался сразу за владениями Бульриха и Гортензии, и выйти на проселочную дорогу, соединяющую Воронью деревню на северо-западе с Краппом на востоке. Дорога шла параллельно живой изгороди, за заросшими, припорошенными снегом валами которой таился незримой угрозой Сумрачный лес – конечно, на некотором расстоянии, но все же слишком близко, что внушало тревогу.

Вечер уже был в самом разгаре, когда в последнем доме по Бузинной улице Бульрих и два его молодых спутника завернулись в серо-зеленые плащи поверх теплой и удобной зимней одежды и начищенных кожаных поясов, к которым были приторочены ножны с короткими мечами и кинжалами. Горм в этой троице был экипирован лучше всех: сверкающие отцовские доспехи он носил с гордостью, чувствуя одновременно большую ответственность и неуверенность. Бульрих и Карлман получили оружие от старика Пфиффера, как и Биттерлинг, Пирмин Кремплинг и Энно. В одну снежную ночь, вскоре после встречи, Одилий получил тяжелый ящик с остро заточенными клинками, а с ним – дружеское письмо от Гизила Моттифорда, который по такому случаю наведался в давно закрытую оружейную мастерскую Краппа. От кинжала отказалась только Гортензия. «У Самтфус-Кремплингов есть свои запасы, – объявила она. – Клянусь раздвоенными трутовиками, скоро сами увидите».

– Любопытный ты мой Шаттенбарт, интересно, переступим ли мы еще когда-нибудь наш любимый порог, – сказал Бульрих, перед тем как трижды повернуть ключ и вытащить его из замка входной двери.

Учитывая, что могло обрушиться на Зеленый Лог в их отсутствие, такая предосторожность показалась ему смешной, и все же картограф спрятал ключ под коврик, откуда Хульда, как и было условлено, его заберет.

– Прощай, мой милый домик! Пусть добрые духи холмов и лесов берегут тебя и весь Зеленый Лог, пока нас не будет. – С этими словами картограф отвернулся и, не оглядываясь, пошел прочь.

Вместо добрых духов о доме позаботились Карлман и Горм, закрыв садовую калитку, громко скрипнувшую на замерзших петлях – словно дом жаловался на то, что его покидают. Теперь он казался заброшенным, будто бы никто никогда не жил в нем и даже не собирался. Легкий, но неласковый ветер качнул заснеженные кусты бузины, мимо которых медленно проходили трое квенделей со свертками и масками на спинах. У их ног по сверкающему снегу ступала маленькая темно-серая кошечка. Арва Зайдельбаст проворно бежала впереди путников на бархатных лапках и, пока они шли к дому Гортензии, совершенно слилась с темнотой.

Хозяйка дома, скрытая под темно-зеленым плащом с отороченным мехом капюшоном, ждала их вместе с Нибелунгом на узкой тропинке, ведущей от ее сада к опушке Колокольчикового леса. Как раз в эту минуту подошли и остальные спутники, пересекшие деревенскую площадь.

– Клянусь трутовиками, похоже, жители Зеленого Лога разожгли в своих садах маленькие костры! Ради таких отважных квенделей стоит отправиться в туманное марево! – взволнованно объявил Звентибольд, поприветствовав друзей вслед за стариком Пфиффером, Пирмином Кремплингом и Энно. – А если учесть деревянные маски в окнах, подсвеченные гоблинскими фонарями, то это зрелище почти достойно зимнего солнцестояния. Даже без больших костров и соседей, подающих пунш каждому встречному, оно весьма приободрило меня, пока я шел к вам.

– Очевидно, мужества квенделям не занимать, – согласился с Биттерлингом старик Пфиффер. – Дуба крепкая душа сбережет надолго! Хульда и Уилфрид передают вам привет, и Фендель, видимо, тоже, поскольку он постоянно твердит эту фразу, в которой явно звучит напутствие.

Помимо рюкзака и маски, напоминающей кабанью голову, Одилий нес на груди перевязь, из которой выглядывала хорошо знакомая остроухая голова.

– Райцкер, здравствуй, дружочек, – поприветствовал Карлман рыжего кота.

После пожара на площади Баумельбурга шерсть животного пестрила проплешинами, одно ухо было рассечено, а усы отросли лишь наполовину. Но эти раны Райцкер носил с грациозным достоинством храброго кошачьего рода. Одилий с любовью взглянул на своего верного товарища.

– Райцкера сильно изранило в Баумельбурге, и все же он нам еще очень пригодится, не сомневайтесь, – объяснил он, не обращая внимания на сердитое выражение лица Гортензии.

Как всегда, когда речь заходила о слишком тесных связях между квенделями и их четвероногими друзьями, Гортензия не находила в душе понимания. Вот и Карлман попал под непонятное влияние, хотя племянник Бульриха не виноват, что старая Армиллария доверила ему дымчато-серую кошку Гризельды. Арва в эти минуты ластилась к молодому квенделю, и когда рыжий Райцкер заметил серебристую красавицу, то сразу выпрямился и высунул голову из-под накидки. Не покидая удобного местечка на груди хозяина, он следил за каждым движением прелестной кошечки. По лицу старика Пфиффера скользнула довольная улыбка, которая не осталась незамеченной.

«Вот поганки серые, и за что нам лишние хлопоты в без того нелегком пути?» – подумала Гортензия, но ничего не сказала.

Словно в ответ на ее неслышный вздох, из-за спины Кремплинга неожиданно для всех выскочил еще один питомец, которого прежде никто не замечал. Черно-белый пес, прихрамывая, но все же виляя хвостом и радостно поскуливая, подскочил сначала к хозяину, а потом к Энно. Пирмин опустился на колени и обнял Траутмана.

– Как же я не догадался, – растроганно проговорил Кремплинг. – Значит, Хульда и мельник тебя не удержали? Конечно, тебе было бы лучше остаться с ними и не возвращаться в ужасный туман, но раз так, перейдем на ту сторону вместе. Верно, мой дивный, драгоценный Траутман? Ты найдешь Блоди и Фиделию, раз уж ты с нами, иначе и быть не может!

Больше ничто не мешало им отправиться в путь. Настало время покинуть Зеленый Лог, но квендели медлили. Серьезно и торжественно они прислушивались к молчанию деревни, в полной тишине обводили взглядом знакомые окрестности, бдительно, будто олень, почуявший опасность под сенью на лесной опушке, прежде чем ступить на открытое пространство. Как всегда в последнее время, небо было темным и пасмурным, мелкие снежинки посыпали готовых отправиться в путь квенделей.

– Клянусь Эстигеном Трутовиком, пора идти! – хрипло, но решительно произнес Биттерлинг.

Старик Пфиффер одобрительно кивнул ему и достал из складок плаща трость, украшенную необычной резьбой. Путники вздрогнули, словно кто-то пробудил их от чар. Одилий встал во главе маленького отряда, а Траутман уже бросился вперед, сразу догадавшись, что квендели выступают.

Горм подхватил поводья Нибелунга. Фыркнув, пони тряхнул серебристой гривой, словно удивляясь непривычному весу на спине, но все же охотно пустился в путь, и его богато украшенная уздечка тихонько звякнула. Квендели последовали за ним. Арвы нигде не было видно, но Карлман знал, что кошка Гризельды где-то поблизости.

Те, кто не мог передвигаться легкими шагами на бархатных лапках, как кошка и пес, утопали в глубоком снегу. Скоро они снова пройдут мимо дома Бульриха, чтобы исчезнуть среди деревьев Колокольчикового леса. То один, то другой тревожно поглядывал на темную громаду знакомого леса, который вдруг показался всем чуждым и опасным. Возможно, их тайное выступление из деревни задолго до полуночи заметили чьи-то жестокие глаза.

И тут случилось то, чего никто не ожидал, несмотря на все напряженное внимание. Маленькая группа еще не успела дойти до владений старого картографа, как позади раздалось громкое шипение, перешедшее в приглушенный рев. Восемь квенделей остановились и обернулись.

Там, где находилась деревенская площадь, над заснеженными крышами домов возвышался дрожащий купол света, выступавший из темноты медным сиянием. В черноту неба летели искры. Вспомнив горящий Баумельбург, каждый из квенделей почувствовал, как болезненно сжимается сердце.

– Вот же пылающая сыроежка! Что это такое? – испуганно спросил Звентибольд, пригнувшись, словно на него летели палящие угли. Все уже догадались, что происходит.

– Клянусь огненными боровиками, там пожар! – крикнула Гортензия.

Она испугалась за свой дом, стоявший в начале улицы, которая выходила на деревенскую площадь, но все же не двинулась с места и посмотрела на остальных, задержав взгляд на старике Пфиффере, чтобы понять, что делать дальше.

По его застывшему лицу мало что можно было прочитать, лишь сверкающие из-под нахмуренных бровей глаза выдавали беспокойство: путешествие прерывалось в самом начале.

– Держитесь вместе, – коротко приказал Одилий спутникам. – Что бы ни случилось в деревне, у нас другие дела, пусть и тяжело покидать Зеленый Лог в трудную минуту. Будьте готовы ко всему!

Спутники последовали его совету, стараясь держать себя в руках, и лишь с опаской поглядывали на небо, залитое радужным сиянием. По опыту они знали, что нападения следует ожидать прежде всего сверху. Однако затянутое тучами небо над Зеленым Логом было окутано тьмой и не выплевывало на беззащитную деревню ни огненных молний, ни призрачных существ. Бульриху же пришло в голову нечто совершенно иное.

– Кирпично-красные вершины холмов, – услышал Карлман бормотание дяди, – неужто они все такие храбрецы, что отважатся на это...

Недоговоренный вопрос повис в ледяном воздухе, как облачко пара от дыхания, – до путников донеслись вой, крики и грохот. Нибелунг выкатил глаза, сверкнув белками, и беспокойно дернул поводья. Хелмлинг потянул его с тропы в глубокий снег, пытаясь шепотом успокоить, хотя и сам, похоже, испугался жуткого шума. Только старик Пфиффер стоял спокойно и уверенно.

– Разве вы не узнаете эти звуки? – спросил он. – Ни один из вас? Неужели никто не понимает, что там происходит?

Он указал тростью на мерцающий свет. Шум не утих, а стал еще громче.

– Ох, святые пустотелые трюфели, я поняла! – изумленно воскликнула Гортензия. – Несмотря ни на что, глупые молокососы все же решили пройтись по Зеленому Логу с традиционными игрищами, празднуя зимнее солнцестояние. Интересно, что они затеяли?

– Черные гнилушки, да у них паутина в мозгах! – с необычной резкостью ответил Бульрих. По его лицу скользнула тень. – Один из них осмелился зажечь гигантский костер, такой, что мог бы стать моей могилой. Даже не знаю, радоваться мне или плакать, глядя на отблески этого праздничного огня.

Племянник посмотрел на него с недоумением, как вдруг все понял.

– Ну конечно! – громко воскликнул он. – Вот откуда алое зарево в темном небе! Горит упавшая липа!

Зеленологцы, ставшие летом свидетелями жуткого конца старой липы, пришли в неописуемое волнение, лишь Кремплинг, Энно и Горм недоуменно переглядывались.

– Дядюшка, Одилий, Гортензия и вы, Звентибольд! – обратился к спутникам Карлман. – Умоляю вас, позвольте мне вернуться! Хотя бы один из нас должен узнать, что происходит. Кто знает, что поднимется из глубин под этим огнем или появится, когда дерево превратится в пепел?

– Кто сказал, что этот вой и грохот устроили наши непоседы в масках, а не потусторонние твари, как в Баумельбурге? – разъярился Биттерлинг. – Если там действительно горит старая липа, то происходит нечто поистине жуткое, тут я согласен с тобой, Карлман! Но пусть совсем сгорит это проклятое дерево, оставим его позади! Хотя вряд ли впереди нас ждет что-то получше, скорее наоборот.

– Не представляю, кто из наших соседей решился бы сжечь такую груду дров, – возразила Гортензия. – И все же я согласна с Карлманом: нам надо посмотреть, что происходит. И именно это я и собираюсь сделать, – твердо заключила она.

Ко всеобщему изумлению, особенно поразив ближайших друзей, Гортензия достала изящный маленький арбалет. Звентибольд и Шаттенбарты изумленно округлили глаза, а на губах старика Пфиффера заиграла едва заметная улыбка.

– Клянусь сморчками, – сказал он, – Самтфус-Кремплинги всегда рады удивить и частенько попадают в яблочко. Думаю, нет нужды спрашивать, умеешь ли ты стрелять, дорогая Гортензия. Так вот почему тебе не приглянулось оружие Моттифорда?

– Я научилась стрелять в Краппе, когда то и дело гостила там в юные годы. Учил меня не кто иной, как Гизил, – с достоинством объяснила Гортензия. – Кто пойдет со мной?

Бульрих осознал, что уставился на свою соседку как громом пораженный. Когда дошло до дела, Гортензия оказалась готова к бою. «Я пойду с тобой», – хотел было ответить картограф, однако услышал голос Карлмана:

– Я иду с вами, Гортензия! И никто меня не остановит.

– Двоих тут будет недостаточно, поэтому я тоже с вами, – сказал Кремплинг.

– Нет, Пирмин, – спокойно отстранил его Энно, – пойду я. А вы подождите нас здесь...

– ...Однако вернемся мы не раньше чем через полчаса, так что двигайтесь по дороге, – договорила за Энно Гортензия. – Мы вас догоним. Но если нас что-то задержит, идите без нас. Поверь, Бульрих, тебе сейчас не стоит подходить к липе слишком близко, я же вижу, как тебе нехорошо при одной мысли о ней.

Бульрих покорно кивнул, вдруг лишившись дара речи. Возможно, виной тому стали нахлынувшие воспоминания о том, что происходило с ним в подземных лабиринтах, – пусть он и не помнил толком, что там было, но мысли об этом до сих пор нагоняли на него жути. К тому же его охватил мучительный страх потерять племянника и Гортензию, которая резко развернулась и быстро зашагала прочь. Карлман и Энно молча последовали за ней. Остальные смотрели им вслед до тех пор, пока их фигуры не померкли и не слились с густой тьмой.

Глава седьмая

Пылающая ветвь

Вскоре трое разведчиков вернулись к месту, которое только что покинули. Гортензия с тревогой смотрела вперед, пытаясь понять, не ее ли дом горит. Однако, если не считать заснеженного, а теперь розовеющего конька крыши, все выглядело так же, как и до ее ухода, хотя подойти ближе времени не было.

Повсюду в темноте что-то мерцало, не то далеко, не то близко. Быть может, это были отблески маленьких костров, которые, по словам Звентибольда и старика Пфиффера, зажгли в своих садах отважные жители Зеленого Лога. Или что-то совсем другое, ведь чем дальше шли путники, тем быстрее удалялись от них тревожные вопли и вой, и невозможно было понять, кто движется по деревне – друг или враг. Из освещенных красными фонарями окон выглядывали лишь безжизненные лица деревянных масок, выставленные ради защиты, и от этого зрелища путники то и дело содрогались. Жители Зеленого Лога попрятались по домам: в эту ночь зимнего солнцестояния никто не открывал дверь, как бы громко в нее ни стучали. Лишь ветер с треском бился в закрытые ставни, проносился над обледенелыми крышами и свистел по пустым переулкам. Жутко завывая, он насмехался над храбрыми квенделями, которые невольно жались друг к другу. Внезапно откуда-то раздался тихий, придушенный крик.

– Скорее! – воскликнула Гортензия, заметно разволновавшись. – Давайте дойдем до площади, посмотрим на липу, как собирались, и побыстрее вернемся к остальным.

Она говорила так, словно ей хотелось услышать собственный голос и отогнать страх, и Карлман со стыдом понял, что и его мужество тает с каждым новым необъяснимым звуком. В то же время он ощущал на спине уже знакомую тяжесть деревянной маски Шаттенбартов, и у него возникло смутное подозрение, что скоро придется ее надеть. Друзья прокрались мимо последнего на улице дома, дорога свернула направо, к таверне, а оттуда вывела на площадь. Здесь стоял дом Дрого, соседей Гортензии со стороны деревни, которые потеряли в Баумельбурге двух сыновей. С тех пор скорбящие родители покидали дом не чаще, чем покойники – курган, хотя в эти страшные дни никто не был уверен, можно ли рассчитывать на спокойствие мертвецов в курганах.

Сад с его заснеженными кустами и фруктовыми деревьями казался мрачным и нетронутым, пока Энно не заметил следы чужого присутствия. Он молча кивнул Карлману, подав знак остановиться, и Гортензия тоже замерла на месте.

– Клянусь волчьим боровиком, – простонал Энно, чуть не плача, – посмотрите, что там, в саду! И не один, а несколько...

Взглянув через забор, Карлман и Гортензия поняли, что он имел в виду. Там, где перед оранжереей Дрого росли две старые согнувшиеся яблони с раскидистыми ветвями, похожие на корявые грибы с широкими шляпками, в воздухе белели три столба, окруженные странным сиянием. Они возвышались над верхушками деревьев, проходя через темные, усыпанные снегом ветви. У подножия столбов снег был густо пропитан чем-то алым.

– Святые пустотелые трюфели некогда мирных лесов! – Воскликнув это, Гортензия зажала рот рукой, чтобы не разрыдаться. К такому жуткому зрелищу она была не готова, как и ее спутники, но все сразу поняли, что перед ними.

На столбах висели маски – будто семья Дрого решила повесить их, а не выставлять в окна. Гортензия сразу узнала деревянные лица. Это были так называемые прекрасные маски квенделей в своем первоначальном виде: улыбающиеся, ласковые сильфы – духи воздуха.

До поездки в Баумельбург у семьи было пять масок; обратно они привезли только три. В ожидании зимнего солнцестояния кто-то, должно быть, попытался придать маскам более мрачный вид. Прорези для глаз были расширены к правому верхнему углу, а уголки рта оттянуты вниз, но лица сине-белых призраков приобрели не грозные выражения, а печальные. И неудивительно – ведь в этот страшный вечер маски оказались прибиты к белым, будто голые кости, столбам, которых ни один квендель не воздвиг бы по своей воле ни у себя в саду, ни где-либо еще во всем Холмогорье.

– Значит, моих бедных соседей здесь нет, – прошептала Гортензия.

– Похоже, что так, – ответил Карлман, к которому вдруг вернулась решимость. – В таком случае нам непременно надо узнать, что происходит. До площади совсем недалеко, давайте спрячемся возле таверны.

Не оглядываясь, они поспешили вперед по улице, и вскоре показалась ограда, залитая ярким светом, и ворота, через которые можно было войти в двор «Зеленологского одуванчика». Однако здесь они снова замедлили шаг, поскольку справа внезапно открылся вид на деревенскую площадь.

Перед ними предстало мрачное дурманящее зрелище, такое же гнетущее, как если бы они снова оказались в огненном котле Баумельбурга. Совсем рядом пылала старая липа, не растерявшая своей величавости даже с расколотым стволом.

– Похоже на маяк для Дикой Охоты! – в ужасе вскрикнула Гортензия, но ее слова заглушил громкий рев огромного костра.

Жар опалил их лица, в воздухе клубился дым. Содрогнувшись, квендели вбежали через ворота во двор таверны.

Держась вместе, они притаились за увитой растениями оградой, стараясь разглядеть, что происходит на деревенской площади. Трактир стоял к огню обратной стороной, холодный и молчаливый, точно черное чудовище с множеством красных глаз – здесь тоже окна освещали гоблинские фонари, перед которыми замерли причудливые деревянные маски. Дом казался совершенно безжизненным, вокруг царила зловещая тишина, если не считать треска и хруста горящих веток и сучьев, рассыпающихся в пепел.

– Крона сгорит быстро, а вот обломки ствола слишком большие и будут догорать еще долго, – вполголоса сказала Гортензия. – Мы не можем сидеть здесь и ждать, кто явится из-под земли. Особенно после того, что мы увидели в саду у Дрого.

Слова слетали с ее губ неохотно, Гортензии явно не хотелось выходить из-за ограды, которая хоть немного защищала их от огня. Карлман и Энно слушали ее, не отрывая взгляда от пляшущих и мерцающих языков разноцветного пламени, которое, словно бы из уважения к исполинскому древу, устроило красочное пиршество. Вскоре в головах у стоявшей в тени троицы замелькали странные мысли, вспыхивая и вновь угасая, как зыбкое пламя, за которым они наблюдали. Вглядываясь в пляшущий огонь, квендели забыли друг о друге и смотрели лишь на горящие останки дерева и клубы дыма, поднимающиеся высоко в холодный ночной воздух.

«Ледяной огонь и горящий лед, – завороженно подумал Карлман. – Надо бы подобраться поближе. Из-за дурацкой изгороди мало что разглядишь».

Молодой Шаттенбарт с трудом поднялся. Снег лип к его коленям, и квендель пошатнулся, словно опустошил не одну кружку горячей медовухи, которую обычно распивали у грандиозных костров в ночь зимнего солнцестояния. Он повернул налево, к широким воротам, через которые они вошли ранее.

Гортензия тоже поднялась, даже не заметив, куда двинулся Карлман. «Сгореть и застыть, на морозе остаться, в небытии затеряться, – пришло ей в голову, когда она выбралась из укрытия, опередив племянника Бульриха. – В небытии...»

Внезапно Гортензии показалось, что она вовсе не на площади в родной деревне. Свет костра потускнел до угольного, и небытие, которого она так мучительно жаждала, окружило ее необъятным покровом, уносящим далеко-далеко. Она будто плыла по течению, как лист в бурю, или летела, как крошечная птичка, на огромной высоте сквозь клубящиеся облака, а не дым от костра. Мрачная Ночь, ночь убийств. Гортензия вдруг испугалась до смерти. Ведь ей предстояло присоединиться к тому, кто только что совершил страшное чудо, освободив ее от тесного земного существования. Потом раздался шум, похожий на тот, что она слышала раньше, в другую ночь, когда ей тоже было очень страшно. Должно быть, все ночи страшны, когда они такие лютые, холодные, одинокие и темные – разделенные железом.

О, во имя серых колдовских колец мрачных болот! Вот они скачут из тумана – целое призрачное войско. С мокрой грязной шерсти капает кровь, стучат голые кости и копыта по невидимой земле. Металл бьет о металл. Острые мечи готовы пронзить любого. Скрежещут доспехи, коричнево-красные от запекшейся крови, покрытые ржавчиной выигранных битв и поражений. За опущенными забралами рогатых шлемов блестят безжалостные глаза – от этих взглядов кровь стынет в жилах. Всадники в сверкающих черных доспехах скачут на огромных призрачных конях, утыканных стрелами и клинками, – они рысят все дальше, не останавливаясь, и нет им числа.

Рядом бегут кошмарные твари: двуногие, четвероногие, на мозолистых подошвах, на когтистых лапах, рогатые, клыкастые, голодные, кровожадные, жадно ловящие запах добычи. «Все расскажет ему след, где же спрятался обед». Гортензии явилась стая нежити и мерзких упырей. Стая Дикой Охоты – могучие волки, которые рыщут между небом и землей, в пограничье между миром мертвых и живых. Они уже многих привели к своему повелителю и хозяину, и те отныне обречены следовать за Тем, кто «знает всех наперечет и по имени зовет»...

– Тильда, Фиделия, Квирин, Стелла, Эмбла, Розина, Блоди и кто там еще! – закричала охваченная ужасом Гортензия. – Ох, бедные мои, во имя всех лесных грибов! Я знаю о ваших страданиях, я вижу вас!

Собственный отчаянный крик привел ее в чувство и, как она поняла, вывел из оцепенения Карлмана и Энно. Судя по потрясенным выражениям их лиц, они тоже оказались во власти гнетущих иллюзий. Жуткое видение привело всех троих в самый центр площади, и теперь они очутились в опасной близости от огня, дыхание которого только что ощутили на своих лицах и, что страшнее, в душах.

– Давайте же, ради всей квенделей, поскорее уйдем отсюда!

Призыв Гортензии прозвучал слабо, но друзья ее услышали. Шаг за шагом они стали отступать от недоброго огня, но никто из них не осмеливался повернуться к нему спиной. Жуткая игра цветного пламени отражалась в их глазах, и вдруг в темноте за костром что-то шевельнулось, а на противоположной стороне площади поплыло над землей бледное сияние, от которого волосы встали дыбом.

Энно с трудом поднял руку, чтобы дотянуться до капюшона, и, ухватив за ремешок, вытянул маску без украшений – гладко отполированную личину белее кости. Когда он надвинул маску на лицо, Гортензия и Карлман вздрогнули: теперь рядом с ними стояла сама смерть с пустыми провалами глазниц, треугольным носом и разинутым ртом. Тонкая кожа была так туго натянута на бледный лоб и щеки, что все рельефные участки блестели, придавая невероятной резьбе еще более жуткие оттенки – в свете костра маска местами засияла золотом.

– Теперь я вооружен, пусть приходят, – раздался приглушенный голос.

Скрыв лицо, Энно сразу изменился. Тогда и Карлман надел старую маску Шаттенбартов. Грубая сухая древесина, коснувшаяся лица, показалась ему прохладной и успокаивающей. Став невидимым за маской, он почувствовал себя увереннее и непринужденнее, даже когда делал что-то непривычное – нащупывал на поясе меч, готовясь в любой момент выхватить его из ножен. Гортензия оставила маску в седельной сумке, притороченной к седлу Нибелунга, и теперь почувствовала страх, словно ее разом покинули все добрые духи. Тьма сжимала ее кольцом, из черноты выплывали еще более темные призраки. В воздухе повеяло ледяным дыханием, и тут же вернулись зловещие крики, будто возвещающие погоню.

Гортензия поспешно сунула левую ногу в стремя арбалета и оттянула тетиву деревянной рукояткой до щелчка в замке. Затем она достала из колчана, который носила на поясе под плащом, болт с перьями и вставила его в желоб. Движения, заученные с юности, она выполняла механически, и отчего-то они казались ей столь же странными, сколь и знакомыми. Раньше, соревнуясь с беззаботными юными моттифордцами, она стреляла лишь в большую мишень, нарисованную на тюке из соломы. Черные гнилушки, кто мог подумать, что однажды, да еще в мирном Холмогорье, детская игра превратится в нечто иное и оружием придется воспользоваться всерьез!

Держа арбалет наготове, она огляделась по сторонам в поисках молочной дымки и с ужасом поняла, что мерцающий туман расползается. В клубах, которые начали оседать вокруг деревенской площади, плясало знакомое сияние – ничуть не связанное ни с кристаллами льда, ни с летящими искрами. Тем временем рев, стон, вой и стенания приближались. В следующий раз, когда поднимется туман, из него наверняка вынырнет призрачная кавалькада со всеми несчастными пленниками.

Легкий тревожный ветерок принес что-то еще, не более чем намек на звуки и слова, произнесенные со слабой надеждой:

Знакомые слова одновременно проникли в храбрые сердца троих квенделей.

Гортензия вряд ли сейчас могла протянуть хоть кому-нибудь руку помощи, и все же она пригнулась, готовая к бою и полная решимости продать свою жизнь как можно дороже. Карлман и Энно достали мечи. Все вместе они ждали того, что неизбежно должно было произойти в следующее мгновение. Тут уж как повезет – или они сбегут и вернутся к остальным, или присоединятся к свите мертвецов.

Ледяной ветер снова набрал силу, разнося зловещий шум. На площади бушевало нечто невидимое, разрывая серебристое марево в клочья, будто развешанное на веревке белье. Из тумана проступил вид на деревню, которая становилась все более темной и пугающей. Квенделям показалось, что перед ними лежит последняя тяжелая завеса. Если она поднимется, то они окажутся уже не посреди Зеленого Лога, а на плоской вершине одинокой горы, возвышающейся под истерзанным бурей небом, на унылой бесплодной земле. Здесь же горел костер священного ужаса, вокруг которого были воткнуты в землю высокие столбы. Это мрачное место напоминало языческое капище.

Столбы стояли одинокие, но не покинутые, ибо между ними вырисовывались грозные тени. Гортензия и Карлман узнали их, поскольку повстречали в Волчью ночь – то были странники в тумане, тогда еще на далеком горизонте. Теперь они находились пугающе близко – не то люди, не то их искаженные подобия: высокие истощенные фигуры, отталкивающие, как ходячие мертвецы, которыми они, несомненно, и являлись.

Один за другим квендели разглядывали высокие гладкие столбы, на вершинах которых не хватало венчающего украшения – хотя вот, пожалуйста, явилось и оно. Трое зрителей оцепенели от ужаса, когда осознали, кто находится во власти потусторонних тварей. Перед ними корчились от страха маленькие хрупкие существа в смехотворно безобидных масках. Им оставалось недолго.

– Святые грибницы, что же это? – вся дрожа, прошептала Гортензия. – Призрачные картины, порожденные пламенем пылающей липы, или, быть может, видение из-за теневой границы? Эти пленники – юные квендели из Зеленого Лога! Если это не просто кошмарные грезы, значит, они действительно там, и старик Пфиффер был прав. Что нам делать?

– Чтобы хоть что-то предпринять, нам придется перешагнуть через последнюю грань, которая еще отделяет от них, – ответил Энно. Гортензия увидела, как блестят его глаза в черных глазницах маски-черепа. – Хватит ли у нас смелости? – спросил он. – Ведь тогда мы окажемся на той стороне.

– А вдруг это просто жуткий мираж? – неожиданно возразил Карлман. – Нет, нужно вернуться к остальным и идти всем вместе.

Видение в пламени горящего дерева обрушило на него поток боли. Сперва он разглядел свою мать, Бедду, на смертном одре – она лежала истощенная и бледная, словно уже была мертва, а потом к нему вновь явился ее призрак, будто наяву. Потом он увидел прекрасную среброкудрую Гризельду, и видеть ее было тем более мучительно, что она снова и снова исчезала на его глазах в тумане – отвратительный демон в ледяной маске утаскивал ее за теневую границу.

– Будьте бдительны и ищите выходы, – туманно прозвучало из-под маски Шаттенбарта. – Бессмысленный героизм – не выход, а ложный путь. Нас всего трое, мы слишком слабы, чтобы справиться с этими порождениями тьмы.

И в это мгновение раздался крик. И донесся он не со стороны иссохших обитателей пустоши и их беззащитных жертв, а оттуда, где еще совсем недавно была деревенская площадь Зеленого Лога. Трое квенделей вспомнили, что уже слышали слабый зов где-то по пути. Теперь шаги зазвучали ближе, и вдруг из тумана вырвался одинокий бегун в маске.

Судя по росту и скорости, к ним приближался молодой квендель, вроде тех, кто томился в плену между высоких столбов, но, в отличие от них, живой и бодрый. В левой руке он сжимал горящий факел, которым размахивал на бегу, а в другой – что-то вроде садовых вил со сломанной ручкой. Он был либо невероятно отважен, либо вконец обезумел от страха.

– Э-ге-гей, лед и снег, э-ге-гей, туман и слезы! Квендели с древней реки передают привет! Дорогу, дорогу! – кричал он и несся изо всех сил.

И все же бежать ему оставалось недолго – Гортензии, Карлману и Энно казалось, что парень движется уже не по площади, а давно находится посреди жуткой пустоши. И все же он не перешел пока в иной мир окончательно, а пробирался сквозь предательски мерцающую мглу, словно крепкая маленькая лодочка, бьющаяся в холодных волнах. На отчаянном бегуне была грубо вырезанная маска алого цвета, украшенная огромными витыми бараньими рогами. С врожденным упрямством этого-то барана, или же одного знаменитого клана квенделей, юноша склонил голову и выставил рога вперед. Из-под маски выбивалась огненно-рыжая кудрявая копна. Волосы квенделя светились, будто пламя, полыхавшее то тут, то там на узкой границе между мирами, причем понять, что именно горит – деревенская липа или потусторонний костер, – не было никакой возможности. Стремясь обогнуть огонь, бегун бросился в сторону и чуть не налетел на одного из троицы. Он споткнулся, но устоял на ногах, а потом снова бросился вперед, по дороге к трактиру.

Карлман больше не мог оставаться безучастным. Вместо того чтобы отвернуться, как он собирался сделать совсем недавно, юный Шаттенбарт решительно шагнул навстречу квенделю, которого узнал. За его спиной закричала Гортензия, но Карлман не понял ни слова. Святые пустотелые трюфели, нельзя же допустить, чтобы этот дурачок с пылающим факелом свалился на последнем издыхании! Ибо тогда рухнет последняя преграда, и вместе с завесой серебристого марева оборвется нить жизни Эппелина Райцкера.

Карлман услышал свой же крик, не понимая, что именно слетело с губ: то ли имя его лучшего друга, то ли просто отчаянный вой, который звучал в ушах странно и дико. Раздался еще один пронзительный вопль, который исходил уже не из уст квенделя. Эппелина и прочих живых на площади обнаружили. Остатки тумана развеяло холодным ветром – показались бледные костлявые фигуры, которые смотрели на добычу с невозмутимым спокойствием, словно уверенные, что от них никому не уйти.

Эппелин замедлился. Как он ни старался, каждое движение давалось ему с огромным трудом.

«Эта тропа бесконечна», – подумалось Карлману, и та же мысль прозвучала в головах Гортензии и Энно. Долетела она и до дерзкого внука Бозо. Квендели вдруг услышали тихий насмешливый напев, который заставил замереть их проснувшиеся чувства и пока еще бьющиеся сердца.

И все начиналось сначала, словно убаюкивая горестным припевом.

Внезапно раздался полный ярости крик – голос донесся из-под позолоченной личины смерти.

– Паутина в мозгу и мухоморы, дайте-ка я укорочу эту вашу бесконечную тропу! Прочь, прочь! – закричал Энно, проносясь мимо Карлмана к Эппелину.

Молодой квендель поднял меч высоко над головой. С невероятным усилием Энно рассек густой от чужой злобы воздух, по которому прошла рябь, как по водной глади, когда в нее попадает камень. Вверх, будто брызги, устремились тысячи светлячков, неведомая сила закрутилась мощным водоворотом, унося все то темное и зловещее, что окружало горящую липу. Видение жуткого горного плато исчезло вместе с устрашающими обитателями потусторонней тьмы: они пропали, как и шестеро пленных квенделей в масках. Исчез и тот, кто только что отчаянно рубил воздух обнаженным мечом, осмелившись противостоять владыке Страны теней в день зимнего солнцестояния.

Карлман в слезах опустился возле Эппелина на колени. Факел Райцкера погас в снегу, рука по-прежнему сжимала сломанные вилы. Друзья сдвинули маски на лоб и, прижавшись друг к другу, осмотрели внезапно опустевшую площадь. Рядом тихо плакала Гортензия. Она с трудом держалась на ногах и затравленно оглядывалась по сторонам, потому что с унесшим Энно туманом исчезло, увы, не все. Шесть столбов по-прежнему окружали площадь и догорающую липу – от ствола почти ничего не осталось, то ли благодаря магии потустороннего мира, то ли из-за незаметно пролетевшего времени.

Гортензия подняла влажные от слез глаза, чтобы отыскать на небе одинокую звезду и определить, который теперь час, но небо было, как и прежде, затянуто тучами. Ветер, овевавший Зеленый Лог ледяным дыханием мертвых пустошей, утих, но снег шел не переставая. Гортензии стало так грустно, что она предпочла бы вернуться в свой дом, стоявший всего в нескольких шагах отсюда, пройти через заснеженный сад и бегом подняться по лестнице, а там спрятаться в постели под одеялом и никогда из-под него не вылезать.

Как же так случилось, черные мухоморы да гнилушки, что Энно, бедный отважный мальчик, исчез навсегда, а на мрачных столбах, гладких, будто голые кости, висели маски, которыми совсем недавно хвастались юные шалуны из Зеленого Лога...

Гортензия опустила голову и посмотрела на багровые лужи, так обильно пропитавшие белый снег, словно кровь выступила из промерзшей земли. Она жалобно всхлипнула и, не двигаясь с места, заставила себя еще раз оглядеться.

Хоть клянись всеми масками Риттерлингов, нигде на снегу не темнела личина смерти, однако и сказать, что это указывало на какую-то надежду для Энно, никто не мог. Несомненно было одно: они потеряли первого спутника еще прежде, чем вышли из Зеленого Лога. Чтобы увидеть в этом предвестие приближающейся неудачи, не нужно было обращаться за советом к мельнику, который сейчас, ни о чем не подозревая, сидел у камина с Хульдой и Фенделем. Несмотря на роковые события на площади у старой липы, в деревне стояла тишина, как будто все уснули или попрятались в дальних комнатах, заперевшись на все засовы, едва послышался шум. Что ни говори, скоро тяжкие испытания грозили обрушиться не только на их деревню, но и на всю страну холмов. От этой мысли к Гортензии вдруг вернулось самообладание. Нельзя было терять ни минуты, ведь им предстояло выполнить важное дело.

– Клянусь Эстигеном Трутовиком, мы его потеряли, – в отчаянии произнес Карлман. – Потеряли, хоть Энно был гораздо храбрее и решительнее, чем я, дрожащая поганка. Это мне нужно было оказаться на его месте.

– Глупости! – строго отчитала его Гортензия, но в ее голосе звучала горечь. – Энно уже не с нами, но, быть может, мы еще найдем его, как и других, очутившихся по ту сторону тени. Здесь мы больше ничего не можем сделать. Пора вернуться к остальным, Карлман, и ты, Эппелин Райцкер, идешь с нами. По дороге расскажешь, что ты забыл в Зеленом Логе в эту страшную ночь, вместо того чтобы сидеть в Квенделине под надежной защитой своего отважного клана.

Квендели покинули площадь. Их по-прежнему было трое, они торопливо крались прочь, подгоняемые страхом, но теперь все изменилось. Когда спутники вышли на узкую тропинку на окраине деревни, Карлман с ужасом понял, что они ступают по следам Энно, отпечатавшимся на снегу. Это было все, что осталось от молчаливого квенделя, пока и последние следы его не занесло снегом. Рядом с Карлманом теперь шагал его лучший друг, но радости это молодому Шаттенбарту не принесло. Из окон за путниками наблюдали пустые глаза масок, а из темных, скрытых от взора закоулков – неизвестные сущности, о которых они и не подозревали.

Глава восьмая

Метель

После того как друзья расстались на опушке Колокольчикового леса, отряд во главе со стариком Пфиффером направился дальше, как и было условлено, в последний раз миновав забор, окружавший сад Бульриха. Вскоре тропинка свернула вправо и спустя четверть часа пути через лес встретилась с проселочной дорогой, которая вела от Краппа. Дорога эта шла на северо-запад через леса и поля к Вороньей деревне, а оттуда – к Холодной реке и старому каменному мосту в тени развалин.

Поняв, что трое разведчиков задерживаются с возвращением из деревни, квендели замедлили шаг. У Бульриха от страха даже закружилась голова. Похоже, сбывались его худшие опасения: Карлману, кажется, пришлось дорого заплатить за рискованное любопытство, как и его спутникам. Сколько бы Бульрих ни оглядывался, на тропе позади никого не было видно – из темноты выступали лишь черные стволы деревьев. Алевшее всполохами костра небо давало немного света, но путники все же запалили штормовой фонарь и повесили его на седло пони в слабеющей надежде, что алая искорка послужит путеводным маяком для отставших путников.

Попетляв вместе с Нибелунгом среди заснеженных деревьев, Бульрих вдруг без предупреждения обогнал спутников, но лишь затем, чтобы отвести их в скрытую в подлеске ложбину, слева от дорожной развилки. Он знал это место по своим картам, которые нарисовал с натуры. Лощина лежала за стеной заснеженной живой изгороди, из-за голых ветвей виднелась дорога до Краппа. Путники пролезли сквозь кустарник, с трудом преодолев сугробы. Все же ждать трех отставших друзей было лучше здесь, чем на беззащитной опушке Колокольчикового леса, открытой любым злым взглядам. «Если Гортензия, Карлман и Энно вскоре не вернутся, – решил про себя Бульрих, – то я сам пойду в деревню, чтобы их разыскать».

Внезапно из темноты выскользнули три серые тени, медленно обретающие очертания в завесе из снежных хлопьев. Они шли, низко надвинув на лбы капюшоны припорошенных снегом плащей, однако Гортензию Бульрих узнал сразу – она шла впереди, держа в руке арбалет. За ней, склонив головы, шли молодые квендели.

– Эй, мы здесь! Сюда! – крикнул Биттерлинг, снимая с седла фонарь и размахивая им, будто маяком, хотя приближающиеся путники уже наверняка его заметили.

Бульрих, спотыкаясь и не скрывая радости, пробрался через кусты мимо старого Пфиффера. Бросив на старика взгляд, картограф заметил, что тот по-прежнему смотрит сурово, хотя в глазах его светится ликование. Но вот Одилий прищурился, его глаза ярко блеснули в темноте, как и у кота, который высунул голову из укрытия на груди хозяина, словно проверяя, все ли в порядке.

Насторожился и Траутман, присевший у самой изгороди, как будто почуял незнакомца. Кремплинг с удивлением наблюдал за псом, не понимая, почему Траутман до сих пор не вскочил и не завилял хвостом, встречая Энно, с которым за последние дни крепко подружился в доме Хульды.

Между тем троица подошла ближе, и уже можно было рассмотреть маску с бараньими рогами, которая висела на плече путника, шагавшего рядом с Карлманом. Когда новоприбывший поспешно сорвал с головы капюшон, сердце Кремплинга стиснула ледяная боль. Вместо светлых волос Энно в свете фонаря блеснула огненно-рыжая копна.

– Кто это, клянусь серыми поганками? И где Энно?

Пирмин бросился к незнакомцу так стремительно, что тот невольно вскинул сломанные вилы, чтобы не подпустить к себе разгневанного квенделя, а Траутман подскочил ближе, рыча и вздыбив шерсть на загривке. Кремплинг застыл на месте и внимательно осмотрел молодого квенделинца с ног до головы, словно не в силах поверить, кто перед ним. Первый вопрос был излишним: даже те, кто не встречал внука старого Бозо, сразу поняли бы, что рыжеволосый и веснушчатый парень принадлежит к клану отважных Райцкеров.

Впрочем, сейчас ни гордостью, ни дерзостью от парня не веяло. Он печально опустил острые зубья своего странного оружия и молча изучал покрытые ледяной коркой кожаные сапоги. Как и все обитатели страны холмов, Эппелин знал о бедствиях, свалившихся на семью Кремплингов; к тому же дед, вернувшись со встречи в доме Бульриха, сообщил, что бывший конюх Кремплингов стал близким другом несчастного отца семейства.

– Я Эппелин Райцкер, – наконец ответил рыжий парень Пирмину и запнулся, понимая, что его спасение причинит кому-то сильную боль. – Хочу сказать, что Энно, который всегда говорил честно и открыто – и на совете в «Старой липе» это заметили не только квенделинцы, – сегодня спас мне жизнь, уйдя вместо меня в тень. Мне бесконечно жаль, господин Кремплинг, – тихо и с неловким поклоном закончил он.

Пирмин посерел, а потом, не говоря ни слова, отвернулся. Пока Гортензия взволнованно рассказывала о том, что они пережили в Зеленом Логе, Кремплинг обессиленно прислонился к дереву, прижался лицом к шершавой, промерзшей коре и затрясся в беззвучных рыданиях. У его ног в снегу подпрыгивал пес, скуля и тычась мордой в ноги безутешного хозяина.

Остальные лишь бросали на них робкие взгляды, полные жалости. Путники помолчали, скорбя об Энно, квенделятах в масках и семействе Дрого, которые тоже исчезли. Затем завязался короткий спор, идти ли дальше.

– Ради всех обитателей несчастного нашего Холмогорья, которых мы идем искать! – воскликнул старик Пфиффер. – Нам просто необходимо идти дальше! Энно не хотел бы увидеть, как мы поворачиваем назад.

– Просто? – взревел Биттерлинг так, словно его ужалили. – Ничего уже не просто! Даже смерть! Ведь больше никто не умирает тихо-мирно в своей постели, как было недавно. – Взглянув на Карлмана, Звентибольд мучительно устыдился своих слов, ведь племянник Бульриха наверняка подумал о страшной болезни, которая свела его мать в могилу. – Мы получили страшные вести, и теперь нам следует повернуть назад, и как можно скорее, – добавил он.

Выслушав рассказ Гортензии, Биттерлинг ощутил, что его неудержимо тянет в деревню, под надежную крышу. И воспоминания о том миге, когда Тильда исчезла в тумане, отважно пытаясь спасти Фиделию Кремплинг, только подкрепляли его в решении вернуться.

– «Прочь трепет, дерзай!..» Ты помнишь этот девиз, кузен? – с мягким упреком спросил его Бульрих. – Куда же пропала твоя отвага? Неужто угасла? Вспомни своих храбрых предков, вспомни Тильду и молодых квенделей, которыми ты гордился минуту назад. Их всех поглотил туман, они исчезли. А ведь никто из нас и не подозревал, что эти юноши осмелились выйти за дверь. Вот почему мы не должны сдаваться.

– Без колебаний и дрожи смотри вперед! – медленно, почти нараспев проговорил Карлман, как будто слова эти пришли к нему из глубин памяти.

– Ну а теперь вопрос к тебе, молодой Эппелин, – сурово произнес старик Пфиффер, обращаясь к внуку Бозо. – На что ты осмелился этой ночью, вернее, с самого утра? Ведь из Квенделина до Зеленого Лога путь неблизкий. Полагаю, ты сбежал от многочисленных родственников?

Эппелин пробежал взглядом по удивленным лицам квенделей, которые явно не понимали, зачем он надел маску и один-одинешенек заявился в Зеленый Лог, в деревню, до которой от его родного дома целый день пути. Строгой даме Самтфус-Кремплинг и старому другу Карлману Эппелин ответил уклончиво. Но, о пустотелые трюфели, он совершил нечто такое, что вдруг изменило все. От Эппелина не укрылся враждебный взгляд, которым смерил его молодой квендель, державший поводья великолепного пони. Чванливые Винтер-Хелмлинги с другого берега Холодной реки часто поглядывали на дерзких квенделинцев с таким вот презрением, будто на жителей диких стран. Эппелин знал, что этот изысканно одетый юноша – младший сын властителя Фишбурга. Внук старого Бозо сразу решил, что не станет трепетать перед Гормом и уж тем более не станет ему кланяться.

Он выпрямился, обвел всех путников взглядом и кивнул Карлману – будто напоминая о старой дружбе.

– Это правда, Одилий. Дома, в Квенделине, никто и не понял, что я ускользнул, – начал Эппелин. – На рассвете собралась большая кавалькада всадников – во главе с Бозо они поскакали на север, к той призрачной горной цепи, которая будто парит в облаках. Меня они отказались брать наотрез, как я ни умолял деда, отца и дядю Базиля.

– Мы понимаем, почему тебе отказали, но разве это оправдывает побег? – перебила его Гортензия. – Во имя всех лесных грибов, как ты мог? Валли и твоя бедная мама Стилла сойдут с ума от беспокойства!

– Вряд ли, ведь я оставил им письмо, – удивил слушателей внук Бозо – об этом он еще не упоминал. – Самое позднее к обеду его найдут под моим одеялом. Конечно, если они дадут мне «поспать», полагая, что я лежу в постели, злой на весь мир оттого, что меня не взяли в отряд.

Эппелин невольно потупился. Что и говорить, он проявил сомнительную изобретательность – такое не понравилось даже его лучшему другу: после смерти матери Карлман не раз вспоминал, что частенько заставлял ее тревожиться, в те безвозвратные времена, когда был уверен, что они будут вечно жить счастливо.

– Почему ты не последовал за кавалькадой, а направился в противоположную сторону, к Зеленому Логу? – задал Карлман вполне логичный вопрос.

– Потому что я хотел совершить свой подвиг, сам, уж если они не захотели брать меня с собой.

– И поэтому ты как ни в чем не бывало отправился в нашу деревню, надев маску? – с любопытством спросил Бульрих, который кое-что понимал в рискованных предприятиях.

Гортензия раздраженно фыркнула, а Эппелин ответил:

– Я шел в Воронью деревню. Жутковатое место – как раз для сегодняшнего вечера, подумал я. Ну, или кратчайший путь, – добавил он.

– Кратчайший путь куда? – спросил старик Пфиффер, навострив уши.

– Туда, куда ведут длинные дороги. Елки-поганки! Я ведь отлично изучил карту нашего предка Ольриха Ротбарта, – гордясь своей хитростью, ответил Эппелин. – После Праздника Масок ее разложили на столе в кабинете моего деда, и я хорошенько рассмотрел все детали и очень внимательно выслушал все, что говорили об этом старинном узоре. Руины замка над Холодной рекой отмечены на карте как что-то особенное. Разве нет?

– Вот только знать это столь юному квенделю вовсе ни к чему, – возмущенно сказала Гортензия и добавила бы еще кое-что, если бы старик Пфиффер ее не опередил.

– Клянусь лесными сморчками, ты, Эппелин Райцкер, такой же наглец, как твой дед, укушенный медведем! Но должен признать, есть в тебе смелость и отвага, пусть и на грани безрассудства, – одобрительно заметил Одилий. – Раз уж ты здесь, то, должно быть, перешел по мосту через Холодную реку и миновал Воронью деревню. Ну-ка, расскажи нам, что необычного заметил ты по пути?

Подвижное лицо внука Бозо за последнюю минуту менялось так же стремительно, как погода осенним днем. От упрека Гортензии он обиженно насупился, от похвалы старика Пфиффера довольно покраснел, а вот последний вопрос заставил Эппелина вздрогнуть. Это не ускользнуло от нетерпеливых слушателей, и они догадались, что в пути молодой квендель, по-видимому, встретился с чем-то страшным.

– Мне очень хотелось зажечь сегодня большой праздничный костер, – заговорил он совсем другим тоном, чем прежде. – Я представлял себе, как пламя поднимется высоко-высоко над Вороньей деревней и его будет видно аж в Восьми Воронах и даже в Квенделине.

Карлман и Горм изумленно уставились на него. Каждый из них задумался, а осмелился бы он сегодня выйти из дома в одиночку, особенно чтобы подняться на мрачные стены высоко над великой рекой.

– В эту суровую зиму на Холодной реке лежит лед, – продолжал Эппелин. – По пути к Восьми Воронам я слышал, как стонут и хрустят наползающие льдины. Видно ничего не было, потому что берега скрыты туманом, который не исчезает даже днем. А вдали над холмами нависает огромная тень. Там руины, а за ними – серая башня, скрытая в густом тумане. – Эппелин загадочно взглянул на слушателей, а затем снова заговорил: – Я много раз проезжал там с родственниками, но теперь все было так странно и нереально, словно я уже не в Холмогорье, а в бесплодной пустоши с ее гнетущими просторами, как на старой карте. Паутина в мозгу и мухоморы, мне даже показалось, что я больше никогда не смогу повернуть обратно и не увижу родных мест. Меня влекло вперед, все дальше и дальше.

Внезапно молодой квенделинец обернулся, словно почувствовал врага за спиной. Остальные тоже опешили, только теперь заметив, что на краю лощины уже некоторое время стоит неподвижная фигура и молча смотрит на них. Биттерлинг поднял фонарь, его свет упал на бледное бесстрастное лицо Кремплинга. Рядом с ним из темноты появился Траутман.

– Иди к нам, Пирмин, – после минутного колебания позвал его Звентибольд, словно желая убедиться, что перед ним живой квендель из плоти и крови.

Кремплинг сделал несколько шагов вперед вместе с собакой, а затем остановился рядом с внуком Бозо. Прежде чем продолжить рассказ, Эппелин взглянул на угрюмого фермера из Звездчатки, рядом с которым явно чувствовал себя не в своей тарелке. Похоже, Пирмин обиделся на него и, возможно, будет не рад услышать и другие вести. Эппелину не хотелось выдавать все подробности квенделям из Зеленого Лога, особенно дяде Карлмана, которого это в какой-то мере касалось, и старику Пфифферу, который справедливо осуждал бесполезное безрассудство. Однако обмануть хитрого лиса Одилия, как ни старайся, юному квенделю бы не удалось.

– Около полудня я оказался недалеко от того места, где дорога сворачивает на юг и ведет к мосту, – продолжил Эппелин. – Мне показалось, что я шел через руины дольше обычного. Они такие жуткие и внушительные и нависают в густом тумане, словно огромная черная птица с длинной шеей, башня будто поднятая голова, а зазубренные остатки стен как огромные крылья. От развалин старинного замка так и веяло враждебностью. Даже название – Восемь Воронов – никогда не казалось мне более подходящим, ведь на древней скале будто сидел могучий ворон, который уже выклевал небу глаза: солнце, луну и звезды. С каждым шагом мне было все труднее даже думать о том, чтобы зажечь праздничный костер.

– Клянусь колдовскими гнилушками, ты все равно это сделал? – спросил Биттерлинг.

Направляясь по делам совета устроителей празднества в Баумельбург и проезжая каждый год вдоль реки, Звентибольд всегда находил разрушенный замок над Холодной рекой пугающим местом. Эппелин решительно покачал кудрявой рыжей головой.

– О нет, на такой подвиг моей храбрости не хватило, – признался он. – Хотя ночь еще не наступила, сумерки сгущались быстро, я почти ничего не видел. Попытался было собрать хворост на обочине дороги, но как-то вполсилы, ведь я чувствовал, что вряд ли найду тихий уголок, чтобы высечь искру и поджечь сухой сук. Я карабкался по каменистой тропе, скользкой от льда и снега, а туман преследовал меня по пятам. И вдруг я почувствовал, что рядом кто-то есть.

Его слова отозвались в мыслях остальных как эхо предчувствия. Старик Пфиффер и Бульрих задумчиво переглянулись, а Гортензия и Биттерлинг с тревогой осмотрелись, не шевелится ли что-нибудь поблизости, за редкими кустами, ведь путники давно не сходили с этого места. Карлман и Горм с нетерпением ждали, чем закончится рассказ Эппелина. Кремплинг натянул капюшон, словно предпочитал побыть наедине с собой и своим горем. А внук Бозо продолжил не спеша разматывать нить наводящего ужас повествования:

– Что-то подкралось ко мне, овеяло холодным дыханием, а затем снова скрылось в тумане, который подозрительно замерцал. Мне захотелось убраться оттуда, но первым делом я должен был спуститься по склону. Старый замок, похоже, решил не выпускать меня невредимым. Как только я повернулся к развалинам спиной, что-то заставило меня остановиться и посмотреть назад. И там я увидел их, черных гадин и их серокрылых слуг, сотнями сидящих в пустых окнах и на крепостных стенах. Вóроны, ворóны, галки и сороки. Они сгрудились высоко-высоко и молча ждали...

– ...Как те птицы, которые огромной стаей собрались в дубовом круге Баумельбурга как раз перед тем, как старые деревья запылали, – с содроганием закончил фразу Звентибольд.

– Бесчисленные глаза смотрели на меня сверху вниз, следя за каждым шагом и будто приковывая к месту жестокими сверкающими взорами, – снова заговорил Эппелин, будто вновь переживая ужасные мгновения. – Они не отпускали меня, а заставляли скользить взглядом все выше и выше. Я видел башню, какой ее знал, и все же то была не она. Каменный исполин казался мощнее и грубее, остроугольная кладка сплелась в мрачном танце с вросшими в землю камнями, будто неведомый зодчий некогда навязал свою страшную волю неприступным скалам. Я видел расщелины и отверстия, в которых что-то тускло поблескивало. В вышине серые камни царапали облака. Чуть ниже в темной стене я различил что-то вроде единственного узкого окна, откуда лился серебристый свет. Я хотел было присмотреться, но в это мгновение птицы взлетели, а потом с неба словно обрушился черный град. Клянусь черной трубой смерти, под ударами их крыльев разрушились и опутавшие меня чары!

Эппелин замолчал, чтобы перевести дух, и кто-то протянул ему кожаную фляжку. Он с удивлением поднял взгляд и увидел сочувствующее лицо Горма, испещренное шрамами после пожара в Баумельбурге. Эппелин принял фляжку, отпил и понял, что в дорогом сосуде не просто вода, а нечто прозрачное и пряное, бодрящее и мгновенно наполняющее тело теплом. Он облизал губы и кивком поблагодарил молодого Винтер-Хелмлинга. Подкрепившись таким образом, он понял, что ему осталось признаться в последнем: это он разжег большой костер в Зеленом Логе, как и задумывал. Теперь пусть слушатели сами решают, что с ним делать дальше.

– У меня был на поясе добрый меч, – сообщил Эппелин, приступая к заключительной части рассказа. – Крепкий короткий клинок, какие любили наши предки. Дед пристегнул мне его к поясу в тот вечер, когда вернулся из опустошенного Баумельбурга. Он сказал, что в страшные времена все обитатели Квенделина, достаточно взрослые, чтобы держать в руках меч, должны вооружиться. Я страшно возгордился, получив от него этот клинок, но теперь он торчит в глубоком снегу где-то на берегу Холодной реки, под стенами замка. Я вытащил его из ножен, когда птицы взметнулись в небо, но он выскользнул у меня из руки, словно его выбил сильными крыльями черный ворон. Тогда-то я закричал, развернулся и бросился бежать. Я спотыкался, поскальзывался, падал, поднимался и бежал дальше, а вслед мне неслись стук, хлопанье крыльев, визг и страшные вопли, которые разрывали туман на части. Резьба на камнях парапета слева и справа вдруг заблестела серебром, будто надпись лунным светом. Дальше я шел в полном одиночестве и не смотрел по сторонам. Река осталась позади, и я добрался до поросшего лесом холма, через который проходит дорога к «Старой липе».

Вдали пронзительно вопили черные птицы, но я не обращал внимания, я был рад наконец увидеть крышу старого трактира и крону огромной липы, заслоняющую заснеженный хребет. Однако с каждым моим шагом дом будто обретал зловещее лицо – в каждом из многочисленных окон висели очень мрачные и странные маски, которые Лорхель Зайтлинг, хозяин трактира, должно быть, поспешно вырезал к зимнему солнцестоянию. С такими украшениями в окнах даже роскошный особняк показался бы неприятным и опасным. Мне расхотелось стучаться в запертую дверь.

– Это негостеприимный дом. По крайней мере, для моей Фиделии, – хрипло донеслось из-под капюшона Пирмина. Его друзья поняли, что Кремплинг постепенно возвращается к ним, поднимаясь из глубин страшного горя.

– Тебе открыли дверь? Ты кого-нибудь видел? – спросил Эппелина Одилий.

– Сначала я никого не увидел, – ответил тот, – и сам не дал о себе знать. В трактире стояла такая тишина, словно его все покинули. Но, скорее всего, они спрятались в большой гостиной, поддерживая огонь, потому что из обеих труб поднимались тонкие струйки дыма.

– Так ты все-таки постучался? – спросила Гортензия, которая пусть с неохотой, но начала внимательно прислушиваться к рассказу об одиноком походе молодого квенделинца.

Эппелин снова покачал головой.

– Не в двери трактира. Я подкрался к конюшне, стер со стекла намерзший иней и заглянул в окно. Там я увидел конюхов, мрачно сидящих на корточках вокруг костра, в котором пылали поленья. Они были вооружены вилами, граблями, дубинами и топорами, некоторые даже облачились в страшные маски. Невеселая компания, но я все равно робко постучал в окно.

– А что потом? – спросил Карлман, едва сдерживая волнение.

– Эти дрожащие поганки вскочили все как один, даже опрокинули табуреты. Одни завопили от страха, другие кричали, готовые защищаться. Яростно залаяли псы. Мне расхотелось ждать, когда они поймут, что за дверью гость, а не чудовище, и я бросился бежать. По пути мне попалась навозная куча. В ней торчали сломанные вилы, и я схватил их на всякий случай. Какое-никакое оружие. Выбежав за ворота, я сразу свернул с дороги в кусты, скатился по крутому склону, но за мной никто не последовал. Полагаю, они не решились выйти за дверь, несмотря на поднятый шум, и обрадовались, что я исчез сам собой.

Внук Бозо вновь замолчал.

– Елки-поганки, давай уже! Рассказывай до конца! – На этот раз его подтолкнул Биттерлинг.

– После такой теплой встречи я великодушно решил обойти Воронью деревню стороной и в преддверии грозной ночи зайти в гости к добрым друзьям, если удастся застать их. Домой возвращаться не хотелось – не идти же мимо руин в темноте! По скользким камням брода нельзя ходить при Ледяной Луне, особенно в такую зиму, как эта, и я подумал: «Загляну-ка к Карлману и его дяде, пока они еще по эту сторону тени».

Больше Эппелина никто не прерывал, хотя не только у Карлмана возникло слабое подозрение, что его друг, возможно, уже тогда надеялся присоединиться к ним, раз ему не разрешили путешествовать с родственниками.

– Я шел и шел по заснеженным полям и встретил лишь несколько ворон, которые, похоже, летели на общее собрание в Восемь Воронов. В Колокольчиковом лесу я наконец позволил себе перекусить, ведь кое-какую провизию предусмотрительно захватил из дома, и вышел из сени деревьев рядом с курганом Зеленого Лога. Уже почти стемнело, над обледеневшим снегом полз туман, а в морозном воздухе поблескивал иней.

Эппелин был слишком увлечен своим рассказом, чтобы заметить взгляды, которыми обменялись его слушатели.

– Там меня снова скрутило тошнотой, вероятно, от близости могил, поэтому я обрадовался, когда увидел в долине вашу деревню. В Зеленый Лог я вошел с севера. За масками, глядящими на меня из окон, светились кроваво-красные фонари, а жители, как и везде, прятались, так что я не ожидал никого встретить до самой Бузинной улицы. Но вот где-то скрипнул замок и стукнула дверь, потом то же самое послышалось на другой стороне темной улицы, и вдруг стало светлее.

Эппелин будто почувствовал, что пришло время взвешивать каждое слово, и ненадолго замолчал.

– В пустынных садах горели небольшие костры, и в их мерцающем свете я различил несколько квенделей в масках. Они прихватили факелы, вышли на улицу и куда-то пошли. Я хотел окликнуть их, потому что узнал некоторых знакомых – жителей Зеленого Лога, но промолчал, боясь напугать. Я ведь отлично помнил, как меня недавно встретили в Вороньей деревне. Я крался за ними следом неслышной тенью, пока мне не пришла в голову мысль подобрать сухую ветку побольше и запалить ее – ведь именно это я собирался сделать, отправляясь утром из Квенделина, – разжечь костер в день зимнего солнцестояния...

Эппелин умолк, собираясь с силами перед окончанием рассказа. Он глубоко вздохнул, словно перед быстрым бегом.

– Я вошел через открытые ворота сада, вытащил из костра горящий сук и побежал по дороге к деревенской площади. Те квендели в масках уже исчезли. Я натянул свою маску, спрятал лицо – мне стало не по себе, в душу закралось ощущение подступающей угрозы. Перед домами горели одинокие костры, по безмолвным стенам неприветливых фасадов мелькали тени, в темных углах, казалось, притаились чужаки – вовсе не обитатели Зеленого Лога или Квенделина. Потом я оказался на пустой деревенской площади перед огромной горой ветвей, которая когда-то была гигантской деревенской липой, в чьих корнях нашли знаменитого картографа.

Эппелин упорно избегал взглядов Бульриха и Карлмана. Он вообще ни на кого не смотрел, а лишь задумчиво рассматривал штормовой фонарь, в свете которого слабо мерцала уздечка Нибелунга.

– Клянусь всеми священными грибными кольцами Квенделина, пламя уже доедало ветку, которую я сжимал в руке, а теперь передо мной возникли дрова для огромного костра. Я ведь решил совершить этой ночью храбрый поступок, сам, без чьей-либо помощи, и вот мне представилась такая возможность. Еще со времен совета в «Старой липе» я слышал зловещий зов упавшей липы и знал о том, что никто не смеет приближаться к ее останкам. Теперь же липа словно звала меня нанести ей последний удар. Я подошел совсем близко и вдруг почувствовал, что приближаюсь к существу, находящемуся на тончайшей грани между жизнью и смертью. Не задумываясь, я ткнул сломанными вилами в глубину спутанных ветвей – они показались мне похожими на кости. А потом я просто-напросто воткнул горящий прутик в самую середину этого сплетения, и он исчез, будто крошечная спичка. Я ждал и был не уверен, что жуткий костер займется. Но тут я увидел красноватое свечение, которое вспыхнуло в самом центре сплетенных ветвей и сучьев. Раздался зловещий рев и шипение. Между черными ветвями полыхнуло одинокое пламя мерзкого ядовитого цвета.

Только тогда я понял, что натворил, и вместо гордости почувствовал страх, потому что все вокруг стало меняться на глазах. Края деревенской площади растаяли в тумане, а там, где улица шла вверх, появилось жуткое место, которое ничем не напоминало Холмогорье. Я отвернулся и побежал к ближайшей улице, выходившей на площадь. Только позже я решил вернуться и помочь тем, кто пришел на свет моего костра. Так я наткнулся на трех путников из вашего отряда, а что произошло дальше, вы уже знаете.

Едва Эппелин договорил, как терпение внимательно слушавших его квенделей совершенно истощилось. Среди возмущенных и изумленных возгласов наиболее отчетливо выделялся голос Гортензии.

– Святые пустотелые трюфели! Как ты только посмел, негодяй! – набросилась она на внука Бозо. – И как только твоя дурацкая голова додумалась тронуть нашу липу, а главное – влезть в серьезные дела почтенных квенделей? Можно подумать, нашему несчастному Холмогорью мало бед и горестей, так теперь твои глупость и непослушание привели к еще одному большому несчастью, и по невообразимой несправедливости судьбы кара постигла не тебя! А я-то, как и все мы, думала, что Энно спас тебя от величайшей беды! Оказывается, что это не он пожертвовал собой ради тебя, а ты своим бессмысленным, напрасным поступком стал причиной его смерти и смерти других юных квенделей в масках! Убирайся с наших глаз!

И хотя Гортензия тут же пожалела о своей резкости, увидев, как исказилось от ужаса и тревоги лицо молодого квенделинца, она не взяла свои слова обратно. Бульрих и старик Пфиффер догадывались, какую реакцию вызовет рассказ Эппелина, но больше всех был поражен его признанием Кремплинг. Поэтому никто не удивился, когда после обвинительной речи Гортензии Пирмин грубо схватил рыжеволосого за плечи. Внук Бозо в упор смотрел в исхудавшее лицо квенделя, на котором читались печаль, гнев и горечь. Глаза отца Блоди, полные слез, сверкнули из-под капюшона и, казалось, заискрились. Остальные притихли, ожидая, что скажет Пирмин. Даже старик Пфиффер дожидался слов фермера из Звездчатки, прежде чем вмешаться.

Однако Эппелин заговорил первым:

– Я понимаю, что сделал, но я не нарочно. Не знаю, как я поступил бы на вашем месте, господин Кремплинг, смог бы выдержать мое присутствие или нет, потому я уйду, чтобы избавить вас и всех прочих от себя. Я здесь лишний, – сказал он с обезоруживающей прямотой. – Поверьте, я искренне желаю вам всего наилучшего, но мне лучше вернуться в Квенделин.

– Нет, – сурово произнес Пирмин Кремплинг. Эппелин почувствовал, как с его плеч свалился тяжелый груз. – Однажды я уже позволил уйти квенделю, гораздо более юному, чем ты, Эппелин Райцкер, – продолжил он. – Мы отправляемся в путь, чтобы попытаться смягчить причиненное зло, восполнить утраченное и найти потерянное, если будет на то воля судьбы. Я не позволю тебе уйти в эту холодную черную ночь, ибо ты храбрец, как мой сын и как Энно. Святые трюфели, кто знает, быть может, произошедшее сегодня исполнено особого смысла. Я вспоминаю Фенделя и пытаюсь прочесть знаки, которые нам посылает ночь. Ты заменишь того, кого мы потеряли, и, надеюсь, достойно справишься с тем, что нам предстоит.

Небольшой отряд продолжил путь. Шагов через двести они вошли с северо-запада в Колокольчиковый лес и обогнули его по опушке. На пологой возвышенности, там, где расстилались поля и луга, путники остановились, чтоб взглянуть вниз, на Зеленый Лог. Липа пылала в темноте – огромный костер был виден издалека, но все остальное терялось в туманных сумерках.

В лесу их встретила тишина. Лишь снег порой хрустел под ногами да деревья трещали от сурового мороза. С промерзших ветвей свисали длинные сосульки. От холода в жилах стыла кровь. Путники пали духом и почти не разговаривали, в тишине, чудилось им, притаилось зло. Вскоре они добрались до вершины кургана и кладбища у его подножия, где жители Зеленого Лога упокаивали своих мертвецов и где сегодня уже побывал Эппелин. Все было покрыто глубоким снегом, и пухлые сугробы на могилах казались не то волнами, не то горбами белого чудища. На склонах холмов кое-где виднелись потрепанные ветром одинокие деревья. Темное небо, откуда густо падали хлопья, светилось серебристо-серым, простираясь над стылой землей, и ночная тьма, на удивление, отступила. Повсюду клубились ленты тумана, как и упоминал молодой квенделинец, а в парящем над снежным покровом мареве сверкали тысячи ледяных кристаллов, которые, казалось, светились изнутри.

– Когда они сойдутся, мы увидим мерцающую границу тени, – пробормотал Бульрих, размышляя над тем, что их ждет. – Клянусь всеми туманными шапками, так и будет.

Путники остановились под пологом деревьев, робко окидывая взглядом раскинувшееся перед ними пространство. Живая изгородь полумесяцем огибала Зеленый Лог, и за этой темной лентой квендели скорее чувствовали, чем видели Сумрачный лес, ощущая его зловещее присутствие. Ветер свежел, на востоке собиралась буря. Первые порывы, ее предвестники, долетавшие с полей и лугов, превращали хлопья снега в мелкие брызги, которые больно били в лицо, будто мельчайшие осколки стекла.

– Что же нам теперь делать? – спросила Гортензия, словно забыв о том, что говорили всем прежде старик Пфиффер и Бульрих.

– Мы будем ждать, – бесстрастно ответил Одилий. – А когда придет время, отправимся в туман. Ты ведь помнишь, что на старой карте вдоль этих холмов серебрилась густая сеть нитей. Бульрих, давай еще раз посмотрим на твою карту окрестностей.

Картограф с готовностью достал из внутреннего кармана теплой куртки аккуратно сложенный лист. Он понимал, что старик Пфиффер всего лишь пытается отвлечь встревоженных спутников, не дать им вновь почувствовать себя беззащитными и одинокими в этом негостеприимном месте. Оставалось лишь надеяться, что коварный туман наконец опустится и откроет границу теней. Святые трюфели, смотреть в лицо опасности и то легче, чем сидеть сложа руки в ожидании этой самой опасности!

Бульрих крепко держал свой набросок, чтобы бушующий ветер не вырвал его и не унес вдаль. Искусный картограф передал суть оригинала – вышитой на шелке карты – четкими линиями на пергаменте. Окружившие Бульриха квендели сразу различили на рисунке знакомые серебристые линии, которые проходили повсюду, но в некоторых местах вырисовывались особенно четко.

– Ох, святые грибницы, я на эти карты уже и смотреть не могу, – простонала Гортензия, сжимая в руках фонарь. – Любые письмена всегда приносили одни беды, уводя квенделей из родных мест неизвестно куда.

– Боюсь, что, к худу или к добру, но нам придется полагаться на эти каракули, да еще на удачу, – ответил Бульрих. Борясь с ветром, картограф аккуратно сложил листок и убрал его за пазуху.

Биттерлинг вздрогнул, вглядываясь в неспокойное небо.

– Погода меняется, и не в лучшую сторону, – сказал он. – Если это вообще погода, а не вой чудовищ, что вот-вот вырвутся из облаков.

Восточный ветер, словно подтверждая его подозрения, страшно взревел, возвещая не то о зимней буре, не то о чем-то куда более ужасном. Траутман ответил пронзительным воем, от которого путники в страхе застыли. Гортензия невольно выключила фонарь.

Горм с трудом удерживал пони – Нибелунг фыркал и тянул в сторону. Животные, казалось, чувствовали: назревает что-то угрожающее, даже Райцкер шипел, закутанный в теплый шарф Одилия. Карлман огляделся в поисках кошки Гризельды и поначалу нигде ее не нашел. Эппелин молча указал другу на Гортензию, и тот пораженно округлил глаза: из складок теплого плаща дамы Самтфус-Кремплинг выглядывала изящная остроносая головка. Гортензия так нежно поглаживала кошку обтянутой перчаткой левой рукой, что было не понять, успокаивает ли дама Арву Зайдельбаст или сама ищет спокойствия.

Над Сумрачным лесом вспыхнули молнии, и квендели невольно придвинулись ближе друг к другу. Первой их мыслью было отступить в Колокольчиковый лес, но вдруг на небе сверкнула особенно яркая молния, а через мгновение окрестности сотряс оглушительный грохот. Молния ударила где-то неподалеку, пробудив жуткие воспоминания о Празднике Масок. Снова сверкнуло так, что заболели глаза, послышался раскат грома.

Нибелунг поднялся на дыбы и заржал от ужаса. Горм схватил поводья, но пони уже рванул с места. Ускакать в панике вниз по склону ему помешал глубокий снег – пони с трудом переставлял копыта, к тому же повисший на его боку молодой Винтер-Хелмлинг не давал разбежаться в полную силу.

Остальные путники последовали за Гормом и пони, петляя между могилами, но далеко ни один из них не ушел. Буря разбушевалась не на шутку, ветер свистел, оглушая все живое. За густыми хлопьями снега почти ничего не было видно. Вскоре все остановились. Снег лип к одежде, отчего она становилась жесткой и тяжелой. Высоко в небе бушевал настоящий ураган, словно могущественные духи воздуха вырвались на волю.

– Оставайтесь на месте! Нам нельзя потерять друг друга! – закричал старик Пфиффер, не зная, слышит ли его кто-нибудь. В снежной пелене он с трудом разглядел несколько маленьких фигурок, разбросанных по склону. «Теперь каждый сам за себя», – подумал он и вдруг, повинуясь неожиданному порыву, надвинул на лицо маску вепря. Гладко отполированное дерево, обработанное его предками, скрыло его от бури. От маски пахло табаком, так знакомо и по-домашнему. Одилий сразу ощутил прилив сил.

Бульрих и Гортензия спрятались чуть меньше чем в двух шагах от него, за курганом со старой могилой, отмеченной неровным валуном. Они молчали, завороженно глядя на битву молний в небе. Бульрих вдруг подумал, что здесь очень не хватает народа хульдов. Вокруг бушевали силы, куда страшнее тех, с которыми мог справиться обычный квендель. Бульриху вспомнилось безмятежное лицо Гундомара, но оно вдруг исказилось перед его мысленным взором, превратившись в худую, резко очерченную, одноглазую личину.

Бульрих оторвался от тягостных мыслей и потянулся к маске, висевшей на ремешке через плечо. Не понимая, что его подтолкнуло, картограф скрылся за корявым деревянным лицом, припорошенным снегом, с инеем и сосульками, свисающими с длинной бороды, и сразу почувствовал себя не таким уж беспомощным и слабым. Защитившись таким странным образом, он выглянул из-за валуна, как раз вовремя, чтобы заметить, как справа к ним приближается что-то темное. Гортензия тоже увидела темный силуэт и явно испугалась.

– Карлман, это ты? – услышал Бульрих ее голос, едва пробившийся сквозь завывания ветра. – Нет, это Биттерлинг. Пустотелые трюфели, где же остальные? Карлман и Эппелин побежали первыми, не оглядываясь, следом за пони и Гормом.

– Мы всех потеряли, – раздалось из-под маски Звентибольда. – Но теперь нас хотя бы трое. Кажется, я слышал, как старина Пфиффер кричал, чтобы все оставались на месте, – хороший совет, когда и собственной руки не видно.

– Никто его не услышал, надо искать остальных, – решила Гортензия.

Ей залепило снегом лицо, Гортензия заморгала и снова склонила голову. Снег осыпал ее теплую куртку, и Биттерлинг только теперь понял, что Гортензия кого-то прячет на груди. Звентибольд вгляделся в янтарный блеск кошачьих глаз.

– Может быть, мы уже перешли границу, – сказал он тихо, но его все же услышали. Борясь со страхом, Биттерлинг огляделся. – Сейчас расскажу, кого я только что видел, и вы все поймете.

– Кого? Мальчиков? Одилия? Или, может, Кремплинга с собакой? – спросила Гортензия.

– Клянусь черными мухоморами, это была моя Тильда, но не совсем. – Звентибольд понизил голос до шепота, который тут же унесло ветром.

Он замолчал, так и не набравшись сил, чтобы описать недавнюю встречу. Все равно времени для долгих рассказов не было. Бульрих, надвинув маску на лицо, двинулся первым, и все трое зашагали вперед, поднимаясь на холм.

Тем временем Карлман добрался до вершины холма – ослепленный снегом, но не сумерками, он шел один, едва переводя дыхание. Вдвоем с Эппелином бросившись за Гормом и Нибелунгом, они быстро потеряли друг друга из виду – взметнулись вихрем снежные хлопья, и его друг внезапно исчез, будто растаял.

«Его поглотила метель или туман», – подумал Карлман и содрогнулся.

Он бродил по глубокому снегу, то и дело выкрикивая имена спутников, искал их, тщетно надеясь, что ему ответят или что Гортензия снова зажжет свой штормовой фонарь.

Наконец он вышел на плоскую вершину кургана. Здесь были похоронены его родители – не только Бедда, но и его отец, брат Бульриха, Берольд, который ушел из жизни так давно, что Карлман его совсем не помнил. Молодой квендель сразу же узнал это исполненное вечной тоски место – два маленьких холмика в полушаге друг от друга, а между ними росла береза, которую когда-то давно Бульрих с Беддой посадили в память о Берольде. Теперь дерево осеняло своей тенью обе могилы. На продуваемом всеми ветрами холме береза не могла вырасти ни высокой, ни прямой. Ее серебристо-белый ствол кривился к западу, а когда ветер дул с востока, длинные ветви словно печальной завесой накрывали холмик, под которым упокоилась Бедда, уйдя во тьму вслед за Серой Ведьмой.

Однако недавно ее единственный сын уверился, что мать, по которой он очень скучал, не могла уйти навечно и так далеко. Карлмана преследовали странные видения, он не знал, был ли то сон или явь, но порой он видел мать так ясно, будто она стояла совсем рядом, отделенная лишь прозрачным маревом тумана. Поэтому он даже не особенно удивился, обнаружив в ночь зимнего солнцестояния над ее могилой бледное свечение, словно на березе повесили одинокий фонарь. Приготовившись к новой встрече с призраком, Карлман направился к могиле в тумане столь же безвольно, как прежде, когда некая неведомая сила повлекла его к горящей липе.

На покрытых инеем ветвях березы Карлман заметил призрачное мерцание. Повеяло смертельным холодом, серебристые искорки сгустились, а затем удивительным образом сложились в лицо. Карлман вздрогнул, словно от удара, – это лицо он узнал бы среди тысячи других. Маска, подобная злой луне, глядела на него свысока пустыми прорезями глаз. Холодное, надменное лицо из серебра напоминало черты Резеды Биркенпорлинг, хозяйки знаменитого баумельбургского трактира, которая пропала после Праздника Масок. В похожей маске в тот день явилось существо, унесшее Гризельду в потусторонний мир.

Ветви березы задрожали, а ствол затрещал, словно вот-вот треснет. Призрак над могилой Бедды стремительно обретал все более четкие очертания: из светящегося столба вырвались клубы дыма, накрыв, будто мантией, охваченного ужасом квенделя. Карлман попятился. Он едва не упал, но, все же устояв на ногах, вдруг почувствовал на спине одноглазую маску Шаттенбартов, о которой совсем было позабыл.

Карлман схватил ее и надел, мгновенно вспомнив высокого одноглазого человека в темной комнате с его ободряющими советами, и в голове квенделя снова зазвучал сильный голос Храфны Штормовое Перо: «С тобой ничего не случится. Смотри на меня».

В бешено бьющемся сердце Карлмана вспыхнула надежда. Он выхватил меч и поднял голову, спрятавшись за гладким расколотым деревянным лицом. Единственный глаз в его маске, речной камешек, уставился на маску врага, на губах которого заиграла насмешливая улыбка, словно призрак радовался даже столь ничтожному сопротивлению.

Но вот серебряные губы разомкнулись. Ночь прорезал тонкий, пронзительный крик, словно остро отточенное лезвие. Тень расползлась над могилой Бедды, будто кричащая тварь должна была раствориться в снежном мареве, чтобы настичь свою жертву. Повеяло ледяным дыханием, сквозь снежные хлопья проступили новые тени, поднявшиеся между могилами. По долине Зеленого Лога прокатился демонический стон.

– Во имя отважных квенделинцев! Сгинь, чудовище! – крикнул кто-то, выскочивший из сугроба позади Карлмана.

В то же мгновение рядом с другом встал Эппелин, размахивая перед березой сломанными вилами. Его перекошенное гневом лицо скрывала маска с бараньими рогами. Он склонил голову, словно готовый боднуть призрака. Через мгновение из снежной бури вышли и другие квендели. Во главе кавалькады шел серый пони, чей всадник, несмотря на тяжелый груз, умудрялся держаться в седле. Горм поднял меч, а его лицо скрывала старинная маска, усыпанная серебряной рыбьей чешуей, отчего Хелмлинг стал похож на зловещего водяного духа.

Семеро квенделей поднялись на вершину кургана, привлеченные страшным криком, будто все разом почувствовали, что другу нужна помощь. Карлман узнал маску старика Пфиффера, а рядом с ней – обветренное корявое лицо Бульриха, который ободряюще кивнул ему. Звентибольд прятался за маской хитрого лиса, а Кремплинг, перед которым с лаем прыгал Траутман, скрыл искаженное гневом и горем лицо за устрашающей маской, сплетенной из камышей, которые он срезал на том самом болоте, где пропал его сын.

Горм поспешно спрыгнул с Нибелунга, но тут же застыл, увидев парящий над могилой зловещий призрак. Замерла и Гортензия, подошедшая ближе без маски, зато с арбалетом наготове. Послышался отчаянный крик Горма:

– Клянусь черными мухоморами, это же она погубила Гризельду!

Гортензия была в Баумельбурге, в дубовом кругу на площади, и хорошо помнила, с каким упорством Резеда Биркенпорлинг отказывалась верить предупреждениям старика Пфиффера на совете в «Старой липе». Гортензия всегда уважала даму из Баумельбурга, хоть никогда ее и не любила, однако вопящая демоница на дереве все же не была Резедой. Прежде чем Горм успел броситься в атаку, серебряную маску пронзил арбалетный болт. Гортензия прицелилась и попала – как и всегда. От удара ее мишень разлетелась брызгами ледяных кристаллов.

Невыносимый вопль смолк, и путников окружила благоговейная тишина, какая бывает только в снежные зимние ночи. Мириады мелких хлопьев еще парили в ледяном воздухе, который вскоре стал более сырым и тяжелым. Странно мерцающий туман сменился снегопадом, который вскоре накрыл путников, будто мягкое одеяло. Все вокруг поплыло в призрачной дымке. Квендели убрали оружие и сняли маски, теперь они шли молча, как во сне, оставив позади Холмогорье – и пересекая границу теней.

Старик Пфиффер первым очнулся от странного состояния, в которое они погрузились, и заметил, как изменилось небо над их головами. Тьма зимней ночи рассеялась, и над равниной раскинулись пугающие просторы серо-стальных облаков. Сердца квенделей сжались при виде этого зрелища: им открылась бесконечная и бесплодная пустошь, на которой то тут, то там еще цвел лохматый вереск. Если в призрачных землях и сменялись времена года, то сейчас настала, наверное, осень, потому что назвать это летом никто бы не решился.

За спинами маленького отряда темнели высокие деревья, их ветви стонали и скрипели на ветру. Квендели вышли на опушку леса, перед которым простиралась пустая земля вплоть до мрачной горной гряды вдалеке. Даже отсюда черные хребты казались суровыми и грозными, на некоторых белели снежные шапки. Путники с опаской осматривали враждебную местность.

Хульда стояла на коленях перед камином на кухне и подбрасывала дров в огонь; одна мысль о том, что он может погаснуть в такую ночь, вызывала у нее ледяной ужас. Фендель сидел тут же, вплотную к огню, на самом краешке скамьи. Пламя отбрасывало теплые отблески на его бесстрастное лицо, лишь глаза настороженно сверкали. Хульда исподтишка наблюдала за ним. Всякий раз, когда она замечала, как пристально ее гость вглядывается в пламя, ей хотелось узнать, что же он видит там, в оранжевых отблесках огня. С той самой встречи у Бульриха Фендель толком не сказал ни слова и, казалось, больше не желал ни с кем делиться мыслями. Порой он замирал в испуге, беспокойно оглядываясь, и, учитывая положение дел, Хульду совершенно не огорчало, что отшельник не спешит снова пророчествовать.

Образ мрачной крепости, который недавно так живо, под стать одаренному небесами поэту, описал Фендель, преследовал Хульду с утра до вечера. По ночам она просыпалась в холодном поту, потому что во сне цеплялась за окровавленные камни с торчащими из них костями, а над ней на головокружительной высоте чернели огромные башни, да ветер бился о каменные стены, монотонно завывая. И сны эти вытягивали из нее столько сил, что, даже пробудившись, Хульда подолгу приходила в себя, пытаясь понять, на каком она свете.

Поднявшись на ноги, Хульда потянулась за кружкой, которую оставила на каминной полке. За кухонным столом сидел мельник, перед которым горело полдюжины фонарей из гоблинского стекла. Еще столько же они расставили на подоконниках, спрятав за мрачными масками, устремившими пустые глазницы во тьму. Кухню заливал алый свет, загадочно мерцавший на стенах каждый раз, когда пламя свечей покачивалось на сквозняке, оттого что ветер сильнее бил в стекла и проникал в щели, или Хульда беспокойно расхаживала по комнате, или Уилфрид поднимался, чтобы обойти раз-другой вокруг стола. Оба они тревожились за ушедших и не могли избавиться от страха за свою судьбу, как и за судьбу всех квенделей, которая сейчас зависела от того, что принесет стране холмов самая длинная в этом страшном году ночь.

В излучине Холодной реки и на северном берегу не нашлось бы ни деревни, ни дома, ни фермы, ни усадьбы, ни одинокой хижины в глухом уголке, где бы обитатели Холмогорья, объединенные общей бедой, жили и думали иначе. Некогда стойкие и самоуверенные, теперь квендели попрятались в своих норах, как испуганные зверьки, но не во тьме, а у огня, дающего тепло и свет, которых страшатся лесные обитатели. Все Холмогорье укрылось под покровом снега, прячась от ледяного ужаса, древнего, как сама Вечность.

А глубоко под корнями деревьев бродит народ хульдов, Безмолвный народец, пасет скот на сумеречных пастбищах и вспоминает о судьбе живущих на покрытой снегом земле, которую сами они покинули не по своей воле много веков тому назад. Подземный народец поет о тени и свете, жизни и смерти, рисует круги, призывая магию земли. В глубине подземных лабиринтов ждут они и безмолвно наблюдают за горем и счастьем своих бывших сестер и братьев, готовые ко всему.

Между алыми светильниками на столе стоял чайник с ароматным пуншем на травах и специях. Хульда налила горячий напиток мельнику и себе и, обогнув кресло Уилфрида, отошла к дальнему окну, у которого висела четырехрогая маска, напоминавшая козлиную морду. Хульда настороженно оглядела сад, подступавший к дому с восточной стороны. Узкий участок лужайки окаймляла стена, заросшая плющом, который лишь смутно темнел под снегом. У стены росли заботливо выращенные ею кусты черной смородины, а чуть дальше, в соседнем саду, виднелись калина, барбарис и сирень. Их голые ветви, облепленные снегом и льдом, казались красными из-за алого света, которым заливал двор гоблинский фонарь. Пламя в одиноком фонаре мерцало, будто свет маяка в бурю. Фонарь поставил и зажег квендель по имени Рандольф Запфен-Хелмлинг, сосед Хульды справа, а по другую сторону ее сада темнел пустой дом старого Пфиффера.

Единственный фонарь лишь отчасти освещал улицу, где бушевал ночной вихрь снежных хлопьев, как и еще один фонарь из кухни, затененный маской. И все же света было достаточно, чтобы заметить движение в соседском саду. Хульда сразу поняла, что это не ветер, отчаянно бьющийся в стены.

О нет, она была готова поклясться хоть дрожащими поганками – под кустами кто-то ползал. В воздух взметнулись белая крупа, будто с заснеженных веток вспорхнула птица. Но движение не прекратилось. Кто бы там ни был, это было существо покрупнее птицы.

– Клянусь волчьим боровиком! В саду Рандольфа кто-то есть!

Мельник подскочил так порывисто, что опрокинул стул. Он одним махом оказался рядом с хозяйкой дома и оттащил ее от окна, а сам осторожно вгляделся в глазницы маски, охваченный ужасом. Хульда чувствовала страх, но все же осмелилась выйти из-за его спины – ведь любопытство не давало ей покоя. Уилфрид обшаривал взглядом сад.

– Там никого нет. Может быть, ты ошиблась? – наконец сказал он очень тихо, скрывая подступающий страх и понимая, что его слова звучат не слишком убедительно.

– Или чудовище просто замерло и не хочет нам показываться, – дрожащим голосом возразила Хульда. – Уж лучше бы мы закрыли ставни и поставили перед ними толстые решетки.

– Одилий считает, что надо видеть все, что приближается, даже если надвигается погибель, и ты не знаешь, как ее предотвратить, – напомнил ей мельник.

– Я помню, – сказала Хульда и задрожала. – Мой отважный сосед открыл запертые ставни для Серой Ведьмы в ночь смерти Бедды, когда та бродила у дома в ожидании души, без которой ей не хотелось покидать наш мир.

За спиной у мельника и Хульды раздался скрип, и они одновременно оглянулись. Оказалось, что Фендель, прежде понуро горбившийся у огня, наполовину выпрямился и подался вперед, словно заметил в пламени нечто особенное. Хульда и Уилфрид изумленно замерли и уставились на отшельника, ожидая вот-вот услышать его хриплый голос, возвещающий о грядущих зловещих событиях или о тех, кто отправился в опасное путешествие.

Однако Фендель молчал, зато за окном возникла темная тень. Хульда и Уилфрид снова обернулись: зазвенели стекла, хотя их никто не трогал, а тот, кто приблизился к ним снаружи, казался бесплотным, как призрак, лишь светилась пара красных глаз. Мельник в ужасе отпрянул.

– Ох, черные боровики самых темных ночей!

Хульда пронзительно закричала и бросилась к камину, перед которым Фендель снова бесстрастно наблюдал за пляшущими языками пламени, словно ожидая увидеть в них нечто поинтереснее, чем то, что происходило за его спиной. Бедный дом Хульды содрогнулся, будто живое существо, попавшее в беду. Козлиная маска на окне покачнулась, словно почуяв угрозу, но, кроме гримасы, давным-давно вырезанной рукой квенделя, ничего не могла противопоставить незваному гостю – и с этим приходилось смириться. Ветер злобно завыл, хлеща по стенам и крыше, проверяя каждое бревно и каждый гвоздь, выясняя, долго ли продержится хлипкое на вид строение. Оконную раму царапали чьи-то острые когти, но вот светящаяся тень вдруг исчезла в бурной ночи, как страшный сон. Однако не успели обитатели дома вздохнуть с облегчением, как снаружи снова поднялся шум. Послышались скрежет и царапанье, шелест и топот. По снегу захрустели было тяжелые шаги, но вскоре смолкли, будто гость затаился или улетел в небо, где вой и вихри слились в оглушительную какофонию.

– О святые трюфели! – воскликнула Хульда, разразившись слезами. – Началось! Мы в ловушке, а наши бедные друзья бредут где-то под открытым небом и не знают, что смертельная опасность вот-вот вырвется из оков и обрушится на них.

Мельник отступил к огню, бормоча заклинания, которые узнал из старинных книг, давно позабытых в Холмогорье. Однако никакими древними заклятиями существ потустороннего мира было не изгнать.

– Пришло время ветра, время волка, – наконец сказал он перепуганной хозяйке. – У нас нет другого выхода, остается лишь ждать утра. Так поступали в древние времена наши предки, когда Дикая Охота проносилась по небу, вырвавшись из царства мертвых и преследовала живых вместе с духами зимы. Те, кто не прятался дома, у огня, исчезали в самые темные ночи и никогда не возвращались. Добавь поленьев в очаг, Хульда. Сядем поближе друг к другу и не будем оглядываться.

За весь вечер Фендель не произнес ни слова и не шелохнулся, будто ни происходящее снаружи, ни тягостный страх сидящих рядом его не касались. Отшельник с берегов реки Лисички, подозрительный чужак, живший по соседству с Черными камышами, потомок Эстигена Трутовика, вероятно, столь же хорошо осведомленный о древних загадках и о нехоженых тропах, которых всякому квенделю стоит избегать, а теперь еще и вернувшийся из потустороннего мира, если верить рассказу Шаттенбарта, – этот-то мухомор сидел у камина на кухне Хульды, смотрел в огонь, видел, как идут одно за другим зловещие события, и молча страдал. Фендель словно сам был там, с путниками: он пережил невыразимый ужас от того, что происходило на деревенской площади Зеленого Лога, когда Эппелин Райцкер поджег старую липу, а вместе с тем видел, как родичи этого молодого квенделя не смогли пройти по перевалу с запада на восток, поскольку над их головами разбушевалось нечто куда более опасное, чем страшная зимняя буря.

За порывами метели прятались бесплотные тени с острыми глазами и цепкими пальцами – они приближались к квенделинцам со всех сторон и гнали их пони сквозь коварный туман. Мерцающие ленты густого марева стелились навстречу всадникам от призрачных черных гор, к которым они отправились на рассвете. И вскоре отряд старого Бозо исчез в густой пелене. Тем временем Гизил Моттифорд и два десятка квенделей из Краппа и его окрестностей спустились под мерзлую землю неподалеку от Старого кургана над речкой Сверлянкой. Один за другим они шли в недра земли в поисках темного лабиринта, а Фендель не отрываясь наблюдал в свете пламени, как штормовой ветер и те, кто гнал его над землей, спешили засыпать их следы снегом. Вскоре отверстие, послужившее Моттифордам входом, затянулось ледяной коркой, словно его и вовсе не было, как и двадцати отважных путников.

Одинокая узница в башне почувствовала, как в других местах, которые, возможно, когда-то были важны для нее, что-то стало происходить. Уже некоторое время она ощущала, хоть и не могла понять, как давно это началось, что в неосязаемом пространстве происходят события, которые могут затронуть и ее, если она продержится достаточно долго.

Она редко покидала нишу с отверстием в стене, которая больше походила на бойницу для лучника, чем на окно. В самый темный час кто на страже у нас? – она не знала, откуда взялась эта мысль. Она стояла, словно часовой, позволяя взгляду беспокойно блуждать по зловещей горной цепи, желая хотя бы ненадолго приблизиться к темному небу и свободе, даже если успеет бросить лишь взгляд на недостижимый внешний мир. Кто там в зимнюю бурю в ночь на башне дежурит над землей и горами?

Хотя у узкого окна было холоднее всего, она никуда не уходила. Вся дрожа, узница сворачивалась в нише калачиком и погружалась в странные сумерки полусна. Кошмары и потусторонние желания, пропитавшие это страшное место, как черное молоко, вселяли в нее безымянный ужас. Кто-то коварно пытался проникнуть в ее мысли, захватить ее разум.

«Твой разум в залог... В залог твоей жизни открой мне свой разум. Конец твой всё ближе – скажу тебе сразу. Твоя жизнь и судьба отныне мои, так умри же, страдая, еще до зари или разум мне свой открой...» – эти слова угрожающе звучали в ее измученном мозгу снова и снова.

Налетевший ледяной ветер вывел ее из оцепенения, унося навязчивый шепот прочь. Она встретила ветер с благодарностью, как сурового союзника. В ней еще осталось нечто, способное сопротивляться. Однако старания мерзкого шепота не прошли даром: ее независимый дух вдруг потерял всякую надежду на лучшее. Ее охватила бесконечная слабость, ушли все силы к борьбе, осталась лишь печаль, глубокая и горькая, как пропасть за узким окном в каменной стене. Она в отчаянии жаждала забвения и глубокого сна, а то и смерти. Вскоре она поняла, что ночь превращается в день, как будто постепенно становится тенью тьмы, а подстилка, на которой она очнулась, в призрачном предрассветном мареве показалась ей лоскутьями некогда драгоценного одеяния. Однако вспомнить, ее ли это были одежды, она не могла. Нежная тонкая ткань, кое-где мерцающая серебром, стала грязной и пыльной, дырявой, будто старая паутина в ветхом доме. Она обнаружила скомканные лохмотья в углу, увидев слабое мерцание, исходившее от них в темноте и притягивающее ее так же неодолимо, как и дневной свет. Лишь тогда она поняла, что сама завернута на голое тело в колючую, ворсистую ткань. Эта грубая мешковина пахла чем-то затхлым и отвратительным, чему не было названия, но другой одежды у нее не осталась. Кто утолил ее голод и жажду – она не помнила, и совсем не помнила, когда последний раз пила или ела, да и желала ли этого?

Все это время ее собственное замешательство, а может, темная сила, с которой она боролась, почти не позволяли ей осматриваться по сторонам, но вот настал день, когда она обнаружила дверь в стене слева от того места, где сидела. Она бы не смогла объяснить, почему не заметила ее раньше – возможно, за этим тоже скрывался злой умысел, и, как и все остальное, дверь казалась темной и враждебной.

Замка не было, значит, она была заперта снаружи. Деревянная створка была покрыта резьбой, складывавшейся в непонятные зловещие буквы, но сильнее всего ее поразило то, что она увидела в пыли на полу перед дверью, осторожно приблизившись ко входу.

«Это отпечатки лап крупного хищника или существа с когтистыми лапами, – потрясенно подумала Гризельда Винтер-Хелмлинг, и от ужаса у нее перехватило дыхание. – И, судя по следам, этот хищник ходит на двух ногах. Святые пустотелые трюфели, помогите мне!»

Глава девятая

Как летает ворон

– Клянусь сморчками, переход оказался совсем не таким, как я себе представлял, – нарушил глубокую тишину Биттерлинг.

Никто не знал, как долго они тут находились. Никто из восьмерых, даже старик Пфиффер, не мог сказать, сколько времени прошло с тех пор, как они оставили позади Зеленый Лог и родные холмы, накрытые снежной бурей и ужасом зимнего солнцестояния. Путники в странном оцепенении стояли на опушке леса и разглядывали жуткий пейзаж, пораженные и испуганные, – было немыслимо даже вообразить, что они больше не в привычной части мира. Пустынная равнина, по которой гулял ледяной горный ветер, дышала чем-то отталкивающим, будто огромное существо, что старается затаиться, но и не в силах скрыть свое коварство. Незваные гости молча размышляли, стоит ли надеяться разыскать в этих местах пропавших друзей и родных, даже если пустошь, вопреки ожиданиям, оказалась не такой страшной, как тот потусторонний мир, что описывали старые легенды. Там говорилось, что в загробном мире мертвые бродят между высокими курганами, а их души кружат над болотами или плывут подобно призрачной дымке сквозь дикую чащу, навроде Сумрачного леса.

– Во имя Эстигена Трутовика, я все же не понимаю, как он смог когда-то последовать за туманом и поселиться в таком вот жутком месте, – снова заговорил хриплым шепотом Звентибольд. – Квендели вообще редко выходят за пределы Холмогорья, а мы сейчас забрались едва ли не на луну. И даже там, думаю, пейзаж показался бы привлекательнее. – Он бормотал словно для того, чтобы побороть охвативший его страх; как и остальные, Звентибольд был бледен и измучен. – Интересно, мы и в самом деле попали туда, куда хотели? – спросил он наконец.

– Полагаю, перед нами та самая бесплодная пустошь, которую мы уже видели сквозь туман, – откликнулся старик Пфиффер. Его светлые глаза беспокойно осматривали округу, на Биттерлинга он не смотрел. – Окрестности Зеленого Лога исчезли, как и сама деревня, а смена дня и времени года не оставляет сомнений в том, что мы сейчас находимся в другом месте, ибо нет нужды напоминать, что мы оставили позади зимнюю ночь. Что ж, хоть какое-то облегчение – не придется пробиваться сквозь снег и лед.

Ответив Биттерлингу, Одилий быстро пересчитал путников и убедился, что все на месте. Слава святым грибницам, никто не пропал, даже пони или собака, и уж тем более Райцкер. Кот уже некоторое время бежал рядом с хозяином на своих четырех лапках. Только кошки Гризельды нигде не было видно, но потом старик Пфиффер заметил, что среди деревьев мелькнула маленькая серая тень.

– Если не считать леса, то это место напоминает Черные камыши, где мы с Фенделем нашли Блоди, но очень скоро его потеряли, – мрачно сказал Кремплинг, оглядев равнину до самого горизонта. – Позвольте мне предупредить вас, – добавил он, – возможно, здесь все не то, чем кажется: и погода, и земля, и расстояния. Я уже испытал на себе коварство бесконечного пути, который, как потом выяснилось, никуда не ведет... Быть может, эти деревья – вовсе не деревья, а скопище ползучих гадов, которые со скрипом вырываются из почвы, если есть за что зацепиться...

Так Пирмин открыл спутникам свои сокровенные мысли. После жестоких потерь, последней из которых стала потеря Энно, в душе фермера из Звездчатки почти не осталось надежды, как бы он ни заставлял себя держаться. Кремплинг даже не заметил, что все, кроме старика Пфиффера и Бульриха, вздрогнули от его слов и с тревогой оглянулись на лес. Гортензия ткнула носком сапога, еще мокрого от снега, песчаную землю, словно хотела проверить, так ли она тверда и суха, как кажется. Услышав хруст мелких камешков, Гортензия решительно перешагнула через проведенную ей черту, однако ничего не произошло: не разверзлась пропасть, а вересковая пустошь не скрылась под снегом.

– Даже если это всего лишь ужасное видение, полагаю, какое-то время оно продержится как есть, – ответила она, бросив взгляд на Кремплинга.

Затем Гортензия всмотрелась в усталые лица спутников и перевела взгляд на лес. Удивительно высокие хвойные деревья росли далеко друг от друга, а подлеска не было вовсе. Вблизи, на опушке, было негде не укрыться, а в глубине леса виднелись широкие прогалины, отчего казалось, что, подобно бесплодной пустоши, он простирался на многие шаги во все стороны.

– Что теперь? Вернее, куда? – задал Эппелин вопрос, который мучал всех и вертелся на языке у Гортензии.

Карлман, стоявший между другом-квенделинцем и Бульрихом, молча огляделся. Только сейчас он изумлением вспомнил, что в последний раз видел Арву в объятиях Гортензии. Молодой квендель не на шутку забеспокоился. Неужели вверенное его попечению животное не пересекло с ним теневую границу?

«Елки-поганки, это непростительная оплошность с моей стороны, дурной знак», – с тревогой подумал он. Он хотел было незаметно отойти, чтобы поискать Арву, но передумал, услышав, как заговорил старик Пфиффер.

– Не будем уходить далеко, – решил Одилий. – Все устали после перехода, а нам еще предстоит решить, в какую сторону двигаться завтра. Сейчас лучше успокоиться и отдохнуть, желательно у согревающего костра. Ведь в этом мире солнце вот-вот сядет за дальние горы и наступит ночь, но не такая, какую мы только что покинули. Посмотрите-ка, вон там запад, а здесь лес и горы огибают равнину до самого севера.

Все проследили за его размашистым жестом. С юга и востока пустошь окаймлял лес, окутанный вечерним туманом, а покрытые снегом хребты раскалились до ржавого блеска, словно в отблесках пожара. Подножие гор таяло в темноте, а тени между деревьями неподалеку от квенделей стремительно удлинялись. Сумерки опускались на удивление быстро, но Гортензию в первую очередь волновало не это.

– Клянусь трюфелями! – взволнованно обратилась она к старику Пфифферу. – Вы что, всерьез собираетесь разжечь здесь костер? Его ведь будет видно издалека!

– С огнем или без огня, наш приход все равно скоро почувствуют, – невозмутимо ответил ей Одилий. – Поскольку мы, живые, боимся смерти и не ищем ее, мы редко спускаемся в царство теней добровольно, тогда как мертвые, наоборот, спешат в наш мир, ведь они тоскуют по утраченному.

– Если мы зажжем хоть крошечный огонек, я умру от ужаса, – нервно проговорил Звентибольд, – и в то же время в темноте я умру без света и горячего чая, а лучше чего-нибудь покрепче, чтобы хватило надолго.

– Неужели вы считаете, что стоит так рисковать? Ведь мы только-только пересекли границу, – спросил Бульрих старика Пфиффера, настороженно глядя на него. – Есть ли на то причина, Одилий?

Старик вздохнул, приготовившись ответить всем разом и не только словами. Он стоял, излучая уверенность и спокойствие, стоял так, словно сам был светом надежды в сгущающихся сумерках этого странного мира, который его, казалось, больше не пугал. Старик Пфиффер выглядел выше и моложе; в последний раз друзья видели его таким рядом с Себастьяном Эйхен-Райцкером в доме Бульриха. Никто не мог и вообразить, сколько сил ему стоило показать себя в таком виде, но Одилий знал, что важно выступить решительно с самого начала и не отчаиваться перед лицом грядущих опасностей.

– Клянусь всеми квенделями, ради которых мы искушаем судьбу! Мы должны непременно отыскать тех, кого хотим спасти в этой пустоши. А потому нам вряд ли удастся скрыться от извергов, которые держат их в своей власти, ибо они наверняка рядом. Давайте помнить, что время на исходе. Наша прогулка на эту сторону тени – это отчасти игра: кто кого первым найдет, – произнес он изменившимся голосом. Для изумленных слушателей эти слова прозвучали дерзко и хитро, и квендели вновь поверили своему лидеру, даже не успев толком понять смысл его речи. – Потому что на самом деле, дорогие мои, это похоже на игру в грибы и грибников, хотя и очень опасную, ставка в которой – жизнь и смерть, – добавил Одилий своим обычным тоном. Он снова обмяк, чуть ссутулился, но блеск в его ярко-зеленых глазах не угас, в них плясали вызывающие искорки. – Помните считалочку?

Чтобы нас не заметили, мы носим маски, которые защищают нас лучше, чем думают наивные обитатели наших холмов, и все же это так. Разве вы сами не поняли это в тумане на теневой границе?

– О да, – согласился Горм, удивляясь внезапному приливу сил, хотя всего минуту назад чувствовал себя смертельно уставшим. – Как только маска закрыла мне лицо, я стал лучше видеть в снежной мгле и даже почувствовал связь с Холмогорьем. Быть может, это как-то связано с деревом, из которого они вырезаны. Говорят, что в деревьях – особая магия.

– Ну а камыши? В них тоже есть магия? – неохотно спросил Пирмин, но в его голосе уже не было прежнего пренебрежения. – Если в маски квенделей и впрямь вплетена частица нашей родной природы, то я, должно быть, ошибся, ведь то, из чего создана моя личина злобного болотного духа, – он указал на левое плечо, с которого на кожаном ремешке свисала жуткого вида маска, – выросло в Черных камышах. Так что хорошего в ней мало. К тому же я вплел в нее глубокую печаль, ненависть и жажду мести. – Кремплинг замолчал, внезапно смутившись собственной откровенности.

– Это делает твою камышиную маску особым щитом, – с дружеской серьезностью сказал ему старик Пфиффер.

– К чему все эти разговоры о масках? Я свою не надевала, – вмешалась Гортензия.

– Однако ты уничтожила вопящего над могилой Бедды призрака мастерским выстрелом, и мы быстро перешли границу, не блуждая долго в тумане, – ответил старик Пфиффер. – К добру или к худу, но маска обладает большей силой, чем вы думаете. Помните, что ее носитель становится частью того, что она представляет. Помните старое суеверие квенделей о том, что если не снять маску после полуночи в конце маскарада, то она навсегда останется на лице и утянет владельца в тень.

– Как это случилось с Резедой, – едва слышно прошептала Гортензия.

– Может быть, – сказал Одилий. – Однако никто пока не знает, что с ней тогда произошло.

– Она превратилась в демона и утащила в мир мертвых мою сестру, – твердо сказал Горм. – Вот что произошло, елки-поганки, и это ужасно. И никаких сомнений в этом нет, как ни жаль.

– Кто знает, во что превратились те, кого мы надеемся найти, – встревоженно заговорил Звентибольд, обращаясь к спутникам. – Что, если они превратились в волосатых змей, бледноглазых навозных жуков и каких-нибудь мерзких жаб? Кого только я не видел в Баумельбурге, каких только обличий не навидался. Об этом кто-нибудь думал? – робко закончил он.

– Как я уже сказал, отдых нам не помешает, – решительно оборвал его старик Пфиффер, – поэтому мы пройдем еще немного вдоль кромки леса, чтобы найти более укромное место, и через несколько часов снова встретим ночь. И пусть она пройдет тише и спокойнее, чем та, что наступила в стране холмов по ту сторону границы, – добавил он тихо, словно разговаривая сам с собой.

– У меня на это надежды мало, Одилий, – мрачно ответила Гортензия, поняв его намек. – После ваших слов о том, что либо мы найдем, либо нас найдут, мне уже кажется, что о нашем прибытии возвещают барабаны и охотничьи рога, которые нам не слышны, зато прекрасно слышны всем здешним призракам.

К этому никто не прибавил ни слова, даже Биттерлинг, но все принялись оглядываться, высматривая, не мелькают ли между стволами деревьев юркие тени, не лезет ли кто из серо-коричневого вереска, потемневшего к ночи. Одилий и на этот раз благоразумно не обратил внимания на растущее беспокойство спутников. Он прошел мимо Горма и пони, возглавляя отряд, и его спутники, несмотря на опасения, послушно двинулись вперед.

– Знаешь, Звентибольд, я не могу представить, чтобы Тильда превратилась в кошмарное чудище, – сказал Бульрих кузену, который все еще выглядел глубоко встревоженным.

Они шли бок о бок за Нибелунгом, шагая не спеша и осторожно, приноравливаясь к окружающему пространству.

– Спасибо за утешение, – ответил Биттерлинг, но голос его звучал горько. – Клянусь всеми рыжиками и опятами, – добавил он, подойдя к Бульриху как можно ближе и снизив голос до шепота, – недавно, когда я бродил в тумане над могилами, пока не наткнулся на тебя и Гортензию, я увидел кое-что, от чего у меня до сих пор волосы стоят дыбом.

– Что же это? – прошептал Бульрих, и ответом ему был мучительный не то вздох, не то всхлип.

– Это была Тильда, – простонал Звентибольд, словно ему наконец-то удалось облегчить бремя воспоминаний. И в то же время он содрогнулся от ужаса. – То есть сначала я был совершенно уверен, что это она. Я видел лишь силуэт, но по очертаниям, росту и осанке не мог ее не узнать, и побежал к ней. Я вдруг решил, что вернуть в Холмогорье Тильду и всех остальных будет очень просто и для этого не придется далеко ходить, потому что заблудившиеся бродят у теневой границы в надежде, что мы их там обнаружим. Я не мог понять, почему никому еще не пришла в голову эта весьма логичная мысль. Разве что Кремплинги так и подумали и потому-то и высматривали Блоди в Черных камышах. И тогда я решил, что спасти того, кто пересек теневую границу, так же просто, как протянуть руку квенделю, стоящему на другом берегу ручья. И пусть в ручье течение сильное, но достаточно лишь потянуть за руку, и твой друг перепрыгнет на нужный берег.

– Так кого ты увидел в тумане? – спросил Бульрих. Он остановился и уставился на Звентибольда – ведь кузен никого не вытянул на свой берег.

– Я звал ее по имени. Я был почти уверен, что смогу сразу же взять ее за руку. И тогда тень, которую я принял за Тильду, медленно обернулась, – выпалил Биттерлинг так, будто его преследовали злые духи.

– А потом? Говори же, во имя Эстигена Трутовика, что ты увидел?

Звентибольд так глубоко погрузился в воспоминания, что не заметил, кто задал ему последний вопрос – а это была Гортензия, да и остальные уже прислушались к разговору.

– Теперь я вспомнил, что тоже видел кое-что в тумане, – прервал Карлман Биттерлинга, который по-прежнему не отвечал, а с ужасом смотрел в пространство, но никто не обратил внимания на молодого квенделя, потому что Звентибольд, вместо того чтобы продолжать рассказ, разрыдался.

– Ох, серые поганки и ядовитые дождевики, это была Тильда и в то же время не она, – всхлипывал он.

– Как же так? – возмутилась Гортензия, не в силах больше выносить ни напряжение, ни страдания Звентибольда. Она помнила растерянное выражение его лица, когда он появился рядом с ними из метели, как будто очнулся от кошмарного сна.

Биттерлинг заставил себя продолжить:

– Я всегда представлял себе блуждающие души развоплощенными, похожими на дыхание тумана, но все же вгляделся в лицо. Когда-то оно принадлежало любимейшей моей жене, самому близкому мне квенделю. Только поэтому я узнал ее. Ибо, клянусь черными грибницами темного леса, из хрупких складок траурного плаща на меня смотрел череп мертвой женщины. Тонкая кожа обтягивала безжизненные кости, но хуже всего было то, что в глазницах я разглядел карие глаза Тильды. О, это было так ужасно! Как бы я хотел, чтобы это был лишь сон!

Звентибольд умолк, не в силах выговорить больше ни слова. Вздрогнув от неожиданного финала, Бульрих обнял кузена за дрожащие плечи, мысленно ругая себя, что не заметил его беды раньше. Гортензия чувствовала то же самое. Биттерлинг, должно быть, только сейчас собрался с силами, чтобы рассказать об увиденном. И даже если встреча ему лишь привиделась из-за перенапряжения, это было невыразимо печально и страшно. Все семеро в безмолвном ужасе смотрели на своего друга, страх которого был заразителен. Ветер безжалостно гнал холод по равнине, которая простиралась темной пучиной до самого леса с застывшим на его опушке небольшим отрядом. Последний красноватый отблеск опоясал скалистые вершины вдали. Небо над ними было темным, без единой звезды.

– Подумайте только, куда мы забрались, – произнес Звентибольд, немного собравшись с силами. – В доме Бульриха мы узнали, что это царство Дикого Охотника, который бродит по округе со свитой из тех, кто умер не своей смертью. Наслушавшись долгих зимних сказок, которые рассказывают темными вечерами у камина, я представлял себе мертвецов великих народов, истлевших под надгробными плитами, но ведь Тильду, Гризельду, Эмблу, Фиделию, а еще раньше Блоди, да и остальных жертв тоже вырвали из жизни, унесли в этот мир насильно. И теперь, размышляя о том, что увидел в тумане, я думаю, не найдем ли мы здесь лишь искаженные тени наших родных? И будут ли то просто тени или, попав в этот мир, они уже превратились в кровожадных чудовищ, а теперь захотят перетянуть нас на свою сторону и подчинить темному властелину? Вспомните, во что превратилась Резеда Биркенпорлинг, что она сотворила!

Наконец он замолчал. Эта речь показалась остальным еще страшнее, чем его громкие рыдания. Долгое время все молчали. Старик Пфиффер переводил взгляд с одного на другого и видел, как серьезно задумались путники.

– Гортензия, возьми фонарь с седла Нибелунга, – резко приказал ей Одилий, сменив тему. – Мы встанем лагерем в этой лощине. Эппелин, разжигай костер, возьми огниво и дубовые губки – у тебя они наверняка найдутся с собой. Зажги фонарь, но, когда разгорится, оберни его одеялом; пусть свет пробивается лишь слегка. Ты, Горм, привяжи пони вон к тому одинокому дереву и сними с него поклажу. За склонами лощины мы спрячемся от холодного ветра, да и кусты нас прикроют. Так мы окажемся подальше от глаз тех, кто может пройти здесь этой ночью, – добавил он после минутного раздумья, бросив взгляд на Биттерлинга, прежде чем повернуться к нему и к остальным.

– Звентибольд и Пирмин, расстелите одеяла и разложите рядом. В эту первую ночь в чужой земле нам лучше спать поближе друг к другу, так будет спокойней. Бульрих и Карлман, вы мне тоже кое с чем поможете. Ну же! – бросил он своим спутникам, которые, похоже, пребывали в сильнейшем оцепенении от рассказа Звентибольда. Но в конце концов все занялись делом.

Гортензия отцепила фонарь от седла еще до того, как молодой Хелмлинг принялся освобождать измученного пони от ноши, не жалея похвал за его храбрость и выносливость.

– Молодец, Нибелунг, вот мы и пришли, здесь до нас не бывал никто из Фишбурга, да и, наверное, из всего восточного Холмогорья. Святые трюфели дорогой нашей страны холмов, – услышала она шепот светловолосого юноши. – Это будет трудное путешествие, полное опасностей, мой славный мальчик, но это задание для нас с тобой – самое почетное и самое важное из всех, что нам когда-либо давали. Мы пришли за Гризельдой! – Усталый Горм на мгновение прислонился лбом ко лбу пони. Серебристая шерсть Нибелунга сияла в сумерках чуждых просторов нежным и уютным светом.

Когда Гортензия подошла к Эппелину с фонарем, он уже успел развести огонь и поднес к фитилю тлеющий кусочек древесного гриба. Через минуту фитиль занялся, сначала мерцая, а там разгораясь все сильнее. По земле начал расползаться бледно-желтый круг; квендели обрадовались свету, вместе с тем опасаясь, что их заметят. Эппелин накрыл фонарь одеялом, как и просил старик Пфиффер, и скрыл источник света от чужих глаз. Карлман успел заметить на границе светового круга, отбрасываемого фонарем, знакомую маленькую тень – то была стройная фигурка с остроконечной головой, сверкнувшая двумя янтарными бусинами глаз.

– Слава святым пустотелым трюфелям! Это Арва! – обрадовался он.

Вздохнув с облегчением, Калман вместе с дядей подошел к старику Пфифферу, который был занят тем, что вытаскивал сверток из-под мешков, сложенных Гормом у одинокой сосны на опушке леса. Горм привязал поводья Нибелунга к одной из нижних коротких веток. Пони радостно жевал траву, которая больше не была покрыта слоем снега.

Молодой Винтер-Хелмлинг встал рядом с двумя Шаттенбартами. Все трое наблюдали за Одилием и гадали, что может скрываться под грубой рогожей, которую Рыжий Райцкер обнюхивал с кошачьим любопытством. Старик Пфиффер поднял на них глаза, а затем развернул ткань, под которой обнаружилось что-то твердое.

– Помогите мне перенести это в середину нашего лагеря, – сказал он. – Так наша еда будет теплее, а ночи – немного светлее, но при этом мы не станем освещать окрестности этого мира.

После таких загадочных слов он освободил таинственную поклажу от лишней мешковины, и Бульрих, Карлман и Горм с удивлением увидели закрытый металлический ящик, который поначалу показался им темно-серым и безыскусным. Вдруг на матовой поверхности проступила тонкая резьба, которая постепенно стала переливаться так же ярко, как серебристые прожилки руды в скале, освещенной лунным светом. Казалось, что давно забытая ночная звезда на мгновение вынырнула из-за плотного облачного покрова и явила взору сеть изысканных вьюнков и стилизованных листьев. Горм и Бульрих невольно подняли головы, но небо над ними оставалось столь же пустым и черным, как и прежде.

Карлману пришлось сдержаться, чтобы не выдать себя неосторожным восклицанием, ведь иначе он раскрыл бы секрет, тщательно хранимый даже от старика Пфиффера и Бульриха. Бросив подозрительный взгляд на Горма, он попытался понять, не думает ли брат Гризельды об особенном месте, которое находится в глубочайших подвалах замка Винтер-Хелмлингов. Но по его лицу никак нельзя было предположить, что Горм узнает диковинную шкатулку, и Карлман ощутил некое удовлетворение.

Гризельда говорила, что даже ее ближайшие родственники не знают об овальной пещере в глубине подземелий, стены которой исчертили филигранные серебряные линии. На мгновение Карлман услышал ее голос так отчетливо, словно она стояла рядом с ним и они снова замерли вдвоем перед мягко мерцающей стеной под древним фундаментом Фишбурга. Тогда она попросила его сохранить это видение в сердце: «Когда настает тьма, свет порой можно найти в самых неожиданных местах».

В поклаже квенделей оказалось нечто, покрытое знакомым серебристым узором, – и это явно не было случайностью, но раз уж он не мог ни о чем рассказать, то решил хотя бы спросить.

– Во имя лесных мухоморов, что это за странная шкатулка и где вы ее взяли? – Карлман задал этот вопрос старому Пфифферу с таким жаром, что опешил не только Одилий, но и Бульрих с Гормом.

– Если ты беспокоишься, что этим мы навлечем на себя опасность, то я вас всех успокою: наоборот, она принесет нам пользу, – сказал старик Пфиффер, пристально глядя на молодого Шаттенбарта. – Что же касается второго вопроса, то на него я могу дать лишь приблизительный ответ. Как бы странно это ни звучало, но однажды утром этот предмет оказался у меня на пороге. Сверху было короткое послание, в котором говорилось, что подарок прислали добрые друзья, и, видимо, те, кто его отправил, так торопились, что забыли вписать свои имена. Однако я подозреваю, что он все же хотел остаться неизвестным.

– Но с какой целью? – задумчиво спросил Бульрих. – Эта блестящая шкатулка и впрямь выглядит странно, и она явно дорогая. Что это такое? – повторил он вопрос Карлмана.

– Сделана она тонко и тщательно и потому в самом деле представляет большую ценность, – согласился Одилий. – Однако прежде всего она полезна. Ведь это, друзья мои, походная печь.

Между тем остальные тоже подошли к одинокой сосне, любопытствуя, почему спутники так задержались. Гортензия, идущая последней, несла затемненный фонарь. В непосредственной близости его тусклый свет немного освещал окрестности, но вряд ли мог привлечь к ним внимание.

– Походная печь? – недоверчиво спросил Биттерлинг. – Елки-поганки, никогда не слышал о такой штуке. Но оно и неудивительно: вещица довольно симпатичная, но не квендельской работы.

– Откуда вы знаете, что это печь? – спросила Гортензия.

– Потому что я уже ее опробовал, – простодушно ответил старик Пфиффер.

Бульрих задумался о том, кто преподнес Одилию такой необычный подарок. Как и его племянник, картограф из Зеленого Лога вспоминал о долгих подземных путях, пройденных теми, кто давным-давно создал скрытое в глубинах царство и чье блестящее мастерство не считалось чем-то необычным. Мастерство это проявлялось даже в такой, казалось бы, обыденной вещи, как печь, которая давала свет и тепло даже там, куда не проникали ни лучи солнца, ни бледное сияние луны.

«Эти тонкие узоры пропитаны старой, неутоленной тоской, – подумал Бульрих, – и потому сияют еще ярче».

– Давайте-ка попробуем, каково это – без крыши и стен, зато с печью, – сказал старик Пфиффер, и в голосе его прозвучали задорные нотки. – Наступила ночь, и она обещает быть холодной. Так что давайте поторопимся, чтобы успеть отдохнуть и решить, куда отправимся завтра.

Карлман взял в руки блестящую шкатулку. Она оказалась на удивление легкой. Только сейчас он обнаружил небольшие отверстия в цветочном узоре, вероятно, чтобы пропускать воздух. Шагая следом за остальными, он отнес необычную утварь в ложбину, где Звентибольд и Пирмин разложили восемь овчин и теплые одеяла, оставив в центре пустое пространство. Карлман опустил туда печь и пропустил вперед старика Пфиффера. Тот откинул крышку, похожую на заслонку. Внутри обнаружилась горизонтальная, искусно сложенная решетка, которую Одилий вынул, чтобы опустить на дно печи несколько древесных губок и зажечь их. Убедившись, что пламя не погаснет, он вернул решетку на место и закрыл крышку. Вскоре от маленькой печки повеяло уютным теплом, а сквозь многочисленные отверстия пробилось огненное сияние.

– Как красиво! Похоже на светящееся кружево, – похвалил Биттерлинг.

– Огонь можно поддерживать через заслонку сбоку, а если нужно что-то нагреть, можно положить это на решетку, ну, или прямо на закрытую крышку, – объяснил старик Пфиффер.

– Мне бы кубок лавровой настойки, и поскорее! – задорно крикнул Биттерлинг, будто делая заказ в трактире.

Одилий с удовлетворением отметил, что рядом с неожиданно появившейся печью лица его спутников просветлели. Страх ушел, и вновь проявилась свойственная квенделям домовитость. Звентибольд словно произнес волшебное слово – все вдруг осознали, как они измотаны и как страдают от голода и жажды.

Когда Гортензия с помощью Бульриха приготовила из взятой с собой провизии вкусный ужин, все с изумлением и радостью подкрепились горячим чаем и пирогами с лесными орехами, что казалось совершенно невозможным по эту сторону границы теней. Путники устроились на своих мехах и одеялах. Райцкер забрался под полу куртки старика Пфиффера, Траутман, конечно же, лег рядом с Кремплингом, и, наконец, Карлман почувствовал, что к его боку прижимается что-то теплое – к нему пришла Арва.

Чудесная печь давала столько желанного тепла, сколько никто не ожидал от такой маленькой шкатулки. В воздухе витал приятный аромат: Гортензия видела, как Одилий вместе с еще одной древесной губкой для растопки подсыпал в огонь зеленоватого порошка. Умиротворенно вздохнув, она подумала, не добавил ли старый хитрец какое-нибудь зелье из колдовской кухни хранителя моста – в Холмогорье все знали, что таинственный Эйхен-Райцкер перетирал в порошки волшебные растения из своего сада и варил зелья по старинным рецептам.

Пользуясь случаем, старик Пфиффер не отказал себе в удовольствии раскурить трубку. Вскоре к нему присоединились Бульрих, Звентибольд и Кремплинг.

«Больше такое никогда не повторится, – подумалось вдруг Гортензии, и она ощутила укол тревожного предчувствия, от которого не удавалось избавиться. – Паутина в мозгу и мухоморы... Все это – обманчивое затишье перед бурей, а уж будет она точно страшнее всего, что мы пережили до сих пор, если не хуже».

Гортензия поплотнее закуталась в теплый плащ с меховой подкладкой. Спиной она ощущала призрачный холод, окружавший лагерь, лишенный привычной защиты крыши и стен. Старик Пфиффер, конечно, нашел необычный способ смягчить суровые обстоятельства, в которых они оказались, однако Гортензия подозревала, что ее конечности, как и мысли, леденеют не только от холода ветреной ночи. Она была готова поклясться всеми мирными лесами родных холмов – здесь отовсюду веяло дыханием смерти. Оно было в ветре, который проносился по пустоши, спускалось с темных туч, поднималось от земли, и всякое существо с теплой кровью, рискнувшее вступить в этот непостижимый иной мир, охватывал озноб.

– Жутко сознавать, что, кроме нас, здесь нет ни одной живой души, – нарушил Горм молчание, которое давно уже казалось Гортензии гнетущим. Молодой Хелмлинг, сидевший рядом с Карлманом и Эппелином, похоже, ощущал схожую тревогу.

– Будем надеяться, что это не так, – спокойно ответил старик Пфиффер.

Он с удовольствием затянулся, и угольки в его трубке засияли. К аромату смолистого дыма из печки, словно воспоминание о лучших временах, добавился старый знакомый запах «Баумельбургской Камнеломки» в смеси с сушеными травами и диким медом.

– Потому что иначе наше путешествие будет напрасным, и с нами никто не сможет вернуться – ведь мертвые остаются с мертвыми, – заключил он. Затем он повернулся к Биттерлингу, который сидел напротив и отчетливо видел, как блестят глаза Одилия. – Мне не хочется верить, что ты и в самом деле видел Тильду, Звентибольд. Скорее, то был образ из злого сна, посланный, чтобы напугать тебя, а значит, и всех нас. Однако мы пошли дальше, не повернули назад, и хотя Энно нет с нами и мы знаем, что в Зеленом Логе еще бушует зло, мы добрались до границы. И никакого вреда нам не причинили.

– Интересно, как там господин Гизил и отряд из Краппа? Что произошло с ними, когда опустился туман? – задумчиво произнес Пирмин, болезненно морщась при воспоминании об Энно. – Когда мы пересекали границу, я видел лишь неясные тени. У меня в ушах шуршало и свистело так, будто это шумели Черные камыши, клянусь серыми поганками. Возможно, каждый из нас столкнулся с собственным кошмаром.

– Да, – вздрогнув, согласился Эппелин, – мне показалось, что я уже совсем не с вами, потому что я видел своих квенделинцев так же ясно, как если бы стоял среди них. Райцкеры скакали за старым Бозо по тропе высоко в горах. На их пути стояли столбы с масками и даже черепами, а вой ветра напоминал завывание волков. Я чувствовал, что они едут навстречу гибели, но витал над ними, как немой, бесплотный дух, и не мог их предупредить.

Ответом ему стало общее молчание, печальное и тревожное. Карлман тоже боролся с обрывками воспоминаний из тумана, которые постепенно складывались в жуткую картину, и когда он понял, что видит, то решил об этом молчать. И тут он услышал спокойный голос дяди.

– Хотелось бы знать, в каком месте твой дед со своим отрядом, да и Моттифорды тоже, перешли границу теней, – сказал Бульрих, выбивая пепел из остывшей трубки. – Было бы здорово вдруг встретить их здесь – такая удача!

– Удача! – хмыкнула Гортензия. – Да уж, удача нам здесь не помешает. Тебе не приходило в голову, что мы можем просто-напросто заблудиться в этой пустоши, потому что тут нет ни намека на то, куда идти?

– Что ж, зато с нами картограф, у которого больше опыта в разведке, чем у любого другого квенделя, – отметил старик Пфиффер, – но это обсуждение мы отложим до рассвета. Раз уж солнце зашло за горы, то через несколько часов наступит новый день. Давайте выставим ночной дозор, – решил он. – Я буду стеречь первым, потому что сплю меньше других. Кто хочет быть следующим, после полуночи? А потом потребуется еще один, пока не рассветет.

Кремплинг согласился встать в дозор после Одилия. Карлман вызвался было встать третьим, но тут вмешался Эппелин.

– Будем вместе стоять на страже, – твердо объявил он. – Клянусь всеми трюфелями леса, я не смогу заснуть, если буду знать, что в самые темные предрассветные часы на посту стоит лишь один маленький опенок. А вместе мы почти грибница, так что вместе и будем сторожить, Карлман.

Молодой Шаттенбарт и не собирался спорить с другом, он лишь благодарно улыбнулся, радуясь, что не придется стоять на посту одному.

Закутавшись в плащи, квендели натянули капюшоны, растянулись на земле и завернулись в одеяла. Они с благодарностью ощутили под собой толстые овечьи шкуры, а Пирмин, Карлман и старик Пфиффер – тепло прижавшихся к ним животных. Райцкер свернулся калачиком на коленях Одилия, который остался сидеть прямо, как одинокий страж, набивая себе новую трубку. В глубине мерцающей печи все еще светились огненные глаза – дубовые губки медленно догорали, превращаясь в золу. Старик ждал, когда угли обратятся в пепел, не торопясь подбрасывать топлива.

– Не будем излишествовать, оставим огонь для нужды, чтобы не упасть духом, – объяснил он спутникам. – Ночь укроет нас тьмой, мы станем невидимыми. Спите крепко, друзья мои, и пусть вас не одолевают дурные сны.

И хотя кое-кому в этот миг подумалось, что кошмар – самое меньшее, что может их постигнуть, все же в ответ на пожелание Одилия раздалось сонное бормотание, а вскоре наступила тишина. Когда источник света и тепла иссяк, смутные очертания спящих слились с темнотой.

Гортензия еще раз оглянулась на старика Пфиффера, который выделялся среди окружавших его холмиков одеял подобно трухлявому пню. Лишь редкие всполохи огонька его трубки свидетельствовали о том, что он не спит. В печке потрескивало, а где-то неподалеку раздавались звуки ночи, которые становились все отчетливее. Вот подул ветер, заставив деревья в лесу стонать и скрипеть, вот что-то сухо прошелестело по земле – будь она в Холмогорье, Гортензия наверняка подумала бы, что пробежал ежик или другая лесная живность, припозднившаяся по пути в норку. Здесь же ей чудилась очередная угроза – жуткая тварь из потустороннего мира, которая готовится напасть на лагерь путников из засады. Гортензия нащупала лежащий рядом арбалет. Неподалеку тихо фыркнул пони, и Гортензия вздрогнула от неожиданности.

«Ох, лесные мухоморы и сыроежки, здесь мне не уснуть», – вертелось у нее в голове. И с этими мыслями она наконец задремала.

Карлман проснулся в странном оцепенении. Он понятия не имел, где находится, но как только вспомнил, сразу насторожился – вспомнил, что его разбудило рычание. Потом до его ушей донесся шепот, и молодой квендель понял, что это Кремплинг разговаривает со своим псом, чтобы его успокоить. Карлман попытался представить, что могло так встревожить Траутмана, и пришел не к самому обнадеживающему выводу. Ветер утих, но было очень холодно. Дрожа с головы до ног, молодой квендель вглядывался в непроглядную тьму, пока не различил маленькую, статную фигурку. Арва совершенно недвижно сидела с ним рядом, ее узкая голова с заостренными ушками была повернута в ту сторону, откуда доносились тихие звуки; разумеется, кошка услышала их гораздо раньше, но, похоже, никто больше не проснулся, не шевелился даже старик Пфиффер.

Карлман вылез из-под одеяла и сел. Быть может, уже настала его очередь заступать на вахту, если только не придется будить всех из-за надвигающейся опасности. Место Карлмана находилось между Бульрихом и Эппелином, там, где за колючими кустами чабреца и низкими земляными склонами лощины начиналась открытая местность пустоши. Поверх печки Одилия, теперь холодной и темной, Карлман посмотрел на опушку леса и заметил там очертания Пирмина и Траутмана – Кремплинг стоял на коленях рядом с собакой.

Карлман с удивлением понял, что различает не только их фигуры, но и темный силуэт пони, и сваленную перед сосной поклажу, и даже стволы других деревьев чуть поодаль. Он тут же осмотрел окрестности в поисках подозрительных огоньков или мерцающих клубов тумана, которые могли бы ползти к ним из леса. Елки-поганки, ночь зимнего солнцестояния еще не закончилась – могло произойти все что угодно. И дело не только в том, что их способны окружить враги, но и в том, что в обманчивой дымке теневой границы виднелась ветреная холмистая местность. Кто знает, может, в Зеленом Логе уже давно горит не только старая липа на деревенской площади, а пылает разрушительный пожар, чьи отблески проникают даже в потусторонний мир. Едва подумав об этом, Карлман вскочил так быстро, что Арва отпрыгнула в сторону. Однако когда он направился к Кремплингу, кошка пошла за ним. Траутман заметил Арву и ее нового хозяина задолго до Пирмина, который вздрогнул, не успев обернуться.

– Это я, – прошептал Карлман, подойдя к горемычному фермеру из Звездчатки с некоторой робостью. – В лесу что-то есть?

– Даже если и так, пока об этом знает только собака, – мрачно заметил Пирмин. Он поднялся, но не перестал успокаивающе поглаживать животное по голове. – Во всяком случае, мне удалось отговорить его от побега в лес, как он сделал тогда, в Черных камышах. А с тех пор как я узнал, откуда он вернулся вместе с Фенделем, я больше никогда не стану сажать его на поводок.

Карлман молча с изумлением слушал. Он невольно оглянулся в поисках Арвы, но ее нигде не было видно – упрямая, как все кошки, она неуловимо походила на свою хозяйку.

– И что же, совсем ничего не видно и не слышно, только Траутман встревожился? – спросил он с дурным предчувствием.

– Нет, ничего, один туман, – ответил Пирмин. – Но это, к сожалению, не значит, что там и в самом деле ничего не было.

– По крайней мере, сейчас немного светлее, чем когда мы ложились спать, – неуверенно сказал Карлман. – Интересно, почему так?

– Около полуночи взошла луна, как раз когда старик Пфиффер меня разбудил, – услышал он на редкость простое объяснение.

Однако Пирмин прекрасно понимал, что описывает маленькое чудо. Квендели давно не видели ни солнца, ни ночных звезд. За всю осень, которая началась слишком рано, с Волчьей ночи, и за всю ужасно суровую зиму ни один квендель не вспомнил бы, когда небо над Холмогорьем не затягивали бы серые тучи. У Карлмана сразу отлегло от сердца. Он с нетерпением стал искать над верхушками деревьев бледное серебристое сияние. Кремплинг, которого тронула тоска, осенившая лицо юного квенделя, проследил за его взглядом.

– Она появляется лишь время от времени, – сказал фермер. – Полумесяц еще узкий, а облака слишком густые, и их слишком много, чтобы ночь была по-настоящему светлой. Но то, чего не видно, все равно существует. Во всяком случае, старина Пфиффер счел это добрым знаком и поэтому, вероятно, спит крепче, чем ему хотелось бы. – Он одарил Карлмана редкой улыбкой. – Тебе тоже стоит поспать, юный Шаттенбарт, ибо еще слишком рано. Луна, как и солнце, движется к своему закату за горы, и, когда она пересечет пустошь, я разбужу тебя и твоего рыжеволосого друга для третьей стражи. И тогда уж внимательно следите за тем, нет ли поблизости чего-нибудь, о чем Траутман хотел нас предупредить. Но пони стоит тихо, так что вряд ли по лесу бродит хищник.

Карлман подумал, смогут ли Нибелунг или пес учуять призрачного волка, если тот спустится с небес на землю и станет бродить по приграничным землям вместе с другими обитателями этого мира, не из плоти и крови, однако не стал расспрашивать Кремплинга, не желая показывать ни своего страха, ни облегчения от того, что Пирмин отправил его спать. Когда он вернулся на свое спальное место, то увидел, что Арва уже ждет его. Кошка лежала на одеяле и снисходительно смотрела на хозяина большими миндалевидными глазами, словно была уверена, что опасности пока нет.

– Ты знаешь больше, чем собака, которая, как говорят, гостила у народа хульдов? – прошептал Карлман, пробираясь под одеяло и стараясь не спугнуть Арву. – Вы, кошки, – ночные существа и видите даже то, что невидимо для других. А значит, и стражи из вас в этом призрачном краю куда лучше всех остальных. Оставайся со мной, таинственная Арва, и присматривай за нами.

Он посмотрел на небо в надежде, что из черной бесконечности на него прольется хоть капля лунного света, но, когда ничего не увидел, к нему вернулся страх перед чуждым бледным сиянием. В последний раз он видел его в тумане и решил вновь испытать судьбу, вызвавшись отстоять ночную стражу. И все же у него не хватило духу отказаться от радушного предложения Эппелина остаться рядом с ним до наступления рассвета. Наконец Карлман погрузился в беспокойный сон.

Первая ночь, проводимая отрядом из Зеленого Лога за границей тени, вступала в свою последнюю четверть. Двое молодых квенделей сидели спина к спине чуть поодаль от остальных – возле дерева, к которому был привязан Нибелунг. Эппелин предложил сесть именно так, чтобы один из них следил за опушкой леса, а другой – за бесплодной пустошью.

– Будем меняться местами, – предложил он и повернулся в сторону пустоши. – Будем смотреть в разные стороны, чтобы не перепутать рассвет с коварным туманом или еще чем неприятным. Солнце взойдет где-то за лесом, даже если луна, о которой рассказывал Кремплинг, увы, уже зашла. Я бы с удовольствием посмотрел на нее еще раз.

Карлман согласился с ним, хотя разговор о туманах и прочих неприятностях его встревожил. Во второй раз молодой квендель проснулся усталым, как будто совсем не спал, и держался столь же молчаливо, как Кремплинг, который завалился на овчину вместе с верным псом, не упоминая больше о его недавнем поведении. Карлман не стал рассказывать об этом происшествии другу, потому что Эппелин тоже помалкивал. Оба чувствовали резкие порывы ветра чуждой земли, а от пронизывающего холода их клонило в сон сильнее, чем они были готовы друг другу признаться.

Вдруг молодой квендель подскочил, почувствовав, как что-то коснулось его руки, а острые когти впились в кожу. Карлман открыл глаза, с трудом понимая, что, должно быть, задремал и что разбудил его не Эппелин, а Арва, на которую первым делом упал его взгляд. Кошка Гризельды сидела напружинившись, будто готовясь броситься вперед. Встрепенувшись, Карлман устремил взгляд на лес, ощутив, как оттуда исходит нечто зловещее – быть может, потому-то и рычал ночью Траутман.

– Эппелин, клянусь всеми квенделями, – прошептал Карлман так громко, как только осмелился. – Мне кажется, между деревьями что-то есть.

К его удивлению, Эппелин даже не пошевелился. Тогда он, не оборачиваясь, пихнул друга локтем. Когда в ответ снова не послышалось ни звука, он поспешно обернулся и увидел, как Эппелин медленно утыкается головой в согнутые колени. Карлман в ужасе подумал, что во сне на них напали, но, прислушавшись, услышал ровное дыхание – Эппелин спал крепче, чем барсук в норе. Карлман тряс его и тихонько звал по имени, но ничто не могло разбудить внука Бозо Райцкера. Впрочем, тут нечему было удивляться – его друг за день прошел долгий путь из Квенделина в Зеленый Лог, а потом еще через границу теней.

«Какие же мы все-таки простаки, – с горечью подумал Карлман. – Хорошие из нас дозорные, нечего сказать!» Прежде всего он злился на себя.

Ветер, дующий с вересковых полей, утих. Нибелунга было почти не слышно, словно пони куда-то подевался, хотя Карлман видел его силуэт рядом с поклажей, сваленной перед сосной. А еще дальше – неподвижно спящих спутников. Сумерки медленно отступали, небо светлело, и все же стояла тяжелая и глубокая тишина. Карлман с нарастающей тревогой повернулся обратно к лесу. Не понимая, кто его подгоняет – демоны внутренние или внешние, – Карлман поднялся так же тихо и плавно, как Арва.

Кошка уже неслась впереди него едва заметной тенью, и он последовал за ней между ровными рядами деревьев. Елки-поганки, а что, если он все еще спит? Словно в повторяющемся кошмаре, безошибочные признаки которого спящий может распознать, но не отогнать, Карлман заметил вдалеке бледное свечение, хотя почти не ожидал его увидеть. У него перехватило дыхание, к горлу подкатил ком, сердце сжалось. Он не знал, сможет ли выдержать новую встречу.

К нему приближалась тень, подобная той, что он видел в тумане на границе теней. Чем ближе она подходила, тем отчетливее сгущалась, приобретая четкие очертания, хотя Карлман не мог бы сказать, потому ли это, что он все еще тоскует по ней, или потому, что его преследует призрак. Тень эта всегда являлась в молочно-белой мантии из мерцающего кружева, сотканного великой ткачихой, Серой Ведьмой, из обрезанных нитей жизни. Карлмана охватила тоска, а за ней пришло смутное подозрение, что на этот раз все может закончиться гораздо хуже, ведь теперь он сам оказался в царстве мертвых, как и его умершая осенью мать. Однако он не хотел думать, что она способна причинить ему зло, и в странном оцепенении ему не приходило в голову, что к нему, возможно, приближается что-то другое.

В тот день, когда они отправились из Зеленого Лога на Праздник Масок, он впервые после смерти увидел, как призрак Бедды провожает отъезжающие повозки, и тогда догадался, что она, будто дух-хранитель, хотела предупредить всех своих родственников и друзей о грядущей беде. Но после трагедии в Баумельбурге, в эту суровую зиму, она приходила по другим поводам. Намерения ее становились все более неясными, а расстояние между ними все сокращалось. Сидя однажды вечером в зеленой гостиной и глядя в окно, Карлману показалось, что он снова видит мать в сумеречном саду, но не сказал об этом Бульриху, хотя тот сидел за его спиной у камина. «Еще не хватало, чтобы дядя решил, будто я схожу с ума», – подумал он с присущими всем Шаттенбартам скрытностью и робостью.

Чтобы не пугать и не волновать Бульриха и особенно Гортензию, Карлман выдавал то, что его тревожило, за обычные сны. И если он рассказывал об этом, порой сам не понимал, как относиться к тому, что мать не уходит в призрачный мир, как положено покойнице. Еще через какое-то время она стала проникать сквозь стены и входить в дом. Карлман не понимал, чего Бедда от него хочет, но, когда однажды ночью ощутил ее присутствие и, открыв глаза, увидел мрачное и измученное лицо в темном углу комнаты, очень сильно испугался. Призрачная Бедда никогда не разговаривала с ним, а он сам не мог ни о чем ее спросить, потому что его язык будто прилипал к нёбу, пока она оставалась рядом.

Сын не хотел признаваться себе, что начинает бояться появления матери. Из старинных легенд, обведенных колдовскими кольцами темных лесов, всякий квендель знал, что великие народы не просто так возводили высокие курганы в честь своих умерших – они хоронили их под насыпями земли и камней, чтобы те не вернулись к потомкам в облике мстительных призраков.

Лишь остановившись, Карлман понял, что удалился от лагеря примерно на две лиги. Он увидел Нибелунга, а слева от него – силуэт Эппелина на фоне темноты, которая постепенно меняла цвет на тускло-серый. Когда молодой квендель оперся рукой о дерево, ища твердой опоры, рядом с ним возникла Арва, готовая вместе ожидать приближения бледного света, плывущего к ним из глубины леса. Левая рука Карлмана покоилась на рукояти меча, но он пожалел, что оставил маску с другими вещами, хотя пока не чувствовал необходимости звать на помощь остальных.

Это было семейное дело, которое не касалось даже Бульриха – разобраться юный квендель должен был сам, пусть и по эту сторону границы теней.

Но тут случилось то, чего он никак не ожидал, несмотря на все странности. Неподалеку от того места, где между деревьями клубился странный туман, ему послышался сдавленный крик. Это был голос его матери, и Карлман уже собрался броситься к ней, когда различил в туманной мгле очертания фигуры, совсем не похожей на Бедду. Где-то взревел еще один голос, но – в отличие от прежнего крика – он, должно быть, раздавался только в голове Карлмана, потому что по лесу разносилось лишь мягкое дыхание уходящей ночи.

– Карлман, мой дорогой мальчик, – услышал он вкрадчивые слова, но их квендель действительно слышал, как прочие лесные звуки. Фраза прозвучала до боли знакомо, но в голосе было что-то такое, отчего он вздрогнул, словно ветер бросил в него снегом, которого здесь не было. Карлман даже забеспокоился – не лишился ли он рассудка?.

– Дитя мое, я так долго тебя ждала, – промурлыкал голос, старательно копируя интонации матери.

Призрак пытался зачаровать его, но был при этом холодным и жестоким, как бритвенно-острое лезвие, скрытое под обманчиво мягкой вуалью. Карлман невольно отступил на шаг, левой рукой скользнув по коре дерева, возле которого он стоял. Этот неосторожный жест, очевидно, не ускользнул от внимания призрака, который все больше овладевал его разумом. Злобный дух все еще скрывался в тумане, но говорил уже нараспев, неодолимо маня молодого квенделя.

– О, дай мне свою руку! По мертвой земле я тебя проведу, дорогу ты сам не найдешь. От ужасов ночи я уберегу, будто посох ты в руки возьмешь, – от волков, и ворон, и духов лесных, поклянусь тебе в том могилой, хоть не будет ее, красивой. Волю мою прими как свою; в тишине, в темноте, на тропе ночной, встретить Всадника тени – жребий худой. Пусть рука твоя станет залогом – уговор длится год за годом. Так скрепим уговор сей же час, пока утро не разлучило нас.

Медленно, словно его тянули за веревочку, Карлман начал поднимать руку. Он даже не заметил, как тускло светящийся призрак успел очутиться так близко к нему. В туманной пелене проступило лицо, очень похожее на его собственное. Однако это не было лицо его матери – ни какой она была при жизни, ни какой стала в смерти. Карлман увидел холодные глаза в провалах глазниц на костлявом лице, и их пристальный взгляд пронизывал его так же ощутимо, как и неумолимые слова.

– Дай руку в залог!

Теперь это был грозный приказ, и голос звучал уже не только в голове Карлмана. Призрак обнажил мелкие острые зубы, как у хищной рыбы. С каждым слогом, произнесенным бескровными губами, его облик становился все четче, словно он набирался сил, высасывая их из теряющей решимость жертвы. Наконец перед Карлманом предстал оживший труп юного квенделя, который в миг смерти был ненамного моложе его самого.

– Хочешь? Или не хочешь? – донеслось дыхание, отдающее гнилью.

– Нет, я ничего не хочу, – с трудом выговорил Карлман, – ничего...

Он не убежал, но и меч не выхватил. Из мерцающей ауры, окружавшей призрачного мальчика, протянулась костлявая рука с хрупкими детскими пальцами. В оцепенении Карлман подумал было ухватиться за нее, потому что вдруг истово поверил, что только так и сможет спастись от гибели, когда все вокруг рухнет...

Святые пустотелые трюфели, теперь он понял, кто перед ним!

Траутман рычал не зря – он пытался предупредить хозяина о приближении того, кто мучил дорогого Блоди, а его самого бросил на верную смерть. В Холмогорье не нашлось бы ни одного квенделя, который не слышал бы трагическую историю о неудачной попытке Кремплинга спасти младшего сына, и едва ли кто сразу поверил в нее.

Мысли Карлмана завертелись в безумном хороводе, наталкиваясь одна на другую: он вдруг увидел не только то, что уже случилось, но и то, чего еще не произошло. Молодой квендель отчаянно пытался понять, почему здесь, за границей тени, все закончилось для него так быстро и бессмысленно, как и для Энно, который и вовсе не успел далеко уйти.

И вдруг он услышал злобное шипение. Оно прозвучало столь воинственно, что Карлману поначалу показалось, что это жуткий мальчишка из Черных камышей потерял терпение и сейчас бросится на него. Защищаясь, Карлман поднял руки. Ему удалось сделать неуклюжий шаг назад, затем еще один, уже более уверенно. И тогда он взглянул на отвратительное лицо призрака и понял, что дикое шипение не могло исходить из его рта. Сомкнутые губы мальчишки слились в тонкую линию, когда звериный клич перерос в вой, к которому добавились лай и рычание. Карлман услышал, как в панике заржал пони и сердито забормотали несколько квенделей. Тишина раскололась, словно сосуд, хранивший нечто страшное, испарившееся в последний момент, пусть и не из-за Карлмана, который оказался бессилен противостоять злу. Призрак мертвого мальчишки растворился в тумане. Карлман успел заметить лютую ненависть на его мерцающем лице, прежде чем марево рассеялось, разорвалось на тонкие полосы тумана и уплыло вверх и вдаль.

Теперь квендель понял, кто его спас, и опустился на колени, чтобы приласкать Арву, шерсть которой была так взъерошена, что маленькая кошечка увеличилась почти вдвое. Арва выгибала спину и била хвостом. Наконец она успокоилась и позволила хозяину взять себя на руки. Карлман же заметил, что дрожит с головы до ног. Постепенно он пришел в себя и замер с Арвой на руках, погрузившись в раздумья. Деревья белели в серой дымке, окутавшей все вокруг, а от лесной земли поднималась липкая сырость. По тропе к молодому квенделю направлялись несколько едва различимых фигур. Утро нового дня Карлман встретил вместе со своими спутниками, которых привели за собой Траутман и Рыжий Райцкер.

Еще до того, как товарищи с восторгом окружили Карлмана, Арва рывком высвободилась из его дружеских объятий. Она присоединилась к собаке и коту, которые держались на расстоянии, пока двуногие существа суетились, обсуждая нечто, совершившееся без их участия, и вообще говорили так громко, словно уже не находились в призрачных землях и не боялись привлечь внимание злых сил. От облегчения, что никто не пострадал, квендели сделались беспечными. Карлману пришлось не откладывая всем рассказать, что же, ради всех гремучих поганок, произошло на самом деле, пока путники так невероятно крепко спали. Гортензия даже заподозрила старика Пфиффера в том, что он перестарался с порошком, который подсыпал в огонь. Когда она спросила его об этом, то он лишь тихо рассмеялся.

– Клянусь всеми трюфелями леса, ты ничего не упускаешь из виду, – одобрительно заметил он, – но могу тебя заверить, что это была всего лишь тонко составленная ароматическая смесь, которую Себастьян собирает из успокаивающих и одновременно возбуждающих разум трав, чтобы посеять благодушное настроение в больничных палатах, не больше и не меньше. Я подумал, что нам это пригодится, но ни за что не стал бы усыплять нашу бдительность, когда она так требуется. О нет, Карлман встретился совсем с другими силами, которые одолели бы его, если бы не животные и особенно Арва. Да уж, я всегда говорил, что кошек нельзя недооценивать. Их чувства гораздо тоньше и восприимчивее наших.

– И у собак тоже, – сказал Пирмин, нахмурившись. – Как же я не понял, что пытался сказать мне своим рычанием бедный Траутман во время моей стражи. Подумать только, в первую же ночь здесь нас нашел тот ужасный призрак с болота, который забрал с собой Блоди и чуть не убил Траутмана.

– Или нам просто повезло, – ответил Бульрих и вряд ли смог бы найти для такого случая более странные слова. – Я хочу сказать, – поспешил добавить он, увидев изумленные выражения на лицах спутников, особенно Кремплинга, – чем раньше мы узнаем, к чему нужно быть готовыми, тем лучше с этим справимся. Святые пустотелые трюфели, нам нельзя падать духом!

– Верно сказано! – согласился старик Пфиффер. – Помните, что я говорил вам про игру в грибы и грибников? Хотя этот призрачный мальчишка нашел нас первым, мы узнали, что такое, казалось бы, слабое существо, как кошка, может прогнать его. И теперь, зная это, мы можем приступить к дальнейшим поискам, но прежде нужно тщательно обдумать, в каком направлении двигаться.

– Как приятно слышать от вас такие мудрые изречения! – фыркнула Гортензия. – Не желаете ли принять столь судьбоносное решение за завтраком? Жаль только, что нельзя разжечь волшебную печь. Она будет слишком долго остывать, прежде чем удастся погрузить ее обратно на пони с прочей поклажей.

– О нет, без горячего чая мы и с места не сдвинемся, – сказал старик Пфиффер. Даже в такую минуту в его глазах плясали дерзкие искорки. – Еще очень рано и слишком холодно. После того, что мы пережили, пусть небольшой костер скрасит рассвет и даст нам запас сил на весь грядущий день.

Пока они все вместе шли к лагерю, Карлман наконец осознал, какой опасности он подвергся. Он стоял так близко к товарищам, но не смог поднять тревогу и не позвал на помощь. Эту странность, как и чересчур крепкий сон своих спутников, он объяснил влиянием призрака и задумался, как защитить себя от такого коварного наваждения в будущем. Краем глаза он заметил кудрявую рыжую голову – Эппелин, который, похоже, думал о чем-то подобном, стал рассказывать другу об одной из частных ферм в окрестностях Квенделина.

– Предок Дикфус-Роринга утонул в собственной дождевой бочке, пока его семья и вся прислуга спокойно обедали. Порой, когда только порадуешься, что все идет как надо, что-нибудь да оборачивается злом. Как вчера случилось с Энно. А теперь еще я проспал всю стражу, хотя обещал разделить ее с тобой. Похоже, со мной вам в этот раз не повезло, – добавил он. Озорной тон, который он поначалу принял, сменился смущенной тревогой, чем веселый внук Бозо обычно не отличался.

– Вы все спали как убитые, – ответил Карлман, осознав, что нельзя подобрать других слов для описания случившегося. – Я и сам бродил как в кошмарном сне, от которого меня в последний момент пробудило шипение Арвы. Нет, Эппелин, нам еще повезло, и мой дядя прав, когда говорит, что мы должны научиться быть более бдительными.

– Более бдительными, чем прошлой ночью? Клянусь горькими поганками, для этого нужно не так уж много, – с сомнением проговорил кто-то. – Нам следует полагаться на самих себя, а не на чувства наших животных, как бы я им ни доверял.

Друзья не сразу заметили, что Горм отошел от Нибелунга и теперь шагал рядом с ними. Этим утром пони, услышав предостерегающие крики других животных, едва не вырвался на свободу, как догадался Хелмлинг по разорванным поводьям. Только гибкая и очень прочная веревка, какие плетут в восточных холмах неподалеку от Фишбурга, не позволила его четвероногому другу сбежать в пустошь или в лес. Горм предусмотрительно накинул ее на шею Нибелунга и привязал к дереву вместе с поводьями. Однако он стал говорить об этом Эппелину и Карлману, потому что рыжий раздраженно бросил ему:

– Ну что ж, тогда следующая стража твоя!

Карлман ничего не ответил: в конце концов, он был обязан спасением кошке, которая принадлежала сестре Горма.

– Четвероногие наделены особым инстинктом, они во все времена предупреждали куда менее одаренных двуногих друзей, – сказал старик Пфиффер, шедший прямо за ними. – Каждый из нас зависит от других, и каждый должен внести свой вклад в успех общего дела по мере сил и возможностей.

Наконец они вернулись к покинутым спальным местам. За земляными склонами, поросшими лохматым чабрецом, лежала однообразная серо-коричневая пустошь. Туман окутывал далекие горы. Ночной ветер снова согнал тучи, между которыми изредка появлялась луна. Восхода солнца было не видно, лишь из-за леса начинало светлеть. Слабый ветерок едва шевелил ветви деревьев, было очень тихо; ни одна птица не приветствовала рассвет, мрачный и гнетущий.

Гортензия с Биттерлингом принялись готовить завтрак, пока остальные собирали вещи, а старик Пфиффер разжигал печь. В прохладе унылого утра тепло печи оказалось как нельзя кстати, тем более после недавно пережитого страха. Подкрепившись чаем и поджаренными тостами, друзья приготовились узнать, что им скажут о дальнейшем пути лекарь и картограф из Зеленого Лога. Неожиданно Бульрих снова достал свою копию карты из Квенделина и расстелил пергамент на земле у печки. Огонь, мерцавший в ее отверстиях, пролил свет на рисунок, начерченный красными, черными и серебряными чернилами. Квендели увидели множество линий и точек, но, кроме надписей, которые Бульрих тщательно копировал, не понимая их значения, никаких географических обозначений на листе не было.

Картограф обвел участок в левом верхнем углу красным кругом. Сегодня там располагалось холмистое плато, которое в те времена, когда составлялась старая карта, оставалось диким неизученным уголком природы. Но даже те, кто не был обучен чтению карт, смогли сразу сориентироваться на местности – в основном по черному пятну густых каракуль, которое явно означало Сумрачный лес, а над ним яркой дугой выделялась Холодная река, огибавшая пустынную область с обширными лесами и широкими равнинами. Верный оригиналу, Бульрих во многих местах обозначил ломаными серебряными линиями предполагаемый ход теневой границы.

– Зачем нам снова смотреть на эту карту? – с нетерпением осведомилась Гортензия. – Может, она и помогла нам найти дорогу сюда, но вряд ли подскажет, куда идти в этом жутком чуждом краю. Если судьба будет к нам благосклонна, мы развернем ее еще раз, когда захотим пересечь границу, чтобы покинуть потусторонний мир и вернуться в свой.

– Может, и так, – сказал Бульрих. – Но по пути я намерен составить новую карту, как делаю всегда, когда исследую неведомые земли, куда никто еще не заходил.

Гортензия застонала.

– Ох, серые поганки, мы тут не на прогулке ради твоего удовольствия... – сердито заговорила она, но тут ее прервал младший Шаттенбарт.

– Бульрих прав, новая карта нам пригодится, – высказался в защиту дяди Карлман. – «Ищите выходы, – процитировал он по памяти, – прокладывайте новые пути вглубь, в неизвестность». Чтобы найти «пути» и «выходы», полезно помнить, откуда ты пришел, и отобразить это на карте.

Гортензия промолчала, а Биттерлинг обнаружил на рисунке Бульриха маленький крестик к северо-востоку от Сумрачного леса. Он был немного размыт, потому что был начерчен углем, как на березовых свитках, которые его кузен обычно использовал для набросков, прежде чем переносить их чернилами на пергамент.

– Это место, где мы пересекли границу? – спросил Звентибольд.

Бульрих кивнул и достал из жилета новый лист бересты. Когда он развернул небольшой рулон, все увидели несколько зарисовок, среди которых выделялся еще один крест рядом с штрихами, вероятно, обозначавшими деревья. Слева простиралось большое открытое поле, окруженное с севера и запада зубчатой кромкой.

– Справа опушка леса, а здесь – наш лагерь, лощина, где мы ночевали. Да вы и сами видите, – объяснил спутникам картограф. – Когда исследуешь новую территорию, всегда начинаешь с запоминающегося места, чтобы потом добавлять окрестности шаг за шагом. Я также отметил все, что нам видно отсюда. Пустоши, леса на юге и востоке, горы с противоположной стороны. К счастью, мы знаем, где садится солнце. Я стану добавлять новые приметы, и, надеюсь, скоро найдутся следы, которые подскажут, куда двигаться дальше.

– Прежде всего мы должны найти воду, чтобы поить пони, а также пополнить запасы, – предупредил Горм. – Земля здесь, похоже, бесплодная, но не сухая, и, возможно, Нибелунг и пес скоро учуют ручей или пруд.

– Так куда же идти? – спросил Звентибольд, переведя взгляд с Бульриха на старика Пфиффера. – Следуя нашему или звериному чутью, к восходящему солнцу и в лес? Или через пустоши, к горизонту с зубчатыми горами? – Не вставая, он выпрямился, чтобы заглянуть через заросли чабреца в пустынную даль, вид которой его сильно встревожил. – Бр-р, – поежился он, – похоже на острые зубы в пасти чудовища. Клянусь Эстигеном Трутовиком, древним искателем приключений, это царство Повелителя Тьмы и Дикого Охотника! Что-то подсказывает мне, что бродить здесь по открытой местности без всякого укрытия – роковая ошибка. В конце концов, мы не кролики, что в случае опасности скрываются в норе, и не всегда найдем такие полезные, пусть даже темные норы, как в Волчью ночь на тропе у живой изгороди. На пустоши мы станем еще более легкой добычей, чем сейчас.

Содрогнувшись, Биттерлинг оглядел спутников и по выражению лиц понял, что они с ним согласны. Неприязнь квенделей к незащищенным тропам на открытой местности давала о себе знать. Даже старик Пфиффер не был свободен от этого ощущения, хотя смог его преодолеть.

– Не забывайте еще, что я был на этой жуткой пустоши вместе с Фенделем, и дорога становилась все длиннее и длиннее, пока я не растерял все силы и не утратил всякую надежду. А перед этим я потерял Блоди... – напомнил Кремплинг спутникам, что было излишне.

– В лесу легче заблудиться, чем на пустоши, и оттуда мы могли бы отправиться в горы, – сказал старик Пфиффер. Он молчал, но внимательно слушал остальных.

– Елки-поганки, значит, все просто, – с нетерпением объявил Бульрих. – Мы же явились из-за теневой границы, вот и пойдем вдоль нее, не сворачивая ни в лес, ни на пустошь. Все равно что прогуляться по Колокольчиковым полям. – Смелое сравнение тут же удостоилось мрачного взгляда Гортензии и скептических гримас остальных. – Конечно же, в широком смысле, – поправился он. – Я имею в виду, что если мы заметим надвигающийся дождь или какую-нибудь опасность, то укроемся под деревьями. И наоборот: если в лесу станет слишком темно и страшно, мы вернемся на открытое пространство. Думаю, не стоит делать выбор в пользу того или иного пути, пока мы не наткнемся на знак, которому сможем следовать.

Он бы так и продолжал говорить, если бы не хриплый крик, столь неожиданно разорвавший тишину, что квендели воскликнули и вскочили на ноги, а Траутман разразился яростным лаем. Спутники были настолько поглощены беседой, что этот звук показался им чьим-то резким сигналом к атаке. Потому никто не удивился, когда в ответ раздался похожий крик; как и первый, он, казалось, исходил откуда-то сверху. Квендели в ужасе устремили глаза в небо, которое между тем посветлело – хоть рассвет и не потерял прежней мрачности.

– Клянусь громовым грибом, вот вам и знак! И что теперь? – воскликнула Гортензия.

Она вместе с Карлманом и Эппелином уже собиралась броситься вслед за Биттерлингом, который, не дожидаясь остальных, припустил к лесу. Горм тут же поспешил к Нибелунгу и крепко схватил его за поводья: пони давно навьючили, осталось лишь прикрепить походную печь, и если бы он поднялся на дыбы, то сбросил бы все вьюки, тем более что рядом взволнованно скакал пес, которого Пирмин никак не мог успокоить.

Сверху снова раздался резкий клич, ему вторил другой. С севера из облаков вынырнули две тени, плывущие по ветру, и чем дальше они пролетали над пустошью, тем отчетливее становились.

– Вóроны!

Удивленные и встревоженные восклицания вырвались из всех уст одновременно, молчал только старик Пфиффер. Как только остальные замолчали, он произнес три слова, которые возникли в голове у каждого, едва они опознали черных птиц.

– С размаху в мир иной, – произнес Одилий. Нахмурившись, старик без тени улыбки повторил слова Фенделя: – «В небытии руины тают с зияющею пустотой, она проходит через мост, а там, с размаху, в мир иной».

– Я же говорил, что здесь есть вороны, – тусклым голосом проговорил Пирмин, которому вспомнились ужасы прошлого. – Вот с этого все и началось. Огромный ворон, одноглазый и зловещий, заманил Траутмана и Фенделя в Черные камыши. Воронье карканье звучало у меня в ушах, когда Блоди ушел в даль. Не стану скрывать, вороны меня пугают. Эти враждебные создания Волчьей ночи преследуют нас. Сначала бледный мальчик, а теперь вороны; не хватает только огромного волка с болот и его призрачной стаи.

Остальные с таким же недоверием, как Кремплинг, следили за взмахами мощных крыльев: неужели их поведут за собой эти существа, которые, кто знает, на самом деле вовсе не вороны, а посланники зла? Теперь им придется поверить в бредовые речи этого отшельника Фенделя, которого раньше никто не слушал. Но что такое со стариком Пфиффером, неужели это из-за болтовни о народе хульдов?

Гортензия подумала о несчастьях, постигших ее после Волчьей ночи. В ее мыслях нескончаемой чередой проносились мрачные воспоминания: грозные облачные волки и еще более устрашающие охотники, несущиеся по грозовому небу, молнии и трепет высоких деревьев, которые вспыхивали огнем, и, наконец, ястреб, сбивший голубя в саду Бульриха.

Ее сосед, напротив, преисполнился смутной надежды, увидев в этом пустынном месте черных птиц. Бульрих помнил, как вороны летели впереди него во тьме и как сидели на ветвях при его встрече с Гундомаром. Тогда картограф и узнал, что в облике птицы присутствует тот, кто призвал его на эту встречу.

На ум Карлману тоже пришел Храфна Штормовое Перо. Одноглазый, как призрачный ворон Пирмина на болоте, с такими же черными и блестящими, как птичьи перья, волосами, этот таинственный человек прилетал на крыльях ночи, когда по какой-то неведомой причине его начинала волновать судьба маленького народца Холмогорья.

Эппелин вспомнил недавние события в Вороньей деревне и подумал, что, вполне вероятно, разведчики оттуда шли по его следу, пересекли границу теней и, видимо, нашли того, кого искали, раз теперь так уверенно приближались. Чего-то подобного, похоже, опасался и Биттерлинг.

– Клянусь черными мухоморами, скорее идите сюда, под деревья! – призвал он спутников с опушки леса. – Вспомните ворон и воронов из Баумельбурга, которые слетались на верхушки дубов, перед тем, как с неба сверкнула молния!

– А после деревья погибли в огне, а с ними мои братья и многие наши родичи, – с горечью, но и с каким-то отстраненным спокойствием добавил Горм. Ему удалось успокоить пони, и Нибелунг больше не шарахался в сторону, а только фыркал и неистово бил хвостом. – Их всего двое, и буря не грозит, так что давайте подождем и посмотрим, что они нам принесут.

Даже Траутман принял защитную стойку: он был готов к прыжку и тихо рычал рядом с Кремплингом.

Вороны быстро приближались. Они не прекращали своего карканья и не меняли курса. Вскоре квендели отчетливо различили могучие тела. Вороны размеренно поднимали и опускали мощные крылья с густыми блестящими перьями. Приближаясь, птицы опускались все ниже, пока на них вдруг не упал бледный луч со стороны леса. Низкое утреннее солнце на мгновение пробилось сквозь облака и стволы деревьев и осветило черные перья, крепкие клювы и мудрые, жесткие глаза, блестевшие, как угольки.

Вороны уже парили над маленьким отрядом. Величавое это зрелище длилось недолго – свет между деревьями погас, а птицы вновь повернули на север. Теперь вороны летели вдоль кромки леса, не то показывая квенделям дорогу, не то одобряя их решение пойти этим путем. Отлетев чуть дальше, птицы снова повернули и вскоре опустились на верхушки деревьев на востоке, будто две черные падающие звезды. Должно быть, они уселись надолго – хоть и невидимые, они продолжали оглашать воздух хриплым граем. Квенделям даже показалось, что вороны зовут встревоженных путников – а может, кого-то совершенно другого.

– Серые поганки, интересно, что они там каркают? – спросил Эппелин, старательно пытаясь рассмотреть птиц и потирая заслезившиеся глаза.

– Наверное, они подсказывают кому-то путь. Думаю, перед нами не охотники, а разведчики, – сказал Биттерлинг. Он уже вернулся к друзьям и теперь указал поверх деревьев на серое небо, которое снова поглотило солнце. – Если мы пойдем за воронами, то попадем в ловушку, – уверенно произнес Звентибольд. – Но этого не избежать, даже если мы побежим в противоположном направлении или вглубь пустоши. Потому что, во имя всех лесных грибов, я уверен, что у злобных обитателей этого мира везде есть глаза и уши.

– Так что же ты предлагаешь, кузен? – нетерпеливо спросил Бульрих. – Не идти дальше, несмотря на столь явный знак, который к тому же соответствует пророчеству Фенделя? Не отправляться же нам обратно домой, если мы вообще сможем найти в спешке теневую границу? И это, скажу я тебе, тоже будет опасно.

Звентибольд ничего не ответил и только покачал головой: по его лицу было видно, что лишь сейчас он понял, что поддаться страху – значит стоять на месте.

– Мне кажется, что вороны прилетели к нам с определенной целью. Но они не причинили нам никакого вреда, и за ними никто другой не последовал. Похоже, это обычные птицы, как в нашем Холмогорье, – обнадеживающе добавил Бульрих, хотя сам в это не верил. – Мы узнаем, есть ли в их карканье смысл, только когда отправимся в путь, и, возможно, будет разумно следовать за хлопаньем их крыльев, ведь тогда у нас будет ориентир. Вы же знаете, что Фендель о многом упоминал не просто так, особенно о мрачной крепости. Время поджимает, нам нужно быть бдительными, но в то же время действовать решительно. По моему опыту, вороны – это знак, которому мы должны следовать.

– Как Блоди и Траутман тогда на болоте? – негодующе осведомилась Гортензия. – А вспомни-ка всех птиц – вестников несчастья, которые кружили над Баумельбургом, пока небо не осветили молнии! В отличие от тебя, Бульрих, многим пришлось пережить куда более неприятные испытания. И теперь именно ты хочешь нас уверить, что в такую минуту и в таком месте вороны не ведут к верной гибели?

– Да, именно так, – сказал Бульрих, оставив без внимания ее возмущение. – Потому что в прошлый раз птицы не причинили мне вреда, а только направили на верный путь.

Его слова заставили замолчать и Гортензию, и Эппелина, у которого были свои возражения против черных птиц. И это, похоже, решило дело.

Старик Пфиффер согнулся над печью, из отверстий которой исходило ярко-красное свечение. Хотя на нем не было перчаток, он без колебаний открыл заслонку. Заглянув внутрь, Одилий, как и ожидалось, увидел, что угли далеко не холодные. Однако он схватил мерцающую шкатулку голыми руками, повернул набок и с размаху высыпал раскаленный пепел на песок.

– И ты не обжегся? – удивленно спросила Гортензия.

– Этот металл остывает так же быстро, как и нагревается, – объяснил старик Пфиффер. – Вот, смотрите сами.

Он протянул спутникам пустую печь, предварительно закрыв ее. Один за другим они робко взяли ее в руки и поняли, что Одилий не врет. Украшенная орнаментом поверхность была прохладной, словно под ней не горел по меньшей мере три часа подряд жаркий огонь.

Наконец они отправились в путь. Крики воронов звучали реже, но не прекращались совсем, сопровождая квенделей этим холодным серым утром, пока они шли на север вдоль кромки леса. Траутман бежал впереди отряда, но далеко не отходил, а рыжий кот и серая кошка бежали справа и слева, подобно огню и дыму.

Глава десятая

Тени и свет

Порой требуется много времени, чтобы пройти через туманную границу, но те, кто ее пересекает, не замечают этого, потому что идут как во сне, пока не окажутся там, где время течет по-другому. Единое мгновение может тянуться долгие минуты по ту сторону мерцающей пелены, и наоборот. О путях и дорогах можно сказать то же самое – короткие, длинные или бесконечные они ровно настолько, насколько позволяет воля тех, кто обитает здесь, в потустороннем мире. В Холмогорье прошло три дня с зимнего солнцестояния. Пока путники блуждали в неизвестности между лесом и пустошью, измученная страна холмов замерла под беззвездным небом в четвертый день Ледяной Луны. Испуганные квендели застыли в ожидании, не зная, что делать, куда бежать, где укрыться: в шуме или в тишине...

Кажется, близился полдень. Солнце не показывалось, серое покрывало облаков нависло над бескрайней пустошью слева от путников. Хотя не было ни снега, ни льда, что стало огромным облегчением после долгих морозов, квендели не могли быть уверены в успехе задуманного. Потусторонний мир оказался крайне негостеприимным и отталкивающим. Друзьям казалось, что они идут уже много часов, но никуда особенно не продвинулись – так мало изменился пейзаж вокруг с раннего утра. Серо-коричневая равнина все так же уходила к горной цепи на западе, а заснеженные хребты на севере не приблизились ни на шаг. Единственным признаком того, что квендели все же двигались, стало то, что лес, по опушке которого они шли, все сильнее сворачивал к западу. Если бы они оставались в тени деревьев, северные вершины со временем пропали бы из виду.

– Долгий путь, – снова и снова бормотал про себя Кремплинг.

Те, кто его слышал, молчали, потому что ни у кого не было ни сил, ни желания выспрашивать подробности. Однако все понимали: что-то не так. То ли потому, что Пирмин оказался прав, то ли враждебное окружение парализовало их силы, не позволяя двигаться быстрее, но медленное их продвижение можно было отследить по тому, как лес постепенно менял свой характер: он становился гуще, темнее и беспросветнее. Деревья сближались, между ними появились кусты и подлесок. Хотя в таком темном и густом лесу можно было легко спрятаться в случае нападения, но и чужак мог подкрасться из этой чащи незамеченным. Несмотря на свою медлительность, квендели, должно быть, уже давно миновали то место на опушке, где несколько часов назад исчезли между верхушками деревьев вóроны; возможно, птицы отлетели в сторону незадолго до того, как маленький отряд достиг их, но больше они не показывались. В туманном воздухе витало что-то странное. Если не считать лесных зарослей и вереска, необитаемая земля казалась совершенно безжизненной.

Карлман поймал себя на противоречивой мысли, что даже явление туманного призрака было не таким пугающим, как эта пустота. «Это кошмар, в котором ничего не происходит и который длится совершенно бесконечно», – подумал он.

Его спутники ощущали то же самое: все они подозревали, что с момента появления бледного мальчишки за ними присматривал кто-то зловещий, и впечатление, что они здесь одни, было обманчивым. Вопрос заключался лишь в том, когда на них нападут.

«А что, если мы просто затерялись в пустоте? – с тревогой и отчаянием думала Гортензия, шагая за двумя Шаттенбартами. – Мы ведь не нашли ни единого следа, не говоря уже о том, что не встретили никого из тех, кого искали, – разве что ворон. Даже если Хульда и мельник поднимут тревогу, никто из Зеленого Лога или еще откуда не сможет найти нас здесь», – горько усмехнулась она про себя.

Как раз в этот миг неподалеку закаркали вороны. Траутман, угрюмо рыскавший рядом с Пирмином, тут же разразился громким лаем и скрылся в чаще. Кремплинг несколько раз позвал его обратно, хотя знал, что это бесполезно. Судя по пронзительному лаю, пес убежал довольно далеко. Путники остановились. Горм, возглавлявший отряд, успокаивающе похлопал пони, который беспокойно шарахался в стороны, прислушиваясь к шуму в лесу. Карлман не увидел поблизости ни кота, ни кошку, хотя незадолго до этого заметил, как они рыскали по вересковым зарослям. Он предположил, что Арва и Райцкер спрятались, чтобы появиться снова, когда шум утихнет. Остальные переглядывались, переводя взгляды с Пирмина на старика Пфиффера и Бульриха. Прежде чем кто-нибудь успел что-либо сказать, Биттерлинг решительно шагнул к Кремплингу.

– Отпусти пса и надейся, что он вернется, не надо опять бросаться за ним, как в Черных камышах, – сказал Звентибольд. – Не искушай судьбу дважды, Пирмин.

Фермер из Звездчатки ответил не сразу, потому что в эту минуту снова залаял Траутман. Пес, похоже, остановился где-то впереди – он лаял, ждал, потом снова лаял. Кремплингу это вдруг напомнило мирные времена, когда они всей семьей гуляли в окрестностях родной деревни, а бегущий впереди пес лаял, потому что обнаружил что-то интересное и звал хозяев взглянуть. Блоди почти всегда первым добирался до Траутмана, а потом они вместе с гордостью показывали остальным лисью нору, или старую кость, или еще какую-нибудь находку, интересную и собакам, и квенделятам.

– Мне кажется, Траутман хочет нам что-то показать, – рассеянно ответил Пирмин Биттерлингу.

– Как и вороны, – добавил Бульрих, – потому что они тоже не двигаются с места, судя по карканью. Пусть кто-нибудь из нас отправится в лес за Траутманом, а остальные подождут здесь. Вряд ли это далеко, два или три разведчика быстро вернутся.

– Или не вернутся никогда, – сердито сказала Гортензия, – как некоторые пустоголовые опята, которые угодили прямиком в ловушку.

– Ты и сама недавно ходила на деревенскую площадь с Карлманом и Энно, чтобы что-то выяснить, – напомнил ей Бульрих.

– И для одного из нас это добром не кончилось, хотя мы были еще в Холмогорье, – ответила его соседка. – Я думаю, Звентибольд абсолютно прав. Давайте продолжим путь. Когда пес поймет, что его никто не ищет, он вернется к хозяину, если, конечно, обучен тому, что надобно уметь послушной фермерской собаке.

Пирмин нахмурился, но не успел ничего ответить на очередное язвительное замечание Гортензии. Тут вмешался старик Пфиффер.

– Если пойдем в лес, мы не только догоним пса, который все-таки уже побывал у Безмолвного народа, но и поймем, стоит ли следовать с размаху в мир иной. Не стоит пренебрегать знаками, которые нам посылают, ведь ничего другого у нас нет. – Он помолчал и окинул взглядом далекий горизонт. – Так уж сложилось, к добру или к худу, – продолжил Одилий так нарочито спокойно, что к его следующим словам путники не были готовы, – однако думается мне, что на пустоши нас ожидает куда большее зло, чем то, что может таиться в лесу.

Все оглянулись, обшаривая равнину тревожными взглядами, и заметили – святые трюфели! – как поперек вересковой пустоши пролегла широкая полоса беловатой дымки. Быть может, то было облако пыли, поднятое большой группой всадников или стаей зверей, а может, туман или дым пожара, который ветер гнал в сторону леса.

– За мной! – вдруг решительно крикнул Горм, схватил Нибелунга под уздцы и повел прямиком в лесную тьму, под свод деревьев, напоминающих своей гладкой серой корой буки Холмогорья.

Не раздумывая, остальные поспешили за ними, но, пройдя всего несколько шагов, снова остановились, чтобы посмотреть, что происходит на пустоши. Им показалось, что бледная дымка приблизилась. Впечатление могло быть обманчивым, поскольку теперь обзор заслоняли деревья и кусты. Некоторым показалось, что с пустоши доносится тихий шелест – веет ли там ветер, решить было трудно, потому что пес залаял еще настойчивее, видимо, почуяв, что двуногие друзья наконец-то идут за ним. Квендели осторожно зашагали по лесу.

– Наденьте маски и держите оружие под рукой, когда мы дойдем туда, куда зовет Траутман, – приказал спутникам старик Пфиффер, и все послушались его, включая Гортензию, которая еще ни разу не надевала свою маску амбарной совы.

Мгновением позже сквозь папоротники и подлесок вместо отряда квенделей пробиралась весьма странная компания во главе с кабаном, за которым следовали два мохнобородых чудовища и огненная голова с витыми бараньими рогами, а с ними остроклювая Белая Дама, голубоглазое камышовое чудище с болот и хитрый лис. Шагали с путниками и серебристо-серый пони, и два кота на бархатных лапках; все они шли на зов чернокрылых птиц и лающего зверя, который не был волком и чья шерсть поблескивала в лесном сумраке. Деревья потустороннего мира взирали на чужаков с молчаливой опаской. До кончиков своих корней, уходящих в вечность, они чувствовали, что в этих призрачных существах было что-то отнюдь не призрачное; скорее, за их масками скрывалось нечто живое и по-своему защищенное, чуждое этой стороне туманной границы. Мшистые стволы и серые мухоморы, видимо, деревьям, несмотря на их достопочтенный возраст, никогда не приходилось иметь дело с квенделями.

Путники вскоре почувствовали, что идут в гору, и чем дальше они уходили от опушки, тем круче становился поросший лесом холм. Вскоре пустошь позади них скрылась из виду, не говоря уже об облаке не то пыли, не то тумана. Слева и справа вздымались сероватыми стенами деревья и поросль между ними, но квендели отчетливо видели землю, по которой ступали, – грубый, дышащий влагой ковер из старых листьев и гниющих ветвей. Маски хоть и ограничивали обзор, зато надежно скрывали лица. Они связывали своих обладателей с воспоминаниями о Холмогорье, придавали им сил и энергии защищать то, что те рисковали потерять навсегда. Непривычные к оружию руки квенделей крепко сжимали рукояти мечей и кинжалов, гладкое тисовое дерево взведенного арбалета и сломанную рукоятку вил.

До места, где их ждал Траутман, а возможно, и вороны, было совсем недалеко. И точно, в нескольких шагах от Кремплинга и Горма, опережающих остальных вместе с Нибелунгом, послышался шорох, когда пони внезапно увяз копытом в раскисшей земле. Нибелунг раздраженно фыркнул, увидев, как из-за дерева выглянула черно-белая песья морда с ярко-голубыми глазами.

– Траутман! – с облегчением воскликнул Пирмин.

Радостно поскуливая, пес одним прыжком оказался рядом с хозяином и набросился на него с такой стремительностью, что Кремплинг едва не покатился вниз по склону. Как только восторженный порыв Траутмана немного утих, пес развернулся и побежал обратно на вершину холма. Собака вела себя весело и беспечно, что казалось странным при той пугающей враждебности, которую излучал темный лес. Хотя среди путников только Бульрих бывал в Сумрачном лесу, то мрачное место пришло на ум всем одновременно.

Вместо торжественного покоя, привычного для светлых лесов, здесь царила свинцовая, неестественная тишина. Только ветер гулял между стволами с особым тонким воем, заставляя шелестеть листья на земле, а темные верхушки деревьев высоко вверху на мгновение вздрагивать, словно с равнины надвигалась буря – это было вполне возможно, и дело было вовсе не в плохой погоде. Один за другим путники сдвигали маски, чтобы лучше видеть. Каждый шаг сопровождался тревожным ощущением, будто за ними наблюдает нечто, скрытое в тени. Кое-где сквозь верхушки деревьев почти вертикально пробивались бледные лучи света; казалось, солнце, заслоненное густыми облаками, достигло своей высшей точки. Вершина холма нависала над отрядом с неясной угрозой, ведь крутой склон не позволял угадать, что ждет их дальше. В этот момент наверху появился Траутман, залаял и убежал, и по крайней мере один из путников внезапно отбросил всякие сомнения в том, следует ли идти за собакой.

Нибелунг вдруг пустился рысью, насколько позволял крутой подъем и поклажа на спине. Горм рывком схватил поводья, едва не выскользнувшие у него из рук. Поскольку ни он, ни остальные не понимали, что так подстегнуло пони, все бросились за ним вдогонку. Когда через некоторое время они преодолели склон, Нибелунгу стало намного проще бежать, и поспевать за ним оказалось еще труднее. Пони припустил, но не только потому, что земля снова стала ровной – лес будто неожиданно расступился, и путникам открылась поляна. На другой стороне снова залаял пес, будто указывая на что-то важное.

Пони невозмутимо бежал к нему, а квендели вглядывались в изменившееся окружение и следили, не идет ли кто за ними от пустоши, оставшейся внизу. Оказавшись на поляне, они вздохнули с облегчением, однако низкое серое небо едва ли могло развеять мрачность леса. И тут, словно кто-то хлопнул в ладоши, над их головами раздался шелест крыльев.

– Оглуши их черная труба смерти, все в укрытие!

Биттерлинг испуганно вскрикнул, увидев, как что-то с шумом сорвалось с дерева. Над невольно пригнувшимся отрядом пронеслась, словно тень облака, черная фигура и быстро, как стрела, полетела к тому месту, где, судя по звукам, находилась не только собака. Ведь, кроме Траутмана, который возбужденным лаем звал друзей, одна черная птица звала там другую. Пес сидел перед мертвым деревом – сосной с голыми обрубками сучьев, торчащими во все стороны света, как некий таинственный указатель. Второй ворон сидел на одном из суков и каркал, приветствуя прибытие черного собрата.

Нибелунг, казалось, не боялся жутких птиц и, едва добравшись до Траутмана, перешел с рыси на неторопливый шаг. Поскольку Горм вместе с Карлманом и Эппелином снова попытался догнать пони, все трое уже были на значительном расстоянии от остальных – и тут молодой Хелмлинг поднял руку и крикнул отстающим спутникам:

– Клянусь святыми трюфелями, пес здесь не один!

К его предупреждению прислушались сразу же. Никто больше не сделал и шагу. Молодые квендели застыли, как стояли, в ряд, выставив вперед мечи и вилы. Ствол без коры был окутан мерцающей дымкой. Они не заметили этого раньше, что вполне было в духе коварного потустороннего мира.

Траутман, как и, вероятно, Нибелунг, находился под чарами ворон или, может, того существа, рядом с которым собака вела себя так спокойно, словно это был Кремплинг, а не нечто, выползшее из тени и тумана, но по странному стечению обстоятельств не замеченное квенделями. В вышине раздалось громкое карканье – это второй ворон сел неподалеку от первого. Оба смотрели на собравшихся на земле всезнающими, суровыми глазами, сияющими, как грозовые кристаллы. Пирмину показалось, что у более крупной птицы был только один глаз.

– Ох, волчьи боровики темного леса, – простонал он. – Я не знаю, кто там сидит, но это, должно быть, то самое существо, которое я впервые увидел в хижине Фенделя и которое заманило Траутмана и Блоди в Черные камыши. Он такого же размера и такой же лохматый. И, смотрите, Траутман снова его слушается. – Фермер попытался негромко подманить к себе собаку. – Фу, отойди оттуда! Елки-поганки, ко мне, Траутман!

Но пес лишь бросил на него преданный взгляд и несколько раз гордо гавкнул, словно ожидая награды. Ко всеобщему изумлению, фигура рядом с ним не шелохнулась.

– Тише, молчи, – зашипела Гортензия на Кремплинга. – Твой пес никуда не годится. Скорее всего, он уже давно следует за новым хозяином. Одноглазый ворон наверняка из той ужасной стаи, что налетела на Баумельбург, а существо среди корней – глухой или спящий тролль. И я не знаю, что хуже, ведь он того и гляди скоро проснется, пока мы стоим здесь, разинув рты, а жуткий туман уже клубится у наших ног. Быть может, вместо теневой границы здесь вот-вот разверзнется новая пропасть, и падение туда неизбежно окажется смертельным.

Она сказала это, но не двинулась с места, потому что и сама Гортензия, и все остальные почувствовали то же самое, что на деревенской площади Зеленого Лога перед горящей липой. Что-то вынуждало квенделей просто смотреть в лицо опасности – никто не пытался сбежать, хотя все видели, что вокруг мертвого дерева все сильнее сгущается туманное марево.

Особенно длинная лента тумана, которую вполне можно было счесть границей, тянулась через поляну налево, к лесу.

Бульрих уставился на приземистую неподвижную фигуру, которая ничуть не тревожила пса. Его вдруг захватила одна мысль, к удивлению, пришедшая в голову только теперь. Он выпрямился и, словно в подтверждение своих размышлений, услышал тонкий звук, который, должно быть, ускользнул от него и его спутников раньше.

– Ш-ш-ш, – обратился он к соседке, не заботясь о том, чтобы говорить тихо. – Если ворон действительно одноглазый, – уверенно продолжал он, – то это хороший знак. Ведь он похож на таинственного человека из Великого народа, чья благосклонность и защита, похоже, не покидают нас и здесь. Однако что касается второго, то животные вновь оказались куда прозорливее нас, восьми дрожащих поганок! Ибо тот, кто сидит там, вовсе не из плоти и крови, он каменный.

– Святые трюфели, это окаменевший тролль! – воскликнула Гортензия.

– Нет, не глухой, не спящий и не окаменевший. Это просто валун – вот что хочет сказать нам Бульрих, – вмешался старик Пфиффер. Он покачал головой с недоверием, но и с облегчением. – Должно быть, нас действительно что-то ослепило. Ведь он прав, и наши питомцы давно это поняли.

Стоявшие впереди трое молодых квенделей опустили оружие, а затем все вместе уставились на странное нечто. В то же мгновение перед их глазами будто бы рассеялась пелена, которая раньше сбивала их с толку. Как и предполагал Одилий, откуда-то сбоку подкрались кошка и кот. Карлман подавил тихий возглас, когда Арва, подпрыгнув, плавно приземлилась на валун, который еще мгновение назад все они принимали за лесного тролля.

Рыжий Райцкер, отстав от своей дымчато-серой спутницы, нырнул под туманный покров, словно там было что-то, особенно ему интересное. Все услышали тихое журчание и плеск. Нибелунг выгнул шею и следом за Райцкером принялся с наслаждением пить из источника, который бил из-под таинственной скалы и ручейком убегал в лес.

Теперь Бульриха было не остановить. Он протиснулся мимо племянника, Эппелина и Хелмлинга и в следующее мгновение уже стоял рядом с Траутманом и предполагаемым троллем, который так всех напугал.

– Глупые гнилушки, вот мы кто! – торжествующе крикнул он спутникам. А чтобы до них побыстрее дошло, что к чему, он смело протянул руку и похлопал по валуну. – Это и в самом деле камень! Но не просто камень с родником. Я сейчас объясню почему, – загадочно добавил картограф.

Обойдя мертвое дерево, он указал направо, где радужный туман тянулся вдоль извилистого русла ручейка. На каждом стебле, листе и на мху висели капли утренней росы, которая собиралась внизу и с быстро нарастающей, непреодолимой силой пробивала узкую канавку меж палок и камней. Но стоило потоку спуститься по склону между деревьями, как там образовывалось более широкое русло, и ручей превращался в стремительный поток. Арва спрыгнула вниз к Райцкеру, чтобы напиться. Вода пришлась по вкусу не только пони, но и котам – все трое жадно пили, не в силах оторваться от источника.

– Что значит «не просто камень»? – спросил Карлман у дяди.

Тем временем он, Горм, Эппелин и остальные добрались до источника, где все сами убедились, что он берет начало из-под большого выветренного камня. Однако валун был настолько поразительной формы, что и в самом деле напоминал скрюченную фигуру. Его вершина вздымалась тремя горбами, которые издалека и при плохой видимости можно было принять за голову между сгорбленными плечами. Из поперечной трещины в опущенной голове росла серо-зеленая моховая дорожка, напоминающая длинную бороду. Ее обладатель опирался угловатым подбородком на массивные руки, скрещенные на согнутых коленях. Он и впрямь был похож на широкоплечего тролля, наблюдающего за родником, чье мерное бульканье, казалось, насмехалось над его недовольством.

– Мы дошли сюда благодаря воронам, – сказал Бульрих, пропустив вопрос племянника, – даже если им понадобился Траутман, чтобы заманить нас. Наши меньшие друзья гораздо быстрее поняли, что те двое крылатых не желают нам зла.

Словно осознав, что слова адресованы им, птицы с любопытством оглядели стаю двуногих, собравшихся вокруг дерева.

– То, что они дружелюбны к нам, еще не означает, что здесь безопасно, – возразила Гортензия. Она бросила укоризненный взгляд на Бульриха и старика Пфиффера. – Или вы забыли, что минуту назад нам казалось, будто впереди западня? А вороны так внимательно следят за нами, словно только и ждут, когда мы доверчиво зайдем в ловушку.

– Они привели нас к источнику пресной воды и помогли спастись от того, что творилось на равнине, – ответил Одилий.

– Кто бы там ни шел по нашему следу, он, как и мы, может в любой момент войти в лес и подняться по склону, – возразила Гортензия. – Тогда капкан защелкнется, потому что впереди тоже стелется туман, а это до сих пор было плохим знаком.

Ее слова заставили некоторых спутников неуверенно оглянуться на то место, откуда они недавно вышли на поляну. За кустами, росшими на краю склона, было не разглядеть, нет ли там кого-то, чья когтистая рука прямо сейчас сгибает густые ветви, позволяя холодному, жестокому взору незаметно следить за ними. Но Гортензия не собиралась умолкать.

– Вот почему мне, как и твоему племяннику, Бульрих, не терпится услышать, что ты можешь рассказать об этом дурацком камне, – сердито сказала она. – Если мы трижды постучим по нему, то, может, под бородой из мха откроется проход в туннель, ведущий в подземелья владыки мертвых, или, если судьба будет к нам благосклонна, в чей-то погреб в Холмогорье?

Гортензия умолкла, заметив, как ее сосед изменился в лице, словно она застала его за чем-то постыдным – она знала, такой вид у него бывал, когда его охватывала эта проклятущая страсть к картам.

– Ну, – пробормотал Бульрих, – очутиться в погребе у кого-то из народа хульдов – мысль интересная, и она не так уж далека от того, о чем подумал я. У этого камня такая форма, что сравнение напрашивается само собой.

Он замолчал и столь выразительно посмотрел на Гортензию, Карлмана и остальных, как будто они не понимали очевиднейшую вещь. Однако ответом ему была тишина.

– Елки-поганки! Да разве этот валун не напоминает вам прачку, которая стоит у меня рядом с домом? – воскликнул он, взмахнув руками.

Слушатели откровенно изумились. Даже Гортензия не могла придумать, что ответить. Карлман удивлялся тому, что сам до сих пор не заметил поразительного сходства, а старик Пфиффер пристально разглядывал Бульриха своими проницательными глазами и изо всех сил старался не выдать беспокойства.

– Вы знаете легенду о прачке, которую никельщик превратил в камень, потому что его рубашки не отстирывались? – спросил Бульрих. – И, как известно всем в Зеленом Логе, она стоит на Бузинной улице прямо перед стеной моего палисадника. Прачка там скрючилась точно так же, как и здесь, – добавил он, указывая на валун справа от себя. – Возможно, никельщик так разгневал потусторонние силы, что сам превратился в призрачном мире в камень.

Биттерлинг отступил на шаг, словно ожидая, что в следующее мгновение каменный тролль выпрямится и встанет на ноги.

– Клянусь всеми лесными подберезовиками, не глупи, Звентибольд! – грозно приказала ему Гортензия, и он замер, прежде чем она снова принялась за своего соседа. – Что с тобой, Бульрих? Что за глупые фантазии? – спросила она. – Можно подумать, для тебя наш опасный поход – просто увлекательная игра.

В ее голосе звучало такое возмущение, что Бульрих почти пожалел, что не оставил свои мысли о камне при себе. Он понял, что сейчас расстроит ее еще больше, потому что на самом деле его беспокоила картография.

– Я решил обратить ваше внимание на сходство этих двух камней, тем более что и под тем и под другим течет родниковая вода, – сказал он как мог спокойно и твердо. – С тех пор как я впервые увидел старую карту из Квенделина на ночном собрании в моем доме, а затем тщательно изучил ее, пока копировал, я начал задумываться, нет ли некоторого сходства между миром живых и миром потусторонним. И хотя это лишь смутное подозрение, я буду внимательно отслеживать знаки. Клянусь черными мухоморами, многое из того, что пока ускользает от понимания, позже может нам пригодиться. – Измученный тем, как долго ему пришлось доносить до товарищей свою мысль, картограф на мгновение умолк.

Не успел он продолжить, как заговорил его племянник.

– Будьте бдительны и ищите выходы, – поспешил Карлман на помощь дяде. – Возвращайтесь к прошлому, чтобы понять его, но и прокладывайте новые пути вглубь, в неизвестность, не бойтесь перемен. Мы видим только то, что пока можем себе представить, – повторив слова Гризельды, добавил он и посмотрел на Гортензию. – Согласитесь, Бульрих прав: – эти две скалы действительно похожи друг на друга, и это такое же совпадение, как появление воронов и тот факт, что один из них одноглазый.

Подозрительные взгляды квенделей устремились поверх каменного никельщика, где на ветке, чуть поодаль от своего товарища, сидела более крупная птица, которая, словно в подтверждение, повернулась к путникам правой стороной. У Гортензии подломились колени: теперь она отчетливо увидела пустую глазницу ворона. Казалось, в черном провале вместо погасшего зрения теперь обитала иная сила, потому что ощущался этот призрачный взгляд так отчетливо, что все они не могли и не хотели смотреть на черную птицу и невольно отворачивались. Старик Пфиффер воспользовался паузой и обратился к маленькому отряду:

– Давайте-ка осмелимся вверить себя их пусть трехглазой, но зоркой защите, – сказал он тем тоном, которым всегда указывал другим на главное. – Даже ты, Пирмин, хотя тебе это может показаться особенно трудным. Пока вóроны не улетели, мы тоже отдохнем, а там поймем, куда идти дальше, или же это решат за нас.

Хотя последняя фраза Одилия прозвучала так же странно, как и слова Бульриха, квендели воздержались от расспросов и согласились с его предложением. Теперь они расположились вокруг вороньего дерева, неподалеку от источника, хотя поначалу все старались не подходить слишком близко к туману, висящему над журчащим ручейком. В конце концов именно Кремплинг первым достал из рюкзака деревянную чашку. Он подставил ее под мох, свисающий с огромного камня, и наполнил до краев прозрачной холодной водой. Увидев, как пил пес, фермер окончательно убедился в том, что вода на вкус будет приятной и освежающей.

Под настороженными взглядами остальных Пирмин поднес чашку к губам. Он сделал первый осторожный глоток, а потом принялся пить так жадно, что чуть не захлебнулся. Наконец Кремплинг глубоко вздохнул и вытер рот, губы его сложились в редкую улыбку.

– Как ни странно, вода очень вкусная! – объявил он. – Не горькая и не солоноватая, как можно было бы ожидать, а чистая, почти сладкая.

Следом за ним напились все остальные, а затем наполнили водой и фляги. Напряжение последних нескольких часов давало о себе знать, и путники были благодарны за возможность отдохнуть и восстановить силы. Гортензия раздала маленькие лепешки, лесные и грецкие орехи и сморщенные зимние яблоки, которые с удовольствием сжевал и пони. Вскоре путешественники почувствовали себя сытыми и сонными, как на пикнике в Колокольчиковом лесу.

– Не представляю, что когда-нибудь снова смогу сделать хоть шаг, – сказал Эппелин, громко зевнув, и опустился на корточки рядом с Карлманом и Гормом у камня. – Со мной такое редко бывает, так что, похоже, источник все-таки заколдован, – добавил он нарочито громко, чтобы все слышали. Стараясь подчеркнуть сказанное, он откинулся назад и погрузил руку в воду сквозь мягко мерцающий туман. Сверкающая прохлада одновременно завораживала и пугала его.

– Оставь эти глупости, юный Райцкер, и дай своим товарищам отдохнуть, как они того заслужили, – мягко упрекнул его старик Пфиффер. – Иначе мне придется придумать тебе задание, для которого все остальные слишком устали, – например, собрать хворост на вечер.

Внук Бозо примирительно улыбнулся Одилию и зашептался с Карлманом и Гормом.

Неподалеку от троицы, на другом берегу родника, Бульрих прислонился спиной к вороньему дереву. Он задумчиво смотрел на свою руку, державшую красный мелок, которым он собирался добавить несколько пометок к новому наброску на березовом свитке. Слова Эппелина напомнили ему о том дне, когда он сам впервые увидел колдовской туман. Это произошло ночью, перед глубокой расселиной на поляне Сумрачного леса, после чего он потерял сознание. Прикосновение к мерцающей пелене и впрямь могло повлиять на рассудок, сбить с толку или изменить ход мыслей. Тем, кто пересекал теневую границу, туман приносил сонливость, похожую на ту, которую некоторые народы называли маленькой смертью, и не без оснований.

Квендель поднялся, чтобы стряхнуть с себя морок, который грозил его поглотить. Он посмотрел направо и проследил за течением ручья, что было возможно лишь благодаря стелющейся над ним дымке. Взгляд Бульриха устремился дальше, поверх голов расположившихся на привале спутников, и вниз по длинному руслу реки, которая казалась темнее и ýже, чем некоторое время назад. Слои грифельно-серых облаков заполнили просветы между верхушками деревьев.

«Теневая долина», – написал Бульрих на пустой полосе посреди ряби, изображавшей лес, который лежал на его эскизе на северо-востоке. В этих землях квенделям пока были известны лишь горы и пустоши, и у них еще не было названия. «Воронье дерево», – написал картограф ярко-красным на березовом свитке, как обычно делал, давая названия. Потом добавил «Источник Никельщика» и кое-что еще. И только когда Гортензия прочитала вслух «Сухое русло» и «Источник Никельщика», он понял, что уже не один. Он был так поглощен работой, что даже не заметил ее появления.

– Что значит «Сухое русло»? – спросила она.

– Это я о воде, которой не хватило прачке из легенды. Иными словами, струйка воды из моего источника, похоже, в потустороннем мире превращается в ручей, – нехотя ответил Бульрих.

– Святые трюфели, но откуда взялись эти названия? – продолжала допытываться Гортензия. – Ты расшифровал неизвестные письмена на карте Квенделина?

– Нет, – ответил Бульрих, – конечно нет. Я сам их придумал.

– Сам придумал названия? – повторила пораженная Гортензия. – Какой в этом смысл? Ты, должно быть, переел мухоморов, раз решил так основательно посвятить себя этому мерзкому месту. Я, конечно, знала, что ты помешан на своих картах, но чтобы настолько...

– Мухоморов переели те, кто закрывается от нового только потому, что ничего в этом не смыслит! – воскликнул Бульрих с такой яростью, какой Гортензия никогда не слышала в голосе своего замкнутого соседа. Она замолчала, удивленная и немного обиженная.

– Давать имена чему-то неизвестному – вполне логично, – убежденно заговорил картограф, опираясь на свой многолетний опыт. – Давая чему-то имя, ты отчасти обретаешь над ним власть. В каком-то смысле это может сработать даже со странным и непонятным потусторонним миром. Во всяком случае, я пытаюсь, ведь то, чему можно дать имя, уже не кажется таким незнакомым и опасным.

– Мудро, способ простой и проверенный, – похвалил Бульриха старик Пфиффер.

Он подошел ближе, как и остальная компания – ведь пылкую речь Бульриха услышали все, – и теперь стоял под Вороньим деревом, желая посмотреть, что добавил к наброскам составитель карты.

– Это полезный и важный шаг, – продолжал Одилий. – Ты не первый, Бульрих, кто так поступает. Некоторым это дает огромную власть.

– Например, тому, кто знает всех наперечет и по имени зовет? – спросил Эппелин, заставив спутников вздрогнуть.

– Ш-ш-ш, – поспешно оборвал его старик Пфиффер. – Будь осторожен и не пой вслух песню Охотника. Твоя самонадеянность приведет нас к беде, юный Райцкер!

– Совсем как беднягу Энно, – добавил Кремплинг.

Эппелин ничего не ответил, и, судя по выражению его лица, молчал он не от гнева, а от стыда. Возможно, это было просто неудачное совпадение, но, похоже, его неосторожные слова возымели действие. Квендели, позабывшие про притихших воронов, изумленно обернулись, когда одноглазая птица вдруг взлетела с пронзительным криком. Ворон перелетел через ручей, устроился на дереве и закаркал, призывая своих товарищей и, быть может, квенделей.

Лес зашумел под порывами ветра, словно с гор над бесплодной пустошью надвигалась сильная гроза. Деревья угрожающе затрещали, а ветер вдруг пронесся по поляне, вихрем закручивая сухие ветки и листья. Нибелунг беспокойно заржал и едва сдержался, чтобы не взбрыкнуть, когда к шуму присоединились звуки, напугавшие квенделей и их питомцев куда больше, чем возможная буря. Грозовой рев все больше напоминал отдаленное гудение рога и вой кровожадной стаи, перемежаемый приглушенными раскатами грома. Траутман поднялся на задние лапы и протяжно, жалобно взвыл.

– Из озер да из полей ОН выводит всех зверей. Все расскажет ему след, где же спрятался обед. В шуме или в тишине... – едва слышно произнес Эппелин в нарастающем гуле.

Следы, которые маленький отряд и, конечно же, пони оставили на мягкой лесной подстилке, теперь указывали путь тем, кто приближался к ним с молниеносной скоростью. Квендели, с ужасом прислушиваясь к звукам на противоположном краю поляны, знали, что крутой склон густо зарос кустами и деревьями, тропинок там не было. И все же в той стороне грохотало так, будто по широкой дороге приближалась кавалькада заодно с многочисленным пешим отрядом. Несмотря на обманчиво земные звуки, путники вглядывались в узкий участок неба, пытаясь понять, не появилось ли в облачном покрове разрыва, из которого Дикая Охота наконец-то явит им себя. Но тень, проплывшая над ними, принадлежала второму ворону. Он последовал за своим одноглазым товарищем, который все еще звал его с опушки леса. Казалось, воронам надоело ждать, пока нерешительные существа на земле наконец-то сдвинутся с места.

– Горькие мухоморы и черные грибы, бегом! – закричал старик Пфиффер. – В лес, за воронами! Следуйте за птицами и течением воды! Бегите, бегите!

Квендели торопливо собрали то немногое, что успели разложить во время короткого отдыха у источника. Они так стремительно бросились в лес, что маски били им по спинам, но никто не спешил их надевать. Далеко впереди вдоль ручья с шипением пронеслись серая кошка и рыжий кот; когда они скрылись в тени деревьев, вокруг поплыли клубы тумана. По пятам за Арвой и Райцкером следовали Траутман и Нибелунг, снова рванувший вперед. Вздыбив гриву, пони, к счастью, двигался в нужном направлении, пытаясь сбежать от грозного рева позади, что было так же невозможно, как избавиться от грохота надоедливых свертков в седельных сумках.

Квендели, спеша за животными, миновали дерево на опушке леса, где сидели вороны. Биттерлинг бежал последним, и, дождавшись его, птицы снялись и полетели вперед. Над головами квенделей шелестели крылья, а внизу по лесистому холму мелкими каскадами стекала родниковая вода. Поляна, на которой они недавно сидели, располагалась на вершине холма, склон которого теперь спускался так же круто, как и поднимался. Вороны быстро, как стрелы, мелькали между деревьями, следуя за водой. Узкий ручей, как Бульрих и ожидал, постепенно превратился в поток, прокладывающий себе широкую дорогу и низвергающийся с обрыва. Река, обрушиваясь в долину темным сверкающим водопадом, на глазах путников растворилась в неясных лесных сумерках, как и черные силуэты воронов.

Нибелунг нерешительно топтался на месте. Он все еще не решался на трудный спуск; куда проще было проскакать галопом по краю обрыва, но сделать это ему не дал Траутман, который лаял и мешал до тех пор, пока Горм не схватил пони за поводья, понукая двигаться дальше.

– Спускайтесь скорее, и он никуда не денется! – приказал старик Пфиффер. – А пока нас поведут вороны и ручей. Идите по левому берегу, потому что дальше перейти поток будет не так-то просто.

Одилий указал вперед своей тростью, на поверхности которой были вырезаны странные знаки. Теперь резьба необычно сияла, что, возможно, было связано с загадочным светом, окутавшим окрестности желтоватой дымкой. Сквозь просвет между деревьями квендели, оглянувшись, увидели голую сухую сосну и каменного никельщика, которые в причудливом освещении казались еще более призрачными. Раскачивающиеся на ветру верхушки деревьев клонились так, будто вот-вот треснут – однако их опередило небо.

Святые трюфели, тучи расступились перед тем, кто прискакал на крылатой тени, в доспехах из бури и с громовым оружием в руках! Он вогнал раскаленное копье-молнию в верхушку мертвого дерева так, что на каждой изувеченной ветке вспыхнуло бледное пламя. Раскаты грома были столь громкими, что заглушили крики ужаса. Квендели в панике попрыгали вниз с обрыва. Охотник, с гневом и яростью бушующий в вышине, обрушил на них еще один мощный раскат грома, за которым хлынул дождь.

Только когда местность начала выравниваться, а сил почти не осталось, квендели замедлили шаг. От леса шел пар, с ветвей капала влага, отчего ступать по земле было скользко. Когда восемь путников остановились, промокшие до нитки и усталые, они с радостью и удивлением отметили, что весь отряд дошел в целости, никто не потерялся. Они даже обнаружили неподалеку собаку и обеих кошек, а также пони, который стоял рядом с Гормом, опустив голову и дожидаясь, пока дождь смоет пену с его шерсти. Нибелунг был заметно измотан, но еще сильнее – его молодой хозяин, которому каким-то образом удалось не только не потерять сильное животное в стремительном спуске и не выпустить из рук поводья, но и спасти поклажу, которая много раз норовила соскользнуть на землю.

Когда квендели осмелились оглянуться, они с облегчением поняли, что преодоленное ими расстояние превысило сотню широких шагов. Верхушка холма все еще хорошо просматривалась между деревьями. Лес выделялся темным силуэтом на бледном фоне неба, а где-то неподалеку от поляны мерцал свет. Должно быть, это горело сухое дерево, которое, несмотря на дождь, ярко пылало после страшного удара молнии. Однако отблески огня были не раскаленными, а холодными и бледными. При виде этого страх квенделей перед тем, кто на крыльях бури слетел с неба на вершину холма, несомненно, преследуя беглецов, вспыхнул с новой силой.

Молодой Винтер-Хелмлинг откинул капюшон и широко раскрытыми глазами по очереди оглядел спутников.

– Оглуши его черная труба смерти, невозможно даже понять, кто там на самом деле бушует в небе! Так же было и в Баумельбурге, когда молния ударила в дубовый круг, – вздрогнув, сказал Горм.

– О, если он захочет, то с легкостью нас поймает, – добавила Гортензия, и ее губы скривились в горькой улыбке. – Разве что Охотник захочет повеселиться и даст нам побегать.

– Но нас пока не поймали, – возразил старик Пфиффер, стараясь, несмотря ни на что, сохранять уверенный тон. – Поэтому мы должны двигаться дальше как можно быстрее, но не раньше, чем выпьем воды.

Договорив, он воткнул трость в мокрую землю, чтобы достать кожаную флягу, которую носил на ремешке на спине вместе с рюкзаком и маской. Остальные заколебались. Простое предложение Одилия казалось почти нелепым в таких драматических обстоятельствах, однако все подчинились и выпили из своих запасов родниковой воды. Наконец Горм подвел пони к ручью, чтобы напоить и его, а Гортензия подставила чашку под струи дождя.

– Я не доверяю воде из этого ручья, – объяснила она в ответ на вопросительный взгляд Бульриха. – Все, что приходит из этого мира, – плохо и может сильно навредить, о чем мы узнаем слишком поздно.

– То же самое можно сказать и о дожде, – тихо сказал ее сосед. – В конце концов, он падает с неба, по которому носятся враждебные силы. Мы не сможем избежать всех опасностей, даже если будем проявлять бдительность. Но, быть может, опасности таятся вовсе не там, где мы думаем.

Гортензия облизала губы, смакуя дождевую воду и слова Бульриха, но в ответ ничего не сказала.

Квендели стали осматриваться, чтобы понять, куда их завел стремительный бег. Лесная низина казалась такой же малоприветливой, как и поляна на холме, но хуже всего было то, что буря, застигшая их наверху, все еще клубилась в небе, словно не могла двинуться дальше. Даже если это была обычная гроза, во что никто не верил, здесь, внизу, порывы ветра заставляли деревья жутко стонать и скрипеть.

– Клянусь Эстигеном Трутовиком! Лес, один лес, куда ни повернись, – прохрипел Биттерлинг, – и, кроме этого ручья, не за что зацепиться. Все выглядит одинаково, а небо заслоняют верхушки деревьев, хотя это меня только радует, ведь не придется видеть тех, кто там бушует. На солнце, луну и звезды все равно надежды нет, одни только черные призраки наверху. Будем надеяться, Бульрих, что твой Источник Никельщика не заканчивается в тихом лесном озере, а вытекает на открытое пространство, потому что все эти темные деревья и тишина кажутся мне всё более зловещими с каждым шагом.

Остальные не могли не согласиться с ним, хотя никто, кроме его кузена, не произнес этого вслух.

– Это правда, Звентибольд. Здесь почти так же мрачно, как в Сумрачном лесу, хотя между деревьями куда больше пространства. Однако этот лес все равно неприятный, опасный и, как и мы, мокрый. – Бульрих содрогнулся от холода и указал вниз по течению. – По крайней мере, нам не придется продираться сквозь густые заросли, а то, что мы можем следовать только в определенном направлении, еще больше облегчает задачу. Кроме того, я думаю, что вороны хотели показать нам этот путь и мы скоро встретимся с ними снова.

– Вряд ли мы увидим их в темноте. К тому же пропустим все остальные следы, – заметил Горм, который уже вернулся вместе с пони. – Что будет, когда наступит ночь? А я боюсь, что это произойдет очень скоро.

Квендели беспокойно огляделись по сторонам, гадая, сколько прошло времени. В лесу было трудно определить, который час, но все поняли, что имел в виду Хелмлинг. Свет померк, и полог листвы превратился в однообразный черный купол. Тени окутали блестящие мокрые стволы деревьев.

– До наступления темноты осталось всего ничего, – сказал Пирмин. – Мы вряд ли осмелимся зажечь фонарь. Так что же нам делать?

– Пока что продолжим идти по тропинке вдоль ручья, а потом разобьем лагерь. Как и вчера, двое встанут в караул, а остальные лягут спать, – предложил старик Пфиффер. – Как только рассветет, мы продолжим путь, пока не найдем выход из леса или не наткнемся на что-то, что поможет решить, как быть дальше.

И снова он сказал это так спокойно, как будто ничего проще на свете и быть не могло.

Они продолжили путь. Горм и Кремплинг шли впереди, рядом с пони, а остальные следовали за ними гуськом по левому берегу ручья; только Траутман бежал чуть впереди, опустив нос к земле. Все молчали, прислушиваясь к звуку собственных шагов. С одной стороны громко журчал поток, с другой – потрескивали ветки в лесу после сильного ливня, который утих и превратился в моросящий дождь. Наступили сумерки. На холме погасли последние отблески, и все вокруг погрузилось в темноту.

«Что ж, раз мы можем полагаться на слух и, возможно, на ощущения, нам не так уж и нужно смотреть, куда мы идем, – подумала Гортензия. – Хоть бы поскорее выбраться из этого жуткого леса, пока еще остались силы передвигать ноги».

Может, она и не говорила об этом вслух, но приближение ночи тревожило ее больше, чем она хотела бы признаться себе и остальным. Гортензия и не подозревала, что ее спутники чувствуют то же самое. Квендели с беспокойством прислушивались к треску сучьев и разным необычным звукам, словно лес оживал и шевелился. Ветер шептался в верхушках деревьев и шелестел листьями, а затихая, переходил в тихий свист, который исчезал где-то вдали, чтобы неожиданно вернуться с другой стороны. Время от времени между стволами что-то проносилось, слышался легкий клёкот, слишком тихий, чтобы исходить от ворон.

«Быть может, это заблудшие души?» – с опаской подумал Звентибольд и громко вскрикнул – кто-то погладил его по голове, нежно и ласково.

Все в испуге остановились и посмотрели на Биттерлинга. Оказалось, что рядом с ним с ветки свисала серебристо-серая паутина; должно быть, она-то его и задела. Сумерки сгустились, однако паутину еще можно было различить, потому что она слегка переливалась, однако никаких следов мерцающей дымки не было. Да и вряд ли Звентибольд почувствовал бы прикосновение тумана.

– Фу, – скривился он, вытирая голову, чтобы избавиться от отвратительного ощущения. – Вроде паутина, а напоминает хрупкую пелену ночного кошмара.

– Интересно звучит, – ответил старик Пфиффер. – Если твои подозрения верны, Звентибольд, то кошмары здесь развешаны повсюду. Только взгляните!

Проследив за взмахом его руки, все увидели, что дерево, под которым стоял Биттерлинг, было не единственным, к которому прилипли длинные лоскуты паутины, сверкающие крошечными жемчужными капельками. Легкие как перышко, они колыхались на ветру, словно обрывки паутинного покрывала, которое, должно быть, разрушил налетевший порыв ветра. Мерцающее полотно тянулось от дерева к дереву вдоль Источника Никельщика и сливалось с пеленой стелющегося над водой тумана. В другом месте и в другое время, в залитом лунным светом лесу, картина могла бы получиться очаровательная, но здесь паутина на ветвях вселяла в сердца лишь ужас.

– Во имя дрожащих поганок, что же это такое? – спросил Звентибольд.

– Будем надеяться, что это древесные волокна, а не подарок сидящей где-то над нами в ветвях восьмилапой паучихи, потому что, если это ее работа, мастерица должна быть довольно крупной, – сказала Гортензия то, о чем все подумали про себя.

– Давайте отойдем подальше от берега, чтобы не пробираться через это кружево. Особенно сейчас, когда совсем стемнело, – сказал Бульрих.

– А давайте предположим, что паутина – это знак. Остановимся здесь и переночуем, – предложил старик Пфиффер. – Место не хуже любого другого. Но, разумеется, мы отойдем чуть подальше, чтобы не спать под паутиной. Вот там, кажется, весьма неплохо.

Одилий почувствовал, что спутники боятся ночного леса и уже слишком устали, чтобы возражать ему, и отошел на несколько шагов от берега реки. Остановился он возле зловещей темной фигуры, которая при его приближении оказалась густым хвойным деревом. Раскидистая ель росла так близко к четырем собратьям, стоящим квадратом, что их мохнатые ветви упирались в стволы друг друга и образовывали над небольшим пространством навес вроде беседки. Крыша получилась достаточно плотной, а земля под ней оказалась приятно сухой.

– Отличное место, – сказал старик Пфиффер, когда остальные последовали за ним. Он потер руки, словно предвкушая уютный вечер у камина. – Двое будут стоять на страже, а под навесом, в чудесном зеленом гроте, будет достаточно места для шестерых. Мы даже порадуемся огню в печке, ведь снаружи его видно не будет.

Никто не стал возражать. Горм привязал Нибелунга к одному из четырех деревьев и вместе с Карлманом и Эппелином снял груз со спины пони. Тщательно упакованные в брезент мешки не пострадали от дождя, и молодые квендели затащили их в убежище. Вскоре все путники, вместе с Траутманом и кошками, уселись уютным кружком вокруг быстро разгоревшейся печи – они пили горячий чай и устало, но с благодарностью поглощали пирожки, которые Гортензия выудила из своих бесконечных запасов провизии.

Вспомнив о легендарных запасах деликатесов, которыми славились кладовые Самтфус-Кремплингов, Звентибольд едва не разрыдался. Святые трюфели и двулистная трава, то были воспоминания о жизни, ушедшей в далекое прошлое. Что-то влажное и соленое потекло по его щекам, но, конечно же, это просто влага, испарявшаяся с одежды рядом с горячей печкой. Время от времени с ветвей над головами квенделей срывались крупные капли и падали путникам на волосы или на лицо. И все же стать лагерем здесь было куда удобнее, чем в открытой всем ветрам лощине на опушке. Лес вокруг них по-прежнему шептался, но теперь квендели устроились лучше, чем в первую ночь, когда у них не было ни стен, ни крыши над головой.

Подкрепившись, путники были в силах мечтать лишь о том, чтобы закрыть глаза и погрузиться в беспробудный сон. Старик Пфиффер назначил три караула и, как и накануне, сам заступил на первую стражу, прихватив с собой Бульриха. Перед рассветом в дозор должны были встать Биттерлинг и Кремплинг; а в полночь – Гортензия и Горм, причем Гортензии стоило немалых усилий решиться бросить вызов тьме. Тлеющую печь придвинули к отверстию, через которое квендели пролезли под навес из ветвей, и рядом с ней, слева и справа, сели стражи. Они оба уставились в сторону журчащего ручья; впрочем, разглядеть его в темноте не удавалось. Направление указывало лишь бледное мерцание висящей над водой дымки да серебристые переплетения в ветвях деревьев, выделяющиеся в черной пустоте.

Шестеро квенделей растянулись на земле, завернувшись в одеяла, согрелись друг о друга и провалились в сон. Бульрих и старик Пфиффер раскурили моховые трубки, чтобы не заснуть. Разговаривать не хотелось: лес шептал о таящихся опасностях, а мысли о том, где они находятся, и вовсе не располагали к беседе.

Картограф вспоминал, что они пережили сегодня, придумывал названия для отметок на своей новой карте – одни пришлись ему по вкусу, другие он отбросил. Не поделившись своими идеями со стариком Пфиффером, Бульрих вдруг подумал, что названия, которые только что пришли ему в голову, могут и испариться к утру, а потому достал из внутреннего кармана жилета березовый свиток и наклонился к печке так, чтобы из маленьких декоративных отверстий на эскиз будущей карты упала бледная полоса узорчатого света.

Теперь можно было не беспокоиться о дожде и ветре – погода улучшилась. Ветер уже не так настойчиво дул в кронах деревьев, а сквозь лесной полог, как показалось Бульриху, то тут, то там виднелись крошечные блестки. Если буря разогнала тучи, то это могли быть звезды или отблески света, отраженного от капель в листве.

«Однако свет должен попасть на них откуда-то, – пришло ему в голову, – и вряд ли он идет из печи Одилия, ведь угли почти догорели».

Бульрих снова поднял голову и попытался вглядеться в темноту в поисках звезд или других огоньков, но от напряжения перед глазами быстро начали вспыхивать золотистые искорки. Бульрих закрыл глаза. Когда он снова открыл их, то написал красным мелком рядом с линией, идущей на северо-запад, «Паутинный лес» и задумался, не переименовать ли Источник Никельщика в Туманный ручей. С другой стороны, он не мог знать, всегда ли здесь над водой стелется такой густой туман, как сейчас. Так и не приняв окончательного решения, он начертил на левом берегу небольшой квадрат и написал над ним «Обитель четырех деревьев» – название, которое он придумал для укромного места, где дежурил со стариком Пфиффером.

Если прислушаться, до них долетало тихое дыхание товарищей. Биттерлинг метался и ворочался – ему снились страшные сны. Он лежал с краю, как и Кремплинг с другой стороны, а между ними – остальные четверо: Гортензия и трое молодых квенделей с кошками и собакой, которым тоже удалось найти себе сухое местечко под крышей. Лежа спиной к спине с Карлманом, Звентибольд вытянул во сне левую руку в сторону двух толстых стволов – угловых опор воображаемой беседки, – как будто хотел за что-то ухватиться. Рука его сонно пошарила в воздухе и опустилась на влажную лесную землю, словно так и не дотянувшись до чего-то важного. Биттерлинг вздохнул, а потом, наверное, почувствовал, что рукав его рубашки мокнет на сырой земле, и проснулся. Он вздрогнул и, отдернув руку, подался назад с такой силой, что случайно ткнул Карлмана локтем.

– Что? Пора вставать и нести вахту? – сонно пробормотал племянник Бульриха. Звентибольд полуобернулся к нему.

– Нет еще, спи, Карлман, – прошептал он. – Сегодня ты будешь спать после того, что пережил прошлой ночью.

Так было решено, когда выбирали стражей – Карлману и Эппелину велели высыпаться, ведь именно в их дежурство пришел призрачный мальчишка. Карлман снова притих, и Звентибольд вспомнил привидевшийся ему сон. В этом сне паутина показалась ему на удивление настоящей, и даже сейчас он словно почувствовал ее прикосновение.

«Чтоб мне поганку съесть, не надо было просыпаться, лучше бы досмотреть сон до конца, если это вообще был сон», – упрекнул себя Биттерлинг.

Звентибольд всматривался в черноту леса, пока не перестал понимать, бодрствует он или снова спит. Вот из темноты появилась чернильно-черная фигура, которую можно было различить лишь в движении, – явилась ли она только что или уже давно пряталась во тьме? Фигура приближалась к лагерю квенделей совершенно бесшумно, ни Бульрих, ни старик Пфиффер ничего не заподозрили. Во имя святых трюфелей, темный силуэт протянул руку к Звентибольду, будто для рукопожатия. И снова Звентибольд подумал, что, кажется, перед ним Тильда. И на этот раз она явилась ему уже не призраком, как на кургане за Зеленым Логом, а во плоти, ибо разве он не слышит ее голос?

«Дай руку твою, а я дам свою. Пусть это станет залогом – будем вместе вновь год за годом. Так скрепим уговор сей же час, пока утро не разлучило нас. Волю мою прими как свою: в тишине прошло, значит, время пришло».

Над Биттерлингом нависла тень. Рядом сверкнули бледным янтарем кошачьи глаза: малышка Арва смотрела туда, где затаилось нечто, не укрывшееся от нее, хотя и невидимое. Не отводил глаз и Рыжий Райцкер, который присел рядом с Арвой и замер, словно превратившись в камень. Объединив усилия, четвероногие друзья настойчиво отгоняли кошмар Звентибольда, и лишь благодаря им он чудом собрался с силами и пробормотал во сне:

– Уходи прочь, исчезни! Дуба крепкая душа сбережет надолго!

Наваждение рассеялось, и тень отступила. Что бы ни породило ее, тень ушла во тьму, из которой явилась.

Первый дозор сменился вторым. Когда Гортензия и Горм вернулись под одеяла, Пирмин, как и было условлено, разбудил Биттерлинга. Звентибольд проснулся, ошеломленный дурными снами, смысла которых уже не помнил.

На следующее утро отряд выступил рано, и если предыдущим вечером квенделям казалось, что кое-где на ветвях болтаются обрывки рваных призрачных простыней, вывешенных для просушки, то теперь весь лес словно превратился в прачечную. Путников охватило непреодолимое желание поскорее выбраться из окутанной туманом и паутиной чащи, так что они даже отказались от завтрака и довольствовались кусками сухого орехового хлеба, который жевали на ходу. Им ничего не оставалось, кроме как идти вдоль потока, как вчера, – вдоль Туманного ручья, как в конце концов окрестил его про себя Бульрих. Квендели чувствовали себя одновременно загнанными в ловушку и брошенными на произвол судьбы – никому было не ведомо, таится ли смертельная опасность за деревьями, выступавшими из сумрака.

Обрывки паутины, свисавшие с ветвей, мерцали таинственным туманом только у воды, а в остальном казались просто хлопьями густого марева, порой спускающегося на осенние холмы. И все же с каждым шагом путников все сильнее охватывало беспокойство. Длинные темные ветви, с которых свисала паутина, цеплялись за них скрюченными древесными пальцами. Из коры деревьев выступали древние обветренные лица. В призрачном мире мелькали странные тени, отчего все казалось еще более зловещим.

Они шли и шли, как вдруг раздался крик, которого они уже и не надеялись услышать. Хриплый и резкий грай разорвал обманчивую тишину где-то впереди.

– Слышите?! Вóроны! – воскликнуло сразу несколько квенделей.

Все поневоле прибавили шагу, и вскоре ручей исчез в тумане. Лес кончился, и под громкое кваканье лягушек, преследовавшее путников в сыром утреннем воздухе, отряд вышел на бесплодную пустошь.

Глава одиннадцатая

Стоячие камни

Даже вблизи в молочной дымке не удавалось разглядеть никаких очертаний. Квенделям пришлось полагаться на чувства и нащупывать каждый шаг. Как только они, осторожно ступая, двинулись дальше, щетинистый вереск оцарапал их сапоги. И хотя лица их окутало влажной пеленой, земля под подошвами сухо шуршала, отзываясь на каждый шаг, даже самый осторожный и тихий, странным глухим звуком, словно под песчаной поверхностью скрывались пустоты. Журчание ручья стихло, но поток стремился по равнине с прежней силой.

Заботясь о том, чтобы никто не отстал, путники остановились и оглядели изменившийся пейзаж. Если раньше их обступал густой непроглядный лес, то теперь они оказались в необозримой пустоте – одно зло сменилось другим. Возможно, это было самым страшным, но и самым простым средством защиты потустороннего мира от незваных гостей – оставить их в необитаемой пустыне, принудить бессмысленно блуждать в бесконечности. В этой пустоте разносилось лишь хриплое карканье воронов, которые, казалось, снова призывали путников следовать за собой.

– Если мы не хотим оставаться на пустоши, то пойдем дальше не на зов наших проводников, а на плеск ручья, – сказал старик Пфиффер. – Это несложно, вернемся на берег и пойдем друг за дружкой, как раньше.

Первым пошел Траутман, ступая по кромке воды, будто призрак, за ним Карлман и Эппелин, потом Горм с пони, а дальше Гортензия, Бульрих, Звентибольд и Кремплинг, а рядом с ними, позади или впереди всех – как придется – кот и кошка. Вскоре туман поглотил маленький отряд. Стоило им продолжить путь, как крики птиц стали реже, а затем и вовсе смолкли, словно те поняли: их подопечные решили уйти. Квендели шагали, не останавливаясь, то и дело замечая выступавшие из густого тумана неясные очертания и тени. Быть может, то были деревья, кусты, камни или даже существа, которые просто смотрели на них из белого марева, – каждый сам решал, что ему видится. Кремплинг подумал о скоте, стоящем на бесконечном пастбище туманным осенним утром, но в то же время ему виделись и жуткие заросли Черных камышей. Когда он, последний из короткой цепочки путников, оглянулся, от лесной опушки оставалась лишь короткая темная полоса, да и то это могла быть игра воображения. Пирмин коротко призывно свистнул, и пес возник рядом с ним так неожиданно, что Кремплинг даже испугался. Фермер не стал останавливать Траутмана и звать его снова, когда тот вскоре скрылся в тумане.

Странная у них вышла прогулка. Хотя квендели толком не запомнили, как это было в первый раз, им казалось, что они снова пересекают теневую границу. Казалось, потусторонний мир просто смыл их за край, будто горсть листьев, плавающих в бочке с водой, переполненной во время дождя. Они настороженно и тревожно прислушивались, пока в ушах не зазвенело от тишины, и лишь гадали, не донесется ли опять зловещий вой, что преследовал их на холме накануне. Никто не осмеливался и вообразить, что с ними будет, если призрачная ватага обнаружит их сейчас, совершенно беззащитными, и густой туман казался им спасением. Ведь белая пелена скрывала путников до поры до времени, как, впрочем, и подстерегавшие их опасности. Кто знает, может, они проходили совсем близко от врагов, не догадываясь об их присутствии.

Примерно через час что-то изменилось: в лицо путникам подул холодный, кусачий ветер. Прояснилось даже быстрее, чем хотелось бы квенделям, поскольку без тумана они остались на виду и негде было укрыться. Перед ними во всей своей головокружительной бесконечности расстилалась бесплодная пустошь. К их удивлению, небо оказалось таким высоким, какого им давно не хватало в Холмогорье, но, вместо того чтобы радоваться, путники почувствовали себя крошечными и потерянными – лишь кое-где перед глазами клубились клочья тумана, цепляясь то тут, то там за чахлые деревья и кусты, словно паутина в лесу. Массивные фигуры, проступавшие прежде из дымки между редкой растительностью, теперь выглядели куда более угрожающе. Путники узнали в них огромные вертикальные камни только потому, что один такой оказался совсем близко. Этот огромный валун, казалось, некогда вбил в песчаную почву, поросшую вереском, какой-то гигантский каменщик. Такие валуны никогда не появлялись сами по себе ни по эту, ни по другую сторону тени.

Квендели догадались, что уже, должно быть, миновали множество подобных камней, которые до сих пор лишь смутно темнели в тумане. Могучие столбы и неровные плиты образовывали круг диаметром более двадцати шагов, посередине которого протекал ручей. Камень, у которого остановился отряд, возвышался вместе с тремя другими в верхней левой четверти круга.

– Интересно, что они отмечают, – задумчиво произнес старик Пфиффер. – Быть может, под ними находятся могилы. Я слышал, что некоторые великие народы ставят такие могильные камни.

– То есть под каждым из этих грубых столбов может скрываться вход в подземную гробницу? – вздрогнув, спросил Биттерлинг. – Здесь наверняка обитает нежить. Клянусь Эстигеном Трутовиком, нам бы лучше бежать отсюда без оглядки!

– А я предлагаю осмотреться, – ответил Одилий. – Это, несомненно, очень важное место. Оно рукотворное, а значит, возведено с какой-то целью. Вороны наверняка привели нас сюда не без причины, кроме того, за камнями нас будет не видно издалека.

– Странно, что мы не заметили этакие громадины, когда смотрели с опушки леса, – недоверчиво заметила Гортензия.

– Не так уж странно, если вспомнить, откуда мы пришли, – вмешался Бульрих. – Оглянитесь вокруг: северная горная цепь исчезла, потому что перед ней высится лес, справа отступая довольно далеко на восток. Перевалив через холм, мы, похоже, пересекли лесной клин, вытянутый здесь на юг, в сторону бесплодной пустоши. А этот каменный круг возвышается на самом ее краю.

Картограф достал берестяной свиток и кусок древесного угля и уверенной рукой зарисовал то, что только что объяснил спутникам, на уже начатом эскизе. Бульрих изобразил ближайшие и более отдаленные окрестности, насколько хватало глаз. Хотя расстояние до северного горного хребта должно было уменьшиться, его вершины теперь скрывали темные, поросшие лесом высоты. Бесплодная пустошь терялась в дымке за стоячими камнями, на западе она упиралась в горы, а на юге ее снова окаймлял лес. С восточной стороны от каменного круга пустошь круто уходила вниз, и разглядеть, что там, на дне этой впадины, не было ни какой возможности.

– Сначала мне показалось, что на камнях растет мох и лишайники, но теперь я думаю, что это какие-то письмена, – обратился к остальным Горм, возившийся с вьюками на спине Нибелунга.

– Елки-поганки, они похожи на те, что изображены на карте квенделинцев, – с волнением понял Бульрих, когда все собрались у побитого ветром каменного столба.

Приблизиться осмелились лишь картограф и старик Пфиффер, остальные же робко держались на расстоянии. Горм отвел пони в сторону и привязал его поводья к тонкому дереву. Камень, под небольшим углом выступавший из тускло-фиолетового вереска, возвышался на внушающую благоговение высоту. Теперь все разглядели странные углы, точки, загогулины и прямые линии, покрывавшие в некоторых местах его шероховатую поверхность. Мох, разросшийся в этих углублениях, превратил их в зеленоватые письмена, неразборчивые и загадочные.

– Жаль, что никто не может их расшифровать, – сказал Эппелин. – Мы надеялись, что хранитель моста скажет свое слово, но он пока так и не объяснил моему деду, что кроется за этими письменами. Быть может, и сам их не понимает.

– О, большое спасибо, юный Райцкер, но нам-то какая разница? – раздраженно бросила Гортензия. – Наш хранитель моста вполне мог бы пригодиться в этом жутком краю, однако, его здесь нет. Как нет и ворон, наших предполагаемых проводников.

– Ничего удивительного, – проворчал Эппелин. – Тем, кто летает по воздуху, куда легче пересечь границу теней. Они снуют туда-сюда, рассиживаются то на руинах Восьми Воронов, то над Холодной рекой. Великие вороны видят сквозь туман мира – так гласят эти надписи.

Он замолчал, удивляясь собственным словам не меньше, чем остальные путники, с любопытством воззрившиеся на него, особенно старик Пфиффер и Шаттенбарты.

– Гоблинский мох и дрожащие поганки, я вообще-то не хотел говорить ничего такого и не знаю, как мне это пришло в голову, – сказал Эппелин, заметно расстроившись. – Со мной иногда здесь что-то творится. Порой мне кажется, что я сплю, когда бодрствую, а во сне вдруг натыкаюсь на настоящих призраков.

Путники переглянулись – они поняли, что он хотел сказать.

– Возможно, глядя на эти столбы, ты подумал о Вороньем камне и, сам того не понимая, узнал, что перед тобой, – спокойно и рассудительно сказал старик Пфиффер. Одной рукой он указал на место на камне чуть выше их голов. Там были выбиты один рядом с другим несколько одинаковых символов. Каждый был украшен особыми насечками и обозначал что-то конкретное, что не сразу можно было распознать. Но если приглядеться к рисункам, смысл проступал с поразительной ясностью.

– Вóроны! Это же вóроны! – воскликнул Эппелин. – Вóроны с распростертыми крыльями, кончиками которых они касаются друг друга, как будто летят в ряд. Либо они все одноглазые, либо смотрят на нас боком. Я и в самом деле видел этот странный узор раньше, потому что он есть кое-где на стенах Восьми Воронов.

– Нам он тоже знаком, мы видели эти рисунки, но в другом месте, – сказала Гортензия. В ее голосе теперь звучало не раздражение, а беспокойство. – По крайней мере, те четверо из нас, кто вошел в лабиринт под живой изгородью в Волчью ночь. – Она перевела взгляд со старика Пфиффера на Звентибольда и Карлмана. – В той страшной гробнице, где мы нашли клочок жилета Бульриха, такие же рисунки покрывали огромный саркофаг, в котором, вероятно, лежал король или принц из людского племени. Потом из-за того самого саркофага поднялись тени, от которых мы едва спаслись.

Она замолчала и принялась осматриваться по сторонам, проверяя, не скрывается ли что-нибудь за стоящими камнями.

– Видите, все связано и переплетено, – тихо и настойчиво произнесла наконец Гортензия. – Скоро мир живых перестанет быть отделен от царства мертвых, и их связь будет становиться все теснее и теснее. Давайте уйдем отсюда, мне страшно.

Гортензия говорила совершенно серьезно, невозможно было не услышать мольбу в ее словах. Это место на просторах бесплодной пустоши внушало Гортензии куда более сильный страх, чем все лесные опасности, однако она подозревала, что старик Пфиффер не откажется уделить некоторое время камням и их окрестностям. Бульрих тоже не прочь был занести это удивительное место на свою карту, и оба они, конечно, были правы в том, что хотели поискать здесь какие-нибудь следы.

– О нет, мы останемся, пока не выясним, нет ли здесь подсказок, – объявил Одилий. – Надеюсь, что знаки нам помогут и удача будет на нашей стороне – если, конечно, мы не пойдем наперекор намекам судьбы.

– Ладно, хотя бы солнце собирается выглянуть, – сухо заметила Гортензия. – Так что же дальше?

– Устроим привал прямо здесь, между камнем с воронами и ручьем. Нужно достать из поклажи только то, что понадобится для скромного обеда. А потом возьмемся за дело, – деловито распорядился старик Пфиффер, – кто-то один пойдет осматривать камни, кто-то другой последит за вещами и пони. Остальные отправятся искать, что обнаружится за пределами каменного круга.

Для начала путники приступили к более приятной части плана и с радостью наблюдали, как Одилий разжигает печь, чтобы разогреть обед.

– Сейчас уже светло, так что костер издали сразу и не заметишь, – сказал он, поднимаясь со своего места.

Рассуждая о погоде, Гортензия и старик Пфиффер не ошиблись. Туман над пустошью почти рассеялся, но даль все еще была скрыта дымкой, за которой прятались леса и горы. Облака, густые и перистые, быстро и неуклонно двигались по бесцветному диску солнца. Из-за этого казалось, что светило мчится по своей орбите, хотя оно только-только достигло зенита.

Квендели расположились у печки посреди почти увядшего вереска. Они ели оставшиеся пироги с орехами и пили чай, который Гортензия приготовила в маленьком медном чайнике – великолепно сохранившейся семейной реликвии, которую она обычно брала с собой на долгие пикники ранней весной или осенью, когда все были рады горячим напиткам. Несмотря на богатую семейную историю Самтфус-Кремплингов, Гортензия и подумать не могла, что однажды этот чайник закипит в тех местах, где ей, быть может, повезет пригласить на чай кого-то из своих предков.

Гортензия тут же упрекнула себя за эти непочтительные мысли, списав их на влияние воды из ручья, к которой по-прежнему относилась с недоверием. Краем глаза она заметила, как кошки крадучись обходят вокруг ближайшего камня, выступающего из земли под бóльшим наклоном, чем тот, на котором были высечены вóроны. Траутман уже давно исследовал западную часть каменного круга, и теперь по следам пса туда двинулись квендели.

Биттерлинга решили оставить в лагере. Звентибольд жаловался на головокружение, и ему следовало отдохнуть, но не засыпать, конечно, а следить за походной печкой, немногочисленными вещами, разложенными вокруг нее, а также за туманом, постепенно прячущим одну сухую травинку за другой.

Трое молодых квенделей решили отправиться в путь вместе.

– Сначала пройдем от камня к камню, осмотрим центр, а потом доберемся до противоположного края, – предложил Карлман. – Ручей здесь неглубокий, вода едва доходит до колен – перейдем вброд.

– Хорошо, – сказала Гортензия. – А я тогда займусь камнями на восточной стороне. Может быть, загляну и в лощину. Кто со мной?

– Я пойду, – сказал Бульрих.

– Мы с Кремплингом обойдем западную половину. Его собака уже там бродит, – решил старик Пфиффер, и Пирмин кивнул в знак согласия. – Присматривайте друг за другом и кричите, если заметите что-нибудь важное или почувствуете опасность.

Путники разделились, как было условлено, и отправились осматривать стоячие камни. Звентибольд остался один и лишь через несколько мгновений задумался, а мудро ли поступил. Он не отрываясь наблюдал, как Гортензия и Бульрих перешли через ручей и пересекли восточную часть круга так быстро, словно направлялись прямиком к какой-то цели. Гортензия шла впереди, а картограф за ней, чуть медленнее, потому что на ходу делал пометки на березовом свитке. Биттерлинг в замешательстве смотрел им вслед. Каменный круг оказался больше, чем виделось от печки, где они сидели, попивая чай. Компанию одинокому стражу составлял лишь пасущийся пони, который был хотя бы не таким молчаливым, как мрачный каменный столб, который почему-то не отбрасывал тени в необычайно ярком полуденном свете.

Стараясь не выпускать друзей из виду и опасаясь задремать, Звентибольд несколько раз обошел вокруг камня и рассмотрел его гораздо внимательнее, чем прежде. Когда старик Пфиффер упомянул о мрачном каменном саркофаге, Биттерлинг почувствовал почти такую же слабость, как в прошлый раз, в подземной гробнице. Звентибольд отвернулся от камня и посмотрел на солнце, которого так давно не видел в Холмогорье, – в этих местах оно сияло на небе бледное, как смерть. В лесу тени были глубокими и зловещими, на пустоши же все казалось плоским, как вороны на камне. Биттерлинг не собирался бездельничать: он решил хорошенько осмотреться и найти что-нибудь, о чем можно будет рассказать спутникам, когда они вернутся с пустыми руками.

Он еще раз огляделся по сторонам, чтобы посмотреть, где находятся остальные. К его удивлению, Бульриха с Гортензией он не увидел, похоже, они спустились в ложбину и пропали из виду, как и Одилий с Пирмином, которые пошли в обход. Звентибольд смог заметить только молодых квенделей, собравшихся у камня на юге. Рядом с ними рыскали кошки.

Биттерлинг отвернулся, погружаясь в размышления о непонятной резьбе. Чем дольше он смотрел на древние символы, тем очевиднее становился их смысл. А рисунки ли это? Скорее, сокращения, буквы, которые, как и вóроны, что-то обозначали. Звентибольд пристальнее вгляделся в узоры.

Он раздраженно моргнул, обнаружив в другом месте изображения куда более странных существ – одни были длинноногие, другие коренастые, с острыми когтями на могучих лапах, клыкастые и рогатые, сами по себе или верхом на тех, кто мчится по ночному небу и сеет на земле чистое зло.

Биттерлинг отшатнулся, борясь с головокружением. Он вмиг покрылся холодным потом. Лесные мухоморы... Должно быть, ему все это привиделось!

Как простые засечки на камне могли сложиться в такой калейдоскоп? Он отвернулся, покачнулся и сел, прислонившись спиной к камню, холод которого тут же накрыл его ледяной волной. Звентибольд замер и закрыл глаза. Последним, что он увидел, была серебристая фигурка пони, склонившего шею, чтобы попить из ручья, – мирное зрелище для всех земных обитателей, а значит, все было в полном порядке. Где же все остальные? Близко и в то же время недосягаемо далеко.

Его веки налились свинцовой тяжестью; должно быть, он задремал. И вдруг почувствовал, что рядом кто-то есть. Звентибольд поднял голову и увидел совсем рядом бледную полупрозрачную фигуру, едва различимую на фоне бледного неба. И все же ее тень нависла над Биттерлингом, а может, это тень камня окутала их обоих? Кто этот обитатель потустороннего мира? Призрак, вылетевший из могилы между стоящими камнями? Или, святые трюфели, его возлюбленная Тильда?

Он не мог узнать существо, смотревшее на него бесцветными вытаращенными глазами. Гость печально вздохнул, и до Биттерлинга донеслось его гнилое дыхание. Послышался необычный голос: по-детски звонкий, но в то же время холодный и пронзительный, как зимняя буря над могилами Зеленого Лога.

«Помнишь ли ты? Дай мне руку в залог! – Эти слова ошеломили Биттерлинга, будто ледяной душ. – Дай мне руку твою, а я дам свою. В этот раз исполни приказ: следуй за мной тропою ночной».

Последние слова напомнили Звентибольду о том, что случилось с ним ночью. С самого утра, едва он проснулся, ему было не по себе – словно его тяготил неискупленный долг. Но теперь, когда представилась новая возможность, он готов был пожертвовать чем угодно, лишь бы спасти Тильду. И тут же, словно жуткий гость прочел его мысли, холодный голос зазвучал громче:

«Ил и слизь, давай же, давай! Она совсем рядом, скорей догоняй».

По-другому и быть не могло, ведь все мысли Звентибольда были о Тильде, а не о бескровной, похожей на крюк руке, которая неотвратимо тянулась к нему.

Пони довольно пощипывал травку, такую зеленую и пышную у воды. Ничто не тревожило серебристого Нибелунга, пока не сгустилось облако тьмы, накрывая стоячий камень и того, кто мгновение назад опирался на него – а теперь пропал. Бледное солнце отвело взгляд в тот самый миг, когда Звентибольд пожал руку бледному мальчишке и исчез вместе с ним в порыве ветра.

От ощутимого толчка вздрагивает весь мир; башня головокружительной высоты содрогается до самого основания, а где-то в очаге пламя поднимается столь же высоко, как и страхи тех, кто понял, что произошло. Один из них заблудился в Стране теней, когда пересек границу вместе со спутниками, направляясь туда с самыми добрыми намерениями. Как легко и просто оказалось убрать его с дороги. Тот, кто осмелится противостоять силам, превосходящим его воображение, погибнет в глуши и среди чужаков.

Одинокая девушка в башне поникла в отчаянии. Серебристое сияние, окружавшее ее, будто звездный свет, медленно потускнело, и все вокруг поглотила тьма. Да будет так! Свет ни ей, ни вам больше ни к чему.

Сидя у камина, Фендель разразился громкими рыданиями. Хульда и мельник бросились к нему, пытаясь утешить. Они что-то говорили, отвлекая отшельника, – те самые квендели, которые сами опасались лишний раз ступить из комнаты, страшась ужасных завываний ветра, проникающего всюду. Но на этот раз страх поразил даже Фенделя, который погрузился в мрачные раздумья.

Он видит круг из шестнадцати стоящих камней. Камни возвышаются над гробницами, древними могилами, которые отнюдь не пустуют. Где же вóроны, что улетели с северным ветром из тех мест, где стоит крепость? А вот и те, кто уже долго скачет по глубокому ущелью в горах, однако нет ему конца. Они едут и едут, и их рыжие волосы ярко сияют там, где тени уже давно не хотят оставаться просто тенями.

Другой отряд пробирается по подземным ходам, будто кроты в темном чреве земли или мертвецы, уложенные на покой, но так его и не обретшие. Дела Моттифордов плохи, ведь они забрели в место, которое вот-вот станет их могилой. Последними Фендель увидел семерых путников: в угасающем сиянии тусклого солнца они бродили по святилищу, нарушая, сами того не замечая, его хрупкий покой. И вот нечто безымянное очнулось и зашевелилось – после долгой ночи ткачиха проснулась слишком рано.

Спустя час все, кто отправился исследовать каменный круг и его окрестности, решили, что на сегодня увидели достаточно и пора возвращаться в лагерь. Разгуливая среди камней, они не теряли друг друга из виду, как и было условлено. Хотя Гортензия и Бульрих на какое-то время скрылись в лощине, они вскоре вышли, даже прежде, чем старик Пфиффер счел нужным пересечь каменный круг вместе с Кремплингом и отправиться на их поиски.

Когда квендели почти одновременно с трех сторон вернулись в лагерь, Биттерлинга они не обнаружили. Поначалу никто не придал этому значения и не увидел повода для беспокойства, ведь их товарищ совсем недавно стоял возле высокого камня, а пони, пасшийся чуть поодаль, спокойно повернул голову в их сторону. Карлману пришло в голову позвать Биттерлинга – быть может, он просто задремал на солнышке.

– Эй, Звентибольд! Просыпайся, мы уже пришли!

Голос его прозвучал не слишком громко – среди камней не хотелось нарушать спокойствие и тишину, – однако Биттерлинг должен был его услышать, если только не спал крепким сном и не исчез в неизвестном направлении.

– Его здесь нет, клянусь всеми дрожащими поганками! – крикнула Гортензия старику Пфифферу, Пирмину и трем молодым квенделям. – Он точно не с вами?

Гортензия и Бульрих первыми вернулись в лагерь, и их встретил, дружески фыркая, лишь пони. Нибелунг натянул поводья, словно радуясь, что его избавили от одиночества в этом жутком месте.

– Нет, Звентибольда с нами нет, и, к сожалению, мы его давно не видели, – ответил старик Пфиффер.

– Мы тоже, – сказал Карлман, отвечая за себя, Горма и Эппелина.

Все наконец собрались в лагере и обеспокоенно переглянулись.

Они по-прежнему старались не думать об очередной беде, хотя страшные мысли отказывались уходить. Биттерлинг исчез с лица земли. Углубление на песке указывало, что тут он, должно быть, сидел, прислонившись спиной к камню.

– Похоже, моего кузена заманили чем-то настолько важным, о чем он не стал нам рассказывать, – заметил Бульрих, подумав о Тильде.

– Кто знает, может, он был не в силах позвать нас, – добавила Гортензия. Ее слова повисли в воздухе как мрачное предзнаменование.

Карлман, проверивший поклажу, сообщил, что сверток Звентибольда остался на месте. Не пропали и вещи, разбросанные вокруг погасшей печки. Одилий этому тоже удивился.

– Загадка за загадкой, – негромко сказал Эппелин. – Будто ветром сдуло нашего боровика. – Парень страдальчески сморщился, и все поняли, что шутить он и не думал.

– Боюсь, ты очень близок к истине, мой мальчик, – ответил старик Пфиффер с ужасающей серьезностью.

– Елки-поганки, здесь нет дыр, в которые можно взять и провалиться! – недовольно проворчала Гортензия, явно встревоженная тем, как необъяснимо исчез ее старый товарищ по приключениям. Порой Биттерлинг действовал ей на нервы своими беспорядочными перепадами от приступов трусости до отчаянной храбрости, однако теперь она испугалась при мысли, что этот добряк угодил в смертельную ловушку – один-одинешенек.

– Нет, это неправда, – возразил ей Горм. – То есть, я хочу сказать, насчет нор – они есть, – сбивчиво добавил молодой Хелмлинг, заметив, как Гортензия изумленно приподняла брови. – Мы обнаружили между камнями песчаные впадины. На первый взгляд они похожи на входы в кроличьи или лисьи норы, только отверстия шире...

– Но мы бы не поставили и грибной шляпки на то, что они необитаемы, – вмешался Карлман, переводя взгляд с Горма на Эппелина. Оба согласно кивнули.

Слово вновь взял внук Бозо:

– Я поковырялся в одной норе вилами. Вот так, – показал Эппелин, вонзая зубья вил в землю. Похоже, это необычное оружие ему нравилось даже больше меча. – Сопротивления не встретил, но, судя по звуку, комья земли полетели куда-то глубоко и ударились об пол нескоро. И нам показалось, что там кто-то есть.

Квендели в ужасе посмотрели друг на друга, как будто земля у них под ногами вдруг задрожала.

– Почему вы так думаете? – спросил Бульрих, пытаясь взять себя в руки. – Там что, кто-то, как Звентибольд, попал в беду?

– Не совсем, – ответил Эппелин. – О Биттерлинге мы тогда и не знали, он же охранял лагерь, или, по крайней мере, мы думали, что охраняет. – По его веснушчатому лицу пробежала тень. – Не знаю, как это описать, потому что сверху я ничего не видел. Просто показалось, что там, на глубине, что-то есть – таится и ждет, когда его разбудят.

– Неважно, кто или что здесь прячется, – мы должны обыскать все окрестности, надо найти Звентибольда, – решил старик Пфиффер. – Вперед!

Одилий изо всех сил старался не показывать, что рассказ Эппелина его очень встревожил.

– Дайте Траутману понюхать что-нибудь, что принадлежит Биттерлингу, – предложил Горм, обращаясь к Пирмину. – Может быть, пес выведет нас на верный след.

Кремплинг поднял лисью маску Звентибольда, лежавшую на заплечном мешке, и поднес ее к носу собаки. Траутман с интересом принюхался и тут же последовал за Пирмином к месту, где недавно сидел пропавший. Все собрались вокруг, но никто не ожидал от дружелюбного Траутмана такого грозного рыка – из глубины его внезапно вздрогнувшего тела вырвался резкий, басовитый рокот. Пес стоял неподвижно, уперев лапы в землю, а по его черно-белой шерсти пробегала сильная дрожь. Он оскалил зубы и уставился на камень широко раскрытыми глазами. Было видно, что он очень хотел бы убежать, но не мог оставить хозяина.

– Что это с ним? – изумился Горм. – У нас в Фишбурге много собак, но ни одна из них никогда так не рычала. Он будто видит невидимого врага и едва стоит на лапах от страха.

Кремплинг вдруг понял, что имеет в виду молодой Винтер-Хелмлинг и чей запах уловил Траутман – должно быть, пытливый собачий нос учуял не только болотную затхлость, но и неумолимую жестокость, так печально знакомую ему по Черным камышам. Где-то рядом был его мучитель, бледный мальчишка с болота! Тот самый, кто две ночи назад подошел к их первому лагерю и едва не увел с собой Карлмана, а теперь последовал за ними, чтобы попытаться сделать это снова. И на этот раз, несмотря на все ухищрения квенделей, нежити удалось навязать свою жестокую волю живому существу и увести с собой Звентибольда.

«Если это так, – с горечью подумал Пирмин, сжимая кулаки, – то лучше было бы ему выбрать меня, ведь так я встретился бы с Блоди и Фиделией, пусть и в холодной тени».

Но тут он вспомнил скорбные лица двух старших детей, которые молча прощались с ним в Краппе, и стряхнул с себя печальные размышления.

– Я знаю, что случилось с Биттерлингом, – проговорил Кремплинг. – Он исчез, не стоит его искать.

На мгновение воцарилась тишина. Все посмотрели на Пирмина, взволнованного совсем как бедняга Траутман.

– Иди, мой хороший, гуляй! – подтолкнул Пирмин пса, точно разрывая чары, удерживающее животное на месте. – Беги прочь от этого страшного камня и невыносимой вони болотной нежити!

Измученный Траутман вернулся на прежнее место, хромая на правую переднюю ногу, как будто его пронзила забытая боль.

– Вы что, оба сошли с ума? И хозяин, и собака? – с возмущением набросилась на Кремплинга Гортензия, полагая, как и остальные, что этими гадкими словами тот по неизвестной причине оскорбил беднягу Звентибольда.

– Помолчи! – вдруг рявкнул старик Пфиффер. – Он говорит о другом!

Гортензия поняла свою ошибку прежде, чем Пирмин успел ответить.

– Выходит, тот бледный мальчишка с болот здесь – тот, что утащил Блоди и Фиделию по эту сторону тени, – с мучительной болью проговорил Кремплинг. – Похоже, это его Траутман сейчас унюхал. Только бедный пес знает, что ему пришлось вытерпеть рядом с тем извергом. Вот как все складывается: в первую ночь болотному гаду не удалось заполучить Карлмана, зато сегодня он схватил Биттерлинга.

– А это значит, что пока Звентибольд для нас потерян, – заключил Карлман. – Быть может, мы найдем его снова, если сумеем отыскать остальных. Однако даже теперь, когда Звентибольда больше нет с нами, мы не должны сдаваться.

Слова беспрепятственно слетали с его губ; он сказал то, что дóлжно было сказать. И хотя остальным показалось, что потеря старого друга его ничуть не обеспокоила, внутри молодой квендель содрогнулся. Карлман видел смерть и страдания и почти привык к ним, как цыплята в курятнике привыкают к визитам лисы, которая уносит их одного за другим.

– Ах вы сморчки и гнилушки, не рано ли вы хороните Звентибольда?! – огрызнулась Гортензия. – Разумеется, мы должны искать его, потому что иначе мы его просто потеряем. Святые трюфели, разве можно быть такими жестокими и бессердечными? Как же мы останемся собой?

– Это и впрямь бессердечно и жестоко, но совершать бессмысленные поступки, подвергая оставшихся в живых опасности, не слишком мудро, – тихо сказал Кремплинг.

Старик Пфиффер посмотрел на печальные и сердитые лица своих спутников и вздохнул.

– Мы не уйдем, пока не будем уверены, что Звентибольда не найти, – сказал он. – Наберитесь мужества, потому что в этом месте ни в чем нельзя быть уверенным окончательно, даже если так кажется.

Чтобы исследовать каменный круг и его окрестности всем вместе, не разбредаясь при этом по двое-трое, требовалось больше времени, однако оставшиеся семеро квенделей, не говоря ни слова, решили никого не выпускать из виду, даже пони с поклажей, и направились от лагеря на северо-запад по той же тропе, по которой прежде шли старик Пфиффер и Пирмин, в слабой надежде увидеть где-то вдалеке Биттерлинга, а в худшем случае – его похитителя.

Никому не хотелось сразу приниматься за, казалось бы, очевидное – подойти в первую очередь к тем дырам в земле, которые обнаружили молодые квендели, и проверить, не упал ли туда Биттерлинг и не поджидает ли враг на глубине. Даже старик Пфиффер и Бульрих не осмелились предложить это; если новый осмотр ничего не даст, решили они, тогда уж обязательно проверят норы. Неразборчивые послания на выветренных поверхностях стоячих камней, вероятно, предупреждали о наказании для тех, кто нарушит покой мертвых. После исчезновения Звентибольда наказание могло обрушиться на любого, кто остановится возле древних столбов.

Время от времени квендели звали его по имени, так громко, как только осмеливались, но ответа не было, и нигде не обнаружилось ни малейшего следа пропавшего друга. Кремплинг то и дело останавливался, прикрывал глаза от солнца и вглядывался в даль. Потом он молча и с сожалением качал головой, и не только потому, что не увидел Биттерлинга, но и от мыслей о Блоди. Все молчали, и каждый по-своему старался сохранять спокойствие, оглядывая пустошь, исполинские камни и сухую песчаную землю под ногами, поросшую вереском, в котором то и дело исчезали кот и кошка.

По серому небу плыли на юго-запад редкие облака. Одни путники с надеждой ждали возвращения вóронов, другие относились к пернатым с недоверием, ведь птицы заманили их в каменный круг и бросили на произвол судьбы. Тем временем квендели обогнули южный изгиб круга. Перейдя вброд ручей и удалившись от него в восточном направлении, они с особым вниманием оглядели растущие на пустоши деревья и мохнатые кустарники, но лишь потому, что на их крючковатых ветвях снова заметили бледные клочья паутины. Карлман подошел поближе к кусту, похожему на метлу, чтобы поближе рассмотреть странное явление.

– Это и в самом деле обрывки нити, похожие на тканое полотно, – удивленно воскликнул молодой квендель. – Какой странный материал! Откуда он мог взяться?

Прежде чем его успели остановить, он оторвал кусочек паутины и вернулся к спутникам.

– На вид одинаковые, а на ощупь разные, – объяснил Карлман, показывая всем тонкие паутинки, которые он сжимал кончиками пальцев. – Одни хрупкие, другие податливые, как мягкие волосы. Но в одном они похожи: это иней, но он не тает в руках.

Эппелин, стоявший рядом с другом, с любопытством покосился на тонкую находку.

– У меня нет ни малейшего желания знать, кто и когда соткал эти лоскуты, но мы можем быть счастливы уже тем, что это не обрывки одежды Биттерлинга, – сказал он. – Эти ниточки висели на ветвях еще до того, как исчез наш друг.

Бледные полосы переходили из рук в руки. Когда лоскуты дошли до Бульриха, он не стал торопиться и пристально уставился на странное кружево, поднеся его к самому носу. От ткани исходила пронизывающая прохлада, будто нити, похожие на паутину, действительно заморозили. Когда картограф наконец выпустил находку из рук, предварительно засунув один лоскуток в жилетный карман, остальные разлетелись над головами квенделей, будто серебристый пух чертополоха.

Только тогда путники поняли, что каменный круг находится в центре безлесной впадины шириной в добрую сотню шагов, которая с запада спускалась в лес с таким крутым уклоном, что невозможно было разглядеть, что находится дальше.

– И далеко вы забрались? Сошли вниз по склону? Не мог ли Звентибольд пройти мимо вас и незаметно спуститься дальше? – затараторил Карлман, обращаясь к дяде и Гортензии. – Что там, на дне лощины?

Ни от кого не укрылось, как Гортензия замерла и побледнела. Бульрих задумчиво покачал головой и повернулся к племяннику.

– Мы еще не говорили о том, что выяснили, когда осматривали местность, – уклончиво ответил он, как будто ему не хотелось вдаваться в подробности.

– Во имя всех лесных грибов, что вы скрываете? – сразу же спросил старик Пфиффер, устремив острый взгляд на Гортензию и Бульриха.

– Ничего особенного, мы обо всем скоро расскажем, – ответил картограф.

Он обратился за помощью к Гортензии, но она продолжала мрачно молчать, и Бульрих вздохнул.

– Как бы странно это ни звучало, но мне трудно вспомнить, что было и чего не было видно в котловине, – неуверенно заговорил он. – Я смутно помню, что туман там поднимается, как пар над кипящим котлом.

– Тогда, быть может, Биттерлинг пропал там? – спросил Одилий. Его вопрос прозвучал скорее как вывод, в котором звучало сомнение и в то же время надежда. – Конечно, еще остается лес, – задумчиво произнес он и окинул оценивающим взглядом зелено-серые стены, обрамлявшие овраг. Стволы деревьев и подлесок сливались в тумане в единое полотно. – Звентибольду пришлось бы пройти по открытому месту, чтобы добраться до опушки леса, что с одной стороны, что с другой, – продолжал старик. – Если бы он отправился туда добровольно и один или вынужденно и с кем-нибудь, то мы должны были его заметить, пока бедняга не пропал за деревьями. Если только его не скрыли злые чары.

– Давайте искать его где угодно, но только не в той жуткой туманной дыре! – вдруг закричала Гортензия так яростно, что все вздрогнули. – Кто туда попал, обратно не выберется. Клянусь черными мухоморами, вниз по склону видно лишь на несколько шагов вперед. Повсюду с сучьев свисает паутина, а деревья и кусты цепляются за землю и корнями, и ветвями. Святые пустотелые трюфели, я вспомнила еще кое-что: там, на дне, стоят проклятые столбы, на верхушках которых торчит то, о чем я не хочу ни говорить, ни слышать. Мы все их видели и знаем...

Гортензия в изнеможении замолчала, а Бульрих нерешительно кивнул, как будто слышал об этом впервые.

– Все так и есть, Гортензия права, – подтвердил он, – похоже, то место затуманило наш разум. Если бы мой бедный кузен не исчез, я бы посоветовал нам как можно скорее и дальше уходить отсюда. На дне оврага находится нечто еще более зловещее, чем каменный круг – да и, честно говоря, туман там мерцает.

Все как один уставились на старика Пфиффера, ожидая от него мудрых советов. Из-за начавшегося обсуждения они не закончили поиски в каменном круге, однако стоило ли их продолжать, зная о призрачном тумане, который клубится так близко?

– Забывчивость Гортензии и Бульриха чуть было не увела нас прочь от лощины, где мы могли бы найти Звентибольда, – задумчиво произнес Одилий в наступившей тишине, – а мне кажется, именно туда нам и следует сейчас пойти.

– Я готов! – первым выпалил Эппелин. – Давайте спустимся в этот кипящий котел и посмотрим, не найдем ли мы там Биттерлинга. Уж если мы собрались ловить рыбку в мутной воде, то давайте делать это как следует, и, пока эти проклятые заросли снова не поглотили нас с головой, лучше впредь надевать маски.

Это был, безусловно, мудрый совет, которому все тут же последовали.

Теперь путники могли смотреть друг на друга лишь сквозь узкие щели для глаз, однако, вдыхая знакомый запах древесины с холмов, многие явно успокоились и набрались сил.

Амбарная сова очнулась от оцепенения и взглянула на внушительные головы кабана и двух бородатых леших. Каменный круг, возвышавшийся всего в паре шагов, казалось, был уже забыт.

«Ловить рыбку в мутной воде, – мысленно повторила Гортензия слова рыжеволосого квенделя. – Рыбка в воде... потому что туман поднимается над водой... как и в овраге».

Она заметила их первой, хотя Кремплинг и Горм, стоявшие рядом с ней, смотрели в ту же сторону, но ничего не сказали. Гортензия подумала было, что кто-то случайно просыпал на вереск раскаленные угли, вытряхивая печь.

Однако в следующее мгновение Гортензия вспомнила, что, когда они вернулись в пустой лагерь, к изумлению старика Пфиффера, огонь уже потух. И все же сейчас над камнем с вороньими узорами вилась темная нить; неподалеку, за другим камнем, что стоял напротив, на другом берегу ручья, темнела такая же полоса. Две полосы, поднимающиеся с предательской легкостью, были слишком темного оттенка, чтобы спутать их с туманом; они больше походили на шлейф дыма от тлеющего костра. Гортензия замерла, гадая, кто мог прийти в каменный круг, с тех пор как они ушли. Прежде чем сообщить об этом остальным, она хотела убедиться, что глаза ее не обманывают, а потому надвинула маску на лоб и снова уставилась вдаль.

Нет, она не ошиблась! Тонкие ленточки стали подниматься и в других местах, плавно извиваясь в сыром воздухе. А потом Гортензия увидела и первую тень. Длинноногая и худая, фигура облекалась плотью так же быстро, как и ее спутники, появившиеся из-за стоящих камней или из-под них.

– Смотрите, смотрите! – вскрикнула Гортензия, дрожа от ужаса.

Бросив быстрый взгляд на остальных путников, она увидела, что по крайней мере старик Пфиффер, Бульрих и Карлман тоже заметили происходящее. Теперь же на ее крик обернулись и остальные трое – на их лицах читалась тревога.

Вдруг повеяло холодом. Ледяной ветер раздувал висящие на ветвях лоскуты паутины. Пони нервно дернул поводья, и Траутман начал кружить вокруг сбившихся ближе друг к другу квенделей, поскуливая и беспокоясь все сильнее, как пастушья собака, которая пытается остановить овец и загнать их в хлев – в безопасное место. Но такого убежища здесь не было.

– Что там происходит? – Голос Карлмана из-за маски прозвучал не громче шепота. – Мертвые выходят из могил, – ответил он сам себе.

– Что ж, решение принято, – крикнул старик Пфиффер. – Спускаемся в лощину.

Он решительно повернулся спиной к каменному кругу и побежал впереди всех туда, где земля круто обрывалась вниз, словно порог водопада. Путники последовали за ним и нырнули в мерцающий туман, точно снова оказавшись у призрачной границы. Туман мерцал и клубился, такой плотный и густой, что квендели, потерявшие друг друга из виду, даже подумали, что если упадут – их подхватят невидимые руки.

Глава двенадцатая

Белый сад

Беглецы вынырнули из тумана так внезапно, что не сразу смогли осознать разительную перемену обстановки. Квендели ожидали увидеть на дне оврага все что угодно, пусть и вряд ли что-то хорошее, но уж точно не то, где оказались. Вокруг простирался сказочный мир. Путники с недоверием огляделись и с облегчением отметили, что, не иначе как по счастливой случайности, ни один из них не потерялся и не пропал в тумане – даже животные никуда не исчезли. Горм держал пони за поводья, Траутман стоял рядом с Пирмином, а кот и кошка были уже далеко впереди. Рыжее и дымчато-серое пятнышки неслись куда-то так целеустремленно, словно изменившийся пейзаж внушал им скорее любопытство, чем страх. Избежав встречи со зловещими тенями в каменном круге на гнетущей бесплодной пустоши, квендели с удивлением смотрели на сиреневое беззвездное небо, а вокруг царила мирная атмосфера летнего вечера. Путники протерли глаза. Их охватил не столько страх, сколько оцепенение – таинственное место явно притягивало их и, будто невидимый туман, захватывало их разум, как уже было с Гортензией и Бульрихом.

– Иной мир в ином мире, – благоговейно нарушил молчание Карлман, и его слова прозвучали очень уместно.

Они стояли на западном краю овальной котловины, обрамленной лесом, и если сзади вид заслоняла туманная преграда, то впереди широкой полосой стояли изящные деревья, похожие на те ивы и березы, чьи склоненные ветви скорбно свисали до земли, словно у деревца на могиле Бедды. Даже издали квендели заметили, что тонкие ветви были сплошь покрыты беловатым плетением, что делало их похожими на гигантские одуванчики или грибы с чуть поникшими шляпками, полными волокон и спор. От легкого ветерка ветви вздымались, будто крылья, и снова опускались. Стволы тускло выделялись на светлом фоне, который, казалось, тоже пребывал в движении. Того, что находилось за рядами деревьев, до которых Райцкер и Арва уже давно добрались, остальные путники пока не видели.

– Вот уж не думал, не гадал, что встречу такую красоту по ту сторону тени, – изумленно проговорил старик Пфиффер.

– Не обольщайся, – предупредила его Гортензия. – Мы с Бульрихом едва вспомнили, что произошло с нами в глубине оврага. Быть может, здесь хранится то, чего нельзя касаться.

– Однако туман пропустил нас внутрь, и ни с кем ничего не случилось, – заметил Одилий.

– А что, если нас ждет засада? – не сдавалась Гортензия. – Зло может таиться в тишине и покое, как могила в глубине кургана...

– Быть может, опасность не так и велика, – успокоил спутников Бульрих. – Помните, на карте квенделинцев есть места, где серебряные нити переплетаются? Вероятно, мы пришли как раз в такое место.

Квендели, не сговариваясь, сдвинули маски на лоб, открыв лица. Даже если они погрузились в сон, как в туман – а сон и туман вполне могли быть связаны, – и теперь блуждали по нему, это все равно было лучше, чем раньше, по крайней мере, так считали картограф, старик Пфиффер и молодые квендели. Кремплинг и Гортензия пока настороженно оглядывались.

– Может статься, сюда приманивают гостей как раз обманчивой надеждой, – сказала Гортензия. – Видите, погода и время суток внезапно изменились, но это говорит лишь о том, что здесь действуют сильные чары.

– Как и везде в потустороннем мире. Раз уж мы очутились здесь, надо посмотреть, что там, за деревьями, – с мрачной решимостью объявил Пирмин. – Какой смысл медлить? Хотя, конечно, страшно идти вперед, зная, что за поворотом, быть может, поджидает катастрофа.

Не дожидаясь ответа, Кремплинг пошел вперед и позвал Траутмана за собой. Пес, похоже, разделял подозрения хозяина и ступал осторожно, словно чувствовал что-то неладное. Остальные присоединились к ним и опасливо двинулись к деревьям вместе с пони. Карлман и Эппелин шли с Гормом; в последнее время они все чаще оказывались рядом.

– Это тайное место в лесу с единственным входом сквозь туман чем-то напоминает крепость, – заметил Винтер-Хелмлинг, вспомнив свой дом – неприступный замок Фишбург. – Те невысокие деревья впереди словно растут бок о бок и хорошо скрывают овраг. Такая зеленая стена сама собой не появится, ведь на пустоши деревья не растут такими ровными рядами, – заключил он, вспоминая то, что выучил за годы жизни в замке.

– Что ж это за опенок решил спрятаться в мире теней, и от какой такой опасности? – спросил Эппелин. – Уж не от здешних ли обитателей?

Путники разделяли подозрение молодого квенделинца, что место обитаемо, но никто ему не ответил. Между деревьями они заметили нечто столь же неожиданное, как если бы там разом собрались все пропавшие квендели. Бледные, как туман, но вполне осязаемые полосы свисали откуда-то сверху и закрывали обзор. Ветер колыхал их, заставляя извиваться в танце. Белые, серые и темные лоскуты трепетали снизу доверху, отчего тонкая ткань бахромой распушилась по краям и тонкие белые нити улетали на крыльях легкого ветерка.

Такие обрывки квендели уже не раз встречали по пути – на пустоши, у ручья и в лесу, но сейчас они наконец разглядели, что этой паутиной, разносимой ветром, были огромные простыни. И, шагнув дальше, путники увидели веревки, на которых эти простыни были развешаны. Веревки кто-то привязал к высоким столбам, на чьих верхушках квендели обнаружили маски, а может, и черепа необычных существ, враждебно взирающих на них провалами пустых глазниц. «Что вы здесь делаете?» – казалось, спрашивали они, но жуткое зрелище было уже знакомо спутникам и никого не испугало.

– Значит, я в самом деле видела столбы, – пробормотала Гортензия, – или их отражение, пробившееся сквозь туман. Клянусь всеми трюфелями леса, мы попали в ловушку, которой я боялась, и скоро она захлопнется.

– Может, и так, – прошептал Карлман рядом с ней достаточно громко, чтобы услышали и остальные. – Но тот, кто сидит на том высоком столбе, не мираж и не деревянная статуя, хотя у него тоже только один глаз, как у моей маски.

Молодой квендель указал на огромного ворона, который сидел, склонив голову и спрятав мощный клюв под крыло, и смотрел на путников с высоты единственным светящимся глазом.

– Вóроны! Они здесь! – воскликнул Бульрих почти с облегчением, хотя и видел лишь одну птицу. – Наверняка это хороший знак...

– Или подтверждение их злого умысла, ведь мы пришли туда, куда они заманивали нас с самого начала, – мрачно заметила Гортензия и вытащила из-под плаща арбалет. Все увидели, что в него уже вставлен болт с перьями, готовый к выстрелу. – Всегда наготове, – пояснила она, заметив на себе пристальные взгляды спутников. – Но я, разумеется, не собираюсь стрелять в этого стража наверху, что бы он тут ни охранял. Пожалуй, нам все же следует держаться подальше от этих жутких простыней, которые болтаются на веревках. Или кто-то желает пройти сквозь них?

Она огляделась и, несмотря на одолевавшие ее подозрения, повернула налево, где ворон как раз венчал один из столбов, словно зловещий памятник. Он следил за гостями внизу своим единственным глазом, и этот взгляд они ощущали всей кожей. Теперь путники вынужденно выстроились друг за другом. Чтобы миновать загадочные полотна, им пришлось пойти по узкой тропинке, которая пролегала вдоль валунов, торчащих у подножия скалистых склонов – видно, когда-то они сорвались с гор и скатились в котловину. На этой тропе, где сверху нависал лес, а справа тянулись полотна на веревках, путники совсем не чувствовали себя в укрытии – им казалось, что со всех сторон таятся опасности и чьи-то злобные взгляды следят за ними из-за страшных масок. По собственной ли воле они отважно делали шаг за шагом, судить было трудно.

Свет медленно таял, а значит, очередной день клонился к концу, но сколько он длился в этом мире – оценить было непросто. Столбы расплывались в сумерках, а деревянные и костяные лица зловеще поблескивали с их верхушек, отражая бледные полотнища, колыхавшиеся на ветру, будто водоросли под водой. Квендели так пристально вглядывались в окружение, что в путаном переплетении света и тьмы видели чьи-то фигуры даже там, где их не было, и чем отчаяннее они всматривались, тем сильнее обманывались. За каждым изгибом белой простыни они боялись встретить тех, чьи очертания им чудились в пляске теней. И даже никого не обнаружив, путники не успокаивались, не веря, что там и впрямь пусто – белые простыни образовывали подобие лабиринта, заслоняя обзор, и лишь скрюченная фигура ворона на посту возвышалась над хитросплетением веревок и лоскутов.

«Святые грибницы, что же нас ждет?» – думал Бульрих, шагая за своей соседкой и постепенно начиная проникаться ее опасениями.

Наконец они преодолели последний ряд завешанных простынями веревок, как вдруг Гортензия в изумлении отскочила назад. Тем, кто шел позади, пришлось остановиться и осторожно обогнуть свою предводительницу, пока та пыталась взять себя в руки. Перед удивленными путниками выросла стена из грубых камней, в щелях между которыми густо росли лишайник, мох и папоротники. Эта пышная зеленая изгородь окружала прямоугольный сад, и поначалу он показался квенделям таким же невозможным, как и лабиринт веревок с белыми простынями у них за спиной.

В дальней стороне сада, наполовину скрытый растениями, стоял продолговатый дом с заросшей мхом крышей. Сквозь распахнутую калитку виднелась закрытая входная дверь под навесом, а слева и справа от нее – два окна с маленькими ромбовидными стеклами, в которых отражался бледный двор. Сад был тщательно ухожен и в то же время казался диким и необычным. Центральная дорожка вела к воротам между клумбами, засаженными исключительно белыми цветами и какими-то растениями, чьи листья были настолько блеклыми, что только усиливали общее впечатление бесцветной бледности.

Квендели, любившие посадовничать, – старик Пфиффер, оба Шаттенбарта и, конечно же, Гортензия – узнали лилии, наперстянки и сердечки дицентры, волчий корень, лунную траву, белые яснотки и прекрасные аквилегии. Были здесь и ландыши, валериана, вдовьи и паучьи цветы, болиголов и мак, ослиный чертополох и бледнолистные кустарники, переплетенные с клематисами и жимолостью. Все цветы и листья сияли такой таинственной белизной, словно многие века напитывались лунным сиянием. Ночное светило непременно должно было скоро появиться на небе – по-другому и быть не могло. Высоко над головой в бархатистой матовой синеве уже вспыхивали яркие точки.

«Во имя светящихся грибов, над нами загораются звезды потустороннего мира», – подумалось квенделям.

Или, быть может, все вокруг накрывал единый небесный купол, и потому здесь одновременно цвели растения, которые в Холмогорье распускались в разные луны с ранней весны до поздней осени?

Стоявшие у садовой стены путники замерли в благоговейной тишине. Их будто окутал сон, от которого они не желали пробуждаться. Пони фыркнул, а Траутман тихо заскулил, задрав нос и принюхиваясь, чтобы уловить все дивные запахи, проникающие сквозь щели между мшистыми камнями. Возможно, пес гадал, откуда они взялись, или решил, что вернулся к народу хульдов, где царило такое же перламутровое великолепие, со странным оцепенением подумал Карлман. Райцкера и Арвы по-прежнему нигде не было видно; вероятно, они уже давно пробирались на пару по тенистым зеленым туннелям под росистой листвой.

– Гоблинский мох и дрожащие поганки, хотелось бы знать, кто тут живет? – Голос Бульриха зазвучал так лениво, словно картограф изо всех сил боролся со сном. – Наверное, нас должно насторожить присутствие усадьбы в таком месте, – продолжал он, – и все же здесь очень хочется задержаться. Вы разве не чувствуете? Этот аромат в воздухе столь сладок и тяжел, как мед, что от него пьянеешь и мечтаешь уснуть в уютной постели.

– В этом саду растут весьма необычные растения, – заметил старик Пфиффер, – цветы с усыпляющим ароматом, такие как мак и валериана, а от пары капель настойки, сделанной на их соках, есть шанс и вовсе не проснуться.

– Это, наверное, самое странное и завораживающее место, где я когда-либо была, – сказала Гортензия. – Окажись я здесь одна, уже давно бы уснула. Или даже умерла, – с содроганием заключила она.

– Нам нужно выяснить, чья это усадьба, – сказал Бульрих уже чуть бодрее, – хотя соваться сюда и рискованно. Место необычное и жутко красивое... Не думаю, что мы встретим здесь лесных и речных духов, они бы вряд ли стали разбивать сад и стирать простыни. Такой домик скорее подойдет бледному мальчишке с болота. Интересно, не здесь ли Звентибольд?

Словно задумавшись над последним вопросом картографа, все притихли. Карлман оперся руками о стену. Едва увидев дом и сад, молодой квендель вдруг отчетливо вспомнил мать, и ему даже показалось, что она вот-вот откроет входную дверь. Разрываясь между страхом и надеждой, он заглянул поверх стены, ожидая, когда Бедда выйдет на порог.

– Пойдемте-ка посмотрим, – без лишних слов предложил старик Пфиффер.

На мгновение Карлману показалось, что Одилий прочел его мысли, но затем он понял, что эти слова – ответ на последний вопрос Бульриха. Старик Пфиффер осторожно, но решительно прошел вперед спутников, словно и не чувствуя сонливость. По пути он тростью отодвинул полотно, колыхавшееся справа на веревках. Когда старик проходил мимо, Гортензия посмотрела ему в лицо. В глазах Одилия снова появился знакомый блеск, который придавал ему властный и мудрый, но в то же время жуткий вид.

Одилий явно готовился к встрече с хозяином дома – встрече, которая потребует от него всех душевных и физических сил. Однако, рассматривая развешанные простыни и сад, грозивший усыпить ее, Гортензия одновременно с подозрением, любопытством и страхом подумала, что в этом уединенном доме они, скорее всего, встретят не хозяина, а хозяйку.

Квендели последовали за стариком Пфиффером, держась ближе к стене. Они свернули за угол, а затем налево, на тропинку, которая вела между садом и восточными холмами к небольшому двору, отделявшему дом от сада. Над ними тенью нависал лес, надвигалась ночь. Белый сад сиял в густых сумерках невыразимым великолепием. По мере того как краски дня растворялись в наступающей темноте, серебристые цветы и листья сияли все ярче. Вряд ли можно было ощутить себя вдали от потустороннего мира сильнее, чем здесь и сейчас, хотя окруженный каменной стеной сад на бесплодных пустошах рядом с мрачным лесом представлялся довольно зловещим. И все же квендели помнили: они в самом сердце Страны теней.

Один за другим путники ступили на двор перед домом. Он был вымощен камнями, между которыми не росло ни сорняков, ни даже мха; все выглядело ухоженным, если не сказать – изысканным, но доверять первому впечатлению гости опасались, не решаясь подойти к дому ближе. Теперь они смотрели со стороны сада на веревки и развешанные на них простыни, которые в темноте обрели голубоватый оттенок, и на растения на клумбах, которые казались им нежным кружевом. Картину чарующей красоты портили лишь маски и черепа на столбах – бледные кости все еще были отчетливо видны. И, к своему ужасу, путники обнаружили, что все эти личины, словно подсолнухи на стеблях, следующие за лучезарным небесным светом, повернулись к маленькому отряду квенделей, держа их под прицелом пустых глазниц. Ворон пропал со своего места, однако стоило путникам оглянуться в его поисках, как они вздрогнули: теперь он сидел перед ними на коньке крыши, чуть выше навеса двери, хотя никто не видел, как он взлетел, и не слышал биения крыльев.

Где-то неподалеку раздавался негромкий шум. Он доносился оттуда, где из-за угла дома выступал камень: то был плеск, серебристое журчание воды. Почувствовав, как Нибелунг тянет поводья, Горм отпустил его: копыта неторопливо застучали по камням, пока пони не достиг цели. Он склонил голову над бурлящим прохладным ручейком – должно быть, там бил еще один источник, вода из которого снабжала дом и сад. Траутман неотрывно смотрел пони вслед, но оставался рядом с Кремплингом. Больше ничего не происходило.

– Смотрите, там лейка, – прошептала Гортензия, указывая налево, на приоткрытую садовую калитку.

Несмотря на жуткую атмосферу кошмарного сна, Гортензия с одобрением замечала повсюду хозяйскую руку, однако это смущало ее еще больше. На садовой дорожке стояла лейка, будто тот, кто ухаживал за садом, оставил ее здесь, чтобы полить на ночь цветы. И вот, словно час настал, с тихим скрипом открылась входная дверь.

– Святые трюфели! – задыхаясь, воскликнул Карлман.

Он сделал три неуверенных шага к дому, будто кто его потащил, а потом дверь распахнулась полностью, но внутри все было погружено в темноту и ничего разглядеть не удавалось. В дверном проеме возникла призрачная фигура. Она была удивительно маленькой и казалась не столько угрожающей, сколько нереальной. Складки ее белого одеяния развевались на сквозняке, как простыни на веревках. Кремплинг тут же рванулся вперед, встал рядом с Карлманом и положил руку на рукоять меча.

– А ну, бледная поганка, с дороги! – крикнул он, приняв призрака за мальчишку с болот.

Взбудораженный Пирмин даже не заметил, что Траутман, один раз предупреждающе рыкнув, теперь вел себя на удивление спокойно, будто не чувствовал никакой опасности от создания на пороге. Не обратил фермер внимания и на то, что молча направившаяся к ним фигура двигалась неуверенно, как кукла на веревочках, и одета была вовсе не как мальчик: поверх платья она носила фартук, а в руках держала незажженный фонарь. Но от Карлмана ничего не ускользнуло – ему с самого начала показалось, что он знает, кто перед ним.

В эту минуту из глубины дома появились две маленькие тени. Они проскользнули мимо хозяйки, и квендели с изумлением узнали своих кошек. Райцкер и Арва смотрели на друзей доверчиво и спокойно.

Племянник Бульриха с тоской протянул руки к безмолвной фигуре, но не двинулся с места.

– Мама, – прошептал Карлман.

У его дяди и Гортензии, присутствовавших при смерти Бедды, волосы встали дыбом. Никто из них не хотел встречаться с ушедшими в иной мир.

Один только старик Пфиффер понял, что происходит.

– Нет, остановитесь! Это не мать Карлмана и не мальчик с болота, – обратился он к Бульриху, Гортензии и Кремплингу, и все трое приготовились схватить молодого квенделя.

Но они замерли, когда фигура пошевелилась и подняла фонарь, который вдруг осветил ее лицо. Никто не понял, зажгла ли она фонарь словом или вздохом, но было ясно, что перед ними стоит одна из потерянных подруг. Она казалась живой, хотя кожа ее была бледной и прозрачной, как стекло, – впрочем, эта девушка всегда была хрупкой, и свет магической лампы мягко ложился на ее почти детские черты. Старик Пфиффер произнес вслух имя, знакомое остальным.

– Эмбла, это Эмбла! – вскричал он взволнованно и радостно.

Наконец-то свершилось то, во что он непоколебимо верил и на что едва ли смел надеяться, – те, кого живыми увели через теневую границу, не потеряны, их можно вернуть! Они нашли дочь Лауриха, егеря Моттифордов, – она пропала после маскарада в Баумельбурге и теперь стала первой из многих, кого три отряда отважных квенделей отправились искать в потустороннем мире в день зимнего солнцестояния.

Старик Пфиффер хорошо знал эту девушку. Во время долгих прогулок по сельской местности, навещая тех, кто нуждался в помощи целителя, он часто останавливался у сторожки, за толстыми стенами которой Эмбла вела уединенную жизнь с отцом и пожилой служанкой Йордис. Застенчивую девушку обычно можно было найти в полном одиночестве на заднем дворе, в любовно ухоженном саду с необычными травами и цветами, пока ее покой не нарушил негодник по имени Томс. Он, как и Эмбла, исчез во время маскарада и больше никогда не появлялся. На празднике девушка последовала за ним, или, вернее, за незнакомцем в волчьей маске, которого дочь Лауриха приняла за Томса, и из лабиринта переулков Баумельбурга попала, наконец, в мерцающий туман.

«Гоблинский мох и дрожащие поганки! Совпадение ли, что мы встретили Эмблу в таком необычном месте? – качая головой, подумал старик Пфиффер. – Да к тому же в этом саду?»

Впрочем, мудрого квенделя не сильно это удивило, ему виделся в происходящем некий тайный смысл. Так показалось и Гортензии.

– Эмбла, разве ты нас не узнаешь? – обратилась она к девушке, которая не шелохнулась и не подала виду, что замечает гостей. – Мы квендели из Холмогорья, как и ты, – продолжала она, неуверенная, что молчаливая собеседница все та же, какой они ее знали. – Святые грибницы, Эмбла, твой убитый горем отец ищет тебя в Стране теней! Он так страдает, что потерял тебя. Помнишь, ты жила с ним и старухой Йордис в сторожке Краппа, это твой дом в долине реки Сверлянки, на земле Моттифордов. Во имя всех трюфелей леса, неужели ты все забыла?

В голосе Гортензии прозвучал страх, но она смело направилась к двери, а остальные осторожно последовали за ней. Настойчивая речь Гортензии оборвалась, когда она услышала рядом с собой шепот Бульриха.

– Не спеши, – предупредил он соседку. – Вспомни, что случилось со мной, хотя я провел во тьме всего одну ночь. Мы и понятия не имеем, как изменится квендель за две долгие луны в потустороннем мире?

– К тому же она жила здесь под присмотром или, вернее, подчиняясь воле того, кто до сих пор нам не показался, – тихо добавил Кремплинг. – Даже если на первый взгляд девушке не причинили вреда, это впечатление может оказаться обманчиво.

Они разговаривали так, словно той, кого они обсуждали, не было рядом. Поскольку девушка по-прежнему не двигалась, воцарилась неловкая тишина, которую внезапно нарушило какое-то движение на земле, испугавшее всех, кроме Эмблы и старика Пфиффера. К путникам протиснулся Рыжий Райцкер, словно ему тоже было что рассказать о безмолвной девушке. Карлман тут же бросился на поиски Арвы и заметил кошку неподалеку: она тихонько сидела так, словно в давно знакомом уголке. Одилий наклонился и почесал кота за ухом.

– Райцкер, хороший мой, замечательный мальчик, – ласково произнес он.

Выпрямившись, Одилий взглянул на Эмблу зелено-золотистыми глазами, в которых отражался бледный свет лампы.

– А вот твой волкодав Гриндель Райцкеру пришелся не по нраву, – задумчиво заметил старик.

Эти слова ни к чему вроде бы не призывали, Одилий просто предлагал девушке вспомнить прошлое. Он мимолетно взмахнул левой рукой у нее перед лицом, будто смахивая прядь волос со лба или отгоняя насекомое – хотя ни того ни другого не требовалось. Внезапно Эмбла очнулась от оцепенения.

Она поставила фонарь на один из выступов, выдававшихся справа и слева из стены дома и поддерживающих каменные столбы, на которых покоился навес. Девушка безучастно обвела взглядом семерых гостей из плоти и крови, собравшихся полукругом.

– Добро пожаловать, – так нерешительно произнесла Эмбла, что ее приветствие прозвучало неискренне. Или же она просто отвыкла говорить, потому что снова замолчала и не ответила ни на один из заданных ранее вопросов. Квендели встревожились.

Похоже, Эмбла не торопилась радоваться появлению старых знакомых. Быть может, она вообще забыла о своем происхождении. Тем удивительнее было то, что она сказала дальше.

– Я знала, что вы придете. И как раз вовремя, ведь наступает ночь, – объявила Эмбла, и ее голос с каждым словом становился все тверже. – Заходите, мне нужно закрыть дверь до наступления темноты. И давайте позаботимся о вашем пони, ему тоже нужна крыша над головой. Проведите его мимо родника к задней части дома, где у стены есть навес, а под навесом – свежее сено и вода. Там пони будет в безопасности, ведь никто не осмелится подойти к дому ткачихи, это запрещено. Вещи занесите в дом через заднюю дверь. Быстрее, торопитесь.

Эмбла раздавала указания так деловито и решительно, словно у себя дома, в поместье Краппа. Она взяла фонарь, повернулась и посветила на тропу.

На месте остались только молодые квендели. Они решили втроем заняться Нибелунгом и поклажей, а старик Пфиффер, Гортензия, Бульрих и Пирмин последовали за смутно мерцающей фигурой внутрь. Траутман спокойно отправился следом, а кот и кошка пропали. Едва собака зашла внутрь, дверь захлопнулась будто по волшебству, и засов с сухим треском упал в скобу.

Карлман, Эппелин и Горм в испуге подскочили. Им показалось, что дом со злым умыслом поглотил их друзей, пока они оставались снаружи.

– Клянусь пустотелыми трюфелями, – сказал Эппелин, который первым обрел дар речи, – эта белая сыроежка хитро разделила наш маленький отряд и резво сбежала, спрятавшись в доме. Она совсем не такая, как раньше, – похоже, она заколдована, как тот бледный мальчишка. Вот и сработала ловушка, о которой столько раз предупреждала Гортензия. Вы слышали, как Эмбла сказала: дом ткачихи? Кто бы это мог быть? Должно быть, огромная паучиха, кто же еще? Вспомните паутину, развешанную на деревьях по пути сюда. Кажется, четверо наших стали легкой добычей, а теперь и мы трое попадемся в сети.

– Клянусь сморчками, я никогда не слышал о пауках, которые стирают белые простыни и живут в каменных домах. Даже в потустороннем мире это было бы странно, – угрюмо проворчал Карлман. – Раз уж старик Пфиффер, этот хитрый лис, не стал возражать, значит, надо делать то, что нам велели. Помните, что сказала девушка? Снаружи гораздо опаснее, чем внутри.

– Как, наверное, каждую ночь в Стране теней, – сказал Горм громко, желая подбодрить спутников. – Ну что, кто осмелится зайти за дом и посмотреть, что нас там ждет?

Горм подошел к Нибелунгу, который все еще стоял у небольшого ручейка, текущего вдоль стены дома. Хелмлинг взял пони под уздцы, запрокинул голову и посмотрел в небо. Он жадно вдыхал воздух, пропитанный ароматом цветов, словно собираясь с силами.

– Что бы там ни было, – мечтательно проговорил Горм, – это удивительная ночь, подобную ей мы не переживали уже очень давно, а возможно, и никогда. Не знаю почему, но мне кажется, что с тех пор, как мы отправились из Зеленого Лога и бродим по потустороннему миру, мы будто идем назад во времени. Разве вы еще не заметили? Если в Холмогорье была самая темная зимняя ночь, то за теневой границей нас встретила осень. А здесь мы вышли в ночь Сенокосной Луны, прекраснее которой не бывало.

Горм указал на конек крыши. Ворон будто наблюдал за ними оттуда: птица повернулась к ним левым боком и, похоже, ответила Горму немигающим взглядом. Брата Гризельды это ничуть не взволновало.

– Посмотрите на это чудо, – продолжал он восторженно, – после долгого мрака восходит луна! Моя сестра наверняка приняла бы это за добрый знак, в каком бы темном месте ни находилась бедняжка в эти минуты. Я искренне надеюсь, что ей видно там небо, а если нет, то пусть она ощутит хоть толику света и покоя, которую мы ей искренне посылаем.

– Потому что ее спасение ближе, чем весна, – горячо добавил Карлман.

Только теперь Горм опустил голову.

– Или зима с ее ужасами закончится, как только мы спасем Гризельду, – ответил он молодому Шаттенбарту.

Когда их взгляды встретились, оба поняли, как сильно хотят одного и того же.

Луна поднялась над восточными холмами и зубчатым краем деревьев большим бледным диском, полным и круглым. Сияние упало на белый сад, заливая жидким серебром клумбы и все, что на них росло. Карлман и Эппелин последовали за Гормом и пони в тень между домом и близлежащими западными склонами, но вскоре вернулись под лунный свет. Ручей у дома преграждал им путь, но перейти его было несложно. К их удивлению, родниковая вода питала пруд, лежавший на дне небольшой котловины, словно голубое око полуночи. Берега укрепляли небольшие камни, среди которых росли нежные цветы с росой на листьях в форме звезд и цвели белой пеной азалия и луговик. Круглые листья водяной лилии соединялись на гладкой поверхности, образуя зеленые островки, увенчанные то тут, то там чашечками цвета слоновой кости, словно в отражении неба плыла не одна, а сразу несколько маленьких лун. Как и белый сад, таинственный пруд сиял необычной красотой.

Позади дома оказалось куда больше места, чем ожидали путники: до крутых стен ограды, резко поднимающихся из влажной земли, было три широких шага. На открытом пространстве за прудом возвышалось одинокое дерево – древний тис, чей разветвленный силуэт выделялся на общем светлом фоне черным провалом. Тис казался жутким, словно дерево смерти, а пруд – заколдованным волшебным зеркалом; со всех сторон их окружали дом и склоны оврага, образуя тайное святилище, которое одновременно внушало благоговение и угнетало. Карлман, Эппелин и Горм почувствовали нечто странное, но и сами не понимали, что именно. В ночной тишине слышалось лишь журчание ручья и далекий рокот над головой. Поворачиваться спиной к дереву и пруду квенделям не хотелось. То и дело оборачиваясь, они поспешили заняться Нибелунгом. Под навесом у задней стены дома нашлась сухая солома и ясли с кормом, словно пони здесь ждали.

– А вот и черный ход, – сказал Эппелин, как будто удивившись. Дверь была приоткрыта. Изнутри падала полоска света нежного, медового оттенка.

– Все это очень странно и яснее не становится, – бросил Горм через плечо, снимая с Нибелунга вьюки. – Такое ощущение, будто мы путешествуем где-то между Колокольчиковым лесом и Старом валом и остановились на ночлег в гостеприимном доме.

Наконец Горм привязал поводья Нибелунга к железному кольцу в стене и задумчиво погладил бархатистый нос серого пони.

– Прощай, старый друг, – сказал он. – Боюсь, не могу взять тебя в дом, возможно, для твоего же блага, но примчусь на помощь, если ты меня позовешь. Так держать, до конца времен, не помышляя о сдаче, пусть сопутствует вам удача!

Карлман с тоской понял, что последние слова Горма были строкой из старинной семейной песни Хелмлингов. Гризельда, облаченная в инеевую корону своего клана и серебряную мантию Зимней королевы, пела ее в кругу загоревшихся дубов, когда Праздник Масок охватил потусторонний ужас. Тогда-то ее и уволокли в тень.

– Надеюсь, ты сможешь сдержать свое обещание, и это все не пойдет прахом, – с ноткой горечи сказал он брату Гризельды и вновь внимательно посмотрел на тисовое дерево: его чернота опять показалась Карлману зловещей.

Наконец молодые квендели распределили между собой поклажу, готовясь занести ее в дом. Горм толкнул дверь, которая бесшумно отворилась, и они вошли в узкую прихожую, где в настенных подставках горели свечи. Святые пустотелые трюфели, дверь за их спинами захлопнулась так же быстро, как и парадная. Однако они все равно оказались к этому не готовы.

– А вы не торопились.

Голос девушки прозвучал ровно, не обвиняюще, а так, будто она отмечала очевидное. Хуже было то, что он раздался прямо у них за спиной. Квендели едва не выронили из рук поклажу, поскольку еще не успели оправиться от хлопка двери. Снаружи за ними никто не следил – они частенько оглядывались, – значит, она притаилась за дверью. Карлман, вошедший последним, поспешно обернулся. Сначала ему показалось, что в воздухе плавает призрачная маска – прямо перед ним возникло бледное лицо Эмблы, все такое же бесстрастное. Карлман в испуге отпрянул.

«Елки-поганки, откуда ты тут взялась?» – вертелось у него на языке, но он не мог вымолвить ни слова.

Девушка казалась ему опасной и коварной: какая хозяйка неожиданно захлопывает дверь за гостями, будто за пленниками! Карлман заметил, что коридор сворачивает куда-то в темноту, откуда Эмбла, видимо, и явилась, но, несмотря на это правдоподобное объяснение, он опасливо отступил от нее, как от призрака, которым она вполне могла быть. Девушка восприняла это как безмолвное приглашение идти первой.

Молодой квендель втянул воздух, ожидая уловить вонь болота и плесени, но, когда Эмбла проскользнула мимо него в своей мантии, похожей на вуаль, от нее повеяло свежестью и цветами. Непохоже было, что она поднялась из холодной земли – Эмбла была такой невесомой, будто сама состояла из тумана и теней, из которых выплывала, когда того требовал случай. Этим она напомнила Карлману умершую мать, и внезапно его охватил страх – он подумал, что все, кого они с такой решимостью пришли спасать, уже давно могли превратиться в потусторонних призраков. Даже Гризельда.

Друзья Карлмана тоже были явно не в восторге от Эмблы. Эппелин бросил на нее робкий взгляд, несвойственный отпрыску дерзких квенделинцев, а Горм прошептал защитный наговор из забытых преданий. По какой-то неведомой причине его сестра знала эти заклинания с самого детства и открыла только любимому брату. Гризельду с ранних лет влекло к тому, что, по мнению отца и Армилларии, следовало бы навсегда оставить в тайне.

Ни один из трех молодых квенделей не решался последовать за Эмблой, хоть им и хотелось поскорее попасть к товарищам. Оставалось надеяться, что все будет хорошо: в стенах и толстых балках, поддерживающих низкий потолок коридора, отдавался странный стук – везде что-то шуршало, скрипело, стучало. Юноши стали оглядываться по сторонам, пытаясь понять, откуда могли доноситься эти звуки, но так ничего и не обнаружили.

Девушка открыла перед ними дверь и, встав сбоку, как безмолвная служанка, пропустила их в просторную комнату. Молодые квендели с облегчением увидели, что старик Пфиффер, Бульрих, Гортензия и Кремплинг действительно здесь. Они сидели за столом, на котором горели свечи, а позади них в камине потрескивал огонь. Свет от маленького и большого пламени окутывал помещение мерцающим полумраком. Лунный свет, видимый сквозь окна, казался еще ярче, но не проникал в комнату.

Траутман, присевший у ног Пирмина, добросовестно вскочил и зарычал, но как только понял, кто переступает порог с сумками и вьюками, невозмутимо отступил обратно. Слева от пса стояло массивное кресло, неприятно напомнившее Карлману точно такое же, на которое усадили его мать, уже тяжелобольную, чтобы она присутствовала на великом совете в «Старой липе». То было не просто кресло, а целый трон, изначально созданный для людей, а не для квенделей – неудивительно, что никто не решался на него сесть. Его высокая резная спинка закрывала нижнюю часть окна, перед которым в лунном свете вырисовывались силуэты двух остроухих фигурок. Райцкер и Арва сидели на подоконнике, они вернулись в дом раньше всех, словно им нравилось беспрепятственно гулять там и тут.

– Оставьте походные мешки у стены, – сказала Эмбла. – Потом отнесете в свою комнату. – Она указала на длинную стену напротив стола и камина, где было еще два окна с видом на пруд и тисовое дерево.

Девушка недвусмысленно сообщила гостям, что они проведут ночь под этой крышей, и никто не осмелился ей возразить. Карлман быстро сложил все, что принес, у одного из окон и сразу же обернулся. Молодой Шаттенбарт с подозрением вгляделся в лица четырех сидящих за столом спутников, с тревогой ища в них признаки перемены, которая указала бы ему на то, что непоправимое уже произошло. И тут он заметил легкий блеск в глазах старика Пфиффера, заметил едва заметную улыбку, игравшую в уголках рта его дяди, тогда как Гортензия, наоборот, недовольно хмурилась. Пирмин же бросал на девушку не самые добрые взгляды – похоже, он тоже считал, что ей нельзя доверять.

– Ночь едва началась, длинная и темная, и лучше бы вам закрыть глаза на то, что вас не касается, – грозно и вместе с тем равнодушно объявила Эмбла с порога. – Радуйтесь, что милосердное провидение позволило вам прийти сюда, а не бродить снаружи. Вóроны привели вас в этот дом и пересекли полет маленькой совы. Исполненные древней мудрости, они оказывают честь тем, кто ее заслуживает. Как и я, поскольку служу ей. А теперь я подам угощение, ибо тот, кто живет, должен есть и пить.

С этими словами она развернулась и бесшумно закрыла за собой дверь, оставив друзей в глубоком смятении и страхе.

В отсутствие хозяйки никто не произнес ни слова, хотя путников одолевало множество вопросов и еще больше страхов. В стенах по-прежнему отдавался тихий стук, отчего казалось, что гости вовсе не одни и что кто-то наблюдает за ними через щели.

Тук-тук-тук; тук-тук-тук...

Вряд ли это были мыши – столь безобидное объяснение не подходило ни к дому в потустороннем мире, ни к этой комнате. Несмотря на огонь в камине и свечи, она казалась мрачной и гнетущей: под потолком нависали тяжелые балки, в углах таилась чернота полумрака, а яркие цвета на стенах встречались лишь кое-где небольшими пятнами. Слева и справа от стола стояли две простые скамьи без спинок, гораздо более низкие, чем могучее кресло, и как раз подходящие для квенделей.

Юноши сели напротив старших. Все молчали, а жуткие звуки с дразнящей настойчивостью проникали в их мысли. Стоило стуку на мгновение стихнуть, как он тут же возникал в другом месте. Даже старик Пфиффер почувствовал, как его первоначальная радость от встречи с Эмблой угасает. Он не осмелился поведать об этом остальным и не стал лукаво подбадривать их, тем более что говорить о спокойствии здесь казалось неуместно. Одилий честно признался себе, что уйти не получится.

Тук-тук-тук; тук-тук-тук...

Звуки доносились от стен и потолочных балок над их головами, словно деревянные доски были полыми с неким коварным умыслом. До сих пор Бульрих сидел с закрытыми глазами, пока у него не возникло ужасное подозрение, которое он боялся даже осмыслить. Хотя, быть может, он задремал и то был просто обрывок старого кошмара.

Тук-тук-тук.

Вот оно, снова, теперь уже где-то рядом! Картограф поднял голову и обнаружил на столе перед собой руку, пальцы непроизвольно постукивали в такт странным звукам. Рука принадлежала Гортензии, которая нервно ерзала рядом с ним, явно пытаясь избавиться от парализующей тишины, опутавшей их всех. Прежде чем Бульрих собрался с силами, чтобы облечь свою пугающую догадку в понятные слова, Гортензия задрожала и воскликнула:

– Это существо не может быть дочерью Лауриха, это ее призрак! А ну-ка, вы все, проснитесь! Мы должны выбираться отсюда как можно скорее!

Квендели заволновались, но поднявшийся было ропот пресек решительный голос:

– Слишком поздно.

И сказал эти два коротких слова не Бульрих или старик Пфиффер, а Горм, который стоял ближе всех к пустому креслу с высокой спинкой и к окну, где сидели кошки. Взгляд Горма упал на них в тот самый миг, когда Гортензия выкрикнула свое предупреждение. Одилий тоже заметил, как завороженно смотрят в одну сторону его кот и дымчато-серая кошка. Их тела оставались неподвижными, несмотря на крайнее напряжение, которое выдавали лишь дрожащие хвосты, а взгляды медленно перемещались слева направо, словно животные следили за движущимся существом, видимом им одним. Вздрогнув, Горм осмелился повернуться, чтобы проследить, на что смотрят Арва и Райцкер. Пес тоже почувствовал: происходит что-то непонятное, но поскольку сам он ничего не видел и не понимал, то с тихим поскуливанием положил голову на передние лапы, поручая защиту стаи квенделей и себя самого мудрости кошек.

В камине громко треснуло тлеющее полено, и все вздрогнули. То, что только что было там, исчезло, оставив их наедине со страхом. Они поняли это, потому что Арва грациозно поднялась и потянулась, а потом как ни в чем не бывало спрыгнула с подоконника. Райцкер остался сидеть на месте, он зевнул и спокойно посмотрел на стол, где квендели начали шевелиться, пробуждаясь от оцепенения, из которого их только что тщетно пыталась вывести Гортензия. Но даже сейчас никто не предпринимал попыток к бегству – слишком поздно. Все чувствовали: что-то держит их на месте, и этой силе невозможно сопротивляться. Вероятно, они сами обрекли себя на такой исход, когда сделали первые шаги по траве, выйдя из туманного облака. Или же некое невидимое существо сковало их незримыми цепями, пока коты наблюдали за происходящим.

Гортензия потерла руки, словно хотела согреться или стереть грязь.

– Во имя Эстигена Трутовика, наденьте хотя бы маски. Этого будет достаточно, – тихо и настойчиво потребовала она. – Защитите свои лица деревом и тростником, которые растут на наших холмах по ту сторону границы теней. Вдохните знакомые запахи и найдите в себе силы противостоять опасностям, подстерегающим нас в этом проклятом доме!

Последовать этому совету было легко. Квендели даже удивились, что никто не додумался так просто защитить себя. Вскоре за столом сидели странные мифические создания. Приятно было видеть бесстрашные, пусть и деревянные лица, и спутники почувствовали прилив бодрости, как и надеялась Гортензия, хотя все с горечью осознавали, что среди них не хватает лисьей маски Биттерлинга.

– Так что тут творится? – только сейчас осмелилась спросить амбарная сова. Голос Гортензии из-под бледно сияющей маски звучал глухо. Судя по беспокойному блеску в прорезях для глаз, она по-прежнему смотрела во все стороны. – Говорю вам, здесь ходят мертвые, а перед этим стучат в стены, чтобы их не забыли.

– Когда появляется моя мать, она не стучит, а молчит как мертвая, в прямом смысле этого слова, – произнес Карлман, вопреки своей обычной сдержанности заговорив о явлениях, которые тревожили его после смерти Бедды.

– Скоро Эмбла вернется, и я спрошу ее, что это за стук. И еще кое о чем расспрошу, – объявил старик Пфиффер. Его спокойный голос ничуть не соответствовал устрашающей маске. – Нам остается смириться с тем, что мы сюда попали. Я уверен, что в этом есть некий смысл, ведь мы все еще живы.

Сова под маской разразилась издевательским смехом.

– Живы, но уже не в здравом уме, а как пыльным мешком оглушенные, – сказала она, – надышались ароматами белого сада. И, гляди, вот-вот совсем отравимся, особенно когда нам подадут еду из ведьминой кухни и мы по глупости ее съедим.

– Но я хочу есть, – возразил рыжий Эппелин. – Клянусь мшистыми сморчками, я уже и не вспомню, как завтракал, ведь это было так давно, а не потому, что чем-то надышался.

На этот раз амбарная сова растерялась. Даже сейчас Эппелин думал о животе, а не о спасении собственной жизни.

– Что здесь происходило, пока нас не было? – спросил Карлман, игнорируя жалобы друга.

– Ничего особенного.

– Она привела нас прямиком в эту комнату, – тихо ответил Пирмин. Все заметили, что Кремплинг избегает называть Эмблу по имени. – Мы прошли по коридору, где все двери были заперты, кроме одной, а когда вошли сюда, она велела сесть за стол.

– Потом мы просто сидели и слушали, что происходит в доме и особенно снаружи, где мы вас оставили, сами того не желая, – подхватил Бульрих, явно раскаиваясь. – Нас так внезапно разделили! В таком месте ничего не происходит без умысла, но нам до сих пор нечем было защититься.

– Мы и сами не знаем, сколько просидели вот так, – добавила Гортензия. – Вам известно, как растягиваются и сжимаются расстояния в потустороннем мире, и, похоже, время здесь ведет себя так же. Иногда оно мчится во всю прыть, а иногда тянется мучительно медленно, во всяком случае, его нельзя измерить столь же надежно, как в Холмогорье, где пути всегда остаются неизменными. Неужели вы не понимаете, что означает этот стук? Он говорит, что драгоценное время проходит впустую, а мы ничего не делаем. – Она оперлась руками о стол и решительно встала. – Клянусь всеми трюфелями светлых лесов, не стоит облегчать им задачу! Так давайте же покинем наконец этот дом с привидениями!

Карлман, Эппелин и Горм тоже не смогли усидеть на скамье. Они вскочили почти одновременно.

– Слишком поздно.

На этот раз старик Пфиффер разрушил последнюю надежду Гортензии на побег. Он указал на медленно открывшуюся дверь. За ней появилась Эмбла с тяжело нагруженным подносом и с порога бросила один из своих непонятных взглядов на вскочивших из-за стола гостей. Квендели неподвижно застыли. С возвращением девушки бунт против предрешенной судьбы мгновенно угас, словно от Эмблы исходила непреодолимая сила, повелевавшая им остаться, а не бежать прочь.

Тем временем девушка в дверном проеме, окруженная бледным сиянием, пыталась удержать то, что несла. Сначала она отступила назад, потом шагнула вперед, устремив взгляд на семерых существ, сгрудившихся вокруг стола и освещенных бликующим огнем. В их лицах было что-то неправильное и в то же время тревожно знакомое. Но разве они чем-то отличались от тех ужасных масок, что висели на столбах снаружи и следили за каждым ее шагом? Всякий раз, когда она работала в саду или развешивала белье, они смотрели на нее, а она видела их.

Эмбла покачнулась, когда в ее голове шевельнулась тревожная мысль. Девушка подалась вперед, понимая, что сейчас упадет. Потом она почувствовала, как у нее из рук забрали тяжелый поднос и кто-то схватил ее под мышки и держит, не давая рухнуть на пол. С ее пересохших губ слетали слоги, складываясь в давно забытые слова. Потом ее голос стих. Но это не имело значения, потому что вокруг зазвучало множество других голосов в том безошибочно узнаваемом гуле, когда переполненные безудержной радостью квендели начинают говорить одновременно, не упуская при этом ничего существенного.

– Святые трюфели светлых лесов! Кто бы мог подумать? – Перед ней на мгновение возникла бледная внушительная маска совы, и она услышала чей-то смутно знакомый голос. – Мне кажется, она наконец-то нас узнала!

Эмбла закрыла глаза от усталости. Она почувствовала, что ее усаживают за стол – быть может, на высокое кресло хозяйки?

– Какое счастье, она возвращается к нам!

Это прозвучало так знакомо, что она подняла голову и с удивлением увидела рядышком две совершенно разные морды. Одна принадлежала кабану, но этот ужасный зверь беспечно смотрел в сторону. Вторая же маска благожелательно склонилась к девушке, и поначалу она заметила лишь морщинки от смеха вокруг пары ярко-зеленых глаз, подобных которым не было ни у кого в Холмогорье.

– Воистину, это старик Пфиффер, – вздохнула Эмбла и разрыдалась.

Эмбле и остальным квенделям потребовалось некоторое время, чтобы прийти в себя и успокоиться после волнения, вызванного долгожданным воссоединением. К охватившему их восторгу примешивалась нотка удовлетворения от того, что дочь Лауриха освободилась от заклятья именно благодаря силе, присущей маскам Холмогорья. Даже старик Пфиффер не был уверен, на что еще способны эти деревянные лики. Теперь все сняли маски, и стук в стенах и балках, казалось, поутих.

Эмбла, окруженная старыми друзьями, примостилась на скамье и прижалась к даме Самтфус-Кремплинг, словно представляя на ее месте Йордис, а Гортензия и вовсе перестала сдерживаться. Одной рукой она гладила тонкие светлые волосы милой девушки, которая всхлипывала, прислонившись головой к ее плечу. Внезапная перемена очень сильно ударила по Эмбле, ей требовались время и силы, чтобы окончательно выйти из оцепенения и стряхнуть воспоминания о том, как беспомощно она чувствовала себя, подозревая о бездонном провале в своей памяти.

Кремплинг склонился над двумя фигурами, которые под плащом Гортензии слились в одну. Лицо Пирмина снова помрачнело.

– Чей это дом? – резко спросил фермер из Звездчатки, вместе с тем страшась услышать ответ. – Кто она, та, кого ты назвала ткачихой, девочка?

Радость, охватившая Эмблу, мгновенно испарилась, словно вылетев в трубу. Во имя ведьминого гриба, что ей ответить, что показать? Спутники с нескрываемым любопытством вглядывались в бледное лицо бедняжки Эмблы. Девушка снова переменилась: она вздохнула, будто опять взвалив на себя тяжкое бремя, и выпрямилась на скамье. Плащ Гортензии соскользнул с худеньких плеч Эмблы, и ее платье, состоящее из множества тонких слоев паутины, стало переливаться, как лунный свет в саду или развешенные там простыни.

– Не мне говорить о ее истинной природе, – сказала она неожиданно твердым голосом. – Я знаю только, что это высокая бледная женщина из рода людей, могущественная и загадочная, неутомимая ткачиха, по крайней мере днем. Все полотна на веревках – дело ее рук. Она также искусная садовница, которой нет равных. Она учит меня своему мастерству – в саду и в доме, а в сумерках она уходит и оставляет меня одну до рассвета.

– Значит, сейчас ее здесь нет? – спросил старик Пфиффер.

– Ее нет, – подтвердила девушка, с облегчением качая головой. – Она ни разу не ночевала под этой крышей с тех пор, как я живу здесь. Она выходит из сада через калитку. Я не знаю, куда она уходит, и никогда не осмеливалась спросить, но когда я просыпаюсь утром, то сразу слышу стук ткацкого станка и знаю, что она вернулась. А еще она поет, так странно и красиво, что я часто снова засыпаю, а потом, после путаных снов, открываю глаза уже в полдень.

– Все это очень странно, – заметил Эппелин, – и довольно неудобно, особенно для этой человеческой женщины: ночь за ночью покидать собственный дом! Не очень-то приятно ночевать в лесу, а с утра пораньше, едва вернувшись, приступать к работе, не говоря уже о том, чтобы успеть соткать столько простыней. Когда же эта таинственная ткачиха отдыхает?

– Наверное, никогда, – сказала Эмбла. Спокойствие ей не изменяло: казалось, то, что она рассказывала, нисколько ее не пугало. – Едва ли в этом мире может жить обычная женщина: она никогда не спит, и я ни разу не видела, чтобы она ела. Она только пьет из особой чашки, в которую собирает росу с цветов в саду.

Слушатели изумленно молчали. Хотя все, что они узнали об отсутствующей хозяйке, не показалось им страшным и опасным, ни один из них не вздохнул с облегчением. Единственное, чему они обрадовались, – это тому, что, по словам Эмблы, до появления хозяйки оставалось еще несколько часов.

– Клянусь всеми пустотелыми трюфелями, нельзя следовать ее примеру, – прервал задумчивое молчание Эппелин и тут же пояснил недоумевающим товарищам: – То есть нельзя же вечно не есть и не пить. – Он указал на поднос в конце стола, на который давно никто не обращал внимания.

Из медного котла еще шел пар, а рядом с грудой глиняных тарелок и кружек стоял сосуд, похожий на кувшин для вина. Только после того, как Эппелин указал на него, путники осознали, как соблазнительно пахнет еда, хотя все были уверены, что не поддадутся искушению попробовать кусочек, скорее всего, несъедобной, если не отравленной, призрачной пищи. Однако их урчащие желудки настойчиво возражали против такого решения.

– Это ты приготовила? – поинтересовалась Гортензия, отстранившись от Эмблы, чтобы взглянуть ей в лицо.

Девушка кивнула. Гортензия подумала, что, несмотря на хрупкость и уязвимость, в облике Эмблы промелькнула та закаленная, твердая решимость, которая позволила ей выстоять одной в абсолютной неизвестности. Девушка и в самом деле выглядела гораздо взрослее. На мгновение Гортензия задумалась, что скажут Лаурих и старая Йордис своей изменившейся девочке, если когда-нибудь снова увидятся с ней. Тем временем Эмбла поднялась со скамьи и склонилась над подносом.

– Угощайтесь, это вкусно. – Она приглашающе указала обеими руками на то, что принесла. – Это обычная еда, как у нас дома. Я пока еще не отвыкла от пищи, и мне приходится себе готовить. Пожалуйста, угощайтесь!

И вот, вместо того чтобы покинуть странный дом, белый сад и жуткую гостиную, квендели уселись за стол в полном согласии. Эмбла расставила тарелки и чашки, чтобы подать суп и вино, пряные и необычные на вкус. Тем не менее первая ложка и первый глоток оказались настолько приятными, что все выпили и поели с удовольствием, хотя Эмбла, устроившаяся на скамье с краю стола, как ни странно, к еде даже не притронулась.

Вот же ядовитые мухоморы! Заметив ее поведение, Эппелин опустил ложку, хотя только что с жадностью зачерпнул горячий бульон. Он бросил на девушку взгляд, в котором сильное недоверие так смешно мешалось с еще более сильным желанием утолить голод, что Эмбла захихикала и тут же прижала бледные пальцы к губам, словно удивилась своим необычным чувствам. Опомнившись, она заверила Эппелина и его спутников, что они могут есть без опаски, а сама она не присоединяется к ним только потому, что уже поела.

Когда все набили животы и звяканье посуды и столовых приборов утихло настолько, что стук в стенах стал заглушать звуки трапезы, вернулось прежнее чувство тревоги. Свечи на столе догорели. Некоторые погасли совсем, да и огонь в камине пора было разжечь снова. Но никто не поднялся, даже Эмбла, а за окном луна в своем ночном путешествии ушла дальше на запад, скрывшись за лесом, и уже не заливала серебристым светом сад за домом.

Карлман поднялся из-за стола и попытался отыскать тисовое дерево. Сколько он ни всматривался, за мягко мерцающей поверхностью пруда царила сплошная чернота. Тогда Карлман захотел выглянуть из окна. Сам не понимая почему, он вдруг напомнил себе, что важно не упускать из виду дерево, которое пугало его с самого начала. И все же он остался сидеть на месте, когда Эмбла обратилась к нему с вопросом. Ее светлая фигура вырисовывалась в мрачной тени стоящего за ней высокого кресла, на которое она тоже не стала садиться.

– Что случилось с моим отцом и старой Йордис? – дрогнувшим голосом спросила дочь Лауриха. – Я не знаю, как и почему попала сюда, но помню, что страшный, давно предсказанный ужас постиг Холмогорье во время Праздника Масок, если не раньше. Скажите, живы ли мои единственные родичи? Или мой отец здесь? Ведь он никогда бы не остался в стороне, если бы знал, где меня искать, – как и господин Гизил и его родные, что бы ни сделали черные маски с их храбрыми сердцами. Маски в силах изменить любого и даже подтолкнуть к ужасным поступкам, которые тот иначе ни за что бы не совершил. Я и сама испытала на себе это пагубное влияние, но стоит снять маску, и постепенно все проходит, – тихо сказала она и умолкла.

Все обратили внимание на ее слова. Эмбла, казалось, вспомнила обрывки того, что с ней произошло, когда она последовала за незнакомцем в волчьей маске в переулки Баумельбурга.

– Мое дорогое дитя, – как можно мягче начал старик Пфиффер, – твой отец вправду ищет тебя, как же может быть иначе? Он отправился из Краппа вместе с Моттифордами под предводительством самого господина Гизила, чтобы пересечь теневую границу и найти тебя и других похищенных в этом мире. Мы нашли тебя, и это доказывает, что все возможно, – главное, чтобы остальные пленники сумели продержаться здесь, пока мы ищем их, чтобы вместе вернуться в Холмогорье. Поэтому мы так рады, что ты наконец узнала нас, это большое дело. Быть может, ты сможешь рассказать нам что-то важное о Стране теней, – с надеждой заключил он, но девушка ничего не ответила.

– Тогда где же мой отец и Моттифорды? – задыхаясь, спросила Эмбла. Ее глаза наполнились слезами, которые показались ей такими же странными, как и недавний смех. Она слишком долго ничего не чувствовала.

Старик Пфиффер вздохнул. Ему пришлось открыть ей больше, чем хотелось. Опуская подробности, он рассказал дочери Лауриха о том, что произошло после ее необъяснимого исчезновения на Празднике Масок. Лицо Эмблы становилось все бледнее, по мере того как она постепенно осознавала, какое горе постигло ее потерянную родину. Одилий скрыл от нее лишь трагические события, которые вызвали появление Моттифордов и ее отца в Дубовом круге и предшествовали исчезновению Гризельды. Однако встревоженное выражение лица Эмблы явно дало всем понять, что она не встречала никого из пропавших и даже не знала о них. Друзья обескураженно переглянулись.

Наконец, девушка узнала и о ночном собрании в доме Бульриха, о таинственном возвращении Фенделя, о существовании народа хульдов, подтвержденном старшим Шаттенбартом, и о загадочной карте с изображенной на ней границей Страны теней, которой поделились квенделинцы. Узнала она и о плане трех отрядов отправиться в потусторонний мир в день зимнего солнцестояния. Когда старик Пфиффер не удержался и рассказал девушке, что ее отец вместе с Моттифордами спустился в зловещий лабиринт с темной погребальной камерой на берегу реки Сверлянки, Эмбла зарыдала и закрыла руками бескровное лицо. Одилий замолчал.

– Святые грибницы, это уже слишком, – всхлипнула девушка, не отрывая ладоней от лица. – Столько несчастий, столько убитых и пропавших, кругом один туман и неопределенность. Чтобы заблудиться тут навсегда, не нужен и лабиринт.

Никто не смог найти для нее слов утешения, старые и новые страхи сдавливали всем горло. Если Эмбла, долго пробывшая здесь, пришла в такое отчаяние, услышав рассказ старика Пфиффера, то дальнейшие поиски казались тщетными. Гортензия повернулась к девушке, одолеваемая печальными мыслями.

– Ты права, – сказала она, – мы всего лишь квендели, а не закаленные в боях воины Великого народа, но даже они могут потерпеть неудачу, столкнувшись с силами мертвых. В своем бескрайнем высокомерии мы замахнулись на то, что просто не может увенчаться успехом, и крепко запутались в паутине судьбы. Мы еще побарахтаемся в ней какое-то время, пока рано или поздно не погибнем все до одного.

Эмбла при этих словах отняла руки от залитого слезами лица и уставилась на удивленную Гортензию. Такая резкая перемена сильно всех встревожила, но прежде чем кто-нибудь успел произнести хоть слово, Эмбла взволнованно заговорила, заглушая стук в стенах.

– Паутина! – воскликнула девушка, чья фигура, окруженная молочным сиянием, казалось тревожно-призрачной в полумраке темнеющей гостиной. – Туго сплетенная паутина из скрученных нитей! Коварные ловушки и болтающиеся концы, которые ведут в никуда! Кто еще может знать, как ее распутать, если не опытная ткачиха? И нам есть кого просить о помощи. Святые трюфели, кого же еще, как не хозяйку этого дома!

Как раз в это мгновение до ушей квенделей донесся новый звук. Снаружи раздался зов птицы, которая всегда летает бесшумно и лишь иногда нарушает ночной покой пронзительным криком.

У-у-ху! У-у-ху!

И то был крик не вороны, а маленькой совы.

Глава тринадцатая

Кто не умер, пусть живет

Сова!

Бульрих неуверенно оглядел лица спутников. Показалось? Или Эмбла и его племянник, старик Пфиффер и Гортензия тоже заметно вздрогнули, услышав совиный крик? Наверное, просто показалось. Бульриха не отпускало странное ощущение, что он упустил из виду нечто чрезвычайно важное, о чем никак нельзя забывать. И теперь он смутно вспомнил, что всего минуту назад, когда Гортензия в задумчивости постукивала пальцами по столу, его охватил страх, который странным образом – непонятно по какой причине – теперь вернулся вместе с зовом совы.

Черные мухоморы, как он ни пытался связать эти два явления, у него ничего не получалось. И все же опасность нависла над ними, это он понимал совершенно отчетливо. Нечто подобное он уже когда-то пережил и испугался до смерти – возможно, его преследовал ужасный кошмар или похороненное в глубине памяти воспоминание. Однако сколько он ни старался раньше вспомнить случившееся, сколько ни ломал голову, ни разу до сих пор ему не открывалось то, что он ощутил сейчас, когда в ответ на зов совы у него запульсировали кончики пальцев. Но откликнулись ли так же его друзья из Холмогорья? Нет, они лишь мельком взглянули вверх и растерянно прислушались к крику совы. Птица описала еще несколько кругов вокруг дома, а потом притихла – быть может, улетела в лес, собираясь поохотиться ночью, или нашла себе подходящее место на ближайшем дереве, чтобы следить за добычей.

Бульрих с досадой покачал головой. Так и не найдя ответа, он решил прислушаться к горячему спору, который возник в ответ на предложение Эмблы.

– Лучше пусть нас оглушит труба смерти, чем обращаться за помощью к злодейке из потустороннего мира, которая к тому же держит тебя в плену! – воскликнул Кремплинг.

Эмбла на мгновение ошеломленно застыла от резкости Пирмина.

– Я здесь не в плену, – наконец медленно произнесла она, будто бы говоря сама с собой. – По крайней мере, мне так никогда не казалось.

Она заколебалась, а потом собралась с силами, чтобы дать Кремплингу достойный ответ.

– Пока вы тут не появились, время, проведенное мной под этой крышей, не имело ни начала ни конца. Как будто я всегда была здесь, и не было ни жизни в Холмогорье, ни моего дома в сторожке Краппа. Я не скучала, не грустила и ничего не хотела. Только благодаря вам теперь я осознаю, что живу здесь всего три месяца. А ведь могли пройти годы и века. Если бы вы не пришли, я бы, наверное, навсегда обо всем забыла.

– Так разве ты не пленница, если хозяйка из злого умысла скрывает твое происхождение и заставляет забыть о прежней жизни? – усмехнулся Кремплинг. – Может, она и ткачиха, но прежде всего – ведьма. Она просто оборвала нить твоей судьбы, и теперь ты болтаешься на ветру, как эти жуткие лохмотья, развешенные повсюду на ветвях в этом мерзком краю. И когда она вернется, та же участь грозит и нам – запутаемся в этой паутине, тут-то наши поиски и закончатся. Послушай меня, девочка, надо бежать отсюда. Время еще есть.

– Ты ошибаешься, – возразила Эмбла. – До утра не так далеко, как кажется.

Она поднялась со скамьи, и, похоже, ее левая рука неслучайно лежала на подлокотнике темного кресла, тень от которого падала на стол.

– Вы не чувствуете этого, но, как только вы собрались покинуть это место, время ускорилось, – продолжала девушка. – Оно то растягивается, то сокращается, желая сорвать ваши замыслы.

– Так же, как и расстояния, – пробормотал Пирмин и снова смолк, но Эмбла его услышала.

– Да, все так, – подтвердила она. – На течение времени, к которому мы привыкли, на то, как далеко что-то находится и как долго туда добираться, в этом мире влияет воля тех, кто правит здесь с начала времен, обладая огромной властью. Потусторонний мир пронизан древними мыслями и силами, а еще бесчисленными следами тех, кто когда-то побывал здесь, кто живет здесь или давно ушел. Это великая тайна и чудо, которому научила меня госпожа. Я пытаюсь постичь это, но вряд ли мне когда-то удастся.

Квендели с трудом понимали ее странные слова, и это замешательство им пришлось не по вкусу. Неужели дом шевелится оттого, что все в нем наполнено мыслями и желаниями мертвецов и управляющих ими духов, как говорит Эмбла? Неужто это их сердца так колотятся в груди или это снова стук, доносящийся из стен, которые никогда не знают покоя? Путникам показалось, что на них опять повеяло ледяным ветром.

– Сколько осталось до ее прихода? – спросил Одилий, и все поняли, о ком он спрашивает.

– Судя по стрекоту жуков в лесу, не очень много, – ответ ее неприятно поразил старика Пфиффера. – Они начинают жужжать чуть громче, когда хозяйка приближается. Обычно я в это время еще сплю, но однажды я лежала без сна в своей комнате и заметила, что звуки леса стали громче, как и шелест черного дерева. А чуть позже я почувствовала, что она вернулась и вошла в дом.

– Шелест черного дерева? – охнул Карлман, но его голос заглушили восклицания других квенделей.

– Клянусь громовым грибом! – крикнул Горм. – Так это жуки стучат в стенах?

Винтер-Хелмлинг огляделся, словно теперь причина странного шума должна была открыться их взору.

– Получается, что бревна, из которых сложен дом, скоро рассыплются, раз их выдолбили изнутри крошечные древесные жучки, как черви точат древнюю кость в земле, – предложил Эппелин правдоподобное объяснение.

– Это просто жуки-щелкуны, – коротко и непонятно сказала Эмбла.

Ни один из квенделей не знал, что в давно минувшие времена Великие народы называли этих насекомых часами смерти. Люди боялись, что стук в стенах означает скорую смерть и отсчет последних часов и минут, истекающих с каждым новым стуком. Дома, в которых маленькие барабанщики отбивали такт, обходили стороной, тщательно убирали и чистили и, если это не помогало, покидали навсегда. Считалось, что в них поселились духи, пришедшие из царства мертвых. Но об этом суеверии квендели не знали. Жителям Холмогорья и в голову бы не пришло изобретать столь назойливое устройство, которое скрупулезно измеряет время и, более того, сообщает о его неумолимом течении громким механическим тиканьем.

Эмбла никогда не считала жуков злыми и неприятными. В этом доме царило забвение, что было не только проклятием, но и милостью. Настоящий ужас внушали девушке маски на столбах и мальчишка с запавшими глазами, который иногда неожиданно появлялся в саду. Хозяйка в мгновение ока выгоняла его за туманную границу, а вот маски, должно быть, принадлежали какой-то силе, с которой она не могла тягаться.

Госпожа поручила Эмбле принимать, развлекать и устраивать на ночь вновь прибывших. Третью из этих обязанностей следовало выполнять особенно тщательно, поскольку днем госпожа не представляла никакой угрозы для живых с теплой кровью и бьющимся сердцем в потустороннем мире. Тех, чье время пришло, она забирала по ночам, когда пересекала теневую границу. В поднебесных землях она забирала стариков и больных, а иногда их близких. Подбирала молодых и здоровых, когда они погибали от несчастного случая. Собирала бесчисленное множество бедолаг из бедных хижин и знатных домов, когда свирепствовали эпидемии, и богатейший урожай на полях сражений, где целые народы убивали друг друга. Задолго до истечения отведенного им срока они лишали себя жизни, разрывали железом нити судьбы и оказывались в потустороннем мире, вынужденные исполнять волю темных сил до той поры, когда наступила бы их естественная смерть. Только тогда им наконец позволяли двинуться дальше – туда, откуда нет возврата, где все заканчивается, к добру или к худу, потому что больше там ничего нет.

– Что с нами будет, когда твоя госпожа придет? – прервала Гортензия размышления Эмблы.

– Возьмите поклажу и идите за мной, я провожу вас в комнату, – не отвечая Гортензии, приказала девушка тоном, не терпящим ни промедления, ни возражений. – Заприте дверь, ложитесь в постели и не выходите, пока я не приду за вами. Будет лучше, если вы проспите приход госпожи. Я искренне советую вам так поступить, ибо она ужасна, когда возвращается из своего ночного путешествия, и только днем она меняется. Поэтому делайте, как я говорю, и поторопитесь.

Старик Пфиффер без колебаний поднялся с места и первым подошел к мешкам с вещами. Он взял из кучи свой и еще два свертка.

– Послушаемся Эмблу, – обратился он к спутникам. – Нам пора принять решение. Вóроны не зря привели нас в этот дом. Давайте доверимся совету Эмблы и черных провожатых. Внутренний голос подсказывает мне, что так будет лучше.

Нагруженные походными мешками, квендели вышли из гостиной и последовали за Эмблой направо, к черному входу. Девушка снова несла перед собой бледный фонарь, стоявший на табурете в коридоре. Свечи в настенных светильниках догорели, а стук в балках все не прекращался. Когда маленький отряд проходил мимо закрытой двери, Горм подумал, не выскользнуть ли ему, чтобы проведать Нибелунга.

– Во имя святых пустотелых трюфелей Холмогорья, не смей выходить из дома! – услышал он предостерегающий оклик Эмблы, словно она прочла его мысли.

Застигнутый врасплох, Горм отступил от порога, к которому уже подошел.

– Обещаю вам, что с пони все будет в порядке, – снова заговорила девушка, на этот раз гораздо мягче. – С ним ничего не случится. Ваши животные здесь в безопасности, но так будет, только если вы все станете меня слушаться, – добавила Эмбла, обращаясь не только к Винтер-Хелмлингу.

Она свернула в темный коридор, который вел к восточной части дома, и бледное пятно света заплясало впереди нее. Вскоре Эмбла остановилась перед дверью, главной особенностью которой был огромный замок, украшенный странным орнаментом, тускло поблескивавшим в свете фонаря. Девушка достала из-под фартука большой, очень старый на вид ключ, но, вместо того чтобы вставить его в замок, протянула Гортензии.

– Ты не доверяешь мне и не хочешь полагаться на то, в чем сомневается твой острый ум, так возьми же ключ от этой двери на оставшиеся часы ночи, чтобы никто не покинул комнату для вашего же блага. Пока вы будете меня слушаться, все будет хорошо. Усмирите врожденное любопытство квенделей, пока свет солнца не прогонит опасность. Днем вы получите ответы, которые вам помогут. А теперь, как только я уйду, запритесь изнутри, – продолжала наставлять Гортензию девушка, а та была слишком удивлена, чтобы отказаться исполнить просьбу.

Слова Эмблы показались квенделям не слишком обнадеживающими, как если бы она попросила путников завязать себе глаза перед входом в лабиринт с немыслимыми опасностями. Трудно было представить, что можно просто лечь и спрятаться под одеялом. Но Эмбла, кажется, ожидала от них именно этого. Она надавила на ручку и открыла незапертую дверь. Друзья последовали за ней и вошли в длинную комнату, занимавшую большую часть восточной стороны дома. В стене напротив входа было три окна, стекла которых, как и на фасаде, были разделены на множество маленьких ромбов, отчего было трудно разглядеть, что происходит снаружи. Никаких ручек на них не было; видимо, эти окна нельзя было открыть. В свете фонаря витражные стекла сверкали, как черный хрусталь.

Карлман подумал о блестящей драконьей коже, покрытой треугольной чешуей, из детских сказок. Особенно ему нравилась история, в которой свирепый огнедышащий дракон спал в подгорной пещере на золоте гномов. В левом углу комнаты он заметил бледное мерцание в стене, как будто смотрел через отверстие в серебристо-голубую ночь. Должно быть, сейчас стало темнее, поскольку луна опустилась за западные склоны.

Молодой квендель остался стоять, держа в руках походный мешок. Спутники держались рядом с Эмблой, вглядываясь в окружающие тени. Даже в четырех стенах, которые должны были стать им убежищем на эту ночь, не прекращался стук. Когда они вошли в просторное помещение, оно показалось им холодным и заброшенным. В прохладном воздухе витал тонкий пряный запах, возможно, доносившийся из леса, растущего на вершине холма.

Карлман все не мог отвести взгляда от светлого пятна в темной стене, напоминавшего очертаниями крупный алмаз. Поняв, что это еще одно маленькое окно странной формы, он очень обрадовался. В необычно изогнутой раме стояло сплошное стекло, за которым отчетливо виднелись последние отблески луны.

Из этого окошечка, удобно расположенного над изголовьем одной из трех кроватей у стены, открывался вид на пруд, а главное – на тисовое дерево, шелест которого, по словам Эмблы, означал приход ткачихи. А значит, ему было просто необходимо занять это спальное место, пока его не опередил кто-то другой. Карлман притворился, что ноша в руках стала для него слишком тяжела, и, когда он опустил мешок на центральную кровать, его никто не остановил.

«Какой я молодец», – удовлетворенно подумал он, увлеченно разглядывая ромбовидное окно, из которого открывался вид на самую загадочную часть долины.

Слева и справа от него раздался громкий скрип. Эппелин и Горм заняли свободные кровати рядом с Карлманом – а разве могло быть иначе? Они с такой силой побросали свои свертки, что матрасы жалобно заскрипели. Карлман перевел взгляд с веснушчатого лица одного друга на покрытое шрамами лицо другого – на обоих сияла довольная ухмылка.

– Ах ты хитрый змей, – шепнул Эппелин. – Думаешь, только тебе хочется взглянуть на эту жуткую хозяйку, от которой гости должны запираться на ключ?

– Ну уж нет, елки-поганки, – шепотом добавил Горм с другой стороны и покровительственно похлопал Карлмана по плечу. – Такие редкие моменты нужно делить с друзьями. Жаль только, что здесь всего одно окошко – нам втроем будет тесновато, если мы разом захотим выглянуть наружу.

Тем временем Эмбла зажгла на столе несколько фонарей, похожих на гоблинские, привычные в Холмогорье. Но эти были сделаны из молочного стекла или алебастра, так что вокруг них распространялось бледное сияние, как от фонаря девушки. В комнате могло поселиться восемь гостей, поэтому вдоль стен стояли еще пять кроватей: две под окнами, а три – у двери, где устроились старик Пфиффер, Бульрих и Кремплинг. Траутман прибежал следом за хозяином, Арва бесшумно подкралась к Карлману и Горму. Райцкер расположился в изножье кровати Одилия и, сложив передние лапы, внимательно следил за происходящим в комнате.

Гортензия выбрала кровать в углу под крайним правым окном, потому что это место позволяло ей держаться от остальных на почтительном расстоянии, как она и привыкла. Ключ тяжело оттягивал ее руку. Удержит ли запертая дверь и зарешеченные окна тех, кто проникает сквозь все преграды? Вскоре им предстояло это выяснить, ведь Эмбла уже стояла на пороге, собираясь уйти.

– Ради всех грибных колец ночных лесов, желаю вам хорошо провести время и предаться тишине и покою, которые при желании можно найти под этой крышей, но не более того, – сказала на прощание дочь Лауриха.

Ее двусмысленное прощание отозвалось в ушах друзей таким же жутким эхом, как и стук в стенах, который показался им слишком громким, как только Эмбла закрыла за собой дверь и оставила тех, кто пришел ее спасать, наедине со страхами и тревогами.

– Святые трюфели, посмотрим, что это даст, – вздохнула Гортензия и, взявшись за ключ, трижды повернула его в замке, пока он не перестал поддаваться. По пути к своему спальному месту она прошла мимо пустой кровати и задумчиво погладила расстеленное на ней одеяло.

«Интересно, жив ли еще Биттерлинг? – с грустью подумала она. – Никто из нас не подумал спросить о нем Эмблу, он ведь пропал совсем недавно. А может, так только кажется, ведь время здесь скачет как сумасшедшее. Час может растянуться до дня, неделя – до целой Луны или, наоборот, сократиться, но, если подумать, это, пожалуй, самое коварное заклинание Страны теней, потому что оно разрушает все наши планы, не давая понять, где мы находимся, – как не понимала и эта девушка, слов которой мне не постичь, хотя она наконец-то узнала нас. Но, возможно, она с самого начала поняла, кто мы, а позже просто умело притворялась. Быть может, она верно служит своей хозяйке, которая с самого начала желала привести нас сюда: в комнату, где мы добровольно заперлись, точно семь караваев хлеба, которые сами собой прыгнули в кладовую и ждут, когда их съедят».

Прежде чем снова повернуться к своим спутникам, Гортензия положила ключ под подушку.

– Вы видели, где ключ будет до рассвета. Даже дома, в своей постели, я сплю очень чутко, а здесь тем более проснусь, если что-то случится или кто-то решит втихаря сотворить какую-нибудь глупость, – объявила она сурово и так громко, словно ее слова были обращены прежде всего к трем молодым квенделям на другом конце комнаты.

– Клянусь черными мухоморами, а что будет, если ключ попытаются выхватить невидимые призраки? – раздался в ответ голос Эппелина. – Наверное, было бы неплохо иметь в постели кошку.

– Помолчи, Эппелин Райцкер, – укорила его Гортензия. – Только тот, кто вырос на другом берегу Холодной реки, в Квенделине, считает безрассудство и бесшабашность добродетелями и найдет в себе дерзость шутить в такие минуты.

– Ах, вы говорите о мужестве и отваге, которыми некогда славились и Самтфус-Кремплинги? – поинтересовался в ответ внук Бозо Райцкера. От такой дерзости Гортензия потеряла дар речи.

– Несмотря ни на что, мы послушаемся совета Эмблы и сделаем самое необходимое для всех путников в конце долгого дня – ляжем в мягкую постель под надежной крышей, – примирительно сказал старик Пфиффер, но при этом его зеленые глаза предостерегающе сверкнули.

По воле случая он оказался между спорщиками, и, хотя Гортензия следила за ключом, вход и выход все равно оставались под присмотром Одилия. Да и до троих молодых квенделей, которые заняли место у единственного окна со сносным видом на улицу, он мог добраться в два шага.

И он был не единственным, кто это заметил.

– Сдается мне, что мой племянник, внук Бозо и сын Левина Винтер-Хемлинга что-то затеяли и не собираются мирно спать, – шепнул Бульрих старику Пфифферу, когда все наконец приготовились забраться под одеяла после его заключительных слов.

Прежде чем лечь, Одилий погасил все фонари на столе, кроме одного. В полумраке он взглянул в обеспокоенное лицо Бульриха, лежавшего на соседней кровати.

– Пусть три пары зорких глаз следят за тем, что происходит снаружи, если, конечно, нашим юным друзьям вообще удастся держать их открытыми, – сказал старик Пфиффер. – Уверен, что никто из нас не проспит, если что-то случится, разве что нас не опутает какое-нибудь заклинание, чего мы, конечно же, не можем предугадать. Будем надеяться на животных и их острое зрение и слух.

Бульрих вздохнул, но ответом Одилия остался доволен. К картографу вернулось спокойствие, если вообще можно быть спокойным, когда в стенах трещат неутомимые жуки-щелкуны, а поднявшийся резкий ветер гуляет по низине и вокруг дома.

Несмотря на все сомнения и тревоги, они, должно быть, в самом деле заснули. Судя по ровному дыханию, которое слышал Карлман, спали все, кроме него.

Над головой он отчетливо различал ромбовидное окно, но еще прежде обнаружил у изножья кровати серую фигурку. Арва сидела и молча смотрела на него, а в ее раскосых глазах мерцал бледный свет фонаря. Света снаружи почти не проникало – возможно, как раз наступил самый темный час перед рассветом. Карлман ждал, не подскажет ли Арва, что в комнату снова прокралось нечто, чего квендель не смог бы увидеть и при свете дня.

Нет, кошка Гризельды сосредоточенно смотрела только на Карлмана. Поэтому он осторожно приподнялся и обнаружил, что из кровати рядом с дверью в полуметре от него торчит вторая остроухая голова. Рыжий Райцкер глядел то на него, то на Арву. Карлман с подозрением посмотрел на продолговатую выпуклость, к которой прижимался рыжий кот, и на белую копну волос, торчащую из-под одеяла.

«Благодарение Эстигену Трутовику и прочим легендам прошлого – какая удача», – подумал Карлман.

Старик Пфиффер лежал к нему спиной; ни слева, ни справа не было видно ни Эппелина, ни Горма. Пришла пора бросить осторожный взгляд на тисовое дерево.

Карлман медленно повернулся, проклиная скрип кровати, который прекратился, только когда он опустился коленями на подушку и перестал двигаться. Он уперся руками в наклонный оконный проем и подался вперед, уткнувшись носом прямо в стекло, оно сразу запотело от его дыхания. Карлман отстранился и стал ждать, пока дымка рассеется, тщетно пытаясь вытереть ее рукавом рубашки, пока не понял, что на самом деле загораживает ему обзор. Снаружи в неспокойном воздухе клубились клочья тумана, и волшебство тихой лунной ночи сменилось зловещей непогодой. Ему был виден пруд, поверхность которого рябила под порывами ветра, отчего волны набегали на берег. Серебристые растения, будто освещенные вспышками молний, гнулись к земле. Вверх поднялись облака белых цветов – или то были мотыльки и ночные бабочки, которых непогода согнала со стеблей и листьев? Все эти бурные перемены должны были иметь какой-то смысл.

Внезапно облака над прудом раздвинулись, будто занавес, и Карлману открылся пугающе отчетливый вид на черное дерево. Моргнув, он погрузился в тисовую тьму, которая поглощала все ветви до последней, даже отстраненного наблюдателя за оконным стеклом начало затягивать в непостижимую глубину. Карлман застонал – по его лбу потекли струйки холодного пота. Он не мог оторваться от кошмарного зрелища, хотя не было видно ни шишковатого ствола, ни густого сплетения ветвей – не осталось ничего твердого и осязаемого, только зияющая дыра в окружающем пространстве. Вскоре он различил яркую точку, чьи колышущиеся очертания сначала мерцали в проходе, похожем на туннель, а затем пугающе быстро увеличились в размерах и превратились в высокую бледную фигуру в струящихся одеждах. Появившись точно из ниоткуда, она с необъяснимой скоростью становилась все ближе и ближе.

– Святые трюфели, чтоб мои мозги паутина опутала, похоже, ткачиха вернулась, – шепнул кто-то рядом с Карлманом, и он вздрогнул от неожиданности.

Голос принадлежал Эппелину, который склонился над левым плечом друга.

– Клянусь черными гнилушками, – прошептал Горм с другой стороны, так близко к уху Карлмана, что по его коже побежали мурашки, – может, нам и вправду не стоит смотреть на это, а лучше накрыться с головой?

Соседи Карлмана проснулись и незаметно переползли к нему на кровать, пока он завороженно наблюдал за происходящим снаружи. Вдруг молодой Хелмлинг резко сел.

– Тихо! Вы слышите? – воскликнул Горм, позабыв про спящих. – Кто-то зовет меня! Это Нибелунг! Он фыркает и ржет от страха, потому что чувствует смертельную опасность, от которой не скрыться. Я должен немедленно выйти к нему!

– Тебе нельзя выходить наружу, что бы ни случилось с пони. Мне очень жаль.

Это было сказано грозно и без обиняков. Трое у окна поспешно обернулись. Арва освободила место у изножья кровати, как только поняла, что к постели Карлмана приближаются четыре квенделя. Первым шел старик Пфиффер – именно он так резко осадил Горма. Подойдя ближе, он оттеснил разведчиков от их наблюдательного пункта, чтобы посмотреть на происходящее самому.

Гортензия, Бульрих и Кремплинг последовали за Одилием, и вот уже семеро квенделей столпились на кровати перед узким окном. Все желали выглянуть наружу, понимая при этом, что пренебрегают ясным предупреждением Эмблы.

Предательски сверкающий туман теперь клубился совсем рядом с окном. Квендели прислушивались изо всех сил, раз уж видеть ничего не могли, а мелкая барабанная дробь в стенах сливалась в пульсирующий каскад. Снаружи кто-то несколько раз громко вскрикнул. Горм не скрывал тревоги за Нибелунга – крики ранили его в самое сердце. Но вдруг молодой Винтер-Хелмлинг озадаченно обвел взглядом товарищей, и ему даже не потребовалось предостережение старика Пфиффера.

– Это вовсе не Нибелунг, – медленно произнес Горм, – а какая-то птица.

– Сова, – добавил Эппелин, облизав мгновенно пересохшие губы.

У-ху! У-ху!

В этот самый миг по всему дому разнеслось эхо. И теперь его узнали все. Квендели замерли, будто одновременно пришли к одному и тому же выводу.

– Смотрите, туман рассеивается, – сказал Карлман. – Но на пороге никого, она уже прошла.

Как бы странно ни звучали эти слова, остальные догадались, кого он имел в виду. За окном клубилась белесая дымка, но ветер начинал стихать, и над прудом висела длинная полоса тумана. На его дальнем берегу тисовое дерево рисовалось так отчетливо, словно и не теряло своих очертаний.

– У-ху-ху, у-ху-ху! – снова закричала сова неподалеку, и еще раз: – У-ху-ху, у-ху-ху!

– Пойдем со мной! Пойдем! – сказал кто-то среди квенделей.

Это Бульрих попробовал перевести совиный зов на родной язык; его испуганные спутники поняли, что так оно и есть. Вдруг зазвучал второй голос и запел старую песню о страшной опасности, в которой они сейчас, несомненно, находились, но никто не осмелился прервать певицу, потому что она пела о том, о чем все размышляли в безмолвном отчаянии.

Когда Гортензия замолчала, ее сосед подхватил второй куплет.

Теперь Бульрих наконец понял то, чего ни он, ни кто-либо из них не понимал раньше, хотя он все время ощущал неприятное беспокойство, но не мог прочесть предзнаменования. А ведь знаки могли навести его на верную мысль о том, кто на самом деле хозяйничает в этом доме. Однако ее чары застили глаза даже старику Пфифферу, а задолго до него – Эмбле. Как иначе девушка могла жить в этом доме, да еще уговорить остаться старых друзей? В конце концов, все в Холмогорье знали легенду о Серой Ведьме, страшной старухе из клубов тумана.

Бульрих уже сталкивался с ней и хорошо запомнил еще в ту ночь, когда умерла Бедда и когда посланница смерти нанесла ему визит и постучала в окно когтистыми пальцами. Именно тогда он укрылся у Гортензии, а вскоре они, уже вместе с Одилием, встретились с Серой Ведьмой в саду старика Пфиффера, когда та пришла сопроводить мать Карлмана от ее смертного одра через теневую границу. Великая ткачиха, которая ткала полотно жизни из нитей судьбы, но обрезала их еще быстрее и чей приход в темную ночь возвещал крик маленькой совы. Впрочем, возможно – никто из живущих не мог сказать наверняка, – это сама Серая Ведьма порхала в обличье совы по тем местам, откуда не возвращалась в мир иной в одиночку. Наконец она явилась в своем истинном облике – исхудавшей старухи в серых одеждах, окутывающих туманом ее костлявое тело, с листьями и паутиной в спутанных волосах. Но хуже всего был ее взгляд: взгляд желтых совиных глаз – двух бледных огоньков, мерцающих в черепе, обтянутом кожей.

Квендели в безмолвном ужасе застыли у кровати Карлмана. Только племянник Бульриха все еще стоял у окна, но и он уже отвернулся. Все прислушивались к происходящему в доме и бросали опасливые взгляды на дверь, которую они теперь сами с радостью заперли бы еще на два или три засова. Никто не схватился за оружие; все чувствовали себя так, будто стоят на пороге смерти, все казалось бессмысленным, и даже старик Пфиффер не притворялся, будто знает, что делать.

Спутники оцепенели от ужаса, боясь вздохнуть, когда раздался совершенно новый звук, который, как и ожидалось, исходил изнутри. Кто-то крадучись шел по коридору, шурша полами накидки. Звуки стихли за дверью в их комнату.

Гортензия едва сдержалась, чтобы не закричать. Она изо всех сил сжала в кулаке ключ, который предусмотрительно вытащила из-под подушки и спрятала в карман. Никто не мог пошевелиться; все затаили дыхание. Замер и весь дом, потому что впервые с тех пор, как квендели здесь оказались, стук в стенах прекратился. Вместо этого по ту сторону двери послышался резкий скрежет и царапанье. Путники почувствовали себя дичью, загнанной в нору, у которой уже кружит хищник, точно знающий, где находится последнее убежище его жертвы. И хищник обязательно войдет – это лишь вопрос времени.

Напряжение становилось невыносимым. Вдруг что-то ударило в дверь снаружи с такой силой, что все решили: замку конец. Комнату наполнил пронзительный крик, а может, и не один. Позже никто не мог сказать, не кричали ли это сами квендели, наконец выпуская на волю переполнивший их сердца страх и громко призывая на помощь все добрые силы холмов и лесов. Траутман залаял и смело прыгнул к двери, готовый с яростью броситься на того, кто стоял в коридоре, но тут же дернулся и завыл, словно его ударила невидимая рука. Скуля, пес отступил к кровати Пирмина, как можно дальше от двери. Квендели тоже разбежались и сделали самое неожиданное и бессмысленное, что только могли, но кто стал бы их винить? Наивные обитатели Холмогорья в панике бросились к кроватям, запрыгнули на них, накрылись одеялами и так и остались лежать, дрожа и с трудом переводя дух в ловушке собственного кошмара, и лишь тонкая ткань отделяла их от жестокого врага, который, возможно, уже переступил порог.

Все до одного раз за разом шептали стих, знакомый каждому деревенскому жителю с детства, как и песня о Серой Ведьме:

Со старым защитным заклинанием на устах они наконец погрузились в обморочный сон, и только коты и Траутман слышали, как снова застучали жуки в стенах, а тихие шаги удалились по коридору, и все стихло.

Квендели проснулись от того, что солнечные лучи, пробивающиеся сквозь оконные решетки, осыпали их лица бледно-золотистыми пятнами. Они вылезли из-под одеял и только в свете нового дня поняли, что они – слава святым грибницам! – все еще живы. Проморгавшись и осторожно оглядевшись, друзья удостоверились, что все на месте. Разбудил их, конечно, не только яркий свет, но и странное дребезжание, доносившееся через равные промежутки времени и перекрывавшее стук неугомонных жуков, которые делали свою дневную работу. Дребезжание исходило не от стен, а проникало сквозь них из глубины дома – новый жуткий звук в этом беспокойном месте.

Никто не понимал, где находится источник шума, да и не сильно жаждал узнать. Впрочем, скоро придется все выяснить, и вероятность того, что они обнаружат что-то хорошее, была невелика. Дверь в комнату на первый взгляд казалась целой и по-прежнему запертой, несмотря на мощный удар, ночью нанесенный снаружи. Ничего не указывало на то, что кто-то или что-то пыталось проникнуть сюда силой.

Гортензия полезла за ключом и с удивлением обнаружила его под подушкой, хотя не помнила, чтобы во время вчерашнего происшествия клала его на прежнее место. Удивившись, она поняла, что ночной ужас превратился в бледную тень, которая наверняка полностью исчезнет в сиянии утра. Блестящее начало дня, вселяющее уверенность, вот как? Возможно ли это в таком месте или они столкнулись с очередным коварным заклинанием, которое опутало их своими чарами? Чувствовали ли спутники то же самое? Почему бы не выяснить здесь и сейчас?

– Доброе утро, – сказала Гортензия, садясь на кровати и стараясь, чтобы ее голос звучал особенно бодро. Она говорила так, словно стояла у ограды своего сада в Зеленом Логе прекрасным солнечным утром и приветствовала соседей, которые встали так же рано, как и она сама.

– Доброе утро, доброе утро! – с такой же радостью ответили с других кроватей.

Гортензия с облегчением поняла, что надежда еще есть. В конце концов, должна же быть причина, по которой они пережили эту ночь целыми и невредимыми и избежали недоброго хозяйского приветствия. Гортензия ни на секунду не сомневалась, что ночью именно хозяйка царапала их дверь длинными когтями. Но, кажется, они отделались простым испугом. Эмбла не лгала, когда утверждала, что запертая дверь защитит их, пока госпожа не изменится. Мысль о том, что Серая Ведьма может обернуться кем-то еще, пугала. И вообще, какой квендель может спокойно жить в доме Серой Ведьмы?

«Разве что мертвый», – пронеслось в голове Гортензии. Не дожидаясь очередного прилива тревоги, она вскочила с постели, как это уже сделали старик Пфиффер и Бульрих.

Кремплинг и молодые квендели еще сонно покачивались на краю кроватей, а пес и кошки собрались перед столом, на котором давно погас фонарь. Никто не обратил внимания, что животные внимательно следили за входом, навострив уши. Вдруг раздался громкий и отчетливый стук в дверь.

С одной из кроватей перед ромбовидным окном послышался сдавленный вскрик. Их ночной кошмар вернулся, и уверенность, которую они едва обрели, мгновенно развеялась.

– Это я, Эмбла! – раздался знакомый голос по ту сторону двери. – Откройте мне, опасности больше нет. Гортензия, можешь спокойно отпереть дверь.

Семеро квенделей выдохнули в унисон. Гортензия достала ключ и сделала то, что ей было велено.

– Доброе утро, – сказала Эмбла, стоявшая на пороге. Все еще раз вздохнули с облегчением, потому что девушка была одна. – Ночь закончилась, – между тем продолжала она, – и наступил день, а значит, вы отдохнете, прежде чем снова отправиться в путь, и получите ответы на некоторые ваши вопросы – так вам станет яснее, чего ждать в будущем.

Квендели смотрели на нее с недоверием.

– Ты хочешь сказать, что хозяйка этого дома может нам помочь? – спросил старик Пфиффер. – Клянусь всеми трюфелями леса, мы знаем, кто она...

– И, конечно, узнали бы об этом гораздо раньше, если бы злые чары не затуманили нам головы, – сердито перебила его Гортензия, – как и тебе. Однако, судя по всему, ты и не собиралась идти с нами!

Упрек не произвел на Эмблу никакого впечатления.

– Если бы вы заранее знали, кто она, то ни за что на свете не подошли бы к этому дому, – спокойно ответила она, совершенно не напоминая себя прежнюю, робкую девушку из сторожки. – И сейчас вы бы сидели не в этой комнате, а в плену у тех, кто живет под стоячими камнями. А то и вовсе забрели бы вглубь пустоши, не зная, куда идти и что делать. Правда, я тоже не сразу узнала вас и не знаю, что будет со мной и с вами, какова наша судьба и судьба тех, кого похитили и увели за границу теней. Только от нас одних это точно не зависит, потому что здесь действуют силы настолько великие, что не нам с ними тягаться. Если, конечно, кто-то, обладающий такой силой, не захочет нам помочь.

– И это должна быть именно женщина-сова?! – вскричал Бульрих, до сих пор державшийся в стороне. От него не ускользнула последняя фраза Эмблы, но его глубокий страх перед Серой Ведьмой взял верх. – Посланница смерти, темная гостья, которую можно встретить лишь однажды. Как же мы встретимся с ней лицом к лицу? Ведь тогда мы точно станем мертвы...

– Мы видели, как она вернулась, Эмбла, – перебил дядю Карлман. – Это было ужасающе, потом закричала сова, а чуть позже...

– ...она стала царапать нашу дверь своими жуткими костяными пальцами, – добавила Гортензия, содрогаясь от воспоминаний.

– И все же вы проснулись живыми, как я и обещала, – ответила Эмбла. – Если бы вы последовали моему совету и мирно проспали всю ночь, то не заметили бы ничего угрожающего. Вам недолго осталось гостить в этом доме, поскольку пора отправляться, а время поджимает сильнее, чем кажется. Так что не упустите возможности – поговорите с ткачихой. Она может предугадать, в какой узор сложатся нити, прежде чем безнадежно запутаются.

Не дожидаясь дальнейших возражений, она указала на коридор позади себя, где царил мягкий полумрак. Теперь квендели разглядели, что под потолком шел ряд небольших окошек, откуда открывался вид на крутые склоны, робко освещенные утренним солнцем.

– Выходите к пруду, там вас ждут чаши со свежей родниковой водой, – сказала Эмбла примирительным тоном. – Там вы сможете умыться и увидите, что с пони все в порядке, он сыт и доволен. Потом можете погулять у дома, пока я не позову вас к завтраку.

– А мы не столкнемся в саду с твоей хозяйкой? – поинтересовался Эппелин, косясь на товарищей.

– Нет, с хозяйкой вы пока не встретитесь. Я отведу вас к ней позже, – ответила девушка. – Она уже работает. Разве вы не слышите, как стучит ее ткацкий станок?

Да, они слышали стук, но не могли понять его смысла. Теперь они были рады выбраться из дома, потому что мысль о том, что всего несколько стен отделяют их от тощей старухи, которая, подобно коварной паучихе в паутине, плетет чью-то погибель, торопила их выйти на улицу.

Как только квендели переступили порог задней двери следом за Эмблой, их встретил Нибелунг. Пони приветствовал их бодрым ржанием, стоя в своем стойле перед наполненными яслями. Рядом с ним они заметили и ведро со свежей водой. Горм бросился к старому другу, словно боялся увидеть нечто совсем другое. Он дал Нибелунгу себя обнюхать и удивился, каким бодрым и отдохнувшим выглядел пони, с нетерпением ожидавший утренней прогулки. Похоже, Серая Ведьма его не испугала.

Траутман убежал раньше всех вместе с кошками – этой троице не терпелось поскорее выбраться наружу. Теперь Арва и Райцкер беспокойно бродили вокруг, словно собираясь вдвоем отправиться на разведку. Пес улегся на берегу – там, на плоских камнях, стояли семь чаш для мытья, приготовленных для квенделей. В них плавали бледные лепестки, словно на поверхности пруда, где кувшинки между зелеными листьями открывались уже не луне, а солнцу. На растениях блестели сотни капель росы. Все вокруг сверкало этим прекрасным солнечным утром, чья чарующая красота казалась квенделям неуместной и необъяснимой.

Когда Эмбла покинула их и вернулась в дом, они с еще бóльшим подозрением принялись оглядываться по сторонам. На дальнем берегу пруда возвышалось жуткое тисовое дерево – черные врата, которые снова были закрыты; проход во все те края, по которым ночь за ночью путешествовала Серая Ведьма.

«Почему бы нам не сбежать прямо сейчас? – думал Бульрих, склонившись над чашей для умывания и глядя на свое отражение в прозрачной воде. Его спутники стояли на коленях на берегу и умывались. Бульрих вгляделся в свое усталое лицо с нахмуренными бровями и темными кругами под глазами. – И зачем мы бесполезно плещемся, вместо того чтобы спасать свои жизни?»

«Потому что вы давно их потеряли, – раздался в его голове голос, и он не знал, кому этот голос принадлежит. – Потому что на самом деле вы уже мертвы».

«Да уж, елки-поганки, все так», – подтвердило темное отражение, и Бульрих почувствовал, как, несмотря на яркий дневной свет, в его груди зашевелился огромный темный комок страха.

– Мы умерли, когда пересекли границу теней. Все, что рассказывали нам старик Пфиффер и Эйхен-Райцкер о возвращении из потустороннего мира, оказалось ложью и обманом, – проговорил картограф вслух.

– Клянусь горькими поганками, такова, должно быть, страшная правда, – подтвердила стоявшая рядом с ним Гортензия.

Бульрих в ужасе посмотрел на нее. Только сейчас он понял, что размышлял вслух.

– Хуже всего то, что мы ни в чем не можем быть уверены, – продолжала Гортензия с неумолимой логикой. – То ли мы уже мертвы, то ли еще живы, но лишены разума и потому не способны сделать ничего, чтобы спастись.

– А значит, мне и в самом деле стоит с ней поговорить, – сказал Бульрих.

– О, Эмбла вряд ли что-то объяснит, – ответила Гортензия. – Девушка, несомненно, находится под какими-то чарами.

– Нет, не с Эмблой, не с ней. – Бульрих, продолжая диалог с самим собой, пробормотал что-то под нос, не удостоив Гортензию ни единым взглядом. – Нам нужно расспросить старую госпожу. Она вечна, как само время, бессмертна и мудра. Это паутина ткачихи опутывает мозги всех квенделей! Только у нее можно узнать обо всем, что нам необходимо. И каждый должен будет преодолеть свой страх, потому что нам предстоит найти пути через запределье и неизвестность. Придется искать нехоженые тропы, а не настаивать на том, чтобы все осталось по-прежнему. И в первую очередь нам придется обратиться за помощью к Серой Ведьме. Я рискну и первым спрошу у нее, что случилось с моим бедным кузеном.

Тем временем остальные пятеро тоже услышали, о чем говорит Бульрих.

– Наберись храбрости, – сказал старик Пфиффер.

– Да уж набрался и больше ждать не хочу, – ответил картограф и стремительно развернулся, заметив, как распахнулась задняя дверь и на коньке крыши внезапно возник ворон, которого раньше там не было. Бульрих поймал взгляд единственного иссиня-черного глаза, который, как ни странно, ободрил его.

«Найди выход из Страны теней, переступи через порог», – подбадривал он себя на ходу. Перепрыгнув через струйку родника, питавшего пруд, он, к удивлению остальных, исчез за правым углом дома.

Однако больше всех оказалась поражена Гортензия, которая первой догадалась, что задумал Бульрих, и поспешила за своим неисправимым соседом. Старик Пфиффер последовал за ними не так торопливо, но достаточно быстро, чтобы догнать своих взволнованных спутников у парадного входа в дом. Бульрих держался за серебряную ручку закрытой двери, и все увидели, что она имеет форму блестящего костлявого кулака. Нахмуренный Шаттенбарт уже собирался силой открыть дверь и ворваться внутрь, когда остальные квендели тоже подбежали ко входу и изумленно уставились на него.

Старик Пфиффер замер в ожидании, да и весь мир словно застыл на мгновение, которое тянулось невыносимо долго – вероятно, это снова был какой-то трюк со временем, привычный для Страны теней. Над садом, будто предупреждение, повисла серебристой дымкой последняя пелена ночи. Не раздавалось ни звука – ни птичьего свиста, ни крика ворона, – лишь ветер тихо шелестел, гуляя вокруг дома, да журчал родник. Из окна второго этажа донесся странный стук, будто там кололи дрова. Шум был слышен и через приоткрытое окно рядом с дверью – совсем недавно квендели безо всяких предосторожностей прошли мимо него. Стрекот ткацкого станка перекрывала песня, чистая и чарующая, как утренняя мелодия жаворонка. И все же в ней слышался и темный отзвук, делавший звонкий голос певицы еще более неотразимым. Собравшиеся у входа не могли не дослушать песню до конца. Казалось, древние слова, печальная мелодия и великолепный голос наложили на них чары, которые развеялись, только когда пение прекратилось.

Во дворе воцарилась тишина, ибо песня ткачихи окончилась, хотя квендели с удовольствием послушали бы ее снова. Они очнулись, словно ото сна, который на этот раз был не кошмаром, а ярким впечатлением, навсегда поселившимся в памяти. Им казалось, что, слушая песню, они чувствовали, как проходит вечность.

– Святые трюфели, помогите нам! – пробормотал Бульрих и вошел в тускло освещенный коридор.

Он понял, что его спутники следуют позади, когда свернул налево, где через приоткрытую дверь слышался стук ткацкого станка. Эмбла, казалось, не заметила, что квендели вошли в дом. Бульрих постучал робко и негромко, однако дверь распахнулась достаточно широко, чтобы столпившиеся квендели увидели окруженную ярким светом фигуру, повернутую к ним спиной. Высокая женщина из рода людей сидела на табурете перед ткацким станком, занимавшим почти половину вытянутой комнаты. У дальней стены были развешены похожие на вуаль отрезки ткани, плавно колышущиеся на сквозняке. Бульрих сделал несколько шагов вперед, чтобы все могли войти. Стоя бок о бок, квендели со страхом и трепетом ожидали того рокового мгновения, когда ткачиха повернется к ним.

Вот ткацкий станок остановился. Бледная женщина опустила руки. Вошедшие в невольном благоговении склонили головы. Когда же ткачиха медленно поднялась с табурета и, словно белое облако, направилась к ним, никто не осмелился поднять глаза. Ткачиха остановилась перед ними, и квендели почувствовали на себе ее пристальный взгляд. Следили ли за ними желтые совиные глаза, мерцающие на истощенном лице нежити? Они ощутили присутствие огромной непостижимой силы, но то не был холод смерти.

Рядом с Бульрихом раздался тихий шепот. Картограф навострил уши и узнал голос племянника, который читал странное заклинание: «Поспеши, давай! Прочь трепет, дерзай! То волк, то ягненок в тумане идет, без колебаний и дрожи смотри вперед!»

В наступившей тишине его услышали все. Семеро спутников одновременно подняли головы, чтобы взглянуть на женщину, которая с серьезным выражением смотрела на них сверху вниз. У нее было удивительное лицо, но совсем не то, которое ожидали увидеть квендели. На лице ее не было написано возраста, оно было благородным, худым и бледным, а глаза, серо-стальные, непостижимой глубины, сияли – эти глаза видели мир с начала времен. Длинные волосы ткачихи рассыпались по плечам, словно жидкое серебро. Ее длинное одеяние было сшито из туманной тонкой ткани, которую она ткала на станке.

«Эта женщина из Великого народа не может быть Серой Ведьмой, так же как ни один из нас не принадлежит к народу хульдов», – с изумлением подумал Бульрих.

Стоя во главе маленького отряда, он не мог не склонить голову в восхищении и тут же заметил, что спутники последовали его примеру, даже Гортензия. У каждого в мыслях крутилось что-то прекрасное, хотя на каждое из этих воспоминаний падала тень. Неземная красота женщины вдруг показалась квенделям двусмысленной и даже угрожающей. В туманном сиянии, окружавшем ткачиху, было что-то от призрака, и пусть черты ее лица были благородными и нежными, под молочно-белой кожей пугающе выступали кости, а глаза сидели в глазницах неестественно глубоко. Святые пустотелые трюфели, как они не заметили этого сразу?

Старик Пфиффер дольше всех удерживал ее взгляд. Наконец его зеленые глаза загадочно блеснули, и он, в свою очередь, начал напевать таинственную мелодию:

Одилий, хитрец и знаток заклинаний, вдруг запнулся, словно конец древней молитвы вылетел у него из головы. Он и так изменил вступление, назвав Ведьму не Серой и не Седой, а Серебряной. Теперь же старик нахмурился, словно ему нужно было хорошенько подумать или у него не было сил продолжать. В поисках помощи он оглянулся на своих спутников, но те лишь встревоженно ждали, что будет дальше. И тогда вместо Одилия продолжил Бульрих, но он тоже не помнил настоящих стихов, а сочинял их на ходу:

Остальным это показалось не менее дерзким, как если бы картограф вдруг выхватил меч, а не использовал удачно подобранные слова. То, что они пришли ему в голову, уже было чудом, тем более что Бульрих осмелился произнести их прежде, чем хозяйка дома обратилась к маленьким слабым существам, которые, несомненно, находились в ее власти.

Шорох заставил их обернуться, и они увидели, что в открытом дверном проеме стоит Эмбла и смотрит на вошедших без приглашения квенделей с укоризной и беспокойством. Но вот над их головами пронесся удивительный голос:

– Говорят, что мужество лесных моховичков скрыто за горами и холмами, но вот семеро стоят здесь как живое доказательство обратного. Семеро и одна, которые требуют от меня ответов, не зная, способна ли я принести нечто иное, нежели ужасный конец, который, как вы думаете, я вам и принесу – я, Серая Ведьма. Но разве я не бела, как туман днем?

Путники и Эмбла замерли в изумлении. Много позже, когда они пытались описать звуки, сплетавшиеся в этом голосе, они говорили о ветре в листьях высоких деревьев, о воде, торопливо стекающей по палкам, камням и грибам на земле, о шепоте длинных стеблей в луговой траве, о скрипе старого дерева и звоне льда и инея, о тепле и холоде, мягкости и твердости и обо всем, что между ними. В голосе Ведьмы звучало все, что существует в мире – и по эту и по ту сторону теневой границы.

– Приветствую вас, храбрецы, и, поскольку днем я иная, зовите меня другим именем, – продолжила ткачиха. – Я – госпожа Холле.

Холодные серые глаза госпожи Холле медленно перебегали с одного на другого. Те, кто чувствовал на себе их пристальный взгляд, робко отводили свой, чтобы вскоре снова взглянуть, что случилось со следующим в очереди.

– Как давно мы мертвы? С тех пор, как пересекли границу теней? – спросил Бульрих, повинуясь странному порыву. – Клянусь сморчками темных и туманных лесов, если это так, нам, наверное, придется вечно скитаться по загробному миру. – Его голос упал до шепота.

Воцарилась бесконечная тишина, лишь в стенах мерно постукивало.

Но вот белое одеяние женщины с тихим шелестом колыхнулось, и она раскинула руки над маленьким отрядом, словно объявляя окончательный приговор.

– Когда нити вашей судьбы закончатся, вы умрете, – сказала госпожа Холле.

Квендели вздрогнули, потому что услышали лишь «закончатся» и «умрете».

– Тогда вы станете мертвыми, как и все остальные, чей запас жизни исчерпался, – продолжала ткачиха. – За бытием в светлых царствах живых следует бытие мертвых в сумерках потустороннего мира. Но день вашей естественной смерти еще далек. И если до этого не случится несчастья, что оборвет нити вашей судьбы, у вас впереди еще много лет жизни.

Теперь тишина длилась не более трех коротких вдохов, потом кто-то разразился рыданиями, кто-то пронзительно засмеялся. Все же, задав этот вопрос, они расстались лишь с неуверенностью и трусостью, а больше ничего потеряно не было: ни жизни, ни дома, а за теневой границей, возможно, ждали их пропавшие братья и сестры, о которых следовало немедленно расспросить госпожу Холле.

– Высокочтимая дама, – начал Бульрих громким, четким голосом, снова поклонившись, – Звентибольд Биттерлинг, наш верный спутник и мой родной кузен, исчез из круга стоячих камней над оврагом. Сколько мы ни искали его, не нашли ни малейшего следа. Скажите, пожалуйста, жив ли еще Звентибольд, как и мы? И если да, то где мы можем его найти? Поведайте же нам, о Матерь скорбящих, Серебряная госпожа!

Высоко над ним красивое строгое лицо осветилось редкой улыбкой.

– Средь бела дня я – госпожа Холле, именно так вы должны меня называть, – сказала она. – Ночью, как ты знаешь, я путешествую под другим именем и в другом обличье далеко за теневой границей, проходящей по всем странам. В Стране теней ты не встретишь меня в том облике, который для тебя невыносим, а что касается того, о ком ты беспокоишься и кого я тоже ждала в этом доме, знай, что он еще жив, хотя бледный мальчик по имени Элиас забрал его с собой и утащил еще глубже в тень. Освободить кого-то из лап Элиаса можно, но трудно, ибо он – коварнейший призрак и искусный странник между мирами.

Пока Бульрих и его товарищи по Волчьей ночи радовались тому, что Биттерлинг не потерян безвозвратно, Пирмин мгновенно навострил уши при упоминании мальчишки с болот. Не откладывая в долгий ящик, фермер из Звездчатки шагнул вперед, намереваясь задать вопрос о Блоди и Фиделии.

– Госпожа Холле, не знаете ли вы о судьбе квенделенка, которого Элиас похитил из Черных камышей? Я своими глазами видел, как этот негодяй исчез вместе с ребенком в бесплодной пустоши, но не смог их догнать. Он увел моего младшего сына, а его мать, моя жена, позже от отчаяния последовала за Элиасом в Баумельбурге, надеясь найти Блоди. Ее безумный поступок предопределил и судьбу Тильды Биттерлинг, когда она отважно вмешалась, чтобы остановить Фиделию, но тщетно... Где нам найти этих троих? И где найти еще одного нашего друга, который очень дорог мне и моей семье и был потерян совсем недавно, в день нашего выхода из Зеленого Лога? Я говорю о молодом парне по имени Энно, которого вы могли заметить – на нем была маска в виде золотого черепа.

Вопрос получился длинный и запутанный, Пирмин вложил в него все свое отчаяние и тоску. Закончив, Кремплинг в изнеможении поднял глаза на белое лицо, на которое в этот самый миг упал солнечный свет, пробившийся сквозь затейливую мозаику стекол. Кремплинг моргнул, ослепленный сиянием, и выражение лица ткачихи стало нечетким и неразборчивым, а его надежды угасли. Госпожа Холле подняла длинную белую руку, словно останавливая его и других квенделей.

Пирмин испуганно отступил на шаг. Не слишком ли далеко он зашел со своими вопросами? Двое Шаттенбартов рядом с ним тоже вздрогнули, потому что уже переживали нечто подобное, когда могущественное, поначалу благожелательное существо вдруг передумало и показало свою истинную и непредсказуемую природу – в их смутной памяти восстала могучая тень Храфны Штормовое Перо.

Эппелин оглянулся в поисках Эмблы. Девушка все еще стояла в дверях и выглядела очень взволнованной, словно хотела их о чем-то предупредить.

– Посмотри на меня. Смотри внимательно и не жди помощи, – потребовала ткачиха преображенным голосом, в котором зазвучала тьма. – Я создание потустороннего мира, облаченное в тень и туман. Сверкающая белизна – лишь обратная сторона глубочайшей тьмы; между ними лежит непроглядная серость Ведьмы, а ей нет дела до того, кто затерялся во времени, ведь бесчисленные представители всех народов земли ночь за ночью пересекают мерцающую границу, где их имена становятся дымом и отблесками зеркал. Если я помню о вашем восьмом спутнике на мгновение ока, то лишь благодаря благосклонности того, кто, подобно мне, прошел сквозь века и возвестил о вашем приходе. Он постарался, чтобы я терпела вас под своим кровом, даровала отдых и совет, – вам, пришедшим забрать часть добычи Дикого Охотника. Я буду говорить с вами и отвечу на несколько вопросов, но только в этот раз.

Едва госпожа Холле умолкла, один из квенделей вышел вперед, как будто после этого заявления каждая секунда была на счету. Это был старик Пфиффер, который хотел выяснить самое важное для их дальнейшего пути, пока связь с ткачихой снова не оборвалась. Даже ему, знавшему больше, чем многие жители Холмогорья, нелегко было противостоять такой могучей силе, самой ткачихе Судьбы, и беспокоить ее вопросом, который не имел для нее никакого значения. Однако он, как и Бульрих с Карлманом, догадывался, кто мог убедить ее помочь им, и это придавало всем троим смелости и вместе с тем напоминало о вóроне. Сидит ли он по-прежнему на коньке крыши, готовый провести незваных гостей вглубь потустороннего мира?

– Госпожа, в какую сторону мы должны двигаться, покинув ваш дом, чтобы найти наших друзей в этом сумеречном царстве? – спросил старик Пфиффер. – Мы будем следовать по древней карте, на которой обозначена теневая граница и, возможно, места, куда нам стоит заглянуть. Быть может, вы нам подскажете? – После недолгого колебания он смело продолжил: – И еще, госпожа, во имя всех священных грибных колец светлых и мрачных лесов, подскажите, что нам сделать, как освободить тех, кто еще не потерян для мира живых и потому мог бы вернуться с нами домой?

Слушая Одилия, Бульрих достал из внутреннего кармана жилета карту с набросками и осторожно развернул ее, словно любой шорох мог переменить настроение хозяйки дома. Картограф держал наготове кусочек угля, чтобы тут же сделать пометки. И не зря, поскольку госпожа Холле без экивоков стала отвечать на вопросы старика Пфиффера.

– Крепость Погибели, обитель Владыки Страны теней и Дикого Охотника, а также его свиты, возвышается у подножия непроходимого горного хребта на северо-западе отсюда. Это ваша последняя и единственная цель, – объявила она вздрогнувшим квенделям.

Во время собрания в доме Бульриха они уже поняли, что черный квадрат в левом верхнем углу карты означал каменное здание. Теперь же они знали, кто там обитает.

– К крепости ведет каменный мост, перекинутый через скрытую туманами, ревущую реку Гром. В ваших землях там течет Холодная река и стоит крепость Вороньей твердыни, – продолжала госпожа Холле.

Квендели вновь содрогнулись. Было невыносимо и в то же время удивительно слышать, насколько их Холмогорье похоже на Страну теней.

– В памяти всех народов есть места, окутанные легендами из глубины веков, – продолжала ткачиха. – Для тех, кто еще способен видеть и слышать, старые легенды, которые вы, современные жители, слишком часто называете сказками, неразрывно связаны с настоящим, что могло возникнуть только из прошлого, то есть с течением времени. Горе вам, если старые знания будут преданы забвению, а потом окажутся безвозвратно утеряны. Возможно, на этот раз вам повезет. Но как только не останется тех, кто умеет читать знаки, возврата назад уже не будет, останется лишь движение вперед без связи с прошлым. Переходы навсегда останутся закрытыми, если порвутся связывающие их нити. Пока вам нужно знать лишь одно – как попасть в крепость Погибели и что там делать.

Белая фигура перед ткацким станком умолкла. Наиболее чувствительные из слушателей сочли, что в последнем предложении кроется обвинение, как будто квендели мыслят слишком узко, занимаясь только своими делами, вместо того чтобы смотреть на общую картину, которую расписала им ткачиха.

И тут Гортензия, которая до сих пор хранила молчание, наконец заговорила.

– Елки-поганки, я никогда не думала об этом вот так... – сказала она без малейшего стеснения. – До сих пор я считала, что для нас, квенделей, нет ничего важнее, чем навсегда закрыть границу теней. Я никогда не стремилась к изучению путаных дряхлых легенд, надеясь, что все эти суеверия рано или поздно исчезнут вместе с последними воспоминаниями о них и уже никак не смогут повлиять на наш мир. А теперь кажется, что полное забвение – страшная потеря.

Гортензия замолчала, почувствовав на себе холодный взгляд женщины из Великого народа. Дама Самтфус-Кремплинг подняла голову и обнаружила, что госпожа Холле одобрительно кивает ей, будто радуясь тому, что слушатели поняли больше, чем она могла надеяться.

– А все полотна, что висят в саду, вы соткали на этом станке? – вдруг вырвалось у Гортензии, и она тут же досадливо замолчала – что на нее нашло?

Что, если госпожа Холле больше ничего не расскажет, услышав глупый вопрос, который было впору задать разве что нахальному Эппелину Райцкеру? Но вместо этого ткачиха с удовольствием открыла изумленным квенделям великую тайну.

– Когда я переношу мертвых в потусторонний мир, я даю им новую мантию, которая покрывает их, как туман, и раскрывается только по их желанию, – начала она. Ее красивое, похожее на маску лицо потемнело, и с каждым словом госпожа Холле все больше напоминала Серую Ведьму, словно она не могла полностью скрыть истинную темную сторону своей натуры под сияющим плащом дня, да и не имела на то причин. – Пелены и ткани, в которые они были завернуты, ветер уносит в чистые ручьи по всему краю, и там они очищаются. Одежды поднимаются, как клубы тумана, плывут над водой, пока я не повешу их сушиться в своем саду, а потом я распускаю их и тку заново – превращаю в завесу времен, из которой шью одежды путникам, ставшим мертвыми. Но пока на моем станке ткется нить судьбы, проходит целая жизнь, и тут не стоит торопиться, чтобы нить не оборвалась прежде времени, когда я взмахну челноком, ибо конец когда-нибудь придет. Таков челночный путь и жизненная суть.

– О, Серая госпожа, Серебряная дама, где же те, кто носит твои одежды в Стране теней? – тихо спросил Карлман, вспомнив о матери.

– Они бродят повсюду и редко бывают на виду. Из всех живых существ только кошки видят их без труда, так что они еще окажут вам услугу, – сказала госпожа Холле.

– Потому что мертвые ищут жизнь, которую они потеряли, – произнес Горм. Никто не понял, было ли то утверждением или вопросом.

Старик Пфиффер с опаской подумал, что разговор затянулся и терпение ткачихи вот-вот иссякнет. Тень окутала облик госпожи Холле, будто на утреннее великолепие пала пелена сумерек. Ее суровое лицо стало еще суровее – казалось, на красоту наложили свой отпечаток возраст и болезнь.

– Госпожа, вы так много рассказали нам, объясните же, как найти дорогу отсюда к крепости Дикого Охотника? – Одилий взял слово с твердым намерением получить ответы на вопросы, которые задал в самом начале.

– Вы желаете узнать о пути в крепость Погибели и о том, что нужно будет там сделать, – добавила госпожа Холле, и старик Пфиффер вздрогнул. Для его ушей это прозвучало как упрек, ведь он осмелился напомнить ей о недосказанном, но им нельзя было терять время.

– Воистину, времени у вас не так уж много, потому что прошло гораздо больше, чем ты думаешь, – согласилась ткачиха. – Осталась неделя, а потом вам придется вернуться через теневую границу, если не хотите, чтобы проход домой закрылся для вас навсегда.

Страх Одилия усилился, ведь он не только понял, что она читает его мысли, но и ощутил беспомощный ужас, как и его спутники, от того, что, быть может, уже слишком поздно искать и спасать кого-то, кроме Эмблы. Тишина стала невыносимой – стук в стенах отмерял лишь трату их времени.

– Тот, кто не умер, пусть живет и делает шаг за шагом до тех пор, пока больше не останется путей. Но есть еще один выход: путь назад, и не стоит дрожать и страшиться. А там, с размаху, в мир иной!

Слова госпожи Холле прозвучали как удар грома. Будто молния вспыхнула в ткацкой комнате, мгновенно прогнав все тени, когда женщина в белом встала и раскинула руки над враз оробевшими квенделями. Что-то тонкое струилось с вуали ее многослойной мантии на гостей, и по комнате поплыл аромат, смутно похожий на тимьян. Бледные цветы и узкие листья сыпались им на головы, цеплялись за волосы и устилали пол, как когда-то сосновые иглы устилали темные тропинки в подземных ходах.

Квендели с жадностью принюхивались к неизвестной траве, возможно, росшей в белом саду. Уныние уступило место вновь обретенной надежде, и благодаря волшебному растению в их сердца и умы вернулось мужество. Госпожа Холле с удовлетворением заметила это и опустила руки. Она снова заговорила, но теперь уже спокойным, мелодичным голосом, которым пела совсем недавно:

– Ваши испытания могут закончиться успешно, если вы сумеете добраться к крепости до исхода Мрачной Ночи. У подножия гор, где крепость Погибели вздымается на головокружительную высоту, словно истерзанное, окостеневшее тело, простирается пустошь до самых скал на берегу реки Гром.

Картограф на мгновение задумался и тут же начал действовать: перехватив поудобнее уголь, он в левой верхней четверти своей карты, чуть ниже края, начертил длинную зазубренную линию, изображающую горы, которые они видели с опушки леса на северо-западе за бесплодной пустошью. Под ней он провел две параллельные линии, между которыми вписал название «река Гром», и изобразил мост, ведущий к крепости Погибели.

«Елки-поганки, поразительно похоже на наши места, – подумал он, одновременно смущенно и заинтересованно. – Думается мне, на таинственной карте Райцкеров Холмогорье изображено в далекой древности, еще необитаемым, но уже тогда существовал и потусторонний мир, словно светлая и теневая стороны одной и той же местности. Наша земля такая же двуликая, как эта Серебряная госпожа – ткачиха днем и Серая Ведьма ночью. Живых отделяет от мертвых лишь тонкая грань, шлейф тумана, и переход на другую сторону бывает порой столь обманчиво легким и плавным, что те, кто попадает в иной мир, приносят с собой что-то из прежней жизни. Возможно, потому, что одного не может быть без другого».

Картограф обдумывал эти поразительные умозаключения, словно они случайно только что пришли ему в голову, а он сам никогда бы не додумался до этого, что было неудивительно. Он вдруг вспомнил, что на северном берегу Холодной реки, там, где темнели руины Вороньей твердыни, находилась Старая Арена, или Ристалище, – открытое поле, окруженное не скалами, а густым кустарником. Когда-то это была часть территории замка, о чем упоминается в анналах Баумельбурга, содержащих одни из самых ранних записей о стране холмов. Записи эти ссылались на тексты, написанные людьми, когда те еще населяли Восемь Воронов – в далекую эпоху, затерянную в тумане истории. Именно тогда властители замка заседали за каменным столом под тысячелетней липой Вороньей деревни. В те времена на Ристалище представители Великого народа наслаждались рыцарскими утехами и испытывали себя в бою. Здесь проводились конные забавы, турниры и тренировки с оружием: бои на мечах, метание копий и стрельба из лука, а потом наступили века упадка, и теперь лишь крики птиц и завывание ветра нарушают тишину, овевая медленно рушащиеся стены замка.

Сегодня руины, как и почти весь верхний берег Холодной реки, оставались заброшенными и пустынными, лишь жители Квенделина время от времени наведывались туда. И только квенделинцы могли додуматься устроить на Ристалище пикник или безумную игру в мяч деревянными битами, верхом на своих пони. Однажды после бурного веселья двоюродный дед Эппелина Базиль нашел в изрытой копытами земле сломанный наконечник копья. Находку выставили на почетном месте, так как Базиль и Бозо решили, что кусок железа, должно быть, откололся от оружия стража Вороньей твердыни, с воинами которой квенделинцы чувствовали особую связь, поскольку тоже поселились на северном берегу реки.

Бульрих с тревогой осознал, что его мысли ушли в сторону. С ним такое часто бывало, стоило погрузиться в рисование карт и во все, с ними связанное. Теперь же он снова услышал что-то новое и принялся с нетерпением делать заметки.

– Поле мертвых – так называют площадь перед крепостью Погибели. Здесь собираются те, кого раньше времени лишили жизни острым клинком, и с тех пор они едут в кавалькаде Дикой Охоты, пока не наступит день их естественной смерти и им не позволят войти в загробный мир. Как и все умершие, они приходят извне, через границу теней, тогда как туманные волки, жуткие и грозные духи и все прочие призраки обитают здесь с начала времен, а среди них и я, и Владыка Страны теней, – пояснила ткачиха. – После набегов войска возвращаются на Поле у замка с новыми пленниками. Те, кого удалось переправить через границу живыми, отправляются с ужасными всадниками, если только их снова не коснется тот, в чьих жилах течет теплая кровь и кто по своей воле окажется здесь, чтобы спасти их и вернуть в мир живых. Но предупреждаю: только те, кто твердо верит в это, добьются успеха. Тот, у кого недостанет веры, никому не поможет и сам сгинет.

Госпожа Холле замолчала. Увидев, что хозяйка отворачивается от них, вероятно, чтобы сесть за ткацкий станок и продолжить работу, квендели перепугались и отбросили всякую застенчивость. В комнате зазвучали, перебивая друг друга, голоса, вопросы сыпались один за другим.

– Найдем ли мы там всех, кого потеряли? – чуть ли не закричал старик Пфиффер.

– Если не там, то вряд ли где-нибудь еще, – отрывисто ответила ткачиха.

– Гризельда заперта в крепости Погибели?

Вполне ясно, почему Карлман и Горм задали вопрос одновременно, но только первый продолжил говорить с отчаянным мужеством: поскольку госпоже Холле имена квенделей, по ее собственному признанию, ничего не говорили, он попробовал описать.

– Она Зимняя королева Хелмлингов, сияющая среди нас, квенделей, и похожая на героинь народа хульдов.

Карлман заметил, что брат Гризельды смотрит на него с недоумением. Ткачиха кивнула, но как-то рассеянно и неопределенно. Невозможно было понять, имела ли она в виду место, где держат Гризельду, соглашалась ли со словами молодого Шаттенбарта или думала о чем-то другом. Но тут раздался следующий вопрос, и сердца Карлмана и Горма печально сжались.

– Госпожа, почему вы нам помогаете, а Дикий Охотник охотится на нас? – выпалила Гортензия.

Вопрос, конечно, интересный, но из ответа на него вряд ли можно было извлечь пользу для дальнейшего путешествия. Остальные были поражены тем, что Гортензия позволила себе такое несвоевременное любопытство. Однако госпожа Холле снова обернулась к ней.

– ОН и те, кто с ним, стремятся к свету жизни, который осветит их вечную тьму, – в последний раз прозвучал голос призрачной женщины. – Они не могут забыть о том, что давно потеряли из-за войн и резни, и те, кто сияет ярче всех, – их самая ценная добыча. Но даже Дикого Охотника может обмануть это сияние, ибо те, кто еще не умер, живут на светлой стороне, лишь покуда не придет их время уйти в тень. Тогда как я – вестница, приглашающая в царство мертвых, проводница душ, спутница спящих, столь бледных и блеклых. Я – ткачиха, я берегу нити, чтобы они не обрывались. Будь осторожен! – кричит Ведьма-сова в ночи. Душа из дома прочь на крыльях улети, за звуком просвисти. Берегите себя!

Подгоняемые силой этих слов, квендели поспешили обратно к двери. Длинные отрезы ткани, висевшие на рамах за ткацким станком, всколыхнулись, превращая заднюю стену комнаты в белесый поток. Взметнулась широкая вуаль госпожи Холле и, словно туман, закрыла квенделям обзор. Мерцающий и холодный, туман поплыл к ним, а высокая фигура исчезла в нем.

В следующее мгновение спутники оказались в коридоре вместе с Эмблой и своими питомцами. Дверь захлопнулась не то по волшебству, не то от сквозняка, ворвавшегося через открытые окна и принесшего с собой аромат цветов и трав из утреннего сада. Когда ветер стих, в прохладном воздухе еще долго витало что-то смутно напоминающее запах тимьяна, а шорох ткацкого станка почти растаял за деловитым стуком в стенах и потолке.

Глава четырнадцатая

Возвращение на бесплодную пустошь

Дверь скрипнула и медленно распахнулась. В проеме появилась темная фигура. Девушка вскрикнула и отступила в оконную нишу, откуда не было выхода. Окно было слишком узким, сквозь такое никто бы не протиснулся, как ни старайся.

«Каково это – умереть в потустороннем мире? – размышляла беспомощная пленница. – Стану ли я совершенно мертва или превращусь в одно из лишенных жизни созданий, которые бродят по этим сумеречным землям?»

Гризельду держали взаперти, одну в высокой башне, и она никого не видела. Однако девушка выяснила, что в сумерках ей приносили еду и питье, хотя и не помнила, чтобы пила или ела с тех пор, как застряла в этом каменном мешке.

Он вошел бесшумно, чуть слышно шаркая по каменному полу. Тьма окутывала его с головы до ног, однако когда облачный покров снаружи разорвался, луч лунного света проник внутрь через окно-бойницу. Пугающе высоко над полом сверкнули злобные глаза.

«Смотрит луна за нами... Так держать, до конца времен», – в отчаянии прошептала Гризельда строки из гордой фамильной песни.

Ее голос прозвучал не громче писка испуганной мыши. Быть может, не стоило призывать небесное светило? Лунный свет сиял все ярче, и младшая из Винтер-Хелмлингов заставила себя выпрямиться. Когда над ней нависла могучая тень, Гризельда смело вскинула голову.

Перед пленницей стоял огромный рогатый шрат^[13], с головы до ног покрытый шерстью, и тянулся к ней когтистыми лапами, будто медведь к добыче. Гризельда уловила запах дикого зверя: вонь лохматого меха, промерзшего на ветру, и сладковатый дух свежей крови. Взгляд шрата остановился на девушке, однако от него не исходило той сверхъестественной силы, которая до сих пор тщетно пыталась овладеть ее волей.

«Хотя бы не тот, уже хорошо», – с облегчением подумала Гризельда, цепляясь за эту мысль.

Шрат оскалил длинные острые зубы и зарычал. Гризельда в ужасе уставилась на звериную пасть и не сразу поняла, что чудовище рычит: «Пойдем со мной!»

Поскольку силы были неравны, о сопротивлении не могло быть и речи. Шрат дождался, пока хрупкая пленница, не достававшая ему даже до пояса, нерешительно оторвется от оконной ниши, а затем с опасливой поспешностью проскочит мимо, чтобы отойти как можно дальше. Ее по-прежнему окружало слабое серебристое мерцание – очевидно, весьма желанное для чудовища, но она предназначалась не ему: ей суждено стать главной добычей Владыки Страны теней, чтобы все те, кто жаждет света живых в сумерках потустороннего мира, наконец-то получили его.

Гиганту понадобилось всего два широких шага, чтобы догнать пленницу у открытой двери. Она замерла у порога, словно ей было трудно переступить его. Да и бежать наугад в глубины неведомых коридоров, обессиленной и голодной, не было никакого смысла, и уж точно не теперь, когда за ней по пятам шло чудовище.

Шрат тоже понимал, что бежать ей некуда, к тому же из коридора послышались шаги. Гризельда немедленно скользнула бы обратно в оконную нишу, не стой шрат у нее за спиной. Дрожа, она замерла на месте, а он наслаждался ее страхом, прекрасно зная, кто к ним приближается. И вот в мерцающем свете факела проступила фигура, при виде которой у Гризельды от ужаса перехватило дыхание. Ей стало дурно от одной лишь мысли о том, что, если она упадет, ее бесчувственное тело достанется ужасным созданиям и она не будет понимать, что с ней делают, куда волокут и зачем.

Из последних сил она заставила себя сохранять спокойствие, хотя с содроганием думала о том, что даже самой жуткой маске Холмогорья не передать того ужаса, что ее охватил. За ее спиной возвышался косматый великан, а вот новоприбывший был гораздо ниже ростом и коренастее, грязный до черноты, словно он поднялся из болота перед тем, как стал нежитью – а когда-то он был человеком.

Это был мужчина средних лет, с огненно-рыжими волосами, как у Райцкеров из Квенделина, которые, как ни странно, сохранили свой оттенок в потустороннем мире, что придавало незнакомцу еще более жуткий вид. На темном, гримасничающем лице желтели зубы, как будто он отчаянно силился вздохнуть. Он подошел так близко к Гризельде, что она разглядела веревку на его тощей шее и поняла ее ужасное значение, ибо эта петля, очевидно, и привела его в потусторонний мир.

«Какая невообразимая жестокость! И люди на нее способны! Все их сомнительное милосердие заключалось в том, что они избавили несчастного от мучительно медленной смерти в болоте, задушив его веревкой и затем погрузив в ил! Клянусь Эстигеном Трутовиком, этот мужчина так и умер!»

Гризельда задумалась, а над ее головой что-то зашипело и затрещало. Только спустя минуту она поняла, что это худой болотник разговаривал со шратом на странном, мерзком наречии. Гигант тут же подхватил ее и перекинул через плечо; она повисла вниз головой, а шрат зашагал по коридору, следуя за мужчиной с факелом. Прекрасные серебристые волосы Гризельды струились по широкой мохнатой спине, пониже которой рос длинный, как у коровы, хвост, стелившийся по полу.

Бывшая Зимняя королева с трудом подняла голову. Ее взгляд в последний раз упал на узкое окно в стене башни. Просвет, разделявший тьму, словно обещал, что из любой передряги есть выход.

«Смотрит луна за нами», – снова подумала Гризельда, на этот раз с горечью.

Яркое светило, висевшее на полоске неба шириной в ладонь, обещало утешение и в то же время было столь далеко от всего плохого, что при виде луны по лицу Гризельды побежали горячие слезы – как тут не поддаться отчаянию?

Затуманенным взором она видела только каменный пол и скользивший по нему хвост. Гризельда вскоре перестала понимать, где находится, хотя и привыкла ориентироваться в лабиринтах стен своего дома, однако это жуткое место больше напоминало подгорные пещеры. Быть может, ее темница находилась вовсе не в башне, а на одной из горных вершин. Как только они покинули комнату, коридор резко свернул вправо и привел к винтовой лестнице, выбитой в скале. Чем круче был спуск, тем теснее девушка прижималась к волосатой спине шрата, чья могучая фигура заслоняла от света факела идущего впереди мертвеца, восставшего из болота.

За их спинами тут же смыкалась тьма. Сойдя с лестницы, они пошли по новому коридору, который вел дальше вниз под более пологим уклоном. Гризельда видела сквозь слезы неровную поверхность, порой блестящую и влажную. Ей вспомнились подвалы Фишбурга, которые уводили в полузаброшенные туннели, уходящие в глубину. Словно напоминание о том, что не стоит сдаваться, в ее затуманенных мыслях вспыхнули сияющие серебристые линии, замысловато переплетенные лозы и орнаменты на истертых каменных стенах в мерцающем гроте, который когда-то был священным залом народа хульдов. Вспомнив об этом чуде, Гризельда перестала плакать, ведь в мире так много того, за что стоит бороться. Она решила снова взять себя в руки и сосредоточиться на враждебном окружении. По крайней мере, она больше не в темнице.

До сих пор она просто безвольно висела вниз головой, но теперь ей пришла мысль опереться о спину того, кто ее нес, чтобы приподняться и осмотреться. Интересно, что сделает шрат, если она прямо сейчас вцепится пальцами в его плоть? Гризельда отогнала сомнения и собрала все мужество, на какое была способна. Глубоко вздохнув, она впилась когтями в толстую, покрытую щетиной кожу, которая на ощупь казалась холодной, как камень, но не безжизненной. Наконец она выпрямила руки и приподнялась. Затаив дыхание, Гризельда ждала вопля боли и удара, который вмиг заставил бы ее разжать тонкие пальцы, но ничего не произошло.

Она едва не засмеялась от облегчения, когда поняла, что гигант и не почувствовал ее цепкой хватки, стоившей ей стольких усилий. Приподнявшись, она уставилась в черноту, которая сомкнулась за ними, едва свет факела болотника, шедшего впереди, скользнул дальше.

Коридор, по которому они шли, выпрямился. Слева и справа проплывала грубая каменная кладка, а когда Гризельда подняла голову, то увидела сводчатый потолок из того же камня. Иногда чернота ширилась вверх и по сторонам – наверное, в скале скрывались другие коридоры и залы. Из этих невидимых темных пространств веяло ледяным дыханием. Наконец, спереди подул такой сильный сквозняк, что она подумала, не вышли ли они к развилке пути. Вслед за этим ей в голову пришла другая мысль: действительно ли факел освещает эти стены или же ей просто явились вожделенные образы из ее снов, в которых она бродила по знакомым подземельям Фишбурга?

Но вот справа появилась череда арочных окон, грубо вырубленных в скале. За ними, между клубящимися клочьями тумана, расстилался дикий, невиданный пейзаж, столь мрачный и грозный, какого квенделям было не представить и в самых страшных кошмарах.

Зимняя королева Хелмлингов очень любила свет солнца и луны, краски времен года, синеву неба, серебристую воду, пестрые цветы, пологие холмы и леса, и теперь она хотела было закрыть глаза, чтобы не видеть бесцветной пустоши, но не могла отвести взгляд. Там, снаружи, царил бесконечный ужас. Прямо за окнами, которые по-прежнему располагались очень высоко, Гризельда с изумлением заметила черные скалы, покрытые вечным снегом и льдом. В отдалении горы образовывали глубокие складки, откуда поднимались дым и туман. Там, окутанные маревом, мигали огни, точно чьи-то мутные глаза. Быть может, то были окна неких странных жилищ или же сигнальные костры, горящие на уступах головокружительной высоты.

Они долго шли вдоль ряда окон шириной не более двух шагов каждое, словно для того, чтобы квендельская девушка на спине шрата могла оглядеть потусторонний мир и раз и навсегда познать его величие и устрашиться. Точно ведомый чужой волей, взгляд Гризельды блуждал туда-сюда, пока наконец не уперся в темную точку – там две темные арки перегибались через белую полосу, зависшую в воздухе. Белой полосой, пересекавшей долину, в действительности был густой туман, стоявший над рекой. Приглядевшись, Гризельда поняла, что темные арки, на которых остановился ее взгляд, – не что иное, как каменный мост. Узкий, видимо пешеходный, мост был перекинут через глубокую пропасть, в которой опоры этого дерзкого сооружения исчезали, словно длинные ноги животного, переходящего вброд бурные воды. Издалека донесся призрачный голос, и у Гризельды заколотилось сердце.

«Найди выход из тьмы, переступи через порог...»

Она сразу вспомнила, что уже слышала эту просьбу. Эти слова должны были помочь ей найти переправу – на мгновение Гризельда увидела другой, гораздо меньший мост, по которому мчалась повозка, запряженная пони. Повозка накренилась и опрокинулась бы, если бы не страж, который предотвратил беду.

Гризельда вздрогнула, и обе картины – реальная и воображаемая – исчезли. Шрат и факелоносец миновали ряд окон. От напряжения у Гризельды свело запястья, и она почувствовала холод, пронизывающий до костей и выкручивающий ноги.

Она почувствовала, что не в силах найти выход из внутреннего мрака. Ею вновь овладело чужое, темное, злое желание, парализовав волю и помрачив разум. С последним вздохом она потеряла сознание.

Выйдя из комнаты с ткацким станком, заметно ошеломленные путники остановились, возбужденно переговариваясь перед закрытой дверью. Эмбла не стала упрекать их в том, что они не дождались, пока она отведет их к госпоже Холле в положенное время; возможно, отважные путешественники просто подтолкнули ход событий, когда решили засвидетельствовать свое почтение хозяйке дома – пусть поспешно, но, как оказалось, вполне удачно.

Теперь Эмбла сама настаивала на том, что им пора отправляться в путь, но только как следует подкрепившись. Поскольку обещание вкусного завтрака может убедить квенделя даже в сложных обстоятельствах уделить внимание сперва здоровью, а уж потом только трудностям, которые предстоит преодолеть, они последовали за ней в комнату, где провели прошлый вечер.

Стол был накрыт перед камином, в котором потрескивал огонь. Завтрак оказался роскошным, и, хотя некоторые блюда были весьма необычны, их нельзя было назвать невкусными. Радуясь возможности подкрепиться перед предстоящим путешествием, путники на время расслабились, поэтому никто особо не забеспокоился, когда Эмбла снова вышла из комнаты.

– А она пойдет с нами? – пробормотал Эппелин, уплетая кашу со сливками и лесными орехами, приготовленную совсем как дома. – Мне кажется, что здесь ей больше нравится, чем в наших холмах.

Старик Пфиффер опустил ложку и пристально посмотрел через стол на молодого квенделинца.

– Ради ее бедного отца и старой Йордис, да и ради нее самой, я надеюсь, что Эмблу здесь не оставят, – сказал он. – Более того, я бы очень хотел, чтобы она пошла с нами, ведь всякий, кто провел по эту сторону границы так много времени, наверняка знает о потустороннем мире больше, чем все мы, вместе взятые, – ведь нам только и остается, что полагаться на полузабытые легенды.

– Пока что Эмбла не раскрыла ни старых, ни новых своих секретов, – вмешалась Гортензия. – Они с хозяйкой и словом не обмолвились о том, как и зачем Эмбла оказалась здесь и почему поселилась в этом жутком доме со странным садом.

Они закончили завтракать и не забыли припрятать несколько маленьких вкусных булочек в сумку вместе с другими продуктами, которые, по мнению Гортензии, могли пригодиться в трудную минуту.

– Раньше я отчаянно пыталась спасти любого, с кем случилась беда, – добавила она, задумчиво глядя на Бульриха. – Но теперь я совсем не уверена, что имеет смысл упорно бороться за что-то невозможное. Я считаю так: если несчастной девочке суждено остаться здесь, не стоит тянуть ее с нами против воли.

Однако, когда они собрались за домом и уже навьючивали пони, Эмбла вышла к ним с узелком в руках и закутанная в плащ – похоже, она все-таки собралась в путь с друзьями и хозяйка ее отпустила.

– Госпожа Холле прощается с вами – эти слова многое значат в потустороннем мире, особенно из ее уст, – объявила она своим будущим спутникам. – Она призвала меня к себе в последний раз и дала еще несколько советов, к которым нам следует прислушаться в дальнейшем путешествии. А еще она отпустила меня со службы.

Все заметили, как девушка вдруг побледнела. Это совсем не походило на радость и предвкушение возможного возвращения домой вместе с друзьями.

Не выдержав, Гортензия сердито спросила:

– Елки-поганки, мне бы очень хотелось узнать, чем ты тут занималась, с тех пор как бесследно исчезла в Баумельбурге?

Эмбла рассеянно кивнула.

– Я расскажу, но не сейчас, потому что теперь нам пора покинуть это место и...

– ...следовать за вóронами, – нетерпеливо договорила Гортензия. – Это мы уже поняли и, к добру или к худу, подчиняемся их сомнительному руководству. Кстати, кто-нибудь заметил, что один из них сидит на верхушке того ужасного черного тиса за прудом? А другой вспорхнул вверх по крутому склону и приземлился на скалистый выступ, туда, где поднимается лес. Значит ли это, что там пролегает наш путь и мы теперь тоже должны взлететь?

Ее проницательная догадка оказалась отчасти верна, хотя отращивать крылья ни квенделям, ни животным все же не пришлось. Когда все собрались, Эмбла повела отряд вокруг пруда. Оказавшись на узкой лужайке на дальнем берегу, они снова остановились, как было условлено, и оттуда бросили последний взгляд на дом ткачихи, или Серой Ведьмы. Задняя дверь так и осталась приоткрыта, но проститься никто не вышел, только слева сверкнуло на солнце маленькое ромбовидное окошко. Карлман, а с ним и Эппелин с Гормом, вспомнил ночной вид на тисовое дерево – как выяснили квендели, для Серой Ведьмы то был путь в земли живых. Теперь дерево – или врата в другой мир – темнело всего в нескольких шагах от них.

В густой кроне раздался странный шорох, и квендели вздрогнули. Оглядев восьмерку подопечных, ворон взмыл вверх, крылья его с хлопкóм рассекли воздух. Синевато-черной тенью он в мгновение ока поднялся еще выше, пронесся мимо выстроившихся в ряд высоких деревьев и наконец приземлился рядом с братом, который теперь сидел в ветвях дерева на самой опушке. Птичьи крики прорезали тишину, приглашая следовать за собой. Но как подняться к ним без крыльев?

Эмбла шла так уверенно, словно не сомневалась, что по крутому склону поднимется даже пони. Путники один за другим исчезали в густой тени тисового дерева. Райцкер нырнул за пазуху к старику Пфифферу, а Арва позволила Карлману подхватить себя на руки. Траутман завыл, Нибелунг шарахнулся в сторону.

Квенделей внезапно охватил ледяной холод, он забрался им под кожу и, что еще хуже, прокрался в их сознание. Они с тревогой глядели то на густые ветви, то на землю, усыпанную ядовитыми иглами тиса. Возможно, Серая Ведьма попросту не до конца закрыла врата между мирами. Ничего не было видно, но чувствовалось, что всякого, кто оступится, поглотит глубокая яма. Квендели понимали, что идут шаг за шагом в тени Смерти и что им понадобится гораздо больше времени, чтобы выйти из сени этого на редкость толстого дерева.

Эмбла по-прежнему шла вперед. Из-под накинутого на плечи плаща пробивалось окружавшее девушку бледное сияние, и остальные, сами того не замечая, цеплялись за слабый этот свет, как мотыльки. В Стране теней повсюду могли таиться невидимые жуткие создания, шепчущие зловещими голосами, но на бесконечно долгий миг путники оказались в величайшей пустоте, какую только можно себе представить.

Наконец путники обогнули тисовое дерево, оставив его позади, и с изумлением увидели, что стоят у подножия необычной тропы. Был ли это путь из потустороннего мира, подобный тому, которым ходит Серая Ведьма?

Дорога, словно лестница со стертыми ступенями, ввинчивалась прямо в скалу. К счастью, подъем оказался не слишком крутым – Нибелунг должен был справиться, хоть и не без усилий. Пони совсем не нравилось, что стены подступают так близко, под копытами скользкий склон, а потолок висит слишком низко над его нервно играющими ушами. Но Нибелунг доверял Горму, который спокойно вел верного друга на поводу. Воспитанное животное не останавливалось, инстинктивно чувствуя, что вместе с хозяином найдет выход из этого гнетущего заточения. Никто не произносил ни слова. Все надеялись, что за следующим поворотом их осветит дневной свет и они снова выйдут на открытое пространство.

Но вот зашелестели листья, и квендели даже не успели заметить, как свет стал ярче, а все звуки – громче. Сквозь ветви, которые Эмбла с трудом пыталась отодвинуть, пробивался солнечный свет. Старик Пфиффер бросился девушке на помощь, а ликующий зов Эппелина эхом отразился от сводов:

– Святые пустотелые трюфели! Кротовая горка нам покорилась!

Пройдя между валунами высотой им до пояса, путники очутились в лесу на северо-западе. Туман в лощине так сгустился, что сверху не было видно и намека на дом ткачихи. Однако времени оглядываться назад не было, тем более что там не осталось ничего, кроме мерцающей белизны.

Они шли и шли, наверное, не меньше четырех часов кряду, хотя следить за положением солнца было так же сложно, как и вглядываться вдаль, чтобы сориентироваться, поскольку маленький отряд снова пробирался через туманный лес, полный коварных препятствий. Квендели то и дело спотыкались о камни и ветки, а путь им преграждали валуны и упавшие стволы, которые приходилось обходить стороной, как и расщелины и ямы, вдруг открывающиеся в тропе. Без пернатых проводников они бы давно заблудились – два ворона по-прежнему летели впереди и терпеливо вели путников вниз по склону. Птицы редко удалялись более чем на десять взмахов крыльев, и даже Гортензия с Пирмином уже не сомневались, что довериться этим опытным провожатым – единственное, что им теперь остается.

И хотя они ушли далеко от дома ткачихи, белый сад и простыни на веревках продолжали напоминать о себе. Сквозь ветви деревьев и низкие заросли то и дело пробивались туманные испарения; когда путники подходили ближе к бледному мареву, то иногда видели лоскуты самой настоящей ткани, такой же, как та, что висела на веревках у сада Серой Ведьмы. Белая ткань свисала вдоль каждого ручья и каждой небольшой речушки, и потому в низинах вода казалась молочно-белой и густой.

Госпожа Холле, судя по всему, стирала белье повсюду, и, хоть квендели и пополнили запасы питья из источника в ее доме, спокойнее им не стало. Вода в их флягах была чистой и свежей, не тронутой паутиной, однако теперь, зная, что стирается и смывается в речную воду, квендели пили с некоторым отвращением, и это новое чувство было сильнее тех опасений, которые Гортензия высказала по поводу Источника Никельщика в тени деревьев, когда решила, что его воды заколдованы. Теперь и Бульрих иначе думал о том ручье и даже о каменной прачке у своего дома на Бузинной улице и ее скудном ручейке для стирки. Если страна холмов, судя по карте, а теперь и благодаря его собственным изысканиям, во многих местах соотносится с потусторонним миром, то, значит, все взаимосвязано. Святые трюфели, та вода, что выходит из земли, благословенно орошая лес, луг, поле и все Холмогорье, – это вода живых или мертвых?

В тени могучей скалы Гортензия заметила прядь светлых волос Эмблы, выбившуюся из-под капюшона плаща, под которым скрывалось белое одеяние девушки. С тех пор как ткачиха рассказала о своей работе, Гортензия с легким содроганием думала о том, что прежде столь робкая и чувствительная дочь Лауриха Штока сейчас носит платье, сотканное из старых саванов.

– Надеюсь, скоро мы найдем тропу получше или выберемся наконец из этой глуши, – угрюмо проворчал Горм. В который раз обеспокоенно оглядев упряжь пони, он скользнул взглядом по черно-зеленой стене из деревьев, которые со всех сторон окружали маленький отряд. Высоко вверху густой полог листвы пропускал лишь бледный, почти сумеречный свет. Между стволами все заросло густым кустарником, а там, где их не было, по колено поднимались дикие растения, похожие на папоротники, сплетаясь листьями и корнями.

«Почти как в Сумрачном лесу, – подумал Бульрих, – только еще мрачнее».

Квендели настойчиво отвоевывали у лесных зарослей шаг за шагом, даже если порой казалось, что они стоят на месте.

– Здесь мы скрыты от посторонних глаз, чего не скажешь о пустоши, – произнес Горм достаточно громко, приглашая друзей, которых он опередил вместе с Нибелунгом, поделиться мыслями по этому поводу. – Но это только кажется преимуществом – что, если за каждым деревом таится враг?

– Или незаметно идет за нами по пятам, – добавил Карлман через голову Эппелина.

Рыжий, не останавливаясь, посмотрел на Карлмана, а потом обратился к младшему наследнику Фишбурга.

– Раз уж мы теперь знаем, что мертвецы становятся здесь невидимками, думаю, они окружают нас повсюду, а мы их просто не замечаем, – сказал он.

– Однако их бы наверняка заметили кошки. Или вóроны, – возразил Карлман, указывая вперед. – Но Райцкер и Арва резвятся в траве и ни о чем не беспокоятся, а птицы терпеливо ждут нас вон на том высоком дереве. И так всю дорогу.

– Вороны всегда были в союзе с мертвецами, – мрачно ответил Эппелин, словно желая испытать судьбу здесь и сейчас. – А когда с севера вдруг начинает дуть ледяной ветер, неся с собой беду, это чувствуют не только птицы и кошки.

– Да помолчите вы, дрожащие поганки! – вдруг рявкнул идущий последним Кремплинг, стараясь, чтобы его слова донеслись до тех, кто шел далеко впереди. – Мне кажется, за нами кто-то следит, хотя, когда я обернулся, никого не увидел. А значит, этот кто-то умеет ходить бесшумно и незаметно. Я боюсь, что бледный мальчик с болот снова рядом. Или это может быть мертвец, как прошлой ночью в доме Серой Ведьмы, и неважно, как ведут себя кошки.

Эмбла и старик Пфиффер, шедшие во главе отряда, остановились, и все остальные тоже замерли. Что-то громко зашуршало, двигаясь к ним через заросли, и вылетело из подлеска рядом с Пирмином.

– Святые трюфели! – воскликнула Гортензия и резко вскинула взведенный арбалет.

Отважная дама Самтфус-Кремплинг явно держала оружие под плащом, готовясь выстрелить в любую минуту. Она тяжело привалилась к ближайшему дереву, чтобы прийти в себя от испуга, а все вздохнули с облегчением, потому что к Пирмину подскочил всего-навсего веселый Траутман.

– Проклятый пес! Я его чуть не застрелила! – закричала Гортензия, как только пришла в себя.

Пирмин уже решил возмутиться, но его опередил другой голос.

– Выносливость, мужество, готовность сражаться и, если нужно, незамедлительный ответ – вот достоинства и навыки, которые каждый из нас до сих пор демонстрировал, и это должно остаться неизменным, – заговорил старик Пфиффер. Каким-то образом ему удалось в мгновение ока обойти Нибелунга и молодого квенделинца. Он хорошо понимал, что нужно поддержать Гортензию и не дать ей потерять самообладание. Одилий видел, как она извелась, и ему было жаль ее, но, с другой стороны, он слишком хорошо ее знал, чтобы не понять, что лаской и состраданием тут не поможешь. – Будьте бдительны и ищите выходы, – вот и все, что он добавил.

Это прозвучало как дружеский намек для всего отряда.

– Ты просто хочешь найти тропу поудобнее, Горм, или, быть может, наконец-то выбраться из этого леса? – окликнул старик Пфиффер молодого квенделя из Фишбурга. – Сумерки, похоже, уже близко, и будет совсем не просто следовать за черными воронами в стремительно темнеющем лесу. Так что соберите все свои силы и мужество. Ниже по склону деревья постепенно расступаются, скалы вздымаются реже, а тени между ними становятся шире.

После небольшой передышки они снова отправились в путь. Вороны спикировали вниз по склону, сливаясь с растущей темнотой, пока в еще более глубокой черноте снова не показались квенделям, которые пристально следили за ними. Наконец вороны сели на отдаленное дерево. Старик Пфиффер теперь шел перед Гортензией, чтобы немного поддержать ее, а Пирмин, как и прежде, замыкал процессию вместе с Траутманом, который отныне послушно держался рядом с хозяином. Эмбла же мерцала впереди, словно бледная звезда, упавшая в чащу.

Так продолжалось до тех пор, пока справа от них, вдалеке, не заклубился туман – белесая полоса вилась за мрачными рядами деревьев, словно ползущая по склону змея. Сначала тихо, а затем все отчетливее послышался шум: скрытая лентой тумана, по долине текла речка.

Вода звонко сбегала по камням. Вороны, которых стало гораздо лучше видно на фоне тумана, повернули, направляя отряд к реке. Вскоре квендели собрались на краю глубокой расщелины, такой узкой, что у журчащей там речки не могло быть берегов. Сквозь туман ничего не удавалось разглядеть, но вода явно бурлила, отчего в воздух и поднимался белый пар. Посмотрев вверх, путники увидели, как два ворона взмыли ввысь – один за другим. Пернатые проводники полетели прочь, пока не превратились в точки, и в следующий миг исчезли совсем.

– Клянусь всеми лесными сморчками, они нас бросили! – в ужасе воскликнул Карлман.

– Как славно! Значит, мы снова будем ночевать в лесу, – сказал Эппелин, силясь скрыть страх под напускной бравадой. – Но, чур, не возле этой белой воды.

– Это Туманная Завеса – ручей, о котором сегодня утром рассказала мне госпожа Холле. – Голос Эмблы зазвучал ясно и четко, перекрывая поднявшийся шум. – Он течет через все Белое ущелье в лесу, пересекает бесплодные пустоши и впадает в озера Душ. Вóроны привели нас сюда и показали, в какую сторону двигаться дальше. Это очень просто, ведь нам нужно всего лишь идти вдоль ущелья и держаться тумана. Можете быть уверены, что до наступления ночи мы снова увидим черных птиц.

К этому времени путники слишком измучились, чтобы спрашивать, почему Эмбла не поделилась своими знаниями раньше, но сразу же поняли смысл ее слов. Квендели отправились в путь, следуя вдоль молочной полосы тумана, в то время как лес слева и справа становился все темнее: деревья и кусты погружались в черноту. Ветер и вода своей громкой песней заглушали стук копыт Нибелунга и тихие шаги квенделей.

Те, кто следовал за ними уже некоторое время, двигались без единого звука, словно бесплотные призраки. И, клянусь желчным грибом, это было бы вовсе не удивительно для потустороннего мира, если бы не магическое мерцание, говорившее о том, что бродят здесь не только мертвецы.

Квендели продвигались все быстрее. Они устали, но даже в полной темноте шагали уверенно, потому что край Белого ущелья не осыпался – он был сложен из твердой глины, и здесь не росли надоедливые кусты. Если не подходить к пропасти слишком близко, можно было не бояться оступиться и тем более упасть. Склон ущелья вскоре стал более пологим, а лесная чаща поредела. Путники заметили, что с равнины, до которой они почти добрались, дует довольно сильный ветер, неся ощутимый холод. В нем ощущался сухой мороз горных высот.

Когда путники наконец вышли из леса, перед ними снова раскинулась бесплодная пустошь. Ветерок разлетелся по бесконечно широкой равнине, и стало гораздо тише. После лесной глуши взгляд не радовали ни деревца, ни кусты, лишь вдалеке, там, где должен быть запад, рыжела узкая полоска света, напоминавшая о прошедшем дне. Вот и все – больше глазу не за что было зацепиться. В угасающем свете сумерек показались первые столбы с масками. Они возвышались на берегу ручья и отмечали его слегка извилистое русло, а сопровождающая их полоса тумана смешивалась с дымкой пустоши. В темнеющей дали над землей вырисовывались массивные, едва различимые тени.

Эмбла объяснила, что они видят:

– Озера должны быть вон там. Хозяйка сказала, что их три, а на берегах стоят несколько больших валунов.

Она ни словом не обмолвилась о появлении столбов в этой унылой глуши. И даже если, как и остальные, сочла их дурным знаком, то не подала виду.

– Что дальше? Где мы проведем ночь? Укроемся в лесу? Или снова под открытым небом? – засыпал спутников вопросами Кремплинг.

– Уж точно не рядом с ужасными масками, – решительно заявила Гортензия. Она дрожала на холодном ветру, но еще больше ее трясло от отвращения при мысли, что придется провести ночь в таком омерзительном месте. – Надо разбить лагерь здесь, на краю леса. Спрячемся между деревьями на случай, если на нас нападут со стороны пустоши.

Траутман неожиданно бросился вперед, и хозяин едва сумел остановить его суровым окриком. С верхушек столбов поднялись две темные тени и двинулись к квенделям, размахивая мощными черными крыльями. Воздух разорвал резкий вороний грай.

– Что я говорила? – воскликнула Эмбла.

Она взволнованно указала вверх, где два ворона кружили так низко над головами квенделей, что они почувствовали дуновение ветерка от взмахов крыльев. Сделав еще круг, птицы повернули обратно. Вскоре их крики стали доноситься издалека, но все же не прекращались.

– А там, с размаху, в мир иной, – серьезно и задумчиво произнес старик Пфиффер. – Они явно зовут нас за собой. Что ж, послушаемся и проведем ночь на берегу озера Душ.

Эмбла согласно кивнула.

– Не уверена, что мне нравится это их приглашение, – сказала Гортензия, не скрывая охватившей ее тревоги.

– Мне тоже кажется, что они заманивают нас в ловушку, – нахмурившись, поделился сомнениями Кремплинг.

– Одно дело – здравая осмотрительность, совсем другое – когда она перерастает в упрямство и нетерпимость, из-за которых мы теряем драгоценное время, – проговорил Одилий предупреждающим тоном, и на этот раз никто ему не возразил.

Безмолвно согласившись идти дальше, путники снова отправились вперед по бесплодной пустоши. Даже если место для лагеря окажется негостеприимным, одна лишь надежда наконец остановиться, вытянуть ноги у печки старика Пфиффера и спокойно поужинать показалась всем без исключения настолько приятной, что они снова ускорили шаг.

Перед путниками раскинулась бескрайняя равнина. Последняя полоска света на далеком горизонте погасла. Квендели были почти рады, что в походе по нескончаемой однообразной пустоши их сопровождали высокие столбы у ручья – вертикальные отметки вдоль бледной дорожки, что вела их сквозь зыбкий туман. В этих местах пустошь была не только бесплодной, но и болотистой, что оказалось особенно неприятно в темноте. Жидкая грязь хлюпала с каждым шагом, и тот, кто вдруг погружался в нее, в ужасе вытаскивал ногу, вспоминая кошмары Черных камышей. Вперед, только вперед!

Чем ближе они подходили к цели, тем громаднее казались каменные глыбы, к которым они направлялись. Квендели в смятении смотрели на них. Издали было непонятно, что это и в самом деле просто большие камни. Пустотелые трюфели и серые поганки, да если бы в следующий миг из-под земли поднялась грозная стая чудовищ, никто бы не удивился! За камнями, над широкими просторами озер, стелился туман. Ветер колыхал его, как варево в котелке, но вместо горячего бульона в бурлящем воздухе парили тысячи и тысячи мелких капелек. Сливаясь в холодную мокрую пелену, они прилипали к волосам путников, к их одежде и к шерсти животных. Наконец квендели добрались до первого озера: под ногами зашуршали песок и мелкие камешки, и друзья принялись с опаской озираться, заметив, что туманная дымка на берегу слабо светится.

И все же, несмотря на близость воды и влажность, квендели вскоре согрелись. Они укрылись от сильного холодного ветра за высокими камнями, накинули толстые овчины и завернулись в шерстяные одеяла, чтобы ночью защититься от сырости, поднимающейся от озер. Громко разговаривать путники опасались – было в этом месте что-то пугающее и даже гнетущее, – и каждому казалось, что все вокруг пропитано призрачной магией. Да и вóроны уже давно устроились на ночлег неподалеку, идеально вписавшись в жутковатый пейзаж. Черные птицы замерли над особенно злобными масками на столбах, стоявших один напротив другого.

– Ну что ж, здесь так здесь. Какой смысл бродить по берегу в поисках лучшего места для стоянки, ведь его, пожалуй, может и не найтись, – сказал старик Пфиффер, втыкая в песок свою резную трость. – Думается, уголок здесь достаточно укромный, чтобы разжечь печурку. Давайте-ка разгружать поклажу, чтобы поскорее усесться у огня.

Чуть позже восемь фигур, закутанных в одеяла, слились с темнотой у валуна, под которым они лежали, прижавшись друг к другу. Печь мерцала серебряными узорами, разогретая прогоревшими дровами. Слева, где на фоне ближайшего к путникам камня вырисовывались очертания пони, слабо мерцал второй огонек. Он исходил от одного из трех штормовых фонарей.

Бульрих обмотал его стеклянный корпус толстым шерстяным шарфом, оставив лишь щель, через которую проникало немного света, в надежде, что издали огонек останется таким же незаметным, как печка Одилия. У самого фонаря Бульрих разложил на одеяле пергамент и переносил на него предыдущий набросок с березового свитка. Он тщательно отметил названия мест, которые миновали путники, оставив позади стоячие камни, и собирался записать те, до которых, судя по словам госпожи Холле, им предстояло дойти к концу недели. Бульриху повезло – он, разумеется, устал, как и остальные, но все же не заснул, едва усевшись на расстеленное одеяло.

– Не беспокойтесь обо мне, – сказал он спутникам, когда все собрались у теплой, мягко светящейся печи, смертельно уставшие и мечтающие лишь подкрепиться булочками с сыром и полосками бекона, сушеными фруктами и горячим чаем. – Когда я занят картами, то будто ухожу в другой мир. Однако уши я не затыкаю и буду постоянно озираться, – поспешно добавил он.

– Да и наши меньшие братья наверняка предупредят, если что-то пойдет не так, – согласился старик Пфиффер. – Хорошо, Бульрих, как почувствуешь, что глаза слипаются, буди меня. Посплю пару часов, а там смогу и в дозор выйти, я ведь старый филин.

Лежа на походных одеялах под надежной защитой могучего камня, квендели вслушивались в холодную, сырую ночь. Ни разу им не послышалось «У-ху! У-у-ху!», лишь ветер шелестел да вода плескалась, набегая на каменистый берег. Природа пела суровую колыбельную, под которую все, кроме Бульриха, погрузились в неспокойную дрему изгнанников, нигде не находящих покоя.

«Дом госпожи Холле (поместье Серой Ведьмы)» – так подписал красным карандашом Бульрих в уголке карты, на конце узкого коридора, который он нарисовал от круга стоячих камней на восток, будто острый язык, вдающийся в лес. Отметил он и Белый сад, а также подписал место, где висели простыни ткачихи. За прямоугольником, изображавшим ее дом, картограф нарисовал овал и написал: «Серебряный зеркальный пруд», а чуть выше, рядом с черным конусом, – «Тисовое дерево = Врата Ведьмы», откуда вверх уходила спираль, названная Улиткиным подъемом в память о тропе, вьющейся по каменистому склону. Название это, конечно, было слишком безобидным для опасного пути, ведущего из долины в леса наверху. И пусть в дальнейшем им пришлось огибать множество препятствий, Бульрих все же считал, что, ведомые воронами, они неуклонно продвигались на северо-запад.

Маршрут, по которому двигались путники, картограф отметил пунктирной линией, которая в конце концов свернула влево, за кромку леса, а короткая прогулка по бесплодной пустоши закончилась в двух шагах от лагеря квенделей, на одном из озер. Затем старый картограф отложил красный мел и взял кусок древесного угля. На западе и севере он нарисовал бесплодную пустошь, доходящую до горного хребта. Под северными скалами Бульрих изобразил полосу, которая напомнила ему о Холодной реке. Снова воспользовавшись красным мелом, он начертил над жирной угольной линией звучное название «Гром». Памятуя о словах Ткачихи и видениях Фенделя, Бульрих нарисовал и арку моста над темным и бурным речным потоком.

Картографу не пришлось потратить много времени на то, чтобы решить, что и где нарисовать. Чем больше он погружался в работу, тем лучше понимал, что на самом деле перед ним не потусторонний мир, а северное Холмогорье, хотя сейчас он изобразил местность куда более грубо и зловеще, чем требовалось для Восьми Воронов или руин над Вороньей деревней. В левой верхней части рисунка, на одном из холмов, он поместил серую башню, точно там же, где она располагалась на его обычных картах, а также на карте из Квенделина. Повинуясь порыву интуиции, он растушевал очертания узкого вертикального прямоугольника, как будто башня стояла там в вечном тумане. Наконец, прямо над мостом картограф поместил сооружение с изломанными стенами и острыми башнями, которое казалось не то расколотым камнем, не то причудливым зданием.

Оглуши его черная труба смерти, если это не темная каменная кладка, что срослась с высокими скалами! То возвышается крепость Погибели над рекой времен, оплот Повелителя Тьмы; а вот и руины Вороньей твердыни над Холодной рекой, а подле него – великое Ристалище, которое прозвали в потустороннем мире Полем мертвых. По словам госпожи Холле, это их последняя и самая главная цель путешествия – задумавшись, Бульрих так сильно надавил на рисунок, что кусок угля у него в пальцах раскрошился.

И только тогда он очнулся. С каких это пор он перестал оглядываться вокруг? Ведь сам уверял спутников, что не потеряет бдительности, а теперь понял, что давно не замечал ни дуновения ветра, ни плеска волн. Бульрих прислушался. Ни то ни другое никуда не исчезло, но при этом у картографа тревожно закололо в затылке. Бульрих поспешно закрыл шарфом щель, пропускавшую свет фонаря, и как можно тише обернулся. Ну и страж из него получился – самый что ни на есть никудышный! Сколько всего изменилось за то время, что он корпел над картой! Туман над озером рассеялся, открыв сверкающую гладь темной воды, и теперь – святые трюфели! – над поверхностью сияли бесчисленные огоньки. Они висели в темноте, как молочные капли, но то не могли быть обычные капли, потому что огоньки танцевали над озером, как призрачные светящиеся червячки, только чересчур разросшиеся.

Бульрих вскочил. Бросив быстрый взгляд влево, он разглядел семь неподвижно спящих фигур, а потом заметил перед собой очертания двух маленьких остроухих созданий, которые, вероятно, уже некоторое время смотрели на озеро и непонятную игру огней. Траутман сидел чуть поодаль от кошек, но, в отличие от Арвы и Райцкера, не сводивших глаз с воды, пес следил за тем, что может прятаться за валуном, прикрывающим спящих в вереске. Странно, что, даже ощущая присутствие чего-то постороннего, пес всего лишь напряженно замер и не издавал ни звука – точно так же вел себя и пони, который навострил уши в ту же сторону, но не двигался.

– Что происходит? – прошептал Бульрих и тут же вздрогнул, услышав ответ на свой вопрос.

– Наверное, это души умерших танцуют над озером, – раздался голос из темноты у камня. Он принадлежал старику Пфифферу, который подошел и сел рядом с Бульрихом. – Озера Душ – название неслучайное, – продолжил Одилий. Он говорил устало, словно давно не спал. – Но я не могу сказать, кто или что следит за нами. По крайней мере, животных это пока не пугает, даже если они настороже. Вряд ли это бледный мальчишка, скорее, кто-то без злых намерений.

Бульрих обернулся туда, где в последний раз видел птиц. Они по-прежнему сидели друг напротив друга на столбах, их взъерошенные перья трепетали на ветру. А маски, за которые они цеплялись, стали похожи на искалеченные головы мертвецов: смертельно бледные лица болезненно скривились. Хотя это жуткое зрелище было для него не в новинку, Бульрих едва не завопил от ужаса. Подумать только, черепа, насаженные на шесты у самого озера, словно в святилище мертвых, – и усталые квендели встали лагерем именно здесь, рядом с такими соседями!

– Гляди-ка, черные вóроны так вонзают острые когти в дерево или кость, будто доказывая, что им не страшны эти жуткие маски, – попытался успокоить он себя, не понимая, что в который раз произнес свои мысли вслух.

– Быть может, они не боятся и столбов, – сказал Одилий. – Никто не сомневается в том, что эти знаки не к добру, и все же вороны привели нас сюда. Пока черные птицы спокойно спят, да и наши животные не волнуются, я думаю, мы можем доверять им.

– Вóроны, похоже, не боятся мерцающих огоньков над водой, а прошлой ночью, в доме ткачихи, мы сами убедились, что кошки чуют мертвецов рядом, но не всегда их опасаются. Однако все же светящиеся души могут выйти на берег и угрожать нам. – Голос Бульриха зазвучал настойчивее. – Двое видят больше, чем один, давай останемся на страже вместе, Одилий, потому что сейчас мне совсем не до сна. Или ты думаешь, нам лучше разбудить остальных?

Старик Пфиффер решительно покачал головой.

– Пусть отдохнут. Сон и так им достанется короткий и вряд ли глубокий, и уж точно не самый приятный. Так что сворачивай свою карту и приляг ненадолго, Бульрих. – Одилий тихонько рассмеялся, скорее догадавшись, что картограф поморщился. – Кто знает, может, вóроны и не останутся с нами до конца – да это и к лучшему, – сказал напоследок старик Пфиффер. – Дорогой мой друг, я слышал, как шуршал твой уголь на бересте, вот и начал свой дозор чуть раньше намеченного – но теперь лучше посидеть тихо, пока мы не потревожили кого-нибудь еще помимо мертвых.

Бульрих не стал спрашивать, кого имел в виду Одилий, а лишь аккуратно уложил в свой узелок рисунки и угольки. Не веря, что сможет уснуть, он растянулся на овчине, натянул одеяло до подбородка и, прислонившись головой к валуну, стал следить за хороводом огней на озере, как и кошки, и, несомненно, старик Пфиффер. Сотни огоньков, не меньше, сновали по темной глади, останавливались ненадолго, расходились, собирались в другом месте, будто подгоняемые порывами ветра, подобно клочьям тумана, тускло освещенным призрачным сиянием. Это загадочное зрелище напоминало танец потерянных, слепых и одиноких в толпе, что вечно бесцельно ищут чего-то, не зная покоя. Бульрих прижался спиной к камню, пытаясь сесть, но черная пустота и ночная тьма навалились на него с новой силой.

Вскоре ему показалось, что валун так накренился над ним и остальными, что вот-вот опрокинется и похоронит под собой и квенделей, и всю их поклажу. В следующее мгновение он обругал себя за такие мысли и вдруг подумал о своем бедном кузене, который, в отличие от остальных спутников, с позавчерашнего дня бродит где-то один-одинешенек. Бульрих застонал и перекатился на бок. Блуждающие души пропали из виду, зато возник силуэт старика Пфиффера – он сидел с трубкой в углу рта и пристально смотрел на озеро.

Бульрих в изнеможении закрыл глаза. Он в сотый раз вспомнил слова госпожи Холле, отвечающей на его вопрос о Биттерлинге. Она не сказала ничего плохого, сообщив, что Звентибольд пока жив, хотя и не может вырваться из лап Элиаса. Но сразу же после этого Пирмин бросился сыпать бессвязными вопросами о Блоди и Фиделии и, как ни понятно было его отчаяние, все испортил.

«Завтра утром обязательно расспрошу Эмблу о ее бывшей хозяйке, – решил Бульрих. – Особенно о том, узнала ли она что-нибудь важное во время последнего разговора с госпожой Холле».

До него донесся сладковато-медовый аромат трубочного табака Одилия, словно привет из прошлых мирных дней. Бульрих задумчиво принюхался, подумал в нерешительности, не угоститься ли ему еще одной трубочкой, и наконец заснул.

Веки Гризельды дрогнули. Она пришла в себя, потому что почувствовала: что-то изменилось. Ее затуманенный взгляд упал на широкие каменные плиты пола. Кровь упорно стучала в висках, и болела не только голова, но и все тело. Она слишком долго раскачивалась взад-вперед, подпрыгивая на твердой спине шрата в такт его размашистым шагам, словно тряпичная кукла. Приходя в себя, она все сильнее ощущала, как ноет каждая мышца тела. Мысли путались, она никак не могла понять, сколько времени пробыла без сознания. Она помнила лишь, что перед тем, как все потемнело, почувствовала ужасающее присутствие невидимой силы, которая уже несколько раз пыталась овладеть ею. На этот раз натиск был настолько сильным, что она не смогла его отразить, однако Гризельда поняла, что тот, кто пробирается в ее чувства и мысли из тени, не удовлетворится этим, равно как и то, что младшая из Винтер-Хелмлингов очень нужна ему для какой-то неведомой цели.

И теперь она без малейших колебаний осознала, что встреча с тем, кто наводил на нее такой ужас, неизбежна. Гризельда задрожала в ледяном ознобе, но отнюдь не только из-за холода. Она еще раз мужественно оперлась о спину шрата, чтобы приподняться. Борясь с тошнотой и головокружением, с трудом удерживая голову, она блуждала взглядом в темноте, залитой тусклым серым туманом.

Не зря ей казалось, что они вышли из узкого коридора – теперь они двигались по огромному и на первый взгляд пустому залу. В то же время девушка чувствовала, что они здесь не одни, а проходят через большое сборище, незримо таящееся в тенях слева и справа. Гризельда различила сотни мягко движущихся теней. Между ними виднелись бесчисленные светящиеся точки, похожие на глаза, а также более крупные, смутно окруженные бледным ореолом, словно кто-то в этой кошмарной толпе держал факелы или фонари. Должно быть, то были бестелесные призраки, потому что они переносились из одного места в другое так быстро, как мелькают в темной воде блестящие рыбки.

Массивные колонны из грубо отесанных, тяжелых камней поддерживали сумрачный, далекий потолок. Гризельда догадалась, что ее несут через огромный зал. В ушах стоял гул, словно те, кто собрался, чтобы ее встретить, беспрестанно что-то шептали. Паутина в мозгу и мухоморы – похоже, ее приглашали стать одной из них. Несмотря на одолевающее оцепенение, она попыталась придумать что-нибудь, чтобы защититься.

«Найди выход из тьмы, переступи через порог», – снова подсказало ей угасающее эхо почти забытого воспоминания, теряющегося между страхом и беспомощностью.

В отчаянии она обессиленно повисла на спине шрата, и в тот же миг мощные руки схватили ее, как безжизненный сверток, и опустили на пол. Болотник, шедший первым, уже куда-то исчез, а за ним отступил и лохматый шрат.

Прижавшись к полу, пленница осталась лежать на том же месте, куда ее опустили. Ее перепачканные серебристые волосы тускло поблескивали среди непроглядных теней. Всего несколько шагов отделяли ее от могучей скалы, где на высоком троне восседал тот, кто смотрел на нее ужасающим взглядом, раскаленным добела и в то же время ледяным.

«Если я кого не вижу, не увидит он меня. Если я кого не вижу, не увидит он меня. Замри и веки опусти – никто не сможет нас найти», – пронеслось в голове Гризельды, и она почувствовала, что ее охватывает страх, панический ужас брошенного ребенка. О нет, только бы не лишиться чувств!

Пересилив себя, младшая из Винтер-Хелмлингов выпрямилась, заставив собравшихся в тронном зале кошмарных упырей, задыхающихся и дрожащих духов, ведьм, троллей и умертвий, разделенных железом, и прочих жутких существ испустить вздох, прозвучавший столь же благоговейно, сколь и жадно. Стоя на коленях, единственная живая среди мертвых подняла голову и посмотрела наверх. Ее взгляд поднимался все выше, пока не встретился с взглядом Повелителя Тьмы. Гризельда не сразу поняла, что ее окружает мерцающее серебристое сияние. Приняв его за свет луны, случайно проникший в крепость Погибели, она призвала далекое небесное светило в свидетели, обещая никогда не сдаваться, и не склоняться ни перед кем.

Голос, звучавший у нее в голове, ликовал. Он был уверенным и теплым и наполнял ее силой к сопротивлению, которой ей так не хватало.

Глава пятнадцатая

Ночное нападение

Бульрих проснулся с ощущением, что совсем не спал. Потом он понял, что все наоборот и он даже не заметил, что остальные уже проснулись и готовятся к новому дню. В печи снова потрескивал огонь, а может, и не потухал с вечера. Гортензия вместе с Карлманом и Эппелином готовила завтрак, а Кремплинг помогал Горму навьючивать пони тем, что они уже успели упаковать. В нескольких шагах от них старик Пфиффер стоял на берегу и вглядывался в утренний туман, который висел над озером легкой дымкой под свинцово-серым небом, обещавшим не то дождь, не то снег. Мутная морось грозила вот-вот превратиться в снежные хлопья, если еще похолодает, а именно на это и указывали порывы ледяного ветра. Насколько хватало взгляда в пасмурную даль, мерцающие огоньки над поверхностью воды потухли.

У ног Одилия сидели Райцкер и Арва. Все трое выглядели так, словно до сих пор стояли на страже, охраняя покой друзей, а Траутман, сидя рядом с Пирмином, грыз кусочки вяленого мяса. Никто из них ни единым намеком не дал картографу понять, что за остаток ночи случилось что-либо странное. В бледных утренних сумерках даже столбы с масками стали казаться удручающе привычными.

Бульрих сел, не понимая, как ему удалось так крепко заснуть и почему его не разбудили раньше. Он совсем не чувствовал себя отдохнувшим, словно и не было никакого привала. Не успел он вылезти из-под одеяла, как перед ним возник племянник. Карлман протянул дяде кружку с горячим чаем, которую Бульрих благодарно принял, но, прежде чем сделать глоток, принюхался.

– Пахнет не так, как раньше. Добавили другие травы? – задумчиво произнес он и вопросительно посмотрел на Карлмана. – Я бы не стал упоминать об этом, если бы не такой резкий запах. Похоже, в этот чай кто-то добавил травы из Белого сада. – Только сейчас он заметил, что до сих пор не видел ни Эмблу, ни ворон.

– Юная госпожа настаивает на том, чтобы с сегодняшнего дня в чай добавляли остролистную траву, – произнес кто-то над головой Бульриха с явным сомнением в том, что это может принести заметную пользу. – Эмбла утверждает, что так мы станем сильнее, однако я пока ничего не почувствовала. Теперь твоя очередь попробовать чай и ощутить его сказочный эффект. Старик Пфиффер сказал, что ты всю ночь сидел над картами, и велел тебя не будить.

Так вот почему он так долго спал! Бульрих поднял голову и посмотрел в лицо Гортензии.

– Ты сменила Одилия на посту? – спросил он, заметив ее усталый вид.

– Нет. Он один сидел до утра, не стал никого будить, – ответил ему Карлман.

Бульрих задумался.

– А где Эмбла? – спросил он.

Гортензия указала на озеро.

– Там, – отрывисто ответила она.

Шаттенбарт удивленно заморгал и наконец заметил девушку рядом с Одилием и кошками.

Бульрих встал, свернул одеяло и привязал его к походному мешку. Гортензия и Карлман вернулись к Эппелину, который уже раздавал всем миски с горячей кашей и подогретые булочки из запасов, взятых Гортензией из дома госпожи Холле. Все собрались у печки, которую вскоре предстояло опустошить от золы и углей. Подошла и Эмбла со старым свистком в руках – девушка явно недавно плакала и едва успела вытереть слезы. Она поспешно взяла у Эппелина завтрак и, не говоря ни слова, пошла обратно к озеру.

– Что это с ней? – не очень-то тихо спросила Гортензия. – Она ведь не тоскует по своей хозяйке-ткачихе?

Старик Пфиффер сделал вид, что не услышал вопроса, и лишь нахмурился. Прежде чем что-то сказать, он неторопливо сунул в рот ложку каши и сделал глоток чая.

– Немного сочувствия было бы уместнее, чем бездумные насмешки, – сказал он с упреком. – Я говорил с Эмблой. Оказалось, что ткачиха только перед самым прощанием рассказала девочке о том, как та попала в ее дом и почему ей разрешили остаться. Ох, паутина в мозгу и мухоморы, до чего это странная история!

– Действительно, странная, – признал чей-то грустный голос. – Это как сон, от которого невозможно пробудиться, пока не поймешь, что его жуткая реальность – единственное, что тебе осталось. – Эмбла подошла незаметно. Она стояла, сцепив худые бледные руки, но в конце концов собралась с силами, и слова ее зазвучали яснее. – Госпожа Холле сказала, что еще в Баумельбурге я последовала через границу теней не за квенделем в маске, а за волком из свиты Повелителя Тьмы. Вовсе не Томс из Краппа манил меня за собой! – Она с трудом сдержалась, чтобы не разрыдаться. – Все это стерлось из моей памяти, а госпожа напомнила мне перед уходом. Она оживила в моей памяти образы прошлого: за границей теней, под столбом с ужасной маской, хищник ждал меня в своем истинном облике. Волк был готов наброситься на меня, клянусь черными гнилушками! Я должна была умереть, но вместо этого очнулась в том доме, в лощине. У моей постели сидела госпожа Холле, такая, какой вы видели ее сегодня. Я долго болела, но она исцелила меня волшебными травами.

– С какой стати она взяла тебя к себе? – удивилась Гортензия. – Мне думается, Серая Ведьма никогда не желала общества живых, так почему же она сделала исключение для тебя и спасла, как ты утверждаешь, а потом еще и оставила в своем доме? Если бы мы не пришли, ты бы, наверное, осталась там навсегда.

– Все происходит так, как предвидела госпожа Холле, – твердо ответила Эмбла. – Кто мы такие, чтобы сомневаться? Вы сами видели ткачиху. И радуйтесь тому, что она рассказала. Это редкая милость, которую мало кому оказывают, ведь от нее зависит судьба каждого из нас. Здесь царствует ткачиха: всё в ее руках, а не в наших – откуда нам знать, что ждет нас в будущем? Мы лишь можем пытаться повлиять на него своими поступками.

На этот вопрос не было простого ответа.

– Кое-чего я понять не в силах, это просто не умещается в моей маленькой голове, но госпожа Холле сказала, что равновесие всего сущего, того, что всегда было, есть и будет, может быть нарушено. – Эмбла внезапно замялась, явно стараясь дословно пересказать слова хозяйки по памяти. – Повелитель Тьмы и те, кого он собирает, стремятся возродить свет в вечной тьме. Дышащим существам отпущен лишь короткий срок земного существования, поэтому свет их жизни еще ярче сияет за теневой границей, особенно в погожие дни. Дикий Охотник жаждет овладеть исчезающим со смертью сиянием, но он рискует погасить весь свет, и тогда земля станет такой же безлюдной и пустой, как потусторонний мир.

Вздохнув, она замолчала и поникла.

– Оглуши его черная труба смерти, он поэтому ловит квенделей? – с недоверием воскликнул Эппелин. – Почему бы ему не наловить людей, великих и могучих? Их свет в царстве мертвых уж наверняка куда ярче, и по сравнению с ним обитатели холмов, поди, едва мерцают.

– Однако у квенделей есть связь с народом хульдов, – раздался голос старика Пфиффера. – В древние времена наши народы были не чужими друг другу, о чем повествуют почти забытые предания прошлого. Правда, давным-давно Безмолвный народ ушел под землю и превратился в Безымянных, которых сегодня большинство квенделей боится от невежества. Лишь немногие чтят и хранят память о среброволосых предках, которым даже под землей свет больше не понадобится.

– Гризельда! – одновременно воскликнули Карлман и Горм.

– Все, что я вам рассказываю, мне поведала Эмбла, которая вчера услышала об этом от госпожи Холле, – пояснил Одилий. Он кивнул племяннику Бульриха и повернулся к молодому Винтер-Хелмлингу. – И вот еще что: твоя сестра заперта в крепости Погибели, как самая ценная добыча Дикого Охотника. Он полагает, что сможет через нее добраться до народа хульдов, но пока у него ничего не выходит, поскольку их подземная жизнь противоречит законам потустороннего мира.

– Святые пустотелые трюфели, получается, Гризельда еще не потеряна, – прошептал Горм, избегая произносить слово «мертва».

– Судя по всему, осталось ей недолго, – сказал Карлман. – Но я уверен, что она будет сопротивляться изо всех сил.

Спутники потрясенно умолкли. Перед ними вновь возникло видение подстерегавших их опасностей, которые они едва успели осознать. Разве можно что-то сделать, когда сталкиваешься с непостижимыми силами?

– Знаешь, Эмбла, мне кажется, что ткачиха оставила тебя при себе, потому что не одобряет действий Предводителя мертвецов, – наконец сказала Гортензия. – И ты стала такой, потому что была рядом с ней. Но о ком ты плакала?

Слова дамы Самтфус-Кремплинг прозвучали ласково, но Эмбла лишь печально склонила голову и ничего не ответила.

– Она скорбит по тому, кого мы все знали, – сказал старик Пфиффер. – Пожалуй, пришло время рассказать вам, что тот несчастный, которого мы видели в пустом переулке Баумельбурга, когда бежали из города, был не кто иной, как Томс. Его растерзали те же самые волки, что вскоре после того напали на нас. Бедняга ни разу не надевал черную волчью маску из сторожки. Судьба обошлась с ним жестоко, а ведь он был простым парнем, любившим веселые шутки. И Эмблу.

Немного погодя квендели снова отправились в путь. И если вести о зловещих намерениях Повелителя Тьмы слегка выбили их из колеи, то новость о страшной смерти Томса стала тяжелым ударом, и не только для Эмблы. Тем не менее все согласились со стариком Пфиффером: не стоило скрывать от девушки правду о судьбе ее несчастного поклонника. Куда хуже было бы позволить ей надеяться на встречу с ним.

Путники шагали под низко нависшим свинцовым небом, бросая мрачные взгляды на безлюдный пейзаж вокруг. Справа над матовой зеркальной поверхностью озера еще клубился туман, и разглядеть противоположный берег было невозможно. Маленький отряд медленно пробирался между разбросанными по берегу валунами, и пустошь вдали выглядела все более суровой и беспощадной. Перед друзьями расстилалась бесконечная лента лохматых холмов, которые тянулись к горам на северо-западе, постепенно скрываясь в дымке. То тут, то там на однообразной серо-коричневой равнине виднелись небольшие рощицы: голые стволы потрепало ветром, на редких ветвях почти не осталось листьев.

Слева от квенделей и позади них темнел лес, который тянулся на северо-восток от того места, где вчера они выбрались на пустошь. И хотя вокруг не было видно ни души, путники понимали, что в каждой ложбине могут таиться враги, зорко следя за незваными гостями. Задумай кто напасть на них, спрятаться будет негде. Как понять, бродят ли вокруг по бесплодным пустошам туманные волки и другие хищники потустороннего мира?

Квендели, доверявшие вóронам, были уверены, что их предупредят, ведь обе птицы видели всю округу и успели бы понять, откуда исходит угроза. Пернатые проводники то и дело улетали чуть вперед, снова приближались к путникам с неожиданной стороны, кружили, удалялись и появлялись снова. Казалось, птицы разведывают дорогу, прежде чем вести своих подопечных. Чтобы добраться до опасной цели в горах над рекой Гром, им нужно было оставить за спиной озера и идти дальше на север, по бесплодным пустошам – весьма утомительный маршрут для пеших, особенно если сравнивать со стремительным полетом вóронов.

В тот день путникам казалось, что они совсем не продвигаются вперед, как ни старайся. Ветер, дувший от озера, гнал перед ними хлопья снега. Вскоре снег повалил гуще. Мелкие кристаллы оседали на плащах, капюшоны которых путники низко надвинули на лбы, не только чтобы избежать ледяных порывов, но и не видеть враждебных окрестностей. Поросшие лишайником камни быстро побелели с наветренной стороны, а вереск покрылся мучнистым налетом.

– Ну вот, опять! Мы все никак не обойдем даже первое озеро, – сказала Гортензия идущему рядом с ней Бульриху. – Этак мы не дойдем куда требуется и до конца роковой недели.

– Этого следовало ожидать, – раздался из-под капюшона приглушенный голос ее соседа. – Враждебные силы потустороннего мира хотят помешать нам вовремя добраться до крепости Погибели и этого таинственного Поля мертвых. Повелителю Тьмы ничего не стоит удлинить нам дорогу или время, проведенное в пути, а скорее, и то и другое сразу. Елки-поганки, согласись, гениальный и очень простой способ обороны. Можно держать вдали кого угодно, особенно таких нежеланных гостей, как мы, – они никогда не дойдут куда хотели бы.

– Как жаль, что у нас нет ни единого могущественного союзника в этом жестоком мире! Это ужасно, – вздохнула Гортензия.

Шедший впереди старик Пфиффер оглянулся.

– Мы не знаем, повлияет ли ткачиха на дальнейший ход нашей судьбы, – сказал он. – Она приютила нас и не только сказала, куда идти, но и даровала нам долгую жизнь, если она не оборвется здесь преждевременно и жестоко. По-моему, это уже немало.

– Кто угодно мог предсказать такое будущее, – ворчливо возразила Гортензия. – Звучит внушительно, но по сути своей – абсолютно бессмысленно.

– Тогда позволь мне напомнить о том, кто послал нам своих ближайших спутников, – решительно заявил Одилий. – Как бы мы нашли дорогу, если бы не вороны, летящие впереди и направляющие нас?

Гортензия вздохнула и замолчала. Только потому, что впереди летели две черные птицы, она не могла до конца поверить в поддержку Храфны Штормовое Перо. Вместе с Бульрихом и остальными квенделями Гортензия проследила за жестом старика Пфиффера, который поднял трость и указал на вóронов, спускавшихся к ним с темно-серого неба. Птицы сделали круг над маленьким отрядом и повернули на север. Квендели приложили ладони козырьками к глазам, чтобы лучше разглядеть пернатых проводников, но те в мгновение ока скрылись в сумерках над озером.

– Во имя всех сморчков и сыроежек, вы что-нибудь понимаете? – обратился Кремплинг к спутникам. – Мои усталые и замерзшие ноги, а заодно и пустой живот говорят мне, что пришло время обеденного привала. Однако я вижу, что сумерки сгущаются.

– До темноты мы можем пройти еще немного, если постараемся, – уверенно вмешался Эппелин. – Разве никто из вас не заметил, что дальше начинается новый ряд столбов с масками? На этот раз, если мы пойдем прямо, эти жуткие указатели пересекут нашу тропу. Однако мне кажется, что вороны предлагают нам свернуть направо. Один из них поджидает нас прямо там, вот на том столбе. Надеюсь, что они торчат не в воде, а на земле между озерами, и мы сможем отдохнуть, не замочив ног.

– Страшные столбы с масками стоят вдоль ручья, который течет через пустоши, начинаясь в лесах на юге. Имя ему Кровавый ручей, он впадает в ближайшее озеро, – медленно произнесла Эмбла. Должно быть, узнала она об этом из рассказа ткачихи. Бульрих подумал, не тот ли это ручей, что он отметил на своей карте как Никелевый, вытекающий из источника под валуном на лесной поляне.

– Это короткий путь, – продолжала дочь Лауриха, – и он избавит нас от необходимости обходить второе озеро. Если идти на запад вдоль берега, придется пересечь ручей, который в этом месте широкий и глубокий.

– Клянусь всеми Шаттенбартами, Эмбла, ты будто говорящая карта, – пробормотал Бульрих. – Я буду очень рад, если ты найдешь минутку повторить мне все это, когда мы в следующий раз встанем лагерем, чтобы я мог добавить к своим наброскам новые названия.

– У меня есть еще одно предложение, – сказал Горм, который до сих пор слушал молча. – Почему бы нам не двинуться в путь ночью, раз уж днем мы не продвинулись достаточно далеко? Даже самый свирепый охотник выходит за добычей только на рассвете, и, если придется, мы скроемся от вражеских разведчиков в безлунной темноте и наверстаем то, что упустили днем. Стоит попробовать.

– Вóроны не совы. А квендели тем более не видят в темноте, – ответил Карлман. – Куда мы пойдем, если птицы улетят и исчезнут в ночи? Мы заблудимся.

Внезапно он почувствовал, что Арва подошла и трется о его ноги. Карлман опустил голову и посмотрел в ее глаза, которые в этот вечер светились янтарным светом, будто собирая немногие искры, оставшиеся от сумерек.

– Хотя кошки в темноте видят и к тому же охотятся по ночам, как совы и филины, – медленно произнес Карлман, словно еще не зная, к чему приведет его эта мысль.

– Ну вот что, – произнес Одилий, не отрывая взгляда от племянника Бульриха. – Пока птицы летят, мы идем за ними. Если они останавливаются, мы делаем то же самое. И так до тех пор, пока не появятся другие указатели.

Отряд снова пришел в движение. На фоне белевшего вереска, покрытого тонким слоем снега, квендели различали очертания ворона на его воздушном насесте. Поскольку благодаря Эппелину они теперь знали, на что обращать внимание, то пошли быстрее, а Траутман опередил всех.

Только Гортензия не испытывала особого желания ускорять шаг. К тому же она была уверена, что остальные снова остановятся не дальше того места, где им придется повернуть направо под суровым взглядом ворона.

Куда делся второй? Быть может, он уже ждал там, где им следовало устроить на ночь привал. Гортензия посмотрела на озеро. Заметив, как над темной водой заблестели первые огоньки, она вздрогнула. Блуждающие огни переместились с берега в центр озера и собрались там для вечернего танца. Решив позвать своих спутников, Гортензия обнаружила, что расстояние между ними поразительно увеличилось. Но ведь она не останавливалась, да и остальные тоже не бежали со всех ног? И все же друзья очень быстро превратились в мимолетные тени где-то вдалеке, грозящие исчезнуть с последним лучом уходящего дня, если отставшая подруга не догонит их как можно скорее.

Гортензия вздрогнула. Сняв перчатки и засунув их в карман, она покрепче ухватила арбалет под плащом и привычным движением, даже не глядя, зарядила его. Она снова попыталась закричать, но ее голос дрогнул, и она испугалась: что, если она неслучайно разлучилась со спутниками? Остановилась ли она раньше или только сейчас, Гортензия уже не понимала.

Ветер нещадно трепал ее плащ. Гортензия медленно обернулась. К счастью, озеро, над которым нарастало сияние, указывало, где находится север. Если только она не сбилась с прежнего пути вдоль берега и если призрачный блеск не обманывал ее, указывая совершенно в другую сторону. Танец заблудившихся душ над пустой гладью выглядел крайне жутко. Гортензия призналась себе, что напугана до смерти.

«Самоуверенность вредит слабым, – подумала она и мысленно добавила: – Гордыня ведет к падению. Ведь гордыня – это еще и считать себя выше других, постоянно мешать им и критиковать, вместо того чтобы разделять их надежды, а потом смело подавать пример».

Гортензия выпрямилась и направила арбалет в пустоту, в которой «нет ничего и в то же время что-то скрыто», – тенью промелькнуло в ее сознании. Странное ощущение и зловещее к тому же, однако дама Самтфус-Кремплинг не стала спускать курок, чтобы не тратить стрелу зря.

– Святые грибницы, вот пришло и мое испытание, – прошептала она. – Либо я сойду с ума, либо меня сожрут, либо я пройду его с честью.

Ветер сорвал слова с ее холодных губ; она почувствовала вкус снега, а потом и теплый привкус железа. «Наверное, губу прикусила», – мельком подумала Гортензия.

В следующий миг она безошибочно почувствовала, что рядом с ней находится нечто странное. Судорожно вздохнув, она остановила пронзительный взгляд на парных огоньках, которые холодно поблескивали в сумерках, – на нее смотрели несколько пар тусклых глаз.

Внезапно она поняла, что ее окружили волки. Много волков, целая стая, которая почуяла путников еще в чаще леса и с тех пор упрямо преследовала маленький отряд. Разве не казалось Кремплингу, замыкавшему их растянувшуюся шеренгу, что кто-то идет по их следу? Терпение преследователей было вознаграждено: заблудшая овца по глупости отстала от стада. Одинокий гриб, растущий во мху в стороне от грибных колец, собирают первым... Ох, что за паутина в мозгу! Так и лезет ей в голову вместо мыслей о том, как получше дать отпор.

О том, чтобы сдаться без боя, не могло быть и речи. Гортензия взяла арбалет в правую руку и положила палец на спусковой крючок. Левой она достала из-под теплого плаща кинжал. Блестящее лезвие торчало из ее руки, как шип. Если не считать завывания ветра, стояла тишина. Не было слышно ни пыхтения, ни рычания, ни скрежета когтистых лап. Убедившись, что крепко стоит на ногах, Гортензия пригнулась, готовясь к бою. Но ничего не произошло.

«Перед атакой время всегда тянется слишком медленно», – подумала она.

Но вот что-то погладило ее по щеке, мягкое и нежное, как пуховое перо. Гортензия совершенно растерялась. Она громко вскрикнула, судорожно вытерла лицо рукой, державшей кинжал, и чуть не поранилась, пытаясь отогнать то, что подошло к ней так близко. Гортензии показалось, что она слышит неясные шорохи и шелест; дыхание мороза обожгло кожу, будто огнем. Она едва не лишилась чувств – где теперь волки?

В этот миг совсем рядом раздался страшный рев и грохот, поднялась воздушная волна, восходящий поток, настолько мощный и непреодолимый, что устоять на ногах было невозможно. Гортензия упала на колени, оружие выскользнуло из ее рук. Почувствовав под ладонями снег и колючий вереск, она замерла на четвереньках, тяжело дыша.

Неважно, бросится на нее один волк или все звери разом, – на этом для нее все закончится.

Однако притупившиеся чувства ее обманули, потому что вместо рычания она услышала совиные крики. О нет, она не ошиблась. У-ху-ху! У-ху! Над ее головой зависла в воздухе сова. Снова послышался шорох. Гортензия подняла голову и осмелилась вглядеться в вихрь хлопьев. Неподалеку от нее, кружась и переливаясь, двигались бледные огоньки. И хотя она сразу поняла, что это не глаза хищников, ей потребовалось еще мгновение, чтобы осознать: она видит блуждающие огни, которые недавно мерцали над озером Душ. Вдруг закаркал ворон, залаяла собака, послышались знакомые голоса, а за ними и шорох шагов по снегу, сверкнул теплый отблеск покачивающегося фонаря.

Сосед с Бузинной улицы добрался до нее даже раньше Траутмана. Бульрих опустился перед Гортензией на колени и осторожно обнял ее за плечи. В следующий миг ее окружили все, кроме Горма и Эмблы, которые, должно быть, остались с Нибелунгом.

– Гортензия, – произнес Бульрих с поразившей ее горячностью. Он говорил сбивчиво, словно его душили слезы. – Мы думали, что потеряли тебя.

– Где вы были? – с трудом выговорила она.

– Не слишком далеко, – услышала она над собой голос старика Пфиффера, – и все же очень долго не могли до тебя добраться.

Они взяли Гортензию под руки и медленно пошли обратно. Кремплинг предложил понести арбалет, но храбрая дама не рассталась с оружием: вложила кинжал в ножны на поясе, а арбалет перекинула через плечо, отряхнув белый плащ от снега, отчего он снова стал темно-зеленым.

– Клянусь громовым грибом, я, должно быть, каталась по земле и боролась с невидимыми демонами, если они вообще были здесь, а не только в моем воображении, – неловко признала она, но вскоре почувствовала, что слишком устала, и умолкла, слушая рассказ о том, что пережили остальные, пока искали ее.

Не успели Карлман и Эппелин подойти к столбам с масками, как ворон с карканьем взлетел и, к их изумлению, молниеносно пролетел над их головами в том направлении, откуда они только что пришли. Только тогда квендели заметили, что Гортензия пропала. Все принялись звать ее, но тщетно, тогда они бросились на поиски, не скрывая волнения и тревоги, ведь бесплодную пустошь к тому времени окутала непроглядная тьма.

– Одилий сразу же зажег штормовой фонарь! – сказал Бульрих, который неизменно шагал рядом с Гортензией, чтобы в любой момент подхватить ее, если она снова покачнется. – Но, несмотря на все наши огни, казалось, будто тебя поглотила земля.

– Я столкнулась со стаей Дикого Охотника, а может быть, только со своими дикими фантазиями, – непривычно кротко ответила Гортензия. – Мертвецы гладили меня по лицу, пытаясь успокоить, а потом приходила сама Серая Ведьма – я слышала ее крик. – Гортензия заметила, что спутники смотрят на нее встревоженно и изумленно. – И долго вы меня искали? – спросила она, больше ничего не объясняя.

– Достаточно долго. Эмбла и Горм уже, наверное, разбили лагерь, где ты сможешь восстановить силы и прийти в себя, – сказал старик Пфиффер. – Они хотели пройти немного вперед, за вторым вороном, который внезапно вернулся, пока мы искали тебя, бегая за первым крылатым проводником. До сих пор я думал, что тебя закружила метель, внезапный воздушный вихрь. Но теперь уверился, что случилось нечто гораздо более опасное, и кто знает, не вернется ли оно снова. Так что нам лучше поторопиться, чтобы устроиться у теплой печки и внимательно послушать твой рассказ.

– Хотела бы я сама знать, что произошло, – вздохнула Гортензия и отважно зашагала вперед.

Они нашли Эмблу и Горма вместе с пони на узкой косе, отделявшей первое озеро от второго. Эта естественная запруда вела к широкой поляне, за которой виднелось третье, верхнее озеро – возможно, когда-то здесь был один большой водоем. В этом мрачном месте путникам сразу же вспомнились стоячие камни: здесь из заснеженной земли тоже вздымались могучие колонны-валуны, однако они были расположены не по кругу, а стояли будто бы по сторонам треугольника с острым углом.

Эмбла и Горм разбили лагерь вокруг самого большого камня, одиноко стоявшего в центре. Там все сразу принялись разгружать походные сумки. С Нибелунга поклажу тоже сняли, даже печь Одилия уже горела – перед ней сразу же усадили Гортензию, а Эмбла, разглядев состояние едва не потерявшейся дамы Самтфус-Кремплинг, тут же протянула ей кружку с горячим чаем. Гортензия не могла не заметить, что девушка заварила ей весьма щедрую порцию трав, но ничего не сказала, а лишь выпила осторожными глотками согревающий и восстанавливающий силы настой.

Остальные расстилали свои овчины и одеяла, то и дело бросая робкие взгляды на огромный камень, возвышавшийся над ними, словно игрушка, забытая великанами. Его выветренная поверхность чуть ниже вершины была покрыта рисунками и резьбой. Несмотря на темноту и шквал снежных хлопьев, изображения все еще можно было различить благодаря тому, что в бороздках и углублениях налип снег.

Поскольку Гортензия была заметно измотана, Эмбла, Карлман и Эппелин взялись за приготовление вечерней трапезы, развернув свертки с провизией. На дне мешка, который они только что развязали, показались подсохшие булочки.

Вскоре все сгрудились вокруг печки, фонари погасили. Пес и кошки уселись поближе к квенделям, забрались под теплые плащи. Даже Нибелунг стоял позади хозяина, словно не хотел отходить далеко от знакомых существ в неизвестном краю.

Над озерами и островком, где путники встали лагерем, завывал северный ветер, напевая зловещую песню. Снег падал все медленнее, пока не перестал совсем, но мороз не отпускал. Ночевать у камней было неудобно, хотя вóроны сидели неподалеку, на вершинах двух остроконечных валунов. Выходит, квендели были правы, когда выбрали именно этот уголок для ночного привала.

Путники молча потягивали чай, который наполнял их непривычным глубоким теплом. Ветер дул им в спины, а перед ними мерцал отблеск огня из печурки с серебряными узорами и рисовал золотые полосы на их лицах, раскрасневшихся одновременно от холода и жара. Гортензия наконец начала рассказывать друзьям о том, что с ней произошло. Но теперь она говорила так, словно уже не была уверена, в самом ли деле она столкнулась с волками и невидимыми призраками или же то был плод ее воображения и фантазии, вызванный одиночеством и страхом. Какое необычное приключение для всегда энергичной Гортензии!

Остальных ее рассказ явно напугал, и они то и дело бросали осторожные взгляды в темноту. Над южными озерами роились огоньки – души умерших. Северное озеро, напротив, было окутано глубокой тьмой и совершенно исчезло из виду, квендели лишь чувствовали, что вода по-прежнему там. Озеро, словно живое, подстерегало их в незримом пространстве, как великая, пока неизвестная опасность.

– Сегодня вóроны за нами присматривают, но все же предлагаю оставить на страже троих – по одному на каждый проход между камнями, – решил старик Пфиффер в тишине, наступившей после слов Гортензии. – Я отстою две вахты – первую и третью. А между ними прилягу поспать, но прошу будить меня, если вдруг случится что-то странное или неприятное.

– Значит, ты не считаешь, что мне все привиделось? – спросила Гортензия.

– Нет, не считаю, ты очень уверенно все описываешь, – сказал Одилий. – Мне кажется, тот самый шорох в воздухе и вспугнул волков, ведь их что-то потревожило, когда они уже готовились напасть.

– Может быть, там была сова, – сказала Эмбла, и, взглянув на нее, все увидели, что глаза девушки светятся гордостью. – День подходит к концу. Скорбящая мать отправляется в ночное путешествие, – задумчиво продолжила она, устремив взгляд куда-то вдаль. – Серая Ведьма летит через черные врата в далекие земли, ибо там ее ждут. Порой она совершает праздный обход потустороннего мира и вглядывается в тени на земле. Так поступают и крылатые спутники Рогатого, однако ткачиха, если это в ее силах, оберегает тех, кому здесь пока не место, сплетая их судьбы особым образом, чтобы они закончились так, как было предопределено.

Все умолкли, обдумывая эти слова. Кое-кто даже вновь обрел уверенность в том, что все как-нибудь образуется. Губы старика Пфиффера скривились в слабой улыбке, а Кремплинг с тревогой задумался, можно ли еще распутать нити судьбы его семьи. Он безотчетно потянулся под плащом к жилету, достал из внутреннего кармана засохшее корневище, которое тщательно оберегал – ведь, если рассказы о сверхъестественной магии мандрагоры были правдивы, этот корешок связывал его с Блоди. Незаметно для остальных Пирмин царапнул кинжалом палец и намазал кровью корешок, который носил у сердца. Он делал так каждый вечер, подкармливая пропавшего сына и уверяя тех, кто, возможно, держит Блоди в плену, в своей любви и покорности судьбе.

– Посмотрите! На вершине камня нарисованы не только волки, но и вóроны! – внезапно закричал Карлман, разрывая тишину. Молодой Шаттенбарт поднял голову и с удивлением понял, как посветлело вокруг. Ему показалось, что после рассказа Гортензии и назидательных слов Эмблы они все погрузились в сон. А потом он внезапно осознал значение изображений на стоячем камне.

Траутман, Арва и Райцкер вскочили со своих уютных лежанок, будто разом встревожились неизвестно почему. Квендели устремили взгляды вверх, куда взволнованно указывал племянник Бульриха. К своему изумлению, они увидели в морозном небе узкий полумесяц, а вместе с ним тысячи и тысячи звезд – будто привет из прежней жизни. Как и над домом госпожи Холле, звезды сверкали на небосводе, охватывающем все миры, даже те, что находились за границей тени. Стоячий камень возвышался на полоске суши между озерами Душ, словно поддерживая небосвод.

На орнаменте в его верхней части квендели рассмотрели длинные ряды волчьих силуэтов, которые устремлялись в мерцающую зимнюю ночь. Над стаей, бесконечно кружащей по камню, взмывали ввысь вороны с распростертыми крыльями. Путники на земле запрокинули головы, едва удерживаясь на ногах в благоговении перед внушительными размерами камня и таинством уходящих в небо зверей.

– Скорее всего, это древнее святилище, – сказал старик Пфиффер, не отрывая взгляда от вершины валуна. – На других камнях мы наверняка найдем прочих тварей из сборища Дикой Охоты. Между тремя озерами – место встречи с их вождем, величайшим из охотников, а остроконечные камни служат ориентирами для тех, кто находится у него в рабстве.

Выслушав его, квендели склонили головы и встревоженно переглянулись.

– Клянусь Эстигеном Трутовиком, однако ж мы видим и множество вóронов на самом большом камне среди остальных – разве это не противоречит твоему толкованию, Одилий? – спросил в ответ Бульрих, поворачиваясь к старику Пфифферу. Картографа явно что-то расстроило, он старался говорить медленно и взвешивая каждое слово. – Подумайте вот о чем, – обратился он ко всем, – черные птицы не зря привели нас сюда. Этой ночью мы встали лагерем на заповедной земле, на которую претендует не Дикий Охотник, а Повелитель Воронов, а это не кто иной, как Храфна Штормовое Перо.

И снова глаза квенделей устремились вверх, но тут путники вздрогнули, решив, что каким-то чудом вдохнули жизнь в навечно застывшую в камне птичью стаю: совсем рядом громко и уверенно захлопали крылья еще до того, как квендели увидели тень, пролетевшую над ними и опустившуюся на вершину валуна с распростертыми крыльями. Птица будто подтвердила мысль старого картографа: никто не сомневался, что к ним прилетел одноглазый ворон. Он не сразу опустил черные крылья, а держал их расправленными, будто птица, изображенная на гербе, в знак того, что его хозяин претендует на власть. Мощным потоком жизненной силы он бросал вызов мертвым. Квендели снова почувствовали себя беззащитными пешками, которыми так легко пожертвовать в непонятной игре непостижимых могущественных сил.

– Быть может, в твоих словах кроется истина, Бульрих, – тихо и внушительно произнес старик Пфиффер. – Это правда, что легендарный властелин Штормовое Перо не раз помогал и тебе, и нам самим в большой нужде. Я также твердо уверен, что именно он послал к нам воронов. – Одилий неловко умолк, будто что-то мешало ему высказать всю правду и указать на тревожные совпадения. – А пока вспомните древнюю мрачную песню о величайшем из охотников, которую хранитель моста в Запрутье пел на встрече в «Старой липе». Помните, как в той песне называют Дикого Охотника?

– Никто толком не знает, кто такой Храфна Штормовое Перо, – добавил Одилий.

– Неужели он и есть Повелитель Тьмы? – в ужасе воскликнула Гортензия. – Если Дикий Охотник и Повелитель Воронов – одно, мы последуем за его черными глашатаями прямо в смертельную ловушку!

С этим тревожным, но очень логичным предположением никто не решился поспорить. Бульрих тоже обеспокоенно нахмурился, недоумевая, почему зловещая охотничья песня совершенно вылетела у него из памяти, как и многое другое.

– Мы не знаем этого наверняка, – с пугающей откровенностью ответил Одилий. – Да и все равно – у нас не было выбора, кроме как следовать за вóронами. Однако я убежден, что Рогатый столь же могущественен, как и Серая Ведьма, пусть его цели неоднозначны и непостижимы для нас.

Что-то хрустнуло, и все одновременно вздрогнули – впрочем, оказалось, что это всего лишь Бульрих вытащил из-под плаща пергамент с наброском карты.

– Нам следует разделиться и определиться с вахтами, – поделился мыслями Бульрих, не возвращаясь к сказанному. – Эмбла, подежурь со мной и Одилием. Мне бы хотелось записать все, что ты узнала об этих местах от госпожи Холле.

– Разве можно хорошо сторожить, если ты поглощен составлением карт, дядя? – спросил Карлман. – Особенно если нужно глядеть в разные стороны. Мы с Эппелином встанем на страже вместе со стариком Пфиффером. Пирмин и Горм могут подменить нас позже, а Одилия...

– ...подменит твой старый дядя, мой дорогой мальчик, – перебил его Бульрих. – Кто встанет на третью вахту со стариком Пфиффером, мы выясним позже.

Одилию явно очень хотелось обдумать за трубкой все, о чем они только что говорили.

– Кто не в дозоре, ложитесь спать, – посоветовал он друзьям. – Эта ночь может оказаться еще короче, чем тяжелый день, за которым она последует. Карлман и Эппелин, мы с вами следим друг за другом. Встаем вокруг камня и спящих, смотрим в три стороны. Я отвечаю за запад – в ту сторону нам идти завтра. Эппелин берет на себя восток, а Карлман следит за тем, что приближается с юга между озерами. Поскольку четвертого пути, на север, нет, будем надеяться, что на верхнем озере, где до сих пор было тихо, не появится никакой угрозы. Смотрите в оба и прислушивайтесь внимательно, а оружие и маски держите наготове, на всякий случай. Понимаю, что это вовсе не пожелание спокойной ночи, но мы должны быть готовы ко всему. Гортензия пусть спит до утра, она уже достаточно натерпелась. Нет, никаких споров, мои дорогие! А теперь все по местам...

Ночь уверенно накрыла тьмой их уголок покоя, впрочем, его вряд ли можно было так назвать после всего, что квендели узнали об этом жутком месте. Но тут с освещенных солнцем холмов в морозный воздух потустороннего мира проникло блаженное дыхание лета – старик Пфиффер затянулся своей моховой трубкой и выдохнул цветочный аромат «Баумельбургской Камнеломки». Никто не догадывался, что между затяжками он шепчет древние слова защитных чар.

Тихий шепот и возня в углу никого не беспокоили. В приглушенном свете штормового фонаря Бульрих слушал и записывал названия, которые перечисляла Эмбла, рисовал отличительные особенности окрестностей, иногда добавляя свои пояснения. Картограф не перебивал девушку, почти не задавал вопросов, а целиком погрузился в рисование карты и мысли о лучшем из всех известных ему миров. Не задумываясь, Эмбла показывала ему, что и где нужно писать. Принюхиваясь к знакомому ароматному табаку, дочь егеря из Краппа ничуть не удивлялась картографическому сходству Холмогорья с потусторонним миром. Помимо очерченных на карте линий, в них не было ничего общего: в царстве тьмы царили холод, запустение и смертельное одиночество, а на залитых светом лугах и холмах припеваючи жили квендели-моховички. Вскоре работа подошла к концу. Бульрих аккуратно убрал карту в рюкзак, и они с Эмблой улеглись на овчины между товарищами и крепко уснули.

Горма же начал мучить кошмар. Его окружили мрачная тишина и жуткое запустение. Он горько заплакал во сне по двум погибшим братьям и любимой сестре, которая, несомненно, тоже погибла.

– Помогите! Где вы? – закричал он в отчаянии, когда ему показалось, что он слышит далекие голоса.

Карлман, дежуривший неподалеку от Горма, услышал тихий плач, но не обратил на него внимания. Уже некоторое время снова дул пронизывающий ветер. Казалось, что вокруг лагеря квенделей что-то затевается – порывы налетали на озеро с разных сторон. Несколько раз Карлман был на грани того, чтобы подать знак старику Пфифферу и Эппелину и сообщить о подозрительном ветре, но лишь ругал себя за глупость и откладывал на потом. Ему не хотелось попусту беспокоить друзей и будить спящих.

В то же время ему очень хотелось наконец-то самому забраться под одеяло и на несколько часов забыть обо всех страхах. Карлман приподнялся и вздрогнул – неужели он задремал? Он неуверенно встал и с тревогой вгляделся в темноту, грозящую, как он теперь опасался, стать вечной ночью. Небо было таким ясным, что на его фоне отчетливо выделялись темные тучи, собирающиеся над северными горами. Но вот густая мрачная туча сорвалась с места и со скоростью урагана полетела к ним.

Горм отчаянно пытался проснуться. Он понимал, что речь идет о жизни и смерти, ведь он узнал преследовавший его кошмар. Ветер хлестал молодого квенделя по лицу, высушивал слезы и дикими завываниями высмеивал горе Винтер-Хелмлингов. Словно прорываясь сквозь тенета черной паутины, Горм вспомнил строки из старинной семейной песни:

Из его груди вырвался на свободу крик:

– Ногу в стремя!

Всякий, кто рожден в Фишбурге, крепко сидит в седле, когда это необходимо, поэтому Горм прямо из-под одеяла перемахнул на спину Нибелунга. Но бодрствует он или спит? И что же дальше?

В полном одиночестве он помчался бешеным галопом по безлюдной равнине, подстегивая пони, как никогда раньше, ведь за лошадью и всадником охотилась стая призрачных волков, настолько свирепых, что если они все же настигнут добычу, смерти не миновать. Сидя в седле, он оборачивается к зверям: их становится все больше, и расстояние между волками и всадником заметно сокращается. Их вой и рычание уже заглушают стук копыт Нибелунга и его прерывистое дыхание. Есть ли выход?

– Проснитесь! Во имя святых трюфелей, проснитесь!

Перепуганный Горм как ужаленный подскочил со своей овчины, отбросив одеяло. В лагере царил полный хаос. Но барабанили не копыта Нибелунга, а Карлман, который стоял тут же и колотил мечом по походной печке Одилия, словно звонил в штормовой колокол. Дзынь, дзынь, дзынь – пронзительно звенело в ушах Горма. Он и здесь опоздал: этот металлический звук уже давно поднял остальных на ноги.

Квендели собрали походные мешки и с трудом связали остальные пожитки, лежавшие на земле рядом с пони. Горм бросился к четвероногому другу. Дико вращая глазами, Нибелунг дергал поводья, пытаясь вырвать чахлый куст неподалеку от камня, к которому привязали пони. Кошки куда-то исчезли. Траутман был вне себя от волнения, яростно лаял и выл на луну, хотя она уже зашла.

– Держитесь вместе, не разбредайтесь! Не теряйте друг друга! – кричал старик Пфиффер, появляясь отовсюду сразу, как призрак. Кончик его узловатой трости сиял зеленым огнем, словно напряжение Одилия передалось и дереву.

Эппелин надвинул на лицо красную маску барана и прыгал как безумный. Он размахивал сломанными вилами и то и дело резко вскрикивал, а Бульрих молча и неподвижно смотрел в ту сторону, откуда на них с бешеной скоростью надвигалась беда.

Вдалеке из плывущих облаков вынырнули вытянутые фигуры и понеслись по бескрайним небесным просторам – ничто не мешало их стремительному бегу. Они растягивали свои мускулистые тела, далеко выбрасывая длинные лапы. Как только их когти коснутся земли, призраки обретут плоть.

– Во что бы то ни стало давайте держаться вместе, потому что бежать все равно уже поздно! – Призыв Пирмина утонул в неистовом лае пса. – Если только в земле не найдется дыра, куда мы могли бы прыгнуть – возможно, угодив в когти оживших мертвецов!

– Гоблинский мох и дрожащие поганки, держу пари, они бегают куда быстрее нас, – ответил ему звонкий голос. Красноватая тень пронеслась мимо, не в силах стоять на месте.

– Вперед, квенделинцы, мои отважные рыжики! – выкрикнул Эппелин боевой клич деда, пытаясь подавить страх перед смертью. До сих пор он слышал эти слова только в рассказах Бозо. – Мы не боимся ни теней, ни тумана, ни ночных тварей!

В отличие от молодого квенделинца, не испытавшего ужасов Волчьей ночи и падения Баумельбурга, остальные на горьком опыте знали, что за час настал и что их ждет впереди. Но им, как и Эппелину, оставалось противостоять туманным волкам лишь отчаянной храбростью, ограниченной силой оружия, остротой ума и смекалкой. Несмотря на обуревавший квенделей страх, они были готовы слушать старика Пфиффера и следовать его указаниям.

– Встаньте вокруг камня! Встаньте вплотную, спиной к нему! – кричал Одилий громовым голосом, водя своей светящейся зеленой тростью по сторонам. – Карлман, Пирмин и Эппелин, возьмите одеяла, сверните их и разложите вокруг нас в паре шагов. Потом подожгите их от углей. Возможно, небольшая стена огня на какое-то время удержит тварей.

– А что потом? – услышал он спокойный голос рядом с собой. Одилий обернулся и посмотрел в смертельно бледное, серьезное лицо Бульриха.

– Это мы скоро узнаем, – мрачно ответил старик.

Два квенделя, затаив дыхание, на мгновение всмотрелись друг другу в глаза. Старые друзья без единого слова договорились не обманывать друг друга, а потом разошлись. Старик Пфиффер поспешил проверить, насколько разумно уложены тлеющие одеяла. Карлман и Эппелин споро собрали в кучу то, без чего можно было обойтись в дороге и что легко горело. Бульрих побежал к Гортензии и Эмбле, которые уже встали у камня, и с редкой горячностью подумал о погибшей невестке и пропавшем кузене. Он чувствовал, что у него осталось совсем немного времени, чтобы как следует попрощаться со всеми, кто был ему дорог, ведь скоро он, возможно, присоединится к обитателям Страны теней.

«Бедда, если можешь, раз уж ты здесь давно, защити нас сейчас, особенно своего сына Карлмана, ведь ему еще предстоит долгая жизнь, как и двум другим юным глупцам. И, если можешь, защити и нас, своих старых друзей и родственников, потому что у нас остались на этом свете кое-какие важные дела, – судорожно молил он про себя, не понимая, что на самом деле тихо бормочет себе под нос. Щуря затуманенные слезами глаза, он остановился, вытер пот со лба и соленые капли с ресниц и обратился к Биттерлингу, по которому скучал так отчаянно, как никогда: – Звентибольд, старина, так или иначе мы встретимся снова».

И в эту минуту он почувствовал, как чьи-то руки неожиданно обвили его за плечи. Мягкий меховой воротник коснулся его щеки. В нос ударил аромат лаванды, и он понял, что кто-то прижимается к нему, сначала робко, а потом все сильнее.

– Елки-поганки, если умираешь в потустороннем мире, то ты, получается, мертвее мертвого? – услышал он совсем близко от своего уха приглушенный голос, который узнал бы среди тысяч других. – Где бы мы ни оказались после того, как они покончат с нами, для меня было честью жить по соседству с таким чудаком, милый мой Шаттенбарт, – проговорила Гортензия.

У Бульриха, ошеломленного ее внезапным поведением, не было времени ответить должным образом, да это и заняло бы слишком много времени. Поэтому он потянулся к ее руке, которая ненадолго задержалась на его плече, и с глубоким вздохом, похожим на всхлип, на мгновение задержал ее, словно не хотел отпускать.

– Держись, дорогая Гортензия! – услышал он свой голос. – Обещаю, что это еще не конец.

С оружием наготове квендели ожидали прихода волков, и те, кто не надел маски, предпочли не закрывать глаза на опасность, стремительно надвигавшуюся по небу с севера. Вóроны кружили над стоячими камнями, крича так пронзительно, что их грай превзошел бы любой боевой клич. Возможно, они защищали свои права на это место, и стая должна была ответить соответствующим образом.

Холод пронизывал квенделей до самых костей, и в то же время их лица опалял жаркий огонь. Старик Пфиффер снял с печки крышку и бросил туда несколько дубовых губок, видимо, добавив еще что-то, поскольку пламя замерцало зеленовато-голубым. Свернутые одеяла горели в нескольких шагах и очерчивали на земле вокруг камня исходящий дымом, пылающий круг.

Горм заранее подвел пони вплотную к камню и теперь изо всех сил старался успокоить Нибелунга и не дать ему броситься к огню. В воздухе кружились тлеющие хлопья пепла, и Горм понимал, что если хоть искра попадет на шерсть Нибелунга, то животное будет уже не остановить. Именно поэтому он и не пытался нагрузить пони даже самым необходимым из наспех собранных мешков – провизией.

«Ну уж нет, клянусь всеми Хелмлингами! Если случится самое худшее, то пусть пони, рожденный на зеленых пастбищах Фишбурга, ищет спасения в бегстве, не обремененный ношей», – решил Горм.

Его последние ясные мысли потонули в шуме и лязге. От хриплых криков вóронов и протяжного воя, исходящего из красных жадных пастей, стыла кровь. Дым все больше заслонял обзор. Волков еще не было видно, но лай Траутмана становился все громче – внезапно его заглушило яростное шипение, переросшее в невыносимо пронзительный крик. Наверняка в стае Дикого Охотника не было кошек, готовых защищать свои семь жизней с презрением к смерти.

Арва и Райцкер выгнули спины, и их голоса слились в едином боевом кличе, к которому присоединились и все квендели. Вместе они громко объявили войну туманным волкам – крича, издеваясь, угрожая. Собравшаяся в темноте стая, казалось, была сбита с толку и пока не нападала. На кратчайший миг воцарилась тишина, но ее тут же нарушило испуганное ржание Нибелунга, когда первый волк вышел из тени. Его поджарое, мощное тело казалось огромным.

Еще секунду назад он был тенью, летящей над грозовыми тучами вместе с сородичами, но теперь хищник облекся плотью и стал по-настоящему страшным. Зверь остановился перед огненным кольцом, с его пасти капала слюна. Волк выжидательно застыл, высматривая себе жертву. Свирепые собратья вышли из-за его спины и образовали полукруг вокруг быстро сгорающих одеял, которые едва ли стоило считать серьезной преградой для хищников, холодные глаза которых жадно следили за квенделями. Мгновение – и один из волков набросится на добычу, тогда и остальных будет уже не остановить.

– Во имя наших светлых холмов, не дадимся им просто так! – воскликнула Гортензия. – За Зеленый Лог и Холмогорье!

Она нацелила арбалет на волка-вожака и нажала на спусковой крючок, но тут же, судорожно вдохнув, вскинула оружие вверх, потому что под прицелом оказался еще один силуэт. Он принадлежал одному, а точнее, двум существам, в которых Гортензия точно не хотела попасть. Первый арбалетный болт с шипением взлетел в небо по высокой дуге и исчез в черном небытии далеко позади зловещей стаи. На глазах у Гортензии и ее изумленных спутников Нибелунг вскинулся на дыбы и с диким ржанием замахал в воздухе копытами. На его спине темнела фигура дерзкого всадника, вцепившегося в шею пони. Одной рукой Горм ухватился за гриву Нибелунга, а другой пытался поймать болтающиеся поводья, но это было нелегко: обезумевшее от страха животное несколько раз чуть не сбросило хозяина на землю.

Наконец Винтер-Хелмлинг воспользовался моментом и ударил пятками в бока пони. Тот подпрыгнул и в могучем порыве перескочил пылающее заграждение. Волки отступили, попятились, в их рядах образовалась брешь. Нибелунг тем временем бросился наутек. Горм не стал натягивать поводья, которые он теперь крепко держал в руках. Вместо этого он бросил пони в бешеный галоп, разжал пальцы, поднял правую руку и замахал, не оборачиваясь.

– Хей-хо! Эй вы, чудовища потустороннего мира! – громко и вызывающе крикнул он. – Вы умеете летать, как птицы, но посмотрим, поймаете ли вы серого пони фишбургской породы и сорвете ли с его спины Хелмлинга? Вы, воющие твари! Если хотите испить крови, вам придется сначала поймать нас!

Всадник и пони слились в одну тень, которая пропала в непроглядной темноте. Барабанный стук копыт Нибелунга вскоре затих, отдаваясь вдали слабым эхом. Волк-вожак помедлил мгновение, а потом с яростным рычанием развернулся и мощными прыжками устремился прочь, за беглецами. Вся стая тут же последовала за ним. У камня не осталось ни одного волка. Их тела вытянулись, ветер трепал лохматую шерсть – хищники бросились в погоню. Запах подсказал их острым носам, что всадник на сером пони повернул на северо-запад. Винтер-Хелмлинг поскакал в самое сердце бесплодной пустоши, где не было никакого укрытия от жадных острозубых преследователей.

Горм понял, что он не совсем один, только когда услышал над головой крики ворона. Не зная, куда направить мчащегося изо всех сил Нибелунга, он последовал за одиноким птичьим криком, с тревогой прислушиваясь, не подбираются ли преследователи слишком близко.

«В самый темный час кто на страже у нас? Волки», – ответил сам себе молодой Винтер-Хелмлинг, ибо догадывался, что его ждет впереди.

В самый разгар опасной скачки Горм вдруг осознал, что сон, который преследовал его несколько ночей с тех пор, как они вышли из Зеленого Лога, был не просто навязчивым кошмаром, а показывал будущее, которое настало здесь и сейчас. Не хватало только седла, которое он видел во сне, но, как и все Винтер-Хелмлинги, он научился ездить верхом раньше, чем ходить.

В боевом гимне своего клана Винтер-Хелмлинги клялись сопротивляться до самого конца. Теперь Горм, несомненно, приближался к этому самому концу и был рад, что под ним такой ловкий пони; если всадник прикажет, верный Нибелунг без колебаний сделает последний прыжок.

До сих пор пони не замедлял ход, и Горм его не тормозил. Они галопом мчались между западным и верхним озерами. Под копытами Нибелунга поднимались вихри снега. Когда рассветет, его след будет виден темной полосой на многие мили вокруг. Горм оглянулся, и ему показалось, что он уже видит проложенную тропу: участок между двумя берегами выделялся на фоне черной глади озер чуть ярче. Волкам не понадобится свет, чтобы найти их. При виде темного облака, быстро нагоняющего их, сердце молодого квенделя сжалось. Святые пустотелые трюфели, неужели последний час уже наступил?

Ветер хлестал его по лицу, на глаза наворачивались слезы, а в ушах раздавался вой. По потной спине Нибелунга пробежала дрожь: он тоже слышал, что стая уже рядом. Когда Горм в следующий раз оглянулся на жутких преследователей, расстояние между ними заметно сократилось. Всадник решил больше не оборачиваться и положиться только на сон. Ему было даже любопытно посмотреть, чем все обернется.

– Гризельда! – выкрикнул он имя сестры, как боевой клич на ветру. – А вот и твой брат на туманно-сером пони из Фишбурга. Ты нас видишь?

Волки подбирались все ближе. Уже слышался топот их лап, рычание, тявканье и вой. В вышине каркнул ворон. Небо и земля стали единым целым, когда одинокий всадник, ведомый непрекращающимся криком птиц, поскакал в бескрайнюю пустоту бесплодной пустоши.

– Гризельда, где ты? – снова позвал Горм. – Смотри, мы улетаем от волков и всего зла!

Зная, что ждет его и пони впереди, он отпустил гриву Нибелунга и, широко раскинув руки, помчался в пустоту еще быстрее. «Гризельда», – снова подумал он и вспомнил об отце и братьях.

Когда он увидел впереди яркий свет, то подумал, что снова спит. Дивное серебристое сияние явно не принадлежало потустороннему миру, и Нибелунг немедленно направился к нему. Слева и справа две огромные тени подскочили к пони, который уже невесомо поднимался над землей. Страшные челюсти сомкнулись, но так ничего и не ухватили. Яростное рычание двух самых крупных волков растаяло в воздухе, когда Нибелунг совершил самый большой прыжок в своей жизни. Оставив все позади, он бесшумно понес своего всадника над глубокой пропастью к волшебному мерцанию.

Глава шестнадцатая

Хранитель холмов

Горм вскрикнул, отрываясь от земли вместе с пони, и Гризельда вздрогнула, почувствовав, что брат попал в беду.

Все те часы, что она провела в заключении в башне, она так мучительно тосковала по родным, что порой почти верила, что ее безграничное отчаяние может привести к ней кого-нибудь из них, что брат или отец вот-вот выйдут из сырой каменной стены. После таких мыслей на нее опустошающей волной всегда накатывало осознание собственного одиночества – она совсем одна, затерянная в потустороннем мире, и глубокая боль разлуки, сменяющая мечты о встрече с родными, сводила ее с ума.

Поэтому она прекрасно понимала, что на этот раз все иначе. Ощущение было четким и безошибочным: ее младший и самый дорогой брат тоже находился по эту сторону границы теней; возможно, она только что ощутила момент его смерти.

– Дева народа хульдов, – или мне следует называть тебя Зимней королевой? – теперь ты знаешь, что твои сородичи здесь, ищут тебя в царстве мертвых. Тщетные усилия! – раздался над ней холодный голос. В нем слышались ледяные порывы северного ветра, а еще багровая боль и жгучий гнев, от которых и камень, и дерево рассыпались бы в прах. Кто бы ни говорил, был он суров, жесток и полон ненасытной алчности и коварства.

И все же Гризельда почувствовала некоторое облегчение. Горм, возможно, все еще жив и даже рискнул пробраться сквозь коварные туманы, чтобы найти ее и других похищенных квенделей.

«Кто не умер, пусть живет, – подумалось девушке. – Не стоит торопиться, ибо конец когда-нибудь придет».

Быть может, это души умерших нашептывали всем живым существам, забредшим в потусторонний мир, свои мрачные мысли, напоминая о неминуемой смерти. Горькие поганки и черные мухоморы, как будто по эту сторону границы теней кому-то нужно напоминать о скоротечности всего сущего!

– Меня зовут Гризельда Винтер-Хелмлинг, но ты, наверное, и так это знаешь, – сказала мерцающая серебром квендельская девушка. До сих пор она лежала, свернувшись перед черным троном Повелителя Тьмы, но теперь, собрав остаток сил, поднялась, выпрямилась и обратила к нему бледное лицо.

Перед Гризельдой на головокружительной высоте темнел престол, выточенный в остроконечных скалах. Крутые ступени уходили вверх, будто созданные для великана. Спинка сиденья заканчивалась зазубринами, словно волшебник-каменотес отколол самые острые гребни от тех страшных скал, что она видела из окна башни. Слева и справа высились две пустоглазые маски, белые как смерть, их некогда человеческие черты теперь были жутко изуродованы.

Заставив себя взглянуть на Владыку Страны теней, Гризельда замерла от ужаса. Голова его сидела на широких плечах скелета, а плащ цвета полуночи ниспадал до нижней ступени темного трона. Потом она поняла, что Повелитель тьмы не носил маски – лицо его было закрыто вуалью. Сплетенная из сероватой паутины, в которой посверкивали не то мелкие рубины, не то кровавые капли, вуаль крепилась к концам обломанных рогов – своеобразной короне Дикого Охотника. Под вуалью она различила блеск длинных волос цвета воронова крыла.

Гризельда сглотнула и понадеялась, что не потеряет дар речи.

– В стране холмов я в самом деле становлюсь на три дня Зимней королевой своего клана, однако не вижу причин называть меня девой народа хульдов, – сказала младшая из Винтер-Хелмлингов, она старалась держаться гордо и уверенно, вспыхнув, будто яркое пламя.

И все же Гризельду очень пугало, что властитель теней связал ее с Безымянным народом – что же такого он узнал о ней и ее происхождении, когда незаметно проник в ее сокровенные тайны? Неужели ее жизнь закончится в этом ужасном месте оттого, что она из любопытства слишком часто бродила по тропам, от которых домашние всегда предостерегали держаться подальше?

Девушка с усилием перевела дух и смело шагнула вперед.

– Я принадлежу к народу квенделей и не служу ни хульдам, ни кому-либо еще, – громко сказала она. – Но я думаю, что вы держите меня в плену в своей ужасной крепости, потому что вам от меня что-то нужно. Будьте уверены, что бы то ни было, вам я ничего не отдам.

За ее спиной поднялся такой вой и ропот, что девушка невольно обернулась, чтобы оглядеть жуткое сборище. В огромном зале стало светлее, туманные испарения взмыли под самые своды. Теперь Гризельда смогла разглядеть причудливые люстры из переплетенных ветвей, свисающие на длинных цепях с невидимого потолка. Бледное пламя сотен свечей освещало фигуры и лица, одно страшнее другого.

Пронзительный взгляд Повелителя, который все это время обжигал ее сверху, несмотря на туманную завесу, давил все сильнее. Вспомнив странный голос, что однажды придал ей сил в темнице, она удержалась на ногах и вновь посмотрела на Владыку Страны теней. Однако теперь у Гризельды не было выбора, ибо властелин ужаса вновь навязал ей свою волю.

«На колени, упрямое создание!» – приказал он ей безмолвно. Черные глаза под вуалью опасно блеснули.

Гризельда скорчилась, как тряпичная кукла. Все ее тело опалило невыносимой болью, и она принялась извиваться перед черным троном. Пытка была жестокой и унизительной одновременно.

– Во имя горьких мухоморов, оставь меня! – закричала Зимняя королева. Серебряное сияние вокруг нее потускнело.

– Повелитель, не унять ли мне эту паршивую белую овечку? – прошипел совсем рядом с ней звонкий и вместе с тем холодный голос.

Так говорить мог или злобный ребенок, или змей. И действительно, из толпы вдруг выскользнул худощавый мальчишка и низко склонился над пленницей, дожидаясь, пока та взглянет в бескровное лицо с ухмыляющейся рыбьей пастью. Гризельда из последних сил отпрянула от отвратительного существа, от которого к тому же мерзко несло болотом и гнилью.

– Я знаю, кто ты, – слабо выдохнула она.

– Вот еще новости! – усмехнулся настырный дух, обнажив ряды острых, как у щуки, зубов. – Но какой в этом прок, покусай тебя гнус? Что толку быть Гризельдой Винтер-Хелмлинг, когда ваш род уже бродит по нашим землям? Эх вы, невежественные моховики, слепые и обманутые! Величайший из охотников найдет вас всех, все расскажет ему след, где же спрятался обед, в шуме или в тишине. А следы ваши велики, вы совсем не умеете скрываться. Волки Повелителя Тьмы поймали не только твоего брата и его глупого пони, но и остальных ваших приятелей. Быстрая скачка, резкий обрыв – и все, им конец! Легкая добыча для стаи...

Он взмахнул рукой, изображая, как что-то исчезает в пропасти в мгновение ока, и захихикал, будто над крайне удачной шуткой. К его презрительному смеху присоединилось множество голосов, но для Гризельды всех отвратительнее был Элиас, бледный мальчишка из Черных камышей, о котором после похищения Блоди узнали все в Холмогорье. Словно читая ее мысли, Элиас повторил знакомую строчку из Марша баумельбургских колокольчиков:

– Слишком часто эти слова гремели в наших ушах, когда туман уже истончился, но никак не давал нам пройти на ту сторону, – злобно сказал он. – Однако теперь песня Дикого Охотника звучит куда громче. Подобно звуку рога, она заполняет все вокруг, ведь граница пала. Глянь на север и на юг – всюду его силы стук. И узнает каждый гость на вкус ржавчину и кость.

Гризельда ощутила привкус крови на губах. Сердце ее будто сжала чья-то ледяная рука, и она едва не задохнулась, мгновенно осознав, что к ней тянется не только Элиас. Бледный мальчишка почтительно отстранился от лежащей на полу девушки, но, не в силах больше сдерживать злобную радость при виде ее страданий, бешено запрыгал вокруг. Его мельтешение напомнило Гризельде беготню отвратительного таракана – бледного, почти прозрачного, обитающего там, где нет света.

– Вставай, моховичка! Такое обращение к тебе я считаю более подходящим, – эхом отозвалось в ее голове. – Твое сопротивление бесполезно...

Усилием воли Гризельде удалось подняться на колени. Ее залитое слезами лицо, обращенное к Повелителю Тьмы, сияло, как маленькая серебряная луна в сумерках.

– Чего же ты хочешь от меня? – спросила она. – Чего ты хочешь от нас? Ответь, ради всех священных грибных колец светлых лесов!

Она говорила тихо и измученно, но ее слова вызывали в памяти места, навсегда потерянные для обитателей потустороннего мира, и по залу прокатился гневный ропот.

– Мы навеки изгнаны во тьму! – Голос Владыки Страны теней взвился, как мощный ветер, вольно проносящийся повсюду, но вечно разбивающийся об стену. В нем звучали гнев и горечь, к которым примешивались теперь сожаление и печаль, что не ускользнуло от чуткого уха девушки.

Темный двор скорбно замолчал. Бледный мальчишка перестал скакать по кругу, вместе этого он опустился на пол неподалеку от Гризельды и закрыл впалые глаза. Элиас приготовился слушать речь Повелителя так внимательно, словно в этом заключался смысл его жизни после смерти. И вскоре пленница убедилась, что это действительно так.

– Мы уже давно не хотим оставаться просто тенями, – загудела речь с каменного трона, отражаясь от стен и потолка, и слушатели впитывали каждое слово не только ушами, но и всем своим существом. – Звенят щиты громовых туч, когда мы, умершие давным-давно, несем бурю и разрушение. Мы нагоняем тьму, в которой нет ничего и в то же время есть что-то. Мы пересекаем границу теней с мечами, рассекающими туман. Ибо больше всего мы жаждем света жизни, который навсегда озарит мрак царства мертвых. Из всех живущих только хульды, Безмолвный народ, постигли чудо создания серебристых водоемов в чреве земли, превзойдя даже гномов, копающих под корнями гор.

И все же, в отличие от мокриц и тараканов, серых червей и гадких личинок, этим дивным невидимкам удается бежать от моей власти, но не от смерти, рано или поздно забирающей всех. Никому из моей свиты, в какой бы дальний склеп он ни забрался, нет пути через сияющие знаки народа хульдов в их подземное царство. Поэтому нам нужен тот или та, кто разрушит чары и поведет нас к свету по тайным тропам, где хрустит под ногами хвоя. И вот наконец она в нашей власти!

Пораженная до глубины души, Гризельда почувствовала себя обнаженной до самых костей. Ее способности грозили опасностью и гибелью не только квенделям, но и хульдам. Нет, не может она, единственная из старинного клана Винтер-Хелмлингов, кто поддерживал таинственную связь с Безмолвным народом, стать причиной его гибели!

– Я никогда не пойду на такое предательство! Я лучше умру! – в ужасе воскликнула пленница.

– Ну конечно! Конечно! Верная мне и моей свите, ты примешь смерть, но только после дела – о да! – пронзительно раздалось у нее в голове.

Элиас вскочил и бледной лягушкой подпрыгнул к Гризельде, отчего она вскрикнула. Девушка не ожидала чего-то еще, ведь ее тюремщики были весьма уверены в победе. Возможно, в их власти оказалось нечто, что сломит ее сопротивление надежнее, чем самые жестокие угрозы. Она боялась, что ей поставят ужасное условие, от которого она не сможет отказаться, ибо на кону будет стоять кое-что гораздо большее, чем ее жизнь и смерть.

– Дай руку в залог, – потребовал бледный мальчишка.

Пытаясь выслужиться перед Повелителем, он торопливо поднес тощую правую руку к самому лицу Гризельды, так что она ощутила влажный запах разрытой могилы, окружавший Элиаса. Вблизи он вдруг показался ей настолько похожим на мертвого квенделенка, что она вздрогнула. Его вечно юное лицо было искажено ненавистью.

– Дай руку в жизни залог, – промурлыкал он, отчего стал казаться еще более коварным, чем прежде. – Не только своей, но и друзей; ради всех, кто явился в Страну теней. Они все погибнут, если будешь упряма... Так возьми же нож, рассеки кожу прямо. Кровью, костями питаем мы стены, тьмою ночей, тьмой бесконечной... Что же ты медлишь? Скорее решай судьбу тех, кто с тобой, ну же, давай! Только помни о том, что нить судьбы оборвать легко, привязать – увы! И лишь тонкая грань отделяет живых от нас, мертвецов... Скажи же, скажи, где нам хульдов найти, под землей как пройти?

– Повинуйся! – приказал тот, кто возвышался над ними. – Не только твой отказ подтверждает, что ты все-таки дева из народа хульдов, но и твои серебряные волосы, чье сияние было видно издалека, когда ты стояла с теми, кто в зимнюю бурю в ночь на башне дежурил. Зимняя королева без короны и без свиты, я даю тебе последний срок, чтобы подумать и добровольно мне подчиниться. Дай руку, и я дам слово, что ты и твои соплеменники получат свободу. Повинуйся, иначе на тебя и на замок твоих предков ляжет долг вины, который не искупить даже мучительнейшей из смертей.

Гризельда теряла силы быстрее, чем чувства. Она рухнула на пол, желая услышать тот странный голос, способный ее ободрить.

И когда все стихло, она действительно кое-что услышала.

«Открой глаза, и чары разрушатся, – прошептал кто-то в голове Гризельды, и теплые, уверенные слова укрепили ее едва бьющееся сердце. – Никогда не знаешь, с кем имеешь дело, так что смотри внимательно. Поспеши, давай! Прочь трепет, дерзай! То волк, то ягненок в тумане идет, без колебаний и дрожи смотри вперед!

Тогда ягненок, оторванный от стада, действительно поднял серебристую голову и узнал и волка, и вóрона. Дикий Охотник больше не прятался за вуалью из тумана. Гризельда, от которой теперь столько зависело, вгляделась в бледное, резко очерченное лицо человека с длинными, переливающимися на свету черными волосами. Его единственный глаз поблескивал в темноте, и там Зимняя королева успела заметить свет жизни и тень смерти, пока не погрузилась в их бездонные глубины.

– Святые пустотелые трюфели! Вот и сбылся сон Горма – он пожертвовал собой ради нас!

Пронзительный крик Карлмана заглушил жуткие звуки, издаваемые мчащимися в пустоши охотниками и их добычей. Вскоре стук копыт затих, вой и рычание кровожадных преследователей растворились в ночи. Над восточным лесом узкой полоской света забрезжил новый день, однако рассвет не принес утешения маленькому отряду, спасенному столь дорогой ценой.

Карлман и Эппелин плакали, как и Гортензия с Бульрихом, ведь они с радостью приютили молодого Винтер-Хелмлинга у себя в Зеленом Логе перед выступлением отряда. Старик Пфиффер, Эмбла и Пирмин словно окаменели. Никто не верил, что всадник и его пони смогут пережить этот смертельно опасный побег в неизвестность. В конце концов, почти все знали, чем обычно заканчиваются такие сны.

– Волки, идущие по пятам, прыжок через пропасть, – сказал Бульрих, шумно вытирая нос. – Ничего хорошего из этого не выйдет, и если мы отправимся дальше в путь, то только благодаря этому парню.

– Елки-поганки, мне уже хочется все бросить! Все кажется совершенно бессмысленным и напрасным, – пожаловалась Гортензия. – Тем более что на нас напали почти сразу после того, как едва не съели меня.

– Горм знал, что делает, когда перемахнул на Нибелунге цепочку врагов и отвлек всю стаю на себя, – возразил Одилий с озабоченным видом. – Но я не обратил должного внимания на его сон. Теперь мы знаем, что его повторяющийся кошмар был знаком, предупреждением, и нам придется смириться с тяжелыми последствиями.

Он умолк и устремил взгляд мимо спутников в густую дымку, стелющуюся над озерами.

– Клянусь сморчками, Горму и его бедному пони придется несладко, – серьезно подтвердил Кремплинг, – а нам теперь самим нести все, что раньше навьючивали на Нибелунга, если только мы не бросим здесь хотя бы половину поклажи. – Прежде чем остальные успели возмутиться подобной бесчувственностью, Пирмин обвел их взглядом и добавил: – Да вы оглянитесь и сами поймете, о чем я. Да, случилось страшное, но нам необходимо двигаться дальше. Горм пожертвовал собой ради нас!

Путники огляделись. Их глазам предстало удручающее зрелище, напомнившее о только что пережитом испытании. Походные свертки и отчасти их содержимое были разбросаны в кольце сгоревших дотла одеял. Слегка помятая от ударов меча Карлмана серебряная печка Одилия валялась на истоптанном снегу, а рядом с ней мерцали три тлеющие дубовые губки. Когда квендели обнаружили неподалеку сверкающую рыбью маску молодого Хелмлинга, их сердца вновь болезненно сжались. Рядом с ней лежал выскользнувший из кармана Горма шарф, по цвету и тонкому орнаменту которого можно было догадаться, что он, вероятно, принадлежал его сестре. Карлман бесшумно подошел, наклонился и поднял маску. Смахнув грязный снег с мерцающих чешуек, он положил ее обратно в походный мешок Горма вместе с нежно пахнущим шарфом.

– Пирмин прав, – сказал молодой Шаттенбарт. – Мы обязаны идти до конца, как и собирались, ради Горма – и теперь тем более важно спасти его сестру. В память о нем.

Он положил руку на меч, уже ничуть не похожий на зеленого квенделенка, – перед путниками стоял суровый воин, для победы готовый на все.

– Клянусь всеми кривыми опятами! – крикнул Карлман, топнув ногой. – Кто сказал, что сон Горма может закончиться только плохо? Мы должны восхищаться его беспримерным мужеством, а не дрожать от страха, как глупые кролики. Нельзя позволить смерти взять верх над нами, когда на карту поставлена жизнь. Горм спас нас, но, возможно, уцелел и сам, а значит – мы еще встретимся! Если вóроны исчезли, мы просто пойдем по его следу, который тоже ведет на северо-запад.

– Хорошо сказано, и добавить нечего, – объявил старик Пфиффер. – Кроме того, что нам следует поторопиться. Распределим поклажу между собой, возьмем только самое необходимое, например провизию, – добавил он. – Все, без чего можно обойтись, оставляйте. В конце концов, мы ведь не хотим задерживаться в потустороннем мире еще на неделю.

– А если, вопреки ожиданиям, и задержимся, нам уже ничего из этого не понадобится, – шепнула Гортензия Бульриху, пока они вместе оглядывали валявшиеся на земле свертки. Она внезапно остановилась и схватила своего старого соседа за руку. – Бульрих, – тихо сказала она, – мы все еще живы, как ты мне и обещал. Спасибо тебе. – Гортензия не знала, почему эти слова сорвались с ее губ, но не пожалела о них.

– Давай поблагодарим Горма, пусть его сейчас здесь нет, – ответил Бульрих. – Однако я вполне согласен с моим умным племянником и надеюсь увидеть храбреца снова, и я настаиваю на том, чтобы после нашего возвращения вместе выпить чаю в твоей розовой беседке. И я обязательно посажу там новые вьющиеся розы взамен засохших.

– Святые трюфели, спасите меня и мой сад от картографа, – сказала Гортензия, но ее голос, в отличие от слов, звучал почти нежно. – Ты никогда не умел обходиться с розами, дорогой друг.

– Времена меняются, и мы меняемся вместе с ними, – проговорил Бульрих, и, когда Гортензия со вздохом кивнула, они вновь занялись походными мешками.

Тем временем забрезжил рассвет, и квендели выступили в поход; их окружали мрачные сумерки, с севера надвигались низко нависшие тучи, изредка приоткрывая стальное небо, по которому поднимался на востоке бледный диск солнца, словно далекий холодный глаз, который вот-вот снова закроется. Снег тяжело хрустел под подошвами сапог, и у всех было странное ощущение, что с ними путешествует некто невидимый. Им очень не хватало двух знакомых фигур, которые в их памяти слились в одно целое. Трое оставшихся животных тоже горевали, ничуть не уступая двуногим друзьям. Целые и невредимые, пес и кот с кошкой, понурившись, бежали рядом с хозяевами.

Путники в тревожном молчании шли по следу, который пони и волки оставили на белой от снега земле. Они шли, опасаясь узнать, чем закончилась погоня. Но, похоже, убегающая добыча проявила упорство, чего самоуверенные охотники никак не ожидали.

– Почему они снова не взлетели в облака? – спросил Эппелин. – Так они бы наверняка быстрее догнали его и удовлетворили свою нескончаемую жажду.

– Иногда волки потустороннего мира любят охотиться, как их живые братья по ту сторону границы теней, – объяснила Эмбла. – Им хочется чувствовать лапами твердую землю, оставлять на ней настоящие следы и точить когти.

К тому времени как рассвело и бесцветный день вступил в свои права, путники оставили далеко позади страшное место между озерами Душ. На стоячих заостренных валунах возле северного и западного водоемов, как и на центральном камне, встречались изображения вóронов и других существ. Но никому из путников не пришло в голову присмотреться к ним повнимательнее.

На следующем переходе квендели впервые углубились в бесплодную пустошь. Теперь их со всех сторон окружали пустые, однообразные земли, порой то тут, то там торчали чахлые деревца и растрепанные кусты. С запада и с севера на горизонте маячила темная горная цепь, напоминая о цели, которая в то утро казалась маленькому отряду совершенно недостижимой. По подсчетам путников, прошло уже довольно много времени, и, несмотря на радость и облегчение, они стали задумываться, почему волкам не удалось догнать Нибелунга.

– Не забывайте, что сон Горма заканчивается по-другому, – напомнил им старик Пфиффер, пока они на ходу жевали собранный Гортензией завтрак – последние черствые булочки с лесными орехами и сушеными фруктами.

– Если не ошибаюсь, где-то там, – прочавкал Эппелин с набитым ртом и, пройдя немного вперед остальных, замер на месте.

Он остановился на небольшом пригорке, и, только встав с ним вровень, путники поняли, что увидел молодой квенделинец. След копыт и лап уходил в ложбину, а затем вновь поднимался на невысокий холм. Что лежало за ним, пока видно не было, но все с ужасом заметили, что след обрывается на вершине следующего холма. Дальше никаких следов не было.

– Пойдемте посмотрим, – едва слышно произнес Бульрих.

Он вытащил меч из ножен, отгоняя вдруг подступившую тошноту. Хотя вокруг не было никого, кроме них, враг вполне мог притаиться за тем холмом, где цепочка следов не то обрывалась, не то была просто засыпана снегом. Ждет ли их там бездонная пропасть? Или яма в земле, ставшая могилой, на дне которой лежат Горм и Нибелунг с раздробленными костями? Или только их обглоданные кости?

Бульрих решительно направился вперед. Друзья последовали за ним, держа оружие наготове. Склон и последующий подъем не были крутыми, однако шли квендели тяжело, ноги их будто налились свинцом. Неудивительно, что Траутман опередил всех и первым взобрался на следующий холм. На вершине пес ощетинился, оскалился и зарычал: должно быть, увидел внизу нечто ужасное. Наконец путники добрались до вершины и посмотрели вниз.

– Черные грузди и тухлые рыжики! – в сердцах рявкнул старик Пфиффер. Он очень редко ругался подобным образом.

Всего в полуметре перед ними зиял глубокий овраг. На дне его лежали три волка с раздробленными лапами и глубокими ранами, словно от острых когтей. У одного не хватало передней лапы – ее будто отрубили мечом. Лапа лежала на снегу чуть поодаль от могучего тела, испачканная кровью, с приставшим черным пером.

– Святые трюфели и двулистная трава! Это не Горм и не бедный пони, – потрясенно проговорила Гортензия, первой нарушив повисшую тишину.

– Но куда они делись и почему там, внизу, мертвые призрачные волки? – спросил будто сам себя Карлман, не отрывая взгляда от зловещей картины.

– Надеюсь, они и в самом деле мертвы, – сказал Эппелин, стоявший рядом. Свою огненно-красную маску он сдвинул на лоб, как забрало шлема, и держал наготове вилы, на случай атаки. – А может ли бесплотный волк вообще умереть?

– Фу, Траутман! Фу! – крикнул вдруг Кремплинг, но слишком поздно.

Разъяренный пес одним рывком прыгнул в яму, остановился между телами волков, дико залаял и принялся их обнюхивать.

– Что ж, теперь мы знаем, что они действительно мертвы, – сказал Бульрих.

Не говоря больше ни слова, картограф тоже спрыгнул вниз, и Гортензия тихо вскрикнула. Старик Пфиффер и Карлман спустились вслед за старшим Шаттенбартом. Остальные нерешительно последовали за ними. Квендели содрогнулись, увидев зверей вблизи – мощных и устрашающих даже после смерти, – они с ужасом смотрели на мускулистые, теперь уже застывшие тела, на когтистые лапы и острые зубы, обнаженные в последнем оскале. Кто сотворил такое с неуязвимыми созданиями? Кто нанес им такие страшные раны? Кто сломал им шеи, чтобы их холодные глаза молча и без выражения смотрели в пустоту, что лежит за пустотой потустороннего мира?

– Мало кто способен убить волка из стаи Дикой Охоты, – очень тихо произнесла Эмбла, но, услышав ее, все вздрогнули. – Конечно, госпожа Холле справилась бы, или, скорее, Серая Ведьма, если здесь произошла такая схватка.

– Те, кто бились здесь, оставили много перьев, – сказал старик Пфиффер, имея в виду то, что все заметили, но не поняли.

Кремплинг нагнулся, поднял что-то и поднес к глазам.

– Перья не совиные, а вороньи, – объявил Пирмин. – Крупные перья с крыльев, а еще – мягкий пух. И перьев, и пуха так много, что птица, у которой их вырвали, с большим трудом могла бы улететь отсюда, если вообще осталась жива.

– Наши вóроны... – печально сказал Карлман. – Не только Горм пожертвовал собой и пони, чтобы спасти нас.

– Но куда они делись? – недоуменно спросил Эппелин. – Не может быть, чтобы волки сначала сожрали лошадь и всадника, а потом сами пали жертвой еще более сильного врага. Я не вижу здесь никаких костей.

– Хватит, Эппелин! – возмутилась Гортензия. – Как ты можешь такое говорить?

– Но, к счастью, это правда, – возразил тот. – Горм и Нибелунг бесследно исчезли, а трое их преследователей лежат в снегу мертвее мертвого. Это, конечно, настораживает, но и порадоваться есть чему!

– Если только бедного мальчика и пони не утащили другие твари, – ответила Гортензия.

Остальные с грустью подумали, что такое возможно и даже вполне вероятно.

– И все же, – добавила Гортензия, – с каким бы отчаянием молодой Винтер-Хелмлинг ни боролся за жизнь, не верится, что он сумел одним махом убить трех зверей, прежде чем его одолела стая. Да и, судя по всему, убили их не ударами мечей. Нет, в этой смертельной схватке были и другие участники.

– Так кто с кем здесь сражался? – спросил Бульрих. – И кто вышел победителем? Какие вóроны одолели бы стаю волков?

– Вóроны Храфны Штормовое Перо или даже он сам, – сказал Карлман, подняв перо, приставшее к носку его сапога. Молодой квендель с беспокойством отметил, что на стержне осталась кровь, и спрятал перо в карман жилета под плащом.

– Он наверняка смог бы сдержать стаю Дикого Охотника, – сказал старик Пфиффер, – и, похоже, все равно пострадал – ведь здесь на снегу не только волчья кровь. А Горм унесся в небытие – его сон исполнился. Я не вижу здесь отпечатков копыт или ног. Должно быть, битва произошла без участия наших друзей из Фишбурга.

– Я не вижу вообще никаких следов, ведущих из впадины, – согласился Бульрих. – Что бы здесь ни произошло, здесь же оно и закончилось. Похоже, что потом стая снова поднялась в воздух, а мы в темноте ее не заметили.

– Оставим эту неразгаданную тайну, но не будем терять надежды, – сказал старик Пфиффер. – Единственное, что можно с уверенностью утверждать, – перед нами открытая волчья могила, все остальное еще только предстоит узнать. Нам остается лишь идти вперед – шаг за шагом.

Усадив рыжего кота за пазуху, он отвернулся и поднялся из лощины. Если раньше они шли по тропе на северо-запад, то теперь Одилий выбрал путь строго на север. Ему не нужно было оглядываться, чтобы понять: остальные следуют за ним. Их быстрые шаги хрустели по снегу. Всем вдруг захотелось поскорее покинуть это жуткое место.

Квендели шли навстречу резкому ветру, который без устали дул в их раскрасневшиеся лица, и смотрели перед собой. И хотя они упорно двигались вперед, северная горная цепь не приближалась. Но они не останавливались, помня об этой коварной особенности потустороннего мира, не делали привал, даже чтобы посовещаться. Они шли очень долго, но не могли забыть о Горме и Нибелунге, о мертвых и живых волках, чей жуткий вой, казалось, порой слышался вдалеке. Потом все стихло, вой оборвался, и квендели подумали, что это ледяной ветер играл с ними злые шутки, а вскоре пошел и снег.

Вокруг путников закружились вихри, бесплодная пустошь на глазах превратилась в белую бесконечность – небо и земля на горизонте слились, разделяемые лишь чернеющими горами. Квендели шли, склонившись вперед, сопротивляясь ветру, который задувал им в глаза снежные хлопья и не давал рассмотреть окрестности. Они знали, что должны держаться рядом; стоило отстать всего на несколько шагов, и путник превращался в бледно-серый силуэт в бесцветном мире. Они упорно делали шаг за шагом, отбиваясь от внезапно налетевшей зимней бури, все сильнее страшась свернуть в сторону и потерять верное направление – на север.

Карлман взял Арву на руки и укрыл ее плащом. Теперь кошка Гризельды не возражала против того, чтобы ее несли, как и ее друга Райцкера – коты устроились гораздо удобнее, чем пес. Траутман с трудом поспевал за Пирмином; черные пятна на его длинной шерсти давно побелели от снега.

Путники дрожали от холода: ветер находил даже самую маленькую брешь в их одежде и задувал в нее мокрый снег. К яростному вою ветра теперь более отчетливо, чем раньше, примешивались голоса, которые могли принадлежать не только волкам, но и другим жутким чудищам.

– Клянусь всеми трюфелями светлых лесов, долго мы так не протянем, – простонала Гортензия, полагая, что ее не услышат, но тут же получила ответ.

– Согласен, – крикнул старик Пфиффер, пытаясь перекричать ревущую стихию. – Давайте остановимся и посмотрим, не заблудился ли кто в этом ледяном колдовском котле.

Гортензия, двое Шаттенбартов, Эппелин и Эмбла, Кремплинг и сам Одилий с тремя животными – все собрались вокруг бело-серой печки. Старик Пфиффер, сняв с крышки снежную шапку, вдохнул в помятую утварь огненную жизнь и зажег две дубовые губки из запасов, что нес в своем походном мешке. Пламя разгорелось лишь потому, что все путники встали вплотную, закрыв печку от ветра плотным кольцом. Наконец огонь запылал. Шесть, нет, семь квенделей в масках с капюшонами стояли, будто стены круглой хижины, и снег капал с их призрачных личин из дерева и тростника, шипя и испаряясь на горячей крышке.

– Елки-поганки, Эмбла, что это за ужасная маска на тебе? Прежде мы ее не видели, – проговорил Эппелин из-за красной маски барана, как будто в эту минуту не было ничего важнее.

Маска Эмблы и в самом деле была необычной. На лице девушки красовался белый как мел вытянутый треугольник. На нем не было никаких черт – лишь прорези для глаз да кожаный ремешок, которым маска крепилась на затылке. Не было ни носа, ни рта, ни намека на волосы или украшения, даже цвета не было у призрачной личины, которую, как с содроганием подумали остальные, должно быть, выточили из цельной кости.

– Маску мне на прощание подарила хозяйка, – объявила Эмбла бесстрастным голосом, так подходящим к невыразительной белой маске. – Она сказала, что ее сделали из лопатки ночной кобылы, несущей кошмарные сны, и что она обладает силой, о которой я узнаю, если она мне понадобится.

После такого странного, загадочного объяснения квендели уже робко глядели на остатки кости, некогда принадлежавшей потустороннему созданию, – никто из них не пожелал бы приложить такую личину к своей коже. Некоторые даже предпочли бы отойти от Эмблы подальше, будь у них такая возможность. Рассмотрев белую маску поближе, они выяснили, что странное лицо не лишено выражения. Глазные отверстия, вырезанные в форме капель, кончики которых были направлены вниз, выглядели по-птичьи пронзительно.

– Прямо сейчас эта штуковина нас лишний раз пугает, – проворчал Кремплинг, стягивая камышовую маску со своего изможденного лица. Никто не сказал и слова против, когда Траутман вдруг просунул морду между сапогами Пирмина, протиснулся вперед и, подойдя к печке, стряхнул с шерсти лед и снег. Печка зашипела, будто на раскаленные камни в бане плеснули ледяной водой, но квендели остались на месте, не отступив ни на шаг.

– Постоим здесь немного, согреемся и отдохнем, – объявил Одилий. – Заодно и сделаем по глотку из моей походной фляги, – добавил он.

Старик достал из-за пазухи, где сидел кот, небольшую фляжку. Стараясь не задеть остроухую голову Райцкера, он протянул питье спутникам, и те, кто еще этого не сделал, сняли маски, собираясь сделать глоток – последней оказалась Эмбла. Девушка-травница задумчиво облизала губы, после чего передала пустую флягу обратно старику Пфифферу.

– Похоже на смесь, которую я получила от госпожи Холле. Она тоже сделана из растений, настолько редких, что за теневой границей они растут лишь в саду хранителя моста в Запрутье, – уверенно сказала Эмбла.

Одилий кивнул со слабой улыбкой.

– Так и есть, – подтвердил он. – К счастью, древнее искусство выращивания магических трав не потеряно в веках. Во имя святых трюфелей, пусть всегда найдутся те, кто сохранит его повсюду! – заключил он, провозглашая тост.

Квендели с благодарностью ощутили, как быстро подействовал напиток. Как только густая ароматная жидкость смочила горло, замерзшие руки и ноги согрелись, усталость развеялась, а сердце и разум сбросили черную вуаль уныния. Вскоре всем захотелось потянуться и выпрямиться, чтобы внимательно прислушаться к неутихающей непогоде. Где-то справа завыли волки – возможно, на западе, там, где за пустошью лежали великие леса, если, конечно, пейзаж не изменился, будто морок, развеянный ветром.

Пугающие крики диких зверей переплетались со столь же громким ревом бури. Издалека, чуть слышно, неизвестно с какой стороны, доносились звуки, казавшиеся усталым путникам еще более жуткими. То были вопли, плач и жалобы, а порой и хохот, исходившие вовсе не от животных. Между тем стемнело, и, кроме бури с ее опасностями, маленький отряд окружили густые ранние сумерки.

– Куда нам теперь идти? – раздался хриплый голос Кремплинга. – Если бы нас позвали вороны, мы могли бы последовать за ними, но их голосов не слышно. А один из них, похоже, еще утром умолк навсегда.

– Мы не знаем этого наверняка, – громко возразил Бульрих. – В такую ужасную погоду никому не захочется провести ночь посреди пустоши, да еще и на жутком холоде. Надо идти вперед, пока случай или милосердный поворот судьбы не предоставит нам временное убежище.

– А если удача от нас отвернется? – спросила Гортензия, осматривая окрестности, хотя ничего толком не удавалось разглядеть. – В такую метель можно хоть до упаду ходить кругами, не замечая этого. Может, лучше дождемся утра у теплой печки?

– И все же мы сделаем так, как говорит Бульрих, – решил старик Пфиффер. – Положимся на удачу, которая до сих пор нас не покидала. Зелье даст нам достаточно тепла и сил по крайней мере на два часа. Воспользуемся этим и пойдем дальше, пока либо не устанем, либо не обнаружим по дороге место, чуть более подходящее для лагеря, чем эта открытая всем ветрам поляна. Держитесь бледного света моей трости. Поскольку мы явно не одни, я не хочу зажигать штормовые фонари, хотя они, конечно, нам бы пригодились.

С этими словами он бросил горсть снега в слабо светящуюся печь. Едва прогоревшие дубовые губки с шипением погасли, стало заметно темнее. Одилий, не говоря ни слова, вытряхнул влажную золу. Губки он оставил сушиться – хорошее топливо из дома старались использовать экономно. Чуть погодя он поднял печь, накинул на нее ремешок и привязал обратно к дорожному мешку.

Гуськом друг за другом, след в след, семеро квенделей пробирались по снегу высотой по колено, снова спрятав лица за масками. Ноги их скользили по неровной земле, путники то и дело спотыкались о невидимые препятствия, опасаясь свалиться в глубокие ямы. Старик Пфиффер шел впереди, кончик его трости светился зеленоватым огнем, словно маленький светлячок посреди зимы. Свети, свети, мой светлячок!

Вскоре они впервые за долгое время заметили, что идут вверх по пологому склону, а значит, вполне возможно, приближаются к горному хребту. И радуясь, и опасаясь одновременно, квендели лишь надеялись, что добрались до северных гор, и продолжали тяжелый подъем. На вершине холма ветер набросился на них со всех сторон и оттеснил влево. В его свисте и глухих завываниях слышались обрывки странных, непонятно откуда доносившихся звуков. На дальнем склоне спуск оказался довольно крутым, и Кремплинг заскользил вниз. Бормоча ругательства, он пронесся мимо остальных, покачиваясь, но все еще стоя на обеих ногах, и врезался в сухой куст. Оказалось, что голые ветви торчат из глубокого снега на самом дне ложбины, откуда квендели едва смогли выбраться.

Они спускались и поднимались, снова спускались и поднимались, пока не остановились на гребне очередного холма. Там, вконец обессилев, они упали на колени перевести дух. Первой маску сняла Гортензия: изящные изгибы амбарной совы облепил пушистый снег. Вдалеке дама Самтфус-Кремплинг заметила слабое свечение. Она вгляделась, пытаясь понять, не привиделось ли ей от усталости бледно-желтое сияние в воздухе.

– Смотрите, там свет, – окликнула она спутников. – Быть может, там собираются у костра те, чьи голоса доносил ветер.

– Одинокий огонек во тьме, – с тоской в голосе произнес рядом с ней Бульрих. – В Холмогорье ночной путник был бы рад ему, ведь огонь обещает надежную крышу над головой и приют в тепле постоялого двора или отдаленной фермы. Здесь же свет может означать лишь опасность.

– Гнилые сморчки и серые поганки, а что, если мы все это время шли по кругу и теперь снова пришли к озерам Душ, но с другой стороны? – выпалил Эппелин. Его спутники с ужасом задумались о таком повороте.

– Брось, я уверен, что мы шли прямо и почти не сворачивали, – оборвал тягостные раздумья старик Пфиффер, – и даже если наш путь чуть отклонился в сторону, дорога все равно вела к горам, ведь мы поднимались.

Поскольку маску Одилий уже снял, остальные увидели, что он смотрит туда, где в темноте желтел огонь.

– В зимнюю бурю многое обманчиво, особенно здесь, в самой чуждой из всевозможных чужих земель, и все же нам нужно как-то искать верный путь, хоть бы и с помощью вражеского костра, – с жаром заключил Одилий.

Рядом с ним возник старый картограф.

– Сквозь щели и в проемах окон там свет мерцает, тут же тьма, – медленно произнес Бульрих, будто что-то припоминая, и все, кроме Эмблы и Эппелина, сразу поняли: это слова из зловещего пророчества Фенделя Эйхаза. – Так он описывал крепость Погибели, до которой мы никак не можем добраться, – добавил картограф. – Похоже, мы столкнулись с тем самым хладом огня и пламенем льда. Сгорает все иль замерзает и потихоньку исчезает... Старик Пфиффер прав: стоит самим разобраться, что из этого нам может предложить тот загадочный свет. И лучше, пока у нас еще есть силы, ведь в такую метель на заснеженной пустоши мы вряд ли сможем обойти его стороной – это куда более отчаянный поступок, чем идти к нему прямиком. Так давайте выясним, что за свет там мерцает.

– Я согласна, – сказала Гортензия таким решительным тоном, словно изо всех сил отгоняла страх. – Предлагаю снова надеть маски и держать оружие наготове.

Она надела маску совы, натянула капюшон и, высоко подняв арбалет, первой отправилась в путь. Остальные последовали за ней. Снежные вихри вздымались и повисали в воздухе вокруг квенделей, словно мерцающий туман. Марево все сгущалось, отчего становилось еще темнее и холоднее.

– Клянусь громовым грибом, – воскликнул Эппелин, он шел вплотную позади Карлмана, и тот мог его слышать, – кто сказал, что мы вообще доберемся до этого чертова огня вдали, а не свалимся в какую-нибудь расщелину? Ты посмотри, там, внизу, будто бездонная яма, и ничего не стоит в нее упасть, едва поскользнешься.

Эппелин не преувеличивал. Остальные тоже беспокойно озирались в ледяной темноте – им казалось, что-то притаилось внизу, под холмом. И все же в лощине они хотя бы укрылись от ветра, который бился над их головами о края снежных карнизов, что могли обрушиться в любой момент.

– Э-ге-гей, все здесь? – то и дело окликал кто-то из путников, хотя все были рядом.

– Я тут! – каждый раз кричали со всех сторон.

Потом они звали друг друга по имени, пока не убеждались, что никого не потеряли. Вперед, только вперед, прочь из этой жуткой метели! Несмотря на бьющий в лицо снег и усталость, их вело желание спастись от неведомого ужаса, таящегося во тьме. Наконец они добрались до цели, взойдя на соседний холм. Бульрих еще раз оглянулся назад и увидел, что внизу, в лощине, сверкают двойные крошечные огоньки.

Холодные глаза в темноте. Их обладатели бросали злобные взгляды на путников, ускользнувших в последнюю минуту. Призрачные хищники проснулись слишком поздно, ведь здесь никто никогда не ходил, особенно живые существа, в жилах которых течет теплая красная кровь. Как жадно и тщетно облизывают они белоснежные кончики тонких пальцев с торчащими острыми когтями!

Когда квендели наконец достигли спасительной высоты, за их спинами раздался громкий вздох. Быть может, то было ледяное дыхание ветра, залетевшего в глубокую могилу. А может, завистливый вздох мертвецов, который они посылали вслед тем, по кому томились долгими темными веками.

– Клянусь сморчками, свет пропал! Ну конечно, должно быть, мы сбились с пути, пока взбирались на очередной холм, или нас заметили разведчики и погасили огонь, чтобы мы не смогли до них добраться! – крикнул Эппелин. Остальные его спутники тоже заметили, что стало темнее.

– Нет, – возразил старик Пфиффер, качая головой, отчего его маска неприятно затряслась. – Совсем нет! Скорее всего, огонь скрылся за холмом и мы его просто не видим. Или за деревом, или за камнями. Я уверен, что скоро свет появится снова.

Одилий оказался прав. Чтобы добраться до огня, им пришлось покорить еще три холма и преодолеть низины между ними. Бесплодная пустошь с заснеженными холмами поднималась к суровой возвышенности, над которой носился ледяной ветер. В воздухе чувствовался привкус воздуха с гор, что темнели вдали мрачной тенью. По небу неслись тучи, но, к счастью, не рассыпались и не обрушивали на слабых земных существ леденящий ужас; иногда сквозь прорехи в облаках мерцали звезды.

Поднявшись с оружием наизготовку на последний холм, они увидели, что спускаться не придется. Наконец оставив за спиной пустошь, друзья вышли на плато, о размерах которого могли только догадываться в предрассветной зимней ночи. С двух сторон вырисовывались темные горные массивы, а неподалеку путники вновь увидели свет, на который они шли – сначала потеряли, а теперь обрели вновь. Однако, узнав, откуда он исходит, квендели поспешили укрыться за первым же камнем, торчавшим из снега, будто кривой зуб. И поскольку они спрятались с подветренной стороны, им не пришлось нырять в высокие сугробы, скопившиеся перед ледяным валуном. Пригнувшись, квендели пытались перевести дух, чувствуя, как сердце колотится в горле при виде открывшейся им картины.

– Святые грибницы! – простонала Гортензия. – Там впереди целый могильный город...

– В центре горит пылающий костер, а вокруг – лес столбов с масками, – описал Карлман то, что все и так видели. – Вот, значит, откуда свет!

– Клянусь рыжиками, неужели вы ничего не поняли и никого не узнали? Хотя бы ты и Гортензия? – изумленно спросил друга Эппелин. – Говорю вам, там пылают липовые дрова!

Молодой квенделинец совершенно забыл привычный дерзкий тон – столько беспокойства прозвучало в его голосе. Однако спутники не сразу это заметили. Шесть масок повернулись к нему, в то время как свою Эппелин небрежно сдвинул на лоб.

– Если меня не обманывают глаза, то я уже второй раз вижу то страшное место, куда едва не угодил на площади в вашей деревне. Вы ведь были там, когда Энно спас меня и сам занял мое место, – сказал он, глядя на амбарную сову и младшего Шаттенбарта, чьи глаза заблестели. – Вспоминайте! Могил я с деревенской площади не видел, но в остальном сходство поразительное. Не хватает только злобных людских воинов и их несчастных пленников, которых они тогда схватили, – но этого, быть может, и не случилось вовсе, зато теперь здесь мы.

Ему никто не ответил. Карлман, Гортензия и старик Пфиффер приподнялись и рискнули выглянуть из-за камня. За ними выглянули и Бульрих с Кремплингом. Только Эмбла осталась сидеть рядом с Эппелином, которому было явно не по себе под пронзительным взглядом ее костяной маски.

– Мне давно кажется, что странное сходство между Холмогорьем и потусторонним миром усиливается тем больше, чем ближе мы подходим к крепости Погибели, – сказал картограф. – И, видимо, пока что мы на верном пути.

– Слабое утешение, – мрачно проговорила Гортензия. – Ведь если эти миры сольются и станут одним целым, то и возвращаться нам будет некуда.

– Не стоит торопиться, мы еще не достигли цели, но удача на нашей стороне, – подбодрил друзей старик Пфиффер. – А пока нужно подумать, как нам незаметно пробраться мимо тех, кто разжег огонь. Я не вижу, чтобы у костра кто-то шевелился, и пока все тихо. Возможно, они прячутся в могилах.

– Вот потому я и не хочу к ним приближаться, – заявил Пирмин. Одной рукой он крепко ухватился за шерсть на загривке Траутмана, словно готовясь удержать пса, если тот рванется вперед. В другой руке он держал обнаженный меч, лезвие которого было покрыто инеем. – Перед нами широкая долина. Обойдем могилы, оставив их слева, и поищем другую дорогу в горы, которую не охраняют. – Из тростниковой маски в морозный воздух вырывались клубы пара, поднимаясь к темному небу. – Ветер стихает, и снег перестал. Давайте уйдем от врага, пока он нас не обнаружил. Или кто-то собирается разбить лагерь под этим камнем, когда рядом такие соседи?

Казалось, его вопрос был адресован Одилию или Бульриху, но тут поднялась Эмбла. Рядом с хрупкой фигуркой в маске из кости встал и Эппелин.

– В угасающем свете крутые скалы сближаются, а долины исчезают во тьме, в которой нет ничего и в то же время что-то скрыто, – произнесла девушка низким, угрожающим голосом.

Путники отшатнулись от нее, но она еще не закончила.

– Где вход, где выход? – доносилось из-под костяной маски. – Морозный ветер проносится по ущелью и режет острые гребни скал, через которые нам предстоит пройти.

Вздрогнув, она замолчала и, шатаясь, сделала шаг назад, невольно ухватившись за руку Эппелина, но тут же выпустила ее, едва обрела равновесие.

– Откуда ты все это знаешь? – первым нарушил неловкое молчание Карлман.

– Я знаю, потому что на мне эта маска, – прошептала Эмбла слабым и испуганным голосом, и все обернулись к ней, заметив эту перемену. – У меня перехватывает дыхание. Она шепчет мне. Она говорит голосом того, из кого сделана, и я ее слышу. От нее я знаю секреты тех, кто путешествует с Диким Охотником. Маска – бесценный подарок от госпожи Холле, и я не знаю, смогу ли вынести это бремя. Несомненно одно: мы должны пробраться мимо могил в Волчье ущелье и по нему подняться в горы, которые называют Стеной Погибели. Если не верите мне, посмотрите на знак в небе.

Эмбла указала на облака, едва сдерживая мучительное восклицание. Квендели устыдились, что не почувствовали, как тяжело было девушке справляться с маской. Запрокинув головы, они увидели неожиданное зрелище: черные тучи разошлись, и бледная луна залила пустошь призрачным светом. Вкруг открытого пространства, где горел костер, из голубоватого мерцающего снега тремя ступенчатыми кольцами поднимались примерно тридцать могил. Их заснеженные холмики казались теперь ближе, а за ними и чуть левее головокружительно крутые стены гор будто бы прятались от тревожных взглядов наблюдателей. Они полукругом обрамляли долину, справа же чернела непроглядная тьма, в которой вдалеке вырисовывались очертания огромных деревьев.

По прямой линии, если следовать полету птицы от камня, у которого они укрылись, квендели увидели просвет между скалами – то самое ущелье, ведущее в горы, о котором говорила Эмбла. Вход в него находился, должно быть, в двухстах шагах позади могил, а прямо над провалом в горной цепи яркая точка указывала на север. То была звезда из хорошо знакомого путникам созвездия.

– Слава святым пустотелым трюфелям, небосвод остался прежним, – с облегчением вздохнул старик Пфиффер. – Звезды по-прежнему скрыты под облаками, но можно различить обеих Лошадей, Большую и Маленькую, правда, кобылу едва видно. А вот ее жеребенок, и на конце его изящно изогнутой шеи – глаз-звезда, свет севера. Теперь мы не собьемся с пути.

Все были готовы последовать за Одилием, однако он не тронулся с места. Совсем рядом раздался древний хриплый голос, как будто зашипела выползшая из-под камня гадюка.

– Кс-с, кс-с, кс-с, приятель... Слизь, плесень и жабье ухо, кс-с, кс-с... Как ты, незнакомец и чужак, можешь хвастаться тем, что пройдешь Город черепов? – обратился кто-то, как всем показалось, к старику Пфифферу.

Квендели закричали и бросились в стороны, однако голос лишь стал громче:

– Тем более когда все сидят дома, грызут старые кости и мечтают о свежей крови! О, вас много, каждой могиле достанется по лакомому кусочку, когда вас схватят, удавят, задушат, перережут глотки, отрежут руки и ноги, если сразу не разорвут на части и не сожрут на месте. Так и будет, или имя мне не Полузуб! Вы действительно хотите туда попасть?

Никто не успел удивиться, что пес не лает, а кот и кошка не шипят, и никто из питомцев не убегает. Квенделям было чем заняться. Не поддаваясь порыву убежать как можно быстрее и как можно дальше, они мужественно направили мечи и кинжалы на внезапно появившегося среди них врага. Гортензия вскинула арбалет, а Эппелин так дико колол вилами воздух, что представлял, пожалуй, бóльшую опасность для своих спутников, чем для того странного создания, что явилось, должно быть, прямо из скалы или из-под сугроба. Скорее всего, призрак давно преследовал их и теперь обрел форму, однако столь тощего, изможденного и землисто-серого мертвеца страна холмов не видела никогда. Одет он был в бесформенные потрепанные лохмотья неопределенного цвета, больше всего напоминавшие засохшие корни.

В прошлом этот Полузуб не мог быть квенделем или человеком. Он больше походил на гнома, увядшего в потустороннем мире, сгорбленного и согнутого в три погибели. Только теперь квендели разглядели, что пришелец на целый локоть ниже их самих. Вскоре им открылось и его лицо – то ли потому, что он вдруг замер, то ли вокруг него рассеялся туман. Обветренный лик его напоминал маску, которую неумелый резчик испортил с самого начала. Затем он, должно быть, бросил ее в пруд, где древесина разбухла и посерела, а трещины превратились в широкие грубые отверстия. Одного уха не было, а нос представлял собой отвратительный впалый треугольник. Впалые маленькие глазки казались странно живыми – янтарно-медовые, они проворно вращались и блестели, как позолоченные шарики.

– Хо-хо-хо, сено-солома, спелые колосья! Ил и слизь, что за вид! – снова захрипел призрак и вдруг проговорил, подражая речи старика Пфиффера, глотая слоги, но вполне понятно: – Если повезет, то, быть может, пройдем даже без оружия... Не смешите меня! Но судя по тому, как блестят твои глаза, приятель, я вижу, что ты верен своему слову. Кс-с, кс-с, вот что вы все получите за это! Ибо вы дураки, хоть и полны отваги. Отважный дурак – вдвойне дурак. Трижды плох ваш удел, и все же судьба ваша прекрасна, прекрасна, как у папоротников и мхов!

– Что за чушь мухоморная! – сердито сказала Гортензия, обрывая бессмысленную, по ее мнению, болтовню. – Кто ты, поганка? Чего тут бояться – он же болтает как пьяница в трактире...

– В холмогорском трактире, – поправил ее старик Пфиффер с такой горечью, словно насмешка Полузуба поразила его в самое сердце.

Те, кто знал его, понимали, что это невозможно. Одилий явно думал о другом – и опустил меч. Остальные путники, кроме Бульриха, еще не решили, как поступить, а Траутман подошел к странному гостю и заинтересованно принюхался, ничуть не собираясь бросаться на него.

– Определенно в трактире среди холмов, – тихо повторил старик Пфиффер, заметив поведение пса. – Это существо когда-то было квенделем, таким же, как мы.

Друзья сначала не могли в это поверить. Однако вскоре им пришлось признать, что Одилий, скорее всего, прав и что они сами это почувствовали и почти выяснили истину. Полузуб предстал ужасно изуродованным и словно гнилым, но, несмотря на отвратительный вид, в нем было что-то знакомое. Даже по эту сторону границы теней он показался квенделям слишком живым для мертвеца, да и говорил как настоящий деревенщина, осушивший слишком много кубков с лавровой настойкой или отведавший поганку. Но как только эта поразительная мысль пришла им в головы, возник следующий вопрос: кто же этот Полузуб? Точнее, кем он был когда-то?

На первый взгляд его страшное искалеченное лицо не напоминало никого из знакомых. Впрочем, возможно, теперь он был слишком изуродован или жил в каком-нибудь отдаленном месте вроде Запрутья или Парасоля на юге. Как долго он пробыл в потустороннем мире? Судя по всему, довольно долго, но кто знает, как быстро изменяется попавший сюда квендель?

Все эти мысли пронеслись в головах друзей за несколько мгновений. Они опустили оружие и уставились на сомнительного знакомца, который явно забавлялся тем, что оказался в центре внимания. Полузуб ухмыльнулся, обнажив покореженные, раскрошившиеся зубы. Имя свое он получил, похоже, из-за того, что почти все его зубы уцелели лишь наполовину. Он не мог таким родиться – ведь в Холмогорье никогда не было клана Полузубов. И тут Эмбла снова всех удивила.

– Ты тот, кого называют хранителем холмов, – сказала она ему.

При таком обращении Полузуб неловко поклонился. В воздухе поплыл болотный запах, и он тут же снова выпрямился.

– Кс-с, кс-с, – процедил он сквозь гнилые зубы, прежде чем заговорить. – Я и есть хранитель, оберег, упорный, свободный, как птица, но и одинокий. А ты – та, кого взяла к себе серебристо-серая госпожа. Я знаю это от ворон, от тараканов, я знаю это от ветра, мое нежное дитя. Жаль, что ты покинула ткачиху так скоро, но я знаю, что тебе в этом мире нет места, как и другим. Кс-с, кс-с, клянусь всей паутиной, всеми хлопьями тумана – я счастлив видеть вас. И теперь вы пойдете со мной.

При этом он развернулся на месте так резво, что поднял небольшое облачко снега. Когда оно улеглось, квендели увидели, что Полузуб стоит перед полуоткрытыми воротами. За ними темнел проход, ведущий прямо в скалу. Воспротивиться желал бы не только старик Пфиффер – у всех нашлись бы возражения. Кто бы решился так просто довериться неизвестному, которое явилось из ниоткуда будто тролль или призрак?

– Клянусь липкими поганками, кс-с, кс-с! У вас тысяча вопросов, но ни одного ответа, – зашипел Полузуб, ощутив их недоверие. – А я скажу вам вот что: в каждой могиле есть жилец. Я их знаю, всех, кто там живет, – они страшные и ужасные, кс-с, кс-с. На севере, в Волчьем ущелье, – мой домик, моя нора. Ил и грязь, нужно пересечь ущелье, потому что в его конце – Стена Погибели, а в ней – брешь, каменный мост. Вы должны пройти по мосту, в крепость или спуститься на Поле мертвых – о, я вижу, вы знаете эти названия, кто вам сказал? Кто-то вроде меня? – Он закатил свои круглые глаза и крикнул, как сойка, возможно, насмехаясь над нерешительностью квенделей. Они не остались в обиде, хотя его смех был немного похож на смех бледного болотного мальчишки. И все же после этой странной речи задали ему столько же вопросов, сколько пальцев на руках.

– Коридор ведет через древние гробницы почти под самым городом на холме и заканчивается на его северной стороне, в самом дальнем внешнем кольце, – с поразительным спокойствием и красноречием объяснял Полузуб. – Если пойдете вéрхом, вас быстро обнаружат, не успеете пройти и трех шагов, кс-с, кс-с. А под землей можно натереться чем-нибудь с привычным им запахом. Если нам удастся незаметно выбраться из Города черепов, до меня будет не так уж далеко, кс-с, кс-с. Но достаточно далеко, чтобы им не было до нас дела, ведь ко мне часто приходят гости.

– Гости? Сюда? От кого? – не мог не спросить Эппелин.

– Гости с небес, гости из склепов, юнец, – прошипел Полузуб. – Мертвым есть что рассказать, если им не отшибло память. Так что? Чем дольше вы стоите и раздумываете, тем быстрее они учуют ваш сладкий, теплый запах.

Словно подслушав последние слова Полузуба, где-то завыли волки – громко, протяжно, очень близко. Квендели в ужасе обернулись. С юга наползали густые облака. Траутман зарычал, подсказывая, что стая приближается. Неожиданно на его взъерошенный загривок успокаивающе опустилась рука, тощая, как птичья лапа, с черными, как торф, ногтями. Пес замер. По его холке пробежала дрожь, а потом он успокоился.

– Кс-с, кс-с, мой хороший, мой умный мальчик, мы понимаем друг друга, – сказал Полузуб. – Когда-то у меня был такой же, как ты, а еще остроухий тихоня с ясным умом и честными глазами.

– Значит, все под землю. Полагаю, у нас нет выбора, – подытожил картограф и глубоко вздохнул.

Полузуб распахнул перед ними каменные ворота, как почтительный слуга. Один за другим они пригнулись и перелезли через снежный порог. Семеро квенделей, собака, кот и кошка скрылись в скале. Хранитель холмов последовал за ними последним, прошептал несколько слов, не громче, чем шуршит мышь, пробегая по сухим листьям, и проход закрылся, как будто его никогда и не было.

Глава семнадцатая

В логове Полузуба

Мгновение – и Полузуб достал откуда-то из темноты факел. Он зажег его искрой, которая, казалось, выскочила из его желтых глаз – кто знает, на что способен этот призрак? Сжимая в руках мерцающий факел, он повел маленький отряд вниз по пологой лестнице – он явно шел тут не впервые. Снизу дул ледяной ветер, но вскоре лестница закончилась, и путники зашагали по прямому туннелю, потолок которого выгибался дугой над их головами – здесь и человек мог бы выпрямиться, места бы хватило.

«Здешним мертвецам ни до чего нет дела, да и мало что от них осталось», – с тревогой думали квендели.

Однако ступать они старались как можно тише и осторожнее, будто боялись нарушить покой давно ушедших. Вдоль стен на полу были разбросаны кости, черепа и даже крупные останки тел, их обледенелые поверхности блестели в мерцании факела. Квендели задрожали, и вовсе не от холода. Полузуб шел торопливо и не оглядывался, пока коридор не расширился, превратившись в подземную комнату. В центре темного зала, всего в паре шагов, на каменном постаменте возвышались три открытых гроба. Проводник остановился и повернулся к путникам, подняв темный факел над страшной скрюченной головой и сероватым дрожащим телом. Не слишком ли легко доверились они в этом жутком месте мертвецу, который мог вовсе не желать им добра? Путники застыли на месте, боясь заглянуть в гробы, и Полузуб поманил их за собой.

– Кс-с, кс-с, прочь трепет, дерзай! Летим стремительно, как северный ветер, – произнес он знакомые слова и нетерпеливо топнул.

В воздух взвился какой-то бледный порошок, и друзья даже испугались, не рассыпались ли в прах иссохшие ноги Полузуба? Однако проводник настойчиво тянул к ним руку. В другой он держал факел и освещал им то, что выгреб из одного из гробов – пепельного цвета массу, которую шевелил ветерок и в которой поблескивали лоскуты кожи и плотные вкрапления чего-то непонятного.

– Смажьте себя этим, здесь на всех хватит, – потребовал он, не обращая внимания на ужас в глазах путников.

– Только через мой труп! – воскликнул Эппелин, но в ответ получил лишь усмешку.

– Сынок, ты смешно шутишь, но такие шутки здесь не к месту, если учесть последствия, – лукаво проговорил Полузуб.

– Во имя черных гнилушек, что это? – поспешил переспросить молодой квенделинец.

– Ил и слизь, просто жижа из сгнившей плоти и костей, – ответил проводник, с усмешкой приближаясь к путникам и размахивая перед ними горстью темного месива. Квендели с отвращением отшатнулись, но отступать было некуда. – Но она нужна, чтобы скрыть ваш истинный запах, – прошипел Полузуб. – Хотите? Или не хотите? Мажьте лица, пока на запах вашей живой, пропитанной кровью плоти не явились те, кто живет в старых холмах наверху. О, как они набросятся на вас! Съедят живьем, если не помажетесь кашицей из мертвецов. Не забудьте смазать своих животных и поспешите, клянусь всеми трутовиками!

– Кто лежит в этих гробах? – спросила Гортензия, как будто ей нужно было выиграть еще немного времени, прежде чем собраться с силами и исполнить требование Полузуба.

– Ядовитые опята! Важные вожди, коронованные головы или обезглавленные короли, – забормотал Полузуб. – Не смешите меня, какая разница?

– Елки-поганки, и то верно, разницы никакой, – мрачно буркнул Бульрих.

Картограф решительно шагнул вперед и глубоко погрузил пальцы в сероватую массу на ладони Полузуба. Старательно избегая заглядывать в гроб, он намазал свое доброе лицо жуткой пастой, которая сразу заглушила запах его тела и сделала кожу такой же тусклой и холодной, как у настоящего трупа.

– Молодец, друг мой Шаттенбарт, – похвалил его Полузуб, бросив взгляд на маску, висевшую на плече Бульриха.

– Интересно, а нас-то не потянет вдруг на свежее мясо? – проворчала Гортензия, с откровенной брезгливостью повторяя все то же, что только что проделал ее сосед, и морщась от отвращения.

Вскоре все исполнили ужасный приказ проводника. Довольный их послушанием, Полузуб с хихиканьем и шипением время от времени зачерпывал из гроба новые порции жижи. Квендели благоразумно принимали из рук проводника то, что он подавал, не желая узнавать, чьи бренные останки стали им защитой. Даже старик Пфиффер не стал заглядывать в гробы. Наконец, смазали шерсть Райцкера, Траутмана и Арвы.

И вот они оглядели друг друга – в свете факелов квендели стали очень похожи на бледных, запыленных призраков. Некоторым даже показалось, что их ждут и другие, не самые приятные перемены.

– Кс-с, кс-с, быстрее! – позвал их проводник, стремясь поскорее выйти из склепа. – Теперь можно чуток забыть о страхе, вы не хуже мертвецов, мои помазанные. Однако и лучшая дымовая завеса может рассеяться, а нам еще далеко до цели.

Задерживаться в этом ужасном месте никто не хотел, наоборот, все мечтали как можно скорее оставить его позади и желательно забыть навсегда. Но это было невозможно, ведь они унесли с собой его частичку, втерев в кожу. Путники чувствовали, что их постепенно охватывает сильный холод, но не замедляли шаг. Напротив, они следовали за Полузубом и его факелом со странной выносливостью и безразличием, забыв о нуждах тела и не зная ни боли, ни усталости, хотя и раздумывали, не смертный ли холод леденит их.

Коридор вел прямо, мимо других комнат и проходов с гробами, сложенными у стен, будто ящики в погребе. На многих гробах не было крышек, да и боковые стенки были сломаны, обнажая содержимое.

– Где же мертвые, которые когда-то лежали в этих гробах? – шепнул Эппелин Карлману. – И почему здесь валяются кости? Что делать тем, кому они принадлежат, в потустороннем мире?

– Кс-с, кс-с, тем, кто когда-то был здесь, будь то человек, гном или кто еще, больше не нужны ни их кости, ни постель, чтобы их уложить, – раздался в ответ голос Полузуба, обладавшего, судя по всему, весьма острым слухом. – Не тревожьтесь о тех, у кого больше нет ни тела, ни даже дребезжащего скелета. Ведь им было дано отправиться в царство вечности и навсегда оставить позади мрачное царство теней.

Карлману показалось, что в словах Полузуба он слышит сожаление и даже нотки зависти, но вскоре младший Шаттенбарт от этом забыл. Слева и справа уходили глубоко в землю все новые и новые темные туннели. Из этих ответвлений тянуло холодом и затхлостью. Одинокое пламя факела мерцало, грозя погаснуть, но Полузуб всегда уберегал его в последний момент. Наконец он замедлил шаг и дождался, пока все его догонят.

– Сейчас мы в центре Города черепов, – объявил он, сверкнув глазами, – над нами пылает костер на площади. Разве не слышите? Не чувствуете огонь? Кс-с, кс-с, кс-с, особое зрение и слух дает не только костяная маска ночной кобылы, но и серая мука мертвых, которой смелые отважатся натереть кожу. Вот что вы сделали, дрожащие поганки.

В тот же миг квендели услышали над головами треск и хруст, однако тепло не проникало сверху во всепоглощающий холод, сквозь который они шли. Больше Полузуб никуда не сворачивал. Он решительно шел к дому через подземную погребальную камеру и, что бы ни скрывалось за ней, так торопился, словно там можно было и в самом деле укрыться от опасности.

Траутман, Райцкер и Арва тут же бросились вперед и проскочили мимо Полузуба, словно давно знали, где скрывается выход. Их тени выросли на стене впереди и скользнули влево. Животные быстро вскарабкались наверх один за другим и исчезли.

В свете факела квендели разглядели, что туннель заканчивается крутой лестницей. Полузуб повернулся к путникам, приложил тонкий, будто прутик, указательный палец к хрупким губам и предупреждающе закатил желтые глаза. Он приказал всем молчать и вести себя предельно осторожно, после чего раздалось громкое шипение, и все погрузилось в темноту. Никто не мог понять, как проводнику удалось так быстро погасить факел. Теперь лестницу освещал лишь тусклый свет, который падал с поверхности.

– Кс-с, кс-с, больше ни слова! Что ни увидите там – не ваше дело. А если будет не все равно – так и пропадете. Зажмите уши и не оглядывайтесь. Осталась последняя, самая трудная часть пути. Вверх, вверх, вверх!

– Могильные обитатели наверняка знают об этом выходе. Пусть сейчас они нас не чувствуют, но они наверняка не слепы и не глухи. И сейчас у них есть возможность нас поймать, – шепотом поделился своими страхами Карлман.

– «Не ваше дело» значит «не задавай вопросов», юный Шаттенбарт, – услышал он откуда-то сзади, а когда ошеломленно отступил на шаг, рядом никого не было, ибо Полузуб стоял на том же месте, что и раньше. – Потерпите, пока я не смогу ответить на ваши вопросы у теплого костра, ибо эта ночь будет долгой, – приказал он с неожиданной суровостью.

Поднимаясь друг за другом по ступеням, квендели заметили, что погасший факел торчит в сугробе, который ветер намел у подножия лестницы. Оказавшись наверху, маленький отряд неожиданно увидел блеск звезд. Северный ветер очистил небо от туч, и холодная ночь стала ясной и лунной. Перед ними, рядом и позади из темноты вырисовывались очертания могильных курганов, похожих на затаившихся чудовищ. По заснеженным холмам метались бесплотные тени, и даже без настойчивого предупреждения Полузуба никто не подумал бы нарушить тишину. Едва выйдя из подземелья, путники предпочли бы вернуться туда как можно скорее – наверху ни один куст или камень не давал ни малейшего укрытия. Из могильных холмов через входы-провалы падали бледные полосы света, намекая на их ужасных обитателей.

С последней ступеньки лестницы квендели увидели по меньшей мере пять таких проходов, перед каждым из которых стояли столбы с масками, и никто бы не удивился, если бы в следующее мгновение из какого-нибудь проема вынырнула зловещая фигура. Даже в туманно-серой пелене никто не надеялся спрятаться от нежити, бывших воинов-людей, обитателей могильных холмов или всех сразу.

И снова Полузуб не дал им и минуты, чтобы задуматься о подстерегающих опасностях. Он тронулся в путь, направляясь к проходу между двумя могильными холмами и не оглядываясь по сторонам. Последовавшие за ним путники повиновались указаниям, старательно не обращая внимания на все, что надвигалось на них слева и справа. Им даже не нужно было отворачиваться, ведь серая жижа, которой они вымазали лица, защищала их, но в то же время напоминала о зловещей связи с мертвыми.

В воображении путников пронеслась череда невообразимо ужасных картин. Под могильными холмами, в самых глубоких погребальных склепах, окруженные сокровищами забытых кладов, обитали те, кто жаждал жизни, а не бесполезных в смерти безделушек: увядшие правители, украшенные черным серебром потускневших корон. Они носили на костлявых пальцах мутные камни и тянулись к кубкам, в которых мало что осталось после бесконечной зимы. Рядом с некогда сильными мира сего ютилось грубое общество: лохматые, рогатые, убогие и жестокие создания с белесыми глазами. У одного из них на левой руке темнел заметный шрам. Горькие сморчки, быть может, путники встретили того, кто оставил Бедде смертельную метку.

Полузуб слышал сдавленные стоны и вздохи путников, которые шли за ним по пятам. Проводник не оборачивался и никак не давал понять, стоит ли идти еще быстрее. Если квендели не замедлят шага, то вскоре оставят позади могильный город – так к чему их отвлекать?

Кремплинг увидел, как неподалеку бледный болотный мальчишка держит над костром корень мандрагоры и бросает его в пламя. Раздался детский крик, от которого у Пирмина сжалось сердце, – теперь его дорогой маленький Блоди, похоже, умер окончательно... Но вот крепкая рука схватила спотыкающегося фермера из Звездчатки и потянула вперед – то был Эппелин. До Кремплинга донесся его звонкий молодой голос, но произнес ли юноша эти слова вслух или просто подумал? Как знать.

– Елки-поганки и все лесные мухоморы! Я только что видел в яме оборотня, который отгрыз себе заднюю ногу, – сказал внук Бозо Райцкера. – А как только он ее сожрал, нога отросла опять, и тот зверь, то есть наполовину зверь, наполовину человек, снова впился в нее зубами. Как хорошо, что опустился туман и скрыл этот ужас – уж и не знаю, где это творилось: в безымянной могиле или в моей бедной голове. Умоляю тебя, Пирмин, делай что хочешь, но не верь своим глазам и не позволяй мозгу опутаться паутиной. Оставайся с нами!

Кремплинг следовал за квенделинцем, будто за опытным старцем, шел, как испуганный ребенок, как его несчастный сынок, который давным-давно пропал на бесплодной пустоши, но, быть может, еще жив и ждет вместе с матерью, когда отец их спасет.

Квендели уверились, что избежали опасности, лишь оставив Город черепов далеко позади. К северу от могильников дорога уходила в гору и скрывала тех, кто проходил по ней, за скалами, невысокими соснами, елями и засыпанными снегом ущельями. Слышался лишь хруст шагов и прерывистое дыхание, поскольку Полузуб до сих пор никак не дал понять, что уже все в порядке. Наверное, просто забыл сказать об этом путникам, ведь они почти дошли до безопасного места.

Словно лиса, возвращающаяся в нору, Полузуб шел, не сворачивая, к большому темному холму, который постепенно вырисовывался на фоне заснеженных окрестностей. Когда квендели поняли, куда именно их ведет Полузуб, то сразу же позабыли о своем обещании идти молча и во всем слушаться проводника.

– Чтоб мне выпить тухлой лавровой настойки, если я сделаю хоть шаг дальше! – громко и возмущенно выкрикнула Гортензия. – Да это же могила, только на отшибе от остальных! Ах ты жалкий сморчок, ты нам не друг! И не верю я, что в прошлой жизни ты был квенделем. Даже после смерти обитатель Холмогорья не стал бы жить в кургане, не говоря уж о том, чтобы мазать себя трупной жижей.

Гортензия набрала пригоршню снега и со злостью и отвращением шлепнула его на лицо. Торопливо сорвав перчатки, она принялась голыми руками оттирать с кожи засохшую серую пасту. Спустя всего пару минут она предстала перед спутниками ярко-красной, но зато чистой, и окинула их вызывающим взглядом.

– В чем дело? Чего вы ждете? – спросила она друзей. – Или вам требуется разрешение этого лживого тролля, чтобы стать самими собой? Хранитель холмов, ну конечно! – усмехнулась она и вдруг схватила арбалет, нацелив его сначала на Полузуба, а потом и на курган. – Ты и впрямь хороший страж – кормишь кровожадных обитателей гробниц своей добычей, а потом, наверное, получаешь долю. Давай, зови их, изверг, мы так просто к тебе в погреб не полезем!

– Кс-с, кс-с, стреляй! Одной дыркой больше, одной меньше в моей и без того рваной шкуре – какая разница, – хмыкнул Полузуб. – С Самтфус-Кремплингами и в мое время не шутили. Отважный клан, за словом в карман не лезут... Да только теперь все думают, что я заманиваю их в ловушку, веду прямиком в могилу, а потом... ой-ой-ой, позову тех, кто не побрезгует семеркой аппетитных квендельков? Что, разве не дошли вы сюда в целости? Кс-с, кс-с, да или нет? Так умойтесь и посмотрите, что будет. Я-то уже мертв, слизь и тина, но вам не пройти живыми последние двадцать шагов до моего дома.

И тут случилось нечто, отчего квендели стремительно рванули вперед, все вместе, и даже Гортензия. Казалось, она просто смыла с лица серую жижу, но в Городе черепов поднялся настоящий переполох. Внезапно позади испуганных квенделей раздалась жуткая какофония, которую они слышали и в бесплодной пустоши. То были зловещий вой, смех и барабанный бой, словно местные обитатели вышли из своих могил и собрались вокруг костра, который разгорался с новой силой, пожирая свежий корм.

Квендели содрогнулись в мучительной неуверенности, не понимая, что делать. Решать нужно было быстро, ведь опасности ждали их со всех сторон: позади был Город черепов, впереди – сомнительное убежище Полузуба. Подозрения Гортензии нельзя было отбросить просто так, да и ответ Полузуба их не убедил. Но вот, клянусь серыми поганками, вперед выступила Эмбла. Она откинула капюшон и подняла на лоб костяную маску. Светлые волосы девушки блеснули в лунном свете, отчего кожа, измазанная серой пастой, казалась еще тусклее. Лицо ее можно было принять за окаменевшую маску, если бы не голубые глаза, которые многозначительно блестели, перебегая с одного спутника на другого. Не обращая внимания на заряженный и готовый выстрелить арбалет, Эмбла передала Гортензии свою костяную маску.

– Скрой лицо за подарком госпожи Холле, Гортензия, и не снимай костяную маску до самого дома хранителя холмов, если не хочешь испортить то, чего мы достигли все вместе, – спокойно сказала Эмбла. Казалось, она была уверена, что возражений не услышит.

Гортензия и впрямь опустила оружие и приняла маску из рук Эмблы – серьезно и бережно, как драгоценный подарок, – хотя и с недоверием покачала головой. Вскоре ее все еще облепленное снегом лицо скрылось за костяным треугольником.

Полузуб покачал головой, словно говоря, что эта заминка была столь же ненужной, сколь и опасной. Он повернулся и снова повел за собой маленький отряд. Гортензия не проронила больше ни слова. Жуткие звуки эхом отдавались позади, напоминая, что за ними в любой миг могут броситься в погоню.

Последние шаги до логова Полузуба показались квенделям неимоверно долгими. Убежище мрачно вырисовывалось вдалеке – несомненно, то был курган, чья тень накрыла приближающихся гостей. Тени падали и от двух столбов с масками, которые, похоже, указывали на вход с правой стороны. На вершинах столбов белели два странных вытянутых черепа с длинными кривыми клыками и четырьмя острыми рогами. Над заснеженным холмом поднимался тонкий завиток белого дыма, тускло выделяясь на фоне ночного звездного неба. Квендели с опаской посмотрели на дымок, напомнивший им о мире и уюте, чего они не могли и вообразить на бескрайней пустоши. Полузуб повел их вокруг холма, пока они не дошли до грубой арки, состоящей из двух гранитных столбов и опирающейся на них поперечной балки.

– Этот вход обращен на восток, чтобы первые лучи солнца попадали в склеп. Мне рассказывали, что многие гробницы великих народов построены именно так, чтобы каждый день для их мертвых наступал с новым рассветом, – сказал проводник. Голос его звучал теперь иначе, будто на воскресном пикнике он излагал местную историю заинтересованным гостям в Колокольчиковом лесу. В эту минуту он стал похож на Бульриха, который как раз погрузился в изучение изящных узоров и странных надписей на столбах.

«Вот опять на рисунке вóроны, – подумал картограф, рассматривая резьбу на верхнем камне. – Видимо, черным птицам поклоняются в потустороннем мире. Вопрос в том кто?»

Полузуб остановился на пороге и заговорил, обернувшись к путникам:

– Кс-с, кс-с, дома у меня не слишком чисто, живу без особого порядка, ведь и сам я давненько уже не красавец, кс-с, кс-с... Я теперь как прах, грязь и слизь, скрепленные костным клеем, увы и ах. Так что входите какие есть, но если хотите очиститься, смыть с лиц мертвую жижу – пусть так. И белую костяную маску можно снять, ее предназначение выполнено. Смелее открывайте лица, ведь я – хранитель этих холмов.

Теперь он почти пританцовывал на пороге, и что-то мелькнуло на земле у его тонких дрожащих ног. То был Рыжий Райцкер, который, очевидно, счел приглашение, а главное – хозяина, его произнесшего, достаточно надежным, чтобы вместе с Арвой пробраться внутрь, минуя Полузуба. Траутман тоже решил не медлить, потому что в кургане было явно уютнее, чем в ледяной потусторонней ночи с ее зловещими звуками и мерзкой погодой.

Выслушав Полузуба, квендели не стали медлить и тщательно вымыли лица, последовав примеру Гортензии, которая так поспешно стянула маску Эмблы, что оборвала ленту. Остальные принялись растирать лица снегом, которого вокруг было в изобилии и хватило бы еще на десять омовений. Квендели терли лбы и щеки, пока не смыли все до последнего серого пятнышка и стали такими же, как раньше, если не считать пунцовых лиц. Полузуб ждал на удивление терпеливо. Прислонившись к одному из дверных косяков, он с интересом наблюдал за их занятием и никого не торопил, словно понимая, каково им пришлось под Городом черепов.

Наконец путники закончили, и Полузуб пропустил их вперед, как и в тот раз, когда они впервые встретились у потайных каменных ворот. Квендели один за другим прошли под перекладиной с вороньим узором. Коридор за ней оказался узким, но все же залитым тусклым светом.

– Кс-с, кс-с! – послышалось отчетливое шипение Полузуба, направлявшего их, словно пастух, что загоняет разбежавшихся овец в вечерний загон. Если бы квендели прислушались, они бы расслышали и тихий шорох, с которым хранитель холмов осторожно запечатал вход, причем отнюдь не только массивной дубовой доской.

Гортензия пошла первой, за ней последовали остальные. Ровный длинный коридор тянулся вперед, но, вместо того чтобы привести в прихожую или в погребальный склеп, уткнулся в каменную стену.

Внезапно квенделей ослепило холодное сияние. Сначала они подумали, что в конце коридора скрыт яркий источник света, но сияние почти сразу погасло. Гортензия догадалась, что путь у каменной стены не заканчивается – коридор резко поворачивал вправо. В его глубине виднелось желтоватое мерцание, которое, должно быть, исходило от открытого огня. Не успели они повернуть за угол, как сразу почувствовали, что стало заметно теплее, а в нос им ударил такой знакомый, чуть смолистый запах горящего хвойного дерева.

Карлман, шедший за Гортензией, невольно опустил взгляд и обнаружил под ногами тонкий слой хвои, который темно-зеленым ковром тянулся до противоположной стены. Эта находка привела молодого квенделя в восторг. Во имя всех лесных грибов – это сосновые иглы! А прямо впереди – серебристое мерцание камня, подобное которому он видел лишь однажды в своей жизни в таких же темных коридорах. «В конце концов, этого будет достаточно», – казалось, кто-то прошептал ему на ухо.

Между тем Гортензия замедлила шаг, вынуждая остановиться и остальных. В каменной стене на уровне глаз виднелось углубление, в котором лежало нечто окруженное серебряным ореолом. Этот холодный свет исходил от камня размером с перепелиное яйцо с крошечными сверкающими вкраплениями, которые плавали в нем, словно в кристально чистой воде, время от времени испуская чистое сияние, подобное лунному. Казалось, дивный самоцвет отражал блеск звезд. Поминая святые грибницы, путники столпились перед камнем и замерли в благоговейном страхе.

Если это сокровище попало к хозяину могильного кургана, значит, при жизни он был важной персоной: быть может, принцем гномов, в глубине чудовищных шахт откопавшим такое чудо. Мало что понимая в драгоценных камнях, квендели все же с первого взгляда догадались, что нечто столь волшебное могло принадлежать только недосягаемому народу хульдов. Но как это чудо оказалось в потустороннем мире, да еще в кургане Полузуба? Что за тайна здесь скрыта и кто вообще такой этот Полузуб, елки-поганки? Друг он им или враг, и вправду ли был он в прошлой жизни квенделем?

– Прелесть, правда? – прошипел ломкий голос за спиной Гортензии, тут же рассыпавшись хриплым смехом, отчего жуткое эхо отразилось от стен. – Ох, ах! Горюшко-горе, каков красавец, смотреть на него сил нет – глаза слезятся! Это туманный камень народа хульдов, таящий в себе мерцающее марево. Вредно стоять здесь без толку, нам еще о многом надо поговорить, кс-с, кс-с. Впереди вас ждет, может, последняя ваша битва.

То, что они только что услышали, а главное, увидели, показалось квенделям настолько невероятным, что они молча двинулись дальше и наконец свернули за угол. Перед ними вдруг возникла приоткрытая дверь из темного дерева, как будто они были в доме, а не в могиле. Из широкой щели падали отблески огня, заливая конец коридора теплым светом. Гортензия, по-прежнему шедшая первой, стряхнула дремоту – у нее вдруг возникло ощущение, что комната, в которую они собираются войти, не пуста; в ней кто-то притаился, как медведь в пещере.

– Что случилось? – прошептал Карлман, склонившись так близко к ее уху, что волосы на затылке Гортензии встали дыбом. В то же время младший Шаттенбарт осторожно подталкивал ее вперед, потому что остальные за его спиной и не думали останавливаться. Гортензия предостерегающе подняла левую руку и заглянула в комнату. Правой рукой она медленно подняла взведенный арбалет и прицелилась в тень, грозно вырисовывающуюся на противоположной стене.

«Что же делать? – судорожно думала Гортензия. – Броситься через порог и застрелить первого попавшегося, но ведь за ним наверняка покажутся и другие?» Приняв решение, она с громким стуком распахнула дверь.

В тот же миг Полузуб, лохматый и потрепанный, появился перед Гортензией, словно парящая птица, и объяснить это можно было только способностями, которыми при жизни он не обладал. Теперь же, в потустороннем мире, он успел промчаться вдоль всей цепочки квенделей и с пронзительным криком встать перед вооруженной гостьей. Запела спущенная тетива, просвистел арбалетный болт. В цель он, впрочем, не попал из-за вмешавшегося Полузуба.

Тяжелый болт с огромной силой ударил в стену, на которой больше не было странной тени, и застрял. Посыпалась пыль и мелкие обломки. Посреди комнаты на мгновение застыло изогнувшееся от боли тело, а потом рухнуло на пол, будто тряпичная кукла.

– Гортензия! Что ты натворила? – прозвучал отчаянный крик, от которого у квенделей зазвенело в ушах. Однако кричали вовсе не путники, с ужасом собравшиеся за спиной своей предводительницы. Знакомый голос принадлежал фигуре в коричневом плаще, со стоном склонившейся над неподвижным Полузубом. Наконец неизвестный стянул с головы капюшон и взъерошил и без того всклокоченные кудри.

– Святые трюфели, он был нашей последней надеждой и почти что предком! – запричитал Звентибольд Биттерлинг, едва сдерживая рыдания. – Вы же просто могли войти, и мы бы с вами встретились! Что на вас нашло, мухоморные ваши головы?

Похоже, Биттерлинг даже не понял, насколько его появление поразило друзей. О нем квендели беспокоились уж точно больше, чем о Полузубе, который был им не то другом, не то врагом.

– Звентибольд, клянусь всеми обитателями Звездчатки! Звентибольд! – закричал Бульрих и, перешагнув через лежащего на полу, навылет пораженного арбалетным болтом мертвеца, спотыкаясь, направился к родичу. Шаттенбарт схватил Биттерлинга за плечи и, ощутив под пальцами крепкие кости и теплую плоть, притянул его к себе и крепко обнял. – Старина, я уж не думал, что увижу тебя живым, – всхлипывая, признался картограф, и Биттерлинг заплакал.

Им потребовалось немного времени, чтобы прийти в себя, а между тем кузенов окружили остальные путники. Потом настала очередь Звентибольда с недоверчивым изумлением разглядывать пропавшую дочь Лауриха Штока, тем более что ему сразу рассказали об удивительном месте, где они нашли Эмблу. Однако с тех пор, как они расстались у каменного круга, Биттерлинг, очевидно, и сам пережил немало странного, да и встречу в могильном кургане нельзя было назвать самой обыкновенной. К тому же у их ног по-прежнему лежал застреленный мертвец.

Звентибольда явно переполняла радость от встречи с друзьями, но и по Полузубу он, похоже, скорбел искренне. Когда подошла Гортензия, Биттерлинг заговорил с ней настороженно и без одобрения. Дама Самтфус-Кремплинг и сама была заметно расстроена случившимся и не хотела, чтобы невысказанный упрек Биттерлинга помешал их воссоединению. Она заговорила сама – сначала смущенно, а потом с гневом:

– Елки-поганки! Откуда нам было знать, что этот скользкий сморчок не заманивает нас в ловушку, где поджидают другие такие же, а то и твари пострашнее, готовые вцепиться в нас острыми когтями и клыками?!

– Чудовища? Вроде меня? – требовательно переспросил Биттерлинг. – Правильно ли я понимаю, что вы пошли за ним, потому что с самого начала разгадали его зловещие намерения, а не потому, что Полузуб предложил вам помощь? То есть, мои драгоценные умнейшие охотники, вы последовали за страшным злодеем в его логово, чтобы убить бедного мохнатого лиса в норе? Героический поступок, ничего не скажешь, особенно в потустороннем мире, где, надо признать, не всегда отличишь друга от врага. Да вы накликали на нас куда бóльшие беды, чем можете себе представить, клянусь всеми храбрыми Биттерлингами прошлого!

Друзья никогда не слышали от Звентибольда подобных речей. Гортензия, которая всегда относилась к нему с величайшим уважением, изумилась больше всех. Подумать только, ведь они столько пережили вместе, перенесли столько тяжких страданий и стали настоящими друзьями! Теперь же он отнесся к ним столь презрительно, словно у него было гораздо больше общего с Полузубом, чем с прежними товарищами, которые теперь пятились от него тем дальше, чем дольше он говорил. К концу речи Биттерлинга рядом с ним остались только Шаттенбарты – старый и молодой.

Но вот старик Пфиффер отодвинул Гортензию в сторону и встал перед Звентибольдом. Его глаза грозно сверкнули.

– Давай-ка выясним, как ты здесь очутился и с чего вдруг называешь этого Полузуба спасителем и даже предком? Если бы я не был совершенно уверен в том, что это ты, мой добрый Звентибольд, стоишь передо мной, то, услышав такие речи, засомневался бы. Ведь потусторонний мир полон загадок. Пути здесь порой слишком длинны, если так нужно врагу, а дни так коротки, что почти ничего не успеваешь сделать. Здесь и старый друг может перейти на другую сторону, клянусь Эстигеном Трутовиком...

– Все так, все так, кс-с, кс-с! – прошуршал на полу тихий голосок, будто зашелестели сухие листья.

Увидев, как по неподвижному холодному трупу Полузуба волной пробежала дрожь, квендели в ужасе завопили, разбежались и попрятались – подальше от очага и того, что перед ним шевелилось. Биттерлинг тоже спрятался – похоже, и он не ожидал возвращения к жизни хранителя холмов.

Полузуб медленно выпрямился, с хрустом вытянул хрупкие руки и ноги и стал едва ли не выше ростом, чем до выстрела. В его груди зияла дыра размером с кулак, в которой виднелись ребра и сквозь которую мерцал свет костра. Потверже встав на ноги, Полузуб закатил глаза.

– Слизь и тина, мне следовало бы как следует разозлиться, – обратился подстреленный к Гортензии, – но иногда надвигающаяся буря просто обязана разразиться, пусть даже кого-то и поразит при этом молния. Однако что случилось, то случилось, а что будет дальше – пока неизвестно. Меня разделили железом, кс-с, кс-с, кс-с, а это значит, что мне придется пробыть здесь дольше, чем хотелось бы, ах и ох!

Полузуб сделал два шага к Гортензии, которой его слова и намерения показались весьма угрожающими. Дама Самтфус-Кремплинг едва удержалась, чтобы не выбежать обратно в коридор, поскольку находилась ближе всех к открытой двери. Но Полузуб остановился.

– Меня не так легко убить, как в первый раз. Тогда все было мучительно и долго. Но чтобы убивать мертвых, нужна особая сила, которой нет ни у одного живого. А жаль, потому что мне бы она очень пригодилась... Однако у нас еще есть дела, – с важным видом сообщил Полузуб.

Он молча огляделся, словно желая убедиться, что все его слушают, – хотя мог в этом и не сомневаться. Даже пес и кошки, осторожно вылезшие после переполоха из темных углов вытянутого склепа, уставились на него с безопасного расстояния, а потом сели, словно подчиняясь его безмолвному приказу.

– Кс-с, кс-с, кс-с, – прошипел он и для начала втянул воздух сквозь стиснутые зубы, будто оратор перед важной речью, чтобы прочистить горло, и продолжил четко и внятно: – Да, да, когда-то у меня было другое имя, не Полузуб, и я был не хранителем могильных холмов, которых боятся все квендели, а сыном фермера из Звездчатки, что над рекой Сверлянкой.

Не веря своим ушам, путники внимательно слушали, и ни один из них не издал и малейшего звука. В воскресшем проводнике вдруг проступило нечто такое, отчего все перестали сомневаться в правдивости его слов, а самое невероятное было еще впереди.

– Я – Эстиген Трутовик, – донесся до завороженных слушателей голос из глубин прошлого. – Мы с парнями из деревень вокруг Сумрачного леса и Черных камышей некогда повадились слишком часто пересекать границу Страны теней. Повелителю Тьмы это ой как не понравилось, поэтому меня убили, и мне пришлось здесь остаться, а Ульрик Бокшвингер и Фельберих едва унесли ноги. Успел вернуться и безрассудный Гуртельфус, лучший из пастухов, отважный, как воин из народа людей, а с ним и Фендель Эйхаз, наш счастливчик. Эйхаз нашел здесь, в кургане, сундук с золотыми монетами, которые забрал с собой. Кс-с, кс-с, он так и не потратил их за всю жизнь, да и жена ему досталась скупая, так что все отошло наследникам, полагаю. Увы, увы, однажды все умирают, и все же я так и не встретил их здесь, моих старых добрых друзей, которых в Звездчатке у меня всегда было много. Верных до самой смерти, они еще долго искали меня в те опасные дни по коварным оврагам, что и сгубило некоторых из них.

– Так и было, – подтвердил кто-то, встав рядом с неживым квенделем, в желтых глазах которого блестели слезы воспоминаний. Они стекали по его обветренным щекам, словно смола по потрескавшейся коре векового дерева.

– А я – Биттерлинг, – сказал Звентибольд, обращаясь к Эстигену Трутовику, – и мне было суждено найти вас через двести лет после тщетных поисков моих предков, которые, к сожалению, не увенчались успехом. Так вы все и остались в потустороннем мире, в царстве мертвых.

Остальные путники ненадолго притихли, силясь осознать услышанное, что было совсем непросто. Старик Пфиффер, по-лисьи хитрый, любящий и знающий целебные травы, всегда интересовался полузабытыми тайнами Холмогорья больше, чем многие его соотечественники. Так и картограф Шаттенбарт исследовал родные места с помощью бересты и древесного угля и не принимал на веру ничего из того, что не открывалось ему в ходе исследований холмов, лесов и лугов.

Перед вторым походом в Сумрачный лес Бульрих побывал в сторожке Краппа, где встретился с пожилым пастухом Варином Гуртельфусом. Пра-пра-пра-правнук легендарного Ульрика Гуртельфуса рассказал картографу о том, что его предок и Эстиген Трутовик не только хорошо знали друг друга, но и не раз отваживались пересекать границу теней вместе с другими парнями из Звездчатки и окрестностей. И делали они это вопреки всем мрачным предостережениям, потому что их вело ненасытное любопытство и буйная отвага юных лет. На поляне в самом сердце Сумрачного леса, очарованные мерцающим туманом, они погружались в эту коварную дымку, что поднималась из глубокого разлома, и переносились в потусторонний мир – и так часто они бросали вызов судьбе, что стали легендами еще при жизни. Эстиген Трутовик и четверо отважных квенделей из Звездчатки, которые отправились на его поиски, но так и не вернулись, навсегда остались в памяти обитателей Холмогорья.

Ульрик Гуртельфус, вернувшись однажды из Сумрачного леса, очень изменился и больше не подходил к мрачной чаще. Пастух оставил потомкам секретную карту, которую они очень чтили. Старый Варин показал и даже одолжил ее Бульриху, когда тот собрался в Сумрачный лес. Там Шаттенбарт встретил не только одного из легендарных воинов народа хульдов, но и того несчастного, столь тяготившегося таинственным прошлым своего рода, что он стал изгоем, – и то был не кто иной, как Фендель Эйхаз, чудак из одинокой хижины на берегу Сверлянки, неподалеку от Черных камышей. В могильном кургане Эстигена Трутовика в потустороннем мире все сошлось воедино: прошлое встретилось с настоящим, у которого, скорее всего, не было будущего.

Не в силах преодолеть врожденное любопытство, квендели расспросили Полузуба обо всем, пытаясь выяснить как можно больше о его прошлом и настоящем. К тому же все умирали от желания узнать, каким же чудом их дорогой Биттерлинг перенесся в могильный холм, который внутри, к огромному удивлению путников, оказался уютным и теплым, пусть и склепом. Прежде никто не обращал особого внимания на убранство этого места – теперь же, внимательно оглядевшись, путники заметили, что прямоугольное помещение обставлено всевозможными роскошными безделушками, подобными тем, которые великие народы отправляли со своими покойниками в последнее путешествие.

Логово Полузуба, а вернее, жилище Эстигена Трутовика в потустороннем мире, оказалось гробницей благородного человека и потому было наполнено тем, что могло понадобиться тому при жизни. На полках и карнизах стояли великолепно расписанные кувшины и золотые кубки, здесь же красовались деревянные шкатулки и сундуки, из которых свисали ветхие, некогда прекрасные ткани. Драгоценности блестели повсюду, как новые. В одном углу стояло оружие: копья, длинные луки и мечи, а богато украшенный щит и не менее богато украшенный шлем покоились на пьедестале. А вот широкая бронзовая кушетка у одной из стен была пуста – прежний обитатель давно покинул эту гробницу. Зато повсюду были видны следы того, кто поселился в ней теперь: из некоторых кувшинов торчали корни и ветви причудливой формы, то тут, то там виднелись камни, перья и обломки ветвистых рогов, хотя квендели не встретили в потустороннем мире никаких животных, кроме волков и ворон. Кремплинг, единственный из путников, кто побывал в одинокой хижине Фенделя Эйхаза, сразу вспомнил те мшистые стены.

Тем временем Гортензия страдала от мук совести, ведь она нанесла несчастному герою такую ужасную рану, через которую без труда можно было просунуть кулак.

– Как ты стал хранителем холмов, Полузуб? – обратилась к нему Эмбла. – Или нам отныне звать тебя Эстигеном Трутовиком? Как же вышло, что тот, кто умер так давно, до сих пор вынужден оставаться здесь и не отправился в Вечные земли? Ведь прошло много времени, истек даже срок, в течение которого в потустороннем мире должен оставаться мертвец, разделенный железом, – если только ему не суждено было прожить сотни зим, чего не могло быть.

– Кс-с, кс-с, мудрость твоей бывшей госпожи говорит в тебе, белая девочка. Она прядет нити, а ты нанизываешь слова, – ответил ей Полузуб. – И то и другое получается гладко, так не хочешь ли остаться у меня? Только зови меня, старого опенка, и дальше Полузубом, кому отмерено еще много страданий. Когда-то меня утянуло на бесплодную пустошь, а до того я слишком часто бродил в мерцающем тумане. Я – вор собственной жизни и жизней моих близких. Тех, кто оплакивал меня, я пережил по всем возможным меркам: и квендельским, и человеческим, и гномьим, и даже по меркам народа хульдов, потому как в наказание мне было дано все время потустороннего мира. Мне суждено терять плоть и кости, пока я совсем не рассыплюсь и не развеюсь по ветру, вместо того чтобы уйти без возврата на запад, в закат, по бескрайним, вечным путям.

К ужасу слушателей, он сунул руку в дыру в груди, из которой, как бледные ветки, торчали ребра, и почесал спину тощими пальцами так, что посыпалась пыль.

– Кс-с, кс-с, а что, удобно, – шипел он, почесываясь.

– Клянусь всеми черными мухоморами, такое наказание кажется мне слишком суровым, – сочувственно буркнул Бульрих. Он всегда был готов понять того, кто тратил жизнь на изыскания и исследования неизведанного.

– Кс-с, кс-с, большое спасибо, мой юный друг, – ответил Полузуб. – Но, видишь ли, мы, глупые молокососы, полезли не в свое дело и нарушили равновесие между мирами. Как бы ни хотелось мертвым преследовать живых, верно и обратное, а нарушать покой мертвецов негоже. Вот почему мне нужно кое-что исправить. Я знаю о бедственном положении нашего Холмогорья и об опасности бесконечной зимы и помогу вам спасти страну холмов и всех квенделей, которые угодили сюда раньше срока. Здесь всегда холодно, одиноко, смертельно грустно, очень страшно и тоскливо, остается лишь умирать от страха и печали, но им пока не время. Нет, не время, кс-с, кс-с.

– Похоже, ты уже начал спасать наших, почтенный Трутовик, – раздался голос старика Пфиффера, который некоторое время молча слушал. – Расскажи, как так вышло, что нам повезло найти Биттерлинга в твоем доме, раз уж Звентибольд не хочет рассказать сам. Он очень высокого мнения о тебе, несмотря на трагически провалившиеся поиски его предков. И неудивительно.

– Скоро от меня не останется ничего, о чем можно было бы составить хоть какое-то мнение. Однако отыскать тех, кого бледный Элиас вылавливает, будто глупых кроликов, из тумана между мирами, не так уж сложно. Ил и слизь, он тоже застрял здесь, как и я, но заделался бродягой.

Прежде чем он успел продолжить, а Биттерлинг что-то сказать, к Полузубу шагнул Пирмин. Фермер из Звездчатки побледнел, на лице его появилось умоляющее выражение.

– Что ты только что сказал? – едва слышно выговорил Кремплинг. – Значит ли это, что ты хорошо знаешь того бледного мальчишку и можешь вернуть тех, кого он выкрал?

– Кс-с, кс-с, знаю, знаю, но редко хожу за ним. Если забрать у Элиаса добычу, он притащится сюда и станет бродить вокруг дома, пытаясь вернуть то, что считает своим, – ответил Полузуб. – К тому же до сих пор это было бессмысленно, я все равно не смог бы отвести тех, кого он схватил, туда, откуда они пришли. За все прежние годы мне не удалось спасти ни одного из несчастных, ведь я не понял, откуда они пришли. И только в этот раз все вышло иначе. – Он сделал паузу, указывая на Звентибольда. – Он ведь из Звездчатки, как и я когда-то, к тому же из клана моих старых друзей, Биттерлингов. Это важно, и честь требует, чтобы я вмешался и помог. К тому же у меня появился мерцающий камень. Теперь пришли и вы.

– Кто был тогда во власти мерзкого мальчишки? Один лишь Биттерлинг? – только и смог прошептать Пирмин.

– Послушайте, в каменном круге Элиас наложил на меня какие-то злые чары, и я почувствовал себя таким несчастным и потерянным, что мне все стало безразлично, – наконец признался Биттерлинг. – Я слышал и видел, как вы звали меня и искали, но мне было все равно. Потом призрак так быстро завел меня в бесплодную пустошь, что я потерял вас из виду. Он все бормотал о грядущем событии, которое все изменит, и о месте, в названии которого есть что-то от слова «кости». Когда наступила ночь, Элиас оставил меня у огромного валуна. Он велел ждать его там, если я хочу сохранить то немногое, что во мне еще осталось, – ведь во тьме бродило множество тварей, куда худших, чем он. Как только я остался один, появился Эстиген Трутовик и забрал меня с собой. Теперь я уверен, что Полузубу это удалось, потому что бледный мальчик был слишком в себе уверен.

– Кс-с, кс-с, хвастун, голодранец! – усмехнулся Полузуб. – Как только он исчез, я взялся за дело. Прошел через длинные коридоры, полные костей, выбрался у камней и встретил там Биттерлинга, с которым вернулся домой.

– Только с ним? Других там не было? – простонал Пирмин из последних сил, словно не решаясь произнести имена тех, за кого боялся. Звентибольд огорченно нахмурился, совсем как Кремплинг, и всем стало понятно, что бедный отец Блоди не услышит ничего хорошего.

– Клянусь всеми хилыми поганками, там больше никого не было. Никакого ребенка, только ветер. – Эти слова Эстигена Трутовика почти разрушили надежды Пирмина.

– Если этот Элиас такой хвастун, он наверняка рассказывал по дороге, кого еще он поймал и спрятал, – предположил Кремплинг, снова обращаясь к Биттерлингу: – Мой дорогой Звентибольд, постарайся вспомнить!

Тот лишь печально покачал головой, не глядя на односельчанина.

– Мне очень жаль, Пирмин, – сказал он. – Сейчас я ничего не могу сказать, но, как только вспомню что-нибудь полезное, пусть даже самое незначительное, я сразу же сообщу тебе и остальным.

Повисла тягостная тишина, которую разорвал голос Полузуба: он явно собирался ободрить путников, но лишь сильнее их встревожил.

– Кс-с, кс-с, кс-с, то, чего не знает один, могут знать другие, и они уже направляются сюда, – объявил он. – Будем надеяться, что они принесут полезные, важные новости или даже нечто большее.

– То есть ожидаются и другие гости? – изумленно воскликнула Гортензия.

Остальные тоже принялись беспокойно озираться. Могильный холм снова показался им ловушкой, а не безопасным уголком, где они надеялись хоть ненадолго найти пристанище. Эстиген Трутовик закатил свои смоляно-желтые глаза и обнажил ополовиненные зубы в улыбке, которая ничуть не ободрила его спутников.

– В наших местах есть те, кого постигнет та же участь, что и вас, если Повелитель Тьмы возьмет верх – им тоже грозит опасность и гибель, – загадочно произнес он. Когда старик Пфиффер, Бульрих и Гортензия тут же захотели расспросить его об этом, он остановил их взмахом костлявой руки. – Нет, пока что не скажу ни слова, – важно заявил он, стремясь убедить квенделей. – Мы еще поговорим, а пока я хочу выполнить одно обещание, данное Биттерлингу. Я сказал ему, что у вас в походных мешках найдется еда, ведь бедняга голодает, с тех пор как я подобрал его у стоячих камней, кс-с, кс-с. Я могу разжечь огонь и согреть комнату, в силах вскипятить котелок талой воды и добавить сушеных трав – получится чай, но вот пища, которую мой предшественник хранил в этом кургане, лежала со дня его погребения и наверняка испортилась.

Квендели содрогнулись при мысли о том, что им придется ужинать остатками запасов давно умершего представителя великого народа. Они устыдились, что за радостью встречи даже не заметили, как осунулся Биттерлинг. Звентибольд отчаянно проголодался, как и весь маленький отряд – ведь никто из них не ел с самого утра. И все же путники не сразу решились развязать походные мешки в поисках остатков провизии. Учитывая, что здесь, быть может, вскоре появятся и другие обитатели потустороннего мира, возможно, сейчас стоило готовить оружие и маски, а не жевать последние сухие булочки с орехами и сморщенные яблоки.

– Если я не ошибаюсь, наш хранитель холмов только что сказал, что новым гостям угрожает Дикий Охотник, так что нас с ними ждет одна участь, – воскликнул Эппелин, которому казалось, что в животе у него образовалась пустота почище дыры в груди Полузуба. – А раз уж у нас общий враг, то мы на одной стороне. Вряд ли эти бедолаги кинутся убивать нас с порога, так что мы все, а особенно Биттерлинг, можем пока поесть.

Квендели уселись у очага посреди склепа и принялись за скромный ужин. С каждым проглоченным кусочком к бледным щекам Звентибольда возвращался румянец – даже скудная еда показалась вкусной и ему, и остальным. Свой поздний ужин они запили чаем, Гортензия благоразумно заварила его в собственном чайнике, а не в котелке из могилы, который ей поспешил предложить Эстиген Трутовик.

Как ни странно, мертвец ничуть не обиделся на Гортензию за сразивший его арбалетный выстрел, а даже напротив – проявил к ней удивительное расположение. Заметив, с какой тревогой смотрит на него Гортензия, Полузуб выудил из какого-то ящика блестящий синеватый кусок ткани и заткнул им зияющую дыру. Приведя себя в относительный порядок, он тут же подошел к Гортензии, чтобы показаться ей вблизи.

– Кс-с, кс-с, синий подходит больше, чем красный, не напоминает о жестокой смерти, крови или раненой плоти, – услужливо пояснил он, и Гортензия в ответ поспешно кивнула.

Слава всем добрым духам мирных лесов! Несмотря на жуткие обстоятельства, посиделки у них получились очень душевными: после двух веков одиночества Эстиген Трутовик снова встретился с живыми квенделями и теперь с радостью взирал на дорогих гостей в своем могильном кургане. Вспомнив о роли гостеприимного хозяина, он хлопотал над путниками и даже ни разу не присел, отчего Гортензии стало весьма неловко. Конечно, хранитель холмов мало что мог предложить своим соотечественникам, но в их тяжелом положении крыша над головой да безопасное убежище уже были ни с чем не сравнимой роскошью.

Постепенно все поняли, почему Биттерлинг не просто относится к бывшему жителю Звездчатки с искренним уважением, а очень к нему привязался. Дело было не только в том, что Трутовик его спас, и не в том, что в трагической истории прошлого были замешаны его предки: в тот ночной час все вдруг осознали, что нежданно-негаданно встретили во враждебном потустороннем мире друга.

Когда у квенделей перестало урчать в животах, они пересели на расстеленные на полу овчины и, ощутив жар костра, впервые поддались усталости. Вскоре путники так размякли, что им стало почти безразлично, кто еще посетит могильный курган в этот поздний час. Хранитель холмов закрыл дверь в склеп. Прислонившись пробитой костлявой спиной к массивным доскам, он сел перед входом и наконец-то безмятежно вздохнул, пусть и не успокоившись до конца. Единственным уцелевшим ухом он прислушивался к тому, что происходит в лесу, и в северных холмах, и в горах, откуда доносились шаги, такие тихие, что их мог различить только слух нежити.

На поверхности, в овраге, проворно и легко ступали по снегу двое, почти не касаясь белого покрова. Двое других шли между ними, оставляя чуть более глубокие следы, как назначено им природой, хотя они тоже овладели искусством красться бесшумно, но не так хорошо, как проводники, что вели их лунной зимней ночью вниз, в долину, к отдаленному кургану.

Спящих квенделей разбудил взволнованный Траутман – пес заскулил. Те, кто первыми протерли глаза, увидели странное зрелище: собака стояла рядом с Эстигеном Трутовиком, прижавшимся головой к закрытой двери, а Траутман поднялся на задние лапы и царапал деревянную створку, будто хотел срочно выбраться наружу.

«К нам кто-то идет», – одновременно подумали квендели.

Однако Траутман не лаял, а лишь вилял хвостом в радостном предвкушении. Полузуб прошептал ему на ухо несколько слов, отчего пес еще сильнее обрадовался и даже лизнул костлявую руку, которой хозяин склепа несколько раз ласково погладил его по голове. Хранитель холмов пришел в восторг от такого проявления привязанности. Кот и кошка, наоборот, словно почуяв опасность, отступили в темный угол.

Квендели могли поклясться двулистной травой, что явились те, о чьем приходе предупреждал Полузуб, будь то друзья или враги. Дрова в очаге еще не прогорели, ночь продолжалась. Однако путники спали дольше, чем рассчитывали, – либо подходившие к кургану заплутали по пути, либо какое-то время прятались снаружи, прежде чем наконец появиться. Никто не шевельнулся, не схватился за оружие или за маски, даже когда снаружи послышались тихие, но отчетливые шаги. Гости – незваные? – были уже в коридоре. Их отделяла лишь дверь, которая открылась, когда Полузуб и Траутман отошли в сторону.

Перед квенделями замерцало холодное, переливчатое серебристое сияние. В комнату хлынула дорожка света, словно в курган заглянул лунный луч или звезды Млечного Пути, и друзья завопили от ужаса. Они подняли руки, защищая лица от натиска звездных брызг и мерцающего тумана и в то же время силясь рассмотреть очертания двух фигур, скользнувших через порог. Первая была выше, вторая – гораздо ниже ростом. Позади них вырисовывались еще две тени – высокие, стройные, не темные, а светлые.

– Святые трюфели, они явились за нами из Города черепов! Посмотрите на того, что впереди! – в ужасе воскликнула Гортензия.

Выйдя из оцепенения, друзья обнаружили, что смотрят в сияющее лицо смерти. Череп стоящего впереди блестел, будто выкованный из серебра. Идущий за ним коротышка был бледен, как призрак. Они медленно приближались к путникам.

– Дуба крепкая душа! – в один голос закричали Карлман и Эппелин. Однако пса было не остановить: быть может, его околдовали, но Траутман счастливо прыгнул на страшного гостя с блестящим черепом. Неизвестный споткнулся, его костяное лицо перекосилось, как будто голова непрочно держалась на узких плечах, а пес вдруг на мгновение застыл, заметив второго низенького гостя.

– Оглуши его черная труба смерти, берегитесь! – крикнул Кремплинг. – Это бледный мальчишка явился со своими сородичами! Вот пес и сходит с ума!

– Траутман! – раздался звонкий детский голос. – Траутман, мой дорогой, мой самый лучший пес, это и в самом деле ты? Ах ты опенок, как ты сюда попал? – Слова сменились смехом и плачем. – Мой милый, добрый пес, ты нашелся!

– Это не Элиас, – вмешался Биттерлинг, – и тот, в маске из черепа, тоже не потусторонняя нежить.

– Ты прав, – прошептал Пирмин, – это наши Блоди и Энно...

Кремплинг упал на колени, и отец с сыном вцепились друг в друга, как два утопающих. Белокурый юноша, первым вошедший в комнату, сорвал с лица ужасную маску.

Это и вправду был Энно. Траутман прыгал туда-сюда между тремя обитателями Звездчатки; остальные квендели окружили их, как недавно обступали Биттерлинга. И пусть они находились в могиле, их ненадолго затопило волной такого счастья, что они забыли обо всем – и о том, как могло случиться такое чудо, и о таинственном серебристом свете, и даже об Эстигене Трутовике.

На Полузуба никто не смотрел, но вот Эмбла первой пришла в себя, настороженно огляделась и тут же вздрогнула, потому что у входа в склеп дожидались две тени. То были не простые тени, тем более не тени Блоди и Энно, а нечто иное, давно забытое и непонятное.

Прежде чем Эмбла успела предупредить остальных, серебристое свечение в коридоре погасло, как будто погасили лампу. Холодное сияние осталось, чуть сгустившись, лишь в дверном проеме: из-за него, будто из-за занавеса, выступили две фигуры, ставшие наконец различимы. И это были не мертвецы.

Гости были гораздо крупнее квенделей, но ростом ниже людей, стройные, как молодые деревца, с длинными руками и ногами и серьезными бледными лицами, на которых возраст не оставил следов, хотя каждый из незнакомцев пережил много зим и при этом редко видел свет солнца. В их глазах, как в оперении цапли, светились все оттенки серого: синевато-серый, темно-серый, дымчато-серый и туманно-серый, серебристый и еще светлее. Когда они откинули капюшоны темных плащей, квендели увидели их длинные волосы насыщенного темно-коричневого оттенка, цвета свежевскопанной земли. Под складками плащей мелькали плотно прилегающие доспехи: чешуйчатая броня цвета осеннего леса. Те из квенделей, кто приходил на ночную встречу к Бульриху, вспомнили, что видели такое же дивное одеяние на Фенделе Эйхазе.

Все повернулись к незнакомцам – буйная радость сменилась настороженной тишиной. В могильный курган не просто заглянули гости из народа хульдов – они вернули квенделям Блоди и Энно.

– Приветствую тебя, хранитель холмов, – произнес один из гостей, которого Бульрих сразу узнал, ведь то был сам Гундомар, который передал ему Эйхаза в Сумрачном лесу.

Гость склонился к стоявшему рядом с дверью Полузубу и протянул ему тонкую руку, на ладони цвета слоновой кости лежало что-то маленькое и легкое.

– Мы благодарим тебя за свет, который ты зажег для нас, чтобы указать путь сквозь потустороннюю ночь. Мы забираем туманный камень обратно. Он пробуждает в Стране теней желания, которые грозят обернуться бедами для нашего народа. Судьба Безмолвных теперь висит на волоске. Нож, что разорвет его, может принадлежать Повелителю Тьмы или Храфне Штормовое Перо. Оба клинка режут остро и глубоко.

Эстиген Трутовик поклонился, словно произнесший эту загадочную речь оказал ему особую честь, а Бульриху пришлось второй раз в жизни выдержать пронизывающий взгляд посланца народа хульдов.

– Приветствую и тебя, картограф из Зеленого Лога, и всех вас, кто путешествует с ним, – обратился к путникам Гундомар, растягивая слова.

Как и во время их первой встречи, Бульриху почудилось, будто он слышит, как в земле прорастают корни деревьев. Картограф и его спутники склонили головы в знак почтения, недоумевая, почему в стране холмов Безмолвный народ пользуется дурной славой, а не большим уважением.

– Разве я не обещал тебе, что мы еще встретимся, Бульрих Шаттенбарт? – спросил Гундомар и произнес те же слова, что и при первой встрече: – Есть множество входов в наше скрытое царство. Мы всегда избегали ходить в потусторонний мир по важной причине, но, поскольку сейчас оттуда исходит большая опасность, и не только для нас, мы, народ хульдов, откажемся помогать чужакам и выберем средство, которое ни разу не подводило нас за многие века: мы спрячемся и уйдем в свое подземное царство, пусть и не забыть нам о красоте поднебесного мира. Порой нас тянет обратно на поверхность, однако мы всегда знали, что однажды наступит конец и нам придется навсегда закрыть проходы, чтобы сохранить сверкающее серебром царство в уединении, которое манит, когда мы впадаем в забытье, потому что даже память меркнет. Не все из нас согласны с таким будущим, и, не имея на то права, я не хотел бы сообщать вам эту новость. Но среди многих всегда найдутся те, кто выбирает новые пути, вы же должны следовать своей дорогой, не так ли, картограф? Не так ли, друзья, переступившие границу тени в поисках родных, которых вам так не хватает? Быть может, то было верное решение, даже если мудрее было бы держаться подальше от тягот и испытаний.

Вздохнув, Гундомар замолчал, и квенделям показалось удивительным, что такой выдающийся воин в яркой кольчуге испытывает глубочайшее уважение к их смелости и отваге. Но тут Гундомар развернулся, чтобы указать на своего спутника, и на мгновение под его плащом блеснул длинный, сверкающий серебром меч, которым тот был опоясан.

– Пока нас только двое, – продолжил Гундомар, – и, быть может, кроме нас, никто больше не решит вмешаться в эти события, прежде чем наша волшебная родина исчезнет в глубине. Мало кто из чужаков ступал на ее земли, и, к сожалению, прощание состоится без приветствия. Со мной же пришел Гландифер, готовый помочь вам.

И снова оба серьезно поклонились маленькому отряду квенделей, не забыв и Эстигена Трутовика.

– Я с радостью вызвался сопровождать Гундомара, моего друга, брата по духу и по оружию, – проговорил Гландифер. Его речь звучала успокаивающе, будто журчание воды, текущей по круглым камням. Он положил правую ладонь на рукоять столь же внушительного оружия, как и то, которое носил его спутник. – Мы – одни из сотен стражников и разведчиков, – продолжал он, – которые выходят за пределы нашего царства ради его защиты. Так наш народ узнает новости о землях, где мы жили давным-давно.

– Священные грибные кольца древних лесов, значит, Винтер-Хелмлинги и вправду скрывают тайну о своих предках! То есть о том, что некоторые из них происходят от Безмолвного народа, – прервал молчание Карлман. – Как жаль, что с нами нет Гризельды и ее младшего брата! Мы потеряли Горма и его пони сегодня утром – возможно, его похитили волки Дикого Охотника.

Выпалив это, Карлман тут же покраснел, осознав, что осмелился заговорить с воином столь же легендарным, сколь и устрашающим. Однако гости улыбнулись, и это озадачило Карлмана, ведь он не сообщил им ничего приятного.

– Молодой Шаттенбарт, совсем скоро вам придется покинуть эту могилу, – сказал Гундомар, – так позволь мне показать вам кое-что, отчего вы вновь исполнитесь радости и путь ваш в горы станет легче.

При этих словах Энно неожиданно шагнул вперед – зловещая маска-череп небрежно повисла на его плече. Молодой квендель расстегнул пояс, который носил под плащом, и молча показал его всем. Это был драгоценный пояс со сверкающим кинжалом в богато украшенных ножнах, с особенным гербом – форель под полной луной. Всякий, кто видел, как Левин Винтер-Хелмлинг торжественно вручал Горму драгоценную реликвию в зеленой гостиной Бульриха, сразу же узнал бы его.

– Это кинжал Горма, никаких сомнений, – сказала Гортензия, – но раз уж нам обещана большая радость, – она бросила острый взгляд на посланцев народа хульдов, – младший сын Левина должен быть жив, так почему же его здесь нет?

– Да потому что он не захотел бросать пони! На его месте я поступил бы так же! – воскликнул Блоди, одной рукой держась за руку отца, а другой обнимая за шею Траутмана, словно не в силах отпустить ни одного из них.

Рядом с Пирмином Блоди выглядел маленьким, зато крепким, как щенок, которого, пусть пока он слабее всех своих братьев, ждет самое славное будущее.

– Клянусь священными грибными кольцами Квенделина, если Горм с Нибелунгом, значит, его сон закончился не падением в бездонную пропасть, а куда как лучше, – воскликнул Эппелин. – Ох, этот смельчак со шрамом и его храбрый пони не по зубам даже стае Дикого Охотника! Но как такое может быть? И где они?

– В Волчьем ущелье, откуда мы пришли, – сказал Гундомар. – Мы оставили их там, в пещере, куда никому нет хода, пока мы сами того не захотим, поскольку в ней спрятан один из наших проходов в потусторонний мир. Чьей силой конь и всадник попали в ущелье и кому они обязаны спасением – это тайна, которую мы раскрывать не обязаны, ибо то не наша заслуга. Нам лишь послали вóрона, чтобы найти вас и рассказать об этом.

– Храфна Штормовое Перо! – в один голос воскликнули старик Пфиффер и Шаттенбарт. Они полагали, что знают, кто спас Горма и его пони от верной смерти, к тому же их одноглазый спаситель и сам потерял в этом бою верного спутника.

– Теперь это очевидно. Вóроны стали для нас надежными проводниками: видно, господин Штормовое Перо с самого начала следил за каждым нашим шагом, а когда не мог сделать этого сам, посылал крылатых помощников присматривать за нами с небесной высоты, – тихо сказал Бульрих, – а может, и других соглядатаев – по земле...

Картограф осекся и посмотрел в сияющие серые глаза хульда.

– Один или несколько ваших воинов всегда были рядом с нами, не так ли? – спросил Бульрих, и Гундомар медленно кивнул. Шаттенбарт продолжил: – Вы следили за мной в Сумрачном лесу, и в густых зарослях папоротника, и в полом дубе. А возле разлома я не попал на ту сторону тени лишь потому, что вы стремительно пронесли меня по длинным коридорам и уложили под корнями старой деревенской липы. И еще раз, в Сумрачном лесу, во время нашей второй встречи, Гундомар, когда ты явился мне...

– Вы были в Фишбурге! – неожиданно перебил его племянник, вмешиваясь в разговор. – Всякий раз, когда юная среброволосая дочь Винтер-Хелмлингов гуляла босиком по подвалам и туннелям, выстеленным сосновыми иглами, желая встретить кого-нибудь из Безмолвного народа, вы следили за ней. Я знаю об этом, потому что однажды мне повезло сопровождать ее. Гризельда показала мне несравненное сияние вашего царства, столь яркое и восхитительное, что там и правда не нужен никакой другой свет.

Когда Карлман договорил, Гундомар и Гландифер склонили перед ним темные головы. Замешкавшись от удивления, молодой квендель поклонился в ответ.

– Вы были в Зеленом Логе во время зимнего солнцестояния, – подхватил старик Пфиффер, – тогда в каждом темном углу ощущалось что-то непонятное. Однажды ночью на пороге дома я нашел сверток, в котором оказалась серебряная походная печь народа хульдов – весьма полезный подарок, за который мы вам очень благодарны.

– Вы были в лесу за домом Серой Ведьмы, – добавила Гортензия, чей голос звучал уже не так восхищенно, как голоса ее друзей. – Когда мы почувствовали, что за нами следят, и решили, что это мертвецы или посланники Дикого Охотника. Скажи мне кто-нибудь раньше, что за мной присматривают хульды, я бы ни за что не поверила!

– Верно, иногда мы вмешиваемся в ваши дела, – ответил Гортензии Гундомар с достоинством, которое она не могла не оценить. – Особенно когда вам срочно требуется помощь, как, например, между озерами Душ.

Гундомар замолчал, и Гортензия покраснела.

– Да, это правда, и так происходит уже давно, – продолжил Гландифер вместо своего соратника. – В древние времена нас загнали под землю, вот мы и стали Безмолвным народом, безымянными. Мы уже реже общались с теми, кто когда-то приходился нам другом или даже родственником. Разве в этом мы не похожи на нынешних квенделей, живущих в своей маленькой уютной стране? Все мы – слабые создания, а потому наблюдаем молча, стремясь утолить любопытство. Будь то над землей или под землей, мы не стремимся вмешиваться в плетение судьбы, которое даже Храфна Штормовое Перо не в силах себе подчинить. В противном случае он стал бы высокомерным, как Повелитель Тьмы, который теперь надеется захватить народ хульдов.

– Но ведь это вы вернули мне Блоди, да еще и Энно, – восторженно проговорил Кремплинг. – Как вы сотворили такое чудо в бесконечной пустоши, где время и расстояние обманчивы? Сын шепнул мне, что вы просто выхватили его у Элиаса, так же как Полузуб увел Звентибольда, которого мерзкий мальчишка похитил у каменного круга, когда потерял Блоди...

– Элиас – очень беспокойный призрак. Я ему давно надоел. Он наверняка собирался оставить меня в какой-нибудь могиле или отдать вечно голодным оборотням, – вздрогнув, перебил отца младший Кремплинг.

– А я-то думал, что Элиас – один из безымянных! – воскликнул Пирмин. – Теперь-то я знаю, что Безмолвные – настоящие спасители, а коварный мальчишка всего лишь распалил суеверие, и мы с несчастной Фиделией с готовностью на это клюнули!

Пирмин в ярости выудил из потайного кармана сушеный корень, похожий на сморщенного человечка, и, с отвращением держа его двумя пальцами, хотел бросить в огонь, однако тут к нему бросился Эстиген Трутовик.

– Кс-с, кс-с, кс-с, нет, стой! – пронзительно закричал он. – Пирмин Кремплинг, тебе больше не нужна мандрагора, чтобы освободить сына из потустороннего мира, ведь теперь он перед тобой, целый и невредимый! Волшебный корень тебе больше не нужен, но есть и другие, кому он еще поможет выйти из бесконечной пустоши. Слизь и тина, наконец-то, через двести лет! Вот повезло!

Крепче ухватив корень мандрагоры, Пирмин с изумлением уставился на узловатую фигурку.

– О чем ты, Полузуб? – спросил Звентибольд, явно догадываясь, каким будет ответ.

– Пойду с этим корешком к ткачихе, с этой самой мандрагорой, кс-с, кс-с, – проговорил давно умерший житель Звездчатки и судорожно сглотнул, отчего синий лоскут ткани выпал из дыры в его груди. Засохшая рана, коричневая и страшная, напоминала дупло в стволе умирающего дерева. Жалкий, дважды мертвый хранитель холмов словно оживал на глазах у квенделей, собираясь с силами, которых почти не осталось за бесконечные годы в потустороннем мире.

– Позволишь ли ты мне забрать мандрагору? – умоляюще спросил он Кремплинга, и его глаза вспыхнули на страшном, искалеченном лице. – Теперь корень не годится ни для кого из живых, просто отдай его мне! Помнишь, малыш, как он говорил: «Дай руку в залог»? – спросил Полузуб у Блоди, стоявшего рядом с отцом и с жалостью смотревшего на странное существо, которое теперь говорило словами и интонациями Элиаса. – «Око за око, обмен за обмен» и прочие ужасы, которые он, должно быть, нашептывал тебе, – уже своим голосом, не пытаясь подражать болотному призраку, сказал Полузуб. – Забудь об этом, сынок, ты свободен. Бедняга Элиас, экая неудача! А вот мне, Полузубу, у которого кости едва держатся вместе, а тело почти превратилось в пыль, эта мандрагора еще сгодится как плата за дорогу в царство вечности, если я хорошенько попрошу госпожу Холле пропустить меня, кс-с, кс-с.

– Папа, пожалуйста, отдай ему корень, – прошептал Блоди, неотрывно глядя на Полузуба.

– Да конечно, отдам, разве могу я отказать старому земляку? – пылко проговорил Пирмин. – Особенно такому.

Кремплинг вложил тощее корневище в такую же тощую клешню, которую уже давно с нетерпением протягивал к нему Полузуб. Костлявые пальцы с хрустом сомкнулись вокруг мандрагоры, и вдруг послышался странный звук, будто ветки сами собой завязались в узел.

Клянусь Эстигеном Трутовиком, да, тем самым, – потомки его друзей и соседей не могли сдержать слез. Они окружили знаменитого предка в извечной благодарности холмогорцев, и Траутман дружески лизнул ему руку на прощание. Кошки тоже вылезли из своих укрытий и теперь кружили вокруг шатких ног Полузуба, в которых чудом сохранилось достаточно сил, чтобы благополучно донести его до дома ткачихи, а быть может, и гораздо дальше.

Воины народа хульдов молча смотрели на маленький отряд квенделей, дивясь чувствительной натуре жителей холмов и желая сохранить эту картину в своих сердцах.

В убежище Полузуба друзья остались лишь для того, чтобы заново собрать походные мешки и уладить кое-какие дела перед выступлением в путь. Гундомар и Гландифер объяснили десяти подопечным, что ждет их до конца ночи. Они были полны решимости добраться до пещеры к рассвету, однако подниматься в горы по неровным заснеженным тропам, да еще и в темноте, – непросто, а значит, неопытным путникам потребуется не один час.

Первым делом воины-хульды потребовали, чтобы на серебряной печке снова вскипятили воду. Хозяин был готов помочь и оказать гостям последнюю услугу. Он схватил котелок Гортензии, выскочил за порог и вернулся с охапкой снега. Полузуб явно развеселился, шипел, гоготал, кричал сойкой и даже заявил, что хотя ночь и не лунная, но для прогулок подходит как нельзя лучше.

Как только вода закипела, Гундомар выступил вперед, достал из-под плаща искусно расшитый мешочек и высыпал его содержимое в котелок. Пыльный склеп мгновенно наполнился умопомрачительным ароматом луговых цветов, покачивающихся на легком ветерке, как будто в напитке хранилась вся тоска Безмолвного народа по забытому лету. От восхитительного аромата у квенделей едва не закружилась голова. Полузуб задумчиво принюхался.

Тем временем Гландифер опустил в дымящийся котелок изящно сработанный кубок из серебра хульдов.

– Выпейте по одному глотку, но не больше, – этого будет достаточно, чтобы согреться и уверенно держаться на ногах, – сказал он, передавая сверкающий кубок Гортензии, и, заметив ее колебания, добавил: – Бери же! Кубок прохладный, держать его приятно. Питье в нем теплое и полезное, поможет пережить эту ночь.

По его красивому лицу скользнула мимолетная улыбка. Гортензия приняла кубок и сделала глоток, хоть ей и показалось, что над ней пытались подшутить.

– Сейчас самое время спросить, как ты попал к этим хульдам, – обратился Эппелин к Энно, как только стоявший рядом с ними Карлман отпил зелья в свой черед.

Младший Шаттенбарт утер рот и вместе с другом-квенделинцем посмотрел на товарища, с которым они собирались отправиться в путь из Зеленого Лога.

– И еще я очень хотел бы знать, что случилось с тобой, после того как ты проявил невероятную смелость на деревенской площади и спас меня, забыв о себе. Я никогда этого не забуду, как и мой дед Бозо и другие на северном берегу Холодной реки, ведь я непременно расскажу им об этом при встрече, – добавил Эппелин.

– Куда ты попал, Энно? В чьи лапы тебя бросило, когда ты исчез перед горящей липой? Мы лишь увидели, как все растворяется в дыму и тумане, – сказал Карлман, содрогаясь от воспоминаний и передавая Эппелину кубок. – Кстати, вкус потрясающий.

– Много я вам не расскажу, потому что сам почти ничего не понимаю, – задумчиво ответил Энно. – Быть может, так даже лучше. Я бросился в бой и в один прыжок оказался в потустороннем мире, на жуткой площади, где, как и в Зеленом Логе, горел костер, а вокруг возвышались столбы, к которым были привязаны шесть квенделей, наших ровесников. На вершинах столбов, словно в насмешку, висели маски. Рядом маячили здоровенные живые мертвецы, наслаждаясь мучениями несчастных пленников. Один из мертвецов направился ко мне...

– Вот гоблинский мох! И что потом? – спросил Эппелин, забыв передать кубок Энно, когда тот внезапно замолчал.

– А потом – ничего, – ответил Энно, и взгляд его светло-голубых глаз пронзил друзей насквозь. – Все исчезло, как за мгновение до того исчезла площадь Зеленого Лога, но вместо огненного холода и обжигающего льда я попал в приятную пустоту и оказался далеко-далеко... А теперь дай мне кубок, – потребовал он.

Сделав глоток, Энно передал кубок Кремплингу.

– Очнулся я в пещере, куда мы сейчас идем, – снова заговорил он. – Там были Гундомар и Гландифер, а с ними Блоди, Горм и Нибелунг. Мне не хотелось задавать вопросы, а Безмолвным не хотелось говорить. Они собирались оставить нас троих в пещере, чтобы идти к вам, но Блоди так хотел поскорее увидеть отца, что его было просто не удержать. Вот я и пошел с ним, хотя мне и не хотелось. Горм отдал мне отцовский кинжал как доказательство того, что он жив и ждет нас всех там, в пещере. Клянусь черными мухоморами, неужели вы не поняли, что Город черепов – это то самое место, куда я попал из Зеленого Лога, сделав тот роковой шаг?

– Елки-поганки, опять эти странные совпадения, – с интересом сказал кто-то, явно прислушиваясь к разговору молодых квенделей.

Где-то рядом зашуршало – это Бульрих достал свой набросок карты, чтобы поскорее нанести на нее места, где они побывали после озер Душ. Сначала он подписал красным карандашом «Волчье ущелье» на просторах бесплодной пустоши, а потом добавил «Город черепов» на ее северном краю, над множеством небольших арок и вертикальных линий, изображающих курганы и столбы с масками. В центре Города черепов Бульрих начертил круг с пламенем, а оттуда переместился на север, где над единственной аркой появились слова: «Логово Полузуба».

– Хотя нет, пусть сам решает, как назвать свое убежище в потустороннем мире, ведь под этим именем он навсегда останется в анналах Холмогорья. Когда еще у обитателя царства мертвых будет возможность сообщить что-нибудь о своей загробной жизни? – пробормотал Бульрих. – Быть может, «Холм хранителя»? Или еще лучше: «Дом Эстигена Трутовика»? Что скажешь, Полузуб?

– Да, что скажешь... Полузуб? Где ты? – вмешался Биттерлинг, глядя на карту из-за плеча кузена. И когда ответа не последовало и не раздалось ни единого «кс-с, кс-с», все, кроме воинов-хульдов, принялись оглядываться.

– Его больше нет. Тот, кого вы называете Эстигеном Трутовиком, ушел навсегда, – сказал Гундомар, глядя в испуганные лица квенделей. – Пришла пора ему отправиться в путь, и он не пожелал долгих прощаний.

Гундомар мимолетно коснулся большим пальцем левой руки лба и переносицы, а потом наклонил голову в ту сторону, где, как он знал, был запад. Квендели узнали в этом жесте почтительное приветствие.

– Хранитель холмов, создание теней, ставшее светом, – произнес Гундомар мелодичным голосом, – я уверен, что ты придешь туда, куда стремился попасть на протяжении веков. Добрые пожелания квенделей и наши мысли да пребудут с тобой! Пусть прилетят они к тебе вместе с ветром, который овеет тебя, а однажды встретит и нас на пути к заходящему солнцу.

Старик Пфиффер погасил печь и разворошил угли. В могильный курган Полузуба вернулась тьма смерти, и лишь от хульдов исходило мягкое, как лунный свет, сияние. Когда друзья вышли наружу, они увидели на темном небе ослепительно сверкающие звезды. Над Волчьим ущельем блеснула северная звезда, указывая дорогу к стенам крепости Погибели.

Глава восемнадцатая

Через ущелье и по мосту

– Накануне Мрачной Ночи тебя затащат в белую башню на задворках крепости Погибели. Внутри нее – длинная-предлинная лестница, белая, как туман, белая, как кость, и бесчисленные ее ступени уходят глубоко под землю. Там, в темных катакомбах, ты откроешь нам путь к царству народа хульдов, – звучал у нее в ушах противный голосок. – Кожа Безмолвных – белая, как кошачий мех, белая, как речной камень, сияющая серебром. Глупости! Мне милее густая кровь, темная, как камни крепости Погибели.

– Уймись, жалкий мучитель! Не трать слов, я тебя не боюсь! – крикнула Гризельда.

Она говорила правду, хотя ей было неприятно сознавать, что бледный мальчишка маячит у нее за спиной, ведь она не знала, подстерегает ли он ее в темном углу или уже подошел так близко, что это его солоноватый запах бьет ей в нос. И все же она не обернулась, а так и осталась стоять перед узким окном, дрожа на ледяном сквозняке. Да, она дрожала, но не от страха. Гризельда чувствовала, что Элиаса злит ее поведение. И все же она предпочитала смотреть на мерцающие звезды в ночном морозном небе, а не вглядываться в водянистые глаза злого болотного духа, который сначала похитил Блоди, а потом и Фиделию Кремплинг. Она настойчиво расспрашивала Элиаса о том, где он прячет мать и сына, но тот в ответ лишь презрительно усмехался и повторял, что спасение слабаков-квенделей зависит только от нее – и матери с сыном, и остальных.

После того как пленницу представили Повелителю Тьмы и его злобной свите, Элиас отвел ее обратно в башню. В большом зале Гризельда почти все время провела скорчившись на полу перед черным троном, однако в душе она осталась непоколебимой, что мало кому удавалось. Мрачный властелин на время перестал вторгаться в ее мысли – возможно, даже его поразила стойкость нежной Зимней королевы. Хотя, скорее всего, он всего лишь дал ей время поразмыслить, пока ее свободный ум и открытое сердце не подскажут, что восхищение чужим народом не должно быть важнее благополучия собственного.

И все же Гризельда думала лишь о том, как не стать орудием Повелителя Тьмы, как отказаться участвовать в его чудовищных планах. Вернувшись в башню, она первым делом проверила, не пролезет ли ее исхудавшее тело в окно, но ничего не вышло. Святые трюфели, она даже была готова броситься в пропасть, но кто знает, что сделают с ней потом? Больше всего Гризельда боялась, что ОН поймет, о чем она лихорадочно думает и на что надеется. И что другие, добрые голоса зазвучат в ее измученной голове и придут на помощь в беде. Но что, если Дикий Охотник только и ждал этого, а она уже снова стала предательницей?

Гризельда то впадала в тяжелую задумчивость, то тщетно старалась вовсе ни о чем не думать, изнемогая от бесконечного ужаса. Временами она чуть ли не радовалась, что ей есть на кого отвлечься перед наступлением Мрачной Ночи. Элиас поселился под дверью ее темницы. С тех пор как ее снова заперли в башне, бледный мальчик стал ее охранником и мучителем, упиваясь тем, что она находится в его власти. Он приносил ей воду, от которой пахло землей, и склизкую комковатую жижу вместо еды. Это мог быть хлеб, но могло быть и мясо – больше Гризельда ничего предположить не осмелилась. Содрогаясь от отвращения, пленница отказывалась от еды, лишь заставляла себя сделать несколько глотков жидкости. Пить нужно хотя бы для того, чтобы сохранить жизнь.

«Зачем все это? – спрашивала себя Гризельда. – Боль рождает боль, ее не облегчить, так же и конца нельзя предотвратить, никому, кроме меня», – с горечью вспоминала она слова Повелителя Тьмы, и тогда даже мерцание звезд за окном казалось ей холодным и безразличным, а не утешительным.

Звезды тем временем гасли, а за спиной стало заметно светлее. Гризельда вдруг поняла, что Элиас подозрительно долго молчит. С тревожным предчувствием она обернулась и застыла на месте.

Бледный мальчишка раскачивался взад-вперед. Он крепко обхватил свое тело худыми руками и танцевал сам с собой. На его бесцветных волосах что-то криво сидело, сияя, будто волшебное солнечное зимнее утро. Гризельда громко вскрикнула.

– Воришка и обманщик, на твоей голове корона Винтер-Хелмлингов! – воскликнула она, дрожа от негодования. – Как ты смеешь венчать себя ею? Откуда она у тебя? Верни ее мне сейчас же!

– И не подумаю, потому что сейчас она моя, клянусь слизью, – промурлыкал Элиас с притворной нежностью.

Встряхнув головой, он заставил мелкие хрустальные капельки на разветвленных серебряных обручах звенеть и мерцать. По стенам мрачной каменной кладки будто пронесся рой серебряных искр, и жуткий ребенок разразился злобным хохотом.

– Еще немного терпения, не надо отчаиваться! Говорю тебе, дева хульдов, в День охоты ты наденешь корону, и, когда за тобой придут, ты будешь готова. Ты спустишься босиком вниз, в подземелья, что глубже любой могилы, и поведешь нас к великолепному сиянию Безмолвных. За тобой последуют тени, потянутся к свету, которого так долго были лишены. Но теперь все изменится.

Гризельда спрятала лицо в ладонях.

Покинув приют Полузуба, маленький отряд квенделей меньше чем за два часа добрался до входа в Волчье ущелье, хотя идти пришлось в гору, по незнакомой тропе, засыпанной снегом. В темноте путники с трудом различали огромные камни и поваленные деревья среди высоких сугробов. Порой казалось, что кто-то подкрадывается к ним. Оглядываясь, они видели алые отблески там, где остался Город черепов, откуда за ними могли послать погоню, и повсюду сверкали чужие злые глаза.

Однако стоило присмотреться, как светящиеся точки исчезали и появлялись с другой стороны. Воины-хульды не выказывали беспокойства. Постепенно их подопечные успокоились и сосредоточились на том, что ожидало их впереди.

На последнем отрезке пути к ущелью квенделям показалось, что они приближаются к огромным открытым воротам – жуткиим на вид. То, что лежало за ними, было окутано тьмой и туманом, а страшные отвесные стены слева и справа резко перекрывали долину черной стеной.

К изумлению квенделей, проводники повернули налево, собираясь пересечь ущелье не по дну, а по тропе вдоль обрыва. Вскоре маленький отряд уже поднимался по неровным ступеням лестницы в западной стене.

– Лучше уж так, даже если идти тяжело, – сказал Эппелин Карлману, бросив быстрый взгляд в пустоту. До могучих елей наверху оставалось не так уж много. – Это ущелье неслучайно называется Волчьим. Ветер воет внизу, как волки, или наоборот. Одного этого достаточно, чтобы я предпочел подняться повыше, где они нас не достанут.

– Ты забываешь, что эти волки могут прыгать по облакам, – ответил молодой Шаттенбарт. – От них нигде не скрыться.

Поначалу тропинка была довольно широкой. Но как только высокие деревья остались позади, уступ, по которому двигались путники, стал настолько узким, что квенделям пришлось выстроиться гуськом. Они шли, прижавшись к отвесной скале, стараясь не смотреть в зиявшую справа от них каменную пасть и не поддаваться порывистому ветру, который дул в лицо, разбиваясь о скальные выступы и завывая в невидимых трубах. Напротив, с восточной стены, в призрачную глубину с диким ревом низвергался водопад, и казалось, что по дну ущелья несется бурный поток. Поднимаясь в гору, путники не увидели ни одной реки, ни одного ручья, который тек бы на юг. Наверное, воды собирались под землей и впадали в реку Гром под крепостью Погибели.

Без проводников маленький отряд не рискнул бы отправиться в такое опасное путешествие в ночной тьме. Теперь же их вело мягкое сияние воинов-хульдов и холодный свет Северной звезды. Гундомар шел впереди, Гландифер замыкал цепь. Лица все закрыли масками – кроме Блоди, у которого маски не было. Шли как во сне, бесстрашные и слегка ошеломленные. Зелье хульдов придало квенделям сил и обострило все чувства, но притом настолько притупило чувство опасности, что под его воздействием они, вероятно, запросто прошли бы прямо через главные ворота крепости Погибели.

Бульрих шел следом за Биттерлингом. Мысли его едва ворочались в тупой сонливости, зато ноги не знали усталости. Надо идти, просто идти вперед.

Там, где по скале стекала вода, мерцали ледяные полосы, похожие на следы слез, и, когда Гундомар прошел мимо них, на шероховатой поверхности на мгновение вспыхнули яркие искрящиеся следы. Потом они снова исчезли – да их и не могло быть, потому что там не было ничего, кроме темной холодной стены. Остальные тоже это заметили. Из бездны, далеко внизу, доносились жуткие звуки: стенания и стоны, а порой и что-то вроде многоголосого шепота. И то явно был не ветер, ведь, когда квендели смотрели на клубы тумана, поднимающиеся из ущелья к восточной стене, в расщелинах и проемах они видели огоньки, похожие на освещенные окна.

– Кто там обитает? – спросила Гортензия. Ее голос был приглушен маской, но она сразу же услышала ответ Гландифера, шедшего последним.

– Чем ближе к Черной крепости, тем более населены северные горы, – пояснил он, чем не слишком успокоил путников. – Здесь повсюду обитают духи мертвых и потусторонние твари, и все они очнулись ото сна, ибо грядет Мрачная Ночь. Повелитель Тьмы призывает их.

– С лаем, воем собирает и больших и малых стаи... Я часто слышал от Элиаса песню Дикого Охотника, – сказал Блоди, который шел между отцом и Энно, и вдруг запел второй куплет чистым звонким голосом:

Невинный ребенок не должен произносить таких страшных слов. Кремплинг содрогнулся, услышав, какими ужасными воспоминаниями делится его сын. У Пирмина все не хватало духу сказать Блоди, что его мать тоже ушла в тень. Отец машинально положил руку на плечо сына. Мальчик схватил ее и крепко сжал, перестав петь.

– Сколько еще до этой таинственной пещеры? – спросил Пирмин. – Вы с Энно должны знать, ведь вы только что оттуда.

– Да, но я не знаю, папа. Я помню пещеру и как она выглядела, но совсем не помню, как мы в нее попали и как вышли. Так надо, чтобы защитить народ хульдов, и это очень хорошее средство – гораздо лучше, чем завязывать глаза. Ведь разве можно найти что-то снова, если не помнишь, где оно находится? – сказал Блоди, и в голосе его прозвучала мудрость, присущая скорее старику Пфифферу.

– Это правда, – согласился с ним Энно. – Хульды научились держать остальной мир на расстоянии. Нам пришлось глотнуть их особого зелья, которое забирает память у тех, кто не принадлежит к их народу, – отнимает воспоминания о том, что чужакам знать не дано. И, сдается мне, в зелье, что мы выпили этим вечером, тоже были не только укрепляющие травы. – Молодому квенделю явно нравилось рассуждать об этом.

– Клянусь всеми ночными светлячками, такая уловка вполне в духе Безмолвных, хоть они и спасли вас, – пробормотал Пирмин, встревоженно глядя вперед.

Гундомар, идущий первым, как раз подошел к скале, выступающей на узкую тропу. В темноте было не видно, продолжается ли тропа за камнем, но прямо перед препятствием виднелась окруженная мягким сиянием фигура воина из народа хульдов. Гундомар начал огибать выступающую скалу – как ему это удавалось, никто из квенделей объяснить бы не смог. Вот воин завис на самом краю выступа над обрывом. Ветер взметнул полы его плаща, будто крылья, но все же не утянул в пропасть Гундомара, которому, похоже, не нужна была твердая опора.

Казалось, квенделям ни за что не преодолеть это препятствие, но что-то заставляло их идти вперед. У них за спинами Гландифер запел что-то на неизвестном языке, а слева на черной каменной стене замелькали новые символы и сверкающие узоры. Прочь трепет, дерзай!

Словно вышедшие на крышу лунатики, путники ступили в вихрь мерцающего тумана, и мгновенно им стало так холодно, что перехватило дыхание. Руки и ноги свело, сердце колотилось так, будто хотело разорваться, но они ничего не могли сделать, чтобы освободиться от тяжести камня, давившего на них со всех сторон. И вот, когда сил терпеть не осталось, преграда с оглушительным звоном разлетелась на тысячу невидимых осколков, и квендели вышли на другую сторону, переводя дыхание.

Гнетущее ощущение смертельного заточения исчезло, но в стене, через которую они только что, несомненно, прошли, не было никаких признаков прохода или двери. Путники очутились в просторной пещере, где ярко горел костер. Первым делом друзья убедились, что все целы и невредимы и что никто из животных не пропал, и лишь потом в изумлении огляделись вокруг. Пещеру освещали не отблески пламени, а бесчисленные серебряные знаки и узоры, вырезанные на стенах и на потолке, который куполом возвышался над округлым залом. Казалось, они попали в сакральное святилище, где не требовалось никакого источника света, чтобы создать впечатление нежного утра. В пещере было тепло, и все же Карлман почувствовал, как по позвоночнику пробежала дрожь.

«В конце концов, свет тебе больше не понадобится», – он с волнением вспомнил слова Гризельды. Овальный зал в подвалах Фишбурга, должно быть, повторял эту пещеру, бывшую некогда местом поклонения. В стенах было несколько запертых дверей с богато украшенными створками – тайные ходы уходили вглубь земли и пронизывали черные горы. Здесь же стояли сундуки из лакированного дерева, в которых хранилось все необходимое стражам и разведчикам народа хульдов в дальних землях и пределах. И даже здесь, в потустороннем мире, пол пещеры был покрыт тонким слоем сосновой хвои.

Квендели стянули маски и в недоумении протерли глаза. В теплой, залитой серебряным блеском пещере их ждали Горм и Нибелунг. Молодой Винтер-Хелмлинг радостно вскрикнул и бросился к друзьям.

– Елки-поганки, мы прошли прямо сквозь скалу! – ошеломленно воскликнул Карлман, вместе с остальными заключив в объятия сияющего Горма.

– Да, мы тоже! – рассмеялся тот сквозь слезы. – Поэтому теперь вы в полной безопасности, по крайней мере до утра, когда придет время идти дальше!

Воины-хульды второй раз за вечер стали свидетелями бурного воссоединения. Квендели оживленно болтали друг с другом и с вновь обретенным спутником. К тому времени как они вошли в пещеру, сонливость, навеянная зельем, почти рассеялась.

– Гоблинский мох и дрожащие поганки, еще утром никто из нас не верил, что мы снова увидим тебя живым, мой дорогой мальчик! – растроганно говорил старик Пфиффер. – Ногу в стремя, и был таков! Увел этих кровожадных тварей, чтобы защитить своих спутников. Благодарение святым трюфелям за то, что сны иногда оказываются просто снами, и за то, что милосердное провидение вырвало тебя и пони из волчьих лап!

– Как все было? – спросил Карлман, чуть отстраняясь от Горма, чтобы посмотреть ему в лицо.

В дополнение к шрамам, полученным во время пожара в Баумельбурге, на лбу и щеках молодого Хелмлинга появились глубокие царапины. Только сейчас все заметили, что его правая рука безвольно болтается, а из-под рукава торчит бинт. На окровавленном боку пони виднелись красные следы от когтей, недавно смазанные заживляющим бальзамом.

– Еле-еле улизнули, – ответил Горм, заметив вопросительные взгляды. Он с вымученной улыбкой посмотрел на Одилия. – Мой кошмарный сон сбылся, дорогой Пфиффер, и теперь я знаю, чем он закончился. Нибелунг прыгнул, но нас поймали в воздухе. Удивительно, что нам вообще удалось увести стаю так далеко. Должно быть, призрачные волки подражали своим настоящим собратьям, которые подолгу преследуют добычу. Но тогда двое из стаи вцепились в нас, а остальные, должно быть, готовились к прыжку, как вдруг произошло еще одно нападение, на этот раз сверху.

– Скажи, кто это был? – потребовал Эппелин.

– Избавим Горма от необходимости отвечать, – вмешался Бульрих. – Если в тяжелые времена приходит помощь, пора бы запомнить, кого за нее благодарить.

Все молчали, пока Горм не кивнул, глядя и на друзей, и на воинов-хульдов.

– Да, ты все правильно понял, добрейший картограф Холмогорья, – сказал брат Гризельды, устремив взгляд в бесконечную даль. – Когда Нибелунг прыгнул, а волки бросились на нас, я почувствовал над головой сильный порыв ветра, а потом увидел одноглазого человека, полного неистовой, страшной ярости. Он навис над нами, будто черный столб бури. Его плащ раздувался и затмевал пустошь, и вдруг я увидел, как вспыхнуло лезвие огромного меча. Лицо воина было искажено гневом, а рядом порхали два вóрона, наши бывшие проводники, – их отчаянное карканье заглушало злобное рычание волков. Потом началась схватка. Взметнулись перья, полетели клоки шерсти. Хлынула кровь, мимо пролетела волчья лапа. Раненый волк взвыл от боли, а остальные отпустили меня. Вся стая набросилась на Храфну Штормовое Перо.

Я видел, как он пошатнулся, но не упал, однако я и сам тогда начал терять сознание. Казалось, я снова вижу сон, в котором скачу на Нибелунге и нас несет высоко над землей на крыльях бури. Очнулся я уже в этой пещере. Повелитель вóронов и его помощники исчезли, но мы с пони были живы, и на этом чудеса не закончились, потому что теперь за нами присматривали хульды. – Горм почтительно кивнул Гундомару и Гландиферу и покачал головой, словно до сих пор не верил в то, что с ним произошло. – Черен, словно ворон, – наконец произнес он дрогнувшим голосом.

– Не знаю, где я это услышал, но внезапно такие слова прозвучали в моей голове. Клянусь честью Винтер-Хелмлингов, я обязан жизнью тому, кого называют Храфна Штормовое Перо! – воскликнул Горм и печально добавил: – Теперь он сам ранен, а с ним и один из его вóронов, если вовсе не мертв. Я знаю это, хоть и не видел. Теперь и вы все знаете.

К концу его речи путники помрачнели, улыбки на их лицах растаяли.

– Мы нашли лошадь и всадника на пустоши, куда пришли, повинуясь крику вóрона, и то была не одноглазая птица, – произнес Гундомар в наступившей тишине и скорбно нахмурился. – С тех пор мы ничего не слышали ни о его хозяине, ни о его брате. В потустороннем мире вести находят нас медленно, потому что мы сторонимся беспокойных мертвецов. Всех, кроме одного.

– Кроме Полузуба, – пробормотал Звентибольд, – нашего Эстигена Трутовика.

Воины-хульды кивнули.

– Да, он был особенным, – сказал Гундомар, – и в смерти, и в прежней жизни. То, что он оказался здесь, не только проклятие, но и благословение, ведь так он в последний раз поддержал своих, и его предназначение исполнилось. Один шаг следует за другим, но впереди долгий путь. Могучие силы пришли в движение, и никто не знает, вернется ли старый порядок или наступит вечная зима. Однако, как я уже говорил, нас эти события не коснутся, ибо никто не сможет добраться до нашего царства, если мы сами того не пожелаем, пусть ради этого нам придется распрощаться с золотым светом солнца.

– Что ж, во всяком случае, вы унесете с собой в глубины лунный свет, – заметил старик Пфиффер. – Оглянитесь вокруг! Ничто не сияет ярче, чем серебро Безмолвных, и раз уж вы умеете проходить сквозь стены и камни, как сквозь воду, то наверняка способны не только прятаться.

– Быть может, ты и прав, – сказал Гландифер. – Но сейчас на свет выходят бывшие наши сородичи; те, что предпочитали вести тихую жизнь, оставаясь незамеченными и скрываясь вдали от великих народов; те, что редко шли навстречу опасности, тем более с мечом в руках.

– В Сумрачном лесу ты сказал, что мы вместе изгоним темные тени, – обратился Бульрих к Гундомару, и в голосе картографа послышался затаенный упрек.

– Они украли одну из наших девушек, которую глубоко чтят хульды, – добавил Карлман. – Она похожа на вас – иногда такое случается с потомками старых кланов, когда у них общие предки. Здесь стоит ее брат Горм, который, несомненно, рассказал вам о судьбе своей сестры Гризельды.

Услышав это имя, оба воина едва заметно вздрогнули, что не укрылось от глаз квенделей. О да, они, несомненно, были знакомы с младшей дочерью Винтер-Хелмлингов, однако Горм непритворно удивился. Его изумление быстро сменилось мрачной решимостью, и он обернулся к своим спасителям.

– Что вы знаете о моей сестре? – спросил он. – Ведь я спрашивал вас о ней, и вы мне ничего не сказали. Почему? – В голосе Горма звучала тревога, но молодой квендель заставил себя продолжить: – Она умерла? Во имя всех лесных грибов, скажите мне сейчас же!

Он подошел к хульдам так близко, что Гундомар предостерегающе поднял руку. Его жест был успокаивающим, но решительным. В мерцающей серебром пещере между квенделями и Безмолвными вдруг возникла невидимая стена – ощутимая и непреодолимая.

– У каждого народа своя история, – произнес Гундомар. – Наша научила нас величайшей сдержанности: мы мирные и внимательные, но предпочитаем не вмешиваться и отступать в случае опасности, как пугливые олени на опушке леса.

– Скорее, как пугливые кролики, которые разбегаются по норам, стоит показаться лисе! – воскликнула Гортензия.

– Молчи, – прервал ее Гландифер. – Ни слова больше! Ты так и не поняла, с кем имеешь дело. Дикий Охотник не просто лис, а такой же волк, как и его стая! Он ищет нас по многим причинам и не пожалеет любые средства, чтобы добиться цели, даже среброволосую девушку из Холмогорья, которая наивно бродила нашими тропами. Однако тайные пути народа хульдов предназначены только для своих. Судьбы чужаков Безмолвных не касаются.

Серые, будто камни, глаза на его бледном лице вспыхнули раскаленными угольями. Квендели отступили – они слишком мало знали о народе хульдов, чтобы понять их гнев и их горечь.

– И все же расскажите, что случилось с нашей Зимней королевой и можем ли мы найти ее по эту сторону тени, – раздался из глубины пещеры тихий голос.

Эмбла шагнула вперед. Она провела много времени в белом саду госпожи Холле, но в то же время осталась квендельской девушкой, а потому ее просьба стала мостиком над пропастью, которая разверзлась между квенделями и хульдами. Суровые морщины на лбу Гландифера разгладились, а Гундомар глубоко вздохнул. К изумлению путников, воины еще раз поклонились – сначала Эмбле, а потом остальным.

– Гризельду держат в подземелье самой высокой башни крепости Погибели, – сказал Гундомар. – Ее заточение продлится недолго, ибо вечером третьего дня после сегодняшней ночи вашу Зимнюю королеву отведут вниз по бесконечной лестнице Белой башни в беспросветные глубины земли. Ей предстоит пройти долгий путь – тысячи ступеней до самых корней черных гор. Взявшие ее в плен верят, что она сможет выследить нас, Безмолвных, и что мы поддадимся ее невинному очарованию и откроем ей дверь. Ей и мертвецам, которые последуют за ней по пятам, чтобы проникнуть в наше тайное царство и забрать у нас свет жизни. Тогда народ хульдов тоже окажется в вечной тьме, а самая юная и прекрасная из народа квенделей станет мерцающей приманкой, с помощью которой Дикий Охотник расставит свою ловушку.

– Но все будет совсем не так, как полагает Повелитель Тьмы, – мрачно добавил Гландифер. – Ибо хульды навсегда закроют все проходы в наше дивное царство, которые и без того под вечной охраной и защищены волшебными словами лучше, чем железными замками. После этого их уже никогда нельзя будет открыть. Это высокая цена, но мы готовы ее заплатить.

– Во имя всех грибниц древних лесов, скажите, что тогда будет с Гризельдой? – воскликнул Карлман. В его голосе прозвучал ужас, отразившийся на лицах остальных квенделей.

– Она навсегда исчезнет, – сказал Гундомар.

– А наш народ будет спасен, – заключил Гландифер.

– Если вы все знаете заранее, почему бы не запечатать эти кротовые туннели прямо сейчас? – предложил Горм. – Тогда моей бедной сестре не придется служить приманкой.

– Ее жертва совершенно бессмысленна, – добавил Карлман.

Воины-хульды бесстрастно смотрели прямо перед собой, а на лицах квенделей без труда читались неуверенность, возмущение, страх, а еще – гнев.

– Ради Эстигена Трутовика, да, друзья мои, ради него, остановитесь на мгновение и подумайте, по возможности с холодной головой, – воскликнул старик Пфиффер и постучал тростью по земле так, что хрустнули сосновые иголки. – Эти двое по приказу Храфны Штормовое Перо рисковали собой, разыскивая одиннадцать квенделей, нашли нас, а потом с радостью провели в свою тайную пещеру, – напомнил Одилий, сверкая вечно юными глазами, в которых светилась древняя мудрость. – Будьте справедливы и не забывайте, что Гундомар и Гландифер предложили нам помощь сами по себе, независимо от решений своего народа. Я уверен, что у них найдется и другой совет. Давайте же в последний раз сядем и решим, как нам выступить против врага.

– Именно так мы и поступим, – сказал Гундомар, и его лицо просветлело. – И пока мы говорим, вы будете наслаждаться нашим гостеприимством – в первый и последний раз. Клянусь всем серебром народа хульдов, говоря вашими странными словами, мне жаль, что вскоре нам придется навсегда распрощаться, вместо того чтобы возродить вековые узы. Но не будем об этом, все уже сказано. Устраивайтесь поудобнее у огня. Тепло и уют ценят и у вас, и у нас.

Это была еще одна странная перемена, но квендели с ней смирились, даже Горм и Карлман, которые думали только о Гризельде. Путники расположились у костра, Траутман и кошки сели рядом, а хульды достали из одного сундука кубки и тарелки из сверкающего серебра, а из другого – деревянные кувшины с тонкой резьбой.

Квенделям подали угощения, за которые люди и гномы отдали бы многое и еще бóльшим рискнули бы. Они ужинали, как короли и королевы, перед лицом надвигающейся гибели, пили и ели диковинные деликатесы, которые раздавали им Гундомар и Гландифер. Они попробовали прохладную родниковую воду, превосходившую по вкусу лучшее вино с солнечных виноградников Баумельбурга и сладкие настойки из Запрутья, смаковали белый хлеб и пряные, восхитительные на вкус коренья, облизывали губы от удивления и предавались старым блаженным мечтам – только слишком быстро забывали, какие редкие угощения подали им воины-хульды, которые сами почти ничего не ели. Наконец сказочная трапеза закончилась, и все вновь исчезло в сундуках. Можно поклясться всеми грибами мирных лесов, позже воспоминания об изысканном вкусе блюд еще придут в головы некоторым путникам. Впрочем, эти воспоминания мгновенно растают, едва квендели попытаются припомнить подробности.

– Даже сейчас я мысленно содрогаюсь, вспоминая черную крепость, – сказал Гундомар. – Мы с Гландифером проводим вас до моста через реку Гром, а дальше вам придется справляться самим.

Он затянулся своей трубкой и погрузился в недолгое молчание, которое никто из путников не решился нарушить. Тот факт, что древний народ разделял любовь квенделей к хорошей трубке, внушал доверие. Бульрих впервые проникся этим еще в Сумрачном лесу, а теперь его спутники чувствовали то же самое.

– Даже самые смелые наши разведчики давно не переходят на другой берег реки Гром, – продолжил Гундомар. – Мы, как гномы, способны проникать сквозь каменную твердь, но более изящным путем, и в этом мы похожи на призраков. Мы научились этому, переселившись под землю, но все-таки мы из крови и плоти, как и вы, и тоже пользуемся дверями и воротами, – добавил он с мимолетной улыбкой, заметив обеспокоенные лица слушателей. – Коридоры и лестницы, которые вели из Белой башни в царство хульдов, давным-давно засыпаны или разрушены – когда-то их строители были не в меру смелы, как ваш Эстиген Трутовик. Сейчас мы не будем вдаваться в подробности и, скорее всего, уже никогда не расскажем всех историй, ибо мы унесем их с собой в глубины. Вы больше не сможете полагаться на нас, когда будете спасать своих родичей. Помощь же, которую мы готовы вам предложить, невелика.

– Что нам нужно делать? – опередила всех Гортензия.

Четыре простых слова, уверенное и четкое «нам» и ясный, решительный взгляд не оставляли сомнений в том, что она уверена в поддержке и единстве спутников – и у нее были на то причины. Воины-хульды вновь почувствовали, как отважные жители страны холмов сплотились перед грядущими трудностями в надежде на успех, и это снова привело их в восхищение.

– Достигнете ли вы своей цели или потерпите неудачу, да спасет вас от этого милосердная луна, – вы совершите великие дела, – проговорил Гундомар, и на этот раз его низкий голос звучал уверенно и торжественно.

– Завтра вечером мы дойдем до конца горной тропы, если, конечно, не задержимся при подъеме, в чем никогда нельзя быть уверенным, – сказал Гландифер. – С севера Волчье ущелье ограничено непреодолимым препятствием – темной крепостной стеной. Она поднимается вертикально в небо, преодолеть ее в силах разве что птица. Однако сквозь стену есть проход – узкий туннель длиной, по вашим меркам, около ста шагов. Есть надежда, что он не охраняется, но мы должны быть готовы к худшему. За ним лежит глубокая долина реки Гром, а на другом берегу – черная цитадель...

– В небытии руины тают с зияющею пустотой, она проходит через мост, а там, с размаху, в мир иной, – перебил его Бульрих. Воины-хульды изумленно посмотрели на картографа.

– Нам рассказал об этом Фендель, – пояснил старик Пфиффер.

Вместе с Бульрихом они рассказали Гундомару и Гландиферу о видениях Фенделя, по очереди повторяя строки стихов, которые Эйхаз читал на ночном собрании в доме Бульриха.

– Кое-что из его слов уже сбылось, – сказал в заключение Одилий. – Мы шли за размахом вороньих крыльев, и без добрых наших проводников мы бы далеко не ушли в Стране теней. А вот Фендель, похоже, очень боялся «грозного исполина» – так он называл крепость Погибели. К сожалению, он видел только шестерых, кто входит под сень страшных башен.

– Паутина в мозгу и мухоморы! Нельзя безоговорочно верить этим видениям, – горячо возразил Горм. – Может быть, все не так, как кажется. Мой сон тоже закончился по-иному, верно?

– Сделаем так, – предложил Гландифер. – Мы проведем вас через крепостную стену Погибели, а дальше будем надеяться, что одиннадцать квенделей встанут с нами у входа на каменный мост.

– Однако, кроме засады, могут появиться и другие причины, по которым только шестеро из вас перешагнут порог цитадели, – добавил Гундомар.

– На что это вы намекаете? – спросила Гортензия.

– Мы оставим вас у моста, – повторил Гландифер. – Но окажем вам последнюю услугу, сопроводив на свет второй отряд, который в зимнее солнцестояние вышел из страны холмов, ибо они пересекли границу тени под землей.

На мгновение воцарилась тишина. Квендели не поверили своим ушам.

– Серые поганки, вы говорите о Моттифордах? – хрипло задал Биттерлинг вопрос, который был у всех на уме.

Воин кивнул.

– Их дом стоит высоко над рекой, которую вы называете Сверлянка, – продолжил Гундомар. – Их вождь несокрушим, и отряд следовал за ним преданно и храбро. Однако вскоре они сбились с пути в подземелье потустороннего мира и едва не встретили смерть и забвение в темных коридорах. Мы указали им верный путь наверх.

Квендели разом вскочили и разразились радостными криками, а Траутман залаял.

– Моттифорды! Святые трюфели, они живы! – наперебой кричали все.

Пирмин обнял Блоди и поцеловал его в лоб.

– Это и самом деле хорошее предзнаменование! Лучшего и быть не могло! – рассмеялся он, обращаясь сначала к сыну, а потом к воинам-хульдам. – Спасибо, что не бросили их! Где же мы встретим Моттифордов?

– А мои родичи из Квенделина? – раздался неуверенный и печальный голос Эппелина. – Есть ли у вас хорошие новости и для меня?

– Нет, – скорбно ответил Гландифер. – У нас нет известий о тех, кто в день зимнего солнцестояния спозаранку отправился к призрачным высотам, которые еще осенью высились перед бледными горами.

Веснушки Эппелина проступили отчетливее – он сильно побледнел, стараясь сохранить самообладание.

– Нет известий... – беззвучно повторил он.

– Не тревожься, это вовсе не означает, что несокрушимые Райцкеры пропали, – услышал он рядом с собой чей-то голос, а потом и второй: – Они обязательно появятся, позже, но вовремя. Как и положено квенделинцам.

Эппелин поднял голову и посмотрел на Карлмана и Горма.

– Спасибо, друзья, – пробормотал он, – что напомнили мне об этом в минуту слабости. Ведь как только все наконец-то становится хорошо, тут же что-то плохое омрачает прежнюю радость. Весточка о Моттифордах – уже чудо. Когда же мы увидим их снова?

– Вот спустишься с нами на глубину и увидишь, – ответил Гландифер, слушавший разговор трех молодых квенделей. – Мы перейдем реку по туннелю под землей вместе с отрядом из Краппа и выведем их к подножию крепости. Однако мы расстанемся прежде, чем вы выйдете из-под земли в месте, что зовется в потустороннем мире Полем мертвых.

– Поле мертвых! – воскликнул Бульрих. – Госпожа Холле рассказала нам о нем и о том, что нас там ждет.

– Мы тоже это знаем, – сказал Гундомар. – И чем больше ваших будет там, чтобы отбить пленных родичей у Дикой Охоты, тем лучше.

– Отбить! – повторила Гортензия. – Голыми руками, как сказали бы в давние времена. Но это невозможно, ибо те, кто разделен железом, на своих мерзких призрачных лошадях вряд ли окажутся медленнее и слабее, чем другие твари из своры Дикой Охоты.

– Единственный способ вернуть ваших друзей – использовать древнее освобождающее заклинание, – очень серьезно ответил Гундомар. – И вам остается лишь твердо верить, что оно сработает, а добираться до другого берега реки Гром и Поля мертвых в одиночку очень опасно. Вам нужно как следует поразмыслить, как это осуществить. Мы предлагаем провести вас тайными путями вместе с Моттифордами.

– А если судьба будет к вам благосклонна, то и со всадниками из Квенделина, когда они прибудут, – добавил Гландифер. – Переход, по которому они отправились через границу тени, приведет их на северный берег.

– Понятно, – кивнул Бульрих и затянулся трубкой. Когда он выдохнул, голубое облачко дыма над его головой устремилось к мерцающим узорам на потолке. – Нам предстоит принять непростое решение, – кашлянув, сказал он. – Мне кажется, что нам не следует забывать о словах Фенделя, о которых напомнил нам мудрый Одилий: мост перейдут не один и не одиннадцать, а шестеро.

– Ты в своем уме, сосед? – позабыв о вежливости, поинтересовалась Гортензия. – Хочешь сказать, что мы должны расстаться добровольно?

– Все равно придется, – ответил вместо Бульриха его племянник Карлман, – потому что мы с Гормом сами попытаемся освободить Гризельду из плена. Мы можем взять с собой еще кого-то, но нас не должно быть слишком много. Нам придется действовать скрытно – в открытом бою мы не выстоим.

– Бархатные млечники! Да ты еще больший безумец, чем твой дядя! – возмутилась Гортензия.

– Ничего подобного, и я пойду с ними, – заговорил Эппелин и смело обратился к Безмолвным: – Можете ли вы помочь нам советом? Расскажите, как незаметно пробраться сквозь толстые стены цитадели или как проникнуть в крепость, полную врагов, и добраться до склепа, где держат в плену нашу Зимнюю королеву.

Внук Бозо Райцкера встал рядом с друзьями. Все трое, вчерашние квенделята, были полны решимости. К ним подошел и Энно.

– Вот, Горм, кинжал твоего отца, забери его, – сказал он, передавая Винтер-Хелмлингу дар Левина. – Я бы пошел с тобой, но мое место рядом с Кремплингами, а они пойдут с Моттифордами.

– А я пойду с моим бедным отцом, – мягко, но твердо объявила Эмбла.

– Ох, горькие поганки! Не успели мы чудом восстановить силы и даже отыскать Блоди, Энно и Горма, уже не говоря о Биттерлинге, как наш отряд распадается, даже не сделав первый шаг! – жалобно воскликнула Гортензия. – Одилий, господин Гундомар, господин Гландифер, не допустите этого, иначе наш поход кончится плохо!

– И все же так будет, – сказал старик Пфиффер, и в его голосе все услышали печаль, словно он говорил о неизбежном. – Нам предстоит пройти непроторенными тропами в неизвестность, и мы не можем ждать, что все останется по-прежнему, но обязаны идти вперед. Каждый из нас должен выбрать то, что подсказывают ему разум и чувства. Идти нам предстоит с надеждой, вернее даже с глубокой уверенностью, что в нужный момент мы все снова встретимся, самое позднее – на Поле мертвых.

Гортензия не ответила. Едва сдерживая заблестевшие на глазах слезы, она склонила голову и больше не возражала против безрассудного плана трех молодых квенделей. Путники погрузились в молчание, обдумывая вставший перед ними выбор, а воины-хульды с грустью и огромным уважением смотрели на маленький отряд.

– Через четыре часа рассветет, – наконец сказал Гундомар. – Отдохните и по возможности поспите. До моста пойдем все вместе, а по дороге мы расскажем, что еще вам нужно знать и сделать.

Квендели последовали его совету. Не начиная новых бесед, они печально свернулись калачиками на овчинах и натянули на головы одеяла.

Когда путников разбудили, им показалось, что проспали они всего ничего. Все вокруг казалось неизменным. Если за стенами пещеры и наступил новый день, то Гундомар и Гландифер знали об этом куда больше, чем квендели.

Друзья быстро собрали походные мешки. Никто и не думал нагружать ими пони, ибо не один Горм с тревогой раздумывал, как бедное животное выдержит целый день подъема в крутую гору. Гундомар приготовил еще один котелок с зельем, которое давало забытье и силу. Предчувствуя трудный путь, все охотно выпили, и на этот раз эликсир подействовал еще быстрее. Квендели почувствовали, что готовы отправиться в путь и стойко встретить предстоящую разлуку. Они в последний раз окинули безмятежным взглядом сказочно прекрасную пещеру Безмолвных.

«Наверное, мы больше никогда не увидим тайное убежище подземного народа, – равнодушно подумали путники. – Елки-поганки, так тому и быть».

Однако, узнав, что снова проходить сквозь камень не придется, они вздохнули с облегчением. Гундомар пробормотал несколько слов возле одной из дверей, и она бесшумно распахнулась. За ней оказался темный коридор. В свете костра квендели увидели, что проход довольно широк, по крайней мере в начале, а пол ровный, так что удобно шагать будет не только им, но и пони. Нибелунг, не сопротивляясь, пошел за Гормом, а за ними последовали Шаттенбарты, молодой и старый, Эппелин и Гундомар. Гландифер вылил оставшееся содержимое котелка в костер, который тут же с шипением потух. Когда пламя угасло, серебряный блеск узоров и витиеватых надписей стал еще ярче. Путникам казалось, что они уходят с поляны в утреннем сиянии, и, даже зная, что от неба их отделяет огромная скала, они словно видели зарю нового дня.

– Куда ведет этот туннель и как долго нам по нему идти? – спросил Биттерлинг Гландифера, который дожидался, пока все войдут в туннель. – Я понимаю, что путешествовать по каменным коридорам безопаснее, чем бродить по пустоши, но приятнее от этого дорога не становится.

– Не тревожьтесь, – ответил воин. – По этому проходу нам идти не более часа – он лишь на короткое время оказывается на том же уровне, что и путь снаружи. После этого он уходит в глубину, а там резко поворачивает на запад. На той развилке мы его и покинем, выйдем там, где узкий проход в восточной стене будет достаточно широк для пони.

– Что ж, хорошо, если так, – пробормотал Звентибольд без всякой уверенности, поскольку час в Стране теней мог тянуться бесконечно.

Гландифер пропустил вперед Биттерлинга, а потом и остальных. Последним порог переступил старик Пфиффер, который еще раз оглядел на прощанье мерцающий купол пещеры.

– Вы когда-нибудь еще придете в это необыкновенное место? – спросил Одилий. – Жаль, наверное, покидать его навсегда.

Казалось, он был расстроен куда больше, чем его спутники.

– Наши друзья обо всем позаботятся, – ответил воин хульдов. – У нас устроено множество таких скрытых застав. На эту мы с Гундомаром вряд ли еще когда-нибудь вернемся.

Похоже, ему не хотелось говорить об этом, и старик Пфиффер пошел дальше. За его спиной дверь закрылась на невидимый замок, и проводник молча последовал за ним. Серебряная пещера осталась позади, навсегда отпечатавшись в памяти квенделей.

Вырубленный в скале коридор не менялся. Под действием выпитого зелья квендели шли молча, прислушиваясь к глухому эху собственных шагов в потустороннем мире. Туннель чуть свернул вправо, земля иногда немного проседала, потом снова начинался подъем, но очень пологий, так что Нибелунг шагал без труда.

Но вот Гундомар скомандовал маленькому отряду остановиться, и Гландифер поспешил к своему соратнику. Они заговорили друг с другом на странном, мелодичном языке – квендели не поняли ни слова, но все же догадались, что проводников что-то встревожило.

– Что случилось? – спросил Бульрих, стоявший рядом. – Что-то идет не по плану?

– Время, дорогой картограф, идет очень странно, – сказал Гундомар. – Или расстояния играют с нами злую шутку. То, что происходит сейчас в крепости Погибели, влияет на нас здесь, и мы мало что можем этому противопоставить.

Его лицо сияло, как благородная маска. Гландифер же отвернулся и устремил взгляд вперед.

– Мне это не нравится, – наконец прозвучал его голос. – Мы уже должны были добраться до выхода. Там, в ущелье и по ту сторону стены, кто-то пытается помешать нам выбраться.

Биттерлинг постарался держать себя в руках и глубоко вдохнул. Потом он заметил, что рядом с ним старик Пфиффер осторожно опускает что-то на землю. Маленькая тень отделилась от Одилия и слилась с непроглядной темнотой туннеля, уходящего в неизвестность. Вторая тень бесшумно последовала за первой, рядом заскулил Траутман.

– Доверимся коту и кошке, – объявил старик Пфиффер. – Порой они в силах развеять темные чары своими бархатными лапками и отыскать выход.

Гландифер задумчиво посмотрел на старого квенделя.

– Они не умеют проходить сквозь камень, но видят в темноте, как и мы, – сказал он. – Мы это знаем, поскольку встречали Храфну Штормовое Перо с черным голубоглазым котом. Давайте пошлем за ними слова силы.

Чуть помедлив, он поднес ко рту руку и что-то прокричал, отчего квендели мгновенно оцепенели. Путникам показалось, что кто-то схватил их и тянет вниз, в глубину. Пони протестующе взревел. Все закончилось так же неожиданно, как и началось, и Гландифер поднял руку.

– Дуба крепкая душа сбережет надолго, – проговорил он, и теперь уже все его поняли. – Посмотрим, отпустит ли нас гора.

Маленький отряд снова двинулся в путь, и вскоре им в лица ударил порыв холодного северного ветра, со свистом пронесшегося по темному коридору. На каменных стенах туннеля вдруг появились яркие полосы дневного света. Под ногами оказался занесенный снаружи снег. Вскоре путники увидели, что Арва с Райцкером сидят в небольшой пещере в скале, а за ними, снаружи, валит снег.

– Одна неудача за другой, – мрачно сказал Гундомар. – Что ж, во всяком случае, мы на свободе, а снег на время скроет нас от врагов. Пока я не чувствую за нами слежки, но все может измениться. Держитесь вместе, не отходите от стены, не смотрите в бездну и не надевайте масок, но смотрите в оба. Ты, Горм, завяжи глаза пони, чтобы он не пугался понапрасну.

Все сделали, как было велено. Квендели встали цепочкой между воинами хульдов и приготовились выступить в путь. Старик Пфиффер поднял Райцкера и вернул его за пазуху. Карлман освободил место для Арвы в походном мешке. Глаза Нибелунга закрыли шарфом Гризельды.

Едва они вышли из пещеры, метель набросилась на них, как ревущий зверь. Горм с трудом вел за собой пони, успокаивая его. Когда и это не помогло, Гундомар обернулся и положил руку на лоб испуганного животного – по шерсти Нибелунга пробежала дрожь, но потом он замер и послушно зашагал за хозяином. Горм пошел следом за первым воином, а Траутман без особых просьб или внушений держался рядом с Кремплингами.

Волчье ущелье с самого начала внушало путникам страх, но теперь предстало перед ними настоящим скопищем призраков, мятущихся, воющих и свистящих. В ранних утренних сумерках восточный склон казался лишь темной тенью. Впереди вырисовывались могучие и внушающие ужас очертания крепостной стены Погибели, черной, словно превратившаяся в камень ночь, – на бесконечный ледяной обрыв не падал ни один солнечный луч. Воины-хульды отчасти обрадовались надвигающейся снежной буре – белая пелена скрывала от путников жуткую цель их путешествия, и квендели просто не видели, что их ждет.

Тропа постепенно расширилась, пожелай они того, путники могли бы выстроиться парами, однако следовали совету Гундомара держаться как можно дальше от пропасти. Над ними все чаще обрывались снежные карнизы, обрушивая с собой камни и куски льда. Снег с грохотом скатывался в ущелье, и квендели лишь теснее прижимались к холодной скале.

К тому времени когда Гундомар снова остановился, утро уже миновало, а может, прошло всего два утомительных, отнимающих силы часа. Воин выбрал место, где тропинка уходила так далеко в западный склон, что наполовину скрывалась под каменным сводом – скрывшись от снега, квендели прижались в этом уголке друг к другу.

– Прошу вас, Одилий, достаньте печь и дайте ее мне, – попросил Гландифер.

Одилий не мешкая выполнил просьбу, и вот уже в печке разгорелся огонь и закипело укрепляющее зелье. Гундомар наполнил кубок и передал его путникам, а с ним и зеленоватый паштет из измельченных кореньев, густой и сладкий, напоминающий мед с особым пряным вкусом. Каждому путнику досталось по небольшой порции толщиной в палец, не забыли и четвероногих спутников. Необычная пища оказалась сытнее, чем самый роскошный обед, однако в сон после нее не клонило. Протянув руки к мерцающей печке, путники ненадолго согрелись, позабыв о бушующей совсем рядом яростной метели. Вскоре они двинулись дальше.

День миновал незаметно, но чем ближе подступали они к крепостной стене, тем темнее становилось вокруг. Снова замерцали жуткие огни, в ущелье завывал не только ветер, но и неизвестные обитатели.

Горм прилагал все силы, чтобы успокоить пони. Он подтолкнул Нибелунга поближе к скале и крепко держал друга за гриву. Хотя Нибелунг ничего не видел, но давно почувствовал: опасность неминуема, и таится она на дне ущелья, в клубящемся мареве тумана. Траутман уже давно весь ощетинился и то и дело порыкивал. Вдруг пес остановился, встал на задние лапы и испустил протяжный вой, словно хотел опередить врага, бросив ему вызов. От этого воя у всех путников кровь застыла в жилах.

– Тише, Траутман, молчи! – охнув, приказал Кремплинг, и пес умолк. Блоди обхватил четвероногого друга за шею и уткнулся в шерсть на загривке, будто пытаясь защититься от чьих-то острых зубов.

– Если я кого не вижу, не увидит он меня, замри и веки опусти – никто не сможет нас найти, – прошептал мальчик.

В ответ на вой Траутмана раздались вопли и дикий рев из множества пастей. Казалось, страшные преследователи подобрались уже совсем близко.

– Приготовьте оружие, ибо пробудились те, кто дал имя этому ущелью! – услышали путники призыв Гландифера.

Сердца путников сжались от страха. Ужас перед толпой живых мертвецов оказался сильнее, чем зелье воинов-хульдов, и квендели прибавили шагу, доставая на ходу мечи и кинжалы. Гортензия направила свой арбалет вправо, в пропасть, а Эппелин покрепче перехватил вилы.

– Мы не сможем противостоять им здесь! – Звентибольд попытался докричаться до Гундомара, стоявшего во главе отряда, но голос его сорвался, и он повернулся туда, где за спинами его спутников виднелся более яркий силуэт Гландифера. – Они сорвут нас с этой тропы, как спелый плод с дерева, – снова закричал он, – если мы не упадем первыми или не прыгнем в ущелье по своей воле. Но и тогда они нас схватят!

Быть может, он был прав, но куда им бежать? Квендели попытались усмирить нарастающую панику. Они с ужасом осознали, что в темноте, стоя спиной к скале перед туманной бездной, они не смогут вовремя распознать нападение врага, не говоря уже о том, чтобы принять бой на этой узкой тропе. Елки-поганки, почему же воины-хульды не помогут им спастись? Разве они не могут еще раз открыть какой-нибудь тайный проход в стене ущелья или провести их сквозь камень?

В ответ на свой отчаянный вопль Биттерлинг получил гневную отповедь.

– Во имя Эстигена Трутовика, мы не струсим и одолеем призрачных зверей, даже если это будет последнее, что мы сделаем, Звентибольд! – отчитала его Гортензия. – Отомстим за Тильду, за тебя, за нас и за все Холмогорье. Уходи, зло, прочь!

Ветер сорвал с ее губ последние слова и унес на юг, туда, где из ущелья с эхом поднималась темная волна неудержимой жадности и злобы, слившихся в единую волю в поисках чего-то, пока не найденного. На темной стене напротив квенделей вспыхнул луч света, и по головокружительному обрыву побежало серебристое сияние. Путники уже видели нечто подобное раньше, но и теперь у них перехватило дыхание, а Гундомар прошел мимо них к Гландиферу. Воины-хульды заговорили между собой, Гландифер при этом время от времени настойчиво качал головой, раз за разом, как будто товарищ предлагал ему совершить невозможное. Квендели не слышали ни слова, да и все равно не поняли бы их языка. Они лишь увидели, что Гландифер скорбно замолчал, словно сдался и ему больше нечего сказать. «Святые трюфели, что же нас теперь ждет?» – в страхе и отчаянии размышляли квендели.

Но вот Гундомар выпрямился. Теперь он стоял на тропе, словно на вершине башни. Его плащ и длинные волосы развевались, будто знамена. Его доспехи сверкали, как и длинный меч на боку. В руке воина блеснуло что-то яркое, точно собранный в пригоршню звездный свет. Гундомар широко замахнулся и метнул молнию в темное ущелье. Что-то взвилось по широкой дуге, оставив за собой серебристый хвост. Глубоко внизу квендели различили тени волков и других тварей, ни одну из которых молнией не задело. Все они с громким воем бросились за сверкающей точкой света, но та не упала на землю, а повела дикую орду обратно к тому месту, где утром маленький отряд вышел из пещеры.

Там, где они сейчас стояли, стало так же темно, как если бы кто-то потушил единственную свечу, однако ощущение страшной угрозы на мгновение исчезло. Свет на тропе исходил лишь от воинов, чье слабое сияние ничуть не потускнело. Вокруг медленно опускающейся руки Гундомара, словно угасающее воспоминание, сияла последняя магическая искорка. Воины-хульды в глубоком сожалении молча склонили головы.

– Что они сделали, чтобы спасти нас? – спросил Бульрих, хотя у него и возникло некоторое подозрение.

– Бросили туманный камень в Волчье ущелье, – ответил старик Пфиффер. – Они пожертвовали камнем, чтобы преследователи оставили нас в покое и мы могли двигаться дальше.

И снова тень пронеслась мимо них вдоль дальнего края тропинки.

– Вперед, скорее! – призвал их низкий голос Гундомара. – Поиски блестящей приманки займут их на некоторое время, но не навсегда, так как камень они не найдут. Он потерян для них, но и для нас тоже. И все же его нельзя оставлять в потустороннем мире. Какое горе...

Квендели промолчали, даже не осмелившись искренне поблагодарить проводников, и маленький отряд продолжил путь, не опасаясь нападения, но и не в лучшем настроении.

Когда до цели оставалось совсем немного, ущелье сузилось, и пространство по обе стороны тропы стало вдруг и мертвым и живым одновременно. Порой путникам казалось, что они видят застывшие в скале лица – они бледно светились, выступая из камня, словно сотни запертых внутри масок с пустыми глазами. Каменные лица или застыли в неподвижности, или исказились мучительными гримасами, разинув рты в беззвучных криках. Однако вскоре маски исчезли. Квендели едва сдерживали стоны при виде столь страшного зрелища. Идти вдоль стены было трудно, отступить от нее – невозможно. Пони снова начал задыхаться, будто его душили. В конце концов Нибелунг наотрез отказался шагать дальше, и ни Горму, ни хульдам не удалось его переубедить.

– Ну что ж, – сказал Гундомар. – Вряд ли мы найдем лучшее место для привала перед решающим переходом – до ворот осталось немного.

– Вы предлагаете остановиться здесь? – недоуменно спросила Гортензия.

– Да, здесь неподалеку над тропой нависает скала, под такой крышей вам хватит места прилечь и отдохнуть – а мы постоим на страже, – ответил Гландифер. – Через четыре часа мы разбудим вас, чтобы завершить нашу прогулку по Волчьему ущелью. Ведь даже в этих призрачных местах самый темный час – перед рассветом, а значит, в этот самый час мы и попытаемся пройти сквозь ворота.

Разводить огонь в печи так близко от крепости Погибели было опасно. Квендели отступили под каменный свод, где было темно и холодно. Они расстелили овчины и молча улеглись.

– Не разглядывайте лица в камне, – посоветовал им Гундомар. – Они не смогут причинить вам вреда, если вы не будете смотреть им в глаза.

– С закрытыми глазами легко представить, что мы и сами лежим в холодной могиле, – шепнул Эппелин Карлману и Горму, который намотал поводья Нибелунга на здоровую руку и свернулся калачиком рядом с пони.

Бросив усталый взгляд на воинов, стоявших на краю пропасти, усталые до изнеможения квендели провалились в сон, больше похожий на глубокий обморок.

Казалось, прошло не больше часа, когда их разбудил Гундомар, или, быть может, и того меньше, ведь Гландифер по-прежнему стоял на том же месте, в непроглядной тьме. Квенделям даже показалось, что храбрые воины снова пронесли их сквозь камень, чтобы спрятать внутри скалы. Поеживаясь от холода, путники стали подниматься.

– Вы спали гораздо дольше, чем кажется, – сказал Гундомар, словно угадав их мысли, и предложил путникам подкрепиться остатками прихваченной из пещеры еды. Скормив пони последние крошки, квендели собрались в путь. Теперь тьма казалась им уже не такой густой. Все собрались с силами, зная, куда им предстоит дойти, и даже Нибелунг послушно последовал за хозяином.

Поспеши, давай! И они шли навстречу рассвету, который пока еще был им невидим, отчасти потому, что противоположные стены ущелья смыкались перед ними. И там, теряясь во мраке, высилась крепость Погибели. И пусть путники не могли толком разглядеть ее, они чувствовали, как велика и холодна эта твердыня. Неожиданно маленький отряд оказался перед массивной скалой, к которой под прямым углом подходила западная крепостная стена.

– Если мы пойдем дальше, то, хочется надеяться, доберемся до ворот незамеченными, – сказал Гундомар. Он велел путникам остановиться и показал, где повернуть направо, туда, где в стене был пробит узкий лаз. – Волчье ущелье – страшное место. По доброй воле сюда никто не пойдет, особенно если в груди еще бьется сердце. Нежить вряд ли ждет нас с этой стороны – уж слишком опасен этот путь. И все же стражу они выставят, и скоро мы с ней встретимся. Будьте бдительны и готовы ко всему. Наденьте маски, держитесь ближе друг к другу и следуйте за мной, как прежде. Проход сквозь стену короткий, и я хочу вас предупредить: крепость поистине ошеломляет. А теперь тихо, ни слова больше, – без колебаний и дрожи смотрите вперед!

Никто и не думал колебаться и отступать, всем хотелось как можно скорее оказаться у легендарных ворот. Идти было недалеко, однако каждый шаг давался непросто: кроме мертвых лиц в стенах, квендели видели на камнях черепа и кости людей и других народов, а еще волков, лошадей и неизвестных созданий. «С кровоточащими камнями, усыпан белыми костями...» – вспомнились им слова Фенделя. Путники даже не пытались представить, как и почему эти останки оказались здесь. Возможно, погибшие встретили смерть не так уж давно: казалось, что кое-где между камнями и из трещин на них просачиваются темные, будто кровь, ручейки.

Тропа была узкая, однако каждый старался не касаться ужасной скалы и смотреть лишь на спину идущего впереди или на его ноги. Справа, в тумане, окутавшем белой пеленой пропасть, ничего не было видно, однако от этого лишь сильнее казалось, что в глубине таится нечто такое, что непременно явит себя прежде, чем они покинут ущелье. И все же ничто не прерывало гнетущей тишины, пока из прохода в страшной стене внезапно не раздался зловещий вой.

– Ворота близко! – крикнул Гундомар через плечо. – Это всего лишь ветер. За мной!

Не раздумывая ни мгновения, воин нырнул во тьму узкого лаза, и исходившее от него серебристое сияние стало не более чем бледным отблеском, словно от старого тусклого фонаря. Квендели один за другим последовали за храбрым проводником в глубь крепостной стены, с облегчением думая, что наконец-то выбрались из Волчьего ущелья. Последним шел Гландифер. Ветер выл на все голоса, набрасываясь сбоку и не давая ступить ни шагу. Казалось, он налетал отовсюду и из ниоткуда, словно скала была продырявлена изнутри, точно сыр. Коридор, в котором они находились, вел мимо других туннелей. Путники их не видели, скорее угадывали и ощущали ледяной ветер, который проносился над ними, поднимаясь из самых глубин. В сумраке чернели сгустки непроглядной тьмы, мерцали не то вражеские глаза, не то обнаженные клинки.

Квендели направили оружие в темную пустоту. Они смутно различали силуэты друг друга только благодаря призрачному свету, исходившему от проводников. Каждый шаг отдавался громким эхом, особенно стук копыт Нибелунга. Вряд ли эти звуки остались незамеченными – эхо пело бесконечно, и могло показаться, что здесь проходит целый отряд. Но кто знает, не собирались ли наброситься на путников притаившиеся в темноте враги?

Вместо того чтобы поторопиться, они замедлили шаг. Воины-хульды тоже что-то почувствовали, потому что вдруг остановились, хотя впереди не было и намека на тусклый свет, который указывал бы на долгожданный выход.

– Хоть сейчас мы и застряли в полной тьме, надо признать, ущелье миновали без потерь, – прошептал Биттерлинг. Он стоял между Бульрихом и Эмблой, и у него возникло непреодолимое желание что-то сказать, отгоняя подступающий страх. – Честно говоря, этот переход не такой уж короткий, как обещали. Зато никто за нами не гонится.

На этом поток слов Звентибольда иссяк. Бульрих ничего не ответил, но настороженно прислушался к окружающим звукам.

«Пока, может, и не гонится, но кто его знает», – подумал он, борясь с дурным предчувствием.

Теперь, когда их шаги затихли, по пустым туннелям гулял только ветер, никого не встречая во тьме. И все же картографу на мгновение показалось, что они не одни здесь. Кузены видели перед собой бледный треугольник костяной маски, закрывавшей лицо Эмблы. Белая кость сверкала ярче, чем маски остальных квенделей.

– К нам что-то приближается слева, – тихо произнесла девушка, подтверждая подозрения Бульриха.

Маленький отряд застыл на месте, а в следующий миг все услышали шаги: быстрые, тяжелые, глухие. Казалось, что от страха трясутся не только перепуганные путники, но и земля со стенами. Кто бы ни шел в их сторону, он был высоким и тяжелым, да еще и тащил что-то за собой, быть может, на цепи, потому что кроме шагов слышался скрежет и лязг металла.

Карлман замер, как и те его спутники, кто был рядом с ним и Бульрихом в Волчью ночь. Когда-то им описали эти звуки так ярко и живо, что теперь они безошибочно узнали походку убийцы, чья жертва долго и мучительно умирала от нанесенной им смертельной раны. Но что, если они неправы? В потустороннем мире обитает множество чудовищ.

В головах квенделей проносились тревожные мысли, но раздумывать времени не было.

– Бегите, если вам дорога жизнь! – крикнул Гундомар, разорвав тишину. – Бегите на свет наших мечей и не оглядывайтесь! Отпустите животных, они и в темноте найдут выход!

Раздался неописуемый грохот, усиленный эхом. Ржание Нибелунга прозвучало как фанфары, ему вторил яростный лай Траутмана, а Райцкер и Арва то и дело пронзительно взвизгивали, будто сцепившись в драке. Квендели тоже закричали во всю мощь своих легких. Страх сменился яростью, и они бросились вперед, ведомые Гундомаром и подгоняемые Гландифером. Длинные лезвия их мечей прорезали темноту серым светом, словно серебро превратилось в железо.

Однако весь этот шум не мог заглушить страшных шагов преследователя. Напротив, шаги застучали гораздо быстрее и громче, точно барабанная дробь. Расстояние между хищником и добычей неумолимо сокращалось, хотя квендели бежали изо всех сил. Им не верилось, что они еще долго продержатся на ногах, ведь скала не желала отпускать их на волю.

Свет сулил жизнь, а тьма – смерть, поэтому никто из путников, даже воины-хульды, не ожидали, что внезапно окажутся под открытым небом. Крепостная стена Погибели вдруг выплюнула их в тесную расщелину среди могучих гор, на дальнем конце которой тропинка вела на каменный мост. Высокая арка моста пересекала глубокое ущелье, на дне которого с оглушительным ревом неслась горная река. За мостом, между отвесными скалами, виднелась лишь часть цитадели Погибели, но и этого было более чем достаточно, чтобы квендели в ужасе оцепенели.

Была ли то гора, нагроможденная за века существования мира, или сооружение, построенное призрачными руками? Или же то было творение кошмарного сна в голове безумца?

Могучие черные скалы громоздились на неприступном основании, превращаясь в зубчатые стены, уходящие в небо, увенчанные причудливыми скатами каменных крыш и дымовыми трубами; подобно пикам самых высоких гор, башни сужались к вершинам, пока наконец не втыкались, подобно острым копьям, в мрачные облака.

Нибелунг галопом поскакал к мосту. Путники отвели взгляд от зловещей твердыни – им предстояло встретиться с одним из ее стражей. Глаза квенделей привыкли к тусклому утреннему свету – слишком тусклому, чтобы уверенно нанести удар клинком, но достаточно яркому, чтобы рассмотреть чудовище, с которым им предстояло сойтись в битве.

Из прохода в крепостной стене с гортанным рычанием выскочил гигантский шрат. У него было ужасающе свирепое лицо с бледными, странно безжизненными глазами. Его угловатая голова покоилась на могучих плечах, а из выпуклого лба торчали длинные, похожие на козлиные, рога. Лапищей с длинными когтями он держал ствол дерева, унизанный железными кольцами, который тут же принялся раскручивать на длинной цепи. На левой, безжизненно серой руке отвратительного чудовища виднелся рваный шрам, который оставила Бедда кочергой Гортензии.

Квендели бросились врассыпную, чтобы не попасть под удар страшной дубины. Одни бросились к мосту, а те, кто сворачивал в сторону, утыкались в стены расщелины и в панике оглядывались назад. Шрат приближался шаг за шагом. Перед ним застыли маленькие фигурки в масках.

Позади рогатого чудовища квендели вдруг заметили две серебристые тени, взбирающиеся на стену слева и справа от прохода, но шрат на них даже не взглянул. Мгновение – и он одним могучим ударом размажет этих нелепых букашек о скалу или смахнет их, как кегли с игрового поля, в грохочущий по камням поток.

От маленького отряда квенделей отделилась одинокая фигурка в одноглазой маске Шаттенбартов с нелепо коротким мечом в руке. Карлман проскочил под оплетенной металлическими кольцами дубиной, ощутив, как встают дыбом волосы от поднятого ею ветра. Ледяной порыв охладил его разгоряченное лицо, и молодой квендель сильным рывком стянул маску.

– Оглуши тебя черная труба смерти, это тебе за мою покойную мать! Помнишь ее дерзкий удар? Так отведай клинок ее сына, который мстит за нее и бьет еще глубже! – отчаянно завопил Карлман, словно потеряв разум.

Высоко подпрыгнув, он размахнулся и глубоко вонзил меч в левое бедро чудовища. Жуткий вопль сотряс воздух. В тот же миг сверху на шрата бросились воины-хульды. Что-то вспыхнуло, коротко лязгнуло – меч Гундомара разбил цепь, и деревянная дубина, описав широкую дугу, улетела к мосту и упала в бурлящую бездну. Квендели, на мгновение ошеломленные поступком Карлмана, с трудом вынесли этот жуткий звук. Им показалось, что безрассудный юный квендель погиб. Все произошло очень быстро, в одно мгновение.

Гортензия не решалась выстрелить из арбалета, опасаясь попасть в хульда, который вцепился в загривок спотыкающегося врага. Но вот чудовище схватило Гландифера и отшвырнуло его далеко в сторону, почти к мосту, где тот упал и остался лежать. Стряхнуть второго воина шрат не мог, а потому обратил всю ярость на Карлмана, который силился выдернуть меч из твердой плоти. Все еще держа в правой лапище оборванную цепь, страж наклонился к маленькому существу, причинявшему ему боль, и схватил левой рукой нелепое тонкое тельце, столь маленькое, что коготь чудовища полностью обхватил его и, к счастью для жертвы, вонзился в его собственную плоть. Карлман закричал, но его голос тут же превратился в хрип, так как хватка врага становилась все крепче.

– Святые трюфели, только не это! – завопил Бульрих и с обнаженным мечом бросился на помощь племяннику.

Он был на правой стороне расщелины вместе с Гортензией, Звентибольдом и стариком Пфиффером. Слева остались Кремплинг с Энно, а Эмбла бежала к мосту с Эппелином и Гормом. Там молодому Винтер-Хелмлингу удалось поймать пони, и теперь он крепко держал его за поводья.

Стоя на плечах шрата, Гундомар ухватился за его рога и наносил ему один удар мечом за другим. Когда чудовище пыталось схватить его, воин уворачивался со свойственной его народу грацией. В своем струящемся темном плаще он был похож на большую птицу, вцепившуюся когтями в огромную добычу. Черная кровь лилась из множества ран, но ни одна из них не прикончила чудовище. Шрат поднялся на ноги и, пошатываясь, как раненый медведь, двинулся к мосту. В одной лапе он сжимал Карлмана, который уже не двигался, а другой вращал цепь – она все еще оставалась опасным оружием.

Старик Пфиффер нагнал спутников у моста. Вместе с Эмблой и Эппелином он встал перед пони, которому Горм не позволил вырваться и в одиночку понестись к цитадели Погибели. Квендели повернулись к спотыкающемуся врагу. Одилий поднял свою трость, Эмбла воздела руки, а Эппелин замахнулся вилами.

– Прочь, прочь! – кричали маски кабана и красного барана.

– Дуба крепкая душа сбережет надолго! – прозвучало из-под костяной маски.

Гундомар выпрямился и нанес врагу последний, сокрушительный удар. Жуткий страж схватился за горло, зажимая рану, но при этом отпустил не цепь, а Карлмана, который глухо рухнул на землю и остался лежать рядом с Гландифером. В порыве смертельной ярости окровавленный шрат поднял ногу, чтобы растоптать обе неподвижные фигурки, но Бульрих оказался проворнее. С громким криком он закрыл собой племянника и хульда, выставив меч вверх, и огромная нога, наткнувшись на этот острый шип, отдернулась назад.

Как получилось, что Бульрих спас любимого племянника, но потерял другое сокровище, он так и не смог потом понять. Быть может, он недостаточно глубоко убрал в карман своего жилета набросок карты Страны теней. Скорее всего, сложенный пергамент постепенно выскальзывал из кармана во время битвы, пока не выпал окончательно, а дальше в дело вступил порывистый ветер, гулявший по расщелине, или, быть может, порыв воздуха от падения врага, который окончательно рухнул в реку.

Пошатываясь, ужасающий великан попятился и оказался на краю ущелья, недалеко от моста. Он вскинул руки, пытаясь удержать равновесие, и цепь, которую он так и не выпустил, взлетела и железной змеей хлестнула по земле, задев на излете Эппелина и запутавшись в зубьях его вил. Молодой квенделинец выпустил оружие, но слишком поздно: он уже взлетел в воздух. Кровь ревела в ушах, в груди клокотала обида – и все же он услышал пронзительные крики ужаса своих друзей. Шрат наконец свалился в ущелье, а за ним, провожаемые ошеломленными взглядами путников, последовали маленькая фигурка Эппелина и драгоценная карта Бульриха.

«Вот и пришла моя смерть, – со странным безразличием думал внук Бозо Райцкера, падая в черную пропасть. – Я лечу к ней навстречу, как птица, которая скоро превратится в рыбу. Или нет, я сперва разобьюсь о камни. Когда же все кончится?»

Но Эппелин все падал и падал. Головой вниз он летел вдоль мокрой неровной скалы, сквозь марево серых облаков и брызг, разносимых ветром, которые превратились в мерцающий туман. Перед его глазами плясали искры. Окутанный клочьями сверкающей пелены, молодой квендель чувствовал себя свободным и легким.

«Значит, это мой саван, – подумал Эппелин. – Спасибо, госпожа Холле, он и в самом деле прекрасно соткан».

Долгое падение прекратилось неожиданно: Эппелин грузно приземлился на спину в глубокий сугроб. Замерев, он попытался перевести дух. Над ним вздымалась тень могучих разрушенных стен, над которыми кружили стаи черных птиц. Эппелин мгновенно и безошибочно понял, что это не крепость Погибели и что он еще жив.

Краем глаза молодой квендель заметил металлический блеск и протянул руку, пытаясь нащупать то, что лежало в снегу. Коснувшись пальцами чего-то твердого, гладкого и острого, согретого теплой кровью, Эппелин вздрогнул. Не веря себе, но все же насторожившись, он ощупал холодный клинок, лежавший на земле, и провел ладонью по рукояти.

Тут храбрый квенделинец вскочил. Он догадался, что держит в руке, но все же не мог поверить – как такое возможно? Мощным рывком Эппелин выдернул меч из мерзлой земли. Мрачно улыбаясь, квендель стоял у руин Вороньей твердыни и смотрел на потерянный и вновь обретенный подарок своего деда Бозо.

– Вот оно что, – сказал Эппелин, – границы потустороннего мира стали хрупкими. В эти дни и ночи живых отделяет от мертвых лишь тонкая грань. Где же мне ее найти? И вперед, в бой!

Настороженно оглядевшись, Эппелин увидел, что искал, – сияние белее снега, зияющую пустоту. В серебристом мареве колыхалась граница, ведущая по сторону тени. Крепко сжимая в руке меч, молодой квенделинец перешагнул ее. Красная маска барана, висевшая у него на спине, смотрела на Холмогорье, а Эппелин решительным шагом возвращался в Страну теней. Вóроны и ворóны каркали ему вслед.

Глава девятнадцатая

Крепость Погибели

Квендели завороженно смотрели в зияющую бездну, собираясь с силами после ошеломившей их короткой битвы с таким мрачным исходом. Внизу лежала окутанная туманом тьма, а еще ниже в узком русле пенилась река Гром – лента всех оттенков серого, – отвечая на причитания путников презрительным рокотом.

Они выжили, но победа над страшным противником была горькой и далека от триумфа, потому что за нее пришлось заплатить жизнью Эппелина. Не верилось, что им больше не услышать веселый голос рыжеволосого друга. Казалось непостижимым, что этот жизнелюбивый молодой квенделинец потерян навсегда. Маленькому отряду вскоре предстояло разделиться, и квендели с ужасом понимали, что, быть может, и других потерь не избежать.

Гундомар склонился над Гландифером и Карлманом. Он приложил ухо к груди каждого, ощупал руки и ноги, заглянул в бледные лица. Бульрих испуганно наблюдал за ним, не произнося ни слова. Рядом с ним стояла Гортензия, по скорбному лицу которой бежали слезы. Биттерлинг и старик Пфиффер подошли ближе. Вопрос, который никто не решался задать, наконец слетел с губ Звентибольда:

– Елки-поганки, они мертвы?

Гундомар медленно покачал головой.

– Сердце бьется, дыхание слабое, но они живы. Я посмотрю, что можно сделать. Нужно спешить, нам с Гландифером пора возвращаться к своим. Только там он сможет исцелиться, ведь когда страж отшвырнул его, то ранил своими смертоносными когтями. Карлману повезло больше. Вы и сами знаете, к чему приводят такие раны. – Он указал на четыре кровавые прорехи в доспехах раненого, где острые кончики когтей впились ему в грудь прямо над сердцем. Даже серебро народа хульдов оказалось не в силах его защитить. – Снимать с него доспехи нет времени. Но у меня есть зелье, которое поможет Гландиферу найти дорогу назад, а этому храброму юному квенделю – встать на ноги.

Гундомар достал из-за пазухи небольшой флакон из яркого стекла, который носил на шее на изящной цепочке. Он осторожно напоил раненых, и они в самом деле вскоре зашевелились. На бледные застывшие лица вернулись краски, веки затрепетали. Карлман открыл глаза первым, а чуть позже очнулся и воин хульдов.

Квендели вздохнули почти благоговейно, с облегчением и глубокой благодарностью за то, что их друзья живы. Понимая, что после страшных ударов чудовища воинам нужно время, чтобы прийти в себя, Бульрих и Гортензия принялись ухаживать за Карлманом. Они принесли ему воды, а Звентибольд старательно заслонял от него остальных, чтобы младший Шаттенбарт не сразу понял, что одного не хватает. Пусть Карлман хоть немного окрепнет, решил он, им все равно не удастся долго скрывать от него смерть лучшего друга.

Гундомар обхватил Гландифера за плечи, помог встать и отпустил, только когда убедился, что раненый достаточно крепко стоит на ногах и не упадет, сделав шаг. Тем временем остальные отправились искать его меч, потерянный при падении. Отыскал его на краю пропасти старик Пфиффер. Когда Одилий вернулся с оружием к хозяину, Гландифер поблагодарил его бесконечно усталой улыбкой, взял свой клинок и, страдальчески морщась, с трудом убрал его в ножны.

– Теперь мне нужно поторопиться, если еще не поздно и яд можно обезвредить, – невозмутимо произнес он. – А вам следует действовать еще быстрее, мои дорогие хитроумные друзья, потому что эта битва привела в движение силы, которые не успокоятся, пока все не кончится.

Квендели поняли, что он имел в виду. В воздухе витала угроза, превосходящая все, что когда-либо пугало и тяготило их в потустороннем мире. В тени крепости было трудно дышать, и дело было не в усталости. Что-то тайком скапливалось в округе, не желая показаться. Клянусь черными мухоморами, их словно окружили бесчисленные мертвецы, овевая ледяным дыханием!

Но тяжелее всего друзьям было смириться с предстоящей разлукой.

– Шестеро пройдут под сенью страшных башен, что высятся из бездонных пропастей, вдоль черных гладких скал, жестоко иссеченных, – раздался полный горечи молодой голос. – Шестеро, а не семеро...

Это заговорил Карлман и, прихрамывая, направился к собравшимся вместе путникам, когда расспросил дядю о том, что произошло, после того как он попал в тиски к чудовищу и потерял сознание. Карлман был по-прежнему очень бледен, и каждый вздох давался ему с трудом, но нечто невидимое причиняло молодому квенделю гораздо бóльшую боль.

– Значит, пророчество Фенделя сбылось: огонек жизни должен был погаснуть. Окончиться должна была моя жизнь, и я, наверное, отчасти виновен в том, что с нами больше нет Эппелина. Быть может, мне не стоило бросаться на чудище с мечом и предоставить хульдам честь сразить его. Разве я отомстил этим комариным укусом за свою бедную мать? О нет, я был слишком самонадеян! И вот теперь с нами нет верного друга, сильного, незаменимого, и он уже не появится в пихтовом саду Райцкеров, где на него с радостью и надеждой смотрел его знаменитый дед.

Бульрих и друзья Карлмана, вместе с которыми он пережил Волчью ночь, изо всех сил пытались его утешить, но он лишь молча покачал головой, отвернулся и пошел к мосту.

– Оставьте его, – сказал старик Пфиффер. – Гибель юного Райцкера – большое несчастье, а мы все знаем, как тяжело Карлман переживал смерть матери.

– Не стоит винить моего племянника за то, что он пытался убить чудовище, погубившее Бедду. Наоборот, мальчик поступил чрезвычайно смело, когда бросился на такого страшного противника, – печально заметил Бульрих. – Я поговорю с ним позже, если он, конечно, захочет меня выслушать. Карлман точно не виноват в гибели Эппелина.

О безвозвратно утерянном наброске Бульрих пока погоревать не успел, эта утрата поселилась у него в сердце тихо ноющей болью. Шаттенбарт понимал, что у него больше никогда не будет возможности составить карту Страны теней с натуры, потому что в лучшем случае он никогда не вернется сюда живым, а в худшем – погибнет.

– Слишком это тяжело, слишком много смертей выпало на долю того, чьи годы должны бы пролетать легкомысленно, – вздохнула Гортензия. – И хоть Эппелин, бывало, и доводил меня своими дерзостями, я буду скучать по его честным речам, потому что они были смелы и придавали нам мужества.

– Не расстраивайся, юный Шаттенбарт, – услышал Карлман голос у самого уха.

Эти слова заглушили рев горной реки, хотя он стоял совсем рядом, на мосту. Карлман без конца представлял себе Эппелина, который погружается в жестокие волны. Он словно видел, как развеваются рыжие кудри друга, слышал его предсмертный крик.

Подняв голову, Карлман вгляделся в изможденное лицо Гландифера. В тени черных стен крепости Погибели они с Гундомаром отчасти утратили свой серебряный ареол. Раненый воин сильно помрачнел, а его сияние почти погасло.

– Эта история еще не закончена, – произнес Гундомар. – Все нити судьбы когда-нибудь обрываются, некоторые, к сожалению, в середине жизни или даже еще до ее начала. Но мертвые всегда рядом с нами, тем более если мы любили их при жизни. Прислушайся к ветру – услышишь их голоса. Вглядись в темноту – и узнаешь смутные очертания. В конце концов, свет тебе больше не понадобится, чтобы найти их.

Карлман собрался было задать вопрос и с удивлением понял, что Гландифера рядом с ним больше нет. Что-то коснулось его ног, и молодой квендель на мгновение испугался, что это мертвец. Однако, опустив голову, он увидел Арву, которая внимательно изучала его бледно-зелеными глазами, словно кошка Гризельды поняла каждое слово странной речи хульда лучше, чем ее друг квендель.

– Пора, – вдруг сказал Гундомар.

Пришло время расстаться. Шестеро квенделей с пони и кошками встали перед мостом, а напротив остановились хульды и еще четверо квенделей с собакой. Друзья сердечно обнялись. Некоторые плакали, хотя прощались не навсегда. Оружие все держали наготове – мало ли кто заявится из Волчьего ущелья сквозь проход в стене?

– Клянусь Эстигеном Трутовиком и Фенделем, мы еще встретимся! – крикнул Блоди на прощанье. – До встречи! А если мы не найдем мою маму, то вы найдете или мы потом все вместе!

Кремплинг побледнел от изумления. Все взгляды устремились на его маленького сына, потому что мальчик до сих пор ни разу не упоминал о судьбе Фиделии.

– Я давно знаю, что мама здесь, – пояснил Блоди и взял Пирмина за руку. – Ведь она питала мандрагору своей кровью, все время звала меня и долго искала в Черных камышах. Она с каждым вздохом думала обо мне и никогда не забывала. Совсем как ты, папа. Но потом я почувствовал, как что-то изменилось. Мама вдруг стала намного ближе ко мне, потому что перешла границу теней и оказалась здесь. Как потом и ты, папа. Я всегда надеялся, что ты придешь. Теперь мы будем искать маму вместе. А потом мы все, и Энно, и Траутман, вернемся домой к Афре и Флорину, и все будет как раньше.

Трогательные слова Блоди, особенно его абсолютная уверенность в успехе, поразили путников в самое сердце. Кремплинг со слезами на глазах сжал ручонку сына, и хмурое утро показалось всем немного светлее. Воины-хульды в последний раз поклонились квенделям, остающимся в крепости, и повторили жест, которым они выразили свое почтение Эстигену Трутовику. Потом Гундомар заговорил, а Гландифер прислонился к скалам.

– Прощайте, мирные, храбрые жители согретых солнцем зеленых холмов, – сказал Гундомар. – Ваша доблесть и верность видны сверкающим звездам, которыми восхищается Безмолвный народ, и серебряной луне, которой они поклоняются. – Его прекрасный голос возвысился над ветром и бурными водами ущелья и унес квенделей далеко-далеко. – Мы, хульды, выбрали другой путь, стремясь защитить наш народ от тени смерти – и это наша последняя встреча. Бульрих Шаттенбарт, когда-то я обещал тебе помощь, но вряд ли ты назовешь настоящей помощью то, что смогли дать тебе только двое, когда отозваться могли бы сотни. Поэтому мы встретимся вновь, но лишь когда падут границы в конце всех земных дней, и это относится не только к пространству, но и ко времени, когда счастье будет длиться вечно. Пусть вóроны и их мудрый господин присмотрят за вами, когда мы уйдем. Мы направляемся через тьму к свету. Кто пожелает, следуйте за нами.

Внезапно в том месте, где стояли воины хульдов, каменная стена заблестела, словно сверху упала тонкая водяная пелена. Серебристые струйки скрыли с глаз мрачную скалу и пространство перед ней, хотя это вполне мог быть и мерцающий шлейф тумана. Порыв ветра развеял его, и все стало как прежде... Но нет, не все! Святые трюфели, Гундомар и Гландифер исчезли, словно их и не было, а вместе с ними пропали Эмбла и Энно, Пирмин, Блоди и Траутман.

Биттерлинг невольно подался вперед и скользнул руками по твердой холодной поверхности, тщетно отыскивая скрытый проход.

– Клянусь мшистыми сморчками, исчезли! Хотел бы я научиться у них искусству размягчения камня, нам это очень пригодилось бы в пути, – сказал Звентибольд, и в его голосе прозвучали нотки, которые частенько слышались в голосе Эппелина. Он погрустнел. – Жаль, что так получилось с хульдами. Я был бы не против получше узнать этот молчаливый народ. Теперь они останутся лишь в легендах, если, конечно, будет кому рассказывать и слушать эти легенды. Надеюсь, мы увидим еще раз наших друзей, да и Моттифордов тоже. Трудно поверить, что у нас остался всего один день и одна ночь, чтобы добраться до Поля мертвых, где все наконец закончится – к добру или к худу.

– Боюсь, твое последнее предположение более вероятно, – сказала Гортензия, с содроганием оглядываясь по сторонам.

С тех пор как они остались одни, в расщелине стало гораздо темнее. Теперь их было всего шестеро, и путники чувствовали себя брошенными и слабыми, беззащитными перед потусторонними тварями и опасностями. На мосту наверняка будет еще хуже. Во имя всех лесных грибов, как же перебраться на ту сторону незамеченными?

– Сквозь стены мы проходить не умеем, – снова заговорил Биттерлинг, – но можем сделаться хоть отчасти невидимыми, чтобы не выделяться среди местных обитателей.

И снова в речи Звентибольда всем послышались озорные интонации внука Бозо Райцкера. Его спутники потерянно переглянулись, не понимая, о чем речь. Звентибольд без лишних слов достал из-под плаща походный горшочек и с довольным видом протянул остальным.

– Что это? – нахмурившись, спросила Гортензия. – Поторопись, Звентибольд. Здесь не место для фокусов, и у нас нет времени на глупости.

– Сейчас покажу, – ответил Биттерлинг и открыл крышку. В нос путникам ударил отвратительный запах, который все моментально узнали.

– Ах ты пень трухлявый, ты с ума сошел?! – с отвращением воскликнула Гортензия. – Это же та гадость и гниль, та самая дрянь из гроба под Городом черепов. Неужели Полузуб упаковал тебе с собой на память мерзкую слизь, как в Холмогорье дают в дорогу горшочек с вареньем?

– Верно, только я предпочитаю называть это прощальным подарком Эстигена Трутовика его младшим соотечественникам, – сказал Звентибольд, будто не заметив ее неприязни. – И это очень полезный подарок, который пригодится нам в трудную минуту. Я-то этой мазью не пользовался, но вы же помните, когда и для чего покрывали ею лица?

– И в самом деле, – произнес старик Пфиффер, – такое не забывается. Звентибольд, ты совершенно прав. Это очень щедрый дар от мудрого друга. Мы сможем незаметно перейти мост, обманув обитателей Страны теней трупным запахом.

– Если они нас и не почуют, все равно увидят, – возразила Гортензия.

– Намажем лицо и руки, а потом наденем маски, – предложил старик Пфиффер. – Так они примут нас за своих, если не станут разглядывать.

– Попробуем, – сказал Бульрих, ободряюще кивнув соседке. – Что нам еще остается, Гортензия? Полузуб не просто так оставил Звентибольду этот подарок. Давай, кузен, не бойся, действуй первым. Пусть у нас все получится, как завещал Эстиген Трутовик!

Гортензия последней окунула пальцы в серо-коричневую пасту. Горм вздрогнул, когда Карлман объяснил ему, что это такое, но ради сестры, которой наверняка пришлось пережить и худшее, молодой Винтер-Хелмлинг последовал примеру остальных.

Горшочек быстро опустел, и последние капли его содержимого размазали по шерсти Нибелунга и кошек. Квендели оглядели лица друг друга, посеревшие от быстро сохнущей пасты: теперь они стали похожи на пепельных демонов, и даже Биттерлинг со стоном признал, что это не самый приятный способ скрыться от чудовищ. Надев маски на чумазые лица и натянув на головы капюшоны, квендели увидели то, чего не замечали раньше. Из-под черной скалы выползали тени со зловещими силуэтами, их жалобные голоса далеко вокруг разносил ветер. До путников донесся шепот о потерянной жизни и бессмысленной смерти и призывы всем вместе идти в цитадель Погибели.

– Нам необходимо перейти пропасть, – сказал старик Пфиффер. – Если измерять в широких шагах, то путь не такой уж долгий.

Квендели настороженно оглядели каменный мост. За ним, скрываясь в тени и тучах, вырисовывалась цитадель, будто продолжение могучей горы. На крышах самых высоких башен будто плясали языки пламени. Быть может, там ударила молния, или же луч утреннего солнца пробился сквозь мрачные тучи, но на мгновение заснеженные зубчатые вершины вспыхнули и засверкали. Мост двумя огромными каменными арками пересекал глубокое ущелье, по дну которого бежала река. Путникам снова предстояла опасная переправа, точно переход по узкому горному перевалу с отвесными обрывами слева и справа. Низкий парапет с обеих сторон едва доходил квенделям до колен – надежной оградой такое не назовешь. Мост оказался таким узким, что идти по нему можно было только друг за другом.

Старик Пфиффер, вытянув трость, пошел вперед, за ним последовали Горм с пони, Гортензия с Биттерлингом и, наконец, двое Шаттенбартов. Один за другим квендели взошли на мост – их тут же встретил порыв ветра, тесня назад. И все же они не остановились, отважно продвигаясь шаг за шагом. Мимо путников промелькнули две маленькие тени. Райцкер и Арва неудержимо рвались на ту сторону. Старик Пфиффер увидел, как они исчезли в дымке – похоже, четвероногие друзья уже добрались до другого берега, а путники еще гадали, что ждет их впереди.

Теперь квендели были даже рады, что Эстиген Трутовик передал им горшочек с мазью, которая хоть немного их защитила, ведь без воинов-хульдов они остались сами по себе. Магическое прикрытие оказалось действенным и жизненно необходимым. Над мостом кружили невероятно отвратительные призраки. Они поднимались, подобно столбам дыма, из мрачной пасти ущелья, или невесомо парили в клубах тумана, словно ватага Дикой Охоты. Призраки угрожающе склонялись над крошечными фигурками на мосту, и хотя что-то мешало им атаковать, все же квендели от страха лишились дара речи.

Они даже не стали доставать оружие: больше всего друзья боялись последовать за Эппелином в темную бездну. Горм вцепился в поводья Нибелунга и обратился к испуганному животному с ободряющими словами, но пони его не услышал, потому что в это мгновение ветер принес гневный напев, которым вторил грохот бурной реки на дне ущелья:

– Прочь, прочь! – закричал старик Пфиффер со всей твердостью, на какую у него хватало сил.

Одилий шел с трудом, преодолевая сильный ветер, и тот вдруг решил подшутить над путником, внезапно ослабив напор, отчего старик, спотыкаясь, пробежал несколько шагов в опасной близости от края, пока следующий порыв ветра снова не задержал его. Старик Пфиффер прошел уже больше половины моста и даже видел другой берег, но каждый шаг требовал невероятных усилий. На мгновение он оглянулся, пытаясь разглядеть, все ли его спутники идут следом, и увидел, что цепочка квенделей растянулась на большее расстояние, чем он надеялся. Как ни короток был мост, путники ступали по нему так медленно, словно по вязкой грязи, что на такой высоте было небезопасно. Квендели ощущали себя как в мучительном кошмаре: чем быстрее пытаешься убежать от опасности, тем медленнее движешься и в конце концов совершенно теряешь силы.

«Долгий путь», – думал каждый из них.

Хуже всего пришлось пони. Бедняга ударился в панику, потому что больше всего хотел бы скакать галопом, но не мог. Нибелунг пронзительно взвизгивал и взвивался на дыбы, копыта его гулко стучали по камням. Шаги квенделей тоже отдавались громким эхом, заглушавшим даже негодующий рокот реки. Как такое может быть?

Карлмана охватил ледяной ужас. Он шел последним и хорошо видел и слышал, с чем боролись его товарищи, – и ему приходилось не легче.

«Что, если наша маскировка их не обманет? – размышлял он. – Ведь шаги живого существа на каменном мосту слышны так отчетливо, а мертвецы и нежить шагают бесшумно. Возможно, Эстиген Трутовик не подумал об этом».

«Быстрее! Не останавливайся, ни за что не останавливайся! Торопись!» – прошептал кто-то ему на ухо.

Нет, ему не почудилось: справа над пропастью, на расстоянии вытянутой руки, появилось бледное свечение. Рядом с молодым квенделем танцевал блуждающий огонек.

«Иди и не останавливайся, Карлман», – снова приказал голос.

Младший Шаттенбарт почему-то был уверен, что это Бедда, его мать, отделилась от сонма невидимых мертвецов, чтобы прийти к нему на помощь. Но вдруг это всего лишь уловка? Злая шутка, которую играет с ним враг? Враг, который знает, что Карлман тайно надеялся встретить мать в Стране теней, хотя в то же время страшился этого.

«Просто шагай вперед и не смотри по сторонам, не оглядывайся и не бойся. Вокруг лишь туман, который насылают злые духи. Прочь, прочь!»

Карлман повиновался и внезапно перестал видеть и слышать всех призраков, что бушевали над мостом. Блуждающий огонек плыл впереди, и молодой квендель последовал за ним, желая вновь услышать голос матери. На миг ему показалось, что он узнал очертания знакомой фигуры в туманном мареве. Так он дошел до Бульриха. Дядя шатался на ветру и почти не продвигался вперед.

– Идем, – сказал Карлман и взял его за руку, увлекая за собой и следуя за огоньком. Рука об руку они догнали Гортензию и Звентибольда.

– Вперед, вперед! – приближаясь к друзьям, закричал молодой квендель.

Решительность и вновь пробудившаяся воля в его голосе отогнали морок, и Гортензия со Звентибольдом тоже ускорились. Карлман оставил их с Бульрихом позади и добрался до Горма и Нибелунга.

– Я знаю, как попасть в крепость! – крикнул Карлман брату Гризельды и направился к старику Пфифферу, который заметил его и обернулся. Сдерживающие их чары словно развеялись в один миг. Одилий бросился бежать и первым оказался на другой стороне. В ущелье и над ним по-прежнему вились тени и шелестел шепот, но квенделям это было уже безразлично.

Гризельду вели по бесконечным извилистым коридорам. Она шла босиком между двумя женщинами-троллями, на которых изо всех сил избегала смотреть. Их коричневые одеяния пропахли сыростью, а огромные головы скрывали низко натянутые капюшоны. Иногда из-под капюшонов сверкали их глаза и поблескивали зубы, когда они отвратительными голосами отдавали девушке приказы. Устрашающие надсмотрщицы явились не одни, а в сопровождении двух огромных чудищ, наполовину людей, наполовину медведей. Судя по тому, что оба они были вооружены факелами и дубинками с шипами, было ясно: они пришли стеречь Гризельду.

В то утро младшая из Винтер-Хелмлингов проснулась задолго до того, как снаружи забрезжили бледные сумерки и за ней пришли. Она встала в темноте, чтобы проверить, нет ли где рядом Элиаса. Обычно он сидел в углу, готовый впитать ее испуг и отвращение – так продолжалось с тех пор, как бледный мучитель вернулся с ней в башню из большого зала совета. Но потом игра ему наскучила, ведь Гризельда, как кошка, научилась чувствовать, рядом ли ее сторожевой пес. Она больше не пугалась при виде Элиаса, и болотный мальчишка стал приходить реже. Не было его и сейчас, хотя оставалось меньше часа до утренней побудки.

Убедившись, что ее оставили одну, девушка выглянула в узкое окно, откуда были видны клубы тумана, поднимающиеся из глубоких расщелин в слабом утреннем свете Страны теней. Она привыкла наблюдать за происходящим в темноте и неизвестности. Гризельде показалось, что снаружи что-то изменилось, но она не могла бы сказать, на самом ли деле она это видит или зрение и слух играют с ней злую шутку. Она была готова поклясться волчьими боровиками, что далеко внизу что-то происходило. От моста по крутому склону ветер приносил странный шум: обрывки криков, злобное рычание, вой нежити, пронзительное конское ржание, собачий лай, многоголосые вопли. Все это эхом отдавалось в ушах Гризельды и усиливалось, заполняя ее сознание. Там, внизу, кричали квендели – попавшие в беду, но полные ярости. Это были голоса не безвольных жертв, а воинов, рвущихся в бой. У Гризельды исчезли последние сомнения – это пришли ее друзья, жители Холмогорья пересекли границу теней, чтобы отыскать родных, унесенных в потусторонний мир.

Святые пустотелые трюфели, но кто же спешит к ней на помощь?

В следующий миг Гризельда с абсолютной уверенностью поняла, что мост переходят по крайней мере двое, безмерно дорогие ее сердцу. С одним ее связывали кровные узы, с другим – древняя тайна, но не только она.

– Горм, мой дорогой брат! И Карлман Шаттенбарт, мой верный и храбрый... – прошептала Гризельда, но тут ледяной воздух прорезал страшный крик.

Содрогнувшись от страха, младшая из Винтер-Хемлингов принялась шептать дающие силу заклинания из наследия своего древнего клана, пока позади нее не раздался скрип и не открылась дверь подземелья. Гризельда почувствовала, что входит не Элиас, и обернулась.

– Идем с нами! – пробасила громадная фигура, утопавшая в складках плаща. – Властелин повелел тебе идти босиком, чтобы ты чувствовала камни, когда пойдешь за нами в глубину.

– Но сначала мы умоем и украсим тебя, нарядим в драгоценные одежды и украшения, – сказала другая.

Простые слова – но прозвучали они так, словно пленнице перечисляли предстоящие пытки. И вот Гризельда, в лохмотьях, грязная, с растрепанными волосами, но с гордо поднятой головой, спустилась по бесчисленным лестницам и коридорам в окружении четырех отвратительных стражей. Освещая путь факелами, ее вели на северо-запад, через всю устремленную в небо обширную крепость. Бесчисленные ступени и твердый пол были ледяными и порой такими выщербленными, что на посиневших ногах Гризельды вскоре выступила кровь. Чувствуя, с какой жадностью смотрят стражники на ее свежие раны, девушка собрала все силы и не издавала ни малейшего стона.

Наконец они вышли в сводчатый коридор, по обе стороны которого темнели несколько дверей. Одна из них была не заперта, и пленницу втолкнули внутрь. Девушка оказалась в просторной комнате, единственное окно которой представляло собой туманный серый квадрат с черными полосами – без стекол, но с решеткой. С высоты открывался вид на отвесные склоны и осыпи. Со всех сторон возвышались суровые скалы. Чуть дальше, над глубоким руслом реки клубился туман. Громовой рев потока здесь звучал намного громче, и Гризельда опустила глаза и поискала мост. Она заметила каменную арку в восточной стороне, выше по течению, где мост застыл между суровыми горными берегами, словно изогнувшее спину животное на длинных ногах.

– Посмотри на Поле мертвых! – вырывая ее из раздумий, крикнула одна из женщин-троллей, стоявших за спиной Гризельды. – Тот, кто поставил тебя на колени, прибудет завтра с пленниками, с богатой добычей Дикой Охоты, а мы пока выполним свой долг и нарядим тебя, дева хульдов, чтобы ты могла сослужить службу нашему властелину. Его свита верхом на лошадях проводит тебя до белой башни, ибо близится могучая буря, сметающая любые границы, тени да туман. Когда она утихнет, свет Безмолвных озарит наш темный мир.

Дрожа от холода и усталости, пленница осталась у окна – о ней будто забыли. Громадные стражники запихали поленья в камин, черной пастью зиявший в правой стене. Вскоре в нем запылало пламя, и, несмотря на открытое окно, стало очень тепло; гнетущая темнота сменилась ржаво-красным заревом. Гризельда едва не вскрикнула, когда женщины-тролли вдруг сбросили широкие плащи и предстали перед ней в туниках, облегавших их несуразные фигуры. Вдвоем они притащили деревянную ванну, а полузвери повесили на огонь железный котел. Они согрели принесенную откуда-то воду и вылили в ванну, а наполнив ее, покинули жуткую купальню – правда, только лишь когда одна из троллей, бормоча угрозы, вытолкнула их в коридор и заперла дверь.

Гризельда была ей благодарна, но только до тех пор, пока та и другая не подошли к ней. Стражницы нависли над пленницей черными тенями, и она закрыла глаза, сдаваясь, когда ее схватили грубыми волосатыми руками.

– Юный Шаттенбарт, как у тебя это вышло? – с благодарностью спросил старик Пфиффер.

– Елки-поганки, сам не знаю... Внезапный прилив сил, невероятная удача, – ответил Карлман и бросил взгляд на бледное сияние, беспорядочно метавшееся по скалам позади Одилия.

Опасаясь разрушить чары, он не решался объяснить остальным, что произошло на самом деле. Ему срочно требовалась помощь, чтобы попасть в цитадель, – именно такая мысль промелькнула у него на мосту. Если мама пришла, чтобы провести его и весь их отряд через мост, быть может, она покажет, как вызволить из плена Гризельду. Потому-то он и мечтал побыть наедине с блуждающим огоньком – возможно, тогда он обретет форму.

Квендели укрылись в нагромождении скал, куда тропа нырнула после моста. Поскольку возле черного замка они вряд ли могли остаться незамеченными, то с радостью бросались в любой укромный уголок, где таились тени, однако старик Пфиффер внезапно свернул влево. На глазах у путников он исчез в расщелине так же быстро, как если бы прошел сквозь камень, подобно воинам хульдов.

Друзья поспешили следом. Пони с трудом протиснулся через узкий вход, но в конце концов они оказались в овальном зале под открытым небом, окруженном высокими скалами. Здесь был только один вход и выход, и все сразу догадались, как Одилий узнал об этом месте. На выступе скалы, у плеча восхищенного хозяина, восседал рыжий Райцкер, хитрый четвероногий разведчик, и с достоинством глядел на остальных. Арва присела неподалеку от своего пушистого друга и оглядывалась вполне безмятежно, как будто не было ничего проще, чем найти подходящее убежище для шести квенделей, пони и двух кошек вблизи цитадели Повелителя Тьмы.

Карлман вошел последним. Когда он проходил мимо старика Пфиффера, тот как бы невзначай подался вперед.

– Верь в удачу и умных животных, – прошептал ему Одилий. – Тогда не ошибешься, и в конце концов свет тебе больше не понадобится, мой дорогой мальчик.

Карлман понял, что Одилий обо всем догадался. Молодой Шаттенбарт поднял голову и посмотрел в сверкающие зеленые глаза на призрачно-сером лице. Старик Пфиффер сдвинул маску, и теперь она болталась у него на шее. Племянник Бульриха уже собирался было рассказать ему об огоньке, но Одилий приложил палец к губам и заговорщически подмигнул.

Измученные квендели сняли маски и переглянулись.

– Подходящее местечко, как раз для наших целей, – объявил старик Пфиффер. – Смотрите, здесь даже есть обзорная площадка.

Он указал на щель в зазубренных скалах довольно высоко над их головами, куда можно было подняться по нескольким уступам, словно по лестнице. Одилий стремительно взобрался туда и выглянул наружу.

– Похоже, Поле мертвых прямо у нас под носом, – сообщил он сверху. – Пока посидим здесь – до завтрашнего дня еще много времени и целая ночь. Однако надо скрыться от врага, чтобы нас не обнаружили. Они могут подобраться к нам во многих обличьях и, к сожалению, даже по воздуху.

– Быть может, нас уже обнаружили и сейчас как раз сообщают главному злодею, – ворчливо проговорила Гортензия. – Какой смысл бесполезно блуждать неизвестно где? Лучше уж переночуем в этой каменной крысоловке.

Гортензия явно устала, и ей не помешала бы передышка.

Старик Пфиффер слез. Бульрих, не сдержав любопытства, тоже поднялся на смотровую площадку. Оказавшись наверху, он по старой привычке пошарил во внутреннем кармане жилета в поисках потерянной карты, однако нащупал лишь несколько чистых свитков бересты, обломок красного мела и три огрызка древесного угля. С сожалением вздохнув, Бульрих вытащил руку из кармана и выглянул наружу.

У него перехватило дыхание – вид открывался жуткий, но в то же время великолепный.

Картограф из Зеленого Лога смотрел на хорошо знакомые места – руины Вороньей твердыни на высоком берегу Холодной реки, – которые будто подправил кистью безумный художник. Получилось мрачное подобие Холмогорья, но сходство было несомненным и потому зловещим. Справа на фоне затянутого облаками неба возвышалась могучим столпом темная цитадель, а там, где в Холмогорье между разрушенным замком и серой башней высились холмы Восьми Воронов, крепость Погибели окружали исполинские горы. У их подножья Бульрих разглядел Поле мертвых – несомненно, Старую Арену в Холмогорье, единственное открытое пространство среди скал. Оттуда, где спрятались квендели, в паре сотен шагов были видны скалы причудливой формы, до которых придется добираться уже завтра, и за каждой, быть может, притаился враг.

– Похоже, нам предстоит последний отрезок пути – самый короткий, но и самый трудный, – задумчиво произнес Бульрих, спрыгивая на землю рядом со спутниками. Картограф давно научился оценивать детали пейзажа и теперь подробно описал друзьям, что они со стариком Пфиффером только что увидели.

– Черные гнилушки, как же нам добраться до этого Поля незамеченными? – спросил Звентибольд. Узнать об этом наверняка хотелось и остальным. – Если это невозможно, то как же мы освободим наших близких из лап Дикой Охоты?

Ответа он не услышал.

– Святые грибницы, мы ввязались в безрассудную затею, – проговорила Гортензия, и все заметили, что на ее встревоженном лице почти не осталось серой пасты, подаренной Полузубом. – Похоже, нам придется сдаться, – добавила она едва слышно и, позабыв о своей обычной твердости, сняла с плеч походный мешок и опустилась на землю. Положив арбалет на колени, Гортензия привалилась к скале.

– Ну уж нет, елки-поганки! – тут же решительно возразил старик Пфиффер. – Сейчас мы должны как никогда твердо верить, что все получится. Вспомните, что советовала нам госпожа Холле. Вспомни ее слова, Гортензия, и не отчаивайся, а отдыхай. Тут все очень просто: нельзя сдаваться даже перед лицом самых плохих предзнаменований – надо верить в победу.

– Кое-кто поганок наелся... – прошептала Гортензия. – Хватит, Одилий, дай-ка нам отдохнуть. Я не забыла слова Серой Ведьмы и отлично помню, о чем она нас предупреждала. Каждое ее слово впечаталось в мой мозг, например о том, что мы все вместе заблудимся.

Она порылась в походном мешке и что-то оттуда выудила. На свет показалась стеклянная бутылочка с жидкостью янтарного цвета и небольшой сверток из вощеной бумаги. Гортензия развернула его и оглядела друзей. Ко всеобщему удивлению, на ее чумазом лице заиграла странная улыбка – Бульрих даже назвал бы ее озорной, но был уверен, что ошибается.

– Шесть пирожков с бузиной, приготовленных по проверенному рецепту моей бабушки по материнской линии, – объявила его непревзойденная соседка. – Наверное, они уже немного подсохли, хотя я их как следует завернула. И бутылка айвового ликера с медом, конечно же.

Спутники все еще вопросительно смотрели на нее.

– Я с самого начала решила, что буду одной из тех шестерых, что пройдут под сенью страшных башен, – объяснила Гортензия, бросив на старика Пфиффера многозначительный взгляд. – Да-да, Одилий, когда в последний вечер перед выходом из Зеленого Лога я собирала походный мешок, мне вдруг пришло в голову взять с собой особый сувенир из дома, последний привет из страны холмов – что-то такое, что напомнило бы нам, как прекрасна была наша жизнь. Вот я и подумала: возьму-ка что-нибудь вкусное, и, если все сложится неудачно, это будет наш последний ужин. Но такой, который перенесет нас обратно в родное Холмогорье быстрее, чем перенес бы штормовой ветер. Растает во рту кусочек пирога, согреет горло глоток-другой ликера, и мы унесемся далеко-далеко. – Она глубоко и прерывисто вздохнула. – Да, так и сделаем. И тогда нам станет ясно, что мы потеряем, если будем действовать лишь вполсилы. Это, дорогие мои друзья, не заклинание народа хульдов, а самая натуральная магия, какую я могу вам предложить, – закончила свою необычную речь Гортензия.

Один за другим квендели присаживались на корточки и принимали дар Гортензии. Все ели молча, никто не рассказывал, о чем вспоминает, однако в эти священные минуты друзья безмолвно согласились с тем, что мысленно они и вправду вернулись домой. Это была самая торжественная трапеза, в которой им приходилось участвовать, и лучшее, что они могли сделать в последний час.

Бульрих неотрывно смотрел, как его соседка складывает пустую бутылку и вощеную бумагу в походный мешок. Гортензия была ему так знакома и дорога, что он больше не хотел держаться с ней отчужденно, делая вид, будто они едва знакомы. После выпитого ликера его охватило чувство глубокого покоя, которое он вряд ли мог себе представить в таком месте. Гортензия заметила его взгляд и покраснела, как юная квендельская девушка, зная, что румянец вряд ли заметят под остатками серой пасты на ее лице, – однако она удивилась прежде всего самой себе.

– Большое спасибо, Гортензия, – вывел ее из задумчивости старик Пфиффер. – Ты оказала нам неоценимую услугу. Если все пойдет хорошо, то скоро все Холмогорье услышит сагу о бесстрашной даме Самтфус-Кремплинг и о ее глубокой любви к нашей стране.

Одилий поклонился ей без тени улыбки. Гортензия почувствовала, что ее щеки вспыхнули с новой силой.

– Мы останемся здесь, пока не появятся признаки того, что нам следует что-то предпринять, – обратился ко всем Одилий. – Один из нас будет наблюдать за происходящим с вершины скалы и докладывать, не происходит ли чего на Поле мертвых или даже в черной цитадели, если ее вообще отсюда видно. Однако нельзя забывать, что до следующего рассвета нас могут ожидать и благоприятные события, к примеру явятся Моттифорды или даже старый Бозо с квенделинцами, верно?

– Все это очень странно, – тихо сказал Бульриху Биттерлинг. – Мы здесь, как воины, который ожидают начала битвы, коротаем время за выпивкой, едой и трубкой. – Он прислонился было к скале и вновь выпрямился. – Моя трубка! Как я мог о ней забыть? Трубка, маленький привычный дымок, которым я побалую себя сейчас, хотя ничего привычного здесь нет. Как ты считаешь, пряный табачный дым не выдаст нас?

Бульрих покачал головой.

– Здесь сильный ветер, и дым развеется так быстро, что невидимые призраки и не заметят его, даже если у них есть носы, в чем я лично не уверен. Давай-ка выкурим по трубочке, кузен.

Молодой Винтер-Хелмлинг стоял рядом с Нибелунгом и поглаживал пони по бархатистому носу, скармливая четвероногому другу овес из мешка. Горм не забыл, что Карлман сказал ему на мосту. Теперь ему не терпелось узнать подробнее, как им спасти Гризельду. Бузинный пирог и айвовый ликер напомнили ему о желании вернуться на стены родного Фишбурга, и молодой Хелмлинг словно увидел, как стоит там рядом с Гризельдой. Ветер треплет их волосы, и брат с сестрой смотрят на зеленые холмы своей родины, на пасущихся пони и сверкающие воды рыбных запруд. Гризельда поет песню Винтер-Хелмлингов, солнце светит им обоим. Зимняя королева в его видении казалась одетой в золото, или то было серебро луны?

Квендели отдыхали среди скал, не разжигая в печке даже крошечного огонька. Одилий снова забрался на смотровую площадку с Рыжим Райцкером на плече. Вместе они заступили на первую вахту и не сводили глаз с черной цитадели Погибели.

Карлман присел возле расщелины, через которую они вошли. Горм опустился на камень с ним рядом. Гортензия с вновь пробудившейся подозрительностью заметила, как они оживленно перешептываются. Ей сразу же показалось, что молодые квендели обсуждают какой-то план, который она непременно сочтет ужасным и безответственным, и все же мешать им она не собиралась. Смирившись с тем, что все они теперь отданы на милость судьбы, Гортензия закрыла глаза. Бульрих присел с ней рядом и закурил трубку. Аромат меда окутал их, будто утешая, и в какой-то миг голова Гортензии опустилась на плечо старого соседа. Вскоре она задышала глубже, и Бульрих понял, что Гортензия крепко спит. Картограф замер, не решаясь пошевелиться, пока и его глаза не закрылись.

– Ступайте, – сказал старик Пфиффер, – и идите скорее, ради всех грибных колец светлых лесов!

Карлман и Горм, едва отошедшие от скалы, вздрогнули от неожиданности. За их спиной стоял Одилий вместе с котом, бесшумно спустившийся с высокой смотровой площадки. Нибелунг тихо фыркнул, но никого не разбудил, после чего снова перевел взгляд больших темных глаз на своего молодого хозяина. Сердце Горма разрывалось: он хотел подойти к пони в последний раз, но старик Пфиффер остановил его и мягко, но твердо подтолкнул обратно к Карлману.

– Я присмотрю за Нибелунгом, пока ты бродишь с младшим Шаттенбартом в поисках сестры, Горм Винтер-Хелмлинг, – прошептал Одилий. – Или, вернее, мы все присмотрим за твоим пони, ведь он наш верный спутник. Однако тебе не следует оставлять без присмотра другое животное, хотя, конечно, моему коту будет грустно без прелестной Арвы – по крайней мере, до тех пор, пока мы все не встретимся вновь.

– Мы думали, ты спишь, – пробормотал Карлман и снова замолчал, не зная, придется ли ему теперь придумывать подробный план предстоящих действий. Пока они с Гормом лишь договорились тайком пробраться в цитадель.

Сидя у скалы, Карлман рассказал брату Гризельды о блуждающем огоньке, который вывел его из оцепенения на мосту и благополучно переправил всех на другую сторону, и о том, что в виде огонька к нему явилась его покойная мать, хотя с тех пор она больше не показывалась. Горм недоверчиво выслушал его и спросил, как Карлман собирается проникнуть в цитадель, и еще больше изумился, когда тот ответил, что снова хочет прибегнуть к помощи Бедды.

– Но где же она? – Горм огляделся и наконец посмотрел на небо, которое становилось все темнее и темнее, словно наступал не полдень, а вечер.

– Я знаю, что в трудную минуту она окажется рядом, – твердо проговорил Карлман.

Увидев, как блестят его глаза, Горм счел за лучшее не противоречить другу. Тем более что он знал, что и сам поступил бы точно так же, если бы сестра явилась ему, к примеру, во сне.

Одилий согласился с тем, что их маленькому отряду пора снова разделиться, и даже не стал будить Бульриха, чтобы картограф мог в последний раз обнять племянника. Из темноты вынырнула проворная тень и превратилась в дымчато-серую кошку Гризельды. Она потерлась о ноги старика Пфиффера и дружески коснулась носом носа рыжего Райцкера. В следующий миг Арва проскочила мимо Карлмана и Горма в расщелину, словно давно знала, что отправится с ними в путь.

«Умные животные и добрые ду´хи, – мысленно произнес Карлман, – пусть последние не оставят нас в предстоящих делах».

– Увидимся на Поле мертвых, Одилий, – тихо, но решительно сказал он вслух. – Передайте Бульриху и остальным, что мне жаль, что я...

– Будьте осторожны и делайте то, что должны, – прервал его старик Пфиффер и положил руки на плечи молодым квенделям. – Удачи, и возвращайтесь с Гризельдой!

Карлман и Горм поблагодарили его безмолвными кивками. Чувствуя прилив уверенности, они натянули на лица маски и, не оглядываясь, выскользнули из укрытия, даже не задумавшись, что вряд ли с легкостью найдут его снова, потому что в нагромождении камней все выглядело одинаково.

«Бульрих нас поймет, возможно, даже Звентибольд поймет. А Гортензия, пожалуй, вряд ли, – подумал Карлман, не понимая, что ошибается. Он прошел всего несколько шагов, как его начала мучить совесть. – Что ж, мы не попрощались, а значит, расстались не навсегда – это просто короткая разлука, мы встретимся завтра», – пообещал он себе, дяде и другим спутникам.

С этой минуты они с Гормом остались одни в чуждой каменистой пустыне на территории крепости Погибели. Сквозь скалы к цитадели вел только один извилистый проход. Этот путь вскоре разделялся – либо вниз к Борозде мертвых, либо вверх к крепости. Но пока что видно вперед было не дальше чем на полшага, и, поворачивая за угол, друзья не знали, кто их там ждет. Сверху защиты тоже не было, и каждый шаг квендели предпринимали на свой страх и риск.

Карлман крался вперед, настороженно пригнувшись и отыскивая взглядом блуждающий огонек. Он старался уверить себя, что мать его не оставит, раз уж он так нуждается в ее помощи. Карлман помнил, что кошки способны видеть живых мертвецов, и помощь Арвы им с Гормом сейчас бы не помешала, однако своенравной питомицы Гризельды нигде не было видно. Едва одинокие разведчики приблизились к следующей скале, от отвесной каменной стены отделились тени. Длинные руки струйками дыма взметнулись к путникам.

Темные призраки уставились на них сверху вниз, и молодые квендели выхватили мечи. Не зная, как справиться с бесплотными противниками, они уговорили себя идти дальше, будто ничего не случилось, и зловещие тени, которые только что приводили их в ужас, испарились.

– Неужели мы здесь одни? Не могу поверить, – сказал Горм другу. – Наверняка крепость кишит нежитью. Я не могу отделаться от ужасного ощущения, что нас давно обнаружили. Да и мазь Полузуба уже осыпается, как сухой мел, почти ничего и не осталось.

– Все в порядке, – заверил его Карлман, внимательно посмотрев на встревоженное лицо Горма, которое все еще было полностью покрыто серой подсохшей массой.

Внезапно высоко над их головами раздался пронзительный звук, который ветер тут же унес вдаль, не давая эхом отразиться от гор. Быть может, это протрубил рог, или какое-то потустороннее создание призывало себе подобных. Квендели в ужасе огляделись, отыскивая укрытие на случай нападения. Они уже поняли, что за следующим поворотом тропинка раздваивается. Левая дорога, скорее всего, вела к Полю мертвых или мимо него, на запад. А правая, должно быть, поднималась к цитадели, но в той стороне скалы располагались так близко друг к другу, что тропа исчезала в туннеле. Хотя Карлман и Горм понимали, что им нужно сделать все, чтобы не попасться на глаза стражам, они все же не решались войти в непроглядный мрак туннеля, ведущего к цитадели. Над похожим на пещеру входом, сверху которого нависала скала, в небо уходили очертания огромного строения с такими высокими стенами, что увидеть, где они заканчиваются, квендели были не в силах.

– Клянусь ночными поганками, почему у такого громадного замка такой узкий вход? – сказал Горм Карлману, стараясь, чтобы его голос не дрожал. – Что будем делать? Пойдем прямо внутрь и посмотрим, что там? По-моему, это самоубийство, а никакой не план.

Упрек, прозвучавший в его словах, нельзя было не заметить. Карлмана внезапно охватил гнев, ведь он и сам не знал, как лучше поступить, чтобы не попасть впросак. Едва он собрался спросить Горма, что тот предлагает, как вдруг раздался едва слышный шелест, словно призраки крепости Погибели уже приближались к ним из темноты. Квендели поправили маски и покрепче стиснули мечи. Впрочем, они тут же снова опустили клинки, увидев, как из черного каменного туннеля выскользнула маленькая остроухая фигурка. Кошка грациозно присела, обвила себя шелковистым хвостом и с презрением посмотрела на обнаженные мечи. Ее дымчатый мех блестел, словно Арву освещал фонарь из гоблинского стекла.

Карлман смотрел на кошку и не верил своим глазам: исходившее от миниатюрной Арвы призрачное сияние вдруг отделилось и поползло в глубину коридора, словно мерцающий луч солнца.

«Мама, если это ты, ты знаешь, о чем я тебя прошу, – подумал Карлман, призывая на помощь всех добрых духов. – Отведи нас к Гризельде».

Пляшущее пятнышко света исчезло во тьме, как если бы свернуло за угол. Не раздумывая, Карлман направился за ним и понял, что Горм идет следом. Арва снова побежала вперед. По каменным стенам тонкими ручейками стекала вода, от холодной тьмы, мгновенно окружившей их, кровь стыла в жилах. Повсюду ощущалась всемогущая воля, пропитавшая крепость Погибели от самой высокой башни до глубочайших подвалов, которые сливались с основанием гор.

Вскоре место гладкой скалы заняла каменная кладка. Квендели старались не обращать внимания на то, что, как они подозревали, скрепляло камни. Они шли по ровным коридорам, потом поднимались и спускались по лестницам, а затем снова шли прямо.

Блуждающий огонек указывал путь, и друзья слепо следовали за ним, не зная, идут ли по узкому пешеходному мосту над зияющей пропастью или сквозь орду молчаливых призраков. Молодые квендели тревожились лишь о том, как бы им не потерять из виду огонек. Они понимали, что ведет их лишь надежда, а не точный расчет. Как бы то ни было, они отдали себя на милость духа. Карлман снова и снова отчаянно обращался к матери, умоляя не бросать его в страшной беде. Горм же без устали разговаривал с Гризельдой – он верил, что она услышит. Они спешили дальше, следуя за блуждающим огоньком, который порхал перед ними, словно большой мотылек. Маски они уже давно сняли; Арвы все не было видно.

Хотя путники не лишились разума – хвала святым трюфелям! – однако в конце концов они потеряли блуждающий огонек, который внезапно погас и оставил их в полной темноте, словно заживо погребенными в могиле. Окружавшая их тишина давила на уши.

Квендели в ужасе застыли.

– Что теперь? – едва переводя дыхание, спросил Горм и тут же робко добавил: – Карлман, где ты?

– Здесь, – прошептал тот и нащупал правой рукой левую руку Горма.

Они уцепились друг за друга, будто дети, заблудившиеся в глубокой ночи. Свободной рукой каждый из них сжимал меч, направляя его в темноту, чтобы отогнать любого, кто попытался бы к ним приблизиться.

– Я не знаю, стоит ли нам идти дальше, – шепотом сказал Карлман. – «В конце концов, свет тебе больше не понадобится». Эти слова я впервые услышал от твоей сестры. Пожалуй, теперь мы сможем наконец выяснить, что это значит; быть может, нам предстоит новое испытание, или же получится как с твоим сном, который потом воплотился в жизнь.

– Если блуждающим огоньком была твоя мать, то почему она нас покинула? – спросил Горм, и Карлман не нашелся, что ответить. – И где Арва, если кошки действительно так полезны, как утверждает старый Пфиффер? Елки-поганки, боюсь, тут нам придет конец, и он поистине жалок. Будем бродить в темноте, как Моттифорды, которых хульды случайно обнаружили в глубинах лабиринта, вот только Гундомар и Гландифер уже не поспешат к нам на помощь. Горе моей бедной сестре!

Карлман не знал, что сказать в ответ. Прислушиваясь к звенящей тишине, он во мраке ждал хоть каких-нибудь событий.

«В последний раз, матушка, пожалуйста, помоги нам!» – подумал он с нарастающим отчаянием. В следующее мгновение он вздрогнул, когда рука Горма рывком высвободилась из его руки. Послышался сдавленный крик.

Карлман полушепотом позвал друга, но ответа не получил, словно его спутник, который только что был совсем рядом, провалился в яму или угодил в лапы затаившегося в засаде врага. Карлман не смел пошевелиться, лишь тянул руку в сторону в надежде все-таки обнаружить Горма. Внезапно он замер от удивления – ему показалось, что он снова видит. Сначала Карлман различил в темноте очертания собственной руки, потом какое-то движение между растопыренными пальцами в чуть посветлевшем мраке. Молодой квендель непроизвольно сделал шаг вперед. Его охватил липкий холод. Должно быть, он оказался ближе к одной из стен, чем думал, и, решив так, отступил на шаг. В лицо ему повеяло ледяным ветерком – быть может, там зиял проем, через который исчез Горм? И снова все замерло.

Гоблинский мох и дрожащие поганки, неужели там кто-то стоит и молча на него смотрит?

Сначала он различал лишь смутные очертания силуэта, словно кто-то нарисовал его мелом в чернильной тьме. «Будто набросок углем на берестяном свитке Бульриха, только наоборот», – растерянно подумал племянник картографа.

– Горм, это ты? – тихо спросил он, не веря, что услышит утвердительный ответ. Ему в голову вдруг пришла совсем другая мысль: неужели он наконец увидел невидимое, а значит, и мертвых? Пришла ли та, кого он так отчаянно звал?

Очерченные яркими линиями контуры постепенно заполнял туман. Это был точно не Горм, но Карлман, охваченный ужасом, не мог пошевелиться. Призрак становился все более отчетливым. Молодой квендель мужественно приготовился к страшному зрелищу. Молочно-белая фигура дрожала, словно вдыхая воздух или выбираясь из невидимой стихии. Последний вздох – и вот она уже стоит перед ним, все еще полупрозрачная и невесомая, но уже отчетливо напоминающая покойницу из страны холмов. Ее осунувшееся лицо было до боли знакомым и в то же время странным и искаженным, как посмертная маска.

«Зрелище бесконечно печальное, но не жуткое. Я смогу на нее смотреть», – подумал Карлман.

– Мой дорогой сын, – вздохнуло привидение, словно из недр земли.

Завороженный и ошеломленный, Карлман произнес слово, которое давно вертелось у него на языке:

– Мама.

– Следуй за мной, дитя, я не просто ветер, – прошептало призрачное существо, которое когда-то было отважной Беддой. – Шаг за шагом, идем со мной. Я проведу тебя через гиблые места, и никто тебя не увидит. В путь...

Бледная фигура уплывала все дальше, двигаясь медленнее, чем блуждающий огонек. Из темноты, будто второй призрак, появился Горм, а перед ним безмятежно шла Арва, словно не раз и не два видела покойников и общалась с ними.

«Гландифер советовал довериться животным и мертвецам, – подумал Карлман. – Похоже, пришло время прислушаться к мудрым словам хульдов. Гризельда бы согласилась с этим».

Горм стремительно приблизился к Карлману и снова встал рядом с другом. На первый взгляд молодой Хелмлинг совсем не изменился, лишь притих, как и младший Шаттенбарт. Путники не осмеливались разговаривать и не стали обсуждать, что с ними случилось и что делать дальше, ибо все было решено. В молчании они, будто лунатики, шли через крепость Погибели, следуя за мертвой матерью Карлмана.

Позже они клялись черными гнилушками, что не в силах описать, как и куда шли и встречали ли кого по пути. Иногда во тьме появлялись и другие блуждающие огоньки, присоединялись к ним ненадолго и снова исчезали. Изредка квендели заглядывали в другие коридоры и открытые двери, за которыми виднелись темные и жуткие фигуры. В потоке мертвых душ, призраков и теней они проскользнули незамеченными мимо живых мертвецов.

Вскоре сонм призраков рассеялся – остались лишь мертвая мать Карлмана, дымчато-серая кошка и двое квенделей. Они остановились в темном коридоре, в стенах которого виднелось несколько дверей, а перед одной из них на пороге лежало какое-то создание, свернувшееся калачиком, будто собака. Это был Элиас, бледный мальчишка из Черных камышей. Если он и спал, то с открытыми глазами, устремив взгляд в пространство, и с открытым по-рыбьи ртом, где поблескивали острые зубы.

Карлман и Горм одновременно вынырнули из странного оцепенения, охватившего их на пути сюда. Они успели заметить, как их призрачная проводница отстранилась от лежащего, над которым мгновением ранее склонилась, точно кровожадный хищник над жертвой. Квенделей охватило мрачное предчувствие.

«Клянусь всеми призраками темных лесов, неужели Бедда позаботилась о том, чтобы Элиас больше не шевелился?» – От жуткого зрелища у Карлмана по спине побежали мурашки.

«Как бы ни любили мы почивших в жизни, не стоит подходить к ним слишком близко в смерти, – подумал он и тут же устыдился мыслей, которые сами собой пришли ему в голову. – Границу теней и вправду пора снова закрыть, и пусть это гнетущее царство скроет туман. Как же я тоскую по светлым лесам, пению птиц и зеленым холмам, залитым солнечным светом!»

Кто-то нежно погладил его по голове. Подняв взгляд, Карлман понял, что Бедда стоит совсем рядом. Она стала бледнее и прозрачнее, как будто отдала силы какому-то трудному делу. Карлман догадался, что это означало. Разрываясь между отвращением и печалью, он не мог не думать о себе. Его окатило волной панического страха, ведь прощание было неизбежно. Он так много хотел сказать матери и надеялся, но в то же время боялся, что она сама заговорит с ним. А теперь ему не осталось ничего, кроме этой кошмарной прогулки с тенями мертвых. Кем стала его мать, с тех пор как ее забрала Серая Ведьма? Какой смысл обманывать себя и лишь сильнее мучиться от горя?

«Пожалуйста, останься со мной», – подумал он, сам того не желая.

Горма же мысли о призраках больше не занимали, и он не тратил времени, пытаясь понять, чем так взволнован Карлман, – все внимание Винтер-Хелмлинга было обращено только к закрытой двери.

– Гризельда там? За этой дверью? – спросил Горм друга. – Почему ее не охраняют? Или это ее единственная охрана? Елки-поганки, да какая разница... Все равно мерзкий мальчишка нас не остановит!

Не дожидаясь ответа, Горм решительно шагнул вперед. Кипя холодной яростью, он снял с пояса сверкающий кинжал отца и глубоко вонзил его в неподвижное тело бледного мертвеца.

– Получай! Да не восстать тебе больше из мертвых, – произнес он с такой злобой и презрением, что Карлман вздрогнул.

Однако клинок лишь скользнул по лохмотьям. Как ни страшна была железная месть Винтер-Хелмлмнга, то, что Бедда сделала с Элиасом, оказалось для него еще более разрушительным. От бледного мальчишки осталась лишь пустая оболочка, рассыпавшаяся, как увядшие листья, в мелкую пыль.

Карлман ясно понял, что дуʹхи Страны теней в силах уничтожать друг друга. Он даже не знал, стоит ли благодарить Бедду, – настолько отталкивающая картина предстала перед ним. Но вот в извилистых коридорах снова набрал силу ледяной ветер и вскоре с тихим воем достиг коридора, где оставил лишь двух квенделей и кошку, унеся все, что нельзя удержать руками. Арва скрылась под плащом Карлмана, а молодые квендели спрятали лица под капюшонами.

Им вовсе не хотелось попасть под удар мощного вихря, который закрутился у порога комнаты и через пару мгновений рассыпался прахом. Карлман в последний раз увидел Бедду: она снова предстала перед сыном, словно нарисованная мелом, ее очертания ненадолго проявились на фоне таинственной двери, а затем растаяли в воздухе, как туман над рекой. В то же мгновение с громким щелчком лязгнул замóк, скрипнули петли – тяжелая дверь медленно открылась.

Сквозь зарешеченное окно напротив двери в комнату падали бледно-серые полосы света. Быть может, то был вовсе не свет, а сияние туманного марева, клубившегося снаружи за ржавой решеткой. Туман заполнил долину реки Гром и укрыл Поле мертвых обширным саваном. Плавно поднимаясь все выше, белесая пелена смешивалась с низко висящими облаками. Густая дымка заслоняла вид на крепостную стену и горы.

Карлман и Горм поняли, что они находятся высоко над рекой. Друзья не знали, сколько времени прошло с тех пор, как они оставили спутников среди скал. Путь через крепость мог занять не более часа, а мог и несколько часов – в сумерках было трудно определить время. Молодые квендели застыли вдвоем в дверном проеме, осматривая, на первый взгляд, пустую комнату: помимо несуразной мебели, здесь были предметы, назначение которых сложно было определить. У правой стены в большом камине среди углей, торчавших, будто оскаленные острые зубы в черной пасти, догорал огонь. Рядом с камином стояла каменная глыба, напоминающая половину бочки, пол рядом с ней влажно блестел. Напротив окна, словно барьер, темнел огромный стол. Перед ним стоял единственный стул, чья высокая спинка, обращенная ко входу, была несколько раз обмотана веревкой.

И тут квендели затаили дыхание. Похоже, к стулу был кто-то привязан, и от этой невидимой фигуры исходило призрачное сияние. Друзья молча кивнули друг другу и осторожно переступили порог. Горм сжимал в руке кинжал, Карлман достал меч.

Они бесшумно прокрались в комнату. Пол был выложен широкими каменными плитами, по которым из коридора следом за квенделями метнулась проворная дымчатая кошка. Арва настигла спутников в одно мгновение, и остановить ее не смог бы никто, даже мертвецы или призраки – с ними четвероногая проказница была давно знакома. Она никого не боялась, а лишь тосковала по единственному живому существу, которого ей так давно не хватало. Кошка решительно прыгнула на стол. Похоже, она точно знала, кто сидит на стуле. Карлман и Горм обогнули стол, но при виде открывшейся им жуткой картины отшатнулись к окну.

– Гризельда?.. – прошептал молодой Хелмлинг.

Его друг, не в силах произнести ни слова, молча смотрел на связанную пленницу в плаще. Не зная, что делать, Карлман шагнул вперед и положил меч на стол, словно принося его в дар, быть может, покойнице.

«Святые пустотелые трюфели, только бы это не оказалось правдой», – промелькнула у него в голове страшная мысль.

Девушка, сгорбившись, безвольно висела на веревках, накрепко привязавших ее к стулу. Ее голова, увенчанная короной, опустилась на грудь. Не узнать изящную, будто созданную из инея, корону было невозможно, однако та, чье чело она венчала, была так плотно закутана в многослойные одеяния, что молодые квендели в замешательстве застыли: неужели перед ними и в самом деле Гризельда? Арва тем временем с любопытством, свойственным кошкам, протянула лапу, изучая мантию, под которой, похоже, скрывалась ее хозяйка. Приблизившись, Карлман и Горм рассмотрели, что одеяние состояло из множества слоев тонкой белой и бледно-серой ткани, отчего одновременно походило и на саван, и на полотна госпожи Холле. Беспрестанно дувший в окно ветер развевал тонкие покровы там, где их не держали веревки.

Арва касалась мантии лапкой, будто играя, однако тишина мрачной комнаты тяжким грузом лежала на плечах молодых квенделей. Ни один из них не осмеливался коснуться таинственной незнакомки. Горм посмотрел на Карлмана и приложил палец к губам. Он отступил ко входу и настороженно выглянул в коридор. Не обнаружив ничего примечательного и уже собираясь подойти к столу, он спохватился и как можно осторожнее закрыл дверь. Щелкнул невидимый замок, и молодой Хелмлинг на мгновение замер: возможно, он только что совершил роковую ошибку.

Карлман же забыл обо всем, увидев тонкую руку, выглядывающую из-под мантии там, где путы не касались одного из рукавов. Запястье было богато украшено тяжелыми драгоценностями из древних гробниц. Если бы их было больше, то уже этого хватило бы, чтобы пригвоздить хрупкую девушку к стулу; быть может, она вовсе не мертва, а просто лишилась сознания под этой чудовищной тяжестью?

– Быстрее! Горм, помоги мне, – позвал друга Карлман и перегнулся через подлокотник стула. Не теряя времени, он принялся стаскивать блестящие обручи и кольца с запястий и пальцев безмолвной пленницы. Под бледной и холодной кожей запульсировала теплая кровь.

Горм стремительно приблизился, выхватил отцовский кинжал и разрезал вуаль, свисавшую из-под короны. По плечам девушки рассыпались серебристые локоны, переплетаясь с мерцающими паутинками, корона заскользила на сторону, грозя упасть. Карлман вовремя подхватил ее и спас драгоценную реликвию от падения на каменные плиты. Чуть помедлив, он положил корону на стол рядом с мечом.

– Гризельда! – снова воскликнул Горм, на этот раз громко и с нарастающей уверенностью.

Едва сдерживая беспокойство, он просунул руку под подбородок сестры, нащупал на ее шее широкие цепи и рванул – украшения со звоном упали на пол. То были роскошные драгоценности людей, из золота и серебра, усыпанные сверкающими камнями. На девушке оставалось еще множество этих непомерно дорогих безделушек из могил, но молодые квендели вдруг услышали, что она со стоном приходит в себя. Прежде чем они принялись разматывать веревку, пленница зашевелилась, словно проверяя, повинуется ли ей тело. Когда она подняла голову, сама, без помощи брата, перед ней предстали покрытые потрескавшейся мазью серые лица, которые она сразу же узнала.

– Горм, дорогой брат! – воскликнула она. – И Карлман Шаттенбарт – это и в самом деле вы! И Арва! Ах, святые трюфели, значит, предчувствие меня не обмануло! Верится с трудом, но так и есть! – По ее впалым щекам побежали слезы. – Скорее освободите меня от уз, – приказала Зимняя королева с тихим всхлипом, в котором не было печали, – иначе я решу, что мне снится прекрасный сон, который вскоре развеется.

Веревка соскользнула на пол и осталась лежать вместе с великолепными украшениями, а Гризельда оперлась на руку брата и поднялась, с трудом держась на босых, покрытых синяками ногах. Брат и сестра обнялись и прошептали друг другу несколько слов, которые Карлман не расслышал. Он молча стоял рядом с ними, будто чужой, и держал Арву, пока хозяйка к ней не повернулась. Гризельда забрала у него кошку и нежно обняла, после чего усадила Арву обратно на стол. Наконец младшая из Винтер-Хелмлингов коснулась грязных щек Карлмана и поцеловала его в лоб. Разрезанная вуаль окутала их, словно мерцающий туман.

– Спасибо тебе, – прошептала Гризельда, – спасибо тебе сейчас и вовеки. Хвала грибным кольцам мирных лесов, ты презрел смертельную опасность и последовал за мной на гораздо бóльшую глубину, чем подвалы Фишбурга.

– Потому что ты – свет, – прошептал Карлман ей на ухо.

Среброволосая девушка смотрела на него так лучезарно, что он ни капли не сомневался в своих словах. Но тут ее едва заметная счастливая улыбка померкла.

– Не говори этого, Карлман. Повелитель Тьмы думает так же и хочет, чтобы я совершила нечто ужасное, помогая ему, – мягко и печально сказала она.

– У него ничего не получится, за этим мы и пришли, – ответил Карлман. И когда эти слова отзвучали, он решился на самый смелый в жизни поступок и поцеловал девушку в губы.

Карлман ни на мгновение не пожалел о содеянном, напротив, почувствовал такой прилив сил, словно мог теперь справиться с тремя злодеями разом, и твердо решил остаться в живых и вернуться домой. Молодой Шаттенбарт мысленно дал священный обет себе и всем, кого любит, не погибнуть – теперь, когда они в самом деле нашли Гризельду. А на ее лице еще ярче засияла улыбка.

Горм возмущенно взглянул на своего чересчур смелого друга, но благоразумно промолчал. Его умная сестра всегда решала все сама, и Горм решил не впутываться в дела, которые его не касались, а подумать о том, как рассказать ей о горе, постигшем Холмогорье после Праздника масок в Баумельбурге и сильно ударившем по их собственной семье – ведь два их брата погибли. К тому же ему предстояло рассказать Гризельде о Гундомаре и Гландифере, не скрывая, что воины-хульды помогали квенделям и все же Безмолвный народ, которым она так восхищалась, не пришел ее спасать, даже зная, какая судьба уготована ей Повелителем Тьмы. Будущее народа хульдов было для подземных жителей важнее, чем смерть одной квендельской девушки. Горм с ужасом думал о том, что ему предстоит сообщить сестре эту новость, но сначала нужно было позаботиться о другом: как выбраться из крепости – ведь выйти из запертой комнаты без посторонней помощи вряд ли получится.

– Ради волчьих боровиков, зачем ты захлопнул дверь? – спросил его Карлман.

– А ты бы предпочел, чтобы к нам заглянули на огонек живые мертвецы? – горячо ответил Горм. – Кстати, они еще могут здесь объявиться в любой момент.

– И увидят, что пленников у них прибавилось, – вздохнул Карлман. – Какая удача!

Квендели беспомощно стояли перед дверью, на которой не было видно ни замка, ни засова.

– Она вряд ли откроется обычным способом, тут нужно заклинание или огромная сила, – прозвучал от окна голос Гризельды. – Но мы найдем путь. Теперь, когда вы со мной, я точно знаю, что у нас все получится. – В этих словах прозвучала уверенность, которую ее брат не разделял.

В скудном свете Гризельда быстро сняла остальные украшения. Арва присела на стол перед растущей грудой мерцающих драгоценностей и спокойно наблюдала за ней и за своей вновь обретенной хозяйкой. Избавившись от золота и серебра, девушка занялась многослойным одеянием. Она решительно содрала с себя большинство слоев, пока не осталась лишь в тонкой рубашке. Исхудавшая Гризельда в этом призрачном саване походила на покойницу, однако серебристые локоны окружали ее, словно мерцающая вуаль из лунного света.

«Завтра ее отправили бы на глубину в одной короне Зимней королевы, – с содроганием подумал Карлман. – Ведь в таком тяжелом одеянии она ни за что не смогла бы сделать и шагу, не говоря уже о том, чтобы спуститься по длинным лестницам».

– Как свободно болтается платье, – заметила Гризельда, оглядев себя с головы до ног. – Чем бы мне подпоясаться?

Не говоря ни слова, Горм достал из-за пазухи шелковый шарф сестры, с которым не расставался с тех пор, как покинул Зеленый Лог. Гризельда узнала длинный лоскут шелка и с нежностью улыбнулась брату. Обернув шарф вокруг талии, она аккуратно расправила складки.

– Возьми и это, – добавил Горм. Сначала он накинул ей на плечи свой плащ, а потом отстегнул и пояс с кинжалом Левина. – Отец был бы рад передать тебе оружие для защиты.

Гризельда приняла клинок из его рук и с благоговением погладила тонкую серебряную рукоять, прежде чем надеть фамильный пояс с ножнами.

– В этом темном царстве мы слишком редко видим луну, – сказала она, вспоминая песни своего клана. – Но даже без ее серебристого света нельзя терять надежду и сдаваться. Не так ли, мой храбрый Горм?

Молодой квендель печально взглянул на любимую сестру.

– Гризельда, я хочу, чтобы ты знала: если нам доведется вернуться домой, то в Фишбурге ты увидишь не всех братьев, – сказал он, не желая больше скрывать это от нее. – Руфус и Венделин погибли в кругу горящих дубов вскоре после того, как ты оттуда исчезла. Остались только Фоско и мы с тобой. – С этими словами он поспешил обнять ее.

Карлман отвернулся. Он слышал потрясенные рыдания Гризельды и успокаивающий шепот Горма, но в них не было ни капли истинного утешения. Тронутый ее глубоким горем, юноша сделал усилие и снова повернулся к двери. Он вспомнил, как его мать проникла в комнату и понял, что не сможет проделать то же самое. Карлман двинулся от двери влево, ощупывая выступы и впадины в каменной кладке, хотя и со страхом, потому что сразу заметил между камнями гниющие кости. Но кто знает, не прячется ли где-то рычаг, который откроет потайной люк? В такой крепости чего только не найдется, однако его пальцы лишь скользили по неровным, часто отвратительно скользким поверхностям. Карлман беспрестанно бормотал слова силы, которые когда-то подслушал у старика Пфиффера. Здесь они оставались пустым звуком, что приводило его в отчаяние.

Подойдя к окну, Карлман первым делом подергал решетку, которая не поддалась. Выглянув наружу, он пробежался взглядом по скрытому клочьями тумана Полю мертвых и по скалам, поднимавшимся вдоль берегов реки Гром и окружавшим прямоугольный двор зубчатой стеной. Где сейчас их друзья, которых они оставили в лабиринте черных скал?

Карлман с растущим беспокойством заметил клубящиеся под облаками тени. Некоторые из них погружались в туман, словно темные падающие звезды. Были ли то местные хищные птицы или призрачные предвестники Дикой Охоты – понять было невозможно. В памяти Карлмана всплыли волки, которые прыгали с грозового неба на землю, чтобы выследить добычу, по пути облекаясь звериной плотью, – и он испугался за Бульриха и остальных путников. В скалах повсюду вспыхивали бледные огни и красноватое пламя. Из расщелин поднимался дым, слышались приглушенные удары барабанов, а порой высоко в горах раздавались раскаты грома. Окрестности крепости Погибели постепенно оживали, ибо приближалась последняя ночь – решающий час. И пока этот час не настал, молодые квендели из Холмогорья непременно должны увести у Повелителя Тьмы его драгоценную приманку. Но как им справиться с этим без чьей-либо помощи?..

– Нам поможет только чудо, – сказал Карлман Хелмлингам, которые неподвижно стояли позади него. Гризельда прислонилась головой к плечу Горма, переполненная горем.

Чудо, которое призывал Карлман, приблизилось к ним, бесшумно ступая мягкими лапками по каменному полу, но эти лапки принадлежали не Арве, а безмолвному существу, такому же черному от копоти, как каминная труба, из которой оно выскользнуло так бесшумно, что трое квенделей вскрикнули, только увидев совсем рядом легкую тень.

Нежданный гость моргнул ярко-алыми глазами и одним прыжком вскочил на стол к Арве. Маленькая кошечка не шелохнулась, не то застыв в страхе, не то, наоборот, совершенно о нем позабыв. Теперь Карлман пожалел, что оставил меч на столе. Широко раскинув руки, молодой Шаттенбарт заслонил собой Гризельду. Ее брат встал рядом с ним, подняв давно не видавший точильного камня клинок, а девушка сжала рукоять своего кинжала. Тем временем алый свет в круглых глазах зверя потух, и они стали бирюзово-синими и холодными, будто кусочки льда. Карлман и Горм потрясенно смотрели на гостя, которого в последний раз видели в доме Бульриха.

– Клянусь всеми ночными колокольчиками, это Синдри! Кот хранителя моста из Запрутья! – изумленно воскликнул Горм. – Как такое может быть? Неужели его хозяин здесь и проделал в стене дыру, чтобы прийти нам на помощь?

– Кто знает, – тихо ответил Карлман, вспоминая того, с кем впервые увидел Синдри. Та встреча тоже произошла в темной комнате с камином, под крышей уютного трактира «Старая липа», – в месте обжитом и опрятном, которое разительно отличалось от пронизанной ледяными ветрами комнаты в каменной цитадели посреди черных скал.

«Он придет с вóронами, что несут черные тени. Он придет с мечами, что рассекают туман», – эхом прозвучало в голове Карлмана, словно кто-то хотел подтвердить, что голубоглазого кота прислал не хранитель моста из Запрутья.

– Скорее, посмотрим, откуда он пришел, – произнес молодой Шаттенбарт вслух, – там путь к свободе.

Он взял со стола меч и вдруг, повинуясь внезапному порыву, потянулся к украшениям мертвецов.

– Дома они сгодятся на что-нибудь полезное, а здесь уже никому не нужны, – объяснил Карлман, запихивая две горсти драгоценностей во внутренние карманы куртки. – А вы не забудьте вот это.

Он повернулся к Винтер-Хелмлингам и протянул им корону из инея.

– Ни за что не забуду, – ответила Гризельда, отрывая широкую полосу ткани от остатков своей мантии. Продев ленту сквозь тонкие кованые обручи, девушка повесила корону на спину. – Я еще не раз надену ее, но не сейчас, – сказала она.

Большой кот не стал ждать. Он спрыгнул со стола и побежал к камину – рядом с ним бесшумно двигалась Арва. Не оглядываясь, будто бы точно зная, что остальные последуют за ним, Синдри на мгновение замер на кучке остывшей золы и растворился в черноте очага, словно и впрямь обернулся струйкой дыма, как и кошка Гризельды. Квендели молча устремили взгляды в мрачный камин, задняя стенка которого была сложена из грубо обтесанных камней. Карлман вспомнил, как совсем недавно тщетно ощупывал стены: либо кошки научились проходить сквозь камень, как воины-хульды, либо здесь и в самом деле была потайная дверь.

– Ищите выходы, – произнес тихий, настойчивый голос Гризельды так близко от его уха, что по спине Карлмана пробежала дрожь, – прокладывайте новые пути... Помнишь?

Она не стала дожидаться ответа ни от него, ни от брата и проскользнула к камину, легко ступая босыми ногами. Ее платье белело в непроглядной черноте, а изысканная корона блестела между узкими плечами, словно сброшенная причудливая маска. На мгновение Карлман вспомнил ту таинственную ночь в Фишбурге, когда он доверчиво ступил за Гризельдой в кромешную тьму так же, как сейчас она намеревалась последовать за Синдри и Арвой. Девушка стояла, сияя серебром, перед молодыми квенделями, которые восхищались ею, понимая, что самая юная и прекрасная из Винтер-Хелмлингов в самом деле могла принадлежать к Безмолвному народу, ибо ее, как и воинов-хульдов, окружало бледное сияние. Гризельда продвинулась вглубь камина и тихонько переливчато засмеялась.

– Святые пустотелые трюфели, в дальнем левом углу и впрямь есть проход! Всего лишь узкая щель между стеной и скалой, но кошки и квендели пролезут. Быстрее, за мной! – торжествующе крикнула Гризельда. Она исчезла так же быстро, как недавно растворились во тьме Синдри и Арва.

Карлман и Горм, спотыкаясь, направились следом, поеживаясь от ледяного ветра, который гулял в каминной трубе над их головами. Они вдыхали запах холодного дыма и ощущали, как давят со всех сторон скалы, пока наконец не увидели выход.

Во тьме их встретила не протянутая рука, а серебристое пятно. Гризельда, будто снежинка на ветру, танцевала впереди, призрачным сиянием указывая путь к Полю мертвых по тропе, проложенной призраками и голубоглазыми кошками. Поспеши, давай!

И ничто не смогло бы остановить их, ибо за каждым их шагом наблюдал тот, кто решил встретиться с Повелителем Тьмы лицом к лицу.

Глава двадцатая

Дикая Охота

В Зеленом Логе дела шли так же плохо, как и повсюду в Холмогорье. Квендели попрятались по домам и надеялись, что запасенной еды и дров хватит надолго. О воде не беспокоились – всегда можно было приоткрыть дверь и набрать снега, который быстро таял на плите. Ставни по всей деревне держали закрытыми, двери – запертыми.

Ночами и в долгих сумерках по деревням и окрестностям кружили полчища кошмарных тварей, бродя вокруг пастушьих хижин и пасек. Волчий вой сначала долетал издалека, потом огромная стая приближалась, рыча и пыхтя, будто многоголовое чудовище, а иногда проносилась так близко над низкими мшистыми крышами, что с домов сыпалась снежная пыль. Призрачное войско Страны теней замышляло недоброе: воинственные кличи, лязг оружия и стук копыт звучали так отчетливо, словно кавалькада мчалась не по воздуху, а по пустынным деревенским улицам.

Казалось, беззащитные жертвы уже совсем скоро испытают на себе разрушительное нападение, отчего страх мучил их все сильнее. Если время истечет с последним часом Мрачной Ночи, то двери, ставни, стены, заборы и камины не удержат полчища живых мертвецов. А пока в Холмогорье старались любой ценой не привлекать к себе внимания: так заяц, хоть и может бежать, все глубже забивается в нору и все равно выскакивает, когда начинается охота. Никто не знал, случится ли подобное в селениях квенделей и с чем вообще испуганным жителям придется столкнуться.

Даже сейчас, помимо зловещего призрачного шума, в завывании ветра слышались совершенно иные, весьма тревожные звуки: странные голоса, грохот в одном из соседних домов, жуткие крики, издать которые не способен ни один квендель, а вслед за ними мольбы о помощи и протяжные стенания.

Всякий, кому доводилось такое услышать, забивался в подвал и со страхом и виной вспоминал тех, чьи полные боли голоса он, конечно же, узнал. На следующее утро сквозь щель в ставнях сосед смотрел на такой знакомый, но теперь ужасающий дом. На первый взгляд жилище не менялось, однако стоило приглядеться – и становилось заметно, что дверь приоткрыта и тихонько поскрипывает на ветру. Перед домом, окруженном красными лужами и отвратительными следами, в снег оказывались воткнуты высокие столбы – по одному на каждого из живших в доме. На верхушках столбов висели сильно искореженные маски... или же это было что-то другое?

Ничего больше не пытаясь выяснить или рассмотреть получше, перепуганный сосед отворачивался и, весь дрожа, затыкал щель в ставнях чем придется.

Фендель сидел на привычном месте перед камином и смотрел в огонь. Если не считать отблесков пламени и нескольких зажженных свечей на столе, в кухне Хульды было совсем темно. Однажды утром Уилфрид вышел на улицу и, вопреки совету Одилия, закрыл ставни, как и все остальные в деревне, а когда вошел обратно, Хульда задвинула засовы изнутри. Над соседскими домами висела зловещая тишина, особенно – над домом Рандольфа Цапфена и его жены Бегги. Теперь, когда те исчезли, рядом с приоткрытой входной дверью возвышались два жутких окровавленных столба с масками на вершинах. На пороге белел сугроб, который с каждым днем становился все выше, поскольку никто не сметал его, чтобы закрыть дверь, – даже Хульда и мельник не решались подойти к соседскому дому.

Фенделя так и не уговорили перебраться в подвал. Хульда с Уилфридом не хотели оставлять его одного, к тому же то, что он видел в пламени, могло оказаться важным, поэтому все трое забаррикадировались на кухне, отдавшись на волю судьбы. Еды в доме было достаточно, поскольку Хульда всегда набивала кладовую к зиме битком, но ели и пили они неохотно, только чтобы поддержать силы.

Хульда обычно садилась на пол рядом со столом, где и застывала без движения, сжимая в руке длинный нож, а Уилфрид, опоясанный мечом Моттифордов, занимал пост на стуле у запертой кухонной двери. Иногда, услышав скрип деревянных балок, он прикладывал к двери ухо и внимательно прислушивался, не послышится ли что необычное в коридоре, выходящем в палисадник. Если других подозрительных звуков, подсказывающих, что в дом вошел незваный гость, не долетало, он со вздохом откидывался на спинку стула и замирал, не теряя, однако, бдительности.

Фендель Эйхаз, как ни странно, позаботился о том, чтобы на кухонном столе стояло лишь пять гоблинских фонарей вместо прежней дюжины – Хульда старалась осветить дом изнутри как можно ярче, чтобы защититься от тьмы, накрывавшей деревню снаружи. Пять дней назад Фендель, долго просидевший у камина в полной неподвижности, вдруг поднялся и, не говоря ни слова, прошаркал к столу. Хульда и Уилфрид даже вздрогнули от неожиданности, когда странная фигура в одеянии Безмолвного народца прошла мимо. А Фендель чиркнул спичкой о столешницу и зажег только один из пяти фонарей, оставленных на столе.

– Пять огней, по одному фонарю на каждую из оставшихся ночей, – пробормотал отшельник. Уилфрид и Хульда встревожились и тоже подошли к столу. – Клянусь всеми черными мухоморами в этом мире и в том, сейчас они среди высоких камней и туманных озер, над которыми витают огни мертвых, как в Черных камышах, как в Белом болоте...

Пробурчав еще что-то совсем неразборчивое, он вернулся на свое место у огня, и никакие настойчивые вопросы и просьбы объяснить, о чем и о ком он говорит, не заставили его нарушить молчания.

С тех пор Фендель каждый день подходил к столу, чтобы зажечь следующий фонарь. Поднося огонек к фитилю, он всегда произносил несколько слов, похожих на заклинание, туманно намекая на то, что увидел в пламени. Например, на следующее утро Фендель вдруг устремил встревоженный взгляд на второй гоблинский фонарь, испугав Хульду и Уилфрида.

– Кс-с, кс-с, кс-с-с! – прошипел он и несколько раз повторил имя Эстигена Трутовика, будто прося давно почившего предка о помощи. Должно быть, дела у старика Пфиффера, Бульриха, Гортензии и остальных путников сложились неважно. Наконец голос Фенделя стал звучать все тише и тише, и слушателям вдруг показалось, что они различили слова «дом Хульды».

– Что это значит? – испуганно спросила Хульда. Она прижала пальцы к вискам и несколько раз тяжело вздохнула. – О святые трюфели, что, если они придут за нами сегодня ночью, потому что уже расправились с остальными?

Она беззвучно заплакала, вздрагивая плечами.

– Елки-поганки, перестань, Хульда! Если бы все было так плохо, Фендель предупредил бы нас гораздо понятнее, – попытался успокоить ее мельник. – Может, он говорит вовсе не с нами, а с Безмолвным народцем, у которого так долго жил. Я совершенно уверен, что он до сих пор видит их в пламени!

Уилфрид фон ден Штайнен и сам не догадывался, насколько его мудрые слова были близки к истине.

Прошлой ночью по ту сторону границы теней Гундомар и Гландифер вошли в курган Полузуба, чтобы сопроводить квенделей из Зеленого Лога в крепость Погибели. В своих бессвязных речах Фендель говорил не о «доме Хульды», а скорее о «воинах-хульдах», пришедших в склеп Эстигена Трутовика, живого мертвеца, с которым его связывала многовековая история или даже кровные узы, ведь предком Фенделя был некий Фельберих Эйхаз.

– А Эйхазы ведут свой род от Трутовиков, а именно от Эстигена, – наконец объявил он изумленным хозяевам так же громко, как когда-то говорил с хозяином и гостями трактира «Туманы Звездчатки».

Вернувшись на свое место у камина, он вновь задумчиво замолчал и закутался в плащ, от которого пахло сыростью, – Фендель откуда-то достал его без всяких объяснений. Быть может, ему хотя бы отдаленно хотелось почувствовать себя в своей хижине на берегу реки Лисички.

– Клянусь святыми пустотелыми трюфелями, он ушел навсегда, – вскоре прошептал отшельник так тихо, что ни Хульда, ни Уилфрид его не услышали.

Фендель с тоской смотрел на пляшущие язычки пламени и думал – мысли его текли ясно, совсем не так путано, как он выпускал их в окружающий мир: «Он прошел мимо прядущих пауков всех веков и не угодил в их цепкую паутину, он ушел по тропам, уже не бесконечным, в неведомые дальние края, где примут его с добром, ибо таков Ее дар. Мать скорбящих, Серая Ведьма, услышь мою благодарность и даруй мне когда-нибудь такую же милость!»

На следующий день Фендель смотрел на третий гоблинский фонарь, словно не помня, что только что сам зажег его. В красноватом свете его исхудалое, измученное лицо напоминало маску с искаженными чертами. Хульда, настороженно наблюдавшая за ним из своего угла, вздрогнула при мысли, что он все меньше и меньше напоминает квенделя, и не только из-за необъяснимого поведения. А Фендель вдруг откашлялся и сказал:

– Тенистые тропы выстелены мягкими иглами. Они никогда больше не пройдут по ним, не увидят голубое небо. Ах, добрые и прекрасные! – В голосе его звучало глубокое сожаление, словно он горевал о тех, кто пересек теневую границу в день зимнего солнцестояния.

– Святые трюфели, что ты имеешь в виду, Фендель? – обратилась к нему Хульда.

– Врата закроются навсегда, и на земле станет темнее, когда потускнеет серебро, – услышала она в ответ.

– Какие еще врата? Посмотри-ка сюда, ведь эти два фонаря ты пока не зажег! – с горечью воскликнула Хульда, указывая на ряд из пяти гоблинских фонарей на столе. Она жалела, что не может добавить еще, будто так удалось бы замедлить время. – Что нужно сделать, чтобы они вернулись к нам? Послезавтра мы можем разжечь в саду большой костер, и пусть он светит сквозь туман во тьму, о которой ты говоришь, хочешь? Я могу сделать это даже сейчас, если так мы поможем друзьям вернуться! А если ничего не получится, то после Мрачной Ночи будет уже все равно.

– Лунный свет идет бесконечными тропами, – сурово сообщил Хульде Фендель. – Он строит мост над глубокой пропастью. Он переходит туда, но уже не ради них.

Ужаснувшись предсказанию, Хульда оставила Фенделя в покое, а мельник в который раз задумался: о ком, собственно, говорит их несчастный гость?

На следующее утро, устремив взгляд на четвертый фонарь на столе, Фендель произнес:

– Остался только один фонарь, еще одна ночь и три отряда, которые отправились в путь. Один – среди могил в снегах, второй – в склепах под землей, третий – высоко в горах, и все они в таком густом тумане, что дороги им не найти, если только кто-нибудь не выведет их верным путем – через высоты, через глубины, через просторы.

Фендель спокойно и открыто посмотрел на Хульду и Уилфрида, и взгляд его был так ясен, словно отшельник никогда не вел себя странно, отрешаясь от мира.

– Завтра в этот час они соберутся там, где решится общая судьба, – сказал Фендель, явно устав от долгой речи. Вздохнув, он произнес еще несколько слов, совсем другим тоном: – Если все сложится удачно, – в последний раз возвысил он свой хриплый голос, с улыбкой робкой и редкой, как солнце во время Туманной Луны, – если все сложится удачно, я хотел бы вернуться к реке и время от времени выкуривать трубку со старыми и новыми друзьями, во имя Эстигена Трутовика, кс-с, кс-с...

Смотрите, как рассеивается туман, как облака бегут от великой бури, что разрывает туманную пелену в сероватые клочья. Луна кажется кроваво-красной, словно открытая рана, а Поле мертвых на холодной земле бело, как кость. Черные стены высятся над ним и, сливаясь со скалами, поднимаются все выше и выше. Зловещие башни крепости Погибели впиваются в безбрежные бледные сумерки и вспарывают небо островерхими крышами, на фоне которых мелькают тени. Они, давно погибшие, готовы отправиться в путь. Разделенные железом, слуги Дикого Охотника жаждут награды, обещанной Повелителем. Однако – им на горе – его гнев обжигает холодом. Бойтесь леденящего огня и пылающего льда, ибо кто теперь поведет мертвецов и призраков на бездонную глубину в поисках царства света? Куда теперь держать им путь?

Темные дороги ведут из ниоткуда и взмывают в небо. Темные туннели уходят под землю и там обрываются. Пышные обещания не удается сдержать, и все остается по-прежнему. Один приближается на коне со своей свитой, другой – с вóронами в потоке северного ветра, со сломанным крылом.

Братья спешат на битву. Близнецы, наделенные одной парой острых глаз, дальновидные и мудрые, знают судьбу народов. Оба они связаны с тьмой, но все же одного окутывает серебряный рассвет мира, по которому он странствует уже целую вечность.

А разве земля не полнится младшими народами? Елки-поганки, совсем недавно их даже не брали в расчет, а теперь от каждого их шага зависит очень многое.

Очнувшись от липкой дремоты, Гортензия обнаружила, что ее голова покоится на плече Бульриха, который все еще спал и тихонько похрапывал. Она резко выпрямилась, но не из-за неожиданного соседства, а потому что обнаружила то, чего давно опасалась: Карлман и Горм исчезли. Там, где они сидели, остались только их походные мешки, но еще больше Гортензия удивилась, увидев одинокого Нибелунга. Пони стоял, понурив голову, словно тосковал по молодому хозяину. Биттерлинг свернулся калачиком рядом с кузеном и натянул на голову капюшон плаща, но все равно казалось, что его знобит. Без согревающего костра было очень холодно, а наверху, над хребтами и вершинами, гулял неутихающий ветер. Старик Пфиффер стоял на смотровой площадке, привалившись к скале, из-за которой наблюдал за окрестностями.

– Не шуми, пусть остальные немного поспят, – тихо сказал Одилий сверху и начал спускаться. Кот Райцкер следовал за ним по пятам.

Гортензия прислушалась к совету и осторожно поднялась; Бульрих заворчал во сне.

– Полагаю, невозможно не заметить, что Карлман и Горм исчезли, – прошипела Гортензия, как только старик Пфиффер предстал перед ней. – И давно их нет?

– Около двух часов, если считать по времени Холмогорья, – ответил Одилий и сразу же продолжил, прекрасно понимая, что хочет сказать ему Гортензия: – Они ушли, как Карлман и предупреждал. Давно пора относиться к мальчикам серьезно, ведь не зря они отважились на такое путешествие.

Его зеленые глаза сверкнули на грязном лице, но он быстро взял себя в руки.

– Можно было хотя бы разбудить Бульриха, когда уходил его племянник, – сказала Гортензия, не желая сдаваться. – Быть может, они больше не увидятся на этом свете.

– Поскольку я в это не верю, то ничего такого и не сделал, – твердо и решительно ответил старик Пфиффер. – И вам с Биттерлингом я тоже дал поспать, потому что сейчас нам как никогда нужно собраться с силами и ждать благоприятного момента.

– Благоприятного момента? Для чего? – раздался позади них сонный голос Бульриха. – Как по мне, так сейчас вполне благоприятный момент для хорошего завтрака – мне что-то такое снилось...

Они услышали, как картограф зевнул, а потом в ужасе охнул.

– Как же так? Карлман, Горм... Ну да, теперь уже слишком поздно, – едва слышно выдохнул Бульрих. – Я бросил их на произвол судьбы! Быть может, они пошли на смерть, а я все проспал. Никогда себе не прощу!

Запрокинув голову, картограф посмотрел на могучие стены и башни крепости Погибели, взмывающие к облакам. Невозможно было представить, что Карлман решится войти туда, а потом вернется вместе с Гормом и Гризельдой.

– Все Шаттенбарты упрямые – что стар, что млад, – перебила его Гортензия, и голос ее прозвучал гораздо суровее, чем ей бы хотелось. – В конце концов, ты тоже не слишком разговорчив, зато искать пути-выходы – это у вас обоих в крови. А твоему племяннику есть ради кого жить – у него на уме и в сердце среброволосая дочь Хелмлингов, так что пока не теряй надежду.

– Я давно вас слушаю, – с трудом поднимаясь, вступил в разговор Звентибольд, которого разбудили перешептывания спутников. – То, что мальчишки ушли, – это ужасно, хотя чего-то в этом роде и следовало ожидать. Как и того, что у нас в отряде, судя по всему, наметились разногласия.

Он беспокойно оглядел друзей.

– Если так пойдет и дальше, то скоро вообще никого не останется, – не унималась Гортензия, – а пока этого не случилось, мы должны как можно скорее найти Моттифордов, если хотим добиться чего-то завтра на Поле мертвых. Что вы видели, пока стояли на страже, Одилий? Долго нам еще сидеть здесь без дела? Мне кажется, что облака бегут так же быстро, как стрелки часов, а сумерки сгущаются, как будто уже приближается вечер.

– Согласен, так оно и есть, – кивнул старик Пфиффер, – тем более что, пока вы спали, на Поле мертвых многое изменилось. Вы, должно быть, ужасно измучились, раз не проснулись, даже когда пронзительно взвыл охотничий рог. – Он перевел дух и продолжил: – Как бы то ни было, они там готовятся. Я рассмотрел толпу темных фигур, которые возвели по кругу столбы, целый лес из масок, будто флаги на турнирной площадке. Приготовили и факелы, которые пока не зажгли. Многие вернулись в крепость, но, конечно, не все. Вполне возможно, что некоторые бродят по округе, а Поле строго охраняют.

– Поистине чудесные перспективы, ты нас успокоил. Лучше и быть не может! – сказала Гортензия, не в силах сдержаться.

– Но могло быть гораздо хуже, – тут же возразил старик Пфиффер. – Разве мы не пробрались в крепость Погибели?

– Это правда, – согласился Бульрих, ободряюще глядя на мрачную Гортензию. – Мы не уступим в мужестве нашим мальчикам, хотя я готов признать: мне тоже трудно представить, что мы сможем спастись тем способом, который посоветовала госпожа Холле. Елки-поганки и все лесные грибы, это будет какое-то чудо! Если Дикая Охота в самом деле появится на Поле мертвых со всеми унесенными в Страну теней квенделями, как мы сможем подобраться к ним, не говоря уже о том, чтобы прикоснуться и снять заклятие? Даже если Моттифорды появятся вовремя, нас слишком мало, и мы сами окажемся в роли добычи. Если, конечно, не исполнится наша последняя надежда.

– Ты говоришь о Храфне Штормовое Перо? – уточнил старик Пфиффер. – Я того же мнения, но нельзя полагаться только на надежды. Имей в виду, что он может оказаться не в состоянии вступить в схватку с Повелителем Тьмы. Мы не знаем, насколько серьезно его ранили в Волчьем ущелье.

– Как я и сказала, чудесные перспективы, – пробормотала Гортензия. – Легендарный господин Штормовое Перо, похоже, выбыл из строя, и, возможно, Моттифорды тоже, но горстка квенделей, безусловно, готова сразиться с целой ватагой Дикой Охоты.

Когда споры улеглись, Бульрих дал пони дополнительную порцию овса из оставленного Гормом мешка, стараясь хоть немного успокоить четвероногого друга. Больше всего квендели скучали по горячему чаю, но развести огонь в печке у самых стен темной цитадели никто не решился.

– Не вешай нос, старина, и мы последуем твоему примеру, – ласково сказал картограф Нибелунгу, подавая ему еду. Давно нечесаная грива потускнела и спуталась, а вот глубокие царапины, оставленные волчьими когтями, уже почти зажили.

«На нем заживает лучше, чем у Бедды, – мрачно подумал Бульрих. – Возможно, тот жуткий страж оставил больше яда в ране, чем туманный волк, хотя я, скорее, подозреваю, что лекарство народа хульдов оказалось сильнодействующим. Надеюсь, оно спасет и Гландифера».

Как ни странно, старик Пфиффер не стал сразу же призывать к сборам и выступлению в поход, а прислонился к скале, покуривая трубку, – очевидно, размышлял, что предпринять. Вероятно, решение не пришло к нему, пока он стоял на страже, и спутники не стали ему мешать, хотя Гортензии было особенно трудно сдерживать растущее беспокойство. Пытаясь найти себе занятие, она забралась на сторожевую площадку.

Биттерлинг тем временем прислонился к скале и натянул на голову капюшон, а Бульрих достал из жилета последний берестяной свиток и кусок древесного угля. В тусклом свете сумерек картограф попытался набросать по памяти извилистые тропы, по которым маленький отряд шел в Стране теней, а заодно и все интересные места, расположение которых он уже не помнил так хорошо, как хотелось бы.

«Прогулял ты свои воспоминания», – подумал он с мрачной насмешкой, вспоминая, как вечерами мирно рисовал карты Холмогорья дома, в маленькой зеленой гостиной под яркой лампой.

Чем тщательнее он старался собрать воедино все пройденные земли потустороннего мира, тем отчаяннее понимал: общая картина не складывается. Мир теней ускользал от картографа, словно его мысли окутал мерцающий туман, скрывая последние воспоминания. Бульрих заподозрил, что это неспроста, и раздосадованно свернул свои бессмысленные, как ему показалось, каракули, в очередной раз пожалев, что потерял драгоценную карту, а вместе с ней и невосполнимые знания.

Когда он поднялся, то увидел, что Звентибольд стоит рядом со стариком Пфиффером и о чем-то оживленно с ним беседует. Решив выяснить, что происходит, Бульрих подошел к друзьям.

– В конце концов, однажды он уже вытащил нас из капкана, – говорил Звентибольд. – А именно из лабиринта под живой изгородью. Без него мы бы оттуда не выбрались, ведь именно он тогда встретил Моттифорда, вернее, Тоби. Может, кот и не собака, но уж точно может выследить других квенделей в этом нагромождении камней куда лучше, чем любой из нас. Простите меня, Одилий, он все-таки ваш кот, но разве вы не потому взяли его с собой, что всегда верили в то, что Райцкер нам еще пригодится? Я думаю, время пришло.

– Звентибольд, ты оказываешь нам и особенно рыжему Райцкеру большую честь, – подмигивая, сказал старик Пфиффер, держа на руках кота и почесывая ему шею. Биттерлинг вдруг смутился своей нетерпеливой просьбы. – В то же время ты предлагаешь нам разделиться, – бесстрастно продолжал Одилий, – а ведь совсем недавно именно ты справедливо опасался, что наш отряд будет становиться все меньше и меньше. Не беспокойся, меня тоже посещали похожие мысли. Скоро мы покинем наше убежище среди скал, и Райцкер снова укажет нам путь сквозь тьму.

– Попробовать, конечно, стоит, – сказала Гортензия, которая как раз собралась спуститься со смотровой площадки. Ее плащ раздулся на ветру, обнажив арбалет, который она держала в правой руке. – Можно сюда больше не подниматься. На Поле мертвых не видно никакого движения, только туман сгущается, и, если мы еще помедлим, наступит кромешная тьма. Даже сейчас Райцкер просто растворится в сумерках, когда побежит впереди нас. А нам еще вести в поводу Нибелунга – так мы за котом не угонимся. Будет лучше, если один из нас поедет верхом, чтобы не отстать от Райцкера. К тому же нам, возможно, придется снова отвлекать врага, как это сделал Горм.

Старик Пфиффер с одобрением негромко присвистнул сквозь зубы.

– Дорогие друзья, – начал он, – вы набрались смелости, и это хорошо. А теперь давайте оставим здесь все, что нам, скорее всего, больше не понадобится. Пусть обитатели Страны теней греются на овчинах из Холмогорья и пользуются другими нашими удобствами. Я заберу лишь печку народа хульдов. Но кто поедет верхом? Из меня наездник жалкий, да и из Бульриха тоже, если мне позволено высказать свое мнение, так что остаются Гортензия и Биттерлинг.

– В седло сяду я, если вы не против, – объявила Гортензия, не обращая внимания на обеспокоенный вздох соседа. – Звентибольд уже однажды пропал, как и Бульрих прошлым летом. Так что, похоже, теперь моя очередь. А пока я просто поеду чуть впереди вас.

Вскоре все собрались и приготовились выступать: немногочисленные пожитки уложили в заплечные мешки, а Нибелунга навьючивать не стали, оставив седло пустым для всадника.

– Беги, старина, – прошептал старик Пфиффер, склонившись к острому, потрепанному в частых боях за территорию уху своего дорогого друга, – беги и проведи нас среди мертвецов и нежити к живым, которые наверняка уже бродят в этих негостеприимных скалах.

Выслушав напутствие, Райцкер выскользнул из укрытия так целеустремленно, словно ждал приказа давным-давно, с тех пор как ушла Арва.

Цок-цок-цок... Копыта Нибелунга громко стучали по камням, когда маленький отряд отправился в путь по той же тропе, что и Карлман с Гормом несколькими часами ранее. Сквозь густые сумерки плыли клочья тумана. Квендели радовались сильному ветру, надеясь, что его рокот и свист в глубоком ущелье сможет заглушить стук копыт и шум шагов. Кроме рева ветра, слышались и другие звуки, тревожившие путников куда сильнее.

Иногда до них доносился шум отдаленной битвы, потом по воздуху будто проносился конный отряд, а чуть позже – точно кто-то приближался к ним, шурша по тропинке. Квендели то и дело останавливались, но ненадолго, поскольку спрятаться было негде, тем более с пони. Гортензии часто казалось, что Райцкер пропал из виду, ведь кот бежал легко и быстро, едва касаясь земли, и вовсе не дожидался, пока его догонят спутники. Однако, когда выяснилось, что шум – это всего лишь шум и никто не пытается на них напасть, квендели осмелели. Гортензия перестала тормозить пони, но продолжала оглядываться, проверяя, идут ли за ней между скал три темные фигуры. Вот они снова появились из-за очередного поворота.

Тем временем кот Одилия отважно шел через темноту, полагаясь на запахи и шепот тех, кто сопровождал его со всех сторон, словно ветер. Эти спутники были невидимы для чуткого и умного хозяина Пфиффера и его друзей, и даже для пони, который тем не менее знал об их присутствии. Райцкер скользил среди душ умерших, словно сквозь мерцающий косяк рыб. Только души, в отличие от рыб, не молчали, и кот почтительно внимал их непрестанному шепоту и причитаниям о давно ушедших, некогда дорогих им друзьях. Там были и стар и млад: мужчины, женщины, дети и бесчисленные животные, домашние и дикие, ставшие добычей охотника. Рыжий кот плыл по течению времени и в этом медленно дрейфующем пространстве искал, не встретятся ли ему теплые тела с алой кровью, бьющимся сердцем и твердой волей.

Райцкер дошел до развилки: туннель справа вел к цитадели, дорога слева – к Полю мертвых. Кот безошибочно чувствовал, куда свернули Карлман и Горм, а с ними и Арва, которых вела мертвая женщина. Райцкер на мгновение остановился. Как бы ему ни хотелось последовать за дымчато-серой подругой, он знал, что хозяин ждет от него чего-то другого, и вдруг уловил доносившийся с запада запах целой группы квенделей – весьма заметный запах, поскольку до сих пор вокруг пахло лишь камнями, пылью и заплесневелыми костями. Ох, кошачьи уши, его обеспокоило не то, что с ними были собаки, а то, что это были именно те псы, которых Райцкер особенно недолюбливал.

Тем временем Гортензия позволила пони некоторое время спокойно шагать в темноте. Всадница не теряла из виду рыжего кота, но и то и дело поглядывала на стены цитадели Погибели, в которых, словно глаза, желтели сквозь туман и облака тускло освещенные окна. Серая мазь, подаренная Полузубом, засохла и почти осыпалась с ее лица, и Гортензия с удовольствием намазалась бы этой пакостью снова, останься в горшочке Звентибольда хоть крошка.

Нибелунг глухо фыркнул, и Гортензия обнаружила, что за следующим поворотом тропа раздваивается. Всадница спешилась на развилке и немного прошла по левому туннелю среди скал, потому что справа через несколько шагов открывалась черная пропасть. Гортензия напряженно прислушивалась, не идут ли за ней друзья, но с тропы, по которой она только что проехала, не было слышно ни звука. Не сходя с места, она вглядывалась в черноту, стараясь не поддаваться страху, который одолевал ее, парализуя движения и мысли. Одной рукой Гортензия крепко схватила поводья, а другой подняла арбалет. Нибелунг почувствовал беспокойство всадницы и догадался, что опасности не миновать. Фыркнув, пони вскинул голову. Гортензия шепотом попыталась его успокоить и тут же отругала себя за трусость, пронзительно бросив в темноту:

– Клянусь всеми злосчастными сыроежками, есть здесь кто-нибудь? Покажитесь, призраки, я вас не боюсь!

Это была откровенная ложь. Прямого ответа на заданный вопрос Гортензия не получила, однако в ее мысли явно кто-то проник. «Входи же, входи, – зашептал ей на ухо странный голос, – живая внутри, из плоти и кости, входи поскорей. Будешь моей».

Гортензия очень испугалась. Она сорвала с лица совиную маску и в панике огляделась. Нибелунг не мог сдержаться и печально заржал.

«Входи же, входи, – снова раздался холодный голос, одновременно в ее голове и в окружающей темноте, – к Повелителю Тьмы, дорога к вратам тебя приведет – к Погибели смело иди вперед. Не дли муки своей, входи поскорей».

– Нет! – громко и четко произнесла Гортензия и выстрелила из арбалета в черноту туннеля.

Не надеясь попасть в невидимого противника, она рассчитывала хотя бы разрушить заклятие, грозившее опутать ее. К удивлению отважной дамы Самтфус-Кремплинг, из непроглядной тьмы раздался протяжный крик, словно ее выстрел нашел достойную цель. Гортензия не стала раздумывать и ждать, выйдет ли к ней кто-нибудь, – она мгновенно запрыгнула в седло, и, хотя Нибелунг сперва этому воспротивился, ощутив вес всадника, он встал на дыбы и бросился наутек, выбрав путь к Полю мертвых. Гортензия вцепилась в густую гриву. Несмотря на темноту и труднопроходимую дорогу, она не стала сдерживать пони, и он мчался со всех ног – смертельный ужас дышал им обоим в затылок. Гортензия смутно подумала о Бульрихе, старике Пфиффере и Звентибольде, которых следовало бы подождать и предупредить, но желание бежать от безымянной твари, от которой она улизнула в последний момент, было непреодолимо.

Ветер бил Гортензии в лицо; от испуга, отчаяния и стыда слезы наворачивались на глаза и стекали по щекам. Грохот копыт Нибелунга камнепадом отдавался в ушах – пони по-прежнему уверенно проходил повороты узкой дорожки, но их мог поджидать в засаде враг, грозя в любую минуту прервать опасную скачку. Кто бы ни таился в темноте, он наверняка очнулся от топота пони. Шум, должно быть, эхом разнесся по всей каменной гряде до самой цитадели. И вдруг скалы расступились, словно с обеих сторон сломили барьеры. На пони и всадницу хлынуло что-то густое, холодное, молочно-белое.

Гортензия закричала. Она попыталась развернуть пони, но не успела удержать его от прыжка в густой туман. Белое марево окружило их со всех сторон. Она почти ничего не видела, казалось лишь, что вдали в бескрайней пелене горит огонек, будто под водой светит луна. Нибелунг тут же замедлил ход и остановился, а Гортензия сползла ему на шею. Страх снова просочился в ее разум и тело, словно парализующий яд. Пони, должно быть, чувствовал то же самое.

Перед ними заплясали призрачные тени. Маленькое, похожее на гоблина существо скрючилось на окутанной дымкой скале. Из белой мглы вынырнули еще две тени – одна стремительная и не крупнее той, что сидела на камне, а при виде второй тени у Гортензии перехватило дыхание, хотя сначала она различила лишь смутные очертания. Это был призрачный волк на четырех длинных лапах, его угловатая голова была опущена, но, как и бегущую впереди тень поменьше, его, похоже, интересовал только бедняга на скале.

Тот тем временем угрожающе выгнул свое легкое тело дугой и распушил огненный хвост. Гортензия наконец поняла, что в бой рвется не кто иной, как кот старика Пфиффера. Райцкер встретил врага утробным боевым кличем – попеременно рычанием, визгом и ревом. В ответ раздался оглушительный вой: один голос – высокий и пронзительный, другой – гулкий и низкий. Гортензия вспомнила жуткие звуки, которые слышала вместе со спутниками, покидая место последнего привала. Она снова с ужасом представила, что могло случиться с ее друзьями, ведь они ее так и не догнали, а заодно и с теми, кого Райцкер выследил в туманах крепости Погибели.

Вдруг пони взревел и взвился на дыбы. Гортензия едва удержалась в седле, а Нибелунг вильнул в сторону и спрятался в каменной нише. Впрочем, отважно спасаться бегством было поздно: из тумана появились шестеро весьма устрашающих чудищ, которые шли на двух ногах и уже почти добрались до скалы с вопящим котом.

«Оглуши их черная труба смерти, что за жуткие у них головы!» – подумала Гортензия. Перед ней были морды зверей и мифических существ: оскаленный волк, свирепый медведь, остроклювая сова, олень с закрученными рогами и два невообразимых призрака, наводившие страх и ужас. Гортензия, ни секунды не размышляя, зарядила арбалет новым болтом и прицелилась в могучего человека-волка, который показался ей вожаком, – не блеснуло ли у него на боку лезвие длинного меча?

«Разделенные железом, – подумала загнанная в угол дама Самтфус-Кремплинг. – Вассалы Повелителя Тьмы».

Раз ее судьба предрешена, то почему бы не пустить в ход оружие? Что ей терять? Быть может, охватившие ее уныние и страх наслал Дикий Охотник, который поработил ее разум, когда она ранила или убила одного из его приспешников в темном туннеле? Шестеро незнакомцев с причудливыми головами наступали, закутанные в струящиеся черные плащи. Встревоженная Гортензия так их и не узнала. Ее ослепил страх.

«Страх, как тень на стене, может оказаться больше того, что за ним скрывается, – прошептал голос в ее голове. Однако на этот раз он звучал иначе, не желая ей зла. – Открой глаза, и чары разрушатся. Будет так, а может, и нет. Не могу обещать, ведь никогда не знаешь, с кем имеешь дело».

На этот раз Гортензия сделала то, что ей было велено. Собравшись с силами, она холодно и отстраненно осмотрела призрачные фигуры.

Святые пустотелые трюфели Холмогорья! Какое счастье, что она не выстрелила из арбалета! Меткая Гортензия в последний миг опустила оружие, как только те, в кого она целилась, сбросили маски. Рыжий Райцкер привел ее прямо к Моттифордам.

– Прочь, Тоби! Во имя черных мухоморов, фу, я кому говорю?! – услышала Гортензия голос хозяина Краппа.

Она не верила своим глазам и ушам, хотя из-под темной маски волка и впрямь показалось столь знакомое решительное лицо Гизила. Приблизившись к скале, на которой шипел Райцкер, Моттифорд призвал пса к порядку.

– Прочь, Тоби! Если я не ошибаюсь, этот рыжик – не призрачный монстр, а кот старого Пфиффера, – объяснил Гизил Моттифорд своему любимому терьеру, которого взял с собой в Страну теней.

Если здесь Гизил и Тоби, значит, и остальные Моттифорды где-то рядом, что подтвердили следующие слова Гизила.

– Раз уж Гриндель не взбеленился, то и тебе, Тоби, нападать не дело. Лучше порадуйся – и за нас, и за нашего рыжего приятеля наверху! Лаурих, присмотри за собаками, – приказал он егерю в маске медведя, – а я проверю, как там наша Гортензия на пони Винтер-Хелмлингов.

Сомнений не осталось. К своему удивлению, Гортензия бурно разрыдалась от облегчения, и то, что произошло дальше, показалось ей приятным сновидением, слишком хорошим, чтобы быть правдой. Нибелунг тоже заметно успокоился. Гизил взял пони за недоуздок и ободряюще погладил по влажной морде.

– Все хорошо, – сказал он теплым голосом, внушающим доверие. – Как приятно встретить настоящих живых друзей в этом далеком краю – все равно что вернуться домой, в знакомую конюшню, правда, мой мальчик?

Пони одобрительно фыркнул и чуть повернулся, чтобы Гизил мог помочь всаднице выбраться из седла. Гортензия твердо встала на ноги и тут же прижалась лбом к плечу давнего друга семьи.

– Гортензия, – нежно обратился к ней Гизил, – кто еще, кроме отважной дамы Самтфус-Кремплинг, в силах выпрыгнуть из тумана на серебристом пони из Фишбурга в таком странном месте – совсем как воин Дикой Охоты, но, к счастью, отнюдь не призрачный.

– Елки-поганки, а я уж подумала, что это вы нежить, и чуть было не подстрелила, – проворчала в ответ Гортензия.

– О нет, ты бы никогда этого не сделала! – Гизил отмахнулся от этого абсурдного, по его мнению, предположения с такой живостью, что Гортензия тут же мысленно перенеслась в родное Холмогорье. – Хотя держалась ты очень решительно. Но бояться тебя должны не мы, а всякая нежить, чудовища да призраки. Так я сказал моим ребятам, и они мне поверили.

Только теперь Гортензия заметила, что остальные его спутники собрались вокруг, но держатся на расстоянии. Разъяренные животные притихли, в чем уже успел убедиться Лаурих Сток. Стоявший рядом с ним огромный волкодав Гриндель казался чудищем из иного мира, а между его лапами с обычным невинным выражением на морде устроился Тоби, непобедимый терьер Гизила Моттифорда.

Рядом с егерем стояла еще одна особа, заметно стройнее остальных. Она сняла со скалы рыжего Райцкера, держа в другой руке темную маску совы. Бледное лицо Эмблы казалось еще белее, а счастливая улыбка, с которой на нее смотрел отец, сияла ярче солнца.

– Как приятно снова видеть тебя, Гортензия, – сказала девушка из Краппа. – Все встало на свои места с помощью хульдов, как и обещала госпожа Холле.

– Я очень рада видеть тебя целой и невредимой, дорогая Эмбла, – печально ответила Гортензия. – Однако на местах, к сожалению, далеко не все. Как видишь, я совсем одна, и за день мы уже пережили две большие потери. Не больше часа назад, если время Страны теней меня не обманывает, я рассталась с Одилием, Бульрихом и Звентибольдом. А еще прежде, пока мы прятались в скалах, Карлман и Горм отправились в цитадель, чтобы освободить Гризельду, наследницу Винтер-Хелмлингов. Боюсь, что со всеми ними случилось что-то ужасное, каким бы хорошим знаком ни была наша с вами встреча.

– Наш мудрейший мельник наверняка посоветовал бы тебе верить только в хорошие приметы и не обращать внимания на плохие, – послышался знакомый голос.

Из тумана выскользнул старик Пфиффер, будто доброе привидение, за ним последовали Бульрих и Звентибольд. Все трое с улыбкой смотрели на свою новообретенную спутницу, но она зашаталась, словно ее окружили призраки. Гизил нежно подхватил Гортензию и счастливо рассмеялся.

– Во имя всех лесных грибов, как же так вышло? – охнула Гортензия.

– Кто-то посылает смелого кота, а кто-то – храбрую собаку.

Произнесший эти слова Кремплинг шагнул вперед и подмигнул друзьям. В руках он держал страшную резную маску из черного дерева с острыми клыками и рогами. Точно такую же зловещую личину носил старший сын Гизила Госвин, стоявший рядом с Пирмином. Оставался еще один неизвестный в маске.

– Все расскажет ему след, где же спрятался обед. В шуме или в тишине... – произнес путник в маске оленя, сдвигая ее на лоб. Это был не кто иной, как Энно. Сидевший у его ног Траутман преданно и выжидающе смотрел голубыми глазами то на него, то на хозяина.

– Мы надеялись, что вы будете поблизости, и поэтому действовали так, как советовали нам напоследок Гундомар и Гландифер, – сказал хозяин Краппа. – Мы искали вас, чтобы успеть на Поле мертвых вместе. Пирмин отправил собаку на разведку, хотя Блоди и не желал расставаться с четвероногим другом. – Улыбка снова озарила его серьезное лицо. – О, это такая удача, а в наше время и подавно лучшее из всех предзнаменований – увидеть отца и сына Кремплингов вместе! Не хватает только Фиделии, – продолжал он, снова указывая на Траутмана. – Умный пес вскоре обнаружил твоих спутников, Гортензия, в то время как ты сама, должно быть, выбрала другой путь через скалы.

– Этого не может быть! – решительно ответила она. – Одилий, Бульрих, Звентибольд, что вы молчите? Вы же шли позади меня, а потом вдруг отстали, и случилось это в длинной расщелине без поворотов.

– На самом деле мы довольно быстро потеряли тебя из виду, – вмешался Бульрих, – и не догнали даже на развилке, хотя и без труда поняли, по какой дороге ты направилась, потому что справа была лишь непроницаемая тьма. Тот путь, вне всякого сомнения, вел к темной цитадели, и, если Карлман и Горм в самом деле отважились войти в эту тьму, мне остается лишь восхищаться их мужеством.

Бульрих умолк и печально нахмурился.

– Дорогая Гортензия, ты вряд ли смогла бы проехать там верхом, – добавил Биттерлинг, вздрогнув. – Тем более что мы, как и раньше, слышали стук копыт Нибелунга где-то впереди на левой тропе, но не могли догнать вас.

– А вскоре перед нами появился черно-белый пес, – сказал старик Пфиффер, от которого, как и от Бульриха, не ускользнуло, что Гортензию все отчетливее охватывает страх. – Мы узнали Траутмана и решили, что лучше всего будет последовать за ним в надежде найти тебя и Нибелунга вместе с Моттифордами, которые, очевидно, находились где-то неподалеку.

– А потом вы обогнали меня, даже не заметив, – едва слышно пролепетала Гортензия. – Святые трюфели, я застряла в той мгле вместе с Нибелунгом и едва спаслась от того, кто там прячется.

Все молча переглянулись, но слово снова взял Гизил:

– Теперь мы нашли друг друга – и это главное. Пойдемте с нами. Воины хульдов показали нам хорошее укрытие среди скал, где можно продержаться, пока не пробьет решающий час. А это время скоро настанет.

– Как посмели Моттифорды, а теперь Эмбла и Энно, снова надеть эти ужасные маски? А я-то надеялась, что они сожгли их сразу после трагедии в Баумельбурге, и это было бы единственно правильным, – прошептала Гортензия Бульриху.

Энно предложил повести пони, и теперь соседи шли бок о бок, следуя за спутниками по извилистой тропе среди скал. Гортензия задумалась, а потом продолжила, словно разговаривая сама с собой:

– С другой стороны, на вид они все совершенно нормальные, словно злое влияние жутких личин исчезло. Елки-поганки, я все равно не понимаю, зачем им эти маски? Это не только рискованно, но еще и жестоко.

– Моттифорды сказали, что маски хорошо защищают на темной стороне, – сказал, обернувшись к ней, старик Пфиффер. Заостренные ушки Райцкера снова выглядывали у него из-за пазухи. – Когда Гизил решил пересечь границу Страны теней, он стал искать подходящую защиту против нежити, и самым надежным из того, что у них было, оказались те самые маски! Они вроде мази Полузуба...

Гортензия все еще размышляла об этом, когда небольшая кавалькада затопталась на месте, потому что Гизил, шедший первым, остановился. Как выяснилось, они добрались до убежища Моттифордов. Гизил коснулся скалы возле узкого вертикального разлома, вокруг которого мерцали светлые полосы и пятна, словно частички кварца в холодном камне. Квендели из Зеленого Лога содрогнулись, подумав, что видят вмурованные в скальную стену кости, скрепленные между собой чем-то отвратительным на вид.

– Заходите, – сказал Гизил, указывая в темноту. – Все наши там и ждут вас.

Первыми в узком проходе исчезли Эмбла и ее отец с собаками, причем прошли они так легко, словно принадлежали Безмолвному народу. За ними последовали Кремплинг и Госвин Моттифорд. Затем настала очередь четырех путников, которых Моттифорды подобрали в тумане; последними шли хозяин Краппа и Энно с пони.

«Живая внутри... Входи поскорей... Будешь моей», – растерянно повторяла про себя Гортензия в такт шагам. В вышине отвесные скалы тянулись друг к другу, образуя почти замкнутый свод, в редких просветах виднелось мрачное небо с проносящимися по нему темными тучами. В нескольких шагах от входа горели факелы, пламя трепетало на ветру.

К вошедшим обернулись темные фигуры, собравшиеся в убежище. Считая вместе с квенделями из Зеленого Лога, в укромном уголке среди скал их собралось уже более сорока. Оказалось, что из Краппа вышел отряд в три десятка масок. Закутанные в темные плащи и хорошо экипированные благодаря своей оружейной, многие из них прятали лица за зловещими личинами, сделанными по образам семи масок их вожаков для последнего крупного выступления Моттифордов на маскараде в Баумельбурге. Несмотря на перешептывания, доносившиеся с разных сторон, квендели искренне обрадовались, увидев давних друзей, хотя сторонний наблюдатель не сразу бы это заметил.

Первым от большого отряда отделился худенький квенделенок и с радостным криком бросился к Траутману.

– Ах ты мой умный пес, вернулся! – воскликнул Блоди. – И впрямь привел старого Пфиффера с друзьями.

– Вот мы и вместе, а остальное неважно, – сказал Кремплинг, ласково поглаживая младшего сына по голове.

– Сам знаешь, что это совсем не так, – возмутился Блоди, не отпуская Траутмана. – Мы не раз видели, что собаки и дети теряются быстрее, чем отцы, – пролепетал он, но тут же испуганно осекся. – Прости, папа, простите меня все за мои неосторожные слова в такой плохой час, – совсем с другим выражением сказал он, обращаясь к собравшимся. – Мама пропала, и это моя вина. Теперь пропали Карлман и Горм, и чудесные холмы нашей родины грустят без них. Но мы здесь, чтобы всех спасти!

Мальчик больше не обнимал собаку, а стоял вместе с Траутманом в центре толпы. В свете факелов Блоди выглядел совсем юным и в то же время ужасно старым и усталым – наивное создание, забредшее в кромешную тьму. Некоторым он невольно напомнил Элиаса, но в маленьком квенделе не было ни капли злости болотного мальчишки. И все же Пирмин вздрогнул и крепко сжал сына в объятиях.

– Все верно, мой дорогой мальчик, именно поэтому мы здесь, но в этом не виноват никто, кроме Дикого Охотника и его своры, – сказал Кремплинг достаточно громко, чтобы все услышали. – Однако зря он нацелился на Холмогорье, добычу мы у него скоро отберем, клянусь всеми черными мухоморами!

Остальные квендели, впрочем, не поддержали этот воинственный клич. Все они размышляли о том, что принесет грядущий день – быть может, плен и смерть. И все же встреча двух отрядов, отправившихся из Холмогорья по ту сторону тени в день зимнего солнцестояния, казалась настоящим чудом. Некоторые даже были готовы мрачно пошутить о том, что даже в потустороннем мире упрямые квенделинцы с Холодной реки не могут явиться вовремя.

– Гундомар и Гландифер ничего не смогли рассказать нам о третьем отряде, – сказал Гизил. – А ведь хульды умеют многое, например проходить сквозь стены и освещать тьму подземных лабиринтов серебряным светом. Без них мы давно бы сгнили в могиле настолько глубокой, что о ней знали бы только личинки да черви. – Глубоко задумавшись, он помолчал, а потом вздохнул. – Быть может, старого Бозо Райцкера и его квенделинцев, направившихся в горы, спасло от страшной участи какое-то чудо, как и нас. Но поскольку ни вы, ни воины-хульды с ними не встретились, я опасаюсь худшего.

– Как и в случае с Карлманом и Гормом, тем более что еще один юный квендель уже безвременно погиб, – отрешенно произнесла Гортензия.

Она рассказала Гизилу и его отряду о том, что случилось с Эппелином у крепостной стены, и наконец перешла к смертельно опасному плану, исполнить который затеяли племянник Бульриха и брат Гризельды. Гизил и его сын Госвин поникли от стыда.

– Ведь мы были в силах защитить юную Зимнюю королеву от беды, – с искренней печалью проговорил хозяин Краппа. – Без нашей помощи потусторонним силам не удалось бы так легко похитить Гризельду. Как бы то ни было, теперь мы здесь и, надеюсь, вскоре сделаем все возможное, спасая своих, если они появятся и мы сможем до них добраться. Остальное приложится. Мы пока побудем в укрытии, а следопыты отправятся разведать, что происходит снаружи.

Он отдал своим людям соответствующие распоряжения. Отец и сын Кремплинги, а с ними Энно и Эмбла сели рядом со своими прежними спутниками. Все ждали. Время, неисчислимое в Стране теней, текло густыми, вязкими каплями, которые иногда скатывались по каменным стенам.

– После битвы со стражником у той стены я все думал, почему на нас больше никто не напал, – сказал Звентибольд кузену. – Здесь всюду должны кишеть чудища, однако даже большой отряд Моттифордов совсем рядом с Полем мертвых остался на удивление незамеченным. Либо враг все видит и по каким-то причинам не нападает, либо мы и в самом деле можем надеяться, что все сложится удачно.

– Если только повелитель живых мертвецов не считает нас настолько слабыми, что даже не желает обращать на нас свое драгоценное внимание и просто оставит на съедение своей дикой своре, – вмешалась Гортензия, прежде чем Бульрих успел ответить Биттерлингу. – А потом он нанесет последний решающий удар. Ты не думал об этом, Звентибольд? Мы даже не знаем, что нас ждет. Трудно идти на последнюю битву плохо вооруженным.

– Того, что должно произойти, уже не остановить, – сказал старик Пфиффер, поднимаясь на ноги. – Но раз уж здесь горят факелы, а враг не показывается, давайте разожжем печь народа хульдов – согреемся и насладимся потрескиванием огня, чтобы отвлечься.

Одилий поместил серебряную шкатулку в центр убежища. Вскоре по стенам закружился хоровод золотистых орнаментов и виноградных лоз. Рисунки притягивали взгляд, успокаивали, не вызывая ни малейшей сонливости.

Неужели старый хитрец высыпал в огонь какие-то травы? Вдруг подозрительно запахло хвоей – квенделей окутал бодрящий свежий аромат, напоминавший о вечнозеленых лесах, в которых росли бесчисленные грибы. Потом кто-то напел несколько знакомых нот, которые подхватили соседи и их соседи, и вскоре убежище в скалах наполнилось ритмичным рокотом. Все новые голоса вливались в мелодию, складывались слова знакомой песни. Перед величайшей битвой квендели смотрели на огненные знаки народа хульдов и в лица друг друга. Они напевали древнюю песню Марша колокольчиков Баумельбурга и горячо надеялись, что силы, к которым они веками обращались на Празднике Масок, помогут им и в Стране теней.

Снаружи продолжался последний день Мрачной Ночи. По затуманенным тропам и дорожкам издалека приближалась могучая свита. В крепости слуги Повелителя Тьмы готовились к тому, что на рассвете Дикая Охота вернется на Поле мертвых. Ждали новых пленников, которых с осени с каждой ночью становилось все больше. Площадь перед цитаделью была утыкана скрипящими на ветру столбами с масками – то были зловещие указатели перехода в новую ужасную эру, который уже не остановить. Нависающие тучи и поднимающийся туман смешивались в серую пелену между отвесными скалами, а массивную цитадель Погибели окружало кольцо костров: одни светились алым, другие – ослепительно голубым. Огненный хлад и ледяное пламя освещали Поле мертвых, окружающие его горы и огромные западные ворота крепости. Еще немного – и высоченные створки распахнутся, выпуская чудовищ в ночь, где в плывущих по небу облаках взойдет кровавая луна.

Двое вернувшихся следопытов протиснулись сквозь толпу квенделей, чтобы доложить об увиденном Моттифорду. Когда они сняли побелевшие от инея маски, все увидели их взволнованные и расстроенные лица.

– Что-то надвигается и вот-вот нас раздавит! – крикнул один из них, дрожа не то от холода, не то от страха.

Не успел он договорить, как в подтверждение его слов скалы вокруг задрожали. Квендели закричали от ужаса. Нибелунг пронзительно заржал, собаки отчаянно залаяли. Райцкер, шипя, высунул голову из-за пазухи Одилия, а наверху сквозь щели, где скалы почти смыкались, пробился яркий свет.

Спустя еще мгновение прогремел мощный раскат грома, сотрясший окрестности подобно взрыву. Квендели ослепли и оглохли; те, кто не упал, сами бросились на землю. Казалось, это рухнуло небо, а может, из облаков вырвалась Дикая Охота, но вскоре путники встряхнулись, поправили маски и снова поднялись с мечами, кинжалами и копьями наизготовку. Старик Пфиффер взял печь народа хульдов. Он поднял ее голыми руками, к изумлению Моттифордов, которые не знали, что серебро Безмолвных всегда прохладное на ощупь и не обжигает кожу.

– Райцкер, котик мой, пора выбираться отсюда, – сказал Одилий, а в убежище тем временем прогремел призыв хозяина Краппа.

– Пришло время рискнуть всем! – рычал Гизил из-под грозной волчьей маски. – Следуйте за мной в бурю и по возможности держитесь вместе!

Снова сверкнула молния. Квендели закричали: оказалось, ужас все это время был совсем рядом, о чем они и не подозревали. В ярком мерцании из стен, словно отражения в призрачных зеркалах, проступили бесчисленные лица, искаженные страхом. Мертвецы, замурованные в скальной стене, проснулись одновременно; из разинутых ртов раздались жуткие крики. Казалось, что их разрывает на части невыносимая боль.

Те, кто не потерял самообладание и привык вести за собой других, быстро объединились. Квендели из Зеленого Лога устремились к старику Пфифферу, а он присоединился к Гизилу и Госвину Моттифордам, которые вместе с Лаурихом Стоком делали все возможное, чтобы остановить панику.

Понять, откуда доносится дьявольский вой – с отвесных скал или из глоток перепуганных квенделей, – было невозможно. Хозяин Краппа взмахнул мечом, словно разделяя свет и тьму. Клинок Гизила пылал голубоватым светом, видимо отразив вспышку молнии. От трости старика Пфиффера и от печи народа хульдов тоже исходило сияние, но на них никто не обращал внимания. Квендель в огромной кабаньей маске вместе с помощником в личине волка повел отряд, который им слепо повиновался, к выходу на другом конце убежища. Вопли запертых в скале мертвецов не прекращались и издевательски метались среди стен, словно предрекая западню, но квендели один за другим выскальзывали наружу. Наконец все они оказались на открытом пространстве, где мало что осталось таким, как прежде.

Молния сверкнула и отразилась от отвесных стен ущелья, на несколько мгновений залив кошмарный пейзаж нестерпимо ярким светом. Цитадель возвышалась над скалами, словно самое высокое надгробие на свете, окруженное огненным кольцом. Гроза еще бушевала над крепостью Погибели, но у каменного моста уже почти стихла.

По громкому рокоту реки, который довольно сложно было отличить от грохота бури, квендели догадались, что находятся на южной длинной стороне Поля мертвых. Отряд, такой незначительный по сравнению с ужасающим окружением, оказался в ловушке – в окружении камней и столбов. Мало кто осмелился запрокинуть головы и взглянуть на верхушки шестов, а впереди не было видно ничего; покрытая туманом прямоугольная площадь выглядела устрашающе. Над головами квенделей с воем пронесся ветер – или то был боевой клич волков?

Гриндель с рычанием скрылся в тумане. На этот раз Тоби не последовал за ним, а, поскуливая, прополз между ног Гизила, который, к огорчению маленького терьера, не обратил на него внимания. Тогда обескураженный Тоби бросился к единственному оставшемуся другу – Траутману, ища поддержки, как любой, оказавшийся в центре хаоса.

– Прощай навсегда! Обними меня в последний раз, Бульрих! – потребовала амбарная сова, обращаясь к спутнику с бородатой корявой личиной, и бросилась в его объятия, не дожидаясь согласия.

Обниматься было неудобно, ведь Гортензия держала арбалет, а Бульрих – меч, и оба были в масках, но на несколько коротких вдохов старые друзья ощутили близость и живительное тепло друг друга, а заодно и неистовую дрожь.

– Прощай, мой дорогой, – разобрал сквозь шум картограф. – То есть желаю тебе умереть быстро и без боли, вот что я хочу сказать!

Гортензия подавила рыдания. Случайно или намеренно, она вырвалась из объятий Бульриха и затерялась среди путников. Он хотел было последовать за ней, но не смог, сраженный волной глубокой печали, которая охватила не только его мозг и сердце, но и ноги, будто налившиеся свинцом. У него возникло ощущение, что он больше себе не хозяин – что-то закралось в его голову и подчинило неизвестно кому. Бульрих настороженно оглядел клубящиеся клочья тумана, которые напомнили ему развешанные простыни госпожи Холле – бесконечные полотнища до самого горизонта, танцующие на ветру.

«Во имя всех квенделей, держи его и не отпускай, не давай улететь прочь, ведь каждый лоскут – особое сокровище, ибо соткан из нитей судьбы», – прошептал кто-то у него в голове.

Остальные, похоже, услышали нечто подобное. Сквозь прорези маски Бульрих смутно различил какое-то движение и смутно почувствовал, как все вокруг замерли, словно одновременно получили приказ. Ни старик Пфиффер, ни Гизил Моттифорд, ни кто-либо другой не произнесли ни слова, но каждый в отряде понял: пора сделать то, ради чего они зашли так далеко.

«Одни летают над землей и касаются небес, – снова заговорил голос в голове Бульриха. – Другие обитают среди корней и спускаются в глубины земли, и ничто не мешает им странствовать, где только заблагорассудится». На этом послание окончилось, словно у того, кто передавал его, не осталось сил, чтобы разговаривать со столькими квенделями одновременно.

Невзирая на преграды, к ним устремились два ворона. Они летели впереди того, кто мчался на крыльях бури – или то были его собственные крылья? Горы и долины, холмы, леса и луга – каждый вечер одинокий страж накрывал их плащом сумерек, чтобы вверить земли живых мирной ночи.

Ради этого он принес в жертву правый глаз, как его брат-близнец принес в жертву левый, но в обмен на другое, что, как теперь выяснилось, было злом. И сейчас Храфна Штормовое Перо спешил навстречу судьбе – мир трещал по швам, и исправить это можно было лишь куда большей жертвой, чем глаз. Битва на равных была невозможна: его рука, в которой он держал меч, недавно перебитая призрачными волками, так и не успела восстановиться, несмотря на целительную силу магии. А значит, придется прибегнуть к неожиданному трюку, который может привести к гибели самого Повелителя Воронов – высшей жертве, на которую его брат никогда не пойдет. Повелитель Тьмы не способен даже вообразить, что кто-то готов решиться на столь отчаянный поступок.

Храфна Штормовое Перо оставляет за собой слои облаков, которые окутывают его и в шуме, и в тишине. Теперь он – лишь надвигающаяся тень, незаметная в пасмурном небе.

Скрывшись под маревом бури, с которой он давно дружит, он смотрит вниз на Поле мертвых. Там он видит сгрудившихся в углу квенделей. Он знает, что лесной народец встревожен и теряет силы во враждебном окружении. Но это ненадолго, думает он, веря в стойкость квенделей. Скоро они соберутся с силами, чтобы бросить вызов Дикой Охоте, которая вот-вот перевалит через стены крепости Погибели и покажется над рекой.

Где вы, мои вороны? Летите к ним и передайте мой ободряющий привет, в котором они так нуждаются; соедините мою непоколебимую волю с их отчаянной храбростью в единую силу, и тогда произойдет то, что дóлжно, и граница закроется.

Избитый и раненый, Храфна приземляется на самой высокой башне крепости, в темнице которой была заточена Зимняя королева Холмогорья. Гризельды там больше нет, но ее свобода и свобода ее родичей сейчас висит на волоске, ее еще предстоит отстоять. Луна свидетель, храбрецы никогда не покорятся. А луна над цитаделью поднимается высоко и зловеще – красная, как свежая рана... Где же тут дорога к зеленым, залитым солнцем холмам?

Как и где появится перед ними Повелитель Тьмы? – размышляли квендели. Явится ли он с неба в облике Дикого Охотника во главе страшной кавалькады, каким они впервые увидели его в волчьей стае, проносящейся над пылающим Баумельбургом? Или же темный властелин выйдет из своей крепости со свитой самых ужасных чудовищ Страны теней: кровожадных живых мертвецов, оживших ночных кошмаров, злобных дуʹхов, ведьм, великанов, троллей, злобных гномов и снежных дев – и с целой армией нежити и других безжалостных существ?

Для квенделей это не имело значения, потому что на окружавшие Поле мертвых горы неумолимо надвигались бесчисленные тени – то был поток тел и возглавляли его призрачные волки. Поле мертвых превратилось в бурлящий котел, а небольшой отряд квенделей словно оказался в глазу бури, которая не отпускала их, но и не уносила прочь. Обреченные неподвижно стоять и оглядываться, они с ужасом ожидали, когда на них бросится первое из призрачных существ. Но те пока на квенделей не смотрели.

Воинственные звуки звучали все громче, слышались гулкие удары мечей и топоров по щитам, крики ярости и боли, скрежет и стоны, пение сигнальных рожков и бой барабанов, перепуганное ржание лошадей, стук копыт, рычание и вой сопровождающих кавалькаду стай – все эти звуки долетели из кровавого прошлого. Разделенные железом, при жизни грабившие и убивавшие, мертвецы были вынуждены вновь и вновь переживать страшные минуты гибели в потустороннем мире, оставаясь бескровными тенями.

И вот, окутанные туманом, Поле мертвых пересекают бесчисленные всадники в блестящих черных доспехах и на огромных призрачных конях со стрелами и клинками, вонзенными в бока. Рядом бегут кошмарные твари: двуногие и четвероногие, с копытами и без, на когтистых лапах, рогатые и клыкастые, голодные или сытые, но всегда вынюхивающие добычу.

Они почти не смотрят на старых и новых пленников, которые вынуждены идти в ногу с захватчиками, чтобы вместе с ними показаться на глаза хозяину крепости и его приближенным. Постепенно картина проясняется – становятся четче силуэты несчастных созданий, тупо и безвольно бредущих среди нежити, – единственных, кто оставляет следы на покрытой снегом земле.

«Я и представить себе не мог, что все будет именно так, – думал Бульрих, будто утопая в тумане. – Мы стали свидетелями кошмарных событий, но не можем вмешаться; если все так и останется, это будет самое страшное заклятие, которое Повелитель Тьмы мог наложить на нас. Как далеко мы ни зашли по его длинным извилистым тропам, в конце концов все оказалось зря и ничто нам не поможет».

Картограф в отчаянии опустил меч и понял, что остальные делают то же самое. Значит, они чувствовали то же, что и он. Неудивительно, что никто не обращал на них внимания – их просто не замечали. Маленькие квендели были не опаснее острозубых скал, к которым они прижимались в поисках укрытия. Бульрих огляделся, ища Гортензию среди своих спутников и Моттифордов, но не увидел ничего, кроме колеблющихся теней на фоне укутанных туманом скал без единого просвета. Старый Шаттенбарт почувствовал себя очень одиноким; все и вся казались ему недосягаемыми.

Святые трюфели, способно ли хоть что-нибудь на том или этом свете остановить мучительную пытку?

Быть может, свет народа хульдов помог бы, но он погас.

Вдруг в темном углу на другом конце Поля блеснул серебристый огонек. Нибелунг громко заржал, вырвался на свободу и решительно поскакал к неведомой вспышке – отблеску обреченного мира, что лежит за границей на светлой стороне, где-то в стране холмов. Но как же его спасти? Возможно, если все они будут держаться вместе...

Одноглазый грозовой тучей навис над крепостью родного брата. Повелитель Тьмы знает, кто пришел бросить ему вызов. Он знает, что в его планах, таких идеально выверенные поначалу, допущен серьезный промах, потому что девушки больше нет.

Как же она ухитрилась выскользнуть из тугих сетей, сплетенных его волей? Какой странной и нелепой силой обладают эти неуклюжие жалкие моховики, обитающие к югу от Холодной реки? Ведь это слабый народец, пресытившийся благополучием, вялый, упрямый в своем стремлении к вечной неизменности, забывший древние легенды, в которых нет ничего и в то же время что-то скрыто.

Простодушные обитатели Холмогорья были лишь средством, способом добраться до народа хульдов, прекрасных Безмолвных, знающих тайну света в вечной тьме, которым они озаряют свое подземное царство. Какую силу обрел бы такой дар в его умелых руках! Переправляя толпы квенделей через теневую границу, Повелитель с охотниками и развлекаются, и без устали упражняются. Дикая Охота теперь переносит щедрую добычу так же легко, как ураганный ветер носит облака. Тролли, шраты, волки и прочие твари, требующие своей кровавой доли, до отвала кормятся мясом моховиков.

Почему же против Дикого Охотника, против темного владыки крепости Погибели выступил его родной брат? Рожденные близнецами в начале времен, они разошлись совершенно случайно, будто по воле того же ветра. Храфна, странник между мирами, – бездомный и в то же время везде как дома, потому что ему достаточно самого себя. С ним два ворона – его мысли и намерения, обретшие форму, которых он посылает по воздуху, как брат-близнец – стаю волков. Почему Храфна мешает планам, которые пошли бы ему на пользу? Потрачено столько сил, что до следующего подобного шага может пройти целая вечность. Получив во владение Свет Безмолвных, Страна теней станет такой же яркой и прекрасной, но прежде всего – найдет воплощение честолюбивая мысль, которая обрушит границы, чего бы это ни стоило.

Кто осмелится пойти против моей неудержимой воли? Разве зря моя крепость Погибели в скалах чернее самой черной скорби?

Внезапно в шуме над Полем мертвых раздался особый призыв, который достиг ушей каждого квенделя и вывел несчастных из оцепенения. Сквозь завывания бури донесся низкий и резкий крик. Так мог кричать только ворон.

– Святые трюфели, вот верный знак! – воскликнул Бульрих, убедившись, что не ослышался. – Господин Храфна Штормовое Перо и два его ворона нас не бросили!

– Очень кстати! Посмотри туда! – крикнул Биттерлинг, небрежно откинув маску за спину.

Бульрих огляделся, пытаясь понять, что имеет в виду кузен. Из медленно открывающихся ворот крепости Погибели на Поле мертвых, словно занавес, упало бледное сияние, а воздух, в дополнение к другим жутким звукам, наполнили пронзительный хруст и скрип. В следующее мгновение пронзительно запел охотничий рог, заглушив и крики воронов, и прочий шум. Потом снова взвыл ветер, заглушив все остальные звуки.

В проеме ворот появился одинокий всадник, за ним темным облаком шла пешая свита. Бродившие по Полю мертвых тени выстроились ровными рядами, ожидая того, кто выехал из крепости. И с застывшими на другом конце Поля квенделями произошло нечто необъяснимое: они тоже невольно принялись выстраиваться в шеренгу. Несмотря на сборище нежити в нескольких шагах и охватившую их вялость тела и души, всем вдруг захотелось взяться за руки и образовать цепь.

Во имя священных грибных колец некогда мирных лесов, все они увидели в этом единственно правильное действие и крепко взялись за руки, в страхе ожидая приближения Повелителя Тьмы и живых мертвецов. На голове у черного всадника белела корона из костей, в которой сверкали драгоценные камни. Его гордое суровое лицо больше не было скрыто вуалью – все увидели и пустую левую глазницу, и правую, в которой светился мрачный огонь, подобный раскаленному углю. Всадник был еще далеко, но его взгляд был устремлен прямиком на квенделей, будто он уже стоял перед ними. Его голос, отдаваясь эхом в их головах и по всем окрестностям, клонил их к земле, но как бы ни были невыносимы слова и как бы сильно ни жег его взгляд их ранимые души, квендели не отпускали друг друга.

«Боль рождает боль, ее не облегчить, так же и конца нельзя предотвратить», – обещал Повелитель Тьмы, и каждое слово вонзалось в их теплую живую плоть, как острие кинжала.

Пока звучала эта грозная речь, облака разошлись. Бледный диск солнца отдалился от красной луны на другой конец небесной дуги – в вышине ненадолго засияли оба светила, чуждые друг другу. Крепость Погибели принимала тусклый рассвет безрадостно, как слишком скудный дар. В Стране теней никогда не будет светло, если только... Однако тут Повелитель Тьмы понял, что его планы сорвались.

Бульрих крепко сжимал руки друзей с обеих сторон. Квендели не разомкнули цепь, объединившись в последнем порыве сопротивления, хотя и согнулись в три погибели на страшном поле, над которым довлел гнев Повелителя Тьмы. Тряхнув головой, Бульрих приподнялся и увидел слева лицо кузена, чью вторую руку сжимал квендель в маске из отряда Моттифордов. Картограф подался вперед, в последний раз отыскивая взглядом Гортензию и старика Пфиффера. Он осмотрел длинную шеренгу коленопреклоненных квенделей, но вскоре перестал различать лица.

Вóроны тоже не отзывались. Быть может, они чего-то ждали от него? Бульрих позабыл о страхе, его лишь одолевали усталость и сожаление, поэтому он бесстрастно посмотрел вперед – на Поле мертвых, от края до края, выстроилось призрачное войско тьмы, внушая непреодолимый ужас. На мгновение в памяти картографа всплыла настенная фреска над одним из каминов в «Старой липе», благодаря которой великие охотники народа людей, чье прошлое было неизвестно в Холмогорье, навсегда вошли в царство легенд – только не было такого художника, который запечатлел бы подобную картину на память равнодушным к истории квенделям.

«Пожалуй, в жизни нет ничего, чему не стоило бы уделять внимания. Слишком многое мы упускаем из виду, и это приводит к судьбоносным последствиям», – осторожно составил в голове интересную мысль картограф из Зеленого Лога. Мысль, впрочем, показалась ему довольно неуместной.

Но тут его взгляд упал на одного из безвольных пленников – тот с трудом держался на ногах среди страшных тварей, невысокий и незаметный, будто квендель. Худощавый подросток стоял между двумя лохматыми шратами, которые, несмотря на свой массивный и мощный вид, показались картографу гораздо бледнее, чем их несчастная добыча. Елки-поганки, Бульрих наконец-то заметил это значительное отличие. Едва сдерживая нарастающее волнение, картограф принялся внимательно осматривать мрачную толпу и ошеломленно охнул.

Неужели их храбрый отряд поразила слепота?!

Ведь все, кого они так отчаянно искали, были перед ними! В рядах огромного жуткого войска нежити стояли те, кого квендели не разглядели, хотя и вознамеривались спасти, – должно быть, такова была коварная воля Повелителя Тьмы.

– Звентибольд! – Бульрих оглянулся на кузена и впился ногтями в его ладонь. – Звентибольд, смотри! Мне кажется, там Тильда! А рядом с ней, за призрачным волком, стоит Фиделия Кремплинг. Ах, мшистые сморчки! За ними и другие жители Звездчатки и Зеленого Лога. Да что я вижу?! Там повсюду квендели из Вороньей деревни, Болиголовья и Трех Мостов – квендели со всех холмов, насколько хватает глаз!

К счастью, пленников в войске мертвецов заметил не только картограф. По цепи квенделей пробежала дрожь, отовсюду раздались изумленные возгласы, и громче всех кричал Биттерлинг. Ведь, поддерживая друг друга, они постепенно преодолевали оцепенение смертельного мрака и губительной безнадежности. Родичей, завернутых в оборванные саваны, было так много, что спасителям попросту не хватило бы только что сцепленных рук, чтобы вырвать их всех из-под власти Дикой Охоты. И кто знает, удастся ли им вернуть родных и близких, ведь обитатели Страны теней тоже внезапно очнулись от охватившего их было забвения. Слуги Повелителя Тьмы наконец осознали, что происходит, по чудовищному недосмотру, совсем рядом, особенно когда пронзительные вороньи крики призвали квенделей сделать последний решительный шаг.

С этого мгновения события понеслись вскачь, и то, что можно долго описывать словами, произошло за несколько секунд, которые требуются, чтобы зажечь огонь в холодном камине. Следующие три действия произошли одновременно.

Рядом с крепостью вспыхнуло серебристое сияние, словно луна спустилась из-за туч на землю. На этом месте появилось мерцающее создание в окружении двоих воинов, подобно королеве с верными стражами, которые никогда не оставят ее в одиночестве. В то же мгновение у скал в западной части Поля мертвых вспыхнули алые огни факелов, и под стук копыт на поле выскочила кавалькада квенделинцев во главе со старым Бозо, а рядом с ним крепко держался в седле отчаянный юнец в огненно-красной маске барана. Он смело отпустил поводья, сжимая в одной руке добротный меч, а в другой – сломанные вилы. Медно-рыжие волосы Эппелина пламенели, как у всех Райцкеров, которые громко кричали на все окрестности:

– Мы не боимся ни теней, ни тумана, ни ночных тварей! Прочь, прочь! За Холмогорье!

Вызывающий клич товарищей подстегнул квенделей из Краппа и Зеленого Лога.

Повелитель Тьмы тоже не молчал. Его полный ненависти крик эхом отразился от черных гор, едва не рухнувших под натиском его ярости. В нескончаемый вопль вплелось завывание его приспешников, которые, несмотря на всю жестокость, дрожали перед ним, будто брошенные в ночи дети.

Владыка крепости Погибели соскочил с седла и темной тенью взмыл по отвесным стенам своей головокружительно высокой цитадели навстречу родному брату, который у всех на виду ждал его на высокой башне. Храфна Штормовое Перо раскинул руки, словно приветствуя близнеца, но оба тут же выхватили мечи – и началась беспощадная битва. Казалось, это гроза вернулась, чтобы с новыми силами поразить всех собравшихся на Поле мертвых. Сверкали молнии – то встречались клинки братьев; гремели раскаты грома – то были отголоски могучих ударов, которые они обрушивали друг на друга, словно разбушевавшийся штормовой ветер. День потемнел, исполнившись печали.

Два ворона в последний раз пролетели над Полем мертвых и устремились ввысь, на помощь хозяину. За ними бросилась стая волков, желая свести счеты с Повелителем Воронов. Красная луна зашла, и солнце потускнело. Туман опускался все ниже, словно желая скрыть злой враждебный мир, полный страха, опасности и угроз, ибо боль порождает боль, ее не облегчить, так же и конца нельзя предотвратить.

«Во имя святых пустотелых трюфелей, о нет!» – одновременно думали квендели на Поле мертвых. Одни поднялись с земли, другие выпрыгнули из седел, и все вместе они помчались вперед, таща за собой и пони, и друзей, которым грозила опасность остаться в Стране теней навсегда.

Обитатели потустороннего мира заметили потоки маленьких фигурок, с двух сторон несущихся к ним, словно горные ручьи, питаемые талым снегом в конце долгой и горькой зимы. Землисто-коричневые руки тепло и уверенно ложились на бледную кожу потерянных родичей, оторванных от жизни среди холмов. Волшебство действовало мгновенно – никто и внимания не обращал на кошмарных тварей, метавшихся по полю. Всякий раз, когда силы грозили подвести квенделей, рядом появлялся дивный добрый дух, оказывая необходимую помощь.

Куда бы ни шла Гризельда, ее окружало нежное сияние, а на ее серебряных волосах красовалась корона из инея. Карлман и Горм, оседлавший наконец своего верного Нибелунга, неизменно держались подле нее. За ними следовал Гриндель, который вынырнул из тумана с двумя квенделятами на спине.

Непрекращающийся ветер гнал мерцающие волны тумана в сторону крепости Погибели. Настало время перехода, когда граница между мирами истончается. Последний день Мрачной Ночи близился к полудню, и тени исчезали. С мерным грохотом последние отголоски зимней бури двигались по небу на запад, к закатному горизонту. Только два темных облака задержались у вершины стройной белой башни. Они то сходились, то расходились, словно в ожесточенной схватке. Но вот заунывный крик маленькой совы возвестил о конце долгой зимы: «У-ху, у-ху, идем, идем!» Те, кому был адресован призыв, последовали за ней, но и остальные тоже поняли, куда им идти. Они направились в противоположную сторону, сквозь туман, за которым, как они надеялись, сияло солнце.

Глава двадцать первая

Новая Луна

Вечер выдался шелковистым и мягким, потому что мороз снял наконец свои смертоносные чары. На тускло-голубом небе мерцали первые звезды, а сияющий полумесяц увенчал холмы на другом берегу Холодной реки, словно драгоценная диадема. В лесах и полях травы и деревья проросли, взошли и всколыхнулись удивительно рано, словно природе не терпелось вступить в особенно прекрасную весну, хвастаясь пышным великолепием, какого в прежние годы не случалось.

Луг неподалеку от руин Вороньей твердыни расцвел бесчисленными брызгами красок – от солнечно-желтого чистотела до разноцветных примул и калужниц и сотен белых, голубых и бледно-розовых звездочек анемонов, лютиков и медуницы. Нежно благоухал жасмин, пряный аромат дикого чеснока витал над тенистыми, покрытыми росой лощинами, а перед закатом ранняя кукушка мелодично возвестила о пробуждении светлого времени года. В роще ей вторил своей песней дрозд.

Черные пернатые обитатели полуразрушенного замка, напротив, молчали, а маленькие певчие птички щебетали, ища место для ночлега в зазеленевших деревьях, окружавших Старую Арену, но не находили покоя, потому что в эту ночь на ветвях висели фонари, а прохладный воздух полнился пением и смехом множества веселых голосов.

В центре, между столами, щедро уставленными изысканными яствами и кубками с лавровой настойкой, мерцала серебряная шкатулка, которая не только дарила уютное тепло, но и рождала таинственные узоры света и тени, порхавшие по белым скатертям и посуде, а лица гостей светились вновь обретенной радостью жизни в свете гоблинских фонарей.

Выйдя из мерцающего туманного марева, квендели оказались на Старой Арене у руин Вороньей твердыни и теперь праздновали здесь возвращение. Вернулись они три Луны тому назад, и, хотя последние следы этой страшной зимы уже были стерты, а все вражеские маски – сожжены, на полное исцеление страны холмов уйдут годы. Обитателям Холмогорья еще предстояло медленно оправиться от того, что с ними произошло, излечиться, словно после жестокой войны.

Радость и печаль соседствовали бок о бок на праздновании Новой Луны. Вечер начался в торжественной тишине, ведь столько же мест навсегда останутся пустыми, сколько восполнили три отважных отряда, освободив узников из Страны теней.

Спасатели, которых чествовали как героев, сидели вместе за длинным столом. Перед ними бурлила толпа гостей со всех концов Холмогорья, а за их спинами на фоне усеянного звездами небосвода возвышался силуэт Вороньей твердыни, и никто из тех, кому довелось узреть устрашающую крепость Погибели, не находил эти руины пугающими – нет, теперь стены замка обрели невероятно романтический ореол.

Винтер-Хелмлинги праздновали вместе с Моттифордами, словно рокового события в круге дубов никогда не было, а между ними то и дело мелькали рыжими всполохами головы квенделинцев. Кубки лавровой настойки и мохового вина один за другим опустошались в честь несгибаемой воли и упорства квенделей, пока все не встали, чтобы восславить вновь обретенную свободу своей родины и, со всей скромностью, милосердную судьбу. Веселые гуляния шли по всему обширному полю, там и тут виднелись лица, которых зимой так не хватало. Друзья и знакомые не могли насмотреться друг на друга, ведь большинство жертв исчезли еще прошлой осенью на Празднике Масок в Баумельбурге.

Вместе с Эппелином и Эмблой к отряду из Зеленого Лога присоединилась Тильда Биттерлинг, а также мельник Уилфрид, Хульда и Фендель Эйхаз. Не забыли и о верных питомцах: Нибелунгу заплели и украсили гриву, Райцкера и Арву усадили на пышные подушки, а Траутмана начесали до блеска.

Место в центре почетного стола, украшенное нежными весенними цветами, было посеребрено сиянием, которое будто по волшебству окутывало юную Зимнюю королеву, словно народ хульдов тоже желал присоединиться к торжеству, пусть и символически. Гризельда была очаровательна, от нее веяло радостью и трепетным теплом. Все оставались в восхищении, когда она поднимала тост за счастливое возвращение домой, обменивалась словами благодарности или пела песни, которые звучали далеко за полночь.

Только самые умные и хитрые подозревали, что длинная тень мертвых не исчезла из Холмогорья совсем, а осталась частью их жизни. Как бы то ни было, обитатели страны холмов редко задумывались о том, что на самом деле означают легенды, передаваемые из уст в уста с древних времен. Под символическое мерцание волшебной серебряной печки празднующие не уставали слушать о неслыханной встрече с Эстигеном Трутовиком и воинами хульдов, а для того, чтобы передать последовавшие за этим бурные обсуждения, потребовалось бы написать еще одну книгу.

Пока же выделим из общей картины несколько деталей, которые могут представлять особый интерес. К примеру, Звентибольд не отходил от Тильды с тех пор, как собственными руками отбил ее у на редкость ужасной твари из своры Дикой Охоты. Биттерлинг нашел жену сильно истощенной и бледной, но в остальном ничуть не изменившейся, и, возможно, это объясняет, почему они теперь так похожи в своей чрезмерной пугливости.

А вот и семья Кремплингов, которая собралась вокруг Блоди и Фиделии. Они постепенно возвращались к нормальной жизни, радуясь приезду Афры и Флорина из Краппа. К тому же они с радостью и облегчением узнали, что Энно не против остаться на их ферме в Звездчатке.

Через несколько недель после пиршества Траутман увидел в утреннем тумане у реки Лисички два силуэта, и одним из них оказался Фендель Эйхаз. Отшельник вернулся в свою землянку на берегу, хотя и при совершенно иных обстоятельствах, чем прежде, когда он скрывался там вдали от общества. Теперь ясновидящего потомка Эстигена Трутовика ценили и искали с ним встречи, тем более что он стал частенько заходить в трактир «Туманы Звездчатки», чтобы выпить кружку-другую у камина, однако никакими предсказаниями Фендель публику больше не радовал.

Прежний хозяин трактира, Дрого Шнеклинг, оказался среди тех, кто не вернулся из Страны теней. Теперь трактиром управлял молодой Альбан Баттерблинг, который всегда встречал Фенделя с искренним дружелюбием, не возражая против того, что в большом зале всегда становилось особенно многолюдно, когда там появлялся бывший отшельник, ставший знаменитостью Холмогорья.

И, конечно же, следует рассказать о том, что однажды удивительно приятным утром Фендель явился на ферму Кремплингов с красивым молодым бычком. Отшельник вел бычка на серебристой веревке, и хотя животное слегка хромало, других изъянов у него не было, и все мгновенно узнали его по блестящей коричневой шкуре.

– Кс-с, кс-с, посмотрите, кто это громко мычал на лугу у реки, – с тем особенным присвистом, к которому Фендель порой прибегал, вспоминая о Полузубе, объявил он семье Кремплингов и Энно, собравшимся вокруг него с найденышем. Никто никогда так и не узнал, откуда и с чьей магической помощью бычок вернулся на ферму, где родился прошлым летом, но это действительно был не кто иной, как Муни, которого дети и Энно встретили с большим восторгом.

Ох, святые трюфели, много необычного ждало квенделей той весной! Например, некогда столь застенчивая дочь Лауриха Стока, егеря из Краппа на реке Сверлянке, весьма переменилась. Хрупкая, неприметная Эмбла раньше работала только в своем саду, под сенью отцовского дома. Однако, вернувшись из потустороннего мира, сильная и уверенная в себе девушка настояла на том, чтобы как можно скорее навестить хранителя моста в Запрутье. У нее были особые семена, которые она непременно желала передать ему, а частью из них уже поделилась со стариком Пфиффером. Семена эти следовало посеять в таинственном саду Себастьяна ради благословения Холмогорья, как научила Эмблу величайшая из всех садовниц.

Позже Лаурих узнал, что по пути в Запрутье его изменившаяся до неузнаваемости дочь исцелила многих жителей Холмогорья, которые были ранены нападавшими из потустороннего мира. Ей удалось это благодаря особым травам, в которых она теперь разбиралась лучше любого целителя. Эмбла вылечила дочь пасечника Ансегиселя Хонигмана, руку которой оцарапал упырь на Празднике Масок, и тем самым спасла юную Мальве от страшной смерти, которой не избежала Бедда. Весть о таланте Эмблы разнеслась по холмам со скоростью ветра, и многие поспешили к ней за противоядием от потустороннего зла.

Отныне, как только она покидала дом, чтобы поехать к больным или на собрание с другими целителями со всех уголков страны, на нее обращали внимание молодые квендели, которые наконец-то заметили, какой особенной она, оказывается, всегда была. Эмбла не поощряла ничьих ухаживаний, однако воздыхателей меньше не становилось.

Энно, время от времени встречавшийся со старым Варином Гуртельфусом, всегда заглядывал в сторожку, чтобы проверить, нет ли там Белой садовницы, как ее вскоре стали называть, и при этом всегда делал вид, что случайно проходил мимо. Эппелину использовать такую же отговорку не удалось бы при всем желании. Рыжий квендель проделывал долгий путь из Квенделина по меньшей мере дважды в месяц только для того, чтобы увидеть Эмблу и превзойти сдержанного Энно своими неповторимыми квенделинскими манерами. Во имя всех огненных сыроежек, улыбнется ли ему удача? Кому отдаст предпочтение Эмбла? Она и внук старого Бозо составили бы весьма неожиданную пару.

И вот еще одна новость, которая после праздника на Старой Арене вызвала легкий переполох по всему Холмогорью, ведь необычные вести распространяются быстрее всего.

Из уст в уста с неизменным изумлением квендели передавали весть о том, что Бульрих Шаттенбарт, картограф из Зеленого Лога, и почтенная Гортензия Самтфус-Кремплинг, отважные исследователи Страны теней, объявили о предстоящей свадьбе в конце лета под Желудевой Луной. Елки-поганки, после пережитого бок о бок и прежней напряженности, вызванной, по признанию обоих, не всегда приятным общением, это было одновременно и логичной, и совершенно безумной идеей. Однако отговаривать их никто не посмел, а самые близкие друзья, такие как старик Пфиффер, Звентибольд и Тильда, а еще Хульда и Уилфрид фон ден Штайнен, лишь от души радовались.

А как же Карлман? Что думал племянник Бульриха о таких резких переменах, которые, несомненно, повлияют на его жизнь? Вернется ли он в Звездчатку после дядиной женитьбы, как уже сделали Биттерлинги? Вернется ли в дом матери, чтобы вернуться к той жизни, которая оборвалась со смертью Бедды? Последние поступки молодого квенделя лучше всяких слов сообщили окружающим, что он уже не дитя и не зависит от решений старших. Все это понимали, и потому никто не стал останавливать Карлмана, когда он, следуя зову сердца и очарованный сиянием Зимней королевы, перебрался в Фишбург к Гризельде, ее отцу и двум братьям. Он был им не братом и не родственником, а настоящим героем, уже в юном возрасте проявившим себя на благо всего Холмогорья и спасшим наследницу Фишбурга, а потому молодому Шаттенбарту были рады в замке, где он научился ездить верхом и ловить рыбу, как все Хелмлинги.

Ночами Гризельда ходила с Карлманом по темным тропам, где под босыми ногами хрустели сосновые иголки. Несмотря на все надежды квенделей и молитвы посреди грибных колец в светлых лесах, серебряные узоры народа хульдов, освещавшие грот под подвалами замка, погасли. Гризельда была безутешна. Она стояла вместе с Карлманом в кромешной тьме, на ощупь отыскивая в холодном камне углубления, в которых прежде мерцали изысканные узоры, но ничего не нашли, лишь ощутили теплые пальцы друг друга.

– Не грусти, – прошептал Карлман и поцеловал девушку. – Наша любовь сияет так ярко, что нам не понадобится никакой свет, пока однажды мы снова не найдем Безмолвный народ. Вот увидишь, дорогая Гризельда.

Стояли последние дни лета. Свет стал золотистым, а тени немного длиннее. Теплый ветер уносил паучков на блестящих нитях паутинок.

В маленькой зеленой гостиной у открытого окна сидели Бульрих Шаттенбарт и старик Пфиффер. Они курили трубки и задумчиво смотрели на залитый послеполуденным солнцем сад, на лужайке которого нежился рыжий Райцкер. Чуть поодаль от кота пара лесных голубей завершала неспешную прогулку по лугу, возвращаясь к кормушке под старой бузиной.

Навещая свой дом, Бульрих никогда не забывал бросить семечек пернатым друзьям. После рокового нападения ястреба, жертвой которого стал ее бывший партнер, голубка нашла нового красивого друга, или он нашел ее, и теперь прекрасная парочка мирно угощалась посреди уютного сада, который так любил хозяин дома.

– Это ты мудро решил – не отказываться от дома, даже если Карлман уехал, – осторожно сказал Одилий, словно прочитав мысли Бульриха.

– Хотите сказать, уважаемый Пфиффер, «хоть ты и женишься на следующей неделе»? – глядя собеседнику прямо в глаза, ответил вопросом картограф из Зеленого Лога. Бульрих бросил еще один понимающий взгляд на воркующих голубей и неожиданно усмехнулся. – Вы ведь понимаете, что Гортензия более чем счастлива, что я не врываюсь в ее аккуратное гнездышко с узлами да пожитками и не тащу за собой груду пыльных карт, которые заняли бы все углы, уже много лет приспособленные ей под другое. Честно говоря, я и сам рад, только в некотором смысле наоборот: мне тоже приятно, что мой дорогой маленький дом остается неизменным, что все в нем будет на привычных местах. Когда мне захочется поработать над картами, я смогу прийти сюда и посидеть в тишине и покое, и никто меня не потревожит.

Старик Пфиффер согласно кивнул, явно обдумывая услышанное. Бульрих решил упредить ответ Одилия хорошей выпивкой. Зажав трубку в углу рта, картограф повернулся к столу, на котором стоял поднос с графином и четырьмя изящными рюмками для ликера, подарком от его будущей жены – да, иначе и не скажешь, клянусь всеми лесными боровиками...

Бульрих налил щедрую порцию. Когда он поднимал рюмки, наполненные айвовым ликером, его взгляд упал на карту в рамке на стене и, будто бы случайно, задержался на черной кляксе, изображавшей Сумрачный лес. Заметив, что Одилий с любопытством смотрит на него, хозяин дома подал ему напиток и вынул трубку изо рта.

– С нее-то все и началось, – глубоко вздохнув, сказал Бульрих. – Быть может, все это случилось лишь потому, что я не сдержал любопытства.

Старик Пфиффер поднял рюмку с ликером. Друзья чокнулись, и по гостиной поплыл нежный звон тонкого хрусталя.

– Ты пытался нарисовать новую карту Страны теней без своего первого наброска? – спросил Одилий.

Бульрих покачал головой, а потом сказал:

– Пытался, и не раз, но ничего не получается. Порой кажется, что я хорошо помню, где что находилось, но я не в состоянии собраться с мыслями и зарисовать то, что вижу в мыслях. Быть может, паучьи пальцы Повелителя Тьмы по-прежнему тянутся в наш мир через теневую границу и проникают в наши мысли, стоит нам подумать о его царстве.

Вздрогнув, картограф умолк. Ему вдруг захотелось выйти в сад, чтобы погреться на солнышке. Отогнав это желание, Бульрих пересел на подоконник.

– Одилий, вы видели, как Храфна Штормовое Перо упал с небес за белой башней? – резко спросил Бульрих. – Его рука повисла, как сломанное крыло. Мне показалось, он истекал кровью из множества ран, а потом потерял и меч.

– И в тот самой миг соперник нанес последний мощный удар, – добавил старик Пфиффер. – Больше мы ничего не видели, потому что туман опустился и мы двинулись сквозь него.

Бульрих процитировал строки, которые узнал неизвестно когда и откуда, но все же догадался об их смысле.

Вдруг они услышали странные звуки. Из оцепенения их вывел сначала неясный шум у входной двери, следом громко забили крыльями взлетевшие голуби. Райцкер больше не лежал на залитой солнцем лужайке. Одилий и Бульрих заметили, как он исчез за углом – видимо, отправился разведать, нет ли кого за домом.

Бульрих пошел по коридору, Одилий не отставал. Хозяин отчасти ожидал, что пришла Гортензия и приглашает их к ужину, который она собиралась подать в розовой беседке. При Туманной Луне Бульрих и Гортензия наконец-то выдернули высохшие кусты и посадили два новых, которые уже прижились и обильно цвели – совсем как лесной тимьян, семена которого Эмбла посеяла повсюду на холмах, во многих деревенских садах и даже на клумбах в своем палисаднике.

Бульрих открыл дверь, и старик Пфиффер выглянул у него из-за плеча. Снаружи веяло тревогой, будто кто-то только что скрылся. Под кустами бузины вдоль тропинки раздался легкий шелест, а потом послышалось журчание родника. Нерешительно шагнув вперед, Бульрих едва не споткнулся о лежащий на пороге рулон толщиной с его руку. Большой свиток был завернут в удивительную материю, расшитую странными символами. Квендели узнали бы ее среди тысяч других, потому что она был соткана из нитей чистого серебра – это была работа народа хульдов.

– Клянусь Эстигеном Трутовиком, не может быть... – заикаясь, проговорил Бульрих.

Глядя, как вернувшийся Райцкер принюхивается к странному предмету, картограф поспешно и с замиранием сердца взял нежданный подарок в руки, чтобы с трепетом разложить на столе то, что, как он подозревал, находилось внутри.

Бульрих ни на минуту не сомневался, что это карта, похожая на ту, что принесли ему когда-то из Квенделина. Он был уверен в этом еще до того, как осторожно вложил в руку старика Пфиффера край, расшитый жемчугом и кристаллами, а потом принялся медленно разворачивать плотную ткань. Свиток оказался настолько велик, что ему пришлось отступить на несколько шагов и забраться на кровать. Ноги Бульриха будто вновь коснулись потусторонней травы, а нос ощутил пряный запах, словно мимолетное воспоминание, когда изумленным взорам открылась искусно созданная карта.

– Святые пустотелые трюфели! – воскликнули Одилий и Бульрих в один голос, увидев среди всех оттенков серого – от светло-серебристого до непроглядно черного – кораллово-красную линию, которая с ошеломляющей четкостью повторяла их опасный путь в Стране теней.

– Я всегда думал, что карта из Квенделина создана искусными руками Безмолвного народца, каким бы путем она ни попала в руки Райцкеров, – пробормотал старик Пфиффер, который первым обрел дар речи.

– Но эта карта новая, – взволнованно произнес Бульрих, – и поскольку на ней и в самом деле отмечено наше путешествие, то, должно быть, это подарок Гундомара и Гландифера. А это значит, что потайные врата в царство света все-таки не закрылись навсегда. О, благородные друзья!

Бульрих с надеждой огляделся и вновь уставился на драгоценный дар, мягко переливающийся в лучах позднего полуденного солнца, словно ожидая, что где-то вот-вот откроется проход. Картографа из Зеленого Лога охватило глубокое чувство благодарности и, надо признать, предвкушения новых приключений. Отныне он будет искать Безмолвных и ждать их возвращения!

– Отличный свадебный подарок для истинного картографа, – улыбнулся старик Пфиффер.

Садовая калитка со скрипом открылась, и они увидели вошедшую Гортензию.

– Свадебный подарок? От кого же? И когда он пришел? – спросила она от калитки в открытое окно. – Дайте-ка посмотреть!

– Пока не стоит, – ответил Бульрих, кивнув Одилию, – потому что это сюрприз, и, если посмотреть на него сейчас, можно испортить впечатление.

– Сюрприз, о котором вы оба уже знаете? Значит, сюрприз для меня? – мягко поинтересовалась Гортензия. – Елки-поганки, не стану лезть не в свое дело, но чтобы вы, два старых хитреца, знали – на площади сейчас сажают новую липу, чудесное молодое деревце из Колокольчикового леса. Есть и еще одна хорошая новость: на большой площади Баумельбурга недавно появились новые дубы. И, вдобавок ко всему, лесная трава, на которой, похоже, помешана Белая садовница, наша добрая Эмбла, теперь растет повсюду. Подумать только, милая девушка дала ей новое имя – квендель!

– Так и назвала – квендель? – весело уточнил старик Пфиффер.

– А что такого? – спросил Бульрих, гордо и уверенно прижимая к груди свернутую карту. – Самое подходящее имя для несокрушимой травы и хороший знак – она прорастает и распространяется по всем холмам. Ее семена преодолевают любые границы. Я совершенно уверен, что трава с этим именем будет известна еще многие века. Отныне и навсегда: квендель.

– Ох, у тебя паутина в мозгу, – сказала Гортензия и с улыбкой повернулась, собираясь уйти. – Пойдемте, ужин уже ждет, а перед ним – бокал душистого пунша Самтфус-Кремплингов, приготовленного по старому рецепту, но теперь со щепоткой лесного тимьяна-квенделя. За мной!

Действующие лица

Квендели из Холмогорья

Деревня Зеленый Лог

Бульрих Шаттенбарт, картограф

Гортензия Самтфус-Кремплинг

Одилий Пфиффер, лекарь, и его кот Рыжий Райцкер

Хульда Халлимаш, соседка Одилия

Квирин и Эва Портулак и их шестеро детей с собакой

Юстус

Гунтрам и Розина Изенбарт

Куно Штаублинг, хозяин трактира «Зеленологский одуванчик», и его сестра Стелла

Венцель Рехерлинг, пекарь

Криспин Эллерлинг, фермер (ферма возле Колокольчикового леса)

Деревня Звездчатка

Звентибольд Биттерлинг, кузен Бульриха и член совета устроителей Праздника Масок в Баумельбурге, и его жена Тильда

Бедда Шаттенбарт, вдова Берольда Шаттенбарта, старшего брата Бульриха

Карлман Шаттенбарт, ее сын и племянник Бульриха

Пирмин Кремплинг, его жена Фиделия и их дети Афра, Флорин и Блоди

Траутман, собака Кремплингов

Фендель Эйхаз, неприкаянный отшельник, живет в землянке на берегу реки

Килиан Эрдштерн, его жена Приска и их четверо детей, друзья Кремплингов

Адела и Гильдас Эрдшибер, любопытные соседи Кремплингов

Дрого Шнеклинг, хозяин трактира «Туманы Звездчатки», и его жена Мета, а также их сыновья Берт, Бато и Ландо

Грифо (брат Гунтрама) и Ада Изенбарт, члены совета устроителей Праздника Масок в Баумельбурге

Афра Трутовик, двоюродная сестра Бедды, и ее муж Ансгар

Крапп, поместье на реке Сверлянке, усадьба Моттифордов

Гизил Моттифорд, хозяин Краппа, его жена Дорабелла и их дети: Госвин, Бруно, Бритто и Зита

Лаурих Сток, егерь, и его дочь Эмбла

Старушка Йордис, служанка Стоков

Томс, молодой квендель из поместья

Оррипарк, усадьба под Краппом, дом Риттерлингов

Ремберт Риттерлинг, его жена Реха и их сыновья Орри и Титус

Ингольф Баттерпильц, старый кучер

Деревня Жабий Мост

Камилл Блаулинг, пасечник, и его братья Альбин и Куно

Деревня Три Моста

Варин Гуртельфус, старый пастух, и его сыновья Эскиль и Рассо

Фишбург, замок Винтер-Хелмлингов

Левин Хелмлинг, нынешний хозяин замка

Фоско, Руфус, Венделин и Горм, его сыновья

Гризельда, его единственная дочь

Армиллария Сандборстлинг, ее нянюшка

Воронья деревня

Лорхель Зайтлинг, хозяин трактира «Старая липа», и его жена Ламелла, члены совета устроителей Праздника Масок в Баумельбурге

Йорк, самый старый и опытный конюх

Энно, молодой конюх

Уилфрид фон ден Штайнен, мельник

Квенделин

Бозо Райцкер, глава клана Райцкеров, и Валли Риттерлинг-Райцкер, его жена

Бодвин Райцкер, их старший сын, и его жена Стилла

Беренгар Райцкер, их младший сын, и его жена Флора

Белла Райцкер-Риттерлинг, их дочь, и ее муж Ламберт

Эппелин Райцкер, их младший внук

Базиль Райцкер, брат Бозо, и его жена Йоланда

Баумельбург

Лоренц Парасоль, бургомистр Баумельбурга, глава совета устроителей Праздника Масок в Баумельбурге

Резеда Биркенпорлинг, хозяйка трактира «Винный кубок», член совета устроителей Праздника Масок в Баумельбурге

Иза и Камилла Кремплинг, родственницы Кремплингов из Звездчатки

Трутц Визельман, егерь в Жаворонковой роще и распорядитель Марша колокольчиков в Баумельбурге

Между реками Зайчатка и Лютинка

Ансегисель Хонигман, пасечник, и его дочь Мальве

Запрутье

Себастьян Эйхен-Райцкер, хранитель моста, и его кот Синдри

Ансельм Шмерлинг, торговец

Храфна Штормовое Перо, таинственный странник из рода людей

Благодарности

На этот раз квендели проделали очень долгий путь, причем во времена далеко не легкие, а зловещие и мрачные, даже за пределами Холмогорья, которые, к сожалению, во многом остаются таковыми и сейчас. Бульрих и его спутники смогли благополучно вернуться домой – и это заслуга добросердечных представителей Великого народа.

Прежде всего я хочу поблагодарить маму, Уинфрида, Ирис, Катрин, Карстена и Филиппа, которые совместными усилиями снова провели меня сквозь туман, шаг за шагом. Я также хочу поблагодарить Уллу и Штефана и моих дорогих друзей Криса и Бото, Маргрет и Петера, Марлен и Клауса, Тобиаса, Инго, Наташу и Вольфганга.

Я хотела бы поблагодарить редактора Эмили Хаггинс, чей неослабевающий энтузиазм по отношению к «Квенделю», несмотря на все мухоморные поганки, привел к созданию третьего тома, а также Флориана Юнга, чей голос и выразительные интонации оживили страну холмов и ее обитателей в двух замечательных аудиокнигах – в настоящем мысленном кино.

И последнее, по очереди, но не по важности: своим успехом я обязана кошачьей мудрости и нежности Селвина, потому что глубоко в ночи он всегда точно чувствовал, когда пора уже остановиться.